Дежурный по звездам

ПРЕДИСЛОВИЕ

Война у фронтовиков отмечена особой памятью. Горячие дни сражений с фашистами стали уже далекой историей, но до сих пор тревожат они сердца ветеранов выстраданной болью, будто это было вчера. Может быть, именно поэтому самые свои значительные произведения писатель-фронтовик Владимир Степаненко посвящает тем далеким военным годам, когда он, молодой лейтенант, совершал первые полеты на СБ — скоростном бомбардировщике. Летчики двух истребительных полков, входящих в смешанную авиационную дивизию, сражались тогда храбро, сбивали вражеские самолеты, а израсходовав все боеприпасы, шли на таран.

Мое знакомство с Владимиром Ивановичем Степаненко, корреспондентом газеты 2-й воздушной армии «Крылья победы», состоялось на одном из полевых аэродромов в 1942 году. Молодой военный журналист освещал боевые действия летчиков нашей штурмовой дивизии, которой командовал гвардии полковник А. Н. Витрук. Он прославился в 1941 году в боях за Москву. О смелых налетах его эскадрильи на фашистские аэродромы в ту пору не раз сообщало Совинформбюро.

5 июля 1943 года началось одно из величайших сражений Великой Отечественной войны — Курская битва. Наш гвардейский штурмовой авиационный полк каждый день совершал по пять — десять вылетов. Группы поочередно водили Иван Добровский, Николай Должанский, Николай Лизунов. В правом пеленге занимали свои места Леонид Шишов, Виктор Артамонов, Александр Добкевич, Отар Чечелашвили и Михаил Мустафин. Позже мы все были удостоены звания Героя Советского Союза.

Владимир Степаненко не раз летал со мной на боевые задания. Это помогало ему правдиво писать о действиях истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков. Из опубликованных им в газете материалов мы узнали о подвиге Александра Горовца, сбившего в одном бою девять фашистских самолетов, о подвигах Ивана Семенюка, Василия Мишустина, Николая Монетова, Бориса Артюхова, Владимира Левитана, о славных боевых делах дважды Героев Советского Союза Николая Гулаева, Арсения Ворожейкина, Михаила Одинцова, Александра Клубова, Талгата Бегельдинова, Ивана Долгова, Николая Родина, Георгия Берегового, Ивана Могильчака. Особое внимание в корреспонденциях Владимира Степаненко уделялось показу боевого мастерства Александра Покрышкина и летчиков его полка.

Владимир Степаненко участвовал в форсировании Днепра и вместе с пехотинцами высаживался на букринском плацдарме, потом переправлялся ночью на плоту, когда брали Киев. Писал с сандомирского плацдарма, форсировал Одер. Читали мы его корреспонденции и о боях за Берлин. Последний вылет на Пе-2 Владимир Степаненко совершил в прославленном корпусе генерала Полбина во время боев за освобождение Праги.

В творчестве писателя большое место уделено воспитанию молодежи.

Герой повести «Компасу надо верить» Юра Мурашкин пытается отыскать на курской земле окоп отца. Мальчишки находят сбитый самолет военного летчика. То, что начали ребята на курской земле, позже вылилось во всенародное движение — поиск.

От книги к книге писатель решает все новые и новые нравственные проблемы, но главная из них — любовь к Родине и верность ей. В книге «Люди из легенды» собраны рассказы о лучших летчиках и воздушных стрелках 2-й воздушной армии. Писатель восстановил для истории многие забытые имена.

Повесть «Девять дней без тревог» переносит на Крайний Север. Мы знакомимся с летчиками прославленного авиационного полка имени дважды Героя Советского Союза В. Ф. Сафонова.

Новым этапом в творчестве писателя стал его роман «Последний месяц года». Фронтовичка Маша Смирнова вместе со своими товарищами из десятого класса добровольцем ушла на фронт. В знаменитой Панфиловской дивизии она приняла первое боевое крещение.

И вот уже давно отгремел последний выстрел, но каждый год директор прядильной фабрики Мария Петровна Смирнова ведет учеников ПТУ по дороге Славы — от Крюково до Москвы, чтобы комсомольцы ближе узнали героические дела своих отцов и дедов.

Романы «Где ночует зимний ветер» и «Майские ласточки» переносят читателя на далекий Ямал. Владимир Степаненко рассказывает о наших современниках, которые по зову партии пошли обживать холодный Север.

Роман «Дежурный по звездам» дорог мне суровой правдой о войне, о нашей молодости. В тяжелых боях мужали наши летчики. Эстафету от старшего поколения младшему передает генерал-лейтенант Луговой, командующий.

Лейтенант Владимир Кузовлев сбивает ночью нарушителя границы и, упав в холодное море, ведет себя мужественно и выходит победителем из поединка со стихией, тем самым утверждая, что и в мирное время люди могут совершать подвиги, равные фронтовым.

Я уверен, что роман «Дежурный по звездам» вызовет интерес у молодых читателей, особенно у тех, кто готовит себя к службе в авиации.

Генерал-полковник авиации,

Герой Советского Союза,

заслуженный военный летчик СССР

С. ГОЛУБЕВ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Случилось ли это с ним в последний день отпуска или только сейчас, в поезде, лейтенант Кузовлев так и не понял. Но он вдруг почувствовал острую тоску по небу. Даже здесь, в вагоне, стоя около окна, он старался увидеть хоть кусочек неба.

«Высоты мульон!» — неожиданно пришла на память любимая поговорка комэска. Кузовлев улыбнулся: «Вся моя жизнь теперь связана с небом, без него не жить». Но вспомнил почему-то не самолет и не комэска, а смеющуюся девчонку с выгоревшими на солнце и разлетающимися на ветру кудряшками. Он встретил ее у моря за неделю до отъезда.

— Вы не против, если я провожу вас? — спросил он.

— Дорога здесь широкая… Места всем хватит, — девушка задорно тряхнула кудряшками.

— Спасибо и на этом.

— Вы не голубятник?

— А почему так решили?

— Мой брат гонял голубей. Он, как и вы сейчас, всегда смотрел вверх.

— Я летчик, — он немного помедлил. И сказал как можно проще, чтобы она не подумала, будто хвалится, хотя имел на это законное право: — Я летчик… летчик-инженер.

— Понятно.

Что именно она поняла, он не знал. Полы разлетающегося халатика девчонки мелькали, как крылья бабочки. На загорелом лице, руках и ногах звездочками вспыхивали кристаллики соли. Солеными оказались и ее теплые вздрагивающие губы. Впрочем, ничего, кроме поцелуев, и не было. Разговоры шепотом, объятия. Долгие прогулки вдоль берега моря и вздохи при луне. Бог с ней, с этой девчонкой. Ни он ей, ни она ему ничего не обещали.

Кузовлев опять подумал о небе. Погодой он интересовался всегда, даже на горячем галечном берегу моря. Но постоянно жил ею лишь на аэродроме. Туманы, грозовые фронты, обледенение и снежные заряды — он не забывал о них ни на секунду ни в воздухе, ни на земле. И в любое время года: летом — когда стучал каблуками высотных ботинок, зимой — когда шаркал войлочными подошвами собачьих унтов. Погода была жизнью!

Его отпуск кончился. Он возвращался в свой полк, а вернее — в свою третью эскадрилью. Плохо, что ехать пришлось одному. Ведомый Кузовлева — Константин Захарушкин — улетел на неделю раньше срока, не простившись ни с кем на пляже… «Смываться надо вовремя, — сказал он Кузовлеву. — Не люблю женских слез… И тебе предлагаю рубить концы. А то подцепит блондинка на крючок — не заметишь, как в загсе окажешься и представитель закона пропоет ангельским голосом: «Поздравляю вас, теперь вы муж и жена!»

Поезд мчался мимо красных обрывистых скал, темных ущелий, осыпей гальки с колючими кустарниками, светлых коттеджей и садов. И опять же — над всем этим было голубое, безоблачное небо. Его небо…

Кузовлев без сожаления прощался с Кавказом, его лесистыми хребтами и теплым морем. Если в последний момент он и сдал свой билет на самолет, так не ради пейзажных красот, а только ради любопытства: очень давно не ездил по железным дорогам.

— Сосед, заходите, мы переоделись! — послышался певучий женский голос.

В купе расположились три женщины. Еще при посадке лейтенант успел их рассмотреть. Одна — стройная, красивая, молодая, вторая — полная, лет сорока пяти, с красными румяными щеками, а третья — неопределенного возраста, хромая.

Она молча сидела возле двери и курила. Платье в нескольких местах прожжено, пальцы пожелтели от табака. Рядом палка, на которую она опиралась при ходьбе.

Позвала Кузовлева молодая женщина. У нее такой приятный грудной голос — это он сразу отметил про себя.

— Спасибо! Я еще здесь постою, у окна, — улыбнулся Кузовлев.

Женщины в купе шуршали бумагой, целлофановыми пакетами, что-то озабоченно перекладывали в своих чемоданах и сумках, переговаривались.

— Я первый раз отдыхала в Сочи в мае.

— В октябре лучше. Путевка… оказалась горящей.

— Ванны принимала в Мацесте.

— Я пальму купила. Наверное, ее надо полить? — голос мелодичный, грудной.

«Это она», — опять отметил Кузовлев.

— Обязательно! — авторитетно заключила хриплым басом та, что курила. — Земля в горшке сухая.

Молодая женщина вышла из купе. Синий спортивный костюм ладно обтягивал ее стройную фигуру. Лейтенант посторонился, но вагон качнуло, и женщина на мгновение прижалась к нему теплым плечом.

— Извините, — смущенно сказала она.

Кузовлев прошел в конец вагона, чтобы не загораживать проход. Смутное беспокойство овладело им. «Лишь бы она тоже не сказала, что я похож на голубятника! — неожиданно подумал он и инстинктивно опустил голову. — Нет, она так не скажет!» — почему-то решил он и улыбнулся.

Женщина медленно шла прямо на лейтенанта. В вытянутой руке она держала глиняный горшочек с зеленым стебельком. «Пальма», — вспомнил Кузовлев разговор женщин. Вряд ли она приживется в средней полосе. Он растерянно смотрел на женщину. Ему даже показалось, что глаза ее доверчиво обращены к нему. Но женщина прошла мимо и захлопнула за собой дверь в купе, а Кузовлев вернулся к своему окну. Но дверь, мягко ударив о стену, откатилась опять.

— Сосед, не хотите ли сыграть с нами в подкидного дурака? — спросила, растягивая слова, полная женщина с красными румяными щеками.

— Я не люблю карты. И не умею играть.

— Неужели нельзя пострадать ради дам? — прохрипела курившая, пристукивая палкой.

— Знаете, скоро станция, — заступилась за Кузовлева молодая красивая в синем спортивном костюме. — Мне мороженого хочется. Кому еще купить?

— Если будете выходить, купите мне, пожалуйста, пирожков, — попросила курившая. — Я сейчас дам деньги.

— Не надо! Еще успеем рассчитаться. Сосед, а вам купить мороженое? — весело спросила женщина и, не дожидаясь ответа, сказала: — Вообще-то, товарищ лейтенант, это ваша обязанность ухаживать за дамами.

— Согласен, — охотно отозвался Кузовлев. — Я просто не звал, что скоро станция, — первый раз еду поездом. Принимаю заказы. Говорите, кому что нужно? Могу даже список составить.

— Вы первый раз отдыхали в Сочи? — так и ахнула молодая женщина и кокетливо поправила выбившуюся прядь волос.

— Второй… Но я больше дружу с аэрофлотом.

— А я боюсь летать, — откровенно призналась молодая женщина. Она улыбнулась, и на щеках появились ямочки. — Я трусиха.

— Я тоже раньше боялся, — сказал Кузовлев, стараясь не смотреть на эти соблазнительные ямочки. — А потом страх прошел. Так что же я должен купить?

— Пирожков нашей попутчице, а мне эскимо. Только вы себе ничего не заказали, — молодая женщина повернулась к третьей соседке.

— Я запасливая. На всю дорогу отоварилась.

Электровоз нырнул в темный туннель. В коридоре вспыхнули электрические лампочки. Потом за окном посерело, и скоро вагон снова озарился солнечным светом. Скрипнули тормоза. Вагон дернулся и остановился. Застучали, накатываясь друг на друга, вагоны.

— Лейтенант, я, пожалуй, выйду с вами подышать свежим воздухом. Вы не возражаете? — Молодая женщина, уверенная в своей привлекательности, смело обращалась к Кузовлеву.

«Она знает, что красива», — мельком отметил он и поймал себя на мысли, что все время следит за этой женщиной.

— Последний раз увидим море, — продолжала убеждать его попутчица. — Вы в море бросали деньги на прощание? — Она повернулась к нему, заранее зная, что он ответит.

— Целую горсть монет швырнул!

По платформе деловито засновали пассажиры. Большинство толкалось у лотков, продуктовых палаток и газетных киосков.

Кузовлев встал за пирожками. Молодая женщина стояла рядом. Он решил заговорить с ней, узнать хотя бы ее имя, но когда обернулся — ее уже не было. Синий спортивный костюм он увидел впереди состава. Она перебежала железнодорожные пути и скрылась в здании вокзала.

Кузовлев купил два пирожка с мясом и направился в конец перрона за мороженым. Высокий мужчина в черной узбекской тюбетейке сердито требовал у продавщицы жалобную книгу. Очередь волновалась.

На платформе появился начальник станции в красной фуражке, помахал рукой машинисту электровоза.

— Отпускайте побыстрее, — попросил Кузовлев, — Поезд отходит. Мне два вафельных стаканчика.

Электровоз осторожно дернул вагоны, неторопливо потащил за собой.

Получив вафельные стаканчики, лейтенант побежал к хвосту состава. Невольно посмотрел вокруг, ища соседку по купе, но решил, что она давно уже вернулась, и на ходу прыгнул в вагон.

— Товарищ лейтенант, проходите, — торопила проводница.

Но Кузовлев все еще смотрел на здание вокзала. Молодая женщина в синем спортивном костюме вышла из дверей вокзала. Растерянно огляделась, увидела катившиеся мимо нее вагоны и что было мочи побежала за уходящим поездом.

— Держите! — Лейтенант сунул в руки проводницы пирожки и мороженое. — Я сейчас! — Спрыгнув, он бежал рядом с поездом, держась за поручень: — Скорей, скорей! Я помогу вам.

Женщина увидела лейтенанта, из последних сил рванулась к вагону, но споткнулась и упала. Кузовлев бросил поручень.

— Где вещи снять? Телеграфируйте, товарищ лейтенант! — кричала проводница. Голос ее относило встречным ветром и стуком колес.

Когда Кузовлев подбежал к попутчице, та пыталась подняться, упираясь рукой о землю. Лицо ее побледнело, старательно причесанные волосы рассыпались.

— Я, кажется, ногу сломала…

— Попробуйте встать. — Лейтенант обнял женщину, осторожно поддерживая.

— Ой, больно!

— Все будет хорошо, все будет хорошо, — успокаивал Кузовлев плачущую женщину. Он подхватил ее на руки и медленно понес к вокзалу.

Осознать случившееся не было времени. Женщина с закрытыми глазами стонала у него на руках. Сильная боль исказила ее красивое лицо, темные растрепавшиеся волосы подчеркивали ее бледность.

До самой последней минуты лейтенант надеялся, что у попутчицы не перелом, а простой ушиб. Но, когда озабоченный врач с санитаром положили ее на носилки и понесли к машине «скорой помощи», Кузовлев испугался.

— Муж, садитесь! — требовательно сказал врач и распахнул дверь машины. — Опустите приставное кресло.

Пронзительно завывая, машина помчалась по узким улочкам приморского поселка, среди садов и виноградников.

На носилках женщину внесли в больницу. Высокий врач в белом халате с двумя темными пятнами йода распорядился:

— В операционную.

— Подождите! — взмолилась она и навзрыд заплакала, видимо от внезапного страха перед всем предстоящим.

Кузовлев крепко сжал ее холодную руку.

— Все будет хорошо, все будет хорошо, — растерянно успокаивал он женщину, не выпуская ее руки.

Белая застекленная двустворчатая дверь распахнулась и сразу закрылась, проглотив каталку.

Лейтенант Кузовлев почувствовал себя виноватым в том, что не уберег попутчицу. Надо было проводить ее до телеграфа. Будь он чуть расторопнее, ничего бы не случилось. Вот и сейчас. Почему он не спросил, кому сообщить о случившемся.

— Пройдемте в регистратуру, — позвала медсестра и посмотрела на Кузовлева сочувственно, с нескрываемым любопытством.

— Как ваша фамилия? — Девушка обмакнула перо и зацарапала по бумаге, стараясь снять приставший волосок. — Имя вашей жены? Отчество? Сколько лет? — Она задавала вопрос за вопросом. — Ваш домашний адрес?

— Не знаю… Я не знаю ни имени, ни отчества, ни фамилии этой женщины, — смущенно сказал Кузовлев и развел руками: — Мы попутчики.

— И вы из-за нее отстали от поезда?

Девушка уже не скрывала своего интереса к стоящему перед ней молодому мужчине. Ниточки ее бровей поползли вверх.

— Вы храбрый, — неожиданно заключила она, словно подытоживала свои мысли. — Придется все узнать у больной. — Девушка дошла до двери и обернулась. Подведенные брови снова чуть-чуть приподнялись: — А как вас зовут? Как ваша фамилия? Она ведь вас тоже не знает. Не знает ни имени, ни фамилии своего спасителя.

— Владимир Кузовлев.

— А вы женаты? — лукаво спросила девушка.

— Нет, — вполне серьезно ответил он.

Медсестра не появлялась долго, и Кузовлев уже начал волноваться.

— Вы тут? — услышал он наконец. — Да сидите, сидите! Хирург узнал: зовут ее Наташа, — сказала медсестра. — Наталья Николаевна Луговая. Она балерина. Перелом голени, закрытый. Наложили гипс. Сделали укол. Сейчас спит. Проснется часа через два-три. Будете ждать? Или напишете записочку?

— Когда ее могут выписать?

— Месяца через полтора или два, если все будет благополучно, — со знанием дела ответила медсестра, и вдруг в глазах ее мелькнул испуг: — Балерина — и ногу сломала. Вот ведь! — Словно до нее только сейчас дошел весь трагизм создавшегося положения.

— Она балерина? — переспросил Кузовлев, тоже удивленный и испуганный. — Как же она танцевать-то будет?

— Вы останетесь пока здесь или уедете сегодня же? — спросила медсестра.

— Мне надо прибыть в часть не позже двадцать пятого!

— Вы военный?

— Да.

— Если не секрет, кто?

— Летчик.

— Знаете, я так сразу и решила, — затараторила медсестра. — Только летчики такие смелые.

— Ну это вы напрасно. Смелых ребят у нас много.

Медсестра вздохнула, думая о чем-то своем. «Если бы вы были девушкой, то узнали, как ведут себя парни. Стоит один раз сходить на танцы. И все ясно».

Лейтенант Кузовлев устроился за столом, уставился на белый лист бумаги. Ему многое хотелось написать своей попутчице. Но слова не шли в голову. Собрать, отыскать самые нужные, чтобы успокоить ее и поддержать, если это возможно.

«Дорогая Наташа!» — написал он и тут же зачеркнул. Он не имел права так фамильярно обращаться к женщине, которую знал около двух часов, хотя сердце подсказывало, что волей случая они стали близкими.

«Наталья Николаевна». Выходило слишком официально. Он поспешно зачеркнул и это обращение. Нет, напрасно он мучил себя: никак не приходила та единственная фраза, которая должна задать нужный тон письму.

Резко наклонился над столом и, сильно нажимая грифелем на бумагу, написал: «На всякий случай. Лейтенант Владимир Кузовлев».

— Я написал записку Наталье Николаевне. — Кузовлев согнул листок пополам. — А то, что я не смогу здесь задержаться, пожалуйста, передайте на словах.

— Передам. — Медсестра поймала взгляд лейтенанта и все поняла: — Да вы еще встретитесь! Не огорчайтесь. Вот увидите!

— Спасибо на добром слове! — отозвался Кузовлев. Его рассеченные губы растянулись в улыбке, и шрам побелел.

Привокзальное отделение милиции находилось рядом с камерой хранения. За обтертой стойкой, почти не сохранившей следов масляной краски, сидел дежурный капитан милиции с красной повязкой.

— Я отстал от поезда. К кому мне обратиться?

— Так это вы? — грозно спросил капитан, с шумом отодвигая стул. Вслед за грохотом упавшего стула на Кузовлева обрушился поток слов: — Мы с ног сбились! Вас давно ищут. Вы о чем думаете? Где пропадали? Вещи ваши где снимать? Кто это должен решать, по-вашему? Документы при вас?

Словно в подтверждение слов капитана, сразу ожили все репродукторы на железнодорожной станции. Они перекликались между собой, как болтливые сороки в лесу:

— Пассажир, отставший от поезда «Сочи — Москва», срочно зайдите в отделение милиции! Пассажир, отставший от поезда «Сочи — Москва», срочно зайдите в отделение милиции…

— Я женщину отвозил в больницу на «скорой помощи». У нее перелом ноги, — медленно, стараясь как можно отчетливее выговаривать каждое слово, сказал лейтенант Кузовлев. — Кстати, она тоже отстала от поезда. Мы ехали с ней в одном купе. О ее вещах тоже надо позаботиться.

— Как ее зовут?

— Наталья Николаевна Гуляева.

— Куда она ехала?

— По-моему, в Москву.

— Скорый поезд вы пропустили, — сказал, заметно подобрев, капитан. — Через сорок минут подойдет экспресс «Адлер — Москва». Я вас устрою. В Ростове ваши вещи должны снять. Я получил телеграмму.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Прибыв к месту назначения (Кузовлев когда-то здесь служил), он не стал дожидаться городского автобуса и отправился в военный городок пешком по «тропке холостяков» — так шутя офицеры называли дорожку, по которой зимой и летом, в снег и дождь они бегали, чтобы сократить путь, на свидания к знакомым девушкам.

Кузовлев поставил чемодан на землю и, присев на него, невольно улыбнулся. Наконец-то его дорожные волнения остались позади. На «разборе» ему, видно, придется рассказать ребятам о своих приключениях. Вещи свои он нашел в Ростове. Военный комендант, вручая ему военный костюм и чемодан, грозился сообщить в полк.

Боясь дальнейших неожиданных приключений, Кузовлев не задержался в Ростове. От военного коменданта он поехал на аэродром. Около самолетов он сразу почувствовал себя в родной стихии. Здесь все было знакомо до мелочей и казалось до боли родным: снующие заправщики с огромными цистернами керосина, самолеты, выруливающие на старт. Он не скрыл своей радости, когда молодая стюардесса в синей пилотке, лихо надвинутой на левую бровь, показала, как надо застегнуть привязной ремень.

— Девушка, меня крепче затягивайте, — пошутил он.

— Почему?

— Я невезучий. Могу выпасть. На станции отстал от своего поезда, вдруг потеряюсь при взлете.

— Мы подхватим на лету, такой ценный груз не упустим, — засмеялась девушка, делая вид, что помогает лейтенанту покрепче затянуть ремень.

Все это Кузовлев вспоминал сейчас с улыбкой. Он поднялся и пошел к городку. «Тропка холостяков» проворно бежала впереди, ныряла в глубь березняка, мелькая то красной глиной, то перепревшей хвоей. Остался последний поворот. За ровной посадкой елок открылся городок.

Летчик хорошо знал приметы этого городка. Вот-вот услышит привычный стук движка, свист взлетающих машин, увидит освещенные окна домов и настроится на лирический лад, когда долетит до него музыка из Дома офицеров. Черные динамики гремят подчас на всю округу. Без всех этих звуков он не мог представить этого городка — так же как свою родную деревню Пальцево под Москвой без серых дымков над крышами и кудрявых березок с черными шапками галочьих гнезд.

Но что это? Кругом стояла непривычная тишина. Грачи спокойно и деловито перепархивали с макушки на макушку берез, садились на гнезда. Ни малейшего звука от взлетевшего самолета…

«Вырубили полеты», — со страхом подумал Кузовлев и сразу разволновался. Каждому летчику известно, что полеты прекращаются в части после аварии или несчастного случая. Подумал о своих товарищах, о всей своей эскадрилье и торопливо зашагал к городку, не в силах унять охватившую его тревогу. Отпуск, сочинская знакомая с выгоревшими на солнце кудряшками, дорожные приключения, Наташа — все отодвинулось куда-то назад, далеко, далеко… Сейчас он думал о другом.

Вышел из березняка. И здесь поразило запустение. Дома, казалось, вымерли — не слышалось голосов и смеха детей, не видно людей. Между столбами, на растянутых проволоках, не сушилось белье. «Я захожу на посадку по развешанным Людмилой простыням», — посмеиваясь, любил шутить замполит эскадрильи майор Федоров.

«Да что же это могло случиться? Где все?» — Только эта мысль владела сейчас Кузовлевым, который почти бежал по дороге, не замечая тяжести чемодана. Он пересек лужайку и легко поднялся по лестнице на второй этаж. На площадке валялись обрывки бумаги, солома, мусор. Напрасно лейтенант настойчиво стучал в дверь общежития, звонил. Запыхавшись, влетел на последний этаж, где жили семейные летчики, но и здесь двери квартир оказались закрытыми.

Черная кошка спрыгнула с подоконника, жалобно мяукнув, потерлась о ногу летчика, грациозно выгнув спину.

Кузовлеву показалось, что где-то хлопнула дверь. Он спустился вниз, стуча кулаком во все двери подряд.

— Вам кого? — неожиданно раздался глухой голос.

— Откройте, пожалуйста.

Дверь заскрипела, в узкую щель просунула голову пожилая женщина. Ее седые волосы казались припорошенными белым снегом.

Лейтенант отступил на шаг и неуверенно посмотрел на номер квартиры. Нет, он не ошибся. Он постучал в квартиру майора Федорова.

— Мне Анатолия Ивановича.

— Анатолий улетел. Считай, неделю назад, — сказала женщина и наморщила лоб, словно высчитывала дни. Пристально посмотрела на растерявшегося лейтенанта. — Я уже письмо жду от него. Обещал написать, как устроится на новом месте.

— А Людмила Ивановна дома?

— И ее нет. Я Людочку в родильный дом отвезла. Бог даст, второго внука дождусь. Они меня из Ленинграда вызвали. А вы кто будете?

— Лейтенант Кузовлев. Я из отпуска. Немного задержался.

— Улетели, милый. Куда-то на Север улетели. Это о вас, наверное, звонили из комендатуры. Там вам все и расскажут.

— И наша вся эскадрилья? — еще на что-то надеясь, спросил Кузовлев.

— Наверное, и ваша. Тут какие-то еще раньше улетели. Аэродром, вишь, чинят. Все разлетелись кто куда.

Кузовлев переступал с ноги на ногу. Он почувствовал себя очень виноватым за опоздание в полк. Страшно представить, какие неприятности доставил он командиру эскадрильи майору Карабанову и замполиту Федорову! Мысленно еще раз обругал себя: «Надо было сразу лететь самолетом, а не связываться с железной дорогой!»

— Что же мне делать? — вслух подумал Кузовлев.

— Вам лучше знать, — откликнулась словоохотливая женщина, — что вам делать. На аэродроме, поди, все узнаете. Я сейчас чайку согрею. Посидим, поговорим. Заходите, заходите, устали ведь с дороги. Передохните.

Квартира замполита выглядела непривычно голо: не хватало полок с книгами и многих других необходимых вещей.

Мать Анатолия гремела посудой, о чем-то разговаривая сама с собой. Скоро она появилась в комнате с чашками. Потом принесла в масленке сливочное масло, хлеб, сахар и голландский сыр с красной коркой.

— Чай закипит, мы и перекусим. А пока отдохните. Два раза звонили из комендатуры. Там вас кто-то ждет. Забыла фамилию. Они называли. Да что с меня взять? Они Анатолию звонили, да он уже улетел.

— В городке есть летчики?

— Видела каких-то. Кажется, охранять сюда назначены. Заболталась я, а чай давно поспел.

Старушка вернулась с чайником. Крышка весело приплясывала, рассыпаясь звонкими колокольчиками.

— Какой любите чай? Я, грешница, крепкий! — женщина улыбнулась. Морщинки сбежались около глаз, делая лицо приветливым и добрым. — Совсем забыла: сейчас вас вареньем угощу. Привезла Анатолию. Мирабелевое. Он любит.

— Я пойду, — осторожно сказал Кузовлев.

— И не думайте, не отпущу. Вы с дороги, наверное, голодный. Чайку попьете со мной, перекусите. Садитесь, садитесь. Звать-то вас как?

— Владимир Кузовлев.

Женщина быстро резала хлеб, сыр, то и дело о чем-то спрашивая Кузовлева.

Он отвечал иногда невпопад, думая о чем-то своем.

Медленно, почти машинально, съел бутерброд. Потянулся за вторым, но тут же отдернул руку. Он заметил, что маленький кусочек сливочного масла старая женщина долго размазывала ножом по хлебу, а потом бережно положила на него крохотный кусочек сыру — тоньше бумаги.

— Кушайте, кушайте, Владимир, не стесняйтесь, — спохватилась старушка, заметив нерешительность гостя. — А на меня, старую, не обращайте внимания. Я блокаду пережила в Ленинграде. На всю жизнь научилась есть по маленьким кусочкам. Ни одной крошки мимо рта не пронесу. Три сына у меня на руках осталось, муж воевал. Каждый день делила пайку хлеба на четыре части. Сначала нам выдавали по двести пятьдесят граммов на день, потом стали давать по сто двадцать пять. А были дни и вовсе без хлеба. Не могли подвезти из-за обстрелов. На мельнице пол поднимали. Мучную пыль собирали! Вот, милый, какую жизнь мы испытали. Не приведи господь вам такое. — Старушка вздохнула. Даже слезы навернулись у нее на глаза. — Пригласили нас, рабочих, помню, на бюро горкома. Я тогда первый раз Жданова вблизи увидела. Вот как сейчас вас. Сидели мы все рядом: рабочие, врачи из госпиталей, моряки. Андрей Александрович обратился тогда к летчикам, что на них, дескать, одна надежда. Москва, мол, посылает транспортные самолеты с продуктами, нужно любой ценой доставить их ленинградцам. Не я прошу вас, сказал он тогда, а вот эти рабочие просят, — показал он на нас. — Просят их жены, дети. Просят все голодающие ленинградцы!

Поднялся невысокий летчик, такой черноволосый, представительный, и сказал: «От имени своей эскадрильи я заверяю партию, вас, товарищи рабочие, что самолеты доведем. А «мессершмитты» будем сбивать, таранить!»

И сдержали летчики слово.

Кузовлев сидел тихо, боясь даже прихлебнуть чай, чтобы не помешать рассказу. А женщина, захваченная воспоминаниями и обрадованная, что может рассказать новому человеку то, с чем постоянно жила и о чем уже много раз рассказывала своим (они уже и слушали ее невнимательно — все давно известно), продолжала говорить:

— Больно трудная выдалась зима в сорок втором. Похоронила я двух сыновей. Плакала, когда смотрела на последнего — на Анатолия. Он весь светился. В чем только душа держалась. Каждый день ждала — умрет. Начали эвакуировать детей из Ленинграда, ну и я отправила сыночка через Ладогу. Долго ждала весточку от него. Боялась — погиб при бомбежке или помер. А он до Казахстана доехал. Когда через три года увидела — не узнала. Вытянулся, в плечах раздался. В ремесленном уже учился. На слесаря. Потом стала замечать, приходит мой парень домой поздно. Испугалась: может, с плохими ребятами завел дружбу. Допытываться стала. Тогда и признался он: записался в аэроклуб, летать захотел. Видно, запали ему в душу мои рассказы о ленинградских летчиках.

Резко зазвонил телефон. Женщина поспешно сняла трубку.

— Ну вот, дал бог внученьку, — сказала она Кузовлеву, когда положила трубку. — Из роддома звонили. Сынок — добытчик, а дочка — хозяйка, — довольно улыбнулась счастливая бабушка.

Кузовлев понимал, что ему не время засиживаться. Но не мог сразу встать из-за стола, боясь обидеть хозяйку. Снова заливисто зазвонил телефон.

— Слушаю вас, — сказала женщина. — Поняла, милый, поняла. Сейчас позову лейтенанта. Он самый. Прибыл. Не беспокойтесь. Владимир, подойди, пожалуйста. Звонят из комендатуры.

— У телефона лейтенант Кузовлев. Слушаюсь, товарищ майор. Направляюсь к вам немедленно.

Военная комендатура помещалась на территории бывшего мужского монастыря в трапезной, сложенной из красного обожженного кирпича. Витые решетки на полукруглых окнах венчали массивные кресты. Лейтенант почти с суеверным страхом вошел в узкую калитку, врезанную в толстые дубовые двери.

Комендант сидел в маленькой комнате с низким сводчатым потолком, загораживая спиной окно. Он был краснощек и широкоплеч. Контраст между внешностью коменданта и аскетическим монастырским убранством был так разителен, что Кузовлеву вдруг стало весело. Он вспомнил уроки литературы.

Еще одно последнее сказанье —

И летопись окончена моя…

Он декламировал это когда-то с чувством, стихи ему нравились, но он никак не мог представить себе монаха Пимена. А ведь именно в таком месте должен был сидеть Пимен. Как это ему не приходило в голову?

Кузовлев, с трудом сдерживая улыбку, кашлянул.

— Я вас слушаю, товарищ лейтенант. — Майор внимательно посмотрел на стоящего перед ним офицера.

— Я прибыл в ваше распоряжение, товарищ майор.

— Ваше удостоверение личности? — вместо ответа потребовал строго майор.

Он долго разглядывал то Кузовлева, то его фотографию, укоризненно покачал головой:

— Удостоверение недавно получили, а в волосах уже седые пряди… Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного… Обычная работа.

Комендант неторопливо, с особым старанием пригладил свои пышные черные волосы, явно любуясь собой. Взял карандаш и застучал по столу, хитро прищурившись.

— Эскадрилья вылетела на север.

— Мне нужны точные данные, товарищ майор.

Майор недовольно смотрел на лейтенанта, наклонив голову. Засопев, грузно осел на стуле:

— Чтобы иметь точные сведения, надо вовремя прибывать в часть, товарищ лейтенант! Документы ждут вас в канцелярии. Маршрут следования в них указан. К месту назначения с вами последует сержант Сироткин.

Кузовлев вышел на монастырский дворик. Еще раз с интересом посмотрел на древние высокие стены с разрушившимися кое-где бойницами. В это время рядом тяжело хлопнула дверь. Обернулся. На пороге, жмурясь от яркого солнца, держа за пряжку раскатанный ремень, в расстегнутой на груди шинели, замер высоченный конопатый парень.

— Сержант Сироткин? — окликнул Кузовлев.

— Так точно, товарищ лейтенант! Сержант Сироткин!

Высоченный парень смотрел на лейтенанта и улыбался, затем быстро захлестнул ремень, привычным движением расправил складки шинели, загнал их на спину и шагнул с порога:

— Вместе будем добираться.

Шагая к центру города, где около сквера находился родильный дом, лейтенант несколько раз искоса взглянул на своего спутника. У рыжеволосого Сироткина не только лицо — большие красные руки и те были густо обсыпаны веснушками. Такого раз увидишь — не забудешь. Но в какой эскадрилье служил сержант, Кузовлев припомнить не мог. Он хотел было спросить у Сироткина, кто его командир, но раздумал.

— А чего это мы в город пошли? — внезапно спросил сержант. — Вокзал в другой стороне, товарищ лейтенант!

— Я знаю, где находится вокзал, — спокойно ответил Кузовлев. — Идите за мной.

— Есть, идти за вами! — после короткой, но достаточной для выражения обиды паузы сказал Сироткин.

«А он нахал! — подумал Кузовлев. — Недовольство выказывает!»

Теперь Кузовлев испытывал к своему спутнику смутную неприязнь. Он смерил его осуждающим взглядом и поджал губы. Дальше шли молча.

На углу городского сквера, возле голубой цветочной палатки, Кузовлев остановился. За витриной торчала в глиняных горшочках герань, белели опадающие флоксы, цеплялись проволочными стеблями за невидимые гвозди бумажные розы и бессмертники. Продавщица, подперев кулачком пухлую щеку, читала какую-то книгу — затрепанную, с пожелтевшими страницами.

— Девушка, необходим хороший букет! — наклонясь к вырезанному в стекле окошечку, сказал Кузовлев.

— Цветов нет, еще не привозили, — не отрываясь от книги, ответила девушка.

— А скоро привезут?

— Не знаю.

Желтая страница с тихим шелестом упала справа налево.

— Порядочек у вас! — с досадой сказал Кузовлев продавщице. — Для чего только эту торговую точку держат?.. Когда завоз? К обеду? К вечеру?

Продавщица кивнула:

— Угу.

«Нет, такую ничем не проймешь!» — Лейтенант с тоской посмотрел на розовое здание городской больницы. Как туда пойдешь без букета? А ждать, когда привезут, тоже рискованно. Вдруг совсем не привезут?

— Товарищ лейтенант, если цветы очень нужны, я достану! — раздался над ухом звонкий голос сержанта. — Только смотаться придется, тут недалеко… Ваша девушка какие предпочитает? Розы или гвоздики?

Кузовлев недовольно повернулся к Сироткину. Он и сам не знал, чем раздражал его этот неунывающий бесшабашный парень. Таким, во всяком случае, он представлялся лейтенанту. А может быть, просто вид этого веселого сержанта не соответствовал настроению Кузовлева?

— К вашему сведению, товарищ сержант, цветы нужны не кому-нибудь, а жене майора Федорова. У нее родилась дочь. Вот в этой самой больнице, — назидательно сказал лейтенант.

— Дочь! У товарища майора?! — В голосе сержанта прозвучала такая радость, будто он сам получил какой-то неожиданный подарок.

Кузовлев с удивлением заметил, что глаза у Сироткина нежно-голубые. «Словно цветущий лен», — подумал он.

— Товарищ лейтенант! — Сержант вытянул руки по швам. — Разрешите, товарищ лейтенант, я сгоняю! Одна нога здесь, другая там! Если та курносая дома, полчаса не пройдет — с цветами вернусь!

Какое-то мгновение Кузовлев колебался. Заполучить букет очень хотелось! Но ведь, кто его знает, этого Сироткина? Застрянет у своей знакомой, и они опоздают на поезд. Риск большой. Второй раз он не может опоздать.

— Отставить! — решительно сказал Кузовлев.

Сияние в глазах сержанта угасло:

— Ей-богу, зря, товарищ лейтенант.

— Времени нет, — озабоченно взглянув на ручные часы, Кузовлев, торопливо зашагал через сквер к дверям больницы.

Пожилая медсестра в белом, жестком от крахмала халате, приняв лейтенанта за молодого счастливого отца, певуче осведомилась:

— Вас как, папаша, с наследником поздравить или с разорительницей?

— Я не отец! — густо покраснев, признался Кузовлев.

И, заметив у столика для передач мать майора Федорова, кинулся к ней за выручкой:

— Екатерина Ивановна!

— А! Это вы! — обернулась старушка. — Вам чего, голубок?

— Да решил зайти поздравить, а цветов вот не достал. Уезжаю я сейчас, нет времени. Можно записку оставить?

— Записку-то? Можно. Да не волнуйтесь. Я в своей припишу, что вы заходили, привет передаете… А когда… в полк приедете, не тревожьте Анатолия-то. Поняли? Пусть за Людмилу не волнуется. Я ей добраться до него помогу. Одну не отпущу.

Выйдя из больницы, Кузовлев последний раз посмотрел в сторону гарнизона. Два года назад там был его дом, ждала комната в общежитии холостяков, где каждый гвоздь в половице стал вроде своим, привычным, нужным. Иногда казалось — все бы бросил и уехал куда-нибудь подальше, а вот теперь, поди ж ты, жалко расставаться!..

Пассажирский поезд уходил на Север в середине дня. Сироткин оказался на редкость расторопным парнем: в купе появились большой чайник с кипятком, маленький с заваркой, пакетики с сахаром. Аккуратно разложив на столике купленные лейтенантом в станционном буфете бутерброды с вареной колбасой и сыром, сержант довольно потер руки:

— Садитесь, товарищ лейтенант, заморите червячка.

Кузовлев был сыт, но не хотелось огорчать Сироткина, портить ему аппетит, поэтому он, улыбаясь, протянул руку за бутербродом и выпил стакан чаю.

— Вы продолжайте, — сказал лейтенант, вставая. — А я, пожалуй, полезу наверх.

— Да вы ж совсем ничего и не поели… — начал было Сироткин, но Кузовлев, упершись руками о края полок, легко забрался наверх. — А я, товарищ лейтенант, поглазею в окно. Скоро наша земля начнется. Сам-то я вологодский. Поезд к самому дому везет!

— А я буду спать. Разбудите, когда станем подъезжать.

Кое-как умостив голову на жесткой подушке, Кузовлев закрыл глаза. Но сон не шел. Разговаривать с Сироткиным желания не было. Может, и не так плох сержант, а просто не о чем было им говорить.

Вздохнув, Кузовлев повернулся на правый бок, лицом к стенке, потом на левый. Сунул руку под подушку, натянул на голову простыню. Мешали посторонние звуки: стук колес, голоса в соседнем купе, чьи-то шаги в коридоре. Не давала покоя одна мысль: как его встретит начальство? Как объяснить, что не мог бросить женщину в беде? Не чужая она ему. Нет. Чем подтвердить все случившееся? Кто поверит, что Наталья Николаевна ему близкий человек, а не случайная курортная знакомая? Захарушкин — тот первый не поверит! Ему только заикнись о женщине — и сам не рад будешь. Такого наговорит — не оправдаешься. Захарушкин, с его широко расправленными плечами, уверенной нагловатой улыбкой — свой в доску, рубаха-парень, — с его постоянной хвальбой об успехах у женщин, сейчас вдруг стал почти физически неприятен Кузовлеву. Лейтенант представил Захарушкина рядом с Натальей Николаевной. Вот он игриво стреляет в ее сторону глазами, говорит какие-то пустяки, вроде бы безобидные, а на самом деле имеющие другой смысл. И стиснул зубы от негодования. Кто-кто, а Захарушкин о Наталье Николаевне не узнает никогда. Вообще никто о ней не узнает. Незачем трепать ее имя. Отстал от поезда — и все! Отвечаю за все один!

С тревогой подумалось: как она там, что с ней, насколько серьезен перелом? вдруг не сможет больше танцевать? как же ей жить дальше-то? Если бы рядом был он… Может быть, надо чем-то помочь! Кузовлеву почудилось, что его щека вновь пылает от близости нежной кожи, что его руки почти физически ощущают тяжесть ее тела… И он чуть не задохнулся от внезапно нахлынувшей нежности. Растерянный и счастливый, Кузовлев уставился на подрагивающую стенку вагона.

— Наталья Николаевна… На-та-ша!.. — шепотом позвал он, словно она была рядом.

Может быть, она замужем? Нет, нет, она не замужем! Конечно, не замужем. Одна. Он, Кузовлев, обязательно найдет ее!..

И вдруг ему стало стыдно. Разве не таскался он с Захарушкиным на курортные танцульки, не говорил комплименты первым попавшимся девчонкам, подражая бывалому приятелю, девизом которого было брать от жизни все, что можно? И разве не он бродил по ночам с той белокурой, в сарафанчике-разлетайчике, студенткой?! Не он «заливал баки» про свое одиночество, хотя одиноким никогда себя не чувствовал? Не он целовал ее с волнением в крови, понимая, что поступает нехорошо, но и утешался тем, что так делают все? Расставался с этой студенткой всегда с огромным облегчением. И встреч не искал. Она то и дело сама попадалась ему на пути. Может быть, искала легкого знакомства, а может быть, просто так, от нечего делать часами бродила по пляжу?

«Мог бы я рассказать о ней Наталье Николаевне?» — честно спросил себя Кузовлев. И тут же понял, что должен рассказать, чего бы это ему ни стоило и чем бы ни кончился этот разговор. Иначе бы вышло, что он подлец: обманул дорогого ему человека.

Однообразно постукивали колеса, в соседних купе по-прежнему слышались голоса, смех, кто-то то и дело проходил по коридору вагона, внизу на столике побрякивал носиком чайник о край кружки сержанта Сироткина, а лейтенант Кузовлев лежал, закрыв глаза, и чувствовал себя — пожалуй, впервые в жизни! — по-настоящему одиноким и несчастным. И так непривычно было это чувство для его молодости, что он постарался отогнать от себя неприятные мысли. «Все образуется, главное, что у меня есть Наташа», — с этой мыслью он и заснул.

Вечером сержант Сироткин разбудил Кузовлева. Они подъезжали к большой станции, где им предстояло пересесть с пассажирского на скорый поезд. Лейтенант поспешно умылся, причесал волосы. За темным окном замелькали огоньки домов.

— Переезд! — радостно сказал Сироткин. — От него до нашей деревни Защигорье три километра! Точно, товарищ лейтенант! Меряно-перемеряно! — Васильковые глаза Сироткина засветились как-то по-особому.

…В деревянном здании станции стояла сырая теплынь, гудели голоса. Возле круглых окошечек билетных касс толпились люди, одетые по-зимнему. Видно, весна сюда еще не добралась.

Сироткин, отправившийся узнать о прибытии нужного поезда, вернулся возбужденный.

— Только в десять утра пойдет! — сообщил он.

— Чему ж вы радуетесь? — спокойно спросил Кузовлев. — До утра придется в этой дыре сидеть. — Он с неудовольствием оглядел тесноватый зал с деревянными скамьями, сплошь занятыми пассажирами.

— Товарищ лейтенант! — раздался неуверенный, просительный голос Сироткина. — А, товарищ лейтенант!

— Ну, чего вам?

Сержант переступал с ноги на ногу, весь вид его был робко-просительный.

— Товарищ лейтенант, так ведь моя деревня рядом. Я ж говорил! Всего три километра.

— Ну?

— Мать там, отец…

Кузовлев сообразил наконец, к чему клонит сержант, и строго сказал:

— Отпуск в армии дают только за отличную службу. Это вам должно быть хорошо известно, товарищ сержант.

— Так разве я про отпуск? — Рыжие брови Сироткина вскинулись вверх в искреннем изумлении. — Просто по случаю… Рядом же! Я ж не один, мы с вами вместе пойдем. Отдохнем! Всего три километра! Правда, товарищ лейтенант!

Перспектива всю ночь просидеть в шумном сыром зале Кузовлева не радовала. Да благо бы еще где сидеть! Тут и стоять-то негде. Но он не хотел поддаваться соблазну.

— Ничего, Сироткин, как-нибудь перебьемся, — сказал Кузовлев. — Ничего.

Сержант покраснел. Большие руки его перебирали сыромятный ремень. Голова поникла.

— Товарищ лейтенант! — Голос Сироткина звучал глухо. — Больная у меня мать-то! А отец старый. Две войны воевал. В Отечественную гвардейцем был. Пять орденов у него. Он до Берлина дошел, товарищ лейтенант!

— Так уж и до Берлина, — неуверенно усмехнулся Кузовлев.

— Честное слово, товарищ лейтенант! — Сироткин посмотрел на лейтенанта своими ясными васильковыми глазами. — И на рейхстаге расписался! Там тесаком так и вырублено: Сироткин Иван Данилович! Да вы увидите отца сами, и ордена его увидите!

— Чтоб увидеть — идти надо.

— Товарищ лейтенант, так всего три километра. А, товарищ лейтенант? Главное, мать больна. А, товарищ лейтенант?

Кузовлев сдался. Почему он должен изображать непреклонного и сурового офицера, когда ему хочется сделать приятное этому рыжему ясноглазому сержанту? Да и время есть. Поезд все равно где ждать.

— А вы точно узнали, что поезд в десять утра? — спросил Кузовлев, и ему даже неловко стало от того, как засияло веснушчатое лицо сержанта.

— Точно! Хотите, я еще сбегаю! — Сироткин было рванулся с места.

— Отставить! — сказал Кузовлев. — Но учтите, Сироткин: чтобы ни-ни.

— Товарищ лейтенант! — Сироткин прижал к сердцу громадный красный кулак. — Большое спасибо. Да я, товарищ лейтенант… Я хорошей службой отплачу.

— Ладно. Ищи камеру хранения! — махнул рукой Кузовлев.

Пока у них принимали вещи, пока выписывали квитанции, лейтенант Кузовлев видел, как нетерпеливо ожидал окончания всех этих процедур Сироткин, то и дело переступавший с ноги на ногу. Кузовлеву смешно было на него смотреть и радостно сознавать, что не отказал подчиненному в просьбе.

Минут через десять оба они, лейтенант Кузовлев и сержант Сироткин, шли быстрым шагом по тронутой заморозком тропинке в темную даль, где стояла неведомая Кузовлеву и такая дорогая Сироткину вологодская деревенька Защигорье.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В начале мая гвардейская истребительная эскадрилья в последний раз назначила летчиков в дежурное звено. Гвардейцы улетали на Восток в срочном порядке. Новая их перебазировка была в плане боевой подготовки. В штабе полка встретились командиры двух подразделений — уходящего и заступающего, чтобы заполнить необходимые документы и подготовить приказ.

Командиры сменяющихся авиационных подразделений — товарищи Иванов и Здатченко, — сидя друг против друга в тесной комнате штаба гвардейцев, просматривали последние документы.

Перед командирами стоял начальник штаба гвардейцев — майор с черными вьющимися волосами — и держал раскрытую папку с бумагами. Время от времени он протягивал очередной документ и терпеливо ждал, пока Иванов и Здатченко прочитают бумаги и поставят под ними свои подписи. На широком обветренном лице начальника штаба, в его черных глазах внимание и терпеливая готовность дать любые разъяснения. Но давать разъяснения не пришлось. Здатченко — широкоплечий, приземистый, разговаривающий с мягким украинским акцентом, — читая бумаги, только кивал: составлены грамотно, все ясно и понятно. Если бы еще вся дальнейшая работа пошла так же гладко, как прием дел.

Напутствуя Здатченко, генерал-лейтенант Луговой был краток:

— Главком приказал отучить чужеземных разведчиков летать у советских берегов. Вопросы, просьбы есть?

Вопросы и просьбы у Здатченко были, но он не спросил ни о чем. Задача не из легких, но приказ надо выполнить. Он мысленно представил маршрут полетов.

Начальник штаба гвардейцев бережно принял из рук Здатченко последний подписанный документ, аккуратно положил его в папку и ловко завязал ее синими тесемочками.

Подполковник Иванов, щуря узкие глаза, довольный сменщиком, который оказался деловитым мужиком, а не буквоедом, и своим начальником штаба, подготовившим прекрасную документацию, улыбнулся:

— Кончилась бумажная карусель. Завтра сдаем вам дежурство.

— Заступим без опозданий! — Здатченко кивнул, соглашаясь. Он взглянул на начальника штаба: — Товарищ майор, пригласите из приемной.

Майор приоткрыл дверь.

— Вас просят, товарищи, — тихо сказал он.

Вошли командир вернувшейся эскадрильи майор Карабанов и его заместитель по политической части майор Федоров. Поздоровались, Здатченко потянулся к календарю.

— Завтра долгота дня семнадцать часов семь минут. Астрономы даром хлеб не едят. И поскольку я им верю, то догадываюсь, что за днем придет ночь. Верно?

— Верно, товарищ полковник! — весело ответил Карабанов, привыкший к манере разговора своего командира.

— Майор Карабанов, вы составили расписание на боевое дежурство?

— Так точно.

— Познакомьте меня с ним. — Полковник Здатченко перевернул страницу в календаре. — Придется платить вам за амортизацию, — пошутил он, обращаясь к подполковнику Иванову, — пользуюсь вашим календарем. — Просмотрел составленный список:

— Майор Карабанов, на день вы назначили в дежурное звено лейтенантов. Справятся ли они?

— Составьте список, кого надо вводить в строй ночью, — сказал Здатченко.

— Будет сделано. — Комэск посмотрел на своего заместителя по политической части. — Нам с майором Федоровым прожужжали уши «Ландышами», расскажите, товарищ подполковник, что это такое? Наши летчики интересуются.

— Прошу дождаться вечера. — Иванов загадочно сощурил веселые глаза. — Я и так сказал слишком много. Вот что, товарищи, может, отобедаем? — И первым поднялся из-за стола.

…Вечером летная столовая преобразилась. Летчики-гвардейцы выстроились в дверях для торжественной встречи.

Скоро все заняли свои места. Из-за стола поднялся высокий сухощавый подполковник Иванов в парадной форме. Приветливо оглядел собравшихся и громко сказал:

— Товарищи офицеры, прошу внимания! Сегодня необычный торжественный день. Праздник. Да-да, я не оговорился, это праздник. По Уставу гарнизонной службы смена караулов проводится под духовой оркестр. Оркестра, к сожалению, у нас нет, но праздник не отменяется. Мы пригласили вас на вечерние «Ландыши». Ландыши еще не выросли, а подснежники найдем наверняка. И вместе с цветами мы дарим вам свой кинофильм «Белое безмолвие».

Свет в зале погас. На стену упал острый луч кинопроектора. Из-за высокого сугроба высунулась огромная голова белого медведя. Он нехотя потянулся и, разминаясь, косолапя, медленно пошел на зрителей.

Кадр сменился.

Солнечный день, по небу быстро пробегают белые облака. Цепочкой низко летят гуси.

— Мы прожили здесь довольно долго, — неторопливо пояснял подполковник Иванов. — Каждое время года имеет свой счет. Пятьдесят девять дней продлилось лето. А на осень было отпущено всего сорок два дня. И вот наступила зима. Мы поначалу не знали, что нас ждут двести тридцать три дня сильных морозов, пурги и метелей!

На экране громоздились огромные сугробы. Если внимательно вглядеться, можно заметить торчащие из снега острые концы стабилизаторов с красными звездами. Это механики и техники самолетов вместе с летчиками очищают стоянки и рулежные дорожки. Роют лопатами. На полосе работают бульдозеры.

— Обратите внимание на термометр! — советует командир подразделения. — На нем сорок пять градусов. Добавлю, что ветер северный, скорость двадцать пять метров в секунду.

Снова мелькают кадры. «Миги» стоят на старте. Около самолетов расхаживают летчики дежурного звена.

И вот «миги», стремительно пробегая по снежной полосе, ушли в небо. Истребители еще не вернулись из полета, как повалил густой снег. Налетевший буран снова засыпает стоянку. На полосу вываливаются бульдозеры и старательно расчищают ее. В стороне стоит белый медведь, смотрит на бульдозеры, на людей, снующих около них, на ярко сверкающие самолеты, стоит, как бы задумавшись, удивленно раскачиваясь из стороны в сторону.

Создатели фильма отнюдь не думали запугивать зрителей. Они показали службу на Севере такой, как она есть, — со всеми трудностями и стихийными бедствиями. Это так и понял полковник Здатченко. Ему очень захотелось узнать, как летчики его эскадрильи восприняли показанные кадры. В отблеске неяркого света он покосился на сидящих рядом майоров Федорова и Карабанова. Вспомнил свое первое впечатление от знакомства с этими офицерами. Командир эскадрильи майор Карабанов показался немного суетливым, замполит майор Федоров сразу расположил к себе удивительно доброй улыбкой и открытым взглядом синих глаз. О каждом летчике он отзывался восторженно, не забыв отметить, кто из них коммунист, а кто комсомолец.

— По вашему докладу, товарищ майор, у вас все летчики хорошие, — строго перебил тогда Федорова полковник Здатченко. — А разве в эскадрилье не было нарушений? Не накладывали дисциплинарных взысканий?

— Все было, конечно. Например, лейтенант Кузовлев опоздал из отпуска, — серьезно ответил Федоров.

Новый кадр:

Картина Васнецова «Три богатыря». Добрыня Никитич, Илья Муромец и Алеша Попович выехали в дозор. Пристально вглядываются вдаль. Примечают, не появился ли враг, не обижают ли кого. Наделены силой богатыри. Уверены они в своем испытанном оружии. У одного тяжелый меч, у другого острое копье, а у третьего лук со стрелами. Сумеют они постоять за правду народную. А впереди раздольное, широкое поле в цветах. Величава и спокойна русская земля.

В зале раздались громкие аплодисменты. Начиналось представление. Луч света медленно сполз с картины, и прямо на зрителей в белом свете зашагали три живых сказочных богатыря: Добрыня Никитич, Илья Муромец и Алеша Попович. На каждом боевые доспехи, а в руках доброе оружие.

Расправив усы, Илья Муромец загудел раскатистым басом:

На заставе был богатырь Илья,

Илья Муромец, сын Иванович,

Из-под славного города, из-под Мурома,

Из того ли села Карачарова,

И конь под Ильей словно лютый зверь.

А сам на коне, как ясен сокол.

Откашлялся Добрыня Никитич, зазвенел шпорами:

А и был на заставе Добрыня Никитич-млад,

Что Добрынюшка Никитич-млад,

Сын богатого гостя рязанского

И жены его Амелфы Тимофеевны.

Третий богатырь, Алеша Попович, натянул тетиву-и пустил стрелу в потолок:

А и был там Алеша Попович-млад,

Он Добрынюшке Никитичу крестовый брат,

Что из красна города из Ростова,

Сын соборного попа ростовского.

А Алешенька — наровчат был.

— Уж ты гой еси, государь да Илья Муромец! Далеко ли путь держишь со товарищами? — спросил подполковник Иванов, подходя к богатырям.

— Мы едем служить… за землю российскую… — в один голос ответили богатыри.

— Спасибо за службу ратную от всей земли российской. Надежно вы несли службу на границе нашей, добро прикрывали небо Севера! Благодарим вас всех: тебя, добра молодца Илью Муромца, тебя, Добрыню Никитича, и тебя, Алешу Поповича.

— Гой еси, государь ты добрый, — певуче спросил Илья Муромец, — а пришла ли наша смена на службу ратную, готовая защищать землю российскую и небо Севера? Кому передам я свою палицу булатную сорока пудов? Кому передаст свой меч славный Добрыня Никитич, а Алеша Попович-млад — свой лук и стрелы каленые?

— Пришла смена, добрый молодец Илья Муромец, — сказал подполковник Иванов.

— Гой еси, государь ты наш полковник Здатченко, майор Карабанов со своими первыми помощниками, подойдите ко мне и примите оружие доброе. Повоюйте за землю российскую, постойте-ка на границе, защитите небо Севера! — громко сказал Илья Муромец и легко приподнял палицу над головой.

Полковник Здатченко, майоры Карабанов и Федоров направились к сказочным богатырям. К ним присоединились лейтенанты Федосюк и Калабашкин.

Неожиданно в зале погас свет. А когда он снова вспыхнул, Карабанов шагнул к палице. Он хотел так же легко ее вскинуть, но тут же уронил, не справившись с тяжестью. Он только потом понял, что хитрые летчики с «мигов» палицу подменили.

Все громко смеялись, довольные проделкой командира эскадрильи. Но, собравшись с силами, Карабанов все же поднял над головой тяжелую палицу.

— Постоим и мы за землю российскую, — громко сказал он.

— Добрые ты слова сказал, майор Карабанов, — сразу откликнулся Илья Муромец и посмотрел на своих боевых товарищей: — Добрыня Никитич и ты, Алеша Попович-млад, отдадим наши ключи от северного неба храбрым заступникам?

— Передадим ключи от неба северного! — громко сказал Добрыня Никитич.

— Пусть берут ключи от северного неба, — согласился Алеша Попович.

— По согласию со товарищами, — торжественно сказал подполковник Иванов, — передаем ключи от северного неба командиру Здатченко, майору Карабанову и его дружине. Стойте твердо дозором на границе земли российской!

Два летчика с красными шелковыми лентами через плечо внесли подушечку атласного шелка. На ней лежал большой ключ.

Подполковник Иванов наклонился и поцеловал ключ. Передал полковнику Здатченко. Новый командир эскадрильи тоже торжественно поцеловал ключ. Высоко поднял над головой, показывая всем собравшимся.

— А теперь, дорогие гости и хозяева земли нашей на краю света, приглашаю всех к столу, — сказал подполковник Иванов. — Откушайте нашего хлеба и соли! Выпейте пива хмельного и меда сладкого!..

Весенняя охота не доставляла генерал-лейтенанту Николаю Дмитриевичу Луговому настоящей радости. Он то и дело мазал и добыл всего-навсего двух чирков. Генерал не мог понять причину своих неудач, но, видимо, мешало беспокойство. Он уехал из города в неподходящий момент. Мог позвонить главком, поинтересоваться вернувшейся на Север эскадрильей.

Подразделение подполковника Иванова летало на устаревших самолетах. Пользуясь этим, разведчики разных стран в последнее время постоянно летали вдоль побережья и описывали восьмерки за дальними островами.

Главком не звонил несколько дней. Луговой всегда сразу узнавал его густой бас. «Принимайте птичек!» — сказал он последний раз.

После очередного выстрела Луговой продул ствол ружья И твердо решил: «Завтра надо вылетать на Песчаную косу. Познакомлюсь с летчиками. Узнаю, нужна ли Здатченко помощь. Новые истребители, как говорят, самое последнее слово техники!»

Беспокойство заставило генерал-лейтенанта Лугового раньше времени прекратить охоту на лесном озере. По дороге домой он торопил шофера, уверенный, что сегодня уж главком позвонит обязательно.

— Николай, что у тебя случилось? — заботливо спросила жена, помогая мужу снять охотничий костюм. — Ты чем-то взволнован?

— Не ладилось сегодня… Помнишь, по скольку я привозил тебе селезней?

— Ты убил двух уток, — спокойно сказала жена.

— Ты понимаешь, я мазал, — сказал он раздраженно, не обратив внимания, что жена селезней назвала кряквами. Резко повернулся и пошел в кабинет. Собрал ружье. Из ствола тянуло запахом горелого пороха и масла. Быстро вскинул ружье, крепко прижав его к плечу, словно готовился стрелять. Не понравилось, что конец ствола с мушкой дрожит. Изменил цель и второй раз попробовал прицелиться. Ствол задрожал еще сильнее. После нескольких вскидок Луговой почувствовал, что знакомое, пристрелянное охотничье ружье, с которым не расставался после Отечественной войны, ему уже тяжело. Открытие неприятно поразило его. Он вспомнил те далекие дни, когда в истребительный полк прилетел командующий армией и подарил ему это ружье. Луговой хорошо помнил слова, выгравированные на серебряной пластинке, но все же надел очки, чтобы прочитать:

«Командование 2-й воздушной армии поздравляет вас с отличными успехами в боевой и политической подготовке 1-й эскадрильи. 1945 г.»

Быстро же пролетели годы!

Сел в мягкое кресло, задумался. Ребята его эскадрильи не забывают комэска, ко всем праздникам по-прежнему присылают поздравления, а то прямо без телеграмм и телефонных звонков приезжают целыми семьями.

Но однажды он недосчитался двух поздравлений. Умерли два его летчика, ветераны войны. Неужели и он начал сдавать? Не хотелось этому верить. На полетах он покажет еще молодым, как надо пилотировать! Слетает разочка два-три на перехват.

Генерал достал из чехла старую «тулку» шестнадцатого калибра и проделал все сначала: так же вскидывал ружье и брал на прицел. «Тулка» по-прежнему казалась неудобной: рука с трудом держала толстую шейку приклада, задорные собачки курков непривычно лезли в глаза. Но ствол не дрожал. Мушка точно смотрела круглой маковинкой под обрез картины. Так же безошибочно остановилась она и второй раз.

— Нина, загляни ко мне.

Как врач, жена старалась понять состояние мужа, по привычке взяла его руку и начала считать пульс.

— У меня нет температуры… Ты скажи лучше, я постарел? А?

— А ты сам как думаешь?

— Нет, ты скажи без уверток.

— Оба мы с тобой постарели. Посмотри на дочку. Разве это не календарь?

— Ты права, как всегда. А знаешь, Нинок, я понял, почему сегодня мазал. «Лежье» стало плохо бить, нет кучности. Соберусь еще раз на охоту, возьму «тулку». Почему я забыл о ней? Ружье хорошее, а сколько лет лежит без дела.

— Тебе виднее, ты у меня охотник заправский и рыболов неплохой. — Жена любовно и внимательно посмотрела на мужа. — Идем смотреть хоккей. Сегодня играют твои любимые «Спартак» и ЦСКА.

Неожиданно зазвонил телефон. Луговой кинул взгляд на два телефонных аппарата, стараясь понять, какой из них подал голос. Снял белую трубку.

— Докладывает оперативный дежурный по штабу майор Евстигнеев. В двух хозяйствах ночные полеты… Работают по плану… Пару «птичек» подняли по тревоге. Появилась «сова». Вылетел старший лейтенант Долгов с лейтенантом Задирака.

— Докладывайте мне об обстановке. Предупредите соседей, — приказал Луговой.

В столовой он сел рядом с женой, но без особого внимания смотрел на светящийся экран телевизора. Больше думал о старшем лейтенанте Долгове, чем о хоккейном сражении. Как поведет себя лейтенант, если самолет-разведчик пересечет нейтральные воды и углубится на нашу территорию? Сколько ни старался, он не мог вспомнить летчика в лицо. Много людей в его подчинении: авиационные части, батальоны, радиолокаторщики и связисты. Куда проще было, когда командовал одной эскадрильей. Он сам водил своих летчиков в бой, учил драться и сбивать фашистов. И всех знал.

Луговой вернулся в кабинет, достал карту района, расстелил ее на столе, вычертил по линейке маршрут полета. Вот здесь примерно вдоль нейтральных вод должен лететь сейчас старший лейтенант Долгов со своим ведомым.

Луговой внимательно всматривался в карту, словно старался запомнить характерные ориентиры. Присел к столу и набрал номер оперативного дежурного по штабу:

— Долгов докладывал?

— Так точно. Цель обнаружил. «Сова» летит вдоль границы, не подворачивает.

— Какое решение принято?

— Объявлена тревога.

— Сообщите, когда вылетят… Передайте фамилии летчиков.

Луговой снова сел к телевизору, но тут же снова зазвонил телефон.

— Товарищ командующий, поднята пара. В воздухе капитан Кузьмин и лейтенант Замошкин.

— Хорошо. Докладывайте и дальше.

Луговой вернулся в кабинет. Принялся снова внимательно рассматривать карту. «Сова» продолжала полет к дальнему острову. Ему легко было представить курс полета взлетавших по тревоге летчиков. Первая пара не выпустит нарушителя, будет сопровождать его все время. Как бы он хотел быть в воздухе. Но сейчас другое время, другие самолеты, другие скорости. Не сравнишь с полетами во время войны. Но от мастерства летчика по-прежнему зависит многое. Штурман наведения на КП не всегда может все предусмотреть. Летчик обязан сам уметь находить противника и быстро принимать нужное решение, — значит, самое главное быть смелым и решительным.

Новый звонок.

— Объявлена готовность второй эскадрилье, — сказал в трубке встревоженный голос.

— Понял.

Луговой снова посмотрел на карту, которую знал до мельчайших подробностей — помнил расположения всех аэродромов, пунктов наведения и радиослужб. Беспокойство не покидало. Теперь до отбоя тревоги не заснуть. А завтра рабочий день, бесконечные звонки, поездка на аэродром, полеты…

Снял трубку, не дожидаясь очередного звонка:

— Доложите обстановку.

— Поднята пара майора Федорова.

— Какого майора Федорова?

— Замполита вернувшейся с учений эскадрильи.

— А! Понятно. — Луговой улыбнулся. Тут же принял решение незамедлительно слетать на аэродром и познакомиться с летчиками прибывшей эскадрильи, посмотреть, как они устроились. Не мог отказать себе и в желании посидеть в кабине всепогодного истребителя. Достал из внутреннего кармана маленький блокнот и стал внимательно вчитываться в фамилии новых летчиков. Он старался представить себе офицеров всей эскадрильи. Конечно, у каждого из них свой характер, разная классность и мастерство.

«Комэск — Караганов Николай Иванович. Заместитель по политической части — майор Федоров Анатолий Иванович». Он заложил страничку пальцем и задумался. Что-то напомнила ему эта фамилия. Ах, да: в полку Покрышкина был летчик Федоров. На вислинском плацдарме пришлось драться против двадцати Ме-109. В том бою Федоров надежно прикрывал его. В один день они тогда получали награды в Кремле. Он получил вторую Звезду Героя Советского Союза, а Федорову было присвоено звание Героя Советского Союза. Может быть, это младший брат Федорова? Скорее всего, просто однофамилец.

На этот раз телефонный звонок показался особенно резким.

— Майор Федоров цель обнаружил, — доложил оперативный дежурный.

Генерал-лейтенант Луговой знал, что по сигналу тревога в кабинах истребителей заняли места летчики на многих аэродромах. Ждали только команду на вылет. Майор Федоров не упустит «сову», будет сопровождать ее до конца. Недаром истребителей называют стражами неба. Беспокойная у них служба!

Сейчас, сидя у телефона, Луговой отчетливо вспомнил первые дни войны. Перед истребителями стояли те же задачи: не пропускать врага на нашу территорию. Никогда не забыть ему свой первый вылет, растерянность, когда в воздухе, а не на картине, он увидел фашистский самолет с синеватым от подтекшего бензина брюхом. Хорошо, что попался необстрелянный юнец, опытный ас срубил бы его первой же очередью. Сколько непростительных ошибок он тогда наделал! Его спасло, что он не стал вертеть карусель, а полез на высоту. Свалился через крыло, потеряв скорость. Во время пикирования сумел разогнать «Чайку» и смело бросился на фашистского летчика. Одна из его атак оказалась удачной. У «мессершмитта» выбило масло из радиатора, но черная струя залепила стекло «Чайки». Луговой оказался ослепленным. Он знал, что где-то наверху второй фашистский истребитель, каждую минуту может его атаковать и сбить. Но летчик на Ме-109 пропустил момент атаки.

Сержант не видел, где упал сбитый им самолет. На аэродроме, с трудом просматривая землю, он умело посадил свою «Чайку».

«Сержант Луговой, будешь летать», — сказал командир полка — высокий, широкоплечий подполковник Сидоренко.

«Я дрался, — сказал он робко. — Кажется, сбил!»

«Сбил? — недоверчиво спросил командир. — Оружейник, проверьте пулеметы!»

«Ленты все расстреляны, — доложил запыхавшийся оружейник, сбегав к самолету. — Луговой привез три пробоины в фюзеляже. Стекло залито маслом. Надо отмывать!»

«А может, в самом деле сбил «худого»? — улыбаясь сказал Сидоренко и крепко пожал руку молодому летчику, — За одного битого двух небитых дают».

Луговой это крепко запомнил!

Старшему лейтенанту Долгову, капитану Кузьмину и майору Федорову штурманы наведения выдадут курс, назовут высоту цели. Чувствительные приборы помогут выбрать направление и заведут в нужный момент на посадку. Если аэродром закроет снежный заряд или густой туман, приборы и аппараты подскажут глиссаду и передадут истинную высоту.

Снова раздался телефонный звонок.

— Товарищ командующий, майор Федоров вернулся на аэродром со своим ведомым. «Сова» ушла.

— Объявите отбой! — Генерал-лейтенант Луговой откинулся на спинку мягкого кресла. Посмотрел на стенные часы. Тревога продолжалась долго. Хотел верить, что она окажется сегодня последней и ночь пройдет спокойно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Зарулив истребитель на стоянку, майор Федоров сдернул тугой гермошлем, откинулся на спинку сиденья. Мимо прорулил на «десятке» его ведомый. После первого вылета по тревоге в паре с майором Карабановым они с уверенностью могли сказать, что до конца прочувствовали бетонку на Песчаной косе.

Замполит глубоко вздохнул. Ему вспомнился их старый степной аэродром с открытыми подходами, где, как говорили летчики, на двести километров в округе не маячил ни один телеграфный столб. Аэродром на Севере оказался на редкость трудным. Громоздящиеся острые пики Черных скал затрудняли посадку: с моря постоянно дул порывистый боковой ветер, бетонку во многих местах вспучила вечная мерзлота. Но от аэродрома не отказывались, потому что на берегу холодного северного моря он был ближе других к государственной границе.

Отдыхая, майор мысленно разбирал свой полет, объективно проставляя оценки за взлет и посадку. С майором Карабановым они увидели «сову» в нейтральных водах. Разведчик неизвестной страны летел на тяжелом бомбардировщике. Приблизившись наконец к Птичьему острову, «сова» обошла вокруг него и тут же повторила второй раз облет. По расчету экипажа бомбардировщика, истребители должны были израсходовать горючее. Федорова и Карабанова не пугал далекий залет в море. Даже без подвесных баков они могли еще продолжать полет.

Майору Федорову не удалось как следует рассмотреть самолет-разведчик. Но появление «совы» около государственной границы напомнило ему пережитое в войну голодное детство в блокадном Ленинграде, страшную переправу через Ладогу, над которой от падающих бомб стояли непрерывный свист и грохот. После очередного налета «юнкерсов» под лед ушли три машины с детьми. Сам Федоров уцелел чудом — его выбросило из кузова взрывной волной.

Детская память самая острая. Майор Федоров удивлялся, как много он помнит из того далекого прошлого. Перед глазами часто проплывали одни и те же картины: тоненький кусочек сырого блокадного хлеба, пустынные улицы зимнего города, разрушенные дома с черными провалами окон, трупы людей, умерших от голода. Их увозили тогда на саночках, а кое-где они лежали прямо на снегу! Запомнился и снег города — не белый, а черный от сажи и порохового дыма, красный от кирпичной пыли и кровавого зарева пожаров.

До сих пор он не может без слез стоять на Пискаревском кладбище, где похоронены его братья. На фронте убили отца. Да разве его одного так обездолила война? Сколько встречал он на своем пути вдов и матерей с исплаканными глазами? Война научила все видеть и ничего не забывать. Ни вкуса блокадного хлеба, ни умерших от голода и погибших во время налетов на город. Победа в Отечественной войне над фашистами далась нелегко. Потребовалось четыре долгих года. Народ выстоял. Разве это не грозное предупреждение агрессорам? А они все еще пытаются нас прощупать. То и дело засылают своих воздушных разведчиков.

