Лара Темпл

Внезапная помолвка

Lara Temple

The Duke’s Unexpected Bride

© 2017 by Ilana Treston

© «Центрполиграф», 2018

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2018

* * *

Глава 1

Лондон, лето 1819 года

Софи внимательно оглядела свою жертву. Жирный мопс лежал посередине огромной зеленой бархатной подушки, занимавшей самое лучшее место у камина в малой гостиной леди Минни, которую втайне от хозяйки дома назвали гостиной Мармадюка.

– Мы здесь одни, Мармадюк, и я не отступлю.

Никакой реакции. Грузное тельце даже не шелохнулось. Софи знала, что пес не спит, потому что он лежал с открытыми глазами. Однако, судя по их жабьему взгляду, неподвижно устремленному на обои, расписанные красно-золотым узором, и недружелюбно повернутому в ее сторону заду, он, похоже, пребывал в нирване.

– Все очень просто, Дюк. Или ты пойдешь со мной на прогулку, как прописал доктор, или тетя Минни посадит меня в первый же экипаж до Эштон-Коув, и мне придется отправиться домой. А я совсем не хочу домой. Возможно, для Августы или Мэри это был сущий ад, но для меня – даже если я не смогу познакомиться с Лондоном – настоящее блаженство побыть одной. Никто меня не критикует и ничего от меня не ждет, если не считать, конечно, ежедневного сеанса чтения вслух. Ты, очевидно, не имеешь ни малейшего представления, что значит жить в маленьком домике с девятью родственниками, не говоря уже о папиных прихожанах, большинство из которых убеждены, что я слабоумное дитя, тайно подброшенное в дом эльфами. Теперь ты понимаешь, почему мне нужна твоя помощь?

Пес приоткрыл пасть и высунул розовый язык. Софи знала, что он понятия не имеет, о чем она говорит, и едва ли мог смеяться над ней, если собаки вообще умеют смеяться. Честно говоря, она сама могла бы посмеяться над собой, если бы все не было так грустно. Когда настала ее очередь ехать в лондонский дом тети Минервы Хантли, она пришла в неописуемый восторг, несмотря на жуткие рассказы старших сестер и братьев об их пребывании в Лондоне. Им запрещалось ходить дальше парка на противоположной стороне улицы, разговаривать с кем бы то ни было, кроме слуг. В то время как в остальной части дома тети Мин-ни что-то праздновали, они должны были довольствоваться скудной едой у себя в комнатах и уже через несколько дней отправлялись назад домой. Ни один из них не продержался здесь дольше недели. И ни одному из них, даже кузену Артуру, не удалось поладить с Мармадюком.

Ламбет, исполненный сочувствия дворецкий тети Минни, сообщил Софи, что два других, не столь любимых мопса из тетушкиного зверинца вполне покладисты, но ни один человек в доме не смеет приближаться к Мармадюку из-за его способности издавать такие душераздирающие звуки, что последний слуга, попытавшийся вывести его на прогулку, был немедленно уволен. Софи понимала, насколько ничтожны ее шансы, но помимо своих собственных соображений она действительно считала, что прогулка пойдет Мармадюку на пользу.

– Я не хочу сказать, что ненавижу Эштон-Коув, Дюк, – пояснила она, глядя на круглый зад Мармадюка. – Но факт есть факт. Я не особенно нужна своей семье. Августа постоянно твердит, что единственная польза от меня в папином приходе – это мое умение ладить с чудаками и животными, поскольку у нас много общего, но даже это не извиняет моих странностей. Теперь я здесь, в Лондоне, в обществе собаки и чудачки затворницы – да простит меня тетя Минни – и ничего не могу добиться. Если бы ты сделал над собой хотя бы маленькое усилие, я смогла бы доказать, что от меня есть прок. Если мне удастся доказать тете Минни, что я действительно помогаю тебе выполнять предписания доктора, я смогу еще немного пожить здесь и, возможно, даже посмотреть город. Что скажешь, мой маленький герцог?[1] Всего лишь небольшая прогулка? Обещаю, Дюк, будет весело!

Мармадюк и ухом не повел.

Софи умолкла, глядя на этого будду собачьего племени. Очевидно, одних слов было недостаточно. Затаив дыхание, Софи решительно подняла собаку с подушки и, выйдя в коридор, стремительно двинулась к входной двери. Ее действия, сравнимые с самыми неожиданными атаками Веллингтона, привели Мармадюка в такое замешательство, что он никак не проявил себя, даже когда она перешла оживленную улицу и вошла в парк. Отойдя на безопасное расстояние, Софи привязала прочный шнур к бархатному банту на шее мопса и опустила своего пленника на траву. Пес уставился на нее выпученными глазами. Потом нехотя окинул взглядом парк: стайку голубей на гравийной дорожке, чуть дальше няню с двумя детьми, деревья, покачивающиеся на весеннем ветру.

– Вот видишь? Все не так плохо, верно? – ободряюще сказала Софи, и была вознаграждена низким рыком, когда какой-то голубь подошел слишком близко.

Мармадюк поднялся на лапы, и голубь, расправив крылья, взмыл вверх. Этого оказалось достаточно, чтобы Мармадюк, которого Софи ни разу не видела перемещавшимся за один прием более чем на ярд – как правило, от подушки до его серебряной миски с едой, – доказал, что способен двигаться очень быстро. Софи засмеялась и, крепче сжав шнур, поспешила за своим дородным подопечным, вознамерившимся очистить парк от пернатых всех разновидностей. Через десять минут этих упражнений он уже еле ковылял с высунутым языком. Софи решила, что на сегодня хватит. Она снова подхватила мопса и направилась назад, в сторону Хантли-Хаус.

Мармадюк так доверчиво и уютно, слегка посапывая, лежал у нее на руках, что девушка никак не могла заподозрить, что тот замыслил проделку. Но как только они перешли улицу, пес заметил у бордюра еще одну птицу и, мощным прыжком вырвавшись из рук Софи, ринулся в погоню. От неожиданности Софи даже не смогла удержать в руках шнур и с изумлением смотрела, как тот волочится за Мармадюком.

Преодолев изумление, Софи бросилась за собакой.

– Дюк! Стоять! – громко крикнула она, больше с надеждой, чем с уверенностью.

Но хотя Мармадюк не обратил на нее внимания, пара, шедшая впереди, резко остановились, и мопс уткнулся в сапоги мужчины. Для Софи этого оказалось достаточно. Прежде чем пес пришел в себя, она схватила болтавшийся шнур и обернула его вокруг запястья.

– Вот так-то, коварный маленький диктатор! Возвращайтесь на Святую Елену. Если такова ваша благодарность, то это последний раз, что я беру вас на прогулку!

Мармадюк бросил на нее высокомерный взгляд и, опустив голову, принялся обнюхивать сапоги, ставшие причиной его поражения.

Софи подняла глаза и направила извиняющийся взгляд на молодую пару, ставшую ее невольным союзником.

– Простите, ради бога, и огромное спасибо, что вы его остановили. Тетя Минерва никогда не простила бы мне, если бы он убежал. Он ее любимец, хотя я не понимаю почему. Большую часть времени он ничего не делает, просто лежит на своей подушке и смотрит в стену. До сегодняшнего дня я даже не подозревала, что он способен на такую прыть. – Софи взглянула на своего обидчика. – По правде сказать, ты проявил поразительную силу духа, Мармадюк. Но, пожалуй, все вместе оказалось немного чересчур. Лучше, если прогресс будет постепенным, тебе не кажется?

Поначалу темноволосая женщина, одетая в эффектное синее прогулочное платье с серебристой отделкой и модную шляпку, отороченную сиреневым шелком, выглядела слегка шокированной. Но потом она посмотрела на своего спутника и хохотнула весьма неподобающим для столь элегантной особы образом.

Софи невольно проследила за ее взглядом, и у нее возникло ощущение, что она стоит перед безупречно выполненной статуей античного воина. Все в нем дышало властной непреклонностью, а его фигура могла бы украсить портал храма какого-нибудь воинственного божества. Мужчина стоял неподвижно, и только его пронзительные темно-серые глаза на секунду задержались на Софи. На мгновение память перенесла ее в ту давнюю ночь, когда она, заблудившись в парке кузенов Корнишей в Сент-Ив, налетела на статую римского бога Марса и застыла перед озаренным луной суровым полуобнаженным богом войны.

Мужчина слегка поклонился.

– Все в порядке, – медленно произнес он низким голосом, в котором сквозило сдерживаемое нетерпение. – Мы рады, что смогли помочь. Однако я полагаю, кожаный поводок был бы надежнее этой веревочки.

Софи встряхнулась и, запинаясь, произнесла:

– Я знаю, но тетя Минни не видит смысла выходить из дому и отказывается покупать поводок. И это очень печально, поскольку ему действительно нужно двигаться. Только посмотрите на этого беднягу!

Они взглянули на Мармадюка, который успел сесть и теперь походил на небольшой валун. Его розовый язык свесился из улыбающейся пасти, и суровая непреклонность в лице мужчины невольно сменилась легкой улыбкой. Очень симпатичной улыбкой, отметила Софи.

– Не уверен, что его можно назвать беднягой. По-моему, он выглядит донельзя избалованным. Кстати, тетя Минни – это, случаем, не леди Ми-нерва Хантли?

– Да. Вы ее знаете?

Мужчина и женщина переглянулись, и молчаливое взаимопонимание, читавшееся в их смеющихся взглядах, вызвало у Софи непривычный укол зависти. Эти двое наверняка очень любят друг друга.

– Не совсем, – ответила женщина. – Сейчас она почти никуда не выходит. Но мы часто видели ее, когда были детьми, еще до того, как умер лорд Хантли. Она всегда выглядела очень величественно. Вы живете у нее?

– Да, я ее племянница и самый последний из ее домашних питомцев.

Серые глаза дамы сверкнули смехом.

– Питомцев?

Софи вспыхнула, осознав свой промах. От неожиданности она снова позволила себе выйти за рамки общепринятой светской беседы, что всегда заставляло морщиться ее родителей.

– С моей стороны ужасно говорить такие вещи, верно? На самом деле она по-своему добра. Еще раз благодарю вас, но я должна вернуть Мармадюка домой, пока нас не хватились. Всего хорошего!

Софи улыбнулась и, натянув поводок, повернулась в сторону Хантли-Хаус, но Мармадюк, похоже, истратил всю энергию, отпущенную ему на этот день, и позволил оттащить себя всего на несколько дюймов. На мгновение воцарилась неловкая тишина, и Софи почувствовала, как краска бросилась ей в лицо. Она быстро нагнулась и подхватила собаку на руки.

– Ты просто скопище противоречий, Дюк. И не надейся обмануть меня своим невинным взглядом! – сообщила она ему и, напоследок кивнув молодой паре, направилась в сторону Хантли-Хаус.

Но уже в следующий момент зажмурила глаза, поняв, насколько нелепо, должно быть, выглядела в глазах этих красивых, элегантных молодых людей, которые, без сомнения, смеялись у нее за спиной. Одна радость, что родители не видели, как предсказуемо она оконфузилась при первом же столкновении с людьми за пределами владений тети Минни.

Но не стоит огорчаться: маловероятно, что она когда-нибудь встретится с ними снова. Софи крепче прижала к себе Мармадюка. Его частое сопение действовало успокаивающе. По крайней мере, сегодня ей удалось сделать кое-что полезное. Пусть даже только для мопса.

Глава 2

Макс смотрел вслед молодой женщине, пока она не скрылась за дверью соседнего дома, а потом перевел на сестру взгляд, в котором еще читался отблеск удивления.

– Вот еще одно подтверждение тому, что безумие передается по наследству, Хетти.

Его сестра снова засмеялась и покачала головой, после чего они продолжили свой путь в сторону Брук-стрит.

– Чепуха, Макс. Я уверена, что эта девушка, как и леди Хантли, безумна не больше, чем я. Леди Хантли просто получает удовольствие от того, что ее считают затворницей и чудачкой. Судя по тому, что мне известно от моей горничной, она в курсе всех лондонских сплетен. А эта молодая женщина, скорее всего, просто умирает от скуки, поэтому рада поговорить с кем угодно. Наверное, она очередная родственница, которую прислали прислуживать леди Хантли. Похоже, у этой дамы самое большое количество кузенов и других бедных родственников, какое мне доводилось встречать. Даже при ее состоянии, если ей когда-нибудь придется поделить его между ними, каждый получит лишь жалкую милостыню.

– Возможно, эта последняя надеется, что собаки безумной Минни помогут ей заслужить больший кусок пирога. Она выглядела вполне довольной, разговаривая с этой… собакой, если его можно так назвать. Девушке почти удалось убедить меня в том, что пес понимает, о чем она говорит.

– Какой же ты скептик, Макс. Не сомневаюсь, что и я дошла бы до разговоров с собакой, если бы мне пришлось прожить в том доме больше одного дня. Я слышала, что иногда леди Хантли вообще не разговаривает со своими родственниками, просто передает им приказы через дворецкого. А одного из них она отправила ночью в почтовой карете, предупредив об этом всего за двадцать минут до отъезда! Не могу себе представить, что случилось бы с этой бедной девочкой, если бы она потеряла любимого мопса безумной Минни.

– Возможно, ее заперли бы в подвале, или даже хуже. Но я думаю, она была бы рада, если бы ее выставили, пусть даже в ночной почтовой карете. К тому же она вовсе не ребенок. Я бы дал ей года двадцать три – двадцать четыре.

Хетти фыркнула самым неприличным образом.

– Конечно, я не стану спорить с таким знатоком женщин. Ты уверен, что не сможешь определить ее возраст более точно? Или она недостаточно красива, чтобы удостоиться твоего внимания?

– Не ехидничай, Хетти. Она выглядит вполне сносно, но я не любитель бойких сельских барышень, даже если они обладают бесспорной оригинальностью. Они слишком утомительны.

Хетти вздохнула:

– Ты не любитель никаких, дорогой мой Макс. Пожалуйста, когда мы доберемся до леди Кармайкл, постарайся держаться более доброжелательно. И она, и леди Пенни не знают, что делать с твоими язвительными замечаниями. Так что веди себя хорошо!

Макс заставил себя воздержаться от одного из таких замечаний в адрес очередной избранницы своей сестры, которую она прочила ему в жены. Ему и правда не мешало научиться держать их при себе. В конце концов, он говорил с леди Пенни всего один раз на том невероятно скучном приеме в клубе «Олмак». Едва ли ему следовало удивляться, что все ее слова оказались образцом той пустой ерунды, которую ждут от молодых женщин в подобных обстоятельствах. И если быть честным, то, как и обещала Хетти, она оказалась хорошенькой, милой и скромной женщиной из прекрасной семьи. Она хорошо подходила на роль герцогини Харкот и матери его наследников. А если она действительно окажется слишком нудной, то, по словам Хетти, в запасе имелись еще три кандидатуры.

Но главное, Макс должен был показать Хетти, что он благодарен ей за желание помочь ему выполнить обещание, о котором он так сожалел, но от которого не мог отказаться. Мысль о том, что ему придется самостоятельно пройти сквозь строй дебютанток и других готовых к замужеству женщин, пугала его больше, чем все военные кампании, в которых он когда-либо участвовал. Он бы предпочел снова встретиться с Наполеоном, лишь бы не участвовать в нескончаемой череде приемов, устраиваемых по средам в клубе «Олмак». И это означало, что он нуждался в помощи Хетти. Из его пяти сестер Хетти больше всех любила светскую жизнь и до своего замужества шесть лет назад знала все знатные семейства Лондона.

– Сегодня мне уже дважды пришлось выполнять команду «стоять», Хетти. Пожалей меня, – с грустной улыбкой ответил Макс.

Хетти засмеялась:

– Это и правда было забавно! Ей ведь действительно удалось остановить герцога, хотя это был ты, а не мопс. Если мне когда-нибудь понадобится поставить тебя на место, я расскажу твоим друзьям эту историю. К тебе все относятся слишком серьезно.

– Если ты это сделаешь, мне придется припомнить какую-нибудь из твоих детских проделок, – предупредил Макс. – Они были достаточно впечатляющими, однако сравнить разжиревшего мопса с Наполеоном – это уже слишком. Эта странная девушка, видимо, совсем незнакома с жизнью в городе, если так разговаривает с незнакомыми людьми. Боюсь, она наживет себе неприятностей.

Хетти дождалась, когда они перешли на другую сторону Маунт-стрит, прежде чем ответить.

– А мне ее жаль. Похоже, ей очень хотелось поговорить. Возможно, мне следует познакомиться с ней, пока я в городе. Ты знаешь, я всегда хотела найти предлог, чтобы проникнуть в мавзолей Хантли.

Макс улыбнулся сестре:

– У тебя доброе сердце, Хетти. Но ты помнишь, что случилось с нашей матерью, когда она решила навестить безумную Минни после смерти лорда Хантли? Ты уверена, что хочешь рискнуть получить такой же отпор?

– О, это было много лет назад. И потом, у мамы никогда не было ни малейшего представления ни о такте, ни о сочувствии, поэтому я ничуть не удивлена, что ее попросили убраться. Ты просто боишься безумную Минни.

Они остановились перед шикарным домом на углу Брук-стрит, и Макс обреченно вздохнул.

– Честно говоря, я предпочел бы провести этот вечер у безумной Минни, а не у леди Кармайкл. Я очень жалею, что пообещал отцу жениться в течение десяти лет. В то время тридцать один год казался мне чем-то чертовски далеким, а обещание выглядело разумной ценой за позволение отправиться к Веллингтону в Испанию.

Хетти задумалась.

– Мне кажется, он разрешил бы тебе это даже без твоего обещания. Я знаю, что значил для папы Харкот, но он был привержен долгу и не видел ничего плохого в твоем желании послужить своей стране. Ему просто хотелось иметь уверенность в том, что ты в конце концов женишься. Думаю, он боялся, что ты можешь отказаться… после того, что произошло с Сереной.

Макс невольно напрягся, и сестра умолкла.

– Извини, я не должна была ее упоминать, – сокрушенно сказала она.

Он пожал плечами, стараясь сбросить напряжение, которое всегда охватывало его, когда что-то напоминало ему о Серене. Макс с радостью отдал бы большую часть своего состояния за чудодейственное средство, которое позволило бы ему вычеркнуть тот год из своей жизни. Отец со свойственной ему твердостью предпринял одну из своих странных попыток проявить отцовские чувства и поддержать его, предложив банальный афоризм «время лечит». Но хотя время притупило боль, чувство вины и другие эмоции, от которых он старался бежать, погрузившись в ужас войны, Макс не чувствовал, что излечился. Он только заглушил боль.

Он едва помнил тот восторг, который зажгла в нем красота и живость Серены. Более сильными оказались чувства, которые постепенно пришли им на смену: смущение, сожаление, беспомощность. Ненависть. Та женщина, определенно, расширила его эмоциональные горизонты. И каждый раз, когда что-то вызывало Серену в его памяти, Макс невольно вздрагивал и чувство вины возвращалось, подтверждая, что сгусток яда в его душе по-прежнему не рассосался. Эта мысль заставила его поморщиться.

– Это было так давно. Кажется, что это было не со мной. А что до отца и его мотивов, то меня слишком сильно поразило его согласие разрешить мне ехать в Испанию, чтобы оспаривать его требования.

– Ты знаешь, что не обязан жениться, если не хочешь этого. Я хочу сказать… он наверняка не стал бы ждать, что ты сдержишь обещание, если для тебя это… – Хетти встретилась взглядом с братом и осеклась. – О, мой дорогой, конечно, он ждал. Бедный папа. Но он умер, а значит… – Она снова замолчала. – Я забыла, с кем говорю. Конечно, ты его сдержишь.

Макс заставил себя улыбнуться. Он был бы рад не сдержать свое обещание, как предлагала сестра, но достаточно хорошо знал себя и понимал, что не станет этого делать. Ведь это не пустые слова, брошенные невзначай. И хотя он никогда не был особенно близок с отцом, предыдущий герцог Харкот хорошо позаботился о том, чтобы внушить сыну понимание обязанностей в отношении своего положения и тех людей, которые от них зависели. Отец позволил ему рисковать своей жизнью в армии, поскольку понимал, что Максу необходимо вырваться из обстановки, в которой он оказался после своей трагедии. Но он ясно дал понять, что любая поблажка имеет свою цену, и выбрал именно такую.

По правде сказать, Макс не мог считать поступок отца несправедливым. В детстве он часто бунтовал против родительских запретов и даже фантазировал, будто он украденный в младенчестве сын Шепстонов – радушной семьи рыбаков из Порт-Джейкоба, которые часто брали его с собой рыбачить. Но на самом деле он всегда был истинным Харкотом и никогда не позволил бы поставить такой важный вопрос, как наследование, в зависимость от своих ошибок. В целом Макс не видел ничего дурного в браке по расчету. Просто в отношении Серены и он, и его родители кардинально просчитались.

Несмотря на беспокойство отца в отношении продолжения рода, Макс не хотел обручаться таким молодым. Но отец повел себя мудро и вместо того, чтобы давить, просто пригласил лорда Моркомба с дочерью к себе в Лондон. Когда Макс впервые увидел ее, на ней было светло-желтое платье и вся она светилась от радости, что ей наконец удалось вырваться из пансиона. Ее жгучие темные глаза смотрели на него с таким вниманием, которого он прежде никогда не встречал. Уже на следующий день Макс согласился на помолвку и тем определил их будущую судьбу.

Серена пила жизнь большими глотками, требуя все больше и больше, и поначалу это его восхищало, поскольку бесконечно отличалось от того, что он когда-либо позволял себе. Он должен был понять, что они просто слишком разные. Какой-то частью своего сознания Макс это понимал, но к тому времени, когда он всерьез об этом задумался, было уже слишком поздно. На этот раз он будет более осторожным. Какой смысл совершать ошибки, если они ничему не учат?

– Не беспокойся, Хетти, – наконец ответил он. – В конце концов, мне придется жениться, и я как-нибудь с этим справлюсь.

– Это не то, с чем надо просто справиться! – с непривычной резкостью возмутилась сестра. – Пойми, ты свяжешь себя со своей избранницей на всю жизнь!

– Я слишком хорошо это понимаю. Поэтому постараюсь выбрать какую-нибудь подходящую спокойную женщину. Даже если я не давал бы этого обещания, мне было бы очень тяжело сознавать, что моим наследником станет дядя Мортимер или кузен Барнаби. Да и они не сказали бы мне за это спасибо.

– Из них вышли бы ужасные герцоги, верно? Представляю, что сказал бы дядя Мортимер. Что быть герцогом – все равно что подвергнуть свой обожаемый сад набегу саранчи!

Макс вздохнул и, поднявшись по ступенькам, постучал дверным молотком в парадную дверь.

– В данный момент я тоже чувствую себя, как перед казнью египетской. Или как герой сказки, которому колдун только что сообщил, что он получил свою порцию счастья и теперь должен платить по счетам. Но ты права, я не могу допустить, чтобы все достояние Харкотов зависело от дяди или кузена. Ни один управляющий не сможет противостоять разрушительным талантам этих благонамеренных идиотов. Они способны извести всех арендаторов ради того, чтобы вырастить пару новых сортов лилий или роз вместо зерна и скота. Как жаль, что матушка не подарила отцу другого наследника мужского пола, чтобы мне не пришлось давать этого обещания. Знаешь, честно говоря, мне вовсе не нужны пять сестер.

Хетти засмеялась:

– Макс, дорогой, я не стану спрашивать тебя, без которой из нас ты предпочел бы обойтись. А теперь постарайся быть любезным. Я знаю, ты можешь, если приложишь хотя бы небольшое усилие…

Она резко замолчала, потому что дверь открылась, и Макс, стиснув зубы, проследовал за ней и дворецким на встречу с одной из своих потенциальных будущих жен.

Глава 3

Закончив читать тете Минни последнюю главу романа миссис Пардо, Софи спустилась вниз и взяла маленькую посылку, ожидавшую ее на секретере.

Надпись на оберточной бумаге гласила: «Доставить племяннице леди Хантли». И ниже: «В целях обеспечения безопасности жителей Гросвенор-сквер». Софи нахмурила брови, развернула бумагу и расхохоталась. Внутри лежал свернутый кольцом коричневый кожаный поводок и ошейник. Она положила в сумку альбом для рисования и отправилась на поиски Мармадюка.

Мопс был обнаружен в своем любимом месте, на подушке.

– Смотри, что мне прислали, Мармадюк. Теперь тебе не сбежать! – с жаром объявила Софи.

Однако ее слова не возымели никакого эффекта. Она вздохнула и начала надевать на мопса новый ошейник. Мармадюку потребовалось всего мгновение, чтобы оценить грозящую опасность, но к тому моменту, когда он встал на ноги и начал отчаянно трясти головой, дело было сделано. Прежде чем он успел завыть, Софи хлопнула в ладоши у него перед носом, и пес внимательно уставился на нее.

– Вот и хорошо. Ты помнишь, как весело гоняться за птицами? Так вот, они на улице, ждут следующего раунда.

Она начала осторожно двигаться к двери. К ее удивлению и восторгу, мопс последовал за ней. Они важно проследовали к выходу на глазах изумленного дворецкого и доктора, который как раз входил в дом.

– Поразительно, – сказал доктор. – Оказывается, он умеет ходить!

– И бегать, если его дразнят птицы. А теперь прошу нас извинить, но я не хотела бы упустить момент. – Софи кивнула и спустилась по ступенькам.

Мармадюк следовал за ней, спотыкаясь на каждом шагу, но не теряя решимости.

* * *

Ошейник и поводок работали великолепно, и после энергичной кампании по борьбе с пернатыми захватчиками Мармадюк позволил ей отвести себя к скамейке в тени каштана и с довольным видом уселся у ее ног.

Софи достала альбом.

– А теперь я должна запечатлеть этот знаменательный момент, Дюк, – с важным видом сообщила она мопсу, но он только понюхал траву перед собой, и его пасть растянулась в улыбке.

Софи сделала быстрый набросок, нарисовав грузное тельце и блаженное выражение жабьей мордочки. Мармадюк выглядел удивительно довольным, и она невольно посмеялась тому, какое удовлетворение доставила ей эта маленькая победа.

– Ну вот. Я назову это «Дюк на отдыхе» и подарю тете Минни, чтобы она могла наслаждаться твоей искренней улыбкой, даже когда ты не в духе. Думаешь, ей понравится?

– Несомненно, – произнес за спиной низкий, смутно знакомый голос.

Софи обернулась. Чуть позади скамейки стоял высокий мужчина, который накануне остановил Мармадюка. Его серые глаза смотрели на ее рисунок, но красивое лицо ничего не выражало. И он еще больше, чем прежде, напомнил ей статую античного воина. Прекрасную, но лишенную каких-либо чувств. Вместе с тем, несмотря на его крайнюю холодность, Софи почувствовала на щеках отчетливый прилив жара и не нашла что сказать. В воздухе повисла напряженная тишина. Пока она силилась что-нибудь придумать, чтобы не усугублять впечатление странной особы, которое наверняка произвела на него вчера, мужчина удивил ее, усевшись на скамейку и взяв у нее из рук альбом. Софи отвела глаза, и ее взгляд остановился на его руках. Она увидела, что он без перчаток и его руки выточены тем же придирчивым мастером, который изваял все остальное, с очевидной целью продемонстрировать свою силу и умение. Однако совершенство его левой руки портил неровный белый шрам, тянувшийся сбоку и загибавшийся в сторону ладони. Софи сжала пальцы в кулак, противясь невольному желанию дотронуться до него.

– Рисунок довольно хорош, – в конце концов сказал он, возвращая ей альбом.

Это невзначай брошенное замечание вернуло ее к реальности, и смущение уступило место раздражению по поводу той небрежности, с которой он отзывался о том, что она считала важным.

– Он очень хорош для такого беглого наброска, – поправила она мужчину.

Его глаза прищурились, но Софи не могла понять, позабавила его такая реакция или рассердила.

– Да, это так. Приношу свои извинения за то, что не выразил должной степени восхищения. Он действительно гораздо лучше рисунков большинства молодых дам, которые обычно ничем не лучше их обычных достижений в игре на фортепиано. А вы играете?

– Даже если играю, то не посмела бы сделать этого сейчас, – сухо ответила она. – А вы? Или вы придерживаетесь мнения, что только молодые дамы способны вызвать отвращение своими потугами в области изящных искусств?

– У меня вообще нет никаких артистических талантов. Разница лишь в том, что я и не пытаюсь.

– Ваше заключение относится только к вам или вы и меня имеете в виду? – с подозрением спросила Софи.

– Я бы не осмелился. Я ведь сказал, что рисунок довольно хорош, верно? Вы слишком чувствительны.

Низкий голос мужчины звучал совершенно ровно, но в его прищуренных голубовато-серых глазах, смотревших на нее, мелькнуло что-то, заставившее Софи заподозрить, что он над ней смеется. Возможно. И все же эти глаза влекли ее, как свежий ветерок в разгар лета, и это приводило Софи в замешательство. Она никак не могла уловить этот оттенок серого, чуть более светлый, чем море в заливе зимой. И еще у нее вдруг возникло желание нарисовать его лицо с этими резкими, точеными чертами и твердой линией губ, на которых ей хотелось увидеть вчерашнюю улыбку.

– Можно мне нарисовать вас? У вас очень характерное лицо, – не удержавшись, выпалила Софи.

Если ей казалось, что это лицо не может выглядеть еще более каменным, то она ошибалась. В его глазах вспышкой далекой молнии мелькнуло удивление, потом брови сдвинулись вместе, усилив сходство с гневным божеством.

– Нет, нельзя! – коротко ответил он.

Софи, пожав плечами, отвернулась в сторону и, чтобы скрыть чувство стыда, принялась листать свой альбом.

– Ладно, – сказала она как можно равнодушнее, в полной уверенности, что он встанет и уйдет, но мужчина не двинулся с места.

Софи дошла до вчерашнего наброска, где постаралась нарисовать его жену, и остановилась. Прелестное улыбающееся лицо послужило болезненным напоминанием о том, что ей не следует так смотреть на женатого мужчину, как, впрочем, и на любого другого мужчину. Но, по правде сказать, он был действительно поразительным экземпляром. Вчера он показался ей красивым, хотя несколько холодным. Но сегодня она поняла, что это не все. Он выглядел исключительно мужественным. И совершенно не ее поля ягодой. Если бы здесь была Августа, она разнесла бы ее в пух и прах, и, пожалуй, была бы права. Софи решительно вздохнула, намереваясь искупить свое поведение жестом доброй воли.

– Я сделала набросок вашей жены. У нее прелестное лицо. По правде сказать, она немного похожа на вас. Мне кажется, что женатые пары часто похожи. Возможно, это от того, что мы стараемся найти людей, напоминающих нам нас самих, чтобы иметь возможность любить себя еще больше. Вот он. Получилось похоже, вам не кажется?

Софи заставила себя поднять на него глаза, стараясь выглядеть как можно спокойнее в подражание его невозмутимости. Он взглянул на нее, потом на рисунок – лицо женщины в три четверти и часть ее плеча. Софи нарисовала ее улыбающейся, что было довольно сложно, но она запомнила ее такой. Теперь она со странным напряжением ждала его реакции.

Мужчина снова взял альбом у нее из рук. Софи не сопротивлялась. Она смотрела на его профиль, пытаясь запомнить его твердые линии, чтобы воспроизвести их потом, но обнаружила, что не может сосредоточиться на целом, отвлекаясь на детали, о которых обычно думала позже, когда уже рисовала портрет. Софи видела четкие очертания скул, маленькую бороздку в уголке рта, видела тень, лежавшую под твердой линией челюсти. Ей до того хотелось прикоснуться к этому скульптурному лику, что у нее начали чесаться руки. Она крепко сжала их и заставила себя опустить глаза на Мармадюка, который спокойно посапывал возле ее ног.

– Вы не могли бы вернуть мой альбом? Пожалуйста. Мне пора…

Мужчина взглянул на Софи. Губы его тронула легкая улыбка, окрашенная той же теплотой, проблеск которой Софи заметила днем раньше.

– Вы не хотели бы отдать портрет Хетти? Я думаю, она была бы рада его получить. Кстати, она моя сестра, а не жена, отсюда и сходство.

Софи почувствовала, как вспыхнули щеки, и непроизвольно закрыла их руками.

– О, простите меня. Я вечно болтаю лишнее. Конечно, вы можете отдать рисунок сестре. В благодарность за поводок и ошейник, за которые я совсем забыла вас поблагодарить. Вот, возьмите.

Она вынула лист из альбома и протянула его мужчине, надеясь, что предательский румянец сошел.

Когда он протянул руку, Мармадюк проснулся и громко фыркнул. Софи, вздрогнув, уронила рисунок. Мармадюк, заметивший летящий лист бумаги, приготовился броситься на него, но прежде, чем он это сделал, ей удалось поймать лист. В тот же момент мужчина тоже схватил его. Его ладонь сомкнулась, обхватив ее запястье, и Софи резко отдернула руку, слегка шокированная его горячим прикосновением. Контакт длился всего секунду, но она чувствовала себя так, словно нырнула в горячую воду, и на руке отпечаталось место прикосновения его пальцев. Она снова крепко сжала руки вместе. Едва взглянув на рисунок, мужчина встал на ноги.

– Спасибо за портрет. Удачи вам… с Дюком.

Софи кивнула и начала суетливо убирать альбом. Помедлив еще мгновение, мужчина быстрым шагом двинулся прочь, не сказав больше ни слова, и она наконец смогла вздохнуть. Потянув поводок Мармадюка, она рассеянно двинулась в сторону Хантли-Хаус. Она не глядя ступила на мостовую прямо перед легким тильбюри, отчего возница резко натянул поводья и злобно рявкнул на нее. Софи подняла глаза на разгневанного мужчину, промямлила извинения и побежала через дорогу к дому. Войдя внутрь, она отвела Мармадюка на его подушку и торопливо поднялась в свою крохотную, похожую на каморку для прислуги комнатку на третьем этаже. В этом маленьком укрытии ничто не мешало Софи предаваться своим тревожным мыслям и заново прокрутить в голове события в парке.

Ей вспомнилось прикосновение его руки, сильной, твердой и теплой, от которого тело ее едва не воспламенилось. Этот резкий, непредсказуемый человек принадлежал к другому миру. И ее собственное благородное происхождение не имело никакого значения. В Максе все говорило о богатстве, влиянии и привычке к комфорту, о котором Софи не имела представления. Она же не настолько глупа, чтобы позволить себе увлечься им только потому, что никого здесь не знает и они с сестрой оказались единственными людьми, проявившими к ней малую толику сочувствия. Тем более что даже это сочувствие он облек в холодную, сардоническую форму.

Надо сказать, что это не первый случай, когда мужчина производил на нее впечатление. Взять хотя бы ее увлечение средним сыном сквайра Джоном, продлившееся целых три месяца, пока Софи не поняла, что он надутый слизняк, не многим лучше кузена Артура. Тогда чары рассеялись очень быстро, что оказалось весьма удачным, поскольку Джон действительно намеревался сделать ей предложение. Правда, потом он согласился с мнением своих родителей, считавших Софи совершенно неподходящей партией. Несомненно, нынешнее глупое увлечение ждет та же участь, как только она узнает чуть больше об этом странном человеке.

Просто он уж очень хорош собой. И потом этот контраст между его холодной маской и внезапной теплотой улыбки… Наверняка эта улыбка сослужила ему хорошую службу в глазах множества легковерных женщин. Теперь Софи с трудом верилось, что она и вправду просила у этого человека разрешения нарисовать его. Что он о ней подумал? Его резкий отказ ясно показал, что он думает о ее просьбе. Ей следует помнить, что она не дома с теми, кто привык к ее чудачествам. Она никогда не освоится в этом городе, если не научится держать язык за зубами. Впрочем, у нее и без того нет шансов освоиться здесь. Еще несколько дней, и ее отправят назад, в Девон. И все, что здесь произошло, превратится в короткий сон. Она должна сделать все возможное, чтобы максимально насладиться оставшимися днями благословенного одиночества. Конец наступит слишком скоро.

Макс вошел в гостиную. Сидевшая за секретером Хетти писала письмо.

– Возьми, это тебе.

Протянув ей лист, он увидел, как на лице сестры вспыхнула радость, когда ее взгляд скользнул по выразительным линиям рисунка.

– Макс, где ты это взял? О, я выгляжу очень мило!

– Его нарисовала сумасбродная племянница леди Хантли. Я шел через парк, а она рисовала того мопса и сделала мне… вернее, тебе этот подарок в знак благодарности за ошейник и поводок, которые мы ей послали. Не правда ли, рисунок хорош?

– Он великолепен, хотя я, наверно, не должна так говорить, поскольку это комплимент мне самой. Но он определенно больше похож на меня, чем тот застывший портрет, который написали по заказу мамы перед нашей с Недом свадьбой. Теперь я просто обязана взять штурмом этот мавзолей и поблагодарить ее. Как мило с ее стороны!

Макс сел и посмотрел на рисунок. Обстоятельства абсурдного происшествия в парке были еще слишком живы в его памяти, и он не знал, сердиться или восхищаться поведением странной девушки. Уже многие годы никому не удавалось его смутить. Ее голос и особенно ее старомодное платье говорили, что перед ним одна из бесчисленного множества молодых девиц из провинции, наводнивших Лондон. Но на этом сходство заканчивалось. Девушки ее возраста и происхождения обычно умели себя вести с подобающей скромностью и уж точно не стали бы вступать с незнакомым мужчиной в разговор, который казался не просто странным, но граничил с непристойной интимностью, как будто она знала его и доверяла ему. Немыслимо, что на какой-то момент он принял все за чистую монету и был настолько неосмотрителен, что даже сел рядом с ней на скамейку. Невозможно себе представить, чтобы он сделал нечто подобное с кем-нибудь вроде леди Пенни, не будучи должным образом представленным. Впрочем, леди Пенни не стала бы гулять в парке одна в сопровождении всего лишь жирного мопса. Или спрашивать, может ли она нарисовать портрет мужчины, даже если бы их представили друг другу по всем правилам. Неудивительно, что он чувствовал себя смущенным.

– Она спросила, может ли нарисовать меня. Сказала, что у меня «характерное» лицо.

Хетти едва сдержала приступ смеха.

– Мой бог, да она большая оригиналка, верно? Ты согласился?

Макс нахмурился:

– Конечно нет!

– Почему? Ты мог бы послать рисунок маме. Ты же знаешь, ей всегда хотелось иметь твой портрет. А судя по тому, что я вижу, эта девушка способна сделать хороший.

На миг Макс представил себе такую возможность. Их мать и вправду постоянно просила его позировать, хотя бы для акварели, которую она могла бы повесить в гостиной вдовьего дома рядом с уже написанными портретами пяти его сестер. Быстрый набросок не отнял бы много времени. Однако мысль о том, чтобы сидеть, пока выразительные голубые глаза той девушки осматривают его лицо, вызывала ощущение дискомфорта. В этом было что-то слишком… интимное.

Макс до сих пор не мог понять, почему он остановился и заговорил с ней без всякой на то необходимости. Когда он заметил ее идущей по парку, он не собирался этого делать, но ее сосредоточенная работа над рисунком возбудила в нем любопытство. А когда он остановился у нее за спиной, то уже не мог пошевелиться, словно боялся вспугнуть дикого зверька или одного из тех духов, которые, по уверениям сестер, обитали в самых глухих и темных уголках леса. Макс смотрел, как ее рука легко, но твердо скользила по бумаге, голова немного наклонилась набок и солнечный луч прочертил теплую линию на ее шее вдоль пряди светло-каштановых волос, выбившейся из-под шляпки и нежным завитком спадавшей вниз.

Когда девушка обратилась к собаке, Макс по собственной глупости заговорил с ней. Просто из любопытства. По крайней мере, до той секунды, когда коснулся ее руки. Смешно, но этот мгновенный случайный контакт вызвал ощущение, подобное искре между теми гальваническими штуковинами, которые Макс видел в Королевской академии. Он был слишком взрослым и опытным для подобной реакции.

– Ты пойдешь сегодня на прием у Кармайклов? – спросила Хетти, когда молчание затянулось.

Макс вздохнул:

– Я не могу этого сделать, Хетти. Леди Пенни обладает всеми достоинствами, о которых ты говорила, просто она слишком уж… предсказуема. Мне захочется отделаться от нее еще до конца брачной церемонии. Кто следующий по списку? Это должна быть женщина, способная поддержать разговор, не поддакивая мне на каждом слове.

Хетти пожала плечами:

– Наверно, ты прав. К сожалению, первое впечатление от леди Пенни оказалось самым лучшим. Возможно, Клара Баннерман. Она очень мила и…

– Нет.

– Почему нет?

– Ее смех.

– О, дорогой. Ты прав. Его действительно сложно было бы терпеть изо дня в день. Тогда как насчет леди Мелиссы Акрайт?

Пока Макс думал о леди Мелиссе, его взгляд остановился на рисунке, лежавшем на коленях сестры. Пожалуй, она подойдет. Она определенно красива, уравновешенна и всегда проявляла задатки хорошей хозяйки. Она могла бы с легкостью справиться с его владениями. Стоит попробовать.

– На первый взгляд, она годится. Почему ты не предложила ее первой? По-моему, этот вариант лучше.

– Я знаю, но Пенни… симпатичней. Я подумала, что она станет лучшей матерью. Не знаю. Понимаешь, совсем не просто выбрать невесту для моего дорогого единственного брата! – строго сказала Хетти.

Макс рассмеялся:

– Я очень ценю твою помощь, Хетти. Я понимаю, как тебе сложно отрывать время от своей семьи из-за того, что я все эти годы откладывал исполнение обещания, данного отцу. Мне всегда казалось, что впереди еще много времени. Теперь я должен как можно скорее принять решение.

– Глупости. Я прекрасно провожу здесь время. Впервые за последние шесть лет я предоставлена сама себе. Но в конечном итоге Неду и детям будет только лучше, когда к ним вернется посвежевшая жена и мать. У меня идея: я вставлю этот рисунок в рамку и отправлю Неду, чтобы он не чувствовал себя одиноким, пока я в Лондоне с важной миссией. Благодаря ей я стала выглядеть лучше, верно? Интересно, может ли она нарисовать…

Макс пожал плечами. На сегодня ему хватило этого эксцентричного голубоглазого эльфа.

– Понятия не имею. А леди Мелисса будет на сегодняшнем приеме? Пожалуй, нам все же стоит пойти.

Глава 4

Макс спустился с крыльца туда, где грум держал под уздцы его серого жеребца. После вчерашнего приема он плохо спал, и ему требовалась прогулка верхом, чтобы сбросить напряжение, скопившееся во время этого малоприятного, но необходимого действа. Он знал, что его появление с сестрой на приемах, где бывали дебютантки со своими мамашами, вызывает пересуды. Уже одно то, что ему приходилось их посещать, могло испортить настроение, но, что гораздо хуже, даже его знакомые стали делать на него ставки. А значит, чем скорее он определится, тем лучше.

К счастью, леди Мелисса доказала, что соответствует всем его требованиям. Больше, чем ее красота, ему нравилась ее природная сдержанность. Очевидно, что она не станет такой, как Серена – прекрасное, но фатально ненадежное судно, которое только и ждало достаточно сильной волны, чтобы дать трещину. С Мелиссой ему определенно не придется сомневаться в том, что он действительно отец собственных детей. В отличие от пылкой и непостоянной Серены леди Мелисса была холодна и рассудительна. Он должен подумать еще пару дней и решиться. Нет никакого смысла продлевать эту агонию.

Макс едва успел взять поводья и отпустить грума, когда увидел девицу из дома Хантли с ее неуклюжим мопсом. Он замер в замешательстве, жалея, что не выехал на несколько минут позже и не смог избежать встречи с ней. Теперь ему ничего не оставалось, как соблюсти правила приличий. Он слегка придержал своего жеребца, фыркавшего от нетерпения, и поклонился ей.

– Доброе утро, мисс. Я вижу, Дюк смирился со своей участью.

Девушка остановилась и смущенно улыбнулась ему:

– Доброе утро. Вы правы, сегодня он сам спустился с крыльца после утренней встречи с тетей Минни. Он становится более активным, я права, Мармадюк?

Макс с сомнением посмотрел на полусонного мопса.

– Это замечательно. А что сказала леди Хантли после того, как в ее доме появился ужасный поводок?

– Я не хотела ей говорить, но доктор наябедничал, и ее это чрезвычайно встревожило.

– Она рассердилась?

Девушка засмеялась, и Максу пришлось приложить усилие, чтобы не улыбнуться в ответ.

– Вовсе нет. После того как доктор дал восторженный отзыв о достижениях Мармадюка и я отдала ей набросок, сделанный в парке, тетушка даже ущипнула меня за щеку. Судя по всему, ее шпионы из слуг уже донесли, что поводок был прислан анонимно, и она захотела узнать, кто его прислал. Я ответила, что не знаю вашего имени и имени вашей сестры, но предполагаю, что вы живете где-то по соседству, и она сказала, что не ожидала от меня такого проворства, что она за меня рада. Кстати, это был мой самый долгий разговор с ней за все время.

Макс перестал сдерживаться и рассмеялся:

– Сколько еще вам предстоит томиться в заточении у леди Минервы?

– Это зависит только от тети Минни. Другие мои сестры пробыли здесь от двух до шести дней. Последнее удалось Августе, но она сказала, что тетя Минни почти с ней не разговаривала, просто тете нравилось, как Августа играет на фортепиано. Хотя победитель – кузен Артур. Он продержался целых две недели и рассказывал об этом с такой омерзительной слащавостью, что я бы с огромным удовольствием побила его рекорд.

– Понимаю. И какие таланты вы должны для этого проявить помимо перевоспитания ее мопсов?

Софи моргнула.

– Точно не знаю. Мне приходится много читать тете, но книги такие забавные и совсем не похожи на те, что нам разрешают читать дома. А теперь, когда она обнаружила, что я хороший художник, она хочет, чтобы я написала настоящий портрет… – голос девушки слегка дрогнул, – Мармадюка.

– Боже правый! – Макс взглянул на предмет обсуждения, который в это время почесывался как ни в чем не бывало. – В образе героя?

Девушка весело и заразительно рассмеялась, но тут же взяла себя в руки и быстро умолкла.

– Вот именно. Он должен стоять на пьедестале, на фоне пейзажа или замка. И еще на портрете надо изобразить гербы Хантли и Тревелианов. Я сказала, что буду рада, и это правда, поскольку так я смогу купить все, что мне нужно для живописи. Я поеду за покупками в Чипсайд, что будет просто замечательно, и даже зайду в Королевскую академию, чтобы получить представление о том, как строить композицию для портрета. Мой дорогой Мармадюк оказал мне большую услугу, верно, дорогой?

Мармадюк высунул язык и уставился на нее с неожиданным обожанием.

Макс улыбнулся:

– Похоже, ваше пребывание здесь может оказаться довольно продолжительным. Вы уже бывали в Королевской академии?

– Нет. Мне очень хотелось бы пойти на летнюю выставку, но одно из условий нашего пребывания здесь – не выходить за пределы Гросвенор-сквер. А теперь у меня есть законный предлог погулять, и я намереваюсь воспользоваться им в полной мере. Королевская академия в той стороне, верно?

– Да, но… Вы же не собираетесь идти туда пешком? С собакой?

– Разве это слишком далеко? – с тревогой спросила Софи.

– Да. Ваш мопс не осилит и половины пути. К тому же вы не сможете взять его с собой в Сомерсет-Хаус! – строго произнес Макс. – И еще вы не можете идти туда одна. Вы должны взять с собой хотя бы горничную.

– Тетя Минни никогда бы не позволила мне распоряжаться своей горничной, а лакей Джеймс для этого не годится. Нет, я не могу упустить эту возможность только потому, что у меня нет компаньонки. Я никогда себе этого не прощу. Да и что может со мной случиться?

