Где ночует зимний ветер

Глава 1

НА СЕВЕР

Меня никто не провожал из нашего десятого «Б», ни мальчишки, ни девчонки, как будто я для них и не существовала. Поезд давно отошел от Ярославского вокзала и успел набрать скорость, а я все еще махала из окна на прощание Дяде Степе маленьким букетиком белой сирени. Эту веточку подарила мне мама. Я повторяла ее напутственные слова, украдкой всхлипывала и прощалась с любимой Москвой.

Я хотела откровенно поговорить с мамой перед отъездом и все ей объяснить. Мама поняла бы меня.

Как все это произошло? Я до сих пор не могу полностью уяснить…

По дороге в школу я неожиданно остановилась перед большим красочным щитом с объявлением: «Механическому заводу требуются токари, фрезеровщики, револьверщики, слесари-лекальщики. Ученики обеспечиваются стипендией. Нуждающимся предоставляется общежитие». Далее столь подробно и привлекательно излагались условия и блага, которые ждут поступающего на завод, что я подумала: «А не пойти ли мне туда работать? Анфиса Аникушкина — токарь! Или Анфиса Аникушкина — фрезеровщик! Звучит! Стипендия, конечно, пригодится. Денег у нас с мамой не так уж густо, прямо сказать, мало. А вот общежитие не потребуется. Скоро однокомнатную получим».

Рассмеялась я потому, что не знала, что в этот день по-серьезному придется подумать о своем месте в жизни. Причем не где-нибудь, а именно на заводе.

— Аникушкина, мы тебя заждались, — сказала мне в школе наш классный руководитель Мария Петровна Петрова, которую мы прозвали Петрушей. — Звонили с завода шлифовальных станков. Это ты договаривалась об экскурсии?

— Да, мне поручили комсомольцы.

— Я вас отпускаю с уроков. На заводе вас ждут, торопитесь. Со мной разговаривал секретарь их комсомольской организации.

Петруша нас первый раз отпустила одних. Наконец-то она поверила, что мы уже не слепые котята. С пятого класса опекала и дрожала над каждым из нас, как заботливая наседка.

Больше всего экскурсии обрадовались наши мальчишки. Лучше на заводе побывать, чем сидеть в опостылевшем классе. Решили топать пешком, не пользуясь благами цивилизации. По дороге мальчишки расхрабрились и начали курить. Им не надо было прятаться от учителей и настороженно оглядываться по сторонам. Смешно смотреть, как они старательно затягивались, норовили через нос выпускать дым.

Даже тихоня Вовочка Терехин зафасонил и попросил у мальчишек сигарету. После первой же затяжки он закашлялся, и его красные, тугие, как две половинки мяча, щеки побледнели.

— Сразу видно — опытный курильщик, — засмеялись девчонки.

— Ребята, мы идем на знаменитый завод, — стала объяснять комсорг класса Элла Эдигорян, чтобы настроить нас на серьезный лад. — Мне Вася Кукушкин о нем рассказывал. Я в райкоме с ним познакомилась на семинаре. Серьезный парень. Освобожденный секретарь. Да еще на каком заводе! Шлифовальных станков! Они станки отправляют в двадцать стран.

— А может быть, в сорок? — спросила я у Эллы, чтобы она не особенно важничала.

— Это мы уточним на месте, — как ни в чем не бывало тут же ответила Элла.

Элла Эдигорян — чудесная девчонка, хорошая подруга, но чересчур правильная. Живет без любопытства. Для нее слово «нельзя» — закон. А я так не могу. Мне надо все самой узнать, надо все попробовать своими руками, надо всюду сунуть свой нос. Стыдно вспомнить, но на уроках химии я всегда старалась отсыпать разные реактивы, чтобы дома повторить опыты. Один раз даже решила порох сделать. Но ничего не вышло. Другой раз засветила фотобумагу Алику, но убедилась, что в пачке двадцать листов, ровно столько, как и написано на ее этикетке…

Вася Кукушкин встретил нас в проходной. Приветливо кивнул мне, заулыбался Элле Эдигорян.

— Проходи, молодое пополнение! Не стесняйтесь! — весело сказал он.

— Неужели вы действительно думаете, Вася, сделать из меня рабочего, — кокетничала Элла Эдигорян, заметив смущение заводского вожака комсомольцев.

— Если кто пожелает, буду учить… Молодежь нам нужна. — Он оглядел толпившихся ребят. — Кто захочет работать, всех примем. Завод понравится, я уверен.

— Мы сперва посмотрим, — возразил Вовочка Терехин. Он еще не отошел после неудачного курения и все время сплевывал.

Признаться, завод я представляла себе совсем другим — строгим и даже грозным. Но он оказался каким-то домашним. За проходной разбит большой сквер. На аллеях — шеренги скамеек. Кусты сирени и клены с окопанными приствольными кругами, как на улице Горького.

На скамейках сидели мужчины и, как всегда в скверах, деловито стучали костяшками домино, неторопливо разговаривали. Женщины были заняты вязанием. Не хватало только колясок с малышами и песочниц.

— Обед в литейном, — пояснил Вася Кукушкин, заметив наши недоуменные взгляды и увлекая нас за собой в глубь двора по асфальтированной дорожке к серому зданию со стеклянной крышей. Шел он быстро, как тренированный спортсмен.

— Это наш механический цех, — сказал не без гордости комсорг и приоткрыл высокую дверь. — Входите, ребята, не бойтесь.

На нас обрушился гул станков, как высокая морская волна. Цех оказался огромным и светлым, похожим на перрон Киевского вокзала. В четыре ряда стояли станки, глянцево поблескивая масляной краской, освещенные желтыми светлячками маленьких электрических лампочек. Мне вдруг показалось, что я не в цехе, а на большой лужайке, усыпанной желтыми ромашками.

Но ровный гул моторов вернул к действительности. Я впервые в цехе завода. Скрежет металла и повизгивание резцов сплелись в один вибрирующий тягучий звук. Я сосредоточилась и заставила себя пристальнее вглядываться в простор цеха, станки, силясь понять, как они работают, что делают люди.

Вовочка Терехин не улыбался, но пытался скрыть свою растерянность, вертел головой по сторонам. Девчонки притихли и перестали шептаться.

Рабочие за станками не обращали на нас внимания. Они не отрывали своих взглядов от резцов, смотрели на крутящиеся валы, детали. Меня поразила их увлеченность и полная отдача делу, какая-то одухотворенность.

Я не первый раз замечала, что труд преображает людей, и сейчас снова убедилась в этом.

— Правда, красиво? — Вася не скрывал восторга. Вопрошающе посмотрел на Эллу, ожидая увидеть восторженный блеск в ее глазах. — Красотища!

Мне стало обидно. Вася не замечал меня. Казалось, рассказывал для одной Эдигорян и не спускал с нее глаз. А я-то думала, что поразила его. Дура дурой. Приходила в комитет комсомола договариваться об экскурсии на завод. Эллка тоже хороша. Ловко подъехала: «Аникушкина, вот тебе комсомольское поручение!». Хорошо — устроить им на заводе свидание. Я ничего не могла с собой поделать. Психанула. Отстала от группы. Решила, что сама во всем разберусь: глаза есть — буду смотреть, а не пойму чего — спрошу у рабочих.

В новом синем комбинезоне и армейских кирзовых сапогах склонился над станком токарь. Старательно подкручивал какие-то ручки. Из-под резца быстро выбегала длинная синеватая стружка, закручиваясь в тугую спираль.

— Можно взять? — спросила я робко у токаря.

Он не обернулся и только кивнул головой. Его кивок я приняла за разрешение. Дернула стружку. Острая боль заставила меня разжать пальцы. Из тонких порезов лилась кровь.

— Эх ты, голова! — укоризненно сказал рабочий и снял очки. Молодой парень с маленьким вздернутым носом смотрел насмешливо. Добрые глаза выражали сострадание. — В медпункт беги. Там перевяжут.

— Заживет! — Я носовым платком крепко обмотала палец и попробовала улыбнуться.

— Свадьба скоро?

— Годочков через пять.

— К тому времени можно посвататься.

— Я за очкарика не пойду, ты не надейся. Так твердо решила.

— А зря. По технике безопасности надо работать в очках, — засмеялся парень. — Ты посмотри: стекла простые!

— Точно простые.

— Пришли к нам на экскурсию?

— Как видишь.

— Не надумала идти к нам работать? Советую учиться на токаря. Я тебе скажу: стоящая специальность. Токари кругом нужны.

— Не знаю, еще не думала. Учиться тяжело?

— Ерунда… Станок сразу освоишь. А над чертежами попотеешь… Да ты справишься. В инструменте разберешься. Затачивать резцы трудно, это точно.

Он рассказал, что живет в Тимирязевском районе, рядом с плотиной. Пригласил в парк.

— Сейчас грязно, — засмеялась я. — Да и к экзаменам надо готовиться.

Наших мальчишек я отыскала около фрезерного станка. Ребята обступили пожилого рабочего с седыми, пышными усами.

— Фрезеровщик — выше токаря, — пояснил он.

Я решила сократить путь и пролезть между станками. С медной трубки брызнула масляная вода. Капля попала на пальто. На моих глазах грязное пятно расплылось по материалу. Я оцепенела. С трудом сдерживая слезы, проклинала свою глупость, станок, трубку. Представила, как будет ругать мама. Обязательно назовет неряхой, скажет, что на мне вещи горят, как на огне.

Сколько я ни терла грязное пятно платком, оно не исчезало, а еще больше темнело.

Элла Эдигорян громко смеялась безо всякой причины. Я нервничала, покусывала губы. «Испортила пальто, Анфиса, а я думала, ты в институт в нем пойдешь. Покупать новое не буду!» — начнет выговаривать мама. Хорошо Элле смеяться. Отец — инженер, мать работает в конструкторском бюро. А моей маме одной трудно приходится. Принесет домой получку, разложит деньги на столе и думает. На лбу собираются морщинки. «Как ни крути, а все сто дыр», — скажет она и вздохнет.

Теперь по цехам я ходила, как в густом тумане. Ничего уже не видела и не слышала, что рассказывали Вася Кукушкин и рабочие, к станкам которых мы подходили. Проклятое пятно не давало мне покоя. Я старалась больше не измазаться.

Вася Кукушкин привел нас в комитет комсомола. Маленькая квадратная комната с широким окном. Вдоль стены стоят стулья. В углу шкаф с книгами. На стенах плакаты и лозунги.

— Три объявления написал, чтобы не курили, — извинился он и, встав на стул, открыл форточку. — Из литейки ребята заседали. Всегда кочегарят. — Обнял Вовочку Терехина за плечи: — Скажи, понравился завод? Придешь к нам работать?

— Не решил… Надо обмозговать, все взвесить.

— Думай!

— Вовочка Терехин у нас круглый отличник, — сказала, оживляясь, Элла. — Получит золотую медаль… Маша Королькова тоже с медалью должна кончить… Они в институт пойдут.

— В институт, это хорошо, — согласился Вася. — Но если вы, ребята, надумаете работать, приходите безо всякого стеснения к нам на завод, звоните прямо в комитет. Проверну в два счета. Вы сами видели, как много здесь интересного.

— Я тоже собираюсь в институт, — сказала не без гордости Эдигорян и стрельнула своими карими глазами в сторону комсорга.

— В Станкин подавай заявление, — убежденно сказал Кукушкин, почему-то вдруг покраснев. — Самый стоящий институт, я тебе точно говорю. Я там учусь заочно. Может, вместе будем ходить на консультации.

Прислушиваясь к завязавшемуся разговору, я на некоторое время забыла о своей беде. Ну и Элла! Дает гастроль! Но стоило мне посмотреть на грязное пятно, как сразу портилось настроение. Выбежала из комнаты и принялась искать кран с водой.

Молодая работница в синем халате помогла мне. В туалетной комнате мы вместе с ней замыли пятно.

— Нужен чистый бензин. Он грязь съест. Чистый бензин — чудо!

Когда я вернулась в комитет комсомола, на столе стоял проигрыватель. Девочки рассматривали пластинки, объявляли название танца и исполнителей.

— Танцы — лучшая агитация за наш завод, — смеялся Вася и тер руки. — Не знают об этом в отделе кадров. Приходите к нам на завод — не пожалеете. А учиться в институте можно и на вечернем отделении. Будущий инженер должен знать хорошо производство и уметь работать на разных станках. Я токарь. Свой станок знаю до винтика. Ты не улыбайся, — Кукушкин недовольно посмотрел на Вовочку. — Ты, Терехин, подумай. Я тебе советую подумать о нашем заводе.

— Подумаю, — пообещал Терехин.

— Ребята, кто из вас после десятилетки идет на завод? — Вася посмотрел мне в глаза.

Но я промолчала. Я еще ничего не решила.

Стыдно признаться, но определенной мечты у меня не было.

Еще в детстве, после того как меня папа первый раз свел в парикмахерскую, мне захотелось стать таким же ловким и приветливым мастером. Вот так же звонко и весело щелкать блестящими ножницами, а затем, нажимая на резиновую грушу, брызгать душистым одеколоном.

Потом я видела себя продавщицей в кондитерском магазине. Разве плохо отпускать покупателям вкусные конфеты?

В школе я мечтала быть учительницей.

Потом я видела себя космонавтом. В открытой машине в сопровождении эскорта мотоциклистов я ехала по улицам Москвы мимо ликующей толпы людей. «Да это же наша Анфиса! Из нашей квартиры», — говорила радостно пожилая женщина — соседка по квартире Абажуркина.

…Я трусиха… Космонавт из меня не получится.

Отец хотел, чтобы я стала врачом: много у него было ранений.

Мать мечтала, чтобы я была инженером. Расхваливала Зою Васильевну, ее начальника цеха на «прядилке».

Но мне не нравилась специальность ни врача, ни инженера. Я до сих пор не знаю, кем мне быть. Кончаю десятый класс, у меня ни способностей, ни мечты.

Толик Меркулов будет моряком. Идет в военно-морское училище. Зина Пахомова — в Институт иностранных языков. А я не определилась. Срамота!..

Кукушкин осторожно поставил пластинку. Включил рычажок, но черный диск не сдвинулся с места.

— Не работает? — удивленно протянул он и развел руками. — В среду давали проигрыватель на комсомольскую свадьбу. Баруздин женился — наш токарь. Сломали, и молчок.

В комнату, топая кирзовыми сапогами, вошел широкоплечий парень в солдатской гимнастерке. Тот самый токарь, который приглашал меня на свидание.

— Привет, Олег! — обрадовался Кукушкин. — Ребята пришли к нам на экскурсию. Десятиклассники. Хотели им танцы организовать, а проигрыватель скрутили, — пожаловался Вася Олегу. — Сорвалась моя агитация. Помогай их агитировать поступать к нам на завод.

— Танцы не отменяются, — сказал Олег спокойно. — Кавалеры выбирают дам! — Быстро свернул газеты кульком. Над спичкой разогрел сургуч и приклеил иголку к носику раструба. Начал пальцем вращать пластинку. И она ожила.

Первым подал голос визгливый саксофон. К нему сразу присоединились флейта и скрипки. Сердито загудел большой контрабас.

— Олег, ты отвечаешь за музыку. — Вася одернул ковбойку и подошел ко мне: — Приглашаю!

— Я не танцую! — ответила я. Мне не хотелось злить Эллу. Она и так с Кукушкина глаз не спускала, ревниво следила за ним.

Комсорг подхватил Эллку. Она сразу заулыбалась. Наконец, осмелели и наши мальчишки. Стали приглашать девочек танцевать. Олег посадил к проигрывателю Терехина. Показал, как надо крутить пластинку. Подошел ко мне и пригласил танцевать.

Олег танцевал плохо. Наступал сапогами мне на ноги. Я невольно вспомнила Алика Воронцова. Жаль, что он не пришел на завод. Он прекрасно чувствует музыку, красиво водит. С ним во время танца я никогда не уставала.

Олег рассказывал о себе. Перед ним после окончания службы в армии тоже стоял выбор, куда пойти.

— Пошел в рабочие, — говорил он. — Ведь рабочий класс — основа всех основ. Все делается его руками, начиная от маленького винтика для часов и кончая гигантской многоступенчатой ракетой. Приходи на завод. Сама убедишься: рабочий — профессия важная!

Вовочка Терехин плохо справлялся с поручением. Он то быстро разгонял пластинку, и мы двигались в бешеном темпе, то вдруг едва крутил ее. Оторвал руку от пластинки, и музыка прекратилась.

Недовольные танцоры расходились по углам.

— Ребята, Элла обещала прийти работать к нам на завод, — сказал Кукушкин. — Видите, помогла агитация танцами.

— Вася, не выдумывай! Я не обещала! — Элла вскинула недовольно голову. — Не люблю глупых шуток, я иду в институт!

— Много вам нужно на завод учеников? — спросила я с вызовом, в упор смотря на чистоплюйку и кривляку Эллку.

— Сто человек примем, — торопливо сказал Олег.

— Сто человек я не приведу, а за десятерых ручаюсь, — заявила я горячо. — Честное слово, уговорю ребят.

— Вот это по-нашему, по-комсомольски, — похвалил меня Кукушкин. — Заводная ты, Анфиса. Приведешь десять человек — всех примем! Просись в механический цех, нам токари нужны до зарезу.

— Придем! Я приведу ребят, — твердо сказала я. — Маша Королькова пойдет со мной. — Я загнула палец, — Андрей Задворочнов, Виктор Куликов. — Я сделала паузу. — Может быть, Алика Воронцова уговорю!

— Ври больше, — оборвала меня Эдигорян. — Как же, Алик твой пойдет! Вот уж рассмешила.

— Пойдет. Я его уговорю.

— И Машу Королькову уговоришь?

— Уговорю.

Мы вышли из проходной вместе с утренней сменой рабочих. Рядом с нами шагали парни и девушки — металлисты. «Советую учиться на токаря. Я тебе скажу: стоящая специальность», — вспомнила я слова Олега и улыбнулась. А для пожилого усатого рабочего фрезеровщик — выше токаря.

Что важнее, можно после разобраться. Обе профессии нужные. Главное, и токарь, и фрезеровщик — рабочие люди. А рабочий класс — основа всех основ. Не пойти ли мне в самом деле на завод? Может быть, я согласилась сгоряча. Но там, действительно, много интересного.

Редко выдается такой радостный день. В троллейбусе я оторвала счастливый билет: 486882. Еще не веря в свою удачу, медленно складывала одну цифру за другой. Сумма трех первых чисел равнялась сумме трех последних.

Радости моей не было предела. Я уже не могла рявкнуть на соседа и потребовать, чтобы он убрал под лавку свой дурацкий чемодан, пока еще не порвал мне чулок. И хотя острый угол по-прежнему скреб по ноге, терпела. Счастливая должна быть щедрой и доброй. Я вычитала это в каком-то романе. Сейчас мне представился случай доказать узнанное на деле.

На полу соблазнительно поблескивала пятидесятикопеечная монета. Ее можно незаметно поднять и опустить в карман.

— Кто выронил деньги? — громко закричала я на весь троллейбус, сверкая улыбкой.

— Мои деньги.

Пьяный явно обманывал меня, но я заставила себя поверить, что монета его. Если я с трудом поборола алчность и готова была совершить нечестный поступок, то какое право имела строго судить неизвестного?!

Не успела я спрыгнуть с высокой площадки, как сырой, упругий ветер ударил меня в грудь. Ветер налетал порывами. В минуту затишья было слышно, как скреблись друг о друга голые ветки. Я остановилась. Расстегнула пальто.

Вспомнила сегодняшний разговор в школе с Юрой Громовым. Начался он случайно. Я показала синий кусочек перекаленной стружки, которой порезала пальцы, объяснила, что рабочий класс — основа основ. Упомянула о часовом винтике и космической ракете. Оказалось, что Юра решил поступить на завод. Хочет быть тоже рабочим. Ура! Выходит, из меня агитатор получается. Записал телефон Васи Кукушкина. Зоя Сергеева тоже пойдет на завод. Отец ее работает револьверщиком. А до него там работал еще Зоин дед! Получится целая рабочая династия.

Узнаю у ребят, кто согласен идти работать на завод шлифовальных станков. Поговорю с девчонками. Чем больше нас пойдет, тем будет лучше — все свои, из одного класса. Я ведь обещала Кукушкину привести десять человек.

У памятника Пушкину я задержалась. На мраморе, как горсть горящих углей, сверкали красные тюльпаны. Рядом лежала зеленая еловая ветка с шишками. Тюльпаны привезли с юга, а ветка — из наших московских лесов. Поэт показался мне чем-то встревоженным и озабоченным. Наверное, во всем был виноват электрический свет. О чем он думал? Что волновало его?

Брожу ли я вдоль улиц шумных,

Вхожу ль во многолюдный храм,

Сижу ль меж юношей безумных,

Я предаюсь моим мечтам…

Эти строчки поэта всегда особенно волновали меня. Они пришли неожиданно. Мне так научиться бы. Сколько раз пробовала писать стихи, бралась за бумагу, но ничего путного не получалось. Слова куда-то сразу разбегались и пропадали. Видно, чтобы писать стихи, нужен особый талант. А у меня его нет.

Издали я заметила Алика Воронцова. Мы всегда встречались с ним на этом месте. Он был в сером ворсистом пальто в крупную клетку. На шее теплый красный шарф. Черные волосы блестели. Я подбежала к нему сзади и закрыла ладонями глаза.

— Аникушка, пусти! — попросил он. Повернулся ко мне, радостный и удивленный. В его руке мелькнул маленький блестящий пистолет.

Я испуганно отскочила.

— Эх ты, трусиха! — Алик заразительно засмеялся, сверкая белыми зубами. Он щелкнул, и над пистолетом вспыхнул красный язычок огня. — Зажигалки испугалась. Сработано в Англии. Здорово, ну скажи. Читай: «Мейд ин Инглянд».

Зажигалка меня не поразила. Я отвела руку Алика и неожиданно сказала:

— Вчера мы на завод шлифовальных станков ходили. Нас с цехами знакомили. Я решила учиться на токаря. А может, лучше быть фрезеровщиком?.. Юрка Громов тоже решил идти на завод — будет рабочим.

— Решила так решила, — безразлично сказал Алик и засмеялся. — Анфиса, ты шутишь! Ты в самом деле хочешь вкалывать на заводе? Тебе в институт надо… Давай вместе в Бауманский дернем. Ты меня натаскаешь по математике перед выпускными экзаменами. Обещала.

— Помню… Но ты не сказал, когда начнем заниматься.

— Скоро начнем… Дел много… Чего мы стоим? — неожиданно спросил Алик, громко засмеялся, крепко схватил меня за руку.

Не сговариваясь, мы побежали. Мне было все равно, куда Воронец меня тащил, лишь бы быть с ним рядом. Я соскучилась по нему, но боялась в этом признаться и хотела подробнее рассказать о заводе, о своем обещании пойти туда работать. Хотелось гладить его длинные пальцы, смотреть, не отрываясь, в его глаза.

— Фисанка! — Алик повернулся ко мне и крепко поцеловал в губы.

— На нас смотрят, отпусти! — отбивалась я. — Выдумал, целоваться на улице.

— Ну и что же? Все равно я тебя люблю.

Мы свернули с улицы Горького. Неслись по каким-то темным, глухим переулкам, где редко встречались прохожие.

— Устала, подожди.

— Фисанка, почему ты такая хорошая? Ты сама не знаешь? — Алик поймал ртом прядку моих растрепанных волос. Прижался к щеке. — Ты хорошая, хорошая! — Колючей щетиной Алик коснулся моей щеки. Но я не отталкивала его.

— Ты бреешься?

— Давно.

— Выходит, ты настоящий мужчина!

— А ты как думала? — пробасил он и крепко сжал мою руку. — Не больно?

— Ни чуточки! — я закусила губу, чтобы сдержать готовый вырваться крик.

— А ты терпеливая! — восхищался он. — Я не знал, что ты такая терпеливая.

— Куда мы идем?

— Узнаешь.

— Далеко еще?

— Нет. — Алик неожиданно выскочил на середину мостовой и вскинул поднятую руку. Из темноты с тихим урчанием выкатилась машина с зеленым глазком-луковицей.

Алик широко распахнул передо мной дверцу, расчерченную черными квадратами, как шахматная доска, и галантно сказал:

— Маркиза, садитесь!

— Куда мы едем? — спросил безразличным голосом шофер, не оборачиваясь, словно говорил в пространство.

— Прямо. Потом скажу.

Я утонула в мягком сиденье. Алик поймал мою руку, гладил пальцы.

— Ты меня любишь, Фисана?

— Да! — тихо прошептала я и показала рукой на шофера.

Пока мы ехали вдоль сквера, в машине было темно. Но стоило такси поравняться с первыми домами, попали в полосу света. Обивка в машине старая, в темных пятнах. Удалось рассмотреть шофера. Молодой парень с толстым, одутловатым лицом. В зеркале я увидела, как он подмигнул мне.

— Стой, шеф, приехали! — радостно крикнул Алик. — Кафе «Синяя птица».

— В другой раз топайте ножками! — недовольно проворчал шофер, останавливая машину. — Тридцать копеек!

— Не ругайся, шеф. Держи! — Воронец протянул шоферу небрежно деньги. — Сдачи не нужно. Ол-райт.

Дверь в кафе оказалась рядом. Мне еще ни разу не приходилось ходить в кафе вечером, тем более с мальчиком.

После освещенного вестибюля трудно привыкнуть к полумраку. Воронец уверенно вел меня за собой, выбирая столик. Я едва поспевала за ним. Потолок и стены подвала, расписанные диковинными цветами и птицами, делали его похожим на сказочный теремок.

В камине, сложенном из красного кирпича, потрескивали жаркие березовые дрова. Я остановилась и протянула руку к огню. Вспомнила лагерные костры, печенную в золе картошку, которую выкатывали прутиками.

Здравствуй, милая картошка,

Пионеров идеал,

Тот не знает наслажденья,

Кто картошку не едал…

В нише рядом с окном оказался свободный столик. Полукруглое окно загораживала штора из зеленых палочек бамбука. Проходя к столу, я случайно задела ее, и палочки загремели, как рассыпавшиеся грецкие орехи.

Подошла официантка, худенькая смазливая девчонка с ярко накрашенными губами. Она критически оглядела меня и бесцеремонно принялась изучать Алика.

Мне показалось, что ей не понравилась моя кофточка с бантиками. Но меня не интересовало ее мнение. Кофточку мне сшила мама из старой папиной тенниски. Бантики она придумала для маскировки, чтобы закрыть ими прорезы петель.

— Что будете заказывать? Ситро принести или по чашечке черного кофе? — Официантка издевалась над нами и не думала этого скрывать.

— А мы выпьем. Правда, Фисана?

Я кивнула согласно головой, чтобы позлить официантку.

— Два раза по сто граммов коньяку и бутылку «Цинандали», — сказал с достоинством бывалого человека Воронец.

Алик достал пачку сигарет. За ней из кармана появился пистолет. Воронец прицелился и щелкнул. Официантка презрительно посмотрела на игрушку.

— Дай мне сигарету! — решительно сказала я, чтобы показаться взрослой и самостоятельной, нарочно стараясь держаться развязно.

Официантка с ухмылкой покачала головой. В ее глазах я прочитала: «Зря стараешься, девчонка!». После первой же затяжки поперхнулась и закашлялась. Вспомнила, как Вовочка Терехин курил на заводе шлифовальных станков. Там над ним не смеялись. Вася Кукушкин и Олег приняли его как равного. Они хотели показать, что мы все уже взрослые. «Я не девчонка! Скоро сама буду работать», — так и подмывало меня выпалить официантке.

— Правда, здесь славно? — сказал Алик, наклоняясь ко мне. — Как сказал наш любимый классик: «Кубок янтарный полон давно… Я, благодарный, пью за вино…» Фисана, ты меня напугала. Скажи, ты серьезно решила идти на завод? Хочешь меня разыграть… Живем один раз, ты пойми это, Фисана! Завод — скучно!

— Другие работают и находят в этом радость. Посмотрел бы ты на ребят — Васю, Олега, токаря, с которым я познакомилась.

— Нет, избавь, токарь из меня не получится… Всю жизнь точить одни гайки. — Алик сделал рукой широкий жест. — У тебя нет никакой фантазии… С твоей головой быть рабочей — позор… А материальный стимул!

— Значит, завод моя фантазия. — Я решительно отодвинула стул, чтобы встать. — Привел сюда, тратить мамины деньги! Фантазия! Ее не так много у тебя.

— Подожди, Анфиса! — Алик удержал меня за руку. — Не будем ругаться. Садись, спокойно обсудим все. Но ты не права. Деньги не мамины, а мои собственные. И я имею право их тратить.

— Где ты взял деньги? Ты у меня занимал пять рублей. Уже забыл?

— А ведь я в самом деле забыл отдать тебе долг. — Алик растерянно вздохнул. — Я могу отдать тебе даже с процентами. — Вытащил из кармана скомканные бумажки и протянул мне: — Изволь получить долг. Может быть, тебе одолжить? Сколько надо?

— Где ты достал деньги? — испуганно спросила я.

— Я сказал, что ты маленькая… Придумала завод, токари, рабочая Аникушкина… Слышала про фарт?.. Где золото роют в горах, — он запел и хитро улыбнулся.

— А по правде, в самом деле, где ты взял деньги?

Подошла официантка. На поднятой руке она держала большой поднос, прикрывшись им, как зонтиком. Я заметила пузатый графинчик и бутылку.

— Пристала… Скажу, скажу. Давай лучше выпьем за наш союз. Всегда вместе, на всю жизнь!

Я не могла злиться на Алика.

— Всегда вместе, на всю жизнь! — повторила я, вдумываясь в его слова. — Быть товарищами и говорить друг другу всегда правду. Согласен?

— Хорошо, будем товарищами. За наш союз… Всегда вместе, на всю жизнь! — тихо сказал Алик, смотря в упор темными блестящими глазами.

— Всегда вместе, на всю жизнь! — я подняла маленькую рюмку.

Коньяк обжег рот. Алик засмеялся и протянул дольку лимона в толстой шубе из сахарной пудры. Приятная теплота согрела меня, и я счастливо улыбнулась.

Мы снова чокнулись. Громко ударили рюмками. Мне нравилось чокаться и слушать певучую музыку звенящего стекла. Я опьянела. Несла какую-то несусветную чепуху.

— Алик, видишь рюмку, ее сделал рабочий-стеклодув! Понял? И стол, стулья — работа столяра. Посмотри на камин — его сложил печник! — В эту минуту я поняла, что всегда любила вложенный в каждую вещь труд, любила ту умственную работу, в которой участвовал другой человек — великий умелец.

— Понял. Слава рабочему классу! — Алик сжал мою руку. — Довольна?

— Да, папа мой был рабочим, и ты, пожалуйста, не обижай рабочий класс. Ведь он — основа всех основ. Идем домой, я спать хочу! Забыл, мама работает у меня на «Прядилке».

Скоро мы оказались перед нашим домом. В полутемной подворотне гулял холодный ветер, переметая бумажки. Я взглянула на Алика. Он давно молчал, о чем-то сосредоточенно думал. Мне показалось, что он начал слушаться меня. Поверила, что сумела его уговорить и он решил идти со мной работать на завод. Ведь вместе поклялись: «Всегда вместе, на всю жизнь». Мечты унесли меня далеко-далеко, и я расфантазировалась. Представила, как мы с Аликом после работы собираемся в вечерний институт, куда поступили по совету Васи Кукушкина, в знаменитый станкоинструментальный.

Мы молча вошли в подъезд. Начали отсчитывать ступеньки.

— О чем задумался? — прервала я долгое молчание и протянула руку к звонку.

— Анфиса, подожди. Я не сказал тебе самого главного. — Алик потащил меня вниз по лестнице. — Все поймешь. Я тебя не отпущу, слышишь. — Он крепко обнял, пытался поцеловать.

Я вырвалась. Поправила сбившуюся пуховую шапочку.

— Хочешь, я пойду на завод? Ты меня любишь, это самое главное. Хочешь, я сейчас закричу: «Я люблю Фисану! Я люблю Анфису!». Разбужу всех жильцов!

Я ладошкой зажала рот Алику. Он на самом деле мог всполошить соседей. Моя рука скользнула по лицу и очутилась на шее Алика. Я прижалась к нему. Алик крепко поцеловал. Он распахнул мое пальто. Никогда он не был таким горячим. Его руки то крепко сжимали, как тиски, то заботливо гладили. На воротничке кофточки затрещала пуговичка, и его рука скользнула по груди.

— Ты с ума сошел? — испуганно сказала я и оттолкнула Алика.

Внизу хлопнула парадная дверь. Алик пытался меня удержать, но я вырвалась и убежала домой…

А поезд между тем набирал скорость. Все громче стучали колеса на стыках. За моей спиной рассаживались пассажиры, гремели верхними полками, чемоданами. Я смотрела на бегущие за окном вагона городские огни. Вглядывалась в темноту, стараясь заметить, где кончается город, проходит его граница. Судьбе угодно было провести и через мою жизнь такую же черту. По одну сторону останется Москва со всеми радостями, невзгодами и моими страданиями, а по другую — неизвестность. Новая жизнь для меня должна начаться на Севере, на сто десятом километре. Я спешу к этому километру, лечу туда, как ночная бабочка летит на яркий свет. Может быть, придется обжечь крылья или сгореть совсем, но я об этом не знаю и все равно лечу.

— Постель будете брать?

Я торопливо вытерла слезу, обернулась.

На меня выжидающе смотрела худенькая проводница в черном форменном кителе с железными пуговицами.

— Не знаю… подумаю.

— Девушка, устраивайтесь, ваша полка нижняя, — сказал высокий, широкоплечий человек. Черные кустистые брови полезли вверх, собирая гармошкой морщины на лбу. Открытый взгляд и мягкий голос говорили о его доброте. — Я не ошибся, ваша полка нижняя.

Наклонился, чтобы поднять чемодан, правая его нога неестественно задралась.

«Инвалид!» — подумала я, проникаясь к мужчине невольным состраданием. Вспомнила папу, его ранения. Торопливо посмотрела на соседа. Ему, наверное, лет пятьдесят. Но седые волосы и глубокие морщины на лице делали его старше.

— Занимайте мою полку.

— Спасибо, если так, — мужчина поставил в угол палку. На руке синел наколотый якорь. Попросил с улыбкой проводницу:

— Принесите две постели. Мне… и студентке.

— Мне?.. Не надо… Спасибо, — я почувствовала, что краснею.

— Разговорчики отставить. — Пассажир строго прикрикнул на меня. Лохматые брови приподнялись и стали похожи на вопросительные знаки. — Вместе будем ехать, время коротать!

Напротив меня сидели две женщины, как клинья, вбитые между стоящими на нижней полке чемоданами и сумками. На головах — одинаковые пуховые платки.

Женщины с любопытством поглядывали на меня и молчали. Я, в свою очередь, украдкой рассматривала их.

Молодая красивая блондинка с пухлыми детскими губами первая развязала платок. Ее примеру последовала соседка, пожилая женщина с седыми волосами. Потом, как по команде, женщины вынули круглые гребни и начали расчесывать длинные волосы.

— Далеко едешь? — спросила меня пожилая и замолчала, зажав губами шпильки. Ее маленькие колючие глазки ощупывали мой лыжный костюм. С таким же любопытством проверили мои ботинки, а потом добрались до туго набитого рюкзака.

— До сто десятого километра.

— Значит, едешь до Камня, — сказала молодая женщина. Она успела раньше пожилой справиться со своими волосами.

— До какого Камня? У меня билет до сто десятого километра. — Непонятное название испугало меня.

— Доедешь до места, — успокоила молодая женщина и достала из кармана пальто круглое зеркальце. Посмотрелась в него и открыто улыбнулась мне. На полных щеках обозначились глубокие ямочки. — Ненцы и ханты Полярный Урал Камнем зовут. И мы привыкли: «Камень, Камень». Поживешь — узнаешь. А сто десятый — около Рай-Иза, Будет солнечный день — сама увидишь гору!

— А вы куда едете? — полюбопытствовала я, ожидая, что женщины расскажут мне много интересного.

— До конца.

— Это далеко?

— Дальше Лабытнанги поезд не пойдет, — объяснила блондинка. — А твоя станция раньше.

— Я первый с вами попрощаюсь, — сказал молчавший до этого мужчина. — Мне до Печоры. — Поставил на полку большой чемодан, щелкнул замком и открыл крышку. — Вот подарков накупил. Из Москвы гостинцы везу. Семья у меня большая. — Он открыто улыбнулся и подмигнул мне: — Моя Анастасия Демидовна постаралась. Чуть-чуть мы с ней до штатного расписания летной эскадрильи не дотянули: четыре сына и три дочери!

Пожилая женщина с любопытством посмотрела на чемодан.

— А Лабытнанги город? — спросила я.

— Город, — охотно ответила блондинка. — Мы в Салехард едем. От Лабытнанги нам еще автобусом добираться придется. Сейчас еще ничего, весна только на хвост зиме села, морозы не сдадут. По льду автобусы бегают. А пойдет шуга — беда, самолетами перевозят через Обь.

Мужчина хлопнул крышкой чемодана. Достал из авоськи бумажные свертки. В каждом еда: хлеб, нарезанные ломтики жирной ветчины, ноздреватый сыр с красной коркой, колбаса, жареные пирожки и печенье.

Но ему показалось этого мало, и он поставил на стол еще бутылку вина.

— Ну, соседушки, подсаживайтесь, — любезно предложил он женщинам. — Студентка, а ты не стесняйся. Закусим чем бог послал, а потом будем чаи гонять. — Он захлопал озабоченно руками по карманам. — А нож-то я забыл. Вот Маша-растеряша! Шляпа первый сорт! Студентка, попроси у проводницы штопор. Стаканы я заказал, а вот о ноже и не вспомнил. Бутылку надо открыть.

— У меня есть нож! — Я начала отвязывать от шнурка свой охотничий нож.

— Настоящий «спутник пассажира», — мужчина улыбнулся. — Пора нам познакомиться. Дорога дальняя. Поругаться не успеем, а подружиться должны. Меня зовут Иваном Сидоровичем. Фамилия простая — Иванов. Запомнить легко. По последней переписи населения у нас в стране три миллиона восемьсот пятьдесят четыре тысячи Ивановых. Целая армия!

Женщины назвали себя. Молодая блондинка оказалась Тамарой, пожилую звали Елизаветой Прокофьевной.

— Анфиса, — представилась я. — Схожу за стаканами.

— Правильно, студентка, надо проявлять инициативу, — кивнул головой Иван Сидорович. — Уважь нас. Через пять минут будет станция, доедем и выпьем. — Он показал рукой в темное окно. — Во время войны был здесь наш аэродром. Когда проезжаю мимо, выпиваю за боевых друзей, за погибшие ребят. Нельзя их забывать. Мы отсюда летали бомбить дальние тылы врага. Давно было, а память цепко держит. Первый раз мы полетели расплачиваться с фашистами в августе 1941 года.

За окнами мелькнули электрические огни, вытягиваясь в цепочку.

— Станция. Пора выпить. За летчиков-гвардейцев нашего ордена Ленина бомбардировочного полка, за нашу победу! За всех погибших в боях с фашистами!

Мы чокнулись. Елизавета Прокофьевна одним глотком выпила вино. По ее морщинистым щекам побежали слезы. Но она не вытирала их, словно и не замечала.

— Егор мой был снайпером! — тихо, одними губами сказала она. — Не пришел домой с фронта, не постучался в дверь. Два парня отца так и не видели. Одну Нюру только и потаскал на руках. Малая она была, когда он ушел в армию. Сейчас иногда вечерами все собираемся, письма его читаем. Треугольничками листки свернутые приходили. Цветочки по уголкам рисовал. Не любил он особенно писать. Всю жизнь он охотился и сам попросился в снайперы. Никак не добьюсь, где похоронили. Знаю, под Сталинградом воевал. Один раз даже в газете пропечатали, газетку прислал. Стоит с винтовкой в белом халате. В таком халате он и за лисицами ходил. В солнечный день лисицы всегда мышкуют. Сядет Егор, бывало, за сугробом с винтовкой и попискивает мышонком. Удачлив был. Редко, когда пустой приходил. Один раз черно-бурую лисицу приволок. Сказал «Держи, мать, подарок. Воротник из лесу сам прибежал. Бостон купишь — вот тебе и будет пальто». Черно-бурую лисицу Егора я подарила потом Нюре. Девку обряжать надо, а мне ни к чему форсить, замуж я не собиралась.

— Много солдат осталось лежать на полях, — задумчиво сказал Иван Сидорович и беспокойно вздохнул. — Меня слегка зацепило. Не дошел до Берлина. В Германию летать летал, а вот дойти до Берлина так и не пришлось!

— Мой папа тоже воевал, — тихо произнесла я.

— Живой батька? — участливо спросил Иван Сидорович.

— Пришел домой. Рассказывал — разведчиком был. На Курской дуге воевал. Долго болел… умер от ран. — Глаза мои подернулись слезами. — Много «гостинцев» ему война выдала, папа так говорил… Четыре раза ранило и два раза контузило.

— Больше уж некуда, — тяжело вздохнул Иван Сидорович и нервно застучал пальцами по столу. Торопливо наполнил второй раз пустые стаканы. — Трудно в войну приходилось танкистам, а пехотинцам больше всего доставалось, я так скажу. Нелегко было воевать артиллеристам. А вот снайперами становились самые храбрые и лихие ребята, как правило, охотники и хорошие стрелки. И нам, авиаторам, изрядно попадало, — он на минуту задумался. — Помню, как мы первый раз вылетели бомбить врага. Самолеты ТБ-3 — тихоходы. Теперь их уже и не помнят. Привыкли на реактивных летать. А в ту пору считали, что скорость у них приличная. Взлетели ночью всей эскадрильей. Я летал штурманом. Сижу в кабине, картами обложился. Идем с набором высоты. Медленно скребемся вверх: две тысячи… четыре, пять. Стрелка показала семь тысяч. Смотрю, мой летчик, Саша Огнев, стал трясти головой. И вдруг он сообщает:

— Нет подачи кислорода.

— Надо возвращаться.

— А задание?

Перевел Саша машину на снижение.

Я понял командира. Он решил идти на цель на малой высоте. Это опасно: зенитки фашистов могли сбить. Могли встретить нас и истребители-ночники. Не думали мы тогда о смерти.

Вошли в облака. Не видно ни одной звездочки над головой. Вся надежда на приборы. А вдруг цель закрыта облаками? Пройдем город и не заметим. Разные мысли лезли в голову, теперь и не вспомнишь. Прошел час полета, второй на исходе, а облакам все нет конца. Третий час летим. Саша смотрит на приборы. Боится, чтобы я не сбился с маршрута.

Вдруг внизу показался освещенный огнями огромный город.

«Цель!» — громко закричал я по переговорному устройству.

Наша эскадрилья еще не подошла. Пока все спокойно. Нам первым бомбить надо.

Сбросили первую бомбу. Захлопали зенитки. Погасли огни, город затаился. Но внизу запылали пожары.

Так мы доказали хромоногому Геббельсу, похоронившему нас в своих газетах, что советская авиация не уничтожена.

Иван Сидорович одним залпом допил остаток вина в стакане и с минуту помолчал.

— Во время третьего вылета в тыл врага зенитный снаряд попал в наш самолет. Острый осколок ударил меня по ноге. Я упал с сиденья.

Саша мне ремнем планшета сильно перетянул ногу. Поднялся я, припал глазом к трубке прицела. Отбомбились и легли на обратный курс. Плохо мне стало. Перестал чувствовать ногу.

«Иван, терпи, Иван, терпи!» — подбадривал меня летчик. Посадил он хорошо самолет. Меня прямо в госпиталь. Ногу отрезали…

— Моего отца в Берлине убили, — сказала все время молчавшая Тамара. Я слышала всхлипывания, но не догадалась, что плакала она. — Мама мне рассказывала. Убили, когда канал наши войска форсировали.

— В Берлине канал Тельтов, — пояснил Иван Сидорович. — Мы его тоже готовились бомбить. По планшетам город изучали. Недалеко от канала заводы Телефункена. А вправо отвернешь — Тиргартен. Зоопарк, по-нашему. А за ним главная Унтер-ден-Линден-штрассе.

Я с трудом отводила глаза от Ивана Сидоровича. Ловила себя на том, что он был похож на моего папу. Такой же простой, с тихим голосом. О своих боевых вылетах он рассказывал, как о работе трудной, но обязательной. Так, наверное, говорили все тогда. Война была одинаково трудной для танкистов, пехотинцев, артиллеристов, снайпера Егора, мужа Елизаветы Прокофьевны, моего папы и отца Тамары, Дяди Степы.

«А я… наше поколение способно ли на такие подвиги?» — думала я, устраиваясь на верхней полке. Беспокойные мысли наваливались на меня и мешали заснуть. Думала об оставленной Москве, маме, Дяде Степе. А я ведь, разиня, так мало узнала об этом добром и отзывчивом человеке. На каком она воевала фронте, была ли ранена.

Глава 2

МЫ СТАРШЕ РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ

…Интересно узнать, какая специальность у Тамары. Может быть, она артистка? Красивая очень. Артистки все красивые. Но я решила не приставать с расспросами, а дождаться, когда Тамара сама захочет рассказать о себе. Ждать пришлось недолго. Тамара вздохнула, развязала платок и сказала:

— Смотрю, потянуло людей на Север. У нас в Тазовском газ нашли… В Уренгое открыли месторождение, в Ныде сейчас бурят… Говорят, что поведут газ в Москву и Ленинград.

Каждый день прилетают самолетами новые специалисты. Раньше я наших всех знала в лицо, а теперь придешь в магазин — надо знакомиться… Пекарня стала две выпечки делать… Хлеба не хватает.

— Газопровод мимо нас пройдет, — подтвердил Иван Сидорович, сразу оживляясь. — Просеку уже пробили, тайгу высветлили. Пятьдесят пять лет мне скоро стукнет, а я, как мальчишка, не перестаю удивляться нашим планам, их грандиозности. Вроде Маяковский сказал: «Люблю я планов громадье!». — Почесал озабоченно голову. — Тревожно в мире. То и дело читаешь в газетах о государственных переворотах, фашистских сборищах. Идут войны. Убивают людей в разных частях света. Мы, фронтовики, против войн. Горе не прошло. Стоит вглядеться в глаза вдов, в их морщины и седые волосы. Мы отстроили города, сожженные деревни, но память постоянно напоминает о пережитом, о днях войны. Сейчас мы начали жить хорошо, в домах полный достаток. Это радует. Пришла пора и нашему Северу обновляться. Есть у нас уголь, нефть, газ, пушнина, лес… Отдыхал я в прошлом году на берегу Черного моря под пальмами. Прямо фантастика: от теплого моря до Ледовитого океана наши границы.

— Самая северная точка — мыс Челюскина, — сказала я, показывая свои знания но географии. — А южная — Кушка!

— Точно, мыс Челюскина и Кушка, — кивнул головой Иван Сидорович. — У нас одиннадцать часовых поясов. Начнешь облетать по границе — устанешь переводить часы. Это наша страна. Союз Советских Социалистических Республик! Любить Родину надо.

— Правильно, надо любить! — с жаром подхватила Елизавета Прокофьевна. — Березки или песчаная коса на Оби — это кусочек Родины. Мои ребята приросли к Салехарду, никуда не хотят уезжать. А разобраться, есть много красивых мест, не в пример нашей тундре. Крым. Море и солнце. Да я никуда не поеду. Живем хорошо. Видно, для каждого человека свое солнце светит. Для одного оно в Крыму, а для меня в Салехарде. Живу с ребятами. У меня их трое. Настя работает товароведом на пушной базе, Петя плавает на «Омике», а Кирилл преподает физкультуру в интернате.

— Про солнце вы хорошо сказали, — вставила Тамара. — Родилась я в Тюмени. А к Тазовскому привыкла. Сама чувствую. Интересно посмотреть, когда газопровод протянут. Мы с Елизаветой Прокофьевной вместе отдыхали по профсоюзной путевке, а сейчас возвращаемся домой к своему солнцу.

— А я москвичка. Родилась в Москве, ее люблю, — тихо сказала я и подумала: «А вот пришлось ее покинуть».

— Ты на практику? Или деньгу зашибать? — спросила Тамара, чуть удивленно глядя на меня. Прядка волос упала ей на лоб. Она быстро подбила ее пальцами.

— В экспедицию… Не знаю, как понравится, — я развела руками. — Или сколько меня смогут вытерпеть.

— Ну, не говори глупости, — оборвала меня Тамара. — Север затянет. Это вроде болезни. Стоит заразиться, и пропала.

— Кем едешь работать? — спросила озабоченно Елизавета Прокофьевна, и ее глаза второй раз придирчиво осмотрели меня всю с ног до головы.

— Не знаю. Нет у меня специальности.

— Десятилетку закончила? — поинтересовалась Тамара.

Я промолчала. Не хотела травить себя недавними обидами и воспоминаниями.

— Найдут тебе работу интересную. Без работы не оставят, — участливо сказала Елизавета Прокофьевна. — А забудут — сама проси. Девка ты, видно, шустрая!

— Точно, — поддержал Иван Сидорович и кивнул мне головой. — Елизавета Прокофьевна правду говорит. Сама проси работу. Заметят, что ты старательная, учить будут. Старательного человека всегда приветят, лодырей не любят. А не устроишься — приезжай к нам на Печору. Меня спросишь. Вокзальная, дом двадцать. Помогу устроиться на работу. И жильем обеспечу. Я инспектор по кадрам. Адрес мой запомни. Чего в жизни не случается. Трудно будет с деньгами — одолжу. Жена у меня душевная. Меня дома не будет — она примет тебя.

— Спасибо! — смущенно кивала головой. — Думаю, все уладится. У меня письмо рекомендательное есть.

Вошла проводница. Она приветливо смотрела на всех, развернула большую черную папку с маленькими карманчиками для билетов.

— Прошу билеты.

Наши билеты тут же перекочевали в маленькие карманчики, отмеченные цифрами.

— А ты, студентка, — сказала мне проводница, — не должна за постель платить. Я вам верну деньги, — она повернулась к Ивану Сидоровичу. — Постель оплачена при покупке билета.

«Дядя Степа, какая ты хорошая! — про себя сказала я. — И постель оплатила».

— Анфиса, если тебя в Камне плохо примут, приезжай к нам в Тазовский. Не пожалеешь. Сейчас работают у нас две экспедиции: московская и ленинградская. Запомни, где я живу. Поселок Тазовский, улица Ленина, дом три. Спросишь Тамару Борзунову. Напишешь, вышлю деньги на самолет. К нам один путь — самолетом.

— Проще, Анфиса, отыскать меня, — сказала Елизавета Прокофьевна. — Салехард к Камню ближе. Не след девчонке возвращаться в Печору, не след лететь в Тазовский. Гидросамолеты рядом с моим домом стоят. В прошлом году была сильная буря. Ветер выкинул один самолет к нам на огород, прямо на грядки с огурцами. А адрес мой простой: Речная, пять. Дом у нас красивый, видный, весь под масляной краской. Ребята мои так отделали.

— Спасибо, спасибо! — благодарила я своих случайных попутчиков за приглашение. — Поработаю в экспедиции, посмотрю. Вас никогда не забуду.

Какие интересные люди на Севере!

Я счастлива, счастлива! Наверное, никогда не смогу объяснить, почему. Разве от сознания, что скоро выпускные экзамены и мы вырвемся из школы? А может быть, совершеннолетие? Осталось ждать еще год с небольшим.

Телефонные звонки с самого утра радовали меня. Наперебой звонили мальчишки и девчонки и расспрашивали о заводе. Мне радостно, что я сдержу свое слово перед Васей Кукушкиным. Пойду работать, а учиться буду на вечернем отделении. Пусть будет станкоинструментальный институт. Мне все равно. Только бы согласился Воронец.

— Анфиса, Зина тебе не показывала моды сезона? — спросила соседка Серафима Ивановна, протягивая мне шуршащие листы газеты. — Вчера «Вечерка» напечатала. Надо знать, как одеваться весной.

Я развернула газету. Долго не могла разобраться в тарабарщине законодательницы мод.

«Спешим сообщить: на этот раз ничего необычного, принципиально нового нынешняя весна не предлагает. Она развивает и углубляет то, что уже было найдено. Изящество дамской одежды определяется мягкостью и изысканностью тканей, подчеркнутых элегантностью силуэта и разнообразным колоритом. Основной силуэт дамской одежды — прилегающий. Лиф — малообъемный. Талия всегда подчеркивается поясом. Юбки динамичны — это достигается косым кроем».

В моих ушах еще звучали трели телефонных звонков. Ребята молодцы, что решили меня поддержать. Идем на завод, будем работать в одной бригаде. Скорей бы позвонил Алик. Я ему сообщу эту сногсшибательную новость. Шесть токарей уже есть. Нужны еще заводу фрезеровщики. Молодцы ребята! Надо теперь Алика уговорить. Снова раздался, заливаясь, звонок телефона. Трубку схватила Серафима Ивановна.

— Анфиса, спрашивает мальчишка, — сказала она, поджимая губы.

— Алло!

— Фисанка, ты? — Я сразу узнала голос Воронца. — Когда с тобой заниматься? Давай завтра. Ты меня слышишь?

— Слышу. У меня большая новость. — Я подула в трубку, вытягивая губы, а потом громко закончила: — Алик, ты слышишь, ребята решили идти на завод: Андрей Задворочнов мне звонил, Виктор Куликов, Зоя Сергеева. Организуем бригаду из нашего десятого «Б». Ты слышишь, Алик? Шесть человек мне сказали, что пойдут со мной работать на завод. Будем токарями или фрезеровщиками. Ты кем хочешь быть?

— Самим собой. Я тебе говорил, Анфиса, токарь-пекарь из меня не выйдет. Почему ты зацепилась за завод? Пойдем с тобой в институт. Заниматься завтра начнем.

«Алик, не подводи меня», — хотела я крикнуть, но в трубке щелкнуло, и связь прервалась.

Мама получила долгожданный ордер на однокомнатную квартиру, и мы должны переезжать в Дегунино. Я нетерпеливо шла по улице, размахивая портфелем, вертела головой по сторонам. Мысленно прощалась со старой улицей навсегда. «Фрегат «Паллада», — сказал однажды Алик и показал на наш дом вытянутой рукой. Я обиделась.

Наш дом в самом деле показался мне старым кораблем. Два этажа из красного кирпича, а третий, деревянный, прилепился наверху, как каюта капитана. Словно от частых морских бурь и штормов, рубленый сруб расшатало и перекосило. За фигурным наличником нашего окна свили гнездо воробьи. Я привыкла к их постоянному веселому чириканью. Скоро все жильцы разъедутся, и дом сломают. Из гнезда выпорхнул воробей, озабоченно колотя короткими крылышками.

— Эй, серый, ищи себе новую квартиру! — крикнула я громко воробью. — Мы скоро уезжаем!

Но пока еще на третьем этаже дома наша коммунальная квартира самая многолюдная и шумная. В длинном коридоре, тускло освещенном пузырьком электрической лампочки, заставленном большими чемоданами и плетеными корзинами, было шесть дверей. За каждой дверью жила семья.

У наших соседей фамилии были самыми простыми. Пенсионерка Абажуркина Серафима Ивановна, слесарь-водопроводчик Заплетов Сергей Сергеевич, Кузнецов Славик, водитель трамвая Сыркина Алевтина Васильевна, толстяк кондитер Яковлев Максим Федорович и мы, Аникушкины.

Но, кроме пятнадцати жильцов, в квартире прописаны два голосистых существа — семимесячный мальчишка Алешка и старый, допотопный телефон.

С Алешкой иногда справлялись, и он надолго замолкал. Но с телефоном куда хуже: он без конца трезвонил и будил всех по ночам.

Порой мне даже начинало казаться, что в черном ящике жил бес-искуситель, который старше меня и хитрее. Стоило мне открыть учебник, как сразу же раздавался трескучий звонок. Нетерпеливый и настойчивый. Так повторялось каждый день. Я вскакивала со стула и летела во всю прыть. Часто звонила сестра из детской консультации. Она интересовалась Алешкиным весом.

— Зина, тебя! — кричала я Кузнецовой и стучала кулаком в стенку. Зина принималась при мне хвалить своего крикуна. Называла Алешку умницей, сладким пупсиком, хорошим мальчиком. Я не могла выносить ее вранья, отворачивалась или уходила.

В тот день, а это была суббота, мне не требовалось никому звонить. Но черный ящик притягивал меня как магнит. Лукаво поблескивали крышки звонков, подмигивали.

Слишком поздно я услышала телефонный звонок.

— Алло, алло! — кричала в трубку Зина и продувала ее. — Алло, алло!

Я знала, что звонил Воронец. Алик никогда не разговаривал с нашими соседями и с моей мамой. Целый вечер я ждала этого звонка. Теперь уже решила не отходить от телефона. Повернулась к зеркалу и быстро поправила волосы. На меня строго смотрела невысокая худенькая девчонка. Коротко подстриженные черные волосы стянуты голубой лентой. Лицо, как тарелка, круглое, все в веснушках. Толстые губы.

Девчонки в классе находили, что у меня красивые глаза, но они это придумали, чтобы не обижать, Алик Воронцов никогда не говорил мне ничего о моих глазах, просто не замечал их. Неужели я влюбилась в него? Просто он мне нравится чуть-чуть. Он хороший и верный товарищ!

Алик звонил, что перепечатает экзаменационные билеты по математике. У его папы есть пишущая машинка. Мы должны вместе с ним готовиться к экзаменам. Я буду помогать ему по математике и физике. Он решил все же идти в авиационный институт.

Телефонный звонок чуть не оглушил меня. Маленький молоточек метался между крышками как угорелый.

— Слушаю! — торопливо закричала я, крепко прижимая трубку к уху.

Из комнаты нетерпеливо выглянула заспанная пенсионерка Абажуркнна с вопросительной улыбкой на сморщенном лице.

— Меня?

— Нет, Серафима Ивановна! — я отрицательно затрясла головой.

— Аникушкина, это ты? Ты мне очень нужна. Выходи скорей, — послышалось в трубке.

— Кто говорит?

— Маша.

— Какая Маша?

— Королькова.

Меня обрадовал звонок Маши Корольковой. Хотя мы сидели с ней на разных партах, но дружили, доверяли друг другу самые сокровенные тайны. Маша не ходила в школу, говорили, что она больна.

— Ты где, Маша?

— Под копытами.

«Под копытами» — так наши ребята прозвали маленький скверик около памятника Юрию Долгорукому. Памятник мне не нравился. Он загораживал площадь. Казалось, что всадник на коне заблудился среди высоких домов и не мог выехать из города. Все ждешь, что конь вдруг взовьется на дыбы и начнет сбивать прохожих.

На улице моросил мелкий, надоедливый дождь. На тротуаре, как в огромном корыте, хлюпала вода и мокрый снег. Было холодно и сыро.

Пожалела, что вышла на улицу без резиновых сапожек. Но возвращаться домой не захотела.

На остановке ко мне бросилась навстречу Маша. Несмотря на темноту, я успела заметить, что она выглядела плохо: бледная, глаза запали. «Измотала болезнь», — подумала я.

Маша Королькова в нашем десятом «Б» была признана первой красавицей. Все, что она делала, необыкновенно: она по-особому ходила, необыкновенно говорила, со вкусом умела одеваться. У нее светлые вьющиеся волосы цвета соломы и большие голубые, как васильки, глаза.

— Ты болела гриппом? — Я вглядывалась в лицо подруги.

— Потом расскажу… Идем! — Маша быстро подхватила меня под руку и потащила за собой.

Мне показалось, что мимо нас прошел с мальчишками Алик Воронцов. Хотела его окликнуть, но не успела, и группа скрылась в переулке.

— Двадцать пятого мая у нас последний звонок, — сообщила я, радостно прижимаясь к подруге. — Ты знаешь?

— Девочки мне передали, — безразлично отнеслась к моим словам Королькова и тяжело вздохнула.

— Маша, наш дом должны ломать, — сообщила я последнюю новость. — Мы ордер получили. Будем жить в Дегунино. Мне придется ездить в школу на двух автобусах. Сегодня смотрела дом. Наша однокомнатная квартира на пятом этаже.

— Я рада за тебя.

Мы свернули с шумной улицы Горького и закружили по соседним темным улочкам и переулкам.

— Куда мы идем? Ты не скажешь?

— Скажу… подожди немного… — Маша громко шмыгнула носом. — Ты не помнишь, где ЗАГС? Проходила мимо, а улицу не запомнила.

— ЗАГС? Зачем тебе?

— Ты как маленькая… Зачем, зачем? Надо, если спрашиваю.

Я отпрянула от Корольковой, сразу забыла, что собиралась ей рассказать о нашем походе на завод, о славных рабочих парнях Васе Кукушкине и Олеге. Удивленно смотрела на нее, тараща глаза. ЗАГС? Неужели Маша решила выйти замуж? А что тут удивительного? Мы взрослые! Почти совершеннолетние! Почему я удивилась ее вопросу? Нам стесняются говорить в школе, что мы взрослые. Только и слышим: «Девочки, сегодня дополнительные занятия по русскому языку», «Девочки, сегодня классное собрание», «Мальчики, вы плохо ведете себя на уроках», «Мальчики, вам нельзя курить!». Почему мы мальчики и девочки? Мы учимся в десятом классе. Мы уже не дети! Мы старше Ромео и Джульетты. А нас не выпускают из детства, держат в нем. С нами нужно разговаривать по-взрослому, ответственно и серьезно!

— Как его зовут? В каком классе он учится? Он в нашей школе? — торопливо сыпала я вопрос за вопросом.

— Дурочка ты, Аникушкина! — улыбнулась Маша. И вдруг заплакала громко, навзрыд. — Он лейтенант, летчик…

— Он хочет на тебе жениться?

— Не знаю. Перестал писать. Уже две недели нет от него писем.

— Он любит тебя?

— Говорил, что любит. Хотел, чтобы мы расписались во Дворце. А я не согласилась… Перед мамой стыдно… Сдам экзамены… Лучше потом. — Маша продолжала плакать, вытирала рукавом пальто слезы. — Он не любит меня… Забыл… Если бы любил, написал давно.

Мы снова пересекали темные улицы и переулки. Маша вела через проходной двор. Мне стало страшно между глухими домами, но я старалась не показывать виду, а самое главное — я не могла бросить Машу.

На стене, освещенной большим фонарем, мы увидели вывеску — «ЗАГС».

— Мне надо все узнать, а я боюсь! — тихо сказала Маша и прислонилась плечом к стене.

— Эх ты, трусиха! — Я шагнула к двери, но остановилась. Я была не такой уж храброй на самом деле, как хотела казаться. Мне надо было выручить подругу, и я дернула ручку двери. Дверь не подалась.

— Закрыто?

— Работают до двадцати часов.

Маша устало вздохнула.

— Мне надо знать, какие требуются документы. Одного паспорта хватит? Что мне делать, Аникушкина? Через неделю приезжает моя лягушка-путешественница.

Королькова так называла свою мать, Зою Митрофановну, бухгалтера-ревизора. Она почти не жила в Москве, а все время разъезжала по разным городам-новостройкам.

— Маша, идем домой! ЗАГС закрыт. Что ты хотела узнать, скажи? Часы работы: с 10 до 18. Обед с 13 до 14. Ты запомни. Тебе надо сдать экзамены. Зачем выходить тебе замуж? Ты его любишь?

— Любила, любила, — всхлипывала Маша. — Он обманул меня. Зачем я, дура, ему поверила. Две недели не пишет. Девочки правильно мне говорили, дура я, дура.

Меня обидело, что все девчонки в классе, оказывается, знали, что Маша встречалась с летчиком, а мне ничего не говорили…

— Как его зовут? Где он служит?

— Виктор. Фамилия Горегляд. Летчик-истребитель. Аэродром у них за Москвой. Что ты хочешь делать?

— Знаю, — громко сказала я и решительно взмахнула рукой, подбадривая самое себя. — Раз обещал, пусть женится! А ты вытри слезы! Разнюнилась! — Я не представляла себе, где отыщу аэродром, о чем буду говорить с незнакомым летчиком Виктором Гореглядом, но я твердо знала, что Корольковой обязана помочь. А вот кто мне поможет? Алик не хочет идти вместе со мной на завод.

Глава 3

ЗДРАВСТВУЙ, КАМЕНЬ!

— Вставай, Фисана! — сказала проводница, разбудив меня утром следующего дня. — Чай пить пора. Всех напоила в вагоне. Ты одна осталась да старичок в пятом купе. Принести чаю?

— Два стакана можно?

— Пей хоть все пять. Мне не жалко.

Иван Сидорович сошел ночью в Печоре. Тамара и Елизавета Прокофьевна сидели на своих местах, улыбались, поздоровались со мной, перебивая одна другую:

— Ну и крепко ты спала, Фисана. Иван Сидорович не хотел тебя будить. Велел пожелать тебе счастья и успеха в экспедиции.

— С добрым утром! Выспалась?

— Спасибо. Ох, и отоспалась за все дни! — Я потянулась. Удивленно уставилась на проводницу: у нее на верхней губе нарисованы углем усы. Не смогла удержать улыбку и громко прыснула:

— Ты чего, студентка? — спросила проводница, готовая тоже засмеяться.

— Усы у тебя выросли, — ответила я.

Девушка испуганно извлекла из кармана белой куртки, надетой на китель, круглое зеркальце. Посмотрелась в него и расхохоталась.

— В самом деле усы. Здесь не только с усами будешь ходить, — сказала она весело, вертясь перед зеркальцем, — а и борода вырастет, пока температуру нагонишь. Знаешь, сколько сейчас градусов?

— Нет.

— Тридцать градусов на улице. Сто раз шуровала котел, а он даже не фырчит. В вагоне холодно. — Она подула. Над губами повисло облачко белого пара. — Чаем тебя напою, соня, а потом раздам всем пассажирам по второму одеялу. В прошлом году в соседнем вагоне один командировочный чуть ноги не отморозил.

Я посмотрела на окно. Все стекло затянуло толстым слоем льда. Длинные стрелы искрившихся снежных звездочек ползли вверх. Я приподнялась на руках. Продула в льдышке глазок. За маленьким кусочком чистого стекла лежала белая равнина. Ветер срывал снег и гнал его перед собой по застругам бугров, сухой и колючий.

Я испуганно сжалась: показалось, что ледяное дыхание мороза вошло к нам в вагон и достало меня. Потерла руками холодные уши, кончик носа. «Неужели здесь можно жить и работать?» — подумала я.

Посмотрела на веточку сирени. Вечером поставила ее в пустую бутылку. Налила воды. Хотела подольше сохранить мамин подарок. Веточка стояла поникшая, листья пожелтели и свернулись, цветы осыпались.

Я не могла отвести глаз от сирени, заставить себя думать о чем-нибудь другом. Она сразу погибла от мороза, а что будет со мной? Не хотела себя расстраивать, гнала мысли прочь. Но спокойствие не приходило. «Может быть, я зря поддалась уговору Дяди Степы, зря согласилась ехать на Север? Как-нибудь пережила бы все свои неприятности в Москве».

Из крана в умывальнике не лилась вода — замерзла. Проводница протянула мне кружку с теплой водой. Воды хватило, чтобы только почистить зубы и чуть-чуть протереть глаза.

За окном искрился ослепительно белый снег. На него невозможно смотреть, слезы заливали глаза. Это первое знакомство с Севером. «А что ждет меня впереди, когда придется ступить на снег? — мучительно думала я, обхватив стакан с чаем и грея об него руки. — А может, лучше остаться в вагоне? Никуда не выходить! Купить билет и махнуть назад в Москву? Нет. Я уже раз спасовала. Не пошла на завод. Подведу Дядю Степу. Она поверила в меня… Что сказал бы Иван Сидорович?.. Назвал бы дезертиром».

— Анфиса, ты легко одета, — задумчиво сказала Елизавета Прокофьевна и покачала головой, уставившись на мой лыжный костюм, скользнув взглядом по ботинкам на толстой подошве. — Шуба у тебя есть? Теплая овчинная шуба? Валенки взяла? У нас зима. А разберется пурга! Другой раз целую неделю метет. И без хлеба насидишься, чего только не бывает.

— Нет у меня шубы. — Я повернулась и посмотрела на женщин. У Елизаветы Прокофьевны и Тамары на ногах меховые унты, головы покрыты пуховыми платками. Скоро и я стану такой же матрешкой!

— Мне Дядя Степа валенки предлагала, но я их не взяла. В Москве весна, тепло сейчас!

— Заладила, Москва, у нас в Москве, — перебила меня бесцеремонно Тамара. — В Крыму еще жарче. Почему об этом не вспомнила? Там и море Черное. А едешь ты на Север, и у нас еще намерзнешься. Нос сто раз успеешь отморозить. В июне начнет снег таять, реки вскрываться и ручейки заговорят под снегом.

— Неслух ты, девка, — покачала головой Елизавета Прокофьевна. — Валенки ты зря не взяла. Без ног останешься. На Севере за один день сто перемен. Бывает, в июне снег метет, а в другой раз так запуржит в июле, прямо зима. В августе всегда белые мухи прилетают, а в сентябре снег ложится.

— Так рано? А когда же у вас лето?

— Сама считай, — засмеялась Тамара весело. Ямочки на щеках ее сразу стали глубокими. — Пишут, что два с половиной месяца у нас лето. Ты два месяца отбрось, останется одна половинка. Это точно. Если пятнадцать дней выпадут хороших за лето — слава богу! Придет время, поживешь еще в куропачьем чуме!

— В каком чуме?

— В куропачьем, — пояснила словоохотливая женщина. — Так принято говорить о ночевке в снегу. Куропатки в снегу ночуют.

— А вы ночевали?

— Пришлось один раз.

— Не замерзли?

— Почему? Я была в малице, — улыбнулась Тамара, вспомнив свою ночевку в снегу. — Хорошо спала. Один рукав под голову положила, вторым укрылась, тепло было…

Я со страхом посмотрела в белое окно и, чтобы больше не расстраиваться, вышла в коридор.

Остановила проводницу с тюком теплых одеял:

— Скажи, разве я не дура? Дядя Степа велела мне валенки взять, а я отказалась. Что делать, не знаю.

— Дай телеграмму домой. А впрочем, не нужно. В экспедиции тебя оденут. Ты там кем будешь работать?

— Не знаю еще. Я ничего не умею… Ты как думаешь, не стыдно мне там будет?

— Почему стыдно? А ты разве принцесса? Стыдно воровать и попрошайничать, а работать никогда не стыдно. Знаешь, надоела мне железная дорога. Мотаешься из конца в конец. Сначала было интересно новые города смотреть. А теперь наскучило. Тебе завидую. В экспедицию с радостью пошла бы работать, лишь бы приняли. Могу работать поваром, уборщицей, кочегаром. Что я говорю! Зачем им кочегары? — Проводница весело засмеялась. — Заболталась. Про усы вспомнила.

— Долго мне еще ехать?

— Не беспокойся. Я тебя предупрежу.

Когда я вернулась в свое купе, женщины сидели и переглядывались, как заговорщики.

— Анфиса, — Елизавета Прокофьевна поднялась, и голос ее зазвучал торжественно. — Мы с Тамарой решили подарить тебе унты. Ты примерь. — Она протянула мне два меховых сапога. Один отделан зеленым сукном, второй — красным. Я посмотрела на милых конспираторов.

— Нет, нет, я не возьму. Себя раздели. А вы как доберетесь домой? У вас мороз!

— Ты не беспокойся, — улыбнулась Елизавета Прокофьевна. Морщины на ее лице разгладились, пропали. — Дам домой телеграмму. Еще есть время. Телеграмма дойдет. Унты мне привезут или валенки. Я домой еду, а ты где возьмешь? Так мы решили с Тамарой. Скорей меряй унты и не разговаривай. Слышишь?

— Не надену.

— Анфиса, не будь дурочкой, — сказала с возмущением Тамара. — Нагляделась я достаточно за свою жизнь на обмороженных. Не хочу, чтобы тебе в больнице пальцы отрезали.

— Подчиняюсь силе, — сказала я. Быстро расшнуровала ботинок. Опустила ногу в меховой мешок. Приятное тепло заставило меня другими глазами посмотреть на этих отзывчивых женщин. И мороз за окном уже казался не таким страшным, а ветер, раскачивавший вагон, не пугал, как прежде.

Последние три часа пути оказались самыми длинными и долгими в моей жизни. Два раза я садилась есть, но Елизавете Прокофьевне и Тамаре все казалось мало. Они усиленно потчевали меня из своих запасов.

Явилась Антонина в белой куртке, с подносом, заставленным стаканами с чаем. Поезд дернул, и ложки в стаканах затинькали колокольчиками.

— Ваше купе решила напоить чаем в первую очередь, — улыбнулась Антонина. — Тебе, Анфиса, скоро выходить. — Она достала из кармана пакет с ванильными сухарями. — Ешь! Приедешь поздно. Кто тебя накормит, кто напоит чаем?

— Не пугай девку, — сказала Елизавета Прокофьевна. — Не к медведям едет. В экспедиции народ хороший. Насмотрелась я на геологов.

Поезд резко затормозил. Стукаясь друг о друга, налетели вагоны. Расплескался в стаканах недопитый чай.

— Собирайся, Анфиса. Через пять минут тебе выходить!

Я не могла скрыть страха. Хотя давно ожидала эту команду, готовилась к ней, но прозвучала она для меня совершенно неожиданно. В горле пересохло. Сразу лишилась голоса.

— Анфиса, надевай унты, — решительно приказала Елизавета Прокофьевна. — А ботинки укладывай в мешок.

— Хорошо, — я стала лихорадочно запихивать в рюкзак зубную пасту, кофточку, мыло, щетку. Потом натянула на себя вторые лыжные брюки. На голову нахлобучила лохматую вязаную шапку. Шею обмотала теплым кашне. На руки натянула перчатки.

Заскрипели тормоза. Поезд остановился. Пассажиры вышли из своих купе провожать меня. По очереди жали руку.

— Счастливо! Передавай привет сто десятому! Привет начальнику Тюменской экспедиции. Пусть летом ждет к себе в гости!

— Передам! Передам! — торопливо отвечала я.

Отлетела в сторону тяжелая железная заслонка, и Антонина открыла дверь.

Ветер ударил в грудь. Десятки тысяч острых иголок впились в открытые щеки, нос, губы.

Вагон медленно вполз в снежный тоннель. Я хотела спрыгнуть на стену снега, но испугалась.

В темноте замелькали огоньки ручных фонариков. Они обшаривали вагоны поезда.

