Жером Пикон

Жанна Ланвен

Посвящается Изабель Виолант

© Flammarion, 2002

© М.С. Кленская, перевод на русский язык, 2018

© Палимпсест, 2018

© А.А. Васильев, предисловие, фотографии из личного архива, 2018

© ООО «Издательство «Этерна», (Франция) издание на русском языке, 2018

* * *

Предисловие к русскому изданию

Книга о Жанне Ланвен, безусловно, заполнит пробел в русскоязычной литературе по истории моды, связанный с отсутствием подробной информации об этой уникальной парижской создательнице мод. Ведь Дом Lanvin, существующий и сегодня, по праву считается одним из старейших. Конечно, Hermes и Louis Vuitton возникли гораздо раньше, но каждый из них поначалу специализировался вовсе не на создании одежды. Hermes занимался седлами и сбруями, а Louis Vuitton – багажом.

Однако перипетии моды ХХ века заставили этих багажных и седельных дел мастеров переквалифицироваться в дизайнеров моды. Поэтому Жанна Ланвен, открывшая свой Дом еще в конце XIX века, может считаться истинным патриархом Высокой моды во Франции.

Стиль Lanvin всегда был очень заметным и узнаваемым.

В первую очередь благодаря цвету – фирменному голубому цвету Ланвен. Этот нежный оттенок голубой смальты в России иногда называют голубым Benois, поскольку именно художник Александр Бенуа часто использовал его в своей живописи, а также в оформлении театральных постановок, например, в балете «Петрушка» для «Русских сезонов» Сергея Дягилева.

С большим удовольствием женщины приобретали в Доме Жанны Ланвен роскошные наряды и великолепные шляпы для скачек, которые считались самым модным и популярным развлечением для богачей. В 1920-е годы, в эпоху art déco, Жанна ввела моду на так называемые «стильные платья» с подобием фижм XVIII века. Конечно, это были вечерние платья, не предназначенные для ежедневной носки, ведь она никогда не использовала в работе такие материалы, как джерси, и не любила создавать укороченные вещи.

Именно Жанна Ланвен одной из первых оценила красоту русских беженок, прибывших из советской России в Париж в 1920-е годы, и пригласила некоторых из них к себе на работу манекенщицами. Так в ее Доме появилась шестнадцатилетняя Тея (Екатерина) Бобрикова, контракт за нее вынужден был подписать отец, поскольку сама юная девушка не имела даже права подписи. Уже в 1980-е годы, когда судьба свела меня в Париже с Теей Бобриковой, та вспоминала о Ланвен как о человеке, напрочь лишенном чувства зависти, злости и желания конкурировать, а в 1920-е конкуренция в мире парижской моды была очень серьезной. На одном поле существовали Поль Пуаре, Люсьен Лелонг, Жан Пату, Коко Шанель, множество русских эмигрантских домов моды, таких как «Итеб» и «Ирфе». Но Жанна знала, что у нее есть своя клиентура, которая предпочитала ее модели творениям других домов моды. Стиль Lanvin можно охарактеризовать так: элегантность и женственность при полном отсутствии провокации.

Читатель не найдет в книге составляющих жанра авантюрного романа, которые характерны для всех книг, посвященных одной из конкуренток Жанны Ланвен – Коко Шанель, чья жизнь в мире моды была, на мой взгляд, менее впечатляющей, чем ее личная жизнь с бесконечными романами.

Самым малоизученным периодом жизни Жанны Ланвен, выдающегося автора платьев, шляп и духов, стала ее работа во время немецкой оккупации в период Второй мировой войны.

Как известно, тогда закрылись далеко не все модные дома, ведь немцы были выгодными заказчиками. Так, например, продолжал работу Дом Эльзы Скиапарелли, несмотря на то, что его создательница уехала в Америку. Вместо нее работала шведка Ирен Дана, которая была назначена директором, а киевская манекенщица Варвара Раппонет стала лучшей манекенщицей Дома. Так вот, у Ланвен дела шли совсем неплохо во время войны. Немцам очень полюбились ее модели и ароматы. К счастью для Жанны, когда в 1944 году Париж был освобожден от оккупации, она не подверглась никаким репрессиям и гонениям. Очевидно, сказался престиж Дома и солидный возраст его хозяйки.

1946 год стал последним в жизни Жанны Ланвен. Этот год был отмечен работой с русской актрисой по имени Клод Женя, родившейся в 1913 году в городе Ветлуга на Урале и эмигрировавшей вместе с родителями после революции в Париж. В 1930-1940-е годы Клод Женя, чье настоящее имя было Женя Аранович, пользовалась большим успехом во Франции. В 1946-м на сцене Бульварного театра в Париже в спектакле «Король Мюрат» она сыграла роль Каролины Мюрат, родной сестры Наполеона. Костюмы к этой постановке создала Жанна Ланвен.

Это была ее предсмертная работа. Благодаря знакомству с французским актером русского происхождения Александром Арбатом, мне удалось получить в свою коллекцию платье Клод Женя с грифом Lanvin из этого спектакля. Арбат был знаком с наследниками актрисы. В числе других творений Ланвен из собрания Фонда Александра Васильева этот наряд был выставлен во Французском культурном центре в Вильнюсе в рамках экспозиции, посвященной творчеству великой создательницы мод. Всего в моей коллекции свыше двадцати ее прижизненных платьев, флаконы духов, бижутерия, обувь и знаменитые платки-фуляры, популярные в 1960-е годы.

Индивидуальность Жанны Ланвен, ее вкус и чувство стиля особенно ярко отражены в оформленных ею апартаментах, обстановка которых сейчас полностью перенесена и хранится в Музее декоративных искусств Франции, в Париже, на улице Риволи. Там можно увидеть выполненную в синем цвете спальню, гостиную, прихожую и ванную комнату кутюрье.

Русская актриса Клод Женя в роли Каролины Мюрат в спектакле Бульварного театра в Париже «Король Мюрат», 1946.

Платье создано Жанной Ланвен. Фото – Борис Липницки

Эти интерьеры могла создать обладательница безупречного и утонченного вкуса.

На протяжении всей своей истории Дом моды Lanvin держал высокий уровень качества, заданный его создательницей.

Конечно, счастье этой марки заключается в том, что ряд очень успешных дизайнеров и после смерти Жанны Ланвен руководили Домом. В 1950-е годы это был испанец Антонио Кастильо, представивший целую феерию бальных платьев в стиле new-look, с объемными юбками и вышивкой жемчугом.

Надо заметить, что сама Жанна также очень любила декорировать свои модели полудрагоценными материалами.

Так, например, в 1920-е годы на волне интереса к русскому стилю она выпустила серию платьев синего цвета, расшитых натуральными кораллами. Многие из них сохранились и находятся сегодня в музее Гальера.

Стиль Lanvin очень изменился в 1960-1970-е годы, когда у руля встал Жюль-Франсуа Крахе. В моду вошел стиль хиппи, и Дом отозвался на это веяние коллекциями в так называемом богемно-буржуазном стиле или бохо-шик. Их конкурентом в этом направлении был знаменитый Дом Pucci.

После Жюля-Франсуа Крахе творческое руководство Домом Lanvin осуществлял дизайнер Клод Монтана. Это был период довольно строгих структуральных форм 1980-х годов, а уже в 2000-е израильский дизайнер Альбер Эльбаз создал совершенно новое видение Дома Lanvin. Модели Эльбаза, часто выполненные в стиле гранж, отличались элегантностью и предельно простым кроем в лучших традициях минимализма.

К 120-летию Дома Эльбаз создал коллекцию фарфоровых кукол, которые так любила Жанна Ланвен. Еще в 1920-е годы она ввела моду на коллекционирование будуарных кукол для взрослых девочек, которые, может быть, как и сама Жанна, в детстве были лишены этих забав.

В 2015 году контракт с Альбером Эльбазом был разорван в связи с перепродажей Дома. Новой владелицей стала тайваньская миллиардерша Шо-Лан Ванг, в 2017-м она назначила на пост креативного директора Оливье Лапидуса, отец которого – Тед Лапидус – в 1960-е годы был известным дизайнером.

Я уверен, что гриф Lanvin проживет столько, сколько ему отмерено судьбою, а вспомнить о его происхождении, о блистательной жизни его создательницы поможет эта книга, которая займет почетное место в серии ваших любимых книг по истории моды.

Александр Васильев,

Москва-Париж, 2018

Предисловие

Повесть о Высокой моде

В последние дни 1866 года Париж был взбудоражен нескончаемым потоком хлынувших в столицу людей и транспорта. Жизнь в столице, восстановленной и обновленной, благодаря усилиям префекта Османа[1] кипела и бурлила.

Толпы провинциалов, рабочих, иностранцев, военных, матерей с детьми заполонили город, люди теснились на улицах и в переулках: обычные праздношатающиеся, спешащие по делам или просто любопытные приезжие… Город был в постоянном движении! Поток пешеходов рос с каждым месяцем. Даже с наступлением холодов улицы не опустели.

В разгар охватившей столицу лихорадки газеты подливали масла в огонь, публикуя будоражащие любопытство публики новости. В начале декабря французские войска покинул Рим[2].

В Санкт-Петербурге прошли празднества по случаю свадьбы царевича Александра и датской принцессы Дагмар. В Барнсли, в Шотландии, взрыв рудничного газа и последовавший за ним пожар стали причиной смерти трехсот пятидесяти шахтеров и еще двадцати восьми человек, поспешивших на помощь.

Но лишь одно долгожданное событие полностью завладело мыслями журналистов, модников, гуляк и ненадолго приковало к себе внимание всего мира – открытие Всемирной выставки в апреле следующего года.

На Марсовом поле подходило к концу строительство дворца, в котором должны были разместиться павильоны выставки. Нужно было подготовить 500 000 квадратных метров земли, расположенной между Военной школой и берегом Сены, построить павильоны, вырыть сточные канавы, соорудить каменные подвалы и вентиляционные шахты – всего 7 километров! 50 000 метров кирпичной кладки, 20 000 тонн металла, необходимого для возведения кровельных перекладин, балок, свай и колонн на площади в 200 000 квадратных метров, включая зимний сад! Эти цифры, открытые для восхищенной общественности, показывали размах предприятия, огромные финансовые и технологические возможности Франции. Еще до того, как откроются английские таверны, немецкие пивные, итальянские кафе и швейцарские рестораны, публике предлагалось за отдельную плату заглянуть на строительную площадку.

Империя существовала пятнадцать лет. В своей речи перед дипломатическим корпусом принимавший присягу Наполеон III сформулировал самое мудрое из намерений: «Я надеюсь, что мы вступаем в эпоху мира и согласия и что Всемирная выставка успокоит страсти и станет поводом для примирения интересов»[3]. Преданная власти L’Illustration уверяла читателей в воцарившемся общем равновесии, обещала мирное будущее, которое все так ждали. Если верить журналу, то 1866 год вошел в анналы истории XIX века, удовлетворив всем требованиям европейского общества: требованию здравого смысла – долгожданное объединение Италии; требованию быть разумно-осторожными – поражение Австрийской империи и официально воцарившееся презрительное отношение к России; требованию стабильного будущего – появление Прусского государства; и, наконец, требованию всеобщей справедливости – «окончание интервенции, начатой Францией, чтобы вернуть доверие Мексики и восстановить империю Монтесумы»[4]. Тем временем год подходил к концу.

Первого января, только лишь пробило полночь, братья Гонкуры уже вопрошали в своем «Дневнике»: «Час ночи.

Что ты принесешь нам, 1867 год?»[5]

В этот самый момент, по адресу улица Мазарини, 35, некая Софи Бланш Дешайе произвела на свет дочь. Отец, Бернар Констан Ланвен, объявил об этом на следующее утро. В свидетельстве о рождении он указал два имени: Жанна и Мари[6]; а потом подписал документ вместе с двумя свидетелями, один из которых был, как и он, «служащим», а второй – «коммерсантом».

Бернару Констану Ланвену было тридцать три года, его жене – двадцать шесть лет. Жанна была их первым ребенком.

Мастерство кокетства

Кем могла стать маленькая Жанна, родившись в такой заурядной семье? Тоже служащей, в самом лучшем случае? Одной их тех бедных девушек, из которых состояла безликая серая масса рабочих, продавщиц, домохозяек, живших в большом городе XIX века? Примеров в литературе того времени предостаточно. Многие пропадали; большинство не могло выбраться из своей среды, став заложницами несчастной наследственности. Судьба обрекала их тянуть лямку тяжелой жизни без надежды на перемены.

История Жанны Ланвен началась как повесть об «униженных и оскорбленных». Она и была такой все десять бедных детских лет. Жанну очень рано отдали работать в ателье модистки, но она смогла открыть свое дело, создать свой модный дом и свой фирменный знак, достигла всего, о чем можно мечтать самой талантливой из шляпниц.

Но этого было мало! Она стала великим модельером, знатоком и судьей в самых разных областях и профессиях, это уже никак не было связано с иголкой и ниткой.

Ее влияние на общество было похоже на пьянящий аромат духов, который невозможно забыть.

Из всех существующих сейчас французских фирменных марок Высокой моды Ланвен – самая старинная. Жанна Ланвен обладала интуитивным пониманием быстротечности моды, что позволяет стереть границы между искусствами.

Она ценила традиции и одновременно исследовала все новое. У Жанны был безупречный вкус, она мгновенно улавливала безвкусицу, умела создавать непохожее, эксклюзивное, роскошное. С самого начала она была воплощением того, что так хорошо описали братья Гонкур: «Уникальная вещь – врожденное чувство вкуса у женщины как в делах, так и в искусстве кокетства. (…) Молоденькая модистка, если она талантлива, умеет быть модисткой и для куртизанки, и для дамы из высшего общества, и для зажиточной провинциалки. Это неотъемлемая часть ее характера, которую невозможно изменить…»[7]

Жанна Ланвен была примером удивительного таланта в искусстве кокетства, всегда создавала правильный образ, чутко понимала публику, для которой были предназначены ее творения: шляпы, затем платья. Более того, у нее был коммерческий талант, позволявший понять истинную ценность всех этих безделиц.

Показ вечерних платьев в Каннах в конце 1930-х годов.

Слева направо: Пату, Руфф, Аликс, Пакен, Вионне, Молино, Лелонг. Фонд А. Васильева

Если говорить о семейных и общественных связях, то Жанна Ланвен принадлежала к XIX веку, который сформировал ее вкус и дал направление устремлениям. Но по коммерческому таланту, по интуиции она была человеком ХХ века, жила в его реалиях и создавала новые женские образы, и даже самые худшие события этой эпохи становились для нее трамплином в будущее. Ланвен развивала свое дело, несмотря на все превратности жизни, несмотря на две мировые войны и экономическую депрессию 1930-х годов, когда смогла все остановить без существенных потерь.

В то время были и другие женщины, которые поднимались вверх по социальной лестнице, используя свое мастерство и талант в искусстве создавать пленительные образы.

В конце XIX века в индустрии моды царили мужчины-художники, например Ворт[8], Пуаре[9], Дусе[10].

Но с началом ХХ века эта область открылась и для противоположного пола: кроме Жанны Ланвен можно назвать леди Дафф Гордон[11], сестер Калло[12], Жанну Пакен[13], мадам Шеруи[14], Мадлен Вионне[15], Шанель[16], Скиапарелли[17], Нину Ричи[18], Магги Руфф[19], Жермену Кребс, позже известную под именем Аликс, а затем мадам Гре[20], Мадлен де Раух[21], Веру Бореа[22], Жанну Лафори[23] и так далее.

Некоторые из них начинали свой путь с самых низших ступеней профессии. Одни пережили трудное детство, как Шанель, желавшая полностью забыть о нем. Но все они обладали удивительным пониманием женского тела, подчеркивая каждый изгиб фигуры, то ли из сентиментальности, то ли из эстетических предпочтений, а чаще всего по обеим причинам.

Историк моды Валери Стил точно написала: «Одежда Вионне открывала всю красоту женского тела, потому что она любила женщин»[24]. У Жанны Ланвен, с ее моделями платьев словно для «женщин из гарема», что всегда отвергала Габриель Шанель, была одна любимая модель, один идеальный силуэт, один образ, определивший всю жизнь, – ее дочь. Кроме материнской любви, никакая другая привязанность, какой бы страстной и необычной она ни была, не могла равняться с ее профессиональной карьерой.

Жизнь – это роман-фельетон, состоящий из множества глав, натуралистичный вначале, иногда мелодраматичный и всегда тесно связанный с историческими событиями. Уместно вспомнить, что единственным литературным пристрастием Жанны Ланвен, об этом знали все, были романы Золя, чтение которых она устраивала у себя в ателье. Что она искала и что находила в творчестве Золя? В любом случае, не удовлетворение революционного порыва, а еще меньше – участвовать в каком-либо политическом процессе. Может быть, ее привлекала костюмная пышность «Нана» и «Добычи», подтверждающая, что нет ничего важнее и глубже вещей, которые кажутся на первый взгляд проявлением легкомыслия?

Или назидательный характер этих мучительных историй, по сути очень морализаторских, призывавших женскую аудиторию быть настороже, избегать адюльтеров и страстной любви, всякой любви, кроме материнской? Или она сравнивала себя с их героинями, например с Денизой из «Дамского счастья», которая из простой продавщицы превращается в супругу владельца большого магазина, постепенно уничтожающего маленькие ателье по соседству? Одна из немногих историй о парижской жизни со счастливым концом, и в ней главная героиня – женщина! Это не типичный роман в цикле о Ругон-Маккарах… Возможно, она любила в книгах Золя детальную, как на витрине, картинку всего того, что она хорошо знала и уже не подпускала к себе, – нищета, разочарование, неудачи?

Нам известны даты рождения и смерти Жанны Ланвен, потрясающая история ее коммерческого успеха и несколько общеизвестных деталей, например увлечение романами Золя… Но что еще мы знаем о ней?

Недоступная героиня

Условия, в которых она росла, и особенности ее воспитания не располагали к тому, чтобы Жанна Ланвен написала автобиографию. И все-таки, чтобы такая известная в обществе женщина не написала ни слова, ни страницы о своей жизни, пусть бы эта книга была посвящена общим рассуждениям о стиле, – довольно странно. Это заставляет предположить, что под маской скромности таится откровенное высокомерие, а в этом молчании есть какой-то скрытый смысл. Часто модельер, рассуждая, казалось бы, о своем творчестве, создает из своей жизни миф. Можно вспомнить афоризмы Шанель в Vogue в конце 1930-х годов или ее жизнеописание, написанное Луизой де Вильморен[25], которое получилось столь неправдоподобным, что книгу никто не хотел публиковать. Прибавим сюда истории, рассказанные Жан-Филиппом Вортом[26] и Магги Руфф[27].

Конечно же, нельзя забыть о знаменитых мемуарах Пуаре «Одевая эпоху»[28], создавших миф о деспотичном великолепном короле моды. Он повторил свою историю жизни, немного изменив, сначала в книге «Возвращайтесь!», а потом, уже в мстительном тоне, в «Моде и финансах». Молчание Жанны превратило ее в невидимку, скрывающуюся за множеством шляп, платьев, духов, ателье, бутиков, торговых компаний, недвижимости, коллекций произведений искусства, миллионных прибылей и мифов.

Почти ничего, почти нет частной переписки, очень мало фотографий, архивов с документами, касающимися только Дома моды. Осталась нетронутой библиотека в кабинете Хозяйки; коллекция редких тканей; тысячи наклеенных в альбомы анонимных эскизов моделей каждой коллекции, часто очень красивых; несколько машинописных листков бумаги, сохранившихся совершенно случайно, просто потому, что их использовали в качестве основы, на которую пришпиливались образцы вышивок или аппликаций. Если их перевернуть, с другой стороны можно обнаружить каталоги товаров, списки сотрудников, колонки цифр… С трудом угадывается ее почерк в нескольких словах на полях черновиков или подпись в конце страницы гроссбуха, которую она часто заменяла просто крестиком. Жанна Ланвен, без сомнения, сама вершила свою судьбу, но тайно, скрывая все детали, за ширмой банальных историй в журналах мод, таких многочисленных и похожих одна на другую. Из глянцевых образов, созданных ее современниками и даже ее близкими, угадывается цельный и твердый характер: женщина суровая, властная, скрытная и осторожная, очень работоспособная, требовательная к другим так же, как и к себе, леди Высокой моды, мадам Ланвен…

Существует сценарный набросок этой истории – речь Жана Лабюскьера, помощника Ланвен, произнесенная в начале 1926 года. Он рассказал о ее пути к славе, венцом которого стало награждение орденом Почетного легиона в шестьдесят лет[29]. С первых слов в стиле «Давным-давно жили-были…» ведется повествование, как добрая фея явилась к героине и подарила ей самую красивую из кукол – дочку. Приведенные немногие случаи из ее жизни удивляют не уникальностью, а очевидным несоответствием между восхищением, которое вызывал образ этой женщины, и крайне скудными сведениями о личности героини. «Сказочная история жизни», предложенная Лабюскьером, – всего лишь обычный рассказ о материальном успехе. Ни слова о чувствах, характере, психологии персонажа, ничего, что мы обычно встречаем в романах. Личность Жанны предстает перед нами нечетко, словно в тумане.

Например, история о золотой монете, самая известная из всех рассказов о ней. Раз в год Жанна давала подержать эту монету всем служащим, собиравшимся за праздничным столом на Сретение, они передавали ее из рук в руки по кругу, надеясь, что она принесет удачу. Одновременно религиозная и языческая традиция – день Обрезания Господня, праздник света: в этот день по обычаю жарят блины, зажав в руке золотую монетку, чтобы год был счастливым. Это был двойной наполеондор, золотой – те первые сорок франков, которые Хозяйка скопила еще в ранней юности, первый ее капитал, первая песчинка ее империи. Этот талисман служил назиданием для всех мастериц ателье и наставлял их на путь бережливости.

История с монетой подтверждает, по меньшей мере, что Жанна Ланвен внимательно относилась к финансам. Она обращалась к своим мастерицам, а не к клиенткам. Более чем экономная, Жанна была совершенно равнодушна к роскоши. Ни окружение, ни близкие не замечали ни капли стремления к изысканности и шику, которые она с гениальной прозорливостью сделала основными чертами стиля своего Дома. Конечно, Мадам покупала и строила роскошные резиденции, заказывала уникальные дорогие интерьеры у известных дизайнеров: огромную ванную комнату украшал комплект бронзовой мебели. На стенах особняка – картины великих мастеров. Но все это делалось спокойно и методично, без единого намека на экстравагантные излишества, требующие обычно чрезмерных трат. Показная эксцентричность, часто встречающаяся в мире моды, была ей чужда и неинтересна.

Ее тщательно обдуманные действия всегда имели целью лишь созидание и охрану того, что имеешь, говоря точнее, постоянное накопление. Жанна любила все красивое и качественное, никогда не экономила на хороших вещах, жила в окружении множества слуг, но ни в коем случае не была расточительна и не бросала деньги на ветер в угоду тщеславной помпезности.

Имея все возможности тратить огромные суммы на свой дом, она довольно болезненно относилась к любым непредвиденным расходам, которые ей не удавалось сократить, какой бы части хозяйства они ни касались. Хозяйка следила за всем от подвалов до чердаков, включая комнаты прислуги и даже коридоры.

Из-за такой скурпулезности к расходам, всю жизнь ее считали женщиной, которая предпочитает все делать сама, а между тем, начав самостоятельно работать модисткой, она никогда не рисовала эскизов, не моделировала свои платья и имела довольно приблизительное представление о технических аспектах создания коллекций – ткани, выкройки, примерки…

Как ни парадокасально, но в этом проявились изменения в профессии кутюрье – не только Жанна Ланвен управляла Домом моды, не обладая достаточными навыками в ремесле шитья. Также удивительна еще одна особенность: она сама и ее семья жили в буквальном смысле среди шляп, платьев и разнообразных роскошных безделушек, которыми она украшала дам, но сама Жанна была совершенно лишена кокетства. Ланвен никогда не придумывала вещей для себя, свои первые шедевры haute couture создавала для другой модели – своей дочери. В этом она быда полной противоположностью Габриэль Шанель и не предлагала публике тот или иной фасон шляпы, длину юбки просто потому, что они нравились ей самой. Жанна не особенно стремилась нравиться, была замкнута, но всегда умела внимательно наблюдать за другими.

Не играя ни в архитектора, ни в скульптора, при создании своих платьев она просто описывала эффект, который они должны производить, и давала каждой вещи характерное название.

Итак, что же ожидает биографа? Катастрофическая нехватка информации или бесконечные возможности? Будет ли он полагаться на сомнительного характера сведения, истинность которых невозможно проверить; уйдет ли с головой в изучение архивов Дома или магистратуры, накапливая даты, цифры и тысячи названий платьев? Даже используя все эти методы вместе, он не сможет сделать образ Жанны Ланвен четким и ясным: в детстве она была незаметной в тени своих родителей, позднее – в блеске своей дочери и всегда – в свете своей работы.

Самой Жанны Ланвен словно бы не было. Героиней романа ее жизни была работа кутюрье. Мы будем исследовать ее жизнь, двигаясь против часовой стрелки, назад – к ее первым важным решениям, к самым потаенным мыслям.

Жизнь среди платьев

Были ли названия, которые она давала моделям, руководством для женщин, подсказывая, какими должны быть их фигуры?

Или обещали разные приключения и волшебные превращения?

Все становилось еще двусмысленней, если название выражало состояние души: было непонятно, что означает, например, название «Сомнение»? Платье вызывает его или выражает?

А «Надежда» приносит утешение или взывает о помощи?

Платье «Смелость» призывает к действию или само по себе уже поступок? Это часто вызывало улыбку, особенно если относилось непосредственно к самой хозяйке модели: например, красивое меховое болеро Enlevez-moi![30] призывало превозносить его владелицу до небес или немедленно раздеть ее?

Бесспорно, названия моделей намекали на соблазнение: очаровывалась дама, глядя на платье; пленялся видевший ее; клиентка восторгалась кутюрье и кутюрье клиенткой; сама создательница восхищалась своим творением. Получая названия, модели как бы обретали собственную жизнь и отчуждались от кутюрье, словно уже рассказанные истории, становясь для женщины как бы второй кожей, взятой взаймы судьбой. «Избранная» и «Мечта вечера» предполагали сходство между двумя женщинами: той, что предлагает, и той, что выбирает. Казалось, эти платья созданы из наших представлений о жизни, из масок, какие мы носим, и образов, что создаем для других. Надевая восхитительный костюм-четверку с меховой муфтой, вы становились колдуньей; платье из черного фая превращало вас в соблазнительницу; а другая модель просто подтверждала, что вы – красавица.

Уже сами названия должны были соблазнять. То же самое с названиями духов, которые служили визитной карточкой Дома. Духи «Арпеджио» возвращались на витрины снова и снова.

Коммерческий расчет был в том, что одна и та же популярная модель появлялась в течение года в разных филиалах компании под разными названиями, соответствующими новой клиентуре. Например, в 1927 году открытое короткое черное платье с розовым, расшитым серебряными пайетками верхом и шлейфом появилось под названием «Изгнанница» в Биаррице, а под названием «Невольница» – в Туке, словно намекали, что на баскском побережье проживают белые русские, а любители громких сенсаций – на берегу Ла-Манша. Но иногда название просто рассказывало историю вещи: как модель появилась на свет, как будет продаваться. «Манекен из ивовых прутьев» – это вариант «стильного платья», именно с ним связано процветание Дома Ланвен. Название показывает обратную связь между манекеном и платьем: одно скрывает в себе другое. Иногда модель называлась в честь клиентки, их было немного, например «Эрланжер» в честь баронессы Катрин д’Эрланжер[31], «Принтам» и «Ренуар» в честь двух актрис, которые одевались у Ланвен и для которых она создавала сценические костюмы.

Жанна Ланвен прославляла знаменитого художника моделью «Пикассо», модный роман – «Холостячкой», недавно открытый химический элемент – моделью «Радий», лакомство освободителей – нарядом Chewing-gum[32]. Она умела ухватывать важные моменты эпохи: «Далеко от фронта» – в 1916 году, «Фашистка» – в 1924-м. А в названиях моделей летнего сезона 1942 года даже чувствуется ее личное присутствие: «Я ухожу», «Я обедаю в городе», «Я надеюсь», «Я делаю запасы», «Я езжу на метро», «Я катаюсь на велосипеде». Крайне редко Жанна говорила «я», стирая дистанцию между модельером и клиентами, рассказывая о том, чем ты занят в ежедневной жизни, такой похожей у всех парижанок, следящих за модой.

Если посмотреть внимательно, то в этих названиях отражается образ довольно простой жизни: еженедельные поездки, пейзажи, увиденные во время путешествий, места, куда она ездила отдыхать: «Шату», «Ле-Везине», «Сент-Маргерит», «Сент-Оноре».

Источником радости и света для Жанны была дочь Маргерит, как она называла ее – Ририт, будущая мадам Рене Жакмер, а потом – Мари-Бланш, графиня Жан де Полиньяк. Все заветные мечты, мысли, вся привязанность и любовь Жанны Ланвен всегда в той или иной мере были связаны с этой девочкой, и чтобы расшифровывать названия платьев, нужно понимать, что они – своеобразная хроника жизни ее идола. Они славят материнство, когда Жанна, надеясь вскоре стать бабушкой, называет модели «Жаклин» и «Жаклинетт» в честь рождения дочери у четы Лабюскьер. В них на разные лады славится имя ее звезды: «Маргерит», «Ририт», «Мадам Жакмер», «Королева Марго». Они даже раскрывают ее пороки – «Дым опиума», и рассказывают о страсти всей жизни ее дочери к музыке – «Бланш», «Метроном», «Диапазон», «Аккордеон», «Дольчиссимо», «Ламент».

Под неожиданным углом в названиях моделей можно увидеть литературные произведения, которые любила Жанна.

В реалистической традиции психологические особенности героев романа занимают не такое важное место в произведении, уступая место их функции в определенной системе – экономической, социальной, капиталистической. Золя рассказывает о жизни своих персонажей, творцов и созидателей, гораздо меньше, чем об их творениях: Жак Лантье и его поезд в «Человеке-Звере», Клод Лантье и его картина в «Творчестве». В этих романах Жанна находила не только описание работы коммерческих предприятий, подобных ее собственному, но и портреты похожих на себя людей, поскольку она тоже жила в основном ради своих творений. В менее значительных романах она встречала тех же персонажей – модисток, аппретурщиц, в которых Жанна узнавала себя: как они выбирались из сложных обстоятельств вопреки всем препонам. Становится понятно, почему Жанна любила эти реалистичные романы и почему она сама нравится нам.

Возьмем образ молодой девушки Дезире Делобель, второстепенного персонажа романа Альфонса Доде 1874 года «Фромон-младший и Рислер-старший». Автор раскрывает перед читателем мир мечтаний смиренной хромой калеки – девушки, которая сначала шьет наряды для кукол, а потом превращается в декоратора шляп, украшавшего их плюмажами и птицами. Нужно было, говорит Доде, чтобы «эта смиренная, неуклюжая девушка могла бы, по крайней мере, удовлетворить свою тягу к прекрасному и изысканному, облечь свои мечты, даже не имея почти никаких возможностей для этого, в шелк и золотую тесьму, пусть даже это были просто обрезки. (…) Кусочки латуни, немного клея, золотая бумага, обрезки бархата – и этого достаточно, несмотря на холод и нищету, для того, чтобы создать, едва прикасаясь, почти без инструментов, при помощи лишь изобретательности и умения, прелестные миниатюрные вещицы “красивые и мастерски сделанные”, как вы бы их назвали, увидев на лотке торговки»[33]. Тем более интересно, что вся жизнь Дезире – ее радости, надежды, разочарования – раскрывается через ее манеру украшать головные уборы для других женщин.

Дезире Делобель – это то, чем Жанна Ланвен могла остаться навсегда. Дезире выражала свои мечты и желания, украшая шляпы экзотическими птицами или наряжая кукол: о ней рассказывает ее работа. Названия моделей Жанны Ланвен тоже могут раскрыть нам секреты, о которых сама она не рассказывала. Оставим подробные столбцы цифр и архивы, оставим неправдоподобные легенды – сами модели написали нам историю ее жизни.

Глава I

Пропавшее детство

Мы бы знали о семье Жанны Ланвен очень немного, если бы не государственный переворот 2 декабря 1851 года. Во время этих событий произошел один небольшой эпизод, в котором участвовал будущий отец Жанны, Бернар Констан Ланвен.

Скромный типографский рабочий проявил смекалку и смелость, одолжив свою фуражку, плащ и паспорт оппозиционеру-республиканцу, известному ученому и писателю. Его жизни угрожала опасность, потому что его преследовала полиция. Бернар Констан помог ему выбраться из Парижа, и писатель поселился за границей под вымышленным именем – Виктор Гюго.

Чтобы объяснить этот случай и узнать, как писатель познакомился со смелым господином, который впоследствии защитил его и помог бежать, следует вспомнить первые годы правления Июльской монархии. Находясь в услужении у скульптора Джеймса (Жана Жака) Прадье[34], Бернар Констан Ланвен познакомился с подругой художника, очаровательной натурщицей, мечтавшей стать актрисой, Жюльеттой Друэ.

Молодая дама вела довольно свободный образ жизни, беспрестанно давая поводы для слухов и сплетен, но в 1833 году получила в театре Порт Сен-Мартен маленькую роль принцессы Негрони в пьесе Виктора Гюго «Лукреция Борджиа».

Автор читал пьесу перед актерами, присутствовал на всех репетициях. Жюльетта принимала его у себя в гримерной.

Рабочие отношения довольно быстро превратились в интимные. «Помнишь ли ты, моя возлюбленная? – писал поэт Жюльетте. – Наша первая ночь, карнавальная ночь вторника на Масленой неделе, 1833 год… Не знаю уже, в каком театре устроили бал, куда мы отправились вдвоем. (Я прервусь на мгновение, чтобы поцеловать твои прекрасные губы, а потом продолжу). Ничто на свете, даже смерть, я уверен, не сотрет этот вечер из моей памяти. Каждое мгновение той ночи перебираю я сейчас в уме, одно за другим, и они, словно звезды, вспыхивают у меня в душе»[35].

Согласившись стать ближайшей наперсницей Виктора Гюго и жить в его тени, забыв о театре, поскольку талант у нее был более чем средний, Жюльетта Друэ, тем не менее, не прекратила отношений с Ланвеном и его женой, Антуанеттой Элизой Верон. Они часто были посредниками в некоторых делах деликатного свойства, например отдавали ставшие ненужными костюмы за долги. Между ними царило полное согласие и взаимопонимание, поэтому, когда в декабре 1851 года стало понятно, что Виктор Гюго должен срочно покинуть Францию, миновав строго охраняемые границы, мадам Ланвен предложила Жюльетте Друэ осуществить смелый план: Гюго должен был на время поменяться ролями с ее мужем. Несмотря на то, что поэт ни капли внешне не походил на Жака Фермана и единственное, что их объединяло, – возраст (Жак Ферман родился в 1803 году), план сработал. Беспрепятственно оставив позади Северный вокзал, Виктор Гюго прибыл в Брюссель утром 12 декабря. Жюльетта Друэ последовала за ним 14 декабря, увозя основной багаж мэтра – «чемодан с рукописями».

Столь смелый поступок в таких непростых обстоятельствах обеспечил оставшемуся во Франции Ланвену признательность и восхищение знаменитых друзей, попавших в изгнание. Даже после того, как Виктор Гюго вернулся на родину, спустя почти восемнадцать с половиной лет, он никогда не забывал этого.

Тень Гюго

В конце 1860-х годов, когда Жанна появилась на свет, семья Ланвен не могла выбраться из нищеты. Обращаться к Гюго за помощью в трудных обстоятельствах уже стало привычкой.

В 1869-м, когда писатель жил в Отвиль-Хауз, он попросил своего преданного компаньона Поля Мериса[36] устроить Бернара Констана на работу:

«Дорогой Мерис, я воспользовался именем и паспортом достойного и смелого человека по имени Ланвен, когда уезжал в изгнание. Я предоставлял ему работу, которой он лишился.

Не будете ли Вы так добры, что одолжите ему на мое имя 100 франков. Если Вам в редакции Le Rappel понадобится служащий, честный, способный, достаточно образованный (бывший наборщик у Дидо), наконец, преданный, вы не найдете лучшего кандидата, чем мой друг Ланвен. Если, по случайности, такого вакантного места не окажется, то он служил разносчиком газет и готов заниматься этой работой. Он бы мог стать, как мне кажется, прекрасным продавцом “Рапель”. Я, который с ним носил одно имя, как псевдоним, очень рекомендую Вам этого человека. Вы меня очень обяжете, если поможете»[37].

Профессиональные возможности деда Жанны были скромны, это чувствуется, и одна лишь склонность к политической оппозиции не могла помочь этому пожилому господину шестидесяти шести лет улучшить свое материальное положение.

Несколько месяцев спустя наступила уже очередь его сына попасть под опеку писателя. В этом случае снова вмешался Мерис. Гюго писал ему в 1870 году: «Я очень ценю то, что Вы сделали для Ланвена-сына. Снова благодарю. Но за последние двадцать пять лет причин быть Вам признательным у меня уже бесчисленное множество»[38].

После падения Империи и возвращения из ссылки писателя в 1872 году положение «сына Ланвена» оставалось таким же нестабильным. С трудом получив место в газете Le people souverain, выходившей с середины мая под руководством Поля Мериса, он тут же его потерял. В декабре того же года Гюго был вынужден снова вмешаться в судьбу молодого человека: «Дорогой Мерис, этим утром я узнал об инциденте, который меня очень опечалил, и, как всегда, я обращаюсь к Вам, как к провидению. Вы знаете, что я люблю Ланвенов и что у меня есть много причин для этого. Мадам Друэ сказала мне сегодня, что славный сын Ланвена, муж и отец троих детей, после месяца работы потерял свое место в Le people souverain и вся его честная и преданная семья надеется теперь только на Вас»[39].

Эта повторяющаяся ситуация начала вызывать у всех легкое раздражение, тем более что теперь она отягощалась тремя новыми Ланвенами. Стоит также упомянуть, что кроме «многих причин», которые уже были у поэта, чтобы любить «честную и преданную семью», появилась еще одна, не столь благородная, как воспоминания о совместном героическом прошлом.

Эту причину Мерис держал в секрете: Виктор Гюго влюбился в приемную дочь своих постоянных протеже.

Бланш Мари Зелиа родилась от неизвестных родителей 14 ноября 1849 года, выросла в государственном сиротском приюте, а потом была принята в семью Жаком Ферманом и его женой. Она поступила на службу к Жюльетте Друэ весной 1872 года.

Жюльетта страдала от приступов ревматизма и надеялась переложить на нее часть своих обязанностей, например доверить ей переписывание рукописей Гюго. Она взяла Бланш в дом, оставаясь, тем не менее, настороже, так как знала о бурном темпераменте вечно юного божества. И все-таки всего через несколько месяцев его сдерживаемая страсть вырвалась наружу, и, хотя он очень боялся ранить Жюльетту, чувства одержали верх. Бланш была беспомощна перед его обаянием и уступила соблазну. После череды разнообразных событий в конце концов она тайно поселилась в снятой им квартире. Именно к ней ехал поэт, когда его современники в неведении восхищались его демократической простотой, рассказывая, что он проводит бóльшую часть дня, работая на империале омнибуса и в трамваях.

Гюго и дальше помогал и решал проблемы семьи Ланвен, которая все время занимает не последнее место в его скрупулезных денежных отчетах: «28 декабря, Виктор (Франсуа-Виктор, сын поэта) передаст вам чек на 6107 фр. и для Ланвена – чек на 495 фр.». В его письмах и записях часто упоминается «превосходный Ланвен», «мой бедный дорогой Ланвен-сын», который не переставал надеяться на благосклонность и житейскую мудрость великого писателя: «Продолжайте оказывать расположение славной семье Ланвен, которая так этого заслуживает. Постарайтесь найти уголок для сына в Le Rappel, он снова превратится в старательного человека и прекрасного сотрудника, которым был и которым снова должен стать.

Мы все надеемся на Вас». И еще: «23 июля (1873). Мадам Ланвен приходила, чтобы обсудить дела своего сына, которые очень трудно устроить»; «28 июля (1873). Возвращение к вопросу Ланвенов»[40]. Очевидно, Гюго помогал им и в решении семейных конфликтов: «Сегодня утром приходила мадам Ланвен, – датирует он запись 11 декабря 1873 года (на этот раз речь идет о супруге Жака Фермана). – Я пригласил ее пообедать. Я бы хотел помочь ей сблизиться с дочерью»[41]. Приходилось помогать снова и снова: «7 сентября (1874). Ланвен-сын снова потерял работу по своей вине. (Место в министерстве, куда я его устроил.)».

Вы уже, вероятно, поняли, что этот нерадивый «сын Ланвена», постоянно упоминавшийся в записях Гюго, к совести которого все постоянно взывали, и есть отец Жанны. Гражданские акты в муниципалитете, относящиеся к Бернару Констану Ланвену, подтверждают, что он часто менял работу и постоянное вмешательство в его дела влиятельной персоны делу почти не помогало. Из коммерсанта, которым он себя возомнил на момент женитьбы в 1865-м, через несколько лет Констан превратился в рабочего, а потом работал посуточно там, где квалифицированный труд не требовался. Постепенно его материальное положение становилось все более скромным, видимо, он был не очень старательным работником и ему не хватало упорства и трудолюбия, чтобы достичь чего-нибудь в жизни. Его амбиции терпели крах, и он безуспешно пытался занять достойное место в обществе. Констан знал, что от родителей ему достался неплохой источник поддержки, но злоупотреблял подаренными судьбою возможностями, не умея правильно ими воспользоваться. Бесконечное терпение Виктора Гюго в конце концов иссякло.

Поэтому через несколько лет у Ланвенов остались только воспоминания, казавшиеся почти мифом, о временах 1851 года, и имя знаменитого покровителя вызывало лишь глубокий стыд: с ним были связаны неудачи, нищета, предательство и позор.

Под давлением близких Гюго наконец согласился расстаться с Бланш. Правда, сначала лишь на словах, но потом все-таки он порвал с ней окончательно. В 1879 году она вышла замуж за некоего Рошрея, который завершил эту постыдную историю, обнаружив в бумагах жены любовные письма писателя и попытавшись шантажировать старика. Много лет спустя, в 1909 году, Бланш работала смотрительницей в больнице и умерла в одиночестве: к тому времени она давно уже была вдовой. Ее судьба не интересовала больше ни семью Гюго, ни Ланвенов.

Жанна никогда об этом не говорила. Виктор Гюго был для нее лишь загадочной фигурой, вызывавшей у ее родителей восхищение и легкое раздражение, которое испытываешь к тому, кто остается единственным человеком, способным помочь. Правда, она бережно хранила один сувенир. Еще ребенком, повинуясь семейной традиции, родители отвели ее однажды к Жюльетте Друэ, которая вручила ей тоненькую цепочку в подарок. Это единственное, что осталось у Жанны от старой госпожи, умиравшей от рака[42]. Память о Гюго, фамилии некоторых персонажей из написанных им романов и пьес и имя его дочери Леопольдины станут названиями моделей, которые она создаст в будущем. Но ничто и никогда уже не будет напоминать ей о том деликатном моменте семейной истории, когда великий Гюго грезил о Бланш, своей молоденькой содержанке, и заботился о незадачливом малыше Констане.

Девочка, у которой не было кукол

Постоянные неудачи отца Жанны надоели его друзьям и знакомым, помощь которых пропадала впустую. Для семьи это было разрушительно. Как большинство женщин среднего класса, Софи Бланш оставила все профессиональные устремления, посвятив себя полностью дому и детям. Но к тому времени, как появились дети, ради которых она перестала работать, финансовая ситуация ухудшилась, а потом стала просто угрожающей. В 1875 году ей пришлось снова пойти на работу – стать швеей.

Через тринадцать месяцев после рождения Жанны на свет появился Луи-Сильван, за ним в феврале 1869 года – Жюль Жан-Батист, а потом в ноябре 1871 года – Жюль-Франсис (которого называли также Жюль Франсуа). В 1873 году родился Габриэль, в 1875-м – Бернар-Констан (названный Леон-Эмиль), а в конце 1875-го или в начале 1876-го – Луи-Эмиль.

Меньше чем за десять лет влюбленная пара превратилась в озабоченных родителей многочисленного галдящего потомства, чьи нужды беспрестанно росли, а доходы все уменьшались. Появились новые голодные рты, а вот способных работать рук не прибавилось. Быстрота, с которой увеличивалось семейство, вызывала недоумение. Дети умножали страх родителей перед будущим и ставили под вопрос способность семьи достичь благополучного существования.

По крайней мере один несомненный факт раннего детства Жанны мы знаем: каждые двенадцать или восемнадцать месяцев в семье появлялся новый братик. То время, когда малышка была единственной, кто радовал или огорчал родителей, вызывал у них улыбку или порицание, привлекал к себе все внимание и восхищал лишь самим фактом своего существования, быстро прошло. Едва выбравшись из пеленок, в том возрасте, когда играют в куклы, она уже возилась с маленькими братьями, одаривая их тем вниманием, которого была лишена сама.

Жанна подросла и стала понимать, что происходит в семье.

Кроме страданий и страха лишений, бедность вызывала чувство стыда за беспомощно мечущихся родителей.

Это было грустное, безрадостное детство. Она росла среди тусклой обстановки сначала в старом центре Парижа, на левом берегу Сены, потом в новых кварталах западной части города, а еще позже – в пригороде, куда постоянные неудачи заставили Жака Констана перевезти семью.

В 1870 году они переехали из скромного четырехэтажного здания с мансардой под крышей, где Жанна родилась, по адресу улица Мазарини, 35, в дом номер 41, стоявший на перекрестке улиц Дофин, Сент-Андре-дез-Ар и Бюси. По улицам горожане суетливо спешили в магазины. Знатоки и любители роскоши, приходившие пешком или приезжавшие в кабриолетах, подавляли брезгливость, не обращая внимания на грязные ветхие фасады, узкие переулки и дворы, стремясь попасть в заслуживающий доверие старый магазин с хорошей репутацией, например парфюмерный бутик в доме 17 на улице Бюси под вывеской «Золотая Корона». Здесь долго процветала торговля товарами для дам, куда приезжали модницы в поисках нарядов и украшений, готовясь к какому-нибудь торжеству.

А напротив Сены, на углу улицы Дофин и набережной Конти, был когда-то магазин безделушек «Маленький Дюнкерк», который часто посещала королева Мария Антуанетта.

Ланвены долго там не жили. С конца 1871 года и до начала 1875-го они постоянно переезжали, и квартира в доме номер 41 на улице Лекурб стала началом движения в сторону пригородов.

Они напоминали семью, описанную Гюисмансом[43] в 1879-м в романе «Сестры Ватар», где семья гордится принадлежностью к «рабочей аристократии»[44], ютясь в тесной квартире в конце улицы Вожирар, откуда открывается вид на проходящие мимо поезда. Едва достигшие подросткового возраста дочери уже работают и даже содержат родителей.

Вместо того чтобы ходить в школу, Жанна работала по дому.

От нее требовалось самое простое: уборка, помощь на кухне, забота о младших, то есть она даже не училась вести домашние дела, а всего лишь прислуживала. Зачем было учить ее еще чему-нибудь? В то время это было не важно. Чувство вкуса, которое она разовьет в себе позже, читая и познавая мир самостоятельно, не восполнило недостаток образования: она часто делала орфографические ошибки в тех немногих письмах, что дошли до нас.

Жанну воспитывали кое-как и не дали ей никакого образования. Вдобавок она не умела общаться с людьми, и ей недоставало эмоциональной глубины. Нестабильная, бродячая жизнь лишала ее возможности заводить друзей и устанавливать контакты с окружающими. Более того, она все время чувствовала себя забытой и лишенной внимания. Разве родители не пожертвовали ею ради младших детей?! Очевидно, ее детство было суровым, она была самым старшим ребенком в семье и не знала беззаботности детских лет. Ее карьера началась с того, что она стала делать шляпки для кукол, но у нее самой, несомненно, ни одной куклы не было. Кроме разве что подобных тем, из «обрезков желтой бумаги», что оставляли в ателье сестер Ватар приходившие туда девочки[45].

Маленькая женщина

Чем может стать кукла для девочки, прекрасно описано в литературе XIX века. Сразу вспоминается сцена из «Отверженных», в которой Козетта, бедная маленькая сирота, получает от господина Мадлена куклу, о которой всегда мечтала.

Она осмеливается только восхищенно любоваться ею: кукла слишком красива, слишком восхитительна. А Виктор Гюго мысленно рассуждает: «Маленькая девочка без куклы почти так же несчастна и точно так же немыслима, как женщина без детей»[46].

Чем была кукла в конце эпохи Второй империи? После наступления времени технического прогресса, когда стала формироваться новая буржуазия, ее представители покупали столько разных кукол своим дочерям, что этот спрос порождал предложение: кукол становилось все больше, их устройство все сложнее. Вторая же империя была великой эпохой кукол, названных «парижанками», из фарфора или воска. Кукла выглядела как взрослая дама в миниатюре и была владелицей целого хозяйства – посуды, мебели, нарядов. Она приглашала гостей на чай, сама ходила в гости, любила дорогие замысловатые наряды. Девочки играли с куклами и показывали, какими они сами станут в будущем. Куклы воплощали их желание стать взрослыми, служили окошком в жизнь взрослой дамы, упрочивали основы существующего общества и его ценности, переходящие от поколения к поколению. Дети тогда не знали других игрушек, в них воплощались образы их собственной взрослой жизни в будущем. Маленькая Жанна, о трудном детстве которой рассказывает Эмиль Золя в романе «Страница любви», играет в одиночестве: «Она была одна, но, ничуть этим не смущаясь, с презабавной убежденностью и серьезностью прекрасно изображала трех или четырех лиц.

Сначала Жанна представляла даму, приходящую в гости…

Вдруг все изменилось. Она выезжала в коляске, ехала за покупками, сидя, как мальчик, верхом на стуле.

– Жан, не так быстро. Я боюсь… Стойте же! Мы подъехали к модистке… Мадемуазель, сколько стоит эта шляпа? Триста франков – это недорого. Но она некрасивая. Я бы хотела с птицей, вот такой птицей…

И обмахиваясь воображаемым веером, она разыгрывала даму, которая возвратилась домой и выговаривает своим слугам»[47].

Забавнее всего то, что ей не было еще и двенадцати лет.

Некоторые куклы были такими роскошными, что было сложно доверить их неловким детским ручкам. Во время Всемирной международной выставки 1867 года три фабриканта, Юре, Лоншанбон и Жюмо, получили серебряную медаль за парижских кукол, разодетых в элегантные туалеты, с красивыми украшениями, среди которых были даже настоящие бриллианты. Это говорит о том, что такие игрушки больше не делались просто так, их создавали «в расчете на богатого покупателя, который на самом деле хочет сделать дорогой подарок матери, прикрываясь желанием порадовать ее ребенка»[48]. Собирательным образом этих кукол стала «кукла с улицы Сент-Оноре» – своего рода манекен, на котором красовались самые модные наряды. Каждый месяц его возили по посольствам, чтобы познакомить иностранцев с парижской модой и принять заказы. Будучи уже зрелой, даже пожилой женщиной, Жанна Ланвен станет участвовать в возрождении этой традиции в забавном Театре моды.

Маленькая мама

Когда Жанна была маленькой, кроме кукол, похожих на взрослых дам, призванных вызывать у девочек желание тоже стать такими в будущем, появился еще один вид кукол – ребенок и младенец. Что уж говорить, недостатка в малышах и младенцах у Жанны не было: маленькие братья не оставляли ей ни одной свободной минуты. Кукла-младенец всегда делалась из фарфора, черты лица тщательно прорисовывались и были очень экспрессивны, чтобы воспитывать и развивать в маленькой девочке, которая будет эту куклу пеленать, кормить, баюкать, одевать и ласкать, материнский инстинкт.

Такая кукла могла быть сделана в виде ребенка постарше, и ее наряд показывал, чем одежда детей отличалась от одежды взрослых. Во времена Второй империи у детской одежды не было отличительных черт, и дети просто носили маленькие копии костюмов своих отцов и матерей, даже девочки не были избавлены от корсетов, но зато пользовались привилегией носить юбки покороче, закрывавшие только колени. Но начиная с 1880 года детская одежда начинает приобретать характерные особенности спортивного стиля. Девочки носили платья с низкой талией, а мальчики – матросские костюмчики, и кукол дети получали уже похожих на них самих, с игрушками, маленькими лошадками, миниатюрными обручами… Детям придумали стиль и определенный образ. Игры теперь были не подражанием поведению взрослых, они должны были объединять маленьких участников и развлекать их. Теперь игрушки стали веселыми товарищами своих маленьких владельцев, которые и не думали о том, чтобы поскорее вырасти.

У Жанны Ланвен кукол не было. Ни куклы-дамы, ни куклы-девочки. Понятно, почему она покупала их уже как коллекционер и модельер, когда никакие материальные проблемы не могли встать у нее на пути. Более пятидесяти разных кукол[49]: одни времен Второй империи; другие – 1900-х годов; куклы-манекены ростом по шестьдесят сантиметров; куклы с витрин; куклы, наряженные в модели Ланвен, напоминание о легендарной кукле с улицы Сент-Оноре.

Здесь мы найдем и куклы марки Юре, и куклы-младенцы, и кукольные платья, белье, тапочки, чулочки… и марионетки, мужчины и женщины. В этом буйстве тафты и органзы, крепа, вышитого тюля и розочек, складочек, рюшей, жемчужин, не говоря уже о ботиночках и туфельках из черного шелка с серебряными пряжками, видна любовь владелицы этой коллекции к деталям, восхищение мелочами, и мы понимаем, что все это пронизано тоской о потерянном детстве.

В 1875 году Ланвены снова переехали, на этот раз им не оставалось ничего другого, как поселиться на улице Морильон в западной части столицы. Маленьких Ланвенов становилось все больше. К 1876 году на свет появился Адольф[50], в 1878 году родился Эмиль-Виктор, а в 1879-м – Мари-Луиза. Нищета становилась все глубже. У мадам Ланвен, правда, была помощница Жанна, но расходы невозможно сокращать до бесконечности, в городе невозможно выжить только своим хозяйством, современная жизнь требует постоянных денежных затрат. Ничтожной зарплаты Констана не хватало.

В 1880 году Жанне исполнилось тринадцать лет. Родители решили отдать ее в обучение к некой мадам Бонни, хозяйке шляпного салона в центре Парижа. Одним голодным ртом меньше, а доходов немного больше, так как бóльшую часть заработанных денег девочка должна была отдавать семье.

Для Жанны это было лучше, чем постоянно находиться в узком кругу домашних, словно в заточении. Она, конечно, не рассчитывала на головокружительный взлет, но, по крайней мере, у нее появилась надежда, что впереди ее ждут не только трудности, но и успехи. Она с легкостью и воодушевлением вступила в новую жизнь и без сожалений забыла о прошлом.

О чем говорят шляпы

По адресу: улица Фобур Сент-Оноре, мадам Бонни держала маленький Дом моды, не очень известный, не очень процветающий – такой же, как и большинство модных магазинов в округе. По тому же адресу располагались ателье «Блухин и Бистервельд», Дом моды мадам Шретьен – под шестым номером, мадам Гилуа – в доме номер 7, мадам Жоден – номер 14, мадам Гримо – номер 54. В доме номер 11 находился Дом моды Льего, самый респектабельный, но его репутация сильно уступала модному салону Каролины Ребу[51], «королевы модисток», расположенному в доме 23 на улице де ла Пэ.

«Ежегодный альманах торговли и промышленности» упоминает около шести сотен продавцов модной одежды в Париже, не считая оптовиков и поставщиков аксессуаров для шляп, накладных локонов, крючков и застежек, разнообразных перьев и лент. Клиенты обычно были верны выбранному ателье, привыкали к его стилю и ценам, обретали в хозяйке и персонале внимательных слушателей и хороших советчиков.

Можно представить себе изумление маленькой Жанны, попавшей в этот мир изящества и легкомысленной элегантности, где самым важным были вещи, которые она привыкла считать совершенно бесполезными и никогда даже не брала в руки! Гюисманс поможет нам лучше представить это: он описал маленькую работницу, которая чуть не упала в обморок перед витриной, проведя день (на самом деле ночь) в ателье: «Сестра мечтала вслух… любуясь янтарными ожерельями, лейками с красными змейками, резиновыми бюстами, гребнями с ручками из буйволиной кожи, пуховками, маленькими губками в форме миндального ореха. Все это завораживает ее.

Каролина Ребу. Рисунок П. Эриа в альбоме «Тридцать кутюрье парижской моды» для журнала Vogue.

Фонд А. Васильева

– Ах, какие красивые сорочки! – вздыхала Дезире. – Эти оборки такие кокетливые!

– Да, смотри вволю, эти вещи не для нас, моя девочка, – отвечала старшая сестра»[52].

Среди всех безделиц женского гардероба, восхищавших Жанну, шляпы в то время были самыми роскошными вещами. Это была необходимая часть дамского туалета, но необходимость эта была скорее данью общественным приличиям. Шляпа должна была, конечно, скрывать от жарких солнечных лучей или от дождя, но ленты и кружева плохо защищали. От солнца и некрасивого загара прятались за широкими полями чепцов и капоров, закрывающих лицо, или просто прогуливались в коляске с закрытым верхом. Шляпа же стала украшением. Главная ее функция – покрывать голову – была забыта – благодаря фантазиям модельеров. Замысловатые головные уборы были не менее важной частью наряда, чем само платье, без этого аксессуара туалет считался незаконченным. Это был последний штрих, и все модницы давали волю своему воображению.

Форму шляпы можно было легко изменить, у одной и той же модели существовало множество вариантов. Журналист Арсен Александр[53] выразил это фразой: «Мода следует за couture»[54].

В шляпе все должно быть тщательно продумано. Неважно, целомудренный ли это капор, напоминавший своего предшественника – чепец, но сплетенный из соломки и отделанный лентами; смешная ли шляпка в форме перевернутой корзинки с орнаментом и маленькими завязочками; часто это был капюшон, спадающий при повороте голове, с завязками сверху (его носили опустив почти на затылок или прикрыв лоб, закрепив при помощи сложной системы застежек и пряжек). Прогулки на свежем воздухе требовали дополнительных аксессуаров – вуали из тюля или кружев.

Талант модистки проявлялся именно в украшении головных уборов, форма которых была стандартной. Живые или искусственные цветы, ленты, перья и кружева… а еще бабочки, птички, жемчуг – все, что радует цветом и блеском, добавляет изысканности и оригинальности. В 1878 году Каролина Ребу, создавая модель классической дамской шляпки, отказалась от всего розового – кисеи из розового шелка, бутонов из розовой тесьмы, завязок из розового атласа. Только белые розы и листья превращали шляпку в букет.

Балерина Клео де Мерод в весенней шляпке, 1898.

Фонд А. Васильева

Яркие женские шляпы, сделанные из роскошных материалов, были, в основном, требованием общества. Они указывали на принадлежность владелицы к определенному социальному классу, даже на положение и место внутри этого класса.

Парижанки задавали тон в моде, обладали стилем, шармом, вкусом, были игривы и кокетливы, а вот провинциалку легко было распознать по старомодной шляпке. В то же время для порядочной женщины считалось неприличным надевать такие же дорогие шляпки, как у кокоток. Замужняя дама носила шляпы с оборками, после тридцати выбирала уже модели с завязками под подбородком, а по воскресеньям позволяла себе вариант «для свадебной церемонии» – строгую, но нарядную шляпку. Вдовы долго носили черное, но едва заметные детали прически или украшения на шляпке, например длина траурной ленты, как закрывает вуаль лицо, полностью или спадает на плечо, белая ленточка или букетик фиалок на тулье, могли показать, насколько сильна ее скорбь и долго ли длится траур. Горничные носили в основном белые чепцы разной формы, согласно обычаям той местности, где жили. Они могли менять декоративные элементы, украшавшие их одинаковый для всех времен года головной убор, заменить ленту букетиком, а букетик – перьями и, таким образом, хоть и не очень заметно, тоже выглядели модно во время воскресных походов в церковь.

Королевы стежка

В ателье, куда Жанна попала без всякой подготовки, она оказалась среди женщин среднего класса, стоявших намного выше на социальной лестнице по сравнению с крестьянками, служанками и горничными. Кто работал в сфере моды, получали специальность, были благовоспитанны, умели хорошо одеваться и обращаться с изящными вещами.

Но братья Гонкуры в поисках мрачной правды жизни как-то разговорились с модисткой во время поездки на машине, почувствовали горечь в ее голосе, когда она начала говорить о «руках, которые шьют», сравнивая их с «руками, которые прикасаются к навозу»: «Ах! Эти руки – руки швеи, – они хорошо скрывают обиды, и все видят только красоту, которую они создают»[55]. Конечно, швеи, работавшие в модных салонах, завидовали, что такие изящные вещи всегда доставались другим, а изысканность моделей и тонкость тканей была обманчива: работа была тяжелой, а заработок скромным – от 1 до 4 франков в день. Несмотря на то что шляпы были лишь дополнением к основному наряду, разницы в статусе между работницами швейных ателье и шляпных салонов не чувствовалось. Незнакомые лично между собой, все они встречались по утрам в одном и том же районе Парижа, потому что работали в салонах, почти все из которых находились между Опера и садами Тюильри. Но они не общались, и их жизненные пути не пересекались, так же располагались и дома моделей: шляпные ателье обычно на втором этаже, а швейные – на первом, поскольку им необходимы были витрины.

В самых известных домах моды работало несколько сотен девушек, и каждая была занята выполнением определенного задания, машинально повторяя одни и те же движения.

Закройщица, швея, портниха… Каждая занимает свое место в иерархии ателье, и от каждой зависит судьба платья, быстро переходящего из одних терпеливых рук в другие. В полдень и вечером работающие в разных ателье женщины встречаются на улице с тысячами себе подобных, переставая быть частью конвейера и вновь превращаясь в обычных горожанок.

Ателье модисток были более закрытыми и надежными. «Семья, которая позволяла молодой девушке идти работать в сферу моды, принадлежала, в большинстве случаев, к другому классу и была другого происхождения, чем та, которая “посылала” свою девочку на заработки, – объясняет Арсен Александр. – Девочек из семейств скромного, но уважаемого буржуа или работающего на хорошем месте служащего, да и просто тех, кто имел уважаемую профессию, то есть всех, имевших в обществе связи, у модисток ждало достойное будущее»[56].

Маленький омнибус

Быть ученицей у модистки не означает быть модисткой, и все же положение у нее не намного хуже. Жанну приняли у Бонни как младшую родственницу, молоденькую девушку, которую надо не только учить, но и воспитывать.

Поскольку она ничего особенно не умела, то могла выполнять какую угодно мелкую работу. Она стала одним из «бегунков», в чьи обязанности входило относить заказы клиентам. Начались длинные рабочие дни: постоянная беготня, страх опоздать или сделать ошибку, страх вызвать недовольство, попасть под дождь или замерзнуть. Жизнь была полностью подчинена капризам других и погоде: на заре Жанна уже торопливо шла по улицам с многочисленными картонками в руках. К двум часам «кухня» ателье предоставляла ей обед в окружении других сотрудниц домов мод: есть на улице не позволялось. Потом она снова пускалась в путь с оставшимися картонками и работала до вечера. После ужина ей нужно было еще убрать ателье: подмести, помыть посуду, закрыть мебель чехлами и привести все в порядок к следующему дню. Вскоре она перестала ездить утром и вечером поездом до Вожирар, а поселилась на самом верхнем этаже, под крышей, чтобы приходить в ателье первой и уходить последней поздно вечером.

Жанна Ланвен в молодости

То, как страстно она желала быть полезной и быстрее научиться всем тайнам мастерства, было похоже на фанатизм. Жалованье ей повысили до двадцати пяти франков в месяц, но все равно это была самая низкая зарплата того времени. Жанна экономила каждое су, экономила на всем, на чем могла, сберегая даже мелочь за проезд, который оплачивало ателье. Ее даже называли «маленький омнибус», потому что девочка бежала бегом за повозками, чтобы не покупать билет. Надо сказать, что силуэт девочки на побегушках, нагруженной большими картонками, которая «лучше пойдет пешком и сэкономит немного мелочи на билете в омнибус», использовался многими карикатуристами и рисовальщиками рекламных плакатов. Но в их толковании «все это для того, чтобы купить одеколон Primiale», как объяснялось в одной рекламе того времени. В противовес этому образу экономной девочки на побегушках, мечтающей о дорогой безделице, прозвище «маленький омнибус» указывало не только на выносливость и энергию Жанны, но и на полное отсутствие кокетливости и удивительную способность избегать каких-либо лишних трат.

Иногда, во время редких минут отдыха в ателье, Жанна могла наблюдать за изготовлением шляп. Здесь все мастерицы работали вместе, обменивались инструкциями и впечатлениями, сидя или стоя вокруг длинного стола, на котором были разложены разные модели. Шляпы переходили из рук одной швеи к другой в зависимости от того, что требовалось с ней делать. Каждая мастерица выполняла определенную функцию, работала с нужными инструментами и совершала строго установленные движения, помогая другим. Когда шляпа попадала к работнице в руки, не важно в конце работы или в начале, она выполняла не только свою часть задания, но могла доделать что-то, пропущенное соседкой, если считала нужным: добавить стежок-другой, немного смягчить подкладку и тому подобное. Общая работа приобретала другое значение.

Если возникала сложность посерьезнее, шляпу откладывали в сторону, а потом с новыми силами принимались за нее, иногда почти полностью переделывая – уменьшая или растягивая, распрямляя или гофрируя, расширяя или сужая. Самым важным было то, чтобы законченная шляпа обрела «движение».

Требования торговли заставляли постоянно обновлять модели или хотя бы иметь несколько вариантов одной шляпки. Для каждой новой модели, придуманной «первой» мастерицей ателье, основу делала «формировщица». Чаще всего каркас делался из клеенки (самые качественные укреплялись растительными волокнами) или из накрахмаленного толстого муслина. Чтобы придать форму мягким шляпам, достаточно было полупрозрачной органди[57]. «Оформительница» получала лишь «скелет», на который натягивалась материя, от ее качества зависел и цвет шляпки, и ее цена: обычно использовали фетр или бархат, плисовую ткань, плис с добавлением атласа или чистый бархат. Бывало, что материал был довольно жестким и сам по себе уже образовывал каркас, например соломенные шляпы – яванская соломка, лутонская солома, тосканская солома, пальмовое волокно, манильская пенька, деревенская солома, шелковая соломка, сетки из конского волоса.

И наконец, наступала очередь «декоратора»: эта мастерица завершала изделие, выбирая украшения, пришивала ленты, прикрепляла бутоны, пряжки и застежки. «Первая» ревниво наблюдала за ее работой. Двум этим мастерицам – начинавшей работу над шляпкой и заканчивавшей ее – платили больше всех.

Став ученицей модистки, Жанна быстро освоила основы мастерства и начала всем помогать, умея предугадывать пожелания и все время совершенствуя свое умение. Ей даже как-то случайно удалось обслуживать клиенток на показе в ателье, которое примыкало к комнате, где работали модистки. Салоном служило несколько случайно обставленных комнат, где единственной яркой чертой, помимо самих шляп, надетых на деревянные болванки, были зеркала, позволявшие видеть себя со всех сторон: в позе сидя, стоя, наклонив голову, с того ракурса, с которого тебя видят проходящие мимо.

Это было очень важно, чтобы посетительница поняла, идет ли ей выбранный убор.

В конце концов, дама пришла, чтобы выбрать себе почти «вторую голову», как забавно выражается Арсен Александр: «Шляпки-угрозы, шляпки-обещания, шляпки-шутки и даже шляпки – преданные жены. Благодаря работе трех разных мастериц шляпка превращалась в лучшую маску, которую надевала Парижанка, маску фантазии и игры, изменяющую черты так, что зрителю нужно было постараться, чтобы увидеть настоящее лицо.

Актриса кабаре, Париж, 1890-е годы.

Фонд А. Васильева

Даме даже не приходилось притворяться – разговор вела шляпка, она кокетничала и очаровывала»[58].

Шляпа стоила от 5 до 500 франков. Работница, украшавшая шляпку цветами, получала 3 или 4 франка в день. Она, конечно, могла претендовать на двойную оплату, особенно если слыла хорошей мастерицей, но это только в то время года, когда шляпу было принято украшать цветами. Остальную часть года украшениями служили перья и птички, они были дороже, их труднее было достать, но легче укрепить среди лент.

Миниатюры

Через год работы у мадам Бонни Жанна уже многое умела, помимо беготни по улицам с картонками в руках. Она стала незаменима и вполне могла рассчитывать на повышение.

Ее родители окончательно покинули Париж и поселились в Гаренн-Коломб, а ей предоставилась возможность начать новый этап в жизни. В 1883 году она начала работать в Доме моды «Феликс», но в этот раз не как девочка на побегушках и служанка, а в качестве ученицы модистки. Ей нужно было пройти всего несколько метров, чтобы оказаться на новом месте: «Феликс» находился в доме номер 15 на улице Фобур Сент-Оноре. Работали там по-другому: это было известное ателье haute couture и парикмахерский салон. Ателье занимало внутри здания большую площадь, и его помещения тянулись вплоть до дома номер 14 на улице Буасси д’Англа.

Трудолюбивая девочка зарабатывала еще и тем, что в свободное от работы время делала дома шляпы для кукол и продавала магазинам игрушек. В шестнадцать лет Жанна впервые в жизни стала создавать свои собственные модели. Пинцет, ножницы, утюг и иголка – Жанна одна справлялась с работой нескольких мастериц, выполняя все сама – от задумки модели, которую предлагала всем «первая», до воплощения и последнего стежка «декоратора». Она вспоминала шляпу, которую когда-то видела на улице у какой-нибудь дамы, или у Бонни, или у Феликс – роскошный изгиб полей, темная вуаль, лента самого модного оттенка, или перья, или соломка, величественная широкополая шляпа, или смешной капор, – и повторяла все это, только в миниатюре. Изготовление и сбыт кукольных шляп стало первым собственным коммерческим предприятием в ее жизни и, каким бы скромным оно ни было, принесло ценный опыт самостоятельных продаж. Рассказывают, что Жанна даже привезла к себе самого старшего из братьев, чтобы он помогал в продаже ценных вещиц, доставляя их прямо к дверям.

Это не только позволяло немного облегчить работу, но и не терять из виду семью, вдали от которой она жила, так как отъезд Ланвенов из Парижа оказался окончательным. Конечно, в Гаренн-Коломб жизнь была скромнее, дешевле и проще, но для Жанны, которая работала не покладая рук, это был серьезный повод задуматься. Семья оставила ее в огромном городе, где жизнь была так тяжела, совсем одну, словно дочь была уже совсем взрослой.

Испанские шляпы

После работы у «Феликс» Жанна поступила в модный дом «Кордо и Логоден» по адресу дом 32, улица Матюран.

Ее способности здесь быстро оценили по достоинству, и она почти сразу же стала работать «оформительницей», а потом первым «декоратором». Поскольку каждый перерыв в основной работе Жанна использовала для дополнительного заработка, она решила найти подработку во время мертвого сезона. Неожиданно она получила предложение от дамы, которая постоянно покупала шляпы в салоне «Кордо» и потом продавала их в Мадриде, поехать работать на три месяца в Испанию. В этой стране не хватало профессионалов в индустрии моды, и любая парижанка автоматически считалась воплощением элегантности и шика. Но одной только возможности получать зарплату вдвое больше, чем во Франции, около 200 франков в месяц, было довольно, чтобы девушка не колебалась, и в 1884 году Жанна решила поехать.

Но этот первый опыт жизни за пределами Франции оказался катастрофическим. Почувствовав решительный настрой Жанны заработать денег, славная клиентка «Кордо», которая к тому времени уже собиралась уезжать, предложила новой сотруднице заодно прихватить с собой в Испанию невероятное количество кружевных платков, аксессуаров и разных парижских модных безделиц, чтобы продать их по ту сторону Пиренеев за хорошую цену. Поскольку она намекнула, что маржа будет тем меньше, чем больше налогов на таможне заплатит продавец, то в конце концов ей удалось убедить Жанну перевозить все на себе, спрятав под широким пальто и в складках огромной шляпы, с ней нельзя было расставаться ни под каким предлогом.

И вот, наряженная таким образом Жанна прибыла на границу, где ее тут же охватили самые мрачные подозрения.

Ее досматривали и расспрашивали, но ей посчастливилось пройти границу только из-за суматохи, вызванной сообщением о разразившейся эпидемии холеры. Воспользовавшись неразберихой, она поспешила в Мадрид. К ее великому изумлению, новая хозяйка оказалась настоящим злым гением: девочка словно попала на каторжные работы. Жанну держали в буквальном смысле в заточении, она сидела взаперти весь день, работая с утра до ночи, и ничто не скрашивало ее вынужденного уединения. Вдобавок ее лишили возможности получать почту под предлогом того, что письма из Франции слишком ее расстраивали и отвлекали от работы.

Это неприятное приключение, тем не менее, не помешало ей отправиться в Испанию попытать счастья и в следующем году.

С середины октября 1885 года она работала гарнитурщицей в Барселоне у мадам Валенти. Взявшись исполнять работу «с усердием и прилежанием»[59], она все же позаботилась о том, чтобы предыдущий печальный опыт не повторился, и указала в контракте, что оставляет за собой право разорвать контракт через три месяца, если все издержки на обратное путешествие во Францию берет на себя. Но этот пункт остался лишь на бумаге, потому что Жанна была довольна проживанием, работой, тем, как уважительно и дружелюбно с ней обращались, а также была вполне удовлетворена заработком, гораздо бóльшим по сравнению с Парижем. Она вернулась к мадам Валенти в 1886 году и потом поддерживала связь с ней, а впоследствии с ее сестрой Каролиной Монтань, в течение многих лет.

Этот разнообразный опыт, который Жанна весьма успешно использовала, подтолкнул ее к следующему шагу. Ей хотелось попробовать что-то новое. Она добралась почти до самого верха в иерархии мастериц у «Кордо и Логодена» и теперь могла рассчитывать на то, что ее возьмут в лучшие дома моделей Парижа, где она сможет достичь совершенства в профессии, например, у Каролины Ребу. Но думала она совсем о другом.

Зачем скрывать? Успех собственных моделей шляпок для кукол помог ей поверить в свой талант и способности. Жанна пять лет работала на других, теперь она намеревалась открыть собственное дело.

Глава II

Модный салон мадемуазель Жанны Ланвен

Открыв собственный салон, Жанна Ланвен изменила свою жизнь: она закончила печальный героический роман о потерянном детстве, страхе нищеты, заботе о голодных малышах и ссылке из мира почетных горожан в убогую провинцию и вступила в телесериал о деловых людях, в парижскую жизнь.

Квартал для элегантных людей

Еще с тех времен, когда Пале де ла Сите был резиденцией французских королей, роскошь и аристократизм стали символами всего квартала до самого правого берега.

Набережные и мосты дарили и простым смертным возможность блистать: лотки торговцев манили вас яркими лентами, разными побрякушками и красивыми безделушками.

Сердцем торговли с давних пор были районы около Пти Понт, Галери дю Пале, на острове Сите и на улице Квинкампуа на правом берегу Сены.

Город менялся, центр был перенесен. С тех пор, как и во время правления Марии Антуанетты, искусство одеваться стало одним их важнейших умений при дворе, а прически становились все сложнее, правый берег от окрестностей Пале-Рояля до площади Вандом был невероятно модным районом, где находились самые шикарные магазины элегантных новинок.

Новые бутики, постепенно вытеснившие лотки торговцев безделушками, предлагали уже готовые изделия, головные уборы разнообразных форм и размеров: большие чепцы, токи и шляпки, украшенные цветами и перьями, накидки, плащи, воротники и галстуки, сапоги, изящно расшитые туфли, муфты, веера и тысячи сортов кружев, лент, шелков, тафты, бархата и искусственных цветов на любой вкус.

Французская мода становится известной во всей Европе, благодаря пресловутой «кукле с улице Сент-Оноре», одно название которой говорит о том, что эта улица была центром моды. Именно здесь в 1770 году знаменитая Роза Бертен[60] открыла свой магазин под вывеской «Великий Могол», рядом с магазинами, «Тре Галан», «Дофин», «Буке Галан», «Корбей Галант».

Роза Бертен – «министр моды», 1780-е годы. Гравюра Жанине с портрета художника Ж. Дюплесси.

Фонд А. Васильева

Роза Бертен обанкротилась в 1787 году, но то, что у нее работали около тридцати мастериц, ей оказывала милости сама королева, невиданная до этого смелость, с которой она принимала на вооружение все новое, – это сделало ее не просто владелицей известного когда-то магазина модных товаров, а первой модисткой, создавшей основы ремесла, совершенно новый стиль и даже некоторое количество собственных моделей. В 1865 году появился новый силуэт: маленькая шляпка, украшенная хрустальными колокольчиками, «шляпка Ламбаль». Она была создана по мотивам соломенной шляпки с белыми цветами, которую Роза Бертен придумала для принцессы с таким именем – родственницы Марии Антуанетты.

Но пришло время, и мода старого режима уже не вдохновляла творцов нового столетия, стали меняться каноны женской красоты, и квартал Розы Бертен стал печально угасать. В романе «Кузина Бетта» Бальзак писал, что в районах, окружающих Лувр, царило «дикое запустение… множество домов с разрушающимися фасадами, владельцы которых потеряли всякую надежду поправить дела и даже не пытались обновить их»[61]. Во времена Второй империи эти грязные узкие улицы стали пристанищем для воришек и проституток, но после реновации 1877 года они вновь превратились в модный район Парижа. Здесь блистали витрины квартала Сент-Оноре, маня покупателей модными новинками.

Улицы и прекрасные галереи, построенные между блоками зданий, ожили; покупатели и просто праздношатающиеся зеваки снова любовались «магазинами новинок», которые предлагали любые товары: от простой галантереи до изысканных шалей, накидок, шляп, плащей, дорогого кашемира и шерсти – всего того, что мы привыкли видеть в парижских ателье мод.

Усилия, потраченные на обновление квартала, не прошли даром: торговля процветала, товары становились все разнообразнее и изысканнее, а витрины все элегантнее. В 1880 году Эмиль Золя, живший неподалеку, к северу от площади Гайон, на улице Катр-Септамбр, был так впечатлен этим районом, что посвятил ему роман «Дамское счастье». Действие романа происходит во времена Второй империи, и в нем отражены все те сведения, которые автор собрал, слушая своих современников и наблюдая за быстрым развитием «Бон Марше»[62] или серии бутиков «Карусель дю Лувр». Золя копил информацию, напрямую общался с Францем Журденом[63], автором проекта этого огромного современного магазина и будущим архитектором «Самаритен».

Когда роман вышел в свет, Жанна Ланвен уже работала самостоятельно в течение двух лет. Стремительное триумфальное и немного пугающее развитие капитализма, угасание маленьких магазинчиков и мастерских, специализирующихся только на одном виде товара – нижнее белье, чепцы, перчатки, ткани, зонты, – все это в довольно мрачной манере подробно описано в романе, показаны география и социальные условия, при каких происходил этот процесс. Роман помогает понять условия, в которых формировались ее характер и профессиональные устремления, о чем она мечтала и на что могла рассчитывать, начиная свое собственное дело – дом моделей под своим именем.

Появление больших магазинов на обновленных улицах правого берега не мешало развитию коммерческих предприятий, торговавших предметами роскоши. Весь квартал полностью был отдан модной индустрии, магазины занимали бóльшую часть улицы Риволи, за одним заметным исключением – «Бон Марше» Аристида Бусико[64]. Известные же кутюрье благоденствовали на улице де ла Пэ. Первопроходец Ворт расположился в 1858 году в доме под номером 7. Каролина Ребу, модистка, которую открыла Полина фон Меттерних[65], в 1860 году переехала в дом 23. В соседнем здании с 1875 года царил Дусе, признанный законодатель парижской моды. Дом Леспио размещался на другой стороне той же улицы, недалеко от салона мадам Виро, модистки самой императрицы Евгении[66], о ней говорили, что она придумывает шляпки на месте, украшая головы клиенток тканями, кружевами, газом и втыкая шпильки и искусственные цветы им прямо в волосы. Прогуливаясь здесь в 1892 году, Эдмон де Гонкур[67] не узнавал знакомого когда-то квартала: «Когда я иду по улице де ла Пэ, мне кажется, что я вижу не вывески с именами Ребу, Дусе, Вевера и Ворта, а… ищу оставшиеся в памяти бутики и магазинчики, процветавшие здесь пятьдесят – шестьдесят лет назад и которых больше нет.

Чарльз-Фредерик Ворт в 1890 году.

Фото Надара. Фонд А. Васильева

Мне удивительно, что я больше не нахожу… там, где сейчас красуются магазин бижутерии Раво или парфюмерия Герлен, старой английской аптеки, находившейся справа или слева от большой двери под номером 15»[68].

Императрица Евгения, около 1869 года.

Фото Диздери из коллекции Роми. Фонд А. Васильева

Принцесса Полина фон Меттерних. Фото Надара, около 1865 года. Фонд А. Васильева

От биби до канотье

Жанна Ланвен начала работать под вывеской со своим именем, а вскоре и со своим фирменным знаком, как раз в то время, когда дамские шляпки только-только стали радикально менять и форму, и функцию. Так получилось, что она была одной из последних, кто создавал шляпки в старинной манере, и одной из первых, кто их модернизировал.

Эти изменения подчинялись логике развития моды. С конца Прекрасной эпохи считалось правильным придерживаться такого силуэта: если шляпа широкая, то платье должно быть узким, и наоборот. Во времена Директории носили экстравагантные шляпы невероятных размеров и воздушные изящные платья. В конце царствования Луи-Филиппа в моду снова вошли широкие юбки-корзины, которые веком раньше служили для того, чтобы скрывать беременность.

В эпоху Второй империи дамы носили платья с турнюрами[69], лифы, поднимавшие грудь, и скромные незаметные шляпки.

К платьям с турнюром, откровенно повторявшим моду времен конца правления Людовика XIV – юбки на кринолине, гладкие спереди, а сзади украшенные сложными драпировками и складками, подчеркивавшими тонкую талию, требовались маленькие шляпки, крепившиеся высоко на прическе.

Они были похожи на букетик из цветов и лент, которые делали у Бонни, когда в ее салон поступила работать Жанна.

В течение последующих сорока лет чем шире становилась юбка, тем заметнее уменьшалась шляпка. Успех модного Дома «Мадемуазель Ланвен» был связан с новой тенденцией: с начала 1895 года силуэт становился все тоньше, линия талии на платьях поднималась, повторяя стиль эпохи Империи, а величина шляп поистине поражала. Из оригинального милого аксессуара шляпа превратилась в полноценный элемент дамского гардероба.

В начале последнего десятилетия XIX века шляпка была еще небольших размеров, иногда это был простой овал из фетра или соломки, поднятые вверх или закрывающие лицо поля были скрыты под перьями, цветочками и пайетками.

Шиньон служил лишь пьедесталом для шедевра, венчавшего прическу. Шляпа-капот уступила место маленькой биби[70], едва прикрывавшей прическу. Насколько простой и легкой была основа этой шляпки, обычно сделанная из тюля или соломы, настолько сложными были украшавшие ее элементы – крылья птиц или бабочек, пайетки, бусины из стекляруса или настоящего стекла, вышивка золотой и серебряной нитью, гирлянды из искусственных или живых цветов, россыпь бантов и лент. Ленты нужны были для завязок на подбородке, ими закрепляли цветочные букетики, а бóльшая часть просто украшала шляпку, красуясь сверху как пышный кочан капусты. Но новые фасоны уже были на подходе. Воображение модисток будоражило искусство старых мастеров. Форма широкополой шляпи «Ватто», щедро украшенной лентами, была данью памяти как целой эпохи, так и самого художника[71].

Шляпа «а-ля Рембрандт» на голове Одетты де Креси[72], когда она ненадолго появляется в самом начале романа «В поисках утраченного времени», была скорее похожа на большой черный берет, украшенный султаном, знакомый нам по некоторым автопортретам художника. Заимствование элементов моды предшествующих веков было очень популярно. Времена Людовика XV вдохновили мастеров на создание шляпы «а-ля бержер» из золотистой соломки; шляпы «Шарлотта» из белого пике[73], а также украшений из больших перьев и замысловатых орнаментов. Директория проявилась в виде маленьких треуголок под таким же названием – Директория и полу-Директория. Конечно, эти новинки повторяли, в основном, мужскую моду прошлых лет, заимствуя высокий прорисованный силуэт: канотье из твердой соломки, задрапированный в тюль цилиндр, шляпа-амазонка из простого фетра и уже упомянутая треуголка. Мода становилась все более экзотичной, использовались новые материалы и цвета, которые раньше не применялись. Лето 1890 года увлеклось черным и желтым.

Вслед за возникновением детской моды появились и шляпы, которые уже указывали не только на социальное положение владелицы, но и на ее возраст. «Маленький капот» воплощал фантазии модисток в миниатюре. «Капот молодой девушки» по-прежнему скрывал лицо, затеняя естественный румянец юности и пудру. Если юность уже прошла, это был уже не старый капот меньшего размера, а уже новый незатейливый, скромный головной убор.

Появляется новый тип покупательниц. Каждая женщина теперь могла иметь свой набор оригинальных шляп. Именно большие магазины, как ни парадоксально, позволяли это: можно было купить простую шляпу, как бы основу, которую каждая дама могла украсить так, как ей заблагорассудится. Но по-настоящему роскошные, уникальные шляпы были украшены перьями экзотических птиц, воздушными кружевами, кусочками меха и даже целыми фигурками животных. Это и делало их такими исключительными. Такие шляпы можно было приобрести только у известных модисток. Создание шляп в конце того века давало возможность заработать огромное состояние.

Непростое начало

За годы работы на других Жанне не удалось много накопить. С тех пор как она стала жить самостоятельно, бóльшую часть заработка она отправляла родителям, почти все остальные скромные средства уходили на ежедневные нужды. Но теперь молодая женщина знала все хитрости ведения дел. Она прекрасно представляла себе, как работает ателье и магазин, училась у других деловой хватке, используя все свое трудолюбие и азарт, и разделяла уверенность своих коллег в будущем коммерческом процветании. Работая под своим собственным именем, став хозяйкой своей судьбы, Жанна могла наконец дать свободу своим честолюбивым мечтам и добиться успеха и благосостояния.

Но это было только начало. Путь предстоял долгий и трудный, даже опасный. Несомненно, многие, как и она, пытались поймать удачу, конкуренция была жестокая, и поводов опустить руки – множество. Но Жанна была упорна, серьезна и изобретательна. Можно только восхищаться ее уверенностью в себе, способностью меняться, достигая намеченного, и умением понять, что выбранное направление неверно, когда достичь желаемого не получалось. Ум и проницательность никогда не изменяли ей, они помогали принимать правильные, хотя и резкие порой решения, как, например, перестать заниматься оформительскими проектами в 1920 году. Она обладала двумя качествами, которые уберегали ее от инертности и идейного застоя. Первое – абсолютная неспособность быть полностью довольной собой, что делало ее суровой, требовательной и властной с близкими, но помогало постоянно совершенствоваться в профессии, все время идти вперед, не довольствуясь достигнутым. Второе – удивительная интуиция, позволявшая определять, что именно привлечет внимание современников: точность оценки, умение чувствовать изменения вкусов, угадывать, что будет цениться в обществе и что будет приносить деньги. Удивительно не то, что Жанна пыталась найти выход из неблагополучной ситуации, в которой она оказалась, благодаря судьбе, поражает в этой женщине то, что она никогда не останавливалась. В профессиональной сфере, в управлении состоянием она была проницательна, тонко чувствовала изменения моды. Отстраненность, отсутствие какой бы то ни было ностальгии и желания вернуться к прошлому, но сложно даже представить, как она была одинока!

В 1885 году Жанна сняла первое помещение – две комнаты под крышей дома на улице Марше Сент-Оноре. Ателье-бутик, которое она открыла, совершенно не было видно с улицы, вывески тоже не было, да и в справочниках, профессиональных или модных журналах его невозможно было найти. Сюда приходила только одна клиентка: горячая поклонница этого нового салона, полностью доверявшая владелице. «Дом» только открылся, репутация еще не наработана, а будущее было туманно. Твердо решив рискнуть и надеясь на успех, Жанна смогла найти небольшую поддержку: ей дал взаймы триста франков поставщик Ремон, который позволил пользоваться запасами его сырья. Сумма была выплачена в срок, включая оговоренные проценты. Если подходил срок выплаты кредита или внесения арендной платы, а девушка понимала, что, к несчастью, не располагает нужной суммой, то предупреждала возможную неприятную ситуацию, переделывая модели, которые отдавала оптовикам, и продавая их в магазины розничной торговли. Часто бóльшая часть дохода не попадала к ней в руки.

Все эти расчеты и долги не смогли угасить ее страсти добиться успеха. Она проводила часы в одиночестве, ничего не делая.

Это время могло быть использовано для чего-то более стоящего, например для работы с оптовиками. Больше всего ей не хватало хоть какой-то рекламы, никто не отличал ее салон от множества других. Часы ожидания тянулись бесконечно.

Даже самые уверенные в себе и решительные люди не смогли бы в такой ситуации не задуматься о правильности выбранного пути. Вероятно, Жанна размышляла: она оставила работу, где ей платили за усердие и профессионализм ради этих безрадостных дней, которые она проводила одна в бесконечной тревоге?!

Разумно ли она поступила? Единственным преимуществом новой жизни была слабая надежда продавать свои изделия дороже, без посредников, и, соотвественно, больше зарабатывать. Надежда превращалась в утопию. К чему тогда все эти усилия, все сложности и беспокойства, связанные с самостоятельным управлением делами, если все чаще ты снова оказываешься в положении простой работницы?!

И Жанна чуть было не сдалась, но появилась возможность работать вместе с подругой, та продала недвижимость, и они обосновались на новом месте – на этот раз на улице дю Сирк.

Очень быстро подруги достигли критической черты, и стало ясно, что управлять таким объемом дел вместе не получается.

Салон напоминал соломинку, которую быстрый ручей несет по каменистому руслу: любая сложность выбивала из колеи, а непростых моментов в торговом деле немало. Жанна решила, что не должна больше прибегать к чужой помощи. Трех месяцев было достаточно, чтобы она поняла: разделение рисков имеет смысл только в случае неудачи, а ее план был совершенно другим – достичь успеха. Итак, она снова решила работать одна – и на этот раз все получилось!

Произошла забавная случайность: ее новым адресом стала улица Матюрен, где несколько лет до этого Жанна работала у «Кордо и Логоден». Но на этот раз колесики этого сложного механизма, который она так хорошо изучила, крутились уже только для ее собственной выгоды, и круг клиентов постепенно расширялся. Доход увеличивался, расходы окупались, дом разрастался, клиентов становилось все больше, а это приносило еще больший доход и так далее… Молодая хозяйка даже приобрела трехколесный велосипед с багажной корзиной, чтобы развозить заказы: эпоха героических курьеров, бегущих за омнибусом, завершилась, уступив место разуму и модернизации.

Отныне ничто больше не угрожало благополучию Жанны, кроме того что мода на шляпы пройдет. Создание новых моделей занимало все время, остававшееся после работы с клиентами, бухгалтерских расчетов и приема товаров.

Отделка и изобретение новых элементов шляпного декора стали для нее единственным мерилом прогресса. Ей было недостаточно независимости и расширения коммерческих интересов, на тот момент она ставила перед собой цель – добиться вершин в профессии, как она тогда это понимала, наблюдая за работой ателье мадам Бонни и Дома Феликс, где множество работниц трудились не покладая рук, над созданием прекрасных шляп.

Но ее Дом моды должен носить имя Ланвен, и патроном будет она сама.

Образ знаменитых домов моделей настолько прочно укрепился в ее памяти, что после того, как она вернулась в те места, на улицу Матюрен, в 1889 году Жанна переехала еще раз в дом 16 на улице Буасси д’Англа. Она расположилась не где-нибудь, а в двух шагах от улицы Фобур Сент-Оноре и магазинов своих первых работодателей, Бонни и Феликс.

Улица Буасси д’Англа, 16

С тех пор, как Жанна стала работать самостоятельно, прошло четыре года. Она сняла еще комнату на четвертом этаже, скромную, но вполне подходящую для отдыха. Переехав на улицу Буасси д’Англа, Жанна уже не помышляла о переезде.

Наоборот, она все расширяла и расширяла свои владения, прибавляя к номеру 16 и другие здания.

В 1890 году переезд предприятия Рабурден, которому принадлежали магазины и передвижные склады в домах от номера 16 на улице Буасси д’Англа до здания на углу улицы Фобур Сент-Оноре, дал ей надежду, что однажды и ее бизнес вольется в эту широкую артерию моды, где уже работали известные парфюмеры, роскошные магазины, такие как Эрмес. Ее манил к себе этот современный Пактол[74], она пока не могла охватить его весь, от берега до берега, но все же… этаж за этажом, дом за домом… Ей удавалось откусывать от этого пирога, пусть и маленькими кусочками.

Здание под номером 22 на улице Фобур де Сент-Оноре позже станет сердцем Дома Ланвен, оно возвышалось на месте бывшего аристократического особняка. Незадолго до этого его перестроили, и как в большинстве парижских доходных домов, на первом этаже находились коммерческие помещения, там были антресоль, четыре этажа и мансарды для слуг. Каждый этаж был разделен на две квартиры. На самом деле владение растянулось вдоль улицы Буасси д’Англа, с нее был виден фасад здания с огромными величественными эркерными окнами, самыми большими в столице[75]. На эту же улицу выходили окна двух жилых домов. Со стороны улицы Фобур Сент-Оноре виден единственный балкон на втором этаже, придающий зданию вид классического богатого особняка – этот образ вполне гармонировал с окружающими домами.

Тем не менее в квартале располагались не только роскошные магазины и шикарные особняки. В «Ежегодном альманахе торговли и промышленности» первое упоминание салона Жанны Ланвен по этому адресу, в доме 22 на улице Фобур Сент-Оноре, – 1893 год. Возможно, молодая модистка пользовалась только складом для хранения материалов и готовых товаров и пока не могла позволить себе снимать целое ателье. Согласно тому же «Ежегоднику», предприятие «Мода Ланвен (мадемуазель Жанна)» в 1893 году зарегистрировано на улице Буасси д’Англа, а по адресу: дом 22, улица Фобур Сент-Оноре, находилось предприятие, торговавшее вином.

Модели Жанны Ланвен, 1920

Трудно представить себе что-то более несочетаемое, чем шляпы и вино! С 1908 года Дом Ланвен располагался в здании, которое до этого занимали предприятия, не имевшие ничего общего с модой: фирма Костес с 1894 года торговала дичью и домашней птицей; фирма Эрикур – маслом и яйцами. К слову сказать, в начале века великий Дом «Эрмес» делил адрес Фобур Сент-Оноре, 24 – то есть здание напротив дома 22, на другой стороне улицы Буасси д’Англа, где он находится и сейчас, – с неким Гертрихом, торговцем сырами.

Первые результаты

Вначале работы было так мало, что нет ничего удивительного в том, что Жанна была не против соседства с винными бочками, тетеревами и сливочным сыром. Удивительно другое – она вполне успешно выдерживала конкуренцию в таком разнообразном соседстве. После исследования архивов Дома обнаружились бухгалтерские документы 1890-х годов: бухгалтерию вел Габриэль, младший брат, которому тогда было семнадцать лет. В 1890 году торговый оборот составлял 13 711 франков и 75 сантимов, а в следующем – уже вырос до 17 504 франков 60 сантимов. В тогдашней ситуации около 4000 франков уходило поставщикам; в кассе находилось 417 франков, на складе хранилось товаров на 806 франков.

Доход – 3145 франков и 80 сантимов, из которых 1719 франков – долг одной из клиенток, вероятно «кокотки»[76].

Для сравнения, годовое жалованье младшего лейтенанта французской армии в среднем равнялось 2700 франкам, командира роты – 3500, а майора – 5001. Учитель получал около 100–200 франков в месяц, в зависимости от квалификации, рабочий – в среднем 2 франка в день, а ребенок – 50 сантимов.

Кукла в кабинете Жанны Ланвен, конец 1930-х годов.

Фонд А. Васильева

Сама Жанна не так давно зарабатывала лишь 25 франков в месяц. Изменился ли уровень ее жизни в 1890 году?[77]

Получалось, что ее ежедневный доход составлял примерно 4 франка – не намного больше, чем раньше. Но теперь Жанна не так зависела от сезона, ей не надо было отправляться на заработки за границу, она украшала интерьер своего магазина и могла вкладываться в свое будущее. Изображения самого магазина относятся к более позднему времени – к 1908 году.

Фрагмент работы Эдгара Дега «У модистки», 1882

Шляпы разнообразных форм в интерьере будуара… В кресле сидит большая кукла – образец элегантной дамы в миниатюре, пример для подражания. По легенде, которую невозможно проверить, Жанна обдумывала модель шляпы диаметром 1,87 метра. Точно можно сказать одно: если даже тогда она еще и не успела выставить на витрину такую шляпу, то понимала, благодаря своему потрясаю-щему чутью на новые тенденции, что в моде грядет революция.

О ней же самой ничего не известно. Никто не знает, о чем она думала, каковы были ее желания, страдания. Детали ее прошлой жизни остаются загадкой. Всегда плохие воспоминания и честолюбивые амбиции. Каков был образ модистки?

Дега любил рисовать скромных мастериц.

Этот образ особенно удался в знаменитой серии пастелей начала 1880-х годов, одна из которых позже окажется у Жанны, – «У модистки». В представлении художника, модистка – лишь силуэт, наполовину скрытый за зеркалами, рабочими столами и самими шляпами. Иногда нам виден профиль, реже – симпатичная мордашка. Модистка всегда скрывается за продавщицей, ее не назовешь красавицей, но, к счастью, ей не нужно конкурировать с клиентками.

Серьезная девушка

Долгое время обстоятельства складывались так, что Жанна была далека от любовных приключений.

Повзрослев раньше времени, она словно пропустила тот период в жизни девочки, когда, по общему мнению и по велению природы, она перестает быть ребенком и готова выйти замуж. Как будто время остановилось. Казалось, Жанна жила так, словно ей все еще тринадцать, свято соблюдая наказы старших в любых обстоятельствах не доверять обещаниям мужчин и не соглашаться ни на какие их предложения.

Любовный мир ей не нравился, она боролась с ним презрением.

Постоянное щебетание работниц в ателье давало ей полную картину того, что в этом мире происходит. Всегда была какая-то история: приказчик, работавший этажом выше, друг семьи, какой-нибудь юноша под прицелом кокетливых глаз. Каждый жест, каждое слово обсуждали и всякое утро строили догадки о намерениях, истинных или выдуманных… У каждой работницы были свои предпочтения, планы, поклонники, и все по очереди обменивались замечаниями и комментариями по поводу рассказанных друг другу историй, а потом комментариями комментариев… Смешки, толчки, пожатия плечами, сомнение, восхищение, разочарование, надежда – все понималось с полуслова, а глаза никогда не отрывались от работы.

Жанна держалась в стороне от всего этого.

Она помнила обо всех опасностях, которые подстерегают молоденьких работниц, только начавших самостоятельную жизнь, и обо всех ошибках, какие они совершают. Она читала об этом в романах. Сколько скромных работниц каждый год оставались одни, брошенные после того, как забеременели?!

Сколько молоденьких матерей-одиночек пропадали в водовороте Парижа?! В литературе можно найти множество таких примеров, а история полна ужасных, но вполне ординарных и похожих друг на друга случаев. Даже несмотря на то, что положение модистки было более безопасным, чем положение швеи в ателье мод, несчастных девушек, потерявших престижное место в салоне и скатившихся на самую низшую ступень, на какой может находиться женщина в обществе, было немало. Совершив непоправимую ошибку один раз, несчастные вынуждены были повторять ее снова и снова, чтобы выжить.

Моральная аксиома, которую разделял даже прогрессивный Золя, гласила: «Женщина в Париже не может жить своим трудом»[78].

Все это привело к тому, что Жанна вообще не доверяла сердечным порывам. Работа и обязанности для нее были важнее чувств. Силой обстоятельств она оказалась в положении женщины, которая никогда не выйдет замуж. По этому поводу от нее никто не слышал вздохов сожаления. Она не уделяла внимания этой стороне жизни. Но в работе она стремилась сделать других женщин более соблазнительными.

Все, что она получала от торговли шляпами, молодая девушка тут же вкладывала в свое дело, чтобы расширять его и приумножить доход. Понимая, что не может похвастаться своей внешностью, Жанна предпочитала держаться в тени, поэтому ее фотографии в молодости почти невозможно найти.

Но к тридцати годам характер ее изменился. Трудные времена миновали. В семье наконец прекратилось бесконечное появление на свет малышей. Самые младшие уже достигли подросткового возраста, и каждый раз, навещая их, Жанна видела, что братья и сестры становятся все взрослее. Самая младшая сестра, родившаяся в 1881 году, поглощала все ее внимание – Мари-Аликс, ее также называли Мари-Луиза[79]. Жанна испытывала к ней особенное чувство. Поскольку она покинула дом за год до ее рождения, у Жанны с сестрой не было общих тяжелых воспоминаний о пережитых нищете и трудностях, как с остальными. Сестра не была для нее причиной лишений, которые она испытывала в детстве, а четырнадцать лет разницы делало их отношения больше похожими на отношения матери и дочери. Мари-Аликс могла в полной мере наслаждаться вниманием старшей сестры. В отличие от братьев, Жанна была для нее воплощением надежды и успеха. Старшая сестра посвятила ее в тайны профессии и научила вести дела, они стали ближайшими соратницами и были очень близки.

В самом начале доверительные отношения между ними возникли, когда братья пустились в любовные авантюры. Жюль-Франсис стал посещать вдову, имевшую дочку, которая была едва ли не младше Мари-Аликс. Их первый ребенок, Мари-Мадлен, увидел свет в Париже 1 мая 1893 года. Отец признал дочь только четыре года спустя, когда женился на ее матери.

Личная жизнь Габриэля тоже проходила вне брачных уз.

Камилла Альбертина Клерк, его будущая жена, сначала родила ему сына, маленький Габриэль-Эмиль появился на свет 1 марта 1895 года. Эти отношения не вписывались в общепринятые рамки приличий и не могли вызывать одобрения Жанны, которая сама была скромна, осторожна и очень уважала принятые в обществе правила.

Все эти истории снова, теперь на новом витке, ввергали семью в череду трудностей, связанных с воспитанием малышей.

Жанна относилась к пополнению семьи очень сдержанно, если судить по ее отстраненному поведению. Но несмотря на то что она всегда была холодна, немного высокомерна и даже враждебна к мужчинам, Жанна скоро перестала избегать своего «врага». Наступило время объявить войну старым страхам, преодолеть скованность, ей уже было тридцать лет. Финансовые сложности отступили, модный магазин стал надежной гарантией благополучной жизни. Но было нечто другое, никак не связанное с материальным положением: воспоминания вызывали у Жанны глубокую грусть, горечь, тяжелые чувства, мешавшие вести себя так, как ей бы хотелось, – воспоминания о потерянном детстве. К чему приведет рождение ребенка?

Ее снедали тревога и страх, перед ними были бессильны и ее уверенность, и ее стойкость. Думая о своем собственном ребенке, она вспоминала свое трудное прошлое, все обиды и унижения, видела несчастные озабоченные лица отца и матери. Ей нужно было победить саму себя и окончательно оставить все это в прошлом.

Сильнее страха и затаенной горечи, которые Жанна всегда умело скрывала, было желание материнства.

Хотя положение одинокой матери было для нее возможно, учитывая финансовую и профессиональную самостоятельность, оно совершенно не соответствовало ее представлениям о благополучной буржуазной жизни, к которой молодая женщина так стремилась.

Учитывая все это, можно понять, почему замужество стало для нее необходимым злом.

Какой же она была, кроме того что умела блестяще вести дела?

Давайте посмотрим на нее.

На фотографии, сделанной в 1900 году в ателье Поля Надара[80], мы можем хорошо разглядеть черты Жанны Ланвен. Фотография оформлена, следуя принятому тогда клише, в виде сдержанного чинного буржуазного портрета: однотонная обивка стен, портрет вырезан в форме овала и приклеен на белую подложку в рамке, имитирующей стиль времен Людовика XVI.

Жанна Ланвен, 1900-е годы

Она кажется маленькой, с короткими руками и ногами и довольно плотной фигурой. Над длинным решительным носом белеет лоб, придающий лицу тревожное выражение – морщин еще нет, лишь небольшая складка, но это уже не лицо ребенка. Русые длинные волосы уложены сзади в узел, а спереди легкие волнистые пряди обрамляют очень крупное лицо. Кожа молочно-белая, руки пухлые. Матовый цвет лица, модная тогда бледность…

Молодая женщина спокойно смотрит на фотографа.

Взгляд живой, но отстраненный, небольшие глаза наполовину скрыты под густыми ресницами, брови приподняты. Лицо выражает грустную кротость, но в его выражении словно таится желание удивляться, угадывается добродушное любопытство, уверенное спокойствие и даже некая усталость, словно собственная скромность немного утомляла ее. Узкие сжатые губы придавали ее лицу выражение лукавой серьезности, как бывает у людей, которые любят смеяться, но боятся показаться легкомысленными.

Весь ее образ излучает серьезность. Никто никогда и не говорил о Жанне Ланвен по-другому, никто не скрывал, что она была сурова и требовательна. Уважение, которое вызывали ее сдержанность и строгость, так же как и уверенность, о чем часто говорили, было вполне заслуженно. В ней не было хрупкости, беззащитности и растерянности, ничего интригующего, и эта отстраненность не давала возможности сблизиться с ней.

Молодая модистка всегда держится в стороне, как бы на вторых ролях, и всем чужая.

Изменяла ли она когда-нибудь этому образу? Была ли она другой? В те времена, когда Надар сделал этот портрет, в жизни Жанны произошли большие перемены: она вышла замуж и родила ребенка.

Глава III

Мама и ее куколка

Эта история рассказывается всегда со смесью уважения, удивления и смущения. Жанна и Мари-Аликс иногда ездили на скачки в Лонгшамп. Им нравилось менять обстановку, уезжать из замкнутого пространства ателье, болтать один на один, смешиваясь с незнакомой толпой. В общей сутолоке сестры обретали желанный покой и могли, как ни странно, почувствовать себя наедине друг с другом. Они делились маленькими секретами, планами и новыми проектами на будущее: здесь, где их никто не знал, они осмеливались быть непохожими на самих себя. Заодно сестры разглядывали проходящих мимо модниц, сравнивали их наряды, обсуждали, какие лучше, а какие хуже, и набирались новых идей для создания будущих моделей шляпок.

Их интересовали не только новые модели, популярные цвета и материалы, но и настроение парижской толпы, витающие в воздухе новые тенденции. Звон колокольчиков, взмахи флажков на старте и стук лошадиных копыт не прерывали уютного гомона толпы. Некоторые садились на переносные стулья внизу, около трибун, завсегдатаи ипподрома бродили по буфету рядом с беговой дорожкой. Посетители то собирались в группы, то расходились, спеша на другие встречи, кто-то делал ставки. Картина менялась быстрее, чем в фойе театра или на аллее в Булонском лесу, и не нужно было переходить с места на место или ехать куда-то на машине.

Однажды, когда сестры как всегда сидели в своем любимом уголке, на них обратили внимание несколько очень хорошо одетых молодых людей. Это были самые элегантные юноши на ипподроме: безупречные сюртуки, изящные шляпы и перчатки, красивые трости, точеные силуэты…

Дамы на скачках в летнем кафе, 1890. Фонд А. Васильева

А. Гильом. На скачках. 1910-е годы. Из коллекции Е.В. Лаврентьевой

Мужчины так громко разговаривали, словно были на трибунах одни. Скорее, они повышали голос, чтобы испугать и встревожить проходящих мимо, явно показывая, что они их игнорируют. Беседа была оживленной, они размахивали руками и часто смеялись. Внешняя безупречность в сочетании с дерзостью и заносчивостью не оставляла сомнений – это «юноши из хороших семей».

Вдруг один из них прервал остальных и начал что-то оживленно говорить. Все повернули головы в сторону сестер и принялись внимательно их разглядывать. Насмешливое выражение сменилось сомнением. Они задумчиво поглаживали подбородки. Очевидно, эти «джентльмены» собирались что-то предпринять. Что они задумали? Потом выяснилось, что они заключили пари.

Один из них должен был начать с сестрами беседу, делать и говорить все, чтобы завоевать расположение старшей. Именно она казалась недоступной. Вид у Жанны был совершенно равнодушный, никакой заинтересованности во взгляде, лицо ничего не выражало – ни холодности, ни теплоты.

Вопреки всем ожиданиям, она не отвергла молодого человека. только поставила условие – он должен на ней жениться. И он женился. Это был граф Эмилио ди Пьетро, отпрыск древнего патрицианского рода, сын богатейшего торговца шампанским, известный в столице гуляка и донжуан[81].

Жизнь и смерть графа ди Пьетро

Жанна Ланвен превратилась в Жанну ди Пьетро?! Да, это имя настоящее. Возможно, история о красоте супруга и знакомстве на ипподроме тоже правда, но все остальное – нет. Ни семья Эмилио, ни его замечательное рождение, ни его положение в обществе, ни состояние, ни отвага и дерзость.

Действительность была намного скромнее. Что касается любви, то для нее в легенде места не нашлось.

