Станислав Бахитов

Капиталистическое отчуждение труда и кризис современной цивилизации

© С. Б. Бахитов, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

Введение

Призрак бродит по миру, призрак коммунизма. В последнее время все более явно, что прав скорее Аврелий Августин, чем Ф. Фукуяма: современный глобальный капитализм явно не является Градом Божьим или концом истории, да и понять, что же есть конец истории, нам не дано то ли в силу врожденной глупости, то ли в силу приобретенной порочности. В России ко всему прочему на 2017 год приходится юбилей Октябрьской революции. Но если мы обратимся к современным отечественным СМИ, то сразу выяснится, что никаких уроков из нее наша медийная элита не извлекла и извлекать не хочет. В основном преобладают две мысли, обе весьма сомнительные и с точки зрения логики, и с точки зрения историзма: в России было слишком много революций, и больше их не будет, Россия уже раз пережила коммунизм, и возврата к нему нет. Но разве коммунизм – это грипп? А ведь даже прививка от гриппа не гарантирует, что вы не заболеете. Коммунизм – это новый способ производства, и он идет на смену старому, когда последний не может более гарантировать развития, а часто – и самого выживания общества.

При этом ощущение страха в современных СМИ присутствует. Цивилизация глобального капитализма все более трещит по швам. Не видеть этого может только слепой. Но как обстоит дело с новыми идеями? Современный отечественный телеведущий В. Р. Соловьев, называющий себя консервативным революционером, борющимся за возрождение авраамических ценностей, пишет: «У нас, если посмотреть, нет альтернативных идей, которые смогли бы захватить существенную часть населения, – ни в экономике, ни в других сферах. Есть живущая в подсознании коммунистическая модель, сводящаяся к тому, чтобы взять и поделить, есть уже существующая модель – и все» [111, 201]. Но когда это коммунисты захватывали собственность, чтобы ее поделить? Этим занимались голодные крестьяне в 1917 году да заевшиеся представители антикоммунистической номенклатуры в начале 1990-х, делившие общественную собственность между своими. Вообще идея захватить и поделить – чисто буржуазная идея, характерная как раз для идейных борцов за денежные знаки, от литературного Остапа Бендера до вполне реальных Е. Гайдара, А. Чубайса, Б. Ельцина и т. д. Коммунисты же обычно брали и объединяли, для спасения трудящихся, решения каких-либо глобальных политических задач и в надежде на синергетический эффект: промышленные и кустарные предприятия под началом ГЛАВКов в годы Гражданской войны, крупную и среднюю промышленность в рамках трестов в период нэпа, крестьян в колхозах и совхозах во время ускоренной индустриализации и т. д.

При этом сам В. Р. Соловьев, будучи человеком неглупым, прекрасно чувствует неблагополучие современной цивилизации, связанное с ростом социального расслоения, распространением ощущения собственной никчемности и ненужности среди многих миллионов людей, девальвацией нравственные ценностей под прессом капитализма. С одной стороны, усиливается геополитическое расслоение в рамках современной капиталистической миросистемы: «Все определяется тем, где ты родился. Если ты родился в зажиточной Швейцарии – все, жизнь удалась. А если где-нибудь в Африке? И куда тебе деваться? При этом никакой твоей вины нет, просто ты родился не в том месте, ничего личного, до свидания» [111, 141]. С другой стороны, взрывное развитие новых технологий усиливает социальное расслоение везде: «Суть продолжения существования человека – вот эта особая форма мыслительной деятельности, фантазия, которая порождает все вокруг. И новое качество жизни должно будет привести к тому, что только творчество станет определяющим. Получается, что человечество будет разделено на новые категории, и социальные формы не поспевают за этим новым, все явственней зарождающимся разделением труда» [111, 42].

Тут опять какая-то путаница, так как именно общественное разделение труда лежит в основе формирования новых социальных форм. Растущее социальное расслоение – это не результат просто технологической революции, а результат технологической революции в условиях современного капитализма. Французский марксист Д. Бенсаид пишет: «Если существуют имущие, должны существовать и обездоленные; если существуют господствующие, должны быть и те, кем правят; буржуа-буржуи и пролетарии. И они в самом деле существуют в современном мире – в большей степени, чем когда бы то ни было. Проблема заключается, однако, в их разделении, в индивидуализации, которая является не стремлением к большей свободе и большей индивидуальной автономии, а политикой принудительной индивидуализации (расписаний, графиков, досуга, страхования)» [10, 44]. И что такое творчество? Оно многолико. Почему не может быть творческого столяра, виноградаря, учителя? И почему из различных видов творчества мы должны придавать значение только тем, что приносят ныне большое количество денежных знаков? В том и заключается сущность коммунизма, что он признает право на творчество за каждым.

Наконец, особое беспокойство вызывает у В. Р. Соловьева всеобщее обесценение моральных норм под влиянием рыночной экономики: «Тебе говорят, что ты должен быть современным человеком. А современный человек – это совсем не тот, который живет по библейским ценностям. Он руководствуется каким-то новым кодексом, где в центре, как мы уже говорили, находится его эгоизм и его сиюминутные личные желания, которые прекрасно продаются и коммерциализируются, давая возможность – и заставляя – потреблять и потреблять» [111, 171]. Здесь опять, конечно, можно увидеть явные нестыковки с историческим и историко-философским материалом. С одной стороны, религиозная вера может так же служить для оправдания порока, как и для его преодоления, с другой – разве на основе атеизма нельзя построить новую этику любви, как это делал, например, Л. Фейербах?

Но главное тут В. Р. Соловьев уловил – монетизация общественных отношений в условия рыночного общества потребления неизбежно ведет к деградации морали: «Все время требуется открытие нового уровня пороков – с библейской точки зрения, конечно, потому, что иначе понятия порока просто нет, это исключительно религиозная категория. И дальше складывается любопытная ситуация. Тебе говорят, что, допустим, гомосексуализм – это нормально. И ты уже вроде как с этим согласился, чисто в силу привычки. Но есть и другой рынок! Теперь это рынок педофилии» [111, 189]. При этом элита ведущей страны капиталистической миросистемы – Соединенных Штатов Америки, отчасти сама себя избравшая, отчасти избранная крупнейшими мировыми финансовыми центрами на роль всемирного полицейского и великого учителя жизни [111, 17], сама активно занимается разрушение моральных и дипломатических норм по всему миру: «В условиях, когда законы против геев приняты почти в 80 странах, Байден и другие высокопоставленные представители Белого дома провели ряд встреч с религиозными деятелями, правозащитниками и специалистами по работе с ВИЧ-инфицированными, которые собрались на форум, посвященный защите сексуальных меньшинств во всем мире» [111, 18].

В России, по мнению В. Р. Соловьева, ситуация также достаточно тревожная, социальное расслоение (в том числе географическое) нарастает: «Посмотрите: в России школьное образование, как и медицина, зависит от регионального бюджета. Это значит, что человек, родившийся в глуши, имеет меньше шансов получить качественное образование, чем тот, кто родился и живет в богатом регионе. А если учесть, что система социальных лифтов работает из рук вон плохо, а богатые давно осознали прелесть качественного образования и отдают своих детей в бесспорно элитарные школы, где образование стоит очень дорого, получается, что мы сами, своими руками создаем у себя в стране кастовое общество» [111, 46].

Общая тенденция развития того же образования тоже не радует: «…уйдя от тоталитарного государства к псевдодемократическому, мы ушли от школы творческой к школе-угадайке, где творчество вообще не играет никакой роли, а вся задача сводится к тому, чтобы знать правильный набор ответов или хотя бы суметь угадать его» [111, 44–45]. В результате в среде обделенных распространяются различные деструктивные и девиантные формы поведения: «Ведь не случайно люди создают деструктивные культы, не случайно именно среди тех, кто оказался на обочине цивилизационного прорыва, той самой либеральной модели, расцветают, в частности, такие феномены, как исламский радикализм – все равно творческие, хотя и представляющиеся нам неприемлемыми, идеи. Потому что, если ты не имеешь возможности творчески работать в позитивном русле, жажда духа найдет свой выход в негативе» [111, 201]. Справедливости ради следует отметить, что в среде «золотой молодежи» деструктивное поведение – нередкий гость. Только ее представителей реже наказывают. Да и само наказание часто превращается в реалити-шоу. Вспомним Мару Багдасарян.

Для преодоления всех указанных негативных тенденций В. Р. Соловьев даже готов обратиться к опыту социализма: «Вообще Россия фактически обречена на то, чтобы так или иначе задействовать в своей жизни элементы социализма» [111, 254]. Вот только социализм у него больше похож на государственный капитализм, чем на первую стадию формирования коммунистического общества: «Только государство – и притом сильное государство – может себе позволить существование таких монстров, как Академия наук. Только сильное государство может себе позволить существование бесконечных границ. Только сильное государство может себе позволить вводить дотации, позволяющие сделать относительно комфортной жизнь в суровейших климатических условиях» [111, 255]. Из коммунистического проекта здесь исчезла важнейшая составляющая – реальная демократизация жизни на основе преодоления капиталистического отчуждения труда. Впрочем, самой проблемы, правда, понятой скорее постмодернистски – как отчуждение от труда – В. Р. Соловьев не отрицает: «Это как раз то, о чем забыли либералы, – что человеку недостаточно получать социальное обеспечение. Они забыли, что для человека важна работа» [111, 36–37]. Д. Бенсаид по поводу подобных проектов пишет: «Сегодняшние филантропы, как и те, что давным-давно были высмеяны Марксом, хотели бы получить “современное общество без его опасностей, буржуазию без пролетариата”, биржевые авантюры без безработицы, баснословные прибыли от инвестиций без увольнений и переноса производств. Сегодня, как и вчера, они хотели бы убедить обездоленных в том, что богачи существуют для их же блага» [10, 18–19].

Наш защитник существующей власти замечает: «Мы хотим, чтобы наша элита была меритократической, а не какой-нибудь демократической» [111, 233]. Здесь, конечно, есть большая доля истины: «…голосование по ядерному проекту должно проходить среди профессионалов, которые понимают, о чем идет речь. И для участия в голосовании по налоговой реформе тоже, нравится это нам или нет, требуется определенный уровень образования. И так почти во всем» [111, 234]. Однако необходимость профессионализма принятия решений политическим классом отнюдь не отменяет того, что кратковременные или долговременные цели той или иной реформы должны быть как-то связаны с интересами значительных слоев населения, способного эти цели понять и оценить. Именно это и отличает демократию от олигархии, если рассматривать обе как идеально-типические конструкции. Особенно наглядно отличия проявляются по вопросу борьбы с коррупцией. По мнению В. Р. Соловьева, роль народа здесь должна быть минимальна, бороться с коррупцией чиновников должны сами чиновники: «Как только ты не подчиняешься правилам цветной революции, не борешься с коррупцией путем митингов, а давишь колесами, или судебной системой, или страшными комиссиями тех, кто смеет мыслить иначе, ты покупаешь общественный покой, который принято называть “договором”, всего лишь ценой жирного бутерброда» [111, 87]. Автор данной работы весьма далек от того, чтобы защищать современные «цветные революции», но разве могут чиновники сами искоренить или хотя бы существенно уменьшить коррупцию в своих рядах без «пинка» со стороны народа? Еще Гераклит говорил, что все рождается через борьбу и по необходимости. Да и особого экономического подъема в России за последние годы как-то не видно. Наконец, политическая история учит нас, что, помимо экономически успешных диктатур и близких к ним жестких моделей (например, управляемой ЛДП Японии 1960–70-х гг.), были и неуспешные.

Однако постановка любой проблемы, как это отмечал еще Ф. Бэкон, требует обратить внимание на различные точки зрения, в том числе противоречащие друг другу. Рассмотрим еще несколько вариантов объяснения современного кризиса. Австрийский этолог Конрад Лоренц видит главную проблему в безудержном развитии урбанизации и конкуренции. В работе «Восемь смертных грехов цивилизованного человечества» (1973 г.) он пишет: «Без сомнения, скученность людских масс в современных больших городах в значительной мере повинна в том, что в этой фантасмагории вечно меняющихся, накладывающихся друг на друга и стирающихся человеческих образов мы не можем больше разглядеть нашего ближнего. Наша любовь к ближнему настолько разбавляется массой этих ближних, притом слишком близких, что в конце концов даже следов ее невозможно обнаружить [78, 10]. В результате наблюдается массовое распространение девиантного и откровенно криминального поведения, с одной стороны, и полного равнодушия – с другой: «…именно в самых больших городах грабежи, убийства и насилия могут происходить среди бела дня на самых оживленных улицах, не вызывая вмешательства “прохожих”» [78, 10]. Скученность вызывает распад социальных связей, агрессию, отчуждение от природы, эстетическое и этическое очерствление, конкуренцию и страх [78, 10–18].

Особую опасность для современной цивилизации, по мнению К. Лоренца, представляют безудержная конкуренция и узкий утилитаризм: «Под давлением соревнования между людьми уже почти забыто все, что хорошо и полезно для человечества в целом и даже для отдельного человека. Подавляющее большинство ныне живущих людей воспринимает как ценность лишь то, что лучше помогает им перегнать своих собратьев в безжалостной конкурентной борьбе. Любое пригодное для этого средство обманчивым образом представляется ценностью само по себе. Гибельное заблуждение утилитаризма можно определить как смешение средства с целью. Деньги в своем первоначальном значении были средством; это еще знает повседневный язык – говорят, например: “У него ведь есть средства”. Много ли, однако, осталось в наши дни людей, вообще способных понять вас, если вы попытаетесь им объяснить, что деньги сами по себе не имеют никакой цены?» [78, 17]. Из-за постоянной спешки и страха люди теряют способность к рефлексии, к тому, чтобы хоть ненадолго остаться с самим собой, страдают от психических нагрузок, часто рано умирают от инфаркта [78, 18–19].

Одновременно наблюдается все больший рост потребностей при стремлении к их немедленному удовлетворению. Это, по мнению К. Лоренца, наносит страшный урон развитию культуры: «Возрастающая нетерпимость к неудовольствию – в сочетании с убыванием притягательной силы удовольствия – ведет к тому, что люди теряют способность вкладывать тяжелый труд в предприятия, сулящие удовольствия лишь через долгое время» [78, 23]. А ведь к таким долговременным предприятиям следует отнести и обучение сложным специальностям, и науку, и «неавангардное» искусство. Более того, даже на бытовом уровне сложные формы культуры, включая семейные, обеспечивающие выделение человечества из царства природы, оказываются под угрозой уничтожения: «Вместе с потерей способности преследовать отдаленную цель исчезают все более тонко дифференцированные формы поведения при ухаживании и образовании пар – как инстинктивные, так и культурно запрограммированные, то есть не только формы, возникшие в истории вида с целью сохранения парного союза, но и специфически человеческие нормы поведения, выполняющие аналогичные функции в рамках культуры» [78, 23]. Конечным психологическим результатом всеобщего гедонизма, как отмечал еще А. Шопенгауэр (а до него – Будда), становится скука. С этим согласен и Конрад Лоренц: «Все возрастающая в наши дни нетерпимость к неудовольствию превращает возникшие по воле природы вершины и бездны человеческой жизни в искусственно выровненную плоскость, из величественных гребней и провалов волн она делает едва ощутимую зыбь, из света и тени – однообразную серость. Короче, она создает смертную скуку» [78, 24]. В результате возникает потребность во все новых раздражителях при быстром забвении старых: «Для человека, пораженного этой болезнью культуры, любая принадлежащая ему вещь – пара ботинок, костюм или автомобиль – очень скоро теряет свою привлекательность, точно так же, как возлюбленная, друг или отечество» [78, 25]. А это, в свою очередь, ведет к усилению притягательности девиантных форм поведения для одних при равнодушии и попустительстве других.

Демократия, понятая как попустительство, по мнению К. Лоренца, ведет к разрушению сфер морали и права: «Превратившееся в религиозное убеждение, что все люди рождаются равными и что все нравственные пороки преступника надо относить за счет его воспитателей, которые перед ним грешны, приводит к уничтожению всякого естественного правового чувства, и прежде всего у самого отщепенца; преисполненный жалости к себе, он считает себя жертвой общества» [78, 30]. Особенно опасна такая позиция по отношению к молодежи, у которой она приводит к инфантильному паразитизму: «Человек, у которого не созрели нормы социального поведения, застревает в инфантильном состоянии и неизбежно становится в обществе паразитом. Он ожидает как чего-то само собой разумеющегося, что взрослые будут и дальше о нем заботиться, как будто он ребенок» [78, 30]. При этом, как отмечает К. Лоренц, нарушение морального поведения часто приводит к активной враждебности против добра и порядочности [78, 35]. Особенно это заметно во взаимоотношениях поколений «отцов» и «детей»: «Бунтующая молодежь стремится также как можно дальше отойти от поколения родителей в своих обычаях и нравах; традиционное поведение старших не просто игнорируют, но замечают в малейших деталях и во всем поступают наоборот. В этом состоит, например, одно из объяснений проявления половых излишеств в группах, в которых половая потенция, по-видимому, вообще снизилась. Только тем же усиленным стремлением нарушить родительские запреты можно объяснить случаи, когда бунтующие студенты у всех на глазах мочились и испражнялись – как было в Венском университете» [78, 39].

При этом, согласно К. Лоренцу, молодежный бунт в целом является важным элементом развития человеческой культуры: «Система, состоящая из физиологической неофилии и позднего послушания, содействует сохранению культуры в целом, устраняя явно устаревшие, затрудняющие развитие элементы унаследованной культуры и продолжая при этом поддерживать ее существенную и необходимую структуру» [78, 41]. Но в современном обществе, где семья перестает быть самостоятельной производственной ячейкой, а авторитет учителя все более падает, силы разрушения все чаще начинают преобладать над силами созидания: «Усвоить культурную традицию другого человека можно лишь тогда, когда любишь его до глубины души и при этом ощущаешь его превосходство. И вот, устрашающее большинство молодых людей вырастает теперь без такого “образа отца”. Физический отец слишком часто не годится, а нынешнее массовое производство в школах и университетах не дает уважаемому учителю его заменить» [78, 43].

В целом К. Лоренц совсем не склонен во всем защищать собственное поколение: «В нашей современной западной культуре, с ее скученностью, с ее опустошением природы, с ее слепотой к ценностям и бегом наперегонки с самим собой в погоне за деньгами, с ее ужасающим обеднением чувств и отупением под действием индоткринирования, во всем этом и вправду так много не заслуживающего подражания, что слишком легко забыть о глубокой истине и мудрости, заключенной также и в нашей культуре. Со всевозможными “establishments” молодежь действительно имеет убедительные и разумные причины вести борьбу. Очень трудно, однако, уяснить себе, какую долю среди бунтующих молодых людей – в том числе и студентов – составляют те, кто в самом деле действует по этим мотивам» [78, 43].

Важным разрушительным элементом в развитии современной молодежной (и не только молодежной) культуры, по мнению К. Лоренца, является группизм, выступающий в качестве оборотной стороны современной атомизации общества: «Исследователи инстинктов давно уже знают, с какой неразборчивостью подавленные влечения находят себе выход, выбирая самые неподходящие объекты; но вряд ли можно привести более впечатляющий пример этого, чем те объекты, какие нередко находит жаждущая групповой принадлежности молодежь. Хуже всего – не принадлежать вообще ни к какой группе; лучше уж стать членом самой прискорбной из всех, группы наркоманов» [78, 44].

Наконец, в довершении всего власти и в капиталистическом, и в коммунистическом блоке, как отмечал К. Лоренц, активно старались унифицировать мышление подданных с помощью индоктринирования: «Люди, держащие в своих руках власть в Америке, в Китае и в Советском Союзе, в наши дни вполне сходятся между собой в одном вопросе: по их общему мнению, неограниченная кондиционируемость людей в высшей степени желательна. Их вера в эту псевдодемократическую доктрину – как утверждает Уайли – происходит от желания, чтобы она была верна, ибо сами эти манипуляторы вовсе не какие-то дьявольски хитрые сверхчеловеки, а всего лишь слишком человеческие жертвы собственной бесчеловечной доктрины. Для этой доктрины все специфически человеческое нежелательно; но все рассмотренные в этой работе явления, способствующие потере человечности, ей в высшей степени на руку, ибо они делают массы более удобным объектом манипуляции» [78, 51]. Развитие данной тенденции в условиях резкого усиления мощи СМИ и различных техник манипулирования кажется К. Лоренцу крайне опасным: «Уже и сейчас во многих местах индивид, сознательно уклоняющийся от воздействия средств массовой информации, например телевидения, рассматривается как патологический субъект. Эффекты, уничтожающие индивидуальность, приветствуются всеми, кто хочет манипулировать большими массами людей. Зондирование общественного мнения, рекламная техника и искусно направленная мода помогают крупным капиталистам по эту сторону “железного занавеса” и чиновникам по ту сторону весьма сходным образом держать массы в своей власти» [78, 59].

Стоит отметить, что после развала СССР индоктринирование в России и в мире только усилилось. Так, в современной России многие взрослые люди, вполне неглупые в бытовых вопросах, уверены, что жертвами сталинских репрессий стали десятки миллионов человек. И никакая историческая критика им не указ. А в США многие люди верят, что Д. Трампа избрали президентом благодаря вмешательству Кремля. Надо сказать, консервативная критика Конрада Лоренца бьет нередко не в бровь, а в глаз, однако человечество не может вернуться к крестьянско-ремесленной утопии индустриализирующегося общества, хотя бы в силу своей численности. Человечество обречено двигаться вперед, даже когда движение вперед оформляется (как в Японии эпохи Мэйдзи) как возврат к истокам. Это, конечно, не означает, что движение вперед – всегда прогресс.

Важной вехой в критике современного капитализма стало возникновение мир-системного анализа, связанного в генезисе с именами Фернана Броделя и Иммануэля Валлерстайна, исследовавших историко-географические аспекты мирового неравенства. Согласно И. Валлерстайну, в основе формирования этого неравенства лежали уникальное сцепление исторических обстоятельств и различия в формах эксплуатации и отчуждения труда в разных регионах Европы и мира: «Серией случайностей – исторических, экологических, географических – северо-западная Европа оказалась в XVI в. лучше приспособленной, чем другие части Европы, чтобы разнообразить свою сельскохозяйственную специализацию, добавив к этому и кое-какую промышленность (текстиль, кораблестроение, металлообработку). Северо-западная Европа возникла в качестве сердцевинной зоны этого мира-экономики, специализирующейся на сельскохозяйственном производстве, требующем более высокого уровня квалификации, что способствовало (по причинам, вновь слишком сложным, чтобы объяснять их здесь) развитию аренды и наемного труда как форм контроля над трудом. Восточная Европа и Западное полушарие стали периферийными зонами, специализирующимися на экспорте зерна, драгоценных металлов, дерева, хлопка, сахара – все это благоприятствовало использованию рабства и барщины как форм контроля над трудом. Европейское Средиземноморье стало полупериферийной зоной этого мира-экономики, специализирующейся на дорогой промышленной продукции (например, шелк), кредитной деятельности и транзакциях со специями, что имело своим следствием развитие в сельскохозяйственных районах издольщины как формы контроля над трудом и небольшой экспорт в другие регионы» [20, 37–38]. Важным элементом господства стран ядра мира-экономики был также сложившийся здесь союз капиталистических землевладельцев, купцов и чиновников [20, 40]. Наконец, огромную роль играли прямые военные захваты странами ядра стран расширяющейся периферии или, как минимум, ослабление периферийных государств посредством войн, подрывных действий и дипломатии [20, 41]. Результатом всех этих процессов и стало формирование капиталистической миросистемы.

Однако, включив в себя к началу ХХ века практически весь мир, капиталистическая миросистема потеряла способность к расширению и оказалась в кризисе, финальная стадия которого началась после развала СССР. Работа И. Валлерстайна «После либерализма» является обобщением его статей, написанных в начале 1990-х, в период гибели СССР и полураспада России, превращения США в главного мирового лидера-жандарма и торжества неолиберальной идеологии. В последнем, правда, сам Валлерстайн сильно сомневался, считая, что крушение СССР и повсеместное ослабление государственности ведут к деградации западного гражданского общества (нет врага – нет идеалов) и скорее маркируют собой конец 200-летней эры либерализма, чем его победу [21, 5–10].

Новую эпоху ослабленной неолиберальными реформами государственности И. Валлерстайн называет эпохой «группизма»: «Мы живем в эпоху «группизма» – образования групп, имеющих защитный характер, каждая из которых стремится к достижению самосознания, на базе которого упрочивается солидарность и борьба за выживание одновременно с борьбой против других таких же групп» [21, 10]. Особенно беспокоит американского автора ситуация в «третьем мире», для которого И. Валлерстайн видит три возможности: или отказ от западных ценностей по образцу Иранской революции, или использование военной силы для укрепления собственных позиций по образцу Хусейна, или индивидуальное переселение граждан на Запад [21, 26–27]. Последний вариант, по мнению И. Валлерстайна (которое вполне подтвердилось), станет наиболее массовым. Какова будет реакция Запада (у И. Валлерстайна – Севера)? «Конечно, со стороны Севера последует (и она уже дает о себе знать) острая социальная реакция – призывы к введению более жесткого социального законодательства, направленного на ограничение социально-политических прав тех, кому удалось туда проникнуть. В результате de facto может быть достигнут худший из всех возможных компромиссов: неспособность эффективно предотвратить въезд мигрантов в сочетании со способностью обеспечивать им политически неполноценный статус» [21, 38], – пишет американский аналитик.

Позиция, связывающая отсталость периферии с негативным влиянием ядра капиталистической миросистемы, была подвергнута косвенной критике со стороны защитников неолиберального капитализма Дарона Аджемоглу и Джеймса А. Робинсона, считающих, что современные проблемы, и прежде всего проблемы «развивающихся» стран, связаны с плохим управлением, с коррупцией и отсутствием демократии: «Неважно, идет ли речь о Северной Корее, Сьерра-Леоне или Зимбабве, – мы покажем, что все бедные страны бедны по тем же причинам, что и Египет. А такие страны, как США и Великобритания, стали богатыми потому, что их граждане свергли элиту, которая контролировала власть, и создали общество, в котором политическая власть распределена более равномерно, правительство подотчетно гражданам и реагирует на их требования, а экономические стимулы и возможность разбогатеть есть у широких слоев населения» [1, 12]. Следует, однако, заметить, что в той же Англии после Славной революции политические права получили лишь 4 % населения из числа наиболее состоятельных граждан. Сами Д. Аджемоглу и Дж. А. Робинсон выделяют инклюзивные и экстрактивные политические и экономические институты. Первые достаточно плюралистические и одновременно централизованные (мы бы назвали их рыночно-демократическими), поэтому они способствуют экономическому росту и развитию общества. Вторые концентрируют огромную власть и доходы в руках узкой группы (их следовало бы назвать олигархическими), поэтому порождают конфликты и, в конечном счете, ведут к застою и упадку общества и государства [1, 94].

Конечно, как отмечал еще П. Абеляр, в любом учении и в любом принципиальном споре есть некая доля истины, в чем легко убедиться, взглянув на нашу экстрактивную олигархию. Трудно найти вторую такую страну, где 1 % населения контролирует более 70 % собственности. Но в целом искусственность, политическую ангажированность и антиисторичность данной конструкции зарубежных авторов видно сразу. Так, политические и экономические институты СССР данные авторы считают в высшей степени экстрактивными, хотя любой нормальный трудящийся гражданин, успевший повзрослеть еще в советское время, мог бы сказать, что настоящая олигархия возникла именно в постсоветском пространстве. И здесь сама собой напрашивается мысль, что выход из сложившейся ситуации (во всяком случае, в России) следует искать не столько в плюрализации собственности, сколько в ее обобществлении. Говорить о плюралистичности той же Южной Кореи или Сингапура второй половины 1970-х годов, несмотря на успехи рыночной экономики, вообще не приходится. Да и современные США отличаются высокой степенью олигархичности и в политике, и в экономике, к тому же конфликтов там сейчас более чем достаточно. При этом среди альтернативных гипотез, которые рассматривают Д. Аджемоглу и Дж. А. Робинсон, мир-системный анализ вообще не упоминается.

Но особенно наглядно ангажированность данных авторов проявляется при выявлении ими исторических причин отсталости черной Африки, где главная роль отводится работорговле, а главными и практически единственными виновными называются африканские царьки: «В большинстве африканских стран существенная прибыль, которую приносила работорговля, приводила не только к увеличению ее масштабов и к тому, что права собственности защищались все хуже, но и к постоянным военным конфликтам и, следовательно, разрушению даже тех немногих институтов, что еще работали. В течение нескольких веков любой процесс централизации государства всегда рано или поздно поворачивал вспять, и в конечном счете попытки многих африканских стран построить централизованное государство так и остались безуспешными. Хотя иногда на почве эксплуатации выгодной работорговли в Африке все же появлялись сильные государственные образования, их власть была основана на вооруженном насилии и грабеже» [1, 133–134]. При этом Д. Аджемоглу и Дж. А. Робинсон считают, что большинство эпизодов военного вмешательства европейцев в африканские дела происходило под предлогом борьбы с рабством [1, 289].

Впрочем, даже если оставить в стороне «огромные прибыли» африканских царьков, которым платили за рабов стеклянными бусами, ромом, яркими тканями и т. п., то в любой торговле помимо продавца есть еще покупатель. А покупателями в африканской работорговле были как раз западные купцы из «инклюзивных» либеральных стран. В этом отношении значительно более историчным выглядит взгляд на развитие африканской работорговли того же И. Валлерстайна: «Рабов покупали по низкой непосредственной цене (цена производства предметов, которые давали в обмен за них) при отсутствии обычных скрытых издержек. То есть тот факт, что увоз человека из Западной Африки понижал производительный потенциал региона, обладал нулевой стоимостью для европейского мира-экономики, поскольку район не охватывался его системой разделения труда. Конечно, если бы работорговля полностью лишила Африку всех возможностей для дальнейших поставок рабов, тогда Европа столкнулась бы с реальными издержками. Но исторически до этого дело никогда не доходило. Но как только Африка стала частью периферии, реальная стоимость рабства в терминах производства прибавочного продукта в мир-экономике выросла до такого размера, что стало гораздо дешевле использовать наемный труд, даже на сахарных и хлопковых плантациях, что и произошло в XIX веке в Карибском бассейне и в других регионах использования рабского труда» [20, 48–49]. Никакой либеральной романтики борьбы с рабством, чисто бизнес. Рабы в большом количестве погибали во время транспортировки через океан, эксплуатировать их на месте в качестве работников на африканских плантациях оказалось дешевле.

Надо сказать, что далеко не все защитники современного либерального капитализма столь откровенно политически ангажированы, как Д. Аджемоглу и Дж. А. Робинсон. Так, известный маркетолог Ф. Котлер пишет: «Мы должны использовать инструменты планирования, внедрения, мониторинга и контроля социального маркетинга. Цель социального маркетинга – изменить или поддержать модели поведения, которые приносят пользу людям и обществу» [73, 38]. Правда, и у него проблемы африканских стран связаны не с колониализмом или разделением труда и доходов в миросистеме, а с господством там диктаторских режимов, преобладанием однопартийных систем и «социалистических» (?!) экономик [73, 31]. Сам Ф. Котлер вслед за П. Кольером предлагает использовать для помощи самым бедным странам различные инструменты: от международных льгот до военного (?!) вмешательства [73, 33]. Одним из способов сокращения бедности, по его мнению, может стать сокращение числа детей в бедных семьях, вплоть до проводимой до недавнего времени в Китае политики «одна семья – один ребенок» [73, 28–29]. Однако, как показывает опыт России, такое сокращение далеко не всегда приводит к уменьшению бедности, вдобавок проблемы нередко просто откладываются на будущее, когда состарится экономически активное поколение.

По мнению Ф. Котлера, растущее неравенство в доходах и высокая безработица среди молодежи могут привести к серьезным классовым конфликтам и в развитых странах. С целью предотвращения этих конфликтов Ф. Котлер предлагает в качестве мер по смягчению социальных конфликтов повышение минимальной зарплаты, введение прогрессивного налогообложения, ликвидацию оффшорных зон, сокращение доли зарплаты руководителей по отношению к зарплате рабочих, ликвидацию налоговых лазеек для богатых, улучшение системы социального обеспечения, создание системы оплачиваемых отпусков и праздников (что особенно актуально для США – C. Б.) [73, 54–67, 91]. Однако сам же он замечает, что те же американские партии существуют на деньги богачей, а богатые в большинстве своем не хотят платить высокие налоги [73, 61–62]. Будучи капиталистическим оптимистом, Ф. Котлер пишет, что новые технологии приводят к исчезновению одних профессий и появлению других, но тут же добавляет, что группа постоянных безработных продолжает расти, а новые рабочие места появляются по большей части в низкооплачиваемых сферах: в розничной торговле, в сетях быстрого питания, в различных сферах временной деятельности (без социальных пособий), в низкооплачиваемой сфере обслуживания [73, 107–109]. К недостаткам современного капитализма американский маркетолог, по учебникам которого учились рекламные специалисты всего мира, относит также засилье рекламы и всеобщую зависть к материальному благополучию соседей [73, 247].

Следует также отметить, что не все представители мир-системного анализа являются противниками современного либерального капитализма. Взять, например, сына и внука швейцарских банкиров итальянского экономиста Джованни Арриги, по мнению которого основная особенность развития капиталистической миросистемы состоит в чередовании эпох материальной экспансии (то есть роста производства) с фазами финансового возрождения и экспансии. Именно в такую фазу и вступил с 1970–1980-х годов американский капитализм [5, 44]. При этом итальянский экономист отмечает: «Всякий раз, когда мировые процессы накопления капитала для данного времени достигали своих пределов, наступали продолжительные периоды межгосударственной борьбы, в течение которых государства, контролировавшие или готовые установить контроль над наиболее важными источниками избыточного капитала, стремились также приобрести организационные возможности, необходимые для продвижения, организации и регулирования новой фазы капиталистической экспансии, еще более масштабной и широкой, чем прежде» [5, 54]. Похоже, что сегодня мы живем как раз в начале такого периода нестабильности. Дело, однако, осложняется тем, что ныне капиталистическая система охватила практически весь мир, расширяться почти что некуда.

Новая эпоха, с одной стороны, характеризуется все большей поляризацией миросистемы. Дж. Арриги относительно ситуации 1980-х годов отмечает: «Американское соперничество за мобильный капитал на мировых денежных рынках для финансирования “второй холодной войны” и “покупки” голосов избирателей внутри страны при помощи снижения налогов привело к внезапному прекращению притока средств в страны “третьего” и “второго” мира и резкому сокращению мировой покупательной способности» [5, 63]. С другой стороны, появились новые центры накопления капитала в лице Японии и менее крупных восточно-азиатских государств [5, 55]. При этом тот же японский капитал осуществлял финансирование экономики США, извлекая из этого весьма незначительные выгоды [5, 59]. По мнению Дж. Арриги, это связано с тем, что в условиях системного кризиса США превратились в международного полицейского, в силу по поддержанию порядка [5, 72].

Американская мировая гегемония, по сравнению с предшествовавшей британской, по мнению Дж. Арриги, в политическом плане изначально была значительно жестче: «По сравнению с фритредерским империализмом институты американской гегемонии существенно ограничивали права и возможности суверенных государств выстраивать свои отношения с другими государствами и собственными подданными, как они считали нужными» [5, 113]. Одновременно важнейшим отличием эры США стал также резкий рост числа и влияния транснациональных компаний. В результате, согласно Дж. Арриги, международный капитал подчинил себе государство: «К 1970 году, когда наступил кризис американской гегемонии, воплощенной в порядке “холодной войны”, транснациональные компании создали мировую систему производства, обмена и накопления, не подчинявшуюся ни одному государству и способную подчинить своим “законам” любого члена межгосударственной системы, включая Соединенные Штаты» [5, 120]. При этом данные процессы вряд ли следует рассматривать как победу предпринимательства над бюрократией. Как отмечает сам Дж. Арриги, американские вертикально интегрированные компании были изначально высоко бюрократизированными структурами, и с расширением сферы их влияния роль бюрократии только росла [5, 313].

В конце ХХ века, согласно Дж. Арриги, в мире возникла ситуация системного хаоса: «Целые общества, страны и даже континенты, как в случае с Африкой южнее Сахары, объявлены “избыточными”, ненужными для меняющейся экономики накопления капитала в мировом масштабе. В сочетании с крахом мирового могущества и территориальной империи Советского Союза исключение этих “избыточных” обществ из мировой системы снабжения вызвало множество проявлений вражды, зачастую сопряженных с насилием, по поводу того, “кто кого избыточней”, или – еще проще – по поводу присвоения ресурсов, ставших редкими вследствие этого исключения» [5, 416]. Как показывает современный российско-украинский конфликт, дело отнюдь не ограничилось только Африкой.

Одновременно происходило значительное усиление новых финансовых центров в Восточной Азии, прежде всего в Японии, что, по мнению Дж. Арриги, стало для США мощным стимулом к формированию структур надгосударственного мирового правительства [5, 425]. При этом сам японский бизнес еще с 1960-х годов стал посредником между американским платежеспособным спросом и дешевой азиатской рабочей силой [5, 429]. После кризиса перенакопления конца 1960-х – начала 1970-х японский капитал встал на путь транснациональной экспансии, что способствовало распространению по всему миру разработанной в Японии многослойной системы субподрядов. В японском варианте эта система не только связывала крупные, средние и мелкие компании в рамках определенной сферы производства, но и распространялась на сферу сбыта [5, 431–432]. Одним из результатов использования данной системы стало сегментирование рынка рабочей силы, что в соединении с использованием более дешевой рабочей силы ряда стран Восточной Азии резко усилило классовые позиции капитала в мире [5, 432–433].

В будущем Дж. Арриги видит несколько возможных вариантов развития: усиление глобальной конкуренции финансовых центров Востока и Запада; возврат западной гегемонии через формирование глобальной империи; занятие восточноазиатским капиталом ведущих позиций в системных процессах накопления капитала; отмирание капитализма («противорынка») вместе с государственной властью и возвращение рыночной экономики к некоему анархическому порядку; гибель человечества в новой мировой войне [5, 446–448]. Характерно, что среди этих вариантов не упоминается переход к более высокому способу производства. Видимо, никакого более высокого способа производства, чем капитализм, Дж. Арриги не представляет.

На наш взгляд, структурная модель современной миросистемы, предложенная Дж. Арриги, достаточно верна, но за двумя исключениями, касающимися стран полупериферии. С конца ХХ века происходит резкое экономическое и военно-политическое усиление Китая, а с начала XXI века сходные процессы, хотя и более слабые, наблюдаются и в России. В результате правящие олигархические элиты этих стран стали все более тяготиться всеобъемлющей американской гегемонией. Особенно болезненно эта гегемония стала восприниматься в России, где с влиянием США не без оснований связывали экономический развал и социальную катастрофу 1990-х. Китайская элита (коммунистическая, скорее, по названию) тем временем стала создавать параллельную экономическую периферию из оставленных мировым бизнесом «без внимания» стран Африки и Средней Азии. С другой стороны, в правящей элите США усилилось стремление наказать «строптивых». Среди способов наказания видное место заняли поддержка сепаратизма в Китае и русофобии в странах бывшего СССР. Миросистема стала еще более нестабильной и непредсказуемой.

Впрочем, не стоит исключать и такого сценария, что именно эта нестабильность может стать в России и в КНР толчком к коммунистической революции. Д. Бенсаид писал: «В отличие от религиозного чуда, возникающего из ничего или из чистой воли божества, у революций есть свои причины. Но революции происходят там и тогда, где и когда их не ждут. Всегда несвоевременные и вечно приходящие на встречу не вовремя, они удивляют и поражают» [10, 68]. Война – один из главных двигателей революционного процесса. Но какой ценой это происходит! Д. Бенсаид отмечает: «Как из франко-германской войны возникла революция Коммуны, из Первой мировой войны возникла Октябрьская революция, а из Второй мировой – китайская, греческая, вьетнамская, югославская революции… Но какой ценой! Они возникнут на ужасающей горе руин и трупов, груз которых будет все сильнее давить на жизнь и сознание живущих (или выживших)» [10, 75]. Не лучше ли революция без войны, точнее, революция вместо войны?

Сходную с нарисованной Дж. Арриги структурой миросистемы описывают и американские авторы Майкл Хардт и Антонио Негри, делающие, однако, куда более радикальные выводы. По их мнению, в современном мире появилась «сетевая власть» как новая форма суверенитета, в качестве основных компонентов которой выступают ведущие национальные государства и наднациональные институты, крупнейшие капиталистические корпорации и другие силы [129, 2]. Эту глобальную структуру данные авторы называют Империей, которая, по их мнению, правит, используя как многочисленные конфликты (частью специально провоцируемые), так и процессы глобализации [129, 4]. Соединенные Штаты выступают в данной системе в роли глобального полицейского: «Страной, ограничивающей правовые гарантии и свободы населения и суверенитет других национальных государств, выступают США, что подрывает и их собственную республиканскую традицию» [129, с. 21]. Орудием контроля становится перманентная глобальная гражданская война, идеологически оформленная как священная борьба с терроризмом, что позволяет вести ее чрезвычайно долго, устанавливая внутри отдельных стран контроль, близкий к тотальному [129, 13–31]. Общий порядок на основе ползучего хаоса поддерживается также угрозами геноцида и ядерной катастрофы, «строительством наций» в таких оккупированных странах, как Ирак или Афганистан, периодическими военно-полицейскими акциями устрашения и осуществлением Соединенными Штатами и международными судами наднациональной юрисдикции на основе концепции «преступлений против человечности» [129, 33–47]. Законным и нравственным считается то, что соответствует интересам глобальнного имперского порядка [129, 48]. Мы сейчас хорошо можем это видеть на примере международного суда над участниками межнациональной войны в Югославии, когда из руководителей судят и осуждают практически одних только сербов, да и на примере мощной антироссийской компании в СМИ тоже. Новую олигархическую всемирную сверхвласть Майкл Хардт и Антонио Негри называют биовластью. При этом глобальной буржуазии все более противостоит глобализирующееся общество, называемое американскими авторами множеством: «В противоположность буржуазии и всем прочим привилегированным, ограниченным классовым образованиям, множество способно формировать общество самостоятельно: как мы убедимся, это – главное с точки зрения возможностей прогресса демократии» [129, 9].

По мнению М. Хардта и А. Негри, новый имперский порядок не может быть ни устойчивым, ни легитимным: «Когда вслед за упадком монополии на легитимное применение силы сокращаются суверенные функции национальных государств, конфликты начинают множиться, прикрываясь бесконечной чередой эмблем, идеологий, религий, требований и идентичностей» [129, 50]. Нам данная ситуация может быть очень даже понятна на примере Украины. Когда и российской, и украинской власти выгодно лепить из соседа образ врага для поддержания внутренней стабильности и формирования пресловутой «национальной идентичности» (что на Украине выглядит особенно гротескно), конфликт в Донбассе рискует превратиться в почти что вечный.

Внутри общества политическая неустойчивость дополняется касающейся почти каждого работающего неустойчивостью рынка труда, выгодной работодателям, но порождающей все большее отчуждение для рабочих: «…в силу контрактных условий и принципов вознаграждения за нематериальный труд, которые имеют тенденцию к распространению на весь трудовой рынок, положение труда в целом становится менее прочным. В различных формах нематериального труда есть, например, тенденция к размыванию различий между рабочим и нерабочим временем, вследствие чего рабочий день беспредельно увеличивается и заполняет всю жизнь. Еще одна его черта сводится к тому, что нематериальный труд осуществляется без прочных долговременных контрактов и тем самым оказывается в рискованной ситуации обретения повышенной гибкости (для выполнения одновременно нескольких задач) и мобильности (для постоянного перемещения между различными местами работы)» [129, 90].

Одно дело – признавать наличие всемирной олигархической Империи, другое – разрабатывать методы борьбы с ней. Как считают М. Хардт и А. Негри, для такой борьбы лучшим образом подходят методы многоцелевой и полиформной партизанской войны: «Методы партизанской войны стали приспосабливаться к новым условиям производства по завершении эры фордизма благодаря появлению информационных систем и сетевых структур. Наконец, по мере того, как партизанская война воспринимала черты биополитического производства и распространялась по всем тканям общества, она стала непосредственно выдвигать в качестве своей цели производство субъективного начала, причем имеющего черты экономические и культурные, материальные и нематериальные» [129, 108]. Характерные для постфордизма сети информации, коммуникации и сотрудничества выступают и в качестве важнейших каналов новой партизанской войны [129, 110]. Главные ценности сетевой борьбы опять же отражают в чем-то ценностный мир работников нематериальной сферы постфордизма: это креативность, коммуникация и сотрудничество [129, 111].

Правда, сами американские авторы, поддерживая различные автономные протестные движения (например, феминисток, геев и лесбиянок), стремятся всячески отмежеваться от марксизма: «Сегодня можно опять выдвигать проблему того, как потребности пролетариата способны оправдать новые формы власти. Если перевести это на несколько иной язык, вопрос прозвучит так: как трансформировать классовую борьбу в социальную войну или, опять-таки выразившись по иному, как можно использовать империалистическую войну для перехода к войне революционной. Но сейчас ясно, что делать это – значит снова пережевывать сюжеты, которые давно устарели, изношены и поблекли» [129, 119].

Однако, на наш взгляд, если вы, собираясь бороться с капиталистической империей, не идете к марксизму, он сам придет к вам. Д. Бенсаид пишет: «Современное общество усложняет противоречия и умножает различия в классе, роде, культуре, возрасте, происхождении… И хотя они не сводятся друг к другу, все они обусловлены системным господством капитала. Вот почему, не отрицая их специфики, классовая борьба, выходящая за пределы отдельных епархий и междусобойчиков, может послужить и поводом для объединения» [10, 50]. Говоря о современном рынке труда (а именно это, а отнюдь не проблемы геев и лесбиянок, напрямую касается большинства населения), Майкл Хардт и Антонио Негри отмечают: «То, что называют гибкостью рынка труда, подразумевает: никакая работа не является гарантированной. Нет четкого деления, а взамен появилась серая зона, в которой кое-как – между занятостью и безработицей – перебиваются все работающие» [129, 168]. Нематериальный труд под властью капитала так же подвержен эксплуатации, как и труд материальный [129, 187]. При этом сам нематериальный труд, в противовес прибыли, все более становится общественным: «Производство идей, образов и знаний не только совершается совместно – никто, в сущности, в одиночку не думает, всякая мысль создается сообща, в контакте с прошлыми и нынешними размышлениями прочих людей – но, кроме того, всякая новая идея или новый образ требуют новых возможностей совместного творчества и их обеспечивают» [129, 185]. Короче, пролетарии умственного труда, объединяйтесь! В том числе и с пролетариями физического труда.

Так в чем же сущность кризиса современной цивилизации? Для ответа на этот вопрос, думается, следует обратиться к тому, что на протяжении веков подспудно или открыто признавалось главной проблемой философии – к проблеме смысла человеческой жизни. И тогда в свете всего сказанного и в качестве некоего обобщения главной проблемой современности становится не отсутствие «демократии», не усиление глобального неравенства в миросистеме, а капиталистическое отчуждение труда, касающееся подавляющего большинства населения Земли. Советский философ Э. В. Ильенков отмечал: «Отчуждение (Entfremdung) – это не локальная проблема какой-либо одной страны или ряда стран, которая перестает быть проблемой, как только мы пересечем государственную границу этих стран. Это всемирно-историческая проблема, практически еще мировой историей не разрешенная» [49, 256]. А все остальные проблемы: отсутствие реальной демократии, мир-системное неравенство, упадок образования, свертывание «социального государства», сциентизация науки, разрушение и дегуманизация искусства, рост политической нестабильности, – являются производными. Показать, как это происходит – и есть главный сюжет нашей работы.

В политических спектаклях обычный человек участвует раз или два в четыре года, а на работу ходит пять или шесть дней в неделю. Однако надо отметить, что именно политика в соединении с экономикой являются наиболее динамичными сферами социальной жизни. Поэтому сочинение, посвященное проблеме отчуждения труда, не может не быть политически ангажированным. Чтобы данная ангажированность не мешала некоторой требуемой от науки объективности, мы стараемся приводить различные точки зрения, в том числе и активных противников коммунизма и марксизма. Читатель волен выбирать. Для облегчения данной задачи в работе в подавляющем большинстве случаев цитируется литература, имеющаяся на русском языке. Из проблем, связанных с исследованием влияния отчуждения труда на развитие кризисных процессов в современной цивилизации, особое внимание уделяется становлению и кризису общества потребления, росту социальной и внешнеполитической нестабильности, кризису образования, науки и искусства. Специальный (хотя и небольшой) раздел посвящен советскому обществу. Это общество иногда называют обществом мутантного социализма, возникшего еще до появления пригодной для социализма материально-технической базы [15, 291]. Однако, во-первых, следует отметить, что все переходные формы неизбежно являются мутантными. Во-вторых, первичные переходные формы, как правило, возникают раньше, чем появляется материальная база, характерная для классических форм нового способа производства. Достаточно вспомнить итальянское Возрождение, начавшееся за четыреста с лишним лет до английской промышленной революции. Но разве от этого Возрождение перестало быть Возрождением, давшим миру образцы культуры, актуальные до сих пор? Такие эпохи, как итальянское Возрождение или советский коммунизм, и в своих достижениях, и в своих провалах как раз и являются образцами, требующими серьезного анализа и уважения. Они будят воображение своими идеалами, не позволяя миру уснуть под проводимым олигархией гипнозом «конца истории».

Глава 1. Капиталистическое отчуждение труда в свете формирования и кризиса «общества потребления»

Проблема отчуждения труда впервые была поставлена еще Г. В. Ф. Гегелем, писавшим в своих «Лекциях по философии истории»: «Бесконечное право субъекта заключается в том, что сам он находит удовлетворение в своей деятельности и в своем труде» [28, 75]. Однако гармония, по мнению Гегеля, является в истории не нормой, а исключением: «Всемирная история не есть арена счастья» [28, 79].

Эта проблема приобретает особое значение у молодого К. Маркса, который уже в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» рассматривает процесс превращения человека в товар в рамках капиталистической экономики: «Спрос на людей неизбежно регулирует производство людей, как и любого другого товара. Если предложение значительно превышает спрос, то часть рабочих опускается до нищенского уровня или до голодной смерти» [85, 307-308]. Не верящие Марксу чувствительные либералы могут посмотреть на то, что происходит сейчас в беднейших странах Африки и Юго-Восточной Азии. Но и повышение зарплаты часто оборачивается для рабочего серьезными проблемами, так как стимулирует его надрываться за работой, сокращая свое и без того небольшое время досуга и продолжительность собственной жизни [85, 310]. Данная ситуация в условиях современной пролетаризации интеллигенции блестяще отражена в известном анекдоте о том, почему учителя работают на полторы ставки: на одну ставку есть нечего, а на две – некогда.

Рабочий превращается в раба капитала, «накопление которого противостоит ему как нечто для него опасное» [85, 311-312]. Разделение труда делает рабочего все более односторонним и зависимым, создавая конкуренцию не только людей, но и машин [85, 312]. Заработная плата рабочего определяется тем, сколько ему необходимо, чтобы иметь способность трудиться [85, 315]. Чем больше совокупный рабочий производит, тем более низко ценится сам: «В прямом соответствии с ростом стоимости мира вещей растет обесценение человеческого мира» [85, 324]. Так процесс труда порождает самоотчуждение: «Самоотчуждение рабочего в его продукте имеет не только то значение, что его труд становится предметом, приобретает внешнее существование, но еще и то значение, что его труд существует вне его, независимо от него, как нечто чужое для него, и что этот труд становится противостоящей ему самостоятельной силой; что жизнь, сообщенная им предмету, выступает против него как враждебная и чуждая» [85, 325]. Узкоспециализированный рабочий оказывается в рабстве у предмета своего труда: «Венец этого рабства в том, что он уже только в качестве рабочего может поддерживать свое существование как физического субъекта и что он является рабочим уже только в качестве физического субъекта» [85, 326].

Сам труд становится для рабочего не средством саморазвития, а средством саморазрушения, принудительным трудом: «В результате получается такое положение, что человек (рабочий) чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций – при еде, питье, в половом акте, в лучшем случае еще расположась у себя в жилище, украшая себя и т. д., – а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным» [85, 328]. В условиях капитализма деятельностное саморазвитие, по мнению К. Маркса, неизбежно превращается в свою противоположность – в самоотчуждение: «Деятельность выступает здесь как страдание, сила – как бессилие, зачатие – как оскопление, собственная физическая и духовная энергия рабочего, его личная жизнь (ибо что такое жизнь, если она не есть деятельность?) – как повернутая против него самого, от него не зависящая, ему не принадлежащая деятельность. Это и есть самоотчуждение…» [85, 329].

Самоотчуждение человека неизбежно влияет на всю систему общественных отношений: «Непосредственным следствием того, что человек отчужден от продукта своего труда, от своей жизнедеятельности, от своей родовой сущности, является отчуждение человека от человека» [85, 333]. В основе отчуждения находится частная собственность [85, 337]. При этом отчуждение распространяется на все классы общества, включая капиталистов, служащих увеличению своего капитала: «Прежде всего необходимо заметить, что все то, что у рабочего фигурирует как деятельность отчуждения, самоотчуждения, у не-рабочего выступает как состояние отчуждения, отчужденности» [85, 339].

Противоположностью обществу отчуждения, обществу частной собственности у К. Маркса выступает коммунизм: «…коммунизм есть положительное выражение упразднения частной собственности; на первых порах он выступает как всеобщая частная собственность» [85, с. 340]. Именно такой в значительной степени была ситуация в СССР в период расцвета социалистической системы, хотя равенства в оплате труда так и не наступило. Но для К. Маркса это лишь первая стадия. В своем развитии коммунизм – это «…положительное упразднение частной собственности – этого самоотчуждения человека – и в силу этого как подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека; а потому как полное, происходящее сознательным образом и с сохранением всего богатства достигнутого развития, возвращение человека к самому себе как человеку общественному, т. е. человечному» [85, 343–344]. При этом общественное и индивидуальное не противопоставляются друг другу: «Индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни – даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого совместно с другими, проявления жизни, – является проявлением и утверждением общественной жизни» [85, 347]. Главным результатом должен стать новый человек – целостный, всесторонний, глубокий во всех своих чувствах и восприятиях [85, 352].

Современный отечественный философ Е. Я. Режабек писал: «Единственно достойная цель общественной жизнедеятельности – обеспечить каждому производящему индивиду способность к вечному движению становления» [103, 42]. По мнению данного автора, именно саморазвитие субъекта в процессе деятельности и является преодолением отчуждения: «В чем моя внутренняя уверенность, что выпрямляет мою спину, поднимает голову, направляет мой взгляд вперед? – спрашивает М. М. Бахтин. И отвечает: я восполняю себя из предстоящего, должного, желанного, только в будущем лежит действительный центр тяжести моего самоопределения» [103, 29]. Противоположная ситуация в деятельности – это и есть отчуждение: «Если активность принадлежит объекту, если он целиком поглощает меня, то я зависим от него: не я делаю себя другим, а он делает меня другим; я его объект, а не он мой объект. Там, где объект целиком вбирает или превышает активность субъекта, он лишает субъекта свободы выбора, свободы движения в будущее» [103, 27]. Развитие узкой специализации в результате углубления общественного разделения труда при капитализме как раз и приводит к такому результату: «Если деятельность односторонняя, замыкается на специфическом предмете, то в субъекте укореняется лишь одно предметное определение. Человек делается слепым и глухим ко всему, что выходит за пределы его упрочившегося предметного бытия. Из такого понимания Гегель сделал далеко идущие социально-экономические выводы. Вслед за Адамом Смитом Гегель ухватывает калечащее индивида содержание общественно-разделенного труда» [103, 31].

Карл Маркс пытался найти выход из данной ситуации. Ссылаясь на него, Е. Я. Режабек отмечает: «Кругообороты производства индивида, производства материальных условий его существования и производства общественных отношений направлены на то, чтобы дать “индивиду возможность посредством его особенной деятельности пользоваться всеобщим производством”, сделать его способным ко всестороннему общественному развитию» [103, 60]. Сам Е. Я. Режабек, правда, видел выход в переходе к государственно-финансовому капитализму и в развитии информационной сферы [103, 275–302], но современная ситуация наглядно показывает, что данные процессы не только не устраняют противоречий капитализма, но обостряют их. Д. Бенсаид пишет: «Тогда как технологии воспроизводства и коммуникации могут обеспечить бесплатный доступ к значительному числу благ, частная собственность представляется результатом общего процесса экспроприации и, соответственно, тормозом инноваций» [10, 51].

Современные отечественные авторы А. В. Бузгалин и А. И. Колганов видят корень отчуждения в зависимости Человека-творца от материального производства, от чуждых ему социальных сил: «Собственные качества и способности Человека-творца истории (цели и средства, процесс и плоды его деятельности, его чувства и отношения к другим людям) превращаются в мир внешних, чуждых, неподвластных человеку и непознаваемых им социальных сил. Эти социальные силы – разделение труда и отношения эксплуатации, денежный фетишизм и религия – как бы присваивают человеческие качества и тем самым превращают Человека-творца в функцию и раба данных внеличностных сил» [15, 45–46]. Противоположностью отчуждения для данных авторов является синтез социального творчества и труда (деятельности), задача состоит в том, чтобы изменить социальные условия так, чтобы к сотворчеству оказался причастен каждый [15, 52].

Современная информатизация, по их мнению, не ликвидировала отчуждения, создав новый мир псевдокультурных благ (массовую культуру), направленных или на воспроизводство рабочей силы, или на разрушение личности [15, 61–62]. В новых условиях, по мысли А. В. Бузгалина и А. И. Колганова, именно свободное от работы время становится временем формирования творческой личности, являющейся главным средством прогресса мира [15, 70–72]. Данному процессу противостоит процесс узкой профессионализации, формирования частичного работника, подчиненного машине, компьютеру или информационной сети [15, 81]. Важнейшей консервативной социальной силой, формирующей идеологию (неолиберализм) и методологические основы (постмодернизм) господства капитала выступает интеллигенция. А. В. Бузгалин и А. И. Колганов отмечают: «Для этой социальной группы характерны не только индивидуализм (идущий от творческого начала деятельности), а значит и разобщенность, но и подчиненное социальное положение в системе гегемонии капитала (любимый холуй хозяина), а также отсутствие прочной материальной базы своей деятельности (например, “обычной”, относительно более устойчивой, чем интеллектуальный капитал, частной собственности)» [15, 435].

Однако, как все мы хорошо знаем, в условиях информатизации и повальной бюрократизации современного капитализма положение значительной части интеллигенции оказывается весьма неустойчивым, а ее предназначенное для саморазвития свободное от работы (добывания средств к существованию) время, пожираемое выполнением различных ненужных инструкций, составлением формальных планов и отчетов и т. п., стремится к нулю. Д. Бенсаид отмечает: «В реальности современного мира капитализм совмещается со своим понятием. Он превращает в товар все – вещи, услуги, знания, живые организмы. Он доводит до предела приватизацию общего достояния человечества. Он развязывает конкуренцию всех против всех. В развитых странах 90 % трудоспособного населения – это наемные работники» [10, 6]. Это, по мысли А. В. Бузгалина и А. И. Калганова, и порождает необходимость участия интеллигенции в социальном протесте: «Поскольку же в мире отчуждения культура (в частности, познание законов исторического развития) и энергия социального протеста отделены друг от друга, постольку задача социального освобождения рождает грандиозной сложности проблему интеграции конструктивной творческой деятельности, создающей и воспроизводящей мир культуры (креатосферы) и энергии социального протеста, порождаемой противоречиями мира отчуждения; интеграции культурно-творческого потенциала интеллигенции и потенциала социального протеста трудящихся» [15, 437]. По мнению данных авторов, социальная революция и «простого» человека делает творцом [15, 457].

И здесь данные авторы прямо следуют мысли К. Маркса. Э. В. Ильенков писал: «Именно в “Философско-экономических рукописях”, т. е. именно в ходе критики гегелевского взгляда на природу человека, Маркс как раз и освободился полностью от понятия абсолютного духа как от принципа, существующего до и вне реального человека, и самое понятие этого абсолютного духа вывел как результат, как следствие определенных, исторически конкретных взаимоотношений между лицами умственного и физического труда, из разделения труда, из факта реального “отчуждения” науки, т. е. мышления в его высших потенциях, от основной массы индивидов, составляющих большинство человеческого общества» [49, 250]. Данный автор считает: «Превратить “частную собственность” в собственность “всего общества” – это значит превратить ее в реальную собственность каждого индивида, каждого члена этого общества, ибо в противном случае “общество” рассматривается еще как нечто абстрактное, как нечто отличное от реальной совокупности всех составляющих его индивидов» [49, 277]. И здесь же возникает проблема полноты человеческой самореализации уже при социализме: «Со стороны “индивида” эта задача как раз и предстает как задача социальной педагогики, как задача превращения каждого индивида из односторонне развитого профессионала, раба наличного разделения труда во всесторонне развитую индивидуальность, способную без особого труда и личных трагедий менять виды деятельности» [49, 283].

