Ольхин Борис Егорович

Осенние жаворонки

Повести

Рядновы из Гонобоблева

1

И жара стояла, и путь был неблизкий, но из больницы домой Павел Кузьмич шел пешком. Встреча с лечащим врачом вывела его из равновесия: врач сказал, что операция сыну после консультации с профессором-кардиологом отложена, а после курса лечения, не исключено, что ему дадут инвалидность… Лысоватый, жилистый, с лицом сплошь красным, как от застарелого ожога, в рубашке с засученными рукавами, Павел Кузьмич шагал неспешно, опустив голову и не глядя на встречных.

Минут сорок заняла дорога, а он все равно не решил, сказать жене правду об Игоре или смолчать. «И откуда Игохе такая напасть, — думал он. — В армии служил, комиссии проходил… И работал, не жаловался. Ну-ка ежели на инвалидность теперь! Жениться парню пора. И неспроста, видно, выпытывал доктор, не было ли в роду у нас с пороками сердца, или этих… хронических алкоголиков! Ну да что уж теперь…»

Он открыл калитку своего дома, немного сдвинутого вглубь от улицы, и по утоптанной дорожке, вдоль низенького заборчика, прошел к крыльцу. Дом был бревенчатый, на кирпичном фундаменте, с палисадником; обшитое досками крыльцо, над которым как фамильный герб — кузнечную наковальню и от нее веером лучи — самолично вырезал Павел Кузьмич до войны еще.

Рыже-черная дворняга по кличке Дик кинулась навстречу хозяину, он кивнул ей, точно равноправному члену семьи.

Вышла на крыльцо супруга, Настасья Авиловна.

— Что, отец? Как там Игорь?.. Что врачи говорят?

Только растерянность и мелькнула на потном его лице, когда подавал жене целлофановую сумку из-под передачки.

— Что врачи? Выпишут на днях. А он ничего. По рыбалке, говорит, соскучился… Дай-ка умыться.

Настасье Авиловне порядком за пятьдесят, но выглядела она моложаво и была разворотлива, легка на ногу. Павел Кузьмич оглянуться не успел, как она вынесла таз с водой и поставила возле заборчика на табуретке, в тени высокой березы, подала мыло и полотенце — летом хозяин любил мыться во дворе.

Он помылся, утерся не спеша и присел на крыльце, подождал, пока жена прибрала после умыванья. Скоро и она села рядом с ним, — щеку рукой подперла, пригорюнилась. Непривычно им было оставаться вот так, вдвоем; всю жизнь полон дом, дети да дружки ихние, подружки соберутся, гвалт подымут…

— А когда на днях-то, не сказывали? — прервала молчание Настасья Авиловна.

— Да на неделе, должно.

— Неужто и на работу сразу выпишут?

— Не должно. На больничном, верно, побудет.

— Тебе тоже вот на пенсию: будете по дому хозяйствовать. В отпуск Игорь все равно собирался. Тебя не уговаривают поработать?

— Отработал свое. У нас цех-то — не шуточки. Болванки раскаленные поворочай, покидай смену-то!

— Дак неужто, — согласно сказала она. — И то, чуть, по ночам дергаться стал. Сходил бы в больницу.

— А ну тебя, — с досадой проворчал он. — Да, вот: Игорь Вальке написал, чтобы домой ехал.

Валентин, младший сын, в армии отслужил, — дома не приглянулось: уехал в Казахстан, после в Башкирии объявился.

— Хорошо бы послушался Валентин. Чего уж ему по чужим людям, — сказала Настасья Авиловна со вздохом и поднялась. — Ужинать уж будем, как Юля прибежит…

Юлька в прошлом году окончила десятилетку и поступила на фабрику. Четвертым был у Рядновых старший сын Виктор, который тоже работал на заводе, но жил отдельно, своей семьей.

Хозяйка ушла в дом. А Павлу Кузьмичу вспомнилось, какой Настя в девках была…

В не столь отдаленной деревне Гонобоблево у Кузьмы Ряднова, колхозного кузнеца, было три сына — Гордей, Павел, Матвей. Старший, Гордей, первым курсы трактористов окончил, первую тракторную борозду на поле проложил. С ним и гуляла Настя. А Павла высмеивала всячески, и от этих насмешек в душе у него набирало силу какое-то нескладное чувство любви и нетерпимостей к ней. Годы не стерли в памяти ту непреднамеренную встречу, которая и соединила их навек. До мелочей помнится Павлу Кузьмичу копнушка клевера у конюшни, сладостно-медовый дух вянущих листьев, розовых и красных головок. До вечера еще далеко, кто были у конюшни, на обед подались. Настя лежит у подножья копнушки, кидает в присевшего наотдале Павла головками клевера и поддразнивает: «Пашка-Павлуха — лохматое ухо!» Он боком, неуклюже подвигается к ней, грозится: «Вот я тебя ужо сграбастаю!» А она в ответ знай смеется: «Оченно ты мне нужен!» В неуправляемом своем отчаянии он надвинулся на нее, ослепленный и оглушенный ее глазами, раскрытыми влажными губами и этим глубоким, обволакивающим смехом… Это нечаянное, как гром грянувшее сближение и определило их дальнейшую судьбу: через недолгое время подался Павел в город, а там и Настя за ним. Стали работать вместе на строительстве экскаваторного завода. Потом, когда стройка к концу подошла, выбрал Павел по примеру отца кузнечное дело — и на всю жизнь. Года за три построились сами, дом в поселке поставили, не хуже других в порядке…

Настасья Авиловна сходила к колонке за водой, внесла по ступеням, не колыхнув, полнехонькие ведра. Выглянула, прервала размышления Павла Кузьмича.

— Ты бы отдохнул шел, отец.

Ни слова худого не сказал о состоянии сына Павел Кузьмич, но Настасья Авиловна по каким-то приметам догадалась, что дело неладно, и чем дальше, тем больше она испытывала беспокойство, которое, впрочем, старалась не выдавать. Она заговорила о младшем сыне Валентине: если, мол, приедет, так хоть на первое время ему послабление дать, не строжить. Чтобы обвыкся, ужился дома.

— Пускай хоть на голове ходит? — заметил Павел Кузьмич.

— Да не о том я, пра… Вот уж, слова тебе не скажи!

— И без прений! — как отрезал Павел Кузьмич.

Когда он начинал говорить такими словами, Настасья Авиловна умолкала.

Оставшись один, Павел Кузьмич решил поглядеть машину, что-то не ладилось с зажиганием. Гараж у них стоял сбоку от крыльца — обитые железом ворота на улицу, а со двора еще дверь, и окно сделано, так что светло, удобно для ухода за машиной. «Москвич» у них был от Гордея Кузьмича, старшего брата, отставного полковника; когда тот по слабости здоровья не смог уже водить автомобиль, он наполовину продал, наполовину подарил его брату, чтобы деньги не сразу, а — по возможности. По этому случаю младший, Матвей Кузьмич, оставшийся в деревне, был на братьев в претензии, полагая, что ему бы в деревне машина более к делу вышла.

Павел Кузьмич переоделся в сенцах, открыл гараж. Здесь верстак с тисками, полки с инструментом, здесь пахло бензином и смазочным маслом, здесь стоял бежевого цвета «Москвич»… В гараже да в саду Павел Кузьмич любил проводить часы досуга.

2

С пиджаком на руке Игорь подошел снаружи к раскрытому окну своей палаты. В окне торчали головы — он помахал им свободной рукой.

— Счастливо оставаться!

— Давай, больше не попадай сюда, — сказала одна голова.

— Да уж постараюсь.

— А говорил, своя машина! — с подначкой добавила другая.

— Отсюда лучше всего своими ногами!..

Дома он немножко перекусил, в угоду матери, которая как будто считала, что в больнице голодом морят, и вышел во двор. Он поиграл с Диком, заглянул в гараж, посидел на скамеечке под березой и направился в сад.

Здесь порхали воробьи, шевеля листву, в траве пиликал кузнечик. Солнце освещало зелень и наливающиеся плоды, тени плавно колыхались под ногами; сладостно, горьковато пахло вянущей травой, яблоками, укропом.

Потом он вернулся в свою спартанскую комнату — столик, этажерка, две железные койки, — и только хотел прилечь, как вошел старший брат Виктор. Он кивнул, сказал «привет» и сел на кровать у окна.

Для начала Виктор сообщил, что федерация футбола будто бы дискутирует вопрос, не сделать ли шире футбольные ворота. А то де наши нападающие совсем забивать голы перестали!

— Так я тебе и поверил! — насмешливо отозвался Игорь.

У него были три страсти — рыбалка, автомобиль и футбол; по поводу последнего Виктор и любил раззадорить младшего брата. На сей раз они, точно по уговору, спорить о футболе не стали. Виктор взглянул на часы, сказал:

— У нас совещание отменили, вот я и вырвался пораньше. Звоню в больницу, отвечают — выписали тебя. Как самочувствие?

— Сносное, — отвечал Игорь, внутренне приготовляясь к разговору не совсем приятному.

Он предполагал, что Виктор заявился сюда прямо с завода не для того только, чтобы справиться о самочувствии да поболтать о том, о сем. Были у него основания для другого разговора. Игорь сам хоть и работал в механическом цехе, но знал, что на обрубном участке в литейном, где Виктор мастером, многое не ладилось. И он написал заметку в газету — о том, что здесь нужны реконструкция, современное оборудование, усиленная вентиляция. За просчеты в организации труда, за текучесть кадров и за плохие условия на рабочих местах прошелся по адресу не только дирекции, начальника цеха, но и своего брата, мастера В. Ряднова.

Встав перед этажеркой, Виктор скользнул взглядом по корешкам книг и обернулся к брату.

— Ты что это сор из избы выносишь? — спросил он нарочито невозмутимым тоном.

— А точнее? — проговорил Игорь.

— По принципу — бей своих, чтобы чужие боялись?!

— Ты имеешь в виду ту заметку в газете?

— Надоть же, проницательный до чего — без подсказки догадался! Удружил… на весь завод.

— Я думал, в больницу прибежишь ругаться. А ты ничего, проявил выдержку!

Виктор смутился и, отвернувшись к окну, сбавил тон:

— Ты извини, что не выбрал времени… навестить в больнице. Совсем закрутился. Я понимаю, ты этой статейкой как бы запасную подпорку мне поставил… Но другие-то по-иному судят? Они тут мой расчет подозревают. Наклевывалось у меня на термический участок перейти, а теперь — шиш!..

Сцепив за спиной руки, Игорь качнулся вбок, и бледное, округло-полное лицо его сделалось грустным.

— Медвежья услуга получилась?

— Да ладно, переживу я, — отозвался примирительно Виктор. — Потопал к дому, не то Таисья в розыск ударится.

Жену брата Таисью Игорь шибко не уважал: женщина она была вздорная, Виктора держала на коротком поводке, и если уж заявлялся он домой, то вырваться ему оттуда непросто — на дыбы она встанет, скандал закатит, а одного никуда не пустит.

— Она еще не пронюхала… о твоих рандеву с Сакулиной? — спросил он.

Виктор обернулся к нему и подобрался, как перед прыжком.

— Ты что? Ты на что намекаешь?

— Ладно, не ершись, — охладил его Игорь. — Все между нами.

Но не тут-то было, Виктор завелся.

— В тебе не говорит ли зависть неудачника… по этой части? — желчно пробормотал он.

У Игоря обвисли плечи, краснота по щекам пошла.

— Один — ноль, — обронил он. — Только неясно, в чью пользу.

— Сорвалось, извини, — буркнул Виктор. — Нервы…

3

По дороге домой Виктор думал о том, откуда брат знает об Але Сакулиной. Еще нет у шубы рукавов, как говорится, а уж слушок циркулирует!

Он приметил Алю в техническом отделе заводоуправления с осени, но впервые более-менее по-дружески поболтали лишь на первомайском «огоньке» в заводском клубе. Тогда Виктор и в провожатые к ней набился. Он пребывал в полу-хмельном состоянии и говорил возвышенно и проникновенно, душа нараспашку, — о себе, о заветной мечте встретить близкого по духу человека и полюбить чтобы горячо, на всю жизнь. С того вечера у них с Алей возникло взаимное расположение; в одну из встреч Виктор сказал, что формально женат, но с женой не живет…

На площадке перед дверью Виктор помедлил, прежде чем достать ключ. Третий год жил здесь, в квартире со всеми удобствами на третьем этаже панельного дома, а все не мог привыкнуть. Было такое чувство, особенно летом, словно он на постое: на лестничную площадку выйдешь, и ты уже не на своей территории. А дома, у родителей, выглянешь на крыльцо, и вокруг — продолжение дома: трава по обочинам дорожки, цветы, береза над головой — покой дорогой, как любит говорить мать.

Таисья была дома. В бордовом, с ярким рисунком платье-халате, с тряпкой в руке, она обозревала стены и пол. С нехорошим предчувствием Виктор тоже окинул взглядом желтые обои на стенах и давно не беленый, с потеками потолок.

— Опять пролили сверху? — предположительно проговорил он.

— Нет. Почему ты так решил?

— Да вид у тебя… шибко воинственный. Атакующий!

— Сам на себя погляди, тоже мне!.. — ворчливо отозвалась она. — Что рано сегодня?

— Вот и угоди тебе: поздно придешь — нехорош, рано — опять негоже!

— Уж и рад придраться! Я к тому, не случилось ли на участке чего.

— Почему на участке должно что-то случиться?!

— У тебя же не участок, а роман… с приключениями.

— Какой роман? С чего ты взяла?!

Он лихорадочно стал придумывать, как бы увести разговор с нежелательного направления. Неужели Таисья что-то пронюхала? Тут надо держать ухо востро.

Она, словно насладившись его растерянностью, после паузы продолжала с прежней укоризной:

— То авария, то простой… А как смену кончать, то и аврал!

Он перевел дыхание, отбросил с потного лба волосы и через силу улыбнулся:

— Аврал, простой… У нас не канцелярия, не шарашкина контора — завод!

— Пора и о доме подумать, — сказала она с укоряющей ноткой. — Будем делать ремонт в квартире!

— Этого только не хватало! — проворчал Виктор и сел на диване, с краю, как на минутку заглянувший посторонний человек. — На участке реконструкция намечается. На курсы повышения квалификации меня хотят послать — а ты с ремонтом! Надумала!

— Я так и знала! Тебе все домашнее до лампочки. Реконструкция, курсы!.. И так дома не бываешь, как квартирант живешь. Андрейка, погоди, тебя признавать перестанет!

Он с обреченным видом махнул рукой и ничего не сказал ей в ответ.

4

Всю смену в прокопченном кузнечном цехе дым столбом и канонада: стук и грохот молотов, брызги искр от раскаленных до солнечного свечения заготовок, багровые сполохи печей.

У Павла Кузьмича молот самый мощный в цехе, трехтонный, — массивное орудие на двух станинах, с косыми желтыми полосами по бойку. К концу смены они с подручным Ефимом Бобылевым повыдохлись. Открыв заслонку, Ефим вытащил из печи, как сгусток огня, увесистую болванку, перекинул к молоту. Пока Павел Кузьмич, ухватив болванку клещами, перетаскивал ее на наковальню, Ефим задвинул заслонку и прикрутил вентиль подачи газа.

— Последняя, что ль? — крикнул Павел Кузьмич.

Ефим молча кивнул. Грузный с небритым, закопченным лицом, он находился в рассеянном полусонном состоянии — устал.

С первым же ударом их молот приглушил все остальные звуки в цехе. Павел Кузьмич поворачивал меж ударами светящуюся болванку, вытягивал ее в длину, придавая форму оси.

Он бросил малинового цвета поковку на песок, к другим таким же, уложенным у станины молота, и снял рукавицы; затем подвинулся под прохладную струю от гудевшего вблизи вентилятора, стащил с себя брезентовую куртку. Эти дни им с Ефимом приходилось туговато, так как второго подручного Колю Петренко послали на сенокос в подшефный колхоз.

— Ну что, Ефим, дальше живем? — обратился Павел Кузьмич к Бобылеву. — Ты не выспался сегодня? Или с женой не поладил?

— Нет, ничего такого, — ответил Ефим. — Мы спать рано валимся.

— А бриться почему перестал?

Ефим встал рядом под струю вентилятора и объяснил, что бритва у него сломалась, пришлось в мастерскую отдать.

— Теперь небритым ходить будешь? — серьезно и насмешливо разом спросил Павел Кузьмич.

— В выходной день в парикмахерскую схожу.

Подошла к ним учетчица из конторы Наташа, вопрошающе поглядела на Ряднова.

— Что, Наташа, надумала? Перековать тебя на сорок восьмой размер?! — крикнул он этой не задавшейся ростом девчушечке.

— Да ну вас, Павел Кузьмич! — откликнулась она. — Вас начальник цеха просит зайти!

Он вынул из кармашка часы — время шло к концу смены. Молоты в цехе один за другим выключались из работы. Ефим тоже умел рассчитывать: лишку заготовок в печь не насовал, чтобы кончить не позже других.

— Добро, зайду, — сказал Павел Кузьмич Наташе. — Значит, не хочешь перековываться?

— Да ну вас!.. — весело крикнула девушка и пошла дальше по цеху.

Павел Кузьмич сказал Ефиму, чтобы прибрался один, и поднялся к начальнику цеха. В узеньком кабинете с затененным окном за письменным столом сидел начальник цеха Блинков и председатель цехкома Пластухин. Они распределяли премии — кузнечный цех в прошлом месяце план выполнил, так что премиальных подбросили.

Блинков кивнул Павлу Кузьмичу, попросил подождать и опять склонился над бумагой. Он ставил авторучкой точку возле чьей-то фамилии в списке, вполголоса спрашивал: «Этот?» Пластухин наклонял гладко причесанную голову: «Можно оставить…» Чтобы заняться чем-нибудь, Павел Кузьмич взял со стола развернутый лист с машинописным текстом — перспективный план социального развития, и стал читать.

У Блинкова и Пластухина между тем вышло разногласие по поводу одной из кандидатур на премию. Начальник цеха напирал на то, что кузнец Прохоров трудолюбивый, безотказный рабочий, а Пластухин, основная должность которого была мастер ОТК, возражал:

— Он же партию бракованных поковок выдал!

— Ну и что, исправил же брак?

— А в цехе разговоры пойдут! — сердился Пластухин. — Хоть наполовину урезать надо. Вот и Кузьмич того же мнения…

Пластухина переспорить нелегко, и при молчаливой поддержке Павла Кузьмича он настоял на своем.

Когда список на премии утрясли, Пластухин передвинулся со стулом поближе к Ряднову и вынул записную книжицу.

Перелистнув ее, заложив меж страничек палец, поднял голову.

— Гостинец тебе имею, Павел Кузьмич: твой подшефный Быков за мелкое хулиганство посажен на десять суток!

В начале года Быков какое-то время работал у них в бригаде, после его перевели в другую, а наставником у него так и числился Павел Кузьмич.

— Благодарствую, — отозвался он насмешливо. — И на себя отломи… гостинца-то.

Пластухин сказал, что отломится и еще кое-кому, потому как число нарушителей по цеху не снижается.

— Твоя тут недоработка, — добавил он. — Надеялись мы на тебя: опыт есть, вон своих орлов каких вырастил! Что Виктор, что Игорь! Династия! Кстати, как у Игоря дела? В больнице он?

— Выписать должны, — ответил Павел Кузьмич с оттенком неудовольствия, нахмуренно — чем-то задели его слова Пластухина о сыновьях и династии.

И повернулся к Блинкову, поглядел на него так, словно вопрошая: «Зачем звали-то?»

— Как смена прошла, Павел Кузьмич? — спросил тот.

— Средне. В ремонт надо молот ставить, Юрий Михайлович.

Блинков насупился, побарабанил пальцами по крышке стола.

— Еще с неделю потерпите. Хоть небольшой задел надо иметь, иначе весь цех застопорит. Да, как считаешь, справится Бобылев за кузнеца?

— Справится, — отвечал Павел Кузьмич, зная, что немножечко кривит душой. — Помощников ему порасторопнее, и справится.

Блинков кивнул, точно такого именно ответа и ждал.

— И по вопросу твоих проводов, Павел Кузьмич. Какие-нибудь личные пожелания будут?

Павел Кузьмич хитро пощурился, подмигнул Пластухину.

— По первому разряду чтобы, конечно!..

— Я говорю, он мужик не промах! — с наигранным одобрением сказал Блинков Пластухину. И снова обратился к Ряднову: — А может, поработаешь годик-два? Что дома-то без дела сидеть?

— Без дела не придется, — отвечал Павел Кузьмич. — По дому ремонтом заняться надо, с года на год откладываю. Не-е, тут без прений — дело решенное.

И оба они разом подумали, что Бобылев у молота особо не развернется, а подручный Петренко поступил недавно и подмога кузнецу пока слабая.

— А если наладчиком? Ты ведь и по слесарному делу дока.

— Отдохнуть надо, конструкции расшатались, — проговорил Павел Кузьмич шутливо и непреклонно разом.

И, меняя разговор, высказал замечание по проекту плана, с которым только что ознакомился:

— Внести бы пункт, чтобы кузнецов готовить в профучилище. С индивидуальным обучением эффект не тот. Теория, технические знания — слабое место…

Блинков взял план, наскоро пробежал глазами.

— Верное замечание. Учтем…

От начальства Павел Кузьмич вышел с обидой. Он ожидал уговоров и готовился твердо отстаивать свое решение, а тут на тебе — и твердости не понадобились. Предложили — отказался, вопрос закрыт.

Дома он прежде всего спросил жену, не выписался ли Игорь. Услышав, что выписался, не стал и умываться, пошел в боковушку. Игорь занимался с тетрадками, учебниками.

— Прибыл, да? — приветствовал его отец. — Как самочувствие?

— На большой. Выписали с гарантией.

— И велика ли гарантия?

— На пятнадцать лет!

— Думаешь, много это?

— Это ж мне сорок стукнет! Подумать только — сорок!..

Павел Кузьмич поник и опечалился, понимая, что бесполезно толковать сыну, будто сорок лет не ахти какой предел жизни; у них, молодых, другое понимание возраста.

— Сорок лет — самый активный возраст, — сказал Павел Кузьмич. — В Абхазии вон почти нормой стало жить по сто лет. Говорят, одна из причин, продляющая там срок жизни, — почитание стариков.

— Моральный фактор, — кивнув, согласился Игорь.

— А у нас старики в загоне. Как бы поскорее списать!

Игорь усмехнулся:

— Тебе, кажется, это не грозит. И что это мысли у тебя какие-то меланхолические?

— Да к слову, так. Ничего, — сказал Павел Кузьмич. И круто переменил тему: — Поступал бы на дневное, в институт-то?

— Надо подумать. Там конкурс пожестче.

— И ничего, опыт у тебя есть.

Скользнул взглядом по этажерке, добавил:

— Книжный шкаф тебе сюда надо.

— Не мешало бы, — согласился Игорь.

— И что, Валентин, думаешь, приедет-таки?

— Должен бы приехать. Только ты на него не дави.

— Что вы, то одна, то другой! — вспылил отец. — Заладили: не дави, не строжи. Что я, домашний узурпатор?!

Он круто повернулся и, пришаркивая ногами, вышел. Позже Павел Кузьмич наведался в сад. Порядок здесь поддерживала Настасья Авиловна: сорные травы выполоты, тропинки тщательно подметены, и ни один клочок земли не пустует, все взрыхлено, обихожено, засеяно. Сразу за домом открытый по-летнему парник, в нем кой-где из-под ворсистых листьев выглядывают бледно-зеленые рыльца огурцов; в рядок — кусты крыжовника, каждый в огородке из деревянных планок, грядки с помидорами; дальше — черная и красная смородина, клубника, цветы. И вишни с алыми крапинками ягод, и яблони, раскинувшие облепленные плодами ветви.

Был вечер, солнце шло на закат. Приглушенный, накатывался от оживленной улицы шум машин и затухал в листве. Шелестело что-то, шуршало в траве. И как всегда, в благостном зеленом окружении у Павла Кузьмича отлегло на душе, ему стало вольнее и легче дышать.

5

Игорь заканчивал сборы на рыбалку, когда пришла Тамара Чернова. Она спросила Юльку и села. Своим появлением она внесла сумятицу в мысли Игоря; он поспешно начал заворачивать в газету провизию, уронил коробок с солью.

— К ссоре? — спросила Тамара.

— Глупости! — сказал он, трудно нагибаясь, собирая в коробок рассыпанную соль.

— Примета есть такая.

— Чепуха, — проворчал он, косо на нее глянув.

На ней было безрукавое платье, босоножки, светло-золотистые вспушенные волосы обвязала на затылке ленточкой; лицо слегка загорелое, ямочка на щеке.

— Забавно, — продолжала она, придвигаясь ближе к нему. — Ты там и уху варить будешь?

— Если чего поймаю, — сказал он недовольно. С давности жило в нем суеверное чувство, что если при сборах на рыбалку говорить об улове, то ничего не поймаешь. И он сменил тему:

— А ты сегодня — гуляешь?

— У нас как заведено: в конце месяца аврал, в начале застой. Отгул. Хотела Юлю позвать в кино. Пошел бы с нами?

У Игоря невесть отчего запылали уши.

— У меня другой маршрут намечен, так что вот… — сказал он. — Ты как поживаешь… вообще-то?

— Ничего, живу.

«Содержательный у нас разговор получается!» — подумал Игорь.

Знакомство у них давнее, со школы. Встречались, дружили, а потом, когда Игорь в армии служил, Тамара замуж вышла. Правда, года два уже как она развелась, и теперь жила с дочуркой у своей мамаши. Они снова сошлись на заводе: минувшей осенью Тамара окончила курсы крановщиков и появилась в цехе, в том же самом четвертом пролете, где работал Игорь. Он относился к Тамаре с пренебрежением — она к нему тоже не очень-то адресовалась. И только когда Игорь лег в больницу, Тамара вдруг пришла его навестить. «По поручению цехкома?» — спросил он иронически. «Сама», — смущаясь, но с нотками твердости сказала она. Поговорили они в тот раз, и лед между ними если и не растаял совершенно, то трещинки дал. И с Юлькой там она познакомилась, как-то сходу они спелись. Игорь не спросил у Тамары в тот раз, отчего у ней семейная жизнь не задалась, и как на заводе оказалась: ведь раньше, кажется, на фабрике работала.

Сейчас он и спросил ее об этом.

— На работу мне ближе, — сказала Тамара. — Детсад есть. Ну и мамаша, она в заводоуправлении, в бухгалтерии работает, говорила: переходи, замуж скорей выйдешь — коллектив у нас мужской, дескать. Преимущественно.

Он фыркнул. Такой откровенности он от нее не ждал.

Настасья Авиловна пришла из сада с клубникой и поздоровалась с Тамарой невнятно, едва удостоив взглядом. Она сегодня была плохо настроена: Игорь собирался на рыбалку — только что после больницы, один, мало ли что может случиться. Не одобрила она и приход Тамары, о семейном положении которой знала от Юльки.

— Тетя Настя, и вы его отпускаете! — обратилась к ней Тамара с бесцеремонностью своего человека.

— Не сидится ему дома! — проворчала мать. — Хворый, на больничном, а собирается. Одних комаров взять — живьем заедят!

— Да ладно, ма, у меня мазь от комаров есть, — сказал Игорь.

— Что им мазь!

Настасья Авиловна ушла на кухню, и оттуда донеслись ее ворчливые возгласы:

— Ну, кошка! Ну, тварь дьявольская! Не кошка, а чисто собака. Эвон какой кусок мяса ухватила, негодная!..

— У тебя не такая ворчливая свекровь была? — обратился Игорь к Тамаре.

— Я уж и думать о ней забыла, — сказала Тамара, обращая впрямую на него любопытствующий и простоватый свой взгляд. — А ты и впрямь не ездил бы. Одному, да в глушь… мало ли что.

Он склонился над рюкзаком и рывком поднял его одной рукой, точно прикидывая вес.

— Ну вот, раскаркались! Очень мне это надо — каркать под руку.

— Ну ладно, — сказала она, вздергивая носик. — Счастливо!..

Она встала и пошла к выходу сбитой, колеблющейся походкой.

Игорь украдкой, отворотясь от кухни, достал из пластмассового патрончика таблетку…

После возвращения сына из больницы запала в душу Настасье Авиловне нехорошая тревога. Она не могла в толк взять, отчего эта тревога, и потому сердилась, срывала раздражительность то на кошке, то на собаке. Да и Юльке порой доставалось ни за что, ни про что. Сейчас у нее раздражение мало-помалу проходило: она уж сожалела, что нелюбезно обошлась с этой Тамарой, которая приходит все же к Юльке, и совсем не вешалась на шею Игорю. А хоть бы и к нему приходила, так что тут зазорного? Как знать, может судьба: мало ли сейчас таких, одиночек с детьми. А она не в девках нагуляла, пра, замужняя была. Оно славно бы, конечно, если бы Игорю девушка поглянулась — с неродным-то ребенком всяко придется… Ну если уж он что надумает, перечить ему без пользы… Она разбирала спелые, исходящие розовым соком ягоды, собираясь варить варенье, и уже осуждала себя: «Старая скворечня! Вздумала характер показывать! Еще кошка, пакость такая, лезет куда не след!..»

Она набрала в кулек ягод покрупнее — пускай Тамара дочке отнесет, да и сама полакомится — и вошла в комнату. Увидев, что Игорь один, поглядела растерянно на дверь, спросила:

— А где гостья?

— Ушла.

— Отчего же она ушла, не подождала… — говорила Настасья Авиловна.

— Ты же ругаешься!

— Так не на нее ведь.

— Хозяйка ругается — гостям по домам!

Настасья Авиловна потопталась и вернулась на кухню с кульком, оберегая его, придерживая сбоку. Уход Тамары обидел ее. Отбирала для нее ягодку к ягодке, а она, вертихвостка, была и нет! Что ни говори, а нынешней молодежи не угодишь, не потрафишь!

6

Ехал он в пригородном автобусе. Смотрел на лес, обступивший дорогу, и возвращался мыслями к разговору с Тамарой, к размолвке из-за ничего. «Это уж такое, видно, правило повелось, — думал он, — все назло мне выходит. Сборы на рыбалку испортить! Тоже мне, участие выказывает… Не могла дождаться, пока отслужу. Да еще и намекает — поскорее бы снова замуж выйти! Ну и выходи!»

На конечной остановке он вышел из автобуса с местными жителями; ладно хоть в будний день и в автобусе не битком, и на реке рыболовы не под каждым кустом. Он закинул рюкзак за спину, удобнее перехватил зачехленные удилища и зашагал полевой дорогой, потом по тропинке вышел к речке, где брошены с берега на берег три хлипких бревнышка, и по ним перебрался на ту сторону. Дальше путь его лежал через луг, потом немного лесом. Шел он неторопливо, глубоко и просторно дыша, и радовался знакомым местам — травянистой ложбине с купальницами, обставленной по краю ровными березками, обгорелому пню, старой, обломанной понизу сосне…

Остановился он на излучине, на пологом песчаном берегу. Светло блестевшая на предзакатном солнце речка у берегов заросла тростником и кувшинками. На ровной площадке виднелись следы костра, рядом ивняк образовал нечто вроде навеса, туда Игорь задвинул рюкзак. Кругом не было ни души — только на той стороне, на высоком берегу, сидел кто-то, и у ног его веером торчали четыре удилища.

Удочек у Игоря было две. Одну, двухколенную, с толстой леской и крючком покрупнее, с пробковым поплавком, он забросил как донку, а другую, трехколенную, с красным перьевым поплавком, не выпускал из рук и забрасывал на быстрину; когда поплавок уносило далеко, он забрасывал наново, выше по течению.

Красный поплавок дрогнул — и дрогнуло сердце у Игоря. Вот и опять выпал ему летний закат на берегу речки. Вот и опять пьянит его птичьими голосами в лесу, свежей зеленью травы, головками цветов, бездонной синевой неба. Все было так, как грезилось на больничной койке, когда не шел сон!..

Клевало так себе — к закату в целлофановом пакете плескалось пяток окуньков и две плотвицы. Настало время готовиться на ночь. Игорь полез в ивняк, натаскал хворосту и развел костерок. Он не торопясь почистил улов, достал котелок и пошел зачерпнуть воды. И тут он увидел, что пробковый поплавок качнулся, поплыл — и вдруг косо ушел в глубину. Игорь кинулся к удилищу и сделал подсечку. Мысленно он заклинал себя: «Не спеши, плавнее выводи! Без дерганья». Рыба сделала рывок влево, потом, струной натягивая леску, повела вправо. Он шагнул и раз, и другой за нею, повел вниз по течению, ближе к берегу чтобы. Пять метров, три… два… Он взялся за леску рукой, отбросил удилище. Сейчас он увидит ее!.. Перехватил леску, подтягивая еще ближе, изготовился поймать рыбу в воде… И тут леска сильно дернулась — и ослабла, а в руке у него остался жалко висеть обрывок ее с поплавком-пробкой…

— Ну, Чернова, вот! Так и вышло, накаркала. Соль рассыпал! Тоже мне, ворожея… — обескураженно бормотал он.

Пошатываясь, он выбрался на берег. Сердце билось в разгон, как сумасшедшее, не хватало дыхания. Втянул голову в плечи, огляделся: вокруг был все тот же ясный вечерний мир… Он подержал руку на груди — сердце еще не наладило ритм, — и вспомнил разговор с врачом накануне выписки. «Первое правило, Ряднов, — говорил врач, избегая встречаться с ним взглядом, — чтобы никаких перегрузок. Поменьше волноваться. Не перенапрягаться, не поднимать тяжести. И всегда держи при себе таблетки». Быть выше суеты, выше мелочей жизни, — такая ему выходит личная заповедь.

Сейчас он принял таблетку и, нашептывая эту заповедь, взял оборванную удочку. Намотнув леску на ладонь, подергал — и леска легко оборвалась. Он выругался про себя: «А на Тамару вскипятился! Тоже, рыцарь…»

Он вернулся к костру и занялся ухой. Закат погас, сгущалась тьма, вода в реке сделалась черной. Рыбак на том берегу тоже ладил костерок, в отсветах пламени можно было различить его руки, лицо. Игорь приподнялся, крикнул:

— Как улов?

— Так себе, — не враз отозвался рыбак. — А у тебя — хорошая поклевка была?

«Видел, как я суетился тут», — подумал Игорь…

— Была. Да сорвалась!..

После ухи он стал готовиться к ночевке. Костерок догорал. Ночь наставала не холодная, и он решил не подбрасывать более хвороста в огонь. Накинул на плечи ватник, потуже натиснул кепку и прилег. Где-то крикнула ночная птица, треснула головешка в костре, плеснула рыба. С неравными промежутками, сменяя друг друга, ныли над ухом комары. Низко над горизонтом стояла ущербная луна, и звездный полог широко распахнулся над головой.

В текучей тишине, под звездным небом отдалилась, отошла от него обыденная жизнь. Что-то новое, неизведанное входило в душу и вытесняло привычное и докучливое, и сладостной слезой застилало глаза…

Он посмотрел на небо, на догорающий костер, и, плотнее запахнув ватник, задремал.

7

Выйдя из вагона, Валентин постоял на перроне, словно ждал, не встретят ли его с оркестром, и, разочарованно сплюнув, понес чемодан в камеру хранения. На привокзальной площади, пыльной, прокаленной солнцем, он рассеянно огляделся, как бы не зная, куда двинуться дальше, и направился к киоску с газировкой. Утомленный и крайне голодный, он держался, однако, изысканно-вежливо.

— Будьте добры, один с сиропом, пожалуйста, — бросив на поднос монету, сказал он киоскерше. Выпив воду залпом, он поставил стакан и учтиво кивнул: — Благодарю вас.

Киоскерша озадаченно взглянула на него и на всякий случай сказала: «Пожалуйста». Вежливый молодой человек выглядел непривычно и подозрительно.

Он же отошел в сторонку, закурил. В мятых брюках и в линялой рубашке со смазанным рисунком, длинноволосый, в защитных очках, он посматривал на окружающий люд отстраненно, точно интурист.

После сигареты во рту сделалось скверно — накануне он с попутчиком кутнул в вагоне-ресторане, — и теперь бы самое милое дело пропустить кружечку-другую пива. Но, во-первых, вряд ли пиво тут сыщешь, а во-вторых, финансы не позволяли. Он пошевелил губами, шепча только что пришедшее в голову двустишие: «Город мой, от центра до окраин, залитый то солнцем, то дождем», — и поплелся к трамвайной остановке.

В центре города он зашел в универмаг, протолкался к прилавку с галантереей и снисходительно оглядел разложенные на полках и под стеклом безделушки.

— Э-э, девушка, прошу вас: покажите мне вон ту вазочку… и брошку еще, — повелительно вытянув руку, с достоинством и легким акцентом воззвал он к продавщице.

Осмотрев пластмассовую вазочку и дешевую брошку, он подсчитал в уме, что мелочи на покупки набирается.

— Заверните… битте-пожалуйста.

Выйдя из автобуса, Валентин огляделся, отряхнул штанины, поправил очки — и углубился в неширокую улочку из деревянных домиков и палисадников. В груди у него защемило, сердце забилось сильнее и чаще. Впрочем, может быть, сказались жара и вчерашняя выпивка.

У своего дома Валентин замешкался, к воротам повернул, ступая бочком, будто крадучись. Просунул руку в отверстие сбоку от калитки, отвел завертыш и вошел во двор. Вот и сад, и высокая береза у гаража, крылечко с фамильным гербом под козырьком.

На крылечке сидела незнакомая девушка. Валентин поначалу опешил, но тотчас же улыбнулся и учтиво кивнул:

— Честь имею приветствовать!

Тут же из-за крылечка выбежал Дик, взлаял коротко и неубедительно.

— Привет! — уважительно обратился к нему Валентин. — Не надо эмоций, свои.

Собачонка как будто признала его и, вильнув хвостом, отбежала.

— Вы к кому? — продолжал Валентин, обращаясь к незнакомке.

— А вы к кому? — спросила в свою очередь она.

Он подошел к двери, подергал за скобу: заперто на ключ — значит, дома никого. Он подсел к девушке (не вплотную, но достаточно близко) и сказал:

— Мне надо всех.

Она взглянула на часики, оправила подол платья и проговорила мелодичным голосом:

— Я жду Юлю.

Валентин сбежал по ступенькам, сорвал в палисаднике несколько цветов и почтительно вручил незнакомке скромный букетик.

— Вот теперь вы будете… принцесса с камелиями!

— Спасибо. А вы что здесь хозяйничаете?

— В порядке инициативы, — сказал он. И прочел ей стихи:

Я, как стрела, натянутая в луке,

Готов лететь, куда пошлет судьба.

Пусть будут встречи, будут пусть разлуки, —

Мне все лететь, надеясь и любя…

И где-то я вас видел, — продолжал он прозой. — В туманной дымке.

— Еще чего!

— А не бывали вы в Казахстане? Или в Башкирии?

— Нет, не бывала, — отозвалась она улыбчиво.

А у него вдруг отчетливо забурчало в животе, — он встал и решительно огляделся:

— Чтобы не жариться на солнцепеке, откроем-ка мы хижину!

Она щурилась, глядя на него, и, смеясь, закрывала подбородок и губы цветами.

Под ступенькой, где обычно прятали ключ, его не оказалось. Валентин озабоченно почесал затылок — и прошел за крыльцо, к окну. Форточка была открыта, он подтянулся, держась за наличник, отщелкнул верхний шпингалет и влез в окно. Как и прежде, в боковой комнате стояли две кровати, шаткий столик, забитая книжками этажерка. Он зажмурился, ожидая услышать голоса…

Он повесил на спинку стула пиджак, снял очки, через кухню прошел в полутемные сени. Распахнув дверь, увидел, что незнакомки и след простыл.

— Что же ты, а! — укоризненно сказал он сонной от жары собаке. — Тоже, е-мое, страж! Такую Анжелику упустили!..

В сенях он уловил аромат свежего соленья, сдобренного смородиновым листом, укропом. «Ба, — принюхавшись, сказал он себе, — малосольные огурчики!» Поискал кадку с огурцами и, не обнаружив ее, наведался на кухню — заглянул в буфет, в холодильник, произвел ревизию на столе. Он ел хлеб, суп в кастрюле, картошку на сковороде, колбасу, ел все подряд и ворчал:

— Во живут, — на широкую ногу! Ну, заелись!..

В боковушке он покурил, снял туфли и, отогнув на кровати покрывало, лег. И тихо, легко сделалось у него на душе: как будто не было за плечами дороги, далеких странствий и всей неухоженной жизни вдалеке от дома, от родных.

8

Он услышал, как скрипнула калитка, хлопнула дверь в сени, и встал. Вбежала Юлька, с размаху кинулась ему на шею.

— Валя, здравствуй! Написал бы, или телеграмму… Встретили бы!

Он легонько отодвинул сестру, щелкнул пальцами.

— Явочным порядком, привет! Как вы тут, е-мое? Где Игорь?

Юлька сказала, что живут они нормально, батя на заводе, мать сейчас подойдет, а Игорь на рыбалку уехал. Валентин достал из портфеля брошку, отдал сестре. Она сразу к зеркалу, приложила брошку к груди.

— Спасибочко! А маме?

Присев над портфелем, Валентин порылся в нем, вынул ту, пластмассовую, вазу; подумав, достал еще толстую книгу в суперобложке. Юлька полюбовалась вазой, полистала книгу.

— Чудненько! На каком это языке?

— На казахском. Это для бати.

— Разве он казах? Как он станет читать?

— А зачем ему читать? Ему… для коллекции.

Юлька вдруг спохватилась.

— Ой, ты же голодный, верно! Сейчас я картошку разогрею, молоко навроде было…

— Да не беспокойся, я перекусил, — сказал Валентин. — Тут к тебе приходила одна, ждала.

— Тамара? Что же, не дождалась?

— Исчезла. Как дым, как утренний туман…

Скрипнула калитка, хлопнула дверь; это пришла Настасья Авиловна. У порога она скинула туфли, и, увидев Валентина, подалась к нему.

— Валя, приехал, — тихо и печально проговорила она.

У Валентина задрожало лицо. Он кашлянул, сбивая волнение, и обнял мать за плечи.

— Привет, мамсон, — проговорил с преувеличенной бодростью, чмокнув ее в щеку… — Как вы тут?

— Ничего, живы-здоровы, — торопливо говорила мать, оглядываясь, и на щеке у нее забился живчик. — Давно ли ты?.. Да ты, верно, голодный с дороги? Юля, а Юля, где ты там? Ставь суп разогревать!

Юлька не отзывалась, занятая чем-то в своей комнатушке. В глазах у Валентина проблеснуло смущение.

— Я уже ел, — сказал он. — И суп ел.

— Ну что это за еда! — продолжала мать. — Юль, куда у нас хлеб подевался?!

— Так я с хлебом ел, — ввернул к слову Валентин.

— Суп, хлеб… Вот я сейчас яишенку с колбасой спроворю.

Она открыла холодильник. Валентин понемногу отступал, косвенно глядя в потолок.

— Юля, а колбаса у нас где?

— Я колбасу тоже ел, — небрежно признался Валентин.

— Тут еще молоко было, — не столь уж уверенно проговорила мать.

— Не беспокойся, мам, — я его выпил.

Настасья Авиловна соболезнующе поглядела на сына, тощего, бледнолицего, — и живо снарядила Юльку в магазин.

Отец после работы сегодня надел не пижамную куртку и шаровары, в каких обычно ходил дома и в саду, а белую глаженную сорочку и выходные брюки и сел за стол.

— Автогеографию твою я в общем представляю, — сказал он Валентину. — А вот посмотреть бы трудовую книжку. Или она у тебя в багаже?

— Нет, отчего же, при мне. Сейчас показать?

Валентин повернулся кругом налево и через минуту подал книжку отцу, готовый к нелицеприятной беседе.

— Ты совсем бюрократ, батя, стал. Сыну родному без документа не доверяешь!

— Так-так, — говорил отец, — ну-ка, где они, следы твоей трудовой деятельности? Принят на должность землекопа-бетонщика, строительно-монтажное управление, трест Кулундапромстрой… Уволен по собственному желанию. Принят — уволен по собственному… Подсобный рабочий, слесарь, так. Богатая у тебя трудовая биография. А это что: уволен по статье 33 КЗоТ пункт четвертый? За прогул, что ли?

— За самовольное оставление работы.

Валентин хоть и готовился к такому разговору, но чувствовал себя неважно. Вошла мать, все поняла с одного взгляда и вмешалась.

— Отец, на стол собирать? Али погодя, как Виктор придет? Юлю я за ними послала.

— Погодим, — сказал отец и махнул ей, чтобы занималась своим делом.

Вздохнув, Валентин сел на диван, с независимым видом закинул нога на ногу.

— М-да, чистого места не найдешь. Поработал ты, брат, — продолжал отец. — Что тебе кадровики говорят, когда в книжку смотрят?

— Рабочие везде требуются.

— А какую профессию основной называешь?

— Да разное. Слесарем, сварщиком могу.

— Значит, специалист широкого профиля? Людей посмотрел, себя показал? Толку что — другой вопрос. — Батя отодвинул трудовую книжку едва ли не брезгливо и повысил голос: — Ладно бы длинные рубли выколачивал или на ударной стройке участвовал! А то болтался, как это… в проруби.

— У нас любая работа в почете!

С этими словами Валентин прибрал книжку и сунул в карман. Павел Кузьмич поинтересовался, куда он намерен поступать здесь.

— На завод, наверно? — проговорил Валентин вопросительно.

— С такой географией в книжке?

Валентин сделал жест в сторону, будто отбрасывая что-то постылое.

— Может, вообще ее не показывать? Новую выпишут.

— Негоже так. Что в ней есть, то и твое.

— Понятно.

— Ну и довольно прений, — заключил отец.

9

Пришли Виктор с женой и сынишкой, начали усаживаться за стол. Виктор выглядел усталым и озабоченным, с братом поздоровался походя, небрежно. И сел подальше от супруги.

Застолье началось степенно. Глава семьи наполнил стопки, оглядел семейство, словно пересчитывая присутствующих, и провозгласил нечто вроде тоста: нашего, мол, полку прибыло. Скоро разговор пошел сумбурный, семейный. Валентин после первой же стопки воспрянул духом, к нему вернулось ощущение собственной значимости и снисходительная учтивость к родне. Мать то и дело подкладывала ему на тарелку, глядела, как он уминает за обе щеки, и все виделся ей в глазах сына голодный блеск. «На чужой-то стороне, поди, не сладко кормят», — жалостливо думала она.