— Ани-куш-кина-а! — вразнобой из разных мест выкрикивали мою фамилию. — Ани-куш-кина-а!

— Здесь! Я здесь! — замахала я рукой, взвизгивая. — Я приехала!

— Ура! Приехала! — гаркнули в черной ночи.

Антонина пожала мне еще раз руку. Я обернулась и быстро чмокнула ее в нос, потом расцеловалась с Тамарой и Елизаветой Прокофьевной. Заплакала, как будто теряла своих родных и близких. Слезы сразу замерзли и повисли на ресницах тяжелыми дробинками.

— Прыгай! — кричали из темноты. — Не бойся, прыгай! — Лучи фонариков сбежались вместе и высветили горбатую макушку снежной горы. Я хорошо рассмотрела истоптанный ногами снег, весь в темных пятнах мазута и сажи.

Паровоз дал оглушительный гудок.

— Прыгай!

Но я нерешительно толклась на тесной площадке.

— Прыгай, я поймаю! — С горы в снежный тоннель слетел приземистый бородач. Он оказался в кругу света. Я швырнула тяжелый рюкзак, который он сразу же поймал. Паровоз дернул вагоны, потащил их за собой. Я зажмурила глаза и бросилась вниз. Мужчина оказался в самом деле сильным. Руки крепкие, как стальные крюки. Лохматая борода защекотала мне лицо.

Хриплый голос обрушился на меня:

— Говорил, не надо бояться. Эх, ты, Аникушка! — Мужчина подержал еще немного меня на руках и осторожно поставил на землю. — Аникушка!

Оттого, что бородач назвал меня просто Аникушкой, я смутилась и обрадовалась. Сказала просто, как будто была с ним знакома сто лет:

— Неужели все пришли меня встречать?

— Один геолог дома остался. С радикулитом мается. Придется сегодня его горячим утюгом прогладить.

— Правда?

— Точно говорю. Первое средство.

Я попыталась представить, как незнакомого геолога будут гладить горячим утюгом, и захохотала. Понимала, что неприлично смеяться, но не могла удержаться.

— Смотри, не загладь складки.

— Постараюсь, Аникушка, Имя у тебя есть?

— Анфиса.

— А меня Владимиром крестили.

— Бугор, отпусти девчонку! — Лучики фонариков высветили нас. — Аникушкина, выбирай валенки. Принесли тебе.

Из темноты в луче света тянулись ко мне валенки: черные, серые, подшитые и обсоюзненные для красоты кожей.

— Я унты достала.

— Телеграмма пришла: ты едешь без валенок.

— Это, наверное, Дядя Степа прислала?

— Начальник получил, — сказал вразумительно Владимир. Он протянул мне два огромных растоптанных серых валенка, в каждом из них я могла спокойно сама спрятаться.

— Почему ты Бугор?

— Так прозвали.

Фонарики пробили темноту. Прямо на меня двигался высокий, широкоплечий мужчина в меховой шапке, в огромных собачьих унтах. По тому, как все собравшиеся расступились, я поняла, что это начальник партии.

— Здравствуй, Детский сад. — Мужчина крепко пожал мне руку. — Почему отказалась в Москве взять валенки? Теперь видишь, какой у нас мороз кусачий? Три нос ладошкой, три сильнее, а то побелел! Ну, у меня ты здесь не забалуешь! — Он протянул пару новых черных валенок.

— Вот, унты у меня! — я приподняла ногу. — Мне в поезде Елизавета Прокофьевна подарила.

— Унты — это хорошо! Но валенки все равно бери, не отказывайся. Две пары всегда надо иметь. Одни сушишь на печке, а вторая пара на ногах. — Мужчина внимательно смотрел на меня, прищурив темные глаза. — Так-то, Детский сад, узнаю своего Степана. Будем знакомы. Начальник партии Александр Савельевич Карабутенко.

Новое место. Новые испытания. Но мысли опять о недавнем прошлом…

В нашем классе — шумное оживление. На черной доске мелом кто-то старательно написал аршинными буквами:

«До последнего звонка — тридцать пять дней. Просим вас не мучить нас!».

Девчонки шептались по углам. На мое появление не обратили никакого внимания. Не стали приставать с расспросами, почему я не была вчера в школе. А я ездила на аэродром. Горегляд был в зоне. Оставила ему в проходной записку. Случайно услышала, что у него в воздухе отказал мотор. Жив ли он? Что сказать Маше? Скоро я узнала, что девчонок расстроило вчерашнее классное собрание, на котором я, естественно, не присутствовала. Девчонки обиделись на Марию Петровну. Петруша не заступилась за нас, когда директор сказала, что на последний звонок в школу мы должны явиться в парадной форме: девчонки в белых фартуках, а мальчишки в белых рубашках.

Мне тоже давно хочется сбросить надоевшую школьную форму в чернильных пятнах. Красивое платье неузнаваемо преображает и украшает. Сразу себя чувствуешь настоящим, взрослым человеком.

Девчонки обсуждали прически. Одна-единственная вольность, которую можно пока себе позволить. Да еще мягким карандашом для рисования чуть-чуть подкрасить брови и ресницы.

— Девчонки, давайте сходим к Корольковой, — сказала, оживляясь, Оля Веткина. — Маша здорово умеет придумывать прически к лицу.

— Правда, почему мы забыли о Маше? — поддержала Олю Элла Эдигорян.

— Девчонки, Маша больна, — тихо сказала я.

— Что с Корольковой, Фисана, ты знаешь?

— Заразная болезнь. Кажется, скарлатина, — врала я бессовестно, запугивая девчонок. — К ней никого не пускают.

— Я болела скарлатиной, — решительно сказала Оля Веткина, оглядывая девчонок, словно доверяла им большую тайну. — В больнице целый месяц провалялась. А потом началось осложнение на уши.

Я случайно оглянулась назад, уловила настороженные взгляды Алика Воронцова. Он явно нервничал. Незаметно кивнул головой, чтобы я вышла в коридор.

Я еще немного поболтала с девчонками. Назвала несколько фасонов причесок и улизнула из класса. Поднялась по лестнице на третий этаж. Алик ждал меня на площадке.

— Где ты была вчера? Я тебе сто раз звонил.

— Ездила к знакомому Чингисхана, — пошутила я.

— К кому? — удивился он.

— Сказала: ездила к знакомому Чингисхана.

— Ну, ври дальше… я послушаю… Фисана, не обижайся… Соскучился я… Вчера тебя не видел…

— Ты все билеты перепечатал?

— Немного осталось… Слушай… У тебя есть деньги?

Я достала из кармана фартука свой маленький кошелек, сшитый наподобие женской туфельки. Даже каблучок не забыли прибить кругленький. На ладони раскатились медяки.

Алик Воронцов криво усмехнулся.

— Аникушкина! Мне нужно двадцать пять рублей… Через два дня отдам… Ты можешь достать? — Он посмотрел на меня нетерпеливо, чуть прищурив глаза. — Постричься сегодня надо, совсем зарос.

Меня всегда выводил из себя его иронический взгляд. А сейчас разозлилась еще больше. Требует деньги как будто я ему должна.

— Где я возьму тебе?

— У тебя есть рубль, — обрадовался Воронцов и выхватил кошелек. — А ты молчишь, Фисанка. Нехорошо, нехорошо!

— Зачем тебе деньги?

— Надо отдать… я проиграл.

— Ты проиграл?.. Ты?.. Ты шутишь! — голос мой испуганно задрожал.

— Ну, пошутил… А ты сразу поверила? Ты, Аникушкина, простых шуток не понимаешь… Хотел тебя разыграть… Проверить. А ты сразу в панику. Я никому не проигрывал… Все наврал. Но мне позарез нужны деньги. Двадцать пять рублей. Знакомый парень приемник продает… Классный приемник… По дешевке уступает… Любую станцию можно слушать… С шестнадцати метров берет. Хочешь, Лиссабон слушай или Париж. Фисана, займи денег у матери. Я отдам. Мой предок не в духе, не могу просить.

Раздался звонок на урок. Первоклассники, как раскатившиеся горошины, запрыгали по ступенькам лестницы. Топоча и галдя, неслись в свои классы, громко взвизгивая.

— Я позвоню тебе. Достань денег, прошу.

Перед классом мы столкнулись с Петрушей. Учительница строго посмотрела на Алика, потом на меня, прищурив близорукие глаза.

— Анфиса, я перестала узнавать тебя, — сказала она, когда Алик исчез за дверью. — Почему ты вчера прогуляла уроки?

Я промолчала, опустила глаза.

— Думаешь, я не догадываюсь. Воронцов сбивает тебя. Где вчера вы пропадали с ним? Ты должна мне сказать. Не нравится мне твоя дружба с Воронцовым. Вы с ним совершенно разные. Придется вызывать твою маму. Надо готовиться к экзаменам, а ты прогуливаешь! Пойми, ты уже не маленькая. И сама должна отвечать за свои поступки!

Сев за парту, я задумалась над словами Марии Петровны. Почему мы разные с Аликом Воронцовым? Что хотела сказать учительница? Она что-то недоговаривала, утаивала от меня. Я лучше ее знаю Алика. Знаю, знаю. Он хороший, хороший! Решение созрело мгновенно. Мне все равно, на что ему надо деньги, но он просил меня о помощи. Он мой товарищ. Я помогу ему. Расшибусь в лепешку, а достану деньги. Могла бы попросить у мамы, но у нее нет никогда лишних денег. На комоде — пузатый бочонок — копилка. Я в него опускала монеты. Но это было давно-давно, еще при папе.

Вспомнила о папе, и мне стало грустно-грустно. Только теперь, после его смерти, поняла, что как следует не знала его. Мне неизвестно, как он воевал, за что был награжден орденами. Папа хотел, чтобы я закончила десятилетку… Помню, мы лежали с ним на диване. Читали «Крокодил» и смеялись… Рано умер папа. Война выдала ему слишком много «гостинцев». Жалко мне его.

С беспокойством я подумала о Маше Корольковой и Викторе Горегляде. Почему я стала хранительницей их тайны? Что с летчиком?..

Громкий голос Петруши прервал мои мысли.

— Сегодня я не буду говорить о ваших прогулах, — сказала учительница и вздохнула. — Не хочу я распекать вас за двойки. Прочитаю стихотворение в прозе Ивана Сергеевича Тургенева «Порог».

Узнаю Петрушу. Вот тебе и скучный физик, донимающий нас законами Ома, Ньютона. Она будет читать стихотворение. Здесь явно какая-то хитрость! Каждый раз она удивляет меня и открывается по-новому.

Я огляделась. Алик Воронцов улыбался, посматривая на учительницу. Мне не понравились его снисходительная улыбка и ироничный прищур глаз. Раньше он себя так не вел или я не обращала внимания на его поведение.

— «Я вижу громадное здание. — Читала Петруша. — В передней стене узкая дверь, раскрыта настежь; за дверью — угрюмая мгла. Перед высоким порогом стоит девушка… Русская девушка».

У Марии Петровны низкий, грудной голос. Кажется, что ее слова приходят откуда-то издалека.

Алик перестал улыбаться, сосредоточился. Задумчиво обхватил голову руками. Но он, скорее всего, не слушал, как читала Петруша стихотворение Тургенева. Наверное перед его глазами — приемник с короткими волнами, а в ушах звучат передачи из Лиссабона или Парижа.

Мне это знакомо. Стоит что-нибудь захотеть, и больше ничего в голову не лезет. Так было у меня, когда я мечтала о велосипеде. Думала только о нем. Даже ночью он мне снился. На улице с завистью смотрела на каждого велосипедиста. Представляла, как сама буду сидеть за рулем и крутить педали.

И вот мое желание исполнилось. Папа купил велосипед. Сначала каталась каждый день, а потом остыла. Прошла еще неделя, и я перестала думать о велосипеде. Появились другие желания. Пришло новое увлечение. Начала собирать граммофонные пластинки.

— «О ты, что желаешь переступить этот порог, знаешь ли ты, что тебя ожидает?

— Знаю, — отвечает девушка.

— Холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма, болезнь и сама смерть?

— Знаю…». Читает Петруша негромко. Она переживала за девушку, в уголках глаз учительницы дрожат слезинки.

Перед моими глазами стояла растрепанная Маша Королькова. Я представила ее на месте девушки. Маше тоже придется выдержать много испытаний, повоевать с мамой. Шутка ли сказать: собирается замуж. Я не смогла бы. Я трусиха. А может быть, Петруша знает? Знает, почему Маша Королькова прогуливает уроки? Специально стала читать стихотворение Тургенева.

— «Девушка перешагнула порог…»

Мария Петровна сделала паузу. Медленным взором окинула класс, как будто впервые знакомилась с нами или за пять долгих лет не успела нас хорошо изучить.

— Скоро вы перешагнете порог школы. Мы выпускаем вас в жизнь. Не бойтесь препятствий, идите смело и уверенно к своей цели. На первых порах столкнетесь с трудностями. Не отчаивайтесь, боритесь и преодолевайте. В борьбе закаляется человек. Я хочу верить, что мы, ваши преподаватели, не зря учили вас десять лет, готовили к жизни. Я надеюсь, что каждый из вас займет свое место в обществе и станет человеком!

«Маша Королькова раньше всех нас вступает в жизнь, порывая с детством, — невольно подумала я о подруге. — Какая же я все-таки дура! Ничего не узнала о летчике Горегляде. А вдруг он разбился?»

Не помню, что было потом. На перемене ко мне подошла Ольга Веткина и сказала, что девчонки решили купить Корольковой апельсины. Мне надо внести двадцать копеек.

— Бери, — я протянула кошелек-туфельку.

— У тебя три копейки.

— Значит, больше у меня нет.

— Я заплачу за тебя, Аникушкина! Завтра ты мне отдашь.

— Спасибо.

В коридоре меня остановила Элла Эдигорян:

— Фисана, Мария Петровна тебе в журнале поставила прогул.

— Пускай! — крикнула я и понеслась в раздевалку. Трудно сдержать слезы. Шептала строчку стихотворения:

— «Знаю… Я готова. Я перенесу все страдания, все удары» — Так говорила мужественная и храбрая девушка. Таким должен быть и летчик-истребитель Виктор Горегляд. Другим я его не представляла. «Он не мог разбиться… Не должен был… А вдруг?».

Садовая улица оказалась перекрытой. Перед светофором сгрудились машины, как большое стадо овец.

Где-то рядом, на соседней улице, родился низкий, ревущий звук сирены. На середину улицы к белой полосе выбежал милиционер. Он вскинул полосатую регулировочную палку и мгновенно перекрыл движение.

Раздался скрежет тормозов, потом почти столкнувшихся машин.

Машина «Скорой помощи» с красным крестом стремительно вылетела из Оружейного переулка. Шофер резко затормозил около меня.

Не отскочи я в сторону, меня бы сбил маленький автобус.

«Кого спешат доставить в институт Склифосовского? Может быть, рабочего со стройки? А вдруг летчика с аэродрома? Поток машин снова устремился к Пушкинской улице, торопясь скорей нырнуть в узкую улицу Чехова. Мне пришлось спешить и не отставать от них.

Трудно сосчитать, сколько я прошла переулков. Поймала себя на том, что ходила по улицам, глазела на витрины магазинов. В пустынных переулках — царство теней. Они меня пугали. В голову лезла всякая чепуха. Вспомнила страшные рассказы пенсионерки Абажуркиной о драках и ограблениях.

Перед дверью квартиры Маши Корольковой я остановилась. Надо осмотреться. Неторопливо перечитала одну табличку за другой, прибитые над звонками, заочно знакомясь со всеми жильцами. Два раза подряд нажала черную головку кнопки.

В дверях стояла Маша. Волосы, освещенные сзади светом лампочки, сверкали. Она удивленно смотрела на меня, потом бросилась мне на шею.

— Аникушка! Виктор письмо прислал. А почему ты мокрая? Дождь идет? Ты ездила на аэродром? — Королькова задавала мне один вопрос за другим и не давала возможности ответить. — Видела Виктора? Он тебе понравился? Что сказал Виктор? Обо мне спрашивал? Что ты ему говорила?

В комнате Маша толкалась и мешала мне раздеваться. Посадила на диван, принялась обнимать. Успокоилась и протянула мне письмо:

— Читай! — Маша протянула мне плотный конверт.

— «Здравствуй, милый мой завоеватель! — начала я читать вслух, привыкая к круглым буквам чужого почерка. — Великий Чингисхан! Ты, наверное, взволнована из-за моего исчезновения. Я был в командировке в городе «N», куда мы перегоняли самолеты. Куда я летал, писать нельзя. Это военная тайна. А я человек военный, и притом очень дисциплинированный. Что ты делаешь, Великий завоеватель и покоритель сердец? Я соскучился. Вспоминаю нашу последнюю встречу. Как ты добралась тогда до дома? Взяла такси? Я считаю дни, сколько тебе осталось до экзаменов. Скучаю. Хочу целовать твой курносый нос, щеки, глаза. Я соскучился, а ты, Машутка? Ты мне об этом ничего не пишешь. Но не вздумай приезжать. Запрещаю. Помнишь наш уговор. До конца твоих экзаменов никаких встреч и поцелуев! Жить нам с тобой до гробовой доски, и мы успеем еще надоесть друг другу. Будет у нас еще много встреч и расставаний. Будет много поцелуев и объятий. Все будет! Но не будем спешить ссориться. Скоро у нас инспекторская проверка. Ты не знаешь, что это такое. Приедет грозный усатый генерал и будет нас ругать. А мы будем крутить в зоне разные фигуры и доказывать, что мы не зря уничтожаем государственный хлеб и сжигаем керосин! А пока каждый день дырявим небо и сидим в зоне. Трудно в учении — легко в бою. Запомни, что сказал генералиссимус Суворов. Приеду, спрошу тебя о всех походах великого полководца. Старайся, зубри! Жена офицера должна знать великих полководцев. Вот и все, мой Чингисхан. Крепко целую..

Твой Виктор, пока еще не генерал».

Нетерпеливо я перевернула конверт и старательно осмотрела его со всех сторон. На марке стоял жирный почтовый штамп: письмо Виктор отправил четыре дня назад.

— Ну, рассказывай, рассказывай. Ты видела Виктора? Понравился он тебе?

— Разговаривал он со мной по телефону. Был в зоне и не мог ко мне выйти, — я безбожно врала Маше, — узнала — с ним ничего не случилось.

— Жалко, что тебе не удалось с ним встретиться. Тебе он сразу понравился бы, парень красивый. Видела: в зоне отрабатывал пилотаж. Выполняет боевые развороты, мертвые петли. Он мне рассказывал о своих полетах. Я, глупая, не все запомнила.

— Виктор тебе привет передал, — быстро сочиняла я. — Сказал, что тебе письмо домой отправил. Видишь, ты получила письмо. Зря ты волновалась, парень он хороший. Маша, давай вместе будем готовиться к экзаменам. — Я нахмурила брови. — Поняла, Чингисхан?

Дома меня ждала удивительная новость. Ее в дверях сразу сообщила мне мама.

Днем, оказывается, приезжал какой-то военный и спрашивал меня. Долго сидел в нашей комнате, хотел меня дождаться.

— Летчик? С аэродрома?

— Военный. А в летчиках и танкистах, ты, наверное, уже больше меня понимаешь, — сухо сказала мама и внимательно посмотрела на меня. — Выросла ты, Фисана. А я и не заметила, как это случилось… С тобой хотел говорить… Выросла ты… Уже крылья пробуешь, а скоро выпорхнешь из гнезда. Я одна останусь, буду старости дожидаться…

— Ты что? Я никуда не уйду… Буду с тобой… Ты у меня одна, мама!.. Ох, и проголодалась же я! — И выбежала на кухню, загремела крышками кастрюль.

На кухню вышла Абажуркина Серафима Ивановна. Я ее прозвала божьим одуванчиком. Как всегда, она сэкономила спичку. Свернула жгутом газетный лист и от нашей конфорки зажгла газ.

— Фисана, — сказала она. — Так нельзя делать. Ты оставила адрес незнакомому мужчине, — пенсионерка округлила глаза от страха.

— Летчику дала адрес. Ну что из этого?

— Еще хуже. Тебя спросил военный, а я ни с места. Хорошо, что твоя мама оказалась дома. Цепочку на дверь надо купить. Сколько раз я говорила, что нас когда-нибудь обворуют.

— У вас все люди жулики и воры, — вспылила я, с трудом проглатывая большой кусок хлеба. — Хороших людей нет на свете! Разве они перевелись за последнее время? Цепочку на дверь покупать не стоит, мы все равно уезжаем.

— Знаю, что разъедемся. Я наконец-то отдохну от тебя. В твои годы я не знакомилась бы с военными.

— Знаю. Вот и остались старой девой. Благодарю за совет.

Серафима Ивановна схватилась рукой за сердце и убежала в свою комнату.

Телефонный звонок выручил меня. Он раздался весьма кстати.

— Анфиса, это ты? Кто говорит? Сейчас узнаешь, передаю трубку твоему знакомому. Все поймешь.

Раздался хрипловатый голое Алика Воронцова. Я не могла понять, почему он оказался в телефонной будке с каким-то незнакомым парнем.

— Где ты пропадаешь, Анфиска? Целый вечер тебе звоню. Ждал у классика, ты не пришла. Ты достала деньги? А?

— Зина, у тебя есть деньги? — Я зажала ладошкой микрофон. — Одолжи на несколько дней. Ребята решили справлять день рождения.

— Сейчас посмотрю. Сколько тебе надо?

— Двадцать пять рублей.

— Ты что, с ума сошла? Откуда у меня такие деньги? — Зина сходила в свою комнату и протянула мне пятирублевую бумажку. — Больше нет.

— Пятерку достала! — закричала я, обрадовавшись, крепко прижимая трубку к уху.

— Умница! Выходи к воротам через двадцать минут. Я приеду.

На улице подморозило. Тонкий ледок схватил лужи и похрустывал под ногами. В перчатке я зажала пять рублей. В освещенный круг вышел Алик. За ним тенью двигался высокий парень в спортивной куртке. На голове прилепилась кепка, как широкий раскатанный блин.

Я торопливо шагнула к Алику. Нашла в кармане пальто его теплую руку. Крепко пожала. Пальцы наши переплелись. Не знаю, что произошло со мной. Я быстро поднялась на носках и чмокнула его в щеку.

Высокий парень наглыми глазами рассматривал меня в упор.

— Проиграл твой Алик, — хихикнул он громко, показывая выбитые зубы. — Мне скажи спасибо, выручил его.

— Пока, Фисана! — Алик помахал мне рукой. Но в последний момент, поймав мой взгляд, Алик остановился. Видно, в нем заговорила совесть, и он подошел ко мне. — Ты не обижайся. Мы идем деньги добывать. Ты можешь меня спасти. Занимай деньги, проси. Надо двадцать рублей еще. — И они ушли.

Вспомнились слова Петруши: «Не нравится мне твоя дружба с Воронцовым. Вы с ним совершенно разные!». Почему мы разные? Ему трудно без меня. Он хороший. Петруша не разобралась и не поняла. Она, наверное, никогда не любила. А я люблю Алика! Люблю! У нас с ним одна дорога.

Прошла неделя. Семь дней. Семь оторванных листочков в календаре. Но какими трудными они выдались для меня!

Пришлось убедиться, что в жизни не бывает двух одинаковых дней, двух похожих восходов солнца и двух чудесных свиданий. Это горькое открытие пришло ко мне случайно.

Постоянно думала об Алике Воронцове. Он как-то изменился. Самое обидное, что я не заметила, когда это случилось. Вот уже три дня, как он не появлялся в школе, словно забыл к ней дорогу. Не начал заниматься со мной, как хотел, по математике и физике. Мне неприятно смотреть на его пустующую парту. Кажется, я в самом деле ничего не знаю о нем. Он живет какой-то второй своей жизнью. Может, Петруша в чем-то права? Если Алик не позвонит мне до выходного, я сама отправлюсь к нему домой. Наберусь храбрости. Пускай знакомит со своими предками. Посмотрю, какие они у него.

В классе — повторение. Наши учителя словно сговорились между собой и не дают ни одной минуты отдыха. Только и слышишь: «Повторение — мать учения». Учителя подтягивают самых трудных, тупых учеников и натаскивают отличников на золотые и серебряные медали.

Мы спешим за оставшееся время пробежать весь материал программы.

Мария Петровна устала говорить, чтобы мы были серьезными. Мы взрослые, а ведем себя хуже маленьких детей. Но что делать, если эта серьезность не приходит? А Петруша до сих пор не понимает. Мне кажется, что мы все боимся расстаться со школой и своим ребячеством, нелепыми выходками и поступками прикрываем собственный страх. Мы боимся, боимся! Сдадим экзамены, и прощай школа! Перешагнем порог! Как нас встретит жизнь? Порог. Хочется громко крикнуть, чтобы все услышали: «Прощай, школа!». Но страшно. Нет, Петруша все понимает. Она читала тургеневское стихотворение в прозе неспроста.

Тогда я думала, что его содержание подходит больше Маше Корольковой. А что Маше? Маше теперь особенно страшиться нечего: летчик Виктор Горегляд объявился. Жив, здоров. Скоро Маша выйдет замуж. Я в то же время никак не могу представить: моя подруга Маша — жена.

Стихотворение больше подходит мне. Мне, действительно, страшно: что будет с нашей дружбой, с Аликом после окончания школы. Уже сейчас как-то странно ведет себя. На завод не собирается вместе со мной поступать.

И сдержу ли я слово — сагитировать десять человек? Десяти еще нет. Остальные ребята и девчонки из нашего класса не изъявляют особого желания. Молчат. Может, еще не решили, что будут делать после школы. Или хитрят, не хотят мне говорить, в какие институты решили подавать заявления. Не подведут ли они меня?

А как у меня пойдут дела на заводе? Чем больше дней проходило после экскурсии, тем больше этот вопрос волновал меня. Тогда я решила в порыве чувств. Попробуй догадайся, какую лучше выбрать специальность, чтобы потом не раскаиваться всю жизнь. Теперь я стала присматриваться к работающим: в магазине — к продавцам, в троллейбусах — к водителям, в парикмахерской — к мастерам. В канцелярии школы долго смотрела на работу машинистки.

Решила сходить к маме на «Прядилку». Институты устраивают часто день открытых дверей для десятиклассников. На фабриках и заводах такого дня нет. А зря. Волновал меня и переезд. На уроке я чертила на листочках квадрат за квадратом: кухня и комната. Я занята расстановкой мебели в нашей новой квартире. Перепробовала разные варианты, но в моем распоряжении все тот же стол, кровать, буфет, кухонный столик, диван и полка для книг. Чуть не забыла — круглый блин черного репродуктора. Часто вздыхаю. Неужели мама повезет все наше старье в новую квартиру?

…Я все время готовила себя к мысли, что мы покинем старую квартиру самыми первыми. Но вышло иначе.

— Сегодня Абажуркина выезжает! — выпалила мне новость Зина и всплеснула руками.

На кухне столпотворение: соседи дают наперебой советы рабочим. Особенно стараются Сыркина Алевтина Васильевна и толстяк с бритой головой, Яковлев Максим Федорович.

В квартире открыты настежь двери. Рабочие вынесли старый буфет. Резные дверки открылись и хлопали, как в ладоши.

Я торопливо прижалась к стене, пропуская рабочих.

Из комнаты вышла Серафима Ивановна с маленьким баульчиком. Шмыгала красным носом и сморкалась в мокрый платок. Пенсионерка заметила меня и остановилась.

— Вот, Анфиса, уезжаю, — сказала она. — До свидания. — Вскинула маленькие тусклые глаза. — Ты дразнила меня, изводила, но я тебя прощаю. Если я когда тебя учила, то для тебя старалась. Вспомнишь еще меня. Ты приезжай. Посмотришь, как я устроюсь. Комнату светлую получила. Обои красивые, в цветочках. Не забывай меня, слышишь?

Божий одуванчик снова заплакала, ей легко это удавалось. А сейчас в самом деле расстроилась. По щекам текли слезы, петляя по извилистым морщинам.

Мне стало жалко Серафиму Ивановну, стыдно за свою грубость. Она любила угощать, любила одалживать спички, сель и крупу.

— До свидания, Серафима Ивановна. Я обязательно приеду к вам. Посмотрю. Ждите на новоселье.

Зина обняла Серафиму Ивановну и заплакала.

— Зиночка, ты приезжай ко мне с Алешенькой. Приезжайте со Славиком. Я вам всем буду рада.

Последний раз хлопнула дверь. Максим Федорович сказал:

— Скоро все начнем разъезжаться.

— Теперь ваша очередь, Фисана, — сказала грустно Зина. — У вас уже ордер есть. А когда нам дадут смотровой, неизвестно. Разъедемся и забудем друг друга. Ты нас хоть навещай. Приходите с мамой запросто, без всяких приглашений. Мы будем рады!

— Приеду, обещаю. Интересно будет посмотреть на Алешку.

Я открыла дверь и вошла в пустую комнату Серафимы Ивановны. По выгоревшим обоям разбросаны квадратики от фотографий и картин.

— Абажур забыла Серафима Ивановна, — испуганно вскрикнула я, готовая догнать пенсионерку.

— Серафима Ивановна для новой квартиры купила люстру трехрожковую, — сказала Алевтина Васильевна и поджала губы. — Обставляться решила. Тахту еще купила. Доставят прямо из магазина на новый адрес. Анфиса, твоя мать тоже купит новую мебель?

— У мамы нет денег, — сказала я вздохнув. — Старые вещи заберем.

«О ты, что желаешь переступить порог, знаешь ли ты, что тебя ожидает?»

Глава 4

ПИСЬМО В МОСКВУ

«Здравствуй, дорогая Дядя Степа!

Прости, прости, прости. Обещала писать, а сама — ни строчки. Давно собиралась черкануть, хотела еще с дороги, но не выбрала времени, проболтала да в окно проглазела. Дядя Степа, если можешь, прости.

Что написать о своей жизни? У нас здесь морозы. Летом еще и не пахнет. Стоит самая настоящая зима. Недавно была пурга. Целых три дня мы не высовывали носа на улицу. Нас откопали, а то бы сами не вылезли. Трубу забило снегом. Пока снег не растаял, печка топилась по-черному. Когда придет к Камню весна, никто толком и не знает. Сидим — ничего не делаем. Александр Савельевич прозвал меня «Детским садом». Напишите ему, чтобы он так меня не называл. Ребята смеются: «Кушай, Детский сад», «Пей компот, Детский сад».

Начинаю привыкать к нашей партии. Потихоньку собираются. Приехали два Бориса: Боб Большой и Боб Маленький. Появился Президент. Его так зовут. Парень со странностями. Собирает почтовые марки. Учит сразу четыре языка: греческий, арабский, немецкий и английский.

Познакомилась я с девочками. Пока нас трое. Вера-толстушка — наш повар. Красится под блондинку. Учится в Салехарде. Будет зоотехником. Оля — радист. Кончила курсы в радиоклубе ДОСААФ, но не воображает!

Забыла написать. Есть у нас еще Сергей — геолог. Но я его еще не видела, если не считать, что один раз заглянула в щель двери. У него радикулит. И зачем только больной человек в экспедицию поехал. Его гладят горячим утюгом. Правда, смешно, когда живого человека гладят утюгом?

Бугор, Лешка Цыпленков, Аверьян Гущин — наши горные рабочие. Меня, кажется, тоже оформят рабочей. Но точно ничего не знаю. Александр Савельевич спрашивал, что я умею делать. Я его не обманула и сказала: «Ничегошеньки».

Это правда. Александр Савельевич еще со мной намучается. Наши ребята — все бородачи. По секрету пишу: Александр Савельевич тоже начал отпускать бороду.

Дядя Степа, я думала, что мне целой тетради не хватит на письмо, а уместилось все на двух небольших страничках. Сейчас же сажусь писать маме.

Крепко целую, Дядя Степа.

Анфиса».

…Громкий стук в дверь заставил меня вскочить. Хорошо, что я успела заклеить письмо.

— Сейчас открою! — прокричала я, силясь выбраться из спального мешка. Попробовала допрыгать до двери в нем, но тут же растянулась. — Не барабаньте, открою!

В дверях стоял Александр Савельевич. На меховой шапке и воротнике таял снег, лицо красное, нажжено морозом.

— Анфиса, Оля спит?

— Да. Разбудить ее?

— Вера обварилась кипятком. Я хотел попросить Олю, чтобы она завтрак приготовила.

— Александр Савельевич, я могу. А Вера где?

— Отвел к фельдшеру. Перевязку ей делает. Ну, смотри, раз взялась — готовь завтрак.

Сразу я отправилась на кухню. Придирчиво оглядела знакомую комнату с отбитой штукатуркой. Мне предстояло здесь работать. Справа — койка Веры. Она спала на кухне. Рядом с койкой — большая кастрюля. В ней сушеная картошка. В фанерном ящике продукты на весь день. Две пачки чаю, макароны, банки с тушенкой. Заглянула в топку. Дрова в печке успели прогореть. Красные угли задернулись серым пеплом. «Надо подложить дров!» Но мои старательные поиски ни к чему не привели. Дров около печки не оказалось. Заглянула под койку. Там в ряд выстроились кастрюли большие и маленькие. За ними толстое бревно. От него Вера откалывала лучины для растопки.

Вышла на улицу. Холодный ветер гнал сухой снег, сдирая его с обледеневших застругов. Поеживаясь от холода, огляделась. Горбатый сугроб около двери привлек внимание. Я не ошиблась: под снегом дрова. Торчала черная ручка топора.

Размахнулась и изо всей силы ударила. Топор глубоко врезался в березовое бревно, но не расколол. Я тюкнула еще сильнее, но результат все тот же. После очередного удара топор слетел с ручки и зарылся в снегу. Недотепа! Мне пришлось раскопать сугроб. Отыскала топор и снова насадила его на топорище. На кухню принесла несколько щепок. Снег на углях растаял, и маленькую комнату сразу заволокло едким дымом. Распахнула дверь в коридор. Присела перед печкой. Принялась думать, чем буду кормить. Второй раз заглянула в кастрюлю. Картошка показалась твердой. «Отварю макароны, подам с тушенкой». Налила в кастрюлю воды и поставила на плиту. С ужасом представила, что надо идти колоть дрова.

На улице я обернулась и посмотрела на дом. Окна черные. Ребята спокойно дрыхли. С трудом я отколола несколько щепок, сбила пальцы.

Дрова в печке закоптились. Из поленьев капала вытаявшая вода. Я села на Верину раскладушку и пригорюнилась. Проснутся ребята, а у меня завтрак не готов. Даже чай не вскипятила.

Скрипнула дверь. В комнату просунул нечесаную голову Лешка Цыпленков. Рыжая борода свалялась, как войлок.

— Где Веруха?

— Обварилась кипятком.

— Ну да?

— Точно.

— Кормить кто будет?

— Я.

— Даешь, Детский сад! — Лешка влез в кухню. Подошел к печке, приподнял кастрюлю, жадно втягивая носом сытый пар. — Отварные макароны? Годятся. — Опустился на койку рядом со мной и достал из кармана пачку папирос. Палочкой выкатил из печки на ладонь красный уголек. Подбрасывая его из руки в руку, закурил.

На правой щеке у Лешки краснела полоса — след от подушки.

— Ты что, в курилку пришел? — спросила я парня. — Давай выматывайся!

— Погреться уж нельзя. Больно ты строгая. Мороз сегодня?

— Мороз.

— Я сразу догадался: комнату у нас выдуло. В Красноярске, вот где морозы были лютые. Думал, никогда не привыкну! — Лешка выжидающе посмотрел на меня, стараясь понять, заинтересовал ли его рассказ. — На градусник глянешь: сорок пять — пятьдесят ниже нуля. А ветер задует — беда! Я Красноярскую ГЭС строил. Хочешь, расскажу?

— Некогда. В другой раз. Наколол бы дров.

— Погоди. Ты не веришь, думаешь, Цыпленков врет? Бугор тоже не верит. А я в лучшей бригаде работал. На перекрытии мы флаг «Слава труду» подымали! Честь честью заслужили! — Лешка сузил маленькие, запавшие глазки. — Документы у меня украли. А то показал бы свою трудовую книжку. Вся биография расписана. Подхода у тебя нет. Слушать не захотела, а дрова коли. А я горнорабочий! Дрова колоть не рядился. Если попросишь как следует — потюкаю.

— Не дождешься! А ну, проваливай! Расселся!

«Моя работа, ее работа, — передразнила я про себя Лешку. — Опух от сна. После завтрака будет дрыхнуть до обеда». Взглядом проводила сутулую фигуру рабочего и вздохнула. Не обидела ли парня? Он Красноярскую ГЭС строил. А я чем могу похвалиться? Десятилетку не закончила. Недоучка. Много на себя беру, а что я сама умею?

Свою трудовую книжку я не могу показать: у меня ее нет. И весь мой труд — что ходила в школу, да работала ложкой. Надо узнать, что делают горнорабочие в экспедиции? Пусть меня оформят тоже горнорабочей.

Чайник громко напомнил о себе: крышка плясала, лихорадочно выстукивая чечетку. Предо мной встал новый вопрос: сколько надо засыпать заварки? Нерешительно взяла пачку. «Грузинский чай. Первый сорт, 25 граммов». Сама виновата, ни разу не постояла около Веры, не поинтересовалась, когда она готовила. «Легко смотреть со стороны, как солдаты маршируют, — подумала я. — А попробуешь — трудно!».

— Привет, Детский сад! — громко поздоровался Володька Бугор. — Думал, Цыпленок натрепал, а ты в самом деле кухаришь. — Он старательно расчесал гребенкой бороду. — Значит, новая повариха объявилась. Будем считать, открыт ресторан первого класса. Чем ты нас сегодня удивишь? Пожарские котлеты, азу, беф-строганов или поджарка из телячьей вырезки?

— Макароны с тушенкой!

— Конечно, не ай-яй-яй, но сойдет! — Володька сел на койку.

— Садись, садись. Посидим рядком, поговорим ладком. А печку мне чем топить? Сгорит последнее полено — и все. Лешка Цыпленков не захотел дрова колоть. Он горный рабочий, а ты не инженер случайно? А Володь? Наколешь дров? Или просить тебя как-то особенно надо?

— Сачок Цыпленок! Набрали всяких… — чуть не выругался Бугор. — Где топор у тебя? Наколю дров, зачтешь за физзарядку.

Я улыбнулась. У Володьки заметила на груди, среди курчавых завитков волос, желтую цепь.

В протаянном кружке заросшего льдом окна мне было видно, как Бугор решительно расправлялся с дровами. Несколько раз топор отправлялся в дальний полет, но Володька насаживал его и размашисто рубил.

— Володя! — громко позвала я его. — Помоги открыть тушенку.

Я не знала, услышал ли мой голос Бугор, но он появился на кухне, неся перед собой охапку дров. Ногой отодвинул большую кастрюлю.

— Звала?

— Открой банки.

— Давай! — Володька из кармана вытащил острый нож. Поймал мой взгляд. — Бриться можно… — Он провел лезвием по руке.

Володька деловито обтер с банки рыжий солидол. Легко вонзил нож и одним движением вырезал ровный жестяной кружок. Из банки соблазнительно проглядывало красное мясо, залитое жиром. Сверху — перекрещенные листочки лавра.

— Подожди, Володька, — остановила я Бугра. — Разве я не растяпа, ну скажи? Зачем же нож тупить? У меня есть открывалка.

На кухню принесла свой охотничий нож, надеясь удивить парня. Но Бугор равнодушно посмотрел на нож. Открывал каждое лезвие, сосредоточенно пробовал на палец. Оглядел штопор, отвертку и шило.

— Железо.

— Какое железо?

— Посмотри, — Володька тихонько стукнул финкой. На лезвии ножа осталась зарубина. — Видела? Железо! — размахнулся и швырнул финку.

Нож с костяной ручкой пролетел через всю кухню и впился острием в доску полки.

Бугор поразил меня. Но ему, видно, было мало моего удивления. Подошел к полке, выдернул раскачивающийся нож. Нацарапал кружок острым лезвием. Вернулся не спеша к Вериной раскладушке и бросил финку. Нож пролетел через всю кухню и воткнулся в центр круга.

— Ты циркач? Выступал на арене? — спросила я.

— Почти, — Володька улыбнулся. Положил растопыренную пятерню на стол. Принялся бить финкой между пальцами, все время ускоряя темп.

Каждую минуту он мог отсечь себе палец, и я от страха закрыла глаза. Но ничего не произошло.

— Ты долго обучался кидать финку, вот так бить?

— Не особенно… лет восемь.

— Мне так не научиться…

— Не к чему тебе этому учиться… У тебя другая судьба.

Я взяла алюминиевую миску и застучала по ней ложкой. Такой сигнал к завтраку, к обеду и ужину всегда подавала Вера.

— Ну, хвались, Детский сад, что настряпала? — спросил начальник партии и приветливо улыбнулся.

Александр Савельевич устроился на перевернутом ведре. Миску поставил на скамейку. Обратила внимание, что у него не гнулась нога. Он вытянул ее вперед. «Неужели он тоже участник войны, как сосед по купе Иван Сидорович?» — подумала я.

— Снова я — Детский сад! — с обидой заметила я. — Скажите лучше, новая повариха.

Вера отвернулась к окну и украдкой смахнула слезы. Я не поняла, почему она заплакала. Неужели, подумала, что я хочу занять ее место? Ну и чудачка! Поваром я быть не собираюсь. Цыпленков гордится своей специальностью. Я тоже хочу быть горнорабочей.

— Ай-да Анфиса! — пробасил Лешка Цыпленков, облизывая языком ложку. Протянул руку к кастрюле, чтобы добавить себе в миску макарон.

— Добавки не будет, Цыпленков, — сказала я спокойно и постучала поварешкой по краю. — Дрова не хотел колоть.

— А ты памятливая! — Лешка почесал затылок пятерней. — Я к тебе с уважением. Похвалить решил стряпню. А добавки не хочу — наелся.

Александр Савельевич хмыкнул и, чтобы скрыть улыбку, разгладил рукой рыжеватую бородку.

Мне не хотелось никого обижать. Макароны делила поровну, сдабривала сверху подливкой, стараясь поймать каждому кусочек мяса.

— А повариха в самом деле ничего! — многозначительно сказал Аверьян Гущин, высокий, сутулый. Он подцепил ложкой листок лавра. — Разрешите вроде награды за хороший завтрак. Постаралась!

После похвалы Аверьяна я была на седьмом небе: оказывается, я все-таки что-то умею делать!

— А на обед что будет? — спросил Президент, не сводя с меня темно-коричневых глаз, похожих по цвету на лежалые желуди.

Володька Бугор оживился:

— Все по заказу: люля-кебаб, лангман, курица а-ля Помпадур, ростбиф, филе на вертеле.

Ошарашенный Лешка Цыпленков принялся скрести обросшие щеки, скалил зубы, ловя взгляд Президента. Он и не знал, что ему заказать. О таких блюдах он даже никогда не слышал.

Игра развеселила меня.

— Кому порционные блюда, говорите сейчас!

Рука Лешки Цыпленкова переползла со щеки в косматые волосы. Он скреб затылок короткими пальцами, вертел головой, что-то мучительно обдумывал. Больше всего он, видно, боялся прогадать. Вглядывался в лица ребят, подмигивал толстушке Вере, просил, чтобы она пришла к нему на помощь.

— Мне азу! — сказал улыбаясь Александр Савельевич. Достал из куртки пачку сигарет. — Азу — хорошо!

— И нам азу! — в один голос произнесли решительно два Бориса: Боб Большой и Боб Маленький!

— И мне азу! — Лешка Цыпленков улыбнулся счастливой улыбкой человека, у которого вдруг оказался удачливый лотерейный билет.

— Азу так азу! — сказала я просто. — Готовлю всем азу. А прочие индивидуальные заказы в другой раз.

Лешка Цыпленков принес с кухни пузатый чайник. Схватил большую кружку и налил кипяток по самые края. Наклонился, широко расставив ноги, и отпил, чтобы не расплескать чай.

— Чифирь!

— Чифирь! — повторила я за Лешкой, не понимая значения слова, удивляясь черной дегтярной заварке. Бугор посмотрел на меня пытливым взглядом.

— Фисана, ты оставила макароны Сергею? — тихо спросила Вера. В ее глазах застыл испуг. Заглянула в кастрюлю и сразу успокоилась. — Подумала, что ты о Сергее забыла!

— А я и в самом деле забыла! — Я всплеснула руками, чувствуя, что глупо краснею. — Ты отнесешь?

— Мне нельзя: испугаю! — Вера замотала головой. — Да нести не могу.

— Ладно, я сама зайду к нему. — И начала накладывать макароны. — Хватит? — спрашивала Веру. Если она молчала, добавляла. — Хватит?

Вера утвердительно кивнула. Она, как проводник, провела меня по длинному коридору к последней двери. Осторожно постучала.

— Входите! — Мне показалось, что геолог недовольно встретил мое появление.

— Завтракать пора. — Я улыбнулась, стараясь выбрать место, куда поставить миску.

Вера вышла вперед, и Сергей заметил ее. Лицо его подобрело, и глаза заблестели!

— Вера, что с тобой? — больной приподнялся на локте, но тут же медленно сполз с койки, болезненно скорчившись от сильной боли. На лбу заблестели капельки пота.

— Кипятком обварилась! — Вера пыталась улыбнуться, но бескровные губы выдали ее страдание.

— Ты легла бы, Верусь! — Сергей осторожно дотронулся пальцами до забинтованных рук. — Инвалиды мы с тобой. Бюллетенщики!

— Чуть не забыли тебя накормить!

— Вера, ты не бойся. Я не дала бы геологу умереть с голоду!

Сергей первый раз обратил на меня внимание. Я успела разглядеть его скуластое лицо, заросшее густой щетиной, большие спокойные глаза под кустистыми черными бровями.

— Кушайте. Сейчас принесу чай и сухари. Сколько вам чаю? Одну кружку? Две?

— Сергей всегда по две кружки пьет, — вмешалась Вера и обиженно поджала губы.

«Успела все привычки геолога изучить, — подумала я о поварихе. — Уйду, пусть посидят вдвоем. Поговорят о своих болезнях».

В кухне я застала озабоченного Володьку. Он держал в руке длинную веревку, старательно затягивая рукой очередной узел. Невольно я сравнила худого и узколицего геолога Сергея с сильным бородатым Бугром. Когда он сгибал руки, мускулы большими шарами перекатывались под рукавами. Он стоял крепко, широко расставив ноги, как высоковольтная опора.

— За добавкой пришел?

— Вроде того. — Бугор сощурил глаза. — Ты недогадливая. Я не люблю сачков. Лешке Цыпленкову будет азу, а мне ты что обещаешь?

— Что закажешь?

— Шашлык по-карски! — Бугор втащил на кухню доски. Быстро принялся орудовать топором. Каждый удар отличался точным расчетом.

Я не обращала внимания на его работу. Доски скоро оттаяли, и в кухне запахло смолой, как будто вбежали знакомые елки из нашего подмосковного леса.

В кухню вошла Вера. В забинтованные культи втиснута миска. На радостном лице улыбка. Она подошла к маленькому зеркалу и посмотрелась.

— У тебя помощник объявился?

— Не звала, сам пришел!

Бугор молча посмотрел на Веру. Повернул топор и обушком принялся сбивать доски, с одного удара вгоняя гвозди.

— Полку решил сколотить? — спросила Вера, придирчиво присматриваясь к работе.

— Угу.

— А я просила, не стал делать.

— Плохо просила. — Бугор достал из кармана пачку сигарет, закурил.

— Фисана, первую полку оставь для приправ, — распорядилась деловито повариха. — Под рукой у тебя соль, лавровый лист, перец, горчица. На второй — миски, ложки, кастрюли.

— Хорошо, — сразу согласилась я. На кухне я временно: хозяйка Вера, пусть расставляет, как хочет.

— Анфиса, принимай работу. — Бугор сверлил меня черными углями глаз. Поставив полку, добавил: — Пойду поищу материал для топорища. Березовое полешко надо отыскать. Чуть лоб не раскроил вашим топором, три раза взлетал, как ракета.

— Бугор, спасибо! — сказала Вера.

— Володька, у тебя есть фамилия? — спросила я озабоченно. — Ты человек! Фамилия должна быть.

— Была… — Володька почесал лоб. — Но забыл…

— Не верю! — сказала я строго.

Хлопнула дверь, и мы с Верой остались одни.

— Чудной Володька, — сказала я подруге, стараясь ее втянуть в разговор. — Правда, чудной? Фамилию свою забыл.

— Не чудней других… Поживешь — поймешь… Север не дом отдыха… Одни приезжают сами, а других и присылают… Парень бывалый, тертый… Я редко ошибаюсь! Лешка за длинным рублем приехал, а Бугор решил здесь свою биографию исправлять.

— А кто он? Мне говорил, что в цирке работал.

— Значит, фокусник, а я не знаю… За одного Сергея поручиться могу. Парень хороший. — Вера прижалась ко мне и шепотом сказала: — Нравится он мне… А тебе?

— Не знаю.

— Ты кого-нибудь любила?

— Одного парня, — с трудом подавила вздох. — Со мной в одном классе учился. Кажется, его любила…

— Тебе Володька понравился, — сказала Вера, не без зависти смотря на кухонную полку.

— Не знаю… С меня любви пока хватит!

— Бугор — самостоятельный мужик. Не сравнить с пустозвоном Лешкой Цыпленковым.

— Не знаю. Поживем — увидим!

Так любила говорить мама…

Снова нахлынули воспоминания.

На троллейбусной остановке я столкнулась с высоким парнем. На рукаве его пальто красовалась красная повязка. Парень выжидающе смотрел на меня, требуя, чтобы я его узнала.

Я хотела обойти его, но не смогла. Глаза удерживали, как крепкий магнит. Беспокойная мысль острым гвоздем засела в мозгу. «Где я его видела, где встречала?». Чтобы скрыть свое замешательство, чуть-чуть улыбнулась, стараясь придать своему лицу больше приветливости.

Парень явно издевался над моей растерянностью. Веселые бесенята прыгали в его темных глазах.

— Олег! — крикнула я нетерпеливо, радостно и удивленно, округляя глаза. Наконец-то вспомнила. Да это токарь с завода шлифовальных станков. Танцевала с ним танго под хриплую пластинку.

— Узнала, а я подумал, что ты задаешься, — сказал он, пожимая мне крепко руку. — Имя я твое помню. Анфиса. Как живешь? Экзамены сдала?

— Экзамены сдам, ждать еще немного осталось, — сказала я, переходя на шутливый тон разговора. — Имя запомнил? Точно — Анфиса! — Во время танца мне было легко говорить с ним. — Билеты зубрю.

— Зубрила! — Олег весело засмеялся.

— Самая настоящая. А ты почему с красной повязкой гуляешь?

— Дружинник. Гроза для пьяниц и хулиганов. Ты наших ребят здесь не видела? Кукушкин тоже с нами дежурит. Мы к пятнадцатому отделению прикреплены. Отделение здесь в переулке.

— Ты ловил жуликов?

— Тебе правду сказать? — Олег шагнул ко мне, нагнулся и пробасил на ухо: — Ни одного… Пьяных приводил, а воры пока не попадались.

— А я думала, ты настоящий дружинник.

— Настоящий и есть… Ты лучше скажи, почему ваши ребята больше не звонят нам?

— К экзаменам готовятся. К тому же раздумывают, идти или не идти.

— Пускай не сомневаются. Выучу на токаря…

— Мне тоже поможешь?

— А ты как думала? Звони добавочный три сорок, комитет комсомола. Меня не будет — Васю Кукушкина спроси. Ты звони… Заводные девчонки нам нужны…

— Я побегу! Подруга меня ждет. Пока, Олег — торопливо ткнула ему руку дощечкой.

«Заводная девчонка, — подумала я о себе с радостью. — Олег правильно определил — заводная». Подошла к витрине магазина и посмотрела на свое отражение в большом стекле. На задорное, улыбающееся лицо. «Олег хороший парень. Обрадуется, когда я приду в цех. Обещал всему научить!»

Представила себя на заводе в цехе. Стою около стайка. Передо мной маленькие колесики и ручки. Змейкой крутится длинная стружка. Надо все же поговорить и с Машей Корольковой. А вдруг она решит вместе со мной идти работать на завод?

Скоро я уже была около нашего старого дома. Одним махом влетела по скрипучей лестнице на третий этаж. Торопливо впилась в круглую кнопку звонка, не отпускала ее, пока не послышались торопливые шаги.

Дверь открыла Алевтина Васильевна. Ее лицо было злым. Маленькие глазки метали искристые молнии.

— Фисана, ты должна знать: два звонка ко мне!

— Простите.

— Я не нанималась всем двери открывать, а особенно тебе!

Вспомнила пенсионерку Абажуркину Серафиму Ивановну. Она хотя ворчала, но не была такой злой. «Надо нам скорей переезжать. Потороплю маму, — подумала я нетерпеливо, но тут же усмехнулась: — Но тогда я буду жить слишком далеко от Алика. Как же я обойдусь без его телефонных звонков. Как будем договариваться о встречах?».

Я остановилась на пороге. Комната наша маленькая — метров пятнадцать. Круглый стол делил ее пополам. Слева — диван, а справа — мамина кровать. Шкаф, буфет с посудой, полка с книгами и учебниками — вся мебель.

Выше дивана с резной спинкой прибито зеркало. Когда надо причесываться, забираюсь на стул или прыгаю на диван. Под потолком — черная тарелка репродуктора «Рекорд».

— Фисана, ты опять нагрубила Алевтине Васильевне. Жалуется она на тебя, — увидев меня, сказала с упреком мама.

— Дверь она открыла. Я ей ничего грубого не сказала… Она ругалась. Мама, когда мы переедем?

— Ты права… Можем хоть завтра… Я хотела немного денег собрать… купить тебе тахту…

— Мама, у меня нет белого платья. В школе у нас будет выпускной вечер.

— Знаю, дочка. — Мама вздохнула, присела к столу. Положила перед собой тяжелые, натруженные руки. — Туфли надо…

— После школьного бала мы пойдем на Красную площадь… Туда приходят классами… Так заведено.

— Знаю, Фисана… Отец не дождался твоего праздника, — она рукой смахнула слезы.

— Мама, ребята решили идти работать на завод шлифовальных станков. Меня уговаривали… Рабочие там хорошо зарабатывают… Сначала буду учеником… Потом разряд присвоят…

— Отец хотел, чтобы ты стала врачом. Ты помнишь?

— Помню, — как эхо, откликнулась я. — Помню… Пойду работать, а учиться буду вечером.

— Смотри, Фисана… Ты уже взрослая… Поговорить нам надо. Хочу с тобой я посоветоваться. Помнишь, Кузьма Егорович к нам приходил… Я прописать его решила… Человек он хороший… У нас мастером работает…

— Прописать? А зачем?

— С нами будет жить…

Я просто остолбенела.

— Ты что, мама?.. Как ты можешь, изменить… а папа… Ты его не любила?

— Фисана, любила! Очень любила… Жизнь моя проходит… Ты скоро улетишь, а я останусь одна в четырех стенах… Одна…

— Как ты можешь?.. Не надо нам никакого Кузьмы Егоровича. — Я взглянула на фотокарточку папы, висящую на стене. — У меня был папа… мой папа! Как ты могла так решить? Как могла?.. Как ты можешь… предать свою любовь… изменить папе… его памяти!

Я упала на диван, прижалась к подушке, заплакала навзрыд. «Нет у меня никого… нет у меня матери… совсем одна, одна на этом свете!».

Выбежала из дома, громко хлопнув дверью. Шел дождь. Капли били по лужам, пузыря воду. Я долго бродила по ночным улицам, не находя успокоения…

Мерзкая погода. Вспомнила пословицу: «Хороший хозяин собаку не выгонит на улицу». В этой истине нетрудно убедиться, пожив с нами на сто десятом. Третий день дождь со снегом. После мороза задул южный ветер. Черные тучи задавили поселок — ни одного просвета. Одно спасение — огромная печка на кухне. Ее обтертые красные кирпичи — источник тепла и радости. Огонь собрал всех в маленькую комнату. Сидим тесно, вперемешку — геологи, рабочие.

Я тише мышки-норушки. Сижу, стараюсь не дышать. Приглядываюсь к геологам, мысленно отыскивая свое место в партии.

На плите фырчит чайник, нагоняя сон. Геологи неторопливо отхлебывают из своих кружек дегтярного цвета кипяток, разговаривают, спорят. Мне интересно их слушать. Я, к стыду своему, почти ничего не знаю об их профессии. Разговор о горах, минералах и будущих маршрутах. Как они много знают! Порой мне начинало казаться, что они явились из другого мира, куда вход разрешен по особым пропускам. А пропуск не квадратная синенькая картонка, а знания!

Рядом со мной вздыхали девчонки. Неизвестно, что расстроило их: плохая погода или другая какая причина? Но повариха и радистка в жизни уже нашли место. Придет время, и Вера станет зоотехником, а Ольга, если захочет, может пойти в Институт связи. А я кем буду? Пока недоучка. На завод не попала. Здесь не поймешь кто.

Александр Савельевич обложился аэрофотографиями и старательно их изучал. Смотрела и я глянцевые отпечатки. Белый цвет — снег на горах, вершинах и склонах; черные линии — трещины и разломы. Им нет числа. Они разбегались во все стороны, причудливо крутились, похожие на ползущих змей.

Повертела фотографии, но ничего не поняла. А геологи, часами не отрываясь от снимков, что-то находили. Разбирали каждую черточку, изгиб разлома, сосредоточенно хмурили брови.

Два Бориса устроились на одном ящике из-под тушенки. Боб Большой держал снимок и разглядывал его через лупу.

— Разломчик, — говорил он, причмокивая губами, словно сосал вкусную конфету. — Красотища!

Передал снимок своему товарищу. Боб Маленький посмотрел и от радости начал потирать руки:

— Да это всем разломчикам разломчик! Красотища!

Геологи склонились над картой. Головы их угрожающе наклонены вперед, словно надумали бодаться.

Я, улыбаясь, смотрела на них. Шевелила губами и не могла отвязаться от четверостишия: «Два барана на мосту…».

— Ты чего развеселилась? — спросила меня Вера.

— Да так!

Аверьян Гущин покосился на меня. Он нашел олений рог и старательно распиливал его, чтобы делать ручки для ножей. Перед ним — десяток кусков, но ему все мало. Интересно узнать, зачем Аверьяну столько ножей? Но мысли мои снова занял Александр Савельевич. На него я могу смотреть часами. Он нетороплив и малоразговорчив. Но я оценила особую силу его взгляда. Посмотрел — и понятно, что сказали его спокойные серые глаза: светлые — попросили, потемнели — потребовали сделать, почернели — приказывали. Он посмотрел на меня. Глаза потемнели.

Пока Вера не догадалась, я пододвинула чайник ближе к конфорке, чтобы закипел.

Александр Савельевич работал увлеченно. Если ему не напомнить, он забудет, что хотел попросить. Вкус я его изучила: в кружку надо утопить шесть кусков сахара, пододвинуть сухарей. Черные сухари для него.

Чайник напомнил о себе. Крышка заплясала, а из узкого носика вырвались брызги воды и облако пара.

Первым протянул мне свою кружку Лешка Цыпленков. Но я сделала вид, что не заметила его. Удивилась, что его до сих пор не разорвало от выпитой воды: по моим подсчетам сегодня он выпил не меньше десяти кружек.

— Александр Савельевич, давайте налью. Чайник закипел!

— Плесни, Детский сад, немного!

Володька Бугор не прочь, чтобы за ним поухаживали. Мне кажется, он понравился Оле, но она скрытная. Одинаково ласково смотрела на Бугра и на Боба Большого.

Президент из ящиков устроил себе стол. Старательно что-то переписывал из толстой книги в тетрадь с клеенчатой корочкой.

— Александр Савельевич, вы вчера не ответили на мой вопрос, — сказала Ольга. — Если бы пришлось начинать жизнь сначала, кем бы вы стали?

— Геологом, — не задумываясь, ответил он. — Геологом. — Повернулся и посмотрел на всех, словно изучая нас. — Разве неинтересно идти впереди людей для их счастья? А мы идем вперед. Разведываем и открываем новые месторождения. Отдаем людям уголь, нефть, железо и золото.

— Как Данко! — тихо прошептала я одними губами. — Идти впереди людей.

Начальник отряда услышал меня.

— Зачем такое громкое сравнение. Работа наша скромнее, но очень необходимая, — сказал он и повернулся ко мне: — Ты мыслишь по-школьному, упрощенно. Сердца мы не вырываем, а отдаем свои знания. Идти впереди — всегда счастье!

Аверьян Гущин заскреб пальцами свою бороду.

— А если золото найдете, тоже его отдадите? — недоверчиво спросил он у Александра Савельевича.

— Конечно, отдадим, — просто сказал начальник партии. — Наше дело находить, поэтому и будем лазить по горам.

— А здесь есть золото?

— Вполне возможно. Но у нас другая задача: медь нужна стране.

— Золото лучше искать. Доходнее, — оживился Лешка Цыпленков. Щелки его век приоткрылись, и жадно засверкали маленькие колючие глазки.

— Стране нужна медь, — упрямо повторил Александр Савельевич. В жестких нотках его голоса звучала непреклонная воля.

Прислушиваясь к затянувшемуся разговору, я первый раз обиделась на Александра Савельевича. Почему он не хочет искать золото? Разве не понимает, что оно дороже? Разве оно никому не нужно? А золотые кольца, броши, кулоны и часы? Надо быть отсталым человеком, чтобы не понимать этого. Аверьян Гущин и Лешка Цыпленок правы. Мы должны искать золото, если оно есть в горах. Наткнуться бы мне на большой самородок. В газетах бы написали: «Анфиса Аникушкина нашла самородок золота». Удивились бы ребята из нашего класса, мама, Дядя Степа и, конечно, Алик со своим Жорой: мол, а мы думали, что Аникуша ни на что не способна!

Аверьян Гущин и Цыпленок подошли к двум Бобам. Уставились в карту, которую геологи старательно раскрашивали цветными карандашами.

— Выбрали маршрут? — спросил Аверьян и пытливо посмотрел на Боба Большого. Он давно признал его за старшего и всячески выделял.

— Отмечаем границу простирания.

— Понятно. — Аверьян толстым пальцем зацарапал по бумаге.

Из всех цветов, которыми геологи раскрасили карту, он особенно пристально рассматривал желтый. Желтый, по его понятию, должен был соответствовать золоту.

Бугор курил в сторонке. Его не волновали разговоры геологов, их будущие походы, высоты хребтов, золото и самородки. Он лениво пускал колечками дым изо рта. В эту минуту важнее дела для него и не существовало.

Наши взгляды встретились. Бугор проницательно смотрел на меня. Мне не понравилось его разглядывание, и я торопливо сказала:

— Чай будешь пить?

— Мне налей, Анфиса, второй раз тебя прошу, — обиделся Цыпленков и угрюмо засопел.

— Алешка, смотри, вода плотины рвет, — сказал громко Гущин и раскатисто засмеялся.

В протянутые кружки я разлила чай. Вера вдруг спохватилась и с тревогой спросила:

— А Сергею ты оставила чай? Забыла бы опять, Анфиса, о больном.

— Почему я забыла? — Мне не понравились незаслуженные нападки поварихи. — Ты же заботишься о его питании, а Бугор отвечает за лечебные процедуры! За ним утюг.

Александр Савельевич поднял голову. Я увидела в его глазах молчаливое осуждение и мгновенно ощутила жгучий стыд за свою грубость и резкость. Сколько мне надо учиться, чтобы выдержкой хотя немного походить на него? Я ловлю себя часто на мысли: не осознала до сих пор, что перешагнула порог школы. Петруша предупреждала о сложностях жизни. На уроках Воронец лишь иронически улыбался, считая слова нашей классной руководительницы педагогическим трепом. А порог есть, он ощутим. Шла, шла спокойно и споткнулась. Я понимаю, что начальник партии сейчас фиксирует каждое наше действие и дает ему соответствующую оценку. За мою грубость пятерку не поставит. Поведение хуже быть не может!

Начальник партии повернул голову. Глаза у него темные, вопрошающие. «Александр Савельевич, я исправлюсь. Вы меня не узнаете, — мысленно говорила я. — Вот увидите, Александр Савельевич. Я обязательно исправлюсь». Мне захотелось поблагодарить Дядю Степу. Она познакомила меня с удивительными людьми, фанатиками своего дела, своей работы. Я никогда не думала, что есть такое увлечение!

Прижалась к горячему боку печки. Заставила себя поверить, что скоро конец дождю, снегу. Мы выедем в поле. Начнется настоящая работа.

— Мне не видать счастья. Я поругалась с Виктором, — громко всхлипывала где-то на конце провода Маша Королькова, оглушив меня своей новостью. Я невольно отодвинула трубку от уха, но слова гремели, как выстрелы. — Он не любит меня… я поняла… не любит… Ты слышишь, Аникушкина?

Не вовремя позвонила Маша Королькова. Мне самой тяжело, но я не могла ей об этом сказать, она хотела, чтобы я ее успокоила, обласкала.

— Фисана… Пожалуйста, еще раз съезди на аэродром… поговори с Виктором… сделай для меня…

— Не знаю… не обещаю! — ответила я сухо и подумала: «Мне бы самой в пору с кем-нибудь поделиться своим горем. Кому довериться? Я одна… На Алика нет никакой надежды… Олег?.. Но я его хорошо не знаю… Не нужен нам никакой Кузьма Егорович… У меня был папа… он один в моей жизни… на всю жизнь один…»

В телефонной трубке послышался заливистый плач. Я с трудом сдерживала слезы.

— Маша! — испуганно закричала я, отыскивая глазами свое пальто на вешалке. — Где ты, Маша? Не плачь. Я сейчас приду, мы поговорим… Поеду на аэродром.

Но трубка замолчала. Зря я старательно дула в микрофон и чего-то ждала. Возвращаться в комнату не хотелось. Мне трудно видеть маму, ее заплаканное лицо, упрек на нем. Я ни в чем не виновата. Я ей не судья, но я не могу изменить памяти отца… Не хочу Кузьму Егоровича видеть, сидеть рядом, не хочу находиться с ним в одной квартире!

Осталась на кухне. Прижалась спиной к стене. В школе мне сегодня удалось поговорить с Задворочным. Он тоже решил идти работать. Обрадовался моему предложению. Нас уже шестеро! Позвоню Олегу, пусть не думает, что я забыла о своем обещании. Приведу десять человек! Пусть учит нас специальности, передает свое мастерство.

…Дома у нас уже целую неделю шла «холодная война». Я с мамой не разговаривала, делала вид, что не замечаю ее. Хуже всего пришлось в воскресенье, когда не надо было мне идти в школу, а ей на работу, когда мы остались с глазу на глаз в тесной комнате.

Пора завтракать. Мама не позвала к столу, а загремела посудой. Молча положила мне на тарелку горячую картошку с мясом.

Я смотрела на край тарелки, отрешенно ковыряла вилкой картошку…

— Фисана, нам надо поговорить, — тихо сказала мама.

— Зачем? Не стоит!

— Нельзя быть эгоисткой… Понимаешь?

— Я эгоистка? Да? А больше ты ничего не выдумала? Я эгоистка! Делай как хочешь… выходи замуж, женись… Мне все равно… Мне стыдно за тебя… Обидно за папу… Ты понимаешь? — громко закричала я. Хлопнула дверью и вылетела из комнаты.

Под дверью, подпирая ее плечом, стоял слесарь-водопроводчик Заплетов. Я налетела на него.

— Подслушиваете!

На кухне, как часовые, застыли у своих кастрюль Алевтина Васильевна и толстяк Яковлев. Они быстро переглянулись, вздохнули, внимательно посмотрели на меня.

Зина стирала в тазике Алешкины рубашки. Она стряхнула с рук мыльные хлопья, поправила сбившуюся косынку.

— Шумим? На кухне даже слышно.

— Отстань! — оборвала я Зину и резко отмахнулась рукой. Развернулась на каблуках и направилась в комнату. На кухне не нашлось мне места. Несколько шагов до комнаты успокоили меня. Решила с мамой больше не пререкаться. Надо сосредоточиться. До экзаменов осталось мало времени, а я не выучила даже половины билетов. Так, пожалуй, еще провалишься. Приказала себе не думать о мамином Кузьме Егоровиче. Он и без того уже достаточно испортил мне крови.

Села на диван. Разложила перед собой билеты.

Мама, осторожно смахивая слезы, всхлипывала за столом.

— Ты оскорбила меня, Фисана. Я ухожу к бабушке.

— Я тоже дома не останусь… пойду заниматься в читальню…

— Фисана, ты можешь дуться сколько тебе угодно, но надо нам поговорить… У тебя скоро экзамены… выпускной вечер… Ты же сама сказала — надо покупать белое платье.

— Ничего мне не надо!.. Купи лучше тахту… она нужнее… положишь на нее своего Кузьму Егоровича.

— Анфиса, как тебе не стыдно? — Мама заплакала.

— Ничего от тебя не возьму! Слышишь, не надо мне белого платья! — Я выбежала на улицу. Куда мне идти — не знала. Не могла оставаться на месте, поспешила скорей уйти из дома, на улицу.

Людской водоворот закружил меня, понес по тротуару мимо магазинов, больших и нарядных витрин с зеркальными стеклами.

Около телеграфа стоял высокий парень в широкой кепке с красным шарфом. Жора! Я хотела обойти его стороной, но он заметил меня, остановил, дурашливо растопырив руки, как шлагбаум.

— Алик тебя послал? — спросила я, презрительно сузив глаза и стараясь убежать.

— С чего ты взяла? — Он удивленно свистнул. — Выдумала?.. Твой пижон совсем от рук отбился… Не люблю маменькиных слюнтяев… Ты что нашла хорошего в нем? Не пойму!

— Не твое дело!

— Знамо… А ты чего хлюпаешь? Нос красный, глаза красные… С предками поругалась?

— А тебе какое дело?.. Поругалась… Не поругалась… Лучше скажи, Алика видел?

— Значит, нужен Алик? А ты мне откройся, может быть, я скорей помогу твоему горю… Я ведь жалостливый! — парень попробовал взять меня за руку.

— Отстань, — я откинула его тяжелую руку.

— Не хочешь говорить — не говори… будем молчать! — Жора шагал сбоку чуть сзади меня, тихо насвистывал. Он не обгонял и не отставал.

Постепенно я стала успокаиваться, замедлила шаги. Жора остановил меня вопросом:

— Королева-Несмеяна, ты видела мать Алика?

— Нет.

— Представь, эта толстая маман ругала меня сегодня, что я порчу ее сына. Как тебе нравится? Обидела меня. Это я-то порчу ее сына? Первый товарищ и друг! Я за Алика жизнь готов отдать. Голова у него светлая, как у академика.

— Хорош академик, с физикой не в ладах, — засмеялась я. — Академик выше троек не подымается.

— Мне бы его родителей… таких заботливых… я бы сам академиком стал…

— Жора, а кто твои родители?

— Люди-изверги… мачеха одна чего стоит! Брр! — Он затряс головой.

Жалко парня. У нас с ним, оказывается, одинаковые судьбы.

— Королева, а глаза у тебя на мокром месте! Что все-таки случилось? Ты скажи, может быть, я помогу… Не справлюсь один, с Аликом обмозгуем… Голова у него — палата…

Я остановилась. Пристально посмотрела на Жору. Лицо у него стало серьезным, внимательным. Пропала глупая ухмылка.

— У тебя мачеха… а у меня отчим должен появиться… мама сказала… мы квартиру получили… переезжать должны…

— Дела! — Жора не удержался и громко засвистел. — Понимаю тебя, королева! Хорошего мало… Они все черти рогатые, что мачехи, что отчимы… на первых порах подлизываться будут, а потом зубы покажут! Я знаю!

— Я папу люблю… папа у меня был хороший… Матери отрезала — не хочу видеть Кузьму Егоровича… Ничего мне от нее не надо… Выпускной вечер будет, приду в форме… белое платье пусть не покупает.

— Это ты зря! — сказал Жора заботливо. — Даже в песне поется: в жизни раз бывает восемнадцать лет… На выпускной вечер пойдешь в белом платье. Мы с Аликом это обмозгуем.

— Что обмозгуете?

— Купим тебе белое платье.

— Я не возьму…

— Ты что, чокнутая?.. От матери не возьмет… от нас не возьмет…

— Ну и пусть чокнутая, все равно не возьму!

Глава 5

ГДЕ МОЕ СЧАСТЬЕ?

От каждого дома у нас на сто десятом убегали в разные стороны протоптанные в снегу глубокие канавки. По ним сновали, как челноки, взад и вперед ребята из разных отрядов и партий: вездеходчики, геологи, радисты, завхозы, рабочие.

И, глядя на эти дорожки, я без особого труда узнавала, что непоседливый и беспокойный народ больше всего топал в контору Тюменской геологической экспедиции, на вещевой склад, на почту и в магазин.

В магазине торговала Королева Марго. Так прозвали продавщицу с выпученными, рачьими глазами. Королева Марго всегда сидела, прислонившись спиной к печке, на высоком ящике и грызла семечки.

В поселке давно свирепствовала эпидемия. Но не грипп, а полное безденежье. И хотя магазин поселка был забит товарами, полки его заставлены темными бутылками с шампанским, вермутом, водкой и спиртом, покупателей не находилось.

У прилавка постоянно толкались ребята из других экспедиций и наши парни Лешка Цыпленков и Аверьян Гущин. Они пробовали объясняться в любви Королеве Марго. Но это не трогало скучающую продавщицу. Она невозмутимо щелкала семечки или принималась пудрить синий нос. Доставала из кармана зеркало, изучала свое лицо, изредка вырывала седые волосы. Королева Марго отпускала в долг вино лишь тем из парней, на кого она заглядывалась.

В нашей партии самый красивый и сильный парень — Володька Бугор. Так решили мы, девчонки. В его силе я убедилась уже при приезде, когда он поймал меня на руки. Бугор мне нравился, но влюбляться в него я не думала. Хватит с меня одного Алика Воронцова! Хватит!

Пока я еще не оформлена в штат экспедиции. А когда это произойдет, не представляю.

Лешка Цыпленков, Боб Маленький и Президент каждый день бегали в контору глазеть на доску с приказами.

Наша партия поисково-ревизионная. Так сказал Александр Савельевич. Сокращенно: «ПРП-1».

Дни проходили, а приказа на меня не было. Ребята, как и я, с нетерпением ждали зачисления в штат и мечтали о первом авансе.