Федоров с особой ясностью представил всю меру своей ответственности за охрану границы. Его долг передать каждому летчику эскадрильи это настроение. Вылет по тревоге — это почти реальная встреча с противником над морем.

Федоров задумался, мысленно переносясь к предстоящей беседе с летчиками. Правда, нет лейтенанта Кузовлева, — он в отпуске. Приедет, надо сразу же вводить в строй и снова возить на спарке. Он невольно вздохнул, потому что хорошо знал офицеров и способности каждого. Местный аэродром требовал повышенного внимания и полной сосредоточенности, а Кузовлеву придется особенно трудно: ему никогда гладко не удавались посадки. Когда осваивали новый истребитель, он всегда садился с «плюхами». Лейтенант Захарушкин посноровистее. Каждое замечание на ходу схватывает. Кузовлев замкнут, молчалив. Никогда не знаешь, что его беспокоит. Захарушкин проще, весь как на ладони…

Снова вспомнил бывший аэродром, далекий гарнизон. Там остались Людмила, Андрейка и мать. Она приехала погостить из Ленинграда. Люда вот-вот родит. Второго сына. Он уверен — сына. А если дочь? Он даже встрепенулся от этого предположения. У них и сомнения не было, что будет сын. И имя придумали — Алеша. А вдруг и в самом деле дочь? Он принялся перебирать в уме все известные ему женские имена…

— Анатолий, ты не заснул случайно? — спросил, подходя к самолету, майор Карабанов и постучал кулаком по фюзеляжу.

— Все хорошие люди давно спят в эту пору! — улыбнулся Федоров и выбрался из кабины.

Рядом с высоким и плечистым Карабановым, крутолобым, с лохматыми, густыми бровями, он казался семиклассником.

— Улыбаешься? — удивился Карабанов. — Может быть, тебе удалось разглядеть «сову»?

— Нет, не видел.

— Значит, тебе тоже не повезло.

— Думаю, еще повезет. Не последняя встреча.

Они шли на КП докладывать о своем возвращении.

— Знаешь, — задумчиво сказал Федоров, — беспокоит меня местный аэродром. Мы с тобой и то с трудом справились с посадкой, а молодые летчики как? Как бы не наломали дров. Я и о Кузовлеве часто думаю.

— Не паникуй. Кузовлев справится. Он летает без показухи, если что зарубил — то намертво. Я в него верю.

— А ты почувствовал, какая здесь полоса?

— Ну и что? Сели нормально.

— Ты пойми, о чем я беспокоюсь. Одно дело посадка после большого перелета, когда каждый летчик напряжен до предела, совсем другое — ежедневные полеты.

— Аэродром трудный, с этим я согласен. И тревога твоя, Анатолий, понятна. Надо следить, чтобы летчики были предельно собранными, внимательными. Воспитывать у и их эти качества — наша с тобой прямая обязанность, — заключил Карабанов.

Неторопливо разговаривая, летчики дошли до КП. Что там ни говори, каждый из них вполне отчетливо представлял себе, что их ждет нелегкая работа, основная тяжесть ляжет на их летчиков, а им, командирам, нужно организовать людей, помогая в трудном деле. «Мы впряжены в один возок», — любили повторять комэск и замполит.

Летчики, громко стуча высотными ботинками по ступенькам лестницы, вошли в штаб. Им показалось, что в знакомой маленькой комнате ничего не изменилось, с тех пор как командиры подписали документы о передаче. По-прежнему на своих местах оставались все вещи. На стене висела большая карта. Но за рабочим столом с телефонными аппаратами сейчас сидел полковник Здатченко, а подполковник Иванов занял место у вешалки.

— Товарищ полковник, — доложил хрипловатым голосом Федоров. — Задание выполнили. Сделали два круга, а потом по команде штурмана наведения пошли на посадку. Данные передали в штаб.

Подполковник Иванов с интересом, взволнованно смотрел на прибывших. До острова он летал, расстояние знал. Неужели эти ребята дважды облетели Птичий остров на истребителях? Вот это машины!

— Товарищ майор! — решил убедиться подполковник Иванов. — Вы случайно не ошиблись? Островов тут много.

— Никак нет, я не ошибся. Мы облетели именно Птичий.

Иванов покачал головой:

— Ну, товарищи… А нам горючего не хватало. Едва дотягивали до аэродрома. Завидую вам!

Вошел начальник штаба, держа в руках синюю папку о документами.

— Товарищ майор, вы мне сейчас и нужны, — обратился к нему полковник Здатченко, — Передайте, пожалуйста, в штаб. Пара птичек провожала «сову». Посадку произвели благополучно. Задание выполнили.

— Это уже передали, товарищ полковник. Из штаба сообщили, что к вам вылетает командующий генерал-лейтенант Луговой.

— Нас таким вниманием редко баловали, — растягивая слова, сказал подполковник Иванов и с интересом посмотрел на стоящих майоров: как они восприняли эту весть?

Генерал-лейтенант Луговой едва сдержался, чтобы не сбежать по высокой приставной стремянке с Ил-14, как в былые годы. Каждая очередная встреча с аэродромом всегда радовала и возвращала к далеким дням молодости. Двадцатилетний сержант Луговой во время войны легко вскакивал в кабину «Чайки», охотно искал встреч с фашистскими летчиками. И ни перед одним не отвернул. Сейчас он с удовольствием вдыхал знакомые запахи керосина и масла, торопился сойти с лестницы, забывая о своем возрасте.

С моря дул порывистый северный ветер, зализывая невысокую траву и желтые маки на длинных ножках. Командующий зябко поежился, чувствуя, что ветер холодит ему спину, забираясь под легкий плащ. «Забыл, что лечу на Север, — подумал он. — Не иначе — склероз». Торопливо шагнул вперед. Под крылом самолета стояли командиры подразделений. Подполковник Иванов сутулился, и Луговой остался недоволен его видом, но ничего не сказал. Он сейчас видел одного полковника Здатченко, радовался, что тот оправдал его доверие, показал себя с хорошей стороны. Держался молодцом. Лицо нажжено ветром, замерз, но не показывает виду. Стоит, широко развернув плечи, высоко подняв голову, — как на параде.

— Зарядку надо делать по утрам, — отрывисто бросил командующий подполковнику Иванову и тихо засмеялся.

Никто не понял, шутил Луговой или говорил серьезно.

— И почему я вижу вас на аэродроме? Когда вы были обязаны перебазироваться? Мы же говорили уже об этом. Вы не выполнили мой приказ. Сейчас же запрашивайте погоду. Чтобы сегодня я больше не видел ваших «мигов» на аэродроме.

— Товарищ командующий, у меня есть уважительная причина: не было летной погоды.

— Выполняйте приказ. — В голосе Лугового зазвучали металлические нотки. Он резко повернулся к полковнику Здатченко и сказал уже совсем другим голосом: — А у вас здесь не курорт, держитесь крепче. — И быстро зашагал к высотному домику. — Прячете от меня своих героев?

— На перехват ночью вылетали майоры Федоров и Караганов, — быстро доложил полковник Здатченко.

— Вот и знакомьте меня с ними! — Луговой даже сам удивлялся, что с самого утра и во время долгих часов полета на транспортном самолете его не покидала мысль о летчиках, которые перехватили «сову» и ходили за ней вдоль нейтральных вод. Задача, поставленная главкомом, выполнена. От этого становилось на душе легко и радостно.

Впереди невысокий домик из белого силикатного кирпича, а правее, на линейке, — серебристые стрелы со скошенными крыльями, красными звездами на килях. Генерал медленно направился к самолетам, постоял, осматриваясь, забыв о том, что одет очень легко для такого пронизывающего ветра. Он залюбовался самолетами, поражаясь удивительной законченности их формы. Через минуту он сможет забраться в кабину нового самолета, посидеть там, опробовать штурвал. Он заранее предвкушал этот момент — полной отрешенности от всех земных дел, забот. Будет пристально вглядываться в многочисленные приборы, готовя себя к полету. Восторженное чувство, которое охватило его при виде новых машин, не проходило, но наступило и отрезвление: ему никогда уже не летать на этих самолетах, не прочувствовать огромной скорости, на которую они способны, не выполнить высший пилотаж, уходя свечой в синеву… Все в прошлом: вылеты на «яке» на свободную охоту и сбитые фашистские самолеты!..

Он перевел дыхание. «Нельзя обманываться, — сказал он себе. — Скоро и летный шлем будет висеть в кабинете как память…»

Навстречу бежал командир эскадрильи майор Карабанов. Он остановился в нескольких шагах от командующего:

— Эскадрилья, смирно! Товарищ генерал-лейтенант, летчики эскадрильи заняты предполетной подготовкой.

— Вольно! — Луговой шагнул вперед, чтобы как следует разглядеть его лицо, заглянуть в темные глаза.

От быстрой ходьбы, а скорее всего от волнения, майор покраснел. На лбу блестели капли пота.

— Майор Карабанов?

— Так точно, товарищ командующий.

Луговой крепко пожал ему руку:

— Летали с майором Федоровым?

— Да.

Рядом по стойке «смирно» стоял невысокий летчик. Пряди светлых волос выбивались из-под фуражки. И хотя ему не представили летчика, Луговой сразу догадался, что это заместитель по политической части Федоров. Ему понравилось его открытое лицо, смелый, веселый взгляд голубых глаз.

— Попугали «сову»?

— Да, — просто, как о самом обычном деле, которое не стоит особого разговора, сказал майор Федоров. — С «мигами» еще могли шутить, а с нами в кошки-мышки не поиграешь.

— Нравится самолет?

— Не те слова, — дружно, как по команде, ответили оба майора. — Влюблены.

— Влюблены — это хорошо. — Лицо командующего расплылось в довольной улыбке.

Всматриваясь в стоящих перед ним молодых летчиков, он вдруг почувствовал, что старше и мудрее их на одну войну. Много это или мало? Он никогда не задумывался об этом. Наверное, много. Очень много. Право руководить этими людьми, учить их давали ему эти долгие четыре года войны и сбитые в воздушных боях фашистские самолеты!..

Федоров долго смотрел вслед уходящему командующему. Подумать только: так просто с ними разговаривал прославленный ас, дважды Герой Советского Союза! В Федорове вдруг ожил любознательный мальчишка, который однажды и навсегда влюбился в авиацию. И с тех пор живо интересовался всем, что с ней связано. Он жадно читал книги выдающихся полководцев и тем пополнял свои знания о войне. Считал себя почти лично знакомым с маршалами Жуковым, Рокоссовским и Чуйковым. Ему было все известно о сержанте Павлове, снайпере Зайцеве и других прославленных защитниках Сталинграда. Но его, летчика, больше всего волновали рассказы об известных авиаторах — Полбине, Покрышеве, братьях Глинки и других. Интересно было бы послушать воспоминания самого генерал-лейтенанта Лугового. Его подвиги во время войны — хороший пример всем молодым офицерам. Надо как-то пригласить его на беседу.

Поздним вечером генерал-лейтенант Луговой отдыхал в отдельном номере гостиницы. Он сидел, утонув в мягком кресле. Чувствовал себя уставшим, но ложиться не хотел. Перед глазами стояли два майора: Карабанов и Федоров. Летчики ему понравились, и было любопытно, как продолжится их служба здесь, на этом трудном месте.

Пришедшая утром на аэродроме мысль не покидала его. Он был старше каждого из летчиков. «На одну войну», — несколько раз про себя повторил он. Оказывается, он ничего не забыл, помнил каждый день войны — от самого первого до последнего — своей особой памятью. Знал точный счет всех вылетов и проведенных воздушных боев… Долго сидел не шевелясь, словно прислушивался к самому себе, боялся растерять удивительное ощущение своей встречи с молодостью.

Летчики напомнили ему то трудное время, когда он был таким же молодым и дерзким и так же, как они, влюбленным в авиацию. Его любовь не прошла — вылилась в дело всей жизни! Луговой достал шариковую ручку, открыл толстую тетрадь. Белый лист приковал к себе его внимание, по он долго не мог преодолеть робость. Потом осторожно, с большим старанием вывел:

«Воспоминания ветерана Великой Отечественной войны…»

ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ

Сержанту Николаю Луговому нравилось приветствовать военных старше себя по званию и четко вскидывать руку к пилотке. В такие минуты ему казалось, что все прохожие Львова в мае 1941 года с завистью смотрели на его синий френч. Чтобы подольше покрасоваться в новом костюме летчика, он с вокзала отправился пешком на аэродром. По дороге его не раз обгоняли красные вагоны трамваев, но он спокойно проходил мимо остановок, хотя чемодан изрядно оттянул руку.

Перед проходной сержанта догнал запыхавшийся старшина с белесыми волосами и такими же, словно припорошенными пылью, ресницами. Синий френч хорошо сшит, скрипучие ремни новые. Николаю Луговому показалось, что он увидел самого себя в зеркале: столько же важности и самодовольства.

— Выходит, мы с тобой в один истребительный полк получили направление, — весело сказал старшина, посмотрел на сержанта с превосходством и представился: — Сергей Воробьев. Ты какое кончил училище, сержант? Качинское? Скажи ты, Качинское. А я Оренбургское. Слыхал о таком? Не хуже вашего Качинского. Сам откуда родом?

— С Аксая, а что?

— Земляка ищу, — старшина наморщил лоб. — Я из Шахт.

— Выходит, земляки мы с тобой. — Николай улыбнулся и уже более дружелюбно посмотрел на старшину, сразу прощая ему заносчивость и высокомерие. Ему давно не приходилось встречать своих ребят.

— Нам бы с тобой в одну эскадрилью надо проситься, — сказал словоохотливый старшина. — Звать тебя как?

— Николай Луговой.

— Вот и познакомились, земляк. Ты не против со мной податься в одну эскадрилью?

— Давай.

В проходной рядом с красноармейцем стоял младший лейтенант с красной повязкой на рукаве — дежурный по части.

Луговой протянул пакет и сказал:

— В ваш полк получил назначение.

Старшина замешкался. Он принялся искать по карманам ключ от чемодана, охлопывал себя, чертыхался.

— Вот беда. Я, кажется, ключ потерял. — Он вытащил из кармана брюк перочинный нож, поддел им замки.

— Откуда, старшина, прибыл? — спросил младший лейтенант.

— Из Оренбургского училища, — торопливо ответил Сергей Воробьев и обратился к младшему лейтенанту: — А ты сам какое училище закончил?

— Ейское.

— Выходит, моряк из тебя не получился. — Старшина громко рассмеялся. — Будем считать, не повезло. Вместе летать будем.

— Пошли, Николай, — сказал старшина. — Младший лейтенант, где у вас штаб?

— Топайте прямо по дороге. Увидите двухэтажный дом под красной черепицей.

— Порядок. — Старшина потащил за собой Лугового, все время посмеиваясь и что-то приговаривая. — Честное слово, младший лейтенант моря испугался или плавать не умеет. Я слышал, что за это отчисляют из морских училищ. Сейчас представимся начальнику штаба. Соскучился по полетам? Покрутить бы самолетик в зоне. На чем будем летать, ты не знаешь?

— Обещали «Чайку».

— Мне нравится больше «ишачок». — Сергей Воробьев как-то воровато огляделся по сторонам и тихо сказал: — Полк новые самолеты должен получить. Не истребитель — мечта! Две пушки и четыре крупнокалиберных пулемета. Шасси убирается сжатым воздухом. Не надо вертеть «шарманку» рукой (так у нас называли лебедку на «ишачке»).

— Точно. — Николаю все больше нравился веселый и общительный старшина. С таким товарищем не пропадешь, надо проситься в одну эскадрилью!

Впереди показалось здание штаба. Дежурный по части дорогу объяснил точно. Красная черепица сияла на солнце, широкая лестница убегала к высоким двустворчатым дверям.

— Ой! — вдруг тихо охнул старшина и, схватившись руками за живот, испуганно завертел головой. — Сержант, дорогой, я, кажется, отравился. Где у них может быть санчасть? Ты иди, представляйся, устраивайся, а я пойду искать врачей.

— Я тебя подожду! — Николаю стало жалко нового товарища. Он не хотел уходить и бросать его одного.

— Иди, иди, — подтолкнул его Сергей Воробьев. — Я сейчас… — И побежал в сторону.

Сержанта Николая Лугового принял начальник штаба. Он сидел за столом и вытирал бритую голову носовым платком.

— Какой сегодня жаркий день! Подумать только — май и уже такая жара. Вы из Качинского училища?

— Так точно, — быстро ответил Николай Луговой, стараясь произвести хорошее впечатление своей выправкой.

— Привезли личное дело? — Начальник штаба толстыми пальцами вскрыл пакет и неторопливо принялся переворачивать страницы. — Давно ждем летчиков из вашего училища. Вы, сержант, первая ласточка. А где остальные? К нам десять человек направили.

— Отпуск получили, разъехались по домам.

— Вам тоже полагается отпуск?

— Я отказался. Решил — сразу в полк.

— Родных нет?

— Есть. Отец и мать. Мне хочется скорее летать.

— Молодец, Луговой Николай Дмитриевич. Летчикам надо летать.

Сержант вполуха слушал начальника штаба и все ждал, что откроется дверь и в кабинет шагнет веселый старшина Сергей Воробьев, громко гаркнет: «Сергей Воробьев явился для дальнейшего прохождения службы». Сам Николай не сумел доложить как полагалось, растерялся.

Майор забыл носовой платок на бритой голове. Теперь он казался не начальником штаба истребительного полка, а рыболовом или грибником. Для полного сходства не хватало пижамы и тапочек.

В кабинет быстро вошел высокий широкоплечий подполковник с двумя шпалами в голубых петлицах. Лицо со следами ожогов стянуто красноватыми шрамами. Только глаза, веки и брови, видимо защищенные от огня очками, оставались нетронутыми.

— Товарищ командир, — начальник штаба торопливо выскочил из-за стола, сдернул с головы мокрый платок, — прибыл летчик из Качинского училища сержант Луговой.

— Один?

— Да, пока один.

Луговой хотел было сказать, что вместе с ним приехал из Оренбургского училища еще и старшина Воробьев, но начальник штаба опередил его:

— Летчики получили отпуск, разъехались по домам, а этот от своего отпуска отказался. Хочет скорее летать.

Командир в упор посмотрел на молодого летчика, критически оценивая его невысокий рост.

— Какой у вас налет?

— Двести часов, — с гордостью ответил Луговой.

— Понятно. — Командир полка забарабанил пальцами по крышке стола. — Знаете, на чем будете летать?

— В училище говорили, на новых машинах.

— Не обманули. Скоро их получаем. Придется переучиваться. Пойдете в третью эскадрилью к капитану Богомолову. Предупреждаю — комэск у вас строгий, но летать научит.

— А я разве не умею? — обиделся летчик.

— Чуть-чуть, а надо по-настоящему. — В темных глазах подполковника вспыхнули озорные искорки.

— Разрешите идти?

— Да, да, вы свободны.

— Товарищ сержант, посыльный проводит вас в третью эскадрилью, — сказал начальник штаба и несколько раз похлопал платком по голове, как будто промокал исписанную чернилами страничку.

Луговой с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться, и поскорее вышел из кабинета. Он радовался, что посыльный по дороге в эскадрилью не торопился и у него была возможность рассмотреть военный городок. Ему нравились высокие дома с красными черепичными крышами. Но напрасно он смотрел по сторонам, надеясь увидеть новые истребители.

— На каких самолетах у вас летают? — спросил он у провожатого.

— На «Чайках». Говорят, скоро должны получить «миги». А когда пришлют, неизвестно.

Николай Луговой отметил про себя, что старшина Воробьев знал куда больше. С тем интересно было бы поговорить поподробней.

— Товарищ сержант, пришли, — сказал посыльный. — Третья эскадрилья на втором этаже.

Поднявшись на лестничную площадку, Луговой остановился в нерешительности — перед ним были две двери. Немного подумал и направился в правую.

— Николай, Колька, черт паршивый! — размахивая руками, навстречу бросился высокий летчик. — Колька!

— Виктор! — Николай радостно обнял старшего сержанта Родина.

С ним он учился в ростовском аэроклубе.

— Тебя в какую эскадрилью сосватали?

— В третью.

— А я, брат, во второй, — с гордостью сказал Виктор. — Комэск у нас Мурашкин. Ты бы к нам просился.

— Откуда я знал, что ты здесь?

Товарищи уселись на чемодане прямо на лестнице и делились новостями, перебивая друг друга, часто без причины принимались смеяться, вспоминали разные веселые случаи.

— Командира полка видел? — спросил Виктор.

— Да. Он заходил к начальнику штаба, когда я там был. Поинтересовался моим налетом.

— Сидоренко в Испании воевал добровольцем. Один раз сбили, горел. Храбрый очень. Дерется как бог, — захлебываясь от восторга, говорил Родин. — Подожди, потащит тебя в зону. Заставит принять бой. А с твоим комэском недавно смехота получилась! — Виктор громко засмеялся. — Ты только послушай! Киношники затеяли снимать воздушное сражение над Львовом. Командир полка должен был биться с Мурашкиным. А Богомолов взлетел с киношником. Во время боя кинооператор как-то отстегнулся. Еще чуть-чуть — и он бы вылетел, но Богомолов вовремя оглянулся и воткнул его обратно в кабину…

Николай Луговой слушал и внимательно смотрел на друга. Прошло два года, как они последний раз виделись в Ростове. За это время Виктор заметно повзрослел, раздался в плечах — словом, возмужал. Глаза смотрели упрямо и дерзко.

— Можно поздравить — ты уже старший сержант?

— В полку присвоили. А обещали выпустить лейтенантами, — как-то обиженно протянул Родин.

— Будешь еще лейтенантом, не волнуйся, — успокоил его Луговой. — Надо послужить… Командир мне понравился. С таким интересно полетать.

— В кавалерии сержант помкомвзвода. Понял, кто ты? Я старший сержант — командир взвода. Мы с тобой почти кавалеристы. Да только сивки-бурки у нас другие!

— Понятно! — Николай никогда не задумывался над своим званием. Выпустили из училища сержантом, — значит, большего не заслужил. Присвоят звание старшего сержанта — хорошо, примет как должное. А Виктор другой…

— Я пошел, — сказал Луговой. — Мне надо комэску представиться. Ты где живешь? На квартире?

— Ты что, с луны свалился? Разве вам в училище ничего не сообщили? Летчики, не имеющие командирского звания, находятся на казарменном положении. Станем командирами, разрешат жить на частных квартирах. Ты, случайно, не женился?

— Нет еще.

— Молодец. Даже к женам отпускают по увольнительным. В воскресенье в город сходим. Я тебе покажу Львов.

— А я не знал, что ввели такие строгости, — вздохнул Луговой.

— Не вздыхай. Надо ждать, когда кубари подбросят. Станем командирами — заживем. В ресторан «Жорж» закатимся. А Богомолова не ищи. В третьей эскадрилье сегодня по распорядку парковый день. Все на аэродроме. Самолеты готовят к полетам. Успеешь еще — представишься.

Луговой в коридоре увидел старшину эскадрильи. Тот старательно наводил бархоткой лоск на хромовые сапоги.

— Товарищ старшина, направлен к вам, в третью эскадрилью, — четко доложил Луговой.

— Бачу очами. Разве так подходят? Ваньки-встаньки. — Старшина хлопнул бархоткой по руке и, аккуратно свернув ее, положил в задний карман галифе. — Подивись, як треба докладывать. Ты дивись, сержант. В Славуте мне сам маршал Тимошенко благодарность объявил. — Старшина лихо оттопал, вскинул руку к пилотке: — Товарищ старшина, прибыл для прохождения службы сержант… Як тебя по фамилии?

— Луговой.

— Бачил, як надо подходить с докладом?

Луговой сразу отметил, что строевая подготовка у старшины безукоризненная.

— Ну, Луговой, выбирай любую койку, — милостиво разрешил старшина Задуйветер.

— Я около окна. Койку рядом оставьте для товарища — он скоро придет.

Старшина Задуйветер достал из глубокого кармана галифе блокнот. Наклонился над тумбочкой.

— Сержант Луговой, — он строго посмотрел на летчика, — звать тебя как?

— Николай Дмитриевич.

— А дружка как фамилия?

— Старшина Сергей Воробьев.

— Значит, Горобцом его кличут? — Старшина, довольный своей шуткой, весело хихикнул. — Выходит, у нас зоопарк. Лейтенант Козлов, сержант Лебедев, старшина Горобец.

Задуйветер вышел. Николай облегченно вздохнул. Теперь можно и отдохнуть. Он разделся и лег на койку. Только сейчас он почувствовал, что устал. Еще бы: через весь город тащил тяжелый чемодан. Вел себя как мальчишка. Уже засыпая, вспомнил старшину и подивился его фамилии. «Бывают же такие», — сонно пробормотал он…

Проснулся Луговой словно от толчка. Кругом было тихо. За окнами темнота. Он посмотрел на соседнюю койку. Сергея Воробьева не было. «Где же он может быть?» — встревожился Николай. Быстро оделся и пошел искать земляка…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Лейтенант Кузовлев старался в темноте не потерять высокого сержанта Сироткина и не сбиться с тропинки.

Тишина в лесу становилась все ощутимее. Лейтенант вспомнил, что два дня назад он так же шагал через лес в свой военный городок. По его расчетам, они с сержантом давно прошли три километра, которые деревенские старики называли «сытыми», то есть по-особому долгими. Пора бы давно уже дойти до деревни, но не видно никаких признаков жилья. Одни овраги, кустарники и ольховые заросли. Он мысленно уже корил себя, что уступил Сироткину и согласился с ним идти.

Кузовлев вздохнул, понимая, что за свой опрометчивый поступок ему еще придется отвечать перед начальством.

— Пришли! — обрадованно закричал из темноты Сироткин прерывающимся от волнения и радости голосом. — Наша деревня!

Кузовлев почувствовал, что в поле стало значительно теплее. Ветер изменил направление — подул с юга. Между темными деревьями, которые он не видел, но смутно угадывал, светились желтые окна. Скоро вошли в прогон между домами. Потянуло навозом и теплым молоком. Сержант, топоча тяжелыми сапогами, взбежал на высокое крыльцо.

— Товарищ лейтенант, пригнитесь, — сказал он. — Дверь у нас в избе низкая. Отца зовут Иваном Даниловичем. Бывший гвардеец, старшина. Сам он об этом скажет! — и громко заколотил кулаком. — Заспали!

— Сейчас открою. Иду, — отозвался женский голос. — Тише, неугомонный. Не пожар же!

— Мама! — громко закричал Сироткин. — Маманя, здравствуй! Не признала?

— Ромка! — Хлопнула щеколда, из сеней вышла женщина.

— Мама, посвети. Дай я сам!

Обитая мешковиной и обложенная соломой дверь распахнулась, лейтенант оказался в кухне. В нос ударили знакомые с детства запахи хлеба, пареного зерна, вареной картошки и щей.

Навстречу Кузовлеву шагнул высокий, худощавый мужчина в растоптанных валенках.

— Товарищ лейтенант, входите смелее. Роман приехал? Вот радость… Будем знакомы: Сироткин Иван Данилович.

— Знаю, знаю, Иван Данилович. Роман мне о вас много рассказывал.

— Небось прихвастнул… Сам он как служит? Если чего не так, ты говори сразу. У меня не забалует.

— Не волнуйтесь. Все нормально, — успокоил его Кузовлев.

Женщина хлопотала около сына.

— Мать, корми гостей. Дождалась сына… Радость у нас с тобой.

— Ромушка, почему ты раньше ничего не сообщил? — спросила женщина, внимательно приглядываясь к сыну. — Бриться начал? Давно? Телеграмму бы отбил. — Она виновато посмотрела на лейтенанта: — Не знала о приезде… Винца бы припасла…

— Хватит причитать… раскудахталась, — спокойно сказал хозяин глухим басом и направился в комнату. Щелкнул выключателем.

Под потолком засветился розовый абажур.

— Папаня, мы завтра уедем, — сказал Роман со вздохом. — В десять часов скорый поезд.

— Ничего, — сказал спокойно Иван Данилович. — Погостите у нас с матерью денек-другой.

— В десять часов мы уедем, — твердо сказал лейтенант Кузовлев. — Мы обязаны прибыть в часть точно в срок.

— Точно, отец, — подтвердил Роман.

— Понимаю, служба есть служба, — согласился Иван Данилович. — Сам старшиной был. Жена, ты что на меня смотришь? К Кузьме домой сбегай. Пусть открывает для такого случая свою кооперацию. Роман, скажешь, приехал вместе с лейтенантом. Из армии не скоро домой попадешь, — продолжал Иван Данилович. — Сам служил, знаю. Служба моя началась в пограничных войсках, на самой границе. Слышали про город Рава-Русская? Так меня там война застала. Никогда не забуду… — Сироткин-старший посмотрел на стену между окнами.

Кузовлев проследил за взглядом старшины. В большой раме, перевитой блестящими ленточками фольги, красовался портрет старшего Сироткина в молодости. Ниже на гвозде висела помятая, выгоревшая фуражка пограничника.

Хозяин дома, заметив, что лейтенант заинтересовался его портретом, наклонил абажур, чтобы пучок света хорошо высветил фотографию, на которой он стоял, положив руки на автомат, висевший у него на шее. Фуражка лихо сидела на макушке, сдвинутая набок. На груди ордена и медали. Ратные дела старшего Сироткина были отмечены орденами Красного Знамени, Отечественной войны II степени, Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги».

Иван Данилович довольно улыбался, глядя на молодого лейтенанта. Пусть, дескать, посмотрит на его награды.

— Я рад, что Роман попал в авиацию, — сказал он. — Если бы я не был пограничником, в авиацию подался… Все пришлось перепробовать. В пехоте воевал… Связистом был… Шестовиком… Под Сталинградом тяжело ранило… В Сочи в госпитале малость подлатали, и снова пошел на фронт.

— Папаня, лейтенант Кузовлев в Сочи отдыхал… Из отпуска едет.

— Отдыхал, говоришь? — машинально переспросил Сироткин-старший, уходя в свои думы. Его лицо стало строгим, маленькие глазки прищурились. Чувствовалось — прошлое не отпускает его, держит магнитом. — А что я о Сочи скажу? Теперь прославленный курорт. А я помню его по госпиталю: белые халаты, запах лекарств. Моря не видал, а говорят, оно красивое!

Лейтенант Кузовлев другими глазами посмотрел на хозяина дома. Ему даже стало совестно, что вначале он осудил старого фронтовика за домашнюю витрину. Подумал: вот устроил показуху, чтобы красоваться перед людьми. А старшина жил войной, своей трудной молодостью и имел полное право сказать: «Я хорошо воевал, стоял не на жизнь, а на смерть. Есть ранения и награды — вот они. Смотрите и помните: за моим поколением Победа!» Кузовлев вспомнил своего отца — командира танка тридцатьчетверки. Отец больше отмалчивался о своих боевых делах, словно стеснялся их, а орденами его тоже не обошли. И от этой общности судеб двух ветеранов старший Сироткин стал Кузовлеву ближе. Словно, кроме войны, и жизни у него не было. А теперь вот еще лучше — решил все описать.

— Пусть пишет, — улыбнулся Роман. — Он воевал — есть что вспомнить!

— Все бы так воевали! Мне перед самим собой не совестно. Хоть бы один наградной лист на самого себя прочитать! Интересно, какими словами обо мне писали? Ты меня слушай, да рот не разевай — хлопочи, мать. Роман, неси хлеб! Ты Кузьму позвала? Он захочет посмотреть на своего крестника.

— Позвала.

— Добро.

Дверь то и дело хлопала — в избу входили все новые и новые люди. Как же, приехал их земляк из армии на побывку, надо его посмотреть. Кузовлева пригласили к столу.

— За Родину! — громко провозгласил Иван Данилович первый тост и, стукнувшись своей стопкой с Кузовлевым и сыном, выпил залпом.

Лейтенант теперь не жалел, что согласился побывать в деревне Романа, и даже был где-то признателен ему за настойчивость. Он познакомился с живым гвардейцем-фронтовиком. Время неумолимо. Ветераны уходят. И каждая новая встреча с войной волнует. Это как бы еще одно приобщение к подвигу народа. О Великой Отечественной войне еще много можно рассказывать. Беспримерный героизм отцов — завещание молодым. Они должны держать равнение на старших!

Сироткин-старший, видя, что Кузовлев интересуется его прошлым, решил предстать перед ним в своем полном военном обличье.

— Елизавета, подай китель! — потребовал он властно у жены.

Надел и сразу преобразился. Стал стройнее, моложе и выше ростом. Беспокойно принялся охлопывать себя руками, словно искал забытый автомат.

— Не час вспоминать сейчас войну! — сказал Иван Данилович. — Но сердце зашлось. Хочу рассказать о нашем Защигорье, если позволишь, лейтенант. В России, почитай, десять тысяч деревень, и у каждой своя история. А война все перечеркнула. Во всех деревнях лились одни и те же слезы. Всюду приходили похоронки. Народ и сейчас все это помнит — он умеет хранить в памяти хорошее и плохое. Ромка мой должен знать все о войне. И ты тоже, лейтенант. О всех черных днях России. А пойдут от Ромки дети, и они пусть хранят в памяти имена погибших мужчин из нашей деревни. Деревня наша маленькая, а с войны не вернулось, считай, тридцать душ. Остались вдовы. Шесть солдат из деревни стали инвалидами. Это для счета. А сколько всего горюшка принесла нам война — не измерить и не сосчитать!

— Правда, правда, — согласно закивали сидящие за столом колхозники. — Ты, Иван Данилович, складно сказал. Всех помянул, и вдов не забыл. Они, бедные, все глаза за эти годы выплакали! Каково им потом одним было детишек поднимать, жизнь налаживать — разве об этом расскажешь?

Старший Сироткин снял с гвоздя фуражку со сломанным козырьком и задумчиво повертел ее в руках — словно прикидывал: подойдет ли она сейчас ему, потом надел ее, но тут же стянул и потер лоб рукой.

— До сих пор не верится, что выжил… А вспомню, как в Берлин входил… — Он устало улыбнулся. — Вот так-то, лейтенант. Люблю вас, летчиков. За храбрость полюбил. А познакомился с летчиками в войну случайно. Об этой встрече, пожалуй, расскажу. Сколько буду жить — не забуду. Шагал со своим взводом по автостраде к Берлину. Весна. Воздух свежий. Землей тянет. Петь хочется. На голове у меня зеленая фуражка. За поворотом обогнал наш строй «виллис». Выпрыгнул чубатый капитан. Живой, веселый, загорелый. — Сироткин задумался, улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям, приложил руку к груди и продолжал рассказ: — Пожалуй, на две головы ниже меня.

«Старшина, подойди ко мне!» — позвал он меня.

Подбежал я к капитану. Вижу, летчик. Погоны голубые. Доложил по всей форме: гвардии старшина Иван Данилович Сироткин. Прибыл по вашему приказанию.

«Вот что, старшина, выбирай самых надежных ребят из твоего взвода. Будете охранять автостраду. Ты пограничник — сам понимаешь, на кого я могу положиться. Мы аэродром решили устроить на автостраде».

«Аэродром?» — удивился я.

«Сказал, аэродром! И точка. Понимать надо. Мы скоро прилетим. Твое дело охранять. Уяснил?»

«Как не понять, но кто меня отпустит, говорю. Я в отдельном батальоне связи. Сто шестой батальон связи. Я шестовик».

«Ты подбирай ребят, а я договорюсь с твоим батальоном — не твоя забота. Здесь дело поважней, чем связь тянуть. Диверсанты могут напасть. От них нужно аэродром охранять! — Он наклонился ко мне и тихо так, но твердо сказал: — Нельзя допустить, чтобы Гитлер улетел на своем самолете! Ясно?»

Выбрал я десять самых надежных ребят, и стали мы охранять автостраду. Прежде всего заставили все машины объезжать через лес. На следующий день, смотрим, появился наш истребитель. Пролетел низко, осматривая дорогу. Развернулся летчик и второй раз пролетел. Выпустил колеса и сел. Долго катился по автостраде, пока остановился. Первый раз я так близко видел самолет. Мог даже потрогать крыло. Откинул летчик стеклянный колпак, и сразу узнал я вчерашнего капитана. На груди Золотая Звездочка Героя Советского Союза. Намедни я ее не разглядел. Увидел меня капитан, засмеялся, рукой помахал:

«Здорово, служба! Самолет откати в лес. Ты мне за него отвечаешь головой. Сейчас моя эскадрилья будет садиться. Я пойду их принимать».

Вытащил он из-за голенища сапога белый флаг и бегом по бетонке. А я за ним, боюсь отстать. Загудели истребители. Капитан обрадовался, заулыбался.

«Летят, родные! — Выхватил белый флажок и поднял его высоко над головой. — Ты учись», — говорит он мне.

Один хорошо посадил истребитель, «грамотно», как говорил капитан. А по второму он от досады из ракетницы пульнул, погрозил кулаком вдогонку — плохо зашел. Угнал его на второй круг. Потом и я стал разбираться во всех тонкостях полета, а поначалу мало что понимал. Стоял рядом с капитаном — дурак дураком. Шесть истребителей сели тогда. Летчики называли ту автостраду аэродромом подскока.

«Охраняй, пограничник, как следует самолеты наши, — сказал мне капитан и руку пожал. — На тебя надеюсь, Иван Данилович. Если Гитлер улетит из Берлина, ты будешь виноват!»

Стали летчики-гвардейцы вылетать на Берлин. Прилетят: один палец поднят — сбили самолет, два пальца — двух угробили фашистов. Пронюхали немцы, что под самым носом у них наш аэродром. Послали фашисты самолет-разведчик. Кто «рамой» называл его тогда, кто «костылем». Два кузова у него вместе склепаны, а между ними точно окно: как ни стреляй — все мимо.

Первый раз прилетела «рама», упустили ее. Капитан шибко рассердился. Вылетел сам. Набрал высоту. Кружил над аэродромом на своем истребителе. Только показалась «рама», чтобы сфотографировать автостраду, капитан напал на нее. Пикирует, все ближе к земле прижимает, но не стреляет. Подошел почти вплотную и ударил из пушек. «Рама» в куски. Упала недалеко от автострады. Три фотоаппарата на ней стояли: хотели фашисты наш аэродром раскрыть. Здорово бился этот капитан. Я запомнил только его имя — Николай, а вот фамилию запамятовал.

А этим, — Иван Данилович показал рукой на орден Красного Знамени на фотографии, — наградили за поимку диверсанта. Два ордена получил от командующего воздушной армией. А Николаю — дважды Героя Советского Союза присвоили. Наверно, потом генералом стал. Ты, лейтенант, скажи, как служит мой Роман? Отца не осрамил?

— Служит ваш Роман хорошо, — успокоил отца лейтенант. — Если бы он в моей эскадрилье служил, то я бы вам побольше рассказал. Я в третьей, а он в первой.

— У меня командир эскадрильи майор Пшеничный, — отозвался Роман. — Он строгий.

— Если строгий — хорошо, — согласился Иван Данилович. — Иначе с вашим братом нельзя.

— Товарищ лейтенант, остались бы погостить у нас на денек? — еще раз попросила мать. — Я бы вам пирожков испекла на дорожку с морковью. Роман любит. И с грибами.

— Спасибо, но никак мы не можем.

— Правильно, товарищ лейтенант, — решительно сказал гвардии старшина. Глядя на молодых летчиков, он снова проникся законами армии и всем своим видом и поведением хотел подчеркнуть полную причастность к военной службе. — Что они, мать, пирогов твоих никогда не ели? А потом еще уговоришь их пожить у тебя, пока ты пиво сваришь. А не понимаешь, глупая, на что толкаешь? Под трибунал подведешь с разными дурацкими своими бабьими выдумками да пирожками. Ребят дезертирами сделаешь. Ехать в десять, в полк прибыть в срок! И нечего это обсуждать.

В избу запоздалым хлопком ворвалась стайка девчат. Сержант Сироткин весело здоровался, звонко хлопая по рукам. Девчата смущенно повизгивали, громко смеялись. Каждая называла лейтенанту свое имя, но он тут же его забывал. Приветливо улыбался, приглашая сесть.

Под утро гости разошлись. Кузовлев и Роман легли спать. Мать примостилась около кровати сына, а рядом положила круглый будильник, чтобы не проспать. Иван Данилович сидел за столом, не сняв с себя китель с орденами, — похоже, был чем-то озабочен. Сидел неподвижно, нахмурив брови, сосредоточенно что-то припоминая…

Разбудили Романа и Владимира в семь часов утра. За окнами светлело. На столе дымился большой самовар. Сироткин-старший пил крепкий чай вприкуску. Перед ним на блюдце лежали кусочки аккуратно наколотого сахара и щипчики.

— Умывайтесь да садитесь к столу. Я вас сам провожу до вокзала. Как раз поспеем вовремя.

Посадив Романа и лейтенанта в поезд, Иван Данилович вернулся домой. Делать ничего не хотелось. Он раздраженно отмахнулся от жены, которая попросила его наколоть дров и принести из сарая щепы. После встречи с сыном никак не мог успокоиться. Посидел немного и полез за старыми фронтовыми фотографиями. Перебирал их и вспоминал…

В 1941 году в далекую Вологодчину ушло письмо от красноармейца Ивана Сироткина. Он с гордостью писал родителям, что принял присягу к охране границы. Письмо, как всегда, заканчивалось многочисленными приветами всем родным и знакомым: отцу — Даниле Егоровичу, матери — Агриппине Власьевне, младшим братьям — Кузьме и Михаилу, сестрам — Анфисе и Ольге, а также крестному и крестной, дядям и тетям и всем жителям деревни Защигорья.

Сироткин начал служить на 17-й заставе 91-го Рава-Русского пограничного отряда, но не имел права об этом сообщать, чтобы не разглашать военную тайну и не выдавать дислокацию своего отряда на советско-польской границе.

Командовал отрядом молодой лейтенант Морев, с темным обветренным лицом, густыми бровями, баянист, плясун и весельчак. Сироткин души не чаял в своем командире, старался хорошо выполнять все его приказания, чтобы заслужить похвалу и одобрение. Если другие красноармейцы порой тяготились службой в глухом лесу, уставали от строевых занятий, то Ивану все давалось легко и без особого напряжения. Он научился колоть штыком, умело отбивал удары прикладом, на стрельбище посылал пули точно в цель.

Лейтенант Морев сразу выделил малоразговорчивого выносливого красноармейца с ясными голубыми глазами и ежиком пшеничных волос. В свободное от нарядов время пограничники вместе с командиром и старшим политруком Елкиным, старшинами сверхсрочной службы, командирами отделений помогали строителям укреплять границу. Ходили в дозоры, строили долговременные укрепления из бетона, рыли окопы, стрелковые ячейки, ходы сообщения.

Иван Сироткин очень обрадовался топору. Еще бы! Вырос в лесном краю — тесать и валить деревья приучен с детства. Он умело шкурил, завалив набок топор, и, отбив намеленный шнурок, не спеша тюкал, готовя бревно для сруба или наката. Из-под топора летела щепа, и желтый ствол сосны становился гладким, словно полированным.

— Молодец, Сироткин, — хвалил лейтенант Морев, любуясь его работой.

— Товарищ лейтенант, отпусти Сироткина ко мне, — просил начальник строительства. — Я его бригадиром поставлю. Толковый парень.

— Нет, дорогой, Сироткин у меня пулеметчиком будет! — отшучивался командир отряда. — Я ему ручной пулемет доверю. Границе нужны хорошие бойцы. А потом присвоим звание сержанта, и отделение получит. Верно, Сироткин?

— Товарищ лейтенант, — говорил, сияя от похвалы, Сироткин, — вы только прикажите — дом срублю. Как пожелаете: в крест или лапу. — Подражая отцу, он поплевывал в широкие ладони и принимался не спеша тюкать топором. Казалось, что рядом стоял Данила Егорович и говорил: «Что умеешь, сын, всегда сгодится. Человека судят по мастерству. В жизни — как на долгой ниве!» Иван улыбнулся. Пожалуй, он в самом деле сумеет поставить дом. Труднее всего придется с углами, а потом с окнами и дверями. Без отца он сам никогда не окосячивал. А если так выпадет — справится. Лейтенант не удивлялся, что он хорошо стреляет в тире, и не расспрашивал его о деревенской жизни, а то бы он рассказал, что у них в Защигорье у каждого мальчишки своя переломка-одностволка и умная лайка. Он, Иван, больше всех набивал белок по чернотропу. Умел обкладывать зверя, хорошо ходил на лыжах, читал следы на снегу.

В лесу Иван чувствовал себя уверенно. Выходя на просеку, посвистывал рябчиком. Простая веточка в его руках превращалась в чудесный манок-вабик. Ничего в лесу не проходило мимо его внимания: развороченный муравейник, — значит, прилетал кормиться косач, голая ветка осины — была дикая коза. Он легко отыскивал в здешнем лесу любую тропку.

Сироткин радовался, что командир отряда решил сделать его пулеметчиком.

— Товарищ лейтенант, а когда я получу ручной пулемет? — часто допытывался он.

— Немного освобожусь, сам с тобой займусь. Объясню устройство «дегтяря». Домой хочешь?

— Соскучился, — честно признался Сироткин и вздохнул. — Скоро у нас яровую пшеницу начнут косить.

— Сам-то косил?

— Приходилось, как же!

— Гляди ты, на все руки… Ну ладно… Бункер для пулеметного расчета срубишь? Буду ходатайствовать о предоставлении тебе отпуска домой на десять суток, — сказал лейтенант и улыбнулся. — Ты подумай.

— А чего думать, согласен. Покажите только, где строить.

— Пойдем.

В низинах, заглушенных осинками и березками, тянуло сыростью. Но стоило тропинке взбежать на подъем, стояли корабельные сосны, источая тепло. Прогретый воздух настоялся на хвое, на коре деревьев медово блестели оплывшие капли смолы.

Скоро лейтенант Морев и Сироткин вышли на дозорную тропу. Выбитая солдатскими сапогами, стежка вилась перед ними без единого стебелька травки, как настоящий асфальт.

Лейтенант Морев остановился, внимательно оглядел открытую прогалинку, подошел поближе к кустарнику и сказал:

— Вот тебе место для бункера.

Сироткин посмотрел вокруг, потоптался на месте и, разведя руками куст лощины, не торопясь пошел вперед. Так он, бывало, ходил по лесу на охоте, доверившись своему чутью, выбирал место для шалаша перед током косачей.

Командир слышал, как слегка потрескивали кусты и похрустывали ломающиеся ветви под ногами Сироткина, но самого его не было видно. Лейтенант Морев на ходу обломал веточку лещины с круглыми листьями и принялся ею отмахиваться от наседавших комаров. Стегнул себя по гимнастерке и удивился: как будто ударил по кровельному железу. Гимнастерка и брюки заскорузли от смолы. Посмотрел на руки и покачал головой: ногти обломаны, пальцы склеились — не разодрать. Морев представил, как бы удивился начальник военного училища, увидев своего отличника боевой и политической подготовки в таком затрапезном виде. Но какое ему сейчас дело до внешнего вида? На последнем совещании полковник напомнил, что каждый командир отряда отвечает лично за сооружение укреплений на своем участке. «Не хватает времени днем — работайте при луне, — сказал он. — Мне докладывать каждый день, что сделано. Но никаких ссылок на уважительные причины!» Морев понимал: время выдалось напряженное. Хотя Германия и заключила договор с Советским Союзом о ненападении, но ее самолеты то и дело перелетали на большой высоте границу. А три дня назад снова появился двухмоторный немецкий самолет.

Сироткин подошел тихо. Лейтенант Морев его не слышал, по-прежнему глядя в сторону кустов, откуда, по его расчетам, и следовало ожидать красноармейца.

— Товарищ лейтенант, — шепотом сказал Сироткин. — Ваше место я забраковал. Другое приглядел.

Роли поменялись. Теперь командир отряда шел за своим подчиненным, смотрел в пропотевшую гимнастерку с белыми разводами искрившейся на лопатках соли и скошенные плечи. Сироткин не торопился. Ноги ставил в свой старый след, чтобы зря не заминать траву и не сбивать сапогами цветы.

— Пришли. — Он показал рукой на молоденькие деревца.

Лейтенант Морев хорошо знал каждый участок леса. Мысленно он давно разбил его на квадраты, каждый из которых имел свой характерный ориентир: столб на просеке, сожженный молнией дуб, переброшенная через топь слега. Лейтенант сделал еще шаг и сразу вспомнил забытый участок леса. Впереди овраг, недалеко маленький родничок. Справа в осиннике болото, а слева густой кустарник. Сосны остались сзади на песчанике, не осмелились шагнуть в сырость.

— Комаров много, — сказал лейтенант, отмахиваясь веткой, сразу оценив выбранное место и одобряя его.

— Комары разве помеха? — Сироткин выжидающе смотрел на лейтенанта.

— За две недели сделаешь?

— Второй раз рядиться не будем. А если справлюсь, десять суток мои?

— Твои, Сироткин!

— Напарника надо взять. Вдвоем раньше сладим.

— Кого тебе дать?

— Семена Кругликова. Тоже лесной человек.

— Добро. — Лейтенант определил размер бункера, воткнув в землю ореховые веточки. — Пойду наряд предупрежу, что вы здесь работать будете.

Морев ушел. Сироткин остался один.

Скоро раздался тяжелый топот. Через кусты продирался Семен Кругликов. Попыхивая цигаркой, нес двуручную пилу и два топора.

— Лейтенант послал к тебе, Иван, — сказал он и уселся на пенек. — Что делать-то будем?

— Бункер для пулеметчиков.

— А срок большой?

— Две недели.

— Не разгуляешься… Сначала придется выкопать яму, а потом забрать ее бревнами.

— Точно. Как колодец, будем ладить.

— Да, вроде этого. — Семен направился к высокой сосне и постучал обушком топора по толстой коре: — Годится?

— Не охотник ты, Кругликов, — сказал укоризненно Сироткин. — Рядом рубить нельзя. Ты забыл о маскировке. Отойдем подальше и начнем валить. А перед бункером не смей ничего трогать.

— Таскать тяжело.

— Попотеем, небольшая беда. Зазря отпуск не дают. Ты понимай!

Первую сосну они спилили быстро. Так же споро обрубили сучья, ошкурили. Кругликов сразу подчинился Сироткину, признав его за старшего. Он позволил Ивану размечать деревья, первому делать подрубку перед валкой. Семен предложил колоть бревна на плахи и из них собрать бункер, но Сироткин не согласился:

— Не сторожку рубим, а бункер для войны. Защищать бревна должны пулеметчиков. А плаха есть плаха.

Из-за леса раздался далекий гул мотора. Он то затихал, удаляясь, то снова нарастал и гулко звучал в ушах.

— Самолет. — Семен посмотрел по сторонам.

— Опять немец летит, — зло сказал Сироткин и вскинул топор. — Винтовки нет, а то бы попробовал пальнуть в летчика.

Над лесом взвилась красная ракета — сигнал тревоги. Еще не успел растаять в голубом небе ее дымок, а солдаты уже бросились к своему подразделению, не выбирая дороги, стремясь скорей взять винтовку из пирамиды и подсумок с патронами, получить сумки с гранатами.

Перед строем пограничников стоял красный, запыхавшийся от быстрого бега Морев.

— Границу нарушил немецкий самолет, — сказал он взволнованным, прерывающимся голосом. — Возможно, сброшены диверсанты. На охрану границы сегодня выйдут усиленные наряды. Всему личному составу быть с оружием. Конный патруль на прочесывание леса.

Сироткин с завистью смотрел на пулеметчиков. Закинув свои «дегтяри» с большими круглыми дисками, они направились в засады к своим пристрелянным точкам…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Резкий, свистящий звук турбин распорол тишину над аэродромом, прокатился по тундре и затих, ударившись в высокие пики Черных скал.

Кузовлев с завистью проводил взглядом взлетевшую пару истребителей. Чувство вины за опоздание из отпуска снова кольнуло его. Вернись вовремя — мог бы летать вместе со всеми. А теперь его пока не допускают к полетам. Он все время видел перед собой глаза майора Федорова. Они смотрели на него с укором. Лучше бы замполит обругал его последними словами! Только бы не смотрел так осуждающе.

Две недели назад они с сержантом Сироткиным спустились по трапу с борта парохода и очутились в танцующей на волне шлюпке. Вместе с другими пассажирами — бородатым метеорологом, пятнадцатилетним мальчишкой, сыном одного из полярников, и двумя молодыми учительницами — светленькой курносой и темноволосой с правильными чертами лица — добрались до берега, до неширокой Песчаной косы.

У всех приехавших, кроме Кузовлева и Сироткина, был багаж: метеоролог выгрузил раздутый рюкзак, сынишка полярника чемодан, а за вещами учительниц шлюпка ходила дважды. Матросы вывалили на берег целую гору чемоданов, корзин, узлов.

Учительниц никто не встречал, одним им было не управиться, и Кузовлев с Сироткиным, естественно, предложили свои услуги.

— Спасибо, товарищ лейтенант! — низким голосом сказала темноволосая. — Теперь мы сами. Простите, я не знаю ваше звание. — Она, улыбаясь, смотрела на Сироткина.

— Сержант. Зовут, между прочим, Романом!

— Товарищ лейтенант, а вы понравились девушкам. Особенно курносенькой. Надо было с ними получше познакомиться! — сказал Сироткин, когда они, поставив в интернате вещи, направились к себе.

— Что за ерунда вам в голову лезет, сержант? Человек первый раз меня видит, — сухо отозвался Кузовлев, а сам подумал, что и Наталью Николаевну он видел всего один раз, но она ему понравилась и не просто понравилась, а вошла в душу…

Константин Захарушкин встретил своего ведущего шумно.

— Ну, ты даешь, Володьк! Тут из-за тебя такой тарарам подняли. У комэска был?

— На неделю отстранен от полетов, — недовольно буркнул Кузовлев.

— И только-то? Ну, дела! Неужели из-за той, с кудряшками?

— Просто отстал от поезда. Сократили стоянку, а я не знал.

Захарушкин лукаво подмигнул — заливай, дескать, баки кому другому!

— С кудряшками была ничего, но опаздывать из-за нее не стоило, честное слово! Или у вас серьезно? — никак ее мог успокоиться Константин. — А здесь дыра. Море, тундра. В Доме офицеров танцевать не с кем. Замужние не ходят, а девчонки-школьницы с белыми бантиками. С ними только хоровод водить!

Кузовлев с трудом привыкал к скудной земле тундры с острыми громоздящимися скалами и глазастыми озерами. В промозглом холоде не чувствовалась весна. Но этот безлюдный, суровый клочок и притягивал: в нем было много любопытного и нового. Лейтенант старательно обследовал поселок, с интересом приглядывался к нему и открывал для себя что-то совершенно новое. Сначала его поражали деревянные мостовые и тротуары. Они в сухую погоду одинаково гулко разносили тяжелый топот и перестук женских туфель. Но стоило пройти дождю или опуститься сырому туману, как доски замолкали. Неяркое солнце высушивало горбыль, и он снова начинал гудеть под ногами прохожих рассерженными контрабасами. Это было романтично и загадочно. Не каждому доведется это наблюдать.

Необычно выглядели серые трехэтажные дома с маленькими квадратными окнами на высоких столбах. Оторванные от вечной мерзлоты и продуваемые всеми ветрами, они издали напоминали тяжелые танкеры. От Песчаной косы поселок круто подымался вверх, как будто карабкался по лестнице. На первой ступеньке — аэродром; на второй, за Черными скалами, — поселок; на третьей — метеостанция полярников с высокими пиками антенн, перевитых паутиной проводов.

Однажды по дороге в штурманский класс лейтенант Захарушкин остановил товарища:

— Володька, ты видел памятник освоению Севера?

— Нет.

— Идем покажу.

Перед летчиками открылся лежащий на боку рубленый дом, придавленный островерхой крышей. Огромная сила растянула стены, как мехи гармошки, вырвав бревна из глубоких пазов.

— Поставили дом на фундаменте. — Захарушкин ногой постучал по сосновому кругляшу. — А мерзлота — раз — и опрокинула. Теперь научились строить. Видел, на каких ходулях стоят дома?

— А полоса как здесь? — спросил Кузовлев, с некоторым беспокойством думая о предстоящем полете.

Он давно убедился, что нет одинаковых аэродромов и каждый обязательно таит в себе какую-то особенность: у одного закрытый подход через горы, у второго ограниченная полоса, у третьего страшный боковик. И это все должен преодолеть летчик, выйти победителем часто из непредвиденных обстоятельств.

— Полоса как полоса, — беспечно улыбнулся Захарушкин. Ему сейчас совсем не хотелось говорить о полетах. — Какой ей еще быть, этой полосе? — Голос Захарушкина зазвучал лукаво-заговорщически. — Вчера вот в Доме офицеров были танцы. Объявились две хорошенькие учительницы — Зоя и Надя. — От удовольствия он прищелкнул пальцами. — Я им все уши прожужжал о тебе: хороший парень, холостяк. Зоя мне понравилась. Танцует легко, веселая. Надя серьезнее. Да чего я разболтался, сам увидишь их!

— А я их видел уже. Вместе плыли на пароходе.

— Ну и жох ты, Володька! Тебя не обскачешь.

— Не до танцев сейчас. Сам знаешь, надо сдавать зачет по району полетов.

— Да, райончик здесь не подарочек, — усмехнулся Захарушкин. — Море и тундра. Глазу не на чем зацепиться. Не полет, а черт-те что! Но все равно — полеты полетами, а приходи на танцы. Я девушкам обещал. Сироткин вон пошустрей тебя. Он учительницам уже полку для книг смастерил.

— Ну что ж. Это его дело. Посмотри: это дом зимовщиков?

— Наверно.

— А вдруг здесь размещался штаб спасения челюскинцев? — с интересом посмотрел Кузовлев в сторону метеостанции полярников.

Кузовлев пригляделся к аэродрому. Справа зеленая холмистая тундра с блюдцами расплесканных озер и болотами. Слева узкая Песчаная коса, вытянувшаяся вдоль моря. Ветер дул с моря, и в воздухе чувствовались студеность ледяной воды и едва ощутимый запах йода. Небо не сулило ничего хорошего — низко ползли тучи, сея мелкий дождь. «Не полет, а черт-те что», — повторил он про себя слова Захарушкина. Так тот выразил свое отчаяние после нескольких полетов над морем. «А мы еще посмотрим, как и что. Без трудностей нет жизни», — решил Кузовлев.

Одно слово — Арктика! Лет десять — пятнадцать назад всех прилетевших сюда летчиков назвали бы героями, но сейчас это в порядке вещей. На Песчаную косу сели не прославленные летчики, а обыкновенные молодые офицеры.

— Товарищ лейтенант, спарка готова к полету! — доложил механик самолета.

Кузовлев почувствовал, что его обдало жаром. Только бы его смятения не заметил Захарушкин. И он снова заставил себя думать об обычных делах.

Лейтенант обернулся. Перед ним стоял по стойке «смирно» механик в черном комбинезоне.

— Спасибо! — сказал он механику самолета.

С этой секунды все его мысли сосредоточились на предстоящем полете. Он не слышал напутственных слов Захарушкина, хотя и помахал ему рукой. Проверяющий майор Карабанов — строг, хотя далек от мелочных придирок в воздухе. Требует одного — полной отдачи и никакого лишнего действия. Ветер с моря бил в левую щеку, и летчик отметил это на ходу, представив, как ему надо провести взлет, а потом посадку. И он снова подумал о Захарушкине, который болтал о чем угодно, но ничего не рассказал о новой полосе. Кузовлеву приятно было смотреть на самолет — остро вытянутый нос, усеченные, короткие крылья. Первая кабина его, а чуть выше — майора Карабанова.

Напротив спарки Кузовлева остановился незнакомый летчик в рыжей потертой куртке с темными пятнами. Тень от козырька падала на глаза. На скулах давние следы от мороза.

— Майор Румянцев, — представился подошедший. — Командир улетевшей эскадрильи. — Хитровато улыбнулся: — Илья Муромец! Извините, товарищ лейтенант, вы прибыли сюда пароходом?

— Так точно, товарищ майор!

— Не укачивало?

Кузовлев удивленно смотрел на майора, не зная, всерьез его спрашивал тот или за этим вопросом последует какой-то розыгрыш.

Майор сам, видно, догадался, что его вопрос вызвал недоумение. Смущенно улыбаясь, пояснил:

— Понимаете, товарищ лейтенант, моя жена боится моря.

— Ничего, ничего! — успокоил майора Кузовлев. — Скажите жене, что ничего страшного. Пусть плывет смело. Пароход хороший. — Он хотел было спросить Румянцева, не жалко ли ему расставаться с товарищами, но постеснялся. Видно по всему, что Север не балует.

— Мне придется летать над морем. Трудно это? — в свою очередь спросил майора Кузовлев заинтересованно.

Тот ответил не сразу. И эта пауза была красноречивее всяких слов.

— Легких полетов у летчиков нет вообще. А особенно здесь. Готовьте себя к трудностям. Вы их и сами видите. Летать будете «в сложняке», как говорят наши пилоты.

Рассказывая о полетах на Севере, Румянцев не пугал, но и не скрывал жестокой правды.

— Надо привыкать ко всему. За день может произойти сто перемен. «Вылетел летом, а садиться приходится зимой», — невесело шутили пилоты. А то нагонит с моря туман или снежные заряды, тогда выхода нет — надо уходить на запасной аэродром, чтобы переждать непогоду. — Комэск говорил с подкупающей простотой и откровенно. — Я вас не запугал? Сказать по правде, Север притягивает и даже уезжать не хочется. Есть такой северный микроб. Если вы им заразились — не сразу излечитесь. Много прожито, и все стало родным: небо, море и тундра с Черными скалами. Мой совет: Севера не бояться, я бы хотел сейчас быть на вашем месте. Но жить здесь и летать трудно — никто не скрывает. Но привыкайте. Не чувствуйте себя пассажиром, ждущим поезда. Тогда — пропали. Работа не будет ладиться, полеты перестанут радовать. А ведь у вас такие машины!.. Желаю вам успеха!

Комэск имел право давать советы. За время жизни на Севере чего только он не пережил. Однажды во время сильной грозы чудом спасся сам и спас машину. Да разве это один такой случай? Приходилось сажать истребитель и в снежный заряд, когда фонарь забивало хлопьями мокрого снега.

Кузовлев быстро забрался по стремянке в кабину истребителя.

Стоило чуть тронуть ручку управления, и к нему вернулась былая уверенность. Прошуршав, тяги привели в движение элероны. В полете он никогда не слышал этого звука, который рождался от движения дюралевых трубок и множества больших и маленьких подшипников.

Летчик еще плотнее вжался в сиденье. Положил ноги на педали. Легкий толчок — и послушно заходил руль поворота. Остался доволен и последней проверкой многочисленных приборов. Они глазасто смотрели на него со всех сторон, подсвеченные лампочками. Память автоматически подсказывала, что надо делать и в какой последовательности. В полете Кузовлеву не придется рассчитывать на помощь, хотя проверяющий будет во второй кабине, за его спиной. Молчаливый и требовательный, строго контролируя каждое движение летчика от взлета до посадки. Может неожиданно поставить и трудную задачу по технике пилотирования.

Кузовлев был доволен проверкой спарки. Теперь дело за комэском. Лейтенант вылез из кабины и осмотрелся. Майор Карабанов всегда отличался точностью. Вот он мчится уже на своем зеленом газике.

Из машины вышли полковник Здатченко и майор Карабанов. Они подошли к самолету.

— Приехал с вами познакомиться, — сказал командир полка. — Вы отпускник?

— Так точно. — Кузовлев удивился, что командир полка знает о нем.

— Покажите нам, что вы не разучились летать. Товарищ майор, можете приступать к выполнению задания.

Карабанов направился к спарке. За ним, стараясь не отставать, последовал Кузовлев. Летчики заняли свои места в кабинах.

— Действуйте, лейтенант! — сказал по СПУ комэск.

Кузовлев положил руку на штурвал. Снова внимательно осмотрел приборы. Включил двигатели. Истребитель задрожал, прижимаясь струями газов к земле, готовый сорваться с места. Прислушиваясь к ровному гулу турбин, летчик почувствовал знакомое дрожание истребителя. Рвущееся нетерпение машины передалось и ему. Хотя отпуск оказался у него куда больше «медвежьего», как любили шутить молодые офицеры, он докажет, что не разучился летать.

— Сотый, я — Сороковой. Разрешите взлетать? — опросил Кузовлев.

— Сороковой, взлет разрешаю!

Кузовлев сразу узнал звонкий голос замполита эскадрильи майора Федорова. Разрешение на вылет обрадовало его и сняло все волнения. Он знал, что такую же команду получил и его проверяющий, и каждое его движение будет теперь под постоянным контролем. Кузовлев заставил себя сосредоточиться и не думать ни о чем постороннем. Спокойно отпустил тормоза, и истребитель мягко покатился по широким бетонным плитам. На старте он придержал самолет. Внимательно огляделся, придирчиво осмотрел всю широкую полосу, убегающую вдаль. Последний раз опробовал двигатели, все увеличивая наддув.

Над головой Кузовлева висели белые облака. Однажды во время посещения Третьяковской галереи картина с летящими над облаками гусями поразила его. Тогда он не думал, что окажется на Севере. Сейчас он видел тот же самый простор, те же самые бело-дымчатые облака с черными обводами теней на синем небе. То же море. Через минуту он взлетит, и его остроносый самолет воткнется в облака.

Взгляд его остановился на узкой полоске, как лезвие бритвы, рассекавшей облака. Полоска стала для него направлением для взлета. Спущенный с тормозов, истребитель стремительно рванулся вперед, мгновенно проглатывая десятки метров полосы, все ускоряя разбег. Первый толчок встряхнул машину, и она, ударившись колесами второй раз о полосу, тут же оторвалась от земли и, устойчиво опершись на косо срезанные крылья, как на сильные руки, стремительно полезла вверх. Сзади истребителя, как за ракетой, пылало огненное пламя, вырываясь из форсажных камер.

Летчик быстро набрал заданную высоту, произвел разворот и снова вышел на прямую. Теперь он летел к морю. Внизу, между прыгающими льдами, шел пароход. Был шторм, и пароход швыряло в разные стороны. Летчик напряженно вглядывался вдаль. Перед глазами море и небо, а в ушах гул турбин. Он чувствовал их, словно стал частью самолета. Машина чуть накренилась, и летчику показалось, что купол неба качнулся.

Ручка задрожала. Неужели майору Карабанову передалось его волнение? Он посмотрел на часы. Подошло время второго разворота. Поело виража ему пора снижаться и рассчитывать посадку.

— На посадку! — в микрофоне раздался голос майора Карабанова.

Кузовлев вздрогнул от неожиданности, хотя с минуты на минуту ждал эту команду. Он выполнил разворот. Самолет, как пуховую подушку, острым носом вспорол облачность и пропал в белой мгле. В облаке летчику показалось, что истребитель летел боком, и он пытался направить машину в горизонтальное положение. Скошенные назад крылья, как острые сабли, рассекали ватные клочья облаков.

Кузовлев заставил себя полностью сосредоточиться на мерцающих приборах. Стрелка гирокомпаса стояла на одном месте, как вбитый гвоздь. Кузовлев не первый полет совершал в облачности, но всегда это давалось с трудом. Гораздо легче лететь, когда видишь землю и ее солнечный свет. Запах трав и аромат цветов манят тебя. Там, внизу, даже нудное зудение комара доставляет радость…

Облако кончилось. По крыльям били и тут же сдувались дождевые капли. Впереди истребителя синело небо, внизу зеленела тундра и темно-серые морские волны с белыми кусками битого льда.

Бетонная полоса стремительно летела на пилота. Истребитель легко коснулся ее колесами, а потом плавно опустил нос с рулежным колесом. Машина свободно понеслась по широким плитам.

Вдруг самолет подбросило, и летчик с трудом удержал машину от резкого разворота. Скосив глаза, он постарался запомнить опасный отрезок полосы, вспученной мерзлотой. Первое знакомство с аэродромом и первое открытие не обрадовало. А как много их еще впереди! И вспомнил напутствие майора Румянцева.

Истребитель быстро катился по длинной полосе. Сзади хлопнули один за другим два тормозных парашюта. Самолет сразу потерял скорость. Кузовлев свернул с летной полосы на рулежную дорожку. Комэск остался доволен его полетом. «Все отлично, лейтенант!» — сказал он.

Наташа, смеясь, что-то говорила ему, что-то очень важное, он это видел по ее серьезным глазам, только не мог расслышать, что именно…

«Что? Что?» — то и дело переспрашивал ее Кузовлев…

Открыв глаза, он какое-то время неподвижно лежал на спине, прислушиваясь к храпу соседей, грохоту железа на крыше и дребезжанию оконных рам. Приподнявшись, потянулся к столу за часами. Светящиеся стрелки показывали без пяти минут шесть. Кузовлев положил часы на место, снова лег, натянув шерстяное одеяло до подбородка. Рано еще. Не стоит подниматься, тревожить товарищей, лучше уснуть — досмотрит сон, поговорит с Наташей…

Целый день Кузовлев был под впечатлением сна — у него было легко, радостно и удивительно хорошо на душе, как после встречи с Наташей, хотя погода навевала уныние.

С моря дул порывистый ветер, гнал к берегу битый лед. Сталкиваясь между собой, льдины дыбились, торосились. В воздухе закружились снежинки, накрыв белым пологом горизонт.

«Зима вернулась, — подумал Кузовлев. — Здесь на день сто перемен. — Он смотрел на низкое небо, стараясь определить нижний край облачности. — Высота сто метров, видимость километр…»

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Перед генерал-лейтенантом Луговым лежала развернутая карта. Ее недавно принес оперативный дежурный. Рядом с командующим стоял начальник штаба, опираясь рукой о край стола. Стрелки электрических часов показывали два часа ночи. Несмотря на поздний час, штаб работал. Каждую секунду ждали сигнала тревоги. И тогда придут в движение все многочисленные подразделения. Операторы займут свои места за радиолокаторами, летчики рассядутся по кабинам и будут ждать команду на вылет.

Пронзительный звук ревуна всегда волновал Лугового. Он переносил его к первым дням воины. Он не мог остановить бег времени, но память возвращала к воздушным боям, подсказывала имена друзей.

Сейчас командиры эскадрилий сверхзвуковых всепогодных истребителей получат боевую задачу. Одним лететь к Тихому океану, другим — на Балтику, а третьим — к Черному морю. Маршруты все дальние. Неизвестно, с какой погодой могут встретиться летчики на маршрутах. Нужна выдержка, умение выйти победителем из любой сложной ситуации. В войну на каждом шагу поджидали неожиданности.

Луговой не признавался, но после прилета первой эскадрильи особенно часто думал о Карабанове и Федорове, даже завидовал им. Вглядываясь в карту, мысленно перечертил все маршруты. Хотел бы сам вести за собой группу. Авиация была его любовью! Когда-то он летал, да еще как летал!

Записки возвращали его в то далекое незабываемое время…

ТЕТРАДЬ ВТОРАЯ

Каждый день теперь походил на праздник. Луговой радовался, что раньше своих товарищей прибыл в истребительный полк. Прошла неделя, и он успел вылететь на «Чайке», провел воздушный «бой» в зоне с командиром эскадрильи. В полк в огромных ящиках прибывали первые МиГ-3. Собирать их начали в закрытом ангаре. Доступ туда строго ограничили. Луговой с нетерпением ждал, когда с новым истребителем познакомят летчиков, и жалел, что Сергея Воробьева до сих пор нет. «Наверное, обнаружили что-то серьезное и положили в госпиталь», — решил он.

Утро радовало ярким светом, птичьими голосами. Николай проснулся и сразу вспомнил о предстоящих полетах. Солнце било в широкие окна, стеля на крашеный пол яркие желтые квадраты, перечеркнутые крестами рам. Капитан Богомолов запланировал полеты в зону и стрельбу по конусу, но Николай подсознательно чувствовал, что именно сегодня придется помериться силами с командиром полка и воздушный «бой» будет строгой проверкой его выучки и бойцовских качеств. Радовался этому и одновременно боялся. Подполковник Сидоренко не инструктор, который многое прощал. Командир воевал в Испании, сбивал «фиаты» и «мессершмитты». Поблажки от него ждать не приходится. И чем больше Луговой думал о предстоящем «бое», тем больше входил в настоящий охотничий азарт. Ему явно льстило испытать себя на сильном противнике, а самое главное — понять, на что он способен. «За одного битого двух небитых дают», — неожиданно вспомнилась любимая поговорка отца. Он припомнил все известные фигуры высшего пилотажа и думал о том, как проведет их в воздухе. Поднял руки, словно взвешивал каждую из них, стараясь представить воочию, сможет ли выдержать эти страшные перегрузки, хватят ли мастерства.

На утреннем построении Николаю все казалось прекрасным и радостным. Совершенно другим видел он сейчас даже старшину-кавалериста Задуйветра — он представлялся ему добрым и заботливым. Луговой осудил свое мальчишеское поведение — они часто над ним подтрунивали, не всегда прислушивались к его советам.

Старшина Задуйветер медленно называл фамилии летчиков по списку, как будто первый раз знакомился с каждым из них.

— Сержант Алексеев.

— Здесь!

— Сержант Луговой.

— Здесь! — громче обычного крикнул молодой летчик, приветливо смотря на стоящих товарищей, не понимая, почему они не разделяли его радости.

Старшина Задуйветер медленно несколько раз оглядел строй, посмотрел на сержанта Лугового и отчетливо произнес:

— Старшина Воробьев!

— Товарищ старшина, — строго сказал капитан Богомолов, — когда наконец вы перестанете путать фамилии летчиков нашей эскадрильи. Откуда вы его взяли, старшину Воробьева?