Это, конечно, не означает, что при коммунизме все будут заниматься всем. На наш взгляд, это означает, что у каждого человека должен быть достаточно широкий веер возможностей самореализации, а такая ситуация складывается только при коллективном характере труда. Э. В. Ильенков отмечал: «Непосредственно кооперированные, т. е. сознательно объединившиеся вокруг общего (коллективного) дела, индивиды оказываются не только способны, но и вынуждены взять на себя осуществление всех тех деятельных функций, которые движение “частной собственности” от них отчуждает» [49, 285]. Социальные потребности, в том числе и потребность в творчестве, и потребность в освоении новых сфер деятельности, и потребность в познании, и потребность в участии в управлении, – не застывшие категории, они постоянно диалектически развиваются. Только при капитализме их развитие лимитировано в первую очередь интересами капитала и им же подчиняется (это хорошо видно, например, при рассмотрении обязательного регулярного повышения квалификации преподавателей, которое ныне часто превращается в новый налог на них, уплачиваемый иногда временем, а иногда и деньгами). Ссылаясь на К. Маркса, тот же Д. Бенсаид пишет: «Маркс имел в виду, что социальные потребности несводимы к элементарным физическим потребностям в питании и сне. Они исторически развиваются. Они обогащаются, становятся более разнообразными, и их признание обществом – результат соотношения сил» [10, 107]. Отметим, что уже при современном капитализме возникает проблема организации коллективной деятельности. Конечно, многие виды деятельности навсегда останутся индивидуальными. Но разве когда мы пишем книги или картины, мы не опираемся на опыт предшественников и современников?

Из работ современных зарубежных марксистов, обращающихся к проблеме отчуждения труда, отметим книги уже неоднократно цитированного нами французского философа Даниэля Бенсаида и англичанина Тьерри Иглтона. Д. Бенсаид отмечает, что в современном мире происходит резкая актуализация проблемы отчуждения, вызванная принудительной индивидуализацией, атомизацией общества: «Индивид эпохи модерна, чтобы достичь самореализации, нуждался в разных формах социальной солидарности (рабочий кодекс, социальное страхование, пенсия, статус постоянного работника, государственные услуги), которые как раз и стремятся разрушить либеральные контрреформы, чтобы низвести общество до состояния безжалостных джунглей всеобщей конкуренции» [10, 58]. Даже в развитых странах происходит относительное (а порой и абсолютное) снижение доходов трудящихся: «В период 1980-2006 гг. доля заработной платы в добавленной стоимости предприятий уменьшилась, таким образом, с 67 % до 57 % в пятнадцати наиболее богатых странах Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). Итогом стало относительное понижение платежеспособного спроса, сглаживаемое наращиванием кредитования и военных расходов, а также ужасающим разрывом в доходах» [10, 137]. К этому добавилось стремительное сокращение социальных обязательств капитала, выразившееся в переводе расходов на медицинское обслуживание и образование в разряд частных трат [10, 107].

Превращение части рабочих в акционеров отнюдь не привело к какому-либо положительному решению проблемы отчуждения, создав ситуацию социальной шизофрении: «Разорванный рабочий, раздвоившийся на наемного сотрудника и акционера, обратившись против самого себя, отныне будет заинтересован в том, чтобы, будучи акционером, еще больше эксплуатировать себя и даже уволить себя, чтобы поднять курс собственных акций» [10, 109]. В условиях господства капиталистического рынка любое акционерное предприятие с участием рабочих останется капиталистическим, и это найдет свое отражение не только в его взаимодействии с рынком, но и во внутренних взаимоотношениях. В конечном результате, по мнению Д. Бенсаида, данную систему радикально изменить может только революция: «Сохранять верность критическому посылу марксизма – значит по-прежнему считать, что наш мир конкуренции и войны всех против всех невозможно реформировать при помощи косметического ремонта, что его нужно ниспровергнуть, и задача эта сегодня как никогда актуальна» [10, 180]. Конечной целью здесь выступает преодоление отчуждения: «Развитие способностей и возможностей каждого – это более надежный критерий прогресса, нежели рост производства, оборачивающийся экологическими бедствиями» [10, 59].

Английский марксист Тьерри Иглтон обращает первоочередное внимание на кризисные явления, связанные с деиндустриализацией развитых стран и усилением капиталистической эксплуатации остальных в рамках современной миросистемы: «Новые информационные технологии превратились в ключевой ресурс нарастающей глобализации системы, и одновременно горстка транснациональных корпораций в погоне за легкими прибылями распределяла по планете свое превосходство и инвестиции. В результате перевод значительной части производственных мощностей в “слаборазвитые” страны с дешевой рабочей силой привел некоторых не видящих дальше своего живота западных деятелей к выводу, что тяжелая промышленность вовсе должна исчезнуть с нашей планеты. Последовавшие за этими масштабными изменениями массовые международные перемещения рабочей силы, в свою очередь, по мере того как в наиболее развитые экономики вливались обездоленные мигранты, привели к возрождению расизма и фашизма [48, 30–31]. В новых условиях неверие прежних радикалов 1960-х в возможность сущностного изменения мира привело к победе постмодернизма, основным постулатом которого был вера в то, что будущее есть просто повторение настоящего плюс больше разнообразия [48, 32–33].

Впрочем, возможно, что дело было не только в неверии, но и в предательстве. Современный марксистский исследователь Б. Ю. Кагарлицкий писал о практике постмодернистской политики: «Если уж заниматься практической работой, защищая интересы представителей ущемленных групп, то проблему проще всего решать в индивидуальном порядке (что уже показали на собственном примере бывшие бунтари). В итоге высший средний класс, ранее пополнившийся некоторым числом выходцев из рабочих семей, впитывает в себя определенное число афроамериканцев, пуэрториканцев, гомосексуалистов. Увеличивается и число женщин, занимающих ответственные посты» [52, 163–164]. Увы, продвижение вверх по социальной лестнице отдельных лиц той или иной ущемленной группы обычно отнюдь не улучшало положения остальных ее представителей, да и дискриминация, как правило, осуществляется не по одному (интересному для определенного политического движения), а по нескольким признакам [52, 164]. А бывшие бунтари, сделав карьеру, присмирели.

С конца ХХ века реальная ситуация для большинства населения Земли стала резко ухудшаться, что создало угрозу глобальной катастрофы. Т. Иглтон пишет: «Согласно данным Всемирного банка, в 2001 году 2,74 миллиарда человек жили на сумму менее двух долларов в день. На этом фоне отнюдь не выглядит невероятным будущее, в котором ядерные державы ведут войну из-за оскудевших ресурсов, причем это оскудение в значительной мере является следствием как раз капиталистического хозяйствования» [48, 35]. При этом положение работников в самих развитых странах и в интеллектуальных сферах деятельности также имеет тенденцию к ухудшению: «Многие из тех, кого традиционно относили к нижнему слою среднего класса – преподаватели, муниципальные работники, механики, журналисты, администраторы среднего звена и офисный персонал, – поскольку они попадают под пресс строгого руководящего контроля, становятся предметом неумолимого процесса пролетаризации» [48, 222].

Демократичность, бесконфликтность и бесклассовость современного капитализма все более явно обнаруживают свой мнимый характер: «В то время как главы корпораций надевают джинсы и кроссовки, демонстрируя демократичность, более одного миллиарда человек ежедневно ложатся спать голодными» [48, 210]. В этих условиях трудящиеся должны взять историческую инициативу в свои руки. Иначе крах капитализма может привести не к прогрессу, а к варварству [48, 245], как это было, например, при развале Римской империи. Новые левые движения (например, движение за равноправие женщин), которые порой пытаются противопоставить коммунистическому с целью раскола левого блока, по мнению Т. Иглтона, совсем не новые: «Женщины всегда составляли значительную часть рабочей силы, а расовое угнетение всегда было трудно отделить от экономической эксплуатации. Так называемые новые социальные движения по большей части вообще не являются новыми. А мнение, будто они “приходят на смену” классовоодержимому, антиплюралистическому марксизму, упускает из виду тот факт, что в течение значительного времени все эти движения и марксизм работали в плодотворном контакте» [48, 277].

Коммунизм для Т. Иглтона – это прежде всего возможность самореализации каждого человека: «Для Маркса каждый человек должен иметь равное право на самореализацию и на активное участие в формировании условий общественной жизни. Тем самым барьеры неравенства будут разрушены, но главным результатом этого станет обеспечение каждому человеку возможности максимально полно развернуть свой потенциал как уникальной личности, коими мы все и являемся. В конечном счете, для Маркса равенство существует ради различий» [48, 144]. При этом, конечно, переход к коммунистическому (тем более, социалистическому) способу производства отнюдь не означает построения бесконфликтного общества: «Коммунизм едва ли сможет положить конец человеческим спорам (разве что при этом случится буквальный конец истории). Зависть, агрессия, доминирование, собственничество и конкуренция все еще будут существовать; просто они более не смогут проявляться в таких формах, какие принимали при капитализме» [48, 126]. Не исчезнет (во всяком случае, сразу) и государство: «Для Маркса при социализме государство еще продолжает существовать; только по завершении социалистического этапа, при коммунизме принуждающее государство (курсив мой – С. Б.) уступает место координирующему органу» [48, 260]. Таким образом, именно преодоление капиталистического отчуждения труда, открывающее возможности самореализации для каждого, является важнейшим элементом процесса перехода к коммунизму.

Экономическо-философские рукописи (Парижские рукописи) К. Маркса писались в 1844 году, когда промышленная революция в континентальной Европе еще только начиналась, неся обнищание большей части рабочего класса и разорение массе ремесленников. С середины XIX века ситуация меняется, сначала в Англии, а затем и в других наиболее промышленно развитых странах Запада заработная плата (в норме) начинает расти быстрее, чем цены [13, 673–678]. Но исчезло ли отчуждение? Положение рабочих сблизилось с положением служащих и интеллигенции, но все они вместе оказались под контролем капиталистической и государственной бюрократии, что, думается, позволяет нам говорить о новом классе пролетариата, выделяемом именно по признаку отчуждения труда. В стимулировании к труду и в контроле за поведением во внерабочее время этого нового класса все большую роль начинают играть СМИ, особенно реклама, создающая новые искусственные потребности престижного типа во имя сохранения капитализма [109, 516].

Естественно, что постановка К. Марксом и Ф. Энгельсом проблемы отчуждения труда не могла не вызвать критики со стороны буржуазных авторов. Одну из наиболее известных попыток позитивного преодоления марксизма в умах интеллигенции в начале ХХ века предпринял М. Вебер, для которого капитализм означал в первую очередь рационализацию. Не отрицая возникающего при этом отчуждения, М. Вебер считал, что на ранней стадии формирования капиталистического духа оно в значительной степени компенсировалось особым духом протестантизма [24, 64].

Капитализм, по М. Веберу, основан на принципиально новом отношении к труду, главной идеей которого является идея профессии-призвания. Наиболее чистое воплощение новый дух, согласно М. Веберу, находит в кальвинизме, особенно у эпигонов Ж. Кальвина, где формируется концепция неутомимой профессиональной деятельности как средства спасения. В результате возникает не только новый тип предпринимателя, но и новый тип трезвых, добросовестных, трудолюбивых рабочих, рассматривающих свою деятельность как угодную Богу цель жизни [24, 149–202]. Но насколько живучей оказалась эта тенденция?

Новое капиталистическое отношение к труду, по М. Веберу, появилось далеко не сразу: «…человек “по своей природе” не склонен зарабатывать деньги, все больше и больше денег, он хочет просто жить, жить так, как он привык, и зарабатывать столько, сколько необходимо для такой жизни. Повсюду, где современный капитализм пытался повысить “производительность” труда путем увеличения его интенсивности, он наталкивался на этот лейтмотив докапиталистического отношения к труду…» [24, 81]. Результатом, по мысли М. Вебера, становилось стремление капиталистов удержать зарплату на низком уровне [24, 81]. Для Маркса низкая зарплата есть результат растущего отчуждения, а для Вебера она – результат традиционализма работников и недостатка у них капиталистического духа. Но, по мнению М. Вебера, низкая зарплата выгодна только на ранних стадиях развития капитализма, с повышением роли квалифицированного труда ее значение падает [24, 82].

В работе «Протестантские секты и дух капитализма» М. Вебер, продолжая разработку проблемы, поднятой им в «Протестантской этике», отмечает особое значение протестантских сект для экономики США. Американская секта, писал немецкий социолог, являлась «…волюнтаристским объединением лишь достойных (по идее) в религиозно-этическом отношении людей, квалифицированных в качестве таковых и добровольно вступающих в это объединение, при условии столь же добровольно данного им разрешения, ввиду доказанной религиозной избранности»[24, 277].

Историк литературы Ф. Моретти видит в труде новый тип легитимации власти буржуа в период утверждения капитализма, одновременно отмечая демагогичность этой легитимации, ее подчиненность стремлению к прибыли любой ценой. Приводя пример Робинзона, он пишет: «Работать на себя как на другого: именно так и существует Робинзон. Одна его часть становится плотником, горшечником или пекарем и неделями над чем-то трудится, а затем появляется Робинзон-господин и указывает на изъяны плодов этого труда. Потом цикл повторяется заново. А повторяется он потому, что работа стала новым принципом легитимации социальной власти. Когда в конце романа Робинзон Крузо оказывается “владельцем состояния ‹…› почти в пять тысяч фунтов стерлингов” и всего остального имущества, его двадцать восемь лет непрерывного тяжелого труда нужны для того, чтобы оправдать его богатство. В реальности эти вещи никак друг с другом не связаны: он разбогател благодаря эксплуатации безымянных рабов на его бразильской плантации, тогда как его собственный одинокий труд не принес ему ни единого фунта» [92, 49]. Кстати, данный пример показывает, что стремления к быстрому спекулятивному обогащению и к планомерной наживе совсем не противоречили друг другу.

В занимающей полупериферийное положение в рамках капиталистической миросистемы России ситуация была еще иррациональнее. Ссылающийся на Ф. М. Достоевского Ф. Моретти пишет: «…жадность старухи-процентщицы Алены Ивановны, безжалостная тирада студента об ее убийстве, попрошайничество пьяного Мармеладова, бессловесное проституирование Сони, его отголосок в решении Дуни (“Для милого, для обожаемого человека [себя] продаст!”) и даже “лектор всемирной истории”, подделывавший билеты займа с лотереей, – все это и многое другое указывает на то, что деньги способны лишь породить гиперболизированные искажения современного экономического положения. На Западе деньги, как правило, упрощают дело, здесь они его осложняют. Их кругом слишком мало – и они слишком дороги. Вместо западноевропейской процентной ставки, низкой и стабильной, эхом по всем страницам Достоевского отдаются слова старухи-процентщицы, сказанные Раскольникову: “Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с”» [92, 227].

Дальнейшее развитие тематики отчуждения применительно к различным странам, на наш взгляд, можно связать с наметившимся синтезом марксизма и мир-системного анализа. Здесь отчуждение имеет уже не только классовое, но и историко-географическое измерение. Б. Ю. Кагарлицкий, говоря о веберовской идее протестантской этики, отмечает: «Практическое накопление капитала в XVI и начале XVII века отнюдь не было подчинено логике рационального инвестирования, не было оно связано и с производством. Рациональное начало, столь высоко оцениваемое Вебером, проявлялось скорее в правильной и деловой организации грабежа…»[53, 230]. По его мнению, протестантизм, конечно, оказал идеологическое воздействие на развитие капитализма, но там, где уже назревала буржуазная революция. Государство превращало протестантизм в официальную идеологию преобразований. Важную роль протестантизм сыграл в распространении грамотности и стандартизации языка, подготавливающем другие стандартизации, необходимые для формирования единого внутреннего рынка и национального государства [53, 231–237].

Что касается Северной Америки, то ее специфическое положение в колониальный период, по мысли Б. Ю. Кагарлицкого, объяснялось тем, что британское правительство не очень интересовалось своими североамериканскими колониями, отдавая предпочтение тропическим и субтропическим странам. Плантаторские колонии Юга развивались в большей зависимости от английского капитализма и были, с точки зрения британской буржуазии, более успешными. Но рост аболиционистских настроений в Англии, наложившись на стремление британского правительства ограничить экспансию североамериканских колонистов на запад, привел к возникновению в Северной Америке широкого антианглийского блока, включавшего как плантаторов Юга, так и фермеров Севера [53, 485–493]. Позднее, правда, возник неизбежный конфликт между плантаторской элитой Юга и буржуазией Севера: «Правящие классы Юга объективно стремились к тому, чтобы превратить США в периферийную империю, подобную крепостнической России. Но буржуазное развитие Севера находилось с данной перспективой в явном противоречии. Дело не в том, что Юг отставал, а в том, что его ресурсы использовались напрямую для развития мировой экономики, и в первую очередь для английской промышленности, вместо того чтобы обслуживать индустриализацию Севера» [53, 539]. Здесь мы видим, что развитие капитализма, а вместе с ним и отчуждения (капиталистического и рабовладельческого), оказывается напрямую связано с местом региона в мировой капиталистической системе. Конечно, размежевание Севера и Юга шло постепенно. Как отмечает американский историк Г. Зинн, еще в 1810 году на Севере 30 тыс. чернокожих оставались рабами [41, 115].

В чем причины быстрого буржуазного развития Севера? На наш взгляд, их следует искать не только в относительной независимости от страны-гегемона капиталистической миросистемы (то есть Англии), в огромных колонизационных возможностях нового континента, но и в более низком уровне отчуждения труда (в связи с возможностью народной колонизации новых территорий), приводившем как к поиску более дешевой рабочей силы в лице рабов-негров на Юге, так и к технологическому прогрессу на Севере. Наиболее значимой отраслью экономики по количеству занятых людей в странах Запада (и даже в Англии) в первой половине XIX века, как отмечает близкий к марксизму англо-американский историк Эрик Хобсбаум, было сельское хозяйство. Благодаря наличию огромного фонда «свободных» земель, которые, правда, часто приходилось силой отнимать у индейцев, в северных штатах создается множество мелких ферм с минимумом наемного труда и максимумом механизации [130, 209]. Более высокий уровень заработной платы в условиях текучки рабочей силы и высокой производительности труда стимулировал приток иммигрантов и внедрение технических новшеств. Колонизация новых земель, развитие торговли, высокая по тем меркам зарплата и наплыв иммигрантов создавали огромный и весьма однородный внутренний рынок, что стимулировало технические изобретения и их внедрение [130, 248]. Таким образом, снижение общего уровня отчуждения стимулировало и технический, и социальный прогресс.

Но особенно явно эти новые качества американской культуры проявились в XIX веке в ходе земельной колонизации и промышленной революции. Развитие морской торговли обеспечивало приток капитала и рынок сбыта. Отсутствие ремесленных гильдий и наличие большого количества источников водной энергии, юридические права на которые не были за кем-либо закреплены, облегчали организацию фабрик. Текучка кадров приводила к росту стоимости неквалифицированной рабочей силы, которая в 1820-х годах, например, была на треть, а то и наполовину выше, чем в Англии. В этих условиях формируется «система взаимозаменяемости» (унификации деталей), цель которой, как объяснял ее создатель – Илая Уитни, состояла в том, чтобы «…заменить эффективной и точной работой машины ту квалификацию художника, что обретается лишь долгой практикой и большим опытом…» [17, 31–43]. Довольно рано в США возникает и рабочее движение, уже в 1842 году были легализованы профсоюзы [17, 64–67].

Д. Аджемоглу и Дж. А. Робинсон особо выделяют изобретательность простых американцев: «В 1820–1845 годах только 19 % новых получателей патентов были детьми образованных специалистов или происходили из семей крупных землевладельцев. 40 % новых держателей патентов окончили лишь начальную школу или вообще не имели никакого формального образования, как Эдисон. Более того, многие из них, как тот же Эдисон, использовали свои патенты, чтобы основать собственное дело. В той же степени, в которой Соединенные Штаты были более демократическими, чем другие страны, в политическом смысле, они были и наиболее открытыми с точки зрения возможностей изобретателей» [1, 41–42]. Переселенец, колонист часто прагматичней и изобретательней людей, столетиями живущих на одном месте. Думается, однако, что именно относительно высокая стоимость рабочей силы и постоянно расширяющийся в результате колонизации новых земель (и истребления индейцев) рынок, а не особая природная смекалка и не пресловутая демократия, которая в первой половине XIX века была во многих штатах весьма ограниченной, стали главными причинами американской технической изобретательности.

Таким образом, рассмотрев проблему отчуждения труда применительно к США XIX веке, мы можем сказать, что отчуждение многолико, региональные варианты развития способа производства и социальных структур порождают и региональные варианты отчуждения. С эволюцией способа производства формы отчуждения также меняются, причем для различных социальных групп по-разному. Очевидно, что исследование этих вопросов могло бы способствовать сближению марксизма и истории ментальностей. При этом развитие форм отчуждения для интеллектуальных работников по найму прямо зависит от господствующих форм отчуждения в обществе в целом. Что же касается заочного спора К. Маркса и М. Вебера, то очевидно, что на начальном этапе промышленной революции в той же Англии наблюдался резкий рост отчуждения, бывший своеобразной платой за резкий рост эффективности нового способа производства. Но к середине XIX века у Британии появляется ряд конкурентов, среди которых наиболее динамичным оказался Север США. М. Вебер искал причины этого динамизма в протестантской этике. На самом же деле здесь видится целый клубок причин, в том числе и более низкий уровень отчуждения труда, связанный с текучкой рабочей силы, с большими, чем в Европе возможностями для работника стать фермером или ремесленником, получить профессиональное и высшее образование (пусть не всегда качественное), сменить сферу деятельности и даже пробиться в капиталисты.

Это обстоятельство постоянно порождало перед экономическими элитами США проблему: как подчинить себе рабочую силу? По большому счету вариантов ответа оказалось два: или платить больше и повышать доходность за счет технических и организационных модернизаций, или найти максимально дешевую рабочую силу, лишенную каких-либо прав (например, рабов-негров). Спецификой США стало географическое разделение этих вариантов: первый – для Севера, второй – для Юга. В конце концов, в результате Гражданской войны победа осталась за Севером, что дало новый импульс развитию США. Победи Юг, и он превратился бы в подобие Латинской Америки: в сырьевую периферию европейского капитализма.

Таким образом, мы видим, что отчуждение является важным фактором при выявлении специфики регионального развития и причин расширения или смещения центра мироэкономики. Для определения же уровня самого отчуждения важны такие показатели, как уровень заработной платы, специфика социальной организации, доступность образования и его характер, возможность смены сферы деятельности и социального статуса в ходе самореализации, ментальные особенности общества. Отчуждение труда, о котором писал К. Маркс, не является постоянной величиной, это явление историческое, изменяющееся и по уровню, и по содержанию вместе с развитием капитализма. Оно не обязательно должно расти, оно может меняться не количественно, а качественно, но его эволюция всегда прямо связана с развитием способа производства, который через рынок труда оказывает мощнейшее влияние и на систему образования. Что же касается веберовской идеи профессии-призвания, то американский опыт скорее опровергает ее, чем подтверждает. Американские квалифицированные работники и лица свободных профессий были значительно более полифункциональны, чем в Европе. И это открывало перед ними новые возможности, а перед капиталистами ставило новые проблемы, решение которых двигало общество вперед. Социокультурное было производным от социоструктурного, в первую очередь, от развития способа производства.

Следующая фаза развития капиталистической системы отчуждения, начавшаяся в США и постепенно охватившая почти весь мир, повлиявшая на всю мировую культуру, по нашему мнению, была связана со всемирной победой мещанства как особого социально-психологического типа. На наш взгляд, современный мещанин есть продукт капиталистического отчуждения труда. Будучи представителем армии наемного труда, он выступает в ней в качестве сержанта, защищающего порядок и поддерживающего (несмотря на кухонную критику) власть генералов-олигархов. Отсюда и его зацикленность на собственном потреблении, и принципиальное отрицание классовой борьбы, и отсутствие интереса к познанию ради познания, и утилитарное отношение к искусству. Именно этой мещанской ограниченности и объявила войну социалистическая мысль, в том числе марксизм.

В плане оценки современной ситуации в развитии идеологии мещанства в России, думается, очень интересно обращение отечественного философа Максима Кантора к политической философии К. Маркса. По мнению М. Кантора, Маркс был продолжателем проекта Возрождения, сторонником Возрождения для всех [57, 201]. И не случайно, что главными ниспровергателями К. Маркса стали представители «среднего класса», мнящего себя самой передовой стратой общества и не желающего видеть, как человек (в том числе и сам прогрессивный менеджер) превращается в товар [57, 66]. При этом, как отмечает М. Кантор, немалую роль в неприязни «среднего класса» к Марксу играла и «ненависть ко всему великому вообще» [57, 69].

Но история на большей части Земли пошла не по Марксу. Точнее, она пошла по тому сценарию, который Маркс посчитал бы наихудшим. В результате – две мировые войны, перестройка ядра капиталистической миросистемы на основе сверхимпериализма (термин К. Каутского и Р. Люксембург) и подготовка его к новой гибридной войне против стран полупериферии. Идеологическим и бытовым результатом стала всеобщая победа мещанства. В политической сфере победу одержала транснациональная олигархия. М. Кантор пишет: «Первый результат политики глобализации – это образование элиты, не принадлежащей никакой определенной стране, не зависящей даже от режима власти, вставшей над историей, над культурой и над традицией. Если люмпен-пролетариат представлял опасность, идущую снизу, из низовых страт общества, то обособленная от общества люмпен-элита представляет опасность вдвое большую» [57, 111]. И именно эта элита стала навязывать свою идеологию обществу с помощью частично преобразованных, частично деморализованных и сильно обмещанившихся интеллектуальных слоев. Именно ее ценности стали доминирующими. Как сказал один из современных российских шоуменов, разбогатей или умри!

Одним из первых на Западе новую ситуацию отчуждения попытался осмыслить германо-американский философ фрейдо-марксист Герберт Маркузе, оказавший значительное влияние на бунтующую молодежь Запада в конце 1960-х годов. По мнению Б. Ю. Кагарлицкого, антибуржуазный молодежный протест 1960-х годов можно понять, только учитывая важные изменения в странах Запада после 1945 года. Среди них образовательная революция, предоставившая высшее образование значительной части молодежи, но одновременно породившая проблему перепроизводства интеллектуалов. Следует учесть также, что новое поколение, не прошедшее войны, не видело ничего выдающегося в комфортных условиях жизни. «Новые левые» выступили и против буржуазии, и против «старых левых». Западное общество воспринималось ими как тотально коррумпированное, подчиненное логике потребления и лишающего человека возможности самореализации производства [52, 114–125]. Кумиром этой молодежи и стал Г. Маркузе.

Еще в эссе «Эрос и цивилизация» (1956 год), написанном Маркузе на основе собственных лекций 1950–1951 годов, он вслед за З. Фрейдом отмечал, что культура означает принудительное переключение либидо на социально полезные виды деятельности, что принесло развитым странам значительный прогресс в сфере удовлетворения материальных потребностей. Но дальнейшее усиление прогресса ведет к усилению несвободы. Репрессивность системы проявляется тем сильнее, чем меньше в ней потребности. Это, по Г. Маркузе, и позволяет поставить вопрос о возможности перехода к новой нерепрессивной цивилизации [88, 11–12].

Прибавочная репрессия современной западной цивилизации, согласно Г. Маркузе, основана на принципе производительности, выступающем как принцип непрерывно расширяющегося потребительского и антагонистического общества. В основе этого развития лежат рационализация и специализация, но чем более специализированным становится труд, тем сильнее отчуждение. Однако социальное использование в труде энергии либидо поддерживает и даже обогащает жизнь индивида, поэтому он не замечает репрессивности системы, желает того, что ему и положено желать [88, 4–46]. У работника остается четыре часа свободного времени в сутки, но и здесь он под контролем системы. Досуг становится пассивным расслаблением и восстановлением энергии для работы, будучи контролируемым государством или индустрией развлечений. Индивида не оставляют одного, иначе он придет к осознанию возможностей освобождения [88, 47–48].

Одновременно происходит усиление деструктивных импульсов. Ссылаясь на работу З. Фрейда «Недовольство культурой», Г. Маркузе пишет: «…развитие и удовлетворение человеческих потребностей предстает как всего лишь побочный продукт роста господства над природой и производительности труда, а увеличивающееся материальное и интеллектуальное богатство культуры обеспечивает материал для прогрессирующей деструкции, а в равной степени и возрастающую потребность в подавлении инстинктов» [88, 81]. Однако, согласно самому Г. Маркузе, прогресс сокращает необходимость в тяжелом труде и воздержании, следовательно, сохранение того же или даже немного меньшего уровня регламентации инстинктов означает теперь более высокую степень репрессивности [88, 82].

По мнению Г. Маркузе, все революции против господства оказывались преданы, и этому есть психоаналитическое объяснение. Вовлечение индивидов в иерархическую систему труда сопровождается инстинктивным воспроизводством людьми подавления самих себя. Современное господство, однако, больше не стремится к сохранению примитивных привилегий, но сохраняет общество как целое. Восстание теперь становится преступлением против всего общества, не предполагая ни награды, ни искупления [88, 84–85]. Цивилизация защищается от призрака свободы путем «автоматизации» «Сверх-Я». Манипулирование сознанием осуществляется через индустрию бездумного времяпровождения, антиинтеллектуальные идеологии, ослабление сексуальной морали. С падением значения семейных предприятий падает роль семьи. Критериями социальной ценности индивида становятся не автономия взглядов и личная ответственность, а стандартизированные умения и приспособляемость. Социализация индивида все более переходит от семьи к другим институтам и СМИ [88, 86–89]. Товары и услуги, покупаемые индивидами, контролируют их потребности и тормозят развитие их способностей. Агрессивность направляется против тех, кто не принадлежит к системе. Новый садомазохизм, практически не сублимируясь, воплощается в концентрационных и трудовых лагерях, колониальных и гражданских войнах, карательных экспедициях и т. д. Трудовые отношения превращаются в отношения между обезличенными и вполне допускающими замену объектами научного управления и квалифицированными экспертами [88, 91–93].

Наиболее подробно проблема отчуждения труда рассматривается Гербертом Маркузе в книге «Одномерный человек» (1964 год). Начинается она с утверждения, что угроза атомной войны служит сохранению общественного порядка в интересах правящих элит как Запада, так и Востока. Современное общество, по мнению Г. Маркузе, отличается крайней степенью иррациональности и репрессивности, но его репрессивность опирается больше на техническую эффективность и повышающийся жизненный уровень, чем на террор. При этом на современном Западе, по Г. Маркузе, и буржуазия, и пролетариат в равной степени заинтересованы в сохранении status quo [88, 255–259]. Наиболее эффективной стратегией его сохранения является насаждение материальных и духовных потребностей, закрепляющих устаревшие формы борьбы за существование [88, 267]. Эти потребности, навязываемые рекламой и властью, Г. Маркузе называет ложными или репрессивными [88, 268]. Современное западное управление, пишет Г. Маркузе, «…стимулирует неутомимую потребность в производстве и потреблении отходов, потребность в отупляющей работе там, где в ней больше нет реальной необходимости, потребность в релаксации, смягчающей и продлевающей это отупение, потребность в поддержании таких обманчивых прав и свобод, как свободная конкуренция при регулируемых ценах, свободная пресса, подвергающая цензуре самое себя, свободный выбор между равноценными торговыми марками и ничтожной товарной мелочью при глобальном наступлении на потребителя» [88, 270–271]. Результатами навязывания потребностей становятся усиление контроля над индивидом, сведение на нет его личного пространства, ослабление критичности восприятия и, в конечном счете, формирование одномерного человека-потребителя [88, 274–275].

В условиях автоматизации, согласно Г. Маркузе, меняется и восприятие труда. Люди втягиваются в машинный ритм, что укрепляет чувство принадлежности к группе и даже порождает сексуальные фантазии. Сексуальность и труд объединяются в бессознательном ритмическом автоматизме [88, 291]. Ссылаясь на социологическое исследование Ч. Уолкера, Г. Маркузе говорит об интеграции рабочих в капиталистическую систему, о появлении у них желания активно сотрудничать с администрацией, а порой – и о возникновении имущественного интереса в развитии «своего» капиталистического предприятия [88, 294].

Изменяется и образ капиталиста. Он все более превращается в бюрократа в корпоративной машине. Ненависть и фрустрация лишаются своих специфических объектов. Воспроизводство неравенства и рабства скрывает технологический покров. Несвобода закрепляется в форме многочисленных свобод и удобств [88, 296].

Однако, по мнению Г. Маркузе, индустриальная революция создает условия для более высокой исторической рациональности, которая может проявиться лишь в борьбе против существующего общества. Всеобщая механизация труда открывает возможность новой человеческой действительности – а именно жизни в свободное время на основе удовлетворения первостепенных потребностей. Отказ от прибыльной расточительности и контроль рождаемости увеличили бы общественное богатство, предназначаемое для распределения, а конец перманентной мобилизации сократил бы общественную потребность в отказе от удовлетворения индивидуальных потребностей. Новую социальную силу, способную изменить мир, Г. Маркузе видит в аутсайдерах, остающихся за бортом демократического процесса [88, 483–514].

Идеи Герберта Маркузе нашли наибольший отклик у молодежи, еще несвязанной социальными обязательствами, особенно у студентов, став идеологической основой студенческих выступлений 1968 года. Позднее, как отмечает Б. Ю. Кагарлицкий, под влиянием поражения студенческих выступлений 1968 года сам Маркузе в книге «Контрреволюция и бунт» пересмотрел свои взгляды, придя к выводу, что молодежный протест в одиночестве бессилен, он должен запустить большой мотор рабочей революции [52, 139–140].

Надо заметить, что Г. Маркузе был не первым, кто обратился к проблеме потребления как средства контроля элиты над обществом. Впервые эта проблема была поставлена на родине массового мещанства – в США – основателем американского институционализма Торстейном Вебленом в работе «Теория праздного класса». Этот класс, согласно Т. Веблену, появляется в эпоху варварства вместе с частной собственностью и рабством [25, 73–77]. С переходом к эпохе варварства доблестная деятельность все более связывается с захватом чужого имущества и рабов [25, 68]. В конечном счете для высшего класса становится обязательным воздержание от производительного труда [25, 84]. С развитием праздного класса формируется и его демонстративное потребление [25, 109].

В современном Т. Веблену капиталистическом обществе (работа была написана в 1899 году) бизнесмен вынужден заниматься производственной деятельностью, а праздность и потребление перекладываются на его жену. С развитием экономики и урбанизации значение показной праздности падает, а показного потребления – растет вместе с увеличением числа социальных контактов индивида и подвижности населения [25, 118–123]. Требования показного потребления распространяются на большую часть общества. Увеличение доходов ведет к увеличению демонстративных расходов под угрозой обвинения в скупости [25, 134-135]. В результате завистнического соперничества, когда возрастающая эффективность производства позволяет уменьшить затраты труда, они не уменьшаются, усилия направляются на достижение более высокого уровня демонстративного потребления, который вполне может соседствовать со сравнительной убогостью повседневной жизни. Отсюда, кстати, проистекает стремление скрыть эту жизнь от посторонних. С потребностями престижного потребления Т. Веблен связывает и низкий уровень рождаемости в тех социальных слоях, для которых престижные расходы особенно настоятельны, например, среди ученых, вынужденных контактировать с представителями более богатых классов [25, 140–142].

Таким образом, мы видим, что престижное потребление старше капиталистического способа производства и вряд ли умрет вместе с ним. Но именно капитализм доводит престижное потребление до чудовищных размеров, когда оно начинает угрожать самому развитию цивилизации. Ибо в основе любого развития лежит творческое преодоление противоречий, а идеология мещанства как раз отрицает противоречия. Для мещанина, как в известном анекдоте, вся жизнь – борьба: до обеда – с голодом, после – со сном. После 1968 года на Западе происходит затухание революционного импульса. Герои прошлого либо умерли, либо перестали вызывать уважение. Причина этого, согласно Б. Ю. Кагарлицкому, заключается в мир-системном характере современного капитализма. «Рабочая аристократия» Запада боялась потерять свое потребительское благополучие. И хотя далеко не все западные трудящиеся относились к «рабочей аристократии», в целом господствовала идеология потребления. Часть бывших бунтарей превратилась в новых бюрократов. Что касается рядовой интеллигенции, то в ее поправении, видимо, сказалось осознание того факта, что возможности роста общества потребления ограничены ресурсной базой. Если все будут потреблять на уровне граждан США, наступит экологическая катастрофа [52, 199–214]. Потребление оказалось важнее отчуждения.

Здесь, видимо, скрывается главная причина неудачи политического проекта Г. Маркузе. Синтез марксистской концепции отчуждения с фрейдистской теорией бессознательного позволил ему описать ситуацию принуждения в современном западном обществе, но не позволил найти выход. Этот выход нельзя найти, если не учитывать мир-системного характера современного капитализма, противоречий между ядром и периферией системы, ядром и полупериферией (ныне – Россия и Китай), внутри периферии и полупериферии. Именно здесь, вероятно, и возникнут импульсы, дестабилизирующие миросистему. Но когда Г. Маркузе писал своего «Одномерного человека», основные труды по мир-системному анализу, принадлежащие Ф. Броделю и И. Валлерстайну, еще не были написаны и опубликованы.

После 1968 года наиболее серьезным исследованием проблемы капиталистического отчуждения в рамках психоанализа стала работа Эриха Фромма «Иметь или Быть» (1976 год). Основой соединения марксизма и психоанализа для Э. Фромма выступает социальный характер, являющийся результатом взаимодействия между индивидуальной психикой и социально-экономической формацией [125, 507]. Еще в работе «Человек для себя» (1947 год) Э. Фромм писал, что характер можно определить как относительно перманентную форму, служащую проводником человеческой энергии в процессе ассимиляции мира вещей и социализации. Характер дает основу для приспособления индивида к обществу. Тот факт, что большинство членов некоего социального класса или культуры обладают сходством значимых элементов характера, позволяет говорить об участии в формировании характера социальных и культурных моделей. Далее Э. Фромм выделяет такие типы социального характера, как рецептивный, склонный искать «источник всех благ» вовне, эксплуататорский, ориентированный на получение желаемого от других силой или хитростью, стяжательский, рыночный и плодотворный [125, 60–102]. В реальности, конечно, у человека сочетаются различные виды перечисленных выше ориентаций, можно говорить лишь о преобладании той или иной у индивида или общества [125, 103]. Рецептивная ориентация, согласно Э. Фромму, характерна для обществ, где за одной группой закреплено право эксплуатировать другую, эксплуататорский характер заставляет вспомнить о феодалах, пиратах и магнатах-грабителях XIX века, стяжательская ориентация существовала бок о бок с эксплуататорской в эпоху становления капитализма в XVIII–XIX веках [125, 76–77].

Современный ему социальный характер западного человека Э. Фромм называет «рыночной личностью», подчеркивая, что человек этого типа самого себя воспринимает как товар, видит свою ценность не в своей «потребительской», а в «меновой стоимости» [125, 521]. Самооценка индивида прямо зависит от его меновой ценности, что ориентирует его в первую очередь на выгодное позиционирование своей персоны. В результате человек этого типа не имеет своего эго, каким располагал любой индивид в XIX веке. Члены общества превратились в безликие инструменты, их главная ценность теперь – в причастности к огромному концерну или другой бюрократической машине. Рыночная личность не умеет любить или ненавидеть, так как эти чувства мешают ей функционировать в алгоритме «мегамашины». Она ничего не принимает близко к сердцу в силу поверхностности оценок себя и других. Единственный вопрос, который она себе задает: достаточно ли хорошо я работаю, чтобы делать карьеру? В вещах для нее важны мода, престиж и комфорт. При этом сменить можно все: одежду, мебель, друзей, жен, любовниц, партнеров по бизнесу. Разум заменяется манипулятивным интеллектом (инструментальным мышлением). На языке психиатров такой тип называют шизоидным [125, 522–525]. Таким образом, рыночная личность – это предельный результат отчуждения труда, говоря словами К. Маркса, отчужденная личность [125, 525]. Бюрократизация капитализма лишь усиливает эффект отчуждения, а не преодолевает его.

В «Революции надежды» (1968 год) Э. Фромм пишет, что у современного человека не осталось других целей, кроме все большего производства и потребления, люди выполняют решения, принимаемые за них электронными машинами [125, 219]. В обществе распространяется или пассивное ожидание, основанное на ощущении безнадежности, или псевдорадикальный авантюризм, ярким представителем которого Э. Фромм считал Г. Маркузе, называя его отчужденным интеллектуалом, представляющим свое личное отчаяние в виде радикализма [125, 225–227]. В работе «Иметь или Быть» Э. Фромм обвиняет Г. Маркузе (с которым у него много общего) в том, что тот поддерживает инфантилизм радикальной молодежи, не сумевшей заменить «свободу от…» на «свободу для…» [125, 452].

Противоположностью рыночной самопродаже для Э. Фромма (как и для К. Маркса) является творчество, понимаемое как активное, неотчужденное приложение своих способностей к имеющимся объектам. Однако, отмечает Э. Фромм, современный ему мир (как капиталистический, так и (особенно со времен Н. Хрущева) социалистический) ориентирован не на творчество, а на потребление [125, 531–533]. Необходим новый плодотворный социальный характер, ориентированный не на обладание, а на бытие. Э. Фромм выделяет несколько базовых принципов гуманистического переустройства общества и человека: производство должно служить человеку, а не экономической системе; отношения между человеком и природой должны строиться не на эксплуатации, а на кооперации; взаимный антагонизм повсюду должен быть заменен отношениями солидарности; высшей целью всех социальных преобразований должно быть человеческое благо и предотвращение человеческих страданий; необходимо признать, что не максимальное потребление, а лишь разумное служит здоровью и благополучию человека; каждый человек должен быть заинтересован в активной общественной деятельности и вовлечен в нее [125, 534].

Новый человек, по Э. Фромму, должен быть готов отказаться от всех форм обладания в пользу бытия, быть уверенным в собственных силах и активным, внимательным к людям и сосредоточенным, должен уметь радоваться возможности служить людям и любить жизнь во всех ее проявлениях, развивать в себе способность жить без идолопоклонства, способность к критическому мышлению, к преодолению собственного нарциссизма, к познанию себя [125, 543–545]. Новому человеку должно соответствовать новое общество, сочетающее планирование в экономике с высокой степенью децентрализации, ориентированное не на бесконечный экономический рост, а на избирательное развитие отдельных областей, мотивирующее к труду не на основе материальной выгоды, а на основе удовлетворенности работой, исключающее возможность использования научных исследований во вред человечеству, обеспечивающее человеку счастье и избавляющее его от погони за «наслаждениями», создающее гарантии индивидуальной безопасности граждан и их независимости от бюрократической машины, формирующее условия для «личной инициативы» граждан во всех сферах жизни [125, 546–547].

Первым шагом здесь Э. Фромм считает сокращение производства до уровня «здорового и разумного потребления». Добиться этого можно лишь на добровольной основе, если люди сами захотят изменить свой образ жизни. А это возможно только тогда, когда людям будет предложена более привлекательная модель потребления. Главную роль здесь должны сыграть правительство, ученые и массовое движение потребителей. Но даже хорошо организованное движение покупателей будет бессильно перед современным всевластием корпораций. Выход заключается в ограничении права акционеров и руководителей корпораций на установление характера и норм производства, в осуществлении подлинной демократии в принятии экономических и политических решений на основе активного участия людей в общественных делах и в развитии «своих» предприятий, в усилении роли местного самоуправления при предоставлении полноценной информации и децентрализации экономической и политической власти [125, 549–558]. Необходимо, согласно Э. Фромму, запретить в коммерческой рекламе и политической пропаганде любые методы «промывания мозгов», установить гарантированный нижний уровень годового дохода, обеспечивающий определенную свободу индивида, освободить женщин от патриархальной зависимости, создать действенную систему распространения объективной информации, создать экспертный и консультативный совет по вопросам культуры, работающий как для правительства, так и для граждан, а также отделить фундаментальные научные исследования от их реализации в промышленности и в обороне с помощью специальной контрольной комиссии, регулирующей их использование, наконец, провести ядерное разоружение [125, 561–570].

Возможность для реализации этой программы видится Э. Фромму в том, что все большее число людей осознает необходимость новой экологической и социальной этики, все больше растет недовольство населения общественным строем [125, 571]. При этом, по мнению Э. Фромма, отчужденному, рыночному характеру легче меняться, чем характеру накопительскому, яростно сражающемуся за свою собственность и свое эго [125, 573]. Рабочий класс потерял монополию на революционность. Сегодня, согласно Э. Фромму, перспектива создания нового общества привлекает всех тех, кто страдает от отчуждения, занят наемным трудом и не имеет крупной собственности, то есть большинство населения [125, 574].

Некоторые предложения Э. Фромма позднее были частично реализованы на Западе благодаря массовым альтернативным движениям, большинство же остались благими пожеланиями. Решить проблемы, выделенные Э. Фроммом, без решения вопросов о собственности и власти оказалось невозможно. Как и Г. Маркузе, Э. Фромм рассматривал в первую очередь западное общество и не смог найти на Западе силы, способные изменить мир. Не видно их пока и за пределами ядра миросистемы. Это, однако, означает не вечность миросистемы капитализма, а то, что ее кризис происходит объективно, не будучи осознан субъективно. Но результат будет во многом зависеть от субъективных «проектов будущего» участников процесса. И здесь мы подходим к определению главной заслуги Э. Фромма. Она в том, что в условиях кризиса радикализма 1960-х годов были поставлены вопросы, актуальные до сих пор. Эрих Фромм предпринял одну из самых впечатляющих попыток синтеза марксизма и социального психоанализа на основе диалектики взаимодействия социального характера и базовых социальных структур, однако он наметил лишь самые общие черты такого синтеза. И важнейшей проблемой здесь является проблема отчуждения личности, основанного на отчуждении труда.

В 1967 году, буквально накануне «молодежной революции» во Франции молодой французский философ Ги Эрнест Дебор (ему самому тогда было 36 лет) опубликовал свою знаменитую работу «Общество спектакля». «Общество спектакля» имеет оригинальную структуру, работа разбита на 221 тезис, что напоминает «Тезисы о Фейербахе» К. Маркса. Уже в тезисе 6 Ги Дебор пишет о том, что современное общество спектакля является производным от развития способа производства: «Спектакль, взятый в своей тотальности, есть одновременно и результат, и проект существующего способа производства» [34, 13]. Фактически для Ги Дебора общество спектакля есть общество престижного потребления. Словно предвосхищая название работы Э. Фромма, он пишет (тезис 17): «Первая фаза господства экономики над общественной жизнью в отношении определения любого человеческого творения повлекла за собой очевидное вырождение быть в иметь. Настоящая фаза тотального захвата общественной жизни накопленными плодами экономики ведет к повсеместному сползанию иметь в казаться, из которого всякое действительное “иметь” должно получать свое высшее назначение и свой непосредственный престиж» [34, 15]. В новых условиях увеличение времени досуга (к которому, например, призывал Г. Маркузе) уже не ведет к освобождению от отчуждения (тезис 27): «Невозможна свобода вне деятельности, но в рамках спектакля всякая деятельность отрицается, равно как и реальная деятельность оказывается полностью захваченной ради повсеместного достижения подобного результата. Таким образом, современное “освобождение труда”, увеличение досуга никоим образом не является освобождением в труде, как и освобождением созданного этим трудом мира» [34, 17]. Впрочем, ныне в той же Франции трудящихся, скорее всего, ждет резкое сокращение времени досуга, что вполне соответствует логике развития капиталистической конкуренции в условиях резкого повышения производительности труда не только в странах ядра миросистемы, но и на периферии.

При этом, по мысли Ги Дебора, новая система отношений постепенно распространяется на всю планету, в самых мало индустриальных уголках которой появляются престижные товары-звезды и зоны, лидирующие в развитии производительности, отчужденное потребление становится обязанностью масс, дополнительной по отношению к отчужденному производству (тезис 42) [34, 20]. Непрерывная фабрикация псевдо-потребностей становится необходимым элементом экономики (тезис 51) [34, 22]. Экономическое господство срастается с идеологическим (тезис 57): «Общество-носитель спектакля господствует над слаборазвитыми регионами не только посредством экономической гегемонии. Оно господствует над ними и в качестве общества спектакля» [34, 24]. Так создаются условия для всемирной победы мещанства как образа жизни.

Но сейчас даже в ядре миросистемы современное общество потребления переживает не лучшие времена. Причем это было заметно уже в 1980-е годы, и не только для марксистов. Не проходят мимо международной системы эксплуатации труда и те же М. Хардт и А. Негри, считая, что неравенство стран ядра и периферии неизбежно ведет к усилению неравенства в самом ядре: «Неэквивалентный обмен связан с тем фактом, что все произведенное в бедных странах постоянно недооценивается на мировом рынке, вследствие чего в реальности бедные страны субсидируют богатые, а не наоборот. Более того, считалось, что подобные системы неравенства представляют собой противоречие капиталистического развития, при определенных политических условиях угрожающее падением всей конструкции капиталистического владычества. Однако в рамках капиталистической глобализации удалось разрешить эту проблему наихудшим образом – не обеспечением равенства трудовых отношений во всех странах мира, а повсеместным распространением порочных механизмов неравномерности и неравенства» [129, 202]. На наш взгляд, конечно, проблему разрешить не удалось, но неравномерное ухудшение положения трудящихся различных социальных групп и регионов в развитых странах в связи с появлением у ТНК возможностей переноса производства на периферию налицо. Современный отечественный марксистский исследователь А. В. Готнога отмечает: «Из-за давно возникшей и постоянно растущей потребности Запада в подпитке своей экономики дешевой рабочей силой “катакомбы мирового андеграунда” вместе со своей “транснациональной начинкой” переместились из развивающихся стран в развитые. Поэтому расизм из инструмента внешней политики превратился в инструмент внутренней политики» [30, 220].

Классический постмодернистский подход к современному капитализму и к проблеме отчуждения, думается, можно найти в работе немецкого социолога Ульриха Бека «Общество риска». Что касается собственно классовой составляющей развития современного западного капитализма, то здесь у Ульриха Бека можно найти и сходство, и различия с концепцией К. Маркса. Главное отличие – концепция индивидуализации классов, являющейся, однако, специфическим феноменом развитых капиталистических стран и результатом успехов классовой борьбы пролетариата. У. Бек пишет: «Процессы индивидуализации в том смысле, как мы их понимаем, набирают силу только тогда и в такой мере, когда и в какой преодолеваются условия образования классов по причине обнищания и отчуждения, как это предсказал Маркс. Появление тенденции индивидуализации связано с типовыми общественными условиями – социальными, экономическими, правовыми и политическими, – которые были созданы лишь в очень немногих странах и только на позднем этапе развития. Сюда, как уже было сказано, относятся общее экономическое процветание и связанная с этим занятость, расширение социальных гарантий, институционализация профсоюзного представительства интересов, экспансия образования, расширение сектора услуг и открывающиеся в связи с этим возможности передвижения, сокращение рабочего времени и т. д.» [8, 121–122].

Рост индивидуализации, по мнению Ульриха Бека, приводит к тому, что «…мышление и исследование в традиционных категориях больших социальных групп – сословий, классов и социальных слоев – становится проблематичным» [8, 127]. По поводу культуры риска Д. Бенсаид писал: «Идеологи либерализма представляют риск в качестве “принципа признания индивидуальной ценности”. Эта культура риска и заслуг на практике выступает как алиби для политик разрушения солидарности посредством индивидуализации заработных плат, рабочего времени, самих рисков (связанных со здоровьем, старостью или безработицей); посредством индивидуализации контрактных отношений, работающей против коллективных соглашений и общего права; благодаря, наконец, упразднению постоянных должностей под предлогом более внимательного отношения к траекториям движения отдельных работников» [10, 59].

Когда У. Бек обращается к проблеме отчуждения, то для него это не столько отчуждение труда, сколько отчуждение от труда. И здесь опять проявляется индивидуализация. Массовая безработица обрушивается на людей как личная судьба [8, 132]. Правда, Ульрих Бек не отрицает, что определенные категории людей имеют больше шансов остаться без работы: «Риск остаться без работы повышается для людей с низкой квалификацией или вообще не имеющих профессионального образования, для женщин, пожилых иностранных рабочих, а также для лиц, страдающих разного рода заболеваниями, и для молодежи. Ключевую роль при этом играет продолжительность занятости на предприятии» [8, 132–133]. Однако, как считает У. Бек, подавляющее большинство безработных воспринимает свое состояние как временное и одновременно как личную, а не классовую судьбу [8, 134–135]. Мы опять видим расхождение объективного и субъективного.

При этом безработица, по мнению Ульриха Бека, становится новым сильнейшим фактором отчуждения: «Преходящая безработица, которая после многих попыток ее преодоления превращается в долговременную и непреходящую, – это крестный путь самопознания. В постоянном исключении возможного безработица как нечто внешнее шаг за шагом внедряется в человека, становится свойством его характера. Новая бедность – это прежде всего материальная проблема, но не только. Она в то же время и безропотно принимаемое саморазрушение личности, которое протекает в тщетных ритуальных попытках уклониться от неизбежного; если присмотреться, массовая судьба полнится такими саморазрушениями» [8, 137].

В отношении будущего Ульрих Бек выделяет три возможных и не исключающих друг друга варианта развития. В первом случае «конец традиционного классового общества станет началом освобождения классов от региональных и партикулярных ограничений» [8, 139]. Этот вариант мы вполне можем отнести к марксистской интерпретации истории. Вот что пишет У. Бек пишет о втором варианте: «В ходе намеченного развития предприятия и рабочие места утратят свое значение узла, где возникают конфликты и складывается идентичность, и появится новый узел складывания социальных взаимосвязей и конфликтов – там, где оформляются частные, социальные отношения, формы жизни и труда; соответственно с эти сложатся новые социальные структуры, идентичности и движения» [8, 139]. Этот вариант мы бы условно назвали постмодернистским оптимистичным. И третий вариант, который, на наш взгляд, означает плавное продолжение существующей ситуации: «Будет происходить все более заметное отделение системы полной занятости от системы гибкой, множественной, индивидуализированной неполной занятости. Обостряющееся неравенство будет задерживаться в серой зоне. Центр тяжести жизни переместится с рабочего места и предприятия в сторону образования и испытания новых форм и стилей жизни. На передний план выдвинутся противоречия между мужчинами и женщинами, возникающие в ходе ломки семейных отношений» [8, 139].На наш взгляд, долгое время после выхода в свет книги Ульриха Бека западное общество развивалось именно по третьему сценарию. Но, к счастью, времена меняются, и классовая борьба ныне вновь на повестке дня.

На наш взгляд, такие авторы, как У. Бек, несколько преувеличивают устойчивость и равенство возможностей прежнего капитализма. Для работающих капиталистическое общество всегда было обществом риска. Так, известный англо-американский историк капитализма XIX века Эрик Хобсбаум пишет: «Если можно одним словом сформулировать, что определяло жизнь рабочего в XIX веке, этим словом будет “нестабильность”» [131, 308]. Относительная стабильность для западных рабочих наступила лишь в краткий период с 1950-х по 1980 год.

Особенно наглядно рост отчуждения становится виден с распространением с начала 1980-х по всему миру политики неолиберализма, причины и последствия которой анализирует англо-американский географ марксист Дэвид Харви. Согласно Д. Харви, сущность неолиберализма проявляется в вовлечении в рыночные отношения любых видов человеческой деятельности, в максимизации объема и частоты рыночных транзакций с помощью новых информационных технологий, в обеспечении на рынках развивающихся стран иностранным компаниям практически полной свободы ввоза и вывоза капитала и в сокращении социальных гарантий [128, 12–16].

Причины возникновения у правящей элиты интереса к такой политике именно в 1970–80-е годы Д. Харви связывает с перенакоплением капитала, ростом влияния социалистических движений, расколом среди левых на «государственников» и «антигосударственников», необходимостью обеспечить финансистам политические гарантии при дальнейшем размещении вывезенных из стран Ближнего Востока в США нефтедолларов [128, 23–27, 40–41, 60–62]. В ходе реализации неолиберальной политики меняются сами рынки труда: «Рынки труда становятся все более сегментированными, возникают различия по расовому, этническому, половому, религиозному принципу. Все это используется в ущерб наемным работникам… Атаки на трудовые ресурсы ведутся с двух сторон. Влияние профсоюзов и других трудовых организаций ограничено или нейтрализовано в рамках государства (если необходимо, то и с помощью насилия). Повышается мобильность рынка труда. Прекращение государственных социальных программ и обусловленные развитием технологий изменения в структуре занятости, оставляющие без работы значительные группы трудящихся, окончательно закрепляют доминирование капитала над трудовыми ресурсами… Ограничения в отношении иммиграции приводят к избытку рабочей силы. Этот барьер можно преодолеть только с помощью нелегальной иммиграции (что приводит к появлению рабочих ресурсов, которые эксплуатировать оказывается еще проще) или путем краткосрочных контрактов, которые позволяют, например, мексиканским рабочим работать в сельскохозяйственных компаниях Калифорнии» [128, 223–225].

Растущее отчуждение становится уделом и выигравших, и проигравших на рынке труда. Для последних неолиберализм не несет ничего, кроме бедности, голода, болезней и отчаяния [128, 246]. Те же, кто утвердился в рыночной системе, «…вынуждены существовать в качестве неотъемлемой части рынка и процесса накопления, а не как свободные существа» [128, 247]. Выход из сложившейся ситуации, согласно Д. Харви, заключается в объединении всех народных движений, в установлении народного контроля над государственным аппаратом и развитии демократии [128, 262–271].

Развитие постмодернистской концепции «общества риска» мы можем найти в работе видного британского социолога Зигмунда Баумана (в молодости – убежденного польского коммуниста, позднее – диссидента) «Индивидуализированное общество», написанной в самом конце прошлого века. Британский социолог считает, что новыми силами управления в современном мире становятся ощущение риска и разъединение людей [7, 15]. Важнейшим орудием формирования ощущения риска и ведущего к политической апатии социального разъединения стала угроза безработицы, нестабильность трудовой карьеры: «Согласно последним подсчетам, молодого американца или американку со средним уровнем образования в течение их трудовой жизни ожидают по меньшей мере одиннадцать перемен рабочих мест, и эти ожидания смены точек приложения своих способностей наверняка будут нарастать, прежде чем завершится трудовая жизнь нынешнего поколения. Лозунгом дня стала “гибкость”, что применительно к рынку труда означает конец трудовой деятельности в известном и привычном для нас виде, переход к работе по краткосрочным, сиюминутным контрактам либо вообще без таковых, к работе без всяких оговоренных гарантий, но лишь до “очередного уведомления”» [7, 29–30].

Такая неопределенность мало способствует взаимной лояльности и солидарности. В особо невыгодном положении оказываются «рутинные работники», слишком многочисленные и легко взаимозаменяемые [7, 31–35]. В будущем ситуация на рынке труда может стать еще неопределеннее: ссылаясь на немецких экономистов, З. Бауман пишет, что с ростом производительности труда общество «двух третей» может превратиться в общество «одной трети», то есть одной трети населения будет достаточно для производства всего необходимого, а остальные станут экономически бесполезными и социально излишними [7, 195]. В наши дни через СМИ постоянно вбрасывается мысль, что через 10–15 лет 60 % профессий исчезнут или будут заменены на новые. При этом обычно «забывают» добавить, что большинство новых рабочих мест будет связано с низкоквалифицированной и низкооплачиваемой работой в сфере услуг. Очевидно, что такие планы глобального изменения рынка труда, пусть даже они наполовину являются откровенной демагогией элиты, должны (с точки зрения разума, а не интересов элиты) стимулировать трудящихся и особенно молодежь искать способы смены способа производства на более рациональный, основанный на общественной собственности, планомерном изменении структуры профессий и создании такого профессионального образования, которое благодаря мощной теоретической и практической базе позволяло бы без возникновения безработицы и особых экономических, социальных и моральных потерь переходить от одной специализации к смежной ей другой, осваивать новые технологии и образы жизни. Но это и есть начало перехода к коммунизму.

Создание ситуации ненадежности на рынке труда, согласно З. Бауману, становится важнейшей частью политики наднационального капитала [7, 46]. При этом во всех своих бедах люди оказываются виноваты сами: «Если они заболевают, то только потому, что не были достаточно решительны и последовательны в соблюдении здорового образа жизни. Если они остаются безработными, то оттого, что не научились проходить собеседования, не очень-то старались найти работу или же, говоря проще и прямей, просто от нее уклоняются. Если они не уверены в перспективах карьеры или дергаются при любой мысли о своем будущем, то лишь потому, что не слишком склонны обзаводиться друзьями и влиятельными знакомыми или же не смогли научиться искусству самовыражения и производить впечатление на других людей. Так, во всяком случае, им говорят, и они, похоже, верят этому, всем своим поведением показывая, будто и на самом деле все именно так и обстоит» [7, 59]. Оборотной стороной индивидуализации становится неверие в эффективность коллективных действий, массовая аполитичность [7, 67]. Мещанин оказывается в сложной ситуации без выбора.