Лешка Цыпленков и повариха считали причитающиеся им суточные, полевые и полярные надбавки. Я совершенно не разбиралась в путанице цифр, процентов, но слушала внимательно, боясь что-то пропустить.

Обычно разговор о деньгах первым заводил Аверьян Гущин. Объяснялось просто: он успел побывать в магазине. Потом брал слово Лешка Цыпленков. Он обстоятельно давал разъяснения по заработной плате. Без ошибок перечислял все разряды, тарифные ставки. Удивительно быстро в уме множил и делил трех- и четырехзначные цифры. От него я узнала, что должна получить больше ста рублей!

Я заметила, что Володька Бугор никогда не принимал участия в нашем споре. Смотрел спокойно, прищурив глаза. Нельзя понять: смеялся над нами или жмурился от яркого света и белизны снега. В такие минуты он казался мне старше своих лет, много пожившим и бывалым человеком.

Мы с Олей особенно довольны были Лешкиным расчетом. Если даже ошибался, прощали. Несколько раз вместе с Олей бегали в магазин и выбирали себе обновки. Королева Марго встречала неласково. Выбор наш не одобряла. Но мы с Олей решили назло продавщице купить два красных свитера с петухами, которые нам не особенно нравились.

Ребята не отрывали глаз от полок с товарами, щупали наши покупки, ко всему приценивались, но пока ничего не покупали. Лешка Цыпленков попросил пару желтых ботинок и, щелкая согнутым пальцем по кожаной подошве, громко говорил:

— Получу деньги, куплю себе такие ботинки. Фасонистые. Мне к костюму ботинки новые надо купить!

Вера уговорила нас с Олей купить с получки бутылку шампанского и выпить. Я согласилась. Мне хотелось попробовать шампанское. Его я должна была пить на школьном балу.

Веселый вечер в жизни нашей

Запомним, юные друзья:

Шампанского в стеклянной чаше

Шипела хладная струя.

…Каждую субботу к клубу пробивали новую дорожку. За неделю ее потом переметало ветром, заносило снегом, но любители кино и танцев в положенный день снова растоптанными валенками крошили снежную целину.

Клуб в поселке маленький, тесный. Всего три комнаты. Но какой-то шутник масляной краской на стене начертил указатели и развесил фанерные таблички: «Буфет», «Библиотека», «Зрительный зал».

Буфета нет и в помине. На дверях библиотеки висит огромный замок. Трудно представить, какие книги спрятаны за толстой, обитой железом дверью.

В зрительном зале горячо дышала жаром печка — большая бочка из-под солярки. Посередине сбились затертые скамейки.

— Сегодня кино! — однажды ворвавшись с улицы, громко закричала вертушка Оля. Она принялась ладошками оттирать примороженную щеку. Подлетела к Вере, растормошила ее: — Вставай, соня! Сегодня суббота. Кино привезли.

Вера торопливо принялась одеваться. Ополоснула лицо чаем из моей кружки.

— Верок, попей чайку! — сказала я.

— Некогда!

На середину комнаты выполз обтертый чемодан — хранитель всех нарядов поварихи. На койку полетели платья и блузки. Сборы в кино доставляли поварихе всегда много хлопот. Она торопливо принималась что-то укорачивать или лихорадочно перешивать.

Оля заняла место у подоконника. В руке оказались зеркало и огрызок черного карандаша. Она старательно подрисовала брови. Потом попудрилась и подкрасила губы.

Радистка старше меня на три года, но держится уверенно, самостоятельно. Не кичится своими знаниями и не любит поучать. Учебник по радиоделу — ее любимая книга. С ним она никогда не расстается.

Мне трудно понять, почему девчонки так волновались перед каждым киносеансом. Мне все равно, какую картину привезли. Интересно пройтись лишний раз по поселку, повеселиться. Глядя на подруг, как они старательно готовились в кино, я хмурила брови. Но моей выдержки хватало всегда ненадолго. Через минуту я принималась барабанить в стенку к ребятам.

— Кино приехало!

— Денег нет! — басил Лешка Цыпленков. Он первый отзывался на стук, не понимая и не догадываясь, что нам, девчонкам, приятней услышать голос Бугра.

Пробежав по коридору, я оказалась перед комнатой Сергея. «Надо заглянуть к геологу, может быть, в кино пойдет?» — подумала я. Постучала, но никто не ответил.

— Дрыхнет, наверно! — в сердцах пробормотала я и хотела уйти. Болезненный стон остановил меня на пороге. Натыкаясь в темноте на койки, отыскала спящего. Откинула клапан спального мешка. Пальцы коснулись потного лица.

— Пить!

— Сейчас, — испуганно прошептала я. Чиркая и ломая спички, чтобы зажечь керосиновую лампу, заметила, что руки мои дрожат.

— Пить!

Спичка догорела и обожгла пальцы. Я замахала рукой. Стекло вырвалось и упало на пол, рассыпаясь на мелкие кусочки. Очистила нагар с фитиля. Красный огонек быстро проглотил сухую палочку, перебрался на шнурок. Потянул керосин и ярко разгорелся. Я выкрутила фитиль, и длинный шлейф черной копоти пополз к потолку.

Сергей терпеливо ждал. От тусклого света под глазами легли черные тени, зрачки лихорадочно блестели. Я успела заметить, что он похудел. Скулы заострились. Черная щетина подчеркивала нездоровую синеву лица. Меня поразили сухие, растрескавшиеся губы.

Я принесла из кухни чай, который остался в кружке. Пока Сергей пил, стуча зубами о край кружки, я мучительно думала: «Слышал ли он, как я его обругала».

— Принести еще?

— Спасибо. Достань из мешочка таблетку. Я сейчас приму и засну.

— Вы слышали, как я вошла?

— Нет.

— Вера приходила?

— Не знаю.

Я в упор смотрела в глаза геологу: он говорил правду, не лгал. Хорошо, что он ничего не слышал.

Лампа начала сильно коптить. Я подвернула фитиль. Когда шевельнулась, за мной качнулась тень и шагнула к середине комнаты.

Таблетку протянула в темноту. Руки встретились. Пальцы у Сергея влажные и горячие.

— Принести чаю?

— Спасибо. Я скоро засну. Принял снотворное.

— Я посижу.

— Не надо, Анфиса. Ты иди в кино. Какую картину привезли?

— Не знаю.

— Иди, посмотришь, а потом мне расскажешь. Уйдем в поле, забудешь, что на свете существует кино, есть театр, метро. Не один месяц будем вышагивать по маршрутам, лазить по горам.

— Вам нравится такая работа?

— Люблю.

— Я первый раз буду в экспедиции.

— Это хорошо… полазишь по горам… камни полюбишь!

— Не знаю.

— Полюбишь… Работа интересная… захватит… на всю жизнь… А сейчас отправляйся в кино.

— После кино зайду, — сказала я и смутилась, впопыхах я наговорила много лишнего. — Вера зайдет… мы вместе с ней… зайдем… я все расскажу… она должна была навестить вас.

…Киномеханик в большой лохматой заячьей ушанке показывал «Девчат». Лента все время рвалась. Я не следила за картиной и с беспокойством думала о Сергее, не могла слышать веселый смех сидящей рядом Веры. Как она могла бросить геолога одного. Почему она смеется?

Я снова ехала на аэродром разыскивать летчика Виктора Горегляда.

Над березами с черными галочьими гнездами пронесся самолет. Деревья, как по команде, затрясли голыми вершинами. Меня обдало пушистым снегом.

В рубленом домике знакомой мне уже проходной жарко. Перед открытой дверкой чугунной печки на коленях стоял солдат. Подкладывал дрова. Молодой лейтенант с красной повязкой на рукаве сидел за столом и читал книгу.

Я осторожно постучала в стекло форточки. Солдат прикрыл дверку печи и вышел ко мне. Офицер поправил портупею, встал из-за стола и с интересом посмотрел.

— Слушаю вас! — Маленькая форточка распахнулась и стукнула по стене.

У меня сразу вылетели из головы все заранее приготовленные слова. Я уставилась на офицера, старалась вспомнить, зачем я приехала, что мне здесь надо.

— Я лейтенанта ищу. Горегляд мне нужен. Виктором его зовут.

— Сейчас узнаю, где он, — сказал офицер и нахмурил брови, чтобы придать своему лицу больше строгости. — Как передать, кто спрашивает?

— Знакомая. Одна знакомая из Москвы. Он мне нужен по важному делу. Так и передайте. Я из Москвы к нему приехала.

— Горегляд сейчас летает, — задумчиво произнес солдат и улыбнулся мне, чтобы я простила неосведомленность офицера.

— Точно, сейчас у их эскадрильи полеты. Придется вам в другой раз приехать… Можете написать… Я передам записку.

— Я буду ждать.

Моя настойчивость понравилась офицеру. Иначе бы он не стал мне все так подробно объяснять.

— После полетов у нас комэски… Ну, понимаете, командиры эскадрилий проводят всегда разбор полетов… Лейтенант сегодня не скоро освободится.

— Я буду ждать.

Стемнело, когда в проходной появился незнакомый молодой летчик.

— Что случилось? — с тревогой спросил он.

— Вы Горегляд?

— Лейтенант Горегляд.

— Маша хочет вас видеть. Ей очень плохо.

— Маше? Подождите, попробую отпроситься.

Мы вместе с лейтенантом Гореглядом ехали в ночной электричке в Москву.

— А я вас знаю… Маша мне много о вас рассказывала, Анфиса. Я домой к вам заходил, хотел поблагодарить…

Я смотрела на открытое, волевое лицо летчика и думала: «Маша дурит. Ведет себя, как девчонка… Этот человек не обманет… Мне бы такого друга!».

Через порог кухни с трудом перешагнул Сергей. Болезнь согнула геолога. Старик стариком. Лицо бледное, темные полукружья залегли под глазами. Скулы торчат, подбородок заострился.

— А у тебя хорошо, — сказал он, немного передохнув, тихим голосом и протянул руку к красным кирпичам. — Тепло как! Обжилась, вижу, ты. Полку для посуды сколотила.

— Полка — работа Бугра. Он мастер.

— А мне ничего не сказал. Ты не против, если я немного погреюсь?

— Грейтесь, пожалуйста, — отвернулась я и принялась рубить мороженую оленину. Посмотрела бы на меня мама или Дядя Степа. Я стала заправским поваром. Топором орудую не хуже любого мясника.

Геолог прижался спиной к печке и открыл потрепанную книгу. На меня он уже не обращал никакого внимания, словно я не существовала, не двигалась, не стучала топором, не вскрывала ящик с макаронами. Изредка поглядывала на Сергея, удивляясь, что может сделать болезнь с человеком. И зачем он поехал в экспедицию? Пожалела.

Занятая своими делами, не заметила, как появилась Вера.

Повариха посмотрела на меня подозрительно, подошла к Сергею, заглянула в книгу.

— Можно посмотреть?

Он показал обложку.

— «Молодая гвардия», — протянула разочарованно Вера. — А я думала роман про любовь.

Сергей удивленно посмотрел на Веру, но ничего не сказал.

Вера загадочно усмехнулась. Ее толстые губы сложились в улыбку:

— Про любовь интересно читать.

— Фисана, а ты как думаешь?

Своим вопросом геолог застал меня врасплох. Не сразу сообразила, что ему отвечать. Наверное, не удастся сразу высказаться, но я люблю героев-молодогвардейцев Олега Кошевого, Улю Громову, Сергея Тюленина и Любу Шевцову. Я всегда им завидовала. Опоздала родиться, а то бы тоже воевала. Стала бы снайпером, как Людмила Павличенко, или подымала в ночное небо бомбардировщик, как Марина Чечнева, или стала бы санитаркой, как Валя Токарева.

Мне книга о молодогвардейцах слишком дорога, чтобы спорить о ней, делиться своими сокровенными мыслями. Я всегда поражалась храбрости комсомольцев. В войну они показали себя настоящими героями. Такая ли я на самом деле комсомолка?

Промолчала и ничего не ответила геологу.

— Вот видите, Сергей, Анфиса на моей стороне, — громко захлопала в ладошки повариха. — Ты согласна со мной, Анфиса? Правда?

Надо все-таки защищать своих любимых героев, и я не сдержалась:

— Ты не читала книгу. Лучше сознайся!

— С чего ты взяла? — щеки Веры покраснели, засверкали глаза. — Разве ты забыла, что эту книгу мы проходили по школьной программе? Ты должна лучше меня помнить: только закончила школу. Может быть, ты лишь прошлась по коридорам?

— Не ругайся, не нужно, — примирительно сказал Сергей. — Каждый имеет право на свое суждение. Но я так и не слышал твоего мнения, Анфиса?

— Хорошая книга, я ее люблю.

Вера разозлилась и презрительно посмотрела на меня. Уходя из кухни, сильно хлопнула дверью.

Наступило долгое молчание. Сергей скрипел ящиком, удобно пристраиваясь спиной к печке, вздыхал.

Глупая стычка с поварихой вывела меня из себя. Неужели Вера догадалась, что я не закончила десятилетку? Сказала издевательски: «прошлась по коридорам». Если разобраться, то она права. Аттестат не получила. На завод не пошла. Я со своей фантазией залетела слишком высоко, а на поверку оказалась самой обыкновенной девчонкой. Мало ли о чем можно мечтать. Но все мечты надо подкреплять делом. А чем я могу похвалиться? Даже настоящего товарища не смогла выбрать. Увлеклась Аликом Воронцовым. А он дрянь. Петруша оказалась куда зорче меня и дальновидней. Зря я на нее обижалась!

Я в новом коллективе. В нашей партии — взрослые люди, намного старше меня, еще несовершеннолетней. Мало мне приглядываться к ним — надо у них учиться, набираться уму-разуму. Александр Савельевич — добряк из добряков. Не за это ли его полюбила Дядя Степа. Интересные люди два Боба — Боб Большой и Боб Маленький. Один без другого никуда. Водой не разольешь. Не разобралась пока в Президенте. Он или очень умен, или бесконечно глуп. Упорное молчание не признак гениальности! Володька Бугор, Аверьян Гущин и Алешка Цыпленков — тоже не простые орешки. Попробуй раскусить и узнать до конца каждого.

Аверьян Гущин жаден, я в этом сумела убедиться. При мне Цыпленков попросил у него как-то кусок рога на ручку для ножа.

— Лучше не проси. Сам бы достал. У меня все рассчитано. Буду делать сувениры. Привезу с Севера.

Слово какое откопал — сувениры. Мог просто сказать — на подарки надо…

— Печка прогорела, Фисана! — Голос геолога вернул меня к действительности.

— Сейчас подложу.

— Надень телогрейку, — остановил меня в дверях Сергей. — Сегодня холодно. Еще простудишься.

— Я закаленная.

На улице мороз обжег мои открытые руки. Я стремительно вбежала на кухню, бросила к печке замерзшие поленья, и они звонко застучали, ударяясь друг о друга.

— Мороз не сдает, — сказал геолог. — Поняла, какая весна на Севере? Когда тепла дождемся? Скорей бы в поле, засиделись.

— Вы разве поедете?

— А ты как думаешь? А зачем тогда я здесь? Поправлюсь. Радикулит во время настоящей работы отпускает. Выйдем в поле — буду здоровым!

Разговор незаметно перешел на геологическую тему. Сергей оживился. Я старалась не перебивать его, жадно слушала неторопливый рассказ об образовании Земли и происходящих в ней процессах. Тихо потрескивали дрова в печке, а Сергей все рассказывал и рассказывал.

Мы не заметили, как стемнело и к окну подступила чернота. Намерзший лед посинел.

— Сумерничаете? — не без ехидства спросила Вера, вдруг появившись на кухне. — Анфиса, ты забыла, что должна ужин готовить?

Я могла одернуть повариху, накричать на нее, но сдержалась. Я жила рассказом геолога, он звучал, как чудесная сказка, увлекательная и захватывающая:

«Понимаешь, глубокие сбросы образовали мощные хребты архейских цепей. А потом по трещинам и разломам подымались зеленокаменные лавы. А горящие растворы несли тяжелые металлы. Они попадали в складки и отлагали сернистые соединения свинца, серебра и меди. А уже молодые палеозойские моря заливали низины. Вокруг продолжались грозные процессы разломов».

Я повторяла про себя непонятные слова, старалась в них разобраться и хорошо запомнить.

«Вдоль современного берега Скандинавского полуострова нарастали горные хребты Каледонских гор, а на востоке вздымался Тиман и зарождались первые складки мощного Уральского кряжа».

— Ты что, заснула, Анфиса? — резко спросила Вера и потрясла меня рукой за плечо. — Я тебе второй раз уже говорю: время ужинать, а ты даже ничего не приготовила.

Я не ответила. Я еще не понимала сама, что происходит со мной…

В коридоре раздался громкий телефонный звонок. Я быстро сняла трубку:

— Я слушаю!

— Анфиса, мне купили белое платье к выпускному вечеру, — радостно сообщила Зоя Сергеева. Я представила ее улыбающееся, довольное лицо. — Приезжай, я покажу тебе. Ты приедешь?

— Нет.

— А у тебя есть платье?

— Нет пока у меня белого платья. Ты меня извини, что-то болит голова.

И я резко повесила трубку. Вопрос Зои Сергеевой расстроил меня. Не будет у меня белого платья. Я же поругалась с мамой, не захотела, чтобы она купила его.

Я представила Зою Сергееву и других своих школьных подруг в белых шелковых платьях и в белых туфлях. На руках у них белые перчатки. Вот они, счастливые, кружатся в вальсе. А мне не придется пойти на бал. У меня нет платья. Об этом, кроме Жоры и мамы, никто не знает.

— Белое платье ищешь? — спросила соседка Зина Кузнецова, останавливаясь около телефона. — Счастливая ты, Анфиса! А я уже забыла, когда танцевала на школьном балу. Кажется, давно-давно… сто лет назад… А знаешь, у меня белое платье осталось после свадьбы… Так и висит без толку в шкафу. Ты примерь, не подойдет ли тебе?

— Сейчас можно? — я чуть не задохнулась от волнения.

— Идем… Славика нет… Ушел париться в баню… Попробуй конфеты. Славик вчера принес целую коробку… Забыл он… пришлось мне ему напомнить: была вторая годовщина нашей свадьбы. Сходил в магазин, купил конфет, бутылку вина… Мы с ним немного выпили. Хочешь, угощу конфетами?

— Нет. Лучше платье покажи, — сказала я, сгорая от нетерпения.

Зина достала из гардероба белое свадебное платье. Я осторожно дотронулась до шелка, не веря еще своему счастью. Все же настанет день, когда я войду в школу в таком прекрасном платье, расшитом блестками и круглыми горошинами жемчуга.

Платье оказалось свободным и немного длинным. Но все равно, я сразу в нем преобразилась, стала красивой.

— Надевай туфли, — настаивала Зина. — Платье надо мерить всегда в туфлях. Сразу вид другой. Да ты не вертись! Сейчас подошью подол платья.

Я оттолкнулась ногой и закружилась на одном месте. До чего же я сейчас красивая! Посмотрел бы на меня сейчас Алик!

— Зина, продай платье, — сказала я тихо, ласкаясь к соседке, гладя ее рукой по плечу. — Я потом тебе деньги верну, когда начну работать.

— Я не знаю, надо посоветоваться со Славиком, а то будет ругаться… А платье мне не нужно.

— Ты спроси.

— Ладно, — Зина вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Зина, что с тобой? Обиделась? Я ничего не сказала, только попросила продать платье. Мне оно так нужно для выпускного вечера!

— Не обиделась я совсем… Завидно стало… Ты счастливая.

— А разве ты не счастливая? Разве Славик не любит тебя?

— Любит… Ты пойми меня… Вспомнила наш школьный бал. Я никогда уже не буду танцевать на школьном балу… не будет мне семнадцати лет… Жизнь моя определилась… А у тебя все еще впереди… Главное, не споткнись… Парня выбирать будешь — лучше смотри… Парень светиться должен, как фонарик, за собой вести… Думала, Славик у меня такой… Ан нет… Оказался человеком без больших интересов. Телевизор да футбол только у него на уме… Ошиблась я… Выходит, такое уж мое бабье счастье…

Я с удивлением слушала болтушку Зину. Значит, не все хорошо и гладко у нее в семье!

— Анфиса, — решительно сказала Зина незнакомым голосом и топнула ногой. — У нас, баб, глаза на мокром месте. Чуть что — слезы. А слезы не помогают, еще больше душу травят. А платье я тебе не продам… Примета есть такая: с чужого плеча переходит и чужое счастье. Ерунда все… Не верю я никаким приметам, но не хочу, чтобы ты повторяла мою жизнь… Она должна быть у тебя своя, и счастье должно быть у тебя свое…

Нет, в Москве меня обошло счастье. А здесь?

Глава 6

РАБОЧИЕ РУКАВИЦЫ, РАБОЧАЯ СПЕЦОВКА, РАБОЧИЕ САПОГИ

— Девчонки, приказ висит! — Лешка Цыпленков ошалело ворвался утром в нашу комнату и, топоча валенками, дурашливо прыгал и кружился на одном месте в узком проходе. Опрокидывал койки-раскладушки, сбрасывая спящих девчонок на пол. — Приказ, сони-тетери! Вера, Ольга, просыпайтесь, приказ! Аникушкина, скорей одевайся! Тебя особенно касается.

В спальных мешках мы катались по полу, смешно взбрыкивая ногами. Торопливо старались сбросить меховые и ватные покрышки, как будто от быстроты действия зависела вся наша дальнейшая жизнь.

— Цыпленок, отвернись, дай одеться! — закричала Вера, закрываясь спальным мешком.

— Бойтесь петухов! А я только… — Лешка заразительно засмеялся, блестя мелкими зубами, и озорно запел: — «Цыпленок жареный, цыпленок пареный, цыпленок тоже хочет жить!».

Через две минуты комната опустела.

Лешка летел впереди нас к конторе геологической экспедиции по разбитой, натоптанной дороге. Трудно вспомнить, сколько раз в течение дня каждый из нас появлялся в маленьком домике с замороженными окнами, чтобы поглазеть на черную доску, на которой вывешивали приказы.

У доски ребята устроили свалку. Подпрыгнув, я увидела из-за плеча Президента свою фамилию. Мне самой захотелось пощупать тонкий лист папиросной бумаги, вчитаться в отпечатанные на машинке строчки.

Наконец, удалось протиснуться к доске, и мой палец пополз по строчкам.

«Зачислить Аникушкину Анфису Петровну в поисково-ревизионную партию Тюменской геологической экспедиции рабочим второго разряда. Основание: собственное заявление».

Дважды я прочитала несколько строчек приказа. Наверное, никогда бы не отошла от доски, если бы меня не оттеснили.

— В два часа в кассе получаем деньги, — гремел над ухом возбужденный Лешка Цыпленков, — а сейчас на вещевой склад экипироваться, а кто не понимает, по-простому — прибарахляться.

И снова верховод Лешка мчался впереди. На этот раз к приземистому деревянному зданию, занесенному снегом по самую крышу. В руках у Цыпленкова ведомость, которой он призывно взмахивал, словно знаменем.

Я не сразу заметила, что в нашей ревущей толпе, взволнованной появлением долгожданного приказа и новизной ощущений, не оказалось Володьки Бугра. Неужели проспал? А вдруг заболел? Я хотела узнать у ребят, но толстушка Вера отвлекла меня:

— Анфиса, как ты думаешь, меховые комбинезоны нам дадут?

Я не успела ответить. Цыпленков ожесточенно дубасил кулаком по толстой двери склада. Развернулся и нетерпеливо заколотил валенком по мерзлым доскам.

— Кто там грохает?

Распахнулась скрипучая дверь. Но за ней не оказалось ожидаемого тепла и печки, которая здесь в любом доме.

— Здорово, Архипыч! — Лешка затряс руку кладовщика в толстой варежке. — Приказ подписан… Я говорил, будет полный порядок!.. Собирай нас в путь-дорогу!

Кладовщик, угрюмый мужчина с рыхлым небритым лицом, не выразил особого восторга, придирчиво и недружелюбно оглядел каждого из нас.

— Эва, вымахал! — Архипыч снизу вверх посмотрел на Боба Большого. — Седьмой рост. Дефицитный…

— Седьмой! — нахмурив брови, ответил Боб Большой, не понимая, как кладовщик быстро определил его рост с первого взгляда.

— Пятьдесят четвертый размер?

— Пятьдесят шестой!

— Эва, детинушка! — Кладовщик перед самым носом Лешки Цыпленкова хлопнул перекладиной. — В склад посторонним входить нельзя. Ясно написано. Люди грамотные, читайте.

— Разве я посторонний, Архипыч? — удивился Лешка, стараясь дотянуться рукой до кладовщика. — На Красноярской ГЭС в передовиках ходил. Ты в газетах должен был читать.

— А мне без надобности читать, давай ведомость, баламут. — Кладовщик оседлал нос очками. — Горным рабочим рукавиц — двенадцать пар, спецовок — шесть, сапог — шесть пар; геологам летных курток — четыре, резиновых сапог — пятнадцать пар, штормовок с брюками — четыре. Все!

Вера дернула меня за рукав и, обжигая горячим дыханием, зашептала:

— Слышала, ребятам и геологам летные куртки дают. А мы с тобой разве не люди? Почему нас нет в списке?

На стойку рядом с ведомостью на получение спецовок и комбинезонов лег разграфленный лист бумаги.

— Аникушкина? Есть? — строго выкрикнул Архипыч и критически посмотрел на меня. — В клеточке, детка, расписывайся. Получай две пары рабочих рукавиц, рабочую спецовку и рабочие сапоги.

Я нашла нужные клеточки. Поставила, волнуясь, в каждой свою подпись с одинаковыми завитушками. Отошла в сторону и принялась разглядывать большие брезентовые рукавицы. Они не гнулись, точно их вырубили из стального листа. Вспомнила, что в таких рукавицах работали каменщики, грузчики, сцепщики вагонов на железной дороге. Первый раз узнала, что называются они рабочими рукавицами!

Черная ватная куртка с накладными карманами и брюки не вызвали у меня большого восторга. Одежда мужская, просторная, ее надо мне перешивать.

— Аникушкина, а ты почему не примеришь обновку? — удивилась Ольга, одергивая полы куртки. — Симпатичные комбинезоны нам выдали. — Она вертелась перед нами. — Как сидит? Хорошо?

Вера разглядывала свой костюм, насупив брови, и не собиралась мерить.

Боб Большой сосредоточенно мерил одну летную куртку за другой. Стоял треск, лопались нитки, куртки не лезли на его широкие плечи.

Архипыч смотрел на геолога скучающим взглядом, совершенно безразличный ко всему происходящему.

— Тащи сорок четвертый размер! — неожиданно сказал Боб Большой и весело поглядел на кладовщика. Быстро вытер ладонью вспотевший лоб.

Архипыч подошел к геологу, стараясь понять, не вздумал ли он над ним пошутить.

— Боб, ты попросил куртку сорок четвертого размера? — хлопнул товарища по плечу Боб Маленький. — Или я не расслышал?

— Правильно, Боб. Ты не ошибся. Переходи на прием. Такой размер меня устраивает. Я расписываюсь за куртку Александра Савельевича, а ты поставь крючок за Серегу. Понял?

— Смутно.

— Поймешь. Оля, иди сюда! — громко позвал Боб Большой радистку. Протянул ей свою куртку. — Носи, кнопка! Твой размер. Сорок четыре, второй рост.

— А ты… вы? — растерялась Оля, хлопая большими, пушистыми ресницами. Она поочередно прикладывала ладони к горячим щекам, словно хотела остудить их.

— Я не мерзляк, правда, Боб? — сказал Боб Большой. — А потом, кнопка, старшим вопросы не задавать. У меня есть старая куртка. С собой привез.

Я с любопытством смотрела на Боба Большого, хотела понять, что он нашел в радистке, почему вдруг сделал такой жест. Пока ничего не понимала. Ольгу нельзя назвать красавицей. Вера нравилась мне больше. Толстушка представительна. Она приятнее и женственнее. А большие серые глаза и улыбка делали ее просто красавицей.

Вера растерянно посмотрела на Олю. Отвернулась от спецовки, которая перестала ее интересовать.

— Не расстраивайся! — Я обняла подругу и стала тормошить ее, чтобы развеселить. Но повариха стояла с каменным лицом, покусывая губы. В уголках глаз поблескивали слезы.

Лешка Цыпленков усердно занимался собой. Он продолжал мерить разные спецовки, как девчонка-модница. Черные он забраковал, и они лежали в стороне, а стал выбирать синие. Словно невзначай пододвинул к себе штормовку.

Со склада мы с Верой молча возвращались домой. Я старалась представить себе Боба Большого рядом с маленькой и хрупкой Олей: он — телеграфный столб, а она — тростиночка. Мне захотелось вспомнить, когда я видела их вместе. Боб Большой поступил так неожиданно.

Пока мы с Верой шли, нам навстречу летели звонкие удары по железу. По дороге я вспомнила о Бугре.

— Вера, ты Володьку случайно не встречала?

Но подруга не ответила. Видно, была занята своими мыслями или не услышала мой вопрос.

Удары по железу нарастали, становились все громче и тяжелее.

— Вечевой колокол повесили! — сказала я. — Держи, Верок, выше нос. Стоит из-за куртки так расстраиваться.

— А тебе не обидно? Молчишь! Ты, видно, скрытная.

Перед домом на бревне сидел Володька Бугор и бил молотком по лопате. Мы с Верой остановились. Бугор, нахмурив брови, отрубал зубилом углы.

— Привет, рабочий класс! — громко сказал Володька и два раза подряд ударил молотком. — Горный рабочий второго разряда Анфиса Аникушкина, ты выбрала себе лопату?

— А разве лопаты надо выбирать?

— Надо, дите, надо! Работать кто будет за тебя? Дядя? Папочка приедет из Москвы?

— Папа у меня умер.

— Не знал… Ты не обижайся… Нам придется канавы копать. Зададут геологи — убейся, а доходи до коренных пород. Знаешь, как эта лопата называется?

— Лопата.

— Подборочная. Подбирать ею надо, зачищать… А есть и другие: штыковая, саперная, садовая. Много разных. Нам с тобой придется вкалывать. Не песочек копать, а с камушками играть. Одни ручками нянчить, а другие лопатой подбирать, а третьи взрывать! Выберешь себе лопату, я ее тебе тоже обрублю.

— Сделай, пожалуйста.

— Придется, если сам назвался.

— И мне, Володька, лопату обкромсай. Я сейчас выберу, — попросила Вера, посылая очаровательную улыбку парню.

— А тебе зачем эта игрушка?

— Буду работать.

— Нет, дорогая, ты обеды должна варить.

— Анфису назначили вместо меня. Она ресторанные блюда умеет готовить.

— Не лучше тебя. По приказу ты повар, а мы с Анфисой — рабочие! Сам читал.

Вера закусила губу и покраснела от обиды.

— Верок, зря ты обиделась, — успокаивал ее Бугор, — ну и чудачка. Дам тебе лопату. Не хочешь стоять у плиты, ковыряй с нами. Я тогда в повара подамся. Тряхну стариной. Только ты мою лопату Цыпленкову не отдавай. Трепачей я не люблю. Он за дядиной спиной хочет в рай въехать. Не выйдет!

— Почему ты решил, что я подарю ему твою лопату?

— Из сострадания. Женщины все жалостливые.

— Мы спецовки получили, — похвалилась я. — Владимир, а ты почему на склад не явился?

— Думаешь, тебе лучшие рукавицы достались? Я давно заметил, что рукавицы и спецовки из бостона не шьют. Успею еще получить, никуда не денется. Уголь должны привезти в кузницу. Александр Савельевич просил меня штыри для крепления палаток наковать.

— Разве нельзя нарубить деревянные колышки? — спросила я. — Хочешь, я тебе помогу? Я ставила палатку.

— Образованная… О Москве забудь. Здесь одни камни. Выедем в поле, сама поймешь!

Спокойная мудрость Володьки Бугра успокоила меня. У него важнее дела, чем получение спецовки и рукавиц. Я поняла, что он не один раз бывал на Севере в экспедициях.

Попробовала копать обрубленной лопатой. Острый нос легко срезал подтаявшие куски снега и льда.

— Ручка для тебя длинна, — сказал Бугор, поправляя шапку. — Отрежу потом по росту.

— Спасибо.

Я почувствовала на себе пристальный взгляд Бугра.

— Не люблю, когда так смотришь!

— Как?

— Сам знаешь!

Володька закрыл глаза руками. Глухо сказал:

— Ладно, чуднуля.

…Удивительно долго тянулось время до обеда. Ольга вертелась в летной куртке перед зеркалом. Один раз она даже вывернула ее наизнанку. Прошлась передо мной и Верой в белой цигейковой шубке.

Мне тоже захотелось иметь такую куртку. Представила, как удивились бы в Москве знакомые ребята, если бы увидели меня. Вытаращил бы глаза Алик Воронцов. Но почему я вспомнила о нем? Он для меня перестал существовать.

— Девочки, я немного ушью, — щебетала Ольга. — Правда, надо забрать складки в талии? — Она быстро принялась за работу, вооружившись иголкой с ниткой. После каждого нового шва надевала куртку и прогуливалась по комнате.

— Анфиса, посмотри, так лучше? Вера, как ты думаешь?

Я не ответила радистке. Вера угрюмо молчала, делая вид, что увлечена зачитанным «Огоньком».

— Лучше, лучше! — сказала я запальчиво. — Ольга, тебе не кажется, что ты кое-кого дразнишь? Посмотри на Веру.

— Я дразню? С чего ты взяла?

— Должна сама понять.

— Анфиса, я пойду залью картошку! — Вера выбежала из комнаты.

— Ольга, я на твоем месте извинилась бы перед Верой.

— А что я ей сделала?

— Ты ее расстроила.

— Я? Ты, Анфиса, сочинительница! — Радистка не могла оторваться от маленького зеркала. Она то подымала воротник летной куртки, то снова опускала его. — Я при чем? Боб Большой мне куртку подарил. Мог отдать тебе или осчастливить Веру, а он взял и выбрал меня. В чем моя вина? Ну, скажи?

— Он в тебя влюбился.

— Дурочка ты, Анфиса. Борис женатый… точно знаю… потом он геолог, а я кто?

— Радистка.

— Нашла, чем удивить… Три месяца побарабанила на ключе — радистка. Кончим работу в поле, сдам куртку на склад… Если Боб Большой заплатит за нее, куртка будет моей… Но с чего бы ему зря сорить деньгами? Куртка у меня, и я буду ее носить… пусть греет.

Мне пришлось еще раз убедиться, что Ольга, как и Володька Бугор, знала куда больше меня и житейски умнее. Ольга мало рассказывала о себе. Родилась в Тюмени, окончила два года назад курсы радистов. Один раз плавала на пароходе по Оби. Ей двадцать три года…

Я отправилась на кухню. Надо помочь растапливать печь и готовить обед. Веры на кухне не оказалось, и меня это напугало. Надо было ее отыскать, но я решила дать ей самой успокоиться.

«Почему Вера решила, что я умею готовить ресторанные блюда? — подумала я. — Сегодня будет суп с макаронами. Хорошо заправить сушеными белыми грибами. Но их нет. Можно и не искать в ящиках и пакетах. Пожарю больше лука, положу лавровый лист. Помню, так готовила мама. Обеды у нее выходили не хуже ресторанных и получались всегда вкусными».

Занятая у печки, я забыла, что в два часа надо идти получать зарплату.

Мимо окна, громко разговаривая, прошли, обнявшись Лешка Цыпленков с Аверьяном Гущиным.

— Анфиса, ты почему не получила зарплату? — открыв рывком дверь в кухню, спросил Цыпленков. — А с первого аванса причитается! Закон здесь такой.

— Причитается! — повторил Аверьян, довольный и веселый.

— Слышала, Анфиса, по отчеству Петровна? Я рабочий второго разряда, Аверьян рабочий второго разряда, ты рабочая второго разряда. Может, выпьем за работяг?

В открытой двери стоял Александр Савельевич. Когда он появился, я не заметила. Растерянно смотрела на начальника. Что он подумает обо мне?

— Мы лучше выпьем все перед ужином, — глуховато сказал Александр Савельевич. — Я попросил, чтобы купили бутылку вина. Выпьем за поле, за удачный сезон! — Серые глаза Карабутенко потемнели.

Он больше ничего не сказал, спокойно прикрыв за собой дверь.

Я зло посмотрела на Лешку Цыпленкова.

— Уходите из кухни. Кто вас звал? Я вас не приглашала.

Ребята ушли. Долго еще я не могла успокоиться. Как назло дрова прогорели в печке, а мокрые поленья не разгорались.

Я взяла топор и принялась за работу.

В кухню вошел Володька Бугор.

— Это ты? Представь, не ждала. Цыпленков с Аверьяном тоже заявлялись!

— Подожди, Анфиса! Успеешь еще накричаться! — Володька сильно дернул меня. — Я деньги получил. Понимаешь? Спрячь, пожалуйста. Буду просить, не давай. Хочу свою натуру проверить. Подлецом буду, ударь по морде!

Я не успела ничего ответить. Дверь загремела. Чувствовала, мне надо извиниться перед Бугром, рассказать, что разозлило меня. Он должен знать, что я осрамилась перед Александром Савельевичем. Если ребят приняли в отряд просто, то меня с испытательным сроком. Правда, в приказе так не написано. Степанида Ивановна устроила меня в экспедицию. Я должна стать человеком. Испытательный срок начался, а когда он кончится? Разве непонятно, почему я Детский сад? Другого имени у Александра Савельевича для меня нет.

«Пора тебе, Анфиса, поумнеть. Ты ведешь себя, как девчонка, думаешь, что все понимаешь в жизни, а делаешь одну глупость за другой. Володька Бугор — чудесный парень, а ты обругала его зря. Он пришел, чтобы излить душу, а ты оттолкнула его. Анфиса, Фисана, ну и дура же ты! Володька принял тебя за взрослую. Думай, что делать с чужими деньгами?».

Я старательно пересчитала деньги Бугра. Первый раз вышло сто десять рублей. Но я не поверила в свои математические способности и повторила операцию еще раз.

Неторопливо оглядела тесную кухню, заставленную ящиками, мешками с сухарями. Положила деньги в стеклянную банку с лавровым листом.

В дверь постучали.

— Кого там несет? — спросила я грубо, думая, что снова вернулся Лешка Цыпленков с Аверьяном Гущиным.

В приоткрытую дверь сначала влез большой зеленый фанерный чемодан, а потом протиснулся незнакомый парень в серой кепке. Красные обмороженные уши у него горели, как два большие помидора.

Парень поставил чемодан и принялся оттирать руками лицо.

— У нас, в Ленинграде, тепло. Мне поисково-ревизионную партию надо. Целый час ищу. Ты не знаешь, где они стоят? Сказали, в третьем доме.

— К нам попал.

Парень шмыгнул носом, завертел головой.

— Суп лавровым листом заправляла?

— Да.

— Люблю суп с макаронами и лавровым листом… Вездеходчик я. Должен вас возить. Уразумела, кого кормить обязана?

— Ты когда приехал?

— Сегодня. Поезд запоздал.

— И тебя сразу приняли на работу?

— А ты как думала? Приказ подписали. Деньги выдали. Я вездеходчик. Завтра машину приму.

— Повезло тебе. Мы полмесяца сидели без денег. Ждали приказа. Сегодня первая зарплата. Слушай, посмотри за печкой, а я сбегаю получу деньги. Звать тебя как?

— Мишка я, Маковеев!

— Маковеев, ты посидишь?

— О чем разговор. Дрова у тебя где?

— Перед домом в снегу.

Мне хотелось скорей добежать до конторы экспедиции. «Интересно, сколько мне получать? Первая зарплата».

Перед кассой выстроились в очередь геологи, механики, рабочие из других экспедиций и отрядов. Было неудобно лезть без очереди, и я молча стала в хвост. Мишка мне понравился. Кажется, парень простой. Не задается!

Кассирша молча протянула большой лист. Я отыскала свою фамилию. Получила шестьдесят рублей. Первый раз я держала в руках деньги, которые получила сама. Их надо оправдать. Где-то в горах, в тундре ждала меня настоящая, еще незнакомая работа. У меня будет своя лопата, свое задание, своя норма. Только бы не подкачать. Показать себя. Не нужен мне испытательный срок. Я уже не сорвусь.

Трудно сказать, о чем я только не передумала за короткую дорогу к кухне, какие дала себе клятвы. Шла новая Анфиса Аникушкина, рабочая второго разряда. Мне предстояло жить среди настоящих парней — техников, геологов, и я обязана добиться их уважения.

Вездеходчик сидел за столом. Перед ним стояла недопитая кружка с чаем.

— Хорошо у вас! — сказал Миша, стуча ложкой по дну миски с супом.

— Ты счастливец, — сказала я вездеходчику, чувствуя, что не могу разозлиться. — Александр Савельевич приказал, придет вездеходчик, накорми как следует.

— Александр Савельевич кто?

— Начальник партии.

— Толковый, видать, мужик. Сработаюсь с ним. Понимает, кто главный человек в экспедиции. Без хорошего вездеходчика зарез. Пойду ему представлюсь!

Итак, мы скоро тронемся на Хауту. Что ждет меня в лагере, не знаю, но уверена: московский кошмар не повторится.

Как все это произошло? Я до сих пор не могу понять. Мы долго ехали к магазину, где работала Жорина знакомая. Алик без причины дулся на меня. Я еще никогда не видела его таким. Успокаивала себя: нельзя доверять первому впечатлению. Жора во время первой встречи не понравился, а оказался хорошим, душевным парнем. Деньги решил одолжить на платье. «В жизни раз бывает восемнадцать лет». Но почему недоволен Алик? Кажется, я ему ничего плохого не сделала.

Начало быстро темнеть, когда мы вышли из метро. На улице зажгли фонари. Перед нами, как огромная гора, возвышался над домами большой магазин с расцвеченными витринами.

— «Добрынинский универмаг», — прочитала я вслух надпись из светящихся букв.

— Он самый, — подтвердил Жора.

— Фисана, подожди нас, — сказал Алик у входа и ласково потрепал меня по щеке. — Мы скоро придем. Только узнаем, есть ли платья.

Я поблагодарила Воронцова улыбкой: Алик снова стал ласковым и заботливым. Перестал дуться.

— Я буду ждать вас около фруктовой палатки.

— Хорошо, — согласился Жора. — Ты никуда не уходи, чтобы не искали.

— Мальчишки, не забудьте: мне надо платье сорок четвертого размера, второй рост. Обязательно мерить, — крикнула я вдогонку.

— Понятно. Не скучай! — Алик помахал мне на прощание рукой.

Я долго смотрела вслед ребятам, пока они не затерялись в широких дверях. Теперь я могла спокойно оглядеться. Решила отойти от палатки, чтобы меньше толкали. На маленьком скверике стояло несколько скамеек с выгнутыми спинками. Я присела. С наслаждением вытянула ноги. Почувствовала, что устала от бесконечных переходов по улицам и долгой езды в метро.

Рядом со мной опустилась женщина в большом клетчатом платке, коротком жакете из мягкого плюша. Одежда выдавала приезжую. От нечего делать я хотела поговорить с ней, спросить, откуда она приехала в Москву. Но меня тихо окликнул Жора:

— Фисана! Все в порядке. Держи! — И он протянул мне сверток. Рядом, широко улыбаясь, стоял Алик.

— А где мне примерить платье? — спросила я.

— Дома примеришь. Моя знакомая разрешила. А не подойдет — поменяем.

— Спасибо, Жора. Сколько я буду вам должна?

— Потом сочтемся. Фисана, ты иди к метро, а мы с Жорой купим сигарет, — сказал Алик. — Мы догоним тебя.

«Первое впечатление обманчиво, — подумала я второй раз о Жоре. — Какой отзывчивый парень оказался. Не зря Алик дружит с ним. Теперь я с платьем. Ура!» — Я едва удержалась, чтобы не закружиться на одной ноге прямо на тротуаре, на виду у прохожих.

В кармане пальто нашла плитку шоколада. Подарок лейтенанта Горегляда. Мне захотелось съесть ее. Но я удержалась. Решила, что разделю шоколад на три части — на всех.

Из больших дверей метро вырывался теплый воздух. Я сразу представила, что скоро согреюсь, и зябко поежилась.

— Девушка, вы уронили деньги! — подошел ко мне молодой парень в синем плаще и улыбнулся.

— Не разыграешь, сегодня не первое апреля, — весело ответила я, поражаясь, к каким только фокусам не прибегают ребята, чтобы завязать на улице знакомство. — Я еще не доставала кошелек. Вы ошиблись.

— Не может быть. Нет, я не ошибся. Можно вас на минуту?

— Ну что вы хотите? Деньги вам разменять? — раздраженно спросила я. — Старый номер. Придумайте что-нибудь новое. Не захватила мелочь. Все? Вопросов больше нет?

— Есть. Вы пройдете со мной.

— Слушай, парень, отстань, — я оттолкнула его руку и пробежала глазами по толпе: где же Алик и Жора. Пусть защитят меня от хулигана. Но парень не отставал.

— Я закричу, — пригрозила я. — Позову милиционера.

— Я из МУРа. Вы пройдете со мной, — парень потянулся к моему свертку.

Я крепко прижала к себе сверток с платьем, готовясь драться, царапаться, но не отдавать.

— Помогите! Алик! Жора! — громко звала я ребят. — Помогите!

Моментально нас с парнем окружила толпа. За меня стали заступаться.

— Отпусти девчонку! — налетел на парня пьяный здоровяк и размахнулся, чтобы ударить. — Что она тебе сделала?

Через толпу протискался милиционер.

— Товарищ милиционер, заберите хулигана, — просила я, с трудом сдерживая подступившие слезы. — Пристал ко мне.

Но милиционер почему-то послушался парня в плаще.

— Старшина, пьяного возьмите! — приказал парень. — А ты пройдешь со мной. — Толкнул в плечо. — Расходитесь, граждане. Расходитесь!

— Что вы от меня хотите? — с обидой выкрикнула я, быстро вытерла выкатившиеся слезы. — Отпустите! Я в школе учусь, в десятом классе. Куда вы меня ведете?

— Куда надо, в милицию.

— Отвезите, пожалуйста, в пятнадцатое отделение, — сказала я, вспомнив, что Олег и Вася Кукушкин дежурили там. — В пятнадцатом отделении с завода дежурят дружинники, они меня знают. На завод шлифовальных станков приглашали работать.

— Значит, плохо знают, раз такими делами занимаешься. Не лупи глаза. Не строй из себя невинную. Давай-ка лучше сверток сюда.

Все, что дальше происходило, я воспринимала как страшный сон, который начался и никак не мог кончиться. Меня отвели в дежурную комнату.

— Я ни в чем не виновата! — заявила я там и заплакала, все еще не понимая, что со мной произошло, веря, что меня с кем-то спутали, разберутся и отпустят.

Парень, задержавший меня, положил на стол дежурного сверток и спросил:

— Костюм мерила?

— Не костюм, а платье. Платья я не мерила.

— Понятно… — Парень торжествующе оглядел стоявших милиционеров и развернул сверток.

Я с трудом сдержалась, чтобы не закричать. На столе лежал чудесный костюм джерси с плиссированной юбкой. Сколько раз я с завистью смотрела на такие дорогие костюмы в магазинах и вздыхала. Но как в свертке вместо платья оказался этот костюм? Может быть, ребятам в суматохе вручили чужую покупку?

— Тут какая-то ошибка! В этом свертке мое платье… платье для школьного выпускного вечера!.. Я танцевать в нем должна.

— Теперь потанцуешь годика через два, — засмеялся парень в плаще. — Ну, мастерица ты сочинять. Советую тебе в МУРе во всем признаться. Тебе лучше будет.

Возле подъезда, прижавшись к тротуару, стояла милицейская машина с синей полосой вдоль кузова. На окнах — решетки.

Со мной пошли два милиционера, позванивая подковками сапог.

«Дяденьки! — взмолилась я. — Неужели вы поверили, что я воровка? Заступитесь за меня. Заступитесь!».

А в комнате геологов по-прежнему шли горячие разговоры о предстоящей поездке. Сизый дым висел над самодельными столами, развернутыми картами, фотоснимками, флакончиками с разноцветной тушью.

По-своему коротали время и у нас в девичьей. Вера, у которой медленно заживали обваренные руки, донимала меня критикой парней и разными практическими советами. Она оказалась способной вышивальщицей. В дело пошли вафельные полотенца. В каждой клеточке появились крестики и запестрели цветы: красные розы, голубоватые астры и желтые ромашки.

Скоро на алюминиевой койке-раскладушке поварихи сверху спального мешка красовалась маленькая думочка, а за ней цветная салфетка украсила ящик из-под тушенки.

Ольга крепилась и старалась не обращать внимания на Верину работу, переглядывалась со мной, но выдержки ей хватило ненадолго. Она оторвалась от толстой книги «Радиодело» и тоже вооружилась иголкой. К вечеру и на ее полотенце появились красные петухи.

Я не признавалась, но про себя завидовала Вере, ее мастерству.

— Да это же картинная галерея, — удивился Аверьян Гущин, заметив в комнате Верины вышивки, и своими громкими возгласами привлек внимание остальных парней.

Мишка Маковеев внимательно разглядывал вышивки, зачем-то даже потрогал подушку Веры руками и сказал:

— А я думал, ты масляными красками нарисовала цветы.

— Вышила, — ответила, улыбаясь, поощренная вниманием Вера.

— Да ты, Веруха, у нас художница, — уверял Аверьян. — Какие хорошие сны приходят на такой думке!

— Да, здорово бы на ней поспать, — мечтательно согласился Цыпленков и зачмокал губами от воображаемого удовольствия.

— Пустое дело. Лучше бы ты, девка, носки теплые связала, — скупо бросил Володька Бугор. — Ноги надо беречь. Походишь в резиновых сапогах — сама поймешь.

Вера едва сдержалась, чтобы не наброситься на Бугра. Красными пятнами покрылись лицо и шея. Она бросила выжидающий взгляд на меня, видимо, ища поддержки.

Мне снова пришлось убедиться, что Бугор бывал на Севере и знал практическую цену каждой вещи. Я разозлилась на него за Веру и не могла понять, зачем он обидел ее. Но самое непонятное произошло со мной. Я перестала замечать расшитую думку, салфетки и накидушки, я больше ей не завидовала.

Шум за стенкой, в комнате геологов, привлек мое внимание.

«Вот там настоящие дела», — подумала я.

Робко вошла в соседнюю комнату.

На меня не обратили внимания. Прислонившись к косяку двери, слушала. Выделялся хрипловатый голос Александра Савельевича:

— Примерные маршруты мы наметили. Среди гранитов и гнейсов можем встретить твердые кварцевые жилы с золотом и цветными металлами или пегматитовые жилы с полевым шпатом, кварцем и черные пятна редких металлов. Но главное — медная руда. Будем ходить в маршруты, каждый день забираться на горушки!

— Анфиса, что тебе?

— Надо подписать докладную, — нашлась я.

— Давай.

Сергей сидел, подперев голову руками. Лицо оживленное, чуть порозовели щеки.

«Картинная галерея», — мысленно передразнила я Аверьяна Гущина и особенно остро поняла, что за нашей стеной геологи жили настоящими, большими заботами и делами. — Прав Бугор. Шерстяные носки куда важнее, чем расшитая думка и салфеточки».

Непонятные слова геологов беспокоили и тревожили меня. Я не могла вступить в разговор, кого-то поддержать и с кем-то не согласиться.

На улице мне показалось, что темные тучи поднялись. Процеженный свет смыл синеву со снега. Угрюмо краснел обрывистый край скалы. Меня вдруг потянуло к скале, захотелось отколоть кусок камня и понять, из-за чего каждый день спорили до хрипоты геологи.

Я отыскала топор и медленно направилась напрямик к горам. Ледяная корка не хрустела, не крошилась, а проминалась под ногами.

Идти по глубокому снегу было трудно, и я устала. В валенки набился снег. Он таял и холодил ноги. Я могла отказаться от своей затеи и вернуться, но, видно, упрямство родилось раньше меня, как любила говорить мама. Я продолжала идти.

Поселок остался позади, но скала с острым шпилем не приближалась ко мне, а все дальше и дальше убегала. Наверное, надо было приглядываться к снегу, разным волнистым полосам, но я спокойно шагала, как по улице Горького, ни о чем не заботясь. Сделала еще шаг и провалилась. Отчаянно забарахталась, размахивала руками, но сползала все ниже в яму.

Последний раз я взмахнула топором. От удара зазвенело лезвие, топор за что-то зацепился. Я стала осторожно подтягиваться, помогая себе ногами и свободной рукой. Телогрейка задралась, и холодный снег забился под платье и таял, струйки воды скатывались по спине.

Вдруг почувствовала сильный рывок. Кто-то схватил меня за воротник и потащил вверх.

— Анфиса, ты зачем топала к озеру? — услышала я удивленный голос Лешки Цыпленкова. — В трещину скалы угодила. Хорошо, что так обошлось!

— Спасибо, Цыпленок, — я погладила рукой бородача. — Думала, конец мне. — Обернулась и посмотрела на манящую красную скалу. «Все равно я доберусь до тебя и отобью камень», — подумала я.

— А топор зачем тебе?

— Хотела дров нарубить.

— Вот чудная, да разве на озере есть дрова. — Лешка заразительно засмеялся. — Ну и рассмешила ты, Анфиса. В самом деле Детский сад!

После обеда меня подозвал Сергей.

— Анфиса, если соберешься в клуб, обменяй мне книгу.

— А что взять?

— Выберешь на свой вкус.

— Хорошо. У вас нет книги о камнях? Я хотела бы почитать.

— Не захватил с собой. «Занимательная минералогия» подошла бы тебе, — сказал геолог, оживляясь. — Постой, постой, кажется, я тебе помогу. — Сергей ушел в свою комнату и скоро вернулся, держа в руке толстую тетрадь в коричневой обложке. — Полистай. На первом курсе в институте я делал разные записи и выписки из книг. — Он замолчал и сказал дрогнувшим голосом: — Академик Ферсман виноват, что я стал геологом. Не удалось с ним встретиться, но я знаю, что его любили многие…

Вера разозлилась, когда узнала, от кого я получила тетрадь.

— Почему ты такая вредная, Аникушкина? Всюду лезешь, куда тебя не просят. Зачем выклянчила тетрадь?

— Не выпросила, а Сергей сам дал мне почитать.

— Что попалось тебе там интересного?

— Что нашла, то нашла, это мое дело. Тебя не интересует минералогия, а мне хочется знать, когда и как образовались камни.

— Ну, ну, читай! Образовывайся!

Мне было все равно, что думала обо мне Вера, о чем она говорила с Ольгой, — я получила тетрадь. Пристроив на ящике свечку, начала читать, привыкая к мелкому чужому почерку. С трудом разобрала первую страницу. Запомнилась одна запись. Сергей несколько раз подчеркнул ее красным карандашом.

«Для того чтобы найти… надо уметь искать, надо провидеть невидимое, ощутить настоящее, не падать духом при неудачах и трудностях, настаивать и много трудиться».

Я старалась вдуматься в каждое слово, выучить их наизусть: «Для того чтобы найти… надо уметь искать!».

Глава 7

МЫ — СТАРОЖИЛЫ

Целую неделю по утрам перед кухонным окном собирались ребята и угрюмо глазели на черное облачное небо. Тучи низко ползли над крышами домов, словно скатываясь с них, сея мелкий снег и дождь.

Первыми появлялись Борисы — Боб Большой и Боб Маленький. К ним подходил Президент, как всегда важный и чем-то озабоченный, с нахмуренным лицом.

— Передаем сводку погоды на день! — громко объявлял Президент, стараясь подражать диктору «Последних известий» по радио. — По сведениям Гидрометцентра СССР, сегодня в поселке на сто десятом километре ожидается переменная облачность, ветер северный, переходящий в сильный. Температура минус пять градусов. Возможна пурга. А точнее — погода дрянь!

— Дрянь погода! — кивнул головой в знак согласия Боб Маленький и сбил меховую шапку на затылок. — А в Москве теплынь!

— А в Ташкенте жара! — засмеялся Боб Большой. — Такая вот неразбериха, братцы!

Спокойнее всех вел себя Володька Бугор. Он не вступал в пререкание с ребятами, не ругал ветер и антициклон. Отбегал в сторону и хватал с незатоптанного места рукой рыхлый снег. Долго мял его в руке, нюхал.

Мне тогда казалось, что Володька умел предсказывать погоду, один знал, когда должны открыться горы и выглянуть солнце.

Последним из дома выходил Александр Савельевич, набросив летную куртку на плечи. Он здоровался со всеми за руку, неторопливо закуривал. Недовольно смотрел на небо, чутко прислушиваясь к шорохам оседавшего снега, звуку капель.

Неделю назад в экспедицию из Салехарда пришла телеграмма, что прилетит вертолет, чтобы перебросить наш отряд на Хауту. Но из-за плохой погоды он не показывался. Напрасно мы с таким нетерпением ждали его каждый день.

Вчера тучи, наконец, медленно расползлись по сторонам, как огромные полотнища театрального занавеса. Выглянуло солнце. Горы вздыбились двумя хребтами. Самый высокий — Рай-Из — холодно блестел, накрытый снежной шапкой. Вырвавшись из облачности, поразил дикой красотой, величественный, могучий и недоступный.

Любоваться горой пришлось недолго: ветер нагнал облака, удивительная картина пропала.

Утром раздался оглушительный треск мотора. Обогнув угол дома, вылетел вездеход, кроша острыми шипами гусениц снег и лед. Железная сплющенная коробка завертелась волчком на одном месте и вдруг остановилась. В открытое окошко высунулся довольный Мишка Маковеев.

Мишка спрыгнул в снег. На голове — рыжая меховая шапка, как высокая самоварная труба, замасленный полушубок — с негнущимися полами, без правого рукава.

Приглядевшись к странному наряду Мишки, я открыла, что вездеходчик не особенно мудрил: оторвал рукав для шапки, разрезал ножом овчину по шву и натянул на голову. Завернутые куски меха стали опушкой. Верх шапки для быстроты мастер стянул медной проволокой.

— Мишка, ты опричник Ивана Грозного, — смеясь, сказал Боб Большой, придирчиво разглядывая Мишкин костюм и шапку. — Слышал про опричников? Жалко, что на сегодня у нас Александр Савельевич отменил маскарад, ты занял бы первое место. Это точно!

— Точно, — согласился Боб Маленький.

— Малюта Скуратов! — загрохотал раскатисто Володька Бугор. — Образина, в зеркало посмотри на себя! Собак перепугаешь в поселке! В Ленинграде тоже баклуши бил? Ты, случайно, не участник самодеятельности? А?

— В Ленинграде я работал, слышишь, пижон? — зло огрызнулся Маковеев и угрожающе пошел на Бугра. — Ты Ленинград не обижай! У нас рабочие всегда в почете! Я врезать могу!

— Тихо, не шуми, Малюта! — сказал Володька, похлопал парня рукой по плечу. — Рабочие здесь ни при чем. Я их не обижал. Ты меня развеселил. Слышал, как бог изуродовал черепаху? Я тоже могу, лучше не выпрашивай.

Бугор не шутил. Лицо окаменело. Шея напружинилась, глаза сузились.

— Михаил, злиться не надо, — сказал добродушно Александр Савельевич. — Право, ты смешон. Наряд не к лицу. Устроил маскарад. Быстро завтракай и заправляй машину. Грузи бочки с соляркой. Сегодня двинем на Хауту. Вертолета ждать не будем. Понял?

Трудно передать, что началось после команды начальника партии. Ребята бросились в дом, забегали по комнатам. Стали торопливо набивать вещами рюкзаки, скатывать спальные мешки.

Вертолет МИ-4 должен был забрать нас всех с грузом, продуктами, палатками, горючим для вездехода. Но маленькому вездеходу это не под силу.

Александр Савельевич не назвал, кого он решил включить в первую группу. Неизвестность тревожила меня. Прибежала на кухню. Растерянно заметалась. Куда грузить кастрюли, миски, ложки, кружки? А продукты? На сколько дней делать запас? Сколько человек поедет?

Меня пугали ящики с тушенкой, сгущенным молоком, борщами и рассольниками. Они стояли один на другом, громоздясь до самого потолка.

В кухню вошла Вера в отглаженной кофточке, надушенная «Белой сиренью». Радостно и счастливо улыбалась. Занятая собой, она не заметила моей озабоченности и не понимала, почему я носилась между ящиками, гремела кастрюлями.

— Анфиса, правда, что сегодня уезжают на Хауту? Цыпленок сказал, а я не поверила. Он трепач.

— Правда! — я закивала головой, вздохнула. — Александр Савельевич послал Мишку заправляться. Посмотрела бы на Мишку. Кино! Боб Большой назвал его опричником, Бугор — Малютой Скуратовым.

— Похож?

— Копия.

— Разве вертолет не прилетит?

— Погоды нет.

— Кто поедет? Александр Савельевич сказал?

— Нет… Ты готовься… Без повара не обойдутся.

— Правда, — Вера улыбнулась и засуетилась. — Сколько человек едет?

— Не знаю.

— Буду готовить продукты на десять человек. Ты пока собирай. — Вера быстро подошла к плите. — Надо спросить у Сергея, бывал ли он на Хауте? Пить он просил. Я заболталась с тобой. Отнесу чай и вернусь!

Вера ушла к геологу, понесла ему кружку с кипятком. Она не успокоила меня, не помогла советом. Я принялась думать, что брать в дорогу, если придется ехать. Мысленно составляла список. Он получился у меня большой.

А вдруг пошлют Веру? Она повар, а я горный рабочий второго разряда! Чувство, похожее на ревность, заставило меня задуматься. Почему я должна собираться? Повариха отряда она, а не я. Ей в первую очередь надо волноваться и беспокоиться. А она ушла к Сергею, вроде других дел нет!

Мне хотелось отогнать эти мысли, но они снова навалились на меня. «Настоящая подруга так не поступает, — убеждала я себя. — Но какая я ей подруга? Просто знакомая, Познакомились в экспедиции. Почему я требую так много от Веры?».

Я присела на край ящика с консервами и задумалась: «Подруги… Вспоминают ли обо мне ребята из нашего десятого класса? Может быть, уже забыли Анфису Аникушкину?».

Вера вбежала, стуча каблуками, раскрасневшаяся, чем-то обрадованная. Она крепко обняла меня.

— Анфиса, ты не ругала меня?

— Нет.

— Сергею стало лучше… Ты не знаешь, какой он хороший… Начинает что-то рассказывать — заслушаешься. Я тебе одной расскажу. — Она порывисто обняла меня и начала целовать. — Все, все расскажу!

В конце коридора загремели звонкие удары по алюминиевой тарелке.

Сигнал раздался неожиданно, и мы с Верой переглянулись. После короткой паузы она сказала:

— Сергей меня поцеловал!

Я не успела ничего ответить. Дверь распахнулась, и появился Лешка Цыпленков.

— Скорей к Александру Савельевичу. — Цыпленок улыбался каждой черточкой лица, морща курносый нос. — Сегодня пополнение надо встречать. Будет вечер встреч и знакомств. Как в хорошем доме отдыха. А потом танцы. Пожалеют некоторые, кто уедет на Хауту.

Александр Савельевич медленно прохаживался по комнате, занятый своими мыслями. Остановился и требовательно спросил:

— Борис Кириллович, карты упаковали?

— Да, — ответил Боб Большой.

— Мы упаковали, — подтвердил Боб Маленький.

Неприятный скрип заставил меня напряженно прислушаться и по-новому оценить его. «У Александра Савельевича протез!» — Эта догадка, похожая на запоздалое открытие, еще больше напугала. Я не могла представить, как он будет ходить по тундре, лазить по горам. Перед глазами вставали скалистые хребты и островерхая снежная вершина Рай-Иза.

На скалы трудно взбираться здоровым, а на протезе просто невозможно. Успокаивало, что лагерь будет находиться на Хауте, далеко от Рай-Иза. Маршрут намечен в сторону озер на север. Вчера Боб Большой показывал мне карту. Между высокими горами кружила Щучья-яха. Немного в стороне бежала быстрая Сехе-яха. За большим безымянным озером — маленькая Хаута.

От Боба Большого я узнала, что ненцы и ханты называли каждое озеро «то», а к названиям рек добавляют «яха».

— Мы перейдем Щучью-яху, потом за хребтом Сехе-яху и окажемся на Хауте-яхе. — Боб Большой показал рукой на карту. — Реки пока под снегом, а озера промерзли до самого дна.

Скрип протеза вернул меня к оборванной мысли. Степанида Ивановна о себе все рассказала. Я узнала ее нелегкую жизнь. Она на фронте была, работала в медсанбате… А что я знаю об Александре Савельевиче? Ничего. Александр Савельевич непонятен, как математическая задача с несколькими неизвестными. Невольно вспомнился класс и наши лучшие математики. Увидела знакомое лицо мамы. Трудно ей без меня.

Мне бросилось в глаза, что комната геологов как-то изменилась. Со стен исчезли географические карты, фотоснимки.

На одном из перевернутых ящиков сидел Сергей. Черная борода особенно подчеркивала болезненную желтизну его щек. «Надо ему вылежать. С болезнью шутить нельзя!» — подумала я и осторожно вздохнула.

Сергей увидел меня и приветливо кивнул головой.

Я тоже ответила ему кивком головы и улыбнулась. Тихо спросила:

— Как дела?

Сергей показал пальцами руки, что пришел на совещание собственными ногами.

— Здорово!

Комнату пересекла Оля. Радистка шутя толкнула Сергея в бок, прося освободить место рядом с собой.

— Отъелась на дармовых харчах, — засмеялся Сергей.

— Есть малость. Но я давно не взвешивалась! — Девушка засмеялась и левой рукой обняла Сергея. — Слез, Илья Муромец, с печи. Хо-ро-шо! А сидел он на ней тридцать три года и один день!

— Если бы один день! — улыбнулся Сергей и разгладил рукой смолянистую бороду. — Засиделся. В поле пора.

Ольга деловито достала из кармана листок бумаги и что-то записала. Встретила мой вопросительный взгляд и заулыбалась. Я поняла, что она хотела меня подбодрить: «Держись, Анфиса, начинается!».

«Держусь». — Я показала ей поднятый вверх большой палец.

Мне захотелось сказать Ольге, чтобы она подальше отсела от Сергея и сбросила руку, а то Вера бог знает что подумает. Приревнует. Но радистка ни разу не взглянула на меня, занятая своими подсчетами.

— Собрались, старожилы? — Александр Савельевич откашлялся. — Я отдал приказание о выезде в поле. Вертолета, видно, нам не дождаться. Уточним, кто поедет со мной.

Хлопнула дверь. Начальник партии обернулся, удивленно посмотрел на вошедшую Веру.

Повариха торжественно вошла, красуясь в летной куртке. На распахнутых полах белела пушистая цигейка.

Я быстро обежала взглядом маленькую комнату с двумя запыленными окнами. На гвоздях, согнув их своей тяжестью, висели летные куртки геологов — Александра Савельевича, Боба Маленького и Президента. Отдельно — затертая, старая тужурка Боба Большого и чей-то ватник с оторванными пуговицами.

Аверьян Гущин и Лешка Цыпленков чуть не вскрикнули от удивления. Сергей даже не повел глазом. Мне показалось, что Вера торжествовала победу. Неужели Сергей отдал ей свою куртку? Как она посмела взять! Ему нельзя простужаться! Зачем он так поступил? Вот до чего доводит любовь!

В эту минуту я презирала повариху за ее жадность и глупость. «Сергей, наверное, все видит и понимает, но пока молчит. В классе так вела себя Петруша», — подумала я.

— Все собрались? Сегодня на Хауту пойдет вездеход, — Александр Савельевич развернул лист бумаги. — Выбрасываем первый десант. Старшим буду я. За меня остается на сто десятом Борис Кириллович Ермаков.

Я завертела головой, стараясь отыскать незнакомого геолога. К моему удивлению, им оказался Боб Большой.

— Со мной поедут Борис Железняков…

Боб Маленький заулыбался и подмигнул Бобу Большому.

— Поедут также Президент, — Александр Савельевич запнулся и покраснел. — Игорь, ты меня прости. Игорь Виноградов, рабочие Владимир Свистунов, Алексей Цыпленков и Аверьян Гущин.

Александр Савельевич замолчал. Посмотрел в окно на косо летящие снежинки.

Лешка Цыпленков сидел с вытянутым лицом, озадаченно моргая глазами. Мне стало жалко баламута. «Поварихой у нас будет Вера Новикова», — чуть не выкрикнула я, не выдерживая больше затянувшейся долгой паузы. Александр Савельевич не верил, что я справлюсь в лагере. Испытательный срок действовал и еще не кончился!

Начальник партии в упор посмотрел на Ольгу:

— Беру радистку Ольгу Белокурову, ты, Сергей, будешь дожидаться вертолета. Поварихой едет Анфиса Аникушкина.

— Александр Савельевич, почему я остаюсь в поселке? — обиженно выкрикнула Вера. — Я работать поеду. Руки у меня зажили.

— Знаю. Сегодня приезжают студенты-практиканты. Их надо кормить. А через пять, десять дней мы все будем вместе. Встретим вас на Хауте. Все! Аникушкина! — Он обернулся ко мне: — Получай на складе продукты. Бери на десять дней. Ты сама соображай, что надо. Не забудь захватить примусы и керосин. Ты умеешь ими пользоваться, Детский сад?

— Александр Савельевич, почему я Детский сад? — Слезы навернулись у меня на глазах. — Напишу в Москву, как вы меня дразните. Примус у мамы был, керосинка тоже.

— Ну, ты просто героиня, — засмеялся начальник партии. — Детским садом я тебя дразнить больше не буду. Договорились! — Он похлопал меня по плечу. — Поняла, Анфиса!

Я ушла искать кладовщицу продовольственного склада.

По дороге меня догнала Вера. Она всхлипывала, размазывая слезы по щекам.

— Я хочу ехать…

— Можем поменяться, — сказала я охотно. — Мне все равно… сегодня отправляться или через десять дней лететь на вертолете… Интересно, сколько приедет студентов?

— Не знаю… мне наплевать.

— Вера, верни Сергею куртку, — сказала я тихо, сдерживая волнение. — Он простудится.

— Не беспокойся, — Вера прижалась ко мне. — Ему ничего для меня не жаль. Удивительный парень… Сказал, что любит!

— Ты обязана отдать куртку… Ты должна… Понимаешь, — не выдержав, крикнула я. — Он простудится… Утюгом грели поясницу… Забыла? У него радикулит!

— Тебе завидно, так и скажи… У Ольги есть летная куртка, у меня появилась… тебе завидно. — Вера рассерженно поджала губы.

— Бессовестная ты!

Кладовщицу я нашла у вездехода возле ящиков с продуктами. Мне пришлось лишь расписаться в заготовленной ведомости.

Лешка Цыпленков и Аверьян Гущин грузили в вездеход ящики с тушенкой.

— Бугор, тащи сгущенку! — сказал Цыпленок. — Я буду укладывать.

«У Бугра есть фамилия и имя, — подумала я, еще не успокоившись после ссоры с поварихой. — Владимир Свистунов. Имя и фамилия обычные. Кличка всегда унижает человека. Разве Володька сам это не понимает? Прикрикнул бы на Лешку. Он сильный, его все боятся».

Мишка Маковеев вооружился шприцем и заботливо принялся смазывать трущиеся части машины.

Бугор сбросил с плеча тяжелый ящик с консервами, посмотрел на вездеходчика:

— Дурная голова ногам покоя не дает. Машина новая, что ты не уродуешь?

— А тебе чего?

— Наездимся мы с тобой! — Володька установил ящик в кузов.

— Не мандражи, доставлю, как на такси.

Никогда не думала, что восемь человек в течение десяти дней должны съесть так много продуктов. Пока Лешка Цыпленков укладывал ящики в кузове, Аверьян и Володька Бугор подносили картонные коробки с вареньем, компотами, печеньем. Наступила очередь мешков с черными сухарями, сахаром, сухой картошкой, морковью и луком.

Боб Большой, Президент и Боб Маленький, тяжело отдуваясь, притащили несгораемый ящик с документами.

— «Медведя» тоже грузить? — спросил Володька, критически оценивая ящик.

— Конечно. — Боб Маленький вытер потный лоб рукой. — Потеряем — голову снесут.

— Брось на дороге, никто не возьмет! — усмехнулся Бугор. — Без валюты это металлолом. Украсть не задача, открыть — фокус. В одном совхозе «медведя» с грошами взяли. Кинули в самосвал и в степь. Целую ночь два шутника зубилами тюкали. Зубила поломали, молотки. Так и не открыли. Стали грузить в самосвал, шофер грыжу заработал. Привезли в совхоз и сдали ящик участковому милиционеру под расписку.

— Ты сам видел? — поинтересовался Мишка Маковеев.

— Рассказывали, — продолжал Бугор. — Ребятки схлопотали срок за «медведя». За все с умом надо браться… Не соображаешь — отстань… Есть специалисты, любой замок нипочем! Раз — и все! А инструмент — одна проволочка.

Рассказ Володьки насторожил меня. Откуда ему знать, что несгораемый шкаф — «медведь»? Невольно вспомнила упражнения с финкой, когда он кидал ее на кухне. Стальной клинок впивался в центр кружка. Кто ты, Бугор?

Скоро небольшой кузов машины полностью забили. Ящики, мешки с продуктами закрыли толстым брезентом. Между дугами вездехода и брезентом осталась узкая щель. В эту щель надо уложить наши рюкзаки, спальные мешки и устроиться нам самим.

— Александр Савельевич, все погрузили! — четко, по-военному сказал Володька Свистунов.

Я поймала себя на том, что снова про себя назвала его Бугром. Отвыкать трудно. Он все-таки должен сам настоять, чтобы его звали по имени и фамилии.

— Давайте посидим перед дорогой, — сказал Александр Савельевич, — как принято по старому русскому обычаю.

Мы расселись на лежащих бревнах. Я потрогала под собой толстое полено и улыбнулась: наконец-то освободилась от кухни и сырых дров. Не придется колоть щепки, разбивать ящики. Неизвестность захватила меня. Только не верилось, что мы тронемся с места, пока серая завеса мелкого дождя закрывает перевал. Дождь изрядно вымочит и нас.

Но Александр Савельевич сегодня не обращал внимания на погоду, велел нам садиться в кузов.

Лешка Цыпленков сорвался и побежал к продовольственному магазину.