– Дело не в этом. Молодые женщины… добропорядочные молодые женщины… не могут разгуливать по городу без сопровождения.

– О, прошу вас, не заставляйте меня еще сильней чувствовать себя преступницей. В Лондоне меня никто не знает, а значит, никто даже не обратит на меня внимания. Я просто не могу не пойти!

Макс твердо приказал себе остановиться. Его это совершенно не касалось. И потом, она права, в Лондоне ее никто не знает. Но мысль о том, что она будет бродить одна по незнакомому городу…

– Сводите этого негодного пса на прогулку и через час ждите меня в парке. Я отведу вас, – вдруг резко бросил он.

Девушка удивленно вытаращила глаза, направив на него всю силу их морской синевы. Они определенно были слишком выразительны. В их глубине Макс видел ее удивление, ее недоверие, ее раздумья и очень надеялся, что никто не узнает, что он сам вызвался сыграть роль сопровождающего этой странной девушки.

– Это очень любезно с вашей стороны, но вам нет никакой необходимости беспокоиться на мой счет, – вежливо ответила она, и напряжение Макса немного спало, уступив место удивлению этому нехарактерному для нее проявлению благовоспитанности.

– Вы говорите так, словно играете чью-то роль, – ответил Макс, и ее теплый, переливчатый смех, похожий на журчание воды в ручье, вызвал резкий укол того же собственнического чувства, которое возникло у него накануне в парке, когда он случайно коснулся ее руки.

Оно длилось всего мгновение, но Макс безошибочно узнал его. Казалось бы, в ней не было ничего такого, что могло вызвать этот непрошеный всплеск желания. Довольно хорошенькая, но ничего выдающегося, если не считать глаз, своим цветом напоминавших ему летнее море вблизи побережья недалеко от Харкота. Нет, дело не в ее облике, а в ее живости, действовавшей как магнит, как приглашение радоваться жизни.

– О, вы угадали! Изображала свою тетю Серафину, мать Артура. Она ужасна. Я выглядела совсем неубедительно, да? Но я хотела сказать, что вам действительно не надо со мной идти. Я прекрасно справлюсь сама. Правда.

– Возможно. Значит, мы договорились. Я просто удостоверюсь, что вы благополучно вошли внутрь, и оставлю вас осматривать выставку, а сам поеду в Сити. У меня там встреча. А вы потом сможете взять извозчика и доехать прямо до дома.

Макс развернул своего коня, прежде чем она успела возразить.

– Встретимся через час, – повторил он и ускакал прочь, гадая, придет ли она.

Однако, когда часом позже Макс вошел в парк, он не слишком удивился, увидев ее стоящей прямо за воротами. На этот раз на ней было не простое сельское платьице из белого муслина со спенсером[2], а светлое серо-голубое прогулочное платье и синяя накидка. И хотя фасон, возможно, отстал от моды на несколько лет, наряд сидел хорошо, и он впервые заметил, что у нее привлекательная пропорциональная фигура. И еще она выглядела старше и солидней, отчего Макс несколько смутился. Но потом он увидел ее глаза, в которых сверкал сдерживаемый восторг, и воспрянул духом. Все это так мало значило для него и так много для нее, что не будет ничего плохого, если он просто проследит, чтобы она спокойно добралась до академии.

– Идемте, – сказал Макс, протянув вперед руку, и девушка двинулась к нему в своей странной энергичной манере.

Они вышли на улицу, где он подозвал проезжавшего мимо извозчика. Заняв свое место, девушка едва слышно засмеялась:

– У меня такое чувство, словно я сбежала из Бастилии! Ужасно смешно. Я пробыла здесь меньше двух недель и уже теряю ощущение реальности.

Макс улыбнулся. Он должен был знать, что она воспримет это с присущим ей неистребимым энтузиазмом. Устроившись на своем месте, он стал ждать какого-нибудь очередного вопиющего комментария. Ждать пришлось недолго.

– Спасибо, что предложили отвезти меня туда. Так это выглядит гораздо более… заурядным.

– Похоже, вы разочарованы. Должен ли я извиниться за то, что испортил вам приключение?

– О, я совсем не то имела в виду! Просто я пытаюсь убедить себя, что для меня это не бог весть что. Что для меня совершенно нормально пойти посмотреть работы самых замечательных художников современной Англии. Какая-то часть моего существа не хотела этого делать.

– Почему?

– Понимаете, я обречена увидеть, какая пропасть лежит между моим ничтожным талантом и мастерством настоящих художников. Но я готова вынести определенную долю унижения, прежде чем избавлюсь от своего тщеславия и смогу насладиться работами настоящих гениев.

– Это говорит о вас… как о человеке широких взглядов, – ответил Макс, подавив желание рассмеяться и напомнив себе, что для нее это очень серьезно.

– Вы надо мной смеетесь? – спросила она, глядя на него укоризненным взглядом.

– Это преступление?

Ее глаза снова повеселели.

– Мои слова звучат страшно помпезно, да? Но это правда. В Эштон-Коув я рисую гораздо лучше других, хотя это никого не волнует за исключением тех случаев, когда надо украсить церковь. Но сегодня я знаю, что увижу настоящие таланты. Их так мало, совсем мало, их картины висят на стенах академии. И я наверняка пойму, что никогда не стану одной из них. Я знаю, что какая-то часть моей души умрет. Но хотя мне будет больно, я не стала бы избегать этого, даже если бы могла, потому что на другой чаше весов возможность познать гениев. Я снова говорю высокопарно, но ничего не могу с собой поделать, это то, что я чувствую. О, смотрите, это Пиккадилли?

Думая над ее словами, Макс согласился с ней. Благодаря своему дяде он был знаком с некоторыми художниками, и ее суждения казались очень зрелыми и необычными для тех, кого Господь наградил – или проклял – талантом художника. Больше она ничего не сказала, не считая нескольких случайных вопросов о домах, мимо которых они проезжали по дороге к Стрэнду. Наконец они проехали церковь Сент-Мэри ле Стрэнд и остановились перед неоклассическим фасадом Сомерсет-Хаус, где размещалась Королевская академия.

– О, мы приехали! Как быстро! Идемте!

Она чуть не выпрыгнула из экипажа, с явным нетерпением дожидаясь, пока Макс расплачивался с извозчиком, а потом все время тянула его за руку, пока он провел ее через высокую арку Сомерсет-Хаус в сторону широкой лестницы, ведущей в выставочный зал на верхнем этаже здания. Ее глаза торопливо скользили по богато украшенным стенам, скульптурам Уилтона и Бэкона и площадкам, где стояли скамейки для посетителей, поднимавшихся по длинным лестничным маршам.

– Хорошо, что вы не взяли с собой Мармадюка, – заметил Макс где-то на середине пути.

Она подняла на него глаза и, улыбнувшись, немного сбавила ход, но ничего не ответила. В отличие от многих женщин, которые останавливались отдохнуть, обмахнуться веером и посплетничать, она продолжала бодро идти вверх, за что Макс мысленно благодарил ее, поскольку это означало, что он мог ограничиться кивками и не разговаривать ни с кем из знакомых, хотя замечал любопытные взгляды, брошенные в их сторону.

– Вы не устали? – спросил он, удивляясь ее, судя по всему, неисчерпаемой энергии.

Вопрос вывел ее из задумчивости.

– Устала? – в замешательстве спросила она, и Макс указал ей на крутую лестницу.

– Вы преодолеваете ее с головокружительной скоростью.

Девушка виновато покраснела.

– Извините, но я так взволнована. И потом, я привыкла лазать по утесам вблизи Эштон-Коув. Я больше всего люблю рисовать в одной маленькой бухте, расположенной к западу от того места, где мы живем, туда ведет очень крутой подъем. Эта лестница не идет ни в какое сравнение. Но я пойду медленней, если для вас это слишком быстро.

– Не хвастайтесь, – непринужденно бросил Макс.

Девушка засмеялась. Они как раз дошли до верхней лестничной площадки, и он повернул ее лицом к себе.

– Прежде чем мы войдем в выставочный зал, и вы окончательно перестанете обращать на меня внимание, вам стоит назвать свое имя, на случай, если нам все же придется с кем-нибудь говорить. Будет несколько странно, если я стану представлять вас как девушку с мопсом.

Она резко остановилась, как лошадь на скаку перед закрытыми воротами, потом пришла в себя и широко раскрыла глаза.

– Вы совершенно правы. Какая глупость. Я даже не осознавала… но мы ведь до сих пор не представлены друг другу, так что это неудивительно. Меня зовут Софи Тревелиан. А вас?

Он медлил в нерешительности. Но, в конце концов, он сам это предложил.

– Макс…

– Харкот!

Макс расправил плечи и повернулся к изысканно одетому денди, направлявшемуся к ним со стороны выставочного зала. Накрахмаленный воротничок его белоснежной сорочки был так высок, что казалось, тот выглядывает из середины цветка. Щеголь остановился и, поклонившись Софи, вопросительно поднял бровь.

Макс смирился.

– Мисс Тревелиан, позвольте представить вам лорда Брайнстона. Брай, это мисс Софи Тревелиан.

– Тревелиан! Судя по имени, вы из какого-то западного графства. Вы с Максом соседи?

Прежде чем Макс успел ответить, Софи любезно протянула руку и с теплой улыбкой произнесла:

– Да, мы соседи. Как поживаете, лорд Брайнстон?

Окинув ее опытным взглядом, Брайнстон галантно склонился к ее руке.

– Теперь уже лучше, мисс Тревелиан. – Его широко раскрытые глаза одобрительно уставились на Софи.

Звонкий голос девушки заставил повернуться двух мужчин, изучавших скульптуру Карлини. Один из них с любопытством направил на них свой лорнет.

– Я не знала, что экспозиция начинается прямо здесь, – заметила она с таким радостно невинным видом, что Макс не удивился, увидев, как взгляд Брайнстона стал острее, словно у собаки, почуявшей дичь.

– Я тоже, – отозвался Брайнстон. – Подумать только, я едва не отказался сопровождать сюда свою тетушку. Мне определенно везет. И, клянусь Богом, я не могу упустить такую удачу. Макс, будь другом, приведи мисс Тревелиан к нам на прием.

– Не в этот раз, Брай, – твердо ответил Макс.

– Какой же ты друг после этого? – Брайнстон с притворным возмущением повернулся к Софи. – Сам не знаю, почему я его терплю. Он твердокаменный, как те статуи на площадке, и тепла в нем столько же.

– Но у меня, по меньшей мере, хватает вкуса не походить на цветок в горшке. Где, черт возьми, ты раздобыл эту чудовищную жилетку, Брай? Она напоминает обивку диванов моей бабушки.

– Понимал бы что-нибудь, дикарь ты этакий. Этот фасон Шульц создал специально для меня! Не зря родители дали тебе имя того свирепого уэльского воина.

– Он был римлянин, просто женился на валлийке.

– Это еще хуже. Они ходили завернувшись в простыни.

– Ваш выбор цветовой гаммы кажется мне очень артистичным, лорд Брайнстон, – вмешалась вдруг Софи. – Не многим пришло бы в голову сочетать шафрановый с красно-коричневым.

– Хвала Господу за малые милости его, – пробурчал Макс. – По-моему, твоя тетушка пытается привлечь твое внимание, Брайнстон. Так поспеши к ней.

Брайнстон слегка повернул голову, чему мешал высокий воротничок сорочки.

– Прояви хоть немного жалости. В обществе своей тетушки и леди Пеннистоун я чувствую себя совершенно никчемным. Я вижу, у вас доброе сердце, мисс Тревелиан. Убедите этого бесчувственного грубияна прийти к нам.

Лорд с умоляющим видом улыбнулся Софи, но прежде, чем она успела ответить, Макс взял ее за локоть и потянул к двери в выставочный зал.

– Брай, отправляйся очаровывать свою тетушку, пока она не вычеркнула тебя из завещания.

– Всего доброго, лорд Брайнстон, – вежливо сказала Софи, но ее улыбка, адресованная Брайнстону, была такой живой, что тот замер на ступеньках, эффектно приложив руку к сердцу, в позе достойной Байрона.

Макс вознамерился просветить спутницу о том, как неразумно поощрять таких, как Брайнстон, но понял, что опоздал. Она уже перестала обращать на него внимание.

Они вошли в выставочный зал, и Софи с благоговейным видом уставилась на грандиозное пространство. Ее голова запрокинулась, губы раскрылись. Макс часто бывал здесь и забыл, какое сильное впечатление мог произвести этот зал во время проведения летней выставки. Для такой девушки, как Софи, оно наверняка было ошеломляющим. Сотни картин в золоченых рамах теснились на стенах, залитых светом из широких арочных проемов. Десятки модно одетых мужчин и женщин неспешно бродили по залу или сидели на низких диванах оливкового цвета, расположенных в центре зала. Гулкое жужжание голосов заглушило ее невольный возглас. Софи сделала шаг вперед, но потом, словно вспомнив о его присутствии, вернулась назад.

– О, спасибо, что привели меня сюда. Вы не обязаны здесь оставаться. Я понимаю, что вы предпочли бы этого не делать. Но теперь все в порядке. Всего доброго, мистер Харкот.

Макс сомневался, стоит ли ее поправлять, но, сколько он себя помнил, ему приходилось носить не один так другой титул, и теперь мысль о том, чтобы побыть просто мистером Харкотом, показалась ему привлекательной. Эта девушка ничего о нем не знала, кроме того, что он живет по соседству с ними и у него есть сестра. В отличие от большинства других знакомых ему молодых женщин она не имела на него никаких видов, кроме желания его нарисовать. Если он останется мистером Харкотом, все станет проще и легче. Через несколько дней она уже, наверное, будет на пути домой, и он никогда больше ее не увидит. Что плохого в том, чтобы еще несколько минут насладиться одним из своих любимейших мест в Лондоне в компании того, кто действительно любит живопись и пришел сюда не для того, чтобы поглазеть на других? Каких-нибудь десять минут, и он уйдет. Это ничему не повредит.

– Идемте, я покажу вам свою любимую картину, – сказал Макс.

Софи коротко кивнула, и Макс, положив ее руку на сгиб своего локтя, повел ее в сторону. Пока они шли, глаза Софи жадно скользили по картинам, а губы слегка приоткрылись. Однако он чувствовал напряжение ее ладони, лежавшей на его руке. Они остановились в том месте, где зал выходил в другой коридор, отгороженный от него шелковой лентой.

Освещение в этом зале было приглушенным, но полотно Тернера все равно выделялось среди других более тяжеловесных пейзажей и портретов. Под картиной висела табличка: «Венеция на рассвете». Обманчивая простота сюжета и ограниченная цветовая палитра живописного полотна тоже обращали на себя внимание. Безоблачное небо, бледно-розовое море и вдали золотисто-желтый силуэт Венеции на лиловато-голубом фоне.

Софи выпустила его руку и двинулась к картине, вглядываясь в нее. Потом отступила назад, заставив пожилую пару уступить ей дорогу и даже не заметив их.

Макс вышел вперед, чтобы видеть ее лицо и улыбку, медленно расцветавшую на нем. В конце концов, Софи повернулась к нему, ее глаза светились удовольствием, но он подметил в них некоторую грусть.

– Я даже не представляла, что можно так писать! Он совершенно не признает условностей. Несправедливо держать его в такой тесноте. Здесь нет больше ничего подобного. Я понимаю, почему вы ее любите, – сказала Софи, и ее взгляд снова устремился на картину.

Простояв так довольно долго, Софи со вздохом повернулась, чтобы рассмотреть другие полотна. Она, казалось, даже не заметила, что Макс снова заставил ее взять его под руку. Все ее внимание было поглощено картинами. Как ни странно, Макса не задело, что Софи принимает его как нечто само собой разумеющееся. На ее лице читался такой восторг и благоговение, что ему было достаточно видеть это и отвечать на ее вопросы о художниках и картинах, которые она задавала все чаще по мере того, как они продолжали осмотр.

Когда они сделали по залу один круг, Макс повел ее по коридору в зал заседаний академии.

– Идемте, я хочу вам кое-что показать.

Обычно посетители не ходили в эту часть академии, но Софи наверняка хотелось бы увидеть аллегорические фрески Ангелики Кауфман, как из-за ее мастерства, так и из-за ее пола. Однако не успели они войти в комнату, как полный человек, беседовавший с группой мужчин и женщин, повернулся, заметив их, тут же издал громкий приветственный возглас и направился к ним.

– Вот черт, – с сожалением буркнул Макс. – Это приятель моего дяди и неутомимый сплетник. Если он начнет задавать вопросы, мы пропали. Подождите меня здесь, я постараюсь от него отделаться.

Он вышел вперед и, подхватив мужчину за локоть, отвел его в другую сторону. Оттуда до Софи донесся оживленный голос джентльмена:

– Макс, старина! Что ты здесь делаешь? Как Чарльз? Все еще развлекается с дамами в Венеции? Старый пройдоха!

Макс постарался максимально полно ответить на все вопросы относительно пребывания своего дядюшки в Италии и закончил разговор, пообещав напомнить ему о старом приятеле. Повернувшись назад, он обнаружил, что зал пуст.

– Ищешь ту хорошенькую мисс, с которой ты пришел? Она пошла во внутренние залы.

– Что? – воскликнул Макс и, даже не потрудившись попрощаться, направился к двери в другой стороне комнаты.

Чертова девица. Ее угораздило пойти в единственное место в академии, куда ей категорически не следовало ходить.

Он без труда обнаружил Софи, как только вошел в соседний зал. Она с интересом разглядывала теснившиеся на стенах картины и этюды с изображением обнаженной натуры.

– Ради всего святого, вам нельзя здесь находиться! – строго сказал Макс и, схватив ее за руку, потащил к двери.

– Почему?

– Почему? По-моему, это очевидно! Эта часть академии не предназначена для добропорядочных молодых дам.

Софи повернулась к нему и удивленно моргнула.

– Я знаю, что говорят люди, но мне кажется, это смешно, разве нет? Едва ли здесь есть что-то такое, чего женщина не видела раньше. Скорее этот зал не предназначен для добропорядочных молодых мужчин.

Максу пришлось приложить усилие, чтобы не засмеяться в ответ на такую оригинальную точку зрения. Эта девушка действительно была своеобразной до абсурда.

– И потом, я только что видела, как здесь прошли две хорошо одетые молодые женщины, – заметила она.

– Возможно, они хорошо одеты, но я сомневаюсь, что они добропорядочны.

– О! Вы хотите сказать, что они… женщины легкого поведения?

– Я хочу сказать, что, если вы не хотите быть принятой за одну из них, мы должны вернуться в главный зал. – Макс злился и на себя, и на нее.

Софи бросила задумчивый взгляд на картину с лежащей женщиной.

– Очень жаль. Здесь есть несколько замечательных работ. Что вы скажете насчет этой? Есть в ней какой-то изъян, что-то не так с глазами. Но в остальном это одна из лучших картин, которые я видела сегодня, помимо Тернера…

– Благодарю вас, мисс. Хотя я не знаю, как относиться к тому, что меня сравнивают с эксцентричными опытами Тернера.

К ним направлялся человек в темном сюртуке. Он был на редкость красив: каштановые волосы с красивым темным отливом, карие глаза с янтарными искрами. Однако в выражении его лица крылось что-то неприятное, не соответствовавшее его чертам. Незнакомец слегка поклонился Максу, и неприятное выражение стало еще более очевидным.

– Харкот.

Макс чертыхнулся про себя. Надо же, чтобы так не везло. Из всех обитателей Лондона наткнуться именно на…

– Уивенхо, – ответил он и, взяв Софи под руку, повел ее к двери.

– Уже уходишь, Харкот? Неужели ты не представишь меня своей… подруге?

Неожиданно для Макса Софи рассмеялась.

– О, дорогой, вы были правы! – смеясь, обратилась она к Максу. – Он думает, что я ваша… как это называется? Chere amie? Неужели вы правда считаете, что я на нее похожа? – с любопытством спросила она Уивенхо. – Я бы так не сказала, учитывая свою внешность и платье. Особенно если судить по тем двум дамам, которых я только что видела. Вы действительно написали эту замечательную картину? Честно говоря, глядя на вас, я бы тоже так не подумала.

Слова Софи, похоже, поразили даже такого самоуверенного позера, как Уивенхо, потому что он окинул ее неожиданно серьезным взглядом.

– Мне страшно спросить, что вы хотели этим сказать, – наконец сказал он.

– Да, думаю, лучше не будить спящую собаку, – язвительно вставил Макс. – А теперь, если позволишь, я отведу мисс Тревелиан в главный зал. Она впервые в Сомерсет-Хаус и зашла в эту часть здания по ошибке.

Софи позволила Максу быстро вывести ее в коридор.

Оказавшись там, она вздохнула:

– Это очень несправедливо, что мужчины прячут такие хорошие картины для себя. Я начинаю подозревать, что Лондон куда более пуританский, чем провинция. После тех страшных предостережений, которыми меня снабдила жена сквайра, я ожидала увидеть нечто более захватывающее.

У шедшего за ними Уивенхо вырвался короткий хриплый смех.

– Это зависит от того, в какой компании вы здесь окажетесь, дорогая. Харкот не лучший сопровождающий, если вы ищете чего-то возбуждающего. По крайней мере, если вы благородного происхождения. Я не могу ничего сказать о других его связях, поскольку он выбирает таких же благоразумных женщин, как он сам.

Софи бросила взгляд на Уивенхо, потом на Макса и слегка нахмурилась. В этот момент Максу очень захотелось, чтобы Уивенхо стоял напротив него в боксерском клубе. Или еще лучше, как десять лет назад, в темной аллее, где, кроме них, никого не было. Он не отказался бы повторить тогдашний опыт, и теперь Уивенхо не отделался бы так легко.

– Уивенхо смеется над вами, мисс Тревелиан. Не стоит обращать на него внимания.

– Совершенно верно, дорогая, – отозвался Уивенхо. – Я человек ненадежный. Видите ли, я открыто признаю свои пороки. Макс более осмотрителен в отношении своих. Хотя, возможно, они ничем не лучше моих. Никогда не знаешь, что скрывается за подобной сдержанностью. Знаю только, что он более щедр, если судить по той милой безделушке, которую я видел на предыдущем предмете его интереса, после того как он с ней расстался.

Софи оглянулась на Уивенхо и бросила на него неожиданно сердитый взгляд.

– Вы, кажется, пренебрежительно относитесь к людям, проявляющим щедрость в отношении женщин, которые зависят от их покровительства, мистер Уивенхо? Мне трудно представить, что с таким подходом вы пойдете далеко, – с убийственной холодностью заявила она.

Макс был шокирован этой неподобающей, но принципиальной отповедью, и в то же время его позабавило ошеломленное выражение, застывшее на лице Уивенхо. Однако тот довольно быстро оправился.

– Я исправлюсь, дорогая, обещаю вам.

– Как скажете. – Софи с сомнением пожала плечами. – А теперь мне пора возвращаться на Гросвенор-сквер, иначе тетя Минерва рассердится. Большое спасибо, что показали мне эти прекрасные картины, мистер Харкот.

– Я провожу вас домой… – начал Макс, но она оборвала его:

– Не нужно. Вы говорили, что у вас дело в Сити, а это совсем в другую сторону. Я найму экипаж – на улице их предостаточно. Спасибо. Всего доброго, мистер Уивенхо. – Коротко кивнув художнику, Софи направилась к лестнице.

– Мистер Харкот? – негромко поинтересовался Уивенхо. – Эта оригинальная леди имеет что-то против титулов или она не ведает, кто ее кавалер?

– Она просто знакомая моей сестры. Я увидел ее в том зале и подумал, что будет разумнее увести ее оттуда, пока она не наткнулась на кого-нибудь вроде тебя. Она не твоего сорта, Уивенхо.

– О, несомненно, более высокого. Однако и не твоего, Харкот. Она куда более откровенна. И так забавна. Тревелиан. Знакомое имя. Кого она упомянула? Ах да, тетю Минерву с Гросвенор-сквер… Она, случаем, не родня леди Минервы Хантли, урожденной Тревелиан?

Макс не потрудился ответить, просто повернулся и ушел. Циничная демонстрация любезности Уивенхо не могла его обмануть. Прошло почти десять лет после того случая, но ни один из них ничего не забыл и не простил. Он инстинктивно потер шрам на руке. Появление Уивенхо ярко напомнило Максу, насколько опрометчивой была идея сопроводить эту неуправляемую, дерзкую провинциалку на выставку. Ему следовало знать, что это повлечет проблемы.

Теперь, когда Софи ушла, он не мог понять, зачем вообще пошел сюда с ней. Она заразила его своим энтузиазмом, как своего мопса. В любом случае в будущем ему лучше с ней не пересекаться. Очевидно, она имеет свойство притягивать неприятности, как мед пчел, а Макс уже имел их более чем достаточно.

– Вчера вечером я встретила у леди Джерси лорда Брайнстона. Он спросил меня, кто та молодая леди, с которой он встретил тебя на выставке. С восхитительными смеющимися голубыми глазами, по его словам, – рассеянно заметила Хетти, разбирая стопку приглашений, которые принес Гаскил, когда они сели завтракать.

– Брайнстон идиот, – ответил Макс, не отрывая глаз от своей газеты.

– Верно. Но следующей была миссис Вестминстер. Она спросила меня, кто та оживленная молодая особа, которую ты обхаживал в выставочном зале почти целый час. Учитывая, что она крестная леди Пенни, я полагаю, она намеренно сказала это так громко при леди Мелиссе. С несколько большей осторожностью она поделилась сведениями, что тебя видели с той же молодой женщиной, беседующим с бароном Уивенхо. Эту пикантную новость она театральным шепотом сообщила трем своим закадычным подругам, когда они сидели во вдовьем углу.

Макс отложил газету.

– У тебя есть вопросы?

Хетти кивнула, ничуть не смутившись:

– Конечно, есть. Я полагаю, что речь идет о племяннице леди Хантли. Так это правда? Ты действительно водил ее в Сомерсет-Хаус? И познакомил с таким человеком, как Уивенхо?

Макс сдержал гнев, потому что больше всего злился на самого себя. Хорошо еще, что Хетти не знала обо всех гнусностях Уивенхо. Родители так и не рассказали его сестрам всю правду о Серене.

– Да, я повел ее. Потому что она собиралась пойти туда одна, пешком, да еще с тем проклятым мопсом. Но неужели ты правда думаешь, что я стал бы знакомить ее с таким, как Уивенхо? Она сама. Я отвернулся на одну минуту, и она прошмыгнула в приватный зал, где и повстречала Уивенхо. И вообще, все это твоя вина.

– Моя?

– Да, это ведь ты сказала, что она умирает от скуки в мавзолее Хантли. Мне стало жаль ее. Поэтому я предложил отвезти ее туда. Да, я совершил ошибку, но не надо обвинять меня в том, что я этим воспользовался или намеренно свел ее с Уивенхо!

Хетти вздохнула:

– Нет, я знаю, что ты не стал бы этого делать. Но, Макс, тебе вообще не следовало водить ее туда. Неудивительно, что людям любопытно, когда они видят, как ты увиваешься за молодой привлекательной незнакомкой, которую больше никто не сопровождает.

– Полагаю, моя репутация достаточно ясно доказывает, что я не имею привычки играть с добродетельными юными дамами, – бросил он.

– Да, конечно, это не в твоем характере, но именно поэтому это привлекло всеобщее внимание. Теперь, когда все знают, что ты намереваешься жениться, для сплетников самое время судачить о том, кто станет следующей герцогиней Харкот. Я не могу сделать ни шагу, чтобы кто-нибудь не спросил, к кому ты склоняешься. Ладно, я больше не скажу ни слова. Просто будь осторожен.

– Это еще три слова. Но можешь не беспокоиться, я удовлетворил свой рыцарский инстинкт на ближайшие десять лет и буду держаться в стороне от этой возмутительницы спокойствия.

Макс снова взял газету, но больше для того, чтобы закрыться от озабоченного взгляда сестры. Каждый раз, когда ему случалось хотя бы на шаг отступить от своего привычного поведения, все тут же набрасывались на него. Всю свою жизнь Макс старался удержаться на тонкой грани между независимостью и осуждением со стороны родителей, воспитывавших в нем непререкаемое главенство долга. Но выслушивать подобные речи от Хетти, и только из-за того, что он пожалел эту неуемно жизнерадостную девушку… это уже слишком. Ему вдруг очень захотелось отправить к дьяволу и Хетти, и всех остальных.

Глава 5

– Мисс Тревелиан, к вам леди Генриетта Суинберн.

В голосе Ламбета звучала смесь удивления, восхищения и любопытства. Как только он отошел в сторону, леди Генриетта вошла в гостиную и, протянув руку, с улыбкой подошла к Софи.

– Надеюсь, вы не рассердитесь, что я так врываюсь к вам, мисс Тревелиан. Но я должна была прийти поблагодарить вас за чудесный рисунок.

Софи встала и инстинктивно протянула ей руку, в которой еще секунду назад держала кисть. Потом они обе взглянули на ее перепачканные краской пальцы и, к облегчению для Софи, леди Генриетта рассмеялась.

– Не беспокойтесь, я ненадолго. Все это так необычно, мы ведь даже не представлены друг другу должным образом. Как сказал ваш дворецкий, я леди Генриетта Суинберн, но прошу вас, зовите меня Хетти, – сказала она, окинув взглядом комнату. – О боже, мне кажется, эту комнату не обновляли со времени изгнания Бонапарта из Египта!

Непринужденная манера Хетти позволила Софи немного расслабиться.

– Здесь все достаточно скромно. А в зеленой гостиной стоит парчовый диван с золочеными ножками в виде крокодильих лап. Тетя Минни никогда сюда не заходит, но настаивает, чтобы ничего не накрывали чехлами, поэтому краски заметно поблекли. Но комната по-прежнему выгладит достаточно роскошно, правда?

– Да, она весьма импозантна. Во времена нашего детства ваша тетушка слыла большой модницей. Над чем вы работаете? Можно мне посмотреть?

Софи с некоторым смущением повернулась к холсту, над которым трудилась, и нервно кивнула. Хетти двинулась к мольберту.

– О, он очарователен! – воскликнула она. – Вы пишете красками так же хорошо, как рисуете карандашом!

Глядя на оживленное лицо леди Суинберн, Софи поддалась искушению.

– Понимаете, благодаря Мармадюку у меня появилось все необходимое для живописи, и было бы жаль потратить это на обычного мопса. Вы не будете возражать, если я попытаюсь вас написать?

– Возражать? Я буду очень рада! Но мне совсем не хотелось бы навязываться…

– О, клянусь вам, это доставит мне удовольствие. При всем уважении к Мармадюку он не самая вдохновляющая модель. Прошу вас, соглашайтесь. Мне действительно нечем заняться, пока я здесь… – Софи вспыхнула. – Не подумайте, что я жалуюсь. Мне правда очень хочется написать вас, если вы не возражаете.

– Я с радостью. Когда?

– Как раз сейчас, идеальное освещение. Если вы сядете в то кресло у окна…

Хетти улыбнулась и перешла к окну.

– Хорошо. При условии, что вы расскажете о своих впечатлениях о Лондоне.

Софи торопливо схватила альбом, недоумевая, что ей сказать. Она не могла сознаться, что ее самые яркие впечатления от Лондона связаны с братом этой женщины. Несмотря на свою внешнюю холодность, он каким-то непостижимым образом излучал заинтересованность, которую Софи подсознательно ощущала как приглашение быть собой. Приглашение, которое встречалось так редко, что оказало на нее пьянящее действие. Возможно, она просто обманывала себя, но соблазн поверить в него был слишком велик. Софи опустила глаза на чистый лист бумаги и начала рисовать.

– Рассказывать особенно не о чем. Я ничего не видела, кроме парка на другой стороне улицы и выставки, на которой побывала вчера. Но я наслаждаюсь возможностью побыть в одиночестве. Дома нас девять человек, и это практически невозможно… слишком много суеты. Так что это вынужденное уединение имеет для меня свои преимущества. Вы не могли бы немного поднять подбородок?

Хетти подчинилась.

– Девять?! Я понимаю, почему пребывание здесь для вас праздник. И все же жаль, что тетушка не позволяет вам никаких развлечений.

– Тетя Минни считает, что их больше не существует. По ее рассказам, в ее время светская жизнь Лондона была захватывающе скандальной. Но потом она стала удручающе скучной, и теперь тетя находит больше удовольствия в книгах, чем в реальности.

– Это не совсем справедливо. Общество осталось прежним, хотя теперь все происходит за закрытыми дверями. Существует молчаливое соглашение, что, если человек ведет себя достаточно благоразумно и соблюдает правила игры, он может позволить себе многое. Но в случае, если он выходит за рамки правил, он больше не оказывается в диких джунглях. История с лордом Байроном – яркий пример того, что может произойти даже с любимцами общества, нарушившим негласный запрет. – Леди Суинберн замолчала и в сомнении провела изящным длинным пальцем по парчовой обивке дивана. – Мой брат Макс, наверно, самый хороший образец идеального следования правилам игры. Один из его приятелей как-то сказал мне, что никогда не встречал другого человека, умеющего править лошадьми так, будто они вот-вот понесут, в то время как они полностью у него под контролем. Таков же он и в обществе – идет своей дорогой, но никогда не нарушает правил.

Софи замерла, но не подняла глаз. Очевидно, леди Хетти сделала это замечание не случайно. Упав на благодатную почву ее собственных размышлений, слова Хетти больно задели Софи. Не удержавшись, она заявила:

– Если вы хотите предостеречь меня от каких-либо ожиданий в отношении вашего брата после его вчерашнего великодушного поступка, то уверяю вас, что я не так наивна.

– Нет, дело не в этом! – Хетти вспыхнула. – Вы производите впечатление очень… разумной молодой женщины. Это удивительно, учитывая, что вы не знаете Лондона и того, как он живет. Просто… О, дорогая, это трудно объяснить… Просто из-за его внешности, его военного опыта и всего такого молодые женщины видят в нем героя, и у них складывается неправильное представление о нем. Хотя он этого никак не поощряет. Понимаете, Макс совсем не романтичен и не галантен. По правде сказать, в нем нет ни капли романтики, – с некоторым отчаянием произнесла она. – Если бы это было не так, он не стал бы просить меня найти ему жену… – Генриетта смущенно замолчала. – Все мой проклятый язык. Я всегда говорю слишком много, когда нервничаю. Макс оторвет мне голову.

– Ничего страшного. Я сама высказалась слишком опрометчиво, – извиняясь, ответила Софи.

Она не могла винить эту женщину за собственную глупость, позволившую ей увлечься Максом. Софи взяла из коробки другой карандаш, думая, что сказал бы отец о ее похождениях в Лондон. Она представляла, какую проповедь ей пришлось бы выслушать.

– Бедный папа, – шепнула она.

– Простите?

– Нет, ничего. Я просто подумала о своем отце. Он викарий и никогда не понимал, что делать со мной и с моей любовью к живописи. Он разделяет точку зрения вашего брата, что дамы могут немного рисовать, но не более того. Я не хочу сказать, что во мне есть что-то экстраординарное, но в моем понимании живопись не просто умение, которому можно научиться. Она действительно доставляет мне удовольствие.

– Макс? – с удивлением спросила Хетти. – Вы очень ошибаетесь. Может, Макс и приверженец правил, но в отношении себя. В отношении других людей у него нет почти никаких предубеждений, и он не имеет решительно ничего против женщин-художниц. Думаю, этим он обязан моему дяде Чарльзу, поскольку наш папа не отличался широтой взглядов, а мама… она хотела как лучше, но… Дядя Чарльз близко знал Ангелику Кауфман и Мэри Мозер, которые были замечательными художницами, и постоянно брал Макса с собой в академию. Жаль, что сейчас он уехал на этюды в Италию. Уверена, он вам понравился бы.

Софи восприняла ее слова с удивлением и любопытством. Ей хотелось больше узнать про Макса. Она не могла толком разобраться в его противоречивом характере.

Макс. Она не должна называть его так, даже про себя, строго сказала себе Софи и склонилась над своей работой.

– Думаю, на сегодня достаточно. Мне жаль останавливаться, но пора идти читать тете Минни. Могу я просить вас прийти еще один или два раза, чтобы я смогла определиться с цветом и освещением?

Хетти кивнула и подошла посмотреть на рисунок. Софи напряглась, как случалось всегда, когда кто-нибудь впервые видел ее работу, как бы она ни старалась казаться спокойной и искушенной.

– Этот даже лучше, чем первый, – негромко сказала Хетти. – Я выгляжу… радостной, хотя почти не улыбаюсь. Как жаль, что Макс не захотел, чтобы вы его нарисовали. Мама постоянно пытается убедить его позировать для портрета, но он почему-то не хочет. А вы не могли бы нарисовать его по памяти, или это слишком сложно?

Софи склонилась над коробкой с карандашами и углем, чтобы скрыть вспыхнувшие щеки. Она знала, что должна сказать что-то, способное удовлетворить леди Хетти. Но определенно не правду.

– С одними людьми это проще, чем с другими. Я не знаю, смогу ли нарисовать его по памяти. Дело не только в строении лица. У меня должна быть… какая-то основа, какое-то представление о личности.

Хетти кивнула, расправляя юбки.

– Его не так просто понять. Мама всегда жаловалась на это. Но это не потому, что он пустой, как некоторые люди.

– Нет, я так не думаю. Возможно, он просто сложнее, чем о нем думают люди, и он это знает.

Почувствовав на себе взгляд Хетти, Софи пожалела, что сказала это. Не поднимая глаз, она вытерла пальцы, а потом с улыбкой протянула ей руку.

– Вы могли бы прийти завтра?

– С удовольствием! Спасибо вам, мисс Тревелиан.

Как только дверь за Хетти закрылась, плечи Софи поникли. При других обстоятельствах она была бы в восторге, что познакомилась с такой искренней женщиной. Но ей стоило труда убедить себя, что все рассказы о Максе не произвели на нее никакого впечатления. И это говорило о том, что вчера в ее жизни что-то изменилось. Тогда она этого не сознавала, ей казалось совершенно естественным ходить с ним под руку по огромному залу. Даже понимая, что это всего лишь вежливость джентльмена по отношению к даме, которую он сопровождает, даже сквозь перчатку и его сюртук Софи чувствовала силу его руки и исходящее от него тепло, сопровождавшее ее все время, что они осматривали картины. Это возбуждало чувства и туманило сознание, словно вино.

После первоначальной попытки отказаться от его помощи она уже не могла отпустить его, во всяком случае, до того, как Макс рассердился на нее за то, что она проникла в запретный зал. Позже ей стало очевидно, как глупо видеть в его желании сопровождать ее нечто большее, чем просто любезность. Возможно, Софи не обладала опытом светской жизни, но она не была наивной. Она сознавала, насколько опасно увлечься им, и его сестра могла бы не объяснять ей, что у нее нет шансов с таким, как он. Ей удавалось отпугнуть от себя мужчин, наделенных куда меньшими достоинствами. А с Максом у нее не могло быть ничего общего.

Глава 6

Макс забрался в свой фаэтон и взял вожжи у грума, тут же прыгнувшего на свое место сзади. Он обещал свозить леди Мелиссу на прогулку в парк, но в данный момент с удовольствием направился бы на запад и оставил позади город со всеми его обитателями. Его план выбрать себе невесту, поухаживать за ней и окончательно определиться с женитьбой, который месяц назад казался таким простым и ясным, что для участия в нем он призвал Хетти, с каждым днем все глубже увязал в трясине его слабеющей решимости.

Он уже собирался тронуться в путь, когда увидел барона Уивенхо, который, поигрывая тростью из черного дерева, лениво спускался по ступенькам Хантли-Хаус. Заметив Макса, Уивенхо кивнул, и его глаза заблестели.

– Какая встреча, Харкот. Это твои знаменитые гнедые? Хороши. Я и забыл, что ты соседствуешь с леди Хантли. А значит, и с ее племянницей мисс Тревелиан.

– Что ты здесь делаешь, Уивенхо?

В ответ на резкий тон Макса Уивенхо приподнял каштановую бровь.

– Не будь собакой на сене. Это мой визит к прекрасной мисс заставляет тебя так злиться, или ты всегда так приветствуешь старых друзей? Вот уж не думал, что тебя интересуют провинциальные девицы, даже если они оригиналки. А она большая оригиналка, верно? И очень мила. Не красавица в классическом понимании, но такая выразительная! Ей даже не надо говорить, чтобы быть услышанной, если ты понимаешь, о чем я. Я целых двадцать минут мило болтал с леди Минни, предававшейся самым непристойным – особенно для дамы – воспоминаниям. И все для того, чтобы иметь удовольствие наблюдать, какой эффект они производили на очаровательном личике мисс Тревелиан. Уверен, что никогда не встречал таких выразительных глаз. Это лучше, чем целое театральное представление. Я даже подумываю о том, чтобы написать ее портрет, если она пожелает…

Макс сдержал свой гнев. Он понимал, что Уивенхо его провоцирует, но на этот раз ему было, как никогда, трудно не обращать внимания на его насмешки.

– Похоже, ты дошел до полного отчаяния, если вынужден развлекать себя, поддразнивая провинциальных девиц. Возможно, если бы ты проявлял большую щедрость к своим любовницам, как предложила мисс Тревелиан, тебе не пришлось бы опускаться до такой низости, – с презрением сказал он, и на бледных щеках Уивенхо вспыхнули красные пятна.

Не дожидаясь ответа Уивенхо, Макс стегнул своих лошадей, и фаэтон двинулся вперед. Выехав с площади, он напомнил себе о своем решении больше не иметь ничего общего с неугомонной мисс Тревелиан. Не его дело предостерегать ее в отношении таких людей, как Уивенхо. По правде сказать, несмотря на свою провинциальность, она казалась далеко не глупой. А значит, сама могла о себе позаботиться.

– Ваша светлость, – раздался сзади неуверенный голос грума, и Макс осадил лошадей, поняв, что чуть не проехал мимо дома Акрайтов.

– Придержи их, Грегс, – бросил он и быстрым шагом двинулся к парадной двери. Новый день, новая битва.

Менее чем через два часа Макс поставил фаэтон в конюшню и направился к дому. Он чувствовал себя усталым и унылым, хотя знал, что у него нет для этого никаких причин. Леди Мелисса разыграла мастерское представление, демонстрируя, насколько хорошо она подходит на роль герцогини. Она прекрасно понимала правила игры и, не прибегая к словам, заверила его в том, что не ждет от него проявления чувств, которых он не испытывает, и что будет терпеливой женой, если он будет вести себя благоразумно. До тех пор пока он будет позволять ей полноценно играть свою роль в обществе, ему будет предоставлена необходимая свобода. Фактически леди Мелисса соответствовала всем пунктам его требований.

Ничего удивительного, что, несмотря на обещание, данное отцу, и представления о своем долге, Макса не оставляли заманчивые мысли по поводу расставания со свободой. Ведь стоит ему жениться – и придется привыкать к новому порядку вещей. На войне он провел пять лет, хуже которых невозможно себе представить, и, хотя последние пять лет провел в роскоши, сохранил способность легко приспосабливаться к новым обстоятельствам. Оставалось просто принять решение.

Макс уже подходил к парадному крыльцу, когда увидел Софи, входящую в парк с неуклюжим мопсом на поводке. Макс остановился. Возможно, все же стоит предостеречь ее в отношении Уивенхо. Дождавшись, когда проедет тяжелая карета, он перешел улицу и направился в парк. Девушка снова сидела под каштаном и по своему обыкновению с явной надеждой на понимание разговаривала с тяжело дышащим псом.

– Мне жаль, что тебе больше не за кем гоняться, Дюк, но чего ты ждал? Ты распугал всех птиц, и я не могу заставить их вернуться сюда, понимаешь? Тебе придется смириться с этим.

– И это очень печально. Возможно, вам стоит приносить с собой немного крошек, – заметил Макс.

– Крошек? – Мисс Тревелиан быстро подняла глаза, но он не увидел в них обычного любопытства и ожидания чего-то радостного.

Софи смотрела на него как-то отстраненно и оценивающе. Макс инстинктивно насторожился, но заставил себя непринужденно пояснить:

– Так вы сможете приманить птиц и устроить ему очередной раунд тренировки.

– Коварство в духе Макиавелли. Думаю, меня будет мучить чувство вины, если я заманю их только для того, чтобы Мармадюк снова их разогнал, ваша светлость, – добавила Софи с некоторой иронией, напомнив Максу, что Уивенхо наверняка просветил ее относительно его титула.

Он вдруг почувствовал себя виноватым, как будто нарочно скрывал его.

– Как я понимаю, барон Уивенхо побывал у вас с визитом, – резко бросил он.

– Да, – ответила Софи все тем же непривычно холодным тоном. – Тетя Минни очень удивилась, когда он прислал свою визитку. Кроме таких пешек, как мы, никто не осмеливался переступить порог Хантли-Хаус, но, судя по всему, у нее сохранились какие-то очень… приятные воспоминания о его отце. Честно говоря, я могла бы обойтись без некоторых подробностей, которыми они обменивались, но тетя, похоже, осталась очень довольна собой, а это мне на руку. Как я полагаю, они прекрасно посплетничали, и она пригласила барона Уивенхо прийти еще, что сравнимо с настоящим чудом.

– Не думаю, что вам стоит поощрять его в этом.

Выражение ее лица не изменилось, но в глазах появилась та же настороженная надменность, с которой она смотрела на Уивенхо в Сомерсет-Хаус.

– Я уже говорила, что вам не нужно читать мне нотации, ваша светлость. Я прекрасно вижу, насколько он порочен. И похоже, не любит вас так сильно, что это выходит за рамки обычной неприязни, которую вы способны возбуждать своими манерами. Его очень позабавило, что я низвела вас из герцогов в обычные люди, и он предупредил тетю Минерву, чтобы она запретила мне тешить себя какими-либо иллюзиями в отношении герцога Харкота. После этого они некоторое время сплетничали о том, кто из родовитых молодых дам, на которых вы нацелились, выиграет титул герцогини. Затем они обсудили какого-то джентльмена по имени Хелгейт, чьи подвиги позволили бы ему добиться цели, если бы он не умер молодым. И это все, ваша светлость, если не считать его заверений непременно принять приглашение тети Минни.

– Ради бога, перестаньте меня так называть! – воскликнул Макс, не в силах справиться с досадой и раздражением.

В ответ на эту несдержанность в глазах Софи сверкнули веселые искры.

– Тогда как же мне вас называть? Дюк? И вы не обидитесь, что будете делить это прозвище с мопсом?

– Нет, если вы снова не потребуете от меня выполнения команды «стоять», – ответил он, и Софи засмеялась.

Макс почувствовал, что и сам немного расслабился. Странно было сознавать, какое напряжение вызвала в нем эта необычная вспышка гнева с ее стороны.

– А я и забыла! Так вы поэтому остановились в тот день, когда Мармадюк сбежал? Должно быть, вы приняли меня за сумасшедшую!

– Вы действительно произвели… яркое впечатление.

– Это вежливый способ сказать, что так и есть? Полагаю, я действительно понемногу сходила с ума в этом доме. Но это не важно. Знаете, сегодня особенный день. Сегодня две недели, как я живу у тети Минни. Я повторила рекорд Артура.

– И как вы собираетесь это отпраздновать?

– Пока никак. Я не смею. День еще не кончился, и тетя Минни еще может отправить меня собирать вещи. Если к завтрашнему утру я еще останусь здесь, то постараюсь придумать что-нибудь подходящее. Хотя мои возможности весьма ограничены.

Макс сел на скамейку рядом с ней, даже не успев осознать, что делает. Мармадюк подошел к нему и плюхнулся у его ног, пристроив свою жирную шею на носок его сапога.

– Мармадюк! Что за безобразие?! – попыталась урезонить его Софи. – Разве ты не знаешь, что сапоги джентльмена священны?

Макс с улыбкой покачал головой. Он снял перчатки и наклонился, чтобы почесать мопса за ухом. Глаза Мармадюка закрылись, пасть растянулась в блаженной улыбке.