В новых условиях безработные из резервной армии труда, по З. Бауману, рискуют превратиться в вечных безработных [7, 93]. При этом отношение работающего общества к ним становится все более негативным, неприятие соседствует с завистью: «Если мы страдаем, то потому, что наша жизнь подвижна и неустойчива; однако неустойчивость – это последнее, на что люди, обреченные на нищету, начинают жаловаться. Они страдают от ничтожности своих шансов в мире, который бахвалится тем, что он предлагает беспрецедентные возможности всем и каждому; мы же пытаемся рассматривать отсутствие у них каких бы то ни было шансов как свободу от замучивших нас рисков» [7, 97]. Один только вид бедных держит остальных в состоянии страха и покорности [7, 147].

Государство оказывается неспособным защитить граждан от притязаний наднационального капитала [7, 243]. Но оно все чаще готово использовать силу: «”Ненасилие”, рассматриваемое как атрибут цивилизованного общества, предполагает не отсутствие использования силы, а лишь отсутствие неуполномоченного ее использования» [7, 263]. М. Хардт и А. Негри пишут: «Государства приспосабливаются к запросам капитала и даже предвосхищают их из опасения оказаться на задворках всемирной системы хозяйствования» [129, 340]. Безличные силы капитала, стоящие за современным политическим насилием, по мнению сражавшего в молодости против нацизма З. Баумана, окажутся не менее жестоки, чем прежние националистические государства: «Век, которому, вероятно, суждено войти в историю как веку насилия, направлявшегося национальными государствами против своих граждан, подошел к концу. На смену ему, скорее всего, придет другой жестокий век – на этот раз век насилия, порождаемого деструкцией национальных государств под воздействием глобальных сил, не имеющих собственной территории и свободно перемещающихся в пространстве» [7, 275]. Одновременно с деструкцией прежних государств возникает новый национализм, кровожадный изначально: «…самыми страшными врагами образующихся наций оказываются перебежчики, сомневающиеся, равнодушные и безразличные; чем грязнее будут руки большинства, тем более широкой и острой станет потребность их вымыть, и только “суверенная нация” будет обладать властью, достаточной, чтоб объявить их чистыми» [7, 272]. Преступления современных нацистов на Украине – яркое тому подтверждение.

Близкий к постмодернизму и одновременно к марксизму современный западный философ югославского происхождения Славой Жижек считает, что сам термин «общество риска» несколько затемняет ситуацию: «…действительно верно, что мы живем в обществе свободного выбора и риска, но при этом одни (менеджеры с Уолл-стрит) свободно совершают выбор, а другие (простые люди, выплачивающие ипотечные кредиты) принимают на себя риски» [39, 8].

Современное западное общество, по мнению С. Жижека, характеризуется тремя новыми чертами: долговременной тенденцией возврата от прибыли к ренте (с приватизированной интеллектуальной собственности и с природных ресурсов), более значимой структурной ролью безработицы, когда сама возможность быть эксплуатируемым на долговременной работе выглядит как привилегия, ростом «зарплатной буржуазии» [38, 34–35]. Правда, последняя категория у него выглядит несколько размытой: создается впечатление, что Жижек готов записать в «зарплатную буржуазию» всех, кто получает деньги от государства. Современные забастовки, по его мнению, «…являются забастовками привилегированной “зарплатной буржуазии”, движимой страхом потерять свои привилегии (избыток по отношению к минимальному окладу); это не пролетарские протесты, а протесты против угрозы быть низведенными к пролетариям. То есть кто осмеливается бастовать сегодня, когда наличие постоянной работы само становится привилегией? Не низкооплачиваемые работники из (того, что остается от) ткацкой и пр. промышленности, а страта привилегированных работников с гарантированными рабочими местами (главным образом на государственной службе: полицейские и судебные приставы, учителя, работники общественного транспорта и др.). Это также относится и к новой волне студенческих протестов: их основная мотивация, скорее всего, – страх, что высшее образование больше не будет обеспечивать им “прибавочные зарплаты” в дальнейшей жизни» [38, 42].

Здесь мы сталкиваемся с очевидной постмодернистской неразборчивостью в категориях: более высокая и стабильная зарплата не может быть признаком принадлежности к буржуазии, если речь не идет о крупных менеджерах и директорах значимых учреждений. Сам же Жижек несколько ранее отмечает, что начало радикальным переменам никогда не дают лишь бедняки [38, 31]. Думается, современная интеллигенция не только объективно является частью пролетариата, но и может стать наиболее боеспособной его частью. Впору перефразировать старый лозунг: «Пролетарии всех страт, объединяйтесь!» Вообще создается впечатление, что Жижек не любит протестные акции, направленные на повышение уровня жизни. Так, превознося движение «Оккупай Уолл-стрит», он особенно подчеркивает, что нельзя трансформировать энергию протеста в «конкретные» цели, связанные, например, с увеличением количества рабочих мест [38, 160]. Почему нельзя? Движения, чье руководство не способно гибко сочетать стратегические и тактические цели, рискуют превратиться в секты, размножающиеся, как амебы, делением.

Впрочем, выявить собственную политическую позицию Жижека довольно трудно: то он пишет, что нам не нужна централизованная партия ленинского типа [39, 10]; то заявляет, что единственным средством преодоления недостатков современной политической системы является диктатура пролетариата [38, 168]. В чем он точно является сторонником коммунизма, так это в преодолении отчуждения труда: «Побудительные стимулы могут быть полезны, чтобы заставить кого-то выполнять утомительные рутинные обязанности; но в тех случаях, когда требуются интеллектуальные решения, успех индивидов и организаций по большей части зависит от способности быть подвижными и инновативными, так что все больше возрастает потребность в людях, которые находят внутреннюю ценность в самом своем занятии» [38, 211]. Правда, остается под вопросом, как Жижек отличает данную категорию от «зарплатной буржуазии» и насколько велика ее численность?

С чем у Славоя Жижека можно согласиться, так это с оценкой недавних деструктивных бунтов иммигрантской молодежи: «Проблема с бунтами – не в насилии как таковом, но в том факте, что это насилие не является подлинно самоутверждающимся – Ницше назвал бы его реактивным, не активным, это бессильная злоба и отчаяние, замаскированные под демонстрацию силы, это зависть под маской торжествующего карнавала» [38, 120].

С усилением духовного кризиса сюда же порой добавляется и радикальное отрицание частью иммигрантской и даже коренной западной молодежи всей западной цивилизации, о чем К. Лоренц писал еще в 1970-е годы. Сравнивая исламский мир и Запад, современная исследовательница политического радикализма и фанатизма В. В. Ким отмечает: «Субъективное сравнение ценностных оснований данных культур может быть сделано не в пользу западной цивилизации, основанной на традиционных принципах “свободы, равенства и братства”, что активно используется вербовщиками террористических групп при наборе европейцев и формировании из них фанатиков, в последующем совершающих преступления. Вербовка европейцев – это одна из эффективных мер террористов, позволяющих совершать теракты, не принимая в расчет антитеррористические силы, с подозрением относящиеся к людям неевропейской (или неславянской внешности, как в РФ) внешности. Сомневающимся, ищущим истину людям предлагается “картинка”: грешный, “загнивающий” Запад с его истреблением истинных ценностей противопоставляется традициям ислама с его уважением веры, государства, семьи, женщины и т. п. Западная цивилизация характеризуется как цивилизация массовой культуры, плюрализма, деградации личности, забывшей бога. Преимущества исламского мира (доминанта религиозных и семейных ценностей) тогда становятся очевидными и привлекательными для неофита, готового стать фанатиком» [66, 107]. Радикализм и фанатизм (обычно с национальной, расовой и/или религиозной окраской) становятся дополнением к массовой политической инертности. В результате общество теряет возможность конструктивно реагировать на серьезные проблемы, не укладывающиеся в привычную схему.

В чем же сущность наблюдаемого кризиса? Почему вдруг после значительного социального прогресса 1960-х мы видим на Западе (и, тем более, у себя дома) возрождение каких-то диких рыночных и даже дорыночных отношений и практик? Современный отечественный философ-марксист А. В. Готнога считает, что ныне в мире в условиях кризиса капитализма формируется новый сервисно-рентный способ производства, характеризуемый утратой работниками личной свободы, расширением сферы услуг и связанных с ней трудоемких видов деятельности, распространением скрытой отработочной ренты на основе бюрократического произвола, превращением капиталистов в паразитирующий на обществе замкнутый класс-сословие рантье, дискриминацией молодежи, женщин, этнических и социальных меньшинств [30, 204–220]. На наш взгляд, следует говорить скорее о непомерном разрастании сервисно-рентного уклада, что (и тут мы полностью согласны с А. В. Готногой) свидетельствует о глубоком кризисе капитализма. Сам А. В. Готнога отмечает: «Распространение рентных механизмов в современной экономике, следовательно, говорит о том, что капитализм вступил в завершающую стадию своего существования, в стадию упадка. С точки зрения диалектики в стадии упадка проявляются формы производственных отношений, соответствующие более низкой, чем капитализм, ступени исторического развития» [30, 204].

Но кризис – это не только упадок, но и возможность возникновения принципиально новых драйверов развития. Очень интересную позицию занимают здесь Р. Хардт и А. Негри. С одной стороны, они пишут: «Традиционные виды труда, такие как фабричная работа и даже, еще в большей мере, ремесло обеспечивали стабильную занятость и квалификацию, способствовавшие самосовершенствованию работников, что позволяло им гордиться своим последовательным, на протяжении всей жизни, профессиональным ростом при устойчивых социальных связях, выстроенных вокруг работы. Переход в организации труда от фордизма к постфордизму, при росте числа занятых в сфере услуг и “гибких”, “мобильных”, нестабильных типах занятости, разрушил традиционные рабочие формы вместе с теми образами жизни, которые они порождали» [129, 237]. Но, с другой стороны, те же авторы отмечают: «Нет необходимости особо говорить о том, что коллективная жизнь, присущая процессу нематериального производства, еще не означает, будто мы уже пришли к свободному и демократичному обществу. Как мы писали выше, сегодня эксплуатация непосредственно сказывается на поступках людей, поскольку общее контролируется капиталом. Однако уже можно утверждать, что широкое распространение в нашем мире коллективной деятельности и ее исключительное экономическое значение для социума создают условия, делающие возможной стратегию формирования демократии, основанной на свободном самовыражении и жизни в сообществе» [129, 251]. Конечно, возможное еще не означает действительное. Для реализации возможности, на наш взгляд, необходимо объединение в антикапиталистическом движении всех групп трудящихся, занятых и в материальном, и в нематериальном производстве, и в сфере услуг.

Таким образом, именно формирование «общества потребления» или «общества двух третей» было высшей точкой развития капиталистического способа производства, его золотым веком Октавиана Августа. Ныне зенит пройден и идеал разрушается. Но каким убогим был этот идеал! Он породил чудовищное неравенство в миросистеме, коммерциализацию культуры, господство мещанства, антисоциальный группизм, воинствующий национализм. И сейчас развитие этих проблем все более дестабилизирует мир, что особенно наглядно проявляется в социально-политической сфере как на микроуровне отдельных коллективов и поселений, так и на уровне миросистемы в целом. Всеобщая ориентация на рост потребления, особенно заметная в странах ядра и полупериферии (в условиях, когда на окраинах миросистемы миллионы людей по-прежнему умирают с голоду), дестабилизирует и политику, и рынок труда, и социальную сферу, и экологию, и образование, и культуру. И даже в сфере экономики рост потребительских настроений грозит серьезными последствиями из-за истощения основных ресурсов, разрастания экологической катастрофы или превращения экономической конкуренции в военное противостояние. Одновременно, однако, создаются новые системы социальных отношений, могущие в условиях ликвидации господства капиталистической олигархии и обобществления основных средств производства стать основой для перехода к новому способу производства.

Суммируя изложенное выше, можно сказать, что современное общество в сфере политики характеризуется усилением позиций транснационального (преимущественно рентного) капитала по отношению к государству и рабочему движению, ростом индивидуализма и политической апатии, связанным с распадом прежних социальных связей и нестабильностью рынка труда, возрастанием роли прямого насилия на межгосударственном уровне (особенно в отношениях между странами ядра миросистемы и остальным миром), активизацией радикальных (в том числе националистических) движений в качестве реакции на общую апатию в условиях кризиса и распада традиционных (в том числе государственных) связей. Все это свидетельствует о вхождении современного капитализма в нисходящую фазу развития. Здесь оценки ситуации в марксистской и постмодернистской литературе более-менее совпадают. В целом, думается, можно говорить о взаимовлиянии и даже взаимопроникновении идей марксизма и постмодернизма в оценке настоящего (но не прошлого, которое постмодернисты часто склонны идеализировать). Тот же Зигмунд Бауман часто выглядит большим марксистом, чем, например, Славой Жижек. При этом постмодернистские авторы больше внимания уделяют проблемам индивидуализации и кризиса социокультурных институтов.

Чем отличается современный марксизм, так это более оптимистичным взглядом на будущее, при котором в кризисе настоящего, несмотря на его негативные последствия для всей политической сферы, видится шанс для перехода к новому способу производства, на дорожном указателе к которому, кажется, можно написать: «Право на труд для каждого есть первичное условие свободного развития всех». И у подобного оптимизма есть свои исторические основания: утверждение нового способа производства начинается не тогда, когда он превзойдет по эффективности старый, а когда старая система заходит в исторический тупик и перестает нормально функционировать. Та же средневековая Италия догнала по уровню производительности труда античную рабовладельческую Римскую империю не раньше, чем к эпохе Возрождения. Победа капитализма в Нидерландах произошла еще до крушения абсолютистской мироимперии Габсбургов и в немалой степени в дальнейшем способствовала этому крушению. При этом особое значение приобретает наличие у общества социально признаваемых альтернативных программ действия в ситуации краха, первичной разработкой которых и занимается неудовлетворенная настоящим часть интеллигенции во времена «политического штиля».

Глава 2. Отчуждение труда, мещанство, политическая нестабильность и социальный протест

Как уже отмечалось, одной из главных характеристик современного мира стала нестабильность, в том числе нестабильность политическая. Важнейшим условием роста нестабильности стало всеобщее распространение мещанской ментальности. Европейская философская мысль (за исключением представителей утилитаризма, позитивизма и прагматизма, больше распространенных в США) до недавнего времени была весьма отрицательно настроена по отношению к мещанству, хотя в европейской культуре этот тип в последние полтора столетия был весьма распространен, уважаем, насаждаем и поддерживаем государством. «Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха; последний человек живет дольше всех», – с горечью говорит Заратустра у Ф. Ницше [95, 292]. Еще более отрицательным выступает образ мещанина в отечественной литературе. Достаточно вспомнить критику гегельянства (весьма несправедливую) у В. Г. Белинского и Л. Шестова, образы Ионыча у А. П. Чехова или глупого пингвина в «Буревестнике» А. М. Горького. Интересно также, что особенно актуальной в России критика мещанства становится на рубеже XIX–XX веков, когда в российском обществе явно обозначилось наличие относительно зажиточной верхушки бюрократизированной интеллигенции.

Одним из первых российских исследований, посвященных проблеме мещанства, стала книга Р. Иванова-Разумника «История русской общественной мысли» (1906 год). Данный автор рассматривает всю историю российской общественной мысли сквозь призму противостояния мещанства и интеллигенции [46, 7-10]. Сама интеллигенция предстает у него как творческая элита, превращающая исторический процесс в прогресс, целью которого является всестороннее развитие личности, мещанство же характеризуется как раз отсутствием творчества и привычкой к трафаретным формам, узостью формы, плоскостью содержания и безличностью духа [46, 11–17]. Эпохой торжества мещанства в России Р. Иванов-Разумник считает 1880-е годы, когда почти вся русская интеллигенция стала похожа на чеховского человека в футляре и повсеместно возобладала проповедь умеренности, аккуратности, постепеновства и самосовершенствования [47, 292]. Тогда же родилась сугубо мещанская формула искусства ради искусства [47, 331–332]. Конечно, в эти годы творили и И. Е. Репин, и В. И. Суриков, но одновременно закладывались основы для отрыва искусства от жизни, его превращения в эстетскую забаву. Интересно, что уже в наши дни именно такое искусство «серебряного века» всячески пропагандируется властью. Подобное стремится к подобному. Большой популярностью среди современной интеллигенции (не в том смысле, какой придавал этому слову Р. Иванов-Разумник) стали пользоваться и такие философские защитники мещанства, как В. В. Розанов, который ругал социализм как мечту дармоедов, говорил, что пришел разрушающий культуру вонючий разночинец, называл Чернышевского гнойной мухой на спине народного быка и писал: «Нужно хорошо “вязать чулок своей жизни”, и – не помышлять об остальном. Остальное – в “Судьбе”. И все равно там мы ничего не сделаем, а свое (“чулок”) испортим (через отвлечение внимания)» [105, 106, 139, 354, 41].

Спецификой «общества потребления» стало превращение духовного мещанства в массовое явление и даже в почти всеобщую парадигму мышления. Каков же он, мещанин последних ста с небольшим лет, откуда появляется и к чему стремится? Блестящий портрет западного мещанина наших дней нарисовал А. А. Зиновьев, назвав его западоидом: «…внутренне упрощенное, рационализированное существо, обладающее средними умственными способностями и контролируемой эмоциональностью, ведущее упорядоченный образ жизни, заботящееся о своем здоровье и комфорте, добросовестно и хорошо работающее, практичное, расчетливое, смолоду думающее об обеспеченной старости, идеологически стандартизированное, но считающее себя при этом существом высшего порядка по отношению к прочему (незападному) человечеству» [43, 355]. Следует отметить, что в отличие от г-на Журдена современный мещанин (и западный, и отечественный) хорошо знает, что говорит прозой, он весьма образован, во всяком случае, в рамках своей узкой специализации, но за пределами своего маленького комфортного мирка ни о каких серьезных проблемах слышать не желает. Иногда он готов покритиковать власти и собственное начальство, но больше всего боится серьезных структурных перемен в обществе, сразу вспоминая «бессмысленный и беспощадный» бунт Е. Пугачева или что-либо подобное. Именно это неприятие любых серьезных перемен, касающихся капитализма, наряду со стремлением к личному уюту и комфорту, видимо, есть его главные отличительные черты.

Вроде бы современный мещанин является, с точки зрения стабильного развития общества, весьма прогрессивным типом. Если бы не одно «но». Его паническая боязнь серьезных перемен заставляет не замечать их приближения даже тогда, когда они прямо угрожают его жизни и выживанию значительной части человечества. И современный неолиберальный тренд в развитии капиталистического отчуждения труда только усиливает всеобщий аутизм.

Чем же грозит миру это растущее отчуждение труда в соединении с всеобщим социальным аутизмом? На наш взгляд, угрозы весьма серьезные. Это гибридная Третья Мировая война (прелюдией к которой можно считать события на Ближнем Востоке и в Донбассе), рост деструктивного национализма (яркие примеры – Олимпиада в Рио-де-Жанейро и та же Украина), истощение ресурсов при росте потребительских ожиданий и глобальная экологическая катастрофа. Как поведет себя современный мещанин, почувствовав эти угрозы? Э. Фромм в работе «Анатомия человеческой деструктивности» (1973 год) писал: «Если патологические процессы распространяются на общество, то они теряют свой индивидуальный характер. Тогда больной индивид в компании с другими такими же больными будет чувствовать себя наилучшим образом. Тогда вся культура настраивается на этот тип патологии и находит пути и средства для ее удовлетворения» [124, 463]. Отсюда стремление испуганного мещанина к идеологической унификации и сильной руке, к поиску скрытых врагов, не затрагивающему основ олигархата, и развязыванию «охоты на ведьм». Типичным примером масштабной социальной патологии Э. Фромм считает гитлеровский нацизм: «…начав с малого, Гитлер постепенно стал монополистом в торговле товаром, который пользовался огромным спросом у разочарованных и смятенных “маленьких людей” и в реализации которого были кровно заинтересованы сначала армия, а затем и другие влиятельные группы, – таким товаром были идеи национализма, антикоммунизма и милитаризма. Когда он доказал на этом поприще свою состоятельность, немецкие банкиры и промышленники оказали ему финансовую поддержку настолько щедрую, что он получил возможность захватить власть» [124, 556]. Справедливости ради следует отметить, что не только немецкие банкиры и промышленники оказывали поддержку Адольфу Гитлеру, в США в 1938 году его даже назвали (как позднее нашего М. Горбачева) человеком года.

Еще одной чертой современного мещанского сознания является показной отказ от всякой идеологии (при всей реальной его – мещанина – идеологической стандартизированности). Подобная показная деидеологизированность все более становится модной и среди ученых. Типичным примером здесь может быть книга «Мастера иллюзий. Как идеи превращают нас в рабов» И. Н. Носырева, посвященная рассмотрению религии через призму теории мемов, то есть идей, которые научились воспроизводить себя путем паразитирования на сознании людей [99, 5]. Оставим в стороне явный идеализм концепции самовоспроизводства идей. В работе И. Н. Носырева есть действительно много интересного (и не только для религиоведа). Так, крах СССР данный автор склонен объяснять не в последнюю очередь поражением советской пропаганды: «В СССР не сумели создать столь же привлекательного образа style of life, как американский: советская культура звала к борьбе и делала акцент на жизненных трудностях – нынешнее поколение россиян, например, часто задается вопросом: почему советские мультфильмы, при всем художественном совершенстве, так безысходно печальны?» [99, 510]. Автору трудно судить о безысходной печали советских мультфильмов, вероятно, они печальны для тех, кто воспитан на мультсериалах о Симпсонах и Губке Бобе. Думается, что Джоконда и Сикстинская мадонна тоже многим покажутся слишком печальными. Но что предлагает И. Н. Носырев? В конце своей книги он пишет: «Ни одна идеология не достойна того, чтобы в нее верить, – и только постоянно подвергая сомнению не только пути достижения целей, но и сами цели, можно действительно заслужить звание человека разумного» [99, 512]. Стремление проверять все разумом крайне похвально. Но еще Э. Фромм отмечал: «Даже если картина мира не соответствует действительности, она все равно выполняет некоторую психологическую функцию. Но картина мира никогда не бывает абсолютной: ни абсолютно истинной, ни абсолютно ложной. Это обычно всего лишь некоторое приближение к истинной картине мира, которое помогает жить» [124, 300]. Если же учесть растущую нестабильность мира, то следует банальный вывод: идеология только тогда сможет стать реальной созидательной силой в истории, когда сможет объединить в массовом порядке веру и разум. Не случайно, что даже такой борец против идеологий, как А. А. Зиновьев, к концу жизни выпустил книгу «Идеология партии будущего». Ситуация обязывает.

Характерная черта мещанства – неприятие марксизма. Как отмечает М. Кантор, для Маркса целью развития всего человечества и каждого человека являлась свобода, такая, чтоб свободное развитие каждого было условием свободного развития всех, а обыватель не мог этого понять [57, 74]. Заслугой К. Маркса, писавшего «Капитал» в период Первой франко-прусской войны, было и то, что он хотел положить конец подобным мировым бойням и причинам, их порождающим [57, 76]. М. Кантор пишет: «Прежде чем убить человека на войне, никчемность его существования доказывают в мирное время; война лишь добивает – доделывает то, что уже сделано» [57, 78]. Нам легко найти подтверждающие примеры. Премьер-министр страны, мнящей себя европейской (Д. Медведев), заявляет учителям, что им деньги не нужны, раз они по призванию работают. Вот силовики, те жизнью рискуют, потому и получают в несколько раз больше. А ученики тем временем с увлечением играют в компьютерные танковые сражения, морально готовясь к настоящим. А тысячи молодых европейцев-мусульман, не найдя себе применения дома, вступают в ряды ИГИЛ и в другие подобные организации.

По мнению М. Кантора, именно современные мещане-менеджеры являются важнейшей антимарксистской силой: «Буржуазные революции в мире сменились революциями petty-bourgusie; трагические пролетарские революции мутировали в революции менеджеров, которые обозначили себя сегодня как «гегемонов» – им так хотелось оттеснить от процесса истории рабочих, что они потребовали оценки своего первородства, а пролетариям дали чечевичную похлебку – и испытанное средство подействовало» [57, 83]. А мир тем временем тихо сползает к войне. Революции менеджеров замерли в ожидании нового Луи Наполеона [57, 83]. Свой посильный вклад вносит и мировая демократия, воплощенная в международных СМИ: «Носителей национальных/религиозных/клановых правд убеждают, что следует отстаивать свои позиции перед лицом возможной автократии и подавления прав меньшинств. Говорится так: лучше уж беспорядок, чем тоталитаризм, – и все кивают, кто же сочувствует тирану?! Неудобства (локальный терроризм), которые приносит провокационная риторика, принимают как неизбежное зло свободы. Гражданина далекой варварской страны убеждают, что он должен принять посильное участие в гражданской войне, ведь он делается не просто солдатом, но потенциальным избирателем» [57, с. 94]. Тем временем призрак бродит по Европе (на наш взгляд, по миру – С. Б.), призрак коммунизма. М. Кантор пишет: «Если бы этого призрака не было, положение было бы безнадежно. Учение Маркса возвращается в мир, и возвращается вместе с любовью к философии и истории, вместе с потребностью в категориальном мышлении, вместе с тоской по прямой незаковыченной речи» [57, 92]. Видимо, необходимость в призраке коммунизма отпадет только тогда, когда исчезнет опасность глобального рукотворного апокалипсиса, исчезнет важнейшее условие, эту опасность порождающее, – всеобщее господство отчуждения труда. Но это и будет означать начало перехода к коммунизму. Либеральный рынок выбрал мировую гражданскую войну как систему управления миром [57, 104–105]. В нашей стране это закончилось победой капитализма без профсоюзов, всевластием олигархов и резким ростом социального расслоения [57, 109]. Но закончилось ли? М. Кантор пишет: «Первый результат политики глобализации – это образование элиты, не принадлежащей никакой определенной стране, не зависящей даже от режима власти, вставшей над историей, над культурой и над традицией. Если люмпен-пролетариат представлял опасность, идущую снизу, из низовых страт общества, то обособленная от общества люмпен-элита представляет опасность вдвое большую» [57, 111].

Сходную позицию высказывают и М. Хардт с А. Негри: «Военная сила призвана гарантировать условия функционирования мирового рынка, то есть – разделение труда и власти внутри глобального политического организма. Но такое ее усиление имеет парадоксальную природу, поскольку взаимосвязь между безопасностью и прибылями развивается в противоположных направлениях. С одной стороны, развертывание военных возможностей государства необходимо для обеспечения безопасности мировых рынков, но, с другой стороны, режимы безопасности обычно приводят к выстраиванию национальных границ и препятствуют мировым потокам производства и торговли, составляющим основу наиболее крупных прибылей» [129, 219 –220]. Результатом становится грандиозная коррупция: «Пример, в данном отношении стоящий за всеми нынешними проектами “строительства государств”, – это интеграция во всемирный капиталистический рынок республик бывшего Советского Союза. В то время как их экономики перестраивались, чтобы приспособиться к глобальному разделению труда и власти, отрасли государственной промышленности приватизировались, а исключительные разрешения на экспорт и импорт приобретались на основании семейных и политических связей, что привело к появлению гигантских состояний у новых олигархов. Одновременно в России возникли влиятельные мафиозные группировки, контролирующие разнообразную криминальную деятельность» [129, 222].

Общий итог функционирования нового глобального порядка в политике и экономике неутешителен: «Глобальное состояние войны и конфликт, порожденный односторонней военной политикой, имели серьезные разрушительные последствия для мирового производственного и торгового оборота. Подводя итог, можно сказать, что односторонняя вооруженная глобализация по американскому образцу породила новые препятствия и помехи, мешающие тем мировым хозяйственным сетям, которые возникли в предшествующие десятилетия. На наличие самого важного кризиса нынешнего глобального режима хозяйствования, с точки зрения его собственной аристократии, указывает тот факт, что в сегодняшнем мире в него вовлечена столь незначительная часть общего производственного потенциала. Большие и растущие группы мирового населения влачат нищенское существование, будучи лишены возможностей и доступа к образованию. Многие страны отягощены государственными долгами, которые истощают их жизненно важные ресурсы» [129, 387].

Социальной средой существования новой интернациональной олигархии стала корпоративная «демократия». М. Кантор иронично отмечает: «Возник поистине водевильный курьез: гражданин может почувствовать себя таковым (то есть имеющим право на свое мнение, свободу выбора, совести и прочее) только при условии функционирования такой общественной модели, где его мнение не значит решительно ничего. Он не вправе знать (и не знает), куда главы корпораций кладут его деньги; он не может знать (и не знает), какой будет его завтрашний день; он не в состоянии узнать (и ему никто никогда не расскажет), каковы перспективы у страны (ресурсов, земель, недр, сокровищ), где он объявлен равным прочим гражданам» [57, 120]. Как сказал бы Э. Фромм, модель рыночной (то есть предельно отчужденной) личности победила повсеместно. Вместо морали общего блага возникла корпоративная мораль: «Армия, наука, искусство оправдывают свое существование не служением обществу, но тем, насколько данная корпорация успешна» [57, 125].

А тем временем готовится бунт сытых: «Бунт сытых – это война. Война – и те явления, что сопровождают и подготавливают смертоубийство. Уровень инфляции, демографические проблемы, миграции населения, переделы границ, межбанковский процент, ставки по кредитам – слова эти звучат профессионально сухо, кажется, прямой опасности в них нет, на деле они так же смертельны, как термины “карательный отряд” и “зачистка местности”. Это все – бунт сытых, так сытые мстят миру за свое беспокойство» [57, 130]. Сам М. Кантор ищет выход в сфере сознания: перестать жить «по понятиям» корпораций, создать новый самостоятельный социальный язык и новую эстетику, признать приоритет принципа братства над принципом соревнования [57, 136]. Но на наш взгляд, все это возможно только при изменении способа производства. И здесь требуется в первую очередь, о чем позднее напишет и сам М. Кантор, отказаться от сумбурной идеологии, утверждающей, что существует только одна цивилизация – рыночно-демократическая, пересмотреть итоги приватизации, перестать быть управляемым стадом [57, 308–310]. В рыночном обществе и эстетика рыночная.

По мнению М. Кантора, воплощением рыночной эстетики мещанства в ХХ века стал сначала стиль модерн, а затем постмодернизм и авангард. Бунт постмодерна и авангарда тоже был бунтом сытых: «Собственно, постмодернизм (в том числе и российский постмодернизм: Кабаков, Пригов, Рубинштейн и т. п.) был защитной реакцией культуры на экзистенциализм. Определенность надоела, прискучил пионерский героизм, надоело равенство в беде – захотелось веселого ни к чему не привязанного дискурса, свободы! Захотелось личной независимости, и прежде всего – от тусклой народной судьбы. “В будущее возьмут не всех”, – гласила программная фраза концептуалиста Кабакова. А вот Толстой учил, что брать надо всех. И Маяковский про это же говорил. И Высоцкий про это пел» [57, 215–216]. В этом отказе от общей с народом судьбы четко просматривается самодовольная рожа мещанина эпохи модерна: «Мещанин полагал, что все то, что беспокоит его – суть варварство; грядущие гунны нависли тучами над миром, но туча непременно рассосется – варвары не могут победить культуру. Чтобы противостоять нашествию дикарства, строили особняки с лебедями» [57, 315]. Аутизм – родовая черта мещанина-интеллигента: «Читаешь строки поэтов, написанные в 13-м году про графа Калиостро, про “недомалеванные” вуали, разглядываешь бесконечные букеты сирени – и диву даешься: разве художники не понимали, что произойдет завтра? А потом спрашиваешь себя: а разве сегодня мы понимаем?» [57, 317]. По мнению М. Кантора, интеллектуальный релятивизм модерна и постмодерна – это защита от революции (хотя, на наш взгляд, есть и исключения, например, тот же З. Бауман), это растянувшаяся на столетие с лишним агония городского мещанина [57, 320]. Сам же М. Кантор считает, что Дух Божий нисходит на картину, если картина сострадает униженным и оскорбленным [57, 322].

Сходные мысли за столетие до М. Кантора высказывал и Р. Иванов-Разумник: «Декаденство, с самого начала своего зарождения, было стремлением “за пределы предельного” и разрывом с обыденностью; но тут же надо сказать, что стремление это было далеко от проникновения за пределы предельного и, следовательно, было уже знакомым нам эстетическим псевдоромантизмом. Типичные реалисты по типу миропонимания, наши российские декаденты в поте лица пытались создать что-либо “необыденное”, выходящее за пределы третьего измерения; в этом отношении у них была охота смертная, да участь горькая: не будучи в состоянии проявить в образах несродный им тип сознания, они ухватились за внешность, за форму и сделались духовными наследниками Бестужева-Марлинского и Бенедиктова; манерная напыщенность, ходульность, риторика, запутанность и туманность образов – все это хорошо знакомые нам качества эстетического псевдоромантизма» [47, 497]. И вот итоговая оценка: «…декаденство было по существу и анти-индивидуалистическим, и мещанским течением, вышедшим из недр не столько русской интеллигенции, сколько русского “культурного” общества» [47, 499].

Ситуация повторяется в ухудшенном варианте. Как сказал бы К. Маркс, сначала была трагедия, а потом – фарс. Законы политэкономии неумолимы. Если нет классовой борьбы трудящихся (в том числе интеллигенции), а рост производительности труда делает большую их часть излишней для материального производства, то такие «бесполезные» трудящиеся должны или стать безработными, или умереть (от войны, голода, болезней и т. п.), или превратиться в бесправную обслугу правящей элиты. Надежды большинства новых интеллигентов-креативщиков на особый статус ложны.

Важнейшим элементом отчуждения становится разделение труда в условиях научно-технической революции. К. Маркс еще свыше 170 лет назад заметил, что углубляемое капитализмом разделение труда ведет к деградации рабочего как личности: «По мере развития этого разделения труда, с одной стороны, и накопления капиталов, с другой, рабочий все в большей и большей степени попадает в полную зависимость от работы, и притом от определенной, весьма односторонней, машинообразной работы. Наряду с духовным и физическим принижением его до роли машины, с превращением человека в абстрактную деятельность и в желудок, он попадает все в большую и большую зависимость от всех колебаний рыночной цены, от применения капиталов и прихоти богачей» [85, 310–311].

В руках капиталиста, как отмечает К. Маркс, оказывается и такое мощное оружие против пролетариата, как отчуждение от труда, так как капитал значительно более подвижен, чем труд: «И именно способность капиталиста давать своему капиталу другое направление либо лишает куска хлеба рабочего, ограниченного рамками определенной отрасли труда, либо вынуждает его подчиниться всем требованиям данного капиталиста» [85, 308]. Нередко неблагоприятно для рабочих складывается и демографическая ситуация, их оказывается слишком много по сравнению с количеством рабочих мест: «Спрос на людей неизбежно регулирует производство людей, как и любого другого товара. Если предложение значительно превышает спрос, то часть рабочих опускается до нищенского уровня или до голодной смерти» [85, 307–308]. Сейчас, в связи с ростом производительности труда в условиях автоматизации и ростом численности населения в большинстве стран периферии благодаря успехам медицины, эта проблема вновь, как и во времена Маркса, оказалась весьма значимой. А развитие компьютерных технологий грозит массовой безработицей уже и интеллигенции.

Именно проблематика безработицы и ее влияния на общество с 1980-х годов становится одной из самых актуальных для критической философской, исторической и социологической литературы, посвященной современному капитализму. Хотя причины роста влияния безработицы на жизнь общества, конечно, изменились: во времена К. Маркса безработица была связана с неспособностью капиталистического рынка труда привлечь всех нуждающихся в работе (подобное положение искусственно сохраняется сейчас в странах периферии), а теперь в развитых странах капитал все меньше нуждается в рабочих в силу привлечения более дешевой рабочей силы с периферии и роста производительности труда за счет автоматизации. Немалую роль сыграло и ослабление рабочего движения в результате краха СССР и выхода на мировой рынок труда КНР.

Кстати, именно преодоление безработицы выделяется рядом авторов в качестве важнейшей заслуги советского строя. По мнению С. Г. Кара-Мурзы, в советском обществе главной необходимой потребностью оказалось общее для марксизма и общинного мироощущения право на труд: «Понятно, что равное право на доступ к работе возникло при советском строе вследствие обобществления средств производства. Религиозный запрет на безработицу обрел социальную и правовую базу. Будучи частичным собственником всей суммы средств производства, человек имел право на использование какой-то части средств производства, имел право на рабочее место» [60, 272]. Значимость этого права для преодоления отчуждения становится особенно наглядной при рассмотрении положения безработного (даже получающего пособие) при капитализме: «…утрата работы является для человека ударом, тяжесть которого совершенно не выражается в экономических измерениях – так же, как ограбление и изнасилование не измеряется стоимостью утраченных часов и сережек. Превратившись в безработного, человек испытывает религиозный страх – будь он хоть трижды атеист» [60, 706]. В результате утверждения права на труд в советском обществе формировался некий идеал, ориентированный на признание самоценности каждой личности: «В советском строе балласта не было и быть не могло. Само это понятие было для него чужеродным. Можно сказать, что оно было понятием-вирусом. Мы были соборными личностями, хотя этого слова и не знали, и все вместе составляли симфонию. Поэтому вопрос о ценности каждого был просто некорректен, несоизмерим с реальностью» [60, 71]. По мнению С. Г. Кара-Мурзы, когда в 1970-е годы по отношению к людям в обиход вошло слово «балласт», это было симптомом мировоззренческого кризиса советского общества [60, 72].

О высокой значимости отсутствия безработицы для обычного человека говорят и данные постсоветских социологических исследований. Так, во время социологического опроса в 2004 году 48,9 % респондентов самым главным конституционным правом для себя лично назвали право на труд. При этом, увы, 55 % респондентов сказало, что в случае возможного нарушения их прав со стороны работодателей они будут терпеть, так как ничего изменить не могут. А возможность самореализации в качестве главного фактора при выборе работы отметили лишь 23 % [54, 328, 329, 234–235].

Из работ советских историков, посвященных социальному значению усиления угрозы безработицы на Западе, думается, особенно можно отметить коллективный труд «На изломах социальной структуры», написанный в 1987 году под руководством профессора А. А. Галкина. Важнейшей проблемой современного Запада здесь является проблема маргинализации, связанная с ростом безработицы и неустойчивости социального положения работающих. Маргинализация порождает серьезные сдвиги в мировосприятии. А. А. Галкин отмечает: «Пребывание вне производственного процесса превращается для люмпен-пролетария в устойчивое, привычное состояние. Это приводит к размыванию, а затем и к распаду трудовой мотивации и трудовой морали. Категория труда полностью изолируется в сознании от потребления и приобретает однозначно негативную окраску» [93, 79]. Политическое поведение также трансформируется: «Обособление от общества, стихийный индивидуализм толкают люмпена к отстраненности от политического процесса, к абсентизму. В то же время глубокая враждебность обществу, стремление незамедлительно потребить его богатства, неприятие его норм и ценностей создают у люмпена потенциальную готовность к разрушительным действиям, направленным против общества или его отдельных институтов» [93, 81].

Среди не перешедших полностью в люмпен-пролетариат образованных безработных А. А. Галкин выделяет три группы: тех, кто недавно потерял работу и готов ее обрести даже на менее выгодных условиях; тех, кто пребывает без работы более длительное время и частично маргинализировался; и тех, кто, имея высокое образование и развитую систему социальных потребностей, прошел долгий путь маргинализации, к этой группе примыкают и те работники умственного труда, кто, не будучи безработным, не смог реализовать свои социальные ожидания [93, 83–84]. Последняя группа наиболее интересна с точки зрения изучения влияния маргинализации на социально-политическое сознание: «Для сознания этих людей характерна не просто адаптация к основным ценностям и установкам, утвердившимся в люмпен-пролетарской среде, а их модификация путем идеологизации еще на уровне обыденного сознания. В результате ослабление трудовой морали трансформируется у них в протест против принуждения к бездуховному труду со стороны “репрессивного общества”, обращение к маргинальным формам потребления – в освобождение от норм и правил, сковывающих “свободу индивида”, враждебность к общественным институтам – в мечту о новой общественной модели, отвергающей путь исторического развития, пройденный человечеством в последние столетия, потеря личной перспективы – в отрицание значения и возможностей человеческого прогресса» [93, 84–85]. Такие люди, по мнению А. А. Галкина, становились в 1970-80-е годы движущей силой движения «новых левых», к которому он относится достаточно отрицательно [93, 69–73]. О склонности безработных интеллигентов и студентов к левому радикализму и экстремизму в данном коллективном труде пишут также и автор очерка о маргиналах Британии В. Михайлов [93, 129], и исследователь итальянской маргинализации И. Васильцов [93, 173], и др.

Автор очерка о ФРГ Е. П. Глазова особое внимание уделяет западногерманскому «альтернативному» движению 1970–80-х годов: «Сотни тысяч людей порвали с господствующими нормами и институтами. В политическом отношении этот разрыв проявился в отрицании “системных партий” и государства. Практически он нашел выражение в уходе из общества на “островки свободы”, в создании “альтернативных” проектов, позволяющих строить жизнь на иных принципах» [93, 228]. При этом основным пороком современного капитализма было признано отчуждение труда: «Главной сферой “альтернативное” движение считает производственную деятельность. Именно в труде изыскиваются возможности эмансипации личности. Творческое отношение к труду достигается в результате отказа от всякой иерархии в коллективе, от жесткого и постоянного закрепления индивида за определенным рабочим местом, от капиталистической технологии, путем установления равной зарплаты, индивидуального ритма работы и увеличения возможностей отключения и отдыха в течение рабочего дня» [93, 230]. Однако, как отмечает исследовательница, новая организация труда обернулась увеличением рабочего времени и сокращением контактов с обществом, непрофессиональной кустарщиной и существованием за счет родственников, друзей, пособий по безработице, так как сами «альтернативные» проекты оказались по большей части экономически неэффективными [93, 230–231]. По мнению жившего в это время в ФРГ А. А. Зиновьева, дело здесь было не только в экономической неэффективности, но и в манипулировании со стороны тех, кто давал субсидии, западногерманской правящей элиты: «Целью тех, кто манипулировал движением, было не допустить образование единой идеологии, которая очевидным образом стала бы антикапиталистической, помешать политическому объединению, держать движение в таком состоянии, чтобы в любой момент его можно было бы ликвидировать, прикрыв источники финансирования и предоставив его участников самим себе» [43, 256].

При чтении очерков труда «На изломах социальной структуры», думается, весьма заметна общая враждебность их авторов к антикапиталистическим движениям полумаргинальной западной интеллигенции (в том числе безработной) и студенчества. Парадоксальным образом эта позиция оказывается близка к позиции ярого защитника западного либерализма Эрика Хоффера, осуждавшего в работе середины прошлого века в равной степени коммунизм и фашизм, считавшего, что главную силу любых радикальных движений составляют неудачники, не сумевшие реализовать себя в обществе и ищущие смысл жизни в принадлежности к какому-то социальному целому [133, 23–25]. Массам же, идущим за подобными вождями, нужна не свобода, а единообразие, индивидуальная безличность, так как сама эта масса тоже в значительной степени состоит из неудачников [133, 161]. На наш взгляд, в установлении всеобщей индивидуальной безличности скорее следовало бы обвинить современный капитализм. При всем том, что в описании полумаргинального интеллигента у того же А. А. Галкина довольно много правды, следует отметить, что под это описание подошли бы и К. Маркс, и В. И. Ленин, и даже Л. Н. Толстой с Ф. М. Достоевским в некоторые периоды своей жизни. А разве лучше бы было для человечества, если бы К. Маркс стал просто профессором, В. И. Ленин – мировым судьей, Ф. М. Достоевский – чиновником, а Л. Н. Толстой – помещиком или офицером? Неприятие мира капитала у всех этих великих деятелей истории возникло отнюдь не на пустом месте. Не хлебом единым жив человек. А «общепринятость» какой-либо точки зрения – не показатель ее истинности.

Современная капиталистическая миросистема все более вползает в кризис, чреватый, как минимум, серией локальных военных конфликтов на ее периферии и полупериферии, как максимум – новой мировой войной. Ракетный удар ВМС США по Сирии 7 апреля 2017 года, подписание Д. Трампом нового пакета антироссийских санкций 2 августа 2017 года – явные тому доказательства. Но и без них ситуация тревожная. Постоянные теракты и боевые действия на Ближнем Востоке и на востоке Украины, явная заинтересованность правящих элит США и Запада в целом в силовом свержении Асада в Сирии, Мадуро в Венесуэле, «теплая» идеологическая война (термин А. А. Зиновьева [42, 486–488]) Запада против российского правительства и России – все это показывает, что правящие круги Запада и неолиберальная финансовая элита в целом встали на путь разрушения «чрезмерно самостоятельных» полупериферийных режимов, которые весьма недавно рассматривались как надежная опора мировой финансовой олигархии.

Эти режимы слишком много кушают, слишком много тратят на свое перевооружение, слишком большую долю прибыли хотят оставлять у себя в стране! Их вожди вдруг вспомнили о патриотизме, иногда даже позволяют себе что-то промямлить о социальной справедливости (а ведь решать, что справедливо, а что нет – исключительная привилегия цивилизованного Запада), говорят о международном праве и невмешательстве во внутренние дела суверенных (!) государств! Долой их! И дело здесь, конечно, не в том, что мировой неолиберальный олигархат возлюбил демократию и озаботился положением народов полупериферийных стран. Все мы помним эту «заботу» по 1990-тым! Дело в банальной тенденции нормы прибыли к понижению, связанной с ростом доли основного капитала, открытой еще Карлом Марксом. А тут еще трудящиеся слишком много о себе возомнили в прошлом ХХ веке, да не только в странах ядра миросистемы, но даже в какой-нибудь Северной Африке или Латинской Америке! А ведь мировая олигархия так долго выстраивала современную модернизированную систему отчуждения труда, подминая под свои нужды образование и культуру, совершенствуя бюрократический контроль и разрушая профсоюзы, создавая мировую систему свободного перемещения капиталов и товаров, используя контролируемую миграцию и угрозу переноса производства на периферию для шантажа рабочего класса стран ядра, повсеместно насаждая неуверенность в завтрашнем дне через формирование зыбкого и «гибкого» рынка труда на основе краткосрочных контрактов!

Растущая нестабильность проявляется и в активной борьбе стран ядра за ресурсы, особенно нефтегазовые. Жертвами этой борьбы становятся целые страны: Ирак, Ливия, Сирия… К сожалению, список может быть продолжен. Политический разгром очередной нефтедобывающей страны позволяет какое-то время приобретать нефть по демпинговым ценам, что дестабилизирует этот рынок для других нефтедобывающих стран. Экологическая ситуация также становится все более угрожающей. При этом сами экологические движения становятся участниками конкурентной борьбы. Здесь можно вспомнить и атаки европейских «зеленых» на российские нефтяные платформы, и европейскую политику по сокращению потребления российского газа. Кстати, в той же Германии сокращение потребления газа привело к росту потребления бурого угля, что явно не улучшило экологическую ситуацию.

Проблема тенденции нормы прибыли к понижению неоднократно рассматривалась в марксистской философии и является одним из базовых ее положений. Так, В. В. Мархинин в своей статье «Проблема специфики социальных и гуманитарных наук в классическом марксизме» рассматривает открытие этой тенденции К. Марксом как классический случай применения метода восхождения от абстрактного к конкретному, который предполагает мысленный анализ объектов и синтез получаемых в анализе знаний. По мнению В. В. Мархинина, тенденция снижения нормы прибыли фиксируется К. Марксом именно как форма проявления всеобщего закона капиталистического накопления, состоящая в том, что стоимость средств производства накапливается быстрее, чем растет общая стоимость рабочей силы. Падение нормы прибыли обессмысливает капиталистическое производство. Это заставляет капиталистов искать пути противодействия данной тенденции: повышать степень эксплуатации трудящихся, искать более дешевую рабочую силу, новые рынки сбыта и источники сырья и т. д. [89, 55–58]. При этом главные роли здесь отводятся географической экспансии и технической модернизации [89, 169–184].

Конечно, борясь против понижения нормы прибыли, национальный и интернациональный капитализм всегда готов использовать любые рычаги и внутри собственной страны (или стран ядра миросистемы в целом). Ссылаясь на «Капитал», Д. Бенсаид пишет: «За экономическим явлением закона “тенденции к понижению” и его “внутренними противоречиями” в реальности стоит вся совокупность барьеров, на которые наталкивается накопление капитала. Этот странный закон, “внутренние противоречия” которого Маркс излагает в следующей главе, вызвал много споров. Кажется, что он становится обязательным только благодаря своим собственным отрицаниям: повышению нормы эксплуатации, то есть отношения между рабочим временем, безвозмездно отданным работодателям, и оплаченным рабочим временем, каковое повышение и нацелено на увеличение прибыли; империалистическому хищничеству, которое позволяет понизить “органическое строение капитала” (отношение той части капитала, которая выделяется для покупки помещений, машин и т. д., и той, что идет на выплату заработных плат) посредством эксплуатации дешевой рабочей силы и понижения стоимости сырья; ускорению оборота капитала за счет рекламы, кредита, управления запасами, позволяющего компенсировать понижение нормы прибыли увеличением ее массы; публичному вмешательству государства, использующего механизм государственных расходов, налоговых поблажек, а также затрат на вооружения» [10, 132–133].

Но всему есть предел. В. В. Мархинин пишет: «Однажды, когда капитал подойдет к пределу исчерпания своих возможностей возрастания – и с точки зрения эксплуатации трудящихся, и с точки зрения предельного расширения в пространстве, то есть до уровня мировой системы производства, – противоречие, связанное с тенденцией к падению нормы прибыли, должно будет получить революционное разрешение…» [89, 58]. На наш взгляд, современный капитализм очень близко подошел к данной черте. Но тут стали действовать два фактора. Во-первых, капиталисты ядра миросистемы, как оказалось, не прочь исключить из процесса дележа прибылей «лишние звенья» в лице олигархов и государственных структур стран полупериферии и периферии. Это, с одной стороны, порождает значительную политическую турбулентность, которая может привести к антикапиталистическим революциям за пределами ядра по образцу российского Октября, с другой – способствует резкому усилению периферийного национализма, от которого недалек путь к фашизму. Во-вторых, растущее отчуждение труда при резком усилении возможностей манипулирования сознанием порождает в массовом порядке отчужденную личность, не способную к сознательному участию в социальной борьбе.

Типичными примерами неадекватной реакции на серьезные современные проблемы, на наш взгляд, можно считать так называемые «цветные революции». Как отмечает С. Г. Кара-Мурза, различные революции могут быть не только прогрессивными, но и регрессивными, не только рациональными, но и иррациональными. Типичный пример последнего – Перестройка и развал СССР, которые поддержали те, «…в ком взыграло обузданное советским строем антицивилизационное коллективное бессознательное» [63, 35]. При этом в революциях подобного рода, как правило, огромную роль играет внешнее вмешательство со стороны стран ядра миросистемы: «”Оранжевые” революции – это революции, не просто приводящие к смене властной верхушки государства и его геополитической ориентации, а и принципиально меняющие основание легитимности всей государственности страны. Более того, меняется даже местонахождение источника легитимности, он перемещается с территории данного государства в метрополию, в ядро мировой системы капитализма» [63, 36].

По мнению С. Г. Кара-Мурзы, эти революции отражают новую культурную ситуацию, ситуацию бесконечного спектакля, возникшую в обществе постмодерна: «Возникли новые технологические средства, позволяющие охватить интенсивной пропагандой миллионы людей одновременно. Возникли и организации, способные ставить невероятные ранее по масштабам политические спектакли – и в виде массовых действ и зрелищ, и в виде кровавых провокаций. Появились странные виды искусства, сильно действующие на психику (например, перформанс, превращение куска обыденной реальности в спектакль)» [63, 59]. В результате появилась возможность заменить назревающие прогрессивные классовые революции регрессивными этническими, заставляющими вспомнить недоброй памяти 1933 год. С. Г. Кара-Мурза пишет: «Отвергая ясные и устойчивые структуры общества и общественных противоречий, постмодерн заменяет класс этносом, что и позволяет ставить насыщенные эмоциями политические спектакли, из которых исключается сама проблема истины» [63, 73]. Но и этого мало. Разрушение в рамках политических спектаклей культуры рационального диалога приводит к тому, что в ходе подобных «национальных» революций, как в свое время в гитлеровской Германии, подменяется сам культурный код народа, формируется некий псевдонарод: «Важным результатом этих революций-спектаклей становится не только изменение власти (а затем также и других важных в цивилизационном отношении институтов общества), но и порождение, пусть на короткий срок, нового народа. Возникает масса людей, в сознании которых как будто стерты исторически сложившиеся ценности культуры их общества, и в них закладывается, как дискета в компьютер, пластинка с иными ценностями, записанными где-то вне данной культуры» [63, 72].

Зачем подобные революции правящей мировой финансовой элите? Современные отечественные авторы Г. Филимонов, Н. Данюк и М. Юраков пишут: «Один из основных мотивов глобальных игроков – обеспечение устойчивости американской финансовой системы. Первая и Вторая мировые войны сделали доллар мировой валютой, и для удержания этого положения мир сегодня подталкивают к новой войне» [120, 8]. Но глобальная ядерная война нежелательна. И здесь «цветные революции» стали просто находкой: «”Цветные революции” позволяют их инициатору избежать негативных издержек горячей фазы боевых действий и без фактического объявления войны, следуя лучшим традициям англосаксонской геополитики, оставаться над схваткой, при этом контролируя и направляя события в нужное русло» [120, 10]. В подобных революциях, как показывает опыт украинского Евромайдана, активное участие принимают не только финансовые и политические структуры стран ядра, но и местные олигархи, хранящие значительные средства на Западе и зависящие от международных финансовых элит [120, 48–49]. У олигархии наших дней обычно нет отечества.

Впрочем, среди философов на Западе можно встретить и защитников националистических протестов. Так, известный постмодернистский философ Мишель Фуко писал: «Революционные движения оказываются успешными и вызывают всю полноту исторических последствий лишь в той мере, в какой они сопряжены с националистическими движениями: этот закон превращает национализм в условие исторической динамики масс в ХХ веке; он верен для терроризма, как и для всякой другой формы действия» [127, 44]. Примерами таких удачных диссидентских движений М. Фуко считал антисоветские националистические движения в Польше и Чехословакии. Однако, когда сегодня в той же Польше, сильно пострадавшей от нацистской оккупации, видишь выходящую за всякие пределы антироссийскую, антисоветскую и антикоммунистическую истерию и стотысячные факельные марши националистов, поневоле задаешься вопросом: так ли далеко эти движения ушли от нацизма и фашизма?

Но самого М. Фуко фашизм не пугает: «Старые схемы борьбы, которые, начиная с XIX в., позволяли бороться с национализмом и его последствиями, бороться с империализмом, представляющим собой другой аспект и другую форму национализма; бороться с фашизмом – эти старые схемы не годятся» [127, 49]. Своим главным врагом М. Фуко считал государственное принуждение, даже если оно действует в интересах безопасности граждан [127, 50]. При этом французский философ совершенно справедливо отмечал, что буржуазная тюремная система не только не искореняет преступность, но подпитывает ее: «Тюрьма провоцирует, производит, изготовляет правонарушителей, профессиональных правонарушителей, а власть хочет, чтобы такие правонарушители существовали, поскольку они полезны: они не бунтуют» [127, 71]. Страх перед преступным миром, раздуваемый СМИ, сплачивает общество и заставляет принять систему полицейского надзора [127, 71]. Можно согласиться, что современные системы наказания и предотвращения правонарушений очень несовершенны, что таковыми их делают сознательно, однако полное отрицание государственного принуждения при одновременном превознесении национализма превращало самого М. Фуко в полунациста-полуанархиста.

Здесь мы подходим к одной очень важной проблеме марксизма – к проблеме государства. Как известно, Маркс считал государство в первую очередь орудием угнетения одних классов другими. Но он, как истинный продолжатель дела Гегеля (а плох тот ученик, кто не превзойдет своего учителя), естественно, не отрицал, что государство – это и защитник интересов самой бюрократии (с которой Гегель предлагал вести постоянную борьбу гражданскому обществу), и одновременно некий механизм для решения общезначимых проблем. Современный марксист Т. Иглтон пишет: «Когда в школе учат детей, как завязывать шнурки ботинок, или телевизионные студии передают прогноз погоды, то в этом едва ли можно усмотреть какой-то специально “надстроечный” смысл. Такие действия не укрепляют производственные отношения. Государство может направлять свои специальные силы избивать мирных демонстрантов, но полиция также разыскивает пропавших детей» [48, 197]. Т. Иглтон считает: «То, что, как надеялся Маркс, должно исчезнуть в коммунистическом обществе, не является государством в смысле централизованной администрации. Нечто подобное будет необходимо в любом сложном современном хозяйстве. По сути, именно это имел в виду Маркс, когда в третьем томе “Капитала” писал об “общих делах, вытекающих из природы всякого общества”. Государство как административное образование будет продолжать существовать. А вот с чем Маркс надеялся попрощаться, так это с государством как инструментом подавления» [48, 347].

И действительно, глупо отрицать необходимость государства в обществе высоконаучной плановой экономики. Весь вопрос в балансе между контролем и свободой и в том, в чьих интересах существует этот баланс. Даже при капитализме государственное насилие не всегда является абсолютным злом. Т. Иглтон пишет: «Полицейские, силой останавливающие расистских выродков, которые иначе забили бы до смерти ребенка-азиата, действуют не как агенты капитализма» [48, 249]. Капиталистическое государство является плохим не потому, что у него есть аппарат насилия, а потому, что этот аппарат и другие его органы используются для поддержания капиталистического отчуждения труда, ведущего к деградации личности и общества. Кстати, что касается результатов антикоммунистического «национально-освободительного» движения в Чехословакии: в августе 2017 года в Чехии прошел крупнейший в Европе гей-парад, перед началом которого всем желающим показывали фильм о событиях Пражской весны 1968 года. Таковы плоды «свободы». Еще одним результатом можно считать то, что гражданин Чехии получил право вырастить для себя лично три куста конопли и (почти по Чехову!) курить не покупную, а свою марихуану.

Что же случилось с современным западным обществом, что даже нацизм (на Украине или в той же Польше) его не пугает? Современная система капитализма построена на все более растущем неравенстве и коррупции. Для международного финансового капитала различные катаклизмы, в том числе связанные с «цветными революциями» и бесчинствами националистов, оказываются как нельзя кстати. М. Хардт и А. Негри пишут: «Ослабление национального правового регулирования, преобладание неписаных правил над кодифицированными нормами и слабость форм управления открывают сезон для охотников за прибылью. Коррупция воцаряется везде, где имеет место переход от одного режима к другому, там, где прежние правила более не действуют, а новые еще не закрепились» [129, 221]. Частично управляемый хаос становится дополнением к массовому национализму и всеобщему стремлению к мещанскому благополучию.

А мир в результате становится все более нестабильным. Уже к началу ХХ века капиталистическая миросистема достигла пределов своего географического роста (Тибет и Эфиопия в данном случае не в счет в связи с крайней бедностью своего населения). Исчезла возможность резкого повышения нормы прибыли за счет колонизации новых рынков. Конечно, сохранилась возможность такого повышения за счет технических (точнее, техно-социальных) революций. Но дело это хлопотное, во всех отношениях затратное и часто непредсказуемое. Не проще ли привычный путь – война? Разрушить государственность более слабого соседа и усилить эксплуатацию его природных и людских ресурсов! В результате – две мировые войны и гибридная война против СССР и стран социализма, ныне тихо перерастающая в «теплую» (а иногда и горячую) войну против слишком самостоятельных стран полупериферии (Ливия, Сирия, Венесуэла, а далее… Россия?). Все более усиливается противоречие между диктуемой развитием средств производства необходимостью стабильности (попадание даже обычной неядерной ракеты в атомную станцию или большой химический завод может привести к огромной гуманитарной катастрофе, экономический крах в одной стране может вызвать цепную реакцию по всему миру) и политическим курсом олигархии на дестабилизацию. Цели могут быть разными: списать слишком большие государственные долги, нажиться на военных поставках, получать без лишних посредников и дешевле ценные природные ресурсы, напрямую использовать туземный рынок дешевого труда, под флагом национализма «закрутить гайки» в собственной стране или использовать этот флаг у соседа для дестабилизации и ослабления потенциального конкурента. Результат для обычного трудящегося, увы, всегда один – рост отчуждения и ухудшение социальной среды. Даже защитники капитализма и убежденные противники К. Маркса признают нарастание хаоса. Так, убежденный неокейнсианец и одновременно российский националист А. Егишянц пишет: «Весь мир охвачен эпидемией глобальной дезинтеграции, когда любые скрепы между людьми рушатся на глазах. Средний класс – эта гордость и опора общества социального партнерства – скукоживается с каждым годом, причем подавляющее большинство выбывающих из него опускается вниз по социальной лестнице» [35, 188].

При этом следует учитывать два новых фактора, связанных с развитием технологий. С одной стороны, как отмечает А. А. Вассерман, развитие компьютерных технологий уже в ближайшем будущем (то есть к 2020-м годам) позволит подойти к возможности ежедневной корректировки плана и создаст условия для формирования бездефицитной плановой экономики [23, 10]. С другой стороны, создание международной финансовой интернет-системы позволяет быстро переводить капиталы из одной страны в другую, что наносит серьезный удар по национальным профсоюзам, а массовая автоматизация производства вообще грозит оставить без стабильного заработка огромное большинство населения Земли, провоцируя нестабильность на рынке труда. Немалую роль здесь играют и резкое усиление влияния на массовое сознание СМИ, и политика «культурной контрреволюции» (термин Г. Маркузе), проводимая современным государством.