— Что, Валя, лучше там живут, чем у нас? — спрашивала Таисья.

— Всяко, — важничая, отвечал Валентин.

— К нам на завод пойдешь? — спросил Виктор, перебивая жену.

— К тебе на участок! — не дав Валентину рта раскрыть, колюче сказала Таисья.

— Что тебе мой участок, в зубах навяз?

— Уж молчал бы! — Таисья обернулась к свекру: — Подумайте, папа, ему на термический участок можно перейти, там и условия лучше, и премии всегда, так он еще раздумывает. А со своего обрубного приходит, еле ноги волочит. То опять ему предлагают на курсы — тут он, вроде, и постоять за себя не умеет!

Павел Кузьмич недоверчиво посмотрел на Виктора.

— Четвертый десяток идет, а ему учиться взбрело, — искала Таисья поддержки уже у свекрови.

Настасья Авиловна не отозвалась: она недолюбливала Таисью и за все, даже за то, что Виктор редко стал заглядывать в родительский дом, винила сноху.

— Ничего путем неизвестно, а ты уж раззвонилась, — подал голос Виктор.

— Ладно вам, — сказал примирительно Павел Кузьмич. — Всем нам надо одной упряжки держаться.

Валентин решил, что настал подходящий момент вручить отцу подарок. Он принес книгу, положил перед батей на столе.

— Вот, батя, книга тебе — на казахском языке!

Павел Кузьмич полистал книгу, промычал нечто и, передав ее Виктору, чтобы тоже посмотрел, кивнул Валентину.

— Спасибо, сын. Этому коню и в зубы не посмотришь?

— «Жау тылында» — «В тылу врага» называется, — сказал улыбчиво Валентин. — Про войну.

Перелистав книгу, Виктор весело, понимающе взглянул на брата, подмигнул ему — ну, дескать, даешь!..

И Павел Кузьмич отнес книгу в шкаф, поставил в ряд с другими.

Снаружи донеслось повизгивание Дика, и через недолго в комнату шагнул Игорь — в пропыленной куртке, заметно загоревший. Опустив рюкзак, обрадованно обнял Валентина.

— Как улов? — спросил Виктор. — Где рыба?

— Сейчат жарить будем, ай погодим? — подыграла будто ему и мать.

— А какая рыба с крючка сошла? — подал голос и отец.

— Во такая! — воскликнул Игорь, широко разводя руками, и все засмеялись.

После застолья младшие братья проводили Виктора с семьей. Дома Виктор заикнулся было насчет того, чтобы посидеть и у них, дескать, не видались давно, да Таисья живо его приструнила. Валентин с дороги, сказала она, Игорю вообще нельзя. А тебе что, разъело в носу? Обойдешься…

С тем младшие братья и отбыли восвояси.

Дома они обосновались в своей комнатке. Игорь вытащил из-под кровати магнитофон, катушки с лентами и пояснил, что тут у него записи на любой вкус, крути сколько душа пожелает. Валентин подался к магнитофону, и в глазах у него промелькнули нетерпеливые, азартные искорки.

— Эт-то дело, е-мое! Покрутим, покрутим…

10

Убежала на смену Юлька, ушел на завод отец, и Настасья Авиловна ходила по дому на цыпочках, стараясь не брякнуть кастрюлей или ведром. Она напекла пирогов, набрала огурцов и клубники, нарвала вишен, сходила за молоком и держала наготове яичницу. Так что когда братья, в десятом уже часу, вышли к столу, на нем как бы скатерть-самобранка была раскинута. Валентин при виде яств так воссиял лицом и разинул рот, что казалось, лакомые кусочки, как гоголевскому Пацюку, сами заподскакивают ему на язык.

— Эх ты, е-мое! Как говаривал наш один бригадир, тут заботушка одна — ешь… до дна!

Они отдали завтраку должное, и, как встали из-за стола, Игорь предложил сгонять на вокзал за чемоданом. Валентин не возражал. За завтраком он сделал вывод, что дома вобщем-то неплохо, а когда увидел автомобиль в гараже, то совершенно укрепился в этом мнении.

— Надо будет научиться водить машину, — сказал он, по-хозяйски разваливаясь на сиденьи.

— За этим дело не станет, — пообещал Игорь.

Машину он повел там, где улицы просторнее, дома — новее, словно бы нарочно демонстрируя брату городские новостройки — широкоформатный кинотеатр, Дом моды, высотные здания, современный, из стекла и бетона, автовокзал…

Спрямляя дорогу, он повернул в боковую улочку, и тут они наткнулись на автофургон службы быта с поднятым капотом. Шофер, молодой парень в плажной кепочке, видимо, потеряв всякую надежду исправить машину, уныло сидел на подножке.

Объехать машину было нельзя. Игорь тормознул, высунулся в окошечко и задиристо крикнул:

— Эй, надолго улицу-то загородил?!

Тот шофер тоже был не промах, зло огрызнулся — какое, дескать, твое телячье дело? Отвали задним ходом, и так далее.

— Может, техпомощь вызвать? — продолжал с деланным участием Игорь. — Пускай в утиль отбуксуют?..

— Сам на каком повороте заглохнешь?!

Слово за слово, они сцепились было всерьез, так что Валентин беспокойно заерзал на сиденье, — но тут Игорь круто развернул машину и, отъезжая, прощально крикнул:

— Поцелуй у нас багажник!..

Валентин посмеялся вволю, а потом спросил брата, зачем он прицепился к тому шоферу. Ему и так не сладко, поди, торчать на заглохлой машине.

— Встряска ему нужна была! Стресс! — смеясь, пояснил Игорь. — Он теперь из одной амбиции заведется… и уедет!

Приехали к вокзалу. Валентин пошел за чемоданом. Здесь он снова почувствовал себя приезжим, сделался утонченно вежливым и учтивым. Поставив чемодан на заднее сиденье, сказал:

— Все мое вожу с собой. Так говорили древние мудрецы?

— Так, — подтвердил Игорь. — Только, кажись, по другому поводу…

Дома Валентин принялся разбирать содержимое чемодана: все свое, что он возил с собой, составляли поношенное зимнее пальто и шапка-ушанка, плащ-болонья, брюки, пара рубашек, белье.

— Как жить надо? Компактно. Мобильно, — говорил он при этом брату.

— Давай-давай, выкладывай. Что там еще у тебя?

Вытащив снизу пухлую тетрадь, Валентин предложил почитать стихи. Игорь с удивлением смигнул.

— Свои, что ли?

— А то чьи же! — ответил Валентин с достоинством. И стал читать стихи — о родных краях, о любви, о дорогах. Поглядев, какое впечатление это производит на брата, полистал тетрадку, прочел еще одно, о кузнецах, которое оканчивалось так:

Привычно им ходить в атаку,

Недоедать, недосыпать…

Ковать горячее железо —

И к ярким звездам запускать!

— Ничего, — произнес одобрительно Игорь. — Вот уж не подозревал, что ты стихи пишешь!

— С армии еще, — Сказал Валентин. И добавил скороговоркой: — Лег солдат усталый поздно вечером, веки утомленные прикрыл, и мгновенно — строго засекреченный — в памяти любимой образ всплыл.

Игорь слушал, смежив веки, — и любил сейчас брата сильнее, чем когда-либо прежде. И жалел почему-то, как жалеют младшего в семье, неумеху.

11

Как и обычно перед проходной, Игорь загодя нащупал в кармане пропуск, но пожилой флегматичный вахтер не обратил на него никакого внимания — будто тень мимо проплыла, а не человек.

Через дворь Игорь прошел в механический цех, в свой четвертый пролет; в уши ударил привычный гул, повеяло запахом перегретой смазки, окалины, керосина. Наверху под потолком, в открытой кабине мостового крана он увидел Тамару Чернову и приветствовал ее поднятой рукой. Не успел он пройти по пролету и трех шагов, как навстречу попался токарь Завьялов. Никогда Игоря с Завьяловым ничто не связывало, а вот обрадовались встрече. И поздоровались по-дружески, и словом-другим перекинулись.

— Болеешь, Ряднов? — крикнул Завьялов.

— Ага! За «Динамо», — откликнулся Игорь.

И пошел дальше, кивая занятым у станков знакомым строгальщикам, фрезеровщикам, токарям…

Воздух в цехе настоялся парной, душный, и наверное от этого у него сильнее забилось сердце, когда подошел к своему станку. Возле станка никого не было, хотя лампочка под абажурцем горела, и на полу лежали заготовки, а на стеллаже — обработанные детали. Он дотронулся до суппорта, другая рука сама легла на кнопку пуска.

— Здорово, Игоха! Что, по работе заскучал?

Это с соседнего станка токарь Володя. Вместо комбинезона на нем рубашка-безрукавка, голова повязана чем-то вроде носового платка.

— Ну, — отозвался Игорь как о чем-то само собой разумеющемся. — Как тут у вас, порядок ли?

— Как в бане: и жар, и пар! Только что воды нету!

Игорю неловко сделалось: в эти на редкость жаркие дни ребята вкалывают, а он, хоть и поневоле, не у дел!..

Разговор их прервал мастер Мишин. У него Игорь и спросил о том, о чем не успел спросить Володю, — где сменщик Аникин, который должен был сейчас работать на станке.

— A-а, туды его за ногу! — ругнулся мастер, вытирая потное лицо и моргая одним глазом. — Вздумал, черт, яблоко жрать после обеда! И нет бы, съел нормально, как путные люди, — так нет, надо ножичком очистить! Интеллигентность заела! Ну и поронул руку, в здравпункт почесал. А тут завал, план горит… втулки точить некому! Ты когда, Ряднов, выйдешь?

— Тайм-аут у меня. На больничном.

Мастер мигнул и отвел глаза.

— Я пришел насчет работы, Паша, — продолжал Игорь. — Брата бы к нам определить? В ученики?

Мастер не стал вникать в подробности — пускай-де приходит, сделаем из него токаря.

Проводив его взглядом, Игорь подошел к станку вплотную. Сейчас, видать, напарника у Аникина нет, в одну смену трубит. Понятно, мастеру не до шуточек!..

Игорь зажал заготовку, надавил кнопку «пуск» и привычно обточил втулку снаружи, грубым резцом, затем начисто. Потянулся было и за следующей заготовкой, но тут в глазах у него померкло, и пол под ногами как бы колыхнулся. Он часто, мелко задышал, ухватился за станину и присел на низенький столик с инструментом. Посидел не шевелясь, взял под язык таблетку…

И увидел перед собой опускающийся крюк мостового крана с надетой на него рукавицей. Подняв голову, он разглядел лицо Тамары. Бледно улыбаясь, встал, обеими руками почтительно пожал крюк с рукавицей. Затем, выключив лампочку у станка, побрел к выходу. Поработал, называется! Не утерпел, обязательно было сунуться…

Все-таки в чем-то ему повезло; с мастером договорился, приступ прошел сравнительно легко. А на выходе встретился с председателем цехкома. Тот — в критику сразу: не дело, дескать, Ряднов, на больничном, а режим нарушаешь.

— Оплатим пятьдесят процентов, наперед будешь знать! Предцехкома Лапин вообще-то мужик простой, но водилась за ним эта слабинка — любил козырнуть правами, власть показать. Игорь знал эту слабинку, но все равно осерчал: нет бы сперва самочувствием поинтересовался, так он за свое!

— Я как раз и пришел больничный сдать. Что мне его, почтой посылать было? — сказал он.

— Сердце, что ли? Инфаркт помолодел? Ишь ты, ну, дела. Все торопимся, спешим… На нервных перегрузках живем! Тоже, значит, болезнь века. — Лапин спрятал больничный листок в нагрудный карман спецовки, взял Игоря под руку и отвел в сторону. — Ты вот что, Ряднов… Ты возьми у врачей справку на путевку. Мы тебе такой санаторий устроим, что всю сердечность как рукой сымет. Договорились?

— Договорились, — отвечал Игорь по-прежнему недружелюбно — он не умел мгновенно менять настроение.

— И вот что еще: если по нашему цеху в газету писать будешь, то с цехкомом сперва проконсультируйся. Мы тебе всю обстановку обрисуем. У нас ведь много хорошего: и ветераны, и орденоносцы. Бригадную организацию труда внедряем. Или ты о недостатках предпочитаешь сигнализировать?

Игорь промычал что-то маловразумительное и поспешил распрощаться.

12

Домой он шел усталый и словно выжатый; и была такая дума, что сегодня он получил окончательное предписание о профессиональной своей непригодности.

Во дворе у себя он услышал необычный смех, который исходил из открытого окна их комнатки. Заглянув в окно, увидел, что Валентин с сосредоточенным видом сидит на кровати и, не раскрывая рта… хохочет!

— Вальк, ты чего? — спросил Игорь.

Валентин вздрогнул, но не перестал хохотать, и сказал:

— А, это ты!

— Чего надрываешься?

Игорь наполовину влез в окно и только тут сообразил, что смех этот у Валентина записан на магнитофон. Вот смех прервался, и голос Валентина стал читать: «Прекрасная! Дыханием дыша, выходишь ты на авансцену жизни…»

Выключив магнитофон, Валентин ответил:

— Вот, понимаешь, смех регулирую. На разные случаи жизни…

Он вообще едва поутру глаза продирал, так и включал магнитофон, да не как-нибудь, а на всю громкость, — такая уж у него душевная потребность была. Перед этим же, разбирая на этажерке бумаги Игоря, он нашел фотокарточку той ясноглазой, что увидел на крылечке в день приезда. Фотокарточка была с дарственной надписью Игорю… Тут на Валентина смех такой напал, что и самому показался вульгарным, вот и решил «отрегулировать» его с магнитофоном.

— Дело, конечно, — не то одобрил, не то осудил Игорь.

— А что на заводе? Как насчет моей работы? — продолжал Валентин.

— Полный порядок! — отрапортовал Игорь. — Предлагают должность заместителя начальника участка.

— А что я должен делать?

— Возглавлять, руководить…

Валентин тряхнул головой и сказал, что не, пираты на такое дело не пойдут.

— Тогда другой вариант — учеником токаря, — предложил Игорь.

— Это еще туда-сюда…

Дома Игорь задержался недолго. Он надумал сходить за Андрейкой в детсад — Таисья иногда сама просила его об этом. В тот же сад, он знал, приводила свою дочку Тамара, и ничего удивительного, если они там встретятся… Он надел свежую голубую рубашку, нарвал в саду яблок.

Он правильно рассчитал — Тамара с дочкой встретились ему на дорожке от крыльца к калитке. Дорожка была узкая, обсаженная кустами акации и жасмина, в сторону не примешь, — и Игорь отступил, улыбнулся скованно:

— Не знаю, как считать, здоровались мы нынче или нет? Тамара шагнула к нему, заслоняя собой девочку.

— Здоровались… издали.

— Тогда еще раз здравствуйте, — проговорил он ненатуральным голосом, и, достав из кулька яблоко, протянул девочке. — Держи, маленькая. Расти большая!

— Ты что, по работе соскучился? — спросила Тамара. — В цех приходил, точил…

Он все не мог отважиться посмотреть ей в глаза и лицо видел как-то смутно. Ответил, что больничный принес сдать, и Аникина, сменщика своего, хотел увидеть.

— Тебе плохо стало там, у станка? А я со своей рукавицей сунулась.

— Да не, ничего, — пробормотал Игорь. Вспомнил, почему он очутился здесь, опять наклонился к девочке. — Так вот какая у тебя дочка! А я за Андрейкой, это племяш тут у меня.

— Андрея Ряднова взяли. Мама взяла, — проговорила Тамара, обращаясь как бы к дочке. — Да, Леночка?

— Андрея Ряднова взяли, — повторила девочка.

Он посмотрел на Тамару — она была сейчас не та, что в цехе, и не та, что приходила к нему в больницу. С хозяйственной сумкой, из которой торчали зеленые перышки лука, Тамара выглядела слишком будничной. Не такой она была и потому, что жалась к ней эта девчушечка, в розовом платьице, с бантом в волосах — ее присутствие тоже сбивало Игоря с толку.

Он потоптался, кинул угасающий взгляд на Тамару.

— Забрали, значит. Тогда я пошел. Всего наилучшего!

«Вздор какой-то! Не надо было сюда приходить», — с запоздалым сожалением подумал он.

Пошел он не домой, а к Виктору. Тот еще не вернулся с завода, и Таисья спросила, не побудет ли Игорь с Андрейкой.

— Могу, — сказал Игорь и взял племянника в охапку — друзья они были закадычные.

— Что делать-то станете?

— Немного на голове походим… А там — посмотрим.

Таисья посмеялась, для острастки шутливо погрозила им и устрочила в магазин.

Оставшись вдвоем, дядя и племянник принялись за дело: отодвинули к стене стол, перетащили из кладовки Андрейкины игрушки, и началась у них азартная игра, пошли в ход машины, кубики, пирамидки, картонные коробки… Установили ворота и затеяли игру в футбол. Заигрались так, что не заметили, как вошел Виктор. Некоторое время он взирал на беспорядок в квартире, на занятых игрой Игоря и Андрейку и, наконец, подал голос:

— Это что это вы тут вытворяете?!

Сынишка радостно кинулся к нему.

— Пап, давай с нами! Давай в ворота!

Виктор потрепал его по затылку, подтолкнул к игрушкам. И повернулся к брату:

— Стадион устроили? На футболистов тренируетесь?

— А разве плохо?

— Ладно… А где наша домоправительница? И как ты здесь оказался?

Игорь ответил, что Таисья ушла в магазин, а он — по Андрейке соскучился.

— Папа! — воскликнул малыш. — Я не хочу больше трусики и майку. Пусть мама купит мне храбрики. И январку!

— Она вам купит, держи карман! — добродушно погрозился Виктор.

— Ну-с, как твои дела? — спросил Игорь.

Виктор расстегнул ворот рубашки, настороженно прищурил глаза.

— Относительно чего?

— Относительно домашней оппозиции.

— А, это… — проговорил Виктор. Он подошел к брату вплотную, прошептал на ухо: — Таисья такую контру выдвинула: заимеем, мол, еще ребенка.

— Стратегия, — сказал Игорь. — И что ты?

— Что я? Занял круговую оборону.

Они помолчали, и вдруг Игоря словно прорвало:

— Знаешь, я сейчас по-другому начинаю понимать время, — заговорил он нервически, безо всякой вроде бы связи с предыдущим. — Нет, не потому, что заболел, на этот счет я не так уж волнуюсь. Мне, например, еще пятнадцать лет прожить вполне достаточно: пять лет на институт, а за десять остальных что-то успею сделать стоящее, чтобы не зря жизнь прокоптить. Так вот, я постоянно должен знать время, чувствовать его ход. Если ночью или рано утром проснусь, первая мысль — который час? И такое состояние, будто проспал… промедлил, упустил что-то важное. И задумаешься: как у нас дальнейшая жизнь сложится? Андрейка, вот, представь себе, через пятнадцать лет приедет откуда-либо, а ни брата у него, ни сестры. Никаких других ростков в будущее.

Виктор желчно усмехнулся.

— Вона ты куда!.. Сдается, на точку зрения Таисьи стал?

— А что, у Таисьи не может быть подходящей точки зрения? Или она в одной черной краске… по твоему ведомству?

— Розовая. В полоску, — буркнул Виктор, давая понять, что более на эту тему толковать не желает.

Перед уходом Игорь сказал еще, что был на заводе, договорился с мастером насчет Валентина.

— Почему вы в четыре руки стараетесь его на завод чтобы обязательно? Может, у него другие планы?

— Это батино желание, — объяснил Игорь. — Уйдет он на пенсию, а на заводе все равно трое Рядновых! Все его сыновья. Да если еще зять там работать будет!

— Какой зять?!

— Это если Юлькин муж, то бате он — зять?

Виктор хохотал впокат.

— Ну, мудрецы!..

— А ты думал! — кинул на прощанье Игорь. — В нашей кладовке не только мыши водятся.

13

Улица Полевая, как и другие окраинные улицы, весной и осенью труднопроходимая от грязи, летом зарастала травой, и дорожные, с рытвинами колеи полнились пылью. Была она тихая — редко когда прошумит машина, протарахтит мотоцикл, и зеленая — привольно росли здесь тополя, березы, колючие акации и клены. Оживлялась она иногда разгульной компанией, песней под гармонь по случаю праздника, семейного торжества, свадьбы или проводов в армию, а в основном жизнь тут протекала замедленно, сонно. И как-то забывалось, что совсем неподалеку есть улицы, широкие и шумные, покрытые асфальтом, с потоками автомашин, троллейбусов, трамваев, хотя шум этот докатывался сюда, и поверх двускатных крыш, поверх деревьев виднелись многоэтажные дома… И стоило Игорю, возвращаясь с завода или из города, повернуть на свою улицу, как шаг его делался неторопливым, раскованным, и внутренний ритм — дыхание, удары сердца, сами мысли, — замедлялся: он как бы вступал в другой, заторможенный мир.

У своего дома он увидел Володьку Петухова, Юлькина ухажера. Володька заглядывал в приоткрытую калитку и, несерьезный человек, дразнил собаку.

— Привет мистеру Петухову! — насмешливо поздоровался Игорь.

Володька обернулся, — плотно сбитый, с белесыми ресницами и плутовскими глазами, в потертых «фирменных» джинсах; под распахнутой рубашкой — майка с нарисованным большущим дамским глазом.

— Чего не поделили?

— Он не в духе, — кивнул на Дика Петухов. — Своих не признает.

Войдя в калитку, Игорь урезонил собаку и впустил Володьку.

— Ты, значит, себя к рабочему классу не причисляешь? — продолжал Игорь, когда они сели на скамейке у заборчика.

— Да ну тебя! — обиженно отмахнулся Петухов, порываясь встать.

Игорь придержал его за плечо и, по-прежнему насмешливо щурясь, продолжал:

— А скажи, Вова, правда, что с рук продают долгоиграющие пластинки по тридцать аж рублей за штуку?

— Отстал от жизни! Семьдесят рэ за диск не хочешь?

— Это что же за диск такой?

— Заграничный, конечно!

— Божественная, должно быть, музыка?

— По вкусу.

— Не знаю, — сказал Игорь с простоватым видом. — Наверно, я не в ту сторону… развивался.

— Полно замирать-то! Во всем ты разбираешься, все сечешь.

Из-за угла, из сада, вразвалочку вышел Валентин. Петухов смешался было, но тотчас и сообразил, что это кто-то из Рядновых же, и поднялся навстречу. Поздоровались, познакомились. Петухов угостил Валентина сигаретой.

— Ты с завода тоже, Володя? — спросил Валентин.

— Нет, я на такси работаю.

— A-а! Заработки у вас, ничего?

— Если ворон не считать, да ушами не хлопать — зарабатывать можно, — словоохотливо говорил Петухов, признавший в Валентине своего парня. — У тебя тоже права есть?

— Пока нету.

Выглянула из сеней Юлька, обрадовалась, дуреха.

— Я сейчас, Володя!

И юркнула назад, в сени.

Валентин сплюнул, задумчиво продекламировал:

Она лукаво щурит глаз

И говорит: «Сейчас, сейчас…»

Показалась на крыльце и Настасья Авиловна. Она явно привечала Петухова и сейчас радушно пригласила в дом. Володька подошел к ней, уважительно поздоровался и сказал, что посидит с ребятами.

Вышла Юлька — в коротком нарядном платье, губы и брови подкрашены. Петухов поднялся, наспех сунул руку братьям, тому и другому.

Когда калитка за ними захлопнулась, Игорь пренебрежительно хмыкнул.

— Тряпишник! Барыга!

— Что же ты его… приветствуешь?

— Юлька от него без ума, дуреха! Современный, говорит, молодой человек.

14

Литейный цех Павлу Кузьмичу как бы сродни: те же, что и в кузнечном, сполохи огня, остывающие багровые отливки, жар от печей. Разве что шум здесь несколько иной — раскатывающийся с шипением пара.

Завидев у себя на участке отца, Виктор навострился к нему.

— Что, батя?!

Павел Кузьмич мотнул головой и склонил ее к плечу, точно приглашая на выход.

— Так я, мимоходом. Ежели ты недолго, так подожду в сквере.

— Хорошо…

За проходной Павел Кузьмич отошел немного по скверу и сел на пустую скамейку у дорожки, по какой обычно Виктор шел к дому. Солнце хоть и клонилось на вечер, припекало изрядно, и он то и дело вытирал влажным платком шею и лысину.

Виктор вышел из проходной, держа пиджак через плечо, направился к отцу, и чем ближе, тем заметнее окорачивал он шаг, — будто чего опасался. Сев, он закурил, откинулся на спинку скамьи, сказал «фу-у» и лишь потом — сбоку, внимательно — поглядел на отца.

— Как дела в цеху? Ничего? — начал Павел Кузьмич, этим «ничего» давая понять, что о работе спросил лишь для затравки.

— Нормально, — сказал Виктор.

— Дома как? Андрюшка?..

— Растет, что ему!

— С Таисьей по-прежнему… не в ладах?

Виктор переложил пиджак на колени и пригнулся, стал разглядывать нарастающий на кончике папиросы столбик пепла. Он понимал, что неспроста затеял отец эту встречу. Куда он копает? Что-либо пронюхал о встречах с Алей? Или так, для профилактики?.. Вспомнил недавнюю стычку с женой и досадливо стряхнул пепел с папиросы.

— Сверло! Оскомину набила! Уйду вот… и на развод подам.

Он притоптал папиросу и выжидательно скосил глаза на отца — как воспримет этот пробный шар.

— Ух, горячий какой! Гляди, постромки не оборви, — сказал Павел Кузьмич.

— У меня тоже терпенье лопается, — проговорил Виктор, сбавляя тон.

Мимо проходили свои, заводчане, кое-кто здоровался, и Павел Кузьмич старался не доводить разговор до резкостей. Он не имел привычки вмешиваться в личную жизнь старшего сына, направлять его или прорабатывать, но неровные отношения в семье Виктора чем дальше, тем больше тревожили его.

— Что-то какие вы безответственные. Невыдержанные. А кому, как не мужчине, главе семьи, показывать пример выдержки!

— По-иному теперь в семье отношения строятся, — сказал Виктор.

Дернулось и пятнами пошло грубо вылепленное, с седыми бровями лицо Павла Кузьмича.

— Это как же по-иному?.. Чуть что не по нраву, где бы уступить, а вы сразу — я не я, и семья не моя!

— Ну зачем так… круто? — попытался обратить все в шутку Виктор. — Разногласия у нас есть… но не до развода же.

— Этого только не хватало! — сказал Павел Кузьмич. — Семью сберечь — это теперь забота номер один.

И в каком-то нерешительном порыве откровения поведал кое-что из своего военного, партизанского прошлого, о том, что была в отряде у них девушка, вроде связной, жизнь ему однажды спасла.

— Сама на грани провала была, но не дрогнула. Вот, и свела нас судьба. Накрепко свела. Породнила, можно сказать… После, как наши войска подошли, мы, кто боеспособные и строевые, в действующую армию. С Юлей — ее Юльей звали — решили, что после победы я домой наведаюсь, чтобы все по совести, не скрываясь. Не мог я не объявиться, вроде как пропавшим без вести остаться. Ну, пока я с воинской частью до Германии шел, переписывались. Вернулся я сперва домой, как и было условлено. А тут ты подрастаешь, в школу скоро. Неделя проходит, другая… Не могу открыться матери я, хоть ты что! Все равно как взять и своими руками оглушить… Письма до востребования получал. И до того иной раз тяжко на душе делалось, что уйду на вокзал и до полуночи там сижу. О ней думаю, и будто к ней еду…

Он умолк. Виктор глядел на него понимающе и с некоторым недоверием:

— И что, так и не встретились?

— Где там! Зашибать я крепко стал. Катился без останову… под уклон. И сам себе не рад, и матерь горюшка хлебнула. А как Игорь родился, тут меня тряхнуло будто. Тряхнуло — и на ноги поставило. Даже курить бросил, не то чтобы пить. Там Валентин родился, Юлька. Семья стала в полном смысле. Семья, дом — они свои законы ставят.

— То, батя, другое время было, — заметил Виктор. — И не пойму я, к чему этот наш разговор. Я вроде повода никакого не давал. Все как есть на прежних позициях.

— Того и держаться надо, — кивнув, хмуро подытожил отец.

Он встал, и Виктор, доселе мало обращавший внимания на его внешность, отметил про себя, что за последнее время батя крепко сдал.

15

За ужином Павел Кузьмич был не в духе, хотя и силился скрыть свое состояние от домашних, которые на этот раз сели за стол во всем сборе — и сыновья, и Юлька.

— Кто вечор калитку настежь оставил? — спросил Павел Кузьмич. У него ныла поясница, покалывало в боку, и он сидел прямо, стараясь без нужды не ворочаться.

— Я запирала, — сказала Юлька, потупляясь.

— Сама отпирается, — проговорила Настасья Авиловна, садясь с краю стола, чтобы ближе к кухне. — Вертун путем приладить некому.

— Сделаем, — сказал Игорь.

Потом, будто не замечая подавленности отца, рассказал, что был на заводе, договорился — возьмут Валентина учеником токаря.

— Ты с ним и в отдел кадров ужо сходи, — подсказал отец. — Больно много у него в трудовой книжке накручено. — И, переведя взгляд на Валентина, сухо, въедливо проговорил: — Ты у нас долго ли патлатым ходить будешь? В парикмахерскую сам пойдешь, или под конвоем вести? И без прений.

Валентин хотел было сказать, что пока не полысеет, но сдержался. Непроизвольно потрогал свои волосы, ответил таким же, как и отец, тоном:

— Схожу ужо…

Снаружи донесся лай Дика, стукнула дверь, проскрипели половицы в сенях — и на пороге появился невысокий жилистый мужчина в темном костюме, с реденькими рыжеватыми усиками. Это был брат Павла Кузьмича Матвей.

— Хлеб да соль, здорово живем! — поздоровался он с порога.

Ему отозвались нестройно, всем семейством. Настасья Авиловна усадила гостя, принесла ему тарелку, вилку.

— У вас, я вижу, за столом прибыло, — говорил дядя Матвей, приветливо кивая Валентину. — Давно ли?

— Еще не огляделся путем, — сказала мать.

— Насовсем, что ли?

— Похоже, да, — ответил Валентин.

Дядя Матвей повесил на спинку стула пиджак и, взяв вилку, поглядел на брата мутно-голубыми глазами.

— Где бы ни было хорошо, а в отчем-то доме лучше, д-да… и как тут у вас, братуня, жизнь в данный текущий момент?

— Живем помаленьку. Я вот на пенсию собираюсь.

— Юбилей, стало быть, справлять будешь?

— Чего же не справить! И сегодня, жаль, припозднился ты… — Павел Кузьмич поглядел на часы. — А то бы отметили встречу.

— Не, благодарствую, — сказал Матвей Кузьмич. — Нельзя мне потреблять ее ноне. Я ведь за ради чего поехал в город посередь недели? Пром-блема — зубы разболелись. Направление дали в областную стоматологическую поликлинику. Буду консультацию проходить. Это как же я на зубного врача дыхну, если с похмелья? Вот и маюсь, и терплю всю дорогу. Такая архитектура, что рвать придется. А я это дело шибко не переношу — хоть по рукам-ногам связывай.

Тут Игорь сочувствующе сказал дяде, что есть у него изобретение такое — электрические щипцы для удаления зубов методом местной вибрации. Прибор для безболевого удаления зубов, если по-научному. Очень, мол, легко будет зубы таскать, — как семечки из подсолнуха!..

Дядя Матвей чуть не прослезился от переполнившего его чувства благодарности. Дотянулся, похлопал Игоря по плечу, одобрительно воскликнул:

— Ну, Игоха, ты на все мастер! Как минимум, кандидат. Чисто архитектор!

Под словом «архитектор» он разумел нечто уж совершенно как бы из ряда вон выходящее.

За столом посмеялись, и дядя Матвей с удовлетворенно-кривой усмешкой обратился к хозяйке:

— Настюшка, я там в сенях туесок с черникой поставил — Клавдия кланяется.

— Давненько ты не бывал, — проговорил Павел Кузьмич, ложечкой остуживая чай в стакане.

Матвей Кузьмич выпрямился на стуле, кашлянул.

— Летом у нас, знаешь сам, время горячее. Сенокос сейчас, самая пора. Урочные сотки, как минимум, скоси. Кабы не зубы, ни за что бы не вырвался. Клавдия на ферме — тоже не уйдешь, дела. А вот вы — взяли бы и приехали. Своя-то машина, чего бы не приехать! Валентин пока не работает, Игорь отпуск бы взял. На выходные, так скажем хоть. Теперь грибы пойдут: вышли в лес компанией-то, я места знаю, — охапками набирай. И на машину, а тут Насте долго ли вынести на базар. И четвертной, как минимум, за один заезд!

— А что, мать, поторговала бы грибами? — благодушно спросил жену Павел Кузьмич.

— А отчего же нет? Не хитро дело, — ответила она.

— И я говорю! — обрадованно подхватил Матвей Кузьмич. — Поди не лишние в хозяйстве деньги — вон вам и Юлью замуж отдавать. Этих двоих тоже пора женить. Три свадьбы, как минимум. Это же раззор, помяните мое слово!..

Из-за стола Игорь и Валентин ушли к себе. Обменялись кое-какими насмешливыми замечаниями по поводу дяди Матвея привычки фигурно выражаться, и Валентин живо сочинил экспромт:

Мы пойдем с тобой по селу,

Хошь — в любой избе поселю?

Всюду тетки мои, дядья,

Хлеб да соль по утрам едят.

Они вынесут нам хлеб-соль,

Скажут: «Эва, парень-то свой!»

В пятистенке с тобой вдвоем

Припеваючи заживем.

Игорь — впокатушку, а Валентин обиделся отчего-то. Будто впервые смеялся брат над его «стихозами»!.. Ну да обида у него недолгая бывала; и сейчас, вспомнив застольный разговор, он спросил:

— А что это, Ига, ты насчет зубов дяде Матвею заговаривал? Насчет зуботаски?

Игорь вытащил папку с этажерки, начал показывать брату и объяснять чертежи и рисунки разных технических приспособлений собственного изобретения, были тут и упомянутые электрические щипцы для безболевого удаления зубов, и автомобильные щитки безопасности, которые на большой скорости, подобно закрылкам у самолета, увеличивали бы сцепление с дорогой, и следовательно, повышали надежность рулевого управления; был и фотоаппарат с добавочным боковым объективом, для съемок методом «скрытой камеры», и механические ботинки-скороходы с подталкивающими устройствами на каблуках…

Теперь и Валентина в смех бросило — так и завалился на кровать.

— Ну сразил! Объектив сбоку! Ботинки-скороходы, зуботаска!.. Вот это… архитектура!

— Смешно! — проворчал Игорь брюзгливо и удовлетворенно. — А самому такие каблуки приделать — небось поскакал бы!..

После чая, как дети разошлись по своим углам, Павел Кузьмич пересел к раскрытому окошку. Матвей Кузьмич устроился рядом, тотчас же засмолив едучую сигаретку. Когда они сели так, бок о бок, и разговор у них пошел неторопливо, обстоятельно.

— Значится, юбилей у тебя на носу, — говорил Матвей Кузьмич. — Что же, дело хорошее. Это если войну, и что в партизанах ты был, приплюсовать к рабочему стажу, то надбавка тебе к пенсии-то полагается!

С годами все реже вспоминал Павел Кузьмич войну, партизанский отряд имени Чапаева и товарищей, с которыми делил ту суровую, полную опасностей жизнь. Распространяться о своем военном прошлом он не имел привычки, разве что когда в особом настроении, как давеча с Виктором.

— Так что же? — не враз отозвался он.

— Усовершенствовать надо законодательство насчет выхода на пенсию, — сказал Матвей Кузьмич. — Чтобы с учетом всех заслуг прошлого.

Точно выговаривая брату, Павел Кузьмич с неудовольствием заметил, что у них в городе чем дальше, тем ощутимее перебои с продуктами: видать, неважны дела в сельском хозяйстве.

— И комиссию посылать не надо — факт наличный, — ответил брат. — Возьмем наш колхоз: все нынешним летом идет через пень-колоду. Хозяйство на глазах разваливается, а руководители и в ус не дуют. Зерновые на авось кое-что и соберем, без картофеля же как минимум останемся. Сено косить шефы городские помогут. С граблями-то они управляются, а косу в руках, сугубо говоря, и не держивали. Некому в деревне работать стало, такая у нас перспектива. В общем, сплошная архитектура…

Павел Кузьмич усмехнулся этой привычке брата к делу и не к делу ввертывать мудреные словечки. Матвей Кузьмич подергал усиками и сильнее зачадил сигареткой, роняя пепел в цветочные горшки и отдувая дым в раскрытое окно.

— Что это сигаретки у тебя такие едучие, — заметил Павел Кузьмич, брезгливо морщась. — Как самосад бывалошный.

— Не, фабричные. «Памир»… Так вот, я чему еще дивлюсь на себя, братуня, — продолжал Матвей Кузьмич. — Ну начисто всякий интерес к хозяйству потерял. Что к своему, что к колхозному…

Вышла из кухни Настасья Авиловна; поправила на кровати подушки, сдернула покрывало и сказала:

— А накурили вы тут! Спать не собираетесь?

— Зубы же у него болят, — напомнил ей Павел Кузьмич. — Может, Матвей, тебе анальгину выпить?

— Да не мешало бы, коли найдется.

Матвей Кузьмич принял таблетку и, как вышла опять хозяйка, сказал брату:

— Думаю я, Паша, и склоняюсь к тому, чтобы по осени нам с Клавдией в город перебраться. Такая предстоит пром-блема. Избу не знаю, продадим ли, а вот здесь бы приделок какой купить, чтобы недорого. До пенсии мне еще трубить и трубить. Устроюсь, глядишь, со временем квартиру получим. Много ли нам, как минимум, двоим-то надо!

Павел Кузьмич с недоверием поглядел на брата, вытер тыльной стороной ладони лоб. Услышанное было столь неожиданным, что он не знал, как и отнестись к этому.

— А работать где станешь? И Клавдия как? Она согласна?

— Тоже ей надоело ломить на ферме, сугубо говоря… без праздников, без выходных! Либо случись, как мне ноне, захворать — тащись с оказией в город. А работу я себе найду: в кладовщики, или по заготовкам.

— Гляди, тебе виднее, — как предупреждая о чем-то неладном, проговорил Павел Кузьмич. — А из больницы завтра сюда приходи. Ребята отвезут домой на машине.

Они еще посмотрели по телевизору программу «Время», обменялись некоторыми соображениями о международной обстановке — и отправились на боковую.

16

С утра братья не отлучались из дому, ждали дядю Матвея. Он пришел после обеда, бледный, с обвислыми усиками. К щеке он прижимал платок и не говорил, а мычал. Показал два пальца — два зуба выдернули. На предложение Настасьи Авиловны поесть мотнул головой и жестом показал на гараж: дескать, ехать бы поскорее. Игорь вывел машину. Дядя Матвей сел рядом с ним, Валентин привольно развалился на заднем сиденье — поехали.

Валентин был от поездки в восторге. Когда выехали за город, на него нашло вдохновение — он начал читать дяде стихи:

Не чурался я испытаний,

Не бежал от людской толпы.

На дорогах своих скитаний

Не растратил юности пыл.

Мне дороги любы любые,

Я их легких и не искал.

Лишь хотел, чтоб мы рядом были,

Чтобы ветры бились в висках.

Я в бригаде не был изгоем,

Уставая, не отставал.

И тебя, сторона родная,

Я любить не переставал.

— Сам пишет! — крикнул Игорь дяде Матвею.

— Шам? Шадно, — промычал дядя Матвей. — Мовец.

— Что он сказал? — спросил Валентин.

— Складно, говорит. Молодец, — перевел Игорь.

Он свернул на проселок; дорога пылила, и они подняли стекла. Дядя Матвей что-то объяснил Игорю, жестикулируя правой рукой.

— Что он говорит? — любопытствовал Валентин.

— Он говорит, дождя давно не было. А то бы сейчас заехали в одно место, и живо бы полный багажник грибов наломали.

Посмеиваясь, Валентин пригнулся вперед.

— Дядя Матвей, отчего наша деревня так называется — Гонобоблево?

Дядя промычал что-то, растопыривая пальцы и кивая за окошко, и Игорь перевел:

— Места, говорит, ягодные. Гонобобеля много растет. Голубики то есть…

Лес раздвинулся, слева и справа открылись поля. Гонобоблево стояло на пологом склоне, то ли поднимаясь в гору, то ли съезжая с нее. Остановились у избы дяди Матвея — три высокие окна на дорогу, покосившийся забор, крыльцо в три ступени.

— Ну, пошли, му-ычки. Мо-очком шчас напою, — говорил дядя Матвей, уже внятнее, чем по дороге. — Клавдия, видно, на ферме.

Через прохладные сени они прошли в горницу. Окна задернуты занавесками, на старых щелястых стенах — потускневшие фотокарточки в рамках, зеркало с облупившейся амальгамой, часы-ходики. Игорь сел на деревяннную лавку у окошка. Всякий раз в избе дяди Матвея его охватывала робость — чудилось, кто-то встает в углу, выглядывает с полатей, оживали чьи-то невнятные голоса.

Из кухни вышел дядя — без пиджака, в старых штанах; он смущенно погладил усики.

— Нету, ребятки, моока. Не принешла, видно, Клавдия. Пром-блема. Моэт, сырых яичек выпьете?

От яичек братья отказались. Дядя Матвей предложил квасу — квасу они попили в охотку.

— Располагайтесь, — совсем уже внятно проговорил дядя Матвей. — Отдыхайте. А я в поле — бригадира надо найти, как минимум. До обеда отпускал, а время уж, вона — пять скоро!

Братья сказали, что располагаться не будут, надо де ехать.

Они прошлись к заброшенной кузнице. Кузница обветшала и покосилась, готовая рухнуть, сквозь дыры в крыше заглядывало солнце, освещая кучу хлама, битые кирпичи.

— Здесь дед Кузьма лошадей ковал, — сказал Игорь, показывая на обрушенную загородку.

— Дед, прадед, — пробормотал Валентин. — А как считаешь, Игорь, откуда пошла наша фамилия?

— Очень просто, — край-то у нас какой? Мануфактурный, пестрядинный. Рядно — это материя такая, домотканая. Мешки из нее шили. На портянки шла.

— М-да, не звучит… «Вашим благородием»…

Неподалеку от кузницы несколько женщин и два мужика вилами скидывали в траншею траву; рядом стоял колесный трактор с тележкой. Дальше в поле еще два трактора волочили за собой косилки с выгнутыми хоботами. При виде этой картины что-то повернулось в душе Игоря.

— Пойдем, — сказал он. — Нехорошо торчать без дела на виду… когда другие работают.

У избы дяди Матвея их встретила тетка Клавдия. Она и заикнуться им не дала, чтобы уехать так, не евши, — накормила окрошкой, и с собой снеди положила. Пришел дядя Матвей, покряхтел, умываясь, и совсем уже разборчиво проговорил:

— Сомненье тут на меня нашло, думал, в город с Клавдией подаваться. А пригляделся нонче опять, как нервенно, да в спешке все у вас живут, — и ну его, думаю, с переездом этим! Будем здесь доживать… как минимум.

Братья переглянулись. Оба вспомнили, как вчера посмеивались над дядей Матвеем, над его словечками, — и сделалось им отчего-то неловко.

Тетка и дядя вышли проводить их к машине. Всполошенно разбежались бродившие по двору куры, и, заглушая их квохтанье, самозабвенно и звонко прокукарекал петух.

Домой братья ехали молча, испытывая смутное чувство вины перед родиной предков и увозя в душе, как напутствие, отголоски заливистого петушиного «кукареку».

17

Придя со смены, Виктор не задержался дома лишней минуты, только переоделся да написал записку: «Поехал на завод автокранов — совещание по экспорту». И заторопился на автобусную остановку, что у завода. В сером выходном костюме и рубашке с галстуком он испытывал некоторую неловкость, точно предосудительное что затевал. «То была не встреча, а свиданье, у того ль студеного ключа», — нервно напевал он, путая слова и перевирая мотив этой невесть когда и где слышанной песенки.

Он увидел Алю сразу, едва она показалась из-за угла. В брючном костюме, с сумочкой, она шла небыстрой размеренной походкой, высоко держа голову, — как непричастная ни к чему земному.

— Я уж думал, ты другой дорогой ушла! — радостно и с укоризной приветствовал он ее.

— В архиве чертежи искала, — отозвалась она несколько отвлеченно, точно мыслями оставалась еще там, у себя в отделе.

Вышли из автобуса на площади. Их внимание привлекли несколько зевак у памятника, окруженного елочками, сюда же подкатили две «Волги», убранные розовыми лентами, передняя с куклой на радиаторе. Вышедшие из машины невеста в свадебном наряде и жених в черном костюме положили к памятнику цветы.

— Ты свою жену… так привозил? — спросила Аля.

— Нет. Это напоказ. На публику в расчете. Ручаюсь, им бы неинтересно стало, если бы без свидетелей!

— Вот как? — отозвалась она рассеянно.

От площади они прошли к кинотеатру, афиша извещала, что демонстрируется двухсерийный фильм «Фараон». И хотя кинотеатр был не высшего разряда, и фильм шел не первый день, билетов на шесть вечера не оказалось.

— Может, на девять пойдем? — предложил Виктор.

Она пожала плечиками и усмехнулась так, словно принудив себя к этой усмешке.

— Поздно на девять.

— Дома беспокоиться будут? Съездим, ты предупредишь.

— Не о себе я, — сказала она, отводя глаза. — Что тебе жена скажет, если поздно вернешься?

У него же из ума вон, как и что объяснял ей прежде о своих семейных обстоятельствах. И выложил спроста, что оставил записку, будто уехал на совещание.

— На совещание — со мной? — насмешливо и колко заметила она.

Виктор взял ее за руку и оглянулся, точно ему мешало чье-то присутствие.

— Идем, Аля, поговорим… Я все объясню.

Прошли через улицу, в городской сад, и Виктор увлек спутницу в боковую аллею, чтобы сесть не на виду. Он с горечью отметил, что Аля села не рядом и затем еще немножко отодвинулась от него. Он достал папиросы и, не закуривая, начал говорить горячо, сбивчиво, о том что любит ее, что готов уладить всякие формальности хоть сейчас — ему ведь только развод взять…

— Хочешь, пока снимем комнату?