– Они выживут. Хотя мой лакей это заметит.

Софи засмеялась:

– Кажется, вы ему очень понравились. Это удивительно.

– Как я должен это понимать? – улыбнувшись, спросил он.

– Замечание относилось не к вам, а к Мармадюку, – сухо ответила она. – Я просто пытаюсь его понять.

– Понять что? Он ленивый, капризный мопс с редкими проблесками хорошего вкуса. Я прав, парень? Вот видите? Он со мной согласен.

– Значит, теперь вы его понимаете?

– У меня случаются просветления, когда мне это на руку. Как у Мармадюка.

Глупо, но ее звонкий смех прозвучал как награда. Софи ничего не сказала, просто смотрела, как он гладит собаку. В наступившей тишине Макс почувствовал себя так хорошо, что ему стало неловко.

– Откуда у вас этот шрам на левой руке?

Макс так забылся, что едва не начал отвечать на ее вопрос, когда вдруг понял, насколько это неуместно. Софи, видимо, сама это поняла. Она моргнула, и ее щеки порозовели.

– Простите. Я не хотела… О, извините.

У нее сделался такой смущенный вид, что Макс сжалился над ней и постарался не замечать, что ее слова лишь усилили напряжение. Она не могла знать, что это за шрам.

– Старая история. Я знаю, что он безобразен.

Макс попытался снова надеть перчатки, но Софи его остановила:

– О нет, совсем наоборот.

Было бы абсурдом утверждать, что его не удивила жаркая краска, которая, вспыхнув на шее, поползла вверх по ее щекам. Макс никогда не видел, чтобы женщина краснела – так искренне и пылко. Но, судя по всему, так она делала все. Казалось бы, он должен был почувствовать неловкость или раздражение при виде такой несдержанности, но она всколыхнула в нем совсем другое. Он понятия не имел, что вызвало такую реакцию, но его тело вдруг без предупреждения проснулось, потребовало протянуть руку и, ощутив этот жар, обратить его в страсть, которая – Макс это знал – таилась в ней. Он чувствовал эту страсть и хотел ее. Это было как видеть море в момент, когда из теплого летнего покоя вдруг рождается яростный шторм. Потребность сделать это охватила его с такой силой, что граничила с болью. Макс встал и сделал шаг в сторону от скамейки.

Мармадюк, лишившийся своей подушки, заворчал и переместил голову на туфлю Софи. А она, казалось, не замечала ничего странного и не понимала той бури, которую разбудила в нем, и это вызвало у Макса горькую усмешку.

– Мне пора. Всего доброго, мисс Тревелиан.

Он шел через парк, ощущая спиной ее взгляд с такой же остротой, как на войне ощущал направленные на него дула винтовок французских снайперов в Пиренеях. Он ощущал опасность.

Но кто рискует больше – он или наивная мисс Тревелиан? То, как легко и непринужденно Софи воспринимала его общество, только усугубляло ситуацию. Он должен дать ей понять, что ее дружелюбная открытость может быть превратно истолкована мужчинами. Хотя в определенном смысле это была бы ложь. Та прямота и искренность, с которой она обращалась с ним, не имели ничего общего с заигрыванием. Макс знал, как вести себя с кокетками. Но он понятия не имел, что делать с Софи.

Переходя улицу, он ускорил шаг. Даже в ее имени таилась насмешка: в том, как ему нравилось произносить его про себя. Единственным разумным объяснением своей реакции он мог считать то, что его решение жениться и положить конец своему комфортному существованию перевернуло все его сознание. Очевидно, какая-то часть его существа отчаянно сопротивлялась судьбоносному шагу, который он намеревался совершить. Неуместная вспышка желания ясно показывала, что это просто реакция…

Если он, пусть на мгновение, решился отбросить все свои тщательно продуманные критерии идеальной жены, поддавшись желанию, которое иссякло бы всего за несколько дней, значит, перспектива отказаться от свободы помутила его разум больше, чем он думал. Даже если бы Софи увлеклась им – а она не выказывала никаких признаков этого, – она не удовлетворяла ни одному из требований, предъявляемых им к своей будущей жене. Сгоряча он совершил бы ту же ошибку, что и с Сереной. Ошибку, за которую расплачивался до сих пор.

Это жалкое повторение юношеского чувственного возбуждения, вызванного одним лишь присутствием женщины, наверняка исчезло бы раньше, чем он привел бы ее к алтарю. И что тогда? Он оказался бы связанным с женщиной, которую не понимал и не мог контролировать, которая относилась к нему как к своим многочисленным кузенам. Судя по тому, что он знал, дома у нее даже мог быть ухажер. Какой-нибудь румяный сын сквайра…

Войдя в дом, Макс направился прямиком в кабинет. Мысль о ее возможном ухажере вызвала вспышку жгучей ревности. Боже, до чего он докатился! Утратил всякое чувство меры. Через несколько дней эта женщина отправится назад, в свое девонширское захолустье, и он поймет, что это всего лишь мгновенное помрачение сознания. Значит, сейчас ему нужно просто не попадаться у нее на пути.

Глава 7

Софи наклонила мольберт, чтобы поймать свет, посмотреть, чего ей удалось добиться, и приготовиться к приходу Хетти, но еще не успела достать краски. Она очень удивилась, когда Ламбет сообщил ей об очередном визите барона Уивенхо, который, по словам дворецкого, принес ее тетушке обещанную накануне вечером книгу. Софи не помнила, чтобы он давал такое обещание, и надеялась, что на этот раз они обойдутся без нее. Она не призналась в этом Максу… – герцогу Харкоту, мысленно поправила она себя, – но вчера во время визита барона Уивенхо она чувствовала себя неловко. И дело не только в его насмешках, но в пристальных оценивающих взглядах его красивых глаз, которые он то и дело бросал на нее. А главное в том, что он рассказывал про Макса.

От Хетти она уже знала, что Макс собирался жениться. Но ей было больно сидеть и слушать, как они перебирали список предоставленных его выбору безупречных представительниц лучших лондонских семей, далеких от нее, как мел от сыра. Нет, ее это не удивляло. Его титул, богатство и красивая внешность позволяли Максу купить самую лучшую партию. Такой же низкий спектакль, хотя и в более скромном масштабе, неоднократно разыгрывался и в Эштон-Коув. До сих пор, глядя на эту игру, Софи только смеялась и пожимала плечами, но в данном случае чувство юмора ей изменило. Мысль о том, что Макс такой же, как все, почему-то очень разочаровывала ее, хотя это выглядело нелепо, поскольку иначе и быть не могло. Почему он должен быть другим? Только потому, что пожалел глупую провинциальную девушку и сопроводил ее на выставку? Но это означало лишь то, что он – как и его сестра – порядочный человек. И больше ничего.

Кроме того, по словам Хетти, Макс всегда руководствовался чувством долга. Если ей вдруг почудилось, что под этой холодной сдержанностью она уловила что-то еще, то это только благодаря своему слишком буйному воображению. Просто ей этого хотелось. Уж слишком хорошо и спокойно она чувствовала себя рядом с ним. Она видела, что он принимал ее такой, как она есть. Софи не привыкла к мужчинам, которые реагировали на нее со смешанным чувством изумления и любопытства, и невольно увидела в этом слишком много. Хотя, возможно, это потому, что он вырос в доме, где преобладали женщины, и научился воспринимать их спокойно, не теряя своей холодной, сдержанной отстраненности.

Но что уж точно не шло ей на пользу, так это его невероятная мужественность. Софи почти ненавидела себя за то, как реагировало ее тело, когда он оказывался рядом. Или даже не рядом. Достаточно было одной мысли, одного воспоминания о том нечаянном прикосновении его руки. Нет, определенно все это выглядело жалко. Как и предупреждала Хетти, она становилась сентиментальной, как семнадцатилетняя девочка, влюбленная в героя из книжки.

Софи сжалась от отвращения, вспомнив свои слова по поводу его шрама. Причина его стремительного бегства была очевидной до боли. Если у нее сохранилась хоть капля здравого смысла, она должна держаться от него как можно дальше. Ей и без того будет непросто вернуться в Эштон-Коув после того, что она увидела и сделала за эти несколько дней. Теперь мысль о возвращении домой казалась почти нестерпимой. Софи отвернулась от света и закрыла глаза. Но тут же открыла их на звук распахнувшейся двери и увидела, как в гостиную вошел барон Уивенхо. Дверь за ним закрылась.

– Я сказал вашей тете, что ухожу, но очень рад, что нашел вас. На самом деле я надеялся, что смогу перемолвиться с вами словечком, – бесцеремонно заявил он.

Софи покачала головой.

– Со мной? – спросила она, но его внимание уже переключилось на мольберт.

– Недурно, – рассеянно произнес Уивенхо, рассмотрев набросок Хетти, прежде чем повернуться к портрету Мармадюка. Его холодные глаза заблестели злорадным весельем. – Это просто ужасно. Не ваше исполнение – оно весьма выразительно, – а сам объект. Как же я рад, что достиг ступени, когда могу сам выбирать себе модели. Когда добьетесь своего, вы тоже сможете писать то, что хотите.

– Когда добьюсь своего? – удивленно выпалила Софи.

Он повернулся к ней, и один уголок его рта приподнялся вверх в подобии улыбки.

– Конечно. Разве все дело не в этом? – Он показал на портрет Мармадюка. – Судя по всему, вы нашли верный путь к усохшему сердцу своей тетушки, хотя оно всего лишь мизерная часть ее существа. По правде сказать, я не понимаю, как можно дойти до такого и остаться в живых. Неудивительно, что она никуда не выходит. Я вообще сомневаюсь, что она пройдет в двери. Хотя в этом есть свои плюсы, верно? Я непременно воспользуюсь ее приглашением бывать здесь и подружусь с ней. Вместе мы сможем прекрасно поладить с ней, верно?

Софи слушала его, и гнев охватывал ее все сильнее. Возможно, барон Уивенхо хотел наказать ее за презрение, с которым она обошлась с ним на выставке, но она совершенно не собиралась это терпеть.

– Нет, не сможем, – резко бросила она. – А теперь, если позволите, ко мне должны прийти.

– Никудышная отговорка, дорогая. Очевидно, что этот мавзолей никто не посещает. Мы совсем одни, так что оставьте эту сельскую скромность. Я с первого взгляда понял, что вы не такая. Вы весьма решительная молодая особа, не так ли? Если вас интересует состояние Хантли, мне кажется, вы на правильном пути. Я попросил слугу навести кое-какие справки, и, судя по всему, вы пришлись по нраву безумной Минни куда больше, чем все ваши предшественники. А ведь ей осталось не так много, верно? Если вы будете внимательны и осторожны, вы сможете обеспечить себе состояние, о котором большинство людей не смеют даже мечтать. И я могу вам помочь. Я думаю, она станет смотреть на вас еще более благосклонно, если услышит, что вы собираетесь стать моей женой. Похоже, в написании портретов я дошел до предела своих возможностей. Я всегда знал, что должен жениться на богатой, но откладывал неизбежное. И если уж мне суждено жениться на деньгах, то я предпочел бы связать себя с той, что разделяет мою любовь к искусству и обладает оригинальным складом ума. Что скажете? Став леди Уивенхо, вы могли бы произвести фурор в артистической среде.

Софи смотрела на него, пытаясь осознать, что он говорит.

– Вы действительно полагаете, что я выйду за вас, чтобы мы смогли подобраться к состоянию тети Минни? И вы женились бы на мне с таким дальним прицелом? Неужели вы в таком отчаянном положении?

– А вы не слишком-то лестного мнения о себе и обо мне, дорогая. Я нахожу странности… привлекательными.

– О, барон Уивенхо, я вас умоляю. После того откровенного начала не стоит оскорблять мой разум, пытаясь убедить меня, что я интересую вас сама по себе. Вы почти такой же негодный лжец, как я.

Его взгляд стал более жестким.

– Только не говорите мне, что вы настолько глупы, чтобы лелеять честолюбивые планы в отношении герцога Харкота на основании его галантного обхождения с вами на выставке. Маловероятно, чтобы он выбрал кого-нибудь столь… эксцентричного, как вы. И не дайте себя обмануть его добропорядочным обликом. Он способен причинить вред молодым особам, имеющим глупость думать, что они смогут им манипулировать. Большой вред.

– Единственный, кто здесь помышляет о манипуляциях, – это вы, барон Уивенхо. А теперь если вы не уйдете, то уйду я.

Софи повернулась и почти дошла до двери, когда он схватил ее за талию и прижал к себе.

– Не спешите убегать, моя прелесть, – произнес он так близко от нее, что она почувствовала на щеке его дыхание. – Вы знаете меня не так хорошо, как вам кажется. Позвольте убедить вас, что я могу быть таким, о каком молодая женщина может только мечтать.

– Меня не интересует, можете вы или нет. Пустите меня! – Софи попыталась оттолкнуть его, но Уивенхо оказался на удивление сильным, и сквозь ее гнев стали пробиваться первые ростки страха. – Я сказала, пустите меня! Это же смешно! Вы мне неинтересны!

– Поверьте, я буду вам интересен. Только дайте мне показать, о чем идет речь.

В янтарной глубине его глаз вспыхнул огонь, испугавший Софи еще сильнее. Она закрыла глаза и пошатнулась. У Уивенхо вырвался хриплый смех, его хватка немного ослабела. Этого оказалось достаточно, чтобы Софи, резко оттолкнув его, вырвалась и бросилась к двери. В тот момент, когда она распахнула дверь, Уивенхо догнал ее и схватил за локоть.

– Постой, маленькая злючка…

Его слова замерли. Перед ними стоял дворецкий, протянувший руку к двери, а позади него – Хетти и Макс.

На какой-то миг все замерли, и наступила тишина. Софи уловила только, как тяжелый, пристальный взгляд Макса остановился сначала на ней, потом на руке, которая держала ее локоть, потом на мужчине у нее за спиной. Потом время снова побежало вперед, да так быстро, что она не успела сообразить, что происходит, только вдруг ощутила, что снова свободна. Каким-то образом Макс оказался между нею и Уивенхо, оттесняя его вглубь комнаты.

В следующий миг Уивенхо опрокинулся назад и приземлился на низкий столик в стиле ампир, стоявший в центре гостиной. Под его тяжестью столик треснул и развалился на части. Он оказался на полу, но уже в следующий момент вскочил и с диким ревом бросился на Макса. На этот раз она видела, как кулак Макса настиг Уивенхо, и художник отлетел к стене. И еще она видела выражение ужаса на лицах леди Хетти и Ламбета. Макс решительно двинулся к Уивенхо, который стоял, цепляясь руками за стену, как будто готовился к прыжку, и Софи поспешила к ним.

– Хватит! Довольно! – прохрипела она сдавленным голосом и, преградив Максу путь, подняла руки. – Пожалуйста!

Ее последнее слово, прозвучавшее как приказ и вместе с тем мольба, достигло сознания Макса. Он перевел на нее взгляд и остановился прямо перед ней. Его грозное лицо немного смягчилось.

– Отойдите к Хетти, Софи, – коротко сказал он, но она отрицательно качнула головой и повернулась у Уивенхо.

– Уходите. Сейчас же. – Ее голос дрожал, но он, а скорее, взгляд Макса сделали свое дело.

Уивенхо выпрямился, выражение его лица приобрело прежний сардонический оттенок.

– Так вот в чем дело, дорогая? Вы куда амбициозней, чем кажетесь, не так ли? Неудивительно, что состояние Хантли кажется вам смешным. Но это глупо, моя девочка. Все в порядке, Харкот. Я ухожу. Похоже, я не угадал карты.

Последние слова он адресовал Софи, когда, проходя мимо, бросил на нее острый, неприязненный взгляд. Никто не двинулся с места, пока Уивенхо не прошел мимо дворецкого. Ламбет, которого все еще била дрожь, с трудом взял себя в руки и поспешил вперед, чтобы подать ему шляпу и трость и открыть входную дверь.

Хетти бросилась к Софи:

– Милая! С вами все в порядке? Он не сделал вам больно?

Софи попыталась унять дрожь.

– Нет, мне не больно. Для меня совершенно непостижимо, чтобы такой… отвратительный человек был таким хорошим художником! Это несправедливо.

Хетти слабо засмеялась и с некоторым сожалением посмотрела на сломанный столик. Позади нее в дверях стоял Ламбет и тоже осматривал разгром.

– Возможно, вам лучше перейти в зеленый салон, мисс Софи, пока я не приберу здесь. Я подам напитки, если вы не против.

Софи вдруг почувствовала, что сейчас рассмеется, и обрадовалась, когда Хетти взяла дело в свои руки.

– Да, конечно, прекрасная мысль. Я с удовольствием выпью бокал вина.

Ламбет одобрительно поклонился:

– Прошу вас, сюда, леди Суинберн. Ваша светлость.

Они перешли в зеленую гостиную, и Хетти опустилась рядом с Софи на зеленый парчовый диван с ножками в виде крокодильих лап. Ее взгляд с удивлением и благоговейным ужасом скользнул по роскошной старомодной обстановке, отчего Софи почувствовала некоторое облегчение.

Единственное, что по-прежнему держало ее в напряжении, – это тот факт, что Макс, который остановился у самой двери, до сих пор не произнес ни единого слова. Он казался холодным и отстраненным, но выражение, которое так поразило ее раньше, исчезло. О нем напоминали только руки, все еще сжатые в кулаки. Софи заметила, что его левая перчатка порвана.

– Вы не ушибли руку? – спросила она и тут же почувствовала себя до боли глупо.

– Спасибо, нет, – любезно ответил он, тут же стянул перчатку и, сердито скомкав, засунул в карман. – Что здесь произошло?

Вопрос был задан так спокойно, что Софи потребовалось несколько секунд, чтобы понять его смысл. Но прежде чем она успела ответить, раздался робкий стук в дверь, возвестивший о возвращении Ламбета с подносом, на котором стоял графин с вином, три бокала и блюдо с бисквитами. Пока Ламбет не налил им вина и не удалился с поклоном, никто из них не произнес ни слова и не двинулся с места. Потом Софи взяла бокал и сделала осторожный глоток.

– Итак? – нетерпеливо продолжил Макс. – Что вы делали наедине с Уивенхо после того, как я ясно предупредил вас насчет него?

Софи сдержала приступ нервного смеха, и он замер у нее в горле, сменившись вновь вскипевшим гневом в отношении Уивенхо. Она со стуком поставила свой бокал на поднос, и рубиновая жидкость выплеснулась на его серебряную поверхность.

– Я с ним ничего не делала! Он пришел повидать тетю Минни, а потом явился в гостиную без приглашения… Откуда я могла знать, что он собирается делать? И как вы смеете обвинять меня в том, что этот мерзавец…

Голос Софи задрожал от ярости, она не договорила. Ее захлестнула бессильная злость оттого, что она не могла справиться с Уивенхо. А теперь этот человек обвиняет ее в том, что это ее вина. Это было слишком.

Софи вскочила на ноги.

– Как вы смеете?

Хетти тоже встала.

– Дорогая, прошу вас. Макс не хотел сказать, что это ваша вина…

– Нет, хотел! – перебила ее Софи, безуспешно стараясь унять дрожь в голосе. – Ведь вы хотели сказать именно это, верно? Что я дала ему повод наброситься на меня и…

Макс вздрогнул, словно выходя из транса, потом, видя возмущение Софи, нахмурился и шагнул к ней.

– Нет, конечно нет, – сказал он более спокойно. – Простите, я не хотел… Присядьте. – Он осторожно взял ее под руку, но Софи потянула руку к себе, и он тотчас же ее отпустил.

На мгновение Софи замерла в испуге и снова опустилась на диван.

– Извините. Я должна сердиться не на вас, а на него. Я очень благодарна вам за помощь. Правда. Хотя я предпочла бы справиться сама.

В глазах Макса блеснула улыбка.

– Уверен, что вы бы справились.

– Дорогая, выпейте вина, это поможет.

Хетти протянула Софи бокал, и та приняла его с благодарной улыбкой.

– Спасибо, теперь все действительно в порядке. Меня не так просто сломить.

– Я вижу, но вам надо пойти отдохнуть. А работу над портретом продолжим завтра, если вы не против.

Софи хотела возразить, но, когда она снова ставила бокал на поднос – на этот раз более осторожно, – она с удивлением заметила, что рука у нее дрожит.

– Пожалуй, вы правы. Вы сможете прийти завтра? Мне действительно хотелось бы продолжить.

Хетти кивнула и встала.

– Да, конечно, дорогая.

Она позвонила Ламбету, который явился почти мгновенно. Макс быстро повернулся, и Софи заметила, как он, отведя Ламбета в сторону, сказал ему что-то, чего она не расслышала. Ламбет кивнул и поклонился, и она вздохнула, догадавшись, что он получил приказание не пускать Уивенхо на порог. Софи не сомневалась, что все в доме уже знают о том, что произошло. Оставалось надеяться, что слух об этом не дойдет до ее родителей и не подольет масла в огонь. Хетти быстро обняла ее и последовала за братом. Софи смотрела им вслед. Макс даже не попрощался, как будто хотел уйти как можно скорее.

– Я могу быть вам чем-то полезен, мисс? – спросил Ламбет с выражением легкого беспокойства на обычно невозмутимом лице.

Софи покачала головой:

– Нет, спасибо, Ламбет. Думаю, мне надо пойти немного отдохнуть.

Глава 8

– Я слышал, тебя можно поздравить, Макс. Представляю, какой бледный вид будет иметь леди Мелисса. Она думала, что уже заарканила тебя, – нетрезвым голосом проговорил Брайнстон, наклонившись через плечо Макса, чтобы заглянуть ему в карты.

Лорд Крэнворт, партнер Макса по пикету, сидевший напротив него за карточным столом в игорном доме Брукса, вскинул на него удивленный взгляд:

– Что такое? Неужели ты наконец сделал свой выбор, Макс?

– Впервые об этом слышу, Крэнворт, – тихо ответил Макс и бросил на стол восьмерку червей. – Ты заслоняешь мне свет, Брайнстон.

Брайнстон отошел, но только для того, чтобы придвинуть к столу свободный стул.

– Я слышал об этом от Уивенхо в «Королевском петухе». Бедняга напился до умопомрачения. Обычно он держится лучше… Мортон сказал, что пора ставить не на леди Пенелопу, а на леди Мелиссу, но Уивенхо заявил, что он проиграет, потому что ты увлекся какой-то миленькой сельской барышней, с которой он встретил тебя на выставке. Это та самая, которую ты представил мне… как там ее? Что-то корнуольское. Тремейн, кажется. Та, с веселыми голубыми глазами. Это правда?

Макс мысленно послал к черту и Уивенхо, и Брайнстона, но не отвел глаз от своих карт. Двое других членов клуба, лениво наблюдавшие за игрой, внимательно прислушались, явно заинтересовавшись словами Брайнстона.

– Не знал, что Уивенхо такой знаток в моих делах, пьяный или трезвый. Ваш ход, Крэнворт.

Брайнстон никогда не мог похвастаться сообразительностью.

– Нет, я знаю, что между вами кошка пробежала. Никогда не мог понять из-за чего. Не хочу сказать, что Уивенхо мне нравится, но он из хорошей семьи, хотя и возится с красками. Однако, когда я стал его расспрашивать, оказалось, что он знает о ней много всего. Он сказал, что знаком с ее тетушкой, а у нее куча денег. Если это правда, то тебе должно быть стыдно, Макс. Тебе не нужна богатая наследница, твои сундуки и без того ломятся от денег. Мог бы и нам что-нибудь оставить. Понятно, почему Уивенхо так раскис. Не удивлюсь, если он сам положил на нее глаз и теперь страдает. Он привык жить на широкую ногу.

– Помолчи, Брай, я думаю, – сказал Крэнворт, хмуро глядя в свои карты. – Черт! Все зависит от этого хода.

– Все зависит от случая, Крэнворт, – поправил его Макс, едва сдерживая злость. Он знал, что самое худшее – это показать хоть малейший признак того, что его тревожит болтовня Брайнстона. Однако последовавшие слова Крэнворта лишили его последней надежды на спасение.

– Я знаю, что все в руках случая, Макс, просто мне никак не удается поймать его. Так, значит, это все пустое и у нас остается прелестная Мелисса? Жаль ту девушку, если Уивенхо будет и дальше распространять эту сплетню, не имеющую под собой оснований. Деньги деньгами, а ее репутации это на пользу не пойдет…

– Тревелиан! Софи Тревелиан! – радостно объявил Брайнстон. – Точно. Только что вспомнил. Я хорошо запоминаю имена. И эту малышку тоже помню. Не так хороша, как леди Мелисса, но мне понравилась. Она племянница леди Хантли, верно? Так сказал Уивенхо. Я все вспомнил.

– Что? Леди Хантли? – переспросил один из двух других мужчин, остановившись рядом с ними. – Тогда там точно куча денег. Хантли был богат, как набоб. Она живет рядом с тобой, верно? Так вот откуда ветер дует! Давай, Харкот, просвети нас.

Второй мужчина кивнул и нахмурился, глядя на три карты, брошенные Крэнвортом.

– Круг сужается, и в клубах все склоняются в пользу леди Мелиссы. Но если в забеге есть темная лошадка, то будь другом, дай нам знать. Я мог бы воспользоваться этой подсказкой. Так как ее зовут?

– Я же сказал, Софи Тревелиан. Веселые голубые глаза. Но если будешь делать ставки, не надейся на Макса. Его такие вещи не интересуют. Он скрытный. Очень скрытный.

– Верно, – мрачно согласился Крэнворт и, хмуро взглянув на Макса, бесстрашно бросил карты. – И это весьма печально.

– Не так печально, как это. Я выиграл, – сказал Макс, сожалея о том, что не может вышвырнуть Брайнстона из комнаты.

Крэнворт со стоном осмотрел лежащие перед ним карты.

– Проиграл, будь я проклят. Подумать только, после стольких лет я так и не усвоил, что нельзя играть с тобой в пикет. Одна радость, что мне хватает здравого смысла играть только по маленькой.

– Скажи прямо, что жена тебе не позволяет, – вмешался Брайнстон. – Ты должен предупредить Макса не бросаться в омут. Это же собачья жизнь!

Макс собрал карты и принялся рассеянно тасовать их, размышляя, что еще ему придется выслушать, прежде чем он сможет уйти. Он прекрасно знал: худшее, что можно сделать, – это пытаться пресечь распространение слухов. До сих пор ему удавалось воспринимать сплетни о его матримониальных планах как досадный побочный эффект процесса, но теперь дело принимало совсем другой оборот. Все леди Пенни и леди Мелиссы находились под защитой своих семей и не могли стать объектом злобных измышлений Уивенхо. После того, что пришлось пережить Софи, мысль о том, что из-за него она подвергнется новой атаке, была невыносима.

Достаточно уже того, что, пережив такой шок, Софи осталась одна. Она быстро пришла в себя, но даже сквозь пелену гнева и смущения он видел, как она потрясена. А он бездумно сделал ей еще больнее, потому что тени прошлого не позволяли ему мыслить здраво. Вероятно, именно они заставили его вести себя таким несвойственным образом и устроить эту нелепую драку.

Макс чувствовал себя достаточно глупо, согласившись пойти с Хетти, чтобы посмотреть портрет, после того как сам убеждал себя держаться подальше от Софи. А потом, когда она распахнула дверь, и он увидел ее испуганное лицо и пальцы Уивенхо, впившиеся в ее руку, он просто… потерял голову.

– Глупости, Брай, ты просто завидуешь, – прервав мысли Макса, сказал Крэнворт в ответ на замечание Брайнстона о семейной жизни. – Интересно, зачем Уивенхо распространяет эту байку, если за ней ничего нет. Сам я не в восторге от него, но должен признать, что сеять сплетни не в его характере. Разве что сама девушка правит бал. Пытается надавить на тебя. Что ж, вполне возможно. Это не первый случай, когда девушка прибегает к хитрости, желая стать герцогиней. Однако это дурной тон.

– Не смеши меня, – нетерпеливо ответил Макс. – Это совсем не похоже на Софи. Просто Уивенхо исходит ядом, поскольку она его отвергла.

В тот миг, когда у него вырвались эти слова, Макс уже знал, что ему следовало промолчать, а главное, он не должен был произносить ее имени. За столом произошло какое-то движение. Брайнстон, конечно, болтун, но Крэнворт и другие были отнюдь не дураки и любили как следует развлечься. И чем дольше длилась игра, тем лучше.

Ясные карие глаза Крэнворта уставились на Макса и, слегка расширившись, скользнули в сторону.

Макс едва сдержал стон. Он знал, что стоит ему повернуться, как за его спиной начнут делать новые ставки и любая его попытка предотвратить это лишь подольет масла в огонь. Что ж, пусть все идет своим чередом. Если повезет, какой-нибудь новый скандал или сплетня отвлечет на себя внимание света, и все обернется бурей в стакане воды.

Глава 9

– Не знаю, зачем мне идти, – жалобно ныл Брайнстон, когда на следующий день спускался с парадного крыльца Харкот-Хаус вслед за Максом и Крэнвортом, направлявшимся в «Джентльменский боксерский салон Джексона» на Бонд-стрит. – Джексон ни разу не пропустил ни одного из моих ударов. Я хожу туда уже несколько лет, и мне нечего вспомнить, кроме синяка под глазом! Тогда мне пришлось проторчать три недели в деревне, прежде чем я смог снова показаться в обществе. Может, лучше пойдем к Тэттерсолу или еще куда-нибудь? За последние два дня я не сделал ни одной ставки и чувствую, что мне должно повезти.

– Иди, если хочешь. Я пойду к Джексону, – ответил Макс, натягивая перчатки. – Идем с нами. Тебе пойдет на пользу.

– Не уверен. Я не так помешан на спорте, как вы с Крэнвортом с вашим боксом и лошадьми. Я умру со скуки, пока Крэнворт будет колотить по груше, а вы с Джексоном размахивать кулаками, как два подзаборных хулигана.

– Ты ничего не понимаешь, Брай. – Крэнворт засмеялся. – Джексон говорит, что, если бы не его чертово герцогство, Макс мог бы сделать на этом состояние. Но если тебе с нами скучно, иди, куда хочешь.

– В таком случае ему очень повезло. Не могу себе представить ничего более унылого, чем необходимость зарабатывать состояние кулаками. Макс, смотри, это не милая мисс Тревелиан там в парке? Кого это она тащит? Неужели это собака?

Макс невольно повернулся в сторону парка в тот самый момент, когда Софи вошла туда с Мармадюком, который уютно покоился у нее на руках. Почувствовав на себе любопытные взгляды Брайнстона и Крэнворта, он уже собирался отвернуться и решительно продолжить путь, когда заметил еще одну знакомую фигуру.

– Мне кажется, или это…

Макс не дослушал последние слова Брайнстона. Он быстро перешел улицу и догнал Софи одновременно с Уивенхо. Она остановилась и, заметив, что за ней идет Уивенхо, повернула было назад, но снова замерла, увидев Макса. В ее глазах читалось облегчение, и он не отводил взгляда, пока не поравнялся с ней.

– Не желаете ли, чтобы я проводил вас до дома вашей тети, мисс Тревелиан? – спросил он, беря ее под руку.

Насмешливая ухмылка Уивенхо не могла замаскировать раздражение в его глазах и голосе.

– Что ты тут кружишь, Харкот? Все ждешь, чтобы спасти девушку от погибели? Никогда не представлял тебя в роли няньки. Дай ей немного поразвлечься, прежде чем она снова вернется в свое захолустье. Крэнворт, Брайнстон, добрый день. Куда это вы направляетесь?

– К Джексону, – ответил Крэнворт, бросив любопытный взгляд на Софи и сонного мопса.

– Увы. – Брайнстон вздохнул и отвесил Софи изящный поклон. – Рад снова видеть вас, мисс Тревелиан. Позвольте представить вам лорда Крэнворта. Как вам понравилась выставка?

– Лорд Крэнворт. – Она кивнула Крэнворту и с улыбкой повернулась к Брайнстону. – Очень понравилась, лорд Брайнстон. Я могла бы провести там целую неделю, и мне бы не наскучило.

Макс видел, как напряжение ушло с ее лица, глаза снова заблестели, вызвав ответные улыбки на лицах его приятелей. Если бы он не был так зол на Уивенхо, он бы, возможно, даже порадовался, как просто с помощью одной искренней, дружелюбной улыбки она установила непринужденный контакт с этими пресыщенными столичными джентльменами.

– Мой бог! – Брайнстон рассмеялся. – Целую неделю! Вот доказательство того, что рай для одного – дьявольская мука для другого.

– Придержи язык, Брай, – лениво сказал Крэнворт, и Софи засмеялась.

– Я не думаю, что слово «дьявольский» следует воспринимать как ругательство, лорд Крэнворт. Если это так, то мой отец – викарий – самый отъявленный грешник. Это одно из его любимых выражений.

Крэнворт вытаращил глаза:

– Ваш отец викарий?

– У них тоже бывают дети, вы не знали? – с невинной улыбкой ответила Софи.

Макс усмехнулся, вопреки напряжению, вызванному тем, что Уивенхо продолжает стоять рядом с ними и с язвительной ухмылкой и неприятным блеском в глазах разглядывать Софи. В памяти Макса возник образ более молодого Уивенхо, с таким же блеском в глазах стоявшего перед портретом Серены, и последовавшие за этим события.

– И это в порядке вещей, хотя может показаться весьма шокирующим фактом, – вставил Уивенхо.

– Это существо еще живо? – спросил Брайнстон, чтобы сгладить неловкую тишину, последовавшую за провокационным замечанием Уивенхо.

Софи рассмеялась и опустила Мармадюка на землю. Мопс открыл глаза, отряхнулся, подошел к Максу и с тихим сопением улегся возле его ног.

– Ты ему нравишься, Макс, – ехидно произнес Крэнворт.

– Животные всегда любили Макса, – сказал Брайнстон. – Помнишь того бродячего щенка, которого ты прятал в первый год учебы в Итоне?

У Макса не было настроения слушать воспоминания Брайнстона. Единственное, чего он хотел, – это оградить Софи от Уивенхо и отвести ее назад, в дом тети.

– Ты известный мастер помнить всякие мелочи, Брай. Идемте, мисс Тревелиан, мы проводим вас домой.

– Бродячие щенки, Харкот? Так вот в чем дело? – мягко произнес Уивенхо. – Но здесь в самом деле не тот случай. Я обещаю вести себя примерно. Господа, вы можете идти к Джексону, а я благополучно доставлю мисс Тревелиан домой. Я даже готов вести этого ужасного мопса. Дайте мне поводок, дорогая…

Он протянул руку к поводку, который держала Софи, но она так резко отдернула руку, что Мармадюк угрожающе зарычал.

Крэнворт и Брайнстон разразились дружным хохотом.

– Значит, теперь у вас два охранника, дорогая, – с деланой непринужденностью заявил Уивенхо, но его бледные щеки вспыхнули. – Очевидно, ваши таланты не ограничиваются альбомом для рисования. И все так легко и невинно. Поистине впечатляет.

Макс крепче сжал локоть Софи, и она подняла на него глаза, которые больше не улыбались. Крэнворт и Брайнстон тоже перестали смеяться, явно почувствовав, как накалилась атмосфера. Софи опустила взгляд на Мармадюка.

– Идем, Мармадюк. Нам пора домой, – спокойно сказала она, но Мармадюк продолжал сидеть. Его круглые глаза злобно уставились на Уивенхо. Он не пожелал встать, даже когда Софи слегка дернула за поводок.

Уивенхо засмеялся.

– Какой же ты упрямый маленький герцог, – с издевкой произнес он и концом своей трости пнул мопса.

Мармадюк, не привыкший к такому грубому обхождению, с визгом опрокинулся на спину. Софи быстро подхватила его на руки и нахмурилась.

– Очень плохая привычка вымещать свое дурное настроение на тех, кто слабее вас, барон Уивенхо! – резко бросила она.

Уивенхо изменился в лице, его губы растянулись в странном подобии оскала, рука, державшая трость, взметнулась к Софи, и Макс, не задумываясь, снова оказался между ними. Его рука сомкнулась вокруг поднятого запястья Уивенхо и сдавила его так, что трость выпала и со стуком ударилась о землю.

– Моя рука! – прохрипел Уивенхо. Его лицо побагровело. – Ты ее сломаешь!

– Оставь ее в покое, Уивенхо, если не хочешь, чтобы пришлось учиться рисовать левой рукой, – рявкнул Макс, безжалостно сдавив его руку, прежде чем выпустить ее.

– Она не твоя собственность, Харкот! – словно проклятие бросил в ответ Уивенхо, поглаживая посиневшую руку.

– Нет, но она моя нареченная, и, если я увижу, что ты снова приблизился к ней, или услышу, что ты упоминаешь ее имя, я действительно сломаю тебе руку. С большим удовольствием.

Он повернулся, взял Софи под руку и решительно повел ее из парка, не обращая внимания на любопытные взгляды нескольких наблюдателей, остановившихся, чтобы посмотреть, чем кончится дело.

Крэнворт и Брайнстон молча последовали за ним, но, только когда они дошли до Хантли-Хаус, Макс с внезапной ясностью осознал, что он только что сказал, причем в присутствии Брайнстона, одного из самых неисправимых светских сплетников.

– Идите вперед, – сказал он друзьям, когда подвел Софи к крыльцу Хантли-Хаус. – Я приду позже.

– Конечно, конечно, – торопливо согласился Брайнстон. – Ничего страшного. Мы никуда не торопимся. Мисс Тревелиан, ваш покорный слуга!

Крэнворт взял его за локоть.

– Идем, Брай. Мисс Тревелиан, очень рад был познакомиться. Мои наилучшие поздравления по случаю вашей помолвки.

Не дожидаясь, когда она ответит, Макс открыл дверь и провел Софи прямиком в зеленую гостиную. Потом закрыл за ними дверь и снял перчатки. Она вышла на середину комнаты и остановилась, глядя на помпезный зелено-золотой диван на когтистых лапах так, словно увидела его впервые.

– Вы можете отпустить Мармадюка, – прервал он молчание.

Софи опустила мопса на пол. Когда Мармадюк снова не спеша подошел к Максу и уселся у его ног, у нее вырвался короткий удивленный смех, а потом она подняла руки к щекам.

– Мне так жаль!

– Вы ни в чем не виноваты, – сухо ответил он.

– Ужасно не повезло, что он оказался там как раз в тот момент, когда я вышла. И что вы проходили мимо.

– Дело не в невезении. Уивенхо оказался там не случайно: он поджидал вас.

– Что с ним такое? Это какая-то бессмыслица. Должно быть, он сумасшедший.

– Возможно, так и есть. Но едва ли сейчас подходящий момент говорить об этом.

– Нет, конечно нет. Спасибо, что выручили меня. Очень любезно с вашей стороны припугнуть его, но, по правде сказать, не слишком осмотрительно. Как вы объясните это своим друзьям?

– Что объясню?

– Ваши слова насчет… – Софи умокла и, вспыхнув, беспомощно развела руками.

– Тут нечего объяснять. Они разумные, сообразительные люди и поняли меня абсолютно ясно.

– О, значит, они знают, что вы сказали это, чтобы отпугнуть его? Я беспокоилась, что они могут принять ваши слова всерьез. Не думаю, что Уивенхо станет об этом распространяться.

Макс тяжело вздохнул. Все оказалось хуже, чем он думал. Неужели она действительно так наивна?

– Сядьте, Софи.

Она с сомнением опустилась на диван, и Макс, подвинув кресло, сел напротив.

– Вы понимаете, что я только что во всеуслышание объявил о нашей помолвке в общественном месте и в присутствии нескольких свидетелей, принадлежащих к высшему обществу? Вы правы, Уивенхо будет последним из тех, кто станет об этом говорить, но Брайнстон наверняка с радостью поделится такой лакомой сплетней со всеми, кому не лень, а другой мой друг, лорд Крэнворт, скорее всего, уже на пути к Бруксу, чтобы забрать свою ставку на этот предмет. И я могу только догадываться, куда направятся случайные свидетели, с удовольствием наблюдавшие этот спектакль, чтобы рассказать свою версию происшедшего. Так что единственный человек, которому нужно что-то объяснять, – это вы.

Макс замолчал, прежде чем горечь, которую он не мог скрыть, стала слишком очевидной. Софи была ни в чем не виновата, и его досада не относилась к ней. Он просто до сих пор не мог поверить в то, что произошло. Весь смысл его стараний найти идеальную невесту состоял в том, чтобы избежать импульсивных шагов и не позволить себе выбрать кого-то совершенно неподходящего.

Но только что с ним произошло именно это. Макс не знал, что мучает его больше: то, что он поставил себя в глупое положение на публике, поддавшись своему гневу и настойчивому влечению к ней, побудившему его объявить о помолвке, о которой пару секунд назад он даже не помышлял, или то, что Софи так очевидно не сознавала значения произошедшего.

– Но это же смешно. Они же не могут… Я имею в виду, что никто не может ждать, что вы… – Софи замолчала, но потом решительно продолжила: – Я хочу сказать, что вас нельзя винить в том, что случилось. Вы просто защищали меня.

– Прежде всего, я виноват, что познакомил вас с Уивенхо…

– Чепуха, – перебила Софи. – Вы не несете за меня ответственности. И потом, ничего страшного не случилось. Скоро я уеду домой, и все вернется на круги своя.

– И вы этого хотите? – спросил Макс.

Софи подняла на него глаза, и от их синей глубины по всему его телу пробежала жаркая волна, давая понять, что какая-то часть его существа очень хочет и дальше идти по этому пути. Не дав ей ответить, он продолжил:

– Даже если так, это ничего не меняет. Как только слух о нашей помолвке распространится, отказ от нее со стороны любого из нас нанесет вашей репутации куда больший вред, чем вы полагаете. Уивенхо уже успел раздуть небольшой скандал на ваш счет, и новая сплетня упадет на благодатную почву. Но как только мы объявим о помолвке официально, никто не посмеет сказать против вас ни слова. Даже Уивенхо.

Софи задумалась.

– Значит, достаточно будет объявить о помолвке? И нам не придется по-настоящему следовать ей.

– Что?.. Конечно, нам придется ей следовать! Нельзя объявить о помолвке и на этом остановиться!

– Я полагаю, вы не можете меня бросить, но через какое-то время я смогу бросить вас, разве нет? И тогда вы сможете…

– Софи. Послушайте меня хорошенько. Мы пытаемся предотвратить возможный вред для вашей репутации. И моей тоже. Надо иметь куриные мозги, чтобы думать, что вы сможете это сделать, бросив меня после публично объявленной помолвки, и…

– Ну, ладно, – вставила она. – Мне просто пришло в голову…

– Такое может прийти только в голову безумного зайца.

Губы Софи сжались в линию, и под ее живостью и чувством юмора Макс ощутил твердое, как скала, упрямство.

– Сначала у меня были куриные мозги, а теперь голова безумного зайца. Вы уверены, что готовы взять в жены весь этот зоопарк?

– Софи…

– Мисс Тревелиан. Не припоминаю, чтобы я разрешала вам называть меня по имени.

– Хорошо, мисс Тревелиан. Я хочу, чтобы вы выслушали меня со всей серьезностью. Хотите вы этого или нет, но ваше имя связано с моим с того самого дня, когда я имел глупость сводить вас на выставку. Кроме того, все слуги в этом доме знают, что произошло вчера с Уивенхо, и они уже наверняка сплетничают об этом, подливая масла в огонь слухов, которые распространяет он. Поэтому сейчас все бурно обсуждают, кто такая мисс Софи Тревелиан, и заключают пари, кому я сделаю предложение – леди Мелиссе или вам. А теперь ко всему этому прибавится нелепая сцена в парке, которую, кроме нас, видели все, кому посчастливилось проходить мимо. Неужели вы думаете, что будете защищены от этих сплетен, просто уехав домой? Судя по тому, что я знаю о жизни в маленьком городе, вы окажетесь в центре куда более громкого скандала, чем тот, что сейчас разгорается вокруг нас. Вы дочь викария и должны понимать, какой урон это нанесет не только вашему имени, но и репутации вашей семьи. Неужто вы действительно хотите, чтобы они оказались втянуты во все это? Единственный способ, которым я могу защитить нас обоих, – это разрубить гордиев узел. Я достаточно ясно выражаюсь?

Макс не хотел быть резким, но она должна была понять всю серьезность положения. Наверное несправедливо, что ей придется заплатить за его ошибки, но сейчас он не мог себе позволить думать об этом. У них не осталось выбора. Макс пересел на диван и нежно взял ее за плечи, желая смягчить свою суровость. Плечи Софи напряглись под его руками, но она не отодвинулась в сторону.

– Я все поняла, – побледнев, ответила она.

Несомненно, упоминание вреда, который ситуация могла нанести ее семье, оказалось более убедительным, чем возможный урон для ее репутации.

– Хорошо? – Макс провел руками вниз по тонкому муслину ее рукавов, и по телу Софи пробежала легкая дрожь.

Уловив ее, Макс ощутил, как разгорается его желание.

– Очень хорошо. – Голос Софи звучал глухо и хрипло, и на мгновение он вдруг засомневался, на какой вопрос она отвечает.

– Что очень хорошо? – осторожно спросил он.

– Очень хорошо, я согласна за вас выйти, – произнесла она совсем тихо, словно опасалась, что кто-то может ее услышать.

– Вы согласны? Я имею в виду… Хорошо.

– И что мы теперь будем делать?

Она взглянула на него широко раскрытыми от волнения и любопытства глазами, и Макс понял, что все изменилось раз и навсегда. Он смотрел на Софи, понимая, что испытывает то же, что и она. Дело сделано. Их разговор наверняка занял не так много времени, но он чувствовал себя, как после долгого военного перехода, усталым, но довольным, что добрался до места и готов обследовать новую позицию. Ее вопрос был столь наивен, что казался почти абсурдным. Но Макс понимал, что должен дать хотя бы формальный ответ, поскольку им действительно предстояло сделать множество вещей.

– Мы скрепим наш договор, – неожиданно сказал он, следуя внутреннему побуждению. Детали они смогут обсудить позже.

– Каким образом? – серьезно спросила Софи.

Макс засмеялся, скорее над собой, чем над ней, чувствуя облегчение, что она согласилась, и он наконец может сделать то, чего хотел с момента их первой встречи в парке. Сейчас женитьба казалась ему разумной ценой за право отвести эту женщину в свою постель и удовлетворить растущее с каждой минутой желание.

– Таким.

Подняв ее подбородок, Макс наклонил голову и очень легко коснулся губами ее губ, пытаясь хотя бы немного утолить свою страсть и в то же время не испугать ее. Но ощущение ее губ, их мягкость и нежность не смогли насытить его, и он осторожно – как сделал бы в танце – положил руку ей на талию. Муслиновая ткань под его рукой слегка вздрогнула.

Казалось, он стоит на краю обрыва, борясь с желанием броситься вниз, позволив собственной природе, словно силе тяготения, взять над ним верх. Внезапно Софи с легким трепетом подалась вперед и, немного наклонив голову, крепче прижалась к его губам, недвусмысленно требуя больше, чем он намеревался себе позволить.

– Софи…

Она ответила дрожащим вздохом, ее руки легли на его сюртук, а потом сжались в кулаки, когда Макс нежно провел языком по ее раскрывающимся губам. Его руки осторожно скользнули по ее спине, поглаживая ее мягкими, успокаивающими движениями. Держать этот медленный ритм, не прижать ее к себе и, сорвав с нее одежду, не отдаться страсти безоглядно оказалось сущей мукой. Максу хотелось быть с ней, ласкать это гибкое, податливое тело, а ее руки грозились лишить его самообладания. Они с безотчетным нетерпением поднялись по его груди, губы раскрылись, обнажая страстность ее натуры, которая влекла и вместе с тем пугала его. Его рука, скользнув сквозь шелк ее волос, легла на затылок Софи, и она прижалась к ней, выгибаясь, словно кошка. Ее нежное дыхание коснулось его губ, и Макс забыл обо всем. Он прижал ее к себе, чтобы поцеловать по-настоящему, как ему хотелось всю эту проклятую бесконечную неделю, и мысленно благословил то, что Софи так явно хотела этого; что страсть, которую он подозревал в ней, наконец открылась ему.

