Елена Арсеньева

Ведьмин коготь

© Арсеньева Е., текст, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Чудь начудила да меря намерила

Гатей, дорог да столбов верстовых…

А. Блок

Страсти крут обрыв!

В. Маяковский

Пролог

…Женя даже шагов сзади не расслышала. Прошелестело что-то: так осенние листья, оторвавшись от веток, шуршат по асфальту под внезапным порывом ветра, – а потом ее сильно дернуло за плечо. Но это была не ветка, которая попыталась удержать покинувшую ее листву: это была чья-то рука.

Женю резко развернуло – и она невольно вскрикнула, увидев перед собой не лицо напавшего, а черный капюшон. В двух узких прорезях мерцали глаза. Черный плащ, скрывавший фигуру, черные перчатки, обтянувшие руки, одна из которых вцепилась в ее плечо, а вторая сжимала мощный тесак, какие ей приходилось видеть только на рынке в мясном отделе – в руках рубщиков мяса.

Женя, онемев, рванулась было, однако сзади еще кто-то стиснул ее, да так, что не шевельнуться.

– Что вы… что… – прохрипела она, чувствуя, как подгибаются ноги, однако тот, кто схватил ее сзади, не дал упасть и насмешливо пробормотал, дыша в ухо:

– Хочешь спросить, чего нам надо? Да ничего особенного. Ручки тебе шаловливые малость укоротим – и пойдешь восвояси.

– Что? – выдохнула она чуть слышно, потому что голос от ужаса съежился. – За что?!

– А больно резво ты ими шевелишь где надо и где не надо, – сообщил тот, кто ее держал. – Змеюшек разных ловишь…

– Каких змеюшек? – еле выговорила она, и в то же время уловила мрачный промельк в прорезях капюшона, словно слова подельника вызвали недовольство человека с тесаком.

«Неужели?!» – словно бы вскричал кто-то в ее голове – вскричал тонким, испуганным голосом, и Женю осенило догадкой, с чем могло быть связано это нападение и кто именно на нее напал, но сейчас радоваться своей догадливости было некогда, да и никакой радости в этом вообще не было – был только ужас.

Сзади ее подтолкнули к неподалеку стоявшей скамейке так сильно, что Женя упала на колени и какое-то мгновение тупо смотрела на облупленную краску, не то зеленую, не то синюю, в полутьме было не разобрать. Между дощечками застрял прутик, и Женю вдруг словно ударило жутчайшим воспоминанием об одной сцене из американского фильма «Тимон Афинский» по трагедии Шекспира… Фильм Женя смотрела давно, он выветрился из памяти, но эта сцена сейчас так и вспыхнула перед глазами: дочь Тимона изнасиловали и отрезали ей язык, чтобы она не могла назвать имена злодеев, а чтобы не могла их написать, ей по локоть отрубили руки, и в кровоточащие обрубки воткнули веточки… И Женя словно увидела, как этот прутик – вот этот, который сейчас трепещет перед ней! – втыкают в кровоточащий обрубок ее руки!

К горлу подкатила тошнота, она почувствовала, что сейчас потеряет сознание, но тогда уж точно станет легкой добычей для этих двух сумасшедших… О нет, они не были сумасшедшими, они хотели отомстить, отомстить ей за то, что она обнаружила эту проклятую змейку!

Каким-то совершенно невероятным усилием Женя удержала себя от обморока, и в голове немного прояснилось.

«Мама! – мысленно крикнула она. – Дед! Помогите!»

Всё существо ее словно рванулось в неизъяснимую даль и высь, пытаясь пробиться к этим двоим, которые всегда, даже в самые тяжелые моменты ее жизни, прикрывали ее и помогали ей, ободряли и спасали, однако зов ее, крик ее существа, всплеск ее страха, лишь исторгнувшись, сразу наткнулся на какую-то незримую преграду – и рассеялся в ночи.

Казалось, человек в черном капюшоне окружил ее непроницаемой стеной своей ненависти, через которую не могла пробиться любовь.

– Руки! – послышалось сдавленное рычание из-под капюшона, и Женя с новым припадком ужаса ощутила, что в этом голосе нет ничего человеческого. Это было звериное рычание, в самом деле! – Держи ее руки, карь!

Женя вырывалась что было сил, сползая со скамейки, и схватившему ее человеку невозможно было удерживать Женю и заставлять вытянуть руки, потому что этими руками она, извернувшись, что было сил била, щипала своего палача, хрипя от ненависти к нему сквозь стиснутые зубы.

А тот, в капюшоне, по-прежнему стоял неподвижно, и только свет фонаря, заслоняемого и вновь открываемого мятущейся под ветром вершиной дерева, проблескивал на зловещем лезвии и в щелках-прорезях.

Вдруг он хрипло гаркнул:

– Погоди-ка! На землю ее! Положи! Да держи крепче!

И шагнул к Жене, распахивая свое черное одеяние.

Его сообщник с такой силой швырнул Женю наземь, что у нее перехватило дыхание, и какое-то мгновение она могла только наблюдать, как человек, распахнув плащ, нависает над ней, и чувствуя, как он с силой пинает ее по щиколоткам, чтобы она развела ноги.

Он задумал… он хочет изнасиловать ее?! Неужели он понял, что Женя догадалась, кто напал на нее, хотя ни разу не видела его раньше? И задумал сделать свою месть еще более страшной?

Изнасиловав, он убьет ее, а потом, уже мертвой, отрубит руки?..

Нет!

«Да что же я молчу?!» – вдруг дошло до Жени, и она вскрикнула, взвыла, взвизгнула, но тотчас ее схватили за горло и стиснули так, что она забилась в новом припадке ужаса, задыхаясь и чувствуя, что сознание снова меркнет.

Внезапно что-то обожгло грудь, словно к ней прижали раскаленное клеймо, и эта боль заставила очнуться, вернула способность думать и действовать. Женя сообразила, что отрывать душащие ее руки от горла бессмысленно, и резко согнула колени, а потом с силой выпрямила ногу и нанесла удар по склонявшемуся над ней человеку. Она не промахнулась и более того – судя по мучительному воплю, угодила именно туда, куда метила.

Насильник отпрянул, его помощник замер испуганно, а Женя рванулась с неожиданной для себя самой силой, закричала еще громче, еще отчаянней… И сердце, ее безумно колотящееся сердце, казалось, пропустило один удар, когда она вдруг услышала громкий топот. Кто-то бежал по дорожке сквера!

– Помогите! – завопила Женя, однако тотчас онемела от боли, получив сильный удар под ребро.

А человек в капюшоне выпрямился и занес секач, рыкнув грозно:

– Скорей! Подними ее! На скамейку!

Его сообщник подхватил Женю и швырнул на жесткие доски. Секач взлетел в черных руках… В то же мгновение человек в капюшоне как бы сломался, завалился назад, секач тяжело рухнул наземь; плавно осел плащ. Мимо, громко топая, пролетела какая-то серая тень.

«Тень не может топать», – вяло подумала Женя, чувствуя, что руки, которые только что зверски стискивали ее, вдруг разжались… Она со странным чувством облегчения поникла на скамейку и прижалась щекой к дощечкам. Она знала, что сейчас потеряет сознание, и была счастлива, что весь ужас так или иначе закончится.

Москва – Сырьжакенже, прошлое

Кассирша уставилась подозрительно: не дороговат ли билет в СВ для невзрачной девицы самого затрапезного вида, с двумя тощими косичками, обвитыми вокруг прилизанной белобрысой головенки? Вот для только что отошедшего бритоголового парня эти деньги были бы как раз по карману, а эта чего пыжится?! Теперь в СВ ездят только новые русские!

Раиса и сама знала, что на новую русскую она не тянет, ну никак не тянет, поэтому пояснила виновато, кивнув на Ромку, который прикорнул на чемодане у стеночки:

– Хозяйка велела ребенка к бабушке в Ленинград отвезти.

– Говорят, его вот-вот в Санкт-Петербург переименуют, – кивнула кассирша, смягчившись, и подала Раисе билет: – Не прозевайте отправление, через сорок минут вам ехать, а поезд за полчаса подадут.

– Спасибо, да, конечно, – покивала Раиса, спрятала билет в сумку, повесила ее на плечо и, подхватив Ромку одной рукой, а другой – чемодан, пошла вниз по боковой лесенке – как бы в туалет.

Теперь, если за ней даже следили и услышали, куда она взяла билет, ее будут караулить у вагона: в женский туалет вряд ли потащатся. А может быть, никто и не следил… Но хозяйка знала, что делала, когда давала Раисе подробнейшие инструкции: как поступать, если что-то случится. Она чувствовала, она чувствовала, что беда рано или поздно придет, и Раису к этому дню готовила, однако беда не пришла, а нагрянула: случилось то, чего ждала хозяйка, все равно внезапно!

– Ох и доиграюсь я когда-нибудь! – смеялась она, бывало, садясь после очередного выступления в такси и целуя Ромку в черноволосую голову. Раиса помнила, как косились на нее водители – хозяйка никогда не спускалась в метро! – косились недоумевающе или со страхом. Побаивались, сами не зная чего, те, которые поумней, которые нутром чуяли нечто недоброе, исходящее от этой красивой изящной женщины со светлыми роскошными волосами и темными глазами. Откуда им было знать, что, придя домой, хозяйка снимет белокурый парик и темные контактные линзы и превратится совсем в другую женщину? Впрочем, даже если бы они заподозрили маскарад, какая для них-то была в хозяйке опасность? Вот если бы кто замыслил недоброе, она от него мокрого места не оставила бы! Но все обходилось, и Раиса поверила, что будет обходиться и впредь, что так и пойдет дальше жизнь: спокойно, удобно, размеренно, – однако хозяйка всегда была настороже, всегда ждала от судьбы какой-то пакости… ну вот и дождалась пули!

В ту минуту, оторопело уставившись на валявшееся на сцене черное платье, комок растрепанных белокурых волос и лакированные туфли – это было все, что осталось от хозяйки, а саму ее словно адским ветром унесло (ну а каким же еще?!), – Раиса краем глаза успела заметить седого человека, который стоял, вскинув руку. Человек держал пистолет, однако этого, казалось, никто не видел: зал словно оцепенел! Но Раиса не могла понять, были люди просто ошарашены случившимся или их кто-то оцепенел, подобно тому, как это умела делать хозяйка.

Впрочем, Раисе некогда было доискиваться до сути дела – она была слишком занята тем, чтобы удержать орущего и рвущегося из ее рук Ромку, но узкоглазое, скуластое, изможденное лицо стрелявшего и убившего хозяйку до сих пор стояло перед глазами! Она неотступно думала об этом человеке, пока добиралась до дому на такси, хватала заранее приготовленный чемодан с Ромкиными вещами и своим немудреным барахлишком, вытаскивала из холодильника какие-то продукты, которые могли понадобиться в дороге, доставала из тайника деньги – много там было денег! – запирала квартиру на ключ и подсовывала его под коврик, лежавший перед дверью, словно погибшая хозяйка все же могла вернуться сюда или сама Раиса вдруг вернется… К примеру, билетов не будет и придется уезжать завтра! Но при этом она не сомневалась, что больше никогда не переступит этого порога, что московская жизнь ее окончилась, а билеты – билеты, конечно, найдутся!

Хозяйки больше нет на свете, но силу ее покровительства Раиса по-прежнему ощущала…

Билеты и в самом деле нашлись. Немножко жалко было впустую потраченных деньжищ (Раиса еще не забыла, в какой жалкой бедности жила она, пока не попала в руки хозяйки!), но по сравнению с тем, что у нее осталось, это были копейки, а след обязательно нужно было замести.

В туалете Раиса переоделась в одно из платьев хозяйки (совсем простенькое, но рядом с тем, которое Раиса с себя сняла, выглядевшее роскошно), повязала волосы нарядным шарфиком, потом вместо своих удобных бареточек надела туфли на каблучках да еще и с бантиками – и поднялась в зал ожидания в ту минуту, когда вся толпа пассажиров валом повалила на платформы: подали на посадку ленинградский скорый, а одновременно с ним уходило несколько электричек, поэтому Раиса не сомневалась, что в этой толчее их с Ромкой невозможно будет разглядеть.

Хозяйка все рассчитала правильно!

По стеночке, по стеночке добралась Раиса до больших вокзальных дверей, метнулась в подземный переход и понеслась со всех ног под площадью на Казанский вокзал. Через четверть часа уходил поезд на Саранск, вот на него-то Раисе и надо было попасть – попасть обязательно!

Она влетела в вагон – тоже СВ, тоже безумные деньги, но эти хоть не псу под хвост были выброшены! – за пять минут до отхода поезда и сунула проводнице билеты до Арзамаса. Конечно, той случалось видеть в своем вагоне публику и почище, и побогаче, но ей Раиса скормила ту же байку про бабушку, которой она должна была отвезти внучонка, – и проводница взглянула приветливей, посулила принести чайку сразу, как только соберет билеты, сообщила, что туалеты в СВ открываются сразу, а не как в других вагонах: только когда минуют санитарную зону, – и показала Раисе ее купе.

Места были 13 и 14, чему Раиса совершенно не удивилась. Ну на каком еще месте они с Ромкой могли спасаться от неминуемой смерти? Только дьяволово число могло их оградить!

Постели оказались уже приготовлены. Раиса с облегчением уложила Ромку, решив не будить его даже в туалет и тем более – чай пить. Пусть выспится. В Арзамас они приедут ни свет ни заря, потом еще невесть как добираться до Сырьжакенже. Хорошо, если бы в том направлении ходил автобус! С попутками Раиса боялась связываться: вдруг шофер поймет, что у нее есть деньги? Тут уж всякое может случиться! Времена нынче, в девяностые-то годы, пошли дикие, беззаконные, и если лихие люди не стесняются тормозить на трассах груженые фуры и грабить товар подчистую и даже расстреливать пассажиров иномарок, а машины угонять в неизвестном направлении, то какой-нибудь шоферюга вполне может решить поживиться имуществом беззащитной пассажирки, у которой нет никакой защиты, кроме перепуганного мальца.

То, что этот малец как раз и мог послужить, в случае чего, немалой защитой, было, конечно, никому, кроме Раисы, неведомо, однако она совсем не хотела, чтобы ее прибытие в Сырьжакенже сопровождалось всякими ужасами. Рано или поздно слух о Ромке все равно пойдет – но пока еще рано, в самом деле рано!

Ей опять повезло. Автобус на Дивеево, которым можно было добраться почти до Сырьжакенже («На развилке они сворачивать будут, а ты сойдешь, троечку километров просёлкой прошагаешь – и на месте», – пояснила вокзальная кассирша), отправлялся через час после прибытия поезда, и Раиса успела и Ромку накормить, и сама поесть, а потом, опять же в туалете, облачилась в свое вчерашнее барахлишко, понимая, что там, куда она едет, незачем щеголять городским нарядом. Она чувствовала, что вряд ли еще хоть раз наденет эти вещи там, в Сырьжакенже, а может, и вообще никогда больше не наденет, но не жалела об этом. С тех пор как она встретилась с хозяйкой, жизнь стала на диво незамысловатой: слушайся приказов, смотри вперед – и не оглядывайся. Одно всерьез заботило Раису: что, если бабка Абрамец давно умерла? Куда им с Ромкой тогда податься? Надежда была, что хозяйка и тут не ошибется…

Так и вышло. Старуха оказалась жива.

Деревня Сырьжакенже была хоть и невелика: не более полусотни дворов, – зато дома, стоявшие по обе стороны единственной улицы и уходящие огородами которые к реке, которые к лесу, смотрелись на зависть крепко, осанисто и даже богато. Однако, когда Раиса вошла в Сырьжакенже (от развилки и впрямь вела удобная проселочная дорога, по которой отдохнувший Ромка охотно топал сам, изредка принимаясь верещать при виде цветка, гриба или птицы, с испуганным криком шарахнувшейся в чащобу) и спросила про бабку Абрамец, ей указали на самый что ни на есть неказистый домок, укрывшийся в лесочке, подступившем к деревне.

Раиса осторожно протиснулась в косо висевшую на одной петле, а потому незапертую калитку и засеменила тропкой, ведущей к крыльцу. Позади крался Ромка, громко сопя: он всегда сопел, когда ему было страсть как любопытно!

Раиса обратила внимание, что все грядки заросли сорняками: морковную или свекольную ботву можно было разглядеть с превеликим трудом. Неужто бабка Амбрамец настолько стара, что уже ничего делать не может? Раиса вспомнила, что говорила о ней хозяйка – и вдруг ужаснулась. Почему она раньше об этом не задумывалась?! Если мать хозяйки была с 1910 года, ей нынче исполнилось бы 81. Сколько же бабке?! Под сто или даже за сто? Или ровно сотня?

Еще повезло застать ее в живых! Хотя в чем везение? Помрет со дня на день, и что тогда? Им с Ромкой вековать в этой кособочине, пока крыша не завалится и их не завалит?!

– А ты погоди горевать, – раздался за спиной тихий голос, в котором звучала насмешка. – Авось обживемся да и, глядишь, наживемся. Этот Люсьенкин сынок, Люськин внучок, что ль, а мой, стало быть, правнучек? Ну и как его зовут?

Раиса, оторопело приоткрыв рот, не в силах слова молвить, смотрела на низенькую старушонку, одетую во что-то зелено-коричневое. На груди болтался какой-то странный черный камень, формой похожий на коготь, подвешенный на грубой веревке.

В руках у нее был пучок свежесорванной, еще в земле, моркови. Наверное, Раиса среди ботвы просто не разглядела бабку – в этом ее тусклом платье.

Ну и ну! Вот это старуха! Хоть и похожа статью на жабу, а лицо при этом гладкое, румяное, почти без морщин, словно бы надутое изнутри свежим розовым воздухом. Вот и хозяйка выглядела удивительно молодо, несмотря на свои пятьдесят. Впрочем, хозяйка была ведьма… А разве эта бабка не ведьма?! Хозяйка кое-что рассказывала Раисе о своей родне как со стороны отца, так и со стороны матери. Отец родился в семье лопарских, по-нынешнему – финских колдунов. А мать наполовину мордовка! Эрзянка! Родом из этой вот деревни – Сырьжакенже. Мордва даже говорит на языке, похожем на финский[1]. Так хозяйка рассказывала и уверяла, что этим родство не ограничивается. Все они тут, в этом глухом краю, ведьмачат почем зря!

Тут у Раисы мурашки по спине побежали: вдруг старуха поймет, о чем она думает?! Однако бабка Абрамец на нее не обращала внимания – пристально смотрела на Ромку. А мальчик таращился на нее. Водянистые голубые глаза старухи так и впились в его глаза – яркие, черные. Однако непохоже было, что Ромка испугался: глядел спокойно, внимательно, хотя и без улыбки.

– Пашкой зовут? – отрывисто спросила старуха, и Раиса заметила, что у нее во рту торчит всего один зуб: черный да гнилой, – однако бабка Абрамец не шамкала, не шепелявила – говорила на диво ясно и четко.

– Нет, я Ромка, – ответил мальчик.

Старуха метнула на Раису вопросительный взгляд, и та кивнула. В самом деле – Ромкой хозяйкиного сына звали для людей, а подлинное, по метрике, имя его было Павел: в честь его деда, отца Люсьены Абрамец, которого она боготворила.

– Значит, Люсьена Павловна вам все же писала? – спросила Раиса и с облегчением вздохнула, когда старуха кивнула. Впрочем, при этом водянистые глаза ее столь хитро прищурились, что Раиса вполне могла бы подумать, будто бабка ее просто успокаивает, а о рождении правнука знает… ну, просто потому, что знает.

Между тем старуха провела грязной скрюченной лапкой с обломанными ногтями по одной из морковок и протянула ее Ромке. Раиса подалась было вперед – сказать, что нельзя ребенку такую грязь в рот брать! – но осеклась: оранжевая каротель[2] была совершенно чистая, как будто ее только что вымыли да еще и поскоблили ножичком. Ромка радостно захрустел ею, а старуха вдруг сказала каким-то особенно тихим голосом:

– Малой, ну-ка поворотись да стань рачком.

Ромка медленно, как во сне, повернулся и опустился на колени, потом облокотился, не переставая грызть морковку. У Раисы сердце подскочило!

Бабка Абрамец аккуратно положила пук моркови на грядку и рывком спустила с внука штанишки и трусы.

Раиса зажмурилась. Она это видела каждый день, когда мыла Ромку, она привыкла, но почему-то сейчас зрелище чуть заметного хвостика на копчике мальчишки поразило ее даже сильнее, чем когда она увидела его в самый первый раз.

– Эрь-эрь[3]… – довольно пробубнила бабка. – Теперь вижу, что наш подлинно. Слыхала небось, что младенец, в третьем поколении незаконнорожденный, рождается с хвостом? Само собой, если в нем наша кровушка есть. Шумбратадо, дугай… дугайнуцька![4]

Она ловко натянула мальчику штанишки, а потом поставила его на ноги, развернула к себе и прижала к своему толстому животу, прикрытому сто лет не стиранным фартуком. Впрочем, Ромка, обычно брезгливый и неподатливый, охотно прижался к ней и ничего не имел против, когда корявая и грязная старушечья лапка принялась перебирать ему волосы. При этом он по-прежнему жевал морковь, и губы его стали оранжевыми от сладкого сока.

Раздалось заполошное квохтанье, и из-за угла выбежали две облезлые курицы.

– Ой, кто курам перья общипал? – удивился Ромка.

– Видать, кудазор, ну, домовой по-русски сказать, их невзлюбил, вот и повыдрал перья, – объяснила бабка Абрамец. – Или еще какого другого прогневили. Надо старый карь, лапоть, значит, на курятник повесить, чтобы не лазила сила нечистая, куда не надо.

– У тебя тут сила нечистая водится? – не то испуганно, не то восхищенно огляделся Ромка.

– Да живут какие-то другие в подполе, – небрежно сообщила старуха. – Ты смотри туда не суйся, покуда я не помру, а то худо будет. Понял ли?

– Понял, – серьезно кивнул Ромка. – А когда помрешь – можно будет на них поглядеть?

– Поглядишь, коли не заробеешь, – кивнула бабка Абрамец. – А не заробеешь – быть тебе чертогоном!

– Слышишь, Рая? – радостно вскричал Ромка. – Я буду чертогоном!

Раиса с трудом сдержала зубовный стук.

– А что это у тебя болтается? – Ромка бесцеремонно схватился за странный камень, болтающийся у старухи на шее.

– Сырьжакенже, – хитро прищурилась она. – От отца мне достался. Абрамец его звали, а по прозвищу Верьгиз. Он камень от одной ведьмы получил. Помру – твой будет. Береги его как зеницу ока. В нем вся сила нашего рода.

– А что такое Сырьжакенже? – не унимался Ромка.

– Ведьмин коготь, – шепнула бабка Абрамец.

Теперь Раису затрясло так, что ступеньки покосившегося крылечка ходуном заходили под ее ногами.

– Да будет уже колотиться-то, – мягко проговорила бабка Абрамец. – Теперь ты Пашке вместо матери будешь, а мне, выходит, и за дочку, и за внучку. Ну а с волками, сама знаешь, жить – по-волчьи выть. Привыкай выть по-моему – не пожалеешь! А что хоромы мои на первый взгляд тебе неказисты показались, так попривыкнешь. А нет, по деревне пройдемся – какая изба тебе по нраву придется, та, значит, твоя будет.

– Как это? – изумилась Раиса. – Купить, что ли, смогу?

– Неужто не сможешь? – ухмыльнулась бабка Абрамец. – Неужто ярмак нет?

– Деньги-то у меня есть, – пробормотала Раиса, удивляясь, как легко поняла незнакомое слово. Впрочем, догадаться, о чем спрашивает старуха, было не так трудно. – Но вдруг они не захотят мне дом продать?

– Да что ж, им жить надоело, что ли? – растянула старуха в улыбке губы, снова обнажив голые челюсти, а потом, небрежно проведя рукой по другой морковке и таким образом «очистив» ее, смачно куснула и захрустела так, словно рот ее был полон отличных здоровых и молодых зубов.

Хабаровск – Нижний Новгород, прошлое

Хабаровск, родной, любимый! Вовек тебя не забыть! Детский сад на Дзержинке с его беседками и верандами, песочницами, горками и таким неодолимо высоким зеленым забором, который отделял его от улицы и соседних домов; школа номер 57 на улице Запарина с высоким крыльцом, увенчанным двумя большущими шарами, на которых очень удобно было сидеть, с волшебно цветущим по весне яблоневым садом; уличные колонки, из которых так вкусно было пить ледяную воду, прильнув к чугунному носику и что было сил давя на неподатливый рычаг; ларьки с мороженым на улице Серышева и кружевной деревянный павильончик, пристроенный к универмагу на улице Карла Маркса, где продавалось самое вкусное, самое любимое, сливочное с изюмом, в хрустящих вафлях… Потом напротив, через дорогу, открыли «Снежинку», в которую всегда тянулась веселая школьная и студенческая череда, но шли туда, конечно, только ради того, чтобы посидеть в настоящем кафе, ведь в Хабаровске мороженого было много, не то что во Владивостоке, где в «Льдинку», открытую в подражание «Снежинке», чуть ли не с ночи надо было очередь занимать, а ларьков и вовсе не имелось! Но все равно, в кособоком, с узкими крутыми улочками, Владике, как называли город дальневосточники, было так много чудесного, а главное – зеленое, тугое море, подступавшее к самому городу… иногда волны белели от множества прозрачных ленивых медуз, которых наносило штормом к берегу. Самым чистым, поистине изумрудным море было в бухте Шаморе, и снять на лето один из тамошних дощатых, жутко неудобных домишек, где спали на сенниках, а готовили на электроплитке рядом с домиком (преимущественно варили умопомрачительно вкусный борщ с тушенкой), считалось великим счастьем, потому что море, море, море неумолчно било днем и ночью волнами в берег, сияло то солнечными, то лунными, то звездными искрами…

Ну и что, что во Владике было море! Зато в Хабаре – в Хабаровске, значит, – был Амур! Мощный, свинцово-серый зверь ярился под утесом или плавно крался вдоль левого берега, где тальники мыли ветви и листья в его волнах… разбегался множеством извилистых проток, в которых воды были черно-зеркальны от листвы, годами, десятилетиями, ложившейся на дно… а на отмелях посреди реки маленькие рыбки нагло хватали беззубыми ротишками купальщиков за ноги.

Хабаровск, Хабаровск! Пионерские лагеря на Воронеже и на Бычихе, Хехцир с синими сопками – этот синий, особенный, хрустально-чистый цвет видят только те, кто родился на Дальнем Востоке… А закаты над Амуром?! Нет слов, чтобы их описать, – можно только за сердце хвататься, стоя на утесе или на высоких воронежских берегах! Незабываемый город, в который, кажется, всегда можно вернуться, и тянет туда неодолимо, однако жизнь уже переменилась так, что обратной дороги нет, остались только краткие визиты в неузнаваемо меняющийся город – чужой, хоть и по-прежнему родной и любимый!

Выйдя на пенсию, Александр Александрович Морозов купил дачку на Хехцире, близ сопок Двух Братьев, и его любимая внучка часто там бывала. Странный Женькин дед Саша не больно-то на участке горбатился – впрочем, у него все и так хорошо росло, от войлочной вишни и облепихи до винограда и малины, которую собирали еще и в первые заморозки, от обычной картошки до арбузов и дынь, помидоры, «хабаровский розовый» и «бычье сердце», морозные на изломе, вызревали такой величины, что хоть на выставку каждый год носи! Дед Саша в основном по тайге шастал – просто так, любуясь лиловым огнем багульника в мае, белой сиренью в июле, россыпью синих ирисов, диких белых пионов и оранжевых саранок, а потом – буйством осенних красок в затаившейся перед зимними морозами тайге. И Женя ходила рядом молча, смотрела, смотрела, словно уже тогда чувствовала, что настанет день, когда она всего этого лишится – так пусть же сохранится в памяти.

Ничего она на самом деле не чувствовала!

Неподалеку от их дачи было одно место… Раньше там рос ельник, резко выделяясь темной зеленью на фоне прочей таежной листвы. По берегам ручья, рассекавшего ельник надвое, вздымалась сплошная травяная непролазь, а белокрыльник, любитель сырости и тени, вымахивал здесь под метр, и каждый его лист напоминал немаленькое весло. Чудесные букеты собирала в этих местах Женя!

И вот однажды осенью ельник вырубили, да подчистую. У Женьки глаза были на мокром месте, когда она смотрела на сиротливо торчащие пеньки! Дед хоть и трунил, перефразируя Некрасова: «Плакала Женя, как лес вырубали!» – однако тоже откровенно взгрустнул. Но пришли на то же место год спустя – и глазам не поверили: вырубка заросла разнотравьем, но над всем властвовал кипрей, иван-чай, и какая же это была красота – темно-розовое, с малиновым отливом, цветущее царство! Стебли кипрея стояли один к одному, один в один стояли, словно на месте одного вырубленного леска поднялся другой. И пчелы, чудилось, со всей тайги туда собрались, такой непрерывный гул раздавался над просекой!

Дед Саша смотрел, смотрел на этот малиновый, ясный, радостный свет и вдруг сказал:

– Вот так и жизнь. Все врачует, все заживляет, и хоть не веришь, что еще улыбнешься и вздохнешь счастливо, а вот же… и вздыхаешь, и улыбаешься, и благодаришь судьбу за это!

Женя уже тогда знала историю своей семьи и понимала, что видит дед там, за розовым цветением кипрея, какие раны своего сердца врачует этим зрелищем. Оттуда, из неизмеримого далека, смотрели на него мать и отец, а рядом с ними стояла его любимая сестра, именем которой была названа Женя…

Она вспомнила этот эпизод, уезжая десять лет назад из родного города. В сердце осталась безжалостно вырубленная разлукой просека, и с тех пор она каждый день ждала, когда же новая жизнь расцветится счастливым малиновым сиянием, и заживет рана в душе, и утихнет тоска, но нет – не цвел кипрей, не забывалось покинутое, и теперь только гордость, непомерная гордость не давала Жене открыто признать, что дед Саша был прав в своем безжалостном приговоре: «Это не твой человек. Ты делаешь ошибку. Остановись! У твоего мужа должна быть другая фамилия!»

Он назвал эту фамилию и пояснил, почему ей следует быть именно такой, но обиженная до ужаса Женя тогда ожесточенно подумала, что вот и у деда Саши начался старческий маразм. Какое отношение к ней имеют какие-то полузабытые предания ее семьи, о которых даже дед знал смутно, говорил с запинками и, кажется, сам не слишком верил в то, что говорил!

Женя тогда решила, что дед все это выдумал, только бы остановить любимую внучку, но разве могла она остановиться, ошалело влюбившись в блестящего журналиста Михаила Назарова, спецкора знаменитой своей либеральной скандальностью «Новой прессы»?! Он нагрянул в Хабаровск за каким-то горячим материалом, в процессе его собирания до полного умопомрачения очаровался Женькой Всеславской, ну и ее очаровал до такого же состояния!

Положение отягчалось тем, что Александр Александрович Морозов либеральную прессу на дух не переносил и даже знакомиться с Михаилом согласился не сразу, да и потом, при встрече, держался до того неприветливо, что Женя обиделась. Как же так – дед всегда говорил, что она свет его очей и счастье его жизни, а норовит стать поперек ее собственному счастью! Маме с папой Михаил тоже не пришелся по душе, но с ними удалось сладить легче: они на старости лет – а им ведь уже было за сорок! – вдруг взяли да и родили Женьке брата, которого, само собой, назвали Сашей, в честь деда, и этот чудный карапуз помог им спокойно отпустить старшую дочь в новую неведомую жизнь.

– Ты только имей в виду, – сказала мама, – Москва в самом деле бьет с носка и слезам не верит, так что если тебе там станет худо, возвращайся.

– А ты как думаешь, я вернусь? – спросила Женя, затаив дыхание.

Мама у нее была женщина очень непростая… Отец называл ее с ласковой насмешкой «вещая жёнка», но в этих словах ласки было больше, чем насмешки, и Женя, которой мама иногда, скупо и неохотно, рассказывала о делах давно минувших дней, преданиях старины глубокой, которые касались ее, и деда Саши с его сестрой, и легендарного Грозы[5], могла только сожалеть о том, что таинственные, особенные, даже сверхъестественные способности ее предков на ней, конечно, не просто отдохнули, но отлично выспались, ибо ни дара предвиденья, ни ясновиденья или яснослышанья, ни целительства у нее не было совершенно. Именно поэтому Женя после школы не пошла на юрфак, чего хотела мама, не стала поступать в мединститут или хотя бы на химбиофак, о чем мечтали дед и отец, а подала документы на филфак пединститута.

Что характерно, ни словом никто из родни не упрекнул: наверное, потому, что именно на этом же самом филфаке училась та, другая Женя, любимая сестра деда, ставшая потом известной дальневосточной журналисткой. На сером здании – угол улиц Серышева и Джамбула, – где находилась редакция газеты «Тихоокеанская звезда», висела мемориальная доска с надписью: «Здесь в 1957 г., а также с 1960 по 1985 г. работала Евгения Васильевна Васильева-Скобликова (1939–1985)».

Наверное, родные надеялись, что Женя-младшая тоже сделается звездой дальневосточной журналистики, а то и, чем черт не шутит, даже отечественной, но вот беда: к журналистике ее совершенно не тянуло, хотя она довольно успешно пописывала что-то для Хабаровской студии телевидения и даже провела там несколько детских передач. Но на самом деле Жене это было неинтересно – так же, впрочем, как и преподавание русского языка и литературы в средней школе, хотя на практиках ее хвалили самые суровые методисты, а ученики вообще обожали. Но вот уже позади госэкзамены, и за отличную учебу получено право свободного распределения, то есть Женя может сама выбирать себе место работы, а она по-прежнему не знает, чего хочет… Тут-то и занесло в Хабаровск «акулу пера» Михаила Назарова! Последовал бурный роман, скоропалительная свадьба – и вот уже под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги, и прощально блеснул в рассветных лучах Амур, а потом все затянула пелена облаков, изредка виднеются пятна лесов и вьются нитки рек в просветах – и наконец Шереметьево-1, привет, столица!

– Ну вот, счастье мое, – шепнул ей Михаил, когда они сошли с трапа. – Увидишь, как мы заживем в Москве! Ты принесешь мне удачу!

Это было в начале 2008 года.

Через три месяца он назвал Женю «горе мое», сообщил, что она принесла ему «сплошные несчастья» и не подал на развод только потому, что Женя поклялась покончить с собой, если Михаил ее бросит. Наверное, она так и поступила бы, потому что все еще до одури любила этого бородатого и хамоватого, веселого и бойкого журналюгу, но Михаил спохватился и передумал разводиться. Вот только самоубийства этой ненормальной ему не хватало! Именно тогда он «разводился» со всей столичной журналистикой. Один скандальный материальчик, которые так любила «Новая пресса», оказался чрезмерно скандальным. Михаил «наехал» на ветерана Великой Отечественной войны, который посмел оскорбить тогдашнего московского мэра, назвав его жуликом и вором. Мэр сначала взбеленился, спустил на ветерана зело борзую и всегда готовую к бою «Новую прессу». Гордый особым доверием спецкор Назаров в своих обличительных статьях ударил не только по ветерану, но и выразился в том смысле, что в те годы (военные) только ленивым медали и ордена не давали, и надо еще проверить, в самом ли деле сей ветеран в атаки хаживал или на продуктовом складе, выражаясь языком классического фильма, подъедался. Поднял Михаил также модную среди «новопрессовцев» тему о том, что Ленинград лучше было бы сдать – тогда и блокады не было бы, и народ с голоду не умирал бы… И все это было написано блестящим, ироничным, остроумным слогом, которым славился Назаров! Статья, однако, попалась на глаза Президенту, который за недобрые слова в адрес ветеранов Великой Отечественной войны, а тем более – издевки над блокадой готов был порвать глотку кому угодно. Мэр, едва заслышав раскаты грома, донесшегося из Кремля, отозвал своих борзописцев. Редактор «Новой прессы» попятился с той же ретивостью, с какой недавно бросился в атаку, однако было уже поздно. Президент недвусмысленно пожелал эту… дурно пахнущую, скажем так, тварь… скажем так, более не видеть и не слышать. Никогда. Назарова пришлось швырнуть на съедение разъяренному Президенту. Покаявшийся мэр публично на всех телеканалах обличал и Назарова, и всю «Новую прессу». Само собой, газетенка кормилась с заокеанского стола, само собой, Назаров готов был изобразить мученика, которого кровавая гэбня пытается лишить с таким трудом завоеванной свободы слова, однако ссориться с рассерженным Президентом не пожелал даже такой отъявленный цепной американский пес, как главный редактор «Новой прессы». Мэр за своих не заступился – под ним уже горела земля, и полыхнула-таки синим пламенем через пару лет «за утрату доверия Президента»… И Назарову предоставили выбор: или работать дворником в Москве (ну а что, вообще, такого, даже некий Зощенко в свое время в аналогичной ситуации сапожником подрабатывал!), или отрясти со своих стоп столичный прах и временно скрыться куда-нибудь в провинцию – да в тот же Нижний Новгород, в его, Назарова, к слову сказать, родной город.

А что? Тоже столица, хоть и третья!

Сырьжакенже, прошлое

– А Люську мне Водява бросила, – сказала бабка Абрамец.

– А это еще кто? – удивилась Раиса. – И почему – бросила?

Они сидели на крыльце, перебирая снопы травы. Здесь были крапива, подорожник, лопух, валериана, мать-и-мачеха, толокнянка. Но среди этого изобилия Раиса с полной уверенностью могла отыскать только крапиву, поэтому старуха доверила ей возиться именно с крапивой. Ее надлежало связать в веники и отнести в сарай, упрятав под сено, чтобы не померзла. Дабы не обжечь руки, Раисе были выданы матерчатые перчатки и передник.

– Это зачем? – осторожно спросила Раиса, которая знала только, что отваром крапивы волосы хорошо полоскать. – Ну, веники вязать – зачем?

– А вениками из пиципалакса порчу выметают, – сообщила бабка Абрамец. – Знаешь, сколько народу за ними ко мне бегает?!

Пиципалакс – так эрзяне называли крапиву. Раиса долго учила это слово. И сейчас, слушая бабку Абрамец, она мысленно повторяла: «Крапива – пиципалакс, лопух – кирмалав, подорожник – цирейлопа, мать-и-мачеха – одажа…» Других названий она пока не могла запомнить, поэтому всё называла просто тикше – трава.

Эрзяне, главное дело! Раньше все были просто мордва да мордва, а оказалось, они какие-то мокша и эрзя. Все на одно лицо, от одного корня, а как за свою разницу цепляются, это просто смех! Не дай Бог, говоря с эрзянином, слово по-мокшански брякнуть – губы-то кривить начнут, глаза-то свои узкие еще пуще сузят! Вот и бабка Абрамец: стоит Раисе крапиву назвать пиДипалакс, по-мокшански, а не пиЦипалакс, по-эрзянски, траву – тише, а не тиКше, – так изворчится вся! Ну, Раиса и старается…

– А сами люди что, заранее не могут себе веников навязать? – спросила она заискивающе.

– Так откуда им знать, настигнет их порча или нет? – развела руками старуха, выронив несколько листков цирейлопы, то есть подорожника: умываться их отваром, как только что узнала Раиса, чрезвычайно полезно при сглазе. – Я ведь и сама еще не знаю…

Она умолкла, ощерив беззубый рот, но Раиса и сама догадалась, что бабка Абрамец хотела сказать: «Я ведь и сама еще не знаю, на кого порчу наведу!»

Раиса невольно передернула плечами: зябко вдруг стало…

– Эрь-эрь, – ухмыльнулась старуха, – зикамс а мезде! Покуда за Ромкой ходишь, никакой беды с тобой не приключится. Ты мне помогай, помогай, учись – авось пригодится, когда я помру. Только вот что загодя тебе скажу: как услышишь из подпола «Калт-култ!», готовься, приглядывай за мной. Лягу на лавку – значит, час мой наступил. Ты надень на меня носки – только, смотри, шерстяные, черные, которые я тебе дала, когда вы с Ромкой сюда при-шли, помнишь? Ты спросила зачем, а я ответила, что потом объясню. Вот объясняю. Слушай дальше. Людей никого не зови, печную затворку открой, дверь входную – тоже открой. Потом залезь с Ромкой в печь, в уступ. Тихо там сидите! А уж после, когда вихрь уляжется, людей позови и меня схороните. Но пока в печке сидеть будешь, на Ромку поглядывай. Со страху заплачет – успокой. А захочет вылезти и ко мне подойти – пусти его.

– Так ведь страшно… – с трудом удерживая зубовную дрожь, пробормотала Раиса.

– Не пустишь – еще больше испугаешься! – посулила бабка Абрамец и снова принялась перебирать траву, близко поднося то стебель, то корень, то листок поближе к глазам, всматриваясь в них, принюхиваясь и лукаво косясь на Раису.

Может, она пошутила? Да навряд ли…

Раиса встала, взяла несколько готовых крапивных веников и, с трудом передвигая дрожащие ноги, пошла в сарай – якобы спрятать веники под сено. На самом деле ей хотелось побыть одной.

Много странного, непонятного и откровенно страшного пришлось ей повидать с тех пор, как ее, осиротевшую семнадцатилетнюю девчонку Раю Ходакову, устроившуюся посудницей в хабаровскую психушку, изнасиловали в кухонной подсобке два пациента. Это было настолько унизительно и гнусно, что жить после этого казалось невозможным. Когда насильники ушли, Рая, едва найдя силы шевельнуться, доползла до кухонного стола, нашарила ножик и шарахнула себе по горлу. Она истекла бы кровью и умерла, да только докторша Людмила Павловна Абрамова взяла и заглянула в подсобку в эту самую минуту. Отродясь ее на кухне не видели, а тут поди ж ты…

Рая, впрочем, к той минуте потеряла сознание и очнулась нескоро – уже на больничной койке, не чувствуя никакой боли в перевязанном горле, – а над собой увидела два озабоченных лица: самой Людмилы Павловны и сестры-хозяйки Алевтины Федоровны Чернышовой.

Попыталась что-то сказать, но Людмила Павловна приложила ладонь к ее губам:

– Не говори пока ничего, просто слушай. Не волнуйся ни о чем, я о тебе позабочусь. Тут из милиции приходили…

Рая с ужасом на нее посмотрела: стоило только представить, что надо будет чужим, посторонним людям рассказывать о том, как возились на ней, слюнявили и поганили ее два гнусных психа и как она потом попыталась покончить с собой… да, не зря матушка-покойница называла неумехой, у которой руки не туда вставлены, если даже этого сделать Рая не смогла!

– Да не к тебе они приходили, – улыбнулась Людмила Павловна. – О тебе никто не знает, кроме нас с Алевтиной Федоровной. А приходили они потому, что Попов и Капитонов подрались да с лестницы свалились. И вот же как не повезло им: оба шеи сломали да померли.

– Не померли, а подохли, – чуть слышно просипела Рая, потому что Попов и Капитонов – это были те самые подонки, которые ее изнасиловали.

– Подохли, подохли, – весело блестя глазами, согласилась Людмила Павловна, и Рая, неизвестно почему, поняла, что здесь не обошлось без Людмилы Павловны.

Вот подумала так – и тотчас поверила в это, потому что в Людмиле Павловне всегда была некая особенная таинственность, опасная, но при этом чарующая, причем по больнице ходили смутные слушки о том, что она с некоторыми пациентами проделывает какие-то опыты… может людей заставить сделать то, что она им приказывает… а что, если она и этим двум сволочам приказала с лестницы кинуться? Захотела за Раю заступиться – и приказала! И за это заступничество, Рая знала, она будет Людмиле Павловне благодарна по гроб жизни! Вот только как жалкая судомойка сможет отблагодарить доктора Абрамову?

К ее изумлению, случай вскоре представился, да какой случай! Людмила Павловна открыла Рае свою тайну: она была беременна, и совсем скоро предстояло ей рожать. Однако Людмила Павловна по какой-то причине ни за что не хотела, чтобы окружающие об этом знали. Она опасалась чего-то – и для себя, и для ребенка. И предложила Раисе стать няней для будущего дитяти, помогать Людмиле Павловне скрывать его существование от всех остальных. Содействовать им должна была Алевтина Федоровна. Она помогла обеспечить Людмиле Павловне тайные роды, а потом выкрала у своей племянницы Эльки Чернышовой документы и зарегистрировала Эльку как мать младенца (его назвали Романом), однако фамилию ему записала не Чернышов – а Роман Павлович Верьгиз. При этом в графе «Отец» стоял прочерк, однако на сей счет у Раи имелись некие подозрения, о которых она, впрочем, благоразумно помалкивала.

Рая жила с маленьким Ромкой в квартире, снятой для нее Людмилой Павловной на улице Ленинградской, неподалеку от психиатрической больницы, так что Людмила Павловна – хозяйка, как ее про себя называла Рая, – могла забегать к сыну довольно часто, хоть и украдкой.

Рая была довольна своей новой жизнью – спокойной, чистой, сытой. Она не задумывалась о будущем, она любила Ромку как родного, да и он привязался к ней куда сильнее, чем к Алевтине Федоровне, а может быть, даже больше, чем к матери.

Но потом что-то случилось, и этой безмятежной жизни пришел конец… Пришлось спешно собирать вещи и чуть ли не бежать из Хабаровска. Хозяйка уклончиво объяснила, что Алевтина Федоровна погибла при пожаре, который случился в квартире Людмилы Павловны, а вместе с ней погиб и некий доктор Сергеев. Спокойствие, с которым хозяйка об этом сообщила, изумило Раю: ведь в больнице втихаря сплетничали насчет их с Сергеевым отношений, Раиса даже предполагала, что именно он был отцом Ромки… Еще больше Рая удивилась, когда Людмила Павловна – уже после того, как они перебрались в Москву, – показала ей новое свидетельство о рождении своего сына. Теперь его звали Павлом, фамилия была – Абрамец, а его матерью значилась никакая не Элька Чернышова, а Люсьена Павловна Абрамец. Оказывается, таким было подлинное имя Людмилы Павловны Абрамовой! Но это удивило Раю гораздо меньше, чем имя, которое теперь значилось в графе «отец». Это было отнюдь не имя доктора Сергеева, а какого-то другого, вовсе неизвестного Рае мужчины!

Впрочем, одного пристального взгляда Людмилы… то есть, простите, Люсьены Павловны, хватило, чтобы Рая перестала удивляться чему бы то ни было и опять приняла свою судьбу как нечто само собой разумеющееся: и поспешный отъезд их в Москву, и новую, безбедную жизнь там. Хозяйка начала работать ассистенткой у всяких знаменитостей – гипнотизеров и разных экстрасенсов, которых вдруг расплодилось великое множество. Гуляя с Ромкой (Рая никак не могла привыкнуть называть его Павликом, да хозяйка и не настаивала!), она видела расклеенные на заборах объявления об услугах величайших магов и колдунов нашего времени, ахала, охала, однако тихо подозревала, что ни один из них и в подметки не годится ее хозяйке, которая мало того что ее и Ромку могла успокоить одним взглядом, точно так же действовала на самых разных людей: на паспортистку в домоуправлении и на самого управдома, на участкового милиционера и даже на начальника милиции, и на соседей, и на скандальных таксистов…

Но потом опять что-то изменилось! Хозяйка начала исподволь готовить Раису к тому, что им грозит некая опасность, которую надо будет встретить не в панике и растерянности, а спокойно попытаться ее избежать, вернее, убежать от нее, скрыться. Сама хозяйка, конечно, отнюдь не была спокойна, и тогда Рая, украдкой понаблюдав, как она ночь за ночью нервно вышагивает по своей спальне и часами стоит перед окном, мрачно глядя в темноту, робко заикнулась, не лучше ли им уехать из Москвы…

– С ума сошла, – дернула плечом хозяйка. – Где я еще такие деньжищи заработаю? К тому же только в Москве найдешь столько идиотов с их энергией… – При этих словах хозяйка облизнулась, словно отведала своего любимого блюда, и Рае показалось, что среди ее жемчужных зубок мелькнули два клыка, в точности как у вампиров, какие показывают в страшных фильмах, которые теперь, что ни вечер, валом валили по телевизору… но Люсьена Павловна бросила один взгляд, ласково улыбнулась… и Рая снова почувствовала себя спокойной и счастливой. Главное – беспрекословно слушаться хозяйку и поступать так, как она велит!

Ну что же, она именно так и поступила, когда тот седой стрелял в стоявшую на сцене хозяйку – и оказалась в эрзянской деревне Сырьжакенже. Прижилась у бабки Абрамец, которая показалась сначала такой страхолюдиной, а потом вроде бы и ничего, даже узнала много эрзянских слов, и это были не только названия трав… А в избе у старухи было совсем не так ужасно, как Раисе показалось было, во всяком случае, она не собиралась присматривать себе другое жилье и выгонять оттуда кого-то другого. Ромка в этой новой жизни вообще чувствовал себя как рыба в воде, очень к бабке привязался, ходил за ней хвостом, хотя относился к ней совсем не так, как к Раисе. Она была просто нянька, а бабка – его единственное родное существо. И это Раиса тоже принимала как нечто само собой разумеющееся, без всякой ревности, безмятежно встречая всякое новое утро и безмятежно отходя ко сну… и вдруг бабка Абрамец заводит разговор о том, что жизнь может перемениться! О своей смерти заводит разговор… но как же тогда будет жить Раиса? Что ей делать с Ромкой? Оставаться здесь или уезжать?

– Эй, ты там не спишь ли? – послышался вдруг голос бабки Абрамец, и Раиса сообразила, что так и стоит в сарае около копешки сена, машинально стряхивая с себя прилипшие травинки и совершенно забыв о времени.

Нижний Новгород, прошлое

Ну что ж: делая хорошую мину при плохой игре и отчетливо скрипя зубами, Назаров бросил съемную квартиру в Москве (собственной покуда не выслужил, каково ретиво зубами ни щелкал и хвостом ни бил) и отбыл в Нижний, в материнскую квартиру. Та была не чета, конечно, московской: всего лишь двухкомнатная, на четвертом этаже панельной «брежневки» на улице со скучным и в то же время смешным названием Провиантская. А Женя, войдя в эту квартирку, почему-то обрадовалась: показалось, вернулась домой, в Хабаровск, где они с родителями и дедом жили точно в такой же, правда, трехкомнатной квартирке на Театральной улице. К тому же ей сразу очень понравилась свекровь Галина Ивановна. По наивности решила, что Михаил при Галине Ивановне не будет пилить жену непонятно за что, не станет обвинять в том, что принесла ему несчастье. Однако Михаил пилил, да еще как, и заступничество матери, которой было смертельно жаль невестку, не помогало.

Михаил называл Нижний не иначе как деревенской помойкой, тосковал по московской тусне, по большим деньгам, которые привык тратить в ночных клубах не считая, по ток-шоу в Останкине и буфетам Думы тосковал… А сюда уже дошли слухи о том, что журналист он опальный, Сами-Знаете-Кого прогневил, и хоть именно из Нижнего некогда вылупился первый демократический губернатор и любимец Первого Папы Глеб Чужанин, времена с тех пор переменились до неузнаваемости! Чужанин теперь подвизался в оппозиционерах, охаивая всё, вся и всех, местные журналисты втихаря фрондерствовали, однако в основном под никами в соцсетях, особенно на Городском форуме nn.u – местном оплоте свободы слова. Популярность Фейсбука и даже ВКонтакте до провинции еще не добралась, ну и Михаил, установив безлимитный доступ в интернет, под ником Задолбанный Блокадник начал понемногу зависать на Городском, а потом расписался вовсю, давая волю своей ненависти ко всем подряд, особенно к главному своему гонителю. Он получал уровень за уровнем, его засыпала виртуальными подарками местная либшиза, его поощрял смывшийся в Испанию и оттуда поливавший Россию дерьмом основатель и владелец форума… Михаил заигрался всерьез; вскоре ему предложили должность модератора, а за это уже платили деньги… Теперь он почти не покидал своей комнаты, а между тем во второй комнате лежала его наполовину парализованная после инсульта мать. Михаил выходил из своего «кабинета» только поесть, предоставив матери и жене жить вместе, в одной комнате, и заработанными деньгами почти не делился – откладывал их, мечтая когда-нибудь все же вернуться в Москву и снять там «человеческую квартиру».

Жене устраиваться на работу было некогда: она ухаживала за больной, так что жили очень скудно – на пенсию свекрови. Галине Ивановне был предписан в обязательном порядке массаж, но денег на массажиста не хватало, и тогда Женя, чуть ли не тайком скачав в интернете «Пособие по восстановительному массажу» и забив его в карманный ридер, который был выпрошен у мужа (от старых времен у Михаила осталось несколько таких штучек, лэп-топов, смартфонов и ридеров, которые он иногда «толкал», чем и поддерживал свое существование, изредка, как подачку, швыряя небольшую денежку матери и жене), самостоятельно обучилась массажу.

К изумлению Жени, вдруг обнаружилось, что этими знаниями она словно бы уже обладала – причем на уровне интуиции. Она мгновенно овладела всеми приемами массажа, но при этом чувствовала не только тело, но и сам изболевшийся, исстрадавшийся, почти изготовившийся к смерти организм свекрови. И этой покорности, этой готовности к смерти Женя страшно испугалась. Здесь, в Нижнем, на чужой стороне, свекровь была единственным близким и родным ей человеком. Конечно, можно было вернуться в Хабаровск, к родным, и признать, что семейный корабль пошел ко дну, однако на кого она бросила бы Галину Ивановну? Михаил и пальцем ради матери не шевельнет. Вот вы́ходит Женя свекровь – тогда, может быть, и вернется… Но при этом Женя прекрасно понимала, что гордость не позволит ей появиться перед семьей в роли несчастной разведенки без гроша в кармане. Если она все же приедет в Хабаровск, то не раньше, чем завоюет Нижний, который, кстати, ей очень понравился. Конечно, Волге до Амура – как до Луны, однако река красивая и величественная, ничего не скажешь!

Правда, Женя не слишком хорошо представляла себе, как, собственно, будет покорять Нижний… Но надеялась, что будущее подскажет. А пока ухаживала, как уж было сказано, за свекровью.

Галина Ивановна пошла на поправку удивительно быстро, и невропатолог, который приходил ее проведывать, глазам не верил, наблюдая, насколько стремительно она восстанавливается. Он весьма скептически слушал, когда Галина Ивановна, все еще косноязычно, однако вполне членораздельно (массаж лица Женя ей тоже делала, оттого-то паралич лицевых мускулов отступал!) расхваливала «волшебные Женечкины ручки». А та вспомнила деда Сашу, который обладал даром если не исцелять прикосновениями, то, во всяком случае, смягчать боль, и мысленно поблагодарила его. И порадовалась, что она не какой-то выродок в своей чудесной семье, не сквиб (книги о Гарри Поттере были их со свекровью любимыми книгами!), а тоже чуточку волшебница. Что-то все-таки унаследовала она от деда и прадеда!

Доктор не слишком поверил рассказам о чудодейственном массаже и попросил Женю на пробу помассировать его руку, которая у него периодически опухала и немела после старого вывиха. Однако он коварно промолчал, что онемение это было следствием не вывиха, а редкой формы аллергии на антибиотики.

Доктор и сам едва не онемел, когда Женя, едва прикоснувшись к нему, сказала, что вывих теперь не будет его беспокоить, а вот от привычки гнать себя на работу, надо или не надо глотая антибиотики, ему надо избавляться, потому что он настолько испортил свое пищеварение, что неизвестно, как скоро ему удастся вылечиться и удастся ли вообще.

После этого сеанса невропатолог отправился к гастроэнтерологу, а слух о чудо-массажистке постепенно разнесся и среди его знакомых, и среди соседей Назаровых, и сарафанное радио заработало вовсю, и не успела Женя ахнуть, как телефон начал разрываться от звонков, а в дверь беспрестанно кто-нибудь стучал. За каких-то два месяца она стала известным человеком! Нижний Новгород хоть и не покорялся пока, но уже не косился неприязненно и даже улыбался уголком рта.

Сначала Женя помогала людям «за просто так», потом начала брать за работу деньги, потому что надо же было на что-то жить: пенсии Галины Ивановны не хватало! Впрочем, брала она и продуктами, если пациенту нечем было заплатить. И чем дальше, тем больше нравилась ей эта работа, которую, повторяя слова какой-то соседки, начали называть «наложением рук». Диагнозы, которые ставила Женя, были безошибочны, хотя и звучали с точки зрения специалистов не слишком профессионально. Вот когда она пожалела всерьез, что не пошла в медицинский, хотя дед Саша просил и умолял. Опять он оказался прав, ее любимый старикан, а первый раз попал в точку, когда отговаривал ее идти замуж за Михаила и уезжать с Дальнего Востока…

Хотя кто знает, не окажись Женя в Нижнем, не начни ухаживать за умирающей свекровью, может быть, наследство предков так и дремало бы невостребованным?..

Между тем прошло два года, и Михаилу наконец осточертели «эти люди», которые постоянно толклись в их квартире и мешали ему бороться за виртуальную свободу и сводить виртуальные счеты со злодейским Сами-Знаете-Кем, которого он считал своим личным врагом и супостатом. Лучшее средство избавиться от лишнего шума и полностью посвятить себя борьбе он видел в разводе с Женей.

Чтобы максимально сократить тягостную процедуру и надолго не покидать форум, Михаил выждал, пока Женя выскочила в магазин за продуктами, покидал ее вещи в чемодан и выставил на площадку, не обращая внимания на слезы и мольбы матери, которую потрясли его действия.

Потом он вернулся в свою комнату и закрыл за собой дверь, решив подать заявление в суд немного погодя – когда поменьше «ольгинских троллей» выползет на форум и он будет не так занят борьбой.

На счастье, ошарашенная Женя все же вернулась в квартиру как раз вовремя, чтобы успеть вызвать «Скорую помощь» к свекрови, у которой случился второй инсульт. Галину Ивановну повезли в больницу, но по дороге она умерла.

В этой смерти Михаил начал было обвинять Женю, но дела до конца не довел – долг модератора требовал не оставлять форум надолго! Он даже на кладбище не поехал – Женя провожала свекровь одна, и в церкви на отпевании стояла одна, и горсть земли на могилку бросала в одиночестве… Потом купила в «Блинной» на Покровке блинов с мясом (Галина Ивановна их любила, говорила, что такие вкусные у нее не получаются!), и бутылку «Шуйской настойки» на черносливе, тоже любимой Галиной Ивановной; половину сладкой настойки выпила, сидя на укромной лавочке в парке Кулибина (поскольку парк этот был некогда воздвигнут на месте разоренного кладбища, место для поминок было самое то!), заела холодными блинами – да и пошла домой, чтобы поставить Михаила перед одним интересным фактом: незадолго до смерти, которую Галина Ивановна, похоже, предчувствовала, она попросила Женю привести нотариуса (Михаил, занятый непримиримой борьбой с «ольгинскими троллями» и «кремлевскими ботами», даже не заметил этого визита!) и подарила снохе свою долю в их приватизированной на двоих с сыном квартире.

Последовал скандал. Михаил даже напряг приобретенные благодаря форумской деятельности юридические связи, однако репутация нотариуса Светланы Константиновны Комаровой была светла и нерушима, кроме того, Женя нашла – по совету той же Комаровой – хорошего адвоката. Свекровь оставила ей свои простенькие золотые украшения и наказала продавать, «если прижмет». Они и пошли на оплату услуг адвоката. Словом, дарственную оспорить не удалось.

Утвердив права на жилье и повесив замок на свою дверь (Михаил иногда приходил в совершенно неконтролируемое бешенство и готов был разгромить комнату ненавистной супруги, а ее саму пришибить или придушить!), Женя первая подала документы на развод и размен квартиры – и начала искать работу.

Без диплома об окончании курсов, без всякого медицинского образования сделать это было невозможно. Тогда Женя поступила на очно-заочное отделение медицинского училища по специальности «Медицинский массаж», а сама продолжала частную практику в своей быстро купленной однокомнатной квартире – на первом этаже все того же дома на Провиантской, только в самом крайнем подъезде, – ну а Михаил, плюясь, перебрался на окраину в Щербинки – зато в двухкомнатную квартиру!

Выйдя из загса, где им вручили свидетельства о разводе, Михаил со злорадным хохотком показал Жене документы на дом с большим земельным участком в какой-то деревне с непроизносимым названием неподалеку от Арзамаса: это было наследство покойного отца, которое досталось сначала Галине Ивановне, а потом, конечно, перешло Михаилу.

– Уж это ты у меня оттяпать не сможешь! – злорадно заявил он.

Женя только плечами пожала: ничего оттяпывать она не собиралась. И вообще, больше всего на свете хотела бы никогда не видеть своего бывшего мужа!

Ей это вполне удавалось в течение нескольких лет.

Все это время она вкалывала вовсю – Евгению Всеславскую (после развода Женя вернула девичью фамилию) с ее дипломом и многочисленными сертификатами по самым разным, даже экзотическим, видам массажа (она не пропускала ни одного значительного мастер-класса) наперебой зазывали к себе самые престижные массажные салоны Нижнего Новгорода. Теперь Женя очень хорошо зарабатывала, смогла купить квартиру побольше – в новых домах на улице Ижорской, которая была фактически продолжением так полюбившейся ей Провиантской, – пару раз навещала Хабаровск, однако чувствовала, что в город детства она приезжает только погостить, а насовсем вернуться туда ей уже невозможно. Она выросла из этого города, и хоть тоска по родным иногда становилась невыносимой, у них-то уже была другая жизнь, гораздо больше связанная с подрастающим Сашкой Всеславским, чем с Женей.

– Дубовый листок оторвался от ветки родимой, – как-то раз сказал дед Саша, печально глядя на любимую внучку.

– Ну, надеюсь, не в степь укатился, жестокою бурей гонимый! И не засохнет, не увянет от холода, зноя и горя, не докатится аж до Черного моря! – усмехнулась Женя, перефразируя Лермонтова, которого дед Саша очень любил, а она – нет, кроме «Выхожу один я на дорогу», но как бывший филолог, да еще с прекрасной памятью, знала много стихов наизусть.

– Но все же оторвался, – констатировал дед. – Птичка вылетела из гнезда и уж не вернется. Теперь тебе надо свое гнездо свить, Женька.

Она усмехнулась уголком рта:

– Я уже пыталась, хватило надолго, спасибо, больше пока не хочу!

– Ты с Михаилом не видишься? – осторожно спросил дед.

– Судьба Онегина хранила! – передернула плечами Женя.

– Но у тебя кто-нибудь есть? – спросил дед еще осторожнее, и Женя снова пожала плечами:

– Не есть, но бывает, скажем так. Но это все несерьезно.

– Конечно, – кивнул дед, – когда он появится, ты сразу поймешь. А может, и не сразу – но все же поймешь.

– А откуда ты знаешь, может, он уже появлялся, а я не поняла? – хихикнула Женя, диву даваясь, насколько же ей удобно и спокойно обсуждать с дедом Сашей свою личную жизнь! Ни с мамой, ни с отцом в голову не пришло бы откровенничать, да они к тому же настолько уважали право дочери на эту самую личную жизнь, что никогда не решились бы спросить, с кем она спит и спит ли с кем-нибудь вообще – а ведь именно об этом ее спрашивал сейчас дед Саша, хотя, понятно, облекал свой вопрос в самые что ни на есть интеллигентные эвфемизмы. Но, впрочем, Женя понимала, что дед Саша спрашивает не о сексе, которым Женя, яркая, красивая, веселая и остроумная не была обделена, а про любовь… но да, с любовью наблюдалась напряженка.

– Помнишь, я назвал тебе фамилию? – спросил дед.

– Чью? – рассеянно спросила Женя, которая начисто забыла их разговор перед свадьбой о некоем человеке, фамилию которого ей суждено носить, если уж сообразоваться с некими родовыми традициями, а сейчас вспомнила – и точно так же, как тогда, раздраженно тряхнула головой:

– Да ладно тебе, дед! Если бы все было так, как ты говоришь, он бы уже появился!

– Появится именно тогда, когда придет его время, – твердо заявил несносный старик, а Женя поторопилась свернуть этот бессмысленный, как она считала, разговор.

Вернувшись домой – то есть в Нижний, который теперь стал ее домом, – Женя поняла, что разговор с дедом все-таки произвел на нее впечатление. Таясь от себя самой, она пребывала в непрерывном ожидании, что завтра должно что-то случиться знаменательное, но наступало это завтра – а ничего не происходило, и она опять ждала завтрашнего дня и даже с насмешливым интересом прислушивалась к фамилиям мужчин, которые иногда появлялись на ее горизонте, однако, совершенно как Марья Гавриловна из пушкинской «Метели», то и дело восклицала, пусть лишь мысленно: «Ах, не он, не он!» И когда однажды ее позвали к регистратору, сообщив, что ее «очень настойчиво спрашивает какой-то симпатичный мужчина», Женя, чего греха таить, насторожилась: а вдруг это явился именно тот, как его там?..

Однако это оказался опять не он, не он, а Михаил Назаров – бывший супруг, о котором Женя уже успела давно и прочно забыть и тихо надеялась, что они больше никогда не увидятся. Только вот ведь и эта надежда не сбылась!

Сырьжакенже, прошлое

Раиса быстро вышла из сарая, села около старухи и снова принялась вязать крапивные веники, которые должны будут отогнать порчу от тех бедолаг, на которых сама же бабка Абрамец ее и наведет.

– Да ты не колотись, – мягко сказала та. – Мое время, может, еще не сразу придет. Может, поживем еще.

– Да я что, да я ничего! – обрадовалась Раиса ее словам. – Я просто задумалась о том, что вы сказали – ну, про вашу дочку, мол, ее вам какая-то дева бросила.

– Не дева, а Ведява! – хмыкнула бабка Абрамец. – Хозяйка воды. Меня долго замуж никто не брал: мужиков и так мало у нас в деревне, а девок и покраше меня найдешь. Но мне пора уже было рожать. Годы идут! Как бы пустоцветом не помереть, а для нашей породы это невозможно. Обязательно кто-то нужен, кому силу можно передать! И вот появился тут один захожий-заезжий… Я во сне увидела, что у этого мужика порода такая же, как у меня, ну и затащила его на себя.

– А какая у вас порода? – спросила Раиса, хотя на самом деле ей хотелось выспросить, как молодая бабка Абрамец затащила на себя этого захожего-заезжего. Раисиному уму было непостижимо, как можно по доброй воле заниматься с мужчиной тем, что с ней делали в хабаровской психушке Попов и Капитонов.

– Порода моя – содыця, по-нашему – колдуны да ведьмы, – пояснила бабка Абрамец. – Настоящим содыця сотворить эждямо, то есть парня к девке присушить, – делать нечего. Вытираешь платком со своего тела пот, выжимаешь платок в вино и бормочешь кое-какие слова. Какие – я тебе не скажу, еще запомнишь, но беда будет, коли неправильно выговоришь или не в час ляпнешь.

– А вы – тоже эта… – заикнулась Раиса.