— Цыпленок забыл попрощаться с Королевой Марго, — сказала я весело и посмотрела на Володьку, надеясь развеселить его.

Но Свистунов промолчал.

— Давай помогу тебе влезть, — предложил он, ставя согнутую ногу около борта. — Лезь, Анфиса! Цыпленкова я уважать начал. Он открыл в Королеве Марго человека! Ты не суди с лёта. Жизнь сложнее, чем рисуют на картинках!

Я хотела отказаться от помощи, но Володька подхватил меня и поднял на руках. Я посмотрела на темный брезент. Ольга лежала поперек кузова.

— Хорошо, что мы с тобой едем, с Верой я разругалась бы по дороге, — сказала я тихо.

— Анфиса, мы не будем ругаться, правда? — прошептал мне на ухо Володька Бугор.

— Не знаю.

— Заводи! — громко крикнул Александр Савельевич и хлопнул дверкой вездехода.

На крыльцо вышла с красным, заплаканным лицом Вера.

— До свидания, Анфиса! До свидания, Ольга! — Она подпрыгнула и заглянула в кузов. — Девчонки, ждите меня. До свидания, Анфиса!

Чувствовалось, что Вера хотела со мной помириться.

— До свидания! Помни о Сергее!

Маковеев завел мотор. Вездеход затрясся. Лязгнули и завертелись гусеницы, кроша под собой лед и камни.

В кузов, как тяжелые булыжники, влетело несколько пакетов. Один разорвался, и по брезенту раскатились мятные пряники.

Лешка Цыпленков на ходу догнал машину, подпрыгнул и оказался в кузове.

— Без меня хотели смыться! — Лешкино лицо сияло от радости. — Жрите, черти, пряники. Маргарита насовала.

Мы поравнялись с магазином. Королева Марго стояла на пороге и махала Лешке Цыпленкову рукой.

Володька Бугор разгрыз пряник.

— Угощайтесь, девчата. Цыпленок добрый!

Усталость и волнения во время сбора в дорогу сморили меня. Под грохот вездехода я заснула. Чувствовала, как меня больно били при тряске тугие мешки с продуктами и ящики. Я тихо стонала. Приснился страшный сон-явь.

…Решение пришло неожиданно. Сегодня же пойду в школу. Я ни в чем не виновата, и мне никому не стыдно смотреть в глаза. Я соскучилась по ребятам, по Оле Веткиной, Маше Корольковой, Вовочке Терехину, Юрке Громову, Зое Сергеевой, по Элле Эдигорян. И, конечно, по Петруше. Но не хотела бы я видеть Алика…

Сколько прошли без меня билетов? Через три дня последний звонок! Надо не забыть выгладить белый фартук, постирать платье. Последний звонок в школе!

На улице я жадно вздохнула полной грудью. Весенний воздух упругий и теплый. Небо синее-пресинее, праздничное. Удивительно ярко и празднично сверкали большие витрины магазинов.

Я всматривалась в знакомые улицы и находила много перемен: дома красили, обновляли. Изменились и тротуары — расчерчены мелом на классики. На ступеньке парадного лежал забытый детский ботик.

Далекое детство! Далекие радости: куличики из песка, прыгалки, классики!

Трудно удержаться от искушения. Я закрыла глаза и начала прыгать.

— Холодно, холодно, жарко! — выкрикивала я.

Невозможно идти нормальным шагом. Побежала, размахивая портфелем. Ручка оборвалась, и портфель ударился о тротуар. Я подхватила его и засмеялась.

«Через три дня последний звонок, последний звонок! — радовалась я. — Прощусь с тобой, старик! Хорошо ты потрудился. Пора на отдых. Позвоню Олегу на завод. Он, наверное, заждался моего звонка. Покажу, чего я стою. На заводе скоро узнают Анфису Аникушкину! Следователь в МУРе извинялся за происшедшее и советовал мне научиться лучше разбираться и отличать хороших людей от плохих. На заводе работать буду хорошо! Поступлю в вечерний институт!».

Я опоздала к звонку. Школьный двор опустел и поразил меня своим пространством.

На прошлогодней клумбе, где мы сажали цветы, чернели опавшие листья и пробивались колючие стрелки зеленой травы.

«Опоздала. А может быть, даже к лучшему?» — нерешительно подумала я, собираясь с мыслями.

У двери меня встретила тетя Фрося, старенькая уборщица, повязанная белым ситцевым платком.

Вот кому я искренне обрадовалась! На сердце сразу отлегло. Тетя Фрося знала меня с первого класса. Не один раз находила мой потерянный мешок для галош, ботинки. Она помнила моего папу.

— Анфиса, на педсовете решили экзамены тебе перенести на осень… Вызывают в школу твою маму…

С трудом я отыскала ручку двери. Вцепилась, чтобы не упасть.

— Ты не плачь, — сказала тетя Фрося. Добрая нянечка уголком косынки потерла глаза. — Не плачь… Мария Петровна стояла за тебя… Ты не плачь… все перемелется… сдашь экзамены… Аттестат еще получишь…

Я захлебнулась в плаче от такой несправедливости.

Мы стонали в Мишкином вездеходе при каждом новом ударе и толчке. Все давно примирились с мыслью, что он должен нас обязательно сбросить с обрыва или угробить по дороге.

Одна Ольга воевала в тесном кузове с прыгающими ящиками, тяжелой бочкой и несгораемым сейфом за свою рацию и старалась ей сохранить жизнь. Обкладывала ее мягкими спальными мешками и загораживала нашими рюкзаками.

А я, чудачка, больше всего боялась, чтобы не вылетел мой мешок из машины, где спрятана толстая тетрадь Сергея. В минуты относительного затишья, когда вездеход, как утюг, лез по глубокому снегу, приминая глубокую траншею, я с вызовом поглядывала на теснившиеся вокруг горы, на их острые хребты, вспоминала отдельные записи:

«Урал — наглядный учебник по геологии и минералогии. За последние сто лет он помог разгадать ряд тайн природы. Мировая наука с помощью Урала поняла образование гранитных жил с их знаменитыми самоцветами и редкими металлами. Известная таблица Менделеева пополнилась двумя химическими элементами, впервые открытыми на Урале. Первый — самарий, а второй — рутений. Последний назван от латинского слова «Рутения» — Россия.

«Подождите, я к вам приду, горы!» — про себя говорила я.

Глава 8

БАБА-ЯГА

Миша Маковеев не беспокоился о нас. Вездеход шел напрямик через тундру, стальными гусеницами кроша снег, стуча по льду и камням, пересекая мелкие ручейки и речушки, озерца, разрывая моховища и кочки.

Иногда вездеход высоко взлетал и падал с камней вниз, гремя, как пустая консервная банка.

— Угробит опричник! — ругался Лешка Цыпленков. — Кто доверил этому чучелу машину? Если он так еще раз бросит вездеход, пойду пешком. Мне своя голова дороже.

— Была бы голова, — сказал Володька. — А то котел чугунный. Не скоро расколешь!

Мишка, словно услышал ворчания Цыпленка, вдруг повел вездеход осторожно, как будто это был ученый слон, которого заставили шагать по бутылкам.

Мне хотелось представить неизвестную Хауту. К ней мы нетерпеливо стремились. Справа и слева громоздились высокие хребты гор. Но особенно меня поражало небо. Синее, чистое. Такой же нетронутой синевой сверкал лед на озерах и маленьких ручейках.

Вездеход встряхнуло. Заброшенный наверх край брезента упал, и в кузове сразу потемнело, как в кинозале.

Задвигались ящики, бочки с соляркой. Спальный мешок сполз со своего места, раскатился и ударил Президента по голове.

— Глупая шутка! — обиделся парень, недовольно сопя. Он протирал припухшие от сна глаза, хмурился.

— Мешок тебя сам огрел! — засмеялся Боб Маленький.

— Думаешь, я поверю? — Президент дернул за лямку рюкзак и, размахнувшись, стукнул Боба Маленького, а потом и гогочущего Цыпленка.

— Не люблю глупых шуток! — закричал Цыпленков и швырнул мешок к кабине.

Вездеход резко остановился. Александр Савельевич громко сказал, напрягая голос:

— Щучья-река. Посмотрите!

Володька Бугор приподнял брезент. Справа тянулись высокие красные скалы с острыми краями. Резкий ветер вырывался из долины, сдувая сухой снег. Он набился в щели между камнями, спускался длинными распущенными хвостами.

Русло реки задул снег, но угадывались все повороты и петли по высоким торосам, сугробам и береговым обрывам.

Мишка Маковеев сорвал машину, прежде чем я смогла как следует запомнить очертания берегов. Мы мчались под уклон по мягкому снегу. Но скоро днище загудело от тяжелых ударов; машина наскочила на камни. У берега вездеход зарылся в сугроб. Медленно полез вперед, пробивая широкую колею.

Наконец, гусеницы мягко застучали по ровному льду. Вездеходчик, вместо того чтобы скорей пересечь широкую реку, направил машину по льду, радуясь быстрой езде на четвертой скорости.

— Балда Мишка! — выругался Бугор. — Не на Невский вырвался. Утопить захотел! — Он дернул меня за руку и потащил к борту.

— Володь, ты чуть руку не вырвал! — пожаловалась я.

— Сиди! Затрещит лед — выпрыгнем!

— Струсил? — я вызывающе смотрела на Бугра. Лешку Цыпленкова, Аверьяна Гущина я могла считать трусами, но Володьку никогда. Цыпленок ничего не заметил. Он лежал на своем месте и, щурясь, смотрел в зеленое полотно брезента, не выражая беспокойства и волнения. Я вырвала руку и плюхнулась на свое место.

— Почему ты забыл о ребятах? — набросилась я на Бугра, не в силах скрыть волнение. — Александр Савельевич в кабине сидит. Начнем тонуть — ему не выбраться!

Называть Бугра по имени я не могла, так как своим поступком он удивил меня: настоящий товарищ никогда не оставит друга в беде. Разве мы все не стали его товарищами? Разве не стал его товарищем Александр Савельевич? Президент рассказывал, что начальник партии в войну был комиссаром, брал рейхстаг.

— Что вы здесь обсуждаете? Кого собрались топить? — удивленно спросил проснувшись Боб Маленький, подался вперед, сжав кулаки. И вдруг застучал по кабине.

Я поняла, что мне надо делать. Тоже принялась садить кулаком по железной перегородке. Вездеход остановился.

— Александр Савельевич, надо на берег выбраться! — громко сказал Боб Маленький встревоженно. — В промоину попадем! Лед синий… Река должна вскрыться!

— Не волнуйтесь, сейчас сворачиваем, пологий берег нашли!

Мне неприятно было смотреть на Бугра. Не хотела, чтобы он лежал рядом со мной, дыша в лицо табачищем, щекотал шею бородой. Решительно переползла к Президенту и прижалась к его спине.

— Президент, ты давно марки собираешь? — тихо спросила я, стремясь узнать, что это за парень.

— С детства.

— Знала я одного марочника, — сказала я и задумалась, вспомнив Алика недобрым словом.

— Ну и что? — поинтересовался Президент.

— Дедушка его собирал марки разных колоний… Ему альбом по наследству достался. У него есть марки с острова Мадагаскар.

— Филателистов я знаю… В Москве известны профессор Иванов, академик Дальгородский, профессор Воронцов.

Я крепко сцепила зубы, чтобы не вскрикнуть. Лучше больше не спрашивать Президента, а то он вдруг скажет, что знал Алика. Слышал от него обо мне. Зачем я затеяла разговор о марках? Ну зачем?

— Как звать твоего знакомого?

— Мальчик из нашего класса.

Президент явно обрадовался представившейся возможности просветить меня. Он начал рассказывать о марках захватывающие истории одну за другой. Все прислушались к нему.

— Марки дорогие? — спросил Аверьян.

Президент отодвинулся от меня и повернул голову к Гущину, смотря на него уничтожающим взглядом.

— Есть марки дороже золота. — Голос геолога перешел на шепот. — Марка Британской Гвианы. Ее выпустили в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году. На ней нарисована трехмачтовая шхуна. Анфиса, у твоего приятеля, конечно, нет такой марки?

— Я не видела.

— И не будет. — Президент довольно хихикнул. — Американский миллиардер Хайнд купил марку Британской Гвианы на аукционе за триста пятьдесят две тысячи франков.

— А ты не врешь? — спросила Ольга. Она, оказывается, не спала и внимательно слушала Президента, не спуская с него глаз.

— Это все знают. Спроси любого филателиста. Богатые коллекции имели императоры, короли, президенты. У меня тоже хорошие марки. Прислал знакомый. Одна марка с Гватемалы. Нарисован красный попугай с длинным хвостом. Кексель — птица счастья. — Президент посмотрел на меня: — Понятно?

— Ну, ну, завирай дальше. Ты о королях еще чего-нибудь наболтаешь, — засмеялась Ольга. — Все равно спать не хочется. Боб Маленький напугал промоиной! Я плавать не умею, боюсь…

— Английский король Георг Четвертый любил марки. Его коллекция славилась.

— А еще у кого? — спросил любопытный Лешка Цыпленков.

— У испанского короля Альфонса Тринадцатого.

— Случайно, не воровали у них марки? — поинтересовался Аверьян.

— В сейфах такие марки хранят, — пояснил Президент. — В тысяча девятьсот тридцать первом году свергли в Испании монархию. Альфонс Тринадцатый убежал, бросив ценное имущество, но прихватил с собой все марки.

— Дурак, золотишко бы цапнул! — разочарованно сказал Гущин. — Дурак Альфонс. А еще тринадцатый!

При очередном толчке упал брезент, и в машине стало темно. Мишка Маковеев не сбавлял скорость. Вездеход, по-прежнему натужно тарахтя, упрямо продирался между скалистыми горами, то и дело шлепая гусеницами по камням, переезжая ручьи.

Президент протяжно зевнул. Не закончив рассказ, захрапел, не досказав всех историй о королях, президентах и их коллекциях марок.

Скоро и меня начало укачивать, но я крепилась. Боялась, что пропущу что-то особенно важное.

Сколько я проспала, сказать трудно. Проснулась от тяжелых ударов. Они гремели справа. То раздавались снизу, а через минуту удары сыпались по бокам. И снова грохот сотрясал вездеход. Казалось, что от сильных ударов он подскакивал.

Я испуганно открыла глаза, меня поразило, что я не слышала знакомого лязга гусениц, словно Мишка Маковеев потерял их по дороге.

В машине стоял громкий храп, все спали, устав от тряски, дороги, разговоров.

— Боб! Президент! Цыпленок! Аверьян! Владимир! Ольга! — громко выкрикивала я имена. — Проснитесь скорей. Что-то случилось! Скорей просыпайтесь, черти!

Лешка Цыпленков отбросил брезент на дуги. Темные рваные облака скупо процеживали свет, спутав всякое представление о времени. Бурная река тащила нас вместе со льдом вниз, то и дело швыряя на камни, крутя на водоворотах.

— Сеха-яха! — громко сказал Боб Маленький. — Мы должны были ее переезжать! Уже вскрылась!

— Мы плывем! — испуганно крикнула Ольга.

— Тише! — Володька Бугор сел на борт и закричал: — Выбирайся на берег, Малюта! Действуй живо, дурак!

— Я ухи забыл надеть!

Хлопнула дверка кабины. Александр Савельевич начал вылезать на крыло.

— Ухи забыл! — рявкнул громко Бугор, перекрывая гул реки и скрежет трущегося льда. Он выругался. Быстро принялся раскидывать вещи.

— Цыпленок, ты железные щитки для гусениц не видел?

— Нет.

— В правом углу лежали, — сказал Президент, суматошно раздвигая рюкзаки, спальные мешки, палатки, ящики и коробки.

— Давай, шевелись! — орал Бугор.

Грозная река тащила вездеход, как самую обычную щепку, крутила и безжалостно била о камни и льдины.

Александр Савельевич выбрался из кабины на крыло, и машина сразу накренилась. Волны стали перекатываться через борт, захлестывали.

Я смотрела на Александра Савельевича со страхом. Вездеход как назло швыряло из стороны в сторону, и для того чтобы удержаться на капоте, надо было обладать ловкостью акробата. Но стоять на одной ноге — еще труднее.

Вездеход ударило о камни. Раздался всплеск. Я едва удержалась, чтобы не крикнуть. Александр Савельевич продолжал стоять, вытирая рукой мокрое лицо: его окатила с ног до головы высокая волна.

Бугор радостно ударил двумя железными крыльями, как литаврами, и вылез из машины.

— Боб, забирайся на левый борт для равновесия! Смотри, чтобы наше корыто не перевернулось, — командовал Свистунов. — А вы, начальник, в кабину!

— Я постою. Ничего не случится, — спокойно ответил Александр Савельевич.

— Комиссар, найдется кому уравновешивать! — настаивал Володька, добираясь до мотора машины.

Холодные волны, куски синего льда с треском били по вездеходу, как удары тяжелого молота. Я высунула голову и напряженно смотрела. Бугор лежал над гусеницей и что-то делал. Руки по локти в воде. Налетела волна и окатила парня.

Володька привернул крыло и переполз на правую сторону вездехода, не обращая внимания на перекатывающиеся волны. Машина качнулась и зачерпнула воду.

На крыле проворно оказался Боб Маленький. Машина выпрямилась, как чаша весов под гирей.

Бугор работал, не обращая внимания на бьющие волны и брызги воды. Острый кусок льда ударил в кузов. Вездеход развернуло. Высокая волна нагнала машину и обрушилась сзади, обдав нас всех холодной водой.

Мне показалось, что скалистый хребет на берегу пришел в движение. Но хребет со снежными пиками стоял на месте, а крутилась на течении наша машина, наполняясь водой.

— Вруби четвертую, Малюта! — громко крикнул Бугор, наконец, прикрутив направляющие щитки на гусеницы, и смачно выругался.

Вездеход ударился днищем о торчащий камень и медленно двинулся поперек течения к скалистому правому берегу.

Но бурная Сеха-яха не думала сдаваться, отшвыривала от берега, старалась разбить вездеход о горбатые спины камней.

Преодолев стремнину, стальная коробка у берега пошла быстрее. Шипы траков заскребли по земле, осыпая гальку. Нос вездехода задрался, а кузов нырнул в реку. В его четырехугольном ящике заплескалась вода, всплыли спальные мешки. Неожиданное купание в ледяной воде не доставило нам радости.

Страх еще не прошел, и мы молчали, уставившись на бурную реку. Каждый думал об этой проклятой переправе, с трудом веря в свое счастье и избавление от плена.

«Да, хороша поездочка! Хороша!» — отжимая воду из ватника, подумала я.

— Баба-Яга приглашала в гости! — нервно смеялся Президент. — Бр-р, мешок с костями предлагала!

— А марки не сулила? — спросил Аверьян Гущин.

— Нет.

— Не нравится мне Баба-Яга! — Володька почесал пятерней бороду. — Цыпленок, дай закурить твоих подарочных. Мои сигареты размокли.

— Держи.

Бугор жадно затянулся. Я стыдливо опустила глаза и не смотрела в его сторону: трусом его считала, а он так невозмутимо лежал на узком крыле машины, прикручивая крылья над гусеницами! Трусу такое не под силу! Волны Сехи-яхи и льдины каждую минуту могли сбить его в реку.

Александр Савельевич вылез из машины. Шагнул, прихрамывая. С мокрой одежды стекала вода.

— Злая Сеха-яха.

— Баба-Яга, — сказала я.

— Злая Баба-Яга! — согласился начальник партии.

Вездеходчик хлопнул дверцей машины. Огромная шапка сползла ему на глаза. Он угрюмо молчал и, чтобы не видеть упрека в наших глазах, нырнул под днище машины. Через минуту он уже держал шприц с солидолом и старательно смазывал ленивцы и звездочки машины.

Александр Савельевич жадно курил, глубоко затягиваясь. Он смотрел задумчиво на широкую реку, вслушиваясь в грохот перекатываемых камней.

— Подержи! — Володька Свистунов протянул мне мокрую телогрейку.

Я хотела помочь ему, но меня опередил Президент.

Выкрутив телогрейку и ковбойку, Володька стащил с себя тельняшку. Я поздно отвернулась. Успела заметить на его шее тяжелый крест на медной цепочке. Это было для меня открытие.

Неужели Бугор верующий? Вроде, непохоже. Если он не верует, зачем тогда таскает крест, шею стер цепочкой до крови?

— Свистунов, возьми куртку! — Александр Савельевич начал раздеваться. — У меня теплый свитер. — Он не обратил внимания на крест, как будто знал о нем давно.

Володька не отказался от меховой куртки начальника. Он подошел, широко улыбаясь.

— Выпьешь?

— Надо согреться.

Александр Савельевич налил из своей фляжки в кружку спирта.

— Анфиса, достань что-нибудь закусить. Тушенку или корейку.

— Не надо, комиссар! — махнул рукой Володька. Выплеснул спирт в рот и, захватив горсть снега, жадно заел. Летную куртку держал на весу перед собой и не торопился надевать. Лицо раскраснелось. На его литых чугунных плечах синели две выколотые розы с листьями.

— Володя, держи тушенку! — протянула я парню банку. — Корейку не нашла.

Свистунов набросил на себя летную куртку.

— Хочешь, чтобы я закусил? Давай! — Острым ножом вырезал круглое донце банки.

— Анфиса, мне бы тоже заморить червячка! — попросил Лешка, жадно облизывая губы. — Александр Савельевич, всех угощайте… Тонули вместе… Выпить не грех… Чуть-чуть не посадила нас Баба-Яга на лопату… Могли рыбу кормить… Был у нас такой случай на Красноярской ГЭС… Вроде этого… На Енисее!

— А ты прав, Цыпленков. Надо выпить! Страшная Баба-Яга! — согласился Александр Савельевич.

Каждый получил свою порцию спирта. Президент зачерпнул из реки воду. Разбавил спирт. То же самое сделал и Боб Маленький. В кружке принес воду и Аверьян Гущин.

— С полярным крещением вас, ребята! — усмехнулся Александр Савельевич. Одним глотком проглотил спирт и сразу запил его водой.

Я отхлебнула глоток спирта, хотела заесть снегом, как сделал Володька Свистунов, но сразу закашлялась. Глаза залило слезами. Придя в себя, увидела корчившихся от смеха ребят.

— Допей! — прохрипела я и протянула кружку с остатками спирта Свистунову.

— Давай, чтоб добро не пропало! — Володька быстро проглотил огненную жидкость и тыльной стороной ладони вытер рот. — Хо-ро-шо! Ныряй в кузов, Ленинград! — Он покровительственно похлопал Мишку Маковеева по спине. — Третий класс! Александр Савельевич, разрешите, я поведу вездеход?

— Умеешь, Свистунов?

— Водил в молодости. Класс у меня другой…

— Попробуй. Согреешься скорей у мотора.

Мишка недовольно заворчал:

— Класс другой… А ты покажи свои права!.. Скажешь, потерял…

— Пусть попробует!

— Попробую, — усмехнулся Свистунов. — Скажи спасибо, Мишка, что от срока ушел. Еще немного — и утопил бы нас в реке. Сам бы вынырнул, я знаю, а девчат и Александра Савельевича отправил бы на дно.

— Коробка плавает.

— Но ныряет глубоко! — Свистунов забрался в кабину.

Вездеход плавно тронулся с места.

Я волновалась за Свистунова. Но ничего особенного не случилось. Не надо было хорошо разбираться в технике, чтобы понять, что Володька — хороший водитель. Страшные удары больше не сотрясали вездеход, словно под снегом не было раскатанных камней, валунов, щебенки и острых гребешков.

Володька Свистунов становился для меня все большей загадкой.

Мишка Маковеев сидел на сыром брезенте, подвернув полу шубы. Он грозился пожаловаться на самоуправство, сообщить куда следует.

— Замолчи, зуда! — оборвал Боб Маленький. — Я твои ухи никогда не забуду.

— Малюта Скуратов, — сказал Лешка Цыпленков. — Маргарита бы тебя засудила… Я ведь тоже не плаваю. Пускал бы пузыри…

— Напали на парня, — заступилась Ольга. — Бугор тоже хорош. Сам грузил машину. Мог не закладывать железки. Герой!

Как ни странно, но Ольга оказалась права. Трудно ей было возразить. Но все равно Володька Свистунов стал для меня героем, нашим спасителем.

После короткой перепалки в кузове раздался храп. Я долго ворочалась, пока уснула.

Проснулись мы от непривычного грохота. Вездеход медленно полз по камням, гулко лязгая растянувшимися гусеницами. Лешка Цыпленков откинул брезент. Мы двигались по узкому коридору между горами. Река успела вскрыться, и вода прыгала по камням, ударяясь о снежные берега и льдины.

В морозной дымке виднелось несколько палаток.

— Лагерь саурейцев! — обрадованно сказал Президент, протирая глаза. — По Хауте подымаемся. Скоро наша точка.

— Потрясемся! — сказал Боб Маленький.

Сон сразу пропал. Мы с Ольгой напряженно всматривались в высокие горы, стараясь определить, где остановится вездеход. Над головой висел красный диск солнца, но по нему нельзя было понять, наступил день или была ночь.

— «Нас утро встречает прохладой», — фальцетом затянул Лешка Цыпленков.

— Уймись, Цыпленок! — Президент вразумительно постучал ногтем по стеклу наручных часов. — Ночь сейчас. Десять минут двенадцатого!

Я давно заметила, что Президент во всем любил точность. Если называл время, то обязательно с минутами и секундами.

Трудно поверить, смотря на солнце, что стояла глубокая ночь.

И, не пуская тьму ночную

На золотые небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса.

Строчки Пушкина сами пришли ко мне. Я первый раз видела белую ночь, и Александр Сергеевич помог мне понять ее удивительную прелесть, особенное свечение красок. Горы по-прежнему поражали своими высокими пиками, но теперь уже не казались темно-красными, а черными без всяких теней. Снег не искрился, а блестел, отливая прозрачной голубизной. Такой же голубой казалась прибрежная галька и вода в Хауте в белых барашках пены.

Вездеход вскарабкался на возвышенность и остановился. На широкой поляне среди снега зеленела трава, горбатились моховые кочки.

— Хаута! — Александр Савельевич не удержал дверцу, и она сильно ударила но кузову машины.

Мы вылезли, стараясь скорей размять затекшие от долгой езды ноги.

Володька Свистунов выпрыгнул из водительской кабины. Сбросил шапку и вытер со лба пот.

— Малюта Скуратов, принимай технику. Класс у тебя третий?

— Третий.

— На второй тебе еще рано сдавать. В таксисты ты не годишься.

— Почему?

— Сам знаешь… технику еще не оседлал!

— Ребята, ставьте палатки! — Александр Савельевич широко развел рукой. — Одну Белокуровой. Ей в первую очередь. Оля, выбирай место. Передашь телеграмму на сто десятый: «Лагерь развернули, ждем всех».

Ходить непривычно: под ногами — моховые кочки, торчат острые лбы камней, лед, снег.

Предусмотрительный Володька не зря наковал металлических штырей. Ребята по очереди забивали их кувалдой в скалистый грунт.

— Породка седьмой категории, — сказал Свистунов и, отставив молот, вытер пот со лба. — Александр Савельевич, как думаете?

— Седьмой! Самой трудной!

Не могу видеть, как ребята не доев, выбрасывают куски хлеба.

…Зря я трясла свой кошелек-туфельку и заглядывала под подкладку. Туда не завалилась ни одна монета. Хотя кошелек был мне дорог, как папин подарок, я готова была его обменять на кусок хлеба. Я не ела целый день!

Не обращая внимания на моросящий дождь, я направилась через площадь, шлепая по лужам. На автобусной остановке столб обклеен объявлениями. Он белеет, как береза в лесу.

Я остановилась и принялась читать. Дождь размыл чернила.

«Меняю комнату 18,5 метра, с высоким потолком, в большой населенной квартире. Согласна на меньшую площадь. Звонить в любое время: 225-30-42».

Медленно второй раз прочла номер телефона, стараясь разобраться. Да это же телефон нашей квартиры. Кто решил меняться? Начала перебирать фамилии: Яковлев, Заплетов, Сыркина? Оказывается, есть и подпись. А я и не заметила. «Спросить Алевтину Васильевну».

Я торопливо оглянулась. Не смогла отделаться от чувства, что от Сыркиной никуда не убежишь, не спрячешься. Прямо напасть. «Это случайность, — спросила я себя, — или судьба?».

Объявление старое. Сыркина приклеила его, не зная, что наш дом пойдет на слом. Сейчас она не захочет меняться: получает новую квартиру.

Вспомнила о маме и вздохнула. В воскресенье мы должны переезжать. Трудно придется маме. «Мама, милая, хорошая, я не могла поступить иначе!»

Чтобы немного успокоиться, прочитала второй листок.

«Очень нуждаемся в изолированной комнате. Желательно в районе вокзала. Собираемся снимать в течение целого года. Для оплаты располагаем деньгами. Спросить Любу или Гену. Полны надежд — молодожены».

«Полны надежд — молодожены»! — подпись смешная, но я не улыбнулась. Какие разные желания! Любе и Гене нужна отдельная комната, а мне хотя бы уголок, чтобы только приткнуться и вытянуть уставшие ноги. Не раздумывая, повернулась и направилась к вокзалу. Мне хотелось света, тепла, человеческого участия.

Я вошла в вокзал. Меня не заметил дежурный милиционер, и я была этому рада. Почему-то не удивилась спертому воздуху, спящим, высоким скамейкам, заставленным чемоданами и узлами.

Из открытых дверей второго зала, где буфет, тянуло ароматным запахом кофе и свежей сдобы. Медленно поднялась по ступенькам на второй этаж. С любопытством оглянулась по сторонам. Жадно втягивала сытый парок, плывший над стаканами. Старалась не смотреть на счастливцев, которые стояли около круглых мраморных столиков, вкусно чмокали и прихлебывали горячий кофе.

Особенно раздражала меня молодая девушка в синем берете. Она осторожно держала стакан, отставив в сторону мизинец. Нехотя отщипывала маленькие кусочки от булки, косясь на высокого бравого солдата.

Солдат не обращал на девушку внимания. Правым сапогом крепко прижимал чемодан, перетянутый широким ремнем. Искал что-то в карманах.

— У вас нет карандаша? — обратился он ко мне. — Хочу письмо друзьям написать, чтобы встречали.

— Ручка подойдет?

— Все равно. Вы посмотрите за чемоданом, а я схожу на почту.

— Доверяете? — спросила я, невольно вспомнив прошедшее.

— О чем разговор!

Солдат скоро вернулся. Он успел почистить сапоги.

На диване освободилось место, и мы сели. В руке солдат держал конверт.

— Жарко здесь! — солдат снял шинель. На мундире сверкали армейские значки и награды.

— Надо письмо и домой написать… Пускай пока не ждут… Решил поработать на Красноярской ГЭС… В Дивногорске штаб стройки… Комсомольцев приглашали. Слышали вы о такой стройке?

— Читала…

Мимо нас прошел милиционер. Внимательно посмотрел на меня. Я испуганно втянула голову в плечи: показалось, что он обратил на меня внимание.

— А вы куда едете?

— На аэродром собралась… Опоздала на поезд… — врала я. — Дождусь первого.

— К знакомому?

— Подруга моя встречалась с летчиком… она заболела… я хочу ему сообщить.

«А не поехать ли мне в самом деле к лейтенанту Горегляду, — подумала я неуверенно. — Он, конечно, мне поможет».

— Понятно… А у вас знакомого нет? — спросил вдруг солдат и как-то внимательно посмотрел на меня.

— Не выбрала еще, — вздохнула я.

— Вы комсомолка?

— Комсомолка.

— Давайте поедем на Красноярскую ГЭС?

— Так сразу… Вы меня не знаете… Надо подумать.

— Не надо думать… Комсомольцы, знаешь, где должны быть… Мы решили всем отделением ехать сразу после демобилизации… Написали в Дивногорск письмо… Получили ответ… Послали комсомольцам свои фотографии… В последний момент я струсил… Отказался от поездки… Решил к себе на Встреченку вернуться… Ребята на меня обиделись… Дезертиром назвали… Вроде я убежал из боя… Так без меня и уехали… Сел в поезд… Места не мог себе найти… Думал, думал и сошел с поезда… Вот приехал… Дождусь поезда в Красноярск… Пусть принимают в свою бригаду… Не считают меня пропащим человеком…

— Я понимаю, — сказала я сочувственно. Вспомнила Олега. Я его тоже подвела. Выходит, я дезертир. Ребята пойдут работать на завод… Зоя Сергеева, Юра Громов, Надя Рыжикова, Задворочнов будут меня презирать. А кого презирают, о том не вспоминают… Обо мне тоже не вспомнят… Я для них дезертир… Солдат сломал свой характер… Надо и мне так же поступить… Вернуться…

— А вы почему загрустили?

— Да так.

— Надо держать нос выше… Пойдемте немного перекусим… Прошу, не отказывайтесь.

— Спасибо, я не хочу. — Мне трудно было смотреть в глаза солдату, я судорожно глотала слюни.

Солдат уговорил меня подойти к столику. Я с жадностью отщипнула кусок калорийной булки, запила горячим кофе. Приятное тепло сразу согрело.

Я с благодарностью и уважением посмотрела на солдата. Он сумел переломить себя, ехал к ребятам своего отделения в Дивногорск. Я задумалась. Мне надо вернуться домой, к маме, к ребятам. На заводе ждет Олег…

«Дорогая мамочка! Получила твое письмо. Больше никогда не буду тебя расстраивать, верь! Дяде Степе передай от меня самый большой привет. Я ее люблю, люблю! Твое письмо мне вручили, когда мы отправлялись на Хауту. Там будет наш лагерь. Почтальон остановил вездеход. Он может остановить и вертолет, если надо вручить письмо. Письма здесь приносят радость, а твое из Москвы в сто раз больше. Пишу тебе ответ у костра на остановке. Распишусь угольком. Пока я повариха, а буду горным рабочим второго разряда. Уже поставили три палатки — весь наш лагерь. Мы с Олей спим вместе. Александр Савельевич, Боб Маленький и Президент — в большой палатке. А в третьей устроились Владимир Свистунов, Леха Цыпленков и Аверьян Гущин.

Кругом скалы. Ты не можешь себе представить их красоту. Нет одинаковых хребтов. Пики острые, в снегу. Начались белые ночи. Помнишь, я читала папе Пушкина: «Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса»? Пушкин о наших ночах написал. Полчаса ночи, не больше — это правда.

В Москве я расскажу тебе о Сехе-яхе. Мы прозвали ее Бабой-Ягой. Грозная и страшная река! Мы переплыли ее на вездеходе.

Мама, не удивляйся. Я, кажется, раньше других нашла в горах клад. У меня есть тетрадь геолога. Я каждый день ее читаю и набираюсь ума. Специально для тебя переписала слова уральского ученого Мамышева. Я выучила их наизусть, как любимые стихи: «Угрюмый Урал согнул твердый хребет свой и сделался данником могущественной России, а впоследствии — ее арсеналом и сокровищницей. Металлы: железо, медь и золото — он принес ей на оружие и промышленность, драгоценные камни: хрусталь, аметист и топазы — на украшения…»

Дорогая мамуся, в Москву не зови. Сейчас не приеду. Здесь подумают, что я дезертир. А я не хочу быть дезертиром. Хватит с меня одного завода! Я чувствую, что повзрослела, хотя лет мне и не прибавилось. Дай мне разобраться в самой себе.

Я рада, что у нас теперь новая квартира. Я привезу домой разных камней, а может быть, мне в самом деле удастся открыть клад! Жди. Крепко тебя целую сто пятьдесят раз. Анфиса.

Расписалась, как и обещала тебе, угольком».

Глава 9

ЧЕЛОВЕК, ЧЕЛОВЕК

Каждый прожитый день на Хауте влюблял меня в горы и тундру, открывая их дикую, неброскую красоту.

Главным художником здесь солнце. Целый день оно висело над головой. А когда опускалось на короткое время к горизонту, вытягивались от мочажин, бугров и маленьких березок длинные-предлинные тени. Стоило на секунду смежить ресницы, как казалось, что пришла сказка: мочажины начинали вырастать до гор, а березки поднимались и набирались сил.

Но главная прелесть тундры в травах и цветах. Стоило шагнуть, и сразу обволакивал медвяной густой воздух. Он стоял, как стена. Приходилось его пробивать своим телом.

Днем начинала больше оттаивать земля, и тогда из-под каждого самого маленького камня, куста и травки припускались в свой бег ручейки. Они встречались, переплетаясь, как косы, неслись к реке, шумливые и разговорчивые.

«Бежим, спешим! Бежим, спешим!»

А Хаута, перекатывая камни на широких перекатах, радовалась ручьям и звала их к себе:

«Жду вас! Жду вас!»

Стыдно признаться, но я ничего-ничегошеньки не помнила, о чем рассказывала на уроках географии учительница в школе. Когда мы изучали Тюменскую область? Полярный Урал, полуостров Ямал? Природу тундры?

Совершенным открытием для меня стало, что мы должны прожить тридцать два дня весны, пятьдесят девять дней продлится лето и после сорока двух дней короткой осени должна наступить зима. Здесь двести тридцать три дня сильных морозов, пурги и метелей!

Белые ночи сломали привычное понятие о времени. Завтракали ночью, ужинали днем. Возможно, Мишка Маковеев привык к такому в своем Ленинграде, но мы никак не могли приспособиться.

Особенно я обижалась на погоду. В один день выпадало сто перемен: дождь, светило солнце или начинал идти снег. Но природа торопилась взять от весны все: не затихал свист крыльев птичьих стай. Первыми появились пуночки, за ними прилетели кулики, утки и гуси. Птицы сразу разбивались на пары и занимались устройством гнезд.

На пригорке вытаял снег. Зацвели полярные маки, красные красноголовки, пушица.

Мы с Олей не успевали удивляться. Палатку поставили на снежной поляне. Но за несколько дней снег согнало, и палатка оказалась, как стожок сена, на зеленой лужайке. А проталина все растет и шагает под уклон, к каменистой осыпи Хауты.

— Ужинать! — принялась я кричать изо всех сил. Время мне подсказала тонкая полоска на горизонте.

— Анфиса, угомонись! — спокойно сказал Александр Савельевич и показал часы. — Половина второго ночи. Надо спать.

— Половина второго ночи! — оторопело повторила я.

От горизонта подымалась горбушка солнца. Лучи упали на гору, и она загорелась. Огнем полыхала вся тундра и вода в Хауте.

Напрасно я ворочалась: заснуть не могла. Нырнула в спальный мешок, натянула его на голову. Повернулась на бок, чтобы не видеть солнца в прорезь двери. Но противоположная стена палатки высвечена, как экран в кинотеатре.

Однажды Александр Савельевич обходил со мной лагерь. С реки доносился гул. Затрещало, сломалось ледяное поле. Льдины двинулись, ударяясь и раскалываясь.

Хаута сразу изменилась. Вода сверху показалась зеленоватой. На дне камни — красные, белые. Горбатые макушки обтесаны льдом.

— Анфиса, завтрак у тебя сегодня вкусный! — Он разбил тонкую льдинку под берегом и протянул мне распустившуюся розу. — За отличие премию!

Сиверсия, ледяная роза, выросла в «тепличке» под прозрачной крышей.

— Я ужином кормила!

Александр Савельевич улыбнулся и показал свои часы. Снова я обманулась во времени. Комедия!

Мне приглянулась маленькая березка. Я с трудом вырвала ее. На тоненьком стволике вздувшиеся почки. Вернувшись в палатку, поставила деревце в консервную банку с водой. Через несколько дней в тепле почки распустились, выбросили гармошкой малюсенькие листочки. Деревце, его листочки пахли обыкновенной березкой.

Но больше всего мне нравилось ходить по отмелям Хауты. Под ногами галька. На перекатах причудливые куски битого льда. Они похожи на кораллы.

Однажды, когда я мыла посуду, между камнями прошла большая стая рыб. Дойдя до порога, рыба начала перепрыгивать, мелькая в воздухе синими искрами.

— Рыба пошла! — громко закричала я, но из-за грохота реки, катившихся валунов меня никто не услышал.

В лагерь я вбежала радостная, оживленная. Я научилась наблюдать и сделала первое свое открытие:

— Рыба в реке!

Володька Свистунов кивнул мне головой. Видимо, не один раз бывал на Севере, и его ничем не удивишь.

— Чего зря орешь, знаю! — сказал он, принимаясь сосредоточенно строгать доску. — Мелочь пока зашла. Крупного хариуса надо ждать.

Известие, что в Хауту вошел хариус, заинтересовало всех. После обеда затрещали длинные доски, их кололи на удильники. Оля не отставала от ребят. Она вооружилась ножом и прилежно строгала палку. Лишь Володька Свистунов спокойно смотрел на наши приготовления, вытянувшись на ящиках. Над ним черным облаком висели комары.

Комары преследовали и меня. От них не было никакого спасения. Когда они попадали в миску, я брезгливо вылавливала их кончиком ложки.

— Не обращай внимания, Анфиса! — смеялся Володька. — В каждом комаре один грамм жира и костей.

— Два грамма! — Я закрыла лицо черной сеткой накомарника. — Посмотри, у меня в рассольнике уже сто комаров — двести граммов мяса!

Володька продолжал невозмутимо взирать в синее небо, изредка хлопая себя по лицу. После каждого хлопка его пальцы покрывались кровью. Я удивлялась его такой выдержке.

Подошел Александр Савельевич. Сел на ящик рядом с Свистуновым.

— Вертолет где будем принимать?

— За палатками выбрал площадку, — ответил Володька со знанием дела.

— А ВВ?

— Под горой выгрузим. Около двух красных камней.

— Забей флажки. Палатку придется огородить.

— Сделаем.

Я прислушивалась к разговору, но ничего не понимала. Зачем палатка ВВ? Бросала взгляды на Цыпленкова, чтобы он помог мне разобраться. Но Лешка, весь уйдя в работу, деловито скреб палку ножом.

Свистунов не спеша поднялся с ящика. Расколол топором доску. Сбил гвоздями планки. Прошел мимо, не посмотрев на меня. Но я продолжала наблюдать и думала о Володьке. Зачем он носит на шее крест?

Тяжелые удары топора привлекли мое внимание. Далеко в стороне, за нашими палатками, на обсохшем каменистом бугре, я увидела Володьку Свистунова. Он ставил шест, сбитый из узких досок, с красным флажком. Скоро он закончил работу и, закинув на плечо второй шест, зашагал к громоздящимся горам.

Я решила помочь ему. Между камнями шумел маленький ручей. Утром я спокойно переходила через него и на лужайке рвала маки. Не задумываясь, смело шагнула в поток. Сильное течение ударило меня по ногам и потащило за собой. Я испуганно заколотила руками по воде. К счастью, правая нога уперлась в камень. Я оттолкнулась и выбралась на берег. В моих резиновых сапогах плескалась вода. Я села на моховую кочку и поочередно вылила из сапог воду.

В мокрых сапогах стыли ноги, но я не обращала на это внимания и бросилась догонять Свистунова.

Володька сидел за большим камнем и раскуривал сигарету.

— Привет! Куда топаешь?

— Решила тебе помочь.

— Выкупалась? — Володька закинул шест на плечо и двинулся вперед.

Я старалась не отставать от парня, ставя ноги в следы его больших сапог. Было тягостно молчать, и я сказала:

— Плохое ты выбрал место для палатки ВВ.

— Много ты понимаешь, — отрезал Свистунов, не поворачивая голову. — Думаешь, тебе придется далеко бегать?

— Зачем?

— Ко мне на свидание.

— Воображала.

Но Володька не обратил на мои слова никакого внимания, как будто не слышал. Я остановилась. Думала, что он обернется, спросит, что со мной случилось, но он уходил.

Я обиделась и решила вернуться в лагерь, чтобы Володька не подумал, что я за ним бегаю. Но тут же передумала. Помогу ему поставить шест около палатки ВВ.

Больше я не старалась догонять Свистунова. Медленно шла за ним. Неожиданно он остановился и нетерпеливо взглянул на меня.

«Остановился, — обрадованно подумала я. — Подождешь, ничего с тобой не случится. Нахалов надо учить. Поищи себе другую дуру. Пусть она бегает на свидания».

Свистунов стоял перед широким ручьем, смотрел в пенящийся поток.

Снег круто спускался с берега в воду. Ниже переката ручей широко растекался. На камнях блестели обломки колотого льда.

— Давай перенесу! — Володька старательно подтянул высокие голяшки резиновых сапог. — Второй раз еще выкупаешься. Ручей шальной!

— Сама перейду!

— Дуришь, Анфиса! — Свистунов сгреб меня в охапку и шагнул решительно в воду со снежного берега.

Ручей издали казался спокойным. Пенистый поток прыгал между камнями и грозно ревел. Течение ударило Володьку. Он качнулся и еще крепче сжал меня сильными ручищами. Переставил ногу на обкатанный кругляш и упрямо пошел вперед. Последовал новый удар. Свистунов, удерживая меня, уронил в поток шест. Высокая волна подхватила доску и потащила к камням.

Володька мотнул головой и громко выругался. Кусок шеста плясал на волнах, уносясь к торчащим валунам. Бугор прыгнул и мы оказались на большом, скользком камне. Я удивленно смотрела на парня, не понимая, как ему удался этот цирковой номер.

— Стой! — Володька выскочил на берег и побежал вдоль ручья, стараясь догнать шест.

Страшный грохот раздался высоко в горах. По всему ручью камни пришли в движение, застучали, ударяясь друг о друга.

Поток тащил огромную глыбу льда, кроша ее о камни, крутя на водоворотах.

Страх приковал меня к камню. Я смотрела на искрящуюся льдину в синих трещинах. Не в силах была сдвинуться с места и даже переступить.

— Анфиса, прыгай! — громко и требовательно крикнул прибежавший Володька.

Но я приросла к камню.

— Прыгай! — Свистунов бросился в воду и сорвал меня с камня. Швырком выкинул на берег, как тяжелый мешок или ящик.

Льдина ударилась о камень. Сбила его и потащила впереди себя. За льдиной несся высокий вал воды.

На берегу страх не прошел. Осторожно ощупывала себя руками, не веря в спасение.

Ручей преобразился, как река в половодье, и стал грозным. Вода шла вровень с берегом, заливая и топя камни.

Володька задумчиво тер рукой лоб.

— Вытри кровь!

— Заживет!

Я намочила платок и приложила его к ране.

— Чем рассек?.. Шрам будет.

— Ничего… до нашей свадьбы заживет!

— Я не собираюсь замуж…

— Все так говорят! — Володька заулыбался и крепко сжал мне локоть.

— Убери свои руки, питекантроп!

— Кто?

— Питекантроп.

— Кто это?

— Первобытный человек каменного века.

Володька кивнул головой. Старательно установил высокий шест с красным флажком около палатки ВВ. Тут же привалил доску у основания тяжелыми камнями.

— Все, теперь вертолетчики не заблудятся!

Без особых приключений мы вернулись в лагерь. Заметив меня, Ольга отозвала в сторону и тихо сказала:

— Александр Савельевич тебя искал. Могла меня предупредить, что пойдешь гулять со Свистуновым. Будет спрашивать, скажешь — ходила ловить рыбу.

— Зачем врать? Володьке помогала шест устанавливать. Я не гуляла. Так и Александру Савельевичу скажу.

— Ну, мне ты не заливай! — Ольга засмеялась и подмигнула. — Бугор — парень красивый. Не ты первая засматриваешься. Королева Марго тоже заглядывалась. Учти: он парень опасный — бабник. Одна ты, тетеря, не понимаешь!

— Отстань, — разозлилась я на радистку. — Мне какое дело, бабник… не бабник… Меня не волнует… Встречаться с ним не собираюсь… Помогать ходила! А ты разве не помогла бы?

— Но он в моей помощи и не нуждался.

Я поспешила к крайней палатке лагеря.

— Александр Савельевич, вы меня звали? — спросила я напряженно.

Начальник партии вышел, скрипя протезом.

— Звал, Анфиса… А ведь забыл, зачем… Да, привет тебе Степанида в письме передает. Недосуг был раньше сказать. Спрашивает, не собираешься ли ты убежать в Москву? А?

— Не верю вам, — резко сказала я. — Так Дядя Степа никогда не скажет!

— На, читай письмо, — улыбнулся Александр Савельевич.

Я быстро развернула свернутую страничку. Вчиталась в незнакомый почерк.

«Александр-бородач! Меня радует, что ты написал об Анфисе. Не собирается ли она возвращаться раньше времени в Москву? Смотрите, не перегружайте девочку. Я вас знаю…

Третьего дня была у матери Анфисы. Она переехала в новую квартиру. Мать у нее чудесная — рабочая. Сколько всего умеет. Угощала вкусным обедом. Я рассказала ей об Анфисиных успехах, как ты написал. Молодец Анфиса! Передай, чтобы не боялась работы. Чем больше умеешь — тем легче жить. Я рада, что у нее много новых друзей. Пусть учится жить своим умом.

Я каждый день включаю приемник и слушаю погоду. Знаю, весна идет к вам на Север!

Анфиса написала, что ты отпустил бороду. Не представляю тебя с веником. Наверное, чуден!

Вот и все.

Целую. Твоя Степанида».

Степанида… Степанида Ивановна… Дядя Степа… Я с ней познакомилась в тот памятный вечер…

Встреча с солдатом поставила все на свое место. Мне надо возвращаться домой. Я влилась в оживленный людской поток. В окнах домов и в магазинах включили свет, засверкали разноцветными огнями неоновые рекламы на крышах домов. И сами приняли какой-то праздничный вид.

Но оказалось, сердцу нельзя приказывать. У него есть своя память. Подходя к площади Пушкина, я невольно замедлила шаги. На этот раз лицо поэта показалось мне строгим.

Часы, висящие на высоком столбе, напоминали луну. Стрелки медленно ползли по кругу. Они чуть вздрогнули и остановились — маленькая на восьмерке, большая на двенадцати.

— Восемь часов! — произнесла я, оглядываясь по сторонам. Сказалась выработанная привычка. «Сейчас придет Алик. Мы всегда встречались с ним в это время».

Но тут же отогнала эту мысль. Заставила себя не думать о нем. Не хочу его видеть, не хочу! Если бы он сейчас появился, надавала бы ему по щекам.

Около часов стоял мальчишка. В руке сжимал целлофановый пакетик. В пакетике, как в куске льда, горел красный цветок. Я посмотрела на мальчишку и невольно сравнила его с Аликом. Как они похожи. Нет, я все выдумываю. Или похож все-таки? Разве что манерой сутулить плечи и хмурить брови…

На меня чуть не налетел мальчишка с цветком. Он шел от памятника Пушкину грустный и печальный.

— Не пришла?

— Нет! — растерянно ответил мальчишка и оторопело посмотрел на меня. Он не мог понять, как я узнала о его свидании. Бросил мне цветок. Сорвался и побежал.

Мне показалось, что мальчишка расстроен. Мне стало жалко его, но помочь я ему не могла.

Вот и моя милая, родная улица. Принимай, родная, беглянку! Захотелось погладить каждое дерево у тротуара, каждую дверь подъезда.

В двух наших окнах горел свет. Мама еще не спит, ждет меня. Сидит за столом и прислушивается к каждому звонку. «Милая, хорошая мама! Ты у меня самая лучшая на свете! Прости, что я заставила тебя страдать и мучиться! Я тебя люблю! Ты даже не знаешь, как я тебя крепко, крепко люблю! Люблю и всегда буду любить!».

Слезы катились у меня из глаз, и я слизывала их языком. Сейчас я поднимусь к себе на второй этаж. И увижу маму. Мама давно постелила мне на диване. Положила две подушки и старое ватное одеяло. Как я устала и измучилась! Как хочу есть! Почему мне суждено мучиться? В чем я виновата? Мама все поймет и простит меня.

Но кто это? Прямо передо мной в ворота юркнул мужчина. В руках у него авоська и большой торт. Кузьма Егорович! К маме идет?

Много мне выпало за сегодняшний день, но такого я не ожидала.

Круто повернулась и торопливо пошла.

Успела заметить, как из парадного вышла сгорбившаяся женщина. Мама?

— Фисана! — тихо позвала мама, всхлипывая от плача. — Фисана!

Я ладонью зажала рот, чтобы не закричать.

Мама шла по улице, оглядываясь по сторонам, как будто искала меня в дремучем лесу, где я заблудилась.

Я не могла больше сдерживаться и побежала.

Казалось, за мной по пустынной улице летел мамин зовущий голос. Он искал меня, хотел остановить: «Фисана!»

Но я все дальше и дальше уходила от дома.

Папа, папа, для меня ты единственный!..

Вновь начала тревожить мысль: как жить, что делать дальше?

Долго слонялась по улицам вечернего города, не находя для себя ответа.

Начала сказываться усталость. Все чаще я останавливалась. Прижималась к стенам домов или присаживалась на скамейки, чтобы немного отдохнуть.

Вспомнила о Маше Корольковой и обрадовалась. Она все поймет, примет меня. Переночую у нее, а потом что-нибудь придумаю. Как говорят, утро вечера мудренее.

Остановилась у телефонной будки. Попросила у пожилого прохожего две копейки.

В телефонной будке под потолком тускло светилась лампочка. Трубка оторвана, болталась разноцветная метелка проводов. «Работа начинающего радиолюбителя», — подумала я, ловя себя на том, что повторила фразу Алика Воронцова. Тогда в телефонной будке он смеялся: «Хорошо, что я не делаю карманные приемники, а то бы для динамика отрезал трубки». Эта работа не Алика, не Жоры, я уверена. Им бы серьезное, денежное дело: нападение на инкассатора или ограбление сейфа! У них есть успех! Научились воровать костюмы джерси со склада через окно. Они должны добывать деньги, чтобы кататься на такси, кутить в ресторанах. «Жить с фантазией!»

Пришлось искать другой автомат. Круг с цифрами не возвращался на место, я его докручивала пальцем.

— Позовите, пожалуйста, Машу! — взволнованно попросила я.

— Кто просит?

— Подруга.

— У нее много подруг.

— Знаю… скажите, зовет Фисана.

— Это ты, Аникушкина? — не сразу я узнала голос Машиной мамы. — Хорошо, что ты позвонила… Ты мне и нужна… Зайди, мы поговорим… Ты мне все расскажешь.

— Что я должна рассказать?

— Ты сама знаешь… о летчике… Ты ездила на аэродром…

Я испуганно выронила трубку. И тут меня считают виноватой? Но в чем? Пожалела себя. Почему я такая невезучая? Постоянно попадаю в разные истории. Вот поеду к Виктору на аэродром и расскажу ему… Пусть знает: я Машу отговаривала… Мне теперь все равно: до экзаменов не допущена, из дома ушла. Подумать только, я во всем виновата!

У меня появилась цель. Мне надо как можно скорее добраться до аэродрома и отыскать Горегляда. Я ему расскажу все по порядку. Открою правду. Он, наверное, ничего не знает… Не знает, что с Машей! Не знает, что со мной!

Теперь я не позволяла пешеходам обгонять себя. Я спешила на вокзал.

Огромные двери вокзала хлопали. Отъезжающие с чемоданами и узлами спешили к кассам, рвались в вокзал.

Оказалось, что последний пригородный поезд отошел, и я решила здесь ждать до утра.

Большой зал заставлен тяжелыми дубовыми скамейками с высокими спинками. Проходы забиты вещами. Здесь детские коляски, деревянные сундуки, мячи, чемоданы, рюкзаки и авоськи!

В большом зале ожидания я с трудом отыскала свободное место. Осторожно села рядом со спящей женщиной. С облегчением вытянула ноги. Глаза начали слипаться.

— Спать нельзя. Уходи. Мешаешь мыть полы.

Меня разбудил ворчливый голос. Проснувшись, я долго терла глаза рукой и оторопело смотрела на стоящую передо мной уборщицу. Она угрожающе двигалась на меня, вооруженная шваброй.

— Вставай, спать нельзя!

— Отстаньте. — Я опустилась на скамью. Два дня я не ночевала дома, и сейчас не было сил подняться. Глаза сами собой закрылись.

Кто-то грубо сорвал меня со скамьи, дернул за руку.

— Проваливай на улицу! — громко закричал носильщик сиплым прокуренным голосом.

Я уперлась перед широкой дверью, ухватившись за ручку.

— Оставь девчонку! — крикнула гневно высокая женщина, подлетая к нам, и замахнулась на носильщика модной белой сумкой. — Пристал, клещ, к девчонке. Рад, что сильный! Пусти!

— А ты потише, ишь разоралась!

Женщина обернулась ко мне:

— Вытри слезы дура. Ты чего вздумала шляться по ночам? Почему отец не смотрит за тобой? Всыпать тебе надо по первое число. Получишь от меня дома. Пошли!

…— Анфиса! Я тебя по всему лагерю ищу, — услышала я голос Володьки.

Я не заметила, как к нам подошел Свистунов вместе с геологами и рабочими. Его спутники почему-то ухмылялись, иронически поглядывая на Володьку.

— В чем дело? — спросил Александр Савельевич, видя, что я не ответила.

— Хочу у Аникушкиной пустой мешок попросить.

— Зачем? — наконец, спросила я.

— Для хариусов.

Ребята засмеялись. А Гущин загрохотал. Парень он смешливый и готов по поводу и без повода смеяться.

Ответ Володьки Свистунова развеселил даже Боба Маленького — человека серьезного. Видно, и он не особенно верил в его удачу.

— Президент две рыбы наколол… а тебе подавай мешок! — Я напомнила о первой рыбалке.

— Прошу, значит, надо… Мешок я тебе верну в полной сохранности.

Закинув длинную палку на плечо, Володька Свистунов спустился к реке. Загремела, перекатываясь, галька. Аверьян Гущин дурашливо фыркнул и засмеялся.

— Рыболов, мешок взял! Чудит! — для убедительности постучал себя по голове грязным согнутым указательным пальцем, переглянулся с Бобом Маленьким. Они не утерпели и отправились вслед за рыбаком, посмотреть, как он будет ловить.

Лешка Цыпленков засуетился. Видно, мешок для рыбы лишил и его спокойствия. Обежал вокруг палаток, пока отыскал свой удильник.

В лагере остались я и Александр Савельевич. Он неторопливо пил чай вприкуску. Ножом колол рафинад на руке на мелкие кусочки. Глоток чаю — осколок сахару.

— Думаете, сегодня поймают? — спросила я его.

— За всех не ручаюсь, а Свистунов принесет рыбу.

— Почему вы уверены?

— Бывалый парень… Я к нему приглядываюсь… Прав у него нет, а то бы я его на вездеход посадил… Прекрасный водитель!.. Взрывником работал в шахте… Придет время — другие таланты свои откроет. Если зашел хариус, ловля будет!

Мне хотелось посмотреть на ловлю рыбы. Прислушивалась к шуму реки, доносившимся голосам ребят. Александр Савельевич заметил мое беспокойство.

— Анфиса, иди посмотри, как будут ловить! — сказал начальник партии. — Зрелище преинтересное. В Москве такой рыбалки не увидишь. Хариусы на Полярном Урале королевские… Пожалуй, и я с тобой пойду.

— Я буду только рада, — сказала я. — Если в самом деле интересная рыбалка, опишу Степаниде Ивановне.

Закрытая облаками тумана, Хаута гремела в камнях. Около переката стоял Лешка Цыпленков. После каждого заброса поплавка он беспокойно отбивался от комаров. Комары то отлетали, то снова принимались атаковывать.

— Поймал?

— Нет…

Не везло в этот раз и Президенту. Он лежал, вытянувшись на камне, нацелив самодельную острогу в воду.

— Президент, простудишься! — сказала я озабоченно. — Вспомни, как Сергей радикулитом мается.

— Рыба идет! — закричала пронзительно Ольга.

Стая хариусов, разрезая высокими плавниками воду, дошла до пенистого водоворота и стремительно бросилась в глубину, под темный берег.

Мы не скоро отыскали Володьку Свистунова. Он стоял в воде и сосредоточенно перекидывал леску, то подтягивал удилище, то отпускал, и тогда леска уносилась быстрым течением. Тряс кончик удилища. Крючок вылетал из воды и, прочертив дугу, падал.

— Свистунов, поймал? — громко закричала я.

— Есть малость! — Володька обернулся ко мне, увидел Александра Савельевича. — Пришли посмотреть? Цепляется! — Выдернул из рыжей бороды волосок и старательно привязал его к крючку. — Обманку сбили! — сказал он, как будто оправдывался перед нами за свою нерасторопность.

Володька выкинул из воды на камни сильную рыбу с толстой синеватой спиной. Меня поразил высокий плавник. Он раскрылся, как веер, переливаясь всеми цветами радуги — от красного до зеленого.

Сзади послышался шум осыпающихся камней. К воде сбежал Лешка Цыпленков. Заметил в воде мокрый мешок с рыбой и вытащил его.

— Бугор, ты поймал? Сколько штук?

— Не считал, некогда!

— На что ловишь?

— На обманку.

— Я на печенье пробовал.

— Хариус не плотва, — сказал со знанием дела Александр Савельевич и укоризненно покачал головой. — Знать надо!

— А где я возьму обманку?

— Иди, я поделюсь с тобой, сирота, — сказал Володька Свистунов, сверкая белыми зубами.

— Правильно, с товарищами надо всегда делиться! — Лешка Цыпленков шагнул к Свистунову.

Володька ухватил Цыпленкова за черную бороду и резко рванул.

Лешка взвыл от боли и ладонями вытер засверкавшие слезы.

— Выбирай обманки! — Свистунов держал в руке пучок черных волос. — Спасибо скажи, я не жадный. Привязывай к крючку и лови.

Цыпленков растерянно моргал глазами. Смотрел на Александра Савельевича. Он стеснялся попросить совета и боялся снова попасть впросак.

— На обманку хариус хорошо клюет! — сказал Александр Савельевич, озорно улыбаясь.

Лешка Цыпленков взобрался на камень. Не успел он забросить крючок в воду, как выдернул большую рыбу. От радости он запрыгал и стал дурачиться:

— Обманка, обманка!

— Бугор, ты настоящий рыбак. Настоящий, — сказал Аверьян Гущин, подходя к нам. — Килограммов двадцать набил. В городе могли бы весь улов продать. По рубчику за кило — двадцать. А по два рубля — уже сорок. Погуляли бы! Ух!

— Я поймал пятнадцать штук! — хвастался Лешка Цыпленков, размахивая свободной рукой. — Сейчас посолю. Анфиса, дашь мне соли?

— Соли не жалко! — я обернулась к Свистунову. — Володя, а ты что будешь делать со своей рыбой?

— Попробую завялить.

…Второй день над палатками висело солнце. Острые зубцы хребтов сверкали серебристой белизной. Солнце скатывалось к горизонту, и хребты окрашивались красным пурпуром. Казалось, что цвели горы, облака, вода в ручьях, озерах, моховые кочки, снег и льды.

Каждое утро мы нетерпеливо смотрели на небо, ожидая вертолета. Но он не прилетал. И только на третье утро нас разбудил треск мотора. Звук стремительно нарастал, как горный обвал. Вертолет перевалил через высокий хребет с острыми пиками, держа путь к шесту с красным флажком.

В стеклянной кабине я увидела двух летчиков в черных шлемофонах. В круглых окошках торчали знакомые лица ребят: Боба Большого, Веры, Сергея.

Вертолет начал опускаться. Лопасти большого винта сгоняли воду с площадки, пригибали траву, обрывали желтые головки полярных маков.

Колеса коснулись земли. Хлопнула дверь, и из кабины первыми выпрыгнули летчики.

Мы бросились навстречу ребятам, не разбирая дороги, сбивая кочки, шлепая по воде.

— Здравствуй, Вера! — обрадованно закричала я, целуя повариху. — Боб Большой, здравствуй! С приездом, Сергей!

— Как ты тут, курносая? — спросил, улыбаясь, Сергей.

— Как видите, не пропала.

— Анфиса, — поманил меня рукой Александр Савельевич. — Придумай для всех званый обед. Надо накормить летчиков.

— Сварю уху!

— Хорошо.

Я отыскала Лешку Цыпленкова.

— Леш, я возьму твою рыбу. Надо сварить уху ребятам. Летчиков угостим.

— Надумала! Я вялить решил.

— Жалко стало? Жалко? Эх ты, жадюля!

Надо было отыскать рыбаков. Стала вспоминать, кто ловил на реке. Побежала туда. Навстречу мне попался Володька Свистунов.

Он нес на плече большой ящик из-под консервов, полный серебряных хариусов.

— Анфиса, тебе письмо привезли. Боб Большой сказал. Подговори девчат, чтобы моих хариусов быстро почистили. Ухой угостишь!

— Володька, а ты человек! — я подпрыгнула и чмокнула Свистунова в колючую щеку. — Ты человек, человек!

Глава 10

ПЕРВЫЕ МАРШРУТЫ

— Девочки, ставим камералку, — сказал Александр Савельевич, обращаясь к студенткам, прибывшим на практику. — Познакомимся позже, а сейчас за работу. Время дорого. Вера, принимай хозяйство от Анфисы. Командуй на кухне. Свистунов, ты с Цыпленковым и Гущиным перенесешь взрывчатку в палатку ВВ.

— Камералка, камералка! — в четыре голоса обрадованно закричали студентки и радостно запрыгали.

Вера недовольно засопела. Настроение выдало ее лицо: с острых скул сбежал румянец.

— Камералка не для нас с тобой, Аникушкина! — сказала она сердито. — Знай, сверчок, свой шесток. Носами мы с тобой не вышли… работяги мы… Поняла? Мое место у керосинок, а твое — куда определят… На подхвате будешь.

— Брось злиться, — обняла я подругу. — Ты знаешь, что такое камералка?

— Нет.

— Ты у Сергея не спрашивала?

— Не было такого разговора, — Вера повернулась в сторону снежного хребта. — Сейчас поняла… Зря нанялась работать в экспедицию… Зря за деньгами погналась… Ты не жалеешь? Ты плакала, я видела.

— Не жалею! — Я не хотела признаться Вере, как я рада, что, наконец, освобождаюсь от кухни и передаю ей закопченную палатку, чадящие керосинки, примусы, поджарки и каши, банки с супами и рассольниками. Мои волосы и так пропахли соусом, луком и жиром.

— Чудишь ты, Анфиса! Передо мной-то хоть не хитри!

Скоро мне пришлось убедиться, что Вера зря злилась. Для Александра Савельевича мы были все равны. Пришло время ставить шатровую палатку, он нас с Верой не забыл, позвал.

Мы держали столб, пока Лешка Цыпленков и Володька Свистунов забивали металлические ломы в камни и закрепляли его веревками. Одна растяжка лопнула, столб упал, и брезент, как огромный купол парашюта, накрыл работавших. Девчонки испуганно завизжали. Я упала на студентку.

— Больно? — спросила я.

— Нет. А тебя не ударило?

— Чуть-чуть. Терпеть можно.

— Давай познакомимся, — сказала девушка. — Я Тося Ермолова, учусь на втором курсе, а мою подругу зовут Зиной.

— Москвичка?

— Нет, воронежская.

— Я Роза, — пропищала сбоку девушка, протягивая мне ладошку. — Учусь на втором курсе. Родилась в Тобольске.

— Она на Коньке-Горбунке прилетала в Московский университет, — вставила Тося Ермолова. — Мы с Розой — сибирячки.

— Анфиса Аникушкина, — представилась я. — Рабочая второго разряда. Жила в Москве.

— Лариса Чаплыгина, — сказала жеманно красивая девушка, стараясь ногами сбросить брезент. — Киевлянка. Учусь на третьем курсе.

— Я буду вас кормить, — представилась повариха. — Зовут Верой. Будущий врач для олешек. Учусь в Салехардском веттехникуме.

— Значит, Айболит! — засмеялась Тося Ермолова. — Ты не обижайся. Начнешь лечить песцов и зайцев — зови меня. Я люблю с животными возиться. Дома у меня есть собака Лапа — кавказская овчарка. Уезжала, она скулила жалобно. Приеду — радостно бросится навстречу.

— Воробьева Галя! — назвала себя курносая девушка с вьющимися волосами. — Я тоже с третьего курса. В университет приехала из Хабаровска.

— Кто Айболит? — спросил неожиданно появившийся Володька Свистунов, встряхивая брезент. — У кого болит? Столб ушиб?

— Девушки, чей это парень? — тихо спросила Лариса Чаплыгина, не спуская глаз с Володьки. — Лучше скажите, все равно отобью.

— Володька Анфисин! — Ольга дурашливо хихикнула, прикрывая рот ладонью, и показала на меня пальцем.

— Это правда, Анфиса? — Лариса дотронулась до моей руки.

— Слушай, что она выдумает, — сказала я с обидой. — Ольга, не дури. Бородач мне не нужен. Даже не заглядываюсь. Понравился тебе, я рада!

— Сильный парень. Как его зовут?

— Володька Свистунов, — торопливо объяснила Вера. — Анфиса его так зовет. А он Бугор. Кличка у него такая. Бугор!

— Бугор — здорово! Слово какое! Ты, Анфиса, не обижайся. Понравился мне твой Бугор, — призналась Лариса.

Скоро камералку нельзя было узнать. Геологи собрали складные столы, завалили их картами, фотоснимками. Они соскучились по настоящей работе и старались наверстать время.

Я заглянула в палатку и снова, как на сто десятом, долго стояла, вслушиваясь в музыку непонятных слов…

Александр Савельевич сидел перед развернутой картой. Острые локти упирались в крышку стола.

Геологи говорили все сразу, перебивая друг друга. Молчал только Сергей. Он примостился напротив начальника партии и что-то старательно записывал.

— Прошу внимания, — неторопливо сказал Александр Савельевич, откашливаясь. — Надо, чтобы все хорошо уяснили: мы выходим на съемки в трудный район. Он мало изучен. Не решены основные вопросы стратиграфии, структуры и металлогении. Сейчас нельзя сказать, какие мы найдем полезные ископаемые. Перед нами две задачи: во-первых, опоисковать район, во-вторых, разобраться в общем строении, чтобы на будущий год вести поиски более целенаправленно. Нам нужна прежде всего медь — халькопирит.

— Понятно, — протянул Президент. — Но ведь Дынчак выделил уже вкрапленности галенита.

— Дынчак, какой Дынчак? — спросил с любопытством Боб Большой. — Тот, что открыл Саурейское месторождение?

— Да, он самый, — оживился Александр Савельевич. — Я его хорошо знаю, на конференциях не один раз встречались. Может быть, прилетит к нам в лагерь. Покажет точку, где он находил галенит. Мы с Бобом Большим… извините, с Борисом Кирилловичем видели налеты медной зелени, и довольно многочисленные. Это обнадеживающий признак.

— А где будем искать? — поинтересовался Сергей.

— Начнем с горушки, — Александр Савельевич показал рукой в окно палатки. Около глаз сбежались тонкие лучики. — Считают, что на нашей площади обнаруживаются только сходные породы саурейской свиты — песчаники и парасланцы. Но при тщательном поиске здесь были найдены вулканические эффузивы, туфы.

— Нет ничего удивительного… На Урале среди вулканических пород залегают крупные колчеданные месторождения меди, — сказал Боб Большой и внимательно посмотрел на карту.

— Да, это так, — кивнул в знак согласия начальник партии. — Нам нужно выделить вулканические толщи и детально опоисковать их. Ясно?

— Ясно-то ясно, — сказал Президент и страдальчески вздохнул. — Но как отличить их в поле от зеленых осадочных сланцев? Они так похожи.

— Пойдем в первый маршрут и составим эталонную коллекцию. — Александр Савельевич похлопал Президента по плечу. — Узнаем, какие породы здесь встречаются, по каким признакам их отличать.

— Но ведь не во всех эффузивах залегают колчеданы, — возразил Боб Маленький. — Встречаются и безрудные толщи.

— В практике встречаются и с таким, но мы работаем, чтобы знать, есть ли руда или нет.

Я смотрела во все глаза на притихших студенток. Мысленно они тоже принимали участие в споре: то согласно кивали головами, то озабоченно обдумывали слова геологов, проверяя свои знания.

Лариса Чаплыгина сидела на свернутой запасной палатке, поджав под себя ноги, безучастная к спору. Резко повернулась к Бобу Маленькому.

— Спор надо решать в поле, — сказала она громко, заставляя прислушаться к себе. — Профессор Петров объяснял нам на лекции: колчеданы залегают в вулканических сериях, а в камневых их нет.

— Евгений Анатольевич, наверное, постарел? — поинтересовался Президент и улыбнулся, вспомнив что-то свое.

— Дед? — вскинула брови Чаплыгина.

— Да, Дед, — весь засветился Александр Савельевич. — Когда я пришел в институт, Евгения Анатольевича уже тогда Дедом звали…

— В прошлом году семидесятилетие справляли, — вставила Лариса.

— Ай-да Дед! — Александр Савельевич постучал карандашом по столу. — Прошу внимания. Повторяю, район наш трудный. Дед в своих работах ничего не прояснил. На существующих мелкомасштабных картах район показан как ядро антиклинальной складки, но четких доказательств нет. Возможно, что толщи здесь образуют складки и они, падая в одну сторону, создали крупную и сложную моноклиналь. А на восток обращены более молодые породы.

— На восток и на запад выходят песчаники тельпосской свиты, — заспорил Сергей. — Дед хорош как учитель, а смотреть нам придется самим.

— Ясно! — протянул Боб Маленький.

Девчонки-студентки все понимали, не то что я, дуреха. Стояла и только хлопала глазами. Вспомнила, что обещала Вере помочь вымыть посуду, и незаметно улизнула из палатки.

Меня догнала Лариса Чаплыгина.

— Скажи, о чем вы спорили? — спросила я.

— Тебе интересно?

— Да.

— Я и сама запуталась в этих свитах, где они залегают. А кто знает? Думаешь, начальник партии? Он не ясновидец. Дед тоже не знает, — Лариса обняла меня и негромко пропела, притопывая ногой: «Ты залетка, я залетка, давай пострадаем!».

— Интересно быть геологом?

— Пройдешь один раз по маршруту — узнаешь, — вздохнула студентка. — Скучища! По дурости попала на этот факультет… Медведи и те веселее геологов живут… В прошлом году была на практике в Крыму… Первый и последний раз… Крым и Черное море геологам противопоказаны: там все уже открыто… А тут, что хорошего? Комары, горы. Снег и вода… У тебя спички есть? Давай покурим. Поболтаем. Ты мне о ваших парнях расскажешь. Ну, сознайся, в кого влюбилась?

— Ни в кого.

— А зря.

— Не думаю. У меня своя голова есть.

…Утром я помогала Вере выдавать продукты уходившим в маршрут геологам. А их помощниками — коллекторами, шли студентки.