В четверг, 20 февраля 1896 года, в мэрии VIII округа появился некий ди Пьетро по имени Эмилио Жорж Анри, родившийся в Санкт-Петербурге 15 января 1872 года. Он был служащим в какой-то конторе. Отец его умер, а мать, урожденная Лора Недди Гийо, работала продавщицей цветов[82]. Едва достигнув двадцати четырех лет, мальчик уже превратился в мужчину: цветущее здоровье, смелые начинания, большие надежды и дерзкие проекты. Он жил рядом с церковью Святой Троицы, в квартале гризеток, снимая квартиру на улице Шатодан, как множество подобных ему молодых людей. Миловидное лицо, высокий воротничок, ухоженные руки. Они зарабатывали обычно тем, что отвечали за поставки или вели инвентаризацию в магазинах, делали все, что касается перемещения и распределения товаров, исключая физическую работу.

Его прошлое туманно, будущее неопределенно, ясна лишь беспредельная жажда легких денег. Говорят, он был брюнетом, но это не редкость. Похоже, он был волокитой и преуспел в этом не меньше других.

И вот, 20 февраля 1896 года, в одиннадцать часов утра, Эмилио ди Пьетро женился. Да, он был согласен взять в жены Жанну-Мари Ланвен. Поскольку его мать, проживавшая в России, не могла присутствовать на церемонии, Эмилио выслушал короткое напутственное слово от представителя мэрии, а потом подписал бумаги в присутствии единственного проживающего в Париже родственника – своего кузена. Вторым свидетелем был его друг, помощник дантиста.

Со стороны Жанны присутствовали ее дядя и брат Жюль.

Родители тоже приехали, и она сказала «да». Этот мужчина веселил ее. Она была старше его на пять лет и относилась к нему как к еще одному младшему брату, которого надо воспитывать и которому надо помогать. Возможно, она выбрала такого молодого спутника, потому что никак не могла освободиться от привычной роли старшей сестры. Она решила нарушить целибат только после того, как братья обзавелись семьями.

Нельзя утверждать, что она целенаправленно отклоняла ухаживания мужчин старше себя, потому что они могли отвлечь ее от участия в делах семьи. Как показывает ее жизнь после замужества, ей и в голову не приходило перестать заниматься своим шляпным салоном или вообще что-то изменить. Могла ли она показаться своим мастерицам и даже клиенткам во второстепенной роли?!

Церемония в мэрии не заняла много времени. Супруги не стали составлять брачный контракт. Жанна собиралась замуж до конца жизни и не считала, что нуждается в защите своих прав. Вот так. Однажды она откажется от роли старшей, и довольно скоро, но в то время она была влюблена. К тому же молодая женщина чувствовала облегчение, что последнее перо на шляпке социальных достижений нашло свое место: теперь и у нее был муж. Наступило время спокойствия и беспечности, Жанна была уже не просто богатой женщиной (или, по крайней мере, на пути к богатству), а была работающей женщиной, имевшей семью. Но она была независима и ничуть не была похожа на большинство своих современниц, плавно переходивших из рук родителей под опеку мужа. Что же до Эмилио, то отсутствие брачного контракта никак не проясняет положение его собственных дел. Жена считала этот вопрос неважным, учитывая род его занятий. Однако вскоре скромный служащий покинул свою квартиру на улице Шатодан и поселился у жены в доме номер 16 на улице Буасси д’Англа.

Ничего из этого, как мы видим, не нашло места в сказке, невероятные детали которой заставляют задуматься о характере ее автора, а это была, вероятнее всего, сама Жанна. Кто из ее близких, кто, кроме нее самой, мог распускать такие слухи?!

Эпизод с ди Пьетро занимает в жизни этой скрытной женщины место сказочной легенды, где в полный голос говорится о ее браке и едва слышным шепотом – о ее отвращении к мужчинам.

Легенда эта поучительна. Самый любопытный, нелепый и, безусловно, выдуманный эпизод в ней – конечно, пари, заключенное мужчинами. В этом романе должно быть нечто зловещее, делающее Эмилио почти что бесчувственным циником, а древний род и богатая семья должны были уравновесить плохое и хорошее в его образе. Возникает вопрос, как простая модистка могла привлечь внимание настолько одаренного всеми благами баловня судьбы? Нужно было создать впечатление, что он был настолько богат и титулован, что мог позволить себе некоторое безрассудство и дерзость.

Но в результате все в образе Эмиля получилось сумбурным, странным и не очень правдоподобным.

На самом деле, быстрый крах этого замужества заставил Жанну изменить некоторые детали этой истории, а некоторые просто выдумать. Развод представлялся уже не результатом неудачного брака, а просто следствием ошибочного представления людей друг о друге. Как только эта ошибка стала очевидной, взаимное очарование превратилось в непонимание.

Тем не менее рассказ о заключенном пари – откровение, воспоминание или чистый вымысел, не так уж это и важно – ставит Жанну в положение нежеланной женщины. Неужели Жанне не хватало уверенности признать, что это неосторожно заключенное пари – единственное, что могло спасти ее от участи старой девы?!

Жанне тридцать лет

14 апреля 1896 года в Нейи-сюр-Марн умер один из ее братьев, Луи-Эмиль. В журнале регистрации актов гражданского состояния в Коломбе запись о его смерти сопровождается указанием, что скончавшийся молодой человек двадцати лет был безработным. Узнав о его кончине, Жанна наверняка вспоминала его ребенком, как кормила его и играла с ним, когда ей самой было всего девять лет. Он был ее малышом, она относилась к нему почти как с сыну. Луи-Эмиль был болен? Маловероятно, тогда он жил бы у себя, среди родных, в Коломбе. Был ли это несчастный случай или болезнь, не так существенно, важно то, что Ланвены сплотились, поддерживая друг друга в скорби.

Почти двенадцать месяцев спустя после замужества Жанны, словно отмечая годовщину, Жюль-Франсис, в свою очередь, отправился в мэрию, чтобы взять в жены Мари-Жанну Витель в феврале 1897 года. Конечно же, Мари-Мадлен, которой тогда исполнилось четыре года, присутствовала на свадьбе родителей вместе со сводной сестрой Мари-Шарлоттой. Возможно, Жанна тоже пришла, хотя церемония и проходила в нелюбимом ею Коломбе. Но это была возможность увидеться с братом Габриэлем, вернувшимся по этому случаю из Сен-Кантена, где он служил в чине капрала в 8-м пехотном полку. Ее собственный муж, Эмилио, выступал в роли свидетеля. Эмилио ди Пьетро в мэрии Коломба?! Миф о загадочном далеком «графе» при необходимости мог быть забыт. Запись о регистрации брака Жюля-Франсиса говорит: Эмилио ди Пьетро был не кем иным, как «служащим» двадцати шести лет, проживавшим в Париже по адресу: улица Буасси д’Англа, дом 16.

Теперь он играл роль близкого друга Жюля-Франсиса. Частое общение могло бы помочь зятьям сблизиться, к радости Жанны, которая приходилась одному сестрой, а другому – женой и, как говорят, помогала обоим. Жить в окружении близких, нуждавшихся в ней, было для нее необходимостью. Эмиль становился неотъемлемой частью семьи Ланвен. Незадолго до свадьбы брата Жанна узнала, что ждет ребенка, который должен был родиться во второй половине 1897 года.

Конечно, работницы ателье заметили, что она изменилась. Широкие платья позволяли скрывать беременность на ранних сроках, а утомляемость не была заметна, потому что Жанна стала реже покидать дом по вечерам. Но несвойственные хозяйке любопытство и беспокойство заставляли думать, что происходит нечто странное.

Все изменилось. После семнадцати лет труда, посвященных тому, чтобы откупиться от прошлого, Жанна словно родилась заново. Поскольку она жила в том же здании, то могла следить за работой ателье и магазина до самого дня родов. Весна прошла спокойно. Жизнь была счастливой, полной надежд и доверия.

Будущая мама соглашалась больше времени отдыхать, благостно наблюдая за течением окружающей жизни. Единственным заметным событием между греко-турецкой войной и подготовкой к юбилею королевы Виктории, омрачившим тот период, – пожар на парижской Благотворительной ярмарке 4 мая. Пожар случился из-за неосторожного обращения с эфирной лампой, огонь распространился по навесу, растянутому над улицей Жан Гужон, где в то время находилось огромное количество людей.

Началось лето. В середине июня, 18-го числа, в результате действия циклона западные пригороды Асниереса и Коломба подверглись большим разрушениям. В конце августа вся страна жила в ритме церемоний и выступлений, сопровождавших поездку президента Феликса Фора в Россию, в то время как в Париже готовились к визиту короля Сиама. Интенсивная дипломатическая активность, экзальтация прессы, превозносившей успехи Франции в сравнении с другими могущественными империями, плохо скрывали беспокойство, которое испытывали высшие военные чиновники накануне возобновления слушаний по «делу Дрейфуса»[83]. Начавшиеся из-за этого волнения тревожили власть, так как они происходили в рядах военных и не могли быть отнесены к деятельности каких-нибудь проеврейско настроенных кругов. Шеф отдела по борьбе со шпионажем, известного под названием «Отдел статистики», лейтенант-полковник Пикар в предыдущем году нашел доказательства того, что для обвинения Дрейфуса использовались фальшивые документы. В результате судебного разбирательства в 1894 году он был осужден за шпионаж в пользу Германии. Уволенный с должности и отправленный в Тунис, Пикар, тем не менее, не оставлял попыток убедить свое руководство в необходимости пересмотра дела и добился вмешательства первого вице-президента Сената Шерера-Кестнера[84]. Скандал должен был разразиться грандиозный. 31 августа Жанна родила, в восемь часов утра, в доме 16 по улице Буасси д’Англа, ее ребенок увидел свет. Радость была необыкновенная. Девочка. Она не сомневалась, что это просто для других, но себя она не могла представить в роли матери по крайней мере еще два года назад. Возможно, она никогда бы не решилась на это. Но теперь ребенок лежал у нее на руках, ее собственный ребенок, который изменил всю ее жизнь.

Эмилио так гордился, что даже решился на импровизацию и назвался «ювелиром», когда регистрировал ребенка в мэрии VIII округа. Его сопровождали брат Марио, «служащий» тридцати пяти лет, он появился в этой истории первый и последний раз, и некий По, брокер на бирже, тоже канувший потом в небытие. Помощник мэра под диктовку отца написал три имени: Маргерит, Мари, Бланш.

Детство принцессы

Сказать, что мать баловала Маргерит – значит не сказать ничего. Ририт – так ее стали называли дома. Жанна ощущала такое счастье, какое она прежде никогда не испытывала, она представить себе не могла, как сильно изменятся все ее мысли.

В доме появился новый человечек, и он стал частью ее самой, неотъемлемой частью, без которой она уже не могла жить.

За несколько недель окончательно наступила осень, и началась новая жизнь. Впервые модистке хотелось некоторое время не заниматься делами. Она иногда уезжала в загородный дом, как и подобало состоявшимся людям. «Каждый человек, добившийся успеха в коммерции или производстве, – рассказывал журналист одного издания времен Второй империи, – имел контору в Париже и собственную уютную хижину, окруженную деревьями и цветами, в окрестностях»[85].

Молодая мать с этим была согласна: Маргерит нужен был свежий воздух. Ле Везине, который она выбрала как место, где можно обзавестись «хижиной», не обманул ее ожиданий.

В Париже все тоже вертелось вокруг Маргерит. Эмилио отошел на второй план, на первом он продержался недолго. Впрочем, молодой отец наслаждался жизнью в атмосфере всеобщей эйфории. Но теперь его присутствие стало почти бесполезным, потому что единственным человеком, который принимал решения – все решения, без исключений, была Жанна.

Малышка Маргерит росла, купаясь во всеобщем внимании, восхищении, заботе, словно экзотический цветок, привередливый и нежный. Эта девочка должна была получить самое изысканное воспитание. Страстная любовь матери открывала у нее все новые и новые таланты и способности, выходившие за рамки обыкновенного. Никакой государственной школы, только частные гимназии, курсы Дитерлена, где ее будут холить и лелеять и где она будет учиться с отпрысками состоятельных семейств, привыкших, так же как и она, к комфорту.

Очевидно, Жанна пыталась сделать так, чтобы судьба ее ребенка ни в коем случае не напоминала собственное прошлое. Наконец, она сама наслаждалась заботой, нежностью и беззаботностью, которых была лишена в детстве. Молодая мама полностью погрузилась в рай ранних детских лет, когда ничто так не ценится, как мечта. Маргерит покупали любую игрушку, какую она хотела. Когда Жанна стала одевать дочь в стиле принцессы из волшебной сказки, создавая своими руками платья из самых дорогих тканей и мехов, которые только были в ателье, стало ясно: она воплощала свои мечты. Дочь должна была стать образцом элегантности, чем она сама стать не смогла. Эта страсть настолько подчинила ее себе, что дочь даже иногда протестовала: например, когда ей было шесть лет, она наотрез отказалась выйти на улицу в казакине, отделанном обезьяньей кожей, посчитав этот наряд слишком вычурным.

И все же Жанне чаще всего удавалось скрывать собственные стремления, которые она хотела реализовать через дочь, мягко навязывая той свою волю. Самый яркий пример – занятия фортепьяно, ставшие впоследствии для Маргерит страстью всей жизни. В конце XIX века фортепьяно стояло в гостиной каждой процветающей буржуазной семьи и чаще всего было отдано дамам в безраздельное пользование. Уроки музыки считались достойным занятием для благовоспитанных девиц, ожидавших замужества. Чтобы Маргерит не сопротивлялась против новой задумки матери, Жанна наняла особенного учителя – Люси Каффаре, гениального чудо-ребенка. Она родилась в 1893 году, а первую премию за фортепьянное искусство на конкурсе в Консерватории получила в июле 1905-го – тогда ей еще не исполнилось и двенадцати лет. Это принесло ей большую известность и хвалебную статью с портретом в журнале L’Illustration. Там говорилось о необыкновенной студентке, «продемонстрировавшей удивительное чувство ритма. Эти маленькие ручки уже владеют изощренной техникой, а юный ум проник в тайны музыкального искусства, преодолев все испытания ученичества»[86]. Люси была не намного старше Маргерит и могла стать ее подругой и наперсницей. Зато в роли преподавателя музыки она представляла некий авторитет и была посланницей мира взрослых, что давало ей возможность учить и направлять девочку, постепенно создавая из нее то, о чем мечтала Жанна.

Вмешательство Жанны в отношения дочери с друзьями и наставниками не было слишком грубым, она просто вырабатывала некую стратегию поведения девочки, прокладывала путь, по которому дочь могла легко двигаться к успеху. Но довольно скоро собственные амбиции и честолюбивые планы хозяйки шляпного ателье вышли на первый план.

Друзья Ририт, маленькие Клемансо

И в Париже, и в Везине Маргерит часто играла с парой мальчиков чуть старше себя – кузенами Жоржем Гатино и Рене Жакмаром, внуками Жоржа Клемансо[87]. Первый написал мемуары, очень подробные и даже несколько откровенные, «Лапы Тигра с когтями судьбы». Одно название говорит о том, что книга – сплошное бахвальство, хотя и там можно найти несколько интересных и ценных для биографа деталей. С первых же страниц мы узнаем, что автор был сильнейшим образом привязан к Ририт, но его чувства ни в какое сравнение не шли с чувствами брата Рене, тот был в нее влюблен и любил всю жизнь.

Всем троим, Ририт, Рене и Жоржу, еще не исполнилось и десяти лет[88]. Они воспитывались в благополучных домах, окруженные вежливыми улыбками бонн, те заботливо исполняли все их желания и следили, чтобы все их нужды удовлетворялись.

Наступило время, когда дети начали открывать для себя мир чувств. Во время прогулок в саду на Елисейских Полях, где троица регулярно встречалась, они могли играть воображаемые роли. Жорж выбирал общение с публикой, Рене – кусочек природы, травы, деревья и небо, которые стали хранителями его пламенного чувства, а Маргерит – глоток воздуха, оживлявший румянец на ее бледном личике, окаймленном белокурыми кудрями.

Казалось, эта красивая, грациозная, очаровательная девочка светилась. Обычные прогулки под цветущими каштанами или уроки верховой езды были отличным поводом показать миру новые изысканные наряды, которые она носила или, вернее, демонстрировала. Мать надолго не оставляла ее одну. Вместо того чтобы любоваться беззаботным детством дочери, работая тем временем в тишине и спокойствии на улице Буасси д’Англа, она всегда была рядом с нею, наблюдая за эффектом, какой производили ее шедевры швейного искусства.

Например, о таком случае рассказывает Жорж Гатино: «Мои тетя и мать гуляли вместе с нами, а потом, поговорив немного с мадам Ланвен, собрались оставить нас на попечение немецкой гувернантки Рене, но мама Ририт попросила, чтобы они позволили нам с кузеном пойти с ними в соседнюю кондитерскую. Наши матери согласно кивнули, и мадам Ланвен повела нас в кафе “Коломбина” на улице Камбон, где в то время собиралось много народу. Все дамы сразу обернулись в сторону Ририт, тихо переговариваясь, и буквально замерли, когда она сняла пальто и предстала перед восхищенными взглядами посетителей кафе в очаровательном платьице пастельно-розового цвета с пышными рукавами, которое и сейчас стоит у меня перед глазами»[89].

Детская мода, 1910-е годы

Мать Рене, Мадлен Жакмер, была старшей дочерью Клемансо. Она родилась в 1870 году, на три года позже Жанны. Эта была величавая женщина, обладавшая поразительной уверенностью в себе. «Высокая, стройная, с королевской осанкой и изящным профилем, – так ее описывает племянник Гатино. – В тридцать лет она была одной из самых блистательных парижанок, которых только можно встретить»[90]. Свою темную сторону она скрывала. Не раз встречавшийся с нею Марсель Пруст обнаружил эту смесь необыкновенной красоты и ужасного безобразия, добродетели и порока. Изощренный и язвительный ум создателя романа «В поисках утраченного времени» очень точно воссоздал ее образ: всего двух штрихов хватило, чтобы описать этот двойственный характер – «так красива» и «похожа на девушку, которая спит со своим отцом»[91].

Гатино, падкий до скандальных деталей из жизни своих современников, пусть даже самых незначительных, намекает на некоторые особенности в характере и образе жизни тетки: «У нее всегда была очень запутанная и сложная личная жизнь.

Она вышла замуж за парижского адвоката на двадцать лет старше себя. Он был богат, не очень красив, но умен: Нума Жакмар»[92]. По словам того же Гатино, этот Нума Жакмар, отец Рене, однажды во время охоты застал свою жену с другим мужчиной, адвокатом Морисом Бернаром. Он был так поражен, что застрелился. Историю пытались так ловко замять, что она почти не вызывает сомнений. В любом случае, Нума Жакмар умер в 1902 году в поместье в Солоне около Ламот-Беврона.

Согласно воле покойного, воспитателем Рене был назначен Раймон Пуанкаре[93].

Родная сестра Мадлен, Тереза Клемансо, за год до этих драматических событий сама стала объектом пересудов после развода с мужем, Сент-Андре Луи Гатино.

Сестры, оказавшись в весьма затруднительном положении, хотя причиной их печальной участи послужили совершенно разные обстоятельства, были вынуждены прибегнуть к могущественной защите отца. Жорж Клемансо не стал селить дочерей и внуков у себя в квартире на улице Франклин, но нет сомнений в том, что они всегда остались под его опекой. Мадлен с тех пор посвятила себя служению идеям своего знаменитого отца. Через несколько лет она открыла литературный салон и стала очень успешно использовать свое положение. На тот момент отец занимал пост сенатора департамента Вара. Хроникер Figaro Андре Морель, не очень благосклонно относившийся к амбициям Мадлен быть властительницей умов, окрестил ее «драгоценной радикалкой».

Действительно, блестящие умы привлекали ее, например поэтесса Анна де Ноай[94], с которой Мадлен познакомилась во время пикника, специально организованного в Булонском лесу в середине июня 1906 года. А также Фернан Грег[95], Жюльен Бенда[96]. Мадлен Жакмар и сама сделала довольно неплохую литературную карьеру, она была немного романисткой, немного историком, входила в жюри премии Фемина[97], стала автором разнообразных произведений, от автобиографического романа «Мадам Ролан» до притчи в форме басни «Роза без шипов».

Мир для детей

Жанна восхищалась Мадлен и Терезой Клемансо, матерями, воспитывавшими своих детей без мужей.

Мадлен успешно делала шаг за шагом в мире политики, вращалась в кругу респектабельных парижских буржуа.

Клемансо тогда только что исполнилось шестьдесят лет, его карьера еще не достигла пика – премьер-министром он станет только в 1906 году, но его так часто и с таким воодушевлением переизбирали, что он уже казался неотделимым от политической жизни Франции. Сияние будущих свершений, казалось, окружало его и освещало всех близких к нему людей. Его семья притягивала к себе богатую парижскую буржуазию, внимания и некоторой поддержки которой добивалась хозяйка шляпного салона, не говоря уже о том, что ее интересовала состоятельная клиентура как таковая. Сама Жанна держалась в тени, занимая скромное место поставщика, но для дочери готовила совсем другую судьбу. Маргерит стала бывать в семьях всех друзей Жакмара и Гатино. Однажды в воскресенье, придя вместе с матерью на ипподром в Лонгшамп, в ложу к Полю Клемансо, инженеру Французской динамитной компании и младшему брату политика, она познакомилась с Жаном Гюго[98], который приходил туда каждую неделю. Это не было случайным знакомством. Дети ходили друг к другу в гости, устраивали приемы и во многом вели себя так же, как и взрослые господа их круга. Три четверти века спустя Жан Гюго воссоздал по памяти портрет Маргерит в возрасте шести или семи лет, прибавив к образу юной невинности неожиданные черты зрелой женщины. Он сравнил маленькую подругу своих детских игр с мадам Аймон, «прекрасной Зелией» – пышной моделью, портрет которой написал Энгр в 1806 году. Жан описал ее такой же цветущей, как и та знаменитая темноволосая дама:

Маргерит, Мадлен и Жанна, 1904

«Она была миниатюрная, розовощекая, изящная, с ангельским голоском и лицом “прекрасной Зелии”, но обрамленным белокурыми локонами»[99].

Жан Гюго был лучшим другом и верным единомышленником Рене, также стал приятелем Ририт. Он жил со своими бабушкой и дедушкой по материнской линии, господином и госпожой Менар-Дориан, в особняке на улице Фезандери.

Этот знаменитый величественный дом, окруженный огромным садом, говорил многое о материальном состоянии его владельцев: наследник состоятельных виноградарей-протестантов из департамента Эро, Поль Менар-Дориан управлял оружейными заводами в Уньё, в долине Луары, и имел большое влияние, благодаря колоссальным суммам, проходившим через его руки. Он стремился играть существенную роль на политической сцене и поддерживал сложную сеть знакомств, объединявшую людей из совершенно разных кругов общества: журналистов, промышленников и членов парламента. По слухам, он был человеком крайне скаредным, но регулярно устраивал пышные празднества, призванные служить неопровержимым доказательством его благосостояния и жизненных успехов. На эти приемы приглашались родители с детьми, которых забрасывали подарками. Алин, его супруга, наслаждалась присутствием маленьких мальчиков и девочек, толпившихся возле столов с угощением, и охотно отвлекалась от вежливых бесед с гостями. Она время от времени томно поворачивала голову, увенчанную короной седых волос, в их сторону и одаривала витиеватыми комплиментами. Это придавало празднику некоторую странность. «Вот увидишь, – сказала она однажды Жоржу Гатино, которому еще не было и десяти лет, – с такими губами ты несомненно добьешься многого»[100].

Маргерит, 1904

Волшебный ребенок

Лишь самые проницательные свидетели того, как росла Маргерит, могли бы сказать, что детство ее было немного странным: часто интересы и желания ребенка подменялись желаниями матери, иногда не самыми благородными, как свидетельствует Гатино. Жорж Скапини, будущий посол правительства Виши, отвечавший за судьбу французских военнопленных в Германии, познакомился с девочкой на Елисейских Полях незадолго до 1910 года. Он запомнил деликатность и душевную чистоту Маргерит, которая в свое время поддержит его в тяжелое время судебных разбирательств после падения режима Виши: «Все в ней было легко и нежно – очарование, крайняя восприимчивость и ум. Все поступки обдуманны»[101]. Еще одна подруга детства Ририт – Симона Арман де Кайаве, будущая жена Андре Моруа, всегда отзывалась о ней таким же образом.

Жак Порель[102], автор романа «Сын Режан», добавил к этому образу некоторые нюансы. Положение сына знаменитой женщины, как следует из названия написанного им трогательного повествования о своей жизни, позволяло ему быть немного проницательнее остальных. Он понимал двойственность положения детей известных родителей, живущих в тени их таланта. «Я познакомился с ней на пляже в Трувиле. Она носила прелестные платья, уникальные модели, созданные матерью для любимой дочери, которую она безоговорочно считала не такой, как другие дети. Надо сказать, что малышка оправдывала это убеждение: красивая, грациозная, одаренная музыкальным талантом и женственная не по годам.

Очень быстро стало ясно, что все эти качества не мешают процветать и другим чертам характера – уму, силе воли, энергии и упорству. Все это гармонично сочеталось в ней»[103].

Невероятная изысканность нарядов стала легендой. Это было первым, о чем рассказывали друзья, приятели и знакомые Маргерит. Всеобщее восхищение повлияло на всю ее будущую жизнь, более того, оно стало причиной решительного поворота в карьере самой Жанны Ланвен: уникальные модели будут воссозданы в разнообразных вариантах и принесут ей большой коммерческий успех: к мастерству модистки добавилось искусство кутюрье.

Свадебное платье и модели для девочек от Ланвен, 1927

В школе Дитерлен с нетерпением ждали появления Маргерит и ее нового платья, пальто или шляпки. Жанна, сама одетая в неизменные жакет и шляпу серого цвета, сопровождала дочь и два раза в неделю оставалась на основной урок. Матери некоторых девочек отваживались спросить название Дома моделей, где покупались наряды главной соперницы их дочерей в элегантности. Как же они удивлялись, услышав ответ!

Иногда Жанна позволяла себе немного рассказывать о своей жизни и давала волю честолюбию. В конце концов, под шквалом вопросов и восхищенного удивления, она предложила свои услуги. Некоторые знакомства были плодотворны: одна из ее первых клиенток следила за развитием ее Дома и двадцать лет спустя написала ей: «Однажды став вашей самой верной клиенткой, я осталась ею и по сей день!»[104]

Где бы ни появлялась Маргерит, она вызывала восхищение и любопытство, столь желанные для коммерции. Тот эпизод, когда восхищенная мать одноклассницы узнала правду, стал легендой, навсегда вписанной в историю Дома:

– Где же вы находите такие прелестные наряды для вашей дочери? Кто ваш кутюрье?

Жанна улыбнулась и ответила:

– Я сама создаю эти модели. До сих пор я не видела ни одного дома моды, который бы хорошо одевал детей[105].

Рождение Дома моды Габриель Шанель в 1909 году связано с такой же легендой, и диалоги почти в точности совпадают.

Шанель тогда была лишь возлюбленной Этьена Бальзана, ее спрашивали: «Кто же ваш мастер?» Оказалось, что «мастер» этих удивительно простых, но элегантных шляпок – она сама, Габриель, по прозвищу Коко, которая в конце концов решилась открыть свое дело[106]. Главное отличие одной сцены от другой в том, насколько разными были эти две женщины и их стили. Габриель наряжала саму себя, а Жанна придумывала туалеты для дочери.

Что может быть естественнее для матери, чем красиво одевать свою дочь?! А что касается детского образа в качестве эмблемы коммерческого предприятия, то эта идея не нова. Жан-Филипп Ворт переделал для своей дочери Эме платье, сделанное по заказу императрицы Евгении великим Чарльзом-Фредериком Вортом, дедушкой девочки и первым кутюрье того времени. Эме не исполнилось и трех лет, это восхитительное платье-туника было сшито по случаю детского праздника, довольно унылого, судя по фотографии Поля Надара[107]. Игра со зрителем тут налицо: участие отца девочки, тоже кутюрье, обращение к старинной модели, заказанной одной из самых известных клиенток Дома, да еще и приглашенный фотограф говорят о важности того вечера для предприятия.

Эскиз детской модели от Ланвен, 1910-е годы

Для Маргерит и благодаря ей Жанна стала детским модельером. Девочка росла, и творчество матери менялось вместе с нею. Постепенно Жанна Ланвен превратилась в полноценного кутюрье в самом прямом смысле слова.

Но легенда, окружающая Дом Ланвен, навсегда останется такой: «Можно сказать, не боясь парадоксальности этих слов, что мадам Ланвен всегда создавала наряды лишь для своей дочери. Когда куколка превратилась в бабочку, модели тоже изменились: девочка выросла, и ее платьица стали туалетами взрослой дамы. Но поскольку для матери ее дитя всегда оставалось маленькой прелестной бабочкой, понятно, почему модели мадам Ланвен, невзирая на длину юбки, в основе своей – платья для юной девочки»[108].

Глава IV

Семья

Ведомая двумя самыми сильными страстями в жизни, любовью к дочери и желанием развивать свое дело, Жанна стала создавать легенду из собственной биографии – легенду, лишенную горькой правды и скрывавшую большинство деталей ее истории. Модистка, подающая надежды модельер – все это не вызывает сомнений. Когда она приобрела дом в Ле Везине, она хотела не только наслаждаться тишиной и покоем вдали от городской суеты или любоваться тем, как Маргерит играет на свежем деревенском воздухе. Жанна стремилась победить страхи и тревоги прошлого в атмосфере благополучия и уверенности в будущем. Она хотела стать хозяйкой такого дома, какого у нее никогда не было, где ее близкие, благодаря ей, могли бы наслаждаться спокойной жизнью. В доме царили порядок, довольство и мысли о прекрасном будущем – образцовый дом… Чтобы сгладить воспоминания о злополучном переезде семьи в Коломб, она построила недалеко оттуда веселый и уютный сельский домик, достойный принимать под своей крышей отца и мать, их детей и внуков. Дочь, сестра, мать, невестка, тетя – Жанна играла все эти роли понемногу, исключая одну – роль жены.

Ле Везине – модная дача

В 1900 году для путешественника, ехавшего из Парижа в Сен-Жермен-ан-Лэ, Ле Везине был бы непримечательным городком, если бы не обширные поля, простиравшиеся к северу от старого леса, с разбросанными тут и там домиками местных жителей. Плавные повороты аллей вели от одного укромного уголка к другому, а холмистый пейзаж был живописен и разнообразен. Повороты, круговые перекрестки, живые изгороди, мелькавшая из-за деревьев время от времени красная черепица, лужайки и заросли самшита были прекрасными декорациями для проходящих мимо или проезжавших по дороге путешественников. Ручейки пересекались, превращаясь в весело бурлящие потоки, образующие островки. Большие участки земли, каким-то чудом еще не доставшиеся никому, уходили за горизонт. Каждый землевладелец, оказавшийся там, чувствовал себя в одиночестве посреди огромного парка, и его соседями были лишь тополя, старые каштаны и тучные пастбища.

Загородные виллы там напоминали нечто среднее между фермой и замком. Дома были довольно низкими, иногда даже снабженные башенками и бойницами в соответствии с фантазиями владельца, но хорошо построенные, со всеми удобствами, с крыльцом из белого камня, гостиными, плавно переходившими в террасы, с балконами под навесами, слуховыми окнами в кирпичных стенах под черепичными крышами – массивные здания, окруженные надежными оградами, излучали благостную теплоту. Каждый старался сохранить в своем доме то, что отличало бы его от соседских: орнамент или убранство фасада, но никогда при этом не впадая в излишнюю экстравагантность и уважая царившую в этом счастливом поселении семейственную добрососедскую атмосферу. Если какое-нибудь здание выделялось на фоне остальных домов размером или роскошью, жители Ле Везине начинали высмеивать его между собой, считая вычурным и неуместным. Именно так особняк, построенный в 1897 году для судовладельца Швайцера по адресу: улица Дидро, 14, превратился в мишень для насмешек. Он был похож на Большой Трианон в Версале. Швайцер довольно скоро покинул его, продав какому-то восточному миллионеру за две роскошные жемчужины и три матовых изумруда.

Потом особняк был куплен графом Робером де Монтескью[109], писателем и профессиональным денди, который поставил там мраморную ванну, по слухам служившую купальней мадам де Монтеспан[110]: «Ее перенесли как перышко с высот Нейи в долину Везине, и я поставил ее в центре сада, под купол беседки, похожей на маленький храм, напоминающий храм Амура в Малом Трианоне. Я украсил ее восемью колоннами с каннелюрами, расположенными в благородном архитектурном порядке. В ней плескалась вода, а вечером под куполом загоралось электричество, и беседка сияла среди парка как яркий ярмарочный шатер, окруженный восемью колоннами»[111].

На улице Каштанов

Гармония, благополучие, достоинство – все это привлекало Жанну. Неизвестно, поселилась ли она там в 1901 году, именно тогда был построен дом, стоявший на углу бульвара Норд (современный бульвар Бельжик) и улицы де Шен[112]. Видимо, нет, так как в кадастре не значится, что она тогда владела землей – с домом или без. Тем более ее страсть к камню и желание иметь солидное поместье, на содержание которого идут немалые средства, не очень располагали к этому месту. Тем не менее заметим, что ее любимая сестра Мари-Аликс вышла замуж именно здесь: она стала мадам Морис Гомон 1 декабря 1900 года.

В кадастре отмечен дом на улице де Шен, зарегистрированный на имя Эмилио ди Пьетро, что довольно любопытно, поскольку «граф» до этого не фигурировал ни в одном документе или семейной истории, связанными с домом в Ле Везине. Он не упоминался соседями и не появлялся ни на одной известной нам фотографии. Возможно, это объясняется назревавшим конфликтом и приближавшимся разводом Эмилио с женой. Жизнь Жанны Ланвен вообще изобилует такими пробелами и замалчиванием некоторых событий, а сдержанное поведение близких говорит о том, что их тоже беспокоило появление некоторых происшествий в ее официальной биографии. О супругах говорилось мало, если упоминалось вообще. Рождение Маргерит стало таким важным и счастливым событием для Жанны, что она уже считала свой брак маловажным и даже немного печальным моментом по сравнению с его благословенными последствиями. Конечно, этому способствовало и равнодушие самого Эмилио. Обман, несоответствие финансовых возможностей, неподобающее поведение… Проще говоря, этот союз уже так обременял ее, что мог распасться по любой причине. В сущности, не так уж и важно, купил ли отец Маргерит этот дом сам или получил в подарок от ее матери, что очень вероятно.

Важно то, что на тот момент они были еще вместе. Жанна постоянно приезжала в этот дом, формально принадлежавший ее мужу, и принимала там своих родных и друзей.

Теперь вспомним о родителях Жанны, о Жаке Констане и его жене. Сначала они приезжали туда время от времени на выходные, проводили там несколько дней и только гораздо позже полностью переехали в Ле Везине[113]. У них не было привычки куда-нибудь выезжать, они неохотно покидали свой дом и не любили менять распорядок своей мрачноватой жизни.

Оказаться на новом месте, не зная, что они будут там делать, приводило их в ужас. Они привыкли жить так, как диктовали обстоятельства, во всем себе отказывая. Конечно, бывая в Ле Везине, они радовались и гордились успехами старшей дочери, храброй честолюбивой Жанны, достигшей вершин, о которых постоянно говорили остальные дети. Но одновременно они стеснялись их.

Обед был самым приятным моментом. Жанна, любившая хорошо поесть, с удовольствием потчевала гостей разными деликатесами. Время за трапезой посвящалось беседе о разных кулинарных новинках, поскольку присутствующим было трудно поддерживать разговор об одежде или модных шляпках.

В программу также входила обязательная экскурсия по дому.

Пока солнце стояло еще высоко, нужно было осмотреть сад, проверить, как растут деревья, оценить ремонт забора или ставень. К этому времени Констан уже ходил с трудом.

В широкополой соломенной шляпе и бесформенных туфлях на ногах, опираясь на палку, он шел под руку с Маргерит до ворот, что занимало почти полдня, а у ворот они фотографировались[114]. Старый Констан был похож на крестьянина: обветренное лицо человека, проводившего много времени на открытом воздухе, казавшееся почти кирпичного цвета на фоне белоснежной бороды, все еще густых седых волос и аккуратных бакенбардов. На лице читалось постоянное страдание: ресницы опущены, глубокая морщина пролегла между бровями, придавая ему одновременно упрямый и растерянный вид. Большой мясистый нос казался пропитанным влагой. Что-то мрачное было во взгляде, даже угрожающее, если вспомнить все уступки и компромиссы, на которые этот человек шел в жизни.

Констан сжимал руку внучки, вокруг глаз собрались морщинки, словно он попытался изобразить счастливую улыбку. Но вид у него отрешенный, ворот рубашки расстегнут, фигура плотная, спина прямая… Выглядит равнодушным и неприступным.

Его жена, мадам Ланвен, казалась живее, но и ее нельзя было назвать разговорчивой и общительной. Восхищение Жанной в ней боролось с непониманием и неловкостью. Она не могла понять, как дочь смогла добиться таких невероятных успехов, смущавших ее тем больше, чем яснее она понимала, что Жанна все сделала сама, без какой-либо поддержки с родительской стороны. Почти нищенское положение сначала заставило их превратить Жанну в прислугу, а потом отдать в услужение на самую низкую должность в шляпное ателье в Париже, где она жила совсем одна. Девочка должна была зачахнуть, остаться на всю жизнь простой работницей: такая жертва казалась матери оправданной. Но катастрофы не произошло. Жанна не превратилась в несчастную замухрышку, вызывающую лишь жалость, а, наоборот, стала главой и гордостью семьи.

Никому бы и в голову не пришло жалеть ее или сокрушаться по поводу выбранной судьбы. Стоило только радоваться, что ей удалось избежать жизненного краха, к которому ее осознанно подталкивали. Положение для родителей крайне неудобное.

Культ дочери, почти ненормальное внимание, которым Жанна окружала Маргерит, тоже выглядели как обвинение. Дочери все позволялось, ей покупали все, что она хочет, ее все слушали и все ею восхищались. Существуют ли дети одареннее Маргерит?!

Любое слово принималось с восхищением, любая перемена настроения всех волновала. При малейшей жалобе все бежали на помощь. Один чих – и поднималась всеобщая тревога.

Правда, ходить босиком по траве и камням позволялось, и то только потому, что это ей нравилось. Жанна защищала и баловала Маргерит в той же мере, насколько была заброшена сама в детстве своими родителями. Ее чрезмерная забота о дочери была отражением собственных лишений. Вероятно, превращение Жанны в добрую фею было для мадам Ланвен довольно болезненным зрелищем, почти обвинением.

Задумывалась ли Маргерит о причине столь невероятной любви матери и сыпавшихся на нее дарах и возможностях?

Ожидаемый развод

Счастливая жизнь в Ле Везине тем временем перестала быть картинкой безупречной семьи, потому что конфликт между Жанной и ее мужем достиг высшей точки. Жанна относилась к этому как к тяжелому и унизительному крушению надежд, это вредило ее положению в семье, разрушало образ всемогущей, достигшей всего, успешной женщины, не говоря уже о личных переживаниях, которые она, конечно, ото всех скрывала.

К 1903 году стало ясно, что расставания с Эмилио ди Пьетро избежать невозможно. В Париже на улице Буасси д’Англа Жанна давно уже жила одна с дочерью. Она получила юридическое разрешение проживать по этому адресу с мужем раздельно.

Окончательный разрыв, когда он покинул дом, исходило от Жанны. Именно она однажды выставила его за дверь. Условия не сразу стали известны: развод был оформлен 6 марта 1903 года в четвертой палате гражданского суда Сены по инициативе супруги, а раздел имущества произведен в ее пользу[115].

Тщательный просмотр актов гражданского состояния в парижском загсе ничего существенного к этому не добавил.

Фамилия ди Пьетро упоминается только в актах, составленных уже после развода и касающихся важных событий в жизни его дочери. Судя по этим документам, в период с 1910 по 1920 год он часто переезжал. Запись 1917 года удостоверяла, что он работал «портным» на улице Камбон. Видимо, он поддерживал отношения с матерью Маргерит и даже получал от нее помощь, занимая скромную должность в ее компании, которую она создала и которой единовластно правила. Создается даже впечатление, что они продолжали видеться в течение довольно долгого времени после развода и она иногда помогала ему расплатиться с карточными долгами[116].

Финансовое положение Жанны известно гораздо больше, оно никаким видимым образом не пострадало после удаления «графа». Около 1905 года она смогла выкупить у бывшего мужа дом на улице Де Шен в Везине. В то же время доходы от модного Дома, до тех пор все также находящегося на улице Фобур Сент-Оноре, «Фобур 22», были уже настолько велики, что позволили ей стать владелицей всего здания, расположенного рядом с Домом инвалидов: от 20-го до 22-го номера по улице Шевер.

Работы, которые она начала в этих домах, стали темой занимательного отчета, датированного 11 мая 1907 года и сохранившегося в Парижском архиве. Документ был написан главным архитектором VII округа, в нем чиновник описал результат проверок всех инспекций по этому адресу: размеры балконов, построенных еще до того, как разрешение на это было получено в апреле предыдущего года, и, кстати, нарушающих установленные нормы[117]. Владелец здания оснастил его не 29 метрами балконов, как указано в документах и, что важнее, в оплаченных счетах, а 33. Малые балконы насчитывали не 2,80, а 3,60 метра. Наконец, больших балконов было построено 60,5 метра вместо 37, что несомненно говорило о любви владельца дома к простору и свету. Прекрасный архитектурный проект стоил очень небольшого штрафа. В здании на улице Шевер сначала поселилась сама Жанна, а позже проживали ее мать и сестра Мари-Аликс.

Но высокие доходы не смогли стать лекарством от меланхолии, чувства неудовлетворенности и вины после разрыва с Эмилио.

Вряд ли она мечтала о безумной страсти и считала, что может кружить мужчинам головы, но ситуация, в которой она оказывалась лишенной мужской поддержки и внимания, ее не устраивала. Замужество, помимо материнства, обладало еще одним преимуществом – это положение было уважаемо в обществе и закрывало вопросы о личной жизни. Жанну больше беспокоил не сам развод, а что говорят о нем. В отличие от героини песенки «Полька для девочки на побегушках», прославившей несколькими сезонами ранее артиста мюзик-холла Феликса Майоля, которую распевали на всех улицах, Жанна не могла согласиться на роль простой работницы, разбогатевшей благодаря своему труду, но растившей дочь одна. Нина Ричи, растившая одна сына Роберта, или Эльза Скиапарелли, оставшаяся после развода с дочерью на руках, все-таки принадлежат другому поколению. А тогда все еще было по-другому. Жанна хотела показать, что принадлежит к уважаемой чинной буржуазии, и поэтому место супруга подле нее не должно было пустовать.

Между тем новости из Коломба напоминали, что жизнь продолжается. В начале 1904 года Жанна неожиданно узнала о браке брата Эмиля с юной Мари-Шарлоттой, дочерью жены другого брата, Жюля-Франсиса, от первого брака. Мари-Шарлотте в то время было семнадцать лет, и она работала модисткой. Через девять месяцев после свадьбы она родила ребенка своему мужу – брату своего отчима. В 1905 году Жанна стала тетей маленького Жака, сына Жюля-Франсиса.

Ив родился в 1901 году. В 1906-м появилась на свет Жанин-Маргерит, дочь Габриэля. Имена не очень разнообразны, они типичны для того времени и для их семьи. 22 февраля 1907 года стал горьким днем для семьи: в возрасте семи лет умерла Симона, дочка Жюля-Франсиса.

К счастью, Маргерит росла здоровой, но взросление дочери, так радовавшее Жанну, все больше приближало ее к одлиночеству.

Маргерит играет на фортепьяно

Маргерит училась в частной школе, немного шила, совершенствуя мастерство под руководством матери, но главным ее занятием была игра на фортепьяно. Она делала успехи, и вскоре музыка стала ее сокровенным миром, хранящим все ее мечты и тайны. Выступая на концертах, которые устраивали учителя, чтобы ученики постепенно привыкали к публике и поощрить среди них дух соперничества, Маргерит вся светилась. Она училась пробуждать в зрителях глубокое переживание. Помимо известной всем ее внешней красоты и грации, она пленяла людей талантом, поддерживая созданный матерью образ уникального прекрасного создания. Особенный успех Маргерит имела на утренниках мадемуазель Буте де Монвель, племянницы композитора Сезара Франка. Она сталкивала соперниц на сцене. Участницы садились по очереди за инструмент, играли прелюдию и фугу или два вальса, а их маменьки ждали около сцены. Нагруженные их сумочками, пальто и папками с нотами, они ободряюще качали головами в такт музыке, хмурились или победно улыбались, напряженно замирали, когда звучали сложные пассажи, и время от времени бросали строгие взгляды на конкуренток.

Спустя несколько лет Маргерит снова появится в старинном зале Плейель, в доме на улице Рошфор: слава ее детских нарядов не померкла, о них будут вспоминать снова и снова. Например, совсем еще молодой тогда Франсис Пуленк[118], который в 1911 году слушал, как маленькая фея с Елисейских Полей исполняла сонаты Скарлатти[119], она была одета в «стеганое пальто красновато-коричневого цвета с золотистым отливом, с собольим воротничком и капор, завязанный под подбородком розовой лентой»[120].

Для знаменитого композитора этот персонаж был тем ценней, что давно перестал существовать, Ририт довольно быстро превратилась в воспоминание: Маргерит уже совсем не походила на ту девочку шести – восьми лет, которая его очаровала. Еще до того, как Пуленк написал об этом эпизоде, она превратилась в совершенно другого человека. Очаровательная капризная Ририт стала довольно раздражительным и мрачным подростком. Для нее музыка стала не только увлечением, не просто упражнениями, которые нужно все время повторять, музыка служила противоядием против мании нарядов, владевшей матерью, против ее удушающего желания все контролировать, против ее ежеминутной опеки, даже на каникулах, даже в путешествии… «Ах, эти ужасные прогулки! Меня опять обряжали как куклу, а мне хотелось только одного – спрятаться! – будет сетовать Маргерит потом. – Моя комната была мне милее любого прекрасного пейзажа, и ни одна расчудесная прогулка не могла сравниться с игрой на фортепьяно. Маменька, делавшая все для моего счастья, не могла понять, почему я так недовольна. Она давала мне все, чего желала сама, и ничего из того, чего желала я. Я все время жила в “стабильности”, а, по ее мнению, “стабильность” неминуемо делала счастливым любого человека»[121].

«Стабильность?» Новое замужество Жанны тоже стало частью этой показной картины счастья.

Ксавье Меле, дипломат

Всего через четыре года после развода Жанна вышла замуж за Ксавье Меле.

Персонаж скромный, о котором мало кто из друзей и близких Жанны Ланвен вспоминал и рассказывал, а если и рассказывал, то исключительно как о слабохарактерном подкаблучнике…

Составить хоть какое-то представление о Меле можно, прочитав досье, хранящееся в архиве на набережной д’Орсе[122].

В 1907 году, когда он женился на Жанне, Меле служил мелким чиновником. Нетерпение, с которым он ожидал отставки, немного удивляет, учитывая, с каким пылом он рвался на это место. В начале века редактор консервативной ежедневной газеты Le Temps вдруг очень захотел поменять профессию и обратился в Министерство иностранных дел.

Ксавье Меле родился в 1862 году и стал дипломатом, когда ему было уже сорок, надеясь, тем не менее, играть заметную роль в политике и получить в руководство большое посольство.

Он метил на место консула – самая мирная работа в этой почтенной области, которая позволила бы ему уехать и спокойно жить в другой стране. Безусловно, он мечтал покинуть Париж, Францию и порвать с прошлой жизнью.

На момент заполнения анкеты для ежегодной профессиональной аттестации графы о семейном положении, личной жизни и материальном положении его прошлой жизни выглядели весьма красноречиво – листок был почти полностью пуст.

Чтобы получить назначение, требовалось немного больше.

В досье, хранящемся в дипломатических архивах, находится резюме или, скорее, ходатайство о работе. Но Ксавье Меле не имел никакого диплома и никакого опыта в выбранной области, он мог похвастаться только двумя степенями бакалавра и некоторыми познаниями в международной журналистике.

Тем не менее в письме он выражал уверенность в своих силах, упирая на профессиональные успехи и свой недюжинный ум. Ксавье даже позволил себе сделать весьма фамильярные намеки, что могло встревожить адресата: «Имею честь ходатайствовать перед вашим высокоблагородием, – писал он министру 13 мая 1901 года, – о должности консула. Двенадцать лет сотрудничества с Le Temps, в течение которых я занимался вопросами внутренней и внешней политики, позволят мне, как я осмелюсь полагать, оправдать ваше доверие». Конечно, Меле не входил в этот круг, но считал, что хорошо знает то мнение, которое внешний мир имеет об этом круге. Он был не просто полезен, он был влиятелен. Ни много ни мало, а именно пресса делегировала его на этот пост, обеспечив поддержку: «Моя кандидатура одобрена руководством Le Temps, политическими союзниками, очень Вам преданными, и Елисейским дворцом»[123].

Была ли это искусно проведенная политическая игра или хитрость? Неужели министр иностранных дел стал заложником некой ситуации, при которой назначение простого консула имело такую важность?! Последняя фраза не оставляет в этом никаких сомнений: «Поддержка таких поручителей, господин министр, дает мне надежду, что Вы с должным вниманием отнесетесь к моей просьбе». Но министр даже не стал ждать конца месяца и написал письмо-отказ, не оставлявшее никакой надежды, поскольку если бы даже на тот момент в министерстве была хоть одна вакантная должность, ее бы занял «сотрудник департамента».

Это должно было остановить всевозможные попытки снова подать ходатайство. Вызывает сомнение, всерьез ли все перечисленные Меле поручители поддерживали его. Что касается его семьи, то, кажется, у них не было никаких связей в этой сфере: отец Меле был всего лишь скромным земледельцем в департаменте Эро, работавшим в сельскохозяйственной общине Курнонтерраль. Ксавье родился там, и родные с восторгом следили за его парижской деятельностью, не имея никакой возможности в ней участвовать. Досье в дипломатических архивах не содержит никаких рекомендаций относительно этого поста и никаких новых ходатайств с его стороны. Тем не менее 30 июля 1902 года был подписан приказ о назначении Ксавье Меле консулом II класса, на пост вице-консула Франции в Манчестере[124]. Правда, должность была самой средней, и за пять лет с того момента, как он охотно «приступил к своим обязанностям», Меле не получил никакого повышения, а жалованье в сумме двенадцати тысяч франков не увеличивалось.

Вскоре он стал выражать неудовольствие. В Манчестере «угольная мгла», «сырой, холодный климат» и «постоянная облачность», так Меле описывал центр английской текстильной промышленности, испрашивая у своего начальства в марте 1903 года внеочередной недельный отпуск на пасхальные праздники. Ксавье получил его, так же как и все остальные внеочередные отпуска на неделю, на пятнадцать дней, чтобы отдохнуть от зимы, прийти в себя, уладить дела, выдать замуж сестру – более десяти отпусков за пять лет, что в конце концов привлекло внимание главной администрации в Париже.

Но в конце каждого отпуска, проведенного во Франции, Меле возвращался на свою скучную должность, словно солдат после отгула в казарму – снова к бумагам, ведомостям, печатям, бесконечным документам, которые надо было принимать и отсылать, к ленивым курьерам и бесполезным занятиям…

За это время произошло ли хоть одно значительное событие?

Разве что 13 июля 1905 года Эдуард VII и его супруга Александра посетили проездом Манчестер, и консулу было поручено важное задание по организации транспорта для французских чиновников, приехавших поприветствовать королевскую чету…

Лишь надежда на перевод в другое место служила небольшим утешением в этой бесконечной круговерти. Меле использовал свои связи в Париже, на этот раз в бой пошли силы администрации президента Республики, ни больше ни меньше!

Курьер Генерального государственного секретаря появился в июне 1905 года перед президентом Совета с ходатайством в пользу «консула Франции в Манчестере, соратника и друга, который был бы счастлив получить назначение в Испанию или Италию по причине слабого здоровья»[125]. Что до самого Ксавье Меле, то в ежегодной аттестации в 1904 году он заявляет, что «здоровье его было в порядке до прибытия в Англию» и что помимо уже известного всем превосходного владения английским языком обладает знанием итальянского. «Некоторые познания в итальянском» в последующие годы превратились в «хороший разговорный язык», а затем в «разговорный и письменный». Надежда на новое назначение росла, и образ дипломата-полиглота становился все совершенней…

Маневр был предпринят, без сомнения, слишком рано и цели не достиг. Адольф Дени де Тробриан, генеральный консул в Ливерпуле, относился к работе чиновника Меле благожелательно, но трезво. Во второй части пресловутой аттестации подчиненного в Манчестере Дени де Тробриан любезно, но с юмором дает ироничную и справедливую характеристику: «Этот сотрудник очень умен, квалифицирован и обладает всеми необходимыми знаниями, кроме знания английского языка».

Несмотря на иронию, нельзя не заметить благожелательного тона оценки мягкого характера Меле, его образованности и безупречной личной жизни. Дени де Тробриан также подчеркивает исключительное красноречие, которое позволило Меле удивительным образом проявить себя во время злосчастной аварии в шахтах Курьер, унесшей более тысячи двухсот жизней в 1906 году, потрясшей Францию и взволновавшей всю Европу: «Господин Меле имел, благодаря своему таланту оратора, огромное влияние в Манчестере, доказательством этому было невероятное количество подписей в поддержку пострадавших, которые ему удалось собрать». Консул Франции в Манчестере умел убеждать, легко общался, что заимствовал у южан, мог привлечь на свою сторону и заставить действовать, заручившись полным доверием. Начальство, высоко ценившее ораторское искусство бывшего редактора из Le Temps, кажется, не менее уважительно относилось и к его чрезвычайной скрытности, в частности, о личной жизни. Поступив на службу бездетным холостяком в 1902 году, в 1904-м Меле неожиданно объявил, что у него есть маленькая дочь и ему необходим отпуск, чтобы устроить ее в пансион в Париже. Запрос был зафиксирован, а отпуск предоставлен без каких-либо замечаний со стороны министерства. На следующий год «маленькая дочь» не упоминалась в отчетах отца.

Бракосочетание Ксавьера Меле с Жанной Ланвен также произошло в таинственной обстановке. Замужество стало важным эпизодом в ее судьбе, поскольку избавляло от неловкой роли матери-одиночки. Еще более важным это было для него, потому что этот брак обеспечивал ему то, что не смогло бы никакое новое назначение, своего рода вечный отпуск в роскоши и под сияющим солнцем.

Как эти двое нашли друг друга? О чем они говорили?

Как и следовало ожидать, история знакомства модистки и консула не вошла в светскую хронику. Единственная доступная информация содержится в документах, хранящихся в дипломатическом архиве. 17 июля 1907 года Ксавье Меле подал министру заявление о намерении вступить в брак и по этому случаю испрашивал трехмесячный отпуск. Сбор информации о будущей супруге был проведен быстро, согласно обычной процедуре: был сделан запрос префекту полиции, ответившему через пятнадцать стандартных дней. Он предоставил забавный портрет невесты, составленный в характерном стиле: «Мадам Ланвен, Жанна, возраст примерно 40–45 лет, разведена с господином ди Пьетро; имеет девочку двенадцати лет.

Мадам Ланвен тринадцать лет проживает в доме номер 16 на улице Буасси д’Англа, выплачивая ежегодную аренду в 16 000 франков. Она является кутюрье, владеет салоном, в котором насчитывается более ста постоянных сотрудников.

Ее компания производит впечатление успешного предприятия, а сама она, кажется, имеет в распоряжении неплохое состояние.

Она владеет зданием под номером 22 на улице Шевер и собственностью в Ле Везине. Общая информация, собранная о ней, вполне благоприятна».

Таким образом, в 1907 году Жанну уже называли кутюрье, а не только модисткой. Значительность ее предприятия тоже подчеркнута: более ста работниц, вот что заслуживает внимания!

Из одного брака в другой

Брак Меле с Жанной скорее напоминал взаимовыгодную сделку, чем результат романтического приключения. Ее чувства всегда были скрыты от посторонних глаз, о ее переживаниях можно только догадываться, судя по некоторым деталям. Очевидным было только то, что после расторжения предыдущего брака она сделала определенные выводы и не желала повторять прошлых ошибок. Что же касается ее мыслей по поводу нового супруга и причин, по которым Меле занял место подле нее, – все это остается в области догадок и предположений. Второй муж был на пять лет старше ее, в то время как ди Пьетро был на пять лет младше. Возможно, она поняла: мужчина с мягким характером скорее склонен растрачивать себя, а не имущество. Известно, что на этот раз она заключила брачный контракт у нотариуса, чем пренебрегла, выходя замуж за отца Маргерит: финансовые и душевные затраты, связанные с первым замужеством и последовавшим за ним разводом, показались ей слишком серьезными.

Но вот, все предосторожности были соблюдены, и теперь она могла просто радоваться новым отношениям, тому, что в ее жизни появился человек, который сам уже был отцом четырнадцатилетней дочери. Маргерит тогда исполнилось десять, и вскоре она и Мадлен Меле стали хорошими подругами. Беспокоившие Жанну частые конфликты с дочерью становились все реже.

Брак был официально объявлен 12 августа 1907 года в мэрии VIII округа с обыкновенной торжественностью[126]. В качестве свидетелей Жанна выбрала некоего Аллуана, художника пятидесяти восьми лет, и своего свояка Мориса Гомона, мужа Мари-Аликс, кассира по профессии. Меле со своей стороны пригласил директора типографии Le Temps Жана Рейтера и любезного острослова графа Адольфа Дени де Тробриана, генерального консула Франции в Ливерпуле. Затем последовало путешествие в Италию, а потом – возвращение на родину и переселение на улицу Инвалидов, в дом с балконами, построенными не по плану.

Примерно через двадцать лет Жанна расскажет о первых днях, проведенных рядом с мужем: «Сколько раз господин Меле рассказывал мне о прекрасном свадебном путешествии, когда мы вместе проехали всю Италию! Ему едва хватало дня, чтобы поделиться своим невероятным культурным багажом и показать все удивительные шедевры, к которым нас уверенно вел безошибочный инстинкт»[127]. Рассказ, несомненно, придуманный, поскольку невозможно поверить, что Жанна в сорок лет ничего не знала о шедеврах итальянской живописи, которая окажет на будущую работу кутюрье такое влияние. Рассказ с определенной долей лукавства рисует, как покладистый образованный мужчина невозмутимо и гордо играет роль гида в первые дни брака. Это и правда была роль, что от него требовалось с самого начала. Ксавье был настроен решительнее, чем когда-то бы ни было, бросить карьеру дипломата, если не получит хорошего назначения. Скорый выход на пенсию Тробриана давал ему надежду получить пост генерального консула в Ливерпуле, но он согласился бы и на место в Париже. Интересное наблюдение: отныне он указывал, что имеет «двух дочерей десяти и четырнадцати лет», то есть официально называл Маргерит дочерью, как и свою собственную Мадлен, и не мог устоять перед искушением указать в ежегодной аттестации, что женат на «виконтессе ди Пьетро»[128].

Наконец, он смог удовлетворить давнишнее желание уйти со службы, поскольку был разочарован и утомлен. 22 октября 1908 года консул Франции в Манчестере отправил уведомление об отставке. Ответ на его запрос из кабинета министров пришел через двадцать дней: «Отвечая на выраженное Вами желание, я освобождаю Вас от должности с первого числа этого месяца и высылаю указ, подписанный президентом Республики, по которому Вы отныне числитесь в отставке. Вам назначена ежегодная пенсия в сумме 500 франков»[129]. Это была цена одной красивой шляпки.

Жена консула

Союз с Меле, благоприятный для всех, у некоторых все же вызывал иронию. Они знали, с каким небрежением Жанна относилась к мужчинам и романтическим отношениям вообще, и забавлялись, наблюдая за этой парой. Жанна выбрала этого супруга, потому что он был настолько незаметен и ничем не примечателен, что казался невидимкой.

Непонятно, правдиво ли отражает ситуацию насмешливый рассказ Жоржа Гатино-Клемансо, судя по которому муж играл совершенно прикладную роль. Гатино ехидно изобличает социальные претензии этой женщины, «еще в достаточной мере не знавшей свет». Неужели у Жанны была репутация заурядной женщины?! «Высоко поднятая голова, тонкий нос, острый подбородок», – судя по словам Гатино, в 1907 году мать Ририт была всего лишь «бывшей женой парикмахера-итальянца ди Пьетро, который сделал ей ребенка, а потом бросил». Неважно, что он не был итальянцем, несмотря на фамилию ди Пьетро, неважно, что он не был парикмахером, наконец, совсем не важно, что ребенок не родился по случайности, но положения разведенной женщины хватало, чтобы добропорядочные господа могли окатить ее презрением. Следующие строки даже забавляют: «Зайдя к моей тете объявить о своей помолвке с господином Ксавье Меле, бывшим консулом Франции в Женеве, она обронила такую неуклюжую фразу: “Ах, дорогая мадам, позвольте мне привести к вам как-нибудь моего жениха.

Он совершенно светский человек, когда он сопровождает меня в магазин, то помогает выбрать машину…»[130]

Деликатность, крайняя скрытность и сдержанность Жанны заставляют сомневаться, что она когда-либо могла позволить себе такие слова, тем более у Мадлен Клемансо. Она давно хорошо знала, с каким смешанным чувством эта умная женщина относилась к проявлениям мужской галантности.

Второе замужество сорокалетней модистки не соответствовало общепринятым стандартам, как понимал и описывал их Гатино. Впоследствии супруги стали жить в разных частях дома, и, видимо, было недоразумением, что в июле 1908 года было возвращено отправителю послание, адресованное Меле от министра иностранных дел, с пометкой: «данное лицо не проживает в доме 22 на улице Шевер»[131]. В семье Жанны Ксавье очень скоро стали называть не иначе как «консул», отстраненно и немного пренебрежительно. Но в первое время после женитьбы он старался играть подле своей жены активную роль, помогая советами и поддерживая.

Прошло несколько месяцев, как он покинул Манчестер, бежав в действительности от «угольных туманов», окутывавших берега реки Эруэлл, он взялся за перо. В январе 1909 года от его имени, теперь уже от имени «Консула Франции, проживающего по адресу дом 22 на улице Шевер, Париж», было отправлено полное негодования письмо «Министру Республики в Буэнос-Айрес»: «Мне сообщили, что вскоре по адресу: дом номер 691, улица Вьямонте, откроется дом моделей под названием торговой фирмы “Дом Ланвен – или Жанна Ланвен”. Налицо узурпация имени и репутации, что может нанести серьезный моральный и материальный ущерб Дому моды Жанны Ланвен в Париже. Бóльшую часть клиентуры мадам Ланвен составляют богатые аргентинки, приезжающие в Париж. Очевидно, что именно этот факт и послужил причиной того, что ее имя было использовано для филиала, вводя клиентов в заблуждение.

Я намереваюсь довести это дело до суда, если адвокат дипломатической миссии разделяет мой взгляд на вещи. Пока же я ожидаю от него ответа и был бы очень признателен, господин министр, если бы Вы могли назвать мне самые популярные уважаемые издания, где я бы мог опубликовать разоблачение этого злостного мошенничества»[132].

Такой обман, если бы он был доказан, конечно, заслуживал возмездия. В этом письме сообщается о попытке эксплуатировать международную репутацию Дома Ланвен в начале 1909 года, пытаясь обманным путем присвоить себе название, уже известное в мире моды. Но резкий тон послания не понравился господину Тьебо, послу Франции в Аргентине, который доложил об этом случае в министерство, подчеркнув ненадежность источника. Его собственное расследование показало, что «дома номер 691 на улице Вьямонте не существует», «дом моделей Ланвен и сама Жанна Ланвен в этом квартале неизвестны», «в доме номер 693 на улице Вьямонте находится ателье по изготовлению одежды и шляп, принадлежащее мадемуазель Леонтине Пайе, основное предприятие которой работает в Европе». Министр подчеркнул, что в задачи французского дипломатического корпуса в Южной Америке не входит отправка «богатых аргентинок» на улицу Буассид’Англа или сообщать Меле последние новости. Получать уведомления о слухах, будоражащих Париж, подчеркивалось в письме, тоже не входит в обязанности министра Республики в Буэнос-Айресе, «которому Вы писали, ссылаясь на должность».

Это вся информация, содержащаяся в дипломатическом архиве: о других недоразумениях доложено не было, в частности, потому, что с тех пор Меле ничем не занимался, нигде и никогда.

Новый переезд

Жанна снова все взяла в свои руки, на самом деле почти никогда и не выпускала – руководство своим предприятием, контроль жизни и будущего своей семьи. Новое общественное положение замужней женщины, финансовая стабильность и благосостояние, старость родителей и особенно смерть отца, появление нового поколения Ланвенов, быстро взрослеющая дочь – все это стало основой для построения планов на будущее.

Мечта о Ле Везине, которой она жила во время первого замужества, все еще не оставила ее. Жанна теперь располагала средствами, они возросли настолько, что позволяли переехать с улицы де Шен в огромное поместье по адресу: бульвар Бельжик, дом 8, на углу тихой улицы и авеню де Паж, тоже спокойной. На этом месте она построила дом, без сомнения, уже в 1911 году[133]. Стараниями архитектора Боске из Булонь-сюр-Сен этот дом приобрел вид «загородного коттеджа», что впоследствии стало очень популярно во французских пригородах. Это был трехуровневый дом, первый этаж был отделан песчаником, второй – украшен фахверковыми колоннами, с тремя большими просторными и светлыми комнатами, выходящими на отделанные деревом балконы, а третий – состоял, в основном, из мансард, маленьких и очень уютных. Окна мансард выходили на островерхую двускатную крышу, на самом верху которой располагалось трапециевидное окно-полубалкон в нормандском стиле. Общий силуэт дома напоминал небольшую дворянскую усадьбу на побережье в окрестностях Кобура, только тихую, чуть более скромную и утопающую в зелени живых изгородей и растущих вокруг деревьев.

Внешняя часть дома была скрыта от посторонних глаз, а с внутренней стороны множество стеклянных дверей выходили в сад, объединяя все крылья дома. Здесь могли с удобством разместиться две дюжины человек и не испытывать недостатка в свободном пространстве. Большая, расположенная невысоко над землей терраса одной стороной выходила на лужайку, что облегчало проход из дома в сад и обратно.

Другая сторона террасы была обращена в парк, где по проекту художника по ландшафту Вашро вились аллеи, радовал прохладой пруд, пестрели клумбы и стояла беседка для отдыха[134].

Символично, что зимой 1910 года Жанна купила на имя мужа большой участок на местном кладбище и установила там большой семейный склеп. Первое место из девяти было занято уже на следующий год: Констан Ланвен умер 1 июня 1911 года.

Глава V

Источники вдохновения

Снова выйдя замуж и обретя спокойствие и стабильность в семье, Жанна получила возможность сконцентрироваться на работе над важным и большим проектом, который она давно готовилась осуществить: значительные изменения в работе своего Дома моделей, переход от производства шляп и аксессуаров к созданию моделей haute couture.

Этот план возник не случайно и не в результате сиюминутного настроения, Жанна не была женщиной, которая быстро и легко принимала решения, берясь за новое дело. Делая шаг в какую-либо сторону, она тщательно все продумывала и была абсолютно уверена в выборе. Кроме того, она хотела, чтобы предприятие было финансово независимо, тот заем, какой молодая женщина взяла в самом начале своей карьеры, в 1885 году, стал единственным таким случаем в ее жизни.

Созданием моделей одежды Жанна начала заниматься, когда Маргерит была маленькой девочкой, и в 1907 году в анкете при регистрации брака уже называла себя владелицей Дома моделей, а не просто шляпного салона.

Обложка журнала Vogue с моделями Ланвен, 1950-е годы.

Фонд А. Васильева

Тем не менее этот проект напоминал какое-то пари, рискованный спор, где рассчитывали скорее на интуицию, на предчувствие, что на рынке красоты в начале века, в 1900-е годы, произойдет революция.

Модные журналы, ориентированные в основном на женщин, стали предтечами этих перемен. В январе 1901 года в Париже был основан «ежемесячный иллюстрированный журнал о женской моде» – La Mode, во главе стоял художественный критик Мишель Манзи. Журнал обращался к образованной и стильной женской аудитории, «из всех частей Европы», интересующейся модными аксессуарами, одеждой и оформлением интерьера. В 1907 году у редакции появилась прекрасная штаб-квартира «Отель мод», по словам того же Манзи – «музей современного костюма». Здесь проходили выставки костюмов, созданных для известных актрис знаменитыми кутюрье. На самом деле, актрисы театра, Сесиль Сорель[135] и Режан[136], в последние годы XIX века превратились в настоящих моделей, работавших на модную индустрию.

Актриса Габриель Режан в парике XVIII века, Париж, 1901.

Фонд А. Васильева

В то же время уже не художники, а именно кутюрье создавали театральные костюмы: молодой Пуаре мог гордиться созданным им манто, красовавшимся на Режан во время одного из спектаклей: «После этого я стал признанным мастером как в фирме Дусе, так и во всем Париже. Надев мое манто, Режан проложила мне путь к успеху»[137]. И вот уже театр, живопись и мода идут рука об руку…

Новый журнал сделал очевидным и то, что искусство фотографии приобрело невиданный размах в мире моды, как новый метод воспроизведения изображений. Перестав быть просто красивой картинкой из выдуманного мира, на фотографии наряд казался объемным, сочным, реальным и желанным. Вскоре и другие журналы вслед за La Mode стали использовать фотографические изображения: Le Théâtre, Femina и Art et Décoration.

Примерно в 1910 году и сама Жанна оказалась среди профессионалов Высокой моды, которых прославлял La Mode. Она взяла за обыкновение фотографировать каждую коллекцию, собирая альбомы фотографий в личном архиве. Но для журналов безличных изображений одних только платьев, как она считала, было недостаточно. Эти фотографии показывали наряд с разных сторон, с выгодных ракурсов, но были лишены очарования, истории и не вызывали никаких эмоций. Жанна попросила Поля Надара, чьей постоянной клиенткой она была с 1909 по 1913 год, фотографировать манекенщиц на фоне пейзажей или интерьеров, как бы пытаясь остановить мгновение обычной жизни женщин, словно это был портрет самой дамы, а не ее платья, манто или шляпки. Улыбка, изящный профиль, мелькающий в толпе на скачках, сумерки на лужайке перед загородным домом или костюмированный бал в античном стиле. Простые изображения моделей, конечно, лучше показывали все детали, отделку и украшения платьев, но в постановочных сценах была сама жизнь. Очаровать, соблазнить клиента не только красивыми тканями или идеальным покроем, но еще и создать элегантный изящный образ, каждый такой наряд должен быть роскошным и неповторимым. Все это могла передать хорошая постановочная фотография, и именно это и стало идейной основой современной Высокой моды.

Актриса Габриель Режан в манто от Пуаре, Париж, 1900-е годы. Фонд А. Васильева

Жанна появилась в мире haute couture как раз тогда, когда происходившие в этой области революционные перемены достигли пика. Революция в одежде – на первый взгляд кажется, что это пустяк: всего лишь меняется силуэт, покрой, внешний вид людей… Во все века менялись детали костюма и общий его силуэт, а жизнь продолжалась, в сущности, по тем же правилам, что и раньше. Но теперь стало меняться само восприятие женского тела, стал меняться взгляд на женщину и ее роль в обществе.

Во главе этих изменений в Париже стояли трое мужчин, имена которых уже не украшают ни один дом моделей: Ворт, Дусе, Пуаре.

Поль Пуаре, 1910-е годы.

Фонд А. Васильева

Жак Дусе, начало ХХ века. Фонд А. Васильева

Первопроходцы haute couture

Все те новшества, изменившие моду в то время, стали называться haute couture, были призваны продавать не ткани и искусство мастериц, а наряд, скроенный и сшитый так, как придумал только один человек – кутюрье. Человек, которому принадлежала эта идея, был англичанином, его звали Чарльз-Фредерик Ворт. Он родился в 1825 году, занимался торговлей тканями в Лондоне, а потом в Париже в галантерее Гажелен.

Ворт убедил одну модель фирмы, его будущую жену, надевать платья, созданные им, на работу в магазине. Восхищенные клиентки просили сшить такие же наряды, и его труд был высоко оценен. Вскоре он смог открыть свое собственное дело, кстати говоря, благодаря принцессе Полине фон Меттерних, супруге австрийского посла в Париже, своей первой клиентке.

Очень простое платье из тюля со вставками из серебряной парчи привлекло к этой женщине, до этого известной дурнушке, всеобщее внимание в Тюильри: Ворт стал знаменит, а вместе с ним вошли в моду и новые тенденции.

Ворт в совершенстве владел искусством драпировки, умел обыгрывать разные свойства тканей, знал, как создать неожиданные силуэты при помощи воланов и складок, орнамента, кружев, позументов, галунов и бахромы. Он мог приподнять или чуть опустить турнюр (это сооружение из кринолина тогда еще носили) или совершенно неожиданно соединить такие части костюма, как корсаж, напоминающий мужской пиджак, и юбку с воланами, создавая в одежде «эклектический стиль», который царил в то время в архитектуре.

Ворт также изменил привычную манеру продавать и покупать одежду. Открыв свой салон, где принимал клиенток, он всячески развлекал их и обхаживал. В романе «Добыча» в персонаже Вормса Золя изобразил личные черты самого кутюрье, его эстетические принципы: «диктатор в моде», «гениальный модельер и портной, перед которым преклоняли колени все королевы Второй империи». Он заставлял Рене стоять «перед огромным от пола до потолка зеркалом. Он долго рассматривал ее, сдвинув брови, а молодая женщина, затаив дыхание, боялась даже пошевелиться. Через несколько минут мэтр в порыве вдохновения хватал карандаш и широкими отрывистыми штрихами рисовал эскиз будущего шедевра»[138]. Здесь Золя рисует портрет настоящего художника, в которого превратился обыкновенный портной.

Опыт работы продавцом помог Ворту осознать одну свою особенность: он прекрасно понимал женщин, понимал их нравы и желания, вкусы и манеру делать покупки. Он осознал, что подтолкнуть женщину к покупке скорее всего удастся, показав ей реальную вещь, а не просто красивый рисунок. Кутюрье продвигал идею «модных показов», когда одежда оживала перед глазами покупательниц, обретая очертания живых женщин – манекенщиц, которых тогда называли «двойники». Этих «двойников» мы сейчас называем моделями-манекенщицами, тогда их все критиковали. Эдмон де Гонкур писал, что у Эмиля Пинга[139], «известного модельера для лореток», была специальная мрачная зала, где «можно было смотреть на женщин, прогуливавшихся взад и вперед по комнате, демонстрируя одежду. Лица этих женщин-вешалок уже утратили былую живость, они двигались как автоматы. Большинство из них были молоды, но выглядели старше своих лет, их поблекшие увядшие лица, казалось, навсегда застыли в унылой порочной гримасе»[140]. Тем не менее старались им подражать.

Примеру Ворта вскоре последовали самые предприимчивые и амбициозные продавцы тканей и аксессуаров. Перед ними открывались пути быстрого обогащения, но надо лишь научиться разбираться не только в сырье, но и в законах моды, понимать, как вообще нужно одеваться. Они превратились в творцов, в созидателей, оставаясь при этом дельцами, распоряжавшимися довольно большими денежными средствами. Но как бы велика ни была страсть модельеров стать художниками, со всеми вытекающими из этого последствиями – капризами, взбалмошностью и крайним индивидуализмом, – долгое время в обществе они считались не более чем портными и галантерейщиками. Дусе не принимали в домах тех дам, которых он одевал. Позже Пуаре играл роль шута в свете, а Жанна Ланвен в зените славы почти никогда не появлялась там. Из этого поколения только Шанель смогла преодолеть все границы между общественными классами. Видимо, кутюрье всегда оставались немного в долгу перед своими клиентами. Например, принцесса фон Меттерних написала в своих «Мемуарах»: «Конечно, его работа стоила дорого, ужасно дорого, чудовищно дорого, но он (Ворт) был человеком благодарным, и должна сказать к его чести, лишь у немногих это качество было столь развито, как у него. Он никогда ни на секунду не забывал, что именно мне обязан своей репутацией, и выказывал мне при любом случае глубокую искреннюю признательность»[141].

Лили Лангри в платье для чаепития от Ворта, 1900-е годы. Фонд А. Васильева

Конец Империи и дворцового этикета вовсе не стал смертным приговором моде, наоборот, вдохнул в нее новую жизнь и привел современную клиентуру, активно завоевывающую себе место в обществе. Эдмон де Гонкур постоянно возмущался поведением этой новой буржуазии, они захватывали ложи в театре и примерочные у кутюрье, хотя часто происходили из рядов самих кутюрье. Например, «мадам Дюко, жена министра военно-морского флота, племянница служанки (его) дяди, отданная в обучение модистке из Бурмона и занимавшаяся приданым для кукол ее кузины, мадам Раттье, (…) которая, клянусь честью, очень смущалась, будучи уже супругой префекта, своего знакомства с этой благородной особой, когда-то работавшей на кухне»[142]. Правда, тот же Гонкур, внимательный хроникер всех происходящих в свете событий, заметил и мелкие несправедливости и предательства, которые настоящая «благородная особа», принцесса Матильда Бонапарт, позволяла себе в отношении Ворта, когда на горизонте появилась новая звезда – Дусе.

Жак Дусе родился в 1853 году, сначала управлял семейным магазином мужского белья, потом магазином женского белья и в результате стал хозяином знаменитого Дома моделей в Париже. Он продолжал линию «драпировок», начатую Вортом, облекал женщин в струящиеся светлые ткани жемчужных переливающихся оттенков, украшал воланами и складками, лишая строгого четкого силуэта, бывшего до этого в моде. В его салоне появлялись «все восходящие звезды, сиявшие в то время: Марта Бранде, Тео, Мэри Гарден[143], Райхенберг, Лиана де Пужи[144], Эмильена д’Алансон[145], прекрасная Отеро[146], Нелли Нустраттен, Марта Элли, Жермен Тувенан, Маргерит Брезиль, Габи де Наваль, Лиана де Ланси и так далее. Они ждали до последней минуты, чтобы заказать себе наряд, который стал бы сенсацией в ближайшее воскресенье, и часто модельеру приходилось импровизировать, выдумывая модель в субботу вечером и (…) судорожно примеряя ее днем в воскресенье»[147]. Маленькие и большие звезды сцены, королевы полусвета наряжались и украшали себя у модельера, освещая его, в свою очередь, своей славой.

Жак Порель, сын Режан, вспоминает в мемуарах очень личные, близкие и по-своему сложные отношения между матерью и Жаком Дусе[148]. К 1900 году Дусе считался первым модельером Парижа, а Режан – королевой водевиля, почти равной Саре Бернар в легком жанре. На авеню д’Антан у нее царила постоянная суматоха: беспрерывное дефиле портных, сапожников, ювелиров, кружевниц, белошвеек, продавщиц чулок и сорочек, которые демонстрировали свои товары на глазах у восхищенной челяди. Но за платьями и шляпками она отправлялась сама в салоны Дусе и Ребу и лично следила за выполнением заказа. У Дусе ее тут же окружали бесчисленные продавщицы, модельеры, закройщицы и их помощницы, но только сам мэтр мог лично с ней работать. Он собственноручно проводил примерки, драпируя актрису в ткани, пока она неподвижно стояла перед зеркалом. Взмахи иглы, булавки, нитки, складки… Дусе морщил лоб, хмурился, колол и щипал!

«Она всегда улыбалась, но по напряженному выражению их склоненных друг к другу лиц было понятно, что они охвачены общей заботой, объединены общим усилием…»[149]

Они вместе искали идеальный наряд для ее фигуры. Примерки длились часами, а каждая созданная модель была уникальна.

Его отношение к ней было исключительным, с другими знаменитыми и важными клиентами Дусе обращался совсем по-другому. Со временем возглавивший его швейный отдел Поль Пуаре рассказывал, что обычно мэтр лишь ненадолго заходил к портным и добавлял то декоративную деталь, то позумент – изящные безделицы, которые свидетельствовали скорее о хорошем вкусе, чем о гениальности.

Незаметно к началу войны популярность Ворта и Дусе начала спадать. Их стиль был по-прежнему в чести у старых клиенток, но сами дамы, увы, в буквальном смысле постарели. Рисунок силуэта изменился, выкройки технически выполнялись немного по-другому, хотя акцент вот уже четыре десятилетия делался на форме, высоте турнюра и широте кринолинов. Но само представление о костюме менялось: конструкция из ткани должна скрывать тело или частично обнажать; держать в тисках строгого корсета или обволакивать мягкими легкими складками; сковывать или освобождать? Полю Пуаре приписывают освобождение дам от корсета. Это неудивительно, поскольку он поддерживал философию нового видения роли женщины в обществе, новые модели поведения и другое отношение женщин к своему телу. В частности, это естественный силуэт, не стянутая ничем талия и свободный крой. Актрисы того времени вдохновенно поддерживали такой взгляд на вещи, как и их поклонники. На вопрос о том, как она относится к корсетам, Режан ответила, что они ей не нужны. У Евы Лавальер[150] не было ни одного корсета, а Маргерит Дюваль[151] говорила, что не знает такого слова! Они восхваляли новообретенную свободную простоту, как совсем еще молоденькая тогда Колетт[152], рассказывавшая о каникулах в Сен-Тропе «без туфель, без чулок, без шляпки, без юбки, без корсета и без перчаток»[153].

Если Пуаре и не был единственным героем, благодаря которому упразднили корсет, то, в любом случае, он быстрее всех подхватил новую моду и в 1911 году создал узкое платье, свободное в плечах и в области колен, но сужавшееся книзу до 30 сантиметров, позволявшее передвигаться лишь семенящей походкой. Оно стало настоящей сенсацией.

Новой линии одежды требовалось название.

В американской прессе шутили насчет tube-like silhouette, платья-шланга.

Название было не очень элегантное и женственное, его быстро заменили на «платье-веретено», больше связанное с одеждой, тканями и вызывавшее в воображении формы женского тела. Если само движение сковывалось платьем, то ощущение свободы передавалось другими способами во всех коллекциях этого любителя экзотики, театрала, поклонника «Русских сезонов». Он охотно провоцировал общество, предлагая дамам яркие необычные цвета, переливчатые ткани, широкие панталоны, юбки в турецком стиле, тюрбаны, вуали, расшитые жемчугом и отороченные мехом шали.

Работая для театра, он создал костюм Сары Бернар для роли герцога Рейхштадтского в пьесе Ростана «Орленок».

Модели Поля Пуаре, 1911. Фонд А. Васильева

Для Пуаре разные виды искусства всегда взаимосвязаны. В 1911 году, в зените славы, он открывает вдобавок к Дому моделей на улице Антенн (в настоящее время авеню Франклина Рузвельта) салон декора, ателье «Мартин» и парфюмерный магазин «Розин» (где продавались духи, созданные им), названные в честь дочерей. Празднества, которые устраивал Пуаре, славились по всему Парижу как представления самых новых модных тенденций.

Например, после бала «1002-я ночь» вошли в моду шляпка с султаном и восточные ткани.

Таким образом, кутюрье работал не только с моделями одежды, но и создавал моду и современный стиль как таковые. Статья, открывавшая первый номер La Gazette du Bon Ton (Газета о хорошем вкусе), раскрыла его далекоидущие замыслы по созданию новой моды и нового светского общества, которое он создавал вокруг себя. Этот восхитительный изысканный журнал с прекрасными иллюстрациями увидел свет в ноябре 1912 года[154].

Сара Бернар, 1890-е годы. Фонд А. Васильева

Он финансировался самим Пуаре и шестью его главными парижскими конкурентами и коллегами, а кресло главного редактора занимал литератор Люсьен Вогель. Вскоре это издание, благодаря стараниям, таланту своих создателей и роскошному оформлению, само превратилось в настоящий шедевр.

«Дома Шеруи, Дусе, Пакен, Пуаре, Редферн, Ворт поддерживают журнал La Gazette du Bon Ton и предоставляют эскизы одной из своих моделей, которая будет в дальнейшем нарисована художниками, сотрудничающими с журналом. Сейчас, когда мода, объединив в себе черты всех видов искусства, сама стала отдельным искусством, журналы, посвященные моде, должны превратиться в художественные издания! Именно таким и задуман La Gazette du Bon Ton».

Реклама парфюмерного магазина «Розин», 1920.

Фонд А. Васильева

Школа Поля Пуаре «Мартин», Париж, 1920-е годы.

Фонд А. Васильева

Праздник Поля Пуаре «1002-я ночь», Париж, 1911. Фонд А. Васильева

В этом вступлении к первому номеру имя Дусе упоминается в ряду участников проекта, хотя его работа с La Gazette du Bon Ton оставалась за кулисами. Имя Жанны не упоминается вообще.

Пока не упоминается.

Мадемуазель Жанна Ланвен – кутюрье

До этого времени женщин наряжали мужчины.

Жанна Ланвен, которую парижский Ежегодный коммерческий альманах впервые в 1909 году назвал «кутюрье с улицы Фобур Сент-Оноре», принадлежала к плеяде модельеров, начавших свой путь сразу после восхождения звезды Пуаре. В этот круг входили и другие женщины: Николь Грульт, сестра Пуаре, которая заняла место на улице Анжу в 1910 году; Мадлен Вионне, открывшая салон на улице Риволи в 1912 году, после того, как ушла из Дома Дусе. Жанна была старше Пуаре на двенадцать лет. Одаренная таким же расчетливым умом, осторожностью и способностью принимать взвешенные решения, она восхищала его. Их социальное происхождение было разным, но еще больше разнились их характеры.

Жанна предпочитала молчать о своей юности, Пуаре же не скрывал, что был сыном торговца тканями, разбогатевшего в первые годы установления Третьей республики. В прошлом торговый агент, Пуаре-отец с легкостью превратился в преуспевающего коммерсанта, гордился своим делом и местом в обществе. Но сын в этом понимал мало, получив степень бакалавра, молодой Поль плохо представлял себе, зачем нужно начинать свою карьеру с починки зонтов, разнося их по клиентам, живущим в разных концах столицы. Рассказывая об этих скучных поездках в разные уголки Парижа с зонтиками под мышкой, Пуаре вспоминал о своем решении, принятом после того, как получил первые заработанные деньги: «Теперь я мог больше не тащиться пешком незнамо куда с зонтиками на спине. Если меня снова посылали с доставкой, брал фиакр»[155]. Полная противоположность «маленькому омнибусу». Для нее тоже настало время славы и новых свершений. В своем ателье Жанна открыла два новых отделения: «Одежда для молодых девушек и женщин» и «Детский костюм». Впрочем, уже с первых годов ХХ века репутация ателье на улице Буасси д’Англа и без того была довольно солидной. Многие важные клиенты выбирали именно это ателье для выполнения особенно значимых или деликатных работ, но бóльшая часть этих заказов не была зафиксирована. Достоверные сведения есть только об одном: выполнение то ли всего костюма, то ли его части Эдмону Ростану[156] для выступления во Французской академии 4 июня 1903 года – сюртук с высокой талией и стоячим воротничком в стиле времен Империи[157].

Жанна Ланвен с дочерью, 1910-е годы

Воплощением изменений, произошедших в 1909 году, была повзрослевшая Маргерит. Еще более изменчивая, чем прежде, вчерашняя Ририт очень выросла. Красота ее расцветала еще ярче, она сияла живостью и очарованием, но склонность к капризам и взбалмошности не прошла. Маргерит все так же с трудом заставляла себя присутствовать на примерках, а затем демонстрировать готовые наряды, созданные для нее матерью.

В кругу своих друзей детства она по-прежнему вызывала восхищение. Ее лучшими подругами были дочь отчима Мадлен и кузина Марианна, дочь Мари-Аликс и Мориса Гомона. Что касается мальчиков, то Рене Жакмар все так же часто виделся с нею, не изменяя своим чувствам. Он был откровенно влюблен в нее, что в подростковом возрасте выражалось немного по-другому. Такое постоянство было очень трогательным.

Привлекательность семьи Рене со времен, когда его дедушка Клемансо был парламентарием, нисколько не уменьшилась, когда он стал председателем Совета в 1906 году. Его уход от дел тремя годами позже не изменил ситуацию. Тем не менее, хорошенько все взвесив, Жанна безучастно наблюдала, как трогательная детская влюбленность превращается в нечто более серьезное. Замкнутый характер Рене немного ее смущал, она видела в этом некоторую слабость, если не сказать неприятное отражение своей собственной скованности и застенчивости.

Жанна видела, что дочь – ее абсолютная противоположность, она во многом превосходит ее, и эта сентиментальная страсть мальчика пятнадцати лет ставила ее в тупик и вызывала чувство неловкости, а Маргерит оказывала все больше внимания этой влюбленности.

Простота и экстравагантность – первые коллекции Ланвен

Хотя Жанна еще и не была в числе первых кутюрье эпохи, она уже могла похвалиться тем, что стояла в авангарде моды. Она работала уверенно и спокойно, продолжая заниматься вещами, принесшими ей успех в самом начале: создавала шляпы, детскую одежду и даже шляпки для девочек, такие как, например, шляпка «из светлой соломки, с покрытием из белой шелковой ткани фай», украшенная «сбоку чайными розами», что красуется сейчас в Музее костюма Парижа. Красивые и простые.

Для зимнего сезона 1910–1911-х годов Жанна создала линию модной женской одежды в духе времен Директории и Империи, предлагая платья с очень высокой талией, длинные, прямые и узкие. Модель с жемчужным муслином на черной основе под названием «Дебре», в честь известной актрисы, состояла из нескольких слоев, верхний представлял собою очень длинную тунику из полупрозрачной ткани, расширяющуюся спереди и спадающую шлейфом сзади. Такие ткани только-только вошли в моду, создавая пленительный образ невинной искусительницы, одновременно кокетливой и стыдливой. Оно напоминало модель Пуаре 1907 года под названием «Жозефина». В выборе цветов Жанна тоже следовала примеру знаменитого мэтра и использовала самые живые и яркие краски, но предпочитала плотные и немного тяжелые ткани, которые к тому же отделывала позументом.

Осенний ансамбль от Ланвен, 1910.

Фонд А. Васильева

В иных цветах и формах эти, напоминающие о работе ткачей и ковровщиков былых времен, приемы получали новую жизнь.

Например, платье «Ботичелли»[158] из старинной красной парчи с кружевными воротником и манжетами, с поясом из синей ткани фай, выглядело гораздо солидней, чем едва различимые покровы-паутинки на картинах знаменитого флорентийца.

Так же роскошно были отделаны и длинные манто с капюшоном в восточном стиле, которые продавались под названием «Пустынник». Еще одна версия этой модели была сшита из белого каракуля с манжетами из черного бархата.

Вообще, роскошные ткани и тщательная отделка станет одной из характерных черт Дома Ланвен.

Жанна думала и о тех клиентках, которые любят практичную и простую одежду и приходят к ней, как в хороший швейный салон за костюмом на заказ. Так назывался комплект из длинной узкой юбки и жакета, закрывающего бедра. Эту модель придумал в 1885 году английский модельер Редферн[159] для Александры Английской, принцессы, обожавшей путешествия, поэтому этот наряд был очень практичен и прост, его легко можно было надеть без посторонней помощи. Такой костюм делал округлости женской фигуры почти незаметными, приближая силуэт к мужскому, и чаще всего его шили из темных плотных тканей. Вполне понятно, что такой наряд больше привлекал женщин скромных и серьезных, но вскоре число поклонниц этого стиля начало расти: он стал воплощением женской эмансипации. Только старомодные сторонники бывшей некогда в моде вычурности не могли смириться с появлением такого женского костюма. Один из сыновей великого Ворта, увидев «модель маленького платья-костюма», придуманного молодым Пуаре, обронил «перед своим ареопагом из куртизанок и льстецов следующие слова: “Вы называете это платьем?! Да это фартук консьержки!”»[160].

Костюмы Жанны Ланвен предлагались из разных видов бархата и саржи[161], но покрой моделей отличался мало, несколькими незначительными деталями или кокетливыми пуговками на юбке, как в модели «Загадка» 1911/1912 года, двубортный жакет с длинными полами был притален, напоминая редингот[162].

После 1912 года простые и практичные вещи сменяются более сложными и интересными, в чем-то тоже напоминавшие «тесные» модели Пуаре. Талия оставалась высокой, а нижняя часть была украшена множеством воланов, форма которых повторяла знаменитое «веретено». В модели «Танго» 1912 года воланы были уплотнены по краям полосами коричневого меха на розовой ткани, что придавало платью сходство с пышным абажуром. Воланы колыхались при малейшем движении. В нижней части модели можно было угадать внутренний прозрачный кринолин, а спереди длинная прорезь, украшенная по краям вышивкой.

В этой ювелирной отделке – квинтэссенция стиля Ланвен. Первые коммерческие успехи позволили Жанне развить свое предприятие таким образом, чтобы ее Дом моделей встал в одном ряду с ведущими парижскими модными салонами.

Дом моды Жанны Ланвен, 1910-е годы.

Фонд А. Васильева

Платье и шляпа от Ланвен, 1910. Фонд А. Васильева

Ателье продолжали расширяться под осторожным и разумным руководством хозяйки, а процесс изготовления коллекций был идеально отработан помощницей Жанны, «модельером» мадемуазель Рене, в обязанности которой входило воплощать в жизнь указания хозяйки.

Такой модельер был необходим, потому что сама Жанна никаких рисунков и эскизов не делала. Но в отличие от Дусе, который тоже сам не рисовал свои модели, охотно позволял это делать своим сотрудникам и собрал около себя команду очень талантливых людей, Жанна все детально продумывала.

Она описывала в мельчайших подробностях то, что другие должны были исполнить. Ее указания и предписания играли очень важную роль в работе ателье.

Школа книг

Жанна Ланвен очень быстро приобрела репутацию знатока истории костюма, модельера, использующего в своей работе исторические материалы. С 1914 года у нее в салоне висели гравюры, изображающие наряды XIX века[163]. Такое трепетное отношение к моде прошлых времен создавало заманчивый образ: в своем ремесле Жанна следует старым традициям, предлагая клиенткам не просто новомодные платья, а наряды, в которых чувствуется дыхание истории. Этот образ тут же стал раскручиваться прессой: «Чувствуется, что и покрой и отделка – результат не одного лишь воображения художника и мастерства швеи. Каждая модель – это кропотливые изыскания в Национальной библиотеке, изучение старинных гравюр и долгие часы, проведенные в Музее костюма»[164].

Что до библиотеки, то у Жанны в кабинете было целое собрание прекрасно иллюстрированных книг. Она искала вдохновение вовсе не в Национальной библиотеке, музейных залах или во время многодневных путешествий. Работа ее была исключительно внутренней: внутри себя, в своем кабинете, в тайны которого проникнуть было невозможно. Это была ее крепость, ее сейф, ее сокровищница. Собранная ею библиотека стала настолько большой, что потребовала систематического учета и тщательного надзора[165]. Все новые и новые книги уже не умещались на старых полках, нужно было сделать новые серые лаковые стеллажи на всю высоту стен, которые она показывала и разрешала фотографировать журналистам. «Все величайшие произведения по истории и теории искусства, написанные до 1924 года, самые лучшие репродукции собраний прекрасных галерей, частных или государственных, любые тексты, относящиеся к истории костюма, все старинные трактаты о моде входили в эту удивительную библиотеку»[166].

По сей день в директорском кабинете Дома Ланвен хранятся уникальные фонды. Увы, за последние годы ими мало занимались, и никакой классификации не проводилось. Только небольшое количество книг, изданных в 1920–1930-е годы, без сомнения приобретенных вскоре после их выхода в свет, стоят в некой хронологии. Но это не поможет нам проникнуть в тайну, которая занимает нас больше всего.

Я имею в виду, как связаны сами модели с этой библиотекой, что именно формировало вкус Жанны и ее стиль. Нет ничего более неблагодарного, чем отслеживать путь заимствования идей и приемов. К тому же кутюрье использовала в работе разные тенденции, модные в разные века, она не была увлечена каким-нибудь одним историческим периодом.

Изучение истории костюма разных стран и определенные техники вышивки, кружевной и жемчужной отделки еще не делали ее специалистом в какой-то конкретной области.

Источники были слишком многочисленными, а приемы кроя и отделки ее моделей очень разнообразны. Библиотека все расширялась, кроме книг по истории моды в ней появлялись труды и по естественной истории, по истории театра и живописи, по географии и архитектуре.

У нее были собраны целые подшивки самых разнообразных старинных и современных модных журналов. Чтобы их все перечислить, ушло бы слишком много времени. Но названия изданий, которые она собирала, довольно характерны, многое могут рассказать и позволяют узнать больше о том, чем она интересовалась и как работала: «Иллюстрированная мода» под редакцией Дидо, «Журнал для Мадемуазель», «Художественная мода», «Журнал мод», «Советы дамам», «Магазин для молодых дам», «Журнал для дам и молодых девушек», «Журнал для хорошего общества», «Журнал для женщин», «Журнал кратких модных обзоров», «Парижская мода», «Журнал по домоводству для английских женщин», «Модный вестник»… Также в собрании много изданий, посвященных моде разных областей, стран и веков, ценных классических трудов, присутствие которых в такой библиотеке вполне предсказуемо: «Современный светский костюм разных стран» Марешаля в четырех томах, издательство Павара 1788 года; «Костюм английских дам», появившийся на полках книжных лавок в период с 1801 по 1812 год; «История французской моды» Шалламеля; «Мода XIX столетия» Геслера; «Галерея французской моды и костюма» Корню; «Костюм Российской империи», изданный у Миллера; «Средневековый костюм» Ван Беверена. Присовокупим сюда классические труды по декоративному искусству, например «Толковый словарь французских мебельных терминов» Виолле-ле-Дюка и «Грамматика орнамента» Оуэна Джонса, вся целиком, правда, тома разрознены из-за частого использования; два великих для нее шедевра в области моды – альбом 1908 года «Платья Поля Пуаре глазами Поля Ириба» и «Вещи Поля Пуаре глазами Жоржа Лепапа», 1911.

Платье от Ланвен, 1912. Фонд А. Васильева

К числу любопытных диковин относятся «Испанские женщины» в двух томах, изданные Гихарро в 1872–1873 годах, с многочисленными цветными литографиями; «Нравы и костюмы Каира» Прециози; «Костюмы древних людей» Дандре-Бардона 1772 года; пять томов «Энциклопедии путешествий» Грассе де Сент-Совера, изданной в 1796-м; «Коллекция главных побед на корриде» Карницеро, опубликованная в Мадриде в 1790 году; «История индейских племен Северной Америки» МакКенни, 1870; «Дамы-космополитки» Колина; «Путешествие в Персию в 1812 и 1813 годах» Друвиля – эти книги добавляют коллекции экзотики. Второе издание «Собрания гербов» Верьена, вышедшее в издательстве Жомбера в 1696 году; «Игральные карты» Далльманя; «Основные типы известных шифров» под редакцией Art Industriale, 1900; «Комедия и итальянские маски» Валентини берлинского издательства Виттишен, 1826 – интересы владелицы библиотеки были очень широки, она хотела не просто повысить эрудицию, но и расширить круг культурных ассоциаций, что помогло бы в работе.

Здесь же находим восемь томов «Лечебных растений» Шометона рядом с «Садом трав» Буатара; «Трактат о фруктовых деревьях» Дюамеля дю Монсо; «Коллекцию удивительно окрашенных растений…» Бушо; знаменитые «Лилейные» и «Расписные розы» Редуте; «Растения с цветными листьями» Нодена; «Трактат о языке цветов» аббата Магна; восхитительные книги по естествознанию: «История колибри» Лессона, изданная Бертраном в 1840 году; «Выбор ракушек и ракообразных» Регенфюсса, увидевший свет в Копенгагене в 1758-м; «Естественнонаучные труды по… конхиологии» д’Аргенвилля издательства Де Буре 1742 года; двадцать три тома «Растений для теплиц и садов Европы», появившиеся в 1845 году в журнале «Общая хроника земледельчества», и т. д.

История костюма, животные и краски природы, к этому прибавим театр человеческого общества: маленькую книгу Курцингера размером в пол-листа об искусстве кадрили при Баварском дворе с черно-белыми иллюстрациями, изданную в Мюнхене в 1835 году; «Описания празднеств в Парме в 1769 году»; «Памятники французской монархии» Монфокона и любопытную книгу «Наказания в Китае» лондонского издания 1801 года с текстом на английском и французском языках с двадцатью двумя раскрашенными от руки эстампами, чей кокетливый сафьяновый переплет темно-красного цвета странно сочетается с темой, которой она посвящена.

Сокровищница образов

Книги по искусству, в основном, монографии художников, серии почтовых открыток, фотографии картин, скульптур, архитектурных ансамблей и разных красивых вещиц, собраны Жанной во время путешествий по Франции и за границей.

«Мадам Ланвен черпает вдохновение не только в обширном собрании ценных исторических документов, включающих прекрасные произведения человеческого гения, а летом, когда ей удается выкроить время на небольшой отпуск, она наслаждается созерцанием мировых шедевров в европейских музеях.

Свободные часы посвящены чтению, медитации, поискам новых идей…»[167]. Существует фотография Жанны Ланвен в Египте, подтверждающая ее постоянное желание открывать для себя мир и искусство. Но даже несмотря на то, что большинство собранных фотографий и открыток – виды городов и предметы из коллекций музеев, находящихся гораздо ближе Египта и его архитектурных памятников, путешествия Жанны были длинными и сложными, учитывая, как занята она была в Париже. Перед нами вырисовывается непростой образ: с одной стороны, идеальная хозяйка своего предприятия, которая к тому же успевает много путешествовать, а с другой – рутина жизни: ежедневные размышления, изучение документов, книг, картин…

Италия была ее любимым местом, так же как и Испания, живопись этих стран представлена в ее коллекции лучше всего, гораздо подробнее, чем искусство стран Северной Европы, Бельгии или Страны Басков, и даже Франции. Микеланджело, Тинторетто, Тициан, Канова, Корреджо, Рафаэль и Веронезе – каждому посвящен отдельный том в ее собрании знаменитой серии «Kunstler Monographien» (Монографии по искусству); Монтанья, Фра Анжелико и снова Рафаэль в «Классике истории искусства» издательства Hachette. Из девяти путеводителей Лорен по «знаменитым в истории искусств городам» только два не посвящены Италии: Сеговии вкупе с Авилой и Саламанкой и Севилье. Остальные рассказывают о местах, расположенных на «сапожке» и Сицилии, исключая, как ни странно, Венецию: Милан, Болонья, Генуя, Пиза и Лукка, Перуза, Рим, Палермо и Сиракузы.

Речь идет о путеводителях, ориентированных на туристов и просто любопытствующих читателей. Оказываются полезными сотни фотографий большого формата, разложенные по альбомам в твердых серых обложках с металлическими уголками: виды памятников и произведений искусства, классифицированных по городам. На этот раз Венеция не забыта: два альбома с фотографиями, сделанными знаменитыми фотографами Алинари и Найя, посвящены этому городу и его музеям. Фотографии с маркой Найи, должно быть, были приобретены до окончательного закрытия его предприятия в 1918 году. Шедевры Тициана и Корреджо, довольно неожиданные фотографии, например, марионеток XVIII века, хранящиеся в Национальном музее, или серия деталей мозаик и эмалей из базилики Сан Марко и Торчелло.

Верона и Падуя тоже входят в число любимых городов кутюрье. «Ад» Орканья, классический вид улиц Пизы, значительное собрание фресок Гоццоли, сегодня утраченных, представляют, возможно, меньшую художественную ценность, но зато в полной мере передают атмосферу жизни в тосканских городах конца XV века. Здесь тоже многочисленные детали составляют единый выразительный ансамбль образов. В альбоме «Разнообразная Италия» внимание привлекает портрет герцогини Галльеры Пикассо (вероятно, далекого предка испанского художника) – самой преданной жительницы Генуи, завещавшей городу Галерею Бриньоле-Сале[168].

В альбоме, посвященном Болонье, акцент делается на портретах Гвидо Рени, что немного удивит читателя, ожидавшего увидеть лишь изображения церквей.

Выбор произведений Рембрандта и Ван Дейка в томе под названием «Амстердам» подтверждает склонность Жанны Ланвен к картинам, изображающим человеческую фигуру: к поясным портретам и в полный рост. Очевидно, именно эта форма портрета больше всего помогает при создании эскизов костюма, особенно где изображены мельчайшие детали, фактура ткани, складки, рюши и отделка, как, например, Морельсе[169]. В этом томе собраны оттиски марки мюнхенского ателье Брухман, видимо, Жанна не приобрела их во время путешествия в Амстердам, а заказала по каталогу из своего парижского кабинета.

С трудом верится, что почтовые открытки, сотни маленьких альбомов с фотографиями, занимающие не одну полку, были приобретены непосредственно в музеях и что Жанна настолько радела о благосостоянии продавцов сувениров и каждое путешествие посвящала обходу лавочек для туристов.

он стал одним из 42 дворцов Генуи, внесенных в список объектов Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО как «Палацци дей Ролли». Дворец был построен по проекту архитектора Пьетро Антонио Корради между 1671 и 1677 г. по указанию Родольфо и Джо Франческо Бриньоле-Сале. До 1874 г. он оставался во владении этого семейства, пока Мария Бриньоле-Сале, герцогиня Галльера, не завещала его народу Генуи, с тем чтобы «увеличить художественное великолепие города». Так Палаццо Россо стал муниципальной собственностью и был превращен в галерею. Вместе с Палаццо Бьянко и Палаццо Дориа Турси он составляет часть музейного комплекса на виа Гарибальди, в котором хранятся произведения искусства, собранные семейством Бриньоле-Сале.

В отличие от фотографий, почти все открытки напечатаны в цвете. Их классификация тоже другая: основной критерий – иконографический. При этом в коллекции встречаются разные забавные неожиданности, например среди сплошных Мадонн с младенцами вдруг видим картинку с телохранителями и шотландскими гвардейцами в медалях.

В нескольких отдельных альбомах, обложка которых спереди и сзади покрыта великолепной вышивкой, хранятся разрозненные или маленькими сериями картинки и эстампы, копии неизвестных гравюр и фотографий. Эта часть завершает ее воображаемый музей, огромное хранилище форм, цветов и образов. Именно эта невероятная коллекция, а не только картинки из модных журналов, которые предлагались клиентам, помогала Жанне находить новые идеи для своих моделей.

Но она была далека от того, чтобы воспроизводить чужие образы, она стремилась к созданию собственных, что подчеркивала в середине 1920-х годов: «Стиль Ланвен – это сочетание очень разных, каждый по-своему прекрасных, стилей и эпох: античная простота и вычурные безделушки Второй империи, чистота и ясность туземного искусства, венецианское великолепие, кокетливый стиль Помпадур и старомодное очарование 1830-х. Тысячи разнообразных деталей, словно компоненты волшебного эликсира в колдовском тигеле, сливаются воедино, чтобы родился новый “стиль”»[170].

Библиотеку Жанны Ланвен, как профессиональное подспорье, не надо сравнивать с фондами, собранными Жаком Дусе, которые он передал государству в 1918 году, под названием «Библиотека искусства и археологии»[171]. Эта коллекция сделала его имя известным не только в мире шелка и шифона, но и в академических кругах, стяжав ему славу интеллектуала и филантропа. В отличие от Дусе, Жанна вовсе не стремилась привлечь всеобщее внимание к своей библиотеке на улице Фобур Сент-Оноре. Ей было достаточно, что в ее собрании встречаются редкие издания в прекрасном состоянии, пусть и наряду с теми, что представляют для библиофила малую ценность, например неполные собрания сочинений или труды, где отсутствует часть текста. В знаменитой «Естественной истории» Бюффона недоставало большей части прекрасных офортов Мартина.

Если сравнивать отношение Пуаре к музейным ценностям с документальной дотошностью Жанны, можно найти интересные точки пересечения. В 1930 году Пуаре рассказал в своих мемуарах, что ему пришло в голову, будучи в зените славы, обратиться за вдохновением к античному искусству, живописи и кустарным ремеслам, ко всему, что случайным образом стало его культурным фоном. Во время путешествия в Лондон в 1910 году, где он работал над костюмами для одной оперетты, ему представился случай побывать в музее Кенсингтонского дворца. Коллекции по индийскому искусству глубоко восхитили его: «Здесь находились ценнейшие труды по обычаям и искусству Индии. Но особенно меня восхитила коллекция тюрбанов. Были показаны разнообразные способы завязывать и крепить тюрбан на голове. Я не мог не дивиться разнообразию их форм, таких точных и изящных. Маленький тюрбан сипаев, часть ткани которого небрежно перекинута через плечо; огромные тюрбаны раджей, украшенные султанами и драгоценностями. Я тут же попросил у хранителя разрешения поработать с этими великолепными экспонатами и даже добился позволения снять их с витрин и погладить.

Я телеграфировал в Париж одному из своих модельеров и заразил ее своим восторгом: она провела в музее восемь дней, копируя модели. Через несколько недель мы сделали тюрбаны самым модным головным убором в Париже»[172].