— Товарищ капитан! — обиженно вспыхнул Задуйветер. — Так они же вместе прибыли с сержантом Луговым. Числится в эскадроне!

— «Эскадрон»! Пора запомнить — не эскадрон, а эскадрилья. Какой летчик? Когда он прибыл? Я первый раз слышу эту фамилию.

Старшина растерянно развел руками.

— Я на него и заявку собираюсь подать в столовую. Койку держу.

— Луговой, кто с вами прибыл?

— Старшина Воробьев. Он, наверное, в больнице. У него было что-то похожее на отравление.

— Товарищ старшина Задуйветер, вы были в госпитале?

— Нет.

— Час от часу не легче! Почему я не слышал ни о каком старшине из Качинского училища? Он с вами учился? — обратился капитан Богомолов к Николаю.

— Нет. Он закончил Оренбургское.

— Старшина Задуйветер, а вы почему не доложили о прибытии нового летчика?

— Думал, вы знаете.

Тяжело ступая, Богомолов подошел к телефону.

— Телефонист, соедините меня с начальником штаба. Товарищ майор, докладывает капитан Богомолов. На построении выяснилось, что у меня пропал один летчик — старшина Воробьев. Должен быть в госпитале. Сержант Луговой доложил, что прибыл с ним в полк в одни день. Вы видели его? Что вы говорите? Из Оренбургского военного училища никого не ждете? Сейчас буду в штабе. — Капитан положил трубку и строго посмотрел на Лугового, потом на старшину: — Сержант и вы, Задуйветер, со мной в штаб.

В кабинете начальника штаба командир полка подполковник Сидоренко и капитан из особого отдела с петлицами пехотинца нетерпеливо ждали командира третьей эскадрильи. Начальник штаба суетился и озабоченно рылся в лежащих на столе бумагах, тяжело отдуваясь. Не успела закрыться за вошедшими дверь, как подполковник Сидоренко требовательно сказал Луговому:

— Товарищ сержант, доложите, с каким старшиной вы прибыли в полк?

— Товарищ командир полка, — начал Луговой растерянно и не особенно понимая, что конкретно он должен рассказывать, когда все совершенно ясно и так, — около проходной меня догнал старшина в летной форме. Он поинтересовался, какое я закончил военное училище. Я ему ответил. Выяснилось, что мы земляки. Решили попроситься в один полк. В проходной старшина Воробьев замешкался — искал ключ от чемодана, а потом что-то с ним приключалось. Почувствовал себя плохо и побежал в санчасть. В штаб я пошел один.

— Все точно, — вытирая потное лицо, закивал головой начальник штаба. — Я принимал документы у сержанта Лугового. А старшины Воробьева не видел.

— Я думал, что Воробьев вот-вот подойдет, и даже занял для него койку, — продолжал Луговой.

— Вы уверены, что старшина Воробьев ваш земляк? — строго спросил капитан из особого отдела, поблескивая стеклами очков.

— А зачем ему меня обманывать?

— А как звали Воробьева? — Это задал вопрос капитан Богомолов.

— Сергеем, сказал — из Шахт… Перед ужином я заходил в санчасть, — как-то неуверенно уже отвечал Луговой.

— Ну и что вы узнали? — допытывался подполковник Сидоренко.

— В санчасти он был. Медицинская сестра нашла запись с его фамилией.

— Вы его видели там? — Капитан из особого отдела достал из кармана блокнот, приготовившись записать ответ.

— Нет.

— А куда он делся? — спросил начальник штаба и торопливо принялся обтирать носовым платком лицо.

— Медсестра нашла записку врача — старшину положили в госпиталь.

— Имя медицинской сестры?

— Валя. Мы с ней разыскивали Воробьева.

— Товарищ сержант, вам не показалось подозрительным, что за целую неделю старшина ни разу не позвонил в полк, не прислал вам записку? — спросил комэск.

— Сержант Луговой, — громко сказал командир полка, — мы получили новые самолеты. Рядом граница, фашистская Германия. Думаете, шпионы не заинтересовались нами? По Испании знаю, на что способны фашисты!

На сержанта Лугового со всех сторон сыпались вопросы. Он не успевал на них отвечать.

— Как выглядел старшина Воробьев? Какого он роста? Цвет его волос? Глаз? — Это все нужно было знать капитану из особого отдела.

А командир полка дал приказ начальнику штаба усилить охрану аэродрома.

— Никаких увольнений в город. Всем вольнонаемным сегодня же заменить пропуска. Караулу сменить пароль и отзыв.

— Воробьев среднего роста, — силясь вспомнить какие-то особые приметы «земляка», говорил Луговой. — Блондин, глаза светлые, вроде голубые. Нос обыкновенный. Лицо простое.

Во всех виденных им картинах шпионы были совсем другие: в клетчатых кепках, со шрамами на лицах. Как он ни прикидывал — не мог поверить, что весельчак Сергей шпион. Не такой уж он дурак. Шпиона и сам бы раскусил. Воробьев наверняка в госпитале. И Валя тоже хороша, обещала все узнать и забыла! К сержанту Луговому вернулась былая уверенность, и страх начал улетучиваться. Он с нетерпением посматривал то на начальника штаба, то на командира полка, то на комэска. Он ждал, что кто-то из них вот-вот скажет:

— Сержант Луговой, вы свободны.

Несмотря на все случившееся, он все время думал о предстоящем полете с командиром полка. Ему надо успеть вернуться в общежитие, взять планшет с картой, шлем с очками, перчатки. А вместо этого он услышал строгий вопрос капитана из особого отдела:

— Сержант Луговой, оружие есть?

— Нет. Пистолет получу перед полетом.

— От полетов я вас отстраняю, — глухо сказал командир полка. — Вас как простачка провел фашистский шпион. Старшина Задуйветер, вам объявляю строгий выговор. Сержанту Луговому еще можно что-то простить — он недавно из детского сада. А где ваша бдительность? Вы опытный служака.

— Сержант Луговой, все вещи на стол! — распорядился капитан из особого отдела. И быстро обыскал летчика.

Николай не сразу понял, что происходило в комнате. Почему голос капитана из особого отдела стал угрожающим, а руки бесцеремонно выворачивали его карманы, где, кроме потертого кошелька с тремя рублями, расчески с выломанными зубьями и платка, больше ничего не было. Начальник штаба сидел, тяжело отдуваясь, в мокрой гимнастерке. На переносице у него дрожала капля пота.

— Я верю в интуицию. Сержант Луговой мне сразу показался подозрительным, — подобострастно шептал он.

— Какая еще к черту интуиция? — резко оборвал его подполковник Сидоренко. — Шпион разгуливает по гарнизону, а вы ничего ее знаете. Старшину тоже надо наказать.

Николая Лугового вывели из штаба. Сзади шли два красноармейца караульной роты, держа винтовки наперевес. Удивление на их лицах сменилось чувством ответственности и презрения к арестованному. Они не знали летчика, но поверили сразу, что он что-то совершил. Встречные удивленно смотрели на сержанта. Забегали вперед, чтобы заглянуть в лицо идущего без пояса летчика.

— Шпиона поймали! — с готовностью объяснял всем начальник штаба.

Он уже считал себя причастным к проведенной операции и торопливо семенил за капитаном из особого отдела, потной рукой крепко сжимая ребристую ручку пистолета — вдруг Луговой бросится бежать, тогда он первый выстрелит.

Луговой, естественно, не догадывался о таком настроении майора. Отрешенно смотрел впереди себя, не узнавая дороги, по которой шел сюда, не видел знакомого городка, его домов с высокими красными черепичными крышами. Все происшедшее будто оглушило его, а главное — он никак не мог поверить, что Сергей Воробьев, которого он считал почти товарищем, шпион.

Обгоняя бежавших сбоку красноармейцев, вырвался сутулящийся старший сержант Родин. Он был красив в новой, подогнанной форме. Как будто только сошел с картинки из строевого устава: гимнастерка без единой морщинки, туго перетянута в талии широким ремнем, кирзовые сапоги начищены до ослепительного блеска.

— Витька! — крикнул Луговой, чувствуя, что голос срывается. — Скажи, что ты меня знаешь… Мы с тобой в аэроклубе… Витька, ты один знаешь моего отца и мать, ну скажи им что-нибудь!

Родин молча испуганно посмотрел на друга. Глаза его расширились, лоб покрылся потом. Казалось, он о чем-то напряженно размышлял какое-то время, но, так и не найдя подходящих слов, прыгнул в сторону и побежал по дороге не оглядываясь.

Луговой смотрел ему вслед и видел только его острые лопатки, которые пузырили на спине гимнастерку…

Он так и не понял, куда его привели. Тяжелая дверь захлопнулась, заскрипели петли. В маленькой комнате зарешеченное окно, койка накрыта серым одеялом. Он промерил комнату: от стены до окна пять шагов, поперек три шага. Провел рукой по шинельному одеялу и задумался: «Неужели они меня как-то связывают с Воробьевым?»

Спокойная жизнь кончилась, а что ждало впереди, не известно. Ему надоело сидеть, он чуть-чуть разбежался и подпрыгнул. Ухватился руками за решетку и подтянулся. Но окно загораживал козырек из кровельного железа.

…Прошло три дня. А Луговой по-прежнему жил ожиданием своего полета. Мысленно проделал в зоне не одну фигуру высшего пилотажа. На крашеный пол легли желтые пятна солнца, а ему показалось, что он на летном поле среди желтых одуванчиков. Он уверен, что не подкачает, первым заберется в кабину своей «Чайки». Думать о полете было радостно. Хотелось снова вдохнуть воздух аэродрома. Часто вспоминал он и механика Михаила Потаповича. Старшина-сверхсрочник годился ему в отцы. Делал все неторопливо, с большим знанием. За кирзовым голенищем сапога всегда отвертка. «Для нашей лошадки пригодится!» — хитро подмигивал он, любовно глядя на «Чайку».

Раздался громкий щелчок. В комнату вошел красноармеец и молча поставил на стол круглый котелок, потом положил два куска хлеба.

— Обед!

Луговой нехотя помешал в котелке ложкой. Борщ принесли из красноармейской столовой. Он поддел большой кусок мяса, посмотрел на него и тут же утопил в котелке. Есть не хотелось. Швырнул ложку в сторону и принялся нервно ходить по комнате. Мысли пропали. Голова стала удивительно тяжелой. Он лег на койку и тут же вскочил — все равно не заснуть.

В сотый раз он перебирал день за днем, час за часом, старался вспомнить каждый свой шаг… Решительно ничего не вызывало у него подозрения. Его соседом в вагоне оказался лейтенант интендантской службы. Ночь провели вдвоем: пассажиров не подсаживали. Утром с интендантом сели играть в подкидного дурака. Не отказался. Когда перебрасывались картами, к ним вошел молодой человек в синем френче. «Возьмете третьим?» — спросил он, Но они уже игру заканчивали. Чем-то он был похож на старшину Воробьева, но, конечно, это был не он. «Выходит, мы с тобой в один истребительный полк получили направление», — как сейчас, услышал он слова Сергея. И как искренне был он рад, что встретил товарища, что служить будут вместе.

«Ну какой он шпион, — не переставал удивляться Луговой. — Сергей Воробьев свой парень. Тут что-то не так!»

На этот раз замок щелкнул с пронзительным скрежетом. Дверь широко распахнулась. Луговой безразлично повернул голову — он уже не ожидал ничего хорошего для себя от прихода кого бы то ни было. «Наверное, опять еду принесли», — подумал он. Но красноармеец обычно колотил алюминиевой ложкой, возвещая о своем приходе. Только после этого ставил на стол котелок и кружку чаю.

Но на этот раз в дверях стоял подполковник Сидоренко, загораживая своей широкоплечей фигурой весь дверной проем. По черному кожаному реглану скатывались дождевые капли.

— Здравствуйте, Луговой! — громко сказал командир полка, оглушая летчика своим басовитым голосом. — Случайно, не разбудил? — Крепко сжал локоть сержанта — как будто пробовал силу его руки. — Хватит бока отлеживать. Собирайся!

В узком коридоре стояли комэск, начальник штаба и капитан из особого отдела.

Луговой шагнул вперед и застыл на пороге: в лицо ударил порывистый свежий ветер. С непривычки закружилась голова.

Моросил мелкий дождь, подсвеченный солнцем. В небе, как раскаленная полоса металла, сверкала крутая радуга. «К перемене погоды», — машинально отметил он и по-детски подставил ладони под капли.

Подполковник Сидоренко терпеливо ждал, когда сержант подойдет к машине. Рядом с Луговым на заднем сиденье поместился Богомолов. Летчик удивленно посмотрел на комэска. Он впервые видел его таким уставшим. Даже черты лица заострились, а под глазами темные полукружья.

— В лагерь! — приказал командир полка шоферу.

Машина проскочила ворота аэродрома и вырвалась на широкую булыжную мостовую. Шофер обрадовался открывшемуся простору и увеличил скорость, затем долго кружили по узким улицам города, пока наконец не выскочили в поле. Вдоль дороги, справа и слева, высокая пшеница. Легкие и нежно-зеленые колосья под порывами ветра рассыпались, как прибойные волны.

Луговой неотрывно смотрел и не мог наглядеться на быстро мелькавшие поля, перелески, домики под соломенными крышами.

— Пришлось за тебя повоевать, Луговой! — весело сказал командир полка. — Капитана Богомолова благодари. Да-да, его. Он за тебя все пороги оббил, одной бумаги целый пуд исписал. Мы без тебя в лагерь перебрались, подальше от чужих глаз. Летаем на «мигах». Истребитель классный. Вот так… Признаться, беспокоит меня нынешняя обстановка. Почти каждый день нарушают границу немецкие самолеты.

— У нас же договор с Германией о ненападении, — неуверенно подключился к разговору Богомолов. — Слухов много — всем верить нельзя.

— Слухам я не верю, — сухо сказал подполковник Сидоренко. — Но Испания многому научила, а главное — не верить фашистам. Почему немцы вдруг стали нарушать границу? Думаете, хотят знать, как мы готовимся к уборке урожая? Нет! Не вам объяснять, для чего летают разведчики и какие задачи перед ними ставятся. Он обернулся и посмотрел на сержанта: — Вам, Луговой, пусть будет известно — не один «старшина Воробьев» пытался проникнуть на аэродром. Около ангара, где собирали «миги», арестовали неизвестного в форме милиционера. Какое дело милиции до наших самолетов? Враг хитрей, чем его на картинках рисуют. Пора уже знать об этом. Надо готовить летчиков к боям. Мне пришлось драться и с «мессершмиттами» и с «хейнкелями». Не такое это простое дело, смею вас заверить.

— Товарищ подполковник, — оказал тихо капитан Богомолов и подался вперед, напряженно всматриваясь в темное лицо командира полка, — я в Испании не воевал… Но и у меня есть кое-какой опыт. Мы должны помнить о нашем договоре с Германией и не дать никому повода его нарушить.

Николай с интересом прислушивался к разговору. Этот спор возник не случайно. Начался он между командирами уже давно…

— Выходит, надо готовиться к войне? — почти с иронией спросил капитан Богомолов.

— Война завтра не начнется, — улыбнулся Сидоренко, растягивая бескровные, обожженные губы. — Но готовиться к ней надо. Задача перед нами конкретная: в короткий срок освоить новый истребитель. Все летчики должны летать на «мигах». Не хватит дня — занимайтесь ночью…

Машина остановилась перед КП. Часовой на посту лихо козырнул подполковнику и торопливо поднял шлагбаум, открывая дорогу в лагерь.

— Жарко? — спросил подполковник Сидоренко.

— Хорошего дождя бы. — Красноармеец вытер потное лицо.

Дождевая туча уходила на запад, раздерганная вспышками молний, таща на землю, через поля и овраги, черные хвосты.

Подполковник Сидоренко подхватил Николая под руку и отвел в сторону. Он внимательно посмотрел на него и по-отцовски ласково, доверительно сказал:

— Советую об аресте больше не вспоминать и не затаивать обиду. Скорей устраивайся, и будем летать. Мне летчики очень нужны хорошие. А мы с тобой так и не померились силами. — Он слегка подтолкнул Николая в спину: — Иди и устраивайся. А я в штаб. Капитан Богомолов, забирайте своего летчика.

— Нам направо, — сказал Богомолов, показывая Луговому дорогу.

Он шел впереди, сбивая голенищем с листьев орешника серую пыль. Высокие сосны с медно-красными стволами обдали их настоявшимся запахом скипидара и хвои. Лес стоял стеной, и в полумраке капли смолы на красных стволах сверкали, как бриллианты.

Скоро просека поредела, и замелькали выгоревшие палатки. Комэск вышел на линейку. Пройдя немного по ухоженной дорожке, присыпанной песком, он остановился перед палаткой. Хлопнул рукой по тугому брезенту, и сверху, шурша, посыпались колючие иголки.

— Дождя не дождались, а очень нужен, — улыбнулся Богомолов. Старательно обтер подошвы сапог о нарубленный лапник и шагнул в палатку. — Твоя койка рядом с моей, проходи, располагайся.

Луговой направился к умывальнику, долго обливался водой, пофыркивая от удовольствия. Вернувшись в палатку, обнаружил под койкой свой потертый чемодан. Достал бритву с помазком и принялся снимать колкую щетину. Посмотрел на себя в зеркало и не узнал — лоб пересекла глубокая морщина, а в углах губ залегли две складки…

— Десятое июня! — произнес он громко и ужаснулся, когда до его сознания дошло, что он пробыл в камере месяц и три дня.

Кто-то хлопнул снаружи ладонью по тугому брезенту палатки, и он загудел, как большой барабан.

— Колька, кого я вижу? — в палатку просунулся Виктор Родин, веселый, довольный. — Я капитана Богомолова встретил, он мне все рассказал. — Потянулся, чтобы обнять товарища, но Луговой отстранился.

— Ты чего? Не рад?

— Не очень.

— Я верил, что тебя выпустят.

— Я тоже верил.

— Мы с тобой учились в аэроклубе… Ростовчане… Земляки.

— Земляков с меня хватит. Что ты хотел сказать? — спросил отчужденно. — Товарищ познается в беде!

— Поздравить пришел… Я за тебя боялся, переживал. Капитан из особого отдела меня тоже два раза допрашивал… Грозился арестовать!

— Видно, больше боялся, чем переживал. — Луговой больше не обращал внимания на Родина. Ему неприятно было его суетливое оживление, искусственная улыбка.

Родин постоял немного и, сутулясь, вышел из палатки.

Зеленое полотнище палатки загудело от неожиданно налетевшего звука мотора. Где-то за лесом был аэродром — видимо, механик опробовал мотор «Чайки» и в лагерь залетела звенящая песня винта. По вершинам сосен пробежала волна воздуха, стряхивая колючую хвою.

Луговой оцепенел. Сколько радости принес ему давно забытый звук, разволновал! Левая рука непроизвольно сжалась в кулак, будто положил ее на сектор газа.

Мотор пел все голосистее, набирая полную мощь. Летчик представил, как самолет оторвался от старта и несся по полю, слегка подпрыгивая. Мысленно потянул ручку на себя и до боли зажмурил глаза, чтобы представить все реальнее. Как он соскучился по знакомому клеверному полю, своей белокрылой «десятке» и, конечно, по механику Михаилу Потаповичу. Милому, милому Топтыгину!

Он вылетел из палатки. Бежал по лесу на звук мотора, не обращая внимания, что лапник больно хлестал по лицу и гибкие ветки орешника щелкали, как удары резины. Не успел выйти из леса, как услышал незнакомый раскатистый гул. У деревьев задрожали ветви, и с дубов полетели тяжелые листья.

— «Миг»! — охнул он, стараясь рассмотреть, как выглядит новый истребитель. Припомнил все известные ему марки истребителей, но так и не определил, на какой из них похож «миг». Все усиливающийся рев мотора свидетельствовал о его мощи. Пробежав немного вперед, Луговой оторопело остановился.

На старт рулил «миг» с гордо поднятым носом. За стеклянным колпаком виднелась голова летчика в шлеме. Мощный гул мотора ударил со старта. Николаю показалось, что воздух стал упругим и звонким.

Вот это машина! Она поразила совершенством своей формы и удивительной соразмерностью частей.

Летчик в «миге» послал ручку газа вперед, и машина стремительно рванулась по клеверному полю, чуть приседая, все больше и больше увеличивая скорость. Струя воздуха перевернула листья клевера, и летное поле из зеленого стало серым — под цвет волны. МиГ-3 последний раз ударился колесами о землю и оторвался. А от белого стартового полотнища, словно стараясь догнать истребитель, бежала серо-зеленая волна клевера, распространяя душистый запах.

Луговой стоял как вкопанный, хотя на линейке готовности ждала его «десятка». Но он словно забыл о своем желании скорее забраться в кабину, подержать ручку штурвала, пошуровать ногами руль поворота, встретиться с Михаилом Топтыгиным.

По всему было видно, что летчик на МиГ-3 наслаждался полетом. Луговой не сомневался, что взлетел подполковник Сидоренко. Только он один умел так пилотировать: резко бросал истребитель вниз, разгонял его на пикировании, чтобы через секунду взмыть вверх и крутить восходящие бочки. Пробив кучевую облачность, «миг» камнем рухнул вниз. Промчался бреющим полетом над аэродромом, чуть не сбивая стоящих на линейке механиков упругими ударами воздуха, и тут же свечой ушел вверх, делая переворот за переворотом. Стремительный каскад головокружительных фигур еще раз убедил Лугового, что пилотировал командир. Только подполковник Сидоренко летал так рискованно, подчас нарушая академическую строгость: срывая самолет о высоты и снова резко взлетая вверх.

С замиранием сердца Луговой смотрел сейчас на каскад фигур. Ему казалось, что от больших перегрузок от самолета отлетят крылья и он начнет разваливаться на глазах. Но «миг» послушно выполнял волю летчика, как хороший конь, чувствуя мастерство наездника.

И вдруг Луговому пришла в голову одна простая мысль — Сидоренко готовит себя к будущим воздушным боям, поэтому так придирчиво гоняет новый истребитель, чтобы до конца испытать его маневренность. «Кому, кому, а нам придется воевать», — вспомнил Луговой его слова. И вот готовится. Да как! Себя не жалеет! И так летает лучше всех в полку!

Сейчас каждое слово командира полка приобретало для Лугового особую силу. На учете каждый летчик, время тревожное. Того и гляди, начнутся военные действия. Он прав: надо быть готовым ко всему. Авторитет командира велик. Начальник штаба — тот совсем другой. Его рыжее, потное лицо, угодливый вид не внушали доверия. И его поучения мало действовали на Николая, хотя, будь он немного сообразительнее, не попался бы на крючок «старшине Воробьеву». С неожиданным теплом подумал вдруг о медсестре Вале. Вот кого он искренне хотел бы скорее увидеть. А ведь и встречались-то они всего раза два, а вот запомнилась. Глаза у нее какие-то особенные, притягивающие…

А подполковник Сидоренко все выделывал фигуры высшего пилотажа, не зная усталости. Из-за солнца самолет нельзя было рассмотреть — о поведении летчика четко докладывал мотор: затихал — пикировал к земле, сильно завывал — начинал набор высоты.

В тени деревьев Луговой увидел разбросанные по полю огромные фанерные ящики. Едва удержался, чтобы от радости их не пересчитать. Истребителей теперь хватит на всех летчиков. Около «мигов», сверкающих свежей краской, суетливо возились механики. К одним самолетам подвешивали крылья, на другие устанавливали трехлопастные винты.

— Николай! — громко закричал высокий механик в синем комбинезоне и побежал к летчику, косолапо загребая ногами песок.

— Топтыгин! — Луговой почувствовал, как спазма сжала горло, и бросился обнимать механика, прижался к его колючей, небритой щеке.

— Николай, Колюнька! — Михаил Потапович растроганно хлопал сержанта по спине, шумно затягивал носом воздух. — Колюнька, Николай, Колюнька!

— Вот и увиделись! — радовался Николай. — Как моя «десятка»?

— Ждет хозяина. — Механик смотрел на Николая повлажневшими глазами. — Хотели забрать в управление… А я не разрешил — сказал, что мотор барахлит. — Топтыгин лукаво подмигнул: — Механик не захочет, черта два кто подымет самолет. Десять инженеров не помогут.

— А сейчас как? — встревожился Луговой.

— Порядок. Обороты в наших руках. И сбросить можно и добавить.

— «Миги» нравятся? — осторожно спросил Луговой.

— Машина хоть куда. Такой еще не было. Я весь самолет облазил, в кабине посидел. Классный истребитель. И вооружение хорошее. — Механик тяжело вздохнул: — Командир полка лютует. Приказал день и ночь, без отдыха, собирать истребители. А летчиков больше половины нет… Улетели перегонять «Чайки», на «мигах» еще не вылетали.

— А я на чем буду летать?

— Пока на «десятке», а потом все образуется.

Летчики заметили около «Чайки», сержанта Лугового. Подбежали к нему, возбужденные и радостные. Окружили, тискали. Наперебой задавали вопросы и, не дожидаясь ответа, сыпали новые. Хотя они не успели еще подружиться с новым летчиком — доверчиво тянулись сейчас к нему. Своим появлением на аэродроме, в полку, сержант Луговой снимал с себя все нелепые обвинения, и это расценили как победу!

Он обнимал всех по очереди. Все сейчас казались ему близкими и родными. Иногда почти жалобно просил:

— Черти полосатые, рассказывайте, как жили-то без меня?

— Хорошо, — за всех ответил командир звена и, стараясь опередить других, выпалил: — Слышал новость? Обещали нам кубики подбросить. Будем командирами.

— Летаете?

— Иногда, — уклончиво ответил кто-то.

Луговой понял, что летчики не хотят говорить ему о «мигах», и спросил резко, в упор:

— На «мигах» вылетали? Как истребитель?

— Аппарат! Самому попробовать надо, — чуть не захлебываясь от восторга, сказал один летчик и от удовольствия прищелкнул языком.

— Дал газ — и полез!

— Все обойдется, — почувствовав настроение товарища, летчики постарались его успокоить. Кто-то из стоящих рядом привлек к себе Лугового и горячо, убежденно сказал:

— Будешь летать не хуже нас на «миге»!

Звук незнакомого самолета — резкий и звенящий — неожиданно вырвался из-за леса. Как по команде, летчики все разом посмотрели на небо.

— Везу-везу-везу, — пропел кто-то над ухом.

— Брось! Не до шуток, — сказал другой. — И без того тошно. Снова появился!

— Немецкий разведчик! Второй раз уже сегодня прилетает!

— Надо сбивать! — горячился Николай.

— Нельзя, — угрюмо бросил механик. — Сидим, как на пороховой бочке, — того и гляди, фитиль подожгут.

— А я, будь командиром, дал бы команду сбить, — не унимался Луговой…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Иван Данилович Сироткин удивленно вертел перед собой синий конверт с жирными черными печатями. От лица отхлынула кровь. Может, что-то случилось с Ромкой. Молодой, как бы не начудил чего. Пожалел, что тогда так и не удалось поговорить с глазу на глаз. Провожал в армию с надеждой, что сын будет служить хорошо. А вот, поди узнай, как он служит? Конверт жег руку. Так и не успокоившись, долго вчитывался в прыгающие строчки пишущей машинки:

«Уважаемый Иван Данилович!

Просим явиться в райвоенкомат для получения причитающейся вам медали «За отвагу». Представлялись к награде командованием 91-го Рава-Русского пограничного отряда в 1941 году.

Военком Сидоров».

Успокоившись, Сироткин дважды перечитал бумагу, прежде чем до него дошел истинный смысл слов. «Скажи ты — нашлась еще одна награда, — подумал с удивлением и гордостью. — Что правда, то правда — войну я начинал на границе с Польшей в Рава-Русском пограничном отряде. Тогда о наградах не думали.

Давно это было, а смотри-ка, помнят люди о нас до сих пор…

— Я есть немецкий зольдат! — хрипел задержанный. — Я есть немецкий зольдат. Шнель, шнель, командир. Я зольдат. Не диверсант, не шпион.

— Замолчи, шкура, а то стукну! — строго оборвал Семен Кругликов. — Право слово, чокнутый, — обратился он к Ивану, — я не успел скомандовать, а он плюхнулся на землю. Дал себя связать. Я ему руки стянул ремнем. Для надежности и ноги связал. Пусть прыгает: «шнель», «шнель»!

— Я немецкий зольдат, — упрямо повторял немец. — Немецкий специалист… Я строил Днепрогэс… Шнель, шнель, командир… Фюрера приказ… Война… Криг… Нужно скоро, скоро говорить… Криг… Война… Зи ферштейн? Приказ фюрера…

— Замолчи, фюрер! — взвизгнул дурашливым голосом Кругликов. — Огрею тебя прикладом, диверсант. Сразу тогда заговоришь по-другому. Днепрогэс… Немецкий специалист… Ты только послушай, Иван, как он складно врет… Как по писаному чешет! Что будем делать?

— Сейчас решим. — Сироткин присел перед лежащим на траве немцем. Незнакомые запахи чужого человека ударили ему в лицо: сапожной мази, одеколона и грязной одежды. — Когда война?

— Приказ: начинать в четыре ноль-ноль… Этот приказ зачитали офицерам…

— Понял, камрад! — Сироткин посмотрел на ночное небо.

Ковш Большой Медведицы был круто задран вверх. Сейчас часа два ночи — не больше. Оставалось не так много времени. Надо что-то предпринять. Но что?

Он мог ракетой вызвать дежурный наряд, но лучше себя не выдавать. Ну и задачу подбросил им немецкий ефрейтор! До рассвета уже рукой подать. Если верить перебежчику, то до начала войны осталось всего два часа. Надо спешить. Сообщить новость лейтенанту Мореву и старшему политруку Елкину. Пусть они поднимают «В ружье» заставу. Иван пожалел, что не получил от лейтенанта ручной пулемет. Сослужил бы он ему хорошую службу, если в самом деле через границу повалят немцы!

— Иван, что же будем делать? — снова спросил Кругликов. Он говорил тихо — не хотел, чтобы немецкий солдат их услышал. Он тогда непременно догадался бы об их растерянности.

— А чего делать? Бегом с ефрейтором на заставу. Шнель, шнель! А вздумает бежать — стреляй!

— Гут, шнель, шнель, — обрадовался немец и, сопя, силился подняться на ноги. — Спасибо, товарищ. Я не убегу! Криг… Война!

— Не разглядеть, какой ты из себя, Ганс, — сказал, закашлявшись, Сироткин. — Выходит, придется воевать. Если разобраться, разные есть немцы. Может быть, ты хороший, кто тебя знает? А встречать-то нам плохих придется!

— Шнель, шнель, — заторопил перебежчик. — Очень мало час. Зи ферштейн ир?

— Кругликов, топай на заставу, а я остаюсь. Помни — одна нога здесь, другая там. Арестованного передашь — и сюда! Вдвоем легче оборону держать. Ну, Семен, жми! Шнель, шнель!

Со школы Сироткин запомнил немецкие слова и даже умел составлять отдельные фразы. Но вряд ли предполагал, что ему придется разговаривать на этом языке с врагом.

— Я пошел, Иван, — как-то грустно сказал Кругликов. — Жалко, что мы с тобой не успели закончить бункер.

— Да… — Иван одобрил беспокойство Семена. — Бункер нужен будет пулеметчикам, если начнется война. Лейтенанту Мореву передай, что я остался в секрете.

Сироткин еще долго прислушивался к затихающим шагам двух бегущих в лесу. Удивлялся тому, что произошло, и не знал, верить ему словам перебежчика или нет. А может быть, это хитрость немцев? Враг подослал шпиона, чтобы все запутать? Камрад… Рот фронт… Днепрогэс строил… Складно все придумал. А если немец сказал правду? Что тогда? Может быть, мы зря медлим? Ведь и немцы, наверно, разные. Не одни фашисты в Германии.

Сироткин несколько раз смотрел на ломаный хвост Большой Медведицы. Ему казалось, что он опустился ниже. Только бы Семен успел добежать с немцем. Лейтенант Морев обязательно должен сообщить во все отряды и на заставы эту страшную новость. Он не имел права покидать свой секрет, а то бы перебрался в бункер и приготовился встречать непрошеных гостей. Расстрелял бы все патроны из двух подсумков и ни одну пулю не выпустил бы зря. Совсем некстати вспомнил вдруг об обещанном десятидневном отпуске. Видно, не удастся ему побывать дома.

Всполошно закричала сойка. Всем охотникам известно, что птица никогда не закричит зря. Что-то ее встревожило. Сироткин вытянул шею и стал вслушиваться. Неужели через несколько часов начнется война? И он будет этому свидетелем?..

«Шнель, шнель!» — мысленно подгонял Сироткин Кругликова. Лейтенант Морев передаст по телефону сообщение немца в отряд, а оттуда в соединение. Затем в округ, а из округа прямо в Москву!

На траву легла роса. Сироткин еще раз посмотрел на хвост Большой Медведицы и ужаснулся: ее конец почти упирался в черную макушку сосны. Скоро рассвет… Впереди контрольно-следовая полоса. По ее распаханной земле могут пройти враги. Он должен их остановить. Память вернула его к осенней охоте на току. Как и в секрете, он лежал в шалаше долгие часы, пока не прилетали косачи. К их встрече он готовился обстоятельно: рядом с собой клал патроны, нож, экстрактор. Если гильза застрянет в стволе, некогда будет потом шарить по карманам.

Вот и сейчас он начал готовиться к бою основательно. Все продумал до мелочей. Страха не испытывал. Расстегнул подсумки и выложил блестящие обоймы с патронами. Достал гранаты. Вырвал перед собой высокие стебли папоротника, чтобы не загораживали обзор. Все приготовив, успокоился. Еще раз пожалел, что нет у него ручного пулемета. Вспомнил о последнем письме из дома. Отец писал, как всегда, обстоятельно. Подробно передавал поклоны от всех родственников, знакомых, которые жили в Защигорье. Писал и о богатом урожае.

Снова вскрикнула сойка, а за ней загомонили другие птицы, оглашая лес встревоженными и испуганными голосами. Сироткин посмотрел на небо. Звезды едва светились. Низкие темные тучи нависли над лесом, кронами деревьев, подсвеченные красными лучами солнца. И вдруг черный край туч вспыхнул ярким пламенем. И прежде чем успели погаснуть первые сполохи красок, запылали яркие зарева пожаров. И вслед за ними, как бы вдогон за вспыхнувшим светом, навалился тяжелый залп орудий. Над макушками деревьев понеслись тяжелые снаряды. Лес качнулся и загудел, словно разбуженный налетевшей бурей. По земле гулко застучали срубленные стволы деревьев.

Взрывной волной Сироткина кинуло на траву. «А ведь правду сказал немец! — подумал он, протирая глаза. — И в самом деле война!» Это признание ошеломило своей жестокостью. Думать больше он ни о чем не мог. И никак не мог решить, что ему делать в данную минуту. Лежал, привыкая к страшному грохоту. Снаряды рвались по всему лесу, падали посеченные стволы деревьев и сучья. Страха не было. Встретить бы ему сейчас врага один на один. Нащупал винтовку. Смахнул с нее землю и крепко сжал. Между стволами деревьев мелькнул человек, затем второй, третий. Сироткин понял: немцы! На голове темно-зеленые каски, за спиной большие высокие ранцы. Он поймал мушку в про-резь прицела и спокойно нажал спусковой крючок.

Фашисты бежали, на ходу стреляя из автоматов. Пули веером ударяли по траве, срезая кустарники.

— На испуг решили взять! — зло выругался Сироткин, не слыша собственного голоса, оглушенный. Спокойно прикладывался к винтовке и стрелял. Не думал о врагах, в которых стрелял, не рассматривал, попали его пули в цель или нет. Но когда один фашист недалеко от него ткнулся в землю, схватившись руками за голову, а второй споткнулся на бегу, Сироткин удовлетворенно подумал: «А ведь это от моих пуль».

Тяжелый взрыв раздался рядом. Артиллерийский снаряд угодил в сосну, расколов ее ствол, как тяжелым колуном. Оторвала его от земли страшная сила и подбросила вверх. Падая, он ударился головой, о переплетенные корни деревьев и потерял сознание…

Пограничники изо всех сил сдерживали врага малыми силами, но контуженный красноармеец не слышал боя.

Только к вечеру к Сироткину вернулось сознание. Он с трудом открыл затекшие глаза. Перед ним все двоилось и плыли красные круги. Рядом на одной басовитой ноте, с завыванием гудел мотор. Сироткину показалось, что он ненароком заснул на колхозном поле в Защигорье. Надо скорее отползти в сторону, подальше от трактора. Но он не мог сдвинуться с места. А трактор полз на него, лязгая провисшими гусеницами… «Стой, черт!» — он старался подняться, выкинуть руку, громко закричать, но рука не слушалась, а крик не получался. На колхозном поле, когда он однажды заснул во время ночной пахоты, он же сумел отползти от работающего трактора. У него же хватило тогда сил. Почему же сейчас он не может пошевелиться? Он снова увидел над собой голубое небо, белые облака и зеленые верхушки деревьев. Лежал около расколотой сосны. Рваная щепа оплыла смолой, и круглые капли блестели, как янтарные бусы. Он силился вспомнить, как попал в лес, почему не узнает знакомого защигорьевского поля и не видит трактора. Незнакомый гнетущий гул раскалывал череп. По-прежнему где-то рядом тяжело работал мотор и лязгали гусеницы.

Где он находился? Мысли путались. Он старался припомнить все, что с ним случилось за последние часы. Как он оказался в этом лесу? Напрасно смотрел он по сторонам, надеясь увидеть знакомые защигорьевские просеки, полянки. Перед ним стеной стоял чужой хмурый лес…

«Здравствуй, Егор, вот привел тебе Огурчика подковать». — «И то дело, расковался, значит, конь? — Колхозный кузнец вытер руки о прожженный брезентовый фартук: — Ну, ну, балуй!» Он сноровисто подхватил жеребца и принялся стучать молотком…

Сироткину еще о многом хотелось расспросить Егора, узнать, как идут дела в колхозе и когда приступят к уборке хлебов. Но что-то мешало говорить. Ныла шея. Он решил перевернуться на бок. Оперся рукой о землю и чуть не вскрикнул от боли… Открыл глаза. Никакого Егора рядом не было. А стук молотка не затихал. За первым ударом следовал грохот кувалды по звонкой наковальне. Иван посмотрел наверх и увидел на сухой березе красногрудого дятла. Он упорно колотил по стволу, взмахивал черной головкой. «Ну и дела, желну принял за кузнеца, — подумал Иван удивленно. — Один сон чище другого…»

Рыжий большой муравей бежал по траве. Он подбирался к самому уху. Сироткин отмахнулся от него и начал подыматься, упираясь ногами в податливую землю… Он стоял, прижавшись к дереву, боясь от него оторваться. Его покачивало. Голова гудела, перед глазами плыли красные круги, мутило.

«Война началась! Почему я-то здесь? — осенило его. — Надо скорее занять бункер. Мы с Семеном не успели присыпать накат землей и не обложили дерном. Обойдется. Держать оборону можно и так!»

Отрезвление придало ему силы. Не обращая внимания на боль в плече, на саднящую коленку, исколотые сухими иголками руки, он упрямо шел вперед и не сбивался с направления.

Скоро ощутил живую прохладу холодного ручья. Губы пересохли и потрескались, опухший язык с трудом ворочался.

«Надо скорее занять бункер. Началась война!» — то и дело, словно боевой приказ, твердил про себя пограничник. И снова потерял сознание.

…Очнулся он лишь на вторые сутки. В узкой прорези для пулемета стояла темнота. Звонко гудели комары.

Сильная жажда заставила его вылезти из глубокого бункера. Осторожно спустился в овраг и добрался до родника. Никогда еще ключевая вода не казалась ему такой вкусной. Он пил не отрываясь и никак не мог напиться.

В овраге было черно, а уже по верху склона, корням деревьев, кустарникам лещины, бузины и траве скользил светлый луч солнца — вестник нового дня.

Сироткин медленно подымался в гору. Он останавливался, чтобы отдышаться, и шел дальше. Внимательно оглядел бункер и остался им доволен — жаль, что пулеметчики им не воспользовались. Они с Семеном сделали его добросовестно. Сироткин медленно уходил от границы, пересекая знакомые просеки, тропинки. Сейчас замечал куда больше, чем прошедшим днем. Обрубленные деревья, с ободранной корой, в свежих шрамах от осколков и пуль говорили о тяжелом бое. Сироткин двигался осторожно, крадучись, подготовив себя к любым неожиданностям. Пробираясь через кусты, спугнул рой синих мух. Вниз лицом лежал убитый. На заломленной руке синела татуировка: «Витя». «Витек Семыкин», — резанула боль. Семыкин был его призыва, веселый парень, плясун. Всегда шутил, когда его спрашивали о работе до армии. «Сапоги шьем, — улыбаясь говорил Витек. — В Цыганове у нас сапожники. Буду жениться, закройщицу возьму. — Он смеялся. — На поднаряд старая шуба. Стельки в лесу нарежешь, из березовой чурочки шпильки наколешь — стучи. Голенище стачал — затягивай. Потом лачком пройдешься, воском затрешь — навались на сапоги. Ходи, гуляй, паря, в фасонистых сапогах. В дождь не выходи, а то босиком притопаешь. Кимряки-химики!» Он был из Кимр.

Сироткин засыпал убитого. Немного постоял и побрел дальше. В траве что-то мелькнуло. Он наклонился и поднял тяжелую обойму с патронами. Повсюду наталкивался он на следы боя: вывороченные с корнями деревья, обрубленные стволы, наспех отрытые окопы, на обгорелой земле гильзы. Видимо, бой происходил около заставы и кончился совсем недавно.

До заставы рукой подать — метров триста. Сироткин обрадованно вздохнул. Выйдет из лесу: знакомые постройки. Смотровая вышка, вольеры с будками служебных собак, казармы, кухня, дом начсостава. Овчарки всегда радостным лаем встречали приходящих пограничников. Что сейчас там происходит?

Вдруг он остановился. Нельзя ему возвращаться на заставу без винтовки. Что он скажет лейтенанту Мореву? Он его всегда ставил в пример другим и обещал сделать пулеметчиком.

Так и не найдя винтовку, Сироткин, крадучись, вышел из лесу. Тянуло гарью. Он посмотрел вокруг и обомлел: повсюду торчали обгоревшие печные трубы и груды красного кирпича — это все, что осталось от недавней пограничной заставы.

Сироткин опустился на землю. Лежа в высокой траве, смотрел на пожарище. Горько было не только от дыма, но и от всего происходящего. Иногда налетевший ветер поднимал золу и засыпал глаза, которые и так разъедало от слез. С детских лет Сироткин знал, что нет страшнее пожара. Однажды после грозы в деревне загорелись дома. Около правления колхоза загудел колокол. В панике, причитая, бегали женщины. Мужики растянулись цепочкой от колодца и передавали друг другу ведра с водой.

Громкий винтовочный выстрел, как удар пастушечьего кнута, раздался рядом. Пуля срезала с куста лист.

«Завысил прицел», — подумал Сироткин, испуганно втягивая голову в плечи. Приглядевшись, он заметил в траве зеленую тулью фуражки.

— Не стреляй… свой я… Повара не забыл?

— Ферапонт Кондратьевич?

— Памятливый. — Повар, перемазанный сажей, с ввалившимися глазами, вылез из своего укрытия и медленно направился к Сироткину, крепко держа винтовку. — Узнал?

— А где наши?

— Три дня держались. Отступили…

— Какое сегодня число? — Сироткин силился подсчитать прошедшие дни в этом хаосе событий.

— Четверг. Двадцать шестое июня, — задумчиво сказал повар, шевеля толстыми губами. — Если не сбился, правильно. А винтовку куда дел?

— Снаряд рядом разорвался — вышибло.

— Держи мою.

— Куда пойдем?

— Кто знает. Два дня кряду слышал стрельбу, а сегодня ночью затихла. Мы с тобой, Сироткин, позади остались. В плену не в плену, а почти у немцев.

— Найдем своих, будем сражаться!

Тяжелый гул обрушился на лес, заставу. Низко над кронами деревьев на восток проплыли четырехмоторные бомбардировщики.

— Наших летят бомбить, — хмуро сказал повар. Стал собираться: — Пора нам, Сироткин. К своим надо пробиваться!

Иван Сироткин чувствовал себя плохо. Самые простые решения давались ему с трудом, заставляли сильно напрягаться. Дойдя до просеки, пограничники последний раз посмотрели на сожженную заставу. Перед леском двумя рядами стояли березовые кресты. На каждом солдатские каски.

— Видишь, сколько немцев полегло… Не сосчитать крестов. А дальше больше будет, — ожесточенно сказал повар.

Перед сваленным телеграфным столбом повар остановился. Потрогал рукой лежащие струны проводов.

— Чистая работа. Одна граната — и нет столба.

Он поднял медный провод и смотал в круг.

Они двигались вдоль дороги, прижимаясь ближе к кустам и деревьям.

— Скоро мост через Рату, — сказал повар. — Я ездил в Раву-Русскую на склад за продуктами. Торопиться нам не след. Подождем ночи.

Когда расположились в кустах, повар нарезал колбасу, открыл банку консервов.

— Малость перекусим и — в путь. Солдату первое дело — харч, второе — курнуть.

Сироткин без всякого вкуса жевал хлеб с колбасой, равнодушно доставал ложкой из круглой банки рыбу в маринаде. Голова по-прежнему гудела, и ему казалось, что звук шел от телеграфных проводов. Он торопливо поднялся и зашагал в сторону.

— Иван, что с тобой? — испуганно спросил Ферапонт Кондратьевич, догоняя.

— Не пойму… Голова — котел…

— Пройдет. — Ферапонт Кондратьевич прислушался: — Ишь, жмет мотоциклист. — Озабоченно оглядел дорогу. — Похоже, в Раву мчится… Точно, точно, сюда прет. — Повар поднял винтовку и клацнул затвором. — Торопись, торопись! — Принялся раскручивать медную проволоку. — Как по своей земле раскатывает. — Закрепил свободный конец проволоки за куст и не спеша перешел через дорогу. — Вот так понадежнее будет. Редкий заяц от петли уйдет, если ее аккуратно поставить!

Немецкий мотоциклист ударился грудью о натянутую проволоку и вылетел из седла. Тяжелая машина еще немного проползла по дороге, гремя мотором, и, заглохнув, ткнулась в кювет.

Ферапонт Кондратьевич победно смотрел на лежащего немца.

Подбежал к нему и подергал за руку.

— Готов! — сказал он громко.

— Красноармейцы! — раздался приглушенный голос из леса. — Вы из какого полка?

— Пограничники, — глухо отозвался повар и торопливо прыгнул в кювет.

— С какой заставы?

— С моревской.

— Я старший политрук Елкин.

Со старшим политруком Елкиным оказались два красноармейца.

— Товарищ политрук! — обрадовался Ферапонт Кондратьевич. — Со мной Сироткин.

Бойцы обрадованно здоровались, обнимались.

Сироткин посмотрел на политрука. Гимнастерка разорвана, голенище правого сапога отрезано. Нога забинтована выше колена. Бинт порыжел от крови и грязи.

— Товарищ старший политрук, где наши? — спросил повар. — Где командир?

— Похоронили лейтенанта Морева, — тихо сказал Елкин. — Двух красноармейцев сдали в медсанбат. Мы в окружении. Будем прорываться к своим.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Генерал-лейтенант Луговой возвращался с инспекторской проверки. Сидел, утонув в мягком самолетном кресле. Пожалуй, не упомнить, сколько раз за свою жизнь он, командующий, принимал экзамен на зрелость у командиров разных подразделений, но последняя встреча с молодыми воинами произвела сильное впечатление.

Выдался яркий солнечный день. Строевой смотр проводили на площадке среди скалистых гор. Блеск снега на вершинах слепил глаза. Полк проходил перед развернутым Красным знаменем. В четких шеренгах, держа строй, шагали солдаты — все румяные, бодрые, веселые. Командующий не спускал глаз с командира подразделения и мысленно ставил его на свое место. Вспоминал свою молодость, прошедшую на фронте. Тогда жизнь перед ним ставила нелегкие задачи. Но при всем различии их судеб — их сближала одержимость, влюбленность в избранное дело.

За год с небольшим воины хорошо показали себя. И обжились, и построили в горах, рядом с боевыми позициями, КП, просторный клуб и столовую. И все это делали весело, с огоньком. Сами были плотниками, каменщиками и арматурщиками. Воины доказали, что умеют не только отлично строить, но и, перекрывая все нормативы, проводить стрельбы на «отлично».

Луговой поискал глазами адъютанта. Капитан сидел сзади, оживленно разговаривал с офицерами, которые хвалили командира войсковой части за достигнутые успеха.

— Товарищ командующий, — донесся голос адъютанта, — вы приказали напомнить. Скоро будет аэродром истребителей. — Для большей убедительности адъютант постучал по стеклу часов.

Луговой посмотрел в иллюминатор. Внизу клубились темные, вспученные от воды, тяжелые, как подмоченные тюки хлопка, облака. Время от времени крылья самолета секли капли дождя. Перед полетом метеоролог не предупредил, что погода будет портиться и нужно ждать дождь со снежными зарядами. «Если аэродром ближайший закроется, то придется садиться на Песчаной косе около Черных скал», — решил генерал. Представил, как его встретит командир полка. Наверное, потому, что Луговой писал мемуары и жил делами своего истребительного полка в годы войны, он часто вспоминал командира эскадрильи капитана Богомолова и своего первого строгого учителя подполковника Сидоренко. Именно с этими людьми он прошел суровую школу жизни и летного мастерства. Они научили его побеждать. Даже сейчас, принимая то или иное решение, Луговой часто прикидывал, а как бы отнесся к этому Сидоренко. И современных молодых командиров он невольно сравнивал с теми, фронтовыми. О знакомстве с майорами Карабановым и Федоровым генерал вспоминал с удовольствием. Они уже доказали делом, что летного мастерства им не занимать. У них нет пока орденов, но «сов» контролируют как положено. «Скупимся мы подчас на награды, а следует иногда награждать и за освоение новой техники. Летать на самом скоростном истребителе — это подвиг! И не надо бояться этого слова и в мирные дни. Полетают подольше — заслужат ордена, я об этом позабочусь».

Луговой вспомнил, как получил на фронте свой первый орден. Его награждали много раз, недавно вручили в Кремле орден Ленина и медаль «Золотая Звезда», но первый орден для него остался самым дорогим. Удивительно! Прошло много лет, а те события всегда с ним. Вчера до трех ночи сидел над своими воспоминаниями…

ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ

Планшет с картой раскачивался как маятник больших часов.

— Тик-так-так-тик, — подражая часам, весело повторял Николай.

Он назначил первое свидание официантке Маришке, поэтому был в отличном настроении, хотя чуточку робел. Они договорились встретиться на опушке леса, а потом зайти к дяде Стефану на мед. «Завтра воскресенье», — вспомнил он и от радости щелкнул по ремешку планшета. Его не включили в дежурное звено, и он спокойно отоспится.

— Товарищ командир, — остановил Николая старшина Задуйветер, — у вас сапог порвался, а вы молчите. В понедельник, мабуть, я поскачу во Львов получать вещевое имущество и вам привезу новые взуття. Какой у вас размер?

— Пока обойдусь, спасибо!

— Да у вас и портянка торчит из сапога. Ногу натрете, — никак не унимался старшина.

— Ты прав. — Николай присел на траву и снял сапог. Перемотал чистую портянку и принялся вбивать ногу в сапог. Как ни старался — стучал пяткой, тянул за голенище, — ничего не получалось, даже покраснел от беспомощности.

Задуйветер вздохнул и расстегнул широкий офицерский ремень.

— Давайте сапог! — Старшина утопил развернутый ремень в сапоге и молча протянул Луговому: — Хиба не знали?

Нога скользнула по ремню как по маслу и удобно устроилась в сапоге. Задуйветер хитро улыбался. Его маленькие глазки, прикрытые тяжелыми надбровными дугами, понимающе смотрели на Лугового. На большом широком лице, казалось, не хватало места для глаз — они глубоко загнаны внутрь. Этот старшина все умеет, все знает. Чего-чего, а житейской мудрости ему не занимать!

По-прежнему беззаботно играя планшетом, Николай легко бежал к опушке леса. Солнце било в желтый целлулоид планшета, и он сверкал, как винт самолета. На тропинке Николай увидел медицинскую сестру Валю. Она медленно шла ему навстречу. Ее платье под солнечными лучами казалось воздушным и вся она легкой, почти невесомой. Румяная, со светящейся шапкой золотистых волос, девушка была удивительно красивой.

Луговой оторопел от встречи.

— Здравствуй, Валя!

— Николай?! — удивилась и девушка. — Вот не ждала.

— Думала, не вернусь?

— Почему же?! Я знала, что ты не виноват.

— Далеко собралась?

— За медикаментами. Завтра дежурить на старте.

— Я провожу тебя.

— Не надо, Николай… Ты ждешь Маришку…

— Маришку?.. — Николай почти захлебнулся вопросом.

Валя ушла, а он еще долго смотрел ей вслед. «Я знала, что ты не виноват!» — почти музыкой звучали в ушах ее слова. Значит, думала о нем, вспоминала. Кто-то говорил, что она встречается с Родиным. Видимо, он опять встал на его пути. Ну и что ж! Пусть будет так. Он ведь и сам пока не знал, кто ему больше нужен — Валя или Маришка.

Завтра он засядет за письма. Больше откладывать нельзя. Напишет и инструкторам в Качинское училище, и родным. Пусть знают, как он начал служить в полку. Все равно уже попал в приказ по войскам. Командиры дивизий, корпусов, полков, эскадрилий и рот называют его фамилию перед строем, призывая усилить бдительность… Он задумался и не заметил, как из-за куста орешника выскочила смеющаяся Маришка.

— Дзень добры, пан, дзень добры… — повторяла она и кинулась к нему навстречу. Разгладила на лбу его морщинки. — Для чего пан гневался на мене? Не так длуго пан чекал? Так я ж сховалась от пана!

Подхватив летчика под руку, девушка, подпрыгивая и весело приговаривая: «Ходьмы, ходьмы, Миколай!» — потащила его за собой.

За густыми вязами показалась деревня. Знакомые беленькие хатки под соломой, как на Украине, были рассыпаны, словно брошенные горстью вишневые косточки: где упала — там и поднялась хатка. Новые крыши золотисто блестели, а старые почернели от дождей и обросли зелеными нашлепками лишайников.

Маришка резко обернулась и посмотрела горячими, угольными глазами на летчика. Снова руки обхватили его шею. Лицо ее совсем рядом — нежное, любящее, желанное…

— Мой, Миколай! — шепнула и быстро поцеловала. Громко засмеялась и оттолкнула прочь. Легко сбросила туфельки и побежала, сверкая голыми пятками. Озорная девчонка, и только.

Николай вошел в маленький дворик. Маришка постучала в дверь и нараспев позвала:

— Вуйку, Стефане! Вуйку, Стефане!

Из дому вышел, припадая на деревянную культяшку, высокий седой мужчина в фетровой шляпе.

— Дзень добрый, — поздоровался Николай.

— Дзень добры, сержанте! — Поляк внимательно посмотрел на стоящего перед ним летчика. От старого солдата ничего не укрылось: растерянность на лице парня и восторженная радость племянницы.

— Вуйку, пришли мы по мюд, — защебетала Маришка. — Нех всех нас поченстуе. Мы хусмы меду.

— Проше бардзо, проше входить, — добродушно пригласил старик и скрылся в темных сенях.

Скоро он вышел, держа в руке белую шляпку и дымарь. Торжественно вручил племяннице острый нож и белую кастрюлю.

В конце сада, недалеко от омшаника с серой камышовой крышей, стояли разноцветные ульи. Пчелы гудели, суетливо сновали по наклонным дощечкам, скрываясь в летках.

Старик маленьким топориком наколол гнилушек и уложил их в дымарь.

— Ма пан запалки?

Николай растерянно развел руками.

— Пан сержант не палит! — сказала Маришка и засмеялась.

— Мондрый хлопак! — Садовод хромая направился к хатке.

— Что дядя забыл?

— Запалки! — Девушка призывно посмотрела на сержанта и побежала к яблоням. — Ходьмы, ходьмы, Миколай!

Маришка остановилась около старой яблони, оперлась рукой о плечо летчика и ловко вскарабкалась на ствол. Сорвала два яблока с красными бочками.

— Скоштуй!

Николай откусил яблоко и сморщился.

— Заплачь, заплачь, — смеялась девушка и нежно гладила его лицо, вытирая воображаемые слезы.

Пчеловод развел дымарь, и белые облачка поползли между деревьями.

— Ходьмы, ходьмы, Миколай! — громко позвала Маришка.

Когда он подошел к ней, она неосторожно хлопнула рукой по дымарю, и от горького дыма они зашлись в кашле.

Пчеловод укоризненно покачал головой. Он не спеша дошел до первого улья и снял двускатную крышку.

— Трутней задужно, — сказала озабоченно Маришка. — Вуйку, они не хцат роиться?

— Не вшитко воля божья!

Николаю очень хотелось заглянуть в улей. Он неуверенно шагнул вперед, вслушиваясь в беспокойный гул. Нужно было набраться смелости и войти в грозно гудящее облако пчел. Шаг за шагом он продвигался вперед.

— Ходьмы, ходьмы, хлопче, — напевно звала девушка и, смеясь, махала дымарем.

Одна пчела с налету ткнулась ему в лицо. Он испуганно замахал руками и побежал. Пчелы догоняли и атаковали с разных сторон. Одна из них запуталась в волосах, другая метила прямо в глаз. Он побежал к дому, но они не отставали и жалили одна за другой. В прохладной комнате он в изнеможении опустился на лавку.

— Бедны хлопак, — сказала Маришка и, подсев к Николаю, обхватила его голову и начала целовать. — «До свадьбы заживет, до свадьбы заживет» — так у вас говорят, — напевно выделяя каждый слог, приговаривала Маришка.

Она первая услышала стук деревянной ноги дяди Стефана и отодвинулась от Николая. Старик строго посмотрел на опухшее лицо летчика с заплывшими глазами и укоризненно покачал головой. Поставил на стол кастрюлю, в которой лежали соты… Из них аппетитно сочился янтарный мед.

— Нех пан скоштуе, — протянул он кусок сота с прозрачными каплями меда.

Маришка, легко пританцовывая, обошла вокруг стола и расставила тарелки. От холодной воды стаканы запотели. Девушка украдкой бросала взгляды на Николая и озорно подмаргивала.

— Маришка, у нас гость, — сказал садовод, — достань медовуху.

— Зараз, зараз!

Николай с беспокойством следил за девушкой. Он хотел отказаться от выпивки, но боялся обидеть радушного хозяина. Появившийся на столе маленький пузатый графин и крохотные рюмочки — чуть больше наперстка — успокоили. Старик аккуратно разлил медовуху.

— За здоровье дзельного летака! — И, выпив, от удовольствия зачмокал.

Николай не отрываясь смотрел на Маришку. Ему нравилось, как она ловко откусывала маленькими острыми зубами кусочки сотового меда, быстро жевала, запивая водой.

— Летак, ты видел немца?.. Нет, не видел. — Старик тяжело ударил кулаком по столу, и рюмка Маришки свалилась набок.

По доскам потекла капля желтой медовухи.

— Я бил немца. Добже бил. В четырнастым року мне герман ногу оторвал. Пся крев! — Старик заскрипел зубами. — Пся крев!

— Вуек бачил, як ты бил немца. Из хат выбегли люди и падшили в небо! Файно было, Миколай! — быстро говорила Маришка.

— Ты бил немца. Файно бил! — подтвердил старик.

— Я не бил, а только атаковал разведчика.

Но они не слушали его.

— Добже, добже! Ты храбрый хлопак! — повторял старик.

Маришка метеором носилась с тарелками, то и дело добавляя закуску. Поставила бутерброды с творогом, кусочки песочного пирожного и конфеты.

— Частки, каналки и цекерки! Спробуй, спробуй, Миколай!

Старик хмуро смотрел перед собой, словно что-то вспоминал.

— Матка боска. Немец забрал Польску! Немец пуйде на Россию! — Старик грохнул кулаком по столу.

— На Россию не пойдет, — твердо сказал Николай.

Никогда он не чувствовал себя таким взрослым и ответственным за разговор. Он во что бы то ни стало должен убедить старого солдата: есть договор о ненападении. Подписали его в Москве.

— Герман хитрый, як пес! — Старик сомнительно покачал головой. Налил в рюмочки медовуху. Поймал тягучую каплю около горлышка, слизнул языком и повторил: — Герман хитрый, як пес!

Николай понял, что не убедил старика. Подполковник Сидоренко тоже не верит немцам. И тот и другой воевали с ними, они хорошо знали сущность фашистов.

— Ходь, ходь, хлопче, — ласково звала его Маришка, и они вышли вдвоем на крыльцо.

— Мариша, посмотри на меня. На кого я похож? — ощупывая свое опухшее лицо, спросил Николай.

— Трошки спухненты, — засмеялась девушка. — Ты не элегант, но файный хлопак. До свадьбы заживет!

Ночная прохлада охладила горевшее лицо летчика. Он держал руку Маришки, гладил ее нежную кожу и чувствовал приятную теплоту ее тела.

— Ты муй файный хлопак! — повторяла Маришка и крепче прижималась к Николаю…

Перед рассветом 22 июня 1941 года гроза разразилась над северной стороной леса, и гигантские скопища черных туч повисли над лагерем и аэродромом истребительного полка. Ударил гром и гулко прокатился по пшеничным полям и сонным деревенькам. Всполошно закричали птицы, но скоро угомонились. На какое-то время наступила звонкая ночная тишина. Сосны стояли не шелохнувшись, словно вросли в небо.

И вдруг откуда-то издалека стал нарастать тяжелый гул моторов. Он обрушился на лес, и из косматых черных туч, почти невидимые в темноте, с тяжелым грузом на борту, вывалились клиньями бомбардировщики. Огромное пламя, как гигантский разряд молнии, охватило полнеба, высвечивая макушки сосен. Взрывами с крепежных столбов сорвало планшеты, тугой брезент палаток рвали горячие осколки острого металла, вверх летели сухие комья земли, обрубленные сучья и ветви деревьев.

Пламя пожаров высветлило глухие коридоры темных просек, мечущихся полураздетых людей и стонущих раненых.

На линейке клеверного аэродрома горели «Чайки», «миги», рвались баки с бензином, снаряды и патроны. Красные языки огней и дымные, хвостатые костры опоясали огромное поле тугим кольцом.

Первая разорвавшаяся бомба как ветром сдула летчиков третьей эскадрильи с пригретых коек. Просторная шестиместная палатка сразу стала тесной, и люди, хватая оружие, сбивая друг друга, вылетали наружу.

— Все на аэродром! — громовым голосом кричал капитан Богомолов.

Освещенный кроваво-красными сполохами огней, комэск, как кузнец у наковальни, размахивал правой рукой, и кулак взлетал, как огромная кувалда.

Николай Луговой вскочил на ноги вместе с другими летчиками при первом взрыве бомбы, но чуть замешкался между койками и буквально вывалился из горящей палатки.

Темные тучи по-прежнему накрывали лес, но в редких разрывах уже проглядывала синева. Послышался надсадный гул, и над макушками деревьев появилась новая группа черных самолетов. От самолетов отделились бомбы и, нелепо кувыркаясь, понеслись к земле.

— Немцы! — ужаснулся Николай.

Взрывы прокатились по всему лесу, и красные сполохи огней запрыгали за стволами деревьев и палатками. Первые удары еще не успели замолкнуть, как начали рваться новые бомбы и на землю посыпались свистящие осколки, срезанные ветви деревьев и комья глины.

За первой группой бомбардировщиков налетела вторая. Немецкие машины сплошь закрыли небо над аэродромом. И снова гулко ухали бомбы, разрываясь в глубоких оврагах и болотах.

Небо понемногу очищалось, и края облаков по-утреннему начинали светиться в первых лучах яркого солнца. За глухой стеной деревьев раздался звенящий звук винта «Чайки». Луговой не видел самолета, но догадался по форсажу мотора, что летчик взлетел почти без разгона. На такое мастерство были способны только два летчика: командир полка и капитан Богомолов. Кто из них пошел на риск и взлетел под рвущимися бомбами? Николай не успел отыскать в небе самолет, как длинная очередь распорола воздух.

Наш летчик на истребителе где-то в стороне атаковал противника. Луговой весь превратился в слух. Ему хотелось быть сейчас в воздухе, чтобы так же бесстрашно атаковать противника. В первую минуту он подумал о Маришке, ее дяде Стефане, о жителях маленькой деревушки под соломенными крышами. Что теперь с ними будет? Немецкие летчики бросают бомбы, не считаясь с мирным населением. Старый Стефан был прав: от фашистов ждать хорошего нечего. Но что же произошло: провокация или немцы начали войну? Мысли его лихорадочно путались. Где-то в глубине души шевельнулась тревога за родителей. Запыхавшись, он добежал до аэродрома и оторопело остановился: горели «Чайки», смрадный дым клубился над росистой травой. Механики и техники растаскивали по сторонам уцелевшие истребители.

В открытом поле было светлее, хотя по небу плыли остатки иссиня-черных туч и холодными льдинками дотаивали последние звезды. Из клубов дыма вышел, сутулясь, красноармеец. По широкой спине Николай узнал своего механика самолета Михаила Потаповича. Тот тащил на плече два цилиндра, держа наперевес винтовку.

— Топтыгин! — отчаянно крикнул Луговой, но не услышал своего голоса. В ушах стоял звенящий гул бомб.

— Сынок! — Механик шагнул навстречу, но тяжелая ноша покачнула в сторону. — Видишь, что делается?! — чужим голосом сказал он неестественно громко. — Война! Самолеты пожгли на линейке. Будут теперь у нас в полку, как в старой деревне, безлошадники.

— А я?

— Вчера вечером твоя «десятка» укатила в лес. Хотел сегодня с мотором поколдовать. А выходит, спас самолет!

— Где командир? Вылетать надо!

— Командир на месте! — сказал механик строго и посмотрел на сереющее небо: — Видишь, войну начали фашисты?! Наш командир уже сражается с ними.

Не заметил, откуда выскочил капитан Богомолов. Он стал выруливать на старт — рванул прямо поперек поля и взлетел. Бомбардировщиков догнал на развороте. Ударил по ведущему и сразу сбил. Повис над вторым и расстреливал его из пулеметов. «Молодец наш капитан, — с гордостью подумал Луговой, — примером был в мирное время и сейчас не растерялся. Гроза для фашистов».

— Сбил второго? — спросил Луговой, чувствуя, что от волнения у него вспотели ладони рук. Из-за проклятого сапога он отстал от капитана Богомолова, а то бы взлетел вместе с ним и вогнал в землю фашистского летчика.

— Потапыч, пойдем за моей «десяткой»?

— В деревьях пусть стоит. Не заметят. Оттуда и взлетать лучше.

«А ведь, пожалуй, прав Топтыгин», — отметил он про себя, поражаясь спокойствию механика. Тот без лишней суеты готовил самолет, как будто ничего не произошло.

— Давай парашют, — отрывисто приказал Луговой.

Быстро застегнул брезентовые ремни и залез на плоскость. Хлопнул створчатой половинкой двери и удобно устроился на сиденье. Часы в кабине самолета светились. Стрелки показывали половину пятого. Николаю все еще казалось, что произошло недоразумение. Пройдет какое-то время — все разъяснится, и немецкие самолеты улетят с нашей территории.

— Михаил Потапыч, сбегай на КП. Узнай, что нам делать?

— Тебе сидеть в кабине, — авторитетно изрек механик, как будто каждый день отдавал приказания. — Мне от самолета отлучаться нельзя.

Брызнули лучи солнца и осветили полнеба. Николай услышал хлопок мотора. Он раздался неожиданно, как выстрел ракеты, и не успел еще совсем затихнуть, как по аэродрому от стоянки к стоянке прокатился глухой гул моторов. К старту устремились два зеленых «мига» с задранными вверх носами. Подняв пыль, они стремительно пробежали и, оторвавшись от земли, полезли к облакам.

— Полетели Львов прикрывать, — уверенно сказал Михаил Потапович, провожая взглядом удаляющиеся «миги».

А через несколько минут с высоты обрушился звук летящих самолетов. Механик вскочил с земли и, приставив козырьком ладонь, завертел головой, всматриваясь в голубую синь неба.

— Подмога летит! — обрадовался механик и побежал к линейке, где еще дымили костры от сгоревших самолетов.

Из-за леса вылетели истребители. По установленному правилу они должны были пройти над аэродромом и развернуться, чтобы заходить на посадку по одному. Механики самолетов побежали к полосе, швыряя в воздух замасленные пилотки, тряпки, размахивая руками, ошалело крича от радости:

— Под-мо-га-а-а! Под-мо-га-а-а!

Но истребители вдруг начали пикировать и открыли огонь из пушек и пулеметов по стоящим самолетам с красными звездами и бегущим к ним людям.

— Фашисты! — истошно закричал кто-то и растянулся на траве.

— Немцы!

После первой атаки фашистские истребители повторили штурм аэродрома, хладнокровно, в упор расстреливали самолеты и людей. Сержант Луговой впервые так близко увидел фашистские истребители, которые знал лишь по рисункам. «Мессершмитты» сразу ошеломили его своей скоростью, вытянутыми фюзеляжами и короткими, обрубленными крыльями с черными крестами. Они атаковали сворой, как стая злобных собак.

Без помощи механика он не мог запустить мотор «Чайки». В бессильной ярости он грозил кулаком фашистским летчикам. Несколько вражеских снарядов с истребителей прошили землю рядом с «десяткой», выбивая пыльные фонтаны.

Прибежал запыхавшийся Михаил Потапович — жалкий, растрепанный, без пилотки, прижимая руку к кровавому рту. Сквозь сжатые пальцы сочилась кровь.

— Топтыгин, что с тобой? Самолет нужно запускать! — истошно, не помня себя, закричал Луговой.

Тот виновато кивнул. Оторвал руку от лица и выплюнул на землю вместе с кровью передние зубы.

В таком состоянии механик вряд ли мог быть хорошим помощником. Откуда только взялась решимость! Луговой послал до отказа ручку газа вперед. «Десятка», подпрыгивая, помчалась по клеверному полю, сбивая красные головки клевера. Летчик уловил момент и легко потянул ручку на себя, отрывая машину от земли. Щелкнули замки сложившегося шасси. Внизу он увидел аэродром, белое полотнище на старте, чадящие костры, ряды сгоревших палаток, черные воронки от авиабомб, вывороченные сосны. Напряженно вглядывался в небо, стараясь отыскать вражеские самолеты, но «мессершмитты» улетели. Николаю все равно, сколько их будет: пять, десять… Он смело вступит с ними в бой.

Ветер разорвал ночные облака. Лететь стало легче. Не раздумывая, Луговой направил самолет в сторону Рава-Русской, к границе. Сверху видно далеко. Как ковер, раскатана перед ним земля — поля, речки, ручьи и перелески. Огонь орудий то вспыхивал, то снова гас. Такое впечатление, словно внизу кто-то баловался спичками: чиркал о коробок, зажигал и снова гасил.

Сзади осталась Рава-Русская, затянутая дымами пожаров. Он не сбился с маршрута, по которому летал много раз. Около границы его встретили густые облака дыма, поднятой пыли. Огненные вспышки и красные языки пламени расцветили всю землю. Первый удар пришелся на пограничников. Луговой не знал никого из них, но с болью подумал о неизвестных ему бойцах и командирах, принявших на себя тяжелый, неравный бой…

Он отвесно бросил машину к земле. Летчикам знакома скоростная встреча с землей, когда пашни, леса и реки несутся стремительно навстречу и меняются масштабы. Из букашек мгновенно вырастает стадо коров, спичечные коробки становятся машинами.

С высоты Николаю открылось многое: рядом с колоннами машин двигались ломаные тени от высоких башен и длинных стволов пушек.

— Танки! — громко закричал он в бессильной ярости.

Наступала вражеская армия, и он беспокоился, хватит ли сил у пограничников сдержать натиск. С горечью почувствовал свое бессилие. Он вылетел без бомб, а огнем пулеметов стальные коробки не остановишь. Развернул самолет и направил его в голову колонны автомашин с пехотинцами.

По большаку, подымая густую пыль, двигались в два ряда крытые брезентом машины. А сбоку новая колонна танков.

Летчик нащупал гашетки пулеметов. В прицеле мелькнула тупорылая машина, за ней вторая, третья… Он с силой нажал кнопки, и пулеметы заработали, сотрясая истребитель. С машин, как горох, посыпались фашистские солдаты в зеленых мундирах, разбегаясь в разные стороны, прячась по кюветам и кустам.

Проштурмовав дорогу, летчик снова взмыл вверх. В колонне на какой-то миг возникло замешательство, а затем она упрямо двинулась вперед. Четыре машины горели. «Надо остановить колонну. Атаковать головную машину, но, пожалуй, лучше перед мостом через болотистую Рату», — лихорадочно билось в мозгу. Бросив взгляд на землю, заметил скользящие черные тени от больших машин. Сомнений не было: под ним шли бомбардировщики — те самые, которые бомбили их аэродром и палаточный лагерь! «Вот они, гады! Теперь не уйдете!..»