В современном мире существует огромное количество проблем, требующих громадных трудовых усилий. Это и надвигающаяся экологическая катастрофа, и истощение ресурсов, требующее более рационального и планомерного их использования, и ужасающая нищета значительной части китайского, индокитайского, индийского, африканского и другого населения, и низкая производительность труда в традиционном сельском хозяйстве большинства из этих регионов, сочетающаяся с серьезным аграрным перенаселением. Но решение большинства этих проблем не может принести транснациональным компаниям сверхприбылей. И проблемы не решаются.

Одновременно в идеологической сфере все чаще звучат голоса сторонников существования некоего «биологического» разделения людей на элиту и быдло. Типичным примером здесь мог бы быть Игорь Ефимов, пытающийся реанимировать известную теорию пассионарности Л. Н. Гумилева: «Люди от природы не равны. Они неравны по уму, они неравны по энергии, они неравны по таланту, по художественной одаренности, по жажде свободы, они неравны по целеустремленности, по волевому потенциалу» [36, 5]. Из этого банального наблюдения (где, правда, И. Ефимов уже успел смешать в кучу природное и социальное) он делает весьма далекие политические выводы: «Успех – это всегда вознесение одного над многими. Это всегда – счастье одного и страдания многих – обойденных, отставших, обделенных. И это из их среды будут потом выпрыгивать безумцы, стреляющие в президента, рассылающие бомбы по почте, подсыпающие яд в лекарства, прячущие бритвенные лезвия в яблоки на полках магазинов» [36, 11]. Таким образом, страдания многих морально реабилитируются, а сами эти многие записываются в разряд потенциальных террористов и патологических человеконенавистников! На самом деле противоположный капитализму способ производства – коммунизм – как раз и предполагает, что право на творческую самореализацию для каждого является залогом успеха всех! Следует также отметить, что тот же Ф. Энгельс, например, отнюдь не был «обделенным» в буржуазном смысле этого слова. Да и значительное число террористов выходит именно из рядов среднего класса. А многие реальные и потенциальные революционеры были явно не обделены энергией и талантами в самых различных областях.

Понятно, что при подобных взглядах на природу человека И. Ефимов считает наилучшим строем современный неолиберальный капитализм, максимально при этом освобожденный от необходимости заботиться о социальной справедливости: «Неравенство между богатыми и бедными, которое порой столь режет глаз, является абсолютно необходимым условием эффективности национальной экономики, и за отказ от него народ заплатит неизбежным погружением в пучину всеобщей бедности, как это и происходит во всех странах, отказывающихся от рыночных методов управления хозяйством» [36, 165–166]. Однако мы хорошо помним, что большинство населения России заплатило всеобщей бедностью именно за отказ от идеи равенства и переход к рыночной экономике.

Не согласились бы с И. Ефимовым и некоторые известные буржуазные экономисты. Так, лауреат нобелевской премии по экономике американец Джозеф Стиглиц считает, что современный рост неравенства связан по большей части с деструктивным для реальной экономики рентоориентированным поведением элиты [112, 32]. Эффективность рынка часто оказывается невысокой, и рост безработицы – лучший тому показатель. Доходы большинства американских семей еще до рецессии 2012 года были ниже, чем десять лет до этого [96, 37]. Рыночная несправедливость разжигает протестные движения по всему миру, приводит к массовой безработице среди молодежи, подрывает веру в политическую систему и социальный порядок [112, 40–46]. Д. Стиглиц пишет:

«…мы имеем систему, которая работает на движение денег снизу вверх, но система настолько неэффективна, что прибыль верхушки намного меньше, чем потери, приходящиеся на низший и средний класс» [112, 47]. И это в самом ядре капиталистической миросистемы!

Что же касается социально-психологических аспектов «энергетической» концепции И. Ефимова, то, на наш взгляд, лучшим ответом здесь могла бы быть критика Львом Клейном ее матрицы – концепции Л. Н. Гу милева. По мнению Л. Клейна, пассионарная концепция Л. Н. Гумилева была связана с длительным пребыванием в местах лишения свободы и являлась своеобразным философским толкованием уголовного фольклора, романтизацией мира урок и оправданием их паразитизма, а популярность данной концепции была явным индикатором люмпенизации общества. Люди, конечно, различаются по своему энергетическому потенциалу, но дело в том, как данный потенциал будет использован. Можно, например, быть очень энергичным футбольным фанатом. А каков социальный КПД (коэффициент полезного действия)? Социальный КПД нашей деятельности зависит в первую очередь от социальных условий и от той социальной роли, которую человек себе избирает [70]. Справедливости ради следует отметить, что не только урки и люмпены являются потенциальными сторонниками «биолого-энергетического» оправдания неравенства. К этому же склоняется и значительная часть «сословия менеджеров» разного уровня. А для буржуазной элиты такие утверждения – вообще аксиома.

На мир-системном уровне также, как уже говорилось, именно глобальное неравенство является причиной растущей нестабильности. И никакая сильная рука США и мировых финансовых центров не спасает. М. Хардт и А. Негри, говоря о Всемирной торговой организации, отмечают: «ВТО – это фактически форум всемирной аристократии, в котором мы находим отчетливые выражения всех антагонизмов и противоречий между национальными государствами, включая столкновение интересов, неравенство силы и тенденцию к размежеванию по линии Север-Юг» [129, 212]. В МВФ, где действует система «один доллар – один голос», неравенство, по их мнению, еще более очевидно, у стран «большой семерки» там 46 % голосов [129, 213]. Но много ли найдется стран периферии, где население в результате «помощи» МВФ стало жить лучше?

Надо сразу сказать, что в условиях нестабильности, близких к бифуркации, современная капиталистическая миросистема оказывается не впервые. На наш взгляд, в ХХ веке можно было выделить три таких периода: с 1914 по 1920 год, с 1929 по 1945 год, с 1991 по 1998 год. Думается, интересно было бы проследить, как современные данным событиям философы описывали причины и перспективы мир-системного кризиса своего времени. Мы решили выбрать для подобного обзора трех авторов, чье влияние на развитие мировой антикапиталистической мысли было особенно велико. Это В. И. Ленин, Г. Маркузе и И. Валлерстайн. Первые два были убежденными марксистами, последний стремился занять среднюю позицию между марксизмом и постмодернизмом.

Среди трудов В. И. Ленина особое место занимает «Империализм, как высшая стадия капитализма». Работа писалась в 1916 году, в самый разгар Первой мировой войны, а кажется, что она написана сегодня: «Отношения господства и связанного с ним насилия – вот что типично для “новейшей фазы в развитии капитализма”, вот что с неизбежностью должно было проистечь и проистекло из образования всесильных экономических монополий» [76, 323]. Именно насилие, согласно В. И. Ленину, всегда лежало в основе раздела мира между крупнейшими капиталистическими державами, и корни этого насилия – не в особой злобности капиталистов, а в стремлении к максимизации прибыли в условиях резкого обострения конкуренции за сферы приложения капитала, рынки сбыта и источники сырья [76, 372].

Г. Маркузе писал свою работу «Разум и революция» в 1941 году, в разгар Второй Мировой войны. На большей части территории Европы господствовали нацизм, фашизм и близкие к ним режимы. Последние остатки либеральных свобод исчезали: «Когда, наконец, фашизм разрушил структуру культуры, основанной на либеральных началах, он, по сути дела, уничтожил последнюю область, в которой индивид мог утверждать свое право по отношению к обществу и государству» [87, 516]. Фашизм для Маркузе – конечная стадия развития капиталистической олигархии и отчуждения человека от своей сущности: «Ради конкретной выгоды промышленной и политической бюрократии прославляется тотальное принесение в жертву индивида, которое ныне совершается» [87, 521].

Однако, как отмечает Г. Маркузе, со времен Гегеля философский разум «…отрицает гегемонию любой существующей формы существования, выявляя антагонизмы, преобразующие ее в другие формы» [87, 39]. Сам Герберт Маркузе тем временем мечтал о коммунизме как о новой форме утверждения человека: «…коммунизм как “положительное упразднение частной собственности” по самой своей природе является новой формой индивидуализма и предстает не только как новая, особая экономическая система, но и как особая система жизни» [87, 368]. Основой этой системы жизни выступает позитивное снятие капиталистического отчуждения труда, открывающее путь к подлинной свободе для всех: «Человечество становится свободным только тогда, когда материальное воспроизводство жизни связано с проявлением способностей свободных индивидов, которым оно приносит счастье» [87, 375].

Мечте Г. Маркузе о победе коммунизма не сужено было сбыться. После войны мировая капиталистическая экономика вышла из пике за счет новой технологической революции, неокейнсианства и навязывания индивиду выгодных правящей элите потребностей и идеологических установок. «Технологический прогресс множил как потребности, так и способы их удовлетворения, но в то же время приводил к тому, что и те, и другие приобретали репрессивный характер: они сами поддерживали ситуацию господства и подчинения» [87, 531], – писал Г. Маркузе в 1954 году. Однако идея коммунизма не исчезла: «Тотальная мобилизация общества против окончательного освобождения индивида, которая составляет историческое содержание нынешнего периода, показывает, сколь реальна возможность такого освобождения» [87, 534].

И. Валлерстайн в работе «После либерализма» среди основных современных проблем капиталистической мироэкономики выделяет истощение мирового фонда доступного дешевого труда, в первую очередь за счет сокращения сельского населения, сжатие среднего класса, экономический кризис, исчерпание ресурсов, усиливающийся демографический разрыв между Севером и Югом [21, 137–138]. Все это, по его мнению, говорит о глубоком кризисе капиталистической миросистемы: «После завершения периода бифуркации, скажем, в 2050 или в 2075 г., мы сможем с уверенностью говорить только о нескольких вещах. Мы не будем больше жить в условиях капиталистической мироэкономики. Вместо этого мы будем развиваться в рамках нового порядка или порядков, некой новой исторической системы или систем. И потому, возможно, снова воцарятся относительный мир, стабильность и законность. Но будут ли этот мир, стабильность и законность лучше тех, которые мы знали раньше, или они будут хуже? Мы этого не знаем, но это зависит от нас» [21, 49]. Здесь можно только согласиться. Исторический опыт учит, что в условиях кризиса и распада капиталистической (и любой другой) миросистемы могут возникать одновременно самые различные варианты – в данном случае как прокоммунистические, так и профашистские (то есть национал-олигархические).

Задачи современного левого движения И. Валлерстайн определяет следующим образом: повсеместно добиваться того, чтобы большая часть прибавочной стоимости удерживалась рабочим классом; добиваться большей демократии, большего народного участия и большей открытости в принятии решений; определиться в отношении универсализма и партикуляризма, сформировать новый универсализм, базирующийся на фундаменте бессчетных групп; утилизировать государственную власть для своих нужд, не инвестируя в нее и не усиливая ее [21, 202–203]. По мнению И. Валлерстайна, получение государственной власти для левых сил – это скорее оборонительная тактика, чем наступательная [21, 230]. Борясь за права различных групп, считает он, необходимо помнить, что система прав, значимая для одной группы, не важнее другой системы прав, значимой для другой группы [21, 231]. Здесь, однако, с И. Валлерстайном трудно согласиться. Конечно, мы должны стараться объединить в общих действиях все группы, недовольные современным неолиберальным или национал-олигархическим капитализмом, кроме профашистских, объединить рабочих, интеллигенцию, мигрантов, безработных, женщин и т. д. Но следует помнить, что именно политические и экономические проблемы пока что остаются главными в современном мире.

Типичным примером политики раскола потенциального антикапиталистического фронта могли бы стать выступления некоторых современных представительниц движения за гендерное равноправие. Надо сказать, что уже в XIX веке в рамках марксизма был поставлен вопрос о гендерном неравенстве и его связи с социально-экономическими отношениями. Правда, в данном случае возникновение гендерной асимметрии связывалось не с капитализмом, а с более ранней эпохой формирования частной собственности и классовых противоречий. Так, Ф. Энгельс, ссылаясь на К. Маркса, в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» писал: «…первая появляющаяся в истории противоположность классов совпадает с развитием антагонизма между мужем и женой при единобрачии, и первое классовое угнетение совпадает с порабощением женского пола мужским» [138, 562]. Но некоторые современные феминистки таких вещей не замечают.

Современный американский политолог Кристина ди Стефано в своей статье «Мускулинный Маркс» обвиняет основателя марксизма в том, что тот исключил «мать» из общего анализа общественных отношений [119, 222]: «Преувеличенный акцент на самосозидании отрицает факт нашего рождения, вскармливания и воспитания. Он отрицает биосоциальную основу продолжения рода и проектирует ее исключительно на область “труда”» [119, 220]. Думается, данная критика совершенно несправедлива. Свою главную задачу К. Маркс видел не в том, чтобы описать мир, а в том, чтобы найти пути его изменения. И здесь его сосредоточенность на проблематике способа производства совершенно оправдана, так как сфера семейных отношений, во-первых, значительно более консервативна, во-вторых, в условиях капитализма явно вторична. Именно семейные и гендерные отношения менялись под влиянием капитализма, а не наоборот.

При этом капитализм изначально паразитировал на гендерном неравенстве, как и на любых других. Так, еще на заре промышленной революции в Англии в базовой отрасли этой революции, в текстильной промышленности, снизить стоимость рабочей силы и сломить сопротивление организованного по цехам и гильдиям предпролетариата промышленникам удалось во многом именно за счет использования при первоначальной механизации производства крайне дешевого труда женщин и детей [81, 353]. Позднее, однако, вместе с ростом уровня жизни, механизации и требований к интенсивности труда в наиболее развитых и богатых странах Запада женщины вновь оказались вытеснены в сферу домашнего производства. Так, в США к 1890 году лишь 2 % замужних женщин работали вне дома [67, 187]. Но в ХХ веке новая волна механизации, автоматизации и рационализации опять позволила капиталу привлечь значительные массы женщин в производство и в растущую сферу услуг, где их более дешевая рабочая сила стала составлять серьезную конкуренцию мужской. В тех же США, как отмечает Л. Ю. Бондаренко, в 1900 году 20 % женщин работали вне дома, а в 1987 году – 55 %. В 1990 году 2/3 всех замужних американок работали. Изменилась и ситуация среди женщин с маленькими детьми. К концу 1980-х работали вне дома 3/4 замужних женщин с детьми школьного возраста. Но мало того, работали вне дома и более половины замужних женщин с детьми до года [37, 122]. Последнее, думается, происходило не от хорошей жизни.

По мнению А. В. Готноги, гендерное неравенство в современном обществе сохраняется и даже имеет тенденцию к усилению: «Дискриминация по половому признаку – явление, которое, несмотря на либеральную риторику, так и не было изжито капитализмом на восходящей ветви эволюции и стадии зрелости. Более того, к социальным ролям и видам деятельности, традиционно считавшимся “женскими”, в буржуазном обществе добавились многие другие, по мере того как капитал вынуждал мужчин избавляться от низкооплачиваемых профессий в пользу высокооплачиваемых или высокодоходных занятий. Вместе с тем женщина выступает основным субъектом экономической активности в таких областях, лежащих за пределами собственно капиталистического производства, как домашнее хозяйство и так называемая “неформальная экономика”» [30, 218].

В отечественной социально-гуманитарной мысли гендерная проблематика становится привычной в период поздней перестройки на рубеже 1980–1990-х годов. Первоначально в условиях идеологического разгула антисоветизма и антикоммунизма феминистская публицистика по данной проблематике тоже в значительной степени была антисоветской. Так, С. Г. Айвазова в статье «Идейные истоки женского движения в России» (1991 год) писала: «Женские трудовые бригады, стахановское движение, первые трактористки, героини-ткачихи, строительницы Комсомольска-на-Амуре. И все, по разнарядке, в президиумах собраний и съездов. Это атрибуты широковещательной компании по решению женского вопроса, вопроса “труда и быта” советской женщины. Наконец, в 1936 г. сталинская Конституция СССР торжественно провозгласила, что этот вопрос решен – выполнена задача огромной исторической важности и на деле обеспечено подлинное равноправие женщины. С тех пор это утверждение прочно вошло во все постановления, официальные речи, научные труды и школьные учебники. Правда, эмансипированная таким нехитрым путем женщина не знала, куда ей деться от двойной нагрузки – на работе и дома, от забот о хлебе насущном, от страха за брошенных дома детей» [37, 30]. В постсоветское время ее антисоветская риторика усиливается, она уже пишет, что женщину освободили от самой свободы, подчинив тоталитарному государству [37, 53].

Е. Б. Груздева, Л. Ржаницына и З. А. Хоткина в статье «Женщина на рынке труда» (1992 год) отмечали, что из 10 человек, обратившихся в 1991 году на биржу труда в Советском и Черемушкинском районах Москвы, 8 оказались женщинами. При этом «лишними» оказались в первую очередь работницы умственного труда с высоким образовательным цензом: инженеры-технологи, экономисты, механики, техники, программисты. 85–90 % безработных женщин имели среднее специальное или высшее образование [37, 283–284]. Но вместо проблемы глобальной и губительной для страны деиндустриализации данные авторы склонны искать причины безработицы в жизни самих женщин, которые зачастую ранее занимались нетворческим, рутинным трудом [37, 284]. Более того, с точки зрения данных социологов виновным оказывался весь советский строй: «Три поколения советских людей привыкли ожидать, что государство “должно” решать многие из тех проблем, которые в условиях рынка и конкуренции каждый человек решает сам и считает это не только своей обязанностью, но и привилегией, поскольку это позволяет ему чувствовать себя не объектом социальной политики государства, а активным субъектом изменений, происходящих в обществе» [37, 289]. Кто направил этих дам в социологи? Почему они считали, например, торговлю на рынке (где оказались многие бывшие женщины-инженеры) более творческой, чем работа инженера или программиста? И почему они сами в таком случае не отправились на рынок?

Отечественным феминисткам подыгрывали зарубежные, сосредоточившиеся на более глобальных вопросах критики марксизма и коммунизма. Так, американский политолог Т. Е. Осипович в статье 1993 года, посвященной феминизму А. Коллонтай, писала: «По-видимому, представить себе, что в определенных условиях домашний труд и воспитание детей могут стать источником радости и приятным досугом, социалисты того времени не могли. Явно преувеличивают они рациональность и привлекательность общественной сферы обслуживания. Но более всего ошибаются в своем взгляде на человека и на его способность оценить и принять идеологию коммунизма» [37, 35].

Постепенно, однако, под влиянием жестоких реалий 1990-х происходило отрезвление. Так, Н. И. Абубикирова в статье «Что такое “гендер”?» (1996 год) пишет: «Если сравнить советский кинематограф 50-х годов с сегодняшним, можно ясно увидеть смену построения оценки образа женщины. Политическая установка на привлечение женщин к социальной активности в то время вела к созданию на экране образов героинь, которые не только строили свою жизнь сами, но и оказывали влияние на общество, т. е. женщин самостоятельных. Героиня сегодняшнего дня – чаще всего красивая игрушка с длинными ногами в качестве положительного образа или дешевая проститутка в качестве образа отрицательного» [37, 86].

Л. Ю. Бондаренко, статью которой «Мир, в котором мы живем» (1997 год) мы уже цитировали, развенчивает миф о невовлеченности американских женщин в общественное производство, указывая на то, что к 1987 году 55 % женщин США работали вне дома [37, 122]. Конечно, в советском обществе уровень вовлечения был выше, к середине 1980-х здесь 92 % женщин трудоспособного возраста работали или учились [37, 122]. Но вряд ли стоит рассматривать это как недостаток. Массовое привлечение советских женщин к общественному труду было вызвано не только потребностью в дешевой рабочей силе, но и стремлением предоставить каждому гражданину СССР рабочее место даже в ущерб средней индивидуальной производительности труда. Проблема избавления граждан от безработицы оценивалась в СССР не только экономически, но и экзистенциально.

В постсоветской России, по мнению Л. Ю. Бондаренко, женская безработица резко возросла, а гендерное неравенство усилилось: «Экономический кризис и крушение прежней системы способствовали возрождению старых патриархальных взглядов, росту ностальгии по традиционным женским ролям, в том числе и среди самих женщин, уставших от “эмансипации” прежних периодов и от двойной нагрузки. Усиление в нашем обществе идеологии “женского естественного предназначения” можно объяснить несколькими причинами: поиском средств для решения проблемы безработицы и стабильности в обществе; реакцией на крушение прежней системы, когда частная сфера стала рассматриваться в качестве идеальной альтернативы тоталитаризму; ростом национализма, способствующим возрождению традиционных патриархальных ценностей; слабостью женского движения в России, его непопулярностью по сравнению с Америкой» [37, 123]. Одна из основательниц гендерной истории в России Л. П. Репина справедливо замечала: «…гендерные модели “конструируются” обществом, предписываются институтами социального контроля и культурными традициями. Но одновременно гендерная принадлежность оказывается встроенной в структуру всех общественных институтов, и воспроизводство гендерного сознания на уровне индивида поддерживает, таким образом, сложившуюся систему господства и подчинения, а также разделение труда по гендерному признаку» [104, 13]. К этому следовало бы добавить, что при глобальных трансформациях в обществе влияние новых экономических структур на гендерное сознание значительно сильнее, чем обратное.

Украинская исследовательница Т. Ю. Журженко в своей статье «Дискурс рынка и проблема гендера в экономике» (1999 год) пытается выявить причины резкого ухудшения положения женщин, роста женской безработицы, феминизации нищеты, крушения системы социальной защиты женщин, вытеснения их в неформальный сектор и роста объемов домашнего труда в самой логике современного капитализма [37, 269]. По ее мнению, в рамках современной универсалистской логики капитализма женщина неизбежно выглядит как «экономически неполноценная» по сравнению с мужчиной [37, 272]. При этом Т. Ю. Журженко отмечает: «Дискурс рынка был и остается не только и не столько научной концепцией рыночных реформ, сколько утопическим проектом “возвращения к природному порядку вещей”, к “естественным законам общества” из “исторического тупика коммунизма”. Тем самым идеология “перехода к рынку” оправдывает дезинтеграцию общества и значительные социальные издержки, сопровождающие рыночные реформы. Выдвигая рыночную рациональность и эффективность в качестве основных приоритетов, экономическая теория и скрытая за ней идеология рассматривают ухудшение положения женщин в сфере занятости и резкое снижение их социальной защищенности как неизбежное следствие прогресса в сторону рынка» [37, 275]. С точки зрения самой Т. Ю. Журженко, необходима новая феминистская экономическая логика, не сводимая к теории рынков, рассматривающая сложную взаимосвязь человека с окружающим миром, все многообразие рыночных и внерыночных отношений, возникающих в процессе обеспечения жизнедеятельности [37, 281]. Остается только согласиться и добавить, что такая экономическая логика уже не будет капиталистической.

Рост антифеминистских настроений в постсоветском обществе, думается, наглядно выразился в появлении целого ряда публикаций соответствующей направленности. Возьмем, к примеру, книгу А. П. Никонова «Человек как животное». В ней автор прямо говорит о биологической пропасти между мужчинами и женщинами, связанной с различием их ролей в размножении и с предшествующей исторической эволюцией: «…самцы нужны для наработки новых свойств, они – расходный материал, который природа, не щадя, кидает в бой, а самки это новое наработанное качественное свойство закрепляют и консервируют, то есть сохраняют и передают в будущее. Именно поэтому разброс свойств у самцов больше, чем у самок, – среди них больше гениев и идиотов, гигантов и коротышек, сильных и слабых, а вот у самок все свойства более собраны – к серединочке кривой нормального распределения» [94, 45–46]. К тому же А. П. Никонов считает: «Наш вид и его предки сотнями тысяч лет существовали в режиме загонной охоты с помощью примитивных каменных наконечников. Достаточное время для отбора. При этом охотились только самцы. Самки сидели по пещерам и жилищам, обеспечивая тылы, – шили, возились с детьми, искали корешки… Результат? Он очень не понравится феминисткам: те области мозга, которые отвечают за решение аналитических и пространственно-координатных задач оказались лучше развиты у самцов. Соответственно всю науку и весь прогресс двигали именно самцы» [94, 90].

Однако здесь сразу возникает целый ряд исторических, этнографических, биологических и логических возражений. Наблюдения за современными первобытными народами показывают, что в большинстве случаев главным источником пищи для них была не охота, а собирательство, которое тоже требует перемещений (хотя и в меньшем радиусе) и которым, как известно, занимались обычно женщины. Переход к производящему хозяйству, без которого цивилизация была бы невозможна, тоже, видимо, следует записать в заслугу женщин. Выбор полового партнера – процесс обоюдный, и далеко не всегда быстрее всего размножались самые способные или даже самые экономически приспособленные. Большинство социальных ролей в обществе, особенно в современном, предназначено для среднеспособных (включая и роли, связанные с управлением), и их могут исполнять как среднеспособные мужчины, так и среднеспособные женщины. Можно также, вслед за известным американским гендерологом Майклом Киммелом, возразить А. П. Никонову, что средние показатели различий между группами мужчин и женщин ничего не говорят о самом распределении значений внутри групп мужчин и женщин [67, 32]. Среди женщин немало обладающих прекрасным аналитическим мышлением и пространственным воображением, а среди мужчин часто встречаются особи, явно обделенные этими качествами. Даже значительно более высокий у мужчин средний уровень связанного с агрессивностью тестостерона еще ни о чем не говорит, так как встречаются высоко агрессивные женщины и низко агрессивные мужчины [67, 65–66]. Большая стрессоустойчивость мужчин, о которой также пишет А. П. Никонов [94, 252], тоже находится под вопросом, так как немало мужчин в условиях опасности ведут себя «по-бабски», а женщин – «по-мужски», и, кроме того, как отмечает М. Киммел, у женщин часто в силу социальных причин более высокий уровень стресса и меньше дней, свободных от стресса [67, 31].

Серьезные различия между мужчинами и женщинами, по мнению А. П. Никонова, имеются и в подходе к воспитанию детей: «Любовь отца к ребенку в корне отличается от автоматической материнской. Если материнская любовь безусловна, то отцовская во многом условна. Мать любит потому что, а отец за что-то» [94, 198]. А. П. Никонов считает: «Мозги у женщин более заточены на коммуницирование, нежели на предметную деятельность. Соответственно, среди воспитательниц детсадов и школьных учителей подавляющее большинство – женщины» [94, 252]. Здесь тоже возникает целый букет возражений. Во-первых, отцы в норме значительно менее требовательны к дочерям, чем матери, так что гендерное различие любви описывается Никоновым «с мужской колокольни». Во-вторых, современное преобладание женщин среди тех же учителей больше связано с падением зарплат и престижа учительских профессий, еще каких-то сто лет назад все было по-другому. В-третьих, явное преобладание женщин в сфере образования и в воспитании детей вообще-то имеет порой весьма негативные последствия, особенно для старшеклассников-мальчиков. М. Киммел отмечает: «…в культурах, где отец относительно не вовлечен в воспитание детей, мальчики идентифицируют себя через противопоставление своей матери и другим женщинам, поэтому они склонны к проявлению черт гипермаскулинности и проявляют свою мужественность через отрицательное отношение к женщинам» [67, 91]. У подобной гипермаскулинности есть и еще одна отрицательная сторона – мальчики становятся разболтанными и не хотят учиться: «“Все, что мы делаем в школе, – это для девочек”, – сказал один мальчик исследователю. “Это – не настоящая работа, – добавил другой. – Я не хочу, чтобы меня мальчишки в классе называли паинькой”» [67, 260]. В результате часто получается некий полумужчина, с большим количеством самомнения и тестостерона и малой долей ответственности. Видимо, из таких и выходят футбольные фанаты ультрас.

По мнению М. Киммела, гендерное неравенство следует объяснять прежде всего социально. Все начинается еще в детстве: «С раннего возраста мальчиков учат, что насилие не просто приемлемо в качестве разрешения конфликта, но и вызывает восхищение. Среди мальчишек подросткового возраста в четыре раза больше, чем среди девочек, тех, кто считает драку приемлемой, если кто-то ведет себя вызывающе» [67, 25]. Майкл Киммел цитирует биолога Рут Хаббард: «Если общество одевает половину своих детей в короткие юбки и не велит им двигаться так, чтобы были видны трусики, а другую половину – в джинсы и комбинезоны, поддерживая их желание лазать на деревья, играть в мяч и другие активные дворовые игры; если позже, в юности, детей, которые носили брюки, убеждают, что “растущему мальчишке надо много есть”, в то время как дети в юбках предупреждены, что надо следить за весом и не толстеть; если половина в джинсах бегает в кроссовках и ботинках, в то время как половина в юбках ковыляет на шпильках, то эти две группы людей будут различаться не только социально, но и биологически» [67, 78–79].

Но главное различие лежит в сфере отношения к общественному производству. Майкл Киммел приводит здесь прекрасный пример, ссылаясь на исследование Маргарет Мид гендерного поведения в племени чамбули: «Здесь только люди одного пола занимались воспитанием детей, сплетнями, нарядами и покупками. Они завивали волосы и носили много драгоценностей, и Мид описывала их как “очаровательных, изящных, кокетливых”. Они, кстати, были мужчинами, и эти мужчины ничего так не любили, как “демонстрировать все великолепие своих украшений из перьев и раковин и проводить дни, наслаждаясь покупками”. Доминировали здесь энергичные женщины, обеспечивавшие благосостояние семей. Именно они ловили рыбу, а от рыбной ловли зависела вся культура, именно им “принадлежали реальные позиции власти в этом обществе”» [67, 84].

Но вернемся к современному капитализму. Гендерное неравенство в отчуждении личности и ее подчинении правилам корпорации проявляется здесь уже при выборе делового костюма: «Женщина, работающая в гендерезированном институте, носит одежду, “обозначающую” что-то. Она посмотрит на деловой костюм и скажет себе: “Нет, выгляжу грузновато, и в таком костюме меня никто серьезно не воспримет как женщину!” Поэтому она купит костюмчик поменьше размером и подумает: “В этом я чуть постройнее, и все на меня будут смотреть как на женщину, но тогда уже не отнесутся серьезно как к работнику”» [67, 36]. Конечно, женщины в современном обществе нередко тоже делают карьеру, но такая карьера обычно подразумевает их подчинение «мужским» стереотипам поведения. Ссылаясь на исследование Розабет Мосс Кантер «Мужчины и женщины корпорации», М. Киммел пишет: «…различия в поведении мужчин и женщин в организациях гораздо меньше связаны с их индивидуальными характеристиками, чем со структурой организации. Позиции в организации “подразумевают характерные образы людей”, которые должны их занять…» [67, 161]. При этом в структурировании власти и полномочий доминируют именно мужские принципы [67, 162]. Именно «тестостероновая» мужская культура жесткого управления является доминирующей в современном мире, подчиняя себе и руководителей-женщин. Достаточно вспомнить Маргарет Тэтчер, которую льстивая пресса окрестила «железной леди», а «любящие» граждане в день ее смерти постоянно заказывали песню «Ведьма умерла».

К тому же следует отметить, что немалая часть женщин, идущих во власть, не имеет детей, а часто и мужей. М. Киммел пишет: «Проблема состоит в том, что таких людей “без гендера” принимают с тем, чтобы они полностью посвятили себя своему рабочему месту, не имели детей или семейных обязанностей, и их, может быть, даже будут поддерживать в семье ради такой целеустремленной преданности рабочему месту. Таким образом, работник “без гендера” как раз оказывается гендерно сформированным мужчиной» [6, 163]. Хорошо известно, что такие «маскулинные» женщины-руководительницы, особенно если у них нет детей, обычно весьма склонны к крайне жесткому стилю управления. В последнее время подобный тип женщины-управленца все чаще рекламируется в СМИ. Россиянам достаточно вспомнить сериал «След». В условиях современного роста нестабильности всей сферы трудовых отношений подобное поведение чревато резким усилением конфликтности. Даже А. Н. Никонов считает, что современная цивилизация должна развиваться от «тестостероновой» к «окситоциновой», то есть от агрессивной к толерантной: «Поскольку народу на планете становится все больше, люди столетие за столетием прессуются на цивилизованных территориях все плотнее и плотнее, то, чтобы избежать войн, их толерантность друг к другу должна расти, а агрессивность падать» [9, 220–221]. Но не выдает ли он желаемое за действительное?

М. Киммел считает: «Дегендеризация общества в новом столетии и новом тысячелетии идет не к тому, что женщины и мужчины станут более одинаковыми, а к тому, что они станут более равными. Ибо те качества и модели поведения, которые прежде считались мужскими или женскими, – компетентность или сострадание, честолюбие и привязанность – суть исконно человеческие качества, доступные и женщинам, и мужчинам, которые достаточно повзрослели, чтобы об этом открыто заявить. Это предполагает некую форму гендерного протейства – изменчивость и адаптивность к своему окружению с использованием всего многообразия переживаний и способностей» [6, 412]. И здесь, похоже, желаемое выдается за действительное, во всяком случае, для ближайшего будущего.

Подведем некоторые итоги, поместив проблему в историко-географический контекст. Капитализм изначально эксплуатировал гендерное неравенство, как и все прочие виды неравенств, основанных на аскриптивных статусах (связанных с расой, национальностью, возрастом и т. д.). Наблюдаемое с середины XIX века снижение процента работающих женщин в развитых странах ядра капиталистической миросистемы было вызвано не заботой о женщине-матери, а стремлением получить максимальную прибыль от интенсификации труда каждого работника в условиях ограниченного количества рабочих мест. Именно такой подход мы наблюдаем уже во второй половине ХХ века в быстро индустриализирующихся странах Азии, например в Южной Корее. С этим же связан и резкий рост женской безработицы во время рыночных реформ в странах бывшего СССР. Женщина оказывается в капкане двойного отчуждения, когда ее эксплуатируют в качестве более дешевой рабочей силы и одновременно не признают полноценным работником, когда у нее меньше зарплата, меньше возможностей для карьерного роста и больше нагрузка на работе и дома, когда постоянно приходится доказывать свой профессиональный статус и свое соответствие роли «настоящей женщины». Такое усиление гендерного неравенства особенно наглядно проявляется в неустойчивых экономиках стран полупериферии и достаточно индустриализированной периферии капиталистической миросистемы, например, в России, на Украине, в Индии, в странах Латинской Америки. В идеологии и ментальности мужской части населения этих стран формируются представления о неком биологическом превосходстве мужчин, получившие в латиноамериканской культуре название «мачизм». В условиях грозящего обществу в связи с комплексной автоматизацией производства резкого роста безработицы и кризиса традиционной структуры специальностей мачизм становится серьезным фактором нарастания конфликтности.

Одновременно в связи с общим ростом производительности труда во всех более или менее развитых странах наблюдается разрастание сферы услуг, имеющее для гендерногого неравенства двойственные последствия. С одной стороны, благодаря той же бытовой технике и пищевым полуфабрикатам домашний труд женщин значительно упрощается, появляется возможность частичной взаимозамены женщин и мужчин в домашнем хозяйстве и более активного привлечения женщин к общественному производству, в том числе и в самой сфере услуг, где создание новых рабочих мест обычно не требует таких капиталовложений, как в промышленности. С другой стороны, новые рабочие места часто не требуют особой квалификации (например, на предприятиях быстрого питания, в торговых сетях) и заполняются преимущественно женщинами (а в развитых странах и регионах – еще и иммигрантами). Работа здесь, как правило, весьма далека от творческой и часто плохо оплачивается. Таким образом, гендерное неравенство в условиях отчуждения труда резко усиливается, что и породило в странах Запада такое явление, как феминизм. Даже в тех случаях, когда женщины прорываются на какие-то вершины экономической или политической власти, становятся руководителями, они вынуждены играть по «мужским» правилам, и часто такие женщины-руководители более склонны к принятию жестких решений, чем мужчины. Общая «тестостеронность» систем управления, таким образом, только нарастает, что в условиях усиления страха перед безработицей, консъюмеризма и общей неустойчивости социальных связей также чревато серьезными конфликтами. Одновременно в средней и нижней части мужской иерархии может наблюдаться резкий рост безответственной агрессивности, часто разнонаправленной и замешанной на мачизме.

Французский социолог П. Бурдье писал: «Предварительным условием освобождения женщин является настоящий коллективный контроль за социальными механизмами господства, заставляющими воспринимать культуру, то есть аскезу и сублимацию, в которой и посредством которой формируется человечество, исключительно как социальное различие, устанавливаемое в противоположность тому, что понимается как природа, которая в действительности есть не что иное, как натурализованная судьба доминируемых групп (женщин, бедных, колонизованных, наций-изгоев и т. п.)» [16, 353–354]. Но возможно ли такое при капитализме? Да и одного осознания, думается, маловато.

По мнению автора, современное общество все более нуждается в переходе к новому способу производства, связанному с общественным управлением средствами производства, с признанием за каждым права на труд и на творческое развитие личности. Такая экономика и политика требуют отказа от безработицы и от признания прибыли единственным критерием эффективности, а в межличностных отношениях базируется на умении договариваться, искать положительные качества в каждом члене социума. Данные качества традиционно считаются «женскими». И здесь, думается, и заложена возможность для будущего союза коммунистических и феминистских движений. Конечно, гендерное неравенство значительно старше капитализма и вряд ли исчезнет вместе с ним. Но нужен первый шаг.

Современная капиталистическая миросистема, видимо, находится в начале распада, вызванного самим развитием капитализма. Политическая нестабильность – лишь внешнее проявление глубинного кризиса способа производства, основанного на отчуждении и стремлении к максимальной прибыли. Значительная часть трудящихся самим развитием средств производства может оказаться лишенной средств к существованию или вытолкнутой в плохо оплачиваемую сферу услуг или в область натурального хозяйства. Резко усилились противоречия между странами ядра и полупериферии миросистемы. Может ли это привести к Третьей мировой войне, никто не знает, хотя такой вариант был бы крайне нежелателен. Очевидно, что полураспад системы может привести к возникновению как прокоммунистических, так и профашистских режимов. Т. Иглтон писал: «Капитализм вполне может оказаться раздавленным под тяжестью собственных противоречий и без каких-либо даже легчайших пинков со стороны своих противников. ‹…› Однако в отсутствие под рукой организованной политической силы, способной предложить эффективную альтернативу, гораздо более вероятным результатом краха системы будет варварство, а не социализм» [48, 245]. Это касается в первую очередь стран ядра и полупериферии.

Что касается стран периферии и наиболее отсталых районов полупериферии, то здесь также возможно несколько вариантов. Самый мрачный – превращение страны в «мирового безработного» с отсталым полунатуральным хозяйством. В этом случае страна становится резервным хранилищем дешевой рабочей силы для самых непрестижных видов труда. Для сокращения численности населения таких стран до необходимого элите ядра миросистемы уровня могут быть использованы биологическое оружие или развязывание локальных кровопролитных войн. Впрочем, последнее может грозить и некоторым странам полупериферии, в том числе России.

Более оптимистичный вариант предполагает наличие у периферийных стран каких-либо ценных ресурсов и их эксплуатацию крупными международными корпорациями, прибыли от которой будут различными путями утекать в страны ядра (Россия в 1990-е). При этом уровень жизни большинства населения такой страны будет оставаться весьма низким, чтобы работа на ТНК воспринималась как большая привилегия (типичный пример – современная Нигерия). Модернизация хозяйства будет вестись только в столицах, международных портовых городах и в тех отраслях и областях, которые работают на экспорт (современные «регионы-доноры» в России).

Третий вариант предполагается для стран с хорошими морскими пляжами, историческими достопримечательностями и другими ценными для развития международного туризма особенностями. В таких странах могут создаваться анклавы туристического отдыха для потребителей различного уровня достатка (но не бедных). При этом собственная промышленность или не возникнет, или будет работать на туристический сектор, или будет ориентирована на традиционное ремесло (опять же для нужд туристов). А. В. Готнога писал: «Давно осознав, что западный обыватель желает увидеть здесь “Восток”, то есть некий фантом, симулякр, а не реальную действительность, арабский (турецкий и т. д.) предприниматель неплохо на этом зарабатывает. Возможно, процесс вестернизации в мусульманских странах протекал бы намного быстрее, если бы стилизация под экзотику не была столь прибыльным делом для части местных бизнесменов» [30, 227]. Следует отметить при этом, что в том же Египте, например, большинство сувениров – фабричного китайского производства. Дополнением к производству сувениров порой становится проституция (Тайланд) или продажа «легких» наркотиков (Гоа).

На наш взгляд, художественное ремесло может сохраниться и при коммунистическом способе производства, но только в дополнение к другим видам деятельности. Еще в конце XIX века Г. Зиммель писал: «Никакая культура не может существовать без различия между высшим и низшим трудом; самая развитая, – но к сожалению, вполне утопическая, – может, благодаря объективному прогрессу и психической переоценке, привести к тому, что это различие в своих практических последствиях будет точно соответствовать различию между большей и меньшей затратой труда, объективно с ним ни в коем случае не совпадающим. Противники социализма считают, что всякая ценность может быть сведена к затратам труда лишь путем понижения культурного уровня, сторонники его, – что лишь путем повышения этого уровня» [40, 485].

На наш взгляд, учитывая многообразие мира, следует ожидать, что будут реализовываться все перечисленные выше варианты социального развития (не исключая, увы, и возможности масштабной ядерной войны). Более того, большинство из перечисленных вариантов уже реализуется. Большая часть африканских стан, многие страны Латинской Америки и Юго-Восточной Азии, ряд регионов Восточной Европы, значительные регионы в России, Индии, Китае уже превратились в «мировых безработных». Тысячи людей, рискуя жизнью, бегут из Африки в Европу. В том же Египте массовая безработица и ужасающая нищета большинства населения соседствуют с мощным туристическим кластером на побережье Красного моря, что порождает повсеместное бытовое мошенничество с целью получения денег от иностранцев. Сходную ситуацию можно наблюдать, например, в Гоа. На Ближнем Востоке полыхают кровопролитные войны. Одновременно европейские (и не только) бизнесмены активно используют ближневосточную нестабильность для демпинга на мировом рынке нефти за счет нелегальных ее закупок. Повсеместно растет шовинизм больших наций и национализм малых. В этих условиях антикапиталистические силы должны бороться как против международной неолиберальной олигархии, так и против олигархии национальной, особенно против ее фашиствующих элементов. Бороться за политическую власть, за контроль над средствами производства, за мировоззрение, за равенство шансов, а в конечном счете – за право каждого на творческую самореализацию в труде. Люди по сущностной природе своей равны в праве на счастье. У человечества должна быть мечта.

Именно различия в развитии различных частей миросистемы в условиях общей борьбы за справедливость и равенство могут привести (или стать стимулом) к изменению всей системы. Но, чтобы развал изжившей себя миросистемы не превратился в падение во всеобщее варварство (как это было, например, при развале Западной Римской империи), необходимы, прежде всего, четкое понимание ситуации кризиса и его причин у значительной части населения, способность максимально использовать наличную социальную и техническую базу для построения общества нового типа. А это, в свою очередь, требует не только постоянной организованной борьбы левых сил против агрессивного национализма и фашизма в любых их проявлениях, но и высокого уровня понимания социальных проблем, широкой образованности, диалектичности мышления, стремления к творчеству как массовых явлений. Но правящая элита как раз не заинтересована в массовом распространении этих качеств. Отсюда и происходят различные «элитарные» (на практике – холуйские) концепции, что, якобы, историю творит пассионарное меньшинство, способность к творчеству существует лишь у 5 % населения, подавляющее большинство трудящихся всегда было и будет заинтересовано исключительно в зарплате, а не в самореализации, политика – удел профессионалов, где не место человеку с улицы, и т. п. Отсюда и характерная (особенно для современной России) политика постоянного усиления специализации образования и науки, их дробления на мало связанные друг с другом блоки, увеличения «патриотического» прессинга в образовании и СМИ, замалчивания базовых социальных противоречий и раздувания второстепенных. В условиях повсеместного господства финансовой олигархии ни местный «патриотический» капитализм, ни международный неолиберальный не заинтересованы в ослаблении отчуждения труда. И наиболее действенный метод преодоления всех этих негативных для общества тенденций – классовая борьба.

Глава 3. Отчуждение труда, образование, наука, интеллигенция и мираж «постиндустриального общества»

В наше время, думается, ни для кого из работающих в системе образования не является секретом резкое падение интереса учащихся и студентов к получению качественной теоретической подготовки, особенно по предметам, не считающимся профильными. Обилие реформ в данной сфере, на наш взгляд, может служить косвенным подтверждением их неэффективности. В чем причина кризиса доверия к базовому теоретическому образованию? На наш взгляд, здесь произошло переплетение тенденций, характерных как для стран ядра капиталистической миросистемы, так и для ее периферии и полупериферии, что породило в сфере образования новые формы отчуждения, связанные напрямую с современным капиталистическим отчуждением труда.

Сегодня отнесение России к полупериферии капиталистической миро-системы уже можно считать общим местом. По мнению И. Валлерстайна, полупериферия всегда имеет свои внутренние передовые и отсталые зоны, различие между которыми резко возрастает в период модернизации, осуществляемой за счет заимствований технологий из стран ядра и усиления эксплуатации ресурсов глубинки. При этом в наиболее выгодном положении оказываются те города, регионы и социальные слои, которые обслуживают интересы элиты ядра мира-экономики [22, 30-42]. В этих условиях поставленная еще в XIX веке К. Марксом проблема отчуждения труда может приобретать в разных регионах и социальных группах различный вид, но само отчуждение работающих по найму сохраняется в любом случае. Важным фактором отчуждения, таким образом, становится само проживание человека в том или ином регионе миросистемы, обычно закрепляемое гражданством, а у нас – еще и регистрацией.

В данном контексте, думается, можно представить современные реформы в сфере образования как некий спектакль, сценарий которого отчасти заимствован из стран ядра миросистемы, отчасти доработан на месте с учетом потребностей и ментальностей наших элит в центре и в регионах (с упором на неолиберальные варианты реформирования в ядре миросистемы). Реальные потребности трудящихся в данном случае игнорируются, точнее, трудящимся навязывается система «легкого и приятного» обучения с весьма сомнительными (с точки зрения развития способностей) результатами. В обществе возникает множество «дипломированных специалистов» в самых различных областях, от менеджмента и юриспруденции до теологии, не работающих (и часто не способных работать) по специальности. Даже новые технологии (например, Интернет) зачастую используются не для повышения качества образования, а для увеличения отчетности преподавателей (у которых порой не остается времени на преподавание и расширение собственного кругозора) и разрушения процесса формирования научного мышления учащихся (об этом подробнее скажем позднее).

При этом, что особенно печально, повсеместное разрушение воспитательной и гносеологической функций образования совпали с кризисом семьи. Еще в 1973 году К. Лоренц писал: «За исключением крестьянской и ремесленной среды, мальчик в наши дни почти не видит отца за работой, и еще реже приходится ему помогать в этой работе, ощущая при этом впечатляющее превосходство взрослого мужчины. Далее, в современной малой семье отсутствует ранговая структура, при которой в первоначальных условиях “старик” мог внушать уважение» [78, 42]. По мнению австрийского этолога, разрушение естественной ранговой структуры в деле воспитания подрастающего поколения (чем в России власти в сфере образования активно занимаются последние 30 лет и особенно – последние 15) крайне опасно и для общества, и для самой молодежи: «Одно из величайших преступлений псевдодемократической доктрины состоит в том, что она изображает естественный ранговый порядок между двумя людьми как фрустрирующее препятствие для любых теплых чувств: без рангового порядка не может существовать даже самая естественная форма человеческой любви, соединяющая в нормальных условиях членов семьи; в результате воспитания по пресловутому принципу “non-frustration” тысячи детей были превращены в несчастных невротиков» [78, 42]. По его мнению, «…в группе без рангового порядка ребенок оказывается в крайне неестественном положении. Поскольку он не может подавить свое собственное, инстинктивно запрограммированное стремление к высокому рангу и, разумеется, тиранит не оказывающих сопротивления родителей, ему навязывается роль лидера группы, в которой ему очень плохо. Без поддержки сильного “начальника” он чувствует себя беззащитным перед внешним миром, всегда враждебным, потому что “не фрустрированных” детей нигде не любят» [78, 42].

Сам К. Лоренц, вспоминая свои юношеские годы, пишет: «Из моих учителей я любил почти исключительно самых строгих, где под строгостью понимается, конечно, не произвольная тирания, а лишь безусловное требование признания их рангового положения» [78, 421]. У взрослого, выступающего в качестве образца для подражания, как отмечает К. Лоренц, ребенок перенимает не только знания и навыки, но и нормы социального поведения, и общую культуру [78, 422–423]. И это крайне необходимо для становления идентичности самого молодого человека: «Если молодой человек потерял духовное наследие культуры, в котором он вырос, и если он не находит ей замены в духовной жизни другой культуры, то ему не дано отождествить себя ни с чем и ни с кем, и тогда он в самом деле ничто и никто – как это можно ясно прочесть сегодня в отчаянной пустоте многих юношеских лиц» [78, 425]. Согласно К. Лоренцу, именно равновесие и длительное сильное напряжение между традицией и новацией способствуют творчеству [78, 440].

При этом этолог отмечает: «Когда юноши во время полового созревания начинают критически подходить ко всем традиционным ценностям родительской культуры и искать новых идеалов, это, безусловно, нормальное явление, предусмотренное филогенетическим программированием человеческого социального поведения» [78, 442]. Однако устойчивая позитивная идентичность формируется как раз на основе нахождения некой преемственности между старым и новым: «То, что влечет молодого человека вдаль, – это стремление к чему-то высокому и безымянному, совершенно отличному от повседневных происшествий семейной жизни. Нетрудно ответить на вопрос, в чем заключается подлинная цель такого аппетентного поведения, служащая сохранению культуры и вида: она состоит в отыскании культурной группы, традиционные социальные нормы которой отличны от норм родительского общества, но при этом все же достаточно похожи на них, чтобы возможно было отождествление с ними» [78, 443]. Кстати, именно поиск нового может превратить молодежь в революционную силу, борющуюся за более справедливый мир: «Для выбора этой новой традиции важно, чтобы она содержала идеалы, за которые можно бороться. По этой причине как раз эмоционально полноценные юноши столь часто примыкают к некоторому меньшинству, которое очевидным образом подвергается несправедливому обращению и за которое стоит бороться» [78, 443].

Но, как уже неоднократно говорилось, юношеский энтузиазм легко может перерасти в деструктивную агрессию, направленную против культуры вообще, в узколобый национализм или, наоборот, в отрицание любого культурного своеобразия в пользу обезличенной масскультуры (впрочем, как показывает опыт той же Украины, возможны и гибриды). В условиях массовой идеологической индоктринации такие тенденции могут быть опасны. Сам К. Лоренц считает неплохим лекарством от деструктивной агрессии широкое общекультурное образование: «Если человеку знакомо много ценностей и, воодушевляясь ими, он чувствует себя единым со всеми людьми, которых так же, как и его, воодушевляет музыка, поэзия, красота природы, наука и многое другое, то он может реагировать незаторможенной боевой реакцией только на тех, кто не принимает участия ни в одной из этих групп. Следовательно, нужно увеличивать число таких идентификаций, а для этого есть только один путь – улучшение общего образования молодежи» [78, 238]. Другим действенным лекарством против разрушительных идей, официально навязываемых индоктринацией, согласно К. Лоренцу, является смех: «Мало есть в этом мире такого, что может считаться заслуживающим уничтожения злом столь же безусловно, как фикция какого-нибудь “дела”, искусственно созданного, чтобы вызывать поклонение и воодушевление, и мало такого, что становится настолько же уморительным и смешным при внезапном разоблачении» [78, 241].

Наконец, важнейшим элементом культурного развития человечества, по мнению К. Лоренца, являлось и является его культурное разнообразие: «Именно разнообразие культур имело решающее значение для высшего развития человечества. Оно привело к тому, что различные культуры вступали в соревнование друг с другом в различных областях и с различными средствами. Они ели разную пищу, пользовались разными орудиями и сражались разным оружием. Эта форма соревнования культур, преобладавшая в прежние времена, была одним из важнейших факторов, вырабатывавших у людей интеллект, подвижность ума, изобретательность и т. п.» [78, 415]. Донести до молодого человека позитивный смысл культурного многообразия – одна из важнейших задач образования.

Однако современная система образования, особенно та, которая возникла в результате неолиберальных реформ 1980-90-х годов, руководствуется совсем другими идеалами. Ее цель – ограниченный отчужденный исполнитель, у которого целостное мировоззрение заменено компетенциями, гуманистические ценности и аппетит к культурному разнообразию – стремлением к потребительскому комфорту и безликой толерантностью, критическое и диалектическое мышление – полезными приобретательскими навыками.

Описание первых результатов неолиберальной трансформации западного образования под нужды современного капитализма можно найти в известной работе Ульриха Бека «Общество риска». Важной проблемой для данного автора становится разрушение традиционной западной системы образования. Социальные причины этого У. Бек связывает, прежде всего, с ситуацией на рынке труда: «Образовательная система уступила свою реальную распределяющую функцию отделам кадров предприятий и их начальникам, а общественный контроль за распределением шансов в образовательной системе сведен к негативному отбору с целью незаконного лишения шансов» [8, 225].

Особенно сильный удар был нанесен по основной школе, чей аттестат стал явно недостаточен для получения работы: «При такой маргинализирующей функции основная школа, как ранее школа специальная (особая), превращается в “кладовую” для безработной молодежи, в образовательно ориентированную “молодежную базу” где-то между улицей и тюрьмой. Функциональное ее содержание сдвигается в направлении трудотерапии. Соответственно ухудшается педагогическая ситуация. Легитимность учителей и учебных планов находится под угрозой» [8, 227]. Но и роль вузов тоже изменилась, так как их диплом перестал быть гарантией престижной работы по специальности. «Диплом об образовании ничего более не сулит, но он по-прежнему и даже более, чем когда-либо, есть условие, могущее предотвратить грозящую безнадежность» [8, 229], – пишет немецкий социолог. Результатом становится формальное отношение студентов к обучению: «…осознавая обесценивание содержательных квалификаций, человек стремится лишь к формальному завершению образования как к страховке от грозящего падения в бездну безработицы» [8, 229]. В результате, по словам У. Бека, происходит рефеодализация шансов и рисков на рынке труда, где особую роль начинают играть такие признаки, как пол, возраст, здоровье, мировоззрение, манера держаться, связи и т. д. [8, 229]. Это, на наш взгляд, может стать причиной серьезного роста как отчуждения труда, так и отчуждения от труда. И именно такая ситуация складывается с 90-х годов ХХ века в России.

Ныне школы и вузы старательно разделяют на элитарные и неэлитарные. Как грибы после дождя растут (во всяком случае, в «благополучных» регионах) «элитные» гимназии, где вводятся ранжирование и отбор учеников (с возможным и часто немалым «отсевом», а также с учетом «добровольной» благотворительности родителей) со второго класса, а иногда и ранее. В «неэлитарных» вузах активно внедряется «деятельностный» подход, часто сводящийся к простому натаскиванию на функционал титульной специальности и ознакомлению нежелающих много читать студентов с учебником. Результаты такого реформирования известны. Те, кто не читал или невнимательно читал Ульриха Бека, могут вспомнить молодежные погромы в предместьях Парижа или массовые отравления «спайсами» в Сургуте. И дело там было не только в иммигрантах. Хотелось бы вместе с Сергеем Георгиевичем Кара-Мурзой привести цитату В. Гейзенберга: «Образование – это то, что остается, когда забыли все, чему учились. Образование, если угодно, – это яркое сияние, окутывающее в нашей памяти школьные годы и озаряющее всю нашу последующую жизнь. Это не только блеск юности, естественно присущий тем временам, но и свет, исходящий от занятия чем-то значительным» [60, 138]. Сходной позиции, кстати, придерживался и К. Лоренц, писавший о причинах возникновения у человека понятийного мышления: «Качественно новая особенность состоит в том, что мотивацию доставляет самый процесс обучения, а не проведение завершающего действия» [78, 377].

К сожалению, далеко не все современные ученые согласны с позицией В. Гейзенберга. Особенно это касается специалистов по компьютерным технологиям. Видимо, сама возможность получить без труда какую-либо информацию порождает магическое мышление, сходное с мышлением Емели из русской сказки. Вот, например, что писал в начале века американский ученый Р. К. Шенк: «Через пятьдесят лет сегодняшние школы отомрут, так как потеряют актуальность. Зачем протирать штаны в школе, если доступно виртуальное образование, если в любой момент можно получить консультацию у лучших учителей мира?» [14, 179]. Его коллега Д. Гелернтер менее радикален, но мыслит в том же направлении: «Школа по-прежнему будет собирать местных детей, однако понятие „класс“ отомрет. Каждый ребенок будет подключаться к своему потоку, и сто человек, сидящих в зале, на самом деле будут учиться в ста разных школах» [14, 204].

Данные авторы явно путают информацию и образование. Главная задача образования – научить молодого человека если не диалектическому мышлению, то хотя бы гуманистическому (то есть не сциентистскому, не оторванному от нужд человека и не замкнутому в рамках узкого прагматизма) восприятию науки. А решить эту задачу для себя дети могут только в коллективе сверстников. Задача же преподавателя – создать условия для формирования такого мышления, научить детей воспринимать точку зрения, отличную от их собственной. Даже некий антиобщественный эпатаж, характерный для подростковых и студенческих сообществ, здесь может иметь положительный смысл. Со времен Виктора Тернера известно, что человек духовно растет в антиструктурах и стабилизируется в структурах.

Д. Гелернтер не останавливается на идее исчезновения класса. По его мнению, такая судьба ждет и большинство вузов: «Чем может университет оправдать свое существование, если любой курс можно пройти через Интернет, и качество таких курсов все время растет? Университет продает что-то неощутимое. Он предлагает сомнительный опыт проживания в студенческом городке, сталкивая вас лицом к лицу с учителями и (что важнее) с другими студентами, а также с самим городком. Через полвека девяносто пять процентов университетов закроются, останутся только лучшие, те, что предлагают осязаемые блага – престиж, который означает работу, и деньги. Но и эти учебные заведения, конечно, изменятся. Например, целью кафедры английского языка, обычно роскошно оснащенной, является обучение великой литературе. Но сегодня многие словесники утверждают, что никакой „великой литературы“ не существует» [14, 199].

Думается, осуществление данной мрачноватой утопии стало бы губительным для науки по ряду причин, даже помимо тех, что мы называли, говоря о формировании мышления. Во-первых, великая литература и великое искусство все-таки существуют. И без здорового эстетического восприятия невозможно строить красивые научные теории. А ведь первоначальное отличие теории Коперника от теории Птолемея, как отмечал еще А. Койре, было именно эстетическое, а не прагматическое!

Во-вторых, научный рейтинг, основанный на престиже, весьма сомнителен, хотя бы в силу того, что для оценки прорывной идеи нужно время, да и научная среда не менее коммунальна, чем любая другая бюрократизированная общность. Все тот же С. Г. Кара-Мурза пишет: «…введение в государственную практику в качестве критерия при финансировании исследований “престижа” или “уровня” научной лаборатории является чистой демагогией, поскольку этот критерий не является операционным, он не может быть надежно формализован, а его применение на деле превращается в конкурс политического влияния научных группировок или отдельных ученых, что в условиях общего кризиса разрушительно действует на социальную систему науки» [65, 371].

В-третьих, закрытие периферийных вузов может серьезно подорвать местные исследования, которые тоже необходимы, причем не только для науки, но и для общества, взять, например, проблему пожароопасности лесов, разведку имеющих региональное значение ресурсов или изучение сезонного режима рек с целью выявления вероятности наводнений и обмелений. Да и в гуманитарии, например в археологии или в социологии, без местных исследований обойтись трудно. Особенно это касается стран с исторически сложившейся, как в России, централизованной моделью развития науки. С. Г. Кара-Мурза с горечью отмечает: «Исчезло державное государство как главный субъект, заинтересованный в исследовании природной среды России просто ради получения достоверного знания, независимо от рыночных критериев. Рыночные же критерии мотивировать такие исследования не могут, поскольку добыча большинства видов сырья в России с точки зрения мирового рынка рентабельной не будет» [65, 370]. Здесь же можно, вслед за С. Г. Кара-Мурзой, отметить необходимость для страны самостоятельного исследования существующих социальных и этнических проблем [65, 372–378]. К чему ведут недостаток или определенная извне ангажированность подобных исследований, ныне наглядно демонстрирует Украина. Наконец, закрытие периферийных вузов ударит по престижу науки в целом, усилит общественный обскурантизм. Сами же общественные проблемы становятся все более серьезными, все больше требуют именно научного подхода.

Следует также отметить, что в мире современных компьютерных технологий идет жестокая борьба крупных корпораций за патенты и рентные доходы, государства борются за умы и сердца своих и чужих граждан, и свободы там все меньше и меньше. М. Хардт и А. Негри отмечают: «Ученые и те, кто использует интернет-технологии на практике, подчеркивают, что если на ранних стадиях кибернетической революции и развития Интернета креативность была возможна благодаря чрезвычайной открытости и легкому доступу к информации и технологиям, то теперь все это постепенно закрывается на разных уровнях: физических соединений, кодов и содержания. Приватизация электронного “общего стола” обернулась препятствием к дальнейшим инновациям» [129, 230]. Нередко значительные компьютерные мощности используются, с точки зрения социальной пользы, вхолостую, примером чего мог бы быть майнинг криптовалют.