Тося Ермолова появилась вместе с Сергеем. Геолог был предупредителен, пропустил ее первой в палатку. Вера сразу начала злиться, стараясь не замечать студентку.

Тося развязывала свой рюкзак. Перестала языком перекатывать за щекой конфету.

— Вера, какие у вас есть конфеты? Я сладкоежка.

— «Театральные», «Ромашка», «Клубника со сливками», — перечислила я. — Есть сливочное печенье и галеты.

— Сергей, я возьму конфет «Клубника со сливками».

— Сойдут.

— Запиши на Сергея Краснова и Ермолову банку тушенки, банку сгущенного молока, пачку галет и двести граммов конфет «Клубника со сливками»! — сказала мне повариха.

— Вера, запиши еще банку клубничного варенья, — попросил Сергей.

— Галеты дам, а конфет и варенья нет, — отрезала повариха. — Ящик я еще не вскрывала.

Я протянула студентке пачку сахару. Мне было неудобно перед ней, словно я ее обидела. Когда Сергей с Тосей ушли, я набросилась на Веру.

— Тебе хорошо, — оправдывалась повариха. — А я Сергея люблю… Вареньем хочет привадить… сладостями… Я знаю.

— Она сладкоежка.

— А мне какое дело?

С Александром Савельевичем в маршрут собралась идти Лариса Чаплыгина. Признаться, я с трудом узнала болтушку: от прежней бесшабашной веселости и озорства у нее ничего не осталось. Изменил внешность студентки и костюм. Даже волосы она зачесала по-другому. В зеленой штормовке, узких брюках, заправленных в сапоги, она напоминала парня. И движения ее маленьких проворных рук стали резкими, мужскими.

Пока Лариса укладывала продукты, собиралась, начальник отряда просматривал у геологов карты. Потом старательно проверил у каждого компас, запасы продуктов, ножи, коробки со спичками.

Александр Савельевич показался мне слишком придирчивым и строгим.

— Обедаем в восемь. К этому времени всем вернуться.

Первым из лагеря ушел Боб Большой с Галей Воробьевой. За ним направился Боб Маленький с Розой. Он торопливо шагал, словно боялся отстать от своего старшего товарища.

Александр Савельевич набросил лямки рюкзака на плечи. Прихрамывая, вышел из палатки.

Я смотрела с грустью на уходивших и завидовала студенткам. Мне самой хотелось уйти в маршрут с геологами.

Около маленького ручья, куда я ходила рвать полярные маки, геологи расходились. Боб Большой со своей напарницей свернул в правую сторону. Президент с Зиной подымались вверх по ручью.

Дальше всех прошли Сергей и Тося Ермолова. Они держали путь к острому пику вершины.

— Всех проводили, отдохнем, — сказала Вера с ребячьей беспечностью, расчесывая волосы. — Анфиса, хочешь чаю? Я варенье достану. Ты какое любишь?

— Сладкоежке отказала, а я не хочу!

— Ты меня не учи, молода! Почему Тоська уцепилась за Сергея? Ты скажи? Ведь другие геологи есть.

— Бесишься, — недовольно тряхнула я головой.

— Проваливай!

Около палатки сидел Володька Свистунов и строгал ручку лопаты. Ворот рубашки расстегнут.

— Володька, бога нет! — громко сказала я, заметив на шее ржавый крест, и села напротив него. — Ты об этом слышал?

— Приходилось. — Володька застегнул рубаху. Зевнул, хрустнув челюстями. Поскреб пальцами бороду. — Ты, безбожница, зачем пришла?

— Вера чай приглашала пить. Пойдешь — вареньем угостит.

— Приду.

— Знаешь, студентка одна в тебя влюбилась. А за что, не пойму: зарос, медведь медведем.

— Ты не любишь?

— Много чести будет.

— Прибежишь еще целоваться в палатку ВВ.

— Жди после дождичка в четверг…

Долго я слонялась по лагерю и не знала, чем занять себя. Ольга сидела за приемником: готовилась к радиопередаче. Идти со мной на реку ловить хариусов не могла.

На берег Хауты я пришла одна. Снег осел, и ноги мои по щиколотку тонули в жидкой грязи.

За поворотом я увидела Свистунова. Он намыливал белье.

— Володька, давай лохмотья! Посмотри, как шею стер! — протянула руку к медной цепочке креста.

— Не смей! — Свистунов от злости сузил глаза.

— Зачем тебе этот крест?

— Я зарок дал его носить. Ты что чудишь? Не приставай. Фраеру морочь голову, а мне не надо!

Первый раз мне стало страшно стоять рядом с Володькой из-за его грубых и непонятных слов. Зачем притащилась на реку? Не могла подыскать себе дела? В камералке осталась книга Александра Савельевича «Особенности тектоники Северного Урала». Села бы читать. Ну, что я для Володьки? Мышонок? Он не мальчишка, не Алик Воронцов, не Вася Кукушкин и Олег. Здоровенный мужик! Разозлится, глаза злющие, того и гляди ударит!

Свистунов вдруг смягчился.

— Не люблю я грязного белья, — примирительно сказал он. — Заставил Аверьяна вымыть ноги и выстирать портянки. Не сделает — вымету из палатки.

— А если не послушается?

— Ты что, в самом деле чокнутая? Заставлю!

— Володя, дай крест посмотреть.

И сама сняла толстый кусок ржавого железа.

— Зачем таскаешь такую тяжесть? Давай выброшу! — Я раскрутила крест, готовясь кинуть его в Хауту.

— Не смей! — Бугор закричал и бросился на меня, сжал стальными пальцами руку.

Крест упал на камни, звонко лязгнув. Я вырвалась и побежала. Показалось, что в руке у Свистунова острый нож.

Расстроенная, я пришла на кухню к Вере.

— Что случилось, коза?

Я промолчала. Принялась мыть миски, чтобы занять себя.

Вера подавила тяжелый вздох.

— Не хочешь говорить, твое дело, — достала из кармана круглое зеркальце, разглядывала свое лицо. Ей не понравились брови, и она подчернила их карандашом. — Анфиса, скажи, кто красивее, я или Тоська?

— Ты.

— А по правде?

— Ты, ты, ты! Довольна?

— А Лариса красивее меня? Они с Сергеем будут целый день вместе… Хотя бы завтра в маршрут с другой студенткой пошел… Ты не слышала, постоянно будут ходить одними парами?.. Я ему сама варенье наложу… Чем бы его еще угостить? Ты не знаешь?

— Испеки пирог.

— А где духовка? Ни печки, ни духовки. Что на керосинке сделаешь?

— Мама пекла пирог на сковородке… Она рассказывала, после войны голодно было… Хлеб по карточкам выдавали, сахар по карточкам… Дома ни грамма муки. Папа с фронта приехал… Мама булку размочила в молоке. В середину повидло положила… Пирог вышел… Так они вдвоем Победу и отпраздновали… Варенье у тебя есть, сгущенного молока дополна… Поняла?

Вера порывисто обняла меня, принялась целовать.

— Анфиса, ты золотко! Век тебя не забуду!

Но мне было не до ее дел. Хотелось побыть одной, разобраться в Володьке и в словах Гущина.

Ничего хорошего я не ожидала от высокой женщины с грубым, прокуренным голосом, которая тащила меня за собой по темным улицам. Я не могла понять, откуда она взялась и что ей от меня нужно.

Я страшно устала. Мне безразлично было, что со мной произойдет. Апатия овладела мной. Устала прятаться и убегать. Перестала верить людям. Горькие мысли навалились на меня. Разве Алик Воронцов не говорил, что любит меня, а обманул… Оказался подлецом… Как поступил?.. Себе и мне жизнь поломал. Из-за него меня не допустили к экзаменам…

А тут еще этот надоедливый дождь. Он извел меня. В туфлях полно воды. На мне нет сухой нитки, промокла насквозь. Куда она тянет?

Женщина остановилась перед темным парадным. Решительно рванула дверь. Втолкнула меня. Мне пришлось убедиться, что у нее сильные руки.

— Шагай!

Первая ступенька, вторая…

Высокая женщина обогнала меня. Хлопнула дверь. Я оказалась в маленькой прихожей. Зажмурилась отсвета яркой лампочки.

— Раздевайся! — последовала властная команда. — Ночевать будешь у меня… До утра никуда не отпущу.

На вешалке висели меховая шуба, пальто, белый халат.

Я выбрала свободный крючок и повесила мокрое пальто. Тяжелые капли застучали по линолеуму.

Женщина прошла в комнату. Я с трудом узнала ее. Она показалась мне ниже ростом, старее. Морщины на лбу, в уголках рта. В волосах седые пряди. Но особенно поразил ее костюм: белая блузка заправлена в военные брюки, на ногах кирзовые солдатские сапоги.

— Устала на каблуках ходить, — доверительно сказала хозяйка и впервые улыбнулась. — Люблю сапоги. Ноги в них отдыхают. А туфли ты снимай. Ноги промочила? Держи! — протянула мне серые растоптанные валенки.

В таких же валенках папа ходил дома. Их он привез с фронта.

— Я чайник поставила. Попьем мы с тобой чайку. Я заварю крепкого. Ты вся дрожишь. Испугалась? Перемерзла? А знаешь, давай-ка выкупайся в ванне, а то завтра сопли распустишь. Звать тебя как?

— Анфиса, — тихо ответила я, не зная, как себя вести.

— Ты чего стоишь? Я сказала, раздевайся, Анфиса. А меня Степанидой величают, по отцу Ивановной, а больше Степой звали… А сейчас Дядей Степой стала. Привыкла я!

Я испуганно смотрела на хозяйку, ничего не понимая. Почему она дядя Степа?

Степанида Ивановна говорила требовательно, как будто отдавала приказ. Фразы были короткие и отрывистые. Словно она имела на это право.

Наверное, она работник милиции. Ходит по улицам в гражданской одежде. Брюки надела, а китель забыла!

Я нерешительно топталась на месте. Стыдно раздеваться, показывать свою штопаную рубашку с оторванным плечиком.

— Я кому сказала, раздевайся! Воду в ванне напусти погорячей!

Я плотно закрыла за собой дверь, щелкнула задвижкой.

Из крана ударила струя воды. Ванна стала быстро наполняться. Мой страх проходил. Наконец, я решилась и влезла в воду. Давно не испытывала такого блаженства. Наступило удивительное спокойствие и умиротворение. Куда-то ушли все недавние страхи и сомнения.

Старательно промыла грязные волосы. Они успели засалиться и висели сосульками. Потом с наслаждением терла тело мочалкой. Отмыла руки, почистила ногти.

— Не заснула случайно, Анфиса?

— Нет, купаюсь!

— Ты затихла, а я подумала, что заснула. Полотенце бери большое. Открой дверь. Возьми мое белье. А свое завтра постираешь. Согрелась?

— Да, Степанида Ивановна.

— Зови меня лучше Степой. Дядей Степой, я так уж привыкла.

— Ладно.

— Чайник давно поспел. Я схлопотала фронтовой бальзам.

На маленьком кухонном столе стояла бутылка с водкой. На тарелке закуска.

— Садись! — Степанида Ивановна оторвала от угла газеты длинную полоску бумаги. Насыпала махорку. Ловко свернула толстую цигарку, а потом старательно заклеила ее языком.

После войны папе никогда не хватало папирос. Он покупал себе махорку. Ее продавали стаканами на рынке. Смотря на Степаниду Ивановну, я вспомнила об этом. Часто я думаю о папе. Если бы он был жив, все было бы по-другому!

— Садись, Анфиса! Лет тебе сколько?

— Семнадцать… Месяца еще не хватает, через месяц будет ровно семнадцать.

— Так и подумала. Посмотрела на тебя на вокзале и вспомнила свою молодость. Бросилась на твоих обидчиков. Другие проходят мимо, а я не могу оставаться равнодушной… Не могу видеть безобразия… Семнадцать лет… Вроде бы вчера мне столько было… Вспомнила и захотелось с тобой по-фронтовому посидеть… Ты не удивляйся, что я в сапогах и брюках… Тянет к ним… Родными кажутся… Я себе немного налью, законные сто граммов, как гвардейцам давали во время войны. Ну, за твою жизнь, за твои семнадцать лет!

Степанида Ивановна улыбнулась. Морщинки разгладились, и она показалась мне еще молодой и даже красивой. Она наколола вилкой соленый огурец, протянула мне:

— Попробуй! Семнадцать лет… Нет, не вернуть мне… Прошла молодость.. Но я не жалею… Краснеть не приходится… — Она задумчиво откинула голову назад и негромко прочитала:

Я ушла из детства в грязную теплушку,

В эшелон пехоты, в санитарный взвод.

Замолчала. Глаза ее заволокло слезами.

— Вот и вся моя биография в этих двух строчках. — Сказала тихо, увидев, что я уставилась на нее. Не обращай внимания.

Дальние разрывы слушал и не слушал

Ко всему привыкший сорок первый год!

— Не могу я эти стихи без слез читать. В госпитале записал мне их один старшина — прямо за душу берет… Дочкой ты могла бы моей быть, да нет у меня детей, так случилось… Бабье это горе, а я тебе расскажу… понимаешь… Знаешь, где горком комсомола? Знаешь! Вот и хорошо. Может, когда побываешь еще там… В сорок первом году я записалась в горкоме добровольцем на фронт. Зоя Космодемьянская тоже там свою путевку получила. Но я не буду ничего говорить о ней. Не знала я ее. А люблю. Люблю за храбрость. Она линию фронта перешла с партизанами, а меня в госпиталь направили работать. Ты видела раненых? Нет? А мы разгружали эшелоны. Каждый день они приходили с фронта. Одни солдаты без рук, другие без ног. Кладем на носилки, несем в палату. Стон стоит кругом, кровью пахнет, гноем. Поначалу у меня с непривычки голова кружилась, а потом привыкла. А все равно носить лежачих трудно. Мужики тяжелые, надорвалась я тогда. А теперь рожать не могу!

Степанида Ивановна замолчала. Жадно затянулась. Я заметила, что у нее дрожала рука. Скоро махорочный дым, как густое облако тумана, скрыл ее от меня. Показалось, что она ушла куда-то далеко-далеко. И от этого голос приобрел какую-то особую удивительную силу. Говорила она медленно, как будто сама прислушивалась, отдавшись воспоминаниям.

— Госпиталь наш отправили на фронт. Медленно двигался эшелон, подолгу стоял на станциях и перегонах. Из вагона видели сожженные деревни. Черные обгоревшие трубы печей и деревья. По дорогам валялись разбитые машины, танки.

На одном перегоне налетел фашистский бомбардировщик. И хотя на вагонах нарисованы красные кресты, он бомбил. Часть вагонов сгорела, паровоз взорвался. Пришлось нам идти пешком. Дорога незнакомая. Осень, грязь. Продукты скоро кончились, которые удалось унести из вагона. Питались картошкой, рыли в полях, варили под дождем. Спали под дождем.

Дошли пешком до Старого Оскола. Баня там была. В левую дверь пускали парней, а нас, девчонок, со двора. В парилке все и встречались. Понимаешь, никто не хихикал, не грохотал. Умели нас уважать…

Степанида Ивановна замолчала. Я не видела ее лица, но показалось, что она рукой смахнула слезы.

— А вышли мы, девчонки, одеваться, раздают чистое белье — кальсоны и солдатские рубашки. Вот тут-то мы и задали ревака. В бане крепились, хотя там и стыд терпели, а здесь всех прорвало. Плачем в три ручья. Наконец, догадались, стали кальсоны обрезать, заработали иголками. А рубашки пришлось подворачивать.

Женщина снова раскурила цигарку. Облако синего дыма качнулось и медленно стало подниматься кверху.

— Без стихов скажу. Влюбилась я, — медленно сказала она. — Лежал раненый у нас в палате. Ноги перебило ему. Посмотрела я на него и подумала: «Мой, мой». Белье взялась постирать, а потом платочек вышила, в уголке две буквы на память: «С» и «Ю». Степанида и Юрий. Не знаем мы, бабы, как сказать о своей любви. Спешим бельишко постирать. И я так же начала… Хотела, чтобы ребенок был от него… Надеялась, ждала, да все напрасно. Выписался Юра из госпиталя и направился в свою часть… Танкистом он был… водителем танка… Подбили их танк в бою… два дня дрались с фашистами… все погибли… Из части написали: Юру посмертно представили к ордену Красного Знамени… Думала, умру от горя… Работала день и ночь, старалась забыться… слезы свои заглушить.

В то время в нашу палату поступил младший лейтенант. Помню, несли мы его с Катей, моей подругой, и уронили. Устали очень. Покрыл он нас матом страсть как. Но мы не обиделись: знали, заслужили. Поделом нам тогда от него попало! Долго он не поправлялся после операции. Наконец, подошло время выписываться ему из госпиталя, позвал он меня ехать с собой в Воронеж. Согласилась. Знал он об Юре, моем танкисте. Не могла я скрыть, что любила другого раньше его. Поначалу мать младшего лейтенанта меня приняла хорошо. Я работала в больнице, он научился часы ремонтировать, мастером стал.

Прошел год, второй. Война кончилась, а потом и хлебные карточки отменили… Мы совсем здорово зажили… Только замечаю, старая на меня все косится, дуется… Однажды прямо спросила в упор: «Внука ты скоро принесешь?» — «Не знаю». — «А ты старайся… Сын мой исправный, ты виновата… Знаю вас, военных девок, таскались с разными».

А разве я таскалась? Был у меня один Юра… Я не скрывала… Любила его… А детей не могла иметь потому, что надорвалась… Нельзя нам, бабам, тяжести таскать… Да разве мы об этом тогда думали… Победа была нужна, о ней мы только и думали… О стране своей думали.

Степанида Ивановна вздохнула и замолчала. Попробовала затянуться цигаркой, но она потухла. Отыскала коробок спичек. Пока прикуривала, сломала несколько спичек от волнения. Раскурил?, цигарку и жадно стала глотать дым.

— Развелась я со своим младшим лейтенантом… Не думал он обороняться от матери… Заела меня старая… Приехала я в Москву… Ну, сказала я себе, начинай жить по-новому, гвардии старшина… Звание у меня такое. Встретила случайно хорошего человека… Александра Савельевича… так его звать… полюбила… Вроде Юры он, душевный и спокойный… Тоже воевал, фронтовик. Все понял… меня понял… потому что настоящий человек чужое горе поймет… Заговорила я тебя… Глаза у тебя закрываются, Анфиса… А что с тобой стряслось? Рассказывай.

Ничего не утаила я от Степаниды Ивановны. Многое скрывала от мамы, от подруг. А в комнате гвардии старшины словно прорвало меня. Рассказывала и плакала.

Узнала Степанида Ивановна об Алике Воронцове, Жоре, костюме джерси, о моем аресте.

— К экзаменам меня в школе не допустили… А у мамы Егор Кузьмич объявился… Ушла я из дому…

— Ну и дела! — вздохнула Степанида Ивановна и погасила цигарку. Дым рассеялся, и я увидела ее задумчивое лицо, строгие глаза. — А случилось это потому с тобой, девчонка, что ты представила себя необыкновенной, не такой, как твои товарищи… Алика своего сочинила… Не заметила, что он дрянь… Учительница тебя предупреждала… Как ее звать?

— Мария Петровна.

— Марию Петровну ты не послушала… А ведь она предупреждала: «Не дружи с Воронцовым». — «Подумаешь, указчики нашлись! Я — Анфиса! Сама все понимаю и во всем разберусь». А на деле вышло все наоборот… Обманули тебя… Мать ты строго взялась судить, а не имела права… Просмотрела ты хороших парней на заводе… Васю и Олега… А они могли стать настоящими товарищами… Маша Королькова тоже торопыга… Жизнь ты не знаешь. Людей много хороших… Ты их еще встретишь… Вот что, поезжай ты к моему Александру Савельевичу… Поработаешь в его экспедиции… Холодный ветер продует голову… глупостей не останется… Пусть люди поверят в тебя… А вернешься — сдашь экзамены за десятилетку… Сама решишь, что тебе делать… На завод идти или учиться. Ты поняла? А с матерью твоей я сама завтра поговорю. Попрошу, чтобы отпустила тебя.

— Да, да!

Я смотрела в строгое лицо гвардии старшины, старательно запоминая каждую морщинку около крепко сжатых губ. Я должна начинать новую жизнь. Должна родиться новая Анфиса Аникушкина!

Я медленно брела вдоль осыпи высокой скалы. Среди острых камней блестел лед, журчали ручьи, и ветер раздувал длинные бороды зеленых лишайников.

Неожиданно я вспомнила Москву и сразу загрустила. Подумала о маме. Как там она без меня? Это я обрекла ее на одиночество. Эгоистка! Я среди друзей в отряде, а она одна в пустой квартире. Ей даже не с кем переброситься словом и поговорить. Далеко забросила меня судьба, а когда вернусь, не знаю.

Идти одной было страшно. Каждый шорох, шум сорвавшегося камня заставляли меня вздрагивать и испуганно оглядываться по сторонам. Я промокла до нитки и успела залить высокие резиновые сапоги, но не хватало сил вернуться в лагерь. И вдруг я почувствовала манящую силу высоких гор, снежников. Я остановилась и в звонкой тишине слышала перестук капель, треск льда и всплеск воды.

«Клавдия Серафимовна, — мысленно спросила я учительницу по химии. — Вы не забыли бестолковую ученицу из десятого «Б» Аникушкину? Помните, она не смогла перечислить ряды таблицы Менделеева и схватила двойку. Осенью мне придется заниматься и сдавать на аттестат зрелости. Честное слово, вы услышите от меня другой ответ. Я сейчас на Полярном Урале. Да, да, не удивляйтесь, занесла меня сюда нелегкая. Но я не жалею. В горах почти вся таблица Менделеева. До этого я не дошла сама, а вычитала у Сергея. Если удастся, соберу минералы. Знаю, здесь металлы войны — железо и свинец, атомы жизни и плодородия — калий и фосфор. Не обижайтесь, но ваши уроки проходили скучно и неинтересно. Я больше узнала из тетради геолога. Сергею проводить бы ваши уроки. Он сумел бы зажечь ребят. Какие у него красочные сравнения и определения для каждого из элементов: «металл войны», «атом плодородия»!

Я хорошо знакома с металлом войны. Он лишил меня отца и сделал сиротой. Разве забудешь папины слова. «Анфиса, много мне война выдала для одного гостинцев. На семерых бы хватило, а самому приходится таскать все железо».

Порядковый номер железа 25, а калия 19. Эти два номера я запомнила на всю жизнь. Знакомлюсь с минералами, собираю камни.

Клавдия Серафимовна, я приду к вам сдавать выпускной экзамен без шпаргалок. Так и знайте. Мне надо постичь геохимию. Тося Ермолова объяснила: химия Земли — наука о распределении и перемещении химических элементов в земной коре. Мне необходимо ее знать. А первая ступенька к познанию — таблица Менделеева».

Я посмотрела на снежную вершину, горы с острыми пиками. Некуда мне уйти от нее, а хочется забраться повыше.

Я вспомнила поразившие меня слова академика Ферсмана. Их записал Сергей в свою тетрадь:

«Тот, кто не занимался сбором минералов или поисками редких природных тел, не знает, что такое работа минералога. Это дело удачи, тонкого понимания, часто какого-то подсознательного нюха, часто дело увлечения, граничащего с долей романтизма и страсти».

Глава 11

ОДИН ЗА ВСЕХ, ВСЕ ЗА ОДНОГО

В конце дня ветер раздернул низкие тучи, и среди черных лоскутов засияли синие дырки. На горизонте заалела клюквенная полоса. Солнце медленно карабкалось вверх, чтобы светить долгий день.

Геологи с коллекторами ушли в маршрут, а мы, рабочие, с нетерпением ждали их возвращения в лагерь. Томительно тянулось время. Пожалела, что не имела часов. Давно пора всем собраться в лагере. Вера уже несколько раз подогревала обед.

Я надумала делать песочные часы. Напрасно провозилась с бутылками: ничего не вышло.

Потом пыталась читать книгу Александра Савельевича по геологии, но на первой же странице споткнулась. Сложно и непонятно. Решила зайти на кухню.

— Анфиса, ты не видела большой алюминиевый таз? — встретила меня Вера и ласково взяла за руку. — Понимаешь, я подотчетное лицо. Пропадет на кухне посуда, мне отвечать.

Второй день повариха искала таз и совершенно замучила меня. Я слушала ее вполуха. Как Вера могла думать о каком-то тазе, когда мне надо сосчитать до миллиона, чтобы примерно представить себе эту величину. Окружающим нас горам и минералам сотни миллионов лет. Страшно даже подумать!

Вере, правда, неизвестно, что целую неделю я подлизывалась к Ларисе Чаплыгиной, пока, наконец, вчера набралась храбрости и попросила, чтобы она мне объяснила названия камней. Но студентка вдруг засмеялась:

— Анфиса, ты голову зря не забивай! Это не для тебя. — Она начала шутить, расспрашивала о парнях и особенно интересовалась Бугром.

Я обиделась и ушла. Перебирала прилетевших на вертолете в отряд студенток, не зная, кому из них отдать предпочтение: Тосе, Розе или Гале? Я боялась, чтобы они не вздумали тоже унизить меня, как позволила себе Чаплыгина. Я могла обратиться к Александру Савельевичу, Сергею, к Бобу Большому и Бобу Маленькому, к Президенту, но боялась подобным пустяком отрывать их от занятий.

Между палатками встретила Сладкоежку. Ее круглое лицо с глубокими ямочками, натертое «Репудином» от комаров, дышало добротой. Она обрадовалась мне и торопливо шагнула навстречу. Я осмелела и, сбиваясь, второй раз повторила свою просьбу.

— Пошли! — Она первая побежала по осыпающейся щебенке к быстрой Хауте. Сладкоежка озабоченно перебирала на берегу гальку. Скоро на ладони у нее оказалось два небольших камня.

— Посмотри, Фисана, — сказала она. — Вот доломит, — чуть наклонила ладонь, и камень перекатился. — Рядом с ним дунит. Дунит темнее. Это магматическая порода.

Я смотрела на камни. Они казались мне почти одинаковыми и некрасивыми. Я никогда не обратила бы на них внимания.

Студентка перехватила мой взгляд и спросила:

— А красный гранит понравился?

— Тося, неужели ты знаешь все камни?

— Все минералы знать невозможно, — заулыбалась она. — Чтобы их выучить, жизни не хватит.

Мы с Тосей долго ходили по берегу Хауты между высокими скалами и синеватым колотым льдом. Она находила и показывала мне все новые и новые образцы. Я узнала: геологи изучают строение земной коры, историю материков и морей. Прослеживают законы отложения осадков. А петрографы исследуют камни земной коры и их образование.

Тося убедила меня, что каждый камень мог бы рассказать увлекательную историю Земли. Мы, оказывается, окружены минералами. Это и булыжная мостовая в городе, и мрамор, и гранит, которыми облицованы фасады домов и украшены станции метро и железнодорожные вокзалы. У нас на кухне в кастрюле соль — тоже минерал. На днях пересолила борщ и не догадалась, что извела минерал.

— Анфиса, ты не стесняйся, спрашивай, что тебя будет интересовать. — Тося приветливо посмотрела на меня. — У тебя на лбу комар, я убью. Ишь, насосался, кровопийца. Ты не думай, что я все знаю. Нет! Я учусь познавать природу. Нам приходится забираться в историю Земли и иметь дело с миллионами лет.

— Ого, — удивилась я.

— А ты представляешь, что такое миллион? — Она хитро прищурила глаза. — Ну, например, какой будет толщина книги в миллион страниц?

Я показала.

— Мало.

Я раскинула на всю ширину руки.

— Не тянись, все равно не хватит, — сказала Сладкоежка. — Так и быть, подскажу тебе. Такая книга имела бы толщину в сто метров. Представь, что уральским алмазам не меньше четырехсот пятидесяти миллионов лет, а доломиту и дуниту чуть-чуть меньше.

— Не может быть. — Я пожалела, что выбросила камушки: хорошо бы заставить алмаз поведать о своей жизни.

— Геологов интересует происхождение минералов, их возраст и происходящие изменения. А ты сосчитай до миллиона.

— Постараюсь.

Я едва удержалась, чтобы не рассказать Тосе о Ларисе Чаплыгиной. Лариса считала, что если меня оформили в экспедицию рабочей, мне и знать ничего не надо, кроме подборочной лопаты, лома и кастрюль на кухне. Сергей, не стесняясь, говорил, что он был рабочим в экспедициях, потом учился в вечерней школе и закончил институт. Почему Чаплыгина решила меня унизить? Человек всегда должен быть добрым. Без доброты и уважения нельзя жить. Неужели Лариса этого не поняла? Ее холодность отпугнула от нее всех в партии. Что бы я делала, если бы мне на помощь не пришла Дядя Степа?! Разве попала бы сюда?!

В революцию родилось хорошее слово — товарищ. Мы произносим его ежедневно, обращаясь к друзьям и знакомым. Товарищи приходят в дни большого счастья и горя. Папа не один раз мне говорил о своем боевом друге и товарище — разведчике Изоте Дробышеве. Он спас папу в бою, вынес раненного из-под огня. Я рада, что нашла себе верного друга, Тосю Ермолову. Она настоящий и верный товарищ.

— В Москве скоро лето, а ты к зиме едешь, — сказала Степанида Ивановна. — Ты меня не перебивай, я больше тебя знаю. Не один раз Александра Савельевича провожала. Словом, сама соображай, что тебе надо купить. Белье, штаны теплые… Иголки, нитки, шарф, шапку-ушанку, мыло, зубную щетку… Да, вот еще что… С твоей мамой я договорилась. Соседка у вас в квартире неприятная. Просто дрянь.

— Дядя Степа, родная! Степанида Ивановна!

Я выбежала на улицу в радостном возбуждении. Как хорошо, что можно шагать в потоке людей и не надо прятаться в парадном, не надо бояться. Приятно чувствовать, что тебя оберегает фронтовик, гвардии старшина, Дядя Степа. Она не даст меня в обиду, заступится в самую трудную минуту и выручит из любой беды.

На кленах, растущих вдоль улицы, зеленели обмытые недавним дождем маленькие клейкие листочки.

Теневая сторона улицы пустая. Прохожие почти все покинули ее, чтобы вдоволь погреться на солнце.

Меня обогнала шумная стайка школьниц. Они пронеслись, сверкая голыми коленками. Девчонки сняли чулки, радуясь теплу и щедрому солнцу.

Жалко, что они убежали. Я могла бы нестись рядом с ними, размахивая белой сумкой.

Я устремилась в широкие двери магазина. Поток людей подхватил меня и понес к лестнице.

Бросились в глаза цветные ситцы, шелка, бархат. Но я не остановилась около прилавка с тканями.

— Мне простое белье и теплые рейтузы.

Мое странное требование развеселило продавщицу.

— Теплые штаны уродуют.

— Да, — согласилась я. — Я еду в экспедицию.

— Ты геолог?

— Почти, — соврала я, стараясь что-нибудь придумать. Нельзя говорить продавщице, что я толком сама не знаю, что мне придется делать. Может быть, начальник партии запакует меня в ящик и отправит обратно в Москву. — Буду учиться.

— Завидую тебе.

Сколько мне надо еще купить! Голова идет кругом. Только бы ничего не забыть.

Поздно вечером я появилась у Дяди Степы. Кинула пакеты, белую сумку. С наслаждением вытянула уставшие ноги.

— Вот список. Записала, что почем. Дядя Степа, заработаю — отдам деньги. Должна пятьдесят три рубля сорок пять копеек!

— Говорила тебе уже не один раз и еще скажу: дура ты самая настоящая! — обиделась Степанида Ивановна. — Какая невидаль деньги. Пятьдесят три рубля сорок пять копеек. Я их не потеряла. Ты на себя истратила. Самое главное, что ты себя нашла, а это поважнее денег! Перед тобой открыта дорога в большую жизнь. Я счастлива, что вывожу тебя. И учить будет Александр Савельевич!

— Идут! — громко закричал Лешка Цыпленков, бестолково размахивая длинными руками.

Я выбежала из кухни. Солнце в этот момент вырвалось из-за туч. Повисло красным шаром.

Тундру пересекла первая пара — геолог со своим коллектором. За ними двигались длинные тени, как привязанные веревками. Мы побежали навстречу. Я думала, что это возвращается Александр Савельевич. Но приближался Боб Маленький. Он согнулся под тяжестью рюкзака, набитого камнями. Роза шла за ним, едва передвигая ноги, в мокрых брюках, штормовке. Лицо измученное, бледное.

— Думала, не дойду до лагеря, — сказала, тяжело вздохнув, девушка.

— Роза, переоденься! — посоветовала сочувственно Вера и озабоченно потрогала рукой мокрую штормовку. — Выкупалась?

— Переходили речку, оступилась. Сто ручьев, наверное, перебрели. Вода выше пояса!

— Роза! — Боб Маленький осторожно подтолкнул девушку в спину. — Ты простудишься. Марш переодеваться! Вера, корми скорей. Голодный, как волк.

— Борщ горячий ждет вас.

Потом мы так же радостно встречали Президента с напарницей.

Скоро дождались и Боба Большого с Галей Воробьевой. Около камералки он скинул со спины тяжелый рюкзак. И тут же принялся разгружать свои карманы от камней, аккуратно раскладывая их кучками.

Галя с восхищением смотрела на широкоплечего здоровяка, покоренная его богатырской силой и выносливостью.

Подошла Ольга. Старательно помогла парню, не обращая внимания на косые взгляды студенток.

«Хорошо, что я ни в кого не влюбилась, — подумала я. — Разве Ольга ничего не замечает?».

Боб Большой в кухне присел к столу. Пододвинул в себе банку с клубничным вареньем. Запустил столовую ложку в варенье и съел. Облизал губы, громко причмокивая.

— Борис! — ужаснулась Вера. — Испортишь аппетит. Я борща сейчас налью.

— Не бойся, наливай побольше. И Розу не обижай. Ей тоже полную миску плесни.

— Боб, варенье пользительно? — спросил Боб Маленький, лаская влюбленным взглядом товарища.

— Пользительно. В мою печку только подбрасывай: борщ, корейку, сало, кашу гречневую, хлеб… Все хорошо после горушки!

— А сухари пользительны? — насмешливо спросила Вера. Подавшись вперед, она с нетерпением ждала, когда геолог расскажет о своем маршруте. Ей не терпелось узнать, не встречал ли он Сергея с Тосей Ермоловой. Об этом она уже спрашивала Боба Маленького, Президента, Галю и Розу.

— Боб, ты не видел мощную дайку диабаза? — поинтересовался Президент.

Боб Большой отодвинул миску.

— Нет. На кварцевые порфиры нагляделся. Красота!.. Таких в Крыму не встретишь, — он устало зевнул. — Дорубаю и пойду выправлять в палатке свой горб.

— Боб, ты Сергея не видел в горах? — перебила его Вера, потеряв надежду дождаться рассказа.

— Они с Тосей на юг ушли.

Ребята разбрелись по палаткам. Я проводила Розу. Студентка с трудом забралась в спальный мешок. Не успела вытянуться и сразу заснула, чему-то улыбаясь во сне.

Я опустила марлевый полог от комаров и вышла. Солнце поднялось еще выше, высвечивая острые хребты, гремящую камнями Хауту, маленький палаточный городок.

Я посмотрела на стрелки часов и ужаснулась. Одиннадцать часов ночи, а Александр Савельевич с Ларисой Чаплыгиной до сих пор не пришли в лагерь. Быстро выбралась из палатки. Светло, как днем.

На кухне сидел Сергей. Вера напряженно смотрела парню в лицо, молча подвигала алюминиевые миски с галетами, сухарями и печеньем. Развернутым строем наступали на геолога банки с разными сортами варенья.

— Анфиса, садись со мной пить чай! — сказал приветливо Сергей. — Вера наготовила на целый полк. А мне одному не справиться. Я не обжора Ламме Гудзак. Вот что скажите: Александр Савельевич обедал?

— Нет, они с Ларисой еще не пришли, — сказала Вера и озабоченно принялась подкачивать примус. — Пятый раз грею обед.

— Сейчас пять минут двенадцатого, а вернуться должны были все к восьми часам, — сказала я. — Вы тоже опоздали.

— Я знаю. Пойду прилягу. — Сергей зевнул. — Подождем еще час. Не придет, разбуди меня. Поднимем лагерь. Пойдем искать.

— В горах опасно? — спросила Вера, испуганно смотря на парня.

— Горы есть горы. Случаются камнепады, обвалы. Будем надеяться на хорошее.

К палатке подошел Лешка Цыпленков. В руке удочка.

— Идем ловить рыбу, Аникушкина. Маргаритиным шоколадом угощу.

— Отстань, горе-рыбак!

Несколько раз я обошла лагерь. Потом собралась посмотреть, где Лешка ловил хариусов, но передумала. Комары замучили меня. Нырнула в палатку.

Девочки устало храпели. Я присела на койку. Долго крепилась, пока не опустила голову на подушку. Приснилось, что меня на ходу выкидывали из поезда. Вскрикнула и открыла глаза. В палатке потемнело. Мне показалось, что брезент стал толще и не пропускал света. Часы Боба Большого светились на моей руке. Минутная стрелка безостановочно совершала свой бег.

— Два часа ночи! — испуганно вскрикнула я. Выбежала из палатки и оторопело остановилась. Солнце стояло высоко над головой. Небо отливало голубизной. Угрожающе роились комары. Шмели, жужжа, облетали цветы.

— Сергей! — принялась я расталкивать геолога. — Я проспала. Александр Савельевич не пришел. Вставай скорей. Два часа ночи!

— Не пришел? — Сергей высунулся по грудь из спального мешка. Пятерней поскреб голову. — Подымай ребят, Анфиса! Искать надо! Сколько времени?

— Два часа… Я сказала.

— Два часа? — Сергей быстро вскочил, стал торопливо одеваться. — Давно надо было разбудить. Эх, ты!

— Боб, вставай скорей! — хлопала я рукой по брезенту палатки. — Я проспала. Александр Савельевич не пришел. Два часа ночи!

— Понял! Подымай лагерь по тревоге.

Подбежала к палатке рабочих, стоящей на взгорке.

— Володя, Аверьян, Цыпленок, тревога! — громко закричала я. — Приказано всех будить. Надо искать Александра Савельевича с Ларисой Чаплыгиной. Не пришли в лагерь.

— Сейчас оденусь! — Володька Свистунов ответил ударом по брезенту. — Слышу! Аверьян, вставай. Цыпленка нет!

— Почему я должен по горам лазить? — недовольно ворчал Аверьян Гущин.

— Бедный, не выспался! — закричала я на парня. — Еще выспишься, искать надо Александра Савельевича и Ларису. Торгуйся больше!

— Ты потише! — проворчал Гущин.

— Замолкни, паразит! — прикрикнул Володька. — Две минуты на сборы. Я шутить не люблю! Ты знаешь!

Гущин тотчас же выбрался из палатки.

Геологи собрались перед камералкой. От сильной росы палатки отсырели и провисли. Запыхавшись, прибежал с реки Цыпленков.

— Почему шум? Что случилось?

— Александр Савельевич не пришел, — объяснил Боб Большой. — Идем искать.

— Я с вами! — Лешка Цыпленков скрылся под пологом палатки. Вернулся, держа в руке топор. — Сгодится!

— Аптечку надо взять! — напомнил Сергей.

Кроме аптечки, по совету Володьки Свистунова захватили веревки, две доски для носилок, лопаты.

Боб Большой повел за собой отряд. Ольга шла рядом со мной, кутаясь в летную куртку. Дрожала от страха. Но я крепилась. Мне не хотелось верить в плохое.

Перед ручьем поднялась стена тумана. Боб Большой оглянулся:

— Девушки, возвращайтесь! Мы быстро пойдем. Анфиса, дай часы.

Я невольно посмотрела на стрелки. Прошло еще полчаса, а Александра Савельевича все нет.

Парни скрылись в тумане. Было слышно, как они шлепали сапогами по воде, гремели галькой. Но скоро звуки заглохли. Мы тревожно прислушивались, переглядывались, всматривались в белесую пелену.

— Тося, их найдут? — спросила тихо Вера, испуганно кутаясь в куртку.

Тося Ермолова держалась с завидным спокойствием. После недолгого молчания сказала:

— Сергей на маршруте признался, что занимался альпинизмом, привык к горам. На него я надеюсь больше всего.

Минуло два долгих и волнительных часа. Туман стал плотнее и медленно пополз по тундре, цепляясь за кочки, скатываясь с крутых берегов в ручьи и озера, как огромный снежный ком.

Где-то очень далеко родился непонятный шум, а потом стали различаться голоса людей. Они медленно приближались к нам и нарастали.

Пока люди шли вдоль ручья, мы их не видели. Но стоило лишь первому из группы вскарабкаться на бугор, и туман остался внизу.

Еще издали мы узнали Сергея. За ним показался Александр Савельевич, а потом вышла Лариса Чаплыгина в окружении ребят.

— А что я вам говорила? — торжествовала Тося. — Говорила вам, что Сергей — альпинист. Он отыскал! Молодец!

Не сговариваясь, мы побежали на голоса.

— Анфиса, подожди! — окликнула меня Сладкоежка.

Мне удалось обогнать повариху. Первой подлетела к Александру Савельевичу и с разбегу чмокнула его в колючую щеку, затрясла руку, с трудом сдерживая слезы. Поцеловала и Ларису Чаплыгину.

— Александр Савельевич, что случилось? — спросила я, тяжело дыша.

— Задержались, — Александр Савельевич растерянно развел руками. — Поднялись на горушку. Половину маршрута с Ларисой еще не прошли, а по времени уже спускаться надо. Даже злость взяла. Остались работать: не второй же раз на горушку лезть? Зря напугали вас! Виноват я. Сам нарушил приказ.

— Александр Савельевич, — дотронулась я осторожно до руки начальника отряда. — Я проспала. Сергей раньше велел поднимать лагерь…

— В горах, как на фронте, нужна дисциплина, — сказал Александр Савельевич. — Я сегодня показал плохой пример. Это в первый и последний раз. Приказ для всех: сбор в лагере в восемь часов. Я обязан первый его выполнять!

Глава 12

СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ

…Александра Савельевича заслушаешься, когда он начинает рассказывать о камнях; он объездил всю страну, исходил со своим геологическим молотком тысячи километров, облазил горы Крыма, Кавказа и Памира. Наверное, после Хорога окружающие нас горы были для него горушками.

А горы здесь поразили меня своей высотой и неприступностью. Они вздымались четырьмя хребтами. Я не признавалась девочкам, Вере и Ольге, что каждому из них придумала свое название. Самый высокий — Главный. Он упирался в небо снежными пиками. Потом стояли рядом Братишки. Они сжимали Хауту крепкими плечами. А за рекой подымался Скалистый. Его острые верхушки напоминали двуручную пилу с выкрошенными зубьями.

Каждый день геологи вместе с коллекторами карабкались на Главный. Он был заранее поделен на маршруты. Пары выхаживали с севера на юг, с запада на восток, с юга на север, с востока на запад.

Вечером, возвращаясь в лагерь, геологи высыпали из своих рюкзаков в камералку камни.

Наблюдая однажды, как они разбирали и сортировали образцы, я подумала, что так они скоро перетаскают в палатку гору. Улыбнулась про себя пришедшей мысли.

— Ты чего развеселилась, Анфиса? — полюбопытствовал Сергей, хмуря высокий лоб с залысинами.

— Смотри, как гора поменьшала. — Я не могла удержаться от разбирающего меня смеха и показала рукой на Главный хребет. — Боб Большой уже пудов пять на горбу приволок. И все ему мало. А камни все попадаются с зеленью. Такие он и вчера притащил. Их у нас на берегу Хауты до чертиков.

— Ай-да Анфиса! — Глаза Александра Савельевича молодо засверкали. — Выйдет из тебя геолог. Наблюдательность есть. Борис Кириллович, а ведь Аникушкина верно подметила. Основные породы мы выяснили. Не стоило тебе сегодня рюкзак набивать дайками. В самом деле горушка поменьшала! — засмеялся он.

Лариса Чаплыгина, взглянув на меня, недовольно фыркнула: обиделась за Боба Большого. А чего обижаться — меньше надо таскать.

Тося Ермолова повернулась ко мне. Поймала и крепко пожала руку.

— Анфиса, садись, будешь мне помогать. Я образцы сортирую. Ешь! — и пододвинула дольку шоколада.

— А я сумею?

— Не боги горшки обжигали. Научу.

Я пристроилась на лавке около студентки. Тося опускала руку в карман рюкзака и вытаскивала из него разноцветные мешочки, как кубики лото. Вытряхивала на стол камни. Большие и маленькие. Камни у нее старательно обвернуты бумажками. На каждой бумажке номера.

— Семьсот — номер нашего маршрута, — пояснила Тося и взглянула на Сергея. — У Боба Маленького, Президента, Боба Большого, Александра Савельевича свои порядковые номера. Номер образца — под чертой. — Она зашелестела разворачиваемой бумажкой. — Десятый образец. Сергей на карте поставил точку, где нашел этот камень.

Тося объяснила мне работу. Я раскручивала бумажки. Потом приклеивала к камням кусочки липкого лейкопластыря и черной тушью надписывала на нем нужные номера.

«Ты чего развеселилась, Анфиса?» — вспомнила я вопрос Сергея. Сколько ни думала, не могла понять, почему он встретил меня неприветливо.

— Тося, посмотри, так я делаю? — Сказала я и бросила взгляд на Сергея. «Краснову наплевать на меня. У него ласковые глаза только для Веры. Воображала! Когда Володька Свистунов гладил его утюгом, нос так не задирал».

Но Сергей не обратил внимания на мой вызов. Он сосредоточенно рассматривал через стереоскоп аэрофотоснимки, казалось, отрешившись от всего на свете. Лицо его то хмурилось, то светлело.

Тося с хрустом сломала плитку шоколада и протянула мне кусок:

— Анфиса, бери!

Увлеченная работой, я забыла о шоколаде. Студентка успела съесть свою порцию и протянула руку за моим куском.

— Подожди, Сладкоежка! — Я хлопнула Тосю по руке. — Это мой. Ты забыла?

— Да, да, — покраснела Тося, чмокая пухлыми губами. — Ты все сделала? Так быстро?

Передо мной лежали разноцветные мешочки: синие, зеленые, голубые. Я загадала: если Тося достанет из узла мешочек другого цвета, произойдет что-то важное.

— Сладкоежка, загадай.

— Зачем?

— Надо.

Тося вытащила красный мешочек и протянула мне. Я обрадованно захлопала в ладоши.

— Что случилось, Анфиса? — удивленно спросил Сергей. Брови у него приподнялись, морща высокий лоб.

— Я загадала, — ответила я Сергею и спросила Ермолову: — А ты, Тося, что хочешь чтобы исполнилось?

— Чтобы Вера открыла новый ящик с конфетами! — влезла в разговор Лариса Чаплыгина, подошла к Тосе, прижалась щекой к ее лицу и весело закончила: — По «мишкам» соскучилась!

— Конфеты у меня есть, — сказала с вызовом Тося. — «Мишками» могу тебя угостить, если хочешь.

— Ты думала о варенье? — не сдавалась Лариса. — Можешь не волноваться, варенье будет на ужин.

— А ты на что загадала? — спросила я у Чаплыгиной, стараясь примирить девушек.

— Это мой секрет, — Лариса поправила цветной платок и кончиком языка облизала красные губы.

— Тося хочет узнать, когда найдут халькопирит! — громко объявила я.

— Это и меня интересует чрезвычайно, — поднял голову от карты Александр Савельевич и окинул нас вопрошающим взглядом, как будто старался узнать, кому из нас посчастливится первому найти халькопирит. Озабоченно поскреб пальцами бороду. — Чрезвычайно интересно, интересно.

«Найти надо халькопирит!» — думала я, старательно выводя красивые и ровные цифры на образцах. Из красного мешочка высыпала четыре камня. Они похожи друг на друга, как будто отколоты от одного куска. Но мне надо записать их под разными номерами. Задумалась. Хотела спросить у Сергея, как быть, но испугалась его строгого лица. Мой добрый учитель Тося вышла из камералки.

Сергей неотрывно смотрел на карту, что-то старательно изучал. Упавшие на лоб волосы закрывали глаза.

Я решила его не беспокоить и самой разобраться с камнями. «Выйдет из тебя геолог. Наблюдательность есть», — вспомнила похвалу начальника партии. Почему он так уверен? Я лучше его знаю себя: задрала нос, поверила в свою необыкновенность. А на самом деле — я обыкновенная девчонка. Не допустили до экзаменов… Заводских ребят надула… Стыд… И геологический институт мне не видать как своих ушей! Неужели Дядя Степа ничего не написала о моих «успехах» Александру Савельевичу? А вот Лариса относится ко мне по-другому.

В Чаплыгиной мне не нравились ее самоуверенность, желание командовать. Она с Тосей заспорила, чтобы тоже унизить ее. Сладкоежка не стеснялась своих слабостей. Любит конфеты и шоколад. Но главное для нее — камни!

Я решительно пододвинула к себе образцы и пристально принялась их разглядывать. Хотелось лучше их запомнить. Но сколько ни вертела перед глазами, они по-прежнему вызывали удивление.

— Анфиса, передай образцы, — попросил вдруг Сергей. Он улыбнулся широко, одобряюще: мол, с нами не пропадешь. Помочил палец слюной и протер скол камня. Так же неторопливо поступил и со вторым образцом.

На моих глазах произошло превращение. Серо-пепельный цвет камня пропал, загорелись ярко-синие звездочки. Ниже их проявились желтые прожилки, как полоски облаков при закате, солнца.

Во втором образце я увидела звездочки. Они блестели, как шляпки гвоздей. А вокруг них густо рассыпаны черные маковинки.

— Анфиса, учись смотреть! — Сергей протянул мне лупу. — Геолог должен понимать камни. У каждого свой характер, душа!

Интонация голоса Сергея стала другой, я услышала доброту в его голосе. Даже показалось, что он хотел извиниться за свою недавнюю сухость.

— Здорово! — я не удержалась от восклицания, изумленно вглядываясь в волшебный рисунок.

В линзе звездочки увеличились, и я заметила, что они разных цветов — красные, фиолетовые, серые. Но среди них больше попадалось зеленых зерен.

Сергей впервые посмотрел мне прямо в глаза и открыто улыбнулся. Мне показалось, что он что-то хотел сказать, но не решился. Инстинктивно я одернула свой костюм и торопливо застегнула карманчик на куртке, чувствуя радостное волнение, что он обратил на меня внимание.

— Запутался. К какой группе отнести этот образец?

Лариса снисходительно улыбнулась. Ответила с нескрываемым превосходством:

— Сщебенка!

— Щебенка? — переспросил Боб Большой, заглядывая через плечо студентки. Хохотнул. — Боб Маленький, а ты как думаешь в данном разрезе?

— Щебенка? В Мезантийском, — спокойно ответил его друг, не подымая глаз от стола.

— Правильно, сщебенка! — Сергей не скрывал улыбки.

— Сщебенка, — машинально повторила я за Сергеем и поняла, что геолог передразнил сюсюканье Ларисы. — Сщебенка!

— Это габбро дайка, — Сергей продолжал улыбаться, заговорщически подмигивая Бобу Большому. — Учись, Анфиса, определять!

— Это разве дайка? Не сочиняйте. — Лариса окинула гордым взглядом геологов, подняла руку и, охорашиваясь, пригладила волосы.

И я стала не один раз слюнявить палец, протирать кусочки породы. Теперь только на первый взгляд они казались одинаковыми. Стоило приглядеться, и камни поражали богатым набором цветов, зерен, прямоугольников, черточек, ниточек, вкрапленных, втянутых и втиснутых.

— Александр Савельевич, Посмотрите образец. Это сщебенка? — громко спросила я, стараясь привлечь к себе всеобщее внимание.

— Какая щебенка? Габбро.

— Не сщебенка? — деланно удивилась я, взглянув на Ларису.

— Сказал, габбро!

Все засмеялись, а лицо Ларисы покрылось красными пятнами.

«Красней, красней, — подумала я. — А с геологией, видать, ты не дружишь».

— К нам гости идут! — заглянув в камералку, оглушительно закричала Ольга. Глаза ее сияли радостью. — Надо встречать! Саурейцы пришли.

— Саурейцев встречать! — поддавшись общему настроению, распорядился Александр Савельевич и, прихрамывая, запрыгал к выходу, словно пытался всех обогнать.

Начальник партии мог не отдавать приказания. Ребята помчались к Братишкам. Я бросилась за девчонками, размахивая сорванной с головы косынкой.

— Анфиса, — остановил меня громкий голос Александра Савельевича. — Вера убежала. Капитан и повар не имеют права покидать свой пост. Ты займись на кухне. Заведи керосинки. Ставь чай. Доставай печенье, конфеты, варенье. Гостей надо хорошо принять!

— Поняла, — четко, по-военному доложила я. — Сейчас заступлю в наряд. — Прежде чем нырнуть в палатку, где стояли огневые средства — керосинки и примусы, я оглянулась. Ребята успели добежать до гостей и теперь одной группой двигались к нашему лагерю.

Я поставила сразу три чайника, прислушиваясь к оглушительному гулу завывающих примусов. «Капитан и повар не имеют права покидать свой пост», — вспомнила я слова начальника отряда. Александр Савельевич учил меня осторожно, без нажима, стараясь не обижать.

Мимо меня бежала Тося Ермолова, хлопая широкими голенищами сапог. Студентка успела переодеться: вместо штормовки на ней был темно-красный свитер с двумя полосами на груди, на голове — берет.

— Сладкоежка, — остановила я ее. — Выручай. Надо гостей кормить. Поищи топор. Открывай ящик с конфетами. Поставим на стол сухари и печенье. Я достану для тебя варенье. Какое хочешь?

— Вишневое.

— Получишь.

Саурейцы с нашими ребятами уже приближались к первым палаткам. Шли, обнявшись, оживленно болтая.

Из палатки вышел Александр Савельевич. В руках — белое вафельное полотенце.

— Анфиса, Тося, становитесь рядом со мной. — Он быстро растянул полотенце у меня на руках. Сверху положил сухарь, луковицу. Налил в стаканчик от термоса спирт. Быстро, по-военному одернул штормовку и торжественно сказал:

— Добро пожаловать, дорогие гости! Прошу откушать наш хлеб и соль, чтобы не войной на нас шли, а жили мы с вами в мире и согласии.

Из группы ребят шагнул вперед широкоплечий парень в накомарнике. Он, как рыцарь, отбросил забрало шлема — черный накомарник, пригладил рукой волосы.

— Мы пришли с Саурея с миром! Хотим дружбу водить! В дар примите от нас свежую поленицу и пирожки с олениной. Братством всегда славилась наша Русь. Дружбой славились и ее землепроходцы!

— Славились землепроходцы! — гаркнули вместе с нашими ребятами саурейцы.

Позже я узнала, что от саурейцев — геологов стационарной экспедиции, которая работала круглый год. — выступал Кирилл Утехин.

Вместе с ним пришли к нам в гости рабочие, бурильщики, взрывники, коллекторы — Света, Лиза и Кира.

— Я к вам по поручению месткома, — громко сказала Кира, большеглазая молодая женщина с начесанными светлыми волосами, когда стали все знакомиться между собой. — Я групорг. Кто еще из вас, ребята, не член профсоюза, подавайте заявления. Будем принимать!

— Вот это забота о человеке! — радостно потирал руки Лешка Цыпленков. — Как на Красноярской ГЭС. Я свой профсоюзный билет потерял. Напишу заявление, пусть принимают. Здорово! Все, как у приличных людей. Местком. Профсоюз. Бюллетени и прочие льготы для трудящихся.

— Ты кем работал, Леха? — спросил вдруг Володька Свистунов. — Травишь каждый день про Красноярскую ГЭС, а кем работал — не пойму.

— Разве не говорил? Бетонщиком, — ответил парень.

— Кира, я тоже неохваченная единица, — заулыбался Аверьян Гущин. — Горнорабочий. Так сказать, из вредного цеха. Должен быть обеспечен бесплатной путевкой за счет соцстраха. Есть такой пункт в соцдоговоре: рабочие горячих цехов обеспечиваются молоком. А нам почему здесь не дают молока?

— Не знаю, — заморгала глазами Кира.

— Вот видите, вы не знаете наших льгот, — Аверьян повысил голос, переходя в атаку. — Если молоко мы здесь не получаем за вредность, должны тогда компенсировать бесплатной соцстраховской путевкой в первую очередь.

— Думаю, что вы получите путевку.

— Хватит болтать, передовик, — я решила прийти на помощь Кире. Молодая женщина мне понравилась. Я успела присмотреться к ее обветренному лицу, маленькому вздернутому носику.

— Друзья, идемте пить чай! — пригласил широким жестом хозяина дома Александр Савельевич, пропуская вперед девушек.

Вера ходила вокруг накрытых столов злая, незаметно делала мне угрожающие жесты и грозила кулаком.

Я смеялась, корчила ей в ответ рожицы, дразнила:

— Капитан и повар не имеют права покидать свой пост.

— Какой капитан? — шипела повариха сквозь зубы. — Сладкоежке доверила. Нашла себе помощницу. Посмотри, как варенье гребет. Нет совести. Ложку большую взяла.

— Правильно делает: гулять так гулять! Александр Савельевич приказал не жадничать! — Я дотянулась до уха Веры.

Напившись чаю, Кира вышла из-за стола. Я быстро догнала ее. Шла рядом, стараясь подладиться под ее широкий шаг. Взяла Киру под руку. Неторопливо сказала:

— Не обращайте внимания на Аверьяна Гущина. Болтун он, а вообще, парень ничего. Разыграть вас хотел… Путевка ему не нужна!

— Я так и поняла. А вы хорошо устроились! Место для лагеря отличное. — Кира повернулась ко мне, приветливо улыбаясь. Блестели ровные зубы. — Вы к нам приходите. Скоро у нас концерт будет. Наша Лиза хорошо поет. Первая артистка!

— Отпустят — придем. У нас Свистунов артист. В цирке работал. Сам говорил.

— В цирке?

— Да, фокусником был, — сказала я, чтобы поднять авторитет Свистунова, вспомнив слова Александра Савельевича о том, что Володька не открыл еще всех своих талантов.

— Фокусников у нас, правда, нет, — засмеялась Кира. — Но парни есть толковые. Видела парня в клетчатой кепке? Рядом с Кириллом стоял. Это Коль-Коль. В армии сапером был. — Она поглядела мне в глаза и возбужденно сказала: — Без Николая Николаевича не знаю, что бы мы делали в лагере. Зимой мороз сорок пять градусов, а у нас батареи лопнули. Николай Николаевич починил… Над вышедшей из строя радиостанцией поколдует — заработает. Сгорел электромотор на буровой — перемотал. Не упомнишь все, что делал… Руки у него золотые… Ты читала про Левшу у Лескова? Так Николай Николаевич — наш Левша. Попроси, и блоху подкует. С Горьковского автозавода рабочий он. Вездеходы приезжал с товарищами испытывать. Ребята вернулись на Волгу, а он застрял… Горы заманили… В экспедиции народ разный: одни хорошие — трудяги-романтики, другие — так себе, а третьи — дрянь. А поле, как решето, всех просеет. Хорошие остаются, а дрянь когти рвет. Хорошим ребятам Николай Николаевич рад, учит их по-рабочему и спуска не дает. Хлеб пробовала наш? Николай Николаевич печь сделал на форсунках! А то раньше на одних сухарях сидели.

— Нам бы такого парня, — сказала я со вздохом и спросила застенчиво гостью: — Можно мне вступить в профсоюз? — Я замялась, не знала, что делать с руками. Боялась, что Кира начнет расспрашивать подробно о школе, о Москве. — Я не доучилась… У меня нет аттестата.

— Пиши заявление… А отец у тебя есть, мать?

— Папа умер… Мама в Москве… ждет меня…

— Ну, показывай хозяйство, — требовательно сказала Кира, увлекая меня за собой. — Посмотрим ваш городок. Ты повариха?

— Нет. Я рабочей оформлена. Второй разряд присвоили.

Сзади загремела перекатывающаяся галька. Нас обогнал Лешка Цыпленков, топая резиновыми сапогами.

— Я заявление написал, вот, держите. — Он улыбнулся, сбил рукой на затылок черную мичманку. Видимо, специально ее надел, чтобы покрасоваться перед гостями. — Демобилизован с Балтики. Старшина второй статьи. Просолен морским ветром.

— Хорошо, мы разберем заявление. — Кира свернула Лешкину бумагу. — Разберем, товарищ Цыпленков!

Но Лешка не отставал от нас, топал сзади, шумно вздыхал. Бросал загадочные взгляды.

— Лешка, у нас секрет, — сказала я. — Нам надо поговорить.

Мы отошли далеко от парня, и Кира, повышая голос из-за грохота реки, спросила:

— Парень с бородой — член профсоюза?

— Бугор? — Я быстро поправилась: — Володька Свистунов? Я вам о нем говорила. В цирке работал, ножи кидал… Спросить его?

— Узнай.

Я не верила своим ушам. Вторая женщина спрашивала меня о Володьке Свистунове, интересовалась им. Что они находили в нем особенного? Лариса Чаплыгина грозилась отбить его у меня. Чем он понравился Кире? А может, ей просто надо больше людей принять в профсоюз? Даже мне не отказала!

Ушла к себе в палатку. Долго мучилась, пока написала заявление.

Вернувшись к гостям, увидела Олю, оживленно разговаривающую с Николаем Николаевичем, о котором так много хорошего поведала мне Кира.

— Думаете, лампа в передатчике будет работать?

— Я панель укрепил. От тряски лампа отошла.

Провожали саурейцев до Малой Хауты, где сливались два гремящих потока. Долго прощались. Пообещали новым друзьям, что придем к ним в лагерь с ответным визитом.

Незаметно пролетела неделя. Погода выдалась неустойчивая. Несколько раз срывались дожди. Через хребты ползли тяжелые серые тучи. Острые вершины рвали их, ветер подхватывал лохмотья и уносил. Однажды выпал снег, и горы сразу побелели.

Но геологи не обращали внимания на дождь и снег и уходили по своим маршрутам. Приносили в рюкзаках образцы пород. Старательно сортировали, приклеивали лейкопластырь, отмечали цифры. Камни были самые разные, но никому пока еще не попадался халькопирит серовато-желтого цвета. Только ради него геологи каждый день забирались в горы, месили в тундре грязь и снег.

Геологи с коллекторами отправлялись в горы, а я слонялась без дела. Володька Свистунов и Лешка Цыпленков находили себе работу. Обносили палатку ВВ колючей проволокой, точили лопаты, кайла и ломы, а то день-деньской пропадали на рыбалке, снабжая лагерь свежей рыбой.

Надолго исчезал и Мишка Маковеев. Он забирался под капот вездехода, смазывал, проверял. Набивал в сальники тавот.

После придирчивого осмотра машины и смазки он запускал мотор и на третьей скорости носился вокруг лагеря. Взлетал на высокие бугры или бросал машину под уклон реки.

Однажды во время очередного пробега Малюта Скуратов засмотрелся и сорвал растяжку антенны радиостанции. Из палатки выбежала разъяренная Ольга. Она размахивала кулаками вслед умчавшейся машине, громко ругалась:

— Малюта сорвал мне передачу!

Только Аверьян Гущин не находил себе работы. Он то слонялся по лагерю, то пропадал на рыбалке, но хариусов почему-то не приносил.

Меня постоянно влекла к себе камералка. На столах лежали знакомые образцы. По оставленным вещам в пустой палатке узнавала аккуратного Александра Савельевича, Боба Большого, Сергея, Президента и Боба Маленького. Пока никого не было, доставала лупу и внимательно изучала камни. Мне хотелось разобраться в них, запомнить вкрапления, изгибы и рисунки. Попробовала зарисовать. Но черный карандаш не передавал богатства красок. В ящике нашла цветные карандаши. Моя мазня была далека от совершенства, и это раздражало меня и злило, но я решила не сдаваться. Продолжала рисовать. Портила один лист за другим, стараясь добиться сходства в рисунке и цвете.

Скоро заметила, во многих камнях видны мелкие слоики, которые построены одинаково: слоики грубых частиц в правой стороне, а тонкие слева. Слоики похожи на годовые кольца пней. «Может быть, слоики тоже «годовые кольца»?» — подумала я. — Талые воды выносят с земли крупные частицы, а потом летом и зимой постепенно осаждается на дно моря более мелкая «муть». Вот и образуется такой слой. А за следующий год — еще один. За тысячи лет набралась толщина. По ней можно определить.

Догадка поразила меня: нельзя ли по рисунку камней определять образование породы и узнавать, откуда они сами? Мне захотелось это точнее узнать.

Выручала всегда Тося Ермолова. Она охотно доверяла мне образцы, учила меня. Я рассказала подруге о своих наблюдениях.

Сладкоежка внимательно выслушала меня. Приоткрыла рот от удивления.

— Анфиса, ты сама придумала? Скажи, вычитала в книге?

— Придумала.

— Не врешь? — Тося пытливо смотрела мне в глаза.

— Честное слово!

— Анфиска, ты прирожденный геолог! — Студентка порывисто обхватила меня и закружила по палатке. — Тебе надо учиться на геолога, а мне идти работать на кондитерскую фабрику. Названия новых конфет я уже придумала: «Северное сияние», «Олененок», «Уральская сказка».

Однажды я забыла в камералке свою тетрадь с рисунками. Прибежала за ней и остолбенела: Александр Савельевич внимательно перелистывал страницы.

— Точно передано, типичный кварцит!

Я покраснела от радости: он признал мой успех.

— Лариса, ты рисовала? — спросил начальник партии, смотря на девушку. Она неторопливо затачивала острым ножом цветные карандаши.

— Кажется, Президент рисовал, — ответила лениво Чаплыгина и, посмотревшись в зеркало, поправила сбившийся локон.

Я решила промолчать.

Через день я набралась храбрости и попросила Александра Савельевича взять меня с собой в горы. Александр Савельевич улыбнулся.

— Придется попробовать. Ты готовься. Рюкзак припаси. Нож. Сумку полевую.

— Рюкзак есть. Нож у меня охотничий. Сумку достану! — обрадованно закивала я головой.

Проснулась неожиданно. Глаза уперлись в темную стенку палатки. Рядом с койкой на ящике стучал дятлом будильник радистки. По нему Ольга точно два раза в день выходила в эфир и слушала рацию сто десятого километра.

Стрелки встретились на цифре двенадцать и застыли, похожие на пузатого черного жука-носорога. Напрасно я силилась понять, что это — двенадцать дня или ночи.

За палаткой светло, как днем. Трава и ближние скалы сверкали по-прежнему своими зелеными и темно-красными первозданными цветами. В ущельях и на хребтах белел снег, переливалась прозрачная голубая вода в Хауте.

Белые ночи закружили, спутали все мои понятия о времени. Я давно потеряла счет дням месяца и не представляла ясно, когда легла спать: в воскресенье, среду или субботу.

Глухие удары сердца заставили прислушаться. Внутренний календарь закончил свой отсчет. Новый толчок крови, и я поняла причину необыкновенного волнения. Радостно улыбнулась, горячо шепча:

— Сегодня двадцать восьмое, сегодня двадцать восьмое! Я именинница! Я именинница! — чуть не закричала громко, ошалело, во весь голос, в восторге от своей ранней побудки. Но в последний момент сдержалась: девчонки безучастно храпели, и мое ликование их совершенно не трогало.

С грустью невольно вспомнила маму. Представила, как в этот день бывало в Москве. Мама поднималась на рассвете, ставила на кухне тесто. Я просыпалась. В комнате на столе под белым полотенцем стоял теплый пирог. Мама подходила к моей кровати, гладила рукой по голове: «Дорогая дочуля, поздравляю с днем рождения! Поздравляю! — мама осторожно дергала меня за уши и весело приговаривала. — Расти большая. Будь умницей. Расти большая!».

Я босиком, в рубашке подскакивала к столу и сдергивала полотенце. На круглом пироге черными изюминами выложена цифра моих лет.

В прошлом году, когда мне исполнилось шестнадцать лет, мама подарила мне шерстяную кофточку и босоножки с кожаными бантиками. Мы сели к столу. Мама достала три рюмки — одну для папы: он всегда словно присутствовал с нами за столом на всех семейных торжествах. Выпили.

Потом приходили поздравлять соседи: Зина, Славик, Алевтина Васильевна, Абажуркина Серафима Ивановна. Кондитер Яковлев преподнес торт, и я съела шестнадцать маленьких розочек!

Поздравляли девчонки в классе, мальчишки. Дарили безделушки, открытки.

«Какой подарок приготовила бы мне сегодня мама?» — подумала я. Милая, дорогая мама, как мне тебя не хватает. Многое я поняла за это время и передумала. Жалко, что я не скоро встречу Дядю Степу. Сказала бы, какая стала теперь. Я поблагодарила бы за советы и предупреждения милую Петрушу. Я не понимала ее. Советы принимала, сопротивляясь, считая их насилием над личностью. Я не хотела жить чужими подсказками. А оказалось, что своего ума не хватило! Чем меня увлек Алик? Стыдно признаться, но я выдумала себе героя и решила, что это Воронец! Многие его поступки мне не нравились, но я их прощала. Даже гордилась и считала отвагой, когда ему удалось продать около комиссионного магазина свой «Зоркий». Фотоаппарат ему купил отец.

Глупая, глупая! Много воображала. Считала себя необыкновенной, которой все дозволено. Но такая ли я на самом деле? Я и себя выдумала. Я самая обыкновенная. Нет во мне ничего особенного и выдающегося.

Воспоминания растревожили меня. Едва сдержалась, чтобы не соскочить с койки и не растолкать девчонок. Громче всех всхрапывала Вера. Она меня особенно злила, злила из-за узости своих интересов. Надо было поделиться с кем-то своей радостью. Не сдержавшись, громко закричала:

— Девчонки, я именинница! Я именинница!

Но подруги не проснулись. Новое дружное посапывание раздалось мне в ответ. Я не могла больше совладать с собой, нырнула с головой в спальный мешок и громко закричала от обиды. Долго ворочалась, размазывала по лицу слезы, пока, наконец, заснула.

Проснулась я поздно. Солнце высветило брезент палатки, и он сверкал, как киноэкран. Подруг не было. Койки их старательно заправлены. Ольга ушла на передачу и унесла с собой будильник.

Торопливо оделась и вышла. Навстречу попалась Лариса Чаплыгина. Она что-то хотела сказать, но показала рукой на забинтованное горло.

— Болит?

Лариса болезненно сморщила лицо. Ко мне подбежала сияющая Тося Ермолова. Протянула шоколадную конфету в яркой обертке.

— Спасибо! — Я с трудом сдержала навернувшиеся слезы. Добрая душа Сладкоежка не подозревала, что сделала мне подарок: я именинница, мне семнадцать лет! Но все безразличны ко мне. Этого не случилось бы в Москве. Девчонки из нашего десятого «Б» не забыли бы меня поздравить.

— Почему не разбудили? — с обидой спросила я, не в силах успокоиться от душевной обиды.

— Пожалели мы тебя с Верой. Ты так сладко спала! — Тося обняла меня. Протянула руки и застегнула пуговицу на штормовке. — Ты не заходила в камералку?

— Нет.

— Александр Савельевич интересный маршрут вычертил. Ребята в восторге.

— Сейчас загляну.

В камералке душно. От фотоснимков карт и бумаги по брезенту палатки разлетелись пестрые зайчики.

— Подъем в лагере для всех, — строго сказал Александр Савельевич. — И для тебя тоже, Анфиса! — Лицо нахмуренное, брови сведены на переносице.

— Я проспала. Простите, больше не буду, — чистосердечно призналась я и прерывисто вздохнула: — Я именинница. У меня праздник!

Александр Савельевич встретился со мной взглядом, улыбнулся. Около его глаз растаяли многочисленные морщинки, и лицо стало по-отцовски добрым-предобрым.

Я почувствовала радостное волнение.

— Ребята, я думаю, надо простить именинницу! Давай, я тебя поздравлю, Анфиса. Ты прости, что мы поздно узнали и хороший подарок не припасли. — Он закашлялся. — Вот держи! — и протянул голубой мешочек для образцов.

— Спасибо.

Глаза залило слезами, и все поплыло: Александр Савельевич, ребята, девчонки. Мешочек давил на ладонь. Достала серый камень с острыми краями, усыпанный блестящими звездочками. На лейкопластыре старательно выведены тушью слова:

«Дорогой Анфисе Аникушкиной от ППР-1 первый образец халькопирита с только открытого Хаутинского месторождения меди».

Я поцеловала Александра Савельевича в колючую бороду. «Зачем мне другой подарок? Дороже халькопирита ничего нет!».

Глава 13

СТО ШАГОВ ПО АЗИМУТУ

После целой недели дождей трудно поверить, что на свете еще недавно существовали яркое солнце и теплые дни. Тундру заливало водой. Ветер гнал волны, топя бугры и моховые кочки. Ручьи вздулись и грозно ревели, как огромные реки.

Хаута вышла из берегов, зло перекатывала по руслу огромные кругляши, грозясь смыть на берегу палатки, камералку, вездеход и ящики с продуктами и имуществом.

Каждый день нас будил писк мышей, бесхвостые лемминги спасались от наводнения на высоком каменистом берегу. За леммингами прибежали голодные песцы и крестоватики. Они испуганно шныряли недалеко от палаток, дрались за пустые консервные банки и сердито тявкали.

От секущего дождя негде было спрятаться. В палатке — сплошная мокрота. Вода хлюпала под ногами. Вещи и сырые спальные мешки пахли плесенью. Случайно прислонишься к брезенту, и на тебя срываются холодные струи воды.

Мы ходили злые, проклинали погоду, дождь, едва сдерживались, чтобы не переругаться между собой.

Но больше всего дождь доставлял хлопот Вере. Керосинки чадили, примусы плохо горели на солярке. Повариха не успевала умываться, ходила с черными, как у кочегара, руками.

Однажды рано утром громкие удары по алюминиевой миске привлекли мое внимание. Я давно ворочалась в мокром мешке, не в силах согреться. Болела голова, но я заставила себя одеться и отправилась на кухню.

Аверьян Гущин стучал ложкой по круглому донышку миски, весело улыбался, скаля белые зубы.

— Ведьма, завтрак давай!

— Не готов еще, я тебе говорила! — Вера смотрела на Аверьяна красными заплаканными глазами, возясь около коптящей керосинки.