Ее губы были теплыми и щедрыми, как и вся она в своем стремлении к нему, в безотчетном поиске того, чего Макс пока не мог ей дать, но так хотел, что это сжигало его изнутри. Он едва сдерживал себя, играя ее губами, которые столько раз видел улыбающимися, а теперь наслаждался их вкусом, их влажной полнотой и изящным изгибом. Софи придвинулась еще ближе, прижимаясь бедрами к его ногам, и обхватила его за шею.

Ее страсть, такая откровенная и не ведающая стыда, ломала все барьеры. Макс из последних сил противился желанию дать волю страсти, которую она возбуждала, понимая, что еще немного – и он не сможет сдержать желание, как до того не смог удержаться от агрессии.

Эта мысль вернула Макса к реальности того, где он и с кем. Он взял Софи за руки и нежно, как мог, опустил их вниз, преодолевая отчаянное сопротивление собственного тела. Ее глаза слегка приоткрылись. Их томный, почти бирюзовый огонь вкупе с ощущением ее горячего тела, прильнувшего к нему, обострили желание до невыносимости. Противиться этому призыву казалось еще большим грехом, чем поддаться ему. Но Макс понимал, что, каким бы отчаянным ни было его желание узнать прямо сейчас, как далеко может зайти ее страсть, вся ответственность за это будет лежать на его совести. Он взял Софи за плечи и стал ждать, когда она успокоится.

– Это лишний раз показывает, как сильно может заблуждаться человек, – сказала она низким мечтательным голосом.

– О чем вы?

– О поцелуях. Я всегда считала их несколько утомительными и никогда бы не подумала, что это может быть так приятно.

Этому наблюдению, высказанному слегка отстраненным голосом, удалось пробиться к его сознанию, погруженному в чувственный туман.

– Всегда считали? Сколько раз вы целовались до сегодняшнего дня?

Глаза Софи раскрылись шире в явном удивлении, и она наконец отодвинулась от него.

– Сколько раз? Я думаю, пять раз, если считать Тимоти, хотя это едва ли можно назвать поцелуем. Я имею в виду… мне ведь уже двадцать четыре года. И один раз я была почти помолвлена, – доверчиво поведала она.

Макс решил не портить момент, напоминая ей о приличиях, поэтому сосредоточился на последнем заявлении.

– Почему почти?

– Именно из-за этого. Мне не нравилось, как он целуется. Мысль о том, что всю оставшуюся жизнь мне придется… В общем, я не могла этого сделать, даже несмотря на то, что он нравился папе и маме. К тому же Джон говорил, что женщинам и не положено получать от этого удовольствие, что показалось мне нелепым и несправедливым. Даже Августа и Мэри не отказываются целоваться со своими мужьями, хотя они такие правильные, что дальше некуда. Но теперь я знаю, что была права, что женщинам это тоже может нравиться. Хотя, смею предположить, у вас куда больше опыта, чем у Джона.

Макс рассмеялся, охваченный противоречивыми чувствами от этих бесхитростных откровений.

– Дело не только в опыте. Если нет влечения, то опыт всего мира не может сделать это более чем просто терпимым.

Софи подняла на него глаза, полные любопытства:

– А сейчас. В смысле… я вам нравлюсь… хоть немного?

Макс не мог поверить, что у нее возник этот вопрос после всех объятий и поцелуев, жар которых еще бурлил у него в груди, как рвавшийся на волю разгневанный джинн, запертый в бутылке. Тем не менее он кивнул и ответил ей так же прямо, как она спросила:

– Да, очень. А я вам?

– Да… – выдохнула Софи, и ее щеки снова вспыхнули. – И это хорошо, правда? Если нам придется пожениться…

– Да. Очень хорошо.

Макс снова взял ее за руки.

– Помолвлены мы или нет, мы не должны этого делать, – сказал он и тут же, повинуясь безотчетному порыву, поднял ее руку и прижался губами к внутренней стороне руки у сгиба локтя, там, где жарко бился пульс.

Софи резко вдохнула, по ее спине пробежала дрожь.

– Не понимаю, что в этом плохого… если мы помолвлены.

На данный момент и правда ничего, думал Макс. В любом случае он должен на ней жениться, так почему бы не позволить себе немного удовольствий? Очевидно, что он не зашел бы слишком далеко. Это как с вином – каждый должен знать свою меру. Хотя у него мелькнуло подозрение, что он уже превысил свою.

Макс закрыл глаза и выпустил ее руку.

– Нет.

Софи потянулась вперед и коснулась его сюртука, но он перехватил ее руку.

– Нет. Это прекрасно, но мы должны вести себя разумно. Позже у нас будет много времени для этого.

– Много? – переспросила она, и восторженный блеск ее глаз зажег искры в его теле.

Она отодвинулась назад, и он вздохнул с облегчением и сожалением. Софи принимала его условия и соглашалась с границами, которые он пытался установить.

– Много, – вставая, пообещал он. – А теперь я должен поговорить с вашей тетей. К несчастью, мне придется на несколько дней уехать в Саутгемптон по неотложным делам, но по возвращении я сразу же дам объявление в газеты. Поэтому предлагаю вам написать своим родным, чтобы отправить письмо с вечерней почтой. Полагаю, в вашей общине кто-нибудь читает лондонские газеты?

Софи поморщилась.

– Жена сквайра читает все столичные сплетни и особенно любит раздел о свадьбах и похоронах. Уж она-то ничего не упустит.

– Хорошо. Тогда вам лучше заранее подготовить родных к появлению сообщения о помолвке. Скажите, что позже я напишу им, дабы соблюсти все формальности…

– Но это глупо, вы не обязаны этого делать, – нетерпеливо перебила Софи. – В конце концов, я совершеннолетняя и могу сама принимать решения.

– Можно считать это условностью, но так принято.

– Простите, – смиренно извинилась она, но Макс заметил в ее глазах веселые непокорные искры.

Он тяжело вздохнул.

– Затем нам надо будет решить, когда мы поедем в Харкот-Холл, чтобы вы познакомились с моей семьей, а потом я познакомлюсь с вашей.

– О боже. Я бы предложила тайное бегство, если это не противоречит нашей цели сохранить лицо.

– А я предложил бы вам отнестись к этому серьезно, – отозвался Макс с ноткой раздражения в голосе, и на этот раз вздохнула Софи.

– Вы правы. Думаю, я просто слишком разнервничалась. Со мной никогда не случалось ничего подобного.

– Я тоже не сказал бы, что у меня большой опыт в таких делах, – заметил Макс, но его голос слегка дрогнул, и он подумал, нужно ли рассказать ей про Серену. В конце концов, он, конечно, рассказал бы, но ему казалось, что сейчас не время вспоминать старые истории.

– Но вы уже все продумали. Как военный поход. Это очень впечатляет, – сказала Софи, и, хотя в ее голосе слышалась очевидная веселость, он увидел ясный оценивающий взгляд, который снова вызвал всплеск раздражения.

– Поверьте мне, как только в газетах появится объявление, начнется не поход, а осада. А теперь мне надо идти заниматься нашими делами.

– Могу ли я сделать что-то еще, помимо написания письма родителям? Мне кажется несправедливым, что все должны делать вы. В конце концов, я виновата во всем этом больше вас.

Макс остановился, тронутый ее ответственностью. Он попытался представить, каким мог бы быть этот разговор, если бы перед ним сейчас стояла леди Мелисса, а не эта необычная, вызывающая постоянное беспокойство женщина. Сценарий был настолько другим, что Макс, несмотря на все безумие нынешней ситуации, поблагодарил судьбу, что не пошел по тому пути. Леди Мелисса, несомненно, идеально восприняла бы все его сигналы и сделала бы это без всякой насмешки. И без страсти. Да, он не знал, во что ввязывается, имея дело с Софи, но почему-то это казалось ему лучше, чем абсолютно предсказуемое будущее с Мелиссой. По крайней мере, на данный момент он предпочитал видеть впереди нечто менее очевидное.

– Очень скоро у вас будет масса дел. Больше, чем вы хотите, можете мне поверить. А пока – не знаю, к лучшему или к худшему, – но вы остаетесь в резерве. Позже к вам придет Хетти, и вы сможете заняться разными… женскими делами. Она ветеран, помогала со свадьбой всем моим сестрам и знает, что надо делать. Хорошо?

Пока он это говорил, румянец на щеках Софи стал ярче, глаза заблестели веселее, однако она ничего не сказала, только кивнула. Максу следовало оставить все, как есть, но под ее веселостью проглядывало прежнее мечтательное томление, и его тело, еще не остывшее от воспоминаний об их поцелуе, потребовало снять еще одну пробу. Всего пара секунд, сказал он себе, шагнул к ней и, приподняв подбородок Софи, наклонился к ее губам. Она провела рукой по его щеке и шее, и он отступил назад. Софи открыла глаза и соблазнительно улыбнулась:

– Переходим на осадный паек?

Он мог подумать, что она пытается шутить, но ее голос звучал хрипло и призывно. Макс покачал головой, больше для себя, чем для нее, и снова двинулся к двери.

– Жаль, что вы так мало его цените, – ответил он и, взявшись за ручку двери, повернулся к ней.

Улыбка мгновенно исчезла с ее лица, сменившись тревогой.

– О нет! Я совсем не то имела в виду! Просто, когда я волнуюсь, говорю не то, что надо… – Софи вдруг встала, пытаясь поймать его взгляд. – Вы надо мной смеетесь?

– Это было бы крайне неучтиво с моей стороны, не так ли?

Она заметно успокоилась.

– И не по-рыцарски.

– В высшей степени. А теперь пожелайте мне удачи с вашей тетей.

– Просто будьте осторожны, чтобы случайно не сесть на одного из ее мопсов, и все будет хорошо, – ободрила его Софи, и Макс, снова покачав головой, направился на поиски безумной Минни.

Когда дверь за ним закрылась, Софи прижала руки к щекам. Они горели, а может, это ее руки были холодны, как лед. Внезапный храп заставил ее опустить взгляд, и она поняла, что все это время Мармадюк мирно спал. У нее мелькнула мысль, не могло ли случиться, что все события этого вечера ей только пригрезились.

Конечно, это безумие. Она помолвлена с Максом? Невозможно. Но даже в своих самых безумных грезах она не могла бы вообразить тот поцелуй и то, какой эффект он произвел на все ее существо, заставив делать вещи, которые она даже не мечтала делать… Или то, как его губы касались ее запястья. Софи охватил трепет и… ужасное чувство вины. Конечно, абсурдно было ждать, что он пойдет на такую жертву только потому, что не смог уберечь ее от неприятностей.

Но Хетти предупреждала, что Макс всегда играет по правилам. И пусть большую часть ошибок совершила она, свои он воспринимал очень серьезно. Слишком серьезно. Настолько, что готов платить такую цену… Софи вспомнила, каким потрясением стало для нее, когда он сказал Уивенхо о помолвке. Но еще более сильный шок вызвало его столкновение с Уивенхо, истоки которого – Софи инстинктивно чувствовала это – лежали за пределами конфликта, связанного с ней. Она невольно задумалась, что могло произойти между ними в прошлом.

Но за всеми этими тревожными мыслями и чувствами, словно кремовые облака у горизонта, парило радостное, теплое чувство, пугавшее ее больше всего. Потому что она хотела быть с Максом. Хотела так сильно, как еще никогда в жизни ничего не хотела. И была уверена, что все испортит. Всю свою жизнь Софи старалась оправдать чужие ожидания. И почти всегда безуспешно. Какое безумие – добровольно брать на себя роль, в которой ее ждал неизбежный провал. И какую роль! Она ни в чем не соответствовала идеалу Макса – элегантной, сдержанной женщины, готовой играть роли, предназначенные для герцогини. Роли, не оставлявшие места индивидуальности.

Вот если бы он ее любил, любовь могла бы стать мостом через пропасть, лежавшую между ними. Но Софи была не настолько глупа, чтобы провести параллель между чувством, пробудившимся в ее сердце, и влечением к ней, в котором признался Макс. Увы, ей придется мириться с лежащей между ними пропастью.

Но даже несмотря на то, что это глупо, что вскоре она, возможно, пожалеет об этом с такой же страстью, которая сейчас гнала ее вперед, Софи хотела этого… хотела его с такой силой, о существовании которой даже не подозревала. Отступиться было бы еще большим безумием, чем продолжать идти по этому пути, это было бы преступлением против самой себя. Огонь, пылавший в ее душе, манивший ее прочь от родных с их предсказуемой сельской жизнью, нашел свое отражение в этом огромном неумолимом городе и в этом невероятном человеке, против его воли связав его судьбу с ее судьбой.

Софи снова прижала ладони к щекам, разрываясь между тревогой и бурлящим восторгом, которым наполняло ее сознание того, что теперь все будет по-другому. Что ее жизнь больше никогда не будет прежней.

Глава 10

Макс прошел в гостиную и бросил перчатки на стол. Хетти подняла глаза и посмотрела на него поверх книги, которую держала в руках.

– Мне казалось, ты собирался пойти к Джексону.

– Да, но в парке я наткнулся на мисс Тревелиан. Там был Уивенхо. Он поджидал ее.

Хетти выпрямилась, вглядываясь в лицо брата.

– Уивенхо! Ждал ее? Боже, чего он хотел?

– Это не важно. Важно, что я помолвлен.

– Помолвлен? С кем?

Макс подошел к окну. Теперь в парке было полно нянюшек, решивших воспользоваться теплой погодой, чтобы вывести на воздух своих подопечных. Невероятно, как их угораздило разыграть такую мелодраматическую сцену в таком прозаическом месте. Теперь, когда он выбрался из безумного Хантли-Хаус, отголоски желания, которое пробудила в нем Софи, стали скорее насмешкой, чем удовольствием, и Макс испытывал досаду и презрение к себе за то, что в этот день терял контроль над собой чаще и больше, чем за все прошедшие десять лет. В результате, повинуясь внезапной прихоти, он изменил ход своей жизни. Вот чего он добился. Но что он в действительности знает о Софи? О ее семье? Отвернувшись от зелени деревьев и кустов, он посмотрел на сестру:

– С мисс Тревелиан.

Она вытаращила глаза:

– Макс! Ты серьезно? Это же замечательно!

В ответ на ее неумеренный восторг Макс нахмурился:

– В самом деле? Я думал, ты обидишься, что я не выбрал кого-нибудь из твоего списка.

– Чушь! Она мне нравится. Такая необычная.

У Макса вырвался короткий смех.

– Вот именно!

Хетти внимательно взглянула на него и отложила книгу.

– Иди сядь со мной и расскажи, что случилось, – потребовала она.

Макс остался стоять, но с некоторыми упущениями изложил версию событий, произошедших в парке, и даже в двух словах содержание своего последующего разговора с Софи. Он очень надеялся, что сестра не станет слишком глубоко интересоваться, почему он вдруг почувствовал необходимость заявить Уивенхо, что Софи помолвлена с ним. Кроме родителей, никто из членов его семьи не знал правду о Серене, и Макс хотел, чтобы все оставалось по-старому.

– Почему вы с Уивенхо так ненавидите друг друга? – спросила Хетти, когда он закончил свой рассказ. – Это как-то связано с Сереной? Тогда мне было шестнадцать, и мне ничего не сказали, но мы понимали, что произошло что-то ужасное, и я слышала, как мама с папой упоминали Уивенхо.

– Сейчас речь не об этом.

– Я вижу, – осторожно сказала Хетти, с любопытством глядя на брата. – Ладно. Я понимаю, это не то, что ты планировал. Но должна тебе сказать, я рада. Чем больше я об этом думаю, тем больше сомневаюсь, что тебе подходит леди Мелисса.

– А эта сумасбродка подойдет?

Хетти нахмурилась, услышав в голосе брата раздражение и злость, которую он не смог скрыть. Макс попытался успокоить себя. Сейчас у него было о чем подумать, помимо необъяснимых разногласий между телом и разумом.

– Ужасно, что именно сейчас я должен ехать в Саутгемптон, но отложить это невозможно. Я вернусь, самое позднее, через три дня. Всем придется немного потерпеть, пока я не дам официальное объявление. Я знаю, Хетти, что на следующей неделе ты должна вернуться в Сомерсет, но, пока ты здесь, мне нужна твоя помощь.

– Конечно, Макс. Покупки и все такое?

Он кивнул:

– И все такое. После выхода объявления нам надо будет как можно скорее представить ее в обществе.

– Безусловно. Мы можем начать это на балу у Сефтонов…

– Но это же через четыре дня! – перебил он.

– Именно. Мы возьмем штурмом магазины и модисток, и я гарантирую, что она будет выглядеть безупречной светской дамой.

– Сможешь ли ты сделать то же самое с ее манерами?

Улыбка исчезла с лица Хетти, взгляд ее серых глаз стал тверже, и это сделало ее удивительно похожей на их мать.

– Я готова сделать скидку на твое раздражение, поскольку тебе пришлось заключить помолвку, не входившую в твои планы, Макс. Но если лучшее, что ты можешь сделать, – это оскорбить ее, то я предлагаю тебе стиснуть зубы и отказаться от помолвки прямо сейчас. Так будет лучше.

Макс отвернулся от нее.

– Но мне все равно придется на ком-нибудь жениться.

– Если это все, что тебе нужно, то леди Мелисса – действительно идеальный выбор. Когда примешь решение, дай мне знать. Я пойду в свою комнату.

– Ради бога, Хетти, не дуйся.

– Я не дуюсь. Это ты злишься.

Очевидная правота ее слов подействовала на Макса, как ушат холодной воды.

– Ты права. И насчет леди Мелиссы тоже. Не знаю, смог бы я решиться на это. Возможно, даже лучше не знать, во что ввязываешься. Так ты поможешь?

Сестра взяла его за руку.

– Конечно, помогу, дорогой. И не надо так беспокоиться, все будет очень хорошо.

Макс не стал говорить вслух, что он думает об этой пустой попытке его ободрить. Он не имел ясного представления о своем будущем, но ему почему-то казалось, что определение «очень хорошо» не слишком подходит к описанию его предстоящей жизни с Софи.

Глава 11

– Это было восхитительно! – весело заявила Хетти, когда Софи устало рухнула в одно из тех невероятно удобных темно-синих бархатных кресел, что стояли в гостиной Харкот-Хаус. – Пожалуй, надо попросить Гаскила подать нам чаю. Поход по магазинам всегда вызывает у меня ужасный голод.

Софи не могла понять, как Хетти удается оставаться такой радостной и энергичной. За последние три дня, когда она под руководством Хетти вихрем носилась по магазинам, Софи так устала, словно прошла весь Эксмур из конца в конец. Она оказалась совершенно не готова к походу, который организовала ее будущая невестка и который показался ей сравнимым с путешествием Одиссея. Все три дня они носились по ювелирным магазинам и галантерейным лавкам, покупая перчатки, уличные и бальные туфли, ридикюли, веера и другую очаровательную мелочь. Но самым утомительным оказалось нескончаемое пребывание у мадам Фаншаль, где ее окружила небольшая армия модисток и швей, пока Хетти с мадам с серьезностью фельдмаршалов обсуждали расцветку, линию талии и форму выреза декольте.

Сначала Софи пыталась возражать против таких расходов, потом виновато пыталась подсчитать стоимость покупок, но Хетти умело отразила все ее протесты, заявив, что потраченные деньги куда полезней хозяевам лавок и швеям, чем банковским сундукам, в которых они лежат. И в тот момент, когда у Софи появилась надежда, что дело близится к концу, Хетти и мадам потащили ее в заднюю комнату, где ей было приказано раздеться за ширмой и куда пожилая женщина с кислой миной принесла целый ворох самых восхитительных шелковых нижних сорочек, ночных рубашек и пеньюаров, показавшихся Софи слишком нежными для того, чтобы даже мерить их. Однако Хетти настояла на том, что все это совершенно необходимо для будущей невесты.

Только в этот момент до Софи начало доходить значение того, что происходит. Если все, что они покупали до сих пор, по словам Хетти, предназначалось, чтобы Макс мог гордиться ею на публике, то эти вещи увидит только он. Настанет такой момент, когда ей придется предстать перед ним одетой в эти прозрачные, летящие сорочки, которые выглядели более нескромными, чем сама нагота, из-за своей жеманной претензии что-то скрыть, не оставляя простора для воображения.

Глядя на свое тело, отражавшееся в высоком зеркале, Софи вспомнила свои слова, сказанные Максу на выставке. Что женщинам нет никакого смысла смущаться при виде картин с обнаженной женской натурой, поскольку они видят это каждый раз, когда раздеваются, если под рукой есть зеркало. Но сейчас, стоя в этих соблазнительных нарядах с мыслью о том, что Макс увидит ее такой, она почувствовала сильнейшее смущение, близкое к испугу. Невозможно, чтобы такая ничем не примечательная особа, как она, могла казаться ему привлекательной, хоть в этих красивых нарядах, хоть без них. А ей хотелось быть привлекательной для него, и это чувство стало для нее откровением. Софи повернулась и подняла руки, глядя, как прозрачный шелк всколыхнулся вокруг нее, прежде чем опуститься вниз и прильнуть к ее телу. Его руки будут касаться этого шелка, чувствуя сквозь него ее плоть…

Мощная волна жара хлынула снизу вверх, и Софи ощутила ее еще до того, как увидела красные пятна, выступившие на щеках, и отвернулась от своего отражения, стараясь успокоить дыхание. Она никогда не подозревала в себе такой похоти. Как она могла прожить двадцать четыре года, не сознавая, что ее тело… живет своей жизнью? Что оно не просто корабль, который служит ей, а часть ее существа, способная предъявлять свои требования? Казалось, Макс наложил на нее какое-то магическое заклятие, как то, что заставляло сказочных принцесс против воли танцевать целую ночь напролет.

Даже сейчас, сидя в гостиной Харкот-Хаус, Софи чувствовала во всем теле легкое покалывание. Гостиная была отделана в строгом классическом стиле, и эта симфония голубого с серебристо-серым являла собой резкий контраст с какофонией красного, зеленого и золотого в доме тети Минни. Помимо очевидного удобства, гостиная отражала характер Макса, его вкус – суровую сдержанность и очевидное богатство. Софи находила гостиную красивой и вместе с тем чувствовала себя абсолютно не на месте. И тем острее, что комната выглядела идеальным фоном для таких, как леди Мелисса.

Ей хотелось, чтобы Макс скорее вернулся, но она боялась этого момента. Воспоминание о том, как он целовал ее в гостиной тети Минни, не оставляло Софи ни на минуту, усиливая ее тоску и страх, не давая заснуть. Оно заполняло собой ее крохотную комнатку, и Софи подолгу лежала без сна, глядя в темноту. Макс был необходим ей, чтобы убежать от себя, от стойкого ощущения того, что она так глупо и нестерпимо себялюбива, и ей придется заплатить за свою жадность, как в тот раз, когда она тайком сбежала из церкви, когда ее отец читал там проповедь.

Хуже всего ей становилось, когда она пыталась представить, о чем сейчас думает Макс. Не гложет ли его сожаление о своем поспешном шаге. Но потом он представлялся ей лежащим в постели, в темноте, и Софи беспокойно ворочалась, словно пыталась найти его горячее крепкое тело. Наконец она со стоном поворачивалась лицом вниз, пряча его в комковатой подушке, и умоляла свое сознание дать ей уснуть. Казалось, где-то в глубине ее существа проснулось что-то такое, о существовании чего она даже не подозревала, и теперь оно стремительно набирало силу.

Дверь в гостиную открылась, и Софи встрепенулась в надежде и страхе, что это Макс. Но это оказался всего лишь Гаскил, который поставил перед Хетти поднос с чаем.

– Макс постоянно ездит по каким-то делам, – объяснила Хетти, разливая чай. – В этом отношении он такой же деловой, как папа. Но папа не стал бы сам ездить в Сити или в Саутгемптон. Не из-за лени, как некоторые другие джентльмены, а из гордости. Свои обязанности он ставил превыше всего. Папу очень разочаровало, что у него так много дочерей и всего один сын. Как будто это был его личный промах. И бедную маму тоже. Думаю, я довершила его разочарование, поскольку после меня у мамы возникли проблемы со здоровьем, и она больше не могла иметь детей, что лишило их шансов обзавестись еще одним мальчиком. Они были слишком хорошо воспитаны и никогда ничего не говорили, но мы все понимали. Представьте, какая ответственность легла на Макса. Особенно учитывая, что мой старший дядя, который является наследником Макса, совершенно без царя в голове.

Софи пила чай и слушала, что говорит Хетти. Герцогиня уже не в первый раз снабжала ее некоторыми сведениями о жизни в Харкоте и многочисленных обязанностях Макса. И совершенно очевидно, рассказывала об этом не случайно. Хетти готовила Софи к новой роли и, надо отдать ей должное, делала это в приятной манере.

– Они хорошо ладят? Макс и его дядя?

– О господи, конечно. Мортимер очень мил, как и его сын, кузен Барнаби. Но оба совершенно ненадежны, если только дело не касается садоводства. Макс более близок с другим дядей, Чарльзом. Я вам о нем рассказывала, верно? Он художник. Чарльз нам как отец. Если он не путешествовал по миру и не уезжал в Лондон, то все время проводил с нами в Харкот-Холл. Думаю, он вам понравится. А вы наверняка понравитесь ему. Он был категорически против того, чтобы Макс… – Хетти резко осеклась и наклонилась вперед, чтобы взять бисквит. – Ладно, это всякая семейная ерунда. Лучше скажите, не получали ли вы известий от ваших родных.

Софи задумалась, гадая, что собиралась сказать Хетти, но спросить было бы невежливо. Она кивнула:

– Сегодня утром я получила письмо из дома. Пришлось немного повозиться, чтобы разобрать его, потому что не только мама и папа, но мои сестры и один из братьев непременно хотели высказать свое мнение и их строчки перепутались, как тропки перепуганных муравьев. Отец высказывает осторожное одобрение и опасение, связанное с моей чрезмерной живостью, и предупреждает, что я не должна считать свою помолвку вознаграждением за свое поведение. Мать рада тому, что нашелся претендент, которого я не отпугнула. И если бы она знала, что я дожидаюсь герцога, то не стала бы утруждать себя, знакомя меня с лучшими молодыми людьми Северного Девона. О том, что написала моя сестра Августа в отношении замужества, я не стану вам рассказывать, потому что это слишком тягостно. Мэри пишет, что залог счастливого брака – это всегда позволять мужчине думать, что в споре он одержал верх. Возможно, это полезный совет. Джордж – один из моих братьев – настроен позитивно. Он пишет, что слышал про Макса, что он блестящий наездник и мастер работать кулаками, как все завсегдатаи боксерского салона Джексона. Джордж рад, что я выхожу замуж не за какого-нибудь жеманного денди, но больше всего гордится тем, что я побила рекорд кузена Артура, и он выиграл пари, а Артур и тетя Серафина посинели от злости.

По ходу ее рассказа у Хетти несколько раз вырывался смех, и Софи, которая утром читала письмо без особого удовольствия, тоже стала смеяться. Каким-то образом разговор с Хетти поставил все на свои места.

– О, дорогая, – задыхаясь, сказала Хетти. – Мне жаль… но это такая нелепость. И вы уж меня простите, но ваша мама рассуждает совсем как моя…

– И это пугает, – раздался голос Макса, стоявшего на пороге и смотревшего на них. – Что вас так развеселило?

Софи почувствовала знакомую волну жара, которая всегда сопровождала его появление. Это напомнило ей прямо противоположное ощущение, когда ныряешь в холодную воду залива. Сначала шок, а потом тело привыкает к холодной воде, и напряжение спадает, но всегда не до конца.

– Макс! Как хорошо, что ты вернулся! – воскликнула Хетти, протянув к нему руки.

Макс с улыбкой подошел к сестре и легким поцелуем коснулся ее щеки. Софи осторожно поставила чашку.

– Софи пересказывала мне письмо от родных, – объяснила Хетти, а Макс повернулся к Софи. Она успела забыть, каким бесстрастным может быть его лицо. Ни одного намека на то, к чему успели привести его размышления последних трех дней. И все же в его твердом взгляде было что-то волнующе близкое, и он нисколько не успокаивал внутренний огонь, который так и не погас с того дня, когда она увидела себя в зеркале у мадам Фаншаль. Софи еще помнила ощущение шелка, скользящего по коже, но очень надеялась, что Макс отнесет ее румянец на счет развеселившего их письма от ее родных.

– Здравствуете, Софи.

Он остановился перед ней, и она протянула руку. Макс взял ее. Даже сквозь перчатки она почувствовала его тепло, его силу и все то, от чего ее смущение, страх и тоска обострились до предела. Она не произнесла ни слова, и Макс слегка сжал ее ладонь, побуждая ответить.

– Здравствуйте, ваша све… Макс. Удачно съездили? – спросила она, чувствуя себя бесконечно глупой и даже хуже.

Его губы тронула легкая улыбка.

– Да, благодарю вас. Но что такого смешного в вашем письме? – спросил он, отведя глаза в сторону и усаживаясь на диван. Софи пожалела, что сидела не на диване, а в кресле. Интересно, что они подумают, если она встанет и пересядет к нему на диван. Леди Мелисса наверняка не сделала бы ничего столь вопиющего и недостойного.

– Софи? – переспросил Макс, и она выпрямилась.

– Я не уверена, что здесь уместно слово «веселое». Просто такое впечатление, что их больше занимают другие дела. Хотя мой брат очень заинтересовался тем, что вам известно о предстоящем боксерском турнире, и обрадовался, что я побила рекорд кузена Артура.

– Значит, ваш неожиданный успех у тети Мин-ни важнее, чем ваша предстоящая свадьба? Это не слишком воодушевляет.

Софи пожала плечами, а Хетти наклонилась вперед, чтобы налить ему чаю.

– Похоже, мать Софи сожалеет, что ты не из Северного Девона, Макс. Это напоминает мне о том, что сказала наша мама, когда услышала, что я хочу принять предложение Неда. Помнишь?

Лицо Макса повеселело.

– Как ты можешь, дорогая? Ведь он всего лишь баронет. И из какой-то северной глуши, – спародировал он, и Хетти снова прыснула.

Софи улыбнулась, стараясь не замечать легкий укол ревности при виде этой любовной непринужденности между братом и сестрой. Вместе с тем в обществе сестры Макс нравился ей даже больше. Каким-то образом присутствие Хетти смягчало его суровость, вызывавшую в ней такую неуверенность, и давало надежду, что со временем и она сможет этого добиться.

Макс повернулся к ней:

– Нед, муж Хетти, родом из Сомерсета, но мои родители считали, что все, живущие северней побережья Южного Девона, страдают существенным снижением интеллекта, который восстанавливается только при приближении к Лондону.

Софи улыбнулась:

– Думаю, в случае моей матери это скорее обида, чем предубеждение. По ее убеждению, именно она играла решающую роль в замужестве моих старших сестер. Она любит все устраивать.

– Боюсь спросить, что написал ваш отец.

Софи очень старалась выглядеть серьезной.

– Полагаю, он с подозрением отнесся бы к любому, кому пришла в голову мысль на мне жениться. Однако он пишет, что ваш отец известен как очень дельный человек и о вас он тоже не слышал ничего дурного.

– Льстец! Неужели я дожил до этого? А ваши сестры и братья? Их отзывы столь же цветисты?

– Мэри пишет, чтобы я уступала вам в спорах.

– Мои аплодисменты такому совету. Но мне кажется, Мэри недостаточно хорошо вас знает. А может, знает, поэтому дает такой совет. Вам полегчало?

– Безусловно. Августа предупреждает, чтобы я многого не ждала. Она прислала мне целый том проповедей, которые считает полезными для невест.

– Теперь я за вас спокоен. Полагаю, содержание проповедей мы можем пропустить. Еще много осталось? Напомните мне, сколько у вас сестер и братьев?

– Восемь. Но большинство предпочли ничего не добавлять к письму, поскольку знали, что папа наверняка прочтет его перед отправкой. За исключением Джорджа, его это не пугает. Его больше всего интересует, что вам известно о возможном победителе предстоящего боксерского турнира, потому что он заключил пари с кузеном Артуром. Это все.

– А что ваша тетя? Она заверила меня, что вы можете остаться у нее, пока мы не уедем в Харкот, но из краткого разговора, который я имел с ней три дня назад, я понял, что она тоже не вполне одобряет ваше решение.

– Думаю, да. Но это потому, что она хотела предложить мне остаться у нее в качестве компаньонки Мармадюка. Хотя ее радует, что часть времени я буду жить рядом с ней и смогу продолжить его выгуливать.

– Ваша семья поистине кладезь великодушия. Я полагаю, вы не стали говорить ей, что после свадьбы у вас появятся другие заботы?

– Нет. Я поблагодарила ее и повела Мармадюка на прогулку.

Хетти засмеялась и встала, встряхнув юбки.

– Пожалуй, я пойду немного отдохнуть. Я устала от магазинов, хотя это приятная усталость. Макс, ты мог бы проводить Софи к тете, когда вы допьете чай?

Она подошла к Софи и слегка обняла ее.

– Я прекрасно провела время сегодня, дорогая. Завтра вечером я заеду за вами, и мы поедем к Сефтонам. Мадам Фаншаль обещала прислать ваше первое платье к полудню.

Софи боролась с желанием попросить Хетти не оставлять ее наедине с Максом. Она очень скучала по нему, но была уверена, что обязательно сделает какую-нибудь глупость. И это, несомненно, подтвердит его подозрения, что она не годится на роль герцогини Харкот. Но вместо этого она обняла Хетти в ответ и поблагодарила ее. Когда дверь за Хетти закрылась и в гостиной воцарилась тишина, Софи заставила себя повернуться к Максу. Он смотрел на нее.

– Вы расстроены? Из-за письма? – отрывисто спросил он.

– Расстроена? Почему?

– Обычно родители выражают больше радости, когда их дочь выходит замуж.

– Прибавьте к этому, что они почти утратили надежду избавиться от этой дочери. Всего два месяца назад мама сказала мне, чтобы я не вздумала отказывать следующему претенденту, поскольку они с папой хотят переехать в домик поменьше, когда выдадут замуж моих младших сестер. В том доме меньше сквозняков.

– Тогда я не понимаю, почему они не выражают больше радости по поводу того, что вы исполнили свой долг. Вы действительно отвергли многих претендентов? – вежливо спросил Макс, и она чуть не рассмеялась.

– Для благовоспитанной девушки было бы крайне неделикатно обсуждать такие вопросы, ваша светлость.

– Это уклончивая форма сказать «ни одного»?

Софи прекрасно понимала, что он дразнит ее, но честность взяла верх над гордостью.

– Ладно, «отвергла» – это некоторое преувеличение. Более точно, мама сказала, что не встречала никого с таким талантом отваживать достойных молодых людей.

– Неужели? Звучит не слишком по-матерински. Я думаю, Хетти права, ваша мать очень похожа на мою. Могу я спросить, вы хотели выйти за кого-нибудь из этих достойных молодых людей?

– Никогда. Но она права, каждый раз вина была моя. Думаю, вы должны это знать.

Макс слегка приподнялся на диване.

– Вы очень честны. Можно мне узнать, как именно вы их «отваживали»?

– Ну, сначала был тот, который не умел целоваться, его я стала избегать. Потом Роберт, который увидел, как я плаваю со своим братом Джорджем в соседней бухте, и это его шокировало. А может, не его, а его мать. Потом Герри. Он издевался над неуклюжим Уиллом Треветиком. Возможно, я обошлась с ним немного резко. И наконец, Берти. Он высказал надежду, что после свадьбы я брошу возиться с красками.

В глазах Макса заблестели веселые искры, при этом ни один мускул на его лице не дрогнул. Софи ждала, что ее рассказ вызовет шок и раздражение, а не смех. От потеплевших глаз весь его облик стал более человечным, и ее напряжение спало.

– Боюсь спросить, что вы на это ответили.

– Понимаете, в то время я была совсем молода и еще не научилась придерживать свой язык. Кажется, я высказала надежду на то, что он перестанет быть таким трусом, когда женится, но только не на мне. К сожалению, наши матери подслушивали этот разговор через замочную скважину. В наказание меня на месяц отправили к кузенам в Корнуолл, где я, к неудовольствию мамы, прекрасно провела время. Но с тех пор из уважения к родителям я стала чуть менее резкой.

– Понятно. Итак, пять поцелуев и еще несколько предложений. Есть что-нибудь еще, что я должен знать?

Софи покачала головой, противясь желанию задать этот вопрос ему. Даже если бы Макс согласился поделиться с ней подробностями своих любовных похождений, она предпочла бы многого не знать. Сплетни Уивенхо, дополненные ее воображением, и без того давали достаточно пищи для размышлений.

Встав с дивана, Макс двинулся к ней, и внутри у Софи все вспыхнуло.

– Я рад, что в вашей семье нашелся хотя бы один человек, который меня одобрил, пусть даже благодаря моем достижениям в боксе.

– И лошадях, – шепнула Софи, запрокидывая голову, когда он поднял ее на ноги и провел пальцем по линии ее подбородка.

– Знаете, у меня есть и другие навыки, – сказал он.

Она кивнула, сосредоточившись на мягком прикосновении его руки и стараясь сдержать острое желание прижаться к нему. Спустившись вниз, его пальцы скользнули по ключице и остановились у выреза платья.

– Я должен проводить вас домой, – продолжил Макс спокойным, почти равнодушным голосом.

– Уже? – не удержавшись, спросила она, и его пальцы двинулись к центру, пока не остановились в самой нижней точке ее декольте.

– Возможно, вам действительно не стоит оставаться со мной наедине.

– Почему? Что может случиться? – Софи едва выговаривала слова, все ее чувства были прикованы к мягкому прикосновению его руки.

– Потому, – мягко произнес Макс.

Его рука скользнула вверх и спустила платье с ее плеча. Легкая дрожь от его прикосновения пробежала по всему телу Софи, пробуждая чувства. Она вдруг ощутила те части своего тела, на которые почти никогда не обращала внимания: изгиб внизу спины, внутреннюю поверхность бедер. Они напряглись, ожидая его прикосновений. Софи закрыла глаза, чтобы ничто не нарушало этих волнующих ощущений. Забыв обо всем, она шагнула к Максу, и ее руки легли ему на грудь с ощущением неизведанного могущества. Они чувствовали все, что скрывалось под крахмальной тканью его сорочки, – жар его тела, силу его стальных мышц. Когда Макс сжал ее запястья, Софи попыталась вырваться, но он держал их крепко. Потом он сделал шаг назад.

– Довольно.

Веселый тон его голоса осадил ее, словно пощечина, и Софи вспыхнула от стыда. Внутри кипело негодование. Как несправедливо подвести ее на грань чего-то неизведанного и волнующего, а потом оттолкнуть, словно безмозглую куклу. Она резко повернулась и пошла к выходу.

– Мне надо идти.

Макс кивнул, открыл перед ней дверь и пошел следом. Они не сказали ни слова, пока не дошли до дома ее тети, и Ламбет не открыл им дверь. После секундного колебания Макс отступил назад.

– Объявление выйдет в завтрашних газетах. Вечером мы с Хетти заедем, чтобы забрать вас к Сефтонам.

– Очень хорошо, ваша светлость, – любезно ответила Софи и вошла в дом, гордая своим показным спокойствием, за которым научилась скрывать бурлящие чувства. Еще немного – и она станет такой же, как другие лондонские мисс, соперничавшие за его внимание.

Макс закрыл дверь в кабинет и подошел к письменному столу. За эти три дня накопилась масса дел, а как только выйдет объявление о помолвке, его начнут постоянно отвлекать. Лучше поработать сейчас. Он взял первое письмо из пачки корреспонденции, оставленной для него секретарем.

В последнее время он завел дурную привычку позволять себе отвлекаться. Причем в самые неподходящие моменты. Еще одно негативное следствие помолвки. Владельцу судоходной компании, с которым он заключал договор, пришлось дважды за время встречи привлекать его внимание. Такое поведение было непростительным. Новая привычка вспоминать свидания с Софи и прокручивать их в голове с обескураживающей живостью постоянно отвлекала его от дела.

По дороге в Лондон Макс дал себе слово взять себя в руки. До свадьбы надо держать дистанцию, сосредоточиться на том, чтобы помочь ей как можно легче войти в его мир. Но уже в первые полчаса после возвращения его решимость чуть не дала трещину. У него хватило здравого смысла не ответить на ее соблазнительно невинное приглашение, но он не смог удержаться, чтобы не прикоснуться к ней. И то, что это желание не оставляло его с тех пор, как три дня назад он вышел из гостиной ее тети, не могло служить извинением. Но Софи казалась такой беззащитной в своей попытке скрыть разочарование неоднозначной реакцией ее семьи.

Макс ощутил всплеск сожаления. Удивительно, как ей удалось сохранить способность к сочувствию, притом что ее родным явно не хватает сердечности. Впрочем, возможно, он к ним несправедлив. Нельзя поддаваться порыву ограждать ее от любых трудностей. В следующие месяцы Софи придется иметь дело с проблемами, среди которых отношения с семьей будут наименьшей. Он не сможет бросаться на ее защиту каждый раз, когда заметит обиженный взгляд, прячущийся за улыбкой. Софи сильна и умна, она справится.

По крайней мере, Макс на это надеялся. При необходимости Софи могла вести себя с достоинством, хотя он сомневался, что ей удастся в полной мере обуздать свою импульсивную, страстную натуру и укротить свое необычное чувство юмора. Сейчас все это казалось ему восхитительным, но не было ли это сродни тому, что привело к катастрофе Серену? Импульсивность, неспособность подчиняться, чувственность, которую она не могла или не хотела смирить…

Конечно, они разные. Макс не мог представить Серену разговаривающей с собакой или защищающей неуклюжего мальчика. Но от этого проблемы с поведением никуда не девались. Конечно, он уже не может отступить, но он должен сделать все возможное, чтобы Софи изменила свое поведение в соответствии с новой ситуацией. А значит, он не может поощрять ее желание поддаться искушению каждый раз, когда…

Макс взглянул на письмо, которое держал в руках, и, чертыхнувшись, положил его на стол. Бесполезно. Надо пойти к Джексону и хоть немного сбросить напряжение. Только тогда он сможет работать.

Глава 12

– Леди Сефтон очень мила, так что насчет нее вам нечего беспокоиться. Графиня Ливен язвительна, но это тоже не должно вас волновать, просто постарайтесь держаться как можно мягче и потерпите, пока она не перейдет к следующей жертве. Миссис Драммонд Баррел нам надо по возможности избегать. Леди Джерси без ума от Макса, но, к сожалению, ее нет в городе, так что сегодня ее можно не считать…

По мере того как Хетти давала Софи краткую характеристику персонажей высшего лондонского общества, перед которыми ей предстояло предстать, Макс наблюдал, как то и дело меняется ее лицо, выражая то радостное любопытство, то испуг, граничащий с ужасом. Как бы ему ни хотелось, они не могли избежать этого испытания. Обычно молодых девушек из провинции свет практически не замечал, если только они не могли похвастаться исключительной красотой или богатством. Но после того, как в утренних газетах вышло объявление об их помолвке, Софи ждало что угодно, только не отсутствие внимания. При всем желании они с Хетти не могли полностью оградить ее от любопытства и даже злобы. И все же Макс надеялся, что та внутренняя сила, которую он чувствовал в ней, поможет Софи справиться с этим легче, чем большинству других женщин.

Она не казалась ему слишком взволнованной, если не считать того, что она избегала смотреть на него. Но в свете тех фантазий, что мелькали у него в голове с того момента, когда он увидел ее в этом очень соблазнительном платье, Макс был даже рад, что ему не приходится встречаться с ее выразительным взглядом. Дополненная фантазией реальность распаляла его похоть, и ему то и дело приходилось напоминать себе, что у него еще нет права давать волю своим желаниям. А ему так хотелось снять с нее это модное платье, которое было слишком открытым, чтобы не нарушать его душевного покоя. У себя в Эштон-Коув она наверняка никогда не носила ничего подобного.

– Это новое платье? – резко спросил он.

Софи и Хетти повернули головы.

– Да, – несколько сухо ответила Софи. – Его доставили сегодня.

– Очень милое, правда? – вмешалась Хетти. – Я немного беспокоилась насчет цвета, но мадам Фаншаль оказалась абсолютно права, Софи идет это сочетание розового и старого золота. Ты согласен, Макс?

Макс кивнул. Цвета очень шли ей, но его волновало не это. Его тревожил низкий вырез лифа, напоминавший о том, как его пальцы скользили по этой линии, ощущая тепло ее тела… и мысль о том, что Брайнстон или кто-нибудь другой будет думать о том же, о чем сейчас думал он.

– Хотя, по-моему, вырез чересчур глубок, – коротко бросил он.

– Глупости. Софи давно не школьница, чтобы носить белые платья под горло с дурацкими оборками. Это последний парижский фасон. Я считаю, что вы выглядите прелестно, Софи!

Хетти бросила на брата недовольный взгляд, и он мысленно отругал себя за свою глупость, заметив, как губы Софи сжались в линию. Он только испортил ей настроение, и сделал это без всякой причины. Вернее, по самой глупой из причин.

– В том-то и проблема. – Макс сделал попытку отшутиться. – Я надеялся провести вечер тихо и пораньше лечь, но теперь мне ясно, что на это нет никаких шансов. Мы будем в осаде.

Нахмуренные брови Хетти разгладились, но Макс смотрел на Софи, и, хотя она не взглянула на него и ничего не сказала, он видел, как покраснели ее щеки. Это должно было его успокоить, но вместо этого он снова ощутил жаркую волну ревности. На пользу не пошло и то, что они подъехали одновременно с Брайнстоном, который с радостным возгласом бросился к ним и склонился в низком поклоне над рукой Софи. Макс безошибочно узнал взгляд, которым он окинул ее с головы до ног.

– Что там писал Байрон? «Она идет, прекрасна словно ночь…» Знаешь, Макс, если бы ты не был моим другом и, что еще важнее, отличным стрелком, я бы тебя вызвал на дуэль. Страшно несправедливо, что ты украл у нас такую прелестную даму, не позволив другим попытать счастья.

– Я всегда к твоим услугам, Брай. Может, хоть это укоротит твой длинный язык.

– Я сказал «если бы». Ты же знаешь, что я никогда не встаю раньше полудня, а какая дуэль средь бела дня? – Он снова повернулся к Софи. – Могу я потанцевать с вами, о прекрасное виденье?

– Здесь? – спросила она, весело сверкнув глазами, и огляделась по сторонам на толпу людей, направлявшихся к широкой лестнице, ведущей в бальный зал.

– Здесь или где угодно. Я мог бы танцевать с вами даже на булавочной головке, потому что вы, несомненно, ангел, сошедший с небес.

– Ради бога, Брай, – не выдержал Макс, колеблясь между раздражением и польщенной гордостью.

– Вы можете выбрать между котильоном и сельским танцем, лорд Брайнстон, – распорядилась Хетти, и Брайнстон вздохнул.

– Полцарства за вальс, – с надеждой предложил он.

– Ты не получишь ни одного. По крайней мере, пока жива твоя тетя, – отрезал Макс.

– И потом, – более любезно добавила Хетти, – мисс Тревелиан не может вальсировать, пока ее не одобрит патронесса клуба «Олмак». Чуть не забыла, нам надо раздобыть рекомендацию для «Олмак». О, дорогая, как жаль, что через два дня я должна вернуться в Сомерсет. Надо еще так много сделать! И не смотри на меня такими глазами, Макс. Я знаю, что ты ненавидишь это место, но для порядка Софи надо побывать там хотя бы раз перед поездкой в Харкот.

– Я готов вас сопровождать, мисс Тревелиан, – вмешался лорд Брайнстон, злорадно усмехнувшись в сторону Макса.