Надо сказать, что многие ученые прекрасно осознают всю серьезность проблем, возникших в системе наука-общество, связывая их с развитием современного капитализма. Так, британский биолог Брай Гудвин пишет: «Большая (и растущая) часть населения по-прежнему живет в голоде и нищете; плодородные почвы истощаются; загрязнение воды, земли и воздуха неблагоприятно влияет на обитателей Земли. В результате глобального потепления атмосфера становится все более турбулентной, и многие виды животного и растительного мира вымирают с такой скоростью, какой не бывало со времен пермского – конца мелового периода. Способность государств защищать своих граждан уменьшается по мере активизации транснациональных организаций, осуществляющих беспорядочную торговлю товарами и услугами. Экстраординарное распространение информационных технологий привело к тому, что чье-то решение об инвестициях или перемещение капитала способно обрушить мировые рынки и даже смести правительство» [14, 48–49]. Таким образом, обычный человек, подобно своему первобытному предку, все чаще может ощутить себя песчинкой во власти неподконтрольных ему природных и социальных сил, и такое положение зачастую лишь усиливает его отчуждение в условиях рыночной экономики, потребительской ментальности и краха традиционных коллективистских структур. Особенно опасен этот прессинг в детско-юношеском возрасте.

Американский психолог Роберт Сапольски, изучающий ментальную среду Запада, замечает: «Большая депрессия очень распространена, пятнадцать процентов жителей развитых стран страдали ею хотя бы раз в жизни» [14, 96]. Причины этого, по его мнению, в системе образования и воспитания, ориентированной не столько на познание существующих закономерностей, сколько на конкуренцию за материальные блага: «В детстве человек узнает о возможностях контроля над внешними ситуациями и возможных источниках поддержки. А мы учим детей с самого раннего возраста, что мир полон боли и печали и что в подавляющем большинстве случаев ничего поделать с этим нельзя. Ни один ребенок не в состоянии эффективно ограничить в своем сознании эту удручающую информацию, как взрослый. В результате у ребенка развивается обостренная тяга к материальному благополучию как к защите от превратностей окружающей среды» [14, 100]. Отметим при этом, что правящую элиту умеренно депрессивный работник, четко ориентированный на собственное материальное благополучие, обычно вполне устраивает, когда большинство специальностей (в том числе «творческих») требует не энтузиазма и способностей, а исполнительности.

Отечественный философ В. Н. Порус отмечает кризисное состояние самой науки: «Наступает вынужденная стагнация: существенного прогресса теоретических знаний не наблюдается, наука главным образом сосредоточена на прикладных проблемах, что обеспечивает ощутимые успехи в технологии, а общество согласно выделять для этого более или менее достаточные ресурсы. Но ни о каком ее экспоненциальном росте (занимавшем футурологов и фантастов в недавнем прошлом) нет и речи» [139, 104]. Причины стагнации – в господстве идеологии потребления: «Если видеть в науке только инструмент для решения практических задач жизнеобеспечения человечества, так сказать, когнитивный фактор биологической эволюции, то рассуждения о ее “конце” имеют резон. В самом деле, идея бесконечной перспективы познания (а именно она пока еще определяет культурный смысл науки) выводит за пределы такого, с позволения сказать, прагматизма. И поэтому от нее можно отказаться, снабдив отказ щекотливым аргументом о чрезмерности притязаний науки, их принципиальной непосильности для человечества. Можно еще присовокупить популярный ныне призыв к охранению мировой тайны сохранения духовности, якобы разрушаемой рациональной наукой» [139, 104–105]. Таким образом, сама психология общества потребления формирует негативную установку по отношению к бескорыстной теоретической деятельности и способствует росту обскурантизма под маркой религиозного или философского иррационализма.

Б. И. Пружинин указывает на социальную специфику современного развития прикладных наук: «В прикладном исследовании задачи ставятся извне – клиентом, заказчиком. И результат, в конечном счете, оценивается им же. Причем не с точки зрения истинности» [139, 138]. В силу этого развитие прикладных наук всегда однобоко: «…сегодня уже можно просто констатировать, что прикладная наука не способна сама развиваться как наука, ибо не способна самостоятельно обеспечить преемственность в развитии знания. Логика ее развития задается извне» [139, 117]. Наука, таким образом, несмотря на часто встречающееся в СМИ превознесение ее позитивной роли, сама оказывается под контролем рынка и капитала. В глобальных проблемах современности виновата не наука, а общество. Тот же К. Лоренц писал: «Перенаселение с неизбежно сопровождающими его потерей индивидуальности и унификацией; отчуждение от природы, отнимающее способность к благоговению; коммерческий бег человечества наперегонки с самим собой, превращающий в утилитарном мышлении средство в цель, причем первоначальная цель забывается; и не в последнюю очередь всеобщее притупление чувства – все эти явления находят свое отражение в процессах дегуманизации наук; они не следствия этих процессов, а их причины» [78, 57]. Узкий прагматизм противоположен сущностным гуманистическим целям науки: «Особая же опасность модного индоктринирования в области науки состоит в том, что оно уводит стремление к знанию слишком многих, хотя, к счастью, не всех современных естествоиспытателей в сторону, прямо противоположную подлинной цели всего человеческого познания, а именно – лучшему самопознанию человека» [78, 57].

В чем причина такой «прагматизации» развития современной науки, оборотной стороной которой становится широкое распространение сциентизма и его двойника – обскурантизма? Ответ очевиден – в победе общества потребления. Как отмечает Э. Фромм, во всеобщем распространении рыночного характера свою роль играет и система образования, где под маркой плюрализации, демократизации, учета интересов студентов все более разрушаются такие ценности, как целостность научного мировоззрения и критичность мышления. В работе «Революция надежды» Э. Фромм констатирует, что образование стало инструментом общественного преуспевания или, в лучшем случае, сведено к использованию знаний для практического приложения, к «добыванию пищи» [125, 330]. В книге «Иметь или Быть» он выделяет два типа студентов: ориентированных на обладание знанием и на бытие. Первые, слушая лекции, воспринимают слова, улавливают логические связи и общий смысл, делают максимально подробные записи, но не думают о содержании, о своем отношении к материалу. Мысли, не укладывающиеся в привычную систему, вызывают у них страх. Вторые, приходя на лекции, уже имеют представление о теме, которая будет обсуждаться. Они не просто слушают, но и воспринимают и реагируют активно и творчески [125, 409–410]. К сожалению, система образования больше ориентирована на первый тип. Как пишет Э. Фромм, многие колледжи предлагают студентам гигантский бутерброд, от которого студент может откусить кусочек то в одном, то в другом месте, что якобы стимулирует к свободному выбору темы [125, 421]. Думается, здесь невольно вспоминается реформа вузов по болонской системе. На место смысла пришли информация и навыки. Вдобавок многие студенты ориентированы не на знания, а на диплом.

Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет еще в 1930 году за пять лет до прихода в большую политику Франко писал о «восстании масс», довольных собственной заурядностью, требующих от мира все больше и одновременно совершенно неблагодарных по отношению ко всему, что облегчает им жизнь, в том числе и к науке [100, 191–201]. При этом благодаря растущей специализации сами люди науки замыкаются во все более тесном пространстве мысли, не осознавая связи своих научных проблем с развитием европейской цивилизации [100, 213]. То же наблюдается и среди интеллигенции в целом: «Несоответствие между тем явным и прочным благоденствием, которое наука дарит, и тем отношением, которым ей платят, таково, что нельзя больше обманываться пустыми надеждами и ждать чего-либо иного, кроме всеобщего одичания. Тем более, что нигде равнодушие к науке не проступает, в чем мы не раз убедимся, с такой очевидностью, как среди самих специалистов – медиков, инженеров и т. д., – которые привыкли делать свое дело с таким же душевным настроем, с каким водят автомобиль или принимают аспирин, – без малейшей внутренней связи с судьбами науки и цивилизации» [100, 203].

Но кто он – «массовый человек» испанского философа? Это не пролетарий, не крестьянин, не ремесленник. Это тот, кого в СССР называли мещанином, а на Западе – петти-буржуазией, продукт капиталистического отчуждения труда. Именно мещанская среда современного «среднего класса» и является главным рассадником модного «научно обоснованного» обскурантизма, существующего рука об руку с антигуманным неолиберальным сциентизмом.

Отечественный философ М. Кантор уделяет особое внимание российской интеллигенции. По его мнению, культура интеллигенции уже в позднесоветское время стала антитезой культуре партийно-народной. Новая культура интеллигенции имела мало общего и с защитой униженных и оскорбленных, характерной для интеллигенции дореволюционной [57, 249]. В результате антикоммунистической перестройки процесс отрыва интеллигенции от народа завершился. Возник «креативный класс». М. Кантор пишет: «Креативный класс сделал нечто обратное тому, что являлось миссией интеллигента на Руси. Стараниями “креативного класса” разрыв между нищими и ворами был легализован на нравственном уровне. Было произнесено слово “быдло” – обращенное к массе народа. Было сказано слово “анчоусы” – про людей. А также писатель Быков употребил слово “чернь” – возможно, заигравшись» [57, 301]. Результатом роста отчуждения труда, распространения идеологии потребления и отрыва интеллигенции от народа и становится сциентизм, поразивший всю научную среду, но особенно гуманитарную. И не только в России.

Классическим проявлением сциентизма может быть обращение некоторых современных ученых к проблеме перенаселения. Так, американский психолог Д. Х. Холланд пишет: «Самая основная задача ближайших десятилетий – это привести численность человеческой популяции к уровню, отвечающему ресурсоемкости планеты» [14, 155]. Так и хочется, вслед за С. Я. Маршаком, сказать: как жаль, что он планету собой перенаселил! Конечно, перенаселение является одной из серьезнейших проблем современности, но решение здесь скорее в изменении способа производства, повышении производительности жизненно важных отраслей, поиске новых источников энергии и сырья, снижении уровня престижного потребления, создании в странах периферии достойных условий. Впрочем, новая мировая война может решить проблему как раз в духе Д. Х. Холланда.

Еще одним проявлением сциентизма стало новое возрождение евгеники. Вот, например, наши отечественные авторы С. А. Михайлина и Ю. В. Хен заявляют: «Теперь же мы приближаемся к тому этапу, когда государство будет вынуждено заняться евгеническим планированием. Несомненно, введение дополнительных ограничений не может не вызвать недовольство многих людей, причем не только “малоценных”. Но ведь и повышение цен, например, почти никому не нравится, однако население уже привыкло относиться к экономическому диктату властных структур как к естественной данности» [139, 476]. Непонятно только, почему эти дамы себя не относят к «малоценным»? Перед нами классический пример интеллигента-мещанина, уверившего в свое превосходство. При этом вопрос о критериях собственной ценности даже не поднимается. Да и как можно приводить в качестве положительного примера неолиберальные экономические реформы, постоянно ввергающие экономику России в ступор, а население – в нищету?

М. Хардт и А. Негри отмечают, что одним из проявлений глобального неравенства стало возрождение мальтузианства: «Сегодняшнее мальтузианство часто принимает форму неоказания помощи некоторым группам населения в том, что касается продуктов питания и санитарной инфраструктуры, а то и проведением кампаний принудительной стерилизации. Стратегии национальных и международных организаций дополняются в данном случае жаждой прибыли со стороны многонациональных корпораций, которые не склонны к инвестициям в самые бедствующие районы мира и порой даже отказываются продавать туда лекарства по ценам, доступным местным жителям» [129, 204–205]. При этом данные авторы пишут, что они не против добровольного контроля над рождаемостью, но то, что делается в этой сфере в современном мире, явно попахивает расизмом [129, 205].

Оборотной стороной сциентизма является его кровный брат обскурантизм, распространяемый как снизу, так и сверху. Весной 2017 года наш министр образования заявила, что в стране слишком много аспирантов (на самом деле их почти в полтора раза меньше, чем в 2011 году), а защищается из них менее одной пятой. Казалось бы, министр образования должен в подобном случае проанализировать ситуацию и предложить меры по усилению эффективности аспирантуры. Например, повысить стипендию аспирантов, чтобы они больше думали о науке, а не о куске хлеба, освободить их научных руководителей от излишнего написания никому не нужных бумаг, вычеркнуть из планов аспирантуры курсы, не имеющие отношения к подготовке молодых ученых, усилить ответственность вузов за вывод аспирантов на защиту диссертаций и т. д. Вместо этого было предложено сократить число аспирантов. Очевидно, что простое сокращение аспирантов без изменения системы подготовки может привести только к сокращению числа молодых ученых.

Государство, похоже, забыло, что формирование научного мировоззрения в обществе является одним из важнейших условий прогресса. Миллионы людей, словно в средние века, едут посмотреть на мощи св. Николая, а выслуживающиеся перед властью журналисты этому радуются. В школьном образовании тем временем также идет тихая клерикализация. Открываем учебник «Истоки» для третьего класса общеобразовательных школ и уже на седьмой странице читаем: «Никакие соблазны не в силах сокрушить Веру. Никакие угрозы не устрашат Надежду. Все испытания преодолеет Любовь. Их никогда не оставит София – Премудрость Божия» [55, 7]. На семнадцатой странице написано: «Вера наполняет жизнь человека особым смыслом. Она дарит душе надежду на бессмертие. Она направляет жизнь на путь заповедей Божиих. Она дает и верного проводника по дороге жизни – Церковь, устроенную на Земле самим Богом» [55, 17]. Думая, что отстал от жизни, я открыл Конституцию и прочитал в ст. 14, что Российская Федерация – светское государство, а религиозные объединения от государства отделены. Но, видимо, когда дело идет об идеологической политике правящей элиты (а ныне у нас в тренде религиозный патриотизм), свои же законы ей не писаны. Впрочем, выборочное отношение к соблюдению своих же законов – родовая болезнь либерализма. Честная и законная конкуренция – это картинка для простачков. Э. Хобсбаум писал о буржуазии середины XIX века: «Буржуазная Европа расцвела на базе системы личных связей, протекционизма и взаимовыручки, поддержания отношений со старыми друзьями и друзьями друзей, среди которых самыми выгодными были связи с бывшими институтскими товарищами, разраставшиеся до национальных масштабов» [131, 342]. А вот православная клерикализация образования в ранее самой светской стране, начатая в России с конца ХХ века, – это нечто новое, хотя и попахивает черносотенством начала ХХ века. Впрочем, особо удивляться не приходится. Еще со времен Людвига Фейербаха (ныне почему-то почти исчезнувшего из популярных учебников философии) хорошо известно, что всемогущество Бога в умах верующих прямо пропорционально человеческому бессилию.

Откуда у нас такое пренебрежение к науке? Почему светское министерство образования занимается насаждением религии? Ответ могут дать услужливые философы. Так, В. Н. Розин, рассуждая об этосе современной науки, пишет: «Таким образом, если не считать естествознание идеалом науки, то вполне можно говорить не только о гуманитарных науках, но и об эзотерической или сакральной науке» [139, 402]. А В. Н. Финогенов посвящает данному вопросу целую книгу, где, в частности, утверждается: «В рамках развиваемого в данной книге подхода, ныне формирующуюся в России (и в основных чертах уже сложившуюся на Западе) культуру следует характеризовать как принципиально полицентрическую. В такой культуре, очевидно, нет, не может быть, не должно быть одного-единственного центра. В такой культуре различные секторы культуры (в частности, – это религия и наука) самоценны, относительно автономны и выполняют специализированные функции» [121, 211]. Можно, конечно, согласиться, что современная культура полицентрична. Но государственная политика в области образования должна быть наукоцентрична, если только государство не богато, как Арабские Эмираты или США, и не хочет скатиться на обочину истории, окончательно превратившись в периферийного поставщика сырья. Как справедливо отмечал в своем исследовании дерационализации мышления современной интеллигенции С. Г. Кара-Мурза: «Достаточно хорошо известно, что именно смешение, переплетение разных форм сознания (например, научного с религиозным) ведет к мракобесию…» [65, 26]. А насаждение религии в начальной школе – самый простой путь к подобному мракобесию. Ребенок мыслит синкретически.

И на рост духовности в контексте современной политики СМИ ссылаться тоже не приходится. Современные СМИ настолько преуспели в создании псевдокультурных ценностей, что многие представители молодежи даже не подозревают о наличии какой-то иной культуры. Мне лично поневоле вспоминается, как во время моей лекции по истории культуры Возрождения одна студентка при упоминании имен Донателло, Микеланджело, Рафаэля тут же восклицала: «Черепашка-ниндзя! Еще одна черепашка-ниндзя! Опять черепашка-ниндзя!» Да и как могут трудиться на благо духовности те, кто в течение последних 30 лет только и занимался, что ее разрушением? Еще в начале нашего века С. Г. Кара-Мурза писал: «Пятнадцать лет нам промывали мозги моющим средством демократии и плюрализма – и вдруг, на тебе, плакаты с самым тупым идеократическим требованием – во что-то верить, вновь суровое требование морально-политического единства. Причем единства не на основе разума, сотрудничества и солидарности – все это устранили рынок и конкуренция, – а на основе веры» [136, 28]. По справедливому замечанию данного автора: «Дерационализация мышления урбанизованного населения в условиях социального стресса порождает “цивилизацию трущоб” с массовым антиобщественным поведением, наркоманией и инфекционными заболеваниями» [136, 397]. Не верите? Посмотрите на современную Бразилию или Украину! Впрочем, о духовной культуре будет отдельный разговор.

А как там на Западе? Очень интересно в этом отношении прочитать сборник статей известного философа-постмодерниста Умберто Эко, названный автором «Полный назад!». По мнению данного автора, в современном массовом сознании господствует магическое мышление, требующее немедленного результата и не утруждающее себя научными рассуждениями: «Когда спорят, что достовернее – официальная медицина или знахарство, вопрос по сути стоит так: к чему ждать три года обещанного наукой, если можно получить моментальный результат от альтернативной медицины?» [136, 198]. А отсюда проистекают политические выводы: «…урезают средства, отводимые на науки, а общественность совершенно не возмущается урезанием» [136, 199]. Кстати, только что (летом 2017 года) правительство Италии было вынуждено принять специальный закон, запрещающий принимать в государственные воспитательные и образовательные учреждения детей, не прошедших курс прививок, так как отказ родителей прививать своих детей приобрел массовый характер. И речь здесь идет не только о прививках от гриппа, чья эффективность вызывает сомнения, но и о прививках от кори, оспы и других опасных болезней. Сам У. Эко видит спасение от наступающего обскурантизма в совершенствовании образования: «Именно школа и все учебные центры наряду со школой – включая наиболее серьезные интернет-сайты – должны постепенно приучать молодых людей к правильному представлению о научных процессах. Это самая нелегкая часть обучения, потому что и школе очень свойственно впихивать в память учащихся отрывочные данные, связь между которыми непостижима и магична. Мадам Кюри приходит вечером домой, глядит – на бумаге пятно, и открывает радиоактивность» [136, 201].

Важной частью разрушения научного мышления становится сенсационность. Французский социолог Пьер Бурдье писал: «”Радикальная” идеология, слегка завуалированно выражающая интересы доминируемых в научном поле, стремится представить любое движение против установленного научного порядка как научную революцию, как если бы было достаточно, чтобы какая-нибудь “инновация” не входила в рамки официальной науки, как она сразу становилась бы “научно революционной”» [16, 507]. Отечественные историки могли бы привести здесь в качестве примера околонаучные писания А. Т. Фоменко и Г. В. Носовского. Сам П. Бурдье лекарством от сенсационности, идеологической лживости и борьбы околонаучных клик в гуманитарной сфере считает социальную историю социальных наук [16, 519].

Если же вернуться к нашей отечественной реальности, то, думается, введение в светское образование полурелигиозных курсов и механическая оценка знаний через ЕГЭ (особенно по обществознанию) еще более затрудняют формирование у учеников научного подхода к миру и к собственной жизни. Классический пример – задания ЕГЭ по обществознанию, направленные на различение фактических, оценочных и теоретических суждений. Так, автор пособия по подготовке к ЕГЭ О. В. Кишенкова для выделения оценочных суждений советует обращать внимание на наличие слов «думается», «очевидно», «было бы правильным» и т. д. [69, 15]. И главное, этот совет полностью соответствует принятой практике оценивания. Однако употребление подобных безличных форм в среде обществоведов и гуманитариев является нормой и скорее свидетельствует о научной добросовестности и осторожности, чем об оценочном характере суждения. С другой стороны, харизматичные демагоги разного рода, весьма далекие от науки, таких слов в своих субъективных суждениях обычно не употребляют. Очевидно, что стандартизированное и стандартизирующее мышление людей, управляющих образованием и наукой, в данном случае работает против образования и науки.

Важной причиной роста обскурантизма, на наш взгляд, является его навязывание через подконтрольные олигархии СМИ. Для эксперимента можно, например, посмотреть в течение часа какую-нибудь околонаучную передачу, допустим, «Территорию заблуждений». Сознание автора данной книги закалено изучением древних космологий и мифологий, но и ему было тяжело воспринимать эту смесь здравых наблюдений с сюрреалистическим абсурдом. Для чего нужны подобные атаки на разум? Думается, ответ на этот вопрос отчасти дает работавший на момент написания нашей работы в Австралии профессор философии А. Л. Блинов, предлагающий читателям ситуацию с двумя минометчиками (по ходу рассуждений они превращаются у него в пулеметчиков), которые вместе могут остановить вражескую атаку, а поодиночке – нет. Если один из минометчиков (пулеметчиков?) убежит, то другой на какое-то время задержит врага и своей гибелью объективно даст первому шанс выжить. По мнению А. Л. Блинова, исходя из принципа индивидуальной рациональности, в подобных условиях убежать должны оба, после чего фронт будет прорван [139, 312]. К счастью, наши деды не слушали А. Л. Блинова в Великую Отечественную. Делая выводы из данного примера, А. Л. Блинов считает, что этос науки (то есть рациональность) не должен превращаться в универсальный этос общества: «Такой шаг в случае успеха мог бы оказаться пагубным для общества, изобилующего ситуациями социальной субоптимальности, а к таким обществам относятся, по меньшей мере, все современные общества с рыночной экономикой» [139, 314].

С одной стороны, хочется сказать, что А. Л. Блинов опоздал. Готовых сбежать минометчиков и без всякой науки хватает. Лично мне еще в 2012 году некие студенты-физкультурники говорили, что жаль, что Гитлер проиграл, можно было бы баварское пиво пить. С другой стороны, зададимся вопросом, кого в данном случае защищает призывающий ограничить рационализацию общества «идеологический минометчик» Блинов? Ответ очевиден – правящую олигархию. Это позволяет вспомнить известные слова Вольтера о том, что люди, заставляющие нас поверить в абсурдное, завтра могут заставить нас делать ужасное. Но одновременно данная ситуация вселяет надежду: если правящая олигархия вынуждена отказываться от рационализма, дела у нее плохи. Но будем бдительны: больше всего ведьм сожгли на кострах не в эпоху классического Средневековья, в эпохи Возрождения и Реформации. Именно в условиях нестабильности обскурантизм масс может стать грозным оружием в руках правящей элиты.

Очевидно, однако, что идеологическая трансформация интеллигента в отчужденного от своей сущности мещанина-интеллектуала началась далеко не вчера. В некотором смысле она имманентна самой природе капитализма. По мысли К. Маркса, при капитализме представители духовного труда в сущности низводятся до уровня обычных работников по найму. В знаменитом «Манифесте коммунистической партии» К. Маркс и Ф. Энгельс писали: «Буржуазия лишила священного ореола все роды деятельности, которые до тех пор считались почетными и на которые смотрели с благоговейным трепетом. Врача, юриста, священника, поэта, человека науки она превратила в своих платных наемных работников» [86, 427].

Именно преодоление отчуждения труда во всемирно-историческом масштабе, превращение истории в управляемый людьми процесс, раскрытие творческих способностей человека во всех сферах позитивной деятельности всегда были главными целями марксизма. И именно превращение человека в винтик системы или в конкурирующее с другими приматами вида homo sapiens животное всегда рассматривались здесь как главное зло капитализма. Как писал Ф. Энгельс: «Дарвин не подозревал, какую горькую сатиру он написал на людей, и в особенности на своих земляков, когда он доказал, что свободная конкуренция, борьба за существование, прославляемая экономистами как величайшее историческое достижение, является нормальным состоянием мира животных» [137, 19].

Естественно, буржуазные философы, ориентированные на защиту капитализма и превознесение его рациональности, никогда не соглашались с подобным подходом. Как уже говорилось, одним из наиболее серьезных оппонентов Маркса и Энгельса здесь был Макс Вебер. На исследование специфики западной интеллигенции веберовские идеи были распространены западногерманским социологом К. Зейфартом, на статью которого в 1980-е годы обратил внимание Ю. Н. Давыдов. Согласно К. Зейфарту, специфика западных интеллектуальных слоев заключалась в соединении воспитания, господства и профессии. В образовании это непосредственно выразилось в сочетании рационального обучения специальности с общим гуманистическим образованием, квалифицирующим человека «сословно», что превращало западных интеллектуалов в носителей и проводников частичных рационализаций и модернизаций, творчески осуществляемых в каждом конкретном случае путем подведения единичного под общий принцип разума. Результатом становилось соединение «формальной» и «материальной» рациональности в профессиональной деятельности, дающее ощущение выполненного долга самому профессионалу, и, с другой стороны, все более углубляющаяся рационализация западного мира. При этом впервые подобное соединение формально-рационального и иррационально-творческого, по К. Зейфарту, было отмечено М. Вебером при исследовании протестантской этики капитализма [141, 189–205].

Однако в дальнейшем данный социокультурный тип западного интеллектуала начинает разрушаться за счет выделения, с одной стороны, истолкователей духовного труда, а с другой – носителей формальной рациональности, занимающихся утилизацией результатов деятельности в целях, далеких от собственно профессиональных. За счет резкого роста числа последних происходит кризис рационализации, выражающийся в замене литературно развитого культурного человека на узкого специалиста, теряющего «право на господство» на основе образования. Само воспитание «спецов» становится все более «фабричнообразным», а их деятельность все более замыкается на повседневной рациональности, все более обюрокрачивается, лишается творческого начала и личностного смысла [141, 205–211].

Несложно заметить, что в рассуждениях К. Зейфарта есть определенное сходство не только с веберовским, но и с марксистским подходом к проблеме отчуждения. Но, как отмечал Ю. Н. Давыдов, для К. Маркса носителем процесса «де-патриархализации», «де-сентиментализации», «де-романтизации», «де-мистификации» мира выступает буржуазия, а для М. Вебера и К. Зейфарта – интеллектуальные слои [123, 115]. Позиция К. Маркса в данном случае кажется нам более основательной, о чем говорит сам кризис интеллектуальных слоев, вызванный развитием современного капитализма.

Положения интеллигенции при капитализме подробно рассматривалось в «Тюремных тетрадях» итальянского марксиста А. Грамши, считавшего, что интеллигенция является социальной группой, постоянно создаваемой новым восходящим социальным классом, например, классом предпринимателей, за счет специализации отдельных сторон деятельности, возникающих вместе с этим новым классом [31, 169]. Одновременно А. Грамши отмечает, что всякая «основная» социальная группа возникает из исторически предшествующей и несет на себе ее отпечаток. Для значительной части западной интеллигенции, выросшей из средневекового духовенства, это означало в первую очередь веру в свое особое призвание [31, 169–170]. Поэтому, по мнению А. Грамши, среди интеллигенции можно выделить такие идеально-типические группы, как интеллигенция органическая (функционеры капиталистического мира) и интеллигенция традиционная [31, 180]. Однако в дальнейшем, по мысли А. Грамши, само развитие общества, его экономического базиса, его системы образования все более подрывает веру в призвание интеллигенции: «Массовое “производство” интеллигенции привело к стандартизации личности и в профессиональном, и в психологическом отношении и вызвало появление в среде интеллигенции тех же явлений, что и в других стандартизированных социальных группах: конкуренции, приводящей к созданию организаций для защиты профессиональных прав, безработицы, перепроизводству специалистов, эмиграции и т. п.» [31, 175]. Думается, в этот список можно добавить и разрушение квазисословной веры в свое особое призвание, рост узкой специализации и идущего с ней рука об руку отчуждения.

Специфика положения интеллигенции в той или иной стране, согласно А. Грамши, отражалась в ее политической и религиозной культуре. Это, по его мнению, может объяснить и роль религиозных сект в США: «В Соединенных Штатах наблюдается почти полное отсутствие традиционной интеллигенции, что отражается на общем равновесии интеллектуальных сил… Отсутствие такого широкого слоя традиционной интеллигенции, какой был в странах европейской цивилизации, объясняет отчасти наличие только двух крупных политических партий… и неслыханный рост числа религиозных сект» [31, 182]. Но было ли такое положение благоприятно для науки?

Ускорение технического и социального прогресса в США следует, на наш взгляд, объяснять не протестантской этикой или ментальностью, а специфическими условиями развития страны, способствующими формированию специфической ментальности. По мнению Д. Бурстина, некоторые специфические черты американской культуры начинают формироваться еще в колониальный период. И главной причиной здесь были особые условия колонизации. Так, в американских колониях Англии значительно доступнее становится высшее образование. В Англии монополия на присвоение научных званий вплоть до 1827 года находилась у Оксфордского и Кембриджского университетов. В Америке, однако, не существовало четких правовых различий между колледжем и университетом. Накануне Войны за независимость по крайней мере девять созданных в колониях учебных заведений присуждали ученые степени. Сами американские колледжи были значительно менее изолированы от общества, находясь под контролем общин поселенцев, то есть попечителей. Преподаватели были моложе, чем в Англии. Средний возраст преподавателя Гарварда в 1650 году составлял около 24 лет. Это усиливало позиции попечителей и руководства, не позволяя преподавателям превратиться в самодавлеющую силу. В результате американский колледж стал тем местом, где больше заботились о распространении знаний, чем об их накоплении или сохранении. Борьба сект за влияние способствовала их активному участию в открытии и укреплении престижа «своих» колледжей. Недостаток же абитуриентов приводил к созданию межсектантских советов управления и к религиозной терпимости. Первостепенной целью было не умножение числа образованных людей, а обеспечение региона знающими священниками, юристами, врачами, торговцами, политическими деятелями. Борьба за абитуриентов вела к снижению платы за обучение. И хотя колледж оставался заведением не для бедных (средняя плата за обучение была от 10 до 20 фунтов в год при среднегодовом заработке плотника в 50 фунтов, а преподавателя колледжа – около 100 фунтов), но в целом высшее образование было доступнее, чем в Англии, где его стоимость была не ниже 100 фунтов в год [17, 205–218]. Таким образом, именно колонизация делала образование более доступным, снижая общий уровень отчуждения для людей интеллектуальных профессий и способствуя их более прочной интеграции в общество. Но одновременно наблюдался и упадок теоретических наук.

Для ослабления отчуждения была важна не только большая доступность высшего образования, чем в Англии. Формировался совершенно иной идеал образованного человека, отличный от веберовского идеала профессии-призвания. Грани между профессиями размывались, а критерием оценки выступали не знания в какой-либо отдельной области, а успешная практика. Преуспевающий священник, например, должен был быть одновременно немного врачом, немного учителем, политиком и т. д. [17, 222]. Та же ситуация возникала и в ремесле, где плотник, например, вынужден был делать работу бондаря, столяра-краснодеревщика или сапожника. Дешевизна земли позволяла быстро встать на ноги, постоянное расширение спроса требовало все большего числа ремесленников. Конкуренция между ремесленниками снижала стоимость ученичества, делая его доступным для детей из бедных семей [17, 222–230]. Думается, что возможность переходить от одной сферы деятельности к другой смежной, отсутствие жесткой специализации способствовали снижению отчуждения, в определенном смысле превращая американского трудящегося (в том числе интеллектуала) в большего хозяина своей судьбы, чем был его европейский коллега.

Но особенно явно эти новые качества американской культуры проявились в XIX веке в ходе земельной колонизации и промышленной революции. Множество новых поселений, возникающих в ходе колонизации западных земель, стремились обосновать свою «городскую» сущность, влиявшую на стоимость земли, обзаведясь своими колледжами. Из 180 с лишним колледжей и университетов, основанных в те годы и сохранившихся до ХХ века, более 100 возникли за пределами первых 13 колоний. Свою роль здесь играло и соперничество религиозных сект, хотя, как правило, проверка религиозности преподавателей и студентов была запрещена уставами учебных заведений. Деньги на основание вуза собирались обычно среди жителей городка. Уровень «смертности» среди колледжей тоже был высок. Но постоянно появлялись новые. Со второй половины XIX века в США стали возникать так называемые «земельные колледжи», получавшие большие земельные участки от правительства, где обучали обычно практически важным предметам, таким как плотницкое дело, токарное искусство, уход за детьми и т. д. К 1895 году в них обучалось уже около 25 000 человек. Здесь же стали изучать местные сельхозкультуры и выводить новые породы скота. Наконец, здесь же вводится совместное обучение юношей и девушек [19, 610–618]. Таким образом, наука и знания не были сконцентрированы в немногих привилегированных местах.

Думается, более широкий доступ к высшему, пусть и не всегда качественному образованию, а также большая полифункциональность и практичность американской интеллигенции способствовали ослаблению отчуждения в этой среде. Как и в случае с ремесленниками, не профессия-призвание, а вариативность возможностей помогала активно включаться в процесс создания нового общества. Но никакой прогресс не дается даром. Интеллигенция США приняла весьма малое участие в фундаментальной научной революции XIX века, занимаясь в основном техническими вопросами. Не было создано здесь и учений, легших в основу новой парадигмы социальных наук (марксизм, неокантианство, фрейдизм и др.). В этих сферах США были импортерами. Зато именно здесь возникает система тейлоризма, ставшая организационной основой для перехода к новому бюрократизированному, «одухотворенному» (по терминологии В. Зомбарта) капитализму. Таким образом, рассмотрев проблему отчуждения труда применительно к США XIX века, мы можем сказать, что развитие форм отчуждения для интеллектуальных работников по найму прямо зависит от господствующих форм отчуждения в обществе в целом.

Оппонентом А. Грамши по вопросу о сохранении квазисословности интеллигенции среди его современников можно считать немецкого социолога К. Манхейма, писавшего в начале 1930-х годов: «Такая группа, как интеллигенция, теряет себя лишь в том случае, если отказывается от самосознания и от способности действовать своим особым, только ей присущим образом» [82, 158]. Главным качеством интеллигенции, влияющим на ее политическое поведение, К. Манхейм считает критичность мышления: «Приобретенные интеллигентом знания делают его потенциально более лабильным. Он легче изменяет свою точку зрения, ибо способен сопоставить несколько противоречивых подходов к одному и тому же предмету. Иногда эта склонность может противоречить классовым интересам данной личности. Способность схватывать различные стороны одной и той же проблемы и легкость, с какой эта личность принимает иные оценки ситуации, позволяют ей чувствовать себя непринужденно в широкой атмосфере поляризированного общества. Однако это делает ее менее надежным союзником по сравнению с теми, чьи позиции основаны на более ограниченном выборе из всего многообразного спектра явлений, в котором предстает перед ними действительность» [82, 105].

Мы, однако, хорошо знаем, чем закончилась для немецкой интеллигенции 1930-х попытка играть свою особую роль в политике. Можно обратиться и к более непосредственному опыту перестройки, закончившейся грандиозным крахом нашей отечественной интеллигенции в 1990-е годы. Как пишет С. Г. Кара-Мурза: «Прорабы перестройки первым делом старались растравить сословное чувство в самой интеллигенции – “возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке!” Выражением осознанного отделения от “массы” и странного рецидива этого сословного сознания в среде “рабоче-крестьянской интеллигенции” стал поток пошлых похвал в ее адрес, который заполнил страницы и эфир во время перестройки» [65, 150]. Результаты нам хорошо известны. Советская интеллигенция окончательно перестала быть квазисословием, основная ее масса превратилась в интеллектуальных наемных работников, находящихся под жестким контролем корпоративной и государственной бюрократии, немалая часть маргинализировалась.

В советской философии проблема отчуждения весьма подробно рассматривалась Э. В. Ильенковым. Философа, правда, больше интересовало не само отчуждение, а поиск путей его преодоления, которое заключается не в проповедуемом идеалистами самоусовершенствовании (в отчужденном обществе это лишь путь приспособления к обществу), а в активном изменении социальных структур, порождающих это отчуждение [49, 253]. Что касается интеллигенции, то ее отчуждение, по мнению Э. В. Ильенкова, К. Маркс рассматривал через критику понятия абсолютного духа, который у Маркса выступает «…как результат, как следствие определенных, исторически конкретных взаимоотношений между лицами умственного и физического труда, из разделения труда, из факта реального “отчуждения” науки, то есть мышления в его высших потенциях, от основной массы индивидов, составляющих большинство человеческого общества» [49, 250]. При этом, согласно Э. В. Ильенкову: «Мера власти “отчуждения” над людьми всегда обратно пропорциональна их естественно-научной и социальной грамотности, а еще точнее – умению их действовать в согласии с разумом, то бишь с объективной истиной, с объективной природой вещей, выраженной в разуме» [49, 292]. Таким образом, именно разумная деятельность – путь к преодолению отчуждения.

Казалось бы, исходя из подобных посылок, надо заключить, что интеллигенция должна быть подвержена влиянию отчуждения в наименьшей степени. Но мы на собственном опыте знаем, что это далеко не так. Важнейшим фактором отчуждения интеллектуальных слоев становится сциентизм, который, по определению Э. В. Ильенкова, есть «…принципиально обесчеловеченная “научность”, наука, сознательно противопоставившая себя всем “поэтическо-беллетристическим” (а на самом деле – всем гуманистическим) идеалам и ценностям» [49, 342]. Противоположным сциентистскому мышлению является мышление диалектическое, основанное на выделении потребностей социальных групп: «Потребность как прообраз идеи всегда выступает в виде напряженного противоречия. Противоречия между людьми, между классами людей, между способами их деятельности, между методами изменения природы, между формами технологии и т. д. и т. п. А в конце концов – и между взглядами, теориями, понятиями. Зажатый в тиски противоречия, ум человека ищет выхода. Идея – это и есть “придуманный”, “увиденный” (то есть найденный пока лишь в сознании) возможный выход за пределы сложившейся противоречивой ситуации – за рамки существующего положения вещей и выражающих его понятий» [49, 344]. Пренебрежение такой диалектикой – это и есть сциентизм [49, 344].

Именно обоснование антисциентистской диалектики выступало в качестве главной цели работы боровшегося против мещанства «богоискателей» В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм»: «Из того, что вы живете и хозяйничаете, рожаете детей и производите продукты, обмениваете их, складывается объективно необходимая цепь событий, цепь развития, независимая от вашего общественного сознания, не охватываемая им полностью никогда. Самая высшая задача человечества – охватить эту объективную логику хозяйственной эволюции (эволюции общественного бытия) в общих и основных чертах с тем, чтобы возможно более отчетливо, ясно, критически приспособить к ней свое общественное сознание и сознание передовых классов всех капиталистических стран» [75, 345].

Ныне, однако, провозглашенный как отказ от идеологии отказ от марксизма привел буквально к разгулу сциентизма. Классический пример современного отечественного сциентизма на грани аутизма приводит С. Г. Кара-Мурза: «Недавно на совещании преподавателей обществоведения зав. кафедрой политологии объясняла, какие полезные курсы читаются студентам – “их учат, как надо жить в гражданском обществе”. Ее спросили: зачем же учат именно этому, если у нас как раз гражданского общества нет? Почему не учат тому, что реально существует? Она удивилась вопросу, хотя и признала, что да, далеко нам до гражданского общества» [65, 170].

Следует отметить, что сциентизм наносит серьезный ущерб не только процессу познания, но и личности самого ученого. Это понимал еще сделавший в молодости блестящую карьеру в классической филологии Ф. Ницше, писавший в 1880 году: «Наиболее серьезным и основательным ученым грозит опасность видеть, как цель их жизни постепенно мельчает, и чувствовать, как во вторую половину их жизни сами они становятся все угрюмее и неуживчивее» [95, 214–215]. Причина, согласно Ф. Ницше, заключается во все большей специализации деятельности ученого, стремящегося к максимальной точности: «Его юношеские планы разбиваются у него на глазах; от них остаются кое-какие узлы и узелки, и ученый теперь находит отраду в том, чтобы применять свои силы к распутыванию их. И тут-то, в разгаре этой полезной неустанной деятельности, внезапно овладевает им, этим стареющим человеком, глубокое уныние, нечто вроде угрызений совести» [95, 215]. Видимо, именно это уныние имел в виду М. Вебер, когда говорил студентам, что наука – не путь к счастью [24, 718]. Следует отметить, что сроки жизни за последние 100 лет увеличились, так что возможности дойти до состояния уныния и нечистой совести тоже возросли. А проблема сциентизма осталась. Вот что, например, писал по этому поводу в 1973 году К. Лоренц: «Существует серьезная опасность, что специалист, которого конкуренция коллег вынуждает ко все более детальному и более специальному знанию, будет все меньше и меньше ориентироваться в других отраслях знания, пока наконец не утратит всякое суждение о том, каково значение и роль его собственной области в рамках большей системы отсчета, сверхличного общего знания человечества, составляющего достояние его культуры» [78, 273].

С чем же связано современное усиление сциентизма? В связи с всеобщностью данного явления напрашивается ответ: с социальной структурой, порождающей отчуждение (проявляющееся и в организации труда, и в системах образования и воспитания, и в научной деятельности), вытекающей в конечном счете из отношений собственности, то есть из способа производства. Как писал Э. В. Ильенков: «…Каждая система разделения общественного труда всегда и создает, и формирует соответствующую своим нуждам систему воспитания, систему образования, которая производит в общем и целом именно таких людей, какие нужны данному обществу, и именно в таких пропорциях, какие устанавливаются в ходе совокупного производства» [49, 41]. Это приговор? На наш взгляд, отнюдь нет. Как далее пишет тот же Э. В. Ильенков: «Но когда, рано или поздно, система общественного производства приходит в состояние кризиса, чреватого крушением данного общественного строя – назревает революционная ситуация, то это обязательно выражается также и в остром разладе между системой воспитания и жизнью» [49, 41].

Зададимся вопросом: когда, каким образом и почему сциентизм стал важнейшей характеристикой социально-гуманитарной интеллигенции? Безусловно, сциентизм здесь присутствовал всегда. Но его усиление (когда оно становится вполне очевидным для любого рационального наблюдения) есть явное свидетельство нарастания кризисных тенденций как в социально-гуманитарной сфере, так и в самом обществе, лишающемся возможности рационально реагировать на возникающие кризисные явления. В ядре капиталистической миросистемы, в США, одним из первых в послевоенный период эту тенденцию к сциентизации социальных наук обнаружил известный социолог Ч. Р. Миллс, отмечавший в своей работе «Социологическое воображение» (1959 год) «трогательное желание социологов… избавиться от обсуждения коренных проблем современного общества» [91, 21]. Причины этого Ч. Р. Миллс видел в укреплении господства государственной, корпоративной и военной бюрократии: «…Многим наука представляется не столько творчеством и познанием мира, сколько гигантской машиной, управляемой экономистами и военными, приводимой в действие механиками, которые не только не воплощают науку как особый этос и способ постижения мира, но и не считают ее таковой» [91, 26]. Сходную оценку современной ему французской социологии давал уже в 1976 году П. Бурдье, связывая сложившуюся в науке ситуацию со стремлением социологов игнорировать существование классовой борьбы: «Ложная наука, предназначенная для производства и поддержания ложного сознания, – официальная социология (венцом творения которой сегодня является политология) должна демонстрировать объективность и “этическую нейтральность” (то есть нейтралитет в борьбе между классами, существование которых она, впрочем, отрицает) и создавать полную видимость окончательного разрыва с доминирующим классом и его идеологическими требованиями, умножая внешние знаки научности. Таким образом, с “эмпирической” стороны имеет место парад технологий, а со стороны “теории” – риторика “нео” (также расцветающая в художественном поле)» [16, 505].

В современной ему американской социологии Ч. Р. Миллс выделял два основных направления: Высокую теорию (воплощением которой для него была теория Т. Парсонса) и абстрактный эмпиризм. Что касается первой, то, согласно Миллсу, в основе Высокой теории лежит в первую очередь идея легитимации существующей власти при игнорировании тех конфликтных отношений, которые этой легитимации противоречат [91, 47–48]. Как отмечает американский социолог, «власть имущие пытаются оправдать свое господство над институтами, представляя его якобы необходимым следствием широко распространенных верований в моральные символы, священные эмблемы и юридические формулы» [91, 48–49]. По мнению самого Ч. Р. Миллса, надо сначала изучать сами процессы легитимации существующего порядка в различных слоях общества, а уж потом пытаться выделить какие-то «общие ценности» [91, 51]. Вообще, когда в современном обществе говорят об общих ценностях, то обычно имеют в виду ценности либеральные, то есть буржуазные, но именно их всеобщность и всепригодность весьма проблематичны.

В рамках же абстрактного эмпиризма «…круг доступных рассмотрению проблем и сама их постановка жестко ограничиваются “Научным методом”» [91, 72]. При этом сама «научность» исследования определяется «научной» бюрократией: «Отличительной, хотя, может быть, и не самой важной особенностью этой школы является созданный ею административный аппарат, который рекрутирует и обучает для себя определенные типы работников умственного труда» [91, 70]. Научная ценность исследований прямо зависит от рассматриваемых в них проблем. Но в силу дороговизны самих эмпирических исследований их проблематика находится в прямой зависимости от интересов тех, кто платит [91, 80]. Именно в рамках данного направления, по мнению Ч. Р. Миллса, ученый в наибольшей степени превращается в «производителя научной продукции», который является одновременно и интеллектуалом, и простым исполнителем [91, 76].

Результатом господства абстрактного эмпиризма, согласно Ч. Р. Миллсу, становится мелкотемье социальных исследований. Эта стратегия, по его мнению, неверна в принципе: «Проблематика социальных исследований формулируется обычно в терминах теоретических моделей конкретно-исторических социальных структур. Если мы полагаем подобную проблематику реальной, то глупо начинать подробный анализ мелкомасштабных проблем до тех пор, пока мы не будем иметь надежные основания полагать, что, независимо от того, какие будут получены результаты, они позволят сделать полезные умозаключения для решения или прояснения проблем структурной значимости» [91, 82]. На выбор проблем, согласно Ч. Р. Миллсу, влияет и то, что большинство американских обществоведов – либералы: «Как и следует ожидать, они больше всего боятся какой бы то ни было страстной убежденности» [91, 96]. Отсюда же проистекает методологический плюрализм (всячески поощряемый современной системой гуманитарного образования, начиная со школы) при исследовании причинных связей: «Фактически идея о том, что причины социальных событий неизбежно многочисленны, фрагментарны и по отдельности ничтожны, легко укладывается в то, что можно назвать либеральным практицизмом» [91, 03]. Для современного отечественного преподавателя истории или обществознания ориентация на подобный «научный» плюрализм при подготовке учеников к ЕГЭ становится практически обязательной. Ныне это называют воспитанием толерантности.

Помимо либерального практицизма, согласно Ч. Р. Миллсу, формируется и антилиберальный практицизм топ-менеджеров, обслуживающий интересы правящей государственной, корпоративной и военной элиты [91, 111–113]. Этому благоприятствует сама сциентистская методика социальных исследований: «Формализм используемых дорогостоящих методик делает их особенно пригодными для предоставления именно такой информации, в которой нуждаются те, кто способен и хочет за нее платить. В центре внимания новых исследований находятся частные проблемы, решение которых позволяет прояснить возможные варианты практического, то есть финансового или управленческого, действия» [91, 121]. Таким образом, на передний план выходят те исследования, которые повышают управляемость общества со стороны элиты вне зависимости от социальной направленности и результатов этого повышения.

Социальные причины усиления бюрократического формализма в обществоведении, согласно Ч. Р. Миллсу, следует искать в искусственном отчуждении обществоведов от оппозиционных сил и движений: «Большинство обществоведов имеют мало контактов с оппозиционными секторами общества или не имеют их вовсе; нет левой прессы, с которой средний преподаватель мог бы вступать на протяжении своей карьеры в интеллектуально взаимообогащающие отношения. Нет такого движения, которое бы давало если не работу, то поддерживало бы престиж политических интеллектуалов; и академическое сообщество почти не имеет корней в рабочих кругах» [91, 118]. В современной России, надо заметить, ситуация не лучше.

Другие причины бюрократического отчуждения следует искать в той сфере, которую А. А. Зиновьев назвал бы коммунальной, – в господстве научных клик. Как пишет Ч. Р. Миллс: «Функция академической клики состоит не только в регулировании конкуренции, но также и в установлении норм и распределении вознаграждения за работу, сделанную в соответствии с установленными на данное время нормами» [91, 126–127]. Результатом подобной коммунальной бюрократизации науки становится, по Ч. Р. Миллсу, отчужденный человек; «Бюрократическая рациональность, судя по всему, фактически ограничивает саму возможность индивида обрести волю и способность к самостоятельному мышлению» [91, 193].

С момента написания «Социологического воображения» прошло более полувека, но ситуация в социально-гуманитарных науках не улучшилась. Скорее, она ухудшилась. Очень показательна здесь оценка реакции американских гуманитариев и политиков на кризис 2008 года, данная известным американским политологом И. Шапиро: «Можно было подумать, что как только кризис несколько поутихнет, сам размах коллапса заставит западных политиков вернуть себе хотя бы часть той власти, которая была ими отдана финансовым институтам в прошлом десятилетии. Однако на момент конца 2010 года в этом направлении был проделан лишь самый минимум работы. Учитывая, что ученые экономисты не смогли оказать ни малейшей помощи ни в понимании кризиса, ни в реакции на него, правительства западных стран осознали свою полную зависимость от архитекторов кризиса, оказалось, что только последние могут помочь с ним справиться» [134, 18]. Можно сказать, что волкам было предложено охранять овец.

У этого отрыва гуманитариев (экономистов!) от реальности, согласно И. Шапиро, есть целый комплекс гносеологических, социальных и политических причин: «Часть причин касается интеллектуальной сферы, они связаны с колебаниями академической моды. Часть – сферы институциональной, они отражают структуру академического сообщества, а также структуру стимулов к совершенствованию в век исчерпанных парадигм и углубляющейся специализации. Все это может быть усилено извращенным стремлением к точности, когда страх казаться недостаточно научным сеет среди молодых исследователей страх остаться верным реальности. Другая часть причин носит политический характер в самом широком смысле этого слова, их суть во взаимоотношениях между обособленными гуманитарными науками и воспроизводством общественного и политического порядка» [134, 26].

По мнению И. Шапиро, главные проблемы в гуманитарных науках возникают из-за господства логисцистских дедуктивных теорий, выводы из которых обычно слишком общие, чтобы их можно было соотнести с какими-либо эмпирическими наблюдениями, и бихевиоралистских эмпирических исследований, часто игнорирующих факторы, принуждающие людей к якобы добровольному поведению [134, 28]. Для выхода из научного кризиса И. Шапиро предлагает исходить из реального существования каузальных механизмов независимо от нашего сознания и признания научного метода в качестве лучшего способа ухватить их истинный характер [134, 36]. Что касается парадигмальной концепции Т. Куна, то, по мнению американского политолога, она, во-первых, не позволяет отличать программы формирующиеся от программ, уже деградирующих, во-вторых, мало подходит именно для социальных наук, где, как говорил сам Т. Кун, «постоянная критика и перманентное стремление к обновлению являются – и должны являться – основополагающими механизмами развития» [134, 159].

На наш взгляд, если учесть близость взглядов тех же И. Шапиро и Ч. Р. Миллса, корни важнейших проблем социально-гуманитарных наук следует искать в социальной сфере. Государство, как отмечал еще К. Маркс, есть явление классовое. Наука, обслуживающая интересы государства и крупных компаний, не может не быть классовой. Чем более социологи и другие гуманитарии превращаются в простых наемных работников, тем более от них требуется соответствовать идеологическим рамкам, установленным правящим классом (различия между олигархией международной и олигархией национальной – это различия внутри класса).

Современный капитализм, рассматриваемый как глобальная система, как способ производства, явно вступил в полосу исторического упадка. Симптомами этого упадка можно считать: усиление роли сервиснорентных отношений; резкий рост разрыва в развитии между странами ядра и периферии миросистемы, вызывающий массовую эмиграцию на Запад (которую И. Валлерстайн в свое время сравнил с Третьей Мировой войной); дестабилизацию всей системы международных отношений, приведшую к балансированию на грани ставшей вполне реальной Третьей Мировой войны; пролетаризацию большей части интеллигенции и других работников нематериальной сферы и превращение достаточно стабильного консъюмеристского «общества двух третей» в «общество половины», а то и «одной трети». На повседневном уровне все это находит свое выражение в росте отчуждения, усилении страха безработицы, бюрократизации всех сторон жизни, распространении аполитичности и иррационализма. В результате складывается весьма неблагоприятная ситуация для развития социально-гуманитарного познания.

По мнению З. Баумана, современное общество разрушает связь индивидуального и социального [7, 7]. Некое ощущение единства пролетариата, возникшее в начале ХХ века, все более исчезает, когда в новых условиях безработные из резервной армии труда рискуют превратиться в вечных безработных [7, 93]. В кризисе оказывается и ориентированная на поддержание определенных культурных стандартов система образования, так как жизненный успех зависит теперь от той скорости, с которой люди расстаются со старыми привычками, а не от скорости приобретения новых. Университеты все меньше являются тем местом, где приобретаются и теряются репутации. Известность заменяет собой славу и научные дипломы. Формирование устойчивой идентичности уже больше не является целью образования [7, 158–185].

Наконец, благодаря росту отчуждения уже на уровне повседневности, мощнейший удар наносится по одному из главных принципов научного социально-гуманитарного (да и вообще научного) познания – принципу историзма. Как пишет З. Бауман, всеобщая неуверенность разрушает веру в будущее, индивидуальность и единство временного восприятия своей судьбы: «Когда господствует неуверенность, планы на будущее становятся временными и неустойчивыми. Чем слабее контроль человека над настоящим, тем меньше планов он строит на будущее – сами отрезки времени, называемые “будущим”, становятся все короче, а жизнь в целом разделяется на эпизоды, которые рассматриваются один за другим» [7, 143]. Видимо, именно здесь следует видеть причины кризиса общественно-исторического сознания, оказывающего огромное влияние на всю сферу социально-гуманитарных наук.

Крупнейший отечественный специалист в области историографии и методологии истории Б. Г. Могильницкий в самом конце ХХ века писал: «Порвалась связь времен. В широком общественном сознании, да и среди самих историков, утвердилось представление о коренном разрыве настоящего с прошлым, а, следовательно, и о том, что знание прошлого не может служить руководством к пониманию настоящего и предсказанию будущего – уже в силу непохожести на настоящее» [51, 13]. Среди причин кризиса отечественный историк отмечает и конкуренцию со стороны других социальных наук, и распространение враждебной историзму «массовой культуры», и постмодернистское превращение истории в поле для импровизаций, и сциентизацию языка историков, превращающую историю в науку для избранных [51, 8, 17, 21]. При этом, по мнению самого Б. Г. Могильницкого: «…радикальный разрыв с духовными ценностями прошлого, воплощенными в историческом сознании народа, ведет к прогрессирующей дестабилизации общественных отношений, и в конечном счете к провалу любых попыток социального реформирования» [51, 40].

З. Бауман связывает современный кризис общественного сознания с особенностями неолиберальной стадии развития западного капитализма, начавшейся с 1980-х годов. При всей важности этой стадии в развертывании кризиса хотелось бы отметить, что и ранее капиталистическая культура содержала в себе условия современного кризиса, прежде всего в своей структурной мозаичности, являвшейся прямым следствием растущего отчуждения труда. Как пишет С. Г. Кара-Мурза: «Мозаичная культура и сконструированная для ее воспроизводства новая школа („фабрика субъектов“) произвели нового человека – „человека массы“. Это полуобразованный человек, наполненный сведениями, нужными для выполнения контролируемых операций. Человек самодовольный, считающий себя образованным, но образованный именно чтобы быть винтиком, – „специалист“» [60, 139].

Таким образом, современный сциентистский кризис является прямым следствием усиления капиталистическо-бюрократического отчуждения труда. Особенностью современной России, связанной с исторической значимостью в ее структурной организации так называемого «азиатского» (политарного) способа производства, является повышенная роль бюрократической составляющей отчуждения. Это хорошо известно всем гуманитариям, пишущим статьи для журналов, рецензируемых ВАК, и работающим над диссертациями. Каких только требований здесь не возникает! Одни журналы требуют, чтобы цитирование не превышало 20–25 % текста, а цитирование одного автора – 6 %. Конечно, текст с большим количеством цитат читать тяжело, но научные и философские тексты – это не художественная литература. Их достоинства далеко не всегда прямо связаны с легкостью стиля, достаточно вспомнить работу В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». В некоторых науках, например в историографии, истории науки и истории философии, обильное цитирование, можно сказать, жизненно необходимо. А без этих наук трудно представить себе и развитие социально-гуманитарного познания в целом, так как именно они во многом обеспечивают для ученого возможность рефлексии. Как пишет С. Г. Кара-Мурза: «Именно рефлексия дает возможность поступательного движения в познании реальности – в каждый момент настоящего мы должны иметь в виду тот прошлый запас знания, который приращиваем сейчас, ибо эту новую частицу знания мы встраиваем в изменяющуюся структуру того знания, которым обладали вчера, год или десять лет назад» [65, 388]. Можно сколько угодно ругать кумулятивную модель развития науки, но без накопления положительных знаний и вторичной рефлексии по их поводу ни одна современная наука развиваться не может.

В других журналах пытаются четко разделить статьи по научным дисциплинам, отделить философию от истории, историю от политологии и т. д. В последнее время эта позиция нашла мощную поддержку в ВАК, потребовавшей от диссертантов, чтобы научные статьи писались только по той дисциплине, по которой готовилась диссертация, и печатались только в журналах соответствующего профиля. Интересно, а к какой научной дисциплине следовало бы отнести работу В. И. Ленина «Империализм как высшая (последняя) стадия капитализма» или книгу «Франсуа Рабле и народная культура Средневековья» М. М. Бахтина? Более вредного постановления для развития науки придумать трудно. Здесь, кстати, можно увидеть явное единство оценок и у марксистских, и у немарксистских ученых и философов. Так, Ф. Энгельс в «Диалектике природы» писал: «Подобно тому, как одна форма движения развивается из другой, так и отражения этих форм, различные науки, должны с необходимостью вытекать одна из другой» [137, 216]. А К. Манхейм предупреждает: «Схемы специализации, изолирующие определенные аспекты реальности друг от друга с целью более детального, “местного” анализа, должны уже в самом начале их создания нести в себе некоторые черты конечного синтеза, восстанавливающего и ясно отображающего контекст исходного явления» [82, 235]. Очевидно, что усилия ВАК, направленные в данном случае якобы на повышение научности, на практике лишь усиливают сциентизм в самом негативном его понимании. Думается, что истоки этого сциентизма – социальные, они связаны с классовым характером государственного регулирования и особенностями развития мирового и отечественного (периферийно-сырьевого) капитализма.

Не лучше обстоят дела и у тех, кто транслирует научные знания в общество, у учителей. Здесь отчуждение труда стало просто колоссальным. Авторы отечественной коллективной монографии, посвященной повышению квалификации работников образования, на широком социологическом материале отмечают, что у половины учителей появляются заболевания, связанные с регулярными психологическими нагрузками. 91 % опрошенных отметили, что работа у них усложнилась, но только 51 % педагогов признались, что могут при возросшей нагрузке успешно справляться со всеми своими обязанностями. Многие учителя хотели бы сменить место работы или перестать работать, хотя в последнее время этот показатель снизился с 44,3 % до 36 % [101, 10]. На наш взгляд, все эти данные прямо говорят о социально-психологическом кризисе профессиональной среды. Не случайно, что по данным тех же исследователей половина населения считает профессию учителя не престижной [101, 10].

На наш взгляд, вся история политической деятельности интеллигенции, в противовес мнению К. Манхейма, как раз учит, что, только выступая в роли объединителя всех слоев трудящихся, она способна достигать серьезных по историческим меркам положительных результатов, в том числе и для себя. И только деятельность, в том числе социально-политическая, может предоставить выход из тупика сциентизма, переход к подлинной диалектичности мышления. И здесь можно уточнить понятие сциентизма в социально-гуманитарных науках. Это не только принципиальный отказ от гуманистических ценностей, но и отказ от анализа сущностных противоречий, превращающий науку в «игру в бисер», и разрыв с прежней научной традицией, ориентированной на понимание смысла истории (будь то история общества или история мысли), и псевдонаучное дробление предмета исследования на не связанные ни друг с другом, ни с сущностной реальностью абстракции, и подчинение исследования целям, явно противоречащим и идеям гуманизма, и поиску смысла общественного развития, и бюрократическая регламентация, ведущая к заштампованности мысли, не позволяющая увидеть новых противоречий. И за всем этим стоит растущее отчуждение пролетария умственного труда, сохраняющего остатки квазисословного самосознания, в условиях бюрократического капитализма.