— А что скажут мои родители? Вообще все?

— Что нам все! Мы взрослые, сами за себя отвечаем! — говорил он, дивясь какой-то невольной фальши в собственных словах, и оглядываясь с таким ощущением, что где-то неподалеку батя.

Она медленно покачала головой и насупилась, избегая встретиться с ним глазами..

— Или уехать можем, — продолжал он.

— Куда?

Виктор подумал о дяде Гордее, который жил в Туле. Вот бы и пристанище на первое время: дядя будет рад оказать поддержку в таком непредвиденном случае. И сам тотчас же и усомнился: «Нет, вряд ли дядя правильно поймет…»

— Мало ли мест на земле, — добавил он без прежней уверенности.

— Мама не согласится, — сказала она.

— Я, конечно, старше тебя…

— Ах, не в этом дело!

На лице у него выступил пот. Уловил легкий, летучий аромат ее духов, увидел, как в досаде склонила она лицо. «Не туда у нас разговор идет, — подумал с горечью. — Ну пускай, проинформировали ее о моем действительном семейном положении. И она считает, что я обманывал ее. Но что же мне было сказать?..» Ему стало казаться, что испортил он все сам, сейчас, когда попер напролом со своими неуклюжими предложениями — снять комнату, уехать. Ясно, из-за чего он на это сорвался, — из-за бати. Сказалась-таки семейная профилактика. Не исключено, что в подсознании он все время держал это батино предупреждение…

Он тряхнул головой, выпрямился.

— Поедем сейчас куда-нибудь, посидим? Я знаю одно кафе.

— Знаешь, у меня… голова болит, — сказала она, вставая. — Поеду домой.

Он задержал ее руку в своей, заглянул в глаза:

— Я позвоню, хорошо?

Она промолчала. Так и расстались — с прохладцей. Виктор по пути к дому казнился: не получается у него с ухажерством, все нескладно да невпопад. Или, как говорится, куда ни кинь — везде клин.

— Что скоро как… совещание кончилось? — сказала ему, едва вошел, Таисья.

Что-то в ее тоне насторожило Виктора, но он пересилил себя, не дал подозрениям ходу.

— Сейчас подолгу не заседают, час-полтора — и повестка исчерпана.

18

В бюро пропусков Валентину выдали разовый пропуск; когда миновали вахтера, он спросил брата, зачем тут поставлены тумбы, как при входе в метро.

— Автоматика, — объяснил Игорь. — Вот отладят ее, доведут до дела, и будет порядок. Пропуск опустил в прорезь — добро пожаловать.

С первых шагов по заводу Игорь подтянулся, построжел. В кузнечном цехе в лицо им ударила тугая волна горячего воздуха. Придерживая брата за плечо, Игорь махнул рукой в сторону ближайшего молота, крикнул на ухо:

— Вон батино орудие!

Ни в одном из двух рабочих, занятых у молота, Валентин не признал отца.

— Пойдем ближе?!

Игорь помотал головой:

— Не любит, чтобы глядели!

Они прошли в литейный, постояли — в почтительном отдалении — у плавильных печей, затем вдоль стены, мимо остывающих изложниц с литьем, на обрубной участок, в хозяйство Виктора. Здесь, в пыльном воздухе, дробно стучали пневматические молотки, визжали и выли наждачные круги; рабочие в брезентовых куртках, в защитных очках и рукавицах изъяснялись жестами.

К ним тотчас подошел Виктор — в спецовке, в мятом берете, лицо потное, в копоти.

— Экскурсанты? Комиссия?! Дать вам рукавицы и очки? Мигом к делу приставлю! — кричал он и раздвигал руки так, словно хотел сграбастать их.

— Громкий у тебя цех! — крикнул ему Валентин. — На сколько децибел?!

— На все сто! — откликнулся Виктор.

Он оттеснил братьев к боковому выходу и там уже спросил, чего они тут околачиваются.

— С производством знакомимся, — отозвался Игорь насмешливо. — Проводи почетных гостей?

— Не могу! Несу вахту…

Он сделал рукой под берет и вернулся к себе, а младшие пошли в механический. Здесь Валентин присмирел и аккуратно, шаг в шаг ступал за братом.

Остановились возле Аникина. Аникин отвел резец, выключил станок.

— Как дела? — поинтересовался у него Игорь.

— Не очень, чтобы очень, — откликнулся Аникин с ухмылочкой. — Ну и не так, чтобы уж так!

Игорь неприметно подморгнул брату: видал, какие у нас артисты! И, отметив замасленную повязку на левой руке у сменщика, весело спросил:

— Яблоки, говорят, шибко уважаешь?

Прикусив губу, Аникин вызывающе посмотрел на него.

— А как же!.. Ну а ты — скоро выйдешь-то?

— Самому не терпится.

— Выходи давай.

— Ладно, — сказал Игорь.

Он покрутился еще немного возле станка, взглянул на пустую кабину крана, отогнанного в дальний конец пролета, и позвал брата на выход.

На улице сиял солнечный день. Они прошли мимо круглого бассейна, где из трубок перекрестными струями выбивался водяной конденсат и в распыленной влаге висела тускловатая радуга, повернули к курилке. Сели на скамью у вкопанной в землю бочки, и Валентин закурил.

— Как наш цех? Как завод? — спросил Игорь.

— Ничего производство. Мощное, — покровительственно сказал Валентин, как бы утешая в чем-то брата.

— Да уж надо полагать, — проговорил Игорь почему-то обиженно.

— А слышь, что я скажу, Ига. Вроде ни батя, ни Виктор не хотят… ну, чтобы я на заводе работал. Будто я разгильдяй, им марку подпорчу!

— Мнительность, Валя. Просто они не хотят давить на тебя. Предоставляют свободу действий — цени.

19

После обеда они занимались у себя в комнате: Игорь сидел над учебниками, Валентин, полулежа на кровати, что-то писал и черкал в тетрадке.

До приезда Валентина в комнате соблюдался относительный порядок, теперь же воцарился кавардак — всюду разбросаны бумаги, книжки, пахло табачным дымом, на подоконнике валялись окурки и со стены лихо улыбались вырезанные из журналов девицы. Игорю то тут, то там попадались на глаза клочки бумаги со стихами брата, вроде «Что чувства выражать словами, — не хватит слов. Пойду-ка лучше наломаю в лесу я дров…» Эти «стихозы» братца смешили его; и вообще с приездом Валентина жизнь у него шла насыщеннее, веселее.

Валентин ворочался, кусал ручку. Он прочитал брату две строки: «А за окном береза белая, все понимает — и молчит», — и пожаловался:

— Вот, заколодило. Все пишут про березу: береза, береза!.. А что в ней толку, — если взять практически?

— Ну уж не скажи, возразил Игорь. — Береза — символ нашей, срединной России. А пользы от нее, пожалуй, больше, чем от любого другого лиственного дерева. Из бересты деготь гнали, лапти и туески плели. А березовый сок! Веники!.. Березовая роща! Да деревню любую нашу возьмем, чтобы без берез, — как много она потеряет!

— Деготь, лапти, — буркнул Валентин. — В стихи это все не ложится.

— А ты посиди под березой-то, послушай. Что-нибудь она тебе и нашепчет, — не без лукавинки подсказал Игорь.

Валентин уставился долгим взглядом за окно. Потом засопел, почесал за ухом и, осклабясь, сказал:

— Вот, нашел!

Сижу под березой, не евши с утра,

А время давно отобедать.

Береза шепнула: «Товарищ, пора

Березовой каши отведать».

И опять Игорь не удержался от смеха.

Снаружи на раму села синичка, тюкнула клювом в стекло — будто привет сказала. Валентин поднял глаза к потолку, тряхнул лохматой головой и предложил:

— А давай, Игорь, напишем роман.

— Рома-ан? — протянул Игорь ошарашенно. — О чем, к примеру?

У Валентина и на это ответ готов — тотчас начал излагать сюжет. Любили друг друга, сказал, парень и девушка. Ну вот, призвали парня в армию, и девушка, понятно, очень по нем грустила. Переписывались, конечно. И вот однажды он написал ей, что при несении службы попал в аварию, и наверное, дадут ему инвалидность. Она, понимаешь, тут крепко задумалась и ничего ему не ответила. А к ней давно один друг клинья подбивал. И мать у нее такая дотошная, письма, которые к ней, читала, ну и ясно, стала давить на психику: выходи да выходи за этого, Павлушку своего дождешься или нет, вопрос открытый. Уговорила, в общем, дочку. Вот, поправился Павел, приезжает в отпуск. С медалью, не то и с орденом, жив-здоров, черт побери! А подруга-то — замужняя женщина, и ничего тут не попишешь. Встретятся они, поговорят по душам — и разойдутся, как в море корабли. Уедет Павел, а подружка его поймет, что любит только его, и порвет со своим постылым мужем. Мощно?..

Игорь пожал плечами и хмыкнул, увидев в этом сюжете некий намек в свой адрес.

— Валяй, пиши завязку, — сказал он, начиная складывать в папку книги.

— Далече ли? — спросил Валентин.

— В библиотеку, потом на собрание.

— На собрание? Ну, е-мое, чтобы я с больничным да на собрание пошел… Это уж извини-подвинься!

Игорь накоротке прочитал ему нечто вроде лекции: человек рожден для деятельности. А праздность до добра не доводит. Тоже как бы с намеком вышло.

— Ну, ты подкованный, — сказал Валентин. — Эрудит! А все-таки, скажи, скучно мы живем, а? Ни в театр, ни в кино. Я уж не говорю о танцах… Слушай, у тебя есть дукаты?

— Сколько тебе? — спросил Игорь, догадавшись, что брата интересуют наличные.

— Пять рупий.

Игорь дал ему пять рублей.

— Это на парикмахерскую, — пояснил Валентин, взъерошивая волосы на затылке. — Пока батя в самом деле под конвоем не повел. Сигареты тоже кончились. И хочу зажигалку купить… С первой получки верну.

— Да ладно, — отмахнулся Игорь.

Валентин поехал в гостиницу у вокзала, занял очередь в парикмахерскую. Он снова держался вежливо, даже изысканно. Сел в кресло перед большим зеркалом, начал пристально себя разглядывать.

— Пожалуйста, будьте добры, под польку, — очертив над головой круг, сказал он парикмахерше. — Под молодежную.

Девушка-парикмахерша с подсиненными глазами и длинными ресницами оценивающе оглядела его шевелюру.

— И не жалко?

— Снявши голову по волосам не плачут, — бесшабашно отозвался он.

— В институт поступаете?

— Вообще-то да, — не раздумывая, подтвердил Валентин. — А что, волосатых точно режут?

— Не знаю. Многие, как поступают, стригутся, — сказала она, и для разгона пощелкала ножницами у него над ухом.

— Да, почешешься. Поставят двойку, и докажи поди, что за длинные волосы! — резюмировал Валентин.

Он с болезненным любопытством смотрел в зеркало на свою торчащую из простыни голову, на опадавшие светлые волосы, и чем меньше у него оставалось волос, тем больше, оттопыренней казались уши, и рот сделался по-лягушечьи широким, и глаза навыкате, с ущемленным каким-то выражением.

— Одеколоном освежить?

— Да, пожалуйста…

Он учтиво поблагодарил девушку, расплатился, затем пошел к табачному киоску, где купил две пачки сигарет «Пегас». Посчитал оставшиеся деньги, задумался. Хорошая зажигалка стоила пять рублей, а та, которая за три шестьдесят, ему не понравилась. И потом, за эти деньги можно купить триста шестьдесят коробков спичек, если по коробку в день, то на целый год обеспечен. И ни бензину тебе, ни кремней… Лучше выпью-ка я пива, решил он, и снова направил свои стопы к гостинице, где на первом этаже был ресторан.

20

В красном уголке после дневной смены собирались рабочие кузнечного цеха; садились, кое-кто докуривал, держа папиросу в кулаке, перебрасывались словом-другим и поглядывали на покрытый красной скатертью стол на сцене. Ефима Бобылева, встретили шутками.

— Сместил шефа, Ефим?

— Радехонек, верно? Изжил Кузьмича!

— Да ну, мужики, — отговаривался Ефим. — Попробуй кто его изживи. Послушайте лучше, какой мне нынче сон приснился: будто я на своей жене в другой раз женился!..

Со смехом и шуточками стали рассаживаться по рядам. В красный уголок вошли начальник цеха Блинков, секретарь партийного бюро Горовой, председатель цехкома Пластухин и виновник сегодняшнего торжества Павел Кузьмич. Как и полагается юбиляру, был он в новом костюме с орденскими планками, смущенный и более обычного красный лицом.

Открыл собрание Пластухин. Он говорил соответствующие случаю слова, а Павел Кузьмич глядел в зал, на знакомые лица, слушал, как хлопали, и думал: «А ведь ждано было этого, ждано!»

Затем начальник цеха зачитал приказ директора завода: «За многолетнюю трудовую деятельность, активное участие в общественной жизни и в связи с уходом на пенсию по возрасту приказываю — кузнецу кузнечно-прессового цеха тов. Ряднову П. К. объявить благодарность, выдать денежную премию в сумме 40 рублей и постоянный пропуск на завод».

Блинков пожал юбиляру руку, потом Пластухин вручил ему Почетную грамоту обкома профсоюза и подарок от коллектива цеха — настольные часы…

Секретарь партбюро Горовой, тоже ветеран войны, сидел бок о бок с юбиляром. Когда ему дали слово, он отметил фронтовое прошлое Павла Кузьмича, его участие в партизанской борьбе, сказал о боевых его наградах и награде за ударный труд на производстве — ордене «Знак Почета». Отметил он и то, что Павел Кузьмич многих рабочих обучил своей специальности, что по стопам отца идут сыновья: Ряднов Виктор — в литейном цехе, и Ряднов Игорь — в механическом…

После торжественного собрания треугольник и юбиляр прошли в кабинет начальника цеха. Была извлечена бутылка шампанского, что делалось в тех лишь случаях, когда провожался кадровый, заслуженный рабочий или командир производства.

Хлопнули пробкой, Пластухин наполнил бокалы.

— Ну-с, Павел Кузьмич, — будь здрав! Дорогу к нам не забывай.

— А захочешь стариной тряхнуть, поработать — милости просим!..

По дороге домой Павел Кузьмич прислушивался к тиканью часов в картонной коробке и переживал заново минувшее торжество. Он даже шаг посбавил при мысли, что упустил Горовой один момент: ведь и Настя у них ветеран завода! И пожалел, что не были на чествовании сыновья, пусть бы знали — Рядновы на заводе не случайные люди, тут у них крепкие корни. Династия!.. Интересно, что бы они сказали?.. И самокритично охладил себя, подумав: «Списали батю», — вот что сказали бы.

21

Весь этот день Виктор был на участке. Оставаясь один в кабинете мастеров, он тянулся к телефону — и одергивал себя: не время! Лишь в половине пятого набрался решимости и позвонил Але. Разговор не получился: он и двух слов не успел сказать, как она положила трубку. Он держал трубку с короткими, жалящими гудками и не знал, что делать дальше.

Однако жизнь шла своим чередом, и на следующий день он крутился на работе, как заведенный, и неуемный голос его слышался то здесь, то там.

— Делянкин, какого дьявола балансиры возишь, когда велено шестерни?!

Обрубщик Делянкин, перевозивший в вагонетке детали из литейного на обрубку, стал оправдываться: чтобы загружать в вагонетки шестерни, надо было перетаскивать их через балансиры; он, дескать, подумал и решил, что сподручнее сперва перевезти балансиры.

— Подумал! Решил! А я что, задание даю — не думаю? — негодовал Виктор. — Шестерни до обеда надо было отправить в механический цех, а теперь когда они попадут?!

— Так-то оно так… — бормотал Делянкин, не зная уже, за что теперь и браться.

Виктор распорядился выбросить балансиры, и вместе они загрузили вагонетку отливками шестерен. Затем, тяжело дыша, он пригнулся к Делянкину и раздельно сказал:

— Пока не вывезешь все шестерни — и не курни!..

В столовую он пришел за несколько минут до того, как хлынуть потоку заводоуправленцев; неприкаянно потоптался в хвосте реденькой очереди у раздачи, мотнулся к двери, где вывешено меню…

В столовую начали врываться управленцы, дверь то хлопала, то держалась открытой, пропуская зараз по несколько человек, очередь на глазах вытягивалась. Виктор отошел в сторону, и, улучив момент, шагнул к очереди следом за Алей, и оказался сразу за ней. Он поздоровался и в ответ не услышал ни слова — лишь ни к чему не обязывающий кивок. Затая дыхание, он потянулся за подносом и негромко, но внятно сказал:

— Аля, нам надо… поговорить.

Девушка мельком взглянула на него, поверх него, — он отметил дрожащий подбородок, выражение обиды на лице.

— Нет, нет, — отозвалась она, стоя к нему боком и как бы защищаясь вздернутым плечиком. — Нет-нет, не надо…

«Вот и все», — подумал он. Дальше стоять рядом с ней и делать вид, будто ничего не случилось, у него не достало сил. Неуклюжим маневром пропустил вперед себя несколько человек, поставил на поднос какую-то еду…

После смены он остался на участке еще не меньше часа, и когда заявился домой, Таисья и Андрейку уже привела, и на кухне у нее готовился ужин. Виктор пришел в комнату и сел на диване, точно гость.

— Что, опять что-то на участке стряслось? — спросила супруга.

— С чего ты взяла?

— Да пришел, сел… как прибитый!

У него не было заведено делиться с ней производственными затруднениями, а тут словно нашло что: рассказал о попытке руководителей цеха спихнуть по кооперации другому заводу негодные отливки, и как он сорвал эту сомнительную операцию. Он ждал от нее укоров, мало де синяков да шишек получаешь, так еще нерасположение начальства схлопотал! И удивился, когда Таисья сказала:

— И правильно! Нечего у них на поводу идти. Сами потом открестятся, а ты в виноватых ходи!

Виктор посмотрел на нее недоверчиво; отметил неприбранные волосы, выцветший затасканный халат.

— Ты что все растрепой ходишь! Новый халат сшей. Брючный костюм себе закажи.

Она от неожиданности поперхнулась.

— Ты… ты считаешь, мне к лицу?

У него скулы свело. Кивнул неопределенно, сказал:

— Да… И давай ужинать, что ли.

22

Открыв Юльке, Тамара пригласила ее в комнату.

— Пройди, посиди, я сейчас, — сказала она, склоняясь над раскрытым чемоданом.

Квартира у них однокомнатная, с хорошей мебелью — две деревянные кровати с полированными спинками, сервант, большой телевизор и посередке круглый стол. Юльке здесь нравилось, и она мечтала, что неплохо бы и ей со временем поселиться в такой квартирке.

Хотя Тамара уверяла Игоря, будто мамаша подговаривала ее перейти на завод с тем расчетом, чтобы не засиделась в матерях-одиночках, на самом деле не это имело решающее значение; они располагали так, что если вдвоем на заводе работать станут, то скорее продвинутся в очереди на обмен квартиры.

Юлька посидела какие-то минуту, две и собралась уходить. Тамара хотела угостить ее домашним печеньем, но Юлька головой мотнула и сказала:

— Не хочется что-то. Спасибо, пойду… А то прогуляемся до нас?

— Ой какая ты непослушная, — укоризненно-ласково выпела Тамара, в точности изобразив интонацию воспитательницы детсада, которую Юлька тоже хорошо знала.

Они привычку взяли разговаривать в такой манере, и обеим это нравилось. Но на сей раз Юлька игру не приняла и предложила обычным своим, на сей раз каким-то тусклым, удрученным голосом:

— Не то прошвырнемся чуть, а?

— Ой какая ты несговорчивая, — пропела Тамара.

И оставила чемодан. Наказав матери присмотреть тут за Леной, взяла сумочку и перед выходом погляделась в зеркало, поправила прическу.

С безоблачного неба светило предвечернее солнце; повеивал ветерок, наносил пыль и бензиновую гарь, и стоял шум, неумолчный городской шум, который все как будто затихал и не мог затихнуть.

Они повернули за угол, по тротуару пошли медленнее. Юлька хмурилась, покусывала губы, и походка у нее сделалась неровной, так что Тамара не могла приноровиться к ее шагам.

— Знаешь, Тамара, о чем тебя спрошу… Только никому-никому об этом, хорошо? — заговорила Юлька. — Вот если бы твой парень, он бы говорил, что любит тебя, и все такое… а сам бы с другой в то же время?

По лицу Тамары скользнула болезненно-смешливая гримаска. Она отмахнула сумочкой шаг, обратила блеснувшие глаза на Юльку.

— Володьку своего с кем засекла? — спросила иным уже, обыденным тоном.

Юлька смешалась, покраснела и как-то через силу сказала, что да, видела Петухова с другой. Видела, как он остановил свою машину, и вышла из нее этакая фифа, да еще чмокнула его.

— Он тебе объяснялся? — спросила Тамара. — Предложение делал?

— Осенью говорил… поженимся, — пробормотала Юлька.

Тамара участливо взяла ее под руку. Она не то чтобы принимала слишком близко к сердцу эти пустяшные, на ее взгляд, терзания, но все время помнила, что Юлька сестра Игоря.

— Присмотрись к нему, — посоветовала она. — Если он такой, вашим и нашим, то дай от ворот поворот и выбрось из головы.

Склонив голову, Юлька облизнула губы. Сказала негромко, тоскливо:

— Мне-то, видишь ли, назад… повороту нет.

— Почему? Ты в положении, что ли?

Юлька кивнула и крепче сжала губы, и у нее слезливо замигали глаза.

— Это меняет дело, — рассудительно сказала Тамара. — Он, Петухов твой — знает?

Юлька мотнула головой и, не в силах более сдерживаться, всхлипнула.

— Ну вот что, Юль, погоди. Уладится, авось… если не последний он негодяй. Ты молчи только пока, виду не подавай. Ну, что видела его, с этой. Важно тоже и простить иногда.

Поддержка подруги приободрила Юльку. Конечно, время еще есть, и важно не вешать голову. Петухов же слово дал, поклялся, что осенью поженятся. Соображать должен, что если на попятную вздумает, — не пройдет ему номер. А ту фифу она ему еще припомнит, о-ей, как припомнит!..

Ноги сами привели их к Юлькиному дому. Постояли у калитки, будто в сомнении, не повернуть ли обратно, — и вошли.

Из-за дома, из сада, раскачиваясь небрежно и держа руки в карманах, вышел Валентин. Тамара не сразу признала его, одетого по-домашнему, стриженого. Да и вид у него был не прежний, не задорно-почтительный, а какой-то тусклый — пришел он из ресторана в порядочном подпитии, и крепко нагорело потом от бати…

23

Во дворе у Рядновых не засиделись — Юлька будто в рот воды набрала, Валентин был хмур и неразговорчив, Игорь торопился на футбол.

— Пойду тоже, — сказала Тамара. — Надо чемодан дособирать.

— Нам по пути, — отозвался Игорь, пропуская ее в калитку.

Они пошли тенистой улицей в ту сторону, где парк и стадион. Игорь видел вокруг всякую ерунду, вроде мелькнувшего в раскрытом окне лица, притаившейся под забором кошки, обрывка красной ленты в ветках акации, взметнувшейся над крышей стайки голубей, — и только в глаза Тамаре не отважился поглядеть.

— Уезжаешь куда? — спросил он с деланным безразличием.

Она будто нарочно не заговаривала первой, но отозвалась сразу.

— Мама едет. В отпуск, в деревню. И Лену берет с собой.

Повернули в безлюдный переулок, вышли на площадь у стадиона. Через турникеты в ворота поспешали последние болельщики. А у Игоря и из ума будто вон, что на футбол ему надо; лишь заслышав знакомый, волнующий гул заполненного стадиона, он сожалеюще вздохнул.

— Опоздал? — спросила Тамара.

— Ерунда, — ответил он. — Я уж раздумал.

— Если из-за меня, то напрасно.

— Надо же тебя проводить!

— Вот уж и необязательно совсем!

Он еще взглянул на ворота стадиона, вынул из кармана билет — и разорвал.

— Что же ты?..

— А, обойдусь, — проговорил он, точно утешая ее.

— И жалеть не будешь? — покровительственно и насмешливо спросила она.

— Буду. Но не шибко, — сказал он; споткнулся на ровном месте, озадаченно поглядел под ноги — и сменил разговор: — А ты видишься с тем… с бывшим своим?..

Он старался напустить на себя равнодушный, скептический вид — и с каждым шагом самому все яснее становилось, что больше не сможет противиться своему чувству. У Тамары же в отношении к нему после признания Юльки наступил перелом, что-то щемительное, нежно-заботливое проскальзывало во взгляде и в интонациях голоса.

— Он погиб. Еще зимой, — сказала она. — В аварию попал. Он шофером работал.

Игорь опустил глаза и спросил не сразу, через силу:

— Как же ты за него… вышла?

Тамара невзначай задела его плечом, он резко откачнулся и сбился с шага. Лишь немного погодя сам коснулся ее плеча, как бы давая понять, что перед тем отшатнулся непреднамеренно.

— Да как, — начала она негромко, доверительно. — Передумано было всяко. Ты вдруг замолк: месяц нет письма, другой. А он меня и встречал с работы, и на работу провожал. Думаю, тебе не нужна, никому не нужна, а тут, может, судьба, зачем же пренебрегать. Мама советовала: «Парень смирный, любит тебя, чего еще перебирать!» И решилась. Когда ты написал, мне уж и отвечать нечего было! Конечно, и сразу жалела, и потом, да назад не воротишь. Что было, то и сплыло…

Игорь, как-то само собой получилось, взялся за ремень ее сумочки, и руки их сошлись; у него вразнос, на пределе застучало сердце.

— Ты чем сегодня занимался? — спросила она.

— Физику повторял. В институт готовлюсь.

— В какой?

— В машиностроительный, естественно. И не решусь: на вечернее отделение поступать или на дневное.

— Почему бы не на дневное?

— А вдруг жениться надумаю?

— Есть кто на примете? — спросила она отчужденно и независимо.

— То верится, что есть, то кажется — нету.

— Да-а, — протянула она. — На вечернем-то — шесть лет?

— Шесть. И работу оставить — как-то непривычно.

— А знаешь, я, пожалуй, тоже смогла бы работать токарем.

— Ну да?! — отозвался он недоверчиво.

Она призналась, что часто наблюдала за его работой на станке (сверху ей хорошо видать), почти все токарные операции знает.

— Я чувствовал, когда ты смотрела, — признался он.

Теперь Тамара с его интонацией проговорила:

— Ну да?

— И сбился раз. Две детали запорол.

— Я помню: стукнул одну о другую и отшвырнул. И головой покачал.

Они прошли еще немного, и Тамара остановилась перед своим домом. Повернувшись к спутнику, ладошкой накрыла его руку, удерживая на ремешке сумки. Тут на Игоря накатило что-то озорное, смешливое, — прочел ей стихозу Валентина:

Я не знаю, какого цвета

глаза у моей, любимой,

И какого размера

носит она сапоги…

— Тридцать пятый, — быстро откликнулась Тамара.

И засмеялись оба. Теперь они стояли тесно друг к другу, так что Игорь касался ее плеча и обнаженного локтя, близко видел светло-голубые, дерзкие и зовущие ее глаза. Под настроение еще из стихов брата процитировал: «Что чувства выражать словами? Не хватит слов. Пойду-ка лучше наломаю в лесу я дров!..»

— Ох, уморил! — смеясь, воскликнула Тамара. — Это кто же такие стихи сочиняет?

— Валька наш. Он и не такие умеет!

Затем они, утихомирясь, постояли в молчании. Перед тем, как расстаться, Тамара сказала, что отпросилась с работы на весь завтрашний день, а своих проводит утром. И пригласила его к себе.

— Часов в десять. Придешь?

— Хорошо, — согласился он просто — как будто давно ждал приглашения. — Этот твой дом?

— Ой, верно, — прошептала она. И сказала номер квартиры, какой подъезд и этаж. — До завтра, Игорь?

— До завтра, Тамара!

24

День сходил на закат; тускнело и наливалось синевой небо, в кустах и под деревьями густели тени. Загорались окна домов, мигали подфарниками и красными стоп-сигналами машины на дороге. Игорь шел размягченный, не спеша. Дышалось легко, и только в одном месте у высокого забора навеялась некая прогорклая струя, словно поблизости жгли автопокрышки.

Впереди у тротуара стояли три парня, окружая четвертого, явно не из их компании. Этот четвертый держал обеими руками портативный магнитофон, из которого звучала ритмическая бодрая музыка. Двое из троицы были невысокие, один с обшарпанным вздутым портфелем, другой в пестрой, словно сшитой из нерусских газет рубахе, и третий долговязый, худой, с сигаретой в зубах. Троица, похоже, вознамерилась отобрать у парняги магнитофон, все наигрывавший музыку.

— Не надо… Не мой! — резанул Игорю слух плаксивый голос того, с магнитофоном.

Игорь сбился с шагу и повернулся к ним, уже зная, что не минует приключения.

— Эй ты, с музыкой! — крикнул насмешливо. — Чего ты к парням пристал? Они идут, никого не трогают!

Трое смешались от неожиданности, а тот, с магнитофоном, рванулся из окружения, и деру — откуда только прыть взялась!

И, как водится в таких случаях, парни переключились на Игоря — подступали к нему, обходя с боков. Он, не спуская глаз с того, печатной рубахи, вскинул левую руку с раскрытой ладонью и сказал:

— Обознался, ну!

Долговязый первым шагнул к нему — и Игорь получил резкий удар в лицо. Он прикрылся рукой и, чтобы удержаться на ногах, шагнул назад, к забору. Газетная рубаха деловито, будто озабоченно даже, ударил левой Игорю под дых, а правой — с размаху — по скуле.

— Обознался, да?!

И они, как ни в чем не бывало, пошли прочь. Только третий, с портфелем, помедлил секунду, словно раздумывая, надо ли ударить и ему. Но поглядел на уходивших дружков и видно решил, что достаточно…

После второго удара Игорь отступил еще, а затем, сжимая кулаки, дважды шагнул вперед, на прежнее место. Сначала только ярость ослепила его, и почудилось, что колыхнулась под ногами земля. Он хотел закричать — не хватило дыхания. Соленый привкус на языке… Пульсирующая боль в висках… А те уходили, не оглядываясь. Нет, оглянулся, который с портфелем, будто в сомнении, не вернуться ли.

Он вынул платок, вытер губы. И побрел к дому, неслышно постанывая от унижения.

Валентин лежал в кровати, не спал.

Игорь молча разделся, лег.

— Как сыграли наши? — подождав, не заговорит ли брат, спросил Валентин.

— Не был я на футболе, — ответил Игорь приглушенно, в подушку.

— Е-мое, с Тамарой, значит? Закрутился?.. — начал было Валентин. И, услышав сдавленный стон брата, вскинулся — Игорь, ты что? Ты чего, а?..

Волей-неволей пришлось рассказать о стычке. Не хотелось распространяться об этом, но и умолчать он не мог.

— Ну, г-гады! Трое на одного, а! — ругался Валентин, тыча кулаком в подушку. — Их же, гадов, развелось!.. На них облавой ходить надо. Они как выглядят, эти-то?

Игорь рассказал, как парни были одеты — долговязый, и двое других, невысокие.

— Который один поменьше, у того шрам на подбородке. А длинный с усиками, ходит так… расхлябанно.

— Один длинный, два коротких, — пробормотал Валентин. — Мы ж их… на дне моря сыщем! А может, с вашего завода?

— Нет, что ты — не наши! И ведь что странно: я же их, сукиных сынов, от тюрьмы спас. Их бы как за групповой грабеж судили!..

— Вот и пускай бы им вкатали!

— Ладно, спим, — сказал Игорь.

…Он проснулся в холодном поту и некоторое время лежал без движения. Ему не надо было смотреть на часы — знал, что около двух ночи, он часто просыпался в это время. Чуть слышно посапывал Валентин. Игорь хотел позвать его, но раздумал, и, ощущая странный, горячий разлив в груди, встал и осторожно шагнул к столу. Нащупал патрончик с таблетками, но рука дрогнула, и патрончик покатился… слабо звякнул о пол. Он отступил, чтобы наклониться, и знакомое ощущение зыбкости охватило его. Шагнул к постели, и это было последнее доступное ему усилие. Он упал мягко, на бок.

И сомкнулась тьма.

25

Проводив своих на автовокзал, Тамара на обратном пути заглянула на рынок, купила яблок, цветов. Букет выбрала не яркий, сдержанный, в самый раз на будний день.

Дома она перемыла на кухне посуду, убрала в квартире. Занималась она этими обыденными делами в приподнятом настроении, напевая. Вот уж никогда не думала, что домашние хлопоты могут доставлять удовольствие… Потом она примерила перед зеркалом одно платье, другое, и остановилась на простеньком, ситцевом, в котором и дома свободно, и на улицу можно выйти.

Она знала, что если сидишь сложа руки, ждешь, то время невыносимо долго тянется, — и решила пока заняться шитьем. Разложила на столе выкройки, обрезки ткани, взяла иголку, нитки… Чтобы не получилось так, будто она тут бездельничала, будто у нее только и заботы было, что его дожидаться. А прибрать эту муру будет делом одной минуты!.. Впрочем, шитье все равно не пошло, и Тамара убрала рукоделье, не дождавшись Игоря.

Когда время перевалило за десять, песенное настроение у нее сменилось удрученностью. Стоя у окна, кусала ногти (дурная привычка, за которую частенько перепадало от матери), и на ум ей приходили самые нелепые предположения. Родители Игоря не пустили? Либо поручение какое неотложное дали? Что-нибудь дома у них случилось?..

Половина одиннадцатого — все, больше ждать она не могла. Ничего, она переломит гордость, пойдет к ним и спросит Игоря. Что тут такого особенного, знакомые же…

Погруженная в свои думы, она ничего не замечала вокруг — и столкнулась нос к носу с Юлькой. А та как будто и не узнала вовсе ее.

— Юль, привет! Куда разлетелась? — протараторила нарочито резво Тамара — и лишь затем разглядела опухшее от слез Юлькино лицо.

— У нас Игорь… умер, — сказала Юлька.

Тамара отшатнулась.

— Как же так? Ведь мы вчера только… чтобы сегодня, — бессвязно говорила она, цепко держа Юльку за рукав платья и решительно не зная, куда теперь идти…

В тот день впервые повеяло предвестием осени; затянуло облаками небо, похолодало, ветер вздымал и гнал по улице пыль, заметнее сделались желтые пряди на тополях и березах.

К одиннадцати часам у дома Рядновых собралась толпа — соседи с улицы, заводские рабочие. Подходили еще, переговаривались приглушенно.

— Отчего помер-то?

— Хулиганы, бают, побили.

— Хулиганья развелось!..

— Нет, сердечную недостаточность признали.

— Молодой был, только бы жить…

Из подошедшего автобуса вышли музыканты с трубами, скучились у забора. В прорыв облаков выглянуло солнце, инструменты ослепительно сверкнули — точно подали сигнал к началу обряда.

Тамара остановилась у соседнего дома и не подходила ближе, она боялась разреветься на людях. Она отпросилась со смены и не успела забежать домой, переодеться, — на ней были рабочие брюки и куртка, волосы стянуты неуместной сейчас и здесь красной косынкой.

Вот отворилась калитка, стали выносить венки. За венками вынесли гроб, поставили на табуретки, и тут же встали для последнего прощания родные. Опять сверкнули на солнце трубы, зазвучала пронзительная, надрывная музыка… Тамара вдруг вспомнила зал бракосочетания, свадебный марш, — и она расплакалась.

Машины уехали, толпа разошлась. И только тогда Тамара пошла к опустевшему дому, пошла неуверенно, стараясь не ступать на разбросанный перед калиткой еловый лапник. Во дворе, послышалось, заскулил Дик.

Какая-то непонятная сила влекла Тамару во двор Рядновых. Она отворила калитку, вошла. Села на лавочку под березой и с тревожным, суеверным предчувствием огляделась, — почудилось, что в саду кто-то прошел, легконько колыхнув ветви… Лохматый, понурый, приплелся к ней Дик, ткнулся мордой в колени. Тамара погладила собаку и, всхлипнув, горестно прошептала:

— Вот и остались мы, Диченька…

Она стащила с головы косынку и, пряча лицо в ладонях, заплакала неутешно, навзрыд.

26

На третий день после похорон сына Настасья Авиловна не поднялась с постели. Позавтракала и убежала на работу Юлька, попил чаю поздно проснувшийся Валентин, побродил по саду и вернулся в дом Павел Кузьмич, а она все лежала, открывая порой глаза, безучастно глядя в потолок.

— Что, мать, — скорую вызвать? — предложил Павел Кузьмич.

— Не надо. Не болит у меня ничего. Только встать вот силушки нету.

— Чаю, может, подать?

— Не надо покуда. Авось, оклемаюсь…

Как и многим женщинам ее поколения, невзгод Настасье Авиловне выпало в жизни с лихвой. Война, голод, работа на заводе в горячем цехе и домашнее все хозяйство, и то мать хворая, то Витюшка болел, а тут извещение принесли на Павла, что пропал без вести. Старуху-мать схоронила, и уж после Павел объявился. Загодя весточку подал, уготовилась она и ждала, ждала, веря и не веря в его возвращение. Через год какой его родителей схоронили, тут уж как заведено, время подошло. Одна забота была — о детях, и думалось дожить, всех в люди вывести, на внучат порадоваться, да не все, видно, сходится так, как загадывается.

Павел Кузьмич пробовал заняться по хозяйству и в саду, но все из рук валилось. Ему бы в голову не пришло усматривать связь между тем периодом, когда тосковал и пил, и болезнью Игоря, если бы не вопросы врача в больнице о том, не было ли у них в роду запойных. А раз и другой об этом подумав, он уже не мог и не пытался искать других причин болезни сына и жестоко судил себя за прошлое. И не было ему покоя ни дома, ни в саду, ни среди посторонних на улице.

По вечерам Валентин и раз, и другой выходил на ту улицу, надеясь встретить тех проходимцев (он уверенно представлял их по описанию брата), и держался настороже. При встрече он бы затеял с ними перепалку, драку, скандал, все что угодно, лишь бы забрали их в милицию. Там он выдаст себя за брата, ведь они с Игорем похожи, почти как близнецы, а когда те гады признаются, — он выложит карты на стол… Он вглядывался в лица встречавшихся парней, присматривался к одежде, к походке, повторяя мысленно, как заклинание — «Один длинный, два коротких». Понятно, могли они идти и не втроем. Длинный может сбрить усики, другой — сменить рубашку. И третий — не таскает же с собой все время пузатый портфель… Но все было тщетно, прохожие и молодежь шли по улице самые обыкновенные, никого из парней, хотя бы приблизительно смахивавших на тех подонков, он не встретил.

Павел Кузьмич эти дни как бы вовсе не замечал младшего сына. С тягостными думами своими он мыкался по дому, по двору, и руки ни к чему не лежали. Пробовал заняться машиной; открыл гараж, распахнул дверцу, сел за руль — и сжалось, заныло сердце при воспоминании о том, как сиживал за рулем Игорь, как легко и уверенно водил машину…

Он закрыл гараж, пошел к сложенным у забора доскам. Прикинул, не пристроить ли к задней стене дома, где были кладовка и погреб, еще что-либо полезное для хозяйства, сарайчик, например. И купить поросенка на откорм. Он взял лопату, очертил основание сарайчика, наметил высоту. Досок, получалось, вполне хватит. Пристроить сарайчик плевое дело, в три дня с Валентином управятся, а если Виктора кликнуть, то и вовсе споро выйдет. Ну да это потом, после…

Покружил он в саду, покрутился возле крылечка — и надумал пойти в баню.

Настасья Авиловна, все еще лежавшая в постели, подивилась на него: летом в баню не хаживал Кузьмич. Зимой любитель попариться, а летом в душевой у себя на работе мылся. Она сказала, где взять белье, поглядела, как собирает он узелок, и спросила:

— Что надумал в жару-то такую? В душ бы на завод шел.

— Неужто я по почетному пропуску на завод мыться пойду? Скажешь тоже!

— Мыло да мочалка в сенях на полке, найдешь там.

Нашлись в сенях и три веника, с зимы остались, он выбрал который полиственней, уложил все в дерматиновую сумку — и пошел себе, как водится, пешочком.

Он ходил в баню, начиная с осени, обычно по воскресеньям, во второй половине дня, когда наплыв людей не так велик и пар еще держится. Раздевался неспешно, выбирал себе место не слишком далеко чтобы от кранов; кипяточком ополаскивал таз, заливал в нем горячей водой веник, вымачивал его, и зеленоватым тем настоем мыл голову. Ополоснувшись теплой водой, набирал в таз холодной и перебирался в парную, тут влезал на верхотуру, на полок. И здесь давал себе волюшку, охаживался распаренным веником, с наслаждением ощущая, как обдает пожигающим паром из-под веника разгоряченное тело, как сильней бьется-колотится сердце, и дышится затрудненнее, мельче. Окунет лицо в холодную воду, подышит над ней, рот ополоснет и по новой париться… Ну, не увлекался чересчур, понимал черту, после которой выбирался из парной и, набрав в таз холодной одной воды, с придыхом окатывался, так что сердце срывалось, ухало в подошвы. Затем отдыхал минут несколько, приходил в себя, и снова шествовал в парную… И так раза четыре, не то и пять совершал он эти вылазки, до изнеможения духа, и шел потом одеваться расслабленный, испытывая легкое, сладостное головокружение.

Из бани на улицу — в морозец ли, во вьюжную ли погодку или в оттепель — выходил притихший и умиротворенный, как заново на свет белый родившийся, и окружающее радовало его, покоило глаз.

…На сей раз баня была не та, не зимняя — и пар не горяч, и вода не холодна, и вышел Павел Кузьмич оттуда не в свежесть морозного дня, а в знойную духоту летней улицы. По дороге домой завернул в парк, присел на лавочке. Было здесь по-буднему пусто. За недальней изгородью парка стояли частные дома. В одном саду, голая и почернелая среди зеленого окружения, торчала побитая морозом яблоня. Она стояла так не первый год — то ли надеялись хозяева, что отойдет, то ли срубить руки не доходили. Павлу Кузьмичу примелькалось это погиблое дерево, а вот сейчас увидел его другими будто глазами. «Как проклятое», — подумал он, вставая. Вспомнил собственные проводы на пенсию, напутственные слова и подумал — почему-то с вызовом: «Списали, значит? Ну нет, посмотрим еще!»

Дома он сказал жене, что надумал вернуться в цех.

— И поди, — отозвалась Настасья Авиловна. — Извелся дома-то, глянь…

27

Как ушли по делам своим и Павел Кузьмич, и Валентин, совсем затихло в дому. Лежит Настасья Авиловна в постели и ни о чем будто и не думает, не то чтобы повернуться ей или встать — пошевелиться невмоготу. Чудится ей, будто сидят с Витюшкой на кухне у нетопленой печи, думают-гадают, как дальше жить. Войне конца не видно, об отце ни слуху, ни духу… То будто ребята из лесу прибежали, корзины полнехоньки, и радостно ей, и хлопотно, — и грибы надо разобрать да почистить, кои солить, кои сушить, да ребят накормить поскорее. То будто соседка Любаня пришла, сели на скамеечке под березой. Настасья Авиловна между делом голик обихаживает — прутик надломленный выдернет, соломинку вынет, а сама думает, зачем бы это соседка пожаловала. А та будто и говорит: «На переезде машина разбилась, «Москвич», ваши-то дома ли?» Надо бы встать Настасье Авиловне, поглядеть, в гараже ли машина, а моченьки нету ни рукой, ни ногой пошевельнуть…

Не по времени рано прикатила с фабрики Юлька; пошебуршала у себя за переборкой чего-то, и к матери.

— Ма-а, может, принести чего? Попить подать? Чего они тебя одну оставили?

Повела мать головой в одну сторону и в другую, вздохнула.

— Да ничего не надо, Юля… посиди так. Что ноне рано-то?

Мнилось ей, неспроста Юлька раньше времени домой прибежала, и голос у нее виноватый какой-то. А дочка села к кровати поближе, носом зашмыгала.

— Сказала мастеру, что болеешь ты. Отпустил, — проговорила она. А глаза все в сторону, в сторону отводила.

— Уж будто бы, — усомнилась мать. — Ты не путай, девка, если что стряслось, прямо скажи. Чего путать-то.

— Да чего говорить-то, что ты ма-а…

А голос у самой с дрожью, разве обманется мать. Ой, не чисто дело, подумала она.

— Володя-то что эти дни не бывал? Или в командировку послали? Не то поругались, может?

— Да что, мама…

Вконец изменил Юльке голос, расплакалась она, и Настасья Авиловна слово за слово — все и выпытала у нее.

Меньшой ребенок, единственная дочка в семье, росла Юлька балованной, своевольной. Спросят, бывало, как ее зовут. «Люля», — скажет. Принесут арбуз, обхватит его ручонками, «Мой арбуз. Не дам…» И никому не даст, пока сама не наестся. Беспокойная тоже была, непоседа — день-деньской топает ножонками по дому, во дворе, шлепаясь и вставая, напоминая о себе то плачем взахлеб, то заливистым бубенчиковым смехом…

«Ах, Юлька, Юлька! Вот как порадовала!» — подумала Настасья Авиловна и оторвала голову от подушки, стала подниматься.

— Ма-а, ты зачем… Ты лежи, — говорила Юлька, глядя на нее круглыми испуганными глазами. — Не надо тебе вставать!

Мать слабо махнула рукой и, охая, вздыхая, продолжала подниматься. Она не знала, откуда у нее взялись силы, чтобы встать, и зачем ей это понадобилось, не знала, что в таком случае она должна сделать и надо ли что-либо делать, но понимала одно, что уж не сможет более лежать, не вытерпит душа. И при смерти была — не улежала бы.