Стоит ли говорить, что изучать историю костюма, чтобы создавать собственные модели, может оказаться довольно опасным занятием, поскольку желание клиентов переодеваться в экзотические костюмы довольно быстро проходит. Более того, грань между вполне приемлемым заимствованием и простой копией (что уже считается плагиатом и осуждается) в эпоху взаимопроникновения стилей очень тонка. Летом 1924 года, после войны, Пуаре считал, что напал на золотую жилу и сможет отвести свой Дом от падения в пропасть, и убедился в этом на своем опыте. До этого он работал над созданием костюмов ко множеству фильмов, действие которых происходило в конце XIX века, например, «Призрак Мулен Руж» Рене Клэра. Ему пришла в голову мысль вернуть в столицу моду на турнюры и пуфы. Такая резкая перемена взглядов модельера, который столько сделал для того, чтобы освободить женщин от корсета, не произвела на публику желаемого эффекта. Еще больнее ударило по самолюбию Пуаре то, что его «новшество» вообще не вызвало в обществе никакого отклика, даже возмущения. Великий парадоксальный ум так жаждал этого добиться.

Библиотека тканей

Словно для того, чтобы укрепить сходство с Пуаре, Жанна педантично собирала еще одну коллекцию, помимо книг, эстампов, рисунков и фотографий. В эту вторую коллекцию входили старинные или экзотические костюмы и ткани, детали орнамента которых она использовала в работе, иногда просто повторяя фактуру, оттенок или рисунок, а иногда используя ткани как таковые.

Повторное использование старинных тканей иногда давало удивительный результат: в январе 1910 года La Mode опубликовал фотографию манто Жанны Ланвен. Его описание звучит буквально так: «старинная ткань, отделанная сталью и украшенная мехом скунса»[173]. Означает ли определение «старинная ткань» просто особенности материи, независимо от времени производства, как в выражениях «старое золото» или «старинная роза»? В следующем месяце еще одна модель, отзыв о которой опубликовал тот же La Mode, привлекла внимание читателей, на этот раз своей отделкой: платье для девочки «из шелкового кашемира, украшенное старинной персидской вышивкой и золотой аппликацией поверх нее; высокий корсаж из голубой ткани “метеор”»[174]. Сомнений нет, так же как и домохозяйки прошедших веков, срезавшие кружева со старых платьев и украшавшие ими новые наряды, Жанна использовала декоративные части из своей коллекции старинного костюма для своих собственных моделей, немного их видоизменяя.

Ансамбль от Ланвен, 1910-е годы

Этот прием используется и сейчас, сто лет спустя. Откуда появлялись у Жанны платья для коллекции, известно немного, хотя уже в La Mode упоминалось, что она начала собирать их после Первой мировой войны. Возможно, у нее на службе находились специальные агенты, которые разыскивали для нее антикварные костюмы и ткани? Манто из китайского шелка 1880–1900-х годов доказывает, что пути приобретения вещей были разными, так как на нем этикетка магазинов Primetime[175]. Результат получался всегда великолепный. Часть сохранившихся вещей из этого собрания состоит в основном из перешитых и ношеных вещей, а также многочисленных отрезов разных тканей, вышитого тюля, муслина, галунов и кружев; несколько жабо, чепцов и капоров, муфт, разрозненных рукавов и манжет. Всего перешитых вещей около двухсот – трехсот, все они готовы для использования.

Часто с вышивкой или бисерной отделкой… Лишь о немногих платьях можно сказать, что они сшиты в XIX веке, что означает: раритетный характер платьев не был главным критерием для отбора в коллекцию. Главной особенностью этих вещей стал экзотический по сравнению с западной модой характер.

Джеллабы[176] ярких расцветок, бирюзовые и ярко-голубые, представляют Северную Африку. Очень подробно представлен Восток. Вещи собраны во многих странах, от Центральной Европы до России, от Дальнего Востока до Китая и Японии.

Болгарская рубашка из грубого полотна; детская одежда из Индостана, украшенная зеркальными блестками; черная с золотом накидка из Бухары, с подкладкой из красной ткани «икат»[177]; кимоно фиалкового цвета с черным кантом; темно-бордовое кимоно, зеленое, розовое; индийские шаровары из абрикосового шелка, вышитые красным, черным, белым, украшенные маленькими серебряными пластинами; сумка американских индейцев, расшитая жемчугом; церковное облачение из Дамаска…[178] Это был неиссякаемый источник новых идей, а не просто необычные вышивки и ткани, здесь таилась гармония цветов, фактур, секреты кроя и формы.

Однажды в 1920 году для одного дефиле Жанна осмелилась использовать такой прием: модель ее Дома была дополнена аксессуарами и вставками из переделанных и перешитых вещей, что не осталось незамеченным: «Одежда наших бретонских крестьян вдохновила художников на создание многих моделей коллекции. Ланвен представила нам платья, дополненные настоящими бретонскими чепцами с длинными отворотами из черного бархата, спадающими на спину»[179]. Для нее мода была не просто искусством создания новых образов и способов шитья, но и умением переделывать и обновлять вещи, создавая коллажи из элементов костюма разных стран и эпох.

Вырезать, приклеить, соединить…

Жанна постоянно просматривала иллюстрированные журналы в поисках новых образов. Как мечтательный ребенок, она засматривалась на одни картинки, другие пропускала, листала назад, снова рассматривала обложку, отмечала новое и интересное синими крестиками. Если иллюстрация ей нравилась всерьез, она вырезала картинку и откладывала в сторону, а потом снова принималась за свои изыскания, напоминающие сбор урожая.

Идея собирать архив еще не приходила ей в голову, в ее выборе не было никакой системы. Она кропотливо вырезала интересные тексты, легенды, фотографии, способные помочь в создании образа, но никак их не сортировала, поэтому установить источники трудно. К тому же ей было недостаточно одних только модных журналов, Жанна вырезала рецензии на спектакли, искусствоведческие статьи и даже актуальные информационные обзоры, например из Illustration, искала везде и не давала себе труда снабжать собранный материал хоть каким-то пояснением, никогда не писала, откуда он взят и по какой причине отобран. Исключения очень редки: упоминание жены шоколадного магната, мадам Менье, чей портрет попал в коллекцию, или медальон кутюрье Шеруи.

А потом начинался второй этап работы, когда руки и глаза становились верными союзниками. Жанна собирала все материалы в альбом, начинала играть образами, соединяя их и создавая новые картины. То, что они были безымянны, облегчало задачу. Лишняя информация могла бы помешать объединить их в одну новую картину. Например, рисунок Бакста[180], изображающий Нижинского[181] в балете «Пери», который был напечатан в 1911 году в Komedia Illustrée, и три маленькие картинки с босоногими девчушками в белых туниках, слушающими наставления высокой молодой женщины – Айседора Дункан[182] в окружении учениц своей танцевальной школы[183].

Жанна вырезала и приклеивала картинки в альбом: сразу за Бакстом идет сцена из «Бабочки» – спектакля «Русских балетов» на музыку Роберта Шумана; за ней рисунок с молодой женщиной в шляпке, сидящей в треугольном павильоне с видом на сад; дальше несколько рисунков: стебли плюща, растущего из кадки; женщина, открывающая клетку с птичкой; подушка со шнурочками; сумка, обнаженный ребенок, который держит глубокий поднос, модель муфты с карманами-складками[184].

В другом месте рисунок женщины в вышитом жилете с картами в руках перед низким столиком; большой розовый бутон, какие любил Поль Пуаре; бюст какой-то пары; голова молодой девушки; половина фигуры некой бражницы. Поражает контраст двух картинок, расположенных практически друг на друге: на одном рисунке изображена молодая дама в тюлевом платье, отороченном черным мехом, улыбающаяся стоящему рядом мужчине в черных туфлях и белых гетрах, а прямо под ним – фотография идеально накрытого к обеду стола, с салфетками, украшенными вензелями, фужерами, хрустальными бокалами для вина и воды, серебряными приборами. Свободная ассоциация, очевидно, не требует толкования.

Для своих коллажей Жанна покупала упаковки белой бумаги у коммерсанта в квартале Ля Бурс, который называл себя «Ф. Розен, преемник Л. Воклана». С 1910 по 1939 год было составлено около пятнадцати альбомов, примерно по сотне листов каждый. Можно ли сравнивать c составлением дамских альбомов в XIX веке, от нечего делать? Все «дамские» занятия Жанны не были бесполезными, поскольку связаны с работой.

Альбомы приносили ей двойную пользу: она училась новому и отрабатывала придуманные приемы.

Это был мир фантазии, многообразия красок и идей, где она всегда находила вдохновение. Она могла взглянуть на моду под другим углом, выразить свое представление об этом мире с помощью изображений – первый шаг на пути создания не только собственного Дома моды, но и его образа. Интересно то, что размер этих альбомов был примерно таким же, как у лучших иллюстрированных модных журналов, например La Mode.

Элегантность и качество по хорошей цене

В первые годы существования Дома моды разница в цене между детской одеждой и взрослой составляла примерно один к трем.

В 1911–1912 годах платье из тюля или глянцевой ткани с рюшами по краю и на воротнике для девочки десяти лет стоило 375 франков; платье из вышитого батиста с карманами, обшитое белым и лиловым шелковым шнуром, – 400 франков. Костюм для взрослой женщины «Тайна» продавался за 450 франков; темно-синяя туника «Скарабей», расшитая хрустальным бисером, – 850. В тот же период простая туника от Пуаре стоила 700 франков; платье от Ворта – 5000[185]. Разница в цене многим казалась очень соблазнительной, тем более что Жанна Ланвен в то время уже предлагала совершенно новаторские модели платьев и шляп, да еще и безупречного качества. Достаточно было, чтобы капризные модницы хоть немного задумались о смене своего модельера.

Таких «неверных» удалось отследить. Парижская аристократка, которая одевалась у Пуаре и покупала шляпы у Льюис или Розы Валуа, в 1912 году была в первых рядах тех, кто оценил модели марки «Ланвен»: корсаж из черного шелкового муслина, обшитый черно-белым шелковым шнуром, 1910 года; брюки из белого шелка с подкладкой из тафты, украшенные розовыми цветами; вечернее прямое платье из муслина и шелкового крепа, с плиссировкой вокруг шеи из белой тафты; шляпка в форме капора из светлой соломки. Ее дочь тоже одевалась у Ланвен на торжественные вечера: жакет из черного шелка с прорезями по бокам; вышитый корсаж из белого кашемира или платье из тафты лавандового цвета, вышитое маргаритками[186].

Другая клиентка удивляла богатством своего гардероба, составленного у Ланвен, – мадам Анри Вигье, супруга внука основателя знаменитого универмага Bazar de l’Hotel de Ville, который и сам был главным директором большого магазина.

Она слыла законодательницей моды, дамой с безупречным вкусом, и на нее часто ссылались модные издания. Переданные в дар Музею моды ее наследниками вещи позволяют примерно воссоздать ее гардероб: здесь наряды от Ворта соседствуют с моделями от сестер Калло, Дуйе и Пуаре. В 1910 году в одной модной колонке появилось описание ее нового платья: «узкое белое платье из белого шелка с маленьким остроконечным шлейфом, с жемчужным поясом и бахромой из жемчужных нитей, из-под которого виднелась туника из голубой кисеи, расшитая жемчугом», от Дусе[187].

Дневное платье от Ланвен, 1910-е годы

Мадам Вигье делала прически и покупала шляпки у Каролины Ребу и Сюзанны Тальбо. В 1920-х годах она одевалась у Шанель и Мадлен Вионне. Эта дама была не просто образцом элегантности, но и символом современной моды. Однако она заказала шляпы у Жанны Ланвен и в 1908 году приобрела «клош из рыжей соломки, с широкой лентой из золотисто-бежевой тафты и султаном из перьев»[188].

То, что представители семейства Вигье стали покупателями Ланвен и что потомки основателей очередного «Дамского счастья» одевались у бывшей девочки на побегушках, наверняка позабавило бы Золя. Жанна не только вступила в равный бой с самыми известными и дорогими модельерами своего времени, она работала во всех областях: одежда на каждый день, вечерние туалеты, одежда для дам и для детей. При этом шляпный салон тоже продолжал работать! Познавая законы мира моды с детских лет, добившись в зрелые годы достойного в нем положения, Жанна Ланвен могла придумать изящный и точный образ для любого периода в жизни женщины.

Меховое пари

Основной чертой своего Дома моды Жанна считала постоянное расширение выбора для клиентов. Быстрота, с которой она создала линию одежды из меха, показывает, как динамично работало ее предприятие и как легко она осваивала новые направления работы.

По правде говоря, ситуация этому благоприятствовала. Очень быстро технические возможности в скорняжном деле достигли такого уровня, что позволили получать абсолютно ровную гладкую меховую поверхность, ничем не уступавшую тканям.

Модели от Ланвен, 1920-е годы.

Фонд А. Васильева

Шляпа от Ланвен, 1920

Шляпа от Дома моды «Ланвен», 1960-е годы

Дневное платье от Ланвен, 1917

Дневное платье от Ланвен, 1920-е годы

Свадебное платье от Ланвен, 1920-е годы. Фото – Дарк Браун Хэйрс

Вечерний костюм от Ланвен, 1935

Вечернее платье Jolibois от Ланвен, 1922. Метрополитен, Нью-Йорк

Платье для девочки Colombine от Ланвен, 1924–1925

Кроме того, меховые пальто перестали выворачивать подкладкой наружу, как делали раньше традиционные шубы, теперь меховая сторона была снаружи. Мех становится декоративным, из него делают воротники и шарфы.

Во Франции появились редкие меха, и La Gazette de Bon Ton напечатал в своем первом выпуске в ноябре 1912 года забавные «Воспоминания собольей шкурки»: «В этом году сюрприз следует за сюрпризом. Первого июля нас вытащили из сундука. Сначала я подумала, что это все лишь для ежегодной чистки. Вовсе нет!

Нас спешно упаковали, и на следующий день я проснулась уже в Довиле. Я никогда раньше не видела моря! Это было так интересно! Да и на знаменитостей посмотрела: на улице мы раскланивались с шиншиллой мадемуазель Доржер, норкой Габриэль Дорциа и скунсом мадам Сорель»[189].

В феврале 1913 года, спустя несколько месяцев после запуска в ателье нового направления, Жанна пишет письмо-оповещение, которое хорошо показывает, какое внимание она проявляла к каждой своей клиентке:

«Мадам,

Позвольте мне напомнить Вам, что запущена новая коллекция “Блестящий мех”. Для того чтобы облегчить уход за приобретенными вещами, создан специальный Отдел обслуживания. Я не считаю нужным перечислять все преимущества этого новшества, но все же еще раз скажу, что теперь у Вас есть возможность в конце каждого сезона сдавать вещи на проверку, починку и хранение. Мы всегда ждем от Вас новых заказов и надеемся на Ваше одобрение»[190].

Лихорадка шпионажа

Когда в 1909 году Жанна официально стала главой Дома моды, профессия кутюрье переживала значительные изменения, поскольку и дома моды, и специализированные ателье-мастерские отказались от общей структуры «Объединения предприятий по моделированию, пошиву и отделке одежды для дам». Разные коммерческие цели, разные режимы работы, разная клиентура, наконец, разные экономические интересы, не считая естественной конкуренции, – все это повлекло за собой окончательное отделение друг от друга этих компаний.

14 декабря 1910 года появилось «Объединение парижских домов моды». Жанна сразу попала в ряды его членов, по крайней мере, ее имя есть в списке домов моды, входящих в «Объединение», в 1911 году. Новая организация объединяла предприятия с честолюбивыми целями, достойным размахом и предусмотрительным ведением дел, и попасть в круг избранных было довольно непросто, необходимо было соответствовать определенным критериям: ограничить свою работу шитьем моделей только на заказ, иметь в ателье не меньше двадцати работниц, каждый год представлять по две новые коллекции из 75 моделей в каждой и представлять их на живых манекенщицах минимум за сорок пять показов в течение сезона[191].

Одной из основных причин разделения кутюрье было стремление защититься от плагиата и копирования моделей.

Они хотели ввести строгие правила показов моделей, новых коллекций публике; подчинить их определенному ритму, что не давало бы времени бесцеремонным имитаторам.

Фрагмент работы К.-Е. Дюфо «Портрет Жанны Ланвен», 1925.

Музей декоративного искусства, Париж

Промышленный шпионаж – настоящее бедствие, поразившее мир моды, хотя ущерб было трудно оценить. В основном шпионили маленькие ателье, которые копировали модели известных кутюрье и продавали их за меньшую цену.

Модель шляпы от Ланвен, 1910–1911 годы

Это и шпионаж иностранных домов моды, мешавший сбыту товаров за границей. В конце концов, и сами большие дома моды шпионили друг за другом.

Альбом эскизов, хранящийся между бумаг Жанны Ланвен, в этом смысле, конечно, считался бы полезным источником информации. Между 1912 и 1914 годами в Париже на нее работало множество сотрудниц, разбиравшихся в новых модных тенденциях, с цепким на детали глазом и хорошей памятью. Кем они были? Известны только их фамилии. Какова цель их работы? Весь цвет парижских модников, несомненно, собирался в Булонском лесу, но сколько интересного можно увидеть на центральных улицах, больших авеню и на бульварах, где прогуливаются светские львицы! А можно просто-напросто зайти в магазин конкурентов и смешаться с толпой клиенток на показе. Устного описания, подкрепленного несколькими пометками в блокноте, было достаточно, чтобы похитить идею конкурента. Жанна методично собирала и записывала отчеты своих агентов, делала зарисовки по их описаниям, снабжая пояснениями технического характера на полях, – все это можно найти в упомянутом альбоме.

Вот модель «от Шеруи»: длинное платье в персидском стиле 1912 года, с «нижней юбкой из черной тафты», сверху покрытой «каракотом (sic), очень коротким, и подкладкой из тафты или шерсти в красно-черную клетку». Тафта или шерсть? Если есть сомнения, лучше не спрашивать и не привлекать внимания… «Рассказано Люси 2 марта» об очаровательном бежевом платье, подкрепленном зарисовкой вида спереди и со спины. Узкое внизу, оно увеличивалось в объеме на ягодицах и животе и держалось сзади на перекрещивающихся бретельках. «Увиденный у Румпельмайера», в известном чайном салоне на улице Риволи, костюм с двойной застежкой; фактура осталась неизвестна, вероятно, в кафе было темновато. Снова «от Шеруи»: на этот раз туника с воланами из черного тюля, надетая поверх юбки из черной кружевной ткани «шантильи». Непосредственно из прекрасного салона на площади Вандом, где работала ничего не подозревающая мадам Шеруи, в альбом Жанны попадает описание модели дамского костюма из темно-синей саржи, благодаря «объяснениям Люси».

Совершенно ясно, что объяснять Люси умела замечательно.

Возможно, именно она, такая внимательная, следила и за знаменитостями. Под рисунком длинного манто с высокой талией и темным воротником стоит имя первой наследницы Америки, клиентки, о которой мечтали все кутюрье того времени, – мадемуазель Вандербильт[192]. «27 февраля в Лесу»: безымянная женская фигура, вид со спины, широкие чашеобразные карманы на юбке сочетаются со шляпкой-ток с изогнутым пером, надетой немного набекрень[193].

Таким образом, шпионаж в мире моды был очень распространен. Грань, отделяющая заимствование от плагиата, имитации, кальки от оригинала, становилась все тоньше.

Но после войны 1914 года, когда Дом моды Жанны Ланвен окончательно обрел свой уникальный стиль с отработанными методами работы, хозяйка черпала вдохновение только из своего воображения.

Глава VI

Военный эшелон

Жанна исполняла свой долг. В то время как другие закрывали свои бутики, например Мадлен Вионне и Поль Пуаре, который пошел простым солдатом воевать в Лизье, она встретила начало мировой войны во главе процветающего предприятия, набиравшего все больший коммерческий оборот, а в конце – считалась уже одной из первых кутюрье Парижа. Точнее, она перешла на новый профессиональный уровень через несколько месяцев после начала военных действий, вступив в марте 1914 года в узкий круг профессионалов, покровительствовавших La Gazette du Bon Ton. В июле в этом журнале появился вкладыш под названием «Да здравствует Сен-Сир!»: на фотографии молодая женщина с ребенком на руках провожает уходящий полк.

Летнее платье на ней – модель Жанны Ланвен. Образ вполне в духе времени: через несколько недель молодые курсанты военных училищ и офицеры отправятся на Восточный фронт.

В течение следующих четырех лет Жанна была свободна от постоянного страха, в котором жили остальные женщины, проводившие на войну мужа или сына. «Консулу» было уже около шестидесяти, так что призыву он не подлежал. Оставался, правда, несчастный Рене. С тех пор как его мобилизовали, Маргерит мучила постоянная тревога. Да и почти у всех сотрудниц ателье кто-то из близких воевал, так что смерть рыскала по улице Фобур Сент-Оноре так же, как и везде, но здесь с ней соперничали шарм и элегантность. Модель 1917 года одновременно немного кокетлива и сдержанна, как и вообще жизнь в тылу в то время. Модель «Для него» – это синее платье с высокой талией, вышитыми спереди цветами и черным воротничком, в нем можно было с радостью встретить вернувшегося домой солдата… или оплакивать погибшего.

Всемирная выставка 1915 года

Признанная в кругу коллег, Жанна, также как и они, испытывала трудности, порожденные мировой войной.

В 1915 году было даже приостановлено издание La Gazette du Bon Ton. Кроме нехватки средств и материалов, необходимых для работы, что влекло за собой упрощение моделей, сама атмосфера, царившая в обществе, требовала от создателей женской моды скромности и сдержанности. Конечно, нельзя сравнивать происходящее тогда с отменой красного цвета для мундира военной школы Сен-Сир, но цель одна – стать незаметным для вражеского стрелка на войне, а в тылу – победить легкомыслие и кокетство, недопустимые в то время, когда соотечественники страдают на передовой. Цвета становятся приглушенными, отделка – скромной.

Жанна Ланвен никоим образом не хотела противиться этим настроениям. Более того, новые цели не ограничивали работу кутюрье, скорее наоборот. Дома моды приносили прибыль своей стране, как показала Всемирная выставка 1915 года, проходившая в Сан-Франциско. В Европе довольно быстро отказались от мысли, что победа будет достигнута за пять удачно проведенных военных операций, а события на фронте постепенно сделали очевидным тот факт, что только экономическое превосходство одного из противников может решить исход сражения.

Деятельность парижского Синдиката Высокой моды в то время ослабла, но организация не распалась, даже продолжались традиционные собрания. Борьба с плагиатом по-прежнему оставалась в то время главной целью. Война только усложняла схемы шпионажа, раздувала подозрения и опасения, в противоположность националистическим настроениям, которые поднимали боевой дух. В архивах Дома Ланвен находятся целые тома подробных описаний моделей с 1915 по 1917 год с указанием, что каждая должна быть защищена от плагиаторов «как целый ансамбль, так и в деталях».

В Сан-Франциско готовились к открытию Всемирной выставки, которая обещала стать грандиозным событием. Франция значилась в списке участников еще с 1912 года. Выставка была приурочена к открытию Панамского канала и стала своеобразной проверкой на прочность стран Старого Света, вовлеченных в войну. Участники выставки с французской стороны распределились по четырем павильонам, главный был построен специально и имитировал резиденцию Великого канцлера ордена Почетного легиона в Париже – отель де Сальм.

Это величественное сооружение, включавшее и садовую территорию, занимало почти восемнадцать тысяч квадратных метров, и именно здесь был представлен Дом моды Ланвен среди множества своих парижских конкурентов: Пакен, Дусе, Шеруи, Сестры Калло, Дуйе и Ворт. Заявляя о том, что находятся под властью французских министерств торговли, промышленности, почты и телеграфа, представительство Синдиката Высокой моды старалось подчеркнуть важность той части промышленности, от которой зависела деятельность, например шелковое производство в Лионе, фабрики лент и тесьмы в Сент-Этьене, завода шерсти в Пикардии, тонкой вышивки Вожа или тюли с севера страны. Промышленное производство было и союзником, и конкурентом синдиката одновременно…

Выставка в Америке доказала еще раз, что старый способ работы модных ателье уже не подходит, частные маленькие салоны в официальном каталоге представлены очень скромно. «Частный портной, который сам полностью занимается выполнением заказа, становясь доверенным лицом клиента, почти его другом, – устаревшая профессия. Дом моды – уже большое промышленное предприятие с большим коммерческим оборотом. Модели представляют молодые девушки, которых называют “манекены”, они прогуливаются перед заказчиками и демонстрируют одежду, которую может купить каждый гость салона. Теперь самым важным в работе ателье становится выбор моделей; стиль и репутация дома моды уже сами по себе говорят о качестве. Но для многих изменения в мире моды – это социальное зло; в результате закрываются маленькие ателье, предприятия средней руки не могут выжить. Это, увы, закономерное явление в мире коммерции; средний класс постепенно исчезает. Это ХХ век»[194].

Успех выставки в Сан-Франциско стал для Жанны настоящим личным достижением, она смогла дольше всех своих парижских собратьев по цеху продержаться на американском рынке.

Архивы Дома моды сестер Анны и Лоры Тирокки, торговавших в розницу в Провиденсе с 1911 года, доказывают, что в большом городе на западном побережье североамериканского континента Дом Ланвен был единственным из французских домов моды, представленных в Сан-Франциско, сохранившим расположение клиентов в 1920-х годах[195].

Дела и семейные хлопоты

Признание экономической пользы модной индустрии не помешало принятию во Франции новых законов против роскоши и лишних расходов. Например, появился указ заместителя министра изящных искусств, запрещавший появляться в вечерних туалетах на спектаклях в театрах, получавших государственную дотацию. Он вызвал бурный протест председателя Синдиката Высокой моды Эне, его статья была опубликована в Le Monde Illustre 23 декабря 1916 года.

Эне приводит пример самых активных участников синдиката, успешно работавших с начала войны, в их числе упоминается и Жанна Ланвен, «которые сумели привлечь, покорить и удержать парижских покупателей».

Вместе с Дуйе, бывшим президентом синдиката, Жанна была единственной из кутюрье, чей портрет иллюстрировал статью (фотография в кабинете), что касается остальных – Преме, Женни, Пьера Бюлло и Беер, – то в Le Monde Illustre поместили лишь фотографии их салонов[196]. Жанна сидит на фоне своей библиотеки, застекленных книжных полок, за большим неоготическим столом, на нем разложены папки с документами. Портрет словно указывает на уникальность ее работы: управление, контроль, отбор литературы и анализ информации. Ей сорок девять лет, и она не играет в художника, не представляется взбалмошной творческой натурой. Волосы стянуты в узел, как всегда, голова чуть наклонена вправо и слегка откинута назад, она смотрит в объектив фотоаппарата.

Под маской безразличного спокойствия, в холодном вежливом взгляде небольших глаз скрывается горделивое торжество.

Чего же не хватает? Обстановка похожа на кабинет нотариуса 1880-х годов: мрачные виньетки, темно-коричневые деревянные панели. У модного кутюрье кабинет должен быть роскошным, изящным и элегантным. Скоро так и будет.

В ней не было еще того кроткого спокойствия, которое позже делало ее похожей на древних мудрецов, чей ум непостижим и глубок. Она добилась от жизни всего, чего хотела, и перешла границу, за которой успех становится тайной…

Несмотря на то что Жанна управляла своим Домом моды одна, или почти одна, она не забывала помогать братьям и сестрам, на которых по-прежнему очень полагалась. Мари-Аликс все так же исполняла роль первой помощницы и советчицы, как и много лет назад. Младшая сестра была доверенным лицом Жанны и помогала ей во всех делах, обсуждала стоявшие перед предприятием и семьей проблемы и задачи. Но это ни в коем случае не значило, что она имела возможность хоть что-то всерьез решать. Габриель отвечал за управление салонами, где были представлены модели, а Эмиль занимался продажами и доставкой. Приемом и обработкой заказов никто конкретно не занимался, каждый день Жанна сама следила за упаковкой вещей перед тем, как их посылали покупательницам.

Готовые модели висели в ряд на вешалках и ждали отправки. Она тщательно их осматривала и, если считала это необходимым, давала указания о последних мелких поправках или доработках. Ни одна вещь не покидала склад без разрешения на вывоз, подписанного самой хозяйкой.

Предприятие росло: в 1916 году в Париже открылось уже девять новых ателье, где работала не одна сотня сотрудников.

Пять из них были исключительно швейными салонами: два ателье – «Для разного», два – «На заказ» и один салон продавал белье. «Разное» означало, что вещи не составляли комплектов, например, здесь продавались и блузы, и модели свободного стиля, уместные в любой ситуации. В ателье «На заказ» занимались созданием более сложных и вычурных моделей с применением разных технических хитростей: двойных подкладок или жестких внутренних складок и т. д.

Среди четырех оставшихся ателье два занимались вышивками и аппликациями, одно – рисунками и эскизами и последнее – шляпами. Очевидно, что по сравнению со всем остальным сама деятельность по созданию моделей занимала довольно скромное место. Разделение персонала по обязанностям – показ, продажи, доставка – еще не было известно, но, в любом случае, работавшим в салонах на улице Фобур бездельничать не приходилось. В салонах кипела работа, отбоя не было от покупателей, в каждом трудилось по семь манекенщиц.

В шляпном ателье Жанны Ланвен, 1910-е годы. Фонд А. Васильева

Еще на улице, перед входом в ателье, посетители чувствовали, что попали в исключительное место, где царят роскошь и изысканность.

Дома тоже дела шли прекрасно, благополучие росло, и Жанна решила, что теперь сможет заняться своим племянником Ивом, сыном Жюля Франсиса. Этот всегда улыбающийся, прекрасно воспитанный и к тому же очень красивый мальчик уже достиг четырнадцатилетнего возраста.

Его приняли в лицей Кондорсе[197], расположенный совсем недалеко, сразу за церковью Мадлен и магазином Printemps.

Ив вырос в Коломбе и еще плохо знал живших в Париже родственников, с которыми имел возможность общаться только приезжая на каникулы в Ле Везине. Он достиг больших успехов в школе, и в семье решили, что надо всерьез заняться его образованием. Идея отдать мальчика в такое уважаемое учебное заведение принадлежала, конечно, его тете Жанне, окруженной всеобщим восхищением и уважением. Он обращался к ней на «вы» и немного боялся. Теперь и он стал ее протеже.

По будням, около полудня, Ив покидал своих товарищей по лицею, шел по улице дю Гавр, переходил на улицу Тронше, огибал церковь Мадлен и оказывался на улице Буасси д’Англа.

Обедая в столовой, он был свидетелем всех разговоров собравшихся за столом сотрудниц. Тетя всегда была занята. Его голубые глаза подмечали все характерные особенности этого своеобразного мирка, где царили изящество и дух коммерции.

Сам он прекрасно держался в этом гинекее[198] и надеялся, что закончит Кондорсе, перейдет в Сент-Луис[199], а потом одним прекрасным днем вернется в этот замечательный Дом.

Мода на войне

Ателье становились все лучше. Новые модели, старые коллекции, ручной труд – Жанне удавалось держаться на самом высоком уровне, ее салоны славились роскошью и изысканностью. В 1916 году экономия во всем, нехватка сырья и рабочей силы не помешала появлению нескольких украшений в виде крыльев самолета на пальто из коричневой кожи «Барбаросса» и трех пар карманов, обшитых серебряным галуном, на платье «Микетта[200]». Модель «Федора» – бобровые воротничок, манжеты и нижняя оторочка. Ансамбль «Русский» – аппликации из черного монгольского каракуля. Казалось, что сложности и нехватка материалов только подхлестывали кутюрье, она находила самые роскошные ткани, придумывала самые невероятные плиссировки, складки и воланы, как у платья «Инфанта»: водопад блекло-розовой тафты, с кружевами и лентами вишневого цвета. Если вы предпочитаете голубой цвет, модель «Нинон де Ланкло[201]» ничем не хуже – шелковый тюль, струящийся по основе из тафты, с рюшами и серебряными лентами…

Кутюрье обращалась ко всем поставщикам, к каким могла.

Она работала с неким Тевенаном, продавцом позументов и галунов, у которого был магазин на улице Шатоден в доме номер 53. Он торговал обшивкой для мебели и коврами, но в его магазине можно было найти красивую вышивку и гобеленовую ткань. Там продавались «разнообразные декоративные шнуры», «бахрома», «ткань и каркасы для матрасов», а также «специальные материалы для отделки вечерних платьев». Вероятно, там и покупались розовые и зеленые галуны, которые Жанна использовала в своих моделях 1916 года, в самое мрачное время.

Но что было делать с тканями, которые еще совсем недавно приобретались за границей? Раньше лионский шелк окрашивался в Германии. Жанне очень мешало то, что границы закрыты, и она старалась найти выход из ситуации. В отличие от сырья, используемого в большинстве производств, где проблема складирования зависит лишь от наличия подходящего места и финансирования, материалы для домов моды нельзя накапливать: мода все время меняется, что было необходимо сегодня, завтра может стать ненужным балластом.

Изменчивость модных тенденций делает точный расчет невозможной задачей, никто не может предугадать, что потребуется завтра. Важно следить за самой последней фазой производства тканей, поэтому Жанна начала обдумывать приобретение собственного завода по окрашиванию и отделке тканей.

На самом деле за годы войны мода менялась не так стремительно, как до или после нее, но зато в таких направлениях, какие сложно было предвидеть. Мировой конфликт сам по себе развивался непредсказуемо, и его влияние на изменение стиля в одежде происходило незаметно, кроме, конечно, очевидной тенденции к упрощению нарядов и уменьшению роскоши, вполне понятной в тяжелое и полное лишений и горя военное время.

Сожаление по старым временам хорошо передают слова Колетт, которая четверть века спустя писала о тех четырех годах развития моды, о свободном росте предприятий, как о времени почти счастливом: «Заводы в конторах, больницы в торговых домах – женское предпринимательство иногда превосходило все ожидания. Война заставила их быть мужественными, нарядила в короткую боевую тунику древнегреческих героев, укоротила волосы, сделав похожими на аргентинских танцоров…»[202]

Жены воинов, считала писательница, заняли место своих мужей в гражданской жизни и оставили привычную дамскую одежду, заменив ее на более простой и удобный костюм.

Действительно, пресса того времени культивировала такие идеи, поскольку огромное количество оставшихся в одиночестве женщин проявляли удивительное мужество, самооотречение и патриотизм, занимались любой работой и умели делать все что угодно, даже обращаться с оружием. Тем не менее сейчас установлено, что число работавших за плату француженок до, во время и сразу после войны оставалось примерно одинаковым, менялась только сама работа[203]. Впрочем, это не касается всей страны, хотя известно, что на большинстве заводов работало множество англичанок и немок из семей среднего класса.

В начале войны Жанна предложила две разные категории моделей: будничную дневную одежду, простую и строгую, и вечерние наряды, более декоративные. В 1915 году появляются сдержанные вечерние туалеты, такие как модель «Карменита» (sic) – черный тюль, шантильи и шелк; сверху надевалось пальто из тафты вишневого цвета. Платье и пальто расширялись внизу и доходили лишь до середины икры, что было очень удобно.

«Пляж» и «Монморанси», появившиеся к лету, выдержаны в том же духе: первая – светло-голубого цвета, а вторая – темно-синего; платья с широкой юбкой, отделанные каймой между коленом и лодыжкой, и жакет, похожий на гимнастерку с поясом. Очень похожая на них модель, только с большими накладными карманами, под названием «Вдали от фронта» зимнего сезона 1916/1917 года. Она будто специально создана для девушки из буржуазной семьи, добровольно работающей медсестрой в госпитале[204].

Часто вечерние платья доходили до середины икры, как в модели 1916 года без названия – глубокое декольте, с двумя плиссированными юбками, нижняя из которых несимметричного кроя в виде мостика, а верхняя гораздо короче и напоминает пышную пачку. Экономичность, простота, скромность и строгость уже далеко позади.

То, что одежда делилась на будничную и вечернюю, наводит на мысль, что жизнь постепенно обретала привычный ритм. Светская жизнь восстанавливалась, а печатавшиеся списки убитых уже не шокировали, как раньше. Пляжи, пустовавшие в конце лета 1914 года, снова манили парижан. В 1916 году Жанна продавала свои модели в Довиле. Отель «Рояль» был отдан под санаторий для выздоравливавших раненых, зато отель «Нормандия» был готов вполне достойно принять своих бывших постояльцев, вновь приехавших на отдых. Люди, чувствуя смертельную опасность, стремились насладиться всеми удовольствиями жизни. Чтобы товары хорошо продавались, их нужно было расположить рядом с увеселительными заведениями. Жанна оказалась не единственной, кто ждал покупателей на побережье: молодая Габриель Шанель тоже владела магазином в Довиле, на улице Гонто-Бирон. Наплыв модниц был так велик, что рабочих рук не хватало: «Им нужно было не только подобрать шляпки, им требовался целый гардероб. Со мною приехали только модистки. Я срочно переучила их на портних»[205].

Жанна обосновалась также и в Биаррице, где в 1920-х годах открылся очень важный филиал ее Дома моды. Морские купания располагали к мечтательности: в январе и феврале 1917 года она создавала модели под названием «Ривьера», «Довиль» и «Трувиль».

Героическое очарование

Мир моды становился все более патриотичным, даже если брать в расчет только экономический вклад в развитие страны.

В конце весны 1915 года в Париже появилось огромное количество солдат, на некоторое время отпущенных с линии фронта. Женщины снова стали наряжаться и выходить в свет.

Произошла довольно забавная перемена в обществе. Спасение мира моды и красоты было необходимо для поддержания морального духа войск, особенно после битвы при Вердене[206].

Отпущенные в отпуск бойцы должны были развлекаться и отдыхать, конечно, при условии, что увеселения не оскорбят траур по погибшим. Они должны были знать, что дома их ждут красота, изящество и спокойствие, такую жизнь они защищали.

И вот тогда строгая бедная одежда стала восприниматься как символ поражения, а элегантность превратилась в гражданскую добродетель.

«Лувр да и все музеи были закрыты, – писал Марсель Пруст, – и если заголовок газетной статьи сообщал о “сенсационной выставке”, то можно было не сомневаться: речь шла не о картинах, а о платьях. Впрочем, им уготовано было напомнить “обо всех утонченных радостях искусства, которые парижанки едва не забыли”»[207]. Итак, изящество и радость обретались вновь, элегантность нуждалась в оправданиях, как это уже было в 1793-м: тогда художники, выставлявшиеся в революционном Салоне, возглашали, что «напрасно наши аскетичные республиканцы возомнили, будто нельзя заниматься искусством, поскольку вся Европа осадила территорию свободы». Так в 1916-м поступали кутюрье, не без гордости признававшие, что «поиск нового, уход от банальности, утверждение индивидуального стиля, работа на победу, открытие новой формулы красоты для послевоенных поколений – вот их задача. В этом можно убедиться, пройдя по улице… где желание затмить печальные звуки нашей поры светлой веселой нотой (со сдержанностью, конечно, приличной обстоятельствам) кажется прямо-таки лейтмотивом».

Эта эйфория была настоящим освобождением для Жанны. В ответ на стремление соотечественников вернуть изящество и радость жизни, она обращается к образам конца Второй империи, всегда сохранявшей для нее ореол изысканной таинственности. В 1916 году появились вечерние платья в форме колокола, с очень широкими юбками, правда короче, чем во времена балов эпохи Наполеона III. «Военный кринолин», его часто называли еще «полукринолином», пикантно подчеркивал линию бедер, сочетался с глубоко декольтированным корсажем, открытой спиной или прорезными рукавами, обнажавшими руки до плеча.

Военный кринолин, пышная юбка до середины икры – основа будущего «стильного платья», символа романтической женственности, ставшего эмблемой ее Дома моды в послевоенное время. Жанна обыгрывала его во множестве экстравагантных вариантов, фантазия подчинялась только одному правилу: она не знает границ. Постепенно дерзкое воображение толкало ее создавать модели, которые можно было уже даже назвать неприличными. Долой условности: юбки становятся все короче, кружева все пышнее, и уже непонятно, какова цель декольте: немного приоткрыть грудь или чуть-чуть прикрыть ее, а талия сужается так, что фигура приобретает форму колокольчика. Задаешься вопросом, кто же осмеливался покупать и носить такие наряды в последние месяцы войны, а их было в коллекции довольно много – сложные конструкции, подкладки, почти возвращение к турнюрам прошлого… Две розовые раковины ансамбля «Цветок истории» – створка внизу, створка сверху; платье-корзина «Колибри» – непрактичная цветочная сетка, одновременно обнажали и скрывали тело, освобождали и закрепощали, мучили и соблазняли…

Шестьдесят лет спустя творчество Жана Поля Готье[208] воскресит эти пленительные образы.

Жанна не обошла вниманием и военную тему. У нее в библиотеке хранились материалы по истории военной формы всех армий мира – восемь томов «Истории военной формы» Ле Турнера 1880 года издания; два тома «Французского военного костюма с 1439 по 1889 год» Марбо-Нуармона 1889 года; ценнейший сборник Бара, изданный в четырех томах в период с 1778 по 1784 год; страницы из Вильмана «Военная форма и гражданский костюм народов Античности»; альбом из шестидесяти литографий «Военный костюм Турции», напечатанный в Лондоне в 1818 году; Элио 1837 года; Готтенрот, Жакманн… не говоря уже о роскошной коллекции фотографий оружия и доспехов Шарля Кинта, хранящейся в Мадриде в музее Прадо. Как и остальные работавшие во время войны кутюрье, Жанна предлагала покупателям одежду, в которой так или иначе отражался военный стиль времени. Костюм имел сходство с военным мундиром, украшенный нашивками, погонами, орнаментом с разнообразной военной символикой, французской или союзных войск. Здесь встречается немало забавных деталей: модель «Берсальер»[209] 1916 года из зеленой шерсти, со стрелками, двойным воротником, жилетом и манжетами из красного драпа, золотыми пуговицами, очень мало напоминал реальный мундир итальянских королевских пехотинцев. В конце войны некоторые модели шились из темных тканей и украшались вышивкой или позументом, например «Монастир»[210], «Беатрис», «Бражелон»[211] или манто «Гуро» в честь генерала, который командовал войсками на Дарданеллах.

Иногда названия моделям давались в честь славных сражений прошлого, борьбы против врагов, некогда угрожавших Отечеству, или переломных моментов истории: платье «Девяносто третий год»[212] и манто «Вперед» 1916 года. Иногда эпохи перемешивались. В модели «Спорт», представленной 8 декабря 1915 года, кутюрье признала главенствующим стиль военного костюма и некоторых исторических реминисценций: этот ансамбль состоял из зеленой блузы с высоким воротником на пуговицах, напоминающей непромокаемый плащ часового, на которой по-английски отпечатано слово «covercoat»[213], и пышной юбки с глубокими складками, доходящей до середины икры, на манер тех, что носили в середине века «девочки-модели». Сразу вспоминались испуганные парижанки, выбегавшие из дома в пижаме и тапочках, чтобы поспешно спрятаться в убежище от бомбежек, успев только накинуть на плечи пальто. Такие моменты Пруст описывал как эротические.

Жанна придумывала новые формы шляпок. Большинство из тех моделей, которые она отправила в Мадрид на выставку летом 1917 года, – токи и клоши, ставшие сенсацией в 1920-е годы. В Биаррице эти же модели, немного упрощенные, продавались по 160 франков, если были сделаны из фетра, и по 100 – из соломки.

Шляпа от Ланвен, 1914

Маргерит выходит замуж

В 1917 году Жанна переехала из дома на улице Шевер, где поселилась ее мать, и жила с Маргерит в квартире, расположенной в доме номер 9 на авеню Буго в XVI округе.

1 января она праздновала пятидесятилетие. Нельзя сказать, что это событие она считала важным: по-настоящему ход времени Жанна чувствовала, только наблюдая за развитием своего Дома моды. Но через несколько месяцев после юбилея произошло нечто важное, что заставило ее задуматься о времени и возрасте, – дочь выходила замуж.

Этот союз Жанна не одобряла[214] и считала, что Маргерит еще слишком молода, чтобы полностью осознавать все последствия своего решения, кроме одного – теперь она самостоятельна.

Для матери ее ребенок навсегда – дитя, маленькая девочка, которую нужно баловать и наряжать, на чью красоту можно любоваться только издали, восхищаясь изображением на портрете кисти художника Этьена Дриана[215], она заказала его во время войны.

Женихом был Рене Жакмар. Жанна всегда относилась к нему с недоверием. Судите сами: он был мучительно скромен и стеснителен, скрытен, к тому же не закончил учиться на врача, ему было уже двадцать три года, но перспективы на будущее были весьма туманные. Если бы он повременил с женитьбой, а Маргерит не торопилась, Жанна была бы только рада, говоря себе, что лучшая партия не заставит себя ждать. Она сама выбрала в мужья сначала Эмилио ди Пьетро, а потом Ксавье Меле, хорошо знала, какие неудобства доставляет женщине несостоятельный или несостоявшийся муж. Тем не менее, имея возможность помешать этому браку, сославшись на юный возраст Маргерит, она предпочла решить дело миром. Маргерит колебалась, и было бы очень глупо сейчас навязывать ей свое мнение: Жанна не хотела вступать в конфликт с дочерью, учитывая сложные отношения, граничащие почти с враждебностью.

Но когда Маргерит объявила о своем согласии выйти замуж за Рене, о покорности со стороны матери уже не могло быть и речи. Это означало, что девочка покинет родительский дом.

Конфликт между двумя женщинами казался неизбежным: Маргерит отстаивала свою любовь, упрямилась и ничего не хотела слушать. Очень скоро стало ясно, что принятое ею решение было необдуманным и крайне неудачным. Браки во время войны не были редкостью. Замужество Маргерит походило на многие другие союзы подобного рода, заключенные в ностальгии по прошлым счастливым временам или в надежде на счастливое послевоенное будущее, в то время как настоящее было тревожным и горестным.

Жестокий парадокс: в таких браках супруги страстно жаждали лишь одного – конца того периода, когда они поженились.

К весне 1917 года Европа горела в пожарах и обливалась кровью уже тридцать месяцев. Боевой дух угасал, наступило чувство бессилия и опустошенности. С каждым днем выжившие все острее ощущали бессмысленность принесенных жертв.

Военный коллапс и русская революция очень страшили и беспокоили правительства западных государств. Вступление в войну Соединенных Штатов против Германии 2 апреля 1917 года принесло лишь некоторую иллюзию облегчения, и то лишь на короткое время. Наступление французских войск под командованием генерала Нивеля провалилось, фронт прорвать не удалось, и все закончилось 16-го числа того же месяца полным поражением у Шмен-де-Дам[216]. Четыре недели спустя Нивеля сместили, и командование перешло к Филиппу Петену[217], но атмосфера была тяжелая: отчаяние толкало солдат на жестокие бунты.

Именно тогда Рене был назначен военным врачом в 22-й взвод в чине сержанта. Его наградили крестом и медалью за военные заслуги. Мысли о важном политическом статусе его деда, Жоржа Клемансо, который вновь занял пост премьер-министра, возможно, несколько смягчали разочарование Жанны и примиряли с замужеством дочери. Она считала ее решение неразумным. Утром 21 мая, в одиннадцать часов, все собрались в мэрии XVI округа. Там царило необычное оживление.

Лично присутствовал мэр, некий Буйе. После традиционного оглашения имен и гражданского положения молодоженов спросили согласия обеих присутствовавших матерей и объявили о согласии отца Маргерит, сержанта артиллерии 1-го кавалерийского полка, данное заранее.

Клемансо пришел поздравить внука, стоявшего перед мэром в простом офицерском мундире, и его молодую жену, у нее в волосах был венок из белых цветов. Среди членов семейства Клемансо на бракосочетании присутствовал Альберт, знаменитый адвокат, младший брат Жоржа. Союз Маргерит и Рене, каким бы хрупким он ни казался, означал и союз двух семей. Жанна не могла предоставить влиятельных и знаменитых родственников со стороны невесты, но была фигура, которую можно было с гордостью предъявить новым родичам: на свадьбе присутствовал знаменитый хирург Жан-Луи Фор.

Кутюрье, хирург и идеальный зять

Этот Жан-Луи Фор – типичный представитель крупной парижской буржуазии, был для Жанны большой поддержкой в создании респектабельного образа ее Дома моды. Несомненно, он был той моделью, которую она все время искала с тех пор, как оставила позади своих конкурентов: Бонни, Феликс и других кордо и лагоданов. Понять, кто же он такой, каковы его вкусы и круг общения, значит проникнуть в жизнь Жанны, понять, какие у нее были друзья, амбиции, убеждения, перед тем как началось время ее триумфа и славы – двадцать лет между двумя войнами.

Он родился в Сент-Фуа-Ла-Гранд в 1863 году в семье клерка нотариальной конторы. Позднее отец занимался продажей вин и земельных участков и стал владельцем виноградника Бельфон-Бельсье в Сент-Эмильоне. Мать происходила из семьи пастора-протестанта Реклю, давшей Франции замечательных ученых и писателей: Поля[218], Онезима[219], и, конечно, Элизе Реклю[220], анархиста и автора монументального труда «Всеобщая география».

Блестяще закончив учебу на врача-гинеколога, Жан-Луи Фор начал свою карьеру, поступив работать в больницу и одновременно занимаясь преподавательской деятельностью и научными изысканиями. Он пользовался большим уважением как специалист и был очень известен еще до начала войны 1914 года. Он принимал пациентов в кабинете, находившемся в очень красивом здании недалеко от Бон Марше, в доме номер 7 на улице Шез. С 1916 года Фор исполнял обязанности генерального секретаря Французской хирургической ассоциации, стал профессором клинической гинекологии на медицинском факультете и, наконец, членом Академии наук. Состояние его было к тому времени уже довольно значительным, и он перевез семью в дом на улице Сены и значительные суммы тратил на свой замок в Меркюе, в долине реки Ло, бывшую резиденцию епископов Каора[221].

Убеждения Жана-Луи Фора мало совпадали с пацифизмом семейства Реклю, так же как и с идеями младшего брата, знаменитого историка искусств Эли Фора[222], о воспитании и просвещении народа, которым он восхищался и чью работу поддерживал. Помимо прославления армии и полководцев, занятия, впрочем, довольно банального, он поставил своей целью отмену подоходного налога, введенного во Франции в 1914 году. Несмотря на злобные нападки, среди его окружения нашлись расположенные к нему люди, которые пытались, как и Раймона Пуанкаре в 1925 году, убедить его в том, что законы общества неизбежно требуют таких мер: «То, что вы говорите о завышенном подоходном налоге, верно, но бедным необходимо есть так же, как и богатым, и парламент никогда не согласится, что и те, и другие имеют равные возможности для удовлетворения своих потребностей»[223]. Жанна никогда не критиковала уважаемого медика за его взгляды на общественное устройство, более того, есть основания полагать, что она их разделяла. С годами она все больше сближалась с его семьей и стала, в конце концов, их ближайшей подругой, никогда не возражая против его идей, которые становились все реакционнее. Она часто бывала в Меркюе и на улице Сены, участвуя в разговорах убежденных консерваторов, обличавших и Третью республику, и французское государство.

Сама она, заработавшая состояние своим трудом, принадлежала к категории людей, мечтавших о стабильности.

Известный врач, близкий к Пуанкаре, любил принимать у себя разношерстную публику. Он водил знакомство с сенаторами, депутатами, высокопоставленными чиновниками, дипломатами и военными, писателями, светскими львицами и служил Жанне примером того, как нужно добиваться влияния почти на все слои общества. Она успешно использовала его опыт в работе.

Вероятно, ее также восхищал поток в его кабинет известных пациентов, друзей и знакомых, среди них замечали: маршала Жоффра[224], герцогиню Марльборо-Бленхейм, принцессу Марию Греческую[225], Поля Дешанеля[226], маршалов Лиотэ[227], Франше д’Эспере[228], Фоша[229], Петена, Поля Думера[230], Жоржа Клемансо, префекта Кьяппа, Габриеля Аното[231], генерала Вейгана[232], Владимира д’Ормессона[233] и многих других, о ком речь еще пойдет далее. Мы хорошо представляем себе, какое место занимала среди этой публики Жанна – хозяйка эталонного модного салона, к которой обращаются по рекомендации.

Жан-Луи Фор высоко ценил профессионалов мира моды, как и промышленников.

Жанна была счастлива, что может похвалиться хорошими отношениями с таким влиятельным человеком, имевшим вес в той области, в которой ее зять довольно давно пытался достичь успеха. Жан-Луи Фор принимал участие в судьбе Рене, который был его учеником, а муж его дочери – Дениз, Жан Лабюскьер[234], в будущем станет играть первую роль в управлении Домом Ланвен.

Жан родился в Париже в 1895 году, его отец работал врачом-терапевтом. В юности он увлекался поэзией и как раз в это время полюбил свою будущую жену, Дениз Фор. Затем всерьез занялся искусством и политикой. Как писатель Жан Лабюскьер выпустил в 1914 году брошюру с анализом стихов поэтессы Анны де Ноай «Помрачения». Здесь видны его острый ироничный ум и глубокое восхищение женскими умом и талантом, что относится и к самой Жанне, умевшей уловить настроения и желания людей, создававшей новый мир фантазии: «Даже если бы ни одна женщина не была способна создать истинное поэтическое произведение, полное вдохновения и красоты, то все равно – женщина сама по себе поэтическое создание»[235].

В начале войны Лабюскьер был холост, его мобилизовали, и на время занятия литературой прекратились. Он женился в январе 1917 года, и свадьба Рене стала важным событием и для него, и для его жены Дениз – она была ровесницей Маргерит.

Впоследствии Дениз Лабюскьер станет личным секретарем Жанны, а потом генеральным секретарем всего Дома Ланвен.

Этот мальчик был образцом хорошего зятя для Жанны. Немало благоприятствовало и то, что он не собирался отнимать у нее дочь. Скромное происхождение Жана Лабюскьера, не особенно нравившееся Фору, вызывало симпатию кутюрье, особенно потому, что она смотрела на него со стороны. Лабюскьер потратил немало усилий, чтобы выбраться из той среды, в которой родился, а очаровательный и чувствительный Рене так и не смог выйти из тени великого деда.

Этими мыслями и чувствами Жанна жила в конце войны. Две молодые семейные пары, Жакмер и Лабюскьер, начинали новую жизнь, полную планов и надежд. Со стороны жен семьи могли рассчитывать на хорошую материальную поддержку. Кроме того, молодые люди понимали друг друга и старались вместе пережить те семейные проблемы, с которыми им приходилось справляться с детских лет. Они были во многом похожи и быстро сдружились, поэтому совершенно естественно, что Маргерит стала крестной матерью первого ребенка Лабюскьеров, их дочери Жаклин, она увидела свет уже в конце 1917 года. Жаклин Лабюскьер впоследствии станет заниматься продажами у Ланвен.

Глава VII

Хороший тон

Война закончилась. Рене Жакмар и Жан Лабюскьер демобилизовались. Рене продолжил учебу под руководством Жана-Луи Фора. Жан устроился журналистом в газете Echo de Paris, а потом начал работать в мире моды, иными словами, под началом Жанны Ланвен. Он сотрудничал с Полем Пуаре, вновь открывшим свой Дом моды в 1919 году, а в 1923-м стал директором La Gazette du Bon Ton. Вскоре редакция журнала расположится в доме номер 10 на улице Сены, в семейном гнезде Форов.

Первые шаги

После свадьбы Маргерит с мужем поселились на бульваре Ланн, где начали создавать изящный салон, посвященный искусству и богемной жизни, в которой наркотики играли определенную роль. Такая жизнь не способствовала ни учебе Рене, ни ведению хозяйства. Маргерит редко бывала дома, наслаждаясь отсутствием материнского контроля и днем, и ночью. Она окунулась в ту обстановку, для которой словно и была создана, познакомилась со множеством музыкантов, среди которых были композитор Жермен Тайфер[236] и скрипачка Элен Журдан-Моранж[237], подруга Мориса Равеля[238]. В 1918 году Маргерит встретилась с Франсисом Пуленком у общего друга, графа Жана де Полиньяка. Девятнадцатилетний Пуленк был надеждой своего поколения: автор музыки «Тореадора», бурлескной песни на слова Жана Кокто[239].

В следующем, 1919 году он представит публике одно из своих лучших произведений – музыку к «Бестиарию», сборнику стихов Гийома Аполлинера[240]. Маргерит в то время начала петь.

Ее голос «чистый, как хрусталь», восхищал Пуленка. «Истинный музыкант, я бы даже сказал, настоящий профессионал», – однажды напишет он. Молодой человек не забыл времена концертов в Зале Плейель. Он регулярно приглашал Маргерит к себе в гости, на улицу Монсо, они вели беседы и музицировали.

Благодаря Пуленку однажды на фортепьянном конкурсе, посвященном мазуркам, она познакомилась с Артуром Рубинштейном[241] и Юрой Гуллер[242].

На авеню Буго Жанна оказалась совсем рядом с дочерью. Причин, по которым они стремились жить рядом, было множество: наряды, мебель, деньги, поскольку у Рене их было довольно мало. Жанне даже не нужно было придумывать предлог, чтобы быть полезной. Она быстро поняла, что простого счастья былых времен, когда они с Маргерит жили под одной крышей, не вернуть. Оно утрачено навсегда. Конечно, долгие часы наедине с Маргерит, которые она так любила, остались в прошлом, но она была рядом с дочерью, все время чувствовала ее присутствие, наблюдала, как она уезжает из дома, и ждала ее возвращения, все знала и ничего не говорила…

Жанна понимала, что своим замужеством Маргерит утвердила, или думала, что утвердила, свою независимость. Против этого не поборешься, нельзя было даже намеком вызвать противостояние. По правде говоря, свобода Маргерит была настолько иллюзорна, что мать даже стремилась помогать ей.

Она купила два дома – один для себя, а другой рядом – для дочери с зятем, да такой, что там можно было разместить большую медицинскую приемную или маленькую клинику!

Каждому эта ситуация была по-своему выгодна, разве не так?

Они могли бы снова сблизиться. Профессиональные успехи Рене сделали бы жизнь Маргерит спокойнее. Жан-Луи Фор наблюдал за своим учеником, у него у самого была клиника на улице де ла Шез, и он мог всегда помочь молодому человеку добрым советом, если речь шла о большом проекте.

Теоретически все было четко определено, но Жанна видела еще одну проблему, требующую решения. С конца войны она чувствовала необходимость расширить деятельность своего Дома моды, немного омолодить управленческий аппарат, применить новые методы рекламы, изменить политику продаж.

Ее дочь была слишком легкомысленна и плохо подготовлена для такой работы. Зять занимался совершенно другой работой.

Тогда ей пришла в голову мысль нанять Жана Лабюскьера.

Хотя официально он стал работать в Доме Ланвен директором по рекламе в 1925 году, реальное сотрудничество началось только в 1921-м, но это не афишировалось, так же как и его работа у Пуаре и в La Gazett du Bon Ton. Без сомнения, Лабюскьер обладал всеми качествами, чтобы стать незаменимым сотрудником и надежной опорой.

Первая мировая война изменила и экономические, и эстетические основы мира моды. Даже Пуаре, едва вернувшись в строй после четырех лет отсутствия, чувствовал, что не успевает за изменениями, инициатором коих он сам и был.

Женщины уже давно выбрали простоту и удобство, оставив вычурные экстравагантные наряды, созданием которых он прославился в прошлом. Новые веяния не мешали некоторым домам моды, бывшим когда-то знаменитыми, оставаться на плаву, но только тем, кто активно работал на протяжении этих четырех лет и подготовился к революции в одежде. Дома Редферн и Ворта выжили, но потеряли былую значимость.

Усталый и постаревший Жак Дусе был полностью захвачен страстью к коллекционированию предметов современного искусства, ставшему смыслом его жизни. Он воплощал образ знаменитого кутюрье конца эпохи, поднявшегося к вершинам славы в 1900-е годы. В 1928 году его Дом моды объединился с Домом Дусе.

Дела Жанны шли лучше, чем когда-либо, и она стала вкладывать деньги в недвижимость, в частности купила землю на Лазурном Берегу, в Болье, где построила сначала одну виллу, потом вторую, «Сфинкс» – место вечного отпуска ее второго мужа. Ее Дом моды процветал. Ни один женский образ не забыт: «Нимфа» – обитательница вод, лугов и лесов; «Беатриче д’Эсте»[243] – дама из других времен; «Адвокат» – деловая женщина; «Селимена»[244] – женщина-мыслитель; «Черкеска» – женщина из дальних земель; «Лисистрата»[245] – женщина-политик; «Козетта»[246] – бедная сирота; «Пьероза» – потерянная дочь; «Жаклин» и «Жаклинетт» прославляли детские годы, как и «Ририт».

Вышивка и бисер

Украшения из аппликаций, вышивки, бисера и жемчуга – всегда были и будут особенностью Дома Ланвен.

Жанна была непревзойденным знатоком этих деталей костюма, и ее модели в этом смысле были всегда безупречны. В Париже после войны началась новая волна моды на такие декоративные наряды. После четырех военных лет дефицит на рабочие руки и материалы, наконец, закончился.

Кружева и вышивка снова стали востребованы и у модельеров, и у коммерсантов.

В музее Галлиера в 1922-м под патронатом муниципального совета Парижа прошла выставка самых последних достижений мастеров в этой области, словно став подготовкой к международной выставке, запланированной на 1924 год. По правде говоря, эта профессия была немного забыта, особенно искусство плетения кружев: там все еще царили старомодные техники и материалы, что делало процесс долгим и дорогим. Мастера-специалисты, показавшие себя на выствке, стали настоящими героями.

Модель от Ланвен, 1920-е годы

Все поздравляли месье Марселя Гретерана из Сент-Лу-сюр-Семуз, кружевницу мадемуазель де Мели из Байе, месье Лефебюра, мастера вееров из Бенша. Эксперты интересовались также и новыми технологиями, механизацией труда, новыми станками и машинами, декоративными элементами по низким ценам, универсальной вышивкой, которая могла бы использоваться где угодно. Старинное мастерство привлекло внимание нескольких хороших декораторов – Мориса Дюфрена[247], Поля Фолло[248] и Жюля Кудисера. Они предложили эскизы орнаментов, отвечавших требованиям новой моды, очень отличавшихся от старых шаблонов. Среди самых красивых экспонатов выставки были занавеси, расшитые Рольтом, с цветочным рисунком по мотивам эскизов Андре Маре[249]. Они были сделаны у Мадлен Вионне, что показывает, как мода на расшитые ткани вытеснила строгий и простой стиль.

Ручная работа или машинная вышивка, традиционный орнамент или самые новые тенденции, прежде всего речь идет о национальном ремесле. В газете Art et Decoration Анри Клузо заявлял: «Никак нельзя согласиться с тем, что в мировом современном искусстве неповторимое кружевные узоры Франции могут быть побеждены и уступить в оригинальности кружевам Вены, да и всем прочим». Под «Францией» стоит понимать всю Империю, вместе с колониями за морями.

В конце 1920-х годов это приводило в восторг Мари Дормой, писательницу и журналистку, специализировавшуюся на моде.

Она считала, что война, безусловно, заставила вышивальщиц и кружевниц использовать свои умения в других областях, более насущных, но люди не потеряли вкус к изящной отделке, единственному способу сделать обычную одежду неповторимым произведением искусства в то время, когда разнообразие материалов было недостижимой мечтой. «Мадам Дюфо и Дюфильхоль считали, что для создания нового необходимо обратиться к старому. Но они не ограничивали себя изучением традиционной национальной вышивки XVII и XVIII веков или средневековых риз и алтарных покрывал, их часто копировали разные умельцы.

Мастера обращались к древним источникам, черпали вдохновение из бескрайних богатств культуры ислама и знакомили с ними нас, подчиняя современным вкусам». Жанна тоже искала новые образы и в румынских вышивках, и в расшитых кашмирских тканях, и в расписных японских шелках, изучала украшения Северной Африки, но не забывала и старинные ремесла Бретани, Фландрии или Аверни. Кружева и вышивки, придуманные там – живописные вариации созданного здесь: у Дюфо и Дюфильхоль «восточные техники применялись вместо традиционных подкладок Фонд А. Васильева из шелка и ровных кружевных полотен».

Вечернее платье от Ланвен, 1920.

Если говорить об одежде, то бисерные вышивки были так же популярны, как и простые платья-туники. Такие платья напоминали длинные рубашки на бретелях (возможно, даже ночные рубашки) – без украшений, аппликаций и блестящих декоративных элементов. Если Вионне, да и многие другие тоже, приняли их за образец, то стиль Ланвен, несомненно, согласно американскому Vogue, ассоциировался скорее с моделями «richly embroided»[250].

Перечислять все декоративные элементы в Доме Ланвен было бы невероятно долго: это и материалы, и аппликации, искусственный мелкий жемчуг, стеклярус, белый и цветной бисер; серебряные бусины, круглый бисер и плоский как пуговицы; вытянутые бисерины в форме трубочек, который служил контуром вышитым фигурам; раковины, окрашенные в красный, синий, золотой цвета, мерцавшие на зеленом шелке как морские огни. Переливались разными цветами перья, меховые ленты, кружева и блестки… Пайетки накладывались одна на другую, словно рыбья чешуя, кабошоны из галалита ложились сложными спиралями, напоминая раковины улиток. Перламутровые броши сияли молочным светом, по золотому фону вились розовые нити…

Виноградины, вышитые серебряной синелью по полупрозрачному белому тюлю, и зеркальные кружки, окруженные кораллами, отражали сияние блесток.

Иногда в качестве украшения использовался целый рисунок, иногда только один из элементов, например бутон или листок. Иногда брались крупные аппликации: цветы из гофрированных лент, райские птицы с роскошными хвостами, а иногда всего лишь ленты с простым геометрическим или цветочным орнаментом, которые могли бы служить и окантовкой. Все шло в ход, все материалы и техники: ковровые и гобеленовые ткани и кожгалантерея, кружева и бижутерия. Фетровые ромбы складывались в причудливую мозаику, замысловато завязанные шелковые шнуры напоминали морские узлы. Все сверкало, искрилось, мерцало…

Модель от Ланвен, 1930-е годы

В ателье Ланвен пробовали новые материалы и техники, добиваясь невероятных эффектов: наложение тюля на шелк, что придавало наряду и пышность, и блеск – великолепное решение для свадебных платьев, лучших в Париже на тот момент. В ателье бурлили новые идеи, творческая энергия била ключом. Война помогла понять, что дорогие материалы не самое главное в создании красивых и необычных моделей. Шанель использовала рулоны уцененной ткани джерси из магазина Родье, превращая ее в струящиеся легкие наряды; Ланвен изобретала новые техники и эффекты, используя подкладки, аппликации и инкрустации, роспись по трафарету на шелковых тканях.

Жанна также хотела продолжать работать с бисерной вышивкой и использовать бижутерию, потому что «настоящая элегантность недостижима без украшений, подходящих к каждому платью, гармонирующих с цветом и стилем. Нужно работать и с цветным бисером, и со сверкающими стразами». К тому же бижутерия уже стала появляться у конкурентов. Но у Ланвен в этой области было преимущество и перед Шанель, и позже перед Скиапарелли – она была профессиональной модисткой.

Бижутерия была таким же аксессуаром, подчеркивавшим красоту наряда, как шляпки и маленькие вечерние сумочки, а в этом она прекрасно разбиралась. Бисерные корзиночки с фруктами и цветами или райские птички, которые раньше красовались на широкополых головных уборах, вновь нашли свое место в моде.

Жанна Ланвен, 1930-е годы

Удивительно, что именно доходы от продажи бижутерии позволили Жанне в 1922 году заказать свои первые драгоценности у Картье – бриллиантовое колье с жемчугом и хрусталем. На фотографиях на кутюрье обычно только три ряда крупного жемчуга неправильной формы и серьги с длинными сапфировыми подвесками. Сама Жанна не пользовалась своими творениями, ни одеждой, ни украшениями, не пыталась быть современной. Не подчеркивая свой возраст, даже скрывая его, она оставалась как бы за бортом бурлящей модной жизни.

Жанна наблюдала за развитием моды, за появлением новых веяний и тенденций, как смотрят на театральные костюмы и декорации: восхищаются их яркостью, оригинальностью, экстравагантностью… но никогда не носят в жизни. Так смотрят девочки на дорогих подаренных кукол: ими можно только восхищаться, поставить на полку и любоваться, чтобы ни в коем случае не испортить и не сломать.

Солнечные курорты

Шанель добилась первых успехов в Довиле, потом вернулась в Париж в самом начале войны, оставив в октябре 1915 года дела в Биаррице на сестру Антуанетту. Переезд из курортного города в столицу принес ей немалое состояние. Ланвен же, напротив, сначала добилась известности в Париже, ее модели прекрасно продавались после войны. Затем она открыла филиалы своего Дома моды на солнечных морских курортах и стала готовиться к завоеванию международного рынка. С 1918 по 1922 год коллекции представят в Испании, Англии, Аргентине, Бразилии и Италии.

А во Франции филиалы охватывали и местных светских дам, и иностранных клиенток, оказавшихся на отдыхе. Разведав обстановку в Довиле в 1916 году, Жанна заинтересовалась Биаррицем. Главное преимущество этой бывшей общины Страны Басков, которую так любила императрица Евгения, – продолжительность купального сезона.

Начиная с 1918 года город постоянно наводняла все более многочисленная публика. К аристократическим завсегдатаям прибавились русские, покинувшие родину во время революции, влиятельные финансисты, модные тогда художники, ставшие знаменитостями высокопоставленные военные. Приемы на террасах, красочные балы, костюмированные праздники напоминали ожившие картины, поражавшие воображение смешением стилей: здесь были и короны, и котелки, и кепи…

Здесь царствовала мода.

Еще одним модным местом стали Канны. Город цветов и изящных видов спорта в начале 1920-х годов превратился в самое светское место на Лазурном Берегу. Более сотни отелей и семейных пансионов открыли свои двери отдыхающим, в их распоряжение предоставляли отдельные номера, большие апартаменты по любой цене, не считая вилл и меблированных квартир. Климат необыкновенно мягкий, чистота везде идеальная, море прекрасное. Публика преклонных лет уже давно облюбовала это место, особой популярностью оно пользовалось зимой: на набережной Круазетт работал Институт парафинотерапии доктора Сендфорта, предлагавший новый способ лечения ревматизма, варикоза и ожирения при помощи ванн из минерального воска. Школа верховой езды в январе в Ля Напуле, февральские карнавалы, венецианский праздник, регата и провансальский фестиваль в марте, курсы вождения автомобиля в апреле, майские праздники с цветочными боями – всего этого хватало, чтобы пережить холодные месяцы.

В остальные месяцы были разнообразные чемпионаты, турниры и праздники в городском казино.

Филиалы начали работать в полную силу примерно к 1925 году.

Но уже в 1920-м самые эксклюзивные модели с улицы Фобур, 22, начнут расходиться по курортам. За 5600 франков посетители Биаррица могли купить накидку «Асканио»[251], напоминавшую о временах Вергилия[252], из черного бархата, отделанную по диагонали синим, с широким воротником в виде шали из меха речной выдры. За 7000 франков – модель «Сан-Ремо», намекавшую на другую Ривьеру, тоже для вечерних выходов, из вишневого бархата, отделанную серым муфлоном.

Очевидно, чувствуется тяга к другим странам. Италия особенно привлекала пристальное внимание Жанны, именно здесь она найдет основные цвета своего Дома.

Синий цвет Ланвен

Решительно, синий цвет стал настоящим символом Дома Ланвен. Созданный Жанной восхитительный поэтический образ отличал ее от двух главных конкурентов, слава одного из которых уже угасала, а звезда другой только восходила, – Пуаре и Шанель. Пуаре любил яркие роскошные цвета, а Шанель прославилась своим «маленьким черным платьем». Но она создавала свой собственный миф, и нескольких строчек в La Gazette de Bon Ton 1925 года хватит, чтобы все стало ясно: «Небесно-голубой напоминает о фресках Фра Анджелико[253], основным цветом обычно выбирается глубокий витражный синий, но синий цвет Ланвен – идеальное украшение любого наряда»[254].

Конечно, синий цвет был тогда в моде, его использовали многие парижские модельеры. Очень популярным был «синий Мадлен», запущенный в 1920-х годах Домом моды «Мадлен и Мадлен». Кларисса, глава раздела моды в журнале L’Art Vivant наставляла своих читательниц в выпуске 1 июля 1925 года: «Не стоит надевать ничего розовато-сиреневого, иначе будет казаться, что вы живете вчерашним днем. Сейчас в моде лавандовый, фиалковый, лиловый». Но пятнадцать дней спустя она добавляет: «Ну а теперь настало время тотального синего», иллюстрируя свои слова платьями от Пату[255], Жоржетт и… Ланвен. Волна увлечения синим цветом вновь захлестнула Париж. Впрочем, до войны этот цвет тоже был любим парижанами: в 1901 году открылся ресторан «Голубой поезд» рядом с Лионским вокзалом, и это название было потом использовано для спектакля Русского балета на музыку Дариюса Мийо[256]. В 1912 году парфюмерный Дом «Герлен»[257] выпустил духи L’Heure Bleue – «Синий час», чей ностальгический пудровый аромат нежно окутывал тогда вечерний Париж.

Жан Пату. Рисунок П. Эриа в альбоме «Тридцать кутюрье парижской моды» для журнала Vogue.

Фонд А. Васильева

В свою очередь, Ланвен вовсю использовала популярные названия: в 1925 году струящееся платье синего цвета со вставками цвета фуксии было названо «Синим часом», а в 1926-м появилось и восхитительное манто «Голубой поезд», о котором в описании говорилось: «из миндально-зеленой шерсти» со вставками «из бобрового меха». Настоящей находкой было соединение названия синего цвета с не соответствующим ему оттенком, превратив синий в состояние души, в настроение, сделав его эмблемой, символом. Символ давно ушедших дней, романтизма, невинности и чистоты; холодноватый лиризм меланхоличных песен; символ средиземноморского неба, голубой аристократической крови и прекрасных живописных творений прошлого, когда художники использовали растертую пудру из бирюзы и ляпис-лазурь.

Синий стал знаком утонченности и рафинированности, изящества и тонкого вкуса. Кроме того, для кутюрье это был цвет интересный в работе, поскольку можно было создавать эффект холодных и теплых оттенков, он подходил и для кокетливых вечерних нарядов, и для спортивных комплектов, и был просто идеален для строгих изысканных костюмов.

Для ранжировки всех оттенков выбранного цвета Жанна использовала серьезное издание под названием «Цветовая гамма для установления точного оттенка цветов, листьев и фруктов», опубликованное Французским обществом любителей хризантем в 1905 году. Синему цвету отведено достаточно места, упоминаются все оттенки. К сине-фиолетовым относятся: глубокий синий агератума[258], анилин, цвет морской волны, лавандовый и цвет лепестков лобелии[259]. Сине-серыми считаются лазурный, цикориевый, цвет плюмбаго[260]; сине-зелеными – смальтовый оттенок, фарфорово-голубой, цвет горизонта, бирюзовый; а к числу чисто синих оттенков, которых большинство, относят: темно-синий, небесный, кобальтовый, который еще называли «парижский синий», васильковый, незабудковый, сапфировый, цвет искуственной бирюзы, «цвет, использующийся в искусственных драгоценностях из стекла», севрский синий, электрик, цвет «настоящей» бирюзы, зеленоватой бирюзы, синий капри, полуночный синий Крайола, павлиновый, азуритовый, горную лазурь, английский синий, стальной синий, сизый, берлинскую лазурь, королевский синий или бронзовый синий, персидский синий, лазурно-синий, лазурно-серый, ультрамариновый, цвет синей пыли, индиго и серый индиго, цвет гортензии, бледно-васильковый, голубой, цвет Медичи, лазоревый и т. д…

На полях этой книги – какая-нибудь простая ремарка или маленький крестик. Синим карандашом отмечали нужный ультрамариновый, который автор описывал как «цвет полевых васильков (Centaurea Cyanus) и коммелины обыкновенной (Commelina scabra)»[261]. Эти названия подстегивали фантазию кутюрье, помогая придумывать новые образы. Цвет, ставший эмблемой Дома Ланвен в 1926–1927 годах, в идеале – «ультрамариновый синий тон номер 2, полевой василек». Конечно, он был не единственным. За 1920-е годы у Ланвен использовали от десяти до двадцати оттенков синего. Иногда в одной модели сочеталось два или три синих тона, а иногда использовались разные ткани одного тона, наложенные друг на друга. Например, в модели «Клеопатра»: платье из состаренной ткани золотого и синего цвета, с тюлевой каймой внизу, отделанное синими лентами из крепдешина с золотым орнаментом. В модели «Синяя ночь»: платье из синего бархата и синей ткани «каприз». В модели «Опал»: платье цвета позолоченного серебра – легендарный переливающийся светло-голубой цвет, так называемый цвет Натье[262], украшенное колье из голубого, розового и серебристого жемчуга. Тот же прием встречаем и в модели «Ватто»: платье с воланами из синей тафты с черными кружевами и тюлевыми вставками с серебряными и розовыми лентами на корсаже и талии.

Увлечение этим цветом было довольно оригинальным, как и связь между цветом как таковым и его названиями: Жанна называет модель «Лазурит» (sic), то есть камень, цвет которого напоминает ультрамариновый, а описание модели на полях альбома с эскизами между тем дает такое: «бархатное платье цвета королевский синий с карманами, расшитыми серебром, с бантами из серебряной парчи». Название цвета, даже определенного оттенка, в этом случае – просто красивое слово.

По тому же принципу «красивого имени» создана в 1926 году модель из крепдешина цвета «синий капри» с вышивкой из белой шерстяной нити и названа «Фреска». Несколькими годами позже, в 1931-м, длинное платье без рукавов с зеленым верхом и белым низом с черным бантом получит название «Голубой ангел»!

В 1925 году Жанна посвятила знаменитому доминиканскому монаху из Фьезоле платье «Фра Анжелико»: ярко-голубое, с золотым и серебряным кантом, с широким круглым декольте и огромным воротником в виде капюшона, спадающего на спину.

То же самое название получил в 1936 году фиолетово-розовый вечерний наряд, где не было ни одной голубой нити.

В принципе, изысканная цветовая гамма, включавшая не только символический для Дома синий, стала одним из главных залогов успеха за границей. 1 сентября 1924 года актриса Мэри Пикфорд[263] воскликнула во время переговоров, посвященных выходу французского Vogue: «Париж, Ланвен! Два любимых слова, вызывающих в памяти столько прекрасного! Что же в них такого? Очень свежие изящные модели, как я люблю, и тонкое понимание цвета». Она выбрала очаровательный изящный ансамбль из крепового узкого платья цвета беж и коричневого жакета с белой вышивкой, а также платье из крепа цвета гелиотропа[264] и светлого шелка. Грациозная Мэри объяснила свой выбор так: «Мне понравился цвет, а еще то, что платье словно придумано специально для моей фигуры. Сочетание этих двух достоинств – вот секрет моего восхищения таким художником, каким безусловно является Жанна Ланвен»[265]. Красивый силуэт, останавливающий взгляд цвет – в этом и была суть!

Восемь лет спустя у актрис эстафету перехватят жены послов за океаном. После избрания Франклина Делано Рузвельта президентом Соединенных Штатов в 1932 году его жена Элеонора, которая до этого особенно не задумывалась об элегантных нарядах, оказалась в ситуации, когда нужно было одновременно заботиться о безупречных туалетах и национальной экономике. Потребовалась поддержка американских модельеров. Французский кутюрье даже в такой непростой ситуации остался абсолютной величиной – Элеонора выбрала Ланвен. Пресса восхищалась «элегантной величавостью» первой леди в вечернем шелковом платье с V-образным вырезом «туманно-голубого цвета, нового оттенка Дома Ланвен», купленного в бутике Mouchoir на Мэдисон-авеню[266].

Но синий цвет был не единственным символом, который использовала Жанна для создания образа своего Дома моды, пережившего все капризы моды и привлекавшего столько клиенток на протяжении всего периода между двумя войнами.

Есть и другая, не менее восхитительая, и очень притягательная для всех женщин отличительная черта Дома – так называемое стильное платье.

Платье и стиль

Позднее все поймут, какое влияние театр имеет на моду и каким успехом пользуются наряды, в которых актрисы выходят на подмостки. Дом Ланвен одевал блестящих актрис того времени и для сцены, и в жизни. Иногда разница между театральным костюмом и эффектным повседневным нарядом была минимальной. Именно из театральных постановок XVIII, XIX и начала XX века родились знакомые всем модные дефиле; актрисы появлялись на сцене в эффектных нарядах, кринолинах или турнюрах, постепенно меняя взгляд на моду в обществе.

Они популяризировали стиль модного дома, где одевались. В Париже, а потом и за границей, в начале века именно так и стало знаменитым легендарное «стильное платье»: актрисы одевались у разных кутюрье, ездили на гастроли, появлялись в обществе, блистали на курортах, рекламируя тем самым своих модельеров.

Золотой век «стильного платья» – 1920-е годы, оно было неотъемлемой частью образа самых известных красавиц того времени. «Что касается имени Ланвен, – писал Кристиан Диор, – оно связано для меня с воспоминаниями о молодых прелестницах в “стильных платьях”, с которыми я танцевал свои первые фокстроты, чарльстоны и шимми.

На приемах и балах они всегда были одеты лучше всех»[267]. Под «стильным платьем» следовало понимать и платье вообще, и в каком-то конкретном стиле. Примерно так же мы говорим о мебели, имея в виду, что существует модель в прошлом, которую повторяет данный предмет мебели. Что же такое одежда «в стиле…»? Иногда это просто мотив, воспоминание, вдохновившее на создание нового образа, иногда сочетающего в себе элементы разных стилей. Выражение очень широкого значения. Оно появилось после Первой мировой войны и широко использовалось в 1920-х годах разными домами моды, свидетельством чему стали, например, «стильное платье» «Пайва»[268], созданное сестрами Калло для выставки декоративных искусств 1925 года, оно было представлено позже в журнале Les Modes, или «стильное платье» «Регина» (Дом Жиро), через год опубликованное в том же журнале[269].

Модель от Ланвен, 1920-е годы

Эти два взятые наугад примера хорошо показывают, что обращение к прошлому часто ассоциируется с роскошью и изысканностью. Название «Регина» намекало на исключительную элегантность, достойную королевского двора.

А «Пайва» – имя знаменитой маркизы – заставляло вспомнить пышность Второй империи.

Отсюда и широкие пышные юбки, мода времен ее детства, которые для Жанны означали непреходящее великолепие былых времен и были символом романтической юности. Слово «стиль» – это как бы знак, повод быть элегантной. Придуманный Жанной силуэт воплощался в сотнях вариантов, количество моделей могло быть бесконечным… Узкий корсаж, низкая талия, пышная юбка, часто с огромным бантом – вот основные элементы этого стиля.

Русская манекенщица Тея Бобрикова в свадебном платье Дома моды «Ланвен», 1928.

Фонд А. Васильева

Особенность этих моделей заключалась в контрасте между двумя половинами платья, которые соединялись не сверху, в самой стройной части фигуры, где этот контраст мог быть заметнее, а внизу. Это была мода гораздо более давних времен, чем Вторая империя, – XVI века, эпохи платьев-корзин, где фигура пропадала под широким каркасом, поддерживающим пышные юбки. В какой-то степени это относится и к XVIII веку, когда в аристократическую моду вплетались элементы моды крестьянской – например, складки сорочки, видневшиеся из-под корсажа. Может быть, это было желание создать образ юной невинности, воспроизвести силуэт совсем молоденькой девушки, чья фигура еще полностью не оформилась? Названия моделей тоже вызывали образ прелестной романтичной юной девушки: «Доротея», «Полевые цветы», «Чайная роза».

В этом ряду выделяется модель «Фредегонда»[270], названная в честь роковой королевы Нейстрии, погубившей Сигеберта и епископа Претекстата. Была еще одна очень красивая модель – черное платье с белой и серебряной вышивкой «Ракель Мельер»: в названии имя танцовщицы и актрисы испанского происхождения, ставшей впоследствии музой Жана Лабюскьера… Такие разные варианты «стильного платья» подчеркивали, что женщина может сохранить молодость и свежесть, лишь оставаясь в душе маленькой девочкой.

Существовали варианты «стильных платьев» для разных возрастов: «Селимена» с очень красивой вышивкой из больших голубых, желтых, розовых и зеленых цветов на подоле была единственной моделью, у которой существовала копия в детском варианте под названием «Кошки-мышки». Между ними была только одна разница: в комплекте «Кошки-мышки» есть еще пальто из серебряной парчи, для особенно торжественных случаев, а талия на платье завышена, что позволяет скрывать изгибы фигуры.

Около 1925 года «стильное платье» переживало серьезные изменения, особенно в том, что касалось моделирования юбки. Разная длина – спереди короче, сзади длиннее – в модели «Красавица»; разрез спереди в модели «Мечта»; китовый каркас в модели «Дама в черном». Модель «Великая княжна» очень открыта сверху донизу, и казалось, что платье держится на одной лишь пряжке в виде цветка на поясе.

Вечернее платье от Ланвен, 1920-е годы

Поскольку в середине 1920-х годов интерес к прямым, украшенным бисером платьям стал угасать, «стильное платье», полная их противоположность, становилось все более популярным, рискуя потерять образ оригинального экстравагантного наряда. Тогда Жанна Ланвен перенесла свои романтические образы в неопределенную эпоху, позволяя своим клиенткам вспомнить времена, когда они с таким удовольствием переодевались в принцесс и волшебниц.

Ее модели подстегивали фантазию мечтательниц. Венеция XVIII века оживает в великолепной модели розового цвета с большим черным бантом «Лонги»[271], темпераментный Восток чувствуется в комплекте «Кохинор»[272]: платье с небольшим кринолином и двумя кругами на бедрах и болеро с пайетками.

После 1925 года юбка стала укорачиваться, и «стильное платье» оказалось под угрозой. Пышные складки до пола уже стали эмблемой Дома Ланвен. Что же делать, как сохранить их? Жанна перепробовала все. Сначала – это уже стало традицией – на помощь была призвана эрудиция. Множество моделей, представленных в 1926 году, словно заявляют всем о своей исключительности даже своими названиями: имя любовницы Людовика XV – модель «Дюбарри»; фамилия известного художника старого режима – модель «Грез».

Сразу становится понятно, что перед нами – анахронизм, рарирет, диковинка. Кутюрье даже была готова согласиться с некоторыми изменениями, например укоротить длину юбки до колена, правда прикрыв ноги спадающим до пола тюлем или кружевным шлейфом. Такие модели носила актриса мадам Симона во время алжирского турне 1926–1927 годов.

Тот же прием использовался в великолепной модели «Циркачка» гранатово-красного цвета. В конце десятилетия Жанна решается еще немного укоротить длину юбки, отказываясь при этом от стыдливых шлейфов и кружевных чехлов, как в модели «Лулли» с отделкой из перьев и цветов, вышитых черными, розовыми и золотыми шелковыми нитями. Это обнажение было самой большой уступкой моде.

В остальном с конца 1920-х годов основные структурные элементы «стильного платья» оставались неизменны – узкий корсаж, пышная юбка колокольчиком, бант или какая-нибудь другая яркая и рельефная отделка на талии. Идеальный пример – модель «Большой дворец», сшитая из одного большого куска материи, сильно расширяющаяся внизу, с большой аппликацией в виде солнца на линии бедра.

Фабрика образов

Романтические и изящные «стильные платья» царили на всех балах, на страницах модных журналов. Ежемесячник Les Modes разочаровал Жанну до такой степени, что после 1913 года она не сохранила у себя в коллекции ни одного его выпуска[273]. Появление в Европе американского издания Vogue все перевернуло, особенно когда стал выходить его французский вариант. Именно тогда Жанна обратилась к одному из своих коллег, в то время хорошо знавшему и светское общество Парижа, и артистические круги, – фотографу Адольфу де Мейеру[274].

Многочисленные образы, созданные Адольфом де Мейером, которого чаще всего называли «барон» де Мейер, – светящиеся опаловые картины, где пейзажу и деталям быта отведена главная роль, а человеческие фигуры расплывчаты и отодвинуты на дальний план, но кажутся самим воплощением жизни, прекрасной и мимолетной. Летом 1920 года фотограф приехал в Ле Везине и работал на пленэре, под палящим солнцем.

«Из Парижа приехали самые очаровательные манекенщицы, я расставлял их, создавая разные живые картины, нацеливая на них свой фотоаппарат», – рассказывал он несколько месяцев спустя[275]. Мейер написал статью о Жанне Ланвен, в которой вспоминал о детских годах Маргерит, проиллюстрировав ее фотографиями, сделанными в тот летний день.

Они прекрасно передавали тот романтический образ утопающей в цветах юной девы, так привлекавший их обоих – и фотографа, и кутюрье.

Более дорогое, для избранной аудитории и, конечно, гораздо более шикарное издание La Gazette de Bon Ton позволило Жанне возродить, хотя не без некоторых искажений, знаменитый образ матери с дочерью, рекламную картинку, которая была эмблемой ее Дома моды – нежный образ, отражавший главный принцип ее жизни. Кутюрье заказала художнику Пьеру Бриссо серию миниатюр с моделями, созданными ею для разных времен года. Перед нами сценки из жизни, где в разных декорациях и обстоятельствах появляются одни и те же персонажи. Мы видим картинки, отражающие самые сокровенные ее мысли. «Ты хорошо себя вела?» – спрашивает мать дочку в февральском номере 1920 года: «вечернее платье из шелка украшено серебряным кружевом.

Детская мода от Ланвен, 1920-е годы

Корсаж детского платья – из тафты, а юбка – из белого муслина с полосками из лент и бантами по бокам. Старинный бархатный чепчик с бисером». «Посмотрим, как ты делаешь реверанс» – в июне. «Возвращение к полднику» – в ноябре.

«Скажи “спокойной ночи”… и в постель» – в феврале: женщина пятидесяти трех лет вспоминает счастливые годы прошлого.

Маргерит снова становится маленькой, а Рене – всего лишь друг детства: на миниатюре «Для бедных» он появился в апрельском выпуске 1920 года. Мы видим в холле маленьких девочку и мальчика, выбирающих вещи для церковного приюта. Девочка становится все младше. В декабре 1921 года картинка уже такая: девочка мечтательно застыла посреди заснеженной лесной поляны, перед нею появляется фея с волшебной палочкой в руках – модель «Сказка»: вечернее платье и платье для девочки от Жанны Ланвен. Платье из расшитого серебром тюля с поясом из лент и витым шнуром из обезьяньей кожи. Платье для девочки сшито из розового тюля и отделано серебристо-розовой тафтой. Но одним детством, даже самым восхитительным, жизнь не заканчивается. Чтобы удержать покупательниц разного возраста, нужно предложить им еще что-то, кроме образа идеальной матери и прелестной дочурки. Из детства сразу попасть во взрослую жизнь невозможно, сначала приходит юность. Да и взрослая жизнь не ограничивается материнством.

Необходимо было добавить еще два образа – девушка и молодая цветущая женщина.

Хотела ли Жанна видеть в Маргерит воплощение и этих двух жизненных этапов женщины? Большой вопрос. Выйдя замуж, Маргерит вступила в тот период, когда юная девушка взрослеет, постепенно превращаясь во взрослую женщину, дочь сама становится матерью. В архивных альбомах можно найти эскизы моделей с подписью «для мадам Жакмер»[276]. Фотографии в прессе, особенно в американской, свидетельствуют, что Маргерит, по мужу Жакмер или Жакмер-Клемансо, демонстрирует модели Дома Ланвен. В репортажах из светской хроники она фигурировала также в замысловатых вечерних нарядах, возможно сшитых специально для нее.

Но превратить Маргерит в живую рекламу, в манекенщицу под названием «юная Ланвен» или «взрослая дочь Ланвен» было очень непросто. Во-первых, Маргерит все еще помнила бесконечные примерки и просмотры, которыми была полна ее жизнь в детстве. Она всегда рассуждала о моде полушутливо-полузло, и не было понятно ее истинное отношение.

Ее слишком любили и баловали или использовали?! Для ребенка решить это было тяжелой задачей, да и в юности не стало проще. Легче было радовать маму и играть роль ее любимой куклы! Но перспектива вновь попасть в такую же зависимость не могла ее радовать.

Ивонна Прентам – еще одна муза

Жанна была завалена делами, и единственное развлечение, которое она себе позволяла, – посещение маленьких и больших парижских театров. Театр для нее был волшебной страной, и каждая премьера, каждый новый спектакль становился настоящим событием. Она отличалась маниакальной пунктуальностью и приезжала настолько заранее, что двери театра еще были закрыты. Приходилось коротать время, гуляя по кварталу под недовольное ворчание сопровождавших ее членов семьи. Оказавшись, наконец, на месте, она старалась не упустить ни одного мгновения, включая уборку зала после представления. Она одинаково наслаждалась и тем, что происходило на сцене, большой или маленькой, и суетой за кулисами. Именно за кулисами театра Жанна находила новые образы и объекты восхищения, для которых стоило создавать прекрасные наряды.

В конце войны началось сотрудничество Жанны с двумя актрисами бульварного театра[277] Джейн Ренуар и особенно с Ивонной Прентам, в честь которых в 1920 году были названы две модели: платье с юбкой из розового тюля, украшенной вышивкой из лепестков – «Прентам» и «Ренуар» – классическое «стильное платье». В начале века обе девушки были еще маленькими, накануне подростками. Красивые, одухотворенные, обе актрисы напоминали Маргерит в том же возрасте. Мелодичный голос, проникновенный взгляд, богемный образ жизни и сомнительные знакомства…

Первой мировой войны стали Жанна Ланвен на примерке с Ивонной Прентам, 1939

Велик соблазн назвать их копиями Ририт. Они стали новым источником вдохновения для создания прежних образов. Джейн Ренуар и особенно Ивонна Прентам стали для Жанны воплощением женственности, когда Ририт покинула ее.

После замужества Маргерит отдалилсь от матери и ее модного Дома. В каком-то смысле именно ее замужество сблизило Жанну Ланвен и Ивонну Прентам. Прентам, Малыш Вон – более верное прозвище, придуманное Саша Гитри[278] для этого очаровательного ребенка. Писатель и известный актер познакомился со своей музой, когда она стояла в начале пути к улице Сент-Оноре. Несколько месяцев терпения, и Гитри заканчивает деликатный процесс развода с Шарлоттой Лизе, и началась уже вполне серьезная история: 10 апреля 1919 года, в день свадьбы, Ивонна надела светлое платье и шляпу с широкими мягкими полями от Ланвен. Первый из многих роскошных нарядов, преподнесенных ей мужем или же самой кутюрье. Для Гитри, мастера любовных интриг, знатока театра, ценителя «стиля», Ланвен была воплощением идеи французской моды. Все его жены и возлюбленные одевались у Ланвен. Джейн Ренуар, с которой у него был роман перед свадьбой с Ивонной, он привел к Жанне. Она была очарована и с радостью стала одевать свою новую модель и в жизни, и для сцены. Вскоре кутюрье станет шить костюмы для своего собственного театра.

Для Ланвен Ивонна Прентам была больше, чем просто модель. Она напоминала не только Маргерит, но и саму Жанну в юности. В прошлом актрисы было много эпизодов, схожих с жизнью кутюрье. Это словно связывало их тонкой, но очень прочной нитью, и эту связь обе они бережно сохраняли. Жанна узнавала тревожный взгляд несчастной в детстве девочки, угадывала историю тяжелых лет лишений и несчастий и ненадежного отца-неудачника.

«Порядочный мерзавец! Разве это потеря?» – заметила Ивонна по случаю смерти своего родителя[279]. Когда отец бросил ее, девочка еще не была ни Малышом Вон, ни даже Ивонной Прентам. Она была младшей дочерью мадам Виньоль, галантерейщицы из парижского предместья Эрмон.

Ивонна никогда не забудет Рождество 1905 года. Ей было одиннадцать лет, и, чтобы помочь матери выжить, она поднималась на сцену уличного театра, пела и танцевала. Но это малопочтенное занятие послужило для нее толчком к серьезной карьере. У маленькой Ивонны, прозванной «Прентам»[280] за свежесть, открытый взгляд, широкую улыбку, веселый нрав и миниатюрную изящную фигурку, был сильный характер. Покорив первых зрителей – мелких лавочников и коммивояжеров, Ивонна поняла, что обладает театральным талантом и умеет покорять мужчин, и стала завоевывать другие подмостки. Она продолжала петь, танцевать и в тринадцать лет уже работала в концертном зале La Cigale. О ней писали в журнале New Cocotte, потом перешла в парижский ресторан L’Alcazar, затем в Ambassadeur и в восемнадцать лет оказалась не только в «Фоли-Бержер», но и в объятиях самых щедрых мужчин.

Бархатное манто и муслиновое платье от Ланвен, 1923.

Фонд А. Васильева

Не стоит забывать об одном важном факте: ее мать всегда была рядом. В этом заключалась существенная разница между ее жизненной историей и карьерой Жанны. Это также объясняет ту легкость, с какой Малыш Вон принимала заботливое внимание кутюрье, которая называла ее не иначе как «моя маленькая Ивонна». Было в ней что-то от шаловливого ребенка, которому требуется материнский присмотр: у нее в спальне хранилась целая батарея кукол. Интересно, что обе женщины одинаково бережно относились к деньгам: Ивонна, как и Жанна, трепетно хранила три монетки в один франк, впервые заработанные в La Cigale.

Конечно, отношения между ними были профессиональными и взаимовыгодными: Ивонна Прентам одевалась у Жанны и для сцены, и в жизни. Стиль Ланвен, изящные линии и тщательная отделка, идеально подходили кокетливой элегантной актрисе.

Секретарша Саша Гитри вспоминает о своей первой встрече с ней: «На пороге возникло облако из перьев, лент, кружев, шелка, которое окружало улыбающиеся глаза и сияющее красивое лицо – воплощение самой молодости»[281].

О своих доверительных отношениях с Жанной Ивонна Прентам довольно откровенно рассказывала журналистам, разрешала публиковать общие фотографии, сочиняла легенды…

Французский Vogue в апреле 1924 года представил одновременно «Ревю де Прентам», творение Саша Гитри, и новую коллекцию Ланвен: «Роза из бисера от Ланвен. Очаровательная Ивонна Прентам согласилась позировать для нас в платье от Ланвен из белого трико, расшитого белым стеклярусом, вполне в стиле новой коллекции вечерних платьев Ланвен. По бокам платье украшено маленькими воланами из ярко-розового газа. То же сочетание бело-розовой ткани и прозрачного стекляруса или серебряных нитей можно увидеть в большинстве моделей этой коллекции». А потом Ивонна отправилась в турне по Соединенным Штатам, и в газетах писали о сотне нарядов, которые она привезла с собой – безусловно, от Ланвен. А Гитри выказывал свое восхищение прелестной женой, обрушивая на нее лавину роскошных подарков, невероятных драгоценностей, великолепных туалетов, тратя на них огромные средства, которые не всегда умел регулировать.

Но Ивонна Прентам была и для Жанны, и вообще для Дома Ланвен больше, чем просто манекенщицей. Она была очень известна и во Франции, и за рубежом, выступала в мюзик-холлах, в театрах, снималась в кино: сначала рядом с Саша Гитри, потом – с Пьером Фресне[282]. Она была постоянной героиней театральных новостей, статей в газетах и просто сплетен. Не претендуя на классический театральный репертуар, не участвуя в авангардных постановках, Ивонна, тем не менее, вела очень активную сценическую жизнь в 1920–1930-е годы. Красивая актриса привлекала внимание и буржуазной аудитории, и простого народа. Безусловно, она не была обычной клиенткой: она была актрисой, а не женой президента компании, промышленника или банкира. Естественно, ее стилю было непросто подражать, она носила вещи не для обычной жизни. Ивонна Прентам была мечтой, воплощением французского шарма, французского стиля – насмешливого, дерзкого, великолепного…

Мы можем судить о том, насколько близкими были отношения этих двух женщин, по тем немногим записям их разговоров.

Жанна часто разговаривала с Ивонной о Маргерит, и когда актриса однажды хвалила кутюрье и говорила, как она должна гордиться достигнутым успехом, ответ был печальным и горьким: «Конечно, моя маленькая Ивонна, но главным для меня была дочь»[283].

Глава VIII

Пустой дом

Любовь Жанны к дочери вскоре стала общеизвестным фактом. Покупая платье на каждый день, вечерний туалет или манто, клиентка салона на улице Фобур, 22, получала кусочек романтической сентиментальной истории. Легенда обрастала подробностями, и появление Малыша Вон только способствовало развитию этой мифологии.

Но за кулисами этого спектакля шла совершенно иная жизнь.

Жанна оказалась в невыносимом одиночестве и хотела укрепить семейные узы. Новости о супругах Жакмер были неутешительными. С Маргерит практически невозможно было увидеться. Жанна начала беспокоиться. Мысль построить два фамильных особняка один напротив другого как никогда владела ею: кутюрье чувствовала, что ситуацию нужно изменить, вернуть Маргерит, привести ее обратно домой, чего бы это ни стоило.

Мудрая женщина

Чтобы понять значение этого проекта, нужно представить себе Жанну, важность ее положения в обществе, ее высокомерие и то место, которое Дом моделей занимал в ее жизни. Жизнь в Париже тогда бурлила, все находились в лихорадочном возбуждении от открывшихся новых возможностей. Морис Саш создал яркую картинку тогдашней жизни: «Семь лет неслыханного благополучия повергли нас в настоящую эйфорию: магазины не пустели, театральные залы были битком, улицы полны туристов, невероятное время: книги писались, публиковались и тут же распродавались, создавались картины, открывались выставки, а на аукционах одна за другой заключались сделки; каждый стремился стать коллекционером, потому что не знал, что делать с деньгами. (…) Короче говоря, жить в лихорадочном ажиотаже стало нормой»[284].

Жанна Ланвен, 1930-е годы

Жанне эта «счастливая оргия» принесла огромную прибыль, ее бутики ни минуты не пустовали. Но сама она свой образ жизни не изменила: выходила в свет крайне редко; любила театр, иногда ее замечали в Опере; светская хроника отмечала ее туалеты, горностаевую накидку. Однако интересно, что в эпоху расцвета танцевального искусства ни Русский балет, ни Шведский балет ее не покорили. Если говорить о ее творчестве как модельера, то она прошла по самому краю «безумных лет». Ее участие в сценических постановках не соприкасалось с главными переменами, потрясшими театр. В то время ее имя не было связано с такими именами, как Питоев[285], Дюллен[286], постановками пьес Чехова и Ибсена.

С творчеством Пиранделло[287] она соприкоснулась только в кино, выступив создателем наряда Марсель Прадо[288] для фильма по роману Матиаса Паскаля «Огонь» в постановке Марселя Л’Эрбье[289] в 1924 году.

Модель от Ланвен, 1910-е годы

Жанна держалась от всего в стороне, работала допоздна в кабинете на улице Фобур. Шофер отвозил ее утром на работу и забирал вечером домой. Казалось, она вела жизнь, «расписанную как по нотам»[290]. Появлялась ли она хоть раз после закрытия бутика в модном месте, открывшемся по соседству, в доме номер 28 на улице Буасси д’Англа, – «Корова на крыше»? Ни один репортер светской хроники никогда не писал, что заметил ее там, где собирался весь бомонд: Пикассо, Радиге[291], Кокто, Моран[292], Фарг[293], Орик[294], Пуленк, Онегер[295], Соге[296], Сати[297], Жан Гюго, Андре Бретон[298], Мари Лорансен[299], Мило, Лежер, Люрса[300], Дерен[301], Хосе-Мария и Мизия Серты[302] – весь цвет того времени. Саш обращается к описанию костюма, чтобы лучше передать царящее там разнообразие лиц и характеров: «Светские львы приходили туда во фраках, художники – в свитерах. Были там и женщины в костюмах, и дамы, увешанные жемчугами и бриллиантами»[303].

Арагон[304] появлялся там со своей любовницей Нэнси Кюнар; именно здесь впервые в Париже играла «негритянская музыка», а Коко Шанель, несмотря на свои рассказы об аскетическом образе жизни, что она не любила выходить в свет и всякие вечеринки, была частой посетительницей «Коровы на крыше» в свободное время от приемов в новой квартире на первом этаже отеля «Пилле-Виль» на улице Сент-Оноре. «Я не упомянул, что определенная часть общества оставалась в стороне от всего этого, некоторые все также сохраняли спокойствие и сдержанность», – пишет в заключение Саш. Жанна относилась как раз к последнему разряду людей, и ее добровольное затворничество было естественным проявлением природной сдержанности.

Воспоминания о маркизе

Самое важное в выборе жилья – правильный квартал. VIII округ, где располагались несколько красивых современных особняков, занимал первое место в списке. Жанна жила здесь сорок лет.

Она была привязана к этому месту, там было комфортно, там проживала достойная публика, но именно удобство, ставший привычным комфорт и близость к ателье и бутикам заставили ее искать другой район. Желая быть рядом с Маргерит, она задавалась вопросом: хочется ли постоянно сталкиваться с клиентами и, что еще важнее, с сотрудниками каждый раз, выходя от дочери? Притом вернуться жить на улицу Фобур Сент-Оноре было бы очень практичным шагом: это позволило бы не терять ни минуты утром, сразу приступать к работе; не тратить времени вечером, закрывать ателье и тут же отпраляться к себе ужинать.

Жанна больше не вернулась в XVI округ, несмотря на то что с начала века этот район был в моде и еще оставались свободные участки. В отличие от VIII округа, этот квартал, протянувшийся почти до Булонского леса, был очень просторным и современным, возможно даже слишком: широкие дороги, большое расстояние между домами создавало впечатление, что вы уже выехали из города, но старых деревьев по сторонам не было. Спустившись вниз по авеню Буго, вы попадали на красивое авеню дю Буа, переименованное в 1929 году в авеню Фош. Перед войной сюда переехал Жак Дусе с улицы Спонтини, но жизнь там вел почти отшельническую. Такая изолированность от внешнего мира не подходила Жанне, и она еще не поддалась магнетизму ля Мюетт, около бульвара Суше, совсем рядом с домом Маргерит и Рене.

Нет, ей хотелось в такой квартал, где было бы уютно и приятно жить. Ей хотелось на Олимп, в VII округ – оплот высшего света.

Здесь, среди старинных монастырских садов и выложенных булыжником двориков, между улицей Сент-Франсуа-Ксавье, базиликой святой Клотильды и Домом инвалидов, вершилась история. Именно здесь, в пятистах метрах от дома на улице Шевер, она и купила себе жилье по адресу: Барбе-де-Жуи, 16.

Расположенное недалеко от пересечения с улицей Варен, здание под номером 16 было отделено от улицы Аршевеше в буквальном смысле несколькими домами, в одном из которых жил романист Поль Бурже[305]. В ее владении находились сад и особняк, построенный около 1880 года, выходящий окнами на улицу. Ничем не примечательный в архитектурном смысле, этот дом был хорошо знаком жителям округи. Они говорили об этом месте с отвращением и презрением, поскольку там долго жила маркиза Арконати-Висконти: пристрастия этой женщины заставляли многих из них содрогаться.

Она родилась в 1840 году в семье друга Виктора Гюго, соратника Леона Гамбетта[306], и звалась вначале просто Мари Пейра. В двадцать три года она вышла замуж за итальянского аристократа, маркиза Арконати-Висконти, с которым познакомилась в Национальной школе хартий. Довольно скоро овдовев, она использовала полученное от мужа наследство для филантропической деятельности, поддерживала институты, делала пожертвования в пользу таких учебных заведений, как Коллеж де Франс, Практическая школа высших исследований и даже Парижский университет. Казалось бы, в этом не было ничего, что заставило бы благонамеренных соседей содрогнуться, но она открыла политико-литературный салон с социалистическим уклоном, страстно поддерживала Дрейфуса.

Салон объединял политиков и интеллектуалов с радикальными взглядами, они собирались на улице Барбе-де-Жуи в полдень по четвергам за столом, где их ожидало ризотто.

Среди них были журналисты и писатели (Шерер-Кестнер, Жозеф Бедье[307], Жюль Кларети[308], политики Эдуар Эррио[309], Аристид Бриан[310]), историки (Габриэль Моно[311], Жозеф Рейнах[312]) и многие другие, не любившие армию и военных чиновников. Приходила туда и Режан; однажды, вернувшись домой, актриса поведала о своем визите в присутствии маленького Жака, который, конечно, был больше удивлен рассказом о серебряной ванне в этом доме, чем восхищен умом и талантами собравшихся там гостей. Маркиза поддерживала оживленную переписку с Эмилем Комбом[313], а к Жану Жоресу[314]испытывала сильнейшую привязанность, пока не решила, что он слишком интернационалист. Они отдалились друг от друга до такой степени, что это походило на ненависть[315]. В конце концов салон прекратил свое существование. Во время войны она решила стать монахиней августинского ордена и умерла в 1923 году.

Бессилие Великого века

Купив подходящий дом с участком, Жанна могла начать строительство второго особняка, позади основного. Второй дом, по ее замыслу, должен был стать завершением всего проекта. Кутюрье обратилась к самому покладистому и конвенциональному архитектору – Ришару Бувенсу ван дер Бойену. Ему принадлежало авторство роскошного особняка, построенного в 1903–1904 годах для финансиста Дэвида Вайла в Нейи – сейчас разрушенного, служившего образцом идеального жилища для ценителя искусства: одновременно частный дом, театральная площадка для экстравагантных приемов и выставочный зал для коллекций редкой мебели и картин.

В то время, когда Жанна наняла его, Бувенс занимался в Пасси одним проектом во владениях Блументаля[316], где в 1920-м, а потом в 1922 году, работая вместе с молодым Морисом Бутраном (первый приз по архитектуре в Риме в 1910 году), построил сначала павильон, а потом готическую часовню для проведения концертов. Так же как и Дэвид Вайл, Джордж Блументаль занимал важный пост в банке и был коллекционером. У него была контора в Нью-Йорке, а сам он служил администратором в музее «Метрополитен», президентом которого однажды стал. Он и его жена Флоранс были страстными франкофилами и главными американскими клиентами и покровителями декоратора Армана Рато, что Жанне было прекрасно известно.