– Ну раз поладила с мужиком, значит, эта, – хмыкнула старуха. – Только, видать, сильно я ему не по нраву пришлась, поэтому эждямо только раз и подействовало, а потом он шарахался от меня, как идемевсь от пурьгинепалакса[6]. Ну, я сделала тряпичную куклу, как у нас водится, и пошла к Ведяве. Куклу в воду бросила и жду, что будет. Поплывет по течению – мальчик родится у меня, а если потонет – знать, девчонка. А Ведява возьми да и выброси мою куклу на берег! Вот такой Люська и уродилась – не содыця путёвая, а отброс.

– Это почему? – изумилась Раиса.

– Да потому что все ее замыслы любому дураку с детства видны были, – буркнула бабка Абрамец. – Хотя грех жаловаться: ей сглазить человека было – как плюнуть. Она ж рано рожденная, семимесячная. У таких сглаз сам собой получается. Посмотрит кому-нибудь вслед – человек обязательно споткнется. На сыр глянет – засохнет сыр, на молоко – молоко свернется. Но сторожиться не умела: коли в ее след гвоздь вобьют – непременно оглянется, дура! Ну, народ начал о ней шептаться… Потом влюбилась она в Петьку Ромашова. А он на другой жениться решил. Так Люська задумала испортить молодых. Знаешь, как колдуны молодых портят?

Раиса изумленно покачала головой. Она ни о чем таком и слыхом не слыхала!

– Эрь-эрь! – чуть ли не с жалостью взглянула на нее бабка Абрамец. – Где ж ты жила, бедняга, что вообще ничего знать не знаешь? Издавна колдуны портят свадьбы. И наши портят, и русские. Кто из вредности портит, кто за деньги, кто – чтобы силу свою показать и власть утвердить. Некоторые просто удержаться не могут по природе своей. Ну а кто – как Люська – из ревности. Но умные люди знают: чтобы колдуна спознать, надо платье невесты иголками утыкать. Проведет такой колдун по платью ладонью, пытаясь учуять, где самое слабое место, куда легче всего порчу навести – да и уколется. Сразу видно, кто он! Вот так Люську и распознали. Но ладно, отпустили – пожалели, говорят. Конечно, не столько ее пожалели, сколько меня побоялись… Ей бы, дуре, угомониться, за ум взяться, а она затеяла кельмевтему сотворить. Знаешь, что это такое?

Раиса тупо покачала головой, которая уже шла кругом от незнакомых слов.

– Отсушка по-вашему, – снисходительно пояснила бабка Абрамец. – Отворот. – И вдруг, прижмурясь, завела сухим таинственным шепотком: – На той горе великой воды большое поле, посредине поля большая гора, вокруг горы зеленый луг, на горе ледяной холм, в том доме ледяная бабушка, ледяной кисель она подала, этим киселем Петра накормила, остудилось у Петра сердце, залезает на печку – не согревается. Как от того киселя остыло у Петра сердце, так пусть и от Дуньки остынет его сердце, пусть не нагреется весь век. Пувамс и сельгенес, Петр! Пувамс и сельгенес!

Раиса зашлась в истерическом смехе, прижимая к себе крапивный веник.

– Чего ты, Рая, смеешься? – раздался рядом мальчишеский голос. – Ты не смейся! Пувамс и сельгенес значит – дунь и плюнь! Если так не сказать, кельмевтема не сбудется!

Рая вздрогнула. Это был Ромка. Все тот же маленький шестилетний Ромка, но как же по-взрослому серьезно, властно и, честно говоря, пугающе звучал его голос, когда он произносил эти странные слова!

– Не смейся, Рая! – уже сердито повторил Ромка. – А то худо тебе среди наших будет!

Рая сглотнула ком, вдруг застрявший в горле, и прохрипела:

– Не буду больше. Не буду смеяться!

– Да ты мой рудный, – умилилась бабка Абрамец. – Быстро растешь, быстро умнеешь. Ну иди, иди попей молочка, вадря[7]!

Ромка пошел в дом, а Рая бросила взгляд на его спину, вспомнила, что едва заметный хвостик на копчике увеличился (это она заметила, когда в прошлый раз мыла Ромку), и незаметно, под прикрытием крапивного веника, до боли стиснула руки, чтобы сдержать подступившие к глазам слезы. Казалось, шла она шла гуляючи лесом-полем и забрела на зеленую, нарядную лужайку, на которой надеялась передохнуть. Только устроилась, как вдруг заметила, что вовсе это не лужайка, а мшава, болотина! И отсюда не выйти: сделаешь шаг – увязнешь, пропадешь. Надо залезть на кочку и стоять на ней несходно. Тогда, может, спасешься. Но разве всю жизнь простоишь?.. Одна надежда – что-то вдруг изменится, помощь придет!

Вот только откуда бы ей прийти, помощи?!

– А Люська с Петькой Ромашовым рассчиталась-таки, – долетел вдруг до Раисы голос бабки Абрамец. – Овдовел он, но Люськи здесь уже не было: сбежала она, пока народ не разошелся от злости и не пожег нас с ней. Добралась до Москвы, устроилась там на завод, жилье ей дали. А мужика себе так и не могла найти. В сорок первом, как раз Москву бомбить начали, приехал Петька туда по каким-то делам, да шибко неочестливо с Люськой обошелся: попил у нее, поел, а потом ушел к другой бабе. А в ту ночь немцы Москву бомбили, ну и дом тот, куда он ушел, разбомбили. И тут возьми да и появись он. Тоже Ромашов, только не Петр, а Павел… Люська такое письмо мне прислала, как сумасшедшая писала! От счастья сумасшедшая. Поспали они вместе, его на фронт угнали, Люська после того и родила Люсьеночку, внученьку мою. Но я ее так и не видела ни разу в жизни, только письма читала ее, а Люська своего мужика больше не видела ни разу… Все они теперь на тоначи[8], свои да чужие, один Ромка мне остался в утешение, да только надолго ли?..

И стоило ей произнести эти слова, как из дому вдруг отчетливо донеслось:

– Калт-култ! Калт-култ! Калт-култ!

У бабки Абрамец посыпалась из рук трава. Старуха вскочила, бросила на Раису безумный взгляд своих выпученных глаз, метнулась было в избу, да ноги у нее подкосились. Рухнула на колени, бессильно заскребла руками по земле, бормоча:

– Дымно… тёмно… тошно мне…

Раиса кинулась помочь ей встать, но старуха просипела:

– Ва! Вадо![9] – и, с трудом поднявшись, потащилась в избу.

Раиса стояла будто в землю врытая, не могла шевельнуться.

– Бабине, бабине! – испуганно заверещал из избы Ромка, и Раиса бросилась к нему. Но чуть не упала в обморок, когда увидела, что крышка подпола откинута, бабка Абрамец стоит рядом на коленях, кидает в подпол куски сырого мяса и кричит:

– Жрите, твари! Мясо жрите, меня жрите, а больше никого не троньте!

С грохотом захлопнула крышку, огляделась, но, кажется, не увидела ничего, и Ромку с Раисой не увидела… Бледная, трясущаяся, едва доковыляла до лавки, нога об ногу скинула свои растоптанные карсемапели[10] и неуклюже забралась на лавку. Вытянулась на ней, пошевелила грязными босыми ногами…

– Бабине! – снова завел плаксиво Ромка, но Раиса взмолилась:

– Молчи! Молчи, миленький! – и кинулась к неуклюжему шкафу, занимавшему чуть ли не полгорницы.

На нижней полке расстелена была пожелтевшая газета. Под нее Раиса спрятала те шерстяные носки, которые дала ей старуха, едва они с Ромкой поселились в ее доме. Носки были совсем новые, словно бы совсем недавно связанные из толстой и очень жесткой черной шерсти. Не зря бабка чуяла, что скоро час ее придет, подсуетилась Раису предупредить!

«Людей никого не зови, печную затворку открой, дверь входную – тоже открой. Потом залезь с Ромкой в печь, в уступ. Тихо там сидите! А уж после, когда вихрь уляжется, людей позови и меня схороните. Но пока в печке сидеть будешь, на Ромку поглядывай. Со страху заплачет – успокой. А захочет вылезти и ко мне подойти – пусти его», – вспомнила Раиса и, схватив Ромку за руку, потащила к печи. Это была приземистая, осадистая русская печь с широким устьем, и Раиса сначала втолкнула туда всхлипывающего от страха Ромку, а потом без труда забралась сама и свернулась клубочком, обнимая мальчика.

– А вдруг кто-нибудь печку затопит? – чихая от запаха сажи и холодного дыма, прошептал Ромка испуганно.

– Некому топить, – постукивая зубами от страха, еле выговорила Раиса. – Бабушка, видишь, лежит…

– А эти, которых она покормила? – прошелестел мальчик, и в это мгновение послышался легкий скрип. – Из подпола которые?.. Они не затопят?

Раиса не успела ответить. Прошумело что-то по избе, словно резко подуло из подполья, потом громыхнуло – и Раиса вдруг поняла, что это откинулась захлопнутая бабкой Абрамец крышка. И, словно вырвавшись именно оттуда, понесло по избе вихрем, да таким, что у Раисы засвистело в ушах, да так остро, пронзительно, болезненно, что она зажала их руками.

«Господи, господи, спаси, сохрани!» – твердила Раиса про себя, молясь тому, кого не звала на помощь, даже когда ее мучили Попов и Капитонов. Всегда была от него далека, и он был далек. А сейчас вспомнила, чувствуя, что только Он, Отец Небесный, может в самом деле спасти и сохранить.

Внезапно что-то с силой ткнуло ее в бок. Раиса не заорала от страха только потому, что чья-то рука зажала ей рот. Холодная, дрожащая маленькая рука… и она не сразу поняла, что это Ромкина ручонка.

– Тихо, – прошипел он едва слышно. – Подвинься, выпусти меня, а сама тихо сиди!

– Нет, Ромочка… – зашептала было Раиса, крепче обнимая его, однако он снова ткнул ее в бок, да кулаком, да пребольно!

Раиса вспомнила, что велела делать бабка Абрамец, и, разжав объятия, слегка подвинулась, чтобы пропустить Ромку. Тесно было в устье, но мальчишка ужом проскользнул мимо, выбрался из печи – и в избе снова засвистело, задрожало так, что у Раисы едва сердце не разорвалось от ужаса.

«Да живой ли он там?!» – подумала в отчаянном испуге, но высунуться не решилась. Сидела, тряслась, зуб на зуб не попадая, и даже не поверила ушам, когда наступила тишина: подумала, уж не оглохла ли, часом? И в этой гробовой тишине внезапно прозвучал напряженный голос Ромки:

– Рая, вылезай скорей, помоги мне!

Раиса, трясясь, на замлевших ногах, кое-как выбралась из печи и встала, озираясь – и буквально чувствуя, как волосы на голове дыбом встают. Встанут, наверное, если увидишь, как бабка Абрамец уже не лежит на лавке, а сидит с вытаращенными глазами, вцепившись в собственное горло, синюшная с лица, – и не поймешь, живая она или мертвая!

Если живая, почему глаза выпучены, будто у удавленницы, а сама сидит окаменело? А если мертвая, то кто же посадил – и почему она не падает?!

– Рая, табуретку подержи, а то качается! – раздался вдруг сдавленный голос, и Раиса, обернувшись, увидела, что Ромка стоит на цыпочках на колченогом табурете, который воздвигнут на стол и ходит ходуном. Балансирует на нем Ромка и пытается вытащить какую-то толстую щепу, застрявшую между бревнами под самым потолком. Раиса ее почему-то никогда не замечала раньше, эту щепу.

– Что ты, Ромочка? – робко спросила она, косясь на неподвижную бабку Абрамец, у которой, чудилось, все больше синело лицо и глаза лезли, лезли из орбит. – Зачем тебе это?

– Надо! – пропыхтел Ромка, еле удерживая равновесие. – Держи табурет, сказано!

– Давай я сделаю, – робко предложила Раиса, однако Ромка взвизгнул яростно:

– Я должен сам!

Раиса покорно подошла к столу, взялась за табурет – и прямо перед ее глазами оказались Ромкины ноги в грубых вязаных черных носках.

«Что это за носки у него? – удивилась Раиса. – Откуда взялись? С утра в других был…»

– Есть! – вдруг радостно закричал Ромка. – Бабине, лети в могилку, да когда позову – являйся на помощь, да по своей воле гуляй калмазарьсе[11]!

И снова шумнуло, свистнуло, грохнуло, что-то мутное пронеслось мимо Раисы, взвилось под потолок и исчезло в малой дырке – той самой, которую открыл Ромка, вытащив из бревен щепу.

Раиса в ужасе оглянулась – и обнаружила, что бабка Абрамец лежит себе на лавке: уже не синюшная, а просто бледная, с закрытыми глазами, и со сложенными на груди руками – и босыми ногами.

Босыми!

Это ее черные носки были надеты на Ромкины ноги. А черный камень – Сырьжакенже, ведьмин коготь – болтался теперь на его шее.

Нижний Новгород, наши дни

Они не виделись… сколько уже? Лет десять? Ну да, около того. Честно говоря, встреть Женя бывшего мужа в уличной толпе, прошла бы мимо, не узнав. Может, так и случалось не раз: и проходила, и не узнавала. Но сейчас Михаил стоял в освещенном холле, словно давая рассмотреть себя как следует, и после минутного замешательства Женя узнала эти светло-карие глаза (когда-то она влюбленно называла их янтарными), и эту неизменную щетину на щеках – теперь, правда, не рыжеватую, а сильно присыпанную сединой, будто солью, и волосы – тоже рыжевато-седые, всегда очень коротко стриженные, а теперь висевшие неопрятными прядями.

Преодолев первый порыв – отвернуться и уйти, – приглядевшись, Женя обнаружила, что вид у Михаила не просто неопрятный, а откровенно замурзанный. Назвать его симпатичным могла лишь такая дура, как администраторша Любаша Пашутина, которая настолько истосковалась в своем затянувшемся положении старой девы, что ей всякий мужик казался симпатичным, особенно если улыбался ей так очаровательно, как умел это делать Михаил Назаров – а он умел, да, умел, ничего не скажешь, и умения этого за годы, похоже, не растерял, а легкая картавость придавала его голосу особенный шарм. И только Женя, которая, оказывается, забыла бывшего мужа не столь уж прочно, как ей казалось, могла распознать, насколько измученной и даже испуганной была эта его улыбка, когда он бросил:

– Привет!

Что-то с ним было не так, явно не так, и Жене почему-то стало вдруг очень тревожно, хотя «таки» и «нетаки» Михаила Назарова ее теперь не касались. Тем не менее она буквально вытолкнула незваного гостя на крыльцо и спросила, тщательно скрывая свое беспокойство:

– Чему я обязана приятностию нашей встречи?

– Узнаю филолога! – фыркнул Михаил, заводя глаза. – Без Гоголя, разумеется, ни шагу!

Это был никакой не Гоголь, а Стругацкие, «Понедельник начинается в субботу», но Михаил фантастику не любил, да и вообще, этот чукча был не читатель, а писатель, вернее, писака – в минувшие времена, конечно, а вот теперь кем он стал? Обтрепался, опустился… неужели пришел денег просить?!

– Ну так чему обязана? – повторил она уже нетерпеливо.

– Женька, дай десять рублей, – придав лицу жалостное выражение, попросил бывший муж.

Женя только глазами хлопнула от изумления:

– Тебе что, до Сормова не хватает доехать?

Теперь настал черед Михаила хлопать глазами:

– Почему до Сормова?!

– Ну до Автозавода, – усмехнулась Женя. – Почему-то около «Спортмастера» мне вечно какие-то молодые придурки попадаются, которые просят жалкими голосами: «Девушка, дайте десять рублей, не хватает до Сормова доехать!» Или до Автозавода, нужное подчеркнуть.

– Ты, как всегда, в облаках витаешь, – зло ощерился Михаил. – Неужели не знаешь, что такое десять рублей?

– Червонец, – пояснила Женя. – А что еще?

– Дура, – фыркнул Михаил, который никогда не лез в карман за эпитетами такого рода. – Десять рублей – это значит десять тыр. То есть десять тысяч рублей. Теперь все так говорят.

– Не все, – пояснила Женя. – Я не говорю.

– Понял уже, – буркнул Михаил. – Так дашь десять тыр?

– А с какого перепугу? – осведомилась Женя.

– Мне надо костюм приличный купить и ботинки, – сообщил Михаил.

– Понимаю, – окинула его Женя уничижительным взором и повернулась, чтобы уйти, но Михаил схватил ее за руку и заставил повернуться:

– Ты меня послушай! Это важно. Думаешь, я прямо с печки взял да упал – денег у тебя просить?

– С дуба рухнул? – уточнила Женя. – Слетел с катушек? Потерял крышу? Кукушка у тебя улетела? Пиндыкнулся? Вольтанулся? Крезанулся? Мне известны еще некоторые синонимы, однако перечислять не буду: неформальной лексики стараюсь избегать!

– Жень, не вредничай и не сокращай процент, который я тебе начислю, когда в новом костюме схожу куда надо и вернусь миллионером, – высокомерно попросил Михаил.

– Ты? – пренебрежительно фыркнула бывшая жена. – Ты, Миша?! Похоже, и впрямь крышняк отчалил.

Михаил мученически закатил глаза и пробормотал:

– Понимаешь, я, конечно, могу пойти за деньгами к кому-нибудь из знакомых. Но опасаюсь, что, когда все им расскажу, живым от них не выйду. А ты меня, по крайней мере, не зарежешь и не отравишь, хотя не станешь отрицать, что в былые времена об этом мечтала?

– Не стану отрицать, – кивнула Женя. – Но те времена давно прошли. А ты не изменился: все врешь и цену себе набиваешь.

Внезапно Михаил с силой стиснул ее руку и дернул к себе.

– Дурищщщща! – прошипел с ненавистью. – Я золотом разжился, ты понимаешь? Золотищщщщем! И камушками. Да какими! Я ничего подобного и во сне не видел! По самым скромным прикидам, около миллиона, причем не рубликов, а… – Он многозначительно прищелкнул языком. – Сама понимаешь. Если поторговаться, можно и больше взять. И я знаю чела, которому можно золотишко продать. Алик Фрунзевич его зовут. У него антикварный салон на Покровке, в Доме культуры Свердлова. Но сама посуди: приди я в таком виде, он со мной всерьез говорить не станет – он меня пошлет подальше. И правильно сделает. Я бы и сам такого продавца послал в том же направлении. А когда я приоденусь, в порядок себя приведу, портфельчик, ну, там, не знаю, фирмы Монблан, что ли, открою, всё чин чинарем – со мной совершенно в другой тональности говорить будут.

– У меня была недавно клиентка, которая хвасталась, что мужу портфель Монблан покупала на юбилей, – сказала Женя, с силой выдергивая руку и потирая красные пятна, которые на ней оставили пальцы Михаила. – Не бедная дама! Девяносто тыр, как ты выражаешься, выложила как одну копейку. А ты собираешься на десять тысяч и одеться, и обуться, и прочий декорум создать? Тебе в парикмахерской придется не меньше трех тыр оставить, чтобы приличный вид приобрести! Так что десяти тебе мало. Тебе уж самое малое полтинник нужен, чтобы должным образом пыль в глаза пустить понимающим людям.

– Полтинник – это, конечно, лучше! – обрадовался Михаил. – Гораздо лучше! Дашь?

– Не сходи с ума, – холодно посоветовала Женя. – Ничего я тебе не дам. Ни десятку, ни полтинник, ни десять рублей до Сормова доехать. И все, хватит голову мне морочить, сейчас клиентка придет. Чао, бамбино, сорри!

Клиентов на сегодня у нее больше не было, но лясы точить с Михаилом сил тоже больше не осталось.

Бывший муж мгновение таращился на нее безумными глазами, потом в них вспыхнуло бешенство, а потом… потом он вдруг громко всхлипнул и заплакал. Ну да, залился слезами и упал перед Женей на колени.

– Женька, помоги! – возопил чуть не в голос. – Ну никак мне нельзя тут продешевить. Появился шанс в кои-то веки вылезти из той задницы, в которой я уже который год сижу по милости Сама-Знаешь-Кого! Разбогатею, уеду в заграницу – и не оглянусь на наш Мордор. А тебя отблагодарю, обязательно, вот чем хочешь клянусь. Могилой матери клянусь!

– А ты знаешь, где ее могила? – холодно спросила Женя, глядя свысока. – Ты же не видел никогда ту могилу! Ты же там ни разу за все эти годы не побывал! Всё! Хватит трепаться! Некогда мне!

И она повернулась было, чтобы уйти, но Михаил одной рукой вцепился в подол ее форменной блузы, удерживая, а другой принялся шарить за пазухой, пытаясь что-то вытащить оттуда и бормоча при этом:

– Не веришь? Не веришь? Ну так смотри, сейчас покажу!

– Евгения Вячеславовна, у вас все в порядке? – раздался голос, и Женя, полуобернувшись, увидела на крыльце охранника Лешу Петренко, который стоял в картинной позе, демонстрируя свою весьма впечатляющую фигуру футболиста, волейболиста, хоккеиста, культуриста, самбиста, дзюдоиста, каратиста и еще какого-то – иста, но Женя постоянно забывала, какого именно.

– Все в порядке, спасибо, – кивнула она, а Михаил испуганно выпустил полу ее халата и сжался в комок на крыльце, словно опасаясь, что Леша Петренко сейчас применит к нему все известные ему приемы классического боя. Сам же Назаров, похоже, знал только один прием: лежачего не бьют, – вот и решил применить именно его.

И тут Жене стало его жалко – так жалко, как не было никогда в жизни! Все-таки она его очень сильно любила – когда-то давным-давно, – и он ее любил, пока жизнь его не сломала, и свекровь Галина Ивановна была ей поистине родной матерью… вот в память о ней Женя и выхватила из кармана халата две пятитысячных бумажки, которые составляли ее сегодняшний заработок, и сунула Михаилу в руку:

– Вот. Держи. И не морочь мне больше голову!

Она взбежала на крылечко, втолкнула в дверь гору мышц, которая звалась Лешей Петренко, и, буркнув:

– Инцидент исперчен! – пошла в свой кабинет, оставив футболиста-дзюдоиста и прочая, и прочая, и прочая размышлять над смыслом ее слов, поскольку Леша был живым подтверждением расхожей истины о том, что мышцы с мозгом не дружат.

В кабинете Женя быстро выпила воды из-под крана и плюхнулась на массажный стол, чтобы немного расслабиться.

Настроение было препоганое. И не только потому, что жалела денег – а Женя их жалела-таки, конечно, ведь целый день за них горбатилась! – сколько потому, что Леша Петренко появился так не вовремя. Еще немного – и Михаил показал бы ей свои несметные сокровища! Ну, может, и не слишком несметные, но все-таки!

А теперь поди гадай, наврал он с три короба и просто развел Женю на извечную бабью жалость, или…

Или в самом деле нашел клад?

Ну, теперь уж не узнать!

Однако Женя снова ошибалась, потому что через час, выйдя из салона и пройдя буквально несколько метров, она увидела Михаила.

Он стоял у стены, делая вид, что читает листовку, которая появилась тут около недели назад и извещала об исчезновении какой-то Светланы Хазановой. На самом деле никакая Светлана Хазанова и ее исчезновение Михаила, конечно, не интересовали, потому что, лишь только завидев Женю, он бросился к ней.

– Женька, ты погоди! – жарко воскликнул он, заметив, как она запнулась от неожиданности, и решив, что бывшая жена сейчас бросится наутек. – Пойдем поужинаем, я черт знает сколько времени ничего человеческого не ел. А пока будем лопать, я тебе всё расскажу. И покажу! И ты поймешь, что я не вру!

– А зачем тебе надо, чтобы я это поняла? – спросила Женя. – Тебе уже лет десять как наплевать на мое понимание или непонимание.

Михаил что-то забубнил на тему некогда близких людей, сильно любивших друг друга: дескать, Женька у него единственный родной человек, пусть и в прошлом родной, но все-таки, как-никак, не чужой!

Она слушала и с трудом сдерживалась, чтобы не бросить ему в лицо, что это не как, а именно никак, что они совершенно чужие друг другу люди, причем всегда такими были, а не стали вдруг после развода, и вовсе не какая-то выдуманная близость и родственность побуждает Михаила рассказать ей о своих приключениях и показать свое сокровище, а просто до смерти охота ему похвастать нежданно свалившимся богатством, охота, чтобы Женька ахнула, чтобы у нее глаза от жадности заблестели, чтобы она перестала взирать на него со своим этим невыносимым высокомерием, а заюлила бы, замахала ресницами, залебезила, тоже заговорила бы о том, что да, Михаил прав, они близкие люди, а значит… а может быть…

Черта с два!

Очень захотелось высмеять Михаила и уйти, но что-то остановило Женю.

Любопытство? Наверное. Или предчувствие какое-то?..

Она не знала почему, но все-таки вошла вслед за Михаилом в маленький как бы итальянский ресторанчик, который назывался «Траттория», где бывший муж попросил принести свою любимую пиццу «Маргарита» (Женя ее ненавидела!), ну а она – салат «Цезарь», который заказывала во всех ресторациях, в которых бывала, потому что обожала его, ну а Михаил, понятное дело, ненавидел.

«Даже если услышу сплошной художественный свист, хоть удовольствие получу, – утешила себя Женя. – Давненько «Цезаря» не едала!»

– Может, выпьем? – робко спросил Михаил. – Ты будешь? Красненького…

– Я ненавижу красное вино, забыл? – буркнула Женя. – Хочешь пить – пей. Я не буду.

Принесли бутылку вина. Михаил выпил бокал, другой, неаккуратно раскромсал «Маргариту», проглотил половину жадно, почти не жуя, запил остатками вина – и с деловым видом положил руки на стол:

– Ну, слушай!

Женя с удовольствием отложила вилку – «Цезарь» в этой «Траттории» оказался просто никудышным! – и с таким же деловым видом кивнула:

– Ну, слушаю!

– Помнишь, когда мы разводились, я тебе говорил, что мне достался дом в деревне под Арзамасом?

Женя отлично помнила, как Михаил рассказал ей про этот дом и бросил мстительно: «Уж это ты у меня оттяпать не сможешь!» Но из вредности покачала головой и равнодушно ответила:

– Нет, не помню. А ты в этом доме клад нашел, что ли?

– Да ничего я не нашел! – отмахнулся Михаил. – Я его продал одному человеку, и он заплатил мне золотом и камушками.

Сырьжакенже, наши дни

– Мне здесь нравится, – прошептала Валя. – Мне здесь очень нравится!

Она улыбнулась, и Трапезников улыбнулся в ответ, стараясь, чтобы жена не заметила: он изо всех сил растягивает уголки рта. Плохо получается, наверное, но тянет изо всех сил!

Место красивое, слов нет. Тишь да гладь да божья благодать! Все картинно-красивое: от бережка, плавно спускающегося к реке, до деревенской улочки. А уж дом, в котором знахарь Верьгиз вел прием, вообще словно бы сошел с иллюстраций Билибина. А может быть, и Зворыкина, Трапезников не стал бы спорить, чьих именно. Словом, все чрезвычайно красиво, удобно, уютно. Располагающее и доверие внушающее!

Сам знахарь Верьгиз тоже весьма располагал к себе участливой и в то же время несколько отстраненной, даже слегка таинственной манерой общения, которая предполагала некую запредельную компетентность и право на священнодействия. Он выглядел весьма эффектно в своей национальной одежде, которая очень шла и ему, и вообще всей атмосфере этой старинной, тихой деревни. В первые минуты знакомства Трапезников, на пару с женой, радостно поверил, что здесь-то их трехлетние мучения и шатания-мотания по врачам и культовым местам (и в Муромский женский монастырь они ездили, и в церкви Марии Цамбики на Родосе, в деревушке Архангелос, молились, и через Ворота желаний в Алании проходили, ну и, само собой, Валя сидела на Девичьем камне в Голосовом овраге в Коломенском, а Трапезников – на мужском камне, который звался Гусь) кончатся. Тайное эрзянское ведовство даст результат! Но это было сначала…

Иногда Трапезникову казалось, что он сам восстановил против себя Верьгиза, когда, заметив болтающийся на его шее блестящий черный камень, формой напоминающий коготь, не удержался и воскликнул:

– Ух ты! Неужели белемнит? Чертов коготь?

Верьгиз явно оторопел, глаза его неприязненно блеснули:

– С чего вы взяли?

Трапезников удивился: неужели знахарь и сам не знает, что собой представляет этот загадочный камень?!

– С того, что я геолог по образованию, – пояснил он. – Сейчас возглавляю небольшую фирму, которая, по заказу градостроительного управления, исследует пласты почвы в местах, предназначенных для строительства новых районов – чтобы не наткнуться при рытье котлованов на подземные реки, на залежи зыбучих песков и прочие неприятности такого рода. А что касается белемнитов, я когда-то курсовую по ним писал. Оттого и знаю, что белемниты – останки головоногих моллюсков, жителей мезозоя. Раковина-ростра была своеобразным скелетом этих моллюсков, похожих на кальмаров, – и довольно прочным скелетом, богатым кальцием! Строго говоря, «скелет» имел более сложное строение, но не стану обременять вас деталями, поскольку все равно сохранились только ростры. Когда мезозойские моря отступали, их обитатели оставались на суше, вымирали, и окаменелые ростры довольно часто встречаются в горных породах и в земле. Они были известны еще древним эллинам, которые называли их белемнон, то есть метательный снаряд: ведь белемниты по форме и впрямь напоминают наконечник стрелы или копья. А на Руси их называли чертовым пальцем или чертовы когтем: из-за этой пугающей формы, похожей на коготь огромного зверя или чудища. Называли также громовой стрелкой, путая со стекловидным или камнеобразным сплавом, возникшим от удара молнии в песчаную почву. На самом деле белемнит и громовая стрелка – принципиально разные образования, и состав у них разный. Ваш – редкостный образец, во-первых, потому что сплошь черный, а во вторых, потому что так причудливо изогнут. Белемниты обычно прямые. Ваш вполне достоин попасть в экспозицию геологического музея.

– Ой, – перебила Валентина, с извиняющимся видом глядя на Верьгиза, который мрачно сверкал глазами, слушая Трапезникова, – стоит Саше заговорить о камнях, он сразу лекции начинает читать…

– Ну что ж, спасибо за лекцию, – улыбнулся Верьгиз. – С удовольствием послушал, честное слово!

Насчет удовольствия Трапезников сильно сомневался. Глобально-самоуверенные личности вроде Верьгиза не выносят, когда кто-то превосходит их знаниями, хотя это нелепо: невозможно ведь знать всё на свете!

И потом, чем дальше шел разговор, тем отчетливей Трапезников ощущал смутную, почти необъяснимую настороженность, и это, конечно, не мог не чувствовать проницательный Верьгиз, это не могло его не раздражать! Так что воздух между ними постепенно накалялся, однако Трапезников постоянно себя уговаривал успокоиться, но все же сорвался, когда, после трехдневного обследования Валентины, знахарь вдруг спросил:

– Почему у вас с женой фамилии разные? Вы – Трапезников, она – Пожарская.

– А это здесь при чем? – удивился Трапезников.

– Если не секрет, ответьте, пожалуйста, – настаивал Верьгиз.

Валентина смутилась:

– Понимаете, моя фамилия в смысле историческом восходит к очень давним корням. Я родом из Юрина…

– Из Юрина?! – изумился Верьгиз. – Да ведь мы, получается, земляки!

– Ах нет, – улыбнулась Валентина. – Вы имеете в виду здешнее, арзамасское, Юрино, где находится знаменитая усадьба Шереметевых, а я говорю о Юрине Балахнинского района: это было родовое имение князя Дмитрия Пожарского, и именно оттуда его призвал возглавить второе нижегородское ополчение Козьма Минин – кстати, он был уроженцем Балахны. Так вот: я являюсь одним из прямых потомков князя Пожарского, и эта фамилия свято сберегается в нашем роду. Именно поэтому я и не меняла ее, так же, впрочем, как мои бабушки и прабабушки.

– Понятно, – протянул Верьгиз. – Впрочем, это детали, которые не играют роли. А по сути я вот что могу сказать: вина в бесплодности вашей семьи лежит на мужчине.

Возмущенный Трапезников даже вскочил:

– Да я уже не знаю сколько анализов сдал! Все показывают, что я совершенно здоров и произвести потомство способен.

– Ну, анализы… – пренебрежительно протянул Верьгиз. – Вы можете быть уверенным в себе, во-первых, если у вас есть дети на стороне, а во-вторых, если вы на сто процентов убеждены, что это ваши дети, а не другого мужчины. Итак, у вас есть дети на стороне?

От столь бесцеремонного вопроса Трапезников растерялся до того, что даже онемел. Сидел, водил глазами от Верьгиза к Валентине – и вдруг обнаружил, что у нее глаза наливаются слезами. Вырвался из глупого оцепенения, вскричал:

– Да что за ерунда! Нет у меня никаких детей на стороне! Нет и не было. Я своей жене не изменял. Валентина, в чем дело, что за трагедия, ты мне не веришь, что ли?!

Она опустила ресницы, и две слезищи скатились по щекам. Трапезников в это мгновение почувствовал такую ярость, что с удовольствием наорал бы на жену, да еще матом бы ее покрыл.

– В любом случае, – прервал тягостную сцену Верьгиз, – я должен провести обследование.

– Что, опять анализы сдавать? – зло хмыкнул Трапезников. – Рукоблудствовать прикажете? Надоело, знаете ли!

– Ну вы же не станете требовать, чтобы я предоставил вам безупречно плодовитую молодушку в качестве подопытного экземпляра, – фыркнул наглый Верьгиз. – Придется кое-какие процедуры пройти – поверьте, совершенно безобидные, в самом деле безобидные! – которые позволят нам точно установить, из-за кого не происходит зачатие.

– А это долго? – буркнул Трапезников. – А то мне завтра пораньше на работе нужно быть, а до Нижнего часа три гнать самое малое.

– Будете на работе, – покладисто согласился Верьгиз. – Но только до пяти утра вы отсюда не сможете выехать.

– Почему?

– Мы должны прогнать мимо вас стадо, идущее на пастбище. В этом и будет состоять проверка. А пастухи собирают его по деревне как раз к пяти часам. Как только стадо пройдет, вы сможете немедленно уехать.

– Погодите, – озадачился Трапезников. – А я что должен делать? Просто стоять?

– Можете стоять, – кивнул Верьгиз. – Можете бегать и прыгать. Успокойтесь, покрывать коров вам не придется.

– Надеюсь, – буркнул Трапезников. – Вообще что за бредовый способ вы придумали?!

– Я? – усмехнулся Верьгиз. – Это старинный мордовский способ проверки способности мужчины к оплодотворению женщины. Неофициальный, конечно, – знахарский, колдовской, если хотите, но очень точный. И не раз испытанный.

– Так я не понял, в чем способ выражается-то? – прервал его Трапезников.

– Коровы во время охоты – так называется их готовность принять быка и совокупиться с ним, – ведут себя очень своеобразно. У них начинается третья степень течки – не буду вдаваться в подробности ее описания! – и они начинают проявлять интерес… о нет, не только к быку! Они чуют любое существо мужского пола, способное к продолжению рода. Скажем, если пустить в это время в стадо вола, то есть кастрированного быка, они пройдут мимо. Но если там появится бык-производитель, они начнут гулять вокруг. И если вы в данном случае – производитель, они загуляют и вокруг вас. Хвосты начнут подымать, ластиться к вам… Да не беспокойтесь, говорю! – воскликнул он уже с досадой. – Если вы бесплодны, к вам ни одна корова даже близко не подойдет!

Трапезников нахмурился. Глупость глупейшая. Он не сомневался в своем здоровье, а потому отчетливо представил коров, которые подходят к нему, ласково мыча, – и даже всхлипнул, сам не понимая, то ли подавляет гомерический смех, то ли не менее гомерический мат. Но Валя смотрела так жалобно, так нежно, так медленно катились слезы по ее щекам, что любящий муж, конечно, сдался.

На этом разговор закончился было, но когда Трапезников повел жену к машине, чтобы отвезти ее в Арзамас (на время обследования у знахаря-чудодея они поселились там в гостинице), из дому вышла Раиса Федоровна – скромная, приветливая женщина, какая-то вроде бы родственница Верьгиза, а по совместительству его помощница, – и сказала, что Валентине уезжать не стоит, ей теперь придется переселиться в дом Верьгиза: в отдельно стоящий удобный дом с большим белым, все еще цветущим садом, который спускался прямиком к речке Лейне, где и будут проводиться основные лечебные процедуры, поскольку в этой речке, судя по старинным сказаниям, обитает сама богиня вод и покровительница женского плодородия Ведява.

– А почему эти процедуры не проводили, пока я здесь был? – недовольно спросил Трапезников.

– Потому что это тайная женская магия, чисто женская, и участие мужчин в этом таинстве строго запрещено, – пояснила Раиса Федоровна.

– А Верьгиз уже не мужчина, что ли? Он-то каким боком должен участвовать, если это чисто женская магия? – возмутился Трапезников.

– Сашенька, ты ревнуешь, что ли? – раздался сладкий, счастливый шепот Валентины, и Трапезников крепко обнял жену, почувствовав не раздражение, а давно забытые жалость и нежность к ней. Ну да, его раздражало, его злило это почти маниакальное желание Валентины забеременеть как можно скорей, ужас перед тем, что это не получалось, истерика после наступления каждых месячных, «восхождение» на супружеское ложе, как на место некоего священнодействия, выбор поз не для наслаждения, а для более верного зачатия… Но когда он пытался вести какие-то успокаивающие речи, приводить в пример знакомые пары, которые спокойно ждали рождения ребенка и три, и пять, и семь лет, не превращая свое ожидание в истерику, не бросаясь взаимными упреками, не отравляя друг другу жизнь, Валентина плакала и твердила, что боится Александра потерять, что он, конечно, до сих пор думает: она его обманула, сообщив о том, что беременна, потому он на ней и женился, а она возьми да и ошибись в своих месячных днях… И теперь Трапезников с нежностью подумал: как хорошо, когда есть на свете кто-то, кому он до такой степени дорог, кто до дрожи опасается его лишиться… И жаль ему стало, что влюбленность его в Валентину, счастливая, романтическая, трепетная влюбленность, растаяла, – и ладно бы хоть под ярким жгучим солнцем новой страсти, но нет – растеклась невзрачной лужицей равнодушия. Он, конечно, промолчал о том, что не было в его реплике ревности – было просто недоумение. Валентина так обрадовалась, что жаль было бы ее разочаровывать, тем более что Раиса Федоровна и не дала ему ничего сказать, торопливо перебив:

– Вы не беспокойтесь. Валя будет жить вместе со мной и другими нашими посетительницами. У них у всех общая беда – и решать ее лучше сообща. Верьгиз будет являться только на лечебные процедуры, связанные с Ведявой. Все остальное время женщины будут проводить вместе – ну и я с них глаз не спущу, конечно. Вам совершенно не о чем волноваться!

– Вот видишь, – ласково шепнула Валентина, поцеловала мужа и ушла вместе с Раисой Федоровной в дом.

А Трапезникову никто не предложил ночлега, поэтому он уехал в Арзамас, немного поспал в гостиничном номере, поставил будильник на половину четвертого утра, быстро собрался, расплатился, чтобы уже не возвращаться и не тратить время, и без четверти пять примчался на окраину поля, примыкавшего к деревне. Это место еще вчера указал ему Верьгиз.

Пока ехал, сумерки разошлись, и, хотя село еще было занавешено белесым туманом, рассветное солнце уже пробиралось в небо, торя себе дорогу между розовыми перистыми облаками.

Это было красиво, это было так красиво…

Машину Трапезников поставил в стороне от дороги, под прикрытием рощицы, и встал рядом с плетнем, который отделял луговину от проселочной дороги. Сейчас, в июне, поле уже порядочно заросло, и на фоне яркой зелени особенно уныло смотрелся прошлогодний, почему-то неубранный стог сена. «Хозяева нерадивые какие!» – подумал закоренелый урбанист Трапезников. Серебрилась роса в рассветных лучах, остро, свежо, сыро пахло травой, и Трапезников вдруг порадовался за коров, которым, конечно, надоела за зиму сено-солома, и они с удовольствием жуют зеленую травку.

Тут же из глубины души высунулся упомянутый урбанист с привычной иронической ухмылкой: эк тебя разобрало на пленэре, Трапезников!

Тут со стороны деревни донесся протяжный гудок, и урбанист был изгнан, а Трапезников умилился: он знал – из книг, конечно! – такое словосочетание: пастуший рожок, но сейчас слышал его впервые. Это было… экзотично. Это было волнующе! Потом на дороге, в лучах медленно восходящего солнца, пронизывающего медленно оседающий туман, показалась какая-то темная масса.

Стадо!

Трапезников отступил к ограде, чтобы не маячить поперек пути коровушек. Рожок зазвучал снова, громко выругался пока не видный Трапезникову, идущий вслед за стадом пастух, щелкнул его кнут, и вдруг, словно этот звук щелкнул Трапезникова прямиком по мозгам, он понял, что Верьгиз решил просто-напросто подшутить над ним. Надо быть, конечно, не просто урбанистом, а законченным, самым тупым на свете урбанистом, именно таким, как Александр Трапезников, чтобы поверить, будто корова, как бы она ни желала простого, незамысловатого и безотлагательного секса, начнет кокетничать не с быком, а с человеком! Вот разве что томно попросит поцеловать, как в известном анекдоте про искусственное осеменение. Ну, покосятся на Трапезникова коровы да и пройдут мимо, а потом Верьгиз заявит торжествующе: «Я же вам говорил! Вы бесплодны!»

Ну ладно, и что тогда? Тогда получится, что в Сырьжакенже должен остаться на лечение сам Трапезников, а Валентине здесь делать нечего?

Глупо думать, что Верьгиз затеял это ради того, чтобы избавиться от Трапезниковых. У него не так много клиентов: Трапезников видел только трех женщин, к которым теперь присоединилась Валентина, – а каждый сеанс стоит пять тысяч в день. В интересах знахаря тянуть излечение Валентины как можно дольше. Или Верьгиз надеется, что вместо жены останется муж? Ну да, Трапезников будет бродить по саду в сероватом балахоне (такое было правило в «народной лечебнице» Верьгиза: от городской одежды избавиться, надеть домотканое, из натуральной ткани и сыромятной кожи, чтобы не затруднять общение с природой!), ходить на поклон к Ведяве… Или у них, у эрзян, есть не только чисто женская, но и чисто мужская магия, и покровитель мужской плодовитости какой-то другой бог? Какой-нибудь Хренава?

Вряд ли Верьгиз мог на это рассчитывать, все же он не дурак!

Тогда что это? В самом деле просто шутка?

Довольно глупая шутка, если так!

Или это что-то другое? Но что?! А кстати, как Верьгиз узнает, польстились коровы на Трапезникова или нет? Что, он где-то неподалеку устроил себе наблюдательный пункт? Или экспертом назначен пастух?

А вот появился и он…

Нижний Новгород, наши дни

– А тот человек – он из Эмиратов приехал, что ли? Или из Якутии как минимум? – осторожно спросила Женя.

– Почему? – вытаращился Михаил. – С чего ты взяла?

– С того, что я как-то слабо себе представляю человека, который за простой деревенский дом платил золотом и, как ты выражаешься, камушками! – фыркнула Женя.

Да, похоже, Михаил решил ей голову поморочить. Вот ведь любопытная Варвара, нашла кому верить!

– Короче, слушай – и не перебивай! – сердито приказал Михаил. – Дело было так. Я, когда наследство получал, не знал, что в этом деревенском доме живет отцовский двоюродный брат. Я его только один раз в жизни видел – такой, знаешь, деревенский бирюк, до двух умеет считать, не больше, но не дурак. Я съездил в ту деревню, поговорил с этим дядькой, и оказалось, что у него ни жены, ни детей, он одинокий, родни, кроме меня, нет. Он сказал, что выгнать я его из дому не могу: он, во-первых, прописан там, а во-вторых, как бывший афганец имеет какие-то льготы ветеранские, черт их знает. Ну мы и сговорились, что я никакой судебной волокиты не затеваю, а он мне, пока жив, часть своей пенсии афганской переводит – как бы за квартиру платит, понимаешь?

– Фу! – с выражением неприязни на лице сказала Женя.

– Да ладно тебе! – возмутился Михаил. – Ему, деревенщине, эта пенсия на кой хрен? Картошку покупать? Так у него картошка и так на огороде растет, хоть зажрись! Он сам предложил, я согласился, ему хорошо, мне неплохо. Короче, мы сговорились, я уехал в город, начал от него получать переводы, так пролетело сколько-то там лет, и вдруг две недели назад приходит мне письмо, что дядька мой умер. Сама понимаешь, письмо пришло по почте – про мыло электронное там почти все жители и слыхом не слыхали, глухомань жуткая. Население по большей части мордва да эрзя, русских раз-два и обчелся, даже называется деревня по-ихнему – Сырьжакенже.

– Жутко звучит, – передернула плечами Женя. – Это что значит?

– Да черт его знает, – фыркнул Михаил. – Как говорится, чудь начудила, меря намерила, мордва намордовала!

– Ух ты! – удивилась Женя. – Это кто Блока бедного так отредактировал?

– Какого Блока, окстись! – отмахнулся Михаил. – Найдено на просторах интернета, народное творчество!

Женя протяжно вздохнула, но уточнять, что из народного творчества здесь только слова про мордву, не стала.

– Да ты не перебивай каждую минуту! – раздраженно буркнул Михаил. – Короче, получил я письмо. Написала его дядькина соседка, какая-то Раиса Федоровна Ходакова. Так сказать, выполнила его последнюю просьбу. Ну я, понятно, смекнул, что самое время вступать в права наследства – и ринулся в эту Сырьжакенже. Сначала до Арзамаса ехал, потом по шоссейке, потом свернул на проселок, чуть не завяз там по все четыре колеса, но все-таки добрался. Остановился около дядькиного дома, вошел – у меня ключик запасной был, – там все тихо, чисто, цветочками сухими пахнет… Достал из сумки бутылку, закуску немудрящую да и пошел кладбище искать. Иду улицей, по травушке, что характерно, муравушке, которая там уже пробивалась вовсю, это же гораздо южнее Нижнего, там теплее. Пусто кругом, заборы высокие, народу никого. И тишина! Ни собака не брехнет, ни птица не курлыкнет, ни ребенок не заплачет. Только навстречу от колодца идет тетка с ведрами на коромысле.

– Колодец? – изумилась Женя. – Коромысло?! Правда, что ли, такая глушь?

– Говорю тебе, не перебивай! – аж взвизгнул Михаил. – Да, глушь! Глушняк! Глухоманище! Идет, значит, тетка. По виду – русская, глаза у нее не такие, как у местных, не узкие. Смотрю, ведра полные. К удаче, значит. А она мне – заметь, я еще слова не сказал! – вдруг говорит: «Умно себя поведешь – удачу огребешь, а сглупишь – все профитилишь». Во как! Ни с того ни с сего – такой слоган выдать! Я ей – спасибо, дескать, на добром слове, я родственник Дениса Петровича Назарова, узнал, что он умер, приехал, чтобы память его почтить да покупателя на дом найти. А где у вас тут кладбище? Она говорит: «Вы Михаил Назаров? А я Раиса Федоровна Ходакова, это я вам по просьбе вашего дяди сообщила о его смерти. Кладбище – вон там, за рощицей. Могилка его с краешку, под дубком. Крест стоит новый, сразу увидите. Там и память почтите, и покупателя сыщете». Прошла мимо и свернула в такие несусветные воротища, роскошные, самые помпезные на всей улице. И дом за забором такой же стоял – дворец, терем, а не дом! Я спросить не успел, что она имела в виду: дескать, на кладбище покупателя найдешь? Потом подумал, может, сторож клабищенский, страж смиренный, так сказать, на мой дом нацелился? Ну, это вряд ли, думаю, у него выгорит. Какие деньги у сторожа? А я хотел дом дорого продать. Он сам по себе крепкий, в отличном состоянии, огород-сад, все такое, да и места там, в этой Сырьжакенже, обалденные. Леса дремучие, озера, речушки… сказка, словом. Москвичи такие билибинско-васнецовские оазисы очень любят. Я, честно тебе скажу, надеялся, что смогу свой дом столичным жителям втюхать, поэтому про какого-то стража мне было даже думать смешно. Ну ладно, пришел на кладбище. Смиренное, как водится, довольно-таки заросшее и заброшенное, все в прошлогодних сухих будыльях. Видать, не слишком часто местные жители своих покойничков навещают и прибираются тут! Дядькину могилку сразу увидал – среди старых, серых, осевших крестов новый стоит. Надпись, веночек бумажный прислонен, все чин чинарем. Ну, я достал бутылку, глотнул из горлышка на помин его души, куснул колбаски – вдруг шумнуло что-то за спиной. Оглянулся – стоит бабка, поперек себя шире, на жабу похожая, с палочкой такой тоненькой, корявой, веревкой перевязанной, – стоит, земельку ею ковыряет, на меня поглядывает и говорит: «Не ходи по могилкам – мертвец за пятку схватит!» Я аж подскочил, смотрю – и правда на разрытой могилке стою. Оттуда таким духом несет – уже мертвечинным, гнилым, поганым. Даже не заметил, как на нее забрел. А бабка ухмыляется, на бутылку поглядывает. Как бы с намеком! Теоретически надо бы предложить ей выпить, помянуть дядьку, но стаканчика у меня не было, а как представлю, что потом из этой же бутылки, которую она обслюнявит, мне пить придется, так чуть не стошнило. А она на бутылку таращится – аж глаз горит! Ну, я не выдержал – сделал добрейший глоток, протянул ей бутылку: «Помяните, говорю, бабушка, моего дядю, Дениса Петровича, царство ему небесное!» Она посмотрела, скосоротилась: «Да как же я буду пить?» Нет, ты представляешь? – возмущенно закатил глаза Михаил. – Она мной брезговала! Эта старая жаба! Взяла у меня бутылку, вылила водку прямо в могильную ямину – я аж подавился! Такое добро – в землю! Потом утерла рот рукой, бутылку туда же, в яму, бросила и говорит: «Эрь-эрь, рузонь! (это по-ихнему «Ну-ну, русский!» – быстро пояснил Михаил), хорошо ты меня угостил! За это я внучку́ своему скажу, чтоб с тобой рассчитался тоже хорошо. Он хочет твой дом купить. Ты не волнуйся, у него денег хватит! Сколько запросишь, столько и даст». Я стою, глазами хлопаю, а она все ковыряет, ковыряет земельку своей палочкой корявой… И только тут до меня дошло, что она ту самую ямину среди могилы раскапывает! Жутко стало – озноб по спине прошел. А она: «Не робей, рузонь! Кто к нам, значит, с добром, того мы не обижаем!» Подняла свою палку, за веревку дернула – и бросила наземь. А я смотрю и глазам не верю: палка лежит, а веревочка змейкой обернулась и в могильную яму скользнула. Я наутек… добежал до рощицы, только тогда и оглянулся. Смотрю – а та могила, возле которой я с бабкой говорил, ну, разрытая – зарыта уже… Ты представляешь?!

– Пить надо меньше, Миша, – устало сказала Женя, которая за это время не произнесла ни слова. – Ты, конечно, большой выдумщик, но все же надо меру знать.

– Не веришь? – сердито поднял бровь ее бывший муж. – Я так и знал, что ты не поверишь! Но ты ведь и в золото мое не сильно веришь, да? А одно с другим связано. Поверишь в золото – и в эту бабку, которая змеей ковыряла могилу, поверишь!

– Мишка, у тебя температуры нет? – спросила Женя, подавив зевок. – Все это очень интересно, но… Ты ж фантастику сроду не любил, тем более – фольклорные фэнтези, а тут нагородил каких-то мифологических сказаний народов Поволжья с три короба. Лавры Дмитрия Зеленина[12] покоя не дают? Хотя, извини, ты ведь о нем и слыхом не слыхал, хоть и родился в этих краях… Я пойду домой, а? Извини, очень устала, а завтра в семь утра первый прием. Мне бы хоть немного поспать!

– Не веришь, значит? – блестя глазами, тихо спросил Михаил. – А это – тоже фэнтези? Тоже мифологические сказания народов Поволжья?

Сунул руку за пазуху, из внутреннего кармана достал что-то и разжал перед Женей ладонь. И тут же, опасливо оглянувшись, хотя в «Траттории» было практически пусто, никто за ними не следил, заслонил руку разлапистой салфетницей.

– Смотри! – торжествующим шепотом крикнул Михаил. – Что, и глазам не веришь?

Да, Женя смотрела на его ладонь и не верила глазам…

Этого не может быть. Этого просто не может быть!

Она беспомощно взглянула на бывшего мужа:

– Как… но почему… где ты это взял?!

– Это еще не все! – хмыкнул Михаил, явно довольный произведенным впечатлением. – У меня здесь, – он похлопал себя по груди, – полный мешочек. И еще в рюкзаке полным-полно! Конечно, сразу все продавать нельзя. В Нижнем сплавлю немножко, потом в Москву рвану. С собой вывозить это за границу и думать нечего, опасно.

– Мишка, тебе этим за дом заплатили, я так понимаю? – осторожно спросила Женя. – Но кто этот человек, который… который…

У нее перехватило горло.

– Который мне так щедро заплатил? – хмыкнул Михаил, убирая руку снова за пазуху. – Это некий Роман Верьгиз, житель той деревни. У него дом по соседству с моим. Вернее, с бывшим моим. Раиса Ходакова – его тетка, что ли, я не понял. А ту бабку с кладбища я больше не видел. Да и черт с ней!

– Пожалуй, да, – пробормотала Женя, вглядываясь в воодушевленное лицо Михаила. – А как ты его нашел-то, Верьгиза этого?

– Да он сам меня нашел, – сообщил Михаил. – Встретил по пути с кладбища. Ну я удивился! Впечатляющая внешность: здоровенный как лось, черноволосый, черноглазый, итальянистого такого типа… То ли на артиста какого-то похож, то ли еще на какую-нибудь знаменитость. Одет, правда, как космач лесной: длинная рубаха – прям такая, натурально посконная. Я специально спросил, как это называется: понар, оказывается, ее из конопли ткали. Подпоясана она кожаным кушаком, поверх суконный чапан, ну, типа длинной приталенной куртки, штаны вроде шаровар – понкст, на ногах – ты не поверишь! – лапти, карь называются, с портянками…

– С онучами, – на автомате поправила Женя.

– Ну да, да. Вечно ты умничаешь… – отмахнулся Михаил и продолжал с воодушевлением: – На груди камень какой-то экзотический болтается. И весь такими ожерельями да браслетами увешан в национальном стиле! Мне тоже браслетик нацепил – талисман для везения.

Михаил засучил рукав и продемонстрировал запястье, обвитое грубой черной волосяной веревкой с прицепленными к ней двумя зелеными бусинками.

– Этнографичненько? – спросил Михаил, умиленно любуясь браслетом.

Женя молча пожала плечами.

– Ну вот, – продолжал Михаил, – вроде бы такой повернутый на национальном колорите космач, дикарь лесной, как и вся эта деревня, а при этом дома у него вай-фай и «Макинтош», в гараже белый джип «Чероки Спорт» крутейший – на нем мы в Арзамас ездили, в нотариальную контору, которая принадлежит самому этому Верьгизу, там мы документы и оформили. Он сказал, что давно к этому дому приглядывался, но Денис Петрович нипочем не желал даже разговоров заводить о продаже. – Михаил возмущенно фыркнул. – Дурак старый! Конечно, если бы я знал раньше, что такой покупатель есть, я бы в эту глушь давным-давно примчался, а не перебивался с копейки на копейку.

Женя нервно стиснула руки. Ее вдруг затрясло.

– А тебе обыкновенными деньгами что-то заплатили или только этим? – Она подбородком указала на грудь Михаила.

– Наличных у Верьгиза не было, а я банковских реквизитов своих не взял. Только этим, – ласково сказал Михаил, погладив себя по груди. – У меня кое-какой налик оставался, но только и хватило за сделку заплатить и на бензин! Правда, уже на подъезде к городу бензонасос потек, поэтому я оставил свой «Логан» в сервисе и пешком к тебе пришел. Забирать, наверное, не буду. Первым делом, как обращу камушки в наличность, куплю «Порше»! – мечтательно улыбнулся Михаил. – А что у тебя физиономия такая кислая, Женька? Завидуешь? Понимаю! – Он довольно хохотнул. – Я и сам себе завидую!

– Михаил, а тебе этот человек не объяснил, почему он так хотел купить твой дом? – пробормотала Женя, безуспешно пытаясь понять, что вообще происходит с бывшим мужем.

– Конечно, объяснял, – кивнул тот. – Он занимается нетрадиционными методами лечения на берегу Лейне – тамошняя речка так называется. Это слово и означает – речка. Преимущественно женские болезни лечит. А его дом не на берегу стоит – ему дядькин огород туда путь преграждает, приходится ему своих пациенток в обход к реке водить. Вот и хочет обе территории объединить, чтобы прямой путь к реке получить. Ну а в самом доме будет размещать пациенток – сейчас им приходится останавливаться в Арзамасе в гостинице и приезжать на лечебные процедуры утром, а уезжать вечером, это не слишком удобно, так что я его понимаю.

– Ты вроде говорил, что Верьгиз нотариус? – спросила Женя, все сильнее стискивая руки. До того, что судорогой свело пальцы! Спохватилась, начала легонько их массировать. Как-никак, завтра на работу. Да, пора уходить… Но как оставить Михаила? – А теперь оказывается, он еще и врач?

– Ну вот такой многогранный человек, – ухмыльнулся Михаил. – Два высших образования. Кстати, великолепный массажист, я на себе испытал. Не чета некоторым!

Михаил посмотрел с намеком, и намек Женя поняла: не чета тебе! Как мог сравнивать Михаил ее и Верьгиза, совершенно непонятно: Женя никогда в жизни не делала массажа бывшему мужу. Впрочем, придираться ко всякой ерунде она не собиралась. Есть вопросы поважнее!

– А откуда у него столько… – Женя запнулась.

– Столько золота откуда? – с заговорщическим видом подхватил Михаил. – Нашел в подвале, когда перестраивал свой дом. Это же николаевские золотые червонцы, ты обратила внимание? Возможно, еще с времен гражданки лежало, когда в тех краях разные банды шныряли. У каждой была казна награбленного. Я читал про «зеленых», про антоновский мятеж – там разные люди были в руководстве. И финансовая поддержка у них была могучая, по-нынешнему выражаясь. Мне Верьгиз показал свой клад. Там на восемнадцать жизней хватит!

– Почему на восемнадцать? – тупо спросила Женя.

– Да какая разница, на восемнадцать, на девятнадцать! – захохотал Михаил. – Много там, короче! Верьгиз сказал, он постепенно всю деревню скупит и устроит там огромный лечебный центр.

– Понятно… – протянула Женя. – И ты говоришь, вы все документы оформили? Можно посмотреть?

Михаил подозрительно покосился на нее:

– Все еще не веришь? Почему? Боишься, Верьгиз может оспорить сделку и потребовать денежки обратно? – Расхохотался: – Сама понимаешь, в бумагах указаны деньги в рублях, а не в царских червонцах!

– Все-таки покажи, – попросила Женя настойчиво, и Михаил вытащил из рюкзака пластиковую папку, в которой были вложены какие-то бумаги. Странно, ни одного документа не было отпечатано на гербовой – всё обычные белые листки. Впрочем, ничего странного: именно чего-то в этом роде Женя и ожидала…

– А кто такой Абрамец Павел Вячеславович? – разглядывая подписи сторон, участвовавших в сделке, спросила она тихо, чтобы не начать кричать на Михаила, не взывать к его рассудку. Было страшновато… И все еще теплилась надежда, что Михаил просто разыгрывает ее, что все это несерьезно!

– А это настоящее имя моего покупателя, – сообщил Михаил. – Роман Верьгиз – это его псевдоним.

Женя молча кивнула, повернула листки и на первой странице прочла название документа.

Посмотрела на бывшего мужа.

Да нет, конечно, это розыгрыш! Михаил просто придуривается!

– Извините, господа, – раздался вкрадчивый голос неслышно подошедшего официанта, – может быть, вы хотите заказать десерт?

– Нет, я не буду, мне вообще пора домой, – засуетилась Женя, открывая сумочку и с досадой вспоминая, что деньги все были отданы Михаилу, а карту она, как назло, сегодня не взяла.

– Не дергайся, – важно сказал Михаил, – я угощаю. Счет принесите, пожалуйста!

Женя почувствовала, как у нее раздулись ноздри от возмущения. Угощает он! Сейчас, конечно, достанет одну из тех пятитысячных купюр, которые она ему дала.

Ладно, пусть так. Только бы не вздумал расплатиться тем, чем расплатился с ним Верьгиз!

Она вздохнула с облегчением, увидев в руках Михаила красненькую бумажку. Официант принес сдачу, и Женя бросилась вон из «Траттории» так поспешно, что даже споткнулась на пороге.

Михаил подхватил ее под локоть и лукаво хихикнул:

– А чего ты так спешишь? Может, твои денежки фальшивые, а? И ты испугалась, что официант сейчас фальшивку обнаружит, а я скажу, что это твои деньги?

Женю вдруг затошнило.

– А ты бы сказал? – спросила она, резко отстраняясь.

– Извини, да, – с видом принципиального пионера проговорил Михаил. – Я сейчас не в том положении, чтобы тащиться в полицию, рисковать и подвергнуться обыску. – И он выразительно постучал себя по груди.

Ну, всё. Больше она не могла этого терпеть! Силы кончились!

– Знаешь, лучше фальшивыми деньгами расплачиваться, чем этим… этим, что ты за пазухой таскаешь.

– Ты о чем? – Михаил склонился к Жене, растерянно вглядываясь в ее глаза. – Ты спятила? Помрачение ума настало от зависти?

– Это ты спятил! – крикнула Женя. – Это у тебя помрачение ума настало от жадности! Что ты выдумал?! Зачем ты всю эту чушь нагородил? Неужели ты веришь, что тебе дали груду золота? К кому ты попал? С кем связался?! Одно из двух: или ты в самом деле сошел с ума, или этот твой Верьгиз тебя… ну, не знаю, загипнотизировал, что ли! Неужели ты не видишь, что оформил не продажу дома, а дарственную на имя Павла Вячеславовича Абрамца? И расплатились с тобой никакими не сокровищами, а сушеным козьим дерьмом?!

Сырьжакенже, наши дни

Трапезников увидел, что стадо уже поравнялось с оградой. Пастух, щуплый, среднего роста, горбатый мужичок в малахае, снятом, такое ощущение, с самого деда Щукаря из шолоховской «Поднятой целины», щелкнул кнутом, останавливая своих подопечных, и глянул на Трапезникова с плохо скрываемой насмешкой.

– Ну что? – не выдержал и тоже усмехнулся Трапезников. – Неужели Верьгиз думает, будто я такой дурак, что поверил в этот его эротический бред про сексуально озабоченных коров?

Пастух на миг замер с приоткрытым от изумления ртом, а потом радостно захохотал, привалившись рядом с Трапезниковым к изгороди:

– Во-во, паря, ему то же самое говорил: хоть ты и Чертогон, Ромка, кому угодно голову заморочишь, а все ж не надо каждого встречного и поперечного дураком считать.

– Чертогон? – удивился Трапезников. – Это что, слово «Верьгиз» в переводе на русский?

– Нет, Верьгиз в переводе – волк, а Чертогон – прозвище, еще в детстве ему дали, – пояснил пастух. – Мы ж с ним дружки вот с таких пор! – И он повел ладонью низко-низко над землей, очевидно, обозначая собственный рост в детские годы. – Как Раиса его сюда к бабке Абрамец привезла, так и задружили. Да ты его спроси, знает ли он Гарьку Аверкина, он сразу скажет: это мой старинный друг! Гарька, Гарай, значит, – это по-нашему, по-эрзянски, а крещен был в Арзамасе Гавриилом. Но дружки меня все равно Гарькой звали. У нас тут у всех два имени, у эрзян, да и у русских. Колька Резаев на самом деле Куляс, Семен Пиксаев – Симдян. А у тебя второе имя какое?

– Да у меня одно имя, – пожал плечами Трапезников. – Ну и отчество еще. Александр Николаевич, будем знакомы!

И он шутовски шаркнул ножкой.

– Ага, по-нашему Саша-Николаша, значит, – хохотнул Гарька. – Мы ваших, русских, всегда так звали: вроде и по имени-отчеству, а вроде по-свойски. Но Ромка Верьгиз не позволял себя Ромкой-Пашкой звать, хотя он по батюшке Павлович! Впрочем, у него, Верьгиза, настоящее имя Павел, а промеж себя мы его чаще звали Чертогоном.

Трапезников только глазами хлопал. Забавно, конечно: Чертогон с чертовым когтем на шее! Но даже вообразить невозможно, чтобы вальяжный черноглазый красавец Верьгиз мог быть другом этого невзрачного пастуха, а главное – что они ровесники! Верьгизу не больше тридцати пяти. Этот дядька тянет на полтинник… Да, детство Гарькино осталось очень далеко, жизнь его крепко поломала!

– Волк, говоришь? – задумчиво повторил Трапезников. – Да еще и Чертогон?.. Интересное прозвище у твоего друга детства… Говорящее! И как он чертей гоняет? От людей или наоборот?

Сам не знал, почему так сказал. Сам не знал! Но морщинистое личико Гарьки оживилось, глазенки вспыхнули восхищенно:

– Да ты в корень зришь, паря! С тобой он пролетел, ох, пролетел! Я его предупреждал: не всё черту везет, иной раз и мордвинником отстегают!

Заглянул в изумленные глаза Трапезникова, ухмыльнулся и пояснил:

– Мордвинник – это у нас так чертополох называется.

– Понял, – кивнул Трапезников. – То есть со мной он пролетел. А раньше ему удавалось кого-нибудь с влюбленными коровами обдурить?

Гарька так и зашелся хохотом, аж закашлялся. Пришлось похлопать его по горбатой спине, причем Трапезников обнаружил, что это никакой не горб, а просто жесткий брезентовый плащ, слишком длинный для малорослого Гарьки, собирается грубой складкой.

– Да нет, не с коровами, но удалось! – захлебываясь от смеха, рассказал Гарька. – Такой на днях дурень приехал из Нижнего, ну сам напрашивался, чтобы его вокруг пальца обвели. Да еще ему бабка Абрамец показалась, поговорила с ним, так что он уже готовенький к Верьгизу пришел, его голыми руками бери и дури!

Гарька снова захохотал, да так заразительно, что Трапезников, мало чего понявший в его рассказе, тоже засмеялся.

Вдруг пастух насторожился, оборвал смех и вцепился в руку Трапезникова своими холодными корявыми пальцами:

– Слышишь?

– Слышу мычание, – констатировал развеселившийся Трапезников. – Так сказать, чья бы корова мычала!

– Да они что, спятили?! – испуганно воскликнул Гарька. – Зачем Чипаню сегодня выгнали!

– А что с ней не так, с этой Чипаней? – поинтересовался Трапезников, вглядываясь в дорогу, все еще занавешенную туманным облаком, из которого доносился дробный топот.

– Да у нее когда охота, она бесится – не унять! – воскликнул Гарька. – С другими коровами дерется, мы ее во время охоты в стадо никогда не пускаем! Эй, поберегись!