Скоро она уж возилась на кухне, звякала посудой, что-то переставляла, вытирала, все вздыхая и ворча:

— Улежишь тут, где! Горе свалит, а забота опять же на ноги ставит… Не было печали, черти накачали. Все мода, все коленки оголяют, какая которой выше. Дооголялись, срам! Теперь вот он скажет, что знать ничего не знает и ведать не ведает. И за ворот не ухватишь, пра, с него и взятки гладки. Кошка, еще ты тут, не путалась бы… Кыш, сатана! Оставь одних хозяйствовать на день, и все вверх дном. О господи! Ну, приладился, улестил, Володенька. Нет бы в загс сперва, как у добрых людей… А вот разладится, да как отец узнает, — какими глазами-то глядеть, срамница! И мне хоть из дому беги: добаловала, скажет…

Так, потихоньку-полегоньку, она двигалась по кухне, приноравливаясь к хозяйству, и прикидывала в уме, что сделать неотложно, а с чем повременить, на после оставить.

28

Утром в понедельник Павел Кузьмич и Валентин вместе шли на завод. Валентин был одет по-домашнему, в серой рубашке Игоря и в своих старых брюках; на первое время сойдет, а там спецовку выдадут.

Солнце поднялось над крышами, но в воздухе, в тени, еще держался холодок ночи.

Павел Кузьмич сдержанно кивал знакомым, прислушивался к шагам Валентина и порой ему казалось, что все у них в семье осталось по-прежнему. Уже в виду проходной он повернулся к сыну, спросил:

— Значит, в монтажный предлагали?

— Ага. Ну, я настоял, чтобы в механический, — сказал Валентин.

За проходной они постояли чуточку. Отец шевельнул бровью, наморщил лоб.

— Ну, давай… ступай.

В заводоуправлении на втором этаже Валентин нашел кабинет по технике безопасности, увешанный плакатами с красными стрелками, предостерегающими надписями, и подал направление инженеру, пожилому мешковатому человеку. Прочитав направление, тот скороговоркой начал инструктаж о правилах обслуживания токарных станков. Валентин улавливал с пятого на десятое, отдельные слова, вроде «вращающиеся части», «высокое напряжение», «смазка только после останова»… Глядел на инженера и кивал с глубокомысленным видом, более всего опасаясь, что тот попросит повторить сказанное. Но — обошлось. Под конец, правда, инженер задал ему вопрос, как он будет ходить по цеху, если за инструментом понадобится или заготовки принести.

— Обыкновенно пойду, чтобы там, где и другие ходят, — обстоятельно начал Валентин. — Не сломя голову чтобы. А то раз у нас на стройке был случай: шел один по перекрытию и зазевался куда-то, а тут проем. Он в этот проем и грохнись! Три этажа пролетел без задержки. Ладно, внизу куча войлока была, на нее угодил. Но все равно руку сломал.

— Правильно, передвигаться в производственных помещениях надо осмотрительно и без спешки, — сказал инженер, подписывая направление.

— А то еще был случай, — продолжал Валентин, увлекаясь и щеголяя своей бывалостью. — В цехе тоже, разлил кто-то на полу машинное масло. Ну, разогнался один, куда-то ему по спешному делу надо было, — и хлесть затылком. Подбежали, а у него сотрясение мозгов. Пришлось скорую вызывать.

— Видите, важно за порядком возле рабочего места следить.

— А то раз было вообще… — хотел было продолжать разошедшийся Валентин, но инженер остановил его, сказав, что достаточно.

…Тамара Чернова подняла ящик с заготовками и включила ход крана по пролету, когда увидела… или почудилось ей? Нет, внизу от входа, направляясь к своему станку, шел Игорь. А кран у нее все двигался и нес тяжелый ящик прямо на карусельный станок.

— Эй, Чернова, куда прешь! Право прими! — заорал во все горло стропальщик внизу.

Тамара узнала Валентина и включила кран на обратный ход. Ящик теперь пошел на стропальщика, и тот попятился, замахал руками, от неожиданности потеряв голос. А она опустила ящик на свободное место и согнулась там в кабине, уткнула лицо в ладони…

И в конторке у мастера Валентин выслушал подробный инструктаж о том, как вести себя у оборудования, какие пособия по токарному делу взять в библиотеке. Проводивший инструктаж мастер Мишин напоследок спросил, комсомолец ли он, и предупредил:

— Общественная нагрузка у нас в обязательном порядке.

— Я в народную дружину — добровольно — запишусь!

Непреднамеренно у Валентина фраза эта прозвучала как стихи, он чертыхнулся про себя. Пришел в смущение и мастер.

— Это дело, да. На дежурства будешь ходить, в рейдах участвовать.

— Само собой, — подтвердил Валентин деловито. И добавил совсем уж ни к селу, ни к городу: — Один длинный, два коротких…

Мастер Мишин озадаченно помигал, перебрал какие-то накладные на столе — и направил новичка к Аникину.

С Аникиным, — тот с гаечным ключом хлопотал у станка, — встретились как добрые знакомые.

— К нам, значит? Ну, давай.

— Я с техникой незнаком, с азов придется.

— Ничего, разберемся.

— Разберемся, — согласился Валентин. — Во, вспомнил: ты яблоки любишь?

Аникин сузил глаза, пригасил в них колючий проблеск.

— И что?

— Да так, к слову, — безмятежно продолжал Валентин. — У нас их завались, буду приносить.

— Не беспокойся, не надо, — отверделым враз голосом проговорил Аникин. — Здесь производственный цех… а не фигли-мигли. Понял?

— Понял, как же, — бодро отвечал Валентин. — Значит, с чего начнем?

Аникин поджал губы, окинул взглядом усеянный стружками пол. Поправил беретик на лбу, стукнул по резцу ключом, как бы проверяя инструмент на прочность, и сказал не допускающим возражений тоном:

— А вот с чего: видишь, вон метла? Подмети вокруг станка, прибери обрезки, стружку. На рабочем месте всегда должны быть чистота и порядок!

— Понятно, — сказал Валентин и отправился за метлой.

Так начался первый рабочий день на заводе ученика токаря Валентина Ряднова.

Осенние жаворонки

1

Едва Басков принялся за бумаги, как вошла женщина. В лицо Осип Маркович ее знал, но вспомнить, как зовут, сразу не смог. Она уважительно поздоровалась, и Осипу Марковичу показалось, что женщина пришла специально порадовать его доброй новостью.

— Здравствуй, — отозвался он грубовато и сурово, будто специально наперекор ее настроению. — Чего тебе?

— Денег бы выписать, Осип Маркович.

— Зачем тебе деньги?

— Дочь замуж выходит, — отвечала женщина. — Нина, что на ферме у нас, может, знаешь?

Он кивнул — дескать, знаю. И вспомнил, что другая дочь у нее в городе, а сын в армии. Фамилия ей Фомина, а зовут, погоди-ка… ну да, Августой.

И к удивлению Августы Фоминой он стал выспрашивать, кто жених и где молодые собираются жить после свадьбы, и вернется ли ее сын со службы домой, в колхоз.

— Пишет, что приедет. Ну, ему еще год цельный служить.

— А что год? Пролетит — не заметишь. Так много ли, говоришь, денег-то?

— Рублей бы сто.

Осип Маркович поднял голову и, повернувшись к переборке, во весь голос спросил:

— Андрей Иванович, сто рублей на свадьбу найдем?

Из-за переборки послышалось хрипенье и бульканье, какое бывает у испорченного репродуктора. Осип Маркович послушал, с усмешкой взглянул на женщину и спросил, хватит ли ста-то рублей: все-таки нешуточное дело — свадьба.

— Занять еще придется, — сказала она.

Понимающе кивнув, Осип Маркович опять повернулся к переборке, за которой сидел бухгалтер Титов, и повысил голос:

— Андрей Иванович, а двести найдется?! А?

Бульканье и хрипенье из-за переборки сделались слышнее. Басков пощурился, зевнул; потом бугроватой ладонью как бы стер зевок и сказал, чтобы Августа написала заявление на двести рублей.

Не дожидаясь, пока она выйдет, Басков занялся опять текущими бумагами, но сосредоточиться не мог: перед глазами все стояло помолодевшее лицо женщины. Много ли человеку для счастья надо, подумал он. Дочь замуж выходит! Потом, может, наплачется с зятем, бывает и так.

Окинув взглядом затоптанный пол, давно не беленный потолок и стены, увешанные таблицами, плакатами, диаграммами, он поморщился. Отодвинув отпечатанную на ротаторе инструкцию, взял телефонную трубку и, помедлив, набрал номер медпункта.

Ответила ему фельдшер Абрамова, и он, теснее сдвинув локти на столе, заговорил покровительственно и насмешливо:

— Здравствуй, Тамара. Басков. Сколько на сегодняшний день у нас больных?

— Кроме Одинцовой, можно сказать, и никого, — отозвалась она. — Двое всего на амбулаторном лечении.

— Как с делами развяжешься, так и больные куда подеваются! А в страдную пору — не один, так другой, — добродушно ворчал он в трубку.

— Профилактика, Осип Маркович.

— Профилактика? Ну-ну. Интересно бы сопоставить, сколько в городе на тысячу населения больных, а сколько в деревне. Не знаешь? То-то, — сказал он таким тоном, словно бы сам — знал. И добавил: — От головной боли чего-нибудь не пропишешь мне?

Он как бы очутился там, в тишине медпункта, увидел в стеклянном шкафчике флаконы, коробочки, инструменты, и даже услышал запах лекарств.

— Зайдите, что-нибудь подберем.

— Да, Одинцову не слышно, не собираются выписать?

Это, собственно, и был основной вопрос, из-за которого он звонил Тамаре. Агроном Одинцова, она же партийный секретарь, несколько дней назад заболела, ее направили в районную больницу, и он все не мог выбрать времени, чтобы навестить ее.

— Нет, — ответила Тамара. — Еще недели две ей лежать…

Он вздохнул в трубку, сказал «до свидания» и кивнул вошедшему бригадиру механизаторов Ефиму Еськину.

У Еськина бледноватое узкое лицо, узкие усики скобочками, бегающие черные глаза. На нем кожаный реглан, резиновые сапоги, кепка набекрень, и из-под нее на лоб — щеголеватый чубчик.

Он пожал Баскову руку.

— Здравия желаю, Осип Маркович! Как приказано, значит, машина за шифером ушла. Разрешите покурить?

И потянулся к блестящему басковскому портсигару на столе.

Басков со стуком переставил ноги в тяжелых кирзовых сапогах.

— Ноговицын когда свой трактор выведет?

— Да нынче, должно…

Басков сел прямее, заскрипев стулом, и сложил руки одна на другую, так чтобы на левой был виден циферблат часов. Он поднял голову с намерением еще о чем-то спросить Еськина, но тут снова вошла Августа Фомина, положила на стол перед председателем заявление. Он росчеркнул на уголке свою подпись:

— Так-то: пеки пироги да зови на свадьбу!

— Милости просим, пожалуйте.

— Благодарствую. Пусть детей скорее заводят, скажи. Да побольше… Детясли скоро оборудуем.

И, усмехаясь чему-то своему, рассеянно подмигнул Еськину.

Августа взяла заявление и, отступая, проговорила:

— Уж скажешь уж, Осип Маркович!

— А что, дело житейское. Скоро свадьба?

— В воскресенье.

— Транспорт какой понадобится? Машину? Или, может, тройку снарядим?

Как-то странно прозвучало это «транспорт» рядом со свадьбой, и Басков приподнял одно плечо, словно выражая недоумение.

— Это они сами придут уж пускай, — сказала Августа. Еще раз поблагодарив председателя, она вышла.

Басков некоторое время отвлеченно смотрел перед собой на стол, затем, взглянув на Еськина, встал:

— Пошлешь его торф возить. Ноговицына-то.

— На то же поле?

— Ну. Он знает, — добавил Басков.

Он был в сапогах, под серым в клеточку пиджаком — защитного цвета рубашка и такой же галстук. Неторопливой пришаркивающей походкой он прошел в угол, где висели его плащ и старая армейская фуражка, надел их и жестом пригласил Еськина следовать за собой. Счетоводу Клаве, которая у него была за секретаршу и потому сидела не в бухгалтерии, а перед его кабинетом, сказал, что вернется через часок.

Они с Еськиным сходили к гаражу, посмотрели машины; Осип Маркович узнал, будет ли готов к завтрашнему дню его «газик», и пошел в деревню кружной дорогой, полем. В висках у него стучало, во рту было вязко, как после черемухи. Низкие облака, оголенные черные поля, темнеющий вдали лес — все напоминало Осипу Марковичу о промелькнувшем лете, о каких-то не сбывшихся, но не угасших мечтаниях. Откуда это взялось, он не знал, и не силился доискиваться.

У изрытого, истоптанного картофельного поля он постоял. Картошку подбирали студенты, шумная орава; после них перепахать — наверняка по центнеру с гектара вышло бы добавочно… Повернулся в другую сторону, пригляделся к озимым — дружно взялись. Все-таки удобрений внесено порядочно, снежком присыплет, и — перезимуем. Ну а сколько с гектара выйдет, рано загадывать… Он закурил, затянулся глубоко — и почудилось ему вверху пенье жаворонка. «Это что бы такое значило? — подумал он с некоторым изумлением. — Никак галлюцинации?..» И, осуждающе качнув головой, повернул к деревне.

Здесь, на центральной усадьбе колхоза, наряду с магазином сельпо имелась и столовая, ныне закрытая в связи с ремонтом; от главной улицы отходил переулок, словно тут, на отлете, селились люди, не согласные в чем-то с остальным деревенским миром.

А вот и изба Петровны, где он квартировал, единственная в своем роде: что-то в ней наискось, что-то набекрень, изгородь с кривыми жердями, скособоченные окошки, накренившееся крыльцо, съехавшая со своего места на крыше крайняя тесина… Особенно нескладной изба Петровны выглядела потому, что рядом стояла свежерубленая, с резными наличниками на окнах хоромина бригадира Кононова.

Петровна, видно, углядела постояльца в окошко — доставала из печки чугунок; пока ремонтируется столовая, он был у нее на довольствии.

— Что у нас сегодня на конце ухвата? — простецки обратился к бабусе Осип Маркович.

— Щи, батюшка. Разносолов у нас не водится.

— Ну и ладно, что же: тех же щей, да погуще влей.

— Ешь на здоровье, не жалко. Что-то ты нонче смурной какой?

Он хотел пожаловаться на головную боль, на бессонницу, на неполадки в хозяйстве, да вспомнил Августу Фомину и переключился:

— Слышала, Петровна, у Августы дочь замуж выходит?

— Старое стареет, молодое растет, — отозвалась старушка.

— Как у вас свадьбы играют, весело ли?

— Когда как. Прежде вот и по неделе гуляли!

— Ну, это уж через край! — сказал он и вплотную принялся за щи.

2

Вера Ивановна поначалу растерялась, когда председатель, стуча сапогами, громко здоровался с ее матерью, справлялся о житье-бытье. Накинув на плечи платок, она вышла в переднюю.

— Здравствуйте, Осип Маркович. Вы ко мне?

— Да. Одевайся в сапоги, и пойдем. Общественные обязанности тоже исполнять надо!

— Хорошо, сейчас оденусь, — ответила она, не сходя с места и этим давая понять, что одеваться будет здесь, в передней. — Вы присядете?

Он догадался и сказал:

— Нет, благодарю. Покурю на воле.

И вышел, ровно, без стука, притворив дверь.

…Как-то весенним погожим деньком он ехал из третьей бригады и на выезде из леса увидел идущую к деревне женщину. Он велел шоферу остановить машину, узнав заведующую клубом Кротову, хотел пригласить ее в машину просто, без слов, может быть, а вскричал, как спьяна: «Прошу в наш тарантас — живо доставим!» Она обернулась — от очков блеснули летучие зайчики, — и улыбнулась, и крикнула в ответ: «Вылезайте-ка сами! Весну проедете!» Он выбрался на обочину, махнул шоферу, чтобы ехал один, и пошел с Кротовой, пробормотав, что и верно, в такую погоду не грех прогуляться пешочком. Поглядел вслед «газику» и, остывая, спросил едва ли не иронически: «Ты, что ли, весна-то будешь?» — «Вам, председателю, лучше знать», — отшутилась она. Слово за слово — разговорились. Оказалось, Вера Ивановна выросла здесь, одно время жила в городе, а когда разошлась с мужем, вернулась к матери. В тот раз как-то по особенному увиделись Осипу Марковичу ее продолговатое, слабо загорелое лицо и серые, с блескучим холодком от очков глаза. Он спросил, откуда Вера Ивановна идет. «Бабушке в Никоново сахару да чаю отнесла, — сказала она. И улыбнулась: «В общем, Красная Шапочка…» А над полем тогда вовсю светило солнце, и в синем небе ликовал жаворонок. Эта женщина, погожий день и пенье жаворонка пробудили в душе Осипа Марковича ребячливое, озорноватое воодушевление. «Вот француз… заливается!» — сказал он и, взяв спутницу за руку, провел по меже показать гнездо жаворонка. Оно было на месте — в углублении от коровьего копыта лежали два яичка. Вера Ивановна склонилась над гнездом, спросила: «А корова опять сюда не ступит?» — «На фронте считалось, что в воронку вторично снаряд не ударит», — заметил он. «Вы на фронте были?» — «Зацепил немного. И меня зацепило… осколком». Вера Ивановна выпрямилась, подняла глаза к небу — и улыбнулась вдруг: «А почему француз?» — «Так он же что выговаривает, шельмец? Тюильри, Тюильри», — смеясь, объяснил он. И она засмеялась тоже, и когда пошли дальше, все смотрела в небо, надеясь углядеть в вышине поющую птицу.

Эта нечаянная прогулка запала в память Осипу Марковичу. С той поры он иногда вылезал из машины и шел к деревне пешком; порывы ветра, шелест хлебов и шорохи в кустах наполняли его тихой признательностью к земле, к лесу и небу…

Сейчас, упомянув об общественных обязанностях, Басков напомнил Вере Ивановне о том, что она член правления; у себя в клубе и библиотеке она бывала большей частью занята в вечерние часы.

Хотя одевалась она в будничное — сапоги, старенькое пальто, полушалок, — у зеркала все же поправила брови карандашиком, тронула помадой губы и придавила пальцем дужку очков. И усмехнулась досадливо, самокритично.

Басков стоял во дворе — в зубах папироса, руки в карманах плаща.

— Куда мы, Осип Маркович? — спросила она.

— Да вот, понимаешь, удои на ферме пошли вниз, — говорил он, не вынимая изо рта папиросы. — Осенью это вообще-то в порядке вещей, но надо выяснить, все ли там ладно с кормлением. И если я один, то всем примелькавшийся председатель, а вдвоем мы — комиссия!

День стоял пасмурный, временами сеял дождь, над березами у клуба кружили всполошенные галки и вороны.

— Самое ненастное время пришло, — заметил Басков.

— Ну что вы! Осенняя пора, очей очарованье, — возразила она. И смутилась. — Конечно, не весна. Помните, жаворонки?..

Он как бы удивился. Смигнул, выплюнул окурок и с грустью сказал:

— Улетели наши жаворонки… в теплые края.

По изъезженной дороге они подошли к низенькой ветхой ферме; поодаль, метрах в двухстах, достраивалась новая, кирпичная. Старую ферму окружал похилившийся забор из жердей, у ворот приткнулась сломанная тракторная тележка. Возле колодца с деревянным желобом к кормокухне Басков остановился, хотел что-то сказать — но смолчал.

В кормокухне, куда они вошли, горела тусклая лампочка. Почти треть помещения занимала печь с котлом, накрытым деревянной крышкой. Басков показал Вере Ивановне на летошние графики дежурств, такой же давности таблицу надоев и выразил пожелание, чтобы она взяла шефство над фермой — оформила наглядную агитацию, в самодеятельности прохватили бы здешние непорядки. Поговорили и с доярками. Те жаловались на свое: корм который день не запаривают, потому что печь дала трещину, как бы пожара не было. Осип Маркович осмотрел трещину, спросил коротко и хмуро:

— Давно?!

— Дня три, верно, — отвечала ему доярка Селезнева. — Дед Николаша обещал заделать, да хворает, видно.

— Знаем его хвори! Почему мне не доложили?

— Не смела, видно, Дуся — ругаться почнешь.

— Так вы и испугались, — проворчал он, чем-то, однако, довольный. Оглядев доярок, как на смотру, повернулся к Вере Ивановне: — Видишь, Вера Ивановна, все имеет свои причины. Три дня — и молчок. Ну, Евдокия!..

«Пожалуй, достанется Дусе!» — подумала Вера Ивановна.

Вышли они тоже вместе. Басков шагал понуро, говорил о том, что беспорядки везде и грязь, что на складе есть халаты, для смены, а доярки ходят в засаленных, и зоотехник Перфильева в декрете — спросить не с кого…

— Так что, Вера Ивановна, зайди, будь добра, к Николаше и скажи: если нынче же печь не заделает — его самого в котел посажу! И передай попутно Дусе Амосовой, чтобы в контору пришла. Я на стройку вон загляну и у себя буду.

3

В правлении Баскова дожидалась Тихоновна, немолодых уже лет женщина, и посторонний человек с блеклым лицом — он сидел при входе, положив на колени чемоданчик-балетку и сверху на него кепку.

— Вы откуда, товарищ? — раздевшись, первым делом обратился Осип Маркович к постороннему.

— Комаров, мелиоратор, — пристав, ответил тот.

— Хорошо, посидите, — сказал Осип Маркович.

И занялся Тихоновной. Оказалось, ей надо в город к дочери на недельку. Он поворчал, что могла бы и с бригадиром договориться, и, сменив гнев на милость, отпустил ее и включил свет — за окном сгущались сумерки. Закурив, он повернулся и к мелиоратору, но в дверях показался бригадир Кононов, ездивший в район за шифером.

— Что, Виктор Семенович, шифер привез? — спросил Басков, не дав ему и рта раскрыть.

Кононов, старик под шестьдесят, в нагольном полушубке, зябко повел плечом и проговорил от порога:

— Всухую, Осип Маркович. Не подписал Юртаев накладную. Обождете, говорит.

— Зря, выходит, день потратил? — соболезнующе проговорил Басков. — Настойчивее надо. Пробивнее! Ну ладно, завтра кого другого пошлем. Иди… отогревайся.

И записал на завтрашнем листке календаря: «Позв. Юртаеву шифер».

Жестом пригласив к столу мелиоратора («Подходящая фамилия для осушителя болот — Комаров»), он подвинул пепельницу и сказал, что слушает. Мелиоратор вынул из чемоданчика бумаги, план и смету, разложил на столе.

— На основе проведенных изысканий, — заговорил Комаров, тыча пальцем в бумаги и держа голову прямо, напряженно, точно у него сводило шею, — мы составили проект и смету на осушение Окуневого болота на вашей территории. Хозяйству это немалая выгода — почти девяносто гектаров земли в оборот пристегнете.

— Каков объем работ? — деловито поинтересовался Осип Маркович.

— Сметой предусмотрено выполнить работ на сорок шесть тысяч рублей. Но знаете же, основные расходы за счет государства.

«Знаем, знаем», — подумал Осип Маркович, с недоверием поглядывая на бумаги мелиоратора. И вслух сказал:

— Я тут человек новый. Надо стариков послушать: что за болото, какие от него вред или польза.

— Ну, со стариками — не тот стиль руководства, — заметил Комаров.

— Почему не тот?

— Ныне в других инстанциях советуются. С учетом научной точки зрения. В самом деле, какая может быть польза от болота? Разве что в разрезе клюквы? План одобрен в вышестоящих организациях. Так что подписали бы, и дело с концом. Вы у нас не один.

— Это и хорошо, что не один. Это и славно, что не на нас только… упования ваши, — говорил Осип Маркович, как мурлыкал, и сам в то же время просматривал бумаги.

Просмотрел он все, но подписывать отказался.

— Я сам с вашим начальством утрясу это дело. И в обиде мы не будем, если нас в очередности сдвинете на год-другой. Все согласуем: и вас в обиде не оставим, и себе не повредим. Так-то…

Мелиоратор ушел, крепко недовольный.

Выйдя за ним, Осип Маркович увидел на месте счетовода Клавы заведующую фермой Дусю Амосову. Отеческим, ласковым тоном, какой у него наладился с предыдущим посетителем, он начал выговаривать Дусе за упущения на ферме, за грязь и снижение удоев, за треснувшую печь, о которой он вот и слыхом не слыхал.

— Я там наказал Николаше. Если нынче же не поправит печь, самого в котел посажу. И тебя вместе с ним… за компанию.

Дуся встала, и дерзко так в ответ:

— Пошел Николаша на ферму, пошел! Вчера бы еще сделал, да… прихворнул. Я уж и то четверку ему пообещала.

К Дусе, бабенке бедовой, деловой и в некотором роде приятной, Осип Маркович относился снисходительно.

— Ну и ладно. С чего разошлась-то, Евдокия? — сказал он. — За четверку я не одобряю, надо другие меры положительного воздействия. Да, халаты новые дояркам на складе получи, чтобы один в носке, другой в стирке. И что еще там у нас… на повестке дня?

— Комбикорму хошь бы немного, Осип Маркович. На добавки, — проговорила Дуся потише.

— На это не рассчитывайте, — свел он разговор в спокойное, деловое русло. — Только пастбищный сезон закрыли — и комбикорма! К весне если что ближе, к отелам… Сейчас нас, пойми, за такую иждивенческую стратегию — в печати раскритикуют. Вот на правлении тебя заслушаем, о готовности к зиме. По всем показателям. Не возражаешь?

Она не возражала.

— Пожалуйста, что нам скрывать!

— Да уж, скрывать вам нечего, — съязвил он. — Все на виду. Вот и в таблице надоев данные за июль месяц. Развернули соревнование!

И демонстративно отвернулся. А Дуся, чтобы не обострять отношения, — ходу вон.

Едва Осип Маркович вернулся в кабинет, к своему столу, как вошел запыхавшийся Еськин.

— Осип Маркович, там Ноговицын Софронихе в избу… трактором!..

Осип Маркович так и вскинулся.

— Трактор сломал?!

— Нет, цел трактор. А крыльцо у Софронихи скособочилось! — Еськин глянул в окно и опасливо отступил подальше от двери. — Да вот она сама идет… Беда!

Хлопнули двери, одна и другая, и на пороге появилась Софрониха — растрепанная, в ватнике нараспашку.

— Это что же такое, председатель, творится у нас на белом свете?! — с порога сорвалась она в крик. — Что у нас на деревне деется, спрашиваю? Что за мамаи на технике разъезжают?! Вот и Еськин тут, будто он ни при чем! Прямо говорю тебе, председатель: меры пресечения не примешь, до области дойду. До Москвы, ей богу!

— Сядь, Софроновна. Успокойся, — обратился к ней Осип Маркович. — Давай по порядку. В чем дело?

— Какой порядок! Пятьдесят годов на свете живу, а такого порядку не видано! Разбойники на тракторах разъезжают, а?! Они на добрых людей едут, чуть не живьем давят! Самую строгую меру наказания требую!..

— Клавдия, воды! — распорядительно крикнул Осип Маркович, хотя и знал, что Клавы нет на месте. Деловито побренчал карандашом по порожнему графину и добавил негромко, располагающим к задушевности тоном: — Кто наехал-то, Софроновна?

— Да Ноговицын же, говорю! Этот рецидивист, прости меня господи!..

— Он что, спьяна?

— В стельку! — глазом не моргнув, подтвердила Софрониха.

— Не греши, Софроновна, — вмешался Еськин. — Не пьяный он.

— А ты помалкивай, Еськин. Не покрывай своих уголовников! — отрубила она. — За пьяное дело прокурор набавит. Неужто трезвый бы до этого додумался — избу трактором рушить!..

— Он что, в заключении был? — адресовался к Еськину Басков.

— Нет, никогда. Что уж на него нашло…

— Ничего себе нашло! — воскликнула женщина.

— Ну ладно, как дело было? — строгим, начальственным тоном обратился к ней председатель.

— Остановился этот Ноговицын на своем тракторе под окошками у меня, — зачастила Софрониха. — Нарочно остановился, и вот трещит, вот трещит! Вышла я, давай совестить: что ты, Шурка, в своем уме? Неужто тебе другого места нету трактором трещать? У меня в хлеву овцы пугаются, и самой нехорошо по нервной причине… А он, рецидивист такой, возьми да и стронь трактор-то! И забор повалил, и пол-дома, считай, своротил! Я сознание потеряла! На том свете одной ногой была! Спасибо, соседи… нашатырного спирту поднесли. Воротили к сознательности!

Осип Маркович повел взглядом на Еськина, насупился.

— Ну что же, — сказал, — под суд его определять будем. Сейчас милицию вызывать бесполезно — все равно до утра не приедут. Да и в потемках не видно им будет… Значит, пойдем на место происшествия?

4

Завечерело, в избах светились окна. Только в затемнении изба Софроновны, третья от краю в боковом переулке. Возле нее еще толпился народ, когда сюда подошли председатель и Еськин в сопровождении хозяйки избы.

Басков обозрел поверженный забор, шагнул во двор. Избенка у Софронихи так себе, послужившая — три низеньких оконца на дорогу и одно во двор; дощатое крылечко, верно, сворочено набок, так что столбик один упал и козырек обвалился. И следы гусениц — к крыльцу от дороги.

— Так-так-так, — проговорил Басков, оглядывая забор и крыльцо, и огород, и хлева. И повысил голос на просочившихся во двор баб и ребятишек: — Отдайтесь, любезные! Гусеницы не притопчите. Это же следы. Улики!

— Батюшки родимые, до чего дожили-то! — заголосила Софрониха. — Всю избу нарушил у сироты, одинокой женщины! Зауголок, пра! Уголовник!.. А где я ночевать буду? Где жить-то бу-уду?! Обвалится изба! Останусь без своего угла, горемычная!

«Вот артистка» — подумал Осип Маркович. И, окончив осмотр, решил — громко, чтобы все слышали:

— Не надо причитать, Софроновна: крепко изба стоит. Живи спокойно! Меры… примем!

— В самом деле, что уж такое!

— Они теперь не глядят, куда едут!

— А ночью бы доведись эдак-то, страсти небесные…

Прежде чем уйти, он повернулся к галдящим, сказал:

— Прошу по домам. Тут, может, авария случилась, и никакого злого умысла не было. У кого есть вопросы — прошу в правление.

И он, опять же с Еськиным, направился к конторе.

— Как думаешь, где сейчас Ноговицын? — отойдя немного, спросил он.

— Надо искать, — ответил Еськин.

— Доставишь его ко мне… живого или мертвого.

В конторе уже никого не было. Уборщица приходила позднее, не то и по утрам; Осип Маркович привык коротать здесь вечера за бумагами то один, то с кем-либо из доброхотов-односельчан. Сейчас он позвонил в соседнюю деревню Аношкино, участковому милиционеру Сорокину, и договорился, что тот приедет завтра утром. По существу дела сказал ему только, что есть одно происшествие, но не очень серьезное, ни спешности, ни опытных криминалистов не требующее.

Так что когда пришли Еськин с Ноговицыным, он преспокойно занимался бумагами. Войдя, Еськин ступил в сторону, как бы предоставляя полную свободу действий спутнику, крепкому парню в рабочей куртке и солдатской гимнастерке под нею. Тот, не дожидаясь приглашения, сел возле стола, приставленного впритык к председательскому. Еськин остался стоять.

— Это хорошо, что ты пришел без проволочек, Шура, — участливо заговорил Осип Маркович. И подался грудью над столом, принюхался к Ноговицыну. — Этим ты сильно облегчил мою задачу. И свое положение.

— А что, посадить могут? — деловито осведомился Ноговицын.

— А ты как думал! Но по крайней мере я могу свидетельствовать, что ты не был пьян. Рассказывай.

Ноговицын сел поудобнее и стащил с головы кепчонку — длинные волосы расправились и опали, загорелое лицо приняло простоватое выражение.

— Да что, Осип Маркович, все очень просто. Подремонтировал я трактор, еду — и двигатель, слышу, как-то не так стучит. Остановился, давай гонять на разных режимах. А остановился-то у Софронихиной избы. И тут она, Софрониха, вышла — и-и понесла! Так понесла, что мертвый бы не выдержал!

— У тебя тоже привычка, — заметил Еськин. — Куда ни едешь, все у еённой избы остановишься… и двигатель разогреваешь!

Ноговицын в ответ и ухом не повел, продолжал:

— И вот, как обзываться она по-всякому стала, тут у меня рукоятка не та дернулась, и трактор пошел. Вижу, что не туда еду, а поделать с собой ничего не могу. Как заколдовало меня! С курицей, говорят, бывает: проведут перед ней черту, и она никак через эту черту не переступит. Вот и у меня получилось — не могу отвернуть, и баста.

— А раньше так бывало, чтобы через эту, как ее… черту тянуло?

— Раньше не бывало.

— Выходит, это у тебя на нервной почве? В роду у вас как, с психическими расстройствами никого не было?

Ноговицын пожал плечами, отвел глаза в сторону.

— Да нет вроде бы.

— Может, выпил все-таки? — мягко нажимал Осип Маркович.

— Привычки такой не имею, чтобы за рулем, — уверял его Ноговицын.

— Что же получается, — подытожил Осип Маркович. — Если ты болен, то лечить надо. Если здоров — то судить.

— Судить, выходит, — сказал Ноговицын, вставая. И надел свою кепчонку. — Чему быть, того не миновать. Такое уж стечение обстоятельств… На работу, Осип Маркович, завтра не выходить мне?

— Это еще почему? Наоборот, выходи. И до седьмого пота работай! Вози торф. И объезжай ты избу этой Софроновны… десятой дорогой!

Отпустив Еськина и Ноговицына, Осип Маркович прошелся по кабинету. Не нравилась ему эта история. Случись она где в другом месте, посмеялся бы сам вволю, а тут не до смеха. Софрониха, эта, видать, баба склочная, она от своего не отступится… Незадавшийся какой-то нынче день — то на ферме непорядок, то хулиганство, шифер не дали… С мелиоратором ни о чем не договорились…

Он подошел к стене, где висел план колхозных земель, и стал отыскивать, не обозначено ли на нем Окуневое болото.

5

В избе Петровны Осип Маркович занимал горницу; здесь у него были полка с книгами, приемник, настольная дампа и будильник, в углу стоял чемодан с бельем, а выше, прикрытая ширмой, верхняя одежда. На стене над кроватью, где у солидных зажиточных людей ковер, висела карта мира и сбоку от нее — ружье в чехле.

Как и обычно, домой он явился поздно. Петровна уже заняла свой «плацдарм» на печи.

Он разогрел ужин, поставил чай и, зная привычку Петровны первой разговор не зачинать, спросил:

— Слышала, Петровна, что у нас на деревне содеялось?

Сперва ворчание послышалось с печи, бормотанье какое-то, а там и внятнее заговорила старушка:

— Смород он, этот Шурка! Ристант! Вырастила Грипа на свою голову!

— И почему его на избу Софроновны повело? Мало ли других в деревне? — продолжал Осип Маркович, как бы сам с собой рассуждая.

— Да что, батюшко, Софрониха тоже — поперечная сызмала. С ней не сговоришься по-людски. Старшую дочь из дому выжила. Да и младшая, Тонька, из-за нее в город уехала. Ребенка там нагуляла, что уж хорошего. А Шурка, пока на службе был, письма слал Тоньке-то. Женихались они. Ну а раз тако дело вышло, он и недолюбливает Софрониху.

— Вот где собака зарыта, — порассуждал опять как бы с собой Осип Маркович. И уж определенно адресовался к бабушке: — А почему она его зауголком обзывает?

— Дак греховодница же. У Грипы перед войной дочка родилась. Ну а мужу сына хотелось. И вот, как получила Грипа похоронку на мужа, в конце войны уж, — взяла в детдом мальчонку. И, как мужа покойного, Олександром его звали. Ничего парень-то вырос, работящий… хоть и карахтерный тоже.

Что Ноговицын парень работящий, Осип Маркович знал и без бабушки Петровны. Знал он теперь и другое — в обиду парня не даст. И он задал Петровне следующий вопрос:

— А не знаешь, Петровна, как пройти на Окуневое болото?

— Как не знать, батюшко. В прежние-то года, бывало, по клюкву бегивали.

И начала рассказывать, где идти да куда повернуть; Осип Маркович мало что понял, но переспрашивать не стал.

Попив чаю, он просмотрел газеты, потом погасил свет и лег, предчувствуя опять бессонницу. Свыкаясь с темнотой, уходил мыслями в прошлое, как бы заново ступал на свою колею жизни. Извилистая выходила у него колея. Вырос в деревне, в сорок третьем призвался в армию. Сперва — ускоренные курсы, затем направление в действующую армию, принял боевое крещение командиром отделения в стрелковой роте. Конец войны застал его в госпитале. Служил и после войны — демобилизовался в пятьдесят первом. В родные края, на Север, не поехал, близких там никого не осталось. Окончил планово-экономическое отделение в техникуме, работал в райисполкоме по заготовкам. Осенью прошлого года ему предложили возглавить колхоз, и он, поколебавшись, ответил согласием.

Ну а семейная колея вообще у него не задалась. Первая жена чересчур ревнивая была — и сама же увлеклась другим. Вторая свою же дочку от первого брака изводила-тиранила: и ступит не так, и сядет не так, и слово скажет — все не так. Тоже не вынес он. И вот на перевале жизни оказался бобылем, у которого ни кола ни двора.

Было заполночь, а сон не шел. Это, не иначе, летнее напряжение давало себя знать. Думалось, попервоначалу от тоски изнывать в деревне будет, а лето промелькнуло так, будто его и не было. Глядишь, так и жизнь прошумит…

И все-таки он побаивался деревни, опасался, что не приживется тут, ведь не каждому дано укорениться в новом месте. И люди тоже, как воспримут, всем мил не будешь… Ну а как принялся за дело, и пошло-поехало: ремонт техники, доставка-вывозка удобрений, что строить немедленно, с чем погодить, заседание правления, вызов в район, собрать бригадиров, подготовка семян, учеба механизаторов, технику — на линейку готовности, устроить на постой уполномоченного, будет ли дождь в конце концов, сев не затянуть бы, шефов из города разместить, питание организовать, горюче-смазочные материалы пополнить, тракторист Гурька Фомин напился, трактор в овраг загнал — надо вытаскивать, как мы выглядим по сводке, шабашники предлагают услуги, а что поделаешь — строить надо!.. И открыл он для себя интерес в работе, в людях, в окрестных полях и лесах.

Он любил ранней весной, на утренней зорьке, пока не будоражат окрестность железным гулом трактора, услышать отдаленное «чу-фырк» токующего тетерева, любил послушать жаворонка в поле, мычанье отправляющегося на выпас стада, сопровождаемого резким, как выстрелы, хлопаньем кнута; любил с косарями где-нибудь на неудобице — раззудись, плечо, размахнись, рука! — покосить часок и потом с наслаждением глотнуть холодного квасу; любил тишину и сонность предосенних вечеров, наигрыш гармони у клуба… А какое блаженство бывало после изматывающего марафона по полям и бригадам, охриплому, усталому и потному, искусану комарами, пропыленному, точно путник издалека, — какое блаженство было подгадать в истопленную Петровной баньку, наддать пару от каменки, взять распаренный веник и выключиться из недельного — от зари до зари — круговращения!

6

Придя в правление, Вера Ивановна увидела в кабинете Баскова участкового милиционера Сорокина. Осип Маркович приветственно махнул ей свободной рукой, показал на стул и продолжал разговор по телефону:

— Ты меня прежде не подводил, и теперь, думаю, тоже не объедешь. На первую порошу, значит, жду. Зайчишки тем временем на озимях подкормятся. Ладно, бывай — наши на подъезде, отпусти там сколько можно. Без шифера нам помирай — ферму закрывать надо! Ну, до скорого, значит…

Он положил трубку на аппарат и некоторое время смотрел на нее, как бы прикидывая, ладно ли положил, затем обернулся к участковому:

— Так слушаю, товарищ Сорокин, ваши соображения.

Молодой, подтянутый, всем своим видом выражавший предприимчивость, Сорокин поглядывал на Баскова и на Веру Ивановну так, будто подозревал в них соучастников по некоему делу.

— Осмотрел я место происшествия, допросил потерпевшую, — доложил он. — Протокол составил.

Он приподнял со стола свою фуражку и из-под нее, с полевой сумки, взял листок бумаги. Подав его председателю, добавил:

— Мотив один — из хулиганских побуждений. Могу взять Ноговицына, пятнадцать суток ему с гарантией.

— Больно мы скорые, — сказал Басков, прочитав бумагу. — Как уборочная кончилась, можно механизаторов сажать? Нет, ты давай, товарищ Сорокин, приемлемый вариант. Без ущерба чтобы хозяйству.

— Осипова может в нарсуд обратиться. Там дело заведут. И подойдут к нему строже: определят хулиганство с применением технических средств и нанесением материального ущерба.

— Эх-ма, страсти какие, — сказал Осип Маркович с еле приметной усмешкой. — Нам кадры беречь надо, вот главное. А избу той же гражданке Осиповой кто поправит?

— Нарсуд может и не принять дело к производству, — незамедлительно переступил на другую платформу участковый. — Могут передать на рассмотрение товарищеского суда. Но ведь у вас, насколько мне известно, такового нет!

— Нет, так будет. Верно, Вера Ивановна? — сказал Басков, качнув головой в ее сторону. И добавил, как диктуя: — Вот такую резолюцию ты нам и организуй, товарищ Сорокин!

— Что ж, в райотделе если пойдут навстречу, — сказал участковый.

Он надел фуражку и положил протокол в полевую сумку.

Они подождали, пока Сорокин вышел, и с улицы донесся треск мотоцикла.

— Шустрый какой: и пятнадцать суток, и увезу хоть с-час, — проговорил Осип Маркович насупленно. И, просветленно вдруг улыбнувшись, жестом пригласил Веру Ивановну ближе к столу. — Слушаю, Вера Ивановна.

Она изложила свою просьбу: машина нужна, привезти из Аношкина книги для библиотеки.

— Можно, — сказал он. — Завтра правление проведем, и поезжай. Машина будет на ходу. Что еще? Да, в состав товарищеского суда тебя введем, не возражаешь?

— Вы меня, однако, Осип Маркович… перегружаете!

— Я о главном еще умалчиваю.

— О чем это? — с безотчетным кокетством на него взглянув, спросила она.

Осип Маркович потер за ухом, поднял на нее глаза.

— Может быть, я тебя в замы себе прочу. По культурно-массовой работе. У нас в этом направлении многое предстоит сделать… чтобы начисто без молодежи не остаться.

— Не получатся ли это штатные излишества?

Он развел руками, хотел что-то сказать, но тут счетовод-секретарша Клава доложила, что пришла Зина Буракова, можно ли ей к Осипу Марковичу? Басков ответил, что можно, и Вера Ивановна поспешила распрощаться.

Зина Буракова, совсем еще девчушка на вид, одетая по моде, несмело поздоровалась и сказала:

— Мне бы вообще-то Ольгу Игнатьевну. Посоветоваться бы…

— В больнице Ольга Игнатьевна, — проговорил Басков. — Так что, если не возражаешь, посоветуемся со мной. Что у тебя?

— В город я надумала, Осип Маркович. Учиться хочу.

— Куда же в такую пору? Зима на носу — прием везде закончен.

— Поработаю где-нибудь пока.

Он встал и прошелся по кабинету, потом остановился перед нею.

— Не советую я тебе в город, Зинаида. Тебя жалеючи говорю. Мать ты уговорила, знаю, но как она одна тут останется? А в городе, думаешь, личное счастье тебя на каждом углу дожидается? Еще сначала походишь, поищешь, где на квартиру пустят.

— Тетя у меня в городе, — сказала девушка.

— Что тетя! Родня-то, знаешь, бывает хуже чужих. Ну, допустим, устроишься с квартирой… Поступишь ли еще учиться — вот вопрос! И почему ты думаешь о себе только? Ну давай, снимемся всем колхозом, — а кто будет хлеб выращивать? Село тебя растило, жить учило. А ты, извини, задом к нему! Дело ли так-то, подумай.

— Другие уезжают небось…

— Ну, Зинаида! Я ведь о тебе в первую очередь забочусь. В конце концов колхоз без тебя обойдется. А как ты вот впишешься там. Будешь ни то, ни се, подай да принеси. А нам здесь люди нужны позарез, вот так. И перспективы у нас, между прочим, доложу я тебе, не из последних.

Он рисовал перед ней заманчивые картины: какие дома-коттеджи встанут — с отоплением, с ваннами! Дом культуры на очереди, ателье, швейная мастерская! Намекнул, что со временем хоть тебя вот, Зинаида, пошлем учиться на закройщицу или на мастера по пошиву женского платья. Законодательницей мод у нас будешь, так-то!..

Порешили на том, что Буракова до окончательного решения посоветуется еще с Ольгой Игнатьевной, когда та выпишется из больницы.

Затем Осип Маркович вернулся к прерванному докладу на отчетно-выборное собрание. Вписывая данные по урожайности, о заготовленных грубых и сочных кормах, о поголовье крупного рогатого скота, он хмурился, хотя показатели были, по сравнению с предшествующим годом, и не так чтобы уж очень плохие.

Он отвлекся. Оглядел обшарпанные стены, затоптанный пол. Люди идут, мешают — плохо, и нет никого — тоска. Разве напишешь по-путному в такой обстановке!..

Он позвал Клаву и, собирая бумаги, сказал ей, чтобы сходила за уборщицей, и навели бы здесь чистоту, а он нынче займется дома.

С тем и ушел.

7

В председательском кабинете после приборки посветлело и стало как бы просторнее: здесь вымыли пол и окна, протерли мебель, и половичок аккуратный был брошен у двери. Накануне Осип Маркович закончил доклад к отчетно-выборному собранию и ночь спал хорошо. День нынче тоже выдался тихий, солнечный. Все это настроило Осипа Марковича благодушно, и он без возражений выслушал замечания членов правления по докладу. Прения возникли относительно того, не слишком ли сгущены краски, то есть не чересчур ли в докладе критики и самокритики: и трудовая дисциплина у нас хромает, и техника используется не в полную меру, и ремонт плохо налажен, бесхозяйственности много. А на собрании представители из района будут, может сложиться превратное впечатление.

— Все так, — подвел итог Осип Маркович. — Но надо помнить, что недостатками определяются и наши задачи.

Потом правление слушало отчет Дуси Амосовой по ферме; печь там исправили, корм запаривают, халаты дояркам выданы — так что Осип Маркович не стал особенно наседать на Дусю и даже предложил включить ее в состав товарищеского суда (помимо нее избрали Веру Ивановну и бригадира Кононова). Далее председатель проинформировал членов правления о визите мелиоратора и, предложив высказывать мнения, поглядел на бухгалтера Андрея Ивановича Титова, человека болезненного, с неизменным шарфом на шее.