Выбор пал на Бувенса, всегда работавшего вместе с Бутраном, это неудивительно: решение удобное и логичное. Такой выбор не оскорблял личный вкус, соответствовал требованиям респектабельного общества, уровню состоятельных соседей, давал шанс продемонстрировать возможности заказчика.

Хорошая репутация в этом случае тоже играла немаловажную роль. Для некоторых людей коктейльное платье, костюм или свадебное платье должно быть сшито только у Ланвен. А тогда считалось, что приличный частный особняк мог построить только Бувенс. Поскольку кутюрье была близка, в основном, оформительская работа, она мало интересовалась современной архитектурой, хотя в то время молодые мастера – Пьер Шаро[317], Робер Мале-Стивенс[318], Ле Корбюзье – старались показать Франции, что модернизм подходит не только для городских рабочих кварталов и пригородов, но достоин самых шикарных частных домов.

Проект, разработанный вместе с Бувенсом, был вдвойне традиционен[319]. Снаружи здание слегка напоминало постройки времен Людовика IV: сочетание гладких и грубо обтесанных камней придавало ему сходство с пирожным; большая входная площадка напоминала ресторан «Бьенэме» в Париже; пристройка в духе Людовика XVI соединялась с основным корпусом коридором; терраса и большие стеклянные окна делали ее похожей на оранжерею. Исторические мотивы были даже немного навязчивы, но именно внутреннее убранство поражало воображение. Можно даже предположить, что глазурь этого королевского пирога была приготовлена одним Бувенсом, без вмешательства Жанны, но гораздо труднее представить себе, зная, как она выстраивала свою жизнь, что кто-нибудь другой решал, как будет выглядеть ее жилище внутри.

Грандиозные приемные залы; выложенный плиткой холл в стиле XVIII века занимает третью часть первого этажа; огромный салон в оранжерее; монументальная лестница на три пролета ведет на первый этаж и завершается гигантской площадкой: почти на две сотни квадратных метров первого, второго и третьего этажей приходилось в общей сложности две комнаты, салон, кабинет-библиотека, столовая, будуар и ванная.

Широкое пространство было необходимо, чтобы придать помещениям легкости, но интерьер от этого не кажется менее старомодным, комнаты даже были расположены анфиладой, что по помпезности не уступало дворцам старого режима.

Все было так торжественно, так несовременно. Особняк имел три входа: отдельную боковую дверь для поставщиков, главный вход с лестницей из восьми ступеней и выход в сад; кухни находились за потайными дверцами[320].

Интересно, как велись работы по проекту такого масштаба. Оставшихся документов очень мало, если не сказать, что их вообще не осталось. В частности, неизвестно, изменяла ли Жанна первоначальный замысел дома. В Парижском архиве досье по строительству дома номер 16 на улице Барбе-де-Жуи не содержит никаких подробных документов, известны лишь дата получения разрешения на строительство, 13 ноября 1920 года, и дата официального завершения работ – 31 июня 1922 года.

На двух фотографиях, датированных 11 февраля 1921 года, хранящихся в архиве Дома Ланвен, можно увидеть сам процесс строительства – высокие стены незаконченного этажа.

Неизвестно, когда «командир» дал приказ начинать отделку и оформление интерьеров. Несомненно, оно происходило в несколько этапов и было гораздо интереснее самого здания.

Мебель и прочие передвижные объекты могли завозить в процессе, а вот с фиксированными деталями: карнизами, профильными конструкциями, дверными и оконными рамами, обоями и драпировками – можно работать только тогда, когда все основное уже сделано, потому что клиент постоянно вносит какие-то поправки, и эта часть подготовки дома – самая длинная и сложная.

Ожившее прошлое

Несомненно, Жанна долгие месяцы, а возможно, и годы обдумывала, каким будет жилище, которое она себе в конце концов построит. Альбомы с коллажами, вырезанными картинками – неисчерпаемый источник знаний о вкусах этой женщины и ее желаниях, а их хватило бы, чтобы построить двадцать таких домов, не меньше!

Одним из важнейших решений было определить, какое место в современном доме может занимать история. Этот момент очень заботил Жака Дусе в то время, когда он жил в своем особняке на улице Спонтини. В стенах этого особняка, целиком обставленного так, будто на дворе XVIII век, создавались наимоднейшие и наисовременнейшие костюмы. «Люди в пиджаках или костюмах среди старинной мебели? – удивлялся в 1921 году критик Феликс Фенеон[321]. – Подойдите к окну и посмотрите на прохожих, стройных и спортивных молодых людей и дам. Они должны быть окружены естественной для них и для их пластики и выражений лиц обстановкой. Поверьте мне, наши современники могут быть красивыми только в современном интереьере!»[322]. Кутюрье, в конце концов, оставил тот дом, продал все и построил новый, довольно далеко от центра, абсолютно в стиле ХХ века.

Дусе предпочел старине современность. Жанна тоже доверила внутреннее убранство своего особняка современнику, большому поклоннику ясного классического стиля и порядка – Арману Рато. Было ли это сознательным решением или данью тогдашней моде на неоклассицизм? Складывается впечатление, что Жанна, в отличие от Дусе, с годами ценила старину все больше. Новаторские интерьеры Рато она все время меняла, добавляя больше старинной мебели, картин и антиквариата.

Но это тоже было в некотором роде данью времени. Поскольку тогда сносилось много старых парижских особняков, в антикварных магазинах появилось огромное количество старинных панелей, оконных рам, дверей, зеркал, каминов.

В моду вошла так называемая реконструкция, повторная сборка, особенно во Франции и Соединенных Штатах.

Современным архитекторам без труда доставались детали интерьера двухсот-, трехсотлетней давности, красивая антикварная мебель… В коллекции на улице Фобур, 22, есть фотография перегородок из итальянской гостиной начала XVIII века, с пометкой сзади «высота около 3 метров» и печатью известного венецианского антиквара Дино Бароцци.

Но эти зеркальные панели, доставленные на улицу Барбе-де-Жуи, предназначались для украшения спальни Маргерит, а не для особняка кутюрье.

Больше таких основательных офрмительских работ не проводилось, но зато завозились в избытке старинные вещицы, вертящиеся столики и прочая мебель. Кроме «стильного платья» появился еще и «стильный дом»: даже не потому, что обстановка была редкой и дорогой, она напоминала наряды от Ланвен – пусть их и не носила принцесса, но они сами превращали своих владелиц в принцесс.

Вопрос формального единства стиля этого жилища Рато решил по-своему. Он избегал однотипности и строго распределял материал. Обстановка подчинялась определенной классификации: натуральное дерево – в основном на первом этаже, камень – на втором, а пресловутая бронза – на третьем.

Он еще занимался декором стен, не стал выдерживать их в одном стиле с мебелью и сочетал лаковые поверхности с мрамором, естественное дерево и позолоченное, гладкие и грубо обработанные материалы. В «комнате Мадам» стояли бронзовый туалетный столик и низкий стул из натурального дерева в очень модном тогда колониальном африканском стиле. Интерьеры Рато, несмотря на то что были созданы одним человеком, очень эклектичны, в них словно отражались мысли, мечты и воспоминания своих обитателей за многие годы. Восхитительная смесь форм, фактур и цветов, которую мы видим на фотографиях последней квартиры Жака Дусе на улице Сент-Джеймс в Нейи, – результат вдохновенной работы нескольких творцов[323]. Здесь же все это разнообразие было результатом работы всего лишь одного мастера.

Перестройки и переделки дома и офиса для Жанны были очень личным делом. На немногочисленных фотографиях интерьера, сделанных до окончания работ, особняк кутюрье кажется застывшим в размышлении. Словно здесь побывало несколько жильцов, и каждый оставил после себя какую-нибудь вещь: пару гобеленовых кресел, деревянные резные стулья, большое зеркало[324]. Разве не видны в этих вещах, таких прекрасных и таких не похожих друг на друга, бесчисленные желания, фантазии и воспоминания?! Вы подпадали под странное очарование этого дома, хранителя памяти, где оживало прошлое, а все идеи, что много лет ждали своего часа, становились реальностью. Все причуды моды, сменявшие друг друга со времен Второй империи, хранила память этой женщины; история ее жизни, история ее успеха и история ее состояния – обо всем этом рассказывал ее дом.

Приемы и показы

Размах Армана Рато чувствуется уже при входе на первый этаж. Его желание создать декор, отвечающий всем модным направлениям со времен Второй империи, иногда противоречащим друг другу, вызывает восхищение.

Любовь Рато к греческому, романскому и египетскому искусству, его исключительная фантазия и замысловатые решения не очень подходили к тяжеловесным конструкциям Бувенса. Концепции проекта этих двух мастеров были совершенно противоположны, но Рато сумел так оформить интерьер, что смягчил холодную торжественность фасада. Впоследствии архитектор и декоратор вновь работали вместе над одним проектом в 1934 году – дипломатической миссией Франции в Белграде, заказ Блументаля.

Интерьер в особняке Жанны Ланвен работы Армана Рато, 1925.

Музей изобразительного искусства, Париж

За исключением вымощенного плиткой пола в холле, все остальное – рыжеватого оттенка дерева, немного выпуклый фигурный паркет «Версаль». Вход оформлен простым карнизом с орнаментом, имеющим форму яйца, простые или с рисунком из листьев и цветов кессоны, два барельефа с сидящими на ветках птицами в библиотеке; в большом салоне – оранжерее – огромные арочные окна, стены украшены цветочным орнаментом: плющ, вьющийся по садовой решетке, над дверями – виноградные гроздья.

Листья, цветы и птицы – этот живой сад почти заставил вибрировать холодные стены здания. Картинки из мира животных можно было отыскать повсюду, даже на мебели: белки бежали по всем карнизам второго этажа, бронзовые бабочки отдыхали на туалетном столике… Первый этаж фантазия Рато украсила скульптурными орнаментами и необычными декоративными элементами обстановки. Торшеры, расставленные по всем углам дома, имели форму лампы на длинной тонкой ножке, прикрепленной к подставке в виде четырех фазанов с поднятыми хвостами и опущенными клювами; а из ажурного абажура выглядывают шесть утиных головок, причем каждая вторая держит в клюве изящно извивающегося червячка.

Под низеньким столиком в холле вместо ножек – те же бронзовые фазаны, стоящие на шарах; их изящные тельца с опереньем, напоминающим цветы, поддерживают столешницу в виде большого глубокого подноса.

При таком изобилии изящных и забавных анималистических деталей, веселивших, вероятно, и художника, и заказчицу, посетитель редко обращал внимание на комнату, расположенную под главной лестницей, в которую можно было попасть только с черного входа. Без водопровода, зато с камином, еще там стояли простая кровать и две этажерки. «Комната для друзей»[325].

Для столовой, самой большой комнаты второго этажа, Жанна заказала Рато огромный прямоугольный стол с массивными ножками из белого камня, со столешницей из черного и белого мрамора. Тяжелое столовое серебро стояло на виду: супница на подносе и подсвечники на две и пять свечей, иногда к ним добавляли несколько высоких ваз из цветного венецианского стекла. За столом с легкостью помещалось десять человек.

Восемь стульев, стоявших вокруг, тоже принадлежали авторству Рато. Они повторяли некоторые модели эпохи Регентства: позолоченное дерево и ножки в форме буквы X, глубокие сиденья и плетеные спинки украшены довольно скромно, не считая небольшого узора в виде цветов и фруктов.

Интерьер в особняке Жанны Ланвен работы Армана Рато, 1925.

Музей изобразительного искусства, Париж

Интерьер в особняке Жанны Ланвен работы Армана Рато, 1925.

Музей изобразительного искусства, Париж

Здесь все подчинялось простому и величавому ритму: позади – лестничные пролеты; слева – длинная стена; в глубине еще одна стена, справа – стеклянные двери. Идеальная симметрия. Восемь колонн с узким козырьком – два раза по четыре – стояли по углам. Четыре торшера с фазанами освещали помещение. Две каменные консоли, напротив входа, и на каждой – по огромной вазе больше метра в высоту из кованой меди, позолоченной, состаренной и отполированной Жаном Дюнаном[326]. Это был, пожалуй, единственный элемент, вносящий в этот интерьер холодную торжественность – дань моде. В остальном декор этой комнаты намеренно был сделан очень скромным и сдержанным.

Здесь должны были веселиться и шутить под звон бокалов и шелест салфеток. Жанна мыслила масштабно: огромное зеркало, расположенное напротив входа, занимало все пространство от пола до потолка, с едва прикрывающей его тонкой бисерной занавеской. Когда в зале собирались высокопоставленные гости, зеркало до бесконечности умножало их количество; если же там никого не было, огромный пустой зал казался бескрайним.

В этой пещере пойманного эха и ярких бликов только две большие ширмы из десяти створок, покрытых коричневым и золотым лаком и двумя узкими панно с обеих сторон, останавливали взгляд. Рато нарисовал на них цветочные поляны с лесными зверями, фазанами, лисами, зайцами, ланями, белками и кроликами. Сразу вспоминаются китайские ширмы Коромандел, моду на которые ввела Шанель, украсив ими свой особняк Пилле-Вилль. По поводу них Жанна даже запаслась специальной монографией Сеги, изданной в 1925 году.

Но ширмы Рато были не такими красочными: блестящая гладкая поверхность напоминала нечто среднее между живописью и облицовкой стен. Одна из них стояла вдоль стены, где не было окна, и скрывала за собою шкаф, а другая – около двери, была закреплена на реле и служила своего рода передвижным ставнем.

Дверь вела на террасу, расположенную на крыше большого салона-галереи первого этажа. Жанна хотела, чтобы здесь все было оформлено в камне, словно продолжая растительную тему особняка Горчакова, который был виден слева. Только здесь чувствуется античная нотка, характерная для Рато: на мраморном полу стоит металлическая мебель, что заставляет вспомнить римские виллы. Пространство здесь прозрачно.

Простор и освещение напоминают о Средиземноморье, Сен-Жан-Кап-Ферра или Болье; висячие сады появляются и в Париже…

Святая святых – спальня Жанны

Фантазия, смелость и непредсказуемость Рато полностью проявились в работе над третьим этажом.

Жанна расположила на одной линии ванную комнату, спальню, будуар и маленький балкон-кабинет, уставленный горшками с растениями[327]. В этой большой бонбоньерке, несмотря на контраст между элементами декора, чувствуется невероятное мастерство оформителя, мы понимаем, что перед нами – шедевр, уникальный, неповторимый интерьер, впитавший в себя индивидуальные особенности и своего создателя, и своей хозяйки. Здесь есть вещи поистине музейной ценности, и одна из самых известных среди всего убранства особняка на улице Барбе-де-Жуи – туалетный столик из бронзы и мрамора, с цветами лотоса, маргаритками, бабочками и все теми же фазанами. Несмотря на свою уникальность и ценность, эта вещь, безусловно, была практична: зеркало вытянутой формы крепилось на шарнирах, и можно было поворачивать его в разные стороны.

Спальня Жанны Ланвен работы Армана Рато, 1925.

Музей изобразительного искусства, Париж

Главная лестница заканчивалась на втором этаже, это объяснялось тем, что в личные апартаменты, расположенные выше, могли подниматься только сама хозяйка, возможно, ее дочь и часть домашней прислуги. Попасть туда можно было по небольшой лестнице, которая была продолжением лестницы для прислуги. У порога расположены две двери – в спальню и будуар, соединенные внутри прозрачной стеклянной перегородкой – еще одна деталь, подчеркивавшая интимность пространства третьего этажа.

Интерьер в особняке Жанны Ланвен работы Армана Рато, 1925.

Музей изобразительного искусства, Париж

Будуар имел восьмиугольную форму, акцентированную колоннами из мрамора с прожилками, наполовину скрытыми под раскрашенными и позолоченными деревянными панелями.

Стены обиты голубой тканью, три из них были немного меньше, поскольку в нижнюю их часть был встроен камин.

В этой комнате хранилась часть безделушек из коллекции Жанны. Маленькие бутылочки и флакончики, разные склянки и колбочки, веера, куклы, перламутр, вышитые бисером портмоне, круглые коробочки, овальные коробочки для шитья, пудреницы, баночки с лекарствами, тюбики с мазями, флакончики с солями – все, что составляет женский арсенал средств по уходу. Некоторые вещи нельзя назвать редкими, но есть и ценнейшая шоссюр а куверкль из тонкого фарфора XVIII века и множество парижских ваз с нарисованными расписанных бледными пейзажами и цветочными букетами времен Империи и Июльской монархии. Комнату украшают маленький комод, столик с двумя стеклянными стаканами, стул, канапе и мягкая скамеечка для ног работы Рато, несколько антикварных вещиц ручной работы. Заняты все пятнадцать квадратных метров спальни. Кажется, что вы находитесь внутри витрины мебельного магазина.

Чтобы выйти, можно воспользоваться двумя застекленными дверями, ведущими в кабинет-сад на балконе, его создание было доверено ландшафтному архитектору Жану-Клоду-Николасу Форестье. Он представил проект в 1922 году, на стенах крепились изящные шпалеры, по которым вился плющ, пол уставлен цветами в садовых ящиках геометрической формы.

С другой стороны находился вход в комнату.

Первое, что вы видели, войдя туда, – океан синего цвета. Обивочная синяя ткань на стенах будуара, здесь она покрывала их целиком, до пола; из нее были также сшиты покрывало и наволочка подушечки на кровати, стоявшей в небольшой нише. Глубокий синий цвет с сиреневым оттенком хорошо подчеркивал блеск плотной ткани. Синий цвет Ланвен?

Наконец-то этот оттенок был найден! Но китайский ковер на полу, разнообразивший цветовое пространство комнаты, был другого оттенка небесного цвета, хотя и сочетался со стенами.

Потолок был белым и отражал свет в этом алькове, где вечерние тени побеждали день. Белым был и сложный узор в нижней части стен из арок разной высоты с гирляндами маргариток, из-за чего казалось, что вы попали ночью в маленький сад, освещенный луной. Похожий на садовую изгородь узор; розоватое тонкое покрывало; светло-серые гобеленовые драпировки, расшитые розочками, пальмами и букетами, – уникальная работа ателье ее собственного Дома моды.

Здесь каждую ночь она засыпала, вспоминая прожитые дни, видела сны, а утром просыпалась, полная свежих сил и идей, здесь рождались новые образы и мечты. Солнечные лучи свободно проникали в комнату: занавеси были всегда открыты.

Жанна хотела, чтобы это была комната отдыха, поэтому здесь нет ничего, что она обычно использовала в работе, придумывая новые модели. Стены абсолютно пусты, ни одной картины.

Когда позже в доме появится много прекрасных картин, ни одна из них не заменит миниатюры с видами Парижа 1880-х годов, скромные интерьеры магазинчиков, охапки роз – картинки, на которые кутюрье бросала иногда рассеянный взгляд. Она сохраняла их из-за любви к воспоминаниям, из-за преданности прошлому, ко всем этапам своего пути. Вспоминая разные мелочи быта, она словно возрождалась.

Единственная по-настоящему красивая вещь, связанная с прошлым, к которой она испытывала вполне оправданное почтение и которая заняла свое место среди цветов, модисток, бытовых сценок и нескольких очень плохих портретов ее самой и Маргерит, это серия круглых пресс-папье. Писательница Колетт упоминала эту коллекцию среди лучших вещей подобного рода[328]. Внимание к таким бесполезным шедеврам бытового искусства, которые Жанна всегда любила, привлекала La Gazette de Bon Ton, авторы замечали родство между этими вещицами и элементами декора в одежде, «камни из стекла с красочными рисунками» и «старомодными пресс-папье»[329].

На столе у Жанны стояли самые совершенные творения, какие только можно было вообразить: от Сент-Луи, Баккара и Клиши[330]. Немного света, и скрытые в середине стеклянного шара цветы с большими лепестками и яркие конфетти начинали сверкать всеми цветами радуги. Некоторые такие шары среднего размера Рато использовал в качестве дверных ручек.

Ванная комната из бронзы

Рядом с потаенной спальней находилась комната, она была так необычна, что просто необходимо рассказать о ней. Возможно, это единственная комната третьего этажа, фотографии которой были опубликованы еще при жизни Жанны[331].

Делать в доме отдельную туалетную комнату стало тогда модным. Дочь модистки, художница Элен Азенор, очень популярная в то время у американцев, живущих в Париже, вспоминала о совершенно неприемлемом с точки зрения гигиены образе жизни, который вела семья, работавшая «в сфере моды». Вместе с матерью и старшей сестрой она жила в квартире за салоном, где не было ванной комнаты. Несмотря на престижность ремесла и XIII округ, «иметь ванную комнату еще не было принято, никому бы это и в голову не пришло, это считалось необыкновенной роскошью»[332]. Отдельная ванная означала, что ее владелец достиг небывалого успеха и баснословно богат. У Пуаре была позолоченная ванна, словно из рассказов о Поппее – эротика, излишества, соблазн. Саша Гитри сегодня бы причислили к типу очень капризных эстетов, он тоже заказал себе ванну. «Довольно лишений!» – говорил он.

Рато сделал ванную комнату совершенно особенной.

Проектировать туалетные комнаты в 1920-х годах было очень модно, некоторые архитекторы достигали в этом настоящих высот. Ванная комната во дворце Лирия в Мадриде считалась настоящей диковинкой из-за круглой ванны, вделанной в пол с нагревателями, также утопленными в пол. Ее даже демонтировали, чтобы представить на большой Выставке декоративного искусства в 1925 году. Появившаяся позже и не такая известная инсталляция Джорджа и Флоранс Блументаль в замке Мальбосо удивляла даже скептиков провокационной ванной комнатой: умывальник на подставке в виде страусиных голов на длинных шеях, краны в форме маленьких русалок, и вполне традиционная, но идеально выполненная хрустальная раковина на медных креплениях.

В ванной на улице Барбе-де-Жуи работа декоратора удивляет практичностью решений: умывальник, ванна и унитаз/биде расположены в ряд, как станки. Хозяйка дома входила туда через дверь, расположенную рядом с кроватью. Комната была рыжевато-бежевого оттенка; желтовато-белые стены с барельефом из искусственного мрамора над ванной, сама овальная ванна из цельного куска желтого сиенского мрамора, из него же сделаны два умывальника. Бело-желтая мраморная мозаика на полу оттеняет глубокий коричневый цвет бронзовой мебели, торшеров, полотенцедержателей, туалетного столика, кранов, стенных крючков, розеток, плафона. Часть пола сделана из черного мрамора – вокруг ванны, унитаза и биде. Крышки последних были покрыты мехом оцелота, объединявшим все используемые цвета.

Этот дом был не просто успехом – настоящим достижением Жанны. Может показаться, что он не был достаточно велик, чтобы в нем жила вся семья да еще размещалась клиника будущего доктора Жакмера… Но задумывался он в первую очередь для молодой пары, а уж потом Жанна думала и о себе[333].

Предположение, что молодой врач не входил в число жильцов, почти невероятно. Правда, проект дома не предполагает врачебного кабинета, где можно было бы принимать пациентов, а тем более оставлять их в стационаре. Возможно, себе Жанна оставляла современный особняк, а Маргерит с мужем собиралась отдать переднюю часть, бывший дом маркизы Арконати-Висконти. Семь комнат на каждом из трех этажей, получается больше двадцати комнат в общей сложности, что более чем позволяло разместить там медицинский кабинет со стационаром.

Между тем возникли сложности; и хотя они не были связаны со строительством, но могли серьезно повлиять на ход событий.

В то время как дом рос и становился все красивее, отношения между Рене и Маргерит становились все хуже. Возможно, что работы в какой-то момент были остановлены? Вполне.

Полностью изменен проект? А вот это сомнительно, поскольку все уже было зафиксировано в документах с утвержденным планом строительства. Но счастье, о котором грезила Жанна, становилось все призрачнее, и надежда на жизнь, где все члены семьи живут счастливо и беззаботно под одной крышей, исчезала. Новый дом, когда был закончен, напоминал уже не счастливое семейное гнездышко, а надгробный памятник этой надежде. Когда замысловатая вышивка на занавесях была закончена, лак высох, мраморные плиты уложены, бронзовые детали заняли свое место, Жанна никак не могла решиться переехать. Она ценила работу Рато и предложила ему потом еще раз работать вместе на Всемирной выставке 1925 года. Но на тот момент его творение вызывало у нее печаль.

Развод Маргерит

Сложности этим не ограничивались. Второй брак не принес Жанне душевного покоя, а именно в этом она нуждалась. Союз двух спокойных добродушных холостяков, таким вначале казался ее брак с консулом, был омрачен сначала скукой, а потом подозрениями. Ссоры из-за денег только усиливали взаимную неприязнь и в конце концов уничтожили остатки доверия Жанны. Уже невозможно выносить его плохой характер, пассивность, тщеславие и вульгарное преклонение перед сильными мира сего. Со своей стороны, он устал от ее требовательности, жесткого нрава и холодности. В 1921 году кутюрье подала прошение о раздельном проживании, которое было удовлетворено[334]. Расположение комнат в новом доме, комната для друзей под лестницей и большие закрытые для всех покои на третьем этаже – все это хорошая иллюстрация их разногласий. Покинутая дочерью и зятем, не находя поддержки со стороны мужа, она решила пока не переезжать и жила на авеню Буго до 1923 года.

Что касается Меле, то бóльшую часть времени он проводил в Болье, полностью выйдя из игры. Его интересовало только чтение газет, поскольку он всегда любил политику и интриги.

Холодное обхождение супруги он, казалось, принимал с усмешкой. Добродушное эпикурейство, тихая жизнь, благосостояние – этого ему было достаточно. Конечно, иногда его охватывала меланхолия, сожаления о несбывшихся больших надеждах, забытых мечтах и нереализованных идеях, мысли об иллюзиях, затмивших собою реальность… Жена его мучила, и в глубине души у него родился странный образ, в котором, возможно, он сам не отдавал себе отчета. В 1924 году в письме к Андре Лебейю, бывшему социалисту, поэту и романисту, ставшему промышленником-франкмасоном, мясно отпечаталось его болезненное состояние.

Письмо написано на гербовой бумаге с грифом «улица Барбе-де-Жуи, 16» и подписано – «Ксавье Меле-Ланвен», что указывает на странность его семейного положения: «Благодарю, что сдержали обещание, данное мне после обеда, и доверили мне то, чем живет Ваше сердце и Ваш ум. Такие сердечные заботы близки мне и вызывают симпатию. К остальному же, к тем мыслям и идеям, которые нахожу в Ваших речах, безусловно, отношусь критически. Но доверять свои соображения бумаге я не буду, это было бы губительно для моей праздности (что, конечно, есть благо), а Вы бы только потеряли драгоценное время (а вот это уже зло, на которое я не способен). Позволю себе только коротко сказать, что очень тронут Вашим доверием» и т. д.[335]

Крах отношений супругов Жакмер, ставших совсем мучительными, был очевиден. Дом на улице Барбе-де-Жуи пустовал, и это было тем более тяжело для Жанны: надежда на то, что дочь с зятем поселятся там, умерла навсегда.

С самого начала их брака Маргерит и Рене чувствовали, как общее прошлое, воспоминания о детстве – колыбели этой любви – вместо того, чтобы возвысить их отношения над житейской суетой и мелкими проблемами, душат и губят чувства. Все упиралось в прошлое, для будущего не оставалось места. Согласие и взаимопонимание, которыми они жили столько лет, превратились в конце концов в родственные отношения и питались лишь воспоминаниями. Все уже было понятно и предопределено: скороспелое счастье повзрослевших подростков улетучилось. Естественной реакцией на такую ситуацию было желание сбежать.

Но не только привязанность к прошлому стала причиной их развода. Существовало множество противоречий, возникших уже в процессе совместной жизни. Для Маргерит замужество было только этапом, одним из первых шагов на пути к самостоятельности, положению в обществе, обретению собственного круга знакомых и почитателей. Как могла она отказаться от свободы, так недавно обретенной?! К тому же она привыкла нравиться, не прилагая к этому никаких усилий, для нее было естественнее всего веселиться и развлекаться.

А Рене жаждал обрести стабильность и обзавестись хозяйством.

Он мечтал о счастливом семейном очаге, где мог бы после войны чувствовать себя в покое и безопасности. Но при этом он не ждал, что Маргерит пожертвует ради него своими мечтами и желаниями. Рене любил именно такую Маргерит – блистательную, легкую, беззаботную, но ему было трудно угнаться за ней в водовороте шумных вечеринок, следуя за вереницей новых друзей. Молодой муж не мог полностью окунуться в богемную жизнь, захватившую жену, у него были обязательства и работа, требовавшая сосредоточенности.

Сначала простой студент, потом еще несколько лет – интерн.

Ему надо было достичь положения в выбранной профессии.

Фор не покинул его, позже он возглавит экзаменационную комиссию, слушавшую защиту диссертации Рене на тему «Непроходимость кишечника при кисте яичников», опубликованной в 1926 году, и такая поддержка была заслуженна.

Несколько месяцев вымученного веселья, потом время тяжких сомнений, с перерывом на опиумное забытье, и, наконец, наступила череда жестких решений: несколько лет отчуждение все возрастало, пока не стало ясно, что ситуация безнадежна. Маргерит окончательно охладела к нему, а Рене все так же сгорал от любви, тщетно пытаясь вновь завоевать ее.

Маргерит, 1920-е годы

Однако близкие больше не питали никаких иллюзий по поводу исхода их отношений. Жанна делала вид, что не понимает неизбежности развода, и назвала именем мадам Жакмер длинное белое платье из февральской коллекции 1922 года – очень пышное, с вышивкой из черных цветов. Правда, Маргерит хотела и дальше носить фамилию мужа, оставаясь официально его женой. Эскиз платья, где по белоснежному полю рассыпаны траурные цветы, – словно портрет женщины, которой стала мадам Жакмер: замужняя дама, обходившаяся без мужа, великолепная и недосягаемая.

Несмотря на то что Жанна изо всех сил сопротивлялась мысли о разводе дочери, одного очевидного факта она отрицать не могла: Маргерит и Рене никогда не подарят ей внуков. Мать мечтала о наследнике, о преемнике своего дела.

Она любила дочь, но понимала, что искать поддержку нужно скорее среди племянников. Юный сын Мари-Аликс, Жан Гомон, позднее займет пост главы Дома Ланвен. Еще был Ив, который выступил на первый план в 1920-е годы: смерть его отца, Жюля-Франсиса, подтолкнула тетю к решению взять племянника, вернувшегося в 1917 году в Париж, под свое крыло.

Идеальный племянник

Еще со времен учебы в Кондорсе и вкусных обедов в буфетной на улице Буасси д’Англа Ив запомнился всем как прилежный и способный ученик. Теперь он был взрослым, сильным, энергичным молодым человеком, внимательным, всегда обходительным и милым. Будучи слишком юным для призыва, он избежал ужасов и лишений войны, которые сполна вкусили юноши ненамного старше его, и не утратил вкуса к жизни.

Напротив, Ив верил, что наступает эра мира и процветания, казавшаяся в 1918 году столь близкой после падения воинственных империй. В учебе его интересовали научные исследования, и это нравилось кутюрье, которая не оставляла мысли о создании своего завода по производству и окраске тканей.

Оказалось, что в западной части Франции давно процветало ремесло тканевой росписи и набивки рисунков, там работало учебное заведение с очень хорошей репутацией по подготовке инженеров-колористов – Национальная высшая школа химии в городе Мюлуз. И вот, протеже Жанны оставил свои академические штудии в Институте прикладной химии и 2 октября 1922 года поступил в эту школу химии. Обучение там было довольно дорогое – около 1600 франков ежегодно, да еще жилье в городе. Но Ив оправдал надежды близких, и в особенности своего главного покровителя – тетю. Три года обучения завершились блестящей сдачей выпускных экзаменов; только по промышленному праву он получил не очень высокий балл. Окончив школу в 1925 году, Ив получил диплом инженера-химика с оценкой «очень хорошо».

В последующие годы именно он в конце рабочего дня будет сопровождать тетю до дома. Она в конце концов поселилась на улице Барбе-де-Жуи в компании трех маленьких пекинесов, с которыми никогда не расставалась. В огромном полупустом особняке тетя и племянник играли по вечерам в карты, конечно же не на деньги – на фасолинки.

Глава IX

Время девочек-сорванцов

20 декабря 1922 года гражданский суд округа Сены провозгласил официальный развод Рене и Маргерит, по ходатайству последней.

Уволенный муж – ди Пьетро. Покинутый муж – Меле. Теперь брошенный муж – Жакмер. Вряд ли Маргерит доставляло удовольствие повторять знакомый ей невеселый сценарий.

Спустя время она найдет другого спутника – своего второго мужа, а тогда вместо того, чтобы вернуться в ставшее чужим семейное гнездо, она с еще большим воодушевлением окунулась в светскую жизнь.

Взрослая девочка, освободившись, превратилась в женщину, и целью ее уже не было удивить мать или что-то доказать ей.

А мать в это время была занята последними деталями мифического образа «вечно юной девушки» – знаменитого символа своего творчества.

Всемогущая молодость

Ланвен отныне стала символом стиля для юных грациозных нимф. Знаток моды, итальянская критикесса Ирен Брин[336] в качестве лучшего наряда для бала рекомендовала только «линию Ланвен для девушек», с «вуалями, белым и розовым тюлем, где все модели очень воздушные и целомудренные»[337]. Редактор американского Vogue видела в силуэте «young girl» – юной девушки, столь любимом Ланвен, «that darling of Lanvin’s heart» – самое дорогое для сердца Ланвен.

Эта линия обещала привлечь в Дом моды самую большую группу покупательниц, это стало понятно после того, как возобновились «балы для выпускниц», на них впервые появлялись девушки из хороших семей, выходящие в свет. Их еще называли «белыми балами» из-за нарядов девиц невинно-светлых тонов. Vogue предлагал отмечать «debut», устраивая «танцы с чаем» или «coming out party»[338], где бы собирались все семьи, желающие вывести в свет своих юных дочерей.

Вечер состоял в основном из танцев. Такой прием описан в короткой язвительной новелле Ирины Немировской[339] «Бал», где говорится, что такие балы были настоящей «ярмаркой тщеславия» и наряды в этой битве амбиций были главным оружием. Новелла рассказывает о том времени, когда молодое поколение, формировавшееся во время войны, начинало собственную жизнь, вступая в конфликт со старшими.

Модели от Ланвен, 1922

Быть молодой девушкой стало модным. La Gazette de Bon Ton всегда была в ногу с последними тенденциями моды с тех пор, как Жан Лабюскьер стал ее директором. Там было опубликовано эссе Жоржа-Армана Массона на несколько страниц, посвященное этой теме, в 4-м номере 1924/1925 года.

В этой пародии на философскую драму некая приглашенная на бал титулованная особа, «меланхолический гость», сражен очарованием изящной юной девы, настолько желанной, что он в смущении произносит следующую речь: «Когда я говорю “Юная девушка”, мне видится хрустальный сосуд, чашка парного молока, легкая дымка тумана, дрожащая над Велизи[340], слышится сонатина Диабелли[341] и хруст свежего салатного листа…» У того же автора находим еще более яркие сравнения: «юные девы чистые как хрусталь», «девушки – прелестная услада», «обитель невинности», «фиалы блаженства»[342].

Эти пошлости передают двуличие той эпохи: молодые девушки были примером невинности, с которыми можно было лишь сыграть в карты или потанцевать в присутствии членов их семьи. В то же время они – главный объект желания, страстной одержимости.

Некоторая неловкость была в том, что разряженная в пух и прах девушка на первом балу была так привлекательна, что даже La Gazette de Bon Ton не могла не написать, что ее невинное тело желанно до неприличия.

Но не только образ юной девы был тогда в моде.

Платье от Ланвен, 1930-е годы.

Люди сходили с ума от молодости вообще, Фонд А. Васильева от ее хрупкости и быстротечности. Женщины старались наверстать упущенные во время войны юные годы и почувствовать беззаботность и кокетливое легкомыслие. Все старались выглядеть молодо, свежо, беспечно. Ирен Брин иронизировала над этими дамами, «лучшим комплиментом которым были слова “я думала, что это не вы, а ваша дочь!”

Яростное полыхание молодости они пытались выразить в тысяче мелких деталей, подчеркнутой свежестью лица, резвой походкой, короткими стрижками и преувеличенной стройностью.

Для авторов, подобных Массону, образ молоденькой девушки стал олицетворением эпохи, главной модной тенденцией, зеркалом общества и барометром вкусов и нравов. Дафна из романа Поля Морана – идеальный пример юной дамы эпохи безумных лет: она любит «яхты с мотором 40 HP без задвижек и платиновым радиатором; персидских котов, голубые поезда, курицу в соусе “Аршидюк”[343], салон на яхте с отделкой из сафьяна и эбенового дерева, картины Ван Донгена[344] и Фрагонара[345], китайских рыбок; фелуки[346], плывущие по Нилу; свежую икру, только доставленную самолетом; орхидеи, эмалевые миниатюры XII века, жилье в руинах Ангкора[347]; яхты, покрытые черным лаком; золотые несессеры, платья от Пату, “королевский номер” в отеле Эксельсиор-Лидо; комоды, обитые акульей кожей; тапочки с перьями колибри; яшмовый маджонг[348], ванны из горного хрусталя, белые ночи, орган, японские сады, шиншилловые пледы, издания Генеральных откупщиков, бриллиантовые часы»[349] – короче говоря, все экстравагантное, ранее считавшееся недоступным и запрещенным, разные роскошные диковинки.

Эти противоречия очень заметны в творчестве Ланвен в 1920-е годы. Стильное платье было ее самым мощным оружием, образы все время немного менялись, сохраняя основные черты – цветочные мотивы, нежные свежие оттенки, величественный силуэт. Модель «Королева Виктория», сделанная по принципу платья-футляра на прозрачном кринолине и отделанное розами – царственное сочетание орнамента и линий фигуры.

Образ девчонки-сорванца

«Холостячка», «девочка-сорванец», как ехидно назван роман Виктора Маргерита[350], который и придумал этот ставший популярным термин, «была существом уникальным, хоть и размноженным в тысячах экземпляров, теперь приходилось с ней считаться, как с равной»[351]. Французский вариант американской «slapper»[352] – стиль модной молодой женщины тех лет, давал некоторое представление о том, как вели себя дамы того времени.

Если вспомнить сюжет этой скандальной книги, вызвавшей в 1922 году бурю неодобрения и при этом имевшей огромный успех, то речь там идет о некой молодой даме по имени Моника Лербье, родившейся в 1900 году и воспитанной, как полагается, в сдержанности и скромности, с единственным дозволенным развлечением в виде фортепианных гамм. Мать вела довольно легкомысленный образ жизни, а отец и вовсе не принимал участия в воспитании дочери. Она поступает в Сорбонну и становится идеалом современной молодой дамы: «она слушала лекции по литературе и философии, активно занималась спортом – теннисом, гольфом, и в свободное время развлекала себя, занимаясь изготовлением искусственных цветов…»[353]

Оскорбленная изменой жениха, Моника покидает родной дом, оставляет семью и начинает жить самостоятельно: открывает свой бутик «старинного и современного искусства», увлекается работой театрального декоратора, влюбляется в танцовщика, мечтает иметь ребенка, которого будет воспитывать одна, увлекается опиумом. Женственность и мужественность ее характера, любовные сцены и курение наркотика в кимоно «с белыми ибисами, клюющими розы»…

Дневное платье от Ланвен, 1924.

Фонд А. Васильева

Перед нами падение в бездну и путь обратно наверх, будущее замужество и работа на стыке моды и декораторского искусства.

В мире, где еще так недавно царили насилие, убийства и мужское варварство, Моника Лербье заявила себя независимой девушкой-холостячкой – то ли женственный юноша, то ли мужеподобная девушка, чья основная черта характера – «типично мужское чувство собственного достоинства». Она осознает недостатки своего воспитания: «я была для матери лишь куклой…

Сначала с ней играются, а потом ломают!» Она осознает также свою развращенность, из-за которой пристрастилась к наркотикам и беспорядочным сексуальным связям.

В этом мире было важно то, как ты одет. Для Маргерита описывать костюмы своих персонажей означало рассказывать об их характере и психологических особенностях.

Выбор «платья-рубашки из серебристой парчи, с декольте и открытыми руками, где все остальное было скрыто тяжелой тканью»[354], говорит о ее характере.

Он же виден и в описании вечернего платья: «одна из тех просторных запахивающихся туник, которые так хорошо подчеркивают фигуру мягкими складками». «Обожаю такие! – говорила она. – В них так легко! Кажется, будто ты голая, но платье при этом выглядит так же невинно, как греческая туника»[355].

Вечернее платье от Ланвен, 1927.

Метрополитен, Нью-Йорк

Другие авторы тоже касались этого образа. Моран первый посвятил ему не одну страницу, но был деликатен. Можно вспомнить еще и довольно средний роман «Камилла с короткими волосами» Абеля Эрмана[356], вышедший в 1927 году: молодая женщина добивалась расположения мужа, которому больше нравились мужчины, обрезав волосы и надев пижаму. Сходство картины жизни, которую нарисовал в своем произведении Маргерит, с современными ему модой и нравами поразительно. «Мечта о беременности», завладевшая героиней, очень близка к тому, что переживала тогда Габриель Шанель, а имя рокового танцовщика, к которому питала страсть Моника и от которого хотела иметь ребенка, «настоящей машины удовольствий», как он иронически назван в романе, почти анекдотическим образом отсылает к реальному человеку. Его звали Пьер Рис, он был на самом деле итальянцем по происхождению, и как мы узнаем позже, настоящее его имя было «Пьетро», французский вариант – «Пьер». По случайному совпадению Моника находит своего героя на воображаемых берегах Средиземного моря в 1895 году?!. И в одной из коллекций Дома Ланвен, предлагавшего наряды для первого «белого бала» в 1920 году, появляется модель «Холостячка». Итак, название романа становится названием для одежды, платье «Холостячка» входит в коллекцию, представленную в Биаррице в 1925 году и в Довиле в июле того же года – шелковая пижама сине-фиолетового цвета с узором в виде вьюнка с подкладкой из гладкого красного шелка – наряд двусмысленный и откровенный. Но в той же коллекции для Довиля представлены очень целомудренное манто «Только не в губы» из розового дюветина[357] с воротником и карманами из серебристой парчи и сдержанное «стильное платье» под названием «Слоновая кость», из тафты, с воланами, отделанными бархатом и кусочками заячьего меха.

Дама в шляпе от Ланвен, 1921.

Фонд А. Васильева

Представить в коллекции пижаму в то время даже искушенная и смелая Габриель Шанель отказывалась, а со стороны Жанны это было безумной демонстрацией новой фривольной моды.

Скорее всего, учитывая ее интерес к истории костюма, она видела в этом влияние модного белья XVIII века, пользовалась возможностью обыграть мотив кюлотов[358] и применить двустороннюю ткань. В «стильном платье» она также обыгрывала кринолины.

Коллекции Ланвен с начала 1920-х годов адресованы двум категориям зрителей, хотя по негласному соглашению критиков никаких двух категорий не было – публика была одна и та же. Можно только представить, как Жанна ценила комментарии в La Gazette de Bon Ton: «нет ничего пикантнее и изысканнее, чем современный силуэт, напоминающий полотна Винтерхальтера[359]. Эти юные подружки невесты, похожие на ангелов, скрытые цветочным покровом…»[360]. Творчество кутюрье для международной прессы было воплощением живописных образов. Жанна Ланвен – художник, ее модели «стильных платьев» переносят нас во времена Луи-Филиппа, Наполеона III, Виктории и Габсбургов: «При взгляде на подружек невесты в этих платьях – молодых красивых женщин из высшего общества, во всем следующих “стилю”, нам вспоминаются то портреты Винтерхальтера, то инфанты Веласкеса, то венецианки Лонги, но при этом перед нами – благодаря волшебству Ланвен – совершенно современные образы»[361]. Дом Ланвен воспринимался почти как поставщик королевских и императорских дворов, как в свое время Дом Ворта. Это было очень лестное для Жанны мнение.

Но, с другой стороны, существовал и стиль «холостячки».

Модели Ланвен были очень разнообразны и вызывали в мире моды жаркие обсуждения. Vogue писал в 1924 году, что «в каждой коллекции на одну манекенщицу в “стильном платье” приходится дебютантка с короткими волосами». Парча вызывала противоречивую реакцию у модных критиков: «Может ли молодая девушка показаться в наряде из золотой парчи?» – вопрошала Ирен Брин[362]. А Моника Лербье позволяла себе носить такие платья, которые, наверное, были очень похожи на модель от Ланвен 1924 года: «Мадам Ланвен создала – в серебристом и золотом вариантах – туалет совершенно нового стиля: вечернее платье, без подкладки и нижней юбки, что придает ему некоторую небрежность и делает похожим на те наряды, которые мы часто видим сейчас в театрах. Они состоят обычно из простой юбки, сшитой из цельного куска парчи, на которую надевается своего рода блуза. Длинные рукава придают законченность этому крайне современному “спортивно-элегантному” наряду»[363].

Жанна не вела распутную жизнь, не была замешана ни в одном скандале, не стремилась отстаивать какие-либо нетрадиционные взгляды и идеи, в частности, поэтому она и могла посвятить себя новой феминистской моде, стилю «холостячки», позволяя себе больше, чем другие собратья по цеху. Мадлен Вионне заранее защищалась от возможных подозрений, основания для которых появились гораздо позже, написав в La Gazette de Bon Ton, что «парижанки в 1924 году», носившие ее «модели, которые облекали фигуру, драпируя ее, не имея строгой формы», напоминали вовсе «не игривых красоток, а прекраснейшие статуи Древней Греции». Вионне критикует костюмы строгой формы, говоря, что им не хватает естественности. Их создатели стремятся «повторять линии фигуры», «пытаясь как можно четче воспроизвести линии тела, но получают не такой чистый и аккуратный силуэт, как при драпировке, естественно облегающей изгибы фигуры»[364].

А вот Шанель с самого начала культивировала идею удобства и легкости одежды, но новую моду не приняла.

Мадлен Вионне за работой со своим деревянным манекеном, 1918.

Фонд А. Васильева

Низкая талия, характерная для «стильного платья» от Жанны Ланвен, воспринималась многими, наверное, как черта не очень женственного силуэта. Мадлен Вионне была критично настроена по отношению к тем, кто считал талию в ее собственных моделях слишком высокой, говоря, что «пояс не должен скользить по фигуре, опуская талию вниз неопределенным образом, если, конечно, мы имеем в виду фигуру той, кто хочет называться дамой». Примерно так же кутюрье высказывалась и о расширении декольте, одновременно довольно жестко критикуя и направление «холостячка», и «стильное платье» Ланвен, полностью скрывавшее бедра. В 1924 году La Gazette de Bon Ton заявила, что Вионне «противится преходящей моде на плоских женщин и на смехотворные силуэты, не подчиняющиеся законам трехмерного пространства»[365]. Впрочем, у нее одевались Марлен Дитрих и Кэтрин Хепберн, сделавшие модным андрогинный стиль роковой женщины и женщины-ребенка. Для поклонницы драпировок и изгибов женщины всегда должны были оставаться чем-то недосягаемым: «находясь среди живых богинь, мужчины будут мечтать о новом далеком Олимпе»[366] – и это вновь возвращает нас к Монике Лербье, обожавшей туники греческих статуй.

Русская манекенщица Кира Борман, дочь кондитерского магната Жоржа Бормана.

Вечернее платье от Вионне, 1921–1922 годы. Фонд А. Васильева

Кстати говоря, конец романа довольно целомудрен и возвращает читателя к благонравным мыслям: Моника выходит замуж, забыв об опиуме и других излишествах. Но она самостоятельно работает и более чем успешно зарабатывает себе на жизнь, строит небольшое поместье, придумывает новую линию декоративных элементов в белых и синих тонах.

В то время couture становится общепризнанным искусством, total look[367] выходит на первый план, мода занимается теперь и аксессуарами. Дом Ланвен предлагает и постельное белье, и скатерти, что раньше считалось не областью couture, а скорее декоративно-оформительским делом.

Между мужчинами и женщинами

В воздухе витало какое-то странное полуневинное, полуразвратное настроение, что очень хорошо чувствовала Жанна Ланвен и что Моран описал в своей «Нордической ночи» – романе, где герой проводит ночь в компании девственной амазонки-нудистки. Моника Лербье принимала холодные ванны с последующим энергичным растиранием щеткой из конского волоса. Спорт, которым очень активно занимались в высшем обществе, курсы верховой езды – довоенная декорация, на фоне которой происходило восхождение по социальной лестнице Габриель Шанель на минеральных курортах в Довиле и Трувиле. Все это увлекало даже тех парижанок, которые были равнодушны к активному образу жизни. Такой досуг объединял представителей разных полов в совершенно невинной обстановке, однако требовал соответствующего костюма. Появилась новая мода и новый модный жаргон. Дом Ланвен запустил в 1923 году дерзкую линию «спорт», всего лишь на несколько месяцев отставая от пионера в этой области – Жана Пату.

В это время названия моделей меняются, потому что меняется образ жизни общества. Традиционных «утренних платьев» и «костюмов на время после полудня» больше не существовало, «строгие границы между функциональным разделением одежды исчезали, и больше не нужно было менять одежду в течение дня.

Четыре часа пополудни – решающее время, когда все менялось.

Женщина снимала дневной наряд, спортивный, для футинга[368], и облачалась в вечерний туалет для игры в бридж, вечернего чая или похода в дансинг: изящное платье, обнажавшее руки, оно чаще всего оставалось на ней и во время ужина[369]. Не стоит обманываться насчет названия «костюм для футинга», это очень не похоже на ту одежду, которую мы сегодня используем для утренних пробежек или джоггинга[370]. Более того, названия моделей из линейки «спорт» не соответствовали самим моделям: в этой одежде заниматься каким-то определенным спортом, да и просто любой физической активностью, было совершенно невозможно. Платья «Пинг-понг» или «Пелота[371]» были сшиты так, что не позволяли бегать за мячом; в костюме «Пляж» нельзя было войти в воду; а модель «Море льда» совершенно не предназначалась для холодной погоды. Купальные костюмы из джерси или шелка украшались и покрывались вышивкой так, что отличались от обычных платьев только длиной – чуть выше колена.

Спорт для Жанны был символом комфорта и технического прогресса. Вне домов моды дефиле часто проводились вместе с выставками новых марок автомобилей. Модные обзоры в прессе посвящались одновременно преимуществам стальных моторов и отделке новых шляпок. Например, для номера Vogue, вышедшего 1 января 1924 года, позировала невестка Режан, Анн-Мари Порель, в шляпке-клош от Ланвен на фоне кабриолета «Панар» с кузовом «Лабурдетт». Сама Жанна тоже приобрела автомобиль, и вскоре покупательницы «разрывались» между разнообразными манто с автомобильными названиями – «Торпедо», «Кадиллак» и «Амилкар». Можно было выбрать очень популярную в прессе модель «T.S.F.», специально созданную, чтобы носить поверх платья «Радиола».

Русская манекенщица Ксюша Котова в купальном костюме от Ланвен, 1928.

Фонд А. Васильева

Линия «Ланвен-спорт» могла бы называться дерзкой, но при этом новое направление вовсе не изменило общего стиля Дома, скорее объединяло прошлое своей создательницы и современные вкусы. Узоры вышивок могли меняться, но основные мотивы сохранялись в виде инкрустаций на тканях или коже. «Стильные платья» приобретали современный силуэт. Женщинам предлагались костюмы в стиле garsonne[372], в которых все так же чувствовалась ностальгия по образу маленькой девочки.

И только одежда для simplified child[373], высоко оцениваемая Vogue, была на самом деле практична, удобна и могла использоваться по назначению, потому что в «платье для крокета» девочка и вправду могла играть в крокет. Как и модели для девочек, дамские наряды в La Gazette de Bon Ton воплощали непосредственность и легкость.

Появилось новое модное словечко – «спортивный».

Позже, уже в 1930-е годы, линия «спорт» позволила ввести в коллекции брюки для женщин, следуя за новыми веяниями, оставаясь при этом верной своему стилю. Даже пальто было заимствовано из мужского гардероба, во время Первой мировой войны этот элемент одежды был необходим, а в 1920-е годы прочно занял место среди дамских накидок и плащей: «это для города своего рода модная униформа, знак отличия, признак принадлежности к элегантному обществу, мальчишеский стиль без чрезмерностей»[374]. Прежде женщины носили шубки мехом вниз и теплые накидки. Одной из характеристик «спортивной» линии было то, что предлагалось огромное количество разных пальто, сочетавшихся с определенным дневным костюмом или комплектом. Такие сочетания стали основанием для парных названий, в зимней коллекции 1929 года встречалось несколько сочных примеров: «Роланд» и «Дюрандаль»[375]; «Негритенок» и «Негреско»; «Черт» и «Чертенок»; «Вердюретт» и «Вердюрон»[376], «Каштан» и «Конский каштан».

Совершенно особенными были модели спортивного типа, отдающие дань ставшему тогда модным культу тела и посвященные политическим событиям. Например, пальто и накидка бежевого цвета «Пехотинец» и «Д’Аннунцио[377]». Черное платье-блуза с черными же пуговицами, дополненное белой юбкой ниже колена, строгое, словно униформа, и, безусловно, достаточно свободное, чтобы в нем можно было легко двигаться, продавалось в 1924 году под названием «Фашист».

Новое увлечение – декоративное искусство

Жанна конечно же не увлекалась спортом, курильщицей опиума она тоже не была, но ее талант в «искусстве обольщения и кокетства» позволял ей точно улавливать стиль эпохи. В такое время, когда художники и поэты увлекались модой, как Сандрар[378] и Соня Делоне[379], вполне естественно, что кутюрье стали заниматься декоративным искусством. Эта профессия была вполне доступна, как охотно подтверждает Моника Лербье: «Я прекрасно понимаю, что в работе, и только в работе, я обрету спокойствие и смогу облегчить груз, который несу! (…) Мне советуют заняться оформительской работой, это сейчас самая свободная ниша!»[380]

Добившись успеха в качестве организатора вечеров в Шардон Бле, Жанна увлеклась декораторским искусством. Она не забывала о том, что Пуаре в свое время отдавал мебель и декоративные элементы интерьера, им созданные, в ателье «Мартин». Но открыв дизайн-студию «Ланвен декорасьон», Жанна намеревалась пойти по совершенно другому пути, нацелившись, в отличие от предшественника, который стремился объединить разные виды искусств, исключительно на коммерческую сторону предприятия и на продвижение только одной марки – своей собственной.

Попытка интересная, но бесплодная. Судя по отзывам прессы того времени, салон «Ланвен декорасьон» был открыт для того, чтобы обслуживать нужды строительства на улице Барбе-де-Жуи[381]. Действительно, Жанна оставалась главным, если не единственным, клиентом «Ланвен декорасьон», а Арман Рато – ее единственным поставщиком. Кажется, что никакого предварительного проекта и не было, просто в какой-то момент захватившая ее работа по оформлению собственного интерьера перешла в коммерческое русло. О других магазинах кутюрье, работавших в том же направлении, нельзя сказать ничего определенного, потому что информации об этом в документах, хранящихся в архиве по адресу: Фобур, 22, очень мало: всего лишь небольшое количество схем, эскизов и фотографий без даты, так что сложно сказать, к какому проекту они относились. Возможно, они имели отношение к дому в Ле Везине или к парижской квартире кутюрье на улице Буго. Некоторые акварельные рисунки – это роскошный орнамент, предназначавшийся для нескольких комнат, например «столовой» и «спальни мадемуазель», скорее всего для Маргерит. Это позволяет отнести их к 1917 году или более позднему времени. Возможно, это были первые шаги Жанны Ланвен в области декораторского искусства[382].

На некоторых листках стоит печать Рато с адресом его ателье на бульваре Бертье, рисунки на них сложные, нечто среднее между французским XVIII веком и art nouveau. На других, со штампом «Ланвен декорасьон» – комплект белой лакированной мебели с синим бордюром в духе «Трианон» 1910 года, которой нет в особняке Жанны на улице Барбе-де-Жуи. Взятый отдельно рисунок можно отнести к расцвету творчества Рато, предмет обстановки, изображенный на нем, существовал в единственном экземпляре: это небольшая кушетка из позолоченного дерева с боковыми створками для герцогини д’Альбы в 1921 году и предназначалась для ее мадридского дворца Лирия[383].

Этот документ нигде и никогда не упоминался, но можно предположить, что кутюрье выступала посредником в этом испанском проекте.

Главной попыткой медиакомпании в поддержку «Ланвен декорасьон» стала статья Лео Рандоля в американском журнале Art & Decoration в октябре 1921 года под названием: «Художник в моде и дизайне. Работа Жанны Ланвен в новой области»[384].

Статья иллюстрирована великолепной фотографией кутюрье, сделанной Адольфом Мейером, который показал свой талант портретиста. Он прославился серией портретов известных светских дам, экстравагантных модниц и миллиардеров Нового Света: мадам Дж. Дж. Астор[385], Гарри Пейн Уитни[386], Рита де Акоста Лидиг[387], Евгения Эрразурис[388]… В своей обыкновенной манере барон де Мейер снимал свою модель против света в саду, с виноградной лозой в руке. Жанна стоит, улыбаясь, чуть откинув назад голову. На ней ее всегдашние украшения – длинные серьги и ожерелье из крупных жемчужин. Фон размыт; благодаря тому, что свет идет сзади, выделяя общие контуры силуэта, кажется, что эта женщина окружена сиянием, обволакивающим и защищающим ее; словно солнце ласково касается ее своими лучами. Один из самых безмятежных портретов Жанны.

Лео Рандоль использовал еще две фотографии магазина в доме 15 на улице Фобур-Сент-Оноре, где находился головной офис «Ланвен декорасьон». В дальнейшем кутюрье приобретет этот офис в полную собственность. Автор статьи подчеркивал, что этот проект имеет, в первую очередь, эстетические цели, замечая, что «для такого художника, которым является Жанна Ланвен, просто одевать женщин, приближая их к идеалу красоты, мало. Она мечтает создавать такую обстановку, в которой эта хрупкая красота смогла бы выжить и расцвести».

И словно в подтверждение этих слов в статье приведена репродукция панно на ткани, с узором, «типичным для стиля Ланвен»: голубки у фонтана, «вышитые голубым, черным и желтым с аппликациями из черного шелкового муслина».

В статье показаны модели еще двух платьев, связь между самой одеждой и дизайном не так сильна, как между концепциями – и платья, и декор отражают исторические традиции. Первое платье из голубого тюля в стиле испанского золотого века, и второе – модель «Венецианка», «дань эпохе итальянского Возрождения из черной тафты», словно иллюстрировали историю костюма, в то время как дизайн, по мнению Жанны Ланвен, призван отражать историю оформительского искусства.

Синий театр

Работа в области дизайна – занятие не очень значительное и впоследствии оказавшееся малорентабельным. Однако это позволило Жанне начать сотрудничество с театрами и занять в закулисном мире почетное положение, чего она так желала.

О ее особых отношениях с Ивонной Прентам уже известно.

Сотрудничество с Джейн Ренуар также продолжалось. Актриса часто появлялась в «стильных платьях» и других моделях от Ланвен в жизни и не менее охотно – на сцене. Все спектакли даже трудно запомнить: «Школа ветрениц»[389], «Счастье моей жены»[390], «Счастье»[391], «Гостиничная мышка»… Спектакли шли на сцене театра Капуцинов, в Мадлен, Нувот. Несомненно, две эти женщины прекрасно ладили, их вкусы и пристрастия совпадали, и когда Джейн Ренуар после окончания войны стала работать над театральными постановками, именно «Ланвен декорасьон» занималась декорациями.

Похожий на бонбоньерку театр на улице Дону очень быстро превратился в модное место: «Театр Дону, построенный специально для мадемуазель Джейн Ренуар, открыл двери для зрителей, и 30 декабря 1921 года там прошла премьера спектакля “Святая блондинка” Пьера Вольфа и Андре Бирабо. Первая премьера прошла с триумфом, и весь следующий год в голубом с золотом зале театра на улице Дону можно было видеть всех самых элегантных и знаменитых людей Парижа. За “Святой блондинкой” последовала реприза “Счастье моей жены” Рене Петита и Мориса Сулье. И наконец, 1 апреля 1922 года состоялся первый показ “Замолчи!” – знаменитой оперетты Ива Миранда и Альбера Вильмеца на музыку Мориса Ивена.

Что будет четвертым спектаклем?.. Когда мы его увидим?

Даже самые информированные театралы не могут ответить на эти вопросы, а пока не похоже, что популярность оперетты “Замолчи!” близится к концу»[392].

Из-за интереса к театральной «кухне» Жанна почти превратилась в антрепренера спектаклей театра на улице Дану.

Она присутствовала на репетициях всех пьес, в которых играли актрисы, одевавшиеся в ее Доме моды.

Кутюрье хотела наблюдать за тем, какой эффект производят костюмы со сцены. Пристроившись где-нибудь за кулисами или в зале, среди работников сцены, толкавшихся рядом с оркестром, она внимательно наблюдала за происходящим на подмостках, готовая в любой момент что-то поправить или изменить.

Ей хватало одной помощницы, чтобы в последний момент исправить мелкие недоработки или повреждения, неизбежные при доставке и распаковке костюмов. Но главное – она хотела контролировать все, что происходило на сцене: актрис в созданных ею моделях, постановщиков декораций и света.

Ее молчаливое присутствие возбуждало всеобщее любопытство. По ее внешнему виду трудно было судить о занимаемой должности или профессии.

В любом случае принять эту почти шестидесятилетнюю даму за простую секретаршу или администратора было невозможно, так как все вокруг обращались к ней с глубоким почтением, да и ручки с блокнотом у нее в руках не было. Ее строгое молчаливое поведение казалось таким странным на фоне экстатических проявлений восторга, любви или ярости, принятых среди людей театра. Там, где было принято не скрывать эмоций, а всячески их проявлять, где шарм и кокетство были достоинствами, скорее вызывающими уважение, строгость и скромность кутюрье вызывали некоторое смущение.

Казалось странным, что, будучи почти неотъемлемой частью этого мира, она держалась в стороне.

Вечернее манто от Ланвен, 1923.

Фонд А. Васильева

Скромность продавца позволяет покупателям чувствовать себя богачами, но здесь, на сцене бульварного театра, можно было извлечь некоторую выгоду. Кутюрье казалась почти волшебницей. Какое восхищение чувствуется в дневниковых записях Жака-Анри Лартига[393], преданного поклонника Ивонны Прентам, видевшего, как скромная дуэнья превращается в фею: «Первая репетиция “Любви в маске” в костюмах.

Восхитительные роскошные платья Ивонны от мадам Ланвен.

Они затмевают (было так задумано или нет?) костюмы остальных актрис. Мадам Ланвен в зале вместе с нами. Говорят, что она столько времени посвящает созданию нарядов для других, что у нее не остается времени подумать о своих. Да и вообще, к чему быть кокеткой? В какой-то момент мы перешли на другую сторону “маленькой балюстрады”, и тут вдруг все “красивые вещи” стали выглядеть еще ярче… Но для всех это осталось тайной, когда был перейден некий рубеж. Словно бы все неожиданно изменилось. Словно мы просто все увидели по-другому, перейдя на другую сторону. Жанна Ланвен – маленькая, сдержанная, очаровательная, скромная, почти совсем незаметная, но когда говоришь с ней, это настоящий “властелин в женском обличье”!»[394]

Разнообразие театров, с которыми работала Жанна, удивительно. Эта строгая женщина контролировала каждую складку на платьях Маргерит Карре – первой актрисы в спектакле-варьете «Покажи мне твои маки» в La Cigale в декабре 1923 года. Через год в том же театре Жанной Ланвен будет одета, вернее, скорее раздета, танцовщица Рана в эстрадной постановке «Эта толкотня в La Cigale». 17 мая 1924 года кутюрье участвует даже в премьере пьесы «Платок из облаков» дадаиста Тристана Тцары[395], «трагедии в пятнадцати актах». Для этого спектакля она создает современные костюмы.

Влечение к Полиньяку

В суете постоянных развлечений Маргерит, казалось, обрела свободу, хотя по-прежнему везде появлялась под именем «мадам Рене Жакмер». Ее свежесть, живость и грация, знание света, безупречное воспитание, приятная наружность, чистый голос всегда привлекали внимание, но она не стремилась им всецело завладеть. Она обладала способностью соблазнять без объятий. Первые неверные шаги во взрослой жизни, с одной стороны, освободили ее от обычных для представительниц ее пола жизненных ограничений, а с другой – сделали заложницей мира моды, отчего она научилась саркастическому взгляду на мир и скрытности. Молодая женщина умела показать увлеченность другими и миром, что считалось высшей формой такта. Она была искренне сдержанна и скромна, внимательна, обладала живым и гибким умом… Словом, Маргерит была лучшей компанией, чтобы провести вечер, поехать в морское путешествие, пойти на премьеру или на чай. Среди тех, кто был очарован ее легкостью и шармом, были люди разных возрастов.

Неизвестно почему, но ее капризы веселили и становились темой для светской хроники. Иногда она не давала всем покоя, рассказывая о чем-то, вдохновившем ее – стихотворении или новой идее, а потом вдруг исчезала в неизвестном направлении.

Потом выяснялось, что девушка уехала в Монте-Карло с композитором Эриком Сати, который называл ее «юная мадам», на репетицию «Лекаря поневоле», оперы Шарля Гуно в постановке Русского балета[396].

Если ее просили, Маргерит обрушивала на присутствующих шквал эмоций, играя мелодии Шуберта или Форе[397]. Конечно, игра на фортепьяно и пение не переходили границу любимого хобби. Она не могла позволить себе быть невежливой и остаться на сцене после концерта вместо того, чтобы присоединиться к гостям для милой беседы. Она часто бывала в концертных залах, но там ее мягкое сопрано слышалось только во время антрактов, когда она болтала с пришедшими на концерт дамами.

Светская жизнь, собиравшая вокруг нее круг блестящих поклонников, привела молодую женщину в один из самых посещаемых салонов столицы, принадлежавший Бомонам.

Граф Этьен Боннин де ла Бонниньер де Бомон – настоящий образчик старинной французской знати, любивший современные искусство и театр и превративший свой особняк на улице Дюрок в одну из передовых музыкальных сцен Европы.

Он стал патроном роскошных дорогих сезонов «Парижские вечера», которые как раз и дебютировали спектаклем «Платок из облаков» Тцары в La Cigale. Его супруга, графиня де Бомон, урожденная Эдит де Тесн, обладала глубокими музыкальными познаниями; питала страсть к поэзии и переводила на французский язык отрывки из Сафо[398].

На костюмированных вечерах у Бомонов бывали не только писатели, художники и композиторы, но и меценаты искусств.

Там устраивались великолепные представления: нечто среднее между литературным вечером, театральной постановкой и музыкальным концертом. После «барочного бала» 30 мая 1923 года по мотивам «Антиквариата Людовика XIV» Маргеритт сделал постановку на пять мелодий Ludions Эрика Сати с чтением стихов Леона-Поля Фарга. В тот же день прозвучало еще одно произведение Сати, и тоже впервые, – «Обретенная статуя», дивертисмент для органа и трубы, в постановке Жана Кокто, с костюмами работы Пикассо, предназначавшимися для жены художника Ольги, маркизы Медичи и Дэйзи Феллоуз[399].

Разве было здесь место для скуки? Жизнь кипела. Маргерит чувствовала, что ее влечет к графу Жану де Полиньяку, а его – к ней. Они были молоды и красивы. Все пройдет так, словно было давно запланировано, без надежд на новую жизнь вместе, потому что они и так уже давно вели жизнь совершенно одинаковую. «Прошло время. Через несколько лет после войны я увидел их вместе на балу. Наконец-то они познакомились!

Они вальсировали с упоением, забыв обо всем, и без малейшей экстравагантности, что отличает избранных», – писал Жак Порель[400]. В те времена, когда Маргерит ди Пьетро гуляла по Трувилю в своих знаменитых нарядах, Порель однажды познакомился с Жаном де Полиньяком во дворе Военной школы. Молодой изящный унтер-офицер очаровывал всех, где бы ни появлялся, приветливым нравом, доброжелательностью и обаянием. Эти черты были такими же неотъемлемыми свойствами его характера, как и уважение к приличиям. И если даже в дальнейшем, когда наступили тяжелые времена болезни, у него возникло неприятие всего окружающего, этот мальчик все равно оставался тем, кем был рожден, до самого конца подчиняясь обычаям и соблюдая правила хорошего тона.

Имя де Полиньяк имело в обществе большой вес. «Дом в Оверне, носивший имя бывшего замка де Полиньяк, был расположен в Веле на большой широкой скале, где когда-то стояло святилище Аполлона. Сидуан Аполлинер называл замок Полиньяков своим отчим домом». Этот дом отмечают в своем «Словаре дворянства»[401] де Ла-Шене де Буа[402] и Бадье. Первым Полиньяком, вошедшим в историю и память французов, был Жюль-Арман, ультрароялист, министр иностранных дел, а потом президент Совета при Карле X, сделавший немало для окончательного падения династии Бурбонов во Франции.

Он подтолкнул старшего брата Людовика XVI ратифицировать известные самоубийственные указы 1830 года[403]. От мучительного прошлого было невозможно избавиться: принц де Полиньяк якшался с компанией, которая после 1830 года занималась тем, что вбивала в голову герцогу Бордо, наследнику трона, скрывавшемуся в Праге, принципы Старого режима. «Франкмасоны, чьи ложи распространились по всем странам – это бездарность; замки́ с дверей этих темных подвалов сорваны, и теперь они поглотят государство»[404], – заключил Шатобриан. Однако семейство, чья история начинается еще со Средних веков, представлено не только в этом человеке. У рода де Полиньяк были и другие представители: Арман, виконт де Полиньяк, наследник титула, ставший епископом де Клермон примерно в 1053 году; Луи-Арман, кавалер Королевских орденов[405] во времена Людовика XIV; еще Мельхиор, кардинал и дипломат, умерший в 1742 году, был коллекционером и эрудитом.

Внучатый племянник Мельхиора прославился необыкновенно стремительной карьерой и быстро возросшим состоянием: граф, а затем герцог Жюль-Франсуа-Арман де Полиньяк стал главным шталмейстером двора и директором конного завода, благодаря дружескому расположению Марии Антуанетты к его жене[406]. Иоланда де Полиньяк, в свою очередь, была назначена гувернанткой королевских детей. Незадолго до 1789 года протеже королевы купили графство Фенетранж у государства на крайне выгодных условиях, за миллион двести тысяч ливров, которые так и не выплатили[407].

Почти столетие спустя финансовая мощь Полиньяков укрепилась еще больше, благодаря браку нового рода.

В 1879 году мадам Мелен, более известная как вдова Поммери[408], хозяйка финансовой империи, которую она построила, торгуя шампанским, отдала руку своей дочери Луизы графу Ги, будущему маркизу, внучатому племяннику министра Карла X.

Хозяева Шампани не стали обзаводиться «шато», как сделали это предприниматели из Бордо. Они расположились в поместье под красивым названием Поммери и Грено, вполне пригодным для того, чтобы мальчики знатного происхождения начали там карьеру землевладельцев. Самые лучшие полевые угодья в районе, к тому же довольно обширные; команда опытных виноделов, знакомых со всеми тонкостями купажа, огромные подвалы, связанные друг с другом переходами под Реймсом, раньше служившими римлянам меловыми карьерами[409]…

Здесь было с чем работать и что развивать после смерти основательницы предприятия, последовавшей в 1892 году. Она придумала довольно банальный лозунг для своей компании – «Качество прежде всего».

Уважавшие высокое качество Полиньяки также были известными любителями искусства. Арманда де Полиньяк, родившаяся в 1876 году, внучка министра, была не только одаренной пианисткой, но и одной из редких женщин-композиторов во Франции после Первой мировой войны, автором многочисленных произведений для хорового исполнения, камерных и симфонических произведений. Ее дядя Эдмон, тоже композитор, страстный поклонник Рихарда Вагнера с момента премьеры «Тангейзера» в Париже в 1861 году, где она прошла под общий свист как поклонников Берлиоза и Мейербера, так и проплаченных агентов «Жокейского клуба»[410]. Этот достойный человек в дальнейшем очень много сделал для музыкальной жизни Франции, поддерживал деятельность Национального музыкального общества, члены которого организовывали концерты и стали основателями «Школы канторум»[411], призванной увековечить творчество Сезара Франка[412]. Эдмон де Полиньяк в своем кругу считался человеком эксцентричным, поскольку отказался от карьеры морского офицера и время от времени делал неординарные заявления, например во время известного судебного процесса над Дрейфусом объявил о невиновности этого офицера, обвиненного в шпионаже. «Природа, заботящаяся больше о выживании вида, чем о жизни отдельного индивида, наделила его стройной фигурой, энергичным и благородным лицом придворного и воина. Понемногу духовный огонь, горевший в принце Эдмоне де Полиньяке, изменил его облик так, что он стал соответствовать его мыслям, – заметил Марсель Пруст после его смерти в 1901 году. – Но он продолжал носить маску, которую надело на него происхождение, вполне внешнюю по отношению к его истинной духовной сущности. Его фигура и лицо напоминали средневековый донжон[413], переделанный в библиотеку. Я помню тот печальный день, когда его хоронили, церковь была убрана широкими черными драпировками с пунцовой короной в верхней части и единственной буквой П.

Его личность растворилась в истории, он вернулся в семейное лоно. Теперь он был просто одним из Полиньяков»[414].

Даже если такое наблюдение об относительном влиянии происхождения могло бы ободрить или обмануть Маргерит, места для сомнений не было. Молодая дама в тот момент и не думала сопротивляться тяжести новой роли, легшей ей на плечи. Наоборот, она бы хотела родиться в тот день, когда вошла в новую семью, словно прошлой жизни и не было вовсе. С этого времени она навсегда забыла о своей девичьей фамилии, ди Пьетро, и всячески старалась предать забвению все, что напоминало о прежней связи с Рене. Как уже было сказано, после формального гражданского развода она продолжала носить фамилию Жакмер, и поэтому брак с Жаном де Полиньяком казался в обществе чем-то вроде второго развода.

К тому же создавалось впечатление, что это обдуманное и решительное отречение от прошлой жизни. Опасаясь задеть этим Клемансо, который сохранил к ней ревнивую привязанность, Маргерит отправилась к нему с визитом в Вандею, где он доживал последние дни. Девушка, словно «Антигон, пересекший Тигр», по несколько экзальтированному выражению княгини Бибеску[415], явилась к старику, произнесла страстную речь в защиту своей безумной любви, а потом отбыла, одаренная старинным изданием «Характеристик» Теофраста[416], с дарственной надписью престарелого воителя, забытого народом. Теперь прошение о расторжении брака с его внуком, которое она представила в Риме на рассмотрение церковного суда, лишь развлекло бы этого известного антиклерикала. Что же до самого суда, то о нем нельзя сказать ничего, кроме того, что ей удалось убедить судей и брак с Рене был, наконец, полностью расторгнут.

Не Маргерит, а Мари-Бланш

Символический разрыв с прошлым ярче всего проявился в смене имени Маргерит на Мари-Бланш: Мари-Бланш де Полиньяк; графиня Жан де Полиньяк. По некоторым сведениям, сам Жан де Полиньяк придумал «Мари-Бланш» – вдвойне безупречную, поскольку здесь есть и имя матери Иисуса Христа, святой Девы Марии, и название самого чистого цвета, даже можно сказать, отсутствия цветов. Перемены были встречены со всеобщим энтузиазмом. Друзьям супругов очень нравилась «чистота», заключенная в слове «Мари-Бланш», это имя словно было залогом счастливой новой жизни, и даже история его возникновения была трогательной иллюстрацией любви графа к своей жене, сравнимой с любовью сказочного принца к пастушке: Жан де Полиньяк создал себе жену.

Что касается Жанны, то она, разумеется, знала, что в официальных документах записаны три имени дочери – Маргерит, Мари и Бланш. Мари было вторым именем самой Жанны, а Бланш – вторым именем ее матери. Чувства, вызванные появлением Мари-Бланш, могли быть для нее болезненными только из-за ошибочного представления тех, кто верил в историю о пастушке и принце, потому что тогда ей была бы навязана незавидная роль забытой матери. В остальном же это замужество было для нее ослепительным достижением, свершением надежд, полным удовлетворением амбиций.

Жанна Ланвен, 1930-е годы

Убеждение в исключительности Маргерит только утвердилось с появлением Мари-Бланш, хотя новое имя делало дочь немного отдаленной, но всего остального было достаточно, чтобы полюбить его.

Как она на работе придумывала наряды, совершенно не предназначавшиеся для нее самой, так и это счастье она считала тем более полным, что в нем ее не было. Графиня! Второе замужество дочери не вызывало и тени тех сомнений и недовольства, какие были по поводу первого. Кроме знатного имени, этот брак обеспечивал Маргерит положение в обществе и, возможно, открывал для нее новые перспективы как для певицы.

Вспоминала ли Жанна тогда графа Эмилио? На этот-то раз виноградники не были сказкой…

Беспокойство о продолжении рода больше ее не мучило.

Отношение к племяннику Иву доказывает, что она окончательно отказалась от надежды стать бабушкой и рассматривала союз дочери и второго зятя скорее как благоприятный и многообещающий для жизни новой семьи. Она была спокойна и уверенна, замечая в отношениях молодых редко встречающуюся гармонию, которая поразила Пореля: «Они с таким же успехом могли быть братом и сестрой»[417].

28 апреля 1924 года, в одиннадцать часов тридцать минут, Маргерит Мари Бланш ди Пьетро вышла замуж за Жана Мари Анри Мельхиора де Полиньяка в мэрии VII округа Парижа.

Свидетелями были Мельхиор де Полиньяк, коммерсант, и неутомимый профессор Жан-Луи Фор. Жану де Полиньяку было почти тридцать шесть лет, Маргерит только что исполнилось двадцать семь. Эмилио ди Пьетро, отец невесты, безработный, судя по записи в реестре, снова сменил место жительства. Теперь он жил в доме номер 35 на улице Риволи. Его подпись больше не фигурирует в муниципальном реестре, так же как и подпись Жанны, которую тоже записали для равновесия, как не имеющую работы. По всей вероятности, она присутствовала на церемонии, хоть и оставалась в тени.

Желание быть принятой в высшее общество, конечно, новоиспеченная теща графа де Полиньяка испытывала не меньше, чем в свое время Дусе или Пуаре. Но выражалось оно по-другому. Говорят, Дусе страдал из-за того, что был портным до такой степени, что даже точно воссоздал у себя на улице Спонтини интерьер аристократического особняка XVIII века и знал о жизни сеньоров Старого режима гораздо больше, чем любой из их потомков, чьи двери были для него закрыты.

Принадлежавший к другому поколению Пуаре бахвалился вниманием благороднейшей аристократии Старого режима и Второй империи. В своих мемуарах он приписывал победу над условностями гению художника, перед которым преклонялись те, кого он называл «счастливцами»[418] – своих высокопоставленных гостей, посещавших его «Праздники» во «Дворце» на авеню Антен. «Бони де Кастеллане и господин Роберт де Ротшильд, которые благодаря своему положению в свете были большими знатоками всего, что в этой области происходило в Париже, вручили пальму первенства мне»[419]. Жанна была от всего этого далека и не испытывала ни досады, ни удовлетворения.

Положение родственницы Маргерит обеспечивало ей вторую роль, и она, по своей скромности, ничего большего и не желала.

С тех пор образ дочери всегда присутствовал в моделях Дома Ланвен, но с аллюзиями из прошлого, времени ее детства и юности. «Прослушивание», черное платье 1924 года с короткими рукавами, с коралловыми складками для девочки или очень молоденькой девочки, отсылает ко временам обучения дочери в Консерватории. Платье «Маленькая королева» – к играм в саду.

Несколько попыток обратиться к образу новой Маргерит, то есть к Мари-Бланш, были крайне робкими: ничего конкретного, узнаваемого, словно касаться этой темы открыто было отныне запрещено.

Эта отношение останется неизменным даже спустя некоторое время, когда дочь стала приводить к ней клиенток и помогать получать заказы для театров. Конечно, близкие видели, что любовь к графине де Полиньяк, хоть о об этом напрямую не говорилось, продолжала влиять на творчество Жанны, например платье, названное в честь ее подруги – композитора Жермен Тайфер, или название ставшего модным инструмента – модель «Клавесин». Из таких неброских деталей складывался портрет идеала, который, без сомнения, по представлению Жанны Ланвен, совпадал с портретом некой графини, по счастливому стечению обстоятельств – ее дочери. Многие клиентки гордились, что могли купить себе кусочек великолепной истории, скрытый в модели «Полиньяк». Они покупали то, что видела графиня, что любила графиня, к чему прикасалась графиня, и сами чувствовали себя тоже графинями.

Объект всеобщего внимания, Мари-Бланш была тем временем поглощена своим новым положением и личной метаморфозой. Теперь ей предстояло играть другую роль, правда, ее контуры представлялись довольно расплывчатыми: оставить некоторые прошлые привычки, а для начала просто переехать в новый дом. Конечно, для аристократического общества, где она формально оказалась, молодая графиня была фигурой чужеродной. Несмотря на все свое очарование и блеск, безупречный вкус и непринужденное обращение, Маргерит так и не смогла полностью избавиться от туманной истории своего происхождения. Дело не в том, что состояние ее матери не считалось значительным, напротив, огромные размеры капиталов Жанны были всем известны, но молодая женщина несла на себе несмываемую печать семейного ремесла.

Принцесса Бибеску, язвительность которой отмечалась всеми ее поклонниками, как-то с печальной торжественностью рассказала о том впечатлении, которое на нее произвела Маргерит, исполняя новую роль подле Жана де Полиньяка: «Увлеченная работа и невероятный успех женщины, в которой воплотился весь гений парижских рукодельниц – мадам Ланвен, ее матери, – стали залогом беззаботной юности, сделав из нее девочку из богатой семьи. Воспитание она получила великолепное и сполна воспользовалась предоставленными возможностями: одаренный ребенок остался неиспорченным, неизбалованным. Однажды Мари-Бланш рассказала мне, что она была единственным ребенком в браке, который довольно быстро распался, и вся любовь матери сконцентрировалась на ней. Она получила то, за что можно расплатиться только жизнью, – профессию. Она обладала мастерством, научилась музыке, постигла все законы этого искусства, учась долго и старательно, как и полагается делать, если одарен талантом. Это отворило ей двери в самый закрытый мир, сделало равной самым великим. К ней относились без высокомерного снисхождения, которое словно туман просачивается в человеческие отношения там, где начинается меценатство и заканчивается сотрудничество и общее дело»[420]. Мир, где к Мари-Бланш относились как к равной самые великие, – это только мир музыкантов, и никакой другой. Простой факт, что ее и после смерти называли лишь по имени, как это делала принцесса Бибеску, показывает, что супруга графа уже не воспринималась как Ланвен, но и настоящей Полиньяк тоже не стала.

Надо сказать, что от некоторой фамильярности, с которой с ней обращались, отказываясь воспринимать ее как полноправного члена семьи, она сама, казалось, не страдала. Наоборот, Маргерит играла свою роль охотно и умело. Положение вечной гостьи давало выгодную возможность жить по своим правилам и распорядку. Возможно, ей льстила некоторая отстраненность от семьи, неопределенность ее положения. Ее статус мог измениться только в одном случае – если она произвела бы на свет еще одного Полиньяка.

Для всех остальных Мари-Бланш хотела оставаться подругой, музой, доверенным лицом, щедрой душой, улыбкой, но не хозяйкой дома. Но в роли души компании и музы парижских балов ей предстояло соперничать с виконтессой Шарль де Ноай, урожденной Мари-Лор Бишофхайм[421]. Какими разными они ни были бы, первое отличие состояло в том, что Мари-Лор представляла колоссальный интерес для искусствоведов, любителей литературы, синефилов и хроникеров модных журналов[422]. Но некоторые обстоятельства в их биографии кажутся очень схожими. Обе балансировали между аристократическими кругами и миром искусства, обладали великолепным вкусом и сомнительным происхождением. Обе были богаты. Мужья обеих принадлежали к самой родовитой аристократии. Обе происходили из среды, к которой в обществе относились настороженно: евреи – в случае Мари-Лор, бедняки – у Мари-Бланш. Это было их слабым местом в глазах светских людей, но на самом деле это освобождало их и превращало в носителей новых тенденций и представлений о красоте.

Графиня и принцесса

Существовала одна особая причина, по которой на музыкальных раутах, где блистала Мари-Бланш, ей было неловко выступать под фамилией де Полиньяк: там давно это место занимала тетя ее мужа Жана. Виннаретта Зингер[423], бывшая принцесса де Си-Монбельяр, впоследствии принцесса Эдмон де Полиньяк – несомненно, самая интересная из художественных натур этого семейства, покойных и здравствующих. Дочь американского промышленника Исаака Зингера, того самого, который совершил революцию в мире швейных машинок, Виннаретта была наследницей огромного состояния. Любительница искусства, она и сама выставляла свои работы на парижском Салоне. Она была коллекционером полотен великих мастеров второй половины XIX века, таких как Мане, Ренуар и Моне. Страстно любила путешествовать.

В Венеции владела палаццо Манцони-Ангарони, переименованное в палаццо Полиньяк. Сама играла на фортепьяно и органе и была покровителем и меценатом многих музыкантов, которых открыла для импресарио, а главное, для Русского балета Сергея Дягилева – Мориса Равеля, Игоря Стравинского, Мануэля де Фалья[424], Франсиса Пуленка.

В 1904 году, спустя три года после смерти принца, Виннаретта построила в Париже очень важный для культурной жизни столицы особняк на углу улицы Кортамбер и авеню Анри-Мартен – сейчас это улица Пастер-Марк-Бенер и авеню Жорж-Мандел, – где она жила до 1939 года. Именно здесь она устраивала многочисленные концерты, где исполнялись классические и современные произведения.

Она родилась в 1865 году и была приблизительно одних лет с Жанной. В ее отношении к Мари-Бланш был не только интерес мецената, но материнское чувство. Люди, окружавшие эту необыкновенную женщину, вспоминали ее как «высокую, худощавую, с гибкой фигурой, тонким и умным лицом, в чертах которого было что-то своевольное, особенно дерзкими казались лоб и подбородок»[425]. Если верить биографии, написанной после ее смерти, принцесса Эдмон де Полиньяк стала подругой Мари-Бланш в то время, когда та вышла замуж за Жана. Они регулярно встречались, хоть и не часто, в Париже, на концертах, проходивших на авеню Анри-Мартен, в палаццо Полиньяк, где иногда Мари-Бланш с тетей мужа играли на двух фортепьяно. Память об этих выступлениях увековечена в пастели Шарля де Полиньяка[426]. Иногда они выступали в доме графа и его жены в округе Вар, где Виннаретта провела начало лета 1935 года. В том же году Мари-Бланш участвовала как певица в исполнении трех дуэтов для сопрано и струнного квартета Жана Франсе[427]: «Птицы», «Молитва Сульпиции» и «Лягушки» по пьесе Аристофана. Произведение было написано по заказу принцессы для исполнения у нее в Париже. Это представление было в какой-то степени и посвящено Мари-Бланш, «ставшей подругой принцессы, которая восхищалась ею и любила ее не только за красоту и талант, но и за то, что она была натурой бесконечно благожелательной и восприимчивой»[428].

У принцессы и графини было несколько общих друзей, например Жан Кокто, Луиза де Вильморан, Розамунда Леманн[429].

На авеню Анри-Мартен Мари-Бланш и ее муж познакомились с художником Кристианом Бераром[430], который впоследствии стал их ближайшим другом[431]. Что касается исполнителей, выступавших на концертах, то они вращались в кругах близких и принцессе, и графине. Новые таланты им обычно рекомендовала самая известная в период между двумя войнами дама-импресарио – Надя Буланже[432], например тенора Юга Кюэно[433], бесстрастного, методичного и при этом совершенно великолепного исполнителя «Сократа» Эрика Сати, или баса Дода Конрада[434].

Однако была в Виннаретте какая-то суровость, которая объяснялась, вероятно, не только осознанием своего положения в обществе и миссией покровителя искусств. Это была странная женщина, подступиться к ней было довольно сложно: подозрительная, она вызывала в собеседниках сильную робость и смущение. По словам ее соотечественницы, художницы Ромейн Брукс[435], автора портрета принцессы, где та выглядит очень строгой, Виннаретта вела жизнь «из волшебных сказок, куда имели право попадать только королевы, принцессы, герцогини, да еще некоторые волшебницы»[436]. Ромейн желала бы обрести свое место в этой волшебной сказке, но ей была отведена последняя роль, в каком-то смысле даже инфернальная, поскольку сдержанность и скромность не удерживали ее от того, чтобы выказывать перед Винни свою склонность к женскому обществу, которую та иногда разделяла.

Глава X

1925

1925 год – дата своего рода магическая. Это одновременно и четверть века, и отправная точка, время капризное, яркое, переменчивое. Это концентрация бурных безумных лет, их энергии, задора и волнения. В 1925 году в Париже проходила Международная выставка современных декоративных и промышленных искусств, которая дала имя царствующему тогда стилю art déco. Золотой век роскоши и блеска, век послевоенного благополучия и оптимизма. Золотое время и для Жанны, именно она олицетворяла французский традиционный шик, и ее слава была в зените.

С улицы Инвалидов в Большой дворец

Выставка 1925 года была словно городом в городе, в самом сердце Парижа, иллюзорным сказочным городом, возведенным всего на несколько месяцев, со своими собственными дворцами, улицами, воротами, общественным транспортом, конкурсами, программой празднеств и торжественных событий. С апреля по октябрь около шестнадцати миллионов французов и иностранцев фланировали от Елисейских Полей до эспланады на улице Инвалидов, от площади Конкорд до моста Альма, по всему Большому дворцу и окрестностям.

Гиды предлагали разнообразные туры тем, кто приехал на день, на неделю или дольше. Сотни павильонов, посвященных разным регионам Франции, ее рекам, большим и малым народам, гостям выставки, ремеслам, вину, электрооборудованию, туризму, текстилю для дома, садоводству, керамике, бытовому газу, мрамору из Лангедока и т. д. Каждый павильон, построенный по оригинальному проекту, был произведением архитектурного искусства, полностью переоборудованным пространством.

Австрийское королевское общество шахтеров, производителей цинка, свой салон позолотило и посеребрило. Здание почты поддерживали столбы из армированного бетона высотой двенадцать метров. Общество «Дневная обитель» представляла модели бунгало, реймскую часовню – настоящий мавзолей – алтарь Родины. Деревенская мэрия служила помещением для зала бракосочетаний, в ателье тканей работал ткач, а в буржуазном доме стояла руанская мебель. Мост Александра III, где расположились многочисленные магазинчики, издали напоминал караван восточного принца, но только все там было лучше, богаче, красивее…

«Особняк коллекционера» служил идеальным примером роскошного обиталища, отданного жадным взорам публики.

Авторство великолепно выполненной мебели принадлежало искусному краснодеревщику Рульману. В этом интерьере располагалось все характерное для быта крупной буржуазии: серебро, ковры, хрусталь, бронзовые безделушки лучших мастеров и даже вычурная картина «Попугаи» Жана Дюпа[437].

Проект «для посольства Франции» тоже нельзя назвать скромным. Если он немного и уступал в помпезности павильону «Особняк коллекционера», то по домашнему уюту соперников не имел. Настоящим «бриллиантом» этого павильона стал шифоньер работы Андре Грулта[438] в «комнате мадам» – с огромным сейфом, похожим на брюхо какого-то чудовища, обитым серебристой шагреневой кожей. Стены курительной комнаты были покрыты черным лаком по проекту дизайнера Жана Дюнана: серебристый потолок поражал даже самых пресыщенных зрителей. Журналист Гастон Варенн совершенно искренне заметил: «Словно все здесь мягко приглашает отдохнуть и забыть о реальности»[439].

Баржа любовных наслаждений и праздников Поля Пуаре, Париж, 1925.

Фонд А. Васильева

Интерьер на барже Поля Пуаре, Париж, 1923.

Фонд А. Васильева

Были и еще диковины. Поль Пуаре привез из Мезон-Лафитт три баржи, которые плавали вдоль набережной Орсэ, открывая взорам восхищенных прохожих верхние террасы: «Удовольствия», «Любовь», «Орган».

Баржа «Любовь» была обставлена салоном «Мартин» и представляла собой полностью меблированную квартиру со столовой, кухней, курительной комнатой, спальней, крыльцом, украшенным цветами, и палубой на уровне воды для рыбаков, решивших закинуть удочки у набережной.

Баржа «Орган» была полностью белой, расположенные одна напротив другой большие ширмы-экраны освещали зал сверкающими лучами, перед которыми проходило дефиле с манекенщицами.

Баржа «Наслаждения» посвящалась ароматам парфюмерного бутика «Розин», там же был расположен ресторан «Модель». Но клиентов было мало. Захожим гулякам было достаточно пролистать поваренную книгу, где кутюрье собрал самые необычные рецепты[440].

Духи «Розин» Поля Пуаре, 1920-е годы.

Фонд А. Васильева

На твердой земле Пуаре собрал странную карусель из чучел известных общественных деятелей, что представляло собой веселое гротескное зрелище, «арену парижской жизни».

В это время он уже был на грани краха. Но вот уже звонят колокола, сделанные в литейных мастерских Бланше, которые были слышны до «галереи транспортных средств» и в «деревне игрушек». Спектакль разыгрывался повсюду. Публика зачарованно ходила в садах, между павильонов, живых изгородей и художественно подстриженных деревьев. А вечером ввысь вздымались переливающиеся всеми цветами радуги фонтаны, рассыпая вокруг водяную пудру. Эйфелева башня искрилась и сияла. В свете китайских фонариков публику веселили джаз-банды в ресторанах, где подавали утят на подушке из горохового пюре.

Expo вне времени

Праздничная атмосфера Expo[441], где хвастливо выставлялось напоказ все самое модное и красивое, была бы не столь яркой без модных дефиле. Жанне доверили организацию презентации модных домов, она была единственной женщиной, возглавлявшей один из тридцати семи отделов – или, как тогда говорили, «классов» – генерального комитета. Все благодаря известным всем организаторским способностям, репутации серьезного руководителя и бесспорному авторитету у коллег.

Начиная с выставки в Сан-Франсиско в 1915 году Жанна Ланвен участвовала во всех значительных международных акциях, касающихся модной индустрии и коммерции. В 1922 году она присутствовала на Французско-бельгийской выставке в Брюсселе, не участвуя в конкурсах, на Французской выставке в Амстердаме была членом жюри. Через год – ярмарка в Милане; в 1924-м – выставка в Страсбурге и французская выставка в Нью-Йорке, в которой кутюрье не участвовала в конкурсе, но входила в состав жюри.

На выставке 1925 года «класс XX» – секция одежды и моды – располагался внутри Grand Palais, оформленного Арманом Рато[442] в сотрудничестве с архитектором Робертом Фурнезом.

Это пространство вмещало множество помещений: бальный зал, галерею, сады и чайный салон. Мебель из резного дерева, с позолоченными инкрустациями, лепной орнамент на потолке и стенах создавали атмосферу «пышности и великолепия», как говорилось в прессе. Журналисты открыто писали об эстетике «Ланвен декорасьон», словно Жанна принимала коллег в своем собственном доме. Модели всех участвующих были распределены по показам, в зависимости от того времени суток, для которого они предназначались – день, утро, полдень, вечер.

Дефиле представляли собой большие живые картины, где среди блеска главных модных домов – Жана Пату, Мадлен Вионне, Пакен или Дреколь – располагались и модели маленьких салонов, таких как Ле Берт, Миртиль Саломон, Маргерит Паньон или Бланш Лебувье. Из частных помещений были представлены только две «ложи для актеров», очень полюбившиеся посетителям, из которых одну Жанна зарезервировала для себя, а вторую оставила Пуаре. «Здесь были вещи совершенного очарования, – писал по этому поводу журналист Пьер Скиз. – Ложа Ланвен – пример того изящества, которым славится Париж, как Кортон[443] – для Бургундии и Понте-Кане[444] – для Бордо. Такие вещи нельзя просто повторить или скопировать, они уникальны»[445]. Но на этом все не заканчилось… Как полновластная хозяйка «класса XX», Жанна сумела разместить стенд своего Дома в самом сердце закрытого павильона «Элегантность». Павильон был построен между Сеной и Petit Palais Фурнезом и Рато при участии скульптора Плюме и художника по железу Баге.

Вечернее платье от Ланвен, 1930-е годы.

Фонд А. Васильева

Кроме Жанны Ланвен, там были представлены только три модельера – Калло, Ворт и Женни, плюс ювелир Картье и мастер кожаных изделий Эрмес. Каждому было отведено небольшое пространство, где они могли продемонстрировать свой вклад в легендарную французскую элегантность. Мебель Рато, взятая напрокат у коллекционеров, например низкий столик на стенде Женни, принадлежавший Флоренс Блументаль, здесь тоже украшала салон Ланвен.

В этих павильонах кутюрье показывала одни из лучших своих творений. «Девочки-натурщицы» – белое платье для девочки с орнаментом из синих и черных глазков; модели «Мадрилен» с голубым орнаментом по черному фону; «Тясяча и одна ночь», очень декольтированное и с лентами; «Махарани» – отделка из сверкающей серебряной парчи на розовом фоне и с широкими, словно крылья, рукавами; и «Синяя птица» – наряд с цветами разных оттенков.

Модель «Кадриль» – «стильное платье» декорировано цветами, разбросанными по всему наряду, словно на скатерти для пикника. Платье «Морское чудо» – кричаще-оранжевое, с вышивкой из двух огромных рыб, расположенных напротив друг друга: одна словно поднимается к животу, а другая опускается к коленям.

«Лесбос» – платье без рукавов, удивляет дерзким и блистательным решением: две широкие серебристые, расшитые бисером полосы ткани спадают с плеч на живот, словно орденская цепь, и повторяются в другом направлении на юбке со складками, шурша при малейшем движении шелка фисташкового цвета.

Но хватило бы всего одной модели, чтобы выразить идеальную вневременную красоту – «Рита»: черное «стильное платье» с прозрачной тюлевой спиной, украшенное на талии экстравагантным бантом, который спадал почти до земли.

Каждая его складка закрывала полбедра. Платье располагалось в самом центре стенда в павильоне «Элегантность» и уравновешивало своей монументальностью платья простых силуэтов от Сигела и Стокманн[446].

Естественно, отзыв, напечатанный в La Gazette de Bon Ton, отличался особо лестным тоном. В специальном выпуске журнала в бело-золотой обложке, кроме общего обзора, была еще хвалебная статья Жана Лабюскьера, посвященная Рато.

Но остальная пресса в оценках была не столь единодушна.

В Les Modes Колетт д’Аврили резко раскритиковала «стильные» платья Жанны Ланвен, которые она преподносила как что-то особенное, в то время как «эти модели стали уже настолько ходовыми, что уже всем надоели». Лишь одна «Рита», названная «находкой», заслужила снисхождение журналистки. Со своей стороны, посетителям показалась совершенно безумной работа Сигела: манекены с металлическим блеском, «безобразные на грани уродства»: «разве женщины с непропорциональными фигурами, похожие на застывших змей в эпилептических позах, с отливающей металлом кожей серебристого, золотистого, зеленого или коричневого оттенков, и вправду считаются современным идеалом женственности и красоты?! Осмелимся предположить, что нет, хотя бы для блага будущих поколений.

Тогда почему эти ужасающие манекены находятся повсюду на Выставке?!»[447]. Всех шокировало еще и то, что павильон «Элегантность» был монополизирован и полностью отдан в распоряжение всего пяти участникам.

Жанна Ланвен на примерке, конец 1930-х годов. Фото – Гийо.

Фонд А. Васильева

Надо сказать, что излишнее количество представленных товаров класса люкс было скорее недостатком, поскольку ставило под сомнение главную идею организаторов мероприятия, призванную поддержать французских производителей, объединить искусство и промышленность, сделать бытовую жизнь в стране более современной и комфортной. Выставка 1925 года превратилась в удивительное зрелище, невероятный спектакль, веселый фестиваль, где можно было увидеть все самое яркое, блистательное, необычное и, наоборот, самое популярное. Но все это было далеко от реалий окружающей этот праздник современной жизни. Проектов, рассчитанных на будущее, не было, за одним ярким исключением – павильон «Дух современности». Там Ле Корбюзье[448] и Жаннере[449] пытались предложить новые принципы обустройства жилища, новые архитектурные стандарты. Все происходило так, словно и не было экономического кризиса, поразившего мир в первой четверти века. Словно кризис, потрясший Европу, не коснулся работы архитекторов, мастеров ремесел да и кого угодно другого, словно политические передряги и военные конфликты прошли абсолютно бесследно, оставив все, как было до войны.

Об этом и писал декоратор Франц Журден в журнале Bulletin de la vie artistique: «Эта выставка бесплодна. Она не имеет никакого значения, ничему не учит, не отвечает ни на какие вопросы и не ставит новых»[450].

Тем временем балы и концерты следовали за официальными визитами, и каждый раз вереницу старомодных пожилых бородачей в высоких шляпах снимали для «современной хроники». Речи министров и государственных секретарей, довольное руководство, поздравления и рассуждения о будущем…

Костюм для Академии

Жанна участвовала во всех празднествах, которые устраивались в течение всей выставки, и присутствовала на банкете в честь ее закрытия 5 февраля 1926 года, где председательствовал министр промышленности и торговли. Несколькими неделями ранее Поля Валери[451] избрали членом Французской академии, и Дом Ланвен занимался его костюмом, предназначенным для церемонии назначения.

Без всяких сомнений, поэт и кутюрье долго обсуждали, каким будет этот костюм. Вышивка – ветка оливкового дерева – должна была быть выполнена большими штрихами, но каждый академик имел право на вариации по своему вкусу. Шпага тоже у каждого была особенной. Изображение листьев оливы особенно занимало поэта, как и изображение змеи, обвившейся вокруг рукояти шпаги, – ее он нарисовал сам. Эта частая тема его стихов, от «Наброска змея» до той, что ужалила его Юную Парку[452]. Сам Валери, в свою очередь, стал темой для коллекций Ланвен: его именем назван костюм в спортивной линии 1929 года, пиджак которого, вышитый белым по бежевому фону, напоминал желто-зеленый узор из листьев, украшавший академиков. Намеки на произведения поэта встречаются в названиях моделей вплоть до 1920 года: свадебное платье «Юная Парка», в честь длинной поэмы, сам автор называл ее «прощанием с играми юности»[453] – наивная двусмысленность для наряда, в котором идти к алтарю. Вечернее платье «Эупалинос» – по названию сократического диалога, написанного Валери об античном архитекторе в 1921 году. В сетке серебристой вышивки, покрывавшей черный шелк, и правда было что-то от архитектурных форм…

Невозможно объяснить, почему Валери остановил свой выбор на Жанне Ланвен, видимо из-за престижа и репутации ее Дома, славящегося непревзойденным качеством исполнения моделей еще со времен создания костюма для «бессмертного»[454] Эдмона Ростана. В последующие годы многие академики побывали по адресу: улица Фобур, 22: Жорж Дюамель[455], Жак де Лакретель[456], Франсуа Мориак[457], Андре Моруа[458], Жером Таро[459], Валери-Радо[460].

В этом вкусы Валери, как мы видим, совпадали с общими предпочтениями, а собравшиеся гости в Кларидже 5 февраля 1926 года убедились, что время критики выставки 1925 года было так же и временем наград. Для Жанны – орденом Почетного легиона.

Кутюрье стала кавалером ордена 9 января, а дату вручения диплома назначили на 5 февраля, еще через два дня протокол церемонии составил командор ордена, профессор Жан-Луи Фор, из рук которого Жанна хотела получить орденскую ленточку[461].

Красивая ленточка – орден Почетного легиона

Награждение орденом Почетного легиона женщины, работающей в области моды, – событие нечастое, первой его получила Жанна Пакен в 1913 году. Но Ланвен тогда была известна еще организаторскими и деловыми качествами, талантом руководителя. Пресса подчеркивала это, сравнивая кутюрье с ресторатором и владельцем гостиниц Эженом Корнюше. «Ах! Этот Корнюше! (sic.), – писала герцогиня де Клермон-Тоннер в мемуарах. – Он был словно воплощением тех лет. В своей области он был гением. Сначала простой посудомойкой, затем одолел путь от кухни до кабинета управляющего, работал метрдотелем в Maxim, прекрасно знал психологию тех, кто приходит тратить деньги, знал предпочтения и мании тех, кого обслуживал. Его значение для города можно сравнить с прекрасной богатой Аргентиной в его собственных передвижениях по миру. Он знал своих клиентов, как финансист – ставки на бирже! Каждый вечер и каждое утро он управлял своими ресторанами и казино»[462].

Жанна Ланвен в своем кабинете, 1930-е годы

Жанна никогда не стремилась скрыть свое простое происхождение, без особого раздражения реагировала на анонимные письма, «восхвалявшие» ее яростное «желание вырваться вперед». Хотя не было необходимости хвалить известное и успешное предприятие, но министр торговли все-таки упомянул в отчете, прилагавшемся к досье мадам Ланвен – кавалера ордена Почетного легиона, что она открыла ясли для детей работниц и создала фонд финансовой помощи бывшим сотрудникам. Правда, Мадлен Вионне тоже открыла в здании своего собственного Дома по адресу: авеню Монтэнь, 50, медицинский пункт и зубоврачебный кабинет, где оказывались бесплатные услуги ее персоналу. Но Жанну превозносили, прежде всего, за коммерческий размах предприятия и за ту важную роль, что она сыграла в организации Выставки декоративного искусства.

С награждением ее поздравляли поистине великие коллеги: Шеруи, Пакен, Преме, Гастон, Редферн, Ворт, Руфф. Эти знаки уважения и симпатии не могли не тронуть кутюрье, она всегда была чувствительна к тому, как выглядела в глазах других.

Впрочем, если речь шла о том, чтобы возглавить «класс» одежды на выставке 1925 года и заправлять всем в павильоне «Элегантность», то она шла на риск вызвать недовольство большинства забытых и неприглашенных собратьев по цеху.

Среди лавины поздравительных открыток и телеграмм на ее адрес одно скромное послание выделяется из множества себе подобных совершенно особым, искренним взглядом на происходящее: «В воздухе витают хорошие вести. Я не буду ждать, когда они обретут земные формы, а сразу скажу Вам, как сильно я аплодировал. Я всем сердцем разделял радость и восторги Ваших друзей, когда Вас наградили орденом Почетного легиона.

Наконец-то можно заставить замолчать Ваших завистников, о которых Вам не стоит думать ни секунды. Верьте, преданно Ваш Поль Пуаре».

Горячая искренняя симпатия. Но маловероятно, что зависть к славе и титулам утихает после того, как ее объект награжден еще одним орденом. Жанна знала людей и гордилась своей наградой тем больше, что там, где она ожидала битву, были устроены торжества.

Профессионалы, которые отстаивали в самых разных областях то же высокое французское качество, как и сама Жанна, не вступая при этом с ней в прямую конкуренцию – мастера ремесел, банкиры, юристы, рекламщики и антрепренеры, – это всего лишь часть всех тех, кто разделял с нею радость.

По случаю награждения Жанна получала поздравления от тех людей, чье одобрение было для нее крайне важно, это имена правящих в деловом мире и в сфере услуг класса люкс, их можно читать как справочник знаменитостей. Тут и самые знаменитые ювелиры того времени – Жорж Фуке, Ван Клиф и Арпельс, Раймонда Темплие; производители лучших тканей – братья Дормей и Луи Бракние; владелец фабрик по изготовлению товаров для путешествий – Гастон Луи Вюиттон; Жанна Маргейн-Лакруа, придумавшая легендарный бюстгальтер «Сильфида» без корсета; изготовитель манекенов Сигел, рисовальщик Жорж Лепап, фотографы Поль Надар и Анри Мануэль. Архитекторы, финансисты, адвокаты, представители промышленных синдикатов и ремесленных палат… Представители модной прессы тоже в этом списке: Альбер Фламен, колумнист газеты Les Modes; Рене Бониер; «мадемуазель Жавель» из New York Herald; Рамон Фернандез из Vogue и даже американский владелец Vogue, лично Конде Наст; издатели Арсен Александр и Люсьен Вогель.

Мэр Ле Везине, муниципальный советник VII округа Парижа; генеральный советник Эро; супруга бывшего президента Республики, мадам Александр Милльеран; Жозеф Пти, мэр Биаррица, выступили со стороны политиков. Люди театра, оперетты, представители аристократии и крупной буржуазии; семейства Фоше-Маньян и Фоше-Делавинь; граф и графиня Шарль де Польньяк; герцог и герцогиня Ланца-ди-Камастра Палермские; неминуемая Миса Серт, подруга Шанель; промышленник Жюль Пек и даже ветеринар, наблюдавший собачек кутюрье, доктор Мери, чей кабинет находился на улице Асторг, в трехстах метрах от улицы Фобур, 22.