Колонна тупорылых машин перестала существовать для летчика. Он видел теперь только фашистских бомбардировщиков. Отчаянная злость охватила все его существо. Ничто сейчас не могло остановить его от самого безрассудного поступка. Он готов был, не мешкая ни секунды, врезаться в самую гущу фашистских машин…

Летчик направил было истребитель в сторону врага, но, почувствовав себя в безопасности, фашистские бомбардировщики Ю-88 разорвали строй. Один из них отделился: он то отставал от строя, то выскакивал вперед. Луговой решил атаковать его. Фашистский воздушный стрелок издали заметил советский истребитель и открыл заградительный огонь из пулеметов. Николай кинул машину вправо и попал под огонь воздушных стрелков из звена бомбардировщиков. «Подполковник Сидоренко наверняка знал бы, что надо делать в таком случае, — подумал он с прежним восхищением о командире полка. — Тот вообще все знал наперед. И войну предвидел. Хорошо понял сущность фашизма, воюя в Испании». Но дожидаться подсказки сейчас нечего. Надо действовать самому. Разве при стрельбе по конусу командир не говорил, что атаковать надо дерзко и открывать огонь с близкой дистанции? Говорил. Так чего же он ждет? Надо действовать. Летчик набрал высоту, чтобы не попасть под огонь воздушных стрелков, и, разогнав на пикировании истребитель, атаковал под острым углом левый бомбардировщик звена. Он видел, как в бессильной ярости воздушный стрелок дергал спаренные пулеметы, но пули не достигали цели.

«Завертелся, гад, на горячей сковородке! — Николай не отрывал глаз от прицела. В перекрестие попала стеклянная кабина. — Ну, милые, не подводить!» — Он с силой, до по-беления большого пальца, вдавил гашетку. Истребитель затрясло от бьющих пулеметов, но летчик не мог отвернуть в сторону — перед ним, словно бетонная стена, стремительно вырастал тяжелый бомбардировщик.

Пули ударили по плоскости Ю-88. Вот-вот должны были появиться красные языки пламени.. Но их не было. Луговой чуть отвернул в сторону и снова атаковал.

Фашистская машина вздрогнула и резко накренилась на левое крыло. «Ага! Не уйдешь, гад!» — злорадствовал он. Заметив странное положение самолета, снова ударил сверху. Вырвался светлый фонтанчик и пронесся по всей плоскости бомбардировщика, словно облизывая ее широким языком пламени.

«Порядок! — Луговой удовлетворенно засмеялся, почувствовав радость победы. — Порядок!» Он легко взмыл к самым облакам, приготовившись к новой атаке. Но мотор истребителя чихнул и сбавил обороты. Машину качнуло. Летчик испуганно метнул глаза на приборную доску, как будто увидел ее впервые. Глазастые приборы находились на тех же самых местах, но стрелка одного из них катастрофически падала вниз: кончался бензин. Николай безнадежно посмотрел на землю. Ему ни за что не дотянуть до широкого клеверного поля. «Конец!» — обдало его липким жаром. Истребитель несся вниз, а летчик старался не смотреть теперь на вспыхивающие огоньки на земле, которые совсем недавно так старательно отыскивал.

Мелькнули темный лес с длинными просеками, голубые блюдца озер, а Луговой из последних сил тянул «Чайку», выбирая место для посадки. Высота падала молниеносно. Винт самолета вдруг остановился и начал раскручиваться от встречного потока воздуха. Безнадежно взглянул на землю. Никогда она не пугала его так, как сейчас. Справа лоскуты полей, а слева овраг со стеной леса. Нет ни времени, ни высоты, чтобы развернуть самолет. Горбатая дорога лезла в глаза, как раскатанный широкий ремень.

«Плюхнусь на дорогу!» — тоскливо подумал Николай. На другое решение времени не оставалось. Он выровнял истребитель и пошел на посадку. Колеса ударились о серый булыжник, и машина, как резиновый мячик, легко взлетела вверх и «закозлила». Удар следовал за ударом. Трещали шпангоуты. Он давно так не сажал самолет, но сейчас это от него не зависело. Последний раз колеса ударились о мостовую, и истребитель понесся вперед, высекая стальным костылем искры. Николай несколько раз плавно зажимал тормоза колес, пока они не остановились. Все еще не веря в благополучную посадку, он стянул шлем и вытер потное лицо. Посмотрел на небо. Оно по-прежнему оставалось таким же высоким и синим…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Кос-тя За-ха-руш-кин! Кос-тя За-ха-руш-кин! — в комнату залетали певучие женские голоса.

«Началось воскресное утро — ничего не скажешь», — подумал Кузовлев и с удивлением посмотрел на спящего товарища, не решаясь будить. Под окном стояли две учительницы — Зоя и Надя. Отвернувшись от порывистого ветра, девушки придерживали взлетающие полы пальто.

— Костя, к тебе пришли, — сказал Владимир, расталкивая товарища. — Просыпайся, если назначил свидание сразу двоим.

— Сколько времени?

— Десять часов.

— Почему не разбудил раньше? Я же на рыбалку пригласил девчат. Собирайся и ты.

— Костя, избавь меня от новых твоих приключений. Я еще сочинскими делами сыт по горло. Ты уехал, а мне пришлось объясняться со всеми твоими знакомыми… До сих пор помню их имена.

— А ты свою блондинку не забыл?

— Да, Тата мне нравилась. Но это так не серьезно. — Кузовлев взял со стола толстую книгу. Подержал на весу, будто взвешивал. — Выпросил у майора Федорова «Молниеносная война, или план Барбаросса». Решил сегодня почитать. На рыбалку не собирался.

— Владимир, я знаю, что я плохой… Но выручи меня, — просил Захарушкин.

— Я обещал майору Федорову завтра вернуть книгу. В училище мы с тобой, Костя, изучали Великую Отечественную войну, но в книгах о ней интереснее написано. Нам многому можно поучиться на ее примере. Я тебе рассказывал о знакомстве с Иваном Даниловичем Сироткиным — отцом Романа. Живой свидетель боев в первые дни войны. Пограничник. Я хочу знать, как рождались подвиги…

Кузовлев нарочно подбирал сухие, казенные слова, подражая начальникам. Ему хотелось во что бы то ни стало образумить товарища, который, по его мнению, недостаточно серьезен.

— Кос-тя За-ха-руш-кин! Кос-тя За-ха-руш-кин! — надрывались на улице.

— Владимир, я исправлюсь. Обещаю. Только выручи меня сейчас! Неудобно перед девушками. Пошли скорее.

— Рыбак, а чем ловить-то будешь? Руками?

— А это что? — Захарушкин извлек из кармана брюк обломок оленьего рога с толстой леской и блесной. — У знакомого ненца выменял на перочинный нож. Понял, голова?

О тундровом озере рассказывали чудеса: стоило забросить в воду крючок — и без труда натаскаешь целый мешок рыбы.

Ненцы появлялись в поселке в своих меховых одеждах — малицах и кухлянках. Усаживались на корточки напротив магазина и раскладывали пойманную рыбу. Огромные рыбины в красных точках отливали серебром.

— Где ловил? — как-то раз спросил Захарушкин старого ненца, оказавшись случайно около магазина.

— Ты, однако, рыбу покупай, — сказал старик с коричневым скуластым лицом в глубоких морщинах, с жесткими седыми волосами и медленно повернулся. Не торопясь, отбросил капюшон малицы на плечи и, не обращая внимания на Захарушкина и его вопрос, ногой перекидывал рыбу с одной стороны на другую, бормоча себе под нос: — А тальма жирная. А тальма жирная!

— Сеть ставил? — не отставал лейтенант Захарушкин, загораясь охотничьим азартом.

— Зачем, однако, сеть? Тальму дергать надо, — обиделся старик и достал из кармана обломок оленьего рога с толстой леской и блесной. Взмахнул рукой. — Тальму дергать надо. Ты, однако, покупай рыбу. Мне олешек гнать надо к чуму.

— Продай блесну! — попросил Захарушкин, не рассчитывая на такое везение. — А хочешь, давай меняться: я тебе нож, а ты мне блесну с леской?

— Надо думать. — Старик уселся на нарту и нахлобучил на голову капюшон. Повертел перочинный нож в руке и молча протянул лейтенанту обломок оленьего рога с толстой леской и блесной.

— А где озеро? — спросил ненца Захарушкин, не в силах скрыть свою радость от проведенного обмена.

— Там то, там то! — Старик вертел головой в разные стороны, как будто тундра сплошь состояла из одних озер: куда ни пойди — везде их встретишь.

…Лейтенант Захарушкин извинился перед учительницами, что заставил их долго ждать на ветру, и, улыбаясь, представил:

— Мой товарищ — Владимир Кузовлев, историк по призванию. Вы, кажется, уже знакомы?

— Да, — подтвердила Надя.

Все четверо направились через поселок к Черным скалам. Деревянная мостовая скоро оборвалась, и под ногами зачавкала раскисшая земля. Ночью прошел дождь, и налитые лужи блестели среди мшистых камней и лишайников. Поднявшись в гору, молодые люди остановились и осмотрелись. Кругом была тундра. Среди высокой травы горбатились кочки, низкорослые березки и ивки с тонкими стелющимися стволами. Пестрый ковер цветов радовал глаз, но не доносил аромата. По сторонам желтели крестовики, розовый мытник, лютики и снежная лапчатка, выглядывала остролистая синюха.

Давно в голубоватой дымке растаял поселок с черными угрюмыми скалами, высокими шестами антенн метеостанции полярников, а озеро, о котором так много говорил лейтенант Захарушкин, все не открывалось.

— Где твое озеро-то? — насмешливо спросил лейтенант Кузовлев.

Захарушкин молчал и хмурился. Мучительно старался припомнить, в какую сторону показывал старик.

Из травы выпорхнула стая куропаток, мелькнув яркими пестринами крыльев. Лапки опушены зимними белыми перьями, как будто не успели сбросить валеночки.

— Ой! — взвизгнула Зоя и отскочила в сторону.

— Это куропатки! — спокойно пояснила Надя. — Я видела их в лесу.

— Покупаю ружье! — громко сказал Кузовлев. — Не знаю, какая здесь рыбалка, а охота должна быть отличная.

— Дойдем до озера, я тебе покажу, как таскают тальм! — не сдавался Захарушкин, с нетерпением ожидая появления долгожданного озера.

Летчики с учительницами далеко ушли от аэродрома. Низко над ними пролетали гуси и утки. Пробежали вылинявшие песцы с темными полосами на хребте и обтрепанными хвостами.

Осень заявляла о себе робко, но уже начала перекрашивать листья на стелющихся березках и ивках. Они ярко пылали, как маленькие огонечки. На юге и севере природа вела свой особый календарь. В тундре увядали травы, темнел серебристый ягель, вода в озерах наливалась чернотой, пугая леденящим холодом.

Кузовлев нагнулся и сорвал тоненькую веточку березки. Маленькие листочки рассыпались. Растер листок на ладони, понюхал знакомый терпкий запах. И хотя Владимир находился далеко от дома, почувствовал, что и здесь его земля. Маленький листочек связывал его с родным краем, был дорогой весточкой из далеких, но бесконечно близких сердцу мест.

— Девчата, посмотрите, сколько здесь зайцы шерсти натрясли! — крикнул Кузовлев. — Не один свитер получился бы!

— И в самом деле! — всплеснула руками от удивления Зоя.

— Хоть бы перчатки связали, здесь руки мерзнут — сил нет, — пошутил Кузовлев.

Добежав до дальней кочки, девушки громко расхохотались: белые мохнатые головки пушеницы они приняли за комочки шерсти. Но веселились недолго. Шли дальше молча, все чаще озабоченно посматривая в сторону далекого поселка.

Кузовлев решительно сказал:

— Нам пора возвращаться. Мы сбились с дороги. Девушки устали. Обратный путь тоже немалый. Поворачивайте назад!

— Девчата, дойдем до озера? — почти заискивающе обратился к девушкам Захарушкин.

Надя и Зоя улыбнулись.

— Как называется твое озеро, горе-рыбак? — спросила Надя.

— То.

— «То» по-ненецки «озеро» вообще.

— А я думал, «То» — название озера, — нетерпеливо ответил Захарушкин, не скрывая своей досады.

— Вот что, следопыт, — Кузовлев похлопал Захарушкина по плечу, — мы благодарим тебя за прекрасную прогулку, но пора возвращаться.

Сзади раздалось громкое всхрапывание и звонкий треск копыт. И прежде чем кто-нибудь из четверых понял, откуда несутся звуки, подлетела нарта с оленями. В глаза бросался вожак с причудливо ветвящимися рогами и большим белым пятном на лбу. Ненец в кухлянке остановил упряжку, натянув вожжи, отпустил хорей.

— Ан-до-ро-ва-те! — поздоровался черноволосый мальчуган и внимательно оглядел встретившихся ему людей. Во время быстрой езды ветер сорвал капюшон, и голова была открытой.

— Здравствуй, Хосейка! — сказала Надя, узнав в мальчугане своего ученика из интерната. — Ты куда собрался?

— Чум, однако, рядом. Чай буду пить.

— Чум рядом, а озеро где? — не мог угомониться лейтенант Захарушкин и показал мальчугану обломок рога с толстой леской и блесной.

— Харитонов надо?

— Тальму дергать. — Лейтенант взмахнул правой рукой, стараясь объяснить мальчугану, зачем они отправились в тундру.

— То?

— То! — обрадованно закивал головой Захарушкин и бросил торжествующий взгляд на Кузовлева. — Там то?

— Хебени, однако, садитесь, — заулыбался Хосейка. — Абурдай будем, в чум поедем.

— А то где?

— Чум найдем, озеро найдем. — Мальчишка согласно кивал и улыбался, показывая крепкие белоснежные зубы. При каждом кивке он опускал веки, прикрывая черные глаза.

Девушки быстро устроились на легких нартах. Хосейка взмахнул кнутом.

— Гей хыть, гей хыть! — громко крикнул он и дернул вожжи. — Гей хыть!

Олени легко побежали, едва касаясь ногами земли. Копыта пощелкивали, и узкие полозья нарт скрипели, когда шаркали по песчанику или по россыпи галечника, и мягко утопали, едва касались травы или мха.

Вдруг тишину прорезал звонкий гул турбин. Кузовлев остановился и посмотрел на небо.

— Эскадрильи летят, — уверенно сказал он, радуясь этому нарастающему гулу, его могучей силе.

— Жмем! — сказал лейтенант Захарушкин.

— Летят! Сейчас самолеты будут расходиться по кругу. Пошли скорей, девушки. Попьем чаю, раз приглашают…

Такие неожиданные встречи часто происходят в жизни, Возвращались с учений летчики двух эскадрилий, и сразу нашлись у них общие знакомые. С одними кто-то учился в аэроклубе, с другими заканчивали военные училища и академии. Начались горячие объятия и обычные в таких случаях вопросы: «Ты знаешь?», «А ты помнишь?»

Скоро первые волнения и заботы улеглись, и командиры двух эскадрилий построили своих летчиков перед остроносыми истребителями, чтобы доложить командиру полка об окончании перелета.

Полковник Здатченко неторопливо обходил строй. Придирчиво посматривал на летчиков. В синих комбинезонах, в свободных красных спасательных жилетках «капках», они были удивительно похожи друг на друга. Офицеры еще не отошли от долгого перелета, вид у них был усталый, но радостный.

Командир был доволен. Наконец-то собрался весь полк. Три эскадрильи — это не одна. Поровну теперь распределятся дежурства. Его уже не огорчали тяжелые погодные условия: низкая облачность и взлетная полоса на вечной мерзлоте. Люди закалились, и это радовало.

Рядом с командиром полка шел руководитель полетами майор Федоров. На СКП он связывался по радио с каждым летчиком, заходящим на посадку, и успел определить их мастерство. Еще издали заметил стоящих перед строем командиров эскадрилий. После посадки, зарулив истребители на стоянку, они поднялись по крутой лестнице на стеклянную террасу, чтобы проследить за действиями своих летчиков.

— Товарищи офицеры! Поздравляю с благополучным перелетом, — сказал Здатченко. — Приглашаю всех в столовую на обед.

В просторном зале столовой Здатченко представил майора Карабанова.

— Командир третьей эскадрильи. Завтра эта эскадрилья улетает на восток для поддержания навыков ночных полетов. Это приказ командующего.

— Товарищи офицеры! — объявил майор Карабанов. — Сбор третьей эскадрильи в штурманском классе.

Столы завалены картами. Их надо умело склеить, сложить гармошкой, чтобы во время полета перекладывать и следить за маршрутом полета, не выпуская из вида красную линию карандаша.

Летчики постепенно привыкали к Северу. Прошла суровая зима. Наступало время белых ночей. За работой прошел день, но на улице было светло как днем. Лейтенанты Кузовлев и Захарушкин сосредоточенно склонились над одним столом. Хотя во время перелета будут работать приводные станции, но летчику надо все учесть до мелочей и действовать быстро, находчиво, осмотрительно.

Убедившись, что все заняты делом, Карабанов предложил Федорову:

— Анатолий, надо съездить на аэродром. Посмотрим, как готовят наших птичек.

Федоров посмотрел на часы. По времени уже вечер, но по-прежнему так же светло. Целые сутки день. Воздух прозрачный, и видно далеко. Даже в машине Федоров все время прикидывал, как будет вести себя за штурвалом. Шоферу как будто передалось настроение летчиков. Он вел машину медленно, давая возможность лучше вглядеться в Черные скалы, поселок, море и аэродром.

На стоянке эскадрильи подготовка к перелету шла полным ходом. Около расчехленных самолетов озабоченно сновали механики и техники. У каждого переносная электрическая лампочка, огоньки то вспыхивали, то гасли, для контроля, когда механик забирался в потаенный лючок. Тяжелые машины с прицепами двигались от одного самолета к другому. Заправляли их керосином. К остановившемуся газику подбежал инженер эскадрильи и четко отрапортовал:

— Товарищ командир! В эскадрилье — предполетная подготовка!

— Завтра вылет, — сказал майор Карабанов. — В восемь ноль-ноль.

Карабанов и Федоров подошли к машинам. Залезли в кабины. Наверху гулял резкий северный ветер. Среди серо-зеленой тундры островками чернели мочажины, а между ними проглядывали круглые озерца. Майор Федоров никак не мог привыкнуть к белым ночам. Для него время вытянулось в один бесконечный, долгий день. Именно он, свет, помогает расти в тундре чахлым березкам и другим деревцам, стелющимся на мочажинах. Задолго до снежных метелей успевали подрасти оленята, встать на крыло гуси и утки, чтобы отправиться в дальний перелет на зимовку. «У нас спрессованное лето!» — произнес про себя Федоров и улыбнулся. Он почувствовал, что соскучился по настоящему теплу, солнцу, черному небу, расцвеченному блеском мириадов звезд. Представил, как удивится Люда, когда получит от него телеграмму с Волги. Если бы не задание на отработку ночных полетов, он обязательно слетал бы посмотреть на дочку.

По борту постучали. Федоров перегнулся и увидел стоящего на стремянке техника самолета.

— Товарищ майор, надо опробовать турбину!

Комэск и замполит вылезли из машин, а вдогон им раздался пронзительный свист и загудели реактивные двигатели, все усиливая свою мощь. Карабанов и Федоров понимающе переглянулись. Каждый из них знал, какие разительные перемены произошли в авиации. Самолеты забрались на такую высоту, что двадцать и тридцать километров теперь не предел, в три раза больше выросли скорости. Раньше на перелет до Волги ушло бы несколько дней с посадками на промежуточных аэродромах, а завтра они перелетят с севера на восток за весьма короткое время.

— В класс, — приказал майор Карабанов шоферу.

Его удовлетворил осмотр. Он был уверен, что его эскадрилья завтра вылетит на Волгу в срок.

Для командира полка полковника Здатченко утро выдалось беспокойное. Перед проводами третьей эскадрильи дежурный синоптик предупредил:

— Ожидается снежный заряд!

Здатченко обеспокоенно посмотрел в окно. Летчики третьей эскадрильи уже начали рулить на старт. Но накатившаяся полоса тумана скрыла истребители. В светофоре красный свет. Командир недоволен: метеоролог запоздал с докладом. Он с надеждой посмотрел на небо. Холодный ветер с моря рассеял облака. В просветах проглянула яркая синева.

— Погода меняется, говорите? А вы не ошиблись? — с надеждой переспросил командир.

— Нет, товарищ полковник. Скоро сами убедитесь!

И действительно, через несколько минут все резко изменилось. Небо плотно захлопнули темные облака. Казалось, вот-вот они начнут царапать землю. Лохматые снежинки обрушились внезапно, и мгновенно все потонуло во мраке. Снег выбелил стоящие на рулежных дорожках истребители и полосу, траву и прибрежный песок.

На СКП включили электрический свет. Перед Здатченко лежала карта с маршрутом полета эскадрильи. Летчики в третьей эскадрилье не новички, но неизвестно, какая погода ждет их в полете. Север есть Север. Здесь никогда нельзя заранее угадать, какой сюрприз тебе приготовили небесные силы.

Снежный заряд прошел, и в комнате сразу посветлело. Выбеленный снегом аэродром было не узнать. Около выруливших истребителей копошились механики, обметая с плоскостей снег. Здатченко обошел стеклянную террасу, приглядываясь к взлетной полосе. Снег сбил туман, и окрестности просматривались со всех сторон. Ветер с моря по-прежнему дул в сторону берега, и на высоких волнах вспыхивали белые гребешки. Командир взял микрофон и громко передал:

— Сто десятый, вылет разрешаю! — и тут же включил светофор.

В фонаре зажегся зеленый свет.

— Вас понял! — Карабанов последний раз опробовал турбины, все увеличивая их наддув, и наконец отпустил тормоза.

Истребитель стремительно бросился вперед, ускоряя разбег.

Разрешение на взлет получил и майор Федоров.

— Сто восьмой, вам взлет!

Кузовлев с радостью услышал долгожданную команду. Начал разбег. За самолетом бушевало пламя, вырываясь из двух турбин. Истребитель стремительно пробежал по взлетной полосе, последний раз чиркнуло переднее колесо по бетонке, и самолет круто полез вверх.

Один за другим уходили со старта самолеты, занимая определенные зоны за аэродромом, чтобы по команде собраться в боевой порядок. Строем самолеты прошли над аэродромом и легли на боевой курс. Лейтенант Кузовлев последний раз посмотрел на маленький поселок, знакомый берег моря и взлетную полосу. Внизу, в тундре, тускло поблескивали круглые блюдца озер. Обнесенные кустарниками, они казались настороженными глазами с длинными ресницами. В свои первые полеты здесь, на Севере, лейтенант уже обращал внимание на разное свечение красок. В солнечный день особую яркость набирала зелень и пурпурные отроги гор. В пасмурный — а сейчас день был именно таким — черной тушью отсвечивала вода в озерах, словно каждое из них наливалось своим внутренним светом.

Кузовлев посмотрел на карту. От одного поворотного пункта до второго время полета точно рассчитано. В наушниках слышался полонез Огинского — это передача первой станции.

— Набираем высоту! — передал ведущий группы майор Карабанов.

Легкое движение штурвала — и грозная машина выскочила выше облаков. Комэск оглянулся. За ним, в правом пеленге, шли истребители. Пары не отрывались друг от друга и выдерживали нужную дистанцию.

Чуткие радиолокаторы засекли эскадрилью и вели ее к новому аэродрому. Планшетисты на КП старательно вычерчивали на светлом плексигласе маршрут, определяя высоту и скорость полета.

В лобовое стекло кабины истребителя Карабанова ударили первые капли дождя и струйками заскользили вниз. Кузовлев с удивлением разглядывал капли. О дожде не предупреждали. Хотя эскадрилья шла за флагманом, каждый следил за маршрутом, интересовался расходом топлива. Уже скоро должна блеснуть Волга. Радиообмен запрещен, а то бы он перебросился словцом с Захарушкиным. Как там ведомый себя чувствует? Готовится ли к посадке?

Аэродром небольшого волжского городка встретил летчиков третьей эскадрильи ярким, слепящим солнцем. Офицеры удивленно разглядывали обслуживающий персонал южного аэродрома, поражаясь их загару и легкой одежде. Пора и им стаскивать с себя шерстяные свитера и теплые куртки.

— Березки, братцы! — закричал кто-то из летчиков возбужденно, словно увидел какую-то диковину.

Летчики, как маленькие дети, бегали по аэродрому, срывали жесткие стебли цветущего клевера, ромашки, дышали и не могли надышаться пряным запахом цветов.

Через несколько часов на землю спустились сумерки. Еще несколько минут красным отблеском подсвечивались облака. И уже от высокого берега Волги стремительно набегала темнота. На черном небе ярко засверкали звезды.

Город за Волгой осветился электрическими фонарями, когда у прилетевших с Севера летчиков начались первые полеты. С реки то и дело доносились раскатистые гудки пароходов и самоходных барж. Даже ночью река продолжала жить своей напряженной жизнью.

Карабанов и Федоров возили на спарках офицеров. Полеты и посадки следовали друг за другом. Кузовлеву ночные полеты нравились за особую сложность. Привычная кабина преображалась, и все приборы горели зеленым фосфоресцирующим светом. В это время он чувствовал особую ответственность. Сверху небо, а внизу земля. Он один, наедине с приборами. Не на кого положиться, не от кого ждать подсказки.

Истребитель упрямо лез на высоту. Своим видом он скорее напоминал ракету, а его бортовые огни на крыльях, когда его окутывала темнота, новые звезды.

Прошло три ночи. Майор Карабанов остался доволен полетами Кузовлева. Крепко пожал ему руку перед строем и сказал:

— Задание выполнили на «отлично». Мы с вами дежурные по звездам! Так держать!

— Служу Советскому Союзу! — громко, с задором отозвался Владимир.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Бригадир колхозных строителей Иван Данилович Сироткин держал в руках письмо сына. Предчувствие его не обмануло: Роман полюбил армию, хотя первое время не всегда справлялся с заданиями и ждал конца службы. Это сквозило в каждом письме. А теперь нет. Поди ж ты, как о Родине написал складно. Молодец. И отца не забывает. Сироткин-старший всю жизнь чувствовал себя солдатом. Два солдата у них в доме, хотя, что говорить, по-разному проходила их служба. То время было другое…

Иван Сироткин медленно брел за поваром. Впереди слышалось тяжелое дыхание и посапывание. Сам он давно выбился из сил, но повару, с его большим и круглым животом — не ходоку, каждый шаг давался с трудом. Он осторожно опустился на землю, вытянул ноги и сразу захрапел. Рядом с ним присел еще один боец. Не успел скрутить из полоски газеты козью ножку — так, сидя, и заснул, уронив голову на грудь. Сироткин упал около куста лещины и затих. Ему показалось, что он не успел уснуть, как его уже начал расталкивать повар.

— Подъем, подъем! — тихим, спокойным голосом будил всех старший политрук.

По росистой траве, в наплывающих молочных облаках тумана пограничники двинулись дальше. Елкин шел впереди, загребая раненой ногой стебли травы. Сироткин поравнялся со старшим политруком. Он все порывался чем-то помочь выбившемуся из сил командиру. На выпирающих узких лопатках политрука белели разводья соли.

— Товарищ старший политрук, давайте я понесу ваш ручной пулемет.

— Стрелять умеешь?

— Научусь. Сейчас есть где развернуться.

— Молодец. — Елкин, то и дело облизывая пересохшие губы, быстро показал, как надо обращаться с ручным пулеметом Дегтярева.

Ручник с большим круглым диском оказался тяжелее винтовки. Но Сироткин не жалел, что поменялся оружием. Он стал пулеметчиком, и это возвышало его в собственных глазах.

Пограничники с трудом, но упрямо двигались на восток. На их пути все больше и больше попадалось брошенных в кюветах сожженных немецких машин, искорененных снарядами танков и бронетранспортеров. Они внимательно разглядывали фашистские танки, считали на их броне вмятины от артиллерийских снарядов, старались понять, чем их уничтожили:

— Солдаты наши злее становятся, вот вам живой пример тому, — говорил старший политрук Елкин, показывая на горы сгоревшего металла и исковерканные пушки с длинными стволами.

Даже сейчас, несмотря на тяжелое ранение и почти полное изнеможение от длительного и мучительного пути, Елкин был прежде всего политруком, призванным в любой обстановке поднимать настроение людей и вести их на борьбу с врагом.

— Армия Кутузова дралась под Смоленском. Здесь недалеко… А решающее сражение дали русские Наполеону под Бородино… Забыли, видимо, об этом фашисты. Русский народ им не победить! — убежденно говорил политрук.

Ветер переменился, и от сожженных танков потянуло горелым маслом и кислой вонью. Сироткин брезгливо сплюнул. Танки больше не пугали. Прав старший политрук. Его страстные слова вселяли уверенность, что фашистов Красная Армия одолеет. Решающее сражение впереди. Немцы напали неожиданно, их первый успех еще не победа! Не одолеют они нас! Сироткин больше не чувствовал обреченного уныния. Страх проходил, возвращалась былая сила. Он должен драться так же стойко, как эти простые русские парни, которые сожгли столько танков. Им надо скорее добраться до первой воинской части и стать в строй. В бою он покажет себя…

— Не отставать, не отставать! — торопил солдат Елкин. — Помните, наше место в строю!..

Второй привал сделали в густом перелеске.

— Будем выходить к Бугу, — сказал политрук. — Наши должны где-то здесь, скорее всего у реки остановить немцев.

— Может, прорываться надо? — бойко спросил Сироткин.

— А выйдет? — осторожно заметил кто-то.

— Должны… Темнота наступит, и пойдем… А пока отдыхать. Я подежурю! Сменит Федько, — распорядился Елкин.

Напрасно он пытался скрывать от бойцов свою боль. Хотя и сдерживался, но заглушить стон не мог.

Повар разбудил Сироткина:

— Иван, посиди пока. Я пойду поищу воду. — Он постучал рукой по консервной коробке. — Командиру плохо. Знобит его.

Сироткин и еще один боец, не сговариваясь, стащили с себя пропыленные шинели и накрыли ими раненого командира.

— Ферапонт Кондратьевич, я схожу разберусь, что к чему, — сказал Сироткин.

— Давай. Стемнеет — двинем дальше.

Сироткин вошел в лес. Шел он осторожно, зорко посматривая по сторонам. С веток деревьев перепархивали бойкие синички и мухоловки. Деловито выстукивал сухую березку дятел. Немецкие войска прошли стороной, и ни один артиллерийский снаряд сюда не залетел. Деревья стояли стройные, ярко-зеленые, с чистыми белыми стволами. Сироткин смело вышел на большак. «А говорят — окружены! — подумал он со злостью. — Фашисты и не заглянули в этот лес. Паникеры, и только. Болтают, что придет в голову. Не хватит у фашистов войск, чтобы окружить Россию». Вот он идет по дороге. И ни одного немецкого солдата вокруг. Он, Сироткин, на своей земле! И здесь хозяин. Так просто его не возьмешь. У него не винтовка, а ручник.

Сироткин чувствовал себя лучше, чем в первый день после контузии. А главное, он был не один. С ним его товарищи по заставе, такие же, как он. Уверенность прибавила сил, и идти стало почти легко. Надо узнать, что там впереди, и сообщить товарищам. В Рава-Русской немцы пускали белые ракеты. При ослепительном свете он лежал, вжавшись в землю, а когда наступала темнота, шел свободно, во весь рост, почти как в мирное время.

Не заметил, как вышел из лесу. За полем виднелась небольшая деревушка. Он всматривался в дома, стараясь уловить какое-нибудь движение и понять, заняли ее немцы или прошли дальше.

Сироткин вскоре вернулся к своим. Политруку стало хуже. Нездоровая желтизна окрасила скуластое лицо. Заострился хрящеватый нос.

— Плохо политруку! — тихо сказал кто-то. — Надо что-то решать. С больным далеко не уйдешь!

— Что решать? — прохрипел Сироткин, стараясь поймать бегающие глаза говорящего. — Сделаем носилки и понесем.

— Часа два отдохнем еще — и в путь! — решительно сказал Федько. — Ночью легче идти.

На дорогу, слепя светом фар, вышло шесть машин, крытых брезентом. Один шофер не успел притормозить перед ямой, и в кузове что-то тяжело загрохотало, ударяясь о доски.

— Снаряды везут, — тихо сказал повар. — Фронт близко.

Пограничники немного переждали и снова зашагали вперед. Сироткин услышал за спиной кашель. Сдернул с плеча ручной пулемет, изготовившись к стрельбе. Его догнал незнакомый солдат с темным, обожженным лицом, в грязном комбинезоне. На голове шлем танкиста.

— К своим идете?

Сироткин утвердительно кивнул.

— Тогда мне по пути.

— Товарищ старший политрук! — громко крикнул Сироткин. — Танкист вышел к нам.

— Командира несете? — спросил танкист и, не отходя от Сироткина, начал говорить быстро, чуть-чуть заикаясь от волнения: — Танк мой сожгли, сволочи! Один я и уцелел. К своим пойду.

— Покажись, вояка, — хмуро сказал Елкин, с трудом поворачивая голову. — Надо мне на тебя посмотреть.

— Вы что — не верите? Могу комсомольский билет показать. На рожу смотрите. Не керосинку разжигал — в танке горел! Мою «бэтошку» сожгли!

— Комсомольский билет где получал?

— В третьем танковом батальоне. Показать?

— Верим.

Перед дневкой к отряду вышли пехотинцы. Впереди двух солдат шагал раненый младший лейтенант. Бинты на его голове почернели от засохшей крови и пыли.

— Можно присоединиться к вашему отряду? — спросил младший лейтенант у повара Федько, принимая его за командира.

Елкин приподнялся на локте.

— Где у ваших солдат оружие, младший лейтенант? — строго спросил он. — Вы не в плен идете сдаваться. Красноармейцы без винтовок. Бросили оружие?

— Я в бою расстрелял все две обоймы… Последний патрон из нагана послал в дезертира. — Младший лейтенант опустил глаза, чтобы не видели его слез. — Красноармейцы хорошо дрались…

— Саперной лопаткой буду рубить, — сказал со злостью пожилой солдат, заросший колючей щетиной.

— В первом бою добудем оружие, — уверенно сказал Елкин. — А пока мою винтовку отдайте кому-нибудь из красноармейцев.

После короткого отдыха в лесу пограничники вышли на опушку. Рядом лежала проселочная дорога. На ней сбились повозки, машины, лошади с артиллерийскими орудиями. Вдоль кювета врассыпную понуро брели запыленные красноармейцы.

— Не пробиться к мосту, — с горечью сказал Федько. — Много сбилось окруженцев. — Он напряженно вглядывался в темную массу людей, стараясь среди серых шинелей, бушлатов отыскать своих пограничников в зеленых фуражках.

Люди угрюмо молчали. Измученные лица, черные от грязи, с запавшими глазами, острыми скулами. Люди, машины, повозки запрудили дорогу и растекались по низине, как в половодье река.

— Привал, — тихо выдавил сквозь стиснутые зубы Елкин. — Надо немного переждать.

— Точно, — согласился Федько. Он снял вещевой мешок и, сосредоточенно шевеля толстыми губами, принялся резать колбасу на маленькие кусочки, про себя подсчитывая количество людей. — Все, что можно сделать сегодня, не откладывай на завтра, — сказал он, чтобы немного развеселить уставших бойцов. — Батька мой так говорил. А вы что сидите, как просватанные? — Он посмотрел на приставшего к отряду младшего лейтенанта с пехотинцами. — Клюйте!

— Спасибо, — проглатывая слюну, сказал обгоревший танкист. Жадно схватил кусок хлеба и кружок колбасы. Хлеб съел отдельно, подставив ладонь, чтобы не обронить ни одной крошки на землю.

Федько аккуратно затянул мешок, пристроил его на спине.

— Пошукаю врача. Должен же быть где-нибудь. — Привстал, напряженно всматриваясь в даль. — Сироткин, надевай мою фуражку для ориентира.

Большая фуражка повара полями легла Сироткину на уши. Он сбил ее на затылок, присматриваясь к новому пополнению. Каждый в группе нашел себе дело: младший лейтенант перебинтовывал себе голову, танкист протирал наган, а один из пехотинцев прикручивал проволокой оторвавшуюся подметку ботинка.

Сбоку послышался низкий звук летящих самолетов. Людская масса колыхнулась и побежала в разные стороны, сшибаясь и падая.

— Немцы!

— Ле-тят! Летя-а-ат! Летя-а-ат! — как эхо, перекатывалось с разных сторон.

Люди бежали к лесу.

Сироткин вскочил и очумело завертел головой, обшаривая небо. Он чуть не сорвался с места, чтобы тоже бежать вместе со всеми, но, вопросительно посмотрев на командира, остался на месте.

— Ложись! — приказал Елкин.

Вырвавшись из-за высокой стены деревьев, бомбардировщики пронеслись над самыми верхушками, разрывая барабанные перепонки людей.

Девять Ю-88 прошли над забитой дорогой, полями, болотами, но не стали бомбить. С самолетов белыми снежинками закружились листовки. Первые бумажки упали на землю, на лежащих людей, а сверху летели все новые и новые…

Листовки накрыли Сироткина. Он скользнул глазами: «Русский солдат, в твоих руках спасение. Листовка — пропуск для сдачи в плен». Перевернул плотный лист бумаги, уставившись на рисунок: черное кольцо окружили танки. «Жизнь лучше, чем смерть. Красноармеец, ты должен выбирать сам!»

— Прочитал? — спросил танкист с обгоревшим лицом. — Сволочи. Черта с два я сдамся! Еще повоюю! — Он сжал черный кулак и погрозил вслед бомбардировщикам.

С высоты упал темно-серый самолет и начал строчить по дороге из пулеметов и пушек.

— Вот это настоящая агитация, — улыбнулся спекшимися губами старший политрук Елкин. — «Мессершмитт» прилетел — аргумент для агитации!

Толпа колыхнулась на дороге и побежала. С диким ржанием сорвались кони, таща за собой зарядные ящики, артиллерийские орудия.

Истребитель с черными крестами на крыльях обстрелял дорогу, развернулся и зашел снова. Летчик снизился, прижал самолет к земле и гонялся за каждым человеком.

По летящему истребителю выстрелили из винтовки.

— Не стрелять! — закричал кто-то охрипшим голосом, размахивая пистолетом. — Не выдавать себя!

— Сироткин, пулемет! — крикнул старший политрук Елкин.

Сироткин отмахнулся. Без напоминания он знал, что ему надо делать. С одного удара вбил ножки сошек в срез кювета. Крепко прижал к щеке приклад. Посмотрел вдоль ствола. Истребитель, слепя сверкающим блеском винта, несся прямо на него, продолжая бить из пушек и пулеметов по лежащим на дороге людям.

— Стреляй! — хрипел Елкин в бессильной злобе.

Но Сироткин не торопился и целился наверняка.

— Стреляй, тебе говорят! — кричал танкист до посинения, задрав высоко голову. Острый кадык дергался, как затвор винтовки.

Иван Сироткин нажал на спусковую скобу. Он не испугался летящего истребителя, как могло показаться со стороны, а выбирал нужный момент. Недаром он много бил в деревне на взлет тетеревов и вальдшнепов. Стрелял, не ощущая отдачи по плечу приклада. «Мессершмитт» снизился и мчался почти над головой.

Сироткин не видел, как за его спиной он ударился в землю. Сильный взрыв оглушил людей. В воздух полетели куски металла, разбитая кабина, плоскости с черными крестами.

— Сироткин сбил фашистского летчика! — закричал старший политрук Елкин. — Оружие есть — надо драться. Драться до конца!

— Танки! — закричал кто-то.

Красноармейцы бросились в разные стороны.

На дороге рвались снаряды. Острые осколки со свистом проносились над головой, прижимая людей к земле. Поток подхватил Сироткина и буквально понес его за собой. Снаряды рвались впереди, сзади, с обеих сторон. Горячий кусок металла ударил Ивана в левую руку, и он упал…

Застучали первые капли дождя. Налетел шквальный ветер, и черное небо исполосовали острые молнии. Тяжелые раскаты грома влились в орудийный гул и вместе с ним неоднократно повторялись многоголосым эхом. Ливень обрушился на землю, прибивая пыль, траву и кустарники. На растекающихся лужах вспыхивали пузыри, и по кюветам понеслись ручьи.

К Сироткину вернулось сознание, и он в первый раз после своего ранения увидел над головой небо с темными облаками и стал понимать долетающие звуки. Струйки воды обидно сбегали по щекам. Он пытался поймать их языком, но вода почти не попадала в рот. По ногам бежал шумный поток, и Сироткин догадался, что упал на бугре, а ниже скат горы. Силился понять, что случилось, но мысли путались. Мелькали лишь какие-то обрывки воспоминаний. Вот на дорогу вырвались танки с черными крестами, они направились на мечущуюся толпу в серых шинелях, гимнастерках… слепящие сполохи огней… Отчетливо, будто это было сейчас, Сироткин услышал выстрелы пушек, захлебывающийся стук пулеметов и крики людей… Он повернул голову вправо и ощутил тупую боль. Нестерпимо ныло плечо. «Да, это он стрелял по немецким танкам из ручника, и приклад больно ударял в плечо». Затем наступил провал. Нитка воспоминаний оборвалась. Голова гудела, все звуки смешались. Но глаза настойчиво что-то искали, подолгу останавливаясь на дороге, желтеющем пшеничном поле, мокрых кустах и деревьях.

Около дороги стояли два сожженных танка. Они застыли ржавыми глыбами, в черных пятнах масляной копоти. Он похолодел от ужаса, вспомнив, как они грохотали и шли прямо на людей, давили их гусеницами… И вдруг — минуту назад испуганные и растерянные — бойцы разъяренно бросились на стальные коробки… В танки полетели гранаты. Загорелся один танк, а за ним и другой. Сироткин попытался подняться, по не смог оторваться от земли. Он старался понять, почему рядом с собой не видит Федько, старшего политрука Елкина, обгоревшего танкиста. Куда они делись и почему бросили его здесь, на горе, одного? Дождь не охладил тела и не снял боли. Грязный поток несся мимо, но раненый не замечал его. Он с трудом проглотил слюну. Не мог больше терпеть жажду, язык обдирал рот, как наждачный камень. Протянул руку и ощутил воду. Удалось немного зачерпнуть горстью, но до рта не донес — расплескал. Чуть смочил растрескавшиеся губы и почувствовал облегчение. После долгих усилий перевернулся на бок, наклонился и припал к воде. Жадно пил, захлебываясь, отфыркиваясь, не отрываясь от ручья.

Выглянуло жаркое солнце. Гимнастерка запарила и начала просыхать. Он разморился и задремал. Сколько прошло времени, не знал, но, когда очнулся, солнце уже скатилось за лес. По сырой земле, полям, дороге вытянулись длинные, мрачные тени. С трудом поднялся, медленно спустился к дороге. Левая рука висела плетью. Бинт пропитался кровью. Он силился вспомнить, кто его перевязывал, но не мог. Брошенные машины и повозки помогали ориентироваться. Пустынная дорога вдруг ожила. На большой скорости проехали машины, по обочине брели люди. Они переговаривались, окликали друг друга. Сироткина все обгоняли, так как он шел очень медленно. Сил не было. Крови потерял много, а когда в последний раз ел — забыл. Вспомнил, как повар Федько, хлопая себя по жирному животу, любил говорить: «Два раза звонили — пора обедать!» Не мог понять, куда делся его вещевой мешок с продуктами. Еще раз ощупал себя, чтобы убедиться, что шинели на нем не было. Сейчас он особенно пожалел о ней: в правом кармане лежали сухари, а в левом пачка махорки.

Вдруг остановился, словно от толчка. Где же его ручной пулемет? Медленно повернулся и побрел назад, — может, найдет у ручья свой ручник.

— Стой! — остановил Сироткина властный голос. — Ты куда идешь, гад? Сдаваться немцам? Ну-ка, поворачивай назад!

Сильный удар в грудь чуть не свалил Сироткина с ног. Здоровой рукой он отвел руку незнакомого человека.

— Ты что? В какой плен? Раненый я. Где-то оставил пулемет. Хотел посмотреть его у ручья. Ты, случайно, не оттуда идешь? Может, видел мой ручник? Без него никак нельзя. Любой фашист свалит.

— Правильно рассудил, — сказал из темноты тот же голос, но уже дружелюбный. — Я подобрал чей-то ручной пулемет. Правда, диск пустой. На, тащи, если твой.

— Охотно возьму, — обрадовался Сироткин. С трудом закинул пулемет на плечо, ощущая привычную тяжесть.

— Давай знакомиться, — глухо сказал неизвестный и шагнул навстречу Сироткину, — старшина Воробьев. Летчик.

— Сироткин, пограничник.

— Далеко же ты ушел от границы, браток! А меня сбили. Пришлось ногами землю мерить.

Сироткин пристально посмотрел на старшину и расплылся в добродушной улыбке:

— Летчиков я люблю! Ты сбил хоть одного фашиста?

— А ты как думал? Чай, не лыком шит. Гробанул два немецких бомбера Ю-88… Прорвемся ли к своим, как ты думаешь?

— Как пить дать, — серьезно заверил Сироткин. — Злой я сейчас, а злость силы увеличивает. Кажется, все нипочем. Вот только патронами бы разжиться. С «дегтярем» не пропаду.

— «Дегтярь» — штука стоящая, — согласился летчик.

— Далеко ли до Буга?

— Километров десять, наверное, будет.

Сироткин покосился на старшину, но в темноте его лица не было видно. Шли молча. Сироткин тащился из последних сил. Он думал только об одном: как бы не отстать.

— Ты что приуныл, пограничник? — заботливо спросил старшина.

— Ноги сбил. И рука ноет. Но ничего, доковыляю, не беспокойся.

— Я тебя не брошу. Сам погибай, а товарища выручай. Это я хорошо усвоил. Давай твой пулемет. И на, пожуй. — Старшина протянул Сироткину черный сухарь.

Тот долго разжевывал каждый кусочек, наслаждаясь его вкусом. Ему сейчас казалось, что на свете нет ничего вкуснее этого сухаря.

— Слышишь, немец гудит? Летят бомбить. Надо разведать, что к чему. Ты отдохни тут, а я пройду вперед. Не бойся, я далеко от тебя не отойду. — Старшина, шаркая каблуками, скоро скрылся в темноте.

Сироткин устало привалился к кювету и вытянул ноги. На дороге время от времени появлялись одинокие фигуры людей.

— Повара Федько и старшего политрука Елкина не встречали? — спросил Сироткин, не надеясь на ответ.

— А старшина Иванов не нужен? — кто-то попытался пошутить, но шутки не получилось.

— Пограничник! — услышал он голос Воробьева издалека. — Где ты?

— Здесь, старшина.

— Подымайся. Надо идти. У моста столпотворение. Не переправимся сегодня через Буг — пропали! Ты меня понял?

— Ясно. — Сироткин встал.

Даже такой короткий отдых помог вернуть силы. Он шагал за старшиной, стараясь не отставать.

— Я тебе подарок приготовил, — сказал не оборачиваясь летчик и протянул руку: — Две обоймы нашел. Держи.

— Спасибо.

— Да что ты меня благодаришь. Заряжай пулемет. Я тут хорошую копну присмотрел. Посидим. Зарядишь — и к мосту. Мы не отстанем от других.

Сироткину все больше нравился старшина. Отдал свой ручной пулемет, разведал обстановку. Попадаются же такие заботливые люди!

— Снова гудит, сволочь! — заметил Сироткин, глядя в небо.

— Черт с ним, пусть гудит. Он нам не страшен. Думай лучше, как мост перейдем. Ты плаваешь хорошо?

— Ничего. Да вот рука у меня…

— Буг широкий!

От сена исходил дурманящий аромат. Что-то кольнуло внутри у Сироткина — словно льдинка растаяла около сердца. Это были запахи той далекой защигорьевской жизни, которую перечеркнула война… Он на ощупь стал перебирать траву, стараясь вспомнить по головкам засушенных цветов и листьям их название. «Вот она, полынь! — Выдернул ее и отшвырнул в сторону. — Корова съест, молоко будет горчить», — вспомнил слова матери. Как далеко отсюда его деревня! И как давно все это было…

Гул тяжелого бомбардировщика вернул его к действительности. Над головой повисла осветительная бомба. Пока она медленно опускалась на парашюте, неестественно белый свет магния высветил дорогу, забитую перед мостом машинами и повозками, людьми, нескошенную высокую пшеницу и темные перелески.

Фашистский летчик сбросил бомбы — и тяжелые разрывы один за другим, волнами, прокатились по земле, сотрясая воздух. Последняя бомба разорвалась недалеко от копны сена, где лежал Сироткин. Осколки пронеслись над ним с диким свистом, обдав запахом плавящегося металла. Он повернулся к старшине, чтобы спросить, в какую сторону им лучше идти, но того и след простыл. «Что он все бегает? — удивился Сироткин. — Неужели испугался бомбежки?»

Над головой по-прежнему висел фашистский самолет. Он методично, через определенный промежуток времени (будто делал привычную свою работу), сбрасывал на дорогу, забитую отступающими, бомбы. Сироткину стало не по себе. Черное небо вспорола зеленая ракета. Прочертив огненную дугу, она упала в гущу людей.

«Диверсант объявился!» — догадался Сироткин и пожалел, что не заметил, откуда пустили ракету. Лихорадочно, словно по команде, принялся загонять в круглый диск пулемета винтовочные патроны.

Прибежал запыхавшийся старшина.

— Надо скорей перебраться через Буг! Ты что дрожишь? Испугался?

— Знобит.

— А я думал, испугался. Укрывайся моей шинелью. Согреешься, и двинем.

Под шинелью Сироткин скоро согрелся. Он повернулся было на бок, но что-то больно ударило по ноге. «Что он таскает в карманах? — подумал Сироткин удивленно. — Не набил же их камнями?» Опустил руку и вытащил немецкий фонарь. Нажал кнопку — загорелся зеленый свет, нажал второй раз — вспыхнул красный. Старшины рядом не было. Сироткин принялся тщательно обследовать карманы. Нашел плитку шоколада, плоский пистолет и толстые короткие патроны к ракетнице.

«Ах, вот кто сигналит!» — Сироткин попробовал зарядить пистолет, но не оказалось патронов.

Красная ракета взвилась в небо и, набрав высоту,-взорвалась, веером рассыпая искры. Сироткин внимательно проследил, откуда пустили ракету, стал ждать. К нему бежал человек, загнанно дыша.

Сироткин сбросил шинель, метнулся к копне.

— Пограничник! — громко позвал старшина и пошел вокруг копны, шурша сеном. — Где ты?

Сироткин изловчился и изо всех сил ударил врага прикладом пулемета.

— Майн гот! — тихо охнул тот и схватился руками за голову.

— «Майн гот»! — зло повторил срывающимся голосом Сироткин. — Шпион ты, сволочь! Бога своего вспомнил, паскуда.

Не взглянув на убитого, он быстрым шагом направился к реке…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Кузовлев медленно поднимался по скрипучей лестнице. Ноги словно налились свинцом — не идут, и только. На каждой ступеньке останавливался и тяжело дышал. После вчерашней посадки на аэродроме с «плюхом» он до сих пор не мог прийти в себя. Истребитель подлетел вверх, а потом упал на колеса, забивая пылью кабину.

Полковник Здатченко ругать не стал, но на время отстранил от полетов. Он знал, что для Кузовлева это самое тяжелое наказание. И действительно, он тяжело переживал создавшуюся ситуацию. Стоит ему сейчас появиться с повязкой дежурного хронометриста, все сразу подымут на смех. А как посмотрит на него строгий майор со своего вертящегося кресла! Будет укоризненно качать головой… Но теперь уж что сокрушаться — надо дежурить хронометристом! «Девять чужих посадок — все равно что одна своя!» — вспомнил он слова командира.

На стеклянной террасе Кузовлев остановился. Как с самолета, ему открылась неоглядная даль аэродрома. Почти рядом широкое полотно взлетной полосы. Рассекая Песчаную косу, она убегает в тундру. Владимиру даже показалось, что он видит, в каком месте вспучилась почва. Вот они, эти бугорки, едва заметные отсюда. Они-то и подвели его. Еще хорошо, что удержал самолет, а то бы слетел в сторону.

Над рулежной дорожкой — светофор. На фонаре сидела пуночка и вертела по сторонам круглой головкой. Красный свет запрещал рулежку на старт. Внизу застыл истребитель. Летчик терпеливо ждал разрешения на вылет. В другое время Кузовлев не обратил бы внимания на привычные мелочи, но сегодня он был настроен по-особому. Его все интересовало с особой остротой. Он не мог разглядеть лица летчика, но обычно на разведку погоды вылетал сам Здатченко.

В воздухе пилота подстерегает много неожиданностей. Чего стоит прорваться через облака! На земле они часто поражают своей необычной красотой, а перед летчиком ставят трудные задачи. Погода меняется резко, особенно здесь, на Севере, вот почему в пробный полет уходит самый лучший летчик полка.

Кузовлев посмотрел на небо еще раз и вздохнул. Отстранение от полетов он переживал тяжело. Но обижаться ему надо только на самого себя. Правда, и Захарушкин подвел — мог получше изучить полосу, да и сам зевнул. Притупил бдительность в новых условиях — и вот результат.

Карабанову и Федорову теперь снова придется возить его, как слабака, на спарке, пока они не убедятся, что он хорошо отработал посадку. Не меньше недели просидит теперь на СКП, будет вести учет всех посадок и взлетов, отмечая время в воздухе. Снова вспомнил слова командира: «Теорию вы держите за рога. Недельку походите на СКП. Посмотрите со стороны, как следует летать». Да уж теперь никуда не денешься. Сам виноват. Он резким рывком распахнул дверь и оказался в большой комнате. Все стены из стекла, как в аквариуме. Сходство дополняли спирали обогрева. Они переплетались между собой, как густые плети водорослей.

Дежурный по полетам майор Бугора, как всегда, сидел на своем вертящемся кресле. Широкие окна позволяли ему хорошо обозревать всю летную полосу и все стоянки истребителей. С первого дня майор прослыл в полку весельчаком. Говорил мягко, как все украинцы, пересыпая постоянно свою речь веселыми прибаутками и пословицами. Оттолкнувшись ногой об пол, повернулся к Кузовлеву.

— Товарищ майор, лейтенант Кузовлев прибыл для ведения хронометража.

— Знаете свое место?

— Да. — Кузовлев почувствовал, как жаром полыхнуло лицо. Так грубо с ним еще никто не разговаривал. Едва сдержался, чтобы не выпалить командиру второй эскадрильи, что не такая уж большая за ним беда. Ни один летчик не застрахован от такого.

— Товарищ лейтенант, — сказал смущенно Бугора и беспомощно развел руками, — я не хотел вас обидеть. Просто неудачно выразился. Ваше место рядом со мной. В моей эскадрилье такие посадки не редкость. Не волнуйтесь. Другой раз так «закозлят», что страх берет. Я их космонавтами прозвал. Как ни стараются, а еще ни один не долетел до стратосферы. Чуете? — и протянул толстый журнал для записей.

Кузовлев спокойно огляделся, но по-прежнему его внимание было сосредоточено на аэродроме. В дни полетов (а сегодня был именно такой день) аэродром напоминал фронтовую взлетную площадку. В напряженном ритме, с минутными передышками взлетали и садились самолеты всех трех эскадрилий.

Справа от руководителя полетами расположился солдат-планшетист. Перед ним подсвеченный крут из плексигласа. Черная стрелка медленно пробегает круг за кругом и приносит данные радиолокаторов. Вспыхивает светящаяся точка. Она быстро перемещается по кругу, а стрелка не отрывается от нее.

Кузовлев внимательно стал присматриваться к кругу. Перехватив взгляд лейтенанта, майор Бугора торопливо объяснил:

— Гражданский борт идет. Планшетист пока тренируется. — Повернулся на крутящемся кресле в противоположную сторону: — Техник-лейтенант, слово за вами. Какую вы обещаете погоду?

Метеоролог не спеша подошел к столу. Раскатал тугой валик карты:

— Движется грозовой фронт. По всем наблюдениям, он должен пройти стороной. Полеты днем предполагаются в простых метеоусловиях!

— А в ночь что?

— Погода мало изменится. Вот только ветер будет сильный — до двадцати пяти метров в секунду.

— Хорошо.

— «Звезда», разрешите взлет? — В динамике раздался знакомый голос полковника Здатченко.

Кузовлеву показалось, что командир полка не мог скрыть своей радости, что первым начинает летать.

— Борт прошел? — Майор Бугора нетерпеливо посмотрел на планшетиста. В зависимости от его данных майор должен принять решение.

— Удаление сто километров.

— Тридцать шестой, взлет разрешаю! — руководитель полетами переключил светофор.

— Вас понял!

Истребитель медленно покатился на зеленый свет. Турбины выбросили огненные снопы пламени, и самолет стремительно рванулся вперед, все ускоряя разбег. А уже через минуту, как длинная ракета, круто полез вверх, купаясь в солнечных лучах.

Кузовлев с восхищением проследил за взлетом. В самый последний момент вспомнил о своей обязанности и включил секундомер.

— Красиво взлетел! — восторженно сказал Бугора. — Командир летает отлично. Его всегда отличишь. Свой почерк!

Метеоролог прикрепил кнопками свою синоптическую карту к столу и с нетерпением ждал возвращения из полета разведчика погоды. Полковник Здатченко обследует зоны, высоту и все подходы к аэродрому. Если прогноз на хорошую погоду подтвердится — будут полеты.

Метеоролога в полку шутя называли «Ясно-пасмурно». Над ним посмеивались за его непредвиденные просчеты, но ни один полет без его благословения не обходился, поэтому каждое слово его слушали со вниманием.

— Тридцать шестой, заходить на посадку! — громко звучит в динамике.

Черная стрелка во время движения по кругу все чаще зажигает светящуюся звездочку.

Кузовлев встал, чтобы лучше рассмотреть самолет командира полка. Справа показалась маленькая точка. Она стремительно выросла, и вот уже остроносый истребитель появился над полосой во всю свою величину.

Переднее колесо легко чиркнуло по земле. Летчик отдал штурвал, и истребитель стремительно пронесся по полосе мимо СКП.

— Тридцать шестой, парашют! — напомнил майор Бугора.

Сзади хлопнул парашют. Ветер ударил в круглый зонт. Он завертелся, сдерживая вытянутыми стропами тяжелую машину с ракетами. Вылетел второй парашют, полотно глотнуло воздуха, и вторые тяжи стали тормозить пробег машины.

Скоро на СКП поднялся полковник Здатченко. Лицо утомленное. На широком лбу красная полоса от тугого шлема. Медленно, тяжело ступая, подошел к карте, будто проверяя крепость пола, подошел к карте метеоролога.

— Посмотрим, что вы тут наколдовали, — пошутил он. — Знаете, что на юго-западе гроза?

— Я показал фронтальные изменения, — сказал метеоролог. — Гроза должна нас обойти.

— Прогноз совпадает с моими наблюдениями. — Здатченко повернулся к майору Бугоре: — Объявите по радио о полетах.

— Владимир, ты куда в такую рань собрался? — сонно позевывая, спросил Захарушкин. Он сел на кровати, поджав ноги к подбородку. — Зачем разбудил?

— У меня сегодня полет на перехват.

— Представь, меня ожидает то же самое. Не советую зря тратить мускульную энергию. Зачем топать на аэродром, когда нас должны с комфортом подбросить на автобусе. Честное слово, ты себя не жалеешь. Есть возможность прихватить еще девяносто минут.

— Спи, твое право. — Кузовлев вышел из общежития.

Сквозь туманную мглу проглядывало рыжее солнце. Искрилась от блестящих звездочек трава. Стряхивая капли росы, Владимир широко шагал, а за ним тянулась светлая полоска, как лыжня.

Аэродром замер в сонной дреме. До полетов оставалось больше часа. Самолеты на линейке заботливо укрыты чехлами, как будто спят под теплыми одеялами. Только в дежурном звене застыли в боевой готовности остроносые истребители. За взлетной полосой Кузовлева проглотил туман. Он накатывался высокими волнами с моря. Накрывал кусты белым пологом и тут же разрывался на клочья. Подсвеченный выглянувшей горбушкой солнца, туман светился фосфорическим светом. Он остановился, очарованный почти сказочным видом. Через час-два все пойдет своим обычным ходом. На взлетной полосе один за другим зарулят истребители, с диким ревом взмывая вверх… Пока же истребители стояли на местах. Около них расхаживал солдат с автоматом.

Кузовлев испытывал беспокойство еще накануне. Мысленно придирчиво повторял каждое свое движение, старался собрать всю свою волю. «Наматываю нервы на кулак», — как любил шутить он. И такое самовнушение помогало. Сейчас он неторопливо направился к высотному домику. Там костюмерная. Привыкли считать, что такая комната есть только в театре. В этой же костюмерной на вешалках висят подогнанные по росту каждого летчика противоперегрузочные костюмы. В круглых фанерных коробках гермошлемы.

Кузовлев не хотел никому объяснять истинную причину своего раннего появления. Полет у него не простой — полет-перехват. В плановой таблице стоит восьмерка. За цель в первую часть полета будет работать майор Федоров, а потом они поменяются ролями. Перехват — самое трудное упражнение. Все приближено к боевой обстановке, где требуется прекрасное пилотирование и хорошее знание района. Настоящий нарушитель границы никогда не будет играть в поддавки. Его нужно найти и вовремя сбить ракетами.

Кузовлев достал из планшета карту и растянул ее гармошкой. Внимательно приглядывался к знакомому району полетов, будто видел его впервые. «Повторение — мать учения», — почему-то пришла на ум старая пословица. А вот Захарушкину это никак не втолкуешь. А может, и не надо втолковывать. Что он, Кузовлев, вечно должен кого-то поучать. Захарушкин вон отлетал хорошо, а он, «учитель», сел с «плюхом».

Аэродром был разбужен пронзительным свистом и ревом истребителей. Около каждой машины кипела работа. Из подъехавшего автобуса высыпали летчики. Каждый направился к своему самолету и обошел его со всех сторон, выслушал доклады техников о готовности к вылету, а затем все поехали дальше — к высотному домику для экипировки.

Из костюмерной принесли зеленые костюмы. Замполит расположился напротив Кузовлева. В спортивной форме — в белой майке и трусах — он походил на легкоатлета. На руках перекатывались тугие мускулы. Летчики надели на себя шерстяное белье, а потом старательно натянули тугие комбинезоны — противоперегрузочные костюмы.

Одевшись, майор Федоров показал большой палец и озорно улыбнулся. Лицо по-мальчишески дерзкое.

— Посмотрим, кто кого погоняет! — подзадорил Кузовлев.

Он чувствовал себя на подъеме, день для него начался хорошо, и он был уверен, что в полете сумеет показать свое мастерство. И его «плюх» ему простится.

В высотных костюмах летчики похожи на средневековых рыцарей. Не хватает им только копий или тяжелых мечей. В руке у каждого гермошлем, который несли бережно, как своего рода диковинное оружие.

Автобус подвез летчиков к самолетам. Кузовлев внимательно осмотрел свой истребитель. «Поскребем мы сегодня с тобой небо!» — как к товарищу обратился он к машине. Механик поставил стремянку и помог ему забраться в кабину. Все здесь знакомо, но летчик с особой тщательностью проверил приборы. Удобно устроился в кресле. Майор Федоров уже сидел на своем месте.

Кузовлев закрыл фонарь. Через некоторое время два остроносых перехватчика парой промчались по взлетной полосе и взмыли вверх. Ткнулись в край рваных облаков и сразу пропали в серой дымке. Истребитель Кузовлева наконец вырвался из кучевых облаков с крутыми завитками. Летчика сразу ослепило солнце. Кабина засверкала. Зайчики запрыгали на каждой отполированной вещи, стеклах приборов, хромированных ручках тумблеров. Он на секунду смежил ресницы, и перед глазами поплыли радужные круги: зайчики превратились в желтые ромашки. Он надвинул на глаза защитные очки.

— Ваш курс девяносто градусов, высота шесть тысяч, — передал штурман наведения с командного пункта.

На КП внимательно следили за взлетевшими истребителями, контролируя точными приборами их полет. Планшетисты вычерчивали маршрут каждого самолета, отмечая их скорость и высоту. Черные линии фломастеров повторяли полет самолетов. Поглядывая на высвеченный плексиглас, полковник Здатченко внимательно отмечал действия майора Федорова и лейтенанта Кузовлева. Они успели уже разойтись в разные стороны. Каждый занял свою высоту. Командиру известно, что за цель должен работать майор Федоров. Самолет Федорова набрал семь тысяч метров, а затем снизил высоту, пошел над морем.

Здатченко одобрил действия Кузовлева. Федорову не удается оторваться от молодого летчика, несмотря на все его маневры.

— Цель вижу! — радостно передал на КП Кузовлев. — Атакую!

— Поторопился, — сказал Здатченко и показал штурману наведения кривую Федорова. — Замполит уйдет.

Действительно, майор Федоров резко бросил самолет в сторону. «Потерял замполита», — с досадой подумал Кузовлев. Все свое внимание он сосредоточил на приборах. Прошло уже пятнадцать минут, а облачности не было конца. Надо бы поменять высоту, но без разрешения штурмана наведения он не имеет права этого делать. Вдруг где-то рядом истребитель Федорова?

Облачность оборвалась. Между рваных концов засинело голубое небо. Внизу море. Куда-то спешит сейнер. Он ловит рыбу. «У каждого своя работа, — усмехнулся Кузовлев. — Рыбаки должны ловить треску и палтуса, а я вести перехват».

Кузовлев снова припал к прицелу.

— Есть цель! — Летчик затаил дыхание. Не простое дело в таких условиях выполнить учебную задачу перехвата цели. «Противник» — отличный летчик и умело маневрирует. Идет настоящий воздушный бой. Кузовлев на этот раз угадал действия Федорова и тоже бросил свой самолет в сторону. Летчик, что называется, прилип к цели.

— Атаку произвел! — последовал вскоре доклад Кузовлева на КП.

— Работать на цель! — поступил приказ.

Теперь настало время майору Федорову атаковать Кузовлева.

— Цель вижу. Атакую!

Кузовлев резко бросил самолет к земле. После дешифровки ленты кинопулемета будет ясно, как прошел «бой», кто из летчиков одержал победу.

— Курс шестьдесят пять градусов. Выходите на привод! — раздалось в наушниках.

— Вас понял! — четко ответил Кузовлев.

Пробив облачность, он вышел к аэродрому и посадил истребитель. Самолет еще катился по летной полосе, а вдогонку звучал требовательный голос руководителя:

— Парашют!

В костюмерной Кузовлев встретился с Федоровым. У обоих летчиков довольные лица.

— Погонял я вас, лейтенант? — Глаза у майора Федорова оживленные, задорно блестят.

— Малость.

Такой же вопрос просился и с языка Кузовлева, но он скромно промолчал.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В кабинете командующего раздался мелодичный звон часов. Генерал-лейтенант Луговой насчитал шесть ударов. Восемнадцать часов — время заступления в наряды и развод караулов. И как всегда, он в первую очередь подумал об авиаторах. По заведенному порядку под торжественные звуки Гимна Советского Союза медленно поплывут по флагштоку авиационные флаги во всех истребительных полках. Командиры подадут команду:

— Заступить к несению боевого дежурства!

Один из участков воздушной границы охраняет авиация генерал-лейтенанта Лугового. Особая ответственность возлагается на авиаторов. Летчики готовят себя к встрече с противником. Они обязаны взлететь в любой обстановке — в сильный снегопад, в дождь, туман, — чтобы перехватить нарушителя или оказать помощь самолету, потерявшему ориентировку. Чем не фронт? С тех пор как генерал-лейтенант Луговой стал писать свои воспоминания, он часто ставил себя, молодого, на место современных летчиков. Смог бы он, сержант Луговой, выдержать те нагрузки, которые подчас выпадают и в мирные дни на плечи молодых? Там, на Юго-Западном фронте, мужал его характер…

ТЕТРАДЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Сержант Луговой разглядывал разбитую грунтовую дорогу с засохшими корками старых луж, которая стала для него случайным аэродромом. Напрасно он вглядывался в даль, ожидая появления какой-нибудь машины. Надо бы узнать, где он приземлился. Озабоченно вслушиваясь в тяжелый гул артиллерийской канонады, он пытался определить, в какой стороне находится Рава-Русская. Решил, что Рава, с ее петлями заболоченной Раты, камышами, кустарниками и лесами, осталась где-то позади. Сержант достал планшет и принялся изучать карту. Во время атаки немецких бомбардировщиков он потерял ориентировку.

Гул артиллерийской канонады не умолкая стоял на одном месте. Следовательно, там и проходила линия фронта. Закинув планшет, решительно направился к дороге. Но через несколько минут спохватился и принялся считать шаги. После пятисот сбился, но понял, что такой длины достаточно для взлета. Продолжал шагать, решив дойти до первой деревни или хутора.

Беспокойная мысль обожгла мозг: он не имел права бросать истребитель с пулеметами и парашютом. «Десятка» числилась за ним. Хватит с него и одного старшины Воробьева. Николай вытер мокрый лоб и торопливо направился к «Чайке». Тщательно принялся осматривать самолет, как делал Михаил Потапович. Под плоскостью нашел прямые попадания. Пули прорвали перкаль плоскостей, и материал висел рваными клочьями.

— Тринадцать пробоин! — присвистнул он от удивления. — Много!

Взобрался на плоскость и снял капот. Мотор не успел остыть, и ребристые стенки цилиндров обожгли руки. Николай пожалел, что раньше не вникал в работу механика. Снять капот и надеть — наука нехитрая, а вот найти и установить неисправность — сложнее. Он заглянул в каждую щель между цилиндрами двухрядной звезды, прощупал свечи, провода и трубки. Обнаружил утечку горячего масла.

Топтыгин сразу бы отыскал перебитую трубу маслопровода. Но самое сложное — ее починить. Пожалуй, без механика ему не справиться.

Мотор «Чайки» медленно остывал. Луговой безнадежно смотрел на свой истребитель, не зная, что с ним делать. Он все еще никак не мог прийти в себя после боя. Самолет, который еще недавно выносил немыслимые перегрузки, сейчас безжизненно стоял на земле, не способный к элементарному движению…

Сухим языком облизывал Николай потрескавшиеся губы, с трудом глотая вязкую слюну. Убедившись, что дорога по-прежнему безлюдна, отправился искать воду. Вдали, за солнечной полянкой, блеснула вода. Отгребая рукой круглые гладкие листки ряски, вдоволь напился. Прислушался к доносившемуся шуму и уловил тяжелый гул стальных гусениц. Сорвал с головы шлем и напряженно стал прислушиваться. «Танк!» — со страхом подумал он, затравленно озираясь по сторонам. Он мог спрятаться, но «десятка»!.. Она стояла на дороге. Один выстрел из пушки или удар стальной броней — и от самолета останется гора исковерканного металла. Летчик растерянно выбежал на дорогу, словно надеясь на помощь, но ее ждать было неоткуда. Гул мотора все нарастал. Он подналег на машину, попробовал скатить ее с дороги, но сил не хватило. Напряженно смотрел вдаль, прислушиваясь к нарастающему грохоту.

Вместо ожидаемого танка на дороге показался… трактор. Николай несколько раз удивленно протер глаза, стараясь убедиться, что перед ним действительно трактор. Затем спохватился и поднял над головой планшет, ошалело крича чужим голосом:

— Стой! Стой!

Позванивая гусеницами, стальная громадина остановилась. Летчика обдало клубами пыли и облаком солярки. Из кабины высунулся по плечи красноармеец в зеленой фуражке, с серым скуластым лицом, воспаленными глазами. Устало сбил фуражку на затылок и спросил:

— Что тебе?

— Истребитель вот мой подбили, нельзя здесь бросать. Помоги дотянуть до аэродрома.

— А я и подумал: почему вдруг самолет на дорогу выскочил? — Тракторист едва заметно улыбнулся: — Никогда так близко не видел самолета.

Луговой ткнул рукой в планшет:

— Аэродром наш недалеко.

Он боялся, что пограничник откажется помочь. Но тот явно не спешил уезжать: спрыгнул на мостовую и внимательно осматривал «Чайку», словно от результата осмотра зависело его решение.

Своими неторопливыми движениями тракторист напомнил летчику механика Михаила Потаповича. Тот тоже зря не чесал языком, чаще молчал. А дело знал хорошо. Пограничник долго ходил вокруг истребителя, что-то высматривал, вымеривал. Отыскал в кабине трактора топор. Срубил два вяза. Старательно обтесал. Потом еще срубил несколько деревьев.

Луговой терялся в догадках, что тот хотел делать, но ни о чем не спрашивал — полностью доверился опыту товарища.

За трактором пограничник сделал небольшую площадку. Вместе с Николаем поставили на нее хвост истребителя. Костыль утонул между связанными стволами деревьев, которые двумя оглоблями поднялись за трактором.

— Звать тебя как, пограничник? — спросил летчик.

— Иван Сироткин.

— Вот и познакомились. Я — Николай Луговой.

Они долго возились с проволокой — прикручивали хвост самолета к выступающей серьге. Надежно прикрепив самолет к трактору, Сироткин обошел его, любуясь своей работой. Несколько раз подергал за стабилизатор — вроде надежно! Он выжал ногой педаль, и машина осторожно тронулась с места, все ускоряя ход. Иван Сироткин то и дело дергал рычаги, зажимая и отпуская фрикционы.

Солнце уже низко висело над горизонтом. Дорогу перечеркивали длинные тени. Они вытягивались от деревьев, плетней, стоящей на возвышении скульптуры девы Марии с младенцем на руках. Сбоку дороги вырос костел с островерхой крышей. На ступеньках стоял ксендз в черной сутане. Мимо костела, взбив ногами пыль, проходил стрелковый полк. Примкнутые штыки винтовок поблескивали на солнце.

Пограничник резко затормозил трактор. Ксендз, высоко держа в вытянутой руке крест, читал молитву и крестил шеренги. Солдаты в запыленных, с темными пятнами пота гимнастерках с любопытством поглядывали на ксендза. Трактор, тащивший краснозвездный истребитель, отвлек их внимание.

— Смотри, дырки в крыльях! — удивился кто-то.

Полк прошел. На дороге сидел красноармеец и старательно перематывал свалившуюся с ноги обмотку. Иван Сироткин медленно направил трактор в узкую улочку. Когда поравнялись с костелом, ксендз размашисто перекрестил и их.

— Зачем он крестит? — удивился Сироткин, оторопело смотря на ксендза.