В первую минуту Трапезников решил, что это относится к стаду, потому что из тумана вырвалась крепкая белая в черных пятнах корова, от которой прочие животные испуганно отшатывались. Видимо, это и была Чипаня. Распугав своих товарок, она повернулась и кинулась к загородке, около которой стояли мужчины.

– Тикай, Саша-Николаша! – взвизгнул Гарька, перелетая через изгородь и кидаясь наутек. – Я ее не удержу!

Трапезников растерянно моргнул, перевалился через изгородь далеко не так ловко, как Гарька, и замер, поджидая дальнейшего развития событий. Долго ждать не пришлось: Чипаня в мощном броске проломилась сквозь ограду и, наклонив рогатую голову, кинулась на него!

– Тикай! – снова завизжал Гарька, и Трапезников, резко повернувшись, бросился наутек.

Впереди лежала луговина, до леса было довольно далеко, и Трапезников вдруг сообразил, что от прыткой Чипани ему не убежать. У него две ноги, а у нее четыре! Но поодаль темнел стог, и Трапезников ринулся к нему.

Стог был довольно высок, но, разбежавшись, Трапезников с силой оттолкнулся, подпрыгнул, пролетел вперед и смог ввалиться если не на самую вершину стога, то довольно близко к ней. Однако тотчас сполз почти до земли вместе со слежавшимся, скользким сеном. Начал отчаянно вцарапываться в него – и вдруг задел рукой какую-то жердь.

Это было похоже на чудо!

Жердь стояла довольно прочно. Трапезников вцепился в нее и забросил тело на вершину стога. Откуда-то, из какой-то давно читанной книги, может быть, из той же «Поднятой целины», а не то из «Тихого Дона» или откуда-нибудь еще, пришло воспоминание о том, что в центре стога для устойчивости вбивают в землю кол, который называется стожар, а к нему – на всякий случай – диагонально привязывают еще несколько жердей. Видимо, за одну такую жердь ему и удалось уцепиться.

Трапезников перевернулся на живот и с высоты стога посмотрел на Чипаню. Похоже, резвость ног у нее явно преобладала над резвостью ума, потому что она с явно растерянным видом водила головой из стороны в сторону, словно пыталась понять, куда делся человек, которого она почти догнала.

«Интересно, а что она собиралась со мной сделать, эта темпераментная корова? – подумал Трапезников, пытаясь отдышаться. – Попросить поцеловать, как в том анекдоте, или все же потребовать чего-то большего? Кстати, эксперимент Чертогона оказался не таким уж враньем, как уверял Гарька! И если Чипаня домогалась меня столь активно, значит, признала во мне перспективного производителя, хоть и не быка, значит, я и впрямь способен произвести потомство! Забавно! Наверное, Гарька сможет подтвердить, что она за мной гонялась!»

Трапезникову стало смешно. Он свесился со стога и свистнул.

Чапаня, которая переминалась с ноги на ногу и задумчиво тянулась к торчащей из стога сухой травинке, приподняла голову и посмотрела на него.

– Гуляй отсюда, подруга! – посоветовал Трапезников. – Я женат, так что извини! Встретимся в другой раз!

И тут же стало ясно, что отсрочка Чипаню не устраивает. То есть никак! Она вдруг ринулась вперед и врезалась рогами в стог. Тот задрожал, Трапезников покачнулся и даже съехал немного с верхушки, а Чипаня шатнулась в сторону, мотая головой, на которой повисла немалая охапка сена, и сердито мыча.

– Чипанька, сука пятнистая! – донесся издалека пронзительный голос Гарьки. – Да что ж ты творишь? А ну иди сюда!

Чипаня тряхнула головой, не то удаляя с рогов сено, не то выражая свое отношение к призывам Гарьки, – и опять, с новой силой, врезалась в стог. Тот затрясся пуще прежнего, и Трапезников обеими руками вцепился в спасительную жердь.

А между тем Чипаня, которая прорвалась в самую середину стога, оказалась в ловушке, из которой и пыталась выбраться, обиженно и злобно не то ревя, не то мыча, не то рыча. От ее усилий стог ходуном ходил! Жердь выскользнула из рук Трапезникова, и он почувствовал, что съезжает на землю вместе с частью сена.

В следующее мгновение стог рухнул, закрыв Чипаню.

– Саша-Николаша, беги в лес, пока она застряла! – послышался голос Гарьки, и Трапезников увидел мощный коровий зад, торчащий из рухнувшего стога.

Спасительные жерди и сам стожар разлетелись в стороны. Да, Чипаня была сильна и буквально через минуту могла окончательно освободиться!

Трапезников не стал ждать завершения битвы: повернулся и понесся к лесу.

«А что я буду делать, если она погонится за мной со всею своею страстию? – подумал, проворно работая ногами. – Она ж проломится сквозь любую чащу! На дерево залезть? Так ведь свалит!»

Внезапно сзади затрубил пастуший рожок – резко, тревожно, часто-часто.

Трапезников на бегу обернулся и увидел Чипаню, которая снова мчалась за ним, то и дело мотая головой: на рогах висела немалая охапка сена, которая корову, наверное, раздражала, уж очень она старалась от помехи избавиться, тем более там еще какая-то веревка болталась: наверное, одна из тех, которыми были жерди примотаны к стожару. Это замедляло ее бег, но, уже узнав темперамент Чипани, Трапезников не обольщался, что ее остановит такая мелочь. Но тут он краем глаза заметил, что Гарька, держа одной рукой рожок и трубя в него, другой сжимает кнутовище и машет им, делая какие-то странные круговые движения и указывая влево.

Трапезников покосился туда и увидел серебристый отблеск между деревьями.

Да ведь там стоит его серый джип! Гарька подсказывает, чтобы Трапезников бежал туда, потому что это, кажется, единственное средство удрать от ополоумевшей коровы.

Воспользовавшись тем, что Чипаня слишком увлеклась избавлением от веревки (сено уже слетело), Трапезников резко повернул и понесся вдоль опушки, в любую минуту готовый сигануть в лес. На его счастье, Чипаня не обладала стратегическим мышлением и не сообразила перерезать ему дорогу, а продолжала гнаться по следу, совершая те же виражи, которые делал и Трапезников. Но все-таки у него была небольшая фора. И вот уже совсем близко плетень… Трапезников на бегу зашарил по карманам, с ужасом думая о том, что он будет делать, если ключи от машины взяли да и выскользнули из кармана, пока он возился на стогу.

«Господи, спаси и помоги!» – воззвал он.

Помощь явилась немедленно. Ключи нашлись! Трапезников нажал на кнопку разблокировки, джип мигнул огнями, курлыкнул, словно сигнализируя хозяину: «Я готов к бою!» Возможно, автомобиль оказался разочарован тем, что боя не воспоследовало, а воспоследовало бегство, но спорить, понятное дело, не стал и, немедленно сорвавшись с места, унес измученного хозяина по проселочной дороге в сторону Арзамаса.

Некоторое время Трапезников еще поглядывал в зеркало заднего вида. Он был настолько впечатлен случившимся, что, наверное, не удивился бы, если бы в этом зеркале вдруг возникла Чипаня, решившая не прекращать погоню. Однако двести пятьдесят лошадиных сил были все-таки порезвей одной коровьей, поэтому от погони, даже если она была, Трапезникову удалось оторваться очень быстро.

Окончательно убедившись в этом, он остановился на обочине, решив немного отдышаться и привести себя в порядок. Майка была – хоть выжми, и разило от него, наверное, изрядно. Трапезников вышел, содрал майку, сунул ее в отдельный карман сумки, кое-как помылся, сам себе поливая из бутылки с водой, вытерся, переоделся в чистую майку, закурил (вообще-то он как бы бросил, но сейчас надо было снять стресс… очень удачно, что пачка завалялась в бардачке!) – и наконец почувствовал себя человеком.

В эту минуту из-за поворота вышел высокий мужчина в запыленном костюме, с взлохмаченными рыжевато-седыми волосами и запачканных грязью дорогих ботинках. Лицо его было небрито, однако эта модная щетина придавала ему отнюдь не крутой, а весьма неопрятный вид. Он нес хороший, явно недешевый, хотя и очень потертый, кожаный портфель, тоже покрытый дорожной пылью.

– В Сырьжакенже я правильно иду? – крикнул незнакомец, проходя мимо Трапезникова. Он чуть картавил.

Трапезников кивнул.

Незнакомец зашагал дальше, поудобнее перехватив свой портфель, от которого почему-то отчетливо несло навозом.

«Уронил в коровью лепешку, что ли?» – подумал он – и спохватился, вспомнив свои приключения.

– Эй! – окликнул он незнакомца. – Вы осторожней будьте, когда мимо луговины пойдете. Там стадо пасется, а коровы в нем не слишком управляемые. Особенно такая, знаете, белая в черных пятнах. Запросто может на рога поддеть.

Незнакомец оглянулся, кивнул, но Трапезникову почему-то показалось, будто он не услышал ни слова. Да и его светло-карие, вернее, желтоватые глаза смотрели словно бы незряче.

Не сказав ни слова, он очень быстро пошел по дороге и скоро скрылся за поворотом.

«Странный какой-то, – подумал Трапезников. – Ну и видок! Глаза совершенно безумные. Может, с перепою? Спешит опохмелиться? Ну, такими темпами он минут через пятнадцать в деревне будет – вот и поправится!»

Трапезников неторопливо, с особым удовольствием, которое можно получить, только вкушая запретный плод, выкурил еще пару сигарет, обдумывая, что будет делать дальше, и сел в машину.

Ну, теперь можно и отношения повыяснять!

Трапезников достал телефон, запоздало перепугавшись, что запросто мог и его потерять, пока кувыркался в стогу, еще пошарил по карманам – и обнаружил, что пропали наушники. Жаль, наушники были отличные, дорогие, эппловские… Да ладно, скажи спасибо, что банковская карта лежала в застегнутом кармане!

– Спасибо, – сказал Трапезников невесть кому, нашел в «Контактах» Верьгиза и набрал номер. Что-то подсказывало ему, что Верьгиз – хотя нет, прозвище Чертогон все-таки подходило этому типу куда больше! – не спит примерно с половины пятого утра, а то и раньше, поэтому на звонок ответит.

Так и вышло.

– Как раз собрался вам звонить, Александр Николаевич, – раздался встревоженный голос Верьгиза. – Я должен извиниться. Не могу понять, почему хозяйка выпустила эту проклятую корову! Моя вина, конечно, я не предупредил особо, но ведь знал, что во время охоты Чипаню в стадо не пускают! И надо же, чтобы именно сегодня… Извините! Чертовски неудобно себя чувствую за то, что невольно подверг вас такому риску. Понимаю, что этот стресс никакими деньгами не искупишь, но давайте договоримся, что я не буду брать с вас платы за излечение Валентины. В качестве компенсации, так сказать. Приезжайте через три дня, причем обязательно с самого утра, это важно. Думаю, к этому времени мы закончим, но если даже и нет, Валентина сможет бесплатно оставаться здесь до тех пор, пока я не почувствую, что дела пошли на лад.

Это был жест, конечно… широкий жест. Хорошо, если человек чувствует свою вину и хочет ее искупить! Но позволить Чертогону заплатить за то унижение, которое Трапезников перенес по его вине, было решительно невозможно.

Это не по-мужски. Это значит унизиться еще раз. Он не позволит этому самоуверенному деревенскому знахарю упиваться собственным великодушием!

– Ни о каком бесплатном лечении и речи не может быть, – холодно ответил Трапезников. – Спасибо за такое щедрое предложение, но – нет. Через три дня я вернусь за женой. Кстати, надеюсь, теперь вы о моем излечении разговоров заводить не будете?

– Конечно, нет, – серьезно сказал Верьгиз. – Что?

– Я ничего не говорил, – растерялся Трапезников.

– Извините, это не вам, – буркнул Верьгиз и крикнул в сторону: – Что ты говоришь, Рая? Кто там? Назаров? Ах, Назаров…

И в трубке раздались гудки.

Видимо, Верьгиз отправился встречать гостя и забыл попрощаться с Трапезниковым. Наверное, Назаров – тот самый человек, который спрашивал дорогу. Быстро же он добрался до деревни! Значит, Чипаня на него не польстилась.

– Вот и хорошо, – пробормотал Трапезников. – А то я бы дико ревновал!

И он нажал на газ.

Нижний Новгород, наши дни

– Я не понимаю, какие у вас проблемы, Юля, – вздохнула Женя. – Такая прекрасная фигура, такие формы… Если чем-то недовольны, походите лучше на шейпинг. Я сама занимаюсь дважды в неделю, очень рекомендую!

– Я ходила, – сообщила хорошенькая маленькая женщина с веселыми темно-карими глазами. – Похудела именно благодаря шейпу. Минус пять килограмм за три недели. Очень довольна!

– Так и поддерживайте вес шейпингом и правильным питанием. А издеваться над собой – зачем? Давайте лучше поделаем обычный лечебный массаж, у вас ведь начинается плечелопаточный периартроз, вот чем надо заниматься. Как раз на начальной стадии массаж весьма показан, – убеждала Женя.

– А целлюлит на попе? Это же ужас! – воскликнула Юля.

– Ужас – это если бы увидели, что такое настоящий целлюлит, – возразила Женя. – Это воспаление жировой клетчатки. Если интересно, поищите в интернете фото, хотя предупреждаю – зрелище не для слабонервных. А у вас то, что медики называют гиноидной липодистрофией.

– Гнойной?! – с ужасом возопила молодая женщина.

– Да не гнойной, а гиноидной, – усмехнулась Женя. – Это такой тип сложения – его еще называют женским или грушевидным. Совершенно как у вас: плечи меньше бедер, талия ярко выражена, а килограммы обычно прибавляются в нижней части тела, на бедрах, на ягодицах. Такое распределение жировой ткани обусловлено влиянием женских гормонов. Однако именно у женщин такого типа вместе с жиром в тканях накапливается жидкость, а это и приводит к проявлению целлюлита.

– А при чем тут дистрофия, у меня явно лишний вес! – стонала Юля, которая слышала только то, что хотела слышать.

– Липодистрофия, а не дистрофия. Так называется рыхлая, деформированная кожа на бедрах и ягодицах. Это я наблюдаю у более чем восьмидесяти процентов женщин, которые то худеют, то толстеют. С вами такое бывало?

– Да я только этим и занимаюсь, – стыдливо хихикнула клиентка.

– Ситуация у вас совсем не критичная, – пыталась успокоить посетительницу Женя. – Если настаиваете, я, конечно, вами займусь, начну делать массаж, но предупреждаю, что это как минимум десять сеансов, немалые деньги…

– Я все рассчитала, я это осилю, – перебила молодая женщина.

– …а главное – это больно, реально больно, – продолжала Женя, – и с каждым разом будет все больнее. Постепенно вы меня возненавидите.

– Я?! Вас?! – воскликнула Юля. – Да вы что?! Вы такая милая, и руки у вас волшебные, мягкие такие, но в то же время сильные. Мне подруга говорила, вы ей спину на место ставили, что вы ее просто спасли. Золотые у вас руки!

– Да, пока еще не отсохли, – пробормотала Женя.

– Что?! – не поверила ушам клиентка. – Что вы такое говорите?!

– Ничего, не обращайте внимания, – вздохнула Женя. – Это так, мысли вслух. Если вы все-таки решились на массаж, то начнем. И, кстати, заранее предупреждаю, что смысл во всем этом будет только в том случае, если вы перестанете скакать по весовой шкале. Если я вас размассирую, а вы потом радикально поправитесь, не только мои усилия и ваши деньги прахом пойдут, да еще и навредите себе. Ваша попа вас не поблагодарит, имейте в виду.

– Я возьму себя в руки и буду держать крепко-крепко, – кокетливо пообещала Юля. – Ну уже давайте начинать скорей!

– Ложитесь тогда.

Молодая женщина взобралась на массажный стол, Женя зачерпнула из банки кокосовое масло и начала осторожно втирать в стройную спину клиентки.

– Женя, а вы смотрите новый сериал по Первому каналу? – спросила она.

– Нет. Терпеть не могу эту актрисульку, – буркнула Женя.

– Да-а? – изумилась Юля. – А по-моему, она такая милая!

– Добрый вы человек, у вас все милые! И эта, как ее там, из сериала, и я.

– А скажите, Женя, вы где учились? За границей?

– Юлечка, милая, – ласково попросила Женя. – Я вам с удовольствием о себе расскажу, но не сегодня. Я вчера горло сорвала, так орала на одного человека. Вы уж извините, но мне разговаривать больно. Помолчим?

Клиентка повернула голову, взглянула на Женю испуганно – и снова опустила лоб на подушку.

«Можно спорить, – невесело усмехнулась Женя, – она сейчас думает, что ж ее подруга во мне милого и привлекательного нашла, если я способна орать до срыва голоса! А когда после массажа все тело у нее болеть будет, я вообще покажусь ей настоящей мымрой. Интересно, придет во второй раз?»

А впрочем, это ей было совершенно неинтересно. Клонило в сон после бессонной ночи, а в ушах звучал, звенел, бился истерический крик Михаила: «Да чтоб ты сдохла! Да чтоб у тебя руки отсохли!»

Он так и не поверил ни Жене, ни своим глазам. Он был настолько прочно убежден в том, что привез из Сырьжакенже мешок золота, а дом в деревне продал, что Женя на какой-то миг даже усомнилась в себе, перестала верить своим глазам. Но нет, она отчетливо видела дарственную на имя Павла Вячеславовича Абрамца. А Михаил, буквально колотясь в истерике, по-прежнему уверял, что это договор купли-продажи с Абрамцом!

В самом деле сорвав голос в бесплодных попытках докричаться до бывшего мужа, Женя бросила на дорогу и растерла каблуком в прах кусочек сухого дерьма, которым полны были рюкзак и внутренний карман его куртки. Так Михаил во весь голос клял и материл ее, пытаясь отыскать закатившуюся в траву – по его мнению! – золотую монету, царский червонец. Женя так и оставила его стоящим на карачках, уткнувшимся в траву.

Силы иссякли наблюдать это безумие! И она убежала домой.

Разумеется, можно было посмеяться над Михаилом, можно было плюнуть на него и на его дурь, но как-то не плевалось – несмотря на внешнюю нелепость происшедшего. Когда Женя училась на первом курсе филфака, она с особым удовольствием ходила на лекции по фольклору, посещала фольклорный кружок и с упоением читала всевозможные рассказки и былички о домовых, водяных, русалках, леших и прочей нечисти. Это задержалось в памяти надолго! Вот и сейчас вспомнила, что у леших было такое обыкновение: завести человека в лес, притворившись его соседом, родственником, знакомым, держать там какое-то время, а на прощанье угостить разными вкусностями, или деньги дать, или подарить что-то. Когда человек с трудом возвращался домой, он обнаруживал в своих карманах только сухой помёт или другой столь же поганый мусор.

Похожая, конечно, ситуация, вот только этот, как его там, Роман Верьгиз не леший, а деревенский мошенник! Он, видимо, напоил Михаила до полного одурения какой-то сивухой, от которой у него помутилось в голове. Конечно, Михаил проспится и ужаснется! Обнаружит, чем набит его рюкзак, – и спохватится, в полицию побежит, чтобы написать заявление о мошенничестве и обжаловать сделку. Может быть, даже обратится к бывшей супруге с просьбой подтвердить все, что она вчера сразу разглядела, а он – нет, потому что был совершенно одурманен. Но все-таки что же это за тип такой – Роман Верьгиз, способный пойти на столь откровенное жульничество, которое, однако, вполне можно изобличить, если взяться за дело серьезно? Он что, о последствиях своих мерзких шуточек не заботится? Или там, в этой глухомани, чувствует себя царем и богом? Думает, ему все дозволено?! Напрасно он так думает!

Конечно, у Жени нет оснований вспоминать Михаила добром, но она ему поможет, если тот попросит. Конечно, поможет!

Ее так и подмывало позвонить Михаилу и спросить, как он себя чувствует, но не хотелось нарваться на неминуемые грубость и хамство. Вдруг он еще не спохватился, не образумился?

День шел своим чередом. Юля ушла, стеная и покряхтывая, однако все же записалась на десять дней вперед, по-прежнему мечтая избавиться от своего «некритичного» целлюлита.

Позвонила дама, которой Женя вчера делала баночный массаж, и начала жаловаться, что у нее на спине остались сине-багровые пятна. Сколько Женя ни объясняла, что это вполне естественно, ведь банка присасывает к поверхности кожи кровь, в чем и состоит суть такого массажа, дама потребовала отменить все записи и вернуть деньги за сеанс, не то она позвонит хозяйке салона.

– Можете не звонить, – вздохнула Женя, – деньги верну. Приходите, я оставлю их у администратора.

– Вот все вы так! – торжествующе воскликнула дама. – Боитесь начальства! Я все же позвоню!

– Конечно, ваше право, – сказала Женя. – Извините, меня работа ждет. – И положила трубку.

Очень смешно, особенно если учесть, что она была совладелицей салона, так что мстительная дама опять попадет к ней же: ее компаньонка Лера вернется из отпуска только на следующей неделе. И тогда настанет Женино законное право идти в отпуск! Вернее, ехать. Тур на Крит оплачен, осталось билеты забрать в агентстве. А потом – здравствуй, Ираклион с его грандиозным музеем, здравствуй, Агиос Георгиос, чудный прибрежный городок, здравствуй, Кносский дворец, вернее, то, что от него оставило течение веков, а, главное, здравствуй, чудесное море, синее-пресинее, совсем не похожее на то, изумрудно-зеленое, которое бьется в берег Шаморы, которую сейчас зачем-то переименовали в бухту Лазурную. Впрочем, в июне в Приморье еще холодно купаться, да и летом билеты на самолет дороги. Если удастся хорошо заработать, Женя съездит на Дальний Восток в сентябре, а сейчас – нырнуть в теплое Эгейское море, скорей, скорей! Надо надеяться, в оставшиеся до отъезда дни она успеет помочь Михаилу разоблачить этого мошенника Верьгиза. Вот же пакость какая, а не человек!

Клиенты шли и шли, Женя работала и работала. Однажды пришлось вызвать на помощь охранника Лешу Петренко, чтобы выкинул из кабинета мужчину, который вдруг возбудился, начал неприлично ерзать по столу и схватил Женю за попу.

– А вообще я на его месте поступил бы так же, – вдруг сказал Леша, когда клиент, даже не извинившись и, само собой, не заплатив ни копейки, отбыл восвояси. – Ты такая сексуальная…

– Язык придержи, – посоветовала Женя холодно. – Другую работу хочешь поискать?

Леша вздохнул: работа, конечно, замечательная, непыльная и денежная, но он, честное слово, готов был бы с ней расстаться, если бы имелся хоть какой-то шанс закрутить романчик с Женечкой Всеславской! Но совладелица салона, хоть и допускала некую фамильярность в отношениях и позволяла называть себя на «ты», любые домогательства, как со стороны клиентов, так и со стороны сотрудников, пресекала в зародыше.

«Неужели тот фрукт, который вчера ее около крыльца караулил, для нее что-то значит? Нет, не может быть, чтобы ее интересовал одяжка какой-то!» – презрительно подумал Леша и сильно ошибся, потому что в данный момент Женю интересовал именно «одяжка».

Вот, казалось бы, давно пора забыть все, что между ними было, – и она забыла! – и плюнуть на Михаила – и она плюнула! – однако наглость того, что Верьгиз сделал с ее бывшим мужем, не давала успокоиться. Но Михаил все не шел, и в голову Жени вдруг закралась совершенно дурацкая мысль: а что, если не у Михаила, а именно у нее были галлюцинации? Что, если его рюкзак и в самом деле набит золотом, что, если он оформил нормальный договор купли-продажи – и все вообще «тип-топ», как он любил говорить, а Жене просто померещились и сушеное дерьмо, и дарственная?

Дед кое-что рассказывал ей о тех сверхъестественных способностях, которые бывают свойственны людям. Если Михаил все-таки одурманен, значит, Верьгиз такими способностями обладает, причем немалыми. Но как он мог одурманить Женю, на расстоянии-то, а главное – с какой целью? Ну, Михаила понятно с какой, а ее-то чего ради?! Совершенно не для чего. Значит, она не ошиблась! Поэтому Женя назвала себя круглой дурой из-за своих и в самом деле дурацких сомнений и вернулась к массажному столу. Вот-вот должна была прийти клиентка. Однако вместо этого Женю позвали к телефону.

«Михаил!» – встрепенулась она, однако тут же поняла, что напрасно: он бы позвонил на мобильный, а телефона салона вообще не знал. Но это звонила клиентка: сообщить, что не может прийти на сеанс.

– Вика, ну это никуда не годится! – сердито сказала Женя. – Максимальный перерыв в курсе массажа – день, ну, два, а у вас уже четвертый. После всего лишь двух сеансов – сначала два выходных, потом вчера вы отказались, теперь сегодня… Понимаете, тридцать-сорок процентов наших усилий пошли насмарку. А то и больше.

– Но мне больно, больно! – раздался стон в трубке. – Спина разламывается! По-моему, мой хондроз обострился!

– Все правильно, – попыталась успокоить ее Женя. – Так и должно быть. В процессе лечения остеохондроз всегда поначалу обостряется. И нельзя ждать, пока это пройдет: надо продолжать работать. Не то во время рецидива спина зафиксируется не в самом лучшем состоянии. А ведь я буквально через несколько дней ухожу в отпуск. Когда мы с вами договаривались, я была уверена, что сеансы последуют непрерывно!

– Женечка, не сердитесь, – всхлипнула Вика. – Но мне очень-очень больно! Я лучше пережду, а если вы в отпуск уйдете, я к Светочке похожу, мы с ней в прошлом году работали, и очень хорошо все получалось.

«Очень хорошо» – то есть Вике не было больно. А жаль, между прочим! Значит, массаж своей цели совершенно не достиг. Надо поговорить со Светой, когда она вернется. Хотя… что толку-то? Света даже антицеллюлитный массаж старается делать без боли, а потом, когда огорченная клиентка уходит в прежнем состоянии, уверяет ее, будто целлюлит такой запущенный, что никакие усилия помочь не способны.

Впрочем, Вика – клиентка Светы, пусть между собой разбираются, а Женя сделала, что могла. Как любил говорить дед Саша, feci, quodpotui, faciant meliorapotentes[13]. Собственно, это Цицерон любил говорить, ну да ладно, он не обидится!

Но у нее теперь нарисовался двухчасовой перерыв. Поспать, что ли? Ночь-то в метаниях прошла!

Женя задернула шторы в кабинете, вытянулась было на массажном столе, вставив в уши восковые французские беруши, закрыла глаза, но сон не шел, хоть тресни!

Вдруг вскочила, сдернула халатик, переоделась, выскочила из кабинета, бросив на ходу администратору:

– Вернусь через полтора часа! – и побежала через дворы к площади Свободы. До пешеходной Покровки на маршрутке не доедешь; правда, можно на трамвае, но он еле-еле тащится по кольцу, пешком быстрей. Так, сначала по Варварке до Ошары, там перебежать на Октябрьскую и бегом, бегом вверх до Покровки. А вот и прекрасное здание с колоннами – Дом культуры, в прошлом, между прочим, – Дворянское собрание, а после революции зачем-то названный в честь уроженца Нижнего Новгорода, Якова Свердлова. Покровка тоже звалась раньше Свердловкой, но ее, на счастье, переименовали, а к Дому культуры название как прилипло! И памятник Свердлову по-прежнему торчит в скверике его имени… Правда, Женя слышала какую-то историю, будто некие ретивые борцы с советским режимом в лихие девяностые годки взяли да однажды отрезали голову Якова Михайловича (точнее, Мойшевича, но это детали)[14], однако потом, спустя немалое время, местные коммунисты ее отыскали и приварили обратно.

В просторных залах Дома культуры раньше располагались многочисленные студии и кружки, но потом владельцы, успевшие каким-то образом приватизировать историческое здание в те же пресловутые девяностые, все их выдворили за малой доходностью, а в освободившихся залах устраивали разнообразные выставки-продажи, доход от которых был, конечно, неизмеримо выше. Однако антикварный салон существовал здесь многие годы – не то давал хорошие деньги, не то кто-то из хозяев здания был также и совладельцем салона.

Женя ради маскировки побродила по маленькому уютному магазинчику, в котором стоял тот особый запах, который источают старые книги и старые вещи. Смотрела на витрины, ничего не видя от волнения. Выждала, пока в зальчике не осталось ни одного покупателя, и обратилась к стоявшему за прилавком невысокому и очень плотному черноволосому человеку, похожему на азербайджанца, одетому во все черное: полотняная рубашка, полотняные летние брюки, очень элегантно!

– Извините, можно мне увидеть Алика Фрунзевича?

– Это я, – кивнул тот. – А что вам угодно? Интересуетесь мемуарными манускриптами? У нас есть кое-что, что обязательно привлечет ваше внимание…

Женя тупо уставилась на него. Мемуарные манускрипты, Боже ты мой! С чего этот человек взял, что они ей интересны?! За какую-нибудь букинистку принял ее, что ли, за знатока старинных книг? Мимо…

– Да нет, – промямлила Женя, – меня интересуют золотые царские червонцы.

Черные, очень густые и прямые, сросшиеся на переносице брови Алика Фрунзевича вдруг изогнулись забавными домиками:

– А почему вы решили, что они у меня есть?

– Понимаете, – бормотала Женя, чувствуя себя совершенно по-дурацки под его насмешливо-проницательным взглядом, – мне позвонил один знакомый и сказал, будто у него есть немалое количество золотых червонцев, но он намерен их отнести в ваш салон. Он знает, что мой отец ими интересуется… Я попросила его продать мне хотя бы один, но он отказался: дескать, в салоне ему дадут больше, чем я, поэтому он их сегодня сдаст, а… а я могу уже там, то есть тут, купить. Вот я и хочу узнать, приносил он сегодня их или нет.

– Та-ак, – протянул Алик Фрунзевич, – а этого человека, случайно, не Михаилом Назаровым зовут?

– Ну да, – вскинулась Женя. – Значит, он все-таки приходил?!

– Извините, конечно, а вы не бывшая его жена? – вдруг сказал Алик Фрунзевич. – Вас Евгенией, если не ошибаюсь, зовут? Я вас помню, видел как-то с Мишкой рядом, когда вы только из Москвы в Нижний переехали. Вы мало изменились – в отличие от Михаила! Он постарел и… поглупел, извините за такие слова! Да, он был у меня сегодня. Вы эту историю, ну, про то, что купить что-то хотите, выдумали, да?

Женя покорно кивнула.

– А вы об этих червонцах только от него слышали или видели их сами?

– Видела, – шепнула Женя.

– Тогда, может быть, объясните мне, что такое с Михаилом произошло? Он спятил, что ли, если эти козьи говяшки, которыми его весьма презентабельный портфель доверху набит, решил за золото выдавать, да еще с такой пеной у рта на этом настаивать? Или это юмор теперь такой?!

– Я не знаю, – уныло покачала головой Женя. – Да нет, какой там юмор?! Михаил вчера меня чуть ли не до истерики довел с этими своими сокровищами, да и сам в истерику впал. Я никак не могла понять, придуривается он или в самом деле видит золото. Тихо надеялась, что очухается к утру, позвонит… Но вот не позвонил. А ведь ему этим вонючим «золотом» за дом в деревне заплатили!

Женя не стала уточнять, что на самом деле дом была не продан, а подарен какому-то аферисту. Стало стыдно перед Аликом Фрунзевичем, ужасно стыдно. И без того плохо, что она пришла сюда… как-то не по-товарищески это по отношению к Михаилу…

– Честно говоря, у меня было большое желание полицию вызвать, когда Михаил на меня с кулаками полез, – сказал антиквар. – Но у него был совершенно безумный взгляд! Не вызвал, конечно, я никакую полицию. Не пойму, то ли страшно стало, то ли его пожалел.

– Вот и я не пойму, – вздохнула Женя. – То ли мне страшно, то ли жалко его, дурака.

Внезапно зазвонил ее телефон. Достала его из сумки – да так и ахнула:

– Это он! Это Михаил звонит!

– Надеюсь, он образумился, – сказал Алик Фрунзевич.

Женя кивнула и выбежала из салона на крыльцо Дома культуры: разговаривать с Михаилом под проницательным взглядом антиквара она не хотела.

Спряталась за колонну, чтобы ее не было видно из окна салона, выходившего на крыльцо, и нетерпеливо скользнула пальцем по экрану:

– Слушаю! Михаил, слушаю тебя!

– Ты где ходишь? – мрачно бросил бывший муж. – Я тебя в салоне жду.

– Через полчаса или минут через сорок вернусь, – настороженно ответила Женя. – А что?

– Сможешь мне массаж сделать? – спросил Михаил.

Что?!

Женя даже онемела на несколько секунд! Мелькнула бредовая мысль: неужели Михаил все-таки втюхал кому-то свое «золото» и решил похвастаться перед ней, найдя как бы приличный предлог?! Впрочем, если бы втюхал, обошелся бы без предлога, как на крыльях прилетел бы!

– А с чего вдруг тебе массаж понадобился?

– У меня проблемы, – угрюмо сообщил Михаил.

Женя подавила желание съехидничать: «А ты только сейчас это заметил?»

Впрочем, она бы все равно не успела ничего сказать, потому что Михаил заговорил первым:

– У меня плечо болит, буквально разламывается. Наверное, на нервной почве защемило.

– А по какому поводу ты так разнервничался? – осторожно полюбопытствовала Женя.

– Приходи – расскажу, – буркнул Михаил и отключился.

Женя медленно убрала телефон в сумку и вышла из-за колонны.

– Ну как? – спросил Алик Фрунзевич, выглядывая из своего окошка. – Полегчало ему?

– Да вроде бы, – пробормотала Женя.

– Ну, спаси Аллах, – добродушно пожелал Алик Фрунзевич, видимо, поняв, что она не расположена вдаваться в подробности, и скрылся за окном.

А Женя почти побежала, как могла сокращая путь, в салон, нервничая оттого, что Михаил может ее не дождаться.

Сырьжакенже, наши дни

Верный джип встал между Арзамасом и Сырьжакенже, и сдвинуть его с места оказалось невозможно, сколько Трапезников ни бился. Приборы показывали, что с горючкой все нормально.

Бензонасос засорился, что ли?

Начал проверять. С бензонасосом тоже все было нормально, а вот с бензином… Бак оказался пуст, и это было тем более странно, что заправлялся Трапезников именно в Арзамасе, на выезде из города, не более чем час тому назад.

Посмотрел на индикатор уровня топлива. Тот по-прежнему уверял, что у джипа почти полный бак.

Что за ерунда?! Ну ладно, предположим, заправщик в Арзамасе смухлевал (то-то физиономия его показалась какой-то жуликоватой!), а Трапезников этого не заметил, но приборы-то должны были заметить!

Или они сговорились?! Ага, заправщик и приборы сговорились, что ли?

Ладно, предположим, бензобак потек, но датчики показали бы, что уровень топлива уменьшается.

Не показали. Тем паче, что бензобак не потек.

Чертовщина какая-то…

Трапезников еще раз, причем куда с большим пылом, помянул нечистую силу, когда открыл запасную канистру, которая стояла в багажнике, и обнаружил, что там не бензин, а вода. Н_2О в чистом виде. Ну не совсем в чистом, конечно, потому что по ней расплывались радужные круги (все-таки раньше в этой канистре находился бензин!), но все равно – вода.

Канистру Трапезников наполнил на той же самой заправке на выезде из Арзамаса!

Руки так и чесались вернуться и набить морду столь отъявленному наглецу, но сейчас это было проблематично: далеко!

Ладно, потом набьет, на обратном пути, когда до заправки доберется, а сейчас ему надо спешно ехать в Сырьжакенже. Но как это сделать?! Бензин где взять? Останавливать первую же попутку и слезно просить поделиться горючкой? За деньги, само собой?

Трапезников вышел на обочину с канистрой… и проторчал там не меньше часа, прислушиваясь к каждому, без преувеличения сказать, дуновению ветра, но ничего, кроме этих дуновений, так и не услышал. За это время ни один автомобиль не проехал ни в сторону Сырьжакенже, ни в обратном направлении. А впрочем, ни одной машины Трапезников в деревне во время своего прошлого пребывания там не видел, кроме новехонького белого джипа «Чероки Спорт» Верьгиза. Так что ехать было особо некому.

На повестке дня стоял вечный вопрос: что делать?

Автобус, который шел из Арзамаса в Дивеево, поворачивал туда гораздо раньше. Там движение было вполне даже бойкое! И что? Тащиться туда километров восемь с канистрой, ждать у моря, в смысле, у того поворота, погоды, потом волочь горючку сюда? Это же сколько времени пропадет! А вдруг не повезет?

Главное, время уходит, уходит безвозвратно! Трапезников помнил, Верьгиз настаивал: следует приехать рано утром. Именно поэтому он практически ночь провел в пути. И тут – зараза, ну вот же зараза!

С другой стороны, может быть, попуток не наблюдается именно потому, что еще очень рано?..

Еще подождать? Или не ждать, а пойти в Сырьжакенже пешком? Сколько же там километров? Трапезников не мог вспомнить. Десять – точно, никак не меньше, а то и больше. Но если двинуть напрямик, через лес, можно здорово сократить путь. Еще в прошлый раз Трапезников краем уха слышал, что от того поворота, откуда автобус шел уже на Дивеево, всего три километра до Сырьжакенже по проселочной дороге. А отсюда, наверное, еще ближе, если проселок найти!

Решено. Он пойдет через лес, ну, немного опоздает, что же делать, встретится с Валентиной, а потом, расплатившись с Верьгизом, попросит его подвезти их с женой до брошенного джипа и отлить бензинчику, чтобы можно было добраться до Арзамаса, где Трапезников и разберется с жуликоватым заправщиком, а заодно обратится в сервис, чтобы спецы занялись индикаторами горючки.

Трапезников ругательски ругая свой джип: не мог остановиться чуток раньше, километра за два до этого места, там такой удобный поворот в лес был! – кое-как своротил автомобиль с дороги под деревья, набрал сушняка, да еще и веток наломал, чтобы прикрыть машину, снял зеркала, снял авторегистратор, кое-какие еще прибамбасы, которыми сам снабжал джип, опустошил бардачок, собрав все его содержимое в пластиковый пакет, и спрятал имущество в лесу под приметным выворотнем. Едва ли можно было ожидать в этой глухомани джеков-потрошителей чужих машин, но кто знает, кто знает! Поэтому, чтоб не думалось…

Само собой, документы на машину Трапезников положил в карман ветровки, по ним же рассовал ключи, телефон, карту и деньги, которые привез Верьгизу, и отправился в путь. Конечно, он не ломился прямиком через лес, а решил пройти сначала по дороге, поискать приметную тропу, которая вывела бы его на короткую дорогу. Наверняка жители Сырьжакенже – грибники и ягодники, а значит, вдоль и поперек исходили лес, испещрив его тропами, так что найти короткий путь к деревне труда не составит!

Однако этого пути Трапезников так и не нашел, зато нашел кое-что другое.

Он топал довольно долго, не меньше часу, когда увидел справа на обочине автомобиль, наполовину прикрытый ветками – вроде того, как он сам прикрыл свой. Однако ветки половину размело ветром, да и листья уже привяли. Значит, неизвестный водитель оставил здесь свой синий «Логан» несколько дней назад. Почему? Куда делся он сам?

Трапезников хотел пройти мимо и даже сделал несколько шагов, но любопытство заставило остановиться. Впрочем, это было не любопытство, а какое-то смутное беспокойство, которое начало донимать его исподволь, а потом переросло в тревогу.

А что, если неизвестный водитель никуда не ушел, а сидит в машине убитый? Был такой случай, Трапезников читал о нем. Какие-то типы застрелили таксиста, забрали выручку, а машину трогать не стали – отогнали на обочину и засыпали сломанными ветками.

Совсем как тут. И пусть это не такси, но все же…

Словом, Трапезников скинул с «Логана» незамысловатую маскировку, каждую минуту ожидая, что нечеловеческим голосом заорет сигнализация, но ничего подобного не случилось.

Аккумулятор сел, что ли? Или хозяин забыл ее включить?

А двери он не забыл закрыть?

Оказалось, что забыл.

Странно… Или замки не работали?

Трапезников заглянул в салон.

Трупа в салоне не наблюдалось; не наблюдалось его и в багажнике. Однако обнаружилась одна очень интересная вещь: приборы показывали достаточное количество горючего, в то время как бензобак был совершенно пуст. А в багажнике вместо трупа валялась пустая канистра, причем методом тщательного изучения (в том числе обнюхивания) Трапезников выяснил, что в последний раз сюда была налита вода, а не бензин. Похоже, воду шофер в гневе выплеснул на дорогу, швырнул канистру в багажник, замаскировал худо-бедно свой «Логан» (при этом, заметьте, забыв его запереть и поставить на сигнализацию!) – и помчался… куда? Вернулся отношения с ворами и разбойниками из Арзамаса выяснять? Или в Сырьжакенже пошел? Но если так, то почему за автомобилем не вернулся?

Вообще интересно, все заправки в Арзамасе дурят клиентуру почем зря или только одна – та, которая находится непосредственно на выезде в Дивеево?

Трапезников забрался в салон и открыл бардачок. Тот вполне оправдывал свое название, однако среди всякого барахла там валялось старое-престарое удостоверение Союза журналистов на имя Михаила Назарова, а также фотография, на которой был изображен тот же человек рядом с женщиной, при виде которой сердце Трапезникова отчетливо замерло.

Эту женщину он видел недавно, не более года назад. Она изменилась с тех пор, как был сделан снимок, но все-таки Трапезников сразу узнал ее. Ее звали Евгения Всеславская, и она работала массажисткой в одном не самом дешевом салоне. Назывался он простенько, но не без претензий – «Другая жизнь». Какая-то подруга Валентины, которая тоже страстно мечтала иметь ребенка, однажды позвонила ей, заливаясь слезами радости, и сообщила, что забеременела после нескольких сеансов антицеллюлитного массажа. Якобы массаж ягодиц (а это проекция женских органов) стимулирует матку. И вот вам счастливый результат!

– А массажист, часом, не мужик был? – пошутил Трапезников.

Валентина обиделась, разрыдалась и сообщила, что массажистку (а не массажиста!) зовут Евгения Всеславская, а если Трапезников сомневается в ее, Валиной, супружеской верности, значит, он должен сам ее сопровождать на эти сеансы.

Ну, Трапезников, конечно, признал, что пошутил глупо, цинично, оскорбительно, сто раз извинился, проводил жену до салона, но внутрь входить и караулить ее, конечно, не стал: уехал и вернулся через час, к окончанию сеанса – чтобы обнаружить на крыльце истерически рыдающую и что-то бессвязно выкрикивающую Валентину, которую пыталась успокоить высокая женщина с короткими темно-русыми волосами и ровными дугами темных бровей над большими зелеными глазами. Она была одета в униформу цвета морской волны – очень может быть, именно этот цвет и делал ее глаза столь яркими и удивительными, но только когда Трапезников увидел их, увидел ее растерянное, расстроенное лицо, родинку в уголке рта, эти тревожные брови, он почувствовал себя странно… так странно, как не приходилось ему себя чувствовать никогда в жизни! Отчего-то казалось ему, что в давние-предавние времена он был с этой женщиной знаком, да что там знаком – она была его женщиной, а не чужой женой, он помнил ее в своих объятиях! Это было, конечно, полной ерундой: Трапезников видел ее впервые в жизни, у него была отличная память на лица, – и все же ощущение счастья от встречи с ней пронзило его, словно стрела, но тотчас на смену прилетела другая стрела – стрела горя: ведь он сейчас должен выйти из машины, и Валентина бросится к нему, и повиснет на нем, и начнет причитать и жаловаться, а он должен будет обнимать ее и уговаривать успокоиться, а она будет рваться из его рук и в чем-то обвинять эту женщину, при виде которой Трапезникова пробирал блаженный озноб… озноб страстного желания!

Кажется, именно тогда впервые неотвязная, пылкая мечта жены о скорейшем, о незамедлительном материнстве показалась ему чем-то докучным и ненормальным. Он тоже хотел ребенка, и даже не одного хотел, но относился к ожиданию детей спокойно. А Валентина находилась в непрестанных страданиях по поводу того, что это ожидание затягивается. Сейчас это ударило таким раздражением, что Трапезников сам себе удивился, и устыдился, и принялся уговаривать себя успокоиться, а тем временем зеленоглазая ушла. Ну а Валентина, завидев машину мужа, бросилась к ней, рванула дверцу и, упав на сиденье, зарыдала еще пуще.

Потом, когда она утихла, выяснилось, что массажистка – это и была Евгения Всеславская – никаких гарантий беременности Валентине не дала, объяснив, что массаж вовсе не панацея, что ждать чудес не стоит, а надо сочетать самые разные средства… как, кстати, делала та самая подруга, которая и посоветовала Валентине сделать массаж.

– Да в чем дело? – воскликнул тогда Трапезников. – Ведь это же правда! Нам все говорят о комплексном лечении! Почему истерика?!

Валентина разобиделась, снова начала рыдать, и помирились они не скоро. Трапезников понимал, что ей жаль было расставаться с мечтой, и ему было ее жаль, а еще стыдно перед женой за то, что он так внезапно и неудержимо возжелал постороннюю женщину.

Потом эта зеленоглазая, с ее волнующей родинкой в уголке рта, часто снилась ему, и сны эти были греховны, однако прошло время – и жажда ее объятий несколько поутихла. В основном потому, что Трапезников считал: женатый человек должен держать себя в руках. Он и держал! Но сейчас, увидев ее фотографию, он снова ощутил такой же тревожный и счастливый озноб.

На обороте фотографии было написано: «Мы с женой Женькой» и стояла дата – десять лет назад. И вдруг до Трапезникова дошло, что и фамилию эту – Назаров – он слышал раньше, и самого человека, который изображен рядом с «женой Женькой» и которому принадлежало удостоверение Союза журналистов, видел раньше! Видел он Назарова три дня тому назад, когда, удрав от страстной Чипани, курил около своего джипа. Назаров был тем самым человеком, который прошел мимо, спросив дорогу на Сырьжакенже, а потом явился к Верьгизу – судя по случайно услышанному по телефону восклицанию целителя-знахаря-лекаря и прочая, и прочая, и прочая.

Почему Евгения носит фамилию Всеславская, если она – «жена Женька»? Они с Михаилом Назаровым развелись? Или она так же, как Валентина, держится за свою девичью фамилию, потому что ее предок был каким-нибудь там знатным историческим деятелем?

А может, она развелась с Назаровым и вышла за какого-то Всеславского?

Нет, лучше бы просто развелась…

Трапезников встряхнулся. Нечего мечтать о чужих женах, чай, своя есть. Лучше вспомнить, что Назаров бросил свою машину при дороге три дня назад, оставшись с пустым баком. Сегодня то же самое вынужден был сделать он, Трапезников… И что же это получается? Уже три дня жуликоватый заправщик дурачит людей – и никто ему еще морду до сих пор не набил? Или он специализируется на тех, кто направляется именно в Сырьжакенже, уверенный, что те уже не вернутся в Арзамас?

Глупости какие.

Глупости какие? Но ведь Назаров и в самом деле не вернулся в Арзамас и даже за своим автомобилем не вернулся? Почему же он так задержался у Верьгиза-Чертогона?

Ответ, в понимании Трапезникова, мог быть только один: упомянутый Чертогон, он же Волк (ну и прозвища у знахаря!), лечит не только женские, но и вполне мужские болезни, и Назаров, скорей всего, – один из его пациентов. Очевидно, Трапезников его встретит там, в Сырьжакенже. И напомнит о брошенном автомобиле.

Он прошел по дороге еще несколько километров и узнал то же самое место, где стоял и курил, приходя в себя после «корриды» с Чипаней и где мимо него прошел Назаров. Ну, теперь уже не слишком далеко и до деревни!

На самом деле это оказалось еще чуть ли не десять километров… Да уж, драпал он от Чипани не помня себя, воистину!

Ага, вот та самая луговина. Вон виднеется стог, на котором Трапезников спасался: вернее, то, что от стога оставило Чипанино неистовство.

И тут он вспомнил о потерянных наушниках. Эппловских, дорогих, хороших… А ведь они наверняка там, в сене, по-прежнему валяются! И найти их, пожалуй, будет несложно. И задержат его эти поиски самую чуточку. Он все равно уже опоздал и рано утром, как было предписано Верьгизом, не приехал. Причем он-то в этом не виноват: так вышло! И каких-то полчаса в этом смысле особой роли не сыграют.

…Он и правда был уверен, что отыскал наушники почти сразу! Однако, посмотрев на часы, с изумлением обнаружил, что ковырялся в сене добрых часа полтора, не меньше.

Ах, матушки родимые! Да ведь уже к пяти стрелка подбирается!

Время не то что пролетело слишком быстро – оно усвистело со сверхсветовой скоростью!

Раздосадованный Трапезников ринулся вприскочку по луговине, стараясь не попадать в многочисленные коровьи лепёхи и удивляясь, как это ни в одну не вступил, когда удирал от Чипани. Дороги-то не разбирал, под ноги не смотрел.

Повезло!

В желудке вдруг забурчало, и Трапезников почувствовал, что дико, просто нечеловечески хочет есть.

Перебравшись через ограду, он пошел к деревне, которая, как ни странно, находилась куда дальше, чем ему казалось, так что примчался он туда совсем запыхавшись и мечтая, чтобы Верьгиз не слишком разозлился на него за опоздание и предложил поужинать, а не встал в злобную и негостеприимную позу. Все-таки Верьгиз-Чертогон перед ним в долгу за ту глупость, которая была по его милости устроена на луговине. Теперь у него появился шанс рассчитаться молодой картошечкой или, там, свежим творожком с аналогичной сметанкой…

И вот наконец-то калитка Верьгиза, а за ней виднеется его картинно-красивый дом. Трапезников сначала брякнул щеколдой, но, когда никто не отозвался, толкнул калитку и вошел. Окликнул хозяина. Кругом было тихо, и Трапезников вошел в дом. Заглянул в одну комнату, в другую, подивился в очередной раз на новехонький «Макинтош» Верьгиза, полюбовался кухней, оснащенной самом современным оборудованием, но ехидно ухмыльнулся, увидев рядом с модерновой индукционной плитой и мощной посудомоечной машиной обшарпанную мыльницу с куском темного «советского» хозяйственного мыла, почти до дыр стертую мочалочку и вафельное посудное полотенчико. Можно было спорить на что угодно, что Раиса Федоровна, ассистентка и, так сказать, домоправительница Верьгиза, не находит общего языка ни с индукционной плитой, ни с посудомоечной машиной.

Между прочим, едой на кухне не пахло. Возможно, она была загружена в огромный холодильник LG Signature, о котором Трапезников только слышал как об исключительно дорогой штуковине. Да, там могло поместиться очень много еды, но, конечно, Трапезников туда не полез, а, унимая голодное урчание желудка, вышел на крыльцо и огляделся.

Где же Валентина? Где другие пациенты Верьгиза? Может быть, в том, другом, недавно купленном Верьгизом доме, который знахарь намерен расширить и перестроить, чтобы можно было принимать побольше клиентов? Интересно, создаст ли он из нового дома такой же роскошный терем-теремок? Да, недешево станет ему соблюсти стилистическое единообразие!

А впрочем, Трапезникову какая разница? Ему надо жену найти!

Два участка по-прежнему разделял забор, однако в нем обнаружилась калиточка, через которую Трапезников и прошел на участок, плавно спускавшийся к реке. Оттуда доносились какие-то монотонные звуки: казалось, кто-то поет, – и Трапезников осторожно двинулся в том направлении.

Через несколько мгновений он оказался рядом с берегом. Отделяли от него только кусты, сквозь ветви которых была видна стоящая на берегу помощница Верьгиза Раиса Федоровна, одетая в сероватый балахон. Строго говоря, этот цвет, как успел узнать Трапезников в свой прошлый приезд, назывался диким, потому что одеяния шились из неотбеленного полотна. Короче, она была в диком балахоне. Седые волосы распущены, глаза закрыты. Вдоль реки цепочкой вытянулись еще четыре женщины – Трапезников видел их раньше, впрочем, лишь издали. Кажется, у них имелись те же проблемы, что и у Валентины. Однако ее здесь не было.

Все женщины, одетые так же, как и Раиса Федоровна, тоже с распущенными волосами, стояли закрыв глаза, протянув руки к воде, и пели какую-то неразборчивую и удивительно заунывную песнь, в которой часто повторялось слово «Ведява». Это было, вспомнил Трапезников, имя богини воды. Имя это женщины произносили громче остальных слов, а все прочие сливались в единый почти неразборчивый и совершенно непонятный речитатив. Видимо, пели не по-русски, а по-эрзянски. Или по-мокшански. По-мордовски, короче.

Протянутые к воде руки слегка колыхались, повторяя движения волн, голоса сливались с порывами ветра, который делался то сильнее, то слабее. Во всем этом было нечто завораживающее, и вдруг Трапезников обнаружил, что тоже тянет руки к воде, тоже раскачивается, и даже из его горла тоже вырывались какие-то неясные звуки, а губы то и дело шевелились, чтобы воззвать к Ведяве…

Ну вот еще! Трапезников встряхнулся, как пес, сбрасывающий с себя воду, глубоко вздохнул и пристальней вгляделся в женщин. Где же Валентина? Наверное, ждет в том, другом доме. Надо уходить отсюда. Не дело, что он тут подсматривает. С его точки зрения, это просто тоскливая ерундятина, но Раиса говорила о какой-то тайной женской магии.

Тайной!

Пожалуй, ни к чему, чтобы его здесь видели. Не надо. Тем более что ему совершенно непонятен смысл происходящего.

Трапезников уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг его взгляд упал на кучку серого (дикого!) тряпья, брошенного у самой воды. Это был, конечно, такой же балахон, как на всех прочих участницах таинства, но где же снявшая его женщина?

Он еще раз взглянул на берег, потом посмотрел на воду – и вдруг совершенно ясно и четко, как если бы это крикнули ему в самое ухо, понял, что этот серый балахон – одежда Валентины, а она… а она там, в воде!

Нижний Новгород, наши дни

Возвращаясь в салон, Женя пыталась понять, почему, собственно, так переживает из-за Михаила. Она практически не вспоминала о нем все годы их раздельного существования и, как ни кощунственно это звучит, едва ли уронила бы хоть слезинку, даже узнав о его смерти. Ну, вздохнула бы, возможно, ну, свечку поставила бы в церкви… Откуда же взялось это волнение, дрожь похолодевших рук, непрестанные размышления о том, что же произошло с Михаилом на самом деле?

Нет, никакие чувства к бывшему мужу не вернулись в ее сердце. Может быть, просто возмущение гнусным обманом, жертвой которого он стал, донимало Женю? Или так разожгло именно то, что Михаил к ней первой пришел за помощью и ей первой рассказал о случившемся? Да, и это тоже… Но не только! Почти не отдавая себе в этом отчета, Женя ощущала во всем случившемся некую смутную опасность не для одного Михаила, но грозящую и ей тоже – и даже, как это ни странно, угрожающую ее семье на Дальнем Востоке. Она попыталась отогнать от себя эту вроде бы нелепую мысль, убеждала себя, что это сущая паранойя, но ничего не могла поделать с нарастающим беспокойством, которое еще усилилось, когда она почти вбежала в салон и увидела Михаила.

Женя даже не сразу узнала его в отличном сером костюме, тщательно постриженного и побритого, в новых ботинках, с объемистым, несколько потертым, но явно знававшим лучшие времена, возможно, купленным с рук, но внушительным портфелем. Однако к лучшему изменилась только одежда. Если вчера Михаил был до самозабвения уверен в себе, парил на крыльях мечты, до осуществления которой оставался, казалось, всего какой-то шаг, то сегодня он как бы сдулся: был подавлен и удручен почти до слез, и новехонькая одежда только подчеркивала его затравленный, болезненный вид.

– Примешь меня? – спросил он хрипло, глядя на Женю исподлобья с недоверчивым выражением, словно опасался, что она возьмет да прогонит его. – Сделаешь массаж?

– Конечно, только у меня сейчас запись, – ответила она, почему-то чувствуя себя виноватой. – Но ты можешь подождать?

– А куда деваться? – пробормотал Михаил.

– Запись отменили, Евгения Вячеславовна, – провещал Леша Петренко, возникая в конце коридора и демонстрируя перед посторонним человеком глубокое уважение к начальству. – Сегодня какой-то неудачный день, причем не только у вас – у всех клиенты разлетелись, будто сговорились.

– Может быть, и сговорились, – с вымученной улыбкой ответила Женя. – Но тебе повезло, – повернулась она к Михаилу. – Пойдем, посмотрим твое плечо.

Они вошли в кабинет, а Леша и администраторша Люба посмотрели на закрывшуюся дверь, потом заговорщически переглянулись и снова посмотрели на дверь, размышляя, стоит ли попытаться подслушать разговор, который будет там происходить, но всё же не решились и вернулись каждый к своим делам.

– Так что с твоим плечом? – спросила Женя, моя руки у маленькой раковины. – Снимай пиджак, рубашку, майку.

– Да сам не пойму, – скривился Михаил, неохотно ставя портфель на стул и разоблачаясь. – Наверное, вчера рюкзаком натрудил. А может, я ж говорил, на нервной почве разошлось. Сегодня неудачный день не только у тебя, но и у меня.

– А удалось что-нибудь сделать… с этим? – Женя подбородком указала на портфель, намекая на его содержимое.

Судорога прошла по лицу Михаила, а потом на нем появилось молящее выражение:

– Женька, значит, это правда, что мне Алик Фрунзевич сказал? И… и другие? Правда то, о чем ты мне вчера талдычила? И что дарственную я написал Павлу Абрамцу, а не договор купли-продажи подписал?!

Женя кивнула.

– Но почему вы видите дерьмо, а я – золото? Почему дарственную написал?! – воскликнул Михаил.

– Я не знаю, – вздохнула Женя. – Понимаешь, я читала, что…

Она осеклась, понимая, что рассказ о людях, одураченных лешими, Михаил сейчас воспримет как издевку. Еще убежит! И поэтому она ответила иначе – очень осторожно и сдержанно:

– Мой дед – ты помнишь, может быть, он проблемами психологии занимался? В свое время он изучал способы такого воздействия на мозг, как подавление реального восприятия, а проще говоря – создание настолько мощных галлюцинаций, которые влияют на все органы чувств человека. Он видит, слышит, обоняет, осязает галлюцинацию как реальность! Это подвластно только очень сильным гипнотизерам. Очень сильным. Как думаешь, Верьгиз на такое способен?

– Ты хочешь сказать, он меня загипнотизировал? – тупо повторил Михаил.

– А как ты еще можешь все это объяснить? – спросила Женя. – Ладно, давай к делу. Которое плечо болит, правое или левое?

– Левое, – буркнул Михаил. – Хотя это странно, я рюкзак на правом плече всегда ношу.

– Значит, не в рюкзаке дело, – сказала Женя, осторожно касаясь худого, покрытого веснушками плеча Михаила.

Странно – на лице у него веснушек не было, а на теле – во множестве, вдруг вспомнила Женя.

Она пригляделась…

– Слушай, а давно у тебя этот фурункулез?

– Какой? – покосился Михаил на свое плечо.

– Ну тут изнутри назревают фурункулы, ты что, не видишь? – удивилась Женя.

– Да нет тут ничего, кроме моих фирменных конопушек, – буркнул Михаил. – Давай уже массируй, не тяни время. Только… это… мне заплатить нечем, – вдруг признался он. – И если ты правду говорила… и если Алик Фрунзевич правду говорил, у меня и не будет ничего! Опять буду по мелочам сшибать, а разбогатеть… а разбо…

Он подавился рыданием, застонал, согнувшись, прикрывая голову руками. А Женя испуганно вскрикнула, увидев, как по его спине под кожей вдруг быстро взбугрилась и почти сразу исчезла тонкая темная полоска.

Михаил тоненько вскрикнул, разогнулся, схватился за плечо:

– Что ты делаешь? Больно же!

– Я ничего не… – начала было Женя, но тут же вновь увидела эту же темную извилистую линию, которая мелькнула со спины, через плечо, мимо левой ключицы Михаила на грудь. Он резко побледнел, схватился за сердце. А линия резко почернела, изогнулась, на одном из ее концов обозначилось некое утолщение, как бы узелок, и там, где этот узелок приник к коже, набухло красное пятнышко, напоминающее готовый созреть фурункул.

Не вполне отдавая себе отчет в том, что делает, Женя впилась пальцами в это утолщение и с силой сдавила его.

– Больно! – опять взвизгнул Михаил, вцепляясь в Женину кисть обеими руками и пытаясь оторвать от своего плеча. Но она уже крепко держала кончиками пальцев этот чернеющий узелок, от которого билась, извивалась во все стороны темная полоска. Казалось, под кожей Михаила сновала тоненькая черная змейка, и Женя держала сейчас ее за головку.

«Этого не может быть!» – мелькнула беспомощная мысль, и тотчас Женя почувствовала, что «змейка» пытается вырваться. Женя крепче стиснула пальцы на «узелке», а другой рукой сдавила кожу вокруг него, как если бы хотела выдавить прыщ. И не сдержала восклицания, когда это место, под которым словно бы вызревал фурункул, резко вспухло и лопнуло, а оттуда… а оттуда вырвалась черная змейка! Она была совсем крошечная, словно обрывок веревочки, но Женя успела разглядеть, что ее бьющееся тело покрыто тоненькими волосками, а на голове блестят крошечные глазки-бусинки. С силой дернувшись, она чуть было не обвилась вокруг руки Жени, однако та с визгом разжала пальцы, змейка шлепнулась на пол – и замерла, теперь в самом деле больше напоминая черную волосяную веревочку, унизанную двумя зелеными бусинками, чем живое существо.

– Да это ж тот браслет, который мне Верьгиз надел, а я думал, что потерял его! – воскликнул Михаил и потянулся было поднять браслет, но Женя отшвырнула веревочку носком туфли:

– Не трогай! Сиди тихо!

Михаил оторопело переводил взгляд то на нее, то на браслет, а Женя схватила длинный пинцет, которым обычно доставала ватные шарики из высокого пластикового стакана, и подцепила им браслет.

Подняла его с полу, пристально разглядывая… Веревка да и веревка, бусинки да и бусинки, однако именно эта «веревка» только что сновала под кожей Михаила! Именно ее Женя только что выдернула оттуда!

Женя бросила браслет в раковину, по-прежнему сжимая его пинцетом, свободной рукой дотянулась до бутылочки со спиртом, отвернула пробку и плеснула немного на браслет.

– Дай мне зажигалку – она в шкафчике лежит, – велела Женя, не поворачиваясь к Михаилу.

Слышно было, как он встает со стула, открывает шкафчик, подходит к Жене.

– Что ты творишь? – воскликнул сердито. – Зачем?..

Михаил не договорил. Женя выхватила у него зажигалку, чиркнула – и бросила ее на браслет. Спирт вспыхнул, синее пламя скрыло черную веревку, а когда погасло, в раковине осталась только крошечная щепочка тусклого серого пепла. Женя тщательно смыла ее сильной струей воды и повернулась к ошарашенному Михаилу.

– Это что? – слабо пробормотал он. – Это что такое было?!

– Как твое плечо? – буркнула Женя, старательно вымыв руки и смочив ватку спиртом подошла к Михаилу. – Дай смажу ранку.

Пригляделась – и недоверчиво покачала головой: на том месте, где она выдернула из плеча Михаила змейку, должна была остаться ранка! Но ее не было. И те «фурункулы», на которые она обратила внимание раньше, тоже исчезли без следа.

Все-таки протерла плечо Михаила спиртом и спросила:

– Болит что-то?

– Нет, – покачал он головой, бросая на Женю полный ужаса взгляд. – Что это было?! Я думал, что потерял браслет, а он что, пролез мне под кожу?

– Похоже на то, – промямлила Женя, чувствуя, как наваливается усталость. Страшно хотелось лечь на массажный стол и уснуть. Уснуть! – Только не спрашивай меня, как это могло произойти. Я не знаю.

– А может быть, это тоже галлюцинация? Только теперь она на нас двоих наведена? Такое может быть?

– Наверное, может, – пожала плечами Женя. – Да не спрашивай ты меня! Я сама ничего не понимаю!

– Зато я понимаю! – буркнул Михаил, торопливо одеваясь. – Я понимаю, что этот шут гороховый Верьгиз хорошо со мной пошутил! То дерьмо вместо денег всучил, то поддельный договор подсунул, теперь это! – Он схватил портфель, заглянул в него и брезгливо сморщился: – Как же я раньше не видел?! С чего взял, что это золото?! Воистину ополоумел! Нет, это Верьгиз меня ополоумил! Браслет заговоренный, что ли? Он этим браслетом на меня порчу навел, да? – Схватился за голову: – Что я горожу?! Что несу?! Этого ведь не может быть, да?

Женя отвела глаза.

– А на кладбище?! – вдруг вскричал Михаил. – Там старуха была с такой же веревочкой! Помнишь, я тебе рассказывал? Я думал, веревочка, а это была змейка! Как это понимать?

Женя устало пожала плечами.

– Ну, черта с два! – взревел вдруг Михаил, хватая портфель и бросаясь к двери. – С меня хватит! Да чтоб я позволил этому гаду так над нами издеваться! Сейчас в сервис за машиной и…

Дверь с силой шарахнула о косяк.

Женя ошарашено посмотрела на нее, потом выскочила из кабинета, огляделась.

Михаила и след простыл.

Неужели он намерен вернуться к Верьгизу?!

– Что, не заплатил? – всплеснула руками администратор Любаша. – Я так и поняла! Лешка за ним побежал, но не знаю…

В эту минуту в уличных дверях появился сердитый Леша.

– Исчез! Не догнал! Я быстро бегаю, но его будто черти унесли!

«Может быть, и так!» – с тоской подумала Женя и прижала ладонь к груди там, где на цепочке висел ее крестильный крестик – странный самодельный медный крест, который надел на нее дед Саша, – и серебряный образок Серафима Саровского. Этот образок привезли Жене мама с отцом давным-давно, еще в 1991 году, когда ездили в Нижний Новгород, только что переименованный из Горького. Это дед Саша просил их съездить в город, где его детство прошло. С этим самым Саровским Святым, так же, как и с медным крестиком, была связана какая-то давняя-предавняя семейная история, в которой участвовал знаменитый Женин прадед Дмитрий Егоров по прозвищу Гроза[15], но подробностей она не знала, да и никто в семье их толком не знал. Тем не менее Елизавета Александровна привезла такие образки отцу и дочери, и с тех пор Женя носила свой не снимая. Верила, что он, как и крестик, хранит ее от опасностей!

Хорошо, если и впредь хранить будет…

Сырьжакенже, наши дни

…Этого не могло быть! И Валентины не могло быть там, под водой! Ведь Трапезников уже невесть сколько времени стоит за кустами, не может человек находиться под водой так долго! Она утонула, она утонула!

С треском проломившись через кусты, Трапезников выскочил на берег:

– Валя! Валентина! Валечка!

Внезапно кто-то схватил его за руку с такой силой, что Трапезников резко развернулся – и оказался лицом к лицу с Верьгизом, который смотрел на него не то сердито, не то насмешливо. Был он одет в такой же дикий балахон, как и остальные, стоявшие на берегу, запястья, как обычно, увешаны разноцветными веревочными браслетами, на шее болтается черный белемнит.