Кроме сотрудников из главного ателье и филиалов, Жанну лично поздравляли ближайшие соратники и коллеги, например Жан Лебюскьер, он полностью посвятил себя делам Дома моды после закрытия La Gazette de Bon Ton: «Я в первую очередь думаю о моей Патронессе на все времена». Мастерицы, самая старшая из которых работала у нее уже двадцать восемь лет, в складчину преподнесли ей подарок – крест, украшенный бриллиантами, Жанна надела его 23 января на банкет в Palais d’Orsay. Меню было классическое, достойное и Корнюше, и Пуаре: закуски по-парижски, камбала в соусе Дюгреле[463], жареный цыпленок а-ля Palais d’Orsay, страсбургский паштет фуа-гра, салат, королевское мороженое, вафли, фруктовая корзинка, конфеты. Все это сопровождалось винами из Бордо, Медока и Грава, бургундским из Бона и шампанским «фраппе»; затем следовали кофе и ликеры.

В альбоме внушительных размеров, посвященном этому событию, который она всегда хранила в шкафу у себя в директорском кабинете, Жанна собрала все поздравления, присланные ей в конце 1925 года: нескольких тысяч почтовых открыток, писем и телеграмм от близких, соседей, партнеров, конурентов, старых знакомых и постоянных клиентов. Они встретили ее триумф с восхищением, уважением и нежностью, а она достойно приняла их поздравления, посылая в ответ благодарственные письма, часто написанные собственноручно, как показывают отметки на конвертах: «От.», «Ответил такой-то…» или «Ответила сама». В этой лавине поздравлений мы нашли только две маленькие странички от самых близких. Первая – страничка номера газетки Aux ecoutes[464] от 31 января 1926 года, где в нескольких строчках, написанных для рубрики «Вокруг света», сообщается, что, «находясь на пароходе, направляющемся в Нью-Йорк, граф и графиня Жан де Полиньяк с радостью узнали, что их мать и теща, мадам Жанна Ланвен, только что получила орден Почетного легиона». Другая написана от руки 30 декабря 1925 года. Это письмо от матери Жанны – стандартные поздравления, словно потрескивающие звуки со старой пластинки, напоминали о тех временах, когда миллионерша была еще маленькой ученицей, о детстве, которого у нее было так мало:

«Дорогая Жанна!

Мои искренние поздравления. Это тебе хороший подарок, а главное – заслуженный! Желаю тебе в Новом году счастья и здоровья. Прошу от моего имени поздравить всех и пожелать всего наилучшего и много счастья в наступающем году. Мне тяжело писать, поэтому и прошу, обними за меня крепко Мари Луиз Марианну, всех, кто мне дорог. Твоя мать целует свою дорогую дочь и очень рада ее удаче. На этом все, разве что повторю: я вас всех обнимаю от всего сердца.

Твоя мать, Б. Ланвен»[465].

Неудивительно, что Софи-Бланш, несмотря на цветущее здоровье, не присутствовала на церемонии вручения ордена своей дочери, и эта маленькая ложь была необходима, чтобы оправдаться. После смерти в ее бумагах нашли рукопись речи, которую произнес Жан Лабюскьер в тот день, с посвящением: «Мадам Софи-Бланш Ланвен – моя скромная история великой жизни, с уважением Ж.Л.». Здесь он играет схожестью собственных инициалов и начальных букв имени своей начальницы. В конце четырех страниц идет очевидно хорошо продуманный текст, тем не менее смысл его совершенно прозрачен, и в нем – суть отношений между двумя этими женщинами:

«Очень жаль, что на этом празднике не смогла побывать старенькая мама, почтенный возраст которой не позволил приехать. Но сегодня, как и в печальные дни прошлого, она ждет вашего возвращения. Дорогая дочь когда-то послушно приносила в дом свои двадцать пять франков – жалованье мидинетки, теперь осветила его лучами своей славы»[466].

Домаd, еще домаd

Как это уже было в прошлом, близкие друзья и коллеги окружил Жанну бульшим вниманием, теплотой и участием, чем ее родственники. В ответ она по-другому стала распределять доходы и приоткрыла доступ к своему состоянию. Страсть к приобретению земли и недвижимости разгорелась в ней с большей силою, она снова начала покупать собственность и строить дома. Жанна уверенно заключала весьма выгодные сделки и на волне невероятного экономического всплеска продолжала сотрудничество с некоторыми из тех, кто вместе с ней блистал на выставке 1925 года.

Репутация диктовала ей соблюдать высокий уровень качества и цены во всем. Это касалось и отделки загородных вилл, и даже марок машин. Она следила за всеми новинками, которые придумывали современники, ни одно достижение искусства и прогресса не оставалось незамеченным. Несмотря на всю свою скромность и бережливость, она заказывала для себя или близких такие вещи, мебель или дома, которые удивляли тех, кто знал ее сдержанный характер. Теперь она не хранила свои приобретения в тайне, наоборот, старалась, чтобы имя или хотя бы инициалы счастливой владелицы всех этих прекрасных вилл и предметов быта стали знаком качества.

Такая двойственность или, точнее, такая сложность характера уникальна. Этого не увидеть, например, у Жака Дусе, его Дом моды и частный особняк, наполненный шедеврами искусства, всегда были двумя совершенно разными мирами. Дусе не рассчитывал, что траты на роскошную обстановку принесут ему какую-либо профессиональную выгоду или создадут ему репутацию человека со вкусом. Несмотря на умение удачно покупать и продавать произведения искусства, изысканные коллекции помогали ему избегать образа коммерсанта, вызывавшего у него ужас. Жанна же, напротив, стремилась к тому, чтобы ее личный вкус совпадал с профессиональными предпочтениями, и не чуралась использовать в коммерческих целях то, что сама любила, что окружало ее в повседневной жизни. Пример отношений с Рато – хорошая тому иллюстрация. Отчеты о строительстве в Ле Везине в 1925 году вскоре стали публиковаться с подробными описаниями для профессионалов.

С конца войны интерес к Ле Везине возвращается. Трудно было найти другое такое место так близко от Парижа с огромными поместьями, окруженными зеленью, стоящие достаточно далеко друг от друга, чтобы их владельцы могли спокойно устраивать модные празднества и шумные вечеринки с оркестрами, танцами, угощениями и прогулками, которые часто затягивались до рассвета. Только это могло развлечь выживших в недавнем апокалипсисе. Старинные виллы были вновь заселены и обустроены с комфортом; появлялись все новые и новые. Вплоть до 1930-х годов артисты мюзик-холлов, актеры кино и театра покупали здесь дома: некоторые приезжали отдыхать, другие оставались жить, как, например, Сюзи Прим[467] или Жозефина Бейкер[468], которая одевалась у Жанны Ланвен, Макс Дерли[469], Марта Эггерт[470], Ян Кепура[471] [472].

Купив участок в несколько десятков тысяч квадратных метров на бульваре Бельжик почти напротив Вьей Тюиль, Жанна решила построить два дома, которые перейдут к ее племянникам Жану Гомону и Иву Ланвену[473]. Для строительства она наняла Робера Фурнеза. До работы над оформлением холла, где размещались представители «класса одежда» в павильоне «Элегантность» на Выставке декоративных искусств, Фурнез прославился проектами гостиниц и ансамблями домов в рабочих кварталах, то есть был автором главным образом функциональных практичных построек. Также он участвовал в строительстве мечети и Мусульманского института в Париже.

Актриса Жозефина Бейкер, 1920-е годы. Фонд А. Васильева

Теперь, по просьбе кутюрье, он стал заниматься разработкой проекта современного загородного дома.

Первый дом, довольно большой, имел форму буквы U, с маленькой пристройкой, перпендикулярной одной из сторон. Второй, более значимый, занимал почти шестьсот квадратных метров – усадьба «Дубовая роща». Ни один из домов не отличался особенной оригинальностью, но, несмотря на банальный облик фасадов, два новых дома в Ле Везине были очень уютны и удобны. Так же, как и на Вьей Тюиль, дом и прилегающий к нему сад соединялись большими застекленными окнами-дверями, широта пространства подчеркивалась еще и множеством переходов из комнату в комнату на первом этаже.

Описание «Дубовой рощи» было напечатано в журнале «Современное строительство» в 1926 году: «В глубине этой галереи, которая одновременно служит холлом и выходом, находится простая дубовая лестница, ведущая на второй этаж, где пролет украшен замысловатой аркой (…) с орнаментом из листьев, животных и цветов: этот легкий остроумный орнамент – очаровательный пример того, как нашим декораторам избавить нас от “конфетного” старомодного декора, который сегодня кажется таким скучным и тяжеловесным»[474]. Современная «конфетная» сладость против старомодной, белки и листья фигурировали в орнаментах, украшавших еще особняк Жанны на улице Барбе-де-Жуи. Сам Рато лично участвовал в оформлении: вдоль карнизов галереи при входе тянется барельеф, изображающий полукруглые гнездышки, из которых высовываются прелестные голубиные головки.

Снова образ матери, оберегающей своих птенчиков? Образ теплого семейного гнездышка? Жанна ревностно следила за украшением своего запоздавшего рая. Ее рука узнается в рисунке деревянных ставень в форме маргариток, скрытого, но такого понятного намека на прежнее имя Мари-Бланш. Где бы она ни жила, Жанна словно создавала автопортрет из дома, как моллюск постепенно строит вокруг себя идеальную раковину.

После того как ее владения настолько расширились, дом во Вьей Тюиль был покинут. Жанна использовала его для хранения вещей, которые больше не были нужны в Париже, возможно, часть мебели, сделанной Рато для особняка на Барбе-де-Жуи после того, как она начала собирать антиквариат, или излишки из коллекции шаров пресс-папье. Приезжая туда, она каждый раз что-нибудь по-новому украшала, расставляла букеты из цветов, она привозила их с собой или собирала, гуляя по окрестностям.

Садовые маргаритки, дикие маргаритки… Жанна составляла натюрморты из ракушек, книг, подобранных по цвету обложки или рисунку, фруктов, мелких камушков, иногда лент, кусочков ткани и мотков пряжи. Никто, кроме нее, не осмеливался к ним притрагиваться.

Все здесь было на своем месте, все было под контролем. Все новое и красивое. Парк, спроектированный Вашро одновременно с началом строительства дома, расцветал. Кусты, посаженные здесь пятнадцать лет назад, пышно разрослись: впечатляющая пергола почти исчезла под роскошными розовыми кустами; каменные вазы во дворе покрылись ярким мхом. Новая жизнь захватывала прошлое, старые леса покрывались свежей нежной порослью, словно покоряясь нежным молодым рукам… Даже недавно вырытый пруд был уже покрыт опавшими листьями, и темные воды его тускло мерцали.

Самое время было запечатлеть все это великолепие, и Жанна позволила опубликовать серию роскошных фотографий в известном и престижном журнале «Архитектура и оформление садов», который появился в Париже в 1928 году[475]. «Собственность мадам Ж.Л… в Ле Везине стала образцом для подражания», – гласила подпись под фотографиями. Но ее страсть к каменным постройкам еще не была полностью удовлетворена.

Воспоминания об отпуске

Жанна любила побережье, пляжи, море. Часто бывала в Довиле, хорошо знала Биарриц, но ей никогда не нравились царящие на морских курортах ажиотаж и суета, крайне выгодные для работы ее филиалов. Она полюбила деревню Жиронда, в Пиле-сюр-Мер.

Местечко это расположено в четырех километрах от Аркашона, славилось огромным пляжем, окруженным лесом. Панорама на Кап-Ферре сразу же покоряла любого, кто посещал это место: здесь все было наполнено воспоминаниями о Кокто и Моране; Филипп де Ротшильд владел здесь поместьем, где часто гостили Анри Бернштейн[476] и Франсуа Мориак, ставший почти членом его семьи.

Дом в Пиле? У Жанны их там было пять, один из которых – барка, стоявшая на причале у берега, – служил постоянным местом отдыха и для членов семьи, и, конечно, для друзей.

Ходила байка, что Ивонна Прентам и Пьер Фресне в самом начале своих романтических отношений укрывались в этом очаровательном убежище. Поскольку эта зона была поделена на участки, Жанна купила еще и землю, огромное количество земли. Легкость, свет, солнце, живые краски, веселье – все это передано моделью манто из трипа – шерстяного бархата вишневого цвета с черным шарфом в белый горошек. Эта модель продавалась в Доме моды в 1925 году под простым названием «Ле Пила».

У Жанны был такой характер, что она даже и там работала, обдумывая, какими будут новые модели, придумывала коллекции.

Она не знала отдыха и не давала его близким, которых возила с собой. Это напоминало не отдых, а скорее инспекцию ее разнообразных владений от Парижа до Ле Везине, от Ле Везине до Пила, от Пила до Болье. Большая машина везла Жанну и ее близких, дисциплинированную команду, где первые роли играли Ив, Жан, Мари-Аликс и ее муж. Семейная компания ни в коем случае не была фамильярна друг с другом, и никто, кроме Мари-Аликс, не мог обращаться к хозяйке Дома на «ты». В Пила у всех всегда бывало хорошее настроение, настрой спортивный, энергичный. В Болье более напыщенно: там уже наряжались на выход, начиная с консула, который считал, что парижанин должен появляться на людях в безупречном костюме, в хорошей фетровой шляпе с лентой, с шикарными кремовыми гетрами на ногах. Вилла Жанны «Сфинкс» была самой роскошной.

Жанна Ланвен на примерке, 1930-е годы

В полутьме комнат на первом этаже мерцала темным лаком японская мебель, тускло блестели зеркала и миниатюрные этажерки, неясно отражаясь в приглушенных красках мозаичных полов и гладкой мраморной облицовке стен, в полувосточном-полуантичном стиле.

Здесь глаза разбегаются от красоты. Из-за гористых окрестностей Болье был довольно изолированным местом.

В начале 1920-х годов там насчитывалось не более двух тысяч жителей, считая заезжих англичан. Среди тех, кто любил эти места, был археолог Теодор Рейнах – он умер в 1928 году.

Он жил во дворце, построенном в 1909–1911 годах и носившем название «вилла Керилос» в память о греческом Средиземноморье.

Жанна знала это странное здание, видное катающимся на яхтах отдыхающим с моря: каскады террас и красных крыш среди зелени хвойных деревьев и скал. В 1925 году, в то же время, когда появилась модель «Ле Пила», было создано и другое манто, очень короткое, серое с оторочкой из черного обезьяньего меха под названием «Керилос», в котором угадывался намек на античную Элладу. «Сфинкс» – модель, появившаяся в следующем году: платье с широкими рукавами, украшенными рисунками в виде перьев, напоминавшими крылья египетского бога Гора.

Конечно, Париж и Фобур, 22, всегда были рядом. Особенно с тех пор, когда в 1930-х годах Жанна стала каждую неделю уезжать в Болье. Она садилась на поезд Париж – Лион – Марсель, который доставлял ее в милый отшельнический приют всего за семнадцать часов. Каждую пятницу она садилась на этот поезд на Лионском вокзале, обедала по дороге и спала в отдельном купе, укрытая собственным одеялом заботливыми руками своей горничной.

А уже субботним утром и потом воскресным вечером она размышляла о будущем, о предстоящей неделе, о ставках на бирже, о новых инструкциях для ателье, о рекомендациях для мастериц-вышивальщиц, о заявлениях для прессы и разговорах с клиентками, о развитии филиалов, об архивах и о будущих коллекциях.

Глава XI

Фабрика прелести

С 1918 по 1939 год Жанна Ланвен в салоне на улице Фобур Сент-Оноре показала шестнадцать тысяч моделей, по две коллекции ежегодно – в августе и феврале, не считая межсезонных показов, начавшихся после 1929 года[477].

С этим огромным объемом производства мало кто мог конкурировать. Более того, эта цифра не учитывает модели из «спортивной линии», а их ежегодно появлялось от ста пятидесяти до двухсот, театральные костюмы, детскую одежду и шляпы, которые всегда продавались в салоне. Это число неспособно передать всех тех усилий, всей упорной работы, необходимых для появления каждой модели, чтобы затем все желания и вкусы каждой клиентки были удовлетворены. В зените славы у Дома Ланвен было более тысячи мастериц, работавших в двадцати пяти ателье. Филиалы располагались в шести зданиях, а представленный в 1927 году финансовый оборот парижского отделения составлял 450 000 франков[478]. Самым важным из всех было здание по адресу Фобур-Сент-Оноре, где работала дирекция. Часть здания номер 20 тоже была арендована под ателье. Со стороны улицы Буасси д’Англа в собственности Ланвен были номера 16 и 18. На другой стороне улицы в Сите дю Ретиро Дом Ланвен арендовал здание, где находились мастерские кожевников, столяров, ковроделов, обойщиков и столовая для персонала. Начиная с 1923 года Жанна арендовала еще и дом номер 4 на круговом перекрестке у Елисейских Полей, который расширила. Завершал этот ансамбль дом номер 15 на улице Фобур Сент-Оноре, где Жанна расположила «Ланвен декорасьон» – единственный принадлежавший ей дом, купленный в том же 1923 году. Среди прочих важных приобретений, находившихся за пределами Парижа, стуит упомянуть завод по окраске тканей, построенный в Нантере тоже в 1923 году, и филиалы в Довиле, Биаррице и Каннах.

В рабочем кабинете Жанны Ланвен, 1930-е годы

Салоны, где проходили показы – на первом этаже дома 22 на улице Фобур, – сердце Дома Ланвен. Именно здесь виднее всего, как работала эта, в буквальном смысле слова, империя, которую хозяйка добродушно называла «торговым предприятием»[479]. Каждый день недели в 15 часов проходило дефиле последней коллекции. Это было модное, даже светское, развлечение, которое само по себе требовало элегантного наряда, например такого, как скромное изящное серое платье с воротничком в форме буквы V под названием «Клиентка».

Эти показы помогали клиенткам быть в курсе последних модных тенденций, облегчая выбор наряда. Но обычно выбор совершался сразу, по первому велению сердца, по кивку…

Клиентка приходила за особенным, совершенно определенным нарядом. Дневной костюм, вечернее платье, свитер, деловой костюм, меховое манто и шляпка… Она знает, как одеваться при разных обстоятельствах, знает атмосферу балов и званых обедов, привычки друзей и возраст гостей и хозяев приемов.

Что нас ждет в этом году? Что идет именно ей? Она может еще сомневаться, позволяет себе слушать советы. Задача консультанта Дома моды – помочь ей определиться с выбором и сориентироваться во время примерок, которые следуют за заказом. Игра будет вестись между предпочтениями, запросами и настроениями одной дамы и деликатностью, здравомыслием, опытом и авторитетом другой.

Клиент всегда прав

О работе салонов писались ежедневные отчеты, очень подробные, каждая продавщица-консультант рассказывала о своих продажах. Отчеты печатались на машинке по крайней мере в двух экземплярах. Если оригиналы пропадали или портились в результате чтения и перечитывания дирекцией, сохранялись дубликаты, иногда по сотне экземпляров, которые было очень приятно расшифровывать. В ту эпоху женщины не нагружали себя пакетами, стоило всего лишь оставить имя и адрес, и все доставлялось вам на дом, а оплата требовалась только постфактум, включая даже такие мелкие покупки, как носовые платки, шляпки и шали. Редкие или случайные посетительницы в отчетах именовались просто – «наличные».

Эти дамы не считались клиентками.

Чем помогли эти подробные отчеты? Там можно было прочесть обо всем, что клиентка рассказывала во время визита о своих предпочтениях, светских привычках, вкусах и финансовых средствах, о личном мнении продавщицы-консультанта, о частоте ее посещений и их конкретных целей, о ее требованиях, узнать, почему она решила совершить именно эту покупку.

Некоторые приходили вновь и вновь, долго выбирали и не покупали ничего, а на других, в буквальном смысле, строился оборот: так много и часто они покупали. В середине 1920-х годов, например, баронесса Эрлангер, постоянная клиентка, купила пять платьев, два комплекта и корсаж за один сезон в Довиле[480].

Образцовым примером может стать один из рабочих дней ателье 26 апреля 1939 года. Одна из пятнадцати работавших на улице Фобур, 22, продавщиц, Тереза, принимала мадам Курбье и мадам Вуатюрье на «примерку»; мадам Кудкерк «придет, когда потеплеет», и мадам Дж. Пабст, продала платье за «7500 фрнк. – модель “Ракета”. В это же время Ивонна провела две примерки с мадам де Базили и мадам Кан, две примерки с коррекцией с мадам Сиха и мадам Шарпеньтье, продала «две вещи» леди Дервент, которую сопровождала мадемуазель Вакареско – скорее всего, румынская мемуаристка; провела «встречу в четверг утром» с мадам Оссюд и приняла мадам Негулеско – супругу румынского кинематографиста, та желала «поменять ткань модели, поскольку была в трауре».

В свою очередь, Эдме занималась мадам де Риддер, решая вопрос с «переделкой лисицы по подтвержденной цене в 9000 фрнк.» и с «доплатой в 300 фрнк. при покупке манто из горностая». Эдме писала также о визите мадам Вассе, «старой клиентке, которая больше не может покупать». Перемены в финансовом положении? Скачок цен? Мадам Келпш, с которой работала Анна, тоже была недовольна: клиентка «многое отметила, вернулась, но посчитала цены слишком высокими».

Возможно, Анна была просто недостаточно убедительна?

Мадам Воллмер пришла к ней в тот же день и тоже отправилась домой, ничего не купив, «не найдя ни вечернего платья, ни повседневного наряда».

В списке клиентов Марты значится визит мадам Бокановски (sic) – «чтобы обговорить фактуру». Это была супруга политика Мориса Бокановски. Приходила мадам Поль Гийом для примерки – речь идет о Жюльетте «Доменике» Ласаж, очень элегантной даме, вдове торговца живописью и коллекционера Поля Гийома, в 1941 году она стала мадам Жан Вальтер. Между встречами с мадам Франкфор, которая «желает костюм, видела коллекцию, пришла снова утром», и мадам Расс, пришедшей «на примерку», Женни принимала некую мадам Грое. Эта дама отрекомендовала себя ни больше ни меньше как подругой мадам Ламуре, но «возникли сомнения, и мы предприняли тайное расследование»: Женни, как и остальные продавщицы, защищала и чувствительную душу клиентки, и интересы Дома.

Кроме внимательного, мудрого и осторожного отношения продавщиц, покупательниц привлекала удивительная гибкость предложения. Жанна знала желания этих дам, стремившихся получить в одной модели все привлекательные элементы коллекции, которые они видели на показе. Или они хотели получить уникальную модель, какой больше ни у кого нет. То мужу якобы не нравится определенный цвет, то аллергия на какой-то материал… Кутюрье без колебаний шла навстречу всем требованиям и пожеланиям, даже провоцировала клиенток просить исполнения заказа с учетом индивидуальных запросов.

Дом моды Ланвен славился такой политикой. В 1926 году в одной газете писали: «Сегодня 1200 работниц воплощают в жизнь фантазии женщин по обе стороны Атлантики»[481].

Эта гибкость подчеркивалась на показах. В 1923 году были представлены две модели, сшитые по одной выкройке – два манто с шарфом-шалью: «Арамис» и «Пардейян», одно в синих тонах, другое в зеленых. Еще два манто, представленные в Париже в конце 1923 года и в начале 1924-го под названиями «Доломит» и «Калипсо», были оба бежевые с меховым воротником, отличались только мехом и вышивкой.

Как рождалась модель

Постоянные клиентки ценили серьезный подход к делу и надежность. Для них гриф «Жанна Ланвен» означал в первую очередь качество и безупречный вкус, а не оригинальность.

В 1925 году журналист, подписывавшийся «Селио», использовал «Список лучших в моде», чтобы тиснуть в La Gazette de Bon Ton немного информации о работе тогдашних модных домов.

Обязанности строго разделялись между сотрудниками, и того, что мы сейчас называем «творческой частью», тогда не было: «Приходили модельеры (sic), мастерицы, которые, следуя вдохновению начальницы, исполняли ее задумки, воплощая в жизнь придуманное ею. А затем в дело вступали уже работницы, превращавшие фантазии в реальные наряды»[482].

Несомненно, под начальственной фигурой вдохновительницы подразумевалась Жанна Ланвен.

На улице Фобур, 22, все знали, что хозяйка сама не рисует эскизы, ей достаточно в нескольких словах рассказать мадемуазель Рене о некоторых своих идеях и задумках, какие ей хотелось бы реализовать, сопроводив объяснения картинками из книг, – так создавалась новая модель. Надежная мадемуазель Рене жила на другой стороне улицы в квартире, которая была ей предоставлена во владение Домом моды «пожизненно». Это был долгий срок, потому что мадемуазель Рене пережила Жанну Ланвен, а потом ушла, так и оставшись почти никому не известной.

Таким образом, мадам Ланвен формулировала идею, рождавшуюся у нее в библиотеке-кабинете-музее тканей. Мадемуазель Рене разрабатывала модель и, вероятнее всего, рисовала эскиз. Следующим этапом был подбор ткани, драпировались манекены, воссоздавая насколько возможно силуэт наряда. Эта работа поручалась одной или нескольким квалифицированным мастерицам, их называли «первая швея ателье». За этим следовала упорная работа, окончательный результат которой должен был до мельчайшей детали соответствовать идеалу, придуманному хозяйкой. Когда с эскизами, драпировками, выкройками и шитьем было покончено, наступала очередь отделки – вышивки, аппликаций, бисера и кружев. Готовую модель показывали клиенткам на дефиле и часто повторяли снова и снова по существующему шаблону.

Модель от Ланвен, лето 1929 года

Время от времени Жанна вмешивалась в процесс подготовки.

На одних фотографиях она проводит примерки с Ивонной Прентам, на других – поправляет бант на талии манекена или выбирает ткани. Но не найдешь ни одной фотографии, где она с карандашом или булавками в руках рисует эскиз или драпирует манекен. В 1938 году Жанна довольно свободно рассказывала, как она создает свои модели в интервью с Жизель де Безвилль и Мерри Бромбергер: «Когда мне приходит в голову какая-нибудь идея, я быстро зову художницу. Я бы хотела сама делать все эскизы, но, к сожалению, недостаточно хорошо владею карандашом.

Поэтому я просто подробно объясняю, какой хотела бы видеть новую модель. Пока она рисует, я делаю замечания, вношу поправки, пока рисунок не получается таким, как я хочу. Потом его забирает первая мастерица и использует как шаблон для выкройки, драпирует манекен и показывает мне, что получилось. Я опять немного исправляю, что-то меняю, что-то дополняю. Когда все готово, по этому шаблону делаются несколько моделей»[483].

На самом деле многое говорит о том, что Жанна не следила за процессом так уж пристально, многие модели она видела либо на стадии примерки на манекене, либо непосредственно перед показом. Например, в альбоме с пометкой «Коллекция 1933» рисунки довольно простых зимних платьев и комплектов, поступивших в продажу в середине лета, указаны себестоимость, цены в салоне и число проданных экземпляров с датой.

Последнее слово кутюрье о них – всего лишь несколько слов на полях – заставляет предположить, что она увидела окончательный вариант этих моделей уже непосредственно перед продажей. «Рандеву» – костюм из юбки и жакета из узорчатого льна коричневого цвета продавался по цене 1200 франков при себестоимости в 460 франков. После того как было продано шесть таких моделей, последовало замечание хозяйки: «Обзор закончен. Хорошая находка». «Дьябло», льняному комплекту из трех частей повезло меньше: «Обзор закончен.

Средняя модель». Цена продажи в 1000 франков при себестоимости в 370 франков, продана одна модель 30 сентября, потом еще три в октябре. «Бридж» – платье из черных кружев ценой в 1350 франков при себестоимости в 575 франков: продано две модели 30 сентября.

Страницу пересекает толстая синяя черта и слова «Просмотрено.

Слабо. Законченная модель» Это означало, что Жанна решила убрать модель «Бридж» из коллекции с конца сентября по конец октября и прекратить ее производство. Не такая дорогая модель «Зеленый диск», себестоимостью всего 300 франков, продавалась за 800.

К 31 октября эту модель заказали уже 18 раз, однако потом ее ни разу не повторяли[484].

Трудовые пчелы

Контроль хозяйки над ателье, естественно, не мог быть таким жестким, как над магазинами, просто по причине большего количества работавших там людей. У нее существовала та же профессиональная иерархия, как и в других домах, ответственность за каждое ателье лежала на старших мастерицах, которые следили за работой других и отчитывались перед начальством. Но среди мастериц, занимавших начальственное положение, как и среди их подчиненных устанавливались более тонкие отношения.

Регистрационные журналы за 1935, 1936 и 1939 годы, единственные кажется, сохранившиеся, позволяют узнать часы работы и зарплаты в ателье[485]. Служебные обязанности были довольно гибкими, все мастерицы, даже уже долго работавшие, все время меняли род деятельности, в зависимости от сезона или по требованию ситуации, иногда совмещая несколько функций.

Ивонна Пти, Фернанда Фротье, Леони Гизье, Жанна Лебран, Мари Пюто, Полетт Бертье, Маргерит Шалая, Мари Бодуэн, Жермена Туко, Марселль Деспре, Янина Боссьер, Раймонда Лашени, Мелина Крие, Фернанда Конь, Мадлен Филатр, Жанна Осваль, Ивонна Гине, Элен Лемер, Леонтина Арбле, Леонтина Эно, Тереза Колиньон, Раймонда Бюссой, Сюзанна Герито…

Каждый день устанавливались рабочие часы для каждой, что могло составлять от трех до пятнадцати часов в сутки. В конце недели количество рабочих часов суммировалось, на основе этого результата высчитывалась зарплата. В 1935 году в среднем каждая мастерица работала по 60 часов в неделю, после 1936-го – по 55.

Жанна хотела, чтобы каждый сотрудник оценивался по качеству и сложности исполняемой работы, и стремилась выплачивать зарплату сразу же после исполнения заказа. Сотрудники, находившиеся на одном уровне профессиональной иерархии и исполнявшие одинаковые задания, тоже делились на несколько категорий с определенным уровнем заработной платы. Любая сотрудница имела возможность каждую неделю переходить из одной категории в другую, в более высокую или низкую. Скорее всего, изменения в категориях регулировались старшей по ателье или лучшими работницами для повышения мотивации.

Жанна старалась придерживаться точного соотношения между рабочими заданиями каждого из сотрудников и его зарплатой.

Можно предположить, что существовали и другие различия в зарплатах работниц, которые зависели, например, от специфики работы ателье и квалификации сотрудников. Работа по вышивке предполагала совмещение как простой исполнительской работы, так и творческой. Первейшей задачей вышивальщиц было исполнять индивидуальные заказы по моделям из последней коллекции, расшивая их бисером или позументом. Заказ исполнялся быстро, чтобы не задерживать покупку клиенту: это в среднем занимало от нескольких дней до нескольких недель, поэтому вышивальщиц в ателье работало много. Кроме исполнения новых заказов, в их обязанности входила починка и обновление одежды, купленной в салонах Дома Ланвен. Такие случаи были не редкостью, особенно страдала отделка бисером. Для Дома моды было вопросом репутации исполнять такие работы как можно быстрее.

В задачи ателье вышивки входило, если позволял график, еще и создание новых мотивов и орнаментов для коллекций следующего года. Мастерицы наносили контуры узора: арабески, розовые бутоны, цветочные лепестки на кусочки тюля, льна или бархата, которые отсылались для рассмотрения в дирекцию.

К кусочкам прикреплялась карточка, где писали имя старшей по ателье и кто придумал узор: «Камилла», «мадам Мэри» или «Рене». В середине 1920-х годов Дому Ланвен принадлежало три ателье по вышивке и отделке. Фрагменты назывались «бисерными образцами» и складывались в архив, их прикалывали булавками на жесткие листы специальных альбомов с пометкой о том, использовали их в коллекции или нет.

Жанна пристально следила за элементами вышивки и бисерной отделки своих моделей. По вечерам, вернувшись на улицу Барбе-де-Жуи, она иногда проводила целые часы, склонившись над вышиванием. Ее знания и умения в этой области превосходили средний уровень страстного любителя, приближаясь к искусству мастера. Эту сторону своего дела она знала лучше всего.

Основные «образцы» вышивки и отделки, очевидно, были придуманы самой хозяйкой, опиравшейся на опыт и материалы, собранные в библиотеке: книги и альбомы, посвященные вышивке и отделке; эстампы, каталоги старинных украшений, не говоря уже о рисунках, открытках, дизайнерских схемах и эскизах – всего, что хранилось в ее коллекции тканей и отделки.

Случай с вышивкой огромного листка клевера, существовавшей в пяти разных вариантах в 1926 году и обозначенной в разное время то именем «Камилла», то «мадам Мэри», доказывает, что работа в ателье была не спонтанной, а жестко организованной или, по крайней мере, жестко ориентированной[486].

Несмотря на то что Жанна привыкла работать в одиночестве в библиотеке или у себя в кабинете, окруженная мемуарами и книгами по искусству, склонность к изучению природы и любовь к искусству делали ее внимательной к образованию и культуре своих коллег, в особенности в естественных науках и географии, что обычно считалось чуждым для мира моды.

Только этим и ничем иным можно объяснить тот факт, что в 1925 году она наняла молодую женщину-ученого, специализирующуюся на изучении морских глубин, которая к тому же увлекалась живописью. Одетта дю Пюигадо в течение нескольких недель получила повышение, дойдя до поста главы ателье, в чьи обязанности входило делать рисунки и эскизы моделей. Они хранились потом в архиве, эти альбомы сегодня – ожившая память Дома Ланвен.

Одетта дю Пюигадо – необычная сотрудница

Одетта дю Пюигадо[487] происходила из нантской семьи, связанной родственными узами с писателем Альфонсом де Шатобрианом[488], воспевавшим старый Бриер и жизнь бретонских помещиков[489].

Она родилась в 1894 году и с самого детства постигала азы живописи, подрастая в особенной атмосфере одиночества и ощущения собственной исключительности, как любой единственный ребенок в семье. Никакого обучения, кроме домашнего, она не получила. Ее отец, художник Фердинанд дю Пюигадо[490], жил воспоминаниями о Гогене, учеником которого он был в героические времена Понт-Авена[491]. Но Одетте было тесно в этом маленьком мирке. С самого детства она с большим старанием рисовала рыб, ракушки, водоросли, достигнув в этом такого мастерства, что ее подростковые работы вызывали бурное восхищение не только близких, но и клиентов отца. Она решила этим зарабатывать и покинула отчий дом, переехав в Париж, где работала в Музее естественной истории, Французском Колледже и Высщей медицинской школе. Она занималась изучением и зарисовками больших и бархатных крабов, а также человеческих мышц, приобрела большие познания в естественной истории.

Модели от Ланвен, 1920-е годы.

Фонд А. Васильева

Но ей хотелось попробовать заниматься еще чем-нибудь, и, поскольку в столице жила ее старая родственница, владевшая магазином кружев, у нее родилась идея заняться работой в области моды и дизайна.

Стильное платье от Ланвен, 1920-е годы

Вечернее платье «Розарий» от Ланвен, 1923.

Метрополитен, Нью-Йорк

Вечернее платье от Ланвен, 1933 Фонд А. Васильева

Вечерний жакет от Ланвен, 1936–1937

Вечернее платье «Ракета» от Ланвен, 1938

Вечернее платье La Diva от Ланвен, 1935–1936

Вечернее платье от Ланвен, 1939

Выставка моделей Дома моды «Ланвен», 2015.

Фонд А. Васильева

Поступив к Жанне Ланвен, Одетта дю Пюигадо вообразила, что можно будет воспользоваться международной известностью Дома, чтобы много путешествовать. Но ее тут же загрузили работой по созданию эскизов и зарисовок акварелью или гуашью тех моделей, которые отсылались в филиалы Испании и на Лазурном Берегу, для архивных альбомов. Работа скучная, очень кропотливая и педантичная – создание точных копий эскизов моделей, какие были уже представлены в Париже. Не скрывая своего нетерпения получить задания, более соответствующие ее способностям и опыту, новая сотрудница работала с идеальной точностью.

Она наслаждалась свободой, радуясь, что может внезапно поменять место работы, и не жалела времени на выполнение даже самых кропотливых заданий.

Удивление. Любопытство. Она передавала эти чувства окружающим. Обычная рутина, и сплетни прекратились.

Мадемуазель Одетта стала в Доме Ланвен знаменитостью.

Ее авантюрная жизнь, видимо без спутника, притягивала как магнит, привлекала, словно яркая недосягаемая звезда.

Ее уверенность в себе внушала уважение. Хозяйка доверила ей руководство всего отдела эскизов, который находился тогда в беспорядке. Мадемуазель Одетта восстановила спокойствие, чему помогли ее авторитет, уверенность, нездешний голос… Несмотря на все это, вопрос о путешествиях и командировках не поднимался.

Занимая такую ответственную должность, Одетта дю Пюигадо, казалось, могла даже и не помышлять о поездках за границу, поскольку контроль за процессом работы требовался неусыпный: «Даже по утрам, когда поднималось солнце, было запрещено открывать окна ателье. Подглядеть и скопировать эскизы Дома Ланвен могли даже из соседних домов!»[492]

В день святой Екатерины, когда в ателье был праздничный выходной, можно было немного отдышаться. Даже став звездой на небосклоне швей-мастериц знаменитого ателье, Одетта играла роль энтомолога, давая крылья этим женщинам-бабочкам, словно приколотым булавками к своему рабочему месту[493]. Это было своего рода обожествление. Хрупкие бабочки живут всего день, а потом через тайный ход, открывшийся для них в душе молодой женщины, находят путь в эфирные пространства. Она дала им крылья. Теперь можно было уходить. Одетта дю Пюигадо потом расскажет о том времени в воспоминаниях о работе на улице Фобур, 22. Их можно назвать, скажем так, противоречивыми: все там казалось ей эфемерным, пустым и легковесным. Она видела в этом мире, лишенном глубины, лишь напускной блеск. Здесь словно все несутся куда-то, подхваченные ветром, без размышлений, сожалений и надежды. В рисунках, которые она делала, не было благородства и солидности панцирей ракообразных, речь шла о такой ненадежной вещи, как платья… Модели нужны лишь для того, чтобы оставить память о легкомысленном кокетстве и глупости богачей. Не угрожала ли такая работа порядочности и чувству собственного достоинства?

Все эти уловки провоцировали лживость, пустые обещания и ожидания, иллюзии, а к тому же еще и домогательства со стороны клиентов. Ей и так было тяжело выносить всю эту несообразность, суетность и фривольность, но когда к общей легковесности и нестабильности прибавилась еще угроза развратных домогательств, ситуация стала невыносимой. Чтобы оградить своих подчиненных от приставаний, грозивших им в коридорах и примерочных, бретонка взялась сама доставлять платья вниз на примерку, потому что молодых женщин у нее под началом «ни в коем случае нельзя считать потаскухами, все они – порядочные дочери честных торговцев, работавших в этом же квартале»[494]. Она пользовалась авторитетом и делала вид, что не спускает глаз со своих подопечных: «Когда они здесь, то слушаются меня как мать»[495]. К этому стоит добавить усталость, накопившуюся за время работы в закрытых кабинетах на улице Буасси д’Англа. Она оставила своих бабочек-подопечных через семь месяцев. Подчиняясь зову странствий, Одетта поступила работать на рыболовецкое судно, потом занималась журналистикой – все эти профессии были тогда не очень популярны у женщин.

Подозрения в моральной распущенности, царившей в мире моды, которые высказывала Одетта дю Пюигадо, без сомнения, разделяли многие. Любая женщина попадала здесь в мир кокетства и искусства соблазнения, наблюдала, как другие женщины упражняются в этом искусстве, иногда более или менее открыто, иногда тонко и замысловато, стремясь вызвать желание у мужчин. Соблазнение было обычной темой для разговоров, и когда они освобождались по вечерам и выходили в город, молоденькие швеи и продавщицы не могли делать вид, что ничего не слышали и не знали о таких вещах. Молодые женщины, которые показывали модели, «манекены», как их тогда называли, казались более привлекательными для откровенных предложений, и не только потому, что во время работы постоянно раздевались и одевались, а еще и потому, что условием их приема на работу была красивая внешность и раскованность в движениях. В этом крылась одна из причин, почему Жанна, непримиримая по отношению к чувственной распущенности, относилась к ним с отчуждением. Совсем не похоже на Пуаре, тот глубоко восхищался Полетт, «любимицей» в своем собственном Доме моды. Однажды он нарядил ее в платье «Бастилия», из муслина в красно-белую полоску с трехцветной лентой, в нем она «могла бы свободно пройти сквозь ворота любой тюрьмы». В другой раз она красовалась в «шотландском платье с маленькой черной бархатной курточкой и таким беретом, которому бы позавидовал весь 42-й хайлендерский полк»[496].

К этому презрительному отношению примешивался некоторый скептицизм, какой Жанна испытывала к роли манекенщиц вообще, не считая их работу такой уж уникальной и необходимой. Ее интерес к куклам и манекенам на витрине и к новым совершеннейшим образам, созданным, например, Сигелом, доказывает, что она не переставала размышлять о возможности представлять свои творения более отстраненно, не прибегая к помощи живых манекенщиц. До конца жизни Ланвен заказывала зарисовки своих коллекций и эскизы моделей гуашью, хотя могла бы иметь фотографии живых манекенщиц, демонстрирующих эти модели.

Истории «манекенов»

В конце 1920-х годов в каждом доме моды работало примерно от двадцати двух до двадцати четырех манекенщиц, которые делились на две категории: четыре или пять основных манекенщиц, их еще называли «ведетты» – старлетки, звезды, и все остальные. Отсутствие более совершенной системы градации моделей внутри этих двух категорий говорит о неразберихе, творившейся в этой области. Часто границы профессиональной деятельности манекенщиц не были строго определены. Молодые дамы должны были играть роль пассивной иллюстрации, от них не требовалось быть заинтересованными в творчестве модельеров и «волноваться за успех созданных моделей»[497], как еще недавно было у Пуаре.

Их не дрессировали, как у Шанель, «ходить как по струнке, бедро вперед, руки в карманах»[498], чтобы демонстрировать независимость, решительность или что еще придет в голову начальству. Отсутствие у Жанны интереса к работе манекенщиц видно по их отбору: на сохранившихся в архиве фотографиях с 1920 по 1940 год манекенщицы были очень разными: высокие и низкие, блондинки и брюнетки, худощавые и пышные. Хозяйка обращала внимание только на совсем молоденьких девушек, которые демонстрировали одежду для девочек и подростков. Мадам Эльвира, поступившая в Дом в возрасте пятнадцати лет и проработавшая двадцать лет манекенщицей перед тем, как занять должность старшей продавщицы-консультанта, вспоминала день, когда ее взяли на работу[499]. Присутствовавшие в комиссии Жанна Ланвен и ее брат Эмиль, оказавшийся там случайно, решали ее судьбу. Эльвира была девушкой миниатюрной и худенькой, но с довольно пышной грудью, поэтому она до последнего момента боялась, что на роль ребенка ее не возьмут, но ее приняли. Случайно оказавшись рядом, она услышала слова Эмиля: «А разве она не слишком?..», и короткий ответ сестры: «Ты в этом ничего не понимаешь!» Этот живой интерес, в котором девушка почувствовала расположение, она встречала со стороны хозяйки и в дальнейшем. Каждый раз, когда мадам Эльвира пересекалась с Жанной Ланвен на примерках, та говорила: «А вы, малышка, что вы об этом думаете?», а потом первым швеям ателье: «Ее стоит послушать».

Особое отношение к Эльвире межу тем не выражалось ни в каких привилегиях. Повзрослев, она продолжала получать зарплату дебютантки и, в конце концов, взяв все свое мужество в кулак, решилась заявить о своих правах и отправилась в директорский кабинет. Ответом было короткое «Я посмотрю».

А вот мадемуазель Марсель, первая манекенщица, начиная с 1927 года никаких особенных отношений и даже регулярного общения с Жанной Ланвен не имела[500]. Внимания к своей особе она не чувствовала, и при встрече взгляд мадам скользил по ней, не задерживаясь. Несколько раз она поднималась в кабинет начальства, но только для того, чтобы продемонстрировать ход работы над моделью и всегда в сопровождении первой швеи и модельерши. Они меняли направление складки или длину юбки, или ширину рукава. Потом мадам одобрительно опускала голову, и все понимали, что пора уходить.

Мадемуазель Марсель наняли почти случайно. Однажды она появилась в магазине на круговом перекрестке Елисейских Полей в поисках работы, а оттуда уже поступил запрос директору по связям с общественностью, Жану Лабюскьеру.

Она не особенно интересовалась модой, не знала даже названия самых известных парижских домов моды и сама одевалась очень просто. Главной ее целью было найти работу, чтобы стать независимой от своей семьи, жившей в Монако.

Работа манекенщицы гарантировала 1800 франков ежемесячно, притом что ее самые существенные расходы составляли в среднем 400 франков за съемную комнату в доме пожилой старой девы на площади Терн. С девяти утра до шести вечера она находилась на улице Фобур-Сент-Оноре, там же ела, в буфете Дома, слишком уставая, чтобы куда-то выходить.

Впрочем, ей довольно быстро наскучило пюре, которое там подавали в эмалированных мисках.

Единственные рекомендации она получила от Жана Лабюскьера, «высокого и обольстительного, навязчиво обворожительного»[501], который рассказывал персоналу о календарном расписании сезона. Мадемуазель Марсель должна была научиться надевать и носить модели новой коллекции.

В ее обязанности входил также и уход за этими платьями, она должна была договариваться с ателье о починке, куда должны были вшиваться «пломбы» – маленькие грузила в подоле, обеспечивающие правильную посадку модели на фигуре.

Ее заботой было и содержание в порядке обуви, прилагавшейся к моделям, которая поставлялась из магазинов «Прециоза».

Ей приходилось бегать в разные концы здания по малейшему поводу, постоянно спускаться и подниматься по лестницам для персонала, где не было отопления: все нужно было идеально подготовить для ежедневного дефиле.

Мадемуазель Марсель с гораздо большим удовольствием работала в те периоды, когда показы проводились на открытом воздухе, в Биаррице или Каннах, любила поездки за границу, которые нарушали ее монотонные будни. Если ее посылали в филиал Дома, то она, как правило, проводила там по три месяца, ей предоставлялось жилье и услуги кухарки. Работа в поездках была интереснее и престижнее. Мадемуазель Марсель блистала в роли представительницы головного Дома моды, не только демонстрировала одежду, но и служила иллюстрацией Дома Ланвен. Ей даже случалось самой общаться с клиентками во время дефиле, а этого в Париже ей ни в коем случае не позволялось.

Водоворот путешествий

Турне по большим европейским городам подчинялись более строгим правилам, но это компенсировалось комфортными условиями работы и проживания. Таких поездок было достаточно – мадемуазель Марсель побывала в Милане, Риме, Мадриде, Лондоне и Барселоне. В такие поездки, длившиеся обычно неделю, отправляли трех-четырех манекенщиц в сопровождении Жана Лабюскьера, иногда его жены и костюмерши. Все ехали в спальных купе, а драгоценный багаж запирали на замок в чемоданах. Прибыть на место нужно было за день до первого дефиле. На месте соответствующий агент получал нарочным с улицы Фобур, 22, общие инструкции. Вот пример таких указаний для господина Портмана, проживавшего в отеле «Ритц» в Барселоне, для подготовки каталанского турне осенью 1930 года:

«Дорогой коллега и друг,

Я думаю, что вы уже получили афиши и сине-золотые листы для меню.

Надеюсь, хотя письма от вас после нашего телефонного разговора еще не было, вы позаботились о хорошей рекламе, и на ужин в понедельник, 20-го числа, ожидается много гостей.

Мы прибудем в Барселону на поезде “Барселона-экспресс” в воскресенье к обеду, и я буду крайне признателен, если вы окажете нам любезность и позаботитесь о том, чтобы подготовили необходимые номера.

Нужно заказать:

комнату для меня, такую же, как всегда, предпочтения те же: на верхних этажах, где меньше слышен шум с улицы; если возможно, на том же этаже, что и в прошлые приезды, комнаты для трех манекенов, предпочтительно все раздельные, или, если не получится, одну на двоих, одну отдельную.

Я заранее знаю, что вы все сделаете наилучшим образом, как и всегда»[502].

Отель восхищенно встречал высоких парижских гостей и горделиво закрывал двери для посторонних зевак, ревностно скрывая свое сокровище от досужих глаз, хотя бы до тех пор, пока любопытные не сбегутся со всех сторон, привлеченные рекламой и анонсами. Новоприбывшие отдыхали у себя в номерах, готовясь к программе следующих дней: костюмерша или сами манекенщицы освобождали модели из чемоданного плена и приводили их в порядок; Лабюскьер лично проверял, все ли готово для показа.

Список приглашенных, журналистов и возможных клиентов, составленный к началу показов, был тщательно продуман еще в Париже. Это было деликатной работой, поскольку у Дома Ланвен, кроме круга постоянных клиентов, все время появлялись новые поклонницы «на местах», которые по причине известности, хорошего вкуса и неординарности, высокого положения или титула заслуживали внимания.

Светские хроники и справочники следили за меняющейся картиной светской жизни год за годом. Какой-нибудь из таких справочников всегда был под рукой у Жанны Ланвен в библиотеке. Например, Grand Mondo Romero за 1933 год или Anno XI времен фашизма содержат аннотации к сотням имен.

Время от времени, когда осваивался новый рынок, возникала необходимость анализировать ситуацию на месте и вести записи или покупать специализированные издания у соответствующих агентов[503].

Разместившись в гостиничном номере, Жан Лабюскьер должен был еще раз убедиться, что показ моделей пройдет в наилучших условиях и сценография будет соответствовать всем требованиям Дома. Дефиле для показа в Барселоне обкатывалось уже не один раз: «Для подготовки дефиле нужно лишь повторить все, что мы уже делали на прошлых показах, я Вам просто напомню: сцена для прохода манекенов; подиум (или приподнятый помост), достаточно длинный и скрепленный со сценой, на случай, если зал для показа большой.

Если это будет ресторанный зал, достаточно одной небольшой сцены или эстрады в глубине и огороженного прохода до конца зала, как мы делали в позапрошлый раз.

Пьер-Огюст Ренуар “Портрет мадам Фульд”, другое название – “Женщина с белым жабо”, 1880, масло, холст, 56Х46 см, частная коллекция (кат. Daulte 351).

Гардеробная должна быть устроена как обычно: с вешалками, плечиками, туалетными столиками и зеркалами.

Надеюсь, все пройдет хорошо, на показ придет много гостей и т. д.»[504].

После самого дефиле, часто повторявшегося по многу раз в разных местах, и на больших общественных площадках, и в частных залах, обычно устраивалась серия приемов, торжественных вечеров, гала и официальных обедов. На каждом этапе этого своеобразного марафона манекенщицы надевали определенные наряды, соответствующие правилам и стилю той местности или города, где проводился вечер. Их задачей было не просто сделать милое лицо и пройтись взад-вперед по залу, они становились воплощением придуманного для публики идеала женственности, демонстрировали манеры, жесты и даже настроение, подходившие надетым платьям. Образ полный и совершенный. Тогда они забывали о хозяйке. Красота и стиль моделей, которыми они временно обладали, будто бы становились частью их самих. Это уже даже нельзя было назвать работой, их общества добивались, их развлекали, ими восхищались и стремились им понравиться, их фотографировали, словно светских львиц, в кругу гостей показов; многие из посетителей даже не догадывались об их истинном положении.

Мадемуазель Марсель не поддавалась этой головокружительной иллюзии. Молодая женщина понимала, что придет время, и она покинет это счастливое общество навсегда, выйдет замуж и родит детей, что и произошло через пять лет после начала ее работы манекенщицей. О своих товарках, лелеявших тщеславные и наивные мечты о своем будущем и не понимавших истинного положения дел, она имела довольно нелицеприятное мнение. Манекенщицы Жанны Ланвен происходили из очень разных семей, у каждой были свои свои причины, почему они выбрали этот путь. Например, дочь консьержки, которая просиживала целыми днями у себя в каморке, мечтала о блестящем будущем и в надежде на резкую перемену судьбы все время прихорашивалась и полировала ногти. Другая – высокая блондинка, показывавшая на дефиле только пеньюары, родилась в богатой семье из Булони и работала в Доме моды от нечего делать.

Катерина нравилась мадемуазель Марсель больше всех.

Она была русской, дочерью офицера кавалерийского полка Николая II и внучкой губернатора Финляндии. Для нее и для ее семьи все резко изменилось после революции 1917 года[505]. Они жили в Париже в изгнании, храня воспоминания о прошлом: резвых маленьких князьях, французских гувернантках, ужасах Гражданской войны, покинутой родине и об ужасном путешествии в Европу, во время которого им пришлось бросить багаж и отдать почти всем деньги и драгоценности докерам в Константинополе, которые выкупили беженцев. Она видела, как в море выбросили старого белого генерала, раненного в бою, медленно умиравшего на берегу.

Дальше последовала битва нищеты с чувством собственного достоинства, в результате чего Катерина стала искать бывшего лакея своего дяди, сына вольноотпущенного крепостного, который стал богатым владельцем процветающей компании по торговле парфюмерией, расположенной на улице Руаяль.

По его рекомендации она обратилась в несколько домов моды, находящихся по соседству, пытаясь наняться рисовальщицей или дизайнером: с самого детства она увлекалась созданием моделей одежды. С огромным трудом удалось убедить родителей, чтобы те позволили заниматься такой работой.

Но ужасная нужда приводила их в отчаяние, да и работа казалась, на первый взгляд, лишенной прямой практической пользы и тесно связанной с искусством. Это смягчало унижение от необходимости гнуть спину за кусок хлеба, а потом пример нового отношения к такой работе заставил отринуть все сомнения: в 1927 году княжна Натали Палей, законная дочь великого князя Павла, вышла замуж за кутюрье Люсьена Лелонга и стала манекенщицей в его Доме моды[506]. В тот же год мадемуазель Катерина начала работать у Ланвен.

Как и Марсель, Катерина считалась одной из «основных».

Она была прекрасно воспитана, обладала изысканными манерами и хорошим вкусом, поэтому ее ставили работать на сложных показах и вечерах, требовавших особенной подготовки, например на Балу белых кроваток[507] или гала в Довиле. В 1935 году Жанна Ланвен привезла ее в Брюссель на Всемирную выставку, где Катерина во всей своей красе появилась перед молодой королевой Астрид[508]. Тем не менее ее отношения с хозяйкой были не более близкими, чем у остальных девушек. Катерина убедилась в этом, когда решила начать самостоятельно свое дело и создавать модели по собственным эскизам: к ней тут же пришла с неожиданным визитом неотвратимая мадемуазель Рене, чтобы проверить на месте, нет ли хищения идей.

Филиалы под неусыпным контролем

В послевоенное время филиалы процветали. Было разумно продавать свои модели от своего имени в своих бутиках.

Марка Ланвен становилась все известнее, к тому же уменьшалась вероятность копирования и шпионажа. На места тех, кто поддерживал связь между филиалами и материнской компанией, Жанна выбирала доверенных людей – членов семьи, к которым она благоволила и которых всячески поддерживала.

Например, один из ее братьев, Адольф Ланвен, в 1925 году управлял филиалом в Каннах. Родство не делало ее слепой к недостаткам. Аргусовым оком Жанна следила за всем, что делалось и в парижских бутиках, и в солнечных залах филиалов.

Адольф предоставлял ей регулярные подробные отчеты наравне с остальными сотрудниками.

Парижский Дом моделей и филиалы находились в постоянном контакте: телефонные разговоры и почта, которую курьеры ежедневно доставляли туда и обратно, а иногда и по нескольку раз в день… Контролировалась доставка заказов, количество товара на складах, управление персоналом и текущими делами.

В архивах Дома хранятся десятки копий писем или фрагментов писем, датированных декабрем 1932 года. Мы пытались проследить почту с указаниями из Парижа для филиала в Каннах и ответы оттуда, где описывалась работа филиала.

Эти документы для внутреннего пользования помогают понять роль парижских ателье на всех этапах производства.

Вся работа централизованно жестко контролировалась дирекцией материнской фирмы, что, впрочем, неудивительно.

13 декабря парижский офис обратился в филиал по поводу образцов ткани для выбранной некоей «миссис Кочран» модели: «Для манто “Фарман” вы попросили нас сделать рукава из цельного куска без швов. Это невозможно по выкройке манто, поскольку швов посередине на спине тоже нет, а отрез ткани недостаточно широк, чтобы сделать рукава из цельного куска (подтверждено по телефону). После вашего ответа мы делаем манто с рукавами с проймой, но без внешних швов. Пожелания этой клиентки будут вам высланы завтра к примерке».

Средиземноморский филиал получил уведомление о том, что выполнить заказ на тапочки к домашнему платью «миссис Верджил Нил» невозможно, но ей будет выслана вместо этого пара в синем цвете с кармашками.

Но зато парижский Дом имел возможность послать в Канны манто «Фарман» в том варианте, который был согласован во время примерки: «Мы оставили рукав из хлопка. Пожалуйста, уточните, делать его прямым или по косой линии, а также укажите, делать ли выкройки для шитья с инкрустациями или для гофрированных складок».

Таким образом, мадам Кочран могла выбирать из двух вариантов. Расстояние не было помехой для того, чтобы менять модели в соответствии с пожеланиями клиенток, в этом случае работу делали в Париже. Тем же днем датировано уведомление из Парижа о том, что для мадам Хараберри выполнен заказ на платье «Нахалка», причем выполнен «точно», то есть модель полностью соответствовала варианту, представленному в коллекции.

В отличие от двух шляпок – «Лотрек», «черный вариант», и «Розан», «белый вариант, бархатный, образец № 3».

В случае разногласий при выполнении изменений выносилось заключительное предупреждение о возможных недостатках, которые повлечет за собой модификация. Это предупреждение персонал филиала должен был представить клиентке, при этом оставляя ей возможность настоять на поправках, поскольку главной задачей филиалов было продавать модели, а не пропагандировать их. Например, по поводу заказа мадам Карлье филиал получил следующее послание: «Мы высылаем вам манто “Буридан”. Мы изменили форму воротника, поскольку точная форма крайне важна для воротников из сукна, хотя мы и не считаем, что воротники из сукна вообще могут быть красивы».

14 декабря филиал получил по крайней мере два письма из Парижа, одно с отчетом о доставке разным клиентам – напоминание о неурегулированных счетах, относящихся к покупкам, совершенным в Каннах, а другое, в котором чувствуется нотка нетерпения, касалось одной сотрудницы, чей отъезд из филиала не был согласован с Парижем: «Алин Заппа.

Эта сотрудница больше не упоминается в ваших ежемесячных отчетах. Она покинула филиал? В этом случае мы выражаем крайнее удивление по поводу того, что не получали от вас уведомления об этом. Мы уже множество раз рекомендовали вам держать нас в курсе любых кадровых изменений».

В такой же жесткой манере написано и письмо, пришедшее на следующий день, где речь шла о «книгах продаж», их следовало завершить 15 декабря включительно и немедленно отослать.

В письме от 16-го числа в Париж пришли плохие новости о шляпке «Розочка» для мадам Харамберри: «У поставщика остался только отрез 0,70 белого бархата, но ткань запачкана и совершенно непригодна. Посылаем вам образец другого бархата на замену. Пожалуйста, телеграфируйте, можем ли мы его использовать».

17-го из Парижа послали указания о тех некоторых деталях, которые должны фигурировать в описании коллекций: модель берета должна быть перенесена из отдела Couture в отдел Sport; сведения о некой мадам или мадемуазель Клаффорд: «Пожалуйста, отметьте, что эта клиентка теперь стала называться Маркиза дель Сера Фиаски – Шато де Бове Люнь (Андр-э-Луар)». Существование местного досье не отменяло контроля дирекции. В первую очередь это касалось тех услуг и льгот, которые предоставлялись в отдельных случаях лично некоторым клиенткам, например более гибкие правила оплаты. Этот принцип генеральная дирекция неукоснительно соблюдала, никогда не пропуская случая напомнить филиалам, что они выходят за границы дозволенной суммы. Терпение управляющих магазином на бульваре Круазетт по отношению к «миссис Милн» стало причиной сдержанного выговора: «Мы пополнили запас коричневого шелка и вышлем вам партию сегодня же, если будет возможно. Однако хотели бы заметить, что реальный кредит, предоставленный вами этой клиентке, во много раз превышает указанную сумму. Если она не выплатит бульшую часть своего долга, дальнейшая работа с ней будет невозможна. Вопрос с миссис Милн следует разрешить с максимальной деликатностью, вам придется прибегнуть к любым дипломатическим ухищрениям, чтобы донести до нее тот факт, что мы не сможем принять новые заказы, если она не оплатит счет. При этом само собой разумеется, что мы крайне дорожим ее вниманием».

Из того же письма от 20 декабря становится ясно, что автономия филиалов в том, что касается отпусков, выходных дней и дней открытия, была гораздо больше, правда, с учетом пристального внимания к работе конкурентов: «Просим вас принять во внимание, что Главный дом не будет работать в ближайшие субботу, воскресенье и понедельник. Что касается филиала, то вам нужно соотнести с графиком работы других домов моделей». Ответственные сотрудники филиала отправляли краткий отчет о коммерческой деятельности в Каннах в начале зимы, сравнивая положение дел с зимой 1931 года. Успехи Дома росли, при этом в отчете упоминалось, что «большие отели пользуются меньшим спросом, число постояльцев невелико. Лелонг, Пату, Ворт уже открыты; Шанель, Луиз Буланже – еще нет; Молине откроется 3 января.

Макс Фурюр закрыл филиал в Каннах и в его помещениях, а также в тех, где размещался раньше Пуаре, теперь открылся филиал “Галери Лафайетт” – “Галери Круазетт”.

20 декабря «наконец» была закончена модель манто для мадам Кочран. Прошла всего неделя с тех пор, как выкройка была изменена из-за переделки рукавов. Работа началась в Каннах, но потом манто переслали на доработку в Париж: «Мы получили манто “Фарман”, которое закончим, следуя вашим указаниям. Оно вернется к вам в следующий четверг».

Расширение компании…

Такой интенсивный обмен корреспонденцией с филиалами показывает, что их работа была очень важна, несмотря на то, что весь мир знал, в основном, о магазине в Париже. Жанна, без сомнения, даже не допускала мысли, чтобы пренебречь любым модным местом, где можно было заработать. С 1926 года кутюрье открыла дополнительный магазин в Ле-Туке-Пари-Плаж, многообещающем месте на северном побережье. В течение всего одного года, с 1928-го по 1929-й, количество моделей, представленных в Па-де-Кале, выросло, согласно архивным альбомам, с 40 до 170. Причем значительная часть заказов не была связана с местной светской жизнью, которая, судя по светскому ежегодному изданию Боттан, была довольно интенсивна: «бесконечные развлечения для детей» и другие «прекрасные экскурсии на электрические маяки, в Трепье, в Кюк, Мерлимон, Берг, Сен-Жосс и т. д.»[509]. Как и Биарриц, Ле-Туке был местом, привлекавшим огромное количество туристов, они проводили там от нескольких часов до нескольких дней и были самыми активными клиентами.

Одновременно с открытием филиала в Ле-Туке множились презентации за границей. Сразу после войны турне по Южной Америке пользовались огромным успехом. К традиционным поездкам прибавилась Швеция и участие в апрельской Всемирной выставке в Милане, оба эти события зафиксированы в архивном альбоме за 1927 год[510]. В тот же год для Дома Ланвен открылось еще одно направление – Северная Африка.

Коллекция, представленная во время одного алжирского турне, хорошо подходила к местным условиям жизни: пять моделей из нее, короткие и легкие, были к тому же сшиты из белых и бежевых тканей[511]. Основная клиентура – жены переселенцев – не очень широкий рынок, но и тут, без сомнения, все четко контролировалось из Парижа, а именно самой Хозяйкой.

Мадам у себя в кабинете

Салоны на улице Фобур, 22, и их продолжение в виде дефиле, иностранных турне и филиалов служили для распространения стиля Ланвен в мире, а мозговым центром Дома Ланвен был кабинет Мадам. Шли годы, но Жанна все так же строго регулировала доступ туда. На двери висела табличка: «Мадам / Вход ограничен / Обращаться в кабинет напротив»[512]. Только самые доверенные лица и коллеги могли нарушить этот приказ: например, надежная мадемуазель Рене, естественно, Лабюскьер, близкие родственники и вдохновители – Мари-Бланш, Ивонна Прентам… Жанна покидала кабинет все реже. Клиенток, к которым она могла спуститься в салон для показов, было очень мало. Скрываясь таким образом, Жанна откровенно показывала, что доверяет своим сотрудникам, оставляя многое на их ответственность, уверена в работе своих ателье. При этом внутренний контроль был таким бдительным, что никакие кризисы не могли его ослабить, никакие успехи не могли его усыпить. Незаметная Хозяйка видела все.

Жанна Ланвен за работой, 1930-е годы.

Фонд А. Васильева

Ее окружала крепостная стена из книг, ежедневных отчетов продавщиц, газет и журналов, из них она продолжала вырезать самые интересные статьи и фотографии… Жанна была в курсе всего, что делается и в деловом мире, и в мире искусства, и ей всегда хотелось использовать опыт всех прошлых лет, все увиденные образы и все приходившие в голову желания для создания новых нарядов. Это была ее крепость, хранилище идей и воспоминаний, требовавшая особенного оформления.

Страсть к дизайну сочеталась в ней с тонким чувством формы и фактуры и Жанна обратилась к великому художнику, оформителю и дизайнеру Эжену Принтцу, работавшему в мире моды с конца 1920-х годов. Кроме того, он был знаменитым краснодеревщиком, чье творчество было хорошо известно как в салонах, так и в театре. Его недавний успех на Международной колониальной выставке в 1931 году был оценен кутюрье тем более высоко, что она возглавляла там организационный отдел haute couture.

Проект, выполненный в 1932 году, интересен не только выбором мебели, но и архитектурным решением кабинета, например неяркого рассеянного света добились установкой специального отражающего купола[513]. Описание, сделанное в последующие годы историком и журналисткой Рене-Жан, в основном соответствует состоянию кабинета в наши дни. Она подчеркивает строгость и функциональность интерьера, очень деликатно вписанного в заданное пространство, сравнительно небольшое. Он прекрасно соответствовал темпераменту владелицы кабинета: «Кабинет одновременно суров и изыскан.

В нижней части стен, на полках, закрытых дымчатым стеклом, располагалась коллекция тканей. Библиотека, где книги были расставлены с большой методичностью, занимала всю стену до самого потолка. В этой комнате все было устроено так, чтобы максимально облегчить работу. Лакированный металлический письменный стол с ящиками и полочками с одной стороны примыкал к колонне, поддерживающей удлиненную его часть, которую можно было поворачивать в разные стороны»[514].

Напротив этой монументальной части обстановки стояли два кресла, табурет и маленький передвижной столик.

С другой стороны, перед окном, выходящим на ту сторону улицы Буасси д’Англа, где находилось здание Дома Hermes, стояло большое зеркало. Оно позволяло детально осматривать модели прямо в кабинете, под любым углом, перед ним проводились импровизированные сеансы примерок и вносились поправки. «В глубине комнаты, – продолжает Рене-Жан, – стояло зеркало-псише, загороженное передвигающейся ширмой. Само псише крепилось на двух реле, одно было зафиксировано на полу, другое – на потолке, и, таким образом, положение зеркала можно было менять так, как требовалось»[515]. Принтц уже делал похожую мебель в 1930 году, так же крепившуюся к полу, для салона частных примерок принцессы де Латур д’Овернь в замке Гробуа. В новом кабинете Жанны сочетались рабочая строгость обстановки, современные технологии и домашний уют.

Самая заметная черта этого интерьера – это, несомненно, невероятная экономия цвета. Холодная гармония металлического блеска и серого камня контрастировала с некоторыми из незадолго до этого созданными творениями Принтца, например с кабинетом Лиото в музее Колоний – сегодня он называется Музей искусства Африки и Океании.

Огромное, напоминающее кафедральный собор, сооружение оранжевого цвета с паркетом из экзотических пород дерева, с пятиметровыми дверями, которые приковывали к себе взгляд каждого посетителя блестящими пальмовыми панелями. Два кресла кутюрье как бы воплощали место главнокомандующего на поле боя, классические глубокие кресла-бержер[516] с мягкой спинкой, только черные лакированные и с обивкой из серой ткани вместо натурального дерева и ткани морковного оттенка.

Жанна отказалась и от традиционных для ее круга оттенков и цветочного орнамента, так популярного в ее собственном дизайнерском ателье. Она следовала определенному стилю, создавая новые модели одежды, но теперь у нее было место для работы, никак не связанное с классическим образом Дома Ланвен, лишенное всех его черт, словно чистый лист для работы: лаборатория моды, пустая витрина.

Глава XII

Arpege и другие ароматы

Плод сотрудничества с Арманом Рато – интерьер на улице Барбе-де-Жуи, где мечты Жанны воплотились в бронзе на века.

На выставке 1925 года произошло объединение двух личностей, двух миров, двух мировосприятий, но коммерческий союз между кутюрье и дизайнером исчерпал себя. Творчество Рато, возможно по причине все повышающейся цены, оставалось неизвестным большинству клиентов кутюрье. Предприятие «Ланвен декорасьон» долгое время не интересовало знаменитых парижских декораторов: Рульман, поздравляя Жанну Ланвен с награждением орденом Почетного легиона, мог безмятежно наслаждаться.

Без особенных переживаний или раздражения Жанна закрыла это предприятие. В том же самом здании, где находилось «Ланвен декорасьон», она открыла новое дело – магазин товаров для мужчин. Совершенно ясно, что для нее деловая сторона имела абсолютный приоритет перед поэтическими чувствами и художественными амбициями. Тем не менее стоит признать, что предприятие было смелым: Дом Ланвен стал первым из всех французских домов моды для женщин, где открылся отдел мужской одежды. Это позволяло одеваться там целым семьям, поскольку детский отдел работал уже давно.

Мужская линия очень удачно дополняла ассортимент ателье, да и появившиеся духи марки Ланвен стали известны по всему миру. Превращение Дома Ланвен в акционерное общество в 1927 году с тремя коммерческими отделениями – Haute couture, «Мужская одежда, костюмы и сорочки» и «Парфюмерия» – означало переворот в мире моды.

Фантазии для месье

До 1926 года Жанна не продавала одежду для мужчин, не считая разве что костюмов для посвящения в члены Академии и нескольких мундиров для появления при дворе.

Тем не менее, среди ее вырезок, еще до войны 1914 года, много картинок, на которых модницы и модники изображены вместе, что показывает ее интерес к объединению отделов для мужчин и женщин под одной крышей. Некоторые страницы альбомов с картинками посвящены исключительно мужской моде, старинной и современной, для города или для охоты. Если старинные костюмы, возможно, питали воображение кутюрье, помогая придумывать модели для женщин, то современная одежда очевидно интересовала, словно она еще тогда готовилась создать свою линию одежды для мужчин.

Откуда взялось это неожиданное решение запустить отдел одежды исключительно для мужчин? Несомненно, к этому привела цепочка счастливых случайностей. По соседству, на улице Фобур Сент-Оноре, 15, пустовали роскошные помещения, широкие витрины которых словно ждали, когда ими займутся дизайнеры. Среди ее родственников был прекрасный кандидат в помощники, которого она бы хотела всегда иметь рядом, племянник Морис Ланвен, до этого работавший в «Ланвен декорасьон». Жанна уже имела случай убедиться в его прекрасной интуиции, аккуратности в делах и точности. Именно ему она и доверила управление новым отделением, которое вскоре еще больше укрепило репутацию Дома Ланвен и прославило его имя, только теперь в области моды для мужчин.

Конечно, к тому моменту и в Европе, и в Соединенных Штатах уже царила совершенно другая атмосфера, чем после Первой мировой войны. Мода развивалась, и мужской костюм стал более замысловатым и изысканным. К тому же менялся стиль отношений между представителями разных полов, мужской и женский миры становились все ближе. Упрощение кроя, разнообразие моделей, воротников и галстуков, даже изменение некоторых правил этикета – все создавало условия для буйства фантазии в мужской одежде. Новый простой стиль возник во многом благодаря распространению спортивной одежды: мужская мода до 1930 года в основном приходила из Англии, но теперь начинает активно развиваться в Америке.

Новые виды спорта требовали другого костюма, вполне стандартного – блейзер и бриджи – и мягких неброских тканей – легкий тонкий лен. Простота и удобство стали синонимами элегантности. Наконец, Голливуд уже завладел умами зрителей, а американские актеры продвигали эти модные тенденции по всему миру.

Запустив линию спортивной одежды, Жанна показала, насколько хорошо она ориентировалась в современном мире и быстро улавливала новые веяния. Начать работать в мужской моде ей было легче, потому что в женских спортивных коллекциях крой некоторых моделей уже приближался к стилю унисекс, например комбинезоны или комплекты из курток с брюками для прогулок по горам.

Она обратилась к новой публике, и задачей Мориса Ланвена стало открыть для этой всегда строгой и взыскательной аудитории классические основные черты Дома Ланвен: идеальный крой, совершенство деталей, разнообразие цвета, в котором отдельное место всегда занимала гамма синего.

«Априори ничего не могло быть упущено в мужском костюме (…), если он создавался гением Жанны Ланвен», – заметил писатель Патрик Моррис. За исключением академиков и, возможно, военных, мужчинам не требовалась вышивка и аппликации. В этом тетя и племянник полностью соглашались друг с другом. Их стратегия предполагала некоторую сдержанность фантазии, позволяя себе в мужской линии лишь намек на ту отделку, которой славились женские наряды.

Чтобы сделать силуэт традиционного строгого костюма легче и изящнее, они выбирали ткани необычного рисунка. В то время как длина пиджака, число пуговиц, величина воротника и лацканов, короче говоря, почти весь костюм оставался верным привычному крою, расцветка могла быть неожиданной.

Например, журнал для мужчин «Адам» отмечал, что у Ланвен «после моды на костюмы в полоску пунктиром, некогда такие популярные, предлагают ткани в диагональную полоску, очень четко прорисованную светлым на темном серо-синем фоне, что создает ощущение рельефности ткани. Талия в костюме немного поднята».

После того как они изменили традиционный рисунок ткани, Жанна и Морис расширили выбор самих тканей, а затем настолько отважились раздвинуть границы общепринятого, что в летних комплектах полностью отказались от традиционных материалов. «Комбинированные» костюмы, то есть брюки и пиджак из разной материи, стали особенностью мужской линии Дома Ланвен. Они шились из льна или шерсти, как две модели 1937 года, которые восхвалял «Адам»: «Первый костюм: пиджак из натурального узорчатого льна, очень приятный на ощупь, прямой формы с тремя пуговицами, без воротника и лацканов, с тремя карманами, и белые брюки со свободными складками, небрежно подвернутые. Второй костюм – это прямой спортивный пиджак из твида “пепита”[517] с крупными квадратами (а) и брюки из серой фланели».

Воображению не было границ и в том, что касалось галстуков, шелковых платков для пляжа или занятий спортом, запонок, плетеных кожаных поясов и других бесполезных и очаровательных аксессуаров. В этой области кутюрье и ее племянник использовали все возможности своих ателье. Дом Ланвен предлагал даже разнообразные комплекты носков с вышитой каймой и карманных платков, которые были очень хорошо приняты клиентами. Это расширило поле деятельности, добавляя к производству мужских костюмов и спортивной одежды нижнее белье и акссесуары, что позволяло и в мужском гардеробе использовать украшения и вышивки, чем особенно славился Дом Ланвен.

Основные усилия и море фантазии Жанна и Морис обрушили на несколько очень важных для мужчин квадратных сантиметров ткани – галстук. Важность галстука для мужского костюма тем более велика, что это почти единственный общепринятый мужской аксессуар и украшение. Изобрести не просто бант, а особенный вид галстука – редкая честь для кутюрье. Морис Ланвен руководил отделением Lanvin Homme[518] до самой своей смерти в 1961 году. Он начал свою карьеру в этой области с того, что разработал оригинальную модель галстука «с набивным орнаментом» вместо традиционных галстуков, сшитых из материи с повторяющимися через равные промежутки линиями. Его галстук – уникальный изысканный и неизменный предмет мужской моды – стал еще и особым аксессуаром, поскольку его можно часто менять по своей прихоти.

Идеальный клиент

Посвященная мужчинам линия появилась в 1926 году и быстро завоевала благосклонность модной прессы, по заслугам получив статус лучшей в обеих категориях: повседневный и вечерний костюм. В 1929 году, согласно журналу «Адам», Ланвен уже не довольствовалась репутацией лучшего ателье одежды в Париже, она предлагала еще и роскошное нижнее белье, воротнички, белые манишки и галстуки.

Теперь пресса и реклама использовались вовсю, шли в ход все психологические рычаги влияния на покупателей. Мы уже видели, как в La Gazette de Bon Ton работал прием обращения к женщинам на примере бесконечного диалога матери и дочери, о котором мечтала Жанна. Продолжая эту игру, или она, или ее племянник Морис организовали презентацию мужских моделей в журнале «Адам» таким образом, что они шли в паре с женскими, этакий вариант «Ланвен для пар». Рынок женской и мужской моды основывался на определенных традициях – сначала две, а потом четыре коллекции в год, и ежедневные дефиле; немного меньше разнообразия в моделях, чем прежде, меньше шоу в расчете на клиентов. Но создание женской спортивной одежды сделало возможным, что специфические правила традиционной моды изменились, и показы мужских и женских моделей проводились совместно. Женщина больше не воспринималась как воздушное эфемерное и хрупкое существо, дамы активно занимались спортом и наравне с мужчинами наслаждались пляжным отдыхом и походами в горы: «Мода на водные виды спорта заставляет нас искать подходящий гардероб.

Вот решение от Ланвен: куртка очень удобного покроя из жатого шелка, новой ткани, очень подходящей для жарких летних дней. Его легкость и приятная текстура соблазнят даже самых аскетичных и строгих людей. К нему хорошо подойдут брюки из серой фланели в большую клетку. А пассажирке яхты Ланвен предлагает черный льняной жакет, верх и спина которого сшиты из черной кожи, с большими перламутровыми пуговицами, юбку из серой фланели и берет из черного фетра, украшенный черной лакированной окантовкой», – читаем подпись в майском номере журнала «Адам» за 1935 год под большой фотографией, сделанной Роджером Шаллем[519] на фоне моторного катера.

Клиентура Lanvin Homme была самая избранная. У Ланвен одевался самый необычный интеллектуал того времени, оригинал и модник барон Сацума Ироначи, японский аристократ и богатый промышленник. Он родился в 1901 году и прославился как меценат востоковедения в Бельгии, где основал кафедру востоковедения «имени Барона Сацумы» в университете Лувена. Во Франции он финансировал Дом японской культуры в университетском городке Парижа. Когда в 1929 году строительство здания кафедры было закончено, был устроен грандиозный прием в «Ритце» на триста приглашенных, который барон торжественно открывал в темно-синем фраке марки Ланвен.

Среди тех, кто частенько наведывался на улицу Фобур Сент-Оноре, 15, чтобы заказать сорочки и галстуки, выбрать джемпер, пройти очередную примерку костюма, значатся текстильный фабрикант Швоб д’Эрикур, писатели Шарль Эксбрайа[520], Жером Таро и Эрих Мария Ремарк, драматург Анри Бернштейн, оперный певец Жорж Тилл и политики Рене Коти[521], Пьер-Этьенн Фланден – премьер-министр в 1934 году, и Рауль Дотри – ставший министром вооруженных сил в 1939 году, господа Пежо – промышленники, Вильденштейн – торговец картинами, и т. д.

Аромат haute couture

Одновременно с запуском линии для мужской части покупателей Дом Ланвен решает предложить еще один вид товаров, который был только косвенно связан с модой: женское очарование воплощалось теперь и в невидимой элегантности духов.

В то время духи уже не были в исключительном ведении аптекарей, как раньше. Получать базовые эссенции и экстракты уже не было самым важным в парфюмерном деле, теперь все усилия были направдены на изобретение новых ароматов.

Современные технологии смешивания и фиксации запахов, недавно появившиеся способы имитации, синтезирования или усиления запаха благодаря молекулам альдегидов, использовавшихся с 1903 года, гарантировали стабильность дозировки и палитры. Аромат можно было легко повторить, это способствовало тому, что парфюмерия стала превращаться в искусство: оригинальные комбинации запахов считались истинными творениями мастеров.

В годы, предшествовавшие мировой войне, Жанна Ланвен наблюдала, как парфюмерные бутики превращались в империи – Haubigant, Coty, Guerlain… На флаконах имена цветов уступили место совсем другим надписям, похожим на названия романов, рассказывающих истории о далеком Востоке или загадочной печали: «Букет царевны», «Старинная амбра», «Китайские ночи», «После дождя». В самом начале века у Coty появились духи на синтезированной основе, например «Роза Жакмино» и «Орегано». В 1911 году Поль Пуаре стал первым кутюрье, который занялся производством парфюмерии и создал торговое предприятие, где продавал духи, – «Розин». Он открыл лабораторию в Париже, завод в Курбевуа, наконец, стекольный завод и фабрику картонных упаковок и лично участвовал в процессе, от пристального наблюдения за изощрениями химиков вплоть до выбора названия и формы флаконов.

Кофр для духов Поля Пуаре, 1910-е годы.

Фонд А. Васильева

Но успех его оказался непрочным. После войны вкусы изменились, тяжелые ароматы больше не нравились. Романистка Колетт, поклонница духов Ланвен, подробно описывала, в чем было их превосходство над всеми остальными: «У меня было время изучить разные духи, и я предпочитаю Marechal с кориопсисом. Иллюзорная брутальность и грубоватость прошедшей войны диктовала женщинам склонность к резким запахам духов, сделанных по примитивной рецептуре, ужасных духов, которые я бы назвала как-нибудь вроде “удар дубиной”, или “быка наповал”, или “бить наотмашь”. Не один раз такие запахи отбивали у меня аппетит в ресторане или портили вечер в театре. К счастью, дурной вкус во Франции не выживает. Такое французское искусство, как парфюмерия люкс, достигло в наши дни совершенства»[522].

По следам Пуаре, в 1921 году Габриель Шанель запустила свои духи «№ 5», как изящный подарок своим клиентам. Вскоре аромат был коммерциализован, организовано независимое торговое предприятие, которое занималось продажей духов Chanel № 5. Это квинтэссенция искусства и опыта Габриель.

Аромат ириса и майской розы, оставляющий шлейф, когда женщина проходит мимо… и все благодаря дару интуиции и расчета. Конечно, все началось с мастера, работавшего в Грассе, Эрнеста Бо[523], он и создал эту смесь ароматов, но потом уступил формулу. Но разве это важно? У Шанель было имя, и аромат в честь этого имени. На такую смелость не решился Пуаре – дать свое имя и одежде, и духам. С этого момента стиль Дома моды мог бы проникать всюду невидимо, неуловимо и неосязаемо.

Жанна тоже решила попробовать себя на этом поприще.

Как и Шанель, она не разбиралась в парфюмерии, даже не знала технологию получения эссенций, поэтому обратилась к таинственной Madam Zed[524]. Без сомнения, это были всего лишь инициалы: эта достойная старая дама, русская по происхождению, работавшая на дому на улице Кастильоне, прекрасно знала не только дворцовый этикет старой Европы, но и алхимию ароматов. Она создала эссенцию буквально «в ложке», в очень ограниченном количестве. Идея была в том, чтобы сопровождать одежду марки Ланвен определенным ароматом, который бы дополнял модель, становясь завершающим штрихом к образу. Таким ароматом в 1923 году стала смесь ириса и фиалки, этими духами мадам Ланвен останется верна навсегда – Irise. Название напоминало и о цветке, из которого изготовлена эссенция, и о цвете Дома Ланвен, доминировавшем тогда в коллекциях с перламутром и зеркальным орнаментом.

В следующем году мадам Зед помогали трое молодых людей, Поль Вашер[525], Юбер Фрейсс и потом Андре Фрейсс[526]. Им удалось создать первый парфюмерный хит Дома Ланвен Mon Peche – ароматы гардении, гелиотропа, ванили и туберозы.

В Соединенных Штатах он появился под названием My sin[527], это название потом прижилось и во Франции. Вскоре мадам Зед заменил Андре Фрейсс, нанятый в 1925 году, именно он стал самым знаменитым «носом» Дома. Ритм был установлен.

В течение двух лет каждая коллекция сопровождалась рождением новых духов и туалетной воды. Для линии Sport появились духи Apres-Sport[528] и Cross-Country[529]. Потом появились духи, выражающие состояние души, – Comme-ci comme ca[530], J’en raffole[531] и духи-фантазии – «Нив Нал», «Кара-Денун», «Лайэя», «Догаресса», «Апельсиновый сад», «Испанская герань»… Ароматы производились как в виде духов и туалетной воды, которые наносились на кожу, так и в виде спреев для комнат и отдушек для белья и одежды, как делалось в былые времена. Например, «Испанскую герань» рекомендовалось «распылять в комнатах для ароматизации и очищения воздуха». В описаниях царила неопределенность: рекламные анонсы новых духов публиковались регулярно, но были очень непоследовательными, например My sin предлагался «всем женщинам, ведущим активный образ жизни и обожающим путешествия», но одновременно о нем писали как о «нежных духах, сочетающих ароматы гардении, гелиотропа и туберозы, для юных “дебютанток”, выходящих в свет». Описания мало сочетались друг с другом.

Рекламный плакат духов My Sin от парфюмерной фирмы Жанны Ланвен, 1950-е годы

В 1925 году духи перестали быть частью глобальной концепции стиля, который Ланвен будет оттачивать в последующие годы.

Обитель ароматов

Плохие воспоминания об истории с Lanvin Decorations были еще живы, но Жанна продолжала считать, что в той красоте, которую она создает, должен быть скрыт смысл. Духи Arpege[532], с триумфом запущенные в продажу в 1927 году, станут венцом ее усилий и настоящим произведением искусства в моде. Это был плод совместной работы парфюмера Андре Фрейсса, художника Поля Ириба и Рато[533]. На самом деле решение соединить архитектурно совершенный флакон с не менее идеальным ароматным содержимым пришло не сразу. Знаменитый «шар», черный или золотой, не был придуман и разработан специально для Arpege: все духи Ланвен с 1925 года разливались по таким флаконам.

Дома моды «Ланвен», 1927

Мысль Рато о шаре не была оригинальной. В 1911 году Пуаре использовал прозрачный стеклянный шар с золотой окантовкой для своих духов Mea Culpa, а в 1924 году Лалик придумал для первых духов Ворта Dans la nuit[534] флакон из синего стекла с выпуклыми звездами. Сфера хорошо ложилась в ладонь, словно продолжая естественный изгиб руки, и напоминала округлость живота или форму Земли, вызывая ассоциации с геометрическим совершенством во Вселенной и тайной рождения.

Оригинальность флакона Ланвен в том, каков был флакон на ощупь: он был совершенно гладкий, темный и таинственный, его простота казалась абсолютно совершенной, здесь не требовалось никаких дополнений. Упаковка называлась «флакон-шар».

Никаких сомнений, что Жанна Ланвен лично выбрала эту форму, достаточно только вспомнить коллекцию стеклянных пресс-папье в виде шаров, которую она собирала со страстной увлеченностью.

Флакон-шар – это само совершенство, одновременно редкое и очень дорогое. С 1926 года туалетная вода стала предлагаться не только в круглых флаконах, но еще и в конических или квадратных, которые были вполовину дешевле. Круглый флакон первоначально был задуман как шар из черного стекла, потом их появилось огромное количество разной цены и с разным содержимым, прозрачных, золотых и даже из голубого фарфора специальной серии «исключительно для “Лайея” и “Догарессы”, выпущенных Национальной мануфактурой в Севре». Выпуск ограничивался ста десятью экземплярами из стекла амарантового цвета и семисот тридцатью – из синего стекла, как написано в одном из самых старых, известных нам рекламных буклетов, датированном 1926 годом. Два варианта крышки, клубничного и дынного оттенков, добавляли упаковке сочности цвета. Ограниченное количество некоторых вариантов словно повторяло характер роскошных и редких моделей от Ланвен, при этом цена между флаконом-шаром золотого цвета, черного с золотом или белого с золотом очень разнилась, а цена на духи специальной серии была выше сразу в четыре раза.

Жанна никогда ничего не меняла в круглых флаконах, ни черных, ни золотых, а вот квадратные и конические имели несколько вариантов. Не стоит при этом удивляться, что такие разные духи, как знаменитая La Dogaressa и прагматичная Géranium d’Espagne[535], разливались в одинаковые флаконы: так было принято. Знаменитейшие в истории парфюмеры, такие как Герлен, всегда так делали, представляя L’Heure Bleu[536], Fol Arome[537] и Mitsouko в одинаковых флаконах с крышечкой в виде перевернутого сердца. От других домов моды Ланвен отличало то, что на самых дорогих флаконах – в форме шара – не было написано названия духов, его можно было прочесть только на этикетке, приклеенной внизу флакона, зато шары различались по цвету.

Квадратные же флаконы были все одинаковые, различались только этикетки. Стеклянным флаконом-шаром Дом Ланвен создал совершенно определенный и устойчивый образ.

На этом флаконе совершенной формы тонкими золотыми линиями был нанесен рисунок. Иногда рисунок был сделан черным на золотом фоне или золотом на прозрачном стекле. Потом его можно было увидеть на упаковках всех косметических средств марки.

Дома моды «Ланвен», 1920-е годы

Он стал образом марки, а однажды превратился Логотип в ее официальный логотип – окончательно утвержден в 1954 году.

Этот известнейший рисунок женщины с ребенком – произведение иллюстратора и костюмера Поля Ириба. Он повторяет силуэты самой Жанны и ее дочери Маргерит с фотографии 1907 года: обе наряжены для какого-то праздничного вечера, на каждой шляпка в форме тиары, у матери она украшена искусственным пером, в виде плюмажа. Они держатся за руки, а полы платьев вздымаются вверх так, что кажется, будто они образуют круг вокруг фигур. Круг был завершен: сначала у нее была Ририт – кукла, потом Маргерит – модель, наконец, Мари-Бланш – муза.

Жанна показывала, что значил образ матери для ее Дома моды. Изображение стояло как бы на постаменте из надписи Jeanne Lanvin, иногда Lanvin Parfum, например, на изящных деревянных бутылочках с тальком, покрытых черным лаком, и на замысловатых, из черного бакелита, тюбиках с губной помадой.

Как всегда и уверенность, и гибкость в выборе материалов, и бесконечная верность образу двух танцующих женских фигур – матери и дочери. На программках театральных пьес, где играли звезды в костюмах от Ланвен, тоже стояла эта эмблема. Она стояла и в колонтитулах на листах почтовой бумаги Дома Ланвен. С тех пор логотип марки известен всем.

Arpege, My Sin, Pretexte[538]

My Sin и другая туалетная вода с освежающим бодрящим ароматом – Ou Fleurit L’Oranger[539], Geranium d’Espagne пользовались большим успехом. Но Жанна добивалась не просто хорошего спроса, она хотела получить узнаваемый, ни на что не похожий аромат, образ женственности, выраженный и в одежде, и в духах… Логотип и форма флакона были придуманы уже в 1925 году. Теперь оставалось только найти упоительный аромат. Образ женщины, одевающейся у Ланвен – одновременно юная нежная девушка и озорная хулиганка, – это вариация на одну и ту же тему: Ририт, ставшая графиней Мари-Бланш де Полиньяк. Ей скоро должно было исполниться тридцать лет, она блистала в свете и на сцене. Подарок, который ей приготовила мать на юбилей, – концентрат воспоминаний дивной чистоты.

В отличие от матери, у Маргерит не было детей от первого брака. Жан де Полиньяк понимал ее, разделял ее образ мыслей и принимал стиль жизни. У этой пары не было и не будет детей. Маргерит – уже не девочка, а женщина, чьей судьбой материнство не стало, посвящены новые духи, выпущенные Ланвен в 1927 году.

Эти духи должны были быть совершенными. Первая задумка принадлежала Фрейссу, а потом над ними работали еще пять лет. Существует множество историй и анекдотов об их создании, как суровая Жанна в поисках идеала отвергала все предлагаемые варианты, жестко их критикуя, до тех пор, пока однажды во время очередной пробы неожиданно не замолчала.

Мадам Ланвен не сказала ни слова, не сделала ни одного замечания. Понравилось ли ей? «Если я ничего не говорю, это значит, что все подходит». В реальности, возможно, все произошло менее театрально, по крайней мере, если верить рассказам Андре Фрейсса, который все же четверть века работал с Хозяйкой. Когда он только начал работать в Доме Ланвен, Фрейсс пришел к ней показать свои пробы. Жанна приняла его благосклонно. Он стал объяснять смысл своих экспериментов и цель поисков, но она его прервала словами: «Бесполезно спрашивать моего мнения, я лишена чувства обоняния и не ощущаю почти никаких запахов.

Вы же здесь парфюмер, вот вы и будете делать мои духи».

Из чего же состояла та эссенция? Фрейсс повторил основу восхитительных духов Chanel № 5, использовал альдегиды, чтобы воспроизвести нотки ландыша и сирени: эти эфирные масла невозможно получить из цветов. Он создал духи с верхними нотами эспериде, средними (основными) цветочными нотами и глубокими древесными. Сандал, пачули, ветивер составляли основу, на которую были нанесены арабески розы, жасмина, туберозы, ландыша и штрихи бергамота.

Существует легенда о том, как родилось название и как оно связано с Мари-Бланш. Вроде бы, войдя в комнату, где проходили пробы новых духов, пианистка воскликнула: «Просто арпеджио!» Как и музыкальное арпеджио, духи обволакивают вас многоуровневыми ароматами, которые постепенно складываются в единую гармонию. Итак, идеальные духи найдены и, заключенные в сферический флакон, замыкают круг. Та, кому они посвящены, та, чей танцующий силуэт изображен на флаконе, наделила их ключевым смыслом, дала им музыкальное имя и отправила в мировое странствие.

С тех пор духи стали частью образа Дома Ланвен. Идеальная женщина, которую они воспевали, перестала быть молоденькой эмансипированной девушкой, теперь таким идеалом была каждая женщина, изменчивая и единственная в своем роде. Разнообразие духов и ароматов – это не умножение предлагаемых красивых образов вокруг одной очень четкой линии: стильное платье или оттенки синего цвета Ланвен.

Теперь это совершенно разные образы и стили для совершенно разных женщин.

После Arpege Жанна выпустила на рынок еще пять видов духов и два вида туалетной воды, каждый из которых подходил определенному физическому типу и соответствовал определенному времени суток. Мода теперь с готовностью шла навстречу потребностям женщин.

Духи Дома моды «Ланвен»

L’Ame perdue[540] и Petales froisses[541], появившиеся в 1928 году, были похожи на Mу Sin и Geranium d’Espagne. Еще через пять лет, в 1933 году, был создан восхитительный Scandal[542], за ним Rumeur[543] – в 1934-м и Pretexte[544] – в 1937-м. Из ароматов времен Мадам Зед продолжали выпускаться только Mу Sin. Каждые духи отличались скорее своим характером и образом, чем сочетанием эссенций: Arpege обещал «перенести на высоты красоты и роскоши», Mу Sin был «нежным и деликатным», Scandal предназначался «специально для брюнеток», Rumeur чудесным образом «сочетался с мехом», а Pretexte – с ароматом розы и жасмина – идеален для женщин «с характером и шармом». Несмотря на эти четкие образы, можно было выбрать упаковку сразу из четырех или пяти разных ароматов, что делало духи похожими на одежду, которую мы меняем в зависимости от времени суток.

Несколько капель на запястье могли изменить характер, образ, настроение, сделать вас веселой, увлеченной спортом авантюристкой или роковой женщиной.

Последний аромат от Ланвен Pretexte – легендарные «весенние духи», назывались так не только из-за цветочных ноток розы и жасмина, это любимые духи дорогой Ивонны Прентам, которая перед войной стала воплощением этих духов, что актрисам так легко удается.

Автобиография в духах

Придумать название духам не так сложно. Название – это конкретизация воспоминаний и ассоциаций, и здесь Жанна знала, что есть связь между духами и моделями платьев, в этом видна стратегия Дома. Кстати, о духах других марок: Жанна в прошлом брала названия известных духов, придуманные другими, для своих моделей, например в 1921 году – Pretexte Nuit de Chine[545] Пуаре, в 1926-м – Mitsouko Герлен. Связь духов с моделями одежды видна и у Ланвен: модели часто носили то же имя. Например, My Sin – это еще и белая пижама, с розовыми, черными и золотыми вышивками по краям. Дата появления модели на подиуме совпадает с датой выпуска в продажу духов: это уже «стратегия маркетинга».

Духи Scandal Дома моды «Ланвен»

В Доме Ланвен Arpege – это ключ ко всем дверям, идеальное название, заставляющее ту, которая пользуется этими духами, вспоминать пианистку – едва уловимое воспоминание, едва ощутимое чувство, как музыка… Это позволяло Жанне открыто прославлять дочь, свою музыкальную музу, но кроме всего прочего, тут скрывалась та часть жизни Жанны, о которой обычно не говорили. Стоит поменять всего одну букву – и название меняется, из аrpege превращаясь в arpette[546].

В каком-то смысле, не явно, все названия духов Ланвен отражают некий фрагмент ее жизни, реальной или той, о которой она мечтала. Названия экзотических стран, ее путешествия: «Испанская герань» отсылает нас к первой поездке за границу молоденькой модистки; «Апельсиновый цвет» – вариация на тему строчки Гёте «край лимонных рощ в цвету» в стихотворении «Миньона», где описывается Сицилия, а Италия – особенная страна для Жанны, она обожала ездить туда и наслаждаться полотнами любимых художников.

«Догаресса» – здесь мы видим несомненную ассоциацию с Венецией, находим ее и во многих моделях Дома. Эти два аромата очевидно связаны с личными воспоминаниями, хоть эта связь и не сразу бросается в глаза.

Восточные названия заставляют мечтать о далеких экзотических странах, «Кара-Дженун» звучит похоже на «джинн», арабское марево. Но в слове «Дженун» слышится еще и нечто похожее на имя «Жанна» – самую умную женщину в мире. Играла ли она словами, составляла анаграммы и палиндромы? Похоже на то, если внимательно вчитаться в названия, например Lajea и Niv Nal. Лажэа – регион Бразилии, но также начало ее имени – la Jeanne, почти как подпись. «Кара-Дженун» тоже похоже на подпись, только звуковую. Ну и конечно, Niv Nal кажется очевидной подписью-перевертышем – «Ланвен» справа налево. Просится и еще одна трактовка: первый слог напоминает о латинском слове niveus – белый как снег. Случайность ли это? Мы снова сталкиваемся с образом потерянной Ририт, переименованной в Мари-Бланш, чье имя прокралось на флакон с духами еще до того, как его прославил восхитительный новый аромат.

Дамы, красота ваша!

Духи и косметические средства продавались и в филиалах, и в Париже, на Елисейских Полях начиная с 1926 года.

Производились они в Ретиро, а с 1927-го – в Нантере. Завод по окраске тканей окончательно прекратил работу в 1937 году.

Так же как она сделала «стильное платье» и синий цвет ключевыми моментами своего стиля, Жанна Ланвен и в парфюмерии подчеркивала роль Дома моды в создании ароматов, и имя Фрейсса не упоминалось в хвалебных статьях того времени.

«Жанна Ланвен, я вас уверяю, не производит ни духи “В” Вионне, ни духи “5” от Молино. У нее есть свой собственный прелестный заводик», – уверяла журналистка Мартина Ренье в статье мартовского номера журнала Femina за 1931 год.

Журналистов приглашали туда посмотреть на все собственными глазами, и они возвращались удивленные и восхищенные работой этой лабораторией красоты. Описывая свой визит в этот «завод в миниатюре», Мартина Ренье призывает читательниц войти в этот храм секретов женской красоты вместе с ней. Его директором был Ив Ланвен, который принимал посетителей и как племянник Мадам, и как химик, подробно объясняя стратегию Дома Ланвен, посвящая в тайны парфюмерного дела: «Не забывайте, что разная кожа реагирует на эфирные масла по-разному: на некоторых людях духи просто не раскрываются, а на других аромат закрепляется и долго работает.

Только мех неизменно хорошо и долго сохраняет аромат почти неизменным, поэтому разбирающиеся в этом дамы обязательно наносят духи на воротник и манжеты». Теперь понятно, почему именно бутик мехов на Елисейских Полях в 1926 году предоставил помещение парфюмерному магазину Ланвен.

«Ланвен-Парфем» предлагал также несколько видов косметических средств, увлажняющую основу и лосьон для снятия макияжа. Главное, «чтобы кожа была хорошо очищена и увлажнена», поскольку «эти два правила и есть самый главный секрет красоты». Директор показывал флакон вечернего лосьона, открывал баночку крема на основе оливкового и пальмового масла, чуть касался его пальцем, показывал всем, какая у него легкая бархатистая текстура, и рассказывал о его питательных и увлажняющих свойствах. Под конец он объяснял, как проходит дезинфекционная обработка продукции путем добавления натуральных эссенций и химических ингредиентов, подкрепляющих их действие. А для макияжа?

Ив Ланвен был противником тяжелых плотных основ и румян, ложившихся толстым слоем, как штукатурка. Он предлагал использовать две пудры разных оттенков, сначала светлую – для выравнивания тона, а потом – слегка розовую, которую наносили на скулы. Губы должны быть ярко-красными, а глаза оставаться без макияжа.

Покоренная журналистка от лаборатории переходит к духам.

«Что же удивляться цене флакона, когда узнаешь, насколько ценные материалы используются в его производстве? – восклицает она. – Знаете ли вы, что, например, мускус, вещество, которое выделяет особый вид крыс, стоит примерно 20 000 франков за килограмм? И это ничто по сравнению с амброй, ее добывают в морях Океании только в очень редких случаях, и производство по всему миру не превышает тонны в год. Жасминовая эссенция стоит 32 000 франков за килограмм – просто безделица по сравнению с эссенциями, чья цена доходит до 70 000 и 100 000 франков за килограмм!» В 1930 году Пату, любимый кутюрье «холостячек»-хулиганок, выпустил в продажу духи Joy с таким девизом: «самые дорогие духи в мире». Духи, без сомнения, были предметом роскоши.

Раньше искусство парфюмера «заключалось в умении смешивать компоненты со знанием дела», теперь оно уступало дорогу новым технологиям. «Духи созревали в специальных кадках, при высокой температуре, в маленькой комнате от пятнадцати месяцев до трех лет. Затем их перемещали в “ледник”, пока низкая температура не сделает их “нестабильными”, потом их фильтруют в специальном устройстве, которое не позволяет им контактировать с воздухом.

Не думайте, что после этого они готовы к употреблению, хотя и разливаются по флаконам. Красивый круглый флакон заполнен, но потом еще несколько недель он висит вверх ногами на специальной решетке – так проверяется герметичность бутылочки… Теперь остается только запаковать…»

Флакон был роскошный, духи упоительные, женщины соблазнительные. Все средства по уходу Дома Ланвен находились между собой в гармонии: мыло и увлажняющие кремы, пудра и румяна, духи и туалетная вода. Все мгновения дня модницы отражены в продукции Ланвен: крем, пудра, туалетная вода, помада, спортивный костюм, платье для обеда, вечерний наряд, мех, духи и уже в самом конце – ритуал снятия макияжа с использованием лосьона на основе фруктовых зернышек, вымоченных в розовой воде, он должен был уничтожить все следы прошедшего дня, потому что «фруктовые зернышки обладают способностью очищать кожу, а это такая вещь, о которой не спорят». После занятий спортом – обтирание с Eau de Cologne или Eau de Lanvin, согласно рекламе, это «освежает, тонизирует, стимулирует и погружает в эйфорию», «идеальное завершение любых физических нагрузок». У парикмахера каждая клиентка могла сразу узнать свой любимый аромат, растворенный в лосьоне.

Начиная с 1930-х годов главной задачей Дома было уже не изобретение нового аромата для каждой коллекции, который быстро забывается, а создать нечто такое, что станет символом марки, знаком Дома Ланвен, придумать запоминающееся название, оригинальную упаковку, выпускать ароматы в разных концентрациях – экстракт, туалетная вода, лосьон, – особого цвета и плотности. Помада для губ изначально была всего двух видов, скромно называвшихся «светлый» и «яркий». Их количество увеличилось в 1939 году до шести, а к 1941-му – до восьми.

Ассортимент продукции понемногу менялся, о чем сообщили письма от «Ланвен-Парфем» многочисленным дистрибьюторам: «Женщины уже не те, что были двадцать лет назад, их занятия и развлечения изменились. Им нужны косметические товары нового типа». Появилась Eau de Lanvin. Отказ от моды на бледное лицо и популярность загара сказались на оттенках пудры и тона: накануне войны можно было выбрать только из двух тонов светлой пудры, «Боярышник» и «Рашель», а шесть лет спустя к ним прибавились еще и другие названия: «Золотистый», «Медный», «Бронзовый».

У Ланвен появились и средства для загара, одни из первых – «Масло для загара», обещавшее загар без ожогов и смягчение кожи.

Реклама того, что нельзя потрогать

Любопытен выбор названия для рисовой пудры от Ланвен.

«Рашель» – название розоватой пудры, очень популярной в период между двумя войнами, но не только. Жан Лабюскьер всегда был рядом, а с ним и актриса Ракель Мельер[547], к которой он был сильно привязан.

Лабюскьеры владели финансовой долей в «Ланвен-Парфем».

Жан незаметно, но очень успешно вел рекламную политику, дергая за все нужные ниточки. Его продукция не только делала женщин красивыми, но и помогала обольщать, она была просто необходима! Но и в этой области практиковался тот же подход, что и в haute couture, – главным было идеальное качество и редкие ингредиенты. На самом деле, несмотря на то, что с 1927 года Дом моды работал отдельно от парфюмерной фирмы, в некоторых случаях реклама духов финансировалась совместно, на что указывает, например, записка из Дома моды от 9 января 1931 года, адресованная «господину Дангелю, Елисейские Поля». Этот документ тем более интересен, что доказывает централизованное управление всеми предприятиями Дома, несмотря на создание в 1927 году акционерного общества «АО “Жанна Ланвен”» с тремя самостоятельными коммерческими фирмами, и это несмотря на их кажущуюся бухгалтерскую независимость. Как и во время сотрудничества с La Gazette de Bon Ton, когда он был уже связан с домом моделей, Лабюскьер давал журналистам такие указания, чтобы рекламный образ парфюмерии Ланвен примерно совпадал с коллекциями одежды. Восхищенная статья Мартины Ренье тому пример.

Кроме прессы, реклама «Ланвен-Парфем» – это брошюры и буклеты на французском и английском, с кратким каталогом и описанием изящного стиля фирмы. В этих буклетах главным было не описывать физический тип женщины и давать рекомендации по уходу, а рассуждать о манере поведения, образе жизни, стиле и шарме: «У меня есть продукция для любой женщины с любыми потребностями. Поэтому каждая дама может выбрать то, что лучше всего подходит к ее типу личности и внешности». Каждая женщина могла найти у Ланвен духи и косметику, которые лучше всего подчеркивали ее красоту и стиль. Если Шанель стремилась одевать женщин так, как одевалась сама, то Жанна предлагала всем женщинам стиль, совершенно не похожий на свой, признавала разнообразие вкусов и уникальность очарования каждой женщины: «Женский шарм состоит не только в умении одеваться и производить эффектное впечатление, но и в том, какую атмосферу она создает вокруг себя».

Чаще всего рекламировалось сразу несколько видов духов, на первом месте стояли символы производства «Ланвен-Парфем» – флакон-шар и рисунок Ириба. Расхваливались сразу все духи Дома Ланвен. Проскальзывали аналогии между сферической формой флакона и земным шаром для Scandal или с восходящим солнцем в случае Pretexte. В рекламе Noel[548] использовались ассоциации с круглым снежком. Всегда шесть букв LANVIN, очень редко имя Жанны, всегда определенный оттенок синего – эти элементы оставались неизменными.

Бульварный шик

Во времена, когда были созданы Pretexte, Ивонна Прентам начала сниматься в кино, играла на английском языке. Она оставила Саша Гитри и жила с Пьером Фресне, вместе они возглавляли театр Мишодьер. Но она оставалась все той же «малышкой Ивонной» мадам Ланвен. Конечно, театр поменялся, отражая сомнения и тревоги людей той эпохи, старый завсегдатай бульваров Франсис де Круассе[549] вполне мог вопрошать, существует ли «парижская жизнь» в театре, и отвечать себе восхвалением Эдуарда Бурде[550], называя его «молодым мэтром нашего театра нравов».

Некоторые успешные драматические постановки 1920-х годов обладали той легкостью стиля, о которой сожалел Круассе: поверхностные любовные истории, главным образом рассчитанные на буржуазную публику. Для этих развлекательных постановок костюмы персонажей выражали их статус, положение и характер, делая средненькие роли интересными, добавляя им яркости и полноты. У Ланвен заказывали костюмы почти для всех женских ролей из старомодного театрального репертуара, для таких постановок, как «Виноградники синьора» Робера де Флера[551] и Франсиса де Круассе 1923 года.

У кутюрье одевались очень разные актрисы: кроме звезд Ивонны Прентам и Джейн Ренуар, немного забытые сейчас Регина Камье, Джейн Провост и канувшие в полное забвение Жермена Валле, Жанна Шейрель; пикантные Спинелли и Бетти Досмонд; скучноватые Луиза де Морнан, мадемуазель Пьериль; интеллектуалка мадам Симон; восхитительная Джейн Маркен; также Иоланда Лаффон, Эва Франсис и многие, многие другие. Жанна не считала недостойными сотрудничать с мюзик-холлами и шоу-«ревю»: с ней работали Харри Пилсер и его танцовщицы, Габи Делис и его имитаторы.