— Наверное, так полагается! Провожает в бой…

Прогремев по широкой улице, трактор выкатился за околицу. Снова замелькали знакомые поля и перелески. Дорога пошла вниз, к заливному лугу. Николай, оторвавшись от карты, громко сказал:

— Скоро мост. Проскочим — прямая дорога к аэродрому!

Глухой взрыв прокатился по полям. Трактор сильно тряхнуло.

— Как думаешь — в нас стреляли? — спросил Сироткин.

— Не пойму. — Луговой выглянул в окно. Подпрыгнув, «Чайка» мягко упала на колеса. — Похоже, на засаду напоролись. Жми скорее!

— Далеко до моста?

— По карте не больше километра.

Дорожная пыль накрыла трактор тяжелым пологом. Сироткин сбросил ногу с тормоза и резко послал трактор вперед. Он сосредоточенно работал рычагами, нацелившись красными от усталости и бессонницы глазами на дорогу. Каждую минуту ждал выстрелов. От волнения щеки его побелели, со лба скатывались капли пота. Сразу за лесистым бугром открылась неширокая река с зелеными камышовыми берегами. Над мостом оседала пыль от недавнего взрыва, и острые языки пламени лизали развороченные бревна и разбитые доски.

— Сволочи, мост взорвали! — выругался в сердцах Сироткин и растерянно посмотрел на сидевшего рядом летчика. — Кто это мог?

— Наверное, диверсанты! — авторитетно пояснил Луговой. Он чувствовал себя более знающим. — Немцы к войне давно готовились, они забрасывали к нам много шпионов… — Он повторял слова своего командира. — Я уже столкнулся с одним… Разворачивайся скорей…

— Проскочим! — улыбнувшись какой-то своей мысли, сказал Сироткин. Видимо, рассчитывал на маневренность. И точно — быстро развернул трактор в обход.

С правого берега реки открыли стрельбу. Рассыпалась дробь автоматов. Но они сумели проскочить опасное место и скрылись за высоким бугром. Снова гусеницы загремели по знакомой деревенской улице, где стояли дома под соломенными крышами с маленькими окошками. На высокой площадке лестницы костела по-прежнему стоял ксендз в черной сутане с крестом в руке. О чем думал он, глядя на подходивший трактор с краснозвездным истребителем, неизвестно. Но рука его время от времени поднималась в крестном знамении…

Луговой, забыв о взорванном мосте и о подстерегающей на каждом шагу опасности, вдруг подумал о том, как его встретит командир, когда он прикатит на аэродром со своей «Чайкой». Словно насмехаясь над его мыслями, налетело раскатистое гудение самолетов. Выплыли два тупых треугольника вражеских бомбардировщиков. Закатное солнце подсвечивало желтые концы крыльев.

— Везу-везу-везу! — подражая звуку мотора, громко запел пограничник и, сжав кулак, погрозил немецким летчикам.

— Ю-88 летят, — мрачно отозвался Николай. — Живучие, сволочи! Одного такого я гробанул.

Немецкие бомбардировщики улетели, а гул их моторов еще долго разносился по всей округе.

Трактор тащился медленно. На машине можно было бы скорее доставить «Чайку», но машина не попадалась.

Из радиатора трактора выбило пробку, и он запарил.

— Остановка! — деловито сказал Сироткин и подвернул к плетеному забору, освободив проезжую часть дороги.

Крылья «Чайки» оказались в саду под большой яблоней.

— Пойду похлопочу насчет обеда. Может, что и получится, — сказал он Луговому.

Широким шагом пересек улицу и скрылся в маленькой хатке под соломенной крышей. Вернулся довольно быстро.

— Все в порядке. Хозяйка приглашает к столу.

«Удивительно все легко и просто дается этому Сироткину», — подумал Луговой.

Они ели старательно, не торопясь, словно хотели насытиться на неделю вперед. Старая женщина в белом платке по-доброму улыбалась бойцам, подставляла поближе миски и ни о чем не спрашивала. Радовалась, когда они похвалили ее борщ, и молча, подперев рукой щеку, смотрела, как они с аппетитом ели. Ей казалось, будто угощала своих сыновей — таких же молодых и ладных, как эти парни.

— А почему ксендз там стоит? — неожиданно спросил Сироткин.

— Герман брата его расстрелял, — тихо сказала хозяйка и перекрестилась. — У меня два сына в жолнежах. Матка Боска, заступись. Я, старая, снова войны дождалась. А кому идти воевать? Одна осталась. Сыны мне внуков не оставили!

— Да… — задумчиво протянул Сироткин.

— Ты хлопак летчик? — Голос старой женщины звучал глухо.

— Летчик, бабушка, — с готовностью подтвердил Сироткин.

— Так убей германа! Он много бед натворил.

По дороге то и дело проезжали машины о военными грузами, шагали взводами красноармейцы в запыленных шинелях. Останавливались у колодца и жадно пили воду.

Незаметно наступила ночь. Выдалась она хмурая, без звезд. Сироткин все так же уверенно вел громыхающий трактор, повременно дергая рычаги. Иногда его укачивало, и он сонно ронял голову на грудь, но тут же спохватывался, долго тер глаза и чертыхался.

Луговой сбоку смотрел на тракториста, испытывая зависть. У него у самого уже чесались руки сесть в кабину своей «десятки». «В полку много безлошадников, как в старой деревне», — вспомнил он слова Михаила Потаповича. Где-то он теперь? И приведется ли встретиться?

За поворотом дороги трактор уперся в хвост машин.

— Сержант, пробка! — глухо сказал Сироткин, напряженно всматриваясь в темноту. — Что-то случилось.

К трактору, размахивая руками, подбежал мужчина в белом пиджаке:

— Стойте, засада! На мосту стреляют!

— Пусть стреляют, — решительно сказал Сироткин, прибавляя газ. — В такую ночь все кошки серы… Сойдем за танк. Так, Николай?

Трактор неторопливо двинулся вперед и, набирая скорость, пошел сбоку дороги, обходя колонну машин.

Луговой убедился, что Сироткин быстро ориентировался в обстановке. За трактором двинулись машины, не включая слепящих фар. Дорога нырнула под уклон. Внизу светлела неширокая река. Где-то рядом находился мост, но темнота скрывала его.

— А ведь не стреляют! — победоносно сказал Сироткин. — Честное слово, мой «натик» приняли за танк. Решено — иду воевать в танковую часть!

Под гусеницами загремели, перекатываясь, бревна. Острые стальные зубья крошили дерево. Сзади трактора по бревенчатому настилу прыгала «Чайка», рассерженно звеня растяжками крыльев.

В ночной деревне вдоль дороги горели костерки. Красноармейцы варили в котелках кашу и кипятили чай. На срезе кювета сидел солдат и старательно накручивал обмотку, Луговому показалось, что он уже видел около костела этого молодого красноармейца за таким же занятием, — видимо, он так и не научился быстро справляться с обмотками.

— Может, переночуем? — спросил Сироткин, раздирая рот от зевоты.

— Надо ехать… Аэродром рядом. — Луговой повернулся к пограничнику, разглядывая в темноте его лицо. — Знаешь, Иван, оставайся в нашем полку. Не прогадаешь. Если согласишься, выйдет из тебя классный механик самолета. Михаил Потапович обучит.

— Я танкистом буду. Погоняю фашистов по-настоящему.

— Ну, сам решай!

На краю деревни началась стрельба. Хлопали вразнобой винтовочные выстрелы, а потом рассыпали дробь автоматы.

— Мотоциклисты! Немцы! — с разных сторон понеслись ошалелые выкрики.

Сидевший у кювета красноармеец бросил доматывать обмотки, вскочил и юркнул в кусты. Кто-то влетел в костер, и в разные стороны полетели горящие головешки. Луговой вскочил в кабину «Чайки». На приборной доске светились фосфорическим блеском приборы. Стрелки часов показывали одиннадцать вечера.

Внизу на лугу вспыхнул яркий луч фары и, упершись в высокий бугор, скользнул по дороге. За ней, словно нанизываясь на нитку, появлялись все новые и новые слепящие огни.

«Мотоциклисты», — отметил Николай, прислушиваясь к характерному треску моторов. Он привычно нажал большим пальцем гашетку. Пулеметы истребителя сразу ожили и ударили свинцом. В темноте полыхнуло пламя, раздались взрывы. Немецким мотоциклистам не удалось развернуться. Они налетали друг на друга и попадали под губительный огонь скорострельных пулеметов. Луговой выпрыгнул из кабины и подбежал к трактору:

— Иван, жми! Может, проскочим?..

— Ну, сынок, с возвращением! — Подполковник Сидоренко рывком притянул к себе Николая и трижды крепко его поцеловал. — Спасибо, что «десятку» домой притащил. Садись, сержант. В ногах правды нет, вон сколько протопал. А различия между нами, считай, нет. Специальность одна. Летчики-истребители! Ты когда-нибудь вдумывался в значение этих слов? Задача у нас общая. Беспокоился я о тебе очень и загадал: если вернешься, распить с тобой бутылку вина. А придет Сашка Богомолов — второй праздник будет.

— Комэска сбили?! — почти крикнул Николай. Он не узнал собственного голоса: какой-то чужой, грубый, хриплый.

— Я в бою потерял его… Вылетели по-зрячему. Ю-88 шли рядом с аэродромом. Было некогда считать, сколько их. Взлетели и шлепнули по одному, но тут на нас навалились «худые». — Подполковник как-то вымученно посмотрел на сержанта. — «Мессеров» так окрестили. Двадцать штук против нас, ну и завертелись. — Он рывком схватил бумагу и торопливо, разрывая острым грифелем лист, чертил кресты. — Вот фашистские бомбардировщики. — Красные стрелы под разными углами пронзали бомбардировщиков. — Смотри, как мы били!

— Как же вы осилили? — удивился Николай.

— В Испании нам пришлось воевать. Многих ребят там оставили. У меня есть фотографии. Покажу тебе моего друга Хосе Гласера и комэска Антонио. Анатолий Серов учил нас летать.

— Товарищ командир, а сколько фашистов вы сбили в Испании?

— Шесть. Три «фиата», «савою» и завалил «хейнкеля». Бился с «мессершмиттами», но не поджег! Не отомстил за Хосе Гласера… Об этом летчике надо всем знать. Над Мадридом фашистский самолет сбросил деревянный ящик. В нем был изрубленный человек, куски одежды и записка. Я не забыл записку. Сколько прошло лет — помню. — Голос подполковника Сидоренко стал глуше. Спазма перехватила дыхание: — «Посылаем в подарок вашего летчика. Командующий воздушными силами красных должен знать, что такая судьба ждет всех его большевиков!» Фашисты замучили Хосе Гласера. Тогда каждый из нас называл себя каким-нибудь испанским именем. Володю Бочарова, курского парня, звали Хосе Гласером. — Обгоревшее лицо подполковника потемнело, а скрюченные пальцы с трудом держали карандаш.

— Товарищ подполковник, а сейчас можно узнать фашистских летчиков, воевавших в Испании?

Вопрос сержанта оказался неожиданным для командира полка. Он задумчиво прошелся по землянке, задевая полами кожаного пальто разложенные на столе карты.

— Следователи считают, что преступники никогда не меняют своих привычек. В Испании немцы любили малевать на своих самолетах разную чертовщину — драконов и змей, например. Картежники отдавали предпочтение картам. Раскрашенные самолеты мы с тобой, Луговой, еще встретим. Увидишь размалеванный самолет — знай, встретил старого разбойника. Он воевал в Испании, во Франции, Польше и Чехословакии. И задача у нас с тобой будет одна — сбить фашиста! Ну, давай выпьем за твое возвращение. В Испании говорили: вино кровь разгоняет и делает человека молодым! За нашу удачу и победу. Но пасаран! — Подполковник крепко сжал кулак и приложил его к виску.

— Но пасаран! — горячо откликнулся Николай, взволнованный рассказом.

Он всматривался в обгоревшее лицо командира в узлах и шрамах. На переносице капустным листом белела необгоревшая полоска кожи, закрытая очками. Сидоренко никогда не рассказывал, как его подожгли в Испании. Может быть, он летел вместе с Хосе Гласером? Интересно бы узнать его испанское имя. Сейчас особенно внимательно он разглядывал покалеченную руку командира. Правая держала штурвал, а левая лежала на секторе газа, на самом огне. Какую надо было иметь силу воли, чтобы все выдержать. На груди командира два ордена Красного Знамени…

— Николай, могу тебе доложить: за твое отсутствие полк сбил пятнадцать фашистских самолетов! — чтобы как-то отвлечь от себя внимание, сказал Сидоренко.

— Здорово. — Николай Луговой смотрел на командира. В пепельных волосах поблескивала седина. От всего его вида веяло удивительным спокойствием.

— Авиация самый молодой род войск, — задумчиво продолжал Сидоренко. — Разве сравнишь ее с артиллерией? Артиллерия ведет свое начало от метательных пращей и глинобитных машин. Настоящая тактика воздушного боя еще не выработана. В звене один летчик лишний… Жизнь докажет правильность моей мысли… Новый тактический прием родил «миг». Атаковать надо сверху. Бой на вираже противопоказан. — Подполковник хитро посмотрел на летчика: — Не забыл, как я тебя гонял?

Дверь широко распахнулась, отлетев от удара к стенке. На пороге, пошатываясь, остановился капитан Богомолов в рваном реглане, с забинтованной головой.

— Сашка, черт! — крикнул командир полка и бросился к командиру эскадрильи, словно собрался боднуть его в живот. Крепко обнял. Принялся целовать. — Знал, что ты придешь! Сынок вон тоже явился. На тракторе «десятку» приволок. Рад я вам, окаянные! Рад! Как сговорились — вместе пришли. Рассказывай, как добрался?

— Батя, — капитан жадно втянул воздух, помолчал, — думал, каюк! Выпрыгнул с парашютом, а ветер понес к фашистам. Боялся, в их окопы угожу. Пистолет достал. Решил отстреливаться. Упал в болото. Пока выбирался и плутал по лесу, ночь наступила. Одного «мессера» я поджег, но и меня с катушек!

— Да, — согласился командир полка. Голос его стал жестким и требовательным. — «Третий лишний», слышал такую пословицу? Я Луговому разъяснил: в звене третий летчик лишний. Тактику надо менять. Карусель с виражами долой. Боевой порядок — пара. — Сидоренко выбросил вперед ладонь: — Ведущий и ведомый.

— Разрешат? — спросил Богомолов.

— Воевать надо без разрешения. Если не завтра, то скоро, очень скоро пара в воздушном бою станет основной силой.

— Немцев остановили?

— Нет. — Командир полка кивком показал на карту: — Наступают…

За тусклым окном землянки полыхнула красная ракета. И тут по ступенькам, осыпая землю, сбежал боец, наблюдавший за воздухом, и громко крикнул:

— Тревога! Бомбардировщики!

Подполковник Сидоренко схватил со стола летный шлем с планшетом и бросился к выходу…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Нам по пути, — улыбнулся майор Федоров и с открытой симпатией посмотрел на шагающих рядом с ним лейтенантов Кузовлева и Захарушкина.

Эти ребята нравились ему: и своим подтянутым видом, и собранностью, и четкостью во время полетов. Кузовлев и Захарушкин — ведущий и ведомый — представляли собой идеальную боевую пару. С ними хорошо работать, легко летать.

Замполит жадно затянулся сигаретой и тут же бросил, тщательно затерев окурок носком ботинка. Он еще не остыл от полета и, как все летчики после больших перегрузок в воздухе, скорости и огромной высоты, словно первый раз открывал для себя земной мир, наслаждаясь его красками, свежим воздухом и возможностью просто спокойно дышать и идти. Изредка он посматривал на высокое небо, подмечал растрепанные белые облака, будто старался отыскать там, наверху, следы своего скоростного истребителя.

Лейтенанту Кузовлеву было знакомо это всегда новое чувство — узнавание земли. Каждый раз сам переживал его, вернувшись из полета. Он понимал состояние Федорова и не начинал с ним разговор, давая возможность тому окончательно освоиться.

Летчики еще не вышли из зоны стоянки истребителей, и воздух доносил запахи керосина, масла, которые долго держались на рулежной дорожке и взлетной полосе.

— Вы перехватили цель? — спросил Федоров и устало прикрыл глаза, мысленно анализируя полет Кузовлева.

Он и сам все время думал о своем полете, детально разбирал каждую его часть по степени трудности: взлет, полет по маршруту, перехват цели и посадка. Кажется, все случилось именно на маршруте. Там он потерял время. Попал в сплошную облачность и отклонился от заданного курса. Несколько секунд ушло на исправление ошибки. «Противником» был майор Карабанов. За ним только следи: умелый пилот. Хорошо маневрировал.

Кузовлев молча вздохнул.

— Товарищ лейтенант, вы меня слышите? — замполит повторил свой вопрос и недоуменно посмотрел на шагающего рядом с ним летчика.

— Боюсь, что не обрадую вас, товарищ майор. Цель не перехватил!

Захарушкин от неожиданности даже остановился.

— Ты что, Володька? — предостерегающе дергал он товарища за рукав. — Ты что мелешь? В своем уме? Вы не верьте ему, товарищ майор, не было случая, чтобы Володька сплоховал, — заверял Захарушкин. — В штабе можно документацию поднять. Всегда выполнял задания. Я — другое дело. — Он развел руками. — Я и в отстающих ходил!

— Я знаю, что говорю, — упрямо сказал Кузовлев. — Меня не надо защищать.

— Не горячись, парень! — Захарушкин озабоченно притянул к себе товарища. — Проявят пленку и разберутся. Дешифровщик точно скажет: перехватил цель или не перехватил. Товарищ майор, считайте, что мы с Кузовлевым упражнение выполнили. У меня уже два классных перехвата. Переведите из отстающих. Надоело слушать, как склоняют мою фамилию. Кто плохо летает? Захарушкин. Кому надо повторить упражнение? Захарушкину. Кого отстранить от полетов? Захарушкина. И так далее. Надоело!

— Лейтенант Захарушкин, кажется, Кузовлев не уполномочивал вас вести за него переговоры, — строго сказал замполит. — Мне нравится честность вашего ведущего. Надо быть уверенным в своих действиях. А особенно нам. Служим мы в войсках противовоздушной обороны и обязаны любую цель сбивать с первой атаки.

«Да, трудный выдался полет», — размышлял Кузовлев, слушая замполита. Но если разобраться, то легких полетов и ждать нечего. Он поймал цель на исходе маршрута. Но кому нужен такой перехват? Бомбардировщик уже давно успел бы сбросить свой опасный груз.

— Плохо, товарищ Кузовлев, я не узнаю вас! — задумчиво сказал майор Федоров.

— Хуже некуда! Попрошу майора Карабанова запланировать мне еще один вылет на перехват.

Майор Федоров свернул в сторону штаба, а летчики направились в столовую. Захарушкин выждал, пока замполит дошел до конца кирпичного дома и, резко обернувшись к другу, сказал:

— Какая тебя муха укусила? Взял и наговорил на себя черт-те что! — Он внимательно всматривался в глаза товарища. Черные зрачки Кузовлева сузились от гнева.

— Отстань, Константин. Прекрасно понимаешь — иначе я поступить не мог.

— Засветку видел? Чего тебе еще надо? Не пойму, к чему ты шум поднял? Удивить кого решил? Так бы все спокойно провели выходной день, а после твоего признания и командиру эскадрильи с замполитом не поздоровится от командира полка. «Плохо учите, — скажет. — Принять у Кузовлева зачет по производству полетов безотлагательно». Вот тебе и погуляли в выходной!

— Я поразил цель на выходе за рубеж перехвата.

— Главное, что поразил. Что тебе надо еще? Начальник внесет в графу: вылет состоялся, цель поражена. Галочки сошлись.

— Брось, Костя, шута разыгрывать! Ты меня не собьешь! Кого мы хотим обмануть своими формальными галочками? Если бы был настоящий противник, то нашего аэродрома уже не существовало бы. Усек?

— Теоретически правильно. Но пока у нас не война.

— Не надо грешить против совести. Мы с тобой тренируемся не для показа высшего пилотажа на авиационных праздниках в Тушино. Нам никогда нельзя забывать, что настоящий противник может появиться в любую секунду. И надо готовить себя к этому, а не к отчету с формальными галочками.

— Ты фантазер, Володька. Если объявят настоящую военную тревогу, вылетишь на перехват не один. А я для чего? И собьем, не волнуйся. А пока войны нет, на жизнь надо смотреть оптимистически. Сегодня в Доме офицеров танцы. Зоя с Надей будут. Рванем? Такое ведь не всегда у нас. А вылетов хватит за глаза! Ну, ты как?

— Отстань с ерундой! Я должен был обить с первой атаки. Не сумел — виноват! Ты вылетишь на перехват, тебе отвечать. Вылет второй пары и третьей — страховка. Не думаю, что во время войны ты будешь летать лучше!

— Спасибо за чистосердечное признание. — Захарушкин рукой потер лоб. — Знаю, почему злишься. Приревновал к Наде.

— Балда!

Захарушкин, громко насвистывая, свернул на тропинку, которая вела вправо, в сторону Черных скал.

Кузовлев остановился на краю рулежной дорожки. Не первый раз они схватывались с Захарушкиным, а бывало, порой и не разговаривали по нескольку дней. Потом мирились и громко хохотали, вспоминая свои глупые пререкания. Сейчас причина ссоры куда серьезнее. Почему Константин выступил против простых и ясных вещей? В военном училище и инструктор внушал: летчик-истребитель живет для воздушного боя. Разве можно себя так настраивать — сейчас учеба, как летаю — неважно, а во время войны покажу класс? «Тяжело в ученье, легко в бою». Зачем забывать это золотое правило? Каждый полет должен быть с полной отдачей, как в боевой обстановке. Только тогда можно подготовить себя по-настоящему к любому испытанию.

Пренебрежительное отношение к полетам появилось у Захарушкина не сегодня. Он давно уже поговаривал о главных и второстепенных полетах. Второстепенные — все учебные. Не удался перехват — не беда. Слетаю еще раз. А во время войны покажем себя, никого не пропустим! «Тоже мне, герой бумажный!» — с беспокойством подумал Кузовлев. Он чувствовал особую ответственность за каждый вылет. Не делил их на тренировочные и боевые. Всегда прикидывал: а как бы поступил с настоящим противником? И получилось, что в этот раз — промазал. Неприятно признавать свою ошибку, но это лучше, чем ее отрицать. Командир эскадрильи с замполитом проведут разбор. Неужели Костя не понял всей серьезности и важности его слов? А как другие товарищи отнесутся к его заявлению?

В таких невеселых размышлениях Кузовлев провел весь оставшийся день.

Сержант Сироткин понял, что во время последнего полета в эскадрилье что-то произошло. Он со всеми подробностями вспоминал весь этот длинный и хлопотливый день — от подъема до полетов. Все самолеты отлетали хорошо, не выходили из строя рации и строгие приборы электроники. Техсостав эскадрильи справился со своими задачами. В этом была и его, механика самолета, заслуга. Но что же тогда обеспокоило майора Карабанова? О своей тревоге Сироткин рассказал старшему лейтенанту технической службы, но тот, не дослушав его до конца, засмеялся, морща курносый нос:

— Сироткин, ты что, психологию изучал? Ну проверь себя: скажи, что мне сегодня хочется делать? — Он нетерпеливо вертел головой, поворачиваясь к Сироткину то одной, то другой стороной обветренного, задубевшего на ветру лица, и его маленькие светлые глазки хитро помаргивали. — Ну; скажи?

Сироткин обиженно молчал.

На другой день, прислушиваясь на аэродроме к оживленным разговорам, он узнал, что Кузовлев не перехватил цель.

В летном полку и летчики и техники — одна семья. Механики самолетов, специалисты по приборам, радисты, оружейники и укладчики парашютов — первые помощники пилотов. В дни полетов все в одинаковых синих комбинезонах, без знаков различия. Летчики умеют по-настоящему ценить золотые руки специалистов. В кажущейся простоте обращения, которая принята в авиации, беспрекословен авторитет командира. Его слово — закон для каждого механика самолета и инженера технической службы.

— Товарищ командир, самолет к вылету готов! — торжественно летит по линейке рапорт за рапортом.

Техники и механики докладывают задорно, они по-настоящему влюблены в свой нелегкий, но романтичный труд.

Сироткин очень переживал за своего командира. Ладно бы кто другой, а то Кузовлев — его командир!

— Товарищ командир, — взволнованно обратился он к Захарушкину. — Лейтенант Кузовлев вчера не выполнил перехват. Прицел подвел?

— Прицел тут ни при чем. — Захарушкин усмехнулся. — Сам виноват! Пропустил цель!

Сироткин ожидал, что Захарушкин заступится за своего товарища, как-то оправдает. Такой ответ, а особенно улыбка, которая едва заметно промелькнула на лице лейтенанта, обидели механика. Он недовольно нахмурил брови и зашагал к своему инструментальному ящику…

Оторвав листок от календаря, Кузовлев задумчиво повертел его в руке. «Июль. Двадцатое. Восход солнца в четыре часа тридцать минут, — медленно прочитал он, проникаясь к сообщению астрономов особым интересом. — Долгота дня: шестнадцать сорок. Заход солнца в двадцать пятьдесят семь».

— А у нас солнце здесь живет совсем по другим законам! — громко сказал сам себе Кузовлев.

Он отдернул тяжелую темную штору. Открыл окно и посмотрел на улицу. Напротив общежития девчонки прыгали через веревочку, вокруг них носились неугомонные мальчишки с футбольным мячом. Белая ночь перепутала представление о времени. Детям давно бы надо спать, а они играют вовсю и сна ни в одном глазу. Кузовлев хотел посмотреть на часы, но поленился подойти к тумбочке.

За окном завывал северный ветер, и от его ударов вызванивали стекла: то глухо басили, то чуть-чуть заунывно тинькали. Море штормило. Льдины исчезли, только кое-где мелькали их осколки. Песок около уреза воды потерял золотое свечение и сливался с серо-зеленой тундрой. Кузовлев до сих пор не мог привыкнуть к загадочному свету пепельных светлых ночей. Ходил взбудораженный, забывая о сне и отдыхе. Ему вдруг показалось, что он на юге: ворвался свежий ветер, прогретый солнцем, и зашумели ярко-зеленые деревья. Зажмурив глаза, постарался узнать их по особым приметам. Березы — они потряхивали листвой осторожно, вызванивая, шуршали малюсенькими колокольчиками. Молчаливые ели прослушивались хуже, едва можно было различить, как иголки острой хвои скребли одна о другую.

Кузовлев вспомнил крутой берег Волги, с раскатистыми гудками пароходов и самоходных барж. За двадцать дней, проведенных на волжском аэродроме, он отогрелся от холода и промозглой сырости тундры, забыл о бесконечных, надоедливых дождях. А по возвращении на Песчаную косу начал снова привыкать к Северу.

На лице держался еще загар, но солнце на берегу холодного моря заменяла кварцевая лампа в кабинете физиотерапии. В понедельник по расписанию занятий два часа отведено врачу для лечебных процедур. Однажды Захарушкин зачеркнул «День врача» и размашисто написал красным карандашом: «День солнышка!» «Костя шутник, он всегда что-нибудь придумает», — тепло подумал Владимир о товарище.

На столе перед Кузовлевым лежала раскрытая тетрадь. Собрался написать Наташе письмо, но не знал ее адреса. Он думал о ней неотступно, хотел узнать о ее здоровье, пожелать ей счастья, которое, по его мнению, возможно лишь вместе с ним. Он подчас ругал себя за самонадеянность, но какое-то внутреннее чутье подсказывало ему, что и она помнит о нем.

«Что я мучаюсь! Надо написать в Большой театр, а там ее найдут!» Пошел в коридор за шариковой ручкой. Помнил, что оставил ее в меховой куртке. В полутемном коридоре разлеглась большая кавказская овчарка с круглой львиной головой и обрезанными ушами.

— Это ты, Альма?

Собака приветливо застучала хвостом. В поселке бегало много собак, но особой симпатией пользовалась именно она, Альма. По первому пароходному гудку она прибегала на пристань. Моряков встречала злобно, обнажая желтые клыки. Старожилы рассказывали, что пьяный матрос сбросил с танкера Альму, и она не забыла предательства.

Кузовлев едва успел вывести первую строчку: «Здравствуй, Наташа!», как в коридоре раздался лай. На лестнице послышались тяжелые шаги. Казалось, что идущий проверял прочность каждой ступеньки. Навалившись передними лапами на дверь, собака, царапая острыми когтями филенку, изготовилась к броску.

— Кто там? — спросил Кузовлев, на всякий случай оттаскивая Альму.

— Свой, открывайте, — услышал он знакомый голос замполита.

Альма начала добродушно повизгивать, вилять хвостом. Майор Федоров вошел с чемоданом, извинился.

— К капитану Черняку жена прилетела. Уступил им свою комнату.

— А Людмила Ивановна? Разве вы ее не ждете? — Кузовлев вопросительно посмотрел на замполита, ожидая ответа.

— Строители обещали сдать дом через два месяца… Подожду пока… Дочка подрастет… Где тут у вас свободная койка?

— Под окном… Товарищ майор, я могу поменяться.

— Дует? — замполит протянул руку к шторе.

— Немного есть… А сегодня злой ветер с моря… Мы с Костей газеты прикалываем.

— Газеты рекомендую читать… Мало погрелись на солнышке?

— Июль-батюшка не ко всем добрый, — сказал, улыбаясь, летчик. — Погода взялась нас закалять. Готовит к зиме.

— У вас березкой пахнет.

— Костя постарался, — сказал Кузовлев. — Перед отлетом наломал веников. Любим мы париться.

— А кто из русских не любит попариться? Пожалуй, таких и не отыскать, — улыбнулся замполит. — Я вам не помешал? Только честно.

— Нет, письмо вот пишу.

— Родителям?

— Одной знакомой, — смущенно улыбнулся Кузовлев. — Хорошую девушку встретил в поезде… Даже неудобно сказать — балерину! Она такая необыкновенная, если бы вы ее увидели — она бы вам очень понравилась, честное слово, поверьте мне…

— Пишите, пишите, а второе письмо обязательно отправьте отцу Сироткина. Порадуйте старого фронтовика — сын служит хорошо. Вы ведь с ним знакомы. — Майор Федоров нетерпеливо промерил комнату от одного угла до другого. — Книг у вас много. Молодец.

— Майор Румянцев снабдил. Многое оставил из своей библиотеки.

— Вот сейчас попьем чайку и почитаем, — обрадованно сказал Федоров.

Он любил отдыхать с книгой в руках. Иногда возьмет с вечера на час-другой полистать, а не заметит, как ночь пролетит. С детства зачитывался до утра. Эта привычка осталась на всю жизнь.

И они вместе, гость и хозяин, принялись весело хлопотать на кухне и резать бумагу для утепления окон, чтобы можно было скорее сесть за книги…

В парковый день на аэродроме затихал свистящий рев турбин. Устанавливалась звенящая тишина в тундре и на море. Без страха перелетали на корм с озера на озеро гуси и утки. На взлетно-посадочной полосе вместо моторов в тихие дни жужжали пчелы. Полоса не шире обычного колхозного поля или любой лесной солнечной поляны, которую можно встретить где-нибудь под Тамбовом. Только здесь вместо травы асфальтированные дорожки.

Тундра рядом, прямо за стоянками самолетов. На каждой мочажине, как на тумбе, стоящей в воде, ковры из стелющихся березок и ивок. Эти островки — постоянное пристанище куропаток. Подросшие щенки песцов нет-нет и осмелеют, прибегут греться на бетонные плиты полосы. А пока они прячутся от крачек. За первой стаей чаек садится вторая, затем третья. Птицы прилетают клевать мелкие камушки и крошки бетона. Прогретый воздух несет запах болот и торфа. За низким горизонтом где-то чумы ненцев и стада оленей. Оленеводы пригнали животных с Полярного Урала к морю, спасаясь от комаров и слепней.

В парковый день летчики находятся в классах. На СКП место руководителя полетами занимает заместитель Здатченко по инженерно-технической службе. Всепогодный истребитель вооружен грозным оружием. Много надо знать техникам и механикам, чтобы обслуживать такую машину.

Сегодня внеочередной парковый день. Назначен он после ЧП. В среду, во время полетов третьей эскадрильи, один летчик заметил какую-то неисправность и прекратил разбег своего истребителя. Полеты сразу отменили. Полковник Здатченко приказал проверить все боевые машины под личную ответственность инженера полка, чтобы впредь исключить все предпосылки к происшествиям. Отдав нужные распоряжения, он приказал шоферу ехать на стоянку третьей эскадрильи, чтобы самому разобраться в случившемся.

Полковник жадно курил. Его лицо выражало крайнее раздражение, а сросшиеся густые брови были строго нахмурены. Думал о виновнике срыва полетов — механике по приборам. Его придется наказать, а летчику, вовремя прекратившему полет, объявить благодарность.

Механик по приборам стоял перед Здатченко, испуганно моргая, прижимая руки к бокам. Беспрестанно шмыгал красным носом.

— Вы поняли, что наделали?

— Товарищ командир, я не хотел. Все винты прикрутил. Я не хотел этого! — Механик вдруг трескуче закашлялся, сотрясаясь всем телом.

— Лейтенант, — глухо сказал командир полка и недовольно посмотрел на техника самолета, — разве вы не заметили, что механик болен. У него грипп. Немедленно отправьте его к врачу. А вас, техник-лейтенант, я должен наказать!..

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Сироткин-старший не спеша перечитывал письмо сыну:

«Здравствуй, Роман!

Мы с матерью низко тебе кланяемся и сообщаем, что живы и здоровы. Все наши соседи о тебе спрашивают, а я хвалюсь твоими успехами. Лейтенанту Кузовлеву от нас с матерью передай привет. Уверен, что и другие летчики у вас такие же хорошие!

Я рад, что тебя определили в авиацию. В войну я и сам чуть не стал авиатором… Ты знаешь об этом. Надоел уже своими рассказами.

Тебе совет: выполняй, сын, свой долг честно, служи Родине на совесть. Всегда помни, что ты ее защитник. И об отце, фронтовике, не забывай…»

Иван Данилович прервал чтение: «Что я ему все о войне, да о войне… У них в полку, почитай, много других забот… Идет учеба, занятия… Теперь другие дола, не такие, как у нас в те суровые годы… Можно ли все время учить на наших примерах?» — Сироткин-старший задумался. И так прикидывал и этак вспоминал свою солдатскую долю, помнил и рассказы сына о службе. И окончательно пришел к мысли, что фронтовой опыт даже очень может сгодиться им, молодым…

Пожалуй, не сосчитать всех боев, в которых довелось воевать Сироткину. Где занимал оборону, где сходился с фашистами в рукопашную. А сколько дорог перемеряно?

Тогда в киевской комендатуре их всех выбравшихся из окружения направили в только что сформированные полки и батальоны. Так Иван Сироткин оказался в роте 401-го стрелкового полка.

Бойцы шли строем по четверо, тяжело колотя каблуками по брусчатой мостовой. Колонна свернула налево и вышла из переулка на Крещатик около самого рынка.

Иван Сироткин припоминал рассказы Федько и убеждался, что красивее города он не видел. Зеленые ровные улицы, просторные площади и залитый солнцем могучий Днепр. Он хотел отыскать Прорезную улицу, где жила мать Федько.

Около тротуара ощетинились колючие ежи, сваренные из толстых тавровых балок и железнодорожных рельсов. Улицу по всей ширине распластали глубокие окопы, а рядом с узкими проездами поднялись баррикады из мешков с песком. «Только бы фашисты не прорвались в город!» — думал Иван, глядя на все эти приготовления к жестоким боям. Он горько переживал отступление и готов был лучше умереть, чем опять отступить. 29-й армейский корпус немцев прорвал укрепленный район, но с большими потерями был отброшен от города. Неудача не остановила фашистов, и они по-прежнему рвались к городу.

Словно невзначай Сироткин поглядывал на соседа.

Молодой розовощекий лейтенант в новой необмятой шинели, с красной звездочкой на пилотке, в скрипучих ремнях, издали заметив женщин, роющих окопы, молодцевато расправил плечи и, стараясь произвести впечатление, громко прокричал:

— Споем?

И дружно подтянули:

На границе тучи ходят хмуро,

Край суровый тишиной объят…

Увидев бойцов, женщины побросали лопаты и принялись поправлять разноцветные косынки на голове, помогая друг другу. Вылезли на бруствер окопа, осыпая в узкую щель землю, и, не сговариваясь, побежали к строю, пристально всматриваясь в проходивших солдат, надеясь встретить родных и знакомых.

— Алешка! — с радостным удивлением закричала женщина, захлебываясь плачем.

— Витек!

— Жоржик!

Женщины обнимали своих близких, крепко держали их за руки, целовали и плакали. Строй сразу рассыпался, шеренги перемешались. Около командира роты, обняв его, стояла женщина, седоволосая. Она украдкой вытирала заплаканные глаза, комкая в руке платок.

— Мама, надо прощаться. — Он осторожно освобождался от объятий, краснел, посматривая на бойцов.

— Я понимаю, Жоржик, понимаю. — Женщина покорно отошла от сына, осторожно всунув дужки очков в петли вязаного платка.

Как же этим движением она напомнила Ивану его собственную мать! Где-то она сейчас? Небось все глаза проплакала, думая о нем.

— Рота, слушай мою команду! Подтянуться! Шагом — марш!..

А потом рота шла без остановки через весь город. Сироткин думал о матери, перед глазами мелькала краснощекая нескладная девочка-подросток с длинными руками, со сбитыми коленками. Она никого не встретила, но, как все женщины, пожимала руки подряд всем бойцам, а потом, расхрабрившись, поцеловала кого-то в колючую щетину. Девчонка держала в руках лопату. И Сироткин почему-то пожалел ее руки, на которых, он не сомневался в этом, были уже кровавые мозоли, так как работала она, как и все женщины, без рукавиц.

Дорогу на окраине города запрудили машины с пушками, кухнями и снарядами. Рота сошла с дороги и зашагала по мягкой пашне. Строй пехотинцев догнали две упряжки лошадей, тащивших длинноствольные орудия. Ездовые и артиллеристы шагали рядом с лафетами и орудийными ящиками, молчаливые и запыленные.

Сбоку дороги тянулось пшеничное поле, перерытое окопами. Сырой чернозем маслянисто поблескивал на солнце. Рота часто обходила воронки от бомб с опаленными краями. Рядом прогремели тяжелые разрывы снарядов. «Артналет, — спокойно отметил Сироткин и посмотрел наверх. — Бомбардировщиков не видать».

Впереди показался майор на гнедом жеребце. Конь всхрапывал, испуганно кося большими синеватыми глазами на гудящие машины, медленно ползущие по дороге.

— Командира ко мне! — охрипшим голосом крикнул всадник, устало потирая рукой припухшие глаза.

— К Родимцеву идем. Будем действовать в составе пятого батальона. На подмену курсантов… — из уст в уста передавалось по шеренге.

— В деревне кухня. Накормят, — заметил кто-то.

Сироткин то и дело поглядывал в сторону деревни, не признаваясь самому себе, что уже думал об отдыхе. В деревне они встретились с десантниками — рослыми, как на подбор, ребятами. На ремнях у всех финские ножи. Они еще не успели остыть от ночного боя и отдыхали. Кто-то старательно чистил оружие, кто-то укладывал паек, рассовывая по мешкам куски сахара, шоколад и запасные гранаты. Несколько человек сидели в сторонке, делились друг с другом махоркой, курили.

Тут же озабоченно сновали старшины рот. Они переписывали оставшихся в живых, выясняя количество убитых и раненых.

Иван Сироткин обратил внимание на пулеметчика. Молодой черноволосый парень с круглым, как блин, лицом старательно зашивал порванный рукав гимнастерки.

Иван подошел, поздоровался и присел рядом. Пулеметчик перекусил нитку и внимательно посмотрел на пограничника.

— Не подводил? — Сироткин кивнул на ручной пулемет десантника, стараясь завязать разговор.

— Был случай, диск песком забился.

— Это самое страшное, — согласился Сироткин. — Как там? — он показал рукой в сторону фронта.

— Танков много бросили… Отсечешь от танков, — сразу фрицы драпают. Сотни три переколотили… Зарываться стали в землю, проволоку колючую ставят…

— Сироткин! — позвал командир роты. — Ночью нам наступать. Приказ полковника Родимцева. Сигнал — зеленая ракета. Огнем нас будет поддерживать Днепровская флотилия. Ты получишь ручной пулемет.

…До полуночи осталось не больше часа. Черную мглу распорола ракета, оставляя дымный хвост. Далекие кусты и лощина на секунду осветились дрожащим светом.

— Ура! — прокатилось по окопам.

Выскакивая из узких щелей и ячеек, бойцы прыжками продвигались вперед. Откуда-то издалека тяжело ударили орудия моряков Днепровской флотилии, поддерживая наступающих. Немцы открыли ураганный огонь. Но бойцы успели пересечь пристрелянное пространство, и снаряды рвались сзади, почти не причиняя вреда. Несколько осветительных ракет взвились в небо, высвечивая бегущих людей, темные щели окопов, убитых, воронки и кусты.

Сироткин старался не выпускать из виду командира роты и бежал рядом с ним. Из-за поворота выскочил немецкий солдат, вскинул автомат. Сироткин успел сбить плечом командира роты и полоснул из пулемета, но автоматная очередь ударила по ногам, и Иван Сироткин упал…

На исходе короткой ночи санитары подобрали Сироткина.

— Пить!.. — попросил он жалобно.

— Потерпи немного, — сказал добродушный санитар с брезентовой сумкой на плече. — Торопиться надо… А то машина уйдет в медсанбат…

— Лейтенанта нашли?

— В окопе тебя одного подобрали.

— Рота где?

— Далеко теперь, — сказал второй санитар…

К гимнастерке Иван Сироткин старательно пришил черными нитками две нашивки за ранения — тяжелое и легкое. А потом, надев новую шинель, снова почувствовал себя бойцом. Последний раз прощально посмотрел на ворота саратовского эвакогоспиталя и, чуть подтягивая правую ногу, побрел не торопясь на железнодорожную станцию, где находился пересыльный пункт.

В запасном полку он старался не выдавать свою хромоту, но после маршей и особенно к перемене погоды сросшиеся кости голени болели просто нестерпимо. Несмотря на свои страдания, он был доволен, что ловко провел медицинскую комиссию и ее председателя — старичка хирурга, который, как все глухие, при разговоре громко кричал и казался раненым очень злым и вредным человеком.

Сироткина решили комиссовать по тяжелому ранению, но он, услышав приговор, разволновался, отбросил палку в сторону и громко крикнул:

— Хотите, спляшу? Назначайте любое испытание. Я здоров! Вы поймите, я здоров! Отправляйте на передовую. Мне воевать надо. Я еще с фашистами не рассчитался.

— Успокойся, Сироткин, — выводя его в коридор, тихо сказал хирург. — Все обойдется. Подожди.

И тогда-то Сироткин внимательно всмотрелся в лицо врача. И увидел его набухшие веки, черноту под глазами, дряблую шею и синие веревки вен на худых руках. Стало жаль старого, усталого человека, который по возрасту годился ему в отцы.

Врач неожиданно шагнул к раненому и, взяв его за руку, сказал:

— Сына у меня убили в Сталинграде… Юру, Юрочку…

Больше они ни о чем не говорили.

Документы Сироткина хирург подписал.

…Глухой ноябрьской ночью на далеком разъезде выгружался 45-й запасной стрелковый полк. Последние часы воинский эшелон медленно тащился по голой степи, словно заблудился между низким облачным небом и черной землей. Незадолго до остановки паровоза повалил густой снег, и сразу все кругом преобразилось и посветлело.

Красноармейцы прыгали из высоких теплушек в мягкий снег, утаптывали его сапогами и валенками, пробивали глубокие дорожки. После теплого вагона, где пылала раскаленная «буржуйка», Сироткин никак не мог согреться, и десятиградусный мороз казался ему просто лютым.

Мимо первого вагона, в котором ехал Сироткин, один за другим торопливо пробежали командиры батальонов и рот к теплому паровозу. При скупых отблесках красного огня, бьющего из поддувала, начали рассматривать карты.

— Замерз? — спросил у Сироткина высокий сибиряк в теплом полушубке.

— Есть малость.

— Подходи ближе к паровозу. Согреешься.

Какой-то находчивый боец вытащил из теплушки доски, быстро их переколол. Стучал кресалом по кремню, пытаясь поджечь лучинки.

— Теплинка кстати, — сказал, потирая озябшие руки, Сироткин, не спуская глаз с досок.

Красноармейцу на помощь пришли товарищи, они собирали и подкидывали в костер обрывки газет, ружейные протирки.

— Костер не разводить! — крикнул старшина и принялся валенками расшвыривать доски.

— Стройся, первый взвод! — раздался раскатистый голос сибиряка, и, как эхо, эта команда покатилась дальше…

— Полк! Становись!.. — закричал охрипшим голосом худой, жилистый подполковник, раненный в шею. Голова его лежала на плече, будто он к чему-то прислушивался. — Командиры батальонов, проверку проведете на правом берегу Волги.

За три дня долгого пути в теплушках красноармейцы высказывали разные догадки и предположения, куда их отправят, называли знакомые фронты. Но оказалось, привезли в Сталинград.

Первый батальон построился, и бойцы шагнули в степь. Сразу же за эшелоном ударил сильный ветер, сшибая с ног. Сироткин с трудом поспевал за товарищами. Правая нога отяжелела, и он скоро сбился с мерного шага, стал отставать, мешая идущим сзади шеренгам.

— Подтянись! — крикнул кто-то над ухом Сироткина, подхватывая его под руку. — Не отставай, милый. Надо успеть к переправе. На Волге ледоход. Ты что, ногу стер? Дойдешь?

— Дойду! — стискивая от боли зубы, едва выдавил Сироткин. Но, сделав еще несколько шагов, сел на снег и принялся растирать раненую ногу.

— Я за тобой Макарчука пришлю! — крикнул боец, бросившись догонять ушедший в темноту строй.

Сироткин нагреб рукой снег и поднес его к губам. Внутри все горело от жажды. Мимо шли бойцы, и в него летели, выбитые сапогами и валенками, мороженые комья земли. Топот сотен сапог глушился снегом, как тяжелым ватным одеялом.

Из снежной круговерти величественно выплыл высокий двугорбый верблюд. Он выступал не спеша, будто это не за ним громыхала пустая дребезжащая телега. Рядом с верблюдом, ведя его за веревку, шел старшина.

— Давно приметил, что с ногой у тебя непорядок, — задумчиво заметил старшина. — Не долежал в госпитале? Все вы вот так, торопитесь скорее из госпиталя. А что тут о вами делать? К счастью, подвода подвернулась.

Сироткин поднял голову и остолбенел:

— Верблюда запрягли?

— Зачем запрягли? — обиделся киргиз-возчик. — Мой верблюд на выручку пришел. Мало-мало. Верблюда жалко. День работай, ночь работай. Отдыхай нет. К переправе снаряды таскаем, потом с Волги раненых таскаем. Отдыхай нет.

— Тяжелые бои в Сталинграде? — спросил Сироткин, устраиваясь в телеге.

— Тяжелые… Генерал сказал: «За Волгой для нас земли нет». Мамаев курган мало-мало остался. Фашисты бомбят и бомбят… Хочу генерала Чуйка посмотреть. Вернусь в аул, буду всем рассказывать. Генерал батыр!

Ветер разогнал облака. На черном небе высыпали звезды. Они буквально росли на глазах, дрожали в вышине и горели так ярко, будто зажигали на снегу искры.

— Мороз идет, — поеживаясь, сказал Сироткин.

— Прижмет фашистов, — усмехнулся старшина. — Под Москвой морозы нам помогли гнать фашистов. Когда брали Наро-Фоминск, помню, аж за сорок градусов было. Меня тогда пуля первый раз поцеловала.

— Меня два раза ранили, — тихо прошептал возчик и протер глаза, будто спросонья. — Мой верблюд тоже имеет дырку. Ногу осколок портил.

Телегу сильно тряхнуло. Сироткин чуть не закричал от боли.

Грохот артиллерийской канонады глушил голоса людей. Неумолчно строчили пулеметы, ухали с тихим всхлипом минометы. Сироткин почти ослеп от света белых ракет и красных огней пожаров, едкий дым ел глаза. С трудом присмотрелся к окружающему.

Уткнувшись кормою в берег, стояла высокая баржа. По шатким сходням бегали темные фигуры бойцов. То и дело слышались команды, которые из-за грохота разобрать было невозможно. В черной воде взрывались мины, и фонтаны воды с ног до головы окатывали людей.

— Младший лейтенант, торопите людей! — раздраженно кричал высокий командир в расстегнутом полушубке. Он словно окунался в темноту и возникал лишь при очередной вспышке ракет.

Старшина помог Сироткину взобраться на баржу по прыгающей обледенелой сходне. В деревянный борт били толстые льдины. Острыми краями они бередили крутые скулы борта. Сотрясаясь от тяжелых ударов, баржа тихо гудела. Последним по сходне поднялся командир 45-го стрелкового полка. Он так и не застегнул свой полушубок, словно не чувствовал мороза. Широко расставив ноги, он неотрывно смотрел в черноту ночи, словно оставлял там что-то очень дорогое. Впоследствии Сироткин узнал, что командир воевал в этих местах уже дважды и дважды здесь был тяжело ранен…

Над баржей пролетел снаряд, выбивая столб воды. Осколки свалили нескольких красноармейцев. Командир спокойно поправил оторванную осколком часть полы и скомандовал:

— Санитары, помочь раненым! — И тут же крикнул: — Эй, на катере, полный вперед!

Застучал мотор. Катер дернул, и из воды, разрезая тонкие льдины, пополз стальной трос. Но баржа не сдвинулась с места, сидя широким днищем на песке…

— За мной! — Старшина скинул полушубок и прыгнул в воду.

С палубы посыпались солдаты, упираясь руками в крутые бока баржи.

— Раз-два, взяли! Раз-два, взяли!

Новые взрывы артиллерийских снарядов, как пунктиром, очертили корму баржи. Фашисты с высокой стороны реки вели интенсивный огонь. И вдруг баржа, зацарапав днищем по перемытому песку, тихо двинулась вперед.

— Пошла! Пошла!

В темноту Волга казалась огромным морем. Правый берег обозначал себя сверкающими вспышками артиллерийских орудий, но по-прежнему казался бесконечно далеким. Катер, сносимый течением, не прошел и половины реки, как артиллерийский снаряд ударил в нос баржи. За борт полетели убитые и раненые. В разбитую баржу хлынула вода, заливая сидящих в трюме людей. Матросы мешками забивали дыру. Катер из последних сил тащил за собой полузатонувшую баржу, едва справляясь с течением.

Иван Сироткин не чувствовал холода. Жадно всматривался в черноту и при коротких вспышках трассирующих пуль, залпах минометов, огнях осветительных ракет старался разглядеть очертания большого города, от которого остались одни развалины. Ветер нес на баржу запах пожаров.

Раздался тяжелый удар. Баржу сначала подхватило течением и потащило вниз, а затем, словно от толчка, она становилась — будто встала на якорь.

— Катер заглох! — испуганно крикнул кто-то.

— Без паники! — строго приказал командир. — Слушай мою команду. Берись за трос!

Сироткин старался протиснуться к носу. Кровавя ладони, он намертво вцепился в разлохмаченный трос. Бойцам удалось стащить заскочивший на большую льдину катер. Натянулся буксир, и тяжелая баржа снова поползла вперед…

С берега ударило сразу несколько пулеметов, и в их разноголосицу вплелись очереди автоматов. Клубы едкого дыма низко ползли над Волгой…

— Готовиться к высадке! — скомандовал командир, не спуская глаз с берега.

Баржа с разбегу ткнулась в прибрежную мель. Красноармейцы, не дожидаясь, когда сбросят трапы и сходни, прыгали в воду, стараясь не замочить оружие.

В окопы врага полетели гранаты, хлестко застрочили автоматы.

— Ура! — гулко катилось над широкой Волгой.

Сироткин прыгнул в воду вместе со всеми. Резанула страшная боль в ноге, но он бежал, подхваченный общим порывом наступающих, стараясь не потерять из виду старшину. Потом упал на землю и что было сил стрелял из автомата, бросал гранаты…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Растревоженный нахлынувшими воспоминаниями, генерал-лейтенант Луговой снова и снова возвращался к своим исписанным страницам. Ему надо еще много рассказать о грозных днях войны и своих боевых товарищах. Вернуть истории их добрые имена, прославить совершенные подвиги и доблесть бойцов, стоявших насмерть при защите Родины.

По-особому вошел в жизнь генерал-лейтенанта Лугового Сталинградский фронт. С волнением он переписал в свою тетрадь обращение к фронтовикам из армейской газеты. Оно соответствовало его тогдашнему настроению, да и не только его, а всех без исключения красноармейцев и командиров. Они дрались за каждую улицу разрушенного города в районе Тракторного завода, Мамаева кургана и на подступах к Волге.

«Во имя боевой славы наших отцов, во имя того, что достигнуто нами за четверть века Советской власти, мы сражаемся теперь под Сталинградом. Клянемся — до последней капли крови, до последнего дыхания, до последнего удара сердца будем отстаивать Сталинград и не допустим врага к Волге».

Смертельно уставший от постоянных боев пограничник Иван Сироткин, пришедший от западной границы к берегу Волги, и летчик Николай Луговой, в воздухе сражавшийся с фашистами, не знали тогда, что судьба снова свела их. Они оба оказались на Сталинградском фронте. Но встретиться они могли только чудом…

ТЕТРАДЬ ПЯТАЯ

2-й истребительный полк перелетел на степной аэродром под Калачом. Сержант Луговой уныло смотрел на незнакомое снежное поле, цепочку убегающих в овраг кустов, где пряталась маленькая деревенька с сожженными домами и торчащими трубами. При подлете он заметил на косогоре ветряк с отбитыми деревянными крыльями, замерзший пруд и яблоневый сад. Тяжелый вздох вырвался непроизвольно. Вспомнил прощание с Маришкой. Он целовал ее заплаканное лицо, руки. Он понимал, что сейчас не время было думать о любви. Но стоило ему на секунду закрыть глаза — и она бежала ему навстречу, залитая солнцем, смеющаяся…

— Коханый, коханый, — шептала Маришка, приподнимаясь на носках, — маленькая, верткая, грациозная. — Папенька зврутили до Львова до мешкания, а я застала с вами… с тобой. — Она крепко прижималась к любимому.

— Люблю, люблю! — шептал он, бледнея от слабости, — Люблю!

— Вем, коханый, вем! — Она не давала ему говорить и поцелуями закрывала рот.

А то вспоминал, как рано утром появлялась она на аэродроме на скрипучей телеге, заставленной кастрюлями и термосами. Маришка гордо стояла во весь рост, погоняла каурую лошадку и звонко пела:

Кукулечка кука!

Хлопец панну щука.

Ее белая накрахмаленная наколка мелькала между стоянками самолетов, она весело стучала по кастрюлям поварешкой. Что-то напевая, она как бы случайно, но всегда оказывалась около Николая, украдкой гладила его вьющиеся волосы, прижималась плечом.

— Коханый, коханый, — шептала на ухо.

Война бросила их в объятия друг друга, и они торопились познать радость любви, боясь, что каждое свидание и поцелуй могут оказаться последними…

Лугового оглушило счастье. «Это любовь, любовь!» — повторял он про себя.

Здесь шли тяжелые бои. Глухие разрывы долетали до аэродрома, и Николай слышал их, когда заруливал Як-3 на стоянку. Снег слепил глаза. За острыми застругами щетками выбивались срезанные стебли пшеницы. Сбоку полосы сиротливо стоял высокий гусеничный трактор с огромным катком. Мотор работал, и из короткой трубы в морозный воздух выстреливали черные кольца дыма. «Греется тракторист», — почти с любовью подумал о нем летчик. Он на всю жизнь запомнил того случайного попутчика с трактором на дороге…

Скрип снега вернул Лугового к действительности. Подходил подполковник Сидоренко. Мороз нажег его обгоревшее лицо, и оно выглядело необычно красным.

— Знатный морозец! — сказал он, потирая руки. — Перчатки надо было надеть, да забыл где-то.

— Градусов двадцать пять, не меньше.

— Понял, куда мы прилетели?

— Сталинград будем прикрывать! — бойко ответил Луговой.

— Не только прикрывать, — спокойно возразил командир полка, — а завоевывать господство в воздухе. Задача трудная. Встретим здесь настоящих фашистских тузов.

Луговой задумчиво кивнул. Он вспомнил, о ночном разговоре в землянке, когда вернулся со своей «Чайкой». Подполковник тогда много рассказывал об Испании…

— Трудно здесь, — задумчиво, словно рассуждая сам с собой, сказал Сидоренко. — Обстрелянных летчиков — раз-два и обчелся, а натаскивать молодых некогда. Здесь действуют асы эскадрильи «Удет» и «Вольных охотников». Богомолов после ранения устает. Хочешь летать со мной ведомым?

Луговой чуть не подпрыгнул от радости, как в детстве. Но тут же заволновался. Сумеет ли он заменить Богомолова? Богомолов и Сидоренко — лучшая пара воздушных бойцов. Они всех восхищали своим умением, храбростью и слетанностью. Они, как два отличных музыканта, чутко улавливали каждое движение друг друга.

Сидоренко не любил объявлять план на вылет, всегда действовал в зависимости от обстоятельств. Но тактический прием оставался неизменным: пара уходила в свободный поиск. Позже такие вылеты станут называться «охотой».

Ведомый выбирал лучшее место для засады. Истребители прижимались к облакам или ныряли в их молочный туман — маскировались. Появлялись немецкие бомбардировщики — и пара истребителей устремлялась на них, пронзая с высоты, как пущенные копья. К земле летели горящие самолеты с фашистскими крестами, а истребители снова уходили в облака, закрываясь слепящим солнцем, для повторной атаки.

Не знал Луговой, что капитан Богомолов часто спорил с Сидоренко: «Не терплю атак исподтишка. Надо драться открыто, вызывать на дуэль!»

«Не чуди, Богомолов, — резко обрывал Сидоренко. — Рыцарские поединки кончились. Некогда обучать фашистов манерам высшего тона. Пока у них превосходство в воздухе. Наша задача с тобой сбивать и сбивать. Война! Не гоняться за «мессерами» надо, а уничтожать. Похоронил хоть одного с бомбами, считай, что спас не одну сотню пехотинцев.

«Я истребитель, должен драться!» — горячился Богомолов.

«Не драться, а уничтожать, как уничтожают заразу всеми средствами!»

Сидоренко много повидал на своем веку. А сейчас жил словно второй жизнью. Одна для него — Испания, а вторая началась на границе и продолжается до сих пор, уже на ковыльной земле Сталинграда. Он с болью переживал каждую неудачу на фронте, гибель своих летчиков. Жил в тревоге: почему дали фашистам дойти до Волги? Он очень устал, но в этом никому не признавался. Готов был в день делать по пятнадцать — двадцать вылетов, чтобы только сберечь молодых летчиков из ускоренного выпуска, в каждом бою загораживать их собой от атак «мессершмиттов».

Сидоренко во время вылета заставлял Богомолова меняться местами, становился ведомым, как будто хотел посмотреть на действия летчика со стороны. Чувствуя ответственность, Богомолов атаковал фашистские самолеты дерзко, стрелял из трудных положений. Порой казалось, что он нарочно усложнял обстановку.

Луговой вспомнил, как, подбирая однажды группы для очередного вылета, Богомолов сказал:

— Я веду четверку! Ударная группа. Прикрывать будет Луговой. — Минуту помедлил, решая что-то про себя, и добавил: — Ведомый Родин.

Лейтенант уронил голову. Лицо посерело, и большие оттопыренные уши побелели, как лоскуты бумаги. Николай отвернулся, чтобы не смотреть на Родина. Он, Луговой, вылетал второй раз. Утренним боен был недоволен. Завязалась свалка с истребителями противника, но сбить не сбили. Пропустили двух бомбардировщиков. Надо было сейчас лететь с кем-то другим, а не с Родиным, но больше никого не было.

Ю-88 не заставили себя долго ждать. Бомбардировщики шли в связке трех звеньев. На солнце ослепительно поблескивали желтые концы закругленных крыльев. По четкости строя фашистские самолеты напоминали шагающих на параде солдат, которые строго выдерживали равнение и дистанцию, чеканя шаг.

С земли с запозданием ударили зенитки, и ватные шарики заплясали сзади самолетов. Артиллеристы прицелились точнее, и разрывы, как рыболовная сеть, окутали бомбардировщики, но самолеты стаей плотвы проскочили через широкие ячейки, продолжая все так же упорно двигаться вперед, нагоняя страх на зарывшихся в землю пехотинцев.

Луговой обернулся, чтобы убедиться, что ведомый не отстал. Пожалел, что сгоряча окрестил товарища трусом. Знал: Сидоренко уже прилип к репродуктору на КП и будет напряженно ловить каждую команду и слово летчиков. Внизу начался бой. Полетел к земле первый сбитый бомбардировщик. Пламя лизнуло правый мотор, и черный шлейф дыма, сбиваемый ветром, мазнул небо.

Летчик до боли в глазах вглядывался в синеву, чтобы не пропустить истребители противника. Рассыпанный строй Ю-88 сошелся, как лезвия ножниц; бомбардировщики сомкнули строй.

— Атакуй! — крикнул Луговой.

Сверкающая стеклянным блеском кабина вражеского самолета росла у него на глазах. Ударил метров с пятидесяти. Рядом, вонзаясь в землю, прошла красная трасса фашистского истребителя. Второй его удар пришелся по сероватому брюху бомбардировщика, похожего на огромную рыбину. В круговерти воздушного боя, когда одна атака сменялась другой, он не заметил, когда к нему подстроился Родин.

На разборе Богомолов дал оценку действиям каждого летчика группы и назвал Родина трусом. Вечером Родин спросил Николая Лугового срывающимся голосом, ища поддержки.

— Ты тоже считаешь меня трусом? Пойми, — захлебываясь словами, сипел Родин, — есть счастливчики и есть неудачники… Я просто неудачник.

— Будешь со мной летать? — предложил Николай.

— Поверил?.. Да я… Ты меня не узнаешь! Я тоже хочу сбивать… Иметь сбитые фашистские самолеты, как у всех вас. Ты двух здорово завалил. Ты вообще везучий. К Маришке вон подобрал ключи.

— Дурак ты, — вспылил Николай. — Ты же с Валей дружил. — Кровь отхлынула от лица. — Какие ключи?.. Мы любим друг друга… Разве ты не любишь Валю?

— Не знаю… Хорошая девушка.

— Вот так. Ты сам не знаешь, что тебе надо. А пора бы знать, не маленький.

Все эти события последних дней вихрем пронеслись в голове Лугового после такого лестного для него предложения — летать вместе с самим командиром полка. А Сидоренко и не нужен был ответ Лугового. Он увидел его в сияюще-восторженных глазах молодого летчика…

Прошла неделя. Ревущий звук немецких самолетов обрушился на аэродром неожиданно.

— Воздух! — запоздало закричали наблюдатели в разных сторонах аэродрома. — Воздух!

Из колхозного сада ударили установки счетверенных зенитных пулеметов, и тут же застучали скорострельные пушки. Разрывы зенитных снарядов заплясали по небу.

Шестерка «мессершмиттов» пронеслась бреющим полетом над аэродромом, обстреливая стоянки самолетов. Пули без свиста секли стволы яблонь. Снежная пыль скрыла от стоящих на стоянке людей взлетевший самолет из дежурного звена. Он еще не успел подняться, как послышался свист падающих бомб. Михаил Потапович сбил Лугового на землю.

— Кто взлетел? — прохрипел сердито лейтенант. — А, Потапыч?

— Дежурили Лебедев с Родиным.

Ме-109 развернулись шестеркой над перелеском и снова зашли на аэродром, чтобы полосовать его из пушек и пулеметов.

«Фашистские самолеты летают, как у себя дома, а я ползаю по снегу, прячась от пуль», — с укором подумал о себе Луговой. Сорвавшись с места, прыжками устремился через поле к дежурному звену. Никогда еще родное небо не казалось ему таким страшным. Рядом то и дело рвались снаряды и цокали пули, а он бежал, не сбавляя скорости, презирая смерть.

— Почему сидишь? — в бешенстве заорал Луговой Родину изо всех сил и застучал ладонью по крылу самолета. — Взлетай!

— Собьют! Видишь, что делается, — криво усмехнулся тот, клацая зубами. Лицо белое, губы бескровные. — Взлетать под обстрелом?

— Трус! — презрительно плюнул Луговой и выдернул из кабины упиравшегося летчика.

После короткой пробежки Як-3 взлетел. С запозданием за его хвостом взорвались две осколочные бомбы.

Посмотрев наверх, Луговой увидел пикирующий на него Ме-109. Огненная трасса свинца прошла рядом с кабиной. Он потянул ручку, и Як-3 набрал высоту. Глаза слепило солнце. «Много «худых», — отрешенно подумал он. — Я для них легкая добыча, как мышь для кошки. Но я должен помешать штурмовке аэродрома. А собьют — так тому и быть. Но легко я не сдамся. Я не мышка, я не мышка!» — упрямо повторял он.

Фашистские истребители бросились на одиночный самолет с разных сторон, мешая друг другу. Луговой окинул небо. Он стал удобной мишенью для «мессеров». От невольного страха вспотела ладонь, державшая рубчатую ручку штурвала. Но мысль, что за ним наблюдают Сидоренко и Богомолов, придала силы. Неужели он позволит себя сбить у них на глазах? Почему-то вспомнил свой учебный бой с командиром эскадрильи во Львове. Как он ловко тогда делал клевки и как молниеносно гасил скорость!

И сейчас Луговой ни на секунду не выпускал из виду врагов. Их было много. Но он и не думал обороняться, а смело повел бой. Когда впивался в гашетку пулеметов, истребитель ровно вздрагивал, и летчику казалось, что азарт боя передавался и машине. С каждой минутой он все чаще атаковал и стрелял. Еще раз перевернулся и заметил под собой Як-3. Над ним висели два Ме-109, поочередно атаковали, прижимая к земле.

— Держись, друг! — громко закричал Луговой, как будто товарищ мог его услышать.

Мгновенно оценив обстановку, бросил машину вниз, ловя в перекрестие прицела «мессершмитт».

Фашистский летчик попробовал увернуться, но было поздно. Удар свинца догнал на вираже, вспарывая алюминиевую обшивку. Ме-109 вздрогнул и косо скользнул к земле. Луговой заметил на длинном фюзеляже фашистского истребителя изображение бубнового туза.

Воздушный бой длился уже пять минут, слишком долгих и трагических. Но за все это время он ни разу не вспомнил, что вылетел без парашюта. Если его подожгут — уже не выпрыгнуть. Но о себе некогда было думать, мокрая гимнастерка прилипла к спине, пот заливал глаза, но, несмотря на это, Луговой упорно сражался. Он не мог отступить — ему нужно было помочь сражающемуся Сталинграду, помочь его защитникам у берегов Волги. Иногда он взглядывал вниз. По степным дорогам двигались машины и танки. Поля пересекали глубокие противотанковые рвы и окопы. Земля на отвалах высохла и растрескалась, образовав впадины. «Наверное, так бывает после землетрясения», — подумал Николай. За аэродромом чадил сбитый им фашистский самолет. Вот взгляд его поймал Як-3. Он был впереди.

— Держись, друг! Я помогу! — И, не задумываясь, бросился в самую гущу боя: товарища надо выручать…

Ночь выдалась на редкость беспокойная. Грохот канонады к полуночи еще больше усилился, казалось, что линия фронта шагнула сразу же на сотни километров и легла рядом с аэродромом. Горизонт постоянно подсвечивался яркими заревами пожаров. Горбатые холмики земли указывали на вырытые щели и окопы. Летчики и механики спали около самолетов. Рядом лежали винтовки, гранаты.

Запоздалый рассвет не принес успокоения. Туман низко полз по полю, цепляясь за ветви яблонь, когда летчики собрались на КП. Начальник штаба докладывал обстановку. За последние месяцы майор неузнаваемо изменился. Толстые щеки опали, пропал круглый живот.

В сырой землянке пахло землей. Между досок сыпался песок. Стоило кому-нибудь из входящих громко стукнуть дверью или прижаться плечом к столбу, как с потолка низвергался настоящий водопад. Карты отсырели и рвались под руками.

Луговой застыл с ученической линейкой, не веря словам майора. Неужели фашистские танки прорвались так далеко? Он с надеждой посмотрел на командира полка, ожидая, что тот резко скажет: «Хватит вам молоть чепуху!» Но подполковник Сидоренко сидел насупившись, изредка потирая рукой колючую бороду… Названия деревень, сел проносились мимо сознания, но карта словно обжигала. В каждом сантиметре десять километров. Линейка, как острый нож, отсекала реки, колхозные поля, луга и леса…

Начальник штаба перевернул карту, продолжая называть все новые и новые деревни.

«Сбивать, сбивать!» — лихорадочно шептал Луговой побелевшими губами, судорожно нажимая на красный карандаш и с трудом подавляя вырывавшийся вздох.

В узкое окно землянки ворвался луч солнца и высветил волосы Сидоренко: серебром отливали виски и зачесанные назад густые пряди. «Когда он успел так сильно поседеть?» — подумал Николай.

— Товарищи летчики! — сказал командир полка и встал — высокий, широкоплечий. — Слышали доклад начальника штаба? Обстановка сложная. Самолетов в полку меньше, чем пальцев на руке, а надо летать. Нашей помощи ждут наземные войска! Нужно во что бы то ни стало добиваться победы, уничтожать врага. За «мессерами» не гоняться. Запрещаю. Уничтожать бомбардировщиков! — Сидоренко оторвался от дощатого стола и зашагал по землянке. — Сегодня вылетаем двумя группами. Лейтенант Луговой поведет звено, а мы с Богомоловым прикрываем. Удаление по высоте шестьдесят метров.

Взлетев первым на Як-3, Луговой посмотрел на аэродром. Его догонял ведомый. Он шел не отрываясь, тотчас угадывая все маневры ведущего. В другое время Луговой мог бы гордиться: командир назначил его ведущим звена. Сейчас не до этого. Пристально вглядывался в синеватое небо. С Сидоренко и Богомоловым он чувствовал себя уверенно — ему был не страшен никакой враг. Внизу остался передний край, черные дымы пожаров и взбитая пыль на дорогах. На карте линия фронта старательно вычерчена цветным карандашом со всеми крутыми изгибами и поворотами. А если сверху пристально вглядеться в окопы, огневые точки, пулеметные гнезда, можно отыскать и незащищенные места.

Фашисты наступали острыми клиньями. Сталинград горел. Дым затянул половину неба, полез в тесную кабину. Николаю не хватало воздуха. Впервые он испугался, что может не выдержать, хотя маршрут оказался предельно простым, не нужно было выполнять сложных фигур с большими перегрузками. Высунувшись из кабины, чтобы глотнуть свежего воздуха, он подумал, что его нагрузку сейчас не сравнить с положением бойцов, которые вели внизу бой. Там в сто раз больше дыма, пыли, летящих осколков и рвущихся снарядов, мин и нудно свистящих пуль. Скосив глаза, летчик увидел на темном облаке черные точки. Они стремительно росли, приобретая знакомые очертания фашистских бомбардировщиков. Луговому показалось, что он даже услышал прерывающиеся голоса чужих моторов:

«Везу-везу-везу», — старательно, на одной ноте, выводили они.

Фашисты, летя на солнце, не видели их. Луговой передал по радио — приготовиться к атаке, для уверенности покачал крыльями. До фашистских бомбардировщиков осталось метров четыреста, и он отдал ручку. Истребитель клюнул носом, перешел в отвесное пикирование. В глаза бросился большой черный крест. Не первый раз он видел его так близко. Под кабиной летчика нарисованы два туза и десятка червей.

«Испанский картежник! Ну подожди у меня», — мстительно подумал Луговой и яростно нажал на гашетку пулемета. Як-3 сотрясался от стрельбы. Первые снаряды ударили в правую часть центроплана, между мотором и кабиной Ю-88.

Открыли огонь и другие летчики.

Из строя вывалились два фашистских бомбардировщика. Луговой не видел падающих самолетов и спускающихся на парашютах немецких летчиков. При выходе из пикирования он сразу атаковал левый самолет из второго треугольника, целясь в брюхо, отливающее белизной. Фашистский летчик испуганно кинул свой самолет в сторону и столкнулся с соседом справа. Два бомбардировщика по инерции проскочили немного вперед и тут же стали разваливаться на куски.

Луговой то камнем бросал Як-3 почти к самой земле, то стремительно набирал высоту. Он еще не достиг облаков, как сверху на него упал Ме-109, открыв огонь из пушек. Николай убрал газ, и Як-3 снова нырнул вниз. «Мессершмитт» пронесся на бешеной скорости. Он успел разглядеть за квадратным стеклом кабины злое лицо фашистского летчика с рыжими волосами.

Луговой быстро поймал врага в прицел и ударил из пушек. «Драчун ты, Луговой, драчун!» — вспомнил он слова командира полка. Выйдя из атаки, погнался было за мелькнувшей парой истребителей, готовясь их атаковать, но вовремя спохватился — узнал знакомые силуэты Як-3. От испуга вспотели ладони: мог бы сбить Сидоренко или Богомолова!

Сверху пошел в атаку Ме-109. Луговой принял бой. Завертел свой «як» вопреки всем правилам, изученным с инструкторами в летном училище. Фигуры пилотажа неожиданно обрывал, крутил бочки или сваливал самолет через крыло, входил в мертвую петлю. Мелькали Ме-109 с длинными вытянутыми фюзеляжами и с обрубленными прямыми крыльями. Перехлестывались огненные трассы пушек и пулеметов.