– Не мешайте! – приказал он. – Не прерывайте таинство, это может плохо кончиться для вашей жены. Она жива и здорова, в чем вы скоро сами сможете убедиться. Но какого черта вы не приехали утром? Я же просил, я настаивал! Где ж вы шлялись-то целый день?

– Машина сломалась километров за двадцать отсюда, – буркнул Трапезников, – потом расскажу. Но что с Валентиной, как она может оставаться без воздуха столько времени?!

– Бесполезно рассказывать, вы все равно не поймете, – с высокомерным видом пожал плечами Верьгиз. – Вот посмотрите.

Он резко свистнул. Женщины на берегу в ужасе бросились врассыпную, и только Раиса осталась там, где стояла.

Она присела на корточки у воды, опустила в нее ладони и начала делать им такие движения, как будто хотела поманить кого-то. При этом она что-то невнятно бормотала.

Только сейчас Трапезников сообразил, что река странно-неподвижна, будто воды ее околдованы. Но вот от середины пошла одна волна, потом другая, потом они взгорбились, как будто несли к берегу что-то большое. Волна вздыбилась и рассыпалась тысячами капель и брызг, а Трапезников увидел стоявшую по пояс в воде Валентину с зажмуренными глазами и мокрыми потемневшими волосами. Она была обнажена, однако Раиса тотчас вошла в радостно заплескавшиеся, словно ожившие волны, держа в руках балахон Валентины, и набросила на нее, а потом взяла за руку и повела за собой к берегу.

Стоило Валентине только ступить на песок, как она открыла глаза и тупо огляделась. Увидела мужа и слабо, сонно улыбнулась ему, смахивая с лица мокрые пряди:

– Как долго ты не ехал!

– Ну вот теперь я здесь, – буркнул Трапезников, чувствуя себя почему-то ужасно неловко. – Сейчас поедем домой.

Немедленно он вспомнил, что ехать домой не на чем, придется просить помощи у Чертогона…

– Погодите, – сказал в это мгновение Верьгиз.

Трапезников спохватился, что надо прежде всего расплатиться с ним, неловко полез одной рукой в карман ветровки, где лежали деньги и карта…

Тем временем Раиса медленно повела Валентину к дому. Та шла как во сне, еле передвигая ноги.

– Да нет, – досадливо мотнул головой Верьгиз, поняв, что он хочет делать, – не в этом дело. Во-первых, вы сказали, у вас машина сломалась? Поэтому вам волей-неволей придется заночевать здесь. Но я в любом случае просил бы вас об этом, даже настаивал бы. Вы должны немедленно возлечь с женой.

– Что сделать?! – не поверил ушам Трапезников.

– Совокупиться, – с кривой улыбкой пояснил Верьгиз. – Трахнуть ее! Такая лексика для вас более доступна? – И вдруг сорвался на крик: – Какого черта вы приехали так поздно?! Утром должен был закончиться магический ритуал общения с Ведявой. Если бы вы немедленно совокупились с женой, я мог бы на сто процентов гарантировать зачатие, а теперь не знаю… она слишком долго пробыла в воде, с минувшей полуночи, ее рефлексы заторможены, восприятие притуплено. Вам придется постараться! Но совершить акт необходимо именно сегодня до полуночи, иначе все, абсолютно все наши труды пойдут насмарку, ритуалы придется начинать сначала!

Трапезников смотрел на Верьгиза – и не знал, верить ли глазам и ушам. Перед ним стоял самый вроде бы обычный человек – ну, конечно, одет странновато, да ведь у всяких там народных целителей так принято: наряжаться в этнографические лохмотья, чтобы пыль в глаза клиентам пускать. Но то, что Верьгиз говорил, было ни с чем не сообразно… вернее, было бы несообразно, если бы Трапезников своими глазами не увидел несколько минут назад, как его жена, которая, если верить Верьгизу, чуть ли не сутки пробыла под водой, вышла оттуда живая-здоровая, а если малость как бы не в себе, то ничего удивительного: слишком долго спала на дне Лейне.

Конечно, нельзя исключать, что это – представление, которое разыграно специально для Трапезникова. Скажем, за ним украдкой следили Верьгиз или его какие-нибудь подручные (правда, Трапезников никого не обнаружил, да ведь он и не пытался обнаружить!), а как только он вошел в сад, Валентину быстренько запихали в воду и…

И что? И велели не дышать? Минут десять, никак не меньше, наблюдал Трапезников за тем, как Раиса и прочие дамы махали руками над водой и тянули какую-то чародейную песню! Как можно не дышать не то что почти сутки, но даже десять минут? Да ладно!

Но это было! Значит, Верьгиз говорит правду?

Или это всё – гипноз необыкновенной силы? Верьгиз загипнотизировал Трапезникова?

– Ну так что? – прервал его мысли раздраженный голос Верьгиза. – Вы собираетесь выполнить свои супружеские обязанности? Или…

Он осекся, и Трапезников насторожился.

– Или что? – спросил холодно. – Или вы намерены исполнить мои обязанности сами?

Совершенно непонятно, почему это ляпнул! Да много чего непонятного делал он сегодня невесть почему… просто по наитию!

Верьгиз несколько секунд смотрел на Трапезникова своими черными непроницаемыми глазами, потом тихо спросил:

– Вы соображаете, что говорите?

Трапезников молчал, молчал, наконец кое-как выдавил:

– Ладно, извините. Сорвалось.

– Извиняю, куда ж деваться! – пожал плечами Верьгиз. – Вы есть хотите?

– Да не отказался бы, – глядя в сторону, буркнул Трапезников. – Целый день маковой росинки во рту не было.

Верьгиз привел его в небольшую столовую, предназначенную для клиентов, но хозяйничал сам, объяснив, что Раиса занята. Он тоже сел за стол. Ели то, о чем и мечтал Трапезников: молодую картошку, посыпанную укропом, и творог со сметаной. К картошке подана была малосольная и слегка подвяленная рыбка, которая, оказывается, водилась в Лейне, – вкусноты необычайной. Запивали морсом из ранней клубники. Вряд ли это сочетание блюд могло порадовать диетолога, но Трапезникова очень порадовало!

Сначала он ел с огромным аппетитом, потом перехватил озабоченный взгляд Верьгиза и несколько поумерил прыть. Понятно: знахарь обеспокоен, не помешает ли клиенту обжорство исполнить свои обязанности. Супружеские! Риск был – знал за собой Трапезников такую слабость: наевшись чрезмерно плотно, он хотел только спать, а больше ничего не хотел до тех пор, пока не вздремнет хотя бы полчасика. А успеть «возлечь» надо непременно до полуночи… Поэтому Трапезников допил морс, поблагодарил, поднялся из-за стола и выразил готовность приступить к делу немедленно.

– Не помешало бы душ принять, – пробормотал он не без неловкости. – Вспотел.

– Ничего, активные феромоны в таком деле не помеха, – усмехнулся Верьгиз. – Кстати, а где ваша машина-то осталась?

– При дороге брошена, – признался Трапезников. – Километрах в двадцати отсюда, ну, может, чуть меньше. С бензином начудил парень на заправке, ох, вернусь – разберусь с ним! Кстати, я там, на обочине, поближе к деревне, еще одну машину видел, – вспомнил он. – Синий «Логан», это машина какого-то Михаила Назарова.

– А вам это откуда известно? – изумился Верьгиз.

– В бардачке нашел журналистский билет, – признался Трапезников не без смущения, однако почему-то промолчал про фотографию Назарова с «женой Женькой». – Машина ведь незапертая стоит, не на сигнализации, просто кое-как ветками прикрытая.

– Очень интересно, – пробормотал Верьгиз таким тоном, будто это ему не было ну ни на капелюшечку интересно, однако рот его на мгновение стиснулся чуть ли не в нитку, и Трапезников понял, что известие о машине Назарова его все же задело, только Верьгиз не хочет этого показать. И Трапезников поймал на кончике языка вопрос о том, здесь ли по-прежнему Назаров, потому что это повлекло бы за собой признание в том, что Трапезников видел его идущим в Сырьжакенже и даже знает о том, что он сюда явился.

– Не пойму, куда водитель мог подеваться, – сказал Трапезников равнодушно и выслушал такой же равнодушный ответ:

– Представления не имею.

Потом Верьгиз провел его на второй этаж, открыл перед ним дверь в комнату Валентины, чуть подтолкнул вперед и, шепнув: «Удачи!» – закрыл дверь.

Шепоток его был таким бодреньким, и Верьгиз, очень возможно, и впрямь хотел подбодрить Трапезникова перед тем, что его ожидало, однако не было более действенного средства выбить из него ростки желания, которое возникло, едва он увидел свою жену обнаженной, лежащей на постели!

Сумерки, поздние июньские сумерки, еще не погасли, да и луна начала восходить как раз напротив окна, и Трапезников отчетливо мог разглядеть Валентину.

Ее волосы высохли и теперь светлым, почти белым покрывалом разметались по подушке. Губы приоткрыты, ресницы опущены, одна рука безвольно лежала на постели, а другая медленно бродила по телу, то поглаживая соски, то опускаясь между широко раскинутых ног, и тогда движения ее становились проворней, грудь вздымалась чаще, а ресницы нервно вздрагивали. Она ждала его, она готовила себя к встрече с ним, ее снедало нетерпеливое ожидание, а Трапезников стоял пень пнем, все еще мысленно матеря Верьгиза с его дурацким пожеланием. Больше всего ему сейчас хотелось не на женщину, с которой он не был так давно, наброситься с объятиями и поцелуями, а вернуться к Верьгизу и набить ему морду. Или хотя бы дать раз, чтобы душу отвести!

Видимо, у Верьгиза тоже возникла в эту самую минуту аналогичная потребность, потому что он вдруг яростно заорал под открытым окном:

– Гарька, сука! Я тебе что велел?! – и осекся, видимо, спохватившись, что мешает свершению таинства.

– Саша… – пролепетала в это мгновение Валентина, и Трапезников понял, что отвести душу вряд ли удастся. Пора заняться делом.

В смысле, сексом. В смысле, любовью.

Да хоть горшком назови!

Трапезников скинул одежду, бросив ее кучкой прямо на кроссовки (в комнате не было никакой другой мебели, кроме этого ложа вроде топчана, застеленного чем-то черным, даже стула не было, и балахон Валентины тоже валялся на полу), и лег рядом с женой. Она повернулась к нему, задышала чаще, трепеща ресницами, и руки ее скользнули ему на плечи, пробежали по телу… Трапезникова заколотило, правда, не от эротического волнения, а от элементарного холода: тело Валентины было буквально ледяным!

Он отпрянул.

Валентина открыла глаза, взглянула печально:

– Саша, ты что, меня не хочешь?

– Хочу, – прошептал Трапезников и, стиснув зубы, чтобы не стучали, вернулся к поцелуям и объятиям. Он почувствовал, как похудела жена: ладони скользили по знакомым изгибам и выпуклостям, иногда даже не узнавая их, – но ей и прежде случалось сильно худеть в погоне за девичьей стройностью, которая была у нее столь же маниакальна, как и жажда материнства.

Губы их встречались, руки ласкали тела, белокурые пряди Валентининых волос обвивались вокруг пальцев мужа, она что-то шептала, но Трапезников молчал, стискивая зубы и изо всех сил стараясь возбудить в себе желание, которое, черт бы его драл, никак не возбуждалось и вообще не просыпалось!

– Что с тобой? – тихонько спросила Валентина, переворачиваясь на живот и нависая над ним. Теперь они смотрели друг другу в глаза, и Трапезников зажмурился, прячась от проницательного взгляда жены. Вот вечно она норовила просветить своими голубыми прожекторами его душу буквально до донышка, а ему этого не всегда хотелось, вернее, всегда не хотелось!

– Не знаю, – пробормотал Трапезников. – Замерз и устал, наверное. Очень устал. Может быть, поспим немножко, а потом…

– Да ты что?! – даже не прошептала, а прошипела возмущенно Валентина. – Мы должны до полуночи успеть!

С этими словами Валентина скользнула по постели вниз и провела губами по животу Трапезникова.

Губы ее были ледяными и влажными. Только что Трапезников чувствовал их тепло, пока они целовались, но сейчас показалось, будто по телу скользнула мокрая змейка. Понятное дело, он не просто вздрогнул, а реально содрогнулся, и Валентина, наверное, приняла это за признак наступающей страсти, потому что довольно хохотнула и этими своими ледяными губками обхватила член Трапезникова.

Сказать, что заколотило от отвращения и непонятного страха, значит ничего не сказать, но Валентина очень старалась, губы ее постепенно согрелись, и Трапезников сказал мысленно не то себе, не то органу, который сейчас умело и пылко целовала Валентина: «Да ты что? Чего выпендриваешься? Давай уже, начинай! Иначе ведь и не кончишь!»

Да ведь и правда! Чтобы кончить, надо все-таки начать!

С трудом подавив тяжелый вздох, которым Трапезников обычно сопровождал всякую обязаловку, он приподнялся на локтях и посмотрел на жену, которая не прекращала умелых ласк, трогая его губами и руками. Раньше это зрелище заводило его до мгновенного извержения! Конечно, и Валентина об этом сейчас вспомнила, потому что, опираясь одной рукой о кровать, другой откинула назад свои длинные белокурые волосы. При этом она чуть повернула голову, и в бледных лунных лучах Трапезников вдруг увидел голый череп и оскал мертвеца, а о постель опиралась не изящная беленькая ручка Валентины, а почерневшая костлявая, лишенная кожи кисть давней покойницы!

Он резко извернулся, прикрыл причинное место, оберегая его от хватки жутких зубов, сел, в ужасе глядя на… на прежнюю Валентину, которая испуганно смотрела на него, лепеча:

– Ты что, Сашенька? Да ты что?!

– Погоди, – пробормотал Трапезников, усмиряя дикое сердцебиение и устыдившись: это ведь всего лишь игра коварного лунного света, а он что вообразил?! – Погоди, я чуть-чуть полежу, приду в себя. Я же говорю, очень устал сегодня. Не волнуйся, я спать не буду, просто успокоюсь.

Валентина обиженно фыркнула, но спорить не стала – прилегла рядом, повернулась на спину.

«Неужели она в самом деле провела почти сутки под водой?» – вернулась мысль, которую Трапезников старательно гнал от себя.

Лунный свет становился все ярче.

«Уж полночь близится… а секса-то всё нет!» – с тоской подумал Трапезников.

Покосился на жену – грудь ее неровно вздымалась. Волнуется? Ресницы опущены, губы сжаты… Обиделась?

Валентина слабо вздохнула, чуть приоткрыв губы, и вдруг… вдруг из них выползло что-то белое, крошечное, и прилегло рядом на щеке.

Это был червяк! Червячок! Такие заводятся в гнилом мясе!

Трапезников подскочил.

– Ладно, лежи, отдыхай, – тихо сказала Валентина, и во рту ее отчетливо булькнула вода, а потом ее пальцы потянулись к плечу Трапезникова.

Костлявые, черно-зеленые пальцы, от которых отчетливо несло гнилью!

Трапезников взвился с постели, ринулся к двери, чуть не упал, наткнувшись на свою одежду, лежащую на полу, сгреб ее в охапку, ударился всем телом в дверь, но она оказалась заперта!

Оглянулся.

Валентина сидела на постели, тянулась к нему, жалобно всхлипывала – вернее, булькала, потому что изо рта ее выливалась вода, и вода капала с протянутых к нему пальцев, почти лишенных кожи…

«Ее объели рыбы!» – вдруг подумал Трапезников – и, не помня себя, бросился в окно.

Нижний Новгород, наши дни

Михаил как в воду канул! Телефон его сначала просто не отвечал, потом, сколько Женя ни набирала номер, следовал стандартный ответ: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позже». Но перезванивать было бессмысленно – она снова и снова нарывалась на тот же ответ.

Женя, конечно, давно пожала бы плечами и отогнала от себя мысли о человеке, который доставил ей столько неприятностей, а теперь навлек их на себя… да, она именно так и поступила бы, если бы не особая гнусность всей этой ситуации. Ведь Женя видела, своими глазами видела змейку, которую выдернула из плеча Михаила, которую потом сожгла, и это была никакая не галлюцинация. Предположим, этот загадочный Верьгиз и в самом деле обладал сверхъестественными способностями и смог загипнотизировать Михаила, пока тот был в деревне с загадочным и почему-то пугающим названием Сырьжакенже. Предположим! Но как он умудрился сделать то же самое с Женей, которая находилась от него больше чем за сто километров?! Или он в Нижнем сейчас? Ходит вокруг салона и колдует, колдует…

Бред какой-то! Ну просто бред!

Но змейка была настоящей. Змейка-браслетик…

А еще настоящими были бланк договора дарения, печать на нем и подпись: Павел Вячеславович Абрамец.

Неизвестно почему, эта фамилия острым своим звучанием царапала Женю одновременно до боли – и до отвращения! И опять возникло ощущение, что в этой непонятной ситуации кроется опасность не только для Михаила, но и для нее самой, и для ее семьи.

Для семьи… Женя помнила кое-какие рассказы деда и матери, знала, хотя и без особых подробностей, что иногда им мстили враги знаменитого Грозы, хотя после его смерти прошло уже очень много лет. Что, если и эта история восходит ко временам Грозы? Впрочем, едва ли: ведь пострадал Михаил, причем спустя довольно долгое время после того, как перестал иметь отношение к семье Морозовых – потомков Грозы. То есть жертвой стал вообще чужой человек!

И все-таки чего ей так далась эта фамилия – Абрамец? Почему скребет память, будто острием гвоздя назойливо проводят по стеклу? Вспоминать нечего, нечего… а кажется необходимым что-то вспомнить!

Прошло три дня в бесплодных попытках дозвониться до Михаила и как-то себя успокоить, и в конце концов Женя не выдержала: напилась с вечера кофе, чтобы сон не морил, дождалась полуночи, позвонила по ватсап в Хабаровск, где было в это время семь утра, – и услышала бодрый голос деда Саши: он вставал рано и отправлялся на пробежку, если не было утренних лекций в мединституте или в медицинском техникуме.

– Слушай, дед, тебе фамилия Абрамец что-нибудь говорит? – спросила, едва поздоровавшись.

– Абрамец? – Голос деда, только что ласково журчащий от радости, что позвонила любимая внучка, зазвучал настороженно: – Говорит, и даже очень. А почему ты спрашиваешь?

– Потом расскажу, – ответила Женя. – Сначала ты.

– Ну, это долгая история, – протянул дед.

– А что, у тебя лекция? – огорчилась Женя. – Времени мало?

– Лекция через два часа, я вполне успею, – успокоил дед. – Вспоминать это мне нелегко, но верю, что ты не с досужим интересом спрашиваешь.

– Не с досужим, – подтвердила Женя.

– Ты в опасности? – резко спросил Александр Александрович.

– Да ты что! – постаралась засмеяться Женя. – Нет! Но Михаил в опасности, как мне кажется.

– Михаил? – удивился дед. – Какой?

– Назаров.

– Здрасьте! – удивился он еще больше. – А этот-то из какого гиперпространства вывалился?!

– Дед, я про это потом расскажу, ладно? – взмолилась Женя. – Ты мне про фамилию Абрамец поведай-ка для начала.

– Абрамец… – медленно повторил Александр Александрович. – Помню еще в самом что ни на есть детстве Люсю Абрамец, нашу московскую соседку. Помню, что она меня терпеть не могла, а я это почему-то чувствовал. Наверное, потому что рос в атмосфере всеобщего обожания, вот и воспринимал особенно остро полную этому противоположность. Потом, когда мы эвакуировались в Горький осенью тысяча девятьсот сорок первого года, иногда мне эта Люся Абрамец снилась. Она была удивительно некрасива, что меня просто бесило, потому что Тамама… – Голос его дрогнул: – Так я называл Тамару Морозову, женщину, которая меня усыновила, – она была изумительно красива, и Ольга Васильева, которая удочерила Женьку, тоже была прелестна. Я их лица тех, горьковских, военных времен, помню необыкновенно отчетливо! Мои детские сны, в которых участвовала Люся Абрамец, были всегда пугающими. Когда погибла Ляля – мы с Женькой так Ольгу называли, – за нами приехал дядя Саша Морозов, муж Тамары, он заменил мне отца, его фамилию и отчество я и ношу… Так вот он эту Люсю Абрамец вскользь упоминал в каком-то разговоре. Якобы видел ее в Москве, она и сообщила ему, что мы эвакуировались и где находимся. Потом прошло много, много лет, когда я об этой женщине вовсе не вспоминал, но эта фамилия иногда до боли царапала мою память – знаешь, будто ногтем по стеклу!

– Знаю, – буркнула Женя. – Вот точно так же она и мою память царапает!

– Да почему?! – изумился Александр Александрович. – Где ты с этой фамилией столкнулась?

– Все потом, дед! Сначала ты рассказывай!

– Сурово, – пробормотал Александр Александрович. – Вот такая очередность, да? Ну хорошо. Помнишь, я тебе рассказывал о человеке, который виноват в смерти моих родителей, который убил Лялю и хотел убить нас с Женькой?

– Ромашов? – спросила Женя.

– Да, он был известен как Ромашов, однако настоящее его имя было Павел Мец. Это было подлинное чудовище, обладающее необыкновенной психологической, назовем это так, силой. Силой внушения! Это был хладнокровный убийца, который питался жизненной энергией своих жертв. Что-то вроде вампира… Он убил не только Ольгу, но и Тамару – через много лет до нее добрался, уже в Хабаровске. Да, он убил, хоть и чужими руками – руками одного несчастного парня, нашего бывшего соседа, влюбленного в Женьку. Этот парень тоже был уничтожен. Ромашов-Мец убил одну китаянку, которая… – Дед запнулся, потом продолжил уже спокойней: – У нее в юности работала Антонина, моя покойная жена, твоя бабушка. Он убил бы и Женю, мою сестру, но Вадим Скобликов застрелил его. Потом Женя вышла замуж за Вадима… мы думали, что кошмар кончился. Но в Хабаровске объявилась дочь Ромашова-Меца. Разумеется, под другим именем! Ее сверхъестественные способности были еще сильнее, чем у отца, а жизнь была посвящена мести за него. Мести нашей семье! Она уничтожила Вадима, она уничтожила Антонину, она подбиралась к Лизе… Она хотела превратить нашу с Женькой жизнь в ад. И ей это отчасти удалось! По ее вине, я в этом уверен, погибла и Женька… Мы с Лизой не сразу поняли, какая в этой особе кроется опасность: она очень ловко отводила глаза, к тому же была на хорошем счету в психиатрической клинике, где работала. Она жила здесь под именем Людмилы Павловны Абрамовой. Потом стало известно, что она погибла. Была отравлена и сгорела при пожаре в собственной квартире! Мы с твоей мамой тогда вздохнули свободно. Но был один человек, который не верил в ее смерть. Это Иван Тополев. Помнишь его?

– Это тот, который в рыбоохране работал где-то на Амуре? – вспомнила Женя. – Такой… странноватый, да? Вроде бы он умер несколько лет назад? Мама с папой на похороны ездили, мама с ним дружила, да?

– Да, их многое связывало, – проговорил Александр Александрович. – А та женщина, о которой я говорил… она Ивана Тополева чуть не уничтожила. Но в конце концов он уничтожил ее.

– В смысле, это он ее отравил? – испуганно спросила Женя. – И квартиру ее поджег?

– Нет, в том-то и дело, что она тогда свою смерть сымитировала! Погибли другие люди. А сама она скрылась. Как потом оказалось, бежала в Москву и стала работать ассистенткой у одного, так сказать, экстрасенса, который устраивал публичные выступления, демонстрируя свой гипнотический дар. Такие шоу были тогда, в девяностые, необыкновенно популярны. На одном из таких выступлений Тополев ее и выследил. Выследил и застрелил… серебряной пулей.

– Серебряной пулей… – эхом отозвалась Женя.

– А почему ты не восклицаешь негодующе: «Какая ерунда?» – с насмешливой опаской спросил дед. – Где твой привычный здоровый скептицизм?

Женя только вздохнула.

Честное слово, она бы именно так и воскликнула еще несколько дней назад, но с тех пор многое произошло. Слишком многое! И ее здоровый скептицизм дал изрядную трещину.

Рассказывать об этом деду? Или нет?..

– Все течет, все изменяется, жизнь вносит свои коррективы и прочая, и прочая, и прочая, – уклончиво ответила она. – Но все-таки, очень прошу, расскажи мне про фамилию Абрамец! Какая связь между твоей бывшей московской соседкой Люсей Абрамец, которая тебя терпеть не могла, и дочерью Павла Меца?

– Ты что, оглохла? – сердито спросил Александр Александрович. – Ты что, не улавливаешь созвучия этих фамилий? Особенно если учесть, что та страшная женщина, которую убил Тополев – кстати, имей в виду, что эту его тайну твоя мама никому не открыла, ты тоже должна молчать, понимаешь?! – так вот, женщина эта жила здесь под фамилией Абрамова! Теперь улавливаешь связь?

– Абрамова – Мец – Абрамец… – повторила Женя. – Ну да, некоторая связь улавливается, но все-таки…

– Я должен вот еще что рассказать, – с тяжелым вздохом сказал дед. – Это еще одно мое детское воспоминание. Я уже говорил, что, когда мы жили в Горьком, за нами приехал дядя Саша Морозов, который буквально в тот же день увез нас в Хабаровск. Это случилось сразу после гибели Ляли и попыток одного фашистского шпиона нас похитить. Да, случилось и такое, об этом долго рассказывать… Мы с Женькой тогда были в состоянии страшного стресса, и многое отпечаталось в моей памяти – вроде бы незначительное! – причем отпечаталось дословно. И я до сих пор помню слова дяди Саши о его встрече с Люсей Абрамец: «Она дочку родила… правда, помалкивает от кого, но сподобилась ведь! Назвала Люсьеной, курам на смех! Все уши мне про свою Люсьеночку прожужжала, ну прямо соловьем разливалась!»

– Имя какое-то выпендрежное, – буркнула Женя.

– Да… – согласился Александр Александрович. – Ну так вот, твоя мама, Лиза, говорила мне, что ту женщину, которую застрелил Тополев в Москве и которая выступала под именем Милы Павловской, на самом деле звали Люсьена Павловна Абрамец! Известная нам как Людмила Павловна Абрамова. Это была дочь той самой Люси Абрамец и, я в этом убежден – мы все в этом убеждены! – Павла Меца. Ромашова! Отсюда и отчество ее, отсюда и псевдоним Павловская…

– Павел Мец… – пробормотала Женя. – А у этой женщины, у Люсьены Абрамец, остались дети? Сын у нее мог остаться?

– Тополев был убежден в том, что да, остался. Он якобы слышал после своего выстрела в Милу Павловскую плач какого-то мальчика, который кричал: «Мама, мама!» Лиза тоже это припоминала, но смутно, она тогда не обратила на это внимания: была всецело занята тем, чтобы спасти Тополева, дать ему возможность скрыться. Однако мысль об этом мальчике Тополева не оставляла. Незадолго до смерти он прислал твоей маме письмо, в котором написал: «Павел Абрамец жив! Ведьмин коготь!»

– Господи… – простонала Женя. – Павел Абрамец?!

– Да, – твердо сказал дед, – Иван Тополев был уверен, что его зовут именно так. Не спрашивай, почему он был в этом уверен! Такого медиума, как Тополев, еще поискать надо! Он, может быть, не умел как следует выразить словами свои видения или не умел толком сформулировать то, что предчувствовал, однако эти его предчувствия всегда были безошибочны, не зря его и пыталась убить эта самая Людмила Павловна Абрамова. А мы его всерьез не принимали, за что и поплатились жизнями самых дорогих и близких людей! Поняла?

– Поняла, – шепнула Женя. – А что такое ведьмин коготь?

– Этого я не знаю, – вздохнул Александр Александрович. – Возможно, это намек на то, что ведьму Люсьену Абрамец мы уничтожили, но коготь ее остался и еще может кого-то зацепить? Не знаю! А теперь скажи, почему ты спрашиваешь про фамилию Абрамец и заводишь какие-то туманные разговоры о том, что все течет, все изменяется?

Женя прикусила губу.

Так… вот и настала ее очередь давать деду отчет и объяснять, почему позвонила ему в столь ранний час. О нет, можно не опасаться, что он поднимет ее на смех и не поверит рассказу о сушеном дерьме, которое Михаилу всучили вместо денег! Дед поверит! Он такое видел в жизни, что Жене даже не снилось! И история о змейке-веревке, которая вылезла из плеча Михаила, его хоть и поразит, не удивит. Но что с ним будет, когда он узнает, что любимая внучка находится недалеко от человека, который устраивает такие «фокусы» – ох, если бы это были всего лишь фокусы! – и которого, предположительно, зовут Павел Абрамец?!

Да он сорвется на самолет, ринется из Хабаровска в Нижний, чтобы охранять Женю. А ведь ему 79 лет! Конечно, никто и никогда ему такого возраста не даст, но тем не менее…

Нет, о «царских червонцах» и змеином браслете надо молчать. Молчать, как Кочубей на пытке!

– Да просто Михаила тут обманули с оформлением документов на продажу его деревенского дома, а фамилия нотариуса – Абрамец, – сказала Женя самым что ни на есть равнодушным тоном. – Вот меня и зацепила эта фамилия, понимаешь? Мучилась, мучилась, потом решила у тебя спросить. Оказалось, что у меня генетическая отрицательная реакция на эту токсичную для нас фамилию.

– А как этого нотариуса зовут? – спросил Александр Александрович настороженно.

– Не знаю, я документов не видела, – с легкостью соврала Женя. – Мне Михаил рассказал. Ну ладно, дед, спасибо, я все выяснила. Похоже, история нашей семьи неисчерпаема! Особенно история Грозы. Но ты помнишь только какие-то отрывки, потому что был слишком мал. Жаль, что никто никогда никаких записок не вел, не пытался эти воспоминания систематизировать. Ни ты ничего не записывал, ни твоя сестра Женя, хоть она и была журналисткой, ни моя мама…

– Отец мой, Дмитрий Гроза, вел дневник, – возразил Александр Александрович. – Вернее, записки о прошлых событиях. Я их в руках держал, хотя и не понимал, что это такое. Был тогда совершенным малышом, читать не умел, но помню этот эпизод необыкновенно четко! Я нашел тетрадку и самодельный крестик в Сокольниках, в развалинах одного сгоревшего дома. Кстати, этот крестик был долгие годы со мной, потом я его терял, а незадолго до твоего рождения нашел. Тебя им и крестили, ты его носишь! Так вот, когда я нашел тетрадку, один человек, Виктор Панкратов, прочел при мне вслух несколько строк… Я их помню всю жизнь. Вот слушай… – Александр Александрович перевел дыхание и тихо проговорил: – «Хоть и сказал некогда Саровский Святой, что от молчания еще никто не раскаивался, я все же решил свое молчание, наконец, нарушить и описать то, что происходило тогда, в апреле 1927 года, в городе Сарове. К этому меня подтолкнули Вальтер и Лиза, самые близкие мне люди. Удивительно, до чего же четко все запомнилось, а ведь уже десять лет прошло! Гедеон, я слышал, сгинул где-то в Казахстане, в лагере. Судьба отца Киприана так же трагична. Святые мученики! Вечная вам память.

О Матвееве я ничего не знаю.

Анюта, слава Богу, жива, она по-прежнему в Дивееве. Теперь она зовется матушка Анна…

Перед тем как мы простились, Гедеон и Анюта показали мне место, где они спрятали то, что было нами похищено. Всего только несколько человек посвящены в эту тайну. Теперь с каждым годом их остается все меньше. Неведомо, когда настанет время, предсказанное вещим старцем, – время его подлинного возвращения. Доживет ли до той поры хоть один-единственный участник удивительных событий прошлого? Не знаю… Тем более, нужно рассказать об этом!»

– Боже мой… – выдохнула Женя. – Потрясающе! Какие удивительные слова! Просто мороз по коже! Но о чем они? О чем идет речь?! Ты записки все же прочитал?

– Нет, они сгинули в архивах, – печально ответил Александр Александрович. – Но один человек, который, по странному совпадению, был полным тезкой моего родного отца, то есть его тоже звали Дмитрием Александровичем Егоровым, их держал в руках и читал. Он видел даже ту самую Анюту – матушку Анну! Эта история спасения мощей Саровского Святого от уничтожения. Эта тема священная, сакральная, Егоров пересказал мне то, что описывал Гроза, но я не хочу, не могу, не имею права об этом говорить всуе. А что касается других дневников… – По голосу было слышно, что дед улыбается. – Что касается этого, то моя прабабушка с материнской стороны, твоя тезка Женя Всеславская, вела дневник в девичестве, да и потом, когда замуж вышла, тоже вела. Только не спрашивай, откуда я это знаю! Может быть, одна полусумасшедшая старуха, Фаина Ивановна, которая одно время была нашей нянькой и слышала о моей прабабке от своей матери, обмолвилась… Она о ней кое-что рассказывала… кое-что похожее на сказки! А может быть, я узнал об этом во сне. Я иногда слышу сквозь сон разговоры отца и матери, разговоры с ними моего деда, маминого отца, даже их споры с неким Виктором Степановичем Артемьевым, их смертельным врагом, который убил деда моего, слышу… Не знаю, откуда мне известно про дневник Жени Всеславской! Но совершенно уверен в том, что он был. Однако пропал: может быть, сгорел в пламени революционного пожара. А может быть, сей бесценный манускрипт до сих лежит в каком-нибудь сундуке и ждет своего часа. Не знаю!

– Манускрипт? – растерянно повторила Женя. – В смысле, рукопись? В смысле, дневник? А, ну да… Ну ладно, дед, мы уже целый час говорим, ты опоздаешь на лекцию! Спасибо, ты мне многое прояснил! Целую! Давай работай, а я спать пошла. Привет маме с папой передавай. Всех люблю, целую, я!

И она быстренько нажала на сброс, а потом вообще выключила телефон, чтобы избавиться от возможных звонков деда и его опасных, въедливых вопросов. Законный предлог отключиться имелся: шел второй час ночи и в самом деле пора было спать.

Но лечь спать и уснуть – это две разные вещи. Разве можно уснуть после того, что рассказал дед?! С трудом все это улеглось в голове, но даже сквозь сон Женя словно бы слышала какой-то шелест и не сразу поняла, что это шелест сухих, пожелтевших страниц какой-то тетрадки, исписанной небрежным почерком… шелест страниц манускрипта!

Сырьжакенже, наши дни

Дом Верьгиза этой стороной стоял на взгорке, так что Трапезников вывалился не со второго, а как бы с полуторного этажа и рухнул на мягкую грядку. Остро запахло укропом, и Трапезников, наверное, поблагодарил бы небеса за то, что упал, к примеру, не на колышки, к которым подвязывают помидорные стебли, – ну да, наверное, поблагодарил бы, если бы мог сейчас хоть о чем-то думать. Но нет, не было в голове ни одной мысли, и все, что он делал дальше, совершалось просто на инстинкте самосохранения.

Бросил на землю кроссовки, вскочил в них, чтобы не уколоть ноги о предательский камень или сучок, что заставит его охрометь. Времени на одевание не тратил – прижимая к себе вещи, ринулся к забору, отделявшему подворье от улицы, подскочил к калитке, нашарил щеколду, сдвинул ее, стараясь не шуметь, – и со всех своих надежно защищенных ног понесся к рощице, которая темнела в лунном свете на окраине деревни.

Если повезло и Верьгиз спит, у Трапезникова есть некоторое время на бегство. Но сколько останется этого времени до тех пор, пока Верьгиз, Волк, Чертогон, пока этот поганый колдун не проснется и не бросится в погоню вместе с этой… с той… с тем чудищем, которое изображало из себя Валентину?

Мысль о ней заставила Трапезникова остановиться.

– Я спятил, – пробормотал он. – Этого не может быть! Мне померещилось!

Ночной холодок взбодрил его, вернул ясность мыслей. Все вокруг было так обыкновенно, так прозаично! Черное небо, яркая луна, четкие очертания домов, темнота рощицы чуть поодаль, слабо белеет дорога… По ней можно удрать.

А как же Валентина? Что она делает сейчас? Как теперь объясниться с ней? Как объясниться с Верьгизом?! Если удрать, он подумает, что Трапезников просто не хотел с ним расплатиться.

Зябко передернувшись, Трапезников оделся, проверил содержимое карманов: повезло, ничего не потерял. И наличка, которую он приготовил для расчета с Верьгизом, тоже на месте.

Может быть, пойти да положить деньги на крылечко? Придавить камушком или веткой – и дернуть восвояси? А Валентине потом позвонить…

Стало стыдно. Нет, ее бросать нельзя!

Реальное и невозможное мешалось в его голове, толклось в ней, било в виски до боли. Все жуткие видения пресекались, словно перечеркивались, единственным разумным доводом: этого не может быть! Ему померещилось!

Внезапно в тишине раздались легкие торопливые шаги. Кто-то приближался к Трапезникову.

Насторожился, всмотрелся…

По дороге шел человек. Через несколько секунд Трапезников с облегчением понял, что это не Верьгиз. Кто-то очень худой, высокий, в болтающемся на плечах пиджаке и с портфелем в руке.

Мужчина какой-то. Странно – шаги легкие, почти неслышные, как у ребенка…

– Сигареты есть? – тихо спросил незнакомец, подойдя.

Он отчетливо картавил, и Трапезников удивленно прошептал:

– Назаров? Это вы?

Тот странно дернулся всем телом: не то плечами пожал, не то кивнул.

– Закурить бы… – раздался тихий голос.

– Слушайте, я видел вашу машину на обочине, – проговорил Трапезников, – почему вы ее до сих пор не забрали?

– Закурить… – еще тише повторил Назаров. Можно было подумать, что у него из-за отсутствия никотина силы кончаются.

– Вот, есть сигареты! – обрадовался Трапезников, выхватывая пачку и зажигалку. Протянул Назарову.

Тот, неуклюже придерживая портфель, вытащил сигарету из пачки трясущейся рукой, но пачку сразу выронил.

– Помоги-ка, – прошелестел Назаров, с трудом поднимая руку с сигаретой и поднося ее ко рту.

Видимо, щелкнуть зажигалкой у него уже не было сил, да и портфель мешал.

Трапезников щелкнул колесиком и поднес огонек к кончику сигареты, которая плясала в дрожащих пальцах Назарова.

В то же мгновение тот бросил сигарету и резко подался к Трапезникову.

Трапезников выронил зажигалку, отпрянул от тянущихся к нему длинных, жадно пошевеливающихся пальцев, норовивших вцепиться ему в лицо, и кинулся невесть куда не разбирая дороги.

А следом доносились легкие, почти невесомые шаги Назарова… у которого не было лица, а вместо него было белое сплошное пятно без глаз, носа, рта!

А если бы его пальцы вцепились в лицо Трапезникова, он тоже стал бы таким?!

Ужас помутил рассудок!

Трапезников пролетел, ничего перед собой не видя, рощицу – подлесок трещал оглушительно! – и каким-то чудом остановился, едва не налетев всем телом на покосившийся крест.

Да он примчался на кладбище!

Кресты, кресты, заросшие могилы…

Оглянулся – тот, жуткий, безликий, медленно продирался сквозь подлесок, почти не издавая шума, – нет, не продирался, а просачивался между тоненькими стволами и кустарником, не выпуская портфеля из руки.

Трапезников бросился было вперед, но едва не угодил в разрытую могилу, еле удержался на краю.

– Да ты спрячься тут, спрячься, – хихикнул кто-то совсем близко.

Он обернулся, дрожа с ног до головы.

Какая-то низенькая толстая старуха – поперек себя шире! – стояла невдалеке. Луна освещала ее бледное лицо, но это было лицо, пусть уродливое, распухшее, но не жуткое неразличимое белое пятно, как у Назарова!

– Устал, внучок? – участливо спросила старуха. – Да ты ляг, отдохни! – И она гостеприимно показала на могилу.

– Держи его, бабка Абрамец, – зашелестел сзади голос Назарова. – Держи его!

Однако бабка только распялила в жуткой ухмылке беззубый рот, буркнула:

– Ишь, раскомандовался! Надо тебе – ты и держи! А меня пускай Ромка попросит! Хорошенько попросит, а то больно много воли взял! – и пошла по кладбищу, пошла… не касаясь земли.

Трапезников не смотрел вслед – Назаров своей дрожащей походкой подобрался совсем близко. Протягивал к нему руку, тряс кончиками пальцев, а в другой по-прежнему болтался портфель…

Трапезников развернулся и огромным прыжком перемахнул могилу, в которую его приглашала эта, как ее там, «бабка Абрамец». Ломанулся, не глядя, сшибив один или два подгнивших креста, чуть не съехав в просевший могильный провал, но все же каким-то чудом прорвался на противоположный конец кладбища. Невдалеке, за сквозной рощицей, виднелась дорога, к которой он и проломился, а потом понесся по ней огромными скачками, не вполне понимая, куда бежит, в какую сторону, к Арзамасу или от него.

Через несколько минут, впрочем, оказалось, что он бежит опять к Сырьжакенже. Как нарочно! Будто бес его привел на то же место! Будто леший закружил, заморочил!

А ведь здесь могло быть всякое, он это прекрасно понимал. И лешего встретишь, и беса, и еще кого пострашней!

Хотя что могло быть страшнее Валентины с червяком, выползающим из щеки?!

Трапезников прянул с освещенной луной дороги к ближайшему забору, скрылся в его тени, приводя в порядок дыхание и озираясь. Если вернуться, попадешь на кладбище, а там Назаров и бабка Абрамец. Если мчаться вперед, не миновать пробежать мимо ворот Верьгиза.

Спит он? Или нет? Знает о побеге Трапезникова? Если не спит, в ловушку попадешься только так!

И тут, словно отвечая ему, ворота распахнулись – нет, не сами собой: створки растащил в разные стороны мужичонка среднего роста.

Гарька, что ли? Пастух, друг детства Чертогона? Похоже на то!

Через минуту из ворот вырвался большой белый джип «Чероки». В спешке с силой чиркнул о не до конца отведенную воротину, резко тормознул. Из салона выскочил Верьгиз все в том же диком балахоне, с болтающимся на шее чертовым когтем (называть эту штуку белемнитом Трапезников уже не мог!), бросился к Гарьке, ударил его кулаком в лицо так, что тот буквально врезался в створку, съехал на землю, съежился, закрывая лицо.

– Чертогон, твою мать… – раздался болезненный крик. – Угомонись, хватит, убьешь ведь!

– Тебя мало убить! – прорычал Верьгиз. – Ну, погоди, я за тебя возьмусь! Было же приказано отогнать тачку Назарова в лес, а она до сих пор на обочине торчит! И сколько раз было говорено: ворота шире открывать! Изуродовал мою машину, карь гнилой!

Он склонился к боку своего джипа, видимо, разглядывая содранную створкой ворот белую краску. В это мгновение Трапезников метнулся вперед, подскочил к джипу, рванул дверцу, взлетел на сиденье… Верьгиз не заглушил мотор и оставил ключ зажигания! Трапезников перескочил за руль и ударил по педали газа. Джип прыгнул вперед, как большой белый зверь.

– Стой! – долетел крик.

В зеркальце заднего вида маячил Верьгиз, бросившийся следом за машиной.

– Давай, давай! – зло оскалился Трапезников, включив третью передачу. Ему казалось, что Верьгиз бежит за машиной не отставая как-то подозрительно долго… Наконец тьма сгустилась сзади, бледная фигура исчезла, и луна зашла за облака.

Трапезников гнал на предельной скорости, то и дело шныряя взглядом по сторонам.

Чуть не подпрыгнул, увидев у дороги машину Назарова. В самом деле, Гарька ее до сих пор не отогнал в деревню. А больше никому она не понадобилась – здесь никто не ездит! То ли другие дороги существуют, то ли…

Трапезников тряхнул головой, отгоняя безумную, совершенно бредовую мысль о том, что Верьгиз ставит некие невидимые преграды на пути тех, кто пытается сюда проехать, и пропускает только тех, кто ему зачем-то нужен. Хотя если вспомнить то, что он сегодня видел и испытал, эта мысль казалась уже не столь бредовой и безумной!

Что это было? Было это или нет?!

Лучше не думать, это мешает!

Трапезников чуть сбавил скорость и напряженно всматривался в темноту, выискивая на обочине свой собственный джип. Но слишком медлить было опасно – наверняка у Верьгиза есть еще автомобиль и наверняка он пустится вдогонку, если еще не пустился. Но продолжать побег на его джипе Трапезников считал небезопасным: все-таки это самый стопроцентный угон автомобиля. Ввязываться в какой-нибудь криминал в качестве обвиняемого совершенно не входило в его планы. В качестве обвинителя – другое дело!

О, вот мелькнуло что-то серебристое! Родной джипяра!

Трапезников высветил тот участок леса, где прятал зеркала и прочее имущество, снятое со своей машины, и, двигаясь как робот, у которого приведена в действие предельная активная скорость, выскочил из угнанной машины. Сейчас он ругательски ругал себя за ненужную предусмотрительность. Столько времени теряется! Но ведь знал бы, где упадешь, так соломки бы подстелил.

Воткнул на место только зеркала, без которых ехать было небезопасно, потому что можно было проглядеть погоню, а остальное добро бросил в багажник. Туда же перетащил запасную канистру из багажника Верьгиза, вторую вылил в свой бензобак, а вот слив бензобака белого джипа открыл. Выкручивая руль до предела, помогая себе руками и ногами, стащил-таки тяжеленный джип Верьгиза на обочину. Худо-бедно замаскировал его белые бока ветками, уповая на то, что такой маневр беглеца Верьгизу в голову не взбредет и он промчится мимо своей машины, не заметив ее.

Наконец Трапезников вскочил в собственный джип – и снова полетел по дороге, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида и не забывая смотреть по сторонам. Он помнил удобный поворот с дороги в лес, который заметил перед тем, как его машина мертво встала. Вот бы добраться туда, не пропустить, заехать как можно дальше в лес и, если не удастся выбраться из него, остаться там до утра, когда можно будет безопасно выехать на дорогу!

Повезло: нужный поворот Трапезников не пропустил.

Зарулил туда, притормозил, вышел, вслушиваясь в шум леса, с наслаждением дыша прохладным живым воздухом. Луны по-прежнему не было видно; в просвете между тучами мерцала звезда.

«Валентина, звезда, мерцанье! Как поют твои соловьи!» – вдруг вспомнилось из любимого Блока, и глаза отчего-то защипало.

Нет, сейчас не до слез, сейчас надо ехать вперед в лес и искать укрытие. Спасется сам – и Валентину спасет, а если он погибнет, Верьгиз снова затолкает ее в воду или…

Трапезников схватился за голову и хорошенько потряс ее, чтобы вытрясти всякую небывальщину, чертовщину. Пошел вон, Чертогон, со своим чертогонством!

Стало легче, ощущение реальности вернулось.

Трапезников снова забрался в джип и двинулся вперед на самой малой скорости. Хорошо, если бы дорога оказалась сквозной и вывела куда-нибудь… подальше!

Но дорога сквозной не оказалась и никуда его не вывела. Петляла да петляла, постепенно сужаясь, потом стала совсем узкой, почти непроезжей, но Трапезников все же продирался вперед, стараясь не думать о том, что случится, если он завязнет в какой-нибудь трясине, и как вообще будет выбираться отсюда утром – задним-то ходом? Честно говоря, сегодня случилось столько всякого такого, о чем он старался не думать, что в голове царила полная пустота, однако он все-таки откуда-то знал, что надо продолжать путь и ни о чем не беспокоиться.

И вот наконец впереди в свете фар возник тупик.

Трапезников даже обрадовался: устал, а теперь есть законный повод остановиться. Вышел из машины, огляделся. Перед ним лежала полянка, поросшая низкой травой, но без малейших признаков подлеска, словно его весь вырубили или выкорчевали. Так, здесь и развернуться можно будет… А там что такое? Он сделал несколько шагов – и шарахнулся в сторону от креста, который торчал под низко нависшими ветвями елей.

Да что же это, опять кладбище?!

Впрочем, нет – крестик одинокий. Очень старый, но не покосившийся. Могилка почти сравнялась с землей, но покрыта аккуратной низкой травкой, а не бурьяном. Ухаживает за ней кто-то, что ли? На крестике виднелись какие-то буквы.

Трапезников подошел… нет, подкрался к кресту, будто к краю разверзшейся тайны. Склонился к перекладине и долго разбирал вязь выжженных на ней букв.

Наконец прочитал: «Хранительница Святого матушка Анна. Помоги Господь в деле праведном».

Изумленно покачал головой.

Хранительница, ишь ты! Хранительница Святого – какого? Почему эту матушку Анну схоронили здесь? И давно, видно, уже давно схоронили: крест почернел от дождей и времени.

Ну и денек выдался, ну и ночка… голову сломать можно!

Надо отдохнуть. Хоть немного поспать.

Трапезников пошел было в машину, но в свете фар вдруг заметил, что вся полянка по краю засажена какими-то колючими растениями.

Да ведь это чертополох!

Принесли букет чертополоха,

И на стол поставили, и вот

Предо мной пожар и суматоха,

И огней багровый хоровод! —

– вспомнилось Трапезникову из Заболоцкого, не менее любимого, чем Блок. Розово-багровые цветы были сейчас закрыты, они спали, и все же Трапезников осторожно сломил пару веток и бросил на капот своего джипа. Чертополох ведь! Вот это чертогон против Чертогона и его неописуемых не то реальных, не то нереальных забав!

Потом Трапезников вернулся к холмику, прилег рядом, положив на него голову, – и заснул немедленно, спокойно и сладко, почти без сновидений, только однажды, непонятно, во сне или наяву, прошел мимо какой-то дедок в длинной светлой рясе, с посохом в руках, наклонил к лежащему Трапезникову седую голову, слабо улыбнулся светлыми-светлыми, выцветшими от старости глазами, – да и канул в лес, опираясь на свой посох. Трапезников вскинулся было, огляделся суматошно, но лег опять и уснул спокойно. Долго спал… пока не явилась бледная голубоглазая старуха в черном одеянии – причем она, как ни странно, одновременно была такой же бледной юной девушкой, тоже одетой в черное! – и не сказала встревоженно:

– Митиной девочке помоги, беда с ней! Защити ее!

Она назвала имя девочки, и с этим именем в растревоженном сердце Трапезников проснулся – и увидел, что лес окутан зыбким, туманным розоватым свечением.

Занималось утро!

Нижний Новгород, наши дни

– …Лариса, я вам сколько раз говорила: не стоит волноваться по пустякам. Вы слишком мнительны, чуть что – у вас стресс. Нельзя так близко к сердцу все принимать!

– Ага, попробуй не принимать! На кафедре такие вороны противные! Не могут пережить, что у меня отпуск на днях, что я в Сочи еду. Столько гадостей позавчера наговорили, что…

– Что все наши с вами недельные старания практически псу под хвост. Потрогала я вас сегодня – словно и не было наших сеансов! Передо мной спина, не тронутая массажистом!

– Неужели все так плохо?

– Конечно, плохо! Стресс, особенно подавленный стресс, вредно влияет на позвоночник. Если человек расстроен, он инстинктивно прячет голову в плечи. Мышцы каменеют. Вы вчерашний сеанс пропустили. И позавчерашний… Конечно, я сделаю что могу, но все-таки возьмите себе за правило: отставить нервничать по поводу и без повода! Вы же понимаете, что эти ваши «вороны» вам завидуют, завидуют! Ну и плюньте на них, берегите здоровье.

– Женечка, вот вы сказали, что подавленный стресс еще хуже. А если я в следующий раз на них заору и назову воронами, мышцы так сильно не закаменеют?

– Надеюсь, что нет!

– …Ой, Женя, извините, мне срочно в туалет надо. Можно?

– Конечно, наденьте халат, шлепанцы и налево по коридору.

– Вы меня простите, не могу терпеть, на меня массаж как-то странно подействовал.

– Бегите и не волнуйтесь, ничего странного в этом нет. Массаж, так сказать, ускоряет утилизацию отходов.

– …Женя, извините, можно личный вопрос?

– Лучше не надо.

– Почему? Я к вам уже пятый раз прихожу на сеанс, а ничего о вас не знаю.

– Достаточно, что я о вас кое-что знаю.

– В каком смысле?

– В профессиональном. У вас сидячая работа, вы не слишком любите спорт, но любите поздние ужины, хотя мне показалось, что последние несколько дней вам удавалось без них обходиться.

– А откуда вы знаете? Неужели моя жена тут была?!

– Заметила, что вы слегка похудели. А ваша жена тоже хочет курс пройти?

– Да нет… она ревнивая очень… случайно узнала, что я к массажистке хожу, а не к массажисту, ну и устроила дикую сцену. Поэтому я и хотел задать личный вопрос, в смысле, узнать, замужем вы или нет.

– А, понимаю! Если я замужем, то ко мне можно не ревновать?

– Вообще-то нет… Если вы не замужем, я бы с удовольствием дал своей жене повод для ревности, честное слово!

– Вадим Сергеевич, руки вытяните вдоль тела, пожалуйста, вы мне мешаете! Немедленно уберите руки, говорю вам! Кстати, а что-то за женский голос такой возбужденный доносится из холла? Это не ваша жена, случайно?..

И все в этом же роде до пяти часов! День был расписан плотно, несмотря на то что суббота и, по идее, народ должен был бы массово свалить за город. После пяти предполагалось часовое окно, а на семь опять запись. И никто, как назло, именно сегодня своего посещения не отменил. Обычно, если среди дня выдавалось окошко, Женя ложилась отдохнуть на своем замечательном массажном столе, чтобы снять весь тот негатив, которого она воленс-ноленс набиралась от посетителей. Ведь не только физические силы отдаешь клиенту – меняешь свою позитивную энергетику на негативную, забираешь его боль, его проблемы. Редко кто молчит во время сеанса: в основном рассказывают о себе, и спасибо, если не жалуются на жизнь, как на собственную, так и в мировом масштабе! Ну а мужчины не упускают случая поприставать. Вообще Женя ничего против мужских приставаний не имела (в разумных пределах, конечно!), но во время работы эти пределы чрезвычайно сужались. И отдохнуть во время перерыва было очень даже полезно! Однако сегодня она ложиться не собиралась: вызвала такси, как только кабинет покинул последний клиент, и поспешно начала переодеваться. Машина подошла буквально через две минуты, так что Женя выбегала из салона, на ходу застегивая молнию бермудов одной рукой и кое-как взлохмачивая другой рукой волосы (они почему-то взлохмаченными выглядели как тщательно уложенные, а причесанными – как жалобно прилизанные).

– Я близко к Покровке не смогу остановиться, – предупредил таксист, – так что вам придется пробежаться.

– Конечно, – рассеянно кивнула Женя. – Но вы меня обязательно дождитесь, мне надо будет сразу вернуться на работу.

– Только вы не задерживайтесь, а то мне стоять невыгодно! – буркнул таксист.

– Конечно, я буквально туда и обратно! – пообещала Женя и ринулась вверх по Октябрьской, молясь, чтобы Алик Фрунзевич оказался на месте.

Однако в торговом зале его не было. Женя в отчаянии огляделась – и вдруг антиквар возник перед ней, как по волшебству: такой же элегантно-черно-полотняный, как и в прошлый раз:

– Здравствуйте! Как Михаил, пришел в себя?

Женя пожала плечами:

– Не знаю, пришел ли, но, во всяком случае, понял, что именно лежало у него в портфеле. Очень разозлился…

– И что намерен предпринять? – полюбопытствовал Алик Фрунзевич. – Если судиться надумает, могу ему посоветовать очень хорошего адвоката, который специализируется как раз на мошенничестве с недвижимостью.

– Не знаю, что он намерен предпринять, – уклончиво ответила Женя. – На звонки он не отвечает. Но это его дело.

– Надеюсь, он не совершит каких-то… – Алик Фрунзевич поискал подходящее слово: – Каких-то неадекватных шагов? Морду бить этому мошеннику не ринется?

– По-моему, именно это делать он и ринулся, – вздохнула Женя. – И это меня очень беспокоит.

– Что, старая любовь не ржавеет? – спросил с полуулыбкой Алик Фрунзевич.

Женя уже хотела заносчиво заявить, что это совершенно не его дело, однако и глаза, и улыбка, и весь облик антиквара излучали такую мудрость и доброжелательность, что она всего лишь покачала головой:

– Любовь тут давным-давно ни при чем. Но когда с человеком так подло поступили, просто невозможно ему не сочувствовать. Этот Верьгиз-Абрамец, по-моему, сволочь редкая!

– Верьгиз-Абрамец? – нахмурился Алик Фрунзевич. – Странное сочетание фамилий… слушайте, а ведь оно мне что-то напоминает! Знахарь, да, откуда-то из-под Арзамаса? Что-то с ним было связано, какие-то темные дела… Нет, не помню точно! Но если вам это интересно, я могу разузнать, у меня есть друзья в органах.

– Конечно, интересно! – воскликнула Женя. – Еще бы не интересно!

– Тогда дайте мне ваш номер, – попросил Алик Фрунзевич. – Я разузнаю и вам позвоню.

Он достал смартфон, записал номер Жени и перезвонил. На дисплее высветился входящий вызов, и Женя сохранила номер в контактах.

– Причем, если не ошибаюсь, там какая-то явная уголовщина, какая-то даже чертовщина вроде сатанизма была замешана, – задумчиво проговорил Алик Фрунзевич. – Но ничего не буду говорить, пока точно не разузнаю.

«А ведь вы еще не знаете о браслетике-змейке и о старухе на кладбище с ее ползучей веревочкой! Без чертовщины там точно не обошлось!» – подумала Женя, однако, само собой, не собиралась об этом рассказывать антиквару, и сменила тему:

– Собственно, я пришла по другому поводу.

– А ведь я знал, что вы придете! – Непроглядно-темные глаза Алика Фрунзевича слегка улыбались. – И, конечно, не по поводу Михаила.

– А по какому тогда? – насторожилась Женя.

– Да вы пришли за тем манускриптом, о котором я вам рассказывал, – победно сообщил антиквар.

– Вы ни о чем конкретно не рассказывали – вы просто намекнули, что меня манускрипты могут заинтересовать, – возразила Женя. – Но я не пойму почему.

– То есть вы пришли узнать, на что я намекал? – уточнил Алик Фрунзевич.

– Ну… да, – промямлила Женя. – Вообще-то именно так.

– А между тем я говорил не вообще, а имел в виду конкретную рукопись, которая имеет к вам самое прямое отношение.

– Что за рукопись?

– Дневник некоей Евгении Всеславской. У вас в роду была Евгения Всеславская?

«Моя прабабушка, твоя тезка Женя Всеславская, вела дневник в девичестве, да и потом, когда замуж вышла, тоже вела…» – словно бы зазвучал в ушах голос деда Саши, и Женя кивнула, чувствуя легкое головокружение от такого потрясающего совпадения… которого она, впрочем, ожидала:

– Вроде бы да, была, но я о ней ничего не знаю, кроме того, что она вела дневник. Но вам-то откуда о ней известно?

– Видите ли, я мемуарными манускриптами всерьез интересуюсь, – начал Алик Фрунзевич. – Самые интересные дневники собираю, оставляю в своем архиве. Чтобы уточнить какую-то информацию, читаю прессу тех лет. У нас в Областной библиотеке замечательные подборки, ну и в госархиве можно многое найти. И вот в «Губернских ведомостях» за 1875 год я случайно наткнулся на заметочку о том, что некая Евгения Всеславская исцелилась на могиле преподобного старца из Сарова. Собственно, заметка принадлежала перу репортера-атеиста, который высмеивал веру в то, что лежание на какой-то могиле может заставить человека с поврежденной спиной вдруг встать да пойти.

– А она что, исцелилась на какой-то могиле? – изумилась Женя.

– Вы не знали?

– Нет, не знала.

– И эта история у вас в роду неизвестна? Вашему деду, к примеру, неужели неизвестна?!

– Родители моего деда, которые могли об этом знать, погибли сразу после его рождения, – сказала Женя. – Его усыновили другие люди, и о Евгении Всеславской он узнал случайно – так же, впрочем, как и о том, что она вела дневник. Да и то до него дошли всего лишь обрывочные сведения. А про то, что вообще с ней в жизни происходило, о чем именно она писала, никто у нас не знает.

– Конечно, не знает, – кивнул Алик Фрунзевич. – Дневник ведь пропал из семьи. Даже не могу вообразить тех перипетий, которые пришлось ему испытать, прежде чем он попал в тот сундук со старым заплесневелым тряпьем, в котором я его обнаружил в прошлом году.

– Вы его прочитали? – взволнованно спросила Женя.

– В том смысле, что интеллигентный человек не должен читать чужих писем и дневников? – ухмыльнулся Алик Фрунзевич. – Тогда я не интеллигентный человек: я обязательно прочитал бы эту рукопись, как читал множество других старых манускриптов… да, прочитал бы – если бы это было возможно.

– А почему невозможно? – озадачилась Женя.

– Помните, я сказал, что нашел его в сундуке с заплесневелым тряпьем? Заплесневело оно от сырости, от множества дождей, которые мочили и тряпье, и засунутый между всяким барахлом дневник. Единственное, что в нем можно кое-как прочесть, это заголовок «Дневник Евгении Всеславской» на первой странице, дату – 1875, несколько строк там и сям, в том числе на последней странице, и упоминание о праведном старце из Сарова, которое встречается один или два раза. Именно это упоминание и позволило мне увязать Евгению Всеславскую, автора дневника, с той, о которой я читал в газетной заметке и которая исцелилась после посещения могилы праведника. Думаю, речь идет о Серафиме Саровском, однако канонизирован он был только в 1903 году, а до этого его называли всего лишь праведником, хотя истово поклонялись его праху, его могиле, его памяти и верили в их чудесную исцеляющую силу.

– То есть тетрадка вся размокла и совершенно нечитаема? – разочарованно проговорила Женя.

– Более того, несколько страниц там и сям небрежно вырваны – это видно, если перелистываешь те, что остались, – добавил Алик Фрунзевич.

– Но тогда… но тогда я не понимаю, почему вы стараетесь заинтересовать меня этой тетрадкой, в которой ничего невозможно разобрать? – удивилась Женя.

– Вы читали книгу такую – «Два капитана»? – с хитрым прищуром спросил Алик Фрунзевич.

– Ну да, конечно, – закивала Женя, – читала и перечитывала не раз. Это одна из моих самых любимых книг. Но я не вижу связи… А, ну да! Вы имеете в виду, с какими трудностями столкнулся Саня Григорьев, когда читал дневники штурмана Климова? Но Сане было жизненно необходимо прочесть эти дневники, чтобы найти экспедицию капитана Татаринова и доказать свою правоту. А мне…

– А вам неужто неинтересно хотя бы посмотреть на эту тетрадь? – вдруг разозлился Алик Фрунзевич. – Да если бы мне попались записки моей прапрапрабабушки, я бы до потолка прыгал!

Женя в сомнении посмотрела вверх:

– Я не допрыгну. Здесь слишком высокие потолки. Все-таки бывшее Дворянское собрание…

Антиквар расхохотался:

– А моя прапрапрабабушка вряд ли умела писать, так что и мне прыгать бы не пришлось! Но слушайте, Женя, вы, может быть, думаете, что эта тетрадка стоит бешеных денег? Я вам ее подарю! Безвозмездно!

– Но нет, но почему, но я… – растерялась Женя.

– Слушайте, – прищурившись, проговорил Алик Фрунзевич, – я с антиквариатом разных видов работаю с тринадцати лет. Это самостоятельно. А вообще-то я вырос в лавке моего отца, который вырос в лавке моего деда! И оба они были антикварами. А прадед мой был старьевщиком, то есть, считайте, тоже антикваром! Еще поискать надо человека, который столько знал бы о связи старины и современности, как потомственный антиквар! То есть как ваш покорный слуга. Мне случалось оказываться свидетелем совпадений куда более потрясающих, чем находка этого дневника – и внезапное появление вас в моем салоне. Я не сомневаюсь, что это вовсе не совпадения, а причудливое сплетение событий, на которые так горазда жизнь и в которых человеку никогда не разобраться. Это называется судьба, и тот, кто вовремя поймает путеводную нить, не просто успешно пройдет по лабиринту судьбы, но и совершит множество открытий.

– Ух ты… – зачарованно выдохнула Женя. – Вам бы с дедом моим поговорить – он тоже большой мастер вот так… впечатляюще оформить происходящее словесно и связывать прошлое с настоящим и будущим.

– С удовольствием познакомился бы с вашим дедом, – кивнул Алик Фрунзевич. – Кто знает, может статься, это и произойдет. Ну что, я вас убедил?

– Алик Фрунзевич, дорогой, – всплеснула руками Женя, – да ведь я к вам за этим дневником и пришла, понимаете? Мы минувшей ночью с дедом перезванивались, и он сказал, что Евгения Всеславская, моя прапрапрабабка, вела дневник. И этот манускрипт тут же у вас оказывается! Как с неба падает!

– Он просто лежал в тишине и ждал, когда вам понадобится, – улыбнулся Алик Фрунзевич и тут же сердито спросил: – Но чего же вы, сударыня, ерепенились и голову мне морочили сомнениями?!

– Честно говоря, мне просто страшно войти в лабиринт, о котором вы говорите, – призналась Женя. – А придется. Какие-то события толпятся рядом, наплывает какой-то странный туман…

…Она стояла на выворотне, нависшем над глубокой ямой. Еще шаг – и сорвется! Незнакомый человек, высокий, с отброшенными назад светлыми волосами, держал ее за руку, пытаясь поймать равновесие, чтобы не свалиться в яму вместе с ней. А рядом с Женей, на краю выворотня, стояла жуткая тварь с белым пятном вместо лица…

– Женя, Женя! – крикнул кто-то рядом, с силой сжав ее руку, и Женя в ужасе рванулась. – Да что с вами?! Очнитесь!

Она тупо таращилась в темнобровое бледное лицо какого-то человека в черной рубашке и черных полотняных брюках, стоявшего рядом и с тревогой смотревшего на нее.

– Ничего, все в порядке, – пробормотала Женя, тяжело дыша. – Извините, мне надо идти. Я совсем забыла, что такси ждет. Водитель меня убьет, это точно!

– Секунду, – сказал Алик Фрунзевич. – Подождите буквально одну секунду!

Женя обхватила себя руками: ее трясло. Страшное видение стояло перед глазами, и она почему-то знала, что это не бред, не морок, что это ждет ее в скором будущем!

Алик Фрунзевич забежал за прилавок, что-то достал из-под него и вернулся к Жене, держа в руках небольшой плоский пакет в крафт-бумаге:

– Пойдемте. Это дневник Евгении Всеславской. Я провожу вас до такси и донесу его.

Женя с трудом расцепила сведенные судорогой пальцы, осторожно протянула руку и коснулась пакета.

Из-под бумаги исходило легкое, почти призрачное, едва ощутимое тепло. Казалось, она коснулась через плотный рукав плеча человека – теплого, живого, родственного плеча!

Стало немного легче, однако Алик Фрунзевич все же подхватил ее под локоть:

– Пойдемте.

Женя не спорила, потому что ноги еще дрожали. Как будто она по-прежнему балансировала над пропастью!