– Твое общество – единственное, что может сделать пребывание там терпимым.

Брайнстон засмеялся:

– Макс стал галантным! Боже, что будет дальше?

– Двигайся, Брай. Ты задерживаешь всю очередь.

Когда они дошли до лорда и леди Сефтон, стоявших у входа в зал, леди Сефтон встретила их дружеским приветствием и поздравлениями. Несмотря на то что его раздражало глупое заигрывание приятеля, Макс был рад, что Брайнстон прицепился к ним. Войдя в бальный зал, они невольно оказались в центре внимания друзей и знакомых, которые выстроились еще в одну очередь, чтобы поздравить их с помолвкой и разнюхать еще что-нибудь о его тайных намерениях. Большинство из них держались любезно, но не обошлось без жадного и не всегда доброжелательного любопытства, и Макс видел, что Софи сознает это. Они с Хетти делали все возможное, чтобы смягчить и парировать самые неделикатные вопросы и комментарии, но через некоторое время Макс заметил, что Софи все труднее играть роль светской дамы.

Он уже собирался прервать затянувшуюся процедуру представлений и повести ее танцевать, когда заметил, как Хетти застыла и бросила на него почти панический взгляд. Макс повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, что к ним приближается леди Акрайт с дочерью в сопровождении вдовствующей леди Пеннистоун. Должно быть, он сильнее сжал руку Софи, потому что она взглянула на него и слегка нахмурилась, но было уже слишком поздно.

– Моя дорогая леди Суинберн! – громко воскликнула леди Акрайт. – Ваша светлость! Примите наши искренние поздравления с помолвкой!

Макс стиснул зубы и представил их друг другу. Леди Мелисса, державшаяся спокойно и холодно, как лед, рассматривала Софи с высоты собственного величия. Судя по краске, выступившей на щеках Софи, она поняла, кто эта молодая дама. Ее приветствие и слова благодарности прозвучали едва слышно. Это продлилось всего мгновение, прежде чем леди Акрайт двинулась дальше, уступая место похожей на встревоженного ястреба леди Пеннистоун и ее робкой внучке. Вдова осмотрела Софи сверху донизу. Софи выпрямилась, румянец сбежал с ее щек, и смущение уступило место воинственному взгляду, напомнившему Максу те редкие моменты, когда ее гнев прорывался наружу. Он встретился глазами с Хетти. Определенно, настало время кончать с представлениями.

– Так это и есть внучатая племянница Минер-вы? – спросила леди Пеннистоун, не обращаясь ни к кому конкретно. Ее голос выражал что угодно, только не одобрение. – По крайней мере, не похожа на нее, но все равно не годится даже на то, чтобы держать свечу леди Мелиссе или моей внучке, – добавила она, презрительно фыркнув.

– Бабушка! – шепотом взмолилась ее внучка.

– Вы совершенно правы, леди Пеннистоун, – ответила Софи, прежде чем Макс успел что-нибудь сказать. – И все же я здесь и имею удовольствие быть представленной вам. Пути Господни неисповедимы, вы не считаете?

У Брайнстона вырвался сдавленный смешок, а леди Пеннистоун, фыркнув еще раз, отошла прочь, уводя за собой внучку, которая оглянулась и бросила на Софи извиняющийся взгляд.

– Думаю, на сегодня достаточно представлений, – сказал Макс и, взяв Софи под руку, повел ее в сторону танцевального круга.

– Давно пора, – заявил Брайнстон, последовавший за ними. – По негласному правилу первый танец со своей нареченной танцуешь ты, и, если ты не сделаешь этого как можно скорее, я никогда не дождусь своих двух танцев. Так что идите и танцуйте!

– Прекрасная мысль, Брай. Идемте, Софи.

– Извините, я не должна была этого говорить, – сказала Софи, когда они заняли свои места. – Думаю, просто это оказалось чересчур, особенно после… Вы сердитесь?

– Не на вас. Мне жаль, что вам пришлось все это вытерпеть. Не только эту старую ведьму, но и других. – Он не стал называть леди Мелиссу. Некоторые вещи всегда лучше обходить молчанием.

– Не стоит. Не ваша вина, что некоторые считают, будто высокое происхождение дает им право быть вульгарными и грубыми. В этом смысле Лондон ничем не отличается от того, к чему я привыкла. Но обычно я менее чувствительна к подобной ерунде. Возможно, это потому, что там я дома и… не важно. В следующий раз я подготовлюсь лучше.

Софи произнесла это с такой решимостью, что Макс невольно улыбнулся.

– Надеюсь, самое худшее уже позади. После этого танца я последую совету Хетти и попрошу Салли позволить вам танцевать вальс. И будь я проклят, если меня заставят танцевать только кадрили и сельские танцы, пока мы в городе. Вы танцуете вальс?

– Конечно. Папа не одобряет, но мама и другие дамы, которые заправляют у нас в Ассамблее, не могли бы допустить, чтобы кто-то сказал, что мы отстали от времени. Они очень гордятся своими прогрессивными взглядами. Они даже устраивают карточные вечера!

Макс улыбнулся, слушая ее.

– Грядет Армагеддон! Значит, ваша мать бросает вызов викарию? Это не похоже на тот образ, который вы рисовали.

– Нет никакого вызова, просто папа знает, что в делах светских с мамой лучше не спорить. В них она властвует безраздельно. Вернее сказать, она, миссис Стинчком и леди Маргарет, жена сквайра. Папа только выражает надежду, что нарастающее падение нравов в Эштон-Коув не заставит нас пожалеть, что мы не приложили достаточных усилий, внушая современной молодежи осмотрительность и правильные нравственные устои, но он уступает ей в надежде, что ее принципы не дадут ей сбиться с пути.

– Боже правый, он действительно так выражается?

– Это сокращенная версия. Он большой дока в спорах. Но я думаю, своими победами он обязан исключительно тому, что способен заговорить любого до смерти. Сейчас это кажется вам забавным, но посмотрим, что вы скажете, когда с ним познакомитесь! – Макс не смог удержаться от смеха, и Софи нахмурила брови. Но он заметил, как сверкнули ее глаза, и почувствовал, что сковывавшее ее напряжение отступило, движения стали свободнее.

На какое-то время танец развел их в разные стороны, а когда она снова устремилась к нему, Макс почувствовал странный прилив гордости за то, что она так хорошо владеет собой. Танец закончился, и он отвел Софи в относительно спокойный угол зала, взял с подноса лакея бокал холодного шампанского и протянул ей.

– Теперь, когда я думаю от этом, – сказала Софи, наклонив голову набок, – мне кажется, что при данных обстоятельствах все эти представления не так ужасны. Я ждала, что будет гораздо хуже. Правда, мне показалось, что люди вас немного побаиваются.

– Побаиваются? Чепуха.

– Или опасаются. Даже обращаясь ко мне, они краем глаза следили за вами, как за собакой, которая ведет себя спокойно, но может и укусить. Определенно, они держались настороженно.

– Не знаю, что и думать по поводу сравнения с собакой. Тем более с такой коварной. Хетти бы вам сказала, что я предсказуем до скуки.

– В самом деле?

Софи посмотрела на него с нескрываемым любопытством, как будто пыталась расшифровать в его словах какой-то скрытый смысл. На миг у Макса возникло странное ощущение утраты понимания самого себя. Как будто, отвечая ей, он поставил под сомнение свою способность судить о себе.

– Да, конечно, – подтвердил он, и любопытство в глазах Софи сменилось весельем.

– Вам лучше знать, – согласилась она.

– Вы знаете, что совсем не умеете лгать?

– Знаю… и это очень печально.

– Вовсе нет. По меньшей мере, это должно радовать вашего отца.

– Я думаю, его бы обрадовало, если бы я не пыталась, а не то, что у меня не получается. А это, согласитесь, совершенно разные вещи.

Макс снова не смог удержаться от улыбки.

– Мне кажется, вы гораздо больше похожи на своего отца, чем готовы признать. Вы тоже могли бы переспорить кого угодно.

Софи удивленно вытаращила глаза:

– О нет, что за мысль! Уверяю вас, я ничуть не похожа на папу!

– Конечно. Вам лучше знать, – смиренно парировал Макс, и Софи рассмеялась.

Но прежде, чем она успела ответить, к ним подскочил Брайнстон, за ним следовал Крэнворт в сопровождении маленькой брюнетки с большими темными глазами.

– Вот вы где! Ты ведешь себя чертовски неблагородно, Макс! Этот танец был обещан мне, а его уже станцевали до половины. Крэнворт, ты будешь моим секундантом, если я вызову Макса?

– Знаешь, в один прекрасный день кто-нибудь поймает тебя на слове насчет дуэли, Брай, – ответил Крэнворт. – Мисс Тревелиан, позвольте мне представить вам мою жену, леди Крэнворт.

Софи улыбнулась брюнетке, которая вышла вперед и порывисто пожала ей руки.

– Рада знакомству! Какое прелестное платье! Выглядит совершенно по-парижски, я вам завидую. Пойдемте со мной, я познакомлю вас со своими друзьями.

– Куда?! Это же мой танец! – воскликнул им вслед Брайнстон, но они уже скрылись в толпе.

– Не волнуйся, Макс. Ты же знаешь Сильви, она позаботится о твоей невесте. – Крэнворт улыбнулся.

– Но как же мой танец? – возмущенно возразил Брайнстон. – Это заговор!

– Иди пригласи мисс Пеннистоун, она не сводит с тебя глаз, – предложил Макс.

– Господи, ни за что. Ее бабушка потребует, чтобы ей принесли мою голову на подносе. Рядом с головой твоей Софи. За долгие годы никому не удавалось так осадить ее. Ай да девушка! А я лучше пойду поищу Хетти. Она, по крайней мере, не будет ждать, чтобы я женился на ней из-за одного танца!

Макс покачал головой, когда Брайнстон двинулся прочь.

– Напомни мне, Макс, зачем мы терпим это самодовольное воплощение всех светских совершенств? – задумчиво спросил Крэнворт, и Макс рассеянно улыбнулся, гадая, должен ли пойти посмотреть, как там Софи.

– Затем, что он хороший друг и готов ради тебя на все, что не потребует от него слишком рано встать.

– Верно. Перестань высматривать «твою Софи», как Брай ее называет. У меня такое ощущение, что эта провинциальная барышня способна сама о себе позаботиться. Я никогда не видел тебя таким встревоженным, даже когда ты стоял перед позициями французов под Тулузой. Между прочим, твой счастливый вид после сельского танца вредит образу сурового герцога.

– Что?

Крэнворт усмехнулся:

– Так-то лучше. А теперь пойдем, ты поможешь мне уговорить Мичема продать мне своих длиннохвостых рысаков. Грэхем тоже хочет их заполучить, но Мич побаивается тебя, я хочу это использовать, чтобы надавить на него. Когда дело будет сделано, можешь снова подобреть.

– Роб, временами ты бываешь не лучше Брайа.

– Вот так, хорошо. Продолжай хмуриться, и ты даже не заметишь, как все закончится.

Макс вздохнул, но пошел за Крэнвортом в комнату, где играли в карты. Крэнворт прав, нелепо было стоять и, словно ревнивый любовник, ждать, когда вернется Софи. Но самое смешное, что он чувствовал себя именно так. Это только потому, что здесь она не в своей стихии, утешал себя Макс. Если бы речь шла о леди Мелиссе, ему бы и в голову не пришло волноваться. Вместе с тем Макс знал, что может доверять Сильви.

Крэнворт как раз заканчивал свои дела, когда в комнату вошли его жена и Софи. Софи выглядела спокойной и счастливой, и Макс почувствовал себя глупо из-за того, что до сих пор не мог расслабиться.

– Все хорошо? – спросил он.

– На удивление да. Леди Крэнворт очень мила. Мне понравились ее друзья. Вам повезло.

– Полагаю, да. Хотя временами мне кажется, я с удовольствием придушил бы Брайа.

– О нет. Он очарователен.

– Можно подумать, что вы говорите про Мармадюка. Главное, чтобы вы не принимали его флирт всерьез.

– Он вовсе не флиртует, так что мне нечего принимать всерьез. Он просто добр ко мне, на свой манер, да и то только из любви к вам. Я его не интересую. Он хороший.

Макс взял ее под руку и отвел в сторону от шумной толпы. Однако он понимал, что это лишь предлог, чтобы к ней прикоснуться.

– Это у вас такая привычка? Видеть в людях хорошее?

– Вовсе нет. На самом деле людей, которые мне нравятся, совсем немного. Но те, кто нравятся, действительно нравятся.

– Значит, Брай вам нравится.

– И Хетти, и Сильви, и Крэнворт, и вы. Как видите, список не слишком длинный. Ладно, в Эштон-Коув есть еще несколько человек.

Макс не знал, обижаться или чувствовать себя польщенным тем, что оказался в конце списка.

– А Мармадюк? – заметил он.

Софи улыбнулась, и Максу сразу же захотелось увести ее в одну из ниш, расположенных по периметру бального зала, и, задернув бархатные гардины, отгородиться от всей этой суеты. Он повернул ее так, что она оказалась в тени колонны, а сам встал, загородив ее от всех, создавая иллюзию уединения.

– У меня существует шкала предпочтений. Например, вы нравитесь мне больше, чем Мармадюк, – сказала она слегка охрипшим голосом.

Желание прикоснуться к ней пересилило благоразумие. Макс протянул руку и провел пальцем по губам Софи. Они раскрылись, и легкий вздох коснулся его лица.

– Я счастлив, что вы цените меня выше мопса.

– Только не говорите ему. Он такой чувствительный, – шепнула Софи, ее глаза потеплели.

Макс уже начал узнавать выражения ее лица, и это действовало сокрушительно. Его пульс зачастил, рождая во всем теле болезненный ритм, успокоить который он мог, только заставив сердце Софи биться с ним в унисон. Он уже протянул к ней руку, но вместо того, чтобы коснуться Софи, оперся ею на стену, ощутив ее успокаивающий холод.

– Я не стану хвастаться. Идемте, надо вернуться к остальным, пока нас не застали в этом углу.

– Хотя мы не делаем ничего плохого, – с тоской заметила она.

– Но сделаем, если сейчас же не уйдем отсюда. Не сочтите это приглашением, – добавил он, заметив, как в глазах Софи мелькнула надежда.

Она засмеялась и позволила Максу отвести себя в зал.

– Прекрасно, они как раз начинают танцевать кадриль. Мне бы не хотелось быть невежливой к лорду Брайнстону.

Макс увидел, что Брай уже спешит к ним, и с трудом сдержал желание крепче сжать руку Софи. Он напомнил себе, что принял решение позволить событиям идти своим чередом. Через несколько недель у него будет полное право дать волю своим желаниям, а до тех пор он должен держать себя в руках. Хуже всего был смех в ее глазах. Макс не мог вспомнить, чтобы в его отношениях с людьми было столько юмора. Во всяком случае, с женщинами. Возможно, Крэнворт прав, Серена и война сделали из него… как сказал Крэнворт? Сурового герцога. А смех Софи действовал на него расслабляюще, как вид моря вблизи Харкота. Оно точно так же вызывало желание скинуть с себя все оковы, одежду и… стать самим собой, стать свободным. Но она была обманчивой, эта свобода. Потому что рано или поздно ему пришлось бы вернуться к реальности. Он не должен забывать об этом.

Глава 13

– Я очень извиняюсь за вчерашнее поведение бабушки!

Софи с тревогой посмотрела в глаза мисс Пеннистоун. Она не знала, чего ждать, когда эта молодая леди появилась в гостиной миссис Баннерман и подошла к дивану, где сидели Софи и Хетти. Хетти тут же встала и, бросив короткий взгляд на Софи, отошла к хозяйке, а мисс Пеннистоун после недолгих колебаний села рядом с ней и пробормотала свои извинения.

– Прошу вас, не надо, – поспешно возразила Софи. – Боюсь, я немного нервничала, иначе не стала бы так отвечать.

– О, я рада, что вы это сделали, – к большому удивлению Софи, ответила мисс Пеннистоун. – Ей никогда никто не давал отпор. Как бы мне хотелось самой решиться на это.

– Знаете, я определенно не собираюсь снова говорить такие резкости. В тот момент это казалось мне правильным, но с тех пор это не дает мне покоя.

Мисс Пеннистоун хихикнула:

– Вы такая забавная. И мне очень нравится ваше платье. Жаль, что бабушка не позволяет мне надевать такие эффектные вещи. В конце концов, мне ведь уже исполнилось двадцать. Возможно, я бы почувствовала себя более привлекательной, если могла бы носить не только эти скучные, простые платья.

– По-моему, вы выглядите очень мило. Хотя я должна признать, что носить красивые платья очень приятно. Мне это тоже совсем непривычно, но в них я чувствую себя очень смелой.

– Знаете, я думаю, вы действительно смелая. О, дорогая, сюда идет бабушка, а это значит, что мы уходим. Надеюсь, мы еще встретимся.

Мисс Пеннистоун встала и поспешила к старой даме, делавшей ей знаки. Софи улыбнулась абсурдной мысли, что она может быть авторитетом в вопросах моды, и начала искать глазами Хетти, но увидела, как та в компании другой модно одетой дамы вышла в соседнюю комнату. Она вздохнула и постаралась не выдавать своего смущения, но вдруг заметила, что в гостиную входит леди Мелисса. Софи взмолилась, чтобы Хетти вернулась назад, и сделала вид, что заинтересовалась объявлением о датском лосьоне, напечатанным в женском журнале, который лежал перед ней на низеньком столике.

– Вы позволите?

Софи посмотрела вверх и встретилась с холодными голубыми глазами леди Мелиссы.

– Позволить что?

– Присоединиться к вам, – сладким голосом пояснила леди Мелисса.

Софи показала на диван. От нее не укрылось, что атмосфера в комнате слегка изменилась.

– Пожалуйста, – сказала она в надежде, что ее улыбка выглядит достаточно естественно.

Леди Мелисса опустилась на диван, непринужденно расправив юбки. Она выглядела так мило и уверенно, что Софи почувствовала, как ее смелость пошатнулась. У нее не было никакой возможности уклониться от нападения этой оскорбленной красавицы – а в том, что это нападение, сомневаться не приходилось, – но она не собиралась безропотно терпеть, чтобы об нее точили коготки. Еще раньше Софи обнаружила, что наилучший способ справляться с подобными ситуациями – это вести себя как ее в высшей степени невозмутимая сестра Мэри. Мэри никогда не расстраивалась, даже в тот раз, когда во время танцев в Ассамблее на нее уронили целый поднос льда.

– Итак, мисс Тревелиан, как вам нравится Лондон?

– Очень нравится, леди Мелисса. Погода просто чудесная.

Леди Мелисса моргнула, услышав такой бессодержательный ответ.

– В самом деле. Ладно. Тому, кто не привык к жизни в городе, должно быть, непросто понять, как себя вести. Но я уверена, что все относятся к этому с пониманием.

Софи сохраняла на лице вежливое, бесстрастное выражение, изо всех сил вспоминая Мэри.

– О да, в высшей степени. Очень приятно, что вас это так интересует.

Улыбка леди Мелиссы не дрогнула, но Софи почувствовала, что ее раздражение накаляется.

– Нисколько. Мне казалось, я слышала, как леди Суинберн говорила, что вы пишете ее портрет.

Софи выпрямилась на презрительную насмешку, прозвучавшую в этом вопросе.

– Да, пишу. И с удовольствием приглашаю вас посмотреть, если пожелаете.

Для леди Мелиссы это оказалось явно чересчур. На миг ее щеки вспыхнули, но она снова взяла себя в руки.

– Что ж, очень любезно с вашей стороны. Хорошо, что вы так поладили с леди Суинберн. Мама рассказывала мне, что предыдущая невеста Харкота ей не очень нравилась. Но это старая история. Возможно, это просто ревность. Что ни говори, а о красоте леди Серены ходили легенды. Бриллиант чистой воды, как говорит мама. Печально, такая трагедия.

Софи отчаянно пыталась понять, о чем говорит леди Мелисса. Но над всей сумятицей мыслей и чувств уверенно парил образ Мэри, спокойно стряхивающей с коленей шарики льда.

– Очень печально, – согласилась она. – Вы ее знали?

– О нет. В то время я училась в школе. Но мама говорила, что леди Серена была самой красивой и живой из всех, кого она знала. Их свадьба стала бы гвоздем сезона. Но потом леди Серена вдруг загадочным образом заболела и умерла. Очевидно, сердце Харкота было разбито, потому что он уехал в Испанию к герцогу Веллингтону. Очень трогательная история, вы не находите?

Этот короткий разговор потребовал от Софи всей отпущенной ей выдержки. Казалось, время замедлило свой ход и весь окружающий мир отдалился от нее. Даже мстительное самодовольство леди Мелиссы померкло рядом с этим откровением. И вслед за первым потрясением и болью Софи ощутила вспышку гнева на Макса. Как он мог не рассказать ей нечто столь важное. Почему она вынуждена узнавать такие вещи от этой язвительной леди, которая, очевидно, наслаждается ее замешательством и смущением. Молчание затянулась, но Софи не могла найти что сказать. В конце концов, леди Мелисса неспешно встала и ее прекрасные, словно розовый бутон, губы изогнулись в любезной улыбке.

– Всего доброго, мисс Тревелиан. Удачи вам.

– Всего доброго, леди Мелисса, – с трудом ответила Софи.

Когда через несколько минут в гостиную вошла Хетти, ей не потребовалось задавать вопросы, чтобы понять, что Софи хочет вернуться домой.

Как только они остановились на Гросвенор-сквер, Софи повернулась к ней:

– Хетти, я бы хотела поговорить с Максом. Есть одна вещь… Вы не могли бы попросить его зайти ко мне… когда он сможет?

Улыбка в глазах Хетти погасла.

– С вами все в порядке, Софи?

– Конечно. Просто я хочу кое-что у него спросить.

Хетти накрыла ладонью крепко сжатые руки Софи.

– Я понимаю, что вам приходится нелегко, но, поверьте мне, все будет хорошо. Не позволяйте никому расстраивать вас. Просто нужно время.

Глаза Софи наполнились печалью.

– Дело не в этом. Но все равно, спасибо вам за все, Хетти.

– Я рада помочь. Очень жаль, но завтра я возвращаюсь в Сомерсет, я и так слишком долго отсутствовала. Но леди Крэнворт сказала, что с удовольствием заменит меня в качестве вашей сопровождающей на следующей неделе, пока вы не уедете в Харкот, а потом мы, конечно, присоединимся к вам на пару недель, чтобы подготовить все к свадьбе, и я познакомлю вас с бандой моих озорников.

– Я с радостью познакомлюсь с ними, – искренне ответила Софи, сожалея, что не может просить Хетти остаться. – Доброго пути, Хетти. И еще раз спасибо за все.

– Мне было очень приятно. Правда, правда. И я передам Максу, чтобы он зашел к вам, как только сможет.

Обняв Хетти на прощание, Софи вышла из экипажа. На этот раз мысль о встрече с Максом наполнила ее ощущением пустоты и холода.

Софи подняла глаза от книги, которую пыталась читать. В этом доме, где не привыкли принимать визитеров, слуги очень проворно реагировали на стук в дверь, поэтому не прошло и двух минут, как она услышала, что Ламбет приветствует Макса. Софи отложила книгу и встала. Она слишком нервничала, чтобы усидеть на месте.

– Его светлость герцог Харкот, – с важным видом объявил Ламбет, открыв дверь.

– Благодарю вас, Ламбет. Можете пригласить его.

Макс вошел с легкой улыбкой, но в его глазах читался вопрос, и Софи спросила себя, что ему сказала Хетти. Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами. Макс остановился, его глаза сузились, улыбка исчезла.

– Что случилось?

– Ничего. Правда, ничего. Просто я хотела вас кое о чем спросить.

Выражение его лица не изменилось, но Софи показалось, что он отдалился от нее.

– Хорошо. И что же это?

Она повернулась к окну в надежде, что станет легче, если она не будет его видеть.

– Сегодня со мной говорила леди Мелисса. Она с огромным удовольствием сообщила мне о вашей предыдущей помолвке, и мое смущение ее очень позабавило. Но дело не в этом. Я подумала, что вы могли бы… подготовить меня к этому. Вам следовало знать, что кто-нибудь обязательно об этом заговорит.

В воздухе повисла напряженная тишина, но Софи не повернулась. Наконец Макс заговорил:

– Мне очень жаль, что вы оказались… в неловком положении. И вы правы, я должен был рассказать вам об этом. Прошло много лет.

Софи заставила себя повернуться. Макс снова стал похож на статую. В его лице не было злости, оно не выражало ничего. Как будто он смотрел на незнакомца или на витрину магазина. Софи невольно задумалась, что он стал бы делать, если бы она запрокинула голову назад и закричала. Могло ли что-то поколебать его невозмутимость, когда он так замыкался, как сейчас. Его бесстрастная реакция только усилила ее ревность к той красавице, которую описала леди Мелисса.

Теперь она знала Макса достаточно хорошо, чтобы понимать, что он мог замкнуться, только если дело касалось чего-то важного для него. А леди Серена, безусловно, значила для него очень много. Софи подошла к дивану и, опустившись на него, расправила юбки, бессознательно подражая леди Мелиссе. Осознав, что делает, она положила руки на колени и посмотрела на Макса.

– Я бы хотела, чтобы вы рассказали мне то, что, по вашему мнению, мне следует знать, и чтобы впредь я не попадала в ловушки, устроенные вашими друзьями или недругами. – Софи подняла подбородок, гордясь спокойствием, с которым ей удалось произнести эти слова, несмотря на бушевавшую в груди бурю.

Макс глубоко вздохнул и встал позади стоявшего напротив дивана парчового кресла в стиле Людовика XVI, положив руку на спинку. Софи хотела было предложить ему сесть и не нависать над ней, но решила промолчать.

– Хорошо. Почти десять лет назад я был помолвлен с леди Сереной Моркомб, единственной дочерью лорда Моркомба, близкого друга моего отца. Она была очень… пылкой и впечатлительной девушкой. За месяц до того, как мы должны были пожениться, она покончила с собой. Об этом мало кто знает, поэтому мне хотелось бы, чтобы вы сохранили это в тайне. Лорд Моркомб объявил, что она умерла от лихорадки, и, хотя я не уверен, что все этому поверили, такова официальная версия. Это все.

Боль в груди Софи сменилась потрясением и жалостью. Почему-то это холодное, бесстрастное изложение событий, наверняка ставших для Макса трагедией, делало эту трагедию еще более нестерпимой. Теперь ее ревность казалась неуместной.

– О, Макс, мне так жаль, – прошептала она, протянув к нему руку.

Он не шелохнулся, но в его глазах, холодно смотревших в сторону, стремительной молнией мелькнуло что-то горячее и бурное.

– Прошло много лет, – повторил Макс.

Софи, покачав головой, опустила руку. Он мог не говорить, что все это до сих пор жило в нем. Софи никогда не чувствовала себя такой далекой от него. Ей хотелось прикоснуться к нему, облегчить его боль, но она чувствовала себя совершенно беспомощной и не знала, чего ждать.

– Я не собиралась ничего выпытывать. Простите, что я пробудила то, что заставляет вас страдать. Я не хотела. Я просто…

Макс заставил себя дышать ровно, превозмогая желание взять протянутую ему руку, принять утешение и отпущение грехов, которое предлагала Софи. Она права, глупо было скрывать это от нее, и он понятия не имел, почему так поступил. Нет, неправда. Он не хотел, чтобы она или кто-то другой узнали правду о нем и Серене.

Сообщив о Серене голые факты, Макс ждал, что это вызовет у Софи ужас, даже отвращение… Он оказался не готов к состраданию, к этой теплоте в ее глазах, к ее протянутой руке. Как он мог просить того, чего не заслуживал? Наверное, ему было бы даже легче, столкнись он с реакцией, которую ждал бы от Серены с ее неспособностью к сочувствию. Макс никогда не мог понять яростных вспышек ее ревности, хотя именно она не могла устоять перед недозволенными увлечениями, а он, следуя дурацкому представлению о верности, боролся с желанием, которое она без зазрения совести разжигала в нем, и потребностью найти удовлетворение на стороне.

Серена милостиво принимала его любовь и вместо чувства вины испытывала только возмущение, когда он не желал плясать под ее дудку. Под конец он только и делал, что искал предлог, чтобы вернуться в Харкот, сбежать от нее. И от себя. Никогда в жизни Макс не испытывал такой ненависти к себе, как в тот последний месяц с Сереной. Поделиться этим с Софи? Нет, этому не бывать. Он не хотел, чтобы она или кто-то другой увидели эту сторону его натуры. Она никогда не поймет и не простит того отчаяния и ненависти, до которых он дошел. А значит, он не мог принять сочувствие, неосознанно предложенное ею.

И все же, когда Софи опустила руку и направилась к двери, он, сам не зная почему, двинулся за ней.

– Куда вы идете?

– Я… наверх. Думаю, мне надо немного отдохнуть перед балом.

Макс подошел к двери раньше нее. Надо было дать ей уйти, но он не хотел. По крайней мере, пока. Поэтому искал, что сказать, чтобы вернуть целительное тепло ее сострадания. Возможно, точно так же она пожалела бы собаку, но сейчас его это не волновало. Он нуждался в ней. Софи всколыхнула в нем не только память, но и чувства, которые его страшили, и Макс не хотел оставаться с ними наедине. Он повернул ключ в замке и заслонил собой дверь.

– Еще минута, и вы сможете уйти, – сказал он, когда Софи удивленно посмотрела на него. – Вы правы. Я должен был рассказать вам. Я поступил плохо. Но я не привык… рассказывать о себе.

К удивлению Макса, она взяла его свободную руку и просто сжала ее. У него сбилось дыхание, пульс участился. Тепло ее пальцев, изгиб ладони у большого пальца… Во всем этом таился соблазн куда более сильный, чем в тщательно просчитанных позах Серены. А потом она подняла руку и коснулась его щеки.

– Мне так жаль, Макс, – шепнула Софи и выпустила его руку.

Вот только он не отпустил ее.

* * *

На этот раз Софи оказалась не готова к поцелую. В том, как Макс прижал ее к себе, в том, как его губы накрыли ее рот, не было ни нежности, ни игривости. Нетерпеливый, требовательный поцелуй мгновенно наполнил жаром все ее тело, и она инстинктивно прижалась к Максу, чтобы он дал ей облегчение, освободил от смятения и тоски, копившихся в ней с того дня, когда она его встретила.

Мир за пределами их желания поблек, важным стало, только чтобы он не оттолкнул ее, чтобы его руки скользили по ее спине, обнимали ее, прижимали к себе. А поцелуй становился все крепче и жарче. Пьянящие прикосновения его губ и языка заслонили от нее всю боль, все страхи. Руки Софи обвились вокруг его шеи, тело выгнулось к нему, неумело стараясь повторить все еще незнакомую страстность его поцелуя, так не похожего на все, что она знала до сих пор, и совсем не похожего на то, чего она могла ждать от него.

Софи чувствовала себя так, словно вышла из тесной пещеры и ослепла от яркого света. Но теперь она могла двигаться. Это была свобода. И с ней был Макс. По-настоящему. Ей удалось пробить его скорлупу и почувствовать его. Ей хотелось отдать ему всю себя, даже то, о существовании чего она сама не знала, и от этой незнакомой решимости захватывало дух. Но самое восхитительное, что и он хотел ее. Хотел даже то, что порицали другие. Софи впервые почувствовала себя сильнее его, уверенней в том, что поступает правильно, что Макс принадлежит ей. Что ему необходимо то, что она может дать, даже если он сам этого не понимает.

Софи поднялась на носки и с силой прильнула к нему. Ее пальцы скользнули в его волосы, и Макс застонал, не отрываясь от ее губ. Ей нравилось чувствовать, как его тело соприкасается с ее грудью, ставшей вдруг необычайно чувствительной. Даже твердая поверхность двери, к которой он прижимал ее, усиливала остроту ощущений, контрастируя с уверенной мягкостью его губ и влажными прикосновениями языка. Она тонула в этих ощущениях – в его прикосновениях, запахе, вкусе – и понимала, что это только начало.

Внезапно его губы оторвались от ее рта, и Макс, задыхаясь, отстранился. Сквозь опущенные ресницы она встретилась с его потемневшими серыми глазами. В них бушевал шторм, который мог бы испугать ее, но почему-то не испугал. Она никогда не думала, что желание может быть так прекрасно. Оно таило в себе опасность и обещание неземных удовольствий.

– Макс, я хочу тебя…

Софи даже не поняла, как произнесла эти слова, но они подействовали на него, как удар молнии. Его глаза закрылись, руки сжали ее бедра, поднимая вверх, и она обхватила его ногами за пояс. Его тело прижалось к ней с новой неистовой силой, всколыхнув волну наслаждения, губы ласкали нежную кожу ее шеи, дразня и маня ее, заставляя извиваться всем телом. Это было сродни битве, в которой она могла выжить, только ответив ему, заставив так же мучиться и содрогаться в конвульсиях страсти. И еще она хотела видеть его. Всего. Без этих дурацких слоев ткани, разделявших их.

Софи спустила руку с его плеча и, проникнув под сюртук, начала вытаскивать сорочку из брюк. Тело Макса было таким горячим, что почти обжигало ей руку, скользившую к его груди и выше. Она чувствовала его стальные мускулы, и в голове замелькали образы полотен, которые она видела на выставке. Но и этого казалось мало, она хотела видеть его. Видеть его обнаженным, познать каждый дюйм его тела. Он не был статуей, Софи чувствовала, как вздрагивали и напрягались его мышцы под ее рукой, и по всему телу пробежала волна ответного трепета, наполняя ее ощущением собственной власти над ним.

– Я хочу тебя видеть, – простонала Софи, запустив руку в его волосы и прижимая его к себе. Но уже в следующий миг пожалела, что не промолчала, потому что Макс вдруг отпрянул назад и замер.

– Мы должны остановиться… – Его охрипший голос дрогнул, но Софи безошибочно уловила его решимость.

– Нет! – сердито выкрикнула она, слишком расстроенная, чтобы помнить об осторожности. – Ты это начал. И ты не можешь бросить меня так. Это несправедливо!

– Несправедливо… – У Макса вырвался хриплый смех, но тут же надломился и затих. Он отвел назад волосы с лица Софи, вдруг поняв, что не в силах оторваться от нее. – Верно, Софи. Мне не следовало этого начинать. Но мы должны быть благоразумны.

Макс прижал ее к себе, и Софи положила голову ему на грудь. Она слышала частый и сильный стук его сердца, эхом отдававшийся в ее груди и не дававший успокоиться. Не сознавая, что делает, Софи снова начала нежно гладить его спину. Потребность касаться его была непреодолима.

– Софи, хватит… Мы не можем. Нам еще нельзя…

Однако эти слова, сказанные низким измученным голосом, никак не совпадали с тем, чего он хотел. Его руки скользнули вниз по спине Софи, побуждая быть ближе, и она инстинктивно раздвинула ноги. Макс едва слышно чертыхнулся и разжал руки, но только для того, чтобы задрать ее юбки, и его пальцы коснулись голой кожи Софи выше чулок. Не сводя с нее глаз, он обхватил ее ноги, лаская, поглаживая их и раздвигая еще сильней, пока все ее тело не замерло от напряжения.

Софи почувствовала, что сейчас что-то должно произойти. Она знала, что ей больше не надо бороться. Теперь ей оставалось только ждать и чувствовать. Чувствовать, как движения его руки стали медленней и нежней, когда она, скользнув на внутреннюю сторону ее бедра, стала подниматься выше. Она прикусила губу, чтобы сдержать стон, но он вырвался из ее груди на волне возбуждения, которое разжигали его руки. Макс зажал ей рот жадным поцелуем, лаская и покусывая припухшие губы.

Софи обхватила его за шею, извиваясь под его рукой, как будто пыталась унять томительную боль, ставшую нестерпимой. Ее несла какая-то жестокая волна, грозившая крушением. Неизбежным крушением.

Макс ласкал ее прекрасное тело, сознавая, что касается таких частей, которых никогда не касался и не коснется никто, кроме него. И понимал, что не владеет собой. Он намеревался дать ей лишь пригубить тех удовольствий, которых она так откровенно требовала. Но не только той восхитительной страсти, которую Софи выражала так же открыто и щедро, как свое сочувствие, но и его страсти. Он не должен был оставаться здесь, не должен был прикасаться к ней. Он должен был остановиться. Но он не хотел останавливаться. Он хотел дать ей это и увидеть ее счастливой в своей новой радости и прекрасной, как ни одна женщина в мире. А потом он сказал бы ей, что это только начало. Если бы остался жив. Потому что Макс так хотел ее. Хотел утонуть в ней, ощутить прикосновение ее горячей влажной кожи. Хотел видеть ее обнаженной, как на тех картинах. Его пальцы скользнули в пульсирующую глубину ее возбужденной плоти, и она, резко втянув воздух, выгнулась к нему.

Макс закрыл глаза. Это безумие.

– Макс… О, Макс…

От звука ее голоса каждый мускул его тела натянулся. Он спустил с ее плеча платье и нижнюю сорочку, потом потянул вниз легкий корсет, чтобы высвободить грудь. Ее кожа порозовела под его рукой, сосок под тонким шелком затвердел, и Макс, наклонившись, стал целовать его сквозь ткань, лаская и сжимая губами. Бедра Софи приподнялись к нему, но их неуверенный, сбивчивый ритм выдавал неопытность, и он остановил ее. Одна его часть хотела прекратить это, пока он еще не окончательно потерял рассудок, но другая хотела, чтобы это не кончалось никогда. Хотела удерживать ее на этой грани желания, с ее смятением, потерянностью и полным подчинением его воле. Чтобы она хотела его… Макс застонал, уткнувшись в нежный изгиб ее шеи, вдыхая ее запах, сладкий и чистый, как мед, и понял, что больше не вытерпит. Он больше жизни хотел быть в ней…

– Софи, хватит… Мы должны остановиться.

– Я не могу. Макс, пожалуйста… Я хочу тебя. Пожалуйста…

Наверное, именно это тоскливое слово окончательно сломило его волю. Он больше не думал. Его руки начали быстро расстегивать крючки и пуговицы, развязывать ленты, сбрасывая то, что стояло между нею и им с его желанием почувствовать ее по-настоящему. Его сюртук полетел на ковер вслед за ее платьем, корсетом и панталонами, а потом он осторожно опустил ее на ковер с красно-золотым узором.

И Софи позволила ему. Она просто ждала, вцепившись рукой в тонкий лен его сорочки, и ее глаза горели темным синим пламенем. Макс стянул с себя рубашку и лег на ковер рядом с ней, наполовину накрыв ее своим телом. Его губы снова завладели ее ртом, рука скользнула вниз по ее телу. Когда она выгнулась к нему, он раздвинул коленом ее ноги, продолжая ласкать разгоряченное лоно. Она запрокинула голову, двигаясь вместе с его рукой. Она принадлежала ему вся, без остатка. Ни один человек не видел и не увидит ее такой. Его женщина.

Но ему казалось мало наполнить ее наслаждением. Он должен был сделать ее своей раз и навсегда. Макс никогда не спал с девственницей и понимал, что не имеет понятия, как подготовить ее к тому, что должно произойти. Одной этой мысли могло бы хватить, чтобы его остановить. Но не хватило. Он слегка приподнялся, и ее глаза приоткрылись, глядя на него туманным потерянным взглядом.

– Софи, или мы остановимся, или пойдем дальше, ты понимаешь? Я не хочу причинять тебе боль, но, скорее всего, сделаю это. Если ты хочешь меня остановить, скажи сейчас!

– Ты не можешь остановиться, – сонно, но совершенно отчетливо произнесла она.

Это было так близко к правде, что Макс чуть не застонал.

– Я не хочу, но, если ты скажешь, я это сделаю. Ты понимаешь? Обратной дороги не будет, если мы…

– Я не хочу обратно. Ни за что. – Софи приподнялась на локте и, обхватив его за шею, прижалась к его губам. – Ты не можешь остановиться.

– Софи…

Ее имя слилось со стоном облегчения. Теперь он сделает все, чтобы она не пожалела, что отдалась ему. Он вознесет ее на вершину и только потом даст волю своей страсти.

Его пальцы снова скользнули в ее влажное шелковистое лоно, и мгновенная дрожь, пробежавшая по ее телу, сказала Максу, что она близка…

Софи с благодарностью ощущала короткие вспышки наслаждения, которые рождала в ней дразнящая игра его рук. Она так забылась в своих ощущениях, что для нее стала неожиданностью обрушившаяся на нее тяжесть тела Макса и то большое и горячее, что заняло место его пальцев. А резкая боль показалась настолько неуместной в том облаке удовольствий, где она парила, что Софи невольно вскрикнула. Но он накрыл ее рот губами, и нежный поцелуй вместе с ритмичными движениями руки, ласкавшей ее грудь, отвлекли ее от боли, снова переключив внимание на томительное возбуждение, копившееся где-то в глубине. Потом ощущения смешались, и Софи забыла обо всем, кроме потребности сбросить это возбуждение. Освободиться. Она попыталась шевельнуться, но Макс остановил ее:

– Я не хочу сделать тебе больно…

– Мне все равно! Просто сделай что-нибудь! – выдохнула она.

Он засмеялся низким, хриплым смехом, и ее обдало этим звуком, словно волной прибоя. Потом он слегка повернул ее набок, и его пальцы продолжили свою игру. С каждым прикосновением Софи возносилась все выше и выше, и даже боль уступила дорогу неистовому стремлению вперед… А потом, когда напряжение стало невыносимым, его пальцы наконец открыли тайный засов, и наслаждение хлынуло жарким потоком. Она слышала, как Макс произнес ее имя, и снова ощутила боль, когда он начал двигаться внутри ее. Его тело напрягалось все сильней и сильней, дыхание становилось все более хриплым и прерывистым, пока и он, достигнув своей вершины, не обмяк и едва слышно шепнул: «Вот и все!»

Какое-то время они лежали неподвижно. Их сердца бились в унисон, постепенно успокаиваясь, как волны после шторма. Тело Макса было тяжелым, но ей нравилась эта тяжесть. Теперь боль снова стала более ощутимой, однако Софи по-прежнему чувствовала себя сказочно, как королева-воительница после выигранной битвы.

Потом Макс глубоко вздохнул, и она поняла, что все закончилось. И сейчас им предстоит взглянуть друг на друга ясным взором, не замутненным жаркой пеленой желания. Что ни говори, а страсть сродни безумию, и теперь, когда Софи познала ее, она поняла, почему литература и искусство так часто обращались к этой теме. Никогда в жизни ей не пришло бы в голову, что она может соблазнить мужчину, заманив его в постель… Хотя это даже нельзя было назвать постелью, поскольку они лежали на полу, а ее прелестное новое платье бесформенной грудой валялось под креслом в стиле Людовика XVI, и из-под него выглядывал сюртук Макса.

Софи чуть не застонала от стыда, но закрыла глаза и сдержалась. Надо надеяться, что он справится с последствиями лучше нее. Макс осторожно отодвинулся в сторону, и, когда его тяжесть спала с ее тела, Софи ощутила это как утрату. Она старалась не смотреть на него, когда он очень нежно поднял ее, как будто чувствовал боль, резко кольнувшую ее между ног. Подняв с пола нижнюю сорочку, Софи стала нервно перебирать ее в поисках горловины. Макс, не говоря ни слова, взял у нее сорочку и быстро надел ее через голову Софи. Потом сделал то же самое с ее корсетом и платьем и, повернув ее спиной к себе, принялся завязывать ленты и застегивать крючки. Наконец она почувствовала, как его руки расправили складки ее рукава и отвели с плеч пряди волос. Только тогда она набралась смелости и повернулась к нему.

Лицо Макса казалось спокойным и бесстрастным, смягчилась только линия губ. Софи невольно изумилась мысли, что этот красивый мужчина только что любил ее… Нет, не то. К чему обманывать себя? То, что произошло, было лишь утолением плотской жажды. Восхитительным и потрясающим, но не любовью. Макс поднял глаза, и их странный взгляд – смесь чувственной лени и удовлетворенной похоти – больно задел какую-то незащищенную часть ее души.

– Простите меня, – наконец сказал он. – В первый раз это должно было произойти не так. Не могу поверить, что я… на полу…

В его голосе звучало такое обезоруживающее изумление и раскаяние, что Софи засомневалась, кто из них двоих тяжелее переживал эту потерю контроля над собой. Ее охватило желание успокоить его.

– Две моих сестры говорили, что после всех ожиданий и страхов первый раз стал для них просто кошмаром. Поэтому, возможно, так даже лучше.

Макс засмеялся и убрал прядь ее волос за ухо. От этого нежного движения ей захотелось по-кошачьи потереться об его руку. Но его брови нахмурились.

– Я рад, что это не стало для вас кошмаром. И все же я должен был устоять. Мое дело – защищать вас, а не пользоваться вашей слабостью. Это непростительно.

Это возвращение «сурового герцога» вызвало у Софи неуместный взрыв смеха. Она еще чувствовала себя слишком счастливой, чтобы его предсказуемое отступление могло причинить ей боль. Напротив, она почувствовала странное желание защитить его от многочисленных тягот и обязанностей, которые он бесстрашно взвалил на себя.

– Я никому не скажу, – скромно ответила она, и его суровость немного спала.

Макс пригладил ее растрепанные волосы, и его глаза потеплели.

– Если кто-нибудь увидит вас в таком виде, вам и не понадобится ничего говорить. Лучше поднимитесь наверх, пока не появился Ламбет.

Софи шагнула к Максу, провела ладонью по рукаву сюртука.

– Думаю, и вам не стоит показываться Ламбету на глаза, ваша светлость. В данный момент ваш костюм тоже нельзя назвать безупречным. Стойте, я попробую спасти ваш галстук.

Макс молча стоял, пока она пыталась справиться с замысловатым узлом его галстука. Под его упорным взглядом в ней снова шевельнулось эхо наслаждения, которое он ей доставил, и Софи заставила себя отступить назад.

– Нет, это безнадежно. Вам определенно нельзя встречаться с Ламбетом.

Он улыбнулся неожиданной мальчишеской улыбкой, которая на редкость шла к его растрепанным волосам, и, подойдя к двери, повернул ключ.

– Я вас понял. Спасаюсь бегством. – Макс задержался на пороге. – Вы уверены, что с вами все в порядке? Я не сделал вам слишком больно?

Софи покачала головой. Тревога в его голосе заставила ее удержаться от слов, которые ему наверняка не хотелось бы слышать.

После секундного колебания Макс кивнул и вышел.

Макс благополучно добрался домой, не встретив никого из знакомых. Когда он оказался в своей комнате, ему хватило одного взгляда в зеркало, чтобы понять, что любой человек, даже не обладая особой интуицией, мог догадаться, что с ним произошло. Несмотря на все старания Софи, его галстук был безнадежно испорчен, а волосы выглядели так, словно он очень старался изобразить стиль coup de vent[3], вошедший в моду с легкой руки Байрона.

Сейчас, когда рядом не было Софи, он с особой силой ощутил безумие того, что случилось. Это его вина. От начала и до конца. Но Макс мог сколько угодно говорить себе, что, зная о ее девственности, должен был сдержаться. Правда в том, что он не хотел себя сдерживать. У него было достаточно возможностей отступить. Он даже говорил себе, что доставит ей удовольствие, которого она так очевидно жаждала, и этим ограничится. Но в какой-то момент все его благоразумие растаяло, как дым.

Макс стянул галстук, охваченный растерянностью, стыдом и удовольствием, смешанным с чувством вины. Конечно, неразумно лишать свою нареченную девственности на полу дома ее тети. Но она была так восхитительна. Сейчас ее нежелание подчиняться правилам и упорное стремление идти тем путем, который она считала правильным, привело… к более чем приятному результату. Но так будет не всегда. Фактически именно оно привело к их вынужденной помолвке, и уже сейчас Софи могла оказаться беременной, потому что он впервые в жизни не предпринял никаких предосторожностей.