Луговой не раз выходил из-под обстрела, унося в своем Як-3 новую порцию свинца и рваные дырки. Огненная трасса пронеслась рядом с кабиной летчика. Вместо того чтобы нырнуть вниз, как он уже неоднократно делал, довернул в сторону атакующего фашиста. Тот перенес огонь влево, но снаряды пронеслись мимо истребителя, разрываясь за белыми облаками. Луговой не заметил, куда скрылся атакующий Ме-109. Вертел головой, чтобы не пропустить ни один самолет. Красные пунктиры от пушек и пулеметные очереди, как ивовые прутья в корзине, переплелись между собой. Луговой искал своих летчиков. Внимательно осмотрел верхнюю часть неба и заметил Як-3. Самолет вертелся над лесом, зажатый тремя «мессершмиттами». Луговой кинул истребитель вниз и, тщательно прицелившись, открыл огонь из пушек по одному из фашистов. Летчик на Як-3 воспользовался замешательством врага и атаковал крайний Ме-109, вырываясь из крепких клещей. Луговой мысленно похвалил летчика за сообразительность.

Фашистский истребитель решил добить ускользнувший Як-3, заходя ему в хвост.

— Оглянись! — что было сил закричал Луговой, забыв, что летчик не мог его услышать.

Направил свой самолет навстречу врагу, прямо в лоб, открыв огонь. Сильные удары затрясли машину. Он еще сильнее прижал гашетку к ручке, как будто хотел вдавить ее в глубокое гнездо. Ме-109 не выдержал атаки и отвалил в сторону.

Бой не затихал. Как стрелы молний, мелькнули промчавшиеся «яки», ударили по «мессеру» и тут же взмыли вверх. Луговой подстроился к одному из них. В правой плоскости зияла рваная дырка, торчали обнаженные нервюры и хлопали куски фанеры. На стабилизаторе красовалась цифра «5».

— Ах ты, черт везучий! — узнал Николай самолет товарища. Выйдя вперед, покачал крыльями.

Но тот не заметил ведущего и снова бросился вдогонку за Ме-109, стреляя длинными очередями из пулеметов. Фашист вздернул свой самолет вверх, чтобы выпрыгнуть с парашютом, но наш летчик прошил свинцом его кабину. Брызнули осколки плексигласа, разлетаясь в разные стороны. Сбитый «мессершмитт» пронесся горящим факелом вниз, А за ним стремительно выскочил юркий Як-3.

Прошло сорок минут. Сорок минут непрерывного боя! Луговой с трудом сдержал себя, чтобы не спикировать к земле и не промчаться на бреющем полете, огибая телеграфные столбы и стога сена. Показался квадрат леса. За ним открылся аэродром. Внизу мелькнул темный Як-3 с выпущенным шасси. Рядом с ним бежала по земле тень. На буграх она сокращалась, а по глубоким оврагам и лощинам растягивалась, как резина. Истребитель выполнил положенную коробочку перед заходом на посадку.

«Командир садится», — с радостью подумал Луговой. На сердце стало спокойнее. Он чуть было не пропустил «мессеров». Пара Ме-109 отвесно пикировала на аэродром, стараясь догнать самолет командира полка. Каждую секунду должны были раздаться звонкие удары скорострельных пушек.

Луговой бросил Як-3 наперерез врагам. В перекрестие прицела поймал вырвавшийся вперед фашистский истребитель. Лучшего момента для открытия огня не выбрать. С силой придавил пальцем гашетку, готовый услышать, как в бешеной ярости застучат пушки и пулеметы, сотрясая самолет. Но безотказное оружие молчало.

— Выручай, милый! — крикнул Луговой и до отказа послал вперед ручку газа.

Ме-109 выскочил из прицела, стремительно вырастая перед летчиком. За блестящим стеклом колпака чернела голова фашистского летчика в шлеме. На раздумье Луговому оставалось всего несколько коротких секунд, пока Як-3 на предельной скорости мчался на врага. Он еще мог отвернуть и выйти из атаки, но так поступают только трусы, а трусом он никогда не был. Он смело и дерзко сближался о врагом, готовый пожертвовать собой ради спасения своего командира.

Вражеская машина выросла перед ним, ошеломляя размерами. Луговой рубанул винтом по плоскости «мессершмитта». Страшный удар бросил его на приборную доску, и тут же горячие языки огня метнулись в кабину, опалив лицо нестерпимым жаром.

Повернув голову, он ощутил разламывающую боль. Левой рукой закрыл от огня глаза. Потрогал короткий штурвал, но он торчал, как вбитый лом. Як-3 клюнул носом и тяжело посыпался вниз. Луговой инстинктивно нашел привязные ремни, отщелкнул замок. Перегнулся — и поток воздуха вырвал его из кабины. С хлопком открылся белый купол. Летчика дернуло, и он почувствовал, что теряет сознание. На какой-то миг перед глазами возникла заплаканная Маришка. Нервно комкая фартук, она, всхлипывая, спрашивала:

— Ты летишь, коханый?

«Увижу ли я ее снова?» — это было последнее, о чем подумалось. Качаясь на крепких шелковых стропах парашюта, Он стремительно летел к земле…

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

На вечерах в Доме офицеров тон задавали летчики из третьей эскадрильи майора Карабанова. Они появлялись в зале все вместе, благоухая свежестью, в старательно отутюженных кителях и брюках. Девушки оживлялись, а музыканты самодеятельного оркестра начинали играть слаженнее и с особым старанием.

Лейтенант Кузовлев шел с друзьями на танцы. Он сдался на уговоры товарищей: захотелось увидеть знакомых учительниц. Надя нравилась ему. Она была похожа на Наташу, о которой он думал постоянно. Глубокие серые глаза Наташи, круглое лицо с милыми ямочками, даже едва заметные веснушки — все это было для него бесконечно родным. Ему казалось, что он знает свою Наташу всю жизнь. «Наташа — это судьба», — часто думал Владимир. Он твердо верил, что они обязательно встретятся…

А с Надей совсем другое. Эта милая девушка нравилась ему своей добротой, общительностью. Она очень любила детишек и всегда подробно рассказывала ему о них, делилась своими тревогами и заботами. Он всех их знал по именам. И сейчас ему не терпелось узнать последние новости. Что там еще они натворили за долгую неделю? Учительницу больше всех огорчал неугомонный Хосейка. Кузовлев представил себе этого озорного черноглазого паренька, который обязательно что-нибудь напроказничает. Вместе с Надей радовался успехам прилежной девочки Небене, восхищался рисунками Окси. Девочка несомненно обладала талантом. Ей нужно помочь поступить в художественное училище. В Надином классе двадцать пять учеников. И все разные. Но каждый чем-то интересен. Кузовлев вспомнил свой последний разговор с Хосейкой.

— Почему ты не любишь решать задачи, Хосейка? Надежда Кирилловна жаловалась на тебя. Математика в жизни нужна. Я по себе это знаю. Кем ты хочешь быть?

— Капитаном, а может быть, летчиком, — опустив голову, буркнул мальчишка.

— Понял тебя, Хосейка. Но пойми и ты, капитаны пароходов и летчики всегда дружат с математикой. Как ты найдешь дорогу в тундре, если заблудишься?

— Отыщу Полярную звезду и погоню на нее олешек. Хей-хыть, хей-хыть!

— А если Полярная звезда будет закрыта облаками? Что ты будешь делать?

— Лягу спать. Заберусь в чум. Облака раздует ветер. Выглянет Нгуен.

— А у тебя есть компас? Ты знаешь, что по нему можно находить дорогу?

— У меня есть компас. Стрелка не врет, но Нгуен лучше.

— Ты должен хорошо учиться, Хосейка.

— Тарем, тарем — хорошо, ладно.

Кузовлев с радостью ожидал встречи с Надей. Он обязательно расскажет ей о книге, которую получил от замполита Федорова. В ней много интересного о походе «Челюскина», об Отто Юльевиче Шмидте и отважных полярниках. Вспомнил недавний спор с Надей о профессиях. Она с апломбом сказала, что ее профессия вечная, а военные летчики не всегда будут нужны. Владимир тогда обиделся и не стал с ней спорить. Сегодня он был готов продолжать с ней спор. Настанет время, когда, может быть, не нужны будут военные, но профессия летчика не исчезнет. Появятся новые конструкции самолетов. Их можно будет освоить. А как же космос? Туда люди будущего будут летать, как мы сейчас в Крым. Кто же их поднимет в воздух? Конечно, летчики. Может быть, называть их будут как-то по-другому, например аэронавтами или космонавтами. Новые самолеты будут стартовать со специальных площадок, а аэродромы окажутся ненужными и их перепашут. На месте бывших взлетных волос будут расти яркие цветы или заколосится пшеница. Это уж где как. Профессия летчика героическая. В этом нет преувеличения. Он и не думал набивать себе цену. Но откуда знать Наде, простой учительнице, что в полете часто создаются аварийные ситуации и тогда выручает только самообладание, выдержка, трезвый расчет и мгновенная реакция. Разве каждому под силу такое? Эти качества характера летчик вырабатывает во время учебы и полетов. «Может быть, я буду летчиком!» — вспомнил Кузовлев слова Хосейки. — Правильно решил. Нам нужна хорошая смена». Кузовлев любит свою специальность. И если бы пришлось жизнь начинать сначала, снова бы подал документы в летное училище.

Кузовлев задумался и не заметил, что отстал от товарищей. Они были уже далеко впереди. Даже доски мостовой, которые гудели сегодня под ногами рассерженными басами, не привлекали его внимания.

В зале он не сразу отыскал знакомых учительниц. Было душно. Музыканты настраивали инструменты, и первые аккорды скрипки и аккордеона смешивались с гулом голосов и веселым смехом. Кузовлев увидел Захарушкина. Тот проворно пересек зал и подошел к девушкам, которые приветствовали его радостными восклицаниями. Кузовлев присоединился к их компании.

— Здравствуйте, девушки, — сказал он глухо, завидуя Захарушкину, который с удивительной легкостью заводил знакомства, нес чепуху, приковывая всеобщее женское внимание.

Надя холодно посмотрела на него и, словно задавшись целью позлить его, прижалась плечом к Захарушкину, вызывающе громко смеялась. Кузовлев никак не мог понять, что с ней происходит. Видимо, сегодня не получится у них душевного разговора. И уже пожалел, что пошел на поводу у Захарушкина — поперся на танцы. Радость от встречи, о которой он думал, пропала. На какой-то миг с неприязнью подумал о Захарушкине: уж не он ли что-то наговорил о нем Наде. Ему стало не по себе. Стоял как неприкаянный.

Заиграли фокстрот, и пары потянулись к центру зала. Захарушкин быстро подхватил Надю, уверенно повел ее в такт музыки. Кузовлев сел на стул недалеко от оркестра.

— Владимир, почему вы сегодня такой неразговорчивый? Что случилось? — спросила Надя, когда Захарушкин подвел ее после танца к сцене. — Вы не умеете злиться. Это вам не идет. Я разглажу ваши морщинки. — Она осторожно потерла его лоб.

Ее прикосновение произвело чудесное действие. Кузовлев оттаял, почувствовал всю глупость своей обиды. За что он, собственно, обиделся? Не так посмотрела? А как ей смотреть на него? Разобраться — он ее совершенно не знает, а по одному впечатлению судить нельзя. Не знает он хорошо и Наташу, о которой так много думает день и ночь. Наверное, так устроен человек, чтобы постоянно о ком-то думать. До сих пор не знает — любовь у него к Наташе или только увлечение? А свою единственную девушку, может быть, он еще не встретил? Не окажется ли она где-то здесь? Он внимательно всматривался в лицо Нади, Те же веснушки и глубокие ямочки на щеках, что и у Наташи. И глаза красивые — большие, с длинными ресницами…

— Второй танец мой, — решительно сказал Кузовлев и взял Надю за руку.

То и дело рядом с ними оказывался Захарушкин с Зоей. Они нарочно толкали их, но ни Кузовлев, ни Надя не обращали на это внимания. Более того: Константин его не раздражал, как прежде. Сейчас он прощал ему все его мальчишеские выходки.

— Надя! Надежда Кирилловна! Я с ног сбилась, — громко позвала школьная нянечка, запыхавшись вбегая в зал.

— Что случилось?

— Мальчишка из изолятора убежал.

— Кто?

— Хосейка..

— Я его уложила в постель. — Надя растерянно посмотрела на Кузовлева. — Врач подозревает воспаление легких. В море рыбу ловил. Днем мерила температуру: тридцать восемь и девять! Что теперь с ним будет?

Учительницы раздетые выбежали из Дома офицеров. Кузовлев и Захарушкин последовали за ними, надеясь помочь в случившейся беде.

— Надо доложить дежурному по части. Пусть объявляют тревогу, — серьезно сказал Захарушкин.

— Правильно, — согласился Кузовлев.

— Думаешь, мальчишка далеко убежал? — спросил Константин.

— В тундре поди-ка найди его, — резонно заметил Владимир, да и ночью запрещено подымать вертолеты.

— Разве это ночь? — пожал плечами Константин. — Так, одно название. Я в штаб! — Захарушкин свернул на широкую улицу.

Кузовлев и другие офицеры прибежали в интернат. Полуодетые дети выглядывали из открытых дверей спален.

— Ты Небене? — спросил Кузовлев у девочки с черными косичками.

— Я Окся.

— Окся? Художница?

Девочка покраснела и спряталась за спину подруги.

— Небене, — спросила Зоя взволнованно, — вы с Оксей должны знать, куда убежал Хосейка.

Из спальни вышла девочка в оленьей малице. На голове красный платок.

— Чум надо искать. Отец Хосейки стоял около озера Ямбо-то.

— Далеко озеро?

— Далеко, близко — не знаю. Два раза олешек надо кормить, пока они добегут с нартами.

— Я слышала, олени за один перегон пробегают пятнадцать километров, — вспомнила Надя.

— Надя, проведи меня в кабинет директора. Надо позвонить командиру полка, — сказал Кузовлев.

Он не успел набрать номер, как вдруг, сильно завывая, разорвал сонную тишину поселка ревун. Сирена непрерывно гудела, поднимая людей с постелей, вселяя тревогу и беспокойство.

— Тревога! Я должен быть в полку. Отыщем Хосейку, не волнуйтесь, — успокаивал он взволнованных учительниц.

Вездеход круто развернулся и пошел через тундру, кроша стальными гусеницами нерастаявшие наметы снега, лед, камни, пересекая мелкие ручейки, речушки и расплесканные озерца.

Сержант Сироткин долгим взглядом провожал уходящую машину, пока она не скрылась в низине. Плотнее закутался в зеленую плащ-палатку и хмуро посмотрел на черное, облачное небо. Ветер еще доносил до него подвывающий звук мотора. Шофер несколько раз глушил его на коротких остановках и высаживал очередного солдата или офицера. Растянувшись широкой цепочкой, они должны дойти до озера Ямбо-то и отыскать мальчика.

Сироткина ночью подняли по тревоге. С вечера он не находил себе места от зубной боли, только пригрелся — разбудили. Сейчас он дрожал от пронизывающей сырости. Мелкий дождь сек лицо косыми струями, заливал сапоги, холодил руки, а зуб разболелся с новой силой.

Сироткин недовольно смотрел на темную стену дождя. По такой погоде вертолет не выпустят. В другое время он бы радовался открывшемуся перед ним бескрайнему простору. Он любил тундру, но сейчас не обращал внимания ни на бугры мочажин, ни на маленькие, гибкие, стелющиеся по земле стволы карликовых березок.

Пригнув голову к груди, Роман неторопливо брел вперед. Иногда он цеплялся сапогами за крепкие ветви и с трудом удерживался на ногах. Один раз нагнулся и рванул ветку на себя. Но вырвать не удалось. Он удивленно рассматривал толстенький стволик с черточками. Березка! Встреча со знакомым деревом обрадовала. Ствол чуть тоньше мизинца, а веточки — соломинки. Кругленькие листочки — копейки. Сироткину стало стыдно: у них в деревне считалось преступлением сломать или срубить без дела ветку дерева. Он задумчиво смотрел на маленький листок с острыми зубчиками. Осторожно растер его между пальцами. Знакомый запах до боли напомнил родные места. Перед домом у них стояли высокие белоствольные березы, шелест их листьев он часто слушал по вечерам. Он отпустил деревце. И тут же увидел вытянувшуюся маленькую ивку. Нахлынувшие воспоминания согрели. Сироткин пристальнее вглядывался в тундру, и она оживала перед его глазами. Из-под каждого камня, кочки вытекали прозрачные шумные ручейки. Сталкивались между собой, сплетались, как косички. Какие они здесь тоненькие, маленькие. В Защигорье ручьи совсем другие — полноводные, длинные, веселые, и называют их уважительно и поэтично: Светлый ручей, Глубокий, Звонкий. В Светлом берут воду для питья. В Глубоком ловят крупных окуней и щук. А у Звонкого молодежь собирается. Сидят, отдыхают, слушают мелодичные переливы.

Забытые избяные запахи неожиданно нахлынули на него: подходившего теста, молока и вареной картошки. Пошуровать бы сейчас рогачом. Вытащил бы из пода печи упревшие в чугунке щи. Когда он ел, мать любила стоять рядом, подоткнув под фартук руки. Где как не за едой поговорить с сыном, посмотреть на него.

Ручейки у Романа под ногами ускоряли свой бег, громче переговаривались между собой. «Спешу!» — «Бегу!», «Спешу!» — «Бегу!».

Новый порыв ветра принес далекий гул мотора. Роман остановился, прислушался. После аэродрома удивительная тишина — не гудели проносящиеся машины, не скребли металлические щетки. Он с детства любил лес. Лапник елей и листва деревьев надежно укрывают от сырости. Даже в самый ливень можно отыскать сухое место под елью и узнать, кто там побывал. Прятался беляк: натряс белых шерстинок, отсиживался косач: обронил иссиня-черное перо.

Неожиданно выпорхнула стая птиц, замелькав серыми пестринами крыльев. Куропач прокричал, и стая, недалеко отлетев, ткнулась в густую траву.

— Куропатки! — изумленно прошептал Сироткин и с каким-то особым вниманием посмотрел вокруг в надежде отыскать хоть какой-нибудь след.

Но трава стояла незамятая, чуть-чуть прибитая косым дождем. Он искал озеро Ямбо-то. По пути к нему должна быть Черная речка.

Глухой шум насторожил Сироткина. Сразу почувствовал себя увереннее, прибавил шаг, пошел на звук. Перешел границу каменной гряды и зашагал под уклон. По-прежнему под ногами бежали маленькие ручейки, набирая скорость и силу. Блеснула светлая полоска, резко выделявшаяся на фоне темного неба и земли.

Подойдя к берегу реки, Роман увидел, как в глубину метнулась большая рыба. «Надо идти!» — приказал он себе. Подавив вздох, направился вниз по течению. Шел медленно, стараясь запомнить все повороты. Он не сразу понял, что стоит уже на взгорье. С разбросанных камней свисали длинные бороды лишайников. Оглянулся вокруг — ни души. Первый раз почувствовал гнетущее чувство одиночества.

— Го-го-го! — закричал он, больше не в состоянии выносить звонкую тишину, дождливый полумрак. Выждал минуту и снова огласил тундру громким голосом: — Го-го-го!

Где-то впереди услышал приглушенный всхлип. Не раздумывая, что бы это могло быть, он помчался, не выбирая дороги, прыгая между острыми камнями. В глаза ударила свинцовая гладь реки. На перекате вода пенилась, глухо шумела. Под галечным берегом ярко светился белый обкатанный кругляш. Привыкнув к полумраку, Роман на секунду зажмурил глаза, а когда открыл, заметил мальчишку в белой рубашке. Он лежал на кочке, свернувшись клубочком.

— Хосейка, я здесь! — громко закричал Сироткин.

Он подхватил мальчишку на руки. Прикоснувшись к его смуглому лицу, испугался: лицо горело, и холодный дождь не в силах был остудить воспаленного тела. Осторожно подул. Длинные ресницы мальчугана дрогнули. Роман сдернул плащ-палатку и старательно закутал ребенка.

— Хосейка, Хосейка! — торопливо шептал он. Тот удивленно приоткрыл глаза:

— Надежда Кирилловна… Честное слово… Я не нарочно… Извините меня… — бормотал Хосейка. — Пить, пить!

— Хочешь пить? Я мигом, подожди немного, — Сироткин спустился к реке и зачерпнул воду пилоткой.

Мальчуган жадно пил.

— Хосейка?

— Абурдай.

— Что хочешь?

— Абурдай.

— Не понимаю, Хосейка.

— Кушать, абурдай давай.

Сержант тоскливо посмотрел на хмурые дождевые облака: по такой погоде не выпустят вертолет. Торопливо стащил китель, потом нижнюю рубаху. Поднялся на скалу и положил рубаху, обозначив рукавом направление, по которому он решил возвращаться. Вернулся к мальчику.

— Ну, брат, придется топать. Шевелить ножками. Ждать вертолет нам не резон. Прилетят, отыщут нас. Идти ты сможешь?

Хосейка молчал. Наклонившись, Роман услышал обрывки непонятных слов.

— Ты совсем больной. Ну, ничего. Я понесу тебя. Быстрой прогулки не обещаю. Смотришь, к вечеру и добредем до поселка! — Он подхватил Хосейку на руки и медленно направился обратно по своим следам: примятая трава еще не успела подняться.

— А ты, Абурдай, тяжелый. Кило не кило, а килограммов тридцать с лишним поднабрал.

Так, разговаривая сам с собой, Сироткин медленно брел по тундре. Дождь бил сбоку, в правую щеку. Сейчас Роман видел куда больше, чем прежде. Удивляли цветы. Красные камнеломки, полярные нежно-голубые маки и беленькие лужайки пушеницы. «Узнать бы, сколько шагов в километре! — озабоченно подумал Сироткин, крепче прижимая к себе мальчугана. — Если тысяча шагов, то первый километр я скоро пройду. Останется еще десять! Если разобраться, то уж не так и много. Я дойду. Обязательно дойду!..»

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Иван Данилович Сироткин не спеша отошел от стола, посмотрел на недочитанную книгу. Сидеть за столом больше не мог. Как всегда, перед непогодой болела нога. Литой дробью секли по стеклам капли дождя. Он зябко поежился. Показалось, что осенняя сырость все больше проникала в избу. Еще чуть-чуть — и начнут мерзнуть руки. И Сироткин-старший невольно подумал о Романе. На Севере, поди, еще холоднее.

Сильные порывы ветра ударили по крыше, а потом начали перехлестывать провода, и электрическая лампочка в комнате то гасла, то снова вспыхивала. Кряхтя, Иван Данилович полез на печь.

Тревожно прокричал разбуженный петух, раскудахтались куры, а потом протяжно промычала корова.

— Иван, поди глянь, что там такое, — сказала испуганно жена из-за перегородки. — Ты залез на печь и захрапел, а меня сон не берет. Что на дворе, не пойму?

— Волгарь задул! Забыла? — глухо отозвался с печи хозяин.

Каждый ветер имел у него свое название: южак — южный; балтиец — западный; байкалец — восточный; волгарь — северный!

Старые раны ныли. Налетевший северный ветер, боль в ногах напомнили о войне. Прошло почти три десятилетия, а ничего не забылось. Раны и отмороженные ноги напоминали о грозных днях боев. Тогда, зимой 1942 года, стояли страшные морозы и свирепствовали злые северные ветры. Дули они через Волгу с открытых широких степей.

Ивану Сироткину казалось, что в разрушенном, разбитом до основания городе давно остановилось время. Стрелки часов старшины Макарчука зацепились друг за друга и застыли. Уже несколько дней подряд бойцы не видали солнца. Оно подымалось бурым мутным пятном и изредка выглядывало в просветах черных дымов.

Перед каждой атакой фашисты пускали вперед свои танки. Двигались они, как на параде, — по два в ряд. А сверху налетали бомбардировщики в плотном строю девяток. Одна группа сменяла другую по точно составленному графику. Не только земля, но и небо дрожало от разрывов, а черные дымы пожаров метались из стороны в сторону. Коробки домов рушились на окопы бойцов, засыпая битым кирпичом и штукатуркой. Едкая пыль сбивала дыхание у обороняющихся пехотинцев 45-го запасного стрелкового полка.

Фашисты не оставляли надежду прорваться к Волге. Одна атака следовала за другой. Но бойцы насмерть встали за свои дома и улицы.

Старшина Макарчук перестал считать убитых. От роты младшего лейтенанта Пастухова осталась горстка бойцов.

Несколько дней назад появился фашистский снайпер. Прячась в укрытии, он убил весельчака и плясуна Витьку-молдаванина.

— Привет, защитники Сталинграда! — в подвал вполз на животе солдат, запорошенный снегом, в рваном белом маскировочном халате. Неторопливо оглядел промерзшие углы, покрытые мохнатой хвоей инея, пошмыгал красным носом. Немного отогрелся и сказал, сильно окая: — Принимайте пополнение. Или, чай, не рады?

— А где пополнение? — повернув голову на простуженный, прокуренный голос, спросил старшина Макарчук. Стянутая тугим воротником гимнастерки шея покраснела. Он посмотрел на низкорослого солдата, на его автомат ППШ с круглым диском, обчирканный красным кирпичом. — Ты что, один?

— Один. Пятеро нас вышло из полка. Да четверо на дороге остались. Пальнул, гад, из миномета и накрыл. Парни были со мной из госпиталя. Жаль их. Да и меня чуть не зацепило осколком. Во, гляди, как шинель посекло, да бог миловал!

— Бог-то бог, да не будь сам плох, — сказал раздумчиво старшина и смачно плюнул на пол. — Чего говорить, насмотрелись мы здесь смертей дополна! Ну, представляйся, пополнение. Придется тебя на довольствие ставить, приписывать к нашим котелкам. Фамилию свою назови и имя. Пока так запомню, а утром зарисую в блокнот. Отличишься, доложу комвзвода, кого к награде представлять. Сам откуда будешь, такой шустрый? К нам направили, к автоматчикам? Саперы на первом этаже, а мы в подвале. Разобрался, кто тебе нужен?

— Приказали отыскать взвод младшего лейтенанта Петухова. Выдали каждому по автомату и гранаты.

— Был взвод, — грустно сказал старшина. Глаза его потемнели. Он попробовал расстегнуть тесный ворот гимнастерки и оторвал пуговицу. — Черт, без рук пришивали!

— Жернаков я, Петр. По отцу Иванович. Владимирский.

— Будешь знать, Петр Иванович, попал ты к автоматчикам. Старшина я, Макарчук. С другими бойцами успеешь еще познакомиться.

При свете трех чадящих ламп, сделанных умельцами из стреляных артиллерийских гильз, сидели и лежали на перетертой соломе семь человек: солдаты и одна девушка-санинструктор.

— Маловато вас, — грустно заметил Жернаков, вглядываясь в лицо каждого. Проснувшимся приветливо кивнул.

— Не густо, — согласился пожилой усатый автоматчик, которого любя называли дядей Ваней. — Не прибавить не отнять — все налицо! А пол-улицы держим.

— Улица ваша Карусельная, я прочел название, — поддержал Сироткин.

— Наша улица! Это точно.

— Была улица. Я помню, три дома стояло. А где они сейчас? — откликнулась санинструктор Ульяна, светлоглазая стройная девушка, на которую Сироткин давно обратил внимание.

— Жернаков, ты случайно не помнишь, какое сегодня число? — спросил усатый автоматчик.

— Семнадцатое или восемнадцатое.

— Я сейчас сосчитаю, — отозвался из темного угла Иван Сироткин. Протянул руку к сырой штукатурке, где зияли свежие царапины.

— Не смей! — почти с рыданием крикнула девушка. — Витька считал, сколько дней мы оборону держим… Убили! — заплакала навзрыд. Ткнулась головой в санитарную сумку.

— Ладно, успокойся, не буду.

Старшина Макарчук неторопливо вытащил из кармана за ремешок толстые модные часы, постучал по стеклу ногтем и вразумительно сказал:

— Вышли мы из полка вчера вечером. Я строевую записку писал. Было восемнадцатое. А сейчас три часа ночи, новый день идет. Выходит, сегодня девятнадцатое. Ты, Жернаков, лучше расскажи, что видел? Помощь ждем. Пристыли мы здесь, считай, второй месяц идет…

— Когда из госпиталя к Сталинграду везли, войск много встречал. А куда эшелоны направление держали — не понял. До черта на платформах стояло орудий! Танки попадались. Брезентом их накрыли, но дураку ясно: танки, «Катюши» углядел. Наступать скоро должны.

Младший лейтенант Петухов проснулся от громких голосов. Подымаясь, вошел в желтый круг, высвеченный артиллерийскими гильзами. В волосах седые пряди. Глаза потемнели, а лицо с заострившимися скулами приобрело дерзкое выражение.

— Почему не спите? Что случилось? Старшина, у тебя чай остался?

Макарчук протянул круглый котелок с вмятиной на боку:

— С глоток, поди, еще наберется. Пополнение прислали из полка.

— Много? — младший лейтенант сонно щурился, с трудом удерживая отяжелевшую голову.

— Один дошел.

Младший лейтенант Петухов потер рука об руку. Ладони скребли, как наждачные камни.

— Товарищ младший лейтенант, — сказал усатый автоматчик и поднял гильзу от артиллерийского снаряда с огнем, чтобы посветить вошедшему, — Жернаков по всем статьям солдат. Автоматы притащил. А тут еще, как чирь на шее, сидит фашистский снайпер. Неужели его так и не перехитрим?

— Сироткин вызвался караулить снайпера, — сказал, окончательно просыпаясь, Петухов. — Попрошу саперов, чтобы трансформаторную будку взорвали.

— Я иду, — поднялся с пола Иван Сироткин, отряхивая с шинели приставшую солому. — Мушку чуток прикопчу на винтовке и пойду. Он неторопливо принялся собираться. По-новому перемотал волглые портянки, потопал валенками, разминая складки закрученной байки. Подул в меховые рукавицы.

— Иван, автомат бери с собой, — посоветовал Жернаков и с уважением посмотрел солдату в глаза.

— Прихвачу. Ну, бывайте, ребята! — Сироткин отвернул ушанку и, пригнувшись, нырнул в лаз.

В боевом охранении лежал боец в нахлобученной на самые глаза шапке-ушанке. Чтобы согреться, он время от времени переворачивался с боку на бок и двигал ногами, как будто крутил педали велосипеда.

— Иван, то ты? — спросил он на всякий случай, хотя сразу признал Сироткина.

— Угадал! — Сироткин скользнул в узкую щель окопа, стараясь не задеть прикладом винтовки мерзлую землю.

— Связной пришел? — спросил боец.

— Нет, пополнение — четверо погибли на дороге. Фрицы накрыли минами. Один дошел…

— Фашисты здесь садили из минометов, — согласился боец, осторожно похлопывая смерзшимися байковыми рукавицами. — А я не понял, по кому они так старались… Жалко ребят… А мороз знатный жмет!

Черное дымное небо прорезали две осветительные ракеты. Белый, зыбкий свет выхватил высокую кучу битого кирпича, темные глазницы обвалившегося трехэтажного дома, вспыхнувшие звездочками куски битого стекла, сорванные картины, листы кровельного железа и скрюченные огнем тавровые балки.

— Первый раз сегодня светят! — Боец проводил глазами ракеты. Похлопал руками, а потом старательно принялся оттирать примороженные щеки.

За несколько коротких секунд света Сироткин успел многое заметить не только за окопом, но и по сторонам заваленной улицы. Ракеты сгорели. В снегу чадили пыжи, протаивая смерзшуюся землю. Темнота снова сомкнулась. Сироткин пополз вперед. Он запомнил, где стоял сгоревший фашистский танк, и решил залечь недалеко от него в воронке. Торопливо загребал руками, передвигаясь рывками, как ящерица.

Начал бить фашистский пулемет. Сироткин теснее прижался к земле, ощущая остроту каждой смерзшейся колдобины. Пулеметная очередь прошла по сорванному железу, и листы глухо зазвенели. «Взял правее», — подумал автоматчик, радуясь, что фашистский пулеметчик его не заметил, а бил наугад.

Сироткин немного выждал и осторожно продвинулся вперед. Свесившись вниз головой, начал старательно обследовать каждый сантиметр земли. Толстая перчатка мешала, и он сдернул ее. Чувствительные пальцы помогали выбирать направление, натыкались на вмерзшие камни, куски острого железа. «Кажется, добрался до воронки», — он скользнул вниз, шаркая полами шинели по мерзлой земле, прибитому грязному снегу, обгоревшим доскам и тряпкам.

Ветер наверху переметал сухой снег, завывая в стреляных артиллерийских гильзах. Тихо позванивали развешанные перед немецкими окопами пустые консервные банки. Выждав несколько минут, Сироткин пополз дальше. Руки захватывали битый кирпич, стекло, смерзшийся снег и лед. Он не скоро понял, что оказался в заброшенном зигзагообразном окопе на нейтральной полосе.

Ветер изменил направление и принес чужие запахи: застоявшейся вони, дыма от подгоревшего маргарина, эрзац-кофе, машинного масла… Сироткин брезгливо сморщился. Фашистские окопы в нескольких шагах. Обшаривая бруствер окопа, наткнулся на гильзу от артиллерийского снаряда. Повернул ее по ветру, и противный свист сразу прекратился.

«А мороз знатный жмет!» — вспомнил Сироткин слова часового. — Его-то скоро сменят, а мне лежать до рассвета, а потом весь долгий день до темноты». Он мучительно придумывал способ согреться. Шевелил пальцами, снимал перчатки и растирал руки о колючее сукно. Ветер крепчал. Врывался в окоп, переметая сухой снег. Сироткин нагреб тряпья и уселся. Глаза помимо воли закрывались, и он принялся раскачиваться, чтобы отогнать сон. «Надо утра дождаться! Утром мороз сдаст!» Представил: после прихода Жернакова в подвале все утихомирились и улеглись. Часового сменили, и в боевое охранение заступил другой солдат. Хорошо там у них, тепло — не то что здесь.

В небо взвилась белая ракета. Яркий дрожащий свет ослепил Сироткина. Гул выстрелов обрушился откуда-то сверху, осыпая струйки снега. Огонь после каждого разрыва высвечивал черную землю, снег, густые дымы. С разных сторон застрочили пулеметы, перекликаясь между собой, как собаки в деревне.

«Фашисты не зря всполошились!» — Сироткин сдернул с шеи автомат и взялся за винтовку. С этой секунды он не чувствовал холода, и на пронизывающем ветру ему было жарко.

За первым огневым налетом последовал второй, третий. На какое-то время стало тихо. Где-то далеко мяукнула кошка. «Живая тварь. Откуда она здесь взялась?» — удивился Сироткин, вспомнив родной деревенский дом. Затем по смерзшейся земле застучали гусеницы танка. Ветер ударил горячим перегаром солярки. К первому танку, видно, подошло еще несколько машин, и они, оглушая ревом многих моторов, двинулись вперед. Одна из стальных коробок наползала на зигзагообразный окоп, стесывая его края стальными шипами. Сироткин нырнул на дно окопа, спасаясь от бьющих комьев мерзлой земли.

Пропустив вперед танки, из окопов и укрытий выскочили фашистские солдаты, пошли в атаку. Там, куда устремились танки, раздалось несколько взрывов противотанковых гранат, прозвучал оглушительный выстрел из противотанкового ружья. «Наши жахнули!» — понял Сироткин. Ему надо теперь отсекать немецких солдат от танков. Бегущие фашисты заметили окоп и приготовились к броску. Сироткин положил винтовку рядом с собой и вскинул автомат. Изо всей силы нажал на спусковой крючок.

Выбегающие из темноты немцы спотыкались о тела убитых и попадали под губительный огонь. Бой разгорался. По частым винтовочным выстрелам и автоматным очередям легко можно было понять, что оборону держали не одни автоматчики младшего лейтенанта Петухова. Им помогали саперы, артиллеристы и бойцы морской пехоты.

Глуша разом все звуки, загремели за поворотом улицы танки. Выскочившие две машины подорвались на минах, и чадящие костры сразу подсветили край низких облаков.

Небо на рассвете начало заметно сереть, но бой еще не кончился. Наступавшая рота фашистов залегла. Изредка солдаты постреливали из автоматов и гнусаво кричали:

— Рус Иван, сдавайся!

Сироткин злился, что фрицы осквернили хорошее русское имя. Ему не составляло труда снять крикунов двумя-тремя выстрелами, но он не хотел выдавать себя, подстерегая снайпера. За полтора года войны он постиг много простых истин и набрался ума: пуще глаза надо беречь оружие и саперную лопатку; есть толк от стальной каски, противогазная сумка не лишняя вещь, в ней можно таскать запас гранат, патроны и ржаные сухари. Но самое главное, что открылось ему в последние дни боев под Сталинградом, — это то, что фашистские солдаты стали другими, помельчали. Потеряли былую спесь. Стали бояться русских солдат, обвешивали окопы консервными банками, норовили сдаться в плен. Как осколки в земле, в его памяти держались все бои от самого первого на границе до последнего. Он не мог себя упрекнуть, что хоть раз смалодушничал или струсил. Война для него стала работой, и он старался выполнять ее так же хорошо, как косил в колхозе или пахал на тракторе.

Выбитые глазницы в соседних домах зияли чернотой. Город утонул в сером предрассветном тумане. Начинался новый зимний день Сталинграда. Пока двигался, Сироткин согрелся, а сейчас замерз. Он тогда все приглядывался к улицам, стараясь запомнить их на всю жизнь. Будто чувствовал, что когда-то потом, много лет спустя, это все придется вспомнить.

В бруствер окопа ударила пуля, отсекая примерзшую землю. «Снайпер за мной охотится!» — подумал Иван, загораясь бывалым охотничьим азартом. Все, что происходило ночью: наступавшие фашисты, танки — сразу отошло на второй план. Для него существовал теперь только снайпер. Подползая к оставленной винтовке, заметил валявшуюся каску. Надел ее на ствол и приподнял. Вражеская пуля чиркнула по стали. «Ловко бьет!»

Долго лежал Сироткин, всматриваясь в серое снежное пространство, сожженные остовы машин, завалы кирпича, разбитые дома, просвечивающие глазницы выбитых окон.

Фашистский снайпер не выдавал себя. Раздался второй сильный взрыв, и в небо полыхнул черный дым, осыпая сажей грязный снег.

«Похоже, еще один танк подорвался на мине!» — Сироткин не мог скрыть радости, довольный работой саперов. В течение долгого месяца для него и всех автоматчиков взвода не выпадало легких дней. Фашисты старались прорваться к Волге и придумывали разные хитрости. Сироткин решил пугнуть фашистов — пусть думают, что в окопе он не один. Вскинул автомат и выпустил короткую очередь. Прополз несколько поворотов и снова открыл огонь. Показалось, что кто-то торопится к нему. Он оглянулся и заметил перебегающего солдата. Фашистский снайпер выстрелил, и, вскрикнув от боли, в окоп свалился боец.

— Прозевал! — громко ругал себя Сироткин, подползая к упавшему. Узнал Жернакова. — Ты зачем полез?

— Тебя хотел поддержать. Снайпера-то кокнул?

— Не вышло… Без помощника не выманить.

— Я перчатку высуну, а ты зыркай. Должен клюнуть! — хрипло говорил Жернаков.

Перчатка, насаженная на палку, взметнулась над окопом.

Раздался выстрел. Сироткин заметил блеснувшее стекло прицела. Снайпер лежал рядом с разбитой полевой кухней. Мушка легла точно в прорезь прицела, и он нажал спусковой крючок. Фашистский снайпер дернулся и застыл.

— Вот и порядок, — повеселев, сказал Сироткин. — Клюнул на твоего живца!

— Жадность всегда плохо кончается, — прошептал боец. — Рад, что тебя выручил. Помогать друг дружке завсегда надо! — Чувствовалось, что Жернаков говорит ив последних сил. В груди у него что-то булькало и сипело.

Край серого неба озарился красным заревом. Отблеск упал на снег, словно поджигая его. На разрушенный город обрушился тяжелый гул многих сотен орудий, и земля задрожала от рвущихся тяжелых снарядов и ракет. Сироткин слышал каждый взрыв, удивляясь, откуда взялось в его разбитом полку и дивизии столько силы. Не было никакого сомнения, что началось наступление, и он радостно вслушивался во все нарастающий грохот орудий.

— Жернаков, ты слышишь? — Сироткин попытался поднять товарища и вдруг почувствовал, что тот как-то подозрительно тяжелеет в его руках. — Слышишь, как гукает? Не иначе, наши начали наступать. Вот и дождались праздника… День запомни сегодняшний — девятнадцатое. — Он закричал, наклонившись над умирающим, стараясь, чтобы тот обязательно услышал его: — Девятнадцатое… ноября! Запомни!..

В конце января лютые зимние морозы ослабли и повалил густой снег. Сталинград стоял мужественно. Изуродованные танки, бронетранспортеры и трупы немецких солдат и офицеров громоздились на сожженных улицах.

Войска 62-й армии генерала Чуйкова наступали. Неизвестно, откуда взялись силы у обмороженных, измученных непрерывными боями солдат и матросов, но они отжимали фашистов от Волги, выбивали из насиженных окопов, блиндажей, разбитых домов и глубоких подвалов.

Взвод автоматчиков младшего лейтенанта Петухова вел бой на Карусельной улице за дом 28. Усатый автоматчик дядя Ваня все время рвался вперед, словно только от его усилий зависело освобождение города.

— Хлопцы, прорвемся к Мамаеву кургану, покажу вам наш Тракторный, — говорил он мечтательно, щуря глаза от яркого снега, — а удастся — свожу на завод. Может, что-то от него осталось. Цех покажу, мой токарный станок… Я на «ДИПе» работал.

— Только зря не егози, а то фашист дырку в шапке сделает, — урезонивал его старшина Макарчук.

В снежной коловерти автоматчики поднялись в атаку и с ходу взяли немецкий окоп. Впереди, перегораживая узкую улицу, стояло разрушенное здание. Взрывом бомбы обвалило угол и вырвало рамы с остатками выбитых стекол. Рядом с Сироткиным находился младший лейтенант Петухов. Голова перевязана грязным бинтом, лицо черное от копоти. Белки глаз и зубы сверкали, как у негра. Он подтянул к себе полевую сумку и достал красный карандаш. Неторопливо принялся затачивать.

Сироткин знал, что командир мечтал стать художником.

— Сироткин, тебе нравится закат? — спросил младший лейтенант почти мечтательно.

— Закат как закат, — удивился его вопросу Сироткин. — До заката ли сейчас?

— Всмотрись. Сегодня особый закат. В природе не бывает двух одинаковых закатов. Запомни это.

Сироткин критически посмотрел в совсем еще мальчишеское лицо младшего лейтенанта Петухова. Губы пухлые, на щеках нежные белые волоски. «Еще не бреется», — растроганно отметил он.

Глухой лязг металла насторожил Сироткина. Из снежной бури вырвался приземистый танк. Башенный стрелок ошалело садил из пушки и пулемета.

— Фашистские танки, товарищ лейтенант! — охнул Сироткин. — Не сдаются, гады!

— Окружены. Никуда теперь не денутся! — улыбнулся командир взвода. — Ты, Сироткин, посмотри, какой закат. Красный закат и красный снег. И на этом снегу фашистские танки. Картина! — Он внимательно посмотрел вдоль улицы и громко крикнул, прижимая ко рту руки в теплых перчатках: — Бронебойщики, патроны беречь! Пока танк подойдет, мы с тобой и закурить сумеем. Приготовить нашу сталинградскую артиллерию. Прицел, трубка прежние! — посмеиваясь, закончил он. Принялся сматывать с головы грязный бинт. Отмерив нужную длину, отрезал. Начал связывать немецкие гранаты. — Сироткин, а ты мало гранат у фрицев цапнул. Мало!

Вырвавшись из снега, головной танк ударил из длинной пушки. Снаряд разорвался перед бруствером окопа.

— Недолет! — побелевшими губами сказал Сироткин, плотнее вжимаясь в землю. Начал злиться на самого себя, что вздрагивал при каждом взрыве и никак не мог привыкнуть к каждоминутной опасности. Ведь он не новобранец, а обстрелянный солдат. Окоп оказался мелким, и он про себя обругал гитлеровских солдат за нерадивость. А поразмыслив, решил, что окоп попался старый — тех первых дней, когда фашисты чувствовали себя уверенно и рассчитывали на скорую победу. Сейчас многое изменилось. 6-ю армию Паулюса наши войска успешно громили под Сталинградом.

Прислушиваясь к выстрелам танковых пушек, Сироткин отчетливо различил лязг железа. Приподнял голову: головной танк стоял, окутанный черным дымом. К подбитому фашистскому танку, пересекая под углом улицу, двинулся на помощь второй танк, стреляя на ходу из пушки и пулемета. Из окопа выскочил автоматчик. Путаясь в полах шинели, побежал к танку, прыгая из стороны в сторону.

— Ложись! — свирепо закричал Сироткин.

Автоматчики и бронебойщики дружно начали бить по появившемуся танку, не причиняя ему вреда.

— Вперед, сталинградцы! — хрипло выдохнул осипшим голосом командир взвода и первым выскочил из мелкого окопа. Побежал, прижимая к груди связку гранат. — Вперед!

Сироткин не мог понять, почему он замешкался и сразу не выпрыгнул из окопа вслед за младшим лейтенантом Петуховым. Командир бросился со связкой гранат навстречу T-III. Он решил любой ценой остановить его, прежде чем тот подойдет на помощь к подбитой машине. Бежал зигзагами, часто спотыкался, падал и снова мчался навстречу стальной коробке.

— Командира убило! Убило младшего лейтенанта Петухова! — понеслась тревожная весть по окопам.

Сироткин много уже перевидел смертей, но сейчас не мог сдержать слез. В два прыжка вбежал по разбитой лестнице на второй этаж соседнего дома. Примерился и швырнул в ближний танк связку гранат. Тяжелый груз ударился о башню и скатился к узким прорезям жалюзи над мотором. Сильный взрыв оторвал стальную коробку от мерзлой земли.

— Вот и все, — тихо выдохнул Сироткин, чувствуя страшную усталость. Ушанкой вытер пот со лба. «Ах ты, младший лейтенант, младший лейтенант, — подумал он с болью о командире взвода. Перед глазами стояло мальчишеское лицо Петухова с припухлыми губами. — «В природе не бывает двух одинаковых закатов», — вспомнил он его слова. — И какие восторженные при этом были у него глаза. И вот нет тебя, друг».

Заскрипели осыпающиеся кирпичи. По лестнице, озираясь, осторожно поднимался парторг взвода.

— Иван, ты здесь?

— Здесь, — Сироткин направился к проему двери.

— Похоронить надо командира, — тихо вымолвил парторг. — Сумка с документами у меня. Вот партбилет. На нем кровь командира. — Он протянул билет Сироткину: — Держи. Найдешь адрес командира. Родным напишем, как он храбро воевал.

Сироткин задумчиво смотрел на партийный билет. Старался запомнить на всю жизнь лицо смелого командира взвода.

— Пора и тебе, Иван, вступать в партию. Примем тебя здесь, в Сталинграде, — услышал Сироткин глухой голос парторга.

Сироткин опустился на ступеньку разбитой лестницы, открыл полевую сумку Петухова и достал потрепанный блокнот. На каждом листке зарисовки солдат его взвода. Одни чистят оружие, другие перематывают портянки, третьи пишут письма. Нашел и старшину Макарчука, санинструктора Ульяну. Младший лейтенант рисовал девушку с большим вниманием. «Наверное, любил он Ульяну, — подумал Иван. — А скрывал от всех!»

Листая страницы, наткнулся на последний рисунок. Солнце наполовину задернуто облаками. Из темноты выползают танки. Еще бросок — и стальные башни загородят солнце. «В природе не бывает двух одинаковых закатов…»

Перед чистым листом из ученической тетради Сироткин задумался. Много раз он собирался написать заявление в партию, но не решался. Не совершил ни одного подвига. Воевал, как все. А член партии должен быть самым лучшим. Представил свой недолгий, но трудный солдатский путь. Кажется, всегда поступал правильно. Вышел из окружения, сбил «мессершмитт» из своего «дегтяря». А сейчас подорвал танк. Вот, пожалуй, и все его достижения на войне. Он не думал хвалиться этим. Просто подводил итоги своего трудного солдатского пути!

Сироткин решительно наклонился над листком и, сильно нажимая на карандаш, старательно вывел:

«Прошу принять в партию. В Сталинграде прошел школу войны. Для победы не пожалею жизни.

Иван Сироткин. 12 января 1943 года»…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Вся жизнь летчика расписана в его летной книжке по годам. Генерал-лейтенант Луговой мысленно перелистывал каждую страницу, вплоть до последней записи. Он помнил ее совершенно отчетливо, хотя старался забыть, чтобы лишний раз не расстраиваться. «Вылет на перехват. Сорок пять минут». Эту страницу перечеркивала жирная черта, словно подводя итог всей жизни прославленного аса. «Вот и отлетался», — горько говорил себе генерал-лейтенант Луговой. За время Великой Отечественной войны он сбил сорок пять фашистских самолетов, провел сто пятьдесят воздушных боев и совершил триста сорок пять вылетов. А ведь не сразу приобрел он такой опыт. Его характер, воля, мастерство закалялись в суровые годы войны…

И именно сегодня, когда он как бы подводил итог своего жизненного пути и, что неотделимо от его жизни, летного мастерства, его особо потянуло к воспоминаниям…

ТЕТРАДЬ ШЕСТАЯ

В те короткие минуты, когда Луговой приходил в себя, он пытался вспомнить, что же с ним произошло, но мысли путались, и ни на чем определенном он не мог сосредоточиться. Выбившись из сил, забывался в недолгом тревожном сне. Пробуждался от испуга. Снова тело лизали хвостатые языки пламени, душил дым, но он не выпускал раскаленную ручку истребителя. Он во что бы то ни стало старался спасти машину и долго не выпрыгивал с парашютом. Но раздался взрыв, полыхнувшее пламя ослепило, а потом все померкло…

Порой ему казалось, что он отчетливо слышит перестук колес, но не мог вспомнить, как оказался в поезде, и не знал, куда его везут. Часто кто-то подсаживался к нему. Он слышал тихий женский голос и старался представить себе женщину, которая ухаживала за ним. Он любил и ждал те минуты, когда она осторожно гладила мягкой рукой по голове и говорила с искренней материнской заботой:

— Миленький, надо кушать!

Он отрицательно качал головой, но она насильно вливала ему в рот с ложки бульон или всовывала маленькие кусочки мяса.

Николаю казалось, что он лежал на спине без движения уже целую вечность. Сон к нему не шел, зато воспоминания одолели. То он дрался в воздушных боях, то шел в атаки, стрелял… Но больше всего его мучило собственное бездействие. Силился понять, что с ним произошло и когда наконец кончится эта длинная-предлинная ночь…

Однажды он со всей ясностью понял, что ослеп. От этой мысли его бросило в холодный липкий пот. Но спрашивать у женщины ничего не стал. Вытащив из-под одеяла правую руку, ощупал забинтованное лицо и голову. Установил, что в гипсе левая рука и обе ноги.

— Миленький, поедем потихоньку! — однажды ласково сказала женщина.

Ему показалось, что голос ее дрогнул и в нем зазвучало что-то похожее на страдание. Снова попытался представить женщину по ее певучему, доброму голосу, но все милые ласковые женщины в его представлении были похожи на Маришку. Последний раз он видел свою любимую на телеге. Она стояла во весь рост, залитая солнцем, размахивая вожжами, подгоняла каурую лошадку и громко пела веселую песенку…

Он понял, что его перевезли в другое помещение, над ним наклонился мужчина и задышал в лицо табаком.

— Я легонько уколю! — сказал он так, как говорила с ним медсестра.

Они все почему-то обращались с ним так, как обращаются с малыми детьми. Это обидело его. Ладно медсестра — женщина. А то еще и врач. Он уже хотел было возмутиться, но кто-то его ужалил. Голову и руки крепко держали. На миг он испугался, что его бросили одного — голоса мужчины и знакомой женщины долетали откуда-то издалека… Но через минуту летчик услышал хирурга:

— Сейчас отрежем и пришьем!

Голос врача успокоил. Он порывался сказать, что ничего не боится, пусть смелее оперирует. Ему необходимо видеть, потому что он летчик и без истребителя жизни у него нет и не будет. Ради этого он готов перенести все страдания. Сознание затуманилось, и показалось, что он проваливается в глубокую пропасть.

А в это время врач приступил к сложнейшей, ювелирной операции: вырезал кусочки кожи на груди летчика и пересаживал на лицо. И время от времени бормотал себе под нос:

— Сейчас отрежем и пришьем!

Он работал, как портной, которому необходимо заштуковать старый перелицованный костюм. Наконец-то он смог распрямить спину. Трудная операция длилась четыре часа. Усталым движением стащил с лица маску и положил руку на грудь летчика.

— Молодец!

— Сколько я его ни перебинтовывала, никогда не кричал, — сказала сестра.

— Как вы думаете, — задумчиво спросил профессор, — что он хочет? — И сам себе ответил: — Летать.

— А он сможет летать? — заинтересованно спросила сестра.

— Сомневаюсь… Семьдесят пять процентов ожога. Меня до сих пор беспокоят его глаза. Мы с вами сделали все, что в наших силах, и даже больше. Теперь дело за окулистом. Вы сколько раз давали ему кровь? — спросил хирург у сестры.

— Три.

— А сколько переливаний крови?

— Шестнадцать.

Луговой не слышал этого разговора. Его на каталке перевезли в палату, дали кислород. На край койки присела хирургическая сестра, напряженно смотря на белые бинты, плотно закрывающие лицо и голову.

— Маришка, Маришка! — тихо шептал в бреду летчик. — Где ты, Маришка!

— Я здесь, с тобой! — Сестра влажным бинтом вытирала спекшиеся губы, заботливо поила из носика маленького чайника.

Шло время. Молодой организм брал свое — Луговой поправлялся. Каждый новый день приносил какие-то, пусть маленькие, но радости. Однажды сняли гипс — и он впервые за все время лечения почувствовал левую руку. Тихонько шевелил пальцами, которые теперь по его желанию могли сжиматься в кулак, легонько барабанить по одеялу.

— Мария Ивановна, вы все знаете. Скажите, я буду летать? — голос его дрогнул.

— Профессор верит! — убежденно сказала сестра.

Скоро в жизни Лугового произошла еще одна радость. С лица сняли бинты и кожу стали смазывать рыбьим жиром и мазью Вишневского. Но глаза по-прежнему закрывала тугая повязка.

В палате рядом с Николаем лежали два офицера — артиллерист и танкист. Танкиста доставили с тяжелыми ожогами, и он день и ночь стонал, то и дело подавал боевые команды. Артиллерист был ранен в голову, в сознание не приходил. Луговой не видел своих соседей по палате, но по их словам, которые они шептали в бреду, старался представить их боевой путь и их самих.

— Крепись, сынок! — сказала однажды Мария Ивановна.

— А что будет?

Николай не знал, что милая и добрая медицинская сестра со слезами простилась с ним и готовила его в дальнюю дорогу, к переезду в новый госпиталь. Старательно укутала его одеялами, чтобы не замерз. После душных палат, пропитанных запахами лекарств, он первый раз вдохнул морозный воздух.

И снова стук колес…

— Мария Ивановна, куда меня везут?

— Нет здесь Марии Ивановны, — пробасил пожилой солдат-санитар. — Зовут меня Василием Евграфовичем.

Санитар относился к тяжелораненым заботливо, но Николаю долго не хватало нежных, ласковых рук Марии Ивановны.

Новый госпиталь оказался на Волге, на окраине города. Седой, сухонький старичок врач-окулист долго осматривал обгоревшего летчика, высвечивая солнечным зайчиком потемневшие зрачки.

Луговой не знал, сколько времени он уже находился в госпиталях, а последние три месяца для него пролетели, как одна бесконечно долгая темная ночь. Он жил это время то страхом, то надеждой. Чем больше тянулось ожидание, тем чаще он терял веру.

И вот наступил самый радостный день в его жизни — в темной комнате осторожно сняли повязку.

— Доктор, я вижу! — ошалело закричал он, заметив мерцающий светлячок лампочки. — Я вижу вас!

Сухонькая рука легла на плечо, и, волнуясь вместе со своим пациентом, доктор сказал:

— Самое главное — взять себя в руки и не волноваться!

— Приказ выполню! — с трудом сдерживая радость, сказал летчик. — А какое сегодня число?

— Тридцать первое! — певуче сказала санитарка. — Фашистов бьют в Сталинграде. Я тебя сейчас вывезу в коридор… Послушай радио. Передают, сколько разных трофеев захватили…

— А год какой?

— Сорок третий, сынок. Вот горюшко-то, совсем человек запамятовал, — шептала санитарка.

Раненые, по рассказам медицинских сестер, знали о слепом летчике, но видели его впервые. Они участливо подходили. Заботливо поправляли одеяло, слегка пожимали его худые руки.

— От Советского информбюро! — Торжественный голос диктора обрушился сверху, как тяжелая морская волна, заставив замолчать говоривших. — Великая битва на Волге закончилась победой наших войск…

Собравшиеся около репродуктора раненые ловили каждое слово. Плакали от радости, вытирали пустыми рукавами катившиеся слезы, обнимали друг друга, вполголоса повторяли за диктором число захваченных в плен вражеских солдат.

Луговой ликовал. Всех поразили цифры захваченных танков и орудий. А у него перед глазами стояли одни только самолеты: Ю-88, Хе-11, Ю-87, Ме-109 и ФВ-190! Наверное, на многих из них фашистские летчики начинали войну 22 июня, бомбили наши аэродромы, обстреливали и штурмовали дороги с беженцами. А возможно даже, делали налеты и на Москву! Разгромили фашистов пока только под Сталинградом, но впереди еще горячие бои! Николай собрал всю свою волю, заставляя себя справиться с охватившим волнением.

— Надо проситься на фронт! — возбужденно сказал раненый в тельняшке, колючими глазами оглядывая собравшихся в коридоре. — Меня не по тому борту колят. Я-то знаю. Нас тут вон сколько собралось, прямо флотский экипаж. Пусть отправляют на фронт. Самое время сейчас бить фашистов!

Слова раненого матроса еще сильнее разбередили душу Николаю. Разве он сам не таил мысль убежать из госпиталя? Его место в истребительном полку, в кабине самолета, за штурвалом. Он обязан сбивать фашистские самолеты. Мстить за раненых, убитых. Сколько раз бессонными, долгими ночами ему представлялся полк: подполковник Сидоренко, капитан Богомолов и ребята. А как он любил косолапого Михаила Топтыгина! Словно родными были. Маришка бросалась на шею, обжигала губы поцелуями…

Луговой просил раненых, чтобы каждый день читали газеты. В сообщениях с фронта старался отыскать знакомые фамилии летчиков своего полка.

«Надо проситься на фронт. Самое время сейчас бить фашистов!»

В палату ворвался морозный воздух. На окнах закачались белые марлевые занавески, надуваясь парусами.

Луговой проснулся от топота сапог. Поднялся на локтях, чтобы лучше рассмотреть вошедшего.

— Колька, сынок! Нашелся, чертяка!

Сон словно еще продолжался: в дверях стоял командир полка Сидоренко — все такой же огромный, широкоплечий. Растерянно крутил руками, словно не знал, куда их определить. Обожженное лицо его сияло, а по запавшим щекам катились слезы.

— Батя! — ошалело закричал Николай на всю палату, вскакивая с койки.

— Отыскал тебя, отыскал… — тиская летчика, шептал Сидоренко, торопливо смахивая слезы. — Ну рассказывай, как твои дела? Думал, и не отыщу тебя. Писари в разные концы запросы посылали. Один раз пришла даже похоронка. А я не поверил. Не мог Колька погибнуть, да и только! Жив, конечно, жив! Надо только найти его.

Николай крепко сжал широкую ладонь командира полка. Сидоренко принес в палату забытые, но дорогие запахи аэродрома, кожи, масла, и летчик жадно вдыхал их, смотрел на сползший с плеча белый халат.

— Товарищ подполковник, расскажите о ребятах. Как живете? Как летаете? Сколько гробанули фашистов?

— Отстал ты, брат, отстал. Я полковник! — Сидоренко застенчиво улыбнулся, и глаза его заблестели как-то особенно ярко. — А ребята… Ребята хорошо… Правда, кое-кого потеряли… Полк по-настоящему схватился с фашистскими самолетами… Пришли и молодые летчики… Учим… Добавили лошадок — Як-3. Чуть не забыл! И тебя надо поздравить. Пришел приказ о присвоении звания старшего лейтенанта. И орденом Красного Знамени наградили!

— Меня? — Николай почувствовал, что его обдало жаром. — За что наградили? — едва выдавил он.

— Хорошо воевал, значит. Зря не наградят. Не волнуйся.

— А ребята как? Где остальные? Жив ли Михаил Топтыгин?

— Ничего, воюем.

Луговому показалось, что командир полка уходит от прямого ответа и что-то скрывает, недоговаривает. В госпитале он хорошо научился понимать красноречивое молчание врачей и медицинских сестер, когда они на поставленные в упор вопросы только пожимали плечами, неестественно покашливали и молча опускали глаза…

Полковник Сидоренко сейчас тоже как-то странно отводил глаза в сторону. Николай понял, что он не имеет права настойчиво требовать ответа. Надо терпеливо ждать, когда полковник обо всем расскажет сам. Командир полка подвинул стул, и его острые коленки уперлись в край койки. Торопливо отвинтил крышку алюминиевой фляжки. Забулькал, выплескиваясь в стакан, спирт.

— Сынок, я выпью за тебя один, — глухо сказал он. — Тебе пока нельзя. Полежишь еще месяц… два… А потом прямо к нам. Ну, за твое здоровье!

Николай пытливо вглядывался в лицо командира со следами шрамов. Все время порывался спросить о своей любимой, но как-то стеснялся.

— О Маришке знаешь? — осторожно спросил Сидоренко, словно отгадывая мысли Николая. Он поймал застывший взгляд летчика и тихо прошептал: — Ты солдат. Крепись. Похоронили Маришку на десятый день после твоего тарана. В полк письмо прислали. Маришка приехала на аэродром с обедом и попала под бомбежку. Она сбила с ног летчика и закрыла своим телом. Осколок попал ей в голову.

— Маришка?! Не может быть! — с болью выкрикнул Николай и упал на койку. Не простит он немцам, не простит, сколько будет жить!

— Плачь, плачь, — глухо советовал командир, по-мужски скупо утешая Лугового. — Я плакал в Испании, когда хоронили товарищей. Слезы приносят облегчение. Будешь воевать — вспоминай…

Слепящим мартовским днем 1943 года старший лейтенант Луговой добрался на попутной машине до аэродрома. Предстояло отыскать штаб полка, который, как ему объяснил военный комендант на железнодорожной станции, находился в деревне за лесом. Он свернул с большака и, опираясь на палку, медленно зашагал к просеке. Узкую дорогу пересекали длинные голубые тени, падающие от высоких сосен. Дорога горбатилась. На поле, где ярче светило солнце, осел снег. В прогалинах проглядывала земля, на которой вот-вот проклюнутся живые зеленые стебельки.

Сосны в бору стояли с отрубленными стволами и рваными ранами после артиллерийского налета. «Жизнь не остановилась, — подумал Николай, всматриваясь в деревья-инвалиды. — На смену старым деревьям поднимается новый лес!» Разве в этом бору не было засеки против татар! На завалах тогда, наверное, громоздились срубленные под корень деревья! Но время шло, и снова поднялся лес, могучие деревья-великаны!

Старший лейтенант поднял легкое семечко клена. Оно невесомо легло на его ладонь, напоминая своими изогнутыми лопастями винт самолета. Смешно, что это маленькое воздушное семечко напомнило ему машину, а тем не менее острая тоска сжала сердце. Он почувствовал, что начал задыхаться, выбился из сил. На одно мгновение показалось, что ему никогда не преодолеть последние метры зимника до аэродрома. А гул авиационных моторов все нарастал, и в этот нестройный хор вплетались все новые голоса. И, оглушенный ими, Луговой старался понять, сколько выстроилось на линейке самолетов. Начинал считать и сразу сбивался. Мощный гул мотора убеждал его, что за заснеженной стеной леса стояли новые истребители Як-3.

Из леса, от деревьев, подул легкий ветер, поднял облачко семян, лежащих на проталинках, а кое-где и на снегу. Это облачко, как стая перелетных птиц, понеслось по насту, сбиваясь валками около снежных кустов.

А в другой стороне, на открытой лужайке, взвихренные семена кружились, как в танце. Удивительное дело — ему послышалась даже какая-то знакомая, но давно забытая мелодия. Будто бы когда-то, давно-давно, он танцевал под эту музыку. Маришка с ним — легкая, почти воздушная, красивая…

Луговой закрыл глаза, стараясь отогнать возникшее видение. Неторопливо прошел через просеку и оказался перед сожженной деревней. Только здесь он понял, откуда тянуло угарным запахом. Двумя рядами стояли почерневшие остовы печей с длинными трубами. На пожарище топили печи, и сизые дымы закручивались в тугие косы. Между печами неторопливо двигались женщины. Из всей деревни от пожара чудом уцелел один-единственный дом, крытый соломой.

Луговой со страхом всматривался в пожарище. Видимо, он опять пришел не сюда, придется возвращаться на станцию и где-то в другой стороне искать полк. Без всякой надежды он шел по дороге.

— Луговой! — услышал знакомый голос. К нему бежал полковник Сидоренко, размахивая руками, радостно улыбаясь.

Николай ринулся навстречу. С огорчением заметил, что командир полка заметно сдал: прямая фигура осела, он стал сутулым, глаза от недосыпания красные.

— Сынок, покажись! — громко крикнул он и стремительно шагнул навстречу. — Наконец-то дождался. — Заключил Лугового в объятия, стиснул что было сил, словно проверял на крепость. И громко, чтобы слышали выбежавшие из штаба командиры, добавил: — Знакомьтесь, старший лейтенант Луговой. Как говорят: за одного битого двух небитых дают! — Сидоренко придирчиво осмотрел летчика. И добавил уже по-командирски строго: — Почему так вырядился? Где шинель, знаки различия? А, товарищ старший лейтенант?

— Товарищ полковник, в госпитале шинелей не было… Телогрейку получил.

— Доставить обмундирование сюда немедленно! — обратился он к окружившим их летчикам.

Запыхавшись, прибежал командир батальона. Выпятив живот, козырнул.

— Старший лейтенант Луговой вернулся из госпиталя. Сейчас же его обмундировать в самое лучшее! — строго приказал полковник.

— Зараз, зараз все сробим, — дрогнувшим голосом залепетал командир батальона, косясь на летчика в стираной телогрейке и в солдатской ушанке. — Зараз, зараз!

Луговому не терпелось встретить знакомых летчиков, поговорить с ними о боях. Но напрасно он обходил землянки и ищуще заглядывал в лица. Его знакомых не было.

— Поглядел на летунов? — спросил за ужином Сидоренко, пристально вглядываясь в глаза Лугового. Не закончил фразу и тяжело вздохнул: — Ребят учить надо, учить. Будут летать!

По хмурому лицу полковника Луговой понял его душевное состояние. Обожженные брови сошлись на переносице, и глубокие морщины пересекли лоб. Он не скрывал, что душевно любил первых своих летчиков, с которыми перед самой войной подымался в зону, учил стрелять по конусу. Для каждого из них он был не только командиром полка, но и заботливым и добрым отцом. Бои на границе оказались тяжкими и явились проверкой мужества и отваги. Сбитых в первых воздушных боях терял тяжело, словно хоронил своих сыновей. К молодым, вновь прибывшим летчикам он относился хорошо, старался передать им свой опыт, но так, как к первым своим подопечным, сердцем еще не прикипел. Может быть, потому, что так сближают только бои…

Из «стариков» в полку остались два летчика: майор Богомолов и лейтенант Виктор Родин. Без особой радости встретил своего знакомого Луговой. Не мог побороть в себе неприязнь, боясь, что помимо воли спросит в упор: честным ли путем ты остался жив?

— Не уберегли ребят, — сказал он со вздохом в одном разговоре Родину.

— Разве они одни погибли? — задумчиво ответил тот и защелкал пальцами, не пропуская ни один сустав. — Все летчики новые. И тебя давно похоронили. Только командир полка и верил, что ты найдешься.

У Лугового просилось с языка узнать, надеялся ли на его возвращение сам Родин, но он промолчал.

— Видишь, живой. В воде не утонул, в огне не сгорел! — Он отвел глаза, выжидающе смотрел на Родина, думая, что тот заговорит о Вале. В другое время Николай сам расспросил бы обо всем, но сейчас он не мог ни о ком думать, кроме своей Маришки. Может быть, именно поэтому он и избегал встречи со своим механиком, который невольно будил много воспоминаний.

— Я один, — неожиданно признался Родин и отвел глаза в сторону. — Валя сейчас в другом БАО.

— Почему?

— Она боялась за меня, ей было легче, когда я не на глазах.

Николай резко повернулся и направился к землянке, где жили летчики третьей эскадрильи.

Полковник Сидоренко забывал о времени. Возил молодых летчиков на спарке, подымался в зону, проводил учебные бои. За последнее время он еще больше осунулся, гимнастерка не высыхала от пота, и на острых лопатках белыми разводами сверкала выпаренная соль. Большие глаза едва умещались на исхудавшем лице.

Луговой целые дни проводил на аэродроме, с пристрастием присматривался к молодым летчикам, с тревогой думал о своем первом полете. Однажды в конце летного дня все летчики собрались перед землянкой. Дожидались обеда.

— Лейтенантики, обедать! — звонко выкрикнула молодая, пухленькая официантка, размахивая поварешкой.

Лугового как током дернуло. Он вздрогнул и отвернулся — не мог смотреть на официантку, которая заменила Маришку. Белая наколка в ее волосах до боли напоминала ему любимую. Тоска с новой силой навалилась на Лугового. Он не стал обедать, а вечером, когда все летчики собрались идти на фабрику к ткачихам, сел к столу и равнодушно открыл потрепанный том «Войны и мира».

Роман возвращал к далекой и трудной поре. Описание захватило. Он как будто сам шагал по осенним дорогам с отступающей русской армией. Сейчас особенно близко было то время. История повторялась. Те же самые старинные русские города… И как когда-то вынуждены были отступить французы, так же отступают теперь фашисты. Перелом в Великой Отечественной войне произошел. Победа под Москвой. Разгром гитлеровцев под Сталинградом. Впереди еще много тяжелых боев.

В землянку вошел майор Богомолов. Широкий планшет с картой, как деревянная лопата, хлопал по голенищу сапога.

— Книгу читаешь? — сказал командир эскадрильи недовольно, обращаясь к Луговому. — Закрывай роман, дочитаешь в другой раз. Директор фабрики пригласила всех на вечер. Обещала организовать танцы.

Как Луговой ни сопротивлялся, Богомолов утащил его с собой.

На берегу реки, почти у самой воды, стояли два трехэтажных здания, с заснеженными крышами, похожие друг на друга, как близнецы-братья. Из затемненных окон цехов сквозь маскировку кое-где пробивались полоски света, высвечивая во дворе высокие сугробы и темные дорожки. Фабрика работала. Ткацкие станки гулко сотрясали старые стены из красного кирпича.

Летчиков ждали. Ткачихи, усталые, но веселые, улыбаясь, смотрели на гостей. От них приятно пахло дешевыми духами, возвращая памятью к той далекой довоенной жизни, в которой у каждого бойца осталось все самое близкое. Каждый надеялся после войны снова увидеться с родными, ждал этой минуты всем сердцем.

«А Маришки уже никогда не будет среди этих женщин». Эта мысль больно кольнула Лугового.

Чтобы отвлечься, Николай стал внимательно следить за всем происходящим.

— От фронтовиков выступит командир полка полковник Сидоренко, — объявила директор фабрики — молодая, стройная женщина. Несколько секунд она задумчиво оглядывала зал, словно ища кого-то. Затем приветливо кивнула полковнику, приглашая говорить.

— Дорогие женщины-труженицы. — Сидоренко откашлялся. — Я вам низко кланяюсь за ваш героический труд, за помощь фронту. Учеба кончилась, скоро мы улетаем на фронт. За нашим полком сорок сбитых фашистских самолетов. Обещаем увеличить этот счет. Здесь присутствует летчик Луговой. Он таранил фашистский истребитель, горел и чудом остался жив!

Луговой заметил на себе любопытные взгляды молодых летчиков полка и не знал, куда деться от смущения.

Сидоренко закончил свое выступление и вместе с директором фабрики сошел со сцены по скрипучей лестнице. Ткачихи торопливо принялись растаскивать стулья, освобождая площадку для танцев. Летчики, перебрасываясь шутками, бросились помогать девушкам. На сцену вышли музыканты.

— Вальс, — объявила директор фабрики. — Мужчины приглашают дам!

Луговой танцевать не собирался. Если бы была здесь Маришка, они бы танцевали всем на зависть. Его Маришка была легкая, почти невесомая — как пушинка. Он вспомнил, как танцевал с ней вальс… Не в силах больше ни о чем думать, он почти выбежал из зала. На улице морозило. Снег скрипел. На льдистой корке ярко отсвечивались звезды. После помещения дышалось удивительно легко. Весть о том, что полк скоро вылетает на фронт, обрадовала Николая. Снова боевые дежурства на полевых аэродромах, нетерпеливое ожидание сигнала ракеты на вылет, воздушные бои. Вот когда он по-настоящему сможет рассчитаться с фашистами за гибель своей любимой. Пощады от него врагу не ждать. Это точно…

Сзади послышались чьи-то шаги. Накинув на плечи пальто, из клуба вышла Руфина Григорьевна, директор фабрики. Николай сразу узнал ее. Поравнявшись с ним, тихо и как-то виновато спросила:

— Гуляете?

Здесь, на улице, перед Николаем стояла простая женщина, видимо одинокая, каких в войну было очень много. Там, на трибуне, она казалась слишком официальной, недоступной.