Шли молча. Таксист, завидев их, выскочил было из машины, явно намереваясь выкрикнуть все, что думает о своей задержавшейся пассажирке, но взглянул на Алика Фрунзевича – и закрыл рот.

– Слушайте, может быть, зря я все это затеял? – пробормотал антиквар, открывая перед Женей заднюю дверцу. – Я не ожидал такого впечатления…

– Да ведь это впечатление – самое верное свидетельство того, что вы все затеяли правильно и вовремя, – шепнула Женя (таксист таращился не то с любопытством, не то испуганно). – Давайте, давайте тетрадку!

Алик Фрунзевич отдал пакет, но дверь закрывать не спешил:

– Женя, если вам понадобится помощь… Я теперь чувствую ответственность за вас. Помните, я в любую минуту готов вам помочь чем смогу. Деньгами или…

Она хлопнула глазами, глядя снизу вверх.

– Или оружием, – быстро склонившись к ее уху, выдохнул антиквар, улыбнулся прощально и, приказав таксисту:

– Подожди минутку! – захлопнул дверцу.

Таксист высунулся в окно, к которому подошел Алик Фрунзевич, и что-то принял из его рук.

– Погодите, не надо, я сама! – вскинулась было Женя, но автомобиль уже тронулся, и черная фигура антиквара осталась позади.

Через несколько минут машина остановилась около салона, и Женя самолюбиво спросила:

– Сколько я вам должна?

– Боже упаси! – испуганно обернулся к ней водитель. – Вы что?! Мне жить не надоело! И если он, – это местоимение было произнесено с дрожью в голосе, – спросит, вы обязательно подтвердите, что я денег с вас не взял! Скажете? Ладно? Договорились?!

– Договорились, – кивнула Женя, выходя из машины и прижимая к себе коричневый сверток, в котором находился дневник Евгении Всеславской.

Нижний Новгород, наши дни

Еще поди-ка найди ту самую «Митину девочку», которой следовало помочь и с которой приключилась какая-то беда! Трапезников не понял хорошенько, что это было, просьба или приказ, однако воспринял и то, и другое серьезно: спешил в Нижний («Митина девочка» находилась там, в этом он был уверен) изо всех сил, даже времени на выяснение отношений с арзамасским заправщиком-вредителем тратить не стал! Однако вскоре Трапезников пожалел об этом, потому что с мотором начались какие-то траблы, которые его стремительную гонку мало сказать задержали – превратили в сущий бег трусцой, да еще и с препятствиями.

Не то чтобы снова косячили приборы или исчезала горючка, нет! Создавалось впечатление, что машину натурально испортили, причем не физическими усилиями, что-нибудь в ней отвинтив или продырявив, а именно навели на нее порчу… То джип останавливался без всякой причины, и нервные попытки Трапезникова разобраться, в чем дело, пользы не приносили: внешне все было, как уже сказано, в полном порядке. Ну а потом машина трогалась с места так же самостоятельно, можно сказать, своевольно, как и останавливалась. Однажды она начала двигаться, когда Трапезников, совершенно измученный безуспешными усилиями сдвинуть ее с места, нервно курил в сторонке на обочине и уже набирал номер автосервиса, чтобы вызвать техпомощь. Дозвониться не успел – джип взревел вроде бы безнадежно заглохшим мотором и резво пустился в путь. Трапезников догнал бродягу и вскочил на ходу только каким-то чудом!

Иногда начинало казаться, что, когда он сидит за рулем и вроде бы даже что-то там нажимает, переключает или поворачивает, автомобилем управляет не он, водитель, а кто-то посторонний, обладающий весьма причудливым чувством юмора: этот мерзкий тип так и норовит, к примеру, не просто на обочину съехать, но обязательно врезаться при этом в дерево, а не то броситься под откос, если таковой в наличии; или жаждет свернуть под какой-нибудь трейлер-многотонник, вполне способный оставить от джипа если не одно лишь печальное воспоминание, то мокрое место уж точно; или, совершенно неожиданно для Трапезникова, пытается увеличить скорость и этак резвенько вильнуть на встречку, чтобы «поцеловаться» с двухэтажным пассажирским автобусом…

Словом, подъезжая к Нижнему Новгороду, Трапезников нарушил столько правил, сколько в пятнадцатилетней жизни своей водительской не нарушал, а также столько молитв вознес небесам, сколько в тридцатипятилетней жизни своей на этом белом свете не возносил. Можно было только удивляться, почему его на каждом из многочисленных постов не пытаются остановить гаишники, чтобы и права отнять, и оштрафовать, а то и наручники сразу надеть, вызвав при этом «Скорую» с психиатрами, ибо нормальный человек, если он не чокнутый московский мажор, так ездить просто не может и права не имеет!

Видимо, святые небесные силы на этом отрезке жизни Трапезникова оказались все-таки сильней бесовщины, которая влачилась по его следам с того мгновения, как он выбросился из окошка некоей опочивальни и кинулся наутек из Сырьжакенже! А бесовщина эта была сильна: Трапезников непрестанно чувствовал тянущиеся к нему чьи-то злобные руки, столь же омерзительные, ледяные, обглоданные смертью, как руки Валентины там, в постели, из которой он бежал быстрее лани, быстрей, чем Подколесин от невесты…

Да, Подколесин бежал от невесты, а Трапезников – от жены, и мысль об этом, стыд от этого не давали ему покоя. Однако если совесть угрызала за трусость и за то, что покинул Валентину в опасности, то инстинкт самосохранения вставал на защиту и воскрешал в памяти жуткие картины ее ласк…

То есть его как бы склоняли к некрофилии?!

Представлять, что с ним сталось бы, если бы он вовремя не заметил ее мертвенного червивого оскала, не хотелось: мороз так и драл по коже!

Сам по себе Трапезников отнюдь не был человеком рефлексирующим и склонным к самокопанию: он не пережевывал днями и ночами тягостные или даже просто неприятные воспоминания, а избавлялся от них – или с легкостью, или жестким волевым усилием, но избавлялся-таки. В этом смысле он вполне следовал совету Шекспира: «Не будем позволять воспоминаньям нас тяжестью прошедшей нагружать!» О нет, само собой, он не мчался по жизни, играючи расшвыривая со своего пути беды и проблемы, однако если был одержим некоей целью или озабочен решением какой-то задачи, все помехи мог как бы отложить в долгий ящик и вернуться к осмыслению их позже – когда найдется свободное время. Рано или поздно это время находилось, и Трапезников разбирался в своих отложенных проблемах, по мере сил их решая, а также находил (или не находил) общий язык с собственной совестью.

Однако сейчас ситуация была гораздо тяжелее всех тех, с которыми Трапезников сталкивался раньше. Он бежал, спасая свою жизнь, бросив на растерзание чудовищному Верьгизу самого близкого и дорогого человека – свою жену. Да, обстоятельства всячески извиняли его… но легче Трапезникову от этого не становилось. И весь день его нет-нет да и жалила мысль, что он просто спятил. Спятил от усталости, от волнения, а может быть, Чертогон чем-то опоил за ужином, чтобы повысить его плотский аппетит, чтобы он до полуночи непременно сделал свое мужское дело как следует, – однако зелье возымело противоположное действие: у Трапезникова помрачился рассудок, начались самые стопроцентные глюки, которые и заставили его броситься наутек, оставив Валентину в отчаянии и полном недоумении относительно столь неадекватного поведения любимого и любящего мужа.

И даже если эти прилагательное и причастие у обоих уже превратились в плюсквамперфект, все равно он оставался мужем Валентины! И должен был защищать ее, спасать, а он бежал… быстрей, чем заяц от орла!

Очевидно, то же самое зелье помрачило Трапезникову разум до того, что ему померещился Михаил Назаров в виде призрака с белым лицом, а потом точно так же померещилась какая-то ужасная бабка, словно бы только что вылезшая из могилы и зовущая Трапезникова туда же отдохнуть. Да и смутные сновидения на обсаженной чертополохом поляне, рядом с могилой хранительницы Анны, могли быть объяснены все тем же зельем – так же, как и поведение взбунтовавшегося джипа, вытворявшего на дороге всякие непотребства, хотя на самом деле их вытворял сам Трапезников, совершенно не отдавая себе в этом отчета – как говорится, себя не помня.

Однако стоило начать морально самоедствовать и упрекать себя в трусости, слабости и разгуле воображения, как Трапезников задавал себе вполне резонный вопрос: а как быть с видением Валентины, на его глазах восставшей из вод реки Лейне после того, как он наблюдал за рекой минут десять, не меньше? Зелий никаких он перед этим не употреблял, даже воды не пил. Если это объяснимо гипнозом, то кто его загипнотизировал? Верьгиз появился на берегу гораздо позже…

В конце концов Трапезников приказал себе не думать о Валентине, не вспоминать о ней до тех пор, пока не успокоится, не соберется с мыслями и не…

И не поможет «Митиной девочке».

При мысли о ней Трапезников начинал злиться и нервничать. Вот же переклинило его на этой «девочке»! Вместо того чтобы вернуться при свете дня в Сырьжакенже и пытаться разобраться в том, что там творится, снова встретиться с Валентиной и увезти ее оттуда, он, как наскипидаренный, мчится выручать постороннего человека, повинуясь сну!

Всего лишь сну!

Ну вот как это понимать?!

Если сновидение на той поляне – всего лишь очередной глюк из того же разряда, что и прежние, то беспокоиться не о чем: «Митиной девочке» ничто не грозит. Если же глюков не было вообще, а просто (ну очень, ну совсем просто!) Трапезников стал свидетелем и участником подлинной нереальщины и небывальщины, значит, к просьбе хранительницы Анны следует отнестись очень серьезно и постараться ее исполнить. Во что бы то ни стало!

Что он и пытался сделать…

Немало тревожил Трапезникова еще вот такой вопрос: почему Евгения Всеславская (а ведь это ее имя было названо хранительницей Анной!) – девочка какого-то Мити? Что это выражение вообще значит – «Митина девочка»? Она его дочь, что ли? Но тогда сам Митя кто такой и почему участь его дочери так тревожит загадочную хранительницу загадочного Святого?

Словом, даже при торопливом перечислении всего того, о чем приходилось размышлять Трапезникову, можно понять, почему у него тряслись руки и подгибались ноги, когда он наконец-то подъехал к своему дому и вышел из машины.

Он обязательно поможет «Митиной девочке», как только примет душ и выпьет кофе. Надо привести себя в порядок и успокоиться, потому что вряд ли высокомерная и как бы накрахмаленная Женя Всеславская вообще станет разговаривать с ним, а тем более – принимать от него помощь, когда он пребывает в таком полуразобранном состоянии и похож на психа, сбежавшего из дома скорби, как выразился Булгаков. Трапезников и сам не знал, отчего в его воображении рядом с ее именем возникают эти эпитеты – высокомерная и накрахмаленная. Ведь когда он единственный раз видел Женю, она была усталой, расстроенной, одетой в довольно мятую рабочую униформу, да еще и с взлохмаченными ветром волосами. И все же приблизиться к ней Трапезников мог себе позволить только в наилучшем виде: помывшись, побрившись, приодевшись, слегка, самую чуточку благоухая сдержанным и благородным «Ветивером», – пусть даже потом, защищая Женю, Трапезникову придется сражаться со всеми силами ада, и он перемажется в адской саже и благоухать будет серой, а не индийской травой, которая и дала название его любимому парфюму!

Интересно, откуда вдруг наплыло видение адских сил?.. Ведь ему не было открыто, в чем именно помогать и от чего (от кого?) именно надо защищать «Митину девочку». Наверное, сработала элементарная логика: если Михаил Назаров, ее бывший муж, находится в опасности, значит, опасность грозит и его бывшей жене Женьке.

И тут опять нагрянули сомнения! Грозит ли Михаилу опасность, или это бредовые видения Трапезникова? Просили его спасти «Митину девочку» в самом деле, или это был просто-напросто сон, отнюдь не вещий?

Сказка про белого бычка, словом. И голова от этой сказки разламывалась, ну натурально разваливалась на части!

Дома Трапезников сварил кофе, добавил в него коньяку и улегся в ванну, осторожно прихлебывая из чашки. За окном ванной комнаты шумели тополя, забавные тени бегали по потолку. Пена доходила до подбородка, было так тепло… струи водяного массажера легонько шныряли по телу.

«Не уснуть бы!» – подумал он, блаженно жмурясь…

…Смеркалось, но округа все еще хорошо просматривалась, и вот Трапезников разглядел на окраине кладбища, у самой рощи, две свежие могилы. Комья земли на них едва подсохли, вот почему было понятно, что здесь кто-то похоронен совсем недавно. В каждую могилу был воткнут колышек, расщепленный сверху, а в расщепы вложены несколько тонких-претонких ниток, чуть шевелимые слабым ветерком.

Трапезников шагнул вперед.

– Пойдем отсюда, пожалуйста, пойдем! – воскликнула рядом какая-то женщина.

Голос дрожал – ей было смертельно страшно!

Трапезникову тоже стало страшно – до того, что он мурашками покрылся, его даже озноб бил, словно в мороз, хотя было тепло, – однако он знал, что обязательно должен разглядеть эти странные нитки. Это было не любопытство – это была необходимость, жизненная необходимость!

Трапезников наклонился к одному из колышков и увидел, что в расщепе колышутся не тончайшие белые нитки, а длинная, светлая прядка волос. Она вдруг обвилась вокруг пальцев Трапезникова, как бы прильнула к нему. Ощущение было знакомое, очень знакомое, и он вдруг вспомнил, как обвивались вокруг пальцев легкие-легкие, светлые-светлые волосы Валентины на той постели, в которую их заставил лечь Верьгиз.

Рядом хрипло вскрикнула женщина, и голос ее был полон смертельного ужаса:

– Не трогай! Не надо!

Трапезников отпрянул от колышка, но белая прядка потянулась за его рукой. Трапезников попытался ее стряхнуть, но волосы словно прилипли к руке: потянулись, растягиваясь, словно резиновые, и все выше охватывали его руку.

Из колышка вслед за волосами поднялась призрачно-прозрачная фигура, еле различимая в сумерках.

Рядом истерически закричала женщина.

Трапезников резко повернулся к ней – и сильно ударился обо что-то лбом…

Нижний Новгород, наши дни

– Евгения Вячеславовна, вы сегодня домой собираетесь? – заглянул в кабинет Леша Петренко. – Все ушли уже. Мне закрывать надо…

– Иди, Алексей, я сама закрою, – сказала Женя, повернувшись от стола. – Мне тут надо еще кое-что проверить с отчетностью. В понедельник Валерия Сергеевна выходит, надо подготовиться.

– Это у вас отчетность?! – испуганно спросил Леша, заглядывая через ее плечо на стол, где лежало то, что Алик Фрунзевич называл манускриптом.

Женя встала, загораживая стол:

– В том числе. Ты иди, Леша, я сама салон закрою. И сигнализацию включу, и на охрану сдам. Не в первый же раз. Иди, иди!

Она не без усилий вытолкала охранника из кабинета и начала теснить к двери. Леша уже ступил за порог, как вдруг повернулся и пристально посмотрел на Женю:

– Я вам вот что скажу, Евгения Вячеславовна! У нас в деревне, ну, где дом у бабушки, была одна соседка. Нормальная такая тетка, но малость, так сказать, вещь в себе. Одна жила, всех мужиков от себя гоняла. Вроде… – Он смущенно кхекнул.

– Вроде меня? – спокойно спросила Женя. – Понятно. И что?

– И вот однажды ей по почте книгу прислали, – продолжал Леша, таинственно тараща глаза. – Неизвестно кто! Вот такую же книгу… вроде вашей, – он мотнул головой в сторону кабинета. – Черную! Главное дело, ничего на страницах нормальным людям не видно, а она руку положит – и буквы появляются, и читать можно… И вот начала она читать, а книга была про магию. Про черную магию, понятное дело! – Тон Леши становился все более драматичным. – И чем больше она читала, тем больше ей было интересно. И постепенно книга ее душу взяла в плен.

– И она стала ведьмой! – с трагическими интонациями перебила Женя. – Ночью выдаивала молоко у чужих коров или превращалась в черную кошку… нет, кошка – это, пожалуй, тривиально, да и вообще, это влияние западных бродячих фольклорных сюжетов, а в нашем ведьма чаще превращается в свинью и гоняется за прохожими. И вот напала она на какого-то мужика, а при нем оказался кнут. И он отхлестал свинью так, что она убежала вся в крови. А потом забеспокоились люди добрые – что это наша соседка никак из дому не выходит? – Голос ее перешел в шипенье: – Заглянули к ней, а она мертвая лежит – вся в крови, вся чем-то исхлестанная. А рядом книга черная валяется и страницами шелестит… – И Женя таинственно пошевелила пальцами перед Лешиным лицом.

– Ого, – отпрянул он. – Это… триллер какой-то! – Однако голос его дрожал. – Где это вы начитались таких страшилок? Да, в самом деле она ведьмачила, но как бы нечаянно.

– Как это можно ведьмачить нечаянно? – сердито уставилась на него Женя.

– Да вот так, – зло бросил Леша. – Само собой! Только обидится на кого-нибудь, как сразу у того человека беды начинаются. То корова сдохнет, то воры урожай снимут, то крыша провалится, то газ взорвется! А потом эта соседка вдруг пропала. А когда к ней вошли, увидели, что она мертвая лежит, а рядом…

– Книга черная валяется и страницами шевелит, – вздохнула Женя. – Без вариантов!

– Да, – очень серьезно согласился Леша. – Так и было. Книгу на лопату подцепили и в печку бросили. Ох и дымина валил… черный! Только после этого жить в деревне стало спокойно, а когда соседка ведьмачила – ужас был какой-то! И людям житья не давала, и свою душу, главное, сгубила. Понятно?

И он со значением уставился на Женю.

– Понятно, – кивнула та. – Правда, непонятно, с чего ты взял, что у меня черная книга. У меня дневник моей прапрапрабабушки.

– Иди ты… – разинул рот Леша. – То есть вы… идите… А чего он такой черный и страшный? Прапрапрабабушка не ведьмачила, случайно, а?

– Надеюсь, что нет! – захохотала Женя. – Но этот дневник был написан примерно в 1875 году. Потом валялся где попало, в пожарах горел, под дожди попадал, нашли его в заплесневелом тряпье в старом сундуке… Можно почернеть, наверное, или как ты думаешь?

– Можно, – согласился Леша. – То есть все в порядке? И тогда я это… пошел?

– Ты пошел, – усмехнулась Женя. – И я пошла – читать прабабушкин дневник.

– А почему не пойти домой и там его не почитать? – остановился повернувший было к двери Леша. – Я бы проводил…

– Мне жалко с дневником расставаться. Интересно очень! – вдохновенно воскликнула Женя и наконец вытолкала охранника за дверь.

Заперла кодовый замок и вернулась в свой кабинет.

Села к столу и всмотрелась в черные страницы.

В общем-то она не соврала трогательно заботливому Леше. Ей и в самом деле было жалко расставаться с дневником, ей и в самом деле было интересно… но наверное, стало бы еще интересней, если бы она смогла хоть что-то разобрать на этих черных страницах!

Еще хорошо, что фиолетовые чернила к 1875 году не были изобретены, а то цвет оказался бы еще более жутким.

Женя взяла телефон, вышла в интернет, нашла текст «Двух капитанов» Каверина и прочла:

«Мне случалось видеть неразборчивые почерки: например, Валя Жуков писал так, что педагоги долгое время думали, что он над ними смеется. Но такой почерк я видел впервые: это были настоящие рыболовные крючки, величиной с булавочную головку, рассыпанные по странице в полном беспорядке.

Первые же страницы были залиты каким-то жиром, и карандаш чуть проступал на желтой прозрачной бумаге. Дальше шла просто каша из начатых и брошенных слов, потом набросок карты и снова каша, в которой не мог бы разобраться никакой графолог…

Не могу назвать себя нетерпеливым человеком. Но, кажется, только гений терпения мог прочитать эти дневники! Без сомнения, они писались на привалах, при свете коптилок из тюленьего жира, на сорокапятиградусном морозе, замерзшей и усталой рукой. Видно было, как в некоторых местах рука срывалась и шла вниз, чертя длинную, беспомощную, бессмысленную линию.

Но я должен был прочитать их!

И снова я принимался за эту мучительную работу. Каждую ночь – а в свободные от полетов дни с утра – я с лупой в руках садился за стол, и вот начиналось это напряженное, медленное превращение рыболовных крючков в человеческие слова – то слова отчаяния, то надежды. Сперва я шел напролом – просто садился и читал. Но потом одна хитрая мысль пришла мне в голову, и я сразу стал читать целыми страницами, а прежде – отдельными словами.

Перелистывая дневники, я заметил, что некоторые страницы написаны гораздо отчетливее других, – например, приказ, который скопировал доктор. Я выписал из этих мест все буквы – от «а» до «я» – и составил «азбуку штурмана», причем в точности воспроизвел все варианты его почерка. И вот с этой азбукой дело пошло гораздо быстрее. Часто стоило мне, согласно этой азбуке, верно угадать одну или две буквы, как все остальные сами собой становились на место».

Женя закрыла сайт и отложила телефон.

Сане Григорьеву все-таки повезло. Он хоть отдельные буквы видел! А тут что же?! Алик Фрунзевич где-то разглядел слова о праведнике из Сарова, но Женя даже их найти не может. Конечно, последние строки более или менее разборчивы, но, скорее, менее, чем более… Не хуже чем в Лёшиной страшилке о соседке, которая нечаянно ведьмачить начала: никто в книге ничего не видел, кроме сплошной черноты, а она руки на страницу положила – и текст появился!

Руку положила на страницу…

Женя вдруг вспомнила, как она впервые делала массаж покойной свекрови. Положила руки на ее измученные плечи, подождала немного – и перед ней, словно написанный чьим-то четким почерком, возник медицинский текст с перечислением всех тех недугов, которыми страдала бедная Галина Ивановна. Потом точно то же самое испытывала Женя, когда к ней начали приходить соседки, жалуясь на свои хворости. И все эти хворости она видела, чувствовала, только не всегда могла точно описать, но, когда закончила училище, уже научилась правильно ставить диагноз, облекая свои ощущения в медицинские термины. А потом… а потом это как-то незаметно ушло! Случилось это, когда Женя профессионально занялась массажем, начала работать в салоне. Нет, она по-прежнему ощущала, где нельзя прилагать силу, чтобы не повредить больной орган, где, наоборот, требуется сил больше, чтобы его размять, однако с течением времени уникальная способность, унаследованная от деда Саши, которого называли чудо-диагностом, как бы сгладилась, смялась, растворилась в текучке, в истинной «лихорадке буден» (спасибо Маяковскому за это гнетуще-точное выражение!), когда оказалось слишком много посетителей, которые приходили не за диагнозом, а за решением конкретной проблемы, шли один за другим, и особенного внимания каждому уделять было особо и некогда.

А ведь наследство деда может и вовсе исчезнуть!

Это денег чем больше тратишь, тем меньше их становится. А с особыми способностями наоборот: чем чаще их используешь, тем крепче они делаются, а вот за невостребованностью могут обидеться и вовсе исчезнуть!

Остались они? Или все ушли?

– А если попробовать? – шепнула Женя, словно у самой себя спрашивала ответа. – Ну вот взять и попробовать?!

Ей стало так страшно, словно от ответа зависела жизнь. Причем не оставляло ощущение, что да, зависела, в самом деле зависела!

Руки задрожали, но она уже не дала себе передышки и, зажмурившись, опустила ладони на страницы тетради, прошитой ржавыми, железными, вросшими в бумагу скобками.

Страница была жесткая, неприветливая, замкнутая, оскорбленная, неласковая, неприступная. Женя чуть пошевелила пальцами, погладила покоробленную, сухую бумагу. Вздохнула, закрыла глаза…

Кожа привыкала к бумаге, а бумага привыкала к теплой, живой коже. Постепенно Жене стало казаться, что она касается не грязной страницы, а чьей-то ладони, осторожно протянутой навстречу. Казалось, эта незнакомая рука и рада бы прильнуть к Жениной, но побаивается… чего?

Женя вдруг вспомнила одну соседку – старую такую бабку, которая очень жалела Женю, у которой нет бабушки (да, так уж сложилось: мать ее отца умерла, рожая его, он и сам-то ее не видел никогда, а жена деда Саши, которую Жене никогда не довелось назвать бабой Тоней, покончила с собой по наущению того самого чудовища, о котором рассказывал дед) и пирожков ей некому испечь. Нет, не в пирожках дело: мама пекла их замечательно, – но в том, что бабушкины пирожки всегда особенные! И блины бабушкины, и оладьи, и холодец, и куличи, и котлеты, и пасхальные яйца обладают особенным, другим, невероятным вкусом, не похожим ни на что на свете… Словом, та соседка сначала все подсовывала Жене свои вкуснейшие пирожки, от которых невозможно было отказаться, даже если девочка только что вставала из-за стола, причем совершенно объевшаяся, – ну а потом они как-то незаметно подружились. Сидели иногда на лавочке перед домом, болтали, Женя о своем рассказывала, бабуля – о своем… И это ее «свое» была молодость – совсем другая, не такая, как у Жени, а молодость юной комсомолочки, которая приехала из теплой Одессы строить город на Амуре – в тайгу приехала, в неустроенность, к таким трудностям, которые и вообразить не могла! Но этот город, который в ее честь, и в честь всех тех, кто строил его вместе с ней, назвали Комсомольском-на-Амуре, стал ее судьбой, счастливой судьбой! Только в совсем уж преклонные годы переехала она к детям в Хабаровск, но в воспоминаниях ее жила тайга – еще не тронутая топорами молодых лесорубов, жил город – еще не построенный руками первых комсомольцев, жила улица, еще не названная проспектом Первостроителей, жила первая любовь, она же последняя, потому что оказалась на всю жизнь, и обо всем об этом она рассказывала Жене, которая жадно слушала, слушала… И о первых свиданиях в тайге, и о первых поцелуях рассказывала эта бабушка, чужая бабушка, которую Женя считала своей и на похоронах которой рыдала, как о родном человеке. Потом, прочитав у Марины Цветаевой стихотворение, которое называлось «Бабушке», в строках «Юная бабушка! Кто целовал Ваши надменные губы?» Женя увидела не «двадцатилетнюю польку» и «темного платья раструбы», а семнадцатилетнюю первостроительницу в ватнике и сапогах, которая не «в залах дворца», а в шатре из дикого винограда и лимонника, в зарослях маньчжурского ореха целуется со своим любимым лесорубом.

А с кем целовалась Евгения Всеславская – тезка и прапрапрабабушка?

– Юная бабушка, кто целовал ваши надменные губы? – прошептала Женя – и почувствовала, что жесткие страницы вдруг доверчиво прильнули к ее ладоням.

Это было, словно она произнесла некий заповедный, тайный пароль!

Там, под ладонями, что-то зашевелилось, там что-то трепетало, шептало, смеялось, жалобно вздыхало, и Женя еще долго сидела, ловя это ощущение, лелея его и боясь, что оно исчезнет, если она откроет глаза.

Наконец показалось, будто страницы-ладони все настойчивей жмутся к ее рукам, словно укоряя за нерешительность и требуя, чтобы она немедленно открыла глаза.

Женя подчинилась – и тихо ахнула, увидев разлинованный белый листок, на котором неровным почерком было написано:

«Сегодня начала новый дневник. Собственно, это не совсем дневник, то есть запись свершавшегося ежедневно, а просто описание того, что происходило на протяжении последних месяцев. Понятно, что в том состоянии, в котором я была, писать мне было невозможно! Жалею, что старые тетрадки выбросила, но на них и смотреть сил не было, пока лежала несходная. Ведь уж думала, что вовек не поднимусь, и всякое напоминание о прежней жизни, веселой, легконогой, быстроногой, и том, как бегали на Откос, смотреть ледоход на Волге, как танцевали в Дворянском собрании или на домашних вечеринках, как гуляли в Александровском саду, даже как на молебствиях стаивали в Строгановской церкви на Рождественской, было болезненно, не хотелось вспоминать о том чудесном времени, вот и велела маменьке все мои старые записки в печку швырнуть! Зря, конечно, но ведь я не в себе была и от неподвижности, и оттого, что все старания к моему исцелению оказывались напрасными, только зря мое неподвижное тело мучили. Ох, какие страшные времена были, даже не вполне верится, что они позади! Иногда просыпаюсь – и какое-то мгновение, перед тем, как поднимаю руку, ногу или на бок поворачиваюсь, окунаюсь в тот же ужас неподвижности, и слез неостановимых, и греховного уныния, и неверия в возможность обычного человеческого будущего, и затаенной мольбы о смерти. Для меня ведь просто стоять и то было невозможно, меня на какой-то тачке возили, а все глазели, глазели на меня, не то с жалостью, не то с любопытством, и до меня долетали шепотки, не иначе, мол, сильно позавидовала подружке своей, вот Господь и наказал. Но это неправда! Неправда! Я не завидовала Наде, мне даже Степан Артемьев, жених ее, не нравился! И вот этот балкон… Этот проклятый балкон!..»

Женя читала и читала, пока не перевернула последнюю страницу. Собственно, написано было не так уж много: когда ее тезка и прапрапрабабка вышла замуж, она писать бросила. А может быть, и не бросила, может быть, эта тетрадка просто завершала один этап ее жизни – девический, а женский описывался в другой тетради, которая не попалась Алику Фрунзевичу. Наверное, интересно было бы прочесть и о том, что стало с Евгенией Всеславской после того, как она изменила фамилию на ту, которую, если следовать упрямой логике деда Саши, предстоит носить и его внучке. Самое пора-зительное, что прапрапрабабка тоже была в этом уверена!

Впрочем, сейчас не это волновало Женю, ибо от судьбы, как известно, не уйдешь: кому быть повешенным, тот не утонет, а суженого конем не объедешь. Если и в самом деле тот человек ей предназначен, то он рано или поздно дорожку ей перейдет. Ну а не перейдет…

Ладно, сейчас ее куда больше волновало не прапрапрабабушкино предсказание большой и светлой любви и счастливой семейной жизни, а та история, которая касалась Нади Кравцовой, в замужестве Артемьевой. Артемьевой! Дед упоминал какого-то Артемьева, Виктора Степановича, который был смертельным врагом его родителей… Мужа Нади звали Степаном. Это совпадение? Артемьев был сыном Нади и этого Степана? Неужели и здесь сплелись нити судеб, завязались в узелок, который никогда не развязать и не распутать? А начал он завязываться, когда Всеславские повезли обездвиженную дочь на могилу преподобного старца из Сарова, Надя отправилась ее сопровождать. И то, что с ней, с Надей, приключилось во время этого путешествия, поразило Женю едва ли не больше, чем история чудесного исцеления ее прабабки. Как жаль, что столько страниц было вырвано и многое осталось необъясненным!

Одни и те же имена – там, в дневнике, и тут. И это не только Артемьев, о нет!.. Боже мой, сколько страшных совпадений! Как глубоко уходят корни!.. В эту пропасть заглянуть – и голова кружится!

Что же это за место такое, Сырьжакенже?! Какое страшное название… Ведьмин коготь – вот что это значит, говорится в дневнике. Что там, в этой деревне, происходит сейчас с Михаилом, который умчался туда – и как в воду канул?

В голове мешалось прошлое с настоящим: то описанные в дневнике ужасы, перенесенные Надей Кравцовой, то воображаемые страшные события, происходящие сейчас с Михаилом в этой деревне с кошмарным названием…

Хоть бы он какую-то весть о себе подал!

Может, в полицию заявить о пропаже бывшего мужа? Да ведь ее на смех поднимут… Она бы и сама себя на смех еще несколько дней назад подняла, если бы кто-то сказал, что она начнет беспокоиться о Михаиле!

Погруженная в эти мысли, Женя рассеянно взглянула на часы.

Время близилось к полуночи.

Ничего себе, почитала она мемуарный, как выразился бы Алик Фрунзевич, манускрипт! Леша ушел в восемь. То есть она четыре часа, не думая о времени, забыв обо всем на свете, листала и перелистывала, читала и перечитывала эту тетрадку!

Пора и домой. А может быть, не стоит? Постелить себе на диване, ведь и подушка, и легонькое одеяльце лежат в шкафу, можно принять душ, лечь и постараться уснуть. Ведь все равно завтра с утра пораньше кто-то записан, зачем время терять на дорогу домой, где ее все равно никто не ждет?

Вдруг остро стало жаль себя за то, что дома никто не ждет, но Женя тут же отогнала эту глупую печаль. Хотела – ждал бы кто-нибудь, мало было желающих, что ли? Ты же сама всех претендентов если не на руку свою, то на совместную жизнь, поотшивала, сама пораскидала их по сторонам, так чего теперь попусту вздыхать?

Но домой все же придется идти. Завтра с утра пораньше никто не записан хотя бы потому, что завтра воскресенье, салон закрыт. То есть обязательно надо идти домой, чтобы как следует выспаться!

Женя переоделась, с особой аккуратностью уложила в сумку дневник Евгении Всеславской, снова обернув его крафт-бумагой, сунула смартфон в карман легкого летнего жакетика, проверила, везде ли погашен свет, включила охранную сигнализацию и вышла из салона.

Нижний Новгород засыпает рано, и ночная тишина рано устанавливается. Особенно летом, особенно в выходные, когда народ разъезжается по своим загородным домам, домикам или домишкам. И днем-то улицы практически пусты, а уж про полночь и говорить нечего.

Женя вышла из салона, пересекла площадь Свободы и свернула в Театральный сквер. Впрочем, она тотчас пожалела об этом. Раньше, буквально около остановки, стояли небольшое кафе-пекарня и цветочный магазинчик. Работали они круглосуточно, около них всегда толпился народ, вдобавок сквер был хорошо освещен, и Женя обычно возвращалась именно через него, мимо чудесно шумящих высоченных деревьев. Однако сейчас магазинчики зачем-то снесли, деревья начали вырубать, а сам сквер огородили дурацкими оранжевыми сетками. Работу начали, да бросили: там и сям валялись превращенные в дрова стволы старых лип, сетки сорвало ветром и людьми, которым надоело ходить к остановке в обход – словом, изуродованный сквер днем был по-прежнему многолюден, однако ночью пуст и темен. Женя свернула в него машинально, мысли ее были настолько заняты дневником, что на такие мелочи, как безлюдье и темнота, она внимания не обращала. Вошла в сквер, привычно пошла по боковой дорожке и вдруг…

…Женя даже шагов сзади не расслышала. Прошелестело что-то: так осенние листья, оторвавшись от веток, шуршат по асфальту под внезапным порывом ветра, – а потом ее сильно дернуло за плечо. Но это была не ветка, которая попыталась удержать покинувшую ее листву: это была чья-то рука.

Женю резко развернуло – и она невольно вскрикнула, увидев перед собой не лицо напавшего, а черный капюшон. В двух узких прорезях мерцали глаза. Черный плащ, скрывавший фигуру, черные перчатки, обтянувшие руки, одна из которых вцепилась в ее плечо, а вторая сжимала мощный тесак, какие ей приходилось видеть только на рынке в мясном отделе – в руках рубщиков мяса.

Женя, онемев, рванулась было, однако сзади еще кто-то стиснул ее, да так, что не шевельнуться.

– Что вы… что… – прохрипела она, чувствуя, как подгибаются ноги, однако тот, кто схватил ее сзади, не дал упасть и насмешливо пробормотал, дыша в ухо:

– Хочешь спросить, чего нам надо? Да ничего особенного. Ручки тебе шаловливые малость укоротим – и пойдешь восвояси.

– Что? – выдохнула она чуть слышно, потому что голос от ужаса съежился. – За что?!

– А больно резво ты ими шевелишь где надо и где не надо, – сообщил тот, кто ее держал. – Змеюшек разных ловишь…

– Каких змеюшек? – еле выговорила она, и в то же время уловила мрачный промельк в прорезях капюшона, словно слова подельника вызвали недовольство человека с тесаком.

«Неужели?!» – словно бы вскричал кто-то в ее голове – вскричал тонким, испуганным голосом, и Женю осенило догадкой, с чем могло быть связано это нападение и кто именно на нее напал, но сейчас радоваться своей догадливости было некогда, да и никакой радости в этом вообще не было – был только ужас.

Сзади ее подтолкнули к неподалеку стоявшей скамейке так сильно, что Женя упала на колени и какое-то мгновение тупо смотрела на облупленную краску, не то зеленую, не то синюю, в полутьме было не разобрать. Между дощечками застрял прутик, и Женю вдруг словно ударило жутким, жутчайшим воспоминанием об одной сцене из американского фильма «Тимон Афинский» по трагедии Шекспира… фильм Женя смотрела давно, он выветрился из памяти, но эта сцена сейчас так и вспыхнула перед глазами: дочь Тимона изнасиловали и отрезали ей язык, чтобы она не могла назвать имена злодеев, а чтобы не могла их написать, ей по локоть отрубили руки, и в кровоточащие обрубки воткнули веточки… И Женя словно увидела, как этот прутик – вот этот, который сейчас трепещет перед ней! – втыкают в кровоточащий обрубок ее руки!

К горлу подкатила тошнота, она почувствовала, что сейчас потеряет сознание, но тогда уж точно станет легкой добычей для этих двух сумасшедших… о нет, они не были сумасшедшими, они хотели отомстить, отомстить ей за то, что она обнаружила эту проклятую змейку!

Каким-то совершенно невероятным усилием Женя удержала себя от обморока, и в голове немного прояснилось.

«Мама! – мысленно крикнула она. – Дед! Помогите!»

Всё существо ее словно рванулось в неизъяснимую даль и высь, пытаясь пробиться к этим двоим, которые всегда, даже в самые тяжелые и бессмысленные моменты ее жизни, прикрывали ее и помогали ей, ободряли и спасали, однако зов ее, крик ее существа, всплеск ее страха, лишь исторгнувшись, сразу наткнулся на какую-то незримую преграду – и рассеялся в ночной темной прохладе.

Казалось, человек в черном капюшоне окружил ее непроницаемой стеной своей ненависти, через которую не могла пробиться любовь.

– Руки! – послышалось сдавленное рычание из-под капюшона, и Женя с новым припадком ужаса ощутила, что в этом голосе нет ничего человеческого. Это было звериное рычание, в самом деле! – Держи ее руки, карь!

Женя вырывалась что было сил, сползая со скамейки, и схватившему ее человеку невозможно было удерживать Женю, и заставлять вытянуть руки, потому что этими руками она, извернувшись, что было сил била, щипала своего палача, хрипя от ненависти к нему сквозь стиснутые зубы.

А тот, в капюшоне, по-прежнему стоял неподвижно, и только свет фонаря, заслоняемого и вновь открываемого мятущейся под ветром вершиной дерева, проблескивал на зловещем лезвии и в щелках-прорезях.

Вдруг он хрипло гаркнул:

– Погоди-ка! На землю ее! Положи! Да держи крепче!

И шагнул к Жене, распахивая свое черное одеяние.

Его сообщник с такой силой швырнул Женю наземь, что у нее перехватило дыхание, и какое-то мгновение она только и могла, что пыталась вздохнуть, тупо глядя, как человек, распахнув плащ, нависает над ней, и чувствуя, как он с силой пинает ее по щиколоткам, чтобы она развела ноги.

Он задумал… он хочет изнасиловать ее?! Неужели он понял, что Женя догадалась, кто напал на нее, хотя ни разу не видела его раньше? И задумал сделать свою месть еще более страшной?

Изнасиловав, он убьет ее, а потом, уже мертвой, отрубит руки?..

Нет!

«Да что же я молчу?!» – вдруг дошло до Жени, и она вскрикнула, взвыла, взвизгнула, но тотчас ее схватили за горло и стиснули так, что она забилась в новом припадке ужаса, задыхаясь и чувствуя, что сознание снова меркнет.

Внезапно что-то обожгло грудь, словно к ней прижали раскаленное клеймо, и эта боль заставила очнуться, вернула способность думать и действовать. Женя сообразила, что отрывать душащие ее руки от горла бессмысленно, и резко согнула колени, а потом с силой выпрямила ногу и нанесла удар по склонявшемуся над ней человеку. Она не промахнулась и более того – судя по мучительному воплю, угодила именно туда, куда метила.

Насильник отпрянул, его помощник замер испуганно, а Женя рванулась с неожиданной для себя самой силой, закричала еще громче, еще отчаянней… и сердце, ее безумно колотящееся сердце, казалось, пропустило один удар, когда она вдруг услышала громкий топот ног. Кто-то бежал по дорожке сквера!

– Помогите! – завопила Женя, однако тотчас онемела от боли, получив сильный удар под ребро.

А человек в капюшоне выпрямился и занес секач, рыкнув грозно:

– Скорей! Подними ее! На скамейку!

Его сообщник подхватил Женю и швырнул на жесткие доски. Секач взлетел в черных руках… В то же мгновение человек в капюшоне как бы сломался, завалился назад, секач тяжело рухнул наземь; плавно осел плащ. Мимо, громко топая, пролетела какая-то серая тень.

«Тень не может топать», – вяло подумала Женя, чувствуя, что руки, которые только что зверски стискивали ее, вдруг разжались… она со странным чувством облегчения поникла на скамейку и прижалась щекой к дощечкам. Она знала, что сейчас потеряет сознание, и была счастлива, что весь ужас так или иначе закончится.

Нижний Новгород, наши дни

Трапезников открыл глаза, чувствуя, что ему холодно, что он весь оледенел!

Было темно, он голый лежал в чем-то длинном и узком, упершись лбом в стенку… чего?

Гроба?! Его похоронили заживо?!

Потребовалось несколько мгновений борьбы с жуткой паникой, после чего Трапезников кое-как сообразил, что кладбище ему просто приснилось, гроба никакого нет, а лежит он голый в ванне, из которой вылилась вся вода (наверное, пробку выбил нечаянно пяткой), ну а головой стукнулся о стенку ванны, резко в ней повернувшись.

Так он уснул в ванне! До такой степени измотала его дорога, что накрепко уснул! Вон, стемнело уже! Ночь на дворе! Хорошо, что выбил пробку – так ведь и захлебнуться во сне можно.

Или нельзя?.. Ну, опыты проводить Трапезников не собирался.

Включил душ, смыл присохшую к телу пену, вылез, наконец, из ванны, включил свет и начал быстро бриться и одеваться.

Наконец, совершенно забыв про сдержанный и благородный «Ветивер», он выскочил из дому и понесся к салону «Другая жизнь». Помня загадочное поведение джипа, не стал с ним связываться, тем более что до салона минут пятнадцать быстрого хода.

Вдруг Трапезников остановился, словно налетев на невидимую стену, и вопросил себя: «Да куда я прусь?!» Постучал по лбу циферблатом наручных часов: «Времени посмотри сколько, придурок! «Митина девочка» давно дома спит!»

Что теперь делать, Трапезников не знал и машинально брел, буквально нога за ногу, в том же направлении, в котором только что почти бежал. Он бы, наверное, все же отправился исполнять наказ хранительницы Анны, несмотря на неурочный час, да беда в том, что домашнего адреса Жени Всеславской не знал! Конечно, можно поискать в интернете телефонный справочник, но ведь там только городские номера указаны, а если в квартире «Митиной девочки» нет городского телефона? Тогда ее не окажется в справочнике!

Все же Трапезников решил использовать хотя бы этот шанс. Он остановился около стены какого-то дома, достал телефон, как вдруг мимо тихо, на самой малой скорости, даже не проехал, а как бы прокрался белый автомобиль, который показался Трапезникову чем-то знакомым, особенно когда он увидел широкую царапину на левой передней – водительской – дверце.

Джип Верьгиза! Да неужели?! Броситься к машине, вытащить этого гнусняка и дать ему в морду, измолотить всего! Тут вам не Сырьжакенже, тут не бродят призраки без лиц!

Трапезников рванулся было вперед, однако джип промчался мимо и скрылся за поворотом.

Показалось? Или нет? А если это и в самом деле был Чертогон, что он здесь, в Нижнем, делает? Примчался по следам Трапезникова? Но тогда логично было бы встретить его около своего дома, а не здесь, на улице, где Трапезников оказался случайно.

Нет, не случайно! А потому, что искал «Митину девочку»!

А что искал Чертогон? Или… кого? А если и он хочет найти Евгению Всеславскую?

Откуда Верьгиз о ней знает и зачем она ему? Ну, знает, наверное, от Михаила Назарова, а зачем… Неведомо зачем! Вряд ли для чего-то доброго. Не потому ли просили Трапезникова позаботиться о «девочке Жене», что беда, которая ей угрожала, исходила от Чертогона?

Но где же, где ее искать?!

Может быть, Чертогон знает? Может быть, сейчас он поехал к дому, где она живет? Вполне возможно, ее квартира недалеко от салона…

Трапезников помчался со всех ног, через минуту выскочил на улицу Горького и глянул по сторонам. Джипа и след простыл! Нет… что-то белое мелькнуло вон там, за углом, где от Свободы уходит вверх улица Ванеева, – мелькнуло и исчезло, вернув в подворотню и скрывшись во дворе.

Трапезников перебежал через дорогу. Вот и подворотня, вот и двор… А вот и джип! Тот самый, белый, с той же самой характерной отметиной на дверце!

Стоит пустой. Верьгиза нет.

Где он? Вошел в подъезд, около которого оставил машину? Там живет Женя Всеславская? Верьгиз позвонил в домофон, и она ему открыла? Или у него был свой ключ? Но с чего бы Верьгизу быть знакомым с Женей?

А с другой стороны, почему ему не быть с ней знакомым? Может быть, они давние друзья или даже любовники! Может быть, Верьгиз заманил к себе Назарова по наущению его бывшей «жены Женьки»! Кто его знает, чего они там могли не поделить при разводе, вот эта зеленоглазая Всеславская и «заказала» некогда любимого мужа деревенскому колдуну! И тот прибыл к ней на белом джипе, чтобы доложить: задание выполнено? Так, да? А чем Всеславская будет расплачиваться с Верьгизом? В деньгах у него, судя по всему, недостатка нет, хотя, конечно, деньги лишними не бывают. Так деньгами или… или натурой?

При мысли об этом Трапезникова затошнило. Почему-то он отчетливо представил себе Верьгиза голым: поджарое тело итальянистого красавца все поросло густой черной шерстью, впереди торчит известно что, готовое к бою, а сзади смешной рогулькой закрутился хвостик… натуральный хвостик, будто у черта!

Ну, хвостик – это вряд ли, а все остальное выглядело в воображении Трапезникова настолько отвратительно-натуралистично, что он сердито сплюнул и пошел со двора, напоследок мстительно попинав белый джип по колесам. Было немалое искушение подобрать какую-нибудь железяку и шваркнуть ею заодно и по правой передней дверце – просто для симметрии, – но тут вдруг словно просвистело что-то в воздухе…

Трапезников насторожился. Нет, это был не свист, это был вообще не звук – что-то другое, что-то страшное!

Вздох чьей-то страшной беды…

«Митиной девочке помоги, беда с ней! Защити ее!»

Так и не поняв, что именно заставило его сорваться в бег, не отдавая себе отчета в том, что делает, куда бежит, Трапезников вылетел со двора, пересек полоску тротуара и перемахнул через ограду палисадника, отделявшего тротуар от проезжей части дороги. Еще одна оградка – Театрального сквера, широкий газон, дорожка ведет в заросли – там скамейка под фонарем с разбитой лампой…

Что это?! Кто это?! Что за чудище в плаще с капюшоном нависло над беспомощно распростертой женщиной, которую держит еще какой-то человек?

– Помогите! – раздался полузадушенный крик, и Трапезников увидел, как тот, в капюшоне, вскинул топор или огромный нож, было не разглядеть.

Трапезников пролетел вперед в прыжке, вцепился сзади в плечи чудовища, поскользнулся на сырой траве газона, с трудом удержал равновесие – и почувствовал, что в руках его остался только плащ, а из него выскользнул высокий человек. Что-то упало на землю с глухим звуком, но человек огромными прыжками понесся прочь, не оглядываясь. За ним бежал еще кто-то, ростом пониже, а следом летел третий – именно летел над землей, не касаясь ее, но он все-таки однажды обернулся… и Трапезников увидел, что вместо лица у него белое неразличимое пятно!

Эти трое стремительно проделали тот же путь, который только что проделал Трапезников, и скрылись в подворотне, из которой почти сразу вылетел белый джип и помчался в объезд мимо сквера.

Мгновенным ужасом ожгло, стоило Трапезникову представить, что сейчас мощный автомобиль свернет через тротуар прямо сюда и раздавит и его, и женщину, которая неподвижно лежала на земле. Он стремительно огляделся и увидел валявшийся рядом с ней секач. Так вот что упало с глухим звуком!

Трапезников схватил жуткое оружие и встал, чуть пригнувшись, прикрывая собой женщину.

– Ну давай! – прорычал сквозь стиснутые зубы. – Давай, я тебе успею джип разрисовать так, что никакая рихтовка не спасет!

Но автомобиль пронесся мимо и скрылся вдали.

У Трапезникова ноги подогнулись. Сел на траву, все еще сжимая деревянную рукоять страшного орудия и тупо размышляя, что надо было бежать, а не храбростью похваляться!

Но он же не мог бросить эту женщину.

Жену бросил, бежал, как трус, а сейчас что с ним такое случилось? Почему эту бросить не смог?

Значит, он не трус? Или дело вообще не в нем, а в ней, потому что ее обязательно надо было спасти?..

Склонился над ней, вгляделся в бледное лицо, не сомневаясь в том, кого именно увидит.

Да, хоть глаза у нее были закрыты, Трапезников сразу узнал ее по этой родинке в уголке рта. Да не только по родинке… Узнал, в общем!

– Женя… Женя, очнитесь, – позвал чуть слышно, однако она не приходила в себя.

Приложил пальцы к ее горлу – кожа холодная, пульс частый, но еле прощупывался. Очень глубокий обморок! Трапезников примерился – на руки поднять ее он сможет, но далеко ли унесет? Да и куда нести-то? Он ведь так и не узнал, где она живет.

Да в любом случае нести Женю к ней домой нельзя: вдруг ее адрес известен Верьгизу, и этот мерзавец поджидает там?

Трапезников подумал-подумал, потом достал из кармана телефон и после минутного поиска нашел в интернете координаты Яндекс-такси. Выбрал именно его, потому что обычному диспетчеру пришлось бы назвать адрес вслух, а Трапезников опасался, что Верьгиз каким-то образом может его услышать. Нет, конечно, Верьгиз умчался, Трапезников это сам видел, но от почти суеверного страха перед этим человеком все же не мог избавиться. Презирал себя за это, но бояться не переставал!

Значит, он все же трус? Или нет?..

Так или иначе, страху сдаваться он не собирался. Однако меры разумной осторожности следовало предпринять! Если Верьгизу – предположительно! – известен адрес Жени, он наверняка знает и адрес Трапезникова.

От кого? Да от Валентины, конечно!

Ох, как кольнуло в сердце при воспоминании о ней…

Он бросил жену в опасности, в которую она сама его вовлекла. Получается, Валентина его предала? А он ее?

Опять сердце сжалось в тугой, болезненный комок, но в эту минуту звякнул телефон: пришло сообщение о том, что такси подъезжает.

Трапезников сунул секач под куст – жалко было расставаться с таким замечательным убойным оружием, но если таксисту еще как-то можно заморочить голову байкой о внезапно потерявшей сознание жене, которую надо срочно отвезти домой, то присутствие секача в руках любящего супруга вряд ли будет объяснимо! Таксист просто умчится, а потом полицию вызовет!

К тому же не факт, что оружие Верьгиза само собой не оттяпает Трапезникову голову среди ночи.

Бред…

Бред, да! А кто не бредил бы, доведись ему испытать то, что испытал за последние двое суток Трапезников?!

Он начал поднимать Женю, но заметил валявшуюся неподалеку дамскую сумку. Ее сумка, конечно, значит, надо забрать. Подобрал, повесил себе на плечо, уже взял было Женю на руки, но тут в траве что-то засветилось и раздался легкий напевный звук.

Трапезников подумал бы, что это подал голос особенно звонкоголосый светлячок, но вспомнил, что светлячок только светится, а не поет, а поет сверчок запечный, который в траве не живет; к тому же мелодия была хорошо знакома всем обладателям «Samsung Galaxy», потому что по умолчанию сообщала о самых разных уведомлениях. Называлась она «Robot». Трапезников снова положил Женю на траву и отыскал серебристый телефон в пластиковой накладке такого же цвета.

Чей он? Ее? Или Верьгиз потерял во время драки? Если так, хорошо бы влезть в его память… А впрочем, насколько помнил Трапезников, у Верьгиза был какой-то крутейший айфон: привелось увидеть случайно. Значит, «Самсунг» принадлежит Жене. На экране высветилась надпись: «Алик Фрунзевич».

Неведомо почему Трапезников почувствовал ревнивый укол в сердце: а это еще кто такой?!

И, машинально, а может, и не очень машинально, нажав на извещение, прочел текст сообщения:

«Женя, сейчас, наверное, уже поздно, но если все-таки не спите, перезвоните, пожалуйста, есть важная информация! Алиев».

Небось этот Алик Алиев какой-нибудь поставщик чего-нибудь косметического для того салона, в котором работает Женя. Вот сейчас с этим точно нет никакой спешки! Очнется Женя и перезвонит ему.

Трапезников сунул телефон в свободный карман джинсов, поднял наконец Женю и медленно двинулся к дороге, рядом с которой уже притормаживал автомобиль с приметным желтым трафаретом на крыше кабины. И тут наконец-то ожгло вопросом: почему Верьгиз хотел убить Женю? Чем она была для него опасна? И показалось, что сначала намеревался изнасиловать ее?

А Валентину он тоже насиловал? Или она отдалась своему лекарю по доброй воле?

Почему-то Трапезников не сомневался в том, что его жена принадлежала Верьгизу. Боль в сердце подсказала, какое-то шестое, седьмое, восьмое чувство… неизвестно, что именно преисполнило его уверенности: Валентина и в самом деле предала мужа, причем без всякого насилия. И не под гипнозом…

Если жена изменяет мужу, кто виноват? Она? Любовник? Сам муж?

Может быть, Верьгиз уверил Валентину, что от него она обязательно зачнет ребенка?

Может быть. Только кого же произведет на свет женщина, которая лежала в постели с Трапезниковым, у которой были объеденные рыбами пальцы и из которой выполз могильный червь?..

Трапезникова чуть не вырвало от ужаса и отвращения, он едва не уронил Женю. Пришлось несколько секунд постоять, унимая горе, страх, обиду, ненависть и смиряясь с тем, что он ничего не понимает в происшедшем. Поймет ли хоть когда-нибудь?..

Однако сейчас не было времени доискиваться ответа на этот вопрос: пора было начинать морочить голову таксисту!

Впрочем, тут Трапезникову повезло: водила оказался редкостным пофигистом! Видимо, много он чего в жизни повидал, поэтому только угукнул, когда Трапезников пробормотал байку о внезапно лишившейся чувств супруге, осторожно положил Женю на заднее сиденье и дал таксисту адрес: Вишневая улица, 40.

Опасаясь непостижимых происков Верьгиза, Трапезников решил на время укрыться в небольшом частном домике, который достался ему после смерти двоюродной бабушки Марьи Сергеевны, нежно любившей внучатого племянника. Дом находился в Высокове, некогда считавшемся чуть ли не окраиной Нижнего Новгорода, но в последние годы его окружили большие и малые микрорайоны с высотными зданиями, что, впрочем, не помешало сохраниться нескольким десяткам старых домов, домиков и домишек, окруженных садами и огородами, теплицами и сараями. Иногда здесь орали ни свет ни заря петухи, заходились гоготом гуси, блеяли козы и даже мычали коровы. А однажды на полянке в заросшем травищей овраге Трапезников повстречал бабульку, которая безмятежно пасла с десяток овец! Такие пасторальные детали придавали Высокову некую замшелую патриархальность, которая очень нравилась Трапезникову. Но главное, что об этом доме никто не знал. Нет, конечно, Валентине было известно, что у мужа где-то есть какая-то халабуда в Высокове, но сама Валентина там никогда не бывала: она была еще пущей урбанисткой, чем муж… вот только от урбанизма этого ничего не осталось, стоило ей оказаться в Сырьжакенже!

Трапезников стиснул зубы до скрипа.

Где сейчас Валентина? Что с ней? Ох, чего бы он только ни отдал, чтобы сгинула мучительная уверенность в измене жены, чтобы все случившееся оказалось просто наваждением, которое навел на него опытный гипнотизер Верьгиз, чтобы однажды это наваждение развеялось и забылось, как дурной сон!

Однако тяжеленный секач, сунутый под куст в Театральном сквере, мало напоминал сновидение, он был до ужаса реален, и Трапезников снова пожалел, что не взял его с собой. А впрочем, здесь-то, в Высокове, не от кого обороняться, здесь его никто не найдет!

Он показал таксисту дом и расплатился. Выбрался из машины, вытащил Женю. Она все еще была в глубоком обмороке, и Трапезникову стало не по себе. Может быть, надо было «Скорую помощь» к ней вызвать вместо такси? Может быть, ее в больницу следовало отправить?.. Нет же, он настолько уперся в указание в форме приказания, полученное во сне, что спасение «Митиной девочки» взял в свои руки – в буквальном смысле слова взял, вот и несет ее теперь на руках, жалея, что таксист уже уехал: надо было его попросить помочь хотя бы калитку открыть.

А ключи-то он с собой не привез! Они дома остались! Откуда Трапезникову было знать, что он окажется в Высокове?..

Впрочем, баба Маша, царство ей небесное, всегда хранила запасные ключи в сараюшке за домом, в поленнице, и Трапезников так и не собрался их оттуда забрать. Начисто о них забыл, а сейчас вдруг вспомнил – очень вовремя, надо сказать!

С калиткой он и сам кое-как справился и даже умудрился ногой прикрыть ее за собой. Пошел к дому по дорожке, вдоль которой баба Маша в незапамятные времена насажала каких-то многолетних цветочков, но их теперь, конечно, изрядно заглушила сорная трава.

Трапезников мельком подумал, что невредно было бы цветы прополоть, и в это мгновение что-то прошумело за спиной – словно бы порыв ледяного ветра издалека донесся! Трапезников повернул голову – и замер, увидев, что от закрытой калитки к нему приближается Михаил Назаров с белым пятном вместо лица, держа в одной руке портфель, а другую протягивая к Жене!

Трапезников отпрянул, оступился, чуть не выронил Женю, однако в то же мгновение кто-то подхватил ее.

Верьгиз, это был Верьгиз!

Он бросился к калитке, унося Женю, а Назаров оказался рядом с Трапезниковым, и ледяная – даже на расстоянии чувствовался холод, от нее исходивший! – рука его уже почти коснулась лица Трапезникова…

В это мгновение за забором закричал петух, и Трапезников, отшатнувшись от этой жуткой руки, потерял равновесие и рухнул возле дорожки.

Из дневника Евгении Всеславской, 1875 год

Сегодня начала новый дневник. Собственно, это не совсем дневник, то есть запись свершавшегося ежедневно, а просто описание того, что происходило на протяжении последних месяцев. Понятно, что в том состоянии, в котором я была, писать мне было невозможно! Жалею, что старые тетрадки выбросила, но на них и смотреть сил не было, пока лежала несходная. Ведь уж думала, что вовек не поднимусь, и всякое напоминание о прежней жизни, веселой, легконогой, быстроногой, и о том, как бегали на Откос, смотреть ледоход на Волге, как танцевали в Дворянском собрании или на домашних вечеринках, как гуляли в Александровском саду, даже как на молебствиях стаивали в Строгановской церкви на Рождественской, было болезненно, не хотелось вспоминать о том чудесном времени, вот и велела маменьке все мои старые записки в печку швырнуть! Зря, конечно, но ведь я не в себе была и от неподвижности, и оттого, что все старания к моему исцелению оказывались напрасными, только зря мое неподвижное тело мучили. Ох, какие страшные времена были, даже не вполне верится, что они позади! Иногда просыпаюсь – и какое-то мгновение, перед тем, как поднимаю руку, ногу или на бок поворачиваюсь, окунаюсь в тот же ужас неподвижности, и слез, и греховного уныния, и неверия в возможность обычного человеческого будущего, и затаенной мольбы о смерти. Для меня ведь просто стоять и то было невозможно, меня на какой-то тачке возили, а все глазели, глазели на меня, не то с жалостью, не то с любопытством, и до меня долетали шепотки, не иначе, мол, сильно позавидовала подружке своей, вот Господь и наказал. Но это неправда! Неправда! Я не завидовала Наде, мне даже Степан Артемьев, жених ее, не нравился! И вот этот балкон… Этот проклятый балкон!

На свадебный обед мы все, гости, собрались в доме Кравцовых, жарко было, все высыпали на балкончик глотнуть свежего воздуха, неудивительно, что ветхие перильца обрушились! С балкона свалились многие, но кто отделался ушибами, кто вообще ссадинами, а мне не повезло больше всех. Сначала отнялись ноги, потом настала полная неподвижность. Ну, я уже написала, что передумала, что перечувствовала, что испытала! Несчастные родители мои, сколько слез они пролили надо мной, при этом таясь от меня! Они испробовали все возможности медицины, зазывали ко мне самых лучших докторов. Ну, я уже написала, что передумала, что перечувствовала, что испытала! Уже и они отчаялись (а я-то отчаялась давно, хоть тужилась перед родными изображать надежду), и вот однажды я увидела во сне преподобного старца из Сарова, который наклонился над моей постелью и сказал: «Когда меня не станет, ходите ко мне на гробик. Все, что ни есть у вас на душе, все – припадите ко мне на гробик, припав к земле, как к живому, и расскажите. И услышу я вас, и скорбь ваша пройдет! Как с живым со мной говорите, и всегда для вас жив я буду!…»

Я закричала среди ночи так, что весь дом перебудила. Прибежали родители, страшно испуганные, решив, что мне стало хуже, хотя, казалось бы, хуже некуда. Я рассказала про свой сон. Матушка схватилась за голову и принялась себя укорять за то, что совершенно позабыла о Саровском праведнике. А между тем она слышала в детстве историю одного родственника своей бабушки, господина Мостовилова. Он тяжело, неизлечимо заболел, лежал недвижимо и даже голову не мог сам поднимать. Он лечился у всех мыслимых и немыслимых светил, его даже за границу возили, но все было бесполезно. Наконец родственники привезли Мостовилова в его нижегородское лукояновское имение, село Бритвино, признав бессмысленными все попытки его излечить. И тут кто-то упомянул при нем о праведном старце. Совершенно отчаявшись, Мостовилов велел везти себя в Саровскую пустынь. Старец, поглядев на недвижного Мостовилова, которого поддерживали его люди, пояснил, что лечить он не лечит, надо к докторам ехать. Мостовилов сказал, что просит праведника только помолиться за него, ибо сам он, грешный человек, к Богу обратиться не дерзает. Старец стал выспрашивать его, истинно ли он верующий, и Мостовилов сказал, что да, верит в чудеса, творимые Иисусом и в его дар исцелять одним словом. «А если веруете, – сказал старец, – то вы здоровы уже!» Он поставил Мостовилова на ноги, помог сделать несколько шагов – и тот пошел сам, чувствуя себя совершенно здоровым.

Матушка плакала и просила у меня прощения за непонятную забывчивость, отец, человек образованный и верящий только в науку, хмурил брови, не слишком уповая на чудеса, а я сказала, что есть некий особенный смысл в том, что Саровский праведник сам меня позвал, сам велел ехать на свою могилу, а значит, у меня есть надежда на исцеление.

Надо ли говорить, что немедленно после этого мы собрались и отправились в путь?.. Узнав об этом, Надя во что бы то ни стало решила меня сопровождать! Муж ее, человек военный, находился в это время по делам служебным в своем полку, стоявшем во Владимире, а родителей Надя сумела уговорить. Я прекрасно понимала, что отправилась она со мной не потому, что ей такая уж охота странствовать приспела, а потому, что угрызла Надю совесть за то, что именно на ее свадьбе я столь страшно была изувечена. Думаю, именно этим и родителей она убедила, все же страшно им было за дочь, которую станет проклинать ее лучшая подруга! Ведь мы с Надей дружили еще с тех пор, как нянюшки водили нас, малышек, на прогулки на берег Волги, в Александровский сад, названный так, как известно, в честь императрицы Александры Федоровны… Вот только зря беспокоилась матушка Нади: у меня и в мыслях не было ее проклинать! Вот кого я кляла, так это ее отца, который был заядлым картежником, все деньги на зеленом сукне оставлял, а дом разваливался на части. Был бы хозяином рачительным, так и балкон не обвалился бы!

Но это все уже осталось в прошлом. Сейчас я полна была веры в чудо, и этой верой своих родителей и Надю преисполнила.

Словом, мы собрались и отправились в путь.

Нижний Новгород, наши дни

Что-то пело над ухом – то звенело, то разливалось плавной мелодией, то снова звенело. Это была какая-то птица. Она парила над зеленой сырой долиной, которая сладко пахла цветами. Птица называлась кондор. Он летел, пел и звенел… Не надоест же?!

Надо попросить его замолчать, голова разламывается от его пения!

Словно откликнувшись на отчаянный немой призыв, кондор заткнулся.

Правда, ненадолго. Опять завопил. Нет, все же придется свернуть ему шею!

Трапезников приоткрыл один глаз и обнаружил прямо перед собой мохнатенький ярко-голубой цветок. Цветок назывался василек. Трапезников тупо смотрел на него, пытаясь понять, откуда взялся василек в его постели и почему эта постель такая холодная и сырая. И кондор, главное, откуда взялся?!

С трудом поднял голову – и обнаружил, что лежит среди цветов и травы неподалеку от крыльца какого-то покосившегося домишка. Повернулся, поглядел в тусклое, затянутое тучками небо.

Начал понемногу соображать. Это домик бабы Маши. Зачем сюда принесло Трапезникова? Опять поссорился с Валентиной и решил провести ночь вдали от постоянных попреков? Тогда почему заснул на обочине? Но все-таки откуда здесь взялся кондор, ведь отродясь никакой птицы, кроме кур, гусей и воробьев тут не водилось?!

Но самое странное, что кондор затаился в траве и поет, поет… Или он васильками питается?

И вдруг дошло: это никакой не кондор – это телефонный звонок, мелодия называется «Полет кондора», или «Одинокий пастух», кому как больше нравится, исполняет ее оркестр Джеймса Ласта!

Чей же это телефон заливается в траве? У Трапезникова была какая-то брутальная песня брутального «Раммштайна». Значит, телефон чужой.

Пошарил в траве – ладонь наткнулась на громко поющий прямоугольник. Подтянул его поближе – и резко сел, увидев, что держит уже знакомый ему серебристый «Самсунг». Это телефон Жени: наверное, он вылетел из кармана Трапезникова, когда тот упал.

Вдруг все вспомнилось: и Верьгиз, который уносил Женю, и ледяная рука Назарова, тянущаяся к его лицу!

Звонок умолк; Трапезников отбросил телефон, так и не взглянув на дисплей, и обеими руками ощупал свое лицо.

Вздохнул облегченно, убедившись, что все на месте: и нос, и щеки, и глаза, и скулы, и рот с зубами в нем. И тут же шарахнуло ужасом: а что, если на ощупь лицо есть, а с виду – жуткое белое пятно? Как проверить? Зеркало в доме, но пока туда дойдешь, с ума сойдешь от ужаса!