Она стремилась представлять свой стиль и модели везде, публика видела их каждый вечер на сцене театров, актрисы становились своеобразными манекенщицами на сцене и в кино. Театры, использовавшие костюмы Жанны для своих постановок, обязательно вкладывали в программки рекламные брошюры ее Дома моды с указанием, что такие-то и такие-то задействованные в постановке актрисы одеваются у Ланвен «и для сцены, и в жизни».

Коммерческое чутье подтолкнуло Жанну доверить два платья из коллекции, продававшейся в тот момент в магазине Ланвен, «Венецианка» и «Бланка Кастильская», в распоряжение мадам Симон для одного из театральных турне. Хотя черный бархатный плащ с инкрустациями из серебряной парчи, украшавший Регину Камье в пьесе «Легкая как перышко», продавался в филиале в Ницце за 2700 франков под таким же названием, сценические костюмы Ланвен очень редко можно было купить. Только зеленое дезабилье Бетти Досмон в пьесе «Маленькая ручка» и платья актрис в спектакле «Твои губы», о которых упоминается в архивных документах Дома Ланвен за 1922 год, рядом с названиями стоит несколько цен, относящихся, без сомнения, к копиям оригинальных моделей разного размера и с отделкой разной стоимости. Но из всех этих забытых сейчас блондинок Жанна больше всего любила Ивонну Прентам, для нее шились костюмы почти к каждой пьесе Саша Гитри в 1920-х годах: от мужского трехцветного костюма в оперетте «Моцарт» 1925 года до вечных кринолинов в спектакле «История Франции» в 1929 году.

Об их профессиональной дружбе было впервые сказано со сцены в последние месяцы брака Ивонны и Саша. В опере-буфф «S.A.D.M.P.» на музыку Луи Бейтса, поставленной 4 ноября 1931 года в театре Мадлен, звучит спор между «Ней», роль Ивонны Прентам, и «Графом» – сам Гитри. Пара накануне развода. «Она» – очевидно, одна из элегантнейших женщин, к тому же одухотворенная интеллектуалка: «Ленты, воланы, все это прочь! Женщины создали для нас новую, свободную моду, а потом переделали все опять! Кутюрье сменяет кутюрье!»

Ясно чувствуется восхваление новой женской моды и даже определенной свободы между женщинами – вот вам намек на современные нравы. А чтобы не возникало сомнений, имена этих «кутюрье» пропевались и проговаривались, а имя подруги с улицы Фобур, 22, занимало почетное место, составляя часть рифмы:

«Талия, наконец, заняла свое место!

Граф

Калло!

Промышленник

Женни!

Анри Морен

Шанель!

Крупный коммерсант

Ланвен!

Все вместе

Мужчины кланяются вам!

Анри Моран

Как воли не давать рукам!»

Это театр прошлого, иногда забавный, иногда старомодный. Платья Джейн Провост в пьесе Марселя Паньоля[552] «Топаз», созданной в 1928 году для театра Варьете, уже не становились поводом для того, чтобы имя кутюрье использовалось для общественной и политической критики. Пьеса прошла с большим успехом, а ирония над миром денег, этой «силой, правящей миром», по выражению автора, проявлялась лишь в том, что сюжет разворачивался среди провинциальных интриг и махинаций, вызывающих скорее улыбку, чем размышления.

Вечернее платье «Федра» от Ланвен, 1933.

Метрополитен, Нью-Йорк

И театр, и кино

В конце 1920-х годов сотрудничество Жанны с театрами получило серьезное развитие: кутюрье стала работать с одним из тех людей, чье имя связывают с обновлением французской сцены, заметной фигурой в театральном мире – Луи Жуве[553].

Вместе со своим другом Шарлем Дюлленом он поступил в театр Жака Копо Vieux Colomber[554], а в 1934 году стал директором театра «Атеней». Как и его друзья из «Картеля четырех»[555], Жуве стремился к обновлению французского театра, считал, что не хватает обдуманных постановок, что актеры не точны в своих ролях, не соответствуют им, что на сцене забыто искусство стилизации и умение создавать иллюзии. Всего этого не было, например, у Гитри, который пренебрегал работой постановщика, ставил и играл свои пьесы сам, обходясь вообще без режиссуры.

Сотрудничество Ланвен и Жуве началось в 1928 году. Создается впечатление, что посредниками между ними стали Жироду и Мари-Бланш, у которой режиссер часто бывал. Первым заговорил с кутюрье о Жуве Жироду в марте 1928 года: «Я пытался связаться с вами вчера по телефону, чтобы обсудить костюмы. Я смогу увидеться с Ланвен не раньше конца следующей недели, потому что мой посредник, ее очаровательная дочь, пробудет в Алжире еще восемь дней».

Речь идет о постановке первой пьесы Жана Жироду[556] «Зигфрид», занявшей очень долгое время. Очарованный талантом Ланвен, Жуве обратился к ней с предложением создать костюмы для своей примы – Валентины Тессье, игравшей главную роль в пьесе Марселя Ашара[557] «Жан с Луны».

Валентина Тессье снова была одета в костюм от Жанны Ланвен, и когда закончилась наконец работа над постановкой «Зигфрида». Она и Люсьена Богерт. Премьера состоялась 3 мая 1928 года. Успех был потрясающим, на следующий после премьеры день Жироду торжественно пообещал и следующую свою пьесу отдать Жуве. Писатель и режиссер заключили дружеский договор, а кутюрье вошла в круг друзей и коллег писателя.

Шляпка-клош от Ланвен, около 1925 года

В следующем году Жанна создала «костюмы, шлемы и прически» для пьесы «Амфитрион 38» Жироду, которую ставил Жуве в театре Елисейских Полей. Фривольность бульварных театров отступила перед вечными мифологическими сюжетами.

Создавая театральные костюмы для пьесы по мотивам античной истории, Жанна соперничала с Шанель, которая готовила костюмы к «Антигоне» Жана Кокто, поставленной в 1922 году в театре «Л’Ателье». По-настоящему они станут конкурентками в 1934-м, когда Жуве обратится к Ланвен с просьбой заняться костюмами для постановки «Адской машины» Кокто, а автор закажет их у Шанель, сопроводив свои действия неоспоримым аргументом: «Представьте только, как я говорю Шанель, которая предлагает мне ткани на тысячи и тысячи франков и роскошные украшения: “Я не нуждаюсь в ваших услугах”. Нет, ничего сделать уже нельзя, это дело надо уладить деликатно».

После постановки «Зигфрида» отношения между тремя этими выдающимися людьми установились очень хорошие. Жироду хранил теплые воспоминания о репетициях «Амфитриона 38», а несколько лет спустя, присутствуя на показе пьесы в Нью-Йорке, он напишет Жуве: «Я словно снова оказался в театре Елисейских Полей, когда мы раскрашивали занавес и Лулу[558] показывала мадам Ланвен свою золотую кошку».

За кулисами, в окружении домашних любимцев…

Жанна не просто присутствовала на репетициях, она любила смотреть, как ставят декорации, и с удовольствием проводила в театре много времени, чаще в конце дня. Она проникалась текстом, вдыхала запах сцены, веселилась и волновалась вместе с актерами. Детали костюмов обсуждались в хорошей компании. «Жуве всегда полон энтузиазма, – писал Жироду жене. – Сейчас мы обедаем у (Пьера) Ренуара, все втроем с красавчиком Лабюскьером и мадам Ланвен, которая принесла эскизы моделей». То, что не только вездесущий Лабюскьер присутствовал на этом обеде, но и сама Жанна лично, доказывает, что она разделяла упомянутый энтузиазм постановщика и была очень увлечена созданием этих костюмов. Кажущаяся банальность и традиционность второй комедии Жироду, «Амфитрион 38» – число 38 означает количество театральных вариаций на тему этой греческой легенды о любви Юпитера к жене афинского полководца Амфитриона – конечно же притворство. Пьеса адресована публике, равнодушной к мифологии и классической культуре, предпочитающей скорее броское словцо, пародии и такую ироническую постановку, где «неожиданно смешиваются юмор, спорт, официальные залы, греческие боги и костюм с курткой». Комментарии, которыми обмениваются герои этой гениальной смеси по поводу своих костюмов, ставят вопрос внешнего вида, как в буквальном, так и в переносном смысле, на первое место.

Кроме Луи Жуве в роли Меркурия и Пьера Ренуара в роли Юпитера, задрапированных в плащи синего цвета, с наколенниками и странными золотыми и серебряными шлемами с жемчужной отделкой, Жанна Ланвен, верная традиции, приготовила костюмы и для Валентины Тессье, игравшей Алкмену, и для Люсьены Богерт в роли Леды. Для них были созданы длинные тоги из крепа, с глубоким декольте в форме буквы V, с прорезями на рукавах, отделанных бисером на кокетке. Нежные полутона, оттенки бежевого и розового, создавали иллюзию обнаженного тела.

Божественность на продажу. Пьеса имела такой успех, что прошла в Париже двести тридцать шесть раз.

Через несколько лет Жанна напишет о связи между театральными постановками и своим творчеством того времени: «Именно благодаря “Амфитриону 38” длинные платья имели такой успех.

Я создала новую линию длинных платьев и боялась, как бы это не шокировало моих клиенток. Одновременно у меня появилась мысль опробовать этот силуэт для сцены. Единственная разница была в том, что в театральных костюмах я убрала подкладку, и у меня получились струящиеся полупрозрачные туники.

Никогда бы женщины не решились надеть эти длинные платья, у которых подол касался земли, если бы не увидели на сцене наряды прекрасных гречанок»[559].

Во время дефиле современные кутюрье и не поступают по-другому, желая представить дерзкие прозрачные наряды – у таких платьев они убирают подкладку, в то время как для более скромного варианта на продажу подкладка находится на своем месте. Жанна уже в 1929 году интуитивно поняла, что нельзя придумать лучшего подиума для смелых новинок, чем сцена.

Сотрудничество между Жуве, Жироду и Ланвен продолжалось.

В 1934 году Жуве возобновил постановки «Амфитриона 38» в «Атенее» с другими декорациями, однако оставив костюмы Ланвен для женских персонажей. В 1931-м для постановки «Юдифи» в театре «Пигаль» у Ланвен шили костюмы для Элизабет Бергнер и Лины Норо в ролях Юдифи и Сюзанны соответственно. В 1933 году, когда ставилось «Интермеццо» в театре Елисейских Полей, у нее заказали костюм для роли главной героини, Изабель, которую играла Валентина Тессье, а также для маленьких школьниц из третьего акта – пелерина, темное платьице со светлыми воланами, словно нижняя юбка выглядывала из-под фартучка. Этот заказ, должно быть, ей особенно нравился: в театральной пьесе вновь соприкоснулись два привычных образа – молодой женщины и маленькой девочки, заполонившие когда-то страницы La Gazette de Bon Ton. По каким-то причинам Ланвен не участвовала в постановке «Ореста», но зато снова появилась во всем блеске в пьесе «Песнь песней» в «Комеди Франсез» с декорациями Вийяра в 1938 году.

Она работала с костюмами для Мадлен Рено[560].

Кино также интересовало Жанну Ланвен, особенно в тех случаях, когда она работала с любимыми актрисами, например с Джиной Манес, когда та играла Жозефину де Богарне в фильме «Наполеон» Абеля Ганса, или Ракель Мельер в двух вариантах фильма Анри Русселя «Императорские фиалки» – в 1923 и 1932 годах. Чувствуется, что у Жанны был особый талант в создании исторического костюма: от «стильного платья» до кринолинов и фраков Империи переход был всегда изящным.

Но некоторые суровые умы находили, что в этом смешении обычной жизни и мира моды, в частности кинематографа и иллюстрированных журналов, пристально следящих за жизнью и стилем известных актрис, существует опасность слишком сильного влияния гламура на образ жизни людей, их стиль и манеры. «Никогда, – читаем в номере Le Figaro за 1932 год, – даже самые знаменитые театральные артисты не знали такой рекламы, даже во времена незабываемой Режан, Барте, Дюс и др. Сару Бернар упрекали за излишнюю любовь к анонсам, но сегодня она была бы далеко не в первых рядах.

(…) Все это очень хорошо, если речь идет лишь о развлечениях, но раздражает то, что некоторые никому не известные и неинтересные женщины делают все возможное, чтобы походить на Марлен, или Грету, или даже на Лили Дамита.

И небезуспешно»[561]. Именно великим создательницам моды задавали вопросы о том, каких новых подделок стоило ожидать.

Отвечая на вопросы журналистов, Жанна не могла отрицать важности этого явления, но предпочитала утверждать, что работа со звездами кино укрепляет славу французской моды и образ Парижа как столицы вкуса. Она рассуждала о том, что дом моды – это не просто место, где можно купить одежду, там создается образ жизни и стиль человека: «Haute сouture – это не абстрактное искусство. Платье создается для женщины, определенное платье для определенного типа женщины, и красота Моды прежде всего вдохновляется Красотой, “которая в моде”… С этой точки зрения кинематограф оказывает на нас огромное влияние. Кино подарило нам новые образы, освежило воображение, материализуя на бесчисленных экранах, оживляя для нас идеальный образ современной женщины»[562].

Современные или нет, но все актрисы, одевавшиеся у Ланвен, безусловно, считались желанными образцами женственности.

В июне 1930 года еженедельник Vue организовал конкурс сексапильности. Ивонна Прентам возглавляла список победивших, состоявший из восьми или десяти имен, среди которых были Мистангет, Жозефина Бейкер, Ракель Мельер, Аргентина, Дамия и Югетт Дюфло.

Пальмарес восторгается Домом Ланвен, и не только потому, что большинство его женщин одевалось, одевается и будет одеваться у Жанны, но и потому, что Ивонна Прентам, Ракель Мельер и Жозефина Бейкер, оставаясь самими собой, были идолами очень разных женщин – легкая изящная француженка, темпераментная средиземноморская красавица и яркая экзотичная дива.

Глава XIII

Расточительная дочь

Суммируя сплетни и короткие рассказы под названием «Пятьдесят лет плюмажей», Андре де Фукьер изложил историю своего времени, полвека, от 1900 до 1950 года. Там есть единственное упоминание о графине Жан де Полиньяк[563].

На большом костюмированном балу, который давала принцесса Жан-Луи де Фосиньи-Люсанж в 1934 году, среди других гостей, вдохновленных романтическим произведением Марселя Пруста, Мари-Бланш появилась в костюме Жильберты, неуловимой возлюбленной героя «В поисках утраченного времени». Графиня объяснила, почему ей нравятся такого рода события: «Я обожаю костюмированные балы, и в основном за то, что это единственное место, где я могу появляться в нарядах не от Ланвен»[564]. Получается, что противостояние между матерью и дочерью так и не было преодолено.

Волны опиума

Жанна знала, что дочь избегает ее. Всю жизнь Мари-Бланш построила таким образом, чтобы спасаться как от материнских указаний, так и от ее платьев.

Жанна знала, что дочь, как и многие ее друзья, имеет пристрастие к опиуму. Мари-Бланш уделяла часть своего дня погружению в грезы. Все это длилось довольно долго и, без сомнения, уже не прекратилось бы никогда. Кокто много раз пытался проходить курсы детоксикации, называл среди прочих загадок и ловушек этого наркотика то, что вызываемая им зависимость не всегда приводит к увеличению дозы. Он знал «людей, куривших одну, три, семь или двенадцать трубок ежедневно в течение сорока лет»[565]. Кстати, он не отрицал своего нежелания излечиться во время курса детоксикации, оплаченного Шанель, говоря: «Не ждите, что я брошу. Конечно, опиум остается единственным в своем роде и по вредному воздействию на здоровье, и по той сверхъестественной эйфории, которую вызывает. Я обязан ему самыми блаженными часами жизни. Жаль, что врачи только совершенствуют программы детоксикации, вместо того чтобы стараться сделать это вещество безопасным для здоровья»[566].

Думал ли он о Жане и Мари-Бланш, когда в 1931 году советовал «относиться к опиуму без трагизма. К 1939 году все художники курили, хотя и отрицали это. Многие молодые супруги курили, и никто в этом не сомневался»[567].

Среди близких Жанны не только Мари-Бланш употребляла наркотики. Сам Жан Лабюскьер не отказывался от макового нектара, заставлявшего душу воспарить. Без сомнения, он пристрастился к нему во время войны и через несколько лет уже имел привычку в определенные часы делать перерыв в работе, а это случалось по нескольку раз в день, чтобы принять очередную дозу. Ему приходилось так планировать путешествия, чтобы иметь возможность остановиться в пути и, никого не стесняя, исполнить свой ритуал. Впрочем, из-за этого директора по рекламе ценили в Доме моды не меньше.

Его зависимость не мешала работе, пока голова его была полна интересных задумок и новых идей.

Возможно, Мари-Бланш с мужем были одними из тех «молодых супругов», о которых говорил Кокто, но она предпочитала курить в компании. Опиум создал особенное закрытое племя.

Мари-Бланш курила с Кристианом Бераром и его спутником, Борисом Кохно[568]; приучила к опиуму Эдуарда Бурде. Курить опиум стало ритуалом. Кокто в рисунках и эссе детально описывал предметы, сопровождавшие его в этом путешествии крайне эстетического свойства: «Я прибавлю, что опиум – противоположность шприцу. (…) Он успокаивает, утешает. Чувствуешь уют и расслабленность, погружаясь в его роскошь; все это красиво – ритуалы, изящные лампы, трубки, горелки, совсем не похожие на инструменты врача, веками использовавшиеся для приготовления этой изысканной отравы»[569], в то время как сигарета, например, все может испортить: «Прожженное, обсыпанное пеплом домашнее платье неприятно курильщику»[570]. Курильщик забывает о городской жизни и своих привычках, облачается в старое кимоно или шелковую пижаму, растягивается на диване, готовит трубку, забывает о времени.

Судя по некоторым признакам, Жанна обо всем этом знала.

В те времена, когда Рене еще был ее зятем, она назвала один костюм из летней коллекции 1920 года «Дым опиума», который выбрала среди прочих моделей для отправки в том же году в Бразилию. Жакет и брюки – ансамбль напоминал одновременно и пижаму, и мужской костюм. Сам по себе он не был похож на галлюцинации курильщицы, на нечто из мира грез, где феи летают над меланхолическими берегами волшебных рек, эта модель была символом самой курильщицы – «холостячки»: она любит простую одежду, чтобы легко ее менять, она откровенно ленива, воображает себя немного больной. В том же 1920 году еще одной модели, очень похожей на первую, дано имя персонажа пьесы Мольера – Арган[571].

В 1926-м платье «Наргиле»[572] еще раз приоткрыло завесу над раем курильщиков и замысловатыми приспособлениями, вокруг которых собирались верные приверженцы волшебного дыма.

Безумная жизнь

Повседневная жизнь Полиньяков состояла, судя по мемуарам той эпохи, из бесконечной череды празднеств. Посредничество Кокто, без сомнения, позволило Жану и Мари-Бланш завязать отношения с компанией американских художников и писателей, проживавших в Париже последние счастливые дни. Это было поколение поэтов, которое Гертруда Стайн[573], принадлежавшая к старшей и, конечно, более благополучной генерации, жестоко назвала «lost generation» – потерянное поколение. Например, Гарри Крейг и Каресс Кросби[574] – богатые наследники из Бостона, покинувшие родину и ведшие сумасшедший образ жизни.

На фотографии 1929 года изображена Мари-Бланш в компании маленького Лоуренса Вейла[575], писательницы Кей Бойл[576], с которой тогда дружила, поэта Харта Крейна[577] и Каресса Кросби – они опираются на стену и, несмотря на жаркий солнечный день, кутаются в пальто. Мари-Бланш в костюме, руки в карманах…

Снимок сделан на крыше загородного дома Кросби, «Солнечная мельница» около Эрменонвиля, где праздновали наступление 1929 года, что запомнилось всем надолго. Редактор Робер МакАлмон вспоминает о проходившей там попойке: «С Кей и остальными я провел новогодние выходные в загородном доме Кросби, который назывался “Мельница”. Гарри дал мне смесь, от которой, как он мне потом сказал, я должен был обезуметь и попасть в больницу»[578]. Маленькое общество распалось, все разъехались, кто на юг Франции, кто в Италию или в Соединенные Штаты. МакАлмон скажет: «Ничего уже не осталось из того, что Париж мог мне когда-то предложить»[579] – и уедет в Мексику. После американских знакомых круг Мари-Бланш уже не был таким космополитичным. Это было маленькое сообщество, которое она, музыкальная муза, и Берар, художник-фовист, собрали вокруг себя, включая Эдуарда Бурде – вернейшего из верных, влюбленного в нее и, как говорили, ее любовника. Жан Гюго, свидетель этой сентиментальной истории, вспоминал об этих романтических отношениях: «Эдуард Бурде приехал пожить в Пулду. Его любовь жила на другом берегу реки Лайта. Мадам де Полиньяк с мужем время от времени приплывали на его сторону, и Бурде имел возможность немного прогуляться с ней по берегу, шепча на ухо слова восхищения. (…) Это была “любовь издалека”, как у трубадуров. (…) Бурде, сидя на каменной скамейке, не говоря ни слова, с пустыми глазами, казалось, достиг вершины самозабвения и горя. От него старались держаться подальше, возможно суеверно опасаясь проклятия несчастной любви»[580].

Мари-Бланш жила легко и беззаботно, если вспомнить о тихой кончине первого мужчины, любившего ее, – Рене Жакмера.

В 1931 году, поранившись во время операции в больнице Ларибуазьер, молодой врач, не позаботившись должным образом о ране, умер от распространившейся инфекции. Горе, охватившее его семью и друзей, было неизбывно: парижская улица рядом с XV округом будет несколько лет носить его имя.

Кербастик – королевская дача

Мари-Бланш и ее муж жили в Нейи, много путешествовали, а часть лета проводили в Кербастике, в Бретани. Кербастик больше походил на большое помещичье поместье, чем на шато: большой низкий дом, по крылу с каждой стороны простой белый фасад, по которому вился плющ. Именно здесь появилось на свет большинство Полиньяков. «Картинки из мирной семейной жизни, – писал один из них, – радость, веселье в кругу родных, разнообразные развлечения, манящие прекрасные виды. Эта местность всегда привлекала туристов»[581]. Но на самом деле аллеи высоких деревьев с пышной листвой, зеленая влажная долина, отдыхающие в конце дороги путешественники – все это долго было довольно мрачным местом, где протекала жизнь мужа Мари-Бланш. Ребенком он страдал здесь от невоздержанности грубого и жестокого отца, воспоминания о нем хранила коллекция плеток, когда-то использовавшихся против него.

Этот дом нужно было наводнить друзьями. У Жанны тут была своя комната, и она наблюдала за отношениями дочери и зятя.

Луиза и Андре де Вильморен, Дриан, Берар, Кохно, Пуленк, Жан Гюго – все оставили воспоминания о том, как проводили здесь время. Приезд и отъезд гостей всегда вызывал оживление мирно текущей жизни. Все гости, хоть и живущие вместе под одной крышей, имели свой уединенный уголок для работы и размышлений, где ни один посторонний шум или детский плач не могли отвлечь их. Но в эти моменты все объединялись для встречи или проводов новых постояльцев.

День – время праздности. Долгая сиеста. Жан Гюго вспоминал часы, проведенные в большом саду: «Около пяти часов спускалась Мари-Бланш. “Что будем делать?” – спрашивала она. Надо было найти решетки от гриля или позвать шофера. Все стояли на крыльце, одурманенные ароматом магнолий»[582]. Вечер был посвящен искусству. Маленькое общество собралось за изысканным ужином, проходили импровизированные концерты, велись вечерние беседы, играли в шарады и переодевания, во время которых опустошались все шкафы.

Мари-Бланш обследовала дом в компании приглашенных с такой естественностью, будто она и сама попала сюда случайно, будто какой-то волшебник однажды перенес ее сюда и сделал графиней, что ее ужасно забавляло. Мари-Бланш играла вместе с Франсисом Пуленком на двух фортепьяно пьесы Клода Дебюсси, «Поэмы» Ференца Листа или пела что-нибудь из Шабрие[583]. Очаровательные часы. Возможно, именно воспоминания о посещении дочери вдохновили Ланвен на создание в 1925 году такого комплекта, как зеленая блузка, зеленая плиссированная юбка с пуговицами спереди, под названием «Кербастик». Модель простая и легкая, вполне подходящая для загородного отдыха, и в качестве благодарности, ярче, чем все слова, – зеленое манто, появившееся в следующем году, «Счастливое сердце».

На Средиземноморье они тоже проводили достаточно много времени. Отдых здесь был посвящен спорту и пляжам. Рядом с Антибом у Полиньяков была вилла, вся розовая, под названием «Королевская дача», перестроенная архитектором Луи Сюэ[584].

Там «ничто не вызывало воспоминаний о бывшей тяжеловесной и примитивной конструкции»[585]. Столетние оливы отражались в зеркале воды. Играли в гольф, выезжали в море на кече[586] Жана де Полиньяка… Иногда Жанна заезжала к ним в гости по дороге в Болье. А в 1926 году, благодаря воспоминаниям о Провансе, фигуры парижанок украсила новая модель вечернего платья «Королевская дача».

Такие моменты близости с дочерью и зятем, с которыми она почти не виделась в Париже, возможно, заставили Жанну понять, что пора искать себе смену. Эта пара не стала опорой семьи, но вот ее племянники Жан Гомон и Ив Ланвен вполне годились на эту роль. В 1929 году Ив, наконец, решил жениться.

Он выбрал в жены молодую девушку с севера Франции, Люси Будри, работавшую продавщицей на Фобур, 22, и ставшую впоследствии директрисой салонов.

Траур по матери

В то время, когда состав семьи Жанны начал меняться, Эдуард Вюйар[587] написал портрет ее дочери. Мари-Бланш потом утверждала, что идея изначально принадлежала ей самой.

Заявление немного высокомерное, особенно учитывая тот факт, что Жанна никогда не упускала случая польстить артистической натуре Мари-Бланш и только радовалась, что может сделать дочери что-то приятное. Впрочем, учитывая, что близкие люди часто думают в одном направлении, имея привычку принимать решения совместно, ее версия кажется вполне достоверной: «Я невзначай сказала маме: “Ты должна ему заказать портрет…”

А у нее все делалось быстро… и вот однажды она привела меня на улицу Вантимиль, в маленькую квартирку, где он жил вместе со своей старой матерью. Квартира очень скромная, почти как у рабочего. Но поскольку каждое окно в ней напоминало вам об одной его картине, она казалась дворцом. Именно здесь, около одного из этих окон, зимой он написал восхитительный портрет своей матери (одно из самых трогательных свидетельств сыновней любви)»[588].

Уже давно из застенчивого юноши в вечной рабочей блузе из парусины Вюйар превратился в совершенно другого человека. После нескольких лет в институте он прекрасно изучил все, что касается характера и жизни крупной буржуазии. Его картины, довольно сложные по композиции, словно служили хроникой жизни общества того времени. Он будто сбрасывал завесу с лиц, показывал, насколько отработаны выражения и позы, насколько характер деформирован обществом, средой и личной ограниченностью каждого. Он не скрывал усталости и эгоизма, написанных на этих лицах, но помещал своих героев в роскошную красивую обстановку, потому что это были обитатели хорошо обустроенного, прочного мира, где все по порядку, мира предсказуемого, полного важных предметов, знаков и смыслов.

В отличие от многих своих собратьев, которые исследовали жизнь толпы или внутренности человеческого тела, увлекшись анатомией, он показывал лица людей, достигших определенного жизненного этапа. Прибавим к этому престиж древнего происхождения, и он выигрывал битву за обновление живописной манеры. Он принадлежал к художественному движению «Наби» в 1890-х годах, несмотря на свои приглушенные, словно покрытые тонким слоем пыли, краски. Все это приводило к нему в мастерскую и Саша Гитри, и Ивонну Прентам, и крупных торговцев картинами, и богатых финансистов, и светских львиц, а еще ученых, художников, известных в городе врачей, деловых людей, актеров, политиков и многих других, женщин и детей…

Современный художник, который пишет портреты, Вюйар был своеобразным двойником Жанны. Перед нею разворачивалось необычное зрелище: человек, младше ее всего на несколько месяцев, можно сказать, ее ровесник, который в то время, как она посвящала всю себя дочери, посвящал всего себя старой матери девяноста лет, а с ней он прожил всю жизнь. Мать угасала, для него весь 1928 год был посвящен этой тихой агонии, что замедляло выполнение имевшихся заказов.

«Вюйар, казалось, не торопился с моим портретом: у него было много заказов, но маме всегда нужен результат. Однажды, я не помню точно когда, Вюйар приехал в Нейи. Он обошел каждую комнату с таким обманчивым, якобы рассеянным и невнимательным видом и, в конце концов, выбрал мою спальню, обитую голубым и белым ситцем с рисунком вьюнка.

Может быть, он почувствовал, что эти цветы имеют для нас большую важность. А возможно, очаровался расставленными в беспорядке вещицами, находившимися там исключительно из сентиментальных соображений. В любом случае, он ничего не захотел менять в этом интерьере и усадил меня на кровать, на белое шелковое покрывало, вместе с моей собачкой Титийон.

Он приходил каждый день довольно долгое время в мою маленькую светлую комнату. Эти визиты были для меня исключительными и драгоценными. Он всегда был одет одинаково: почти совершенно черный выцветший костюм, мешковатые брюки и галстук Лавальер[589], угадывавшийся под белоснежной бородой. Галстук, наверное, сохранился с тех времен, когда он еще был учеником. Если приглядеться, то становилось ясно, что он остался верен всему, что любил в молодости. Ни один человек не производил до сих пор на меня такого впечатления – нетронутая чистота, невинность и цельность, которые ни разу за долгий путь по дороге жизни он не поставил под угрозу»[590].

Вюйар, человек одновременно застенчивый и меланхоличный, говорил мало. Он немного болтал о пустяках со своими моделями, ронял несколько соображений по разным поводам, рассказывал короткие истории из прошлого. Сам внимательно слушал собеседника. Нужно было и его удивить, и самому удивляться, потому что каждый портрет должен получиться уникальным, как и модель.

«К моему удивлению, на вопросы он отвечал, чуть посмеиваясь.

“Это одна из моих теорий: слишком долго объяснять”…

Я забрасывала его вопросами в таком количестве, что ему приходилось говорить очень быстро. Но я чувствовала, что он испытывает ко мне симпатию. Мое восхищение было вполне искренне, и это его забавляло. Я говорила ему: “Позвольте мне объяснить, почему я так восхищаюсь вами, мне будет от этого польза”»[591].

Он часто приезжал по утрам в Нейи. Открывали комнату Мари-Бланш, она позировала, Вюйяр рисовал какую-нибудь деталь в блокноте, растушевывал немного пастели, по первому впечатлению соединял по кусочку увиденную картину в единое целое. В блокноте он записывал малейшие детали, луч солнца, тревогу по поводу эскизов мадам Ланвен, след автомобиля, на котором приехал. Частично такая скрупулезность была спровоцирована нервозностью и тревожностью: мальчик, привыкший все исполнять послушно и точно, всегда жил в Вюйаре-художнике. Однажды в середине сеанса зазвонил телефон, звонили с площади Вантимиль. Вюйар тут же вернулся в город.

Работа была прервана, отложена на потом, с согласия Мари-Бланш, которая заставила его пообещать, что он придет снова и они вновь побеседуют. «Я бы хотела, – написала она потом, – чтобы работа над этим портретом велась всю мою жизнь»[592]. Вюйар записывал свои первые задумки и сомнения в форме телеграммы, не всегда ясно: «8 декабря (…) не прояснен вопрос со скрещенными ногами, эскизы форм без эффекта»[593]. Работа началась в середине ноября 1928 года и продвигалась не очень успешно. На эскизах видно, что Мари-Бланш позировала в туфельках с ремешком и пряжками модели «Саломея», которые очень любила. На них художник сделал довольно сильный акцент. Графиня сидит на своей кровати с Титийоном на коленях, погруженная в ожидание, в котором не чувствуется ни малейшего нетерпения.

Мадам Вюйар умерла в декабре 1928 года. Мари-Бланш ждала худшего: «Я знала, что его мать умерла. Я знала, какое это для него горе. Я не переставала о нем думать, об этой маленькой скромной квартире, где они прожили вдвоем всю свою жизнь. Каково же было мое удивление, когда на следующий день я увидела в обычный час Вюйара, готового к работе.

Я вспомнила слова Жюля Ренара[594]: “Это слишком большое горе, чтобы устраивать себе отпуск”. Но никогда я не забуду то уважение и восхищение, которое испытывала к этому старому человеку, продолжавшему свою работу, несмотря на то что сердце его разрывалось от печали»[595].

Первое чувство молодой модели художника – сострадание.

Смерть матери не может оставить равнодушным. Вюйар исчез на пять месяцев в начале января. Слишком трудно для художника закончить произведение, начатое еще при жизни умершей матери. Трудно продолжать работу над картиной, которую она уже никогда не увидит. Когда Вюйар все же возобновил сеансы 12 июня 1929 года, он легко находил предлоги, чтобы изменить и переделать уже законченные части, иногда просто менял оттенок фона. Все это намного задержало завершение портрета.

В сентябре, почти через год после начала позирования, Вюйар закончил с эскизами и начал работу с холстом. Сеансами в Нейи он был недоволен, сделанное дома тоже вызывало сомнения.

Однажды, увидев своего друга Боннара[596], проходившего мимо, он решил показать ему картину: «Заметил из окна Боннара; знаком просил подняться ко мне; его красноречивое молчание»[597].

Только в ноябре 1930 года Вюйар вновь почувствовал вдохновение.

Мари-Бланш, «наконец, готова»

Однажды он снова появился. Мари-Бланш сгорала от нетерпения, но ничем себя не выдала. Совсем напротив, его вид примирил ее с ситуацией: «Была какая-то трогательная, почти физическая связь между моим молчанием и его работой»[598].

Но последующие месяцы вновь были полны сомнений, тревог, короткой эйфории и следующих за ней еще более тяжких сомнений: «15 ноября (1930): усталый, в плохом настроении, плохо выспавшись. Все утро и весь день дома, голову сломал, думая о М-м де П.»; «21 ноября (1930): всю утро Полиньяк крутится в голове»; «23 декабря (1930): на нервах после Полиньяк»; «12 января (1931): жду визита Полиньяков в 4 ч.; кажутся веселыми, розы щек, рисунок волос; молюсь, чтобы не упасть»; «17 июня (1931): трудный день, все под вопросом в работе с Полиньяк, провал с фигурой»[599].

Лето 1931 года не принесло облегчения. 6 июля Вюйар записал в блокноте, что Жанна Ланвен приехала за дочерью в конце сеанса позирования и «вырвала у него обещание». Насилие, конечно, благодушное, однако на него ситуация произвела неприятное впечатление, поскольку Вюйар на десять месяцев отстранился от работы. В последние недели он отмечал «нервозность», которую чувствовал в присутствии своей модели, она «обрушила» все его благие намерения, заставляя «трещать» и «малевать», мешая тщательной проработке деталей и изменению всей картины в целом.

Когда он вновь взялся за картину в мае 1932 года, результат его приятно удивил: «Закончил лицо (М) – м де Полиньяк, точные черты, трудно изобразить, довольно хороший результат в целом»[600]. Неудовлетворенность победила усталость, и художник, в конце концов, решил закончить портрет. В течение нескольких недель он выравнивал фон за спиной графини, потом складки на ее корсете и, несомненно, положение ее ног. Он решил, что ей не стоит их скрещивать, туфельки тоже поменяли на простые лодочки, без ремешков и пряжек – прощай, «Саломея»!

Картина получилась в полный рост и выглядела компактно и цельно, что было результатом изменений в последний момент. Как отметил Вюйар, это произошло 3 декабря, о чем его друг Жак Саломон рассказывал так: «Однажды, когда он заставил себя снова заняться этой картиной, перегруженной цветом, тяжеловесной и уже трещавшей по швам от перенасыщенности, я высказал ему все, что думал. Я, без сомнения, укрепил его намерение сделать то, что он совершил, потому что после моих слов он намочил нижнюю часть картины и стал соскребать краску щеткой»[601].

Фрагмент работы Ж.Э. Вюйара «Портрет графини де Полиньяк», Национальный музей, Париж, 1932

Нетерпение заказчика уже достигло предела, но по настоянию модели и обеспокоенных близких художник решил приложить все усилия, чтобы избавиться от этой пытки. На следующий день после этой сцены он запишет в блокноте: «работа над Полиньяк, восстановить», а два дня спустя, 6 декабря 1932 года, в половине двенадцатого, он уже обрамлял законченную картину[602].

Учитывая грустное и тяжелое рождение этого портрета, безмятежность, исходящая от картины, удивляет. Немного взбалмошная девушка из 1928 года, вышедшая замуж всего четыре года тому назад, струящаяся духами Arpege, только что достигшая тридцатилетия, уступает место замкнутой женщине, с нежным лицом и полными разочарования глазами.

Ничего не осталось от ее заливистого смеха, ее заразительной веселости. Повзрослевший ребенок, которому были посвящены коллекции модного Дома на улице Фобур, 22 – «Ририт» 1924 года, «Королева Маргерит» 1931-го, затем «Бланш» – серия моделей с музыкальными аллюзиями, среди которых «Метроном», «Диапазон», «Аккордеон», «Тамбурин», «Свирель», «Дольчиссимо», «Жалоба», «Вариации», «Си-до-ре» и «Соль-ля-си». Возможно, на нее повлияла смерть Рене Жакмера? Даже времена Консерватории и первые разногласия были забыты, этот портрет вновь торжественно объединил двух женщин.

Мари-Бланш именно потому, что немного отдалилась от матери и обрела независимость, смогла теперь вместе с мужем жить подле нее. Жан де Полиньяк, который до этого занимался управлением делами Поммери, стал интересоваться фирмой «Ланвен-Парфем», генеральным директором которой и стал в 1935 году.

Воображаемая семейная жизнь

Мари-Бланш и ее муж мечтали уехать из Нейи и поселиться в центре Парижа еще в 1930 году, а через два года они осуществили свое желание. Именно в этот промежуток времени, когда Жанна Ланвен, державшая свободным бывший особняк маркизы Арконати-Висконти, примыкавший к своему дому на улице Барбе-де-Жуи, снова начала важные перестройки.

Она не поддалась головокружительному очарованию авангарда и выбрала не Бовенса, как десять лет назад, а Луи Сюэ – шаг в сторону модернизма. Вместе с Андре Маре он основал компанию французского искусства, которая занималась продажей классической мебели. Новый оформитель «Королевской дачи» работал в павильоне «Музея современного искусства» на Международной выставке декоративного искусства в 1925 году. Его чистый ясный стиль привлекал много заказчиков из мира театра и моды. В 1913-м в Сен-Клу он построил виллу в стиле кубизма, всю украшенную решетками и декоративной облицовкой для кутюрье Пакена, в 1924 году – виллу для Джейн Ренуар, в 1929-м – сделал проект виллы для Жана Пату в Стране Басков в сотрудничестве с ландшафтным художником Форестье.

На улице Барбе-де-Жуи Сюэ переделал и интерьер, и почти все здание. Главным новшеством была надстройка, позволявшая устроить дополнительный этаж – в общей сложности четвертый[603]. Жанна, которой принадлежала и земля, и дом, не скупилась. Она хотела, чтобы Мари-Бланш и ее муж наслаждались всем возможным комфортом, например пользовались лифтом. Не экономила она и на ванных комнатах, предполагалось, что их построят три: одна, площадью более двадцати квадратных метров, располагалась на первом этаже, две другие – на втором. Но поскольку она не посчитала нужным пустить воду на третий этаж, где проживала прислуга, проект не был одобрен, и на запрос о начале работ был получен отрицательный ответ.

Незадавшееся начало и нежданная отсрочка строительства позволили, однако, внести изменения в проект: на третий этаж провели воду, и, более того, появился новый этаж – пятый. Четыре комнаты для персонала были снабжены новым «возмутительным» предметом роскоши – умывальником.

Предполагаемое здесь «ателье» превратилось в маленький концертный зал. Новая неудача: предполагаемое для этого чердачного этажа отопление показалось администрации недостаточным, несмотря на хорошую изоляцию, также критиковались небольшие окна в комнатах.

Сюэ под началом у Жанны работал ничуть не меньше ее слуг и горничных, как было принято в былые времена.

Не было воды, освещения не хватало, люди мерзли. Не теряя драгоценного времени, архитектор перенес на бумагу последний план, на этот раз вполне всех удовлетворивший. Разрешение на строительство получили 27 августа 1930 года. Быстрота, с которой все делалось до сих пор, позволяла предположить, что перестройки скоро начнутся.

Самая элегантная курительная комната в Париже

Потом Сюэ перешел в ведение Мари-Бланш, начиналась перекраска комнат. Выбранные декоративные элементы, ритм и оттенки сильно контрастировали с тем, как оформлялось жилище Жанны, противопоставляя строгость и простоту роскошному яркому дизайну Рато, с бронзой и бисером…

Удивительный золотой лак, животные, букеты и древесная кора, мрамор и металл – все то, что кутюрье собирала у себя, ее дочь поменяла на просто оформленное пространство: прямые карнизы, плинтусы и углы. Там все блики поглощались тусклым мерцанием бронзы, а здесь свет не встречал препятствий, отражаясь от светлых стен. Предметов немного, они не нарушали порядок и симметричность. Бра прикреплены очень высоко, что создавало эффект городских фонарей, много фарфора, конечно белого, мебель из крашеного дерева почти сливалась со стенами того же оттенка[604].

Мало картин или скульптур, только фрески, заказанные Кристиану Берару. Он сделал так, что они казались временными или незаконченными, поскольку не покрывали все стены полностью, а были нарисованы несимметричными кусками, создавая эффект старинных, не полностью сохранившихся фресок. В столовой художник нарисовал множество сценок. На одной изображалась мадонна с младенцем на фоне морского пейзажа, в экстазе слушающая флейтиста, сидящего рядом, чья фигура скопировнаа с картины «Аполлон и Марсий» Перуджино[605] в Лувре, только одетого в брюки и пару сандалий. На другой изображались два флорентийских господина, живших в начале XV века, увлеченных беседой. На картине они видны нам по пояс и помещены на высоту примерно три метра, на фронтон, с которого словно осыпалась штукатурка. Эта фреска снизу производила такое забавное впечатление, что ее намеренная причудливость не раздражала[606].

Единственной уступкой стилю арабесок и замысловатых орнаментов, которые так любила Жанна Ланвен, стала спальня: бирюзовые стены украшали уже упоминавшиеся венецианские буазери[607], купленные у антиквара Бароцци. На кровати – покрывало из редкой старинной ткани с большими цветами, тайная дань вкусу матери графини, питавшей слабость к такого рода вещам. Правда, особняк Мари-Бланш, превратившийся в музыкальный салон, все-таки не стал семейным гнездом, но это оставалось тайной для посторонних.

Дом графини де Полиньяк служил ее друзьям, они приходили туда без церемоний и в будни, и в праздники, болтали, пели…

Она играла перед гостями то кусочек из Рихарда Штрауса, то прелестные пьесы Шабрие, своего любимого композитора, или тихонько напевала невероятные мелодии Андре Мессаже[608], например, из «Невесты по лотерее», потому что любила парадоксы, бунтарство, всегда предпочитая малые жанры.

У нее существовала традиция устраивать концерты для близких в воскресенье вечером после обеда, в «ателье» на верхнем этаже. Коцерты Винаретты Зингер и «Музыкальные среды» Нади Буланже, которые Мари-Бланш посещала или устраивала у себя, только отдаленно напоминали ее «дневные встречи», потому что первые посвящались, в основном, исполнению современных произведений, а вторые – старинной музыке.

У Мари-Бланш исполнялись, в первую очередь, произведения ее гостей и репертуар французской музыкальной сцены начала ХХ века – Форе, Дебюсси…

Вечера случались и спонтанно, и назначались на определенную дату, но всегда проходили для своих, в дружеской компании, с шутками и весельем, так помогавшим скоротать пустые дни.

Среди близких друзей, забав и смеха процветал параллельный мир, принадлежавший только им. Там велись разговоры о том, как в их «клубе» проходили «экстатические или сладостно-нежные проповеди Р.П. Бобо, эксцентричные выступления лорда Дадсли, велись страстные повествования княгини Путоф, по прозванию «Гнев Божий», и безумные разговоры ее сестры, маркизы Бурреле д’Эрремор[609]. Они много курили в этом доме, который Моран назвал «самой элегантной курильней Парижа»[610].

Несмотря на то что отношения с матерью стали спокойнее, Мари-Бланш оставалась очаровательным капризным подростком, оберегавшим свои секреты. Да и сама кутюрье остерегалась появляться в кругу друзей дочери и по воскресеньям, и в будние дни. Единственное, что выходило за рамки этого правила, что, в сущности, должно было защитить их обеих, – это сюрпризы. Жанна знала, как немного волшебства радует даже самую пресыщенную компанию. «Однажды вечером, когда я ужинала на улице Барбе-де-Жуи (прелестный вечер в кругу своих), – вспоминал Жермен Бомон, друг Колетт, – во время десерта принесли большую картонку для нашей хозяйки, которая улыбнулась и сказала, что это ее мать, мадам Ланвен, прислала ей платье. Уверенность, с какой это было сказано, не оставляет сомнений в том, что такие подарки случались нередко. Она предложила подождать и открыть картонку позже, но гости упросили ее не откладывать, и вот шелковая бумага летит на пол, перед нами серебристое платье. Именно такое платье, что подошло бы молодой женщине в расцвете сил, совсем не кокетливое, но так совершенно изготовленное, что выглядело очень изысканным и простым одновременно. И сама Мари-Бланш была похожа на принцессу из сказки, несмотря на любое колдовство, сохранявшая изящество и грацию, одета ли она в лохмотья или золото, золу или шелк»[611].

Сразу вспоминаются наряды принцесс «цвета Луны», «цвета времени», а потом «цвета Солнца». Но это была правдивая сказка.

Глава XIV

Картины Жанны

На глазах у Жанны ее маленькая девочка, ее идеал молодой женщины, превратилась во взрослую даму. Казалось, физически она была так близко, но душевно оставалась недостижима.

Сама Жанна все так же держалась в стороне от бурлящей светской жизни, любителей которой она одевала. Ее же жизнь подчинялась четким правилам и распорядку, например, в сезон она каждую неделю приезжала на виллу в Болье, а парижский особняк все совершенствовался и совершенствовался.

Так же как виллы и наделы земли, так и произведения искусства, рисунки, мебель и картины, все прекрасные вещи, которые она начала собирать, были для нее не просто хорошим вложением.

Все это дань личным воспоминаниям, размышлениям и мечтам, эти вещи успокаивали, приносили удовлетворение, становились воплощением мечты о счастье. Луиза де Вильморен сумела описать ее характер с трогательной искренностью и вполне правдиво: «Несмотря на то что мадам Ланвен умела слушать и рассказывать, в беседу она вступала неохотно и очень плохо запоминала лица. Обладая этими достоинствами и недостатками, она могла поддерживать светское общение, лишь благодаря смутному инстинкту, и чувствовала себя в своей тарелке только в своей фирме или дома, в окружении картин, которые коллекционировала»[612].

Вкус к живописи

По примеру Мари-Бланш ее мать начиная со второй половины 1920-х годов собирала картины. Это случилось довольно поздно по финансовым обстоятельствам: средства, необходимые для такого предприятия, появились не сразу. Но Жанна интересовалась историей живописи достаточно давно, поэтому хорошо разбиралась в работах мастеров. Библиотека на улице Фобур, 22 – убедительное тому доказательство. Когда же в ее распоряжении появилось, наконец, достаточно средств – а это значило, учитывая ее характер, что она располагала достаточной суммой, чтобы выдержать любые риски и при этом не испытывать стеснения в деньгах, – Жанна тут же взялась за дело.

Время, указанное Мари-Бланш, хоть в это и трудно проверить, в силу отсутствия хоть каких-то документов, кажется верным: годы с 1924-го по 1932-й, без сомнения, самые успешные в истории Дома моды, как с точки зрения творческих свершений, так и что касается известности и влияния на общество. Десяти – двенадцати лет хватило, чтобы собрать костяк коллекции. Серия фотографий Роже Шалла, сделанная около 1937 года, показывает нам кутюрье, спокойно сидящую вечером у себя дома, на улице Барбе-де-Жуи. На заднем фоне можно заметить самые важные произведения ее коллекции[613]. Еще не купив картины, Жанна уже обдумывала, как их развесит, что доказывают фотографии, сделанные во время работ по обустройству большого салона-галереи. На них видны рисунки и эстампы, занимвшие места, отведенные ожидаемым шедеврам[614]. Жанна твердо решила собирать коллекцию где-то около 1920 года; как раз тогда было приостановлено проектирование особняка, чтобы спланировать для нее пространство.

На этих фотографиях заметны картины Эжена Будена – первые поступления в коллекцию. В статье о Рато, опубликованной Лабюскьером в La Gazette de Bon Ton в 1925 году, напечатана фотография с видом на лестницу особняка, где стоит каменная статуя. Это позволяет установить самую последнюю возможную дату ее покупки[615]. Эта статуя, без сомнения, работы кхмерских мастеров, напоминает китайские изображения бодхисаттв эпохи Тан. Такие вещи, украшавшие особняк на улице д’Антен, составляли гордость Пуаре[616]. Статуя выделялась из довольно скромной коллекции скульптур, которой владела Жанна.

В конце 1925 года процесс был уже в самом разгаре, судя по количеству антикваров, галеристов и торговцев живописью, спешивших поздравить Жанну с награждением орденом Почетного легиона в конце 1926 года. Друзья, знакомые и обязательно деловые партнеры, лучшие люди ее круга…

Ей писали обязательные Вильденштейны – Жорж Вильденштейн[617], его жена и мадам Натан, мать Жоржа и супруга отца – основателя дела, который сам тоже послал Жанне поздравительное письмо. Они предлагали большой выбор произведений живописцев XVIII века – Шардена[618], Буше[619], ван Лоо[620], Фрагонара, Грёза[621], Леписье[622] и многих других, имена которых Жорж, а потом и его сын вновь сделали знаменитыми.

Стоит сразу уточнить, что живопись этого времени оставляла кутюрье равнодушной. У Жанны в библиотеке находилось всего несколько довольно средних книг и немного документов, посвященных той эпохе, в отличие от обширной литературы о XIX веке. Значило ли это, что Вильденштейны не могли ей ничего предложить? Безусловно, нет. Она хотела завершить коллекцию живописи собранием старинной мебели от эпохи Регентства до времен Людовика XVI. Вильденштейны для этой цели – идеальный выбор.

Среди поздравлявших был и Жорж Бернхейм[623]. Он пользовался таким авторитетом, что среди многочисленных коллекционеров, посещавших его магазин на улице Ла Боэти, было даже несколько его собратьев по цеху, восторженно им восхищавшихся. Один из них, Рене Гимпель[624], рассказывал, что в 1918 году, когда он собирался навестить Ренуара в Кане, куда старик удалился от дел, Бернхейм небрежно произнес: «Да он же уже впал в детство». Расстроенный Гимпель, обнаруживший к тому же мэтра, разбитого артрозом, в очень плохом состоянии, сразу же уступил свое собрание его картин Бернхейму, заметив при этом: «Я смотрел на них в его магазине, куда почти не проникали лучи полуденного солнца, и с удивлением признался себе, что они смотрятся так же красиво, как и на Ривьере»[625]. Тем не менее, к удивлению Гимпеля, убежденного, что последние работы художника уже не имели никакой ценности, Бернхейм скупил часть картин, оставшихся после смерти Ренуара.

Гектор Брам – еще одна знаменитость, один из лучших поставщиков улицы Барбе-де-Жуи. Наследник антикварного магазина, открытого в середине предыдущего века его отцом, где продавали картины Камиля Коро и многих художников барбизонской школы. Он стал предлагать работы более современных мастеров живописи, в первую очередь Эдгара Дега. И снова Гимпель раскрывает секреты процветания его предприятия: «Гектор Брам был старым маршаном[626], оригиналом, который показывал картины только людям, чьи лица ему нравились. У него в запасниках всегда находилась пара прекрасных картин. Он начал рассказывать мне о каком-то бельгийце и так далее». После занудной истории о бельгийце, необыкновенно скучной, настоящего испытания, впрочем, его проходил каждый желающий увидеть сокровища «запасников», Гимпель наконец-то получил, что хотел: «Работа Энгра… была одной из тех картин этого мастера, которую я всегда хотел бы иметь у себя»[627].

Некий Саломон, чей магазин на улице Буасси д’Англа, мог поздравить Жанну по-соседски, так же как и дама-антиквар Ивонна де Бремон д’Арс[628], известная как своей эксцентричностью, так и модными диковинами, которые продавались у нее в магазине на улице Фобур Сент-Оноре, 20. Можно сказать, что ее магазин находился в тени модного Дома Ланвен: «Дом И. де Бремон д’Арс просит мадам Жанну Ланвен принять восхищенные поздравления. 23 января 1926»[629].

Джош Хессель, тоже участвовавший в параде поздравлений, стал, наконец, для Жанны тем маршаном, который был тесно связан с жившими в то время художниками, например с Эдуаром Вюйаром, что и стало началом истории с портретом Мари-Бланш.

Такие отношения играли на руку Жанне. В течение многих лет существовала конкуренция между разными маршанами, с которыми она дружила, но не была связана никакими особенными отношениями или договоренностями, что помогало ей создавать свою коллекцию. Скромный характер оберегал ее от льстецов, опыт подсказывал верный путь во время торговых переговоров: ее интересовал конечный результат – коллекция, однородное собрание произведений искусства высокого уровня.

Здесь все подчинялось не капризу или сиюминутной моде, а точному расчету.

Создается впечатление, что при покупке она ориентировалась только на посредников магазина, прямые покупки в ее случае кажутся маловероятными. Жанна покупала дорогие и редкие вещи, ей нужен был совет профессионального посредника, обладавшего хорошим вкусом и большим опытом в этой области. Несколько старых аукционных каталогов, хранившихся у нее в библиотеке на улице Фобур Сент-Оноре, посвящены исключительным предметам искусства: первой распродаже в апреле 1913 года коллекции Кремера, знаменитой собранием часов; в октябре того же года состоялась распродажа Эйнар, куда приезжали самые известные коллекционеры ковров и гобеленов; устроенная Музеем декоративного искусства распродажа «драгоценных камней и жемчуга» с 23 по 25 января 1913 года в галерее Жоржа Пети, где экспертом выступал Фализ[630].

На самом деле главной причиной, по которой Жанна обращалась к маршанам, было то, что ее интересовали, в основном, картины импрессионистов, а в этом случае рынок строго контролировался.

Взгляд в прошлое

Начиная с 1910 года, Жанне тогда уже исполнилось сорок, живопись импрессионистов начала интересовать не только специалистов. Увлеченность ею покупателей, среди которых часто встречались американцы, все росла, каждый новый всплеск интереса совпадал со смертью одного из первых коллекционеров или кого-нибудь из самих художников.

Скажем, после смерти Дега в 1917 году на открытом аукционе моментально разошлись тысяча пятьсот лотов из его ателье.

Смерть Ренуара в 1919-м и Моне в 1926-м такого всплеска общественного интереса уже не вызвала, но укрепила и умножила связи между их наследниками и маршанами. Сама Жанна именно тогда начала покупать работы импрессионистов.

Произведения, какие ее интересовали, не входили в круг того, что напрямую шло от художника или его представителя к коллекционерам. Она искала то, что предлагали одни торговцы другим, назначая свою цену, это называлось «вторичным рынком».

Одна из черт коллеции, собранной кутюрье: все произведения уже были оценены агентами и критиками еще до покупки.

Это было далеко от собраний ее собратьев Жака Дусе и Поля Пуаре. Знаменитыми стали слова Дусе, собравшего за всю жизнь множество произведений искусства XVIII, XIX и XX веков, не считая документальных фондов и библиотек: «Я был поочередно своим дедом, отцом, сыном и внуком»[631].

Последняя коллекция Дусе, «для внука», которого у него никогда не было, завершена как раз в то время, когда Жанна только начала собирать свою собственную. Дусе намеревался открыть искусство художников, живших с ним в одно время и еще не считавшихся мэтрами. Задача компании осведомленных и осторожных экспертов, которых Дусе собирал вокруг себя – помочь ему в «охоте», например, на Марселя Дюшана[632], Франсиса Пикабиа[633] или Андре Бретона, не склонять его в пользу работ, которые просто им лично нравились, а отбирать произведения, выражавшие, по их мнению, дух эпохи и интересные для будущих поколений.

Коллекция Жанны не могла соперничать с последним собранием Дусе именно потому, что была первой. Она составлена серьезно и тщательно, но без боязни однородности.

Дусе со временем преодолел это и умел отсеивать, что не было достаточно интересным и новым. В конце жизни Дусе думал уже о создании музея, а Жанна, собирая картины, заботилась о гармонии пространства у себя дома.

Сравнение с Пуаре, младше ее на двенадцать лет, наводит на другие размышления. Уже в тридцать лет располагавший средствами, позволявшими покупать интересовавшие его картины, Пуаре покупал произведения современных художников, в основном творивших начиная с 1910-х годов.

Как он сам говорил, его коллекция позволяла проследить развитие искусства иллюстрации, выросшее из живописи, а затем появление особенного направления – дизайна, моделирования театральных костюмов и развитие моды haute couture. Идея проследить историю моды наравне с историей живописи, признав ее искусством, конечно, не приходила в голову Жанне. Тем не менее бóльшая часть картин, составлявших ее коллекцию, связана со стилем конца XIX века – основным источником вдохновения для работы. Портреты, изображения фигур в полный рост, люди в интерьерах, сцены повседневной жизни, ню, застолья, уличные сценки – тот фон, на котором проходила ее юность, ее жизнь, прожитая на самом деле, и жизнь воображаемая.

Поскольку она всегда предпочитала картины, изображающие женщин, детей, женщин с детьми, матерей и младенцев, то первое место в этой коллекции принадлежит произведениям Ренуара.

Семейные портреты Ренуара

Вслед за Мари-Бланш Жанна сначала купила сразу шесть картин Ренуара у Брама. Она абсолютно была уверена в своем выборе.

Нельзя исключать, что здесь сработал ее многолетний деловой опыт и возможность сделать покупку по оптовым ценам.

Среди этих работ стоит выделить эскиз «Лиза». Рисунок не похож на известные нежные работы Ренуара: он сделан в самом начале творческого пути художника и изображает женщину со спины. Нет даже намека на то, что это рисовалось для продажи.

Мы видим затылок, узел волос и маленькую шляпку, чуть сдвинутую набок.

В ее собрании есть еще много картин Ренуара, изображающих людей на прогулке, на свежем воздухе, например маленький «Портрет Марго» – одной из самых любимых моделей художника; «Женщина с зонтиком, сидящая в саду»; «Гобелен в парке»; молодая женщина, влюбленные пары[634].

Очарование детства сильнее всего показано в картине «Портрет Пьера Ренуара»[635]. Старший сын художника изображен в возрасте пяти лет, и в картине чувствуется невероятная отцовская нежность. Внимательный к любым проявлениям своего ребенка, художник смог показать беспечную наивность и спонтанность мальчика; его розовые щеки еще дышат сладкой дремой, но в чертах уже видны будущие строгость и сдержанность характера.

«Женщина с ожерельем», выставленная потом в салоне-галерее, – портрет одной их тех румяных брюнеток, к которым Ренуар имел явную слабость[636].

Развешивая картины, Жанна учитывала не только манеру художников, но и как произведения будут смотреться рядом, историю создания и приобретения каждого из своих сокровищ.

Например, каждая картина Ренуара символизировала некий этап. Идеально располагалась работа «Хорошая погода»[637], долгое время находившаяся в коллекции маршана Амбруаза Воллара[638].

Мужчина опирается на скамью, где сидит молодая женщина, ее белое платье словно отбрасывает нежный отблеск вверх, на изображение фигуры ню, видной со спины. Для полной гармонии следовало прибавить к ним и третью картину того же художника, и вот рядом появляется «Торс обнаженной женщины»[639]. Взгляд зрителя движется далее и наталкивается на еще одну прелестную сцену на картине «Обед с детьми» – трогательная композиция Боннара, очаровательная, словно детская сказка[640].

Фотография Лоры Альбен-Гийо[641] 1937 года – прекрасный портрет Жанны Ланвен[642] – украсил этот чинный интерьер, где картины почти исчезают в обрамлении барочных рамок: этот прием заставлял подходить ближе, рассматривая коллекцию пристальнее. С этими рамами из позолоченного дерева XV–XVII веков словно перекликались многочисленные кресла и стулья времен Людовика XV, вытеснившие недавние экзотические сиденья Рато и вновь напоминавшие о тоске этого дома по аристократическому стилю. Была и другая мебель той эпохи – столик для настольных игр, пара деревянных позолоченных столиков с мраморными столешницами, на которых стояли гипсовые бюсты Карпо[643], импозантный комод, целиком покрытый геометрическими инкрустациями и украшенный по углам бронзовыми профилями бородатых божеств.

Комод заменил столик из натурального дерева работы Рато, который отвезли в Ле Везине. Над ним повесили картину Ренуара «Урок»[644]. Поздняя, но важная покупка: с этой картины часто делались репродукции в 1920-х годах, а в 1933-м она числилась в лионской коллекции Этьена Вотере, а потом была продана на аукционе за 95 000 франков. Эта работа изображает царство полного счастья, людей близких художнику: его сына в обществе двух женщин, сестры и красивой учительницы, которые обнимают мальчика, как бы образуя вокруг него круг.

Сезанн, Боден, Моне, Дега

Как мы видим, в этой коллекции много портретов и фигур людей. Почти только это. Живопись импрессионистов интересовала Жанну прежде всего в виде изображений людей, поэтому работы Клода Моне, любившего писать природу, привлекали ее меньше всего, кроме нескольких картин с весенними сценами – «Яблони в цвету»[645], или те, что символизировали для нее поездки между Парижем и Ле Везине, где она продолжала мысленно бывать: восхитительная картина «Берега Сены в Курбевуа» – натюрморт Сезанна примерно 1877–1878 годов; «Ваза с цветами»[646], единственное изображение цветов великого мэтра в коллекции Ланвен. Натюрморт с гладиолусами любимого Ренуара, который Мари-Бланш нашла у коллекционера Дюран-Рюэля[647], не заинтересовал кутюрье настолько, чтобы купить его, к большому сожалению дочери.

Конечно, комната самой Жанны украшалась скромными традиционными цветочными натюрмортами. Они развешаны так, чтобы не выделяться на фоне друг друга, воспитывая чувства посетителей согласно вкусу и желаниям владелицы.

В коллекции находились не только портреты. Семейные сцены Ренуара располагались по бокам от картин, изображавших людей за разными занятиями. Жанна купила по крайней мере шесть работ Будена[648], «короля небес». Обычно он изображал события на суше, но действие одной из принадлежавших Жанне картин происходит на воде, «Гавань в Довиле», а на пяти остальных изображены морские курорты[649]. Светская жизнь в Нормандии, сценки на пляже, круглые зонтики и широкие кринолины, развевающиеся на ветру ленты… Всегда один и тот же повторяющийся мотив: блестящая обстановка на фоне которой дефилируют модницы угасавшей Второй империи.

Пять из шести картин написаны между 1864 и 1871 годами.

Но это были не иллюстрации к реальной жизни Дома Ланвен в Довиле, а скорее воспоминания Жанны о придуманном мире.

Вполне понятно, что в творчестве Дега Жанну-коллекционера больше привлекали не изящные тела и красивые позы, а характеры и владение ремеслом. Но творчество поклонника балета представлено в ее коллекции всего одной маленькой пастелью – «Группа танцовщиц», – полученной от брата художника Рене. Это одна из тех редких работ, что Жанна купила на аукционе 8 декабря 1928 года в Париже примерно за 46 000 франков – тогдашняя средняя стоимость пятнадцати ее моделей[650]. Дега, увлеченный образом танцовщиц и актрис, очень интересовал кутюрье, она купила его восхитительную работу «Мадемуазель Салль», тройной портрет знаменитой танцовщицы Оперы[651]. На этой пастели довольно больших размеров мы видим молодую девушку того же поколения, что и Жанна: в 1886 году первой было около двадцати пяти лет, а второй – девятнадцать. Она улыбается и выглядит очень уверенной в себе, хоть ее и нельзя назвать по-настоящему красивой.

Видимо, Жанна гордилась тем, что обладает портретом «Мадемуазель Салль», и в июне 1928 года согласилась предоставить картину, которую приобрела за четыре года до этого, для выставки «От Энгра до Пикассо», устроенной в Париже Галереей Ренессанс. У Ланвен был и другой эскиз Дега – «Женщина в голубой шляпе»[652], изображавшая со спины некую даму, поправляющую шляпу. Художник повторил его в одной из своих самых знаменитых пастелей – «Перед зеркалом».

Главное произведение коллекции, возможно, самое прекрасное из всех, большая пастель Дега «У модистки» принадлежит к серии картин на тему: шляпные магазины, модистки, покупательницы и даже жизнь самих шляп[653]. Возможно, Жанна выбрала эту великолепную работу из-за воспоминаний о начале своей карьеры, а может, потому, что мир шляпных салонов показан со стороны, как нечто необычное и интересное. Картина «У модистки» располагалась на особой подставке в большом зале – знак особого отношения[654].

Женские образы

Жанна располагала достаточными средствами, чтобы позволить себе украсить стены своего дома портретом известной в 1880-е годы дамы, принадлежавшей к буржуазным кругам – Дельфин Маршан, супруги Эжена Фульда[655], родственника министра и начальника администрации при правлении Наполеона III, Ашиля Фульда[656]. Любопытная покупка, потому что этот портрет Ренуара нарисован с суровой женщины шестидесяти восьми лет, лишенной изящества и грации, с резкими чертами лица. Сама работа хороша, на красно-зеленом фоне красиво выделяются убранные в пучок волосы; белое жабо со множеством складок, тщательно прорисованных художником, – все это тоже заслуживает внимания, а главное, удерживает взгляд зрителя на строгом лице модели.

Женщины XIX века – вот настоящий смысл этого собрания.

Они и есть главный сюжет большинства картин. Жанна разместила самые ценные и любимые работы в большом зале.

Перед тем, как перейти в холл, где по всем стенам развешаны живописные полотна, череду которых завершало изображение пары достойных китайских сановников – живописное произведение на бумаге, датируемое XIX веком, посетитель попадал в библиотеку на первом этаже. Там его ожидало странное открытие: между двумя вазами из египетского алебастра висела картина, изображавшая отдыхающую женщину, мать или дочь, – воплощение чистой женственности, молодости и меланхолической чувственности. Только Курбе[657]мог создавать такие образы. «Уснувшая пряха» – перед нами охваченная дремой девушка, закутанная в большую полосатую шаль, голова ее склонена на плечо так, что лицо обращено к нам в профиль[658]. Сон ее крепок, веки плотно сжаты, на цветущем, очень красивом лице играет румянец.

Эти семейные идиллии, атмосфера конца Второй империи, женские портреты, вся коллекция – на самом деле чужие воспоминания и чувства. Жанна очень быстро перестала быть маленькой девочкой и решительно изменила свою жизнь, когда умерла Софи Дезей в почтенном возрасте девяноста одного года. Эта старая дама в последние годы никуда уже не выходила, или ее никто уже никуда не выводил, принадлежала к миру прошлого. Теперь Жанна была достаточно уверена в себе. Она была готова – и финансово, и психологически, – чтобы заказать Вюйару портрет, который бы ее прославил – ее, так долго державшуюся в тени.

Портрет в кабинете

Не прошло и пяти месяцев после того, как был завершен портрет графини де Полиньяк, а Вюйар уже получил новый заказ – написать портрет самой Жанны. Можно подумать, что заказ нового портрета совпал с окончанием работы над первым, но на самом деле это было сделано заранее, просто выполнение второго портрета немного запоздало из-за творческих мучений художника.

Новый портрет не составляет с предыдущим единой линии: его почти квадратная форма отличает от его первых эскизов.

Два портрета нельзя было бы повесить рядом, как делалось в былые времена, развешивая по стенам портреты предков от старших поколений к младшим. Даже если у Жанны не было желания показать преемственность поколений, две картины так или иначе хотелось сравнивать, казалось, что одна отражается в другой, словно перед нами – два зеркала, словно все поколения этой семьи заключены в портретах матери и дочери. Пример такого двойного портрета уже был у Вюйара, написавшего портреты Джейн Ренуар и мадам Ренуар[659] в 1926 и 1933 годах.

Фрагмент работы Ж.Э. Вюйара «Портрет Жанны Ланвен», Национальный музей, Париж, 1933

Старая мадам Ренуар позировала, убивая время за вязанием, а ее очень красивая дочь изображена во всем блеске, в вечернем платье, возможно, от Ланвен. Она стоит в современной ванной комнате у себя на вилле в Сен-Клу перед огромными зеркалами в рамах, украшенных гирляндами. Портреты Ланвен-Полиньяк разделены по тому же принципу: дочь изображена в праздности, а мать – в действии.

Вюйар изобразил Жанну в кабинете, за рабочим столом, в зеленом жакете, который она носила как униформу. Она выбрала порядок и аккуратность, отказавшись от сваленных в кучу обрезков ткани, разбросанных ножниц и булавок, что принято считать символом швейного дела. Вюйар, до этого изобразивший множество мужчин за письменным столом: критика-искусствоведа Дюре, промышленника Розенгарта, дипломата Бертело[660], впервые рисовал в таком антураже женщину. Без сомнения, он немного удивился, получив такой заказ. Его личные заметки о первых осмотрах кабинета на улице Фобур Сент-Оноре, сделанные 30 мая 1933 года, показывают, что он искал образ старого ремесленного ателье: «Эффект зеленого в сером; большой манекен, черное, ткани, улица; решать быстро; женщины за работой, детские воспоминания»[661]. Мать Вюйара, кстати говоря, работала в мастерской корсетов на улице Марше-Сент-Оноре в те же годы, когда Жанна только начинала.

Особенная жизнь, кипевшая в современном Доме моды Ланвен, не могла не заинтересовать художника. «Приходят и уходят (…), народ, немного суетливо, небольшой сбой», – записывает он после очередного визита через пятнадцать дней[662]. Вюйар изобразил эту постоянную тихую суету и деятельность в виде разнообразных папок и документов, разложенных позади, справа и перед кутюрье.

Холодный свет, окутывающий всю сцену, казалось, исходит от серых лакированных полок, мягко отражаясь в хромированных ручках выдвижных ящиков. Вюйар прорисовал все детали заднего фона с большой тщательностью, заботясь об общей гармонии всех оттенков цвета, это видно на эскизе. Он собрал множество маленьких набросков с деталями интерьера.

К переносу эскизов на полотно он приступил 26 июня, а 3 июля уже был готов показать начатую работу Жанне, которая, как он записал, «была очарована». Сеансы позирования на улице Фобур, 22, следовали без перебоев один-два раза в неделю, а между ними художник продолжал работу над произведением.

Видимо, картину он каждый раз уносил с собой. Заметки в его блокноте не указывают на какие-либо разговоры с Жанной. Она работала в тишине, как и сам Вюйар – маленькая собачка кутюрье, свернувшаяся калачиком у ее ног, не нарушала тишины.

В конце июля Вюйар обнаружил серьезные ошибки в пропорциях, что вынудило его заново взяться за мебель и книги на полках. На столе он нарисовал маленький бюст Мари-Бланш под стеклянным колпаком, постоянно там находившийся.

Вследствие того что Вюйар изменял мелкие детали и оттенки цвета, картина все меньше напоминала первоначальные эскизы.

Вместо широких размашистых мазков первых эскизов мы видим толстый слой краски, которая даже начала понемногу трескаться, что отмечал и сам художник в своих заметках.

«Скажите, Вюйар, вы занялись ювелирным делом?» – воскликнул Боннар, зайдя однажды к нему в мастерскую и увидев картину, перегруженную красками[663].

В последние недели работы над картиной каждый новый мазок кисти превращался в блестящий сгусток краски, скорее отвлекающий глаз, чем создающий фактурность произведения.

Глаза и руки модели напряжены. Лицо Жанны Ланвен словно скрывается за драпировкой из краски, по-прежнему ревностно оберегая свои тайны, а кабинет, залитый светом и заставленный вещами, – живое пространство мира кутюрье[664].

Руки Жанны

Портрет Вюйара стал для Жанны утверждением себя в качестве деловой женщины и символическим даром – дочери, вокруг которой вращалась вся ее жизнь. Основной эскиз остался в кабинете, а картина (сейчас она находится музее д’Орсэ) была доставлена Мари-Бланш и висела у нее на улице Барбе-де-Жуи.

Сам Вюйар рассказывал о доставке картины и сопутствующей церемонии: «10 ноября (1933): последние штрихи к “Ланвен”, визит Боннара, комплименты, в полдень доставка картины к Полиньякам, попытка повесить ее на стену в музыкальном салоне. Выглядит там слишком маленькой. Альбомы, записи в дневники, ожидая в одиночестве. Полиньяки кажутся довольными, объятия; мадам Ланвен поднимается наверх; мы уже уезжаем»[665].

Два этих портрета – Мари-Бланш и Жанны – будут висеть рядом в комнатах Мари-Бланш, несмотря на разницу в величине и форме, пока их не отдадут в национальные музеи после ее смерти согласно завещанию. Из-за скромности моделей или из-за недовольства Вюйара своей работой картины не выставлялись на ретроспективной выставке художника, проходившей в павильоне Марсан с мая по июль 1938 года, хотя там было представлено множество его портретов, написанных в период между двумя войнами.

Возможно, скромность, но в конце 1930-х годов кутюрье заказывала фотографические портреты в большом количестве, часто из серий, где она работает у себя «в торговом предприятии» или в своей гостиной, днем, вечером, часто в величавом одиночестве. Она сильно постарела. Из-за диабета ей нужно было строго следовать расписанию и делать каждый день инъекцию инсулина. Зрение ослабело, и теперь во время работы она надевала круглые очки, с оправой, заказанной у ювелира Картье, которые, как она думала, были ей до такой степени не к лицу, что она всегда их снимала и прятала, когда принимала позу для фотографии. Но иногда их все-таки можно заметить перед ней, забытые на столе. Ее длинные волосы поседели, Жанна всегда убирала их в узел на затылке, а платок вокруг головы не позволял непослушным прядям выбиваться из прически. Лицо покрылось глубокими морщинами, от этого оно казалось очень усталым, иногда – почти лишенным всякого выражения.

Можно только удивляться, как эта женщина, довольно неприветливая, всегда строгая в молодости, сумела так тщательно проработать свой образ в пожилые годы. Нельзя забывать об удовлетворении, которое принесли ей финансовый успех и известность в обществе. Стоит вспомнить еще ее любовь к картинкам, вырезанным, разложенным по коллажам, приклеенным в альбомы – образ, питавшие ее вдохновение, необходимые для работы, приближавшие успех. Наконец, ее портреты – немного высокомерной пожилой дамы, по ним мы можем составить представление о ее каждодневной жизни, они служили своего рода ее интимным дневником.

Роджер Шалль, привыкший снимать «сюжеты» о жизни общества для газет с большим тиражом, например для L’Illustration, много раз работал для Ланвен, делая фотографии моделей на открытом воздухе, натюрморты из ее косметической продукции для рекламы и для репортажей о работе салонов, ателье и домов моды. Он оставил несколько ценных снимков Жанны за работой, в кабинете на улице Фобур, 22. Как-то днем в 1936 году фотограф снял ее, закопавшуюся в книги, эскизы, образцы тканей и не обращавшую ни малейшего внимания на посетителя[666]. Волшебный момент, ничего уже не осталось от той строгости и замкнутости, о которой вспоминал Жан Гюго, бывший некогда другом по играм с Мари-Бланш. Он предложил сделать серию рисунков о моде и изобразил момент, когда кутюрье «восседала в фиолетовом платье с золотым веером в руке»[667] – иначе говоря, в позе королевы, держащей скипетр.

Кроме образа королевы haute couture, Шалль умел показать Ланвен другой: как она сидит вечером одна у себя дома на Барбе-де-Жуи, в салоне-галерее на первом этаже, покрыв ноги толстым покрывалом из лисьего меха, читает или занимается той мелкой работой, которой у нее регулярно скапливалось очень много, время от времени кладет руку на круглый столик на одной ножке, стоящий рядом, или принимает почту у слуги в белой куртке[668].

Одна деталь всегда бросается в глаза – руки кутюрье. С годами они не утратили красоты и стали, если так можно сказать, самой известной частью ее образа: безупречные руки, они кажутся слишком большими, с длинными крупными пальцами, которые «обращены к небу», если использовать слова, обращенные к Ивонне Прентам. Это и запечатлел фотограф Франсуа Коллар[669]. Ее руки были одновременно нежные и твердые, идеально ухоженные – красивый маникюр, красный лак, кольца…

Руки и днем перебиравшие образцы тканей, да и вечерами, только иногда знавшие отдых.

Ее изящные руки почти стали эмблемой модного Дома.

Американский журнал Harper’s Bazaar накануне войны опубликовал на двойном развороте фотографии рук знаменитых французских кутюрье[670]. Там было несколько пар мужских рук: Менбоше с углем для рисования; Лелонг, открывающий портсигар; Молино с зажженной сигаретой; остальные – руки женщин. Руки тех, кто считался мастерицами кроя: самая известная тут Аликс; творцами-дизайнерами: руки Скиапарелли, комкающие газету, аллюзия на экзотические материалы, которые она любила; двойственные, сложные фигуры мира моды – Шанель была единственной женщиной, которая курила, в левой руке у нее сигарета, а в правой – карандаш. У Тальбо видны и руки, и предплечья, и даже высокий бюст. Ланвен – единственная, у кого на фотографии видны только руки, без аксессуаров, без атрибутов модельера, тканей, карандашей, булавок. Комментарий объяснил, что такое «стиль Ланвен»: «Сущность классической французской элегантности – это обязательно культура улицы Фобур, безмятежный аристократический образ жизни».

Глава XV

Трудные времена

Описывая свой рабочий день, Антуанетта, работавшая в отделе couture, 27 апреля 1939 года отметила визит мадам Голдштейн, которая «ожидала речи Гитлера, чтобы принять окончательное решение»[671]. Американский президент Рузвельт вскоре напишет в Берлин канцлеру от имени тридцати одной страны запрос о подтверждении ненападения. На следующий день, 28 апреля 1939 года, Гитлер выступил с речью перед рейхстагом и провозгласил измену Англии и Польши.

Этот новый кризис мог бы разрешиться, как и все предшествующие, сначала вызывавшие беспокойство в Европе, а потом преодоленные силами дипломатии.

Утомленность завоевателей 1918 года и ослабленные к 1929 году экономические силы позволяли верить, что никакая война уже невозможна, по крайней мере между Германией и западными демократическими странами. Речь 28 апреля не смогла разубедить мадам Голдштейн сделать покупку.

Экономический кризис

Всеми признается тот факт, что серьезный экономический кризис 1929 года затронул Францию довольно поздно и вызвал меньше убытков, чем в Соединенных Штатах или в других европейских странах, например в Германии.

Но кризис затянулся. Цена одежды стала слишком высока и для тех женщин, которые до этого могли себе позволить одеваться у знаменитых парижских кутюрье. Количество клиентов сократилось до такой степени, что некоторые из них даже подумывали о смене профессии. В 1935 году, вернувшись из путешествия по Америке с эскортом из нескольких нитевидных моделей, Люсьен Лелонг открыл на базе своего Дома моды отделение, где продавались модели, вышедшие в ограниченном количестве с ярлыком «Люсьен Лелонг, специальный выпуск».

Они подгонялись по меркам конкретной покупательницы.

Некое подобие prêt-à-porter от Высокой моды.

В 1935 году почти все кутюрье старого поколения исчезли: Дреколь объединился с Агнес в 1931 году; сестры Калло в 1933-м прекратили работу и в 1937-м продали предприятие другому владельцу; Ворт закрыл салон; Редферн, Шеруи, Преме больше не существовали. На сцену вышло новое поколение: в 1937 году открыли свои салоны в Париже Жак Фат, Жан Дессе и Кристобаль Баленсиага.

Пуаре к тому времени уже давно закрыл свой Дом моды, или, точнее сказать, банк закрыл его. Великий фантазер лишился средств, коллекций и недвижимости. Одинокий и больной, он жил в постоянном поиске идей и денег. То он публиковал очередную книгу воспоминаний, то редактировал сборник рецептов[672], а то начинал работать в театре. С огромным упорством, но уже без иллюзий, он продолжал писать картины.

Робер Пиге, его ассистент, в конце концов обратился в Синдикат Высокой моды с просьбой выделить ему пенсию, учитывая его заслуги и все то, что он сделал для развития французской моды. Жанна поддержала эту просьбу вместе с некоторыми коллегами – Люсьеном Лелонгом, Мадлен Вионне и Эльзой Скиапарелли, но противодействие Жака Ворта, президента Синдиката, положило конец этому начинанию.

Он критически относился не только к легкомысленной непрозорливости Пуаре, но был довольно сурово настроен и против старого Ворта, чьим доверенным лицом когда-то был[673]. Кто был настроен более дружелюбно, скинулись на некоторую сумму и организовали выставку, после чего нашлось немало желающих стать организаторами следующей, а для Пуаре это означало два месяца спокойствия.

Дом Ланвен все же держался на плаву. Весной 1933 года, судя по документам, работал даже филиал в Мадриде, бутики в Довиле, Биаррице, Пари-Плаже, Каннах и Барселоне, как показывают отчеты о телефонных переговорах по семи линиям и прямой телеграфной линии, «ЖАННАЛАНВЕН— Париж 123». Количество новых моделей каждый год оставалось прежним в течение всех 1930-х годов – около восьмисот. Трудности появлялись, когда дело доходило до экспорта. Начиная с 1920-х годов Жанна рассылала свои модели по всему миру через филиалы и через систему «скупщиков».

Жанна Ланвен за работой, 1930-е годы

Особенно много таких агентов было из Соединенных Штатов, представители больших магазинов эксклюзивных товаров приезжали в Париж, чтобы следить за появлением модных новинок. Они выбирали модели, покупали их в большом количестве, разных размеров, чтобы потом продавать за океаном, подгоняя их под размеры клиенток при помощи местных ателье. Элен Бюлер, поступившая на стажировку к Жанне Ланвен, рассказывала об одном визите деловитых господ, которые, кстати говоря, очень восхищались Хозяйкой и чуть ли не упали перед нею ниц, когда она вошла в зал для показов. Она же, как нетрудно представить, спокойно приняла восторги, казалось, они ее не очень тронули, но после того, как ей показали список выбранных ими вещей, милостиво обронила: «Они знают, что покупать, эти американцы»[674].

Крах на бирже и экономический кризис заставили Соединенные Штаты резко ограничить импорт иностранной продукции, особенно всего, что касалось предметов роскоши, в том числе нарядов haute couture, которые облагались налогом в 90 %. Можно было подумать, что Новый мир распрощался с парижской модой, но интерес и желания клиентов были велики. Парижские кутюрье адаптировались к новой системе, стали продавать модели не как готовую одежду, а выкройки, право на их тиражирование агенты американских магазинов выкупали. Как и некоторые из ее коллег, Жанна не упустила этот момент. В 1920-е годы в американском Vogue можно было увидеть фотографии моделей, созданных на улице Фобур, 22, а купить их можно было в известных магазинах Bergdort Goodman на Манхэттене. В 1928 году этот магазин разместился на Пятой авеню в бывшем «Замке» Вандербильта[675]. Еще до 1914 года Жанна училась у дам Вандербильт стилю и элегантности, а меньше чем через два десятилетия потомки «королей железных дорог» продали свой дом, самый экстравагантный в городе, и там стала продаваться одежда под грифом Дома моды Жанны Ланвен.

Линия кризиса

Просчитанные последствия экономического кризиса в Америке, да и по всему миру, укладывались в план работы, составленный кутюрье.

В результате, особенно благодаря продаже духов и косметики, экономический спад не стал катастрофой для ее Дома моды.

Конечно, как и во все смутные тяжелые времена, в обществе поднялась волна пуританизма, что нельзя было игнорировать. Новые настроения были хорошо понятны, судя по тенденции удлинять юбки и увеличивать линию плеча.

Модель от Ланвен, 1937

У Ланвен эти изменения очень видны в моделях для дневного времени суток, в платьях для послеобеденного времени с пышными рукавами, скрывающих формы под мягкими складками. В них чувствуется какая-то искусственная усталая веселость. Такова, например, модель «Весенняя». Крупное телосложение, вошедшее в моду, плохо соответствовало тому идеалу хрупкой женственности, который был символом модного Дома Ланвен. Новые пристрастия публики модельеры пытались обыграть при помощи пышных складок на плечах, воланов – модели «Воспоминание», «Божественность», «Пасифая[676]»; огромных ромашек – «Танагра[677]»; или меховых вставок – «Воплощение». Все эти модели созданы в 1933 году. Форма рукавов поменялась: у платья «Дьявол» красного цвета на рукавах резкие складки, заканчивающиеся серебряными треугольниками, свисавшими вниз, а у зеленого пальто «Волшебница» рукава подчеркивались каракулевыми лентами.

Украшения из ткани на локтях и складки на жакете в костюме «Лазурный берег»; цветные вставки в модели «Арсенал» и широкие меховые складки, напоминающие крылья, в модели «Воробей». Следуя моде на широкую, спортивного вида фигуру, длинные платья снабжались складками сверху и снизу, огромными воротниками, иногда спадавшими почти до щиколоток: пальто «Фривольность», «Воздушное», «Конго», «Туманность».

Акцентировать область шеи было необходимо, так как верхняя часть платья получалась довольно широкой. В начале 1930-х годов у Ланвен шилось много платьев без рукавов, иногда с капюшоном, с треугольным вырезом декольте и высокой талией: «Ясная туманность», «Голубой Дунай», «Апофеоз» или «Кохинор». В этих моделях чувствуется такой же эффект иллюзорной фигуры, как в начале века, когда при помощи позумента получался силуэт, где как бы половина фигуры.

Она возвышалась, словно стояла на постаменте.

Эта форма давала возможность использовать украшения огромного размера и забавную отделку, характерные для стиля Эльзы Скиапарелли. В 1936 году у Ланвен экспериментировали с колышущимися складками и странными формами, как в модели «Расспросы» – черное платье с белым поясом, длинными рукавами и большим воротником почти пятнадцати сантиметров в высоту.

Вечерние туалеты сохраняли радостную свежесть и простоту, сохранялось глубокое декольте, глядя на которое задаешься вопросом, призвано оно скрывать прелести владелицы или обнажать их: «Меланхолия» – черное длинное платье, широкое внизу, сверху украшено сеткой из лент; «Прекрасная маска» – модель того же цвета, с глубоким декольте, украшенным маленькими хитрыми бантиками, которые едва-едва скрывали соски.

Совершенно непохожая на все это мода унисекс, набиравшая обороты, благодаря распространению спортивных костюмов, была названа журналом «Адам» так: «Мода спортивных курортов, придуманная у Ланвен». Цвет и материал – главные ее элементы. «Полотно и лен, немнущиеся ткани прекрасно сочетаются: светлые брюки или шорты с верхом фиолетового, синего, коричневого, серо-бежевого цвета. Дама наденет пляжный комплект – полосатую блузу и короткие брюки “буфф” нового стиля. Для месье – рубашка поло. Она расстегивается на груди, воротник может модифицироваться, отчего рубашка полностью видоизменяется. Ей на смену идет легкий купальный костюм – лучшая, самая удобная и красивая одежда для пляжей юга»[678].

В ателье мужской одежды Ланвен всегда искали новый стиль и новые материалы для мужской одежды. Здесь работали с такой же фантазией и так же виртуозно, как и в женских салонах.

На воображение модельеров иногда влияли политические события, потому что мода не существует отдельно от окружающего мира.

Муссолини, Муссолино, Шпионка и Фриц

Жанна с воодушевлением меняла многое в работе своего Дома моды, время наступило тревожное. Францию, как и почти все страны Европы, поразил экономический кризис, политическая ситуация тоже становилась угрожающей. Общество находилось в подвешенном состоянии. В начале 1930-х годов расцветающий в Италии и Германии фашизм вызывал у одних сильнейшее беспокойство, у других – восхищение, притом что советская угроза все равно воспринималась как нечто гораздо более страшное. В политическом мире назревала очевидная революция.

Крепло ультраправое традиционное крыло. Моррас[679] и «Аксьон Франсез» выдержали ниспровержение папы[680], оставшись верны своим принципам и убежденности в том, что необходимо вернуть ситуацию, в которой страна находилась до 1789 года[681].

Но некоторые представители крупной французской буржуазии, не столь увлеченные историей Франции, призывали применять экстренные меры по выводу страны из тяжелого состояния.

Близкие Жанны не оставались равнодушными. Жан Лабюскьер открыто заявлял о своей симпатии к «Боевым крестам»[682].

Эта организация начала с того, что потребовала отставки всех действующих политических партий. На тот момент она была одной из самых известных националистических групп, демонстрирующих поддержку военного переворота и организованных вооруженных мятежей. Организация объединила бывших соратников и единомышленников, получала поддержку от влиятельных промышленников, среди которых встречались и люди из мира моды, например парфюмер Франсуа Коти, купивший сначала газету Figaro, а потом журнал L’Fmi du people[683].

Из круга ее друзей Жан-Луи Фор был одним из тех, кто консультировал, публиковался, пропагандировал и собирал новых сторонников, что до тех пор казалось против его характера. В начале 1932 года он спросил Леона Берара, не пришло ли время пересмотреть Версальский договор, как предпосылку для любого нового союза. Ответ бывшего министра был откровенным: «Теоретически вечных договоров не существует, но уместно ли сейчас пересматривать условия именно этого договора? Немедленно? Стоит ли нам брать на себя такую инициативу после того, как мы столько раз критиковали недостатки другой стороны? Как вы знаете, это лишь вопрос ловкости, ничего больше. К примеру, по этой теме у меня имеется довольно твердое мнение, несмотря даже на то, что многим оно может показаться реакционным.

Я убежден, изменить условия этого договора должны три-четыре государственных деятеля из разных стран, предварительно подробно обсудив друг с другом весь процесс подготовки этого события. Обсуждение должно проходить тайно, по крайней мере хотя бы в относительном секрете»[684].

В следующем году Фор сделал первый шаг и сумел передать Муссолини через вице-президента итальянской палаты депутатов, Паолуччи, свою статью «О пересмотре условий соглашений»[685].

Жанна не участвовала в обсуждениях подобного рода. Женщина не могла голосовать, даже если она владелица одного из самых процветающих производств предметов роскоши и кавалер ордена Почетного легиона. Идея авторитарного режима оказала влияние на ее творчество, как показывает модель 1922 года: серо-зеленое платье «Муссолини», появившееся на подиуме в тот же год, когда «Черные рубашки»[686] стали маршировать по Риму. По-итальянски слово mussola означает легкую ткань для нежных целомудренных нарядов – муслин, прозрачный и воздушный. Италия тогда еще не стала страной с диктаторским режимом, а в 1925 году, когда сомневаться уже больше не приходилось, появилась модель «Муссолино» – серое, очень прямое пальто с белым, серым и черным кантом, небольшим стоячим воротником, и ни лоскутка муслина.

Восхитительная модель пользовалась большим успехом на показах и в Париже, и в Биаррице, и в Каннах, и даже в Италии, и немного напоминала вещь из «спортивной линии» 1924 года под названием «Фашистка». Мода подчиняется лишь законам элегантности, и итальянцы в этом убедились, когда в следующем году им было представлено серое платье с узким пояском на бедрах и нашитыми как аппликация карманами под названием «Заключенная». В том же 1925-м – модель «Вечный жид», название которой тоже не обещало ничего хорошего.

В феврале 1934 года, девять лет спустя, в парижской коллекции снова появляются модели, вызывающие тревожные ассоциации с происходящим в мире. Короткий плащ с капюшоном «Беженец» и идущее в комплекте длинное черное платье «Беженка» тоже намекали на надвигавшуюся угрозу. Широкий и высокий воротник пальто «Конспиратор» словно выражал глухую угрозу, нависшую над узким кругом посвященных.

Жакет «Шпионка» с широкими рукавами и потайными складками коричневого цвета прославлял этот берег Рейна. Стоило ли беспокоиться о том, что происходило на другом? Платье темно-синего цвета с длинными рукавами до бедра с желтой шалью, завязанной на спине, нежно обращает наше внимание на Германию: прошли времена «Немчуры» и «Фрица», теперь все носят «Германочку».

Колыхание складок

Сложности в международной политике совпали с драматическими событиями на французской политической сцене, важнейшим из которых стали выборы 1936 года.

В результате к власти пришел Народный фронт и социалист Леон Блюм[687], ставший председателем Совета. Те социальные изменения, какие последовали за победой этих политических сил, удивляли даже их вождей[688].

Забастовка разразилась и на улице Фобур, 22. Царившая тогда в обществе неразбериха охватила и модный Дом Ланвен, бóльшая часть работниц присоединилась к протестам. Только-только начавшая работать в 1932 году Жаклин Лабюскьер прекратила всякую деятельность, к огромному огорчению своих родителей. Работавшие в сфере couture мастерицы хотели добиться признания своих прав и уважения редких умений в своей профессии, требовавшей большого искусства и кропотливого труда. Путем переговоров они добились общего соглашения в требованиях, а тем временем Синдикат Высокой моды ответил на протесты документом о «Социальной политике в парижской Высокой моде». «Он вступает в силу с завтрашнего дня, – писал Люсьен Лелонг, президент Синдиката с 1937 года. – Завтра двадцать тысяч работниц узнают, что теперь существует Социальная служба, которая будет заниматься ими, заботиться об их здоровье, благополучии, детях, Социальная служба будет принимать и выслушивать жалобы, давать советы и оказывать помощь»[689].

Что касается общества в целом, то достаточно много людей связывало надежды на лучшее будущее со сменой правительства.

Мари-Бланш очень старалась понять идеи левых одновременно из чувства привязанности, дружбы, желания сохранить добрые отношения из соображений благотворительности. «Вюйар весь трепетал, – писала она. – Он был социалистом, старинным другом Леона Блюма еще со времен “Ревю Бланш”. Конечно, он был воодушевлен происходившими переменами, чрезвычайно радовался и пророчил скорое наступление лучших времен. Я же, интуитивно неприязненно относившаяся к этому размахиванию кулаками, уставшая постоянно слышать громогласные распевы “Все хорошо, прекрасная маркиза”, всякий раз, когда садилась в машину рядом с проходившими рабочими, все же дала себя убедить в положительном исходе этих перемен, ради Вюйара.

Я пыталась бороться с отвращением, которое испытывала каждое утро, читая газету Peupulair[690]. Я говорила себе, что это все от эгоизма, и не могла противиться убедительной силе его голоса, который нежно любила»[691].

Коллекции, представленные Домом Ланвен в 1937 году, отражают охватившее общество волнение, иногда с достаточной долей иронии: «Турбулентность», «Подозрения» – название черного манто с воротником и поясом из серого каракуля; «Неразбериха», «Невероятное», а еще «Тирания» – черное с красным платье, главная идея которого – цвета́.

Многочисленные вечерние платья, длинные, пышные, напоминали о времени до 1914 года, когда роскошные складки спадали по турнюрам нарядов, созданных Пуаре, колышущиеся у колена воланы, иногда они доходили и до щиколоток, например «Доминация» и «Дерзость».

Ансамбль от Ланвен, 1937

Для межсезонья – красочные вечерние наряды: «Прикованная» и «Рабство» – черные длинные платья с широкими рукавами, украшенные на спине аппликациями в виде черных, белых или серебряных колец, обрамлявших ключицы и спускавшихся до колен.

«Да здравствует правительство, украшающее фею!»

Чтобы наглядно подтвердить солидное положение Дома Ланвен, Жанна продолжала исполнять свои общественные обязанности. В 1935 году она возглавляла секцию Высокой моды на Всемирной выставке в Брюсселе, где представила своим собратьям коллекцию в красных и золотых тонах, исключая модели из меха. В этих нарядах манекенщицы напоминали греческие статуи. Времена моды на «пацанок» прошли, так же как и увлечение нежными девами Аттики. Мадлен Вионне в тот год изменила своей классической манере и увлеклась созданием романтических образов.

Жанна Ланвен, 1930-е годы

В 1937 году Жанна приняла пост президента «Подгруппы А», объединяющей модельное дело, высокую моду для мужчин, галантерею и предметы роскоши, меха и парфюмерию на Всемирной торговой выставке[692]. Это событие, ставшее важнейшим в Европе в этой области перед войной, проходило с такой пышностью и блеском, что никому не приходили в голову мысли о надвигавшейся угрозе. Павильоны Советского Союза и Германии располагались один напротив другого, хотя в Испании тогда уже шла Гражданская война. Жанна продолжала работать. Желание расширять поле деятельности и страсть искать новые источники вдохновения были в ней все так же сильны. Например, объектом ее внимательного изучения стали коллекции из открытого в 1937 году в зданиях дворца Шайо Музея человека.

Вот отрывок из письма, полученного кутюрье из этнологической лаборатории этого музея в 1939 году: «Фотографии, запрошенные Вами для документации, прилагаются; через несколько дней я пошлю еще четыре фотографии. На представленных фотографиях – серия золотых украшений из Кот-д’Ивуара, серия рисунков из Абиссинии и фото разноцветных попон для лошадей и всадников во время праздника в Дагомее»[693].

Она продолжала создавать коллажи, не прекращая поисков новых идей и образов. Жанна всегда оставалась способной воспринимать разные новинки, в том числе в области рекламы и типографского дела. Как и раньше, коллажи помогали ей находить важные черты своего стиля. В альбоме под названием «После 1938 и 1939 годов» представлена как бы «доска почета» Высокой моды: фотографии наклеены в ряд, на которых мы узнаем Люсьена Лелонга, Эльзу Скиапарелли и Жанну Ланвен.

Напоминанием о ее почетном месте в обществе, о ее славе был нежный металлический звон наград. В 1933 году она стала Командором ордена Нишан-Ифтикар[694], в 1936-м – кавалером ордена Леопольда I Бельгийского[695] и ордена «Почета и Заслуг»[696] Гаити. Наконец, в 1938 году Жанна стала кавалером ордена Почетного легиона. Саша Гитри, Командор ордена, на этот раз сам попросил вести прием после церемонии. Его поддержка и помощь, оказанные с радостью и восхищением, сделали их гораздо ближе, чем в 1926 году, после первого присуждения титула ордена. Потом Гитри, друг, писатель, поклонник красивых женщин, посвятил этому событию несколько строк: «Годами Вас осыпают розами, но Вы и сами словно розовый бутон. Такие художники – цветы, их нужно беречь и лелеять. Этим вечером Вам воздают те почести, которых все давно ожидали, и громкий хор восторженных голосов восклицает: “Да здравствует правительство, которое украшает фею!”»[697].

А у феи за плечами было уже более пятидесяти лет «государственной службы».

Похороны и крестины

В 1933 году Париж поразили печальные вести. В своей квартире на улице Шеффер умирала Анна де Ноай. Близкие друзья, верные ей уже много лет, знали о ее болезни и страшились неотвратимого исхода. Иногда вечером, словно по волшебству, поэтесса появлялась в свете ярких ламп какого-нибудь парижского ресторана, но в основном проводила время в постели, на которой годом раньше ее запечатлел Вюйар[698], подарив миру возможность тонуть в гипнотическом взгляде ее горящих запавших глаз. Каково же было ее последнее желание? Анна хотела лежать в гробу в платье от Жанны Ланвен – ее любимого кутюрье. 30 апреля 1933 года Анны не стало. В феврале 1934 года появилась модель «Сияние» – зеленое вечернее платье с рукавами, украшенными золотым плетением, оно стало данью памяти от Дома Ланвен.

Как Жанна Ланвен переживала трудности своей эпохи?

Жан Пату, такой же, как она, любитель экзотических тканей, вышивки бисером и аппликаций, неожиданно умирает в 1936 году. В 1937-м Центральный союз декоративного искусства устроил выставку в павильоне Марсан под названием «Бытовой дизайн: 1900–1925 годы». Там была представлена в большом количестве мебель Армана Рато, в том числе и созданные для дома на улице Барбе-де-Жюи, 15: стул для маникюра, табуреточка для ног, торшер и туалетный столик из бронзы с патиной[699]. Сам Рато умер на следующий год, и все это, вероятно, вызывало у кутюрье сложные чувства: гордость от принадлежности к истории моды и сознание собственной значимости для этой великой эпохи смешивались с неприятным ощущением от того, что она уже принадлежит прошлому.

Частичная реконструкция павильона Элегантности 1925 года в рамках выставки павильона Марсан только подкрепляла это впечатление.

Множество важных семейных событий, и горестных, и радостных, тоже говорили о том, что наступило новое время.

Во-первых, уход ее любимой младшей сестры, наперсницы юных дней, Мари-Аликс, которая умерла в Пиле ранней весной 1934 года. В следующем году родились двое детей у Ива и Люси Ланвен: Мари-Жанна и Бернар. Тогда же Ив занял пост в дирекции парфюмерного отделения и начал работать вместе с Жаном де Полиньяком. Сын Мари-Аликс, Жан Гомон-Ланвен, получивший диплом Свободной школы политических наук, умный и предприимчивый молодой человек, тоже уже работал у Ланвен.

Были и другие заботы: хрупкое здоровье и душевное состояние Мари-Бланш. В 1935 году Надя Буланже потеряла мать, это стало для нее настоящей трагедией, потому что она была привязана к матери так же, как и в раннем детстве. Эта смерть даже стала причиной нервного срыва Мари-Бланш, считавшей себя духовной дочерью пианистки. Ей было необходимо выразить Наде свою скорбь, но при этом она не допускала, чтобы внимание близких к ее собственной особе ослабело.

Вернее, она хотела, чтобы Наде выразила соболезнование не она, а кто-то другой, поэтому Жан написал пианистке письмо, объясняя причину, по которой они с женой не были на похоронах: «Мари-Бланш сегодня утром впервые за это время вышла из дома, чтобы навестить вас. Температура почти не опускается, и врач настоятельно советовал увезти ее отсюда.

Он считает, что перемена климата просто необходима. Если бы не его слова, мы непременно отсрочили бы наш отъезд, чтобы быть подле вас в субботу. Вы наверняка понимаете, с каким трудом мы приняли решение отправиться в это путешествие именно сейчас, когда мы больше всего хотели бы остаться рядом с вами»[700].

Возможно, совершая такое бегство, Мари-Бланш подсознательно гнала мысли о смерти своей собственной матери, а может быть, демонстрировала досаду от того, что Надя Буланже перестала заниматься ею в то время… В любом случае, поведение Мари-Бланш показывало, какую жизнь она вела: по-прежнему вольную и беспорядочную, подчинявшуюся лишь строгому распорядку вечеринок, приемов, путешествий, музыкальных конкурсов и ночей, посвященных искусственным наслаждениям.

1938 год стал важным периодом для карьеры Мари-Бланш.

Графиня участвовала в деятельности вокального ансамбля под руководством Нади Буланже, в частности в серии турне по Соединенным Штатам и в парижских концертах. Например, во втором ежегодном выступлении Концертного общества Парижской консерватории в программу вошли сочинения Гуно, Дебюсси и Жана Франсе, а также Монтеверди[701].

В 1937 году исполнение его произведения «Плач нимфы» на слова Оттавио Ринуччини стало ее самым ярким и запоминающимся выступлением.

По словам Дода Конрада, одного из ближайших друзей и постоянного партнера по сцене, это был пик карьеры и время ярчайшего расцвета артистического таланта Мари-Бланш.

«Трогательный и таинственный поэтический образ XVII века, – писал он. – Мелисанда былых времен, “Нимфа” увидела свет в Венеции, но ее настоящая жизнь началась лишь три века спустя, когда Мари-Бланш вдохнула в нее душу. Всего несколько восхитительных музыкальных аккордов хватило, чтобы исполнителю открылось, насколько этот образ близок ему.

Не отдавая себе в этом отчета, она перевоплотилась в эту нимфу с чарующим голосом, напоминавшую умирающую голубку, которая пела о вечной трагедии женщины. В этом было столько невинности и печали!»[702]

Эта исключительная женщина казалась другим слишком эксцентричной, слишком необычной, проще говоря – слишком странной для уютного, привычного всем мира. Теперь Жан де Полиньяк уже не был так терпелив с Мари-Бланш, как совсем еще недавно: без колебаний он делится всеми своими опасениями и сомнениями с Надей Буланже: «Я должен сказать, что первым пострадал от всего этого, и я чувствовал себя отравленным слабостями М.Б. Говоря о степени вашего воздействия, то издали оно еще ужаснее, чем когда вы рядом!

(…) Знаете ли вы, что М.Б. бросила пение, чтобы заняться верховой ездой? Если вы одобрите и это занятие, как я надеюсь, то сможете уже в следующем году показывать ее в цирке, потому что она очень хорошая ученица… В сущности, все, что ей нужно, – это публика!»[703]

Но была ли у графини когда-нибудь более благодарная публика, чем ее мать?! Жанна присутствовала на всех значительных выступлениях своего цветочка-куколки, следила за стремительным ее успехом, довольствуясь лишь мимолетными встречами и холодными приветствиями. Ситуация немного изменилась лишь тогда, когда ее собственное здоровье пошатнулось и ей самой потребовались уход и внимание.

Тогда Мари-Бланш сама взялась за перо и стала посылать Наде Буланже короткие записки с мрачными намеками, подобные этой, датируемой концом марта 1939 года: «Какая жалость, что я не могу уехать! (…) Совершенно невозможно оставить маму и Жана – оба они нездоровы: она страдает от желтухи (осложненной к тому же диабетом – нельзя прекратить инсулиновые инъекции), а он уже месяц болен гриппом. (…)

В прошлый понедельник я была на могиле вашей мамы. (…)

Нежно люблю вас и обнимаю»[704].

Чем хуже чувствовала себя Жанна, приближаясь к неотвратимому концу, тем больше ее дочь сближалась с Надей Буланже, чтобы понять ту скорбь, которую еще придется познать. Кроме того, она стремилась завладеть ее вниманием, используя инфантильные приемы, привычные ей – жалобы, просьбы и ложную тревогу: «Я словно собака без хозяина, когда вас нет рядом – и это сказывается на моем здоровье.

Пожалуйста, не забывайте меня, обдумывая проекты на будущий год…»[705]

Стильное платье былых времен

Благодаря неотразимой дочери хозяйки, Дом Ланвен заполучил исключительных поклонников: сама Надя Буланже, никогда не отличавшаяся кокетством, заказывала здесь и повседневные платья, и наряды для сцены, что было совсем неплохо для репутации. Кутюрье стала неоспоримой величиной в мире свадебной моды: wedding gowns[706] от Ланвен уже занимали свое место в американских музеях[707]. Жанна расширяла и круг клиентов из высшего общества, о чем свидетельствуют публикации в прессе того времени. Например, в издании Vogue 1935 года упоминается баронесса Джеймс де Ротшильд; принцесса Фосини-Люсанж – «дама с 365 туалетами»; княжна Ильинская, которая «одевалась» в Доме Ланвен.

До своей своей трагической смерти в 1935 году королева Астрид Бельгийская тоже входила в круг аристократических клиентов Дома. Модели, созданные на улице Фобур, 22, можно было увидеть на дочерях Георга VI, маленьких принцессах Елизавете и Маргарет. В конце 1930-х годов сама графиня Греффюль[708], муза Марселя Пруста и Ворта, легендарная красавица, заказывала шляпки у Ланвен.

Как и Жанна, некоторые клиентки тосковали по ушедшей моде. В отчете продавщицы мадемуазель Люси отмечено: мадам Сюте заметила 13 июля 1938 года, что «хотела бы такое “стильное платье», как мы шили когда-то”»[709]. Иногда модели вечерних платьев и бальных нарядов для сцены своей экстравагантностью напоминали костюмы для маскарадов, например черное платье принцессы де Бово на «балу Директории» или синее – Ивонны Прентам в киноверсии оперетты «Три вальса».

Платье от Ланвен, 1938

В феврале 1938 года литература вновь дарит новые темы, появляются ансамбли «Германты» и «Альбертина», черная блуза «Сван», названные по именам героев романа Пруста. Роскошное меховое болеро «Ночью открыто» – в честь Поля Морана; черное платье «Генитрикс» – театрализация мрачного романа Франсуа Мориака, необыкновенно жественное, с глубоким декольте и открытой спиной, серебристые ленты перекрещиваются на груди.

Неизгладимый след прошлого чувствовался и в музыкальной тематике моделей. Музыка стала вечным символом любви матери к дочери. В 1938 году появилось восхитительное черное платье «Арпеджио», украшенное лентами, нашитыми на основу из розового газа и поднимавшимися от низа до середины груди. Они создавали такой эффект, будто женское тело находится в цветочном бутоне. Этот немного странный образ женской фигуры повторялся в модели «Моя прекрасная леди», представленной на Всемирной выставке в Нью-Йорке в 1939 году: раструбы их белых лент на черном фоне поднимались почти до шеи.

Прелестные костюмы

В театре стиль Ланвен всегда был уместен. Большинство пьес, для которых Дом Ланвен создавал воздушные костюмы из шифона, бессмерными творениями назвать нельзя, тем не менее они были популярны и собирали много зрителей. Среди них были и произведения Жироду, и одна из первых поставленных в театре пьес Франсуа Мориака «Асмодей» в «Комеди Франсез», 1937 год. В современном театре у Жанны был могущественный союзник, чье уважение и внимание она заслужила благодаря его безграничному восхищению ее дочерью: речь идет об Эдуарде Бурде.