Вера в самом деле походила на ведьму с нечесаными, спутанными волосами, черным от сажи лицом.

— Ведьма, жрать хочу!

Я вспомнила, что Вера сегодня поднялась рано-рано и, вероятно, все это время провозилась в палатке с примусами и керосинками. Я, разъяренная, влетела в кухню и со всего размаху хлопнула Аверьяна по щеке, заступаясь за подругу.

— Примус бы почистил, пижон! Жрать пришел первым. А ну, становись к примусам! Нашел время над девчонкой издеваться. Вера ночь не спала. Слышал?

Гущин тер рукой красную щеку. Зло прищурил глаза и вдруг бросился на меня. Я выскочила из палатки. Издали увидела идущего Свистунова.

— Володька, заступись!

Аверьян летел за мной с занесенным кулаком.

— А ну, тормози! — Володька загородил меня крепким плечом от разъяренного парня. — С бабами драться — пустое дело.

— С тобой попробовать?

— Давай… Отойдем, мужик, в сторону, чтобы все было тихо, по закону, — спокойно сказал Бугор. — Не люблю я шума. Опять же свидетели. А зачем они нам?

— Думаешь, испугал?

— Хватит трепаться! — резко оборвал Гущина Свистунов. — Тронешь девку, пришью! Без балды говорю. Заруби, сосунок. Гуляй!

Аверьян Гущин отошел в сторону, ругаясь и бормоча угрозы.

— Анфиса, а ты не играй! — угрюмо бросил Володька. — А то и тебе достанется. С девками и бабами я не дерусь, но за дело накажу!

— С кем я играю?

— Я предупредил! Считай, что разговор со мной окончен. — Свистунов не торопясь направился на кухню.

Я стояла под дождем, осмысливая слова Володьки. Грозное предупреждение все еще звучало в моих ушах. Я почувствовала, что больше всего мне надо сейчас бояться защитника, который, как видно, решил закрепить свои права на меня.

— Анфиса, Александр Савельевич собирает всех в камералке! — помахала мне рукой Тося. — Зови ребят!

Начальник партии сидел за столом, опустив плечи, осунувшийся, усталый, но, увидев нас, оживился. Приветливо поздоровался, перебросился шуткой.

— Ольга, когда же этот проклятый дождь перестанет? — спросил Александр Савельевич у радистки. Озабоченно забарабанил пальцем по столу. — Попроси синоптиков, пусть поколдуют. Нам нужна погода. Ты сегодня сводку слушала?

— Обещали дождь. Ветер северо-восточный, переходящий временами в порывистый.

— Не утешила. Почему я не вижу Ларису? Что с Чаплыгиной?

— Лариса заболела, — озабоченно сказала Тося. — Ангина. Глотать ей больно. Мы заставили ее аспирин принять.

— Сейчас болеть нельзя, — Александр Савельевич озабоченно прошелся по палатке. — А самое главное — не сдаваться. Ребята вы молодые, крепкие. Надумал собрать вас всех. Хочу показать халькопирит. В нем больше меди, чем в образце, который мы подарили Анфисе. Вчера нашел! — Он положил на стол тяжелый желтоватый камень с металлическими блестками. — Медь здесь должна быть. Это точно. Сегодня снова пойдем по маршрутам. До сих пор ходили в крест простирания пород. Узнали, где выходят породы. Но теперь их надо сбить, протянуть по всей территории съемки. Раскручивать надо, не только где породы, но и где оруденелые сланцы. В плане тянутся не прямоугольно, а по разломам, одни перемещены на запад, другие — на восток. К разломам подходят обычно рудные тела. Пойдем на простирание пород и рудоносных сланцев. Каждая пачка в рельефе чем-то отличается. Залезьте на вершину и приглядитесь, «набьете» глаз и увидите, как по горам тянутся породы. Одни дают острые скальные выходы, другие — более мягкие. Мягкие легко выветриваются, и сразу заметно понижение в рельефе. Это плоскотинки, покрытые зеленой травой. Прослойки доломитов легко отличить по бурому цвету, они всегда в бурых лишайниках. А под рудами образуются глубокие западины. Где простирание одной породы вдруг резко сменяется другими — там прошел разлом, сместились целые блоки. В таком месте надо особенно тщательно искать оруденения.

— Именно там, — горячо сказал Боб Большой, почесав пятерней густую шевелюру. — Я согласен.

— И я такого же мнения, — тут же вставил Боб Маленький.

Желтоватый камень в крапинках осторожно передавали из рук в руки.

Наконец, он попал и ко мне. Внимательно присматривалась к острым граням камня, стараясь получше запомнить его блеск и цвет. Наслюнявила палец и потерла одну сторону. Краски сразу заиграли, потеплели. Засверкали желтые искорки-звездочки. Проглянули и запутанные жилки. Камень тяжело лежал на руке. «Неужели нам повезло? — радостно подумала я. — Откроем новое месторождение. И я буду участвовать. Вот здорово!»

Дождь не прекращался. Надоедливо стучал по брезенту и по многочисленным лужам. Низкие облака закрывали Главный. Не проглядывал и Скалистый. Одни Братишки сиротливо жались друг к другу, подставив круглые макушки секущим струям.

— А нам работа скоро будет? — вдруг спросил Володька Свистунов у Александра Савельевича. — Все бока отлежали. Совестно болтаться. А самое главное — хлеб даром едим, да и заработка нет!

— Знаю. Скоро зададим канавы, — успокоил Свистунова начальник партии. — Но тогда, смотрите, не охать!

В камералке, первый раз за всю неделю, снова зазвучал смех, посыпались шутки.

Боб Большой, Президент, Боб Маленький и Сергей разложили карты, делали какие-то расчеты, пометки. Студенты набирали в рюкзаки мешочки для образцов. Спорили между собой: каждый старался взять их больше.

— Анфиса, пойдешь со мной сегодня за коллектора, — сказал Александр Савельевич. И внимательно, изучающе посмотрел на меня. — Помню, ты просилась в горы. Лариса заболела. Я схожу к ней, проведаю, а ты собирайся. Продукты возьми на весь день.

— Хорошо! Спасибо! — Я радостно кинулась к большому узлу с цветными мешочками для пород. — Девчонки, мне оставьте. Голубые разобрали! Надо делить все по-честному. Я иду с Александром Савельевичем! — Распоряжение начальника партии слышали все, но я сказала громко: — Я иду с Александром Савельевичем!

— Анфиса, ты рада? — спросила Тося Ермолова и погладила меня по руке. — Рада, курносая?

— А как же! — обняла я студентку. — Рада, очень рада! Думаешь, я справлюсь? Ты скажи, трудно? Я боюсь!

Тося заулыбалась.

— Чудачка ты, Анфиса! С Александром Савельевичем пойдешь. Он опытный геолог — землю насквозь видит. А это не всем дано. Я сама с ним пошла бы, чтобы научиться.

— Ребята, завтрак готов! — громко объявила Вера, просовывая растрепанную голову в палатку, стараясь отыскать Сергея, и тотчас же исчезла.

Я выбежала из камералки за поварихой.

— Вера, подожди. Ты смотрела на себя в зеркало? Гущин не зря назвал, прямо ведьма настоящая. Сейчас же умойся. Не смей Сергею такой чумичкой показываться.

— Тебе легко советы давать! — Вера хмыкнула носом.

— Вытри слезы. Глаза выплачешь, а пользы никакой. Иди умывайся, завтрак я сама раздам.

— Бугра надо благодарить, — продолжала всхлипывать Вера, размазывая по грязным щекам слезы. — Он примус отремонтировал. А то в горы ушли бы без завтрака. Замучилась я с керосинками.

После сытного завтрака пять групп в дождь отправились через тундру к Главному. Порывы ветра с секущим дождем оказались бессильны остановить нас и загнать в палатки и камералку. Мы назло погоде двигались вперед, упорно шлепая резиновыми сапогами по воде.

Боб Большой, размахивая геологическим молотком, шел ходко, торопливо, как будто боялся опоздать на свидание. Молоток у него особенный: по заказу ему на заводе сделали и отхромировали.

Боб Маленький нес точно такой же молоток — подарок своего товарища. Он был тяжел для низкорослого геолога и висел у него на плече, как охотничье ружье.

Мы с Александром Савельевичем замыкали колонну. Мне не нравилось его уставшее, осунувшееся лицо с заострившимся носом и нависшими мешками под глазами. С беспокойством прислушивалась к его тяжелому дыханию, боясь, что он заболел. Старалась широко шагать за ним, ставить ногу в след его сапог и не отставать.

Шагать по тундре трудно. Ноги приходилось ставить наугад, в воду, не зная, попадет ли она на лед, камень или моховую кочку.

Большой ручей еще издали встретил грохотом камней, веером брызг.

— Анфиса, ты перейдешь? — с беспокойством спросил Александр Савельевич, смотря на пенящийся поток в белых барашках.

Ребята успели перебраться на левый берег и подымались по осыпающейся гальке. Боб Большой шел по-прежнему впереди, увлекая за собой группу.

— Да.

— Вот и хорошо. Держись за мою руку.

Мы переходили с Александром Савельевичем ручей, страхуя друг друга. Сильное течение сбивало, под ногами раскатывались кругляши. Я с трудом сохраняла равновесие, опираясь на сильную руку. Неожиданно оступилась и окунулась по пояс в воду.

— Ой! — испуганно вскрикнула.

— Не бойся! — подбодрил меня геолог. — Сейчас выйдем!

На берегу поспешно выжала куртку и брюки и подумала об Александре Савельевиче. Ему тоже досталось. Почему забыла о его протезе? Каждый шаг давался ему с трудом. А я еще заставила держать себя. Стыдно!

— Анфиса, поздравляю тебя с первым походом! — покровительственно заметил Александр Савельевич. — Кажется, в самом деле выйдет из тебя геолог. Под дождем мокнешь, в ручье купалась, осталось только тебе для приобщения к жизни геологов у костра позагорать да поголодать недельку. Пока дойдем с тобой до горушки, обсохнем. А будем возвращаться — поищем другой брод. Ты не замерзла?

— Нет. Геолог из меня не получится. Я точно знаю.

— Почему?

— Я десятилетку не закончила… — тихо призналась я. — Степанида Ивановна разве вам не написала? Рабочая… второго разряда… аттестата нет…

— Ну, что из того, что рабочая? Я тоже был рабочим… Потом кончил рабфак. Тебе второй разряд сразу присвоили, а у меня в свое время и второго не было… Рабочим быть почетно… Да и геолог — это тот же рабочий, делает большие дела, открывает богатства земли. Землепроходцы были первыми геологами… Гранильщику нужен камень — он искал… Самое главное для тебя сейчас — зажечь себя мечтой… Без мечты человек пуст… У тебя все впереди… Захочешь — десятилетку закончишь, в институт поступишь, будешь геологом. Когда на руках мозоли — знания крепче.

— Понимаю! — Я присела на камень и выплеснула из сапог воду, выкрутила носки.

Александр Савельевич последовал моему примеру. Присел, перемотал мокрую портянку.

— Анфиса, а ты почему носки надеваешь?

— Не умею портянки накручивать.

— Детский сад! Что мне с тобой делать? Отправить в лагерь, боюсь, сама ручей не перейдешь. Ты же ноги сотрешь и застудишь. Пословицу помнишь: «Держи ноги в тепле, а голову в холоде»? Правило соблюдай — обойдешься без насморков и воспаления легких.

— Может, как-нибудь обойдется. Я мешочки поверх носков натяну, — виновато сказала я. — Можно?

— Попробуй. Лишь бы не хлюпала носом.

Мы медленно подымались по отлогому склону. Первый раз я так близко видела Главный. Острые пики пропарывали низкие дождевые облака. Огромное темно-красное тело горы медленно вырастало со всеми трещинами и темными ущельями.

Идти становилось все труднее. Мокрые камни выскакивали из-под ног и летели вниз, стуча и шлепая по воде.

— Осторожно, девочка, — предупреждал Александр Савельевич с отцовской заботливостью.

— Честное слово, я не хотела, — оправдывалась я. И с удивлением смотрела на прихрамывающего начальника партии, который с редким упорством перепрыгивал через трещины. Геологический молоток служил ему и палкой, и костылем. Он пользовался им с завидной ловкостью.

Глубокие трещины были забиты снегом и льдом. Но все равно я переползала через них, боясь прыгать. Геолог не смеялся над моей трусостью. Со стороны выглядела, наверное, смешной, но ничего не могла с собой поделать.

Издали Главный хребет казался сплошным монолитом, но вблизи — нагромождением скал, больших и маленьких. Изрезан уступами, карнизами, площадками и террасами. Где снег успел сползти с крутых склонов, камни пугали острыми углами и пиками.

Александр Савельевич остановился, присел. Не торопясь, вытер пот со лба.

Я не отрываясь смотрела на Скалистый хребет. По вершине ползли темные тучи. Зубья гор рвали их, как серую промокашку.

— Отсюда будете наблюдать?

— Придется еще выше подняться.

Я поправила на спине рюкзак с продуктами. Где-то под горой наш лагерь. Стала приглядываться. Сразу бросились в глаза блестящие блюдца озер и петли Хауты. Медленно разбиралась в них, как будто осторожно распутывала затянутые узлы в толстом мотке пряжи. Кривули бросались из одной стороны в другую, а рядом с речкой петляли пересохшие старицы. После долгого изучения мне удалось отыскать наши палатки. Они сливались с зеленью травы и казались мне игрушечными коробками спичек. Выгоревший верх и отвернутые края делали их похожими на серые камни.

— Александр Савельевич, наш лагерь! — закричала я ошалело, пораженная открывшимся видом. Горы не изменились ни справа, ни слева, по-прежнему оставались такими же дикими. Палатки сразу сняли недавний страх, радовали, как знакомые дома в городе или деревне.

— Вижу.

С Главного вниз по камням торопливо прыгали маленькие ручейки. Они перехлестывались между собой, скручивались, как веревки. Не хватало солнца, чтобы высветить краски, придать им яркость и блеск.

— Мы высоко поднялись?

— Метров на триста.

— Только на триста? — удивленно переспросила я, стараясь мысленно представить себе высоту. Низко проползла темная туча, сея мелкий дождь. Я подняла руку, но тучу не достала. — Думала, мы выше… метров на восемьсот.

— В этой горушке всего девятьсот метров. — Александр Савельевич медленно прошел вперед, припадая на правую ногу. Внимательно, цепким взглядом присматривался к камням.

Камни на перекате обмывала вода. Они казались особенно сочными, с глубокими, густыми тонами красок — от темно-красного до белого.

Казалось, что геолог через минуту остановится, отколет камень и, протянув мне, скажет:

— Смотри, Анфиса, мы медь с тобой нашли!

Но начальник партии неторопливо уходил вперед, как будто забыл, зачем он поднялся со мной на Главный хребет. Мне хотелось напомнить ему об этом, но стеснялась.

Александр Савельевич оперся на молоток. Нагнулся, внимательно присматривался. Осторожно тюкнул. После второго удара откололся камень. Повертел образец перед собой и отсек тонкую пластинку.

— Держи, Анфиса! Запиши: наш маршрут семьсот. Поставишь первый номер. — Он достал из кармана куртки потрепанную книжку — полевой дневник. По компасу придирчиво проверил наше местонахождение.

Я внимательно изучала два камня. Присматривалась к их изломам и окраске. «Не габбро и не щебенка!» — решила я. С особым старанием я завернула их в бумажки, четко отметила нужные номера.

«Правда, Тося, работа совсем не трудная, — подумала я. — В самом деле интересно лазить по горам и искать образцы». Такое открытие меня обрадовало и заставило посмотреть на себя другими глазами.

Подъем все круче и круче, идти стало тяжелее. Но геолог, чуть наклонившись, упрямо двигался вперед. Несколько раз я останавливалась, отдыхала, стыдясь своей слабости. «Александр Савельевич на протезе. Позорно отставать, Фисана!» — Собственный приказ подхлестнул меня, заставил собрать все силы.

Скоро мы оказались на вершине Главного. Туман полз между острыми хребтами, как тяжелое ватное одеяло. Вдруг он накрыл начальника партии. Я осталась одна на горе, среди дождя и хаоса камней.

Удивительная тишина и безмолвие заставили меня от страха сжаться. Я вцепилась в лямки рюкзака, словно это могло придать больше силы и мужества. Но, к счастью, туман быстро проплыл, и я снова увидела рядом с собой геолога.

— Александр Савельевич!

— Я здесь, Фисана! — обрадовался он, возможно, тоже почувствовав волнение за меня. — Я здесь! Давай посидим, посмотрим.

Геолог не делал ничего особенного. Он неторопливо достал дневник, положил его на колено, прикрыв от дождя полой плаща. Осторожно стряхнул пепел сигареты, присматриваясь к вершине горы. Я разглядывала горы, но ничего такого исключительного не замечала. Камни, что лежали под нашими ногами, казались для меня одинаковыми. Они убегали по гряде трещин, выстилали русло ручья, громоздились по хребту, острыми зубьями.

Приглядевшись к одной стороне скалы, Александр Савельевич повернулся и принялся изучать ее другую часть. Он был так увлечен, что не замечал моросящего дождя, как будто ему за спину, как и мне, не скатывались холодные капли.

— Все, Анфиса! — весело сказал Александр Савельевич и шутливо стряхнул с моей косынки капли, похлопал рукой по моему набухшему брезентовому плащу. — Видишь вдали лагерь? На вертолете бы нам с тобой сюда залететь. Было бы куда лучше! Посмотри, видишь, зазубринки тянутся в одном направлении, а там легли плоскотинки… Это вытянулась дайка — интрузивная жила, а вон правее — острые гребешки, зона сланцеватости…

«Александр Савельевич землю насквозь видит», — вспомнила я слова Тоси Ермоловой. Она правду сказала: он опытный геолог.

— Запомни: идем с севера на юг! — Александр Савельевич прыгнул на снежный склон и, опираясь на ручку геологического молотка, быстро заскользил вниз. Вдруг он споткнулся и упал. Забыв о страхе, я ринулась за ним — покатилась по обледенелому спуску. Подскочила к нему.

— Александр Савельевич, вы не убились? — испуганно крикнула я, помогая ему подняться.

— Ничего страшного, — через силу произнес он, отряхивая со штормовки липкий, мокрый снег. — Но маршрут теперь не пройти: протез сломал.

Я притихла и растерянно смотрела на помрачневшего Александра Савельевича. Он опирался на геологический молоток, как на костыль. Попробовал сделать шаг, но тут же остановился, болезненно закусив нижнюю губу.

— Вот и отходился… Обидно… Надо бы маршрут пройти… Ты видела зазубринки?

— Видела, — машинально ответила я, мучительно ломая голову, как помочь ему. — Трудно вам на протезе… В поезде ехал штурман, рассказывал… В бомбардировщике ранило его, без ноги остался… Он начальником отдела кадров работает, а вы… в горы…

— Бывает…

— Вам трудно ходить, а вы в горы. — Я чувствовала, что говорю совсем не то, но, как могла, старалась отвлечь Александра Савельевича.

— Не ругайся, Анфиса. Видно, все женщины на один лад. Ты вроде моей Степаниды… Сколько раз я объяснял ей, пока, наконец, убедил: без поля я не могу… В этом моя жизнь. Иначе не смогу я… Специальность у меня такая.. Выбрал на всю жизнь… Из торгового работника можно сделать шофера, а из геолога выйдет только геолог. Я получил знания, надо их передать другим. Похожу год-другой… Может быть, и ты поведешь экспедицию… Не маши руками… Я знаю, что говорю… А пока ты не выучилась еще, мне надо медь открывать… Сразу ничего не получается… — Александр Савельевич покрутил пуговицу у меня на плаще. — Оторву — придется искать новую. А где ты возьмешь, если медь всюду позарез нужна… Строят электростанции — медь давай… для высоковольтных линий…

— Я понимаю… Степанида Ивановна мне о вас рассказывала.

— Ты не верь, Степанида — выдумщица… Знает, что я дома не усижу, зря с тобой разговор заводила… Я не домосед… На пенсию мне рано, да и не уходят коммунисты на пенсию, когда впереди столько работы. Делать мы с тобой что будем? А, помощник? Нельзя сидеть и слезы лить. Вытри нос!

— Говорите, что мне делать, — сказала я через силу.

— Я тоже об этом думаю. Не зря мы забрались на горушку. Надо пройти маршрут… Ты на ногах, тебе идти! Сейчас маршрут запишу, а ты пойдешь. Будешь считать… Через каждые сто шагов остановка… Пойдешь по азимуту… Будешь собирать образцы… Я потом разберусь в них… Спустишься, может быть, ребят увидишь… зря не пугай… Позови, пусть помогут мне спуститься… Поняла?

— Поняла! Но я не оставлю вас одного. Не имею права! — твердила упрямо я.

— Анфиса, не дури! Ничего со мной не случится. Ты иди, я тебе приказываю. Говорила, что отец у тебя воевал. Значит, знаешь — приказ не обсуждают, а выполняют.

— Выполняю!

— Вот и хорошо… Так и пойдешь… А я пока запишу… Все замеры по магнитному полюсу, склонение плюс двадцать пять градусов… Четыреста метров выше слияния Хауты с первым притоком Саурея. Коренные обнажения тянутся от точки четыреста метров на сто семьдесят метров по борту ручья, выше — курумник. Ниже отметки — закрыто снегом. От точки четыреста до четыреста один — сто десять метров, семьдесят процентов уреза — коренные обнажения темно-зеленых зернистых туфов основного состава. Простирание — двадцать — тридцать градусов, угол падения — восемьдесят градусов на запад. По сланцеватости развивается полосчатость, более осветленные скварцованные и более темные хлоротизированные полосы. Я записал. Это общая картина… Тебе надо собрать образцы! — Александр Савельевич протянул геологический молоток. — Шагай смелей, девочка!

Я понимающе посмотрела на начальника партии и осторожно двинулась вперед. Ноги заскользили по снегу, и я задниками сапог выбивала ступеньки, чтобы не упасть.

— Один, два, три, четыре! — начала я отсчет шагов. Боялась сбиться и поэтому громко выкрикивала каждую цифру. — Сто!

Мне надо было найти камень и отбить от него кусочек для образца. Положить в специальный мешочек. Но напрасно я смотрела по сторонам: глубокий снег плотно лежал на склоне горы.

— Сто шагов — снег! — громко прокричала я Александру Савельевичу, напрягая голос. — Ставьте точку.

И снова я начала спускаться вниз и отсчитывала шаги. Поскользнулась. Покатилась вниз. Можно было отсюда продолжать счет, но стыдно обманывать геолога. Я сбросила рюкзак и налегке стала карабкаться с молотком по мокрым уступам вверх. «Виноват тяжелый рюкзак, — убеждала я себя. — Консервов набрала много. Груз толкнул… Я не трусиха».

Подошла к краю и посмотрела вниз. Снова не хватило решимости сделать первый шаг. Закрыла глаза от страха.

— Анфиса, дошла?

Голос Александра Савельевича прозвучал сурово, как приказ. Приказ заставлял папу идти в атаку. Александр Савельевич тоже фронтовик. Он не был трусом. Неужели я испугаюсь и подведу их? Этому не бывать! Я не имела права трусить. Стиснула зубы и шагнула с камня вниз.

— Один, два, три, четыре, пять, двадцать, тридцать… сто! — медленно отсчитывала я шаги.

Передо мной выросла красная глыба. Я радостно смотрела на нее. Размахнулась и изо всей силы ударила молотком, но он отскочил, не оставив никакого следа. Пришлось взять себя в руки и успокоиться. Нашла в камне трещинку и нанесла удар по этому месту. Камень откололся тонкой пластинкой. Замахнулась еще сильнее, и второй образец оказался у меня в руках.

— Образец взяла! — прокричала я Александру Савельевичу, задыхаясь от охватившей меня радости.

— Порядок. Спускайся, Анфиса!

После короткой остановки уверенно направилась вперед. Остановилась у ручья. Он оказался неглубоким. Не спеша прошла по берегу, отсчитала сто шагов. Огляделась. Выбрала подходящий камень и отколола два кусочка. Они ничем не отличались от первого образца, были такой же красноты и крепости. Может быть, их не следовало брать? Сомнения замучили меня… Внимательно стала приглядываться.

Около ручья много рассыпано камней, щебенки, но я не знала, какие из них нужные. Наверное, не стоит торопиться, а надо внимательно присмотреться: породы все неодинаковые. Камни должны отличаться друг от друга. Мне надо разобраться. И чем скорее пойму, тем будет лучше.

Образцы заняли голубые мешочки, и в дело пошли зеленые.

И снова я в пути.

— Сто шагов! Слышите, сто шагов, Александр Савельевич!

Во время ходьбы я разогрелась и не чувствовала холода, хотя вымокла до нитки. Дождь исхлестал лицо. В рюкзаке уже ни одного мешочка, а маршрут еще не пройден. Я была уверена: действовала правильно и собрала нужные образцы. «Камни трех цветов с вершины добежали до самой Хауты!» — решила я.

Случайно обратила внимание на желтовато-серый камень у ручья. Он попался первый раз. Торопливо стукнула молотком. Внимательно осмотрела скол. Не пришлось смачивать слюной: камень потемнел от дождя. Желтыми огоньками засветились малюсенькие звездочки.

— Халькопирит! Александр Савельевич, халькопирит! — заорала я ошалело от радости.

Но Александр Савельевич не ответил: он был теперь далеко от меня.

После минутного раздумья положила два образца в левый карман штормовки и записала на бумажке:

«Маршрут — 700. Точка пятнадцатая. ЛБК — левый брючный карман — образец».

Вскоре образцы забили все карманы. После очередных ста шагов появились новые записи. Я их легко расшифровала: ЛБК — левый брючный карман; ПБК — правый брючный карман; ЗБК — задний брючный карман.

Издали я услышала шум ручья, который мы утром переходили с Александром Савельевичем. Твердо решила: если никого не встречу из геологов, переправлюсь сама и пойду в лагерь. Позову Володьку Свистунова, Лешку Цыпленкова и Аверьяна Гущина, они помогут Александру Савельевичу спуститься.

— Один, два, три, четыре, пять! — медленно двигалась я вперед, уверенно ставя ноги на мокрые камни, считая шаги.

— Анфиса! — радостно закричала Тося Ермолова. Ее голос я сразу узнала. Она стояла на другом берегу. — Почему ты одна? Где Александр Савельевич?

— Он протез сломал.

На меня из-за скалы налетел Боб Большой, громко стуча высокими резиновыми сапогами.

— Как ты смела бросить одного Александра Савельевича!

— Хорошо тебе кричать… — не выдержала я и заплакала. Дождь смывал мои слезы. — Александр Савельевич приказал по маршруту идти. Я образцы собирала.

Боб Большой виновато взглянул на меня.

— Тося, у тебя остался шоколад?

— Целая плитка. Держи!

— Возьмите у меня консервы. — Я скинула рюкзак и вытащила банки. — Вот сгущенное молоко.

— Как же ты Александру Савельевичу не оставила продукты? — ужаснулась Тося, испуганно вскидывая брови.

— Он не просил. — Я отрицательно покачала головой, страдальчески всхлипывая. — Я первый раз пошла… Говорила, не справлюсь. Несчастье случилось… Наверное, я виновата во всем!

— Брось глупить! — прикрикнула решительно Тося. — Слезами горю не поможешь. Я с Бобом пойду. Может быть, придется Александра Савельевича на руках нести. А ты в лагерь беги за ребятами.

Ночью мне приснился папа. Мы шли с ним по улице Горького. В магазине он купил мне желтые туфли с бантиками. У Белорусского вокзала меня окружили девчонки из нашего класса. Они по очереди примеряли мои туфли. Элле они оказались малы, и опа с силой втискивала в них ноги, сильно стуча. Потом девчонки стали испытывать на прочность каблуки и по очереди разбегались в моих туфлях и высоко подпрыгивали. «Что вы делаете? Туфли мои отдайте!».

Девчонки, увидев моего папу, убежали.

Мы вышли с папой к скверам. Было солнечно, клены еще не распустились, тротуары были перечеркнуты тенями. Я прыгала на одной ноге за папой. Девчонки отстали от меня. Кричали, чтобы я их обождала.

Папа остановился у старого особняка с большими зеркальными окнами.

— Анфиса, давай постоим! — сказал он глухим, прерывающимся голосом.

— Папа, мне некогда, я прыгаю!

— Стой. — Он дернул меня за руку. — Стой… Здесь был сборный пункт, формировалось ополчение района… Я уходил отсюда… Думали немцев сразу разбить, а, почитай, на четыре года война затянулась… Под Вязьмой меня первый раз ранило… С нашего завода в одном бою пятьдесят человек полегло… Вышел из окружения, а много наших там осталось… С винтовкой вышел, злой-презлой… В госпитале за Москвой лежал. Всякое было потом: горел в танке… бил фашистов, давил их гусеницами… На войне одна мера — кто кого… Фашисты — враги… враги моей земли… враги моего дома. И я дрался с ними… Рубцы ран — первые награды, они навечно прикипели к телу… Потом воевал в Уральском добровольческом корпусе… Свердловские рабочие дрались на своих танках. С ними ходил в атаки на Курской дуге… Без цветов мы с тобой пришли сюда… Плохо, очень плохо. Ты поняла, Анфиса?

Я не могла признаться папе, что много раз проходила по улице и никогда не обращала внимания на старый особняк. Мне больше нравились новые дома, которые строили рядом. Я мечтала, чтобы в них нам с мамой дали квартиру.

Только теперь увидела на особняке мемориальную доску. На камне четко выбиты слева:

«Здесь в суровые дни Великой Отечественной войны (июль 1941 г.) была сформирована дивизия народного ополчения Ленинградского района города Москвы».

Папа читал их во весь голос на память:

«…преобразована в гвардейскую, награждена правительственными орденами и получила наименование: «11-я гвардейская стрелковая Городокская ордена Ленина, Краснознаменная, ордена Суворова дивизия».

На город опустились сумерки. Мимо нас проносились машины с зажженными фарами.

— Вечером в дни войны здесь подымались аэростаты заграждения, — вспоминал папа. — На сквере стояли зенитные батареи… Я сейчас в дни салютов в честь Победы подымал бы аэростаты для напоминания о войне… чтобы о ней не забывали… Я помню… Должна и ты помнить: твой отец воевал… Должны помнить и твои сверстники, молодежь… Судьба Москвы решалась. Защищали ее молодые… Мы защищали… На Ленинградском шоссе слышалась артиллерийская канонада… фашистские танки были рядом, — он тяжело вздохнул. — В метро при мне один шалопай не хотел уступать место инвалиду войны. А как бы ты поступила? Отвечай, Анфиса. Ты моя дочь, и я должен все знать.

— Папа, во мне ты можешь не сомневаться. Не сомневайся! — Я громко закричала и проснулась от собственного голоса.

Надо мной склонилась испуганная радистка.

— Фисана, ты кричала во сне! — сказала Ольга. — Папу звала…

Раньше я думала: праздник — это демонстрация в городе, красные флаги на домах, гремящая музыка оркестров. Но оказалось, достаточно прилететь вертолету, чтобы в моей душе все радовалось и празднично ликовало. Почему так? Неужели далекая Москва и разлука с мамой и Дядей Степой заставили меня острее видеть и чувствовать? До этого я никогда серьезно не задумывалась над своими чувствами и не оценивала разные явления. А на Полярном Урале все открылось по-другому.

Родина! Я тебя видела в Москве, вижу к здесь, в тундре, среди озер и рек, на нашей Хауте!

Закинула голову — горы, а еще выше — Большая Медведица, а рядом — миллиарды других звезд. Смотрю вниз, на землю: голубые незабудки разбежались по пригорку, светясь звездочками. Радуют глаз полярные маки, а на моховых кочках куропачья трава и корявые полярные березки с тонкими, спичечными стволиками.

Вертолет прилетел последний раз к нам в лагерь. Грустно прощаться с летчиками. Хочется оттянуть эту минуту. Летчики — хорошие, веселые парни. Они перелетят через горы, и снова для них начнется нормальная жизнь с электрическим светом, баней, кинотеатром, танцевальной площадкой, магазинами и свежими газетами.

Я завидую выдержке геологов. Они спокойны, шутят. Я их понимаю, удивляюсь их упрямству. Александр Савельевич, Боб Большой, Боб Маленький, Президент, Сергей готовы жить в палатках, мерзнуть на снегу, вышагивать каждый день маршруты, лазить по горам, чтобы искать богатства земли. Им нужна медь, они должны найти ее, открыть месторождение. Я видела, как они работали по ночам, и заражалась их одержимостью, страстью к работе.

Около вертолета — гора больших и маленьких ящиков, мешков, узлов, палаток, лопат, ломов и досок.

Мы пишем письма родным и знакомым. Столы нам заменили ящики, доски и листы фанеры.

Вера не отходила от летчика, высокого блондина, и без умолку тарахтела. Рывком сдернула с его головы синюю фуражку и натянула себе на лоб.

Я смотрела на нее и злилась: неужели Вера не понимала, что этим дразнила Сергея, Или решила все делать назло? Но зачем? Нет, не любит она его, а только придумала для себя такую игру.

Передо мной лежал белый листок. Я его вырвала Из тетради для письма маме. Мне надо ей о многом написать, и прежде всего о том, чтобы она не волновалась. Но нужные слова словно нарочно куда-то разбежались, и их никак не собрать. Я тихо шевелила губами и шептала: «Дорогая мама! Мама милая!» — случайно посмотрела в сторону поварихи и мысли мои оборвались. Я разозлилась. Уже не могла больше спокойно думать с этой минуты. Какая Вера все-таки бесшабашная. Так и крутится около летчика, увивается. На кого похож летчик с вертолета? Силюсь вспомнить, но не могу. Лицо странно знакомое. Да, он похож на Алика Воронцова. Прямо удивительное сходство…

Снова думаю о письме к маме. «Знаешь, дорогая, я верю, что у меня будет выпускной бал, и аттестат зрелости я получу. Ты мне верь. В экспедиции пришла ко мне твердая уверенность. Будет у меня и белое платье, но куплю его за свои собственные деньги, заработанные рабочей второго разряда. Кажется, я в самом деле повзрослела. У меня новые радости, и они открыты мне одной. Надо все видеть своими глазами». Подыматься, как я, в горы, пить снеговую воду Хауты, смотреть в голубые зеркальные озера и дышать запахом цветов тундры! Здесь мое небо, здесь мои горы, здесь моя тундра! Я рву охапками цветы, сгоняю с них гудящих оводов и комаров. Оводы и комары тоже мои. Я их никому ни за что не отдам!

Я оторвала от березки два маленьких листочка. Они кругленькие, как копеечки, клейкие, пахучие, с острыми зазубринками. Один листочек я пошлю маме, второй — Дяде Степе.

Склонилась над листом фанеры. Начала писать, сломала карандаш. Кое-как нацарапала:

«Дорогая мама! Скоро улетит с Хауты последний вертолет. Посылаю с ним письмо. Два долгих месяца я не получу ни от тебя, ни от Дяди Степы ни одной весточки. За меня ты не бойся, зря не расстраивай себя. Со мной здесь ничего не случится, да и Александр Савельевич не даст в обиду. Я горнорабочая. Вот самая последняя новость! Передай от меня привет и поцелуй Дядю Степу. Написать я ей уже не успею. Рада, что вы подружились. Ставлю точку. Крепко, крепко тебя целую. Твоя далекая Анфиса».

С Хауты прибежал радостный механик вертолета. В руке проволочное кольцо с нанизанными хариусами.

— Ну и клюет! Страсть!..

Высокий блондин, первый пилот, посмотрел на часы. Вера сняла с головы фуражку и начала обходить нас. Мы по очереди бросали туда конверты.

— Скажите, пожалуйста, вы летчика Виктора Горегляда, случайно, не знаете? — спросила я. — Он истребитель…

— А я вертолетчик. — Парень открыто улыбнулся, расстегнул молнию кожаной куртки. — Скорость, девушка, не моя стихия.

— Я не уверена в этом! — сказала убежденно, с горячей запальчивостью. В экспедиции я успела полюбить вертолетчиков за их нелегкую и опасную работу. Они стали для меня эталоном храбрости. По ним теперь представляла всех летчиков — хороших и славных ребят. Горегляд, конечно, такой. Как там у них с Машей?

Летчики заняли кресла в кабине. Механик захлопнул дверь. Помахал рукой. Большой винт стал раскручиваться и вскоре набрал скорость. Вертолет вздрогнул и круто полез вверх. Клюнул носом и резко развернулся в сторону снежного хребта.

Я махала на прощание рукой. Слезы заскользили по щекам.

— Чистого неба вам, ребята! Чистого неба! В добрый путь! В добрый путь!

Глава 14

«СТИХИ О ПРЕКРАСНОЙ ДАМЕ»

В Москве, наверное, уже сломали мой старый дом. На притолоке двери нашей комнаты были карандашные отметки, которые делал папа. Он раз в год отмечал, насколько я выросла. А где и как отметить сейчас мой рост?

Мама, чувствуешь, как я поумнела? Не могу понять, почему была дурой, совершила такие ошибки и заставила тебя страдать, мама? Я виновата, что обрекла тебя на одиночество. Сегодня выдался удивительный день. Случайно Александр Савельевич открылся для меня. Он работал в камералке, сортировал отобранные образцы. Забывшись тихо запел:

Ты сейчас далеко, далеко,

Между нами снега и снега…

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти — четыре шага.

Я притихла, затаилась. Я поняла. Война и память о ней сблизили Степаниду Ивановну и Александра Савельевича. Они никогда не забывают ее, помнят о своих погибших товарищах. Дядя Степа мне все рассказала о себе, а Александр Савельевич неразговорчив. Однажды случайно обронил: воевал в Сталинграде. Дошел до Берлина. Какой огромный солдатский путь! Сколько раз его ранило? Ни разу не пожаловался на усталость, идет впереди нас, учит. Он по-прежнему боец.

Мама, не знаю, сумею ли я так хорошо рассказать при встрече, чтобы ты поняла, какой муж у Степаниды Ивановны! Человек, человечище!

Александр Савельевич заставил меня поверить, что не умерла доброта, не умер подвиг. Я прошла свой первый маршрут — сто шагов по азимуту. Сто шагов! Наверное, если бы рассказала в Москве длинноволосым пижонам, они бы меня засмеяли. Что такое для них сто шагов, когда они привыкли каждый день вышагивать десятки километров, лишь бы «прошвырнуться».

Зря на меня вначале напал Боб Большой. Он ничего не понял. Я не предательница. Как они могли так подумать? Я никогда бы не бросила человека в беде, тем более Александра Савельевича. Осталась бы в горах, вместе бы с ним замерзла. Пришлось бы — поделилась бы своим последним сухарем и согрела бы своим телом.

Так поступали фронтовики. Папа мне рассказывал о фронтовом братстве. Не каждого бойца и офицера, вместе с которыми он воевал, он называл своими товарищами! Рассказывая о своих немногих товарищах, он всегда находил для них хорошие, ласковые слова. Голос его тогда теплел, по-особому светились глаза. Товарищ для него — настоящий человек.

В первом своем маршруте я сделала открытие: чтобы идти смело по краю обрыва, надо иметь хорошего и надежного товарища. Почему я поняла эту истину так поздно, только в экспедиции, а не тогда, когда дружила с Воронцовым?! Как я непростительно ошиблась в нем!

В камералке ни души. В темных углах палатки устрашающе гудели комары. Налетели вечером, когда горели свечи. Я отыскала мешочки с образцами по маршруту Александра Савельевича. Пересчитала их. Десять разноцветных мешочков. Десять моих коротких остановок в глубоком снегу, на высокой гряде, среди замшелых камней. Десять отметок моего роста.

Каждый человек в экспедиции — загадка. Меня ждали удивительные открытия. В этом мне пришлось убедиться на концерте художественной самодеятельности у саурейцев. Отличился Малюта Скуратов. Он лихо развернул свой вездеход перед столовой, вылез из кабины, представ во всей красе: на голове шапка из оторванного рукава, на плечах шуба, вывороченная наружу мехом. Ну, медведь медведем!

Поэтому выход Мишки на сцену встретили веселым смехом, ожидая от него новых чудачеств и нелепых выходок.

— Сделай для души! — выкрикнул кто-то из сидевших, готовясь заранее весело поржать.

— Тише! — сказал Маковеев, откашливаясь, осторожно шагнул вперед по шатающимся доскам, лежащим на ящиках. — Тише! Я прочитаю стихи. «Песня о брезентовой палатке».

— Сам сочинил? — требовательно спросил простуженным голосом сидящий неподалеку от меня парень. Толкнул меня в бок. — Гляди — поэт! Никогда бы не подумал по его виду.

Я тоже удивленно пялила на Мишку глаза, не веря тому, что слышала: я его давно отнесла к разряду чудиков.

Мишка читал негромко, просто, как будто рассказывал знакомым геологам и рабочим из нашего лагеря на Хауте о недавних проливных дождях, о первых маршрутах в горы.

Мы жили в палатке

С железным оконцем,

Промытым дождями,

Просушенным солнцем.

Парень, сидевший рядом со мной, попробовал хмыкнуть, но тут же получил по шее от соседа. В шатровой палатке раздался кашель, но больной постарался заглушить его. В столовой наступила тишина.

Голос Мишки звучал уверенно, четко донося каждое слово.

Мы жгли у дверей

Золотые костры

На рыжих каменьях

Магнитной горы!

Слова входили в меня, как будто бы он заколачивал их молотком. Я видела перед собой палатку, железное оконце, высокую гору. Готова была протянуть руку, чтобы подложить смолистую ветку в этот горящий костер.

Громкие рукоплескания заглушили слова чтеца. Никому из выступавших еще так не аплодировали.

Малюта Скуратов нелепо присел, раздвигая колени, растерянно кивая головой по сторонам. Но зрители не обращали внимания на его неуклюжесть.

Я могла поспорить с любым из сидевших, что поэт сам был геологом, лазил по горам, собирал образцы и выхаживал маршруты, купался в холодных горных речках и ручьях.

— Читай еще! — требовательно кричали саурейцы и колотили надсадно резиновыми сапогами по утоптанной земле.

— Давай для души! — неожиданно гаркнул Володька Свистунов, размахивая длинными руками. — Давай, Малюта!

— Читайте еще! — попросила худенькая девушка в клетчатом платке, удивленно изучая нескладно приседающего в поклоне Мишку Маковеева. — Прошу вас.

Мишка отбросил рукой со лба спадающие волосы. Переступил с ноги на ногу, заставляя скрипеть шатающиеся доски.

— «Стихи о Прекрасной Даме». Написал Александр Блок. — Он потоптался еще немного, закрыл глаза и начал читать:

Ветер принес издалека

Песни весенней намек,

Где-то светло и глубоко

Неба открылся клочок.

«Александр Блок», — мысленно произнесла я за Малютой Скуратовым. Вспоминала. В школе мы учили поэму «Двенадцать». Я читала перед классом. Учительница мне тогда поставила пятерку. Но других стихов Блока я не знала. Надо признаться в своем невежестве. Вышло так, что «чудик» Мишка Маковеев знал больше меня, читал «Стихи о Прекрасной Даме», а я о них не слышала. Как же начиналась поэма «Двенадцать»? Вспомнила. Я долго не могла представить черный вечер. А здесь, на Полярном Урале, где белые ночи, вообще не понимала этого образа.

Где поэт увидел черный вечер? Одного слова оказалось достаточно для напоминания. Забытые слова отыскались на полочке памяти:

Черный вечер.

Белый снег.

Ветер, ветер!

На ногах не стоит человек.

Ветер, ветер

На всем божьем свете!

Голос Малюты Скуратова окреп и гремел, как рассерженная Хаута во время паводка, когда она несла по руслу обтертые голыши.

В этой бездонной лазури,

В сумерках близкой весны

Плакали зимние бури,

Реяли звездные сны.

Мишка кончил читать, а ребята не думали расходиться, ерзали на лавках и тихо переговаривались между собой, будто боялись громкими голосами нарушить тишину.

— Анфиса, ты не хотела бы сейчас потанцевать? — спросила у меня Лиза, озабоченно вертя головой. Вздохнула. — Люблю я танцевать, моя слабость!

— Я тоже люблю.

Лариса Чаплыгина наклонилась и сказала:

— Кира, почему вы скрывали, что у вас красивые парни? Нехорошо, нехорошо ребят прятать!

— Да разве я их прячу, выбирай. Я сама бы потанцевала, но сегодня ничего не выйдет: гитарист заболел.

— Патефонная пластинка у вас есть? — весело спросила я.

— Пластинка? Постой, постой, я видела в какой-то палатке… Сейчас узнаю! — Кира поднялась и громко хлопнула в ладони. — Ребята, у кого есть пластинка? Надо для танцев.

— Сейчас принесу! — охотно отозвался низкорослый парень в морской тельняшке, похожий на пивной бочонок, стянутый обручами. — Патефон привезли?

— Тащи пластинку! — прикрикнула я на парня.

Цыпленков надвинул на бровь козырек мичманки, приглядывался к незнакомым девчонкам. Подмигивал и улыбался.

Воспоминания захлестнули меня. Мы с классом на экскурсии на заводе шлифовальных станков. Собрались танцевать в комитете комсомола, а проигрыватель сломан. «Танцы не отменяются», — сказал Олег и засмеялся. Помню, он быстро скрутил газетный лист. Спичкой разогрел сургуч и приклеил к носику кулька иголку. Надел пластинку на гвоздь и принялся крутить пальцем. Мы услышали музыку. Начали танцевать. «Обеспечивал музыкой» Вовочка Терехин. Он бессменно крутил пластинки. Где он сейчас? Где остальные ребята? Чем они занимаются? Кто сдержал слово и пошел работать на завод?

Передо мной замелькали знакомые лица мальчишек и девчонок из нашего, десятого «Б» — Эллы Эдигорян, Маши Корольковой, Зои Сергеевой. Но почему я вспоминаю только их? Интересно, помирилась ли Маша Королькова со своим летчиком? Вышла ли она замуж? Но о Воронцове думать не хочу.

Володька подошел ко мне и стал спиной, словно собирался защитить от нападения. Ребята шумно двигали скамейки, освобождали место для танцев. Аверьян Гущин старался вовсю, с редким воодушевлением. В столовой стоял грохот, как при горном обвале.

Девчата прихорашивались, поправляли старательно прически, подкрашивали губы. Свистунов озабоченно дернул меня за рукав:

— Анфиса, здесь понт не пройдет. Поняла? Патефона у нас нет. Зачем тебе пластинка? Смывайся. — Ребята не догадаются, что ты пошутила… Хорошо было… Даже Малюта удивил.

— А ты не бойся, — с вызовом сказала я. — Пластинка мне нужна, будут танцы!

— Ну, смотри, бедовая!

Парень в полосатой тельняшке тяжело дышал после быстрого бега. Он протянул мне черную трубку.

— Где пластинка? — я испуганно таращила глаза, стараясь отыскать отошедшего в сторону Володьку. Не понимала, что держу ее в руке. Смотрела напряженно на парня.

— Это небьющаяся пластинка! — ответил он, весело посмотрев на меня. — Разве такой в Москве нет?

— Есть, конечно. Видела! — Я боялась смотреть на парня, мучительно вспоминая, что делал Олег. Распоряжения мои звучали не так уверенно, как в первый раз, а были скорее похожи на просьбы, с которыми я обращалась к собравшимся. Я хотела, чтобы они не выполнялись, но в этом не могла признаться. — Принесите газету. Найдите кусочек сургуча. Достаньте мне один большой гвоздь… Потребуется патефонная иголка.

— Иголки у меня нет! — Парень в тельняшке сокрушенно развел руками.

— У тебя нет иголки! — Голос мой приобрел былую уверенность. Обернулась к Кире, призывая ее в свидетели: — Кира, без иголки не будет танцев.

Кира смотрела на меня осуждающе, едва сдерживаясь, чтобы не обругать.

— Анфиса, разве в вашем патефоне нет иголки? Ты просила пластинку, Владик принес.

— Значит, по-твоему, я виновата? — обиженно сказала я. — Вы хотели танцевать, а я виновата. Здорово выходит. Достаньте иголку, будут танцы!

— Аникушка, — Володька дернул меня за руку. — Простая иголка подойдет?

Я растерянно моргала глазами. Не могла понять, зачем решила прихвастнуть. У Олега и Васи Кукушкина получилось в Москве. А где здесь, в горах, достать иголку для патефона?

— Не знаю, — ответила я Володьке.

— Что ты хотела делать, расскажи? — потребовал Свистунов, отведя меня в сторону.

Торопливо я рассказала об экскурсии на завод шлифовальных станков, о самодельном патефоне, который сделали рабочие парни, о наших танцах.

— Все ясно! — Володька отогнул козырек шапки-ушанки и вытянул толстую иголку. Отломал конец. Забил гвоздь в обеденный стол. Потом припаял иголку сургучом к газетному раструбу. После каждой операции он повертывал ко мне напряженное лицо и говорил:

— Годится?

— Так.

Володька осторожно поставил иголку на черный диск.

— Крути! — отчаянно крикнула я, готовясь к грохоту и стуку, к диким выкрикам Лешки Цыпленкова, Аверьяна Гущина и саурейцев. Убегать поздно, да и некуда. На всякий случай отодвинулась от Лешки.

Иголка попала в бороздку, и раздалось тихое шипение.

Аверьян Гущин засмеялся, показывая редкие обкуренные зубы:

— Па-де-ка-ле. Кавалеры приглашают дам на танец!

Щелчок — и вот уже зазвучала музыка. Володька Свистунов перестал крутить и с удивлением заглянул в мятый газетный кулек.

— Дамы приглашают кавалеров! — громко повторил Володька и весело улыбнулся Цыпленкову. Быстро завертел пластинку. — Дамы приглашают кавалеров!

Веселый мотив за кларнетом сразу подхватили скрипки, и простуженно загудел контрабас.

Лиза пригласила парня в тельняшке. Лешку Цыпленкова выбрала Кира, а Малюта Скуратов повел Олю. Боб Большой и Президент начали танцевать с незнакомыми девушками.

Боб Маленький смотрел на меня, одобрительно улыбался. Рядом с ним стоял Сергей, держа на руке штормовку.

Я храбро подошла к геологу:

— Можно вас пригласить?

— Давай потанцуем, Анфиса! — согласился Сергей. — Фокстрот есть фокстрот. Под такую музыку ноги не удержать!

Никогда в жизни я еще не танцевала с таким наслаждением. Сергей хорошо водил, чувствовал музыку.

Пластинка кончилась. Лешка Цыпленков как галантный кавалер подвел Киру ко мне.

— А ты молодец, Фисана, — сказала Кира. — Как же ты придумала такой патефон?

— Это не я… Заводские ребята… Мои знакомые… Если бы мы хорошо их попросили, они настоящий могли сделать.

— Молодцы!

Я еще не могла поверить, что все обошлось благополучно. Приятно сознавать, что доставила ребятам маленькую радость.

Разгоряченная вышла из палатки, жадно дышала. Мишка Маковеев возился возле своего вездехода.

— Миш, скинь ты, ради бога, самоварную трубу. Не шапка, а смех. Ты не клоун в цирке!

— Аникушкина, почему ты такая настырная? — спросил вездеходчик.

— Такая уж уродилась.

— Думаешь, мороз не завернет?

— Сейчас лето.

— Где лето, а у нас вчера морозило, я воду сливал из радиатора. Без этой шапки нельзя!

— А здорово ты, Малюта, стихи читал… Прямо завидно стало… Ты любишь Блока?

— Понравился.

— Скажи, как дальше будет: «Все в облике одном предчувствую тебя».

— А я откуда знаю.

— Это же Блок! — удивленно сказала я.

— Ты у геолога спроси. Он наизусть знает много стихов, я от него выучил. А Блока я сам не читал, — признался вездеходчик. — Вернемся в поселок, зайду в библиотеку почитать стихи. Сергей хвалил Тютчева. Слышала про такого поэта? Стихи мне всегда нравились. Говорил он, Бальмонт тоже писал здорово!

— А я думала…

— Не люблю врать, тебе правду сказал.

Из палатки выскочила Вера. Растрепанная, с заплаканными глазами.

— Вера, подожди!

Голос мой подстегнул повариху, и она побежала по глубокой колее, вырубленной гусеницами Мишкиного вездехода.

— Постой, — я схватила ее за полу летной куртки. — Постой!

— Ты во всем виновата.

— Я?

— Ты, ты… Танцы придумала… А кому они нужны, зачем ты Сергея подхватила? А Лариска хороша! Как клещ, в него вцепилась. Почему он ей стихи читал? Я сама слышала… Думаешь, мне не обидно?

— Пусть читает, — пыталась я убедить Веру. — Я тоже люблю стихи. Пушкина люблю. Ты читала Пушкина?

— Пусти, надоело тебя слушать! — Повариха вырвалась и побежала.

Вот он какой, оказывается, Сергей Краснов!

Я знала, что геолог увлекался живописью, а теперь к его увлечению должна прибавить и поэзию. Я случайно через Мишку Маковеева вошла в его мир. Это хорошо и плохо. Хорошо, что Сергей читал стихи, плохо — если бы он вздумал проверить мои знания и убедился в полном моем невежестве. Я не прочитала Блока из-за собственной лени. Как здорово это звучит: «Предчувствую тебя. Года проходят мимо. Все в облике одном предчувствую тебя». Строчки взволновали искренностью чувств. Будет у меня настоящий парень, обязательно скажу ему: «Предчувствую тебя».

Надо уговорить Сергея, чтобы почитал стихи. Сколько он их знает? А Верка дура. Самая настоящая дура. Не может геолог быть около нее. Нельзя ему запретить с другими разговаривать. А вдруг я пойду с ним в маршрут? Значит, она меня тоже приревнует? Сергей мне все больше нравился…

В два часа ночи мы вернулись в лагерь. Хаута по-прежнему грызла каменное дно, тяжело била в отвесные откосы двух Братишек.

Над палатками низко пролетела пара уток. Селезень сердито крякнул и опустился на маленьком озерке.

Разговор возник случайно. Мы сидели с начальником партии в камералке. Он просматривал образцы, хмурил брови и много курил.

Я с трудом выносила его молчание. Закончив работу, несколько раз вставала, переходила от стола к столу, но геолог не обращал на меня внимания. Дотянулась рукой до книги и открыла наугад. Вслух начала читать:

— «Тельпосская свита сложена светло-серыми, розово-серыми и лиловатыми кварцитовидными песчаниками, в основном средними и крупнозернистыми до гравелитов. Песчаники и гравелиты часто косослоистые».

Александр Савельевич вскинул голову и выжидающе посмотрел на меня усталыми глазами.

— Понимаешь?

— Нет, — чистосердечно призналась я.

— Анфиса, наука никому легко не давалась, а особенно такая, как геология. Жизнь ей надо посвятить. Бродишь годами по горушкам или пескам Каракумов и умнеешь. Придет время, и ты узнаешь: тельпосская свита с резким углом и азимутным несогласием — на подстилающих породах рифейско-нижнепалеозойского возраста. Кроме кварца и кварцита, отмечаются обломки плагиоклазов. Не буду пугать тебя мудреными названиями. Захочешь учиться, потом сама их поймешь. Присматривайся к камням, старайся полюбить их. Ты взяла книгу по геологии и обрадовала меня. Хорошо, что ты интересуешься. Я рисунки твои видел: рисуешь хорошо.

«Узнал, что они мои», — подумала я, с интересом слушая геолога.

— Анфиса, я забыл тебя поблагодарить… Прошла по моему маршруту… Послала ко мне на помощь товарищей. Я сужу о человеке по его поступкам. Да, да, не удивляйся. Не я это придумал… Кажется, Гегель сказал: человек есть не что иное, как ряд его поступков. Ты вдумайся… Ряд поступков. Оказывается, вычеркнуть из этого ряда ничего нельзя… Первая дружба, первая любовь, первое проявление мужества — это приходит к нам на всю жизнь. С самого детва надо серьезно относиться к тому, что мы делаем, с кем дружим, кого любим!

Я задумалась. Про себя повторила слова геолога, поражаясь их удивительной житейской мудрости. Мне все равно, кто сказал эти слова: Гегель или Александр Савельевич, самое главное, что здорово! Мысли унесли меня в далекую Москву. Стала вспоминать своих знакомых и их поступки. Сначала школьных товарищей: Эллу Эдигорян, Зою Сергееву, Машу Королькову, Вовочку Терехина, Андрея Задворочнова. Потом представила соседей по нашей старой коммунальной квартире: Абажуркину Серафиму Ивановну, Зину, Алевтину Васильевну, кондитера Яковлева Максима Федоровича.

Выделила заводских парней — Васю Кукушкина и Олега. Но особенно пристально вглядывалась в поступки Алика Воронцова и проследила его падение, а началось оно с продажи фотоаппарата отца. Затем украл костюм джерси, втянул в эту историю меня. Это настоящая подлость! А в каком ряду стоял мой собственный решительный шаг?

Начальник партии угадал мой вопрос.

— Анфиса, ты мужественно вела себя, я уверен, что храбрости тебе не занимать. Если мне пришлось бы выбирать себе товарища, остановился бы на тебе!

«Александр Савельевич выбрал меня своим товарищем! — подумала радостно. — Я никогда не подведу, я буду хорошим товарищем!».

Я стала внимательно присматриваться к ребятам, сравнивала их. «Проверку» начала с Президента. Он не увлечен работой. При первой возможности ныряет в словари и зубрит слова на разных языках, чтобы переписываться с филателистами.

Боб Большой слишком шумлив и разбросан. Боб Маленький серьезнее, настырен и упрям. Я верю, что он скорей других добьется своей цели и сделает открытие.

Так же критически решила присмотреться и к молчаливому Сергею. Я встала и подошла к столу Краснова.

Сергей услышал мои шаги, радостно встретил меня, отодвинул в сторону книгу.

— Анфиса, ты счастливая.

— Почему?

— Не понимаешь?

— Нет пока.

— Ты первый раз войдешь в Эрмитаж. — Он прикрыл рукой глаза. — Надо пройти по залам. Подымешься по главной лестнице, Фельдмаршальский зал… На знаменитых часах «Павлин» оживут птицы. Анфиса, ты приедешь в Ленинград?

— Когда?

— Зимой, после поля.

— Обязательно приеду.

— Ты счастливая: все увидишь в первый раз. Я там бывал часто…

— А что мне надо еще посмотреть? — спросила я.

— На втором этаже, — Сергей немного помедлил, словно проверял самого себя, — Александрийский зал. Французские гобелены, картины Ватто… — Сергей подвинул к себе книгу:

— Поговорил с тобой и рад. Запомни, приглашаю тебя в Ленинград. Наш город особенный. По нему нельзя ездить. Надо медленно ходить и ходить — наслаждаться Невой, мостами, каналами, садами. Мы с тобой пойдем в Эрмитаж, потом в Русский музей, побываем на квартире Пушкина. Увидишь Петропавловскую крепость. Если не устанешь, пройдем к памятнику Петра I.

— Я в маршрут ходила.

Сергей улыбнулся:

— Тогда выдержишь.

Глава 15

ПАЛАТКА ВВ

Ольга поражала меня своим спокойствием. Она находилась далеко от наших лагерных событий, волнений, живя в мире звуков, «Последних известий» и делами на сто десятом. Я любила наблюдать за ней, когда она выходила на связь. Тесная палатка преображалась. В сумеречной темноте вспыхивал зеленый глазок индикатора, пугая своей подозрительностью.

Пока радистка настраивала рацию, я осторожно надела тяжелые наушники. Оглушили настойчивое «пиканье» раздраженных зуммеров, крики прорабов, требования буровых мастеров и начальников партий. В перекличку голосов врывались штурманы, требовавшие сообщить курс для своих самолетов.

«Доски давайте… Солярка на исходе… Борт двадцать первый, заходите… Прокофий отпуск получил… Встречайте жену с ребенком!». Ошеломленная разными просьбами незнакомых людей, трескотней морзянки, я растерянно протянула наушники Ольге:

— Трудно тебе?

— Справляюсь. — Ольга рукой поправила волосы. Положила тонкую руку на ключ. Пальцы у нее красивые, длинные, как у пианистки.

Ольга отбила ключом привычное «ж» для настройки и быстро заработала ключом, выстукивая свои позывные. Ладошкой прижала наушники и принялась слушать.

В палатке стояла тишина, но я старалась не дышать. Зеленый глазок косил. Иногда он оживал и начинал мне подмигивать.

— Заточи карандаш, — радистка протянула мне сломанный. Получив от меня ручку, торопливо записывала радиограмму.

Перегнувшись через Ольгино плечо, я следила за ее пером.

«Начальнику подготовить месячный отчет. Прислать ведомость на зарплату.

Обращаю внимание геологов на технику безопасности. При переходе речек страховать друг друга. Утонул геолог Яковлев. Запрещаю выходить в маршруты по одиночке без коллекторов и работать в горах ночью. Краев».

— Кто подписал?

— Начальник экспедиции Краев. Разве ты его не видела на сто десятом? — удивилась радистка. — Отнесешь Александру Савельевичу. Начальство надо знать, как говорит Боб Большой, уметь его есть глазами.

— Давай доставлю! — Последние дни я жила с какой-то неиспытанной радостью. Хотела сказать об этом подруге, но постеснялась, а самое главное — боялась разговора. — Ольга, я потом забегу… Надо посекретничать…

В палатку просунулась черная борода Боба Большого.

— Вход посторонним запрещен! — грозно сказала радистка и торопливо поправила упавшую прядку волос.

— Дятел, стучишь? Плотником ты так и не стал, — усмехнулся Боб.

— Волк, ты всю жизнь гонял овец, а пастух из тебя не вышел, — отрезала Ольга парню.

— Буду пастухом! — Боб Большой протянул на широкой ладони, как на совковой лопате, серый камень. — Посмотри, чудик! Скоро будешь передавать. Ти-та-ти-ти-ти-та. Величайшее месторождение открыто. Халькопирит!

— Ты притащил?

— Сергею повезло.

— Я пошла, — сказала с вызовом и ударила ладонью по брезенту палатки, чтобы привлечь к себе внимание.

— Анфиса, ты слыхала? Мне в палатку вход воспрещен, — сказал Боб. — А я на камералке повешу амбарный замок. Вход по пропускам!

— Где возьмешь замок? — засмеялась Ольга.

— Найду.

— Разбирайтесь без меня! — Я побежала, размахивая телеграммой.

Александр Савельевич сидел, склонившись над картой. Синий табачный дым качнулся и тяжело пополз к выходу.

— Александр Савельевич, вам телеграмма.

— Не забыли нас своей лаской. — Начальник партии замахал руками, силясь разогнать табачное облако. Быстро прочитал листок. — О взрывчатке опять ни слова. Узнай у Свистунова, сколько у нас аммонала? Я наметил канавы. Завтра надо ставить ребят. Слышала? Сергей хороший образец принес. Не терпится узнать: это маленькие прожилки или рудное тело? Одну канаву задам по маршруту. Не забыла, где мы с тобой лазили?

— Помню.

Разыскать Володьку Свистунова оказалось делом совсем не легким. Не оказалось на кухне, не нашла я его и на Хауте, у глубокой ямы за перекатом, где он обычно ловил хариусов.

Лешка Цыпленков в палатке портняжил. На койке лежала распоротая штормовка. Он вшивал в нее молнию.

Цыпленков улыбнулся, расправил рукой обкуренные усы.

— Жми в палатку ВВ… Дрыхнет Бугор там. — Лешка зевнул, прикрыл ладонью рот.

— Трепач несчастный!

Я хлопнула полой палатки.

Вера остановила меня около кухни. Подозвала и, вытирая руки о фартук, прошептала заговорщически:

— К обеду не опаздывай, пироги будут. Сергей сегодня именинник. Знаешь?

— Никто мне не говорил. А ты тесто поставила? — спросила я заинтересованно.

— По твоему способу буду пирог печь… из батона… Один сберегла…

— Добегу до палатки ВВ и вернусь… Я моментом… Свистунова мне надо найти… Александр Савельевич послал за ним…

Солнце грело вовсю, словно старалось заработать от меня благодарность. Но мне было не до него, я не замечала под ногами моховые кочки. Они, как пружины, сильно подбрасывали.

Скоро показался шумный ручей. Главный подымался огромной красной стеной, ярко сверкая тремя снежными шапками. С южного склона горы снег уже сполз, обнажая глубокие провалы, трещины и острые хребты камней.

Ручей грозно ревел, пенилась вода.

Я остановилась.

— Свистунов! — несколько раз прокричала я, приставив ладони ко рту. — Володька! Свистунов!

Александр Савельевич считал меня храброй. Я не могла его подводить. Расхрабрилась и шагнула в воду. Камень под ногой качнулся, пополз, но я с трудом удержалась. Упрямо побрела против течения, напористо ставя ноги. Перед самым берегом оступилась и плюхнулась в воду. Выкарабкалась на берег и облегченно вздохнула.

Показалась большая двухскатная палатка. Но дорогу преградила колючая проволока, накрученная на железные ломы. «Володька поставил ограждение. Врет Цыпленок, некогда ему спать!».

Громкий храп привел меня в ярость. Спящий причмокивал губами и тихо всхлипывал.

Свистунов лежал на крепких деревянных ящиках, подсунув под голову руку. Лицо усыпано комарами. Они чернели, как круглые зерна гречки.

Я наотмашь ударила Володьку рукой, давя комаров.

— Крепко дрыхнешь, — протянула обрызганную кровью ладонь. — Комаров кормишь? Сдавай кровь, будешь донором…

— Ты зачем пришла? Ты бы лучше не приходила. Слышишь, Аникушка!

— Ты так решил? Сейчас? — мои брови насмешливо поднялись.

Володька хмуро посмотрел на меня:

— Думаешь, я глупый? Вижу, любишь!

— Александр Савельевич послал тебя, образину, разыскать. Просил узнать, сколько у нас аммонала… Канавы наметил начальник: завтра будет вас ставить… Одну задаст на нашем маршруте, — я показала рукой в сторону Главного. — Сергей нашел халькопирит. Боб Большой принес, Ольге показывал, я видела.

— Прикажет, начнем… Надоело бока пролеживать. Под забор живем, одни крестики ставим. — Свистунов убил у себя на лице комара. — Нажалили, спасу нет. Тебе тоже канаву дадут?

— Какую канаву? Я совсем глупая!

— Самую обыкновенную. По приказу ты горнорабочая вроде нас грешных. Получишь канаву и вкалывай… В столовой трескаешь, платить кто за тебя будет? Дядя? В экспедициях забор. Набрала продуктов — плати. В столовой харчилась — плати.

— Говорили.

— Ты работы не бойся, — подобрел Свистунов. — Дадут канаву — начнем вкалывать. Поможем друг другу, главное — дойти до коренных. Геологам надо знать простирание пород. Грунт здесь тяжелый — седьмой категории: камушки да булыжники… Аммонала у нас мало… Александр Савельевич знает… Кайлом да лопатой какая работа!

Я испуганно смотрела на Володьку Свистунова. Он ведь прав. «Почему я забыла о работе? Ведь я горнорабочая. Моя обязанность — копать канавы!».

— Аверьян Гущин работал канавщиком… Цыпленок первый раз нарядился, — продолжал Володька. — Рвать надо умеючи. Заложишь заряд — разрыхлит породу, а если с головой заложишь — будет выброс. Потом останется только подчистить края, обровняешь да замеришь. Принимай, геолог, канавку! Кубиков двадцать запишут тебе, а работы всего минут на тридцать. А то долбишь целую неделю, а заработок — один рубчик. А куда с рублем разбежишься? Тормози на месте.

— Александр Савельевич ничего не сказал мне.

— Не хотел тебя пугать… Скажет… Наверное, со мной хотел обмозговать. — Свистунов широко зевнул, раздирая рот. — К Аверьяну Гущину придется тебя поставить или к Цыпленку… Ты к кому хочешь?

— Лучше к Аверьяну.

— Правильно, он тебя научит, — согласился Володька. Нахмурил лоб. — Пожалуй, лучше тебя к себе взять. Пока же пользы от тебя маловато, разве что суп сваришь. Интересно, сколько канав зададут? До зимы бы управиться! Геологи уйдут в новые маршруты, а мы будем трудиться, вкалывать. Греби больше, кидай дальше! Не знаю, согласится ли Аверьян с тобой работать? Он деньги на машину собирает.

— А ты взял бы?

— Пока не решил… Больно ты скандальная… Вроде своя девка, а шумишь без толку. Пришла, раскричалась…

— Володька, а у тебя взрывы пойдут на выброс?

— А ты как думала? — Он свесил ноги с ящика, внимательно посмотрел на меня. — Практика должна быть… А у меня ее до чертиков. Где только не рвал породу! — Махнул рукой. — Посмотри! Брикет вроде простой, а надо знать, как заложить… — Маленьким ломиком поддел крышку ящика. Достал квадратный брусок, похожий на хозяйственное мыло. Брусок завернут в бумагу и залит сверху парафином. — Держи, не бойся!

Поборов страх, я взяла толовую шашку.

— Не дрожи, — засмеялся Володька. — Без капсюля-детонатора взрыва не произойдет. — Он достал маленькую коробочку, где лежали, как папиросы, в один ряд красивые капсюли. — Опасные штучки! — Володька кивнул головой. — Пальцем щелкнешь — взорвутся. Всегда держи их подальше от аммонала. Запомни на всякий случай.

— Как много ты знаешь! — вздохнула я.

— Дело нехитрое, начнем работать — поймешь. Сначала мозолики набьешь… Не один раз полопаются, пока поиграешь с лопатой и кайлом. Дай руку!

Володька поймал мою ладонь.

— Потрогай мои мозоли. Набил я их на всю жизнь, как подкову на счастье. Станут твои ладони грубее, но зато хлеб вкуснее. Руки свои немножко испортишь… Красивые они у тебя… Поняла?

— Яснее ясного!

— Работать надо, но с головой… К Гущину тебя отдать или около себя оставить? Ты как сама решаешь?

— С тобой лучше… Ты взрывать будешь на выброс!

— Усвоила… Сработаемся мы с тобой, Анфиса! Садись, что все время стоишь? Меня боишься?

— А чего тебя бояться? Не зверь.

— Считаешь, не зверь?

— Ну чего пристал? Сказала — не зверь… Парень как парень.

Свистунов отодвинулся. Я присела на край ящика.

— Сколько здесь взрывчатки?

— Пятьсот килограммов.

— Так много?

— Ерунда… На неделю хорошей работы… Должны еще прислать, а то и по рубчику не заработаешь.

— Александру Савельевичу сообщи побыстрее, — спохватилась я. — Ольга передаст. Вертолет привезет взрывчатку.

— Посиди, успеешь к начальнику. — Володька обнял меня. — Как работать будем, надо договориться. А мы с тобой все рядимся и никак не решим.

Я не сбросила руку Свистунова с плеча. Он это понял как уступку и сильно сжал меня огромными ручищами. Неожиданно запрокинул голову и впился в губы. Я попробовала отбиваться, но ничего не могла сделать.

— Пусти, Бугор! — хрипела я, стараясь вырваться.

Но Свистунов не слышал, рвал на груди мою штормовку.

Мне удалось вырваться, и я со всего размаха ударила Бугра коленкой. Он сразу обмяк.

Я спрыгнула с ящиков и забилась в угол палатки. Володька медленно двигался на меня, страшный, злой, растрепанный. Спасения не было. Напрасно я вертела головой по сторонам, лазейки, чтобы улизнуть, не было.

— Не подходи, паразит!

Бугор остановился, нацелился сбить меня и опрокинуть.

Я схватила коробку с капсюлями-взрывателями. Крепко зажала в правой руке подвернувшийся железный ломик.

— Ну иди, иди! Я сейчас как тюкну! — и замахнулась.

— Что ты делаешь, психованная? — крикнул Володька, опасливо втянув голову в плечи. — Положи детонаторы. Взлетим к черту!

— Черт с тобой! — Я шла на Бугра, держа над головой занесенный для удара ломик. — Как тюкну сейчас! Хочешь, тюкну!

— Ты что, дура? — Бугор ударился о натянутое полотнище палатки и испуганно отскочил. — Стой, дура!

Володька рукой нашел дверь и выскочил из палатки. Я неслась за ним. Бугор летел, не оглядываясь, в сторону Главного, как длинноногий лось, которому не страшны болота, озера, подросты и моховые кочки.

Добежав до ручья, я остановилась. Села на камень и заплакала. Несколько придя в себя, подумала: «Володька не может быть товарищем. Почему я такая невезучая?». Я перебирала в памяти свою незамысловатую жизнь, жалела себя.

Оставаться в отряде нельзя. Бугор начнет мстить, оговорит. Жалко будет ребят, Александра Савельевича. А ведь он поверил в меня, назвал своим товарищем.

Губа кровоточила. Я медленно поднялась и пошла вдоль ручья. В небольшой заводинке между камнями увидела спокойное блюдце воды. В растрепанной, грязной одежде не узнала себя. Складка пересекла лоб, опустились уголки губ. Я брезгливо передернула плечами.

Быстро разделась и вымылась. От ледяной воды кожа посинела, покрылась гусиными пупырышками. Хотела побежать к палатке ВВ, чтобы скорей согреться. Но передо мной вырос лохматый медвежонок. Я прыгнула в сторону и завизжала.

— Хебеня, эй, однако, постой! — Медвежонок заговорил со мной на ломаном русском языке.

Это в меховой малице на камне стоял мальчишка. На ноги натянуты высокие оленьи унты. На поясе, украшенном медными пуговицами, большой нож.

— Эй, хебеня, купаться нельзя! — сказал мальчишка. — Неумытым стыд и плохо совсем. Так будет? Прибежал крокодил — он мочалку проглотил. Ты видела крокодила?

— В зоопарке.

— В зоопарке? У нас в тундре почему нет крокодилов? Я искал… Тут плохой мужик бежал… Стрелять в него надо было?

— Надо! — не раздумывая, согласилась с ним я.

— Замерзла, хебеня?

— Замерзла, — ответила я с трудом.

— Надевай малицу, грейся, — мальчишка проворно выскочил из оленьих шкур. На нем оказалась обыкновенная школьная форма — серая курточка с блестящими пуговицами.

Черноволосый мальчишка с раскосыми живыми глазами в упор разглядывал меня.

— Тебя как зовут?

— Саварка.

— Саварка, в малице тепло. Ты хороший!

— Да, я хороший, — кивнул он головой. — Так отец назвал. А был бы плохой, дал бы имя Вэварка.

— Ты хороший! — Я отыскала на концах рукавов пришитые варежки и запихнула в них замерзшие руки. — Саварка, хорошо, тепло.