— Хочу подышать свежим воздухом, — ответил Николай.

— Надо было потанцевать — нашим женщинам это так редко сейчас выпадает.

— Вы правы!

— Может быть, вы проводите меня? — в голосе Руфины Григорьевны звучала тоска.

— Конечно, — поспешно согласился Луговой. Он шел рядом и не знал, о чем говорить.

— Полковник сказал, что вы таранили фашистский истребитель?

— Пришлось.

— Не боялись?

— В тот момент об этом не думаешь — некогда!

— Мы пришли, — просто сказала Руфина Григорьевна. — Будем пить чай. Только морковный. Уж извините. Другого нет. Есть еще черные сухари! — оживленно добавила она.

Пока женщина хлопотала около керосинки, Луговой осмотрел небольшую комнату. На стене висела рамка с фотографиями. В центре портрет бойца в буденовке.

— Чай готов, — хозяйка вошла в комнату. Тапочки спадали с ног и прихлопывали.

Луговой посмотрел на нее и удивился: дома, без пальто, платка, без очков, которые она надела, поднявшись на трибуну, она выглядела намного моложе. Кожа на лице была удивительно белой, с чуть заметным нежным румянцем на щеках. Может быть, он появился от волнения. Или на кухне, стоя у керосинки, она согрелась.

Стаканы опустели. Руфина Григорьевна и Николай напряженно сидели за столом напротив друг друга, смущенно отводя взгляды. Молчали, не зная, о чем говорить. Николай дотронулся до холодных пальцев женщины. Она не отдернула руку, и он осторожно погладил ее. Словно забывшись, Руфина Григорьевна задержала его руку в своей. Сказала глухо, будто издалека:

— Я хотела вас спросить. Вы воюете с первого дня войны?

— Да, с двадцать второго июня сорок первого.

— Вам не приходилось случайно встречать Кириллина Алексея?

— А где он служил?

— В пехоте.

Николай помедлил, потом отрицательно покачал головой:

— Нет, не знаю!

— Похоронную я получила на мужа, — тихо прошептала женщина. — Сообщили: погиб под Тернополем, а я не верю… Всех спрашиваю. Должен же кто-нибудь помнить его. Человек не песчинка, не должен затеряться. Мой Алексей был храбрым.

Николай перевел взгляд на фотографию красноармейца в буденовке. Поддавшись минутной слабости, хотел было соврать, утешить, сказать, что встречал ее мужа, но вовремя понял, что не имеет на это ни малейшего права. Зачем вселять в человека пустую надежду? Что в ней проку? Успокоение на какое-то время? Тем сильнее потом будет горе…

Наступило долгое молчание. Женщина взяла стаканы и так же молча принесла чай. На тарелке появились черные сухари. Николай поднялся было из-за стола, собираясь уходить, но Руфина Григорьевна так посмотрела на него, что он тут же поспешно сел на место.

— Какой вкусный чай! — сказал он, стараясь прервать невыносимое молчание.

— Я заварила веточки смородины, — улыбнулась она. — Настоящего чая мы давно не пили. Мама у меня любительница чая. Часто сушила листья смородины.

Николай еще раз погладил руку Руфины Григорьевны, наклонился и поцеловал ее. Кто она ему? А вот что-то объединило их на время. Видимо, одиночество.

— Трудно сейчас женщинам без помощника, — объяснила Руфина Григорьевна и осторожно смахнула слезу. — Окопы рыли, потом огороды. Я тоже сажала картошку. Снег сойдет, опять буду сажать картошку.

— Да, война многое изменила в нашей жизни…

— Да, война… А в клубе еще танцуют, — неожиданно добавила она.

Николай посмотрел на часы-ходики. Стрелки — большая и маленькая — сошлись на двенадцати. Женщина перехватила его взгляд и пояснила:

— Алексей сам сделал часы. Раньше кукушка куковала.

— Танцы уже закончились. Скоро из клуба должны расходиться, — сказал Николай. — У нас строгая дисциплина: отбой в одиннадцать часов, сегодняшний день — исключение.

— Пусть девушки потанцуют. У них сейчас мало радости. Почти каждый день похоронки. Улетите на фронт — на дверях клуба повесим замок. Станки у нас старые, работать трудно. Но мы с этим не считаемся. Все сейчас живут работой, чтобы хоть как-то помочь нашим фронтовикам.

Фитиль керосиновой лампы вытянулся и черной сажей мазнул стекло Лампа несколько раз мигнула и погасла.

— Надо налить керосин, — забеспокоилась хозяйка.

— Можно и в темноте посидеть. — Николай подошел к окну и отдернул занавеску.

Белый снег искрился под светом луны. В комнате стало светлее. Николай вернулся к столу, снова взял руку женщины в свою и слегка пожал ее.

— Как хорошо с вами! — вырвалось у Руфины Григорьевны. — Готова сидеть вот так целую вечность.

— К сожалению, нельзя… Скоро на фронт.

— Да, слышала… Вы столько уже выстрадали!.. Полковник Сидоренко мне рассказал о ваших ранениях.

— Это он зря. Я здоров…

Женщина неожиданно наклонилась и поцеловала руку летчика, смочив ее слезами, затем бережно и нежно поцеловала каждый обожженный палец.

— Ты останешься?

Николай почувствовал, что нельзя обижать ее. Говорить, что у него нет к ней любви? Их свел случай, объединило одиночество. Он сильнее сжал ее руку, заменяя слова этим пожатием.

И она поняла его.

— Спасибо! — сказала она, прошла по скрипучей половице, остановилась перед ним. Ее горячее дыхание обожгло. Лунный свет упал ей на лицо, когда она повернулась. Николай осторожно протянул руку и погладил ее волосы. Она прижала его голову к своей груди. Гладила растрепанные волосы и нежно шептала:

— Не волнуйся, все хорошо, хорошо!..

…Занавески на окнах засерели, словно намокли в воде.

— Мне пора на аэродром, — сказал Николай. — Пора, Руфа.

— Поцелуй меня на прощание, крепко-крепко!

Когда Луговой пришел в деревню, едва рассвело. На кухне светилось окно. Повара готовили завтрак. В черных куртках высыпали на улицу техники самолетов. Красные огоньки папирос мелькали, как порхающие бабочки. Из землянки вышел коренастый человек. Двигался вперевалку, немного раскачиваясь.

— Топтыгин, — тихо окликнул Николай и шагнул навстречу.

Оглянулся в сторону гудящего бора, где за деревьями-великанами с обрубленными стволами после артиллерийского налета подымался молодой подрост. Услышал звонкую капель, скребущий шорох переметаемых ветром семян по влажному снегу. Наступавшая весна заявляла о себе запахом талой воды, быстрыми ручейками…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Струи дождя пузырили воду по расплесканным лужам на аэродроме, когда в мглистом рассвете с надрывом завыла сирена.

В дежурном звене истребителей сигнал тревоги дважды повторили послушные динамики, и тут же вспыхнули красные лампочки. Два летчика, одетых для вылета — в белых гермошлемах и высотных костюмах, — добежали до своих машин и стремительно забрались в глубокие кабины.

Взревели турбины самолетов, раздирая тишину острым вибрирующим свистом. Отблески красного пламени, вырвавшегося из сопел, выхватывали из темноты мокнувших под дождем техников самолетов, механиков и оружейников.

Ведущий пары включил радиоприемник и, еще не отдышавшись после стремительной пробежки, передал на СКП о готовности к вылету на перехват.

— Двадцатый? Ждать команду!

Прошло десять томительных минут. Их отсчитали в кабинах самолетов — ведущего и ведомого — короткие светящиеся стрелки часов, но команды на вылет не последовало. Летчики продолжали сидеть в самолетах, встревоженно прислушиваясь к каждому шороху в наушниках, которые приносили им радиоприемники.

А в это время дежурный на КП передал приказ поднимать летчиков второй группы. Пока посыльный по штабу полка сержант Сироткин бежал к общежитию летчиков третьей эскадрильи майора Карабанова, планшетист на КП вычертил маршрут летящего на большой высоте неизвестного самолета, который пересек нейтральные воды и держал курс в глубь страны. Но об этом знали пока лишь операторы на радиолокационных станциях, штурман наведения и планшетист.

— Лейтенанты Кузовлев и Захарушкин, на аэродром! — громко крикнул сержант, отыскивая выключатель на стене. Пятирожковая люстра высветила комнату и быстро одевающихся летчиков.

К общежитию подъехал автобус. Рядом с шофером сидел майор Карабанов и кивком отвечал на приветствия подсаживающихся в машину летчиков. Майор Федоров остановился рядом с командиром эскадрильи.

— Лейтенанты Кузовлев и Захарушкин, наденьте высотные костюмы, — возможно, придется идти на потолок, — озабоченно сказал комэск. — Как бы нам с тобой тоже не пришлось вылетать, — обратился он к замполиту. — Готовься!

Федоров промолчал.

— Шофер, к высотному домику, — распорядился Карабанов, прислушиваясь к шуму дождя.

Капли стучали по крыше автобуса тысячами надоедливых звонких колокольчиков. Автобус скатился с горы, пронесся по узкой улице с деревянной мостовой, мимо темных окон домов. Майор Карабанов посмотрел на окно своей квартиры, подсвеченное неярким светом ночника.

— Валя не спит, — сказал он тихо замполиту, с нежностью думая о жене.

Майор Федоров вздохнул, встревоженный нахлынувшими воспоминаниями. Люда, провожая его на ночные полеты, тоже никогда не ложилась спать, ждала телефонного звонка с аэродрома. «Скорей бы строители заканчивали последний дом. Приедет Люда с ребятами, и я увижу свою крошечную дочку».

Майор Федоров почувствовал, что приказ выехать на аэродром второй группе отдан не зря. Видимо, границу нарушил неизвестный самолет. Трудно заранее предугадать, как могут развернуться события. Пока нужно лишь правильно организовать действия.

Автобус подкатил к высотному домику. Летчики поспешили переодеваться. Майор Федоров остановился на пороге. Заметив в стороне красный огонек папироски, направился на него. Курил механик самолета, нахлобучив на голову капюшон куртки. При затяжке огонек вспыхивал и на мгновение освещал его нахмуренный лоб, мокрые пряди волос.

— Дежурное звено взлетело?

— Ждут команду, — ответил механик шепотом.

Быстро переодевшись, Кузовлев и Захарушкин заняли места в автобусе. Высотные костюмы преобразили их.

— Я с вами на стоянку! — сказал майор Федоров, любуясь офицерами. Нравились ему рослые парни. С мальчишеских лет он представлял летчиков этакими богатырями, а самого природа обидела ростом. Наверное, сказались блокадные дни в Ленинграде. Растущий организм не получал тогда питания. Мать до сих пор режет хлеб маленькими кусочками. И ни одну крошечку не выбрасывает. Иногда ему было неудобно перед гостями — подумают, скупые. Страшно вспомнить, но как он хотел есть в те тяжелые дни! До сих пор не забыл вкус блокадного хлеба!

Шофер лихо промчался по бетонированной рулежной дорожке. На стоянке третьей эскадрильи около расчехленных истребителей озабоченно суетились техники самолетов и механики. Разговаривали между собой тихо, встревоженные обстановкой. Как во время войны — курили из кулака, а переноски прикрывали брезентом и полами курток.

Замполит проследил, как Кузовлев и Захарушкин забрались в кабины. Через минуту грозно засвистели турбины истребителей, заглушая шум дождя.

— На КП, — приказал майор Федоров шоферу.

Первые проблески вари тронули край неба, но темнота не отступила, сгущенная глухими черными тучами. Неожиданно для себя замполит отметил дробный стук капель. В хлопотах он не заметил дождя, который то усиливался, то на время затихал, сея водяную пыль. Посмотрел на наручные часы: три сорок пять!

С КП вышел майор Карабанов. Не замечая сидящего в автобусе замполита, вытянул руку: поймав капли, резким движением застегнул на комбинезоне «молнию».

— Я жду тебя! — крикнул Федоров.

— Шофер отвезет меня на СКП. Могу сообщить новость: майор Румянцев преследует «сову». Знаешь?

— Знаю. Конечно. Он же должен улететь со своим подразделением.

— Видимо, решил еще полетать на Севере.

— Почему не подымают пару?

— Полковник Здатченко следит за обстановкой. Сейчас нарушителя видит майор Румянцев. Аэродром может стать для него необходимым уже сейчас. Проследи, чтобы выслали «скорую помощь» и пожарную машину на старт.

— Сейчас прикажу!

Напряженное ожидание не покидало майора Федорова. Он спустился на КП, куда каждую минуту поступали данные со станций слежения и поэтому было все известно о полете нарушителя.

Замполит открыл податливую дверь и оказался в большой комнате. На одной стене географическая карта, на противоположной — условные квадраты неба. За столом сидел полковник Здатченко. В полумраке мерцала электрическая лампочка, подсвечивая целлулоид.

— Товарищ командир, машины высланы на старт!

Командир полка молча кивнул, не спуская глаз с высвеченного круга-развертки локатора антенны. Самолет-нарушитель скользил светлой точкой, и сержант-планшетист тянул за ней жирную линию. Эта же точка проектировалась на противоположной стене, где все было увеличено в размерах. Стоящий во весь рост второй планшетист строго чертил курс летящего нарушителя, проставляя цифры высоты тушью.

Вторая белая точка — истребитель-перехватчик майора Румянцева — двигалась неотступно за неизвестным самолетом.

Замполит нетерпеливо следил за рукой планшетиста, стараясь не пропустить момент, когда фломастер настигнет первую точку. Нарушитель, не сворачивая, шел с набором высоты. Он бросал самолет в разные стороны, и это отчетливо показывала ломаная линия фломастера.

— Высота «совы» уже достаточная, — сказал планшетист сдавленным голосом.

— Вижу.

— Уйдет!

— Исключено! — Командир полка встретился взглядом с майором Федоровым — они без слов поняли друг друга.

Штурман наведения передал по радио перехватчику:

— Двести второй, цель по курсу. Будьте внимательны…

— Сложное положение у Румянцева, — задумчиво сказал Здатченко, следя за курсом самолета. — Горючее у него на исходе. — Потом улыбнулся каким-то своим мыслям и добавил: — Не исключено, потянет на аэродром. А почему сюда? На свой собственный, обжитый. Как-никак, а в свое время отлетал с Песчаной косы.

— Я еду на старт! — Выйдя с КП, майор Федоров с наслаждением вдохнул свежий воздух после душного помещения.

Дождь сеял водяной пылью. Замполит недовольно посмотрел на небо: конца нет этому дождю, все залило. Около высотного домика его окружили техники самолетов и механики. Смотрели выжидательно, видимо не решаясь спросить, почему объявлена тревога.

— Майор Румянцев ведет «сову»! — озабоченно сказал Федоров, понимая, что должен объяснить механикам и техникам самолетов, что происходит.

На старте, обмытые дождем, сверкая серебристым блеском металла, стояли вытянутые стрелы.

После ухода с КП майора Федорова напряжение там не спадало. Со станций наведения поступали все новые и новые данные о нарушителе границы.

«Сова» не сворачивала с курса, по-прежнему стараясь оторваться от преследующего истребителя.

— Цель вижу, — твердо передал майор Румянцев, напряженно ожидая команду от штурмана наведения.

В этот момент «сова» резко отвернула от границы, взяв курс к своему берегу.

— Все, — тихо сказал полковник Здатченко. Он машинально мял в руке сигарету. Мысли его были сейчас заняты летчиком. Майор Румянцев летел на «миге» над морем далеко от берега. Командир, словно проверяя память, посмотрел на карту. Если летчик повернет к аэродрому — не дотянет. Должен искать запасную площадку. Наклонился над микрофоном и торопливо передал: — СКП, перехватчик может садиться!

— Понял, — четко ответил майор Караганов. Он окинул взглядом аэродром, широкую полосу и тут же отдал приказ своим помощникам: — Закрыть рулежные дорожки. Приготовить прожектора!

На КП планшетист продолжал вычерчивать курс самолета майора Румянцева, получая точные данные от операторов радиолокаторов.

Свистящий звук турбин обогнал летящий самолет.

— Двести второй над аэродромом, нижний край пятьдесят метров! — озабоченно передал майор Карабанов.

Истребитель вывалился из облаков неожиданно. Скошенные назад крылья рассекали рваные края низких туч.

— Двести второй, подтянуть, подтянуть! — спокойно командовал руководитель полетами.

Карабанов удивился. Румянцев прилетел на знакомом скоростном истребителе — вытянутой сверкающей стреле. Переднее колесо чиркнуло по бетонке. Летчик отпустил ручку, и истребитель легко помчался по широкой полосе.

— Парашют, — подсказал майор Карабанов, провожая глазами мчавшийся самолет.

Сзади истребителя выстрелом хлопнул парашют, закручиваясь на крепких стропах. Круглый зонт раскрылся и погасил скорость пробега. Самолет прокатился еще немного и остановился посередине взлетной полосы.

— Вот и все. — Майор Карабанов снял с головы фуражку и вытер вспотевший лоб.

Турбины смолкли. «Горючее сжег до последней капли, — восхищенно подумал майор Карабанов. — Полет на нервах!» Во время посадки Румянцева он не имел права выдавать волнение или как-то отзываться на действия летчика, чтобы не смущать его.

— На полосу! — отрывисто бросил Карабанов, торопливо сбегая по крутой лестнице. Очень хотелось первым встретить приземлившегося летчика и пожать ему руку. Потом майора засыплют хвалебными словами, а может быть, передадут из штаба благодарность от командующего. Все это будет обязательно, но он, руководитель полетами, должен раньше всех дать свою оценку. Карабанов, по натуре сухой человек, за эти несколько минут словно переродился, и горячее сердечное тепло захлестнуло его. Его собственные полеты здесь, на Севере, ровно ничего не значили по сравнению с сегодняшним подвигом Румянцева. Летчик имел право сто раз катапультироваться, чтобы не подвергать себя смертельной опасности, но сберег машину, как хорошего и надежного товарища…

В этот момент Карабанов, размечтавшись, подумал, что хорошо бы дожить до того дня, когда прославится какой-нибудь летчик из его эскадрильи. В чем секрет успеха майора Румянцева? Что помогло ему отлично провести полет в трудных условиях? Машины у них совершенно одинаковые, с одного и того же завода, — сверхзвуковые всепогодные. Он, летчик первого класса майор Карабанов, уже год летает на этих машинах, а майор Румянцев за короткий срок сумел открыть в истребителе секрет новых скоростей и дальности полета. Не зазорно будет все выспросить у Румянцева, чтобы его опыт передать своим молодым офицерам, да и самому есть чему поучиться!

Майор Румянцев резко откинул фонарь и выглянул из кабины. Рывком сдернул с головы гермошлем и, обтирая потное лицо и не замечая секущего дождя, наслаждался полным покоем. Весь полет провел в облаках, в крайнем напряжении всех сил.

С разных сторон подлетели к истребителю служебные машины и автобусы. Майор Румянцев попал в объятия друзей, каждому он старался выразить свою благодарность за сочувствие в трудную минуту.

— Здравствуй, здравствуй, — говорил, крепко тиская в объятиях летчика, полковник Здатченко. — Передали на КП: в воздухе майор Румянцев, а я никак не пойму, кто такой? Мой знакомый майор Румянцев улетел на учения. Решил, однофамилец объявился.

— Учение пришлось отложить. — Румянцев озадаченно взъерошил волосы. — Командующий соблазнил меня. Летчика, как цыгана, всегда можно купить. Первому — пообещай новый истребитель, а второму — коня. Остался еще пока на Севере. Не вам одним на новых птичках летать. Ключ нашей эскадрильи не потеряли от неба? — Он в упор посмотрел на стоящего в толпе Кузовлева.

— Ключ в надежных руках, не беспокойтесь, — твердо ответил летчик. — Командир полка подтвердит.

— Тянул, братцы, при нулях, — начал рассказывать Румянцев, поглядывая на собравшихся. — Ни в первом баке нет керосина, ни во втором. Все сжег. Хотел уже из своей зажигалки дозаправиться… На «сове» же летели хулиганы. Иначе их не назовешь. Шарахались из стороны в сторону, как чумовые, чтобы меня подразнить, и ставили радиопомехи. — Майор старался шутить, но офицеры понимали: там, в воздухе, ему было не до шуток. Они с полуслова представляли всю сложность ситуации.

Кузовлев слушал рассказ и мысленно задавал себе вопросы: «А как я повел бы себя, окажись в подобной ситуации, хватит ли у меня выдержки и мастерства для такого полета?» И он недовольно посмотрел на Захарушкина, словно боялся, что тот подведет его. Особенно остро чувствуя свою значимость перед заступлением в дежурное звено на долгую ночь, Кузовлев тщательно готовился к выполнению задания. Как эстафету от старшего по званию, он повторял про себя слова присяги — до конца выполнить долг перед Родиной.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В конференц-зале штаба проходил разбор летно-тактического учения. По стенам были развешаны многочисленные карты и схемы воздушных боев двух действующих сторон. Победители и побежденные сидели вместе за одним столом. Перед командирами полков с разбором учения выступал генерал-лейтенант Луговой. Время от времени он поглядывал на полковника Здатченко, не понимая, почему тот нахмурился, когда за умелые действия летчикам и техникам полка он объявил благодарность. «Что-то, видимо, не удовлетворяло его. Стремление к совершенствованию — отличное качество бойца», — подумал Луговой.

— Товарищи офицеры, — тихо, но внушительно говорил генерал. — Современный бой протекает в сложных условиях. Учения показали, что, чем больше у командиров и летного состава разработано типовых вариантов ведения боя, чем лучше отработано взаимодействие экипажей, тем прочнее морально-психологическая закалка воздушных воинов. Это показал опыт Великой Отечественной войны. Именно тогда, во время разработки и анализа многих проведенных боев, родилась знаменитая формула Покрышкина: «Высота — скорость — маневр — огонь». Моделирование тактики ведения воздушного боя обязательно принесет успех наиболее грамотным и подготовленным летчикам. Мой первый командир полка Сидоренко постоянно учил: «Когда знаешь противника — легче его бить в бою…»

И снова с особой остротой потянуло рассказать молодым летчикам о днях войны. «Не сейчас же мне об этом говорить? — одернул он себя. — Вот закончу свои записки — дам прочесть». Рассказывать молодежи о войне стало его потребностью. Его воспоминания не плод фантазии — это боевой опыт, который он обязан передать молодым как эстафету.

Сразу после совещания Луговой уединился в своем кабинете, взял рукопись и начал писать, воскрешая в памяти то далекое военное время…

ТЕТРАДЬ СЕДЬМАЯ

В высокой пшенице вокруг аэродрома звенели перепела. «Подь-полоть, подь-полоть!»

Солнце красной горбушкой озаряло край неба, медленно скатываясь за горизонт. Еще раз блеснул и тут же вспыхнул огромный костер, подсвечивая длинными языками огня сбившиеся на небе темно-синие тучи, предвещая грядущий день ветреным и жарким. Раскаленная земля дарила последнее тепло, когда ветер погнал из лощины густой туман. Ватные облака медленно наползли на клеверное поле и стоящие вдоль линейки Як-3.

Старший лейтенант Луговой стянул с головы летный шлем и остановился. Открывшаяся картина очаровала его. Все поля в нежно-сизой дымке, и чуть слышный, глухой шелест колосьев. В эти последние минуты дня, когда на небе еще дрожала узкая полоска света, на Курском выступе ничто не напоминало о войне. Боевые дежурства, сидящие в окопах солдаты, выдвинутые на позиции тяжелые гаубицы и зарытые в землю танки — все это, казалось, было где-то далеко-далеко…

Николай внимательно осматривался вокруг, отгоняя колдовское очарование наступающего вечера.

— Лечу на разведку! — шепотом сказал он Михаилу Потаповичу, торопя его своими порывистыми движениями. Летчик хотел опередить надвигающуюся темноту, досадуя на командира полка, который затянул вылет.

Звонок из штаба дивизии раздался на КП полка в двадцать тридцать с приказанием выслать разведчика по маршруту Зоринские Дворы, Кочетовка, Ольховатка. Командир полка тут же приказал ему готовиться к вылету. Вычертив маршрут полета, Луговой доложил о своей готовности. Полковник Сидоренко молча выслушал. Потом, словно забыв о срочном задании, принялся подробно расспрашивать о молодых летчиках — Суровине и Агафонникове, интересовался их слетанностью. Изредка он что-то записывал в свой потрепанный блокнот.

— Сынок, не забывай о магнитном отклонении. Слышал о Курской аномалии? — опросил он и тут же торопливо пояснил: — Если заблудишься, цепляйся за железку и двигай домой. Понял?

Присутствующий на КП майор Богомолов не узнавал Сидоренко. Всегда спокойный, уравновешенный, сейчас он явно нервничал. Может быть, он почему-то не хочет выпускать Лугового, зная, что посылает его почти на верную гибель? Полк понес большие потери, и командиру явно было не по себе. Но приказ есть приказ, и его надо выполнять. Майор Богомолов посмотрел на командира с недоумением и нетерпеливо постучал по стеклу часов.

Командир полка резко повернулся к Богомолову:

— Мыслить надо, майор Богомолов! Войди в шкуру фашистских генералов… О чем они думают? Как наши войска перехитрить… Скрытно подготовиться к наступлению…. Вылет нужен не для галочки, а для существа дела: командованию надо знать действия противника за линией фронта…

Этот разговор Луговой вспомнил, сидя в кабине Як-3. Смотрел на высокую фигуру механика, его нахмуренное лицо, напряженные руки. Узкая зеленоватая полоска на горизонте стремительно таяла, готовая вот-вот исчезнуть.

Летчик перехватил хмурый взгляд Михаила Потаповича и сказал, подбадривая не столько его, сколько самого себя:

— Держи нос по ветру. До темноты еще пять минут!

Зеленая ракета прочертила дымным хвостом потемневшее небо и упала за аэродромом. После короткой пробежки по пыльному аэродрому Як-3 набрал высоту. Луговому показалось, что светлая полоса на горизонте растянулась, как резиновый шнур, и он покосился на часы. Осталось четыре минуты до полной темноты. Небо высвечивали сверкающие звезды. Но ему некогда было любоваться ими.

Луговой летел над войсками. В разных местах подымались дымки полевых кухонь и вспыхивали красные огоньки костров. Истребитель пересек линию фронта и углубился на территорию, занятую врагом. Первый раз по нему не ударила ни одна зенитная пушка, не открыли бешеную стрельбу скорострельные эрликоны. Казалось — все фашистские артиллеристы крепко спали.

Луговой напряженно вглядывался в землю. Черными квадратами лежали лесные массивы, масляными нитками поблескивали накатанные рельсы железной дороги, убегая в сторону Белгорода и Обояни. Отчетливо просматривались шоссейные дороги. От них в разные стороны уносились зимники.

Прошла томительная минута. Скоро должны показаться разбросанные хатки Зоринских Дворов. Деревня на развилке двух дорог. Только бы не заблудиться! Тревожные мысли заставили напрячься. Показалось, что очки мешали следить за маршрутом, и он сдернул их, накренил самолет. Приятно слушать ритмичный звук хорошо работающего мотора. Механик выбрал для него лучшую машину. Надо при случае поблагодарить Михаила Потаповича. На Як-3 «лошадок» предостаточно! Отличное вооружение — пушка и пулеметы. Пришлось уже погонять на новом истребителе «мессеров» и пощупать фашистских бомбардировщиков. Стыдно признаться, но у него пока всего три сбитых самолета противника. Такой же счет и у Виктора Родина. А командира полка и майора Богомолова ему, видно, никогда не догнать. Того и гляди, еще молодые лейтенанты его обскачут. Вспомнил свой последний учебный бой с полковником Сидоренко в зоне и расстроился.

«Атаковал — занимай высоту, — учил Сидоренко. — Виражить забывай. Як-3 маневревнее «мессера». Атака сверху — залог успеха. Для летчика необходима высота. Хозяин высоты — хозяин боя!»

Луговой всегда удивлялся образованности командира. Никогда не кичился своими знаниями, зато всегда старался скорее передать их другим. Не терпел бездельников. Взрывался, когда видел слоняющихся без дела летчиков.

— Солому перетираете? — осуждающе спрашивал он. — Почему не занимаетесь на тренажерах? Изучайте район полетов.

Требовал, чтобы в каждой землянке висели силуэты фашистских самолетов.

— С какой дистанции лучше всего открывать огонь? — как-то неожиданно спросил он летчиков.

— С семисот метров, — бойко ответил кто-то из летчиков.

— Отсчитайте семьсот метров, товарищ лейтенант, и посидите в кабине истребителя два часа. Мало двух часов — оставайтесь на четыре, пока не поймете. Вечером спрошу еще раз!

Луговой понимал, что Сидоренко гонял подчиненных не зря. Он разработал систему тренировок и готовил летчиков к предстоящим боям.

— Стрелять надо с близкой дистанции! Поражать цель наверняка. Летчик-истребитель — человек подвига! — любил говорить он.

И это были не громкие слова, сказанные ради рисовки, — они подтверждались делами Сидоренко и всеми, проведенными им воздушными боями.

Скоро поворот. И вдруг Луговой растерялся. На дорогу выползли из леса машины с зажженными фарами. Огоньки, как бусины, нанизывались на огромную нитку. Летчик не верил своим глазам. Все походило на сон. Он тут же отдал ручку от себя и промчался бреющим полетом над колонной. При слабом свете сумерек разглядел тупорылые машины, крытые брезентом. Не мог сосчитать, сколько их, даже забыл о кодированном тексте, которым полагалось передавать по радио об обнаруженных танках, машинах с пехотой, артиллерийских позициях и воинских эшелонах.

— Колонна пехоты! — громко закричал он в бессильной ярости, что не может остановить наступавших. Круглые пуговицы ларингофона, стянутые тугим ремнем, прыгали на шее.

Поворот ногой. Послушная машина быстро развернулась. Он хорошо помнил этот темный массив леса. Часто пролетал над ним, фотографировал. Дешифровщики исследовали каждый сантиметр площади, но ничего не находили. А сейчас откуда что взялось — из лесных просек на дорогу выползали неуклюжие танки, выхватывая друг друга узкими пучками света. Передние уже достигли поворота на Ольховатку, а хвост длинной колонны еще скрывался в лесу.

— К Ольховатке идут танки. Не могу сосчитать! — кричал он в яростном возбуждении, забывая, что его могли подслушать фашистские радиостанции перехвата. — Танки! Танки! Идут на Ольховатку!

Луговой осматривал одну дорогу за другой. Все они оказались забитыми войсками и техникой. Подступающая темнота затрудняла обзор. По едва уловимым очертаниям старался определить знакомые места и деревни, где пролетал.

— Колонна танков! Вышла из оврага. Путь на Ольховатку. Колонна машин. — И вдруг его начало трясти от возбуждения: так, колоннами, фашисты выступали в первые дни войны. Он видел их под Рава-Русской! Почему он сразу об этом не вспомнил? Конечно же фашисты готовят наступление! «Надо было сразу догадаться, недотепа!» — ругал он себя.

Луговой посмотрел на землю и ужаснулся. Светлое время истекло. Глухая темнота упала на землю, и с ней сразу пропали знакомые приметы жизни и привычные ориентиры — разбросанные деревни, леса, дороги, овраги и река.

Звезды налились огнями, стали особенно яркими. Первый раз он удивленно смотрел на ночную землю. Никогда не думал, что так любит ее. Как она встретит его после этого полета? Но пока он еще не думал о возвращения на аэродром, захваченный желанием больше узнать, как можно глубже залететь в тыл врага, чтобы понять, откуда фашисты готовили наступление, где сосредоточивали свои войска.

— Вижу танки! Идут в два ряда! В направлении к Ольховатке! Машины с пехотой — к Кочетовке… В движении артиллерия. — Луговому никто не отвечал с аэродрома, словно о нем все забыли. И тем не менее он с прежним возбуждением продолжал кричать, срывая голос: — Вижу танки! Идут в два ряда. Направление — Ольховатка… На подходе машины с пехотой… В движении артиллерия…

— Маленький, домой! Маленький, домой! — Луговой от неожиданности вздрогнул и повернул на голос голову. Показалось, что Сидоренко был здесь рядом, за его спиной, и говорил ласково, стараясь поддержать…

«Спасибо, батя!» — с благодарностью подумал он о командире полка. Посмотрел на компас и почувствовал, что спина взмокла — по желобку позвоночника стекали капли пота. Стрелка застыла в одном положении. Он постучал пальцами по стеклу, но она и не сдвинулась с места. «Разворот на девяносто», — приказал он себе. Такой совет давал он обычно на инструктаже молодым летчикам, провожая их в полет, на случай, если они заблудятся. «Курс девяносто градусов — и домой!» Но о каком курсе сейчас могла идти речь, когда синяя стрелка воткнулась острием в землю.

Курская аномалия! Как же он мог забыть о ней. Ведь командир полка специально предупреждал на этот счет. «Цепляйся за железку и двигай домой!» Постарался взять себя в руки. Самые надежные приборы в кабине самолета — высотомер и часы. Первый обязан уберечь от земли, второй подсказать, сколько времени он находится в воздухе.

Впереди снова заблестело полотно железной дороги. «Цепляйся за железку и двигай домой!» — как заклинание повторял Луговой. И летел вдоль железнодорожной линии. Вдруг рельсы веером разбежались в разные стороны, скрываясь в чернильной темноте.

«Неужели Солнцево? — поразила его пронзительная догадка, и ему показалось, что он даже разглядел высокую водонапорную башню из красного кирпича и маленькое станционное здание с обвалившимся углом. — Направо путь на Ржаву, прямо — в Старый Оскол. — Заученные на память города и населенные пункты помогали ориентироваться. — От станции разворот на сорок пять градусов — и дома!»

«Милый батя!» — с сыновней благодарностью подумал он о командире полка, который так заботливо подготовил его к этому вылету. Только сейчас он, кажется, понял его хитрость. Задерживая вылет на разведку, Сидоренко словно убеждал фашистское командование, что об их готовящемся наступлении ничего не известно.

Колонны танков и машин с пехотой нельзя уже было остановить и снова спрятать в леса и глубокие овраги. «Милый батя! Милый батя! Войну выигрывают стратеги, а не горячие головы. Ты прав на сто процентов: горячность — плохой советчик!»

Луговой внимательно посмотрел на часы. Через три минуты должен показаться аэродром. В маленьком городке, где они находились на переформировании, рядом с аэродромом был лес, а здесь — степь и степь — ни одного кустика. Напряженно всматривался в черную землю. Вдруг впереди вспыхнул огонек, за ним второй, третий. Откуда они взялись? Не сразу понял, что их зажгли для него. Он зашел на посадку, осторожно подводил истребитель к земле, не спуская глаз с горящих плошек. Колеса ударились о землю, и затем машина легко покатилась по широкому аэродрому.

Впереди вырос светлячок. Невидимый в темноте механик подал летчику сигнал, чтобы он рулил за ним. На старте встречал Михаил Потапович. Луговой отбросил фонарь и жадно вдохнул прохладный воздух. К разнотравью примешивался запах пшеницы. Дорогая земля!

— Старший лейтенант Луговой, в штаб дивизии! — суетливо бегал вокруг него начальник штаба, вытирая большим платком потное лицо. — Скорее. Вызывают.

Летчик с трудом вылез из кабины, отстегнул парашют. Никогда он не чувствовал такой усталости. С трудом сделал несколько шагов в сторону Сидоренко.

— Товарищ командир полка, старший лейтенант Луговой с задания вернулся!

— Спасибо, сынок. — Полковник поймал руку летчика и крепко ее стиснул. — Садись в машину. Тебя ждут в штабе. Вернешься — доложишь!

Шофер гнал полуторку во весь дух. Лугового так подбрасывало, что он боялся, что прорвет головой брезентовую крышу кабины или, что еще хуже, вылетит через смотровое стекло.

— Убьешь — потише вези.

— Очень вы нужны в штабе, — пояснил шофер. — Приказали доставить как можно быстрее.

Незнакомый генерал-майор шагнул навстречу Луговому, внимательно оглядел его со всех сторон.

— Ночью летал и нос не разбил! Молодец!

— Товарищ генерал, Москва на проводе! — закричал телеграфист особенно торжественным голосом. — Москва!

— Луговой, садитесь и докладывайте! — приказал генерал. — Москве нужны ваши данные… Мы уже передавали… Карта лежит на столе.

— Я к своему планшету привык, — сказал летчик. Сосредоточенно посмотрел на блестящий целлулоид. Чуть наклонил, чтобы свет падал на карандашные точки, обозначающие колонны автомашин и вражеские танки.

Доклад Лугового стал еще одним подтверждением данных разведчиков, которые установили, что летнее наступление фашистских армий на Курском выступе должно начаться в начале июля 1943 года…

Полковник Сидоренко подошел к КП чернее тучи. Рывком сдернул с головы шлем. Лоб пересекла красная полоса, как свежий шрам. Щеки дергались, словно он плакал и слезы сгорали внутри него, не достигая сухих век.

«Сашка, Сашка!» — с душевной болью произносил он, скрипя зубами. Он не мог примириться с потерей лучшего друга, не верил в его гибель. Ему казалось, что, будь он рядом, ничего бы не случилось. Принял бы удар на себя, загородил товарища от фашистского истребителя. После возвращения с боевого задания последнего летчика не осталось никаких надежд на появление командира третьей эскадрильи, но командир полка упрямо верил, что Богомолов все-таки вернется в полк и ошалело гаркнет с порога: «Не ждали? А вот и я. Принимай, батя!»

Сидоренко рассеянно слушал рассказы летчиков о проведенном воздушном бое. Он понимал, что в гибели Богомолова не виноват никто, и все же не мог простить им потерю Богомолова.

Здесь, на курской земле, в тяжелых боях полк потерял уже семь летчиков, и командир болезненно переживал каждую смерть.

— Все, — резко оборвал Сидоренко, не дослушав рыжеватого лейтенанта с вьющимся чубом. — Слезами горю не поможешь. Готовьтесь к вылету. Будем мстить за командира эскадрильи. Сам поведу! — И, сутулясь, направился на КП. По мокрым, глинистым ступенькам, вырубленным в земле, вошел в землянку. Начальник штаба встал из-за стола при появлении командира полка. Он уже знал, что майор Богомолов не вернулся, и заранее подбирал ведущего для следующего вылета. Как и Сидоренко, он не верил, что комэск не вернется. Совсем недавно один летчик, сбитый за линией фронта, пришел в полк спустя три дня.

Сидоренко остановился перед висевшей на стене картой. Где-то рядом прогремели выстрелы зенитных пушек, и земля задрожала. Из щелей между бревнами струился песок. Командир полка напряженно вглядывался в карту. С прорвавшимися фашистскими танками шли ожесточенные бои. Майор Богомолов прикрывал со своей шестеркой передний край, когда появились сорок бомбардировщиков с «мессершмиттами»…

Командир полка мог сейчас думать только о Богомолове и ни о чем другом.

Начальник штаба не выдержал затянувшегося молчания и сказал:

— Передали новые данные из дивизии о прорвавшихся танках Манштейна. В группе пятьдесят «тигров» и столько же «фердинандов».

Сидоренко нетерпеливо прижал полотнище карты к бревенчатой стене. Жадно втянул терпкий запах смолистых бревен. Взгляд его задержался на капле клейкой смолы, блестевшей, как звездочка.

— Скоро колосовики пойдут, — неожиданно сказал он, повернув голову в сторону майора. — Простите, я забыл, что вы не грибник. Правда, сейчас не до грибов — надо остановить прорвавшиеся фашистские танки. Враги хотят отомстить нам за Сталинград.

— Так точно, — подтвердил начальник штаба.

Командир карандашом обозначил новую линию фронта.

— Прохоровку немцы взяли. Утром видел, как горела, — карандаш стремительно заскользил по карте. — Фашисты стараются обойти Обоянь с востока… Оттуда прямой путь на Курск… Задание из дивизии передали на вылет?

— Приказано сопровождать группу штурмовиков на Прохоровку.

— Вызывайте старшего лейтенанта Лугового. Пусть принимает третью эскадрилью. Я буду в столовой. Если позвонят из штаба дивизии, передайте: не вернулся с боевого задания майор Богомолов… Летчики сбили три «мессершмитта». У штурмовиков потерь нет. Кстати, какое сегодня число?

— Одиннадцатое июля.

— Я совсем потерял счет дням… Забыл, когда спал… Все бои перемешались… Перед глазами снуют «мессеры» и «фокки». Стреляют… Слишком много вылетов… Моторы на «яках» отказывают из-за перегрева…. А нам нельзя сдавать… Знаете, это смешно, но я только сейчас вспомнил: одиннадцатого мой день рождения.

— Надо будет отметить, — сказал, повеселев, начальник штаба. — Позвоню командиру батальона, чтобы в столовой пирог испекли.

— Без пирога я обойдусь, — задумчиво сказал полковник. — Подарки — только сбитыми фрицами. — Он неторопливо прошелся по землянке. Остановился перед маленьким окном, прорезанным под самым накатом крыши. Голос его набрал прежнюю силу и властность. Он не имел права на личные переживания. Наши войска требовали прикрытия. Надо готовить летчиков к очередному вылету. Какой он будет у него сегодня? Пятый, шестой? Он уже сбился со счета. В эти минуты, пока он топчется на КП, идут тяжелые бои с прорвавшимися «тиграми». Погибают пехотинцы, бронебойщики и артиллеристы. Ради спасения сотен людей от фашистских бомбардировщиков он должен быть жестоким в требовательности к себе и своим офицерам. — Я поведу сам группу. Заместителем назначаю Лугового. Ведомым возьму лейтенанта Родина.

Солнце стояло уже высоко, когда на аэродром обрушился гул тяжелых моторов, а потом цепочкой проскользнули пятнадцать штурмовиков, чиркая темными тенями по перелескам и глубоким оврагам. Истребители взлетели на сопровождение и стремительно догнали скрывшуюся группу Ил-2.

Полковник Сидоренко не признавался даже себе, что сильно устал от постоянных боев и нечеловеческого перенапряжения. Оглянувшись назад, увидел, что лейтенант Родин отстает. Раздраженно подумал: «Когда же он наконец научится летать? А кто же его должен научить, товарищ командир полка?» — с иронией спросил он самого себя. Это он обязан передавать мастерство молодым, умело обучать их.

Прогретый чернозем жадно дышал. Горячий воздух густыми струями плыл вверх, прихватывая с земли терпкий запах трав, гречихи, дым пожаров и пыли. Тысячи звуков рождались на земле. В постоянные и извечные — шорох колосьев пшеницы, пение птиц — властно врывались новые — скрежет танковых гусениц, надрывный вой автомашин, артиллерийская канонада. Эти новые звуки заглушали все остальные.

Сидоренко хорошо знал Центральную черноземную область. Курсантом Борисоглебского летного училища облетал земли между Воронежем, Курском и Белгородом. Для него каждый полет сейчас был встречей с далекой молодостью. По-разному виделись ему колхозные поля: ранней весной — с шумливыми ручьями, летом — с созревающей гречихой и просом, и осенью, когда комбайны убирали золотую пшеницу…

Сейчас он возглавлял ударную группу. «Яки» двумя парами висели над штурмовиками. А выше шла шестерка истребителей Лугового. Истребители парами подымались вверх, выстраивали ступеньки крутой лестницы.

У каждого ведущего группы в воздухе был свой позывной: «Сотый» — командир штурмовиков капитал Герасимов. «Мадрид» — Сидоренко. «Сынок» — Луговой.

Штурмовики давно перестроились и шли в правом пеленге, неся под плоскостями реактивные снаряды.

— «Горбатые», держать строй, — передал короткую команду капитан Герасимов.

— Я — «Мадрид»! Я — «Мадрид»! — Сидоренко пристально оглядел строй. — Следите за «худыми»! Следите за «худыми»!

Лаконичен язык у летчиков в воздухе. «Горбатые» — штурмовики. Они получили свое название за высокие бронированные кабины. «Худые» — истребители Ме-109, «фокки» — ФВ-190.

На первом отрезке маршрута штурмовики и истребители шли среди высоких белых облаков. Но перед линией фронта воздух потерял стеклянную прозрачность. С земли стеной подымались клубами пыль и дым. И самолеты сразу нырнули в ночную черноту, где терялось представление о времени и месте.

Прорвав оборону под Прохоровкой, фашистские танки устремились в узкую горловину, и их путь чадящими кострами обозначали горевшие «тигры» и «фердинанды».

— «Горбатые», за работу! — передал по радио капитан Герасимов и бросил свой самолет в пекло боя, пробивая ватную облачность дыма и пыли. За ведущим устремились все другие самолеты, залпами пушек заглушая слитный гул моторов.

Широкое пшеничное поле было исполосовано следами гусениц танков, перерыто узкими траншеями и окопами. Всюду горбатились отвалы засохшей земли. Воронки от бомб с опаленными краями, как оспенные знаки, уродовали поля и луга.

Между первым и вторым вылетом полковника Сидоренко прошло не больше трех часов, но он не узнавал знакомые места. Фашистские танки прорвались. За первой линией обороны — вторая, а за ней — третья. Командир полка напрасно пытался сосчитать разбросанные по балкам, лесным посадкам и дорогам сожженные «тигры» и «фердинанды». Наши бойцы стояли насмерть, уничтожали стальные чудовища.

Бой шел сейчас впереди за полем. В черных дымах то вспыхивали, то гасли красные сполохи огней. Деревня догорала, и от первых, самых крайних, изб остались одни высокие задымленные трубы.

Сидоренко подумал, что ему надо выскочить вперед и нацелить капитана Герасимова на фашистские танки. Но этого не потребовалось. В наушниках прозвучал спокойный голос ведущего группы штурмовиков:

— «Мадрид», вижу танки!

Капитан Герасимов повел группу штурмовиков за собой. Фашистские зенитчики открыли бешеную стрельбу по пикирующим штурмовикам. Ни Сидоренко, ни другие летчики не слышали выстрелов пушек, но трассирующие снаряды острыми пиками вспороли небо, и белые шапки разрывов заплясали около Ил-2 и истребителей.

Выхватывая истребитель около самой земли, куда Сидоренко спикировал вслед за штурмовиками, он заметил в облаке пыли идущие «тигры». Они двигались тупым треугольником по всхолмленной равнине между берегом Ворсклы и железнодорожной насыпью. Башню на командирском танке прикрывало фашистское знамя со свастикой.

Что только не перевидел за время долгой войны командир полка, но танк со знаменем на броне он встретил впервые. Видно, вырвавшийся вперед «тигр», как знаменосец, должен был увлекать за собой всех остальных, сокрушая и тараня оборону. Сидоренко понял, что в этом танке был не рядовой член нацистской партии, а закоренелый фашист, которого нужно уничтожить во что бы то ни стало.

— «Мадрид», «мессеры»! — предупредил по радио Луговой группу прикрытия, находящуюся внизу.

Сидоренко успел вовремя заметить фашистских истребителей. Ме-109 пилотировали асы. Один из них бросился на ведущего истребителей, но тот опередил действия «мессершмитта» и открыл заградительный огонь. После атаки сразу взмыл вверх. Снаряды второго фашистского истребителя ударили по стеклу кабины. В рваную дырку ворвался ветер, обдав разгоряченное лицо летчика холодной струей. Сидоренко отдал ручку, радуясь, что самолет слушается его и выполняет пилотаж. Оглянулся назад и не увидел за собой лейтенанта Родина. «Где я потерял ведомого? — удивленно подумал полковник. Острая боль пронзила его, и теплая струйка крови обожгла шею. — Неужели ранило? Только этого еще не хватало! — Он набрал высоту. Пары истребителей дрались на вертикалях. — Правильно, ребята. Правильно!» Мимо пронесся фашистский истребитель. Полковник срезал угол и сразу оказался на хвосте у гитлеровца.

— Спасибо за подарок, — тихо сказал он. — У меня сегодня день рождения!

Короткая трасса пересекла Ме-109 пополам. «Где же Родин?» — не переставал тревожиться Сидоренко.

Рядом промелькнул самолет с раскрашенным фюзеляжем. «А, вот где я опять вас встретил!» Перед глазами всплыл Мадрид, небо Валенсии, камрад Антонио… Там он дрался вот с таким же картежником. Тройка, семерка, туз. Фашистскому летчику известна игра в очко! Полковник погнался за фашистским истребителем. Почему так трудно даются ему фигуры? Кружится голова. Уплывает сознание. В последний момент рядом заметил Ме-109 с нарисованными картами. Фашистский летчик пытался оторваться от Як-3, но не мог.

— Нет, не уйдешь… Не те карты вытащил, — громко сказал Сидоренко. — Сегодня перебор… двадцать два! — Прижал с силой гашетку пушки, ощущая гулкие удары. — Все! — Глаза затуманились. Показалось, что сверху обрушилось огромное небо, черные дымы пожаров, горящие танки и светлая Ворскла! — Сынок, принимай командование! — крикнул из последних сил. — Все, сынок!..

Надо было выровнять самолет, но у Сидоренко не хватило силы отжать от себя ручку. Земля катастрофически летела на него — в первый раз не радуя его, а пугая своими огромными размерами. Он не различал лесов, полей и рек — все сливалось, теряло краски, путалось в затуманенных глазах. К голове прилила кровь, и вернулось сознание. Мгновенно летчик почувствовал падение самолета и инстинктивно выхватил Як-3 перед окопами. С особой ясностью окинул все вокруг, оценил происходящий бой.

По черному полю, где горела пшеница, упрямо полз огромный «тигр». Изодранное фашистское знамя хлопало по грязной броне. «Недолго тебе ползать здесь, гадина», — подумал Сидоренко и, чуть довернув свой самолет, врезался в стальную громаду, в ненавистный фашистский флаг с черной свастикой…

Огромный взрыв подбросил стальную коробку. Бензин из самолетных баков полыхнул, пожирая резину траков, плавя сталь. В танке рванули снаряды.

— «Мадрид»! Батя! — потерянно закричал по радио Луговой не своим голосом и спикировал с ведомым к самой земле. Он задыхался от слез.

— «Горбатые», подтянуться! — жестко скомандовал капитан Герасимов. Голос от волнения дрожал. — Работать с «вертушки». Мстить за «Мадрид». Мстить за командира истребителей!

Бронированные машины замкнули стальное кольцо. И с этой минуты воля каждого летчика оказалась сцементированной едиными действиями. Не было такой силы, которая могла остановить их, помешать выполнению задуманного плана. По-прежнему неистовствовали фашистские зенитчики, но штурмовики упорно, вырываясь из круга, пикировали к земле и уничтожали наступавшую пехоту огнем пушек и пулеметов. После очередного удара штурмовики возвращались на высоту, чтобы приготовиться к новой атаке. Кольцо самолетов из Ил-2 жило, грозно висело над полем боя, подавляя наступавших немцев своим огнем, мужеством и бесстрашием.

…На аэродроме впервые встретились ведущие двух групп.

Капитан Герасимов и старший лейтенант Луговой обменялись крепким рукопожатием.

— Я видел таран командира полка, — тихо сказал Герасимов. — Погиб героем. — После недолгого молчания спросил: — Почему полковник Сидоренко взял позывной «Мадрид»? Мадрид — мой родной город. Я испанец. Мое имя Альфонс Гарсия. В России я стал Герасимовым.

— Полковник Сидоренко воевал в Испании… Там его звали Антонио…

— Антонио? — Капитан Герасимов горячо сжал руку Лугового. — Антонио я знал… Я знал хорошо Антонио… Полковник Сидоренко Антонио… Он защищал мою Испанию от фашистов!..

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Генерал-лейтенанту Луговому положили на стол карту. Он внимательно изучал ее. Вот-вот должен был раздаться сигнал боевой тревоги. Начнется большое учение.

По сигналу тревоги тотчас придут в движение все подразделения и полки. Операторы займут места за радиолокаторами, приступят к работе планшетисты, в воздух уйдут для прикрытия аэродромов дежурные звенья. На учениях все будет приближено к боевой обстановке. Командиры эскадрилий сверхзвуковых всепогодных истребителей получат задачи. Летчики будут тесно взаимодействовать, искать цель.

Луговой вглядывался в карту и мысленно вычерчивал маршруты полетов. С каким удовольствием он сам бы повел одну из эскадрилий! Но во время очередного медицинского осмотра ртутный столбик вдруг резко полез вверх. Приговор врача был категоричен: от полетов отстранить. Вот тогда-то и появилась на одной из страничек его летной книжки жирная черта… Прожитые годы, как кубики мозаики, собирали картину жизни. Самым ярким солнечным пятном высвечивался аэроклуб. Командующий не забыл свой первый самостоятельный вылет на учебном самолете. Помнил охватившее волнение, когда в заднюю кабину У-2 вместо инструктора грузно осел мешок с песком.

Самолет пробежал по клеверному полю, легко оторвался и набрал высоту. Первый разворот… второй… четвертый и… посадка. Ничего он не забыл… Может подолгу рассказывать о всех боевых вылетах и воздушных боях. Каждая встреча с фашистскими летчиками — а приходилось порой драться одному против четверки, шестерки и даже восьмерки «мессершмиттов» или «фоккеров» — являлась испытанием мужества и проверкой его летного мастерства…

На аэродроме, в дальнем гарнизоне, вытянувшемся вдоль Песчаной косы и Черных скал, Луговой остановился перед новым скоростным истребителем. Долго не мог оторвать от него взгляда, любуясь его изящным фюзеляжем, короткими, сдвинутыми назад крыльями. Удивляло совершенство формы.

Майор Федоров издали заметил командующего и тут же приготовился доложить ему, но подать команду посчитал преждевременным. Ожидал, когда Луговой подойдет ближе. Но генерал-лейтенант куда-то скрылся и появился перед замполитом неожиданно.

— Третья эскадрилья, смирно! — неестественно громко закричал Федоров, затем шагнул к Луговому и четко доложил: — Товарищ командующий, летчики эскадрильи проводят предполетный осмотр. Докладывает заместитель командира эскадрильи по политической части майор Федоров.

— Вольно! — Генерал крепко пожал руку летчику. И, задержав ее, внимательно посмотрел ему в глаза.

Замполит держался уверенно, с достоинством, не испытывая робости перед большим начальством.

— Завидую вам, товарищ майор, летаете на прекрасном истребителе!

В словах командующего Федоров почувствовал нечто похожее на сожаление.

— Летать можно! — невпопад ответил замполит.

— Разрешите осмотреть кабину истребителя? — Луговой лукаво улыбнулся стоящему перед ним летчику. С особым старанием вытер ноги и ловко поднялся по стремянке вверх.

Всем, кто летал, знакомо чувство полного отрешения от мира, когда садишься в кабину самолета. Похожее чувство испытал сейчас и Луговой. По старой привычке он быстро надел лямки и застегнул привязные ремни. Осторожно тронул ручку управления. В наступившей тишине раннего утра тихо проскрипели алюминиевые тяги, двигая элероны.

В отличие от «мигов» кабина нового истребителя показалась тесной. Приборы смотрели с разных сторон, приковывая к себе внимание. Особенно поразил прицел с черным козырьком. Луговой с восторгом осматривал новую машину, втайне завидуя летчикам, летающим на этих грозных истребителях.

Генерал вылез из кабины. Полковник Здатченко быстро и легко бежал ему навстречу.

«Сразу видно, что человек занимается спортом», — отметил Луговой, вглядываясь в открытое лицо командира полка.

— Не испугал наш Север? — спросил, чтобы нарушить молчание.

— Летать можно, — уклончиво произнес Здатченко.

Генерал-лейтенант почувствовал скованность командира полка и, подойдя поближе, притянул его к себе. Сказал просто:

— Пройдемся вдоль стоянок. Хо-ро-ший у вас истребитель! Влюбился. Годки бы сбросить, полетал.

— Я пока на здоровье не жалуюсь! — доверительно сказал Здатченко, чувствуя, что с командующим надо держаться просто.

Луговому ответ понравился. И командир полка, и его заместитель по политчасти проявляли удивительную сдержанность — щадили его самолюбие.

— У майора Федорова какой класс?

— Первый. Чем не начальник политотдела. — Маленькие глаза полковника вдруг озорно блеснули: — Случай у нас недавно произошел… Не знаю, доложили вам? ЧП!

— ЧП? — озабоченно переспросил Луговой, хмуря лоб. Видно, штабники еще не успели сообщить ему о случившемся. Командир полка говорит обо всем, не таясь, это делает ему честь. — Пьянка или самоволка?

— Пьянок у нас не бывает, — сказал Здатченко, недовольный, что командующий не дослушал его до конца. — Нет, пьянок у нас нет! — повторил он еще более настойчиво.

Луговой отметил, что Здатченко с характером. Еще раз пристально всмотрелся в его лицо: квадратный подбородок, упрямый, настойчивый взгляд. Да, характер виден.

— Ученик убежал из интерната в тундру, — медленно сказал командир полка, стараясь предотвратить последующие вопросы командующего. — По тревоге подняли полк и батальон аэродромного обслуживания. Сержант Сироткин отыскал. — Потом добавил: — Механик самолета лейтенанта Кузовлева.

— Положим, это не ЧП в прямом смысле, — задумчиво сказал Луговой. — Сержанта надо отметить. Сфотографируйте перед развернутым Боевым Знаменем полка, а фотографию пошлите родителям. Им будет приятно. Позовите лейтенанта Кузовлева и сержанта Сироткина: хочу на них посмотреть. — Луговой улыбнулся. Вскоре он увидел приближающихся к нему офицера и сержанта.

— Товарищ генерал-лейтенант, по вашему приказанию явился лейтенант Кузовлев.

— Товарищ командующий, сержант Сироткин прибыл по вашему приказанию.

Луговой ответил на приветствия. От него не укрылось волнение этих молодых ребят. Совсем еще мальчишки, с пухлыми щеками. А руки рабочие, не отмытые от масла.

— Вы нашли мальчугана? — спросил генерал Сироткина.

— Хосейку-то? Я.

— Я приказал, чтобы вас сфотографировали перед развернутым Боевым Знаменем полка. Фотографию пошлют родителям.

— Товарищ командующий, — робко попросил Сироткин, — разрешите вместе с вами сфотографироваться на память… Отец будет рад, — попросил Сироткин, покраснев от волнения. — Он у меня армию любит, сам бывший пограничник.

Луговой еще раз посмотрел на сержанта, проникаясь симпатией к его молодости, мальчишеской непосредственности. «Механик, наверно, стоящий, — глядя на черные от масла руки Сироткина, подумал Луговой. — Мог бы и мой самолет обслуживать, если бы я летал!»

— Полковник Здатченко, позовите фотографа, — распорядился генерал.

Появился фотограф, обвешанный фотоаппаратами и разными кожаными сумками.

— Старшина, сфотографируйте нас с сержантом Сироткиным, — приказал командующий.

Фотограф засуетился. Он поочередно раскрывал и закрывал фотоаппарат, отбегал в сторону и возвращался на прежнее место. Приседал то перед командующим, то перед сержантом. Капли пота заблестели у него на лбу, а он все продолжал бегать и нажимать кнопки фотоаппаратов.

— Кончайте, — нетерпеливо бросил Луговой.

— Разрешите в последний раз щелкнуть для полной уверенности, — взмолился старшина и навел большой телеобъектив.

— Такой трубой можно запечатлеть луну и все пролетающие спутники, а не только нас, — засмеялся генерал.

Прошла неделя, а майор Федоров все еще находился под впечатлением недавней встречи с командующим. Знакомство состоялось давным-давно, о чем генерал-лейтенант Луговой и не догадывался — еще тогда, когда Федоров, будучи курсантом военного училища, начал изучать воздушные бои прославленного летчика…

И вдруг случилось невероятное: герой юности оказался рядом, просто беседовал с каждым из них.

С самого утра необыкновенное ощущение большого счастья не покидало Федорова и продолжало жить и сейчас во время полета на истребителе. Пилотировал он без особого труда, отдавшись знакомому делу. Он летал по большому маршруту через море с выходом к дальнему от берега маяку. Полет проходил в облаках, и он не надеялся увидеть маяк, который служил ориентиром для разворота. Облака, подсвеченные лучами солнца, то и дело менялись, принимали разную форму. Летчик не терял надежды вырваться из сумрачного полумрака и увидеть наконец долгожданную землю. В полку кто-то из шутников распустил слух, что на маяке была необыкновенной красоты девушка. Молодые летчики, выполнявшие полет на предельный радиус удаления, каждый раз привозили все новые рассказы о чудесной незнакомке. Федоров не верил в эти басни, а тем не менее ему любопытно было взглянуть на маяк, о котором был столько наслышан. «Может быть, и в самом деле здешняя Ассоль ждет свой корабль с алыми парусами!»

Подошло время делать разворот, а каменистый остров с маяком где-то скрылся в тумане. Но приподнятое настроение по-прежнему не покидало летчика. Была и еще одна причина этому. Федоров не мог до конца поверить своему счастью: недавно он получил ключ от квартиры. Он еще не сообщил эту радостную весть жене. Каждое письмо Люды он мог повторить наизусть. Он был в курсе всех домашних новостей — на сколько прибавила в весе маленькая дочка и как вел себя Олег. Сразу же после полета он жене напишет все подробно, нарисует точный план новой квартиры. И даже представил, как будет писать это письмо: не в общежитии холостяков, а в штабе, где никто не помешает сосредоточиться и «поговорить» с женой один на один. Он умел писать письма. Люда шутя называла их поэмами. Еще в школе учительница отмечала его слог. В шестом классе он даже получил премию на литературном конкурсе.

Вспомнилось, как однажды на уроке математики все решали задачу. Он решил быстро и, забыв обо всем, смотрел в окно. Прозрачная сосулька, оплавляясь на солнце, роняла капли. Поразил яркий блеск снега и громкое чириканье воробьев. Он попробовал выразить охватившее чувство удивления. Написал первую строчку, а за ней вторую. Вышло четверостишие…

Ему трудно было остановиться. Слова и рифмы преследовали всюду. Ночью вскакивал с постели и записывал выстроившиеся в голове строчки. Через неделю он почувствовал себя настоящим поэтом. В библиотеке выбирал для чтения только стихи. Однажды попался маленький томик Тютчева. Об этом поэте никогда не слышал и без особого любопытства перевернул страницу. Но удивительная звучность стихов захватила.

Пусть сосны и ели

Всю зиму торчат,

В снега и метели

Закутавшись, спят.

Их тощая зелень,

Как иглы ежа,

Хоть ввек не желтеет,

Но ввек не свежа.

Несколько раз прочитал эти строчки и оторопел. Свои стихи показались бредом. Стиснул зубы и разорвал тетрадь. Но странное дело: через несколько дней снова захотелось писать. Выражать свои впечатления, свое внутреннее состояние стало потребностью. Он зачитывался рассказами Горького. Попробовал написать, как книга помогала понимать мир. Рассказ назвал «Книга».

Пионерская газета «Ленинские искры» объявила конкурс на лучший детский рассказ. Он старательно переписал странички и послал в редакцию газеты. Пять дней нетерпеливо ждал ответа, а потом забыл и о рассказе и об объявленном конкурсе. Каково было его удивление, когда однажды в школе кто-то из ребят заявил: «Получил премию за рассказ и скрываешь! Хорош товарищ!» — «Какую премию?» — «Посмотрите на него — еще и не знает!»

Ребята потащили его к стенке, где висела пионерская газета. И он прочитал черным по белому:

«Ученик шестого класса Анатолий Федоров получает за свой рассказ «Книга» первую премию. Двадцать пять рублей!»

Ему тогда показалось, что он нашел кошелек с чужими деньгами. Что-то надо было делать с этим капиталом.

«Кто пойдет со мной получать премию, угощаю всех мороженым», — важно заявил он, смущенный всем происходящим.

Шестиклассники дружно отправились искать редакцию.

«Кто из вас Федоров?» — строго спросила серьезная девушка, опешившая от такого нашествия. Ребята вытолкнули его на середину комнаты. Сотрудница протянула ему карандаш и попросила расписаться в толстой книге. «Фамилию выводи старательно», — предупредила она.

Ребята с любопытством осматривали комнату и ждали, что будет дальше. Девушка вышла и вернулась со свертком. Несла его перед собой, чуть пригнувшись от тяжести. «Получай премию», — торжественно вручила она сверток.

Кто-то из мальчишек не утерпел и схватил его, но едва удержал, неловко согнувшись от тяжести. Сверток подхватил кто-то другой. «Таинственная» премия, с трудом пропутешествовав по комнате, оказалась у Федорова. Он с любопытством разорвал бумагу. На большой мраморной доске две зеленые чернильницы из толстого стекла. Они напоминали лягушек.

Кто-то из девчонок разочарованно протянул: «Сам писал рассказ — сам пусть и тащит эту надгробную плиту».

Чернильницы он кое-как затолкал в карман. Мраморную плиту тащил на плече и проклинал тот день, когда решил написать рассказ. Он сгорал от стыда перед ребятами. Где он теперь возьмет им денег на мороженое? Да и родителям как объяснить все это? Словом, на душе была одна тоска…

Вспомнив этот эпизод из далекого детства, Федоров улыбнулся. Давно ему хочется написать повесть о летчиках. Раскрыть по-настоящему характеры людей, с которыми пришлось летать. В авиации, что ни говори, служат необыкновенные люди. Взять хотя бы его сегодняшний полет. «Как слетал?» — спросит командир эскадрильи. «Нормально», — ответит. А сколько эти минуты потребовали напряжения ума, сил?

Облака застелили все. Они наплывали непрерывно: не успели пройти одни, как вдали виднелись уже другие, закрученные в тугие кольца, как завитки каракуля. Напрасно Федоров приглядывался к земле. Старался отыскать просвет. Под ним было туманное море. Иногда можно было рассмотреть перекатывающиеся темные валы с белыми барашками. Однажды он прошел бреющим полетом над самой водой. Леденящий холодок, казалось, проник в герметическую кабину, и ноги в меховых унтах свело от холода. Сейчас море за облаками. Над ним стена облаков. Скошенные крылья истребителя легко рассекали их, как острые сабли. Летчик обеспокоенно посмотрел на часы. Остались последние пятнадцать минут полета. Перед аэродромом он пробьет облачность и будет готовиться к посадке.

Облака начали редеть. Темнота отступила, толстые пучки света ударили сверху, высвечивая голубое небо. Неожиданный переход к резким контрастам красок привлек внимание. Федоров вспомнил картины Рериха. Они поражали фантазией и удивительными красками. Рерих любил горы и высоту. Его бы сюда, в истребитель. Он сумел бы передать все многоцветие красок и их редкое сочетание.

Федоров мог понять состояние молодых летчиков. Вырываясь из облаков, они обалдевали от счастья. После долгого туманного плена земля для них была особенно желанной и дорогой. И когда на развороте видели в море каменистый остров с маяком и женщину там, то она казалась им красавицей.

— Сороковой, удаление двадцать пять километров! — спокойно предупреждал дежурный штурман с КП.

— Вас понял.

Федоров сосредоточился, весь отдавшись полету. Внимательно всматривался в показания многочисленных приборов. Они окружали его со всех сторон, показывая скорость, высоту, нагрев выхлопных газов, запас горючего в баках. Вот-вот покажется бетонная полоса аэродрома — такая желанная после каждого полета! Слева холодное море, справа — тундра с разбросанными многочисленными блюдцами озер. Среди них яркие поляны, примечательные своим многоцветьем: желтые, красные, оранжевые.

Слепил яркий блеск воды. Озера лежали внизу, как разбрызганные капли, одно около другого, то сливаясь между собой, то раскатываясь по равнине. В те минуты, когда скользящие облака наползали на воду, она сразу темнела, поражая свинцовой тяжестью. А при солнце те же озера преображались, начинали светиться удивительной голубизной. Иногда озера и болота рассекали узкие гряды земли с торчащими прутиками елей и кедрачей, напоминая маленькие пирамидки.

Дрожал прогретый воздух. Почему он сегодня так размечтался? Не потянуло ли его снова на стихи? Какая-то удивительная душевная размягченность. Отчего бы это? Может быть, это возникло от сознания близкой встречи с Людой, детьми? Он произвел первый разворот, приготовился заходить на посадку, когда в наушниках раздался легкий щелчок. Ворвался встревоженный голос руководителя полетами:

— Идет снежный заряд. Возвращаться на аэродром! Возвращаться на аэродром!

— Идет снежный заряд, — озабоченно повторил Федоров, вдумываясь в слова приказа. Через несколько секунд колеса его истребителя должны чиркнуть по бетону. Он резко повернул голову в надежде увидеть выходящую на привод спарку. Небо закрыла огромная черная туча, а всего несколько секунд назад голубели разрывы и солнце слепило своей нестерпимой яркостью.

«На спарке майор с молодым летчиком», — вспомнил Федоров, ощущая почти физическую боль от мысленного напряжения, как при сильном ударе или переломе.

— Идет снежный заряд. Немедленно возвращайтесь на аэродром: если закроет, уходите на запасные точки!

Федоров не знал, почему вспомнил именно о спарке, когда в воздухе еще четыре самолета. Может быть, потому, что на учебном истребителе два летчика. Спарке трудно дотянуть до запасного аэродрома. Ему, Федорову, надо отвернуть в сторону и пропустить спарку на посадку. Это единственное и верное решение. Но через мгновение разум подсказал, что, уходя на второй круг, он поставит руководителя полетами на СКП в трудное положение, а самое главное — может столкнуться с другими машинами. Время для него отмерено короткими секундами. И понял, что обязан садиться немедленно и сразу сруливать с полосы, освобождая дорогу идущей на посадку спарке.

Снежный заряд обогнал истребитель Федорова. Мимо кабины неслись мохнатые снежинки, они били в лобовое стекло. Снег накрыл землю, но от этого не стало светлее. Черное облачное небо гасило остатки света. В сплошной круговерти блеснула мокрая полоса бетонки, присыпанная снегом.

— Я — Сороковой! Сажайте спарку, я успею срулить, — спокойно передал Федоров по радио руководителю полетами майору Карабанову. Хотел подбодрить комэска, который оказался в трудном положении, но не имел права занимать эфир лишними разговорами.

— Сороковой, Сороковой, чуть-чуть-подтяните! — одобрил действия летчика руководитель полетами.

Колеса истребителя чиркнули по бетонке, и летчик позволил себе немного расслабиться.

— Парашют, Сороковой!

Федоров ощутил сильный хлопок, и его истребитель начал замедлять стремительный бег.

Полетами руководил Карабанов — человек железной воли. Но и он дрогнул на СКП, когда из снежного вихря вывалилась на полосу спарка. А память еще держала черный силуэт истребителя Федорова, который промелькнул перед ним в посветлевшей пелене. Не сдержавшись, он закричал в микрофон:

— Двадцатый, парашют!..

Испуганный голос Карабанова объяснил замполиту обстановку: спарка догоняла его, вырвавшись из снежного облака. Он напряженно посмотрел в белую мглу. До рулежной дорожки не дотянуть, а он обязан спасти жизнь двум летчикам. До столкновения секунды… С силой нажал ногой на педаль. Истребитель круто изменил направление и начал уходить вправо, пересекая бетонную полосу. Колеса ударились о мочажину, но истребитель мчался вперед, то грузно проваливался в хляби болота, то скользил по мерзлоте и льду. Последовал новый удар, и стойку с колесом вырвало. Летчик хотел катапультироваться, но до последней минуты верил в благополучный исход и берег машину…

Федорова выкинуло из кресла, и он ударился лбом о черный козырек прицела. Тяжело подпрыгивая, самолет ушел в тундру…

По траве и лужайке с красными камнеломками растекался керосин. Горячие ручьи плавили лед, сжигали карликовые березки и ивки…

Испуганно тявкнул детеныш песца и умчался прочь от страшного огня и дыма…

Кузовлеву все время казалось, что майор Федоров собирался сообщить что-то важное, но так и не успел — помещала неожиданная контузия. Из головы не выходили последние встречи и разговоры на аэродроме, в штабе полка и в общежитии. Не так уж часто они разговаривали. Замполит уделял ему столько внимания, как и всем другим летчикам, — у него не было любимчиков. Во время самостоятельной подготовки к полетам в штурманском классе Федоров работал наравне со всеми. Так же прокладывал на своей карте маршрут. Охотно отвечал на все вопросы. Но летчик постоянно чувствовал внимание замполита. Вспоминая все беседы с майором, Кузовлев пришел к выводу, что замполит в последнее время как-то к нему приглядывался. Сейчас даже самые простые слова Федорова приобретали особый смысл.

Замполит с каждым говорил душевно, его любили. Его ясные, голубые глаза, добрая улыбка и спокойный, тихий голос подкупали людей, и они делились с Федоровым самым сокровенным.

«Так кто же, по-вашему, лейтенант Кузовлев, в романе «Война и мир» является выразителем авторской идеи? Пьер Безухов или Тушин? Не торопитесь с ответом. Как следует подумайте, а самое лучшее — ознакомьтесь с критической литературой», — звучал в ушах чистый, звонкий, с едва уловимой смешинкой голос Федорова.

«Дмитрия Ивановича Менделеева вы, конечно, не читали. «К познанию России» — интересная вещь. Вы знаете, мы с вами не один раз пролетали высоко над Россией. Трудно передать свои чувства в этот момент. Воочию убеждаешься, как велика наша Родина!»

Удивительный человек был замполит. Как бы шутя докапывался, бывало, до самых глубин той или иной науки.

«А стихи читаете? Кого вы больше любите из современных поэтов? Не сомневаюсь, Твардовского, а еще кого? Послушайте стихи. Они запали мне в душу своей искренностью:

Я чувствую — не миновать,

Я твердо знаю это!

Еще придется воевать

За нашу власть Советов».

Четверостишие прозвучало для лейтенанта Кузовлева как требовательный вопрос. А ты как летаешь, Владимир? Так и остался с третьим классом? Пора, брат, пора сдавать на второй класс. «Еще придется воевать за нашу власть Советов!» Нужно, чтобы ты был хорошо подготовленным летчиком, асом: тебе страна доверила охранять небо. Ну а чем ты можешь похвастаться? Не сумел перехватить цель вовремя. Захарушкин обогнал тебя по всем статьям. Скоро должен закончить программу переучивания.