— Что скажет на сей счет главный хранитель финансов?

— Сколько там стоить будет, неважно, — булькающим голосом ответил Титов. — Не с нашего счета деньги снимать будут.

— Важно выяснить, не во вред ли это выйдет другим земельным угодьям?

— Направление это, мелиорация и улучшение земель, серьезное, так что на нас нажмут!

— А речка наша, Вокша, не обмелеет?

— У нас, может, и ничего. А вот у соседей вполне может сказаться. У Суровцева пойменные луга по Вокше. Ну да нам свои интересы считать надо.

— Вот и считайте, — подал голос главбух. — У нас на круг по двенадцать центнеров зерновых с гектара вышло. Подымем когда хотя бы до шестнадцати центнеров с га, тогда и расширяться можно. Далось кому Окуневое болото! Когда вот позапрошлую осень картошку не полностью выбрали!..

Бухгалтер расстроился и ушел к себе за переборку, не дожидаясь, когда Басков отпустит остальных членов правления. После других задержались Кононов да Вера Ивановна.

Кононов сидел насупленный, в задумчивости поглаживал седую, коротко стриженую бородку; полушубок у него расстегнут, шапку держал на коленях.

— И какую же ему меру определять, Шурке-то? — спросил он, начиная входить в судейскую роль.

— Штраф можно. Общественный выговор, — прикинул Осип Маркович. — Да пусть исправит, что наломал. Положение о товарищеских судах почитайте, у Веры Ивановны найдется, наверно.

Вера Ивановна подтверждающе кивнула. Она сидела в углу у тумбочки, держа на коленях свернутый плащ; в синем джемпере, в голубой косынке она выглядела молодо и нарядно.

— Формальность одна — эта затея. Для показа, — ворчал Кононов, словно заранее недовольный, что придется заниматься ерундой.

— Ну нет, не для показа! Тут если поставить дело не формально, возможности самые широкие, — говорил Осип Маркович, глядя на свои сложенные на столе и сплетенные пальцами руки. — Надо демократию развивать… во всех направлениях. Хозяйственные вопросы мы на правлении, на собраниях решаем. А вопросы людских взаимоотношений, дисциплины, морального климата? В стороне остаются. Так что от нас с вами и зависит, формальное это будет мероприятие или действенное средство.

«А непрост у нас председатель, ой, непрост!» — подумала Вера Ивановна, вспомнив и разговор Баскова с участковым.

— В общем, судите по всей строгости, — продолжал Басков. — А ты, Вера Ивановна, объявления повесь. И в клубе у себя, и здесь, у конторы.

Она встала, развернула плащ. Надевая его, сказала:

— Объявления будут. А с машиной как, Осип Маркович?

— Как договорились, бери. И участковому там передай, чтобы на суде у нас присутствовал.

Они все трое вышли на крыльцо.

Подмерзшая за ночь земля отволгла, и полоса дороги, уходившей в обе стороны по деревне, казалась непроезжей. Неяркое солнце светило рассеянно, почти без сугрева. У «газика», перед крыльцом, опираясь плечом о брезентовый кузов, стоял шофер Воронков. Осип Маркович крикнул ему, чтоб ехал с Верой Ивановной в Аношкино.

Шофер кивнул и пошел вокруг машины, поглядывая на колеса.

— Увидишь Суровцева, Вера Ивановна, — привет ему! — сказал в напутствие Осип Маркович.

— Увидит. И передаст, — буркнул под нос себе Кононов.

Осип Маркович искоса, через плечо на него взглянул:

— А что такое?

— Ну как сказать, — округло поведя руками, объяснил Кононов. — Наведывается к нему… по-приятельски.

— A-а… кха, — пробормотал и кашлянул разом Осип Маркович, и в носу у него засвербило. Новость эта была ему неприятна: если и так обстоит дело, все равно бы лучше не знать…

С Суровцевым отношения у него были поверхностные; и встречались редко — в райцентре разве что, когда собирали всех председателей. Поздороваются — соседу привет! — обменяются если несколькими словами, и все. Слышал, что Суровцев живет в Аношкине без семьи, квартира в городе, хотя и председательствует около трех лет. Да что ему! Машина есть, и от Аношкина до города не так уж далеко.

После, как машина уехала, Осип Маркович спросил у Кононова, много ли по-за той осенью ушло под снег картошки, и почему не управились с уборкой. Медля с ответом, Кононов вынул пачку сигарет «Прима», разломил одну сигарету и, вставив половинку в мундштук, закурил.

— Да что, было, — сказал он. — Немного не добрали, а все равно не дело. Дорогу в то поле развезло, так что и ни туда, ни оттуда. Морозы рано ударили. И то сказать, Еськин Федор, он ведь на словах был ку-уда, а как до дела — не шибко предусмотрительный.

Еськин Федор тут председательствовал до прошлого года.

— На охоте давно не бывал, Виктор Семенович? — перевел разговор на другое Басков.

— Да порядочно уж. Ноги, брат, устают. Бывало, полсотни километров отмеряешь, и хоть бы что! А теперь не-ет.

— А может, выберемся на пару? Заодно Окуневое болото поглядим, прикинем на местности, по-армейски говоря, — что оно? зачем оно?

Кононов неторопливо вычистил мундштук, кивнул.

— И пойдем. Давно не бывано, чего же…

8

Шоссейная дорога в районный центр проходила километрах в трех от Фоминской. Машина миновала перелесок, проскочила через мостик, выкатила на пригорок. Здесь еще на памяти Веры Ивановны стояло три избы. Одна из них сгорела, другую продали и вывезли, а третью перенесли в Фоминскую. Неподалеку от бывшего поселения росла одинокая сосна, толстая и старая, со щелястой потресканной корой, с узловатыми сучьями, иссохшая навовсе одной стороной, и в комле — дупло, переходящее в нору. Сказывали, что из этого дупла по ночам выкатывается клад в кожаном мешочке, но взять его нельзя — заговоренный.

Воронков повернул машину, прибавил скорость. Вера Ивановна улыбнулась своим мыслям, склонила к плечу голову. Скоро и Аношкино. Забежит она в контору к Матвею, потом в библиотеку за книгами… К участковому еще не забыть, оставить ему записку, книги отправить домой с Воронковым и остаться самой в Аношкине…

— Костя, если я задержусь в Аношкине, ты книги мне домой завезешь, ладно? — спросила она.

— Чего же не завезти, завезу, — ответил Воронков.

В конторе был народ, и Матвей не сразу обратил на Веру Ивановну внимание; скорее всего он сделал это намеренно, чтобы приготовиться к первым словам и произнести их так, точно это обыкновенная деловая встреча.

Когда Вера Ивановна подошла к столу, Матвей пожал ей руку.

— Здравствуйте, Вера Ивановна. Вот как чудесно, что заглянули.

На нем черный в полоску пиджак с эмалевым ромбиком на лацкане и белая сорочка с галстуком; пахло от него крепким одеколоном, хорошими сигаретами.

— Библиотека у вас не закрыта? — спросила она.

— Вроде нет.

— Вот и ладно, пойду тогда.

— То есть как?.. Впрочем, после загляните. Через час, примерно, — проговорил он тише, наклоняя голову.

Она покраснела и разволновалась, чувствуя на себе любопытствующие взгляды: «Все знают, все знают…»

Началось у них так. Весной она возвращалась из города с попутной машиной из колхоза Матвея Суровцева. В кабине сидела женщина с ребенком, а сам Суровцев ехал в кузове. Он помог Вере Ивановне забраться, и они приладились на порожних мешках, спиной к кабине. Суровцев молчал, глядел на дорогу, а потом, увидев, что Вера Ивановна продрогла на холодном апрельском ветру, укутал ей плечи своим плащом. Тут сломалась машина. Суровцев покопался вместе с шофером в моторе, и, увидев, что помочь ничем не сможет, посадил женщину с малышом в проходящую машину, а Вере Ивановне предложил пройтись пешком — до Аношкина оставалось недалеко. По дороге разговорились, Вера Ивановна рассказала о себе, Матвей тоже — он окончил сельхозинститут, работал агрономом в тепличном хозяйстве, и вот направили в колхоз. С женой, говорил он, давний разлад, и если ездит иногда в город на выходной, то ради детей.

В Аношкине Матвей пригласил ее отдохнуть, попить чаю…

Нынче Вера Ивановна, как и сказал Матвей, пришла к его дому ровно через час. Он снимал отдельную комнату — занавесочки, цветы на окнах, двуспальная, с горкой подушек кровать и венские стулья. Матвей обрадовался ей — обнял, помог снять плащ, захлопотал с самоваром. Вера Ивановна ставила на стол чашки, сахарницу, вазу с печеньем, варенье. «Все как у заправского хозяина, — улыбаясь, думала она. — Обстоятельно, по-семейному…». Здесь она чувствовала себя легко и покойно. К участковому она сходила, книги в библиотеке отобрала и отправила с Воронковым домой — на сегодня, таким образом, с делами было покончено.

За самоваром они посидели недолго и говорили о пустяках. Вера Ивановна поделилась новостями — что у них в Фоминской Сашка-тракторист чуть избу соседскую трактором не своротил и что в правлении у них были дебаты — осушать Окуневое болото или воздержаться.

— Ваши пойменные луга могут посохнуть, — добавила она.

— Ну это вряд ли, — отозвался Матвей рассеянно.

Вообще он на этот раз выглядел озабоченным — суетился лишку, говорил шепотом: «А вдруг я ему… персона нон грата?» — далось на ум Вере Ивановне. Подойдя к окну, она хотела отдернуть занавеску — Матвей сказал, что не надо.

— Отчего же? — спросила она.

Народ здесь бесцеремонный. Заглянут, очень просто. Или зайдут — и не выпроводишь!..

Вышла она из Аношкина под вечер и скоро догнала старушку в долгополом пальто, в вязаной шали, концами пропущенной под мышками и завязанной на спине. В одной руке у нее был узелок, в другой длинный, выше ее самой, батожок. «Старенькая какая… бабушка-задворенка», — заглянув ей в лицо, умилилась Вера Ивановна. Приноровилась к ее шагам, спросила:

— Вы, бабушка, далеко ли?

— А в Фоминскую, милая.

— По пути нам, бабушка.

Старушка, с усилием поворачивая голову, пригляделась к ней.

— Ты, девонька, не Ивана ли Петровича будешь дочка?

— Да, бабушка. А вы к кому?

— Августа, племянница моя — знаешь, поди. Дочку замуж ладит выдавать, так проведать вот собралась.

— Как же, — сказала Вера Ивановна, — как же. А вы, бабушка, машину какую попутную подождали бы, ходят ведь к нам. Хоть бы до повертки.

— И-и, милая, пошто машина! Растрясет, что ни встать, ни сесть потом. А пешочком-то от столбика к столбику, от столбика к столбику — до потемок и дойдем, покой дорогой. Нонича потому и народ нервенный, что ходить отвыкли. Все торопятся, ездят, не то и летают, а нет бы пешочком пройтись лишний раз. Да не торопясь, чтобы умом-разумом пораскинуть — так ли живем?

Потом старушка полюбопытствовала, зачем была в Аношкине Вера Ивановна.

— За книгами приезжала. В библиотеке я работаю, — сказала Вера Ивановна.

— Книжками, значит, ведаешь. Хорошее дело, — говорила старушка. Шла она не скоро, припадая на одну ногу и отмеривая батожком шаги.

Вера Ивановна чувствовала себя так, словно маленькой сделалась, и ей хотелось взяться за бабушкину руку, идти с ней рядышком. А старушка, шажок за шажком одолевая дорогу, выговаривала свое, о нынешнем деревенском житье-бытье. Когда она упомянула о председателе, Вера Ивановна навострила уши. Мужик дельный и непьющий почти, да вот беда, сетовала бабуся, не испортился бы. С учительницей, бают, закрутил. И всего-то ей двадцать с чутком, рази порядок это! А у него семья. Жена недавно вот гостила, с детишками, двое у них. Вот она, без отца-матери, молодежь нынешняя, это девок касаемо, милая. А мужчине что, ему горюшка мало…

На лице Веры Ивановны дрогнуло некое подобие улыбки, сосны и ели вдруг как бы подались к дороге в неясном порыве и замерли сурово, неподвижно.

Она увидела камень у обочины, сказала старушке:

— Вы, бабушка, идите, я догоню. Ногу, что ли, натерла…

Старушка кивнула, и — дальше себе, меряя батожком дорогу, продолжая в том же тоне:

— Вот и молодые теперича, а силенки противу нас, прежних, не те. Мы, бывало, и за тридцать верст, и за сорок справлялись, и все пешочком, да с ношей…

Голос ее удалялся, затихал.

Вера Ивановна опустилась на шероховатый неровный камень, машинально начала растирать ногу ниже колена. Ложь, ложь во всем, везде! Недаром смутился Матвей, когда она в шутку сказала, что ночевать останется. Пересуды, дескать, пойдут… Да если сердца одним живут, разве о пересудах думают?! Эх, Матвей, Матвей!..

В своей деревне Веру Ивановну все знали, все считали, что семейная жизнь у нее не заладилась, и жалели ее. И эта жалость тяготила ее, давила на сердце, хотя в клубе, в свойской компании она умела веселиться сама и увлечь других — откуда что и бралось!.. Но в одиночестве, в часы грусти и подавленности, окружающее виделось ей в черном свете — глаза бы ни на что не глядели… Она ушла из педагогического с третьего курса; сначала думалось, временный перерыв, а потом вернуться не получилось. Что муж, что свекровь оказались дремучие жмоты, каждую копейку считали, и она, правда, с этим мирилась. Родилась у них дочка, Аленушкой назвали. Слабенькая росла, часто болела, но все домашние неурядицы, все притеснения от свекрови она из-за дочки терпела. Когда девочке исполнилось шесть лет, врачи порекомендовали санаторий. Домашние уперлись: «Дошлые какие, доктора эти. Пускай дома лечат, они за это деньги получают! А то поезжай за тридевять земель, будто только и дела тебе…» Спустя год девочка умерла, и Вера Ивановна дня более не смогла оставаться у Кротовых — взяла развод, уехала домой, к матери.

9

После обеда Осип Маркович съездил в неперспективную, на отшибе, деревеньку Никоново, где оставались пять изб и старый телятник. Он потолковал с телятницами, двумя не первой молодости женщинами, и сказал, что как только достроят новую ферму, телят перегонят туда.

— А нам что делать? — спросила одна из женщин. Определенного ответа на этот вопрос у Осипа Марковича не было, он лишь пожал плечами.

— Что-нибудь придумаем…

Заглянул он к одинокой старушке Марфе Федоровне. Изба у нее хоть и ветхая, но содержалась в чистоте, и сама хозяйка произвела на председателя приятное впечатление. Восьмой десяток ей, сказала, но еще со всем по хозяйству управлялась, сиднем не сидела, нет, и, как выяснилось, даже коровенку держала. Этому обстоятельству Осип Маркович сильно подивился и спросил, как ей удается сена-то на зиму запасти.

— Зятья летом подсобляют. По облескам, да по кулигам покосим, и ничего, набирается, — сказала старушка. — Места бросового у нас мало ли, ну-тко, батюшко.

— А куда тебе, бабушка, молоко? Одной-то — много ли надо?

— А у меня, батюшко, дочери. И у внучек детки, мал мала меньше. Летом наедут — ну-ка свое молочко, худо ли!

Он согласился — не худо. Да ведь хлопотно в пожилом возрасте!..

— А мы, батюшко, искони тем и живы, что заботой да работой. Эдак посади вот меня у окошка бездельничать, — и что с меня станется? Послабленье себе дай, и болести тут как тут, живо одолеют.

— Ну ладно, а жить-то на отшибе каково? Ни доктора, ни торговли.

— Да ничего бы мы, батюшко, свыклись — вся жизнь тут прожита. И летом благодать. Нам бы хоть раз в неделю привозили того-сего, из магазина-то. Неужто уж никак нельзя нарядить человека?

— Так ведь и в дороги это тоже упирается, — сказал он. — Продавца специального, выездного надо. Ну, поглядим…

Вышел он с чувством виноватости и перед бабусей, и перед другими жителями этой хиреющей деревеньки. Вспомнил встречу по весне с Верой Ивановной, и как она тогда сказала о себе, что бабушке чаю-сахару отнесла. Уж не ее ли эта бабушка и есть, Марфа Федоровна?..

Обратную дорогу в Фоминскую он как-то не заметил. Выйдя из машины у конторы, он увидел Веру Ивановну, окликнул ее:

— Вера Ивановна! Пешком, что ли, топала? Подождал бы Воронков, что же!

— О чем вы? — непонимающе спросила она.

Ему не сразу открылась некая перемена в ней.

— Ну, это… книжки получила? Участковый на суд будет?

— Книжки? Участковый? — переспросила она. — Да, все в порядке.

Теперь он отчетливей увидел ее осунувшееся лицо, сухие губы. Шагнул вбок, уступай дорогу, и протянул было руку с неопределенной целью.

— Или прихворнула?..

Не договорил, пресеклось дыхание.

Она будто издалека вернулась — качнула головой и поглядела строго и грустно.

— Нет, ничего. Устала немного.

— Что же ты! — с укоризной сказал он. — Пусть бы ждал Воронков. Или снова приехал бы!..

— Ничего, — повторила она. — Надо больше ходить по земле… своими ногами.

Басков хотел расспросить ее о бабушке, что живет в Никонове, и отказался от этого намерения. Да и уходила уж Вера Ивановна.

В конторе он снова засел за доклад. Почеркал немного, поставил знак вопроса там, где говорилось о необходимости скорейшего сселения неперспективных деревень. Это все надо обсудить сперва с Одинцовой, подумал он, выяснить, что сами люди думают, а не рубить смаху, по живому.

Вечером он пришел домой пораньше. Петровна еще сидела за прялкой, и крутящееся веретено у нее то поднималось, то опускалось почти до полу.

Отложив прялку, старушка стала собирать на стол.

— Недолюбливают меня у вас, Петровна, — сказал он сокрушенно.

— Отчего бы это, батюшко?

— Груб, говорят. Ругаюсь много, — самокритично признался он.

— Оно, конечно, народ любит слово доброе, степенное. А ты все больше вместо струга топором.

— Рад бы степенно. Да регламент не позволяет.

— Это что такое? Чин какой, что ли?

— Какой там чин! Спешка. Все торопимся: и туда надо, и сюда надо! По дороге же кто только не пристанет. Ответь каждому степенно да обстоятельно, попробуй!

— Не знай уж, у нас вроде и народу-то немного, — сказала она, опять усаживаясь за прялку. — Что слыхать, Ноговицыну будет, Шурке-то?

— Судить его будем, Петровна. По всей строгости.

— Эко ты, батюшко! Жаль парня — жениться ему пора. Семьей обзаводиться.

— Обзаведется, — заверил он.

— А ты сам, батюшко, вот спрошу я тебя, — сам-то пошто бобылем живешь?

Он в затруднении потер щеку, усмехнулся.

— Так уж сложилось. Характер у меня… шероховатый.

— Карахтер-то, он, батюшко, в своих руках. Ну и женки теперь капризные стали, что и говорить. Чуть что не по ней, и верть хвостом. Прежде как? Меня вот, бывало, и побьет муженек под горячую руку али по пьяному делу — поплачешь, и ничего опять. Недаром сказано, стерпится — слюбится.

Он сел за стол и ждал, не продолжит ли Петровна свои рассуждения о жизни, прежней и нынешней. Но старушка помалкивала.

— А что, Петровна, корову давно не держишь? — спросил он.

— Да уж года три. Одна, сена не запасти, куда уж, — обиженно заговорила Петровна. — Нежилая будто изба стала без Зорьки, и глаза ни на что не глядели бы… Хорошая корова была, ласковая. По пятнадцать крынок надаивала. Когда, бывало, отелится — светлый праздник на душе-то.

Опять разбередила она Осипа Марковича. Вспомнилась мать — тоже всю жизнь прожила в деревне, во всегдашних трудах и заботах. Держали они и овец, и корова была — Белянка. Ожило в памяти то состояние напряженного ожидания в избе, когда приходила пора Белянке телиться, и как — ночью почему-то обычно — приглушенный переполох начинался в избе, вздувался огонь, и грелась вода, и потом за печь, в огороженное место, заносили теленка, и он мало и неумело стоял на ломких ножках, на копытцах, забавный и неуклюжий, с белой метинкой на лбу, и в избе по-новому пахло запарными отрубями и молозивом — его на третий день давали есть и ребятишкам, запеченное, похожее на омлет…

10

На охоту отправились ранним утром — Кононов в брезентовом плаще с капюшоном, Басков в охотничьих сапогах, телогрейке и привычной фуражке.

С ночи сеялся мелкий дождик, дул несильный знобкий ветер.

Когда вышли за деревню, Басков оглянулся и раз, и другой.

— Что, Маркович? Али позабыл чего? — спросил Кононов.

— Да гляжу, где бы избу себе поставить! — отозвался Осип Маркович так, будто и впрямь об этом подумывал всерьез.

— У нас где хошь ставь, места хватит.

Миновали поле, потом кладбище — старые кресты меж редких елей и берез, покосившиеся оградки. «Вот они, тут, предки наши, — подумалось Осипу Марковичу. — Тут все наши заботы кончатся, д-да… В самом деле, что ли, строиться начать?»

За кладбищем было небольшое клеверное поле, далее пошел лес настоящий — рослые, в обхват, ели и сосны, белеющие меж ними стволы берез, щедрый подлесок. Лес под ветром шумел заунывно и строго, и длинностволые сосны с высокой кроной заметно раскачивались. Лесной настил под ногами чуть пружинил, и идти после грязной раскисшей дороги было приятно.

— Я смотрю, Виктор Семенович, в деревне ни у кого путной охотничьей собаки нет? — спросил Осип Маркович спутника, когда остановились покурить.

— Дак и охотника, почитай, путного ни одного, — ответил Кононов и вытер мокрое от дождя и пота лицо. — Которые и водились щенки от настоящих охотничьих собак, те потеряли качества. Оно ведь как: без практики и человек свои навыки теряет.

Покурили — и дальше, перешли наискось просеку, потом березовой рощицей, низинкой; и вот сосны помельчали, пластами пошла палая листва; начался мох, появились бочажинки, нога порой утопала в тине.

Болото открылось скоро — кочковатая равнина с пожухлой травой, мхи, кое-где хилые сосенки, и заросли вербы, ивняк.

— Вот оно, наше Окуневое болото, — сказал Кононов.

Теперь определился и Осип Маркович: слева это болото примыкало к полям, потому и намечено его осушать. Они с Кононовым договорились, что пойдут в обход болота и сойдутся на той стороне. Осип Маркович выбрал идти влево, к обочине поля.

— И правильно, — поддержал его Кононов. — Там, вправо, — через Вокшу переходить надо. Ну, я место знаю…

И он отвернул, и тихо сделалось, только ветер посвистывал на открытом пространстве. Странное образование на земле эти болота, думал Осип Маркович. Ни суша, ни вода. Середина на половину. Пользы, считай, никакой. Торф разве что — топливо, удобрение. Ягоды, болотная дичь… У него было давнее предубеждение к болотам: когда-то, мальчишками, заблудились они с дружком на болоте, брели то в одну, то в другую сторону по лосиным тропам, их безжалостно жгли комары, и не было надежды выбраться на сухую твердую землю, на дорогу, в поле… Все-таки вышли, в сумерки уж, солнышко садилось. А ходили, помнится, за клюквой, эта ягода у них жаравицей называлась…

Дичи не попадалось. Рябчиков что-то не слыхать, хотя их тут уйма, говорил Кононов. И зачем тащиться вкруговую через бурелом, когда можно напрямик? И на дичь скорее выйдем, и посмотрим заодно, есть ли торфяники.

Он снял с плеча ружье, одноствольную тулку-бескурковку 16-го калибра, и едва сделал еще несколько шагов, как сбоку шумно взлетел тетерев. Он мгновенно вскинул ружье, привычно щелкнув предохранителем, повел стволом по лету птицы — и не выстрелил: упустил он тот момент, когда еще не поздно достать дичь зарядом. Тетерев пропал из виду, и секунду-две после в ушах стоял характерный шум крыльев тяжелой птицы… Осип Маркович опустил ружье, вытер лоб. Руки вздрагивали. Он и сам себе не мог бы толком ответить, почему не выстрелил, почему упустил свою охотничью удачу. Ну ладно, кто ж его знал, что тут тетерева на каждом шагу!

С небольшим промежутком ударили два выстрела, второй — совсем неподалеку. И он подумал, что Кононов мужик не промах, зря палить не станет. Шевельнулась в душе зависть — он мотнул головой, отгоняя это чувство. Метрах в трехстах он увидел старое дерево в зарослях тростника и догадался, что там и протекает Вокша. Направляясь в ту сторону, он шагнул с одной кочки на другую, на третью, отметив, что вода между ними какая-то рыжая, и удивиться не успел, как вывернулась из-под ноги облезлая кочка, а сам он по грудь ухнул в жижу.

«Ах!» — только и выдохнул Осип Маркович, и левой рукой уцепился за кочку, а правой, с ружьем, взмахивал впустую по воздуху. «Стоп! — сказал он себе. — Не дергаться. Без паники!»

Холодная скользкая жижа просачивалась спереди под ватник, за пояс штанов, в сапоги. Запахло болотным газом, ржавым железом и кладбищем. Он смерил расстояние до кочки, с которой сделал последний шаг, и потянулся к ней, но не достал.

— Э-гей! — крикнул Осип Маркович. Крикнул не в полную силу, потому что с каждым движением его засасывало глубже. «Шабаш дело, — сказал он себе. — Но глупо же тонуть в каком-то дрянном болоте!»

Рука у него занемела и плохо держала ружье. Он поднял приклад над плечом и опустил ствол над поверхностью земли, целясь так, чтобы отдачей не столкнуло его от ненадежной своей опоры, — ускользающей из-под руки хлипкой кочки. «Только бы не осечка», — подумал он суеверно. Он нажал на спуск. Грянул выстрел, зазвенело в ушах. Ружье дернулось в руке, и Осип Маркович ощутил, как сжимающий плечи и грудь холодный обод поднялся чуть повыше. Он перенес руку с ружьем на ту же хлипкую коченку и крикнул:

— Э-гей! Эй!..

Точка. Зарядить ружье снова он уже не сможет: патронташ по поясу… Он собрал все силы и снова крикнул: «Эге-эй!»

И в ответ словно эхо отозвалось:

— Э-эй!

— Ко мне! Сюда! — прокричал он.

Скоро послышались чавкающие шаги и совсем близко раздался голос Кононова:

— Маркович, ты где? Чего у тебя?!

— Тут я! Оступился…

— Эва, куда тебя угораздило!.. Погодь-ка, брат, я сосенку вот наклоню!

Послышались хлипы под кочками, треск, и сосенка колючей верхушкой едва не накрыла Осипа Марковича. Он ухватился за вершинку обеими руками и почувствовал себя увереннее. Подтянулся, но кверху подался мало.

— Поджимайся, поджимайся руками-то! — пританцовывая на зыбких кочках, покрикивал Кононов. — Да сапоги-то оставь! Ноги-те вынь тамо!

— Не-ет, ты меня… с сапогами тащи! — прохрипел в ответ он.

— Погоди тогда! Я тут жердинку видел.

Кононов сходил за жердинкой. И вот, с помощью сосенки, ружья, жерди Осип Маркович вылез из вязкого плена вместе с сапогами.

Вышли на сухое место. Осип Маркович травой и мхом почистил на себе одежду, снял сапоги и вылил из них воду, выжал портянки. Потом, унимая противную, мерзкую дрожь в теле, попросил у спутника закурить. Кононов подал ему свою неизменную «Приму». Хватил первую затяжку Осип Маркович — и почувствовал себя так, будто заново родился.

И спросил сердито, недобрым тоном:

— Почему оно Окуневым зовется?

— Окуни тут в бочагах водились. Крупные, слышь… как борова, — сказал Кононов.

Осип Маркович искоса поглядел на его ягдташ, откуда торчали хвосты рябчиков, и проговорил:

— А тебя, значит, с полем?!

— Да вот, подстрелил парочку, — сказал Кононов извиняющимся тоном. — Тут одно зыбучее место во всем болоте и есть, бывшая протока. И нате вам, ты в нее и вбухался! Ну ладно, придем сейчас, там у меня старухе велено баньку протопить…

— А что, Вокша эта, Виктор Семенович, — продолжал Басков, — со здешнего болота исток у нее?

— Нет, начинается она там, дальше. А наше болото подпитывает. Особенно в засушливые года…

— Вишь ты, — заметил Осип Маркович озабоченно. — Скорее всего, значит, не будем сушить… ни болото, ни речку. Пускай в сохранности остаются. А?

— И я так, однако, думаю. Поспешность в этом деле не советчица… Оно, конечно, вроде бы пустое место, а свое предназначение правит. Ноне, по науке говорят, и вечная мерзлота свой резон имеет… в планетном масштабе.

Они прошли лесом, миновали просеку, вышли на дорогу, и только тогда Кононов спросил еще — с некоторым сомнением и необидной насмешинкой:

— А и прижимист ты, Маркович: сапоги-то ни за что не хотел оставлять в болоте?!

Осип Маркович поправил ружье на плече, усмехнулся. — А как бы я по деревне-то… босиком?

11

В клуб на товарищеский суд народ собирался медленно; это уж вроде правило тут такое, обязательно на раскачку час, не то и полтора.

На сцене поставили стол. За него сели, переговариваясь, Вера Ивановна и завфермой Дуся Амосова. Сбоку, где во время собраний ставили трибуну, был персональный стул для Ноговицына. Когда пришли Басков и участковый милиционер, клуб стал наполняться заметно быстрее. Человек пятьдесят набралось; рассаживались, переговариваясь, окликая друг дружку, мужики и парни в задних рядах курили.

На сцену в сопровождении Кононова поднялся Ноговицын и занял предназначенное ему место. Без фуражки, в солдатской гимнастерке под ватником, он был как будто только что с гауптвахты.

— Заседание товарищеского туда объявляется открытым, — сухо, официально сказала Вера Ивановна. И предоставила слово участковому инспектору милиции товарищу Сорокину.

Участковый Сорокин рассказал о случаях хулиганства и других правонарушениях на территории сельсовета и в районе, особое внимание заострил на том, что в борьбе с хулиганством и кражами важно шире привлекать общественность. После него Кононов изложил суть разбираемого дела, а точнее — зачитал составленный Сорокиным протокол, и тут по залу пошло оживление. Слово дали потерпевшей Осиповой.

— Там все верно-правильно описано! — начала она чуть не в крик, обращаясь не то к председателю, не то к участковому (они в одном ряду сидели). — Прошу оградить население! Хулиганов у нас развелось — лишку! Этак они, бабоньки, дай волю — всю деревню, погодите, разнесут!

Тут зашумели вовсю, послышались и возгласы одобрения. Утихомирив кое-как публику, Вера Ивановна предложила заслушать Ноговицына. Тот встал, развел руками с покаянным видом:

— Не знаю, как и вышло. Очень уж выражалась Дарья Софроновна. Так выражалась, что у трактора, верно, терпенье лопнуло! Ну и тормоза отказали. И дернулся он, и пошел… И пошел!

— Во, гляньте, бабоньки! И вы мужики, тоже, — уже ко всем односельчанам взывала Софрониха. — Он же придуривается! Он же измывается над одинокой женщиной… К прокурору пойду, если к порядку его не призовут!

— Ты давай, Ноговицын, настоящую причину наезда докладай! — подхватила со сцены Дуся Амосова, женщина тоже порядочно голосистая.

— Я остановился, ничего ей не говорю, — опять объяснялся с простоватым видом Ноговицын. — А она обзываться давай. Давай чесать меня… в хвост и в гриву!

— Не виноват он, Шурка-то! — крикнул ему в поддержку кто-то из дружков.

— Тут кого хошь коснись, нервы не выдержат!

— Может, попугать хотел, и заело!..

— Нет, просто уж так сошлось, — отмежевался от сочувствующих Ноговицын. — Рулевое отказало.

— А почему по деревне ехал?

Ноговицын ответил, что проверить трактор после ремонта хотел, и пообедать, дескать, заодно. Ну, тут его взяли в оборот и из зала.

— Это что за мода пошла: ногами дойти — шаг ступить, а все на машинах!

— Да по деревне! Да чтобы с треском!

— Они скоро в отхожее место на машине будут ездить!..

Хохот прокатился по залу, шум усилился.

Не нравилось Осипу Марковичу, как идет разбирательство. Выходить на сцену, выступать как положено никто не желал. Высказывались с мест, и слышалось такое, что никак не относилось к делу, — о том, чтобы выделять машину в город по выходным, обиды разные вспоминали. Зацепили и Еськина: «Почему молчит? Все ясно, что ли?»

— Хорошо, я скажу. Я отсюда, в виде справки, — раздался голос Ефима, и сам он поднялся в ряду. — Я скажу: цыплят по осени считают. Это к тому, что о механизаторах говорить самое время — осень. Хлеб убран, обмолочен? В сжатые сроки? Убран и обмолочен. Зябь поднята? Успешно. Работали механизаторы на совесть? Кто против? Нету! Все ясно? То-то. Материальная часть у нас в хорошем состоянии. Вышел грех у Ноговицына, так и на старуху бывает проруха…

В зале засмеялись.

— А дисциплина? Машины по левой гоняли?!

— Я к тому об этом, — будто не воспринимая реплик, говорил Еськин, — что Ноговицын механизатор исправный, и заслуживает полного снисхождения. Прошу учесть.

— Что вы его слушаете? У них круговая порука!

— Керосину бочку загнали?!

— Культиватор на опушке бросил кто?!

— Это вопросы провокационные и к существу дела не относятся, — сказал Еськин с достоинством и сел.

Шум усиливался.

— Пускай председатель!..

— Ему что, ему бы план! А на людей плевать!

— Тише! По порядку давайте. Кому слово?

В зале переговаривались, пересаживались. Кто надумывал курить, пробирались к выходу, в задние ряды, и оттуда едко наносило табачным дымком. Осипу Марковичу тоже захотелось пройти в задний ряд, покурить вволю… «Развели канитель», — подумал с неудовольствием он.

И встал, обернулся к залу.

Сделалось тише.

Он выдержал паузу, потом заговорил:

— У нас сегодня впервые заседает наш товарищеский суд. Это может стать важной формой борьбы с нашими нарушителями. — Он помолчал, тускло глядя в зал, и продолжал — Ноговицын совершил серьезный проступок. Надо наказать его примерно. И чтобы ремонт крыльца Осиповой за его счет. Вот такое пусть суд примет действенное и справедливое решение. Насчет машины в город — обсудим вопрос на правлении. Тут раздавались голоса в мой адрес. Что я могу сказать? С теми, кто нарушает дисциплину и халатен в работе, я уважительно говорить не могу. А фальшивить не умею…

И сел на свое место, нахмуренно стал смотреть перед собой.

Суд удалился на совещание.

После кратковременного перерыва Вера Ивановна зачитала решение: «Трактористу колхоза «Верный путь» Ноговицыну А. А. возместить нанесенный Осиповой Д. С. ущерб и за его счет отремонтировать крыльцо. За хулиганские действия на тракторе объявить Ноговицыну А. А. общественное порицание». Особенно веско у нее прозвучали слова об общественном порицании.

Когда клуб опустел после суда, Осип Маркович подошел к Кротовой.

— Кино надо было показать, Вера Ивановна.

— Кино завтра будет, — сказала она.

Возле них некоторое время крутился Ефим Еськин, пытался заговорить с Басковым, но Осип Маркович столь усердно избегал его взгляда и все переходил с места на место, что Еськин смирился и ушел. Басков постоял у двери в нерешительности, держа руки в карманах плаща и оглядываясь с таким видом, точно ему недоставало чего-то привычного, необходимого. От высоко подвешенных лампочек свет в зале был неровный, рассеянный; облезлые стены, ряды потресканных стульев, сдвинутые со своих мест, — все тут выступало молчаливым укором ему.

— Вот что, Вера Ивановна, — сказал он, хмурясь. — К отчетно-выборному собранию подготовь содоклад. По вопросам культурно-массовой работы. Сколько фильмов прокручено, какой книжный фонд. Лекции какие были, о самодеятельности.

— Хорошо, Осип Маркович, — сказала она.

— И составь заявку к очередному правлению: чтобы сделать ремонт в клубе и какие музыкальные инструменты купить. Грампластинки тоже. Радиоаппаратуру.

— Вы считаете, утвердят такую заявку?

— Думаю, утвердят. А как же!

Она сняла очки и, щурясь, склонила голову набок, словно пробовала заглянуть не просто под фуражку, а в самые его мысли.

Последняя встреча с Матвеем, разговор с бабушкой-попутчицей многое перевернули в душе Веры Ивановны. У нее по-новому открылись глаза на самое себя: не тем живет, пустопорожними мечтаниями тешится. Ну что она Матвею? Не зря сдавалось при последней встрече — нежеланная она ему, не в радость. А время — неумолимое время! — летит. И с каждым годом меньше надежды на семью, на близкого человека… которому бы в минуту грусти и печали приклонить голову на плечо.

— Что же, это было бы хорошо, — сказала она. И, улыбнувшись, переменила разговор: — Слышала, вы на охоту ходили? Как успехи?

— Ничего. Одну ворону стрельнул, и ту мимо, — шутливо похвалился он, прикидывая про себя, знает она или нет, как он в болотину вляпался.

Все-таки, видать, не знала она про его приключение, потому что снова заговорила о другом — напомнила о той встрече по весне. И пожалела вслух, что не выбрала времени наведаться к тому гнезду жаворонков: интересно, вывелись ли у них птенцы.

— Вывелись — двое, — сказал он. — Я проведывал потом.

— Они ведь перелетные? Вот, странно: выросла в деревне, а птичьих распорядков не знаю, — говорила она, словно винясь в чем предосудительном. И надела очки, сделавшись строже лицом и как бы старше.

— Я тоже, летом закрутился. Газеты читать некогда было. Глянешь разве что в сводку, и дальше, — будто извиняя ее и сочувствуя, отозвался он.

И переломилось что-то в нем — на смену обычной грубоватости пришла лирическая настроенность, затуманился взор; застенчиво он стал рассказывать, как летят по весне жаворонки на север, инстинктом и памятью отыскивая родные поля, как разбиваются на пары, ладят гнездо, выводят птенцов. И поют, поют в небе свои незамысловатые песенки… А по осени, с подросшим новым поколением, сбиваются в стаи, готовятся к полету на далекий юг.

— Осенью они не поют?

— Нет. Редко если какой подаст голос. Для пробы.

И они помолчали. Слаженно помолчали, словно одним воспоминанием, о той встрече по весне, охваченные. И паузу прервал Басков:

— Да, Вера Ивановна, — свадьба завтра у нас…

— Как, у вас?.. — вырвалось у нее.

— В деревне то есть. У Августы. Так вот, организовать бы, чтобы поярче как-то. Празднично бы, понаряднее.

— Не подкачаем, Осип Маркович! — сказала она дерзко и весело. — По всем правилам свадьбу сыграем.

Он признательно кивнул ей. И помешкал, прежде чем выйти. Как будто жаль ему сделалось, что в чем-то важном опять у них недосказанность осталась.

Дома, раздевшись, долго рассматривал себя в зеркале: окинутые щетиной подбородок и щеки, запавшие глаза, изморщиненный лоб. Увидел в волосах приметную прядь, еще одну… И сказал, напрягая голос:

— Э, бабушка Петровна, хоть бы ты приглядела за мной! Видишь, седею вот, и сказать некому.

— Ну и сказала бы, — откликнулась Петровна. — Дак ведь тебе от этого не убудет, не прибудет.

— Так-то оно так, но все-таки…

Он не договорил. Права, конечно, бабушка. Кругом права. И все-таки не дело, когда некому подсказать тебе какой ни то сущий пустяк — пятно на пиджаке, нитку на рукаве, скажем, или что седина в волосах…

— А что Шурке-то присудили? — поинтересовалась Петровна.

— Что полагается! Крыльцо за его счет ремонтировать. Ну и… общественное порицание.

— Батюшки, а это-то что такое?

— А чтобы знал и помнил. Чтобы наперед неповадно было! — сурово заключил он.

12

Утром бабушка Петровна напекла шанежек, Осип Маркович побрился, одеколоном растер лицо и шею, оделся по-праздничному — белая рубашка с галстуком, темный костюм, впервые за осень надел пальто. Воронков ждал его на выезде из гаража. Поглядели, нет ли кого по дороге попутно до города подвезти, и поехали.

— К свекрови-то Ольгиной не заглянем? — напомнил Воронков.

— Был я у нее, — сказал Осип Маркович. — Поклон наказала, гостинец передала. А сама на наделе справится.

Ехали быстро. Думалось Осипу Марковичу светло, хорошо — о предстоящей встрече с Ольгой Игнатьевой, о сегодняшней свадьбе в деревне… В городе остановились у магазина «Овощи-фрукты». Осип Маркович купил килограмм яблок, которые и присовокупил к бабушкиным шанежкам и гостинцу от свекрови Одинцовой: кроме того, в портфеле у него были положены газеты за последние дни и свой доклад на предстоящее собрание.

Приехали к больнице, это было каменное здание в два этажа. В узком вестибюле Осип Маркович ждал недолго. Ольга Игнатьевна вышла в больничном халате и шлепанцах, чуть заспанная, простоволосая, и, улыбаясь, протянула ему руку.

— Здравствуй, Маркович! Уж и не чаяла дождаться.

Он извинился, что не мог выбраться раньше, вручил ей гостинец от свекрови, шанежки и яблоки.

— Петровна пекла? — потрогав шанежки и откусив с краешку одну, сказала она. — Ну, спасибо.

Выросла и училась Ольга Игнатьевна в городе, после сельхозинститута приехала в деревню, здесь и замуж вышла. Было у нее двое детей, дочери. Старшая в институте училась, младшая еще в школу бегала. Года три назад с мужем у Ольги Игнатьевны несчастье случилось: возвращался из города поздно, стоял мороз, да метель повеивала — и замерз мужик в поле, на подходе уж к деревне…

Осип Маркович присовокупил к передачке также и свой доклад, и газеты.

— Как там жизнь у нас? Нового что? — спрашивала она.

— Живем… заботами да работами, — сказал он. — Доклад поглядишь. На машинку не отдавал еще печатать. Ну и газеты.

— Ой, вот обрадовал, — говорила Ольга Игнатьевна благодарно. — А то у меня в голове пустеть стало. Не чаю уж и выписки дождаться.

— Ты поправляйся гляди. Успеешь выписаться.

— Слушаюсь, председатель. Так что там у нас? Как озимые? Картошку семенную не проверяли? А на стройке?..

— Все ладом, не волнуйся, — утешил он ее. — Без агронома это время еще так-сяк. А без партийного руководства — болото засасывает.

— Выкладывай давай, не прибедняйся, все новости, — продолжала она таким тоном, точно пыталась растормошить его, настроить на нужный ей лад.

Сели в уголке, в сторонке от других, и Осип Маркович стал рассказывать о событиях последних дней в колхозе: и что шифер на новый коровник завезли, и заседание правления провели. Отдельно поведал о происшествии с Ноговицыным, как он хотел трактором Софронихе избу сковырнуть, и что судили его. Товарищеским судом.

— Вот так на сегодня у нас обстоят дела, — заключил он. И по глазам ее увидел, что обо всем-то она информирована не хуже его самого. «Сарафанная почта», — вспомнил он и усмехнулся.

— Ремонт ей делают, Осиповой? — спросила Одинцова.

— Начали. Ноговицын мужиков подрядил.

— Ну и правильно. А то Дарья не успокоится… Что еще?

— А, Буракова Зина тебя спрашивала. В город навострилась. Ну, я пока уговорил, чтобы тебя подождала. Ты с ней толковее побеседуешь.

— Мне тоже затруднительно с ней говорить, — со вздохом сказала Ольга Игнатьевна. — Так и будет у нее в глазах стоять: «У самой-то небось в городе дочь!»

— Но у тебя совсем другое! У тебя на агронома учится. К нам же и вернется. Материнскую линию продолжит!

— Хотелось бы, чтобы нашли они все, девчонки наши, себя в деле. Счастливее нас бы жили!..

Они помолчали, призадумались всяк о своем. Потом Осип Маркович сказал, что приезжал мелиоратор, и что завернули его подобру-поздорову. Ольга Игнатьевна обеспокоилась.

— Могут выйти осложнения, — сказала она. — По осушению и мелиорации нас же нацелили в пример другим поставить!.. Подождал бы меня, Маркович. Посоветовались бы с нашими.

— Советовался. На место с Кононовым ходили.

И высказал ей соображения о том, что осушение Окуневого болота может привести к погибели пойменных лугов ниже по течению Вокши. А там де Суровцева угодья, и значит, он нам союзник в этом деле будет.

— Да ну, Суровцев и пальцем не шевельнет, — возразила она. — Ему лишь бы отношения с руководством не обострять. А там хоть трава не расти. Очень уж он… подчиненный.

— Ну, без него справимся. И вот что я хотел еще, о неперспективных наших деревнях. Может, не стоит с ними форсировать? Не стоит все под одну гребенку? А пока — подводу или трактор выделим, чтобы продукты первой необходимости туда завозить?

— Что-то ты без меня в консерватизм ударился, — заметила Ольга Игнатьевна. — То с мелиорацией отбой, то вот за уклад прежний цепляешься.

— Вот, сразу и ярлык навесила, готово дело, — с наигранной обидой проговорил он. — С мелиорацией я только поправку предложил, чтобы вместо болота низинные поля сперва осушить. Снизить уровень подпочвенной влаги. Ну и луга некоторые окультурить. — Ему теперь казалось, что именно так он говорил и приезжавшему мелиоратору Комарову, хотя на самом-то деле эти соображения пришли ему в голову позднее, после выхода с Кононовым на болото. — Не волнуйся, интересы земли будем блюсти. Так-то, матушка Ольга Игнатьевна.

Ольга Игнатьевна испытующе на него поглядела.

— Вижу, поскорее мне надо выбираться отсюда!

— Эх, Игнатьевна, — посуровев, сказал Осип Маркович с оттенком горечи. — Судили мы с тобой, рядили вот — а на носу отчетно-выборное. Прокатят меня на вороных: — и собирай пожитки!