С 1980-х годов в мировой исторической науке, связанной с изучением закономерностей развития капитализма, установилось (не без помощи государства и крупных корпораций и фондов) долговременное господство неолиберализма, нашедшего свое воплощение в двух вариациях: в технократической теории «постиндустриального общества» и в отрицающем саму возможность историко-философского обобщения постмодернизме. И в том, и в другом случае классическому марксистскому подходу к проблеме отчуждения труда не очень повезло. В рамках первого подхода труд рассматривался прежде всего с позиции эффективности и изменения техники. Во втором случае вместо проблемы отчуждения труда поднимались другие (хотя и связанные с ней) проблемы: отчуждение от труда, гендерная эксплуатация, экологические риски и т. д. Но замалчивание никогда не было способом решения проблемы. И ныне, в условиях разрастающегося кризиса, эта проблема во весь рост встает и перед обществом, и перед гуманитарой наукой. Специфической чертой современности (то есть последних 40 лет) стало то, что сейчас данная проблема затрагивает не только пролетариат, но и большую часть интеллигенции, что одновременно и стимулирует, и затрудняет исследование этой проблемы.

Исходя из сказанного, когда мы говорим об отчуждении интеллигенции, нам просто необходимо обратиться к концепциям «постиндустриального общества». В 1970-е годы в западной социально-философской мысли все более усиливаются прогрессистко-технократические настроения, классическим выражением которых стала теория постиндустриального общества (называемого также обществом знания, информационным обществом, постдефицитной системой, а иногда прямо – посткапиталистическим обществом). Родоначальником постиндустриальных теорий считается американский философ Даниел Белл, с 1962 года работавший над докладом «Постиндустриальное общество» (доклад не был опубликован), а в 1973 году выпустивший книгу «Грядущее постиндустриальное общество». В рамках своей концепции данный автор выделяет пять основных компонентов перехода к постиндустриализму:

«1). В экономическом секторе: переход от производства товаров к расширению сферы услуг.

2). В структуре занятости: доминирование профессионального и технического класса.

3). Осевой принцип общества: центральное место теоретических знаний как источника нововведений и формулирования политики.

4). Будущая ориентация: особая роль технологии и технологических оценок.

5). Принятие решений: создание новой “интеллектуальной технологии”» [9, 18].

Особое значение Д. Белл придает усилению роли научного знания, откуда у него естественно вытекает, что главной проблемой становится организация науки, важнейшей социальной организацией – университет или научно-исследовательская лаборатория, а основным действующим лицом – профессионал, образование и опыт которого соответствуют требования времени [9, 159–171]. Изменится механизм принятия общественно-значимых решений: они будут приниматься правительством, но базироваться на финансируемых им исследованиях. При этом, как пишет Д. Белл: «Основное внимание общества будет сосредоточено на заботливом отношении к таланту, расширении сети общеобразовательных и интеллектуальных учреждений…» [9, 463]. В социальной политике, по словам Д. Белла: «Основными проблемами станут внушение лидерам этоса ответственности, обеспечение больших удобств, красоты и лучшего качества жизни в устройстве наших городов, более дифференцированной и интеллектуальной системы просвещения, совершенствования характера нашей культуры» [9, 492]. Хочется заплакать от зависти. Только как быть с реальностью?

Новое общество, по мнению Д. Белла, будет уже не столько капиталистическим, сколько профессионально-меритократическим: «В новом обществе, которое формируется ныне, индивидуальная частная собственность теряет свое общественное предназначение (защита труда в том смысле, как это понимал Дж. Локк, контроля или управления производством, вознаграждения за риск) и сохраняется лишь как функция» [9, 498]. Контроль над обществом из экономического превратится в преимущественно политический [9, 498]. Профессионалы будут более ответственными и компетентными управленцами, чем старая элита, так как эти качества уже заложены в самой идее профессионализма, они владеют знаниями, но не собственностью, а система руководства обществом в постиндустриальном мире будет определяться не передачей власти по наследству, а политической системой, вопрос о руководстве которой, в свою очередь, остается открытым [9, 499–500].

В рамках нового класса профессионалов Д. Белл выделяет четыре сословия: научное, технологическое, административное и культурное, – подчеркивая особую прогрессивность первого [9, 501–507]. Этос науки описывается им в соответствии с идеальной моделью Р. Мертона, выделяющей такие четыре качества, как универсализм, требующий, чтобы карьера была доступна каждому талантливому человеку, коммунализм, предполагающий, что знание является общественным продуктом, свободно передаваемым будущим поколениям, бескорыстие и скептицизм, подчеркивающий беспристрастную скрупулезность, самоотказ от веры, разрушение стены между святым и мирским [9, 510–511]. При этом Белл отмечает неизбежность бюрократического и политического контроля над научными институтами и возможность возникновения здесь определенных противоречий между учеными и управленцами [9, 513–515]. Современный опыт показывает, что в большинстве случаев такие противоречия решаются в пользу управленцев.

Дальнейшее постиндустриальное развитие, по мнению Д. Белла, сгладит социальные конфликты на производстве: «Корпорация, как и университет, правительственное ведомство или большая больница – со своими иерархией и статусной системой, – для многих сотрудников превратилась в дело их жизни. Поэтому она не может более оставаться организацией с узким предназначением – в случае производственной компании лишь инструментом выпуска товаров и услуг, – но должна стать приемлемым стилем жизни для своих членов» [8, 390]. Проблемами всеобщего утверждения «рыночной личности», как и проблемами отчуждения он особо не задается. Лишь к концу работы, критикуя современную культуру (и собратьев-гуманитариев) за культивирование гедонизма, показухи и иррационализма, Даниел Белл пишет: «Постиндустриальное общество не в состоянии обеспечить трансцедентальную этику, кроме как тем немногим, кто посвятил себя служению науке» [9, 651].

Идеи Д. Белла получили широкое распространение и дальнейшее развитие. В 1980 году выходит книга американского журналиста и социолога Элвина Тоффлера (который, правда, вместо термина «постиндусриальное» обычно использовал термин «сверхиндустриальное») «Третья волна», в которой говорилось о том, что на смену индустриальному обществу, порожденному Второй волной модернизации, приходит новое общество Третьей волны. В отличие от Д. Белла Э. Тоффлер довольно много внимания уделяет преодолению отчуждения, которое он связывает не с капитализмом, а с самой природой индуст-реальности. В новом обществе Третьей волны больше внимания уделяется охране окружающей среды и использованию возобновляемых источников энергии, происходит демассификация СМИ, способствующая демассификации личности и культуры, но главное – формируются новый способ производства и новые типы общественных отношений: уменьшается доля рабочих, занятых в материальном производстве, появляется возможность значительную часть работы перенести на дом в «электронный коттедж», что позволяет бывшим наемным работникам, купив электронные терминалы и оборудование, превратиться в «независимых предпринимателей» [117, 233–337]. В будущем распространятся небольшие фирмы, в которых отношения между работниками станут более личными, с развитием системы работы на дому в «электронном коттедже» укрепится семья, члены которой будут больше времени проводить друг с другом, дети будут частично втягиваться в работу родителей, широко распространится работа по гибкому графику, учитывающему особенности и интересы работника [117, 338–403]. В результате возникает потребность в работнике нового типа: «…работодатели Третьей волны испытывают все возрастающую потребность в мужчинах и женщинах, которые принимают на себя ответственность, понимают, как их работа связана с работой других, которые могут справляться с более крупными заданиями и быстро адаптируются к изменившимся обстоятельствам и которые чувствуют настроение людей вокруг них» [117, 607].

На предприятиях меняется система власти, сотрудники теперь часто имеют более одного начальника, что, по мнению Э. Тоффлера, благоприятствует инициативным: «Такая система наказывает работников, проявляющих слепое послушание. Она вознаграждает тех, кто возражает в разумных пределах. Работники, ищущие смысл, ставящие под сомнение авторитеты, желающие поступать по своему разумению или требующие, чтобы их работа была социально значимой, могут считаться смутьянами на предприятиях Второй волны. Но предприятия Третьей волны не смогут работать без них» [117, 610].

В результате меняется ценностная ориентация работников: «Иметь много денег все еще престижно. Но и другие характеристики берутся в расчет. Среди них такие, как уверенность в своих силах, способность адаптироваться и выжить в трудных условиях, умение делать вещи своими руками…» [117, 611]. Правда, для примера новой ценностной ориентации Э. Тоффлер приводит менеджеров (!): «…уже 17 % рабочей силы отражает новые ценности, возникающие в недрах Третьей волны. В основном молодые руководители среднего звена, они, как заявляет Янкелович, “жаждут большей ответственности и более живой работы с поручениями, достойными их таланта и квалификации”. Наряду с финансовым вознаграждением они ищут в работе смысл» [117, 608]. На наш взгляд, здесь нет ничего отличного от здорового молодого карьеризма менеджеров Второй волны, разве что самих менеджеров стало немного больше.

Новая организация труда, по мнению Э. Тоффлера, потребует новой системы образования: «Многие дети станут учиться не в классной аудитории. Несмотря на давление профсоюзов, сократится, а не увеличится число лет обязательного школьного образования. Исчезнет строгая возрастная изоляция, молодые и старые будут общаться друг с другом. Образование, более разнообразное и тесно связанное с работой, будет продолжаться в течение всей жизни» [117, 606]. Правда, происходящие ныне изменения в данной сфере далеко не всегда соответствуют нарисованной Тоффлером картине. И к счастью: привязка будущей специальности детей к работе родителей скорее сузит их жизненные шансы, чем расширит, а никакой компьютер не сможет заменить систематизации знаний при формировании научного мышления, проводимой преподавателем.

С конца ХХ века постиндустриальные концепции стали распространяться и в России, что приводило порой к появлению причудливых гибридов постиндустриализма и марксизма. Так, А. М. Ковалев, говоря о возможности возникновения социально-справедливого общества, писал: «Именно новый способ производства общественной жизни, основанный на микропроцессорах, робототехнике, компьютерных устройствах и биотехнологии, а также на гуманных общественных отношениях, обеспечивает соответствие социальных и природных компонентов в рамках всей общественной жизни, поставит человека в центр социального развития» [71, 116]. Особая роль в распространении постиндустриальной идеологии в России, думается, принадлежит вышедшему под редакцией В. Л. Иноземцева сборнику «Новая постиндустриальная волна на Западе» [96], где приводятся наши работы и значительные выдержки из книг западных (и не только) сторонников постиндустриального будущего. Небольшие размеры статьи не позволяют уделить всем должного внимания. Но необязательно выпить море, чтобы узнать, что вода в нем соленая.

Для Питера Дракера, представленного в сборнике работой «Посткапиталистическое общество» (1993 год), в основе развития общества и улучшения жизни людей лежит рационализация труда на основе знания, где им особо отмечаются такие вехи, как промышленная революция и распространение системы Ф. Тейлора (последнего Дракер ставит значительно выше Маркса) [96, 81–92]. Со второй половины ХХ века начинается новая эпоха, когда требуется повысить производительность труда интеллектуальных работников за счет применения знания к знанию, в результате чего знание, согласно П. Дракеру, стало превращаться в важнейший ресурс, а общество – в посткапиталистическое [96, 93–100]. До логического конца идею общества знания доводит японский автор Тайичи Сакайя, который пишет (в работе «Стоимость, создаваемая знанием, или История будущего», 1991 год) о причине того, почему цена фирменного галстука в пять раз превышает цену обычного: «Она содержится уже в том обстоятельстве, что при покупке галстука данной фирмы покупатель абсолютно убежден, что имидж этой продукции признан высококлассным, а ее непревзойденный дизайн будет служить отражением коллективной мудрости тех, кто так или иначе связан с фирмой, изготовившей эту продукцию» [96, 349–350]. Какая особая мудрость может быть в галстуке, кроме «мудрости» престижного потребления, – это секрет японского автора.

Американский автор Роберт Райх («Труд наций. Готовясь к капитализму XXI века», 1992 год) подчеркивает выгодное положение современных работников, занимающихся анализом и символами, позволяющее преодолеть отчуждение труда: «Рост спроса влечет за собой рост доходов. Вне зависимости от того, в какой форме доход поступает – в виде лицензионных выплат, гонораров, заработной платы или участия в прибылях, – экономический результат в основном один и тот же. Помимо прочего, такая работа приносит не только деньги. Люди, ею занимающиеся, в качестве самой сокровенной тайны хранят секрет того, насколько им нравится их работа» [96, 524]. Творческий труд всегда приносил удовлетворение, вопрос в том, насколько условия благоприятствуют сохранению его творческой природы.

Но как быть с теми, кто не связан с новой цифровой экономикой? Английский социолог Энтони Гидденс («Последствия модернити», 1996 год) видит в будущем переход к постдефицитной системе [96, 115]. В современных же проблемах традиционных пролетариев он склонен винить скорее их самих, чем систему. Обращаясь в одной из своих работ к исследованию Пола Уиллиса, изучавшего поведение школьников, выходцев из рабочего класса в одном из беднейших районов Бирмингема, Э. Гидденс пишет: «“Парням” хочется финансовой независимости, которую может дать им работа; вместе с тем у них нет каких-то особых, четко выраженных ожиданий относительно любых других видов вознаграждения, которые та способна им предложить. Агрессивная, иронично-язвительная культура отношения к школьной среде во многом напоминает культуру, формирующуюся в производственных условиях, в цехах или мастерских, куда они, как правило, попадают. Поэтому “парни” достаточно быстро адаптируются на рабочих местах и с легкостью переносят необходимость выполнять скучную, монотонно повторяющуюся работу в условиях, оцениваемых ими как неблагоприятные. Непреднамеренным и нелепым последствием “предвзятого отношения” “парней” к ограниченным жизненным возможностям, доступным им, становится сохранение и воспроизводство условий, способствующих ограничению этих возможностей» [29, 399].

В результате «парни» сами загоняют себя в систему отчужденного труда: «Не представляя, что есть “обобщенный труд”, движимые стремлением заработать немедленно и уверенностью в том, что работа неприятна сама по себе, “парни” воплощают эти убеждения в собственном поведении» [29, 409]. Это, по Э. Гидденсу, противоречит изначальным целям системы образования: «Надо полагать, что система образования, элементами которой являются “парни”, была создана во имя укрепления равенства возможностей» [29, 404]. Вспомнив недавнее повышение платы за образование в Великобритании, мы можем в этом сильно усомниться, впрочем, наша система образования (на свой лад) не лучше.

С момента выхода книги Д. Белла прошло уже 40 лет, но обещанный постиндустриальный «рай» так и не наступил. Попытаемся разобраться, почему. Молодой ученый из г. Комсомольска-на-Амуре Александр Бирюков критикует постиндустриалистов с миросистемно-марксистских позиций, обращая внимание на то, что классический индустриальный сектор в экономике постоянно растет за счет «развивающихся» стран, где к нему относится 40 % экономики, а около 70 % приходятся на первичный и вторичный сектор [11, 60]. В вузах в бедных странах обучается 5–6 % молодежи, при этом значительная часть выпускников (например, в том же Китае) не может найти работу, многие специалисты эмигрируют в развитые страны [11, 61]. Число пролетариев за пределами ядра миросистемы постоянно растет [11, 63]. Все это, по мнению А. Бирюкова, еще раз доказывает справедливость трудовой теории стоимости в мировом масштабе: «Ни знания, ни информация, взятые сами по себе, не могут быть абсолютным источником прибавочной стоимости – таковым может быть только труд» [10, 65]; «…если “общество знания” и возможно в центре, то лишь потому, что оно невозможно в зоне периферии» [11, 66]. Развитие новых технологий способствовало созданию громадной финансово-спекулятивной системы, расширившей возможности экспансии ТНК [11, 69]. Но и в ядре миро-системы развитие общества весьма отличается от «радужного» сценария, нарисованного Д. Беллом или Э. Тоффлером. Новый интеллектуальный работник, несмотря на некоторую специфику труда, стал пролетарием. И пора бы ему это осознать.

Большой интерес здесь представляет работа современного американского социолога Ричарда Флориды «Креативный класс: люди, которые меняют будущее» [122]. Американский социолог отмечает рост значения креативности для развития современной наукоемкой экономики, а также то, что «…капитализм втянул в свою орбиту таланты различных групп эксцентриков и нонконформистов, прежде исключенных из его экономики» [122, 20–21]. Для Р. Флориды креативность по сути противоположна тому, что А. А. Зиновьев называл коммунальностью: «Тогда как новая рабочая среда “профессионалов без воротничка” выглядит, несомненно, более расслабленной, чем старая, в ней на смену традиционным иерархическим системам контроля пришли новые формы самоорганизации, признание и воздействие со стороны коллег и внутренние формы мотивации, которые я называю “мягкий контроль”. В подобной обстановке мы стремимся работать более независимо и с трудом выносим некомпетентность руководства и грубость начальников. Мы отказываемся от гарантии занятости в обмен на самостоятельность. Мы хотим не только приличной оплаты своего труда и навыков, но и возможности учиться и развиваться, влиять на содержание своей работы, контролировать свой график и выражать себя как личность посредством профессиональной деятельности» [122, 28]. Такой рост свободы креативного класса, отмечаемый Р. Флоридой, связан, по его мнению, с тем, что средства производства теперь находятся в голове самих «креативщиков» [122, 52]. Общая доля креативного класса от всех работающих в США на 1999 год оценивается американским социологом в 30 %, а суперкреативного ядра – в 12 % [122, 91].Однако, противореча самому себе, Р. Флорида пишет, что этот класс в значительной степени концентрируется в определенных городах [122, 247], так что, как нам кажется, американский автор скорее склонен отождествлять креативный класс с суперкреативным ядром.

Кроме того, сам Ричард Флорида утверждает: «Параллельно росту креативного класса происходит увеличение другой общественной группы, которую я называю обслуживающим классом. В нее входят профессии низкого уровня в так называемом обслуживающем секторе экономики, обычно низкооплачиваемые и исключающие самостоятельность: работники общественного питания, сторожа и дворники, сиделки, секретарши, канцелярские служащие, охранники и т. д.» [122, 88]. Общую долю этого класса американский социолог оценивает в 43 % рабочей силы [122, 92].

Да и жизнь самого креативного класса оказывается не очень радостной: значительная его часть работает по краткосрочным контрактам, часто сверхурочно [122, 131–173]. Не всегда понятно, каковы социально значимые результаты роста креативного класса, сам же Р. Флорида говорит, что в первой половине ХХ века принципиальных технических изобретений, меняющих жизнь обычного человека, было внедрено значительно больше, чем во второй [122, 16–17]. Как отмечал современный отечественный критик глобализации А. Егишянц, «новая экономика» связана по большей части с избыточным потреблением: «В период кризиса от этих вещей отказываются сразу же – и казавшийся только что таким роскошным мыльный пузырь “новой экономики” благополучно лопается, моментально оставляя не у дел миллионы людей» [36, 62]. Будущее выглядит у него еще менее привлекательным, так как в XXI веке для функционирования мировой экономики будет достаточно 20 % населения [36, 186]: «Так или иначе, лидеры бизнеса реально рассчитывают, что в скором времени люди в индустриально развитых странах вновь будут подметать улицы практически задаром или довольствоваться грошовыми заработками в качестве помощников в домашнем хозяйстве» [36, 198].

В чем же причина роста элитарных настроений в кругах гуманитарной интеллигенции в оценках возможности совмещения труда и творчества? И насколько оправдан подобный снобизм? А. В. Готнога считает, что скоро в условиях кризиса капитализма несправедливость капиталистического отчуждения труда в новой системе достигнет явной очевидности: «…в сервисно-рентном обществе станет очевидным, что свободное от материального производства время есть подлинное богатство общества. Эту очевидность придаст крайняя степень несправедливости и социального неравенства, когда все общественно-свободное время будет присвоено господствующим классом рантье, а все остальное население, попав в личную зависимость, потеряет остатки свободного времени, которым оно располагало в капиталистическом обществе в нисходящей фазе его эволюции» [30, 233].

Думается, в нашем современном обществе справедливость данного тезиса для работников интеллектуального труда мог бы подтвердить почти любой преподаватель вуза, где количество обязательных к составлению (и не имеющих для преподавания практического значения) бумаг возросло раз в десять, почти любой учитель, врач, многие инженеры и управленцы низшего звена. Назначение всего этого вала бюрократической продукции зачастую заключается не в повышении качества работы, а в расширении возможности давления на работника. В России, согласно А. В. Готноге, ситуация осложняется тем, что общественный способ производства и в XIX, и в XX, и в XXI веке сохраняет азиатские черты, связанные с деспотизмом и доминированием государственной собственности [30, 222]. Выход А. В. Готнога видит в переходе к коммунистическому способу производства, в котором сотрутся различия между творческой и нетворческой деятельностью. Впрочем, последнее может произойти и в рамках сервисно-рентной системы: «По мере роста и расширения “комплексно автоматического производства” репродуктивная функция труда почти исчезает. Тогда и станет окончательно ясно, что различия между “креативщиками”, с одной стороны, и рабочими и служащими – с другой стороны, носят мнимый характер. Всем им придется лицом к лицу столкнуться с истинно противоположным классом – классом рантье» [30, 238].

Таким образом, именно кризис современной капиталистической миросистемы, вызванный экономическими и технологическими сдвигами, наложившись на всеобщее распространение консъюмеризма, привел к росту отчуждения труда интеллигенции, что, в свою очередь, породило кризис образования и науки, особенно социально-гуманитарной. Разрушение научной картины мира, рост сциентизма и обскурантизма в современном обществе приводят ко все большей иррационализации поведения масс, особенно в странах полупериферии миросистемы (например, в республиках бывшего СССР или на Ближнем Востоке), что чревато серьезными проблемами. Выходом из сложившейся ситуации могла бы стать последовательная наукоцентричная государственная политика, но это зачастую требует смены элит. А такие изменения, как показывает история, обычно происходят не столько в результате рациональной философской рефлексии над проектами будущего, сколько в силу суровой необходимости.

А пока ситуация все более напоминает Европу XVII века, где экономическая нестабильность, вызванная климатическими изменениями, разложением абсолютизма и становлением капитализма, с помощью государства и церкви привела к массовому взрыву мракобесия, ставшего основой охоты на ведьм. С позиции классовой борьбы, думается, можно говорить о масштабной «превентивной контрреволюции» (термин Г. Маркузе) со стороны правящей элиты. Однако, как уже отмечалось, кризис может стать началом движения вперед. Но для этого прежде всего необходимо осознать причины кризиса, наметить пути преодоления и цели, наконец, найти союзников в борьбе против всевластия корпоративно-бюрократической олигархии, данный кризис порождающей. Чем сильнее будут проявляться кризисные процессы, тем более иррациональной станет для той же интеллигенции позиция «над схваткой». Умение анализировать противоречия окружающего социального мира – это не прихоть педагогов-гуманитариев, боящихся остаться без работы, а необходимое условие развития человека. Создание элитарных «точек роста» в науке и образовании (политика, провозглашаемая и отчасти проводимая властями России последние 15 лет) не является решением проблемы даже на конкурентно-технологическом уровне капитализма. Во-первых, остается множество проблем, которые надо решать на местном научном уровне, во-вторых, недостаток рационализма в массовом мышлении легко конвертируется в массовое деструктивное поведение, последствия которого непредсказуемы, в-третьих, позитивный результат в значительной степени нивелируется «утечкой мозгов».

Глава 4. Отчуждение труда, культура и искусство

Если современный капитализм, который тот же Макс Вебер отчасти отождествлял с победой формальной рациональности, приводит к кризису научного мировоззрения и рационального профобразования, что же происходит в сфере духовного? Правы ли те философы, которые в течение последних ста с лишним лет говорят о вырождении культуры? Почему они именно так оценивают ситуацию? Каковы причины происходящих в культуре процессов? Чем грозит обществу разрушение культурной преемственности?

Одним из первых проблему вырождения западной культуры поставил в конце XIX века писатель и психиатр Макс Нордау (он же Симон Зюдфельд). К признакам вырождения данный автор отнес характерные для интеллигенции его времени нравственный релятивизм, повышенную возбудимость, частое состояние душевного бессилия или уныния, отвращение к себе, леность и неспособность к действию, бесплодную мечтательность и склонность к мистицизму. Психологический тип поклонников современной ему культуры М. Нордау определил как истеричных неврастеников [98, 34-38]. Социальным признаком вырождения среди самих творцов культуры он считал стремление художников и писателей к образованию замкнутых кружков или школ, их готовность подчиняться тому или иному лозунгу или «изму», что, в свою очередь, по мнению данного психиатра, можно объяснить ростом истеричности публики [98, 41-42]. Среди возможных причин общего роста истеричности М. Нордау называет долговременное употребление европейцами алкоголя и наркотиков, нездоровые условия жизни, особенно в больших городах (прямая параллель с К. Лоренцом!), утомление, связанное с изменением в ходе урбанизации привычного образа жизни и ростом рабочих нагрузок, приводящие к вырождению потомства [98, 43-45].

Важным показателем вырождения и культуры, и публики, является распространение мистицизма. Как пишет М. Нордау: «Здравомыслящий читатель или слушатель, доверяющий своему собственному суждению и обладающий ясным критическим чутьем, тотчас, конечно, заметит, что выражения мистика нелепы и только отражают его туманный образ мыслей. Однако большинство людей не доверяет своему суждению и не может отрешиться от естественного желания придать каждому слову определенный смысл. Но так как в словах мистика такого смысла нет, то его произвольно находят, и поэтому впечатление, производимое речами мистика на мало самостоятельных людей, бывает очень сильное. Они заставляют их думать, то есть дают им возможность предаваться всякого рода грезам, что гораздо удобнее и приятнее, чем утомительное размышление над определенными предметами и мыслями, не допускающее фантастических уклонений в сторону» [98, 57]. Усиление мистицизма и символизма, по мнению М. Нордау, проистекает из общего падения уровня критичности мышления и стремления тунеядствующих «свободных художников» оправдать свой образ мыслей и жизни [98, 80]. С этим, согласно Нордау, связана и такая характерная черта современных (увы, не только ему!) деятелей культуры, как эготизм – придание чрезмерного значения своей личности и деятельности, доведенный до крайности отказ от приспособления к миру, стремление к его разрушению – ярчайший пример чего, согласно М. Нордау, – творчество Ф. Ницше [98, 180–183]. М. Нордау отмечает: «Демонисты и декаденты отличаются от преступников только тем, что первые ограничиваются грезами и словами, а вторые имеют решимость и силу перейти к действию» [98, 181].

И М. Нордау был далеко не одинок в критической оценке современного ему искусства. Будущий первый советский нарком просвещения А. В. Луначарский еще в 1912 году писал: «Мы переживаем такое время, когда художник буквально стыдится элементарных познаний. Ремесло, образование – это теперь филистерство» [79, 199]. Причины такого упадка интереса к технической стороне творчества он видел в конкуренции, побуждающей художников к оригинальничанию: «Современный художник вынужден искать оригинальности. Выходя на колоссальный парижский рынок искусств, художник с ужасом констатирует, как талантливо и последовательно использованы уже на нем предшественниками основные направления данного момента. Он лихорадочно ищет нового принципа, хватаясь за все, к чему может быть хоть малейшая симпатия у его современников» [79, 222]. Став позднее наркомом просвещения, он уже в 1918 году говорил: «Социализм стремится к тому, чтобы каждый ценный для общества работник – в особенности работник, дающий творческие ценности, – был поставлен в совершенную независимость от каких бы то ни было случайностей рынка» [80, 55]. Решать, кто является художником, он предлагал самому сообществу художников [80, 55]. Правда, в этом таилась серьезная опасность, но осознание ее (и то частичное) придет позднее.

В конце своей работы М. Нордау делает ряд пессимистических прогнозов, в которые он сам (счастливый человек!) мало верит. Так, он пишет: «Число людей с извращенным половым чувством настолько увеличится, что они образуют в палате депутатов отдельную партию и проведут закон, разрешающий лицам одного пола вступать в брак» [98, 315]. А вот его прогноз по поводу образования и культуры: «Способность к сосредоточенному вниманию до такой степени ослабнет, что преподавание в школах будет продолжаться не более двух часов, а общественные увеселения, как-то: спектакли, концерты и т. п., равно как разные рефераты, – не больше получаса. Впрочем, умственное образование будет почти совершенно вытеснено из школ, и большая часть времени будет посвящаться телесным упражнениям; в театрах же будут нравиться лишь пьесы откровенно эротического характера и кровавые преступления…» [98, 315].

Сам М. Нордау не верит в свои же прогнозы и, оставаясь оптимистом, пишет: «Нынешняя истерия продержится недолго. Народы оправятся от нее. Слабые, выродившиеся субъекты погибнут, сильные приспособятся к успехам цивилизации или подчинят их своим органическим силам. Извращенные формы искусства не имеют будущего» [98, 322]. Но нам, живущим в начале XXI века, несмотря на то что прогнозы М. Нордау сбылись не всегда, не везде и не в полном объеме, увы, не до оптимизма. Нетрудно заметить некоторые явные параллели во взглядах М. Нордау и писавшего уже в 70-е годы ХХ века К. Лоренца. Экологическая ситуация в современных западных городах по сравнению с концом XIX века улучшилась, потребление наркотической и алкогольной продукции более-менее стабилизировалось, но именно сейчас проблемы, выделенные в развитии культуры М. Нордау, приобретают особую актуальность. Очевидно, что корни следует искать не столько в сфере биологического или экологического, сколько в области социального.

И здесь стоит опять вернуться к литературоведческому исследованию Ф. Моретти. Как уже говорилось, одной из главных литературных тем эпохи прихода буржуазии к власти становится тема труда, призванная легитимировать право буржуа на господство. При этом тема труда, согласно Моретти, была тесно связана с темой комфорта буржуа: «…в XVII–XVIII веках одновременно возникли два в равной мере влиятельных, но совершенно противоположных друг другу набора ценностей: аскетический императив современного производства – и тяга к удовольствиям у социальной группы, переживающей подъем. Комфорт и Genussmittel сумели добиться компромисса между этими противоположными силами. Компромисса, но не реального решения проблемы: слишком уж резким был первоначальный контраст между ними» [92, 77]. Ту же тягу к комфорту отмечает и историк Э. Хобсбаум, описывая буржуазный дом середины XIX века, призванный быть островком спокойствия в море житейских бурь: «Первое впечатление, которое производит буржуазный интерьер середины века, – это чрезмерная наполненность и обилие маскировки. Масса предметов, скрытых под многочисленными подушками и скатертями, теряющихся на фоне обоев и многочисленных драпировок. Все вещи искусной работы: нет ни одной картины, не заключенной в позолоченную, резную, украшенную драгоценными камнями и даже бархатом, раму, нет сидения, не облагороженного обивкой, покрывалом, нет ни одного куска ткани, не увешанного кистями, нет деревянной вещи, которой бы не коснулась искусная рука столяра, и нет поверхности, не покрытой скатертью, венчаемой какой-либо вещичкой» [131, 323].

Поэтизация комфорта приводит в литературе и живописи XIX века к тщательно прописанному и наполненному деталями фону, который Ф. Моретти характеризует словом «балласт»: «…балласт рационализирует романный мир, превращая его в такой мир, в котором сюрпризы – редкость, приключений стало меньше, а чудеса не происходят вовсе. Балласт – величайшее изобретение буржуазии не потому, что он ввел в роман торговлю или промышленность или другие буржуазные “реалии” (не ввел), но потому, что через него логика рационализации проникает в сам ритм романа. На пике его влияния даже культурная индустрия поддается его очарованию: домашняя “логика” Шерлока Холмса, превращающая кровавое убийство в “серию лекций”; невероятные миры, в которых “научная” фантастика устанавливает подробные законы; мировой бестселлер “Вокруг света за 80 дней”, посвященный пунктуальности в планетарных масштабах, в котором герой живет согласно расписанию, как бенедиктинский монах жил согласно своему horarium [распорядку]…» [92, 118]. Анализ в новом отношении к описанию явно начинает преобладать над поэтических экспромтом, объективизм – над эмоциональностью, труд – над озарением: «Аналитическая проза раскрывает свои прагматические истоки, где-то между природой Бэкона (которой можно овладеть только путем подчинения) и бюрократией Вебера с ее “исключением любви, ненависти и всех чисто личных, иррациональных и эмоциональных элементов, которые не поддаются расчету”» [92, 126].

Позднее в рамках мещанской ментальности именно комфорт выйдет на первый план, потеснив собой труд. А объективизм великой литературы, по мысли Ф. Моретти, приведет ее к повсеместному утверждению описания с позиции среднего интеллектуального уровня буржуа: «Это весьма печальный итог серьезного века в истории европейского романа: стиля, который, трудясь без устали, вывел буржуазную прозу на беспрецедентно высокий уровень эстетической объективности и последовательности – но только затем, чтобы открыть, что он больше не знает, что и думать о своем предмете» [92, 141].

Наконец, к концу XIX века (то есть ко времени М. Нордау), после формирования в странах ядра капиталистической миросистемы индустриального общества и всеобщей победы акционерно-банковского капитала, ведущим становится тип буржуа-финансиста, живущего в серой зоне полузаконного: «Буржуа-реалиста вытесняет созидательный разрушитель; аналитическую прозу – трансформирующие мир метафоры. Драма лучше, чем роман, улавливает суть этого этапа, на котором временная ось смещается от трезвого фиксирования прошлого – двойная бухгалтерия “Робинзона” и “Вильгельма Мейстера” – к самоуверенному формированию будущего, типичному для драматического диалога. В “Фаусте”, в “Кольце Нибелунгов”, у позднего Ибсена герои “спекулируют”, заглядывая далеко в будущее. Детали затмеваются воображением, реальное – возможным. Это поэзия капиталистического развития» [92, 253].

Новый тип буржуа уже в силу самой организации большого капитализма не может быть честен, он изначально вынужден жить в серой зоне между законным и незаконным, моральным и аморальным: «Ты не можешь быть честным в будущем времени, которое является временем предпринимателя. Что такое “честный” прогноз цены на нефть или на что-нибудь еще, не важно на что, через пять лет? Даже если вы хотите быть честным, вы не можете им быть, потому что честность требует твердых фактов, которых “спекуляции” – даже в самом нейтральном ее смысле – не хватает. В истории с Enron, например, большим шагом в сторону грандиозной аферы было принятие так называемой системы учета по рыночной стоимости [mark-to-market] – учета в качестве реально существующих доходов, которые пока еще находятся в будущем (порой будут получены спустя много лет)» [92, 253]. Первым блестящим исследователем этой серой зоны к концу XIX века, согласно Ф. Моретти, был Ибсен: «Вот так выглядит серая зона: сокрытие, вероломство, клевета, халатность, полуправда… Насколько я могу судить, для этих действий нет какого-то общего определения; что поначалу, учитывая, что я опирался на ключевые слова как ключ к буржуазным ценностям, я находил крайне досадным. Но в случае серой зоны у нас есть вещь, но нет слова. А вещь ведь и вправду есть: один из путей развития капитала – это захват все новых сфер жизни – или даже их создание, как в параллельном мире финансов, – в которых законы неизбежно оказываются неполными и поведение легко может стать сомнительным. Сомнительным: не незаконным, но и не совсем правильным» [92, 235]. Уходя в серую зону полузаконного, капитализм скрывал свою истинную сущность за ширмой свободного рынка и демократии. И это сокрытие было столь успешно, что многие либеральные интеллектуалы до сих пор верят, что капитализм равен свободному рынку и демократии. Буржуа-предпринимателя, организатора производства и обмена, оправдывавшего свое право на господство неустанным трудом по повышению экономической эффективности и таким образом отчасти реабилитировавшего труд вообще, сменяет буржуа-финансист, спекулянт, опирающийся на полузаконное использование связей в политике и бизнесе. Так создавалась социальная основа для кризиса морали, трудовой этики и рациональности, приведшего к кризису культуры.

Новое обращение к проблеме вырождения культуры наблюдается на Западе в период между двумя мировыми войнами. Так, О. Шпенглер в своем опубликованном в 1922 году втором томе «Заката Европы» рассматривал подобное вырождение как общий удел всех костенеющих и приходящих в упадок цивилизаций: «Вновь и вновь во всех мировых столицах всех цивилизаций повторяется переход от напряженнейшей практической мыслительной работы к ее противоположности, сознательно вызываемому расслаблению, духовное напряжение заменяется телесным, спортивным напряжением, телесное – чувственным “наслаждением” и духовным “возбуждением” посредством игры и пари, чистая логика повседневной работы замещается сознательно употребляемой музыкой» [135, 106]. В конечном счете, пишет О. Шпенглер: «Исчезает целая пирамида пригодных для культуры людей» [135, 109].

Другой крупнейший представитель цивилизационного подхода к истории, А. Дж. Тойнби-младший, писал во второй половине 1930-х годов о надломе цивилизаций: «Надлом означает исчезновение с исторической сцены творческого меньшинства, вызывавшего доверие большинства и добровольное желание подражать ему, следовать за ним» [114, 366]. В результате происходит нравственное отчуждение большинства населения от ценностей своей цивилизации, распространяются характерный для первобытности архаизм (стремление подражать не современникам, а предкам) и отрицающий любой мимесис футуризм [114, 366–373].

Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет пишет в 1930 году в самом начале мирового экономического кризиса свое «Восстание масс», а его немецкий коллега Карл Ясперс незадолго до прихода к власти Гитлера пытается найти в этом «восстании», являющемся производным от всеобщей бюрократизации, причины глобального кризиса культуры: «Там, где мерой человека является средняя производительность, индивид, как таковой, безразличен. Незаменимых не существует. То, в качестве чего он был, он – общее, не он сам. К этой жизни предопределены люди, которые совсем не хотят быть самими собой; они обладают преимуществом. Создается впечатление, что мир попадает под власть посредственности, людей без судьбы, без различий и без подлинной человеческой сущности» [140, 42]. В условиях бюрократизации массовая посредственность превращается в гигантскую нивелирующую силу: «В процессе консолидации огромного аппарата по упорядочению жизни масс каждый должен ему служить и своим трудом участвовать в создании нового. Если он хочет жить, занимаясь духовной деятельностью, это возможно, только участвуя в умиротворении какой-либо массы людей. Он должен показать значимость того, что приятно массе. Она хочет обеспечения своего существования пропитанием, эротикой, самоутверждения; жизнь не доставляет ей удовольствия, если что-либо из этого отсутствует. Помимо этого ей нужен способ познания самой себя. Она хочет быть ведомой, но так, чтобы ей казалось, будто ведет она. Она не хочет быть свободной, но хочет таковой считаться. Для удовлетворения ее желаний фактически среднее и обычное, но не названное таковым должно быть возвеличено или, во всяком случае, оправдано в качестве общечеловеческого. Недоступное ей именуется далеким от жизни» [140, 47].

В условиях бюрократической рационализации, по мнению К. Ясперса, особенно страдают представители профессий, связанных с социальным творчеством (врач, учитель, священник), которое невозможно рационализировать. Бюрократизация уничтожает здесь радость труда, связанную с гармоничным сочетанием бытия человека и его деятельности [140, 66–68]. Бюрократизированное образование сводит содержание духовной деятельности к техническому умению [140, 109]. Человек, занимающийся духовной деятельностью, оказывается совершенно одинок во враждебном ему рационально-бюрократическом мире: «Не находя опоры ни в прежних, ни в нынешних поколениях, оторванный от традиции действительной жизни, человек, занимающийся духовным творчеством, не может в качестве члена сообщества быть возможным завершением некоего пути. Он не совершает необходимых шагов и не выводит заключения из того, что превосходит его. Ему угрожает случайность, и в ней он не движется вперед, а растрачивает себя. Мир не дает ему заданий, которые бы его связали» [140, 117].

Всеобщее господство бюрократии и посредственности в рамках массового порядка создает условия для упадка культуры в широком смысле слова: «Возникает угроза, что в искусстве исчезнет не только дисциплинирующее, но и содержательное ремесленное образование; в науке – опирающееся на смысл целого обучение в области знания и исследования; в философии – передающаяся от лица к лицу традиция веры. Вместо этого сохранится традиция технической рутины, умения и форм, усвоение точных методов и, наконец, ни к чему не обязывающая болтовня» [140, 117]. Что касается искусства, то в нем воцаряется лишенная содержания форма: «Поскольку в техническом массовом порядке искусство становится функцией этого существования, оно в качестве предмета развлечения приближается даже к спорту. В качестве развлечения оно, правда, освобождается от принудительности трудовой деятельности, но не может предъявлять требования к самобытию человека. Вместо объективности шифра сверхчувственного оно обладает только объективностью вещественной игры…» [140, 120]. К сожалению, через 85 лет мы должны констатировать, что проблемы, обозначенные К. Ясперсом в условиях глобального кризиса накануне прихода в Германии к власти нацистов, – это наши проблемы.

Согласно Г. Маркузе, система отчуждения распространяется и на искусство, и на науку, где все более котируется не истинная ценность, а меновая стоимость. Отрицающие капитализм персонажи не исчезают из литературы, но предстают теперь не столько как образы иного способа жизни, сколько как случаи отклонения или типы самой жизни, служащие скорее утверждению существующего порядка [88, 320–322]. Сексуальная свобода тоже получает рыночную стоимость. Демонстрация сексуальности становится обыденной. Интегрированный в труд и публичные формы поведения секс попадает в зависимость от контролируемого удовлетворения. Мобилизация и управление либидо, согласно Г. Маркузе, также может служить объяснением «предустановленной гармонии» между индивидуальными потребностями и целями системы [88, 338–339]. «Сверх-Я» осуществляет цензуру бессознательного и порождает совесть. Утрата совести вследствие разрешающих удовлетворение прав и свобод, предоставляемых несвободным обществом (например, в рамках «сексуальной революции»), ведет к развитию счастливого сознания, готового согласиться с преступлениями этого общества. Институализированная десублимация предстает как аспект «обуздания способности к трансцендированию» [88, 340–343]. При этом сам по себе кризис искусства способствует росту агрессивности, так как искусство, как замечал К. Лоренц, является одним из важнейших каналов сублимации агрессии и установления общности между представителями разных взглядов, партий, народов и культур [78, 235].

С помощью СМИ и аппарата управления, как отмечает Г. Маркузе, одномерность проникает и в язык. Слова превращаются в клише, препятствуя развитию значения. В «демократическом» обществе распространяется оруэлловский новояз, в котором, например, политическая партия, направляющая свою деятельность на защиту и рост капитализма, называется социалистической [88, 351–353]. Меняется сама структура языка, отражающая структуру бессознательного. «Сведение понятия до фиксированного образа, задержка развития посредством самое себя удостоверяющих, гипнотических формул, невосприимчивость к противоречию, отождествление вещи (или человека) с ее (его) функцией – таковы тенденции, обнаруживающие одномерное сознание в том языке, на котором оно говорит», – пишет Г. Маркузе [88, 361]. Удар наносится и по историзму мышления, так как функциональный язык радикально антиисторичен. Воспоминания о прошлом чреваты опасными прозрениями, поэтому общество их страшится [88, 363]. В социологии концептуальное мышление методично ставится на службу существующему порядку [88, 371]. Научная рационализация подрывает метафизическую санкцию (божественный или естественный закон) человеческих ценностей и подвергает эти ценности дереализации [88, 409]. В философии акцент также делается на терапевтической функции, которая превращается в политическую – поддерживать существующий порядок в языке и обществе [88, 463].

Противоположные идеалы можно увидеть у Х. Ортега-и-Гассеты, который в 1925 году пытался найти выход из кризиса в создании элитарного «чистого» искусства, футуристически очищенного от проблем обыденности, трансцендентности и традиции: «Анализируя новый стиль, можно заметить в нем определенные взаимосвязанные тенденции, а именно: 1) тенденцию к дегуманизации искусства; 2) тенденцию избегать живых форм; 3) стремление к тому, чтобы произведение искусства было лишь произведением искусства; 4) стремление понимать искусство как игру и только; 5) тяготение к глубокой иронии; 6) тенденцию избегать всякой фальши и, в этой связи, тщательное исполнительское мастерство, наконец; 7) искусство, согласно мнению молодых художников, безусловно чуждое какой-либо трансцендентности» [100, 237]. Новое искусство, по его мнению, должно полностью отрицать старое, должно быть сродни спортивной игре или развлечению и одновременно содержать в себе мальчишескую насмешку над одряхлевшим миром, надоевшей трансцендентностью и самим собой [100, 255–260].

Дальнейшее развитие этих мыслей мы можем найти в книге американского философа Пауля Тиллиха «Мужество быть» (1952 год), превозносившего сюрреализм и экспрессионизм: «Искусство, пропагандируемое тоталитаризмом и демократическим конформизмом, – это бессовестное украшательство. Эти системы предпочитают идеологизированный натурализм, потому что он не грозит критичностью и революционностью. Создатели же современного искусства смогли увидеть отсутствие смысла в нашем существовании; они соучаствуют в присущем ему отчаянии» [108, 191]. Сейчас, по прошествию более полувека, мы можем сказать, что бегство от реальности оказалось весьма неудачной стратегией выхода из кризиса. Идейное развитие абстракционизма в живописи, думается, закончилось на «Черном квадрате» К. Малевича, проповедуемое Х. Ортегой-и-Гассетом выпячивание на передний план мельчайших жизненных деталей привело в своем историческом развитии к «мыльным» сериалам и «Дому-2», а изыски сюрреалистов – к мрачным триллерам и ирреальным детективам [108, 250]. Что же касается «элитарной» культуры, то, как отмечает отечественный философ-марксист Ю. И. Семенов, она давно превратилась в снобистскую культуру: «Люди, которые изображают восхищение снобистскими произведениями, в большинстве случаев делают это потому, что боятся прослыть среди окружающих невеждами и консерваторами» [109, 531]. И это касается не только литературы. Главным элементом восприятия мира культуры в среде западных интеллектуалов стала скука (о чем предупреждал еще А. Шопенгауер), певцом которой можно назвать современного французского философа Э. М. Сиорана, писавшего: «Поскольку способы выражения износились, искусство стало ориентироваться на нонсенс, на внутренний некоммуникабельный мир. Трепетание внятного, будь то в живописи, в музыке или в поэзии, вполне обоснованно кажется нам устаревшим или вульгарным. Публика скоро исчезнет, а за ней исчезнет и само искусство» [90, 245].

Социо-структурные причины кризиса искусства в 1920-е годы пытался вскрыть Карл Манхейм. По его мнению, в обществе массовой демократии культурная сублимация связана с небольшими группами знатоков. Если же эти группы уничтожаются или идет их неправильная селекция, то исчезает основное условие создания и сохранения культуры [82, 176]. Конкуренция чрезвычайно размножившихся элитарных групп ведет их к взаимной нейтрализации, а возрастание их открытости разрушает необходимую для воздействия на публику обособленность, в результате чего растущая жажда раздражений заменяет собой творческое терпение и стремление к совершенству [82, 178]. Наконец, немалую роль в углублении кризиса играет негативный социальный отбор при формировании самой культурной элиты: «Если до этого времени нормальный отбор возвышал носителей культуры или постепенно повышал культуру поднимающихся в этом процессе слоев, то теперь, в ходе негативного отбора, тон начинают задавать те, кто отстал по своему самообладанию и способности контролировать свои влечения» [82, 180]. Эта последняя проблема, думается, очень хорошо знакома преподавателям современных вузов и колледжей культуры, куда в условиях всеобщего поклонения потребительскому благополучию обычно поступают не те, кто способен пойти на самоограничение ради творчества, а те, кто не имеет шансов попасть на другие специальности, более связанные с вожделенным миром денег. Отсюда, кстати, и откровенное пренебрежение такого рода студентов (а позднее – деятелей культуры) ко всему трансцендентному, будь то в философии, истории или даже истории искусств. Но дело здесь не в разрушении замкнутости (на вершину пирамиды пробиться трудно, здесь «культурная элита» стала почти наследственной), дело в установках общества.

В исследовании влияния отчуждения труда на художественную культуру, образование и интеллигенцию невозможно обойти стороной проблему творчества. В современной западной историко-философской мысли (если отвлечься от постиндустриальных технократических утопий) существует весьма устойчивая тенденция к противопоставлению труда и творчества. Еще Ханна Аренд противопоставляла труд и создание. Труд, по ее мнению, связан с жизнеобеспечением. Он, конечно, приносит свои радости: «Благословение труда в том, что усилие и награда следуют друг за другом в таком же размеренном ритме, как работа или еда, подготовка жизненных средств и их поглощение, так что весь процесс сопровождается чувством наслаждения подобно функционированию здорового тела» [4, 138]. Но это счастье весьма неустойчиво: «…Все, чем это круговое движение бывает выведено из равновесия, – тиски нищеты, когда на место отдохновения приходит беда и истощение становится длительным состоянием, или нужда богатства, когда тело уже не знает усилия и потому на место отдохновения приходит голая скука, на место плодовитости стерильность импотенции, пока наконец автоматическая мельница чистой физиологии, поглощения и выделения, не размелет до смерти и богатого, – уничтожает стихийное чувственное блаженство, составляющее благословение живого существования» [4, 139].

При этом в подобной ситуации оказываются все трудящиеся, включая и интеллигенцию: «Новоевропейский класс интеллектуалов, без которых наше общество все менее умеет обойтись и которых оно поэтому продуцирует в возрастающем количестве, имеет подобно своим древнеримским предшественникам мало общего с ремесленными профессиями; он работает – а не изготовляет – хотя и не “умом”, но во всяком случае головой, не только метафорически принадлежащей к трудящемуся физически телу. Поэтому он и неспособен достичь того, что объединяет самого скромного ремесленника с величайшим художником, а именно добавить новую, по возможности долговечную вещь к устроенному человеком миру» [4, 119–120]. Неразрывная связь труда и потребления, по мысли Х. Аренд, делает неосуществимым идеал К. Маркса, мечтавшего о всеобщем переходе к высшим формам деятельности: «Сто лет спустя после Маркса ложность этого умозаключения нам даже слишком ясна; animal laborans никогда не тратит свое избыточное время ни на что кроме потребления, и чем больше ему будет оставлено времени, тем ненасытнее и опаснее станут его желания и его аппетит» [4, 171]. Где же путь к творчеству?

Труду и потреблению Ханна Аренд противопоставляет создание: «Мастерство наших рук, а не труд нашего тела, homo faber, обрабатывающий данный материал в целях изготовления, а не animal laborans, телесно “сливающийся” с материалом своей работы, телесно поглощающий ее результат, создает то прямо-таки несчетное множество вещей, совокупная сумма которых складывается в выстраиваемый человеком мир» [4, 175]. Однако далее она сама же замечает, что в современном мире «…созидательные способности в растущей мере ограничиваются специфической группой художественно одаренных людей» [4, 421].

Перед нами, таким образом, ремесленно-художественная утопия, все менее соответствующая магистральным тенденциям развития мира. Корни этой утопии – в идеализации античного полиса, в чем сказывается влияние на Ханну Аренд ее учителей, К. Ясперса и М. Хайдеггера. Как уже отмечалось, мы не против художественного ремесла. Возможно, оно отчасти сохранится и при коммунистическом способе производства. Однако не оно определяет характер способа производства, как при капитализме, так и при коммунизме. Наоборот, в современном мире те же ремесленники обычно жестоко эксплуатируются перекупщиками. В позднесоветском обществе разлагающегося социализма, к сожалению, ситуация была не лучше. Так, резчица по бересте получала за изготовление стандартной шкатулки 30 копеек, а сама шкатулка продавалась потом в магазине за 3 рубля. Сущность проблемы здесь – в ценностных приоритетах. В условиях массового машинного производства художественное ремесло нужно не для прибыли, а для самореализации. Но коммунистический способ производства в принципе может обеспечить такой подход, а капитализм – нет.

Новое обращение к проблеме вырождения культуры происходит в западной и отечественной философии в последней трети ХХ века и особенно усиливается на рубеже веков с наступлением эпохи сменившего «социальное государство» неолиберального капитализма. «Мы все более утрачиваем способность пользоваться данными нам природой органами восприятия, – пишет французский философ Поль Вирилио, – мы, как умственно отсталые, страдаем чем-то вроде несоразмерности миру и находимся в постоянном поиске фантазматических миров и образов жизни, где старое доброе “животное тело” замещено продуктом симбиоза человека и технологий» [74, 218]. По его мнению, культура ныне превратилась в сферу торговли награбленными в ходе войн и других преступлений ценностями, в сферу услуг, где она стала одним из побочных продуктов, предлагаемых потребителю мультинациональными корпорациями [74, 219–220]. Возникло стремление упразднить всякую мораль и культуру, что особенно наглядно проявляется в воспитании детей. Подростки с хохотом угоняют машины и мотоциклы, совершают различные бесчинства, в том числе с применением оружия [74, 217]. С развитием телевидения современное искусство все более впадает в крайность лишенного трансцендентности гиперреализма: «Столкнувшись с индустрией телеприсутствия и live передачами, современное искусство, “искусство присутствия”, перестало воспроизводить мир для того, чтобы выявить его “сущность”» [74, 243]. При этом, согласно П. Вирилио, подобное развитие искусства прямо связано с разрушением устойчивых социальных связей на всех уровнях: «Драматургия прямого включения сейчас заметна повсюду: в кратковременной занятости, в контрактах на ограниченный срок и долгосрочной безработице, в восстанавливающихся и распадающихся с очередным разводом браках…» [74, 245].

Американский социолог Эрнест ван ден Хааг видит причины упадка культуры в создании массового рынка, враждебного индивидуальному вкусу и соответствующего уровню массового потребителя, стремящегося получить образцовые нормы, лишенные какой-либо двусмысленности. Такое положение дел подчиняет творческого индивида потребностям его социальной группы и массового рынка: талант рекомендуется не развивать, а сделать достоянием группы и общества потребителей; «образцовыми» считаются нормы, соответствующие массовому вкусу [74, 249–253]. Результатом потребления масскультуры становится рост отчуждения: «Вся массовая художественная продукция в конечном счете отчуждает людей от их личного опыта и еще усугубляет их духовную разобщенность, отгораживает их друг от друга, от действительности и от самих себя» [74, 255]. Господство бизнеса в культуре неизбежно порождает господство посредственностей среди творцов культуры. А. А. Зи новьев отмечает: «Основную массу творцов новой культуры составили люди средних интеллектуальных и творческих способностей. Новаторство ее иллюзорно, поверхностно, мелочно. Оно в основном есть результат недостатка таланта и мастерства, а не избытка его. Это культура в основном посредственностей и для посредственностей. Гений и талант в ней допускаются лишь в ничтожных размерах и лишь в таких формах, какие не угрожают всеобъемлющей власти посредственности» [43, 320].

Сходные идеи по поводу масскультуры высказывает и Ю. И. Семенов: «Тенденция развития состояла в превращении всех деятелей искусства, включая писателей, в производительных работников в указанном смысле слова, то есть в создателей товаров, приносящих прибыль» [109, 529]. Эта тенденция, направленная в конечном счете на всеобщее вытеснение классической культуры масскультурой, по мнению Ю. И. Семенова, целенаправленно формируется через СМИ бизнесменами от масскультуры [109, 530]. При этом сама масскультура, ориентированная на захват рынка за счет постоянных нарушений моральных, интеллектуальных, цивилизационных запретов, склонна к постоянной примитивизации: «Масслитература превратилась в примитивнейшее чтиво, спекулирующее на самых низменных качествах человеческой природы. Чуть не самое главное в ней – пропаганда насилия и жестокости, садизма, сексуального разгула и сексуальных извращений. ‹…› Тому, кто знает этнографию, невольно бросается в глаза, что современная западная музыка и танцы воспроизводят все более и более первобытные образцы этих видов искусства. Исчезает все то, что было плодом пятитысячелетнего развития цивилизованного общества» [109, 530].

Другой отечественный автор, Н. Н. Козлова, пишет: «Сегодня работа, досуг, природа, культура, все до этого раздельные и несводимые деятельности, которые придавали сложность и беспокойство нашей жизни, свелись к бесконечному шоппингу» [72, 177]. Проблемы влияния растущего консъюмеризма на восприятие культуры подробно рассматривает в своей монографии А. Н. Ильин, который пишет: «Индустрия потребления вовлекает человека в многочисленные социальные связи, которые как бы гарантируют его включенность в сообщество ему подобных, и самое страшное для него – быть исключенным из этого потребительского сообщества. Статусы, гаджеты, знаки дают человеку возможность фигурировать в данном сообществе, выступать внутри него “своим”» [50, 38]. По мнению данного автора, «привлекательность арт-рынка состоит в его недоступности широким слоям населения, в его элитарности, статусе “вотчины исключительно для обеспеченных меньшинств, для VIP-ценителей”» [50, 45]. Важным элементом рыночной культуры и искусства становится также аморальная сенсационность. Как писал А. А. Зиновьев, «надо любыми путями выделиться, произвести впечатление, привлечь к себе внимание, урвать известность и деньги, – к этому вынуждают законы рынка культуры. Поэтому успех достигается не за счет подлинных творческих достижений, а за счет разрушения всяких сдерживающих рамок, включая рамки морали и эстетики» [43, 321].

Важнейшей функцией современной культуры становится увод ее потребителей в мир грез, не исключающий, однако, тихого навязывания тех идеологических стереотипов, которые рассматривает в качестве полезных правящая элита. «Характерным для искусства западнизма становится уход от реальности, сознательный антиреализм. Создается вымышленный мир, не обязательно положительный, но и отрицательный, главное – чтобы он был ярким, полным соблазнов и приключений, с сильными страстями любого сорта, с захватывающими ужасами, со сверхчеловеческими существами и ситуациями», – отмечает А. А. Зиновьев [43, 322]. Главная задача этого мира – увести обывателя от скуки обеденной жизни. Одновременно под маской деидеологизированной развлекательности можно навязывать обывателю те идеи, которые нужны правящей элите, контролирующей СМИ: «Важно лишь не давать при этом другим вносить в идеологический хаос какую-то явную и организованную идеологию – деидеологизировать людей в этом смысле. Но при этом неустанно вносить в такой идеологический хаос свои банальные идеи, отвечающие потребностям “деидеологизированных” сограждан» [43, 329]. Классический (и далеко не худший) пример – серия романов Дж. Роулинг о Гарри Поттере. При всем гуманистическом антирасистском пафосе этих романов здесь нетрудно заметить навязчивую неолиберальную идею, явно не согласующуюся ни с основным сюжетом, ни со здравым смыслом, – идею недопустимости чьего-либо убийства, даже если этот кто-то – воплощение зла и предательства.

А. А. Зиновьев описывает также и работу идеологического механизма современной западной культуры (с которым ему пришлось столкнуться лично): «В отношении лиц и идей, которые властителями идеологической сферы считаются неприемлимыми, все начинают действовать так, как будто получили инструкцию из какого-то единого центра. Хотя такого центра формально нет, существует механизм согласованных действий. Решения вырабатываются авторитетными специалистами, советниками представителей власти, особыми учреждениями. А масса идеологических работников подготовлена соответствующим образом и имеет опыт работы» [43, 329].

Французский философ Жан Бодрийар склонен искать социальные истоки современного кризиса культуры не в политике правящей элиты, а в особенностях масс. Он пишет: «Массы – это те, кто ослеплен игрой символов и порабощен стереотипами, это те, кто воспримет все, что угодно, лишь бы это оказалось зрелищным. Не приемлют массы лишь “диалектику” смысла. И утверждать, что относительно него кто-то вводит их в заблуждение, нет никаких оснований» [90, 20]. Именно на массы возлагает он ответственность за провал авангардизма, утверждая: «Нет больше ни политического, ни художественного авангарда, который был бы способен предвосхищать и критиковать во имя желания, во имя перемен, во имя освобождения форм. Это революционное движение завершено. Прославленное движение современности привело не к трансмутации всех ценностей, как мы мечтали, но к рассеиванию и запутанности ценностей» [90, 90]. Воплощением современного искусства стал кич [90, 99].

Думается, однако, нет необходимости во всем винить массы. Люди – такие, какие есть. Глупо пенять на зеркало… А. А. Зиновьев отмечает: «Культура западнизма приспособилась к тому человеческому материалу, на который она рассчитана, и одновременно приспособила этот материал к тому, что она способна производить. Она имеет успех, поскольку рассчитана на самые широкие слои, на самые примитивные потребности, на самые примитивные вкусы, на самый убогий менталитет. При этом высшие классы и образованные слои общества отнюдь не сохранили для себя некую элитарную культуру, являющуюся продолжением и развитием культуры западно-европейской. Они в первую очередь стали потребителями современной плебейской культуры, поощрили и поддержали ее, возвели ее на пьедестал высших достижений, способствовали извращению всей ситуации в сфере культуры» [43, 322–323]. Восприимчивыми или невосприимчивыми к тем или иным культурным новациям людей делают наличествующие в актуальной действительности традиции и системы социальных связей, основой сохранения или изменения которых является способ производства. Как писал Ю. И. Семенов, «в действительности же ни техника, ни наука и ни человеческий разум ни в малейшей степени не повинны в духовном кризисе западной культуры. Причина всего этого – в капиталистическом общественном строе, в господстве рыночных отношений» [109, 533]. Воздействие же трансформации (в данном случае упадка) способа производства на сферу культуры осуществляется, на наш взгляд, через механизм отчуждения труда, захватывающего и творцов, и сотворцов – потребителей духовных ценностей.