Невеселые мысли растревожили Кузовлева. Он не мог усидеть за столом и вышел на улицу. Моросил мелкий дождь. По-осеннему тянуло холодом. Летчик стоял на высокой площадке парадного, не зная, куда ему деться. Городок с пиками Черных скал как на ладони лежал перед ним. Хорошо просматривалась короткая улица и берег моря. Стоило чуть повернуться — и глаза упирались в серую полосу аэродрома, стоянку истребителей первой эскадрильи.

В солнечные дни песчаная набережная становилась местом прогулок. А сейчас — ни души. Он тоскливо оглядел городок. На волейбольной площадке сиротливо висела намокшая сетка. На дверях Дома офицеров замок. Кузовлев медленно начал спускаться с крыльца, как будто задался целью пересчитать ступеньки.

— Владимир, подожди! — негромко позвал Захарушкин, неожиданно появляясь сзади.

Владимир обрадовался встрече с товарищем, остановился.

— Где ты был? Я с ног сбился, ищу тебя по всему гарнизону!

— А что, собственно, случилось? — Кузовлев с удивлением ждал ответа.

Захарушкин смутился. Отвел глаза в сторону. Сказал тихо, через силу выталкивая слова:

— Понимаешь, Владимир, такое дело. Мы решили с Надей расписаться… Она согласна… Решили тебе сказать… Она обязательно просила тебя известить.

Кузовлев в упор смотрел на Захарушкина, не сразу понимая смысл его слов.

— Меня? — спросил он хрипло. — Разве я ее отец?

— Не знаю… Она так сказала, — еще больше смутился Захарушкин. — Он стоял перед Кузовлевым столбом.

— Желаю вам счастья, — сказал наконец Владимир. — Где Надя? Веди меня к ней.

Летчики завернули за угол дома. Дождь усилился, и крупные капли били по мостовой, пузыря воду.

Вот и хорошо, что все так разрешилось, а то нехорошо как-то получалось. Вроде и он тянулся к ней. Чем-то она напоминала Наташу. А девушка могла подумать, что он одаривал ее каким-то особым вниманием. И ему даже какое-то время казалось, что и Надя как-то по-особому к нему относится. «Володя, не мучай», — сказала она как-то. И он не знал, что ей ответить. Ведь у него Наташа. Пока это его призрачное счастье, но оно будет реальным. Он верит в это. Они встретятся и обязательно будут вместе. Он разыщет ее. Он уже писал ей на театр. «У каждого свое счастье», — решил он и уже спокойно шел за Захарушкиным.

И все-таки каким-то боком его задела предстоящая женитьба Захарушкина. Впрочем, когда Кузовлев остался один, он никак не мог ничем заняться. Глухие удары морских волн позвали на улицу. Далеко от берега прыгал танкер, как поплавок, раскатисто шлепая широким корпусом. Владимир не замечал секущего дождя и как заведенный мерил песчаный берег широкими шагами. Ветер переменился, налетал на волны, подсекая высокие гребни. Прокатился грозный раскат грома, полыхнула молния, и отблески яркого света пробили черные тучи, отражаясь в глубине холодного моря.

Ходьба принесла успокоение. Он заметил, что тучи стали расходиться и по синим просветам скользили белые облака. Они неслись, как парусники, гонимые ветром. А выше их легкими пушинками наплывали перистые облака.

— Лейтенант Кузовлев, вы замерзли. — Перед летчиком стоял командир полка. В зеленом брезентовом дождевике он напоминал ночного сторожа.

— Не знаю… Вышел пройтись, — промямлил Владимир. От неожиданности он не находил нужных слов.

— Понимаю… Губы у вас синие. — Командир пристально посмотрел на стоящего перед ним офицера. — Идемте ко мне… Люблю чайком побаловаться.

Полковник Здатченко жил пока без семьи. Но в комнате было чисто.

— Холостяк! — Полковник улыбнулся. — Собирался сегодня заняться уборкой, да не пришлось. С каким вареньем будем пить чай? У меня, как в хорошем магазине, есть на все вкусы. Вишневое, сливовое, клубничное и даже инжирное.

— Мне все равно, — смущенно сказал Владимир, чувствуя, что губы ему плохо повинуются: все еще не мог прийти в себя от неожиданной встречи.

На столе появился маленький электрический самовар. Он сердито пофыркивал, и пар со свистом вырывался из-под белой никелированной крышки.

— Ругается, — добродушно заметил Здатченко. — Давно пора мне быть дома, а я задержался. Танкер с керосином надо перекачивать, а командир батальона умчался на Черную речку ловить хариусов. Пейте чай, лейтенант. Не нравитесь вы мне сегодня. Случайно не заболели? Не приходили в столовую. С чего это у вас пропал аппетит? Хотите, чтобы доктор отстранил вас от полетов?

— Без полетов я не проживу.

— Любите летать, а дисциплину нарушаете… Отказ от пищи — первое нарушение… Предпосылка к аварии… Да, да. Все начинается с пустяка… Постарайтесь это запомнить. Так что же произошло? Снова возвращаемся к первоначальному вопросу.

Кузовлев задумчиво молчал.

— Можете не отвечать… Я понял, Захарушкин женится… И друга теряете, и хорошую знакомую. Женатый друг холостяку не товарищ. Но это не всегда так.

— Товарищ полковник, разрешите не отвечать?

— Молодость, молодость. — Здатченко, вздохнув, улыбнулся. — Но это так, сантименты. Со временем это пройдет.

Полковник положил руку на плечо лейтенанта и тепло, по-дружески посмотрел на него.

…Перед лейтенантом Кузовлевым остановился ненецкий мальчишка и пытливо уставился ему в лицо черно-угольными глазами.

— Хосейка? — сразу узнал летчик беглеца из интерната.

— Я. — Мальчишка шмыгнул носом, провел рукой по черному ежику волос и, порывшись в кирзовой сумке почтальона, протянул конверт: — Ку-зов-ли-ков… Ку-зов-ли-ков! — улыбнулся, сверкнув белыми зубами и радуясь, что наконец справился с трудной фамилией летчика. — Вожатый сказал, надо бегать. На почте замок. Почтальон заболел. Письма мы таскаем. Тимуровцы! — и побежал, придерживая рукой сумку.

Лейтенант удивленно вертел полученный конверт, вглядываясь в незнакомый почерк. Нетерпеливо разорвал конверт:

«Владимир! До сих пор не могу тебя забыть. Извини, что так запросто пишу, но несмотря на то, что знакомство наше было мимолетным, мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь. Нога моя поправилась, и я уже в театре. Правда, еще не танцую свою любимую Одетту. Когда тебя разыскивала, то узнала, что Кузовлевых в нашей стране много. И уверена, что все такие же хорошие и смелые.

Собиралась написать несколько страниц, но слова куда-то разбежались. Но и нужны ли слова? Я люблю! Теперь я узнала истинную цену дружбы. Ты мой спаситель и самый верный и храбрый товарищ.

Адрес твой я теперь знаю. Не отговаривай — в отпуск лечу к тебе. Жди!

Целую, Наташа!»

Кузовлев долго разглядывал исписанный листок. Подумал о родителях. Давно не получал писем из дома. Надо им написать о Наташе. Дело решенное. Они нашли друг друга и больше разлучаться не собираются. Только как же она здесь будет без своего любимого театра?..

Кузовлеву хотелось побыть одному, чтобы полностью насладиться радостью от Наташиного письма. В гарнизоне шло приготовление к свадьбе Захарушкина. Кузовлев подумал, что до сих пор не решил, что подарить молодоженам. Если бы он заранее знал, Наташа помогла бы ему выбрать хороший подарок в московских магазинах.

С летчиком поравнялся старшина с аккордеоном. Заговорщически улыбнулся и сказал:

— Спешу на сыгровку! Мы разучиваем величальную песню. Молодые ахнут!

— Старайтесь лучше! — Кузовлев улыбнулся, продолжая думать о Наташе. «К капитану Чумаку жена прилетела, я отдал им свою комнату!» — вспомнил он слова пришедшего к нему вечером Федорова. — Надо и мне искать место, куда перебираться!»

Кузовлев медленно подымался в гору, постукивая ботинками по глухим доскам тротуара. Прошел дождь, и доски под ногами не пели. Поселок разместился ярусами: на первом — аэродром, на втором — жилые дома, на третьем — метеостанция полярников. «Скоро на самую верхушку Черной скалы взберется», — улыбнулся Владимир.

На плоскогорье, открытые всем ветрам, стояли приземистые рубленые дома с высокими пиками антенн. От холодных дождей и туманов за долгие годы бревна успели потемнеть. С высоты открывался вид на море и аэродром. Внизу темнела полоса, и рядом сиротливо стоял расцвеченный шашками домик СКП. Кузовлев вглядывался в самолеты, пытался их сосчитать, но сбился. Резанула боль: нет с ними Федорова! Будет ли жив? Глаза застлали слезы. И аэродром со взлетной полосой, бетонкой, домиком СКП, самолеты — все потонуло в тумане. Встряхнул головой, как бы сбрасывая тяжелый груз, вытер глаза и медленно направился в тундру. Провисшие струны антенн гудели под порывами упругого ветра…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

В середине лета в Защигорье начался сенокос. К обмелевшей изрядно Сухоне, ко всем ее притокам и бочагам потянулись трактора, сенокосилки и колесные грабли. Деревня сразу опустела на долгую неделю. В редких избах по утрам топили печи. Надев новые рубахи, как на праздник, за молодежью потянулись в заливные луга и старики — обкашивать кусты и мочажины, отбивать затупившиеся косы.

Иван Данилович Сироткин не мог усидеть в пустой избе. Вышел проводить хозяйку и остался на крыльце. По прогону шли колхозники. Поблескивали отточенные косы, телевизионными антеннами торчали вскинутые на плечи женщин зубастые грабли. Бригадир колхозных строителей первый раз не выходил на сенокос, который всегда ждал нетерпеливо и любил за особое многолюдье, дружную и слаженную работу. По сердцу были костры в лугах, дымный кулеш, сваренный для косарей в ведерном котле с душистым кусковым салом. Помнил он полыхание зарниц. Ночью девчата убегали купаться на реку, их догоняли парни, громко перекликались между собой. Голосами и смехом гремел луг. У костров долго сидели, тянулись бесконечные разговоры и воспоминания, пока сон не валил уставших людей. А на заре снова уходили с косами в высокую росистую траву…

Вжик, вжик…

Только бы не отстать от идущего впереди. Рубаха взмокла от пота, но останавливаться нельзя. Шли шаг в шаг, мах в мах…

— Данилыч, айда с нами. Засиделся, начальник! — выкрикнула Верка Репьева, вызывающе поворачиваясь к бригадиру высокой грудью. — Постановили наши бабы мужиков особливо не нагружать. Иди к нам кашеварить. Работа легкая, не прогадаешь!

— Спасибо за приглашение, — поблагодарил Иван Данилович. — Я бы с превеликой охотой ударил в луга. Не то чтобы кулеш варить, а взялся бы и стога метать. Да не могу, работа держит, бабоньки! — Он намеренно обращался ко всем женщинам. Знал, какая-нибудь языкастая баба перескажет его Елизавете, что «присуха» Верка приставала к ее мужику и пялила на него зенки. Верка и действительно раньше не пропускала случая позубоскалить с ним, ловила в безлюдных местах. Сейчас приутихла, а когда он только вернулся после победы из армии, притащила рыжего раскосого мальчонку и раззвонила на всю деревню, что это его сын. «Помнишь, на проводах целовал? Забыл уже? Все вы на обещание горазды, когда надо девку или бабу уломать!»

Мальчик рос, волосы его потемнели. Нос заострился. Без особого труда в нем узнавали пастуха Харитона. А скоро Харитон перешел жить к Верке и парня назвал своим.

— Смотри, Иван, пожалеешь! — озорно говорила Верка и при встрече громко смеялась.

Иван Данилович досадливо махнул рукой и даже сплюнул. «Бесстыдница, да и только. Ей что — посмеялась и пошла!»

Он оделся и направился к месту работы. Девять человек — вся бригада на месте. Ждали самосвал с раствором. Все смотрели на дорогу и прислушивались к гулу тяжелых машин: свернут с большака влево — жди в колхозе, а промчатся, — значит, держат путь в город.

Неожиданно из проулка выскочил самосвал. За ним шли еще две машины, натужно завывая моторами.

— Иван Данилович, принимай пополнение! — сказал краснощекий шофер, останавливая машину. — Скандал закатил на заводе. Директор помог. Послали со мной две машины. Обещали еще кирпич подбросить!

— Шевелись, гвардейцы! — скомандовал зычным голосом бригадир. И первым взял свою лопату о обтертой ручкой.

— Иван Данилович, куда запропастился? — разыскал его в середине дня почтальон Панкратыч. Передвинул на плече потертый ремень тяжелой сумки, прищурил маленькие глазки с красными припухшими веками. Не торопясь, снял картуз и вытер потный лоб. — Жарынь… Парит, как бы дождя не нагнало! — сказал он, подавая плотный конверт.

Иван Данилович обратил внимание на обратный адрес. Письмо с Севера, но почерк не Романа. Писал кто-то другой. От испуга сжалось сердце: не случилось ли что с сыном? Он строго посмотрел в выцветшие глаза почтальона и почти машинально заметил:

— Заказное письмо.

Рывком разорвал конверт. Вылез острый угол фотографии. Удивленно всмотрелся. Роман стоял перед развернутым Знаменем. Подпись без очков разобрать не смог. Без сомнения, сын служил хорошо и удостоен поощрения. Огрубевшими пальцами вытащил второй снимок.

— Капитан! — громко вскрикнул от удивления, не в силах справиться с волнением. Прижал фотоснимок к груди. — Капитан! — Не удержался и погладил глянцевую бумагу.

Много раз он уже убеждался, что жизнь полна неожиданностей. Первый раз его отыскала медаль «За отвагу», а потом орден, а сейчас фотография дорогого для него человека — Героя Советского Союза.

— Луговой! — вспомнилась давно забытая фамилия капитана. Почувствовал, как повлажнели глаза и по щекам потекли слезы.

— Иван Данилович, новый орден получаешь? — спросил кто-то из мужиков, стараясь из-за плеча разглядеть фотографию.

— Не в орденах счастье! Почти через три десятка лет дорогой человек отыскался… Генерал-лейтенант. А как вышло, не могу понять. Мой Роман рядом стоит. Чудеса!

Письмо от Романа с фотографиями взволновало Ивана Даниловича Сироткина, и он надолго потерял душевное спокойствие. И хотя давно уже нет войны и мирная жизнь ставит перед ним совсем иные проблемы, с большими и малыми заботами отца солдата и бригадира строителей, — с годами войны он связан крепко. Те годы, становясь далекой историей, тем не менее приковывали его к себе.

Картины войны не отпускали фронтовика, вставали перед глазами одна другой страшнее. Иногда он принимался перечислять по именам и фамилиям своих боевых товарищей: солдат, сержантов, старшин, младших лейтенантов, лейтенантов и капитанов — и сбивался со счета — всех не упомнишь. С одними он знакомился на пересыльных пунктах, с другими прощался в медсанбатах, а кое-кого и хоронил…

Он отлично помнил ту вторую встречу с Луговым в апреле 1945 года. «Вот что, старшина, выбирай самых надежных ребят из твоего взвода. Будете охранять автостраду… Мы аэродром решили устроить на автостраде», — сказал тогда капитан Луговой.

Как все это было давно! Он старался тогда неотлучно находиться около капитана Лугового, с большим вниманием выполнял каждое его приказание.

Ивану Сироткину особенно нравилась оживленная суета перед боевыми вылетами. Первыми к стоянке самолетов приходили механики и техники. Начинали работать в темноте, тщательно прикрыв электрические лампы брезентами. Тишину рассвета разрывал гулкий звук прогреваемых моторов.

Всходило солнце. Наступало время выезжать тяжелым машинам и перегораживать автостраду. Солдаты охраны ставили фанерные щиты: «Мины!», «Объезд!». Больше всего нравилось Сироткину смотреть на работающего механика старшину-сверхсрочника Михаила Потаповича.

«Скажи ты, как бывает, — удивился Топтыгин. — Выходит, мы с тобой снова встретились под Берлином!»

Неторопливо направлялся на дежурство стартовый наряд. Впереди шагал высокий боец, а за ним семенила толстая фельдшерица с санитарной сумкой. Боец нес телефонный аппарат, за голенищем сапога белые флажки для сигнализации. Флажками он действовал как заправский фокусник в цирке. Поднимет руку с флажком вверх — запрещаю вылетать, выкинет вперед — счастливого пути, два флажка, перекрещенные между собой, — запрещаю посадку.

Боец вытянул вперед руку и показал на выколотый бетон в полосе. Помедлил и сказал:

«Видел, фашистский минер тыкал, а мину так и не поставил. Кишка слаба!»

«Думаешь, работа минера?»

«Точно. — Боец кивнул в сторону серого полотна дороги: — Ты глаза разуй. Черные кляксы приметил?»

«К чему говоришь, не пойму».

«Пораскинь мозгами. Фашистский минер хотел поставить мины против наших Т-34, а не вышло. Наступил трудный момент и для наших войск: из котбусских лесов вырвалась окруженная группировка фашистов на бронетранспортерах и танках. Кинулись наши минеры ставить мины на автостраде, тоже не могли осилить бетон. Помог один умелец. Раскрасил дорогу. Танкист много в прорезь не увидит!»

«Обзор плохой, — согласился он тогда. — Накатался я на танках досыта, знаю».

«Минер оказался смекалистый. Дорогу разрисовал, а вдоль дороги подарочки повтыкал. Посчитай, сколько фашистов подловил. Около нас «тигр» накрылся, амбец, да еще бронетранспортер, а под леском две машины в щепки. Минеру сообразительность помогла. Без смекалки не повоюешь. Ты, пограничник, свою зеленую фуражку тоже со смыслом носишь. Я сразу догадался: на границу хочешь вернуться! Скажешь, не так я говорю?» — Он улыбнулся, глядя на Сироткина.

«Да как тебе сказать», — замялся тот.

«А наш капитан Луговой не промах, — неожиданно перешел боец на другую тему. — Ума ему не занимать. Он догадался посадить истребительный полк на автостраду. Сидит полк на шее у фашистов, и баста! Аэродром подскока! Слыхал такое?»

«Сегодня у меня праздник, — сказал все время молчавший до того Михаил Потапович, попыхивая самокруткой, — поднялись соколы. Луговой повел на Берлин первый раз… Долго ждали мы этот день, считай, почти все четыре года… — Выдернул карманные трофейные часы с цепочкой, щелкнул крышкой. Минуту подождал, постучал по крышке часов: — Через двадцать минут вернутся. Подумать только — до Берлина лету всего десять минут. Ты слышал, Сироткин? Десять минут лету до Берлина!» — восторженно повторил он.

…Сейчас Иван Данилович до мельчайших подробностей вспомнил тот разговор с Михаилом Потаповичем. Не забыл, как он посмотрел тогда на механика — с обидой. Как легко и просто объявил он о первом вылете истребителей на Берлин! Вроде и не было позади кровопролитных боев, отступлений, больших потерь…

Берлин рядом, а он его не видел. Свинцовые облака и черные дымы затягивали небо. Когда менялся ветер, то от города тянуло смрадным запахом горелого тряпья, угаром и дымом.

На аэродроме трудно ждать возвращения летчиков с боевого задания. Каждая минута казалась вечностью. Михаил Потапович, склонив голову на плечо, беспокойно прислушивался, то и дело выдергивал нервно за цепочку карманные часы, встряхивая их, подносил к уху, а потом уже смотрел время.

«Пора!» — сказал обеспокоенно.

Три солдата напряженно молчали. Каждый из них хорошо знал истинную цену времени.

«Летят! — неожиданно крикнул Михаил Потапович и, довольный, посмотрел на окружающих: — Надо встречать командира!»

Раздался низкий вибрирующий звук мотора. Краснозвездный истребитель выскочил из-за высокого лесистого бугра с выпущенными шасси. Мягко коснулся колесами бетона и помчался по правой стороне, мимо стоящих яблонь, раскинувших ветви с набухшими почками. Через минуту сел и второй истребитель.

Автострада сразу опустела и ничем уже не напоминала аэродром, уходя далеко в лес.

Иван Данилович поспешил навстречу летчикам. Он готовился доложить капитану Луговому о том, что надежно охранял аэродром, но не это было главным. Главное, чтобы воочию увидеть счастливцев, которые первыми летали на Берлин.

Луговой шел уверенно, грудью вперед, возбужденно размахивая рукой. Шлем на голове был сбит на затылок. Чуть сзади ведущего шагали три летчика с широкими планшетами на длинных ремнях.

Не успели летчики дойти до КП, как ошалело закричал наблюдатель, следящий за небом:

«Фоккеры!»

И тут же взмыла вверх красная ракета, вытягивая за собой широкий перьевой след.

По сигналу тревоги летчики снова бросились к самолетам…

Гулко застучали зенитные пушки, прикрывая автостраду. Рвались бомбы, задергивая все серым дымом разрывов, выброшенными комьями земли и поднятой пылью.

Иван Данилович почувствовал, что только от одних воспоминаний у него сжалось сердце. Да, верно говорят, что каждый прожитый на войне день равен году, а может быть, и целой жизни.

Все было необычно в то туманное, дождливое утро: свинцовое небо над головой на немецкой земле, карты Берлина и серая лента автострады, которая в дни боев стала для гвардейцев аэродромом.

Свинцово-черные тучи перед Берлином то и дело подсвечивались сполохами пожаров, взрывами артиллерийских снарядов. Восьмерка Лугового встретила десять «фоккеров». Капитан Луговой атаковал ведущего группы, используя высоту. Фашистские летчики поздно заметили опасность и торопливо стали сбрасывать бомбы на свои войска, чтобы скорей облегчить самолеты.

Все восемь наших истребителей вернулись на автостраду. Летчики провели бой великолепно. Девять фашистских самолетов упали на горящий Берлин.

В растрепанном фронтовом блокноте Иван Данилович хранил затертую газетную вырезку. Иногда он разглаживал пожелтевшую четвертушку бумаги и читал:

«Оперативная сводка за 25 апреля 1945 года.

Войска 1-го Украинского фронта продолжали успешное наступление. Наши пехотинцы и танкисты с боями продвигались вперед, перерезали железнодорожные магистрали Берлин — Бельгиц и Берлин — Магдебург. Преодолев сильно заболоченную местность, советские части с ходу переправились через реку Хавель и овладели городом Керцин. Пройдя с боями 25 километров, войска 1-го Украинского фронта сегодня северо-западнее Потсдама соединились с войсками 1-го Белорусского фронта и завершили полное окружение Берлина.

В юго-западной части Берлина противник упорно оборонялся на рубеже судоходного канала Тельтов. Под прикрытием артиллерийского огня советские саперы быстро навели мосты, по которым направились танки, артиллерия и пехота. Подавив вражеское сопротивление на северном берегу канала, наши войска ворвались на улицы городских районов Лихтерфельде и Целендорф…

В результате боевых действий нашей авиацией уничтожено 17 немецких самолетов».

Девять сбили ребята капитана Лугового. Он не забыл — именно в этот день пришло из 2-й воздушной армии сообщение, что капитан Луговой награжден второй Золотой Звездой Героя Советского Союза…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Аэродром отдыхал. Рулежные дорожки, опаленные раскаленными выхлопами газов, источали тепло после недавних полетов. А еще час-два назад узкая коса на берегу моря оглашалась ревом турбин, сигналами служебных машин и громким перестуком многочисленных тележек, развозящих ракеты.

Кузовлев любил предполетное оживление на аэродроме, с его особым, неповторимым ритмом работы, четкими и деловыми командами, идущими с КП от штурманов наведения, когда оживали многочисленные динамики: на СКП, в домике дежурного звена и по всем эскадрильным стоянкам. За проносящимися по бетонке самолетами, как мины, взрывались с громкими выстрелами раскрывающиеся тормозные парашюты. Именно таким Кузовлев представлял себе фронтовой аэродром. Истребители вылетали на разведку, прикрывали передний край и вели ожесточенные воздушные бои, о которых молодой летчик знал лишь из прочитанных книг.

В летном училище Владимир увлекался мемуарной литературой о Великой Отечественной войне, его кумирами были трижды Герои Советского Союза. Он мечтал в будущем повторить их подвиги. Особенно поразил его беспримерный героизм гвардии старшего лейтенанта Александра Горовца. В бою на Курской дуге он сбил девять фашистских самолетов и посмертно был награжден Золотой Звездой Героя Советского Союза.

Кузовлев много раз возвращался мысленно к воздушному бою храброго летчика, рисовал примерные схемы, рассчитывал время на проведение атак. Горовец смело бросился на группу фашистских бомбардировщиков и выиграл бой! Вот что может сделать смелость. Недаром говорят, что она «города берет».

В один из вечеров в Доме офицеров выступал Луговой. И Владимир волновался перед встречей — еще бы, им будет рассказывать о себе живой герой Великой Отечественной войны, сбивший не один десяток фашистских машин! Перед таким человеком можно испытывать благоговейный трепет.

Генерал-лейтенант Луговой оказался хорошим оратором. Он рассказывал неторопливо, доверительно, с интересом всматриваясь в лица собравшихся в вале.

— Интересуются, приходилось ли мне таранить фашистский самолет, — говорил Луговой. — На Як-3 таранил под Сталинградом в сорок втором году Ме-109.

— Нестеров совершил таран на Львовщине, а командующий сбил там своего первого фашиста, — прошептал Захарушкин на ухо Владимиру.

— Правда? — удивился тот. Он посмотрел на друга другими глазами: неужели Надя усадила мужа за исторические книги?

— Представьте себе на секунду, что перед вами стою не я, умудренный опытом человек, а сержант без всяких орденов и Золотых Звезд, — продолжал говорить генерал, хитро смотря в зал. — Давайте вместе подумаем: почему побеждал сержант Луговой? В сорок первом году нелегко было воевать, и он летал не лучше других летчиков. И сражаться приходилось тогда не с зелеными юнцами — бился тот молодой сержант с летчиками прославленных фашистских эскадрилий: «Удет», «Генрих Геринг» и «Вольные охотники». И сбивал он опытных фашистских асов, и все потому, что стремился к победе. Побеждал смелостью и лютой ненавистью к врагу. И знаете, кто был первым и самым хорошим учителем сержанта Лугового? Командир полка полковник Сидоренко, добровольно воевавший с фашистами в Испании. Все мои боевые награды прежде всего принадлежат моему первому наставнику и учителю. Сидоренко погиб под Прохоровкой: врезался на горящем истребителе в фашистский танк! Своей героической смертью он утверждал победу над фашизмом. Я смотрю на вас, присутствующих в этом зале лейтенантов, — говорил командующий, — как на нашу смену. Учитесь настойчиво и упорно. Берите от своих командиров звеньев и командиров эскадрилий все, что только возможно. Не бойтесь летать, стремитесь к победе. Вы летчики, стражи неба! Дежурные по звездам!

Кузовлев с Захарушкиным подошли к домику дежурного звена.

— Значит, мы с тобой теперь, Костя, дежурные по звездам? — весело сказал Кузовлев.

— Так точно! — Захарушкин отметил, что настроение у Владимира приподнятое.

Навстречу летчикам выбежали техники самолетов, среди них был Сироткин.

— Товарищ командир, машина к вылету готова! — четко доложил он.

— Спасибо! — Кузовлев шагнул к сержанту Сироткину и крепко пожал руку.

— Третий раз я буду дежурить на «десятке», — сказал Кузовлев. — Вы устранили неисправность? Я записывал в регламентную тетрадь.

— Все сделано, товарищ командир! — отрапортовал Сироткин.

Кузовлев неторопливо поднялся по стремянке в кабину самолета. Примерился и быстро перекинул ногу. Опустился в глубокое кресло. С этой минуты для летчика огромный мир со всеми делами и заботами отошел куда-то в сторону и перестал существовать. Знакомую кабину самолета осматривал с таким сосредоточенно-удивленным вниманием, словно видел ее впервые и ему надо обязательно разобраться во всем и постичь назначение каждого прибора, каждой сверхчувствительной стрелки. На приборной доске зрачки приборов, россыпи разноцветных электрических лампочек, ручки, кнопки тумблеров. Кузовлев посмотрел вверх и через светлый плексиглас фонаря увидел сероватое небо. Как легкий куриный пух, гнал ветер белые перистые облака. Летчик туда-сюда повернул ручку, чуть дотронулся ногой до педалей. Прошуршала тяга, повернув в сторону руль поворота. Сделал движение правой ногой — руль изменил направление. Осмотром истребителя Владимир остался доволен. О предстоящем полете думал охотно.

Захарушкин вылез из кабины и неторопливо обошел истребитель, любовно похлопывая ладонью по коротким крыльям. То и дело напряженно смотрел на небо. Ветер сорвался порывом, и все облака, до этого сонно дремавшие, сразу пришли в движение и тяжело поползли, подтягивая растрепанные хвосты.

«А Костя очень изменился после женитьбы. Жена явно действует на него положительно, — еще раз отметил про себя Владимир. — Надя перевоспитывает своего самого трудного ученика». Вслух, естественно, он не сказал ничего. В последнее время он ловил себя на мысли, что не спускал глаз с золотого обручального кольца, словно прикидывал его и к своему безымянному пальцу правой руки. «Скорей бы приезжала Наташа. Женюсь. Обязательно женюсь и закачу прощальный мальчишник!»

— Как самолет? — весело спросил Владимир.

— Порядок! — Захарушкин улыбнулся, довольный, что слышит звонкий голос своего ведущего. В полете-то не поговоришь. Там только радио. Бессознательным чутьем Костя угадывал, что мир восстановлен. Они по-прежнему друзья. Он и не хотел терять давнего друга, без которого чувствовал себя сиротливо и одиноко. Сыграем в шахматы? — предложил Захарушкин.

— Давай. Я сегодня должен выиграть. Живу теперь под девизом: стремиться к победе. Помнишь слова командующего? Предупреждаю, чтобы и ты играл с полной отдачей.

В дежурной комнате Захарушкин проворно расставил фигуры на шахматной доске, вытянул вперед два крепко сжатых кулака:

— Выбирай, победитель!

— Правый.

На широкой ладони Захарушкина лежала белая пешка.

— Твой ход, Владимир!

После нескольких ходов Кузовлев задумался, уставившись в разбитую на клетки доску. Надо было делать новый ход, но мысли унесли его далеко от этой дежурной комнаты с плакатами, световым табло, от аэродрома и от всего окружающего… Кто-то осторожно, но настойчиво трогал что-то очень скрытое в его душе. Внутри заныло и словно растаяла льдинка… «Наташа! Конечно же, Наташа», — догадался он.

— Я тебе не говорил, Костя, Наташа мне письмо прислала, — чтобы как-то выразить свое состояние, сказал Владимир.

— Что пишет?

— Любит!

— Проси отпуск. Женишься.

— Она сама обещала прилететь!

Захарушкин запустил пятерню в волосы и передвинул пешку.

— Я хожу! — сказал Кузовлев, заметив над головой вспыхнувшее табло. Четкие цифры показывали высоту нижнего края облачности, силу ветра и температуру. — Беспокоит погода, — сказал он спокойно. — Оторвись на минутку от доски, посмотри, что нам с тобой сулят на ночь, — обратился он к Захарушкину.

— ПМУ, — сказал беззаботно летчик. — А не все ли равно? Объявят тревогу — вылетим. Мне безразлично: ПМУ, ОМУ! Мы с тобой дежурные по звездам! Ты же знаешь.

Неожиданно Кузовлев смахнул с доски все фигуры.

— Считай, что я проиграл. Давай-ка поговорим по душам.

Захарушкин, видел, что Владимир очень возбужден, и слушал его не перебивая.

— Давай выйдем, подышим воздухом, — нетерпеливо предложил Кузовлев. — Правда, здесь лучше? — спросил он на улице. — Метеоролог наколдовал точно: ветер северный, с моря. Чувствуешь запах йода? Дыши глубже, как говорят врачи. Я все время думаю о Наташе, о встрече с ней… Как получил письмо, каждый день теперь цветы для нее собираю.. Наши, тундровые…

Ревун распорол сонную тишину ночного аэродрома. Сигнал тревоги прокатился далеко вокруг, ударяясь в бугры мочажины, разносясь по морю. Звук не успел еще полностью заглохнуть, как сирена снова ожила и угрожающе завыла, набирая силу.

— Тревога! — крикнул Кузовлев и побежал к самолету. Забираясь по стремянке в кабину, он увидел, что Захарушкин не отстал от него и рывком закрыл прозрачный колпак над головой.

— Всем экипажам готовность номер один! Лейтенанту Кузовлеву — воздух! — раздалась команда штурмана наведения с КП.

Кузовлев чуть потянул ручку на себя — и остроносый истребитель со скошенными назад крыльями, как ракета, упрямо полез вверх. В первый момент летчик подумал, что на него обрушилось огромное небо. Навстречу со страшной скоростью неслись россыпи звезд, и необъятный купол ослепил глаза нестерпимым блеском.

Яркое пламя полыхало за взлетевшим самолетом, вырываясь со свистом из круглых сопел турбин длинными ярко-красными хвостами. Летчик выждал время и четко отработанным движением перекинул тумблер на уборку шасси. Тут же раздался щелчок, и он сразу его отметил, одновременно прислушиваясь к звуку поющих двигателей, которые приносили спокойное удовлетворение.

Истребитель за считанные секунды набрал высоту. Кузовлев окинул взглядом приборы, фиксируя в памяти положение каждого: состояние всех стрелок и датчиков, и тут же покосился на планшет. По сложенному квадрату карты щедро разбросаны голубые точки — озера, четко вычерчен извилистый берег моря со всеми бухтами и заливами. Зеленой краской залиты просторы тундры. Он чуть накренил самолет и под крылом увидел далекие огоньки поселка, темно-серую землю, разбрызганные кляксы озер и пугающую черноту моря. Особенно старательно разгладил капку — спасательный жилет, почему-то впервые по-новому оценивая его необходимость. В экипировке летчика он выполнял функции стальной кольчуги или панциря в снаряжении средневекового рыцаря. На летчике был еще высотный костюм, который натягивался на шерстяное белье, как эластичный чулок. Все одеяние завершал синий комбинезон. Он защищал высотный костюм от случайных зацепов и порывов.

— Десятый, вам курс шестьдесят пять градусов! Высота восемь тысяч! — Голос штурмана наведения звучал отрывисто и напряженно.

— Понял! — спокойно отозвался Кузовлев.

Он не первый раз вылетал по тревоге и хорошо знал, что ему предстояло делать: отыскать цель, а потом имитировать атаку и пуск ракет. Волнение штурмана наведения не передалось ему, так как, с его точки зрения, для этого не было причины. Подошло время летных учений полка, и тревогу из штаба объявляли часто, в любое время дня и ночи.

— Эшелон «десять», атаковать цель!

«Атаковать так атаковать», — подумал летчик, готовясь услышать дополнительные команды с КП. Кузовлев внимательно прислушивался к потрескиванию в наушниках: не раздастся ли снова голос штурмана наведения. Ему приятно услышать любое слово с земли. Он знал, что за ним напряженно следят операторы радиолокаторов, планшетисты и штурман наведения, четко передают данные на КП. Наверное, о его вылете сообщили командиру полка полковнику Здатченко и командиру эскадрильи майору Карабанову. Те, конечно, подняли по тревоге группу усиления.

Кузовлев вспомнил совместный полет на спарке в зону с майором Карабановым. Комэск проверял технику пилотирования и ставил летчика в самые неожиданные ситуации. При этом включал все приборы и наблюдал каждое движение летчика. Тогда он почувствовал себя в воздухе снова курсантом, совершающим свой первый полет.

Первый полет! Он его хорошо запомнил. В аэроклубе ДОСААФ он вылетал на По-2. Мальчишеский страх и сомнения. Как все это было давно! «А существует ли вообще для летчика полет первый и последний? — вдруг пустился философствовать Кузовлев. — По сути, каждый новый полет первый и неповторимый!»

— Десятый, удаление тридцать километров!

Кузовлев почувствовал, что штурман наведения был чем-то обеспокоен. Интересно, что его волнует? Он мысленно перебирал все детали своего взлета, но ничего подозрительного отметить не мог. Цель за рубеж перехвата не выпустит, как сделал однажды. Хватит с него одной ошибки. Больше он ее не повторит! Летчик подумал, что хорошо бы успокоить штурмана наведения и передать на КП несколько ободряющих слов, но, к сожалению, не имел права вступать в разговор.

— Десятый, курс сто тридцать градусов!

Только теперь летчик почувствовал настоящую тревогу. В воздухе что-то произошло, что — ему еще неизвестно. Взгляд его остановился на планшете, пристегнутом резинкой к правой ноге. Рядом нейтральные воды, а за ними незримая линия границы. Неужели кто-то нарушил границу? Чему тут удивляться. Разве он забыл о ежедневных полетах «сов»? Днем и ночью они летали вдоль береговой линии, выписывая замысловатые петли вокруг многочисленных островов. Нет, он все понимал, но не хотел верить, что нарушение государственной границы случилось сейчас, в его дежурство! Было бы лучше, если бы в воздухе находился летчик поопытнее его, например Карабанов или Федоров. Видно, настало время ему держать строгай экзамен. Не в зоне над аэродромом, где проверялась техника пилотирования, а здесь, на высоте, в этом полете. Он что — испугался? Нет. Чувствовал всю меру ответственности, которая легла на плечи. Если так вышло, надо показать свою выучку в полной мере и даже чуть-чуть больше, припомнить все добрые советы Карабанова и Федорова. Доказать, что лейтенант Кузовлев, если надо, не пожалеет своей жизни, но долг свой перед Родиной обязательно выполнит. Он постарался представить, как повел бы сейчас себя прославленный ас, дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант Луговой. Прежде всего надо быть спокойным, собранным и предельно внимательным. Он терпеливо всматривался в серый квадрат экрана, отыскивая цель. Ждал команду с КП. Сильно стучало от волнения сердце, ощущал его глухие удары. Посмотрел наверх и увидел знакомые созвездия: Большой Медведицы, Рыси, Гончих Псов и Волосы Вероники. В какой-то момент показалась вспышка красных огней — след летящего самолета. Или это только показалось? Еще ближе прижался к прицелу. Светящаяся рамка сразу вынесла его взгляд вперед на добрую сотню километров. Чувствительная антенна прощупывала каждый метр звездного неба. Ей не служили помехой встречавшиеся облака, снежные заряды и проливной дождь.

— Десятый! «Сова» вторглась в наше воздушное пространство! — Теперь уже голос штурмана наведения звучал спокойно и уверенно.

Кузовлев размышлял. Может быть, летчик на неизвестном самолете просто сбился с курса? Разберется и отвернет от границы. Все должно решиться в течение нескольких минут, которые после команды с КП казались Кузовлеву самыми долгими в его двадцатичетырехлетней жизни.

А в это время штурман наведения и планшетисты внимательно приглядывались к поведению нарушителя. Его маршрут в точности повторяла жирная линия черного фломастера.

— Десятый, заставьте нарушителя свернуть с курса!

— Понял! — Летчик слился с истребителем, не отрывая взгляда от квадратной рамки экрана. По серому стеклу пронеслись пунктирные черточки. Луч локаторов четко рисовал облака, а когда наткнулся на снежный заряд, черточки замелькали в хаотическом беспорядке, пронесясь поперек экрана на большой скорости. И вдруг, когда уже Кузовлев отчаялся что-нибудь заметить, в обрезе рамки мелькнула засветка — яркое пятнышко с булавочную головку. Чуть довернул истребитель, и цель быстро передвинулась к кольцу.

— Цель обнаружил!

— Заставьте свернуть с курса! — В голосе штурмана наведения звенел металл. — Идите на сближение!

Самолет-нарушитель почувствовал преследование. Летчик бросал машину в разные стороны, стараясь оторваться от перехватчика. «Поиграем в салочки», — подумал Кузов-лев, входя в настоящий охотничий азарт.

— Высота заданная! — передал штурман наведения.

Летчик обрадовался подсказке с КП. Она вселила уверенность, что за нарушителем внимательно следили все радиолокаторы, десятки операторов, солдат, ефрейторов, сержантов и офицеров. Они вглядывались в светящиеся экраны, чтобы вовремя прийти ему на помощь.

И снова на квадратном экране появилась засветка. По тому, как она прыгала из одного угла в другой, Кузовлев понял, что чужой летчик старался его обмануть. Он повторял движения нарушителя, попеременно действуя рулями.

Нарушитель не заблудился, а явно выполнял специальное задание, углубляясь на нашу территорию.

— Идите на сближение.

— Понял! — Кузовлев включил форсаж.

Небо налилось еще большей чернотой. Внизу, в море, лежал опрокинутый небосвод, и звезды дробились и прыгали на высоких волнах. На «сове» поставили радиолокационные помехи. Кузовлев напряженно всматривался в экран, силясь разобраться в мелькавших перед ним черточках и пунктирах. Они проносились без остановки, то увеличиваясь в размерах, то уменьшаясь, становясь тоньше волосков.

— Нарушитель поставил радиопомехи! — передал озабоченно Кузовлев на КП.

— Знаем. Ищите цель! Высота достигнута! — сказал штурман наведения.

Кузовлев кинул напряженный взгляд на приборы. Нарушитель шел прежним курсом. Белая точка засветки запрыгала по экрану. «Теперь уже не уйти! Попробую предупредить последний раз!» Летчик послал ручку вперед, и истребитель набрал скорость.

Засветка стремительно росла. Маленькая точка увеличивалась перед Кузовлевым, и он молча вел отсчет оставшимся километрам. Впереди мелькнула красная линия огней, как инверсионный след за самолетом.

«Вот тебе и «сова», — подумал лейтенант. — Кажется, четыре двигателя!» Он знал все типы иностранных самолетов и мог узнать их даже по силуэтам.

Нарушитель кинул свой самолет вниз, и засветка пересекла экран по косому углу, как падающая звезда.

Кузовлев терпеливо ждал команду с КП.

— Поведение нарушителя? — строго спросили в микрофон.

— Идет прежним курсом. Видел огни турбин. Бомбардировщик дальнего действия.

— Идите на сближение!

Нарушитель снова бросил бомбардировщик вниз. Засветка ушла за поле экрана. Владимир отвел ручку от себя, и истребитель устремился к морю. Отраженные звезды вдруг вспыхнули яркими огоньками на гребнях волн и тут же стремительно провалились в черноту. Он прервал пикирование и выровнял машину. Внимательно присматривался и искал нарушителя. Перед экраном, как в вьюжный день, мелькали несущиеся черточки, сбиваясь в центре, а затем стремительно разлетались по сторонам.

Ослепительная точка неожиданно мелькнула среди круговерти снежинок. Кузовлев поймал ее, впившись напряженными глазами, сосредоточив сейчас на ней всю свою волю и внимание. Точка стремительно пошла вверх и оказалась в узком кольце.

Большой палец руки сильно придавил плоскую головку кнопки. Кузовлев почувствовал, как по направляющим рельсам скользнула ракета, и машина вздрогнула, освобождаясь от груза. Он нажал еще раз, и вторая ракета ушла вдогонку, ослепляя ярким пламенем.

«Вот и вся игра!» — подумал он, чувствуя смертельную усталость от огромного напряжения. Посмотрел на часы и не мог поверить, что поиск нарушителя и атака заняли лишь считанные минуты. Ему казалось, что все это длилось целую вечность…

— Цель уничтожил! — передал Кузовлев по радио на КП бодрым голосом, стараясь не выдавать своего волнения, как человек, который хорошо потрудился и выполнил сложное задание…

И вдруг летчик почувствовал страшный удар. Истребитель сильно тряхнуло, и он начал падать. Кузовлев попробовал выровнять машину, но она не слушалась. «Что случилось?» — мучительно подумал он, чувствуя, как теплая струйка крови потекла по щеке. Защитный шлем на голове промялся. Завыла сирена, и на приборной доске предостерегающе вспыхнули все красные лампочки, предупреждая об аварии.

— Десятый! Десятый!..

Кузовлев услышал далекий голос штурмана наведения, но не успел ответить. В последний момент нажал кнопку катапультирования. Сильным взрывом Кузовлева выкинуло из кабины истребителя. Мимо него, обдавая жаром, промчался горящий самолет…

Летчик падал в угрюмую черноту моря. На высоких волнах вспыхивали знакомые россыпи звезд и сразу пропадали…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

«Падаю в море!» — эта мысль обожгла огнем сознание Кузовлева, но он не в состоянии был сейчас ничего изменить или выбрать другое место для приземления. Он летел вниз, в черную пучину моря. Если бы его ждал лес, тундра или скалистые горы, он, конечно, чувствовал бы себя значительно спокойнее и знал, что ему делать и как себя вести. А море есть море! И к тому же не Черное море с теплой, прогретой солнцем водой, а северное, холодное даже летом. Оно не в чести у моряков за свои свирепые штормы, холод, торосовые нетающие ледяные поля, которые ветры гоняли из одного края в другой до самой зимы.

Хотя Кузовлев считался неплохим пловцом, неприятный холодок пополз по спине. Он лихорадочно старался вспомнить добрые советы из инструкции по производству полетов, что ему надо делать в такой ситуации, но, как назло, они начисто вылетели из головы. «Сколько метров осталось до воды? — тревожно задавал он себе вопрос, напряженно вглядываясь в темноту. Сердце вело гулкий отсчет расстоянию. — Тысяча? Пятьсот? Двести?» При свете он мог спокойно ориентироваться, определять высоту, но глухая чернота проглотила расстояние. Куда-то сразу пропали звезды, мелькавшие перед этим на высоких гребнях волн. Сыпал хлопьями снег, выброшенный внезапно налетевшим снежным зарядом. Но Владимир не замечал снежинок и не ощущал их прохладной свежести на охваченном жаром лице и руках.

И вдруг до его слуха донесся далекий всплеск, который нарастал молниеносно. Волны глухо хлопали где-то совсем рядом, как широкие доски под напором порывистого ветра. В самый последний момент он вспомнил о своем спасательном жилете. Судорожно разгладил его рукой и, прикусив зубами короткую резиновую трубку, надул его.

Море обдало нестерпимым холодом, веером брызг. Кузовлев успел перевеситься и упал вниз головой, как настоящий ныряльщик. Стальной шлем смягчил удар, но от сотрясения заныла рана. «Парашют», — лихорадочно подумал он и четко представил все необходимые действия. «Парашют надо отстегнуть. Он топит», — вспомнил он советы инструктора. И тут же скрылся под водой. Затем отыскал на комбинезоне стальной замок и расстегнул его, сбрасывая с плеч лямки. Освободившись от тяжести парашюта, вынырнул на поверхность, шумно заглатывая открытым ртом воздух. Высокая волна подняла его на гребень и тут же швырнула вниз. Он взмахнул рукой, чтобы удержаться на поверхности, но удар пришелся по мягкой резине.

— Лодка! — закричал он от радости.

Резиновая лодка прыгала перед ним на волне, тяжело хлопая широким днищем. Баллончик со сжатым воздухом вовремя надул ее круглые обводы, и она приобрела плавучесть. Летчик ухватился за ускользающий борт, стараясь подтянуть лодку к себе. Она вертелась перед ним, как необъезженный конь: взлетала вверх, бросалась в стороны и упруго вырывалась. Для него перестал существовать мир, и все мысли сосредоточились на борьбе за лодку, но она не сдавалась. Кузовлеву несколько раз удавалось подтянуть ее к себе, но стоило только привалиться к борту, как она стремительно отскакивала. Он снова и снова повторял попытки, придумывал новые способы, но успеха не добивался. Один раз ему удалось вползти на край, но сильная волна снова показала свой норов: сбросила его и перевернула лодку. Захватит лодку — спасен! Потеряет — погиб! Разгоряченный борьбой, он пока не ощущал холода, но пальцы рук уже теряли обычную подвижность.

— Врешь, не вырвешься! — приговаривал летчик, стараясь грудью прижаться к высокому борту, уползающему от него в сторону. — Врешь, не сдамся!

Лодка взлетела на волну, и он сразу потерял ее в темноте. Лихорадочно заколотил руками по воде, вертясь по сторонам. Первый раз настоящий испуг парализовал его действия. Волны ожесточенно били, захлестывали водой. Он слизывал пересохшим языком соленые капли, не чувствуя вкуса.

— Врешь, не сдамся! — Он с прежней силой принялся колотить руками по воде, чтобы удержаться. Иногда высокие волны накрывали его с головой, но он снова выныривал, тяжело и жадно дыша.

Неожиданно он услышал сильный хлопок. Это был удар лодки, он в этом не сомневался. Она была где-то рядом. Он бросился в сторону донесшегося звука, бешено загребая руками. И вот пальцы правой руки царапнули по скользкой резине. Большей радости, пожалуй, Кузовлев не испытывал еще в своей жизни. Он с силой послал тело вперед и правой рукой намертво ухватил резину. Пальцы, как тиски, промяли круглый борт и закостенели. Никакая сила не смогла бы их расцепить, как замкнутую скобу замка.

— Врешь, не вырвешься! — шептал летчик, чувствуя, что силы покидают его. Держаться на воде становилось все труднее и труднее. Мокрый комбинезон, высотные ботинки тянули ко дну, топили. — Ну, кто из нас сильнее? — Он выкрикивал слова, не вникая в их смысл, возбужденный борьбой с лодкой. — Кто из нас сильнее?

Но напрасно Кузовлев считал, что выиграл борьбу. Море было против него. Волны словно сговорились утопить. Наскакивали с разных сторон, били в плечи, накрывали ледяными валами, вырывали лодку. Несколько минут назад он сносил сыпавшиеся на него удары, словно не замечая их, но теперь, ослабев, все чаще уходил с головой под воду и давно бы утонул, но лодка выдергивала его на поверхность.

— Не сдамся! Посмотрим, кто из нас сильнее! — Кричать он уже не мог, а лишь хрипел простуженным голосом, теряя последние силы. Изредка подгребал левой рукой, тоскливо вглядываясь в беспросветную тьму. Случайно обратил внимание на гребни волн. На них прыгали отраженные звезды. Как разноцветные камешки, они перекатывались перед ним. Он чуть поднял голову и посмотрел на небо, в бескрайнюю черноту. Узнал знакомые созвездия. Сердце тоскливо сжалось. Ему показалось, что настал момент прощаться с жизнью. Но тут же, испугавшись минутной слабости, он яростно, как клятву, зашептал:

— Врешь, не сдамся! Не сдамся!

Дальнейшие впечатления дня перемешались у него в самую невозможную мозаику, точно его несло куда-то вихрем. Где сон, где явь — разобрать было трудно. Показалось, что слышит голос генерала Лугового:

— Держись!

Он мысленно поблагодарил командира за эту поддержку. Собрал остаток сил и дерзко выкрикнул:

— Врешь, не сдамся! Не сдамся!

— Держись! — снова раздался над ним строгий голос.

Неожиданно лодка упала в провал между стенами волн, и высокий вал швырнул пловца с размаху на полотнище. Он упал на дно лодки. Упругость резиновой ткани была для него в этот момент крепче настила бревенчатого моста. Он лежал, с трудом веря в свое спасение, жадно дыша.

— Держись! — все время звучало в ушах, и он держался.

Не хватало сил пошевельнуть рукой, придать телу лучшее положение. Закрыл устало глаза и сразу забылся в тревожном, болезненном сне.

Кузовлев открыл глаза. По-прежнему стояла темнота, на волнах прыгали светлые блестки рассыпанных звезд. Они то ослепительно вспыхивали, то гасли между волнами. За несколько спокойных минут в лодке к нему вернулись силы. Голова работала с удивительной ясностью. Он снова начал вспоминать полет, стараясь разобраться, что с ним произошло в воздухе. Память выдавала ему показания многочисленных приборов, стрелок и датчиков. Цепко держал перед глазами доску с приборами. Вглядывался в каждый из них и не замечал никаких отклонений. Он хорошо помнил, что стрелки четко показывали высоту самолета, курс, температуру газов за бортом, расход керосина. Он не мог проглядеть аварийную ситуацию. Не было звуковых сигналов, не вспыхивали, слепя глаза, красные лампочки.

Начал считать, сколько раз он пикировал вдогонку за самолетом-нарушителем, а потом набирал высоту. Критически разбирал каждое действие. Хотел представить, как бы на его месте повел себя кто-то другой, более опытный. Например, майор Федоров. Ему показалось, что один раз он дал недозволенный крен, а в остальном пилотировал грамотно. Это могли подтвердить приборы и фотопленка, если бы они не утонули вместе с самолетом.

Снова забылся, в коротком сне. Через несколько минут испуганно открыл глаза. Ощупал себя. Он давно не чувствовал ног, а когда попробовал пошевелить ими, острая боль пронзила все тело. «Не спать, не спать», — приказал он себе строго. С надеждой посмотрел на небо. Отыскал Большую Медведицу. Звезды светили ярко. Ручка ковша чуть-чуть наклонилась. Сколько раз, стоя в карауле в летном училище, вот так же он смотрел на Большую Медведицу. Опустилась ручка к земле — скоро рассвет. А где его часы? Напрасно он шарил по запястью — их не было. «Дурак я, бросил парашют. В нем НЗ — спички, ракеты, шоколад, фонарь и медикаменты. Как же я должен был поступить? Спасти парашют? Тонуть?» Он задавал сам себе вопросы и тут же на них отвечал. Выходило, поступил правильно. Рука дотянулась до кармана комбинезона. Нащупал пистолет. «Пистолет со мной! Могу стрелять!»

Кузовлев старался угадать, что делалось сейчас на КП. Координаты его катапультирования, конечно, засекли… Особенно надеялся на штурмана наведения, на его сообразительность. Он сам в прошлом летчик, не мог оставить товарища в беде… Наверное, в полку уже организовали поиск… Ему надо продержаться до утра. В море выйдут спасательные катера, вылетят вертолеты и самолеты. «Скорей бы утро! Только бы продержаться!» — подбадривал он себя.

Море не думало сдаваться. Волны все чаще обрушивались на маленькую резиновую лодку, с силой били в ее тугие борта, хотели ее перевернуть и утопить вместе с пловцом.

Кузовлева укачало. Он не понял, что произошло и почему он снова оказался в воде. Лодка лежала на гермошлеме. Купание в холодной воде сразу отрезвило летчика. Он позволил бросить себя вниз и напряженно ждал, когда водяной вал вынесет его наверх. При следующем броске он упал в воду. Крепко ухватился за высокие борта и вскарабкался в лодку.

— Врешь, не сдамся! Не сдамся! — по-прежнему повторял он.

Знакомый голос Лугового звучал с прежней настойчивостью:

— Держись!

Спустя несколько минут море опять пошло в наступление. Огромная волна подхватила лодку и вскинула ее вверх, ставя на дыбы. Летчик сполз, уперся ногами в твердый борт. Он нашел в себе силы не потерять равновесие и оттолкнуться. Лодка ушла на очередную налетевшую волну.

«Когда же придет конец мучениям?» — с тоской подумал он. Волны, видимо, не прибьют его к берегу. А подберет ли спасательный катер? Отыщет ли вертолет?

Он придал телу более удобное положение. Руки отыскали крепкие гребешки с дырками для уключин. Находка обрадовала его. Вспомнил картинку из учебника истории: весельная галера, надсмотрщик стегал нагайкой рабов, чтобы они гребли. А он готов грести что есть сил — только бы оказаться на берегу.

Память выхватывала без всякой связи отдельные эпизоды из его жизни. Двадцать четыре года… Много это или мало? Он не мог ответить себе на этот вопрос. Аэроклуб, клеверное поле с гудящими пчелами. Первые полеты на По-2. Захватывающая новизна высоты синего неба и белых облаков. Казалось, они так близко, что их можно потрогать… А тот позорный для него случай с неудачной посадкой и отстранение от полетов. Первое страдание и стыд перед товарищами. И совсем без связи с предыдущими воспоминаниями возник берег Черного моря — яркий, солнечный, теплый. Оказаться бы сейчас там… Но ему и здесь не холодно — ведь рядом Наташа, она плачет и успокаивает его. Что с ней? «Наташа, не плачь. Мы же вместе. Это так хорошо…»

Мать майора Федорова резала хлеб маленькими, тоненькими кусочками и показывала ему. У нее особое уважение к хлебу. Кузовлев знал, что она пережила ленинградскую блокаду…

Майор Федоров улыбался. «Кто, по-вашему, в романе «Война и мир» является выразителем авторской идеи? Пьер Безухов или Тушин?» А над чем так звонко смеется Надя? Она показывала вытянутой рукой на плывущую льдину. «Володя, посмотрите, на льду черное пятно. Может быть, именно здесь, на льдине, стояла палатка папанинцев…»

Перед глазами мелькнул огненный след самолета-нарушителя. Кузовлев очнулся. Он вспоминал день за днем свою короткую жизнь… Подкатилась предательская мысль: не запишись он в аэроклуб, не стал бы летчиком-скоростником… Есть много спокойных специальностей — не купался бы сейчас в холодном море…

— Нет, — прохрипел летчик. — Если бы вернуться назад — повторил бы свою жизнь сначала… Другого выбора бы не сделал. Я летчик!

Забываясь, снова почувствовал сильный удар. Ах, да это истребитель так сильно тряхнуло. Он попробовал выровнять машину, но она не слушалась. «Что случилось? Что случилось?» Теплая струйка крови поползла по щеке. Завыл звуковой сигнал, и на приборной доске сразу вспыхнул весь набор красных лампочек, предупреждая о пожаре…

— Десятый, Десятый!

— Я — Десятый, я — Десятый. Слушаю вас! — прошептал Кузовлев, испуганно вздрагивая…

Но никто его не звал. Море все так же швыряло легкую лодку, стараясь выкинуть лежащего в ней летчика…

— Врешь, я не сдамся. Не сдамся! — Кузовлев вставил маленькие весла-перышки и начал грести, стараясь ставить нос лодки на волну. — Врешь, я не сдамся! Врешь!..

…В эту ночь, пожалуй, только один лейтенант, брошенный на дно резиновой лодки, прыгавшей по волнам, ни разу не вспомнил, что третьего августа восход солнца в четыре часа тридцать шесть минут…

Стояла глухая пора ночи, и до рассвета было еще далеко, а в штабе истребительного полка и на КП как могли торопили время. По радио беспрерывно передавали сигналы бедствия и координаты катапультировавшегося летчика для проходящих судов. Держали связь с вышедшими в море по тревоге сторожевыми пограничными катерами. Штурман наведения находился в поисковой группе пограничников, но за два часа от него не поступило ни одного утешительного сообщения.

В гибель Кузовлева не верили, и сторожевые катера галсами ходили в заданном районе, все расширяя круги. Мощные прожекторы обшаривали каждый метр моря, перекатывающиеся волны, срезая их вспененные макушки снопами белого света.

Полковник Здатченко стоял около окна. Занавески раздернули, и сидящие рядом с телефонами командиры первой и второй эскадрилий, начальник политотдела, штурман полка и метеоролог смотрели напряженно в квадраты стекол, стараясь не пропустить момент, когда отступит темнота и первые лучи солнца осветят землю.

На аэродроме сигнал на вылет ждали командиры вертолета и шесть самых опытных летчиков вместе с командиром эскадрильи майором Карабановым. Истребители готовились вылететь в море на розыски своего боевого товарища.

Полковник Здатченко сжимал в руке ремешок с часами. Время от времени он беспокойно посматривал на стрелки красными от утомления глазами. Ему казалось, что время остановилось и рассвета не дождаться. Последний раз взглянув на часы, он повернул голову к майору медицинской службы, полковому врачу. Весь его вид выражал немой вопрос. Врач сразу понял командира полка. Он совсем недавно объяснял ему, как опасно находиться в холодной воде.

— Будем надеяться, что Кузовлев жив, — глухо сказал врач, не особенно веря в то, что говорил. Хотелось хоть как-то успокоить всех. Устало потер лоб и добавил несколько увереннее: — Будем надеяться!

— А время? — требовательно спросил Здатченко и постучал ногтем по круглому стеклу. — Время идет, время!

Врач не торопился с ответом. Лучше, чем кто бы то ни было, знал: пребывание человека в воде при температуре от нуля до десяти градусов приводит к потере сознания, а через час к смерти. Так записано в медицинских учебниках и во всех инструкциях…

— Кузовлев крепкий парень! — сказал уверенно командир полка, как будто решил в последний момент поспорить с медициной и нашел для этого самый убедительный довод. — Крепкий!

Кузовлев тогда у него дома, за чаем, в непринужденной беседе, раскрылся совсем по-новому, стал ближе. Он спокойно, рассудительно отвечал на вопросы, много рассказывал о себе. И показался не по годам серьезным, глубоким и содержательным. Именно тогда Здатченко понял, что Кузовлев может совершить подвиг. Понял это каким-то внутренним чутьем. Недаром этого летчика отличал и майор Федоров, уверенный в его незаурядных способностях.

А как дотошно изучал молодой летчик по планшету полет, запомнил все увертки и хитрости «совы»: броски в сторону, нырки и горки. Командир полка неторопливо прошелся по комнате. Не хотелось выдавать охватившее его волнение. «Только бы Кузовлев остался живым!» Нет-нет да и поглядит командир полка на врача, и тот безошибочно угадывал, что хотел от него Здатченко. Врач не выдерживал взгляда и опускал глаза. «Он не верит, что Кузовлев выдержит! — подумал Здатченко с болью. — Что предпринять, чтобы спасти парня? Два часа прошло! А до рассвета еще час тридцать шесть минут. Володька, Володька, как тебе помочь?» В его власти поднять все самолеты и вертолеты, но не мог он пока этого сделать из-за темноты и тянул время, такое дорогое для Кузовлева.

Раздался резкий звонок. Здатченко по звуку определил, что сигнал шел из штаба. Помощник начальника штаба, черноволосый старший лейтенант, торопливо снял трубку и с силой припечатал ее к уху.

— Товарищ полковник, звонит командующий.

— Здатченко слушает.

Далекое расстояние не изменило тембр голоса генерала Лугового: в трубке гремел его раскатистый бас.

— Почему молчите? Нашли летчика?

— Ведем поиск. Сторожевые пограничные катера в районе катапультирования.

— Знаю, вы об этом уже докладывали. На часы смотрели? Два часа летчик в море! Пограничники послали еще три катера. Подымайте весь полк, ищите.

— Рассвет в четыре часа тридцать шесть минут. Радист парохода «Белозерск» передал, что команда спешит на помощь.

— Докладывайте через каждые пятнадцать минут. Все внимание сосредоточить на поисках Кузовлева!

Здатченко услышал на дальнем конце провода щелчок и осторожно положил трубку на рычаг. Хотелось взглянуть на часы, но он пересилил себя. Направился к окну. Старался о времени не думать. Он попытался себе представить Кузовлева в море. Справился ли он с резиновой лодкой? Жилет не даст утонуть, но в лодке безопаснее. Самое главное, чтобы не растерялся, а упорно боролся со стихией. При кораблекрушениях люди погибали в море не от голода и жажды, а от страха.

В динамике раздался шорох — будто прошелестела подгоняемая ветром свернутая бумажка, и тут же ворвался раскатистый голос штурмана наведения:

— На борт подняли спасательный жилет.

— Кузовлева? — нетерпеливо крикнул в микрофон Здатченко.

— Жилет нарушителя… Написано не по-русски…

— Продолжайте поиск.

— Понял.

— Соедините с командующим, — приказал Здатченко. Взгляд невольно обратился к висящим на стене часам… Рывком поднял белую телефонную трубку: — Докладывает полковник Здатченко. Товарищ командующий, подняли спасательный жилет иностранной марки.

— Командующий выехал на аэродром. Летит к вам, — ответил дежурный по штабу. — Встречайте!

Здатченко напряженно посмотрел в окно. Там начало сереть, и стекла вот-вот заблестят от утренних лучей…

— Товарищи офицеры, — сказал спокойно командир полка, — к нам вылетел командующий. Будет руководить поиском Кузовлева. Передайте на аэродром, чтобы прогревали двигатели истребителей.

— Два раза уже гоняли, — озабоченно сказал начальник политотдела. — Младшие авиаспециалисты, техники самолетов не отходят от машин. Ждут нашу команду на вылет!

…Кузовлеву казалось, что он закричал от счастья! Но из груди вырвался лишь шипящий свист. Солнце! Оно било в глаза. Он не мог выдержать его нестерпимой яркости и опустил набухшие веки. Но яркий свет исчез так же быстро, как и появился. Глаза снова уперлись в черную стену. Белая полоса света убегала в сторону, серебря перекатывающиеся волны.

Мысли туманились. По щекам потекли слезы, но он не чувствовал их на мокром лице, принимая за соленые брызги морской волны. Откинул голову и в изнеможении забылся. Яркий свет снова упал на него и долго высвечивал набегавшие волны, упрямо сверля глубину. Хотел снова крикнуть, но сил у него на это не было. Надо бы дотянуться до пистолета, но рука не слушалась.

— Надо же стрелять, обязательно стрелять, — шептал он торопливо. — Меня ищут! Конечно, ищут!

Луч света скользнул в сторону, и снова черный мрак обрушился на лежащего летчика. Он верил, что свет вернется. «Нужно достать пистолет и стрелять. Я не слабак, я не слабак!» Но руки повисли как плети, распухшие, бессильные. С побелевших пальцев сползала лоскутами кожа. Но он не чувствовал боли.

Он мог думать, вспоминать, даже разговаривать сам с собой, а руки и ноги отказали. Он привык к качке волн, и это напоминало ему полет на самолете. Но особенно мучил холод. Тысячи острых иголок пронизывали со всех сторон, глубоко вонзались в лицо, затылок, спину.

— Смотри не сдавайся! — говорил над ним майор Федоров.

«Откуда он здесь? — спросил себя Кузовлев. — Ведь замполит далеко». Но тем не менее отозвался:

— Я не сдамся! Не сдамся!

Он собрал последние силы и попробовал приподняться. Первая победа — повернулся на бок. Долго не менял положения, готовил себя для следующего движения. Оттолкнулся и упал лицом в днище. Мягкая резина сжала лицо, нос, и ему стало трудно дышать. Задыхался, но не мог приподнять голову, подвигать руками и ногами.

Прошло более получаса, прежде чем оказался на спине. Он страшно устал. Но движения согрели. «Надо чаще вертеться, — приказал он себе. — Я не сдамся. Не сдамся!» Но сил для новых движений уже не было. Дышал с трудом, по-прежнему не чувствуя ни рук, ни ног. Куда делась вся его сила?

— Юрий Гагарин выжимал на динамометре восемьдесят, — сказал однажды майор Карабанов. — Ты выжимаешь восемьдесят два. Пройдешь в космонавты!

Он и хотел стать космонавтом… А сейчас лежит, бессильный, даже повернуться на бок не может. Но сдаваться он не собирался.

— Два переворота есть! — торжественно прошептал он. Он будет считать каждое свое движение. Сейчас это было основное, на чем он сосредоточил все свое внимание.

А вокруг него на много километров были лишь темно-серые волны, бросавшие лодку в разные стороны, небо, начавшее сереть, да звезды, уже потерявшие ночной блеск…

— Три, четыре! — с усилием выдавил из себя летчик. — Четыре!

Он лежал на боку. Волна, подбросившая лодку, с силой швырнула ее вниз. Гулко ударило по воде широкое днище. Он почувствовал удар, заныла раненая голова, плечи, руки и ноги. Обрадовался: к телу возвращалась чувствительность. Он правильно делает, что двигается. Останавливаться нельзя. Ни минуты отдыха…

И вдруг яркий свет ударил пучком, высвечивая волны.

— Меня ищут, — с надеждой повторил летчик, не в силах унять охватившее его волнение. — Ищут!

Он заплакал от радости и жадно смотрел в сторону света, боясь потерять его.

— Я здесь! — изо всех сил пытался крикнуть, но не хватило голоса. Вырывались лишь свистящие хрипы. Он приподнял руку, нащупал твердую ручку пистолета. Надо было захватить ее, но пальцы не слушались. Пистолет в кармане. Нажать бы на скобу, и прогремит выстрел, но вся трудность в том, как нажать. Да что говорить о спусковом крючке — у него нет сил вытащить из кармана пистолет. Да удастся ли еще перезарядить его!

Луч прожектора попрыгал как мяч по волнам и пропал.

— Перестали искать! — Летчик упал головой на днище. Усталость навалилась на него. Хотелось лежать без движения, предоставив себя воле бьющих волн. Странное безразличие овладело им. Он закрыл глаза.

И снова он услышал знакомый голос майора Федорова:

— Эх ты, слабак! — как-то горько заключил тот. — Ты не имеешь права спать! Греби что есть силы. — Говорил ли он это сам себе или это говорил ему Федоров — он не мог понять.

— Я не слабак, — разозлился Кузовлев. — Вы еще не знаете, сколько во мне силы. Подождите немного, вы увидите, — шептал летчик запекшимися губами. Он ткнул негнущиеся пальцы в короткую ручку весла. Не хватало сил крепко сжать рукоятку. Кое-как зацепил одно весло, а потом и второе. Сделал слабое движение руками, и весла-перышки упали в воду. Волны вытолкнули их и вернули назад в непослушные руки. Он, как мог, работал веслами.

— Я не слабак! — шептал Кузовлев посиневшими губами в полном забытьи. — Я не слабак! Я не сдамся! — Ему захотелось увидеть строгого командующего. Пусть он убедится в его воле к жизни. — Я не слабак! Я выйду победителем!

Небо посерело, пропали, будто слиняли, звезды. За долгой ночью спешил рассвет нового дня. Ему показалось, что шум волн изменился. Слышались глухие удары. Напрасно он вглядывался в серые сумерки. Он ничего не видел, кроме высокого наката волн. Начал считать гребки, чтобы заставить себя сосредоточиться. Никогда цифры не приносили ему такой радости. Они стали совершенно осязаемыми: пять больше, чем два… Десять — огромная величина, сложенная из многих гребков: двух, трех, шести и еще четырех.

— Десять! — с огромной радостью прошептал он, взмахнув веслами. — Десять!..

Его радовало, что он жил, и не только жил, но и продолжал воевать с морем, двигался вперед, к цели. Руки начинали отходить, меньше покалывали острые иголки в ногах, кистях и локтях!

Громкие удары раздавались где-то совсем рядом. Он никак не мог понять, что бы это означало.

Из черной мглы вырвался острый луч солнца. Упал на волны и запрыгал, дробясь и рассыпаясь на тысячи золотых искорок, раскатывающихся по морю.

Солнце! Он испугался, что солнце, подобно лучу прожектора, уйдет в сторону и пропадет совсем. Лодку повернуло, и яркий свет бил в лицо, слепил глаза, согревал лицо, руки, ноги. Он уже чувствовал их.

Вдруг лодка странно завертелась, как на карусели. Ее подняло на волне, чуть-чуть подержало и бросило вниз. При втором взлете Кузовлев увидел маяк.

«Здесь живет Ассоль! Она встречает проходящие суда и помогает морякам при аварии» — это было последнее, о чем он подумал. Далее все погрузилось в какую-то холодную мглу…

Высокая волна подхватила лодку и понесла к каменистому острову. Налетела на камень. От сильного удара Кузовлев вылетел из распоротой резиновой лодки. Больно ударился грудью и открыл глаза. Волна, отползая, потащила его за собой в море.

— Я не слабак! Я не слабак! — хрипел он. В последний момент зацепился пальцами за край большого мокрого камня.

Волна уползла, перекатывая круглую гальку и песок. Едва отдышавшись, он собрал остаток сил и, загребая негнущимися руками, как огромными клешнями, пополз вперед…

— Земля, земля! — шептал он в лихорадочном возбуждении. — Ассоль! Ассоль! Помоги!

…Сторожевой катер пограничников двигался прямо к острову. Острый щуп прожектора ударил в высокий маяк, осветил стекло лампы и, медленно скользнув по стене, упал на траву, камни, запрыгал по волнам. Стоящий на вахте матрос громко закричал офицеру:

— На волнах спасательная лодка!

Распоротая лодка залилась водой и скрылась в море.

— Где лодка?

— Я видел.

— Осмотрим остров! — распорядился офицер. — Приготовиться к высадке!..

Самолет генерал-лейтенанта Лугового летел на восьми тысячах метров, давно настроившись на приводную радиостанцию одного из лесных московских аэродромов.

Под плоскостями постоянно менялись облака, принимая самые причудливые формы и расцветки: от черных, дождевых, наполненных, как огромные бадьи, по самые края водой, до ослепительно-белых — перистых. Иногда в прорехи синевы врывался солнечный свет, и облака преображались, светились изнутри, переливались всеми цветами радуги — от ярко-красного до чуть заметной размытой зелени.

В салоне на широких носилках лежал Кузовлев с забинтованной головой. Белизну бинтов особенно подчеркивали темные шерстяные одеяла, которыми был укутан летчик.

Майор медицинской службы посмотрел в круглое окно. Внизу блестела широкая река с разбросанными по заливным лугам кривулями стариц. Горбатились высокие стога сена. Испуганно повернул голову к больному: ему показалось, что Кузовлев стал дышать тяжелее.

От Лугового не укрылось беспокойство врача. Он тоже думал о Кузовлеве. Нить воспоминаний оборвалась, и он понял, что писать о войне, наверное, надо по-другому. Рядом с ним, ветераном, выросли новые герои. Пока свежи в памяти подробности сегодняшних подвигов, надо все записать, донести волнение живых свидетелей до каждого, кто прочтет его записи.

Пройдет время, и многое забудется. Его карандаш торопливо побежал по бумаге. Он старался удержать пришедшую неожиданно мысль, удивляясь ее правдивости:

«Человек, переживший однажды большое испытание, всю жизнь потом будет черпать силы в этой победе».

Content

Дежурный по звездам

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