Он не лукавил про себя: позади теперь председательский год. Пришелся ли он как председатель ко двору? Укрепился ли сам? Принял его народ по душе — или терпит по необходимости?..

Ольга Игнатьевна строго, по-учительски свела брови.

— Плохо ты нас еще знаешь, Осип Маркович. Не дадим тебя в обиду. Да и у кого поднялась бы рука против?! Нет, наш ты. И никуда от нас не денешься.

Он смягчился, глаза в сеточках морщин улыбчиво засветились.

— Усватала, ладно. Тогда у нас целая зима впереди, наругаемся вволю!.. А сейчас поеду я: свадьба там у нас сегодня. Такое событие, понимаешь! — озабоченно заключил он, и вышло так, что вроде бы похвастал.

Она засмеялась, крепче прижала к груди узелки с гостинцами и бумаги.

— Поезжай, поезжай, — напутствовала она, вставая. — Скоро мы и тебя женим!

— Что же, раз такое дело, — поддержал он шутку. — Вот выписывайся, и пойдешь сватать мне невесту.

— Сосватаем, будь уверен. Не отвертишься!

Он недоверчиво усмехнулся и, отступая к выходу, помахал ей на прощанье рукой.

Рассказы

Последняя военная зима

Зима в сорок четвертом году началась суровая, сразу проявила свой нрав — и метелями-завирухами, и крутыми морозами. Летом и по осени я возил молоко на маслозавод, а теперь был на вольных работах: то нарядит бригадир съездить за сеном либо по дрова, а то и обойдет. За день я смелю на ручном жернове у соседей две-три горстки ржи или ячменя, поколю дров да воды притащу с колодца, снег от крыльца раскидаю, а к вечеру ставлю на шесток коптилку, миску с горохом, задвигаю в печь широкую доску и с книжкой залезаю в теплое печное нутро. Выбор книжек был невелик, большей частью учебники для восьмого класса, учиться в котором мне так и не пришлось. Прочитанные не однажды, они приелись, и я часто отвлекался, думал о своем будущем. Все надежды я возлагал на потом, когда, может быть, смогу учиться дальше — или в восьмом классе, или в техникум поступлю… Так тянулось до прихода матери; дальше был скудный ужин при свете той же коптилки, иногда ставили самовар…

Понятно, что при такой жизни событием был вызов в контору, к председателю. Это обеспокоило мать.

— Ты гляди там, Федотко, — наставляла она меня. — На лесозаготовки ехать некому. Скажи, тебе только четырнадцать годов, по закону не имеют права посылать!

Заявился я в контору не рано, когда уж совсем рассвело. Председатель, старичок наш Петр Петрович, поздоровался со мной кивком головы и продолжал писать, макая ручку в медную, с откинутой крышечкой чернильницу; временами он устремлял взор свой на дверь и вздыхал.

Ну, подумал я, мне не к спеху, могу подождать — пиши, старина. Заложив ногу на ногу, положив шапку на лавку, я вытащил кисет и начал свертывать цигарку… Он, отодвинув писанину, вынул свой кисет с бумагой и подвинул к краю стола:

— Закури моего, Федот Иванович.

Я был поражен величанием: обычно он называл нас «паря», «сударик» и редко уж когда по имени. А чтобы закурить угостил — этого не бывало! Ну, бумажка у него тоненькая, книжицей, не то что наша газетина, и в кисете не самосад, а фабричная махорка.

— Ты как думаешь дальше жить, Федот Иванович? — спросил он, подождав, пока я управился с самокруткой.

Я поделился своими намерениями: возможно, мол, в техникум поступлю; есть такая мечта — в геолого-разведочный. Он ничего на это не сказал, а взял мой кисет и засмолил самосаду. Покашлял, похвалил мой самосад — ядреный, дескать, вырос.

— Что у вас на огороде еще хорошо уродилось?

— Да ничего такого, — уклонился я, вспомнив тревоги матери. — Как и у всех. Табак разве что… и то одна грядка всего.

— Не прибедняйся, Федот Иванович! Видел я, как у вас на огороде перло. Что капуста, что картошка… Я ведь это к чему? Ну, подашься ты в этот геолого-разведочный. Глушь да каменье? А у тебя душа-то к земле, к хлеборобству повернута. Как у отца покойного… Война к концу, понимаешь ли, и самая пора готовиться нам к мирному труду. Ты у нас в деревне один с семилеткой, верно? Так вот, направим тебя от колхоза на курсы агротехников, в город Вельск. Пора поднимать, понимать ли, сельское хозяйство по-настоящему, на научной основе. И кому тут карты в руки? Вам, молодежи.

Я забыл и о дымящейся цигарке, и о своей самостоятельности.

— Мне шестнадцати годов нету, — пробормотал я подсказанную матерью отговорку.

— Знаю, — сказал он. — Тамо шестнадцать не обязательно. А разнарядка из района вот она. Год проучишься — и полевод-агротехник, понимать ли! Проезд на учебу колхоз оплачивает, чего еще? Хлеба сейчас же выпишу… — Он критически оглядел мое одеяние и закончил: — Так что приводи в порядок амуницию и суши сухари. Ученье, брат, свет…

* * *

Школа агротехников в Вельске была при сельскохозяйственном техникуме; съехалось нас со всей области человек тридцать пять. Не с великой охотой ехал я на учебу, но когда дирекция вознамерилась завернуть меня обратно (минимально допустимый возраст был пятнадцать лет), мне сделалось досадно. В числе прибывших на учебу было четверо фронтовиков, демобилизованных по ранению. И вот один из фронтовиков, по фамилии Зарайский, статный, белокурый (вместо левой руки протез), поговорил с директоршей обо мне, убедил, что сверстники мои и на фронте воюют… И меня приняли.

Жили мы в общежитии, в большой, на шестнадцать человек, комнате: вдоль стены койки с тумбочками, вешалка, стол, печь-плита. В столовке нас кормили раз в день, в обед, по утрам мы гоняли чаи (кипяток из титана), а вечерами после занятий растапливали печь, выставляли на плиту котелки, миски, глиняные плошки с варевом. Самой ходовой едой наряду с картошкой были толченые сухари: залил кипятком, упрели чуть — и готово. А если салом либо маслицем заправишь, то лучшего и не желать!

Тон в общежитии, конечно, задавали наши фронтовики: упомянутый уже Костя Зарайский; низенький танкист на протезе Анатолий Ваганов; артиллерист Павел Швецов, тоже, как и Зарайский, с протезом вместо руки, и разведчик Николаев — у него руки-ноги целы, только прихрамывал сильно. Все они носили солдатское обмундирование, гимнастерки с медалями и нашивками за ранения. И мы, подростки, вслед за ними дежурного по комнате называли дневальным, койки заправляли по армейскому образцу и подчинялись командам: «Приготовиться на занятия!», «Наряд вне очереди!..»

На организационном собрании старостой курсов избрали Зарайского, автоматически он же стал и старостой комнаты. И когда мы после собрались в своей комнате, он оглядел нашу разношерстную команду и усмехнулся.

— Только чур, уговор, — сказал он, — старостой не обзывать! Чтобы обращение было «товарищ старшина»! Всем ясно?

— Ясно, чего там… Один черт, старшина! Так точно, — загалдела наша команда.

— Тогда порядок… в танковых частях!

Так и пошла наша жизнь, весело и бесшабашно, нередко впроголодь, с занятиями в учебных классах, с легоньким и всерьез флиртом с девчатами, они занимали две комнаты наверху в том же общежитии, с хлопотами по быту, с вечерами под трофейный аккордеон, который привез с собой бывший танкист Ваганов.

Армейская дисциплина, которая установилась в общежитии, не только не досаждала нам, огольцам, но как-то оживляла нашу жизнь. И если уж кто начинал жить «не в ногу», фронтовики живо поправляли своевольника.

Наверху в коридоре были окно и дверь на летнюю терраску, сюда мы проходили покурить, побалагурить с девушками, и когда Ваганов приносил свой аккордеон, получалось что-то вроде посиделок или вечеринки.

В тот воскресный день наверху сошлись двое фронтовиков, Швецов и Николаев, двое девушек, да кое-кто мы, огольцы. Фронтовики посмеивались над Коротковым, парнишкой лет шестнадцати, будто он влюблен в Катюшу Никитину, плавно-медлительную красавицу с золотистой косой до пояса. «Никак затишье на сердечных позициях, а, Коротков? — говорил Швецов, перемигиваясь с Николаевым. — Гляди, пока топчешься на месте, перейдут дорожку-то!» — «Точно, перейдут, — поддержал его Николаев. — Уведут подружку. Вон Федотка и уведет, — кивнул он в мою сторону. — Как пить дать, уведет!»

Коротков, видный из себя парень, краснел и сконфуженно отмахивался. А Катюша, посмеиваясь, обняла меня и заглянула в глаза.

— Правда, Федот? Уведи?..

Я растерялся и сомлел. Я и впрямь был влюблен в Катюшу, верил, что и на самом деле покорю, «уведу» ее, и в мечтах рисовал себе, как спасаю любимую, вызволяю из беды при самых невероятных обстоятельствах.

Коротков окончательно смутился и ушел. А Катюша, сразу потускнев, спела частушку:

У канавы во дворе

Рякавичка брошена.

Отвяжись, худая жизнь,

Привяжись хорошая!..

И с этим отодвинула меня рукой, оттолкнула почти. Спохватилась, правда, попробовала снова обнять меня, но я не дался. Все мои мечты и надежды ахнули в прах, мир перевернулся вверх дном! И на меня что-то нашло такое, вроде припадка: оскорбленный до глубины души, я начал хохотать, задирать старших.

Наши фронтовики прикрикнули на меня, чтобы перестал, потом рассердились… Кто-то потряс меня за плечо. Ничто не действовало — свыше моих сил было заглушить в себе смех или хотя бы убежать. Тогда Швецов и Николаев прибегли к более действенному средству — взяли меня за руки, за ноги и вынесли на терраску. «Перестань, Федотко! Последнее предупреждение!» Да где там, хохот у меня не остановить бы, наверно, и под страхом смертной казни. И они раскачали меня и через перила швырнули вниз, целясь в сугроб; целились-то они в сугроб, но инвалиды же — промахнулись они мной, и я шлепнулся на твердь утоптанной дорожки. Боль обожгла бок, плечо. Я перекатился на спину, на бок, но подняться сразу не мог. Они там наверху забеспокоились, видно, — ну как убился мальчишка?.. И позвали: «Вставай. Федот! Ну?.. Мы же не всерьез. А, Федот?..»

Превозмогая боль, я встал. Сверху они крикнули мне что-то ободряющее, я не расслышал. Я помалу приходил в себя. Им, конечно, и невдомек, что мне было легче перенести это падение и потому еще, что думалось, будто я пострадал за нее, за Катюшу… Встрепанный и разбитый, я нашел силы, чтобы помахать фронтовикам рукой, и засмеялся опять как ни в чем не бывало, так что они там изумились. А я с этим будто бы прежним хохотом пошел в комнату общежития; полежать мне после падения все-таки надо было.

* * *

С первых дней учебы я ближе других сошелся с Ленькой Баландиным. Ленька был из невезучих, с ним вечно случались всякие нелепости. Про таких говорят: «Где сто человек пройдут не споткнутся, он ногу сломает». Вот один какой забавный случай с ним запомнился мне. Как-то ночью разбудил он меня, шепчет: «Федотк, слушь, у меня брюхо пучит! Во! Как ты думаешь, не лопнет?» Я хоть и проснулся, но сразу не поверил в явь происходящего, подумалось — во сне это, не иначе. Но Ленька толкал меня под бок — кровати наши вплотную рядом стояли, — тянул за руку и все шептал: «Во, пощупай. Это же с ума сойти! Может, иголкой попробовать проткнуть? Я уж и набок поворотиться не могу…»

Я откинул одеяло и, вздрагивая от ночного холода, приподнялся, пощупал у него живот — его действительно раздуло, как тугой барабан. Мне жутковато сделалось: вдруг вот сейчас лопнет у Леньки пузо, и поминай как звали парня! «Ты чего ел?» — спрашиваю. «Вот, — говорит, — Коротков мне ячневой крупы маленько уделил. Я сварил, да сала кусочек в кашу положил…» «Надо бы в больницу бежать», — мелькнула у меня мысль. Но не успею же, подумалось в отчаянии. Разбудить Зарайского, других?.. Переполох подымется, и Леньке стыдоба же с этим пузом, засмеют потом. Что же придумать, что бы предпринять?.. И тут меня осенило. Наряду с растениеводством, почвоведением, сельхозэкономикой мы проходили основы животноводства, и как раз незадолго перед тем преподавательница рассказывала, что у коров, объевшихся зеленого клевера, может произойти вздутие живота, и в этих случаях им надо давать древесный уголь… Мне подумалось, что рецепт может сгодиться в данном случае. Велел Леньке лежать тихо, а сам к печке, выгреб несколько угольков — и назад к нему: «На, ешь». Он покорно сжевал один уголек, другой… Я лег на свою кровать, укутался и слушал одним ухом, что Ленька. Беспокойство грызло: вдруг еще хуже станет от этих углей? А Ленька вроде ничего: он то ворочался, вздыхал-кряхтел, то пшикал, как проколотая велосипедная шина. Вот, слышно, пожевал еще уголька, повернулся: «Знаешь, Федотк… вроде проходит. Вроде легче». «Ну и ладно. А то выдумал — пузо лопнет!» — проворчал я.

Некоторое время спустя он высунулся из-под одеяла и тихонько спросил: «А ты откуда знал, про угольки-то? А, Федотк?» «На животноводстве же объясняли, забыл?» Он вспомнил, видно, тоже, повозился, утепляясь. «Это ты меня как корову после клевера?» «Спи, — сказал я в сердцах. — Не все равно тебе? А то вот садану — с другого боку опухнешь!»

* * *

Та последняя военная зима на Севере дала знать себя крепкими, до пятидесяти градусов, морозами. В общежитии у нас промерзали углы, вода в бачке у двери к утру затягивалась ледком. Дрова были плохие, осина пополам с сырой елью, и в печи не горели, а тлели. И вот в один, особенно морозный, такой вечер, когда мы все лежали, накинув поверх одеял кто шинели, кто фуфайки и пальтишки, Анатолий Ваганов постучал костяшками пальцев по спинке кровати и сказал:

— Эх мы, золотая рота! Замерзаем. Будто в городе дров путных нету!

Его слова взбудоражили всю команду.

— Навалом дров… на каждом шагу!

— Воровать, что ль, идти?

— Так дрова же, не деньги!

— Лучше мерзнуть, выходит?..

— Вот что, братцы, я знаю один объект. А, старшина? — выделился голос бывшего разведчика Николаева. — Бревнышко можно позаимствовать.

— Далеко? — не сразу отозвался Зарайский.

— Да чепуха, два квартала…

Зарайский поднялся, сбрасывая одеяло и шинель, оглядел слабо освещенную лампочкой комнату, койки, изрубцованные морозом оконные стекла, чадящую квелой головешкой печь — и скомандовал подъем.

— Без шума, гаврики! Веди, Николаев. Ваганов, приготовишь тут пилы, топор и колун…

Мы оделись и вышли в ночь. Улицы городка были пустынны. Сквозь дымку светила луна, и звезды словно летели к земле, нагоняя на нее вселенский холод. Снег скрипел под ногами, дышать можно было только вполвздоха — так сильно обжигал мороз.

Шествие наше возглавлял Николаев; шел он, хромая, пригнувшись, а за ним гуськом мы — одиннадцать человек. В тишине прошли мы квартал, повернули за угол. Николаев впереди подал знак: «Всем стоять». Мы замерли на месте в отдаленье от двухэтажного дома, у него была разобрана крыша и сняты верхние венцы, а бревна и доски сложены в штабеля. Николаев бесшумно подошел к бревнам, наклонился. Что-то хрястнуло там, стукнуло, треск раскатился в морозном воздухе. Мы, замерев, ждали…

И вот он дал знак, и мы вразброд кинулись к штабелю.

— Р-раз-два… взяли! — вполголоса скомандовал Зарайский.

Мы вскинули на плечи длинное, метров на двенадцать, бревно и поперли. Народец под бревном был разнорослый, кто пригнулся, держа бревно плечом, кто скособочась шел, кому-то в меру было или высоко; я упирался в бревно воздетыми над головой ладонями. Слышалось натужное дыханье, и вжикал, поскрипывал под ногами промерзлый снег…

Во дворе у себя без перекура, секунды не теряя, мы взялись разделывать бревно. Азартная, скорая пошла работа — в две пилы с обоих концов резали бревно, и, едва отлетал очередной чурбак, тут же его топором, колуном — только поленья отлетывали! После метелкой расшвыряли и замаскировали снегом опилки. Две ноши дров оттащили наверх, девчатам, а остальное к себе в комнату, И вот весело затрещала наша печь, взявшись ровным и сильным огнем, раскаляя чугунную плиту, и волнами пошло от нее по застуженному нашему жилью благодатное тепло.

Долго в ту ночь не могли мы угомониться, и поутру нежились в постелях — благо дело под воскресенье было — допоздна. До того донежились, что едва не проморгали комиссию, которая сперва обследовала двор, а потом направилась к нам в комнату. Вот тут-то мы и воздали должное предусмотрительности фронтовиков: те поленья, кои пошли в резерв, были рассованы под изголовья — у кого по одному, у кого и по два.

В комиссии были наша директорша Александра Александровна, милиционер с багровым шрамом на посинелой от мороза скуле и пожилой сутулый мужчина в полушубке, в шапке с опущенными наушниками, как мы вскоре поняли — служащий райжилкомхоза. Они потоптались у порога, сбивая с валенок снег, поздоровались, и к столу прошла наша директорша.

— Вот здесь у нас живут фронтовики… и молодые слушатели курсов. Будущие специалисты сельского хозяйства.

— Ну что же, специалисты — это хорошо, — проворчал жилкомхозник.

— Я говорила вам — подозрения беспочвенны. Ну разве можно сжечь такое бревно, как вы уверяете, за одну ночь? — продолжала директорша. Но проскользнул у нее один, еле заметный, косвенный взгляд, беспокойный взгляд по низам, — а не налицо ли улики?

— Не на санях увезли бревно, потому как следов не оставлено, — талдычил свое жилкомхозник. — Два либо три человека такое бревнище не осилят. Значит, группа действовала! Поблизости общежитий больше нет. А здание на ремонте, между прочим, служебное. Спецназначения!..

— Вы так считаете? — проговорила директорша, поправляя выбившийся из-под шапочки локон, и перевела взгляд на милиционера.

Тот не торопился вступать в дискуссию. Войдя, он подвинулся к печи, потрогал горячий ее бок и потянул носом воздух. Мы напряженно следили за ним.

— А теплынь у вас, граждане, — сказал милиционер остуженным голосом.

— Лучше маленький Ташкент, чем большой Архангельск! — нахально высунулся кто-то из огольцов.

— Однако с ваших дровишек — видели мы — такого жару не нагонишь!

Возникла пауза. Тут и встал одетый по форме и строгий — гимнастерка стянута ремнем, с медалями и нашивкой, с гвардейским значком — старшина Зарайский.

— Товарищи, прошу садиться. И объясните, наконец, в чем дело?

Директорша и жилкомхозник сели у стола лицом к обществу, милиционер остался у печи.

— Бревно утащили, — сказал жилкомхозник несколько потише и стащил с головы ушанку. — Служебное здание, спецназначения…

— Между прочим, печь у нас отменная… в отношении нагрева, — обратился к милиционеру наш старшина. — Да вы садитесь, сержант.

— Спасибо, постою, — отозвался тот, все поглаживая боковину печи и принюхиваясь.

— Объясните, Зарайский, товарищам… — не слишком все же уверенно обратилась к нему директорша.

— Почему решили, что мы? — набирая силу в голосе, обратился к жилкомхознику Зарайский.

— Да некому больше! Это бревно мог утащить разве что…

— Взвод солдат? — подсказали ему.

— Ну зачем же… — замялся он.

— Когда это произошло? — нажимал на него Зарайский.

— Нонешней ночью.

— У вас что, охраны там нет?

Тиская шапку, жилкомхозник объяснил, что морозы-то нонче за пятьдесят, а женщина сторожит пожилая, отлучилась, должно быть, погреться. Поднялся и, стуча палкой, подошел к столу Ваганов. Он оперся рукой в столешницу, взглянул директорше в глаза и негромко, обходительно проговорил:

— Видите, Александра Александровна, какой комуфляж получается…

— Камуфляж, Ваганов, — поправила его директорша.

Тряхнув поседелой головой, словно несогласие выражая, Ваганов так же обходительно продолжил:

— Видите, что получается? Неважнецкие у нас дровишки — и сразу у товарищей подозрение возникло!

Директорша нахмурилась и встала.

— Ну что ж, мы примем меры… для обеспечения топливом.

Поднялся, надевая шапку, и жилкомхозник.

Когда уходили, на пороге задержался милиционер.

— Смотрите, гвардейцы, наперед чтобы, — сказал он, кивком показывая на печь. — Чтобы в пожарном отношении… аккуратнее.

Он кажется, во все проникнул. Он и на изголовья, и на потолок перед этим поглядывал, подозревая, возможно, что остатки дров мы припрятали если не в постелях, то на чердаке. В общем, ладно, что служебный долг свой он исполнял без излишнего рвения. Да и вряд ли с руки ему, тыловику, было сцепляться с нашими бойцами.

Дня через три на подводах нам завезли с дровяного склада не только осину, но и березу, и сосновый сушняк, мы за вечер разделали их, сложили в поленницу — и зажили припеваючи.

Потом нас два раза вывозили на станцию Кулой, на снегоборьбу, а там и кончилась последняя военная зима; летом мы ездили на практику в колхоз, и осенью, закончив курс обучения, получили свидетельства полеводов-агротехников и разъехались по своим весям.

По возвращении с курсов зиму и весну я работал бригадиром, провел и свою первую в бригадирском звании посевную. А вот убирать тот урожай мне не выпало: летом послал документы в горный техникум, на геолого-разведочное отделение, и получил вызов…

Далеко в прошлое отошла деревенская юность. Но и ныне, если случится мне увидеть по осени перестоялое поле ржи, или прибитый октябрьскими заморозками овес, то подступает смутное чувство вины, горечь — как будто это мое давнее поле не убрано, и оттого не стало в назначенный срок зерном, хлебом насущным, зачатием будущей нивы.

Поезд в белую ночь

Отправляясь в командировку на Север, Глеб Ильич испытывал волнение — предстояла встреча с местами, где он родился и вырос, где работал до армейской службы. И в Москве, закомпостировав билет на архангельский поезд, он вспомнил, что стоят самые длинные дни лета, и там, на Севере, — пора белых ночей.

Обстановка в вагоне была спокойная, пассажиров немного. В купе с ним ехали муж и жена с мальчиком лет пяти. Мальчику в Москве был куплен детский велосипед о трех колесах, и он не расставался с машинкой, пробовал ездить по купе. Мать любовалась своим ребенком, одергивала с притворной строгостью, чтобы не баловался, не мешал дяде. Но Глеб Ильич не обращал на малыша внимания; он предвкушал встречу со знакомыми местами и словно отступал в прошлое, отдаляясь от привычного — работы, семьи, знакомых, от всего, чем жил.

За Вологдой пошли уже типично северные картины: то хвойный захмурелый лес, то протяженное болото с чахлыми сосенками, то светло проблескивало озеро. В десятом часу вечера солнце стало на закате и долго не могло уйти за горизонт, и вечерняя заря не гасла, а только смещалась, чуть бледнея, на север.

Ближе к полуночи мужчина и малец угомонились, уснули, и лишь женщина все маялась у окна.

— Скоро шесть лет как на Севере живем, а никак не привыкну к белым ночам, — пожаловалась она.

От станции Вожега Глеб Ильич вовсе прилип к окну — отмечал знакомые разъезды, вспоминал, где подъем, где уклон, где мост, — эту дорогу он знал наизусть: в пору молодости водил здесь поезда. Памятью он вернулся в те годы, когда после железнодорожного училища работал на паровозе.

Одна поездка особенно запомнилась ему.

…Стук в дверь среди ночи. Сначала кажется, что это во сне. И нет, стук явственный — отчетливее, громче. Хорошо бы из соседей кто… Или случайный прохожий в дверь барабанит? Хозяйка, тетка Марфена, лежит себе на печи и ухом не ведет, хотя, несомненно, слышит стук. Глеб вместе с одеялом сдирает с себя остатки сна, сует ноги в катанки и, у выхода набросив на плечи шинель, выходит в темные промерзлые сени.

— Кто там?!

— К Лыкову, с вызовом, — доносится снаружи простуженный голос рассыльной из депо.

Чертыхаясь про себя, он открыл дверь, и с морозным облаком и тусклым светом карбидного фонаря вошла рассыльная, в катанках и ватнике, плотно укутанная шалью. В избе на кухне он зажег свет, рассыльная достала из сумки и подала книгу вызовов.

— Явка на три часа.

Он, моргая спросонок, поглядел сперва, расписались ли машинист и кочегар. Роспись машиниста, дяди Саши Авдеева, была, а к кочегару Феде Лапшину рассыльная, видно, еще не ходила… Состояние было неважное, побаливала голова и в плечах ломило.

— Сколько сейчас?..

Рассыльная неуклюже повернулась к свету, поглядела на свои круглые казенные часы.

— Десять минут второго.

— Мороз на улице?

— И мороз, и метет…

Ну что же, тяни не тяни, а расписываться надо. Он коряво расчеркнулся в книге и покашлял, выпроваживая рассыльную. Раз вызов на три часа, теперь больше не ляжешь придремнуть. А ляжешь, проспишь… уф-ф. Вот такие пироги.

Он помылся, поставил на электроплитку чайник. На столе были приготовлены с вечера хлеб, три вареных яйца, оставшаяся от ужина жареная треска и пустая бутылка под чай; это тетка Марфена позаботилась, чтобы ему и на дорогу поесть, и с собой положить. Он дождался, пока закипел чайник, поел и принес к столу «шарманку» — сундучок, какие паровозники брали с собой в поездки и где держали еду и кое-что по мелочи: обтирочные концы, моток проволоки, запасное водомерное стекло, промасленные бечевки для подмотки парящих приборов, шплинты-гайки. Времени до явки было с запасом, ходу ему в депо от силы пятнадцать минут, и он собирался медленно, как полусонный.

— Я пошел, тетка Марфена! — сказал он перед уходом. Хозяйка промолчала. Она все слышала — и приход рассыльной, и сборы Глеба, но такой уж у нее характер, — не реагировала на происходящее, нужды не было.

На снегу еще виднелись следы рассыльной. Он посочувствовал ей — тоже не сахар мотаться по такой погоде всю ночь! — и зашагал к депо, где горели огни: там жизнь не замирала круглые сутки.

К нарядчице в конторку подошли машинист дядя Саша Авдеев и кочегар Федя Лапшин, потом они посидели в «брехаловке», где дожидались инструктажа вызванные в поездку. Дяде Саше за сорок, он нетороплив в движениях и сосредоточен; Федя Лапшин, дерзковатый занозистый парень, спросонок все не мог прийти в себя и был, против обыкновения, молчалив.

Дежурный по депо проинформировал их, какие за последние дни были происшествия по отделению дороги, какие из поездных бригад выбились из графика, кто загнал паровоз в депо на межпоездной ремонт и по какой причине, на что обращать внимание в предстоящей поездке.

— Скалывайте лед с лесенок и площадок, следите, чтобы не замерзли трубопроводы, — прогноз на усиление мороза, по трассе метель. Вопросы будут?

Вопросов у них не было. Дядя Саша сунул сложенный маршрутный лист в карман, взглянул на свою команду.

— Айда к машине, мужики.

Их паровоз СО 17—4236 стоял на запасном пути при депо — черная, без огонька, стальная громада на колесах, чуть дышащая дымком из трубы.

Друг за другом по лесенке они поднялись в будку, поставили «шарманки», дядя Саша повернул вентиль электротурбинки, Глеб щелкнул выключателями — будка осветилась, зажглись передние фары и лампочки под площадками. И паровоз, оживая, задышал; там и сям раздавались лязг и громыхание железа, шуршание сыплющегося угля, всхлипы и бурление пара, из трубы с сипеньем вымахнул столбом черный с искрами дым, это каждый из бригады занялся своим делом: кочегар проверял воду и уголь на тендере, машинист простукивал молотком ходовую часть, а Глеб шуровал в топке, подымая давление пара, подкачивая инжектором воду в котел. Затем он зажег факел и с масленкой прошел по площадке вдоль котла к передним подножкам, спустился на землю, осмотрел и смазал буксы ведущих колес, дышловые подшипники, поднялся в будку по боковой лесенке, еще подбросил в топку угля. Его рабочее место в будке за левым крылом, здесь, у окошечка, и сиденье, а справа лобовой кожух котла с вентилями, инжекторами, регулятором, топочной дверцей, со змеевиками трубок, поблескивающих в свете лампочек. Работа шла пока еще на раскачку, но в постепенно нарастающем ритме, когда одно дело не закончено, а другое уже подпирает и на очереди третье. Он смочил из шланга уголь в лотке, раскрыл дверцу топки и взрыхлил резаком — длинным железным стержнем с крючком на конце — огнедышащий слой кокса под раскаленной аркой, подкачал инжектором воды, взглянул на манометр: 12 атмосфер. К тому времени, как подцепятся к составу, надо чтобы все 14 было. Топку подсменная бригада почистила кое-как, сачки, вряд ли удастся дотянуть до оборотного депо без прокачки колосников. Ну, все ничего, все ладно; погода бы мало-мальски наладилась — пускай бы и мороз, но без метели. Или уж если метель, то без мороза бы…

Поднялся в будку дядя Саша, вытер пучком ветоши руки, высунулся в окошко. Пора подгонять машину к составу — стрелочница впереди помахала фонарем, сигналя на выезд.

— У тебя все готово? — спросил дядя Саша.

— Вроде все, — сказал Глеб.

— Двинулись тогда. Где Федор?

И Глеб высунулся в окошко, поглядел со своей стороны, не копошится ли у машины Федька. Нет, его было не видать. А стрелочница еще помахала фонарем, торопя на выезд. Дядя Саша ругнулся, дал короткий гудок, какой дают при трогании паровоза с места вперед, но регулятора не тронул.

Хлопнув дверцей, с морозным облачком ввалился в будку Федя.

— Эх, прижигает! Выезжаем, что ли?

— Где был, Федор? — спросил дядя Саша.

— Где был, там нет, — под забор ходил! — отрапортовал Федя.

Крякнул дядя Саша, сказал «тьфу» и снова дал гудок. Паровоз окутался паром, пронзительно зашипел и с выхлопами из трубы — «чоух, чоух» — покатил вперед за стрелки, и затем дядя Саша задним ходом подогнал его к составу. Лязгнула автосцепка переднего вагона, и лязг этот покатился по составу, затихая к хвосточной части; учащенно запшикал насос, нагнетая в тормозную магистраль сжатый воздух. И главный кондуктор тут как тут, принес данные о поезде — полновесный, на 1600 тонн; проверили тормоза, Глеб расшуровал в топке до белого каления, выгнал пар на 14 атмосфер, так что предохранительные клапана взревели.

— Поехали, мужики! — крикнул дядя Саша и дал продолжительный отправочный гудок.

Он перевел маховик реверса на передний ход; тяжело отдираясь от промерзлых рельс, вагоны один за другим стронулись с места. Паровоз, шипя и отфыркиваясь, покачиваясь с боку на бок, тащил за собой состав поначалу медленно, потом, за выходными стрелками, быстрее, быстрее, и Глеб лопату за лопатой кидал в прожорливую огненную пасть топки мокрый, глянцевито взблескивающий уголь… Сегодня у него что-то не шла работа — ломило плечи, и каждый раз, чтобы взяться за лопату, ему приходилось делать над собой усилие. А поезд вышел за пределы станции — она отдалялась редкими огоньками — и серой грузной гусеницей тянулся по перегону, просверливая метельную мглу мощным снопом прожектора, и паровоз шипел, стучал колесами, рассыпая во тьме дьявольские искры из трубы.

На подходе к первой станции Глеб кричит дяде Саше:

— Вижу зеленый!

Тот, выдержав паузу и кивнув, откликается:

— Понял, зеленый!

Теперь Глебу спускаться по ступеням из будки, на ходу бросить проволочное кольцо с жезлом и поймать такое же у дежурного по станции, который с фонарем встречает их у путей.

Проехали первый разъезд, второй — дальше гонят. Работа лихо идет, словом перекинуться некогда. Но вот одолели очередной подъем, теперь под уклон ехать, и можно передохнуть, закурить…

На четвертой по счету станции у Глеба вышла досадная осечка: он промахнулся, не зацепил жезл — слишком уж вихрило снегом, завивало паром от цилиндров… Без жезла выезд на перегон запрещен. «Жезла нету!» — истошно закричал Глеб. И пригнулся на лесенке, выжидая, когда поезд посбавит ход, вглядываясь вперед, в быстро несущуюся навстречу сугробистую землю, чтобы не врезаться при соскоке в столбик или стояк стрелочного фонаря… Вот вроде прихватили тормоза, замедляет поезд скорость. Он прыгнул в сугроб, на колено упал. И живо, откуда только прыть взялась, побежал к станционному зданию, к дежурному, чтобы как можно скорее вернуться с жезлом на паровоз. Вынужденная остановка эта скажется на рейсе, пять, не то и десять минут они потеряют, выбьются из графика…

Едва он ввалился в будку с жезлом, дядя Саша за регулятор, и паровоз, пробуксонув, со скрежетом и всхлипами, как обиженный, стронул состав с места и пошел, пошел — дальше, в ночь. И опять продолжалась горячая напряженная работа — к топке, к инжектору, к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха, подставить опаленное жаром лицо секущему ветру, отдышаться чуть — и снова за лопату, швырять и швырять уголь в ненасытную огнедышащую пасть топки… На промежуточной станции Лепша остановка по расписанию — чистили топку, набирали в тендер воду, смазывали подшипники, буксы… Только на оборотной станции, когда отцепились от состава и заехали на треугольник экипироваться — набирать уголь и воду, чистить топку, — смогли они обсудить дорожные происшествия.

— Гляжу, фонарь мелькнул — обруча нет! — вспоминал Глеб, заново переживая критическую ситуацию.

— А я смотрю, помощника на подножке нету!

— И сейчас опомниться не могу — как это я промахнулся!

— Бывает. Не падай духом, а падай брюхом, — утешал дядя Саша. — Под бомбежкой, бывало, так тормознешь — искры из-под колес. Да на контрпар кинешь паровоз!..

Он в войну водил поезда в прифронтовой полосе, был ранен и в госпитале лежал — всякого повидал.

Федя подмел пол в будке, кинул голик на ящик с инструментом и сел на свое сиденье подле машиниста, вытер потное чумазое лицо — скуластое, с широко поставленными глазами и носом картофелиной.

— А я в Лепше чуть с тендера не загремел, обледенело все! — сказал он, включаясь в разговор. — Думал, без воды дальше поедем.

— Скалывать лед надо, Федор, — наставительно заметил дядя Саша.

— Уж я ли не старался поймать этот чертов жезл! — все сокрушался Глеб. — Дежурная тоже, баба… Она раньше времени фонарь опускает, боится, как бы я кулаком в него не врезал. Ну и промахнулся… Скорее бы автоблокировку вводили!

— Доживем, мужики, — сказал дядя Саша, мечтательно щурясь на потолок будки. — Паровозы «Лебедянки» придут, со стокерами — самоподачей уголь с тендера в топку пойдет. Не придется по пять тонн лопатой шуровать!

— Что, пять греферов всыпали? — спросил Глеб. Он топкой да ходовой частью занимался, когда дядя Саша следил за погрузкой угля на топливном складе.

— Пять, — подтвердил машинист. — Так что экономии топлива за этот рейс у нас не выйдет. Скорее пережог!

«Ну еще бы, за одну ту экстренную остановку, да пока потом разгон брали, — килограмм триста лишку спалили!» — подумал Глеб.

— Так вот, на «Лебедянке» не работа, а одно удовольствие, — продолжал дядя Саша. — Сиди у окошечка, воду подкачивай да за сигналами поглядывай. Поезда со скоростью сто километров в час водить будем. За какой-нибудь час доставишь его по назначению — и рук не замараешь!

Они примолкли, представляя себе эту будущую работу. Поставили паровоз на запасном пути у депо. Глеб набросал угля в топку кучами, чтобы дольше не прогорело. И — «шарманки» в руки, пошагали в столовую, оттуда — в комнаты отдыха. Недавно здесь, на «оборотке» открыли эти комнаты с душевой, с кроватями и постельным бельем, так что поспать можно было прилично. Здесь прежде всего дядя Саша позвонил диспетчеру.

— Диспетчер, — говорил он в трубку, — паровоз 36-й, машинист Авдеев. Как мы прибыли? Опоздание на шесть минут? Н-да… Непредвиденная остановка. Когда в обратный рейс?

Он положил трубку, повернулся к помощнику и кочегару.

— Часа два отдыхать, сказал диспетчер. Так что пошли под душ, мужики!..

Услышав про опоздание, Глеб сжался. Вот она, цена его промаха с жезлом — на шесть минут поезд из графика выбили! Да угля пережгли… И поплелся в душевую, еле волоча ноги. Под горячим душем он совсем раскис и на койку рухнул, как подкошенный, и перед глазами багровыми сполохами разверзалась топка, опаляла жаром лицо, и в ушах бился грохот бегущего на всех парах поезда…

Разоспаться им особо не дали. Только, кажется, приклонили головы, как раздался голос дежурной из-за переборки:

— Бригада Авдеева — на паровоз!

Поднимались нехотя. Поели наскоро что у кого было в «шарманке». Глеб на еду и смотреть не мог, лишь попил воды из графина; чувствовал он себя разбитым, сердце билось болезненно, и во рту не проходила шершавая сухость. Оделся кое-как, к депо плелся сзади своих. Что-то с ним было неладно, он с трудом переставлял ноги.

Занимался день, такой же морозный и ветреный, как и ночь. У депо и на станции от паровозов облаками вздымался пар, и в утреннем воздухе гулко звучали гудки, далеко разносился стук колес по промерзлым рельсам… Дядя Саша взбодрился на утреннем морозце, нос и щеки у него закраснелись; он притопывал своими тупоносыми башмаками и их, помощничков, взбадривал:

— Что вы головы повесили, мои соколики?! Кто охоч до «Беломора» — налетай! Сейчас подцепимся, раскачаем составчик — и к полудню дома будем, мужики. Там, Федор, и доспим!

Выехали на станционные пути, подцепились к составу. Глеб тыкался по будке, пошатываясь, часто прикладывался к чайнику с водой, через силу глотал — болело горло. Предстоящий рейс, перегоны, подъемы, станции-разъезды, 150 километров пути — это казалось немыслимым одолеть. И он старался только, чтобы не заметили дядя Саша и Федька, как пошатывает его, как неверны его взмахи лопатой.

Вот дядя Саша, посмотрев на свои карманные эмпээсовские часы, тронул с места состав. Простучали под колесами стрелки. Грохоча, изрыгая из трубы дым, паровоз набирал скорость.

— А, давай-давай, родимая! Соображать надо! — покрикивал на машину дядя Саша.

В будке кидало сильнее обычного, пол плясал под ногами. В глазах у Глеба круги возникали, двоились приборы на лобовом листе. Из-под колес паровоза, из-под вагонов вихрило и завивало снежком, лицо жестко сек морозный воздух. Белым-белый высветился снаружи день, расплывчатым желтым пятном обозначилось на небе солнце. И по сторонам дороги проплывал глухой заснеженный лес.

Опять Глеб хватался за лопату, и Федька перед каждым взмахом успевал распахнуть жаркую пасть топки. Лязг и грохот то нарастали, то вдруг стихали, и Глебу словно уши закладывало ватой. «Наверно, температура, — подумал он. — Ну ничего, управимся…» Он увидел открытый семафор, крикнул: «Вижу — открыт!» И опять за лопату. Перед стрелками он сошел на лесенку. Колючий морозный вихрь рванулся в одежду и словно раздел его догола, стиснул тело холодом. Тут паровоз качнуло на стрелке, одна нога у Глеба соскользнула с обледенелой ступеньки. На миг он завис над лязгающей, несомой под колесами пустотой… Крепче ухватился за поручень. Разглядел впереди, сквозь снежное вихрение, расплывчатую фигурку дежурного по станции, пригнулся чуть. Жезл взял — днем это труда не составляло бы, если бы не это болезненное его состояние. Ладно хоть с подножки не кинуло!.. В будку поднимался через силу, вздрагивая всем телом, перебарывая предательскую слабость в ногах.

Повесив обруч с жезлом, пригнулся к машинисту, крикнул:

— Дядя Саша, пускай Федя жезлы принимает! Мне бы с подножки не загреметь!

Обернувшись к нему, дядя Саша беспокойно спросил:

— Ты, часом, не захворал?

— Да ничего. Слабость какая-то… Дочапаем!

И как выбрался с тендера Федька, сказал ему, чтобы выходил со следующей станции жезл ловить, а сам он, дескать, буксует. Федька понял, что неспроста он об этом просит, кивнул и сказал, что если не против Глеб, то он и потопит какой перегон. Глеб не против был, на душе у него полегчало — все-таки за жезлом не вылезать, да если еще Федька покидает уголь на подъемах, то и доберутся помаленьку.

Дальше пошло с какими-то провалами в памяти. Все чаще подключался топить Федька, оттесняя Глеба на сиденье. Было потом, что и дядя Саша брался за лопату…

Глебу запомнилось, как въехали на свою станцию, — медленно и торжественно-устало втягивался поезд, мимо проплывали вагоны стоявших на других путях товарных составов… Отцепились от поезда, выехали вперед за стрелки, и задним ходом — на экипировку. Он брал пудовый колосниковый ключ, прокачивал колосники, освобождая топку от шлака. Подшипники дышловые запрессовал смазкой. А еще нужно было набирать воду и уголь, песок в песочницу, получать смазку, протирать котел и будку, чистить дымовую коробку. Но это все же не под силу ему было. И дядя Саша сказал:

— Ты, Глеб, шагай-ка в больницу, мы тут управимся. А нашему начальству я мозги ужо накручу: до коих пор без аптечек ездить будем!

Прихватив «шарманку», Глеб поплелся в больницу. Дежурная только градусник ему сунула — красный столбик на 39 выгнался. Еще помнит, как испытывал смущение, когда пришлось снимать свою грязную робу, и все не знал, куда ее положить, чтобы не загрязнить скамейку, пол. А мыться ему было не миновать — что руки, что шея и лицо, все в черной копоти, в мазутных пятнах. И санитарка, пожилая женщина, говорила ему:

— Не стесняйся, паренек, ничего. Вот мыло тут, мочалка… Одного тебя оставлять нельзя, захлебнешься еще.

Признали у него тогда ангину — пролежал в больнице с неделю. Тетка Марфена принесла ему на выписку чистую одежду и мешок под спецовку, и он опять пришел в свою бригаду, к своим дяде Саше и Феде Лапшину…

Он вернулся из прошлого в этот свой летний праздный вагон, когда поезд замедлил ход и остановился. Глеб Ильич узнал разъезд — Бурачиха. Посмотрел на часы — ноль тридцать. Самая глубь ночи… Встал поезд — и время словно остановилось. За окном, в белесом свете белой ночи призрачными выглядели обветшалые избушки разъезда, без признаков жизни в огородах и на дорожках, точно покинутые и забытые; как зачарованные, стояли черемухи и березы, грустно дремал подступавший к избушкам сумеречный лес. И от всего этого у Глеба Ильича стеснилось дыхание и комок подступил к горлу. «Как же все это призабыться могло! — подумалось ему. — Белые ночи, зимние дороги, угольный дымок паровоза…»

Но вот за окном мелькнул бледный огонек фонаря, что-то лязгнуло, тоненько просвистел тепловоз и стронул поезд — очарование спало, время снова пришло в движение.

В Няндоме Глеб Ильич сделал пересадку, поезд Вологда — Мурманск шел в семь вечера. Заночевать он пошел к родственникам, жила здесь двоюродная сестра; и не рано, часов около одиннадцати, надумал пройтись по городу. Вышел на станцию, к вокзалу. Вокзальное здание со станционными службами было то же, что и двадцать лет назад, деревянное, обшитое тесом и выкрашенное охрой, такие же киоски, лишь вместо деревянного настила перрон залит асфальтом. Над железнодорожными путями в самом оживленном месте построен переходной мост. Депо раздалось и обновилось, посветлело, и было оно уже не паровозное, а тепловозное. Глеб Ильич, меланхоличный и чужой здесь, с внутренним сомнением прошел в бывалошную «брехаловку», заглянул к нарядчику. Подумал, о ком бы из прежних знакомых справиться, и спросил о Феде Лапшине. Надо бы по отчеству, но отчества он не помнил.

— Лапшин? — переспросила нарядчица, поглядев на доску, где, как прежде, висели бирочки с фамилиями машинистов и помощников, кто в рейсе, кто на отдыхе. — Есть такой Лапшин, машинист… В отпуске он… Хотя нет, сегодня у него еще один рейс.

Глеб Ильич спросил адрес Лапшина. Оказалось недалеко, минут десять пешего хода от вокзала, в одноэтажном стандартном доме, внешне похожем на станционное здание и так же крашенном по дощатой обшивке охрой. Глеб Ильич поднялся на крыльцо, постучал. И вошел. Оказался он в просторной кухне с белеными стенами, и из комнаты, из-за переборки, вышел полноватый, начинающий лысеть мужчина в спортивных шароварах и майке. Квартира была такая няндомская и мужичок такой няндомский, что Глеб Ильич сразу признал в нем Федю Лапшина. Он назвал себя, поздоровались. Федор надел рубашку, причесал реденькие на темени волосы. Присматривались друг к другу, спрашивали о житье-бытье, о семье, о работе.

— Ты по снабжению, значит? Вот оно… А у нас во как: и днем спим! — говорил Федор, точно хвастался, и Глеб Ильич сейчас определенно уловил в нем общность с тем, прежним Федей. — Ночью приехал. Вел скорый Москва — Архангельск, от Вожеги.

Глеб Ильич с хитрецой прищурил глаза.

— Скорый! В Бурачихе сколько стояли? В Няндому с опозданием на полчаса прибыли?