З. Бауман писал, что в основе развития общества и культуры до недавнего времени лежало напряжение, возникающее между осознанием краткости собственной жизни и стремлением приобщиться к какой-либо более долговременной социальной реальности (нация, семья, класс, профессиональное сообщество и т. д.) [7, 4]. Но современное общество разрушает связь индивидуального и социального: «Вколачивание в сознание мысли о том, что в “обществе нет больше спасения”, и превращение этой мысли в расхожее правило житейской мудрости (а это легко можно разглядеть на поверхности современной жизни) приводит к тому, что коллективные, общественные орудия трансцендентности отрицаются, прячутся на “второе дно”, и человек остается наедине с той задачей, решить которую самостоятельно большинство людей не имеет никакой возможности» [7, 7].

Отсутствие долговременной перспективы становится также весьма неблагоприятным для веры, любви и семьи [7, 195–200]. Нравственное развитие личности оказывается под вопросом. Как пишет З. Бауман, «в этом мире человеческие контакты состоят из последовательного ряда встреч, личности заменены периодически сменяемыми масками, а биографии распадаются на серии эпизодов, сохраняющихся лишь в столь же эфемерной памяти» [7, 109]. На место проблемы формирования собственной идентичности приходит проблема быстрой и безболезненной смены идентичности в случае изменения внешних обстоятельств [7, 185]. Одновременно происходит разрушение традиционной религиозной и светской веры в лучшее будущее [7, 195]. Семья тоже перестает быть оплотом стабильности: «Сегодня никого не удивляет, что семьи создаются и разрушаются множество раз на протяжении жизни одного человека» [7, 200]. Наконец, искусство также перестает рассматриваться в качестве традиционного моста в вечность: «Самые известные художественные артефакты наших дней высмеивают бессмертие или обнаруживают к нему полное равнодушие» [7, 314]. Все трансцендентное разрушается. Не здесь ли причины часто лишенной какого-либо смысла калейдоскопичности смены сцен в современных фильмах и сериалах?

Одним из наиболее позитивных качеств рассматриваемой работы З. Баумана, думается, следует признать его стремление связать воедино развитие социально-экономических структур и положение личности. Именно здесь современный неолиберальный капитализм, обещая расширение возможностей для самореализации в теории, сокращает их на практике: «Боязнь чужестранцев, племенная воинственность и политика исключения – все они проистекают из продолжающейся поляризации свободы и безопасности. Это происходит потому, что для больших масс людей такая поляризация означает возрастание их бессилия и незащищенности, препятствует практическому воплощению того, что новый индивидуализм провозглашает в теории и обещает, но не может обеспечить: подлинной и радикальной свободы самоопределения и самоутверждения. При этом поляризуются не только доходы и богатство, продолжительность и условия жизни, но и – причем, возможно, в наибольшей степени – право на индивидуальность» [7, 121]. Здесь, видимо, и следует искать различия в социальных условиях культурного творчества между эпохами раннего и классического капитализма (эпоха модернити) и современностью (эпоха постмодерна). З. Бауман пишет: «Модернити, породив “сотворенную человеком”, “делающуюся им самим” историю, открыла дорогу в бессмертие всем правителям, законодателям, военачальникам, но вместе с ними и “духовным властителям”, художникам и скульпторам; всем людям, чье присутствие в мире изменяло его и тем самым делало историю» [7, 305]. Ныне же ситуация принципиально изменилась: «Впервые смертные люди могут обойтись без бессмертия и, кажется, даже не возражают против этого» [7, 316]. Таким образом, исчезает важнейшее психологическое основание для стремления к творческому совершенству.

Вдобавок среди самих интеллектуалов все более утверждаются философско-идеологические системы, отрицающие заботу о будущем в пользу «вечного настоящего». И здесь от З. Бауман достается и основанному на идее всеобщности идеологизации постмодернизму: «Если критика идеологий запрещена, если признается, что идеологии окружают нас со всех сторон и все вокруг идеологизировано, то исчезает и сама задача размышлений об обществе» [7, 245]. Но куда опаснее для культурного развития, на наш взгляд, является неолиберальное сведение истории к биологизируемой конкуренции: «Идеология обычно противопоставляет разум природе, неолиберальный же подход обезоруживает разум, натурализуя его» [7, 249]. Масскультура часто подает эту примитивную биологизацию в развлекательной упаковке. П. Бурдье писал: «Итак, авторы, пьесы, аргументы, слова, являющиеся или желающие казаться “смело легкими”, радостными, веселыми, живыми, беспроблемными, как в жизни, стоят в оппозиции к “тяжеловесным”, т. е. грустным, скучным, проблематичным и темным. “У нас, у нас будет веселая попка. У них, у них будет задумчивый зад”. Оппозиция эта непреодолима, поскольку разделяет “буржуа” и “интеллектуалов” вплоть до самых базовых и общих, казалось бы, интересов» [16, 199]. Впрочем, на наш взгляд, писать весело можно и о самых серьезных проблемах (не верящим советую почитать «Цивилизацию хомяков» М. Кантора [56, 473–491]). Просто смех бывает разный.

Правда, восприятие длительного времени в современном обществе отнюдь не исчезло, но форма его существования для развития культуры весьма неблагоприятна. Славой Жижек считает, что новая эпоха формирует свое длительное (то есть историческое) время, но это не время славных дел, а время фактически безнадежных должников, задолжавших и как производители (своим работодателям-акционерам), и как потребители, и как граждане, отвечающие за часть национального долга: «С такой задолженностью связано особое восприятие времени: чтобы быть способным расплатиться (помнить о данном обещании), нужно сделать свое поведение предсказуемым, правильным и просчитываемым. Это не только должно предотвратить всякие будущие восстания, которые неизбежно вредят платежеспособности, – это подразумевает также стирание памяти о прошлых восстаниях и других формах коллективного сопротивления, когда время обрывалось, а поведение становилось непредсказуемым» [38, 227]. Усиление ощущения собственной зависимости от всемогущих финансово-бюрократических структур в большинстве случаев может способствовать росту сервилизма, но не развитию культурного творчества. В творчестве всегда есть элемент бунта.

Что касается биологизации социального разума, то здесь, думается, классическим примером могла бы стать уже упоминавшаяся работа А. П. Никонова «Человек как животное». Как пишет данный автор (относящий себя к правым прогрессистам), «в принципе вся сокровищница мировой литературы этому и посвящена – борьбе с конкурентами да размножению» [94, 39]. Культурное общение, по мнению А. П. Никонова, можно найти еще у обезьян: «Обезьяны собираются вместе и начинают стучать палками по пустотелым стволам, угукать, раскачиваться. У нас это превратилось в театр, концерты и совместные праздники, когда гости, подвыпив, начинают перекрестно и громко что-то говорить друг другу, при этом друг друга плохо слыша и скверно понимая из-за шума и алкоголя. Но понимания тут и не нужно: это не логический, а чисто эмоциональный обмен с трансляцией и передачей эмоций» [94, 119].

Вершиной развития современной цивилизации А. П. Никонов считает гедонизм [94, 155]. Говоря о современном капитализме, он замечает: «Теперь на верхних ступеньках стоят не самые сильные, а самые умные, экономически адекватные. Места героев занимают торгаши. И это гораздо лучше!» [94, 336]. Политическую склонность к левым А. П. Никонов объясняет генным преобладанием у таких людей стадного инстинкта, обычно развитого в ущерб разуму [94, 347]. Интересно, как в таком случае следует оценивать К. Маркса или Л. Фейербаха?! Общее политическое развитие мира, согласно А. П. Никонову, идет в сторону правого прогрессизма: «А значит, направление в будущее определено – это путь прогрессизма, отказа от религий, научно-технический прогресс и примат личности над коллективом (государством, нацией, классом, стадом)» [94, 349]. При этом А. П. Никонов выступает против любых форм насилия общества над индивидуалистом-гедонистом, утверждая: «Стоит ли насиловать людей запретами “ради их же блага”? Например, запрещать наркотики – никотин, героин, алкоголь? Или эти попытки лишь увеличат издержки всего общества на содержание мафии и борцов с мафией?» [94, 317]. Господам либералам что-то не нравится? Но ведь это развитие Ваших идей! Вот к чему приводит превознесение одного фактора прогресса – конкуренции, и забвение другого – кооперации, на которой, кстати, и основано развитие культуры.

В современных оценках явлений культуры и искусства в моде релятивизм, который связывают с толерантностью и путают с беспристрастностью и демократичностью. Так, для Т. Бинкли и Леонардо да Винчи, и М. Дюшан, пририсовавший репродукции «Джоконды» усы и бороду, – в равной степени художники [3, 291]. К сожалению или к счастью, историк (в том числе и историк культуры) не может быть апатичным (как советовал родоначальник релятивизма Пиррон), так как его исследование всегда основано на соотнесении исследуемого со своим личным опытом и с общим видением исторического процесса. Когда мы говорим о культуре XX – начала XXI веков, невозможно обойти стороной такой ее элемент, как авангард (модернизм). Попробуем взглянуть на этот элемент глазами двух критиков данного явления, один из которых – М. А. Лифшиц – был марксистом и писал в 60-х годах ХХ века, второй – М. К. Кантор – наш современник. При всех различиях между ними много общего. Оба связывают авангард с развитием капитализма и с попыткой эстетического бунта против него. Оба пишут о практически полном включении авангарда в капиталистический бизнес после 1945 года. Оба отмечают условность противоречий между авангардом и фашизмом. Оба считают авангард явным симптомом вырождения искусства. Тем интереснее различия. Ведь это различия между стоящими на позиции гуманизма представителями двух разных поколений отечественной интеллигенции.

Что касается М. А. Лифшица, то его кредо – диалектический материализм, предполагающий восприятие современного капитализма в качестве способа производства, переходного к обществу более совершенного типа – социалистическому. Может быть, правда, диалектики во взглядах М. А. Лифшица было несколько больше, чем у многих его коллег.

Позиция М. Кантора иная. По его мнению, ХХ век стал эпохой перехода к демократии, эпохой борьбы различных «демократий» (английской, американской, «гитлеровской», советской и т. д.), борьбы, в которой после многомиллионных жертв среди населения Земли победила демократия американская – мироуправляющая. Но победа этой демократии отнюдь не означала победы равенства. Наоборот, она стала основой для закрепления неравенства между народами, между классами, между народом и правящей от его имени номенклатурой, лидеры которой стали «воплощением демократии» [56, 21–48]. С утверждением управляемых номенклатурой массовых демократий утверждаются массовое холуйство и репрессии, аморализм, коррупция, засилье посредственности [56, 58–85]. Как пишет М. Кантор, «великое демократии противопоказано – общество равных инстинктивно опасается проявления гения, вдруг это приведет к ущемлению амбиций рядовых граждан» [56, 95]. Воплощением победы посредственности в искусстве, по мнению М. Кантора, и стал авангард.

Если мы рассмотрим судьбы таких представителей раннего русского авангарда, как К. Малевич, М. Ф. Ларионов, В. В. Кандинский, то увидим нечто, что объединяет этих непохожих людей. Все отличались повышенным честолюбием и пропагандировали изобретенные ими стили как наивысшее достижение искусства (чего стоит название – «супрематизм»). Все первоначально отдали дань импрессионизму, что, думается, отчасти было данью мещанской моде. Как иронично пишет об импрессионизме М. Кантор, «для каждого адвоката, дантиста, риэлтора невозможно нарисовать “Взятие крестоносцами Константинополя”, и не всякому дантисту это событие интересно. Но пейзаж с ракитой нарисовать можно, рынок на ракиты немереный» [56, 453]. Автор и сам отчасти поклонник импрессионизма, но признать долю истины в рассуждениях М. Кантора стоит. Яркая черта модернизма тех лет – желание быть современным и актуальным в будущем, для чего собственно и придумывались новые стили. Однако, по мнению М. Кантора, путь сопротивления «актуального искусства» мещанству был путем не вверх, а вниз. Утверждение авангардизма привело, по его мнению, к легитимации посредственности: «Теперь всякий может быть художником, всякий может стать потребителем искусства, а стоимость произведения складывается из оборота общих интересов» [56, 453]. Данное мнение полностью подтверждает дальнейшая история авангардизма. Достаточно вспомнить появление такого направления, как арт брют, изначально ориентированный на «интуитивное» искусство непрофессионалов, а то и душевнобольных [12, 173]. Описывая нравы русских авангардистов начала ХХ века, М. Кантор отмечает, что они ревностно толкались локтями, не пуская соседа в будущее [56, 390]. При этом в борьбе использовалась порой не только революционная фраза, но и власть. Всем известна хрестоматийная история, как К. Малевич выгнал из Витебска М. Шагала. Так что можно предположить, что главным двигателем «развития» новых стилей была конкуренция за «актуальность».

Но, вероятно, особо важным здесь было тотальное отрицание гуманистической традиции искусства, находившей воплощение в образности. М. Кантор обращает внимание на интересный факт: в написанном К. Малевичем манифесте «Супрематическое зеркало» тот перечислил важнейшие ценности в истории человечества (Бог, Душа, Дух, Жизнь, Религия, Техника, Искусство, Наука и т. д.), обвел их скобкой и поставил рядом ноль [56, 397]. В книге «Чертополох. Философия живописи» М. Кантор пишет: «Успех авангарда во многом связан с разрушением образа человека. Массовый характер авангардной эстетики делает обращение от одного к одному – невозможным: авангард распоряжается стихиями, в том числе и стихиями страстей» [58, 606]. Современное искусство, по его мнению, является наследником декоративной, монументальной языческой традиции [58, 587]. Сам М. Кантор видит тут в первую очередь войну против христианского гуманизма [56, 417]. На наш взгляд, не стоит настаивать на христианском содержании гуманизма. Гуманизм присутствует во всех религиях, ведущих родословную от «осевого времени», равно как и в связанных с ними философских системах, включая атеистические, например марксизм. Модернизм в данном случае просто эксплуатировал разрушительные стороны массовой культуры, воспринятые глазами радикала-нигилиста [56, 420]. Главным, однако, по мнению М. Кантора, было то, что авангард – это искусство Мировой демократической (на наш взгляд, скорее, буржуазно-бюрократической) войны 1914–1991 годов, ведомой за демократическое (на наш взгляд – капиталистическое) обезличивание: «От художника-авангардиста в России, как и от члена рексистского союза в Бельгии, требовалось немного – ни особых умений, ни талантов, ни знаний – только истовая вера в великую силу современности, в новую реальность, новый порядок» [56, 411]. М. Кантор иронично замечает: «Партийность – основная характеристика художника ХХ века: кого ни возьми, буквально каждый приписан к определенному кружку. Художник обязан вступить в партию, если хочет быть опознан в качестве художника; те, кто совсем не умеют рисовать, считаются примитивистами, это отдельная партия» [58, 578].

Отношения модернизма с так называемыми тоталитарными режимами 1930-х, подробно исследованные советским философом М. А. Лифшицем, складывались по-разному. Муссолини в 1920-х – начале 30-х вполне ладил с итальянскими футуристами, да и они его поддерживали [77, 164–200]. Гитлер боролся с «дегенеративным искусством», но отнюдь не во имя гуманизма [77, 201–275]. Кстати, гонения на авангард в Германии вызвали критику со стороны итальянских футуристов и даже обвинения в сторону Гитлера в измене делу фашизма [77, 180]. Особыми симпатиями к тоталитаризму и одновременно беспринципностью отличился испанский художник-сюрреалист Дали, который в 1939 году рассорился с другими художниками из-за своих симпатий к Франко, но жить с 1940-го по 1948 год предпочел в США, где заработал много денег, после чего вернулся во франкистскую Испанию [12, 176].

Явно преувеличенными противоречия между авангардом и фашизмом считает и М. Кантор. Большинство авангардистов, как отмечает М. Кантор, никакого сопротивления фашизму не оказывали (автора «Герники» и «Девочки на шаре» М. Кантор авангардистом не считает), воевать они не собирались и предпочли эмигрировать в Швейцарию или США [56, 414]. В уже цитированной книге «Чертополох. Философия живописи» М. Кантор пишет: «Противостояние “тоталитаризм – авангард” никогда в истории не существовало по трем причинам. Во-первых, не существовало однородного “тоталитаризма”, это изобретение холодной войны; во-вторых, сам нацизм считал себя авангардом человечества, и мысль о том, чтобы явить миру конечную стадию развития, была присуща равно нацизму – равно супрематизму. В-третьих и основных, сам авангард и был тоталитарным искусством и к гуманизму не имел отношения. В устранении конкурента (если вообразить себе борьбу за первенство) мог быть резон, но не считаем же мы штурмовые отряды Рема носителями гуманистических идеалов на том основании, что их однажды истребил Гитлер?» [58, 584]. Причем, по мнению М. Кантора, новаторский пыл авангарда выродился еще до его запрета Гитлером и Сталиным: «До Второй мировой войны авангард не дожил; и нельзя сказать, что его уничтожили репрессии. К 1920-м годам авангард сделался замкнутой академической дисциплиной – квадратики рисовали без азарта; в ту пору Любовь Попова написала в дневнике растерянную фразу: “Что же дальше?” – а затем вечный двигатель сломался» [58, 582].

Отношение руководителей большевистской культуры к авангардизму менялось, но никогда до 1930-х годах не было однозначным. Так, уже упомянутый будущий нарком просвещения А. В. Луначарский еще в 1914 году писал: «Для меня, правда, выяснилось с большей ясностью, чем когда-нибудь, что всякие ультрановаторы, вроде кубистов, орфистов, синхромистов, и т. п. лишены будущего» [79, 254]. Позднее, уже будучи наркомом, он в речи перед студентами МГУ 2 декабря 1923 года говорил: «Оказалось, однако, что содержание пролетарской и футуристической революций совсем разное: пролетариат шел к коммунистическому будущему, а футуризм неопределенно заумничал и твердил: “Футуризм – это будущее, а какое – и сам не знаю”» [79, 317]. Но всеобщий переход к соцреализму произошел значительно позднее, в 1930-е, в эпоху большого индустриального скачка, коллективизации и связанного с данной политикой идеологического единства. Правда, соцреализм М. Кантор считает прямым продолжением авангарда, с чем трудно согласиться. Конечно, большинство соцреалистов нельзя назвать нонконформистами, но многие с оружием воевали против нацизма. Кроме того, в самом соцреализме содержался пусть не всегда реализованный гуманистический заряд, направленный на освобождение простого человека, достаточно вспомнить «Будущих летчиков» А. А. Дейнеки. Но даже в отношении к соцреализму, если говорить об эстетической стороне, между М. Кантором и М. А. Лифшицем нет абсолютного противоречия, оба протестуют против обезличивания. Тот же М. А. Лифшиц пишет: «Когда, например, вы видите однообразно склоненные головы, покорные глаза, иератические жесты людей, наряженных в рабочие комбинезоны или крестьянские куртки, вам ясно, что хочет сказать художник. Он соблазняет вас растворением индивидуального самосознания в слепой коллективной воле, отсутствием внутренних терзаний, счастливой бездумностью…» [77, 55].

Но вернемся к нашим героям – авангардистам. Автору бунт модернистов против культуры напоминает расправу над кошками, учиненную юными французскими учениками печатника в конце 1730-х годов, описанную одним из участников этого зверства в качестве очень «веселой» истории и исследованную американским медиевистом Робертом Дарнтоном: «Вынеся кошке приговор, ее соборовали, а затем вздергивали на импровизированной виселице. На взрывы смеха явилась хозяйка, которая закричала при виде болтающейся в петле окровавленной жертвы» [33, 94]. Сам Р. Дарнтон считает, что в избиении проявилась прежде всего ненависть учеников к буржуа, то есть к мастерам, хозяевам типографии [33, 96]. Как писал участник «кошачьего побоища»: «Хозяева обожают кошек, значит, работники должны их ненавидеть» [33, 124]. Условия жизни самих учеников, да и других работников, действительно были крайне тяжелые [33, 91]. Но при этом, в условиях, когда мастера свободно могли уволить любого работника, до конца XIX века эти работники в своих протестах не шли дальше символического уровня [33, 122]. Символический протест подменил собой реальный, а жертвой стали беззащитные кошки.

Подлинный расцвет авангарда на Западе наступил после Второй Мировой войны, когда он превратился в доходный бизнес. М. Кантор пишет: «Постепенно новый авангард задушил все, что уцелело от короткого Ренессанса ХХ века; авангард в декоративной рыночной ипостаси деградировал до того, что критерием его бытия стало признание полукриминальной среды лондонских богачей» [58, 601]. Он подробно исследует эту бизнес-систему. Важной фигурой здесь является куратор, приводящий «творческие поиски» художника в соответствии с требованиями рынка, выступающий в качестве «контролера качества» и одновременно «менеджера по маркетингу». Далее идет бизнесмен-галерист, который создает подборку картин (покупая в добавление к авангардистским «шедеврам» литографию Пикассо или офорт Дали), заручается поддержкой какого-нибудь директора музея и ищет покупателей среди банкиров и чиновников, боящихся оказаться несовременными [56, 460]. В этом искусстве, отмечает М. Кантор, одна лишняя фигура – художник. Он нужен только для представительства. В остальном художник – такой же наемный работник, подчиненный машине отчуждения труда, едва найдя слегка оригинальный жест, он готов воспроизводить этот жест всю жизнь, каждый день, в конвейерном режиме [56, 426]. Здесь можно вспомнить приводимые М. А. Лифшицем слова идола поп-арта, богатого и знаменитого Энди Уорхола: «Машины не заняты таким количеством проблем, как человек. Я хотел бы стать машиной, а вы?» [77, 111]. Трудно найти более яркое воплощение отчуждения.

С признанием современного производства и распространения авангардистской художественной продукции разновидностью большого бизнеса М. А. Лифшиц был бы полностью согласен. Еще в 1966 году он писал, что произошедшая в первой половине 1960-х победа поп-арта над абстракционизмом была прежде всего победой американского бизнеса в сфере культуры над французским [77, 91–96]. При этом активно использовались все силы: «Венецианская выставка 1964 года резко столкнула между собой абстрактное искусство и поп-арт, а международное соперничество разогрелось при этом до настоящего шовинизма. С американской стороны были введены в бой превосходящие силы. Кроме специального выставочного павильона посольство Соединенных Штатов предоставило своим художникам здание бывшего консульства» [77, 396]. Капитализация авангарда, таким образом, шла по нарастающей, выходя на международный уровень. Тот же П. Бурдье в 1977 году писал: «Идеология творчества, подающая автора как первую и последнюю причину ценности произведения, утаивает, что торговец предметами искусства (продавец картин, издатель и пр.) – это неизбежно тот, кто использует труд “создателя”, торгуя “святым”; это тот, кто, вынося его на рынок благодаря выставке, публикации или постановке, освящает продукт, который иначе оставался бы в состоянии природных ресурсов; это тот, кто умеет “открывать”, и тем успешнее, чем больше он сам признан» [16, 180–181]. Суммируя изложенное, можно сказать, что новым центром культуры стал не автор, но и не зритель или читатель, как привиделось в свое время Р. Барту, а бизнесмен: куратор, издатель, продюсер, галерист и т. д. При этом моду в конечном счете стала диктовать та страна, которая заняла господствующее положение в ядре капиталистической миросистемы. Само по себе это не ново. Еще в XVI веке итальянские купцы и банкиры ввели моду на Леонардо да Винчи, Рафаэля и Тициана. Только это была мода на действительно выдающиеся произведения, а не на изображения банок с томатным супом и не на бессмысленные полоски и кляксы. Ориентация авангарда на сиюминутное, его отрицание классики, как уже отмечалось З. Бауманом, отражает процессы, происходящие как в способе производства, так и в общественном сознании. Классическим примером, на наш взгляд, здесь мог бы быть боди-арт (родоначальником которого, кстати, был русский авангардист, основатель лучизма М. Ларионов), сводящийся обычно к разрисовыванию тела на срок от дня до трех недель.

По мнению М. Кантора, авангард отвечал ряду важнейших требований победившей западной буржуазной демократии: он обеспечивал «демократичность» (кавычки здесь и далее в предложении мои – С. Б.) искусства за счет отсутствия гениальности и предоставления толпе необходимых ей элементов балагана [56, 95–97]; создавал неопасных капиталу «социально полезных бунтарей» [56, 185]; воспитывал в людях важную для «демократии» способность воодушевляться без повода [49, 378]; создавал иллюзию свободы [56, 410]; формировал жестокость, аморальность и безответственность [56, 414]. Он оказался идеально подходящим для обывателя: «Когда обыватель, глядя на дерзновенные кляксы и свободолюбивые какашки, говорит, что и сам так бы смог, – в его словах содержится глубокая правда. Он не только смог бы так, он так ежедневно и делает, обсуждая начальство у себя на кухне, но исправно выполняя все, на него обществом возложенное» [56, 426]. Позиция М. А. Лифшица здесь более сложная: «…среди активных участников этого движения есть немало активных деятелей, тесно связанных с реакционными классовыми силами современности, но есть также много других людей, настроенных против старого, капиталистического порядка и ненавидящих общественную несправедливость, особенно в таких ее зверских проявлениях, как война, полицейщина, расовое неравенство» [77, 148].

В России разгул авангардизма, по М. Кантору, наступил вместе с капитализмом с 1990-х годов: «О, какие отчаянные перформансы и эпатажные инсталляции увидели потрясенные москвичи. Один новатор мастурбировал на вышке в бассейне, а искусствоведы стояли внизу и аплодировали, другой изображал животное и кусался, кто-то наложил кучу в музее у картины Ван Гога, кто-то зарубил топором козленка, а некий джентльмен привязал к члену газовую горелку и – с риском опалить детородный орган – бегал по выставочному залу» [56, 424]. При этом среднестатистические произведения российских нонконформистов были до неразличимости похожи на творения западных коллег [56, 424]. Был здесь, конечно, и бунт, но, как и ранее – неразумный и неопасный. К сожалению, назвать неопасными идеи авангарда, связанные с культом безобразного, внедряющиеся в массовую культуру, нельзя. Классический пример приводит С. Г. Кара-Мурза, цитируя рассказ либерала Б. Бинаева о восприятии его (Б. Бинаева) сыном мультфильма о черепашках-ниндзя, живущих в канализации: «Мой шестилетний сын спросил: пап, а канализация ведь – это где какашки плавают? И глаза его весело блестели… Оказывается и там можно жить!» [60, 467].

На наш взгляд, приведенный материал показывает, что главную ответственность за современный кризис культуры несет приходящий в упадок глобальный капитализм. Что касается демократии, то здесь вопрос остается открытым: возможна ли демократия без капитализма? Может быть, как раз без капитализма и появится подлинная демократия? Но переведем проблему в практическую плоскость. Где же выход? Думается, из сказанного выше нетрудно сделать вывод, что в основе вырождения культуры и победы авангарда лежит рост отчуждения, в том числе и в среде самих художников, стержнем которого, как отмечал еще К. Маркс, выступает отчуждение труда. Согласно М. Кантору, в современной России намечается схватка вороватых либералов и националистов-славянофилов, но выиграет в этой схватке начальство, готовое использовать завезенные либералами западные технологии для укрепления власти, а славянофилов – для обуздания либералов [56, 234–235]. С кем же быть? По мнению М. А. Лифшица, с человеком труда [77, 141]. Конечно, человек труда в массовом порядке – далеко не ангел. Он коммунален до откровенной завистливости, часто сверхпатриотичен до национализма, подвержен влиянию рекламы и СМИ. Но такова реальность. Лишь постоянная борьба за ослабление отчуждения труда во всех сферах способна вывести общество из кризиса, и лишь союз человека труда с высокой культурой может спасти нас от черносотенства. Именно различие в понимании пути выхода из тупика авангардизма и капитализма и является главным различием между позициями М. Кантора и М. А. Лифшица. К сожалению, это различие в значительной степени является и различием между современной гуманитарной интеллигенцией и лучшей частью интеллигенции 1960-х. М. Кантору реального выхода из тупика не видно, его противостояние капитализму и авангардизму имеет моральный характер. Для М. А. Лифшица такой выход есть и на личном, и на историческом уровне. Он заключается в диалектической поддержке тех сил, которые в конкретный исторический период объективно способствуют освобождению человека труда.

Классическим (и не худшим) произведением авангардизма в современной отечественной литературе, на наш взгляд, можно считать разрекламированный в СМИ роман Александра Потемкина «Соло Моно. Путешествие сознания пораженца». С самого начала романа автор вводит новую единицу измерения высшего выражения сознания – HIC, и предупреждает, что если чей-то показатель ниже 100, ему лучше данный роман не читать, заявляя таким образом, что роман написан исключительно для интеллектуалов. Весь роман представляет собой наполненный философскими и литературными аллюзиями почти непрерывный монолог (даже не разбитый на абзацы) главного героя – Федора Михайловича (намек на Ф. М. Достоевского) Махоркина, отправляющегося пешком из родного маленького пермского городка Сивая Маска в Астрахань, чтобы раздобыть у олигарха Пенталкина денег на осуществление своего грандиозного проекта: создания с помощью атомарного конструирования генов нового сверхчеловека – Соло Моно, способного преодолеть животное несовершенство Homo sapiens (явная параллель с Ницше). Воплощением среднего человека для Ф. М. Махоркина выступает «сивомасковец», который живет спокойно, стремится к достатку, а если достатка нет, пьет водку [102, 45]. Главный недостаток «сивомасковца» для Ф. М. Махоркина заключается в том, что, став элементом экономики потребления, человек разучился мыслить [102, 93]. По пути в Астрахань наш герой находит труп, разоблачает убийцу, встречает немку, прячущуюся от «благ» цивилизации в русской тайге, а также натыкается на алкоголиков, перепивших охотников, половых извращенцев, сумасшедших. Все эти встречи образ современного Homo sapiens в глазах Федора Махоркина явно не облагораживают. Периодически в сознании Ф. М. Махоркина всплывают картины его любимого художника – Сальвадора Дали, как бы подчеркивая сюрреализм происходящего.

Иногда с помощью планшета Федор Махоркин без особой надежды быть услышанным обращается к человечеству с неглупыми статьями. В одной из них он (вероятно, вслед за Хантингтоном) пишет, что религиозные конфликты являются самыми сложными, так как затрагивают глубины подсознания, религиозные лозунги заряжают неопытных людей верой в «священную правоту» своих действий [102, 153–156]. В другой предлагает неосуществимый план обновления Евросоюза за счет введения единого языка [102, 191]. В третьей обращает внимание на то, что вести о небольших терактах, заполнившие СМИ, заслонили собой реальную опасность всеобщего уничтожения в результате ядерной войны, мир забыл о необходимости глобального антивоенного движения [102, 232–233]. В четвертой отмечает, что развитие искусственного интеллекта ведет к росту безработицы и киберзависимости [102, 331]. Кончается роман трагически: господин Пенталкин отказывает Ф. М. Махоркину в финансировании его проекта, несмотря на соблазнительные предложения получать промежуточные доходы с продажи новых приборов или платного повышения HIC еще не родившихся младенцев, и наш герой, потеряв смысл жизни, кончает самоубийством.

Но кого развенчивает роман? На наш взгляд, не только и не столько увлеченного единственной (и весьма абсурдной) идеей Федора Махоркина, но и окружающий его свихнувшийся на поиске удовольствий и потреблении мир, и оппонента Махоркина олигарха Пенталкина, не желающего рисковать даже ради прибыли, не хотящего никак менять этот мир, где он и так неплохо устроился. Конечно, само по себе стремление Ф. М. Махоркина свести все проблемы человечества к генетике выглядят столь же абсурдно и антигуманно, что и современное возрождение евгеники. Но в науке полно таких случаев, когда неверные установки исследователей приводили к интересным результатам. В идее повышения интеллектуального уровня населения ничего абсурдного нет, хотя главная роль в подобном процессе должна принадлежать не генетике, а социальному переустройству. Нет ничего абсурдного и в критике Ф. М. Махоркиным современного общества потребления, где даже технический прогресс идет во вред. В романе, можно сказать, прямо говорится, что олигархия (особенно отечественная) не заинтересована в повышении интеллекта населения, не заинтересована и в серьезном изменении мира, выходящем за рамки косметического ремонта. Думается, не случайно, что фамилия «Пенталкин» напомнила Ф. М. Махоркину пенталгин, болеутоляющее, но не исцеляющее средство, с помощью которого герой романа и уходит из жизни.

Без ответа остается вопрос: если не считать Махоркина просто параноиком, то где же выход? И почему Махоркин показан абсолютным отщепенцем? Наконец, зачем роману придана такая «нечитабельная» и явно снобистская форма? Ради оригинальничания? Интересные комментарии дали на роман современные российские интеллектуалы, привлеченные к его изданию. В предисловии к роману, написанном доктором филологических наук К. Кокшеневой, под занавес критики современного мира говорится: «Читатель незаметно для себя переходит на сторону обывателя» [102, 16]. Зачем обобщать свои впечатления и распространять на всех? А в послесловии, написанном еще одним доктором филологических наук, М. Филиной, Махоркин прямо обвиняется в эмоциональной тупости [102, 345]. И тут же контрабандой вводится идея необходимости религиозной веры: «Возникает вопрос: почему мысли и идеи, которые тревожат самого автора, доверены “пораженцу”, человеку убогому? Божественную миссию создания нового человека берет на себя некто, не верящий в Создателя. Но если взглянуть с иной точки зрения – с позиции гуманистической русской литературы – перед нами несчастный, недолюбленный, недоласканный человек, возможно, с большим нереализованным потенциалом. Однако потенциал этот направлен на несоизмеримые с человеческим масштабом идеи, которые, созидательные по замыслу, оказываются для него разрушительными» [102, 347]. Следует, однако, заметить, что, хотя сам Ф. М. Махоркин не верит ни в бога, ни в черта, в первой же своей статье он предлагает лидерам всех религиозных конфессий встретиться и обсудить вопросы войны и мира, памятуя о том, что служение ближнему во всех мировых религиях всегда основывалось на вере в абсолютную ценность человеческой жизни [102, 159–160]. Только голос его в мире, где правят деньги, остается гласом вопиющего в пустыне. И дело здесь не в генетике, не в животной (как мнится самому Махоркину) природе человека. Не надо оскорблять животных, они естественны.

Подводя итоги, можно отметить, что обращение к проблематике вырождения культуры обычно коррелировалось с резким усилением отчуждения труда (например, в 1930-е годы и с 1980-х), которое само, как правило, совпадало с ослаблением позиций трудящихся и усилением социальных позиций правящей финансовой элиты, заражающейся в подобных условиях, говоря словами А. Дж. Тойнби, миражом бессмертия. Однако мираж и есть мираж. Через 10–20 лет происходили очередные потрясения в виде мировых войн или глобальных катастроф, подобно крушению советской системы. Капитализм XIX века разрушил религиозную трансцендентность, но оказалось, что денежный прагматизм не всегда является полноценной заменой. Культурная система, при ее количественном росте, все чаще давала сбои в области качества. Что касается каналов влияния растущего отчуждения труда на культуру, то здесь можно отметить и усиливающуюся бюрократизацию связанной с культурой деятельности, и ослабление роли общекультурной составляющей в образовании, и падение роли и престижа самого образования в обществе, и падение престижа образования в сфере культуры, приводящее к негативному отбору при формировании культурных элит, и коммерциализацию культуры, подчиняющую ее вкусам публики, и усиление рекламы масскультуры, и возрастание эксплуатации самих работников культуры при сокращении их свободного времени, необходимого для роста личности.

Не менее важно влияние отчуждения труда на публику, где усиление этого отчуждения выражается в росте консъюмеристских настроений на всех уровнях, в увеличении бюрократической заорганизованности жизни при сокращении свободного времени, в усилении неустойчивости трудовых отношений и страха потерять работу, в ослаблении роли того, что ранее считалось общекультурной составляющей в образовании, работе, жизни, в общей стандартизации и дегуманизации всех видов трудовой деятельности, превращающей потребность в культуре в потребность в наркотическом суррогате, заменяющем дегуманизированную реальность. Как и в случае с образованием, здесь, думается, можно говорить о масштабной превентивной контрреволюции. Что же касается авангардистских изысков «свободных» художников, характерных, как правило, для предкризисных для капитализма, но относительно сытых и спокойных для населения периодов (например, в начале ХХ века и в 1920-е годы), то они обычно или быстро сходят на нет, или приводят к изменениям в снобистской культуре элит, также находящейся под контролем рекламы. Но все сказанное отнюдь не означает оптимального соответствия между обществом и культурой. Общество находится в кризисе, а вырождение культуры – барометр этого кризиса. Наиболее негативными последствиями данного кризиса, думается, можно считать ослабление сублимации межнациональной и бытовой агрессии и общее снижение морального и интеллектуального уровня потребителей масскультуры. Но даже в самом мещанском обществе, как, например, в Голландии XVII века, может жить свой Рембрант.

Конечно, в большинстве случаев культурное творчество остается делом индивидуальным, являясь одновременно диалогом между творцом и зрителем (читателем, слушателем и т. д.). Однако ни творец, ни воспринимающий его творчество субъект, не живут изолированно от общества. К тому же между ними часто существует немалое количество посредников: критики, рекламщики, издатели, галеристы, продюсеры, школьные учителя и т. д. Поэтому любая культура отражает ту систему общественных связей, в рамках которой она творится. Спецификой современной культуры в эпоху кризиса неолиберального капитализма и капиталистической миросистемы в целом стало стремление по возможности полно изолировать культуру от действительности, увести ее в сказочный мир фэнтази или в полностью дегуманизированную реальность абстракционизма, в жестокую антиутопию боевиков, псевдоисторических драм и фильмов ужасов, в искусственную антигуманную гиперреальность реалити-шоу и т. п. Главная задача здесь – лишить человека возможности творческого саморазвития за счет осмысления и усвоения достижений культуры. Часто это перерастает в стремление организаторов масскультурного производства, руководствующихся зачастую своими собственными бизнес-интересами, лишить человека способности к рациональному (и, тем более, диалектическому) мышлению вообще. Налицо и стремление разорвать культурную связь времен, обесценив таким образом культурные достижения прошлого. И в этом отношении современная культура в значительной степени является фактором, усиливающим отчуждение. Но ни одна элита никогда не могла контролировать развитие культуры полностью. Надежда остается. Культура – это поле борьбы за человека.

Тем временем от все более широко распространяющейся масскультуры отделяется все более снобистская элитарная культура привилегированного меньшинства, которая, впрочем, тоже находится под влиянием рынка, только более замкнутого, рассчитанного на vip-клиентов. Благодаря этому влиянию в снобистскую культуру включаются авангардистские псевдобунтарские «изыски», постмодернистская заумь, а иногда и откровенно расистские элементы, часть которых затем транслируется в массы. Достаточно вспомнить популярный роман М. Митчелл «Унесенные ветром». Иногда сюда добавляются и различные экзотические увлечения: восточными мистическими практиками психотренинга, искусством Тропической Африки и т. п. Смешиваясь с элементами классической элитарной культуры XVII–XIX веков и отдельными уличными жанрами (рэп, хип-хоп и т. д.), все это превращается в весьма разнородный винегрет, который можно представить как «аристократическим», так и «демократическим».

История Поздней Римской империи подсказывает, что в подобном виде культура элиты может существовать довольно долго, иногда заимствуя «снизу» какие-то культурные импульсы, трансформируя их под свои нужды. Так, римская элита со времен Константина Великого заимствовала христианство, вскоре превратив его в средство, отделяющее людей «духовных» от «плотского» простонародья. Но, в конечном счете, подобная культурная эволюция, как показывает опыт той же Римской империи, заканчивается массовой варваризацией. У капитализма здесь «все впереди». Распад той же Римской империи при кризисе античного способа производства продолжался триста лет, а кризису капиталистической миросистемы всего сто лет, неолиберальному современному капитализму – всего каких-то сорок. Для истории смены способов производства это не срок. Однако технологические возможности человечества, в том числе по разрушению собственной среды обитания, со времен кризиса Римской империи значительно возросли. Так что умнеть надо быстрее и, желательно, до катастрофы.

Глава 5. Коммунистический проект в СССР и отчуждение труда

Специфический вариант отчуждения труда, на наш взгляд, начал складываться после победы коммунистической революции в СССР. К рассмотрению его специфики, думается, следует обратиться основательно, так как, по мнению К. Маркса (которое автор этих строк полностью разделяет), коммунизм есть преодоление отчуждения труда. В силу незрелости нового способа производства в СССР и «азиатской» (по терминологии Ю. Семенова – политарной) сущности старого способа производства здесь отчасти реализовался прогноз Г. Маркузе, сделанный им еще в 1941 году: «Обобществление средств производства как таковое представляет собой лишь экономический факт, как и всякое другое явление экономики. Его притязание стать началом нового социального порядка зависит от того, как человек поступает с этими обобществленными средствами. Если они не будут использоваться для развития и удовлетворения потребностей свободного индивида, они просто перерастут в новую форму подчинения индивидов гипостазированному всеобщему» [14, 362].

А. В. Бузгалин и А. И. Колганов, как уже отмечалось, называют данный способ производства «мутантным», но эта констатация факта никакого нового знания не прибавляет, так как все переходные способы производства являются мутантными. Т. Иглтон пишет: «Сам Маркс никогда не считал, будто социализма можно достичь в условиях бедности. Подобный проект потребовал бы этакой мертвой петли во времени, примерно столь же реалистичной, как изобретение Интернета в Средневековье. До Сталина ни один марксист, включая Ленина, Троцкого и других большевистских лидеров, не считал это возможным» [48, 43]. Однако далее, отчасти противореча самому себе, он замечает: «До тех пор пока общественная система может обеспечивать своим гражданам пусть скудные, но все же средства к существованию, для них отнюдь не будет неразумным держаться того, что у них есть, вместо попыток совершить рискованный прыжок в неизвестное будущее» [48, 243]. Разрешение этого противоречия нам видится в анализе развития средств производства и определении их соответствия новому способу производства. В этом отношении те же компьютерные технологии даже в 1980-е годы не соответствовали уровню планирования, необходимому для централизованного хозяйства 280-миллионной страны. Но и итальянский капитализм возник за пятьсот лет до английской промышленной революции. Именно поэтому история советского коммунизма особенно интересна для выявления тех возможностей нового строя, которые были раскрыты, и тех ошибок, которые были допущены. Для изучения данного явления, как кажется, особенно интересны исследования отечественных мыслителей, шедших против общего течения официальной социологии, таких как А. А. Зиновьев и С. Г. Кара-Мурза, рассматриваемые в контексте современных тенденций развития.

В своих ранних социологических работах, написанных и опубликованных в эмиграции или накануне, А. А. Зиновьев, говоря о проблемах коммунистического общества, отчасти отождествляет (на наш взгляд, не всегда правомерно) коммунизм и коммунальное поведение. Особенно важна для понимания его концепции, как нам кажется, работа «Коммунизм как реальность» (1981 год). В самом начале работы А. А. Зиновьев пишет: «Коммунизм не есть нечто выдуманное злоумышленниками вопреки некоему здравому смыслу и некоей природе человека, как полагают некоторые противники коммунизма, а как раз наоборот – он есть естественное явление в истории человечества, вполне отвечающее природе человека и вытекающее из этой природы. Он вырастает из стремления двуногой твари, именуемой человеком, выжить в среде большего числа аналогичных тварей, лучше устроиться в ней, обезопасить себя и т. п., – вырастает из того, что я называю человеческой коммунальностью» [42, 26]. Вместе с тем он не отрицает наличия противоречий между коммунистической системой и массовой коммунальностью, но считает их вторичными [42, 28].

Коммунальность у А. А. Зиновьева – поведение на основе коммунальных законов: «Примеры таких правил: меньше дать и больше взять; меньше риска и больше выгоды; меньше ответственности и больше почета; меньше зависимости от других; больше зависимости других от тебя» [42, 64]. Всеобщее следование этим правилам приводит к господству такой формы конкуренции между индивидами, как привентация, когда важно не столько выделиться самому, сколько не дать выделиться другому, а распространение привентации ведет к победе посредственности [42, 65]. В конечном счете, за редкими исключениями, индивид оказывается под контролем своей группы (трудового коллектива), а саму группу обычно контролирует ее лидер (руководитель), отношения начальствования и подчинения и группового контроля становятся новой силой отчуждения взамен капиталистической эксплуатации [42, 75–77]. Социальным результатом господства коммунальности и для индивидов, и для коллективов, и для начальствующих лиц становится массовое усреднение при расцвете показухи [42, 78–80]. В отношении к труду коммунальность также приводит к всеобщему усреднению на уровне посредственности: «Поскольку для получения того или иного вознаграждения достаточно занять соответствующую социальную позицию и затем исполнять обязанности на общепринятом уровне, то вырабатывается такое отношение к труду, которое точно выражается формулой “где бы ни работать, лишь бы не работать”. Лишь немногие энтузиасты стараются повысить свой жизненный уровень за счет трудового героизма. Большинство же относится к труду равнодушно, добиваясь каких-то улучшений иными путями (взятки, воровство, “левая” работа и т. п.)» [42, 108].

При этом А. А. Зиновьев не отрицал достоинств коммунистического общества: наличия гарантированного оплачиваемого отпуска и пенсий по старости и по инвалидности; возможности получать путевки в санатории или дома отдыха, в том числе со скидкой или бесплатно; бесплатную медицинскую помощь по месту жительства или работы; бесплатное образование и профессиональное обучение; формальную простоту жизни [42, 109–111]. Важной чертой зрелого коммунизма стало также право на труд [42, 107]. Наконец, А. А. Зиновьев указывал и на такие важные черты коммунального общества, как наличие взаимопомощи, взаимовыручки, обмена опытом, нежелательность не только выделяющихся, но и отстающих [42, 133].

Позднее, наблюдая разрушение коммунистического общества и его последствия, А. А. Зиновьев серьезно изменил свое отношение к коммунизму. В работе «Русская трагедия» (2003 год) он пишет о советском человеке: «Если ты обладал какими-то полезными для общества способностями, хорошо учился и добросовестно работал, ты большую карьеру не сделал бы, но на достаточно высокий уровень поднялся бы без всяких карьеристских усилий. Основа советского общества позволяла многим миллионам людей жить достойно» [45, 9]. Сами принципы организации общества не выглядят для него теперь столь аморально: «…решающую роль играли личные способности, образование, деловые качества, поведение в коллективе. Играли роль, конечно, и другие, некоммунистические факторы: семейное положение, знакомства, карьеризм, стяжательство, коррупция и даже этническая принадлежность. Но они официально порицались и скрывались» [45, 61].

Можно сказать, что в результате антикоммунистического переворота положительные качества коммунального общества исчезли или резко ослабли, а отрицательные – резко усилились, будучи подкреплены официально насаждаемой идеологией и западным влиянием. А. А. Зиновьев пишет: «Доминирующую роль захватили западнистские принципы: принадлежность к слою и к группе, собственность, связи, предприимчивость на грани преступности и даже преступность и т. д. Люди почувствовали, что происходит социальное расслоение (имущественное прежде всего), причем на все будущее, и ринулись хватать кто сколько может» [45, 61]. Это, кстати, ставит под сомнение прямую связь между разгулом коммунальности и коммунистической системой. Косвенно отсутствие здесь прямой связи признал, прожив долгие годы в ФРГ, и А. А. Зиновьев, который в работе «Запад. Феномен западнизма» (1995 год) писал, например: «По исследованиям социологов и психологов, более миллиона наемных работников в Германии является жертвами систематического психологического террора со стороны коллег. Многие исследователи условий труда считают центральной проблемой 90-х годов преследование группой сотрудников своих “слабых” коллег. Рабочее место для огромного числа людей превращается в ад. Интриги, оскорбления, шантаж, угрозы, принуждение к сексу и т. п. являются обычными явлениями» [43, 71–72]. К концу жизни А. А. Зиновьев пишет работу «Идеология партии будущего», где формулирует задачу создания в России новой идеологии оппозиции. Цель этой оппозиции – «…положить начало борьбе человечества за социальный идеал, альтернативный западнизму» [44, 237].

По мнению Г. Кара-Мурзы, советская (коммунистическая) система выросла в СССР из крестьянской общины в процессе массовой индустриализации: «Вытесненные при этом из села крестьяне не “атомизировались” и не стали пролетариями. Они организованно были отправлены на учебу и на стройки промышленности, после чего стали рабочими, техниками и инженерами. Жили они в общежитиях, бараках и коммунальных квартирах, а потом – в рабочих кварталах, построенных предприятиями. Это был процесс переноса общины из села на промышленное предприятие» [60, 101]. Происхождение наложило свой отпечаток и на практику, и на мировоззрение советского общества: «Отсюда исходили представления о том, что необходимо человеку, что желательно, а что – лишнее, суета сует. В ходе революции и разрухи этот проект стал суровым и зауженным. Носители “ненужных” потребностей были перебиты, уехали за рубеж или перевоспитались самой реальностью» [60, 211]. Важнейшей необходимой потребностью оказалось, по мнению Г. Кара-Мурзы, общее для марксизма и общинного мироощущения право на труд: «Понятно, что равное право на доступ к работе возникло при советском строе вследствие обобществления средств производства. Религиозный запрет на безработицу обрел социальную и правовую базу. Будучи частичным собственником всей суммы средств производства, человек имел право на использование какой-то части средств производства, имел право на рабочее место» [60, 272]. Значимость этого права для преодоления отчуждения становится особенно наглядна при рассмотрении положения безработного (даже получающего пособие) при капитализме: «…утрата работы является для человека ударом, тяжесть которого совершенно не выражается в экономических измерениях – так же, как ограбление и изнасилование не измеряется стоимостью утраченных часов и сережек. Превратившись в безработного, человек испытывает религиозный страх – будь он хоть трижды атеист» [60, 706].

Еще одним важным идеологическо-мировоззренческим отличием советского общества от западного стало новое отношение к бедности. Западный капитализм, как отмечает Г. Кара-Мурза, исходит из того, что бедность является обязательным элементом и важным фактором консолидации гражданского общества [60, 681]. Советское отношение к бедности было принципиально иным: «И философские основания советского строя, и лежащая в их основе антропология, несущая на себе отпечаток крестьянского общинного коммунизма, исходили из того, что бедность – зло. Бедность в советской культуре рассматривалась как пережиток прошлого, как следствие недостаточного развития хозяйства или социальных аномалий. Каждый советский гражданин как член большой страны-общины и государства-семьи имеет право на получение такого количества материальных благ, чтобы вести благополучную жизнь – в достатке. Таков был официально декларированный принцип и таков был важный стереотип общественного сознания» [60, 679].

Конечно, в переживающей крайне быструю индустриализацию советской системе возникало множество проблем, в том числе и в сфере организации труда. Крестьянская цикличность труда в новых индустриальных условиях превращалась в штурмовщину и недооценку техники безопасности, но в целом усиление надежности социального положения работников способствовало преодолению отчуждения и формированию нового отношения к значимости собственной квалификации: «Вопреки тому, во что поверили наши социал-дарвинисты, именно “уверенность в завтрашнем дне”, вместо западного “страха за завтрашний день”, позволила в СССР очень быстро сформировать спокойного работника, способного выполнять сложную работу» [60, 711]. При этом, безусловно, система была далека от совершенства: «В обеспечении права на труд было, конечно, много дефектов, идеал “от каждого – по способностям” был далеко еще не достигнут, реальный уровень промышленного развития не позволял привести качество рабочих мест в соответствии с притязаниями образованной молодежи» [60, 703–704].

Однако в период зрелого социализма многое делалось для внедрения элементов творчества во все звенья производства: «В советской системе рабочие сообщали о своих наблюдениях инженеру или в БРИЗ (бюро рационализации и изобретательства), те – работникам отраслевого НИИ, посещающим завод. Через них импульс шел в НИИ АН СССР, оттуда приезжали посмотреть – и по той же ткани человеческих и организационных отношений шел обратный поток инновации» [64, 200]. В более ранний «сталинский» период модернизации немалую роль играло полурелигиозное подвижничество, основанное на вере в светлое будущее, что имело как положительные, так и отрицательные последствия: «По данным психофизиологии труда, произведенная в СССР в 30-е годы работа теоретически не могла быть сделана при достигнутом тогда уровне питания. Но была сделана – потому что массы людей были “немножко Стахановыми”. Строительство и работа стали подвижничеством. Частые неудачи, поломки и аварии, вызванные неумелостью, воспринимались как результат действия тайных враждебных сил. Это толкало к поиску врага (“ведьм”)» [59, 515].

Непримиримые противники коммунизма Д. Аджемоглу и Дж. А. Робин сон писали о советском экономическом развитии: «К 1970-м годам рост почти остановился. Главный урок, который можно из этого извлечь, состоит в том, что экстрактивные институты не могут поддерживать непрерывные технологические инновации: этому препятствует как отсутствие экономических стимулов, так и сопротивление элит» [1, 147]. Один из главных недостатков советской экономической системы данные авторы видят в господстве несовершенной плановой системы: «Одним из преимуществ пятилетних планов, которые разрабатывались в Госплане, должен был стать длинный временной горизонт, необходимый, во-первых, для разработки инноваций, а во-вторых, для инвестиций, которые требуются для внедрения этих инноваций в производство. В действительности же внедрение новых технологий в советской промышленности было мало связано с пятилетними планами, которые регулярно переписывались, пересматривались или просто игнорировались» [1, 148]. Однако хорошо известно, что при всех несовершенствах советского планирования (отчасти вызванных сначала отсутствием, а затем слабостью информационно-технической базы) игнорировать план было невозможно. Сами же Д. Аджемоглу и Дж. А. Робинсон далее пишут: «Начиная с 1930-х годов работникам выплачивалась премия в том случае, если плановых показателей удавалось достичь. Премиальные могли быть значительными, для инженеров и руководителей они могли доходить до 37 % от оклада. Но введение подобных бонусов не стимулировало технологические инновации, а как раз наоборот. Во-первых, отвлечение ресурсов предприятия от выполнения текущего задания на обновление технологий грозило невыполнением плана – и, соответственно, невыплатой бонусов. Во-вторых (и это еще важнее), плановые показатели на текущий год обычно устанавливались в процентах от достигнутого в прошлом году. В результате предприятие было сильнейшим образом заинтересовано в том, чтобы ни в коем случае не увеличивать выпуск, потому что в этом случае в будущем году его придется снова увеличивать, ведь плановые показатели могут только расти» [1, 149–150].

При всех сложностях взаимодействий между выполнением плана и внедрением инноваций, думается, легко заметить, что зарубежные авторы сами запутались в своих аргументах. То им не нравится, что планы игнорировались (кем и когда?), то они говорят, что строгое следование плану (а для чего он иначе составлялся?) тормозило внедрение инноваций. Но если мы обратимся к истории СССР 1930-х годов, то увидим, что при всех проблемах и сложностях экономика росла более чем на 10 % в год, а в современных условиях рынка Россия не может выйти и на 2 %. Именно в те же 1930-е годы СССР совершил качественный экономический скачек во внедрении новых технологий, став из страны аграрной страной полуиндустриальной. Замедление темпов роста стало заметно тогда, когда страна стала сильно зависеть от цен на нефть на мировом рынке, а цены эти искусственно сбили правящие элиты США, Саудовской Аравии и их союзников. Сказалась и относительная (по сравнению с Западом) узость внутреннего рынка, не позволявшая значительно увеличить финансирование научно-исследовательской деятельности. Но сейчас, после победы у нас рыночной (часто базарной) экономики, особого прорыва в технологической сфере не наблюдается. На мировом рынке Россия выступает в качестве поставщика сырья: нефти, газа, пшеницы. Это явно не сфера высоких технологий. Конечно, есть определенный технологический прогресс. Но и в крепостнической России первой половины XIX века он был: построили железную дорогу от Петербурга до Царского Села, наладили производство ружей со взаимозаменяемыми деталями, появились первые импортные пароходы, паровозы и паровые машины. Но как это повлияло на жизнь большинства, например, тех же крепостных? А в СССР со второй половины 1930-х зарплаты рабочих (не говоря уже об инженерах) стали расти, и даже положение колхозников (за счет которых происходила индустриализация) начало потихоньку улучшаться за счет повышения производительности труда при частичной механизации. Последовавший далее провал 1940-х был вызван войной, а не плановой экономикой. Кстати, ту войну мы выиграли, в том числе благодаря плану.

Как считают Д. Аджемоглу и Дж. А. Робинсон, «центральное планирование было негодным заменителем того, что великий экономист XVIII века Адам Смит назвал “невидимой рукой рынка”. Когда план задавался в тоннах стального листа, этот лист прокатывался слишком толстым (и тяжелым). Если план был сформулирован в квадратных метрах стального листа, то этот лист, соответственно, прокатывался слишком тонким, однако в обоих случаях план формально был выполнен» [1, 150]. Надо заметить, во-первых, что ни в одной стране ХХ века, совершавшей мощный индустриальный скачек, не обошлось без государственного планирования и планирования на уровне корпораций. “Невидимая рука рынка” как главная причина успеха в ХХ веке – сказка для дурачков. На практике все зависело прежде всего от финансовых возможностей, а они за пределами советского лагеря зависели от интересов мировой финансовой элиты. Во-вторых, на советских предприятиях имелась система контроля качества, и хотя она была далеко не совершенна, слишком вольное обращение с номенклатурой и качеством выпускаемых изделий старались пресечь. Развал системы здесь начался тогда, когда при М. Горбачеве в угоду рыночной идеологии и интересам (часто шкурным) хозяйственных руководителей им предоставили свободу действия. Тем не менее, думается, эти страницы сочинения Д. Аджемоглу и Дж. А. Робинсона будущим строителям плановой коммунистической экономики (как и историю горбачевской перестройки) следует читать с карандашом в руке, чтобы не повторять ошибок прошлого.

По мнению Д. Аджемоглу и Дж. А. Робинсона, советская плановая система не стимулировала и рационализаторской деятельности работников: «Не позднее 1948 года был установлен порядок, согласно которому рационализатор должен был получать денежное вознаграждение за свое изобретение, однако премии были слишком маленькими и никак не коррелировали с реальной ценностью инновации. Лишь в 1956 году принцип назначения этих премий был изменен и они стали пропорциональны ценности конкретной инновации с точки зрения роста производительности. Однако поскольку производительность вычислялась на основе тех же государственных цен, система стимулов вновь оказалась неэффективной. Примеры этой неэффективности можно перечислять долго. Приведем лишь один характерный пример: поскольку премиальный фонд не мог превышать определенной доли общего фонда заработной платы, никакого стимула снижать этот последний, то есть сокращать численность персонала, у предприятий не было» [1, 150–151].

Здесь мы опять встречаемся с мешаниной из полезных (будущим строителям коммунизма) наблюдений и полного непонимания базовых принципов советского строя. Автор весьма далек от того, чтобы считать советскую бюрократизированную систему поощрения рационализаторства слишком эффективной. Но, во-первых, все познается в сравнении. В рыночные 1990-е если где и процветала рационализация, то в деле воровства госсобственности, происходившего в том числе и за счет разрушения технологических цепочек и банкротства предприятий. Во-вторых, переводя все на деньги, западные авторы не учитывают моральных стимулов деятельности рационализаторов. В-третьих, то, что рационализация не сопровождалась массовыми увольнениями работников, зачастую было не слабостью, а силой советской системы хозяйствования. Ведь рационализацию можно производить для уменьшения количества персонала, а можно – для улучшения условий труда. В этом и смысл коммунизма.

В целом, по мнению С. Г. Кара-Мурзы, перед началом антикоммунистической кампании эпохи перестройки у большинства советских граждан сформировался положительный образ труда: «По данным повторного Всесоюзного исследования образа жизни (1987 год), для всех без исключения категорий населения ценность труда несомненна. Так, выбирая три важнейших для себя стороны жизни, 44 % опрошенных упомянули интересную работу (чаще отмечались лишь супружеское счастье и воспитание детей). ¾ опрошенных в качестве важнейшего средства достижения успеха, благополучия в жизни отметили трудолюбие, добросовестное отношение к делу» [65, 245].

Об этом новом отношении к труду, сформировавшемся в СССР и отчасти сохраняющемся в России, пишут и другие исследователи. Так, этнолог А. В. Сергеева, говоря об особенностях российского восприятия труда, на основании данных соцопросов отмечает, что для половины опрошенных «самыми важными являются такие условия работы, как “атмосфера доброжелательности в трудовом коллективе”, “возможность личного роста” (профессиональное обучение, повышение квалификации и т. п.), “сохранение здоровья”, “нерегламентированность работы и рабочего дня” и др.» [110, 278].

Но особенно наглядно новое отношение к развитию личности (а в глобальном плане именно оно свидетельствует о преодолении отчуждения) проявлялось даже не в организации труда, а в подготовке к будущему труду в школе. Говоря о западной школе, Г. Кара-Мурза отмечает: «Буржуазное общество нуждалось в массе людей, которые должны были заполнить, как обезличенная рабочая сила, фабрики и конторы. Школа, “фабрикующая субъектов”, не давала человеку стройной системы знания, которое бы освобождало и возвышало. Той системы знаний, которая учит человека свободно и независимо мыслить. Из школы должен был выйти “добропорядочный гражданин, работник и потребитель”. Для выполнения этих функций и подбирался ограниченный запас знаний, который заранее раскладывал людей “по полочкам”» [60, 139]. В результате происходило (и происходит) формирование «человека массы», самодовольного, считающего себя образованным, но образованным чтобы быть винтиком системы. Параллельно для элиты создавалась относительно небольшая школа, где давалось фундаментальное и целостное образование, воспитывались сильные, уважающие себя личности, спаянные корпоративным духом. И такое разделение происходило и происходит уже в начальной школе. Далее в обучении в школе «для массы» происходит откровенное третирование абстрактного знания и научно-дисциплинарного преподавания по предметам в угоду «модульному» подходу. Пропасть между двумя видами школ все более углубляется. При этом в массовой школе господствует «педагогика лени и вседозволенности», учитель должен не научить, а занять подростков экономным и «приятным для учеников» образом. Целью является (но не обязательно осознается) формирование личности, несовместимой с «элитарной» системой образования [60, 139–149].