Стоп. Телефон. В нем камера. В камере есть опция селфи!

Трапезников схватил телефон снова, мельком бросив взгляд на необычайной красоты пейзаж на экране блокировки (величавая река под высоченным утесом с белым изящным строением на нем), чиркнул по экрану пальцем, но не успел включить камеру: парящий кондор снова запел-зазвенел, а на экране появилась надпись: «Алик Фрунзевич».

Трапезников решил не отвечать и принялся ждать, пока у Алика Фрунзевича кончится терпение. Наконец оно иссякло, и Трапезников сделал снимок, а потом с опаской посмотрел на него и вздохнул облегченно… Он никогда не считал себя красавцем, хотя часто слышал от женщин противоположное, однако сейчас истово любовался своей помятой, с зелеными травяными пятнами на щеках, физиономией, которая вовсе не была белым пятном! И вдруг накрыло страхом снова: а если он свое лицо может видеть, а другим оно покажется белым пятном? Или, к примеру, днем оно лицо как лицо, а ночью сделается таким, как у Назарова, которого Трапезников видел днем вполне похожим на человека, а ночами – жутью белой?!

И как это проверить? Ночи ждать, а потом снова снимать селфи?

Телефон Жени мелодично звякнул, извещая о приходе сообщения, и Трапезникову стало стыдно: не о том он думает! Как баба о физиономии своей вдруг начал заботиться! А в руках у Верьгиза две женщины! Валентину он уже погубил, какая же страшная участь ждет Женю? А за Женю Трапезников точно так же ответственен, как и за Валентину. Так что хватит валяться в траве – надо думать, что делать с Верьгизом, причем думать поскорей!

Трапезников начал было убирать телефон, как вдруг увидел текст сообщения:

«Женя, что случилось? Ваше молчание меня беспокоит! У меня появилась информация по Абрамцу-Верьгизу, перезвоните, пожалуйста! Алиев».

Трапезников вскочил, не веря глазам. Информация по Абрамцу-Верьгизу?! Женя пыталась что-то найти о нем?! И этой информацией обладает какой-то Алиев?

Трапезников открыл входящие звонки и коснулся надписи «Алик Фрунзевич».

Мягкий, приятный мужской голос ответил почти немедленно:

– Женя, здравствуйте! Наконец-то вы перезвонили! Я уж беспокоиться начал! Ничего не случилось?

– Случилось, – мрачно ляпнул Трапезников.

– Кто говорит? – резко изменился голос. – Как к вам попал этот телефон? Что с Женей?

– Телефон она потеряла, а что с ней, я не знаю. По-моему, ее похитили.

– Что?! – Алик Фрунзевич даже поперхнулся. – Что вы такое несете? Да кто вы такой?

– Я… знакомый Михаила Назарова, – сообщил Трапезников.

Нет, ну в самом деле – с Назаровым они некоторым образом знакомы…

– А с ним что?

– У него серьезные проблемы.

– Женя так и предполагала, – вздохнул Алик Фрунзевич. – Но что с ней-то?! Кто ее похитил?

– Роман Верьгиз, знахарь из Сырьжакенже, – выпалил Трапезников. – Я так понимаю, вам известно, что это за персонаж? Вы можете мне рассказать то, что собирались рассказать Жене?

– Кое-что мне и в самом деле известно, – протянул Алик Фрунзевич. – Достаточно, чтобы не трепать языком об этом опасном человеке с первым встречным.

– Поскольку мы с вами ни разу не встречались, меня так вряд ли можно назвать, – уточнил Трапезников.

– Тем более не вижу повода откровенничать с человеком, даже фамилии которого я не знаю! – буркнул Алик Фрунзевич.

– Пожалуйста: моя фамилия Трапезников, но это вам вряд ли что-нибудь скажет, – невесело сказал Трапезников.

– Что, правда?! – переспросил Алик Фрунзевич, и в голосе его зазвучало почти суеверное изумление.

– Честное пионерское, причем под салютом, – невесело ухмыльнулся Трапезников. – А что такого особенного в моей фамилии, интересно знать?

– Слушайте, погодите, погодите… – забормотал Алик Фрунзевич. – А сумку Жени Верьгиз тоже унес?

– Ну да, наверное, – растерянно огляделся Трапезников. – Она бы валялась тут…

– Где – тут?

– Рядом со мной, – пояснил он. – В траве. Во дворе дома на улице Вишневой, 40. Там, где на нас напали Верьгиз и Михаил Назаров.

– Значит, вы в сумку не заглядывали? – настороженно спросил Алик Фрунзевич.

– В чью? – тупо спросил Трапезников.

– В сумку Жени, понятное дело!

– Да вы с ума сошли?! – рассердился Трапезников. – И в мыслях не было! Зачем?!

– Чтобы найти там одну старинную тетрадку и кое-что прочесть в ней.

– Да я ни о какой тетрадке и знать не знал! – разозлился Трапезников. – И вообще, зачем мне какая-то старинная тетрадка?! Зачем мне в нее соваться?!

– Например, затем, чтобы назвать мне эту фамилию, – безмятежно сообщил Алик Фрунзевич.

– Да что ж с ней такое, с фамилией этой?! – взревел отчаявшийся хоть что-то понять Трапезников.

– Пока не могу вам сказать, это не моя тайна, – сказал Алик Фрунзевич.

– Да ладно, не в том дело! – буркнул Трапезников. – Что вы собирались рассказать про Верьгиза?

– Я сообщу вам об этом только в том случае, если буду знать, что вы и в самом деле Александр Николаевич Трапезников, – ответил Алик Фрунзевич.

– Погодите… – оторопел Трапезников. – Но ведь я не говорил вам, что меня зовут Александром Николаевичем.

– А вас в самом деле так зовут? – настороженно спросил Алик Фрунзевич.

– Да, да, да! – рявкнул Трапезников. – Жаль, что не могу ткнуть паспорт в ваш недоверчивый нос! Мы тратим время на пустую болтовню, а Женя в это время у Верьгиза! Вы не представляете, на что он способен!

– Как раз представляю, и именно это я намерен был сообщить Жене. Я хотел уберечь ее, остановить! Но опоздал. Вы в самом деле собираетесь ей помочь?

– Конечно!

– Почему? – быстро спросил Алик Фрунзевич. – Вы ее любовник?

– С ума сошли, нет, конечно, – проворчал Трапезников, вдруг почувствовав острое сожаление оттого, что вынужден так ответить. – Я ее видел дважды в жизни, да и то мельком. Мы слова друг другу не сказали. Но меня просили ей помочь, спасти ее!

– Кто?

Хороший вопрос… Ну очень хороший!

– Слушайте, почему я должен вам все это рассказывать? – возмутился Трапезников. – Вы мне не верите, вы от меня собираетесь скрыть информацию, которая может быть полезна Жене. Ну и я не намерен делиться с вами секретами, тем паче по телефону.

– Логично, – согласился Алик Фрунзевич. – Наш разговор может продолжиться только после того, как я увижу ваш паспорт. Вы можете приехать ко мне домой – на улицу Ванеева, 3? Это ведь от Высокова довольно близко.

– Нет, – буркнул Трапезников. – В смысле, близко, но приехать не могу. Мне надо переодеться. Я всю ночь пролежал без сознания в траве, весь вымок от росы. Мало того что трясет, да еще и вид самый подозрительный. Еще заберут в полицию, тогда я никому помочь не смогу. Приезжайте сами ко мне на улицу Минина, 6.

– Вы же говорили, что находитесь на Вишневой, 40! – насторожился Алик Фрунзевич.

– Да, именно там я и провел ночь среди васильков и флоксов, – буркнул Трапезников. – Но это старый дом моей двоюродной бабки, куда я приехал с Женей, увозя ее от Верьгиза, который собирался ее убить или сначала изнасиловать, а потом убить.

– Ничего себе… – выдохнул Алик Фрунзевич в трубке.

– Вот именно, – согласился Трапезников. – Я боялся, что Верьгизу известен не только ее, но и мой адрес, вот и пытался скрыться, но вместо этого как раз ему и попался. Наверное, он следил за моим такси. Но все мои вещи находятся в моей квартире.

– Давайте так, – предложил Алик Фрунзевич. – Я сейчас же приеду к вам на Вишневую и отвезу на Минина. По пути мы постараемся все обсудить и решить, что можно сделать, чтобы выручить Женю. Как вам такое предложение? Я буду у вас через десять минут, не больше.

– Хорошо, – пробормотал Трапезников. – Но вы… вы почему помогаете Жене? Вы ее любовник?

– С ума сошли, нет, конечно, – проворчал Алик Фрунзевич, и Трапезников почему-то подумал, что этот человек вдруг почувствовал острое сожаление оттого, что вынужден так ответить.

Сырьжакенже, наши дни

Верьгиз, облаченный в свой серый балахон, вышел на берег Лейне и долго стоял, глядя на светлую спокойную реку. Его слуха порою достигал странный шелест, похожий на едва уловимый шепот. Он с детства помнил рассказы стариков, мол, это шепчутся души утонувших в Лейне девушек. С тех пор шепот явно стал громче – ведь обитательниц дна Лейне прибавилось – в том числе и стараниями самого Верьгиза.

Рассвет еще не наступил, хотя темнота слиняла с небес, и она безмятежно отражалась в воде. Верьгиз снял с шеи «ведьмин коготь», доставшийся ему в наследство от бабки Абрамец, а той – от ее отца, а тому еще от кого-то… и так до самой первой ведьмы в их роду, положил его на траву, прикрыл своим балахоном от чужого глаза и, оставшись обнаженным, пошел к воде. Шагнул в волны и замер. На фоне светлой реки его поросшее густым волосом тело казалось особенно темным, а кожа на приметном, сантиметров в десять длиной, хвостике, выросшем на копчике, была сплошь черной, хотя на хвосте не было ни единого волоска.

Он провел ладонями по своему шерстистому телу и криво усмехнулся: похоже, будто на нем и впрямь верьгизэнь кедь – волчья шкура. Ничего, значит, не замерзнет в студеной воде!

Лейне питалась подземными ключами, и если днем ее нагревало солнце, то за ночь она сильно остывала, поэтому кожа Верьгиза даже под шерстью все-таки покрылась мурашками, мышцы зябко поджались, но это было неважно – мысли его были о другом.

Он злился на себя, очень злился!

Аптюк чирь кедь, дурак косорукий, ругалась иногда бабка Абрамец, когда у внука не получалось что-нибудь из того, чему она его в детстве учила, и вот сейчас Верьгиз сам себя так назвал.

Готовился к таинственному, опасному ритуалу, который не раз его выручал и который помогал ему овладевать самыми потаенными, самыми удивительными знаниями – и оплошал. Позорно оплошал! Согласно этому ритуалу требовалось девять дней не снимать одежду и не приближаться к женщине, даже не смотреть в ее сторону. Однако Верьгиз нарушил запрет – и, что самое обидное, как раз на исходе ритуального срока! Правда, нарушил его, чтобы спасти свою жизнь, – однако это объяснение звучало нелепо-парадоксально, поскольку ритуал был связан со смертью. Верьгиз потерял свое черное одеяние, которое носил девять дней, но главная беда состояла в том, что он не просто смотрел на женщину, не просто прикасался к ней, но и неистово возжелал ее. Нет, он не удовлетворил свое желание – но не потому, что смог сдержаться и вспомнить про ритуал. Ему помешали! Сейчас Верьгиз остро ненавидел того, кто ему помешал, – и в то же время был ему благодарен, хотя не желал признаваться в этом даже самому себе. Там, где Верьгиз видел эту женщину лежащей перед собой, он хотел напугать ее, страшно напугать, а потом овладеть – и владеть долго, пока не иссякнет его мужская сила. А сила его была велика, так велика, что не всякая женщина могла выдержать его пыл и не умереть во время беспрерывных, яростных соитий. Недавно умерла эта, как ее… Он легко забывал русские христианские имена. Впрочем, ту ему было не жаль. Но эта женщина должна была остаться живой… а сумел бы он вовремя остановиться? И когда наступит это самое «вовремя», когда следовало прекратить соитие? После которого по счету извержения семени? Которое именно извержение оплодотворит эту женщину, и не просто оплодотворит, а заставит зачать желанное дитя, наполненное той силой, которую они оба – Верьгиз и эта женщина – носили в себе? Они были созданы друг для друга, потому что каждый из них перенял дар от матерей! Они могли произвести на свет поистине сверхъестественное существо, ибо женская магия, материнская магия сильнее мужской, сильнее отцовской. О своем отце Верьгиз узнал совсем недавно – Раиса случайно проговорилась. Потом те, с кладбища, это подтвердили. А ее отец… Да кем бы он ни был! Это не имело значения. Да и сама женщина, честно говоря, не имела для него значения, хотя и возбуждала безмерно. Родит ребенка – а потом умрет. Если он будет хотеть ее по-прежнему – умрет в то время, когда он будет владеть ею. Нет – ну, просто сдохнет в одиночестве.

Сейчас не стоило об этом думать. Сейчас Верьгиз должен был очиститься ледяной водой и ее смертными тайнами, чтобы не начинать все сначала и еще раз не ждать девять дней до того заветного часа, когда придет на кладбище и задаст вопрос матери. Он не мог ждать! У него не было этих девяти дней! Он чувствовал опасность. Он чувствовал ее настолько остро, что на миг ему показалось, будто его преследователь сейчас стоит на берегу и смотрит ему в спину.

А может быть, это всего лишь Раиса вышла поглядеть на своего любимого Ромку?

Она все еще видит в нем того мальчишку, каким он был когда-то, и теперь он только ей позволяет называть себя прежним детским именем, потому что он давно уже не Ромка, а Верьгиз, что значит по-эрзянски – волк.

Но не простой волк, а голодный волк, волк-оборотень.

Он таким и был – но даже волка-оборотня иногда посещал страх. Как сейчас…

Верьгиз с трудом подавил желание оглянуться. Но оглядываться было нельзя, ни в коем случае нельзя, кто бы ни стоял там, на берегу!

Отогнав порыв ледяного ветра, прошедшегося по лопаткам, порыв своего страха, Верьгиз бросился в волны, доплыл в три взмаха до известного ему глубокого места и опустился на дно.

Перед тем как прийти к реке, он натерся модаватракш куловтома – жабьим ядом. Это было старинное, заповедное средство эрзянских ведьм, о котором ему рассказала бабка. Подлинные содыця-ведьмы выращивали жаб сами: у дома бабки Абрамец был особый прудик для этого. Жаб подкармливали могильной землей. Когда они взрослели, достаточно было подавить их, чтобы набрать яду, который начинал выделяться изо рта и глаз. Знахари врачевали им астму, но при этом жабий яд значительно улучшал впитывание кислорода кожей. Так что, если натереться этим ядом, замешенным на деревянном масле[16], украденном в церкви, то можно будет лежать под водой без дыхания. Воздуха в легких уже нет, но и потребности в дыхании нет, ибо в крови оказывается достаточно кислорода, чтобы поддерживать жизнедеятельность. Строго говоря, это средство относилось к женской магии, к обряду водоположения: женщинам оно придавало удивительную силу, давало им всеведение и поистине сверхъестественные способности, одной из которых было умение дышать некоторое время под водой, – но это было только начало посвящения в содыця. Мужчины дальше этого умения не шли, им было запрещено, однако сейчас Верьгизу и этого было довольно.

Вообще-то двигаться человеку, натертому жабьим ядом, было нежелательно, ибо тогда запас кислорода слишком быстро иссякал. Но Верьгизу предстояло именно двигаться, поэтому он извел почти весь запас зелья, оставив только немного для того, что еще предстояло сделать вскоре.

Уж она-то двигаться не будет… она будет лежать недвижимо – и, пройдя обряд водоположения, выйдет из вод Лейне уже другой, вполне готовой для того, чтобы выполнить свое предназначение!

Верьгиз огляделся в чистой, прозрачной воде – дно было песчаным, гладким, твердым, лишь кое-где увитым водорослями, – и, медленно раздвигая невидимую, но тугую водяную толщу, приблизился к женскому телу, лежащему на песке.

Несколько чародейных жаб, сидевших вокруг утопленницы, молча смотрели на него, потом одна за другой всплыли и ушлепали прочь, чтобы не мешать обряду.

Верьгиз вздохнул с облегчением. Он меньше боялся восставших из могил мертвых, чем этих жаб, в которые, согласно преданиям, превращались самые великие колдуньи-содыця. Бабка Абрамец рассказывала, что прародительница их, та, которая дала деревне название Сырьжакенже, тоже обратилась в жабу и обитает где-то на дне. У нее когда-то и отнял его предок Верьгиз коготь, в котором содержалась сила их рода. Бабка Абрамец рассказывала, что, если жаба-ведьма заберет свой коготь назад, это будет равносильно гибели рода. Это будет предвестием смерти, бесславной смерти того или той содыця, у которых был отнят коготь. Именно поэтому он никогда не входил в воду с белемнитом на шее. Да, жабы служили ему, давая свой колдовской яд, но в то же время одна из них могла стать смертельным врагом.

Впрочем, сейчас он мог ничего не бояться: жабы уплыли, а ведьмин коготь был благоразумно оставлен на берегу.

Верьгиз приблизился к утопленнице.

О нет, это женщина не была из посвященных – это была самая обыкновенная утопленница, одна из тех, что тешили плоть Верьгиза. Ее утопили всего час назад – сначала усыпили, потом утопили, чтобы не боялась, не мучилась. Верьгизу не нужна была ее предсмертная ненависть, которая могла помешать очищению. Да, сейчас Верьгиз шел к ней, чтобы перед тем, как лечь ничком на могилу, запасшись жертвенной трапезой, хлебом и солью, уснуть и задать свой вопрос, – чтобы перед этим заветным ритуалом очиститься совокуплением с утопленницей, очиститься перед теми мертвыми, от которых он ждал совета и ответа.

Верьгиз склонился над утопленницей, развел ее ноги и лег на ледяное тело. Помогая себе руками, раздвинул еще не окоченевшие мышцы лона и соединился с мертвой женщиной. Движения его были замедленными – в такт колыханию волн – однако он старательно целовал неподвижные студеные губы своими губами, гладил холодное тело и двигался, пытаясь заставить себя излиться в мертвое тело. При этом Верьгиз все время помнил, что действие жабьего яда вот-вот кончится – слишком уж активно он двигался! Если это случится до того, как он успеет излиться в мертвое лоно, очищения не произойдет. Надо было спешить. Однако ничего не получалось: он и сам был холоден, как тот труп, который он продолжал ласкать! Тогда Верьгиз напряг воображение и представил себе ту женщину, которую добыл для себя сегодня. Она, в глубоком обмороке, лежала в одной из комнат дома Верьгиза, и Раиса не дала ему даже войти, чтобы взглянуть на нее. Она слишком хорошо его знала, знала, что он может не сдержаться: набросится на пленницу, замучает ее до смерти, – и все годы ожидания, все старания пойдут прахом, предсказание не сбудется! Но сейчас одна только мысль о ее запрокинутой голове и напряженной шее, о родинке в уголке рта наполнила его такой страстью, что желанное извержение, наконец, произошло, и утопленница приняла мертвым лоном жар его семени.

Верьгиз облегченно соскользнул с ледяного тела и поднялся к поверхности, чувствуя, что еще секунда-другая – и он задохнется, захлебнется: действие жабьего яда закончилось.

Чувствуя себя счастливо-обновленным, он набрал в грудь воздуху, продышался, потом в два взмаха доплыл до берега и взглянул на медленно проступающий, тусклый рассвет.

Усмехнулся, довольный собой.

Он успел! Виде паромо-истя![17] Вырвал у ночи необходимое время! Очищение должно было свершиться до пяти часов утра, или пришлось бы ждать следующей полуночи. Но теперь ждать не понадобится – в полночь он пойдет на кладбище, чтобы спросить совета у мертвых, которым известно все: и прошлое, и будущее.

В том числе и будущее его ребенка.

Нижний Новгород, наши дни

– Это вы Трапезников? – настороженно спросил элегантный невысокий человек в черном, который вышел из вызывающе-лиловой «Мазды», и Трапезников узнал по голосу Алика Фрунзевича. – С вами мы разговаривали по телефону?

– Вы видите мое лицо? – Трапезников распахнул перед ним калитку. – Что вы видите?

– Это пароль такой? – спросил Алик Фрунзевич. – Или я должен осыпать комплиментами вашу чумазую физиономию? Женщинам она явно нравится, но у меня радикально нормальная ориентация.

– Да подите вы с вашей ориентацией, – буркнул Трапезников. – У меня есть причины спрашивать. Отвечайте!

– Да ведь, назвав вашу физиономию чумазой, я вам уже ответил, – усмехнулся Алик Фрунзевич.

– Скажите толком! – настаивал Трапезников. – Ну?! А то…

– А то что? – с явным вызовом повел великолепными бровями Алик Фрунзевич.

– А то я буду думать, что Михаил Назаров успел-таки коснуться меня прежде, чем пропел петух, и теперь у меня вместо вышеописанной физиономии сплошное белое пятно, – раздраженно выпалил Трапезников. – Такое же, как у самого Назарова.

Алик Фрунзевич дважды хлопнул длинными ресницами и осторожно спросил:

– У вас жар?

– У меня холод! – буркнул Трапезников, демонстративно выстучав зубами: «Старый барабанщик, старый барабанщик, старый барабанщик крепко спал!» – Говорю, я ночь провалялся без сознания в мокрой траве! Так от этого чудища шарахнулся, что и сам упал, и Женю уронил бы, если бы Верьгиз ее не подхватил.

– Ладно, садитесь в машину, – скомандовал Алик Фрунзевич. – Повезу вас домой, а по пути и в процессе вашего согревания будем обмениваться информацией. Кстати, я ваше лицо отлично вижу во всех подробностях, так что, похоже, петух все же успел вовремя.

Он сел за руль; Трапезников закрыл калитку и забрался в блаженное тепло автомобиля. Странным образом его заколотило еще сильнее.

– Давайте сначала вы, – с трудом управился он с дрожью зубовной. – Вы рассказывайте. А то я слова не могу молвить толком, пока не согреюсь. Почему Женя к вам обратилась? Что вы знаете о Верьгизе? И почему вы вообще что-то о нем знаете?

– Значит, так, – сказал Алик Фрунзевич. – Начнем с начала. Я был знаком с ее мужем, вернее, бывшим мужем, Михаилом Назаровым, а с Женей только мельком виделся на улицах. Но пару-тройку дней назад она обратилась ко мне под каким-то выдуманным предлогом. Потом выяснилось, что Михаил Назаров, с которым они чуть ли не десять лет после развода не виделись, вдруг явился к ней и принялся хвастать мешком золотых червонцев. Царской чеканки, заметьте себе! Разжился он также немалыми драгоценностями. Михаил намеревался все это обменять на твердую валюту. Сокровища были им получены в уплату за дом в деревне с безумным наименованием Сырьжакенже. Я так понимаю, название мордовское.

– Точнее, эрзянское, – нетвердо выговорил Трапезников. – Здесь лучше направо, там дорогу ремонтируют.

– Ага, – проницательно взглянул на него в зеркальце заднего вида Алик Фрунзевич. – Похоже, это название вам кое-что говорит?

– Буквально кричит, – буркнул Трапезников. – Вопит нечеловеческим голосом! Я там был, в этой Сырьжакенже. Еле живой ушел. И что, в самом деле Верьгиз заплатил Назарову настоящим золотом?! Не фальшивым?! Как тут не вспомнить Станиславского с его бессмертным выражением! Теперь во двор, к третьему подъезду. Да вы рассказывайте, рассказывайте!

– То есть остаемся в машине сидеть? – усмехнулся Алик Фрунзевич.

– Нет, конечно, пойдемте ко мне, – с трудом произнес Трапезников. – Лифта нет, четвертый этаж.

– Ничего, мне не привыкать, в моем доме тоже лифта нет и у меня тоже четвертый этаж, – сообщил Алик Фрунзевич, выбираясь из машины. – Но давайте так: как войдем, вы опрометью под горячий душ и переодевайтесь в сухое. Потом будем пить раскаленный кофе…

– У меня только растворимый, – стыдливо перебил Трапезников.

– Мне без разницы, – пожал плечами Алик Фрунзевич. – Вы не представляете, что приходилось в жизни пить и есть, гоняясь по городам и весям за антиквариатом, по каким подвалам и чердакам лазить случалось и в каких развалинах ночевать! Так что я прост, как русская печь. Вернее, как азербайджанская печь – тяндир.

Они вошли в квартиру. Трапезников, махнув рукой на приличия, бросился в ванную, и когда, примерно через полчаса вышел оттуда, отваренный до ярко-розового цвета, чувствующий, что после такой парилки ни один микроб в его теле выжить просто не сможет, на столе в кухне его ждала огромная кружка с дымящимся и благоухающим кофе, а рядом на тарелке горкой были навалены гренки: чуть присоленный и поджаренный на масле хлеб, в который Трапезников вцепился буквально руками и зубами.

– Не слишком здоро́во, но здо́рово, – кивнул Алик Фрунзевич в ответ на невнятные, потому что произносились с набитым ртом, выражения благодарности Трапезникова, и продолжил рассказывать, иногда прихлебывая из своей кружки:

– Вы совершенно правильно усомнились в том, что Верьгиз заплатил Михаилу золотом. Но назвать то, что он получил, золотом фальшивым, – значит, фальшивое золото оскорбить. Михаил получил мешок сушеного дерьма.

– В каком смысле? – изумился Трапезников.

– В самом прямом! Сухие какашки, помет – всевозможное гуано, словом. Причем сам Назаров этого не видел. Это разглядела Женя – разглядел и я, когда он ко мне притащился с видом победителя и начал заламывать цену. Разумеется, я ему мозги вправил, Женя добавила, и наконец Михаил прозрел и понял, как подло с ним поступили. Он в ярости отправился в Сырьжакенже и с тех пор как в воду канул. А то, что вы говорили о его белом лице, – это что, фигура речи такая была или как?

– Ничего себе, фигура речи! – вздохнул Трапезников, и его снова затрясло, на сей раз совсем не от холода, а от воспоминаний. – Там творятся страшные дела…

С трудом, сбиваясь с пятого на десятое, повторяясь и кое-что опуская, он кое-как рассказал обо всем, что случилось за эти несколько дней. Ни словом не обмолвился только о странной полянке, обсаженной чертополохом, о могилке, укрытой зеленым мхом, и о виденном сне, в котором ему было поручено заботиться о «Митиной девочке». Потом рассказал о жуткой сцене в Театральном сквере, о попытке спасения Жени – и о том, как рука Михаила снова потянулась к его лицу, и если бы не крик петуха…

– Если бы не крик петуха… – повторил он севшим голосом.

– Ланет олсун! – потрясенно выдохнул Алик Фрунзевич. – Черт возьми!

– Между прочим, в деревне Верьгиза зовут Чертогоном, – криво усмехнулся Трапезников. – Так что вы в точку попали.

– Я так и знал, что там дело нечисто, но чтобы до такой степени… – покачал головой Алик Фрунзевич.

– В каком смысле – знали? – насторожился Трапезников.

– В самом прямом. У меня есть друг – следователь Областной прокуратуры. Один его сослуживец недавно погиб при загадочных обстоятельствах, однако друг мой был в курсе тайного расследования, которое тот вел в Арзамасском районе. Расследование это касалось некоего знахаря из Сырьжакенже. Знахаря звали Роман Верьгиз.

– Чертогон! – воскликнул Трапезников.

– Он самый, – согласился Алик Фрунзевич. – Расследование установило, что этот Верьгиз был мошенник чистой воды. Он «лечил» от самых разных болезней всевозможными зельями, которые при химическом исследовании оказывались состоящими из самой обычной воды. Самое удивительное, что зелья эти помогали – разумеется, после того, как Верьгиз что-то нашептывал над ними. Судя по рассказам его пациентов, он обладал необычайной силой внушения! В чем, собственно, и состоит воздействие заговоров против болезней, насколько я понимаю силу знахарства, – уточнил Алик Фрунзевич. – Верьгиз внушал пациентам, что те выздоравливают, пока принимают проданную им – и не сомневайтесь, что проданную за очень большие деньги! – водичку. Повторяю, несколько человек и в самом деле выздоровели, после чего слава Верьгиза окрепла. Это была явная слава. Однако при этом существовала также тайная. Верьгиз продавал зелья не только на выздоровление, но и на «быстрый исход». Знаете, что это такое?

Трапезников пожал плечами:

– Логически мысля, отрава, причем смертельная.

– Совершенно верно, – кивнул Алик Фрунзевич. – К нему обращались люди, которые желали смерти своим родственникам. Ну, наследство получить желали – а богатый родственничек никак не желал умирать. Или отомстить близкому человеку за что-нибудь, мужа-жену опостылевших на тот свет отправить… В семьях, среди родни такая вражда иной раз тлеет или даже пылает, что посторонним людям и не снилось! Знаете, есть такая сербская поговорка: «Кто тебе выколол око? – Брат. – То-то так глубоко!» Выразительная поговорка, не правда ли?

Ошеломленный Трапезников кивнул.

– Верьгиз продавал необходимое зелье, – продолжал Алик Фрунзевич. – Оно действовало медленно, чтобы давших его людей никто не заподозрил. Кроме того, непременным условием было то, чтобы жертва жила как можно дальше от родственника-убийцы или хотя бы во время смерти он оказался вдали от нее. Узнав от заказчика, что отрава уже принята, Верьгиз тайно от него обращался к жертве и сообщал, что участь этого человека ждет самая ужасная, однако у него есть противоядие. Разумеется, требовал за него немалые деньги. И ставил условие никому об их переговорах ни слова не говорить, иначе лекарство не подействует. Впрочем, он еще обеспечивал тайну так называемой «печатью молчания» или загадочным «заговором на уста». Что это такое, я и сам точно не знаю, а впрочем, догадаться нетрудно. Сами понимаете, если человек не хочет умереть, он готов на все, поэтому и соглашался на сделку с Верьгизом. Сначала он принимал деньги только от спасенных, но потом вошел во вкус и начал брать плату и от заказчиков, и от их жертв, причем вовсе не гарантируя ни отравления, ни спасения. Один из его клиентов – не стану уточнять, готовил ли он покушение на своего родственника или сам оказался жертвой, – по пьяной лавочке пооткровенничал с тем следователем. Тот, понимая, какой поразительный материал идет ему в руки, записал почти весь разговор на диктофон. И вовремя записал, потому что рассказчика, не успевшего даже договорить, хватил удар! Он онемел, впал в почти полный паралич и вскоре умер. Возможно, это были последствия нарушенной «печати молчания».

– А этот следователь так безоговорочно ему поверил? – спросил Трапезников не без недоверия. – Ведь это полная чушь для нормального человека!

– Но ведь вы поверили тому, что творилось в Сырьжакенже, – справедливо возразил Алик Фрунзевич.

– Да ведь я знаю, на что способен Верьгиз! – воскликнул Трапезников. – Я все видел своими глазами!

– А этот следователь не только слышал этот рассказ своими ушами, но и видел человека, который с ним говорил. Видел, как тот потрясен и испуган! А поверил следователь еще и потому, что сам был родом из тех мест и кое-что знал о том, что могут творить мордовские колдуны. Кроме того, его задело имя Верьгиза. Оказывается, этот человек уже слышал о Верьгизе, когда вел расследование неких мошеннических сделок. Суть его состояла в том, что практически все дома в Сырьжакенже и окрестных деревнях были за последние несколько лет куплены Верьгизом. Он не выгонял прежних хозяев, позволял им жить в проданных ему домах и пользоваться очень немалыми приусадебными участками, но люди должны были платить ему арендную плату. Жалоба началась после прихода в прокуратуру анонимного письма, которое гласило, что все люди, продавшие Верьгизу дома, фактически превратились в его рабов, потому что деньги, которые они получали за продажу и переводили на счета, открытые в одном из банков Арзамаса, неведомым образом исчезали со счетов. Банк принадлежит некоему Павлу Вячеславовичу Абрамцу. Этот же Абрамец – владелец почти всех заправочных станций в Арзамасе и на федеральной трассе близ города, но главное, это именно он – тот самый нотариус, который оформлял все сделки купли-продажи, в которых участвовал Верьгиз. Возможно, у них с Верьгизом существовал некий мошеннический тандем. Скорее всего, так оно и было! Но как только тот следователь начал подбираться к Абрамцу, как только собрался встретиться с ним, он погиб. Машина его попала в аварию из-за неисправности бензобака и сгорела. По странной случайности, в машине в это время находились все папки с документами, которые касались начинавшегося расследования деятельности Верьгиза и его связи с Абрамцом. Больше этим никто в прокуратуре не занимался, потому что в деятельности Абрамца ничего противозаконного, а также связи с Верьгизом найти не удалось. Так же, впрочем, и странные вещи, чинимые Верьгизом, остались только страшными сказками – никто их не подтвердил, да и односельчане его никаких претензий к нему больше не имели. Того же, что написал первую анонимку, тоже не нашли. Якобы утонул, а тело унесло течением. Мой друг знал об этом деле только по рассказам покойного сослуживца, да и то не вполне уверен, верить этому или нет.

– Еще бы односельчане Верьгиза имели к нему какие-то претензии! – воскликнул потрясенный Трапезников. – Он не просто обладает мощным гипнотическим даром – он в самом деле колдун, злой колдун, как в сказках, у него и прозвище – Чертогон! Это мне один друг его детства рассказывал, Гарька.

И Трапезников замер, словно увидев преждевременно постаревшую улыбчивую физиономию под капюшоном брезентового неуклюжего плаща и услышав веселый голос малорослого пастуха:

«Да ты его спроси, знает ли он Гарьку Аверкина, он сразу скажет: это мой старинный друг! Гарька, Гарай, значит, – это по-нашему, по-эрзянски, а крещен был в Арзамасе Гавриилом. Но дружки меня все равно Гарькой звали. У нас тут у всех два имени, у эрзян, да и у русских. Колька Резаев на самом деле Куляс, Семен Пиксаев – Симдян, даже у Ромки Верьгиза настоящее имя Павел, хотя мы его всегда Ромкой зовем или Чертогоном».

– Эй! – раздалось встревоженное восклицание, и Трапезников очнулся. – Что такое с вами?!

– Я вспомнил, слушайте, я вспомнил одну странную вещь, – пробормотал он неуверенно. – Тот же друг детства сказал мне, что Романа Верьгиза, Чертогона, на самом деле зовут Павлом! Вы понимаете?! Но ведь и Абрамца зовут Павлом!

Алик Фрунзевич растерянно уставился на Трапезникова, потом хрипло выговорил:

– Ничего себе! Ни-че-го себе! То есть мы можем предположить, что Верьгиз и этот нотариус по фамилии Абрамец – один и тот же человек? Но слушайте, это предполагает такой уровень подделки документов…

– …или такой уровень колдовства, – перебил Трапезников, – который даже вообразить невозможно. И я не вообразил бы, если бы не видел фактов этого колдовства своими глазами. – Он ошеломленно потряс головой: – Нет, честно говоря, у меня до сих пор остаются некоторые сомнения в том, что это происходило на самом деле: возможно, я просто стал жертвой гипноза, внушения невероятной силы. Но если даже это так, Верьгиза все равно надо остановить! Тогда, возможно, я найду живой свою жену, и Михаил Назаров окажется в полном порядке, и Женю я смогу спасти.

«И они с Назаровым упадут в объятия друг друга, забудут старые распри и помирятся для новой жизни, а мы с Валентиной продолжим делать ребенка», – мысленно закончил он с горькой иронией, от которой стало жутко даже самому – жутко и стыдно оттого, что он не желает примирения Жене и Михаилу Назарову, и никаких детей от Валентины он уже не хочет, и ее саму не хочет, а хочет только…

Ладно, замнем для ясности!

– В любом случае, – с отчетливым ощущением вкуса желчи во рту, вкуса предательства и горя, проговорил Трапезников, – я должен ехать в Сырьжакенже.

– А я снова встречусь со своим знакомым из прокуратуры и сообщу ему, что Верьгиз и Абрамец – вполне возможно, одно лицо, – сказал Алик Фрунзевич. – Если это удастся подтвердить, расследование можно будет начать вновь. Вы когда намерены ехать?

– Да прямо сейчас, – пожал плечами Трапезников. – Нищему собраться – только подпоясаться. А, черт… – вдруг вспомнил он. – Мне надо будет в сервис заехать, чтобы мой джип подшаманили.

– А что с ним не так? – поинтересовался Алик Фрунзевич.

– Спросите лучше, что с ним так! – зло фыркнул Трапезников и вкратце рассказал о своих дорожных приключениях с обезумевшим автомобилем. – Кстати, когда я ехал в Сырьжакенже, то заправлялся в Арзамасе, после чего мой джип встал на трассе без капли бензина. То же самое было с машиной Назарова. При этом приборы показывали полные баки! А вы говорите, что у Абрамца во владении заправки. И если Абрамец это в самом деле Верьгиз, в смысле, Верьгиз – это Абрамец, то очень многое в этих фокусах объясняется!

– Слушайте, – вприщур глянул на него Алик Фрунзевич, – вот мы с вами сейчас разговариваем о совершенно непостижимых и невероятных вещах. О полной чертовщине! Вы в самом деле в это верите?!

Трапезников пожал плечами:

– Ну мне остается одно: или верить в то, что я видел своими глазами, в то, что я ощущал и осязал, так сказать, всем существом своим, – или признать, что я спятил. Поэтому из двух зол я выбираю меньшее – полную реальность происшедшего со мной…

– А также необходимость отправиться в Сырьжакенже, чтобы сразиться с силами зла, – задумчиво перебил Алик Фрунзевич. – Но я бы не советовал вам ехать на вашем джипе. Неохота такое говорить, но полное впечатление, что Верьгиз и до него добрался, порчу навел.

– Неохота в такое верить, но, похоже, это именно так, – согласился Трапезников. – Придется заглянуть в прокат, там взять машину. Подбросите меня?

– Нет, – резко качнул головой Алик Фрунзевич. – В прокат не подброшу. Неизвестно, какую рухлядь вам там всучат. Ими даже прокуратура занималась, этими прокатчиками, качеством их работы! Возьмите мою машину.

– Спасибо, конечно, – не сразу выговорил изумленный Трапезников. – Но «Мазда» по тем дорогам не пройдет. Нужен кроссовер, а лучше внедорожник.

– Я «Мазду» и не предлагал, – усмехнулся Алик Фрунзевич. – Но у меня не только она. Возьмите мой «Уаз Патриот».

– Ух ты! – восхитился Трапезников. – Это звучит гордо! Вы серьезно?

Алик Фрунзевич только бровями повел насмешливо.

– Но ведь доверенность нужна? – заикнулся Трапезников, уже внутренне согласившись.

«Уаз Патриот»! Это звучит в самом деле гордо! И внушает шанс на победу. Тем более что ходили слухи, будто выход с конвейера новой модели автомобиля теперь освящают, как и спуск на воду корабля. Может быть, это, конечно, всего лишь слухи, но из разряда тех, в которые Трапезников предпочитал верить. Не повредит заступничество вышних сил против злого колдовства! Так что да здравствует «уаз Патриот»!

– Дайте мне ваш паспорт, – велел Алик Фрунзевич. – Я сейчас продиктую данные жене, она у меня нотариус, через полчаса, пока вы соберетесь и мы доедем в ее контору, будет готова доверенность.

– Ишь ты! – ухмыльнулся Трапезников. – Да у вас, я погляжу, почти как у Верьгиза, все схвачено!

– Не все, но многое, – кивнул Алик Фрунзевич и, взяв у Трапезникова паспорт, начал звонить, а Трапезников пошел собираться.

Через час он уже садился в новехонький «уазик» классического защитного цвета. Вставляя ключ зажигания, спросил недоверчиво у Алика Фрунзевича, стоявшего рядом с дверцей:

– Вам не жалко? В самом деле? А вдруг… а вдруг со мной что-то случится и «уазик» ваш пропадет?

– Во-первых, машина застрахована, – хладнокровно ответил Алик Фрунзевич, – а во-вторых, с вами ничего не случится.

– Почему вы так уверены?! – изумился Трапезников, которого, впрочем, такая уверенность очень ободрила.

– Это все из-за вашей фамилии, – загадочно сказал Алик Фрунзевич.

– Да что в ней такое?! – снова возопил Трапезников, и получил ответ:

– Пусть вам Женя расскажет. Если захочет, конечно. Но я совершенно забыл! – Алик Фрунзевич вдруг хлопнул себя по лбу и снова бросился к «Мазде». Вернулся с двумя небольшими свертками: – Я Жене кое-что обещал, но вам явно скорее пригодится. Вот этот пакет, – он протянул один из свертков Трапезникову, – спрячьте под сиденье: там оборудован тайничок. Нажмите вот тут – откроется, – Алик Фрунзевич показал одну из кнопок магнитолы, которую следовало нажать. – В пакете девятимиллиметровый «макаров» с двумя запасными обоймами. Стрелять, кстати, умеете? – Совершенно оторопевший Трапезников слабо кивнул, и Алик Фрунзевич невозмутимо продолжал: – Пока к Сырьжакенже не приблизитесь, пускай «макаров» в тайнике лежит. Разрешение на ношение оружие у меня есть, но доверенность для вас оформить нельзя, это вам не автомобиль. Хотя забавно, конечно: машина ведь тоже может быть вполне убойна!

– Еще как может! – от всей души согласился Трапезников, вспомнив свой обратный путь в Нижний. – А вы что, в самом деле Жене обещали пистолет?!

– И не только, – тихо сказал Алик Фрунзевич, подавая Трапезникову другой сверток: – Держите! Потом посмо́трите, что там. Эту вещь можно не прятать, но это оружие, и оно тоже может пригодиться. Там, куда вы едете, все возможно! Дай Бог, конечно, чтобы ни то, ни другое не понадобилось, но у меня такое впечатление, что легким испугом вам не отделаться. Ну, удачи! Ох, чуть не забыл: давайте номерами обменяемся. Говорите свой, я вам перезвоню.

Трапезников назвал нужные цифры, Алик Фрунзевич набрал его номер, и «Самсунг» грянул низкими мужскими голосами:

Mann sieht ihn um die Kirche schleichen

Seit einem Jahr ist Er allein

Die Trauer nahm ihm alle Sinne

Schläft jede Nacht bei ihrem Stein…

– Господь милосердный! – воззвал Алик Фрунзевич. – «Раммштайн», «Heirate Mich»? Ну и звоночек у вас… А вы вообще в курсе, о чем эта песня?

– Знаю, что называется она «Выйди за меня замуж», – пожал плечами Трапезников. – А про содержание не в курсе, я в немецком ни бэ, ни мэ.

– А я и бэ, и мэ, и кукареку, – странно взглянул на него Алик Фрунзевич. – Вот вам краткое содержание:

Он снова крадется к церкви,

Тот, кто одинок уже год.

Все его чувства – это скорбь.

Каждую ночь он проводит на ее могиле,

Каждую ночь копает руками землю,

Хочет увидеть то, что осталось

От ее лица и улыбки.

Он целует сгнивший рот,

Кожа расползается,

Но он обнажается и прижимается к тому,

Что осталось.

Ночь горяча, но кричит петух.

Он отрубил ему голову.

– Господь милосердный! – воззвал и Трапезников, вспомнив Валентину. – Так сказать, в тему…

– Да уж, редкостная некрофилия, – брезгливо поморщился Алик Фрунзевич. – Советую как можно скорей сменить мелодию. А вообще сейчас я в очередной раз убедился, что второй мой подарок вам обязательно пригодится.

Он махнул прощально, проворно вскочил в «Мазду» и умчался.

Трапезников спрятал пистолет в тайник, который и в самом деле легко открывался и был при всем при том совершенно неприметен ни для глаза, ни для прощупывания, сел за руль, взялся уже за ключ, но все-таки не удержался: развернул второй пакет.

В нем лежал какой-то странный предмет, очень напоминающий заостренный древесный колышек, короткий и толстый. На ощупь он и в самом деле был деревянным, до половины запачканным в чем-то темно-коричневом, вроде бы засохшей краской, пахнущей хоть и слабо, но довольно тухло.

Прошло немалое время, прежде чем до Трапезникова дошло, что он держит в руках и в самом деле кол – осиновый кол, причем не раз бывавший в употреблении, ибо конец его был покрыт никакой не краской, а засохшей кровью.

Сырьжакенже, наши дни

Женя открыла глаза, не сразу сообразив, где находится. Она отчетливо помнила черную ночь ужаса, помнила, как погружалась в беспамятство, надеясь на помощь того человека, который бежал к ней через сквер – она слышала его шаги! Но добежал ли он? Что случилось потом? Где она теперь? В больнице, что ли?

С трудом поворачивая голову, осмотрелась.

На больничную палату это место мало походило. Комната была сплошь деревянной; от плашек, обивающих стены, исходил слабый аромат воска и меда. Это успокаивало. Однако через мгновение Женя обнаружила, что совершенно обнажена, – да так и вскинулась, перепуганная до тяжелой дрожи. Где ее одежда? В кармане жакета лежала тетрадка, обернутая крафт-бумагой. Где драгоценный дневник Евгении Всеславской?!

Ладно, Женя помнит его от слова до слова. Самое ужасное, что исчезли медный крестик и образок Серафима Саровского, а ведь это они там, в сквере, помогли ей продержаться до появления спасителя. Что же случилось потом?

Она прислушалась к своим ощущениям, ощупала, осмотрела себя – нет, ее не насиловали. Но почему лежит здесь раздетая? Кто раздел ее? Человек, спасший ее? Или Верьгиз? Если так, значит, спасителю не удалось с ним справиться?

Комната была пуста, только ее низкое ложе – не кровать, не диван, а какой-то топчан, – стояло посреди комнаты. Ложе было застелено черным бархатом, и Женю при виде этого заколотило снова.

Соскочила с топчана, бросилась к узкому окну – и сразу поняла, где она находится. Это не город – это деревня… Дом, видимо, стоял на возвышении: пониже спускался к реке сад; река неширокая, гладкая, словно серая лента; на другом берегу темнел лес.

Солнце было затянуто облаками, так что не поймешь, какое сейчас время суток. Ясно только, что не ночь.

Это Сырьжакенже, да, конечно, Женя не сомневалась ни минуты. Значит, спаситель потерпел поражение, Верьгиз захватил ее и увез в свои владения.

Зачем она ему? Мало ему Михаила, который сначала ненавидел его, а теперь служит ему, как верный пес? Ведь это он помогал Верьгизу, напавшему на Женю в сквере: она успела его заметить, он маячил неподалеку от нападавших, хотя и старался отвернуться, как если бы не хотел, чтобы Женя его узнала. И все же она его узнала. Был там и кто-то еще, тот, кто держал ее. Но о том, что она поймала змейку в плече бывшего мужа, не знал никто, кроме него. Конечно, он мог кому-то еще сказать. Самому Верьгизу, например. Но как так вышло, что Михаил ее предал?! За что? На что повелся? Да это неважно – важно, что снова предал, уже второй раз, но тогда, много лет назад, у нее только сердце разрывалось от боли и горя, а теперь ее жизнь в опасности!

Надо бежать отсюда. Надо бежать!

Что, вот так, голой?

Женя вернулась к топчану, стащила бархатное покрывало, завернулась было в него, но оно оказалось тяжелым, душным, оно стесняло движения, и Женя решила взять его с собой уже в самую последнюю минуту, а пока действовать налегке.

Снова подошла к окну – и разочарованно покачала головой: рама была плотно вставлена в стену, никаких ручек или задвижек. Прижала к стеклу ладонь – может быть, удастся выдавить? Нажала всего-то самую малость, но стекло треснуло!

Обмотав ладонь краем бархатного покрывала, Женя принялась расшатывать осколки. Кое-что удалось вытащить, однако стекло оказалось вставлено в раму настолько прочно, что нипочем не поддавалось ее усилиям: осколки угрожающе торчали, не оставляя никакого шанса протиснуться между ними, да и само окно было слишком узким, чтобы она смогла вылезти в него.

Придется попробовать открыть дверь. Но и это оказалось невозможно: поди-ка открой дверь, в которой ни ручки, ни замочной скважины!

Женя беспомощно стояла у двери, всхлипывая, пугаясь того, что начала поддаваться отчаянию, а ведь отчаяние отнимает силы! Вдруг вспомнилось: не далее как вчера – неужели это было всего лишь вчера, или она несколько суток пролежала без сознания на этом зловещем черном бархатном ложе?! – она с таким же отчаянием смотрела на почерневшие, заплесневевшие страницы дневника Евгении Всеславской, а потом коснулась их ладонями – и… Да ведь и стекло треснуло, как только она прижала к нему ладони!

А если попробовать?

Она всем телом прижалась к двери, приникла к ней ладонями, гладила ее, ощупывала, словно пытаясь найти некое слабое место, словно пыталась добиться ее, двери, доверия.

Что-то скрипнуло, щелкнуло – и замок открылся!

У Жени подкосились ноги: она почувствовала ужасную усталость, часть ее энергии словно бы перелилась в дверь! – и, переводя дух, села на низеньком порожке, чтобы дверь, не дай Бог, не закрылась снова.

Немного погодя, когда ноги и руки перестали трястись, а мельтешение разноцветных пятен в глазах замедлилось, Женя встала и принялась осматриваться в комнате, в которой очутилась теперь.

Собственно, она ничем не отличалась от прежней: узкое окно, за которым серело небо, топчан, накрытый черным бархатом, посредине, а также дверь в стене: дверь без ручки и замочной скважины, дверь, к которой Женя ринулась уже смело, прильнула к ней, прижала ладони… Но напрасно.

Дверь – Женя чувствовала это! – сопротивлялась ей всем существом своим. Да, Женя воспринимала ее именно как живое существо, которое знает свою силу и даже ехидно насмехается над попытками одолеть себя.

Наконец Женя отошла и опустилась на топчан, пытаясь осознать свое поражение и решить, что делать дальше.

В голову пришло одно: рано или поздно эту дверь кто-нибудь откроет с другой стороны. Надо напасть на этого человека. Ударить его, оглушить – и бежать.

Вдруг вспомнилось, как Алик Фрунзевич на прощанье пообещал ей оружие. Жаль, что так и не успел его передать. Хотя что это могло быть? Пистолет? Она не умела стрелять, да и вряд ли решилась бы выстрелить в человека, даже если бы это оказался Верьгиз. А может быть, Алик Фрунзевич передал бы ей кинжал? Ну, кинжалом человека ударить – это, пожалуй, еще страшней, чем в него выстрелить!

Впрочем, даже успей Алик Фрунзевич передать Жене оружие, его всяко у нее отняли бы, когда приволокли сюда. Если ни одежды, ни обуви, ни даже белья ей не оставили, то о каком оружии можно мечтать?!

А может быть, удастся отломить ножку от топчана, чтобы ударить ею пришедшего и оглушить его?

В эту минуту послышался скрежет, который не мог быть не чем иным, как скрежетом ключа, поворачиваемого в замочной скважине, и Женя, схватив в охапку черный бархат с топчана, подлетела к двери и притаилась за створкой. Она набросит бархат на того, кто войдет, опутает тяжелой тканью, повалит на пол, а сама выскочит. Наверняка ключ останется в двери с той стороны. Она закроет дверь и пустится наутек – без разницы, что голая. Выскочит из дому, начнет кричать, звать на помощь…

Мысли эти мгновенно промелькнули в голове, а в следующее мгновение дверь распахнулась с такой силой, что ударила бы Женю – та едва успела придержать ее рукой. Но о внезапном нападении уже и речи быть не могло, она даже выронила бархат и беспомощно съежилась у стены, глядя на двоих людей, вошедших в комнату.

Они были одинаково одеты – в серые балахоны: женщина лет пятидесяти, седая, с мягкими чертами и усталым, печальным выражением, и высокий, атлетически сложенный мужчина с распущенными черными волосами, разобранными на прямой пробор и наполовину прикрывающими его лицо. В вырезе балахона была видна густая черная поросль, покрывающая его грудь, и странный беловатый камень в виде когтя, подвешенный на грубой веревке.

При виде этого камня Женя сразу вспомнила дневник Евгении Всеславской, и сердце ее на миг перестало биться.

Верьгиз! Это в самом деле Верьгиз! Верьгиз со своим сырьжа кенже!

Впрочем, она об этом догадалась еще в сквере.

Балахон прикрывал руки мужчины до локтей, и видно было, что они тоже черные от шерсти. Глаза из-под чуть вьющихся жестких прядей блеснули ледяной усмешкой:

– Отсюда ты уже не сбежишь. Эта дверь таким заклятием защищена, что тебе ее ни за что не одолеть, хотя, конечно, с обычным замком ты справилась неплохо. Я его нарочно не стал заговаривать – хотел узнать, способна ли ты на что-нибудь, или так себе, пустышка. Курас, как некогда называли моего великого деда, который потом одолел всех своих врагов!

Да, это был тот самый голос, который Женя слышала минувшей ночью в Театральном сквере, который приказывал своему сообщнику: «На землю ее! Положи! Да держи крепче!»

Она пыталась разглядеть его черты, которые казались чем-то знакомыми, и в памяти возникли слова Михаила: «Впечатляющая внешность: здоровенный как лось, черноволосый, черноглазый, итальянистого такого типа. То ли на артиста какого-то похож, то ли еще на какую-нибудь знаменитость…»

Да, он на кого-то похож, мучительно похож! Впрочем, лицо плохо видно под занавесью этих длинных, густых волос.

– Познакомься, – сказал Верьгиз, указывая на печальную женщину. – Это Раиса. Моя нянюшка. Ты должна быть ей благодарна! Я-то хотел сначала отрубить тебе руки, чтобы обеспечить твою полную покорность, но Раиса умолила меня не делать этого, не калечить тебя.

Женя бросила испуганный взгляд на седую женщину, ища в ее лице сочувствия, но та отвернулась. Может быть, уже пожалела о своем милосердии?

– Я должен был ее послушаться, – сообщил Верьгиз. – Я ей очень многим обязан. Ведь это она меня вырастила после того, как моя мать умерла двадцать лет назад.

То, о чем он говорил, звук его голоса, блеск его глаз, эти волосы, закрывающие лицо, бесцеремонное обращение – все это вдруг вызвало у Жени приступ неконтролируемой ярости.

– Умерла? – зло повторила она. – А не она ли это по могилам шляется и змейкой палочки подвязывает?

Раиса тихо ахнула, а Верьгиз расхохотался:

– Назаров тебе рассказал? Нет, это была моя прабабка. Ее звали бабка Абрамец. Только она может выходить из могилы, когда захочет. Вовремя от других, что в подполе ее жили, откупилась, меня им отдав. Теперь и мне, чтобы и после смерти свободным быть, надо будет кого-то отдать. Не то стану как прочие, которые лишь до сорокового дня бродят, а потом их надо вызывать. Так я вызываю дух моей матери, чтобы спросить у нее совета. Знаешь, как в наших краях говорят? У кого есть мать, у того голова гладкая! Мне легче живется с ее советами.

Верьгиз задумчиво глядел на Женю; его глаза то поблескивали, то наливались густой, непроницаемой, матовой чернотой. А она изо всех сил старалась не показать, какая дрожь ее бьет.

– Да, ты смелая… – наконец заговорил Верьгиз снова. – Теперь я верю, что ты и в самом деле предназначена мне, что моя матушка была права, когда мне об этом рассказала.

Яростью так и полыхнуло в душе! Его мать… его мать, которая принесла семье Жени столько горя! А дед Верьгиза? Павел Мец? О, что за гнусная порода!

– Ну надо же! – с издевкой бросила Женя. – Ты двадцать лет хранил об этом светлую память? Твою мать звали Люсьена Абрамец, ведь так? Ее застрелил серебряной пулей Иван Тополев. Он знал, что у нее остался сын. Он предупредил об этом мою семью. И если ты причинишь мне вред…

– То что будет? – ухмыльнулся Верьгиз. – Твоя семья до меня не доберется! Скорее я доберусь до них. И постараюсь улучить минуту, когда ни у кого из них не окажется при себе револьвера с серебряной пулей.

У Жени подогнулись ноги. Зачем она разболталась?! Теперь она была готова на все, чтобы взять назад свою глупую угрозу, о которой Верьгиз, впрочем, кажется, уже забыл.

– Ты думаешь, мать сообщила мне о тебе двадцать лет назад, накануне смерти? – усмехнулся он. – Нет, она обратила на тебя мое внимание две недели назад, а подтвердила мои надежды минувшей ночью, пока ты лежала без сознания, а я вызвал из могилы ее дух, чтобы задать вопросы и получить ответы. Ты что-нибудь слышала о некромантии? Конечно, нет. Или считаешь это выдумкой фантастов? Ну так вот, я – потомственный некромант.

Жене стало вдруг так холодно, что она обхватила себя руками, только сейчас осознав, что стоит перед ним голая. Но чувствовала она только страх.

– Я сомневался, но теперь знаю, что ты воистину достойна того, чтобы родить мне сына, которого я так хочу.

«Он сумасшедший, – подумала Женя, часто, неровно дыша и прижимая ладони к груди, чтобы скрыть от Верьгиза, как колотится ее сердце. – Он ненормальный!»

И снова проплыли перед глазами строчки из дневника Евгении Всеславской: «Я не верила ни ушам, ни глазам. Мне приходилось напоминать себе, что это всего лишь сон, каким бы реальным он ни казался».

«Может быть, и мне все это снится?» – с надеждой подумала Женя, украдкой ущипнув себя за руку. Но занавешенное прядями тяжелых черных волос лицо Верьгиза никуда не делось.

– Ты не понимаешь, конечно, – усмехнулся Верьгиз. – Тебе, наверное, кажется, что все это странный и страшный сон! Но это не сон. Я тебе обо всем расскажу и буду с тобой совершенно откровенным. Меня иногда спрашивают, почему я остаюсь в этой глухомани – с моими-то способностями! Я живу здесь из-за этого старого кладбища, где похоронены мои далекие предки и куда я могу с легкостью призвать мою мать. К сожалению, я не знаю, где ее могила. Вернее, этой могилы просто нет. Когда моя мать была убита серебряной пулей, от нее ничего не осталось. Ну так вот, на кладбище происходит постоянная подпитка моих магических способностей. Без этого они довольно быстро иссякли бы. Ведь моя кровь разжижена кровью моего отца – самого обыкновенного человека, – он бросил на Женю лукавый взгляд из-под тяжелых прядей. – Твоя кровь – тоже, но это не так важно, потому что ты родилась в семье потомственных колдунов. Мать поведала мне, что твои прадед и прабабка были такими величинами, с которыми мало кто мог сравниться! И если бы кровь твоей матери не была осквернена кровью обычной женщины, твоей бабки, а твою кровь не разбавила бы кровь твоего отца, – ты тоже стала бы могущественной ведьмой. А вот моя мать родилась от союза двух колдунов, хоть моя бабка и не вполне осознавала свою силу. Впрочем, пока она жила здесь, она обладала выдающимися способностями, но, уехав и порвав связь с родными могилами, изрядно порастеряла их.

Женя чувствовала, что от этой многословной речи у нее начинает кружиться голова. То, что говорил Верьгиз, было нереально, было страшно, но она чувствовала, что самое страшное еще впереди.

– А с другой стороны, – продолжал Верьгиз, – если бы моя бабка отсюда не уехала, она не встретила бы моего деда, который, как я тебе уже говорил, одолел всех своих врагов. Правда, для этого ему приходилось убивать первых попавшихся людей, чтобы напитаться их кровью и энергией. Но когда ты полежишь на дне реки, ты получишь такие знания, такие силы, такое могущество, что наш ребенок будет зачат от двух полноценных колдунов. Моя мать говорила, что он будет поистине могучим магом!

Женя покачнулась.

– После того как ты проведешь ночь на дне Лейне, я взойду на твое ложе и овладею тобой трижды, – продолжал Верьгиз. – Третье извержение наполнит твое лоно именно тем семенем, которое и оплодотворит тебя и даст мне столь желанного потомка.

Женя снова покачнулась…

– Не смотри на меня с таким ужасом, – вкрадчиво промолвил Верьгиз. – Еще ни одна женщина меня не отвергала. Уверен, что и тебе я придусь по сердцу – и по телу. Взгляни на меня!

Он шагнул ближе, откинул волосы назад. Женя посмотрела в его большие черные глаза – и ноги ее подкосились, голова запрокинулась. Она упала бы, если бы Верьгиз не подхватил ее.

Из дневника Евгении Всеславской, 1875 год

Мы продвигались очень медленно, потому что тряска повозки, пусть даже и рессорной, причиняла мне ужасную боль. Путешествие это было мучительным для всех, и, думаю, Надя не раз пожалела, что отважилась меня сопровождать: уж больно грустной и унылой она выглядела! Я иногда заводила с нею разговор о возвращении, уверяя, что мы бы нашли для нее повозку в одной из деревень, через которые проезжали, что я к ней никакого зла не питаю и не обижусь, если она вернется, она должна думать о своем здоровье, а не о моем, но она каждый раз отказывалась от моих предложений. Однажды, когда я начала особенно настаивать, Надя разрыдалась и призналась мне, что у нее тоже есть надежда на помощь Саровского праведника, потому что, хоть она была замужем уже год, ей никак не удавалось зачать. Вернее, выносить младенца.

Я сначала ужасно краснела, услышав такие слова… Не то чтобы я думала, что детей в капусте находят, но в первый раз со мной так откровенно разговаривали о том, что происходит между мужчиной и женщиной, между мужем и женой! Я слушала Надю, мотала все это на ус, а сама робко думала: испытаю ли я это когда-нибудь?.. Любовь, страсть… Или это все не для меня, убогой?

А Надя рада была выговориться! Может быть, она думала, что мне легче станет, если я узнаю, что не я одна несчастна, что и у нее есть свои беды и горести? Не знаю, что она думала, но мне легче от ее бед не становилось, я просто слушала и ужасно Надю жалела!

Оказывается, у нее уже случились два выкидыша на самом небольшом сроке, и выкидыши эти они с ее матушкой тщательно скрывали от всех, даже от Степана Артемьева, Надиного мужа. Надя, бедняжка, была в него безумно влюблена и не перенесла бы его к ней охлаждения, которое непременно случилось бы, если бы он узнал об этих выкидышах. Впрочем, муж ее, возможно, пожалел бы, но свекровь, конечно, загрызла бы насмерть и ее, и Степана, который своей матери страшно боялся.

Я тогда подумала: хорошо, если бы ко мне посватался какой-нибудь сирота… А впрочем, тут же назвала себя дурищей, потому что пока мечтать хоть о каком-нибудь муже мне было просто смешно.

И тут я впервые задумалась о том, что будет, если Саровский праведник не сможет мне помочь. Но одна мысль о том, что я так и не поднимусь никогда, что буду лежать бревно бревном, ударила меня в сердце, словно кинжалом, и я залилась слезами.

Надя, конечно, не знала, что плачу я о себе: она принялась уговаривать меня успокоиться, ругала себя, что так меня расстроила, и кончилось тем, что это мне пришлось ее утешать.

– Конечно, праведный старец тебе поможет! – твердила я, сама не зная, ей или себе.

После того как Надя открыла мне свою тайну, мы с ней стали еще ближе. И когда мы останавливались на ночлег, она ложилась рядом с моей постелью, а то и в ту же постель, если не было в избе места. И я, лежа без сна (а спала я, мучимая тяжелыми мыслями, очень плохо!), часто видела Надины открытые и устремленные в темноту глаза, слышала ее с трудом сдерживаемые всхлипывания.

Иногда, не в силах сдержать рыданий, она вставала и выходила из избы. И так мы сделались с ней близки, что иногда неким духовным зрением я следовала за ней, видела, как она плачет, съежившись на ступеньках крылечка, или стоит у ворот, глядя в сторону Сарова с тревожной, мучительной надеждой, или бесцельно бродит по двору, а то и до деревенской околицы доходит, ломая руки в отчаянии, а потом, смыв у кадки с водой следы слез с лица, возвращается в избу и ложится рядом со мной, которая притворялась спящей, чтобы не тревожить подругу.

Честно признаюсь: не завидовала я Надиной свадьбе, но этим ночным ее блужданиям завидовала отчаянно, завидовала тому, что у нее есть возможность двигаться, ходить, умываться из кадки… Может быть, потому я могла следовать за ней мысленно, видеть все ее ночные передвижения, чувствовать то, что в это время чувствовала она, плакать ее слезами и преисполняться ее надеждой так же пылко, как своей.

Мы, впрочем, приближались к Сарову. Оставалось верст десять до него, когда матушка моя вдруг занемогла. Она измучилась волнением за меня, измучилась тяготами пути и слегла в жару. О том, чтобы остаться в гостеприимной деревушке Слободской, где мы ночевали, она и думать не хотела: желала во что бы то ни стало продолжать путь, – но мы с отцом очень за нее беспокоились и не решались двигаться дальше, пока ее состояние не улучшилось, однако на поправку она никак не шла, вдобавок стала то и дело задыхаться. Решили дать ей хорошенько отдохнуть и остановились на ночлег еще в светлое время. Отец мой, который вел дневник нашего путешествия, потому что интересовался свычаями и обычаями населения губернии, завел какой-то разговор с хозяином избы, и я мельком услышала странные слова – Сырьжакенже. Так называлась соседняя деревушка, в которой жила мордва.

Отец удивился: он слышал, что мордва проживает где-то южнее, возле Болдина, где были имения великого нашего поэта Пушкина и где исстари находились места обитания мордовских племен, но хозяин возразил: мол, и здесь, неподалеку от Саровской пустыни и Дивеева, не более чем в версте от Слободской, селилась издавна мордва, однако теперь названия их становищ изменились, да и сама мордва растворилась среди русских, вот только Сырьжакенже осталась, хотя и там население смешанное, оттого при рождении и дают детям два имени: одно из святцев взято при церковном крещении, а другое мордовское, древнее, из былых, давних времен. Более того! В этой деревне Сырьжакенже живет знахарь по прозвищу Верьгиз, что на местном мордовском наречии означает «волк», а именем Абрамец, и он славен своими лекарскими умениями, как никто другой в округе. Ну вот разве что Саровский праведник его превосходил в былые времена. Мордва, хоть и крещенные в православие, а все же язычники в душах своих, поэтому и предпочитают лекарство своих знахарей, а не помощь русских чудотворцев. Впрочем, ведь и в русских деревнях язычество живет рядом с христианской верой. Это всем известно!

Отец немедленно блеснул образованностью, сообщив, что некоторые историки считают, будто слово «мордва» происходит из древнеиранского «мардхвар», что означает «людоед», и немедленно отождествил эту этническую группу с антропофагами из «Истории» Геродота.

Хозяин перекрестился:

– Ой, барин, остерегитесь! Верьгиза даже за глаза никто не помянет недобрым словом – в тебя же ударит!

– Да я же вообще, – миролюбиво улыбнулся отец. – Вообще, понимаете?

Хозяин снова перекрестился.