— Верно! Откуда ты знаешь? У дежурного по депо был?

— Был. Но не в этом дело. Я этим поездом ехал!

Тут и Федор рассмеялся, и они, встав друг перед другом, обнялись наконец. Глеб Ильич разволновался, полез за сигаретами, протянул пачку Федору. Тот отказался — некурящий.

— По такому случаю встречи нам бутылку полагалось бы, — сказал он. — Но мне на семь вечера в рейс. С мурманским до Емцы. И в отпуск иду.

— Ну, везет! Мне этим поездом до Мудьюги ехать. Возьмешь в кабину?

— Об чем разговор. Конечно!

Глеб Ильич спросил, как он отпуск намеревается провести. «Машина у меня, «Москвич», — сказал Федор. Сперва, дескать, махну в деревню к матери, заберу ее — и в Вологду, к теще.

— Пускай старушенции обмениваются мнениями… по текущей обстановке. Так-то, как видишь, — широко живем. Ну а я, как время выпадет, больше на рыбалку ударяю. Умора… Вон, хошь леща?

И вот из этого степенного, отяжелевшего мужчины будто проглянул прежний Федька, шебутной, безалаберный парень. И Глеб Ильич как бы опять вернулся в прошлое, ощутил близость с Федором, обрадовался и сходному у них увлечению. От леща — их пяток штук висело над плитой — он отказался. Спросил, как тут ловится рыба.

— Да как! У нас пока браконьеров не очень шугают. С сеточкой, дак и наловишь.

— Вот как, — сказал Глеб Ильич, посмеиваясь. — Ну, у нас с этим строже. А ты жену-то, выходит, по железной дороге привез… раз из Вологды?

— Знамо дело! — подтвердил Федор.

В армию они вместе призывались, тоже было что вспомнить. А после службы дороги их разошлись. Федор, отслужив, вернулся в паровозное депо, работал помощником и машинистом, повышал квалификацию, переучивался на тепловозника — и вот уж который год водит пассажирские поезда. Опять прежнего Федьку узнал в нем Глеб Ильич, когда тот похвалился, что орденом его наградили — Трудового Красного Знамени.

— Поздравляю! — сказал Глеб Ильич.

И подумал, что судьба Федора — это и его бы судьба.

О семье своей Федор рассказал в нескольких словах: хозяйка на работе, дети у них выросли, поразъехались.

— Ты в свою деревню не собираешься заглянуть? — спросил он.

— Не осталось там родни никого, — ответил Глеб Ильич.

— Значит, в срединной России обосновался? И как там?

— Да как сказать. Все-таки есть в родном краю что-то такое, чего больше нигде уж не встретишь.

Глеб Ильич, взгрустнув, поглядел в окно и спросил Федора о знакомых прежних лет, о дяде Саше Авдееве.

— Помер дядя Саша, — проговорил Федор, и лицо его, широкоскулое по-северному, с носом картошиной, посуровело. — На машиниста тепловоза его переучиваться не послали из-за возраста. Перед пенсией на маневровом паровозике работал. И помер…

Они помолчали. Глеб Ильич засобирался уходить. Условились, что встретятся на станции перед отправлением поезда. Выйдя от Федора, Глеб Ильич постоял на площади перед вокзалом, прислушался к лязганью автосцепок на станционных путях, к усиленному громкоговорителем голосу маневрового диспетчера, свисткам тепловозов. «Не то, не то, — сказал он себе. — Вот мельница, она уж развалилась, веселый шум колес ее умолкнул…» Странное это было состояние: знакомые дома, улицы, мощеные камнем дороги, все то же, — и только люди были не те, не прежние. Другое поколение жило и работало, шло по улицам, а он был тут совсем сторонний человек, транзитный пассажир, и никому до него дела не было… Он попытался разобраться в себе, разобраться, почему из тех далеких лет запомнилась более всего тяжелая, изматывающая работа? Ведь то и прекрасное время было, время юности! Вон за домами видно здание клуба железнодорожников, при нем была веранда, танцы под духовой оркестр… Были ясные вечерние зори, была любовь — пусть любовь без признания, незадачливая, но как освещены ею те годы! Что же его гнетет? Сожаление о молодости? Горечь утрат?..

В половине седьмого он был на вокзале. Прокомпостировал в кассе билет, занял в вагоне место и, оставив свою туристскую сумку, сказал проводнице, что до Емцы, возможно, поедет на тепловозе. Федор с помощником принимали машину. В последний момент Глеб Ильич забеспокоился, что извозит на тепловозе свой костюм. Присмотрелся: комбинезоны у Федора и у помощника аккуратные, без мазутных пятен, как бывало у паровозников, и когда поднялся в кабину, то понял, что опасения напрасны, здесь было чисто, светло. Помощника звали Иваном — молодой паренек, в его возрасте они с Федором вкалывали на паровозах. Федор, немногословный и озабоченный, проверял рукояти управления и приборы, назначение большинства которых Глебу Ильичу было неясно. Он не приставал с расспросами, надеясь понемногу во всем разобраться самостоятельно.

— У тебя все готово? — спросил помощника Федор.

— Готово.

— Отправляемся!

И вот свисток, и тепловоз тронулся с места. Боковые пути набегали сбоку и на стрелках прищелкивались под колеса, за широкими стеклами кабины уплывали назад станционные пристройки, пакгаузы, дома, и все быстрее, быстрее набегали поперечные черточки шпал, пошли мелькать телеграфные столбы с провисающими струнами проводов. Как только выехали, над головой машиниста начал подвывать «ревунок», с равными интервалами через полторы-две минуты, и каждый раз, привставая, Федор нажатием рычажка отключал его. Глеб Ильич поднялся с сиденья у задней стенки кабины, приблизился к Федору. Кивнул на «ревунок».

— Чего он надрывается? Отключить — нельзя?

— Сигнал бдительности, нельзя…

Далеко впереди показалась зеленая звездочка светофора.

— Вижу зеленый! — доложил помощник.

— Есть зеленый, — ответил Федор.

И немного погодя помощник же:

— Входная стрелка по прямой!

— Есть по прямой…

Разъезд миновали без остановки. По сторонам дороги отплывал назад лес, ближние сосенки и ели проскакивали стремительно, а отдаленные будто забегали вперед; вечернее солнце поблескивало на убегающих вдаль рельсах. В кабине ни спешки, ни грохота, как бывало на паровозе, спокойно заняты своим делом машинист и помощник, — могучая сила движения и тяги рождалась позади, за металлической дверцей, где приглушенно гудели дизельные установки. Увидел Глеб Ильич и аптечку, белый ящичек с красным крестом. Поглядел на скоростемер, отметил: за 70 километров. Все было, как и предсказывал дядя Саша Авдеев: и автоблокировка, когда не надо вылезать на ходу за жезлом, и угля никакого не бросать, и скорость под сто километров.

— Эх, сейчас в топку уголька бы засадить… с полтонны, а? — сказал он на ухо Федору.

— Забыли, как это делается, — отозвался Федор. И привстал, нажатием рукоятки прервал очередной завыв «ревунка».

— Отвыкли вкалывать?

— Да, другие ныне параметры.

— Соображать надо? Помнишь, дядя Саша предсказывал? — проговорил Глеб Ильич, опять откачнувшись памятью в прошлое.

Федор снял и повесил над головой форменную, с эмблемой фуражку, пригладил реденькие волосы.

— Бежит время, да. А ты не часто в родные края выбираешься?

— Лет десять не бывал…

Здесь, в кабине тепловоза, его вновь начала точить досада, что изменил первой своей профессии, ушел с железной дороги. Был бы теперь машинист тепловоза, как вот Лапшин, водил бы поезда — и никаких тебе снабженческих командировок…

Справа лесистый холм поднялся. Глеб Ильич с ожиданием, с предчувствием какого-то чуда приник к стеклу. Он не успел вспомнить, что там, за этим холмом, — как во всем великолепии и красе открылось лесное озеро. Плавно выгнутый берег, зеленый взгорок, и по нему хороводом березы, березы… Мостик, лодки возле него. Вьющаяся по косогору дорога, окраина деревни… Вот же, точно, вспомнилось Глебу: это самое место являлось ему в снах, возбуждая потом в душе горечь и грусть. А поблескивающее на солнце полосой ряби озеро притягивало взор, играло и как бы ликовало сдержанно, дразнило близостью — и недоступностью.

Полминуты, не более, длилось это видение, и опять многое из прошлого всколыхнулось в душе Глеба Ильича. Чтобы до боли ощутить утрату родных мест, прошлого, как он сейчас знал, надо было придвинуться к ним вплотную, увидеть и понять их по-новому, с высоты прожитых лет.

А поезд шел дальше на север, и оставались позади знакомые станции со странными на теперешний слух названиями — Шожма, Шалакуша, Лепша…

Две судьбы

1

Кладбище было на угоре, километрах в двух от города, — обветшалая ограда, памятники и кресты меж темных елей и белостволых берез; Тимофею Никитичу, как шел сюда, больше попалось встречных, чем попутно идущих, припозднился он. Денек выдался солнечный. В зеленеющей траве по обочинам дороги желтели цветы мать-и-мачехи, и над полем уж разматывал причудливую свою трель жаворонок. Весна брала свое, ликовала природа, но, не в лад этому ликованию, мысли Тимофею Никитичу приходили невеселые: самому ему, казалось, как и покойнице-жене, все ближе подходила та черта, за которой остается разве что оглянуться на прошлое и сказать себе: «Все, брат, позади. Все отжито…»

Сперва он прошел, по давнему своему обычаю, к могилам умерших в местном госпитале солдат и офицеров, постоял там с обнаженной головой. Затем направился в другой конец, к могилам матери и жены Антониды. Здесь он саперной лопаткой (водилась в хозяйстве с военных годов) подровнял просевший за зиму могильный холмик… «Так-то, значит, Тоня, — мысленно обратился он к могиле. — Глядишь, скоро и я к тебе… под бочок».

Он положил в сумку лопатку и хотел было распечатать прихваченную с собой бутылку портвейна, как его внимание привлекли близящиеся женские голоса.

— …Баулина ей фамилия, бабушка. До войны еще похоронена. Где-то здесь…

Тимофей Никитич повернул голову и увидел невдалеке женщину в голубом плаще и старушку.

— Тут, видно, матушка. Память-то у меня негодная тоже стала, — говорила старушка.

Тимофей Никитич привстал. Баулина была девичья фамилия его первой жены, и подошли они к могиле ее матери, тоже Баулиной, — кто бы это мог быть?!

Старушка пошла обратно, а эта, в плащике, с легким акцентом сказала:

— До свидания, бабушка. Благодарю вас.

Он встал, не упуская из виду женщину, безмолвно застывшую у той могилы. Подходил медленно, как бы в нерешительности, и выждал чуть, прежде чем заговорить.

— А вы не Ольга… не Баулина в девичестве были?

Женщина обернулась — он увидел ее лицо, ухоженное, приятное лицо с чуть раскосыми, как-то знакомо поглядевшими глазами.

— Вы кто? Бурков, да? — воскликнула она. — Владимир, или… О боже, Тимофей?!

— А я думаю, кто бы это!..

— Поразительно, о боже, — повторяли они растерянно всяк свое.

Обнялись, будто отдавая дань условности, и Тимофей Никитич оглянулся при этом.

— Ты не с того ли света, Тимофей? — воскликнула она, смеясь и чуть не плача.

— Нет, с этого, — сказал он положительно. И вспомнил ее отчество — Семеновна.

— Ты одна? — спросил.

— Одна, — сказала она. — А ты?

— И я… Жена тут похоронена.

Они постояли у могил, помолчали, и Тимофей Никитич собрал наспех свою сумку — пошли к выходу с кладбища.

— А я, как похоронку на тебя получили… тоже на фронт ушла, — сказала Ольга Семеновна.

— Ошиблись. Ранен был… А в том же, сорок втором году, и на побывку приезжал…

2

Он избегал воспоминаний, особенно тех, что связаны с военными годами. Безжалостно, нещадно прошлась по нему война. Вот и той весной сорок второго, в жаркий по-южному день, их рота вошла в прорыв и затем вынуждена была отступить, чтобы не попасть в окружение, и он, сержант Бурков, с ручным пулеметом прикрывал отход… Был ранен, чудом избежал плена, и после партизаны переправили его через линию фронта, попал в госпиталь. Госпиталь размещался в заброшенных каменоломнях, тут поставлены были железные койки и подведено электричество. После операции Бурков две недели лежал без движения, все тело болело и ныло, как изрезанное на лоскутья (военврач говорил, девятнадцать осколков из него было вынуто!). Днем он обильно потел, и сильно зудела нога под гипсом. Однажды какое-то движение началось в «палатах», и Бурков обеспокоился вместе с другими, — нашу оборону, что ли, прорвали фашисты? Оказалось, которые раненые могут передвигаться сами, тем нужно идти к железнодорожной ветке, на посадку в эшелон. «А тяжелые как? Нас что, под немца?!» — раздались голоса. Врачи и сестры объясняли, что для тяжело раненых попадут специальный транспорт, а пока всем соблюдать спокойствие… Конечно, думал Бурков, двум смертям не бывать, это с одной стороны, а с другой — под лежачий камень и вода не течет… Затосковало у него сердце, не мог он больше тут оставаться. Насилу поднялся со своей ногой в гипсе и рукой на перевязи, да с повязкой на груди, похожий на кокон, с костылем, — и поковылял к сестре за медицинской картой. Она ему выговаривать: «Вы, Бурков, не самовольничайте! Вы не транспортабельный, и надо ждать…» А он взял-таки и ушел; но как ему дались те полтора или два километра до железнодорожной ветки, где стояли бледно-зеленые вагоны с красными крестами по бокам, да по жаре, под палящим солнцем, это он по смертный свой час не забудет!..

— Говорили потом, оставшихся там не успели эвакуировать, — заключил Тимофей Никитич свой рассказ о первом ранении. — Немцы той весной по всему фронту в наступление перли, как бешеные.

Кладбище осталось позади. Тимофей Никитич посматривал сбоку на идущую рядом несколько огрузневшую женщину и все не мог свести ее воедино с той Олей, своей женой, которую не застал в сорок втором, когда после госпиталя дали ему двухнедельный отпуск. И состояние у него было двойственное — радость и возбуждение от встречи мешались с тоскливым любопытством, с пониманием невозвратности былого.

— Ты знал ведь, — говорила Ольга Семеновна, — мамаша у нас суровая была. Натянуто ко мне относилась… Сперва на отца твоего пришла похоронная, а тут и на тебя. Беда! Так она на меня глядела, будто я во всем виновата, — и что похоронки пришли, и что война!

— С характером была мамаша, царство небесное, — подтвердил он.

— Пришла я в военкомат, и направили меня сперва на курсы связистов, а там, оказалось, контингент набран, и нас — в части ПВО.

— А я, как приехал, хожу в военкомат — куда Буркову Ольгу отправили? Ничего толком сказать не могут. Дали номер полевой почты в конце концов, написал я, но уж ответа не дождался, — надо было в часть возвращаться.

Они шли одной улицей и другой; впереди виднелись корпуса текстильного комбината, многоэтажные дома.

— Вроде мы не туда идем, Тимоша? Разве там?.. — спросила она.

— Того нашего дома давно нету. Квартира у нас, — пояснил он, не понимая, отчего это в голосе у него проскальзывают снисходительные нотки. И спохватился вдруг, что до сих пор не спросил у нее о самом главном. — А ты, Ольга… какими судьбами сюда?

Она засмеялась, придержала его за локоть. И он приостановился, повернулся к ней, выжидательно прищурил глаза.

— В санатории здесь отдыхаю, на Волге. На могилу к маме, город посмотреть приехала. А тут, видишь, такая неожиданность… Я ведь писала тогда домой, спрашивала, нет ли о тебе каких известий. И не было ответа.

Он кивнул с таким видом, будто хотел сказать: «Так я и думал!» Пошли дальше, и она, продолжая говорить быстро и с акцентом, рассказала, что живет в Риге, работает мастером в швейном объединении, и что муж у нее умер три года назад…

3

Тимофей Никитич жил в одноэтажном доме на две квартиры, вход в каждую отдельный. Ольге Семеновне понравилось, что проулок тихий, без машин, и огород под окошком. В квартире с хорошей мебелью, с коврами на полу и на стене, с цветами на подоконниках заметно все же было, что порядок наводит мужская рука: убирается и протирается то, что на виду, а в углах и под диваном, под кроватью скапливаются пыль и сор, стекла в окнах мутноватые, давно немытые… Гостья удивлялась всяким пустякам — кошке, составленному на пол цветку в горшке, широченному полотенцу, какое вынул хозяин, предлагая ей умыться, — и невпопад смеялась. Тимофей Никитич все силился вспомнить нечто важное, хмурил брови и морщил лоб, и седоусое, в резких морщинах лицо его то становилось озабоченным, то по-детски удивленным. Он переоделся в спальне, вышел в наглаженных брюках и свежей рубашке, вынес и повесил на спинку стула праздничный пиджак. За это время гостья посмотрела фотографии на стене, спросила:

— Это жена твоя? Это дети? Где они?

— Дочь замужем, отдельно живет. Сын на рыбалку уехал, — объяснил Тимофей Никитич, потирая ладонью щеку. — У тебя тоже, поди, дети большие?

Легкая тень легла ей на лицо.

— Нет. Детей не было у нас, Тимоша.

Возникла потом неловкая пауза, и хозяин, опомнясь, захлопотал.

— Ну, соловья баснями не кормят. Если не против, Оля, то помогай… Сообразим на стол, что там у нас наберется.

Она пошла за ним на кухню, просторную, но тоже призапущенную. На кухонный столик хозяин выложил яйца, зеленый лук, сметану, банку рыбных консервов; Ольга Семеновна поставила варить яйца и стала нарезать лук. Тимофей Никитич взялся чистить картошку. Подумал, удобно ли будет поставить на стол ту бутылку портвейна, которую брал на кладбище; надо бы купить хорошего, марочного вина, а может, Оля сухое предпочитает, но не решился идти до магазина, — из опасения, что вдруг она заторопится, и нарушится все их сближение.

— Ты как чистишь картофель, Тимоша! — прозвучал у него над ухом озабоченный голос Ольги Семеновны.

— А что? — спросил он непонимающе.

— Много кожуры срезаешь!

— Так старая же картошка, шелухи лишку! Ростки вот…

— Глазки это. Их выковыривать нужно, — смеясь, говорила она.

А ему вспомнилось, как в том, сорок втором году, приехал на побывку домой.

— Тогда, — помнишь, Ольга? — картошку подкапывали. Рукой в землю под куст зароешься, нащупаешь картошинку покрупнее, выдернешь и заровняешь после, чтобы дальше дорастала. Так вот, вхожу я, а мамаша у грядки картошку подкапывает. Поздоровался я, а она мне и говорит: «Кого тебе, солдатик? Никого у нас нету…» — «Да это я, — говорю, — мама. Я». Она так на грядку и села…

— Огород мы в том году по весне еще вместе копали, — вспомнила Ольга Семеновна. И пригорюнилась тоже.

Разговаривали они и на кухне, и когда накрывали на стол — беспорядочно, о всякой всячине.

— А ты сам, Тимоша, не любитель рыбалки? — спрашивала она.

— Да серединка на половинку. И день нонче такой, на кладбище надо было наведаться. Зато, вишь, какая встреча! А то бы и не повидались, пожалуй.

— Спросила бы кого о Бурковых.

— Знают многие. Вся жизнь тут…

— Городок-то наш! Все тот же будто — и не узнать. Боже, было время — гуляли, на танцы бегали.

— Идет жизнь, да. Ну что ж, за встречу? Твое здоровье, Оля! Как говорится, дышим глубже.

— Твое здоровье, Тимоша!..

Они сидели за столом, напротив друг друга, как добропорядочная семейная чета. Тимофей Никитич теперь подробнее рассмотрел гостью — и какая у нее нарядная кофточка под жакетом, и кулон на цепочке, прическа такая, что и молодой бы к лицу, волосы подкрашены, конечно, и руки белые, с маникюром.

— Я бригадиром электромонтажников работаю, на комбинате, — расповедал о себе Тимофей Никитич. — Ребята в бригаде хорошие, дружно живем. Ну и в остальном тоже… ничего. Уж дважды дед — у дочери двое детей. Осталось сына женить, да пенсию себе оформить — и совсем вольный казак!

— Тебе, Тимоша, уж полгода как надо бы на пенсии быть? Что же?..

— Пришлось повременить. У нас в цехах реконструкция идет — дело тонкое. Понимаешь, можно так светильники установить, что с меньшим числом их добиться наилучшего эффекта. То есть на каждом рабочем месте находить оптимальный вариант…

Он не договорил, одернул себя: «Что это я, будто на собрании выступаю!..» Расправил плечи, тронул ус и взглянул на нее с тонкой усмешечкой.

— Да что я тебе расписываю? Что доказываю? Ты сама уж года три как должна бы на этом самом, на заслуженном!

Она усмехнулась.

— Ах, Тимоша, кому как не тебе знать-то годы мои!..

Посмеялись, взгрустнули. Ольга Семеновна поглядывала на него кротко, ласково и с некоторым сомнением, как будто не признавая до конца.

— Будешь вольный казак, Тимоша, либо отпуск возьмешь — приезжай ко мне погостить, — сказала она.

Он кивнул и встал, вышел из-за стола.

— Это обязательно, Оля. Адрес твой вот запишу. Да, и фамилия твоя… как?

Она назвала свою фамилию — Паульс, и Тимофей Никитич, смутясь отчего-то, подумал, что запоминать эту ее фамилию проще простого, на «Паулюс» похоже. И предложил ей остаться, заночевать.

— Санька мой разве что завтра заявится, во вторую смену ему. Ляжешь в его комнате, — сказал он. И сконфузился.

— Нет, Тимоша, — подумав, отказалась она. — Меня в санатории хватятся. В общем, пора на автостанцию, автобус скоро.

— А то осталась бы — уже безо всякой надежды проговорил он. И по стародавней солдатской привычке рубить напрямую, добавил: — Нашей вины друг перед другом ни в чем нету. Все война смешала…

4

На автостанции они купили билет и в ожидании автобуса присели на лавочке под навесом. Словно утомленные негаданной встречей, они говорили сейчас мало, сдержанно.

Мимо автостанции по шоссе с шумом проносились машины. Голубой майский вечер наплывал на городок — зажигались окна в домах, и к парку, откуда доносилась музыка, шла молодежь. Тимофей Никитич представил себя и Ольгу молодыми, только недавно поженившимися… И обнял ее легонько, а у самого резко сбилось с ритма сердце, и заныло, затосковало.

— Ты вот, Тимоша, всю войну прошел, — проговорила она вполголоса, осторожно. — А что наград… никаких?

Чуть разве что дрогнула у него рука на ее плече.

— Были, Оля. Две медали «За отвагу», орден Красной Звезды. И лишили потом, в сорок четвертом… Я тогда в штрафную роту попал.

— О-о, — только и вымолвила она.

— Я старшиной роты к тому времени был, — продолжал он. — Отвели нашу часть с передовой на пополнение и на отдых. Поехал на армейский склад за обмундированием. Получили, что надо было. И вот, на обратном пути напросился к нам попутчик, мужик один, в гимнастерке, с палочкой. Ну как не взять — свой брат, бывший солдат. Инвалид. По дороге в одном городишке остановились, и попутчик наш, в благодарность за услугу, водки раздобыл. И что, думаю, — живыми из боев вышли, и в тылу вот, не стреляют, ни бомбежки тебе, тишина. Выпили, придремнуть надумали. Шофер в кабине, мы с попутчиком в кузове, на тюках с обмундированием. Проснулся я через час какой-то, хвать — нету нашего попутчика. И двух мешков не досчитался: одного с брюками-гимнастерками, другого с сапогами. Вот, так-перетак, по приезде в штабе со мной разговор короткий: в особый отдел! Под трибунал!.. Притупление бдительности, на руку врагу — группу диверсантов под наших бойцов обмундировать можно!.. Мне крыть нечем, один ответ: «Виноват!» Трибунал по-военному живо дело разобрал: лишили наград, разжаловали — и в штрафную роту.

— И как же, Тимоша? — спросила Ольга Семеновна чуть слышно.

— Да как! Ну, и в штрафной роте — живут, воюют. Привезли под конвоем, сдали… На довольствие поставили. Перед боем оружие выдали. Кровью смыть вину, значит… Пошли на исходный рубеж, ночью. Атака — на рассвете. Предстояло нам взять железнодорожную станцию, сильно укрепленную. Ну, двум смертям не бывать, опять же, а с одной… с одной еще потягаемся, думаю себе. Лежу в цепи, — автомат с запасным диском, нож, две гранаты… Дыши глубже, в общем. Дали артподготовку, потом красная ракета, — пошли короткими перебежками. Били по нам из всех видов оружия, н-да. Ничего, ворвались на станцию. А немцы шустро отступили, знали, видать, что не устоять противу нас. Да, откатились, значит, — и ка-ак жахнут из пушек да минометов по пристрелянной этой станции — дым столбом, земля на дыбы!.. Рвануло возле, помню, стена огня вымахнула, отбросило меня — и кирпичами, землей присыпало. Как говорится, одним махом. Станцию наши, однако, удержали, и дальше немца отбросили. А на второй день саперы и железнодорожники, что пути да станцию восстанавливали, откопали меня, видят — живой вроде. И с первой оказией в госпиталь. На этот раз я месяц цельный между жизнью и смертью висел. То приходил в сознание, то… уходил. Два месяца потом ни рукой ни ногой…

Он умолк. Ольга Семеновна выждала немного, заметила:

— Выпало тебе в жизни, Тимоша…

— Да кабы мне только, ладно, — отозвался он. — Мамаше покойной тоже. На троих нас она четыре похоронки получила. В том сорок четвертом — опять на меня, и на брата Володю. Тут уж совсем она сдала. Вроде как умом повредилась. Все в дорогу куда-то укладывалась. Это, Антонида мне потом рассказывала.

— Так и не дождалась тебя с войны?

— Нет. На мое письмо из госпиталя уж Антонида ответила.

— Это жена твоя Антонида… была?

Он молча кивнул.

— Как вы жили-то с ней, ничего?

Что тут скажешь, — непроста была для совместной жизни супруга, к душевности мало склонная, а в последние дни и замкнутая. После похорон уж дочь отдала ее пальто перелицевать, и за подкладкой нашли сберкнижку на 600 рублей…

— Ничего, жили, — сказал он. — Дети вот выросли. Все бывало.

Ольга Семеновна погладила ему плечо и встала, вышла из-под навеса посмотреть, не подходит ли автобус. Возле автостанции собрались еще пассажиры, мимо с шумом пробегали машины, посвечивая фарами, мигая красными огоньками.

Вернувшись под навес, Ольга Семеновна тихо сказала:

— Детей бы твоих поглядеть. В тебя или… в нее?

— А, можно сказать, ни в мать, ни в отца — в проезжего молодца! — сказал он так, точно похвастался. — А у тебя, что, Оля, — совсем не было?

— Говорила тебе, ай нет… — сомневаясь точно бы в чем-то, отвечала она. — У мужа диабет был в сложной форме, рука ампутирована. Я тоже после ранения… часто болела. Так и не обзавелись.

Он склонил голову. Подумалось, что вот и переговорили обо всем, расстанутся теперь — и останется вспоминать только встречу.

— А здесь у тебя, Оля, в санатории, — корпус какой? Ежели приехать мне? — проговорил он неуверенно.

— Отчего же, Тимоша. Приезжай. Корпус два, комната 35.

— Вишь ты, — сказал он одобрительно. — Тридцать с лишком лет как после войны живем — и впервой сюда в отпуск выбралась!

— Да так вот, и впрямь. Ну и то сказать, в родные-то края больше всего к старости тянет.

Говорила она уже вовсе как-то без акцента, по-местному совсем. Тимофей Никитич взглянул на нее искоса, с усмешечкой под усами.

— Полно тебе, Олюша, о старости! Как у нас прежде говаривали, помнишь ли? — хоть запрягай, да паши!

И смутилась, и улыбнулась разом она.

— Ты скажешь уж… Озорник все!

И он разгладил усы свои, вправо и влево, с таким видом, будто подтвердить намеревался, что да, озорник, и еще ей-ей маху не даст.

Легким, неощутимым почти жестом она коснулась его груди, расстегнутого ворота рубашки.

— Свежо. Не прохватит тебя, Тимоша?

Эта как бы нечаянная, вскользь, забота глубоко тронула Тимофея Никитича, так что горло перехватило.

— Нет, ничего, — ответил сдавленным, враз севшим голосом.

Среди дожидавшихся пассажиров произошло движение, и Ольга Семеновна обернулась к дороге. Светя круглыми глазами фар, желтея окошками, к остановке подруливал автобус… Они спешно, с вновь нахлынувшим волнением стали прощаться, говорили необязательные, случайные слова, какие обычно говорят при расставании, и из автобуса она еще глядела на него, и рукой помахала…

В конце полевого сезона

Домой Арнольд Иванович вернулся позднее, чем предполагал. Еще в прихожей он услышал нервическое покашливанье Ларисы Евгеньевны и почувствовал себя неуютно: в таком умонастроении она будет шпынять его за старое, за новое, и на два года вперед!

В большой комнате сын Женька, восьмиклассник, смотрел футбол по телевизору, младшей дочки было не видать. Переодевшись, Арнольд Иванович на минутку задержался перед телевизором — играли «Спартак» и «Динамо» — и спросил, какой счет.

— A-а, нули, — отозвался Женька.

— А где Лорка?

— Уроки делает. «Гуся» из школы принесла.

— Двойку, что ли?

— Ага. Мама ей показала «гуся!»

— Ну, дела, — продолжал Арнольд Иванович, оглядываясь в сторону кухни. — Значит, адмирал на кухне?

— Ага. Пусть консулы будут бдительны!

Отец кашлянул и решительно, но неспешно направился на кухню. Лариса Евгеньевна намеренно не вышла к нему в прихожую и сейчас в упор не видела Петрова, как называла его в домашних разговорах.

— Давай, корми меня, — расположительно обратился к ней Арнольд Иванович.

Она сунула на стол сковородку.

— Вот макароны, вон — чай на плите!..

Она дождалась, пока муж приладится с едой за узким кухонным столиком, и натянуто спросила:

— Ты дольше не мог?

— А что? Разве так уж поздно?

— Ничего! Дети от рук отбились…

— Да я чего затянулся — следователь вызывал. Завтра с ним на место поедем.

— Ну, Петров, ты даешь! — воскликнула она. — Не живется по-человечески! На поиски какого-то бродяги непременно ему идти! Пускай сами ищут, если надо.

Арнольд Иванович две недели назад вернулся из экспедиции, и после на трое суток уходил с поисковой группой, из-за этого Улитина, с которым повстречался в тайге и который пропал, можно сказать, у него на глазах.

— Что же мне, молчать было, если я последним человека в лесу видел?

Видя, что муж вот-вот сорвется, она переменила разговор.

— Ты обещал что ли Женьке, что на следующее лето возьмешь его в экспедицию?

— А отчего бы не взять? Что ему в городе болтаться без дела!

— Загубишь парня, Петров! Мошка, гнус… еда всухомятку!

— Еда у нас, можешь не сомневаться, не хуже домашней.

— Так условие бы хоть поставил, чтобы он без троек учился!

— А если не идет у него, чтобы на четверки и пятерки? Парень и так старается, чего еще!..

Перед сном Арнольд Иванович принес из кладовки свой вместительный рюкзак, и они с Женькой стали укладывать продукты и снаряжение, так чтобы, по словам отца, было в нем все необходимое — и ничего лишнего.

Следователь милиции капитан Кокорин пришел в райотдел в 6.45 утра, одетый по-походному, в плаще с капюшоном и сапогах. Получая у дежурного по райотделу старшего лейтенанта Афанасенко личное оружие, поинтересовался происшествиями за ночь.

— А, рядовая дребедень, — сказал Афанасенко. — Две пьяных драки, домашний скандал… А ты что это нынче ни свет, ни заря? Да оружие берешь?

— На место происшествия еду, — сказал Кокорин.

Он засунул пистолет в кобуру, застегнул плащ. Широкоскулое, с черными, на взлет к вискам бровями лицо сделалось решительным, точно он уже изготовлялся вступить с кем-то в борьбу.

Полчаса спустя он вышел из дежурной милицейской машины у электромеханического НИИ и в сумеречном свете утра увидел Петрова — тот, в сапогах и штормовке, с рюкзаком за плечами, стоял, как и было условлено, неподалеку от автобусной остановки.

— Как спалось, Арнольд Иванович? — здороваясь, спросил он.

— Ничего, благодарю. Сон странный приснился: будто назначили меня на руководящую должность. И вот стою я в кабинете и страх берет: хоть убейте не знаю, как руководить!

— А зачем вам ружье, Арнольд Иванович?

— Как я понимаю, нам предстоит нечто вроде следственного эксперимента, — словоохотливо продолжал Петров. — Вот и взял. Пострелять все равно надо будет — вдруг да этот Улитин возле тех мест кружит!

— Затяжной у него круг-то получается! Сколько уж прошло, четырнадцать дней?

Петров кивнул.

— Две недели. Я читал, человек без пищи может выдержать до тридцати пяти суток. В лесу же ягоды, грибы. Не должен он сквозь землю провалиться!

Кокорин поглядел, не видно ли подъезжающей машины, «уазика», которую обещали дать в институте, и спросил:

— За день, полагаете, не обернемся?

— Навряд ли. Заночуем, — сказал Петров, поправляя и без того ладно сидевший на спине рюкзак. И придвинулся ближе к спутнику, понизил голос: — Я по вашему ведомству, Константин Васильевич, в каком качестве прохожу? Подследственный? Или как свидетель?

— Свидетель, — поспешнее, чем надо бы, ответил капитан Кокорин. — Только как свидетель.

— Ну то-то. Я под судом и следствием не был. Правда, раз товарищеский суд предупреждал. За срыв объявления.

— Как же вы удосужились, Арнольд Иванович?

— Да как! Думал, старое. Больно бумага хороша была. Плотная. На пыжи.

Кокорин посмеялся, опять огляделся. Светало понемногу, на улице и в домах множились огни, и к подъезду института шли сотрудники, стали освещаться окна здания. Он искоса взглянул на Петрова — орешек тот еще, видать. Ну, ладно…

Подошла машина, «уазик» с брезентовым верхом, и бородатый молодой шофер, высунувшись, спросил:

— Вы из милиции будете?

Кокорин назвал свои звание и фамилию и пропустил в темное нутро машины сперва спутника, потом и сам влез на заднее сиденье; дождь и ветер, и серый рассвет, и уличное движение остались снаружи. Шофер дал газ, поехали.

В машине они долго молчали. Петров, похоже, дремал. Константин Васильевич думал о своем. Чем дальше, тем больше не нравилось ему это дело, «пустышка», как называли подобные дела у них в райотделе. Он ходил в комнату Улитина с участковым и соседом-понятым. Продолговатая, с одним окном комната была порядочно захламлена; на трех полках — книги по электротехнике и научная фантастика, тетради с формулами и чертежами; у дивана с неубранной постелью стоял магнитофон, перед окном — верстачок с тисками, под ним — ящик с инструментом, мотками проводов и радиодеталями.

Отзывы руководителей в институте об Улитине были сдержанно положительные, вырисовывался скромный, исполнительный, несколько замкнутый человек. Но — мог и сорваться, нагрубить товарищам или начальству. Побывав в институте и по месту жительства Улитина, Константин Васильевич встретился с его бывшей женой Альбиной, продавщицей промтоварного магазина. Она не знала, что Улитин пропал в лесу, а услышав, что его безуспешно искали, сказала:

— Я так и знала, так и говорила ему: Улитин, ты плохо кончишь! Он себя выше всех ставил. Изобретатель, непризнанный гений! До семьи ему дела не было.

Задал Константин Васильевич и вопросец щекотливого свойства: была ли в последнее время у бывшего ее мужа близкая женщина?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю, — ответила Альбина. — Вряд ли, в общем. Он ведь невидный. Ни одеться, ни подать себя не умеет.

— А не бывало у него такой обмолвки, что хочет покончить с собой?

— Что вы! Он хоть и скептик, но жизнелюб был. Все хвалился, что идет на взлет…

От встречи с нею у Кокорина осталось чувство досады; он, не одобрявший разводы, в данном случае принял сторону Улитина.

За городом путники несколько развеялись, заговорили о непогоде, о том, что во второй половине сентября полагалось бы бабьему лету быть, а тут зарядило сплошное ненастье. Шофер-борода тоже включился в разговор:

— Развезет совсем дороги. Эх, прежде такие ли сентябри бывали!

Увидев, что шофер из разговорчивых, Кокорин обратился к нему с вопросом, слышал ли о пропавшем Улитине и знал ли его.

— Как же, слышал, — отозвался Борода. — Но не знал. Возить его не приходилось, не та категория. Говорили, развелся он в прошлом году.

В разговор включился и Петров, — стали излагать свои взгляды на причины возрастающей нестабильности семьи. Борода признался, что он, между прочим, второй раз женат. И ничего, дескать, не жалеет.

— Да ведь если дети, — сказал Петров. — Их как со счета скинешь?

— Есть и такие категории, как долг, верность, — заметил Кокорин.

Он с удивлением отметил про себя, что между ним и Петровым совершенно исчезла дистанция, неизбежная во взаимоотношениях следователя с подозреваемым.

Шофер вдруг подвернул к обочине, остановил машину. Сходил посмотреть заднее колесо и, вытаскивая из-под сиденья монтировку, сказал:

— Перекурим, мужики. Баллон менять надо.

Они выбрались из машины. Петров довольно толково взялся помогать шоферу. Капитан Кокорин курил в стороне, наблюдал за их работой. Петрову, кажется, можно верить — держится естественно, как человек, которому нечего скрывать или темнить. Хотя что-то вроде бы и есть, какая-то недосказанность, или наоборот, излишняя бравада, но это нюансы…

Колесо наладили, поехали дальше.

За полдень уже они добрались до 126-го километра. Петров показал, где остановиться. Борода развернул машину, крикнул им на прощанье:

— Ни пуха, ни пера!

— К черту, — ворчливо отозвался капитан Кокорин.

— К дьяволу, — добавил озабоченно Петров.

Он вынул из чехла ружье, зарядил его.

— Здесь надо быть готову к неожиданностям, — сказал он, как бы разом давая понять, что с этой минуты руководство берет на себя. И капитан Кокорин согласно кивнул.

Петров пошел впереди по еле приметной тропе; к ней подступали с боков березы и ели, кусты ивняка и ольхи. Невысокий, горбатый от рюкзака, он шагал споро, легко и даже напевал: «Что мне ветер, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мои друзья со мной…» Капитан Кокорин хотя и был ходок не из последних, но ему нет-нет да и приходилось ускорять шаг до рысцы. Заметив это, Петров сбавил шаг. В лесу он вообще преобразился — стал общительнее, благожелательнее; показывал то на задир по стволу березы, то на вытоптанную лужайку с обломанными деревцами, то на вывернутое комлевище ели и еще на несколько поверженных деревьев и через плечо давал пояснения:

— Вот Михайло Потапыч озорничал. Тут лоси весной схватывались — кто кого! Самцы… Это буря прошлась! Эвон, вроде опилки, тут дятел поработал: древесные пилильщики елку заели.

Он говорил так, словно знакомил гостя с собственной квартирой: «Тут у нас кухня, это спальня, здесь дети занимаются, это кладовка, балкон…»

Капитан Кокорин слышал не все — он начинал заметнее отставать. У него росло раздражение на спутника, и вернулась та дистанция отчуждения, которая было сошла на нет в машине. Он вспомнил свой визит в геологическое управление. На просьбу охарактеризовать Петрова начальник изыскательской партии Рудаков спросил:

— А что он натворил?

— Почему вы решили, что натворил?

— Да он такой. Не скажу, что шизофреник, но какой-то уклон у него есть. Как что заберет себе в голову, так уж ничем не выбьешь. А так ничего он. За природу болеет…

Кокорин поинтересовался, почему Петров в конце сезона вернулся к исходной точке маршрута. Не было ли у него какого особого, личного интереса?

— Наверно, был, — отвечал Рудаков. — Он из тех, кому больше всех надо! Во сне и наяву видит, как личное месторождение открывает! Конкретно с моей стороны характеристика ему положительная — при отсутствии наличия с его стороны нарушения законности. А то мы вашего брата знаем: потом же и обвините, что преступному элементу положительную характеристику дали!..

Константин Васильевич уверил его в непричастности Петрова к нарушениям, и после путался — при отсутствии наличия? Или при наличии отсутствия?.. Такую иной раз эти чинуши выдадут формулировочку, что ни с которого конца не ухватишься.

Дремучие сосны и замшелые ели качались и шумели под ветром, изредка доносился то будто чей вздох, то скрип. Лес прерывался, шли болотиной, увязая по щиколотку в топкой жиже, то продирались сквозь кусты. На редколесье Константин Васильевич догнал спутника, окликнул:

— Арнольд Иванович, покурим, что ли?

— Можно, — с готовностью отозвался Петров. И остановился, сбросил рюкзак. — Вы говорите, за день обернуться, — где там! Часам бы к четырем нам до места добраться.

— Так далеко?

— Километров двенадцать. Немеряных.

Они закурили. Шумел ветер, шелестела опадающая листва. Неподалеку вспорхнула птица, шорох ее крыльев заглох в чаще — и опять слышался монотонный шум ветра, прерываемый порой стоном или скрипом дряхлеющего дерева.

— С начальником партии, Арнольд Иванович, не очень ладили?

— Нет, почему же, — возразил Петров. — Больше другие с ним сцепляются. Он такой… У нас про него говорят, что все был Дураков, как на геолога выучился — стал Рудаков. Суматошный мужик.

Капитан Кокорин усмехнулся. И Петров, насупясь, притоптал окурок, вскинул рюкзак на спину — двинулись дальше.

До места они добрались около четырех часов пополудни, когда день начал переходить в сумерки. Это было небольшое каменистое плато, круто спускавшееся к реке, а с других, пологих сторон окруженное ельником и кустами. На опушке под высокой елью стоял двускатный шалаш с пожелтевшей хвоей и настланным внутри лапником, с кострищем перед входом. Петров сбросил рюкзак, поставил ружье и широким гостеприимным жестом предложил спутнику располагаться. Тот оглядел шалаш и окружающее пространство, спросил:

— Здесь вы, значит, встретились? И ночевали?

— Здесь, ага, — ответил Петров, отводя глаза. Отстегнул от рюкзака спиннинг, огляделся торопливо. — Отдыхайте. А я на речку, пока не стемнело, — авось на уху поймаю.

— Хорошо, — согласился капитан Кокорин. — А где здесь Улитин движок держал?

Петров показал на куст неподалеку и ушел к реке. Оставшись один, капитан Кокорин взглянул на часы, отмечая время прибытия на место, затем лег навзничь и, раскинув руки, расслабился. Минут десять ему понадобилось, чтобы восстановить силы. Встав потом, он прошелся по поляне, трогая носком сапога каменья, а те, что помельче, и переворачивая. Вещи Улитина поисковая группа доставила в институт: рюкзак, плащ, топорик, карман с отвертками и гаечными ключами, а также бензиновый моторчик с генератором и двумя рефлекторами. Капитан Кокорин вынул из внутреннего кармана бумажку — техническое заключение специальной комиссии института о возможном предназначении этих приборов: «…Не исключено, что предназначались для обнаружения спутников и других космических объектов. Не исключается вероятность использования прибора для обнаружения сигналов из Космоса (так называемых инопланетных цивилизаций) на любительском уровне». Он перечел это заключение экспертов, убрал в карман. «Что же вело тебя — и куда — Улитин? — думал он. — Какую цель ставил перед собой? Зачем-то ведь тащился сюда! Да не с пустыми руками. Чепуха все это — спутники, братья по разуму. Надо поискать, поискать…»

Он взял ружье Петрова и ходко зашагал к реке.

Петров увлеченно забрасывал спиннинг. На кукане в воде плескалась некрупная щученка. Заслышав шаги, он оглянулся, оступился.

— Что, Константин Васильевич?..

— Ничего. Я так, проведать, — сказал капитан Кокорин в замешательстве, поправляя на плече ружье. — Вы уже с уловом!

— Да ну! Вот, не могу перебороть себя: как примусь кидать блесну — за шиворот не оттащишь!

Испытывая чувство неловкости, капитан Кокорин стал разглядывать берега речушки; нет, напрасно ему вообразилось, будто Петров под видом рыбалки ушел прятать концы в воду, замести следы.

— Это страсть простительная, Арнольд Иванович. А не встречались тут следы промывки золота?

Обернувшись к нему, Петров пожал плечами.

— Нет, у нас не моют. Когда-то жемчуг — добывали.

— Понятно, — сказал капитан Кокорин. И добавил, что пройдется немного по берегу.

— Осторожно, тут места топкие есть, — остерег его Петров.

Пока капитан Кокорин ходил по берегу, Петров почистил рыбину, набрал в котелки воды. К шалашу на плато они пошли вместе. Капитан Кокорин шел с ружьем сзади, словно конвоируя спутника, и Петров как бы почувствовал это: споткнулся на подъеме и оглянулся.

У шалаша капитан Кокорин попросил повторить рассказ о встрече с Улитиным.

— Он вон оттуда шел, — начал Петров, показывая на противоположный край поляны. — Хромает, гляжу. Ну, окликнул, спросил, что случилось. Ногу вроде сломал, говорит. Велел ему снять сапог, посмотрел ногу. Перелома не было — вывих или растяжение связок. Перебинтовал ему ногу, помог добраться в шалаш. Ну и пока возились, темнеть начало…

— А движок у него работал на тот час?

— Трещал.

А было так.

Услышав треск движка, Арнольд Иванович (он сперва хотел обойти это плато стороной) поднялся по склону и остановился, потрясенный: метрах в полуста над землей летало на крыльях человекоподобное существо. Сперва Арнольд Иванович принял его за доисторического ящера, потом у него мелькнуло другое предположение — это шпион. Он выступил из кустов с ружьем наизготовку и крикнул:

— Эй, приземляйся! Стрелять буду!

Человек в воздухе воздел крылатые руки, точно сдаваясь, и по крутой траектории кувырнулся наземь. Подбежав к нему, Арнольд Иванович наставил ружье.

— Встать! По-русски понимаешь?

— А, иди ты!.. — внятно выругался незнакомец. — Помоги встать.