Советская же школа, по мысли Г. Кара-Мурзы, начиная как минимум с 1930-х годов, формировалась на основе опыта элитарной дореволюционной гимназии как общеобразовательная. Даже бедная деревенская школа претендовала на то, чтобы быть университетом и воспитателем души. Даже из ПТУ, техникумов и вечерних школ нередко поступали в вузы и пополняли потом ряды интеллигенции. Уже в начальной школе учителя и ученики помогали «отстающим» догнать класс. «Сильные» ученики в данном случае тоже получали дополнительный стимул к развитию: они учились просто объяснять сложные вещи своим сверстникам. Дети воспитывались как говорящие на языке одной культуры. Хорошее отношение учеников к учителю считалось нормой. При этом советская школа изначально была трудовой в том смысле, что формировала «общество труда», а не «общество потребления». Там и голову не приходило рассматривать учеников как «потребителей образовательных услуг», речь шла о формировании личности. И хотя реальность не всегда соответствовала идеалу (на то он и идеал), успехи в создании общеобразовательной трудовой школы университетского типа были значительны, как и положительные последствия такого подхода для общества [60, 150–158]. Разрушение единства системы стало началом кризиса.

Схожий подход переносился отчасти на высшее образование и науку: «В советском вузе отношения преподавателей со студентами строились по принципу “учитель – ученик” и “мастер – подмастерье”. Это были отношения с сильным личностным началом и интенсивными личными контактами – сродни отношениям в средневековом ремесленном цехе» [60, 421]. Существовало и шефство старших студентов и аспирантов над младшими [60, 74]. Немалое значение придавалось организации студенческого досуга, в частности, вовлечению студентов в занятия спортом, в том числе такими аристократическими и дорогими его видами, как яхтинг, горные лыжи, конный спорт и т. п. [60, 73]. В результате в обществе формировался некий идеал, ориентированный на признание самоценности каждой личности: «В советском строе балласта не было и быть не могло. Само это понятие было для него чужеродным. Можно сказать, что оно было понятием-вирусом. Мы были соборными личностями, хотя этого слова и не знали, и все вместе составляли симфонию. Поэтому вопрос о ценности каждого был просто некорректен, несоизмерим с реальностью» [60, 71]. По мнению Г. Кара-Мурзы, когда в 1970-е годы по отношению к людям в обиход вошло слово «балласт», это было симптомом глубокого мировоззренческого кризиса советского общества [60, 72].

Почему же советский проект потерпел крах? По мнению Г. Кара-Мурзы, виноваты здесь урбанизация, неповоротливость идеологической элиты и прямое предательство значительной части номенклатуры и интеллигенции, вызванное шизофреническим желанием сделать все «как на Западе»: «По мере того как жизнь входила в мирную колею и становилась все более и более городской, узкий набор “признанных” потребностей стал ограничивать, потом и угнетать все более и более разнообразные части общества. Для них Запад стал идеальной, сказочной землей, где именно их ущемленные потребности уважают и даже ценят» [60, 211]. Если крестьянские потребности в гармонии с миром в значительной степени удовлетворялись за счет гармонии с природой, стрессовая жизнь больших городов породила потребность в большом количестве вещей-знаков (яркая витрина супермаркета, реклама модных брендов и т. п.), которая не была понята и принята правящей элитой [60, 213–214]. Надежность социального уклада многим (особенно молодежи) стала казаться избыточной. Хотелось риска, авантюры, так как стремление к «приключению» заложено в нас биологически [60, 215-216]. Желающие могут вспомнить здесь песни В. Высоцкого, философы – пророчества Ф. М. Достоевского и А. Шопенгауэра.

По мысли С. Г. Кара-Мурзы, выходом из мира скуки могло стать творчество в широком смысле слова (от занятий искусством до воспитания своих детей). Но выяснилось, что не все мечтают о творчестве: «Во-первых, не все мечтают о творчестве, у многих эти мечты подавлены в детстве – родителями, садиком, школой. Во-вторых, значительная часть тех, кто мечтал, испытали неудачу при первой попытке и не смогли преодолеть психологический барьер, чтобы продолжить» [60, 218]. Получив достаток, многие молодые люди стали много есть и долго спать, все более озлобляясь на мир [60, 218]. В официальной идеологии со времен Н. Хрущева утверждается ориентация на потребительские стандарты США, что для СССР было просто нереально. Резкое усиление неудовлетворенности распространилось среди значительной части номенклатуры, интеллигенции, а потом и среди рабочих [60, 32–35].

Так что, коммунистическая система могла развиваться только на основе общинной полукрестьянской ментальности раннеиндустриального общества? Тогда это не коммунизм, а – по терминологии Ю. И. Семенова – индустрополитарное общество, исторический правопреемник азиатских деспотий. На наш взгляд, данный подход вызывает серьезные возражения. Революция Октября 1917 года и последующие преобразования середины века были действительно прокоммунистическими, о чем свидетельствует формирование (пусть непоследовательное и неокончательное) нового отношения к труду у значительной части общества, в том числе и у горожан. Новый способ производства не утверждается окончательно ни за год, ни за пятьдесят лет. В процессе распространения нового способа производства в истории неоднократно встречался регресс, достаточно вспомнить рефеодализацию Северной Италии. Новый способ производства далеко не всегда сразу оказывается продуктивнее старого. Достаточно сравнить Крито-Микенский мир и Грецию на начальной стадии формирования полиса, классическую римскую рабовладельческую виллу и хозяйство какого-нибудь магната эпохи Карла Великого. Даже в случае с капитализмом не все соответствует прогрессистской схеме: победил он в Западной Европе, как считает большинство исследователей, уже в XVII веке; одновременно этот век стал веком массового обнищания значительной части европейцев в связи с Тридцатилетней войной, глобальным похолоданием, революцией цен и прочими потрясениями; а техническая база под господство капитализма была подведена только в ходе промышленной революции конца XVIII–XIX веков. Если же говорить о коммунистическом способе производства, то очевидно, что обобществление основной массы средств производства (в исторически сложившейся форме огосударствления) является лишь первым шагом на пути его формирования, а реализация права на труд – вторым. Следующие шаги – реализация права на отдых и, самое главное, права на развитие личности – только намечались (например, в сфере образования). Последнее напрямую связано с формированием творческой личности как массового явления.

Приведенный материал позволяет (хотя и с оговорками) квалифицировать возникший в СССР способ производства как раннекоммунистический, свидетельством чего является серьезное ослабление отчуждения труда. При этом само отчуждение, конечно, не исчезло. Но масштаб проблем для работника стал иным. Лучше уж спорить о том, справедливо ли выдали десятирублевую премию, чем переживать по поводу грядущих массовых увольнений. Новый способ производства в целом обладал меньшей экономической эффективностью, чем классический капитализм стран ядра, но позволял стране лучше решать те исторические задачи, которые вставали перед ней в ХХ веке, чем тот полупериферийный капитализм, что сложился в России накануне Первой Мировой войны. Важнейшим достижением нового способа производства стало право на труд. Новый способ производства начинает укореняться не тогда, когда докажет свою большую экономическую эффективность по отношению к старому, а когда старая система перестает нормально функционировать.

Сложившаяся в России ситуация связана не столько с исторической несостоятельностью советского коммунизма, сколько с идеологической (и не только) войной Запада против коммунизма и России и массовым предательством отечественной правящей элиты в условиях кризиса. Кризисы бывают в любом достаточно сложном обществе, они – важнейший элемент роста. Однако кризис, сопряженный с мощным давлением извне и массовым предательством элиты, – явление разрушительное. Как еще в 1993 году по этому поводу писал А. А. Зиновьев: «Начав с серии бессмысленных насильственных реформ и потерпев на этом пути банкротство, советское руководство встало в конце концов на путь насильственной западнизации страны, стало насаждать западные политические формы и социальные отношения. В языке пропаганды их назвали рыночной экономикой и демократией. Подчеркиваю искусственный и насильственный характер этих преобразований. В Советском Союзе до этого не созрели и не могли созреть в принципе никакие предпосылки для перехода к капиталистическим социальным отношениям и к соответствующим им политическим формам. В массе населения не было никакой потребности в переходе к капитализму. Об этом мечтали лишь преступники из “теневой экономики”, отдельные диссиденты, скрытые враги и часть представителей привилегированных слоев, накопившая богатства и хотевшая их легализации. Начавшийся позднее энтузиазм по поводу ломки всего советского был результатом новой, антисоветской и антикоммунистической пропаганды и массового помутнения умов, а в верхах власти – просто желанием угодить западным хозяевам, без поддержки которых они давно были бы выброшены на помойку истории» [42, 487]. По мнению А. А. Зиновьева, «реальное коммунистическое общество существовало слишком короткое время, причем – в крайне неблагоприятных условиях, чтобы делать категорические выводы о его несостоятельности. “Холодная” война даже отдаленно не отвечает условиям лабораторного эксперимента. Чтобы сделать вывод о том, что тут капитализм победил коммунизм, нужно было, чтобы противники были одинаковы во всем, кроме социального строя. Ничего подобного в реальности не было. Запад просто превосходил Советский Союз по основным факторам, игравшим решающую роль в “холодной” войне» [42, 482].

В результате антикоммунистического переворота в России сложилась гибридная система, совмещающая в себе элементы полуколониального неолиберального капитализма и советского коммунизма (преимущественно те его черты, которые связаны с пресловутым азиатским способом производства), приправленная православно-патриотическо-монархической ностальгией и обреченная на ползучую деградацию. Как писал в 2003 году все тот же А. А. Зиновьев, «доминирующей тенденцией эволюции страны стала тенденция к упадку. Упадок идет по многим линиям. Если каждую линию взять по отдельности, то кажется, что упадок по ней можно остановить и сделать так, чтобы начался подъем. Такое можно сделать по нескольким линиям. Но когда одновременно упадок идет по десяткам и даже сотням линий, то в стране просто не найдется сил не то чтобы охватить их все, а даже для того, чтобы как-то замедлить и ослабить суммарный упадок» [44, 211]. Думается, наиболее разумным в таком случае было бы выбрать главные линии упадка, а это как раз те линии, которые ведут нас к полуколониальному капитализму. Современная ситуация отчасти напоминает ту, что сложилась в России накануне Первой Мировой войны. События последних 25 лет показывают, что в рамках либерального капитализма развитие России проблематично, а события последних трех лет демонстрируют, что в рамках нормального (с позиции западных элит) сервисно-рентного общества российскую элиту тоже не очень хотят видеть. Как отмечал еще В. И. Ленин, развитие стран на последней стадии капитализма отличается крайней неравномерностью и ростом межгосударственных противоречий [76, 372]. Ныне эти противоречия все более обостряются как раз в отношениях между странами ядра и полупериферии миросистемы. Причина банальна – это стремление элит стран ядра присвоить себе ренту, получаемую элитами полупериферийных стран, превратив таким образом полупериферию в периферию. Для этого могут быть использованы все средства: от войны до интеллектуальной собственности на новые технологии.

Современная рента в сфере интеллектуального и творческого труда, принося выгоды больше правообладателям, чем создателям, как отмечает А. А. Вассерман, рискует стать серьезным тормозом общественного развития [23, 48]. А развитие компьютерных технологий, как уже отмечалось в нашей работе, по его мнению, уже в ближайшем будущем (к 2020-м годам) позволит подойти к возможности ежедневной корректировки плана и создаст условия для формирования бездефицитной плановой экономики [23, 10]. Правда, высокие затраты на НИОКР требуют для динамичного развития экономики весьма обширного рынка, соответствующего примерно 200–300 миллионам человек населения [23, 71–75]. Так что вариант Северной Кореи изначально тупиковый. Для России в данном случае наиболее приемлемым был бы экономический союз с Китаем, но только на правах равноправного партнерства. А такое, на наш взгляд, возможно будет тогда, когда в обеих странах установится (не на словах, а на деле) прокоммунистическая власть. Пока до этого далеко. Возможен, увы, и вариант союза российской олигархии с западной при развязывании «теплой войны» против Китая. Для народов России такой вариант был бы крайне негативен, так как привел бы к свертыванию остатков демократии и к полному всевластию военщины и спецслужб. Сейчас российское руководство предпочитает занимать антизападную позицию, но, к сожалению, все может поменяться. В условиях отсутствия серьезной классовой борьбы сформулированный А. А. Зиновьевым «закон социальной деградации» действует. Не стоит отрицать и такого развития событий, когда первоначальная коммунистическая революция в силу развития сложившихся противоречий произойдет в странах ядра миросистемы, например, в Европе. Для человечества в целом такой вариант, думается, был бы наилучшим. Однако история редко идет по наилучшему пути. Сохраняется и возможность коммунистической революции в наиболее динамично экономически развивающихся регионах периферии – в Индии и в Латинской Америке. Но если такая революция не будет поддержана какими-то другими глобальными силами извне, она рискует быстро сойти на нет или быть раздавленной западной военщиной.

Рассмотренные в нашей работе исследования показывают также, что и отчуждение труда, и возможность творчества – это исторически изменчивые явления, трансформация которых напрямую связана со спецификой господствующего способа производства. Победа ранне-коммунистического способа производства в СССР, как отмечает тот же С. Г. Кара-Мурза, привела к значительному ослаблению отчуждения труда за счет утверждения в обществе права на труд, но не смогла превратить труд в творческую деятельность во всеобщем масштабе, как в силу широкой распространенности коммунальных отношений, основанных на полном подчинении индивида коллективу и начальству, так и в силу недостаточной технической базы. Свою негативную роль сыграло и утверждение в советском обществе (по большей части, со времен Н. Хрущева) идеологии «общества потребления», которую наши партийная и гуманитарная элиты не смогли переварить и превратить в положительный для коммунистического развития импульс. На заключительном этапе это привело к массовому предательству элит при одобрении значительной части рядовых граждан. В результате сохранились и получили простор для распространения самые отсталые формы организации эксплуатации, связанные как раз не с коммунизмом, а с азиатским (политарным) способом производства, которые амальгировали с такими же отсталыми раннекапиталистическими формами и с насаждаемыми международными финансовыми кругами миросистемными структурами.

Но и просто развитие технологий не является решением проблемы. Ослабление зависимости представителей креативного класса от бюрократии в тех же современных США, о котором пишет Р. Флорида, осталось элитарным явлением и не привело к значительному ослаблению отчуждения труда в силу специфики самого капитализма. Для большинства трудящихся в современном мире отчуждение в последнее время только растет. Даже самые творческие профессии все более подчиняются диктату сервисно-рентного капитализма. Таким образом, можно констатировать, что исследование отчуждения труда может стать определенным ориентиром для историков и социологов, как при изучении исторической изменчивости форм отчуждения и творчества, так и при социальном прогнозировании.

Заключение

В данном исследовании была предпринята попытка на основе анализа философской и другой гуманитарной литературы последних полутораста лет проследить процесс формирования и развития одной из самых злободневных проблем современности – проблемы капиталистического отчуждения труда. Эта проблема непосредственно касается каждого трудящегося в рамках капиталистической мироэкономики, то есть большинства населения Земли. Однако в условиях почти полного господства различных вариантов неолиберальных и национал-буржуазных идеологий эта проблема часто просто замалчивается, что особенно характерно для России и других стран постсоветского пространства, где антикоммунизм стал даже не идеологией, а сущностью мышления медийной «элиты». Тем не менее, несмотря на все славословия в адрес победы «демократии» в 1990-е, несмотря на все более раздувающийся пузырь патриотизма сейчас, факт остается фактом: на выборы человек ходит раз в несколько лет, на успехи российского оружия в Сирии смотрит по телевизору, а вот на работу (если она есть) приходится ходить почти каждый день и во вполне реальном мире.

Над обычным человеком постоянно дамокловым мечом висят проблемы, связанные с развитием системы капиталистического отчуждения труда: угроза безработицы; сокращение (в угоду неолиберальной олигархии) государственных расходов на образование и медицину и рост доли платных услуг в данных сферах; общее падение качества образования и его специализация, затрудняющие поиск работы после окончания колледжа или вуза; резкое сокращение оплачиваемых больничных дней и расширение прав работодателей на увольнение болеющих работников; общее расширение прав работодателей на увольнение при практическом бездействии профсоюзов; всеобщее засилье оглупляющей коммерциализированной масскультуры, ведущее к эрозии моральных норм, атомизации общества и ослаблению классовой борьбы; разрушение традиционных общественных связей в условиях конкуренции и атомизация социума и т. д. Само это отчуждение не без помощи государства проникает во все сферы жизни.

Как показывают исследования капиталистического отчуждения труда в различные эпохи, сам механизм этого отчуждения исторически изменчив. Во времена К. Маркса (в период английской промышленной революции и начала промышленной революции в Европе) отчуждение осуществлялось в наиболее грубой и откровенной форме: работнику платили так, что едва хватало на выживание его и членов его семьи (которые при этом обычно тоже работали), а рабочий день длился 12–14 часов. В выходные дни многие рабочие от такой жизни просто предпочитали напиваться. Вырваться из рядов рабочего класса в какой-либо более высокий социальный слой было почти невозможно. Чем больше человек работал, тем более он превращался в «частичного работника», полностью зависящего от работодателя. В буржуазной литературе первой половины XIX века рабочие обычно рассматривались как представители низшей расы. Как следствие отчуждения, в трущобах, населенных рабочими, по многочисленным свидетельствам прессы, царили грязь, антисанитария, пьянство, разврат, бытовое насилие, преступность.

Со второй половины XIX века ситуация в наиболее развитых странах ядра миросистемы стала меняться. Зарплата рабочих (прежде всего квалифицированных) стала расти быстрее, чем цены. Одновременно усилилось политическое влияние рабочих профсоюзов, а вскоре стали появляться первые рабочие партии. С расширением электората и ростом внутренних миграций возникает проблема борьбы за голоса избирателей-пролетариев. Особенно остро проблему роста независимости и текучести рабочей силы ощутили буржуазные элиты США, где главным социальным процессом была колонизация новых земель. Это заставляло американских капиталистов значительно активнее (по сравнению с европейскими коллегами) внедрять технические новшества и искать пути повышения привлекательности «своих» городов: открывать новые школы и колледжи, делать образование более доступным (в том числе для женщин), улучшать городскую инфраструктуру и т. д. Был, конечно, и другой путь – использовать труд рабов-негров, но в результате Гражданской войны и Реконструкции Юга он оказался заблокирован. При этом даже относительное ослабление отчуждения труда позволило США в техническом отношении резко вырваться вперед и стать к концу XIX века лидером капиталистической мироэкономики.

Глобальным классовым ответом буржуазии на укрепление позиций пролетариата стало внедрение системы тейлоризма и сходных с ней систем, позволивших усилить бюрократический контроль над работниками и окончательно превратить рабочих в узкоспециализированные функции. Вторым элементом новой системы отчуждения труда в условиях роста его производительности и оплаты стало развитие системы престижного потребления с перспективой ее распространения на все общество, что впервые было замечено в 1899 году в США социологом Т. Вебленом, а проанализировано несколько позднее Г. Маркузе. Новая фаза развития капиталистической системы отчуждения, начавшаяся в США и постепенно охватившая почти весь мир, повлиявшая на всю мировую культуру, по нашему мнению, была связана с всемирной победой мещанства как особого социально-психологического типа. На наш взгляд, современный мещанин есть продукт капиталистического отчуждения труда. Будучи представителем армии наемного труда, он выступает в ней в качестве сержанта, защищающего порядок и поддерживающего (несмотря на кухонную критику) власть генералов-олигархов. Отсюда и его зацикленность на собственном потреблении, и принципиальное отрицание классовой борьбы, и отсутствие интереса к познанию ради познания, и утилитарное отношение к искусству. Как раз мещанин, а не пролетарий – человек массы. Именно этой мещанской ограниченности и объявила войну социалистическая мысль, в том числе марксизм.

Изменения в способах поддержания системы отчуждения труда, превратившие социально-психологическое мещанство в массовое явление, привели к серьезным трансформациям в сферах образования, науки и культуры, заложив основу современного кризиса этих областей. Сначала речь шла о массовом воспитании мещанина-потребителя с помощью разросшейся школьной системы и о ранжировании и фильтрации учеников с использованием скрытых классовых критериев. Потом произошло углубление специализации профессионального образования, в результате чего бывший широко образованный интеллектуал постепенно превратился в узкого специалиста, обреченного на роль винтика в бюрократизированной машине. В дальнейшем именно кризис современной капиталистической миросистемы, вызванный экономическими и технологическими сдвигами, наложившись на всеобщее распространение консъюмеризма, привел к росту отчуждения труда интеллигенции, что, в свою очередь, породило кризис образования и науки, особенно социально-гуманитарной. Разрушение научной картины мира, рост сциентизма и обскурантизма в современном обществе приводят ко все большей иррационализации поведения масс, особенно в странах полупериферии миросистемы (например, в республиках бывшего СССР или на Ближнем Востоке), что чревато серьезными проблемами.

Капитализм XIX века разрушил религиозную трансцендентность, но оказалось, что денежный прагматизм не всегда является полноценной заменой. Культурная система, при ее количественном росте, все чаще давала сбои в области качества. Начало мещанскому проникновению в сферу высокой культуры положил индивидуалистический импрессионизм, а продолжил тоталитарный в своем отрицании культурного наследия и гуманистических ценностей авангард. Что касается каналов влияния растущего отчуждения труда на культуру, то здесь можно отметить и усиливающуюся бюрократизацию связанной с культурой деятельности, и ослабление роли общекультурной составляющей в образовании, и падение роли и престижа самого образования в обществе, и падение престижа образования в сфере культуры, приводящее к негативному отбору при формировании культурных элит, и коммерциализацию культуры, подчиняющую ее вкусам публики, и усиление рекламы масскультуры, и возрастание эксплуатации самих работников культуры при сокращении их свободного времени, необходимого для роста личности.

Не менее важно влияние отчуждения труда на публику, где усиление этого отчуждения выражается в росте консъюмеристских настроений на всех уровнях, в увеличении бюрократической заорганизованности жизни при сокращении свободного времени, в усилении неустойчивости трудовых отношений и страха потерять работу, в ослаблении роли того, что ранее считалось общекультурной составляющей в образовании, работе, жизни, в общей стандартизации и дегуманизации всех видов трудовой деятельности, превращающей потребность в культуре в потребность в наркотическом суррогате, заменяющем дегуманизированную реальность. Как и в случае с образованием, здесь, думается, можно говорить о масштабной превентивной контрреволюции со стороны правящих элит, проводящих соответствующие реформы. Что же касается авангардистских изысков «свободных» художников, характерных, как правило, для предкризисных для капитализма, но относительно сытых и спокойных для населения периодов (например, в начале ХХ века, в 1920-е и в 1960-е годы), то они обычно или быстро сходили на нет, или приводили к изменениям в снобистской культуре элит, также находящейся под контролем рекламы.

Именно формирование «общества потребления» или «общества двух третей» было высшей точкой развития капиталистического способа производства. Ныне зенит пройден и идеал разрушается. Но каким убогим был этот идеал! Он породил чудовищное неравенство в миросистеме, коммерциализацию культуры, господство мещанства, антисоциальный группизм, воинствующий национализм. И сейчас развитие этих проблем все более дестабилизирует мир, что особенно наглядно проявляется в социально-политической сфере, как на микроуровне отдельных коллективов и поселений, так и на уровне миросистемы в целом. Всеобщая ориентация на рост потребления, особенно заметная в странах ядра и полупериферии (в условиях, когда на окраинах миросистемы миллионы людей по-прежнему умирают с голоду), дестабилизирует и политику, и рынок труда, и социальную сферу, и экологию, и образование, и культуру. И даже в сфере экономики рост потребительских настроений грозит серьезными последствиями из-за истощения основных ресурсов, разрастания экологической катастрофы или превращения экономической конкуренции в военное противостояние.

Особенно наглядно рост отчуждения становится виден с распространением с начала 1980-х по всему миру политики неолиберализма, сущность которой проявляется в вовлечении в рыночные отношения любых видов человеческой деятельности, в максимизации объема и частоты рыночных транзакций с помощью новых информационных технологий, в обеспечении на рынках развивающихся стран иностранным компаниям практически полной свободы ввоза и вывоза капитала и в сокращении социальных гарантий практически для всех трудящихся. Причины возникновения у правящей элиты интереса к такой политике именно в 1970-80-е годы англо-американский географ Д. Харви связывал с перенакоплением капитала, ростом влияния социалистических движений, испугавшим буржуазию, расколом среди левых на «государственников» и «антигосударственников», необходимостью обеспечить финансистам политические гарантии при дальнейшем размещении вывезенных из стран Ближнего Востока в США нефтедолларов. Мы бы добавили сюда также и упрощение процедур вывоза капитала в страны периферии и обратно в связи с развитием системы электронных торгов, и, что особенно важно, выход на международный рынок труда стран, располагающих огромными резервами дешевой рабочей силы, сначала КНР (чья элита взяла курс на полугосударственный капитализм), а затем и многих других густонаселенных стран Азии и Латинской Америки. В ходе реализации неолиберальной политики рынки труда становятся все более сегментированными, возникают различия по расовому, этническому, половому, религиозному принципу. Все это используется в ущерб наемным работникам.

Важнейшим орудием формирования ощущения риска и ведущего к политической апатии социального разъединения стала угроза безработицы, нестабильность трудовой карьеры. Лозунгом дня, как писал в конце 1990-х годов З. Бауман, стала «гибкость», что применительно к рынку труда означает переход к работе по краткосрочным, сиюминутным контрактам либо вообще без таковых, к работе без всяких оговоренных гарантий, но лишь до «очередного уведомления». Такая неопределенность мало способствует взаимной лояльности и солидарности. В особо невыгодном положении оказываются «рутинные работники», слишком многочисленные и легко взаимозаменяемые.

С начала XXI века возникла еще одна проблема, угрожающая интересам промышленных работников как в странах ядра, так и на периферии миросистемы, – массовая автоматизация производства. Тот же З. Бауман пишет, что с ростом производительности труда общество «двух третей» может превратиться в общество «одной трети», то есть одной трети населения будет достаточно для производства всего необходимого, а остальные станут экономически бесполезными и социально излишними. А. В. Готнога считает, что сейчас в мире в условиях кризиса капитализма формируется новый сервисно-рентный способ производства, характеризуемый утратой работниками личной свободы, расширением сферы услуг и связанных с ней трудоемких видов деятельности, распространением скрытой отработочной ренты на основе бюрократического произвола, превращением капиталистов в паразитирующий на обществе замкнутый класс-сословие рантье, дискриминацией молодежи, женщин, этнических и социальных меньшинств. На наш взгляд, следует говорить скорее о непомерном разрастании сервисно-рентного уклада, что свидетельствует о глубоком кризисе капитализма. Сам А. В. Готнога отмечает, что распространение рентных механизмов в современной экономике говорит о том, что капитализм вступил в завершающую стадию своего существования, в стадию упадка. С точки зрения диалектики в стадии упадка проявляются формы производственных отношений, соответствующие более низкой, чем капитализм, ступени исторического развития. Кстати, само развитие патентно-рентных отношений вместе с усилением отчуждения труда могут серьезно затормозить процесс внедрения научно-технических новшеств. Что же касается стран, в которых олигархия получает ренту преимущественно с добычи и продажи природных ресурсов, то здесь научные направления, не связанные с добычей этих ресурсов, часто вообще плохо финансируются.

На наш взгляд, в полном соответствии с диалектическим законом «отрицания отрицания» в современном мире в масштабе всей миросистемы капитализма происходит синтез новых форм отчуждения, основанных на развитии рекламы, кредита и интернет-технологий, с теми формами, которые были характерны для начала промышленной революции (работа по 12 часов при заработной плате, ограниченной необходимым социально признаваемым минимумом для воспроизводства рабочей силы, использование угрозы безработицы как постоянного способа давления, фактическое отсутствие профсоюзов как средства сдерживания произвола работодателей), и с некоторыми элементами докапиталистической организации труда (преобладание ренты над прибылью; сегментация рынка труда; эксплуатация крупными компаниями, напоминающими монополии и купеческие гильдии XV–XVIII веков, множества мелких псевдосамостоятельных производителей; неофициальное увеличение рабочего времени за счет бюрократического произвола; использование подневольного полурабского труда и т. д.). Причем данные «архаические» отношения наблюдаются не только в странах периферии и отсталых районах полупериферии (там они не умирали никогда), но и в странах ядра миросистемы.

Отсутствие долговременной перспективы становится весьма неблагоприятным для развития культурной составляющей современной цивилизации и на уровне общества, и на уровне личности. На место проблемы формирования собственной идентичности приходит проблема быстрой и безболезненной смены идентичности в случае изменения внешних обстоятельств. Одновременно происходит разрушение традиционной религиозной и светской веры в лучшее будущее. Наконец, искусство также перестает рассматриваться в качестве традиционного моста в вечность. Все трансцендентное разрушается. На место трансцендентных ценностей приходит массовая ксенофобия. Среди самих интеллектуалов все более утверждаются философско-идеологические системы, отрицающие заботу о будущем в пользу «вечного настоящего» (постмодернизм). В сфере образования, как писал еще в 1986 году У. Бек, образовательная система уступила свою реальную распределяющую функцию отделам кадров предприятий и их начальникам, а общественный контроль за распределением шансов в образовательной системе сведен к негативному отбору с целью незаконного лишения шансов. Особенно сильный удар был нанесен по основной школе, чей аттестат стал явно недостаточен для получения работы. В «развитых» странах она превращается в «кладовую» для безработной молодежи где-то между улицей и тюрьмой. Но и роль вузов тоже меняется, так как их диплом перестает быть гарантией престижной работы по специальности, превращаясь лишь в условие, могущее предотвратить грозящую безнадежность безработицы. Интерес к образованию падает.

Одним из наиболее опасных результатов массовой автоматизации производства для современной миросистемы является актуализация открытой еще К. Марксом тенденции нормы прибыли к понижению. В наши дни для преодоления данной тенденции элиты ведущих стран ядра миросистемы, похоже, готовы отнять часть рентной прибыли у олигархических групп стран полупериферии (Венесуэлы, Сирии, Ирана, России, в перспективе – Китая и др.). Современная капиталистическая миросистема, видимо, находится в начале распада, вызванного самим развитием капитализма. Политическая нестабильность – лишь внешнее проявление глубинного кризиса способа производства, основанного на отчуждении и стремлении к максимальной прибыли. Значительная часть трудящихся самим развитием средств производства может оказаться лишенной средств к существованию или вытолкнутой в плохо оплачиваемую сферу услуг или в область натурального хозяйства. Резко усилились противоречия между странами ядра и полупериферии миросистемы. Очевидно, что полураспад системы может привести к мировой войне, а также (при более оптимистическом варианте) к возникновению как прокоммунистических, так и профашистских режимов. Это касается в первую очередь стран ядра и полупериферии.

Что до стран периферии и наиболее отсталых районов полупериферии, то здесь также возможно несколько вариантов. Самый мрачный – превращение страны в «мирового безработного» с отсталым полунатуральным хозяйством. В этом случае страна становится резервным хранилищем дешевой рабочей силы для самых непрестижных видов труда. Для сокращения численности населения таких стран до необходимого элите ядра миросистемы уровня могут быть использованы биологическое оружие или развязывание локальных кровопролитных войн. Более оптимистичный вариант предполагает наличие у периферийных стран каких-либо ценных ресурсов и их эксплуатацию крупными международными корпорациями, прибыли от которой будут различными путями утекать в страны ядра. При этом уровень жизни большинства населения такой страны будет оставаться весьма низким, чтобы работа на ТНК воспринималась как большая привилегия (типичный пример – современная Нигерия). Модернизация хозяйства будет вестись только в столицах и в тех отраслях и областях, которые работают на экспорт (современные «регионы-доноры» в России). Третий вариант предполагается для стран с хорошими морскими пляжами, историческими достопримечательностями и другими ценными для развития международного туризма особенностями. В таких странах могут создаваться анклавы туристического отдыха для потребителей различного уровня достатка (но не бедных). При этом собственная промышленность или не возникнет, или будет работать на туристический сектор, или будет ориентирована на традиционное ремесло (опять же для нужд туристов). Дополнением к производству сувениров в таких регионах порой становится проституция (Тайланд) или продажа «легких» наркотиков (Гоа, а скоро, возможно, и Грузия).

На наш взгляд, учитывая многообразие мира, следует ожидать, что будут реализовываться все перечисленные выше варианты социального развития (не исключая, увы, и возможности масштабной ядерной войны). Более того, большинство из перечисленных вариантов уже реализуется. В этих условиях антикапиталистические силы должны бороться как против международной неолиберальной олигархии, так и против олигархии национальной, особенно против ее фашиствующих элементов. Бороться за политическую власть, за контроль над средствами производства, за мировоззрение, за равенство шансов, а в конечном счете – за право каждого на творческую самореализацию в труде. Именно различия в развитии различных частей миросистемы в условиях общей борьбы за справедливость и равенство могут привести (или стать стимулом) к изменению всей системы. Но, чтобы развал изжившей себя миросистемы не превратился в падение во всеобщее варварство, необходимы прежде всего четкое понимание ситуации кризиса и его причин у значительной части населения, способность максимально использовать наличную социальную и техническую базу для построения общества нового типа. А это, в свою очередь, требует не только постоянной организованной борьбы левых сил против милитаризма, агрессивного национализма и фашизма в любых их проявлениях, но и высокого уровня понимания социальных проблем, широкой образованности, диалектичности мышления, стремления к творчеству как массовых явлений.

К ближайшим тактическим задачам антикапиталистических сил следовало бы отнести: борьбу за соблюдение демократических прав и свобод граждан, прописанных в основных законах и конституциях, но регулярно нарушаемых правящими олигархиями по всему миру; борьбу против всех видов дискриминации (включая дискриминацию иммигрантов) при приеме на работу и получении образования; борьбу против классовой и др. сегрегации, клерикализации, фрагментаризации и обскурантизма в самом образовании; борьбу за всеобщий бесплатный доступ к образованию и медицинскому обслуживанию; борьбу за государственное финансирование и широкое распространение тех видов культурной деятельности, которые способствуют массовому творческому развитию (массовый спорт; бесплатное или недорогое художественное, музыкальное, театральное и т. п. образование; массовые олимпиады и конкурсы; краеведческие и научно-технические кружки и т. д.), при одновременном сокращении престижных трат; развитие антивоенного движения; усиление влияния прокоммунистических сил во всех альтернативных движениях (экологических, гендерных, антирасистских, интернационалистических, антимилитаристских и др.), способных к сотрудничеству. Все эти виды борьбы должны прежде всего способствовать сплочению антикапиталистических сил.

Однако главная задача заключается в другом. Главная историческая задача заключается в переходе к новому способу производства, ликвидирующему капиталистическое отчуждение труда и открывающему дорогу к обществу, ориентированному на творческую самореализацию каждой личности. С XIX века этот способ производства принято называть коммунистическим. Первыми шагами на этом пути должны быть: обобществление основных средств производства; создание нового планового хозяйства, основанного на гибком планировании при максимальном использовании современных компьютерных технологий; реализация на деле всеобщего права на труд и отдых; создание системы всеобщего образования, максимально способствующей становлению и развитию критически и диалектически мыслящей личности; создание бесплатной и доступной системы непрерывного образования, позволяющего уже взрослым людям стимулировать свой профессиональный рост или без серьезных проблем менять сферу деятельности; создание систем качественного, общедоступного, бесплатного медицинского обслуживания и социальной защиты; вовлечение в различные виды позитивной творческой деятельности максимально большого числа людей; реальная демократизация всех сфер социальной жизни с постепенным переносом центров принятия решению по социальным вопросам на места. Девизом нового общества могло бы стать: творческое развитие каждого есть основа развития всех. Сейчас это кажется невозможным. Но ведь и Октябрьская революция многим (и даже большинству большевиков) сначала казалась невозможной.

Подводя итоги, можно заметить, что современное развитие капитализма в сфере отчуждения труда подтверждает справедливость диалектического закона «отрицания отрицания» для достаточно длительных (измеряемых, как минимум, десятилетиями) исторических процессов. Капитализм «общества потребления» в странах ядра миросистемы отчасти отрицал формы отчуждения труда, характерные для эпохи первоначальной промышленной революции XIX века (но отрицал их только для рабочих стран ядра). Современный кризис капиталистического «общества потребления» приводит (по правилам вторичного отрицания и синтеза) к частичному возрождению этих форм и их амальгаме с новейшими технологиями. Одновременно возрождаются и более архаичные докапиталистические формы господства, подчиненные теперь логике глобального капитализма: господство рентных элит, получающих ренту с ценных сырьевых ресурсов, с торговых и патентных монополий; усиление роли прямого (и часто незаконного) внеэкономического давления на работников со стороны государства и работодателей; свертывание буржуазно-демократических свобод и распространение иррациональных идеологий; эксплуатация крупными компаниями мелких псевдосамостоятельных производителей; прямое использование полурабского труда, особенно на периферии миросистемы, но нередко – и в ядре. В России, в силу исторической краткости существования советской системы (и зависимого положения современного капитализма), разрушение СССР привело частично к воссозданию архаичных форм капиталистической эксплуатации начала ХХ века, частично – к усилению роли тех элементов реального социализма, которые сближали его с азиатским (политарным) способом производства, все это соединялось с полуколониальным капитализмом миросистемы. И в случае со странами ядра, и в случае с Россией возник неустойчивый синтез, стремящийся к распаду.

Библиографический список

1. Аджемоглу, Д. Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты / Дарон Аджемоглу, Джеймс А. Робинсон; пер. с англ. Дмитрия Литвинова, Павла Миронова, Сергея Сановича. – Москва: Издательство АСТ, 2015.

2. Алексеева, О. В. Современная смена парадигм в высшем педагогическом образовании в свете диалектического закона «отрицания отрицания» / О. В. Алексеева // Теория и практика общественного развития. – № 3. – 2014.

3. Американская философия искусства: основные концепции второй половины ХХ века – антиэссенциализм, перцептуализм, институционализм. Антология. Пер. с англ. / под ред. Б. Дземидока и Б. Орлова. При участии издательства Уральского Государственного Университета (г. Екатеринбург). – Екатеринбург: Деловая книга; Бишкек: Одиссей, 1997.

4. Аренд, Х. Vita active, или О деятельной жизни / пер. с нем. и англ. В. В. Бибихина; под ред. Д. М. Носова. – СПб.: Алетея, 2000.

5. Арриги, Д. Долгий двадцатый век: Деньги, власть и истоки нашего времени / Д. Арриги; пер. с англ. А. Смирнова и Н. Эдельмана. – М.: Территория будущего, 2006.

6. Баткин, Л. М. Странная тюрьма исторической необходимости / Л. М. Баткин // Одиссей. Человек в истории. – 2000.

7. Бауман, З. Индивидуализированное общество / З. Бауман; пер. с англ. под ред. В. Л. Иноземцева. – М.: Логос, 2002.

8. Бек, У. Общество риска. На пути к другому модерну / У. Бек; пер. с нем. В. Седельника и Н. Федоровой; послесл. А. Филиппова. – М.: Прогресс-Традиция, 2000.

9. Белл, Д. Грядущее постиндустриальное общество. Опыт социального прогнозирования / Д. Белл. – М.: Academia, 1999.

10. Бенсаид, Д. Маркс. Инструкция по применению / Д. Бенсаид; пер. с фр. – М.: Институт общегуманитарных исследований, 2012.

11. Бирюков, А. «Постиндустриальный мир» или «Постиндустриальный миф»? / А. Бирюков. – Свободная мысль. – 2010. – № 1.

12. Большая иллюстрированная энциклопедия. Мастера живописи. 1000 художников от Возрождения до модернизма. – Вильнюс: ИАВ «Bestiary», 2012.

13. Бродель, Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. – Т. 3. Время мира / Ф. Бродель; пер. с фр. Л. Е. Куббеля. – 2-е изд. – М.: Весь Мир, 2007.

14. Будущее науки в XXI веке. Следующие пятьдесят лет / под ред. Джона Брокмана; пер. с англ. Ю. В. Букановой. – М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2008.

15. Бузгалин, А. В. Глобальный капитал / А. В. Бузгалин, А. И. Колганов. – Изд. 2-е, стереотипное. – М.: Едиториал УРСС, 2007.

16. Бурдье, П. Социальное пространство: поля и практики / П. Бурдье; пер. с франц.; отв. ред. перевода, сост. и послесл. Н. А. Шматко. – М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2007.

17. Бурстин, Д. Американцы: Колониальный опыт: пер. с англ./ Д. Бурстин; под общ. ред. и с коммент. В. Т. Олейника; послесл. В. П. Шестакова. – М.: Изд. группа «Прогресс» – «Литера», 1993.

18. Бурстин, Д. Американцы: национальный опыт: пер. с англ. / Д. Бурстин; авт. послесл. В. П. Шестаков; коммент. П. В. Балдицына. – М.: Изд. группа «Прогресс» – «Литера», 1993.

19. Бурстин, Д. Американцы: демократический опыт: пер. с англ. / Д. Бурстин; под общ. ред. и с коммент. В. П. Олейника. – М.: Изд. группа «Прогресс» – «Литера», 1993.

20. Валлерстайн, И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире / И. Валлерстайн; пер. с англ. П. М. Кудюкина; под общ. ред. канд. полит. наук Б. Ю. Ка гарлицкого. – СПб.: Университетская книга, 2001.

21. Валлерстайн, И. После либерализма: пер. с англ. / И. Валлерстайн; под. ред. Б. Г. Кагарлицкого. – М.: Едиториал УРСС, 2003.

22. Валлерстайн, И. Россия и капиталистический мир – экономика 1500–2010 / И. Валлерстайн // Свободная мысль. – 1996. – № 5.

23. Вассерман, А. А. Чем социализм лучше капитализма / А. А. Вассерман. – М.: АСТ, 2014.

24. Вебер, М. Избранные произведения: пер. с нем. / М. Вебер. – М.: Прогресс, 1990.

25. Веблен, Т. Теория праздного класса: пер. с англ. / Т. Веблен. – М.: Прогресс, 1984.

26. Все о стилях и течениях в современном искусстве /сост. И. И. Мосин. – Вильнюс: UAB «Bestiary», 2013.

27. Гадамер, Х.-Г. Истина и метод: основы философ. герменевтики: пер. нем. / Х.-Г. Гадамер; общ. ред. и вступ. ст. Б. Н. Бессонова. – М.: Прогресс, 1988.

28. Гегель, Г. В. Ф. Лекции по философии истории / Г. В. Ф. Гегель; пер. с нем. А. М. Водена. – СПб, 1993.

29. Гидденс, Э. Устроение общества: очерк теории структурации / Э. Гидденс. – М.: Академический проект, 2003.

30. Готнога, А. В. Теоретико-методологические основания исторического прогнозирования / А. В. Готнога. – Красноярск: Научно-инновационный центр, 2014.

31. Грамши, А. Искусство и политика: в 2 т.: пер. с итал. / А. Грамши. – М.: Искусство, 1991. – Т. 1.

32. Губин, В. Д. Основы философии: учеб. Пособие / В. Д. Губин. – М.: ФОРУМ: ИНФА-М, 2005.

33. Дарнтон, Р. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры / Р. Дарнтон; пер. Т. Доброницкой (Введение, гл. 1–4), Кулланды (гл. 5–6, Заключение). – М.: Новое литературное обозрение, 2002.

34. Дебор, Г. Общество спектакля: пер. с фр. / Г. Дебор; пер. Офертаса и М. Якубович. – М.: Логос, 1999.

35. Егишянц, А. Тупики глобализации: торжество прогресса или игры сатанистов? / А. Егишянц. – М.: Вече, 2004.

36. Ефимов, И. Стыдная тайна неравенства / И. Ефимов. – М.: Захаров, 2006.

37. Женщина в обществе: мифы и реалии. Сборник статей / ред. – сост. Л. Круминг. – М.: Информация – XXI век, 2000.

38. Жижек, С. Год невозможного. Искусство мечтать опасно / Жижек. – М.: Европа, 2012.

39. Жижек, С. Накануне Господина: сотрясая рамки / Жижек. – М.: Европа, 2014.

40. Зиммель, Г. Избранное. – Т. 2. Созерцание жизни / Г. Зиммель. – М.: Юрист, 1996.

41. Зинн, Г. Народная история США: с 1492 года до наших дней: пер. с англ. / Г. Зинн. – М.: Весь Мир, 2006.

42. Зиновьев, А. А. Коммунизм как реальность / А. А. Зиновьев. – М.: Центрполиграф, 1994.

43. Зиновьев, А. А. Запад. Феномен западнизма / А. А. Зиновьев. – М.: Центрполиграф, 1995.

44. Зиновьев, А. А. Идеология партии будущего / А. А. Зиновьев. – М.: Эксмо, 2003.

45. Зиновьев, А. А. Русская трагедия / А. А. Зиновьев. – М.: Эксмо, 2003.

46. Иванов-Разумник Р. История русской общественной мысли. Индивидуализм и мещанство в русской литературе и жизни XIX в. / Р. Иванов-Разумник. – СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1911. – Т. 1.

47. Иванов-Разумник, Р. История русской общественной мысли. Индивидуализм и мещанство в русской литературе и жизни XIX в. – СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1911. – Т. 2.

48. Иглтон, Т. Почему Маркс был прав. Тьерри Иглтон / Т. Иглтон; пер. с англ. П. Норвилло. – М.: Карьера Пресс, 2012.

49. Ильенков, Э. В. Философия и культура / Э. В. Ильенков. – М.: Издательство Московского психолого-социального института; Воронеж: Издательство НПО «МОДЭК», 2010.

50. Ильин, А. Н. Культура общества массового потребления: критическое осмысление: монография / А. Н. Ильин. – Омск: Изд-во ОмГПУ, 2014.

51. Историческая наука и историческое сознание / Б. Г. Могильницкий, И. Ю. Ни колаева, Г. Ким, В. М. Мучник, Н. В. Карначук. – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2000.

52. Кагарлицкий, Б. Ю. Марксизм: не рекомендовано для обучения / Б. Ю. Кагарлицкий. – М.: Алгоритм; Эксмо, 2005.

53. Кагарлицкий, Б. Ю. От империй – к империализму. Государство и возникновение буржуазной цивилизации / Б. Ю. Кагарлицкий. – М.: Изд. дом гос. ун-та – Высшей школы экономики, 2010.

54. Как мы думали в 2004 году: Россия на перепутье. – М.: Эксмо; Алгоритм, 2005.

55. Камкин, А. В. Истоки. Учебное пособие для 3-го класса общеобразовательных учебных заведений, издание 3-е, исправленное / А. В. Камкин. – М.: Истоки, 2015.

56. Кантор, М. К. Медленные челюсти демократии. Статьи и эссе / М. Кантор. – М.: АСТ: Астрель, 2008.

57. Кантор, М. Стратегия Левиафана / М. Кантор. – М.: АСТ, 2014.

58. Кантор, М. Чертополох. Философия живописи / М. Кантор. – М.: АСТ, 2017.

59. Кара-Мурза, Г. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до Великой Победы / Г. Кара-Мурза. – Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2002.

60. Кара-Мурза, Г. Советская цивилизация. От Великой Победы до наших дней / Г. Кара-Мурза. – М.: Эксмо; Алгоритм, 2005.

61. Кара-Мурза, Г. Манипуляция сознанием / Г. Кара-Мурза. – М.: Эксмо, 2003.

62. Кара-Мурза, Г. Второе предупреждение. Неполадки в русском доме / Г. Кара-Мурза. – М.: Алгоритм; Эксмо, 2005.

63. Кара-Мурза, Г. Экспорт революции. Ющенко, Саакашвили… / Г. Кара-Мурза. – М.: Алгоритм, 2005.

64. Кара-Мурза, Г. Оппозиция, или Как противостоять Путину? / Г. Кара-Мурза. – М.: Алгоритм, 2010.

65. Кара-Мурза, Г. Потерянный разум. Интеллигенция на пепелище России / Кара-Мурза. – М.: Алгоритм, 2012.

66. Ким, В. В. Противоречия ценностей в миграционных процессах и формирование фанатизма / В. В. Ким // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики.

– Тамбов: Грамота, 2014. – № 5 (43): в 3 ч. – Ч. 2.

67. Киммел, М. Гендерное общество: пер. с англ. / М. Киммел. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2006.

68. Кинелев, В. Г. Образование, воспитание, культура в истории цивилизаций / В. Г. Кинелев, В. Б. Миронов. – М.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 1998.

69. Кишенкова, О. В. ЕГЭ 2017. Обществознание. Сдаем без проблем! / О. В. Кишенкова. – М.: Эксмо, 2016.

70. Клейн, Л. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л. Н. Гумилева / Л. Клейн // Нева. – 1992. – № 4.

71. Ковалев, А. М. Социально-справедливое общество – утопия или возможность / А. М. Ковалев. – М.: Современные тетради, 2005.

72. Козлова, Н. Н. Социально-историческая антропология: учебник / Н. Н. Козлова. – М.: Ключ-С, 1998.

73. Котлер, Ф. Конец капитализма? 14 антидотов от болезней рыночной экономики / Ф. Котлер; пер. с англ. К. Шашковой. – М.: Эксмо, 2016.

74. Кризис сознания: сборник работ по «философии кризиса». – М.: Алгоритм, 2009.

75. Ленин, В. И. Материализм и эмпириокритицизм / В. И. Ленин // Ленин, В. И. Полн. собр. соч. – Т. 18.

76. Ленин, В. И. Империализм, как высшая стадия капитализма / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полн. собр. соч. – Т. 27.

77. Лифшиц, М. А. Почему я не модернист? / М. А. Лифшиц. – М.: Искусство – XXI век, 2009.

78. Лоренц, К. Оборотная сторона зеркала: пер. с нем. / К. Лоренц; под ред. А. В. Гладкого, сост. А. В. Гладкого, А. И. Федорова; послесл. А. И. Федорова. – М.: Республика, 1998.

79. Луначарский, А. В. Об искусстве. – Т. 1 (Искусство на Западе) / А. В. Луначарский; прим. И. А. Сац, А. Ф. Ермакова; предисл. И. А. Сац. – М.: Искусство, 1982.

80. Луначарский, А. В. Об искусстве. – Т. 2 (Русское советское искусство) / А. В. Луначарский; прим. И. А. Сац, А. Ф. Ермакова. – М.: Искусство, 1982.

81. Манту, П. Промышленная революция XVIII столетия в Англии / П. Манту. – М.: Соцэкгиз, 1937.

82. Манхейм, К. Избранное: Социология культуры / К. Манхейм. – М.: СПб.: Университетская книга, 2000.

83. Маркс, К. Капитал. Кн. 1: Процесс производства капитала / К. Маркс. – М.-Л.: Госполитиздат, 1949.

84. Маркс, К. Капитал. Кн. 3: Процесс капиталистического производства, взятый в целом / К. Маркс. – М.-Л.: Госполитиздат, 1953.

85. Маркс, К. Экономическо-философские рукописи 1844 года и другие ранние философские работы / К. Маркс. – М.: Академический Проект, 2010.

86. Маркс, К. Манифест коммунистической партии / К. Маркс, Ф. Энгельс // Маркс, К., Энгельс, Ф. Соч. Изд. 2-е. – Т. 4.

87. Маркузе, Г. Разум и революция: Гегель и становление социальной теории / Г. Маркузе. – СПб.: Владимир Даль, 2000.

88. Маркузе, Г. Эрос и цивилизация. Одномерный человек: исследование идеологии развитого индустриального общества / Г. Маркузе; пер. с англ., послесл., прим. А. А. Юдина; сост., предисл. В. Ю. Кузнецова. – М.: АСТ, 2003.

89. Мархинин, В. В. Проблема специфики социальных и гуманитарных наук в классическом марксизме / В. В. Мархинин // Философия и общество. – 2013. – № 4.

90. Матрица Апокалипсиса. Последний закат Европы: пер. с фр. – М.: Алгоритм, 2015.

91. Миллс, Ч. Р. Социологическое воображение / Ч. Р. Миллс; пер. с англ. О. А. Обе ремко; под общ. ред. и с предисл. Г. Батыгина. – М.: Стратегия, 1998.

92. Моретти, Ф. Буржуа: между историей и литературой / Ф. Моретти. – М.: Изд-во Института Гайдара, 2014.

93. На изломах социальной структуры / рук. авт. колл. А. А. Галкин. – М.: Мысль, 1987.

94. Никонов, А. П. Человек как животное / А. Никонов. – М.: АСТ, 2014.

95. Ницше, Ф. Малое собрание сочинений / Ф. Ницше; пер. с нем. Ю. Антоновского, В. Вейнштока, А. Заболоцкой и др. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014.

96. Новая постиндустриальная волна на Западе. Антология / под ред. В. Л. Иноземцева. – М.: Academia, 1999.

97. Новейший философский словарь. Постмодернизм / гл. науч. ред. и сост. А. А. Грицанов. – Мн.: Современный литератор, 2007.

98. Нордау, М. Вырождение / М. Нордау; пер. с нем. и предисл. Р. И. Сементковского; Современные французы / пер. с нем. А. В. Перелышной; послесл. В. М. Толмачева. – М.: Республика, 1995.

99. Носырев, И. Н. Мастера иллюзий. Как идеи превращают нас в рабов / И. Н. Носырев. – М.: ФОРУМ; Неолит, 2013.

100. Ортега-и-Гассет, Х. Камень и небо: пер. с исп. / Х. Ортега-и-Гассет. – М.: Грант, 2000.

101. Персонифицированная модель повышения квалификации работников образования в современных социально-экономических условиях: колл. монография / под ред. Н. К. Зотовой. – 2-е изд., стер. – М.: ФЛИНТА, 2013.

102. Потемкин, А. Соло Моно. Путешествие сознания пораженца / А. Потемкин. – М.: ПоРог, 2017.

103. Режабек, Е. Я. Капитализм: проблема самоорганизации / Е. Я. Режабек. – Ростов н/Д: Изд-во Рост. ун-та, 2004.

104. Репина, Л. П. Женщины и мужчины в истории: новая картина европейского прошлого. Очерки. Хрестоматия / Л. П. Репина. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2002.

105. Розанов, В. В. Апокалипсис нашего времени / В. Розанов. – М.: Эксмо, 2015.

106. Румянцева, М. Ф. Теория истории: учебное пособие / М. Ф. Румянцева. – М.: Аспект Пресс, 2002.

107. Савельева, И. М. История и время. В поисках утраченного / И. М. Савельева, А. В. Полетаев. – М.: Языки русской культуры, 1997.

108. Самосознание европейской культуры ХХ века: Мыслители и писатели Запада о месте культуры в современном обществе. – М.: Политиздат, 1991.

109. Семенов, Ю. И. Философия истории (общая теория, основные проблемы, идеи и концепции от древности до наших дней) / Ю. И. Семенов. – М.: Современные тетради, 2003.

110. Сергеева, А. В. Русские: стереотипы поведения, традиции, ментальность / А. В. Сергеева. – М.: Флинта: Наука, 2012.

111. Соловьев, В. Р. Революция консерваторов. Война миров / В. Соловьев. – М.: Издательство «Э», 2017.

112. Стиглиц, Д. Цена неравенства. Чем расслоение общества грозит нашему будущему: пер. с англ. / Д. Е. Стиглиц. – М.: Эксмо, 2015.

113. Сыров, В. Н. Введение в философию истории: своеобразие исторической мысли / В. Н. Сыров. – М.: Водолей Publishers, 2006.

114. Тойнби, А. Дж. Постижение истории / А. Дж. Тойнби; пер. с англ. Е. Д. Жаркова. – М.: Рольф, 2001.

115. Токвиль, А. де. Демократия в Америке: пер. с франц. / А. де Токвиль; предисл. Г. Дж. Ласки. – М.: Прогресс – Литера, 1994.

116. Топольский, Е. Методология истории / Е. Топольский. – М.: ИНИОН, 1977. – Ч. 3, 4.

117. Тоффлер, Э. Третья волна: пер. с англ. / Э. Тоффлер. – М.: АСТ, 2004.

118. Уайт, Х. Метаистория: историческое воображение в Европе XIX века / Х. Уайт; пер. с англ. под ред. Е. Г. Трубиной и В. В. Харитонова. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2002.

119. Феминистская критика и ревизия истории политической философии / сост. М. Л. Шенли, К. Пейтсмен; пер. с англ. под ред. Н. А. Блохиной. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2005.

120. Филимонов, Г. Переворот / Г. Филимонов, Н. Данюк, М. Юраков. – СПб.: Питер, 2016.

121. Финогенов, В. Н. Религиозный ренессанс или философия гуманизма? Мировоззренческий выбор современной культуры / В. Н. Финогенов. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2009.

122. Флорида, Р. Креативный класс: люди, которые меняют будущее / Р. Флорида; пер. с англ. – М.: Классика – XXI, 2005.

123. ФРГ глазами западногерманских социологов: Техника – интеллектуалы – культура. – М.: Наука, 1989.

124. Фромм, Э. Анатомия человеческой деструктивности / Э. Фромм; пер. с нем. Э. М. Телятниковой. – М.: АСТ, 2015.

125. Фромм, Э. Человек для себя. Революция надежды. Иметь или Быть: пер. с англ. и нем. / Э. Фромм. – М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2007.

126. Фуко, М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / М. Фуко. – СПб.: A-cad, 1994.

127. Фуко, М. Интеллектуалы и власть: избранные политические статьи, выступления и интервью / М. Фуко; пер. с франц. Б. М. Скуратова под общ. ред. В. П. Большакова. – М.: Праксис, 2006. – Ч. 3.

128. Харви, Д. Краткая история неолиберализма. Актуальное прочтение / Д. Харви; пер. с англ. Н. Брагиной. – М.: Поколение, 2007.

129. Хардт, М. Множество: война и демократия в эпоху империи / М. Харви; А. Негри; пер. с англ. под ред. В. Л. Иноземцева. – М.: Культурная революция, 2006.

130. Хобсбаум, Э. Век революции. Европа 1789–1848 / Э. Хобсбаум; пер. с англ. Л. Д. Якуниной. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1999.

131. Хобсбаум, Э. Век Капитала. 1848–1875 / Э. Хобсбаум; пер. с англ. Т. Горяйновой, В. Белоножко. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1999.

132. Хобсбаум, Э. Век Империи. 1875–1914 / Э. Хобсбаум; пер. с англ. Е. Юрченко, В. П. Белоножко. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1999.

133. Хоффер, Э. Истинноверующий: Личность, власть и массовые общественные движения / Э. Хоффер; пер. с англ. – М.: Алтина Бизнес Букс, 2004.

134. Шапиро, И. Бегство от реальности в гуманитарных науках / И. Шапиро; пер. с англ. Д. Узланера; Нац. исслед. ун-т «Высшая школа экономики». – М.: Изд. Дом Высшей школы экономики, 2011.

135. Шпенглер, О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. – Т. 2. Всемирно-исторические перспективы / О. Шпенглер; пер. с нем. и прим. И. И. Маханькова. – М.: Мысль, 1998.

136. Эко, У. Полный назад! «Горячие войны» и популизм в СМИ / У. Эко; пер. с итал. Е. Костюкович. – М.: Эксмо, 2007.

137. Энгельс, Ф. Диалектика природы / Ф. Энгельс. – М.: Политиздат, 1975.

138. Энгельс, Ф. Историческая публицистика: О военном искусстве. О теории насилия / Ф. Энгельс. – М.: Эксмо; СПб.: Terra Fantastica, 2003.

139. Этос науки / РАН, Ин-т философии; Ин-т истории естествознания и техники; отв. ред. Л. П. Киященко, Е. З. Мирская. – М.: Academia, 2008.

140. Ясперс, К. Призрак толпы / К. Ясперс, Ж. Бодрийар. – М.: Алгоритм, 2007.

141. Seyfart, K. Gesellschaftliche Rationalisierung und die Entwicklung der Intellektual-enschichten: Zur Weiter-fuhrung eines zentralen Themas Max Webers // Max Weber und die Rationalisierung sozialen Handelns / Hrsg. W. M. Sprondel, C. Seyfart. – Stuttgart, 1981.

Content

Станислав Бахитов
Капиталистическое отчуждение труда и кризис современной цивилизации

Введение

Глава 1. Капиталистическое отчуждение труда в свете формирования и кризиса «общества потребления»

Глава 2. Отчуждение труда, мещанство, политическая нестабильность и социальный протест

Глава 3. Отчуждение труда, образование, наука, интеллигенция и мираж «постиндустриального общества»

Глава 4. Отчуждение труда, культура и искусство

Глава 5. Коммунистический проект в СССР и отчуждение труда

Заключение

Библиографический список