Матушке между тем становилось хуже и хуже. Посовещались мы с отцом и порешили послать за этим Абрамцом – называть его страшным мордовским прозвищем язык не поворачивался, хотя и это имя казалось странным. Ну был бы Абрам, а то Абрамец! Впрочем, что нам с его имени? Главное, чтобы помог матушке! Мы отправили хозяйского мальчишку, но только он за ворота выехал, как тут же и воротился, ведя за собой высокого человека облика совершенно дикарского! Был на нем серый балахон; нечесаные длинные черные волосы скрывали лицо, и весь он был, будто вздорная дамочка – драгоценностями увешан, какими-то веревочными браслетиками, ожерельями да амулетами.

От такой диковинной фигуры можно было ожидать каких-то нечленораздельных словес, однако говорил он по-русски вполне чисто и отнюдь не косноязычно. Сказал, что еще вчера узнал о болезни моей матери и о том, что мы думаем позвать его на помощь, вот и решил времени не терять.

Мы с отцом переглянулись, не понимая, каким образом этот человек узнал еще вчера о болезни матушки, хотя мы были далеко от Слободской, а тем паче – от Сырьжакенже, как вообще проведал о нашем намерении, когда мы только нынче его преисполнились! Однако спорить не стали – оставалось только порадоваться этой догадливости, ибо помощь его была нам очень нужна.

Абрамец держался как заправский доктор. Подошел к матушке, положил руки на ее лоб. Она открыла глаза, сначала взглянула с ужасом на его экзотическую физиономию, потом улыбнулась, зевнула и снова закрыла глаза, дыша ровно, без ужасных спазмов, как уже сколько дней не дышала, и мы с отцом смотрели на Абрамца благодарно, чуть ли не со слезами. Отец дал ему сколько-то денег, довольно много, как мне показалось, но он принял эту сумму с таким выражением, словно не вполне понимал, что ему дали. Возможно, тут у них платили за его лекарство продуктом каким-нибудь? В самом деле, зачем в таком диком краю деньги?

– Послушай, добрый человек, – сказал мой отец, – если ты такой чудодей, не можешь ли ты моей дочери помочь?

Абрамец бросил на меня только один взгляд, как мне показалось, опасливый, и покачал головой:

– Ей помогут там, куда путь держите. Тот, – произнес он со значением, – сильнее меня будет.

Он пошел к выходу, но на мгновение задержался около Нади, посмотрел ей в глаза и что-то пробормотал, коснувшись ее руки, а потом стремительно вышел из избы.

Надя стояла бледная, еле на ногах держалась.

– Что он сказал? – испуганно спросила я.

– Надюша, сядь, ты сейчас упадешь! – подхватил ее отец под руку и подвел к лавке. – Чем тебя так напугал этот лекарь?

У Нади сначала так тряслись губы, что она говорить не могла, а потом ответила, что произнес знахарь что-то на непонятном языке, она этих слов толком не запомнила, но звучали они очень страшно, вот она и перепугалась.

– Что-то вроде «пелеве», – вот что он сказал, – наконец решилась и выговорила Надя.

Хозяин нашей избы, который с любопытством прислушивался к нашему разговору, улыбнулся:

– Ничего страшного в этом слове нет, барышня, нечего бояться. Вы уж мне поверьте, я в их наречии малость поднаторел! Пелеве значит «полночь».

Мы переглянулись в полном недоумении. В самом деле, ничего страшного нет, но при чем тут полночь?

«Надя, а может, он тебе свидание в полночь назначил?» – хотела было пошутить я, однако постыдилась: все-таки неприлично, если такие предложения делают замужней даме, пусть даже делает их какой-то неотесанный деревенский знахарь!

– Но там было еще одно слово, – пролепетала Надя. – Не поручусь, но звучало оно вроде «каламго» или «паламго».

– Может, «калмоланго»? – спросил хозяин.

– Кажется, да, – кивнула Надя. – Что оно значит?

Хозяин отвел глаза:

– Да знать не знаю, ведать не ведаю! Слышал от них, от мордвы, стало быть, а перевести, простите великодушно, не сумею.

Мне показалось, что хозяин просто не хотел говорить значения этого слова, наверное, оно было каким-то неприятным, а может быть, и страшным, однако настаивать никто не стал: пора было ложиться, все устали, да и матушку, которая в кои-то веки уснула спокойно, тревожить болтовней не хотели.

Ну, меня обиходили и уложили, Надя прикорнула рядом, хозяева дунули на лучину, и комнату освещала теперь только лампадка…

Сырьжакенже, наши дни

– Что с ней? – недоумевающе пробормотал Верьгиз. – Опять обморок? Ну что ж, тем лучше, не будет сопротивляться. Раиса, принеси модаватракш куловтома.

– Ты не должен трогать ее сейчас! – напомнила Раиса. – Пока меня тут не будет, даже помыслить не смей ни о чем дурном!

– Я помню, – бросил Верьгиз раздраженно. – Иди.

Она вышла, бросив обеспокоенный взгляд на Верьгиза, но тот уже не смотрел на нее: глаза его были устремлены на Женю.

Он понимал, почему та лишилась сознания, увидев его лицо. Потому что это лицо было ей очень хорошо известно!

Верьгиз вспомнил, как несколько лет назад наткнулся на несколько фотографий, оставшихся от матери. Это были снимки всех ее врагов: некоторых она уничтожила, но двое еще остались живы – отец и дочь Морозовы. Впрочем, эта женщина теперь носила фамилию Всеславская, потому что вышла замуж за некоего Вячеслава Всеславского. Его фотография тоже оказалась среди прочих, и Всеславский показался Верьгизу удивительно знакомым. Не сразу он сообразил, что каждый день видел его лицо в зеркале. В смысле, видел свое лицо… Сходство было удивительное! Это был его отец! Простой человек. самый обычный! Без проблеска волшебства в крови! И все же мать зачала ребенка именно от него.

Почему? Почему она пала так низко?! Любила Всеславского? Нет, любви там не было, Верьгиз не сомневался… и вот недавно, проведя ночь на могиле, он узнал, почему мать так поступила: потому что от этого же человека предстояло быть рожденной женщине, предназначение которой состояло в том, чтобы родить Верьгизу сына.

То, что они были единокровными братом и сестрой, не имело никакого значения. Главное, что их извергло не одно и то же чрево! Могущество крови их матерей одолеют слабость крови обычного человека, и это произойдет тем легче, что это один и тот же человек.

Главное, что разные матери! Значит, Женя для него все равно что чужая женщина. Именно поэтому Верьгиз не удивлялся, что не чувствует никакого родства с ней, а ощущает к ней только любопытство и желание.

Кровосмешение? Чепуха! Пусть этого боятся людишки, а не содыця!

Он никогда никого не жалел. Но эта женщина вызвала у него такое смутное, неприятное чувство… Чувство, которое свойственно обычным людям, а не такому сверхчеловеку, каким был он. Значит, она может быть ему опасна! Может быть, он совершил ошибку? Может быть, отказаться от того, что он замыслил?

Однако мать указала ему именно на эту женщину, как на ту, которая должна родить ему ребенка! Она сообщила, что в семье этой женщины были великолепные маги, которые, впрочем, неразумно растратили свои силы, помогая другим людям, и эта женщина пока делает то же самое, даже не осознавая своей силы. Впрочем, дар ее еще не растрачен, да и модаватракш куловтома поможет ей передать его весь, целиком их будущему ребенку!

При мысли о сыне, которого Верьгиз зачнет с этой женщиной, в его воображении возникли картины, как он будет обладать ею снова и снова. Желание снова вспыхнуло в его теле, и он злобно оскалился, когда услышал, как открывается дверь.

Раиса. Это вернулась Раиса – с каменным сосудом в руках. Оттуда шел резкий, сырой, пряный запах. Да, так пахнет модаватракш куловтома – жабий яд!

Верьгиз перехватил безвольное тело Жени поудобней, поднес к топчану, хотел положить, но заметил, что черный бархат валяется на полу.

– Застели, – приказал он, не поворачивая головы.

Послышался стук – это Раиса поставила чашу на пол, потом она шагнула к топчану, проворно застелила его бархатом и шепнула:

– Все готово.

Верьгиз осторожно уложил Женю, вытянул ее руки вдоль тела, поправил завалившуюся набок голову, повернулся к Раисе – и нахмурился, встретив ее осуждающий взгляд.

– Что? – спросил раздраженно.

Раиса промолчала. Впрочем, Верьгиз и так знал, что ничего не услышит в ответ. Он не раз встречал такой ее взгляд – и никогда не получал ответа… Он знал, что ближе Раисы у него нет человека, но в такие минуты не было у него человека более чужого, чем она!

– Займись делом, – буркнул Верьгиз, выходя и прилагая усилия для того, чтобы не оглянуться на Женю.

Закрыл за собой дверь; постоял, вслушиваясь в каждый шорох, хотя и так знал, что именно происходит за дверью.

Наконец он вышел из дому и медленно двинулся к реке. Встал у самой воды, глядя на тихие волны Лейне и радуясь, что сегодня именно такая погода, какая нужна для священнодействия. Ни день, ни ночь, ни солнце, ни сумрак.

Наконец позади послышались шаги. Верьгиз не оборачивался – подождал, пока Раиса провела мимо него Женю. От ее тела исходил тот же сырой, резкий, пряный запах, которым пахла каменная чаша с модаватракш куловтома.

Женя шла как во сне. Глаза ее были открыты, но Верьгиз знал, что она ничего не видит.

– Сак тей, совак и навак, – приказал он по-эрзянски, зная, что Женя сейчас все понимает. А вот если бы он говорил по-русски, она не поняла бы ни единого слова! – Иля варштак! Потмак и туек. Учок модаватракшнь. Мейле вельмекмс кода содыця, кода толмар![18]

Женя послушно вошла в реку там, где ей указала Раиса. Наконец вода скрыла ее с головой, и ни один пузырек воздуха не поднялся на поверхность. Скоро небольшое волнение улеглось, и Лейне снова протянулась меж берегов, словно серая шелковая лента.

– Пойдем, – шепнула Раиса, проходя мимо Верьгиза. – Пусть она останется одна с жабой.

Верьгиз знал, что таинство не должно быть зримо человеческим глазом, ибо иначе оно не свершится, однако ему трудно было заставить себя отказаться от созерцания тихой воды и уйти. Раисе пришлось несколько раз подтолкнуть его, прежде чем он сдвинулся, наконец, с места и неохотно пошел прочь, борясь с почти неодолимым желанием оглянуться.

– Уш ванды, – шептал он, успокаивая себя. – Уже завтра!..

Раиса осталась на берегу.

Внезапно что-то обрушилось на голову Верьгиза, и тьма заволокла сознание.

Он ткнулся носом в песок и замер.

Раиса взвизгнула, но тотчас зажала себе рот рукой, в ужасе уставившись на невесть откуда взявшегося высокого человека с растрепанными светлыми волосами, державшего в руке пистолет.

– Вы… вы вернулись? – пробормотала она. Звуки, с трудом выходившие из прикрытого ладонью рта, были похожи на завывания.

– Живо! – хрипло приказал Трапезников, наставляя на нее пистолет, рукояткой которого только что сшиб Верьгиза с ног. – Вытащите ее из воды! Живо!

– Нельзя! – жалобно замотала головой Раиса. – Зелье еще только начало действовать. Это может быть опасно!

– Я так и знал, что тут без какого-нибудь поганого зелья не обошлось, – кивнул Трапезников. – Но ждать мы не будем. Я не хочу, чтобы ее объели рыбы, как мою жену. Выводите ее из воды! Живо!

– В том, что случилось с твоей женой, ты сам виноват, – зло сверкнула глазами Раиса. – Тебе когда было велено вернуться? Утром! А ты приехал к ночи!

– Только не морочь мне голову тем, что я сам виноват! – огрызнулся Трапезников, тоже переходя на «ты» и остро чувствуя, как уходят секунды, складываясь в минуты, а Женя все еще остается под водой. – Можно подумать, эта тварь, – он мотнул головой в сторону колдуна, – не сделала все для того, чтобы я опоздал! Давай так: считаю до трех и стреляю.

– Стреляй, – покладисто согласилась Раиса. – Но кто тогда выведет женщину на берег? Если будешь нырять сам, ты найдешь только труп… если вообще сможешь найти!

Трапезников прищурился:

– Хорошо. Тогда я буду стрелять в него. Сначала в руки, потом в ноги, потом в его поганую башку. Выстрелил бы в сердце, хотя, подозреваю, подобный орган для этой пакости не был предусмотрен.

Он говорил спокойно, внешне хладнокровно, хотя сам не чувствовал даже подобия спокойствия, а кровь так и кипела.

Лицо Раисы смялось выражением отчаяния и ужаса, но тотчас сделалось таким же спокойным, каким Трапезников его видел раньше, еще когда привозил сюда Валентину.

– Ну что же, стреляй в него, но этим ты меня уж точно не заставишь себе помогать.

Боже ты мой, а что, если Раиса спит и видит, чтобы Верьгиза кто-нибудь прикончил? Что, если она ненавидит его и мечтает от него избавиться?!

Но нет – Трапезников помнил, что ласково она называла его «сынок», «мой сыночек». Трапезников удивился, но Раиса объяснила, что была няней Верьгиза с самого детства, так что он ей дорог как сын. А раз так, она не может желать ему смерти. И потом это выражение горя и ужаса, которое на миг исказило ее лицо… Значит, сейчас она блефует. А почему? Рассчитывает, что у Трапезникова сдадут нервы? Рискованно. Или тут еще что-то?

Неужели… неужели Алик Фрунзевич был прав?.. В это трудно поверить, трудно решиться проверить, но делать нечего – придется!

Трапезников, не сводя ствола с Раисы, сунул руку в карман куртки и достал зловещий колышек. Занес его, склонившись над неподвижным телом Верьгиза:

– А как насчет этого?

Раиса пошатнулась так, что Трапезников даже дернулся невольно – поддержать ее. Но она каким-то чудом устояла и уставилась на него выкаченными глазами, что-то шепча побелевшими губами.

Трапезников, ей-богу, пожалел бы ее, если бы у него осталось еще что-то человеческое по отношению к этим нелюдям. Он только прикрикнул:

– Ну!..

Раиса поняла, что промедление смерти подобно, с явным трудом овладела собой и, как могла быстро, в спешке заплетая нога за ногу, ринулась к реке, замерла у кромки воды и протянула руки к серой глади. Зажмурилась, что-то забормотала, и Трапезников с замиранием сердца увидел, как по гладкой воде пошла рябь.

Точно так же было, как из вод Лейне появилась Валентина! Неужели сейчас…

Волны расступились; показалась женская голова, облепленная короткими мокрыми волосами. Женя выходила из воды с закрытыми глазами, спокойным лицом. Она была обнажена, и Трапезников почти нечеловеческим усилием воли укротил приступ яростного желания. Попытался напугать себя, представив, что лежит с Женей, как лежал с Валентиной, а из ее щеки выползает эта гадость… но не смог. В смысле, не только червяка не смог представить, но себя и Женю в одной постели, и это его вдруг огорчило до сердечного спазма. Хотя сейчас вовсе не до эротических фантазий и страданий, и это еще мягко сказано!

Женя была уже на берегу. Остановилась около Раисы, чуть покачиваясь, безвольно свесив руки вдоль тела. Глаза были по-прежнему закрыты.

– Что с ней такое? – прохрипел Трапезников, вдруг впав в панику: спасать человека, находящегося в бессознательном состоянии, мягко говоря, затруднительно.

– Она еще с жабой, – выдала Раиса. – Жаба еще с ней.

Ужас прошлепал по спине мягкими ледяными лапами… жабьими лапами!

Трапезников прокашлялся:

– Короче, так. Если хочешь, чтобы твой сыночек остался жив, быстро разбуди Женю. И свои эрзянские народные сказки будешь кому-нибудь другому рассказывать.

Он перевернул бесчувственного Верьгиза на спину и приставил кол к его сердцу. Или к тому месту, где оно теоретически должно находиться… ну, с левой стороны груди, там трепыхалось, туда Трапезников и приткнул окровавленный конец кола. Занес кулак, потом подумал, пошарил вокруг взглядом и подтянул к себе увесистый камень. При этом он видел себя словно бы со стороны и тихо ужасался: а вдруг Раиса опять воспротивится?! Неужели он сможет убить – вот так, таким ужасным, диким образом, причем убить не разъяренного вампирюгу с окровавленной пастью, а безоружного, лежащего без сознания человека?..

Трапезников не знал!

К счастью, Раиса не дала ему времени на эти опасные раздумья. Дрожа, бросила в его сторону полный ненависти взгляд, подскочила к Жене, схватила ее за плечи, тряхнула с силой и крикнула странным, завывающим голосом:

– Варма пуви! Модаватракш, илязо пеле! Ава, сыргок, вельмек![19]

Женя резко вскрикнула и открыла глаза. Сначала взор ее был мутен, лицо растерянно, однако вот она осмотрелась осмысленно, шарахнулась от Раисы, потом увидела Трапезникова, торопливо прикрылась руками, встала вполоборота, испуганно косясь на него.

Сквозь пальцы сквозила ее грудь, нервно вздымался живот под локтем…

Какой это там импотент говорил про неуместность эротических фантазий?! Сейчас Трапезников с небывалой охотой воплотил бы их в жизнь, несмотря на обстановку, крайне к тому не располагающую!

Похоже, и объект его фантазий не оказал бы сопротивления… Во всяком случае, Женя вдруг ахнула, всплеснула руками, забыв об осторожности, повернулась к нему и воскликнула:

– Боже мой! Я вас знаю! Я вас видела, видела… Вы…

– Александр Николаевич… – начал он рекомендоваться издалека – наверное, от удивления, но Женя перебила:

– Александр Николаевич?! Да ведь вы Трапезников! Вы Трапезников?!

– Он самый, – изумленно кивнул тот. – А вы меня откуда знаете-то?

– Я вас видела… – снова сказала она, но запнулась, и у Трапезникова возникло необычайно четкое ощущение, что Женя хотела сказать: «Во сне».

Но это уж ты хватил, брат! Ведь не в любовном романе дело происходит!

– Впрочем, это неважно, – отмахнулась Женя и брезгливо указала подбородком на Верьгиза: – Он жив?

– Пока, – сообщил Трапезников. – Вы против?

Женя на миг отвела глаза:

– Я его боюсь и ненавижу, но не желаю ему смерти. Послушайте, мы должны как можно скорее уходить отсюда. Бежать! Но мне надо одеться. Где мои вещи? – повернулась она к Раисе. – Где мой крестик и образок? Где мой жакет, в его кармане был дневник!

– Пойди в дом да поищи, – посоветовала Раиса с глумливым выражением.

– Да, вы явно поторопились проявить милосердие к этой публике, Женя! – бросил Трапезников сердито. – А вот я его не собираюсь проявлять!

Он выразительно покачал колом напротив сердца Верьгиза и скомандовал, глядя на Раису:

– Снимай свой балахон! Живо! А вы заберите у нее одежду!

Последняя фраза адресовалась Жене, и Трапезников мельком изумился, что к ней он обращается на «вы», а Раисе почему-то бесцеремонно тыкает. Но ситуация, в которой он находился, не имела отношения не только к любовному роману, но и к учебнику хороших манер, поэтому Трапезников не стал зацикливаться на нюансах.

Раиса послушалась. Трапезников вздохнул не без облегчения, когда оказалось, что на ней под балахоном надета легкая белая сорочка. Он не намеревался грабить Раису до нитки!

– Одевайтесь! – скомандовал Трапезников, но Женя оказалась сообразительной: она уже напялила на себя балахон Раисы – с выражением враз брезгливым и довольным, которое насмешило и в то же время умилило Трапезникова.

«Угомонись, идиот!» – приказал себе.

– А теперь делаем вот что, – обернулся к Раисе, которая стояла сжавшись, красная от стыда. Понятно, что в сорочке выше колен, открывавшей некрасивые, худые, кривые ноги и прочие недостатки ее телосложения, она чувствовала себя ужасно. Моральный дух врага был подавлен, и Трапезникову не стоило труда заставить ее подчиниться следующей команде: снять балахон с Верьгиза, разорвать на полосы и связать знахаря по рукам и ногам, оставив рукава и пару полос про запас.

– И не жульничайте! – прикрикнул он, когда Раиса взялась за дело. – Проверю, так что вяжите крепче!

И тут же язык самым натуральным образом присох к его гортани, когда он увидел раздетого Верьгиза…

Из дневника Евгении Всеславской, 1875 год

Надя лежала тихо, но я чувствовала, что она не спит. Я тоже долго уснуть не могла, а потом все же забылась, но вдруг проснулась оттого, что услышала далекие тяжелые удары. Похоже было, будто бьет где-то церковный колокол. Но бить в Слободской он никак не мог, потому что это деревня, а не село – значит, церкви в ней не имелось. Да и поблизости от самого Арзамаса и до Дивеева и Сарова церквей не было, оттуда же биение колокола никак не могло донестись. Сама не зная почему, я поняла, что отбивает этот колокол полночь.

«Пелеве», – вспыхнуло в моей памяти слово, которое знахарь сказал Наде, и я вдруг ощутила, что ее нет рядом…

То, что происходило потом, я не могу отнести к области бывшего в действительности – просто потому, что в действительности владеть ни ногами, ни руками, ни своим телом я не могла. Это был то ли сон, то ли видение…

Ну, расскажу все так, как мне чудилось, виделось и ощущалось той удивительной, той страшной, той незабываемой ночью.

Отчего-то Надино отсутствие меня очень встревожило, даже напугало – до того напугало, что я и сама встала и пошла посмотреть, где она и что с ней. Помню, меня тогда совершенно не удивило, что я могу самостоятельно встать, могу идти куда хочу, но ведь это происходило во сне…

Также не удивляло меня и то, что я вроде бы иду, однако босые ноги мои не чувствуют дощатого струганого пола, не чувствуют сырых ступенек крылечка, не чувствуют земли…

Словом, не найдя в горнице и в сенях Надю, выбежала я из избы – и тут увидела, наконец, вдали мою подругу, которая шла очень быстро и уже приближалась к околице. Я хотела было Надю окликнуть, однако в эту минуту из рощи, подступившей к деревне, появилась какая-то фигура. Она двигалась к нам, и, когда вокруг были деревья, была вровень с ними вышиной, а среди низких деревьев казалась низкой. А надо сказать, что той ночью, наяву или во сне, светила столь полная луна, что все отчетливо виднелось чуть ли не на полверсты окрест!

Впрочем, этот лунный свет меня немного успокоил. Известное дело – от лунного света человек заходится! Сейчас морок исчезнет, Надя и я окажемся спящими в избе…

Но морок не исчез, более того – я видела окружающее все отчетливей и уже могла разобрать, что фигура эта принадлежала высокому широкоплечему мужчине, одетому в какой-то серый балахон. Длинные черные волосы были небрежно раскиданы по плечам и прикрывали лицо, и я с изумлением узнала того самого знахаря по имени Абрамец и по прозвищу Верьгиз – волк, который навещал нас недавно.

Я помнила, с каким страхом смотрела на него Надя, когда он уходил, но сейчас она глядела на него как зачарованная, доверчиво вложила в его протянутую руку свою и покорно пошла за ним.

Хотя нет, пошла – это не то слово! Она повлеклась за ним, не передвигая ногами, потому что они оба как бы полетели невысоко над землей и над травой с невероятной быстротой, огибая деревья или даже просачиваясь между кустами так, как будто оба бесплотны.

Наверное, мне следовало вернуться, потому что я была сильно напугана той сверхъестественной картиной, но я не вернулась, а повлеклась за ними… опять не могу подобрать иного глагола для описания моего движения! Я смотрела на Надю и этого незнакомца – и мой взгляд словно бы привязывал меня к ним, помогая и лететь с той же стремительностью, и точно так же легко врезаться в самую чащу, не чувствуя при этом ни хлестанья ветвей, ни хватки цепкого бурелома. Дым вот так же просачивается через все преграды, которые встречаются на его пути, как просачиваемся мы через лес!

Поначалу меня тревожило, что произойдет, если они меня увидят, но потом я поняла, что мое присутствие их не тревожит или они даже не подозревают о нем.

Наконец впереди холодным, лунным серебром начала отсвечивать какая-то неширокая река с удивительно спокойным течением. Право, можно было подумать, что некую серебристую ленту уронил Творец среди леса! Но это была река, и на берегу ее виднелось селение, которое мы миновали, одолели малую рощицу и оказались… на кладбище – на убогом сельском кладбище, где укрытые дерном или поросшие мохом могилки под крестами соседствовали с какими-то деревянными колодами! Сначала мне показалось, что это гробы, которые либо еще не зарыли, либо зачем-то выкопали, но потом, присмотревшись, я поняла, что это именно колоды: деревья с обрубленными ветвями, ободранной корой, распиленные вдоль. На них были набросаны сухие еловые ветви с привязанными к ним цветными линялыми тряпочками и ленточками. Это были гробы, какие-то древние, возможно, мордовские гробы.

Тишина стояла… тишина неописуемая! Только ветер реял в вершинах деревьев, то утихал, то всхлипывал.

– Калмазырьсэ ансяк вармаська лайши, – вдруг проговорил Абрамец. – На погосте только ветер причитает!

Так вот что значило пугающее слово «калмоланго», которое бросил на прощанье Абрамец, уходя ввечеру из нашей избы: кладбище! Погост! Наверняка хозяин знал это, поэтому и не решился нам его перевести, опасаясь нас напугать и расстроить.

– Зачем ты привел меня сюда? – спросила дрожащим голосом Надя, выдергивая пальцы из руки Абрамца.

– Тебе нужен ребенок – нужен он и мне, – ответил Абрамец. – Я хочу зачать его вместе с тобой!

– Что?! – пролепетала она, отшатываясь. – Что ты говоришь?!

– То, что ты хотела услышать, – усмехнулся Абрамец. – Я видел, как ты смотрела на меня. Твое желание было таким же сильным, как мое! Ведь ты вышла из дому ровно в полночь, как я тебе и велел! Чего же ты испугалась теперь?

Тут я обнаружила, что Абрамец говорит на своем языке, Надя – по-русски, однако и они отлично понимают друг друга, и я слышу и понимаю их обоих.

Абрамец сдернул с Надиной шеи крестик и швырнул на землю, а потом протянул руки и заключил мою подругу в объятия. Она в первую минуту попыталась отстраниться, но потом тоже обняла его.

Я не верила ни ушам, ни глазам. Мне приходилось напоминать себе, что это всего лишь сон, каким бы реальным он ни казался.

Надя была почти раздета: уходя, она накинула кожушок, который брала с собой для тепла (ночами в эту пору в наших краях случаются и заморозки) на ночную рубашку, и я видела, как черные, густо поросшие волосом руки Абрамца эту рубашку подняли, а Надя бесстыдно задрала его балахон.

Потом он опустил Надю на траву, которой обросла какая-то могила, и навис сверху. Надя оплела его ногами… они бились друг в друга телами, пока не начали враз стонать и кричать, а потом он поднялся и поднял Надю на ноги, придерживая ее, потому что она качалась, ноги у нее подкашивались, руки дрожали, и она даже не сразу смогла одернуть свою рубашку.

– Не раз я сеял свое семя, – сказал Абрамец хрипло, поправляя свой балахон и утирая пот со лба. – Не раз! Но все зачинал девок. Есть среди них и толковые, ох, толковые! Особенно одна… Пусть собой страшна, но зато крепка умом, крепка телом, знатной содыця станет, проживет больше ста годков, да и после смерти шастать будет по этому кладбищу, народ пугать! – Он довольно усмехнулся. – Но сына у меня еще не было. Ты родишь мне сына. Мы назовем его Изниця – победитель, потому что он будет неодолим врагами! Я передам ему Сырьжакенже – Ведьмин коготь, в котором вся сила нашего рода. Нет Сырьжакенже – и рода нашего нет! Этот камень с древности от ведьмы к колдуну, от колдуна к ведьме передается. Сын будет… сын… – Он снова стиснул Надю в объятиях. – Я тебя никуда больше не отпущу. Жить при мне будешь. Ветру венути на тебя не дам, на руках носить буду, златом-серебром-каменьями осыплю, в шелка-бархаты наряжу!

– Значит, у тебя было любушек много, которые тебе дочерей рожали? – кокетливо отстраняясь, спросила Надя, которую, похоже, ничуть не напугали слова Абрамца. – И они все в твоей деревне живут? А ну как они мне все космы повыдергают?

– Не повыдергают! – захохотал Абрамец. – Я уже им космы и сам выдергал. Вон они, видишь?

Он повел вокруг руками, и я только теперь увидела, что кладбище по краю утыкано коротко сломанными или обрубленными сучками, в расщепы которых были вложены пряди волос – женских волос: черных, русых, соломенных, рыжих…

Надя оторопело оглядывалась – похоже, и она только сейчас увидела эти сучки и эти волосы.

– Что это, что?! – залепетала она, наклоняясь к одному сучку и касаясь длинной светлой, серебрящейся в лунных лучах, прядки. – Чьи это волосы? Твоих женщин? Здесь похоронены твои женщины? Ты их убил? Ты и меня убьешь и здесь зароешь?!

– Нет! – вскричал Абрамец. – Не тронь!

Надя, испуганная тем ужасом, который прозвучал в его голосе, разжала пальцы, однако прядка потянулась за ними, обвилась вкруг ее руки, поползла к плечу…

Надя взвизгнула, отпрянула, с силой тряхнула рукой, но волосы словно прилипли к ней, и когда она отскочила, потянулись, растягиваясь, словно гуттаперчевые, и все выше охватывали руку.

Абрамец бросился было вперед, чтобы оттащить Надю, но волосы распушились веером и потянулись к нему. Он испуганно отпрянул.

Из колышка вслед за волосами поднялась призрачно-прозрачная женская фигура, словно бы сотканная из лунного света.

– Ва! Вадо![20] – закричал было Абрамец.

Я поняла, что он пытается отогнать призрак, однако чудище его не послушалось.

Лицо у призрачной женщины было такое яростно-страшное, исполненное такой ревности и ненависти, что Надя с криком рванулась, но не удержалась на ногах и с размаху села на землю.

И я увидела… я увидела, что рядом с ней валяется крестик, ее крестильный крестик, который Абрамец некоторое время назад сорвал с ее шеи.

– Крест, Надя! Крест! – закричала я что было сил, и Надя, чудилось, услышала. Она нашарила крестик, стиснула его дрожащими пальцами и выставила навстречу лунно-серебристому чудищу, которое тянулось к ней.

Раздался крик, призрак отпрянул, волосы соскользнули с Надиной руки, она вскочила и бросилась прочь. Теперь она и в самом деле бежала, не летела, а бежала, шумно проламывалась через заросли, проваливаясь в ямины, вскрикивала от боли в босых ногах, но по-прежнему неслась по освещенной луной дороге, вскрикивая, то и дело осеняя себя крестом и не оглядываясь, хотя серебряно-лунная женщина смотрела ей вслед прозрачными глазами, в которых было жадное, свирепое выражение, а Абрамец кричал:

– Варштак! Оглянись!

– Нет, нет, нельзя! – кричала и я что было сил, чувствуя, что если Надя оглянется, то пропадет. Наконец она вбежала в лес и скрылась из виду.

– Сын! Мой сын!.. – вскричал, нет, голосом взревел Абрамец и рухнул наземь.

Призрачная женщина взглянула на него с жутким злорадным выражением и медленно исчезла, превратившись сначала в пушистую прядку волос, а потом вновь аккуратно обвившись вокруг колышка, воткнутого в кладбищенскую землю.

… – Женя! Женечка! – долетел до меня испуганный голос отца, и я открыла глаза, обнаружив себя в освещенной лунным светом избе, где мы остановились на ночлег, на той же постели. – Что с тобой? Ты так кричала!

Я повела глазами и обнаружила, что лежу на своем ложе одна, а Нади рядом нет.

Сырьжакенже, наши дни

Назвать его голым было невозможно, потому что все его тело покрывала густая шерсть. Между ног едва виднелась какая-то фигулька, на которую Трапезников покосился с высокомерным презрением незаурядного самца, но сзади… сзади!..

«Как это я угадал?! – ошеломленно подумал Трапезников, вспомнив свои брезгливые размышления о Верьгизе. – Про достоинство жестоко ошибся, а про хвост в точку попал!»

Вдруг послышались какие-то странные звуки, и Трапезников мельком оглянулся.

Женю рвало. Она утиралась ладонью, позывы вроде бы утихали, но стоило ей взглянуть на хвост, черный кожистый хвост Верьгиза, как ее снова начинало выворачивать.

– Не смотри туда! – велел Трапезников, и Женя послушалась, отвернулась, глубоко вздохнула и вдруг побрела к реке.

Трапезникова окатило стужей – перепугался до смерти, решив, что колдовство все еще действует, что она сейчас бросится в волны, но нет, Женя вошла всего лишь по колени и, одной рукой придерживая подол балахона, другой принялась плескать себе воду в лицо. Наконец вышла на берег, утирая лицо подолом, но щеки оставались мокрыми, и Трапезников с изумлением обнаружил, что Женя плачет.

– Помни… – начала было Раиса, вдруг обернувшись к ней, но Трапезников приложил пистолет к ее щеке, и она умолкла.

Кто знает, какой чепухи эта пособница колдуна и сама, конечно, колдовка, могла наговорить Жене. Да и вообще, Трапезников не желал, чтобы Женя помнила о том, что могло связывать ее с Верьгизом! Она должна забыть всё, что здесь происходило… что бы это ни было.

И, хоть слепая и в то же время излишне зрячая ревность уже подбиралась к сердцу, ей не удалось куснуть Трапезникова: он чувствовал, что ревновать Женю к Верьгизу не просто глупо, но чудовищно глупо.

– Возьмите пистолет, – приказал ей. – Держите этих деятелей на прицеле. Чуть что – палите по конечностям. Это отрезвляет. Надеюсь, стрелять умеете?

– Так точно! – промямлила Женя, и Трапезников – все с той же невесть откуда взявшейся проницательностью – понял, что она врет, что оружия в руках сроду не держала, однако прекрасно понимает, что у врага не должно возникнуть ни малейшего подозрения относительно боевых качеств противника.

– Погодите! – вдруг воскликнула Женя. – Снимите у него с шеи это… ведьмин коготь снимите!

Трапезников не без удивления воззрился на белемнит.

– А эта висюлька нам зачем? Это же всего-навсего древняя окаменелость.

– Вот именно что древняя, очень древняя! Снимите! Он имеет огромное значение для Верьгиза! – горячо потребовала Женя. – Нельзя ему коготь оставлять!

– Ага! – воскликнула хрипло Раиса. – Тебе жаба успела это поведать? А если бы он, – последовал ненавидящий взгляд на Трапезникова, – если бы он не тебя выдернул из Лейне, ты узнала бы столько… столько… ты еще пожалеешь, что лишилась этого!

– Какая жаба, окститесь! – с высокомерным выражением отмахнулась Женя. – Я узнала про белемнит из записок своей прапрапрабабушки.

Раиса замерла с открытым ртом, и Трапезников воспользовался этим, ловко сунув туда скомканный рукав Верьгизова балахона. Второй рукав был заткнут в рот Верьгиза. С сомнением поглядев на коготь-белемнит, все же послушался Женю: снял его с шеи Верьгиза и спрятал в карман своих джинсов. Потом остатками «перевязочного материала» стянул Раису и проверил, как связан знахарь. Конечно, Раисино рукомесло пришлось переделывать, и надо было спешить, потому что Верьгиз мог в любую минуту очнуться. Трапезников хотел было для надежности еще раз приложить его рукояткой пистолета по башке, однако Женя жалобно пискнула:

– Не надо! – и Трапезников послушался, хотя был крайне озадачен.

Ревность сунулась было в сердце снова, но как пришла, так и ушла, потому что реакция Жени на вид обнаженного Верьгиза свидетельствовала: во-первых, она явно раньше таким его не видела, то есть в одной постели они явно не лежали, во-вторых, он был ей отвратителен; к тому же в голосе ее сейчас звучала какая-то истеричная жалость, словно Женя и сама была испугана своим милосердием. Возможно, тут было над чем поразмыслить, да вот только времени на это не имелось, поэтому Трапезников просто затянул узлы крепче, хотя и опасался, что это в пользу бедных: Верьгиз, очухавшись, мог запросто пустить в ход какие-то невербальные заклинания… читывали мы «Гарри Поттера», читывали!

– Пошли отсюда! – скомандовал он.

Женя покосилась на него с ужасом:

– Что, в таком виде? Может быть, зайдем в дом, поищем дневник, мою одежду и обувь! Босиком я далеко не уйду. Сумку, скорее всего, потеряла в сквере, где на меня Верьгиз напал…

– Сумка ваша, скорее всего, здесь, – перебил Трапезников, послушно поворачивая к дому. – Я ее забирал с собой, когда вас из сквера эвакуировал. Но потом на меня напали Верьгиз и…

Он осекся, не в силах сказать Жене о том, каким стал Михаил Назаров, ее бывший муж, и только пробурчал, что ее телефон у него, но дома.

Женя онемела, что Трапезникова вполне устраивало.

– Понимаю, что у вас куча вопросов, но давайте о деталях потом, ладно? – попросил он. – Пока в двух словах: я пытался вас спасти, увез из сквера, но потом Верьгиз настиг меня и снова вас утащил. Телефон ваш остался валяться в траве, благодаря чему я смог связаться с Аликом Фрунзевичем, который рассказал мне о некоторых более чем криминальных делишках Верьгиза и снабдил пистолетом, а также, как это ни странно, осиновым колом. Где он его только раздобыл?! Я, признаюсь, зауважал профессию антиквара… Автомобиль тоже его, хоть и не антикварный. Кстати, вы знаете, что в миру, так сказать, Верьгиза зовут Павел Абрамец?

Женя отвернулась, но Трапезников успел заметить, что на ее глаза навернулись слезы:

– Да, знаю. Но не спрашивайте, откуда, как и почему. Вы правы – сначала надо убраться отсюда. Только где-то здесь должен быть один человек… Мне кажется, он в страшной беде. Я должна узнать, что с ним, помочь ему. Это мой бывший муж.

Трапезников был глубоко убежден, что помочь Михаилу Назарову уже невозможно, однако опять не решился сказать об этом, только буркнул:

– Я тоже должен помочь одному человеку, который должен быть где-то здесь. Вернее, должна, потому что это женщина. Моя… жена.

– Бывшая, – как-то странно произнесла Женя, почему-то без вопросительного знака, который здесь подразумевался сам собой.

– Не знаю, – честно признался Трапезников. – Пока не понял. Мне пока не вполне ясно…

Женя кивнула, словно ей-то все было ясно вполне, и сказала:

– Давайте быстро обойдем дом. Вдруг их держат где-то внутри связанных. А если нет, я даже не знаю, что делать. Надо было нам у Раисы спросить.

– Раиса ничего бы не сказала, неужели вы не понимаете? Заморочила бы нам голову, вот и все. А грозить Верьгизу постоянно осиновым колом как-то по́шло, честное слово, и в конце концов Раиса поняла бы, что я не способен убить безоружного, – признался Трапезников.

Женя покосилась на него – Трапезников не понял, одобрительно или осуждающе, но ничего не сказала, только вздохнула – Трапезников не понял, облегченно или с сожалением. Впрочем, он уже давно отчаялся что-либо понять в оттенках происходящего: мог воспринимать только голые, так сказать, факты. Женя, к примеру, под этим уродским балахоном совсем голая…

– Вообще все было бы проще, если бы я мог прикончить его на берегу. Его, потом Раису… И все было бы шито-крыто, – пробормотал Трапезников, прогоняя ненужные мысли.

– А вам приходилось убивать? – не без опаски спросила Женя.

– Моя боевая юность прошла в Чечне, – с натужной лихостью сообщил Трапезников. – Инженерные войска 58-й армии Северо-Кавказского военного округа. Недолго воевал, но бурно. Нашу часть однажды взяли в кольцо… отбились. После ранения комиссован подчистую, но память о некоторых навыках не отшибло.

Тем временем они поднялись на крыльцо Верьгизова теремка.

– Давайте только быстро, – попросил Трапезников.

Женя кивнула и полетела вперед, распахивая дверь за дверью. «Видимо, Верьгиз беды не чуял, вот все незапертым и оставил, – самодовольно подумал Трапезников. – А я тут как тут!»

Спустя минуту-другую торопливой пробежки по комнатам первого этажа он обратил внимание на некую странность происходящего. Ни у одной двери не было ручки. Женя нажимала на дверь ладонью. И та открывалась. Можно было подумать, что она открывается от толчка, однако на самом деле она открывалась не от Жени, а к ней, словно прилипнув к ее ладони!

«Свят, свят, свят!» – подумал Трапезников – и дальше думать себе запретил. Вообще. От греха, так сказать, подальше.

Ничего достойного внимания на первом этаже они не нашли, хотя заглядывали во все незапертые (впрочем, Трапезников в этом уже не был уверен!) шкафы и выдвигали ящики всех столов и комодов. На счастье, мебели оказалось очень мало. Прошло не более пяти минут торопливого обыска, и они взбежали на второй этаж. И здесь сразу наткнулись на небольшой встроенный шкаф. Створки со скрипом разъехались, почему-то понесло сквозняком, и в проеме они увидели несколько черных полиэтиленовых пакетов – вроде тех, в которых выносят мусор, только больших.

– Это чьи-то вещи, – прошептала Женя, но тотчас вскрикнула: – Это мои вещи!

Она ловко развязала один пакет, вытряхнула на пол сумку, жакет, босоножки, блузку, лифчик, трусики и мятые брючки, сорвала с себя балахон и, не обращая внимания на Трапезникова, который и не подумал отвернуться (его ведь не просили, правда?), быстро оделась (с точки зрения Трапезникова, не просто быстро, а слишком быстро, мгновенно, можно сказать!).

Обшарила карманы, ахнула, просияла, показав Трапезникову краешек какого-то пакета, обернутого коричневой бумагой, а потом надела на себя простенький медный крестик и серебряный образок, найденные в одном из них:

– Это мои! Их у меня отобрали, пока я была без сознания. Какое счастье, что они нашлись! Хотя вот, погодите. – Сняла образок, подала Трапезникову: – Наденьте.

– Это кто? – пригляделся он. – Серафим Саровский? А может, мне лучше это надеть? – Достал из кармана белемнит Верьгиза и покачал перед собой: – Как трофей победителя?

– До победы нам еще далеко, – Женя взяла белемнит из его рук и спрятала в карман своих брючек. – Наденьте образок. Вот теперь совсем другое дело! Так надежней! – переложила в карманы из сумки какие-то мелочи, сунула сумку снова в шкаф: – Если придется бежать по лесу, будет мешать! Ну, в путь?

– Рановато, – буркнул Трапезников, критическим взглядом меряя ее ноги, вернее, не ноги, которые, кстати, были безукоризненны, а брючки до колен и босоножки. – В этом вы далеко не уйдете. Нам в самом деле придется пробираться через лес, через высокую траву, колючки всякие. На вас через десять минут живого места не останется. Давайте-ка поищите в других мешках джинсы или длинные брюки да обувь.

– Но это же чужое! – возмутилась Женя, глядя на Трапезникова с таким возмущением, словно он был профессиональным грабителем с большой дороги, а она – мимо шедшей монахиней.

– Балахон на вас тоже был чужой, и ничего, – чуточку обиженно сообщил Трапезников, и огонь праведного возмущения в Жениных глазах поугас.

– Логично, – пробормотала она. – И вообще, на войне все средства хороши!

– Можете потом выслать ценной бандеролью все эти вещи обратно, чтобы успокоить свою щепетильную совесть, но сейчас не тратьте время, переодевайтесь скорей! – прикрикнул Трапезников, и Женя поспешно открыла второй мешок.

В нем нашлись джинсы, на счастье, оказавшиеся ей впору, и даже кроссовки, которые пришлись по ноге. Она быстро – опять слишком, слишком быстро! – рассталась со своими брючками и облачилась в чужие джинсы.

Когда она перекладывала в джинсы белемнит, в кармане что-то зашуршало, и Женя достала оттуда ламинированный квадратик. Взглянула мельком – да так и ахнула, побледнев.

– Что такое? – удивился Трапезников, посмотрев на квадратик: это был пропуск на какое-то предприятие, название которого ему ничего не говорило, да и лицо темноволосой женщины он видел впервые, и имя – Светлана Хазанова было незнакомым.

– Около салона, где я работаю, некоторое время назад появилось объявление о пропаже женщины, которую зовут именно так! – испуганно воскликнула Женя. – Лицо я плохо помню, но волосы и глаза точно темные! Неужели это она?!

– Вернемся – немедленно заявим в полицию, – пробормотал Трапезников, доставая телефон и быстро фотографируя вещи пропавшей, шкаф с несколькими полиэтиленовыми мешками в нем, а заодно и общий вид комнаты.

Интересно, откуда это так дует?.. Может быть, в глубине шкафа стоит вентилятор или вытяжной шкаф? Да ну, глупости.

– Надо посмотреть другие пакеты, – предложила Женя. – Вдруг еще какие-то документы найдутся.

– Некогда, – покачал головой Трапезников, убирая телефон. – Мало того что вот-вот может нагрянуть Верьгиз. Если он поймет, что мы ковырялись в вещах, уничтожит их мгновенно! И тогда никаких доказательств не останется. Нет, закрываем шкаф и уходим отсюда.

И вдруг он осекся, схватил один из пакетов и принялся неуклюже, онемевшими руками развязывать его, бормоча оторопело:

– Валя, Валечка!

Там было ее платье – длинное, голубенькое, в мелкий пестренький цветочек, платье, в котором Трапезников привез жену в Сырьжакенже! Она обожала такие платьица, с трудом дожидалась лета, чтобы можно было нарядиться в них и в сандальки о двух полосках, неведомо как державшиеся на ногах. Одетая таким образом да еще с распущенными волосами, Валентина выглядела до такой степени юно, наивно и незрело, что Трапезников иногда ворчал:

– Когда аисты деток разносят, видят небось тебя и решают, что рано еще такой девочке ребенка заводить, ей бы в куклы играть!

Валентина на эти слова почему-то не обижалась и стиль одежды не меняла. Черт знает что творилось в голове у родной жены, Трапезников ее никогда не понимал. Теперь уже, кажется, никогда не поймет! Да неужели ее больше нет в живых?!

– Саша… Александр Николаевич! – донесся до его слуха тихий голос, и Трапезников очнулся, обнаружив, что стоит столбом, прижав к себе платье жены, а какая-то темноволосая женщина с зелеными глазами и родинкой в уголке рта осторожно трогает его за плечо.

Так. Это Женя Всеславская. Они в доме Верьгиза, откуда давно пора бы сделать ноги, а Трапезников вдруг впал в моральную кому, обнаружив вещи Валентины!

– Все в порядке, – пробормотал он, неловко, кое-как, заталкивая платьице в мешок и прикрывая створки шкафа. Сквозить сразу перестало. – Я в порядке. Вы готовы?

Женя кивнула.

– Тогда бежим.

Трапезников повернулся к двери, через которую они только что вошли в комнату, и удивился: отчетливо помнил, что оставил ее отворенной, как и все прочие, а теперь она оказалась закрыта.

Женя это тоже заметила – подбежала к двери и приложила к ней ладони, а потом приникла всем телом, но вот отстранилась и взглянула на Трапезникова испуганно:

– Верьгиз очнулся! Дверь сопротивляется. Так уже было, когда он проверял, на что я способна, и пустил в ход заклинание. Этот замок мне неподвластен, понимаете?

Притом что каждое слово ее само по себе и рядом не стояло с таким понятием, как понимание, Трапезников все понял. Бросился к окну, но оно было плотно вделано в стену. Никаких рам и створок.

Женя пыталась открыть вторую дверь комнаты, но тоже напрасно.

Трапезников вдруг открыл шкаф, и снова прохладный ветерок коснулся лица.

– Сквозняк! – воскликнул он. – Чувствуете?

Женя протиснулась в шкаф, и тотчас прохладное дуновение стало отчетливей.

– Сюда! – послышался ее голос, и Трапезников, поскользнувшись на полиэтиленовых мешках, ввалился в шкаф, сделал несколько шагов и вывалился из него в какой-то комнатушке, заваленной строительным барахлом, – наверное, в кладовке. В ней была открыта настежь дверь, за которой начиналась лесенка, ведущая в сад.

Вспомнилась любимая книга детства: «Лев, Колдунья и платяной шкаф». Как он мечтал тогда отыскать такой шкаф! Однажды даже выломал заднюю стенку старого гардероба в высоковском домике бабы Маши, но в заколдованный мир не попал. А теперь повезло…

– Вперед! – Трапезников выскочил из кладовки, огляделся, прикидывая пути отступления, махнул Жене и, когда она подбежала, кивнул на высокий забор:

– Только туда.

– Давайте, – согласилась она.

В три прыжка преодолели расстояние, Трапезников подпрыгнул, навалился животом на забор, огляделся – и чуть не свалился обратно: на него с изумлением пялился некто иной, как Гарька-пастух. Конечно, сейчас на нем не было неуклюжего брезентового плаща, а просто-напросто мятая ковбойка, потертые джинсы и растоптанные кроссовки.

Из дневника Евгении Всеславской, 1875 год

…и вот мы прибыли в Саров, завтра поутру решено поклониться могиле праведника. Меня трясло от волнения, отец вселял в меня бодрость, а мать и Надя помалкивали. Меня это и пугало, и понимала я их. Верили ли они по-прежнему в могущество Саровского праведника? Матушка ведь почувствовала себя превосходно после лечения, которое применил к ней жутковатый мордовский знахарь, а Надя… Ну что я могу о ней сказать?! Рада была бы думать, что видение мое было только бредом, да ведь вернулась в ту ночь Надя вся мокрая, с грязными босыми ногами, в состоянии совершенно истерическом, почти не владея собой. Она, впрочем, вскоре успокоилась и объяснилась, мол, не могла уснуть, вышла прогуляться, да не заметила, как забрела за околицу в рощицу, где и заплутала в темноте. Натерпелась страху, но обратную дорогу отыскала, только когда луна взошла.

Слушая ее бессвязный лепет, все смотрели на нее, выпучив глаза, и мне чудилось, будто слово «пелеве», брошенное напоследок Абрамцом, вспоминается каждому, и отцу моему, и хозяину избы, и мне – просто реет под потолком, как случайно залетевшая в избу птица.

– Колдун, одно скажу – колдун! – наконец пробормотал хозяин, этот добрый и мудрый человек. – Видать, зачаровал он тебя, барышня, на снобродство, ночеходство! От старых людей слышал: умеют эти мордвины прощальным словом порчу навести, если что не по ним! Заплатили, к примеру, не довольно, принимали так, как им нравится… Брякнет такой знахарь со злости: «Кичкере!» – и человек окосеет, ибо кичкере значит – косой. Или скажут, к примеру, уходя: «Лагиця!» – и будет бедняга молоть языком безудержно, потому что лагиця по-тутошнему, по-мордовски – болтун. А если бросит напоследок: «Киска!» – то несчастному, на которого порча обращена, лаять придется.

– Наверное, мяукать? – робко уточнила я. – Киска – это ведь кошка?

– Изволите ошибаться, барышня! – покачал головой хозяин. – У этих нехристей все поперек себя. Киской они собаку зовут, а кошка по-ихнему – псака.

Эта забавная перепутаница вызвала улыбки на наших лицах, но ненадолго.

– А сколько такая порча может действовать? – с тревогой спросил отец.

– Да сутки, – успокоил хозяин. – Ну, двое, трое суток – не более того. Это ж не злая порча, не сглаз, а так – наговор со скуки да злого языка. Вот если карем кого назовут, лаптем, значит, это худо. Сам не знаю, что там и как, все в тайне содержится, но в их мордовских колдовских делах это последнее проклятье, от большого зла мимоходом брошенное. После него лютует проклятый человек против воли своей, и рад бы освободиться, а не может противиться тому, кто его зачаровал. Одно спасение от него – веткой осиновой ткнуть.

– Осиновым колом? – оживился мой отец. – О да, в наших деревнях тоже такое средство от оборотня есть!

– Настоящего, природного оборотня, конечно, только настоящим колом и возьмешь, – со знанием дела подхватил хозяин. – А этих бедолаг довольно веткой осиновой ткнуть. Тяжка жизнь таких, ох, тяжка! Верно говорят: не переходи дорогу злодею – наплачешься! Свят, свят, свят!

Хозяин перекрестился, окинул взглядом наши побледневшие испуганные лица, понял, что навел на нас нешуточного ужаса, и поспешил успокоить:

– А про таких ночеходов, как ты, барышня, мордвины говорят, что их ков зовет – луна, значит. Это не страшно. Надо Богу помолиться за то, чтобы твое зачарование поскорей закончилось.

– Как погляжу, вы по-мордовски свободно знаете, – с уважением взглянул на крестьянина мой отец. – И обычаи их вам известны…

– Да как не знать, жизнь среди этого народа прожита, – усмехнулся тот и тотчас поднялся: – А теперь, коли хочешь, барышня, я баньку для тебя стоплю. Первое дело, чтобы наговор поскорей смыть – в баньке попариться!

Надя смотрела растерянно, однако тут отец взял дело в свои руки.

– Думаю, – сказал решительно, – что нам всем банька не повредит. Ведь если будет на то Божья воля, не завтра, так послезавтра окажемся в Сарове, а праведному старцу надо чистыми поклониться – и духом, и телом.

– Верно говорите! – воскликнул хозяин и захлопотал, засуетился, подался во двор – нагребать дрова из поленницы.

Отец, который, видимо, рад был поразмяться, пошел ему помогать, матушка моя все еще дремала, хозяйка колготилась на кухне, а мы с Надей в горнице остались вдвоем. Она посидела, склонив усталое, измученное лицо, а потом и прилегла прямо на голой лавке, а я подумала, какой же и впрямь мудрый человек наш хозяин: увел разговор в сторону, пока никто не спросил, как же он, такой знаток местного наречия, не знает, что такое калмоланго… ведь именно это слово бросил Абрамец на прощанье! Кладбище!

«Калмазырьсэ ансяк вармаська лайши», – вспомнились мне слова Абрамца. На погосте только ветер причитает…

Меня затрясло: если это и впрямь порча или наговор, неужто Надя и другой ночью отправится к своему страшному полюбовнику? Или банька все-таки поможет?

Я была рада, что Надя задремала, что молчит. Было страшно оставаться с ней наедине, было страшно того, о чем я могу, не удержавшись, ее спросить, а она, не удержавшись, может мне поведать.

Но обошлось: в баньке нам помогала хозяйка, столь же добросердечная, как ее муж. Она принесла веники – березовые, однако они оказались настолько колючими, что и я почувствовала это своими онемелыми конечностями и залежавшимся телом, а Надя даже заплакала от боли. Хозяйка сказала, что в веники она подвязала чертополох, который, как ни странно, называется здесь мордвинником и считается среди русских людей непревзойденным средством от мордовской порчи. Ну, мы повизжали, поохали, но видно было, что после омовения Наде полегчало. Я стыдилась смотреть на нее, потому что не могла забыть то, что видела, или то, что привиделось мне ночью, а в ушах все звучали их с Абрамцом стоны и его властный голос: «У нас будет сын! Мы назовем его Изниця – победитель!»

А вдруг Надя зачала ребенка от этой встречи? Выполнит ли она волю Абрамца, назовет ли сына этим страшным именем? Или солжет Степану, что носит его ребенка, а окрестят его Виктором? Ведь это тоже значит – победитель?..

Я и верила тому, что видела, и не верила, но знала одно: Надя от меня ни слова об этом не услышит. Она попалась в лапы Абрамца из-за меня. Из-за того, что поехала в Саров со мной. Я пострадала на ее свадьбе – она пострадала в нашем общем пути… Ах, как крепко все связано, как тесно все сомкнуто в жизни и как же глубоко сплетены корни настоящего и будущего в толщах прошлого!

Когда наступила ночь, не знаю, сомкнул ли кто-то в доме глаза – я, во всяком случае, не спала и все время чувствовала рядом с собой Надю. Она тоже лежала без сна, но даже когда неведомый колокол гулко и страшно пробил полночь, а луна заглянула в окно, моя подруга не шелохнулась, не пошла на новое свидание к Абрамцу.

Наконец луна зашла за облака, закричали один за другим петухи, и только тогда я задремала, зная, что моя подруга никуда не уходит, что полночную, кладбищенскую, страшную порчу, наведенную на нее Абрамцом, ее мы смыли простой русской баней и отогнали вениками с мордвинником.

На следующее утро мы тронулись в путь и наконец оказались в Сарове.

(Страница вырвана)

Сырьжакенже, наши дни

– О, Саша-Николаша! – радостно воскликнул Гарька. – Какими судьбами? А я думал, ты как убег от Чипани, так и дорогу назад забыл. Давай сюда, у меня пеньковка приспела, отдегур… дегрусти… это, короче, снимем пробу!

– Я не один, – буркнул Трапезников.

– А давай и товаришша, и товаришшу нальем! – залихватски махнул Гарька рукой с зажатым в ней стаканом, через край которого плеснулось что-то мутное, желто-зеленое. Пеньковка, знать. Знать бы еще, что это за штука!

– Сейчас! – пообещал Трапезников, спрыгнул назад, во двор, подхватил Женю, забросил ее на забор, вскочил верхом сам, помог ей сесть, спрыгнул и принял ее сверху.

Невозможно было выпустить ее из объятий, он и не выпускал, мгновенно забыв про Гарьку, про Верьгиза, про Валентину и Назарова – про все на свете. Странное было такое ощущение – словно он уже не раз держал ее вот так, и прижимал к себе, и кружил, и она хохотала, закинув голову, а потом вдруг начинала торопливо шептать:

– Саша, пусти, люди смотрят! – но не делала попытки высвободиться, а только смотрела сверху сверкающими от любви глазами, и ее тяжелые юбки, разлетаясь, били его по ногам.

Что это в голову лезет, интересно? Какие юбки, какая любовь?..

Где они вообще?!

Трапезников очнулся.

Женя смотрела расширенными, испуганными глазами, вся красная, но молчала и не делала попытки вырваться. Как будто руки себе отрывал, с такой болью и неохотой Трапезников поставил ее, наконец.

– Здо-о-орово, – хрипло протянул кто-то рядом, и он вспомнил о Гарьке.

Тот стоял, разинув рот, и мутная жидкость выливалась из забытого стакана.

Трапезников придвинулся к Гарьке:

– Выведи нас отсюда, слышишь? Проведи нас через лес к дороге, за пастбище, помнишь, где меня Чипаня гоняла, только еще чуток дальше? Я там машину оставил, в лесу спрятал. Заплачу – сколько запросишь. Верьгиз нас ищет.

– А у тебя с Верьгизом что-то поперек? – испуганно вытаращился Гарька, и голос его, видимо, с перепугу сел до хрипа. – Тогда нет, не пойду против Чертогона!

– Ты уже пошел против него, когда помогал мне удрать от Чипани, – возразил Трапезников. – И что, тебе нравится, когда он бьет тебя по морде и называет «карь»? Кстати, это что за словечко такое гнилое?

– Карь – значит лапоть, – пробормотала Женя. – Я его где-то слышала, не помню! А за что он вас так называет? За что бьет?

Гарька опустил глаза и захрипел еще сильнее:

– Да машину одну забыл отогнать, вот он и влепил. Думаешь, меня одного? Он в Сырьжакенже царь и бог. Его все боятся… Я не пойду, нет! Он с меня шкуру с живого сдерет!

– Ага, на лапти лыка надерет! – сорвался Трапезников. – Ладно воду в ступе толочь, я ведь тоже могу напугать, и хорошо! – Он выхватил пистолет и наставил на Гарьку.

Тот замер, вытянув шею.

– Че, пальнешь? – спросил недоверчиво.

– Че, проверим? – передразнил Трапезников. – Пошли! Ты же не тварь какая-нибудь, ты не карь лыковый, неохота мне тебя губить.

Гарька зажмурился, весь перекосившись:

– Не тварь, не карь… – Вдруг подобрался, выпрямился, но по-прежнему хрипел и не смотрел в глаза: – Ладно, пошли. Давайте за мной, да живо!

Юркнул в сарай, Трапезников и Женя – за ним. Пересекли низкое просторное помещение с полками по стенам. Полки были сплошь уставлены стеклянными и пластиковыми бутылками, полными желтовато-зеленой жидкостью.

– Это пеньковка? – прыснул Трапезников, которому вдруг стало смешно.

– В том числе, – буркнул Гарька.

Сорвал с полки одну, особенно жуткого желтого цвета, проворно выбил пробку, сделал несколько глотков, передернулся, аж ужом взвился, аж слеза прошибла и голос сел:

– Желаете отпробовать? Знаете, как забирает! Глотнул – и море по колена, тропа прямая, болото высыхает, а ветка крепка, будто мост.

– Спасибо, в другой раз, – буркнул Трапезников, оглядываясь на Женю.

Ему-то было смешно от этого цирка, еле сдерживался, чтобы не расхохотаться, не хотел Гарьку обидеть, а Женя побледнела, глаза в пол-лица, губами шевелила, словно хотела сказать, но не решалась, но вдруг выдавила:

– Что это значит – ветка крепка, будто мост?

– Да так, поговорки, ну вроде тоста, – пожал плечами Гарька. – Типа, так выпьем, чтобы ветка под нами всегда была крепка, как мост!

С точки зрения Трапезникова, тост этот больше подходил для приматов, а не для людей, однако он промолчал. Тем временем Гарька сделал еще несколько жадных глотков, вновь заколдобился, как тот дед Ромуальдыч, и отшвырнул опустевшую бутылку.

Выбежали из сарайчика, оказались во дворике, обращенном к лесу. Забор высокий, калитка в створке ворот была примотана к скобе железной цепью.

– А почему она пеньковкой называется? – спросил Трапезников, пока Гарька распутывал старательно накрученную железяку.

– Известно почему, – хмыкнул тот. – С ночи рубишь дерево, какое покрепче, расковыриваешь пень, выливаешь туда литры три самогона и накрываешь сверху чем ни попадя, чтобы дождь не мочил, а наутро приходишь и выцеживаешь настойку. Конечно, немалое количество дерево в себя вбирает, но уж что останется – первейшая пеньковка получается, силы и крепости необычайной!

Трапезников и Женя переглянулись. У нее по-прежнему были огромные глаза и губы шевелились, словно что-то хотела спросить, да не решалась, а может, молитву шептала, Трапезников не мог понять.

– Чего заборы такие ладите высоченные? – пробормотал он, нетерпеливо глядя, как Гарька возится с цепью. – Не перемахнешь!

– А чтоб медведь не зашатывался, – пояснил Гарька. – Знаешь, как они на пеньковку идут? Сперва весь пень высосут-вылижут чуть не досуха, а потом по нюху ну искать! Вот и лезут в те дворы, где она хранится.

– Сюрреализм какой-то, – буркнул Трапезников. – Сколько ж ты деревьев загубил ради своей пеньковки, а, Гарька? – И вдруг сообразил: – Слышь, Гарька, а ты ведь врешь?

– Ну что, не любо, не слушай, как говорится, и не всякому слуху верь! – прохрипел Гарька и наконец-то открыл калитку, сразу за которой открывалась узкая дорога, испещренная коровьими следами. Видимо, здесь не раз и не два прогоняли стадо. За дорогой косматился, шевелился под ветром лес, и Гарька кинулся туда, вроде не разбирая пути, но через несколько шагов Трапезников понял, что они бегут чуть приметной тропкой.

Оглянулся – калитка так и осталась отворенной, зияла в ровном заборе, как выбитый зуб.

– Надо было запереть! – крикнул он на бегу. – Если Верьгиз догадается, что мы к тебе перелезли, увидит калитку – сразу поймет, где нас искать.

– Ты беги знай, не оборачивайся! – пропыхтел через плечо Гарька. – Что с того, что он в калитку выскочит? Разве узнает, в какую сторону мы подались?

– А тропка? – озаботился Трапезников.

– Тут энтих тропок мильон, – хохотнул Гарька. – И мной не раз хожено, и медведями ломано, и лешими топтано, и змеюшками ползано. Поди знай, которой тропой мы ушли!

Трапезников услышал, что Женя споткнулась за спиной, но когда оглянулся, она снова шла быстро, проворно, только глаза мрачно сверкали.

Вдруг потянулась к какому-то дереву, с силой отломила ветку.

Гарька обернулся на треск:

– Чего шумите?

– Мошкара лезет, – пояснила Женя, обмахиваясь.

– Да нет мошки, откуда? – удивился Гарька. Буркнул презрительно: – Ишь, городские, мясо сладкое! На вас летит мошка, меня, жесткого, не жрет!

Побежали дальше.

Слабое, мутное солнце мелькало в небе то справа, то слева: иногда Трапезникову казалось, что они бредут по кругу, но он успокаивал себя – мол, тропинка петляла, – потом солнце вообще скрылось за матовыми облаками и Трапезников вскоре потерял представление о том, в каком направлении они идут.

Под ногами начало хлюпать. Болотина какая-то, что ли? Трапезников озадачился.

– Гарька, ты не заплутал, часом? – спросил резко. – Уверен, что правильно идем?

– Да почти пришли, – радостно ответил Гарька, не оборачиваясь и вдруг перестав хрипеть. – Сейчас по этой тропочке – и на месте!

Вдруг Трапезникова что-то ткнуло в спину. Глянул через плечо – да это Женя коснулась его веткой. Заигрывает, что ли? Нет, лицо мрачное, даже отчаянное. Вдруг хлопнула его веткой по боку, по левому карману куртки. Потом еще раз. В этом кармане лежал пугающий «сувенир» от Алика Фрунзевича – осиновый кол.

Женя пошевелила губами, и Трапезников понял, что она хочет сказать. «Дай мне», – вот что!

Трапезников вытаращил глаза, но Женя вытянула свободную руку и нетерпеливо взмахнула веткой.

«Зачем?» – пошевелил губами изумленный Трапезников, но Женя вдруг улыбнулась так весело, что ему стало не по себе.

Обернулся и увидел, что Гарька таращится на них через плечо, причем довольно подозрительно.

Женя нелепо хихикнула, как старшеклассница, которую классная руководительница застала курящей в туалете.

– В гляделки играетесь? – хохотнул и Гарька. – Ну-ну, только с тропы не свалитесь. Вот уже придем к бабке, там и наиграетесь вволю.

«Как это можно свалиться с тропы?» – удивился Трапезников. – А о какой бабке он говорит?!»

Холодком пробрало спину…

В это мгновение Женя снова ткнула его веткой, а потом шлепнула ею по левому карману.

Трапезников опустил туда руку, стиснул кол. Что спутница ему попалась непростая, само собой разумелось, и он с этим как бы свыкся, как бы стерпелся, отложив попытки хоть что-то понять на потом. И решил послушаться, однако боялся, что Гарька, который все чаще оглядывался, словно проверяя, не устали ли его спутники, заметит момент передачи. Что этого не должно было ни в коем случае произойти, было совершенно ясно, и от этого мороз по коже пробирал еще сильнее.

Почему? В чем дело?!

Тропочка сначала почти отвесно взбиралась на небольшой взгорок, но дальше тянулась ровненько-ровненько, чистая и гладкая, никакого подлеска или травищи вокруг, словно поверхность земли была здесь нарочно выкошена.

– Эй, Саша-Николаша, – обернулся Гарька, уже сделавший пару шагов по тропке. – Давай-ка иди замыкающим. Тылы охраняй, понял?