Драматург родился в 1887 году. После развода с Катрин Поцци[710] он в 1930-е годы становится официальным обожателем Мари-Бланш. Захватившие его чувства, тем не менее, не мешали Бурде активно работать. Он был необыкновенно плодовитым автором, его пьесы пользовались большим успехом у критиков, а часто и у публики: аморальность, низкое мошенничество, делячество, продажность были основой для развития увлекательных интриг из политической, фининсовой и дипломатической жизни.

Он описывал общество времен упадка. Бурде показывал типичные явления жизни, нравы, моду и делал это довольно дерзко, как вспоминала потом актриса Арлетти, исполнявшая главную роль в фильме по его пьесе «Ограбление»: «В пьесе “Пленница” он говорил о таких непростых вещах, как женская однополая любовь»[711]. Кокто, Берар, Гюго, Бурде, Жан и Мари-Бланш уезжали вместе на отдых, посвящали время курению опиума, устраивали праздники, выходили вместе в свет, бывали на всех новых спектаклях. Косвенно мать Мари-Бланш тоже входила в этот близкий круг друзей. Она работала с Бурде и для Бурде, а в 1934 году появилась модель с тайным посвящением драматургу: белый костюм «Тамарис» по названию места на юге Франции, где он владел домом, по счастливой случайности названный «Белой виллой»[712]. В том же 1934-м она создала костюмы для Эдвиж Фёйер[713], Анни Дюко и мадемуазель Ассии, игравших в «Пленнице» в постановке театра Мишодьер. Через несколько месяцев Бурде вновь поставил в этом же театре комедию, созданную в 1932 году, «Сливки общества». В ней он раскрывал проблемы отношений полов и конфликт социальных классов. Для сцены светского приема во втором акте Жанна Ланвен предложила актрисам длинные платья-чехлы с очень большими вырезами на спине. Наряд Иоланды Лаффон[714] был особенно «прелестным», как писал Пьер Лазарефф[715]. Она даже спросила, улыбаясь слегка тревожно: «Сможет ли актриса иметь такой же успех, как ее туалет?»[716]

В следующем году Бурде начинает писать историческую пьесу «Марго», в которой показаны тридцать лет истории Франции и жизнь одной легендарной женщины – сентиментальная драма о Маргарите Наваррской. Пьеса ставилась в театре Мариньи с еще совсем юным Шарлем Азнавуром, он играл Генриха Наваррского, и Ивонной Прентам в главной роли. Автором декораций и костюмов стал Кристиан Берар, семнадцать из них, предназначавшиеся для примы, были выполнены у Ланвен.

«Роскошная вещь, хорошие костюмы, удивительные декорации, прекрасная музыка»[717], – замечал Пьер Бриссон[718]. В самом деле, костюмы Ивонны были роскошны, например экстравагантное платье с черным воротником в стиле конца XV века, цвета зеленого яблока, полностью лишенное вышивки, явно созданное для того, чтобы очаровать зрителя, а не убедить историка.

Впечатление настоящего старинного платья, а не современной копии. Но спектакль стоил огромных денег, критика посчитала сюжет слишком сложным, романтические отношения в пьесе быстро превращались в драму. Провал был неизбежен.

В менее амбициозных постановках исторические сюжеты пользовались бóльшим успехом. Жанна занималась театральными костюмами увлеченно, со страстью, ей удавалось сочетать документальную точность и необходимую для публики стилизацию. В одном из костюмов Ивонны Прентам для роли в пьесе «Мадам Бонапарт» она создала платье с высокой талией по мотивам моды времен Империи, украшенное старомодными маленькими фиалками.

В работе над костюмами для комической оперы «Три вальса», поставленной на французском языке Леопольдом Маршаном[719] и Альбертом Вилльмецом[720] на музыку Оскара Штрауса в театре «Буфф-Паризьен» в 1937 году, Жанна Ланвен достигла совершенства. Она создала для Ивонны Прентам три костюма, три стиля трех эпох, потому что актриса играла роли трех героинь в один и тот же период их жизни: мать – танцовщицу, дочь – певицу и внучку – актрису кино, которая готовится сыграть роль своей бабушки. Даты, без сомнения, веселили кутюрье: сцены шли с 1867 до 1937 года, с остановкой в 1900-м, заставляя ее вспоминать времена своего детства, первых успехов в обществе, в делах, даже, возможно, в любви. Снова отношения с «малышкой Ивонной» выходили за пределы примерочной, как будто Жанна воссоздавала и свой собственный образ, свое прошлое, оживавшее в этих костюмах, и смотрела на него с легкой иронией, которой научил ее опыт.

Ее платья не были реконструкцией: кринолины, шляпки и декольте, цветы и воланы из органди выглядели даже как-то преувеличенно декоративно. На экране, на фоне современных декораций появлялась актриса в макияже кинодивы: густо подведенные черным глаза, белила, длинный мундштук, но одета она была в стиле 1867 года, что смотрелось вдвойне экстравагантно и в кино, и в театре. Пьеса шла достаточно успешно, так что два года спустя ее вновь показывали в театре Мишодьер. За это время Ивонна Прентам и Пьер Фресне адаптировали пьесу для экрана, и в киноверсии различия между платьем 1867 года и его реконструкцией 1937-го почти совпадали с театральной постановкой, только теперь наряд был еще вычурней. В тот же год Ланвен занималась костюмами Ивонны Прентам в другом фильме по мотивам исторических событий – «Адриана Лекуврёр» Марселя Л’Эрбье по сценарию мадам Симон[721], для нее она создала покорившие всех пышные платья на каркасах.

Кутюрье работала и с иностранными режиссерами. В 1937 году она участвовала в создании музыкального фильма «Художники и модели за границей» Митчелла Лейзена[722]. Ее костюмы наряду с творениями Люсьена Лелонга, Пакена, Мэгги Руфф, Ворта, Аликс, Скиапарелли и Пату отобрала для самых ярких сцен фильма голливудский костюмер Эдит Хэд[723].

Появление поставщиков

Имя Ланвен все также гремело в театральном мире. Кроме костюмов для театральных постановок, Жанна, как и раньше, пользовалась огромным успехом у популярных актрис, иногда выступая их единственным личным модельером. Габи Морле[724], Валентина Тессье[725], Элен Пердриер[726], Югетт Дюфло[727], Люсьена Богер[728] красовались в нарядах от Ланвен на всех главных сценах столицы, в театрах «Гимназ», «Сен-Жорж», «Дезар».

Задачи Жанны и степень ее участия в постановке, конечно, зависели от более или менее четких требований постановщика, но все же, шла ли речь о создании оригинальных костюмов, о настоящем творчестве, о реконструкции исторического костюма или же просто об исполнении заказа по уже существующим эскизам, модный Дом Ланвен всегда оставался главным и незаменимым поставщиком для театров, что оставалось самым важным для Жанны. Возникшая в 1920-е годы тенденция продолжала жить, и иногда спектакли превращались в настоящие модные дефиле, все детали которого зрители узнавали из программок. Один только спектакль «Сливки общества», шедший в 1934 году в театре Мишодьер, чего стоит. В программках давалось детальнейшее описание нарядов и внешнего вида актрис, вплоть до нижнего белья и косметики: «Художественное оформление пьесы выполнено Жаном-Мишелем Франком[729]/ все вечерние платья, 2-й акт, созданы Жанной Ланвен (…) / туфли мадам Иоланды Лаффон заказаны у Лубьера, / бульвар Бомарше, 32, / во 2-м акте она носит белье от Гатино (…) / духи и румяна от Любан», и т. д[730].

Программка, естественно, служила прекрасной рекламной брошюрой для всех упомянутых домов моды, ателье и парфюмерных магазинов. Участие в деятельности больших национальных театров укрепляло профессиональную репутацию Жанны и развлекало ее, но рассматривалась лишь как дополнительная работа. Правда, она вдохновляла на создание новых моделей для коллекций, заставляла размышлять о стилях одежды, истории костюма, о новых тенденциях в моде и, естественно, пополняла ее огромную библиотеку.

На бульварах для «французов»

Не кто иной, как Жан Лабюскьер, 10 августа 1936 года, в половину первого ночи позвонил Эдуару Бурде, чтобы сообщить о том, что правительство Народного фронта предлагает ему занять должность директора «Комеди Франсез».

Вполне понятное назначение, поскольку Бурде не исповедовал левых взглядов. Видимо, такое решение приняли для того, чтобы положить конец затянувшейся деятельности Эмиля Фабра[731].

Фабр возглавлял театр с 1915 года, и под его вредоносным покровительством театральная рутина достигла опасного предела. Здесь чтили только традиции, правила, этикет и условности. В распределении ролей и выборе постановок сама идея каких-либо перемен сталкивалась с прерогативами личного выбора администрации. Пьер Бриссон рассказывал, как постоянные исполнители главных ролей «множество раз за сезон вновь и вновь встречались на одной сцене. Каждый исполнял свой номер. После чего разгримировывались, считая формальности законченными»[732]. Количество зрителей все сокращалось, постоянные посетители исчезали один за другим, и на их месте никто новый не появлялся. Денег не хватало.

Легендарное место мрачнело и приходило в упадок, а публика от уныния переходила уже к насмешкам.

Очевидно, театр переживал поворотный момент в своей истории. Кокто смело брался за постановку своих пьес в доме Мольера: «Не будем говорить, что “Комеди Франсез” – такой же театр, как другие, просто лучше других оборудованный, обрамленный золотом и привлекающий публику, более жадную до чувств, чем до сенсаций. Его сцена остается единственной, на которой можно сыграть один акт»[733] – имелась в виду одноактная пьеса. Но появились кинофильмы, сначала немые, а потом звуковые, кино изменило вкусы и запросы публики, что стало причиной возрождения более замысловатых театральных сюжетов и постановок.

Возглавив «Комеди Франсез», Эдуард Бурде рассчитывал на помощь бывших участников «Картеля» – Луи Жуве, Шарля Дюллена, Гастона Бати[734] и Жака Копо[735], на плечи которых и возложил постановку великих пьес национального театра XVIII и XIX веков. Первым спектаклем новой эпохи стала пьеса Корнеля «Комическая иллюзия» в постановке Жуве. Восторг публики немедленно вернул теару былое положение, и Бриссон мог уже сказать, что «стало модным отправляться в “Комеди”, театр стал считаться второй Оперб, считалось хорошим тоном появляться здесь, а вскоре эти посещения стали доставлять истинное наслаждение. На премьерах публика словно попадала на вечера Этьена де Бомона. Прекрасные слушательницы открывали для себя “Мизантропа”[736], зачарованно слушали Эстер[737] и “Аталию”[738] и чувствовали себя счастливыми, что смогли насладиться произведениями, которые считали достоянием исключительно ушедших поколений. Некоторые экзальтированно восклицали: “Я вчера смотрела «Филантропа», прелесть!..” Снобизм расцветал, доходы росли как на дрожжах»[739].

По приглашению Бурде Жанна начала участвовать в обновлении «Комеди Франсез», а также имела удовольствие присутствовать на всех его премьерах. Театр она любила больше всего после примерочной и с удовольствием посвящала себя созданию костюмов для пьес, действие которых разворачивалось в прошлом, как в пьесах «Амфитрион 38»[740] и «Марго», принадлежащих перу великих французских драматургов. Ланвен принадлежит авторство костюмов для актрисы Жермены Руэ[741] для пьес «Берениса» Жана Расина и «Нужно, чтобы дверь была или закрыта, или открыта» Альфреда де Мюссе, одноактной «пословицы» в прозе.

Для открытия сезона осенью 1936 года Бурде уже не мог не следовать утвержденной программе: «Хозяин своего сердца» Поля Рейналя, «Буриданов осел» Флера и Кальяве, в постановке которых участвовала и Ланвен. Драматург, внимательно следивший за творчеством современников, вводил в репертуар театра и совершенно новые пьесы, например в 1938 году – «Песнь песней» Жана Жироду в постановке Жуве и костюмами Жанны Ланвен для актрис Лиз Деламар и Мадлен Рено.

В том же году ателье на улице Фобур, 22, получило заказ на изготовление костюмов для всех женских ролей в пьесе «Свадебный марш» Анри Батайя: не только для Лиз Деламар и Рене Фор, но и для Мари Белл, мадемуазель Бриан, Веры Корен, мадемуазель Габар, Андреи де Шоврон, мадемуазель Вальер.

Постановка «Асмодея» Франсуа Мориака предоставила Жанне возможность придумать костюм не только для величайших актрис своего времени, но и для восходящей звезды – Жизель Казадезюс[742]. Эта актриса не только обещала стать главной дивой французской сцены, но и в своем настоящем амплуа начинающей актрисы была необыкновенно оригинальна и хороша. Восхищение Жанны не могло остановить мнение тех, кто, подобно Колетт, называли мадемуазель Казадезюс «слишком похожей на “маленькую святую”».

Кутюрье познакомилась с новой «молоденькой девочкой» в 1934 году, когда актриса, которой еще не исполнилось и двадцати лет, проходила прослушивание в Консерваторию[743].

Жизель должна была сыграть, кроме классического отрывка из Мариво, несколько страниц из «Дебютанки», всеми забытой пьесы Франсуа Кюреля. Для этого спектакля ей требовалось длинное элегантное платье, которого в ее гардеробе не было.

Ее отец – Анри Казадезюс, основатель Общества любителей старинных музыкальных инструментов и альтист в квартете Capet, последовал совету Фернана Оксе, часто бывавшего в гостях у Мари-Бланш на улице Барбе-де-Жуи, который предложил ему обратиться к Жанне и попросить дать им на время какой-нибудь наряд. Он встретился с Жанной, и последовали примерки на улице Фобур Сент-Оноре. Платье для спектакля было выбрано, а спустя несколько дней Жизель Казадезюс получила свою первую награду, и довольно скоро ее приняли в «Комеди Франсез». Она вернула платье в ателье, оставив себе на память маленький шелковый шарфик, который подарила ей Жанна. С тех пор актриса не расставалась с ним.

В 1937 году постановка «Асмодея» очень сблизила этих двух женщин. Бурде признался мадам Ланвен, что он видит героиню этой драматической пьесы, которую играла Жизель Казадезюс – Эммануэль, нежную ранимую девушку, – в тех же нарядах, что когда-то были у юной Мари-Бланш: одно платье небесно-голубого цвета, а другое – бледно-розовое, оба с маленьким белым воротничком. Тогда Жанна одела Эммануэль так же, как одевала собственную дочь в те времена, о которых говорил Бурде. Она также создала костюм и для не столь невинного персонажа – матери Эммануэль, Марты дю Барта: темно-синее платье, обшитое серебряным галуном. Этот роскошный наряд идеально завершал образ суровой вдовы, еще молодой, полной сил женщины, которую играла актриса Жермена Руэ. Зловещая история: отвратительная мина Фернана Леду в роли гувернера Кутюра надолго запоминалась зрителям, а во время спектакля по залу пробегала волна страха от ощущения близости мира насилия, показанного в спектакле. По словам Жизель Казадезюс, все костюмы в «Асмодее» могли служить повседневной одеждой любому из публики, и их можно было носить в городе в 1937 году, не опасаясь показаться старомодным: все они очень напоминали модели, которые показывала в новой коллекции Жанна Ланвен.

Лайнер «Нормандия» – красота на волнах

«Комеди Франсез» снова в действии, и Бурде точно знал, что его коллеги не случайные люди: каждый пользовался безупречной репутацией, многие из команды прекрасно знали друг друга или не один раз работали вместе. Например, Жанна сотрудничала с Луи Сюэ, автором декораций «Асмодея». Их связывало множество воспоминаний, скажем, недавняя история со спуском на воду лайнера «Нормандия».

«Нормандия» – самый большой и быстрый корабль, когда-либо до этого рассекавший океанские волны, принадлежал судовой компании «Компани женераль трансатлантик». Спуск на воду со стапелей верфи состоялся в 1931 году, это судно было шедевром корабельного искусства, вызывающим восхищение всего мира.

К мощности и вместительности добавлялись красота и комфорт внутренних палуб и кают – национальная гордость, «настоящая выставка французского прикладного искусства, качавшаяся на волнах»[744]. Для работы над оформлением и дизайном огромного пространства приглашали известнейших архитекторов и декораторов, среди которых и Ричард Боуэнс ван дер Бойен, автор проекта прогулочного моста, и Жан Дюнан, создавший монументальные лаковые панно со сценками из повседневной жизни. Что касается кают, то, кроме традиционных кабин разной величины и номеров люкс, на лайнере располагалось несколько полностью меблированных апартаментов с разными названиями и полностью отличавшихся друг от друга. Луи Сюэ был автором проекта апартаментов «Довиль».

Для участия в дефиле, которые должны были проходить во время первого перехода лайнера через Атлантику в 1935 году и, по расчетам владельцев, привлекли бы невероятное количество иностранных клиентов, приглашались несколько домов моды. Дом Ланвен послал эксклюзивные модели, их еще не видел ни один клиент ателье. Дом Пату представил новые духи под названием «Нормандия» во флаконе из стекла и стали в форме пакетбота – каждая модница находила такой на своем туалетном столике в каюте.

Из Гавра «Нормандия» отправлялась в Саутгемптон, а оттуда путь лежал к Соединенным Штатам. Ко времени отплытия на берегу собралась огромная толпа зевак, журналистов и официальных лиц, оркестр играл «Марсельезу», потом «Боже, храни короля». Тут и там сверкали вспышки магнезии от фотоаппаратов. Во время отплытия стало заметно, что корабль немного дрожит, что, как вспоминает брюзгливая Одетта Пантье, представлявшая газету от консерваторов «Кандид», было гибельно «для маленьких манекенщиц больших модельеров, призванных показывать французскую моду в Нью-Йорке, так как они занимали каюты второго класса.

Это было абсолютно невыносимо. К счастью, на борту оказалось некоторое количество одиноких месье, которые сжалились над несчастными девушками и гостеприимно приняли их в своих каютах. Таким образом, все остались довольны»[745].

Глава XVI

Спасти лицо

Перед самым объявлением Второй мировой войны Жанна еще раз отправилась к дочери в Кербасти. В то же время там находился Франсис Пуленк, и все вместе они наслаждались прогулками по вересковым пустошам, слушая, как поет ветер, – в последний раз[746].

Странная война

Конец 1930-х годов был очень плодотворным периодом для Дома Ланвен. Некоторые длинные платья, представленные весной 1939 года, модели с маленькими корсетами и очень узкой талией ознаменовали собой начало очень явственных перемен: в 1947-м романтические женственные образы вновь появились в стиле new look благодаря Кристиану Диору. Жанна смотрела далеко вперед, а участие во Всемирной выставке в Нью-Йорке и «Золотых воротах» в Сан-Франциско в этот год позволили добиться еще большей известности. «Каменный ангел в широком целомудренном платье представлял ее стиль»[747] – восхитительное светлое платье с аппликациями из черных арабесок из ателье на Фобур, 22, по мотивам «Урока фортепьяно» Матисса, созданное в попытке объединить искусство и ремесло.

Платье от Ланвен, 1938. Фонд А. Васильева

Жанна в нескольких словах описывает журналисту из Plaisir de France, что значит добиться вершин карьеры в мире моды: «Шедевры модельера – это идеи, которые в мире невозможно почувствовать, если живешь во Франции, а вот в Калифорнии Париж – это синоним успеха»[748].

В 1939 году состоялась последняя громкая свадьба перед войной: Саша Гитри женился на Женевьеве де Серевилль. Это был его четвертый брак, единственный, заключенный по религиозному обряду. Невеста заказала у Ланвен два платья, одно – для церкви, другое – для церемонии в мэрии. Белый цвет для второго не принимался: «Я нахожу этот обычай немного унизительным, если не сказать неприличным. Мне также не нравится его “обязательность”»[749]. Как ни удивительно, но Женевьева выбрала коронный цвет мадам Ланвен: «Я решилась на синий, очень светлый синий, как у прекрасных мадонн Боттичелли. Жана Ланвен сама нашла для меня подходящий оттенок – сине-лиловый барвинковый цвет. Платье для гражданской церемонии было очень простым, коротким, украшенное полосками посеребренной кожи, с комплектом из пояса, перчаток и сумочки. Для церковной церемонии она нарисовала эскиз похожего на жреческое облачение наряда, с мантией как у судьи, обшитой декоративной каймой с камешками такого же синего цвета – синего, словно летнее небо. На голове у меня была очень маленькая шляпка с легкой и очень широкой вуалью, спадавшей почти до талии и красиво развевавшейся сзади»[750]. Хотя Жанна и не рисовала эскиз платья для гражданской свадебной церемонии, но все равно ее участие в подготовке свадьбы для такого особенного уникального клиента, как Саша, нельзя недооценивать. В этом случае Жанна лично разрабатывала концепцию моделей, и до самого конца войны молодая мадам Гитри оставалась клиенткой Дома Ланвен.

После объявления войны с Германией, в начале сентября, единственным потрясением для Ланвен стал отъезд на фронт Жана Лабюскьера офицером в пехотный полк. В новой осенней коллекции кутюрье чувствовались пессимистичные нотки.

Казалось, что роскошное синее платье «Сумрак», длинное, с аппликациями того же цвета, готовило публику к долгой ночи, а манто с поясом в виде веревки под названием «Укрытие» словно было предвестником скорых бомбежек Парижа, как в 1914 году. Зимой 1939/1940 года чувствуется явная озабоченность в модели «Тревога», которая соседствует на подиуме с другой моделью – «Ложная тревога». Ансамбль «Союзник» из юбки в черно-белый горошек и жакета напоминает французам, что они в этой войне не одни.

Синий костюм «Лозунг» с четырьмя пуговицами на уровне ягодиц укрепляет убежденность в победе, и, наконец, зеленое манто «Пацифистка» с рукавами, которые можно было застегивать и расстегивать, давало оккупированному городу надежду и предлагало новую философию. Переход от «военной ситуации» к настоящей войне в 1940-м подтолкнуло кутюрье к быстрой смене стиля и пересмотру концепции коллекций.

Летом появилось около двухсот ежедневных платьев, костюмов и комплектов «для велосипедистов», блузки и корсажи из последней перед началом оккупации коллекции, названия словно полны сомнений и ожиданий автора: «Синее небо», «Ожидания» и «Домашний очаг»…

В мужской моде в первые месяцы после начала войны особенных изменений не происходило. Из-за дефицита бумаги сократился тираж специализированных журналов, иногда несколько изданий временно объединялись в одно, например Adam и L’Eperon. Но везде бодрое расположение духа и чувство патриотизма сочетались с уважением к прозорливой политике правительства. Появлялись статьи и новые рубрики, посвященные приключениям и необычной повседневной жизни армейских полков: восхваляли национальные ценности французов и союзников, взывали к здравому смыслу и практичности, разгоняя тревогу и страх. В майском выпуске журналов Adam-L’Eperon 1940 года появился очерк «Замша – щит Запада», а также статья о полезном «Регламентировании игры в бридж в деревне», а обзор «Новых костюмов 1940 года» сопровождался рекомендациями «Как носить военную форму с шиком»[751]. Самые известные модные дома адаптировали свои рекламные обращения к новым требованиям общества, и теперь Дом Ланвен использовал в описании моделей выражение «для гражданских и военных».

Модель от Ланвен, 1939. Фонд А. Васильева

В это тревожное время Жанна потребовалась своей дочери. В сентябре 1939 года Мари-Бланш поселилась вместе с мужем в Ле Везине. Жан страдал от болезни легких, и его не мобилизовали. Он предпочитал дожидаться разрешения ситуации, не появляясь в столице. Жизнь они вели по-прежнему комфортную: Мари-Бланш говорила Пуленку: «У мамы достаточно прислуги, а дом отапливается»[752]. Но когда стало ясно, что «странная война» быстро не закончится, супруги решили уехать в Бретань.

Из Кербастика Мари-Бланш писала Наде Буланже о своей глубокой растерянности и страданиях: «Мы уезжаем завтра утром с тяжелым сердцем. Пятеро наших слуг уже призваны на фронт, а на лица их несчастных жен, таких озабоченных и потерянных, невыносимо смотреть»[753]. Состояние Жана не улучшалось, что очень беспокоило близких, потому что больницы расформировали и необходимое лечение получить стало очень трудно. Безусловно, именно надеждой на благотворное влияние более мягкого климата объясняется решение Мари-Бланш уехать в июне 1940 года в Биарриц, о чем упоминал Эдуард Бурде в письме к Пуленку[754]. Но стремительное развитие событий нарушило этот план: быстрое вторжение немцев на эту территорию вплоть до Кербастика, в их доме даже разместилось около тридцати человек. Потрясянная Мари-Бланш пишет Пуленку 20 июля: «Весь двор заняли большие серые машины. Это было ужасно»[755]. Долгие месяцы графиня с мужем не смели уехать, страшась оставить свой дом на разграбление. Каждый вечер захватчики располагались в грязных сапогах на ужин в столовой, в то время как хозяева ужинали на кухне – в смокинге и вечернем платье.

Мода в оккупации

В 1940 году Франция, возможно проигравшая всю войну и уж точно проигравшая битву за свои территории, была разделена на две части. В Париже времен правительства Виши вся жизнь, политические события, рабочие будни и развлечения проходили в режиме оккупации, где главная задача – выжить и найти союзников, которых немного.

Роль моды в обществе стала восприниматся двояко: с одной стороны, это было нечто типичное и характерное для французской столицы, что следовало уничтожить, по мнению оккупантов, и сохранить во что бы то ни стало, по мнению оккупированных; с другой – заботиться о моде в условиях военного времени считалось у оккупированных неприличным, а у оккупантов – вполне допустимым, поскольку война для них была окончена. Это объясняет странное поведение немцев по отношению к модным домам и самим французским кутюрье[756].

В июле пять нацистских офицеров пришли на прием к Люсьену Лелонгу, президенту Синдиката парижской моды, и объявили ему о намерении Рейха перенести центр парижской моды в Германию и Австрию. Лелонг тянул время, находил аргументы, выкручивался, как мог. Это требование было и технически, и психологически невозможным: парижская мода может существовать только в Париже. Немцы думали, что, захватив ее, они смогут контролировать город, оставаясь с ним как бы на дружеской ноге. Кроме того, мода воплощала особенный дух города, который оккупантам хотелось бы видеть оживленным и интересным. Она представляла еще и экономический интерес: этот бизнес был очень прибыльным, требовал «минимум затрат и ручной труд»[757], обещая определенные выгоды или их иллюзию.

Создается орагнизационная стуктура. В октябре 1940 года, в то время, когда дома моды представляют свои новые коллекции, Генеральный комитет текстильной промышленности получил указание сотрудничать с общественными и частными предприятиями[758] и организовать новую отрасль под названием «Одежда», разделенную, в свою очередь, на семь специализированных групп: Люсьен Лелонг принял руководство над Группой 1: швейное дело, украшения, мода, пошив на заказ, кружево, тюль и вышивка. Корпорация заменила Синдикат, а утвержденное немцами руководство стало выкупом за то, что показы не стали проводить в Германии.

Поддавшись на уговоры Лелонга, немцы ослабили хватку, рассчитывая на то, что недостаток сырья заставит непокорных рано или поздно подчиниться. Но проблема сырья была отчасти решена в феврале 1941 года: с началом отступления некоторые кутюрье стали получать ежемесячные поставки, покрывающие 60 % того количества ткани, которое они использовали в том же месяце в 1938 году. Список домов моды, получавших дотации, составил сам Люсьен Лелонг. В нем было сначала 39 названий, потом 85, потом 60 против 10 или 12, предложенных немцами. Что касается клиентуры, то была введена система бонусных карт, позволявшая бенефициариям не жить в режиме такой экономии, при которой, чтобы связать себе носки, приходилось распускать свитер. В 1941-м было отправлено 20 000 карт, 200 из которых – немецким клиентам; немного меньше – 14 000 – отправили в апреле 1944 года, из них немцам – те же 200.

Рецепт выживания

Такая ситуация сплачивала собратьев по цеху, хотя судьбы у всех складывались по-разному. Некоторые дома мод закрывались. Другие продолжали работать, например Жак Фат, который вернулся к своей работе в июле 1940 года после нескольких месяцев в армии. Ему было всего 28 лет.

Вернулся и Марсель Роша, одно время он мечтал открыть магазин в Берлине. Шанель, хотя и отказалась от борьбы с врагом, закрыла все свои магазины и распустила персонал, но попыталась извлечь выгоду из закона, запрещавшего евреям участвовать в экономической жизни страны, и вернуть себе 70 % акций своей парфюмерной компании, которую задолго до этого продала братьям Вертхаймерам[759].

Жанна соблюдала сдержанную осторожность, ограничиваясь «минимальными контактами с завоевателями», как писала историк Доминик Вейон[760]. Это позволило ей сохранить свое предприятие до 1944 года примерно в том же состоянии, в котором оно находилось перед войной, не считая, конечно, закрытия филиала в Пари-Плаж и значительного сокращения производства парфюмерной продукции по причине сложностей с доставкой необходимого сырья.

В течение всей войны, несмотря на активность и упорство, удивительные для многих в то время, Жанна не шла на некоторые компромиссы. Некоторые, менее принципиальные из ее коллег, не устояли, например Магги Руфф и Марсель Роша, которые с ноября 1940 года проводили закрытые привилегированные показы для немецких высших должностых лиц. У Ланвен клиентов принимали независимо от того, кем они были, не существовало никакой избранности или эксклюзивности. Так продолжалось уже с 1939 года, когда у нее одевались и Фернан де Бринон, основатель Франко-немецкого комитета, и мадам Поль Рейно, супруга премьер-министра, а ее трудно было заподозрить в симпатиях к нацизму. Несмотря на то что Жанне уже исполнилось семьдесят лет, она и не думала отходить от дел. Долгое отсутствие Жана Лабюскьера только укрепляло ее в этом решении: тот, кто был ее первейшим союзником до войны, подал ей пример разумного прагматизма, став начальником бюро по гражданским делам генерала Хюнтцингера[761], подписавшего от имени Франции Компьенское перемирие[762] с Германией и ставшего потом министром обороны.

В августе 1940-го в журнале Pour elle появился репортаж журналистки Виолетты Ледук под двусмысленным названием «Переделка Парижа», в котором Жанна Ланвен рассказывала о своих впечатлениях от нового порядка и дала понять, что принимает новые условия работы во имя интересов Франции и французов: «Нужно приспособиться к нынешним обстоятельствам, из самого простого создавая нечто красивое и полезное. Если у нас получится экспортировать нашу продукцию в Германию и Италию, 700 сотрудников Дома не окажутся этой зимой на улице»[763]. Пример несдающейся Франции кутюрье показала уже на следующий год, снявшись в еженедельных новостях 25 апреля. Она коротко представила новую коллекцию и провела съемочную группу по всем ателье, а комментатор в это время рассказывал, что современные парижские швеи-«мидинетки» теперь работают только на машинках Зингер[764].

Экономное распределение

Роскошные вышивки и сложные дорогие аппликации остались в прошлом. Причиной того «простого», о котором говорила Жанна, прежде всего, были перебои с поставками сырья и ограничения, наложенные оккупантами. Выходить из положения было сложно. Новые материалы – вискоза и нейлон – считались еще экспериментальными и поставлялись только для армии. Приходилось довольствоваться малым и делать обувь в буквальном смысле на деревянных подошвах, довольствоваться кроличьим мехом, а чулки со стрелками… рисовать прямо на ноге. Единственный элемент одежды, не пострадавший от нищеты военного времени и не подвергавшийся моральному осуждению, как элемент роскоши – самый, казалось бы, бесполезный аксессуар, оказавшийся совершенно необходимым, – шляпа! Материалы для изготовления шляп оставались в свободной продаже: ленты, опилки, соломка, перья – всего этого было в достатке. Все ненужное собиралось, обрабатывалось, украшалось и водружалось на женские головки, словно эфемерные сторожевые башни.

Партизаны «национальной революции» по примеру Виолетты Ледюк восторгались: «Экстравагантные, трогательные, безумные, поразительные, сдержанные, вульгарные, притягивающие взгляд, очаровательные… – определений не хватит для того, чтобы описать шляпки нового сезона!

Одна модистка мне сказала: “Мы обращаемся к природе, создавая самые изящные вещи! Наши шляпки словно цветы, словно висячие сады с цветущими клумбами”»[765]. Мотивы фруктов и овощей, традиционные для шляпных мастериц, снова входили в моду. На головах парижанок появлялись чудовищных размеров корзинки с фруктами и гигантскими овощами, о каких не мог мечтать даже в самых смелых снах ни один крестьянин.

Модницы, одевавшиеся в домах моды, чувствовали, что бурная фантазия всех кутюрье снова вырвалась на свободу: одежда изменилась. В коллекции Ланвен осень – зима 1941 года прямой силуэт, на который требовалось довольно мало ткани, был забыт, и его место заняли платья-амфоры и модели в форме бочоночка, с плиссировкой на бедрах – красивые пышные складки ткани! Строгая цветовая гамма «черный серый» тоже поменялась на более яркие и живые цвета – красный и зеленый.

В следующем году появилось платье «Тысяча лоскутов», вполне в духе времен экономии, но этот вариант тоже давал фантазии разгуляться.

Конечно, даже haute couture приходилось считаться с новой модой, которую до этого она игнорировала или в лучшем случае отводила ей место в линии «Спорт». Множество карманов на пальто, жакетах, пиджаках и простые корсажи – знаки не только достатка, беззаботности или андрогинной моды, но еще и влияние военного стиля, царящего в годы дефицита, экономии, нехватки транспорта, рабочих рук, материальных благ.

Но в середине войны экстравагантность снова обрела право на существование, если не сказать, что к ней стали стремиться.

Продумывались планы возможных неофициальных показов домов мод в «свободной зоне». Так, осенью 1942 года в отеле «Европа» в Эль-де-Бан проводилось дефиле, в котором участвовал и Дом Ланвен. В марте 1942 года вместе с Марселем Роша и Жаком Фатом Жанна ездила в Лион, представляя свою новую коллекцию. Роже Шалль описывал, как они втроем стояли на перроне вокзала: возглавлявшая эту группу дама с закрытым вуалью лицом казалась суровой и властной[766].

Смерть друга

В отсутвие Жана Лабюскьера Жанне пришлось самой заниматься продвижением своего Дома моды, но она не собиралась никем заменять любимого соратника и коллегу, тем более что он был связан с главными лицами государства и мог, в случае необходимости, помочь полезным советом. Какими бы ни были планы Лабюскьера на будущее возвращение на улицу Фобур, 22, тот факт, что его должность оставалась вакантной, в глазах всех знакомых означал, что он располагал очень важными для Дома связями.

Жан стал тенью генерала Хюнтцингера и в правительстве Виши, и на других должностях. Он следовал за ним повсюду, однако не забывал пользоваться любой возможностью поддерживать связь со своим парижским окружением и, прежде всего, со своей семьей[767]. С тех пор, как во Франции утвердился новый режим и стали появляться люди, активно работающие на новое правительство, он посылал своей жене, все так же продолжавшей работать на улице Фобур Сент-Оноре, инструкции, как себя вести. Дениза получала точные указания, как надо общаться с теми или иными знакомыми и друзьями, на кого можно положиться, а с кем стоит соблюдать осторожность. Не то чтобы супругам было что скрывать: это был самый успешный период в их жизни. Лабюскьер понимал, что он вступил в такой мир интриг, где любой неловкий жест или неточное слово могли послужить поводом для сплетен, откровенной лжи или сереьезного компромата.

Он советовал быть сдержанней с Фернаном де Бриноном[768], активно сотрудничавшим с оккупантами, чей стройный силуэт и черные глаза стали очень знамениты в то время в парижском обществе. В качестве французского посланника и уполномоченного по правительственным делам на оккупированных территориях с декабря 1940 года Бринон принимал участие во множестве официальных церемоний, посещал значимые события для культурной жизни страны.

Мода в этом ряду занимала не последнее место, например 24 июня 1941 года с неимоверной помпой в присутствии Бринона, Жанны Ланвен, Люсьена Лелонга и Жака Фата открылась Европейская выставка Франции в Большом дворце.

Отношения с писателем и журналистом Жаном Люшером[769] были такими же небезопасными. 10 февраля 1941 года Жанна присутствовала на празднике, который устроил Люшер в честь выхода сотого номера своей газеты Le Nouveau Temps вместе с многочисленными приглашенными немецкими офицерами высшего эшелона. Она могла наблюдать воочию, как проходило такое сотрудничество на высоком уровне. Жан Люшер, так же как и Бринон, принадлежал к той категории французов, которые поддерживали тесные связи с нацистами еще с 1930-х годов: оба закончили свою карьеру, представ перед судом и взводом Освободительного движения.

Связь с Лабюскьером оборвалась неожиданно и жестоко.

Непредвиденная трагедия произошла 12 ноября 1941 года, когда он возвращался из Северной Африки с генералом Хюнтцингером и несколькими его коллегами. Он взошел на борт самолета, вылетевшего из Алжира в половине девятого утра, вместе с пятью другими коллегами, министр и глава кабинета по гражданским делам должны были прибыть в Виши вскоре после полудня. Но из-за неблагоприятных погодных условий самолет потерпел крушение вблизи массива Аргуаль: выживших не было.

После этих трагических известий Дениза Лабюскьер должна была еще вынести процедуру опознания тела. В прессе все время писали о погибших, воздавая им честь, и не только генералу Хюнтцингеру, но и одному его сподвижнику, который служил простым пехотинцем в 1914 году и капитаном в 1939-м, попутно поработав «администратором в одном из известных домов моды»[770]. Грандиозные похороны прошли 15 ноября в Виши в присутствии маршала Петена[771], адмирала Дарлана[772], посла Абеца[773], мессу служил кардинал архиепископ Лиона, монсеньор Герлиер. Церемонии прошли также в Бордо, Ниме, Лионе, Мелене, Алжире, Тунисе, Рабате, Касабланке, Сайгоне и Мадриде. Наконец, 20 ноября Эдуард Бурде и Люсьен Лелонг на его могиле произнесли прощальную речь, как о человеке и предпринимателе, «от имени Той, которой он был соратником и коллегой на протяжении восемнадцати лет и которая оплакивает его сегодня как одного из своих близких родственников»[774].

Вернувшись в Париж, Дениза Лабюскьер продолжила свою работу на улице Фобур Сент-Оноре. В самом деле, у этой энергичной женщины, работавшей не покладая рук даже в то время, когда положение мужа обеспечивало ей самое благоприятное материальное положение, не было никаких причин сидеть без дела теперь, когда она стала вдовой. Ситуация у нее в семье тем более осложнилась, что ее дочь Жаклин развелась с мужем, художником моды Жаном Харамбуром, с которым они поженились в 1938 году. Она вышла замуж второй раз за художника греческого происхождения, Антуана Мильяракиса, по прозвищу Майо.

Дениза не позволила скорби победить себя. В мае следующего года она забрала к себе маленького Жана-Луи Фора, сына своего кузена Франсуа, которого арестовали вместе с женой и старшим сыном по подозрению в связях с Сопротивлением.

Франсуа Фора потом депортировали в Германию и освободили силами Сопротивления только в 1945-м. Мальчик уже встречался с Жанной Ланвен, личностью в семье известной и очень уважаемой. Теперь они встретились снова, потому что его «тетя» Дениза часто бывала у кутюрье после работы или на выходных[775]. Бывая на улице Сены, Жанна больше не могла общаться с отцом Денизы: старый профессор Жан-Луи Фор все еще жил там, но почти в полной изоляции, под присмотром сиделки, своей бывшей ученицы, которая буквально своим телом защищала дверь его комнаты от посетителей, включая его собственную жену, до его смерти в 1944 году. Буржуазное счастье, делавшее этот уголок таким очаровательным, постепенно угасло. Жанна довольно прохладно относилась в другому Жану-Луи – внуку. Где раньше царила веселая суета, теперь было тихо. С наступлением ночи дом погружался в леденящий до костей холод, и когда слышался шум моторов бомбардировщиков, маленький Жан-Луи искал убежища в постели тети.

«У меня есть крылья»

Смерть Жана Лабюскьера стала тяжелым ударом для всех работавших на улице Фобур Сент-Оноре. Жанна назначила на его место своего племянника Жана Гомон-Ланвена. Это назначение только подтвердило тот факт, что руководство предприятием перешло в руки второго поколения семьи. Ив все так же занимался парфюмерией и в то время занимал должность секретаря «Генерального синдиката промышленников и коммерсантов-рекламодателей в области производства парфюмерии и средств гигиены»[776].

Постепенно работа вошла в обычное русло. Приходилось решать проблемы дефицита средств и сырья, которые в то время редко кого обходили стороной. Несмотря на значительные средства, какими она располагала, и на привилегии, какими пользовался Дом моды, Жанна вынуждена была лично заниматься обеспечением продовольствия для своей собственной семьи. В 1943 году она устроила в Ле Везине птичий двор. Каждый день она сталкивалась с нехваткой средств и была вынуждена идти на маленькие и большие компромиссы. Ланвен в своей области разделяла удел большинства сограждан, вынужденных во время войны проявлять необходимую находчивость, чтобы избежать полного разорения и лишений.

Гриф Дома моды «Ланвен», 1940.

Фонд А. Васильева

В названиях ее моделей того времени чувствуется двойственность тогдашней жизненной позиции французов: открыта ли Франция для оккупантов или же борется с ними, выживая несмотря ни на что? От имен известных художников и писателей, в честь которых в 1941 году назывались модели – Мане, Ренуар, Ронсар, Бальзак, Ламартин, Расин и Флобер, модельеры перешли к названиям французских провинций, как территорий свободной зоны, так и оккупированных земель: Бретань, Беарн, Артуа, Иль-де-Франс, Лангедок, Аквитания и др. По мнению Жанны, Франция была искусственно поделена на зоны военного времени, хотя все мечтали о единстве страны.

Некоторые вечерние платья, как, например, модель «Под лампой» 1941 года, напоминали зимние халаты, чтобы никуда не выходить и вечера проводить только у себя дома и среди своих. Другие же, с подчеркнутой линией талии, напоминавшие старинные платья с корсетами, или роскошные меховые манто – «Сапажу» и «Лисица», – откровенно предназначались для приемов. В этой игре между радостью жизни и чувством долга даже знаменитый синий цвет стал многозначным: сочный, яркий синий цвет военной французской формы времен Первой мировой – модель пальто февраля 1942 года «Голубое небо», с прямыми плечами, украшено на груди большой пуговицей, прикрепленной на ленту, словно орден.

Летняя коллекция 1942 года отражает непростое положение дел в стране, названия моделей – самые обычные глаголы действия первого лица единственного числа: «Я выхожу из дома», «Я гуляю в лесу», «Я пью чай», «Я обедаю в городе», «Я иду на курсы» и т. д. За этим вездесущим «Я» стоял образ парижанки, живущей в непростое военное время, которую снедает тоска: «Я надеюсь», «Я жду», «Я зябну», «Я снабжаю семью». Она вынуждена отказаться от стольких уютных привычек – «Я еду на метро», «Я еду на велосипеде», «Я еду на велотакси», «Я еду на автобусе». Никакого протеста.

Вокруг нее тревожный мир, откуда парижанка даже не пытается выбраться, разве только уплыть куда-нибудь на фантастическом пароходе – «Я поднимаюсь на борт». Видимо, Жанне снова нужно было преодолеть препятствия и достичь другой, лучшей жизни. Кутюрье как бы оглядывалась на прошлое: каждое утро она, как когда-то, принималась за работу, занималась доставкой, выкройками, обшивкой, подкладкой, делала заказы, открывала магазин, управляла продажами, получала прибыль… Ловушки и препятствия, вновь встречавшиеся на пути, забавляли ее.

Платья восставали против обстоятельств, предлагали другой путь – «Я заменяю центральное отопление», пальто примиряли с действительностью – «Мне было холодно». Оптимизм этой старой дамы, частичку чего она словно передавала другим женщинам вместе с нарядами, таил в себе нечто мучительно грустное – «Я снова молоденькая», «У меня есть крылья».

В тот сезон появилось около двухсот моделей. Не свидетельство ли это неугасимого оптимизма кутюрье, не желавшей покориться страху и лишениям войны?! Манто и жакеты из меха всех видов: мягкий кролик, пушистая лиса, блестящая норка, бархатистый крот, курчавый каракуль. Невероятно, но казалось, что мех был больше востребован, чем шерсть. Весной 1943 года в Мадриде на большом приеме, который устраивала герцогиня Альба, «собрались представители светской элиты всех стран-союзниц». Жан Кокто восклицал: «Ничто не может противостоять войне и балам, это одновременно трагическое и великолепное развлечение. Все кутюрье за работой»[777].

Следующий год обещал парижанкам воцарение в их жизни великих женских образов прошлого. Вновь альбомы, хранящиеся в библиотеке Жанны, помогали в создании новой коллекции: портреты королев, актрис и придворных дам снова вдохновляли на создание моделей. Они напоминали о таких знаменитых женщинах, как Жанна Ашетт[778] и Жанна д’Арк, Агнесс Сорель[779], Арманда Бежар[780] и Шарлотта Корде[781]…

Вспомнила Жанна и о Гюго, модели названы в честь его дочери, его музы, героини романа и актрисы театра – «Леопольдина[782]», «Жюльетта Друэ[783]», «Фантина[784]», «Мадемуазель Жорж[785]».

В тот же год под неудачным названием «Вель д’Ив»[786] продавались костюм с нашитыми карманами из ткани в белую и черную клетку и белый топ с прошитой линией плеч, украшенный вышивкой в виде цветочного букета. В отличие от времен войны 1914 года, когда женщины просто ждали возвращения домой своих солдат, оккупация территорий с июня 1940 года создала такую ситуацию, когда француженки постоянно сталкивались с иностранной публикой, а проще говоря, с врагами. В отношении их требовалось соблюдать осторожность и сдержанность. Колетт, чьи воспоминания о войне 1914 года были, скорее, развлекательного характера, на этот раз была суровой: «Возможно, именно из-за тотальной оккупации наших территорий, из-за постоянного присутствия везде, где только можно, иностранцев, которые ведут себя по-хозяйски, наши женщины стали тяготеть к стилю девочки-подростка или воспитанницы приюта? Я ни в коем случае не хочу приписывать нашим соотечественницам никаких задних мыслей, будучи уверенной в том, что они всегда показывают миру только лучшее. Но именно сейчас развевающиеся кудри, юбки неподобающей длины и такой ширины, что дают простор и ветру, и нескромным взглядам, – является ошибочным толкованием французской элегантности, поскольку такой стиль становится провокационным. Хочется сказать этим растрепанным нескромным девочкам неопределенного возраста: “Шшшш! Мы здесь не одни!”»[787]

Как же трудно было находить золотую середину между трауром по погибшим, холодностью к захватчикам и готовностью встретить освободителей сияющей улыбкой, уверенным в будущем взглядом и, что немаловажно, модным платьем?!

Члены правительства Виши вели себя сурово и скромно, маршал Петен был образцом антиэлегантности, но традиция приемов и светских раутов поощрялась, особенно в отеле «Парк». Париж всегда ценил своих «модников», среди которых была и Мишлин Прель[788], клиентка Ланвен. Модные журналы делали все, чтобы рассеять сомнения и неуверенность тех, кто считал, будто следить за модой негоже в голодное военное время: мол, нашим долгом является сохранить традиции французской элегантности. Благотворительные вечера и распродажи становятся главными событиями светской жизни, к ним очень серьезно готовился высший свет. Все хотели, все могли, и все должны были вести светский образ жизни.

Театр на передовой

Среди «одобренных» развлечений военного времени первейшим был театр. Говорили даже, что парижане никогда столько не ходили на театральные представления.

«Пропагандаштаффель» контролировала все постановки через Комитет по организации спектаклей и представлений, в котором Саша Гитри представлял парижские театры. Антисемитская политика тоже символически действовала, например театр имени Сары Бернар был переименован в театр Сите.

Жанна лишилась поддержки своего союзника Эдуарда Бурде, ставшего в мае 1940 года жертвой интриг и отстраненного от должности руководителя «Комеди Франсез». Место Бурде занял Жак Копо, один из членов «Картеля», его в свою очередь, заменил Жан-Луи Водуайе[789], потом – Андре Брюно[790], ну а последний – эфемерный Жан Сарман[791]. От одного главного администратора Жана Зе[792], работавшего во времена Народного фронта, к другому, о котором пресса Сопротивления писала:

«Во время оккупации он был гитлеровским добровольцем.

Это он называл “обладать чувством реальности”[793]. В это время Луи Жуве, постановщик, для которого Жанна Ланвен создала столько костюмов к пьесам Жироду, уехал в турне по Латинской Америке.

В общей сложности цены на изготовление декораций возросли втрое, ткани и даже бумага для афиш стали дефицитом.

Тем не менее театр по-прежнему завораживал верную публику.

Теперь, чтобы и дальше продолжать творить свою магию, театральные постановщики стали искать спасения у модельеров.

Только у них можно было достать ткани, они одни располагали возможностью заказывать материалы, необходимые для создания декораций и костюмов. Так работали Жанна Ланвен, Роша, Пиге, Фат, Магги Руфф. Военные годы оказались плодотворными: с 1942 по 1944 год состоялись великие премьеры – «Взаперти» и «Мухи» Сартра[794]; «Антигона» Ануя[795]; «Атласный башмачок» Клоделя[796]; «Мертвая королева» Монтерлана[797] и повторные постановки знаменитых пьес, например «Андромаха» Жана Маре с Аленом Кюни[798].

Водуайе получил от правительства Виши солидные дотации, на которые согласился Народный фронт, и как бы в обмен на это показывал во Франции немецкие пьесы и принимал труппы немецких актеров. Таким образом, репертуар цензурировался, например снимались с показов «Юдифь» Жана Жироду или «Аталия» и «Эстер» Расина как восхваляющие еврейский народ.

Хотя Жанна больше не участвовала в работе «Комеди-Франсез», она продолжала создавать костюмы для разнообразных театральных постановок, телеспектаклей на ABC, уличного театра Табарена, для повторной постановки «Топаз» в Театр де Пари, спектакля «Гименей» Бурде в Мишодьер. У нее продолжали одеваться актрисы, бывшие ее клиентками и до войны, они остались в Париже и продолжали играть на сцене – Валентина Тессье и Югетт Дюфло.

Киношный рай

Такое изобилие спектаклей открывало Дому Ланвен огромные возможности для работы, ателье получали множество заказов и предложений, например участвовать в съемках фильма Марселя Карне[799] «Дети райка» было большой удачей. Это случилось благодаря второму мужу Жаклин Лабюскьер, Майо, которому Карне, следуя совету Жака Превера[800], доверил работу костюмера. В то время способности Майо, позже проявившиеся во всем блеске, еще никем не проверялись – это был его первый фильм. Позволительно предположить, что Карне больше привлекала возможность получить доступ к запасам тканей и декоративных материалов Дома моды, поскольку он помнил сложности с костюмами для предыдущего фильма, снимавшегося во время оккупации, – «Вечерние гости».

Майо обладал прекрасной библиотекой с книгами по истории костюма. У него хранились произведения иллюстраторов XIX века, в частности Гаварни[801]. Он интересовался повседневной жизнью в больших французских городах эпохи Июльской монархии и Второй империи. Он был таким знатоком узких улочек, переулков и проходов, складов маленьких магазинов, что мог сравниться с самой Жанной Ланвен. Марсель Карне всячески поощрял достоверное воспроизведение исторического костюма в фильмах, но предпочитал, чтобы уважались и вкусы современников. Он сам говорил по этому поводу: «Я бы хотел, чтобы платья на первый взгляд не выглядели стилизованными, но на самом деле были таковыми. По крайней мере, во второй части фильма я бы хотел видеть такие платья, которые сегодня можно было бы надеть в Оперб»[802]. Такое отношение – пример того равновесия между театром, подиумом и обычной жизнью, к которому стремилась и Жанна.

Участвовала ли она сама в работе над моделями Майо? Это представляется весьма сомнительным, если предположить, что режиссер лично мог интересоваться работой своего костюмера и требовал предоставлять ему эскизы. Тем не менее, в архивах Дома Ланвен можно найти наброски платьев, предназначенных для Арлетти[803] и Марии Казарес[804], так же как и эскиз костюма Пьеро Жана-Луи Барро[805]. Правда, эскизов для других важных персонажей фильма нет, например для роли графа в исполнении Луи Салу[806] или Ласенёра – Марселя Эррана[807], хотя их костюмы тоже были созданы по эскизам Майо с использованием материалов со складов на улице Фобур Сент-Оноре. Возможно, участие в этом Жанны Ланвен выходило за рамки контроля над использованием сырья. Скорее всего, она редактировала эскизы костюмов и декораций.

Результат их усилий выглядел на экране крайне гармонично и убедительно, чего нельзя сказать о фильме режиссера Кристиана Стенгеля «Мечты о любви», вышедшем в 1946 году в таких же трудных экономических условиях дефицита. К работе над ним также пригласили Майо и Дом Ланвен. В этой исторической драме о любви композитора Франца Листа и графини Мари д’Агу[808] только актриса Мила Парели[809], игравшая Жорж Санд, и, кстати, подруга Майо, была одета в платья из тканей от Ланвен. Их качество настолько отличалось от других костюмов, что это смотрелось неестественно, не согласовываясь ни с сюжетом, ни с характером персонажей.

Роль вдовы для Мари-Бланш

В Кербастике уныние перешло в отчаяние. С начала войны Мари-Бланш с мужем не разлучались, не считая нескольких недель при поездке в Бастид дю Руа. Непрошеные гости не собирались покидать их дом, что вынуждало графа и графиню тоже все время оставаться дома. Маленькое общество Кербастика постепенно утратило живость и веселость, беседы посвящались теперь в основном обсуждению цен на черном рынке и экономии. Друзья, например Пуленк, передавали Мари-Бланш через мать маленькие подарки в виде носовых платочков, но и это уже не очень радовало.

Состояние здоровья Жана де Полиньяка настолько ухудшилось, что встал вопрос о его скорейшем переезде в Париж для госпитализации. Весной 1943 года супруги вернулись в столицу. За лечение Жана взялся доктор Морана Сулие, иглотерапевт Жана Кокто и Колетт, чьи методы принесли ему некоторое облегчение, дав передышку в шесть месяцев.

Он снова мог выходить из дома и даже присутствовал на чтениях пьесы Кокто «Ринальдо и Армида» у супругов Бурде.

Мари-Бланш посещала театры.

Осенью ему стало хуже, наступила последняя фаза болезни.

Он был госпитализирован в состоянии крайней слабости, и никаких иллюзий никто уже не питал. 22 октября его страдания прекратились. Мари-Бланш не могла расстаться с телом, хотела, чтобы труп забальзамировали, а с лица сделали посмертную маску. Жанна боялась, как бы этот удар не повредил окончательно хрупкую психику дочери, но молодая вдова, безусловно охваченная глубокой скорбью, все же нашла в себе силы и снова стала появляться в обществе. Через три месяца она пришла в глубоком трауре на прием у Бомонов.

Затем у нее в салоне возобновились музыкальные вечера – Кокто приходил слушать, как она играет в паре с пианистом Жаком Феврие[810] в апреле 1944 года.

Освобождение округа Сент-Оноре

В течение нескольких месяцев перед высадкой союзников в Нормандии Жанна Ланвен чувствовала, как парижан охватывает ощущение надвигающейся на Францию бури.

Все ждали этой встряски, в обществе царили революционные настроения. Одних охватила паника, другие испытывали нетерпение, но в любом случае, чувствовалось, что скоро со старыми порядками будет покончено. Короткое широкое платье с небольшим декольте и зеленое манто на двух пуговицах назывались в феврале 1944 года «Черный рынок», и термин этот уже вызывал нечто вроде приятной ностальгии.

Модель «Небесный огонь» предвещала неотвратимые потрясения. За несколько месяцев до капитуляции кутюрье представила модель под названием «Свободная женщина» – черно-синий костюм, украшенный брандербурами[811]. Словно догадываясь, что окончание этого мирового конфликта, в отличие от предыдущего, может вызвать во Франции гражданскую войну, она называет зеленую накидку с серебристыми цветами, такую маленькую, что почти ничего не скрывает, «Друзья как прежде».

Как бы подводя итоги своей работы в военное время, подчеркивая свою любовь к театру и вновь предлагая парижанам обратиться к прежним развлечениям, она называет свои модели в честь спектаклей, в создании которых она участвовала: «Путешественник без багажа», «Сливки общества», «Жан с Луны», «Павильон в огне», «Свободная женщина».

О чем еще можно было говорить в августе 1944 года, как не о скором освобождении Франции?! Дома моделей выпускали не менее ста двадцати моделей, и все были воплощением радости момента. Долго столица не видела таких прекрасных оттенков зеленого, яркого желтого, золотого и бледно-оранжевого, словно все эти цвета вырвались, наконец, из заточения. Освобождение Парижа стало символом освобождения и всей страны. Хватило восьми дней. Восемь дней страшной тишины, нарушаемой лишь звуками взрывов и выстрелов, фантасмагорическим движением по улицам и бульварам покидавших город захватчиков. Повстанцы занимали министерства и основные точки управления городом; баррикады отмечали разделение территории. Улица Буасси д’Англа, улица Рояль и округ Сент-Оноре превратились в непроезжую часть из-за близости отеля «Крийон», где разместились немецкие высшие военные чины, а проход к нему преграждала колючая проволока со всех сторон. Эвакуация закончилась. Капитуляция состоялась. Радостные толпы заполонили город. Повсюду чувствовалось облегчение, радостное ощущение освобождения, войска союзников встречали с восторгом. Любопыство, которое испытывали гости-освободители и обитатели столицы, было взаимным: женщины широко улыбались солдатам, большинство из них впервые видели французскую столицу или же вообще никогда не бывали до этого в Европе.

Вместе с этим потоком во Францию проникали более влиятельные посетители, с которыми мир моды должен был отныне считаься: представители американского рынка. Жанна ждала их. Последние события радовали ее, все говорило о том, что вскоре нормальная коммерческая жизнь снова войдет в свою колею.

Возраст и состояние здоровья не позволяли ей долго ждать.

Она сделала то, чего не делала в 1918 году: пустилась восхвалять победителей. Августовская коллекция 1944-го – прославление сопротивлявшейся Франции, в несколько театральной манере, казавшееся почему-то немного мрачным.

В коллекции преобладал черный цвет, иногда встречались алые и багряные оттенки, словно воспоминания о сражениях и потерях времен оккупации. Платье «Сердце Парижа», черное с красной манишкой в форме сердца – метафора страданий во тьме военного времени; манто «Баррикады» в черно-красную клетку надевалось на черное платье с красным поясом; «Французский стрелок» – красная куртка с черной подкладкой; «Сопротивление» – черное платье с красным воротником и манжетами создавало ощущение, что руки манекенщицы в крови.

Образ пришедших из-за морей освободителей рисовался радостными цветами, обещавшими мир и надежду. Платье и накидка светящегося синего цвета «R.A.F.»; «Нормандия» – желтый жакет; желтое платье «Old gold[812]» и желтый корсаж «Chewing gum»[813]. Новое время вступало в свои права.

Глава XVII

Туман рассеивается

Дом Ланвен без особенных потерь вышел из трудной ситуации, оставшись на плаву в тяжелое военное время. После освобождения лично Жанна не сталкивалась ни с какими неприятностями. В то время все стоило невозможно дорого, и единственным предметом роскоши, который можно было себе позволить, были духи.

Продажи Arpege очень возросли, особенно за границей, в 1946 году производство достигло невероятных масштабов.

Никаких преследований в мире моды не происходило, кто-то ограничился объяснениями, кто-то уехал. В основном коллеги выказывали солидарность с Люсьеном Лелонгом, который должен был предоставить оправдания своей поездки в Берлин и установленному с немцами во время войны контакту, когда он занимал пост президента Синдиката парижской моды. Несмотря на это, в 1945 году Лелонг оставил этот пост, и его место занял Жан Гомон-Ланвен.

Что касается творчества, Дом Ланвен в послевоенное время работал в атмосфере открытости новым идеям, и одновременно отдавая дань и моде прошлого. Одна из главных характеристик моделей того времени – возвращение к корсету. Жанна Ланвен пыталась возродить силуэт знаменитого «стильного платья», вписав его в новые формы и сделав почти неузнаваемым. Она словно цитировала саму себя, постоянно возвращалась к моде прошлого: модель «Баккара» украшена большими вышитыми бантами, которые так очаровали не только парижанок, но и весь мир четверть века назад. Только на этот раз банты были плоскими, а не пышными, как раньше, скромный девичий бюст уступил место глубокому декольте, а рукава-фонарики остались такими же…

Русская манекенщица Алла Ильчун в модели от Ланвен, 1946. Фонд А. Васильева

Возвращение к себе, вечное возвращение, тем не менее ее творчество неизбежно отражало все происходившее вокруг.

Война все еще чувствовалась рядом, этот стиль не уходил: накладные карманы на груди, часто нашитые на лацканы, например, в виде наградных нашивок в модели «Sleeping»[814], по покрою напоминавшей «куртку-сафари», появившуюся гораздо позже, или немного косой крой, как у двубортного серо-бежевого пальто до колена «Адмирал Курбе». Иногда модели неожиданно напоминали стиль Скиапарелли, например лацканы на груди у платья «Алый», похожие на выдвижные ящики комода, или вертикальный пояс-лента в модели «Скромница», на который крепилась очень нескромная черная пряжка прямо между грудей.

Стиль Ланвен

Жизнестойкость Дома Ланвен, успешно пережившего две войны, поражает. Уверенное положение в деловом мире и в обществе, несмотря на столько несбывшихся планов, провалившихся деловых предприятий, разрушенных городов и погубленных жизней! В долгожданном интервью Жанна Ланвен, согласившись, наконец, нарушить традиционное молчание, рассказала, что ей близка идея возвращения к моде прошлого, перерабатывая и обновляя стили – это единственное, что, по ее мнению, можно бесконечно обсуждать и над чем думать: «За многие годы зрители, следившие за моими коллекциями, смогли познакомиться со “стилем Ланвен”. Я знаю, что об этом много говорят, однако я никогда не была привязана к какому-то одному жанру и никогда не искала способов обозначить в своих коллекциях какой-либо определенный стиль. Напротив, я старалась в каждом новом сезоне уловить веяния новой моды, возникавшей благодаря происходившим вокруг событиям, и воплотить их согласно своему личному видению так, как мне представлялось наилучшим.

Творчество обязательно отражает художественные формы, что мы храним в памяти, что представляются нам самыми живыми, новыми и самыми сложными одновременно.

Я совершенно не желала повторяться, став рабой определенного стиля, и всегда полностью отдавалась вдохновению. Я люблю чувство меры во всем, и в скромности, и в излишествах: не одобряю бедность линий и сухость воплощения так же, как и шокирующую тяжеловесную роскошь.

Именно потому, что умеренность – необходимое для меня качество, я всегда выступала против такой моды, которая маскулинизирует женщин, вместо этого пыталась новыми приемами и деталями подчеркнуть изящество и шарм женственности. Это не мешало мне создавать спортивные модели, соответствующие активному отдыху и спортивным играм. Я восхищаюсь страстью и молодостью и не жертвую ради любви к “платьям”, скажем, юбкой-бриджами или брюками.

Если в моей работе четко виден какой-то жанр или стиль, то это происходит не по моему желанию или плану. Возьмем для примера двух художников прошлого и современности. Без претенциозных сравнений, просто для того, чтобы объяснить слово “стиль”, и подумаем на их примере, как ответить на этот вопрос. Искал ли Ренуар свой стиль? Заботило ли Кристиана Берара создание “Кристиана Берара”? Естественно, характер художника проявляется в его творчестве, я бы даже сказала, именно характер, иногда против воли самого творца, является той силой, что создает персонаж и привлекает всеобщее внимание.

Если разум постоянно нацелен на творческую работу, то все, что попадется на глаза, привлечет внимание, будет использоваться как пища и стимул для творчества, для создания оригинальных произведений. Работа происходит естественно, став инстинктом, необходимостью, истиной, еще одним языком для разговора с миром.

“Стиль Ланвен”, таким образом, – это просто соединение линий, характеризующих мои модели, которые появляются каждый новый сезон, и в этих линих всякий раз новый ритм, неожиданные силуэты и модные тенденции, поиск и воплощение которых в красивых вещах наполняют мою жизнь»[815].

Слова «моя жизнь» – последние в тексте, и мы, наконец, можем увидеть в этих словах, таких редких, не только отчет о работе Дома Ланвен, «торгового предприятия», но и откровенный автопортрет Жанны. Здесь и упоминание о коллекции образов, страсти к документализации – это «художественные формы, хранящиеся в памяти»; скромность и сдержанность, которые кутюрье передавала своим моделям, потому что, по ее словам, «умеренность – необходимое для меня качество». Это видно еще и в постоянном повторении слов «для меня, по-моему мнению», «мое личное видение», «как мне представляется наилучшим».

Очевидны ее пристрастия в живописи – Ренуар, чьи работы она коллекционировала, Берар, с которым она работала над театральными костюмами. Упоминая свою любовь к молодости, она словно бы намекала на свое обожание вечной «юной девы». В заключительных словах Ланвен сказала, что «работа происходит естественно, став инстинктом, необходимостью, истиной, еще одним языком для разговора с миром».

В этом чувствуется намек на скорый уход, на желание подвести итоги. Получился своебразный рассказ Жанны Ланвен о своей жизни, почти автобиография, история не об одежде, а о том, как «работа» превратилась в «еще один язык для разговора с миром».

Новые куколки моды

Хотя и наступило время ретроспективных оценок и раздумий о пройденном пути, Жанна оставалась все так же внимательна к новшествам и изменениям, происходившим в мире.

В 1945 году Париж снова стал считаться столицей мировой моды, а мода воспринималась как типично парижское явление. Благодаря моде, стало возможным восстановить притягательный образ страны. Коллекции весны 1946 года, первые с начала войны, ориентированы на экспорт, а показы проводятся с необыкновенным размахом. По замыслу Рауля Дотри, президента организации, занимавшейся помощью жертвам войны, под названием «Французская взаимовыручка» и, как известно, постоянного клиента Ланвен, Синдикат парижской моды решил устроить выставку в Музее декоративных искусств, которая должна была показать, что мир моды все еще интересен и ярок, и привлечь фонды для развития. Для этой выставки самые большие дома моды представили копии моделей того сезона, сшитые по более скромному стандарту и не из таких дорогих тканей.

В павильоне Марсан 28 марта 1945 года открылся «Театр моды».

Целый арсенал накидок размером с носовой платок, шляпок, умещавшихся на ладони; платьев и костюмов на двухсот миниатюрных манекенах; украшений, туфель и аксессуаров для модниц из страны лилипутов. Все это располагалось на фоне декораций, созданных многими художниками, и не только самыми известными: выбирали тех, кто был способен передать изящество, юмор, соблазнительность и шарм, легкость отношений – одним словом, то, что ассоциировалось с парижским стилем. Художники Динимон[816], Тушагю, Грау-Сала[817] вместе со множеством самых модных тогда в столице декораторов и дизайнеров театра и кино – Эмилио Терри[818], Жорж Жеффруа[819], Жорж Вакевич[820]. Главные волшебники этой феерии, такой типичной для тех времен отчаяния и надежды, – Кристиан Берар, художественный директор, и Борис Кохно, художник по свету.

Оба художника, близкие друзья Мари-Бланш и постоянные посетители дефиле на улице Фобур, 22, удачно обыграли нехватку материалов, людей и средств, создав отличные образы модниц своего поколения на железных каркасах, с лицами из глины.

Эти фигурки, специально созданные для музея изобретателем Жаном Сен-Мартеном по рисункам художницы Элиан Бонабель, с настоящими волосами, походили одновременно на театральных марионеток и сюрреалистических кукол.

Из небольших групп кукол было составлено множество маленьких сценок: прогулки на фоне декораций, изображавших сады Тюильри, Вандомскую площадь, Новый мост, Елисейские Поля, изящные колоннады, волшебную карусель, зачарованный грот, какие-то улицы без названия с деревянными скамеечками, так и приглашавшими присесть, обняв за плечи свою спутницу.

Если говорить коротко, все это было очень по-парижски, легко и даже легкомысленно.

Париж, театр?! Не стоит забывать, что последняя театральная труппа, дававшая представления четыре года, состояла вовсе не из артистов, а зима после Освобождения была особенно суровой, ледяной и снежной. Электричество работало с перебоями. Угля по-прежнему не хватало. Самых необходимых продуктов, мяса или молока, тоже было в обрез. Черный рынок продолжал работать. Некоторым парижанам даже казалось, что жизнь стала еще труднее, словно война и не закончилась, но все-таки больше не приходилось кормить захватчиков.

Сегодняшние лишения уже были не такими, как вчера…

В «Театре моды» находились творения Балмена, Гре, Карвена, Роша, Скиапарелли, Пату, Эрме, Картье, вечно юного Жака Фата. Под маркой Люсьена Лелонга фигурировала модель с глубоким декольте, которую можно было принять за работу Кристиана Диора, словно сошедшую со страниц new look 1971 года. Жанна Ланвен послала туда много моделей[821]. Все эти модели сфотографировал Себергер, чтобы ясно видеть результат: куклы и театр, наконец, соединились.

Кутюрье лично присутствовала на открытии «Театра моды» вечером 27 марта вместе с Робертом Лакостом, министром промышленности, и руководством Синдиката моды – Люсьеном Лелонгом, тогда еще президентом, и начальником отдела по связям с общественностью, Робертом Риччи. Были там и Мари-Бланш, и Мари-Лор де Ноай, и Луиза де Вильморен.

Предполагалось, что выставка «Театра моды» закроется 6 мая 1945 года, но она продлилась до 8 мая – дня капитуляции немцев в Берлине.

Маленькие посланницы моды объездили несколько больших городов, жителям которых стоило напомнить, что Франция продолжает творить. В декабре они оказались в Лондоне, затем покорили Лидс, Барселону, Копенгаген, Стокгольм, Вену, добрались в 1946 году до Нью-Йорка и Сан-Франциско.

Америка узнала, что такое «французский дух», газета New York Herald Tribune прославляла французское волшебство: «Видим ли перед собой оперу, праздничные улицы, сценки ночной жизни – везде встречаем то же достоинство, изящество, поэзию, героизм города, который, несмотря на страдания и страх, выжил и сохранил хороший вкус, верность красоте и неустанную виртуозность»[822].

Одновременно с «Театром моды» активизировался и настоящий театр, несмотря на то что театральный мир потрясали политические чистки. Гитри отправили в тюрьму на два месяца, Фресне – на два дня, а вернувшийся из Латинской Америки Жуве вернулся в свой театр «Атеней», не работавший во время его отсутствия, и тут же взялся за новые проекты.

Жанна вновь обрела своего любимого коллегу и собеседника, а в «Комеди Франсез» возобновили показ спектакля «Асмодей» с Эммануэль в главной роли – актрисой, чья страстная юная красота подчеркивалась прекрасными костюмами от Ланвен. Восторженная публика заполняла зал, несмотря на то что отопление не работало. Поход в театр был не только единственным развлечением в то непростое время, но и означал нравственное сопротивление этой ситуации – торжество интеллектуального существования. Масштаб работы Жанны в качестве художника по костюмам был необыкновенным: зимой 1944/1945 года она одевала мадемуазель Варга для представлений в Табарене, участвовала в постановке пьесы «Большие тревоги» Жоржа Фейдо в театре «Сент-Мартен-де-ла-Порт», в котором после ремонта появились большие зрительные залы.

Ланвен снова работала для Прентам на сцене, для одной из ее самых значительных ролей. В этом союзе виртуозная игра актрисы подчеркивалась восхитительными нарядами кутюрье. В пьесе Марселя Ашара «Рядом с моей блондинкой» супружеская пара празднует пятидесятилетие свадьбы, и их воспоминания отправляют зрителя в путешествие по времени; героине Ивонны Прентам в первом акте семьдесят четыре года, пятьдесят пять – во втором, пятьдесят три – в третьем, тридцать пять в четвертом и двадцать четыре – в последнем.

Иллюзия течения времени создается во многом благодаря костюмам: болеро и платье в складку с меховыми рукавами для послевоенного времени, турецкая мода – 1920-е годы, воланы с большим бантом и корсет – наряд молодой новобрачной.

Как и в других постановках с историческим подтекстом, Жанна Ланвен не копирует в костюмах одежду требуемой эпохи, а, скорее, отражает основные тенденции тогдашней моды. Ланвен создавала костюмы исключительно для Ивонны Прентам; Диор был автором костюмов для большинства других актеров.

Последние всполохи жизни

Вот и конец. В возрасте почти восьмидесяти лет Жанна казалась очень усталой и изможденной. Она уже не могла никуда ходить самостоятельно, даже на самые короткие расстояния. Состояние ее требовало постоянного присутствия сиделки, без которой она уже не справлялась с самыми простыми вещами. В последние месяцы жизни она очень похудела, возможно, из-за побочного действия лекарств от диабета. Черты лица заострились, глаза запали. Ланвен появлялась на людях только в шляпе с плотной черной вуалью, закрывавшей почти все лицо.

Тем не менее она все еще ежедневно отправлялась на улицу Фобур Сент-Оноре и следила за ходом дела.

В этом чувствовалась не гордыня или упрямство, а скорее многолетняя привычка.

Добравшись до своего кабинета, Жанна, как всегда, принимала своих сотрудников. Она сидела неподвижно под толстым покрывалом, потому что здание плохо отапливалось, и диктовала мысли, пришедшие ей в голову накануне вечером. Все записывалось в маленький блокнот, с которым она никогда не расставалась. Даже когда она чувствовала себя больной и слабой, сила воли ее не оставляла.

Жанна Ланвен, 1940-е годы

Сохранились фотографии, где она запечатлена в окружении работниц на день святой Катерины[823]. Некоторые из этих женщин видели ее тогда впервые, смущались и чувствовали себя немного скованно, а хозяйка улыбалась. Все изменилось с тех времен, когда она только начинала, и для нее, и для сотрудников: условия работы, карьера, зарплаты, как проводили свободное время. Никто не мог сказать, как будет дальше развиваться мода в этом новом мире, правила жизни были еще не понятны. Жанна ничего заранее не планировала и была готова принимать все решения в зависимости от развития событий. «Туман с трудом рассеивается», – объявил генерал де Голль[824] в марте 1945 года во время выступления в Ассамблее. Фотография генерала висела в салоне на улице Фобур, 22. Для Мари-Бланш последние месяцы жизни Жанны были очень тяжелыми. Оставшись вдовой, в конце войны она была совершенно сломленным человеком. Большинство ее друзей жизнь разбросала по миру. Зиму 1944 года она провела в Париже, оттуда с удовольствием навещала Луизу де Вильморен, которая жила в собственном доме в Веррьере. Жизнь снова потекла тихо и скромно, но 17 января 1945 года неожиданно умер Эдуард Бурде. Жан Кокто приходил в дом покойного и рисовал его на смертном ложе, но с Мари-Бланш не пересекался. Было ли это деликатностью или их многолетние отношения исчерпали себя? «Мари-Бланш страдает, потому что людей, окружавших ее много лет, становится все меньше. Удар за ударом: Лабюскьер, Полиньяк, Эдуард. Эта женщина, не знавшая отцовской любви, видела в Полиньяке ребенка, а в Эдуарде – отца. Все это стало для нее душераздирающей драмой. Эдуард был бурей, штормом, напоминающим героев “Грозового перевала”. Мари-Бланш утопала в скорби и однажды сказала: “Я даже не могу покончить жизнь самоубийством, это вызовет скандал”»[825]. Кокто нарисовал графический портрет этой женщины, окруженной мужчинами. Каждый играл подле нее не свою роль: муж вместо сына, любовник вместо отца, сотрудник матери вместо друга. Кокто мог бы добавить в этот список лже-мужа, занимавшего место брата – Рене, тоже уже умершего.

Охваченная смятением, Мари-Бланш продолжала общаться с Надей Буланже, переехавшей во время войны в Соединенные Штаты: «Вы, возможно, помните о моем смешном шовинизме?..

Вообразите, как на меня повлияли четыре года оккупации.

Я говорю об этом, чтобы не рассказывать о себе…потому что меня, на самом деле, уже не существует. Я потеряла всех дорогих мне людей, которых любила больше себя. Я бы хотела умереть, чтобы опять быть с ними. (…) Мои друзья были восхитительными, но в течение двух лет с ними общался лишь автомат, робот, не умевший испытывать чувств»[826].

В этом письме от 1945 года Мари-Бланш не упоминает среди дорогих существ свою мать. Тем не менее почти каждый день она встречалась с ней на улице Барбе-де-Жуи. Две женщины так давно уже жили бок о бок, что стали друг для друга этими «автоматами», которых ничего не трогало и которым уже не требовалось общение друг с другом.

Хрупкая, любящая, скорбящая Мари-Бланш, охваченная горем, оставалась как прежде центром всеобщей заботы и внимания.

Жанна уже видела, как будет идти жизнь после нее, и это вселяло в нее уверенность.

В начале 1946 года ей становилось все труднее передвигаться.

Болезни довели ее до такого физического состояния, что Жанна уже редко покидала свою комнату. 5 июля ночь наступила для нее в последний раз. Она была коротка. На рассвете солнечные лучи осветили фасад дома на улице Барбе-де-Жуи. Возведенные более четверти века назад камни дома казались совсем новыми.

В спальне цветы, в стеклянных пресс-папье, заиграли всеми оттенками. Начинался день. В восемь часов утра жизнь Жанны Ланвен оборвалась.

«Для меня рисовала Ланвен»

Театр, который Жанна так любила, приберег для кутюрье странное продолжение. Летом 1946 года Жуве осаждали Кокто, Берар и Мари-Бланш, каждый из которых убеждал его прочесть текст Жана Жене[827]. Кокто открыл этого поэта во время войны, читал его первые произведения в кругу своих друзей[828]. Жене уже три года мечтал работать для театра, написал пьесу под названием «Служанки». Первая версия пьесы оказалась слишком длинной и запутанной. Жуве, почти уже покоренный талантом автора, попросил Жене превратить четыре акта в один. Сокращенный текст снова подвергся изменениям.

Жуве уже сам вносил поправки, именно он придумал определение пьесы – «трагедия доверенных лиц»[829]. Во время репетиций он продолжал вносить рукописные поправки в пьесу[830].

В этой известной пьесе, возможно основанной на реальных событиях, перед зрителем появляются две служанки и их хозяйка. Соланж и Клэр, с одной стороны, и Мадам – с другой.

Служанки, две сестры, переодеваются по очереди в Мадам и разыгрывают между собой отношения хозяйки и служанки.

По ходу пьесы их ненависть к госпоже растет, подталкивая к решению убить ее, но липовый отвар с ядом по ошибке выпивает Клэр.

В этом спектакле костюмы были очень важны: надеть платье со шлейфом для служанки означало полностью преобразиться в Мадам и иметь право сказать другой женщине: «Расправьте шлейф, потаскуха!»[831] Так Клэр говорила Соланж. Сценические ремарки указывали точно, о каком платье грезила Клэр: «Мадам наденет сегодня вечером платье из алого бархата»[832]. Это платье должно было стать новой кожей служанки, ее прикрытием, оно само по себе было еще одним персонажем, не говорившим ни слова. В заметку по поводу хода репетиций входил список костюмов и аксессуаров: «Мадам Лаффон: платье, манто из лисы, шляпка, две пары туфель, сумка/Одежда для игры: платье Мадам из красного бархата, белое платье Мадам с пайетками, дезабилье/комплект платьев и туфель». Последний комплект был нужен для того, чтобы заполнить шкаф-декорацию в спальне Мадам. Совершенно ясно, что костюмы и декорации для этого спектакля были крайне важны.

Для первой постановки декорации создавал Кристиан Берар: спальня, где стояла большая кровать с балдахином в стиле рококо розовых и голубых оттенков, и, как говорилось в программке, «платья мадам Лаффон и Этьеван созданы у Ланвен». Слышала ли Жанна об этой пьесе, успела ли ее прочесть? Возможно. Ее дочь знала пьесу с лета 1946 года.

Участвовала ли она в создании костюмов? Может быть, если Жуве говорил с ней об этом до того, как осенью 1946 года начались репетиции. В любом случае, имя Ланвен встречается не только в программке, но и в тексте самой пьесы, получив снова, через пятнадцать лет после стихов Гитри, место в канве театральной постановки.

В тот момент, когда Мадам, вернувшись из тюрьмы, где она навещала Месье, вздыхает: «А мои платья… – она подходит к шкафу и смотрит на свои наряды. – «Кому они теперь достанутся?

Мне теперь не до элегантности»[833]. Появляется Клэр с липовым отваром. В порыве великодушия Мадам, не обращая внимания на отвар, поворачивается к Клэр и говорит ей: «Все кончено, – она гладит красное бархатное платье. – Мое прекрасное “Очарование”. Самое лучшее. Бедняжка. Ланвен создала его для меня. Специально для меня. Держите! Я отдаю его вам. Я дарю его тебе, Клэр»[834]. Она отдает платье Клэр, которая уже надевала его в начале пьесы, чтобы высмеять хозяйку и подготовиться к убийству. Поражает то, что это платье действительно от Ланвен.

В копиях текста встречаются и другие варианты. Первый такой: «Это Шанель создала его для меня». Во втором варианте видим поправку, сделанную красным цветом: «Это Пату (зачеркнуто) Ланвен создала его для меня». Имена трех кутюрье, следующие друг за другом, хорошо показывают, чем должно было быть это платье. Это красное платье должно было стать воплощением роскоши, и оно, как говорится в тексте, обтягивало бюст, драпируя его бархатом[835]. Оно было длинным, потому что Соланж вынуждена была опускаться на колени, чтобы расправлять складки; с узкой талией, поскольку Соланж помогала сестре застегнуть и расстегнуть его. Это было красное декольтированное платье с застежками на корсете и шлейфом, ниспадавшим до пола. Потом Клэр «надевает маленькое черное платье»[836]. Разве здесь нет связи с «маленьким черным платьем», которое Шанель предлагала иметь всем женщинам, стремящимся к элегантности? Предложил ли это сам Жене или на таком противопоставлении настаивал Жуве? Или это просто случайность? В конце концов, из трех имен осталось одно: ни Шанель, закрывшая свой бутик за восемь лет до этого, ни Пату, утонувший в великолепии «мальчишечьей» моды, не стали модельерами, создавшими в 1947 году костюмы и для персонажей, и для актрис. Это была Ланвен. Фамилия означала уже марку, стиль, бренд. Мадам Ланвен умирала в то время, когда шла постановка этой пьесы, в которой Мадам умерла.

В день премьеры единственное, что объединяло иллюзорный мир спектакля с реальностью на сцене и в зале, – это имя Ланвен, ставшее символом моды в эпоху между двумя войнами.

Эпилог

Жанна Ланвен умерла в Париже 6 июля 1946 года и четыре дня спустя была похоронена в Ле Везине.

Война закончилась совсем недавно, и в прессе о смерти кутюрье упоминалось очень кратко, хотя и с почтением.

На кладбище прощальную речь от имени «персонала Дома Ланвен» произнес Луи Хонта. В ней говорилось не о творчестве Жанны, не о ее прошлом модистки, портнихи, кутюрье, декоратора и модельера, величайшем художнике по костюмам своего времени, владелице огромного парфюмерного производства, его речь была посвящена «Хозяйке», которая, как взволнованно сказал оратор, безусловно «любила своих сотрудников, любила их по-настоящему…»[837].

Люсьен Лелонг, выступавший как частное лицо, поскольку уже не занимал должность главы Синдиката моды, в свою очередь говорил главным образом о моральных качествах, энергии, доброте, преданности работе и «прямодушии» покойной, но о Доме моды на улице Фобур Сент-Оноре, 22, об империи роскоши и красоты, известной тысячами и тысячами моделей, которыми восхищалось множество поклонников по всему миру, основанной силой воли одной женщины, он не сказал ни слова.

Наследники решительными не выглядели

Мари-Бланш решила, не без рисовки, взять управление Домом моды на себя, но разве это было ей по силам, никогда до этого не работавшей?! Близкие помогали ей, волновались. Прошло несколько сезонов, и был приглашен на работу модельер, который должен был отвечать за коллекции – испанец Антонио Кановас дель Кастильо. Больше десяти лет он отвечал за творческую часть работы Дома Ланвен.

В декабре 1953 года в возрасте девяноста одного года в своем родном Курнонтеррале умер Ксавье Меле. Сначала все немного растерялись, мало кто уже помнил «консула». Наконец, спустя четыре месяца, его тело перевезли в Ле Везине, чтобы похоронить рядом с женщиной, на которой он женился около полувека тому назад.

Мари-Бланш, давно уже болевшая, старалась бóльшую часть времени проводить среди друзей-музыкантов. Уже редко ее можно было встретить на званых вечерах и приемах, отчужденную и печальную. Она умерла 14 февраля 1958 года в Париже. Мессу служили в церкви Сент-Франсуа-Ксавье. Затем были похороны в Кербастике, в маленькой часовне, расписанной Сюэ, куда перенесли и останки Жана де Полиньяка. Надя Буланже, к которой Мари-Бланш относилась как ко второй матери, получила длинное письмо с соболезнованиями. Она ответила также официальным письмом, а потом написала еще одно, обращенное к своей умершей подруге: «Да, вы были очень загадочным существом, гораздо сильнее и серьезнее, чем позволяли увидеть ваша хрупкость и очарование, от этого вы казались такой таинственной, еще, отчасти, из-за противоречивого и сложного характера.

Когда-то вы умели смотреть на окружающих особенным образом, словно не видя их, что присуще светским львицам и дипломатам. Фонд А. Васильева Столько людей было очаровано вами, и они совершенно не подозревали, что на самом деле скрывалось за элегантностью, мягкостью, любезностью и красотой. Иногда они принимали ваше молчание за пренебрежение, равнодушие или даже снобизм, и вы их не разубеждали, предпочитая игры в головоломки.

Гриф Дома моды «Ланвен» при Кастильо, 1950.

Каковы же были ваши истинные мысли? Ваши мечты, ваши надежды? Что именно вы безуспешно искали? Я не знаю.

Как картина передает взгляд модели, а стихотворение мысли поэта, так и вы словно освобождались иногда от своих мечтаний, и тогда сразу же становилось видно, пусть на мгновение, какой вы на самом деле были»[838].

Дом на улице Барбе-де-Жуи был снесен в 1963 году. На его месте было построено похожее здание.

Секрет, загадка Мари-Бланш, ее шарм, ее странное очарование всегда вспоминали ее друзья. Коллекция картин Жанны Ланвен постепенно разошлась по рукам. Два портрета Вюйара находятся в Национальном музее. Ванную комнату Армана Рато можно посмотреть в Музее декоративных искусств в Париже.

В этой истории с тремя действующими лицами – властной матерью, слишком любимой дочерью и восхитительным Домом моделей – самым загадочным кажется дама, породившая двух остальных.

Книги из ее библиотеки, коллекция тканей и оставшиеся эскизы ее моделей хранятся в шкафах на улице Фобур, 22.

Благодарности

Я хотел бы выразить признательность всем, кто помогал мне в работе над этой книгой: сотрудники Архива и Учетного каталога Эдуара Вюйара, Национальный архив, Парижский архив, Архив Роже Шалля, Библиотека театра «Комеди Франсез», Библиотека Института Франции, Центр документации в области моды и текстиля, Отдел исторического архива Министерства иностранных дел, Национальная высшая школа химии Мюлуза, Галерея Алена Блонделя, Бюро Великого канцлера ордена Почетного легиона, мэрия Коломба, мэрия Курнонтераля (Эро), мэрия VII, VIII и XVI округов Парижа, мэрия Ле Везине, Дом Ланвен, Библиотека Морриса (Университет Южного Иллинойса), Музей моды и костюма, Музей декоративных искусств, Университетский отдел социальных исследований, Прокуратура высшей инстанции Парижа, Прокуратура высшей инстанции Версаля, Школа дизайна Род-Айленда (Провиденс), Общество театральных авторов и композиторов, Театр Мишодьер, сотрудники журнала Vogue и изданий Conde Nast;

а также Клэр Барбийон, Жан-Жак Беккер, Давид Берту, Анна Бертран, Жоель Боллох, Жак Бонкомпен, Катрин Боне, Эльвира Бори, Жиль Кандар, Жизель Казадезюс, Фредерик Сепеда, Жеральд Шевалье, Жан-Мишель Шезо, Матиас Шиво, Люк Шокера, Жак Крепино, Даниель Декоми, Лиз Деламар, Анри Дебуа, Бернар Дестремо (покойный) из Академии моральных и политических наук, Вероника Домингез, Колетт Дюбуа, Жан-Луи Фор, Рене Фор, Элен Фиамма, Одиль Френо, Мишель Генассия, Тереза Женье, Бернадетт Жиро, Софи Гроссьор, Дидье Грюмбах, Мари-Андре Гийо, Сюзан Хэй, Элизабет и Уго Эннбер, Ноэль Херп, Джейни Холт, Катрин Лагардер, Бернар Ланвен, Доминик Лобстайн, Жан-Жиль Мальяракис, Никита Мальяракис, Эммануэль Монте, Марсель Морель, Северин Морель, Жан-Мишель Нету, Анна Пере Виньяс, Мишель Пастуро, Эвелина Поссеме, Дамьен Рим, Жизель Рошар, Франсуа Рот, Жан-Фредерик Шалль, Патрис Шмидт, Моника Верите, Изабель Виолант, Сюзанна Виолант, Дейн Уоррел, Мишель Закен.

Примечания

1

О с м а н, Жорж Эжен (1809–1891) – французский государственный деятель, префект департамента Сена (1823–1878), сенатор (1857), член Академии искусств (1867), градостроитель, во многом определивший современный обликПарижа. – Здесь и далее прим. ред.

2

Осенью 1848 г. в Риме началась революция (1848–1849). Папа Пий IX бежал в Гаэту, и 6 февраля в 1849 г. была провозглашена Римская республика. По просьбе Папы Наполеон III ввел французские войска в Рим. 14 июля былообъявлено о восстановлении папской власти. В апреле 1850 г. Папа вернулсяв Рим. Французский гарнизон покинул город только в 1866 г.19ЖАННА ЛАНВЕН

3

L’Illustration, Samedi, 5 janvier 1867, P. 2. 20 Жером Пикон

4

L’Illustration, Samedi, 5 janvier 1867, P. 2.

5

Edmond et Jules de Goncourt. Journal: Mémoires de la vie litteraire, Paris, Robert Laffont, «Buiqins», 1989, t. II. P. 61.

6

Les archives de Paris. 21ЖАННА ЛАНВЕН

7

Edmond et Jules de Goncourt. Journal: Mémoires de la vie litteraire, Paris, Robert Laffont, «Buiqins», 1989, t. I. P. 1159. 22 Жером Пикон

8

В о р т, Чарльз-Фредерик (1825–1895) – создатель Высокой моды, первым использовал манекенщиц для примерок, в 1868 г. создал Синдикат Высокоймоды, объединивший салоны, где одевались высшие слои общества. О егожизни и творчестве сын Жан-Филипп Ворт написал книгу «Век моды», переведенную на русский язык.

9

П у а р е, Поль (1879–1944) – великий французский модельер, создатель прославленного Дома моды (1902–1934), изменивший под влиянием дягилевских балетов эстетику женской одежды в сторону ориентализмаи русского стиля, с которым познакомился после поездки в Россию в 1911 г. Создатель знаменитой фирмы по производству духов «Розин» и ательетканей и аксессуаров для Дома «Мартин». Автор нескольких книг, в том числе автобиографии «Одевая эпоху», переведенной на русский язык.

10

Д у с е, Жак (1853–1929) – французский модельер, начал свой бизнес с открытия салона женского платья в 1871 г. Это были роскошные нарядыдля богатых дам. Коллекционер, меценат.

11

Леди Дафф Г о р д о н, Люси Кристина (1863–1935) – одна из ведущих британских модельеров конца XIX – начала ХХ века, известная напрофессиональной арене как Люсиль. Филиалы ее престижного лондонскогоДома моды были открыты в Париже, Нью-Йорке и Чикаго.

12

К а л л о, сестры – четыре сестры, дочери антиквара, основавшие в 1895 г. в Париже Дом высокой моды. Салоном руководила старшая из них, МариЖербер. Первоначально Дом специализировался на белье с отделкой из кружев и других кружевных изделиях, позже предлагал вечерние платьяв стиле модерн. Дом был закрыт в 1937 г.

13

П а к е н, Исидора (1869–1936) – французский модельер, глава известной фирмы дамских мод, основанной в 1893 г. Первая женщина среди кутюрье высшего класса, получившая орден Почетного легиона.

14

Ш е р у и – знаменитый парижский Дом моды. Существовал с 1903 по 1935 г. В 1935 г. в эти помещения переехал Дом моды Скиапарелли.

15

В и о н н е, Мадлен (1876–1975) – французский кутюрье, самым известным стал ее элегантный греческий стиль. Ее называли «архитектором моды» и «королевой юбок по косой».24 Жером Пикон

16

Ш а н е л ь, Габриель Бонер (Коко) (1883–1971) – французский модельер, основавшая Дом моды Chanel и оказавшая существенное влияние на европейскую моду ХХ в. Ее духи Chanel № 5 стали парфюмернымбестселлером ХХ в.

17

С к и а п а р е л л и, Эльза (1890–1973) – французский модельер итальянского происхождения, создала свой Дом моды, первая открыла собственный бутик и заложила основы того, что в будущем будет называться prêt-à-porter. Автор автобиографии «Моя шокирующая жизнь», переведенной на русский язык.

18

«Нина Ричи» – модный парижский Дом, основан в 1932 г. Ниной Ричи и ее сыном Робером. Мировой успех пришел после выпуска первых духов Cœur-Joie в 1964 г. Чуть позже духи L’ fi r du temp принесли Дому не только славу, но и колоссальную прибыль.

19

Р у ф ф, Магги (наст. имя Маргарит Пьер Безансон де Вагнер) (1896–1971) – французская художница-модельер, создала собственный Дом моды в 1929 г. Модели отличались смелой асимметрией кроя и высочайшим качеством техники. Автор книги «Философия элегантности», переведенной на русский язык.

20

А л и к с (1903–1993) – французский кутюрье. В 1931 г. открыла салон спортивной одежды. Вместе с компаньонкой Жермен Бартон создала салон «Аликс Бартон». Придумала новую ткань – джерси из шелка. В 1939 г. получила приз за лучшую коллекцию Высокой моды на Всемирной выставке в Париже. После Второй мировой войны открыла свой Дом моды «Мадам Гре».

21

Р а у х, Мадлен де (1896–1985) – французский модельер спортивного стиля. Девизом дома были элегантность, утонченность и удобство.

22

Б о р е а, Вера, графиня ди Реголи – французский модельер, открыла свой Дом моды в Париже в 1932 г. Создавала недорогую спортивную одежду из трикотажа, льна, хлопка и фланели.

23

Л а ф о р и, Жанна – французский модельер, создала свой Дом моды. 25ЖАННА ЛАНВЕН

24

Valerie Steele. Women of Fashion, New York, Rizzoli. 1991, P. 14. 26 Жером Пикон

25

В и л ь м о р е н, Луиза де (1902–1969) – французская писательница, сценарист, хозяйка литературного салона.

26

Имеются в виду воспоминания Жан-Филиппа Ворта «Век моды». М.: Этерна, 2013.

27

Имеется в виду книга: Магги Руфф. Философия элегантности. М.: Этерна, 2012.

28

Поль Пуаре. Одевая эпоху. М.: Этерна, 2011. 27ЖАННА ЛАНВЕН

29

Жан Лабюскьер. Речь по случаю вручения Жанне Ланвен ордена Почетного легиона, 1926 (не издано), Париж, частная коллекция. 29ЖАННА ЛАНВЕН

30

Французский глагол еnlever имеет несколько значений, среди них: приподнимать, превозносить и снимать. – Прим. пер. 32 Жером Пикон

31

Э р л а н ж е р, Катрин де (1874–1959) – французская баронесса, экстравагантная светская львица, дружила с С.П. Дягилевым.

32

Жевательная резинка (англ.). 33ЖАННА ЛАНВЕН

33

Alphonse Daudet, Fromont jeune et Riesler aine, L’Harmattan, collection “Les Introuvables”, переиздание выпуска 1926 г. Eugene Fasquelle-Biblioteque Charpentier. Роман предваряется заметкой, написанной в 1891 г., отрывком из «Истории моих книг» (“Histoire de mes livres”), опубликованным без нумерациистраниц, выдержки из которого с размышлениями автора приводятся здесь. – Прим. авт.35ЖАННА ЛАНВЕН

34

П р а д ь е, Жан Жак (иногда также Джемс Прадье) (1790–1852) – французский художник и скульптор швейцарского происхождения. С 1827 г. был профессором в Школе изящных искусств, регулярно принимая участие в парижских Салонах. В кругу его друзей Мюссе, Гюго, Готье. В салоне, собиравшемся в мастерскойПрадье, царила его подруга, актриса Жюльетта Друэ, ставшая с 1833 г. многолетней и постоянной спутницей Виктора Гюго.36 Жером Пикон

35

Victor Hugo. Le livre de l’anniversaire, цитируется по Louis Bartou. Amours d’un poete, Paris, Louis Connard, 1919. P. 139. 37ЖАННА ЛАНВЕН

36

М е р и с, Франсуа-Поль (1820–1905) – французский писатель, друг и компаньон Виктора Гюго. В 1848 г. стал редактором Evénement, защищавшего идеи поэта, и подвергся тюремному заключению за статью Шарля Гюго противсмертной казни.

37

Victor Hugo. Correspondance, A.Michel-Ollendorf-Imprimerie nationale, 1947, 1950, 1952, t. III, Victor Hugo a Paul Meurice, 28 avril 1869. P. 189. 38 Жером Пикон

38

Victor Hugo. Correspondance, Victor Hugo a Paul Meurice, 16 fevrier 1870. P. 352.

39

Там же: Victor Hugo a Paul Meurice, 15 decembre 1872. PP. 336–337. Виктор Гюго в одном ошибся: 15 декабря Бернар Констан Ланвен уже был отцом четверых детей. 39ЖАННА ЛАНВЕН

40

Victor Hugo. Correspondance, Victor Hugo a Paul Meurice, 24 decembre 1872. PP. 339–340. P. 817.

41

Victor Hugo. Choses vues, ed. Hubert Juin, t. II, 1849–1885, Paris, Gallimard, 1972. P. 791, 820. 41ЖАННА ЛАНВЕН

42

Genevieve Baron (sous le direction de). Bref parcours sur Jeanne Lanvin, 1983, Paris. (Неизданные заметки из наследия Ланвен.) 42 Жером Пикон

43

Г ю и с м а н с, Жорис-Карл (1848–1907) – французский писатель, первый президент Гонкуровской премии (с 1900 г.). 44 Жером Пикон

44

Joris-Karl Huysmans. Les Soeurs Vatard (1879), Paris, Union generale d’edition, 1975. P. 398.

45

Там же. P. 298–299. 45ЖАННА ЛАНВЕН

46

Victor Hugo. Les Miserables, I (1862), Paris, Gallimard, 1995. P. 528. 46 Жером Пикон

47

Emile Zola. Une page d’amour (1878), Paris, Gallimard, 1989, коллекция Folio Classique. PP. 254–255. Перевод с фр. М. Столярова.

48

Каталог выставки «Мода и куклы от XVIII века до наших дней», музей Моды и костюма, декабрь 1981 – апрель 1982. С. 13. 47ЖАННА ЛАНВЕН

49

Некоторые из этих кукол помещены в Музей декоративных искусств в Париже.

50

Из десяти братьев и сестер Жанны Ланвен только Адольф ни разу не упоминается в парижских актах о гражданском состоянии. Его существование, тем не менее, сомнению не подвергается. См.: Infra, Р. 223.49ЖАННА ЛАНВЕН

51

Р е б у, Каролина (1837–1927) – известная французская шляпница. Создала новые шляпные уборы для женщин, которые вытеснили традиционные для того времени чепцы и капоры. Она была признанной «королевой шляпной моды» в течение полувека.50 Жером Пикон

52

Joris-Karl Huysmans. Les Soeurs Vatard. Р. 163.

53

А р с е н, Александр (1859–1937) – французский журналист и искусствовед. Работал в L’Evénement, Le Paris, L’Eclar. В 1894 г. был одним из основателей журнала Le Rire. Позже стал художественным критиком в Le Figaro.

54

Arsene Alexandre. Les Reines de l’aiguille, modistes et couturieres, Paris, Belin, 1902. P. 129. 52 Жером Пикон

55

Edmond et Jules de Goncourt. Journa. T. I. P. 412. 54 Жером Пикон

56

Arsene Alexandre. Les Reines de l’aiguille, modistes et couturieres. P. 135. 55ЖАННА ЛАНВЕН

57

Очень тонкая жесткая прозрачная матовая шелковая ткань, выработанная мелкоузорчатым переплетением. 58 Жером Пикон

58

Arsene Alexandre. Les Reines de l’aiguille, modistes et couturieres. Р. 145. 59ЖАННА ЛАНВЕН

59

Контракт о приеме на работу между Жанной Ланвен и мадам Валенти, 10 октября 1885 года, Париж, наследие семьи Ланвен. 63ЖАННА ЛАНВЕН

60

Б е р т е н, Роза (Мари Жанна) (1755–1793) – модистка и личная портниха Марии Антуанетты, настоящая законодательница мод своего времени. 65ЖАННА ЛАНВЕН

61

Honore de Balzac. La cousine Bette (1846), Paris, Gallimard, collection Folio, 1972. P. 80. 66 Жером Пикон

62

Старейший универсальный магазин в Париже на левом берегу Сены. Был открыт в 1852 г. Название переводится как «удачная покупка».

63

Ж у р д е н, Франц (1847–1935) – французский архитектор и публицист, автор проекта многоэтажного магазина «Самаритен», создал интерьер и фасад нового здания Ла-Шапель.

64

Б у с и к о, Аристид (1810–1877) – создатель больших магазинов «Бон Марше». 67ЖАННА ЛАНВЕН

65

М е т т е р н и х, Полина фон (урожд. де Сандор) (1838–1921) – жена австрийского посла, принцесса, очаровательная и элегантная, задавала тонв парижской моде.

66

Е в г е н и я (1826–1929) – императрица Франции, жена Наполеона III.

67

Г о н к у р, Эдмон де (1822–1896) – французский писатель, прославившийся вместе со своим братом Жюлем как романист, историк, художественный критик и мемуарист.68 Жером Пикон

68

Edmond de Goncourt. Journal, Т. III. P. 748. 69ЖАННА ЛАНВЕН

69

Модное в 1870–1880-х гг. приспособление в виде подушечки, которая прикладывалась сзади под платье ниже талии для придания пышности фигуры. 70 Жером Пикон

70

Общее название миниатюрных женских шляпок, дополняющих вечерние или коктейльные наряды.

71

В а т т о, Жан Антуан (1784–1721) – французский живописец первой трети XVIII в., чье творчество стало прологом общеевропейского стиля рококо.

72

Героиня романа Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».

73

Трикотажное полотно, выработанное из хлопчатобумажной пряжи или химических волокон сложным переплетением. 71ЖАННА ЛАНВЕН

74

Небольшая река в Малой Азии (ныне Сарт), в исторической области Лидии, на территории современной Турции. Плутарх говорил, что Пантол называли Хризорроас («златоносный») по золотому песку, который в изобилии несли еговоды. Предполагали, что эта река была источником богатств царя Лидии Крёза.

75

Об истории здания номер 22 на улице Фобур Сент-Оноре см. сборник Rue du Faubourg-Saint-Honore. Составители Беатрис Андиа и Доминик Фернандез, Париж, 1994. С. 185–186.77ЖАННА ЛАНВЕН

76

Jean Labusquiere. Документ, на который ссылается Жан Лабюскьер, «Записная книжка за два су», не найден. 79ЖАННА ЛАНВЕН

77

William Serman et Jean-Paul Bertrand. Nouvelle Histoire militaire de la France, 1789–1919, Paris, Fayard, 1998.

78

Emile Zola. Au Bonheur des dames (1882), Paris, Gallimard, 1980, collection Folio. P. 228. 83ЖАННА ЛАНВЕН

79

Мари-Аликс Ланвен родилась 14 сентября 1881 г. в Париже, по адресу: дом 281, улица Вожирар. 84 Жером Пикон

80

Н а д а р, Поль (1856–1931) – сын Каспара-Феликса Турнашона, известного в истории как Надар и ставшего легендой еще при жизни, величайшего фотографа XIX в., писателя, журналиста, художника-карикатуриста, путешественника, воздухоплавателя, создателя военной авиационной разведкизадолго до появления авиации. Сын его, Поль Надар, унаследовал дело отца, став под его руководством блестящим фотографом-портретистом.86 Жером Пикон

81

См.: Janine Alaux. Madam…, 1988. Р. 19. Этот рассказ использует и немного приукрашивает старинные источники, сведения которых более или менее совпадают. 90 Жером Пикон

82

Мэрия VIII округа Парижа, акт о гражданском состоянии. 91ЖАННА ЛАНВЕН

83

Судебный процесс в декабре 1894 г. во Франции и последовавший за ним социальный конфликт (1896–1906) по делу о шпионаже в пользу Германской империи офицера французского Генерального штаба, еврея, капитана Альфреда Дрейфуса (1859–1935), разжалованного военным судом и приговоренного к пожизненной ссылке при помощи фальшивых документов и на волне сильных анти-семистских настроений в обществе. Дело получило большой резонанс и сыграло значительную роль в истории Франции и Европы конца XIX – начала ХХ в.

84

Ш е р е р-К е с т н е р, Огюст (1833–1899) – французский химик и политический деятель. Сыграл важную роль в выяснении истины в «деле Дрейфуса». Его открытое заяление о необходимости пересмотра дела произвело, ввиду его безупречной репутации, огромное впечатление на французское общественное мнение.

85

A. Villemot. La vie parisienne, Chroniques du Figaro, t. I, Paris, 1858. 97ЖАННА ЛАНВЕН

86

L’Illustration, 29 июля 1905 года. 99ЖАННА ЛАНВЕН

87

К л е м а н с о, Жорж Бенджамин (1841–1929) – французский политический и государственный деятель, журналист, премьер-министр, член Французской академии (1918). За жесткий характер и непримиримость к политическимпротивникам получил прозвище «Тигр».

88

Жорж Гатино родился 29 мая 1895 г.; Рене Жакмар – 14 октября 1894 г. 100 Жером Пикон

89

Georges-Gatineau Clemenceau. Des pattes du Tigre aux griffes du destin, Paris, les Presses du Mail, 1961. PP. 57–58. 101ЖАННА ЛАНВЕН

90

Georges-Gatineau Clemenceau. Des pattes du Tigre aux griffes du destin, Paris, les Presses du Mail, 1961. Р. 29.

91

Marcel Proust. Correspondence generale, (ed.) Philip Kolb, vol. VI (1906), Paris, Plon, 1980. P. 133; vol. IX (1909), Paris, Plon, 1982. P. 95.

92

Georges-Gatineau Clemenceau. Des pattes du Tigre aux griffes du destin. P. 29.

93

П у а н к а р е, Раймон (1860–1934) – французский государственный деятель, трижды занимал пост премьер-министра, президент Франции (1913–1920). 102 Жером Пикон

94

Н о а й, Анна де (1876–1933) – французская поэтесса, хозяйка литературного салона. Ее дом был центром светского и интеллектуального Парижа.

95

Г р е г, Фернан (1873–1960) – французский поэт и критик, член Французской академии (1953).

96

Б е н д а, Жюльен (1867–1956) – французский политический философ, общественный критик, моралист. Автор книги «Предательство интеллектуалов».

97

Французская литературная премия, учрежденная в 1904 г. журналом «Счастливая жизнь», во главе с Анной де Ноай. 103ЖАННА ЛАНВЕН

98

Правнук Виктора Гюго.

99

Jean Hugo. Le renard de la memoire, Arles, Acted Sud, 1983. P. 352. 105ЖАННА ЛАНВЕН

100

Georges-Gatineau Clemenceau. Des pattes du Tigre aux griffes du destin. P. 61. 106 Жером Пикон

101

Hommage a Marie-Blanche comptesse Jean de Polignac, Monaco, Jaspard, Polus et Cie, 1965. P. 102.

102

Сын легендарной французской актрисы Габриель Режан. 107ЖАННА ЛАНВЕН

103

Hommage a Marie-Blanche comptesse Jean de Polignac, Monaco, Jaspard, Polus et Cie, 1965. P. 88. 108 Жером Пикон

104

Неизвестный отправитель (имя не читается), письмо Жанне Ланвен, 20 января 1926 года, Париж, наследие семьи Ланвен.

105

Baron Gayne de Meyer. Vogue (французское издание), 1 decembre 1920. P. 8.

106

Edmonde Charles-Roux. L’Irreguliere ou mon itineraire Chanel, Paris, Grasset, 1974. P. 171. 109ЖАННА ЛАНВЕН

107

L’atelier Nadar et la mode, каталог выставки, устроенной Брижит Скар и Ивонн Деландр, Paris, Direction de l’architecture, 1977. P. 70, № 107.

108

Baron Gayne de Meyer. Vogue (французское издание), 1 decembre 1920. P. 8. 110 Жером Пикон

109

М о н т е с к ь ю, Робер де или Монтескьё-Фезансак (1855–1921) – французский писатель, денди, коллекционер, библиофил и покровитель искусств. Автор нескольких стихотворных сборников, трех романов, мемуарных книг, осталсяв истории образцом эстетизма как стиля жизни.