— Тарем, тарем. Хорошо, хорошо. Комариная мазь есть, хебеня? Мне дай… Олешкам совсем плохо, пастухам, однако, тоже плохо.

— В лагере комариная мазь… Приходи, тебе дам.

— Некогда. Тальму дергать буду.

— Хариусов?

— Тальму… Она жирная, икры много. — Мальчишка достал из кармана обломок оленьего рога с толстой леской. — Блесна есть, буду дергать тальму.

— Где?

— Там, хебеня! — Саварка махнул рукой в сторону Скалистого.

— В реке?

— Нет, нет. — Мальчишка прищелкнул досадливо языком и завертел головой.

— В озере? В то?

— То! То! — радостно заулыбался Саварка и широко развел руками, показывая размеры озера в горах. Он держал в руке большой нож с костяной ручкой. У ножен — на крепкой жиле острый клык.

— Медвежий?

— Волка клык. В Месяц Большого обмана волки напали на наших олешек. Я хореем отогнал одного, а отец убил двух из винтовки!.. Зимой отцу трудно олешек охранять… Ночи черные… Волков много.

В палатку ВВ Саварка заглянул со страхом.

— Мужика Володьки нет? Кольцо золотое вчера спрашивал, менять хотел… Нет золота… Блесна есть, тальму надергаю… Вкусная тальма! Ты, хебеня, пробовала? Нет? Ай, ай, как плохо!

В какой-то книге вычитала: первую часть пути человек думает о том, куда он едет, а вторую об оставленном доме. Да, не все ли равно кто это сказал. Думаю только, о том, что скоро окажусь на сто десятом.

Забытые воспоминания одолели меня. Вспоминалась всякая ерунда.

…Ребята в клубе захватили две лавки. От железной бочки тянуло жаром, промерзший угол оттаивал и по стене сбегали струйки воды. Александр Савельевич усадил меня рядом с собой. Справа сидела Оля.

Помню показалась Королева Марго. Она высокомерно здоровалась, расточая направо и налево улыбки.

— Можно начинать, — скомандовала Королева Марго.

Около кинопроектора, стоящего на трех растопыренных ногах, вырос механик. Он сбил лохматую заячью шапку на затылок. Два раза подряд щелкнул выключателем. Электрический свет погас. Узкий свет прорезал темноту и упал на мятую простыню, прибитую к стене.

Мне показалось, что так должна выглядеть поверхность Луны, со всеми горами, цирками и каналами.

На экране запрыгали буквы, как лихие всадники на конях.

— Смотрим «Девчат», — игриво объявил киномеханик. — Сценарий Бедного Демьяна, переделан из романа. Баснописец написал, но все как в жизни.

— Написал другой Бедный, — с места громко закричала я. — Борис.

Я увидела знакомые кадры. Маленькая повариха в больших, растоптанных валенках, слетавших с ее ног, топала следом за комендантом общежития.

Вдруг кинопроектор резко затрещал. Кусок ленты крутился на колесе и хлопал, как кнут пастуха.

— Сапожник! — громко заорал Лешка Цыпленков.

Киномеханик включил свет. После темноты я на секунду зажмурила глаза. Киномеханик, как жонглер, перебрасывал из одной руки в другую коробки с лентами.

— Товарищи, забыл вторую часть. Нет и третьей. Прошу не волноваться. Я вам расскажу обе части.

Я вспомнила кинокартину. Она была будто о моей бестолковой жизни. Разве я не начинала ее поварихой. Только меня никто не водил целоваться на «Камчатку»…

По толстому брезенту палатки надсадно барабанил дождь, а мне казалось, что кто-то рядом недовольно бубнил вполголоса и ругал меня. «Неужели это Сыркина? А может быть, Серафима Ивановна Абажуркина? Но откуда взялись здесь соседи по квартире?». Разозлившись, я ударила ладонью, и с брезента сорвались капли: кап-кап-кап… Они вели счет времени. О чем я только не передумала. Но старалась не вспоминать Москву, маму и Дядю Степу. Меня совершенно замучили воспоминания о первом походе на Главный, которые явились так некстати.

Я шла за Александром Савельевичем. За спиной у меня рюкзак. Мы переходили ручейки, прыгали по кочкам, карабкались на утесы по мокрым и обледеневшим камням…

Сколько нахлынуло давно забытых подробностей, случившихся во время пути, и разговоров. Но почему я так встревожилась сейчас, когда все равно меня должны выгнать из экспедиции? Второй день я лежала в палатке. На шее еще не зажили царапины от когтей Володьки. Мои глаза устремлены в темно-зеленую стену. На щеках промыты дорожки от слез.

— Подъем! — В палатку влетела в мокрой штормовке Ольга. Она, как кошка, быстро стряхнула капли дождя. В ее руке будильник оглушительно гремел.

— Подъем, соня! — Крикнула она и исчезла.

Зачем явилась Ольга? Разбудила, меня для того, чтобы я собирала вещи?

Ольга на минуту отвлекла меня. Но вот уже снова я в плену воспоминаний.

…Мы подымались к скалистой вершине с Александром Савельевичем. Дул холодный, порывистый ветер. Хлестал дождь. Напрасно мы отворачивались, подставляли спины. Брезентовые плащи не спасали: мы насквозь промокли и замерзли.

Серые полосы тумана временами закрывали долину, и тогда надолго пропадали светлые блюдца озер и тугие свернутые петли быстрой Хауты. В его молоке то скрывались, то появлялись острые утесы. Мне порой казалось, что они низко кланялись нам.

Александру Савельевичу каждый новый подъем давался с трудом. Он часто останавливался и отдыхал.

Обрывы по дороге сменялись скалистыми склонами и россыпями камней. Мы оказались перед глубокой трещиной, забитой снегом. Снова нам пришлось искать обходной путь.

Александр Савельевич остановился, развернул карту.

— Отдохнем! — сказал он, устало осматривая мрачные утесы. — А может быть, перекусим?

Мы устроились на мокрых камнях. Начальник партии открыл банки с тушенкой. Застывшее мясо и жир ковыряли ложками. Вместо хлеба — черные сухари. Я грызла горбушку, а Александр Савельевич долго размачивал свой сухарь в ручье.

Съели мясо и запили обед холодной водой.

— Заморила червячка?.. Двинули!

Мы снова карабкались вверх. Брали уступ за уступом. Кругом ни души. Голые скалы и заросшие мхом старые оленьи тропы.

Александр Савельевич по-прежнему сосредоточен. Он заметил за скалой мелкие россыпи — поля распавшихся жил полевого шпата. Видны вкрапления редких минералов.

Мне сейчас приятно все это вспоминать. Не так я чувствовала себя в первом походе, когда брела за Александром Савельевичем.

Почему я плачу сейчас? Все равно горю слезами не поможешь! Но я не могу заставить себя не думать и не вспоминать про этот поход.

Пройти бы еще раз по нашему маршруту. Александру Савельевичу не пришлось бы уже объяснять, что мы находили глыбы разрушенного морозом пирита. Их характер и размеры зависели от петрографии породы.

Петрография! Это незнакомое слово меня еще недавно пугало. А сейчас я произношу его спокойно, со знанием!

Александр Савельевич удобно устроился на камне картировать местность, наблюдая за ее особенностями — развалами, сжатиями. Я неотрывно смотрела, заражалась его рабочим азартом. Каждый день готова шагать за ним, забираться на самые высокие горы.

Мне послышались голоса ребят. Как всегда, они спорили в камералке, куда собрались после маршрутов. Страсти и увлеченности им не занимать!

У Александра Савельевича глухой голос. Заранее никогда не знаешь, о чем он спросит и что сам расскажет. Тогда он остановился, внимательно посмотрел на меня.

— Анфиса, в жизни надо найти себя, но не всем это удается. Иной человек всю жизнь проживет, а так себя и не откроет. Встречаются лентяи и трусы — они не понимают жизни. Если ты разобралась, зачем живешь, — захочешь оставить на земле свой след. В жизни всегда есть место подвигу!

— Я верю, верю вам, — признательно посмотрела на Александра Савельевича. Разве не подвиг пересекать бурные ручьи, подыматься в горы на протезе. Но ему нельзя об этом говорить, чтобы он не вспылил и не обиделся!

Зачем я вспомнила все это? Чтобы еще больше реветь? Прислушиваюсь к шуму дождя за палаткой. Не раздастся ли треск мотора вертолета? Потом вырастет свистящей звук длинных лопастей. Вертолет прилетит за мной!

Меня нельзя выгонять из экспедиции. Я не смогу жить без Главного хребта, снежных вершин, зубастых пиков Скалистого и двух Братишек. Дорога́ мне Хаута с ее неумолчным грохотом камней.

Я хочу работать, и Александр Савельевич должен меня оставить в экспедиции!

Наверное, я страшная фантазерка. Не знаю, хорошо это или плохо? Вспомнила случайно, как Сергей рисовал план Эрмитажа, по которому собирался повести меня на экскурсию. Линия карандаша у него верная… Попробовала сама рисовать, но дома получились кособокие… Здесь, на Хауте, должен появиться город… Так обязательно будет, когда откроют месторождение…

Новый город для рабочих должен выглядеть необыкновенно красивым, как высокогорный Домбай с гостиницами для лыжников. Рядом — горы: Главный, Скалистый и Братишки. А между ними дома с высокими островерхими крышами, чтобы напоминали о первых наших палатках. Улицы заменяют канатные дороги… Между домами закрытые переходы из стекла…

Мы уедем, а вырастет город… Город между снежными красными скалами. Город, к рождению которого причастна и я.

Ну разве я не фантазерка? Все почему-то не удается об этом поговорить с Александром Савельевичем… Такой разговор рождается не вдруг… А названия улицам я бы сама придумала красивые и звучные: «Саурейская», «Карабутенко», «Хаутинская», «Первых геологов», «Москвичей».

Пришли на память знакомые стихи:

Я знаю —

город

будет,

Я знаю,

саду —

цвесть.

Как неуютно было в тот день. Дул пронзительный холодный ветер. Прижатые к земле палатки хлопали мокрыми полотнищами, как рваные лоскуты. Из кухни вырывался дым и белыми клочьями стелился над острыми камнями, срываясь с обрывистого берега к шумной Хауте.

Хлопьями сыпал мокрый снег. Он успел уже завалить берега реки, тундру и склоны далеких скал.

Александр Савельевич медленно прохаживался перед нами, тяжело припадая на палку. Он успел выбить кривую дорожку, но не останавливался, а упрямо ходил взад и вперед, чем-то встревоженный и злой.

На снегу лежал алюминиевый таз с мелкой галькой и песком.

Я смотрела на таз, на Александра Савельевича и терялась в догадках, что случилось в лагере, почему начальник партии приказал всех собрать. Может быть, из-за меня? Узнал об истории в палатке ВВ? Бугор рассказал. Решил отомстить. Косилась на геологов, их лица ничего не выражали. Даже весельчак Боб Большой, который не мог прожить дня без шутки, не улыбнулся. А о Президенте нечего было и говорить — он всегда молчал. Хмурился и Сергей. Его лоб, как шрамы, исполосовали глубокие морщины.

Сбившись в тесный кружок, стояли студентки, растянув над головами брезентовый плащ. Мне захотелось увидеть Сладкоежку, но ее загородила собой Лариса Чаплыгина. Только Тося Ермолова могла мне все рассказать без утайки.

Встретилась глазами с Александром Савельевичем и испугалась: никогда я не видела его таким взволнованным. По скулам то и дело перекатывались тугими узлами желваки. Ну и попадет же мне!

Начальник партии остановился и отрывисто бросил:

— Где повариха?

— Вера на кухне, — торопливо объяснила Ольга.

— Я приказал всех собрать… На Хауте я таз нашел. Думал, девчата постирушку затеяли… Ан нет… Кто из вас мыл золото? — Александр Савельевич дошел до края палатки, ударил ладонью по брезенту, отряхивая мокрый снег.

У меня сразу стало легче на душе.

— Свистунов, ты?

— Нет.

— Цыпленков?

— Да что вы, товарищ начальник.

— Гущин, ты мыл песок в Хауте?

— Я не умею. — Аверьян выдавил улыбку, но глаза испуганно забегали. Кровь отлила от лица.

Александр Савельевич меня должен допрашивать, с особым пристрастием. Я взята с испытательным сроком. Студентки начали поглядывать на меня, а Лариса Чаплыгина прямо сверлила глазами, ехидно улыбалась. Я почувствовала, как запылали щеки. Прижала ладони к щекам, чтобы их немного охладить.

Александр Савельевич вытер рукой мокрое лицо.

— Золотоискателей мне в отряде не надо, — сказал он после долгой паузы. — На Колыме я искал золото… Перед нами другая задача: медь… А золотины не так ищут… Лоток надо иметь… Много здесь не взять, а время убьете… Погода дрянь, а у нас план под срывом. Сколько выходили, а что нашли?

— А если фарт подвалит? — спросил тихо, едва шевеля губами, Аверьян.

— В фарт я верю… но знания должны быть… У меня бы спросили, золотоискатели, где мыть стоит… Боюсь, власть золота еще не потеряла силу.

— Какую силу? — пренебрежительно махнул рукой Володька Свистунов. — Маята одна с золотом!

Александр Савельевич не перебивал. Он хотел добиться чистосердечного признания. Геологи и студентки недружелюбно уставились на Володьку Свистунова.

Я почувствовала свое превосходство. Толстая тетрадь Сергея вооружила меня кое-какими знаниями. Хотя не представляла, как должны выглядеть кварцевые жилы, но знала, что самородковое золото связано с порфирными дайками. «Не хотел спрашивать у Александра Савельевича, где мыть, узнал бы у меня, — мстительно думала я, глядя на Свистунова. — Самородковое золото надо искать в кварцевых жилах и порфирных дайках!».

— А если бы фарт подвалил? — второй раз тихо спросил Аверьян Гущин. — Попробовать никогда не грех.

— Задача у нас с тобой другая, Аверьян, — успокаиваясь, ответил начальник партии. — Времени нет на пробы, эксперименты. Бывал и фарт. Случалось это на Колыме. Юрий Александрович Билибин и Валентин Александрович Цареградский искали золото. Копали в вечномерзлой земле первые шурфы, промывали золото и чертили первые карты. Однажды в долине Среднекана Цареградский нашел под берегом реки железную банку из-под какао с золотом. Золото разной окатанности и разной пробности. Цареградский передал находку государству…

— Много золота было в банке? — спросил Цыпленков, подаваясь вперед.

— Килограмма три без малого.

— Ну и чудак! — громко сказал Аверьян Гущин и досадливо хлопнул себя рукой по мокрому плащу. — Привалило счастье — бери!

Рассказ о золоте вызвал оживление. Я не знала, как поступили бы Свистунов, Цыпленок и Аверьян Гущин, но была твердо уверена: случись Александру Савельевичу найти банку с золотом; он передал бы ее государству.

— Фарт в каждом из нас, — сказал начальник партии. — Надо только суметь открыть его: понять, что ты способен сделать для людей… В этом смысл и счастье жизни!

Глава 16

«ИНТЕРЕСНАЯ У ТЕБЯ БУДЕТ ЖИЗНЬ!»

— Анфиса, пойдешь со мной в маршрут? — Сергей напряженно смотрел на меня и озабоченно шарил по многочисленным карманам штормовки. Вытаскивал и снова засовывал огрызки карандашей, мятые бумажки, тетрадки и блокноты.

Когда наши глаза на мгновение встречались, он растерянно моргал длинными ресницами и краснел.

Меня озадачило неожиданное предложение. Я не знала, что ответить, стараясь понять шестым чувством, известно ли ему о моем походе в палатку ВВ и на что он надеется. Не хочет ли он, как и Володька, попытать счастья? Бугор — нахальный и дерзкий, полагался на свою медвежью силу, а этот стесняется. Мое молчание затянулось, и Сергей, переминаясь с ноги на ногу, словно стыдясь своей просьбы, робко поторопил:

— Ну, Анфиса!

— Пошли, — махнула я рукой, решив в последнюю минуту, что лучше уйти с геологом на целый день в горы, чем закрывать на шее цветной косынкой царапины, ловить косые взгляды Чаплыгиной, прятаться от Александра Савельевича и видеть хихикающую рожу Лешки Цыпленкова.

— Если согласна, собирайся по-пожарному: раз, два! — Сергей озабоченно посмотрел на небо: — Тучки… Тучки небесные, вечные странники… Вдохновили Лермонтова Михаила Юрьевича, а мне сейчас не нравитесь… Дождем пахнете!

Все геологи с коллекторами ушли парами в маршруты на Главный за новыми образцами. Мне не хотелось выяснять, почему Сергей остался в лагере, что случилось с его постоянной напарницей Сладкоежкой.

В камералке затолкала в рюкзак немного мешочков для образцов, не беспокоясь об их цвете. Взяла геологический молоток с длинной ручкой. Собиралась без особой радости и подъема.

— Что возьмем с собой в дорогу?

— Я надеюсь на твой вкус. Считай, обед и ужин у нас с тобой в поле. — Сергей забыл на время о своих карманах и старательно складывал карту. — Тушенку не забудь, от Тосиных конфет, варенья и сгущенного молока у меня живот прирос к спине.

— Поняла.

У Веры подгорел лук на сковородке, и из кухонной палатки с черным закопченным верхом несло чадом. Я шагнула в сизое облако дыма. На ощупь нашла коробки с продуктами.

— Вера, ты живая? Подруга, я беру две банки тушенки, банку с завтраком туриста. — Железные банки, ударяясь друг о друга, прокатились по дну рюкзака. — Запишешь еще две пачки галет и сухари.

Толстушка вышла ко мне из темного угла, вытирая рукой слезящиеся глаза, громко чихая.

— Ты идешь в маршрут? — Вера недоверчиво наклонила голову, пристально всматриваясь мне в лицо. Сокрушенно вздохнула. — Два раза просилась в маршрут, не берут. На кого забор писать? На Александра Савельевича?

— На меня. Давай я распишусь в твоей бухгалтерии. — Я не хотела называть имя Сергея, хотя это было по-детски наивно. Вера через минуту увидела бы меня вместе с ним.

— А я думала… — повариха тяжело вздохнула, посмотрела на меня с жалостью, не договорив, оборвала начатую фразу. — Девчонки говорили про тебя… Думала, что тебя не возьмут. Ты должна канавы копать.

— А ты не думай. Я с Сергеем иду!

— С Сергеем? — Верины щеки опали. Притворной улыбкой ей не удалось скрыть свою злость. На лбу и кончике носа засверкали капельки пота.

Мне даже стало жалко толстушку.

— Верусь, ты не ревнуй! — Я помахала рукой на прощание. — Вечером получишь своего ненаглядного по расписке, живого и невредимого.

Повариха что-то сердито проворчала, но я не разобрала ее слов.

Мы с Сергеем быстро шли к горе. От камералки к Главному, к его скалистым вершинам, пробита тропа. Она проглядывала в заболоченной низине, среди моховых кочек и бугров.

Под ногами шлепала черная торфяная вода. Верхний слой земли чуть-чуть оттаял. То и дело попадались куски льда, а за большими глыбами с северной стороны лежал спрессованный снег с осевшими застругами.

Сергей ходко шел впереди, не беспокоясь обо мне. Ни разу не оглянулся и не заговорил. Невольно припомнились походы с Александром Савельевичем, его предупредительность и забота.

«Не хочет разговаривать — его дело, но ждать меня обязан, — с обидой думала я. — Больной-больной, а летит вперед, как вездеход. Куда только радикулит его делся? Привязать бы к каждому его сапогу по большому камню».

Я вспомнила картинку из детской книжки, где нарисован скороход с гирями на ногах. Улыбнулась. А радоваться мне нечему. Дела совсем не радовали. Старалась не думать об Александре Савельевиче и Свистунове. Куда мне деваться после увольнения из отряда? Домой ехать нельзя! Один путь: к моим попутчикам по поезду. Они обещали устроить меня, если это потребуется. Иван Сидорович, Тамара и Елизавета Прокофьевна — каждый звал к себе.

Мне не с кем посоветоваться, излить душу. Вере я не могу открыться, она обрадовалась бы моему горю. И вообще я стесняюсь признаться девчатам. Как они еще отнесутся? А если хорошо разобраться в случившемся, то виновата я сама. Доверчивая я слишком. Дернуло меня искать Бугра!

Начался новый подъем, и тропа пропала на щебенке и торчащих зубьях камней. Главный подымался перед нами, медленно вырастая, по мере того как мы приближались, огромный и величественный, с врезанными в синеву черными зубцами, перечеркнутыми тенями и белыми языками снега.

Темные дождевые тучи опустились и медленно ползли по вершинам. Острые пики рвали облака, и ветер трепал лоскутки. Впереди между камнями мелькнул обмелевший ручей. Солнце еще не успело растопить в горах снег и льды, схваченные утренником, и вода чуть-чуть слезила по дну.

Я решила, что ручей должен стать проверкой отношения ко мне Сергея. Если не остановится и не подождет меня, я буду знать, с кем имею дело. О человеке судят по его поступкам!

Геолог дошел до ручья и, не оглядываясь, зашагал вверх. «Ну и друг, — разочаровалась я. — Что Вера нашла в нем хорошего? Эгоист самый настоящий!».

— Сергей, подожди! — закричала я недовольно. — Ручей надо переходить. Мы с Александром Савельевичем на западном склоне работали.

— Нет, Анфиса, пойдем вдоль русла. Полазим по горушкам. Надоели мне дайки. Ручей должен перерезать где-то рудное тело или притащить хороший образец. Как ты думаешь? Боб Большой всегда спрашивает: как ты думаешь в данном разрезе? Александр Савельевич хвалил тебя за сообразительность.

— Не знаю.

— Тогда меня слушайся.

— Значит, мы не будем на Главном?

— Не полезем. А почему он Главный? Всего маленькая горушка.

— Александр Савельевич тоже назвал горушкой. А мне обидно. Это Главный, — я показала вытянутой рукой на красноватую гору. — Справа — Скалистый. Посмотри, зубцы у него, как пилы. А сзади наших палаток — Братишки. Так я их зову.

— Братишки — хорошо! — Сергей заливисто засмеялся. — А ты не устала, сестренка? Я привык ходить быстро. Тося на меня не жаловалась?

— Нет.

Сергей замедлил шаги. Мы двигались вдоль ручья по гремящей гальке, обходя большие камни и, преодолевая глубокие заводины. Под водой на течении белели обкатанные голыши, красные глыбы гранита и мрамора.

Ручей не прогрыз выступ горы и повернул к Скалистому. Геолог часто останавливался. Молотком старательно бил по камням. Внимательно изучал острые сколы, прожилки и вкрапления.

И снова мы в пути. Поднявшись по осыпи к острой скале, начали подъем по крутому желобу пересохшего ручья. Дорогу перегородил крутой снежный склон.

— Держись, Аникушкина! — приказал Сергей, протер рукой обледенелый край. — Полезешь за мной. Только не смотри вниз. — Он прижался к белой стене и носком резинового сапога выбивал ступеньку. Вторую ступеньку он выколотил молотком для правой руки.

— Мы с тобой, Сергей, скалолазы! — грустно пошутила я, вся дрожа от страха. — Штурмуем высоту!

— На маршруте кем только не побываешь, — отозвался геолог и впервые приветливо улыбнулся. Поправил на голове накомарник. — Но чаще всего становишься вьючным ишаком. Разве сосчитать, сколько на своем горбу образцов за рабочий сезон перетаскаешь.

Я лезла вверх за геологом. Черные каблуки его сапог торчали козырьками над головой.

Кусочки отколотого льда и снега сыпались на меня, иногда, попадали за воротник, таяли на спине. Я ежилась, вздрагивала, но терпела, боясь сделать неосторожное движение. Каждую секунду могла сорваться с крутого склона.

Вдруг, подняв голову, я не увидела над собой черных каблуков: Сергей уже вскарабкался на стену. Протянул мне руку. С его помощью я оказалась наверху. Облегченно вздохнула и растянулась на камнях.

— Хорошо! — В лицо мне светило солнце, плыли над головой узкие рваные облака, похожие на кошачьи хвосты.

— Тучки небесные, вечные странники, кто вас покинул!

— Вставай, небесный странник, а то простудишься! — Голос Сергея звучал по-иному — ласково и заботливо. Опасный подъем на скалу нас сразу сблизил. Геолог стал таким, каким я его знала в лагере.

Сверху мне хорошо видна петляющая нитка ручья. Он причудливо кружил между скалами, пока не нырнул в темное ущелье.

— Двинули, Анфиса! — Сергей поправил лямку своего рюкзака, внимательно выбирая дорогу.

Мы спустились к ручью. Солнце не заглядывало в узкое ущелье, никогда не прогревало скалы. Камни торчали, как кочаны капусты, закованные в ледяную броню, настуженные морозами долгой зимы. Под берегами синели толстые припаи льда удивительной небесной голубизны. За поворотом ущелье сплошь забил снежник. Ручей пробил его и убегал под его белую арку.

Я не могла удержаться от радостного восклицания:

— Настоящий мост!

— Да, мост как мост! — Сергей прошлепал сапогами по воде и скоро вернулся. — Нельзя рисковать. Придется перебираться через снежник! — Он начал карабкаться по обледеневшим камням с зелеными бородами лишайников.

Я старалась быстрей выбраться из глубокого ущелья к свету, солнцу, облакам. Подъем кончился. К счастью, все обошлось и на этот раз благополучно. На вершине скалы легко дышалось. Прохладный ветер обдувал наши разгоряченные лица. Даже гудение комаров, налетавших черной тучей, не так уж меня огорчало.

На площадке попалось много свободно лежащих камней. Стоило чуть дотронуться до них, и они перекатывались.

Скалы становились все круче, отвеснее.

Сергей первым вышел на снежный мост, направляясь к высокой гранитной скале. Нагнулся и внимательно приглядывался к снегу.

— Анфиса, иди скорей! Посмотри, по мосту дикие олени прошли! — Он показал мне рукой на их следы.

— Здесь есть дикие олени?

— Много.

После каменистого гребня, на котором успела отбить пятки, идти по мягкому снегу куда легче. Вспомнилась заасфальтированная улица Горького с подстриженными липами, с потоком спешивших горожан и гуляющими парочками. Еще недавно в Москве я даже не задумывалась о дороге и не ожидала, что окажусь в горах.

Подойдя к отвесной стене, Сергей молотком отколол камень. Повертел его в руках и выбросил. Начался новый подъем на кручу. Скоро узкий гребень перешел в ледовый склон с вмерзшими камнями.

— Держись, Анфиса! — крикнул вдруг геолог. Шагнул вниз и стремительно заскользил по льду, стараясь затормозить спуск ручкой молотка.

— Сергей! — испуганно закричала я, боясь подойти к краю. Опустилась на землю, осторожно подползла.

— Анфиса, порядок! — Сергей стоял внизу, под склоном, махал мне рукой и улыбался.

Надо было спускаться к нему, чтобы не прослыть трусихой. Как ловко Сергей воспользовался молотком! Осторожно поставила ногу на обледеневший камень, стараясь отыскать следующую опору. Между ребристыми глыбами увидела ложбинку. Сбегающий ручеек схватился льдом.

— Сергей! — Помахала рукой и оттолкнулась, вжимая ручку молотка в узкий лоток. Ноги ударились в заструги снега, и я полетела. Услышала загремевшие в рюкзаке банки консервов. Показалось, что на меня упали горы, небо. Перекувырнулась второй раз через голову и зарылась в глубокий снег.

Сергей помог мне выбраться, смотрел, улыбался.

— Анфиса, разве мы с тобой скалолазы! Скорее всего, саночники.

— И даже не саночники, — в тон ему ответила я. — На мягком месте съехали. Хоть штаны не протерли, и то здорово.

Снова мы двигались вдоль извилистого ручья, то приближаясь к нему, то уходя в сторону. Переползали скалы, глубокие трещины и ямы. За поворотом ручей вдавался в большой поток, и нам надо было перейти на противоположную его сторону. Но сильное течение сбивало с ног. Нам пришлось немного спуститься вниз. Шлепая по мелководью, выбрались на каменистую косу правого берега.

Не заметили, как небо затянули облака. В тесном ущелье стало по-ночному темно. Скалы и камни почернели, потеряли истинный цвет, а вода в ручье — привычную голубизну: посерела и походила на стальную полоску.

Несколько раз солнцу удавалось вырваться из-за туч, но при встречном ветре тепло не чувствовалось.

Страшный рев заставил нас испуганно остановиться. Ручей, вырвавшись на простор, несся по каменному коридору, ударяясь о скалы, тысячами брызг разлетаясь по сторонам, и тут же растекался тонкими косичками.

Второй раз нам пришлось карабкаться вверх по широкому шлейфу осыпи. Хаотическое нагромождение камней загораживало дорогу. Нам, казалось, никогда не пройти. Но Сергей уверенно выбирал путь. Наконец, я почувствовала, что мы выбрались из этой страшной теснины, и облегченно вздохнула. Молодец Сергей, как он здорово сориентировался. Теперь я уверена: Сергей ничего не знает о палатке ВВ. А я, дура, так плохо подумала о нем. Геолог остановился, вытер пот. Наклонился, поднял камень, повертел его в руке. Быстро ударил молотком. Недовольный отколотым куском, положил его на выступ скалы. Скала превратилась в наковальню. Сплеча нанес еще удар, вкладывая в него всю силу. Камень раскололся. Сергей внимательно начал разглядывать минерал.

Я старалась ничего не пропустить.

— Анфиса, заверни образец! Мой маршрут восемьсот пятьдесят четыре. — Он достал полевой дневник, геологический компас.

Я хорошо помнила объяснения Александра Савельевича. Геолог должен сделать замеры: азимут простирания пород, угол падения, высоту и ширину обнажения. Снятые показания надо записать в тетрадку.

— Первая точка.

Признаться, мне не понравилась находка. Камень как камень, ничем особенным не примечательный, вроде простого булыжника, какими выложены мостовые в любом городе. Александр Савельевич выбирал образцы с красными блестящими звездочками или извилистыми, замысловатыми прожилками.

— Радуйся, Анфиса! — Сергей улыбнулся, прикрывая припухлыми веками веселые глаза. — Поняла, что мы с тобой нашли?

— Камень.

— Камень камню рознь. У каждого свое название. Есть красивые звучные. Мне не нужны алмазы и аметисты. У тебя сульфид. Присмотрись к нему повнимательней. Он отец многих металлов: меди, ртути, свинца, сурьмы и серебра. И это еще не все. В сульфиде можно отыскать соединения мышьяка и теллура.

— Теллур нам называли в школе! — сказала я, удивленно разглядывая невзрачный камень. Уверена, что не один раз отшвыривала такие камни ногой и не обращала на них внимания.

— Правильно, теллур — пятьдесят второй элемент в периодической таблице Менделеева.

Пока я заворачивала образцы в бумагу и укладывала их в мешочки, Сергей снова ушел от меня вперед. Он цепко присматривался к камням, настойчиво и упрямо стучал молотком.

Пока я еще мало разбиралась в камнях, но верила, что настанет день, когда и я начну определять название с первого взгляда. Но почему меня это заинтересовало? Со мной вопрос решен. Вызовет для меня начальник партии вертолет — и прощай, геология, горы, горушки! Главный, Скалистый и милые Братишки. Может быть, ребятам удастся отыскать богатое месторождение, но уже без меня. Заранее трудно назвать счастливцев. Будет ли это Сергей, Боб Большой, Боб Маленький или Президент, мне не узнать. А может быть, посчастливится самому Александру Савельевичу стать первооткрывателем? Если они ничего не отыщут на Главном, перейдут на Скалистый или отправятся к Братишкам.

В случае неудачи экспедиция возобновит работу на следующий год. Соберутся все, как старые знакомые. Все, кроме меня. А где буду я тогда и чем стану заниматься, неизвестно.

— Анфиса!

По скользким камням быстро не пробежишь. Я поспешила к Сергею.

— Спрячь второй образец! — Лицо геолога довольное, расплылось в улыбке.

Я невольно засмотрелась на него. Впервые заметила: губы у него по-детски толстые, пухлые, взгляд добрый и открытый.

— Сульфидик? — спросила я, стараясь проникнуться любовью к невзрачному камню.

— Нет, попался темно-серый кварцит. Посмотри, сколько в нем графита!

— А я думала, сульфидик. — Я подбросила камень в руке и принялась заворачивать образцы, надписывая порядковый номер.

Сергей посмотрел на ручные часы. Подозрительно покосился на небо и недовольно покачал головой.

— Анфиса, пора обедать!

— В самом деле пора! — Только теперь я почувствовала, что проголодалась. Достала из кармана охотничий нож.

— Подожди открывать, — сказал Сергей и отобрал у меня банку с тушенкой. — Пищу надо принимать горячей. Тося успела меня к этому приучить. — Он достал из рюкзака темную бутылку. — На солярке разогреем… Как думаешь, мы с тобой с банками справимся?

— Сладим. Мы с Александром Савельевичем после двух тушенок еще завтрак туриста ухитрялись съесть.

— Сладим так сладим. Завтрак придержи как НЗ. А на второе — компот.

— Компот годится, он пользительный! — передразнила я Боба Большого, слова которого всегда отличались категоричностью.

— Пользительный, — засмеялся Сергей. Из плоских камней сложил печурку. Поставил банки с тушенкой. Надергал пучки мха. Старательно облил соляркой. Чиркнул спичкой.

Крепкий язычок жадно стал лизать мох и вдруг вспыхнул, и черный дым взметнулся вверх.

Мы сбросили рюкзаки и уселись на них. Я протянула озябшие красные руки к костру, наслаждаясь живым теплом.

Сергей склонился над своим полевым дневником, торопливо записывал.

Из кармана рюкзака я вытащила вафельное полотенце и расстелила его на камнях. Достала свою деревянную ложку — подарок Дяди Степы. Сходила к ручью и размочила черные сухари. Когда я вернулась к костру, на круглых донышках банок трещала, обгорая, солярка, вздуваясь пузырями.

— Обед готов!

Сергей умело открыл банки. Духовито запахло вареным мясом и лавровым листом.

— Вкуснота! — Я протянула руку к закопченной банке.

— Подожди, Анфиса! — решительно остановил меня он. — Надо разыграть банки, чтобы потом не было обиды: вдруг у тебя больше лаврового листа! Угадаешь, в какой руке камень, тогда выбирай любую. Согласна?

— Идет. Камень в правой!

Геолог открыл ладонь и сразу оживился. Удивленно смотрел на маленький камешек, особенно не веря своей находке.

— Вот так чудо, сульфид попался! — Он поспешно достал из полевой сумки компас, чтобы «привязаться» к точке.

Я накрыла рукой черную коробочку компаса, как бабочку-капустницу.

— Сергей, давай обедать! Ты сам сказал, что пища должна быть горячей? Консервы остынут!

— Правильно. Постой, постой, ты уже успела обменять банки. Нехорошо так делать, Анфиса! В моей банке лежало пять листочков лаврового листа. — Он строго посмотрел на меня. — Второй раз твой номер не пройдет. — Начертил на закопченной стороне две буквы: А и А. — Держи свою банку, Анфиса Аникушкина. Теперь без обмана!

— Понятно, — я схватила вторую банку. Ножом нацарапала инициалы С и К. — Сергей Краснов, ты тоже не залезаешь в мой суп! Понятно?

Никогда я еще не ела с таким наслаждением тушенку, заедая ее холодными сухарями. От них стыли зубы.

Покончив с едой, я старательно вымыла в ручье ложки. Сергей к моему приходу успел открыть банку с вишневым компотом. Мы поочередно доставали из банки крупные красные ягоды.

После немудреного обеда Сергей первым тронулся в путь. Я успела отойти от костра, но, спохватившись, вернулась. Вспомнила, что альпинисты на вершинах гор оставляют записки. Я читала об этом в книгах. Поставила пустые банки из-под тушенки с нашими инициалами на серый камень. Насыпала в них щебенки, чтобы не сдуло ветром, последний раз оглянулась и побежала за геологом.

«А если выгонят из экспедиции, банки всегда будут напоминать, что по этой вершине прошли Сергей Краснов и Анфиса Аникушкина и искали халькопирит». Тяжело вздохнула. Я успела полюбить ребят, свой труд, жизнь в палатках, веселую суету. Наверное, и в самом деле мое призвание лазить по горам, искать камни, мокнуть под дождем. Прав Александр Савельевич, я должна стать геологом!

Мы шли по рыхлому снегу. Ноги то и дело проваливались. Даже на вершине нас атаковывали тучи комаров.

Сергей подошел к ручью. На скале хорошо были видны перегибы пород. Геолог остановился, пристально вглядываясь в камни.

— Настоящий разломчик, — сказал он вслух. — Посмотри, Анфиса. Плоскость круто падает на восток. Слои несколько задираются. Шарниры замеченных перегибов погружаются на юг. Угол падения шарниров достигает тридцати градусов.

— Отличный разломчик, — охотно согласилась я, стараясь подражать геологу.

— Анфиса, а ты мировой парень!

— Мировой.

Сергей внимательно посмотрел на меня. Черная вуаль накомарника, закрывала мое лицо и глаза. Он не видел, что я улыбалась.

Сверху сорвался камень. Сильный удар, как взрыв артиллерийского снаряда, оглушил меня, я растерянно оглянулась, решая, куда лучше убежать. Сергей крепко обхватил меня и прижал к скале, загораживая собой.

За первым ударом последовал второй, и вдруг загрохотал камнепад, сбивая по пути большие, тяжелые глыбы.

Не скоро осела снежная пыль и раскатившиеся камня остановили свой стремительный бег. Из разорванных лохматых туч выглянуло солнце, и сразу высветило верхний край ущелья, снежные передувы и льды.

— Испугалась?

— Есть малость. Как на войне!

— На войне было страшнее. В горах камнепад опасен, — сказал задумчиво Сергей. — Начнет сильнее таять лед, не такое еще будет. Камни будут чаще сыпаться.

Вскинула голову. Опасливо посмотрела на красные скалы, острые пики.

Подъем усложнялся, и идти становилось труднее. Уступы и площадки покрыты натечным льдом в скользких горбушках. Дорогу то и дело перегораживали тонкие вертикальные каменные плиты, грозно ощетинившиеся, как противотанковые ежи.

Сергей протянул мне очередной образец. К моему ужасу, в рюкзаке не оказалось пустых мешочков. Почему я не запасла их больше? Когда ходила с Александром Савельевичем, мешочки даже оставались.

— Анфиса, десятый! — голос Сергея заставил меня подойти к нему.

— Давай образец, — я положила два камня, обернутых старательно бумагой, в карман своей штормовки.

— Одиннадцатый!

Новым образцам нашлось место в той же штормовке, но в левом кармане. Следующие образцы спрятала в карманы брюк.

Сергей передал мне мешочек с образцами.

— Я написал номер маршрута и поставил порядковый номер. — Посмотрел на меня и подкупающе улыбнулся.

— Хорошо! — Мне понравился мешочек с образцами: он был голубой. Этот цвет у меня всегда вызывал воспоминания о солнечном дне, ясном небе и зовущей бесконечной дали.

Сергей успел уйти вперед. Горы доносили упорные и методические удары его молотка.

— Анфиса, смотри!

По краю гребня величественно прошел красавец олень с тяжелыми ветвистыми рогами. За вожаком показалось небольшое стадо. Выделялась красивая белая олениха. Она пугливо оглядывалась, всхрапывала. Пробежали и маленькие оленята.

Вдруг олени перешли на галоп, понеслись, звонко цокая копытами. Стадо скрылось за скалой. Я неотрывно смотрела и ждала, что олени вернутся.

Черные скалы, ущелья с нависшими ледяными сбросами, огромные трещины пугали своей дикостью. За поворотом ущелье вдруг раздалось. Выглянул краешек солнца, расстелив красную парчу по макушкам скалистых гор.

— Помощница! — Сергей поманил меня рукой и протянул образцы. Я завернула камни в носовой платок. При геологе спрятала их в карман.

Сергей посмотрел на меня, ничего не понимая. Брови у него удивленно поднялись.

— Анфиса, где у тебя пятнадцатый образец?

— В ПБК, — сказала я приветливо, не понимая причины раздражения геолога.

— Где? Где?

— В правом брючном кармане, — нараспев протянула я. — Ты не бойся, я не перепутаю. — И протянула геологу клочок бумаги с моей записью.

— «Девятый БКЛ, двенадцатый ШКЛ, четырнадцатый ЗБКЛ», — громко начал читать Сергей. Он заразительно засмеялся. Глаза подернуло слезами, их прозрачные капли дрожали. На секунду умолк, потом снова захохотал. — Уморила! А ты, Анфиса, веселая. Попробуй разобраться в твоей тарабарщине. Винегрет получится, а не собрание образцов.

Я возмутилась:

— Мешочков у меня не хватило. Не бойся, я не перепутаю. Наизусть помню: девятый образец — брючный карман левый, двенадцатый — штормовка, карман левый, четырнадцатый — задний брючный карман правый.

Сергей смахнул рукой слезы.

— Смотри, четырнадцатый — задний брючный карман правый, чтоб ты меня не подвела!

Солнце вырвалось из-за облаков. Светлые лучи били по земле, камням, ручью, снегу, льду. Камни расцветились. По воде запрыгали зайчики, тепло растапливало снег и лед.

Сергей, немного сутулясь, изредка постукивал молотком по камням. Иногда он останавливался, и тогда удары молотка становились тяжелыми и сильными.

Геолог терпеливо ждал, пока я подойду к нему. Внимательно посмотрел мне в лицо, улыбнулся. Осторожно взял руку и положил мне на ладонь светлую пластинку розового камня. Свежий скол его светился.

— Какая у тебя маленькая рука, Анфиса! — сказал он, не спуская с меня восторженного взгляда. — Линии жизни можно отчетливо прочитать. Интересная у тебя будет жизнь, малыш!

— Не сочиняешь сказку? — Я посмотрела через камень и ясно увидела еле заметные линии на руке. «Интересная у тебя будет жизнь!» — повторила я про себя и открыто глянула в глаза парню, не зная, верить ему или нет.

— Александр Савельевич, пора, наконец, задавать канавы! — сказал в камералке Боб Большой и озабоченно расчесал растопыренными пальцами бороду.

— Да, пора.

Слова Бориса Кирилловича я отнесла к себе, разволновалась. Совсем забыла, что в экспедиции я рабочая. Мне ломом и кайлом надо долбить мерзлую землю, ворочать камни, добираться до коренных. А я, глупая, вообразила себя коллектором, без толку торчала в камералке, сортировала образцы.

«Греби больше, кидай дальше», — вспомнила присказку Володьки. Наверное, он прав. Выше своей головы не прыгнешь. Я рабочая, и об этом нельзя забывать. Надо скорей отыскать лопату и укоротить ручку.

Я орудовала ножом, когда рядом выросли Лешка Цыпленков и Аверьян Гущин. Лица у обоих красные, возбужденные.

— Академик, что изобретаешь? — спросил насмешливо Гущин.

— Ручку отрезаю!

— Брось трепаться, — усмехнулся он, вырывая у меня из рук лопату.

— Нам с Лешкой начинать, это факт! А ты крестница!

— Какая крестница?

— Вроде не понимаешь? Начальника партии крестница. У тебя служба, как у солдата. Чем больше солдат спит, скорей служба идет. Поторчишь в поле — денег кучу загребешь и трудовой стаж. Глупее себя не ищи. Все ясно как день. Попроси своего дядю, чтобы нам с Цыпленком канаву задали полегче. А то за супчик не рассчитаемся. Бугор — говорун. Если его послушаешь, капиталистом станешь. Да я особенно не верю. Вот посмотри! — Парень ткнул мне листок. — С Лехой заспорили. Чуть не подрались. Я прикинул на глазок наш заработок. Если начнем работать, сколько получим. Учел полевые надбавки и северный коэффициент!

— Катитесь к черту! — Я оттолкнула руку Гущина с бумажкой.

— Анфиса, не обращай внимания на этого дурака, — примирительным тоном заговорил Лешка Цыпленков. — Думаешь, он тебя одну обидел? Меня тоже: не признает, что я Красноярскую ГЭС строил! Ты сосчитай, если можешь. Забор идет, а что получать придется, надо заранее знать!

Я презрительно посмотрела на Цыпленкова. «Сосчитай, если можешь? Слабак!».

«Слабак!» — так я выкрикивала на уроках математики, когда у доски потел «тупой» парень, не справляясь с задачей.

Скользнула по столбикам цифр и сразу нашла ошибку. Аверьян Гущин при сложении забыл два десятка.

— Слабак! — Я высокомерно окинула взглядом парня. Гущин успел закурить и жадно затягивался, глотая дым.

— Ай-да Аникушкина! — удивился Аверьян и присвистнул. — Теперь порядок. Понял, Цыпленок? Плюс — минус рублей по семьсот выйдет наверняка на брата!

— Ловко ты сработала! — прищелкнул языком Цыпленков. — Ловко, ты в самом деле академик!

Ребята ушли, и я снова взялась за лопату. «Какая я крестница? Взяли в экспедицию с испытательным сроком. Дядя Степа помогла. Александр Савельевич знает о палатке ВВ. Все знает о Бугре. Только вида не подает. Трудовой стаж мне в самом деле нужен! Почему я решила, что необыкновенная? Подсказывала на уроках математики? Решала задачи из школьного учебника? Нет, я самая простая посредственность. Я это уже давно поняла. Я самая обыкновенная среди обыкновенных людей. Никакой исключительности! Надо добиться своей работой, чтоб меня не отправляли отсюда.

Аверьян Гущин меня обидел. Я докажу ему, что я не родственница Александра Савельевича. Я рабочая. У меня должны быть своя лопата, лом и кайло! Человек состоит из ряда поступков. Очень важно, как он поведет себя при первом шаге. Я его делаю!

Мне надо стать хорошим, честным человеком — это, может быть, и есть главная способность и самый настоящий талант.

— Анфиса, поздравляю, — весело сказала Ольга, выбегая из своей палатки с наушниками на ушах. — Сегодня первое августа!

— Первое августа? — переспросила я испуганно. Неужели уже прошли пятьдесят девять дней лета и пора ждать зиму? Посмотрела внимательно вокруг. Кажется, ничего не изменилось в нашем лагере около Хауты. Такие же горы с острыми зубцами в белых косынках снежников, такие же зеленые листочки, капельки на ивках, березках, такие же были шарики на пушице, такие же красивые полярные маки.

Взволнованно подумала о Москве. Почему я забыла, что август — месяц экзаменов в институты? Готовятся будущие студенты. Кто из нашего десятого «Б» пойдет в институт? Начала вспоминать по именам и фамилиям мальчишек и девчонок. Никого не забыла, помнила все их проделки и смешные прозвища.

Я верю, что Зоя Сергеева и Юра Громов сдержали слово — пойдут на завод. Вернусь в Москву, встречусь с ними. Они поймут меня и не осудят. Иначе поступить не могла.

Мария Петровна, почему вы никогда не рассказывали, как начинали свою трудовую жизнь, как перешагнули порог?

Я начинаю свою рабочую биографию на Полярном Урале. Завтра отправляемся в горы. Мне копать канавы, бить ломом гранит, работать лопатой. Я не боюсь. Надо проверить себя на трудностях. Александр Савельевич сказал, что счастье в каждом из нас. Пора разобраться, где ты принесешь людям больше пользы.

Завтра я ухожу в горы!

Глава 17

Я — РАБОЧАЯ

Трудно жить на свете, когда тебе семнадцать лет, а окрестили тебя ведьмой. После завтрака на меня набросился Лешка Цыпленков, угрожающе размахивая перед лицом грязным кулаком, когда я отказалась приписать пять лишних кубометров к его выработке.

— Анфиса, сколько у меня вышло по твоей чертовой арифметике? — угрожающе зашипел Аверьян Гущин, высовывая из канавы голову с растрепанными волосами. Прошлепал по воде и уперся грудью в край ямы. — А ну, говори!

— Три куба.

— Только всего? Совсем не жирно, не жирно. Значит, я зря вкалывал два дня? Дрянь ты, ведьма! Ведьма самая настоящая! Против своих работяг идешь, крестница. — Аверьян выругался забористым матом. — Учить тебя, видно, надо!

— Без науки здесь не обойтись! — как эхо, с готовностью откликнулся Цыпленков, ожидая сигнал от парней, чтобы наброситься на меня.

Я испуганно отпрянула назад. Уставилась в широкую спину Свистунова, ища у него защиты, но он не обернулся, не остановил расходившихся крикунов, сосредоточенно крошил сильными ударами кайла породу. Впрочем, я ничего другого не могла сейчас ожидать от него. Сердце сжалось от предчувствия беды. Одна среди трех здоровых парней и, видимо, беспощадных.

Аверьян не спеша вылез из канавы. Постучал сапогом о сапог, сбивая с них грязь. Немного раскачиваясь, медленно пошел на меня. Голова упрямо согнута, руки вытянуты вперед, как у борца.

Я знала злой, мстительный характер Гущина.

Он быстро приближался, сильно хлопая голяшками резиновых сапог. Про себя напряженно считала его шаги: пять, четыре, три, два, один!

— Не подходи! — пронзительно закричала я и быстро опустила руку в карман штормовки.

— У нее взрыватель! — хриплым басом предостерег парня Свистунов. — Не трогай психопатку. Взрыватель в палатке ВВ сцапала. По дурости взлетит, а нам потом не расхлебать. Срок дадут. Сами разберемся с кубиками, кому сколько записать. Зря ишачить я не намерен. А ты что же, — он с ненавистью посмотрел на меня, сверкая глазами, — своих топишь? Бери канаву и вкалывай. А из моей выматывай. Поняла?

— Не пугай!

— Правильно, Бугор, — засмеялся Цыпленков, радостно потирая руки. Ладони его скрипели, как наждачные диски. — Пусть сама колупается. Породка здесь божьей милостью, как подарок любимой мамочки, седьмой категории. Камень на камне. Скорей горб треснет, чем куб выкинешь!

— Я беру канаву, — спокойно ответила я. Смело посмотрела на Бугра и рукой откинула прядку волос: — Ты мне взорвешь, как всем, на выброс.

Он нехотя кивнул головой.

Трясущейся рукой я вытерла со лба капли пота. Недавнее беспокойство вернулось ко мне. Вспомнила маму, Дядю Степу. Напрасно я старалась не думать о них, считая, что обойдусь. Они мне нужны, необходимы их советы и поучения. Мысленно увидела себя идущей в школу. В руке новый портфель с блестящими замками. Но как это было давно. Неужели больше никогда не вернутся счастливые дни? С разочарованием посмотрела на Бугра. Трудно себя обманывать: мне он чуть-чуть нравился до нападения в палатке ВВ. Не забыл о взрывателе! Помнил свое бегство. Взрыватель меня тогда спас. Я присела на камень, стараясь успокоиться, а главное — во всем разобраться. Слишком много забот сразу взвалилось на меня. Огляделась по сторонам. Красные скалы с острыми пиками, как будто откованными в кузнице, громоздились одна выше другой.

В темном ущелье Главного, где Александр Савельевич задал копать канавы, мы одни. И я среди трех парней.

Все против меня. Это видно по злому блеску глаз, сжатым кулакам. Я не должна их бояться, уступать! Сверху сорвался камень и, тяжело прогремев, ударился о наплыв льда.

Аверьян Гущин посмотрел на прокатившийся кругляш и повернулся ко мне.

— Видела, Анфиса, камень чуть тебя не задел. Скажи, как получилось! Ты смекай: в горах часто обвалы, — он ехидно улыбнулся. — Совесть у тебя есть? Ты не прораб, чтобы прижимать нас кубами, а тоже работяга. Нехорошо? Не-хо-ро-шо! Бугор рвет классно, а для тебя особенно постарается. И могло все обойтись по-хорошему. А теперь придется, крестница, лопаткой помахать. Греби больше, кидай дальше! А зачем? — Аверьян чиркал спичками, ломал их, наконец, зажег одну и жадно затянулся табачным дымом. — А могла за лопатку и не браться. Разве мы не люди? Наскребли бы сообща тебе кубиков. Набьешь на ладонях мозоли — поймешь. Своя вроде девка, а заблажила. — Красный огонек папиросы взлетел и кружился передо мной, как бабочка. Аверьян грозил кулаком. — Миром бы все решили. По-хорошему. Ты скажи, разве тебе не нужны рубчики? Когда деньги в кармане, мне петь хочется. В любой магазин войдешь, радуешься. А без рубчиков в кармане — шлехт! Труба!

— Поймет правду, когда помахает кайлом! — недовольно бросил Лешка Цыпленков и задергал руками. — Я два дня вкалывал за баранку. Совести у тебя, Аникушкина, нет. Откуда ей быть? На маминых лепешках сидела.

— У меня нет совести? — взорвалась я. — Совесть есть… рабочая совесть. А приписывать я вам все равно не буду. Дважды два четыре, ясно?

— Какая ты рабочая? — резко оборвал Свистунов. — Вчера с белыми бантиками бегала в школу, за щекой леденцы гремели.

— Бегала в школу… Отец у меня был сталеваром… На «Серпе» до войны работал, а мать сейчас на «прядилке» вкалывает. По отцу и матери я рабочая!

— Дрянь ты, ведьма! — не сдержался Аверьян Гущин.

— Какая есть, другой я уже не буду!

Александр Савельевич не отправил меня на сто десятый, оставил с горнорабочими на канавах. Я вспомнила, как он давал задание.

— Анфиса, поработаешь с ребятами за прораба, — начальник партии бросил мне на прощание. — Мы уйдем на новое место. Боб Большой… Борис Кириллович покажет, как замерить канавы. Ребят корми как следует. Отощают — с тебя взыщу. Через пять дней пришлю за вами вездеход. Борис Кириллович примет канавы. Справитесь, Свистунов?

— Будет порядок, товарищ начальник!

— Смотри, Аникушкину не обижать! — Александр Савельевич строго посмотрел на Свистунова. — Поставьте Аникушкиной отдельную палатку. Будьте джентльменами. Анфиса, замеряй хорошо, чтобы не было ошибок и разговоров: сделали больше — получили меньше. Деньги государственные. Их беречь надо и уметь считать!

— Товарищ начальник, я не нянька детского сада, оберегать и присматривать.

— Свистунов, лишние разговоры я не люблю, ты это знаешь. Аникушкина — ваш товарищ, и вы обязаны ей помогать. Ну, прощай, Детский сад!

— Снова Детский сад, — разозлилась я.

— Ну ты не обижайся. Назвал по забывчивости. Прости. Помни, через пять дней пришлю за вами Михаила Топтыгина с колымагой.

…Я медленно поднялась с камня и направилась к палаткам. Дуйся не дуйся, а пора заниматься обедом: разводить примус, кипятить воду для рассольника, не забыть замочить сушеный картофель.

В черном накомарнике, с геологическим молотком, я медленно брела по тундре. При парнях я сдерживалась. А оставшись одна, дала волю слезам. Вспомнила ругательства, угрозы и выкрики. Никогда не думала, что столкнусь с такими типами. Еще недавно Бугор говорил о своей любви. Хорошо, что я не поверила его цветастым словам. Стыдно вспоминать о палатке ВВ. Царапины на шее зажили, но о его подлом поступке я буду помнить еще долго-долго.

Опустив голову, я медленно брела по тундре. Часто впереди меня с моховых кочек шумно взлетали куропатки, испуганно стуча крыльями. Птицы не до конца успели вылинять и поражали белизной зимних перьев. Удивляло обилие дичи: с болот и озер подымались гуси, утки и кулички. Изваяниями застыли белые совы.

Со взгорка я увидела вылинявшие треугольники палаток. Но не хватало сил дойти до них. Шмыгала носом, чтобы не зареветь.

Солнце быстро скатывалось, как большой футбольный мяч, за острый гребень Главного. Вода в ручье темнела под берегами, оставаясь на середине еще светлой с красноватыми бликами.

Швырком сбросила рюкзак на землю. Вытянула гудевшие ноги. Показалось, что на зеленом берегу Хауты, как и раньше, десять палаток, когда работала вся партия. Но напрасно я обманывала себя и хотела поверить в чудо. Стояли три палатки: маленькая — моя, четырехместная — горных рабочих и отдельно палатка-кухня. Нетерпеливым движением руки сдернула с лица накомарник. Три палатки на прежнем месте, а остальные свернули и увезли. Только сейчас по-настоящему поняла сокращенное название нашей партии: ПРП-1 — поисково-ревизионная партия номер один. Поисково-ревизионная! Значит, после второй стоянки за Скалистым, у пяти озер, снова перебазировка, новые маршруты геологов. А нам, горным рабочим, копать канавы, отрывать коренные породы. Может быть, зря поссорилась с ребятами? Если Александр Савельевич не отправит меня на сто десятый, мне с ними работать весь сезон. Не лучше ли им уступить? Приписать? Аверьян Гущин просил пять кубов. Леха Цыпленков больше бы не потребовал. А Бугру добавить кубов восемь. Он самый сильный и здорово рвет породу!

Но к чему такие мысли? Кто дал мне право приписывать то, чего нет? Разве отец и мать учили меня обманывать? Никогда не забуду, как однажды папе в кассе передали лишние деньги во время получки. Обнаружил он это в выходной день. Немедленно поехал на завод, узнал адрес кассирши и отвез ей домой деньги. Нет, никому я не припишу ни одного лишнего куба! Пусть со мной делают, что хотят!

Укрепившись в сознании, что я поступила совершенно правильно, я почувствовала себя увереннее, даже попробовала улыбнуться. Стащила резиновые сапоги. Опухшие ноги нестерпимо горели. Вошла в воду. Боль утихла. Я с облегчением вздохнула, отдаваясь отдыху.

Сзади загремели камни. Я быстро обернулась. На меня медленно шел Лешка Цыпленков, весело улыбаясь.

— Испугалась? Здорово я тебя настращал? Ведьма, ты что, одурела? — Лешка подхватил меня на руки и вытащил из воды. — Заболеть хочешь? Здесь враз простудишься. Когда пьешь воду, зубы ломит.

— Пусти, слышишь! — Я вырвалась из рук парня. Быстро намотала портянки и затолкала ноги в сапоги.

— Разве портянки так крутят? — вздохнул Лешка, удивляясь моей неопытности. — Чему тебя только в школе учили? Ну, скажи?

— Портянки не показывали, как крутить, ты прав.

— А зря. — Цыпленков бесцеремонно стащил с моей ноги сапог. Увидел растертую в кровь пятку. — Подорожник надо приложить. Мать мне привязывала, помню.

— Заживет и так.

— Дойдешь? А то донесу. Легкая ты, как перышко.

— А говорил, что я ведьма. Сама дотопаю.

— Ты не сказала, что ногу стерла. Могла завтрак не таскать к канавам. Невелики бары, сами пришли бы на кухню.

— Кому бы я сказала? Тебе или Бугру? Аверьяну Гущину? Кто разорался о кубиках? Вам приписка нужна. Разве я не понимаю? Думала, вы настоящие парни, а вы — дерьмо.

— Ты поосторожней.

— Ударишь?

— Сказал, поосторожней.

— Трус ты, Цыпленок. И Бугор — такой же трус!

— Ты брось, Бугор в законе! — У Лешки испуганно округлились глаза.

— Сто раз слышу, в законе, в законе. Не пойму, что это значит?

— Вор он, поняла? Слово дал какое-то уркам, как выйдет на волю, будет снова воровать. Вот почему в законе. Крест видела? Таскает, чтобы все знали силу его слова. Восемь лет выпиливал кусочком напильника.

— Врешь! — Я не могла прийти в себя, ошеломленная услышанным, не веря ни одному слову.

— Честное слово! Хочешь, побожусь?

— Ты тоже вор?

— Нет… я работяга.

— Спасибо, хоть успокоил… Никогда не думала, что Бугор такой дурак. Восемь лет крест пилил… Разве не мог настоящей работы для себя придумать? А я его за человека считала. Вор! После войны у мамы украли хлебные карточки… Какой-то паразит наш хлеб съел… Дома у нас всего три картошки оставалось… В цехе мама упала от голода… Ее подруги с «Прядилки» узнали об украденных карточках, свой хлеб отдавали… Мама домой хлеб в платочке приносила… Развяжет платок, а кусочки разваливаются… Кусочки маленькие, как кубики… Работницы от себя хлеб отрывали… А ты спрашивал, какая я рабочая! Нам с мамой рабочие «Прядилки» не дали умереть с голоду! Разве я их могу подвести? — Я тяжело вздохнула. Стыдно вспомнить: и меня чуть не втянули в кампанию воровкой. Почему я забыла о хлебных карточках?

— Анфиса, я с тобой по-хорошему хотел поговорить; а погорячился.

— Ну говори. Скажи, что тебе Бугор еще насоветовал? Слушаешь ты его, боишься. Разве он человек?

— А кто же?

— Нет, не человек. Позорит это звание. Он мог бы украсть наши хлебные карточки. Бугру скажи, ненавижу я его! Человек — это звучит гордо! Горький так сказал! Ты слышал?

— Нет… а слова правильные, — Цыпленков задумчиво замолчал. — А я так думаю, человеком быть трудно. Отвечать за все надо. Я Маргариту вспомнил. Прозвали ее Королевой, а за что? Какая она королева! Просто баба. Жизнь у нее трудная, с заковырками. Одним словом, тысяча и одна ночь. Рано вышла замуж, муж умер, потом сына похоронила. Вышла второй раз замуж. Пьяница ей попался на горе. Ушла она от него. Разобрался я — хорошая она. Это не всем дано понять! А мне она открылась. — Лешка задумчиво улыбнулся, вспомнив что-то радостное. Неожиданно повернулся ко мне и спросил, как будто ничего не произошло: — На обед что сварганила? А?

— Обеда не будет. Больше я вам не повариха… Сами варите… Я встану на канаву. Вы о рубчиках думаете, я тоже не рыжая. Тоже заработать надо. Я не крестница-нахлебница.

Мы молча дошли до лагеря. Лешка Цыпленков украдкой поглядывал на меня, все еще надеясь, что я смягчусь, зайду на кухню, займусь примусом. В палатке я достала из ящика банку тушенки, взяла горсть черных сухарей, насыпала в карман колотого сахару.

— Грызи сухари, Цыпленок, — сказала я твердо и направилась к своей палатке. — Вот тебе и весь обед.

Есть мне не хотелось. Залезла в спальный мешок и с наслаждением вытянулась. Но сон не шел: мучила совесть. Первый раз я оставила ребят без обеда. Загремела галька, раздались тяжелые шаги около палатки.

— Чудит ведьма! — услышала голос Аверьяна Гущина.

— А сама она обедала? — хрипловатый бас принадлежал Володьке Свистунову.

— Нет.

— Ты уговорил бы ее.

— Пробовал, — сокрушенно вздохнул Лешка Цыпленков.

— Взял бы сам что-нибудь наколдовал, — зло сказал Бугор. — Жрать хочется.

— Становись — сам вари! — огрызнулся Леха.

— Цыпленок, ты что-то разговорился. Придется, пожалуй, тебе объяснить: человек я нервный и относиться ко мне надо с уважением.

— К тебе, Бугор?

— Да.

— Ты на человека непохож. Слышал слова Горького о человеке?

— А я кто, по-твоему? Не человек? Хочешь, я из тебя черепаху сделаю? В один момент!

— Слабо!

— Посмотрим.

— А ну, пойдем поговорим! Не люблю свидетелей.

Парни ушли, и я не узнала, чем кончился их спор.

— Эй, работнички, вставайте! — громко закричала я утром, подходя к большой палатке. Но никто не отозвался. Я заглянула в палатку: там никого не было. Поняла, что давно ушли на работу. Я взяла лом и лопату и направилась к своей канаве. Надо доказать, что я умею работать.

С реки рваными клочьями подымался туман и полз по камням, шаркал и царапал их. Большая черная туча закрыла солнце, и сразу потемнело. От Главного и раскатанных по тундре камней потянуло холодом.

Растертая правая нога болела, каждый шаг давался с трудом. Не один раз я останавливалась и отдыхала. Цыпленков посоветовал привязать к пятке подорожник. Я не знала, рос ли он в тундре, но на всякий случай старательно искала его среди куропачьей травы, камнеломок и густых веников пушицы.

Все мои мысли заняла канава. Я обдумывала предстоящую работу. Верила, что сумею с ней справиться. Представила себе, что канавы приехал принимать Александр Савельевич. Рядом с ним геологи — Сергей, Боб Большой, Боб Маленький и Президент. Все довольны моей работой, хвалят. Нет сомнения, что нам удалось открыть большое месторождение халькопирита…

Мои мысли прервал дождь. Он начался внезапно, сбиваемый в сторону порывами ветра.

Дождь я встретила радостно: он избавлял от комаров. Наверное, из-за больной ноги дорога до канавы показалась в сто километров. Я часто останавливалась, отыскивала приметные знаки и камни. Канава задана на первом маршруте Александра Савельевича. Тогда он много мне рассказывал о работе геолога. Оживали перегибы пород, отложения объясняли историю Земли. «Помимо кварца и кварцита, отмечаются обломки плагиоклазов, основных эффузитов и кварцито-серацитовых сланцев», — вспомнила я его объяснение. Названия минералов запомнились своим необычным созвучием.

Сергей совершенно другой. Малоразговорчивый. Во время работы он никогда не заводил разговор, а лишь отвечал на вопросы. Жадно оглядывал каждую вершину хребтов, словно хотел их вобрать в себя. Маршрут ему постоянно казался маленьким, а отпущенное на работу время слишком коротким. Если бы не было приказа возвращаться в лагерь к восьми часам вечера, он оставался бы в горах до утра.

Почему я вспомнила о геологах? Они увлекли меня своей одержимостью. Верю, что так и надо жить. Боб Большой и Боб Маленький по-прежнему притаскивали больше всех камней, и у них «почти коллекция минералогического музея». По-своему интересен и задумчивый, сосредоточенный Президент!

На последнем разборе в камералке Александр Савельевич особенно похваливал Президента, подчеркивая широту его знаний. Я едва сдержалась, чтобы не заспорить с начальником партии. Сергей — самый талантливый геолог, самый пытливый и вдумчивый. Может быть, я бы не переспорила Александра Савельевича, но верю в Сергея, верю, Да зачем доказывать, когда чувствую сердцем!

Не поднял бы меня Александр Савельевич на смех. Выслушал бы, прищурил свои все понимающие глаза. «Влюбилась!» — «Нет, я прошла с Сергеем по маршруту, видела его в работе!» — «По работе правильно судишь!» — ответил бы наверное, он мне.

— Здравствуй, горушка! — громко сказала я, подходя вплотную к Главному. Надо чувствовать себя настоящим хозяином, чтобы так просто обращаться к горам, как позволял себе Александр Савельевич.

Подыматься вверх по мокрым камням всегда трудно. А я выбрала дорогу не самую лучшую: камни затканы мхом, под ногами языки снега и льда. Выглянула макушка солнца. Капли дождя засверкали и заискрились стеклянными блестками. Солнце обрадовало, принесло тепло.

Добралась до канавы. Вбитый железный лом помог ее найти. Канава на склоне горы должна перерезать складку. Помню размеры: ширина два метра, длина — пять. Достала из рюкзака рулетку. Желтая лента с цифрами заскользила змейкой, а я с нетерпением все ждала появления заветной цифры. На таких же точно канавах стояли ребята. Сколько надо прокопать ее в длину и ширину? Почему не поинтересовалась, сама не пойму? Теперь надо работать одной. Вспомнила присказку Бугра: «Греби больше, кидай дальше!». В самом деле — Бугор! Кличка больше подходит к нему, чем имя Владимир.

Мне придется самой долбить мерзлую землю и выкидывать грунт. Справлюсь ли? Расхрабрилась и ударила ломом. Острая сталь высекла красную искру. Тут же вылетела вторая, сгорая на лету, а за ней третья. Я упорно стучала ломом, пока не отколола маленький кусочек гранита. Отступила на шаг и нашла кусок земли, заросший травой. Попробовала вонзить лопату. Вывернутый ком — плодородный слой, тонкий, как лист бумаги, в нем переплелись корни трав. Ниже — лед с впаянной мелкой щебенкой. Снова я сменила лопату на лом. Ожесточенно била по мерзлой земле, камням и льду.

Здравствуй, тяжкая работа,

Плуг, лопата и кирка!

Освежают капли пота,

Ноет сладостно рука!

Спасибо, Сергей, за подаренное стихотворение! Я выучила его наизусть. Александру Савельевичу лучше бы со мной не спорить. Сергей — необыкновенный человек, щедрый и открытый. Доброта во всем: как смотрит, как говорит, как улыбается. Никогда он не стремился показать свое превосходство и унизить другого. Мы с ним побываем в Эрмитаже, пройдем по всем залам. Он будет моим экскурсоводом! В Ленинграде много музеев. Посетим обязательно квартиру Пушкина на Мойке. Хочется постоять около книг поэта, у стола, потрогать его чернильницу и перо.

Пришли строфы стихотворения, и я второй раз подумала о геологе, гордясь им.

Я хочу изведать тайны

Жизни мудрой и простой.

Все пути необычайны,

Путь труда, как путь иной.

Сергею нравилось делиться своими знаниями. Он учил с Малютой Скуратовым стихи Блока, меня познакомил с Валерием Брюсовым. Я уверена, что он даже Бугра и Аверьяна Гущина постарается приобщить к прекрасному.

Неужели ему интересно возиться с недоучками? Я подумала о себе и покраснела. Почему я в свое время не прочитала многие стихи Блока и Брюсова?

Сергей не хотел меня обидеть, прямо об этом никогда не говорил. «Знаешь, я справлюсь с канавой, докажу, чего стою на самом деле. Ты слышишь? Хитрец, заставил выучить стихотворение о труде, чтобы оно подбадривало меня. А может быть, мне лучше всего запеть «Дубинушку»? С этой песней легче работать!»

В стороне раздался оглушительный взрыв. Тяжелое эхо прокатилось по горам. Несколько камней сорвалось со скалы и полетело вниз, увлекая за собой поток.

«Бугор взорвал, — подумала я со злостью. — Для себя постарался. Пока я тюкаю ломом, он произвел выброс. Ну черт с ним, с его взрывом».

За первым взрывом прогремели еще два. «Лешке Цыпленкову взорвал и Аверьяну Гущину, — снова подумала я. — Хочет, чтобы я пришла его просить. Не дождется. Замерить канавы я успею. А лучше всего, чтобы их работу принял геолог. Боб Большой, Президент или Боб Маленький, мне все равно. Им обязательно надо смотреть коренные породы».

Я ожесточенно работала. После лома бралась за лопату, подчищала канаву. Первый раз почувствовала, что соскучилась по товарищам — по Вере, радистке Ольге. Представила, как меня должны встречать в лагере студентки, Боб Большой, Боб Маленький, Президент, Александр Савельевич и Сергей…

Не спеша думала, фантазировала и рисовала новый лагерь, куда все переехали. Кажется, рядом там пять озер? Придумывала каждому свое название. В озерах много рыбы. Вспомнила Саварку — ненецкого мальчишку с блесной.

Все озера — за перевалом Скалистого. Ручьи с юга сбегали в Хауту, а с севера — к пяти озерам.

Саварка показывал мне растопыренные грязные пальцы. По очереди загибал их, улыбался и, округляя губы, громко выстреливал:

— То! То! То! То! То!

— Пять то?

— Пять, — радостно закивал головой мальчик и показал блесну: — Тальма там. Дергать буду.

Скоро мои удары ломом ослабли, я отбила руки. А вся отколотая порода умещалась в одной ладошке: выгребла несколько мелких камней и кусков блестящего льда.

Болели спина и руки. Я положила рюкзак на камень и села отдохнуть. Хотелось вытянуться, разогнуть спину, полежать, пока придут силы. Но на всем огромном просторе тундры, скалистых гор не было ни одного кусочка сухой земли.

Из оцепенения меня вывел камнепад. Он прогремел рядом, но не задел меня. Вспомнила предостережение Лешки Цыпленкова. Внимательно осмотрела угрюмые вершины. Зря я храбрилась: страшно одной в горах. Александр Савельевич объяснил: горячее солнце вытаивает камни изо льда, и они падают. Забыла об этом? Должны нагреться и мои камни в канаве! Попробовала раскачать несколько кругляшей, но они не поддались. Солнце, видно, тоже против меня и не думает помогать.

Пожалела себя. Почему я такая невезучая? Поругалась с ребятами. Стоило бы мне приписать Аверьяну Гущину пять кубов, и все было бы по-старому. Бугор произвел бы и для меня взрыв на выброс! Знай, после этого шуруй лопатой. Я могла быть с ними. Но я сама себя обрекла на одиночество. Принялась упрямо тюкать ломом по камням, мерзлой земле, боясь признаться самой себе, что с канавой мне никогда не справиться и работа эта для сильных парней.

Когда я подошла к лагерю, из кухни потянуло запахом лаврового листа и супа. Едва хватило сил добрести до палатки. С трудом влезла в спальный мешок: болело все тело, не было сил вытянуться, пошевелить руками и ногами.

Сквозь дрему я слышала, как ребята топали вокруг палатки, пересыпали ногами гальку. Бугор, громко смеясь, сказал:

— Угомонилась, кажется!

— Надо ей каши оставить, — робко произнес Лешка Цыпленков.

— Решили учить, так надо до конца, — изрек Аверьян Гущин без всякой жалости.

Утром кто-то из ребят стучал по лопате топором и кричал: «Подъем!» почти над самым ухом. Но я не могла оторвать голову от подушки, открыть слипавшиеся глаза.

Проснулась я поздно. Было часов двенадцать. Вода в Хауте поднялась высоко, лизала обкатанные кругляши. Солнце успело растопить на Главном и Скалистом снег и лед.

Я с трудом добралась до реки и умылась. Нога распухла, и резиновый сапог нельзя было натянуть. Пришлось обмотать ее портянкой. Прихрамывая, с трудом добрела до кухни. Решила вскипятить воду и попарить ногу. Чайник нашла, заботливо укрытый телогрейкой. На белой дощечке, выломанной из ящика, чернела надпись:

«Пожарские котлеты не удались. В кастрюле каша. Чай оставили».

Володька Бугор написал. Неприятна его забота. Противно видеть его лицо, жесты и слышать воровской жаргон. Зря он старался, заигрывал со мной. Нет ему прощения, на него я не могу спокойно смотреть, не могу видеть дурацкий крест на шее! Человек не имеет права сознательно губить себя. Разве это жизнь! Если не он, то кто-то другой мог стать виновником голодной смерти, когда украл у нас с мамой хлебные карточки.