Он отстегнул крылья и оказался тщедушным мужчиной лет тридцати, одетым по-спортивному — куртка, вязаная шапочка, трико, кеды. Он ступил шаг, охнул и опять присел, пробурчал:

— Вот, ногу сломал… по твоей милости. Откуда ты взялся на мою голову!

— Да вот, мимо шел, — ответил Арнольд Иванович с виноватой ноткой. — Гляжу, летает кто-то…

На стоянке Арнольд Иванович достал бинт, перевязал летуну ногу, и они познакомились: летун назвался Валерием Улитиным, научным сотрудником НИЭМИ. Арнольд Иванович остался на ночевку. Он занялся костром, разогрел ужин и сварил кофе. Улитин, питавшийся тут, видать, чем придется, отдал ужину должное, и скоро отношения у них сделались самые приятельские.

Разговорились. Арнольд Иванович сказал, что, по его предположениям, здесь должны быть выходы железной руды.

— Я тоже, думаю, должны быть, — подтвердил Улитин. — Есть магнитная аномалия. Я вообще-то электромеханикой занимаюсь. А в свободное время, не по плану, ищу новые источники энергии. Это должны быть, на мой взгляд, сила вращения земли, солнечная радиация и гравитация. Кое-что, кажется, наклевывается…

Пока разводили костер и варилась уха, капитан Кокорин поражался сноровке и предусмотрительности Петрова. Тот и костер развел по-своему, с одной спички, и в рюкзаке у него оказалось все необходимое для ужина и ночлега; к ухе вынул две ложки, огурцы и помидоры, фляжку тоже, наполнил из нее две пластмассовые стопки.

— Это ром, Константин Васильевич. Врубим для профилактики.

«А, дадим по язве! — с шалым отчаянием решился капитан Кокорин. — Если рассчитывает усыпить бдительность, то номер не пройдет!»

Уха оказалась отменная, по телу от рома разлилось блаженное тепло, и Константин Васильевич подумал, что только из-за ухи, из-за этого костра в ночи стоило мерить сюда дорогу. Впрочем, не за тем ли и тащатся черт-те знает куда рыболовы да охотники!..

За ужином они обменивались незначащими замечаниями, а когда закурили, Петров попросил капитана рассказать что-либо из судебной практики.

— А то мы в тайге, в отрыве от жизни.

— Голос предков, — отозвался рассеянно капитан Кокорин.

— Что-о? — не понял Петров.

— А вот эта тяга к костру. К огню, к теплу и свету, — пояснил Кокорин, протягивая перед собой руки с раскрытыми ладонями. Он помолчал и обескураженно усмехнулся, точно запутался в собственных мыслях. — А из судебной практики, что же… Вот раз в пруду на городской окраине мальчишки нашли утопленника. Экспертиза показала: сперва человек был убит, и произошло это полтора года назад, зимой. Подняли дела за тот период. Некий Марков, по заявлению родственников, ушел в выходной играть к приятелю в карты — и не вернулся. Розыск в то время результатов не дал. Дело возобновили. Допросили Антипкина, к которому хаживал пропавший Марков. Жил Антипкин один, в своем доме. Встречу с приятелем в указанный день он отрицал. Прошли по соседям. Выяснилось, что у одних Антипкин брал как-то вечером санки, якобы дров привезти. Наутро вернул. И узел на веревке, который привязан к трупу колосник, был характерный — морской. Выяснилось, что когда-то Антипкин в Морфлоте служил.

— Я тоже на флоте служил, а морской узел вязать не умею, — сказал Петров.

— И другие улики нашлись, так что убийца признался.

— Получается, если хорошо упрятать труп, то убийцу не разоблачат? — подивился Петров.

— Это главная проблема всех убийц, — со значением, с нажимом проговорил Константин Васильевич.

— За что же Антипкин этот дружка своего… пришил?

— Картежная игра, пьяная ссора.

— Придурки!..

Они сидели у костра, и время как будто замерло. Константин Васильевич сомлел. И в эти минуты разнеженности в нем снова проснулся голос совести: целый день провел с подозреваемым, на месте осмотрелся, а по делу не продвинулся и на шаг.

Петров наклонился вбок, взял длинный прутик и пошевелил уголья в костре — взлетели искры, сильнее вымахнул дым. Он пощурился и вдруг запел: «Напрасно старушка ждет сына домой…» И оборвал песню, сообразив, что вышло нехорошо — вроде вызова капитану-следователю.

— Много у вас на памяти историй всяких, Константин Васильевич? — спросил он.

— Да уж лучше бы поменьше, — отозвался капитан Кокорин. — Не слышали недавний случай в леспромхозе? Двое, дружки закадычные, пошли на охоту. И один другого застрелил… По оплошности.

— Ну и что? — спросил Петров настороженно — что-то в тоне капитана ему не понравилось.

— А ничего. Суд был, и ничего. Квалифицировали как непреднамеренное убийство. Непредумышленное. Из-под стражи освободили.

Капитан Кокорин проговорил это с подчеркнуто душевным расположением к собеседнику, но на Петрова его слова подействовали неожиданно — он крякнул и, отбросив прутик, вскочил на ноги.

— Не убивал я его, черт возьми! Ни оплошно, ни с умыслом! Вижу ведь: подозреваете меня. Прощупываете. Улики эти самые ищете… Неужели не понимаете — не мог я этого сделать! Или вот спрашивали, почему я в одиночку сюда воротился. Почему сам и сообщил, что Улитин пропал… Я же знаю себя: если не проверил бы еще раз здешние приметы на месторождение — совесть не на месте…

— Вы напрасно, Арнольд Иванович, — заговорил капитан Кокорин негромко и сдержанно. — Я абсолютно вам верю. Конечно, ни вины, никакого злого участия с вашей стороны не предполагаю. Но ведь мне такое объективное заключение дать надо, чтобы другие не усомнились. И обоснованное. Чтобы и тени подозрения на вас не пало. А вы вон как — на дыбы!

— Да понимаю я, — остывая, сказал Петров. — Но и в мое положение войдите. Разве приятно доказывать, что ты не верблюд… и никогда им не был!

Они покурили, сходили в кусты и стали укладываться в шалаше на ночевку. Прилаживаясь уютнее на лапнике, капитан Кокорин поправил кобуру с пистолетом и снова испытал неловкость за подозрения на спутника. Впрочем, тотчас же и подумал: «А вот усну, треснет он прикладом по башке, и будьте здоровы! Тут до воды стащить пара пустяков. И ищи-свищи…»

Мерцающие отсветы костра слабо освещали внутренность шалаша.

— Да, вот еще, Арнольд Иванович, — подал голос капитан Кокорин. — Такую бы информацию к размышлению: не говорил ли Улитин в ту ночевку с вами, какие у него на завтра планы были?

Вялым, скучным голосом Петров ответил, что Улитин тоже домой собирался, вместе условились идти. Только проснулся он утром, а Улитина и след простыл.

— Странное исчезновение, — как бы сам себе сказал капитан Кокорин.

— Да, — отозвался Петров совсем уже сонно. — Давайте спать…

Самому Арнольду Ивановичу не до сна было. Вспомнился тот вечер, у костра, и слова Улитина, объяснявшего свой полет. «Я с детства мечтал летать подобно птице. Клеил воздушные змеи, конструировал планеры, авиамодели. В авиацию служить по состоянию здоровья не взяли — такая была обида! Еще сильнее потянуло летать. Если ты думаешь, Арнольд, что я просто к этому пришел, то ошибаешься. Одиннадцать лет искал простой и надежный способ. Семью оставил… Сколько крыльев переломал! И вот, добился. Нашел!.. У меня, если заметил, на груди и под коленями алюминиевые пластинки, вроде щитков. Генератор дает импульсы — возникает магнитное поле с ослабленой гравитацией. А здесь эффект дает еще и магнитная аномалия. Ну и восходящие воздушные потоки, характерные для этого плато…»

Упоминание о магнитной аномалии укрепило Арнольда Ивановича в предположении, что железная руда здесь непременно есть, надо только копнуть поглубже, может быть, и он уже более ни о чем другом и думать не мог… Утром выяснилось, что нога у Улитина в порядке, и ему вздумалось продемонстрировать свою способность летать. С утра дул ветер, но это не остановило экспериментатора. Он запустил движок, пристегнул крылья, немного попрыгал, как выпавший из гнезда вороненок, — и взлетел. Арнольд Иванович в восторге глядел на него, радовался и завидовал разом, а потом крикнул:

— Не надо высоко, Валера! Снижайся!

А парящий в небе, машущий крыльями Улитин откликнулся тоненьким, как у цыпленка, голосом:

— Ерунда! Высота… птичьего… полета!

И тут произошло непредвиденное: то ли вихрь налетел, то ли смерч, подхватило его там, закружило…

Арнольд Иванович долго потом кричал Улитина, стрелял из ружья — все было напрасно.

Утром они отправились по своим маршрутам: капитан Кокорин — в лес, Петров с ружьем и сумкой, где у него были геологические инструменты, — в распадок.

— В тот день тоже ветер подул, — сказал перед расставанием Арнольд Иванович.

— Да? — отозвался капитан Кокорин, не придав значения этим словам.

Нынче тоже было ветрено. Низко над лесом тянулись облака, угрюмо раскачивались макушки елей и вершины сосен.

Петров вернулся к шалашу за полчаса до назначенного времени. Когда подошло к двенадцати, он обеспокоился. Походил по краю плато, прислушиваясь, затем, приложив ладони рупором ко рту, крикнул:

— Ко-ста-тин Васи-лич! О-го-го!

И замер, вслушиваясь. Шумел лес — и не слыхать было ни голоса, ни иного звука. Тогда он выстрелил… Раскатилось эхо, и, казалось, еще угрюмее зашумел лес. Он еще дважды, подряд, выстрелил. Прислушался и сел на камень, не зная, как быть дальше.

Но вот послышался изнедалека знакомый голос:

— Ay, Петров! Вы где?..

Скоро из лесу выдрался и сам капитан Кокорин — с палкой в руке, потный, взъерошенный.

— В честь чего салют, Арнольд Иванович? — спросил он.

— Время вышло, — объяснил, радостно улыбаясь, Петров. — Думаю, заблудился… Это бы меня в городе сразу под стражу: куда капитана девал?!

— И верно, спросили бы, — подтвердил капитан Кокорин. — А я направление потерял: компас врет напропалую!

— Еще бы ему не врать! — вставил Петров.

— Да ветер… — заговорил было далее, но не докончил Кокорин. И вспомнил чертежи крыльев в тетрадях Улитина. — Тэ-эк-с вот, — после паузы продолжал он незначительным голосом. — В тот раз, говорите, Арнольд Иванович, куда ветер дул?

Петров показал на юго-восток.

— Туда дул.

— А вы не обратили внимания — не было ли у него дельтаплана?

— Кажется, что-то было подобное. Да я значения не придал…

Капитан Кокорин поглядел на юго-восток — и круто обернулся к спутнику.

— А вы никак что-то открыли?

— Да вот… нашел, — нервозно посмеиваясь, ответил Петров. И вытащил из карманов штормовки несколько рудных обломков. — Видите, магнетит. Железная руда. Мощный пласт… и неглубокого залегания. Можно вести разведочное бурение!

— Тэ-эк. Значит, не исключено, будет тут со временем… Петровский карьер?

— Это уж как начальство снизойдет, — неудержимо улыбаясь, проговорил Арнольд Иванович.

— Достигли своего?

— Ну. Объявится Улитин — бутылку коньяку ему ставлю! В пять звездочек. Он укрепил меня в мысли, что есть тут руда.

— Может, он тоже полезные ископаемые искал?

— Да уж надо думать… не вредные. И вот бы поиски-то организовать в том направлении, Константин Васильевич. — Он показал рукой в юго-восточную сторону. — Вертолет привлечь, да подальше бы. Километров на двести прочесать!

— Надо будет и эту версию отработать, — согласился капитан Кокорин.

Они перекусили и собрались в обратный путь. Петров опять пошел впереди, сдерживая шаг, насвистывая. Вот обернулся к спутнику, ободряюще, весело воскликнул:

— Ну, теперь нам осталось, как когда-то говаривали: сапоги дорогу знают, только ноги подымай!

Капитан Кокорин, еле поспевая за ним, мысленно составлял протокол с места происшествия. «В результате выхода на место последнего пребывания гр-на Улитина В. П., — напишет он, — признаков насилия не установлено. Свидетель Петров А. И. подтвердил прежние показания о том, что Улитин В. П. не объяснил свои намерения и причину ухода. К дальнейшему розыску целесообразно привлечь вертолет…»

Петров тоже слагал в уме документ — рапорт начальнику геологического управления о найденном месторождении железной руды, которое может иметь промышленное значение, и слова этого рапорта выпевались у него, как заветная светлая песня.

Дороги одного дня

Проехав по деревне с ветерком, так что куры шарахались от дороги, Криулин резко остановил свою автоцистерну у дома. Он заглушил мотор и вылез из кабины — в распахнутой, с короткими рукавами клетчатой рубахе, спортивных брюках-трико и сандалиях.

Соседский Мишка, сорванец лет десяти, был уж тут как тут.

— Же-э, обрыжгай меня! — шепеляво вскричал он, приплясывая.

— Ты и так хорошо растешь! — откликнулся Криулин.

Он принес из дому банку белил, кисть и картонку с вырезанной звездочкой. Одна белая звездочка уже была на левой дверце кабины. Приложив трафаретку к дверце, Криулин начал малевать вторую. На боку цистерны крупными буквами было написано «ВОДА»; Криулин, недавно освежая надпись, дописал рядом, в скобках и помельче, «Н_2О»…

— Же-э, вожьмешь меня ш шобой? — спросил Мишка.

— Такой возможности не предвидится.

Криулин отступил и посмотрел, ладно ли приложилась к первой вторая звездочка. Смуглое от загара, конопатое лицо его выразило полное удовлетворение от содеянного.

Мишка отскакнул на одной ноге в сторонку и пропел:

Удивительный вопрош:

Почему я водовож?..

Криулин повернулся к нему и, дирижируя кистью, ответил:

Потрясающий ответ:

Ты дурило, а я нет!..

И посунулся резко вбок, делая вид, что хочет схватить мальчишку. Тот кинулся наутек.

Колобком скатилась с крыльца жена Криулина Зоя, плотно сбитая, с заметно круглившимся животом. Лицо у нее заспанное, но косметика свежая — губы в помаде, ресницы и брови подчернены и под глазами наведены синеватые тени.

— Ты чего сегодня рано? — спросила она.

— Надо было, — ответил он. — Мать позавтракала?

— Она сказала, после поем…

— А ты куда?

— Как куда? — с недоумением проговорила она. — На работу же!

— А я думал, в драматический театр, — съязвил Криулин. И тотчас, смягчая невольный выговор, добавил: — Смотри, тяжелое не поднимай.

Зоя потупилась. Затем, увидев на подножке машины банку с белилами, изумленно сморгнула.

— Ты что это, белила открыл?!

— Надо было…

— Собирался же рамы покрасить!

— И покрашу. Я немного извел.

— Меня не подбросишь?

— Не по пути. Мне в Высоково, и Лапшин просил его захватить. А ты что же — зонтик бы взяла!

— А что, дождь будет?

— От солнышка! — сказал Криулин и засмеялся.

— Да ну! — отмахнулась она, надувая губки. — Сегодня опять дотемна не приедешь?

— По обстоятельствам… — сказал Криулин с важностью и понес банку с белилами в сени.

— Помидоры, не забудь, вечером полить надо! — крикнула она ему вслед.

Маршрут жены Криулину известен: зайдет за Любкой, потреплются, и на пару постегают на центральную усадьбу. Любка там в контору, нормировщик она, а Зоя — на склад, на приемку зерна.

По улице к машине шел главный агроном Лапшин, немолодой грузноватый человек с отечным лицом. Шел он, прихрамывая, нес пиджак перекинутым через плечо. Он был не из местных; лет шесть как приехал в совхоз и жил один на центральной усадьбе, в доме, отведенном для молодых специалистов и приезжающих.

Человек вежливый и тактичный, Лапшин поздоровался с Криулиным за руку, поинтересовался самочувствием матери.

— Неважное, — сказал Криулин. — Лежит.

Сочувственно кивнув, Лапшин оглядел машину, приметил свежую звездочку на дверце.

— Что, Евгений Васильевич, в звании машину повысил?

— Пробег сто тысч кэ-мэ.

— Вот как! Ну, поехали?

— С-час, — сказал Криулин.

Обойдя машину, он отвернул сзади вентиль и подставил голову под хлынувшую из патрубка воду. Фыркая, брызгаясь, он сполоснул лицо, и затем, взяв заводную ручку, направился к радиатору.

Прокруток десять он сделал, прежде чем заработал мотор.

— Ты что по старинке ее заводишь? — спросил сидевший уже в кабине Лапшин.

— Аккумулятор садится. И стартер чего-то барахлит. Нагонять сто тысяч по нашим дорогам тоже не шутка!

Машина работала на малых оборотах. Криулин вытер краем рубахи лицо и за ушами, взялся за рычаг передач.

— Ну и жара стоит, все равно что на юге, — сказал Лапшин, — Даже не похоже, что август.

— Сухота, — подтвердил Криулин.

— Для уборки хорошо, а вот для картофеля… На пару деньков дождя, и клубни бы еще в рост пошли!

— В лесу тоже — ни гриба!..

Криулин откинулся на спинку сиденья и отпустил педаль сцепления, машина рывком взяла с места. Вздымая за собой шлейф пыли, они выехали за околицу. Криулин еще наддал ходу.

— Люблю, негодяй, быструю езду! Руки мало оторвать! — весело и как бы жалуясь, воскликнул он. — Зойка говорит: поедем в город жить. Ну и поехали бы, что! У меня там автоинспекция живо права отберет! А жить где?! Знаю я эти частные квартиры!.. Жизни не рад будешь.

— У тебя же мать больная! — сказал агроном. — Дом тоже здесь, хозяйство… А сам ты где бы хотел жить?

— Я-то? Весной и летом бы в деревне, а зимой — в городе!

— А осенью? — уточняюще и строго, как для протокола, спросил Лапшин.

— Осенью тоже, понятно…

Криулин не закончил фразу, пригнулся к рулю.

— Ты из Высокова куда? — спросил Лапшин, поправляя на коленях свернутый пиджак.

— В совхоз, и по бригадам.

Совхозом называли центральную усадьбу, где была контора.

— Меня захватишь.

Неопределенно мотнув головой, Криулин круто вывернул руль, объехал рытвину. Лапшин нашарил в кармане пиджака папиросы, закурил.

Подъезжали к лесу, и там на опушке увидели двух мужчин в форменных фуражках лесного ведомства.

— Третий раз их встречаю, — поделился недоумением Криулин. — Чего крутятся?

— Учет зверей и дичи ведут, — пояснил агроном.

— Чево-о? — пробормотал Криулин. И, сбросив скорость на самую малую, расхохотался. — Во дают, а?! Ну, работка! Это они зайцев и уток считают?

— И кабаны у нас есть, и лоси.

— Нет, во классно! Это как же они их считают? Вдогонку за каждым, что ли?! Да какой дура-зверь им на вид покажется?.. Ну, работка!

Лапшин на это возразил, что есть специально разработанная методика учета фауны, то бишь зверя и дичи, на что Криулин только головой покачал.

— Это они с неба могут любую цифирь взять, и докажи поди, что неправильно! И потом, звери народ шустрый, нынче здесь, завтра там!

— Нет, Евгений Васильевич, это ты неправ. Всякий зверь к своей местности очень даже привержен. Если уж стихийное бедствие, мор или пожар, — тогда уходит.

По лесной дороге, с глубокими вымоинами и узловатыми выступами корневищ, Криулин повел машину ровнее, то и дело притормаживая. Он прикидывал в уме, как бы было, если бы его назначили на такую должность — считать в лесу зверье и птиц. Ему же по лесу ходить — первейшее удовольствие!

Лес расступился, открылось поле, и на взгорке две избы, ферма в стороне. Раньше деревня насчитывала восемь дворов, но жители частью уехали в город, частью перебрались на центральную усадьбу, и осталось две семьи, да свиноферма. В жаркое это лето один колодец высох совсем, а в другом, который ближе к ферме, тоже воды было чуть-чуть, так что все хозяйство здесь держалось на привозной.

— Осенью порешим этот филиал! Избы перевезем на центральную усадьбу, ферму по боку как нерентабельную! — проговорил Лапшин, когда на подъем дорога пошла ровнее.

— Жаль все-таки! — откликнулся Криулин. — Люди тут жили-были…

— А что делать? Вот сломается, допустим, твоя машина…

— И сели-запели! — вскричал Криулин.

И тормознул, и завертел руль, поворачивая к ферме.

Свиноферма была старая, скособоченная, с маленькими оконцами и просевшей местами крышей. Все поголовье — вислоухие щетинистые свиноматки, розовые кубыши-поросята — бродило в загородке, валялось в тени под стеной. Тяжелый навозный дух, как только Криулин распахнул дверцу кабины, разом забил запахи бензина и пыли.

Не вылезая из кабины, Криулин придержал Лапшина за локоть.

— Чуть не забыл, Иван Сергеевич! Претензии у меня, прошу учесть.

Претензия состояла в том, что шофер бензовоза Ошурков включен в состав уборочной бригады, и заработок у него больше, хотя рейсов выходит не ахти.

— Я в те же бригады воду привожу, однако оплата наособицу — оклад, и никакого коэффициента. А вода сейчас, между прочим, на вес золота!

— Поговорю с бухгалтером по этому делу, — пообещал Лапшин.

Держа пиджак на руке, он открыл дверцу со своей стороны и неуклюже встал на подножку, оглядел ферму и избы в отдалении.

К машине вышла заведующая фермой Клавдия Трезубова, в сером халате и белой косынке. Лапшин шагнул ей навстречу, и пока они о чем-то толковали, Криулин подогнал машину к двум большим чанам, стал сливать в них воду.

Наблюдая, как плещет вода из шланга в чан, он посматривал и на занятых разговором Лапшина и Клавдию. Клавдия была женщина с биографией, повидавшая свет, — в молодости она подалась в город, покатала по стройкам и воротилась к стареющим родителям незамужняя, но с ребенком. И возникло у Криулина предположение, что не только поля поглядеть ехал сюда Лапшин, очень возможное дело.

Между тем Лапшин шутливо толкнул Клавдию локтем и пошел в поле, напомнив Криулину:

— Так подождешь меня, Евгений Васильевич!

— Ладно, — отозвался Криулин.

Клавдия шла к машине, сощурив в щелочки глаза, и смеялась.

— О чем он тут? — спросил Криулин сурово, начальственным тоном. — Всю деревню нарушить обещает? Он нездешний, ему не жалко!

— Да и правда, скорее бы уж, а то всякое терпенье лопнуло, — сказала Клавдия. — Как на необитаемом острове живем, беда прямо. Ни электричества, ни телевизора… ни той же воды! В магазин сходить — всякий раз проблема.

— Кругом проблемы, коряво дело, — согласился Криулин, одним махом перебрасывая шланг в другой чан.

— А у тебя как дела? Склоняет Зоя в город податься?

— У нас это не заржавеет!

— Она же первая и спохватится. Ты парень видный, в городе раз-два — и закрутишь с другой. Вот и останется на бобах!

— Тоже не лыком шиты, — без тени скромности подтвердил он.

— Она думает, верно, в городе на всем готовом живут. А нет, матушка, и за картошкой, и за кочаном капусты — все в магазин беги!

— Коряво дело, — подтвердил Криулин. И повернулся к разномастному поголовью, что изнывало в загородке. — Значит, решение окончательное — искореним свинство в общесовхозном масштабе?

— Ферму ж новую строят!

— Там для крупного рогатого!.. — выставив рогами два пальца, назидательно проговорил Криулин.

Клавдия засмеялась и пошла к чану. Взяла ведро, зачерпнула воды.

— Жара такая стоит — хрюшки у меня совсем сонные. Сейчас я их обрызну!

— Любят водичку?

— Хоть по уши заливай!

Она потащила полнехонькое ведро в загородку и выплеснула там, где было кучнее, на разомлевших от жары поросят. Поросята подняли визг, началась суматоха. Криулин подошел к загородке.

— Слышь, Клавдия! — распорядительно крикнул он. — Ты в таком случае по осени подберешь мне порося поздоровше, я выпишу у директора!

Она недоверчиво пощурилась на него.

— Так уж ты в хозяйство и запряжешься! Корову и ту порешил.

— Корова другое дело — ее доить надо, и за сеном наломаешься. А из поросенка я такой эскалоп выкормлю, будь здоров! — И он повысил хрипловатый свой, с начальственной интонацией голос: — Понимать должна: если у меня свое мясо будет, от совхоза выписывать не стану. Так что государству от этого плюс… в общесоюзном масштабе!

— Да ладно, мне-то что, выписывай… хоть не одного, — сказала Клавдия. И обернулась в сторону изб. — Нашим воды завезешь?

— Завезу, — ответил Криулин.

Он завернул вентиль, уложил в ящик сбоку цистерны шланг и полез в кабину.

— Да к вечеру еще привези, мы эту вычерпаем!

— Больно вы шустрые, — отозвался Криулин то ли с одобрением, то ли осуждающе.

Две оставшиеся в Высокове избы стояли рядком, будто удерживаемые друг при дружке одной судьбой, и вид имели запущенный. От Трезубовых к машине выбежала девчушка Клавдии с ведром, сказала, что бабушка сейчас выйдет.

— Ты чего как плохо растешь? — сказал Криулин. — Давай я тебя полью!..

Он забрал у девочки ведро, взял еще ведро и у старухи, вышедшей из сеней, и стал носить им воду — в оцинкованную ванну, в ушат. Запаслись водой и из соседней избы.

Потом он оплеснулся опять из-под вентиля, залил воды в радиатор. Обошел вокруг машины, поглядел в поле — Лапшина нигде не было видно. Криулину сделалось тоскливо и одиноко — он не любил и не умел ждать.

Он завел машину и поехал по заросшей травой дороге к лесу. Остановился у лесного мысочка, здесь негусто росли березы и елочки, настил был малотравянистый, с кочками, отороченными белесоватым мхом. И трава, и мох, и кустики здесь были зеленее, свежее, чем в остальном лесу.

Криулин вылез из машины и зашел в этот лесок. В прошлые годы он за один заход собирал здесь до сотни белых, они кучками и вразброс стояли там и сям, темношляпые и плотные, знающие себе цену мужички-боровички. В этом году дожди поначалу выпадали, а с конца июля как отсекло, ни дождинки, и по лесу пошла сухота. Дней десять назад, как начаться бы грибной поре, Криулин и замыслил эксперимент. Каждый день он заезжал сюда, поливал участок соток на шесть, и все ждал не пойдут ли грибы. Но и после его поливов гриб не шел, вылезала лишь кое-какая ерунда — краснушки, валуи, поганки да мухоморов с пяток краснело пестрыми шляпками.

Он снял из-за кабины ведро, набрал воды и, углубясь немного в заросли, широким взмахом расплеснул воду под кусты…

На центральной усадьбе совхоза Криулин подгонял машину к пожарному крану, присоединял шланг; напор в водопроводе был слабоват, и когда он подключался, вода в квартиры не шла. И если случались перебои в водоснабжении по иным каким причинам, жители привычно уж ворчали: «Опять этот Криулин воду набирает!..»

Иногда он устраивал для ребятишек небольшое представление — зажимал конец шланга ладонью, и вода сквозь пальцы разбрызгивалась на ребятню десятками струек.

Набрав воды, он съездил на строительство нового восьмиквартирного дома, на строительство фермы, на полевые станы бригад, где эти дни работала на уборке вся техника, заехал и на склад к жене, а оттуда домой на обед. На выезде с центральной усадьбы разминулся было с директорским «газиком» и, увидев отмашку того шофера, остановился. Из «газика» вылез директор совхоза Вострецов. В эти знойные дни заштатная машина Криулина обрела вдруг особую значимость — спрос на воду возникал в самых непредвиденных местах, и потому Криулина нисколько не удивило внимание директора.

— Товарищ Криулин, строители жалуются, водой плохо снабжаешь!

— Здравствуйте, Влас Нилыч, — уклоняясь пока от ответа, проговорил Криулин.

— Здравствуй, здравствуй, — отозвался директор рассеянно.

Он всегда разговаривал с таким рассеянным, отвлеченным видом, и Криулин подозревал, что директор непрестанно думает о севе или уборке, о технике, о запасных частях, о гектарах и тоннах…

— Строители эти сами неровно воду расходуют! У меня же, кроме них, ездок по горло, — сказал Криулин. Подумал и добавил: — Напряженный график.

Его занимало одно предположение, будет или не будет директор отчитывать за то, что оставил в Высокове агронома. А может быть, Лапшин еще не успел пожаловаться? Или не захотел жаловаться?..

— Имей в виду, строительные объекты у нас самые важные, — сказал Вострецов.

— Слушаюсь! — по-военному четко отрапортовал Криулин и увидел, что такой ответ директору понравился.

Директор повернулся было к себе в машину, но Криулин остановил его, сказав, что есть личный вопрос. И выложил такую просьбу, что ему бы с семьей надо квартиру на центральной усадьбе.

— А если вашу перевезти сюда?

— Да у нас изба-то к перевозке не гожа, — сказал Криулин. — Раскидать если, то и собирать нечего будет.

— Напиши заявление, — разберем на месткоме.

— И еще такое дело: меня бы в комплексную уборочную бригаду включить. А то получается, вроде я кустарь-одиночка, ни к селу, ни к городу!

— Добро, Криулин. Учтем, — пообещал директор.

И, низко наклоняясь, полез в «газик».

Криулин сколько ни встречал директоров, все они были представительные, рослые, и у него сложилось убеждение, что их специально выдвигают по комплекции, как в армии правофланговых. «Значит, мне в директорах не бывать, рост не тот! — подумал он, садясь за баранку. — Если только на механика… Ладно еще, Зойка со мной не поехала, а то бы опять, коряво дело, на заметку попал — жену на обед возит, господа какие!..»

Он и сам лучше бы пообедал в столовой, да надо было проведать мать.

Все в избе у них обветшало — сени ходуном ходили, пол подгнил и прогибался, стены осели. Кровать матери стояла за печью, а кровать молодых — в передней, здесь было посветлее, занавески на окнах и цветы, телевизор «Рекорд», на стенах фотографии — из журналов и собственные Криулина, на которых были изображены то Зоя в различных ракурсах, то грибы.

Едва Криулин вошел в избу, мать включила электроплитку, поставила разогреть щи. Годами мать была не стара, но здоровьем сдала — болели у нее ноги в суставах, и сердце слабое стало. Всю жизнь она работала, и после смерти мужа троих детей поднимала одна. Старший сын, Андрей, окончил военное училище и служил на Алтае, замужняя дочь Татьяна жила в городе, Геня вот только и остался при ней, дома.

— Что, Зоя не будет к обеду? — поставив на стол миску с хлебом, спросила мать.

— Некогда им, зерно на склад везут и везут, — сказал Криулин. — В столовой пообедает.

— Тебе, Геня, самовар ставить? Или квасу попьешь?

— Квасу, конечно.

— Что ли поругались поутру-то?

— С Зойкой-то? Не-е… Пораньше приехать сказала, помидоры полить.

— Насчет города не поминает уж?

— Где мы там квартиру найдем? И ты как тут одна останешься?

— Да я что… Вам бы хорошо было.

Он вспомнил свой разговор с директором, рассказал о нем.

— Да уж, нашу избу трогать, одна труха выйдет. На дрова разве что, — отозвалась мать, печально кивая головой. — И то, не вековать вам здесь.

У Криулина сердце сдавило — до того ему жаль стало старенькой избы своей.

А у матери на уме свое было. Зимой она и сама поговаривала, чтобы молодые переезжали на житье в город. Там бы Геня поступил в фотографию, карточки у него хорошо выходят, и работа в тепле, не то что здесь — с утра до потемок мотать на машине… Но он уж такой, что в голову заберет, на том и поставит.

После обеда Криулин взял с собой на центральную усадьбу Мишку — отношения у них все же были приятельские. Мишка уселся в кабине, привычно, и сразу начал протирать боковое стекло.

— Что будешь в совхозе делать? — спросил Криулин.

— В магажин шхожу. Погляжу, какое кино будет. А обратно ты меня вожьмешь?

— Возьму, если дождешься.

У пожарного крана они расстались: Мишка побежал по своим делам, а Криулин, набрав в цистерну воды, поехал по второму разу на строительные объекты, далее в третье отделение. По дороге в его машину едва не врезался вылетевший на мотоцикле из-за поворота совхозный механик Чебаков — тоже любил носиться на сумасшедшей скорости.

Чебаков остановил мотоцикл и выскочил из седла, точно катапультированный.

— Привет, Аш-Два-О! Ты чего, нос-в-разнос, уборочную срываешь?

Криулин подождал, пока уляжется на дороге пыль, открыл дверцу кабины. Встал на подножке и, глядя на механика сверху вниз, протянул:

— Интересно-о… каким образом?

— Главного агронома в Высокове оставил?

— А, из ума вон, — сказал Криулин. И сам ринулся в наступление: — А график?.. Меня директор ругал — на стройках вода с перебоями! А ты в курсе, Чебаков, что у меня аккумулятор садится? Стартер не работает? А вентиляторный ремень когда дашь?

Он все повышал голос, а Чебаков слушал да улыбался — ему как будто даже в удовольствие были эти наскоки.

— Лады, — сказал миролюбиво. — Твоя машина в ремонт — на первую очередь.

— Не, нечуткий ты руководитель, Чебаков, — продолжал Криулин, прикрывая дверцу кабины так, чтобы видны стали механику нарисованные одна к другой звездочки. — Видишь, какое событие — сто тысяч кэ-мэ без капремонта! Что по этому случаю полагается?

— Может, бутылку раздавим?

Криулин наморщил нос.

— Не тот масштаб! Тут если не на медаль… то на премию тянет!

— Лады, — согласился Чебаков. — Подам директору докладную.

Он сплюнул, вынул из кармана мятую кепку и нахлобучил на припорошенные пылью лохматые волосы, из того же кармана достал папиросы, закурил.

Дымок от папиросы Чебакова тянулся колеблющейся ленточкой и почти не развеивался в застоявшемся знойном воздухе. Этот дымок напомнил Криулину что-то давнее, беззаботное, захотелось прилечь где-нибудь под кустами, в тени, и ни о чем не думать, смотреть в небо… Он поводил плечами, стряхивая разнеженность, и сказал:

— Надо бы мне на машину насос поставить.

— Зачем это?

— А видел в городе, у поливальных машин? — проговорил Криулин с азартом, соскакивая на землю. — Напор — что надо! Воду сливать чтобы в два счета. И на случай пожара…

— Это, знаешь, всю машину переоборудовать надо. И всякий пожарный приклад: брандспойт, рукава.

— Ну тогда прицеп дай, — попросил Криулин, вновь забираясь на подножку.

Чебаков поглядел на него с веселой озадаченностью.

— Зачем тебе прицеп?!

— Домашнюю живность заведу, так чтобы сена когда привезти, соломы… дров тоже. Или соседи о чем попросят, разве плохо одолженье сделать?

Чебаков взглянул на криулинскую автоцистерну, вообразил ее с прицепом, и руки в бока — ударился в смех.

Из третьего отделения Криулин приехал к гаражу, заправил машину. Встретившийся у мастерской слесарь Краев приветственно кивнул ему, крикнул:

— Ты, говорят, в пожарники надумал по совместительству?

Не в правилах Криулина было оставлять без ответа насмешку или вздорное замечание, но на сей раз он отмолчался, лишь мысленно погрозил Чебакову: «Трепло! Привесят кличку за здорово живешь, и докажи поди, что зазря!..»

Он завел машину, сел за руль. Солнце уж на закат клонилось. На стройках и в третьем отделении воды он слил немного, можно было не добавлять; он всегда, не заглядывая в горловину, знал, сколько в цистерне воды. Проезжая по совхозу, он увидел Мишку, тормознул.

Мальчик влез в кабину, с упреком сказал:

— Ты что как долго?

— На заправку ездил. Масла долил. У нас старшина автороты говорил: жена любит ласку, а машина — уход и смазку!

— А теперь куда поедем?

— На склад, Зойку захватим.

На этот раз Зою на складе они не застали, умотала домой. И по дороге не догнали.

Когда Криулин остановился у дома, она вышла к машине.

— Что не дождалась? — спросил у нее Криулин.

— Тебя дождешься! Еще куда поедешь, что ли?

— До Высокова мотнусь.

— На ужин сделаю лапшевник с яйцом.

— Подходит, — одобрил Криулин.

— Ты недолго, смотри!

— Мигом! — с подъемом заверил он. — Одно колесо здесь, другое там!

Он ходко рванул машину с места и лишь тогда вспомнил о Мишке, который сидел, затаясь, жался к дверце.

— А ты, Миха, что — не накатался? Дома же попадет!

И вопрошающе поглядел на мальчика.

— Нет-нет, — запротестовал Мишка. — Я дома шкажалша.

— Ну, гляди. Посадят под домашний арест, пеняй на себя.

Мишка помолчал, глядя на дорогу.

— Почему он тебя Аш-Два-О жовет? Чебаков-то?

— Это он технически. По формуле, — туманно пояснил Криулин.

Мишка обдумал своим умом это обстоятельство — и еще вопрос задал:

— А тебя правда, Женя, в милицию шажали?

— Было такое коряво дело.

— На школько шуток?

— На десять. В прошлом году это было. И в самое неподходящее время — я в аккурат жениться собрался… — сбавив скорость, начал Криулин; на этот счет его хоть хлебом не корми, а выступить дай повод — такую пулю отольет, что и себе на диво. — А вышло как? Приехал в город, там на площади то ли развернулся не так, то ли остановился не тут, черт его знает!.. И с ходу ко мне автоинспектор, будто меня специально и дожидался. «Ваши права!» — говорит. А я ему вежливо отвечаю — пошел ты, говорю, подальше… Ихнего брата знаю: живо штрафонут либо дырку в техталоне проткнут, и чешись потом! В общем, начал он ко мне придираться, трубочку стеклянную вынул. «Дыхни», — говорит. Я ему и отрубил: «Сам дыхни в свою трубочку! Она у тебя не только посинеет, а позеленеет!» Вот так, слово за слово, сцепились, тут его напарник подошел. Прижали меня — и в милицию, вместе с машиной. Я-то знаю, что ни пива, ни вина и накануне не нюхал, думаю, докажу свою правоту. Ну, задерживаться мне не с руки было, и я там на них попер, коряво дело…

Он отнял одну руку от баранки и потер затылок. При въезде в лес еще сбавил скорость, уселся поудобнее. Мишка был весь внимание.

— Ну, составили протокол такой, что ого! — и к начальнику. Я думаю, все начистоту ему выложу, поймет же. Да где!.. «Товарищ майор, — говорю, — виноват, готов понести любое наказание, но не лишайте свободы: жениться мне, в загс назначено. Все счастье жизни может нарушиться!» А он мне разъясняет: «Вот мы тебя сейчас так женим, что вперед неповадно будет…» Говорю еще: «Сообщите хоть директору совхоза товарищу Вострецову, что по непредвиденным обстоятельствам задерживаюсь!» Иди, иди, говорят. И в суд меня, приговор — десять суток. Сижу, значит. Настроение самое прискорбное, но духом не падаю. Тут друзья по несчастью, которые за мелкое хулиганство отбывают, как узнали, какое мероприятие у меня срывается, — и давай заводить. Ну, я когда в прошлом году молодой был и еще неженатый, то особо не терялся. Они мне слово, я в ответ пять, да такое заверну, что все впокатушку. На третий день моей отсидки Зойка пристегала, проведать мое умонастроение. Нас в аккурат на машину выводили, — дело в апреле, по улицам снег и грязь убирать. Да, стоит, значит, Зойка, глаза как луковицы, на последнем пределе терпения, и губы кусает. «Вот, — кричу ей, — коряво дело, посадили! Ну, ненадолго, жди! В загсе скажи, чтобы отсрочку дали… по семейным обстоятельствам!» Помахал ей рукой, и до свидания. Думаю, если в амбицию ударится, куда денешься — и дальше буду холостым жить…

Он примолк. Лес кончился, и впереди, освещенные предзакатным солнцем, стали видны строения Высокова.

— И што потом?

— А потом ничего. Срок подошел, выпустили. Зойка подулась, конечно, и простила. Свадьбу сыграли. Как видишь — живем!..

Подъехали к свиноферме. От своей избы к ним торопилась Клавдия. Криулин заглянул в один чан, в другой — и Клавдии:

— Что они у вас, текут?

— Текут… ведро за ведром!

— Ну, дольем. Лапшин-то как отсюда, пешком ушел?

— На тракторе уехал.

— Ругался?

— Еще бы!

— Деловой мужик, — подытожил Криулин. — Завтра его еще, что ли, привезти и оставить?

Клавдия со смехом замахнулась на него прутиком, и он притворно испугался, отступил к кабине.

У фермы Криулин не задержался и лишней минуты. На обратном пути он дал Мишке немного порулить — тот пришел в полный восторг.

— Получаетша у меня, Женя, да?!

— Ну! Будет из тебя классный шофер!

От развилки Криулин повернул к заповедному тому лесному мыску.

— Пошарим грибов? — сказал он Мишке.

Тот шустро выпрыгнул из кабины и зашуршал по кустам.

Криулин открыл воду, а сам метр за метром начал обследовать поливанные не раз места. По низам и в кустах было уже сумеречно; и нет, за день тут ничего не выросло более.

Дремотно, заброшенно было в лесу, бесшумными тенями вступала в него ночь, и от мягкой ее, застойной духоты ощутимее делались запахи хвои, грибной прели, отошедшей земляники и сохнущих трав; зудели и ныли комары, где-то пострекотывала сорока.

— Же-еня! — с отдаленья донесся крик Мишки.

— Давай сюда! — отозвался Криулин.

Мишка выбрался из кустов, виновато сказал:

— Нету грибов… Ты, што ли, в лешу больше вшего грибы любишь?

— И грибы, конечно, — сказал Криулин. — Знаешь, это такая гвардия, ого! Я этта в прошлом году набрал корзину белых и сел отдохнуть. Дело под вечер, тишина тоже. И слышу вдруг, шепчутся: «Ушел этот?.. — Ушел вроде. — Хто уцелел, братцы, отзовись! — Нас не нашли… — А ты че толкаешься? — Я не толкаюсь, я рашту. — Вы, молодежь, шустры больно! Не торопитесь высовываться, силенки сперва наберитесь!.. — У меня под шляпкой шешется. И пить охота… — Потерпи, ночью дождик будет…» И сверху откуда-то писклявый такой голосок: «А меня белка уташшила, на сучок нацепила!..»

Мишка таращил глаза, и они полнились какой-то страстной, завороженной мыслью.

— Это што же, грибы ражговаривали?

— Кто же еще, — сказал Криулин. — Ну, поехали.

И лишь сейчас он отметил, что не слыхать бульканья воды из цистерны. Пошел проверить — и точно, вся вытекла. Вот, полил помидоры, привет!..

Зоя ожидала его, сидя на крылечке. Криулин сел рядом, обнял ее.

— Вот, как я и говорила, — опять дотемна! — с упреком сказала она.

— Понимаешь, машина заглохла. Пока искру нашел, то да се…

— Ври больше! Ужинать будем, или сперва помидоры польем?

Криулин отодвинулся и схлопнул ладони.

— А нету воды. Понимаешь, коряво дело, клапан отошел… Вытекла по дороге.

— Нет, Криулин, ты вообще бесшабашный человек! — сказала она с горечью. — Никакой заботы о домашнем хозяйстве. Как будем дальше жить, не представляю!

Криулин вскочил и мелко зашагал, замаячил перед нею, возбужденно взмахивая рукой. Нет, он не оправдывался — он наступал. Рассказал, что директор обещал на центральной усадьбе квартиру с удобствами, велел заявление написать. А осенью он на курсы комбайнеров попросится, так что с заработком дело наладится. Значит, соображать надо, если не на следующий год, то через два года свои «Жигули» у них как пить дать будут!..

— Что еще? — спросил он себя, для лучшего вспоминания приставив палец ко лбу. — Да, с Клавдией договорился: у них ферму ликвидируют, поросенка мне подберет. Породистого, от рекордистки. Я сам кормить его буду, по науке, чтобы в хлеве не поворачивался. Рюшкой назовем, во, коряво дело!

Она слушала, недоверчиво качая головой, и, оглянувшись, сказала тихо, удрученно:

— В город переезжать… ты уж насовсем крест поставил?

Словно ногу подвернув, Криулин неловко ступил и боком опустился на ступеньку крыльца.

— Это мы еще обсудим, Зоя. Это от нас не уйдет. И что мы все вокруг да около… Во, рефлекс! Вспомнил — рефлекс!

— Какой рефлекс? — недоуменно спросила жена.

— Условный! — радостно объявил он. — Это у нас рефлекс выработался, чтобы поливать только из цистерны. А другие-то носят с колодца, ничего! Что мне, тяжело десяток ведер с колодца притащить?

— Ох, Криулин, Криулин! — проворчала она.

Они примолкли. На деревню исподволь опускалась ночь — в сгустки темноты обращались березы и липы вдоль улицы, мягким серебристым свечением, от включенных телевизоров, выделялись окна домов. Нисколько не посвежевший к ночи воздух отдавал пылью и пахнул огурцами и укропом, пересохлым навозом. Брякнуло ведро, стукнула дверь, взлаяла собака, пощелкало и протяжно посипело в радиаторе машины, и снова сделалось тихо.

В синей бездне неба высвечивались звезды. Одна звездочка сорвалась и полетела, вычертив в небе светящийся след.

Зоя досадливо ахнула:

— Опять не успела загадать желание! А ты?

— Ну! — сказал Криулин. Наклонился к ее уху, шепотом добавил: — Чтобы у нас сын родился!

Зоя засмеялась, прижалась к нему располнелым теплым боком.

Они помолчали еще немного, затем Криулин помог супруге встать, обнял ее за плечи, и они пошли в избу.

Content

Ольхин Борис Егорович Осенние жаворонки

Повести

Рядновы из Гонобоблева

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Осенние жаворонки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Рассказы

Последняя военная зима

Поезд в белую ночь

Две судьбы

1

2

3

4

В конце полевого сезона

Дороги одного дня