110

Р о ш е ш у а р де Мортемар, Франсуаза Атенаис, известная как маркиза де Монтеспан (1641–1707) – официальная фаворитка короля Франции Людовика XIV в период с 1667 по 1683 г., мать его семерых детей.

111

Robert de Montesquiou. Les Pas effaces, Paris, Emile-Paul Freres, 1923. t. III, P. 143.

112

Ле Везине, архивы муниципалитета, кадастровый регистр, 5G4. Номер участка под этот дом – Е 327. Chenes – каштаны (фр.). 113ЖАННА ЛАНВЕН

113

Мэрия VIII округа Парижа, запись о гражданском состоянии Жака. Констан и Софи Бланш Ланвен официально переселились в Ле Везине 12 августа 1907 г. – в день свадьбы Жанны.114 Жером Пикон

114

Hommage a Marie-Blanche comptesse Jean de Polignac, Monaco, Jaspard, Polus et Cie, 1965. PР. 76–77. 115ЖАННА ЛАНВЕН

115

Мэрия VIII округа Парижа, запись о гражданском состоянии. 117ЖАННА ЛАНВЕН

116

Беседа автора с мадам Даниэль Декоми, 29 марта 2001 года. Источник информации – Ив Ланвен, по словам которого Эмилио ди Пьетро «умер молодым».

117

Парижские архивы, VO 11 672. 118 Жером Пикон

118

П у л е н к, Франсис Жан Марсель (1899–1963) – французский композитор, пианист, критик, виднейший из участников французской «Шестерки».

119

С к а р л а т т и, Джузеппе Доменико (1685–1757) – итальянский композитор и клавесинист. Его стиль оказал большое влияние на музыку эпохи классицизма, хотя сам жил в эпоху барокко.

120

Hommage a Marie-Blanche comptesse Jean de Polignac, Monaco, Jaspard, Polus et Cie, 1965. P. 90. 121ЖАННА ЛАНВЕН

121

Hommage a Marie-Blanche comptesse Jean de Polignac, Monaco, Jaspard, Polus et Cie, 1965. C. 117; рассказано Луизой де Вильморен.

122

Дипломатические архивы Министерства иностранных дел, отдел кадров, серия 2, том 1058. 122 Жером Пикон

123

Дипломатические архивы, цит., папка 3, «Разное», заявление о приеме на работу от 3 мая 1901 года. 123ЖАННА ЛАНВЕН

124

Дипломатические архивы, цит., папка 2, «Назначения». 124 Жером Пикон

125

Дипломатические архивы, папка 5, «Отзывы и рекомендации», письмо от 29 июня 1905 года. 125ЖАННА ЛАНВЕН

126

Мэрия VIII округа Парижа, запись о гражданском состоянии. 128 Жером Пикон

127

Jean Labusquiere, речь по случаю вручения Жанне Ланвен ордена Почетного легиона, 1926 (не издано); Париж, частная коллекция.

128

Дипломатические архивы, папка 1, «Отчеты начальников почтовых отделений». 129ЖАННА ЛАНВЕН

129

Дипломатические архивы, папка 2, «Назначения». 130 Жером Пикон

130

Georges-Gatineau Clemenceau. Des pattes du Tigre aux griffes du destin. PР. 31–32.

131

Дипломатические архивы, папка 3, «Разное». 131ЖАННА ЛАНВЕН

132

Дипломатические архивы, папка 4, «Резервное», копия письма от Меле, консула Франции, улица Шевер, 22, Париж, господину Тьебо, министру Республики в Буэнос-Айресе, доставленное 10 января 1909 года.132 Жером Пикон

133

Ле Везине, муниципальный архив, кадастровый регистр, 5G4. Участок, на котором стоит этот дом, означен номером Е 272. См. также: Sophie Cueille.De l’art de la villegiature, variation sur le theme de la maison”; Le Vesinet, modelefrancais d’urbanisme paysager 1858–1930”; Dominique Hervier. Cahiers de l’Inventaire17, Paris, Imprimerie nationale Editions, 1989. P. 79.133ЖАННА ЛАНВЕН

134

См. Infra, глава Х, С. 203 и заметка 16. 134 Жером Пикон

135

С о р е л ь, Сесиль (1873–1966) – французская актриса драматического театра и кино, играла в «Комеди Франсез».

136

Р е ж а н, Габриель (1856–1920) – французская актриса, на сцене с 1875 г. В 1906 г. создала «Театр Режан» (Париж). Развивала принципы реалистической школы.136 Жером Пикон

137

Paul Poiret. En habillant l’epoque, 1930, Paris, Grasset, 1986. P. 28. Русское издание: Поль Пуаре. Одевая эпоху. М.: Этерна, 2011. С. 52.137ЖАННА ЛАНВЕН

138

Emile Zola. La Curee, Paris, Gallimard, collection Folio Classique. P. 139. 140 Жером Пикон

139

П и н г а, Эмиль (1820–1901) – один из ведущих модельенров с 1850 по 1896 г. Создавал роскошные платья, но особенно прославился верхней одеждой: нарядными пальто, накидками, пелеринами и жакетами.

140

Edmond et Jules de Goncourt, “Journal”. Ibid. T. II. PP. 994–995. 141ЖАННА ЛАНВЕН

141

Pauline de Metternich. Souvenirs de la princess Pauline de Metternich (1859–1871), Paris, Plon, 1922 (3-e edition). P. 138.

142

Edmond de Goncourt. Journal. Т. III, P. 624. 143ЖАННА ЛАНВЕН

143

Г а р д е н, Мэри (1874–1967) – шотландская оперная певица (сопрано), сделавшая карьеру во Франции и Америке.

144

П у ж и, Лиана де (1869–1950) – французская танцовщица, писательница, куртизанка, одна из парижских звезд Прекрасной эпохи.

145

Д’А л а н с о н, Эмильена (1869–1946) – французская актриса и танцовщица, выступала в Казино де Пари, Фоли-Бержер, Ла Скала, Олимпии. Соперничала с Лианой де Пужи и Каролиной Отеро, их называли «тремя грациямиПрекрасной эпохи».

146

О т е р о, Каролина (1868–1965) – французская певица и танцовщица испанского происхождения, звезда, из-за нее стрелялись на дуэлях, писали ее портреты, снимали модные фотографы. Отличалась поразительнойжизненной силой и болезненной страстью к азартным играм.

147

Paul Poiret. En habillant l’epoque. PP. 28–31. Русское издание: Поль Пуаре. Одевая эпоху. М.: Этерна, 2011. 144 Жером Пикон

148

Jacques Porel. Fils de Rejane, Paris, Plon, 1951–1952.

149

Ibid t. I. P. 45. 145ЖАННА ЛАНВЕН

150

Л а в а л ь е р, Ева (1866–1929) – французская актриса, звезда театра, наравне с Сарой Бернар. Несмотря на огромный успех и популярность, ушла в монастырь.

151

Д ю в а л ь, Маргерит (1860–1916) – французская актриса.

152

К о л е т т, Сидони Габриель (1873–1954) – французская писательница, одна из звезд Прекрасной эпохи, член Гонкуровской академии с 1945 г.

153

Письмо Колетт к Андре Сальо, 1908, цит. по Edmond Charles-Roux. L’Irreguliere. P. 167. 146 Жером Пикон

154

Первый номер газеты La Gazette du Bon Ton, вышедший в ноябре 1912 года, упоминается как «1913. № 1». 148 Жером Пикон

155

Paul Poiret. En habillant l’epoque. P. 22. Русское издание: Поль Пуаре. Одевая эпоху. М.: Этерна, 2011.

156

Р о с т а н, Эдмон (1868–1918) – французский поэт и драматург неоромантического направления. 151ЖАННА ЛАНВЕН

157

Этот зеленый костюм, несомненно, был выполнен в традициям Дома Ланвен. Связи между семьей Ростан и Жанной Ланвен подтверждаются фотографией Роджера Шалля, сделанной в 1944 г. (?), на которой изображены Морис Ростан – сын Эдмона – вместе с Франсисом Пуленком и неизвестной дамой во времядефиле на улице Фобур Сент-Оноре, 22 (Фонды Роджера Шалля, реф. 1040. С10).152 Жером Пикон

158

На самом деле Boticelli. С небольшими исключениями, когда это нужно для понимания смысла, в книге приводится оригинальная орфография в названиях моделей.154 Жером Пикон

159

Р е д ф е р н, Джон (1835–1929) – английский кутюрье, был дамским портным, в 1871 г. открыл магазин траурных платьев, в 1881-м – Дом Высокой моды в Париже и Лондоне, позднее в Нью-Йорке и Эддинбурге. В 1888 г. стал портнымкоролевы Виктории.

160

Paul Poiret. En habillant l’epoque. P. 47. Русское издание: Поль Пуаре. Одевая эпоху. – М.: Этерна, 2011.155ЖАННА ЛАНВЕН

161

Тип плетения ткани, иногда просторечное название вида ткани.

162

Дорожный мужской сюртук, просторный и длинный. 156 Жером Пикон

163

Альбом без названия (около 1910–1914 гг.), Париж, Наследие Дома Ланвен.

164

«Lanvin et la mode a travers l’histoire» в Vogue (французское издание), 15 ноября 1920. P. 11. 158 Жером Пикон

165

См. E. Aine. La couture parisienne depuis la guerre в Le Monde illustrée, 23 decembre 1916. PP. 424–426.

166

«Jeanne Lanvin» в La Renaissance de l’Art francais et des industries de luxe, июнь 1945; см. также «Lanvin» в La Gazette du Bon Ton, 1925, supplement au № 7. P. 317. 159ЖАННА ЛАНВЕН

167

«Jeanne Lanvin» в La Renaissence de l’Art francais et des industries de luxe, art. cite. 163ЖАННА ЛАНВЕН

168

Палаццо Россо – один из старинных дворцов Генуи, расположенный на виа Гарибальди, 18, и ныне отданный под картинную галерею. В 2006 г.

169

М о р е л ь с е, Паулюс Янсон (1571–1638) – нидерландский художник эпохи барокко, занимался преимущественно портретной живописью. 165ЖАННА ЛАНВЕН

170

La gazette du Bon Ton, supplement au № 7. P. 318–319.

171

Francois Chapon. Mystere et splendeurs de Jacques Doucet, Paris, Jean-Claude Lattes, 1984. P. 163–165. 166 Жером Пикон

172

Paul Poiret. En habillant l’epoque, P. 132. Русское издание: Поль Пуаре. Одевая эпоху. – М.: Этерна, 2011. 168 Жером Пикон

173

La Modes, janvier 1910. P. 14.

174

Ibid. P. 12. 169ЖАННА ЛАНВЕН

175

О торговле текстилем и одеждой из стран Востока в Париже XIX в. см. «Дневник» братьев Гонкуров.

176

Традиционная берберская одежда: длинный остроконечный капюшон, свободный халат с пышными рукавами.

177

Малайская ткань из предварительно окрашенных нитей. 170 Жером Пикон

178

Париж, Наследие дома Ланвен.

179

Lanvin et la mode a travers l’histoire, art. cite. P. 50. 171ЖАННА ЛАНВЕН

180

Б а к с т, Леон Николаевич (наст. имя Лейб-Хаим Израилевич или Лев Самойлович Розенберг) (1866–1924) – русский художник, сценограф, книжный иллюстратолр, мастер станковой и театральной графики, один из виднейшихдеятелей «Мира искусства» и театрально-художественных проектов С. Дягилева.

181

Н и ж и н с к и й, Вацлав Фомич (1889–1950) – русский танцор и хореограф польского происхождения, один из ведущих участников «Русских сезонов» С. Дягилева.

182

Д у н к а н, Айседора (1877–1927) – американская танцовщица-новатор, основоположник свободного танца. Разработала танцевальную систему и пластику, которую связывала с древнегречесим танцем. Жена Сергея Есенинав 1922–1924 гг.

183

Альбом без даты (около 1914 г.), Париж, Наследие дома Ланвен; благодарю Анну Бертран за помощь в идентификации описанных картинок и вырезок. 172 Жером Пикон

184

Альбом. Париж, Наследие. 173ЖАННА ЛАНВЕН

185

Yvonne Deslanders. Poiret. P. 99. 174 Жером Пикон

186

Париж, Музей моды и костюма, дворец Гальера; дар графини Рено де ля Фрежольер, в память о мадам Комб Сент-Макари. 175ЖАННА ЛАНВЕН

187

Francois Chapon. Mystere et splendeurs de Jacques Doucet. P. 48.

188

Париж, Музей моды и костюма, дворец Гальера, дар Вигье. 176 Жером Пикон

189

Memoires d’une zibeline в La Gazette du Bon Ton, 1912, № 1, P. 9.

190

Париж, Наследие дома Ланвен, циркулярное письмо с колонтитулом «Жанна Ланвен, 22, Фобур Сент-Оноре», датированное 5 февраля 1913 г. 177ЖАННА ЛАНВЕН

191

По истории образования профессиональной организации деятелей Высокой моды см. Didier Grumbach. Histoires de la mode, Paris, Seuil, 1993. В списке домов моды, составленном в Синдикате высокой моды в 1911 г., значится имя Жанны Ланвен – самое раннее упоминание. Этот документ был найден по указанию господина Жеральда Шевалье.

192

В а н д е р б и л ь т, Корнелиус (1794–1877) – один из богатейших и успешнейших предпринимателей XIX века, основатель плутократического рода Вандербильтов.

193

Париж, Наследие дома Ланвен. 182 Жером Пикон

194

Всемирная выставка в Сан-Франциско, 1915, официальный каталог французской секции. С. 444; Париж, Наследие дома Ланвен – документ, хранившийся в библиотеке Жанны Ланвен.

195

Школа дизайна Род-Айленда, Провиденс (штат Род-Айленд); архивы Тирокки. По вопросам деталей моделирования и продаж у Жанны Ланвен, о моделях в Соединенных Штатах см. Infra, глава XV. С. 284.186 Жером Пикон

196

E. Aine. La couture parisienne depuis la guerre. В Le Monde illustre, 23 decembre 1916. PP. 424–426; портрет Жанны Ланвен находится на с. 425. 187ЖАННА ЛАНВЕН

197

Один из четырех наиболее старых и лучших лицеев Франции.

198

В Древней Греции женская половина в доме, занимавшая заднюю его часть или второй этаж. Во времена Римской империи и Византии так назывались ткацкие мастерские, где работали не только женщины, но и мужчины-рабы.

199

Ecole Saint Louis de coiffure et beauté – Школа Сент-Луис парикмахерского искусства и красоты. 190 Жером Пикон

200

Пышная пшеничная булочка в форме цветка.

201

Л а н к л о, Нинон де (1615/1923–1705) – французская куртизанка, писательница, хозяйка литературного салона. Прославилась своей красотой и необычайным остроумием. Стала символом образованной и независимой женщины, царицыпарижских салонов, сочетавшей ум и сердце, пример эволюции нравов XVIIи XVIII вв.191ЖАННА ЛАНВЕН

202

Colette. Paris de ma fenetre. Geneve, Editions du Milieu du Monde, 1944. P. 238. 192 Жером Пикон

203

По этому поводу см. Valerie Steele. Paris Fashion, a Cultural History, chapitre XI.

204

Clerce. Robes perlees в La Gazette du Bon Ton, 1924–1925, № 6. P. 291. 193ЖАННА ЛАНВЕН

205

По всей вероятности, Жанна Ланвен представляла коллекции также и в Ницце начиная с 1921 г., хотя и не открывала там постоянного филиала. 194 Жером Пикон

206

Боевые действия немецких и французских войск во время Первой мировой войны на Западном фронте с 21 февраля по 18 декабря 1916 г. Одна из крупнейших и самых кровопролитных военных операций в истории, названнаяВерденской мясорубкой. В ходе сражения французские войска сумели отразитьширокомасштабное наступление немцев в районе Вердена.

207

Марсель Пруст. В поисках утраченного времени. Т. 4. Пер. с фр. А.А. Франковского. 195ЖАННА ЛАНВЕН

208

Г о т ь е, Жан Поль (р. 1952) – французский дизайнер, основатель и глава собственного модного Дома. Его творчество определяло облик Высокой моды на протяжении 1980–1990-х годов ХХ в.

209

Стрелок итальянской армии. 197ЖАННА ЛАНВЕН

210

Город в Тунисе.

211

Роман А. Дюма «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя».

212

Роман Виктора Гюго «Девяносто третий год».

213

Плащ (англ.). 198 Жером Пикон

214

«Lanvin» в La Gazette du Bon Ton, 1925, supplement au № 7. P. 318.

215

Д р и а н, Этьен Адриан – французский художник, иллюстратор книг и журналов La Gazette du Bon Ton, Femina, L’Illustration, Flirt, костюмер и художник по декорациям.200 Жером Пикон

216

16 апреля – май 1917 года. Крупнейшее сражение Первой мировой войны по количеству участвовавших. Названо как «Наступление Нивеля» по имени главнокомандующего французской армией Робера Нивеля. Закончилосьпоражением Антанты. Наступление Нивеля стало символом бессмысленныхчеловеческих жертв.201ЖАННА ЛАНВЕН

217

П е т е н, Анри-Филипп (1856–1951) – французский военный и государственный деятель, маршал Франции, видный участник Первой мировой войны. В 1940–1944 годах возглавил авторитарное коллаборационистскоеправительство Франции, известное как режим Виши.202 Жером Пикон

218

Р е к л ю, Поль (1847–1914) – французский врач-хирург.

219

Р е к л ю, Онезим (1837–1916) – французский географ и писатель, сотрудник еденедельника Le Tour du Monde.

220

Р е к л ю, Жак Элизе (1830–1905) – французский географ и историк, член Парижского географического общества, убежденный вегетарианец и анархист. Автор монументального труда «Земля и люди. Всеобщая география», 19 томов(1873–1893).203ЖАННА ЛАНВЕН

221

Епархия в составе митрополии Тулузы Римско-католической церкви во Франции.

222

Ф о р, Эли (1873–1932) – французский врач и историк искусства. Особую популярность имела его книга «История искусства».

223

Беседа с Мэри Пикфорд, Vogue, 1 сентября 1924 г. 204 Жером Пикон

224

Ж о ф ф р, Жозеф Жак Сезер (1852–1931) – французский военный деятель, маршал Франции, член Французской академии, почетный доктор Гарвардского, Порту и Коимбского университетов. Автор мемуаров.

225

Мария Георгиевна, урожд. принцесса Греческая и Датская (1870–1940) – дочь короля Греции Георга I и великой княжны Ольги Константиновны, внучка короля Дании Кристиана IX, супруга великого князя Георгия Михайловича, затем – греческого адмирала Периклеса Иоаннидиса.

226

Д е ш а н е л ь, Поль Эжен Луи (1855–1922) – французский политик, президент Франции в феврале – сентябре 1920 г.

227

Л и о т э, Юбер (1854–1934) – французский военачальник, маршал Франции, министр обороны (1916–1917).

228

Д’Э с п е р е, Луи-Феликс-Мари-Франсуа Франше (1856–1942) – французский военный и государственный деятель, маршал Франции, член Французской академии наук.

229

Ф о ш, Фердинанд (1851–1929) – французский военный деятель, маршал Франции, главнокомандующий союзными войсками во время Первой мировой войны.

230

Д у м е р, Жозеф Атаназ Поль (1857–1932) – французский политик времен III Республики, последний ее президент (1931–1932) 205ЖАННА ЛАНВЕН

231

А н о т о, Габриель (1853–1944) – французский дипломат, историк политический деятель.

232

В е й г а н, Максим (1867–1965) – французский военный деятель.

233

Д’О р м е с с о н, Владимир (1888–1973) – французский писатель, дипломат, член Французской академии.

234

Blanche Wiesen Cook. Eleanor Roosevelt, vol. 2, 1933–1938, Viking.

235

Christian Dior. Je suis couturier, Editions Conquistador, Paris, 1951, P. 25–26. Русское издание: Кристиан Диор. Я – кутюрье. – М.: Этерна, 2018. 206 Жером Пикон

236

Т а й ф е р, Жермен (1892–1983) – французская пинистка и композитор, единственная женщина – член группы композиторов, известная как «Шестерка».

237

Ж у р д е н-М о р а н ж, Элен (1888–1961) – французская скрипачка и музыкальный публицист, автор книги «Равель и мы».

238

Р а в е л ь, Морис (1875–1937) – французский композитор, дирижер, один из реформаторов музыки ХХ в.208 Жером Пикон

239

К о к т о, Жан Морис Эжен Клеман (1889–1963) – французский писатель, драматург, кинорежиссер. Одна из крупнейших фигур во французской литературе ХХ в.

240

А п о л л и н е р, Гийом (1880–1918) – французский поэт, один из наиболее влиятельных деятелей европейского авангарда начала ХХ в.

241

Р у б и н ш т е й н, Артур (1887–1982) – польский и американский пианист и музыкально-общественный деятель еврейского происхождения.

242

Г у л л е р, Юра (1895–1937) – французская пианистка, необыкновенно талантливая. Оставила очень мало записей своего исполнения. 209ЖАННА ЛАНВЕН

243

Д’Э с т е, Беатриче (1475–1497) – одна из самых красивых и целеустремленных принцесс итальянского Ренессанса. Она была хорошо образована и окружала себя знаменитыми деятелями искусства, такими как Леонардо да Винчи иДонато Браманте.

244

Персонаж комедии Ж.Б. Мольера «Мизантроп». Светская женщина, искушенная в обычаях салонов и двора, кокетка.

245

Персонаж комедии Аристофана.

246

Главная героиня романа Виктора Гюго «Отверженные». 211ЖАННА ЛАНВЕН

247

Д ю ф р е н, Морис (1876–1915) – французский художник-декоратор, возглавлял мастерскую в Galerie Lafayette.

248

Ф о л л о, Поль (1877–1941) – французский дизайнер элитной мебели и предметов декоративного искусства. Он был одним из лидеров art deco и имел огромное влияние во Франции и других странах. После войны сталруководителем декоративно-прикладной мастерской в Bon Marché.

249

М а р е, Андре (1885–1932) – французский художник-кубист, один из основателей художественного направления art deco в начале ХХ в. 213ЖАННА ЛАНВЕН

250

C роскошными вышивками (англ.). 215ЖАННА ЛАНВЕН

251

Роман Александра Дюма.

252

Публий В е р г и л и й Марон (70 до н. э.–19 до н. э.) – один из величайших поэтов Древнего Рима. 219ЖАННА ЛАНВЕН

253

Ф р а Б е а т о А н д ж е л и к о (наст. имя Гвидо ди Пьетро) (1400–1455) – итальянский художник эпохи Раннего Возрождения, доминиканскимй монах. В 1447 г. расписывал фрески церкви в Орвието, а в 1447–1450 гг. – стены капеллыНиколина во Дворце пап в Ватикане.

254

«Lanvin» в La Gazette du Bon Ton, 1925, supplement, № 7. P. 318. 220 Жером Пикон

255

П а т у, Жан (1887–1936) – французский модельер, начал свою деятельность в мире моды скорняком на предприятии, где работал его отец. В 1902 г. основал свой Дом «Парри», который специализировался на готовой одеждедля американских клиентов. В 1919 г. открыл Дом Высокой моды. Первымпредставил коллекцию спортивной одежды для женщин, ввел духи в модныеколлекции.

256

М и й о, Дариюс (1892–1974) – французский композитор, дирижер, музыкальный критик и педагог, один из членов «Шестерки».

257

Один из старейших в мире домов парфюмерии, основанный в 1828 г. Пьером Франсуа Паскалем Герленом. С 1994 г. исключительное право на использование бренда принадлежит Louis Vuitton Moet Hennessy.221ЖАННА ЛАНВЕН

258

Род растений семейства Астровые. Растения преимущественно встречаются в Восточной Индии, Северной и Центральной Америке. Латинское название происходит от греч. ageratos – нестареющий, так как растение долго сохряняетсвежий вид. – Прим. пер.

259

Род однолетних и многолетних р, астений семейства Колокольчиковых. Род назван в честь Маттиаса де ЛОбеля (1538–1616) – голландского ботаника и лейб-медика английского короля Якова I, некоторое время возглавлялкоролевский ботанический сад.222 Жером Пикон

260

Небольшой род цветковых растений семейства Свинчатковые. В диком виде растут преимущественно в тропиках.

261

Цветовая гамма для установления точного оттенка цветов, листьев и фруктов, Французское общество любителей хризантем. Сост. Рене Обертюромв сотрудничестве с Анри Дотене, 1905; Париж, наследие Дома Ланвен.223ЖАННА ЛАНВЕН

262

Н а т ь е, Жан Марк (1685–1766) – французский портретист. – Прим. пер. 224 Жером Пикон

263

П и к ф о р д, Мэри (наст. имя Глэдис Луиза Смит) (1892–1979) – кино-и театральная актриса канадского происхождения, соосновательница кинокомпании United Artists. Обладательница премии «Оскар» (1930).

264

Род растений семейства Буравчиковых. Обладает приятным запахом ванили.

265

Беседа с Мэри Пикфорд, Vogue, 1 сентября 1924 г. 225ЖАННА ЛАНВЕН

266

Blanch Wiesen Cook. Eleonor Rousevelt. Vol. 2, 1933–1938. 226 Жером Пикон

267

Christian Dior. Je suis couturier, Editions Conquistador, Paris, 1951. P. 25–26. Русское издание: Кристиан Диор. Я – кутюрье. М.: Этерна, 2016.

268

П а й в а, Тереза Ла – дорогая парижская куртизанка. Некрасивая еврейская девочка родилась в Москве, вышла замуж за ткача, но вскоре отправиласьв Париж в поисках успеха и путем упорного труда и на древнейшейпрофессиональной ниве все-таки добилась своего – вышла замужза португальского маркиза Пайву.227ЖАННА ЛАНВЕН

269

Les Modes, octobre 1925. P. 19. 228 Жером Пикон

270

Ф р е д е г о н д а, или Фредегунда (ок. 545–597) – франкская королева, сначала наложница, затем жена Хильперика I, меровингского короля Нейстрии, чью предыдущую супругу, вестготку Галесвинту, она погубила. Была в непримиримой вражде с австразийской королевой Брунгильдой, сестройГалесвинты. Мать короля Хлотаря II. Имя Фредегонда в переводес древневерхненемецкого означает «Мирная воительница». – Прим. пер.229ЖАННА ЛАНВЕН

271

Л о н г и, Алессандро (1733–1813) – венецианский живописец-портретист, мастер офорта.

272

Алмаз и бриллиант 105 карат, который в настоящее время находится в короне королевы Великобритании Елизаветы, один из наиболее знаменитых алмазов в истории.231ЖАННА ЛАНВЕН

273

Библиотека на улице Фобур Сент-Оноре содержит материалы 1902, 1908, 1909, 1910, 1911, 1912 и 1913 гг. Журнал перестал выходить в 1937 г.

274

М е й е р, Адольф де (1868–1946) – французский фотограф, художник, коллекционер искусства, один из важнейших мастеров модной фотографии. В 1913 г. стал первым официальным фэшн-фотографом журнала Vogue.232 Жером Пикон

275

Adolf Gayne de Meyer. Vogue (edition francaise), 1er decembre 1920. PP. 7–9. 233ЖАННА ЛАНВЕН

276

См. Collection theatre 1921–1922: две модели травести для «мадам Жакмер». 235ЖАННА ЛАНВЕН

277

Бульварный театр – театр «для простонародья», играющий бытовые пьесы на современные сюжеты. Спектакли носят развлекательный характер и обычно содержат элемент эротики. – Прим. пер.236 Жером Пикон

278

Г и т р и, Сашá (1855–1957) – французский драматург и актер. Ему принадлежат 115 пьес и 29 киносценариев. 237ЖАННА ЛАНВЕН

279

См. Claude Dufresne. Yvonne Printemps, le doux parfum du peche, Paris, Perrin, 1988.

280

Printemps – весна (фр.). 238 Жером Пикон

281

См. Claude Dufresne. Yvonne Printemps, le doux parfum du peche, Paris, Perrin, 1988. P. 75. 239ЖАННА ЛАНВЕН

282

Ф р е с н е, Пьер (1931–1975) – французский актер, снялся в более чем 30 фильмах.

283

Hommage a Marie-Blanche… Lbid. P. 93. 240 Жером Пикон

284

Maurice Sachs. Le Sabbat (1946), Paris, Gallimard, 1960. P. 72.

285

П и т о е в, Жорж (1885–1939) – русский и французский актер и театральный режиссер. В 1922 г. состоялось торжественное открытие театра Жоржа Питоева. Наиболее значимыми среди первых спектаклей, поставленных им в Париже, были чеховские «Дядя Ваня» и «Чайка», а в конце жизни «Враг народа» Ибсена.

286

Д ю л л е н, Шарль (1885–1949) – французский актер и театральный режиссер. В 1909 г. поступил в «Театр искусств», где сыграл свою первую значительную роль Смердякова в «Братьях Карамазовых».

287

П и р а н д е л л о, Луиджи (1867–1936) – итальянский писатель и драматург, лауреат Нобелевской премии (1934). 243ЖАННА ЛАНВЕН

288

П р а д о, Марсель (1901–1982) – французская актриса, работала в основном в немых фильмах.

289

Л’Э р б ь е, Марсель Шарль Адриен (1888–1979) – французский кинорежиссер. О его фильмах говорили, что они сделаны человеком «в белых перчатках».

290

Evelyne Schlumberger. Au 16 rue Barbet-de-Jouy avec Jeanne Lanvin, Connaissance des arts, aout 1963. P. 65.

291

Р а д и г е, Реймон (1903–1923) – французский писатель, автор романа «Дьявол во плоти». Рано умер от тифозной лихорадки.

292

М о р а н, Поль (1888–1976) – фоанцузский писатель, дипломат, член Французской академии.

293

Ф а р г, Леон-Поль (1876–1947) – французский поэт и прозаик из круга символистов. Сотрудничал и дружил с Жаном Кокто, Эриком Сати, Морисом Равелем.

294

О р и к, Жорж (1899–1983) – французский композитор, самый молодой участник «Шестерки». В военные и первые послевоенные годы был самым востребованным композитором Франции. Много писал для кино.

295

О н е г е р, Артюр (1822–1955) – швейцарско-французский композитор и музыкальный критик. Формально входил в «Шестерку». Награжден орденом Почетного легиона (1953).

296

С о г е, Анри (1901–1989) – французский композитор и режиссер, член Французской академии, награжден орденом Почетного легиона.

297

С а т и, Эрик (1866–1925) – эксцентричный французский композитор и пианист, один из реформаторов музыки первой четверти XX в.

298

Б р е т о н, Андре (1896–1966) – французский писатель и поэт, основоположник сюрреализма. 244 Жером Пикон

299

Л о р а н с е н, Мари (1883–1966) – французский художник и гравер.

300

Л ю р с а, Жан-Мари Огюст (1892–1966) – французский художник, керамист, художник по текстилю, реформатор шпалерного искусства.

301

Д е р е н, Андре (1880–1954) – французский живописец, график, театральный декоратор, скульптор, керамист.

302

С е р т, Хосе-Мария (1874–1945) – испанский каталонский художник-монументалист. Миса Годебская – первая жена Х.-М. Серта.

303

Там же, P. 73.

304

А р а г о н, Луи (1897–1982) – французский поэт и прозаик, член Гонкуровской премии, деятель Французской коммунистической партии.245ЖАННА ЛАНВЕН

305

Б у р ж е, Поль (1852–1935) – французский критик и романист, придерживался позиций католицизма и монархизма. Наиболее известен его роман «Ученик» (1889).

306

Г а м б е т т а, Леон Мишель (1838–1882) – французский политический деятель, премьер-министр и министр иностранных дел Франциив 1881–1882 гг.247ЖАННА ЛАНВЕН

307

Б е д ь е, Жозеф (1864–1938) – французский филолог-медиевист, член Французской академии, кавалер ордена Почетного легиона.

308

К л а р е т и, Жюль (1840–1913) – французский журналист, публицист, драматург и беллетрист. Член Французской академии.

309

Э р р и о, Эдуард-Мари (1872–1957) – французский государственный и политический деятель, лидер партии радикалов и радикал-социалистов, писатель, историк, публицист, академик.

310

Б р и а н, Аристид (1862–1932) – французский политический деятель Третьей республики, неоднократный премьер-министр Франции, лауреат Нобелевской премии мира (1926).

311

М о н о, Габриель (1844–1912) – французский историк и публицист. Был женат на младшей дочери А. Герцена Ольге.

312

Р е й н а х, Жозеф (1856–1921) – французский журналист и политический деятель, вел активную пропаганду за пересмотр дела Дрейфуса.

313

К о м б, Эмиль-Жюстен-Луи (1835–1921) – французский государственный и политический деятель, масон.

314

Ж о р е с, Жан (1859–1914) – деятель французского и международного социалистического движения, борец против колонизации, милитаризации и войны. Философ, историк. Был застрелен фанатиком-националистом наканунеПервой мировой войны.

315

См.: Gerard Baal. Jaures et la marquise Arconati-Visconti. Bulletin de la Societe d’etudes jauresiennes, № 73, avril-juin 1979; Castres, 1979. PP. 3–10; Un salon dreyfusard, des lendemains de l’affaire a la Grande Guerre: la marquise Arconati-Visconti et ses amis.Revue d’histoire modern et contemporaine, juillet-septembre 1981. PP. 433–463.248 Жером Пикон

316

Б л у м е н т а л ь, Джордж (1858–1941) – американский финансист, филантроп, коллекционер искусства. 249ЖАННА ЛАНВЕН

317

Ш а р о, Пьер (1883–1950) – французский архитектор и дизайнер, первым во Франции построил здание из стали и стекла.

318

М а л е-С т и в е н с, Робер (1886–1945) – французский архитектор и дизайнер. Вместе с Ле Корбюзье считался самой влиятельной фигурой французской архитектуры в период между войнами.

319

Не имея другой информации, можно утверждать, что описание особняка, построенного Бувенсом по адресу: улица Барбе-де-Жуи,16, отражено на планах, хранящихся в архивах Наследия Ланвен.250 Жером Пикон

320

План второго этажа по проекту архитектора Р. Фурнеза, датированный 6 марта 1925 года, показывает, что в это время прозрачное стекло, отделяющее будуар от комнаты, использовалось для двойной двери; Париж, Наследие Ланвен.251ЖАННА ЛАНВЕН

321

Ф е н е о н, Феликс (1861–1944) – французский публицист, художественный критик, писатель. Открыл для французской публики Рембо, Жарри, Аполлинера, Валери, Джойса.

322

Felix Feneon. Les Grands Collectionneurs: M. Jaques Doucet, Bulletin de la vie artistique, 1921, 1er juin, № 11, chap. II, note 59, цитируется по Francois Chapon. Mystere et splendeurs de Jacques Doucet”. Ibid. P. 201.252 Жером Пикон

323

Andre Joubin. Le Studio de Jaques Doucet, L’Illustration, 3 mai 1930. PP. 17–30.

324

Franck-Olivier Vial et Francois Rateau. Armand Rateau, un Baroque chez les Modernes, Paris, les Editions de l’Amateur, 1992. PP. 90–107.254 Жером Пикон

325

Эта комната названа «комнатой бонны» на плане, датированном июлем 1920 г., хранящемся в Парижском архиве в досье под номером VO11 204. 256 Жером Пикон

326

Д ю н а н, Жан – представитель французского ар-деко, родом из Швейцарии, начинал творческий путь со скульптуры. 258 Жером Пикон

327

Этот ансамбль, кроме балкона, нескольких картин и вещиц, сегодня хранится в Музее декоративных искусств. 260 Жером Пикон

328

Colette. Le Voyage egoiste, Paris, Le livre modern illustre, 1939. P. 117.

329

Clerce. Robes perlees, La Gazette du Bon Ton, 1924–1925. № 2, P. 96.

330

Первые стеклянные пресс-папье изготовили в Венеции примерно в 1840 г., но главными на рынке стали три французских производителя – фабрики Баккара, Сент-Луи и Клиши.

331

Cliches Henrot, 1935; Paris, Patrimoine Lanvin. 264 Жером Пикон

332

Helene Azenor. Histoire d’une, Paris, Les Octaviennes, 1988. P. 81. 265ЖАННА ЛАНВЕН

333

Evelyne Schlumberger. Au 16 rue Barbet-de-Jouy avec Jeanne Lanvin, цит. по статье. P. 66. 266 Жером Пикон

334

Paris, Patrimoine Lanvin. 267ЖАННА ЛАНВЕН

335

Ксавье Меле, письмо Андре Лебе от 10 декабря 1924 г., фонд Лебе (1877–1938), 50АРО18, Париж, архивы университетского отдела исследований социализма.268 Жером Пикон

336

Б р и н, Ирен (наст. имя Мария Витторио Росси) (1911–1969) – итальянская писательница и журналистка. Работала со многими журналами, в том числе с Harper’s Bazaar. Олицетворяла идеал безупречного стиля.

337

Irene Brin. Usi e costume 1920–1940 (1944), Palerme, Sellerio, 1989. P. 53. 273ЖАННА ЛАНВЕН

338

Первый бал (англ.). – Прим. пер.

339

Н е м и р о в с к а я, Ирина Львовна (1903–1942) – французская писательница, наиболее известная своим романом «Французская сюита», написанным во время Второй мировой войны.274 Жером Пикон

340

Район в Португалии.

341

Д и а б е л л и, Антонио (1781–1858) – австрийский композитор, редактор и издатель музыкальных произведений.

342

Georges Armand Masson. Modes pour jeunes filles, La Gazette du Bon Ton, 1924–1925, № 4. PP. 194–196. 275ЖАННА ЛАНВЕН

343

Сливочный соус с шампиньонами. – Прим. пер.

344

Д о н г е н, Кес ван (1877–1968) – нидерландский художник, один из основоположников фовизма, наиболее известен как автор стилизованных женских портретов.

345

Ф р а г о н а р, Жан Оноре (1732–1806) – французский живописец и гравер, работал в стиле рококо, создал более 500 картин (не считая рисунков и гравюр).

346

Небольшое палубное судно с косыми парусами в форме треугольника.

347

Область в Камбодже, которая была центром Комерской империи, процветавшей примерно с IX по XV в.

348

Фишки в древнекитайском пасьянсе маджонг. 276 Жером Пикон

349

Paul Morand. Nouvelles complete, Paris, Gallimard, Bibliotheque de la Pleiade, 1992. PP. 411–412.

350

Роман вызвал бурный скандал после публикации во Франции в 1922 г. и стоивший автору ордена Почетного легиона.

351

Victor Margueritte. La Garconne, 1922, Paris, Flammarion, 1978. P. 220.

352

Шалава (англ.). – Прим. пер. 277ЖАННА ЛАНВЕН

353

Victor Margueritte. La Garconne, 1922, Paris, Flammarion, 1978. P. 25. 278 Жером Пикон

354

Ibid. P. 135.

355

Ibid. P. 44. 279ЖАННА ЛАНВЕН

356

Э р м а н, Абель (1861–1956) – французский писатель, эссеист, драматург.

357

Имитация замши. – Прим. пер. 280 Жером Пикон

358

Дворянская одежда: мужские штаны до колена.

359

В и н т е р х а л ь т е р, Франц Ксавер (1805–1873) – немецкий живописец и литограф, один из самых модных портретистов середины XIX в. Мастер светского и придворного портрета, создал единственную в своем роде галереюпринцесс и аристократок практически всех стран Европы.

360

Lanvin, La Gazette du Bon Ton, Paris, 1925, supplement au № 7. P. 319.

361

Ibid. P. 54. 282 Жером Пикон

362

Irene Brin. Usi e costume, Ibid. P. 79.

363

Alice Baudoin. La mode d’hiver chez ses createurs, La Gazette du Bon Ton, 1925, № 9. P. 422. 283ЖАННА ЛАНВЕН

364

Clerce. Les collections des grands couturiers puor la saison 1924–1925; chez Madeleine Vionnet, La Gazette du Bon Ton, 1924–1925, № 2. P. 57. 284 Жером Пикон

365

Clerce. Les collections des grands couturiers puor la saison 1924–1925; chez Madeleine Vionnet, La Gazette du Bon Ton, 1924–1925, № 2. P. 57.

366

Ibid. P. 59.

367

Общий вид, полный комплект (англ.). – Прим. пер. 286 Жером Пикон

368

Бег трусцой, моцион (англ.). – Прим. пер.

369

La Gazette du Bon Ton, 1924–1925. P. 238.

370

Бег трусцой, со скоростью 7–9 км в час (англ.). 287ЖАННА ЛАНВЕН

371

Баскская игра в мяч. – Прим. пер. 288 Жером Пикон

372

Девочка-сорванец, пацанка (франц.). – Прим. пер.

373

Ребячески просто (англ.). – Прим. пер.

374

La Gazette du Bon Ton, 1924–1925. P. 198. 289ЖАННА ЛАНВЕН

375

Дюрандағль (фр. Durandal) – меч Роланда – персонаж многочисленных французских средневековых легенд и литературных произведений, включая «Песньо Роланде». – Прим. пер.

376

Вердюретт – кушанье, приготовленное с ароматными травами; вердюрон – 15-й округ Марселя. – Прим. пер.

377

Д’А н н у н ц и о, Габриэле (1863–1938) – итальянский писатель, поэт, драматург, политический деятель.

378

С а н д р а р, Блез (1887–1961) – швейцарский и фрнцузский писатель, дружил с Аполлинером, Шагалом, Леже, Модильяни (художник написал его портрет), Соней и Робером Делоне. Соня иллюстрировала его авангардистскую поэму-коллаж «Проза о транссибирском экспрессе и маленькой Жанне Французской».

379

Д е л о н е, Соня (наст. имя Сара Ильинична (Элиевна) Штерн) (1885–1979) – французская художница-абстракционистка, родом из Одессы. Робер Делоне – тоже художник.290 Жером Пикон

380

Victor Margueritte. La Garconne, Ibid. P. 109.

381

Leo Randole. An Artist in Dress and Decoration; The entry of Jeanne Lanvin into a new field, Arts & Decoration, октябрь 1921. P. 385. 291ЖАННА ЛАНВЕН

382

См. иллюстрации к статье «Jeanne Lanvin» (без имени автора), «La Renaissance de l’Art francais et des industries de luxe», цит. по статье.

383

Множество фотографий постели фигурируют в книге Franck-Olivier Vial et Francois Rateau. Armand Rateau, un Baroque chez les Modernes, цит. PP. 64–65. Мебель представлена в оригинальном состоянии – с покрывалом из мехаоцелота – и так, как она представлена сейчас. Упомянутый рисунок, хранящийсяв архивах Ланвен, нигде не печатался.

384

Leo Randole. An Artist in Dress and Decoration…, цит. по статье. PP. 384–385. 292 Жером Пикон

385

А с т о р, Джон Джекоб IV (1864–1912) – американский миллионер, бизнесмен, писатель. Погиб во время крушения «Титаника».

386

У и т н и, Гарри Пейн (1872–1930) – американский миллионер, бизнесмен, конный заводчик.

387

А к о с т а Л и д и г, Рита де (1875–1929) – американская светская львица, почиталась как «самая живописная женщина Америки».

388

Э р р а з у р и с, Евгения Аргедас де (1860–1951) – одна из наиболее активных меценатов XX в., поддерживала Пабло Пикассо, Игоря Стравинского, Жана Кокто, Блеза Сандрара.293ЖАННА ЛАНВЕН

389

Пьеса Поля Армона и Марселя Жербидона.

390

Пьеса Рене Петита и Мориса Сулье.

391

Пьеса Анри Бернштейна. 294 Жером Пикон

392

Bottin mondain, Paris, Didot-Bottin, 1923. 295ЖАННА ЛАНВЕН

393

Л а р г и с, Жак-Анри (1894–1986) – французский фотограф и художник. Снимал много известных людей своего времени, из этого сложилась своеобразная картина «Прекрасной эпохи».296 Жером Пикон

394

Jacques-Henri Lartigue. L’Emerveille, ecrit a mesure, 1923–1931, Paris, Stock, 1981, P. 36.

395

Т ц а р а, Тристан (наст. имя Самуэль Розеншток) (1896–1963) – румынский и французский поэт, основатель дадаизма, в дальнейшем деятельный участник сюрреалистического движения.297ЖАННА ЛАНВЕН

396

См. Tristan Tzara. Oeuvres completes, t. 1, 1912–1924, Paris, Flammarion, 1975. P. 687–688.

397

Ф о р е, Габриель Урбен (1845–1924) – французский композитор, педагог, органист, дирижер. 298 Жером Пикон

398

Edith de Baumont. Poems de Sapho, иллюстрировано двадцатью тремя офортами Мари Лорансен, Paris, 1950, в L’Egal des dieux. Cent versions d’un poeme de Sapho, Paris, Allia, 1998. P. 115.299ЖАННА ЛАНВЕН

399

Ф е л л о у з, Дейзи (1890–1962) – богатая светская львица, была живым воплощением шика 1930-х г., вдохновляла Коко Шанель, Эльзу Скиапарелли. Как писал Vogue, Дейзи была «самой элегантной и самой обсуждаемой женщиной Парижа», а по словам леди Дианы Купер – «воплощением порочности и разврата».

400

Hommage a Mari-Blanche… Ibid. P. 88. 300 Жером Пикон

401

De la Chenaye-Desbois et Badier. Dictionnaire de la Noblesse, 3e edition, t. XV, Paris, Schlesinger, 1869.

402

Ла-Шене де Буа, Обер де (1699–1784) – французский литератор, составитель компиляций и справочников, полиграф.

403

Четыре королевских указа, подписанные 25 июля 1830 г. Карлом Х. Указы грубо нарушали конституционную хартию 1814 г. Это стало толчком для начала Июльской революции во Франции. 15 августа Полиньяк был арестован и 21 декабря приговоренк лишению гражданских прав и пожизненному заключению. Шесть лет спустя он былпомилован, но выслан из страны на 20 лет.

404

Francois-Rene de Chateaubriand. Memoires d’Outre-Tombe, Paris, Gallimard, Bibliotheque de la Pleiade, 1983, t. II. P. 684.

405

Королевские ордена Франции: орден Льва, орден Звезды, орден св. Михаила. – Прим. пер. 301ЖАННА ЛАНВЕН

406

De la Chenaye-Desbois et Badier. Dictionnaire de la Noblesse, там же.

407

См.: Jean Gallois. Les Polignac, Mecenes du XXe siècle. Ibid.

408

П о м м е р и, Жанна Александра Луиза Мелен (1819–1892) – после смерти мужа стала управлять крупным производством шампанских вин, и вскоре бренд Pommery стал одной из самых известных и крупнейших марок шампанскоговина в регионе Шампань.

409

Мелен Поммери купила 120 известняковых выработок, так называемых меловых шахт, пробитых на глубине 12 метров под городом Реймсом римскими солдатами в эпоху оккупации Галлии. Эти уникальные винные погреба дали ейвозможность хранить и выдерживать в стабильных температурных условияхболее 20 млн бутылок шампанского.302 Жером Пикон

410

Завсегдатаи парижской Оперы из так называемого «Жокейского клуба», привыкшие приходить в театр ко второму акту, где обычно ставился балет, были недовольны размещением балета в начале оперы, когда они ужинали, и выразили свое возмущение рядом хулиганских выходок. После трех представлений оскорбленный Вагнер разорвал контракт и забрал оперуиз театра.

411

Музыкальная школа, основанная в Париже в 1894 г. и предназначенная поначалу для обучения церковному пению и музыке. Вскоре былапреобразована в высшее музыкальное училище. – Прим. пер.

412

Ф р а н к, Сезар (1822–1890) – французский композитор бельгийского происхождения, органист.303ЖАННА ЛАНВЕН

413

Главная башня в европейских средневековых замках, обычно находится внутри крепостных стен.

414

Marcel Proust. Ecrits sur l’art”, “Le salon de la Princesse Edmond de Polignac. Musiques d’aujourd’hui. Echos d’autrefois, Le Figaro, 6 septembre 1903, Paris, GF-Flammarion, 1999. P. 155.304 Жером Пикон

415

Б и б е с к у, Марта (1886–1973) – румынская и французская писательница, общественный деятель Румынии, владелица замка Молошоая. На протяжении всей жизни вела дневники, составившие в итоге 65 томов.

416

Т е о ф р а с т (ок. 370 до н. э. – 288–285 до н. э.) – древнегреческий философ. 305ЖАННА ЛАНВЕН

417

Collectif, Hommage a Marie-Blanche…, там же, P. 26. 307ЖАННА ЛАНВЕН

418

Paul Poiret. En habillant l’epoque, там же, P. 141. Русское издание: Поль Пуаре. Одевая эпоху. – М.: Этерна, 2013.

419

Ibid. P. 143. 308 Жером Пикон

420

Collectifю Hommage a Marie-Blanche… Ibid. P. 24. 310 Жером Пикон

421

Н о а й, Мари-Лор де (1902–1970) – французская художница, одна из самых влиятельных меценатов искусств ХХ в. Поддерживала Сальвадора Дали, Жана Кокто, Луиса Бунюэля, Франсиса Пуленка и др.

422

См.: Laurence Benaim. Marie-Laure de Noailles, La vicomtesse du bizarre, Paris, Grasset, 2001.

423

З и н г е р, Виннаретта, принцесса Эдмон де Полиньяк (1865–1943) – французская певица и художница, наследница компании «Зингер», хозяйка музыкального салона, помогала Дебюсси и Равелю, а также поддерживала многопроектов в области общественного здравоохранения в Париже.311ЖАННА ЛАНВЕН

424

Ф а л ь я, Мануэль де (1876–1946) – крупнейший испанский композитор, пианист, музыковед.

425

Письмо Альберта Самена сестре в Correspondance de Faure, Paris, Flammarion, 1980. P. 155. 312 Жером Пикон

426

Collectif. Hommage a Marie-Blanche… Ibid. PP. 10–11.

427

Ф р а н с е, Жан (1912–1997) – французский композитор, хореограф, пианист, сочинял для кино.

428

Michael de Cossart. Une Americaine a Paris, La Princesse Edmond de Polignac et son salon, 1865–1943, 1978, пер. Plon, Paris, 1979. PP. 209–210.

429

Л е м а н н, Розамунда Нина (1901–1991) – английская писательница, сценарист.

430

Б е р а р, Кристиан (1902–1949) – французский художник, иллюстратор, дизайнер, работал для «Русского балета», соучредитель балета Елисейских Полей.

431

Collectif. Hommage a Marie-Blanche… Ibid. P. 125. 313ЖАННА ЛАНВЕН

432

Б у л а н ж е, Жульетта Надя (1887–1979) – французский композитор, музыкальный педагог, дирижер, пианистка.

433

К ю э н о, Юг Адемар (1902–2010) – швейцарский певец, работал в Париже, США, Швейцарии, продемонстрировал феноменальное творческое долголетие.

434

К о н р а д, Дода (1905–1997) – польско-американский оперный певец. Работал с Надей Буланже.

435

Б р у к с, Ромейн (1874–1970) – французская художница американского происхождения. Имела связь с Идой Рубинштейн, Виннареттой Зингер и др.

436

Francoise Werner. Romain Brooks, Paris, Plon, 1990, адаптировано и переведено автором по неизданной автобиографии Ромейн Брукс. P. 169. 314 Жером Пикон

437

Д ю п а, Жан Теодор (1882–1964) – французский художник art deco, мастер плаката, декоратор, оформитель.

438

Г р у л т, Андре (1884–1966) – французский декоратор и дизайнер мебели. На выставке 1925 г. он создал женскую спальню в розовой и серой палитре. Вся мебель имела округлые формы и была обита натуральной шагреневой кожей.316 Жером Пикон

439

Gaston Varenne. L’Exposition des Arts decoratifs, Art et Decoration, juillet-decembre 1925. P. 4. 317ЖАННА ЛАНВЕН

440

107 Recvettes ou curiosites culinaires recueillies par Paul Poiret, Paris, 1928. Русское издание: 107 диковинных рецептов от Поля Пуаре. – М.: Этерна, 2018. 318 Жером Пикон

441

От exposition (фр.) – выставка. – Прим. пер.

442

Р а т о, Арман-Альберт (1882–1938) – французский дизайнер, много работал для парфюмерной промышленности, оформлял флаконы для духов. 319ЖАННА ЛАНВЕН

443

Самый большой в Бургундии виноградник, с тем же названием знаменитое вино.

444

Красное сухое вино.

445

Pierre Scize. L’Exposition des Arts decoratifs de Paris de 1925, Art et Decoration, juillet-decembre 1925. P. 202. 320 Жером Пикон

446

В доме Ланвен хранятся модели, которые она представила в павильоне «Элегантность» на Всемирной выставке в 1925 г., среди которых была и «Рита». Фотографии стендов четырех кутюрье приведены как иллюстрация к статьеАльберта Фламена: Albert Flament. Le pavillon de l’Elegance, вышедшей в 1925 г. в La Renaissance de l’Art francais.

447

Colette d’Avrily. La mode et les modes, Les Modes, juillet 1925. P. 16. 322 Жером Пикон

448

Л е К о р б ю з ь е (наст. имя Шарль-Эдуар Жаннере-Гри) (1887–1965) – французский архитектор швейцарского происхождения, пионер архитектурного модернизма и функционализма, художник, дизайнер.

449

Ж а н н е р е, Пьер (1896–1967) – французский архитектор и дизайнер, двоюродный брат Ле Корбюзье, с которым проработал почти всю свою жизнь. Один из активных строителей Чандигарха, города, возведенного по проектуЛе Корбюзье в Индии.

450

См: Fany Greges. Opinion de femmes, Les Modes, Paris, juillet 1925. P. 26. 324 Жером Пикон

451

В а л е р и, Поль (1871–1945) – французский поэт, эссеист, философ.

452

Поэма Поля Валери (1917).

453

Paul Valery. Oeuvres, t. I, Paris, Gallimard, Bibliotheque de la Pleiade, 1957. P. 1621, P. 1636.325ЖАННА ЛАНВЕН

454

Члены Академии имели прозвище «бессмертные». – Прим. пер.

455

Д ю а м е л ь, Жорж (1884–1966) – французский прозаик и поэт, драматург, литературный критик, лауреат Гонкуровской премии (1918), член Французской академии (1935).

456

Л

457

М о р и а к, Франсуа (1885–1970) – французский писатель, член Французской академии (1933), лауреат Нобелевской премии (1952), орден Почетного легиона (1958).

458

М о р у а, Андре (1885–1967) – французский писатель, член Французскойакадемии (1938).

459

Т а р о, Жером (1874–1953) – французский писатель, лауреат Гонкуровской премии (1906), член Французской академии (1938).

460

В а л е р и-Р а д о, Рене (1853–1933) – французский писатель, номинант на Нобелевскую премию (1901).

461

Досье Жанны Ланвен как кавалера ордена Почетного легиона, L 1819011, Paris, Archives nationales. 326 Жером Пикон

462

Elisabeth de Gramont. Souvenirs du monde, 1890–1940, Paris, Grasset, 1966. P. 329. 327ЖАННА ЛАНВЕН

463

Адольф Дюгреле, великий французский кулинар XIX в., изобрел известный томатный соус с петрушкой, названный по его имени. 330 Жером Пикон

464

На слуху (фр.). – Прим. пер.

465

Paris, Patromoine Lanvin. 331ЖАННА ЛАНВЕН

466

Jean Labusquiere. Op. cit. 332 Жером Пикон

467

П р и м, Сюзи (1895–1991) – французская актриса и сценарист, снималась как в немом, так и звуковом кино.

468

Б е й к е р, Жозефина (наст. имя Фрида Жозефина Макдональд) (1906–1975) – американо-французская танцовщица, певица и актриса.

469

Д е р л и, Макс (наст. имя Люсьен Поль Мари-Жозеф Роллан) (1874–1943) – французский актер театра и кино.

470

Э г г е р т, Марта (1912–2013) – венгерская и американская певица оперетты и киноактриса. Специально для нее писали свои произведения Оскар Штраус, Пол Абрахам, Франц Легар, Фриц Крейслер, Роберт Штольц и др.

471

К е п у р а, Ян (1902–1966) – польский певец, лирико-драматический тенор.

472

Georges Poisson. La Curieuse Histoire du Vesinet, Ville du Vesinet, 1975.

473

Беседа автора с Бернаром Ланвеном 6 марта 2001 г. 334 Жером Пикон

474

Antony Goissaud. Deux villas au Vesinet in La Construction moderne, 6 juin 1926. P. 428. 335ЖАННА ЛАНВЕН

475

Hector St Sauveur. Architecture et décor des jardins, Paris, Ch. Massin, 1928. Альбом, экземпляр которого находится в архивах Дома Ланвен, предоставляет множество иллюстраций обстановки: «План (подписанный Вашро и датированный1911 годом)», «Вид на водоем», «Деталь водоема», «Беседка для отдыха», «Видс перспективой на перголу».

476

Б е р н ш т е й н, Анри (1876–1953) – французский писатель, драматург, работал с Бульварном театром. 337ЖАННА ЛАНВЕН

477

По рисункам, хранящимся в архивах Дома Ланвен, можно определить, что в период между двумя войнами было создано примерно от 750 до 800 моделей для показов Высокой моды, от 50 до 200 театральных костюмов, от 10 до 50 моделейдля детей и несколько сотен шляп.

478

Genevieve Baron. Bref parcours sur Jeanne Lanvin, там же, Paris, Patrimoine Lanvin. 340 Жером Пикон

479

Bernard Lanvin. Le Guide de l’elegance au masculine, Paris, Hachette, 1987. P. 14. 341ЖАННА ЛАНВЕН

480

Collection Deauville 1922–1923, PP. 40, 54, 58, 66, 72, 119, 162, 163, 168, Paris, Patrimoine Lanvin. 343ЖАННА ЛАНВЕН

481

Вырезка из американской прессы, без указания источника, приложенная к папке с перепиской, касающейся вручения Жанне Ланвен ордена Почетного легиона, около 1926 г., Париж, Наследие Ланвен.

482

Celio. Palmares de la couture, La Gazette du Bon Ton, 1924, № 7. PP. 274–275. 345ЖАННА ЛАНВЕН

483

Gisele de Biezville et Merry Bromberger. La lady de la couture, 15 novembre 1938, Paris, Patrimoine Lanvin. 347ЖАННА ЛАНВЕН

484

Беседа автора с мадемуазель Эльвирой, манекенщицей, 2 апреля 2001 года.

485

Париж, Наследие Ланвен: листы из этого реестра были использованы для «образцов с бисером» 1935 г. 348 Жером Пикон

486

Образцы вышивки 1926 года; Париж, Наследие Ланвен.

487

П ю и г а д о, Одетта дю (1894–1991) – французский этнолог.

488

Ш а т о б р и а н, Альфонс ван Бреденбек де (1877–1951) – французский писатель и журналист, лауреат Гонкуровской премии (1911) за роман «Властелин Лурдин». Будучи сторонником идей национал-социализма, активно сотрудничалс фашистами во время немецкой оккупации Франции, за что заочно былприговорен к смертной казни после победы 1945 г.

489

См. Monique Verite. Odette du Puigaudeau, une Bretonne au desert, Paris, Jean Picollec, 1992. 351ЖАННА ЛАНВЕН

490

П ю и г а д о, Фердинанд дю (1864–1930) – французский художник, постимпрессионист, утверждал, что «цвет прежде всего остального», и его сцены искрились разными оттенками синего, зеленого, золотого и красного.

491

С 1886 г. в Пант-Авене образовалась и работала художественная группа во главе с Полем Гогеном и Эмилем Бернаром. Сложившаяся здесь школа Понт-Авена развивала импрессионизм в направлении синтетизма. 352 Жером Пикон

492

Monique Verite. Odette du Puigaudeau, une Bretonne au desert, Paris, Jean Picollec, 1992. P. 73. 353ЖАННА ЛАНВЕН

493

В большом количестве рисунки Одетты дю Пюигадо и фотографии ее моделей хранятся у мадам Моник Верите.354 Жером Пикон

494

Цитируется по: Моник Верите. Указ. соч. С. 73.

495

Там же. С. 73. 355ЖАННА ЛАНВЕН

496

Paul Poiret. En habillant l’epoque. P. 111. Русское издание: Поль Пуаре. Одевая эпоху. – М.: Этерна, 2013. 356 Жером Пикон

497

Paul Poiret. Op. cit. P. 112.

498

Harriet Quick. Defiles de mode, Une histoire du mannequin, Londres, Hamlyn, 1997, Courbevoie, editions Soline, 1997, P. 32.

499

Беседа автора с мадам Эльвирой, 2 апреля 2001 г. 357ЖАННА ЛАНВЕН

500

Беседа автора с мадам Жак Морель (мадемуазель Марсель Лестанг), 28 января 2001 года. 358 Жером Пикон

501

Беседа автора с мадам Жак Морель. 359ЖАННА ЛАНВЕН

502

Копия письма, датированного 15 января 1930 года, от дирекции Дома Ланвен господину Портману, в отель «Ритц», Барселона; Париж, Наследие Дома Ланвен. 361ЖАННА ЛАНВЕН

503

См., например, следующий фрагмент неподписанного письма, датированного 22 декабря 1930 года, от Дома Ланвен некой Алисе Брюйер: «Снова уехав в день

504

Копия письма, датированного 15 октября 1930 г. и адресованного дирекцией Дома Жанны Ланвен господину Портману, в отель «Ритц», Барселона; Париж, Наследие Дома Ланвен.363ЖАННА ЛАНВЕН

505

Беседа автора с мадам Катериной Боне, 9 февраля 2001 г. 364 Жером Пикон

506

См.: Joan-Noēl Liaut. Natalie Paley. Princesse en exil. Русское издание: Жан-Ноэль Лио. Натали Палей: Супермодель из дома Романовых. – М.: Этерна, 2013.

507

Благотворительный бал, организованный журналистом Леоном Белби в пользу детей, больных туберкулезом.

508

А с т р и д Шведская (1905–1935) – королева Бельгии, первая супруга короля Леопольда III, урожденная принцесса Шведская. Много занималась благотворительностью. Погибла в автомобильной катастрофе.365ЖАННА ЛАНВЕН

509

Bottin mondain, Paris, Didot-Bottin, 1923. 370 Жером Пикон

510

Collection succursales 1927, Paris, Patrimoine Lanvin.

511

Эти модели каталогизированы под рубрикой «Алжир, лето 27» в альбоме «Коллекция лето Париж-Плаж 1927», Париж, Наследие дома Ланвен.

512

Париж, архив Роже Шалля, реф. 1040, № 28, 1937. 371ЖАННА ЛАНВЕН

513

Сейчас на хранении.

514

Rene-Jean. Eugene Printz, decorateur, Mobilier et decoration, mars 1933. P. 14. В этой статье приводится, в частности, фотография второго рабочего стола, из металла, покрытого лаком, созданного Принтцем для улицы Фобур, 22. Он был меньшегоразмера, чем стол Жанны Ланвен, и предназначался Жану Лабюскьеру.373ЖАННА ЛАНВЕН

515

Rene-Jean. Op. cit. P. 14.

516

Один из наиболее распространенных типов классических кресел, который дошел до наших дней в практически неизменном виде. Такие глубокие, низкие кресла, подлокотники и спинка которых иногда образуют единое целое, были изобретены во Франции в эпоху рококо. – Прим. пер. 374 Жером Пикон

517

Ткань с шашечным расположением крестообразного плетения. – Прим. пер. 379ЖАННА ЛАНВЕН

518

«Ланвен для мужчин» – Прим. пер. 380 Жером Пикон

519

Ш а л л ь, Роджер (1904–1995) – французский фотограф и фотокорреспондент. В 1940–1944 гг. снимал оккупированный немцами Париж. После освобождения вышла книга «Париж под каблуком нацистов» с работами Шалля и других парижских фотографов. Его работы находятся в музейных и частных собраниях Европы и США.

520

Э к с б р а й а, Шарль (1906–1989) – французский писатель, одтин из создателей жанра «иронический детектив».

521

К о т и, Жюль Густав Рене (1882–1962) – президент Франции (1954–1959). 382 Жером Пикон

522

Colette. Paris de ma fenetre. Editions du Milieu du Monde, 1944. P. 136. 384 Жером Пикон

523

Б о, Эрнест Эдуардович (1881–1961) – российский и французский парфюмер, создавший знаменитые духи Chanel № 5, которые принесли ему славу. У Шанель есть еще ряд ароматов, созданных им: Bois des lies, Cuir de Russie, Gardenia, Chanel№ 22. Сотрудничал также с Домом Bourgois, ему принадлежат ароматы Kobakoи Soir de Paris.

524

Мадам Зед – таинствекнная леди из России. О ней известно немного – она эмигрировала во Францию, где стала создавать ароматы. Ее биография – наполовину выдумка, наполовину загадка. Духи, которые она придумывала, представляли собой эксцентричные и причудливые композиции. Она сталаавтором 14 ароматов Дома Ланвен, но, к сожалению, они не имели большогоуспеха, кроме одного – женственного, првокационного и опасного ароматаMon Peche. Он был выпущен в 1924 г. в сотрудничестве с компанией Firmenich.385ЖАННА ЛАНВЕН

525

В а ш е р, Поль (?–1975) – французский парфюмер, сотрудничал с рядом известных домов. В 1927 г. вместе с Андре Фрейссом создал духи Arpége (Ланвен). В соавторстве с Жаном Карле и Сержем Хеффер-Луишем создал MissDior в 1947 г.

526

Ф р е й с с, Андре (1902–1976) – один из самых знаменитых парфюмеров ХХ столетия. Вместе с Полем Вашером создал аромат Arpége, который, по признанию знатоков, входит в пятерку величайших духов в истории. Внес огромный вкладв парфюмерное искусство.

527

Мой грех (англ.). – Прим. пер.

528

После тренировки (фр.). – Прим. пер.

529

Вездеход (фр.). – Прим. пер.

530

Так себе (фр.). – Прим. пер.

531

Обожаю (фр.). – Прим. пер. 386 Жером Пикон

532

Игра на арфе; аккорд (фр.). – Прим. пер. 387ЖАННА ЛАНВЕН

533

Арман Рато создал флакон для этих духов, а Поль Ириб – рисунок на нем.

534

Ночью (фр.). – Прим. пер. 388 Жером Пикон

535

Испанская герань (фр.). – Прим. пер.

536

Голубой час (фр.). – Прим. пер.

537

Сумасшедший аромат (фр.). – Прим. пер. 389ЖАННА ЛАНВЕН

538

Предлог (фр.). – Прим. пер.

539

Апельсиновый сад (фр.). – Прим. пер. 391ЖАННА ЛАНВЕН

540

Потерянная душа (фр.). – Прим. пер.

541

Смятые лепестки (фр.). – Прим. пер.

542

Скандал (фр.). – Прим. пер.

543

Сплетни (фр.). – Прим. пер.

544

Предлог (фр.). – Прим. пер. 393ЖАННА ЛАНВЕН

545

Ночь в Китае (фр.). – Прим. пер. 394 Жером Пикон

546

Ученик, мальчик/девочка на побегушках (фр.). – Прим. пер. 395ЖАННА ЛАНВЕН

547

М е л ь е р, Ракель, наст. имя Франсиска Маркес Лопес (1888–1962) – испанская певица, актриса кино, звезда межвоенной эпохи. 399ЖАННА ЛАНВЕН

548

Рождество (фр.). – Прим. пер.

549

К р у а с с е, Франсис де (1877–19037) – французский романист, драматург и либреттист.

550

Б у р д е, Эдуард (1887–1945) – французский драматург. 401ЖАННА ЛАНВЕН

551

Ф л е р, Робер де (1872–1927) – французский журналист и драматург, один из популярнейших мастеров легкой комедии. 402 Жером Пикон

552

П а н ь о л ь, Марсель (1895–1974) – французский драматург и кинорежиссер, первый деятель кинематографа, ставший членом Французской академии (1946). 404 Жером Пикон

553

Ж у в е, Луи (1887–1951) – французский режиссер, актер театра и кино, кавалер ордена Почетного легиона (1950).

554

Старая голубятня (фр.).

555

В 1927 г. Шарль Дюллен, Луи Жуве, Гастон Бати и Жорж Питоев создали знаменитый союз «Картель четырех», противостоящий коммерциализации сцены.

556

Ж и р о д у, Ипполит-Жан (1882–1944) – французский новеллист, драматург, дипломат. Работал в Германии, США, России. 405ЖАННА ЛАНВЕН

557

А ш а р, Марсель (1899–1974) – французский сценарист и драматург. Большинство его пьес – комедии, отличавшиеся высоким профессионализмом. 406 Жером Пикон

558

Люсьена Богерт. 407ЖАННА ЛАНВЕН

559

(Вырезка из прессы без указания источника), 14 ноября 1938 года, Париж, Наследие Дома Ланвен. 408 Жером Пикон

560

Р е н о, Мадлен (1900–1994) – французская актриса театра и кино, прославившаяся вместе со своим мужем Жан-Луи Барро как самая знаменитая французская театральная чета своего времени.409ЖАННА ЛАНВЕН

561

Le Figaro Illustre, 1932, Paris, Patrimoine Lanvin. 410 Жером Пикон

562

Le Figaro Illustre, 1932, Paris, Patrimoine Lanvin. 411ЖАННА ЛАНВЕН

563

Andre de Fouquieres. Cinquante ans de panache, Paris, Pierre Horay, 1951. P. 247, 173.

564

Collectif, Hommage a Marie-Blanche… Ibid. P. 46. 412 Жером Пикон

565

Jean Cocteau. Opium, Journal d’une desintoxication, Paris, Stock, 1931. P. 84.

566

Ibid. Р. 25.

567

Ibid. РР. 92–93. 413ЖАННА ЛАНВЕН

568

К о х н о, Борис Евгеньевич (1904–1990) – русский и французский театральный деятель, писатель, либреттист.

569

Jean Cocteau. Opium, Journal d’une desintoxication, Paris, Stock, 1931. P. 82.

570

Ibid. Р. 64. 414 Жером Пикон

571

Персонаж пьесы Ж.-Б. Мольера «Мнимый больной».

572

Курильный прибор, сходный с кальяном, но имеющий в отличие от него длинный рукав вместо трубки.

573

С т а й н, Гертруда (1874–1946) – американская писательница, теоретик литературы.

574

К р о с б и, Каресс (1898–1929) – американский поэт и издатель.

575

В е й л, Лоуренс (1891–1968) – американский романист, поэт, художник, скульптор. В середине 1920-х гг. его называли в Париже «королем богемы».

576

Б о й л, Кей (1902–1992) – американская писательница, новеллист, педагог, политический деятель.

577

К р е й н, Харт (1899–1932) – американский поэт. 415ЖАННА ЛАНВЕН

578

Robert McAlmon. Vita da geni, Milan, Adelphi, 1997, № 24. Р. 221. Этот документ хранится в Caresse Crosby Papers, University of Southern Illinois, текущий каталог.

579

Ibid.

580

Jean Hugo. Le Regard de la memoire. PP. 373–374. 416 Жером Пикон

581

Collectif. Hommage a Marie-Blanche… Ibid. P. 82. 417ЖАННА ЛАНВЕН

582

Jean Hugo. Le Regard de la memoire. Ibid. P. 354.

583

Ш а б р и е, Алексис-Эмманузль (1841–1894) – французский композитор романтического направления. Один из участников группы «Шестерка».

584

С ю э, Луи (1875–1969) – французский архитектор и дизайнер, представитель направления art déco. 418 Жером Пикон

585

A Antibes et a Paris chez la comtesse Jean de Polignac, Plaisirs de France, 1935.

586

Двухмачтовое парусное судно с косыми парусами.

587

В ю й а р, Жан Эдуард (1868–1940) – французский художник-символист. Вместе с Пьером Боннаром, Морисом Дени и Полем Серюзье входил в художественную группу «Наби».419ЖАННА ЛАНВЕН

588

Marie-Blanche de Polignac. Edouard Vuillard, souvenirs, in Collectif, Hommage a Marie-Blanche… Ibid. P. 135. 420 Жером Пикон

589

Галстук с четким аккуратным и небольшим узлом. Назван в честь фаворитки Людовика XIV Луизы де Лавальер, которая придумала для короля такой оригинальный способ завязывать галстук.421ЖАННА ЛАНВЕН

590

Collectif. Hommage a Marie-Blanche… Ibid. P. 136.

591

Ibid. Р. 137. 422 Жером Пикон

592

Collectif. Hommage a Marie-Blanche… Ibid. P. 137.

593

Edouard Vuillard. Journal, 8 decembre 1928. Приводимые в книге отрывки – из неизданной рукописи «Дневник» Вюйара, хранящейся в библиотекеИнститута Франции.

594

Р е н а р, Жюль (1864–1910) – французский писатель и драматург. 423ЖАННА ЛАНВЕН

595

Collectif. Hommage a Marie-Blanche… Ibid. PP. 138–139.

596

Б о н н а р, Пьер (1867–1947) – французский живописец и график, вошедший в историю искусства как один из величайших колористов ХХ в. В молодости возглавлял группу художников «Наби».

597

Edouard Vuillard. Journal, Ibid. 13 сентября 1929 года.

598

Collectif. Hommage a Marie-Blanche… Ibid. P. 138. 424 Жером Пикон

599

Edouard Vuillard. Journal, Ibid.

600

Ibid. 10 мая 1932 года. 425ЖАННА ЛАНВЕН

601

Jaques Salomon. Aupres de Vuillard, Paris, La Palme, 1953. P. 73. 426 Жером Пикон

602

Эдуар Вюйяр. Портрет графини Мари-Бланш де Полиньяк, 1928–1935, клеевая краска, холст, 115X88 см, Париж, музей д’Орсэ.427ЖАННА ЛАНВЕН

603

Досье VO12 C43, Парижские архивы. 428 Жером Пикон

604

Некоторые части оригинальной отделки Луи Сюэ видны на иллюстрациях к статье «На Антибах и в Париже у графини Жан де Полиньяк», напечатанной в 1935 г. в журнале Plaisirs de France. На многих фотографиях Франсуа Коллераможно увидеть, в частности, вход в салон и большую спальню. В отличие от строгой простоты этой отделки, на фотографии, размещеннойна страницах 106 и 107 книги Hommage (collectif) a Marie-Blanche comtesse Jeande Polingnac, изображено творение дизайнера интерьера и декоратора ЭмилиоТерри. Без сомнения, сделана уже спустя некоторое время; на ней показаначасть коллекций картин Жанны Ланвен в 1950-е гг., как следует из подписи.

605

П е р у д ж и н о, Пьетро (1446–1524) – итальянский живописец эпохи Возрождения, представитель умбрийской школы.

606

См.: Waldemar Georges. Louis Sue, Paris, Arts et Industrie, 1952. 430 Жером Пикон

607

От фр. Boiserie – декоративное украшение резными деревянными панелями стен дворцов и поместий. – Прим. пер.

608

М е с с а ж е, Андре Шарль Проспер (1853–1929) – французский композитор, органист, пианист и дирижер, член Акакдемии изящных искусств. 431ЖАННА ЛАНВЕН

609

Colltctif. Hommage a Marie-Blanche… Ibid. P. 100, рассказано Анри Соге.

610

Paul Morand. Journal inutile, 1973–1976, Paris, Gallimard, 2001, vol. 2. P. 247. 432 Жером Пикон

611

Collectif. Hommage a Marie-Blanche… Ibid. PP. 19–20. 433ЖАННА ЛАНВЕН

612

Collectif. Hommage a Marie-Blanche… Ibid. P. 116. 434 Жером Пикон

613

Париж, архив Роже Шалля, реф. 1040.

614

См. выше, PP. 155–156, и Franck-Olivier Vial et Francois Rateau. Armand Rateau, un Baroque chez les Modernes. Ibid. PP. 90–91; 96–97.435ЖАННА ЛАНВЕН

615

Jean Labusquiere. Rateau, La Gazette du Bon Ton, 1925, supplement au № 7, repr. face a la page 308.

616

См.: Paul Poiret. En habillant l’epoque. Ibid. P.79. Русское издание: Поль Пуаре. Одевая эпоху. – М.: Этерна, 2013.

617

В и л ь д е н ш т е й н, Жорж (1892–1963) – французский галерист, арт-дилер, коллекционер, редактор, искусствовед.

618

Ш а р д е н, Жан Батист Симеон (1699–1779) – французский живописец, один из лучших колористов в истории живописи, прославившийся своими работами в области натюрморта и жанровой живописи.

619

Б у ш е, Франсуа (1703–1770) – французский живописец, гравер, декоратор, яркий представитель рококо.

620

Л о о, Шарль-Андре ван (1705–1765) – французский придворный художник эпохи рококо, любимец маркизы де Помпадур, «первый художник» при дворе Людовика XV.

621

Г р ё з, Жан-Батист (1725–1805) – французский живописец, жанрист.

622

Л е п и с ь е, Никола Бернар (1735–1784) – французский живописец, гравер, рисовальщик. 436 Жером Пикон

623

Б е р н х е й м, Жорж (1897–1997) – французский коллекционер, торговец предметами искусства.

624

Г и м п е л ь, Альберт Рене (1881–1945) – выдающийся французский арт-дилер еврейского происхождения, погибший в 1945 г. в концлагере Нойенгамме. Друг и покровитель художников и коллекционеров.

625

Rene Gimpel. Journal d’un collectioneur marchand de tableaux, Paris, Calmann-Levy, 1963. PP. 27, 64, 65. 437ЖАННА ЛАНВЕН

626

Торговец живописью (фр.).

627

Rene Gimpel. Journal d’un collectioneur marchand de tableaux, Paris, Calmann-Levy, 1963. P. 277.

628

Д’А р с, Ивонна Анна Мари (1894–1976) – французский антиквар, специализировалась по мебели XVIII в.

629

Париж, Наследие Дома Ланвен. 438 Жером Пикон

630

Знаменитый французский ювелирный дом. – Прим. пер. 439ЖАННА ЛАНВЕН

631

Marie Dormoy. Jacques Doucet, Paris, Giraud-Badin, 1930. P. 13. 440 Жером Пикон

632

Д ю ш а н, Марсель (1887–1968) – французский и американский художник, шахматист, теоретик искусства, стоявший у истоков дадаизма и сюрреализма.

633

П и к а б и а, Франсис (1879–1953) – французский художник, авангардист, график, писатель-публицист. 441ЖАННА ЛАНВЕН

634

Пьер-Огюст Ренуар «Портрет Марго», 1877, масло, холст, 32Х24 см, Париж, частная коллекция (кат. Daulte 234); «Женщина с зонтиком в саду», масло, холст, 46Х38 см, Париж, частная коллекция (кат. Daulte 80); «Гобелен в парке», 1873, масло, холст, 46Х38 см, Париж, частная коллекция (кат. Daulte 97).

635

Пьер-Огюст Ренуар «Портрет Пьера Ренуара», 1890, масло, холст, 32Х25 см, Париж, частная коллекция (кат. Daulte 589). 442 Жером Пикон

636

Пьер-Огюст Ренуар «Женщина с ожерельем», около 1905 года, 55Х46 см, частная коллекция (кат. Vollard, Тableaux, pastels et dessins de Pierre-Auguste Renoir, I, 1918, № 111).

637

Пьер-Огюст Ренуар «Хорошая погода», 1872, масло, холст, 60Х33 см, частная коллекция (кат. Daulte 75).

638

В о л л а р, Амбруаз (1866–1939) – один из самых значительных торговцев произведениями искусства (маршанов) в Париже в конце XIX – начале ХХ в. Он поддерживал как финансово, так и морально многих знаменитыхи неизвестных художников, включая Сезанна, Майоля, Пикассо, Руо, Гогенаи Ван Гога. Был известен также как коллекционер и издатель.

639

Пьер-Огюст Ренуар «Торс обнаженной женщины», масло, холст (кат. Vollard, Tableaux, pastels et dessins de Pierre-Auguste Renoir, Paris, у Ambroise Vollard, 1925, № 244).443ЖАННА ЛАНВЕН

640

Пьер Боннар «Обед с детьми», 1895, масло, холст, частная коллекция (кат. Dauberville 105).

641

А л ь б е н-Г и й о, Лора (1879–1962) – французский фотограф.

642

Лора Албен-Гийо «Портрет Жанны Ланвен в салоне-галерее своего особняка на улице Барбе-де-Жуи», около 1936 г., фотография.

643

К а р п о, Жан-Батист (1827–1875) – французский скульптор.

644

Пьер-Огюст Ренуар «Урок», второе название – «Биэлль, учительница и Клод Ренуар за чтением», 1906, масло, холст, 65,2Х85 см, Лондон, частная коллекция. 444 Жером Пикон

645

Клод Моне «Яблони в цвету», 1875, масло, холст, 61Х100 см, Монте-Карло, коллекция S.A.S принца Ренье (кат. Wildenstein 457).

646

Поль Сезанн «Ваза с цветами», 1877–1878, масло, холст, 31Х36,4 см, Япония, частная коллекция (кат. Rewald 314).

647

Д ю р а н-Р ю э л ь (1831–1922) – французский коллекционер, связанный с импрессионистами. Один из первых оказывал финансовую поддержку художникам и организовывал персональные выставки.

648

Б у д е н, Эжен-Луи (1824–1898) – французский художник, предшественник импрессионизма. Будучи учителем К. Моне, оказал на него значительное влияние.445ЖАННА ЛАНВЕН

649

Эжен Боден «Набережная в Трувиле», 1864, масло, холст, 29,5Х46 см, частная коллекция (кат. Schmit 308); «Концерт в казино в Довиле», 1865, масло, холст, 41,5Х73,5 см, Соединенные Штаты, частная коллекция (кат. Schmit 349); «Пляжв Трувиле», 1867, масло, деревянная основа, 11Х24 см, частная коллекция (кат. Schmit 415); «Сцена на пляже в Трувиле», 1871, масло, деревянная основа,22Х45 см, частная коллекция (кат. Schmit 619); «Сцена на пляже», 1871, масло, деревянная основа, частная основа (кат. Schmit 620); «Гавань в Довиле», 1893, масло, холст, 36,5Х46 см, частная коллекция (кат. Schmit 3164).

650

Эдгар Дега «Группа танцовщиц, около 1890–1895, пастель, 32Х41 см, частная коллекция (кат. Lemoine 1087 bis).

651

Эдгар Дега «Мадемуазель Салль, 1886, пастель, 50Х50 см, частная коллекция (кат. Lemoine 868). 446 Жером Пикон

652

Эдгар Дега «Женщина в голубой шляпе», около 1889, пастель, 47Х61 см, частная коллекция (кат. Lemoine 984).

653

Эдгар Дега «У модистки», 1882, пастель, 67Х52 см, Париж, музей д’Орсэ, в дар от неизвестного с договором на право использования (кат. Lemoine 683).

654

Париж, архив Роже Шалля, реф. 1040. 447ЖАННА ЛАНВЕН

655

Ф у л ь д, Гюстав Эжен (1836–1884) – французский политический и государственный деятель, писатель.

656

Пьер-Огюст Ренуар «Портрет мадам Дульд», другое название «Женщина в белом жабо», 1880, масло, холст, 56Х46 см, частная коллекция (кат. Daulte 351).

657

К у р б е, Жан Дезире Гюстав (1819–1877) – французский живописец, пейзажист, жанрист, портретист. Считается одним из завершителей романтизма и основателей реализма в живописи. Один из крупнейших художниковФранции на протяжении XIX века, ключевая фигура французского реализма.448 Жером Пикон

658

Густав Курбе «Спящая пряха», 1853, масло, холст, 60Х50 см, частная коллекция (кат. Fernier 134). 449ЖАННА ЛАНВЕН

659

Эдуар Вюйар «Портрет Джейн Ренуар», 1926–1927, масло, холст, 130,5Х98 см, частная коллекция. Это полотно, очень быстро ставшее знаменитым, воспроизведено на обложке еженедельного приложения Supplement artistiqueк журналу Figaro от 7 марта 1929 г.; «Портрет мадам Ренуар», около 1933 года, масло, холст, 80Х64 см, частная коллекция.450 Жером Пикон

660

Эдуар Вюйар «Теодор Дюре в своем кабинете», 1912, масло, картон, 94Х74 см, Вашингтон, Национальная галерея искусства; «Портрет Розенгарта (Промышленник)», около 1925 года, масло, холст, 115Х149 см, Музей изобразительных искусств Ниццы; «Портрет Филиппа Бертело», 1928, масло, холст, частная коллекция.

661

Edouard Vuillard. Journal. Ibid. 30 mai 1933. 451ЖАННА ЛАНВЕН

662

Edouard Vuillard. Journal. Ibid. 30 mai 1933. 452 Жером Пикон

663

Jacques Salomon. Vuillard, Paris, Gallimard, 1968, P.28. Этот эскиз, большего размера, чем сама картина, воспроизведен в цитируемом произведении Жака Саломона. С. 28, 172.

664

Эдуар Вюйяр «Портрет Жанны Ланвен», 1933, масло, холст, 124Х136 см, Париж, музей д’Орсэ.

665

Eduard Vuillard. Journal. Ibid. 10 novembre 1933. 453ЖАННА ЛАНВЕН

666

Полка реф. № 1040А, 15–21; Париж, архив Роже Шалля.

667

Jean Hugo. Le regard de la memoire. Ibid. P. 373.

668

Полка реф. № 1040, 4–21; Париж, архив Роже Шалля. 455ЖАННА ЛАНВЕН

669

Париж, Наследие Дома Ланвен. Одна из этих картинок воспроизведена в книге: Elisabeth Barille. Lanvin, Memoire de la mode, Paris, Assouline, 1997. P. 41.

670

The hands of Paris, без имени автора, Harper’s Bazaar, novembre 1939. 456 Жером Пикон

671

Париж, Наследие Дома Ланвен. 457ЖАННА ЛАНВЕН

672

Имеется в виду издание: 107 Recettes ou curiosités culinaires recueillies par Paul Poiret. Русское издание: 107 диковинных рецептов от Поля Пуаре. – М.: Этерна, 2018.458 Жером Пикон

673

Эпизод без даты, рассказанный Палмер Уайтом в Poiret le magnifique (1973), trad. Paris, Payot, 1986. P. 276. 459ЖАННА ЛАНВЕН

674

Genevieve Baron. Bref parcours sur Jeanne Lanvin. Ibid.

675

По вопросу о покупателях и по истории Bergdort Goodman см.: Didier Grumbach. Histoire de la mode. Ibid. 460 Жером Пикон

676

П а с и ф а я – в древнегреческой мифологии дочь Гелиоса, супруга критского царя Миноса, известная охватившей ее страстью к быку.

677

Деревня в Греции. 462 Жером Пикон

678

Adam, juin 1938. P. 49. 463ЖАННА ЛАНВЕН

679

М о р р а с, Шарль (1868–1952) – французский публицист, критик, поэт. Член Французской академии (1938–1945, лишен звания по решению Лионского суда как предатель родины). В 1899 г. организовал монархическую группу «АксьонФрансез» (Французское действие), а в 1908-м – газету под тем же названиемс Лионом Доде.

680

В 1926 г. Моррас был осужден папой Пием XI, который включил его работы в «Индекс запрещенных книг».

681

Моррас проповедовал наследственную монархию и католицизм, утверждал превосходство «латинской расы» над другими народами.

682

«Огненные кресты» или «Боевые кресты» – военизированная националистическая организация во Франции в период между двумя мировыми войнами.464 Жером Пикон

683

Друг народа (фр.).

684

Письмо (не опубликовано) от Леона Берара – Жану-Луи Фору, 27 февраля 1932 г.; Париж, частная коллекция. 465ЖАННА ЛАНВЕН

685

Письмо (не опубликовано) от Алессандро Паволини, личного секретаря Муссолини, – Рафаэлю Паолуччи, 23 декабря 1933 г.; Париж, частная коллекция.

686

Добровольная милиция национальной безопасности, больше известная как чернорубашечники или сквадристы – вооруженные отряды Национальной фашистской партии Италии после Первой мировой войны и до конца Второй.466 Жером Пикон

687

Б л ю м, Андре Леон (1872–1950) – французский политик, первый социалист и еврей во главе французского правительства.

688

Правительство Блюма утвердило 40-часовую рабочую неделю, ввело оплачиваемый отпуск для рабочих и т. п.467ЖАННА ЛАНВЕН

689

Программа спектакля по пьесе Марселя Ашара «Корсар», театр Мишодьер, 25 марта 1938 г.

690

Народная (фр.). 468 Жером Пикон

691

Collectif. Hommage a Marie-Blanche. Ibid. PP. 139–140. 469ЖАННА ЛАНВЕН

692

Каталоги выставок; Париж, Наследие Дома Ланвен.

693

Письмо О. де Монто, адресованное Жанне Ланвен, 27 января 1939 г., Париж, Наследие Дома Ланвен.

694

Орден Славы, или орден Нишан-Ифтикар – государственная награда Туниса, сначала как протектората Франции, затем – как королевства. 471ЖАННА ЛАНВЕН

695

Первый орден в Бельгии, вручается за долгую, безупречную службу или за исключительные заслуги.

696

Высшая государственная награда Республики Гаити, вручается иностранным гражданам за выдающиеся заслуги перед государством.

697

Collectif. Hommage a Marie-Blanche…, там же; поздравительная телеграмма от Саша Гитри приводится на с. 70–71.

698

Среди прочих существующих эскизов и вариантов даем описание портрета «Графиня Анна де Ноай», 1932, масло, холст, Нью-Йорк, коллекция Сэмюэла Дж. Лефрака.472 Жером Пикон

699

Franck-Olivier Vial et Francois Rateau. Armand Rateau, un Baroque chez les Modernes. Ibid. PP. 228–229. 473ЖАННА ЛАНВЕН

700

Письмо Жана де Полиньяка – Наде Буланже, 1935, Париж, Национальная библиотека Франции, отдел Музыки, фонды Нади Буланже, Nla 94. 474 Жером Пикон

701

Париж, воскресенье, 11 декабря 1938 г.; второе ежегодное выступление, устроенное Концертным обществом Парижской консерватории; вокальный ансамбль под руководством Нади Буланже (графиня Жан де Полиньяк, ИренКедрофф, Люси Ру, Натали Кедрофф; Поль Деренн, Уг Кюно, Дода Конрад);произведения Гуно, Монтеверди, Дебюсси (две песни) и первое исполнение «Хромого дьявола» Жана Франсе.475ЖАННА ЛАНВЕН

702

Collectif. Hommage a Marie-Blanche… Ibid. P. 37.

703

Письмо Жана де Полиньяка – Наде Буланже 12 февраля 1939 г., Париж, Национальная библиотека Франции, отдел Музыки, фонды Нади Буланже, Nla 94.476 Жером Пикон

704

Письмо Мари-Бланш де Полиньяк – Наде Буланже, 26 марта (1939) г., Париж, Национальная библиотека Франции, отдел Музыки, фонды Нади Буланже, Nla 94.

705

Письмо Мари-Бланш де Полиньяк – Наде Буланже, 1938 (?) г., Париж, Национальная библиотека Франции, отдел Музыки, фонды Нади Буланже, Nla 94.

706

Свадебные платья (фр.).

707

Например, в музее Цинциннати, «струящееся платье из шелка и кружев (1931) от Жанны Ланвен из Франции» – дар миссис Эдгар Дж. Мак Дор. 477ЖАННА ЛАНВЕН

708

Г р е ф ф ю л ь, Элизабет (1860–1952) – французская и бельгийская аристократка, известна как меценат многих деятелей искусства, в том числе Габриэля Форе, Русского балета в Париже и др.

709

Париж, Наследие Дома Ланвен. 478 Жером Пикон

710

П о ц ц и, Катрин (1882–1934) – французская поэтесса и литератор.

711

Marie-Odile Descolas. Edouard Bourdet: une vie consacree au theatre, неопубликованные тезисы диссертации, Tours, 1994, P. 376.

712

Villa Blanche. Blanche – белый (фр.). – Прим. пер.

713

Ф ё й е р, Эдвиж (1907–1998) – французская актриса театра и кино, автор нескольких мемуарных книг, бесед об искусстве. 480 Жером Пикон

714

Л а ф ф о н, Иоланда (1895–1992) – французская актриса театра и кино.

715

Л а з а р е ф ф, Пьер (1907–1972) – французский журналист, газетчик, выходец из России, владелец газеты Paris-Soir. Его жена Элен Гордон – основательница жэурнала Elle.

716

Paris-Midi, 4 octobre 1934.

717

Le Figaro, 1er decembre 1935.

718

Б р и с с о н, Пьер (1896–1964) – французский журналист, писатель, директор Le Figaro. 481ЖАННА ЛАНВЕН

719

М а р ш а н, Леопольд (1891–1952) – французский актер, сценарист.

720

В и л л ь м е ц, Альберт (1887–1964) – французский либреттист, поэт-песенник, работал с известными музыкантами своего времени, его песни пели знаменитые певцы. 30 лет был директором театра «Буфф-Паризьен».482 Жером Пикон

721

Б е н д а, Полина, больше известная под сценическим псевдонимом Мадам Симон (1877–1985) – французская актриса и литератор, автор романов и мемуаров.

722

Л е й з е н, Митчелл (1898–1972) – американский актер, кинорежиссер, сценарист, продюсер, художник-декоратор, художник по костюмам. Был известен своими эстетическими голливудскими мелодрамами.

723

Х э д, Эдит (1897–1981) – американская художница по костюмам, которая за свою долгую карьеру в Голливуде получила восемь премий «Оскар» (больше чем любая женщина в истории).483ЖАННА ЛАНВЕН

724

М о р л е, Габи (1893–1964) – французская актриса немого и звукового кино.

725

Т е с с ь е, Валентина (1892–1981) – французская киноактриса, снялась в более тридцати фильмах.

726

П е р д р и е р, Элен (1912–1992) – французская актриса театра и кино, работала в «Комеди Франсез».

727

Д ю ф л о, Югетт (1887–1982) – французская актриса театра и кино.

728

Б о г е р, Люсьена (1892–1983) – французская киноактриса.

729

Ф р а н к, Жан-Мишель (1895–1941) – французский дизайнер, особо интереснозанимался интерьером и мебелью.

730

Архивы театра Мишодьер. 484 Жером Пикон

731

Ф а б р, Эмиль (1869–1955) – французский драматург, директор «Комеди Франсез» в течение 21 года.

732

Pierre Brisson. Le Theatre des Annees folles. Ibid. P. 128. 485ЖАННА ЛАНВЕН

733

Pierre Brisson. Le Theatre des Annees folles. Ibid. P. 128.

734

Б а т и, Гастон (1885–1952) – французский драматург и режиссер, теоретик театра, один из основателей в 1927 г. театра «Картель».

735

К а п о, Жак (1879–1949) – французский театральный актер и режиссер. Организатор и руководитель театра Vieux Colomber. Работал в «Комеди Франсез». Один из основоположников соременной французской режиссуры.486 Жером Пикон

736

Пьеса Ж.-Б. Мольера.

737

Персонаж пьесы Жана Кокто «Священные чудовища».

738

Пьеса К. Расина.

739

Pierre Brisson. Le Theatre des Annees folles. Ibid. P. 130.

740

Пьеса Ж. Жироду.

741

Р у э, Жермена (1897–1994) – французская актриса театра и кино. Работала в «Комеди Франсез». 487ЖАННА ЛАНВЕН

742

К а з а д е з ю с, Жизель (1914–2017) – французская актриса театра и кино, работала в «Комеди Франсез», кавалер ордена Почетного легиона.

743

Беседа автора с Жизель Казадезюс, 5 марта 2001 г. 488 Жером Пикон

744

Louis Cheronnet, in Art et Decoration, t. LXV, 1935. P. 246. 490 Жером Пикон

745

Odette Pannetier. Quand j’etais Candide, Paris, Rene Julliard, 1948. P. 203. 491ЖАННА ЛАНВЕН

746

См.: Вырезка, хранящаяся в Национальной библиотеке Франции, отдел Музыки, фонды Франсиса Пуленка, Res. Vma0467 (11).

747

Международная выставка в Нью-Йорке, 1939 г., под эгидой Высшего совета французской секции Всемирной выставки в Нью-Йорке, 1939, Париж. С. 43. Наследие Дома Ланвен.492 Жером Пикон

748

F.L., A San Francisco, la participation francaise, Plaisir de France, juillet 1939.

749

Genevieve de Sereville. Sacha Guitry mon mari, Paris, Flammarion, 1959. P. 139.

750

Ibid. РР. 139–140. 493ЖАННА ЛАНВЕН

751

Adam, mai 1940, номер, объединенный с L’Eperon. 495ЖАННА ЛАНВЕН

752

Письмо Мари-Бланш де Полиньяк – Франсису Пуленку (19 сентября 1939), Париж, Национальная библиотека Франции, отдел Музыки, фонды Франсиса Пуленка, Nla37.

753

Письмо Мари-Бланш де Полиньяк – Наде Буланже, 1939–1940, Париж, Национальная библиотека Франции, отдел Музыки, фонды Нади Буланже, Nla94.

754

Письмо Эдуарда Бурде – Франсису Пуленку (июнь 1940), Париж, Национальная библиотека Франции, фонды Франсиса Пуленка, Nla37.

755

Письмо Мари-Бланш де Полиньяк – Франсису Пуленку (20 июля 1940), Париж, Национальная библиотека Франции, отдел Музыки, фонды Франсиса Пуленка, Nla37. 496 Жером Пикон

756

См: Dominique Veillon. La Mode sous L’Occupation, Paris, Payot, 1990, повторное изд. 2001. Большое количество информации, приводимой здесь, заимствовано из этого произведения.497ЖАННА ЛАНВЕН

757

Didier Grumbach. Histoire de la mode. Ibid. P. 29.

758

Journal ofifcial de la Republique francaise, 30 octobre 1940. 498 Жером Пикон

759

Ален и Жерар В е р т х а й м е р ы – братья-бизнесмены, выходцы из семьи богатых французских еврейских буржуа, внуки предпринимателя Пьера Вертхаймера, который вместе с Коко Шанель в 1924 г. создал парфюмерноеподразделение Дома моды Chanel – Parfume Chanel, став его соучредителем ивладельцем.

760

Dominique Veillon. La Mode sous l’Occupation. Ibid. P. 168. 499ЖАННА ЛАНВЕН

761

Х ю н т ц и н г е р, Шарль (1880–1941) – французский военачальник, армейский генерал, один из активных деятелей режима Виши.

762

Соглашение о прекращении военных действий в Первой мировой войне 11 ноября 1919 г. между Антантой и Германией.

763

Violette Leduc. Paris se refait”, Pour elle, 21 aout 1940, цит. в книге Dominique Veillon. La Mode sous l’Occupation. Ibid. P. 46. 500 Жером Пикон

764

“Жанна Ланвен представляет свою коллекцию”, новости 25 апреля 1941 г., 1’32, архивы INA.501ЖАННА ЛАНВЕН

765

Violette Leduc. Tout et Tout”, репортаж 19 апреля 1941 г., цит. в книге: Dominique Veillon. La Mode sous l’Occupation. Ibid. P. 110. 502 Жером Пикон

766

Париж, архив Роже Шалля.

767

Беседа автора с господином Жаном-Жилем Мальяракисом, 14 марта 2001 г. 503ЖАННА ЛАНВЕН

768

Б р и н о н, Мари-Фернан де (1885–1947) – французский адвокат и журналист, коллаборационист, в годы Второй мировой войны – член правительства Виши. Расстрелян по приговору суда.

769

Л ю ш е р, Жан (1876–1946) – французский писатель и журналист, владелец газеты «Новое время», активно сотрудничал с оккупантами. Расстрелян в 1946 г.504 Жером Пикон

770

L’Illustration, 22 novembre 1941, P. 288.

771

П е т е н, Анри-Филипп (1856–1951) – французский военный и государственный деятель, маршал Франции, видный участник Первой мировой войны. В 1940–1944 г. возглавлял авторитарное коллаборационистскоеправительство Франции, известное как режим Виши.

772

Д а р л а н, Жан Луи Ксавье Франсуа (1881–1942) – французский адмирал флота, один из лидеров режима Виши в 1940–1942 гг.

773

А б е ц, Отто (1903–1958) – нацистский дипломат, бригадерфюрер СС, один из руководителей оккупационной администрации Третьего рейха на территории Франции.505ЖАННА ЛАНВЕН

774

Париж, частная коллекция.

775

Беседа автора с господином Жаном-Луи Фором, 2001. 506 Жером Пикон

776

Париж, архивы Полицейского управления, досье Ива Ланвена 75.721 серия Ga L9. 507ЖАННА ЛАНВЕН

777

Jean Cocteau. Journal, 1942–1945, текст подготовлен и представлен Jean Touzot, Paris, Gallimard, 1989. P. 294.

778

А ш е т т, Жанна (1456–?) – жительница французского города Бове, прославилась своим героическим поступком при обороне города от войск Карла Смелого, герцога Бургундии.

779

С о р е л ь, Агнесс (1422–1450) – возлюбленная французского короля Карла VII.

780

Б е ж а р, Арманда (1642–1700) – французская актриса, младшая представительница театральной династии Бежаров.

781

К о р д е, Шарлотта (1768–1793) – французкая дворянка, убившая Жана Поля Марата, казнена якобинцами.

782

Дочь Гюго, умершая в возрасте 19 лет.

783

Д р у э, Жюльетта (1806–1883) – французская актриса. Ради постоянной близости к Виктору Гюго оставила театр, последовала за ним в ссылку.

784

Персонаж романа Виктора Гюго «Отверженные».

785

В е й м е р, Маргарита Жозефина, известная как Мадемуазель Жорж (1707–1767) – французская трагическая актриса, любовница Наполеона и, по слухам, Александра I, гастролировала в России в 1808–1812 гг.

786

Облава «Вель д’Ив» – крупнейшая серия массовых арестов евреев во Франции во время Второй мировой войны. С 16 по 17 июля 1942 г. в Париже и его предместьях было арестовано более 13 000 человек, более трети из которыхсоставляли дети. Большинство из них было впоследствии убито, менее сотнивыжили.510 Жером Пикон

787

Colette. Paris de ma fenetre, Geneve, Editions du Milieu du Monde, 1944. PP. 238–239. 511ЖАННА ЛАНВЕН

788

П р е л ь, Мишлин (р. 1922) – французская актриса и певица.

789

В о д у а й е, Жан-Луи (1883–1963) – французский поэт, романист, эссеист, искусствовед и историк.

790

Б р ю н о, Андре (1879–1973) – французский актер театра и кино.

791

С а р м а н, Жан (1897–1976) – французский драматург, сценарист. 512 Жером Пикон

792

З е, Жан (1904–1944) – французский государственный деятель, министр народного образования в 1936–1939 гг., герой Сопротивления.

793

Les Letters moderns clandestines, август 1944, цит. По книге Patrick Marsh. Le theatre a Paris sous l’occupation allemande, art. cite. P. 346.

794

С а р т р, Жан-Поль (1905–1980) – французский философ, представитель атеистического экзистенциализма, писатель, драматург, эссеист, педагог. Лауреат Нобелевской премии (1964), от которой он отказался, как и от ордена Почетноголегиона (1945).

795

А н у й, Жан (1910–1987) – французский драматург, сценарист, видный деятель французской литературы ХХ в.

796

К л о д е л ь, Поль (1868–1955) – французский поэт, драматург, эссеист, крупнейший религиозный писатель ХХ в.

797

М о н т е р л а н, Анри де (1895–1972) – французский писатель. В 1940-е гг. обратился к драматургии на исторические и мифологические темы.

798

К ю н и, Ален (1908–1994) – французский и итальянский актер театра и кино. 513ЖАННА ЛАНВЕН

799

К а р н е, Марсель (1906–1996) – французский кинорежиссер. Его фильм «Дети райка» был назван «лучшим французским фильмом столетия».

800

П р е в е р, Жак (1900–1977) – французский поэт и кинорежиссер. Работал вместе с Марселем Карне над фильмом «Дети райка». 514 Жером Пикон

801

Г а в а р н и, Поль (1804–1866) – французский график, карикатурист, художник книги.

802

Беседа Никиты Мальяракиса с Марселем Карне, осень 1995, вошедшая в произведение предположительно его же авторства: Nikita Malliarakis. Mayo, un peintre et le cinema.

803

А р л е т т и, наст. имя Леони Бастиа (1989–1992) – французская актриса театра и кино, певица, модель.

804

К а з а р е с, Мария (1922–1996) – французская актриса театра и кино испанского происхождения. Работала в «Комеди Франсез».

805

Б а р р о, Жан-Луи (1910–1994) – выдающийся французский актер и режиссер. С 1959 по 1968 г. возглавлял театр «Одеон». Создал свой театр Д’Орсе. 515ЖАННА ЛАНВЕН

806

С а л у, Луи (1902–1949) – французский актер театра и кино.

807

Э р р а н, Марсель (1897–1953) – французский актер театра и кино, театральный режиссер. Вместе с Жаном Марша возглавлял театр «Ридо де Пари».

808

Д’А г у, Мари (1805–1876) – французская писательница, публиковавшаяся под псевдонимом Даниель Стерн. В 1835–1839 гг. – фактическая жена Ференца Листа, мать его троих детей. Их дочь Козима стала женой композитора Вагнера.

809

П а р е л и, Мила (1917–2012) – французская актриса польского происхождения. Снималась у Жана Кокто, Роберта Брессона и др.516 Жером Пикон

810

Ф е в р и е, Жак (1900–1979) – французский пианист. Пользовался высоким авторитетом как исполнитель современной французской музыки. 517ЖАННА ЛАНВЕН

811

Двойные петли, заимствованные из венгерской национальной одежды. – Прим. пер. 518 Жером Пикон

812

Старое золото (англ.). – Прим. пер.

813

Жвачка (англ.). – Прим. пер. 520 Жером Пикон

814

Спящий (англ.). – Прим. пер. 523ЖАННА ЛАНВЕН

815

Le Style par Jeanne Lanvin. Эта статья значится в архиве Дома Ланвен под ссылкой Vogue, 1945. Ее цитирует Элизабет Барийе в книге: Elisabeth Barille. Lanvin, Paris, Assouline, 1997. P. 12.525ЖАННА ЛАНВЕН

816

Д и н и м о н, Андре (1891–1965) – французский художник, много работал в декоративно-прикладной области.

817

Г р а у-С а л а, Эмилио (1811–1975) – испанский художник и иллюстратор, яркий представитель французской школы первой половины ХХ в.

818

Т е р р и-и-С а н ч е с, Хосе Эмилио (1890–1969) – французский архитектор, художник и дизайнер кубинского происхождения. Работал преимущественно в классическом стиле и барокко, соединение которых в своих работах называл новым стилем Людовика XIX.

819

Ж е ф ф р у а, Жорж (1903–1971) – французский дизайнер нтерьера.

820

В а к е в и ч, Жорж (1907–1984) – французский сценограф, живописец, художник театра и кино. 527ЖАННА ЛАНВЕН

821

Модели под номерами 21, 65, 143, 171, 192 в каталоге, составленном Синдикатом Высокой парижской моды для Всемирной выставки в Нью-Йорке в мае – июне 1946 г., по данным каталога выставки «Театр моды» подруководством Сьюзан Трен: Susan Train. Theatre de la mode, Editions du May, Paris,1990. Все, что касается репортажа Сибергера, см. в этом произведении на с. 101.528 Жером Пикон

822

New York Herald Tribune, 2 mai 1946. 529ЖАННА ЛАНВЕН

823

Париж, Наследие Дома Ланвен. 531ЖАННА ЛАНВЕН

824

Г о л л ь, Шарль Андре Жозеф Мари де (1890–1970) – французский военный и государственный деятель, генерал. Во Второй мировой войне стал символомфранцузского Сопротивления.

825

Jean Cocteau. Journal. Ibid. P. 608. 532 Жером Пикон

826

Письмо Мари-Бланш де Полиньяк – Наде Буланже, начало 1945 г.; Париж, Национальная библиотека Франции, отдел Музыки, Nla94. 533ЖАННА ЛАНВЕН

827

Ж е н е, Жан (1910–1986) – французский писатель, поэт и драматург, творчество которого вызывает споры. Главными героями его произведений были воры, убийцы, проститутки, сутенеры, конрабандисты и прочие обитателисоциального дна.

828

Edmund White. Jean Genet, Paris, Gallimard, 1993. P. 306.

829

Черновики программы, написанные рукой Жуве, и заметки для репетиций Марты Херлим хранятся в Париже, в Библиотеке Арсенала.

830

Архивы Жуве, Париж, Библиотека Арсенала. 534 Жером Пикон

831

Jean Genet. Les Bonnes, с предисловием «Как следует играть “Служанок”», Decines, L’Arbalete, 1963. P. 21.

832

Ibid. P. 16. 535ЖАННА ЛАНВЕН

833

Jean Genet. Op. cit. P. 61.

834

Ibid. P. 64.

835

Ibid. P. 16: «Я не могу забыть грудь Мадам, задрапированную в бархат».

836

Ibid. P. 29. 536 Жером Пикон

837

Париж, Наследие Дома Ланвен. 538 Жером Пикон

838

Collectif, Hommage a Marie-Blanche. Ibid. P. 32. 540 Жером Пикон

Content

Жером Пикон
Жанна Ланвен

Предисловие к русскому изданию

Предисловие

Глава I Пропавшее детство

Глава II Модный салон мадемуазель Жанны Ланвен

Глава III Мама и ее куколка

Глава IV Семья

Глава V Источники вдохновения

Глава VI Военный эшелон

Глава VII Хороший тон

Глава VIII Пустой дом

Глава IX Время девочек-сорванцов

Глава X 1925

Глава XI Фабрика прелести

Глава XII Arpege и другие ароматы

Глава XIII Расточительная дочь

Глава XIV Картины Жанны

Глава XV Трудные времена

Глава XVI Спасти лицо

Глава XVII Туман рассеивается

Эпилог

Благодарности

Примечания