Трудно поверить, чтобы человек шел на это сознательно. Летчик Горегляд знает, зачем он летает. Александр Савельевич на своем протезе готов облазить все горы и горушки, чтобы отыскать халькопирит. Ради этого приехал сюда и больной Сергей. А Бугор — дурак или ненормальный. Встречу его, прямо так скажу в глаза. Должен поверить, что я хочу ему добра. Неужели у Володьки нет своей гордости? Почему он не хочет стать человеком? Разве его не угнетает сознание, что он вор? Не верю! У Бугра была мать. Когда родился сын, она радовалась: «Сын родился. Помощник будет. Выучится — работать пойдет!»

Я вертела в руках необструганную дощечку, вглядывалась в лохматые занозины, торчащие, как ворс бобрика. Прогремел взрыв на Главном. Камни долго сыпались, гремело раскатистое эхо.

— Опять рвет на выброс! — негодующе произнесла я. Размахнулась и швырнула дощечку. — Почему я расчувствовалась? Поверила в его доброту? — Отодвинула от себя кружку с теплым чаем. С трудом натянула на правую ногу сапог и захромала к канаве. «Они придут смотреть, что я сделала. Будут издеваться! Пусть смеются! Я не брошу канаву! Я буду работать!»

По дороге напряженно вслушивалась: Бугру пора рвать для Аверьяна Гущина, и на очереди канава Лешки Цыпленка!

Меня как обычно задерживал ручей. Он гремел особенно сердито и грозно, вспенивая воду. Переползая с камня на камень, я оказалась на противоположной стороне. Медленно преодолела высокий подъем.

Вот и площадка. Ее засыпали комья земли и глыбы гранита. Внимательно посмотрела на громоздившуюся скалу: не сорвался ли с нее камнепад.

Показалось, что рядом стонал человек. Я испуганно глянула по сторонам и побежала. Снова услышала стон. Я остановилась. Громко крикнула, пугаясь собственного голоса:

— Кто здесь?

— Анфиса!

Голос показался незнакомым и еще больше испугал меня. Осторожно выглянула из-за скалы. Между камнями лежал человек. Бугор! Я бросилась к нему сломя голову.

Свистунов попробовал улыбнуться, но боль передернула лицо:

— Камнем ударило. Хотел тебе помочь, чтобы не обижалась. — Володька рукой показал на перебитую ногу. Голова в крови, волосы склеились.

Я выдернула из кармана штормовки носовой платок, прижала к ране.

Бугор внимательно смотрел за мной глазами. Я не удержалась, спросила:

— Что такое закон? Ты в законе? А я тебя за хорошего парня считала, верила.

— Верила?

— Верила. Твою записку на дощечке прочитала. Поняла, ты написал. Верила, придешь.

— Спасибо! Бугор отбегал, — сказал с болью Володька. — Ногу оттяпают. Факт, как дважды два четыре. Был вором. В законе себя объявил. Проняла ты меня. Знай: воровать я начал из-за голода. После войны трудно было, отец с фронта не вернулся. А мать с горя запила! Один остался, как хочешь, так и крутись. Я работать пойду. В любой гараж возьмут. Я механик хороший, могу и за шофера сесть или на вездеходе вкалывать. Мне все равно. Руки есть, работа найдется!

— Я знаю, будешь работать! — Я гладила парня по руке. — Ты человек… Запомни, Володька: ты — человек! Посмотри, шею цепью стер. Ради чего взялся таскать ржавый крест?

— Ты москвичка?

— Москвичка.

— Адрес дашь, чтобы я письмо тебе написал или когда заехал… Человеком стану, сама посмотришь!

— Адрес дам, из дому не выгоню. Гостем будешь. Пиши, приезжай. Меня дома не будет — мама встретит. Она у меня простая, ласковая… а отца нет, умер. Ты запомни: Дегунино, дом тридцать семь, квартира один… Адрес простой.

— Я запомню! — Бугор сорвал с шеи крест. Подержал в руке кусок ржавого железа, словно взвешивал его в руке, и швырнул в снег. — Все, Анфиса! Нет Бугра! Чем взяла меня, не пойму. Слышишь, пигалица, райская птичка! Понравилась ты мне. За палатку ВВ прости. Кубики — ерунда. Понял я. Жизнь не нарисуешь, не картина, ее делать надо. Ты помогла разобраться. Кто тебя наставил, так и не разобрался. Но ты все поняла и рассудила правильно. Вышло, что я за воздушными шарами гонялся. Если отчикают ногу, худо придется. Ты инвалида тогда хоть не выгони. Прими, если вдруг заявлюсь к тебе в Москве!

— Ты что, Володька? Сдурел. Ко мне приедешь. Разве я позволю тебя выгнать?! Мама у меня хорошая!

— Ну-ну, утешай, говори разные приятные слова! Сама не веришь в них. Через три дня приедет вездеход, если Малюта железную коробку не гробанул. Ты не хуже меня об этом знаешь. Была бы пила, сам себе ногу оттяпал.

— Ребята пойдут в лагерь за вездеходом. Я скажу!

— Кто пойдет? Цыпленок? Гущин? Ты плохо их знаешь: не потопают, не захотят заработок терять!

— Я пойду.

— Ты?

— Да, я.

— Тебе верю, Анфиса. Меня не бросишь. Ты должна знать… Ребят я подговорил… тебе хотел отомстить… А видишь, как вышло… Прости… Дорогу ты найдешь к лагерю?

— По следам вездехода слепой не заблудится.

Я бежала, спотыкаясь, по следам, нарубленным лесенками Мишкиным вездеходом, подгоняя себя и торопя: «Надо спасать Бугра, надо спасать Бугра!». Замятая трава не успела подняться, в глубоких бороздах стояла темная вода, где плавали обрубленные ветки березок и листья ивок.

Маковеев не выбирал дорогу, а лез напролом через тундру, и острые шипы стальных гусениц машины крошили гребни камней и кололи смерзшийся в пазухах трещин лед. Для вездеходчика не существовали ни широкие плесы рек и ручьев, ни бурные, порожистые перекаты.

Я моталась из стороны в сторону за следами траков, боясь их потерять и сбиться с пути, совершенно измученная и обессиленная. Наверное, не сосчитать, сколько раз уже купалась в речках и ручьях, окунаясь с головой в глубоких ямах. Изранила ноги, обломала ногти на руках, цепляясь за камни, острые льдины и заструги снега, когда боролась за жизнь, барахталась в пенистых потоках.

Последними словами я кляла Мишку Маковеева, готова была его убить.

Нитка следов тянулась по зеленой тундре, то взбираясь на террасы или подымаясь еще выше к склонам, то срываясь под кручи и петляя по равнине между мочажинами, буграми и кустами.

Я налетела на камень и упала, разбив руки и колени. Не хватило сил подняться и перевернуться на бок. Лежала, уткнувшись лицом в мокрый ягель. Повернула голову и увидела кусок чистого неба, острые вершины скал и белые снежники. Первый раз я пожалела, что отправилась на Север, и заплакала. Видно, мне уже никогда не добраться до темнеющих хребтов, за которыми должны стоять палатки лагеря, не увидеть геологов, не встретить девчонок, ничего не рассказать Александру Савельевичу о несчастном случае с Бугром! Нет, я не смогла выдержать испытание!

На руку сел комар и, перегнувшись, воткнул в нее острое жало. А следом за ним на меня упало черное облако, и тысячи комаров обсыпали лицо, уши, затылок, руки и голую ногу. У меня даже не было сил отмахиваться от них.

Комары раздулись, краснели, как зерна гречихи. Я подумала: «Через несколько часов они высосут из меня кровь, и я уже никогда не встану. Потом до меня доберется рыжая росомаха. В тундре и горах я не один раз встречала рога оленей и обглоданные кости. Старалась представить, какая разыгралась драма: зарезали ли оленя полярные волки или отбила от стада росомаха.

«Анфиса, Бугра надо спасать!». Сознание, что я спешу за помощью раненому, подхлестнуло меня. С трудом поднялась и поползла на коленях, как слепая, шаря руками, чтобы не выпускать разбитую колею. Не в силах согнать комаров, прижимала лицо к траве, давя так насекомых, и упрямо ползла.

— Анфиса, стой! Ведьма, подожди!

Кто-то звал меня, но я не остановилась. Доползла до ручья и опустила голову в холодную воду. Она немного взбодрила меня. Вдоволь напилась, чувствуя, что отяжелела от воды.

— Анфиса-а-а!

Начала бредить. Опустив руку, отыскала мокрый след гусениц и поползла вперед. «Анфиса, Володьку надо спасать!» — твердила я себе.

— Стой, ведьма!

Я почувствовала, как кто-то оторвал меня от земли, поднял на руки. Я попробовала открыть глаза, но опухшие веки не слушались.

Лешка Цыпленков тряс меня изо всей силы:

— Анфиса!

Я уткнулась в грудь парню и заплакала. Я не чувствовала своих слез, которые скользили по щекам.

— Почему идешь одна?

— Думала, вы с Гущиным не пойдете в лагерь.

— Ты что, сдурела? Разве я не человек? Гущин очумел, ему деньги на машину надо собирать. Он и на преступление ради них пойдет. Бугра подбивал на сто десятом сейф расколоть в конторе. Да опоздал. Бугор завязать решил. Сорвалась зря наколка. Золото пробовал мыть на Хауте, да ничего не вышло!

— Это он мыл?

— Да, Аверьян. У психов один шаг до тюрьмы. Пристал к тебе, чтобы кубики приписала. Я дурак, тоже закуролесил. А Бугор садиться больше не хочет, сыт по горло тюремными клопами.

До меня с трудом доходил смысл слов Цыпленкова. Крепко вцепилась в его руку, словно боялась потерять.

— Ты сможешь идти, Анфиса? Надо — потащу тебя на горбу.

— Володьку надо спасать! — шептала я, как в бреду. — Бугра надо спасать.

До сих пор не могу прийти в себя. Почему на моем плече должны искать утешения и выплакиваться девчонки и парни? В Москве поделилась своей бедой Маша Королькова, а здесь, в экспедиции, мне пришлось вытирать слезы влюбленной Вере. Вроде хватит быть хранительницей чужих тайн, так нет же, излил еще душу и Лешка Цыпленков.

Оказывается, что ни человек — у каждого своя история. После демобилизации жизнь старшины второй статьи не склеилась. На Балтике он хорошо служил на минном тральщике, а в «гражданке пошел ко дну и пускал пузыри».

Лешка решил перевоспитаться и доказать, что он гвардеец. Помог случай. Попался ему зачитанный номер журнала «Огонек». Писали о бетонщике с Красноярской ГЭС Цыпленкове. Во время перекрытия Енисея бригада бетонщиков Шелковникова, где работал Цыпленков, завоевала право в соревновании поднять на перекрытии вымпел «Знамя труда». Вместе с бригадиром вымпел подымал и Цыпленков Григорий Анисимович.

Эту историю из своей жизни рассказал мне Лешка Цыпленков, когда мы двигались через тундру в лагерь.

— Анфиса, ты не презирай меня, — тихо выдавил Лешка. — Я решил проверить, смогу ли стать другим. Пересплю, а утром отчитываюсь перед Григорием. Он Цыпленков, и я Цыпленков. Но какая между нами разница! Ты не догадываешься? Я об этом один только знаю. Аверьян Гущин — сволота. Раскусил я его. Я дурак, зря драл глотку из-за кубиков. Григорий Цыпленков, когда работал на Красноярской ГЭС, не был крохобором. И я им не буду. Последний раз сорвался. Ты поняла меня?

— Плохо…

— Сейчас поймешь. Я письмо написал Григорию, все выложил без утайки. Как служил, как работал. О себе решил объявить. Может быть, мы родственники. Я ведь один. Никого у меня нет. Воспитывался в детском доме. Пусть Григорий знает, что есть на свете второй Цыпленков. И я не подведу его. Нашу фамилию не буду марать. Ну кем я был? Лешка Цыпленков — пьяница, Лешка Цыпленков — рвач. Я стану другим!

— Ты сможешь.

— Ты веришь мне?

— Верю.

«Я и Бугру теперь верю — будет он человеком», — думала я.

Глава 18

СЛОВО ВЕТЕРАНОВ УРАЛЬСКОГО ДОБРОВОЛЬЧЕСКОГО КОРПУСА

Дождь барабанил вторые сутки по мокрому брезенту палатки. И за все это время порывистому ветру ни разу не удалось разорвать черные облака, сбить его секущие струи. Иногда ветер менял направление: дул с севера, и тогда сразу холодало, вместо тяжелых капель к земле неслись белые хлопья снега.

Внезапное появление вертолета над нашим лагерем походило на чудо, которое удалось совершить летчикам.

Я убеждала себя, что Володьку должны спасти. Но страх не проходил, когда я вспоминала его разбитую ногу, подозрительно ползущую черноту к коленке, залитые кровью бинты и порванные простыни. Не забыть его страдальческих глаз, бледного лица с заострившимися скулами, искусанных губ, спутанных колечек волос на потном лбу и прощального взмаха слабой руки.

Пока с вертолета выгружали продукты и взрывчатку, а потом заботливо укладывали на носилки Володьку, прошло, наверное, минут десять, но для меня они показались мгновением. В поднятом шуме, суете и крике ребят затерялся мой голос. Я не была уверена, что Володька разобрал мои последние слова, когда я успокаивала его и называла еще раз свой московский адрес и имя мамы. Он скрипел зубами от боли, порой терял сознание.

Вертолет вздрогнул, выстреливая темные колечки дыма. Размашистые лопасти винта завертелись, согнали воду, высушивая траву между камнями. Я растерянно смотрела вслед взлетевшей машине.

Вертолет напоминал большую стрекозу со слюдяными крылышками. Машина ткнулась в облачность и пропала. Снова вывалилась перед острыми клыками Скалистого. Прицелилась и перепрыгнула через них.

А я все еще прислушивалась к затихавшему гулу далекого мотора. Растерянно оглянулась, ничего не понимая, совершенно смятенная. После нападения в палатке ВВ Володька стал моим злейшим врагом. Но его ранение потрясло: для меня он рвал породу. И сейчас я готова была бежать за улетевшим вертолетом, не раздумывая отдала бы ему свою кровь, чтобы только спасти.

Я почувствовала, что страшно устала от тяжелого перехода через тундру. Едва добрела до палатки. Сбитые резиновыми сапогами пятки нестерпимо горели.

— Анфиса, подожди! — из-за палатки выбежала Сладкоежка, вертя перед моими глазами разноцветными конвертами. — Ты счастливая: сразу три письма. А я посылку получила.

— Давай, — я безразлично протянула руку.

— Спляши.

— Не буду.

— Ты не рада письмам? — удивилась студентка, поворачивая рывком меня к себе, заглядывая в глаза. — Ну, скажи, ты не рада?.. Знаю, тебе жалко Свистунова.

Я заплакала.

— Я боялась Бугра, — призналась Тося. — А почему — сама не пойму. Лешка Цыпленков чуть-чуть похож на него, но не такой страшный.

Я могла многое рассказать подруге о Володьке Свистунове, но не имела права посвящать в его тайну. Зачем рассказывать, что он вор: дал мне слово покончить со старым, сорвал с шеи никому не нужный крест. Нет больше вора в законе! Есть человек.

— Я верю, его спасут.

— Анфиса, ты пришла с Хауты в лагерь за помощью… Не боялась одна идти по тундре?

— Лешка шел со мной… Вдвоем не страшно… А разве ты не пошла бы?

— Но все равно ты, Анфиса, храбрая!

— Храброго человека ты не видала, — я чуть улыбнулась губами, вспомнив ласковые глаза гвардии старшины медицинской службы. — Есть у меня одна знакомая в Москве, Дядя Степа. Настоящий храбрец! Степанида Ивановна. Степой ее на фронте звали… Ушла добровольцем в сорок первом… санитаркой была, раненых с поля выносила… Не раз с фашистами дралась, из автомата стреляла. Познакомлю тебя с нею.

— Я буду рада!

Спасибо Сладкоежке, помогла мне лечь. Я упала на койку и сразу куда-то провалилась. Проспала долго. Открыла глаза и не могла понять, кто меня раздел и так заботливо укрыл одеялом. На ящике стояли миска с гречневой кашей и кружка чаю! Я поняла: приходила проведывать Вера. Будить не решилась и оставила ужин. Забегала и Сладкоежка: горкой насыпаны шоколадные конфеты в разноцветных обертках.

В лагере по-ночному тихо. Трудно понять, наступил день или еще стояла ночь. Дождь перестал. Ветер высушил брезент, и провисшие полы палатки натянулись.

Надо вставать, но я лежала. Усталость не прошла, ноги не поднять — свинцовые. Мысли далеко от лагеря, за Скалистым, куда скрылся вертолет. Я мысленно следила за ним. Перелетала через знакомые пики и хребты, кружила по узким ущельям, пересекала поляны, озера, реки и тундру. Попыталась представить незнакомый аэродром, санитарную машину, больницу, врачей в белых халатах.

Я верила, что Володьку Свистунова должны спасти и что я его скоро встречу. Но загадывать наперед не хотела. «Чудачка Сладкоежка, — подумала я, расчесывая волосы. — Спросила, жалко ли мне Бугра. Очень. Но жалею я его не из-за сострадания к его увечью, а за всю бестолковую жизнь, потраченную зря».

Вспомнила свою историю. Из памяти не вытравить Воронцова. Бальное платье для выпускного вечера чуть не испортило мне жизнь. Спасибо, что я вовремя встретила гвардии старшину — Дядю Степу. Без экспедиции я теперь не могу жить. Каждый рабочий начинает свою учебу с самого простого. Я тоже начала с простого. Научилась копать канавы. На моих ладонях — трудовые мозоли. И снова подумала о Свистунове. Он умел работать, мастерски взрывал. Грунт седьмой категории! Без Володьки трудно придется, но сдаваться нельзя. Канавы надо копать, геологи должны знать простирание коренных на Главном и Скалистом.

До зарезу нужен взрывник, чтобы не сорвались работы экспедиции. Не забыл ли об этом Александр Савельевич за ЧП и всеми хлопотами?

Канавы сейчас главное. Камни, трудный грунт и вечная мерзлота.

Наконец, вспомнила о полученных письмах — они у меня в руках. По прыгающим буквам узнала знакомый почерк. Не в ладах мама с пером. Дорогая мама, я тебя давно-давно не видела, кажется, целую вечность. Хочется расцеловать, разгладить твои морщинки.

Первая половина страницы — просьбы и советы беречь себя, не лазить на высокие горы, не простужаться. Наконец, дошла и до новостей. Мама передавала приветы от женщин из своей бригады. И сообщила: Маша Королькова выходит замуж. Приглашает меня на свадьбу.

Я отодвинула страничку, задумалась. Вспомнила свою поездку на аэродром к Горегляду.

Посмотреть бы на Машу Королькову в белом подвенечном платье! Начала перебирать наших девчонок из класса. Кто еще мог выйти замуж: Элла Эдигорян, Вера Малышева или Оля Веткина? Посмеялась над собой. Почему я решила выдавать подруг замуж? Не собирались они выходить замуж, зачем я фантазирую! Они сейчас готовятся к экзаменам в институты. А может быть, некоторые уже работают на заводах, фабриках, стоят за прилавками в магазинах? Жалко, что мы не посвящали друг друга в свои планы.

Не забыла мальчишек: Вовочку Терехина, Андрея Задворочнова. Кто что делает? Увидели бы они меня в рабочей спецовке с ломом в руках или подборочной лопатой. «Мальчишки, я рабочая! Честное слово, здорово!»

Потом принялась мысленно рисовать себе портрет Горегляда. От него память почему-то сразу вернула меня к улетевшим вертолетчикам. Летчик и штурман невысокие, черноволосые. Возникали и знакомые лица: Сергея, Боба Большого, Президента и Володьки Бугра. Я уверена, что Виктор Горегляд ни на кого из них не похож. Но нас с ним роднили напряженная работа, постоянная опасность. Для Виктора они в воздухе, а для нас — в горах, около обрывов и обледеневших трещин.

Прогремел, лязгая гусеницами, вездеход. Я спрыгнула с постели, выглянула из палатки.

— Эй, Мишка-а! Ма-лю-та-а-а Ску-ра-тов! По-дож-ди-и!

Но машина гулко промчалась, вырубая в траве широкие колеи. Я не имела права нежиться в постели, когда все работали. Быстро оделась и вышла. Солнце светило ярко, упираясь нижним краем в темные тучи.

У Веры решила узнать время. Но в палатке, за обеденным столом, к своему удивлению, я увидела Чаплыгину.

— Здравствуй, Лариса! — обрадовалась я девушке. — Скажи, сколько сейчас времени?

— Половина второго.

— Сколько, сколько? — опешила я.

— Половина второго.

— Вера где?

— Ушла с геологами. — Чаплыгина покровительственно улыбнулась. — Александр Савельевич не умеет приказывать. Все делают, что хотят. Пироги стал печь сапожник, а сапоги — шить пирожник. Как в басне! Наша повариха решила стать коллектором!

— А ты злая, Лариса!

— Да не такая ласковая, как ты. Свистунова угробила и хоть бы что. Даже глазом не моргнула. Я на твоем месте со стыда сгорела бы.

— Ты что? Что ты… говоришь? Ты с ума сошла! — растерялась я и тут же заплакала — ничего не могла с собой поделать. — Как тебе не стыдно? Как не стыдно? Как не стыдно?

— Не притворяйся. Бугор для тебя рвал породу! Лешка Цыпленков рассказал… Канаву себе потребовала… захотела заработать побольше.

— Лешка не мог так сказать, ты выдумала! — Я шагнула к Ларисе, крепко сжав кулаки. — Идем к Лешке, спросим. Наврала — влеплю!

— Драться хочешь? У кого спрашивать будем? — попробовала улыбнуться студентка. — Все уехали, а тебя Александр Савельевич на канаву не отправил. Выходит, на Хауте без тебя обойдутся.

Мои кулаки разжались. Пальцы стали ватными. По щекам покатились слезы.

— Врешь ты, Лешка не мог так сказать.

Лариса невозмутимо отхлебывала чай, громко кроша острыми зубами сахар.

— Ты передо мной не оправдывайся. Расскажи лучше Александру Савельевичу, может быть, он тебе поверит, что ты не угробила Бугра.

— Расскажу. Не испугаюсь. Он мне поверит…

— Не думаю.

— Поверит! — Я поняла, что нельзя жить больше под страхом. Надо найти Александра Савельевича и поговорить с ним. Ларисе Чаплыгиной лучше идти в самодеятельность или в театр. Я не буду ей завидовать, но работа геолога не для нее. Маршруты для нее пытка. Лешка Цыпленков не мог наврать! Я так и скажу начальнику партии. Чаплыгина все придумала, сказала мне со зла.

— А ты почему в лагере?

— Допрос? У меня ангина, — откусывая сахар и подымая верхнюю губу, чтобы не размазать помаду, сказала Лариса.

— Серьезная болезнь… Забыла сказать: Бугор попросил меня дать твой московский адрес.

— И ты сказала?

— Да… Из больницы он выйдет, к тебе зайдет… В Москве решил снимать судимости.

— Какие судимости? — испуганно вскрикнула она. Щеки побелели, стали серыми. — Ты говорила, что он в цирке работал фокусником. Ты не имела права давать мой адрес… Мало ли я с кем могла шутить.

— А ты шути… продолжай шутить, ты красивая! — Я смотрела на растерянное лицо студентки и наслаждалась местью. — Ты не бойся: адрес я сама твой не знаю… Не сообщила…

Ветер хлопал полами пустых палаток. Не первый раз я испытывала тоскливое чувство, проходя по опустевшему лагерю. Почему Лариса Чаплыгина такая злая? Что я ей сделала плохого? Я не виновата, что Володька не обращал на нее внимания.

Я медленно уходила в тундру, не оборачиваясь и не смотрела на лагерь. Решила встретить Александра Савельевича и все ему рассказать. Скоро почувствовала, что устала. Стертые пятки горели. Не раз присаживалась на камень. Где-то рядом пять озер. О них возбужденно говорил веселый мальчишка Саварка, растопыривая пальцы: «То, то, то, то, то!».

Начался подъем. Под ногами гремели камни, щебенка. В светлый день, когда солнце, — красные, в сумрачный — темные и даже черные.

Напрасно я надеялась на свои силы. Ноги не слушались. Остановилась, чтобы передохнуть, яростно воюя с комарами. Впереди увидела Александра Савельевича. Не могла поверить, что так легко отыщу его. Он медленно шел навстречу, резко выбрасывая вперед прищелкивающий протез, опираясь на палку, широкоплечий, немного грузный, с глубокими залысинами.

Приготовленные заранее слова сразу куда-то пропали. Я бросилась к начальнику партии, чтобы все рассказать. Но слезы заскользили по щекам.

— Анфиса, что с тобой? — тревожно спросил Александр Савельевич.

— Отправляйте скорей из лагеря… Я знаю, Бугор из-за меня подорвался. Наговорили на меня… Да, я пять кубов не хотела лишних приписать… Отправляйте на вертолете на сто десятый… Чаплыгина меня обвиняла!.. Да, да, я виновата… Бугор подорвался из-за меня. Поссорила Аверьяна Гущина и Лешку Цыпленкова… Я плохая… но я не занималась припиской!.. Да, да, не хотела приписывать!.. Проживу без экспедиции!

— Ты что, бредишь? Вытри нос. Детский… нет, нет, Анфиса Аникушкина, — спокойно сказал Александр Савельевич, привлекая меня к себе. Осторожно погладил рукой по голове. — Что тебе наговорили и кто наговорил, знать не хочу. Из отряда тебя выгонять не собирался. Не послал на канаву по просьбе Ермоловой. Попросила она за тебя: видела твои разбитые ноги… Отдохни пару дней. Работы еще впереди много… Ну, поняла? А слезы побереги. Не разводи сырость. И без того воды много.

Спокойные слова Александра Савельевича успокоили меня. Взгляд остановился на тяжелом рюкзаке.

— Александр Савельевич, давайте рюкзак, я понесу, — настойчиво стаскивала лямки. — Интересные образцы попались?

— Есть кое-что, — он широко улыбнулся. — Сергею повезло больше всех. Кажется, он открыл крупное месторождение.

— Далеко?

— В районе озер.

— Здорово! Как назовут месторождение?

— Название придумать — самое простое. Торопиться не следует. Зимой по сколам в шлифовальной лаборатории изготовят прозрачные пластинки — шлифы. Повертят под микроскопом, отправят на химический и спектральный анализы. Узнают процентное содержание меди. Окажутся нужные проценты — предъявим как месторождение. Тогда и подумаем о названии. Ты сама как бы хотела назвать?

— Пятиозерное — пять озер.

— Неплохо придумала.

Я была рада, что пошла на открытый разговор с Александром Савельевичем. Я остаюсь в экспедиции. Попрошусь с Сергеем в маршрут, посмотрю озера. Пятиозерное! Красивое название. Лариса Чаплыгина злая. Все переврала, но зачем? Я ей, видно, в подруги не подхожу. Задумала сделать мир хорошим, так сделай сначала такой себя. Мне понравилась эта мысль.

— Взрывник нам нужен.

— Да, без него не обойтись! — Александр Савельевич приостановился. — Вторую телеграмму сегодня Ольга передала на сто десятый. Надо копать канавы по маршруту Сергея.

Я радовалась за Сергея. Не каждому удается открывать новые месторождения. Удача сопутствует настойчивым и упрямым. Сергей именно такой. Для него на свете, кроме работы, ничего не существует. Труд и труд. В нем он забывался, отдыхал и находил радость.

«Александр Савельевич поверил мне. А если Сергей слышал сплетню? — ужаснулась я. — Поверил, что я убежала, бросила Володьку около канавы одного? Но почему я разволновалась? Лешка Цыпленков не мог ничего сказать Ларисе Чаплыгиной, ее это вранье! Я должна поздравить Сергея с настоящим успехом. Я хочу быть геологом. Виноват ли в этом Александр Савельевич или он, Сергей Краснов, пока не разобралась. Меня ждет моя канава. Она для меня будет первой ступенью к геологии!».

Неожиданно вспомнила, что из-за волнений я совершенно забыла о письмах. Вертела два конверта. Одно письмо от мамы, второе — от Маши Корольковой. Конверты одинаковые, с голубыми цветочками.

А Сладкоежка уверяла, что мне пришли три письма. Кажется, Тося в самом деле вручила мне столько конвертов. Вчера ужасная усталость свалила меня с ног, плюхнулась на койку и заснула как убитая. Должно быть еще одно письмо! Тося не обманывала. Простившись с Александром Савельевичем, вернулась в палатку. Рассуждая и споря сама с собой, я вела поиск. Старательно перебирала вещи и еще больше волновалась. Начала верить, что Сладкоежка ошиблась. Оттащила койку. На брезенте лежал большой конверт из плотной бумаги. Адрес был напечатан на пишущей машинке. Официальное письмо!

Кому я понадобилась на Полярном Урале? Я смотрела на конверт, не решаясь протянуть к нему руку. Может быть, меня вызывают в суд по делу Алика и Жоры? Значит, прощай экспедиция, снова прежние волнения, которые я так старалась забыть. Лучше всего сжечь письмо. Но спичек в кармане не оказалось. Отхлебнула из кружки холодного чаю, прилегла на койку. Конверт положила на ящик. Хотя я старалась думать о разных вещах, снова и снова с беспокойством возвращалась к письму.

Невозможно выдержать испытание: вскрывать — не вскрывать. Разорвала конверт и вытащила сложенный лист. Буквы запрыгали перед глазами. Пришлось успокоиться и вчитаться в строки.

«Уважаемая Анфиса Петровна!»

«Если я уважаемая, то не из милиции», — облегченно вздохнула я и сразу успокоилась.

«По решению ветеранов Уральского добровольческого корпуса мы шефствуем над семьями погибших наших боевых товарищей. Напишите, как Вы живете, в чем нуждаетесь. Мы всегда поможем Вам. Для учащихся в институтах установили стипендии. Если Вам требуется работа, приезжайте к нам на Урал.

Письмо послано и Вашей маме — Дарье Игнатьевне. Ее и Вас, Анфиса Петровна, мы приняли в свое землячество. Помните, что Вы наши — уральцы, и мы за Вас в ответе.

В грозный час войны весь мир увидел, на что способен наш героический рабочий класс. Мы с гордостью говорим о себе: «Мы — рабочие-уральцы». Сообщаем Вам краткую историю нашего корпуса. В корпус пошли рабочие-добровольцы. Сами сделали для себя танки. Руду нам дали наши горы — Высокая и Благодать. Броню для танков выплавляли, прокатывали доменщики, сталевары, прокатчики Свердловска, Тагила, Серова, Первоуральска, Алапаевска и Кушвы. Редкие металлы сделали бронь неуязвимой. Красноуральск, Кировоград, Каменск-Уральский снабдили танкостроителей медью и алюминием. Наши заводы дали моторы, пушки, приборы и аппараты.

Грузили мы танки на фронт на железнодорожные платформы, сделанные в Тагиле, засыпали в топки паровозов уголь, добытый егоршинскими и богославскими горняками. На каждом из нас были армейские шинели и сапоги, сшитые уральскими женщинами.

Корпус начал действовать в составе 4-й танковой армии севернее Орла в 1943 году. Освобождал Польшу, брал Берлин. Многие танкисты нашего корпуса покрыли себя неувядаемой славой. Их подвиги мы помним всегда.

Анфиса Петровна, Вы можете гордиться своим отцом. Он был храбрым воином. Подвиг его записан в истории корпуса.

В ночь на 28 января 1944 года гвардии капитан Петр Иванович Аникушкин со своими разведчиками получил задание проникнуть в село Яблоневку и разведать силы противника и его оборону.

Смельчаки обошли боевое охранение фашистов и, спрятавшись за овином на окраине села, вели наблюдение. В Яблоневке оказалось двадцать фашистских «тигров» и несколько самоходных орудий. Моторы передних танков работали, они готовы были идти в бой. Капитан Аникушкин первый выскочил из укрытия, уничтожил гранатой четырех фашистских танкистов, взобрался на танк и огнем из автомата отсекал экипажи гитлеровцев, пытавшихся подойти к машинам. Три разведчика уничтожили экипажи восьми «тигров» и пяти «фердинандов».

Принялась себя ругать. По своей глупости чуть не сожгла письмо. Папу помнят. Подвиг никогда не забывают!

«…Гвардии капитан Аникушкин Петр Иванович за бой в селе Яблоневка представлен к ордену Отечественной войны первой степени. Орден он не получил, так как был ранен в этом памятном бою… Наградные листы мы разыскали. В военкомате Вам должны вручить орден. Храните его в семье.

Будьте достойны памяти своего отца. Гвардии капитан любил Родину. Если соберетесь на Урал, двери всех наших домов открыты для Вас.

Ветераны Добровольческого корпуса».

Я прижала разгоряченную голову к брезенту. Смахнула рукой слезы. «Сладкоежка спрашивала, в кого я такая храбрая, — подумала я. — В отца, гвардии капитана. У меня такой же нос, такие же глаза, на подбородке такая же ямочка. Дорогие ветераны, я не подведу вас. Потребуется — пойду защищать Родину. Степанида Ивановна… Дядя Степа в семнадцать лет ушла на фронт добровольцем. И мне семнадцать лет. Родина у нас одна!».

Последние дни я все время думала о папе. «Анфиса Петровна, Вы можете гордиться своим отцом. Он был храбрым воином. Подвиг его записан в истории корпуса». Вспоминала несколько раз солдата, с которым познакомилась ночью на вокзале… По-другому представила себе летчика Виктора Горегляда и его опасную, но важную работу… Может быть, папа знал Александра Савельевича… Он настоящий герой! Ветеран войны.

Однажды я проснулась ночью. Солнце стояло в зените, нагревая скалы, камни, воду в озерах, ручьях, растапливая снег и льды.

Мне не спалось. Я обошла сонный лагерь, вылинявшие, изодранные палатки. Комары повисли надо мной столбом черного дыма и страшно гудели и жалили. Я убежала к реке, надеясь, что в узком ущелье между Братишками ветер сильнее и собьет комаров, но этого не случилось.

Среди травы увидела рубчатые следы вездехода. Он прошел здесь, расстелив две лесенки. Путь лежал к саурейскому лагерю. Перед огромными надолбами вездеходчик сворачивал в сторону.

Я внимательно приглядывалась к траве, пока не убедилась, что это следы старые, не от Мишкиного вездехода. Несколько лет тому назад здесь проходил вездеход с геологами. Земля сохраняла память о прошедшем вездеходе и людях.

Невольно вспомнились рассказы папы о Курской дуге. Как взволнованно говорил он тогда об истерзанной танками земле… После войны он ездил один раз на место боев, чтобы посетить могилы своих товарищей.

«Анфиса, у земли особая память. Воронки авиационных бомб и снарядов, как язвы, разбросаны по полям. В них не растет даже трава… Но земля помнит добро… Спелые колосья шумят по ветру, где прошел трактор».

Кончим мы работать на Хауте, а следы нашего вездехода останутся на долгие годы такими же лесенками, по ним пойдут новые отряды геологов, молодых ребят… Они не будут знать, что впереди нас шагал ветеран войны Александр Савельевич Карабутенко, шагал на протезе, сбивая головки цветов, обсеивая землю семенами. «Подвиг не умирает, а продолжается!»

За палатками лагеря меня остановил Мишка Маковеев. Он смотрел на меня глазами, полными радостного удивления.

— Аникушкина, послушай, какое стихотворение я достал! Сергей записал по памяти. Пятый раз читаю подряд. Выучил наизусть. Музыка! — Он закинул голову. Читал негромко. Но скоро его голос набрал полную силу, и он старательно выговаривал каждое слово, словно пробовал его на вкус.

Знаю я сладких четыре отрады.

Первая — радость в сознании жить…

Я не видела, что Мишка дурашливо растрепал волосы и зажмурил глаза, старательно подражая какому-то известному артисту. Забыла, что хотела посмеяться над его чудачеством, с жадностью ловила каждое слово и мысленно торопила чтеца: «Читай, читай!».

— Все! — Мишка сказал со вздохом.

А мне все еще слышался простуженный голос вездеходчика. Про себя повторяла слова, строчки и старательно их запоминала.

Третий восторг — то восторг быть любимым,

Ведать бессменно, что ты не один.

— Здорово, ну скажи? Молчишь, Аникушкина? Музыка, а не стихотворение! Завидно? Сам удивляюсь, почему не читал? Глотал все книги про шпионов без пользы. Стихи разволновали. Слова простые, а как сложены, как кирпичики, — одно к одному. Молодец Сергей!

— Думаешь, его стихотворение?

— Нет, Брюсова. «Отрады».

— «Отрады», — задумчиво протянула я, чувствуя, что надо побыть одной с охватившей меня радостью.

«Отрады»… Несколько раз вспоминала звучные строчки, открывая для себя новые, заветные слова. Волновалась и не могла понять свое состояние.

Третий восторг — то восторг быть любимым,

Ведать бессменно, что ты не один.

Связаны, скованы словом незримым,

Двое летим мы над страхом глубин.

Из палатки радистки лилась негромкая музыка. Ольга не выключила приемник, как будто забыла, что ей нужно беречь батареи. Я остановилась рядом и застыла, как изваяние. Мне никогда не передать охватившее меня чувство радости и восторга. Я оторвалась от земли и летела в ликующих звуках скрипок, альтов и арф. К счастью, в лагере никого не было. Никто из парней не испугал меня нелепым вопросом, не вздумал заговорить со мной. Трудно сказать, сколько продолжалось чарующее наслаждение музыкой.

Я смотрела затуманенными глазами на сверкающие отроги Главного, снова в них влюбляясь. На своих извечных местах застыли исполины — Скалистый и милые Братишки. Маме я еще не написала о своей новой любви и привязанности! Вернусь в Москву и расскажу! Прежде всего я побегу в консерваторию. Без музыки мне теперь трудно жить. Займу снова свое любимое место в третьем ряду амфитеатра. Почему зимой я так мало посещала концерты? Знаю, знаю. Виноват Алик Воронцов. Я, дура, подчинилась его вкусам. Он не любил классическую музыку, сходил с ума по битлам. Раздувал щеки, хлопал по ним ладонями:

— Ба, ба, ба!

Я научилась от него притопывать ногой, взвизгивая, подражать саксофону.

Как это было давно — давно… Первый раз спокойно, без душевного смятения вспомнила Москву. Не могу представить, как расстанусь с горами, тундрой, пушицей, маками и грохочущими речками. Впереди целая жизнь, а сердце мое останется на Полярном Урале. Как солдаты из далекого похода возвращаются в гарнизоны, вернусь и я в Москву, возмужавшая и повзрослевшая. Куда я зашвырнула дома свой портфель с книгами и учебниками? Все мне скоро понадобится!

Глава 19

ПЯТИОЗЕРНОЕ

Приятно взять в руки редкий образец и вспоминать, с каким трудом он достался. Вот белый кварцит с золотистыми кубиками, звездочками железного колчедана и промазками медной зелени. Его добыл Сергей. Он отколол камень у подножия высокой скалы с острыми пиками, как трезубец.

Скала привлекла геолога своим необычным видом. Приблизившись, он заметил глубокие разломы с кварцевыми жилами и зелеными гнездами. Спускаться вниз он не захотел, а направился к скале по узкой кромке ледяного поля. Пройдя несколько шагов, он поскользнулся, упал в глубокую трещину, ободрав руки и колени.

Сергей позвал на помощь своего коллектора, Ларису Чаплыгину, но она отошла в сторону и не слышала его голоса. Напрасно геолог старался вылезти, цеплялся за лед, ломал ногти на руках. Резиновые сапоги скользили, не находили упора. Стенки трещины оказались гладкими, как будто специально отполированными. Ни одного скола, ни маленького бугорка.

Обдумывая свое положение, Сергей неожиданно услышал внизу слабое журчание ручья на дне трещины. Начал подниматься вверх по течению. Пройдя метров двести, он увидел, что трещина закрылась и больше не выходила на поверхность.

Геолог оказался в гигантской ледяной трубе. Высота становилась все меньше и меньше, и скоро пришлось согнуться, а потом уже ползти на животе.

Ледяной потолок скупо освещался зеленоватым светом, при толстом льде темнело, при тонком — еле проникал рассеянный свет солнца. На таких участках геологу даже казалось, что он ощущал тепло.

К счастью для Сергея, трещина скоро кончилась. Он с радостью увидел над головой голубое небо и на фоне белых облаков — пролетавшую стаю уток.

Ручей низвергался водопадом, и тяжелые струи воды выбили в ледяных стенках уступы ступенек. Геолог медленно карабкался вверх. Не раз ноги его соскальзывали, и он падал. Сбивала его струя воды. Но он снова и снова упрямо полз вперед.

Сергей, наверное, никогда не выбрался бы из своего ледяного плена, не попадись ему под руку ноздреватый камень. Оставалось только подтянуться, и он оказался бы наверху. Он тоскливо шарил глазами по ровной поверхности синеватого льда. Случайно рука коснулась кармана штормовки. Там лежал большой охотничий нож. Осторожно вытащил его. Зубами прикусил лезвие и открыл складень. Несколько ударов, и сталь вбита в лед. Ухватился правой рукой и подтянулся. Он полз, прижимаясь щекой, руками, всем телом ко льду, затаив дыхание. Показался край трещины, и он с трудом выбрался наверх.

Сергей лежал, тяжело дыша, не в силах повернуться, пошевелить руками. Придя в себя, он сумел отыскать свой молоток. Потом отколол кусок оруденелого кварца…

…Я шла по следу Сергея — по ледяной кромке. Ноги часто скользили, и я не один раз вспоминала рассказ Краснова о его падении. День выдался пасмурный. Несколько раз принимался сыпать снег с дождем. Утки и гуси летели над Хаутой, прижимаясь к самой воде и обкатанным камням.

Многое я постигла за последнее время. Начала уверенно разбираться в образцах. Каждый день усиленно штудировала тетрадь, открывая для себя на каждой странице массу полезных сведений.

Сергей тщательно готовился к поездке в экспедицию, изучал научные труды. Страницы тетради пестрели выписками. Я их помнила наизусть и часто повторяла:

«Полярный Урал состоит из ряда плоских хребтов, над которыми подымаются отдельные вершины: Народная, Сабля, Карпинского.

Встречаются кварцевые конгломераты и кварциты. Все они сменяются хлоритовыми, серицитовыми, кварцитовыми и графитистыми сланцами».

Рюкзак с образцами оттягивал мне плечи. Но я упрямо шла по маршруту Сергея и собирала образцы. Руки мои покраснели от дождя и мокрого снега. Я хлюпала носом, но не останавливалась.

«Вернется Сергей в лагерь, попрошу, чтобы помог мне разобрать образцы!».

От счастливой мысли я широко и радостно улыбнулась.

Такова особенность людей: каждый видит и помнит свое и по-своему. Не дает мне покоя географическая карта. Не могу поверить, чтобы меня подстерегали одни случайности. Кто-то с умыслом оставил для меня географическую карту в камералке. Теряюсь в догадках: Александр Савельевич или Сергей! Пожалуй, все равно, кто бы так ни поступил, должна сказать спасибо! Стыдно признаться, но должна сказать, что в школе я многое пропустила, прохлопала ушами. Некого совершенно винить, сама во всем виновата! Разве Петруша не хотела нам всем добра. Не призывала хорошо учиться!

От карты не могу оторвать глаз. Передо мной весь Урал. Кажется, я вышла в свой маршрут и двигаюсь от жарких Каспийских степей прямо на север. Путь мой долгий, рассчитан не на один месяц и год. С мешком поднялась на Залаирское плато. Передо мной должен открыться Южный Урал. Хребты Ирендык, Крыктытау, Зильмердан… Пройдет время, собью я не одни ботинки, натру лямками тяжелого рюкзака плечи и подойду к Среднему Уралу. Встретят меня другие хребты: Кваркуш и Полюдов кряж.

На Северном Урале пересеку Поясовый камень. Надо торопиться скорей на Полярный Урал. Как обрадованно я скажу: «Здравствуй, милый Рай-Из! Я пришла к тебе! Знаю, что холода твои от близости Северного Ледовитого океана.

Как поэтично звучат для меня слова Александра Савельевича:

«Полярный Урал протягивается с северо-востока на юго-запад, образуя вместе с Пай-Хоем довольно крутую дугу, выпуклую к востоку. Средняя высота хребта шестьсот — восемьсот метров. Самые высокие вершины — Пайер и Хаута-Саурей.

У 65,5° северной широты Урал расширяется и принимает меридиональное направление. Здесь заканчивается Полярный Урал и начинается Приполярный — самое высокое поднятие Уральского хребта».

Сколько надо мне лет, чтобы обойти весь Урал? Год, два? Я верю, что все это будет. От своего я не отступлюсь. Мой поход начался. Я шагаю за Александром Савельевичем, Сергеем Красновым, Бобом Большим и Бобом Маленьким и за Президентом. Они мои первые учителя и наставники!.

Пожелайте мне счастливого пути и больших открытий!

Ночью я проснулась от холода. Ноги, как льдышки. Сколько я ни терла их одну об другую, ни укутывала, никак не могла по-настоящему согреться. Поднялась, сдернула с гвоздя телогрейку и набросила на себя. Но от тяжести ватника мне не стало теплей, пришлось воспользоваться брезентовыми плащами и куртками.

— Вера, Оля, Галя! — будила я спящих девочек. Но мой голос пропал, а сиплый шепот они не слышали. Я чувствовала, что явно не справляюсь с языком, который вдруг стал огромным и неповоротливым. Не было никакого сомнения, что заболела. Надо принять аспирин, но не хватало сил дотянуться до рюкзака, до его глубоких карманов, набитых заботливой Дядей Степой разными лекарствами.

Полог палатки не задернули; вместе с сырым воздухом врывались капли дождя. Я представила, что к утру дождь еще больше разойдется, а без солнца не согреться.

Незаметно в горы, в тундру, к нам в лагерь пришла осень. Белые ночи кончились. За палаткой стеной стояла чернота. Дождь, тяжелые снеговые тучи, затягивающие постоянно небо, делали ночи в тундре глухими и непроницаемыми.

Я с нетерпением дожидалась рассвета. С ближнего озера доносился гомон встревоженных гусей. Каждый день они все больше волновались, собираясь в стаи…

Незаметно для себя заснула. Разбудил меня тихий кашель. В палатке посветлело, и не нужно было искать разбросанные вещи. На своих местах стояли ящики, койки подруг.

— Хебеня, я пришел…

Я с трудом открыла опухшие веки и увидела перед собой мальчишку в широкой меховой малице, схваченной широким поясом. Капюшон отброшен на плечи. Жесткие черные волосы блестели, на бровях дрожали капельки воды.

— Хебеня, я тебя нашел! Высоко бегал, на Камень. — Он показал в угол палатки, за которым, по его разумению, должен стоять Главный, протекать быстрая Хаута и находиться канава. — Мужиков видел. Землю они долбили. Сказали, ты ушла… Мужика Володьки там не было.

Я удивленно смотрела на мальчишку. Силилась вспомнить, где уже встречала.

— Я Саварка. Хорошо. Плохо помнишь? Саварка — Вэварка, помнишь? Зачем лежишь? Ходить надо, бегать шибко. Пойдем, твой мешок потащу.

На озере загалдели гуси, перекликаясь испуганными, встревоженными голосами.

— Песец пришел… Он хитрый… Один пугает, второй ловит гусей… Идем с тобой на то. Гуси линялые… Бить будем… Солнце спать укладывается на зиму, гуси готовятся улетать… Ты знаешь, где ночует зимний ветер? Не знаешь? — Черные глаза-щелки мальчишки приоткрываются от удивления. — Здесь, за Камнем, ночует зимний ветер… Сейчас он спит! А скоро проснется, и полетят снежинки… ударят морозы… задует пурга… скует льдом реки и озера… все сехи-яхи и то… Злой ветер у нас на Камне… А сейчас он еще спит.

— Ты Саварка? — Наконец, я вспомнила своего знакомого мальчишку. — Здравствуй, Саварка!

— Ань-до-ро-ва-те! — заулыбался мальчишка. — Здравствуй! Идем на то. Тальму дергать будем. — Он нагнулся и показал большую рыбу, отливавшую серебром. — Сам дергал. Зови мужика Володьку.

— Нет его. Мужику Володьке ногу перебило камнем, — сказала я грустно. — Ты понимаешь?

— Тарем, тарем, — закивал головой Саварка. — Да, да.

Я попробовала подняться с койки, но у меня закружилась голова.

— Кажется, я заболела. Горло болит. Тело ломит.

— Лекарства абурдай — кушай. Боишься? — Саварка в упор смотрел на меня. — Давай я погрызу… Ты поправишься… Хитрый градусник смотрела? В интернате у нас строгий доктор говорил… Температуру давай… Язык высовывай.

Я с трудом открыла рот и показала язык.

— Тарем, тарем, — Саварка смотрел на меня. — Плохо тебе… Лечить надо. Побегу тебе ягоды искать… Лечить буду!

— Тарем, тарем, — повторяла я за Саваркой непонятные слова. Осмотрелась. Койки застланы спальными мешками. На ящике белел листок. Дотянулась до него.

«Анфиса, не скучай. Сегодня Малюта развозит всех по маршрутам. Чай, каша — на кухне. Вера».

Капли дождя колотили по брезенту, как барабанные палочки. «Старый барабанщик долго спал, вдруг проснулся, перевернулся. Старый барабанщик крепко спал». Улыбнулась. Пришло же такое сравнение. Вспомнила школу. Наши походы под пионерский барабан. Как это было давно! А все же я не забыла Марью Петровну. Для меня учителя разделились на хороших и плохих. Мария Петровна — самая хорошая. Я никогда не забуду первый день ее появления. В класс вошла немолодая, усталая женщина. Поздоровалась и назвала себя: Мария Петровна. Наверное, не я одна была благодарна ей, что знакомство состоялось именно так просто. Она не старалась нам польстить. «Мы будем с вами друзьями, — сказала она тогда, — но дружбу надо заслужить».

Я уже поняла, что все годы в школе готовилась к большой жизни. Должна была выбрать для себя специальность. Такой выбор сделала — буду геологом. На Марию Петровну похож Александр Савельевич. Он такой же простой и требовательный. Мне хочется заслужить его уважение. В экспедиции у меня настоящие друзья, и они в меня поверили. Это Александр Савельевич, Сергей, Боб Большой, Боб Маленький, Президент, Сладкоежка, Ольга. Но почему я забыла об уральцах? В армии военных сплачивало товарищество, а нас в лагере сблизили общая работа, трудные маршруты в горах. Я рабочая, и всех моих друзей не счесть.

Я заснула. Не слышала нового прихода Саварки. Он меня разбудил.

— Хебеня, абурдай — кушай, — говорил он, мешая в волнении слова, и настойчиво протягивал мне горсти красных ягод. — Куропаток гонял… Хитрые, любят красные ягоды.

Приятная кислота клюквы наполнила рот. Я жадно раскусывала ягоды.

— Абурдай, абурдай!

— Принеси попить.

Саварка появился с большим закопченным чайником. Поставил передо мной кружку:

— Пей, хебеня. Башка болит, лекарство грызи.

— Под койкой рюкзак. В кармане таблетки. Достань!

— Тарем, тарем.

Давясь я с трудом проглотила две таблетки аспирина. Монотонный стук дождя убаюкал, я уронила отяжелевшую голову на подушку. Приснился удивительный сон: Саварка кормил меня клюквой. Ягоды все сыпались и сыпались из его маленьких ладошек. Вот они уже мне по грудь, барахтаюсь в них, как в снегу…

Я открыла глаза. На ящике стояла алюминиевая кастрюля с красными ягодами, которые вчера принес Саварка, забавный и добрый мальчишка. Взяла горсть ягод и съела. Я с трудом глотала, но голова уже так не болела. Я сбросила с себя наваленную одежду. Натянула лыжный костюм и вышла из палатки.

Дождь не перестал. Все так же стучали капли по брезенту палатки и бесчисленным блюдцам луж. В раздерганных черных тучах появились голубые просветы, а около Скалистого висело белое облако.

Я медленно обходила пустынный лагерь. «Чай и каша — на кухне», — вспомнила я записку Веры. Могла бы написать, куда Мишка Маковеев их повез! Что за необходимость в такой дождь работать?

Мне показалось, что в лагере произошло что-то важное, но я об этом ничего не знала. Есть не хотелось. Посидела немного на кухне и перешла в камералку. Вся палатка завалена разноцветными мешочками. Каждый геолог облюбовал себе в ней место для образцов.

Александр Савельевич выбрал стол, Боб Большой — ящик, Президент — фанерный лист, Боб Маленький — правый угол. Минералы Сергея лежали в углу между мешками с теплыми вещами и запасными палатками.

Решила проверить себя. Взяла один мешочек и развязала. «Маршрут восемьсот», — прочитала я верхнюю цифру на образце. «Маршрут восемьсот»… По этому маршруту я первый раз прошла с Александром Савельевичем по Главному, его хребтам и ущельям. «Анфиса, пойдешь по азимуту. Через каждые сто шагов бери образец», — вспомнились мне его слова.

Второй мешочек достала из кучи Сергея. «Маршрут восемьсот пятьдесят четыре». В руке я держала камень с зеленым отливом. По сколу блестели металлические звездочки, рассыпанные, как черные маковинки. «Халькопирит, — определила я. — Хороший образец». Теперь Сергей ходил без меня. Интересно, кто у него коллектором? Позавидовала этому коллектору. Сейчас я понимала Веру, ее ревность. Сергей — интересный человек, увлеченный. Я присела около мешочков и достала образцы. Захотелось сравнить наши первые образцы с последними. Почти рядом — Главный, Скалистый и Братишки. Перешли с Главного на Скалистый, — образцы другие. Не нужно быть искушенным геологом, чтобы заметить разницу. Мне не понравился коллектор Сергея. Мешочки свалены в кучу и не разложены по маршрутам. Тут же решила навести порядок. Выстраивала мешочки по маршрутам, строго подбирала по номерам. Случайно попался мешочек по нашему маршруту: «БКЛ — брючный карман левый». Вспомнила, как смеялся Сергей моему обозначению «ШКП — штормовка, карман правый».

Мешочки подбирала один к другому. Мысленно я второй раз проходила по маршруту, припоминала остановки, ручьи, скалы, ущелья и крутые склоны.

Мы с Сергеем перешли по снежному мосту на другую сторону ручья. Перед нами красавец олень провел своих важенок. Вспомнила узкую тропинку в темном ущелье, страшный камнепад. Сергей загородил меня тогда собой.

В руках у меня оказался голубой мешочек. Я удивленно разглядывала его. Мешочек с образцами передал мне геолог. Захотелось узнать, что заинтересовало Сергея тогда на маршруте. Осторожно раскрутила бумажку. Заметила короткую надпись карандашом:

«А», ты хороший парень! Только не смейся. Я знаю, должен сказать: я люблю тебя!».

Кровь прилила к лицу, глухо застучало сердце. Снова я открыла чужую тайну. Сдерживая волнение, перечитала записку, стараясь вникнуть в смысл. Кто ее написал? Неужели Сергей? Не ошиблась ли я? Но почему он поставил букву «А»? Должен был написать «В». Вера, ты хороший парень! А вдруг записка написана мне? Все совпадало. «А» — это моя буква. Ан-фи-са! «Анфиса, ты хороший парень!».

Я выглянула из камералки. В лагере по-прежнему ни души. Тихо. Так же надоедливо стучал дождь. Капли глухо били по брезенту. Я заставила себя успокоиться. Положила на стол записку, разгладила ее рукой. Перечитала второй раз подряд. «А», ты хороший парень! Только не смейся. Я знаю, должен сказать: я люблю тебя!». Я прижала руку к щекам, чтобы унять жар. На обороте нашла приписку:

«Честное слово, я скажу тебе эти слова при нашей встрече. «А», я люблю тебя!».

Неужели мы не встречались с Сергеем после маршрутов? Я наморщила лоб. Да, это так. Я осталась с ребятами на Хауте, на камнях, а он ушел в маршрут. Пришла в новый лагерь и снова не застала его на месте.

— Сергей, неужели ты написал мне? — громко спросила я. — Знаешь, такими словами не шутят. Я найду тебя сегодня. Если ты не трус, скажешь: «А», ты хороший парень. Я люблю тебя!».

Огромная радость захватила меня. Я забыла о своем недомогании. Бережно спрятала голубой мешочек с запиской и образцами в карман.

«БКП — брючный карман правый», — рассмеялась я, представляя растерянное лицо Сергея.

Я направилась в кухню. Теперь я знала, что мне делать. Поскорей приготовить ужин. Намерзшиеся под дождем геологи, коллекторы будут рады горячей пище и чаю.

В большой кастрюле — гороховый суп. Вера, уходя из лагеря, заранее приготовила ужин. Моя задача упрощалась. Но мне захотелось показать себя. Перетрясла все ящики и коробки.. Нашла банки с рассольниками, борщами, сгущенным молоком. На растяжке палатки висели три большие рыбины с темными спинами в красных точках. Наверное, приходил Саварка.

— Ань-доро-ва-те, Саварка! — громко поздоровалась я с воображаемым мальчишкой. — Тарем, тарем! Молодец Саварка! — Достала острый нож и принялась разделывать рыбу, удивляясь ее красному мясу.

Скоро загудели три примуса, наполняя палатку теплом. Ломаный верх брезента крыши быстро просыхал и светлел.

Загремел потревоженный гравий.

— Входи, Саварка, сейчас будем абурдай.

Но раздался мужской голос:

— Можно войти?

— Лешка, входи, к чему церемонии?

В дверь просунулось плечо, а потом влез незнакомый человек.

— Я не Лешка! — Он внимательно посмотрел на меня. — Я Николай Николаевич.

— Вижу: не Цыпленок! — нетерпеливо сказала я, чтобы скрыть свою растерянность.

— Взрывник я. С Саурейского лагеря притопал. Говорят, потрафило вам. На богатый рудоносный слой наткнулись.

— Говорят. — Я узнала пришедшего и успокоилась. Стоял передо мной Коль-Коль — чудесный умелец.

— А кто открыл?

— Сергей Краснов. — Я почувствовала, что обязана все рассказать взрывнику о геологе.

Но взрывник опередил меня вопросом:

— Рыбу жаришь? Вкусно пахнет. Кто поймал?

— Саварка принес. На озере надергал.

— Ненецкий мальчишка? Встретил я одного. Значит, он от вас шел к своему стойбищу.

— Приходил… Клюквой угощал.

— Слышала? Получили телеграмму. Взрывника вашего отправили самолетом в Тюмень.

— Ногу не отрежут? — затаила дыхание.

— Зачем? Лечить будут… Я посижу тут. — Коль-Коль сбросил мокрый рюкзак. — Ты ругаться не будешь? Я немного погреюсь. Три примуса не солнце, но…

— Грейтесь, Николай Николаевич. Вы не знаете, сколько сейчас времени?

— Пять часов.

— Скоро наши вернутся. Посмотрите за примусами, а я пойду ребят встречать. Чай закипит, гороховый суп погрейте. Мешайте ложкой, чтобы не пригорел.

— Не беспокойся. Все сделаю. Ругаться не будешь!

Я выбежала из палатки. Трудно сдержать себя. Я знала, что первая встречу Сергея. Он мне все скажет.

Третий восторг — то восторг быть любимым.

Ведать бессменно, что ты не один.

Сердце тревожно билось: не обманываю ли я себя? Выдумала про любовь. Может быть, вовсе не мне написана записка. Спорила, убеждала себя: Сергей полюбил меня. Нет у нас в экспедиции ни одной Александры, Агриппины, Алевтины и Анастасии. Я одна — Анфиса! Показалось, что он давно должен был признаться, и я это чувствовала. Не могла простить себе, что насмехалась над ним, когда Володька Бугор гладил его горячим утюгом. Какая я глупая!

День подходил к концу, а солнце так и не выглянуло. Пряталось где-то за черными тучами, подсвечивая их края красным светом.

От Скалистого медленно двигались сумерки, накрывая темным пологом тундру. Вода в озерах еще блестела, ловя последние лучи света. Встревоженно загоготали на озере гуси. «Песцы хитрые. Пришли охотиться, — я повторила слова Саварки. — Гуси линялые. Можно охотиться, бить палкой». Расскажу ребятам, Сергею!

На светлой полоске неба на линии горизонта я заметила фигурку человека.

— Ей-егей! — замахала руками. — Ей-егей!

— Эй, ей! — ветер принес мне в ответ далекий женский голос. — Ан-фи-са-а!

Голос показался мне знакомым, но не могла понять, кому он принадлежал. Быстро зашагала в темноту, шлепая по воде, цепляясь ногами за березки и камни. На бугре сидел Александр Савельевич. Тося Ермолова держала протез, перемотанный разными сортами проволоки. Геолог сосредоточенно орудовал плоскогубцами.

— Анфиса, ты почему встала? — строго спросила Сладкоежка. — Заболела, надо лежать. Александр Савельевич, полюбуйтесь на нее!

— Анфиса, в самом деле, почему ты встала? — спросил начальник партии, не прекращая работу.

— Опять сломали протез?

— Как видишь! Скажи, почему ты никого не слушаешься?

— Александр Савельевич, я поправилась. Честное слово. Саурейский взрывник пришел. Я его знаю: Коль-Колем зовут. Сидит, сушится около примусов. Хочу еще обрадовать: Володьку Свистунова в Тюмень на самолете отправили. Ногу ему спасут! Взрывник сказал. Правда, здорово?

— Очень рад за Владимира… Молодцы врачи… И без того хватает инвалидов войны… Взрывник пришел — тоже радость… Двинем теперь дело… Образцы Сергея отправим на сто десятый на анализ… Пускай шлифы приготовят… Рад я и за Сергея… Удача без труда не приходит!

— И я рада. А кто сегодня с Красновым коллектором? — спросила я с непонятным волнением. — Вера?

— Скандал получится! Лариса Чаплыгина пошла, — объяснила мне Сладкоежка. — У Сергея характер мягкий, согласился. А не следовало бы.

— А я думала, Сергей с Верой ушел, — ответила я Тосе Ермоловой и присела на корточки перед начальником партии. — Александр Савельевич, буду на вас жаловаться: нельзя вам далеко ходить. — Подняла протез. — Железа накрутили больше пуда. — Честное слово, пожалуюсь на вас. Себя не бережете.

— Подожди, ябеда, и без того моя Степанида в тревоге. Беспокоится. Отвезу шлифы на сто десятый, отдохну там. Да и протез отремонтирую как следует. Хочется до приезда в Москву все знать о горушке.

— Стала бы эта горушка Благодатью, — сказала я с улыбкой, вспомнив, как ветераны Добровольческого корпуса гордились в письме своим знаменитым Уралом.

— Пускай даже Высокой, — поддержала меня Сладкоежка. — Тоже неплохо.

— Горушка не подведет. — Александр Савельевич внимательно посмотрел на нас с Тосей. — Район перспективный… Образцы Сергея заставляют верить.

— Я пойду встречать Краснова! — сказала я нетерпеливо.

— Оставайся с нами, Анфиса! — улыбнулась Тося. — Мимо нас не пройдут. Я по тебе соскучилась.

— Правда, Анфиса, — поддержал Сладкоежку начальник партии. — Куда на ночь глядя потопаешь. Не пройдут они мимо нас.

— Торопыга, оставайся!

— Александр Савельевич, можно мне выучиться на взрывника? Вы сказали, что много зададите канав.

— В поле учиться трудно. Курсы есть специальные. Захочешь учиться, в Москве устрою тебя.

— Не забудьте о своем обещании…

Темнота стремительно шагала по тундре. Александр Савельевич торопился, скручивая проволоку. Мы с Тосей смотрели на его работу и молчали.

— Что-то вездеходчик задержался, — нарушил молчание начальник партии. — Боюсь я ленинградца одного отпускать. Все время ищет для себя приключений: вчера озеро вздумал переплывать. «Почему не объехал?» — спросил я его. «Машина плавает, хотел попробовать». Налетел на камень и застрял посередине озера. А на прошлой неделе в трещину залез, едва выбрался. Машину угробит и сам погибнет.

— Чудной он, — сказала Сладкоежка.

— Не знаете вы Мишу Маковеева, — заспорила я. — Хороший парень! Стихи любит. Сергей ему записывает.

— Он поэт? — спросил Александр Савельевич.

— Сам не пишет, но стихи любит читать.

В темноте раздался гул мотора и лязганье гусениц по камням. Ветер доносил звуки, повторяя их эхом в горах. Вездеход шел через тундру, натужно тарахтя, кроша стальными шпорами камни.

— Голод не тетка, — изрек громко Александр Савельевич и кивнул головой в темноту. — Не знает Маковеев, что Анфиса рыбы нажарила, а то бы прибавил газу.

Вездеходчик выскочил на прямую, слепя глазастыми фарами. Неожиданно остановился рядом с нами. Хлопнула дверка. Вывалился Маковеев и ошалело заорал:

— Сергей утонул! Александр Савельевич! Борис Ермаков за вами послал. Под снежник, должно быть, затащило Краснова!

— Где утонул? Как утонул! — закричал с болью в голосе начальник партии и запрыгал на одной ноге к вездеходу.

— Утонул! — Я заплакала, чувствуя, что теряю сознание. — Не верю, не верю!

Дальше все походило на страшный сон. Вездеход сорвался с места и полетел к Щучьей реке. Маковеев не выбирал дорогу, и мы подскакивали в стальной коробке кузова, как резиновые мячики.

Я сжимала в кармане голубой мешочек с запиской Сергея и боялась его потерять. Слезы лились по щекам и не приносили никакого облегчения. Я клялась Сергею, что через год снова вернусь к Камню, к его холодным и быстрым ручьям и рекам. Буду ходить по его маршрутам, искать медь. Я выбрала единственный путь и не сверну в сторону.

«Сергей, почему я тебя не увидела? Ты должен был, мне все сказать. Я в тебя верила, — шептала про себя, всхлипывая. — Я решила стать геологом. Знай!»

На Щучьей реке перекликались ребята. Вспыхивали и гасли дымные факелы. Тревожно выкрикивали имя геолога, и оно отзывалось в горах и ущельях.

— Сергей Краснов! Сергей! Сергей!

Издалека до меня долетел голос Александра Савельевича:

— Пятиозерное — богатое месторождение. Сергей Краснов его открыл!

Я не вслушивалась в слова начальника партии, потерянно вглядываясь в глухую черноту, вздрагивая от каждого громкого голоса перекликающихся парней, гремящей гальки и рева бешеной реки. Не хотела верить, что произошло несчастье и больше я никогда не увижу Сергея. Он должен жить, должен жить! Прикусила нижнюю губу, чтобы сдержать готовый вырваться страшный крик. Но боль не заглушила мое душевное страдание. Почему я оказалась так далеко от него в минуту несчастья?

— Нашел! — перекрывая все голоса, закричал в сумасшедшей радости срывающимся голосом Лешка Цыпленков. Голос его сразу набрал силу от сознания выполненного долга и загремел, как горный обвал: — Нашел! Нашел!..

Я выскочила из вездехода и побежала к реке, сбивая ноги об острые камни. Навстречу мне летел тяжелый стук камней, которые течение перекатывало в узком русле, лицо обдали водяные брызги.

Сергей лежал в мокрой одежде на камнях. В темноте серело лицо и руки. Цыпленков хлопотал около геолога, стараясь привести его в чувство. Я растолкала прибежавших раньше меня парней и девушек, упала на колени.

— Сергея вещевой мешок спас, — торопливо рассказывал Лешка Цыпленков каждому подбегавшему. Для меня он тоже повторил: — Сергея спас вещевой мешок. Иначе бы затащило под снежник.

Я схватила закоченевшие руки Сергея и оттирала их своими ладонями, плакала от счастья и тихо шептала, как в забытьи: «Всегда вместе, на всю жизнь! Всегда вместе, на всю жизнь!».

О ПИСАТЕЛЕ И ЕГО КНИГАХ

Творчество писателя Владимира Ивановича Степаненко характерно тем, что он строит сюжеты и раскрывает тему по личному опыту на живом деле, не гнушаясь черновой работой непосредственно на объекте своих исследований.

Чтобы написать очерк о трактористах целины Казахстана, он поехал туда и не один месяц проработал на тракторном прицепе. Затем его увлекла поэзия труда рудокопов Лебединского карьера, и он сел за штурвал тяжелого рудовоза. Потом ему захотелось рассказать читателям о нефтяниках далекого Уренгоя, и он едет туда, вживается в коллектив буровиков, много недель несет беспокойную вахту на буровой. Наконец, Владимиру Степаненко пришла идея изведать край, где ночуют зимние ветры и творится новая явь, и он отправляется на Полярный Урал, обретает опыт горного рабочего, коллектора. Там, среди мужественных людей, одержимых открытиями новых месторождений богатых руд, писатель собирает материал, участвуя в дальних переходах геологов, проверяет себя и свою готовность к решению интересной и сложной темы — темы становления молодого человека.

Эта тема не случайно возникла у Степаненко. К ней его привела сама жизнь, весь ход его творчества.

Вот несколько штрихов из его биографии.

Летчики 2-й воздушной армии хорошо помнят военного корреспондента газеты «Крылья Победы» В. Степаненко, который был до войны студентом первого курса Литературного института имени Горького. Он много летал на боевые задания воздушным стрелком над Курской дугой, над Белгородом и Харьковом. Глубокой ноябрьской ночью 1943 года ему довелось форсировать Днепр с Трухановского острова и участвовать в освобождении Киева. Летом 1944 года В. Степаненко с первыми отрядами танкистов переправляется через Вислу и принимает участие в жестоких боях за Сандомирский плацдарм. Весной 1945 года он передает корреспонденции из поверженного Берлина, затем из освобожденной Праги.

После Победы военный журналист В. Степаненко, отмеченный за свои ратные подвиги двумя орденами Отечественной войны второй степени и пятью медалями, возвращается в Литературный институт. Успешно защищает диплом, приступает к творческому осмыслению своего боевого опыта. Повести «Время сыновей», «Голубой дымок вигвама», «Долгая Старица», «На золотых песках», сборники рассказов для детей «Колькина тайна», «Комендант Черного озера», приносят ему признание читателей и критики.

Особое внимание, на мой взгляд, заслуживает его повесть «Компасу надо верить», посвященная воспитанию подростков. Книга полна размышлений юных героев о смысле жизни, о становлении человека, о переходе от ребячьих затей к серьезному пониманию жизни. Эта повесть о патриотизме.

Битву на Курской дуге, подвиг воинов, героический труд рабочих Курской магнитной аномалии показывает автор через главного героя книги Юрия Мурашкина, раскрывая перед читателями глубину прошлого и грандиозность настоящего.

Повесть написана в форме монолога главного героя, рассказывающего о своей жизни, время от времени в него вкрапливаются странички его дневника: то о недавно умершем от старых фронтовых ран отце, то о запуске нового спутника, то просто о рыбалке. Эти отступления помогли автору сделать повесть хроникальной и придать ей лирический настрой.

Правдивое изображение нашей действительности писателем, для которого всегда чуждо литературное украшательство, и правильность выбора главного героя определили удачу произведения.

Верный принципу утверждения правды жизни, он поднимается в своем творчестве на новую ступень в романе «Где ночует зимний ветер», с которой только что познакомился читатель.

Писатель удачно нашел сложную драматическую ситуацию для этого романа. Героиня произведения — московская школьница-десятиклассница Анфиса Аникушкина волею случая вынуждена была покинуть материнский дом и школу. Получив большую моральную травму из-за школьного товарища, она потеряла веру в себя, в свои возможности. Но наша социалистическая действительность не позволяет ей находиться в таком состоянии. Нашлись люди, которые приходят ей на помощь.

Что это за люди и как они вывели девушку на верный путь самовоспитания трудом, Владимир Степаненко раскрывает без прикрас, порой сурово, но достоверно и убедительно. Его героиня попадает гуда, «где ночует зимний ветер», и там, на Полярном Урале, она обретает веру в себя, находит свое место в жизни…

В этой книге повествование ведется от имени героини, что придает роману большое воспитательное значение.

Анфиса Аникушкина бесхитростно рассказывает о своей жизни, в то же время предупреждает своих сверстников не повторять ее ошибок, быть внимательными в выборе товарищей.

Ход событий не поражает особенно закрученным сюжетом. Но читатель с интересом знакомится с севером Тюменской области, Полярным Уралом, мужественными и отважными людьми — геологами, которых издавна называли первопроходцами. Он полюбит суровую и красивую природу.

Хочется верить, что поиск своего места в жизни и борьба за него Анфисы Аникушкиной станут примером для ее молодых современников. И неважно, где и кем ты работаешь. Стоишь ли у станка в заводском цехе или вывел первый раз свой трактор в поле. Важно, что для тебя начинается большая трудовая жизнь, ты становишься рабочим — создателем всех материальных ценностей, а твой труд, говоря словами В. Маяковского, вливается в труд республики.

Иван Падерин

Content

Где ночует зимний ветер

Глава 1 НА СЕВЕР

Глава 2 МЫ СТАРШЕ РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТЫ

Глава 3 ЗДРАВСТВУЙ, КАМЕНЬ!

Глава 4 ПИСЬМО В МОСКВУ

Глава 5 ГДЕ МОЕ СЧАСТЬЕ?

Глава 6 РАБОЧИЕ РУКАВИЦЫ, РАБОЧАЯ СПЕЦОВКА, РАБОЧИЕ САПОГИ

Глава 7 МЫ — СТАРОЖИЛЫ

Глава 8 БАБА-ЯГА

Глава 9 ЧЕЛОВЕК, ЧЕЛОВЕК

Глава 10 ПЕРВЫЕ МАРШРУТЫ

Глава 11 ОДИН ЗА ВСЕХ, ВСЕ ЗА ОДНОГО

Глава 12 СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ

Глава 13 СТО ШАГОВ ПО АЗИМУТУ

Глава 14 «СТИХИ О ПРЕКРАСНОЙ ДАМЕ»

Глава 15 ПАЛАТКА ВВ

Глава 16 «ИНТЕРЕСНАЯ У ТЕБЯ БУДЕТ ЖИЗНЬ!»

Глава 17 Я — РАБОЧАЯ

Глава 18 СЛОВО ВЕТЕРАНОВ УРАЛЬСКОГО ДОБРОВОЛЬЧЕСКОГО КОРПУСА

Глава 19 ПЯТИОЗЕРНОЕ

О ПИСАТЕЛЕ И ЕГО КНИГАХ