Макс снова посмотрел на свое отражение в зеркале. Он никогда не думал о Софи как о возможной матери своих детей, если не считать чисто теоретических соображений о наследниках. Но сейчас это вызвало в его воображении целую вереницу образов, приводивших его в смятение. Большое число племянников приучило Макса к обществу малышей, но мысль о Софи, держащей на руках его ребенка, почему-то вызывала тревогу. Он будто видел в окно чью-то чужую жизнь, и ему хотелось сделать шаг и оказаться в ней. Несмотря на свои странности, она наверняка стала бы хорошей матерью. Если она могла с такой любовью относиться к чужому малопривлекательному мопсу, то, несомненно, щедро одарила бы ею своих детей. Больше, чем он сам. Значит, у его детей будет хотя бы один родитель, способный на настоящую любовь. С леди Мелиссой они стали бы точной копией его родителей. Внимательными, но лишенными настоящего тепла. Ему просто надо убедиться, что Софи понимает всю тяжесть ответственности, которая ляжет на ее плечи. Чем раньше он отвезет ее в Харкот, чтобы она увидела, за что он – а теперь и она – отвечает, тем лучше.

К тому же в Харкоте есть множество мест, где они смогут остаться наедине. Потому что теперь, когда Макс выпустил джинна из бутылки, он чувствовал, что не сможет ждать до свадьбы, чтобы оказаться с ней в постели. И на этот раз это непременно будет постель. Она хотела видеть его? Хорошо, он тоже хотел видеть ее, лежащей в его постели, чтобы он мог узнать, как далеко простирается ее страстность. Если, не имея никакого опыта, Софи так отвечала на его ласки в гостиной своей тети, то он не мог даже представить себе, на что она способна в интимной обстановке его спальни. И ему очень хотелось это узнать.

Макс отвернулся от зеркала. В свое время ему казалось резонным еще немного продлить свою свободу, но сейчас он не видел причин ждать. Ему надо получить специальную лицензию, и уже через несколько дней они уедут в Харкот, где отец Софи их поженит.

А потом он пошлет всех к дьяволу и останется с ней наедине.

Глава 14

– Этого стоило дожидаться! – заявил Брайнстон, когда после танца вел Софи туда, где в окружении других гостей стоял Макс.

В одной из дам она узнала и скандальную леди Джерси. Макс выглядел таким холодным и отчужденным, что Софи с трудом узнавала в этом красивом, импозантном человеке страстного любовника, открывшего ей мир чувственных наслаждений в гостиной тети Минни. Но она точно знала, что каждый раз открывая в нем новые, доселе неизвестные стороны, она обнаруживала что-то новое и в себе. Когда она подошла к нему, его непостижимые серые глаза сверкнули, и она почувствовала, что у нее краснеют щеки.

– Салли, это вас я должен благодарить за то, что мисс Тревелиан позволено танцевать вальс? – Брайнстон почтительно поднес к губам руку леди Джерси. – Если так, выражаю вам свою глубочайшую благодарность. Она вальсирует божественно! Как сильфида или нимфа, ну, в общем, та, что превратилась в водяные брызги. Никогда не мог запомнить имена всех этих греков. Вы не напомните, мисс Тревелиан?

– Извините, нет. В любом случае это звучит безрадостно и для нимфы, и для ее партнера по танцу, – ответила Софи, ощущая, что щеки краснеют еще сильнее. Она чувствовала, что все смотрят на нее в ожидании, что она допустит оплошность. Ей совсем не хотелось снова поставить Макса в неловкое положение.

– Совершенно верно! – радостно согласился Брайнстон. – Кому захочется обнимать водяные брызги? Что-то не то с тем парнем, который это написал. Похоже, бедняга пережил какой-то чертовски неудачный опыт, связанный с чем-то мокрым. Простите мою неделикатность, мисс Тревелиан.

Софи не смогла удержаться от смеха. Глупости, которые он говорил, успокаивали нервы.

– Не думаю, что это следует понимать буквально, лорд Брайнстон, но временами действительно раздражает склонность поэтов превращать женщин бог знает во что. То в нимфу, то в лебедя, то в статую. Я подозреваю, что они просто не знают, что с нами делать, такими, какие мы есть.

Леди Джерси разразилась своим неподражаемым смехом:

– Как это верно! Тогда вам очень повезло, что у Макса нет поэтических наклонностей. Уж он-то точно знает, что с нами делать. С такими, какие мы есть.

– Осторожней, Салли, – непринужденно заметил Макс. – Вы же не хотите напугать мисс Тревелиан?

Леди Джерси устремила на Софи свой насмешливый взгляд:

– Сомневаюсь, что мне это удастся. По крайней мере, таким способом. Я права, мисс Тревелиан?

– Конечно, правы, леди Джерси, – скромно согласилась Софи.

– Вот и прекрасно. – Леди Джерси снова засмеялась. – Мне определенно нравится ваша нареченная, Макс. Я весьма удавлена, что в конце концов вы проявили такое здравомыслие. Идемте, Брайнстон, потанцуйте со мной и не стесняйтесь в комплиментах.

Леди Джерси увела Брайнстона, и Макс, взяв Софи за руку, отвел ее в сторону. Даже сквозь перчатку она чувствовала его горячую руку, и это живо напомнило ей происшествие в гостиной тети Мин-ни. Софи думала, что Макс поведет ее танцевать, но он повел ее в холл, а оттуда в узкий и полутемный коридор, отделенный от него портьерой, и она ощутила тревогу. Пугало не то, что он мог сделать, а то, как быстро ее тело встрепенулось в ожидании этого. Какое-то мгновение они стояли в тишине.

– Я не имел возможности спросить вас, все ли с вами в порядке… после того, что случилось.

Голос Макса звучал сухо и отчужденно, и, хотя забота ее тронула, в душе шевельнулось разочарование. Он явно не собирался ее соблазнять.

– Все хорошо, спасибо, – ответила Софи.

– Идемте. – Макс снова взял ее за руку и повел дальше по коридору, чем окончательно сбил с толку. В конце коридора он открыл дверь в комнату, освещенную канделябром, который стоял на каминной полке и высвечивал картину, висевшую на противоположной стене. С полотна на нее смотрел сидящий за столом старик. Ошеломленная Софи двинулась к нему, неосознанно продолжая держать Макса за руку.

– Кто это написал? – прошептала она.

– Испанский художник Веласкес. У меня есть одна его картина в Харкот-Холле. Этому полотну почти двести лет. Оно потрясающее, правда?

Софи молча кивнула, почти не замечая, как Макс встал позади нее и обнял, окутывая своим теплом.

– Мне хотелось удивить вас. Я подумал, что вам понравится, – пробормотал он, касаясь губами ее полуобнаженного плеча.

– Мне нравится… – Софи попыталась сосредоточиться на удивительной картине, но, когда губы Макса скользнули вверх по ее шее, веки сами собой опустились и ей стало трудно дышать.

– Макс…

– Не беспокойтесь, я не зайду слишком далеко… к сожалению…

Его рука, скользнув под лиф платья, обхватила грудь Софи, большой палец тронул сосок. Софи прикусила губу, чтобы не вскрикнуть, и откинула голову назад, подставляя шею. Оранжевые отблески свечей жидким пламенем просачивались под ресницы, заставляя глаза гореть. Жаркое тянущее напряжение между ног заглушило боль, оставшуюся после их соития, и Софи вновь ощутила внутреннее смятение, требовавшее выхода. Она протянула руку и, не сознавая, что делает, провела по его животу вниз. По телу Макса пробежала дрожь, но он поймал ее руку, и Софи поняла, что все закончилось. Какое-то мгновение они стояли неподвижно. Потом он легко коснулся губами ее плеча и отпустил ее.

– Я пообещал себе, что приведу вас сюда, только чтобы показать картину, – сказал он. – Нам надо вернуться назад. Но сначала вы должны привести в порядок платье…

Софи уже собиралась ответить, когда снаружи донесся чей-то смех.

– Проклятье, – еле слышно выругался Макс, торопливо подтолкнув ее к задней двери. – Поправьте платье и возвращайтесь в зал. Я пойду вперед, посмотрю, кто там.

Дверь едва успела закрыться за ней, когда Софи услышала веселый мужской голос, звавший Макса по имени.

Она быстро поправила лиф, как вдруг портьера в другом конце коридора отодвинулась, и Софи подняла руку, заслоняясь от яркого света.

– Так, так. Это судьба.

Софи уронила руку. Против света она видела только темный силуэт, но сразу же узнала в нем Уивенхо.

– Вы только что видели Веласкеса, дорогая? Виртуозная техника, вы не находите? Даже несмотря на такую ординарную натуру. Меня восхищает, чего ему удается добиться такой скудной палитрой. Однажды я попытался написать картину в его стиле, по-моему, получилось неплохо. Если вы посетите меня, я вам покажу.

Софи не могла понять, как ему удается держаться с такой непринужденностью после того, что произошло между ними. Хотя, возможно, она все преувеличивала. В любом случае ей не хотелось оставаться с ним наедине, а предложение посетить его и вовсе выглядело абсурдным.

– Не думаю, что это хорошая мысль, барон Уивенхо. Позвольте…

Она попыталась его обойти, но он встал так, что, сделав это, она бы непременно задела его.

– Где же ваш верный сторожевой пес? – спросил Уивенхо, когда она остановилась. – Если бы вы были моей, я бы определенно лучше следил за вами и не позволял одной расхаживать по темным коридорам. Неужели теперь, когда вы его заполучили, Харкот потерял интерес? Не бойтесь. Я слишком хорошо знаю его непомерное чувство долга. Он ни за что не откажется от своего слова, даже если поймет, что совершил ошибку. Так что можете спокойно наслаждаться своей победой.

– Нет никакой победы. – Софи вспыхнула, и Уивенхо поднял руки, как будто хотел схватить ее за плечи, но потом опустил их.

– Знаете, – задумчиво произнес он, – мне хотелось бы написать вас. Вы не похожи на мои излюбленные модели, но меня восхищает ваша многогранность. Вы кажетесь очень открытой, и все же я поклялся бы, что за этой очаровательной внешностью скрывается страстная натура. Да, мне бы очень хотелось вас написать.

– Благодарю вас, барон Уивенхо, но я даже не мечтаю о такой чести.

Его губы изогнулись, но под улыбкой Софи уловила злость.

– Оставьте ваши светские штучки. Со мной это не пройдет. Я знаю, что вы не такая.

– Какая же я?

– Точно не знаю. Мои впечатления противоречивы. Интересно, что могло бы случиться, если бы в нашу первую встречу рядом с вами не было Харкота. Он всегда будит во мне худшее. А вы, похоже, разбудили в нем лучшее, что само по себе немало, поверьте мне.

– За что вы его так ненавидите?

В глазах Уивенхо появилось странное выражение.

– У меня есть причина. Спросите его. Возможно, узнаете кое-что новое о своем будущем супруге.

– Я спрашиваю вас.

– Он отнял у меня все.

Слова были сказаны тихо и спокойно, но в них чувствовалось отчаяние, от которого у Софи перехватило дыхание. Она не успела ответить, потому что дверь у нее за спиной открылась, и, повернувшись, она увидела Макса. Одного. Софи вскинула руки, словно хотела его остановить, но он и сам замер. Его глаза уставились на Уивенхо, лицо превратилось в маску.

Потом он перевел взгляд на Софи:

– Вы заблудились, Софи?

– Да, вы мне поможете? – ответила она, и его взгляд смягчился.

Макс подал ей руку.

– Посторонись, Уивенхо. – Не дожидаясь, когда Уивенхо уступит дорогу, Макс двинулся вперед, как будто собирался пройти сквозь него. Но в последний момент Уивенхо слегка поклонился и, скривив губы, отошел в сторону.

Когда они вернулись в бальный зал, Софи подняла глаза на Макса. Он смотрел на нее тем отстраненным взглядом, который она так не любила.

– Похоже, вас нельзя выпускать из виду ни на минуту. – Его взгляд оставался таким же холодным, но в голосе Софи уловила дразнящие нотки, и ее плечи немного расслабились.

– Это чистая случайность. Но он не сделал ничего плохого, – заверила она, говоря себе, что это правда.

Макс не ответил. Потом появился лорд Крэнворт, который пригласил ее на танец, и Софи с облегчением предалась этому безобидному занятию. В Эштон-Коув она всегда мечтала о более бурной жизни, но, похоже, судьба вняла ее молитвам слишком буквально.

Макс смотрел, как Крэнворт ведет Софи в круг танца, и разрывался между желанием снова увести ее туда, где никого нет, и найти Уивенхо, чтобы раз и навсегда объяснить, что она для него недосягаема. Но прежде всего он должен убедить себя самого не прикасаться к ней. У Макса из головы не шло то, что произошло между ними днем. Перед глазами стоял образ Софи – запрокинутая голова, раскрытые губы, глаза, потемневшие от страсти… Под натиском этой атаки отступило даже чувство вины и недовольство собой. Даже ее легкое смущение во время разговора с леди Джерси вызвало у Макса новую, несвойственную ему реакцию. Он был готов защищать ее от любого, кто посмеет сказать ей что-то неприятное. Но по какой-то причине Софи удавалось самой обезоружить даже тех, кого, как Салли, всегда радовала возможность стереть в порошок любого человека со странностями куда меньшими, чем у нее. Софи умела сделать так, чтобы человек почувствовал себя хорошо и спокойно. Но не благодаря своему воспитанию, а благодаря способности к сочувствию.

И все же Максу хотелось видеть ее более защищенной. Доброжелательность делала Софи открытой для инсинуаций и обид. По всей вероятности, присутствие Уивенхо ее не радовало, но она не могла ясно дать ему понять, что между ними не может быть ничего общего, с чем с легкостью справилась бы любая женщина, привычная к светской жизни.

Макс не мог понять, что нужно от нее Уивенхо. Когда он вернулся в Англию после войны, его прошлое с Сереной и Уивенхо стало казаться далеким. Его гнев утих, оставив после себя недоверие и презрение. Так продолжалось до сих пор. Но, даже чувствуя эту новую ревность, Макс не мог заметить никаких признаков расположения Софи к Уивенхо. Возможно, тот просто провоцировал его. Однако к чему такая настойчивость? Она вызывала у Макса ощущение тревоги. И только что, когда воспоминание о моментах, проведенных перед Веласкесом, еще жгло грудь, эта тревога получила новую пищу. Когда он открыл дверь и увидел силуэт Софи, а за ним Уивенхо, смотревшего на нее пристальным взглядом, от которого он бы с огромным удовольствием избавил ее навсегда, потребовалась вся его воля и самоконтроль, чтобы удержаться и не начать действовать. В будущем придется следить за ним внимательней. Возможно, Уивенхо начал весь этот фарс из-за того, что случилось в прошлом. Но нет, – Макс мысленно выругался, – он не позволит его повторить.

Глава 15

Софи наклонилась ниже, чтобы приглядеться к двум оттенкам синей краски, которые мистер Ривз нанес на деревянную палитру. Он оказался прав, она заметила тонкое, очень тонкое отличие. В одном чувствовалась едва заметная дымчатая пелена, которая очень подошла бы для неба на портрете Мармадюка, другой мог удачно оттенить платье Хетти.

– Как вы этого добиваетесь? – спросила она мистера Ривза, завидуя его умению делать краски таких удивительных оттенков.

Он усмехнулся, и его худощавое лицо засияло от гордости.

– Для этого нужны годы, мисс. И почти все вещества, известные человеку. Когда-нибудь, если у меня будет время, я приглашу вас в заднюю комнату, где мы смешиваем порошки.

– О, мне бы очень хотелось посмотреть! А пока я возьму обе краски.

– Очень хорошо, мисс.

Пока он заворачивал ее покупки, Софи повернулась и рассеянно посмотрела на пару, стоявшую в другом конце прилавка и разговаривавшую с продавцом. Женщина, одетая в платье бутылочного цвета с ярко-красными лентами и шляпку с очень высокой тульей, слегка сдвинутую назад, из-под которой виднелись темные кудряшки, прислонилась к шкафу и, очевидно, скучала. Софи с удивлением узнала в ней модель с картины Уивенхо, которую она видела на выставке. Девушка заметила взгляд Софи и дерзко подняла брови. Как ни странно, Софи не обиделась, а улыбнулась в ответ, и в глазах девушки мелькнуло смущение. Она зарделась и опустила глаза на свои потертые красные туфельки, торчавшие из-под юбок.

Софи поблагодарила Ривза, взяла свой пакет и подошла к девушке.

– Простите, что я так уставилась на вас, – извинилась она. – Просто мне показалась, что я узнала в вас модель одной из картин на выставке. Только там вы выглядели очень… печальной.

Девушка фыркнула.

– Может, это я, а может, и нет, – угрюмо ответила она, а ее спутник, повернувшись к ним, нахмурил брови.

– Лиз, если собираешься болтать, выйди на улицу и жди там!

Девушка пожала плечами и направилась к двери. Софи пошла за ней.

– Уходите. Я работаю, а из-за вас у меня будут неприятности.

– Простите, я не хотела. Вы ведь натурщица, верно?

– Да, а вам что? Вы одна из тех дам-художниц?

– Думаю, да.

– А вы что, не знаете? – насмешливо бросила Лиз.

– Иногда мне кажется, что знаю, а иногда нет.

Софи улыбнулась. В этой угрюмой девушке было что-то трогательное, и чем дольше Софи на нее смотрела, тем моложе она ей казалась. По-видимому, ей было лет шестнадцать-семнадцать. Девушка попыталась усмехнуться, но уголки ее губ опустились, и лицо сделалось усталым.

– Что вы имели в виду, говоря, что работаете? – спросила Софи.

– Ничего. Я делаю то, что мне говорят. Хотят, чтобы я позировала, – я позирую. Я говорила ему, что я не актриса и не умею изображать никакие чертовы трагедии. И я не виновата, что выгляжу как мертвая.

– Как кто? – попыталась разобраться Софи, но пухлые губы девушки плотно сжались, потому что из лавки вышел ее спутник.

– Идем, Лиз, я хочу поймать свет.

Девушка, опустив голову, поспешила за ним, и вскоре они скрылись за углом.

– Странная парочка, – раздался голос у нее за спиной.

На миг Софи замерла от неожиданности, потом медленно повернулась к барону Уивенхо.

– Покупаете краски, дорогая? И с вами нет сторожевого пса? Ни одного из двух?

– Со мной Джеймс, лакей моей тети. Он ждет в экипаже.

– Не волнуйтесь, я не стану на вас нападать. О чем вы говорили с прелестной Лиз? Харкот не одобрил бы общения с падшими женщинами.

– А она падшая? Я узнала в ней модель с вашей картины, и мне стало любопытно.

– Любопытно? Что?

– Что значит быть натурщицей. И почему на вашей картине она выглядит такой печальной.

– И что она сказала?

– Ничего. Ей пришлось уйти.

Уивенхо поджал губы, и ощущение опасности усилилось.

– Она хороша, верно? Соблазнительна. Мужчинам нравится этот томный, чувственный взгляд. Она удивительно похожа на предыдущую невесту Макса, леди Серену. Вы уже слышали про Серену, мисс Тревелиан?

Софи вдруг почувствовала благодарность к леди Мелиссе за то, что та рассказала ей о Серене раньше, чем Уивенхо.

– Конечно, Макс мне все рассказал.

– Неужели все? Удивительно. Не думал, что Харкоту нравится говорить о своих поражениях. Даже с очаровательной новой невестой. Значит, он рассказал вам, что его возлюбленная невеста была моей любовницей и что она отравилась? Кто дал ей яд, так и не выяснили. Ее всепрощающий глупый отец заявил, что она скончалась от лихорадки. Но доктор считал, что она умерла, пытаясь избавиться от нерожденного ребенка, зачатого вне брака. Знаете, такое случается. Благородной девушке совсем непросто раздобыть нужное снадобье, но мы, мужчины, знаем, где его взять, когда это необходимо. Если хотите, спросите Харкота, где его можно достать… Хотя, пожалуй, это будет неразумно.

Софи была готова к его мстительности, но не к этому. Ей с трудом удалось устоять на месте и не выдать своих чувств. Ей вспомнился Макс, вспомнились несколько коротких фраз, которыми он поделился с ней, вспомнилась их беззащитная страсть… и ей захотелось ударить Уивенхо.

– Ваши версии, касательно леди Серены, несколько расходятся, – с нарочитой легкостью ответила Софи, отчаянно пытаясь не выдать себя. – И почему-то я больше верю версии Макса.

– В самом деле? Какая доверчивость! А вам известно, что она умерла в той самой постели, где до того лежала со мной? Ее кузены на несколько недель уехали из города, и мы встречались в их доме. Она жаловалась на старину Макса. Хотя тогда он был не старым, а высокомерным молодым щенком, совершенно неподходящим для такого живого и жаждущего удовольствий создания, как Серена. Если бы не его богатство и титул, который он должен был унаследовать, она бы на него даже не взглянула. Но этого хотели их родители и сам Харкот, поэтому она решила, что сможет получить от него то, чего желает. Но он упрям, вы с этим еще столкнетесь. Настолько упрям, что не захотел отпустить ее, даже когда узнал… Когда понял, что не подходит ей. Серена была самой красивой женщиной из всех, кого я… Она любила, чтобы на нее смотрели, чтобы ей льстили. В ней было столько жизни… – Уивенхо тяжело дышал, его глаза светились, как расплавленный янтарь. – Если в вас есть хоть капля разума, бегите домой, дорогая. Здешняя атмосфера губительна для женщин, считающих, что они смогут жить так, как им хочется, и любить тех, кто их любит. Спросите бедного старого Моркомба, который заперся в своем полуразвалившемся доме на Манчестер-сквер и выходит на улицу только по ночам, как городской сумасшедший. Почти как ваша тетя, только у него-то есть на то причина. Когда убивают твоего единственного ребенка… – Глаза Уивенхо снова наполнились злобой. – Вы далеко не так красивы, как она, Софи Тревелиан. Так неужели вы действительно думаете, что сможете сладить с таким холодным человеком, как Харкот?

Софи выслушала этот сбивчивый поток ядовитой злобы, не проронив ни слова. Ее охватил холодный страх, смешавшийся с потребностью защитить Макса. В конце концов она нашла в себе силы, чтобы повернуться и пойти в сторону экипажа тети Минни. Ее била крупная дрожь. Когда они отъехали, в голове остался только смутный образ прекрасной женщины, которую Макс любил и которую потерял при таких ужасных обстоятельствах.

Глава 16

– Их светлость ожидают в гостиной, мисс, – сообщил Ламбет, когда Софи вошла в дом. – Позвольте, я вам помогу, – добавил он и растянул губы в подобие улыбки.

Она отдала дворецкому покупки, чувствуя себя немного глупо оттого, какое облегчение принесли его слова о том, что Макс здесь. Одного его присутствия хватило, чтобы она наконец пришла в себя. Что бы ни говорил о нем Уивенхо и каким бы сложным ни был Макс, она его знала. Пусть не до конца, но достаточно, чтобы понимать, на что он способен, а на что нет. Даже если то, что сказал Уивенхо, правда – а Софи не была в этом уверена, – это все лишь несчастный случай. Она торопливо вошла в гостиную. Макс стоял, рассеянно глядя на портрет Хетти, но, как только она вошла, сразу отвел взгляд и двинулся к ней.

– Где вы были? Я жду уже полчаса.

Его резкий тон заставил Софи остановиться.

– Я ездила к Ривзу. Мы ведь не договаривались о встрече, верно?

– Почему вы не сказали Ламбету, куда идете?

– А должна была? Я взяла с собой лакея…

Какое-то время Макс стоял неподвижно.

– В следующий раз, когда соберетесь уходить, скажите Ламбету, куда вы идете.

– Нет, – спокойно ответила Софи, прищурив глаза.

– Нет?

– Нет. Я не собираюсь сообщать Ламбету о своем местонахождении. Я согласна брать с собой Джеймса, хотя меня это не радует, но это все. Разве Хетти докладывает вашему дворецкому каждый раз, когда выходит из дома?

– Это другое!

– Почему? Потому, что она замужем? Или потому, что она не какая-нибудь деревенская простушка?

– Потому что за ней не охотится никто вроде Уивенхо! – Макс повысил голос, едва сдерживая себя, и Софи изумленно уставилась на него. – Вы меня поняли? – более спокойно спросил он.

– Да, но… – Она замолчала. На этот раз ей не хотелось говорить не подумав. Повторить слова Уивенхо означало бы только обострить вражду между мужчинами, а она не собиралась создавать Максу новых проблем. Ему хватало и того, что есть.

– Что «но»?

– Ничего. Совсем ничего, – ответила она, стараясь выглядеть так, будто ничего не случилось.

И это была явная ошибка. Прищурив глаза, Макс с быстротой хищного зверя метнулся к ней.

– Что «но»? – повторил он. – Что случилось? Вы виделись с Уивенхо? Смотрите на меня! – рявкнул он, когда Софи опустила глаза.

Потом, найдя в себе достаточно злости, она подняла голову и посмотрела прямо на него:

– Перестаньте на меня рычать! Ничего не случилось.

– Мне кажется, я уже говорил, что вы не умеете лгать. – Голос Макса звучал спокойно, но от этого показался ей еще более угрожающим. – А теперь расскажите мне, что произошло.

– Ничего. Я встретила его у Ривза. Он вел себя так же несносно, как обычно. Вот и все.

– Нет, – медленно произнес он, не спуская с нее глаз. – Не все.

У Софи мелькнула мысль сказать ему какую-нибудь дерзость и покончить с этим. Но упорный взгляд его стальных серых глаз и противоречивые чувства, бурлившие внутри, лишали уверенности. Софи подошла к холсту. Лучше бы она вообще не умела рисовать. От этого одни проблемы.

– Он рассказал мне о своей связи с Сереной. Еще одна деталь, о которой вы забыли упомянуть. Может, стоит спросить, что еще я должна знать, пока кто-нибудь другой не решил меня просветить? Как вы заметили, я не умею лгать, и мои способности притворяться уже на пределе. Но теперь я, по крайней мере, понимаю, почему он за мной «охотится», как вы выражаетесь. Я знала, что между вами что-то произошло. Вы должны были мне все рассказать!

– Природа наших отношений не предполагает такого рода откровенности.

Это было как удар в живот. Софи невольно оперлась рукой о край мольберта. Макс, видимо, тоже осознал, что сказал, шагнул к ней, но она предупреждающе подняла руку, остановив его. Никто не произнес ни слова.

– Простите. Я выразился неудачно, – наконец сказал он.

– Но это правда, – холодно ответила она. – Тем не менее будет лучше, если вы расскажете мне, к чему еще я должна быть готова.

– Полагаю, суть вам уже известна. После того как Серена… умерла, между мной и Уивенхо произошла ссора. Потом я уехал в армию. С тех пор мы почти не встречались. До настоящего времени.

– Вы имеете в виду дуэль?

– Совсем не так романтично. Скорее потасовка. Мы оба были пьяны, поэтому я мало что помню, но он наградил меня этим, – Макс показал шрам на левой руке, – а я сломал ему руку. Левую, к сожалению.

В памяти Софи возник тот момент в парке, когда Макс безжалостно схватил Уивенхо за руку, и тот побелел от боли. Внезапно все стало очевидным. Глупость ее мечтаний. Бессмысленность чувств.

– Если бы не Серена, вы никогда не сказали бы Уивенхо тех слов… О том, что мы помолвлены. Вы думали совсем не обо мне.

Она слышала свой голос – спокойный, разумный, очень отстраненный. И ничем не выдававший боли, гнева и стыда, которые жгли ее изнутри. Но, по крайней мере, она научилась подражать его холодной манере.

– Серена не имеет к нам никакого отношения. Софи развела руками.

– Возможно, вы умеете лгать лучше, чем я, но это слишком, даже для вас, – тихо сказала она и вышла из комнаты.

К счастью, Макс не пытался ее остановить. Сейчас она не выдержала бы даже его доброты. Софи чувствовала себя диким раненым зверьком и хотела только одного – остаться в одиночестве. На полпути к своей комнате она услышала, как хлопнула входная дверь.

Глава 17

– К вам их светлость, мисс Софи, – деликатно произнес Ламбет.

Софи уронила кисть, которую держала в руке. Она так долго рассеянно глядела на нарисованную улыбку Мармадюка, что кисть совсем высохла и даже не оставила пятна на ковре. Однако, чтобы скрыть вспыхнувшее лицо, Софи нагнулась и сделала вид, что вытирает его. У нее мелькнула мысль сказать Ламбету, что она не примет Макса. Прошел день с момента их ссоры, но рана еще была свежа. Софи никогда не страдала меланхолией, но, похоже, она быстро училась. Аккуратно положив кисть, она кивнула Ламбету. Избегать встречи? Нет, это не в ее характере. К тому же, как ни глупо, она тосковала по нему.

Макс вошел и остановился у двери. Софи продолжала молчать, и он сделал еще один шаг вглубь комнаты.

– Я пришел… Я хотел пригласить вас в Ричмонд-Парк. Вы можете взять с собой альбом. – Вчерашняя каменная холодность исчезла, он выглядел даже смущенным, и ее твердость пошатнулась.

– Я не одета для прогулки, – ответила она, стараясь держаться прежней отстраненной манеры.

В глазах Макса мелькнула улыбка.

– У меня пять сестер. И если я чему-то и научился, так это тому, чтобы ждать, пока они переодеваются.

Софи опустила глаза, с удивлением почувствовав, что с трудом сдерживает улыбку. Неужели она так слаба? Она пожала плечами.

– Мне нужно десять минут.

Улыбка тронула уголки его губ.

– Двадцать.

Она не стала отвечать, просто вышла из комнаты, решительно настроившись привести себя в наилучший вид за десять минут.

Хотя и не без помощи. После того как об их помолвке стало известно в обществе, тетя Минни настояла, чтобы одна из ее горничных, Сьюзен, стала прислуживать Софи. Теперь этот боевой топор тети Минни обрушился на нее, стоило лишь ей войти в комнату, и обрядил в лавандовое прогулочное платье от мадам Фаншаль и новую соломенную шляпку с лавандовыми лентами, которую подобрала для нее Хетти. Софи бросила быстрый взгляд в зеркало и поспешила вниз. Теперь она выглядела, по меньшей мере, соответственно. Оставалось только вести себя так же. Перед дверью она остановилась и сделала глубокий вдох, чтобы войти с достоинством. Посмотрев на нее, Макс вежливо подал руку.

– Ну как? – спросила она, взяв матерчатую сумку с альбомом.

– Ваше платье? Очень мило. Вы определенно нашли свой стиль.

Софи вспыхнула под его одобрительным взглядом.

– Я совсем не то имела в виду! Сколько времени я переодевалась?

Макс улыбнулся:

– Я не считал.

– Я же говорила, что уложусь меньше чем за десять минут.

– Двенадцать.

– Вы же не считали.

– Конечно. Но даже если бы считал, двенадцать – это очень впечатляющий результат. Хотя вы могли бы не торопиться. Я спокойно подождал бы.

Софи посмотрела на него с подозрением. Его переход к галантности с оттенком юмора после горечи их предыдущей встречи сбивал с толку, но она была благодарна этой попытке восстановить дружбу. Несмотря на пережитую боль, Софи понимала, что Макс сказал правду: «природа их отношений» не предполагала душевной близости. Но она не виновата, что по наивности решила, будто плотские утехи означают нечто большее. Он никогда не пытался обмануть ее насчет природы их отношений, и значит, она должна найти в себе достаточно сил и мужества, чтобы уважать это и не потворствовать своим романтическим ожиданиям. И пусть она настолько глупа, чтобы надеяться, что со временем это может измениться, в данный момент она должна следовать его линии поведения.

– Я забираю мисс Тревелиан на прогулку, Лам-бет. Мы вернемся через несколько часов, – сообщил Макс дворецкому, когда они двинулись к выходу.

– Вам понадобится поводок для собаки, ваша светлость? – вежливо поинтересовался Ламбет.

– Что?.. – Он замолчал, заметив, что между ними и входной дверью появился Мармадюк. – Нет, ты не пойдешь! – сказал ему Макс. – Иди в свою комнату!

Смущенный строгим голосом Макса, Мармадюк лег и вытянул лапы.

– Бедный Мармадюк, – не удержалась Софи.

– Софи, вы же не хотите сказать, что собираетесь брать этого недостойного пса в Ричмонд!

Софи засмеялась:

– Я ничего не хочу сказать. Просто он явно влюблен в вас. Мармадюк, иди в гостиную!

Мармадюк поднял глаза на Макса и заковылял к нему, тихонько сопя.

– Ты слышал, что тебе сказали? В гостиную!

Мармадюк снова лег и устремил печальные глаза на своего идола.

– За что мне все это? А вы, Софи, стоите тут и смеетесь, вместо того чтобы помочь!

– Я могу. И даже очень. Я отведу его в гостиную.

Софи подхватила мопса, но тот вырвался из рук и снова очутился между Максом и входной дверью.

Макс нахмурился:

– Хорошо. Только возьмите с собой поводок. А может, и не надо. Тогда, если повезет, он сбежит от нас в Ричмонде.

– Макс! – Софи засмеялась и взяла поводок, лежавший на маленьком столике. – Идем, Мармадюк. Тебе предстоит открыть новый мир. Надеюсь, тебе нравятся двухколесные экипажи.

– Если он вздумает рявкнуть на моих лошадей, я оставлю его на обочине, – предупредил Макс.

– До сих пор рявкаете только вы, Макс. Поднимайся, Мармадюк. Вот видите. Все в порядке. Пока он может класть морду на ваши сапоги, он счастлив.

– Только следите за ним. Я ему не доверяю. И пусть не высовывается. Если кто-нибудь увидит, что я катаю мопса, я этого не переживу.

– Ты слышал, Мармадюк? Веди себя хорошо. Иначе нас больше не возьмут.

Макс вздохнул и тронулся на запад. Софи сидела наготове, чтобы в любой момент схватить собаку, но Мармадюк, счастливо посапывая, лежал у них в ногах. Она готова была расцеловать мопса, так удачно разрядившего обстановку. И напомнившего ей, что, несмотря на стену, которую Макс выстроил между ними, в нем скрывалась доброта и мягкость, в которых он не хотел признаваться. Это давало надежду, что в конце концов он начнет воспринимать ее как друга, а может, даже больше.

– Как красиво! – воскликнула Софи, протянув вперед руку, как будто вид на парк и город позади него со стороны холма Короля Генриха были картиной, до которой она могла дотронуться.

И Макс не мог не согласиться. Они пробыли в парке так долго, что солнце склонилось к закату, отчего купол собора Святого Павла, в обрамлении свежей зелени парка, вместо обычного серого приобрел золотисто-розовый оттенок.

Макс бывал в этом парке бесчисленное множество раз, но сегодня он почему-то казался ему другим. Как тогда на выставке, он замечал вещи, которым никогда не придавал значения: пруды Пен-Пондс, тишину, наступившую, когда в лесу, всего в трех ярдах от них, показалась пара благородных оленей. То, как Софи невольно схватила его за руку от восхищения, как светились счастьем ее глаза.

Ему стоило большого труда удержаться и не обнять ее, чтобы приобщиться к этому счастью, но это казалось ему почти святотатством. Макс хорошо понимал, как хрупок мир, заключенный ими после позавчерашней ссоры. Он долго мучился, не зная, как загладить свою вину, но даже не ожидал, что его оливковая ветвь в виде поездки в Ричмонд-Парк будет иметь такой успех. Кроме того, радость Софи оказалась заразительной. Ее вызывали даже такие простые вещи, как вереница утят, решительно шагавших за своей матерью к пруду, пока он, туго натянув поводок, сдерживал охотничьи инстинкты Мармадюка. И свои тоже.

Вскоре парк опустел и на холме остались только они одни. Коляска с грумом и абсолютно выдохшимся мопсом ждали внизу, на аллее. Деревья и кусты окружали их зеленым шатром, за ажурными стенами которого открывался вид на мерцающий город.

– Как бы мне хотелось написать этот свет, – мечтательно сказала Софи.

– Разве вы не можете?

– Нет. У меня не получится. А вот ваш мистер Тернер, думаю, смог бы. И море тоже. Я несколько раз пыталась написать море в бухте, но у меня так и не вышло.

– Возможно, в Северном Девоне слишком мало света. Но вы можете попробовать написать залив в Харкоте. Я думаю, нам надо отправиться туда на этой неделе. Я получу лицензию, и, как только ваша семья приедет туда, ваш отец сможет обвенчать нас в часовне Харкот-Холла.

– Так скоро? – Глаза Софи расширились, влажные губы тревожно раскрылись, и Макс шагнул к ней.

– Раз уж мы предвосхитили события, то полагаю, нет никакого смысла тянуть с этим. Как вы считаете? А как только дело будет сделано, мы сможем отделаться от всех и поплыть на лодке в Олд-Грамбл. Оттуда открывается великолепный вид. Вы даже сможете взять с собой мольберт.

Софи выглядела ошеломленной таким обилием новых сведений.

– Олд-Грамбл?

– Это крохотный островок недалеко от Порт-Джейкоб. Туда иногда заходят рыбаки. Он получил свое название от грохота волн, разбивающихся о скалы.

– Вы любите рыбачить? – Софи наклонила голову набок, в глазах вспыхнуло любопытство.

– В детстве я ничего так не любил, как это. С семи лет я выходил в море со старым мистером Шепстоном и его сыновьями каждый раз, когда приезжал из школы домой погостить. Иногда я проводил с ними больше времени, чем в Харкот-Холле.

– Удивительно, что родители вам разрешали. Моему папе никогда не нравилось, чтобы Джордж рыбачил с деревенскими.

Макс пожал плечами:

– Они не разрешали, они просто не знали об этом. Когда я бывал дома, мы проводили вместе не так много времени. Все выяснилось случайно, когда мне было тринадцать. Мой отец приехал в Порт-Джейкоб и увидел, как мы с Шепстонами заходили в порт.

– Он рассердился?

– Нет, но его это разочаровало. Отец был не слишком эмоциональным человеком, но он очень серьезно относился к роли герцога. Он всегда учил меня, как важно знать всех наших арендаторов и уделять должное внимание каждому. Увидев меня с Шепстонами, он решил, что я зашел в этом слишком далеко, и сказал, что не стоит слишком сближаться с людьми, чья жизнь зависит от нас. Я заметил, что жизнь рыбаков зависит не от нас, а от моря. Я был слишком молод, чтобы понимать логику сословных различий. Отец прочитал мне целую лекцию о местном хозяйственном укладе и нашей роли в нем. А после этого позаботился о том, чтобы загрузить меня изучением положения дел в поместье во всех подробностях.

– Тринадцать лет? Не слишком ли рано для мальчика, чтобы заниматься севооборотом зерновых, орошением и тому подобным?

Макс улыбнулся в ответ на легкую насмешку в ее голосе, как будто готовился встать на защиту того мальчика. Софи это показалось трогательным, но ненужным.

– По правде сказать, нет. Рыбак брал своих сыновей в море, чтобы обучить их своему ремеслу. В моем случае все то же самое. Просто в те годы их работа нравилась мне больше моей. Но отец был прав… по крайней мере, в этом. Нельзя пренебрегать своими обязанностями. От того, как мы их исполняем, зависит жизнь многих людей.

– Но если вам так нравилось… Вы еще рыбачили с ними после этого?

– Конечно. Хотя не так часто. Мой отец был холоден, но не глуп. Он понимал, что запретами ничего не добьется. Думаю, его больше всего взволновало, что за все эти годы никто из его людей – так он их назвал – не рассказал ему о том, чем я занимаюсь. Смешно, но мне кажется, он чувствовал себя оскорбленным.

– Не знаю. В конце концов, если он всю жизнь жил с чувством долга перед этими людьми, он мог почувствовать себя преданным, раз они не сказали ему о том, что для него так важно. Это обидно.

Макс вдруг ощутил резкий прилив жара. Чертыхнувшись про себя, он отвел взгляд в сторону. Ему даже в голову не могло прийти, что ее сочувствие возбуждает его не меньше, чем ее смех. Жаль, что Мармадюк остался в коляске. Сейчас не помешало бы, чтобы Софи сопровождала дуэнья… пусть даже на четырех лапах и с хвостом.

– Есть на свете хоть один человек, которого вы не стали бы защищать?

– Это вовсе не значит, что я на его стороне, – серьезно ответила Софи. – Просто мне кажется, я могу понять, почему это его обидело. Вот и все.

– Думаю, вы преувеличиваете обидчивость моего отца. Впрочем, это не важно. Не знаю, зачем я вам это рассказал. Идемте, надо найти хорошее место, чтобы вы могли сделать набросок.

– Нет, не стоит. Вы, наверно, уже хотите ехать назад.

– Нет. А вы?

Софи колебалась. Какое-то время она пристально всматривалась в лицо Макса, потом ее плечи обмякли.

– Если честно, у меня руки чешутся попробовать. Извините. Это не займет много времени.

– Не надо извиняться, если вы не сделали ничего дурного. Это плохая привычка.

– Я не… ладно. Я понимаю, что вы бы предпочли, чтобы я не занималась этими глупостями с живописью.

– Я не знаю, какой бы вы были без этого. Просто вы такая, так вы видите мир.

Софи вытаращила глаза:

– Мне никто никогда не говорил таких слов!

– Это хорошо или плохо?

– Думаю, хорошо. Но знаете, это как в тех снах, когда выйдешь из дома и вдруг поймешь, что на тебе только нижняя юбка.

Макс запрокинул голову и расхохотался.

– Не понимаю, при чем здесь нижняя юбка.

– Ладно, нижняя юбка ни при чем. Но вы поняли, что я хотела сказать. Что чувствуешь себя… открытой.

– Звучит не слишком радостно, но я этого не хотел. Просто я так думаю. Но тогда почему вы сказали, что это хорошо?

– Это значит, что вы меня видите.

Макс перестал улыбаться, но его голос звучал по-прежнему легко.

– Конечно, прямо перед собой. Во плоти.

– Вы понимаете, о чем я говорю.

– Да. Хотя это не всегда хорошо. Чтобы тебя видели. По-моему, вы говорили, что дома это усложняет вам жизнь.

– Ну, возможно, надо было сказать, видите и… понимаете. Это когда человек смотрит на очевидные недостатки и видит, что за ними стоит. Хотя вы, наверно, не то имели в виду.

– Именно это. Но я не считаю, что это недостатки. Возможно, они усложняют жизнь, но это не недостатки.

Софи отвернулась, но он взял ее за плечи, повернул к себе и с удивлением обнаружил, что ее глаза покраснели и в них стоят слезы.

– Что я сделал на этот раз? – спросил Макс.

Софи смахнула слезы.

– Вы были добры.

– Это страшный грех. И, как я понимаю, совсем нехарактерный для меня. – Макс взял ее за руку и отвел в тень раскидистого дерева. – Отсюда открывается прекрасный вид. Разбудите меня, когда закончите.

Софи села на траву и достала альбом. Макс устроился в стороне, прислонившись к стволу дерева, и стал наблюдать за ней из-под полуопущенных век. Последние лучи солнца, проникавшие сквозь трепетавшую на ветру листву, скользили по ней золотыми пятнами, а их мягкое тепло дарило ощущение ленивого покоя, напомнившего Максу те дни в море, когда ничего не происходило, и он просто дремал. Он почти ощущал легкое убаюкивающее покачивание воды.

Но то, что он чувствовал, не имело ничего общего с покоем. Софи, конечно, не подозревала, какой соблазн таил в себе ее смех, а потом проявление сочувствия. Она сосредоточенно склонилась над альбомом, а ее рука легко скользила по листу бумаги. Но Макс смотрел не на рисунок. Он вдруг впервые заметил, какой у нее изящный профиль, гораздо более четко очерченный, чем он думал. Возможно, это потому, что сейчас она была так серьезна. Ему захотелось скользнуть губами по ее лицу, добравшись до губ, остановиться и заставить их смягчиться и изогнуться в улыбке, а потом соскользнуть на шею и дальше… вниз…

Увлеченная своим занятием, Софи прикусила губу, и, неизвестно по какой причине, это едва заметное неосознанное движение вывело Макса из состояния томительной, ленивой мечтательности. Желание нарастало с каждой секундой, угрожая вырваться из-под контроля. Ему захотелось взять у нее из рук рисунок, положить ее на траву, раздеть, покрыть поцелуями ее обнаженное тело и…

Макс поднял одно колено и, прижавшись затылком к стволу, окинул взглядом парк. Потом стянул перчатки, как будто это могло облегчить жар, сжигавший его изнутри, но легкий прохладный ветерок только еще сильнее разжег желание подойти к Софи и сжать ее в объятиях. Макс мысленно улыбнулся банальности этой сцены. Он считал, что тридцатилетие несет с собой мудрость и рассудительность. Но сейчас он сидел здесь на грани того, чтобы выставить себя последним глупцом, потому что изнемогал от желания переспать со своей будущей женой. Макс сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Наконец он услышал, что Софи пошевелилась, и посмотрел на нее. Она закрыла альбом, взглянула на него и улыбнулась.

– Спасибо за ваше терпение.

– Неверное слово, – отозвался он с гораздо большим напором, чем ему хотелось, и ее улыбка исчезла.

– Извините, если я заставила вас…

– Нет, я не то хотел сказать. Забудьте.

Макс встал и подал ей руку, чтобы помочь подняться. Она не виновата, что его самообладание оказалось таким шатким. Софи подала ему руку, но веселая, непринужденная открытость предыдущих часов улетучилась, а ее щеки порозовели вовсе не от удовольствия. Софи повернула к дорожке и попыталась высвободить руку, но Макс сжал ее сильнее. Он чудесно провел время и не хотел, чтобы впечатление оказалось испорчено из-за его глупости. Поэтому отчаянно искал способ загладить свою оплошность.

– Эта прогулка доставила мне массу удовольствия, – сказал он, понимая, что голос звучит сухо и формально. Его пальцы, сжимавшие запястье Софи, чувствовали, как быстро и сильно бьется ее пульс. Хотя, возможно, это был его собственный пульс, Макс не знал. Но он вдруг ощутил, как огонь желания с шокирующей быстротой вспыхнул вновь. – Посмотрите на меня! – Теперь в его голосе слышались нотки отчаяния, и она подняла на него недоверчивый взгляд, окончательно сломивший его твердость. Макс не мог видеть это недоверие. Ему нужна была улыбка, которую он сам стер с лица Софи. – Если я и чувствовал нетерпение, то только из-за самого себя, поскольку здесь не время и не место для того, о чем я думал.

Ее пульс участился еще больше, румянец стал ярче, и в глазах, словно отражение солнца в воде, появилась веселая улыбка. Облегчение нахлынуло почти с такой же силой, как желание минуту назад, а вместе с ним шевельнулось раздражение. Невозможно, чтобы он так зависел от ее настроения. Но едва слышный хрипловатый звук ее голоса заставил Макса забыть обо всем.

– Возможно, если вы скажете, о чем вы думали, я смогу предложить более подходящее время и место.

– Я лучше покажу, – ответил Макс, касаясь пальцем ее нежной полной нижней губы, отчего губы Софи раскрылись. – Никогда не думал, что наблюдение за тем, как кто-то рисует, может действовать так… вдохновляюще.

– Звучит не очень вдохновляюще, – почти не дыша, ответила она, когда его рука, скользнув к ней на затылок, потянула ее к нему.

– И все же это так. Я думал вот о чем… – Он сжал губами ее нижнюю губу и провел языком по той прелестной линии, на которую так долго смотрел.