Трапезников пропустил Женю вперед. Она прошла, бросив на него игривый взгляд и снова нелепо хихикнув.

– Да чуток осталось идти, уж потерпите, – хмыкнул Гарька и, отвернувшись, снова двинулся по тропке. А Женя вдруг быстро протянула руку назад и даже пальцами пошевелила требовательно. Трапезников мигом выхватил из кармана кол и вложил в ее руку. В это мгновение Женя резко выбросила ее вперед и коснулась колышком Гарькиной спины.

Глаза Трапезникова на миг заволокло тьмой, но зрение сразу прояснилось, и он с удивительной отчетливостью узрел, что тропа исчезла, а они с Женей стоят на выворотне, нависшем над глубокой ямой. Сделай Женя еще шаг – и сорвется!

Трапезников вцепился в ее руку, пытаясь поймать равновесие, чтобы и ее удержать, и не свалиться в яму вместе с ней.

Было от чего!

На самом краю выворотня стоял Гарька, и его лицо, его простоватое, добродушное лицо было искажено ужасом. Он пятился от Жени, которая тыкала в него колышком, как стилетом, а Гарька отмахивался от него. И вдруг Трапезников увидел, как с лица его клочьями поползла загорелая, веснушчатая, тронутая неопрятной щетиной кожа, а вместо этого к ним оказалось обернуто белое пятно – такое же, какое Трапезников видел у Назарова!

– Эх, обхитрила-таки! – прохрипела жуткая тварь с белым пятном вместо лица. – Наскочил топор на сучок!

И тварь свалилась в яму, осталась там валяться кучкой одежды, да растоптанных кроссовок с дыркой на подошве.

– Женя, сюда! – прохрипел Трапезников, пытаясь подтащить ее к себе, но она села на выворотень, потом перевернулась на живот и осторожно спустилась в яму. Подскочила к одежде Гарьки и воткнула в нее кол. Гнусно завоняло гарью, поволокся дымок, а потом Трапезников увидел… лапоть, обугленный лапоть, валявшийся в сырой глине.

Из дневника Евгении Всеславской, 1875 год

Я слышала, что преподобный старец умер в Саровском монастыре в своей келии во время молитвы. Погребли его в дубовом гробу, который был им же самим вытесан. Восемь дней стояли мощи преподобного в храме, и, несмотря на духоту из-за множества собравшегося народа и горевших свечей, не чувствовалось ни малейшего смертного духа, который исходил бы от тела. И вот настал день отпевания. Когда духовник преподобного хотел положить в его мертвую длань разрешительную грамоту, или подорожную, как это называется в народе[21], то рука сама собой разжалась для принятия молитвы, и это видели собравшиеся. После отпевания тело преподобного старца предали земле в том месте, которое было им самим раньше указано.

Случилось это более сорока лет назад, однако могилка, укутанная мохом, выглядела такой, словно этот холмик только что насыпали. При этом земля вокруг была вытоптана до лысин – ведь сюда непрестанно стекались для поклонения и молений разные бедолаги вроде меня.

Меня выгрузили из коляски и понесли на носилках к могилке. Я задыхалась от волнения, в глазах мутилось, сердце колотилось так, что все время хотелось прихватить его рукой, да вот беда – я не могла руки поднять. «Вот сейчас, вот сейчас!» – билась мысль, но я не могла понять, что же именно произойдет сейчас: я оживу или умру. И в это мгновение мне стало необычайно легко. Конечно, мысли о самоубийстве – страшный грех, но не эти мысли сами по себе удручали меня, а то, что я не могла прервать свои мучения, мучения моей семьи, что я обречена была медленно умирать, не в силах даже слез своих отереть. Если сила праведника не поможет мне, это будет равносильно смерти. Я знала, что не переживу разочарования. Сердце разорвется!

Я лежала на покрытом мхом холмике, смотрела в небо – и с ужасом чувствовала, что ничего не происходит. Ничего не меняется в моем теле. Я как была колодой недвижною, так и остаюсь ею.

– Господи! – прошептала я, хотя мне хотелось кричать от отчаяния во весь голос. – Праведный старец! Да помогите же мне! За что наказуете?! Не доводите до греха неверия! Спасите меня!

И в этот миг, почудилось, услышала я чей-то шепот, легкий, как шелест ветерка: «Ах ты маловерная! Да разве я позвал бы тебя, коли не был бы в силах помочь тебе? Через миг встанешь ты и пойдешь, страдания твои закончатся. Однако позаботься и о подруге своей и вразуми ее в минуты слабости и безумия. Убереги от ложного шага! Дитя ее лютое вернется сюда однажды и содеет добро для веры русской. Спаси его! А себя блюди и дар, который в миг выздоровления получишь, не расточи попусту, не греши силою своей, а приумножай, чтобы наследователи твои могли ее во благо обратить и ныне, и присно, и во веки веков».

Слушая этот шепот, я на несколько мгновений забыла обо всем на свете и даже о том, для чего, собственно, жду, лежа на этой могилке.

Вдруг голос, звучавший в моей голове, утих. Словно ветром надо мною повеяло, ероша прядку, выбившуюся на лоб из-под платка. Волосы попали в глаза, я подняла руку, чтобы убрать их… и не поверила себе!

Я подняла руку?! Да мыслимо ли такое?! Сердце у меня так задрожало, что дыхание на миг прервалось, слезы прихлынули к глазам, в голове помутилось и я закричала что-то… я не помнила ни слова, но потом отец пересказал мне, что я начала плакать и кричать: «Отпусти, в чем впредь согрешу, но по своей воле греха на душу никогда не возьму!» После этого я пошевелила руками, потом ногами, потом с превеликим трудом перевернулась на колени, поцеловала землю на могилке праведного старца, ну а затем встала и пошла, да так бодро, словно и не лежала недвижно целый год вся расслабленная.

Увидев это, Надя Артемьева упала в обморок, но все были самозабвенно заняты мною и на это никто сначала не обратил внимания. А вокруг меня что творилось – не описать словами! Родители мои то рыдали в голос, то целовали меня, то громогласно благодарили милосердного Господа, то лобызали землю на могиле праведного старца. Бывшие здесь же прочие молящиеся тоже выражали бурный восторг, норовили дотронуться до меня, жадно выспрашивали, что же со мной было и за какие подвиги благочестия было даровано мне исцеление. Да Боже мой, таких подвигов благочестия я и врагу не пожелала бы! Вспомнила, как лежала, слушая откровения Нади, понимая, что не дано мне будет узнать обыкновенного женского счастья, как мечтала об этом, как завидовала ей – и вдруг вспомнила, что старец – а я, конечно, слышала его голос! – заповедал мне позаботиться о Наде.

Обернувшись к ней и увидев, что она лежит недвижима, я подняла крик, люди подняли ее, привели в чувство и отнесли в дом для приезжающих, где нам отвели удобные помещения.

Надя плакала, не унимаясь, бормотала, что рада, что счастлива за меня, однако я всем сердцем чувствовала, что плачет она не от радости за меня, а от страха за себя. Мне хотелось сказать ей, что я все знаю, что видела ее той ночью с мордовским знахарем. Однако, конечно, язык мой присох к гортани! Почему я уверилась, что речь идет о том ребенке, которого мечтал зачать с ней Абрамец и которого он хотел назвать победителем – Изниця? Сомнения одолели меня, я не решилась начать разговор, к тому же нас ни на миг не оставляли одних. Матушка моя ласкала меня и рыдала от счастья, отец тоже плакал. То и дело заглядывали взглянуть на меня сестры Дивеевского монастыря, который был основан Саровским праведником. Приходили и саровские монахи. Наконец день закончился, мы легли спать, порешив поутру покинуть обитель. Мы, как и встарь, лежали рядом, я не спала, отчасти от страха, что чудесное мое исцеление окажется только сном, а Надя, как мне казалось, тоже не спала, размышляя о…

(Нескольких страниц нет)

Сырьжакенже, наши дни

– Помогите мне вылезти! – прошептала Женя, и Трапезников, усевшись верхом на выворотень, вытащил ее.

Затем они осторожно сошли на землю, не размыкая сцепленных рук. Переглянулись – и крепко прижались друг к другу. В теплоте своих тел, бешеном сердцебиении они искали подтверждения того, что в этом мороке, который преследовал их неотвязно, осталось что-то живое, человеческое, объяснимое простыми словами: вот мужчина, вот женщина, им страшно, им холодно от ужаса, но объятия их согревают и успокаивают. Но только почему кажется, что во всем мире их только двое и доверять они могут только друг другу?.. От этого страшно, тревожно и в то же время счастливо. Руки дрожат от страха, а сердца – от счастья.

– Что это было, что? – пробормотал Трапезников, утыкаясь лицом в растрепанные волосы Жени. – Как ты догадалась? Я думала, Гарька свой!

– Он был там, в сквере, вместе с Верьгизом, – шепнула в ответ Женя. – Еще с ними был Михаил, но он от меня отворачивался, наверное, надеялся, что я его не узнаю. А Гарька меня держал, но, видимо, плохо, вот Верьгиз и скомандовал: «Держи ее руки, карь!» Помнишь, как он вдруг хрипеть начал? Наверное, испугался, что я его по голосу узнаю. А я узнала, только когда он про змеюшек заговорил. Еще когда там, в сквере, о них упомянул, я поняла, что и без Михаила, и без Верьгиза тут не обошлось, ну а когда еще и Гарька о них недавно снова ляпнул, я поняла, что надо приготовиться ко всяким неожиданностям. Понимаешь?

Трапезников кивнул не слишком уверенно, однако вдаваться в подробности времени не было. Когда-нибудь Женя ему все объяснит, а сейчас надо было спрашивать только о главном.

– Но как же ты могла понять, что он этот… оборотень? – выговорил с трудом, чувствуя себя так, словно пытался прошибить стену лбом. Вроде бы уже мог привыкнуть к тому, что начудесили здесь Верьгиз и иже с ним, но периодически так и хочется заорать: «Этого не может быть!» – Почему про колышек вспомнила?

– Помнишь, я говорила про дневник моей прапрапрабабушки? – прошептала Женя, по-прежнему утыкаясь лицом ему в грудь, и шевелящиеся губы гладили его сквозь майку так, что замирало сердце.

Чудно́, конечно… Ему бы, сердцу, от страха замирать, а оно замирает от волнения, словно бы никогда прежде не испытанного. Чудно́! И чудно…

– Там было кое-что про этих… карей, – продолжала Женя. – «Лютует человек против воли своей…» – Вздрогнула так, что чуть не выпала из объятий Трапезникова, отстранилась: – Потом расскажу. – Огляделась: – Господи… где это мы?!

Трапезников нехотя опустил руки, повел глазами по сторонам и тоже ахнул:

– Что это?! Как мы сюда попали? Мы же через лес шли!

– Какой лес, опомнись! Нас водило! Эта тварь водила мимо деревни туда-сюда! – воскликнула Женя, и Трапезников наконец-то сообразил, что они перешли на «ты».

Вернее, перескочили. Перенеслись – точно так же, как из дремучего леса перенеслись вдруг на кладбище.

Да, это кладбище! Холмики просевшие, кресты покосившиеся, прогнившие дубовые колоды, торчащие из ям – не простых ям, а могил. Какой-то проклятый погост!

Вот именно что про́клятый, всеми забытый, окруженный покляпыми, покрытыми лишаем деревцами, сквозь которые плыл седой туман. Трапезникова мороз пробрал – вспомнилось, как совсем недавно он ночью пытался спастись на этом кладбище от Михаила Назарова, который просачивался сквозь рощицу, как этот туман, протягивал к Трапезникову руку, тряс кончиками пальцев и шелестел:

– Держи его, бабка Абрамец. Держи его!

А низенькая толстая старуха с распухшим уродливым лицом стояла невдалеке и участливо спрашивала Трапезникова:

– Устал, внучок? Да ты ляг, отдохни! – И гостеприимно показывала на свою могилу.

Да, это было то же самое кладбище, но, к счастью, сейчас ни Михаила Назарова, ни бабки Абрамец здесь не оказалось. Безлюдно. Тишина… такая невероятная, что лучшего эпитета для нее, чем гробовая, не подберешь!

– Странно, – прошептала Женя, и, как ни тихо звучал ее испуганный шепот, тишина от него трескалась, хрустела, будто тоненький ледок, на который неосторожный путник ступил всей тяжестью. – Почему нет Верьгиза? Неужели он от нас отстал? Не могу поверить! Не сомневаюсь, что Гарька нас сюда завел по его приказу! Надо уходить, да поскорее!

Смеркалось, но округа все еще хорошо просматривалась, и вот Трапезников разглядел на окраине кладбища, у самой рощи, две свежие могилы. Комья земли на них едва подсохли, вот почему было понятно, что здесь кто-то похоронен совсем недавно. В каждую могилу был воткнут колышек, расщепленный сверху, а в расщепы вложены несколько тонких-претонких ниток, чуть шевелимых слабым ветерком. Одни нитки были светлые, странного, как бы платинового цвета, а другие светло-коричневые.

Трапезников шагнул вперед.

– Пойдем отсюда, пожалуйста, пойдем! – воскликнула Женя.

Голос дрожал – ей было смертельно страшно!

Трапезникову тоже стало страшно – до того, что он мурашками покрылся, его даже озноб бил, словно в мороз, хотя было тепло, – однако он знал, что обязательно должен разглядеть эти странные нитки. Это было не любопытство – это была необходимость, жизненная необходимость!

Трапезников наклонился к одному из колышков и увидел, что в расщепе колышутся не тончайшие белые нитки, а длинная, светлая прядка волос. Она вдруг обвилась вокруг пальцев Трапезникова, как бы прильнула к нему. Ощущение было знакомое, очень знакомое, и он вдруг вспомнил, как обвивались вокруг пальцев легкие-легкие, светлые-светлые волосы Валентины на той постели, в которую их заставил лечь Верьгиз.

Рядом хрипло вскрикнула Женя, и голос ее был полон смертельного ужаса:

– Не трогай! Не надо!

Трапезников отпрянул от колышка, но белая прядка уже потянулась за его рукой. Трапезников попытался ее стряхнуть, но волосы словно прилипли к руке: потянулись, растягиваясь, словно резиновые, и все выше охватывали его руку.

Из колышка вслед за волосами поднялась призрачно-прозрачная женская фигура, еле различимая в сумерках.

Метнулась к Жене, нависла над ней, приблизила голову. Черты были неразличимы, но белые дымные струи клубились так бурно, так буйно, что стало понятно: призрак не просто злобен, он в ярости!

Женя прижала ладони к груди, стиснула пальцами крестик, и тотчас круженье белых струй замедлилось, и сквозь них проступило печальное, прозрачно-бледное лицо Валентины.

Обернулось к Трапезникову, губы шевельнулись, и слабый шелест долетел до Трапезникова:

– Прости, прости…

Легкая прядь соскользнула с руки Трапезникова и втянулась в расщеп.

Он это видел во сне. Видел! Но что было потом?!

– Валентина, Валечка, да неужели… неужели тебя больше нет?! – с ужасом пробормотал он.

Ответа не было.

Едва дыша, Трапезников оглянулся и увидел: Женя испуганно всматривается в другой колышек, в котором мотались рыжеватые нитки. Но теперь он знал, что это за «нитки» и, кажется, знал, что произойдет, если Женя коснется их.

– Не трогай! – просипел, с трудом управившись с голосом.

Она резким движением отерла лицо, и Трапезников понял, что Женя плачет.

– Пошли скорей, – протянул он руку. Хотелось обнять, прижать к себе, утешить и утешиться в ее объятиях самому, но он словно бы чувствовал всем существом своим ненавидящие взгляды тех, которые лежали под этими колышками, и боялся, жутко боялся разгневать их. – Пойдем! Гарька нас сюда нарочно завел. Теперь Верьгиз отправит к бабке Абрамец, если не поторопимся!

– Да больно нужны-то вы мне, заполошные, – пробормотал чей-то недовольный шамкающий голос.

Трапезников и Женя обернулись. Низенькая старуха стояла напротив, упираясь босыми ногами в землю около разрытой могилы – и в то же время не касаясь ее. Старуха была удивительно уродлива, о бледности ее можно было сказать одним словом – смертельная. В руках она держала палочку, обвитую веревочкой и, не глядя, с задумчивым выражением ковыряла ею зловонную землю.

Женя стиснула на груди крестик. Трапезников торопливо сжал образок, который она ему дала.

– Да не меня бояться надо, – прошамкала старуха. – Ромку бойтесь. Ох и возомнил он о себе! Решил, что над мертвыми властен, а того не знает, что всякое мертвое против живого крепко стоит, а если приклонится, значит, только и ждет, когда распрямиться можно будет.

Трапезников поднял вздрагивающую руку – перекреститься, но бабке Абрамец, видимо, это не понравилось: наставила на него свою палочку, и веревочка вдруг вытянулась, напряглась как стрелка, готовая к полету. Вот-вот сорвется!

Он резко опустил руку.

– Дай нам уйти, – выдохнула Женя. – Или хотя бы его отпусти, – качнула головой в сторону Трапезникова.

– Что? – возмущенно рявкнул тот. – Я без тебя не уйду!

– Он Верьгизу не нужен, ему я нужна, – продолжала Женя, словно не слыша его.

– Знаю, – пробурчала бабка. – Заморочила мать Ромке голову, задурила! А с тебя толку не будет, нет, не будет. Кровь отца… дурная кровь! Человеческая! Ненависти в тебе много – и жалости много. С такой мешаниной далеко не уйдешь! У моего отца был сын… мой брат единокровный… Вот кто был великим содыця! Но даже он, Изниця, сорвался с пути, на который его вело наследство отцово. А почему? Потому что жалость его сгубила! Начал грехи замаливать, послал сюда Митю… По Мите Аннушка сохла, высыхала. А он по своей жене томился. Я думала, Аннушка ко мне за эждямо придет, как другие русские девки приходили, так нет, она ведь святоша была, ох, непорочная, за то и стала хранительницей.

– Что? – спросил Трапезников, сам не слыша своего голоса. – Хранительница Анна?!

– Знаешь ее? – покосилась на него бабка Абрамец. – Тебе ли не знать! – Мутные мертвые глаза обратились к его груди, и Трапезников почувствовал легкий ожог там, где под майкой приникал к груди серебряный образок.

– Митя, кто такой Митя? – воскликнула Женя тонким, рвущимся от волнения голосом. – Дмитрий Гроза?! Матушка Анна… О ней писал мой прадед в дневнике![22] Как вы можете ее помнить?! Ведь когда это было?!

– Ютась несть, ютась неде икеле, сядо неть ютась, ват зярдо![23] – буркнула бабка Абрамец. – Чего кричишь? На погосте только ветер причитает, а человек молчать должен! Накликала вот… Теперь берегитесь! Сейчас Ромка нагрянет. Эх, рано, рано ты из Лейне встала, мало узнала, много забыла! Но жаба тебя просто так не отпустит! Ей нужна сила содыця!

Она дернула веревочку, которой была перевязана ее палочка… в то же мгновение с палки соскользнула змейка и ввинтилась в разрытую землю, а потом там же исчезла и бабка Абрамец – словно и не было ее! А пряди волос, вьющиеся над колышками, которые торчали из двух свежих могил, вдруг затрепетали, заволновались, а потом протянулись вперед, свились тонкими струями и начали оплетать деревья, стоящие вокруг кладбища.

Слышалось Трапезникову или только хотелось слышать жалобное причитание: «Прости… прости…»? Так или иначе, но серебристая сеть постепенно смыкалась вокруг них с Женей… вот-вот сомкнется совсем!

– Бежим! – крикнул Трапезников, хватая Женю за руку и бросаясь в свободное пространство между деревьями.

Они уже пробежали несколько шагов, когда разом остановились, разом взглянули друг на друга, разом прошептали похолодевшими от страха губами:

– Кол! Мы забыли кол!

Осознав, что лишились единственного оружия, которое давало им преимущество в этом сражении, в реальность которого они никак не могли поверить, но все же сражались всеми доступными средствами, они разом обернулись, но плотная серебристая сеть уже полностью окутала кладбище. Вернуться было невозможно… вернуться туда – значило вернуться в смерть.

И вдруг они услышали вой – волчий вой, но не тоскливый, а торжествующий.

Вой волка-победителя!

Из дневника Евгении Всеславской

…признаки были для моей матушки, женщины пожившей и мудрой, совершенно очевидные, и даже я была кое о чем наслышана, в том числе о первых приметах, по которым можно определить, что женщина ждет ребенка. И все же если для матушки моей было достаточно Надиной утренней тошноты, отвращения к пище и обмороков, я основывалась не на этих признаках. Родители тряслись над Надей, как над хрустальной, убежденные, что она отправилась в наш путь в Саров, уже будучи в интересном положении, которому насчитывается не меньше двух месяцев, но мы-то с ней знали, что это было не так, мы-то с ней знали, что зачала она ребенка от Абрамца, не более чем неделю тому назад, и эти мгновенно обозначившиеся признаки выглядели угрожающими, как в сказке. Разве не вспомнишь тут Пушкина и его «Сказку о царе Салтане»: «И растет ребенок там не по дням, а по часам»?! Только у Пушкина описан был чудесный царевич, а здесь на память приходило чудовище!

Впрочем, я, конечно, молчала, потому что в доме Артемьевых воцарились счастье и покой. Степан слал из полка восторженные письма, суровая Надина свекровь смягчилась, родители ее сдували с дочери пылинки, и только мне было понятно, почему в глазах Нади затаилась тоска и страх.

И вот как-то раз прибежала ко мне ее горничная Василиса и принесла записочку, в которой моя подруга звала меня к себе на часок.

– Извольте непременно пожаловать, голубушка Евгения Александровна, – прошептала Василиса с фамильярностью, обусловленной нашим долгим знакомством и нежной моей дружбой с Надей. – Христом Богом прошу… неладно у нас с барышней! – Глаза девушки налились слезами, и тут такой страх меня вдруг обуял, что я кое-как накинула салоп и, едва дав себе труд сообщить родителям, куда спешу, убежала, даже не слушая ее заполошных восклицаний вслед.

Отец и мать Нади сидели в гостиной: он за газетой, она с вязаньем, однако видела я их только мельком: горничная, повинуясь приказанию своей хозяйки, провела меня прямиком в ее спаленку. Отворила мне дверь, пропустила в комнату, заглянула туда, громко всхлипнула и кинулась вон.

Я вошла с опаской, однако на первый взгляд ничто в комнате не внушало тревоги. Надя сидела на ковре, доставала из нижнего ящика комода какие-то вещи и раскладывала их в стопки. Несколько таких стопок уже лежало там и сям, и я увидела, что это аккуратно свитые ленты, салфетки или воротнички, связанные из тонких ниток или вышитые Надей, которая была изрядная рукодельница, шелковые или полотняные мешочки-саше для трав, ожерелья и браслеты из бисера, медальончики ну и разные прочие мелочи, которые так украшают жизнь молодых девиц.

– Женя, я хочу тебе кое-что дать на память, – сказала Надя без улыбки, очень серьезно, и подала мне коробочку, обтянутую синей бархатной бумагой с серебряными звездочками. Я невольно улыбнулась, вспомнив эту коробочку: она была Надиным сокровищем, которому я в детстве ужасно завидовала, но тотчас улыбка сошла с моего лица, потому что Надины глаза заволокло слезами.

Внезапно я поняла, что это значит… нет, слово «понимание» здесь слишком маленькое, а это был как удар, разряд молнии, который ударил в мозг и сердце.

– Что ты задумала? – прошептала я… Я бы закричала, да горло перехватило. – Зачем ты приготовила эти вещи? Ты решила оставить наследство на память своим подругам? С ума сошла! С ума сошла!

– Я беременна, – пробормотала Надя. – Все в восторге, особенно мой супруг. А я в ужасе, потому что это не его сын. Я зачала во грехе, в страшном грехе, зачала от чудовища!

Я набрала побольше воздуху, словно собиралась с головой кинуться в воду с высокого обрыва. И кинулась, выпалив:

– Знаю. Я видела вас тогда, той ночью.

Надя уставилась на меня с изумлением, которое сменилось недоверием, а потом отвращением:

– Что ты измышляешь?! Как ты могла видеть?! Вспомни, какой ты была!

– Не знаю как, – честно призналась я, – но я видела, как он увлек тебя на кладбище… и… – тут я пробормотала что-то невнятное, не зная, как словами выразить то, что происходило между Надей и знахарем. – Видела, как ты потом дотронулась до колышка, как тебя опутали волосы… Я закричала, а потом ты подняла крестик, и только это тебя спасло от колдуна!

Надя смотрела на меня, у нее были огромные глаза, которые казались еще больше из-за прихлынувших к ним слез:

– Значит, это в самом деле ты… это ты кричала: «Крест, Надя! Крест!»… Я думала, мне почудился твой голос. Но напрасно ты меня спасла. Лучше бы мне там сразу погибнуть, чем взять на себя грех. Я только тебе доверю тайну. Впрочем, кажется, и Василиса о чем-то подозревает… Я нашла одну женщину, которая может… она может…

Надя залилась слезами и почти неразборчиво проговорила:

– Не знаю, останусь ли жива после того, что она со мной сотворит, поэтому вот решила заранее приготовить, кому что раздать. Ты не думай, тут не пустая коробочка, в ней разные мелочи, которые тебе всегда нравились, браслетик стеклярусный, помнишь?..

– Оставь этот браслетик себе! – прошипела я. – Не смей брать греха на душу! Ты должна сохранить этого ребенка! Знаешь, что услышала я, когда лежала на могиле Саровского праведника? Да-да, он говорил со мной! Упрекал меня в маловерии, потому что он не позвал бы меня к себе, если бы не намерен был исцелить. Наставлял, как жить мне дальше. А еще сказал: «Позаботься и о подруге своей и вразуми ее в минуты слабости и безумия. Убереги от ложного шага! Дитя ее вернется сюда однажды и содеет добро для веры русской. Спаси его!»

Я запомнила слова праведника от первого до последнего и сейчас все повторила их Наде, пропустив только одно: что он назвал будущее дитя ее лютым. Уж не знаю, что это могло значить: то ли станет он зверски злобным человеком, то ли это был намек на его отца, злого колдуна. Но я не решилась расстроить Надю – а такое слово кого угодно могло бы не то что расстроить, а просто убить! – вот я и пропустила его.

Несколько мгновений она смотрела на меня изумленно, потом нерешительно прошептала:

– Ты это сейчас придумала, чтобы меня отговорить? Да?

– Сама посуди, разве посмела бы я солгать от имени праведника, который спас мне жизнь, а не только здоровье? – ответила я, от души надеясь, что спаситель мой, который, конечно, слышал сейчас наш разговор, простит мне умолчание всего лишь одного слова. Ведь я так поступила только из жалости к Наде, только для того, чтобы наверняка отговорить ее от…

(Нескольких страниц нет)

Сырьжакенже, наши дни

«Это Верьгиз воет, – поняла Женя. – Верьгиз где-то близко, он думает, что мы окружены на кладбище, что мы уже в его когтях, зубах… да пусть думает что угодно!»

– Бежим! – Она схватила Трапезникова за руку и ломанулась сквозь заросли.

– Верьгиз думает, что мы еще на кладбище и что нас там рвут на части восставшие из могил упыри и упырицы? – пропыхтел Трапезников, послушно метнувшись за ней.

– Тебя, – бросила Женя через плечо.

– А тебя? – удивился он.

– А меня нет.

– Это почему?

– Догадайся! – буркнула Женя.

Трапезников покосился на нее, обгоняя:

– Верьгиз на тебя виды имеет, что ли? Поэтому и напал на тебя в городе? Поэтому и сюда притащил? Об этом говорила бабка? А руки зачем собирался тебе отрубать?

– Чтоб не рыпалась, – выдохнула Женя.

– А в воду зачем запихал?

– А чтоб до кондиции дошла, – невольно прыснула Женя.

– Типа вымачивал? – ужаснулся Трапезников. – Он антропофаг?

– Не удивлюсь, – вздохнула Женя. – Но погоди, постой-ка. Ты представляешь, куда мы несемся? Где дорога?

Трапезников принялся добросовестно озираться, недоуменно хмуря брови. Впрочем, Жене сейчас было все равно, знает он путь к спасению или нет. Она остановила Трапезникова потому, что ей было просто необходимо сейчас, прямо сейчас посмотреть на него – на человека, которому предстояло стать ее мужем. Вот они бегали туда-сюда уже черт – Чертогон! – знает сколько времени, держались за руки, бросались друг другу в объятия, тряслись от страха, но она как бы впервые увидела его: высокий, худой, может быть, слишком широкоплечий для этой своей поджарой стати, длиннорукий и длинноногий, этакий баскетболист… Глядя на Трапезникова, Женя вспомнила свою первую любовь – Юрку Котельникова из 10 «А» класса той же 57-й хабаровской школы, где училась и она – правда, в 8 «Б», детсад, не имеющий никаких шансов на внимание старшеклассника. Всеми правдами и неправдами Женька пробиралась на тренировки школьной баскетбольной команды, чтобы посмотреть, как вытягивается Юрка перед кольцом, как аккуратно закладывает туда мяч, как напрягаются мышцы его длинных ног в красных атласных спортивных шортах, как взлетают надо лбом его светлые волосы, как блестят глаза…

Не то чтобы Трапезников был похож на Юрку Котельникова, вот разве что волосы у него были светлые и так же взлетали, как будто он замер в прыжке, вернее, в полете. Таким она увидела Трапезникова впервые, таким он запал в ее сердце, и никакие прабабушкины предсказания тут были ни при чем: ведь Трапезников явился ей в момент краткого беспамятства, которое настигло ее на крыльце Дома культуры на Покровке. Это было страшное видение, которое недавно воплотилось в явь на кладбище, и Женино сердце ёкнуло так же, как в первый раз – и не только от страха! Дело было в том забытом состоянии восторженного ожидания чуда и счастья, которого Женя не испытывала со времен своей первой девчоночьей влюбленности, о котором забыла начисто при встрече с Михаилом Назаровым – и которое вдруг воскресло в душе именно при виде Трапезникова.

Да, знала, знала прапрапрабабушка Евгения Дмитриевна, что напророчила прапраправнучке Женечке! Вот только жаль, не научила, как ей этого самого Александра Николаевича Трапезникова к рукам прибрать. Ее собственная любовная история осталась на вырванных из дневника страницах, поучиться внучке было не на чем. А вышеназванный Александр Николаевич, похоже, нескоро излечится от скорби по законной супруге. Вон как задрожали его руки, когда нашел ее платье в том шкафу, вот с какой болью спрашивал: «Валентина, Валечка, да неужели… неужели тебя больше нет?!»

«Да я с ума сошла! – мысленно вскричала она. – Да я озверела, что ли?! Плотский голод одолел? Любой ценой надо захапать себе понравившегося мужика? С чего ты взяла, что имеешь на него право? Прапрапрабабушка напророчила? Да уж, она была еще та пророчица… Жалела Надю Артемьеву, уговаривала ее сохранить ребенка, а того, что этот Виктор-победитель убьет ее собственного сына, не разглядела во тьме времен?! Да можно ли ей верить?! И нужно ли это мне?»

– Я почему-то был уверен, что мы бежим к дороге, а это река… – пробормотал Трапезников, и Женя с изумлением обнаружила, что ее задумчивость, которая завела ее и в прошлое, и в будущее, длилась несколько секунд. Вот уж воистину – летят мысли стремительно, как стрелы!

– Откуда река?! – не поверила Женя, но тотчас различила за чахлыми древесными стволами слабое серебристое свечение. Очевидно, река огибала деревню, близко подступая к кладбищу, оттого там и была такая сырая земля. Да, немилостивы были местные жители к своим покойникам, опуская их насовсем в эту студеную сырость.

В это мгновение Женя вспомнила, что среди этой студеной сырости лежит теперь Михаил, – и зябко обхватила себя руками за плечи.

– Я так понимаю, ты в Сырьжакенже уже бывал? – спросила она. – И на кладбище тоже, раз ничему особо не удивился? Я про бабку Абрамец от Михаила слышала… царство ему небесное, а ты что, видел ее?

Трапезников кивнул:

– Было дело. Бабка Абрамец меня пригласила в свою могилку отдохнуть, а твой муж намеревался меня превратить в такое же чудище с белым лицом, как он сам.

– А твоя жена?

– А моя жена лежала со мной в постели, и я видел, как из ее щеки выполз опарыш, а в горле ее булькала вода, когда она говорила. Еще были там некоторые детали… – Трапезников передернулся. – Ее Верьгиз тоже держал в воде, но слишком долго. Передержал.

Женя несколько раз торопливо перекрестилась. Трапезников неловко последовал ее примеру.

Стало легче.

– Может быть, нам реку переплыть? – задумчиво пробормотал Трапезников. – Или брод отыскать и перейти?

– Да не переплывем мы ее, – досадливо отмахнулась Женя. – В воду войдем, но она нас дальше не пустит. Вернее, жабы не пустят.

Трапезников взглянул на нее с ужасом.

– Я их видела там, на дне, – с отсутствующим видом пробормотала Женя. – Они собрались вокруг меня, они…

Ее вдруг заколотило. Истерически воскликнула:

– Я один раз видела, как жаба ловит мух! Она мгновенно высовывает длинный язык, совсем как змеиный, и молниеносно цапает им муху. Но они подбирались ко мне и этими языками слизывали с меня яд. Я чувствовала их прикосновения!

Она вдруг прикусила губу и принялась что-то стряхивать со своих рук, судороги скручивали тело, и Трапезников замер, ужаснувшись, глядя на эти судороги, на искаженное лицо, на зажмуренные глаза. «Но жаба тебя просто так не отпустит!» – прозвучал в его ушах голос бабки Абрамец, и Трапезникову показалось, что над ним захлопнулась крышка гроба.

Он совсем забыл о силе колдовства Верьгиза! Он думал, что воды Лейне были губительны только для Валентины. Но неужели эта жуткая жабья магия не оставила никакого следа в теле, в душе, в сердце вот этой женщины?..

Страх пронзил его, и, наверное, это отразилось в его глазах, потому что Женя, которая в этот миг как раз взглянула на него, вдруг загородилась руками, вскрикнула, отвернулась – и бросилась к реке, неуклюже перепрыгивая через поваленные, покрытые пятнами лишайников полусгнившие деревья.

Хрупали ветки, трещали сучья, на которые она наступала. Шуршала трава, и к этому шуму примешивались еще какие-то звуки. Трапезников никак не мог понять, что это такое, и вдруг до него дошло – рыдания! Он видел, как дрожат плечи Жени – ходуном ходят! – заметил, что она бежит, не разбирая дороги, и когда догнал ее, наконец, то увидел, что она изо всех сил прижимает ладони к лицу, а между растопыренными пальцами струятся слезы. Он никогда не видел, чтобы женщина плакала с таким отчаянием, как будто у нее разрывалось сердце. Чудилось, она в эту минуту с жизнью прощается, потому что не в силах перенести больше горя и разочарований. И Трапезников внезапно осознал: да ведь это разочарования в нем, Трапезникове, стали последней каплей, переполнившей чашу накопившегося горя и страха!

И ужас снова охватил Трапезникова, смешанный со стыдом ужас перед собственной трусостью, собственной жестокостью, с которой он смотрел на эту женщину, которую уже привык читать своей, предназначенной себе, только себе, но не смог простить, что она вдруг оказалась желанной для жуткого, омерзительного Верьгиза, который подверг ее своему колдовству.

Да что за нелепость?! Ты же знал об этом, ты, можно сказать, сам извлек ее из воды, ты видел, с каким отвращением она смотрела на Верьгиза, как стремилась избавиться от него! Что же накатило вдруг? Почему ты едва не удрал от нее, как удирал от Валентины, почему не забыл просьбу матушки Анны?!

Трапезников не смог бы объяснить этого даже себе, не то что кому-то другому, но главное сейчас было не объяснять, а вернуть себе уважение к себе же – и вернуть Жене доверие к нему.

Он молча рванул к себе Женю, стиснул в объятиях, прильнул губами к теплому затылку и некоторое время дышал в ее разлохмаченные волосы, прежде чем прошептал:

– Люблю тебя.

Невесть почему именно эти слова сорвались вдруг с его губ – да нет, не с губ – они из сердца вырвались, и ошеломленный Трапезников понял, что это было первое в его жизни искреннее признание в любви. Да, говорил другим, да, клялся, да, сам верил в правдивость своих клятв, но только сейчас осознал, что значат эти слова и для него, и для женщины, которой они предназначены, и для всего этого темного, невнятного, сумеречного, пугающего мира, который смыкался вокруг них все теснее и из которого они должны были вырваться как можно скорей. Чудилось, со всех сторон их обступают ледяные стены, и стужа, которая исходит от них, замораживает кровь, Трапезников ощущал это физически! Но если остынет кровь, если остынет сердце, они погибнут – они сдадутся! Для того чтобы согреться и растопить смыкающуюся темную стужу, существовало только одно средство, и Трапезников знал его!

Он чуть отстранился, взял Женю за подбородок, поднял ее лицо, склонился к нему и… нет, не поцеловал – впился в ее губы, как голодный, как умирающий от жажды! А потом начал ломать ее в объятиях, задыхаясь, постанывая, даже скуля от жадности, от острейшей, болезненной необходимости завладеть ею совершенно, полностью, подчинить себе без остатка – и в то же время рабски подчиниться ей.

Он чувствовал ее алчно скрюченные пальцы на своих плечах, на голове, она дергала его за волосы, а он никакой боли не чувствовал – только сильнее бился в нее, не в силах вспомнить, когда же, как же они открыли свои обнаженные тела друг другу, как и когда слились в жестоких и в то же время трепетных, нежных содроганиях, которые наконец-то истощили их до прерывистых, облегченных, постепенно затихающих вздохов.

Но сознание вернулось, наконец, и Трапезников сообразил, что держит Женю под бедра, а она оплетает его ногами. Они еще не разомкнули объятий, но их страстный порыв уже истощил их силы.

Они взглянули друг на друга почти испуганно, рассмеялись слабо, смущенно, кое-как расцепили объятия и смогли привести в порядок одежду.

Женя еле-еле держалась на подгибающихся ногах, Трапезников с трудом унял дрожь в руках.

– Ты с ума сошел, – слабо выдохнула Женя. – И я тоже.

– Мы вместе. Мы оба, – уточнил Трапезников, восхищенно улыбаясь и не стыдясь этой блаженной улыбки.

– Вы вместе, вы оба сейчас умрете, – вдруг словно выстрелил в них чей-то голос, и они только сейчас вспомнили, где находятся, и в первую минуту даже не поверили глазам, увидев Верьгиза, который стоял, скрестив на груди руки, и молча наблюдал на ними.

Из полумрака едва выступало его бледное лицо, а тело растворялось в тени, и не сразу можно было понять, что он по-прежнему обнажен. Черная шерсть сливалась с темнотой.

– Сырьжа кенже! – властно протянул он руку с раскрытой ладонью. – Ведьмин коготь! Ну?

Женя и Трапезников не издали ни звука.

– Если отдадите сразу, умрете легко и быстро, если нет – мои змеюшки, – он выговорил это слово с омерзительным, ехидным смешком, – сожрут вас изнутри и после страшных мучений от вас останутся только пустые оболочки, которые начнут скитаться по дорогам, нападать на прохожих, пить их кровь, надеясь насытиться ею, вернуться к жизни и вновь обрести человеческий облик, но все окажется напрасно, потому что мои змеюшки, – снова этот мертвенно-ехидный смешок, – не оставят вас в покое, и даже ты, – черные глаза блеснули на Женю, – не сможешь им помочь, потому что я все-таки отрублю тебе руки, как и собирался. Ну а потом сама знаешь, что будет с тобой. Ты тоже станешь пустой алчной упырицей, но прежде родишь мне сына. Раиса, держи ее!

Из темноты метнулась серая тень – это была Раиса, которая все же дала себе труд напялить очередной серый балахон. Она проворно обхватила Женю за плечи, рванула к себе и приткнула к ее горлу секач, который и Женя, и Трапезников мгновенно узнали. Это был тот самый секач, с которым Верьгиз напал на Женю!

«Ну и дурак же я был, что не подобрал его в сквере!» – подумал Трапезников, но тотчас сообразил, что Верьгиз все равно забрал бы свой секач, когда напал на него около дома бабы Маши.

Угрозы Верьгиза доходили до него как бы с запозданием: слишком внезапен оказался переход от вселенского блаженства к ужасу, мозг не справлялся с осмыслением того, что надо было говорить и делать. Мелькнула мысль об осиновом коле, который так глупо был забыт на кладбище, а потом вспомнилось, что в кармане куртки лежит пистолет!

Но вот беда – куртка валялась на земле. За ней надо было нагнуться. Но как это сделать? Позволит ли Верьгиз?..

– Хорошо, – проговорил Трапезников, – забери свой Сырьжа кенже. Он в кармане куртки. Вон, на траве лежит. Я сейчас достану его.

Верьгиз хохотнул и резко вытянул руки к Трапезникову. Какие-то зеленые точки вспыхнули на его запястьях, и Трапезников с изумлением разглядел, что это крошечные глазки свившихся змеек, которые можно было бы принять за веревочные браслеты, если бы они не извивались и не шипели чуть слышно. Верьгиз тряхнул руками, змейки сорвались с его запястий и полетели к Трапезникову, ударили его в грудь… огнем ожгло кожу под рубахой, там, где висел образок, и… и змейки свалились в траву, как обычные черные веревочки! Трапезников увидел это краем глаза, но особо не засматривался: воспользовавшись мгновенным оцепенением пораженного Верьгиза, нагнулся, схватил куртку, вырвал из кармана пистолет и выстрелил трижды, почти не целясь.

Раздался мучительный стон, Верьгиз рухнул плашмя, вздрогнул и затих, но Трапезников уже не обращал на него внимания – выстрелил в руку Раисы, сжимавшую секач.

Раиса выронила страшное оружие, отпустила Женю и мешком упала в траву, причитая и завывая от боли, пеленая полами балахона раненую руку.

Женя стояла молча, блестя глазами, открывая и закрывая рот, словно никак не могла вздохнуть; она дрожала так, что ее даже пошатывало, и Трапезников бросился к ней, обнял, прижал к себе и снова уткнул нос в ее теплый затылок.

– Не бойся, – пробормотал, ловя губами разлетающиеся пряди. – Я бы не попал в тебя. Я не мог промахнуться. Я стреляю как бог или даже лучше.

– Какой бог? – пролепетала Женя.

– Не знаю, – пожал плечами Трапезников, чувствуя, как ее плотно прижатая к нему грудь движется в лад с его грудью, и дурея от этого, словно от запретной ласки. – Наверное, у стрелков был какой-нибудь покровитель.

– Только у стрелков из лука, – пробормотала Женя, вцепляясь в его плечи и прижимаясь все крепче и крепче. Трапезников почувствовал, как дрожь, сотрясавшая ее тело, постепенно унимается. – В древней Элладе – Аполлон, у скандинавов – Улль, пасынок самого Тора… Но чтобы какой-то бог покровительствовал стрельбе из пистолета, я не слышала.

– А откуда ты знаешь про этих, Аполлона с Улей? – спросил Трапезников.

– С Уллем, а не с Улей! – уточнила Женя. – У меня ведь филологическое образование! Все зачеты с первого раза, экзамены – на отлично!

– Ишь ты, какая умница! – восхитился Трапезников. – А я по образованию геолог. У геологов, интересно, был покровитель?

Он чувствовал, что сейчас надо говорить и говорить, натурально заговаривать Жене зубы, молоть языком все равно что, только бы она поскорей успокоилась, снова могла думать, действовать, а главное – бежать! У них не было времени, почти совсем не было, потому что, если Верьгиз и в самом деле был тем, кем Трапезников его считал, несколько пуль, которые он всадил в его тело, дадут им только небольшую фору, и ее надо будет использовать на полную катушку!

– Вроде бы Посейдон, хотя и Аид, конечно, тут ученые расходятся во мнениях, – задумчиво и почти спокойно проговорила Женя. – А в славянской мифологии это Озем и Сумерла. Правда, они считают тех, кто проникает в подземные недра, дерзкими ворами и стараются им всячески навредить.

– Зачет! – торжественно изрек Трапезников. – Очередной. Ты как, можешь идти?

– А они? – Женя с явной неохотой высвободилась из его объятий и опасливо оглянулась на Раису, которая, продолжая тихонько стонать, переползала по траве поближе к телу Верьгиза.

– Сидеть! – угрожающе ткнул в ее сторону стволом Трапезников, и, когда Раиса замерла, достал из кармана телефон и, включив фонарик, направил на Верьгиза.

Он попал куда надо: в плечо, в грудь и в правую руку, хотя и почти не целился. Эти раны должны были вызвать обильнейшее кровотечение, однако таким оно было только в первые минуты, а сейчас уже унималось, и более того: к Верьгизу почти вернулось сознание, во всяком случае, его глаза были открыты, и, хоть еще блуждали бессмысленно, он должен был скоро прийти в себя, а значит, получить контроль над своим телом, над своим могуществом – и исцелиться.

– Его мать была убита серебряной пулей, – пробормотала Женя. – Человек, которому она искалечила жизнь, отыскал ее, как она ни скрывалась, и застрелил.

– Она что, была такая же? – Потрясенный Трапезников указал пистолетом на Верьгиза. – А его отец?

– Он простой человек, – помолчав, выдавила Женя.

– Ага, скажи ему, скажи, ты ведь знаешь, кем он был! – прорыдала Раиса.

– Нам некогда разговоры разговаривать! – крикнула Женя, склоняясь над Верьгизом. – Он вот-вот очнется! Смотри! Бежим!

– Какие мы были дураки, что оставили кол в той яме! – пробормотал Трапезников.

Он тут же спохватился и даже рот ладонью зажал, однако было поздно: Раиса услышала эти неосторожные слова и злорадно бросила:

– Теперь вам не уйти! Ни одна пуля не сможет его убить, кроме серебряной, а ее у вас нет, я знаю!

– Нет, – кивнул Трапезников. – Но, думаю, если я пять оставшихся самых обычных пуль выпущу в поганую башку этого шерстяного козла, он вряд ли соберется когда-нибудь со своими погаными мыслями! А может быть, даже и сдохнет. Во всяком случае, у нас будет время вырубить новый осиновый кол! Секач для этого вполне пригодится. Но сначала надо обеспечить запас времени.

Он приставил дуло к виску Верьгиза, Раиса дико взвизгнула, закрыв лицо здоровой рукой, но тут Трапезникову почудилось, будто ему самому кто-то выстрелил в голову, потому что Женя вдруг бросилась вперед и крикнула:

– Не надо! Не стреляй! Бежим! Оставь его!

– Ты что?! – прошептал Трапезников, слишком ошеломленный, чтобы крикнуть. – Тебе его жалко?!

– Нет! – ожесточенно замотала головой Женя. – Я ненавижу его! Но я не могу… я не хочу, чтобы ты убил… не хочу, чтобы ты убил его, потому что он сын моего отца!

Трапезников покачнулся, уставился на нее недоверчиво:

– Что?! Он твой брат?!

– Какой он мне брат! – с болью вскрикнула Женя. – Брат, который хотел изнасиловать меня, отрубить мне руки? Но он сын моего отца, и я не могу…

Раиса тихо захихикала:

– Да. это так! Его портрет! Как вылитый! И твой сын, которого ты родишь от Верьгиза, будет таким же красавцем!

Трапезников покачнулся.

– Красавцем? – повторила Женя странно вибрирующим голосом. – Никогда не будет у этой твари сына! Послушай, – повернулась она к Трапезникову и умоляюще уставилась на него. – Выстрели в него еще несколько раз, но не убивай. Не бери на душу такой страшный грех! Перебей ему руки, ноги… но только оставь одну пулю в стволе. Если нам не удастся убежать, если он нас догонит, ты должен будешь убить меня. Застрелить. Потому что это хуже смерти – принадлежать ему, забеременеть от него!

– Странные у тебя понятия о грехе, – пробормотал Трапезников, задумчиво глядя на нее. – Убить эту гнусь, которая… да у меня нет слов, чтобы выразить все то отвращение, всю ту ненависть, которые я к нему испытываю! – убить эту страшную тварь – это грех. А застрелить тебя, женщину, которую я люблю, – это что?! Ты мне что предлагаешь? Какой выбор? Тебе жаль его? А меня? Как мне потом жить?!

– Тебе не придется жить… – донесся до них голос Верьгиза. Колдун был еще слишком слаб, чтобы даже пошевелиться, однако говорить, пусть и прерывисто, он уже мог, и глаза его наливались все большей осмысленностью. – Я убью тебя, а она исполнит свое предназначение.

– Да ведь это кровосмешение, ты что, спятил? – воскликнул Трапезников.

– Оставь этот бред, – усмехнулся Верьгиз. – Он для ничтожных людишек. Для меня это не имеет никакого значения. Ее мать, – он взглянул на Женю, – происходит из рода великих колдунов, и когда их кровь сольется с кровью моих предков, то…

– Что?! – вскрикнула Женя. – Ну что?! Что тогда произойдет? Какой во всем этом смысл?

– Какой смысл? – высокомерно повторил Верьгиз. – Создать великого колдуна, который…

– Зачем? Зачем? – страстно спросила Женя. – Что ты можешь дать ему? Что ты знаешь о тех людях, которым обязан своей волшебной силой? Твой дед Павел Мец был чудовищем, который убил моих предков и многих других людей ради того, чтобы завладеть их жизненной силой и возвыситься над всеми. Твоя мать обладала страшным могуществом, которое посвятила мести за своего отца. Она готова была уничтожить всю мою семью. Я думаю, что и отца моего она соблазнила обманом, опоила каким-нибудь кошмарным зельем – только для того, что предвидела мое будущее появление на свет и то, что внушит тебе стремление произвести на свет очередного великого колдуна. Может быть, он и стал бы таким, но что он может унаследовать от тебя?! Ты… ты сам – кто ты? Что ты из себя представляешь? Ты жулик. Ты мошенник. Ты уголовник, вот ты кто! Ты живешь под двумя именами, ты запугиваешь людей, обманом выманиваешь у них собственность, расплачиваясь за это сушеным дерьмом, а потом обращая их в призраков. Ты убиваешь женщин… Тебе доставляют удовольствие гнусные мелкие пакости: напугать до полусмерти, напасть из-за угла, вселить в человека мучительную боль. Ты мечтаешь о ребенке – но что ты, именно ты готов передать ему? Чему ты его научишь? Ты не сможешь вырастить из него великого колдуна, потому что у тебя мелкая, мелочная душонка жалкого деревенского знахаря, который презирает и ненавидит тех, кто обращается к нему за помощью, который…

– Который, например, дает людям яд, чтобы потом потребовать с них деньги за противоядие, – спокойно продолжил Трапезников. – Мошенничает на принадлежащих ему заправках. Выводит из строя машины тех, кого он обрек на смерть, а потом что? Продает эти машины? А денежки тащит в свой банк? Или складывает в кубышку, зарытую в подполе? Ты кулак! Ты деревенский кулак, больше никто!

– Никто?! – взревел Верьгиз, одним резким движением поднимаясь на ноги. – Никто?!

Он простер руку к Трапезникову, и тот почувствовал, что пальцы его, державшие пистолет, ослабели и разжались. Пистолет упал.

И Трапезников не мог нагнуться, чтобы его поднять!

– Раиса! – рявкнул Верьгиз, и его верная помощница стремительным, поистине змеиным движением метнулась вперед, схватила здоровой рукой оружие и наставила его на Женю.

– Я тоже отлично стреляю, даже левой рукой, – сообщила она злорадно, и по тому, как ловко она держала оружие, было видно, что она не врет. – Здесь остались пять пуль, ты сказал? – взглянула она на Трапезникова. – Хватит, чтобы прикончить тебя, а ее… ее достаточно будет только ранить, чтобы потом воспользоваться ее телом и поселить семя в лоно.

– Не будет с этого толку, – пробормотала Женя.

– Хватит твоих глупых слов! – взревел Верьгиз. – Довольно я их наслушался!

– Это не мои слова, – хрипло выговорила Женя. – Это слова твоей бабки Абрамец. Она показалась нам на кладбище. Это она сказала, что с меня толку не будет, потому что ненависти во мне много и много жалости. А с такой мешаниной далеко не уйдешь! И еще она вспомнила сына своего отца, своего единокровного брата… Ты слышал когда-нибудь про Виктора Артемьева?

– Что за чушь! – высокомерно бросил Верьгиз. – Какой еще Виктор Артемьев?

– Именно так звали сына твоего деда. Твой дед Абрамец по прозвищу Верьгиз тоже надеялся произвести на свет великого колдуна, назвав его Изниця – победитель, но та женщина, которая должна была родить этого ребенка, ненавидела его так же, как его отца. Она готова была убить его. Вытравить плод! И если бы не вступился Саровский праведник, она сделала бы это. Понимаешь? Сын твоего деда, оборотня, чудовища, остался жив только благодаря заступничеству святого! Да, он стал колдуном. Это был страшный человек. Он убил моего прапрадеда, своего лучшего друга… Но знаешь, что еще сказала о нем бабка Абрамец? «Даже он сорвался с пути, на который его вело наследство отцово. А почему? Потому что жалость его сгубила!» И перед смертью он вернул долг Саровскому святому!

Верьгиз хрипло расхохотался:

– Ничего не понимаю! Какой долг он вернул? К чему весь этот бред?

– Это не бред, – покачала головой Женя. – Это правда. Такая же правда, как то, что мне всю жизнь хотелось, чтобы у меня был брат. Теперь у меня есть брат, но младший. А я хотела старшего! Старшего – умного, сильного, красивого, как мой отец, и такого же доброго. И вот передо мной стоит мой брат, а я могу тебя только ненавидеть. Но при этом мне жаль тебя. Жаль. Понимаешь?

– Почему, интересно? – ухмыльнулся Верьгиз, и Трапезников, который хоть и лишился возможности двигаться, но не лишился способности воспринимать происходящее, понял, что слова Жени не производят на Верьгиза никакого впечатления. Это и в самом деле чудовище, в котором нет ничего человеческого.

– Потому что я помню, кем были мои предки, – тихо сказала Женя. – Помню, ради чего они жили и погибали. Помню, что никто из них не был обуреваем ненавистью к людям. Они творили добро, они спасали тех, кто попадал в беду, они помогали нечастным, они творили великие дела, и если я даже мало знаю о них, они наделили меня родовой памятью, которая позволяет мне утверждать это. У тебя нет этой памяти. Ты даже не подозреваешь, что это такое. А еще ты не подозреваешь о том, что я кое-что запомнила, пока лежала на дне Лейне! Думала, что забыла все, но, оказывается, помню! Спасибо, что бабка Абрамец навела на эту мысль! Понимаешь? Твоя родня, мертвой силой которой ты пользовался, ничего не зная и не желая знать о тех временах, когда все эти люди были живы, отступилась от тебя!

Женя метнулась к реке и крикнула:

– Варма пуви! Модаватракш, сак тей! Саек вий содыця! Саек сырьжа кенже![24]

А потом выхватила что-то из кармана, размахнулась и с силой бросила вперед.

Раиса и Верьгиз испустили страшный крик – и в тот же миг наступила тишина.

Воды Лейне вспучились, взметнулись, в их сумятице вырисовались очертания огромной жабы, которая преобразилась в фигуру женщины. Казалось, время летит – и в то же время тянется невообразимо долго… Женщина вытянула руку и поймала в воздухе черный белемнит, изогнутый, словно коготь. Раздался не то довольный хохот, не то утробное кваканье, потом фигура женщины исчезла, исчезли и очертания жабы, волна постепенно опала, водоворот утихомирился, Лейне успокоилась, серебряно светясь в сумраке, и, словно отвечая на этот серебряный свет, взошла луна, удивительно, волшебно ясная, не по времени огромная и яркая…

Верьгиз рухнул, где стоял. Раиса выронила пистолет, воздела руки, не обращая внимания на кровь, которая лилась из ее плеча, смотрела на Женю и причитала сквозь слезы:

– Что ты наделала! Что ты наделала! Ох, что же ты наделала!

– Что ты говорила? – спросил Трапезников, быстро обнимая Женю, которая еле держалась на ногах. – Я понял, что ты отдала ведьме ее коготь, но что ты при этом говорила?

– Не знаю, – изумленно взглянула на него Женя. – Я не помню… Ни единого слова не помню!

– Вот и хорошо, – хрипло пробормотал Трапезников. – Вот и прекрасно! А теперь пошли отсюда. Или у тебя не только пробудились, но и окрепли братские чувства?

– Что ты такое говоришь? – ужаснулась Женя. – Но ты пойми… мы не можем просто так уйти! Он истечет кровью! Он ведь теперь простой человек, он больше не колдун! Он не сможет исцелить себя.

– Предлагаешь, чтобы я вызвал сюда «Скорую»? – холодно спросил Трапезников.

– А заодно полицию, – проскрипела Раиса.

– Чтобы его арестовали? – усмехнулся Трапезников. – Ничего, это и без нашей помощи произойдет. В Нижнем уже заинтересовались его деятельностью. Если не ошибаюсь, он очень скоро окажется за решеткой.

– Тут еще кое-кого нужно арестовать! – крикнула Раиса, и Трапезников увидел, что она снова схватила пистолет, который он как раз собирался поднять. Но Раиса успела раньше. – Ты стрелял в него! И я буду свидетельницей! Ты стрелял в безоружного человека! И мы еще посмотрим, кто раньше окажется за решеткой! А теперь вызывай полицию, ну! И «Скорую» не забудь! Звони! Или… – Она угрожающе наставила пистолет на Женю.

Что-то затрещало рядом, и все повернули головы. Это ворочался Верьгиз, пытаясь подняться, но не смог. Однако столько силы еще оставалось в его израненном теле, что он ухитрился повернуться на четвереньки и поползти к реке, хотя простреленные руки его то и дело подламывались.

Раиса рванулась было на помощь, но Верьгиз бросил на нее косой взгляд, заставивший ее остолбенеть, заломить руки и закрыть глаза, словно она не в силах была видеть то, что сейчас произойдет.

Верьгиз, который уже подполз к самой воде, оперся на попавшуюся по пути длинную и толстую суковатую ветку, поднялся, качаясь, не обращая внимая на боль. Стоял, смотрел на серебряную реку.

– Я курас, – прохрипел он. – Я пустой. Возьми меня, Лейне, как взяла Сырьжа кенже!

Сильно оттолкнувшись от ветки, бросил тело в воду, подняв тучу брызг, несколько раз изогнулся, словно огромная чудовищная рыбина, забрасывая себя к середине реки, на глубину – и канул на дно.

Раиса без памяти повалилась на траву.

Трапезников и Женя перевязали ее кровоточащую руку, оторвав полоску от подола серого балахона, подобрали пистолет и ушли.

Луна светила по-прежнему ярко, и они легко нашли дорогу, огибавшую кладбище с другой стороны. Никакой серебряной паутины больше не было на деревьях, однако они не осмелились снова ступить на кладбищенскую землю. Ушли. Стараясь не думать о том, что еще предстоит привести сюда полицию, найти тела Михаила и Валентины, а может быть, и других жертв Верьгиза. Предстояли долгие объяснения, но как, как можно объяснить необъяснимое?!

Впрочем, они были измучены до такой степени, что мыслям о каком бы то ни было потом просто не было места в их голове. Существовало только «сейчас», и им надо было воспользоваться, пока их еще держали ноги.

Обнявшись, то и дело спотыкаясь на неровной дороге, они прошли через Сырьжакенже – по главной и единственной ее улице, между домами, защищенными высокими слепыми заборами, за которыми не видно было домов, но можно было не сомневаться, что и в них окна так же слепы. То ли спят все, то ли…

– Странное дело, – пробормотала Женя, и Трапезников поразился, насколько совпали их мысли – я никогда не видела здесь ни одного обычного человека. Впрочем, я попала сюда без сознания, а ухожу ночью. Может быть, здесь и не было людей, кроме Раисы? Были одни призраки вроде Гарьки, Михаила и… бабки Абрамец. Хотя ее-то мне есть за что поблагодарить.

– Пошли скорей, вот что, – потянул ее за собой Трапезников. – Ночь уже в разгаре. А я хочу тебе кое-что показать. Вернее, тебя показать кое… Не знаю, как сказать. Сама увидишь.

Он думал, Женя начнет расспрашивать, однако она только всмотрелась в его освещенное луной лицо, кивнула и ускорила шаги, впрочем, стараясь не вырваться из-под обнимавшей ее руки.

Машину Алика Фрунзевича они нашли довольно быстро, и Трапезников почему-то этому не удивился. Все-таки это был «уаз Патриот», свой брат, так сказать, и он, как верный Сивка-Бурка, должен был помогать своему богатырю, а не прятаться от него в кустах. Вот он и помог – вовремя блеснул в лунном свете ветровым стеклом, хотя Трапезников, предвидя могущие быть неприятности, очень тщательно замаскировал машину. Забравшись в нее, они немного проехали по дороге, причем Трапезников постоянно косился направо и начал было ворчать, что, кажется, пропустил нужный поворот, как вдруг успокоился, потому что понял, что этот поворот он не пропустит, даже если очень сильно захочет. Но вот этого он хотел меньше всего, поэтому только улыбнулся, когда меж деревьев открылся вдруг темный коридор, и Трапезников пустился в путь под низко нависшими ветвями, пока лунный свет не озарил чистую полянку, окруженную буйным чертополохом, посередине которой виднелся маленький холмик, укрытый мягкой травкой, и почерневший от дождей крест, на котором было написано: «Хранительница Святого матушка Анна. Помоги Господь в деле праведном».

Женя стиснула руки у горла и постояла некоторое время молча, а потом шепнула:

– Это Анюта? Которая любила Митю?

– Да, – сказал Трапезников, – это она велела мне найти «Митину девочку», которая попала в беду.

– А «Митина девочка»… – заикнулась Женя.

– Это ты.

– Но почему ты был уверен? – удивилась она. – Как ты догадался?

– Даже не пытался, – улыбнулся он. – Мне было названо твое имя.

– Вот как странно, – изумленно сказала Женя. – Мне тоже было названо твое имя.

– Кем?

– Сначала дедом моим, который помнил, что его прабабка Женя Всеславская была замужем за человеком по имени Александр Трапезников. Он уверял, что и мне это суждено, но я не больно-то верила, пока не прочитала об этом же в дневнике той самой Евгении Всеславской. Не веришь? – Женя похлопала себя по карману, где зашуршала бумага. – Потом, днем, я тебе его вслух прочитаю. Или ты сам посмотришь, потому что в конце ясно написано… – Она помолчала, прикрыла глаза, вспоминая, – и произнесла медленно, нараспев, как если бы и впрямь разбирала чей-то неразборчивый почерк: – «Вот и пришла пора закончить записки Евгении Всеславской. Завтра я уже стану госпожой Трапезниковой, но сколько лет я ни проживу, история моей случайной встречи с Александром Николаевичем не перестанет казаться мне чудесной, необыкновенной и счастливой. Я благодарю за нее Господа Бога и Саровского праведника. Я желаю такого же счастья, какое выпало мне, всем моим детям, внукам и правнукам. Я кое-что знаю о них… Тайная беседа с Саровским праведником на его могиле, мое исцеление не прошли для меня даром. Я вижу своего сына, которого назову Николаем, я вижу его дочь, которую он назовет Елизаветой… Не сомневаюсь, что в их жизни будет происходить всякое, возможно, и страшное, и трагическое, но я вижу только счастливые минуты, только счастливые лица… вижу я и еще одну Женю Всеславскую, которая венчается с другим Александром Николаевичем Трапезниковым на долгую и счастливую жизнь. И этого я ей желаю от всей души и всего сердца!»

– Теперь понятно, почему Алик Фрунзевич так придирчиво спрашивал меня, не заглянул ли я в некую тетрадку, – пробормотал Трапезников. – Вот так история… Значит, мы и впрямь судьбой предназначены друг другу?!

– Да, – важно кивнула Женя и вдруг зевнула. – Слушай, мне кажется, я сейчас упаду прямо на землю и усну.

– Хорошая мысль, – кивнул Трапезников. – Я тоже еле на ногах держусь. Кстати, здесь очень хорошо спится. Под защитой чертополоха и матушки Анны, хранительницы Святого. Я видел ее, когда спал здесь впервые. Может быть, она придет к нам и сегодня.

После этих слов они быстро, целомудренно поцеловались, стыдливо оглянувшись на крест, и легли по обе стороны могилы, сцепившись руками, так она была узка. Они заснули мгновенно. Что снилось Трапезникову, неизвестно, а над Женей склонилось бледное лицо… лицо или юной девушки, или старой женщины, она не могла понять, но голубые глаза были так ласковы, а голос звучал так мягко, что Жене потом казалось, будто она всю ночь слушала чудесную песнь о том, как именно здесь, на этой поляне, во глуби земной, почти сто лет тому назад, три смельчака, которых звали Гроза, Гедеон и Анюта, спрятали некую святыню[25], время открыть которую еще не настало, а может быть, не настанет никогда. Ведь есть тайны, о коих лучше молчать… Молчать и хранить их!

Примечания

1

Эрзя-мордовский язык в самом деле входит в мордовскую подгруппу финно-угорской языковой группы.

2

Сорт сладкой моркови, который сразу можно узнать по закругленному концу.

3

Ну-ну (эрзянск.).

4

Здравствуй, родимый… родимый внучек! (эрзянск.)

5

Обо всем этом можно прочитать в книгах Елены Арсеньевой «Любовь колдуна», «Наследство колдуна», «В моих глазах – твоя погибель!» и «Черная карта судьбы», издательство «Эксмо».

6

Черт от чертополоха (эрзянск.).

7

Милый (эрзянск.).

8

Тот свет (эрзянск.).

9

Прочь! Прочь от меня! (эрзянск.)

10

Башмаки (эрзянск.).

11

На погосте(эрзянск.).

12

Зеленин Дмитрий Константинович (1878–1954) – русский и советский этнограф, исследователь верований и фольклора народов Поволжья.

13

Я сделал что мог, кто может, пусть сделает лучше (лат.).

14

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Безумное танго», издательство «Эксмо».

15

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Наследство колдуна», издательство «Эксмо».

16

Так в старину называли низший сорт оливкового масла, который использовали в церковных светильниках.

17

В самом деле! (эрзянск.)

18

Иди сюда, войди в воду и окунись. Не оглядывайся! Погрузись и ляг на дно. Жди жабу. Потом воскресни как ведьма, как огненная колдунья! (эрзянск.)

19

Ветер дует! Жаба, уходи! Женщина, проснись, воскресни! (эрзянск.)

20

Прочь! (эрзянск.)

21

Так называется листок с текстом разрешительной молитвы, которую читает священник в конце отпевания, прося Бога разрешить умершего от содеянных им при жизни грехов.

22

Об этом можно прочитать в книге Елены Арсеньевой «Наследство колдуна», издательство «Эксмо».

23

В прошлом году, в позапрошлом году, сто лет прошло, вот когда! (эрзянск.)

24

Ветер дует! Жаба, иди сюда! Возьми силу колдуньи! Возьми ведьмин коготь! (эрзянск.)

25

Об этой истории рассказывается в романе Елены Арсеньевой «Наследство колдуна», издательство «Эксмо».

Content

Елена Арсеньева
Ведьмин коготь

Пролог

Примечания