Макс вдруг пожалел, что не обладает каким-нибудь артистическим даром, способным выразить хотя бы малую толику тех чувств, которые будила в нем Софи. Но он знал только один способ – показать это своим телом. И хотя это его пугало, ему нравилось, как она отвечала на его прикосновения и поцелуи – порывисто, нетерпеливо, требовательно. Максу уже стало казаться, что нет ничего более естественного, чем заниматься любовью прямо здесь, в центре парка. Его пальцы сжали юбки Софи, намереваясь поднять их вверх, когда она внезапно уперлась ладонями ему в грудь и резко отпрянула. В следующий миг со стороны дорожки донесся громкий лай, и Макс чертыхнулся себе под нос. Проклятый мопс! Софи вздрогнула, а потом рассмеялась.

– Мармадюк проснулся! Ах ты, мой бедный охранник!

Макс выпрямился. Пожалуй, это даже к лучшему.

– Нам пора возвращаться.

– Да. Спасибо, Макс. Я тоже прекрасно провела время.

Ее слова звучали вежливо и формально, но улыбка еще хранила прежнее тепло. Макс не смог удержаться, чтобы напоследок еще раз не прикоснуться рукой к ее щеке, и почувствовал, как она прильнула к его ладони. Он замер. Это едва заметное проявление доверия и нежности поразило его так, словно он увидел бриллиант, сверкнувший в куче угля. Максу захотелось поддаться чувству, и в то же время он ощутил сильное желание сопротивляться, не допустить, чтобы его все дальше и дальше затягивало на ее территорию. Вся сцена вдруг показалась ему сентиментальной, как третьесортная поэзия. Как сельскую идиллию, где все цветет и пахнет, это стоило испытать, но только для того, чтобы в конце дня вернуться к себе домой. Настоящая жизнь – это тяжелая работа и сопряженные с ней конфликты, а этот день – приятное исключение из правил. Макс опустил руку и сделал шаг назад.

Софи еще улыбалась, но тепло в ее глазах исчезло, как круги на успокоившейся воде. Он понял, что она прочитала его мысли, но не знал, сердиться ли на то, что она сделала это так легко, или быть благодарным, что она учится уважать его настроение. Пожалуй, следовало остановиться на втором.

– Идемте. Надо показать Мармадюку, что я не собираюсь выполнять свою угрозу и бросать его в парке.

Глава 18

Мармадюк с подозрением обнюхал протянутую к нему грязную руку. Потом высунул розовый язык и попробовал липкое пятно, отчего мальчик радостно взвизгнул, но сразу же отдернул ладонь.

– Видишь? Ты ему понравился, – сказала Софи, и мальчик улыбнулся.

– Пожалуйста, можно я еще раз его поглажу?

– Конечно, сделай, как в тот раз, и все будет хорошо.

Мальчик погладил Мармадюка, и тот, закрыв глаза, засопел от удовольствия.

– Мастер Питер!

Софи подняла глаза и увидела, что к ним торопливо приближается худощавый мужчина в темном костюме.

– Мой учитель. – Мальчик поморщился. – Я должен идти. Можно я поглажу его в другой день?

– Мармадюк будет в восторге! Верно, дорогой? Вот видишь, он улыбается.

Улыбка мальчика стала шире, он вскочил и побежал через парк к своему учителю, а Софи, еще раз почесав мопса за ухом, подняла его и направилась к выходу. Мальчику было около десяти, как ее младшему брату. Она резко остановилась, когда у нее вдруг мелькнула мысль, что, если бы Серена не умерла, ее ребенку сейчас было бы столько же и Макс считался бы его отцом. Они жили бы здесь, на этой площади…

Если бы это не имело отношения к Максу, она могла бы пожалеть женщину, не способную ценить то, что имела, настолько, что в конце концов погубила себя и тяжело ранила тех, кто ее любил. Но она никак не могла понять женщину, которая предпочла Максу Уивенхо, даже учитывая ее молодость и глупость. В то же время она не представляла, чтобы Макс мог говорить о ком-то с такой одержимостью, как Уивенхо говорил о Серене. Должно быть, Серене нравилось его обожание. Софи ощутила весьма немилосердный приступ презрения к людям, падким на подобный драматизм.

– Чем вы недовольны? Мармадюк плохо себя вел?

Софи подняла взгляд, и очень вовремя, потому что иначе налетела бы на Макса, стоявшего на нижней ступеньке крыльца Хантли-Хаус. Она не ожидала увидеть его до вечера, но вдруг почувствовала себя очень счастливой. И ей стало немного стыдно за свои недобрые мысли о Серене.

– Что-то не так? – спросил он, и между его бровей появилась суровая складка.

Софи покачала головой:

– Все в порядке. Мармадюк вел себя прекрасно. Просто я думала…

– А-а-а, я понял, в чем дело. Идемте, вам надо отдохнуть.

Не дожидаясь ее ответа, он стукнул дверным молотком, и дверь открылась.

– Забавно, – пробормотала она, опустив Мармадюка на пол в холле.

Макс улыбнулся ей и, взяв под руку, отвел в гостиную.

Как только они оказались внутри, он закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Его глаза смотрели с такой несвойственной теплотой, что Софи почувствовала ответную волну тепла, поднимавшуюся по шее к щекам. В легком изгибе его губ читалось не желание, а намек на чувство. Она шагнула к нему, но тут же остановилась и, сказав себе, что это слишком рано и глупо, села на диван.

– Не хотите ли присоединиться ко мне? – любезно спросила она, но слова прозвучали несколько отстраненно.

Судя по всему, Макс воспринял их так же, потому что он ничего не ответил, а его улыбка стала шире, отчего Софи покраснела еще сильнее. Определенно, с этой привычкой краснеть надо что-то делать.

Макс опустился на диван.

– Знаете, это несправедливо, – сказал он. – Ваш румянец сильнее моей решимости.

Софи смутилась.

– Я ненавижу краснеть.

– По-моему, это очаровательно.

– Это создает впечатление, что я не способна владеть собой или, хуже того, что я – притворщица.

– Нет, вы не такая. Я еще не до конца изучил, какая вы.

– А вот это уже подозрительно.

– Думаю, это комплимент. Скромный, но искренний.

– Тогда я так и буду считать. И не стану торопить события.

– Умная девушка. А теперь скажите мне, что вас расстроило на обратном пути из парка?

– Я думала о Серене, – торопливо пробормотала Софи. – Но прежде, чем вы надуетесь, вспомните, что вы сами меня спросили. То, что я буду о ней думать, вполне естественно, более того, это неизбежно. Если вы не пожелаете говорить о ней, я пойму. Но тогда нам следует договориться, какой степени откровенности вы ждете от меня.

Радость исчезла с лица Макса с поразительной скоростью.

– Вы предлагаете, чтобы я попросил вас лгать мне?

– Нет. Я говорю, что, если вы хотите, чтобы я не переходила некоторых границ, установленных вами, вы должны согласиться уважать те, что установлю я. Лгать… для меня это недопустимо. Так же, как не думать о прошлом. Я готова уважать ваши желания, но лгать не стану.

На мгновение Софи показалось, что Макс сейчас встанет и уйдет. Но он остался.

– И что вы думали? – мрачно спросил он, и его руки сжались в кулаки.

– Вы хотите об этом поговорить?

– Я предпочел бы никогда не вспоминать об этом. Но раз вы об этом думаете, полагаю, разговор неизбежен. Так что да, я хочу знать, о чем вы думали.

Как говорила ее мать, лучше выплеснуть все наружу, чем держать в себе. Оставалось надеяться, что хотя бы в этом она не ошибалась. Софи ринулась вперед.

– Хорошо. Вы сказали, что она убила себя, но Уивенхо говорил, что она приняла какое-то снадобье, чтобы избавиться от ребенка. Поэтому я подумала, что это мог быть несчастный случай. Если судить по тому, как ее описывают, Серена была не из тех, кто кончает жизнь самоубийством.

Все. Она это сказала, и Макс не лопнул от ярости.

– Уивенхо говорил? Когда? – Голос Макса звучал ровно, и, хотя сердце Софи стучало, как безумное, ей удалось ответить спокойно.

– У Ривза. Я вспомнила об этом сегодня, потому что в парке встретила мальчика лет десяти и подумала… Ладно, это не важно. Это все.

Макс уставился на выцветшие лилии на ковре. Как бы ему хотелось, чтобы прошлое стерлось и побледнело в его памяти, как этот рисунок. Но оно по-прежнему сохраняло способность отравлять ему жизнь. Он знал, что надо закончить этот разговор, пока он достаточно хорошо владеет собой. Но он этого не сделал.

– Я сказал, что она убила себя, но я не думаю, что это было самоубийство. Полагаю, она надеялась выдать ребенка за моего, но из-за смерти моего дяди свадьбу пришлось отложить. А когда ей не удалось меня соблазнить, чтобы прикрыть свою… ошибку, она стала искать другой способ решения проблемы. Думаю, она не сознавала опасность этих снадобий. Как и вообще чего-либо. Серена считала, что в жизни все будет так, как она хочет.

– И она знала, где взять это снадобье?

Макс взглянул на нее:

– А вы знаете?

– Нет. Но Уив… – Софи замолчала, не решаясь продолжать. – Уивенхо говорил, что мужчины знают. Я бы подумала, что это он дал ей снадобье, но, судя по всему, это был не он.

– Отчего вы так решили?

Софи нахмурилась, но продолжила:

– Похоже, что он очень любил Серену и до сих пор оплакивает ее.

– В отличие от меня.

Он сам сказал это. Софи промолчала.

– Неужели вы ничего не скажете, моя дорогая? Боюсь, вы вообразили, что мы с Уивенхо два ухажера, околдованные чарами сирены по имени Серена. Хотите правды? Ладно. К тому времени, когда она умерла, вся моя юношеская влюбленность была растоптана ее изящным каблучком и меня мутило от одного ее вида. Когда я увидел ее бездыханное тело в постели, где она развлекалась с любовником, я испытал огромное облегчение. Произошло чудо, избавившее меня от необходимости провести с ней всю оставшуюся жизнь. Не самая достойная мысль для двадцатилетнего юнца, стоявшего у постели красивой молодой женщины, когда ее отец корчился на полу, завывая так, что сбежались все слуги. И мне не нужно, чтобы вы с вашим добрым сердцем сказали, что я отвратителен. Я настолько отвратителен, что чувствую облегчение даже сегодня, даже зная, что этот глупец Уивенхо любил ее. Я уехал на войну, чтобы убежать от сознания того, что я даже не жалею о цене своей свободы. Каждый раз, когда я вижу Уивенхо, я вспоминаю, кто я такой. Я не любил Серену, не оплакивал ее и с радостью забыл бы и о ней, и о том, каким стал благодаря ей. Так что простите, если я предпочитаю избегать этой темы. Я достаточно откровенен, Софи?

Она была бледна и сурова, как никогда. Макс никогда и никому этого не рассказывал. Жестокие будни войны оттеснили воспоминания о Серене и чувство вины в дальние уголки сознания, и, даже когда он вернулся к своей прежней жизни, они оставалась там. До тех пор, пока не явилась Софи, изменившая его жизнь круче, чем Серена. И теперь она все узнала. Макс приготовился и ждал.

– Да. Мне жаль, что наша помолвка заставила вас вспомнить о прошлом. Но вы никогда не сможете убежать от него. И ничего из того, что вы рассказали, не делает вас отвратительным.

– Не смейте делать вид, будто прощаете меня! – не выдержал Макс.

– Я вас не прощаю. Я просто вас не виню. Судя по всему, Серена была себялюбива и играла людьми, и я поражена, что у вас хватило здравого смысла разлюбить ее.

Макс резко встал.

– Не пытайтесь меня оправдать!

– Я и не пытаюсь. Это правда.

Макс подошел к окну. Неужели она так наивна? Неужели не видит, что, если бы не его упрямство и трусость, Серена могла бы жить. Да, она была себялюбива, но не заслуживала смерти. И пусть не он один виноват в том, что случилось, но часть вины определенно лежит на нем. И зачем только он настоял, чтобы Софи рассказала о своих мыслях? Он же знал, что ничего хорошего этот разговор не сулит. А теперь она узнала правду, и это всегда будет стоять между ними. И хотя сейчас Софи склонна ему сочувствовать, это неизбежно наложит свой отпечаток на ее отношение к нему. Он не должен был затевать этот разговор. Зачем он это сделал? Что с ним такое?

Макс повернулся к Софи. Ее голубые глаза наполнились сожалением, как будто она хотела защитить его от прошлого. Но это тепло, это сочувствие жгли, как раскаленное клеймо, от которого хотелось бежать. Она не имела права вытаскивать на поверхность то, что он не желал вспоминать, а потом ждать, что он примет ее сочувствие. Он даже не был уверен, что за этим стоит что-то, относящееся именно к нему. Софи могла проявлять сочувствие к кому угодно, даже к Мармадюку. Единственное, что он знал точно, – это что она вносила в его упорядоченное существование смятение и беспокойство.

– То, что случилось много лет назад, не должно вас тревожить, – начал Макс. – Я полагаю, мне стоит принять ваше предложение и установить границы в отношении этой темы. И впредь, если вам понадобится съездить к Ривзу, я буду ездить с вами. Но если вы намеренно подталкиваете меня и Уивенхо туда, где у нас не останется другого варианта, кроме применения насилия, то вы преуспели в этом как нельзя лучше.

Сочувствие исчезло, сменившись шоком.

– Я этого не хотела. Неужели вы действительно так думаете?

– Я не знаю, чего вы хотели! – взорвался Макс. – Чего вы вообще хотите?

– Я скажу вам, чего я хочу…

Из-за закрытой двери послышался громкий жалобный вой, а за ним – робкий стук в дверь. Макс снова отошел к окну, а Софи сделала глубокий вдох.

– Войдите.

Дверь открылась, и в гостиную влетел Мармадюк.

– Прошу прощения, ваша светлость, мисс, – произнес Ламбет, стараясь не заглядывать в комнату. – Но он настаивал. Очевидно, он, как и леди Хантли, не любит, когда повышают голос. Если можно, я оставлю его у вас, мисс.

Софи кивнула, и Ламбет закрыл дверь. Мармадюк подошел к Максу, улегся у его ног и широко зевнул. Какое-то время они, как завороженные, смотрели на него, но пес закрыл глаза, явно собираясь вздремнуть.

– Если вы засмеетесь, Софи, я клянусь…

Она покачала головой, и его опасения сменились тяжестью в груди при виде боли, которую она пыталась скрыть. А чего он хотел? Макс подошел, сел рядом с ней на диван и взял ее за руку. Почему они не могли и дальше пребывать в той идиллии, в которую погрузились в парке?

– Я скажу вам, чего я хочу. – Софи резко подняла на него глаза, и его поразила сверкавшая в них ярость. – Я хочу, чтобы вы признали, что Серена была испорченной девчонкой, способной довести до предела любого мужчину. Что вы были глупым юнцом, слишком серьезно относившимся к себе, и слишком гордым, чтобы признать, что ему грозит несчастье. Что вашим и ее родителям не хватило ума, чтобы увидеть, что вы совершенно не подходите друг другу, и помочь вам выпутаться из этой ужасной ситуации, как следовало поступить любящим родителям. Если бы у кого-нибудь из вас хватило здравого смысла прекратить все это, вы не страдали бы, разве что чувствовали себя слегка уязвленным, а Серена и Уивенхо могли бы пожениться и получить то, что заслужили. – Софи выдохнула, тон ее смягчился. – Но в жизни так не бывает, и случилось то, что случилось. Однако это не делает вас плохим человеком. Чего, черт возьми, вы от себя ждали? Только подумайте. Вы не античный герой-полубог, вы всего лишь человек, Макс! И я так устала от ваших несбыточных ожиданий, что… Я просто устала и пойду отдыхать!

Софи потянула к себе руку, но Макс удержал ее, слишком потрясенный, чтобы ответить, но не настолько, чтобы дать ей уйти.

– Но сейчас утро, – наконец возразил он.

– А мне кажется, что вечер. С чего бы это? Пустите меня.

Макс отпустил ее руку, но только для того, чтобы усадить Софи к себе на колени.

– Не уходите. Прошу вас!

Софи замерла, положив руку ему на плечо.

– Вы можете отдохнуть здесь, – добавил Макс.

– Здесь неспокойно.

В ее голосе больше не слышалась ярость, но он звучал по-прежнему резко. Макс взял Софи за плечи и развернул ее лицом к себе. Она подняла на него глаза. Они сверкали гневом, но не злостью. Макс глубоко вдохнул, ощутив поднимающуюся изнутри волну желания. Конечно, здесь неспокойно. Но он и не хотел покоя. Он хотел ее. К черту идиллию, ему нужно кое-что погорячее.

– Я хотел сказать, что вы сможете пойти отдыхать через минуту, – поправился Макс, скользя рукой вверх-вниз по спине Софи.

Тем временем другая его рука проникла под оборку ее короткого рукава. Ему нравилось чувствовать шелковую кожу ее руки с внутренней стороны, он наклонился и припал к ней губами. Софи пробормотала что-то неразборчивое, но не остановила его, когда он потянулся к ее губам.

– Софи…

Голос Макса звучал так хрипло, что Софи отвела взгляд от его губ и заглянула ему в глаза. Она и прежде видела в них страсть, но не такую откровенную. От «сурового герцога» не осталось и следа. Его потемневшие глаза горели таким огнем, что все ее страхи исчезли. Все стало не важно, кроме неистового желания, жаркой пеленой отгородившего их от остального мира. Ей казалось, что только теперь она по-настоящему стала собой. И ей нужен был только он. Видеть его, чувствовать его, отдаться целиком этой новой неизведанной реальности.

Он поцеловал ее, и губы Софи раскрылись навстречу его неистовой страсти.

– Макс, – выдохнула она, пытаясь просунуть руки к нему под рубашку. Внезапно она почувствовала, что не в силах терпеть все эти барьеры, разделявшие их. Она хотела его. – Макс, – нетерпеливо простонала она, и он, тяжело дыша, сбросил сюртук.

Софи подобрала юбки и, усевшись ему на колени, обхватила плечи Макса. Софи почувствовала, как его горячая возбужденная плоть сквозь слои ткани прижалась к ее лону, где тянущей болью копилось нарастающее с каждой секундой желание. Он принялся быстро расстегивать и развязывать бесчисленные пуговки, крючки и тесемки, и вскоре ее платье и белье смятой грудой упало на пол.

Макс скользил по ней взглядом, и Софи всхлипнула, вдруг осознав, что добровольно отдает себя на волю мужчине, не до конца понимая, может ли ему доверять. Но потом их глаза встретились, и она забыла обо всем. Время остановилось. Он нежно провел рукой по ее телу, прикрытому лишь нижней сорочкой, скользнул пальцами между грудей, как будто хотел обрисовать их форму, отчего по всему телу Софи пробежала легкая дрожь.

Рука Макса опустилась на ее живот и с почти нестерпимой легкостью скользнула между ног. От возбуждения ее тело сладострастно выгнулось. У Макса перехватило дыхание, но уже в следующий миг его пальцы нащупали верный ритм и продолжили ласкать ее жаркую плоть.

Веки Софи опустились, но она снова открыла их, чтобы видеть все. Теперь твердая линия его губ смягчилась, и она, протянув руку, провела по ней пальцем. Софи почувствовала, как Макс вздрогнул, и это вывело ее из состояния томительной пассивности. Она нетерпеливо потянула вверх его рубашку, и вскоре ей удалось снять ее через голову Макса. Он быстро проделал то же самое с ее сорочкой, а потом прижал Софи к себе и стал целовать в шею.

– Софи, проклятье, я дал себе слово, что в следующий раз это будет в постели, – простонал он.

– Хорошо… – Она задохнулась от удовольствия, когда Макс слегка прикусил мочку ее уха. – Значит, в следующий раз…

Софи почувствовала, как он улыбнулся.

– Я не хочу торопиться, я хочу касаться каждого дюйма твоего тела…

– В следующий раз… – повторила она, извиваясь под его губами. Потом она почувствовала, как он расстегнул брюки, и его горячая твердая плоть коснулась ее бедер. Софи сильнее прижалась к нему, не заботясь о том, что ей снова может быть больно. Она хотела завладеть им, заставить его отдаться ей и в этом чувствовала себя почти равной ему.

Но Макс больше не сопротивлялся – он отвечал на ее желание. Софи ждала боли, но сейчас все было иначе, и это было восхитительно. Она обхватила Макса за шею и, спрятав лицо у него на груди, дышала им, пробовала его на вкус.

– Софи… – простонал он, когда она опустилась на него, погружая его в себя. – Софи, не двигайся, просто дай мне почувствовать тебя, – прошептал Макс, приподняв ее вверх и прислонив боком к спинке дивана. Его руки нежно скользили по ее телу вверх, а затем снова вниз, к тому месту у нее между ног, где их тела соединялись, сливаясь в единое целое. С каждым разом дрожь наслаждения становилась все сильней и сильней, пока она не почувствовала, что больше не в силах терпеть, и ее тело не начало двигаться, побуждая его погружаться все глубже и глубже в нее. Софи уже не отличала его движений от своих. Они становились все ритмичней и настойчивей, рождая внутри ее волны мучительно-сладкой агонии, и она неслась на этих волнах к неизбежному финалу, с силой впившись зубами в нижнюю губу, чтобы не закричать.

Наконец тело Макса содрогнулось под ней, и он с хриплым стоном потянул ее к себе, целуя ее, сливаясь с ней в одно целое. Его руки гладили ее спину, талию, бедра, а он тем временем двигался у нее внутри. Софи почувствовала, что теряет рассудок, а потом мир раскололся, и Макс, заглушив поцелуем вырывавшийся у нее крик, замер под ней.

Когда Софи открыла глаза, то обнаружила, что лежит, вытянувшись на нем и положив щеку ему на плечо. И непонятно, каким чудом им удается не упасть с дивана. Лоб Макса блестел от пота, но не успела Софи протянуть руку, чтобы коснуться его, как вдруг он резко выскользнул из-под нее и простонал:

– Черт! Дверь. Я ее не запер…

Он бросился к двери, на ходу натягивая брюки. Софи со смехом перевернулась и легла на живот.

– В таких случаях говорят: «Поздно запирать конюшню, когда лошадь сбежала», – сонным голосом заметила она.

Макс повернулся и окинул ее насмешливым взглядом. Она тоже смотрела на него, подумывая, не потребовать ли, чтобы он остался там, где стоит, чтобы она могла его нарисовать. Взъерошенный и без рубашки – Макс казался ей необычайно привлекательным. Жаль только, что он так и не снял брюки и сапоги, потому что ей хотелось бы иметь его обнаженным в своем распоряжении на целую неделю. Нет, навсегда.

Макс вернулся к дивану, сел рядом с ней и провел рукой по ее спине. Софи вздохнула от удовольствия.

– Это так приятно… можно еще раз?

Макс засмеялся тем низким теплым смехом, который она так любила, и его теплая рука снова легла ей на спину.

– Такое ощущение, как будто качаешься на волнах, – пробормотала Софи. – Только теплее…

– Я возьму тебя в плавание на рыбацкой лодке, – пообещал Макс, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в плечо.

– Это совершенно неприлично.

– Да. И холодно.

Его рука замерла, он вздохнул, и Софи поняла, что все закончилось. Она закрыла глаза, стараясь задержать свои ощущения, сохранить их.

– Просыпайся, пора одеваться.

Она со вздохом села. Когда Макс накинул на нее сорочку, Софи с удивлением осознала, что не испытывает стыдливости. Да и на него смотрит без всякого смущения.

– Эти широкие галстуки ужасно непрактичны. Пора бы придумать что-нибудь другое, что будет завязываться проще, – сказала Софи, и в глазах Макса снова вспыхнули веселые искры.

– Видите ли, они не предназначены для такого неделикатного обхождения.

– Все равно…

Ее прервал низкий протяжный рык, и они оба удивленно повернули головы к Мармадюку. Мопс по-прежнему спал – он рычал во сне, а его короткие лапы подрагивали в погоне за воображаемой добычей.

Макс разразился громким смехом:

– Я и забыл, что чертов мопс здесь. Какое счастье, что он не умеет говорить!

– Он не стал бы болтать, даже если бы умел. Ты его идол.

– А ты искушение. Я говорил себе, что не стану… – Макс замолчал, сокрушенно качая головой, и двинулся к двери.

– Не станешь что? Здесь не произошло ничего особенного, – спокойно сказала Софи, подойдя к мольберту. – Хорошего дня, ваша светлость. Очень любезно, что вы зашли.

Макс остановился у двери. Его лицо снова стало серьезным, и ощущение тепла, окутывавшее Софи, начало рассеиваться.

– Софи, мы не можем продолжать… Это слишком рискованно во многих отношениях. Поверь, я рад, что это доставляет тебе удовольствие, но до свадьбы мы должны быть более сдержанны. – Он подошел к ней и приподнял ее за подбородок. – Вы меня поняли?

Макс говорил нежно, и Софи постаралась не подать виду, что ей больно.

– Конечно.

На миг он задержался, глядя на нее сверху вниз, потом кивнул и вышел из комнаты. Софи еще долго не двигалась с места, даже после того, как хлопнула входная дверь.

Макс стоял у окна своего кабинета и смотрел на тучи, собиравшиеся над парком. Он снова не мог работать, с раздражающей настойчивостью возвращаясь мыслями к событиям этого утра.

Он все еще противился тому, что сказала Софи по поводу его вины. Но чем больше он думал о ее словах, тем труднее было вернуться к тому отвращению к себе, которое мучило его все эти годы. И все же Максу казалось слабостью избавиться от него только потому, что она прочитала ему лекцию. И пусть он «всего лишь человек», но и Софи – не богиня правосудия, и он не хотел зависеть от нее в том, что касалось его совести.

Однако когда он пытался вернуться к себе прежнему, то чувствовал себя глупо. Его жалкие потуги выглядели так неубедительно, что могли бы только расстроить Софи. Макс заметил, как потухли ее глаза, когда он заговорил о сдержанности и приличиях. Оставалось признать, что он больше не понимает, что надо делать и зачем. Признать, что ее искренность и открытость стали для него необходимы, как… Макс вдруг понял, что не может даже закончить свою мысль.

Это сильно напоминало безумие. Его одолевала детская потребность снова бежать к ней только для того, чтобы увидеть ее улыбку и радостный блеск глаз.

Внезапно, словно по воле его мысли, Макс увидел фигуру Софи в плаще с капюшоном, торопливо направлявшуюся в парк. Рядом на поводке ковылял Мармадюк. Он инстинктивно пошел к двери, но остановился и вернулся к окну. Господи, она всего лишь ведет собаку на прогулку. Неужели он настолько утратил чувство собственного достоинства, что не в состоянии прожить без нее несколько часов? Налетевший порыв ветра сбросил капюшон с головы Софи, вовлекая ее в свое движение, и волнение природы, окружавшее ее, отдалось в его душе. Да, в ней было что-то первозданное, живое, настоящее. Что-то недоступное ему. Но такое необходимое.

Внезапно Макс заметил мужчину, быстрым шагом вошедшего в парк вслед за Софи. К тому времени, когда он понял, что это Уивенхо, негодяй уже поднес палец к губам и сразу отошел прочь.

Макс стоял у окна, вцепившись в портьеру, и смотрел, как она, немного помедлив, повернула назад к выходу из парка.

* * *

– Мисс Тревелиан.

Софи замерла и сильнее натянула поводок Мармадюка, отчего тому пришлось бросить свою попытку обнюхать кучку листьев, принесенных ветром.

– Пожалуйста, подождите. Я вам ничего не сделаю.

Удивленная умоляющей ноткой в его голосе, Софи остановилась. Он не стал подходить ближе, но протянул к ней руку, в которой она увидела запечатанное письмо. Мармадюк встал у ее ног, но, если не считать подозрительного взгляда, брошенного на Уивенхо, больше никак не отреагировал.

– Я хотел отнести письмо к вам домой, но увидел вас и подумал, что должен проявить мужество и извиниться лично. Мне очень хотелось бы обвинить в своем ужасном поведении Харкота, но, похоже, я всю свою жизнь только этим и занимаюсь, пора бы уже перестать. Этому негодяю всегда удается выйти сухим из воды, а я вечно оказываюсь по уши в грязи. Но я не об этом. Я хотел сказать, что мне не следовало обрушивать свое негодование на вас. Вы достойная женщина. Слишком достойная для такого, как Харкот. И мне неприятно причинять вам боль.

Софи задумчиво посмотрела на него. Без своей циничной усмешки Уивенхо казался другим, но она не могла сказать, что это – новая уловка или он действительно говорит искренне.

– Я ценю вашу откровенность, барон Уивенхо, и мне хотелось бы воспользоваться вашим жестом доброй воли, если это именно он. Давайте забудем все, что произошло с того дня, когда мы встретились на выставке. Если это возможно.

– Не думаю, что смогу это забыть. Я слишком сожалею об этом. Но я буду рад, если вы забудете. Желаю вам счастья. Я подозреваю, что вы его заслуживаете.

Уивенхо снова убрал письмо в карман сюртука и протянул руку. Софи инстинктивно протянула свою. Он с поклоном поднес ее ладонь к губам в старомодном поцелуе. Когда он отошел, Софи какое-то время продолжала стоять на месте, с недоверием глядя ему вслед. Но ей так хотелось верить в лучшее. И главное, ей хотелось, чтобы закончилась их вражда с Максом. Она крепче сжала поводок и направилась к дому тети Минни, благодаря испортившуюся погоду за то, что никто не видел ее встречи с Уивенхо.

Глава 19

Софи спустилась с крыльца, и ее сердце радостно забилось от мысли, что после бурных событий сегодняшнего утра она снова увидит Макса. Он стоял возле кареты и в темноте выглядел еще более грозно, чем обычно. Пытаясь защититься от ветра, она плотнее закуталась в свой тонкий атласный плащ. Сегодня Софи надела очень смелое платье из бледно-желтого крепа с рукавами, отделанными изящным кружевом, и предполагала, что Макс может его не одобрить по вполне понятным причинам. Но только когда он помог ей сесть в карету, она поняла, что он злится. Господи, в чем она провинилась теперь? Софи почувствовала, как в груди шевельнулось возмущение.

– Этот плащ совсем не греет. Надо было надеть теплую ротонду. Сегодня холодно, – с досадой сказала она.

– Никто не надевает ротонду в театр или на бал. И не важно, какая погода, – заявил Макс, даже не повернувшись к ней.

– Понятно. Значит, в моде гусиная кожа?

– Не говорите глупостей. Хорошо воспитанная молодая леди никогда не признается, что ее беспокоят такие приземленные вещи.

– И что же еще ей не позволяет признать воспитание? Того, что она потеет? И естественно, она не позволяет себе излишнее проявление чувств, несмотря на свою утонченную чувствительность. Ей вообще чужды любые крайности, как телесные, так и душевные. Жаль только, что я неудачный экземпляр.

Макс наконец повернулся к ней, но его глаза остались непроницаемы.

– В самом деле?

Софи подумала, не ответить ли ему так же. Но ей не хотелось. Она хотела вернуть другого Макса.

– Да, ваша светлость. Мы еще не приехали, а я уже допустила все неподобающие для светской дамы оплошности.

В глазах Макса мелькнула веселая искра, но она тут же исчезла, и его губы сжались в твердую линию.

– Не соизволите ли рассказать мне, зачем вы сегодня встречались с Уивенхо в парке? Почему он держал вас за руку? И почему вы не сказали мне ни слова?

Софи замерла. Она была не готова к его вопросам, и у нее даже мелькнула мысль все отрицать, хотя это было бы очевидной глупостью.

– Он шел, чтобы передать мне письмо, где извинялся за свое поведение. Вот и все. Я не стала об этом упоминать, поскольку знала, что вы рассердитесь, а мне не хотелось портить вечер. Да и рассказывать особенно нечего…

– Он отдал вам письмо?

– Нет… Он решил извиниться лично, поэтому не стал его отдавать.

«Хватит оправдываться», – простонала про себя Софи. Она не сделала ничего плохого, так почему чувствовала себя такой виноватой? Макс даже ничего не сказал, только смотрел на нее.

– Вы мне не верите, да? – не выдержала Софи.

В карете повисла напряженная тишина. Софи плотно сжала губы, пожалев, что не сделала этого раньше, и отвернулась к окну. Но Макс взял ее за подбородок и повернул к себе. Его глаза горели страстью.

– Вы ошибаетесь, – тихо сказал он. – Я верю, что вы всегда стараетесь поступать так, как считаете правильным. Просто временами наши представления о том, что правильно, не совпадают.

– А должны?

– Нет. Но думаю, сейчас не время это обсуждать…

Даже в темноте Макс видел, как ярко вспыхнули ее щеки, это было очаровательно. Его пальцы провели по подбородку Софи, скользнули к шее. Он понятия не имел, как ей это удалось, но в карету он сел, кипя от возмущения и ревности, а теперь оказался во власти совсем другого, гораздо более приятного возбуждения, и случай с Уивенхо теперь казался скорее мелким недоразумением, чем угрозой.

Макс видел, что она чувствует себя виноватой, и это, как ни странно, вернуло ему способность мыслить здраво. Он все время смотрел на Софи сквозь призму предательства Серены. Но она совсем не похожа на Серену. Да, ему не нравилось, что она так легко простила Уивенхо, но это не ее проблема, а его. То, что Софи не держала зла на людей, было настоящим благословением.

Его пальцы чувствовали, как бьется ее пульс, и Макса тянуло припасть к нему губами, а потом снова отвести ее в маленькую гостиную. И на этот раз он не забыл бы запереть дверь. Однако его уже начинало утомлять, что эти торопливые свидания заставляют его постоянно испытывать чувство вины из-за нарушения общепринятых правил. Максу хотелось, чтобы они уже были женаты, чтобы она лежала обнаженной в его постели и им не могли помешать ни люди, ни правила. Хотя бы неделю. В конце концов, они бы вернулись в общество, но только после того, как он утолит эту жажду, причинявшую ему мучения, выходящие далеко за рамки физического дискомфорта.

Карета остановилась перед театром на Друри Лейн, и Макс подал Софи руку, помогая выйти из кареты. Он не смог отказать себе в удовольствии задержаться перед ней и заставить ее смотреть ему в глаза, пока ее щеки не вспыхнули. В этом была детская потребность почувствовать свою власть над ней, вынудить ее ответить.

– Харкот, ты задерживаешь движение, еще немного – и образуется затор во всю улицу! – крикнул ему Крэнворт, когда они с Сильви вышли из своей кареты.

Макс велел кучеру ехать дальше.

– Плащ Софи зацепился за дверь, – не моргнув глазом, соврал он, и Софи коротко хмыкнула.

– С ротондой этого не случилось бы, – пробормотала она.

* * *

Софи окинула взглядом женщин, входивших и выходивших из дамской комнаты. Она ждала Сильви, но уже начинала подозревать, что потеряла ее в этом круговороте шелков и атласов. Повернувшись, она поймала на себе осуждающий взгляд мисс Пеннистоун и поспешила выйти. Нелепая трусость, но она до сих пор чувствовала себя не в своей тарелке и слишком незащищенной, чтобы встречаться с кем-то вроде мисс Пеннистоун. И потом, почему она должна общаться с теми, с кем не хочет? В конце концов, она уже не просто мисс Тревелиан из Эштон-Коув. Скоро она станет герцогиней Харкот. Софи вздернула подбородок. Если она не будет следить за собой, то может стать похожей на мисс Пеннистоун. А она не такая. Софи любила людей, но никогда не подстраивалась под чужое мнение, чтобы кому-то понравиться, и не собиралась делать этого теперь, на пороге своей новой жизни.

Остановившись посреди коридора, она попыталась вспомнить, откуда они пришли. Рядом никого, и это означает, что, скорее всего, она идет не туда, куда надо. Софи повернулась и остановилась, увидев перед собой мужчину.

– Вы заблудились? – спросил он.

На миг ей показалось, что этот высокий и очень худой человек – один из приглашенных актеров. Она даже подумала, что уже где-то его видела, но тут же поняла, что это не так.

– Думаю, да. Я не знала, что этот дворец так велик. Мне хотелось бы вернуться в фойе.

– Идемте, я покажу вам.

Софи с радостью пошла с ним, и он по нескольким лестницам вывел ее в коридор, в конце которого она увидела бордово-голубые ковры фойе. Дойдя до конца коридора, она повернулась, чтобы поблагодарить мужчину, но он заговорил первым:

– Кстати, я лорд Моркомб. Отец Серены. А вы мисс Тревелиан, верно? Я видел вас с Харкотом у Стефтонов.

Софи чуть не споткнулась от удивления, и он, остановившись, заботливо поддержал ее под руку.

– Простите. Я не хотел вас пугать, но с тех пор, как прочитал о помолвке, искал случая поговорить с вами.

Софи смотрела на него с изумлением, чувствуя себя виноватой.

– Лорд Моркомб. Я… мне так жаль…

– Не стоит, дорогая. Вам не о чем сожалеть. Вы не причастны к моей трагедии и ни в чем не виноваты. Теперь я редко выхожу из дому, но мне стало очень любопытно, кого выбрал Харкот. И признаюсь, я немного удивлен. Вы совсем не похожи на мою дочь.

– Я слышала, она была очень красивой. И очень живой. – Софи мучительно подбирала слова, но он, похоже, этого не замечал. На его узком лице появилась улыбка.

– Да. Даже когда она была младенцем, я знал, что она… необыкновенная. Королева.

Он говорил с такой гордостью и любовью, что у Софи сжалось сердце от жалости к старику, вынужденному отказаться от радостей жизни и в одиночестве переносить свое горе. И это не добровольное затворничество ее тети Минни, а изменение личности, которое случается с людьми, пережившими тяжелую утрату. Как у той вдовы из Эштон-Коув, которая потеряла в море трех сыновей.

– Судя по всему, она действительно была необыкновенной девушкой. Должно быть, вы очень тоскуете о ней.

Софи сразу же пожалела об этих словах, потому что глаза старика наполнились слезами, и он, достав платок, приложил его к глазам.

– Каждый день. Я думаю… если бы только я был сильнее… Но уже слишком поздно. Иногда это невыносимо. И никто не говорит о ней со мной. И не дает мне поговорить о ней. Поэтому я и не выхожу. Я не могу вынести этого молчания.

Софи кивнула. Она понимала его, по-своему. И хотя ей хотелось уйти, она продолжала стоять, желая хоть чем-то облегчить боль этого человека. Каким-то образом она чувствовала себя причастной к той вине, которую испытывал Макс и которая налагала на нее определенную ответственность за судьбу Серены.

– Я бы с радостью послушала о вашей дочери, лорд Моркомб.

Старик взял ее за руку и судорожно сжал ее.

– Я не ошибся в вас. Стоило мне увидеть ваше лицо, и я понял, что у вас доброе сердце. И это меня тревожит. Вы могли бы прийти ко мне завтра? На чай? И пожалуйста, не говорите Харкоту. Он вам не позволит. Он хочет, чтобы все осталось в прошлом. Пусть это будет нашим секретом.

Софи не могла не согласиться с тем, что Макс не одобрил бы такой благотворительности.

– Если хотите, я приду завтра утром.

– Да, да, конечно. И не скажете Харкоту?

– Нет, вы правы, в этом нет необходимости. Всего доброго, лорд Моркомб.

– До свидания, моя дорогая.

Софи повернулась и застыла в шоке, увидев стоявшего на лестнице барона Уивенхо, который наблюдал за ними. После секундного колебания она решительно двинулась в его сторону. Софи вспомнила, как не более получаса назад пообещала себе, что страх перед реакцией других людей не будет диктовать ей, что делать.

– Добрый вечер, барон Уивенхо.

Уивенхо не сводил взгляда с пожилого человека за спиной Софи, и не сделал ни малейшей попытки приблизиться к ней. Только когда лорд Моркомб скрылся в темноте коридора, он наконец посмотрел на Софи.

– Не знал, что вы знакомы с лордом Моркомбом.

– Он только что представился мне.

– Что он от вас хотел?

Вопрос прозвучал резко, заставив Софи нахмуриться.

– Поговорить. Пригласить на чай. Ему одиноко. Он чувствует себя виноватым. Наверно, он считает, что не смог защитить ее…

– Ее? Ее имя Серена. Вы говорите так, будто знали ее.

Его полный ярости голос стал еще одной каплей, укрепившей уверенность Софи в том, что она ошибалась на его счет.

– Вы ведь не давали ей ту отраву, верно? – задумчиво произнесла Софи.

– Вы с ума сошли? Я ее любил! И тот ребенок был моим! Конечно, я этого не делал!

– Тогда почему вы чувствуете себя таким виноватым?

В янтарных глазах Уивенхо сверкнуло отраженное пламя сотен свечей, и он заговорил низким голосом, дрожащим от напряжения:

– Потому что я виноват в ее смерти! Если бы я не сделал ей ребенка, ей не понадобилось бы снадобье, которое ее убило. Конечно, я виноват. И жил, зная, что… – Он не договорил. – Но если бы не Макс, она вышла бы за меня. Я знаю, что вышла бы. Он знал, что Серена его не любит, и сам – будь он проклят – не любил ее. Но он цеплялся за нее из-за своего дурацкого представления о долге. Если бы он был человеком, то просто прогнал бы ее, и тогда у нас появился бы шанс… Если я виновен, то он в тысячу раз виновнее! Он мог бы с таким же успехом сам влить яд ей в горло! Впрочем, судя по тому, что мне известно, он так и сделал. Мерзавец, он на все способен, лишь бы мир вертелся, как он считает нужным. Вы совершаете глупость, выходя замуж за такого бесчувственного человека, за эту глыбу льда! Я знаю, Серена была избалованной и эгоистичной, но такой восхитительной! Такой живой и красивой, как восход солнца.

Софи онемела от его боли, возвращавшей ее к собственным сомнениям и страхам. Она понимала страдания лорда Моркомба. В конце концов, Серена была его единственным ребенком. И все же ее поражало это странное обожание, которому вторила страсть Уивенхо. Как будто любовь к Серене стала для них больше религиозным поклонением, чем человеческим чувством. Она не хотела и не искала такой любви, но испытывала жалость к двум мужчинам, которые обожали эту яркую, но испорченную девушку.

– Я надеюсь, что когда-нибудь вы еще найдете ту, кого сможете полюбить так же сильно, барон Уивенхо. Тогда вы с Максом были слишком молоды. И Серена тоже.

Услышав собственные слова, Софи поморщилась, ей вовсе не хотелось показаться снисходительной. Но, как ни странно, Уивенхо вдруг успокоился.

– Да, молоды. А вы, кажется, очень рассудительны. Хотя сегодня я определенно в ударе.

– Спасибо, но с меня довольно, – откровенно призналась Софи.

Уивенхо засмеялся и потянулся к ее руке, но в следующую секунду замер, и его глаза сверкнули, глядя поверх ее плеча. Софи повернулась, уже зная, что происходит.

Макс направлялся к ним со скоростью ягуара, и, даже не успев подумать, Софи встала между ним и Уивенхо. Движения Макса замедлились, его взгляд впился в нее, и она увидела в нем то, что ее испугало. Слова, сказанные о нем лордом Моркомбом и Уивенхо, с фатальной ясностью подтверждали ее страх, что Макс никогда ее не полюбит и не будет даже близко чувствовать к ней то, что она чувствует к нему.

Как глупо было считать, что она знает этого закрытого, непостижимого человека! Единственное, что знала Софи, – это что все они отмечены печатью Серены и что она устала жить в ее тени.

– Нет, – тихо произнесла она, и услышала в своем голосе нотки презрения. – Здесь ничего не произошло. И я слишком устала, чтобы вынести еще одну сцену. Прошу вас, давайте вернемся в ложу.

Софи не знала, что могло бы произойти, если бы на лестнице не появилась компания весело болтающих и смеющихся людей. Они вышли на улицу, впустив в фойе дуновение свежего ветра, а Уивенхо повернулся и стал лениво подниматься по лестнице.

В конце концов Макс взял ее под руку и двинулся с места. Он слишком хорошо контролировал себя, чтобы сделать ей больно, но в его прикосновении чувствовалась напряженность и даже отвращение, будто он касался чего-то неприятного. Софи шла рядом и думала, что можно сказать, чтобы это исправить. Но она понимала, что если попытается, то лишь углубит разверзшуюся между ними пропасть.

А если спросит о том, о чем ей действительно хотелось спросить, то получит в ответ очередное «природа наших отношений не предполагает…». Оставалось только молчать, стараясь не уронить своего достоинства, и ждать, пока не уляжется шторм. Возможно, потом ей удастся все объяснить.

Софи закрыла глаза. Она так ждала этого похода в театр! Как ей удалось все испортить? Макс прав, она думает, что делает все как лучше, но получается только хуже. Своими добрыми намерениями она успешно мостит себе дорогу в ад. Софи знала, что Макс никогда не думал жениться на ней, но у нее не хватило мужества отказать ему и в тот же день сесть в экипаж и уехать домой. Как не хватило сил на то, чтобы держать при себе свои чувства. И отказаться от своих надежд. Вместо этого она начала верить, что у нее может получиться, что она сможет стать ему подходящей женой, не потеряв себя.

Но простой оплошности оказалось достаточно, чтобы все рухнуло. Что бы Макс ни говорил, она знала, что он ей не верит. А когда он впадал в мрачность, она начинала сомневаться, не он ли дал Серене то снадобье, которое ее убило. Какой-то частью своей души она понимала, что это пустые страхи. Она знала его. И даже несмотря на то, что она не могла достучаться до его сердца, Софи не могла поверить, что Макс намеренно погубил Серену. Вместе с тем где-то в глубине по-прежнему жило неверие в себя и сомнение в том, что она его знает, что это не такая же сентиментальная фантазия, как надежда, что в один прекрасный день Макс ее полюбит.

Наконец они дошли до ложи. Начался второй акт. Софи скользнула на свое место и уставилась на сцену, избегая обращенных к ним любопытных взглядов.

Макс не понимал, что происходит на сцене. Не понимал, как он может сидеть здесь, будто ничего не случилось, будто он не видел, как Софи стояла с Уивенхо, тот держал ее за руку, а она так доверчиво смотрела ему в глаза… Хуже всего даже не то, что она встала перед ним, защищая Уивенхо, как тогда в гостиной Хантли-Хаус. Но мучительнее всего была печаль в ее прекрасных глазах, когда Уивенхо удалился, и они пошли в ложу. Она даже не могла говорить с ним. А вернувшись на свое место, сидела молча, как наказанная школьница.

Макс не знал, что между ними произошло, но его первый порыв схватить Уивенхо и оттащить его от Софи исчез, как только он увидел эту печаль и понял, что он снова обидел ее. Он снова убил радость, превратив ее в печаль. До встречи с ним Софи удавалось сохранять ее, несмотря на все старания родных подавить ее индивидуальность. Но он, похоже, преуспел в этом гораздо больше их. Еще немного, и Софи поймет, что, кроме плотских удовольствий, ему нечего ей предложить, и он ее потеряет.

Надо было что-то сделать, что-то сказать, но Макс боялся заговорить. А потом начался второй акт. Зачем он привел ее в ложу? Надо было остаться, извиниться, сделать хоть что-нибудь. Потому что он не сможет этого вынести. Софи сидела совсем рядом, Макс чувствовал исходящее от нее тепло, и оно тянуло к себе, как магнит.

Макс понимал, что она тоже не смотрит спектакль. Он видел ее крепко сжатые руки, лежавшие на коленях, и опущенные вниз уголки рта. И разрывался между злостью и желанием взять ее за руки, прижать к себе и заставить сказать, что ее печаль не означает того, чего он так боялся; что она не разочаровалась в нем и не жалеет об их помолвке. Это терзало его, жгло, как не дававшее покоя желание. Это была даже не ревность, а что-то другое… Отчаяние. Он не мог ее потерять. Софи – его женщина. Единственное, чего он действительно хотел в этом жалком мире.

Осознание наконец пробилось через все барьеры, которыми он так старательно окружил себя, и поразило его, как железный кулак Джексона на ринге. Софи ему необходима. И дело не в похоти и уж точно не в чувстве долга. Ему нужно ее тепло, ее живость, ее любовь, так не похожая на иссушавшие душу чары Серены. Софи пробудила к жизни его чувства, она не может бросить его сейчас. Это несправедливо. Она нужна ему. Но вместо того, чтобы попытаться сделать так, чтобы она по-настоящему полюбила его, он злился и осуждал ее, стараясь заставить отказаться от себя настоящей и стать такой, как леди Мелисса. Но такой он ее не хотел.

Ему нужна была девушка, которая разговаривает с мопсами и смеется, которую интересуют люди, как они есть, и которая поступает так, как считает правильным. Если бы у него хватило решительности, он должен бы встать перед ней на колени и сказать, что она может ставить любые условия. Лишь бы она смогла полюбить его. Потому что ему мало того жаркого плотского огня, который вспыхнул между ними. Он хотел больше. Он хотел все.

Аплодисменты вернули Макса к реальности. Он должен был увести Софи, но не знал, что сказать. Его ярость и желание крушить все вокруг сменились горькой тоской, страхом и чувством потери. Он должен был все исправить, но не знал как и боялся, что уже слишком поздно. Когда они встали, он повернулся к Софи, но она уже шла от него к Сильви Крэнворт.

Глава 20

Софи поднялась по ступеням дома на Манчестер-сквер. Найти его оказалось совсем нетрудно, только у этого дома дверной молоток был накрыт выцветшим черным крепом в знак траура, длившегося со дня смерти Серены. Подойдя ближе, она заметила, что краска на стенах дома облупилась, окна плотно занавешены плотными выцветшими гардинами. Признаки бесконечной скорби выглядели так очевидно, что она остановилась в сомнении. Софи пришла неприлично рано, но ей очень хотелось сбежать из душной атмосферы дома тети Минни и освежить голову. Она знала, что через некоторое время явится Макс, чтобы потребовать объяснений за вчерашнее, и ей хотелось встретить его с ясной головой.

Он говорил, что верит ей, но Софи в этом сомневалась. Особенно после того, что случилось вчера в театре. Его застывшее, как маска, лицо слишком ясно говорило, что он думал, будто она снова перешла границы дозволенного. И даже если он еще хотел близости с ней, скорое разочарование и охлаждение было делом времени. Ее глупая мечта достучаться до сокровенных глубин его души так и останется мечтой, манящей и дурманящей ее сознание.

Сейчас Софи меньше всего хотелось выслушивать скорбные речи Моркомба о Серене, но она дала обещание. И потом, она все равно не могла ни о чем думать, оставаясь в Хантли-Хаус, где слишком многое напоминало о Максе. Она посидит полчаса с лордом Моркомбом, а потом немного прогуляется и подумает.

Софи решительно постучала, и через несколько секунд дверь открыл крепкий лакей средних лет.

– Доброе утро! Я мисс Тревелиан. Пришла навестить лорда Моркомба. Я понимаю, что еще слишком рано, но… – Она замолчала.

Лакей поклонился и отступил назад.

– Проходите, мисс Тревелиан. Милорд будет рад вас видеть.

Он провел ее в полутемную гостиную, слегка приоткрыл гардины на окнах и вышел. В слабых лучах света кружились пылинки. Софи обвела взглядом почти пустую комнату – в ней не было даже ковра, чтобы прикрыть истертые половицы, припорошенные пеплом у камина. Ей захотелось отдернуть гардины или уйти, пока эта печальная комната окончательно не вогнала ее в меланхолию. Но в этот момент дверь открылась и вошел лорд Моркомб. В своих обшарпанных владениях он вызывал еще больше жалости.

– Доброе утро, мисс Тревелиан, спасибо, что пришли, – сказал он, взяв ее за руку.

Его пальцы слегка дрожали, и Софи улыбнулась, чтобы его ободрить.

– Доброе утро, лорд Моркомб. Извините, что я пришла так рано, но…

– Нет-нет, я же говорил вам, что почти не могу спать. Я очень рад, что вы пришли. – Старик попытался улыбнуться, но у него ничего не вышло. Он повернулся к двери. – Идите за мной. Я хочу вам кое-что показать.

Софи нехотя последовала за ним. Она чувствовала себя такой несчастной, что сомневалась, хватит ли у нее сил, чтобы проявить сочувствие. Лорд Моркомб провел ее через гулкий холл в другую гостиную. Она оказалась еще более затхлой. Софи не хотелось садиться в выцветшее кресло, поэтому она остановилась и, окинув взглядом комнату, заметила на стене портрет. Из-за темноты Софи не сразу его увидела, но теперь не могла отвести глаз. Лорд Моркомб подошел и встал рядом с ней.

Они не преувеличивали, Серена действительно была прекрасна. Ее живые глаза смотрели с холста требовательно и высокомерно, совсем по-королевски. Софи попыталась сказать себе, что видит всего лишь восемнадцатилетнюю девушку, но что-то в этом лице заставляло его казаться гораздо старше. Софи вдруг охватило ощущение полной безнадежности. Она поняла, что олицетворяет собой все самое худшее в Серене – ее странность, самодурство, неспособность подчиняться… но не обладает тем, что так притягивало к ней Макса, – ее красотой, чувственностью, изяществом, которые так ценят мужчины. Серена оставила после себя тень, от которой Софи никогда не избавиться и из которой Макс никогда не выйдет. Она с самого начала знала, что плывет против течения, и теперь чувствовала, что слишком устала и вот-вот пойдет ко дну.

Софи любила Макса так сильно, что мысль о разлуке с ним каждый раз вызывала боль, как от удара. Но она не знала, сможет ли преодолеть пропасть, отделявшую ее такую, какой она была, от той, какой он хотел ее видеть. Макс не испытывал к ней любви, которая могла бы стать мостом через эту пропасть. Софи думала, что вспыхнувшая между ними страсть сможет заменить любовь, но, какой бы сильной она ни была, это ничего не меняло. Страсть не обладала целительной силой любви и была обречена сгинуть в этой пропасти.

– Она прекрасна, верно? – ворвался в ее мысли подчеркнуто благоговейный голос лорда Моркомба.

– Да, поразительно, – ответила Софи.

– Это он написал портрет. Я не должен был его оставлять, но… это единственное, что у меня есть от нее. Поразительное сходство! Что ни говори, а он ее понимал. Это я виноват, что она умерла, – заключил старик и отвернулся. Его плечи поникли.

– Конечно нет! – возразила Софи.

– Понимаете, я ее обожал. Иногда с ней бывало… непросто: истерики, вспышки гнева. Но я думал, это потому, что она росла без матери, и старался дать ей все, что она хотела. Мы с Харкотом, предыдущим герцогом, планировали, что они с Максом поженятся. Почти с колыбели. Я хотел обеспечить ее. Мое поместье перейдет к наследнику по мужской линии, и после моей смерти ей досталось бы лишь небольшое содержание. Но Харкот так богат, что его не смущало скромное приданое. Когда они с Максом встретились в Лондоне, нам казалось, все идет как надо. Серена так радовалась своему первому сезону. – Старик умолк. – Их первая ссора произошла из-за какой-то глупости, – продолжил он после паузы. Голос его дрожал. – Серена хотела, чтобы я купил ей колье, а Макс сказал, что ей надо жить по средствам, и она вышла из себя. Иногда Серена могла быть очень… несдержанной. Она кричала ему разные вещи. А он просто стоял и смотрел, и я понял, что он не уступит. Позже я сказал ему, что это всего лишь колье, но он ответил, что это всегда будет «всего лишь колье». Если бы только он обходился с ней… помягче. Наверно, нам не стоило торопиться с помолвкой, но Серена была такой живой, мужчины тянулись к ней, и она… Я думал, будет лучше, чтобы они поскорей поженились. А потом ей захотелось, чтобы он написал ее портрет, который останется у меня, когда она выйдет замуж. Я не знал, что они… Мое дитя, моя прекрасная девочка…

Софи подошла, взяла его за руку, и старик сжал ее ладонь. Его кожа была сухой и безжизненной, как пергамент.

– У вас доброе сердце, дитя. Выпейте со мной чаю. Пожалуйста, – произнес Моркомб таким голосом, что только бессердечный человек мог бы отказаться. Он вышел, и, когда Софи уже начала думать, что про нее забыли, он вернулся в сопровождении того же лакея, который нес поднос с удивительно изящной чайной посудой.

– Это сервиз моей жены. Серена любила его и хотела забрать с собой. Я подумал, что в данных обстоятельствах он подойдет. Садитесь, дорогая. Как хорошо, что вы пришли. Понимаете, я не могу спать по ночам. Все эти воспоминания… Все стало еще хуже с тех пор, как я увидел объявление о том, что вы и Харкот…

– Мне очень жаль, – сказала Софи, решительно глотнув чаю, который оказался на удивление сладким и в то же время горьким.

– Я знаю, дорогая. Вчера я увидел вас, вы были в прелестном желтом платье, совсем как… И их двоих. Видел, как вы стояли между ними. И я понял, что они вас погубят. Это лишь вопрос времени. Это ужасно. Я подумал: она кончит так же, как моя Серена. Они используют ее, осквернят… Они уже сделали это?

Софи в ужасе смотрела на него, но ничего не могла поделать, чувствуя, как краска заливает ее лицо и шею. Она с тихим стоном закрыла лицо рукой.

– О да, я был прав. Я знал, что это неизбежно. Моя милая Серена. На этот раз я тебя не подведу.

Софи хотела поставить на стол пустую чашку, но, к своему удивлению, промахнулась, и чашка упала на выцветший ковер. Однако Моркомб как будто ничего не заметил. Она поняла, что пора уходить. Вчера лорд показался ей всего лишь чудаковатым одиноким стариком, которому не с кем поговорить. Теперь она догадывалась, что все гораздо хуже.

– Мне надо идти, – сказала Софи или подумала, что сказала, потому что не услышала своего голоса.

– Серена сказала, что ей нужно снадобье, чтобы избавиться от ребенка. Что я мог сделать? Она настаивала, сердилась, и я принес его. Всего одна чайная ложечка с водой, так мне сказали. Знаете, она говорила, что Уивенхо хотел на ней жениться. Но она хотела большего. Серена всегда знала, что станет герцогиней, и не собиралась лишаться этого ради обедневшего барона. Она понимала, что Макс не дурак, когда у нее начнет расти живот, он догадается о ее неверности и откажется от нее. Она не могла этого допустить. Она сказала, что заставит Макса обожать ее, как обожал ее Уивенхо. Она хотела получить и титул, и деньги, и чтобы они оба были у ее ног. Я пытался объяснить ей, что это опасно, но безуспешно. Мне сказали: одна ложечка, не больше. Но прошло три дня, и ничего не случилось. Тогда она стала принимать еще и еще, пока не заболела. На четвертый день у нее начались боли, она велела послать за ним и поехала в тот дом, где они встречались. Она хотела, чтобы он нашел что-нибудь более эффективное. Но было уже слишком поздно. Она не вернулась назад, и мы с Максом поехали туда и увидели ее… – Старик заломил руки. – Я не должен был позволять ей убивать себя! Я должен был их остановить. Теперь вы видите? Я сам дал своей дочери яд! Конечно, это моя вина. Но я не позволю им сделать то же самое с вами. Я спасу вас!

Софи покачала головой и попыталась встать, но не смогла. Ее тело словно окаменело, она не могла пошевелиться.

Макс… Надо встать и уйти… Найти Макса. Ей нужен Макс!

– Вы уже чувствуете? – с любопытством спросил Моркомб. – Это всего лишь лауданум[4], дорогая. Он очень горький, но я кладу в чай много сахара, и получается довольно приятно, правда? Я знаю, потому что без него не могу спать. Вам не о чем беспокоиться, я спасу вас от них. Не зря я просил вас не говорить Харкоту. Теперь они вас не найдут и больше не смогут причинить вам зла.

Софи с удивлением подумала, почему до сих пор сидит здесь.

«Ты должна встать», – сказала она себе и попыталась оттолкнуться от кресла, но, к своему удивлению, оказалась на четвереньках. В глазах помутилось, в ушах гудело. Откуда-то издалека донесся голос лорда Моркомба:

– Не волнуйтесь. Я спасу вас, дитя.

Софи попыталась встать на ноги, но перед глазами потемнело, и она смутно ощутила, как ее щека коснулась пыльного ковра.

Глава 21

Макс огляделся по сторонам. Он не имел понятия, как и зачем ускакал так далеко. Небо заволокли низкие тучи, и в Ричмонд-Парке почти не осталось посетителей. Он остановил лошадь, чувствуя себя полным идиотом. Ему живо вспомнился день, который они совсем недавно провели на холме Короля Генриха, но сейчас это казалось каким-то нереальным, как будто произошло не с ним, а с кем-нибудь другим. Макс развернул лошадь и поскакал назад, в Лондон. Вид пустынного парка нагонял тоску, но он понимал, что в городе ему не станет легче. Как ей удалось за такое короткое время до неузнаваемости изменить его мир? Макс чувствовал себя беспомощным, утратившим самоконтроль, который составлял важнейшую часть его натуры. Как будто Софи взяла карандаш и на месте прежнего Макса нарисовала его другим, пылким и непривычно живым.

А он пытался втиснуть ее в форму, совершенно не подходящую для нее, встречая с недовольством и подозрением каждую ее попытку сблизиться, достучаться до него. Десять лет назад у него не хватило смелости разрубить трагический узел, и теперь он мог снова поступить как трус или признать, что она ему нужна. Макс никогда прежде не знал, что значит нуждаться в ком-то настолько, что от этого зависит сама твоя жизнь. Но где-то в глубине души он чувствовал это с самого начала. Даже тот глупый жест, когда он послал ей ошейник с поводком, стал инстинктивным ответом на ее жажду жизни.

Софи намного лучше него, живее, правдивее. Она заслуживает мужа, который позволит ей расцвести и реализовать себя такой, как она есть. Который не станет тянуть ее вниз, как родители с их бесконечным ожиданием того, что ей не свойственно. Скоро она поймет, насколько он ограничен. Если бы у него нашлось хоть немного мужества, он нашел бы способ дать ей свободу. Но он этого не хотел. Макс понятия не имел, что предложить ей взамен, но знал, что не может дать ей уйти. И не из чувства долга, а из самого обычного эгоизма. Он презирал себя, но ничего не мог с собой поделать.

Макс вернулся в Лондон уже ближе к трем и сразу же пошел в Хантли-Хаус. Стоя перед знакомым крыльцом, он пытался придумать, что сказать. Единственное, что могло прийти в голову, – это сказать ей правду и умолять начать все сначала на ее условиях. Мысль о том, что Софи может уйти, что он больше никогда ее не увидит… Нет, он не мог этого допустить. И не допустит. Софи его женщина. Она отдалась ему, и будь он проклят, если даст ей уйти. Он найдет способ загладить свои ошибки.

Макс стремительно поднялся по ступенькам, и дверь открылась еще до того, как он успел постучать.

– Ваша светлость! Наконец-то вы пришли!

Он нахмурился, ощутив внезапную тревогу.

– В чем дело, Ламбет? Что-то случилось?

– Мисс Тревелиан пропала! Она ушла в десять утра и не сказала, куда идет. Горничная говорит, что она надела обычное прогулочное платье со спенсером и взяла с собой лишь несколько монет. А потом заходила леди Крэнворт, которая сказала, что они договаривались встретиться в час. Ваша светлость, мисс Софи не имеет привычки опаздывать, поэтому я встревожился. Я обещал, что пошлю записку, когда она вернется, и отправил лакея к Ривзу, но она там не появлялась. Потом я пошел к мистеру Гаскилу – прошу меня простить, ваша светлость, – но он сказал, что вы уехали верхом и он не знает, когда вы вернетесь. И наконец, я отправил Джеймса пройтись по всем почтовым станциям, но никто похожий на нее не покупал у них сегодня билета. Я еще ничего не говорил миледи, но я больше не знаю, что делать… Ваша светлость, я так рад, что вы пришли! Что нам делать?

Слушая Ламбета, Макс невольно сжал руки в кулаки. Он попытался собраться с мыслями. Куда могла пойти Софи? Она отсутствовала уже пять часов. Пять часов в легком платье и с парой монет в кармане.

– Вы уверены, что она больше ничего с собой не взяла?

– Да, ваша светлость. Сью помогала ей одеться и говорит, что мисс Тревелиан сунула в ридикюль всего несколько монет.

– Она ничего не сказала? Совсем ничего?

– Нет, сэр. Сью очень удивилась. Она говорит, что обычно мисс Тревелиан улыбается и благодарит ее, но в этот раз она даже не сказала спасибо. Сью говорит, что она выглядела очень… печальной. Она подумала, что…

– Нет, – вырвалось у Макса. – Только не Софи. Она бы не стала…

– Я совершенно согласен с вами, ваша светлость. У мисс Тревелиан слишком сильный характер. И потом, она такая рассудительная. Она не могла не знать, что ее отсутствие вызовет беспокойство. Она не уехала бы, не оставив письма.

– Не получала ли она каких-нибудь сообщений? Не приходил ли сюда барон Уивенхо?

Ламбет вытаращил глаза:

– Нет, сэр, уверяю вас. Я не забыл, что его нельзя пускать. Сообщений тоже не было.

Макс быстро двинулся к выходу. Это казалось немыслимым, но больше ему ничего не приходило в голову.

К тому времени, когда он добрался до дома Уивенхо на Уимпол-стрит, к его страху добавилась изрядная доля гнева. Оттолкнув открывшего ему дверь лакея, он бесцеремонно ворвался в дом.

– Где Уивенхо?

– В библиотеке, сэр. Позвольте, я…

– Сюда?

– Да, но, сэр!..

– Не ожидал, – стоя в дверях, сказал Уивенхо, и Макс бросился к нему.

– Софи пропала! Ушла утром и до сих пор не вернулась. Ты что-нибудь знаешь?

Уивенхо приподнял одну бровь и на всякий случай отступил назад.

– Софи? Сбежала от тебя? Умная девочка. Ты ее не стоишь, Харкот. Но, как бы мне ни хотелось, ко мне она не приходила. По крайней мере, пока.

Макс схватил Уивенхо за лацканы и с силой прижал к стене.

– Отпусти меня! – Уивенхо попытался оттолкнуть его, утратив часть своего напускного спокойствия. – Ее здесь нет! Но даже если бы она пришла, я велел бы ей уйти.

– И ты ждешь, что я в это поверю? После тех нежностей, которые я видел вчера?

Уивенхо посмотрел на него с насмешкой и жалостью:

– Какие нежности? Ты глупец, Харкот. Меня так и тянет воспользоваться твоей глупостью, но, как ни странно, я не могу так поступить с ней. Эта сцена не имела ничего общего с «нежностями», как ты это назвал, если, конечно, ты со своим холодным сердцем в состоянии отличить «нежности» от сочувствия. Вчера я видел, как она говорила с Моркомбом о Серене, и это настроило меня на сентиментальный лад. Она просто выслушала меня и была очень добра, черт ее побери.

На этот раз голос Уивенхо звучал искренне. Макс покачал головой и отпустил его.

– При чем здесь Моркомб?

Уивенхо отошел к буфету и налил себе бренди, не потрудившись предложить Максу.

– Он вел ее по коридору в фойе и разговаривал с ней. Поэтому я и остановился. Я думал, он сошел с ума и куда-то исчез. Потом я спросил ее, чего он хотел, и она сказала «пригласить на чай и поговорить». Мне показалось, она жалеет этого несчастного старого дурака, и я разозлился. На него, на себя, на тебя. Я наговорил всякого, а она стояла, слушала и смотрела своими большими сострадающими глазами. Сейчас я чувствую себя идиотом, но тогда на меня что-то нашло. Но если ты думаешь, что застал романтическое свидание, ты просто идиот, Харкот.

Макс попытался найти в его рассказе что-то полезное, но не мог отвлечься от мысли, что Софи ушла из дома шесть часов назад и исчезла, а должна быть в безопасности. С ним.

– Тогда куда же она могла пойти?

Смешно было спрашивать об этом Уивенхо, но его терзало отчаяние и страх.

Уивенхо нахмурился, как будто только что осознал, о чем говорит Макс.

– Когда ее видели в последний раз?

– Она ушла с Гросвенор-сквер около десяти утра. По словам горничной, у нее с собой всего несколько монет.

Уивенхо посмотрел на часы и помрачнел еще сильнее.

– Это же… шесть часов назад?

– Спасибо, я знаю. Дворецкий искал везде: у Ривза, у друзей, на почтовых станциях…

– Вы поссорились?

Макс бросил на него взгляд, полный ненависти, но Уивенхо только пожал плечами, словно снимая с себя ответственность.

– Не перекладывай с больной головы на здоровую, Харкот. Значит, не исключено, что она все-таки от тебя сбежала?

Макс отвернулся от него и, уставившись в стену, медленно покачал головой:

– Софи не из тех, кто сбегает. Для этого она слишком честна. Она не стала бы искать простой выход, как Серена.

В глазах Уивенхо вспыхнула ярость.

– Как ты смеешь так говорить о ней? Ты должен был разорвать помолвку!

– По крайней мере, в этом мы с тобой полностью согласны. Вот только Серена не хотела разрывать помолвку. Я ей предлагал, но она не захотела. Она считала, что мы оба никуда не денемся, и была слишком жадной, чтобы отказаться от денег и титула. Не забывай об этом, когда обожествляешь ее.

– Не смей читать мне нотаций! Она носила моего ребенка, когда ты дал ей яд!

Макс уставился в пылавшее гневом лицо художника:

– О чем ты говоришь? Я не давал ей этой чертовой отравы. Но она не могла достать ее сама. Это ты принес ей яд.

Гнев в лице Уивенхо сменился смущением.

– Нет. Я сказал ей, что не стану этого делать, что она должна выйти за меня замуж. Она сказала, что у нее есть человек, который все сделает… и будет держать язык за зубами. Я думал, она имела в виду тебя, и даже хотел, чтобы она рассказала тебе о ребенке. Я знал, что это за гранью даже твоего чувства долга и ты порвешь с ней, но потом… Я был уверен, что это ты. Я сказал Софи, что это ты, хотя, мне кажется, она не поверила.

– Ты сказал Софи, что я отравил Серену? Безумный ублюдок! – Макс снова схватил Уивенхо. Казалось, весь его страх и ярость воплотились в ненависти к этому человеку. Но внезапно смысл его слов проник в ослепленное отчаянием сознание Макса. Он отпустил Уивенхо и сделал шаг назад. – Что сказала Серена? Что у нее есть человек, который все сделает и будет держать язык за зубами?

– Ты же не думаешь, что это Моркомб?

– Теперь понятно, почему Моркомб не мог пережить, что она умерла.

– Но это же абсурд!

– Моя мать говорила, что после смерти Серены он почти перестал выходить из дому и ни с кем не общается. Зачем ему вдруг понадобилось говорить с Софи и приглашать ее на чай?

Уивенхо одернул свой сюртук, с недоверием глядя на Макса.

– Не знаю. В конце концов, он же не в себе. Но даже если ты прав и он дал это снадобье Сере-не, зачем ему делать что-то плохое Софи?

Макс пожал плечами. Он не знал, связан ли Моркомб с исчезновением Софи, но, если она пошла к нему, Макс мог что-нибудь у него узнать. Других вариантов он не видел. Макс повернулся, чтобы уйти.

– Я пойду с тобой, – вдруг заявил Уивенхо.

– Какого черта?

– Пойду, и все.

Макс ничего не ответил. Ему было все равно. Он думал только о Софи.

Глава 22

Софи повернулась и ударилась головой. Но тупая боль не шла ни в какое сравнение с нескончаемым танцем смутных образов, мелькавших у нее перед глазами. Как будто все картины с выставки смешались в ее голове, превратившись в хаос форм и цветов. Наконец мелькание замедлилось. Софи увидела маленькую девочку, собиравшую камешки на берегу моря. А потом чью-то руку. Сильную руку. Она потянулась к ней и, наткнувшись на что-то твердое, открыла глаза.

В слабом мерцании свечи, стоявшей на столике у кровати, где лежала Софи, перед ней блеснула каменная стена. В комнате пахло затхлой сыростью, и подступившая волна тошноты заставила ее сесть.

Какая же она наивная и глупая. Если бы не испуг, она могла бы оценить справедливость слов Макса о том, как глупо бездумно поддаваться порывам сочувствия. Софи закрыла глаза. Макс! Господи, как же ей выбраться? Здесь никто ее не найдет. Она попыталась встать, но комната поплыла перед глазами, и ей пришлось прижать руку к губам, чтобы ее не вырвало. Наконец она услышала звук отпираемого замка. В комнату вошел лорд Моркомб, державший в руках какую-то ярко-желтую ткань. За ним виднелся лакей.

– Как вы себя чувствуете, дорогая? Надеюсь, лауданум не доставил вам больших неприятностей. Боюсь, нам придется дать вам еще немного, прежде чем мы отправимся в мой дом в Гемпшире. А пока вы могли бы переодеться в одно из ваших… в одно из этих платьев. Жаль, что у вас такие светлые волосы. Оно больше идет к темным волосам… – Он умолк, глядя на платье, которое нес в руках. – Я думаю, для начала вы могли бы надеть это, цвета желтого топаза. Оно красивое, правда?

Софи слушала, пытаясь понять, что он говорит, и справиться с тошнотой. Каким-то чутьем она понимала, что спорить с этим безумным человеком бесполезно. Лорд Моркомб поднял на нее глаза, заметил ее дрожь и озабоченно нахмурился:

– Вам холодно, дорогая? Жаль, что здесь внизу нет камина. Но может быть, если вы обещаете не поднимать шум, мы могли бы до отъезда перевести вас в вашу спальню. Я не хочу, чтобы вы заболели. Фелпс, у тебя сохранился ключ от спальни?

– Да, милорд.

– Хорошо. Мы подождем снаружи, пока вы переоденетесь. Мне очень жаль, но Энни больше у нас не служит. Остались только я и Фелпс. Вот, возьмите.

Он положил платье на кровать и с неуверенной улыбкой вышел.

Софи закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании. Мысль о том, чтобы надеть платье Серены, казалась почти невыносимой, но было бы нелепо полагать, что ей удастся этого избежать. Поэтому, когда в дверь раздался робкий стук, она уже переоделась и ждала.

Жалкое лицо Моркомба без слов говорило о его чувствах: восторженный и в то же время разочарованный взгляд скользил по фигуре Софи. Потом он очень нежно взял ее руку и, положив ее на сгиб своего локтя, повел Софи вверх по каменным ступеням. Фелпс следовал за ними. Оглянувшись на крепкого лакея, она сдержала желание броситься бежать и звать на помощь. Ей совсем не хотелось снова оказаться в сыром подвале. Вместо этого она лишь крепче оперлась на руку лорда Моркомба, что-то хлопотливо бормотавшего рядом с ней.

– Бедняжка, должно быть, я дал вам слишком большую дозу. Вы гораздо худее, чем… Платье вот-вот спадет с вас. Но это ничего, дорогая, подождите, скоро вы поправитесь, вот увидите…

Злость оказалась мощным противоядием; когда ее накопилось достаточно, сочувствие к этому безумцу ушло и Софи сосредоточилась на одном – она должна как можно скорее выбраться из этого дома. Когда они поднялись наверх, она окинула холл внимательным взглядом. Потом пошатнулась, и рука Моркомба обхватила ее за талию.

– Не думаю, что я смогу ехать… Я чувствую, что заболеваю, – прошептала она, схватившись за перила и прижимая руку ко рту. Софи так плохо себя чувствовала, что ее слова выглядели достаточно правдиво.

– О, дорогая! Фелпс что-нибудь придумает.

Фелпс что-то пробурчал и торопливо двинулся в сторону черной лестницы.

– Кресло… Мне надо сесть, – пролепетала Софи, прижимаясь лбом к балюстраде.

Моркомб беспомощно огляделся и двинулся к двери в ту комнату, где они пили чай. Дождавшись, когда он скрылся внутри, Софи оттолкнулась от перил. Ее взгляд был прикован к железному засову на входной двери. Она уже добралась до него и потянула в сторону, когда сзади послышались шаркающие шаги, и она услышала отчаянный крик Моркомба:

– Нет! Вернитесь! Фелпс, останови ее!

Софи даже не обернулась на звук шагов за спиной. Схватившись дрожащими руками за дверную ручку, она попыталась открыть дверь, одновременно втянув в легкие воздух, чтобы закричать. Дверь открылась, но Софи не смогла выйти, потому что снаружи из темноты ей преградила путь темная фигура. Сильные руки подняли ее в воздух, как в страшных сказках про демонов, похищавших свои жертвы.

– Нет! – прохрипела она, отчаянно сопротивляясь. – Нет! – Софи не могла позволить им забрать ее. Она должна выбраться. Но ее руки отяжелели, и она беспомощно затихла в железных объятиях.

– Софи!

Она не могла поверить, что слышит его голос. Это был какой-то обман, иллюзия, вызванная наркотиком. Это не мог быть Макс. Софи попыталась оттолкнуться от него, чтобы увидеть лицо. Он выглядел совсем как Макс, такой красивый, что у нее заныло сердце. Но она не верила своим глазам. Должно быть, Моркомб дал ей большую дозу настойки, и теперь ей кажется, что Макс держит ее на руках.

Софи почувствовала, что по ее щекам текут слезы. Она потеряла Макса. Она должна была сказать ему, как сильно его любит, даже если он не любит ее. А теперь слишком поздно. Попытка бегства забрала у нее последние силы, Софи почувствовала, что ей тяжело дышать. Казалось, что она тонет в темноте. Она попыталась бороться с этим ощущением, но темнота поглотила ее.

Почувствовав, что тело Софи оседает вниз, Макс поднял ее на руки и прижал к себе. Его трясло от страха и гнева. Когда он увидел блеснувшие в слабом свете дорожки от слез на ее щеках и небольшой синяк на скуле, гнев охватил его с новой силой, и он поднял глаза на испуганное лицо Моркомба.

– Я убью вас!

– Вы не понимаете… Я пытался защитить ее. Я виноват, что дал ей то снадобье, но она настаивала. Я не мог допустить, чтобы это произошло снова. Я должен был ее защитить!

Уивенхо застыл на месте, услышав слова Моркомба, но Макс не придал им значения.

– Мне наплевать, что вы дали своей дочери, безумец! Но я добьюсь, чтобы вас заперли в сумасшедшем доме, если вы еще раз приблизитесь к Софи. Вы меня поняли? Если вы прикоснетесь к ней, я вас убью!

Уивенхо прошел мимо него в холл и снял перчатки. Лакей, с недоверием смотревший на них, отступил назад.

– Забери Софи домой, Харкот. Я сам разберусь с ним, – спокойно сказал Уивенхо.

Макс взглянул на Софи. Она пришла в сознание – ее брови хмурились, губы шевелились, как во сне, а в уголках глаз стояли слезы. Злость тисками сдавила сердце.

– Что вы с ней сделали? – бросил он Моркомбу.

– Ничего. Ничего, клянусь честью! Это всего лишь лауданум. Должно быть, я немного переборщил с дозой. Я собирался заботиться о ней, уверяю вас.

Макс покачал головой, крепче сжимая объятия.

– Да поможет вам Бог.

– Сомневаюсь, что он станет вмешиваться, – отозвался Уивенхо. – Тебе действительно надо отвезти ее домой, Харкот. Ты можешь смело оставить ситуацию на меня.

После недолгих колебаний Макс направился к ожидавшему у дома экипажу. Всю дорогу до Харкот-Хаус он прижимал Софи к себе. Временами она начинала дрожать, но не проснулась, даже когда он нес ее наверх, в свою спальню, не обращая внимания на изумленные взгляды дворецкого и лакея.

Только когда Макс положил ее на кровать, он обратил внимание на кричащее желтое платье, и его ярость всколыхнулась снова. Он перевернул Софи и, расстегнув крючки, как мог нежно стянул с нее платье. Швырнув его на пол, Макс накрыл ее одеялом. Потом сел на кровать и взял Софи за руку. Рука была холодна, и он сжал ее, проклиная себя и Моркомба.

– Нет. Нет, я вам не позволю… – пролепетала Софи, и он поднял ее руку к губам.

– Все хорошо, Софи. Ты в безопасности. Ты со мной.

Она снова вздрогнула и с трудом открыла глаза.

– Макс… Что случилось?

– Ты в безопасности. Остальное не важно.

– Я не должна была идти… Так глупо. Прости…

Ее голос умолк. Макс приподнял ее к себе, и Софи уткнулась ему в плечо.

– Не уходи… – шепнула она.

Макс с трудом удержался, чтобы не прижать ее сильнее. Он взял ее руку и приложил к губам, словно это могло заглушить его боль, но она стала еще сильней. Он ненавидел себя за то, что заставил ее извиняться за свое сочувствие к сумасшедшему старику, как будто она могла отвечать за его действия. Это в очередной раз показало, насколько он не годился для Софи.

В конце концов она тихо вздохнула, как ребенок, погружавшийся в глубокий сон. Впервые в жизни Максу хотелось, чтобы рядом оказался кто-нибудь, кто подсказал бы ему, что делать. Как все исправить. Как сделать так, чтобы она осталась с ним. Должен же быть какой-то выход.

– Софи, останься со мной, – тихо произнес он. А потом, наклонившись к ее щеке, почти беззвучно шепнул: – Я люблю тебя.

Софи казалось, что она вынырнула из глубины темного океана. Открыв глаза, она увидела камин, где весело потрескивали дрова, и поняла, что уже не в подвале. Она приподнялась на кровати, ожидая очередного приступа головокружения и тошноты, но ничего не ощутила. Если не считать сильной жажды, она чувствовала себя хорошо, даже бодро. Кровать была восхитительно удобной, пахла чистотой и еще чем-то знакомым. Потом память высветила события прошлого дня, и все ее существо наполнилось облегчением и счастьем. Макс пришел за ней. Она в безопасности.

– Макс! – громко произнесла она, не ожидая ответа, но из тени к ней шагнула высокая фигура.

Софи резко села, однако в следующий миг снова успокоилась. Макс сел на край кровати, и свет от камина осветил одну сторону его лица.

– Я здесь, Софи.

– Что произошло? Как ты меня нашел?

– Сначала выпей это. – Макс протянул ей стакан, и Софи жадно выпила сладкий лимонад.

– Теперь расскажи мне, – настаивала она.

Макс скользнул по ней взглядом, и Софи осознала, что лежит в постели в одной полупрозрачной нижней сорочке.

– Где я? – спросила Софи, чтобы скрыть смущение.

– В моей спальне.

Ее глаза широко раскрылись.

– Который час?

– Около полуночи.

– О, дорогой, ты сообщил Ламбету? Я не хочу, чтобы тетя Минни волновалась. Боже, я должна была встретиться с Сильви!

Макс улыбнулся, и его лицо смягчилось.

– Я послал Ламбету записку. Сильви совсем не сердится на тебя. Более того, они с Робом ночуют в соседней гостевой комнате, чтобы все приличия были соблюдены. Перестань волноваться о других. До утра ты останешься здесь, и завтра, если будешь хорошо себя чувствовать, мы отправимся в Харкот. А сейчас тебе надо отдыхать.

Макс нежно погладил ее по волосам, побуждая лечь, и накрыл одеялом. Софи подчинилась, не сводя с него глаз. В его простых действиях чувствовалось столько нежности, что у нее сжалось сердце. Она снова села и схватила его за руку, чтобы он не ушел.

– Макс, я правда хотела сделать все правильно, но еще раз доказала, что никогда не буду такой, как тебе нужно. Я никогда не смогу оправдать твоих ожиданий. Скажи мне честно, ты хотел бы освободиться от этой помолвки? Мне надо это знать!

Голос Софи дрогнул, и она прикусила губу, чтобы взять себя в руки. «Не задавай вопроса, если не хочешь услышать ответа», – однажды сказала ей мать. Поздно. Она не хотела, чтобы Макс чувствовал себя в ловушке, как тогда с Сереной. Софи заставила себя поднять глаза, чтобы остановить подступавшие слезы. Макс сильнее сжал ее руку и снова сел на кровать.

– Ты единственная, кто мне нужен, – сказала он тихим безнадежным голосом. Но Софи слышала не столько его слова, сколько боль и отчаяние, звучавшее в голосе. – Знаю, я постоянно все портил. С того самого дня в парке, когда ты дала мне набросок Хетти. Если бы у меня нашлась хоть капля ума, я бы понял, что происходит. Ты ошибаешься, считая, что Уивенхо вынудил меня сказать о помолвке или что я сделал это из-за Серены. Я пользовался им, ею, твоей чертовой собакой и еще бог знает чем, чтобы привязать тебя к себе, не признаваясь, что ты мне нужна. Что я влюбился в тебя, Софи… – Его голос дрожал и срывался от боли, которая проникала ей прямо в сердце. Резким, неловким движением Макс протянул к ней руку. – Ты нужна мне! Прошу тебя, давай попробуем начать все сначала.

Софи смотрела на него, изумленная его страданием и отчаянием. Это было так не похоже на то, чего она ждала, что она не могла поверить своим глазам. Увидев, что она молчит, Макс беспомощно уронил руку.

Софи словно очнулась и, схватив его руку, крепко сжала своими ладонями.

– О, как бы мне хотелось верить тебе, Макс! – прошептала она. – Больше всего на свете. Это ведь не просто слова, верно? Скажи, если я не права…

Его рука судорожно сжалась, другая коснулась ее щеки.

– Софи, я люблю тебя. – Макс наклонился к ней, как будто ее вопрос давал ему ответ, которого он так ждал. – Мне кажется, я никогда в жизни ни в ком не нуждался по-настоящему. Но ты изменила меня, и я уже не могу стать прежним, даже если бы захотел. Но я не хочу. И сделаю все, что смогу, чтобы ты была счастлива. Клянусь тебе. Только скажи, чего ты хочешь, и я сделаю, чего бы мне это ни стоило.

Софи приложила его руку к своей щеке.

– Мне ничего не надо. Как ты не понимаешь… Я люблю тебя с самого начала, иначе я никогда бы не согласилась выйти за тебя. Я бы просто не смогла. Мне так трудно было это скрывать. Казалось, это так очевидно. Должно быть, я не такая плохая лгунья, как мы думали.

Макс не шелохнулся. Софи видела, что он готов отступить, но на этот раз ее это не испугало. Она коснулась его щеки, словно хотела снять охватившее его напряжение.

– Знаешь, это не так страшно. Ты не обязан уходить, но, если ты это сделаешь, ничего не случится. Если ты в конце концов вернешься. Я никуда не денусь.

Недоверие сменилось смущением, а потом в его взгляде смешались радость и боль.

– Софи, ты заслуживаешь больше, чем я могу тебе дать, – хрипло произнес он.

– Это не так, Макс. Все, чего я хочу, – это быть с тобой. Я хочу любить тебя и не скрывать этого. Ты меня понимаешь?

Макс с бесконечной нежностью прижал ее к себе. Софи погладила его по щеке. Она не знала, что сделать, чтобы он понял, как много для нее значит. Как он ей нужен.

– Ты так и не рассказал, как вы меня нашли, – сказала она, давая им обоим время осознать сказанное.

Макс обнял ее еще сильнее, а потом слегка отстранился.

– Тебя нигде не было, и я пошел к Уивенхо. Он рассказал, что видел тебя с Моркомбом и ты что-то говорила насчет чая у него дома. Мы поспорили и пришли к выводу, что никто из нас не давал Серене яд, а значит, это мог сделать только Моркомб, и что с головой у него гораздо хуже, чем мы считали. Я не предполагал, что он может причинить тебе какой-то вред, но он мог что-то знать о том, где ты. И потом, я просто не знал, что еще можно сделать.

Макс говорил своим обычным голосом, но Софи читала между строк и понимала, чего ему стоило пойти за помощью к Уивенхо. Впрочем, вопросы об их отношениях лучше было оставить на потом.

– Я не могла не пожалеть лорда Моркомба. Невозможно представить, что ему пришлось пережить, когда он осознал, что сам виноват в смерти дочери. Он выглядел таким потерянным.

– Уивенхо сказал тебе, что это я отравил Сере-ну. Ты ему поверила?

Софи посмотрела ему в глаза и покачала головой:

– Нет, Макс. Я знала, что ты не мог намеренно причинить ей зла, что бы ни произошло между вами. Даже если это ты достал для нее снадобье, ты не стал бы давать его, если бы знал, что это ее убьет. Значит, это мог быть несчастный случай.

– И ты простила бы меня, если бы это действительно было так?

– Конечно, – с удивлением ответила она, и Макс, поднеся к губам ее руку, поцеловал костяшки пальцев.

– Я не достоин тебя, Софи.

– Я уже сказала, что это неправда, но главное не в этом. Ты хочешь меня? – Ее голос дрогнул.

Макс прижался лбом к ее руке. Софи чувствовала его напряжение в том, как он сжимал ее руки, как старался сделать ровным свое сбивчивое дыхание. Она провела кончиками пальцев по его темным волосам, понимая то, что он говорил ей без слов. И это наполняло ее счастьем. Ей хотелось сказать, что она сделает все, чтобы он был счастлив. Но вместо слов она просто подняла на него глаза и улыбнулась:

– Я люблю тебя, Макс.

Макс смотрел ей в глаза и понимал, что это правда. Как он мог упустить главное? Он действительно самый большой глупец, какого можно вообразить. Но это не важно. Важно лишь то, что она сказала. И пусть он не заслуживает своего счастья, он сделает все, чтобы Софи ни о чем не пожалела. Он тронул ее щеку в том месте, где темнел синяк, и ему захотелось стереть его с лица Софи, как и все другое, что причиняло ей боль. Впрочем, это было бы глупо и ненужно. Он знал, что Софи и сама достаточно сильна.

– Ты позволишь мне как-нибудь нарисовать тебя? – неожиданно спросила она, и Макс засмеялся, мысленно вернувшись в тот день в парке.

Какой же он был дурак!

– Ты можешь делать все, что хочешь, Софи. Все, только люби меня.

– О, это совсем просто. – Она улыбнулась и провела пальцем по его губам.

Макс потянул ее к себе и повторил ее жест. Теперь эти прекрасные полные губы принадлежали ему. Как и вся она.

– Что-нибудь еще? – спросила Софи, обхватив его рукой и прижимая ближе к себе с тем нетерпением, которое он так любил в ней.

– Нет, только это.

– Неужели, а как же это? – Она взяла Макса за руку, побуждая обнять себя. У нее вырвался низкий, гортанный смех, который, эхом отдаваясь в его груди, вызвал резкий всплеск желания. Он сгреб ее в охапку и усадил к себе на колени.

– О да! И это тоже.

Щеки Софи вспыхнули, в глазах затеплился томный огонь, и Макс почувствовал, что теряет контроль над собой. Ему захотелось разжечь этот огонь, сделать с ней то, что она делала с ним, – заставить ее потерять голову. Он принялся дразнить ее, слегка прикасаясь к ее губам, трогая их языком, нежно покусывая зубами, но отстраняясь каждый раз, когда она пыталась поцеловать его по-настоящему.

Наконец Софи не выдержала:

– Ты сказал, что я могу делать все, что захочу, а сам не даешь мне.

От ее хриплого от страсти голоса по телу Макса прокатилась мощная волна возбуждения, но он отстранился.

– Мы не должны этого делать, – простонал он, взяв ее за плечи и стараясь прийти в себя. – В соседней комнате Роб и Сильви, а завтра… уже сегодня мы едем в Харкот. Через неделю мы поженимся, пошлем всех к черту и сможем делать все, что захотим… Софи?

Она вдруг замерла, и это окончательно отрезвило его.

– Что с тобой, любимая?

Она покачала головой:

– Неужели мы уже должны ехать? Я непременно сделаю что-нибудь не так, и твоя мать меня возненавидит, а ты – что бы ты ни говорил сейчас – снова станешь «суровым герцогом», и это меня обидит, и я скажу какую-нибудь глупость, а ты замкнешься, и…

Макс крепче сжал ее плечи.

– Софи, я был глупцом, но я сделаю все, чтобы исправиться. Ты для меня важнее всего, понимаешь? Ты самое главное. Если кто-нибудь, моя мать, да кто угодно, поставит тебя в неловкое положение – поступай, как считаешь нужным. Или скажи мне, и мы разберемся с этим вместе. Я верю тебе во сто крат больше, чем себе самому. Живи, как велит твое прекрасное сердце, и мне, да и всем вокруг, будет только лучше. А если я снова стану «суровым герцогом»… просто ударь меня. Я больше не хочу жить как прежде. Мне надо, чтобы ты была счастлива. Поверь, я ничего в жизни так не хотел. Не слушай никого, живи по своим правилам, а если мы в чем-то не сойдемся, мы с этим справимся. Вместе! Понимаешь?

Софи кивнула и, прислонившись щекой к его плечу, крепко зажмурила глаза. Их жгли слезы. Она так любила Макса, что иногда это казалось невыносимым. Конечно, у них будут проблемы. Много проблем. Но она постарается быть смелой и открыто говорить о них.

Софи слушала ровные удары его сердца, и ей хотелось продлить этот прекрасный момент. Теперь она знала, что нужна Максу, и многое из того, что, как ей казалось, стояло между ними, стало фундаментом моста любви, соединившего их. Даже маска недоверчивого, сурового герцога оказалась всего лишь защитной стеной, за которой скрывалась его удивительная душа, которую она так любила. Софи чувствовала себя очень, очень счастливой. И становилась очень сентиментальной. Засмеявшись, она слегка отодвинулась.

– Чему ты смеешься? – спросил Макс, и его глаза заулыбались в ответ.

«Вот так и выглядит любовь», – подумала Софи. Она и раньше видела ее в глазах Макса, но не могла распознать.

– Мне вдруг пришло в голову, что, если бы не Мармадюк, я бы никогда тебя не встретила.

Макс усмехнулся. Он убрал назад упавшую ей на лицо прядь волос. Движение было медленным и нежным, как будто он хотел стереть все страхи и боль, мучившие ее последние недели. И она верила ему. Пожалуй, впервые в жизни Софи доверяла себя другому человеку. Всю себя, как есть.

– Никогда не думал, что своим счастьем буду обязан мопсу. – Голос Макса был таким же теплым и ласковым, как и его руки, скользившие по ее обнаженным плечам и рукам. – Мы должны обеспечить ему особенный уход.

– Не только Мармадюку, – прошептала Софи.

Она любила, когда Макс прикасался к нежной коже тыльной стороны ее руки. Как в тот день, когда он сделал ей предложение – кажется, это было только вчера, – он взял ее за руку и нежно поцеловал выше локтя.

– Какое счастье, что армия так хорошо натренировала тебя. Иначе ты мог бы не остановиться, когда я крикнула «стоять».

– Есть еще какие-нибудь команды, которым ты хочешь меня обучить, моя милая сумасбродка?

Его смеющийся голос наполнил Софи радостью. Наконец-то она свободна. И он принадлежит ей.

– Да, я хочу видеть тебя и ласкать тебя, – мечтательно произнесла она.

На секунду Макс замер, а потом заключил Софи в жаркие объятия. Она засмеялась, радуясь тому, что ее слова имеют такую власть над ним. Подчиняясь его силе, Софи выгнулась к нему и, почувствовав, как из глубины поднимается горячее нетерпеливое желание, застонала. Словно отвечая ей, руки Макса скользнули по ее спине и ниже, а его движения стали более резкими и страстными, как отражение ее нетерпения. Он был великолепен, и он принадлежал ей. И ей больше не нужно было скрывать свою любовь.

Софи обхватила его за шею и потянула к себе.

– Еще одна команда, Макс, – задыхаясь, шепнула она.

– Все, что пожелаешь!

– Лежать, дюк!..

Примечания

1

Дюк (лат.) – герцог.

2

Спенсер – короткий дамский жакет с длинными рукавами, популярный в эпоху ампирной моды, с 1790-х до 1820-х годов.

3

Порыв ветра (фр.).

4

Лауданум (лат. Laudanum) – опиумная настойка на спирту.

Content

Лара Темпл
Внезапная помолвка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания