Хорхе Молист

Возвращение катаров

Флоренси и Франсиске

В этом мире, созданном Дьяволом, можно надеяться только на неожиданности.

Раймон VI, Граф Тулузский, 1156–1222

Телевидение и кинематограф являются одними из самых сильных средств убеждения.

Марио Куомо, Экс-губернатор Нью-Йорка, июль 1997

Коль скоро услышал народ Израильский голос трубы, воскликнул народ громким голосом, и обрушилась стена [города] до своего основания, и народ пошел в город, каждый с своей стороны, и взяли город. И предали закланию всё, что в городе, и мужей и жен, и молодых и старых, и волов, и овец, и ослов, [всё истребили] мечом.

Иисус Навин 6:20,21

Понедельник

1

Слабый свет от экрана и ночника освещал красивые руки, лежащие на клавиатуре ноутбука.

Компьютер замер в ожидании пароля, и длинные пальцы напечатали, с силой ударяя по клавишам: «Архангел».

В почтовом ящике его ожидало много писем, но курсор выбрал сообщение, подписанное «Самуил», и единственный несовершенный палец — указательный на правой руке, ноготь которого был разделен сверху вниз на две половины наподобие копыта, — поспешно нажал на клавишу.

«Все твои инструкции были выполнены буквально. Через два дня зазвучат трубы избранных, и падут стены Иерихона в преддверии нашего штурма. Крестовый поход начинается», — гласило сообщение.

«Да благословит тебя Господь, Самуил. И да поможет он нашим братьям», — напечатал он в ответ, прежде чем подписаться: «Архангел».

Среда

2

Когда Хайме приблизился к окну, он и не подозревал, что через несколько секунд увидит ужасный лик смерти, и это зрелище изменит всю его жизнь.

Он только что поднялся из-за рабочего стола и стоял с чашкой кофе в руке у большого окна, которое, несмотря на затемненное стекло, позволяло веселым лучам солнца наполнять его кабинет.

На горизонте горы Сан-Габриэль к северу от Лос-Анджелеса сияли снегом, покрывающим самые высокие пики, странно контрастируя с тропическими пальмами, которые внизу на бульваре качались под порывистым ветром.

После целой недели пасмурных дней сегодня наконец-то выглянуло солнце. Мир вокруг перестал казаться старым и напоминал ребенка, готового сделать свои первые шаги. Это был сверкающий, обновленный мир, и Хайме подумал, что наслаждаться подобными минутами так, как сейчас, без телефона, совещаний, срочной работы, было роскошью, которую он редко мог себе позволить. Впрочем, как и просто стоять без дела у окна.

Лучезарное утро, и для полного счастья — тепло солнца и кофе. Что еще нужно, чтобы заново открыть для себя красоту мира за пределами этих стен из стекла, стали и мрамора?

И все же что-то было не так.

У него были все основания чувствовать себя вдохновленным и счастливым. Что же являлось причиной этого горького осадка в душе? Его личная жизнь? Его развод? Наверняка.

На бульваре движение машин возле универмага становилось все интенсивнее, их шум был похож на мягкое рычание. В небе несколько облаков лениво плыли по ярко-голубому полю.

«Такие же медленные, как мои мысли», — подумал Хайме, следя за ними взглядом, восхищаясь их сверкающей белизной и одновременно поднося к губам чашку с ароматным напитком.

Все началось внезапно. Сильный толчок потряс здание.

В этот момент сердце Хайме оказалась в горле, а кофе — на рубашке. Мысли проносились очень быстро, и ему показалось, что мир остановился. Раздался жуткий грохот.

«Боже мой, землетрясение! Сильнейшее землетрясение! — шептал он, лихорадочно придумывая, где бы укрыться. Стекла угрожающе дрожали. — Ведь здание специально укреплено, оно устоит, должно устоять. Господи, стекла!»

Он проклинал элегантный стол из стекла и от всего сердца желал, чтобы на его месте стоял надежный, деревянный стол, под которым можно было бы спрятаться от осколков в случае, если разобьются окна.

С трудом ему удалось добраться до центра комнаты. С полок начали падать книги. А ведь полки тоже стеклянные! Его взгляд упал на декоративные деревца, украшающие кабинет: их зеленые листья трепетали.

Внезапно все стихло, будто планета остановила свое вращение, и наступила тишина. Слишком быстро все закончилось для землетрясения.

Что-то необычное за окном привлекло его внимание.

Дождь из осколков стекла, переливающихся на солнце, падал на землю. Промелькнула какая-то тень.

— О господи, это же человек!

Ему показалось, что он разглядел серые брюки и белую рубашку.

Хайме с трудом подошел к окну, стекла в котором снова стали неподвижными. Высота здания и широкий карниз не позволяли ему разглядеть, что происходило внизу.

Снаружи в воздухе кружились, как в замедленной съемке, многочисленные листы бумаги.

Облака оставались на том же месте, а он вернулся к своей чашке кофе.

Постепенно оживали звуки. Сначала неясный гул, затем далекие крики. И вот, наконец, полицейские сирены.

Хайме поставил чашку кофе на проклятый им стеклянный стол и направился к двери, ведущей в приемную.

— Лаура? Ты в порядке?

3

— Я не советую совершать покупку. Думаю, это ошибка. — Карен Янсен говорила твердо, четко выговаривая слова, хотя и чувствовала себя как в пасти у льва. Ей было нелегко признать, что, как и все остальные, она боялась этого человека, и может быть для того, чтобы проверить свои силы и храбрость, искала ссоры с ним.

Из зала совещаний на тридцать первом этаже Тихий океан в то утро был виден удивительно отчетливо. Холмы, деревья, здания смазывали линию берега, но горизонт четко разделял голубизну неба и моря, делая цвета земли еще ярче. Однако в эти моменты пейзаж за окном мало кого интересовал.

Истинный спектакль, настоящая драма разворачивались за столом из красного дерева, на котором лежали ворохи документов, стояли бумажные стаканчики и чашки с кофе.

— Европейские законы, — продолжила Карен после паузы, нарушаемой лишь легким гудением кондиционера, — строги в отношении контроля коммуникационных компаний со стороны…

— Глупости, — резко, как боксер, наносящий удар, прервал ее Чарльз Уайт. — Вы, адвокаты, для того и существуете, чтобы обходить законы и создавать видимость легальности. — Мужчина поднялся со стула, надвигаясь на сидящих своим огромным ростом в метр девяносто и ста килограммами веса. — За это мы вам платим. — И, остановив выцветшие, окруженные темными кругами глаза на Карен, добавил, растягивая слова: — Я говорю, конечно, о хороших адвокатах.

Бой был неравным не только из-за физического веса, но и разного положения соперников в корпорации. Уайт был шефом самого влиятельного аудиторского департамента, а Карен — просто молодым адвокатом, чей начальник подчинялся директору юридического департамента.

Карен посмотрела в глаза Уайту. Несколько лет назад она с трудом сдержала бы слезы обиды из-за наглого тона этого типа и намеренного оскорбления в свой адрес. Сейчас же она сделала то, на что немногие отваживались, — выдержала взгляд Уайта. Правда, от напряжения искусала себе губы. Не испачкались ли зубы в помаде?

Она собралась пойти в контратаку и уже открыла рот для ответа, но тут на помощь ей пришел начальник юридического департамента Эндрю Андерсен.

— Чарли, наши французские адвокаты полагают, что попытка…

— К черту твоих французских адвокатов. «Дэвис корпорэйшн» получит свои собственные телевизионные каналы в Европе, и мы начнем добиваться их сейчас же, — отрезал Уайт. — У нас есть деньги, и мы не собираемся ждать, пока изменится законодательство или политическая ситуация. — Уайт по-прежнему, не отрываясь, смотрел на Карен и даже не взглянул на Андерсена, пока тот говорил. — Не так ли, Боб? Объясни им это, наконец, черт возьми. У нас ведь есть деньги? — спросил Уайт, обращаясь к директору финансового департамента, на что тот ничего не ответил.

— Господин Уайт, — продолжила Карен твердым голосом, — не имеет значения наличие денег, если они не используются в соответствии с законами конкретной страны. Европа не Америка.

Уайт подошел к окну и остановился, сунув руки в карманы. Казалось, он был поглощен созерцанием пейзажа. Получалось, что Карен разговаривала с затылком этого наглеца.

— Более продуктивным, быстрым, законным и политически приемлемым было бы вводить наши программы через цифровое телевидение, которое консолидируется в Европе. Этот вариант выгоден тем, что позволяет сделать минимальные вложения и заключить долгосрочные союзы с крупными европейскими операторами.

— Не пойдет. Плохая мысль, — сказал Уайт, все еще стоя спиной к остальным, и замахал руками. — Мы стремимся к контролю над значительной частью сектора. Эта та цель, во имя которой должна работать вся команда. Контроль — вот наш лозунг. Контроль!

— Но для чего нам контроль? Зачем ввязываться в ненужные войны? — настаивала Карен. — В Европе отнесутся негативно к тому, что наша компания завладеет местными СМИ. Мы должны сконцентрироваться на продаже наших программ по лучшей цене, по возможности…

— Эндрю, — снова перебил ее Уайт, повернувшись к Андерсену. — Объясни этой барышне: ей платят за выполнение того, что велено. Ей платят именно за это, а не за ее идеи. Мы не нуждаемся в ее стратегическом мышлении.

— Чарли, — возразил Андерсен. — Я думаю, то, что говорит Карен, имеет смысл и…

Дверь резко распахнулась, впустив в конференц-зал облако пыли. Загрохотало так, что, казалось, здание уходит под землю. Стол подпрыгнул, опрокинув стаканы и чашки, папки разлетелись по всему помещению. Уайт ухватился за один из подоконников, чтобы не упасть, остальные тоже пытались найти опору и удержаться на ногах.

Пронзительный визг заглушил ругань. Карен так и не поняла, она ли это кричала или секретарша Андерсена, которая стенографировала ход совещания.

На ум тут же пришли зловещие предсказания о «Великане», гигантском землетрясении, которому было суждено стереть Калифорнию с лица земли. Страх сжал грудь.

Как только тряска прекратилась, в зале заседаний наступила тишина. Молчаливые и неподвижные, все, как загипнотизированные, смотрели на дверь, пока по прошествии нескольких секунд не услышали отдаленные крики.

Уайт, слегка пошатываясь, направился к выходу, выглянул наружу и, не сказав ни слова, покинул зал, исчезнув в облаке пыли.

Остальные переглянулись, убедились в том, что никто не ранен, и, перешептываясь, стали выходить из зала.

4

Гас Гутьеррес сразу понял, что это было покушение. Уже несколько недель его преследовало ощущение опасности, чего-то подобного он ожидал. Боль в спине, как при обострении ревматизма перед дождем, была предвестником того, что случилось сегодня.

В тот день утром он проснулся с чувством тревоги. Напряжение, сосредоточенное между поясницей и затылком, превратилось в боль. «Что-то не так», — говорило ему его тело, но не могло объяснить причину беспокойства. Было ли это ощущение следствием плохого сна или обычным приступом профессиональной подозрительности? Или предчувствием?

Какой бы ни была причина тревоги, он уже не смог заснуть и решил на самом деле убедиться, что все в порядке. Не мучаясь угрызениями совести, он разбудил Боба и приказал ему взять на себя контроль за системой безопасности ранчо, в котором жил Дэвид Дэвис, президент компании «Дэвис корпорэйшн».

Машин на улицах почти не было, и он быстро доехал до офиса. Там он сразу же проверил систему безопасности. Датчики работали исправно, все было в порядке. Но беспокойство не уходило.

— Ты же не веришь в предчувствия, ты — профессионал, — прошептал он себе под нос.

Тем не менее он понимал, что за этим предчувствием может стоять конкретная опасность. Он прошел специальную подготовку, и его приучили всегда и везде фиксировать в памяти расположение людей и предметов. Позже он мог восстановить в памяти любые перемещения, оценить все то, что казалось необычным. Любая странность, любое изменение в привычной обстановке могли таить опасность.

Но иногда подсознание отмечало такие мелкие детали, которые сознание не могло зафиксировать. Когда что-то не укладывалось в привычные схемы, это проявлялось в виде беспокойства, в виде чувства, что нечто находится вне его контроля. Гас доверял своей интуиции. Во всем, что касалось безопасности своего шефа, Гутьеррес не допускал ни малейшей несерьезности.

Бывший телохранитель президента Соединенных Штатов, сейчас он не был обычным специалистом по безопасности. Он являлся шефом охранников Дэвида Дэвиса, которых в корпорации называли преторианцами. А это звание предполагало выполнение очень широкого спектра обязанностей, зачастую конфиденциальных.

Когда прогремел взрыв, Гутьеррес среагировал за доли секунды. Он был уверен, что с Дэвисом все в порядке, однако быстро направился в кабинет президента, чтобы самому в этом убедиться. Старик спокойно сидел за своим столом, лицом к Тихому океану. Он взглянул на Гаса поверх очков, которые обычно использовал для работы на компьютере.

— Что происходит, Гас?

— Еще не знаю, сэр, — ответил тот. — Через несколько минут я сообщу вам обстановку.

Старик утвердительно кивнул и продолжил чтение, словно этот вопрос никак его не трогал.

Тревога, которую Гас испытывал за несколько секунд до взрыва, полностью улетучилась. Он был человеком действия, и его лучшие качества проявлялись именно в такие критические моменты. У Гутьерреса существовало два плана действия в подобных экстренных ситуациях: либо эвакуироваться, либо закрыться на этом этаже и сопротивляться. Нужно было выяснить лишь одну подробность, чтобы принять то или иное решение.

5

Рвануло в противоположном крыле. Дэвис сразу распознал звук взрывчатки. В своем возрасте он избегал волнений. На войне он научился доверять свою жизнь товарищам. Он уважал своего телохранителя и знал, что Гутьеррес стоил тех денег, которые ему платили за работу.

Со стопроцентной уверенностью можно было сказать, что Гас полностью контролирует ситуацию. Поэтому старик облегченно вздохнул, когда увидел, что тот жив и, как и положено, отрабатывает свою зарплату.

Корпорация Дэвиса была самым влиятельным коммуникационным холдингом в стране. Старик был его основателем и владельцем большинства акций, а, кроме того, исполнительным директором и директором совета администрации.

Дэвид Дэвис являлся настоящим динозавром в области коммуникации и развития развлекательных и информационных программ XXI века. Однако Дэвис считал, что все еще только начинается. Его мечтой было создать в течение ближайших пяти лет свои предприятия в крупнейших странах. Он уже заложил хороший фундамент для этого. Этот сморщенный старик постоянно присутствовал в списках самых влиятельных людей планеты. Но никто не осмеливался поместить его имя на одной из первых пяти строчек. Ему не нравилась чрезмерная популярность.

Дэвис прибыл в тот день в своем бронированном лимузине в сопровождении двух элегантно одетых телохранителей. Тонированные стекла автомобиля не позволяли заглянуть внутрь, где на заднем сиденье, спрятавшись за глянцевой обложкой «Уолл-стрит джорнал», сидел Дэвис.

Просторный салон машины еще больше подчеркивал тщедушность старика. Его волосы были редкими и седыми, но темные глаза, увеличенные линзами очков, смотрели живо и молодо.

Несмотря на хрупкий вид и почти восемьдесят лет, Дэвис был очень заносчивым человеком. Он хвалился тем, что получил больше смертельных угроз, чем кто-либо еще в Калифорнии. В его окружении знали, что это правда.

Автомобиль повернул направо, солнце позолотило плюмажи высоких пальм на бульваре и отразилось в прямоугольном массиве здания из стекла, стали и белого мрамора, которое высилось в конце проспекта.

Это была Белая башня, штаб-квартира «Дэвис корпорэйшн».

Миновав основной въезд, автомобиль подъехал к неприметным воротам, которые в тот же момент открылись.

Двое других служащих ожидали его внутри. Тот, что постарше, с проницательным взглядом, дождался, пока наружные створки не закрылись полностью, и только тогда открыл дверцу машины.

— Добрый день, господин Дэвис.

— Добрый день, Гас. — Старик вышел из машины. — Сегодня ты рано.

— Да, я хотел кое-что выяснить до вашего приезда.

— Все нормально, если тебе нравится работать сверхурочно, лично я не возражаю. Скажи, когда у меня первая встреча сегодня?

— Сегодня у вас только собрание директоров в пять вечера.

— Спасибо, Гас. — Старик направился к лифтам, следуя за водителем и телохранителем. Мужчина пошел за ним, внимательно поглядывая по сторонам, боль в спине продолжала его беспокоить. Гас всегда недоверчиво относился к таким разряженным пижонам, какими были многие из телохранителей Дэвиса. Он-то знал, что на самом деле очень немногие из них соответствовали требованиям, которые предъявляла такая работа.

От них требовалось не только обеспечивать стопроцентную безопасность Дэвиса в офисе и вне его, но и выполнять обязанности секретаря и помощника. Они прекрасно ориентировались во всех знакомствах босса, как дружеских, так и деловых; знали имя, внешний облик и личную историю каждого его приятеля или партнера.

Все с университетским образованием, телохранители Дэвиса чувствовали себя в своей тарелке в любом изысканном ресторане Голливуда, могли с легкостью поддержать беседу на самые разные темы — от бизнеса до свежих сплетен.

Кстати, большинство знакомых Дэвиса и представить себе не могли, что приятный мужчина, сидящий с ними за столом, с легкостью мог бы свернуть им шею одним движением руки. И что он не замедлил бы это сделать, если бы его шефу грозила хоть малейшая опасность.

— Я хочу представить вам Гаса Гутьерреса из юридического департамента, — сказал Дэвис своим собеседникам. — Сегодня он будет присутствовать на нашей встрече.

Личная охрана Дэвиса получила свое название преторианцев в память о личной армии цезарей. Они были независимы от службы безопасности здания, начальником которой являлся Ник Мур.

Преторианцев побаивались и уважали за профессионализм. Иногда некоторые из них получали должности в том или ином департаменте корпорации и с этого момента продвигались по карьерной лестнице так же, как и остальные служащие. В этой второй, корпоративной жизни их часто приглашали присутствовать на выездных совещаниях; поговаривали, что они служат особо доверенным «информационным каналом».

Еще говорили, что платят им больше, чем другим, за ту же работу и продвигают их быстрее.

То, что исполнительный президент доверял им свою жизнь, стоило немало.

— Добрый день, господин Дэвис, — вздрогнув, поздоровалась сотрудница, ехавшая в лифте.

— Добрый день, — ответил Гутьеррес за всех. Дэвис ограничился лишь кивком и гримасой на лице, которая могла бы сойти за улыбку.

Гутьеррес предпочел бы, используя специальную кодированную карточку, заблокировать лифт и отправить его прямиком на тридцать второй этаж, как и делал всегда во время важных посещений. Но Дэвис был против, он предпочитал делить лифт с остальными работниками корпорации. Это был его способ присматриваться к служащим его офисов, принюхиваться к атмосфере, царившей в компании. И так как Гутьеррес считал, что кроме тридцать второго этажа, который находился под его личным контролем, ни одно помещение Башни не отвечало требованиям безопасности президента, каждый раз, когда тот входил в здание или выходил из него, принимались все возможные меры предосторожности.

На нулевом этаже среди входящих в лифт Дэвис заметил старого знакомого, опытного работника компании.

— Здравствуй, Пол.

— Здравствуйте, господин Дэвис.

— Как дела дома? Как семья? У тебя две дочки в университете, правда?

— Да, сэр, уже давно закончили.

— Чем занимаются сейчас?

— Одна работает экономистом в «Сэйв-он», другая — в страховой компании.

— Замуж вышли?

— Старшая — да.

— Ну, скоро станешь дедушкой.

— Да уж, сэр, точно.

— Ты сменил отдел несколько лет назад?

— Да, я сейчас в телевизионном маркетинге.

— Я так и думал. Как считаешь, какой рейтинг по Нельсону получит «Наш человек в Майами» в эту пятницу?

Гутьеррес видел, как занервничал пожилой сотрудник.

— Ну… у него серьезная конкуренция, новый детективный сериал, который ставят в эту же временную сетку, но… я думаю, мы можем рассчитывать на уровень около пятнадцати.

— Это было бы неплохо. А…

— Извините, это мой этаж, господин Дэвис. Был рад вас увидеть. Хорошего вам дня! — не смог скрыть облегчения старый знакомый.

— Счастливо, Пол.

Служащие ненавидели такие допросы и боялись их. Если ответы на вопросы не устраивали босса, уже через полчаса лавина письменных заявок и запросов накрывала здание, нарастая от этажа к этажу, начиная с верхнего, где обитал Дэвис, и заканчиваясь на том, где работал несчастливец. Избежать этого было невозможно.

Несмотря на солидный возраст, Дэвис обладал ясным умом, который мгновенно улавливал любое несоответствие, и удивительной памятью как на цифры, так и на мелкие подробности. Он не принимал расплывчатых объяснений.

6

Небольшая группа сотрудников направилась в центральную часть здания, пройдя для этого через дверь одной из пожарных лестниц. Люди выходили из кабинетов, чтобы узнать, что случилось. Уайта не было видно.

— Это не землетрясение, — сказала Карен дрожащей секретарше, идущей за ней следом.

Они подошли к лифтам. Некоторые из них только что подъехали, судя по мигающим кнопкам вызова. Один из охранников разговаривал по мобильному телефону. Роскошный палас был засыпан бумагами и кусками штукатурки. Из лифта вышел Ник Мур с огнетушителем в руках. Из соседнего лифта вышли еще двое.

— Взрыв в северном крыле! — прокричал им Мур. — За мной! Джим, достань себе еще один огнетушитель!

Они побежали в сторону, противоположную той, куда двигалась группа. В самой северной части здания находились кабинеты Уайта, а также Стивена Керта, президента «Игл моушн пикчерс» и самого влиятельного человека в «Дэвис корпорэйшн» после самого Дэвиса.

Кнопка лифта снова замигала, и появился преторианец, который, ухватив за локоть охранника, выходившего из другого лифта, спросил:

— Что произошло?

— Взрывом разнесло северное крыло.

Преторианец принялся звонить по телефону, а охранник присоединился к своим товарищам.

Большая часть группы Карен остановилась, подойдя к лифтам, колеблясь между желанием улизнуть и любопытством. Как ни странно, сигнализация до сих пор не сработала, а лифты исправно функционировали. Карен подумала, что, должно быть, взрыв вывел датчики сигнализации из строя.

Андерсен бросился за охранниками, и Карен последовала за своим шефом. «Там впереди есть эвакуационная лестница», — подумала она.

Чем дальше они продвигались, тем больше штукатурки, камней и бумаг валялось на полу. Портреты классиков кинематографа в роскошных рамках, украшавшие коридор, упали на пол или еле держались.

Северное крыло было очень сильно повреждено, Карен с трудом узнала его. Кроме северо-западной его части, где сохранились остатки стен, все превратилось в руины. Кабинетов Уайта и Керта больше не существовало. На полу горой лежали обломки столов, стульев и шкафов. Валялись обрывки бумаг. Карен заметила, что во время взрыва разбились затемненные стекла северо-западного фасада, и солнце казалось куда более ярким, чем обычно. Там это и произошло. В кабинете Стивена Керта.

Натяжной потолок снесло, и была видна внутренняя арматура здания. Свисали провода, в некоторых местах с потолка струилась вода, видимо, из противопожарной системы.

С улицы донесся звук сирен.

Мур вместе с двумя своими сотрудниками помогали человеку выбраться из-под обломков. Другой охранник звонил в «скорую помощь», а остальные осматривали место происшествия.

Карен узнала женщину, которую освободили из-под упавших стола и шкафа.

— Сара! — вскрикнула она, подбегая к ней. Волосы у той были покрыты пылью, лицо пересекала кровоточащая рана. Мур держал ее за руку и считал пульс.

— Как вы, Сара? — спросил Андерсен. Женщина открыла на минуту глаза и снова их закрыла.

— Господин Керт, — с усилием прошептала она. — Он в своем кабинете.

— Кабинета больше нет, — сказал Андерсен, взглянув туда, где еще несколько минут назад находился офис второго человека в корпорации.

Там было на удивление мало обломков, а в лучах солнца, щедро светившего через разбитые стекла, стоял Чарльз Уайт.

— Надо найти Керта, — крикнул Андерсен тем, кто занимался поисками.

Уайт медленно повернулся, отошел от стены, выходившей на улицу, и сделал несколько шагов к центру того, что еще недавно было кабинетом.

— Не надо искать Керта. — Его громкий голос перекрыл шум неразберихи, и все замерли. — Я его нашел. — Уайт помолчал. — Он тридцатью одним этажом ниже, на улице. Да упокоит Господь его душу.

Сара всхлипнула, многие побежали смотреть вниз сквозь разбитые окна. Сирены звучали все громче.

— О, Боже мой! — вскрикнул кто-то за спиной у Карен. — Господин Керт!

Повернув голову, она увидела Дану, секретаря, которая решилась посмотреть, что произошло. Карен взяла ее под локоть, чтобы утешить. Глаза Карен блестели сильней обычного, когда она сказала:

— Преемник Дэвиса умер. — Дана бросила неприязненный взгляд на Уайта, который по-прежнему стоял посередине бывшего кабинета Керта в позе охотника, фотографирующегося со своим трофеем. — И этот тип жаждет получить его кресло, — проговорила она сквозь зубы.

7

Просторный салон, расположенный в северном крыле на тридцать втором этаже, был украшен скульптурами и картинами модных современных художников. Из огромных окон по-прежнему открывался радостный вид сияющего утра, как будто бы трагедия, произошедшая несколько минут назад, случилась на другой планете.

За столом из черного дерева молча сидели все президенты департаментов корпорации за исключением одного, который был в командировке. Дэвис потребовал присутствия Ника Мура, редкого гостя на таких совещаниях. Его сопровождал преторианец, так как, несмотря на свой пост, Мур не имел карточки доступа на этот этаж.

Краткая повестка дня лежала на столе. «Гибель Стива. Необходимые действия».

— Невероятный старик, — обратился Андерсен к директору финансового департамента. — Только что убили его лучшего друга, человека, с которым он работал больше двадцати лет, а он сидит и составляет повестки дня.

Пустое кресло во главе стола ожидало исполнительного директора, и точно в назначенное время Дэвис, с грустным лицом, но твердым шагом прошел в зал. Рядом с ним находился Гутьеррес.

— Добрый день, — поприветствовал он, проходя на свое место.

— Добрый день, — ответили остальные вполголоса.

— Итак, — начал он, устроившись на своем месте и обведя взглядом лица присутствующих. — Вы уже знаете, зачем мы собрались здесь сегодня. — Он сделал паузу. — Мы должны обсудить ситуацию и выработать соответствующую стратегию.

Он договорил фразу и замолчал; никто не сделал ни единого движения. Внимание всех присутствующих было сосредоточено на его лице.

— Мы уже связались с теми, кто сегодня не смог присутствовать на совещании, — продолжил он через несколько секунд. — Каждому я лично описал происшедшее. — Дэвис сделал третью паузу и снова вгляделся в лица каждого из сотрудников. Казалось, ему трудно продолжать. — Исходя из обстоятельств, я пригласил господина Мура, так как безопасность — это тема нашего совещания. Давайте начнем.

— Дэвид, — сказал Андерсен печальным тоном, — я уверен, что говорю сейчас не только от своего имени. Мы потрясены и возмущены тем, что произошло со Стивом. Он был достойным человеком и настоящим другом. Его все любили. Мы хотим выразить тебе наши самые искренние соболезнования, известно, что вас связывала близкая дружба.

— Спасибо, Эндрю, спасибо всем, — тихо проговорил Дэвис. Затем, повысив голос и твердо глядя на Мура, сказал: — Господин Мур, объясните нам, что же произошло.

Обычно красное лицо Мура побледнело. Бывший полицейский, мужчина высокого роста, с вызывающими манерами и властным голосом, сейчас сидел на кончике стула и явно нервничал. Казалось, эта ситуация и это место лишают его храбрости.

— Это бомба, господин Дэвис, — невнятно пробормотал он. — Мы думаем, что это была бомба.

— Кто, черт побери, мог войти и подложить бомбу на тридцать первый этаж? — спросил Уайт. — Немногие имеют туда доступ.

— А работники технической службы и уборщицы всегда строго обыскиваются на входе и выходе, сэр, — добавил Мур.

— Вы хотите сказать, что это был сотрудник корпорации? — недоверчиво спросил Дэвис, выгнув дугой брови.

— Полиция начнет расследование сейчас же, сэр, но, вероятней всего, это была посылка с бомбой или пакет, переданный по почте снаружи.

— Чем же занимаются специальные люди? — взорвался Дэвис. — Мы ведь платим за то, чтобы нас охраняли!

— Не знаю, сэр, — пробубнил Мур. — Извините, но это только наиболее вероятная версия. Необходимо спросить Сару, когда она придет в себя. Господину Керту приходило много писем и посылок с книгами и сценариями для фильмов. Я вас уверяю, что вручались письма и посылки только с проверенных адресов, подтвержденных Сарой, подозрительные пакеты никогда не доставлялись адресату.

Наступила тишина. Гнев Дэвиса, казалось, улегся, он выглядел удрученным. Его старость была заметна сейчас как никогда, он казался еще меньше ростом.

— Дэвис, — заметил Уайт, — все сотрудники очень обеспокоены и говорят только об этом несчастье. Я предлагаю в память о Стиве отправить их всех по домам и закрыть на сегодня офисы в знак траура.

— Позвольте мне, — выступил Мур. — Это хорошая идея. На всякий случай нам следовало бы сегодня освободить здание. Тем более этого требует полиция.

— Дерьмо! Мы не станем освобождать здание! — воскликнул Дэвис, ударив ладонью по столу. Он внезапно повысил голос, и все вздрогнули. — Этот сукин сын хочет именно этого! — Старик обвел напряженным взглядом всех присутствующих, заглянув каждому в глаза. — Они хотят запугать нас, сломить! Но нет, Дэвид Дэвис не доставит им этого удовольствия!

— Извини, Дэвид, но некоторые сотрудники на грани паники из-за возможности наличия другой бомбы в здании, поговаривают об исламском терроризме. Мы не можем требовать от них героизма, — заметил Андерсен. — Думаю, это неплохая идея.

— Эта корпорация, как и другие в стране, как и вся страна в целом, находится под постоянной угрозой, — спокойно ответил Дэвис, — а некоторые из нас особенно. Сколько писем с угрозами ты получаешь за неделю, Том?

— Много, — ответил шеф телевизионного отдела.

— Господин Мур, сколько звонков с угрозами, оскорблениями и пошлыми насмешками поступает на наш коммутатор?

— Десятки за день.

— Сколько мы получаем писем с негативными комментариями к нашим телевизионным программам или фильмам, начиная с обоснованной критики и заканчивая руганью и смертельными угрозами?

— Бесчисленное количество, — ответил Уайт.

— Бесчисленные, вот это слово! — продолжил Дэвис, снова повышая голос. — Стив получил бесчисленное количество угроз и оскорблений! Я получаю бесчисленное количество угроз и оскорблений! Знаете, что я делаю с ними?

Большинство присутствующих слегка кивнули в знак согласия, когда Дэвис на них взглянул.

Привычка исполнительного директора выбирать и коллекционировать письма с наиболее оригинальными, безумными угрозами или написанные известными людьми, а затем вешать их в туалет тридцать второго этажа была известна почти повсеместно. Стены были буквально покрыты ими от пола до потолка, а самые устрашающие красовались на писсуарах.

— Я кладу на них! — добавил он после паузы. — Я воевал против нацистов не только за эту страну, но и за свободу! Включая свободу выражать себя!

Все знали, что во время Второй мировой войны Дэвис подделал свой возраст с целью попасть на фронт и стать пилотом-истребителем в Англии. Он был награжден медалью за храбрость.

— Стив — не первый друг, чью смерть я увидел своими глазами. — Его голос задрожал.

Остальные тоже были взволнованны. Глаза людей блестели от слез. Неужели Дэвид Дэвис, о холодности которого в Голливуде ходили легенды, собрался заплакать?

— Во времена сенатора Маккарти и его охоты на ведьм нам удалось выжить и сохранить достоинство, — продолжил он более твердо. — Режиссеры, сценаристы, актеры — все об этом знали и уважали нас за это. Ведь как часто защитники морали блокируют коммуникаторы, отсылают тонны писем, преследуют участников наших ток-шоу только потому, что те в программе высказывались в защиту абортов, или в неком фильме рассказывается о жизни матерей-одиночек, или из-за использования нецензурных выражений. Любой предлог хорош. И как часто они впадают в другую крайность! Обвиняют нас в том, что в фильмах мы отдаем самые «недостойные» роли африканцам и латиноамериканцам, что платим меньшую зарплату актрисам, чем актерам, что им просто не нравится чье-то лицо. Каждый день появляются новые группы радикалов. Однажды одна еврейская организация даже обвинила нас в том, что мы пропагандируем антиеврейские выступления арабов. И хотели объявить нам бойкот! Черт возьми! Стив был евреем, я еврей, и мы всегда активно поддерживали законность и правосудие в Израильском государстве. Но мы не фанатики, и арабы тоже люди. Мы всегда делаем то, что нам велит совесть, и не даем запугать себя. Мы делали это, когда Стив был жив, и мы будем поступать так теперь, когда эти сукины дети его убили. — Он повернулся к Чарльзу Уайту. — И несмотря на то, что ты предлагаешь это в память о Стиве, сегодня будет обычный рабочий день.

— Дэвид, как директор юридического департамента, — осторожно сказал Эндрю Андерсен, — я вынужден настаивать на немедленном закрытии офисов, как того требует полиция. Если в здании взорвется еще одна бомба, суд обвинит нас в преступной халатности, что грозит нам не только миллионными суммами на возмещение ущерба, но и возможным тюремным заключением кого-нибудь из нас.

— И таким образом ты предлагаешь доставить преступнику удовольствие, к которому он стремится? И указать путь к шантажу в будущем? Нет, категорически нет!

— Дэвид, пожалуйста, подумай еще раз, — настаивал Андерсен. — Никто не расценит это как слабость, все поймут, что это знак естественной скорби.

— Все, хватит! Я выслушал твой совет и советы других. Ты сделал свою работу и прикрыл свой прекрасный адвокатский зад. Решаю я, я же принимаю на себя всю ответственность; я не занимался бы кинопроизводством, если бы не умел рисковать.

Молчание сделалось напряженным. Через несколько минут осмелился заговорить директор телевизионного департамента:

— Как мы представим новость журналистам?

— Нам надо по возможности избежать огласки, — порекомендовал директор финансового отдела. — Это происшествие сильно снизит курс наших биржевых акций. Мало разве, что мы потеряли ведущего руководителя. Особенно плохо то, что он погиб в результате взрыва бомбы, установленной в самом сердце главного офиса нашей корпорации. Если Уолл-стрит решит, что «Дэвис корпорэйшн» — мишень для террористической организации, инвестиций нам не видать.

— Естественно, нам нужно свести к минимуму резонанс от этой новости, — согласился Дэвис, — но не из-за проклятой биржи. Преступники не должны получить удовлетворения от преступления.

— Мы бы могли объяснить происшествие несчастным случаем, — предложил Андерсен, — например, взрывом газа или чем-то подобным.

— Это будет сложно. На этом этаже нет газа, но если постараться, то всегда можно что-нибудь придумать, — подал голос Мур. — Это допустимо, но как крайняя мера.

— Нет, — сказал Дэвис, — я не хочу никаких комментариев по поводу происшедшего. Том, ты будешь лично общаться с директорами других телекомпаний. Чарльз, через наше агентство общественных связей возьми под контроль радио и прессу. Здесь ничего не произошло, понятно?

Все утвердительно кивнули головой.

— Боюсь, что некоторых трудно будет убедить, — заметил директор телевизионного департамента.

— В этом случае скажи им, что я поговорю с их начальством, — ответил Дэвис. — С бомбой или без нее, я еще могу дать пинок под зад некоторым. И еще: я хочу лично переговорить с полицейским, который занимается этим делом.

— Да, сэр. Когда вы хотите с ним встретиться? — поспешно спросил Мур.

— Возможно, сегодня вечером или завтра. Сейчас у меня более важные дела.

— Анна? — спросил Андерсен.

— Да, именно. — Дэвид внезапно показался усталым. — Я уже поговорил с его сыном. Мы поедем вместе с семейным врачом, чтобы сообщить ей о несчастье. Возможно, похороны состоятся в субботу. Завтра с двенадцати мы не работаем в знак траура. Моя личная благодарность тем сотрудникам, кто в своих церквях, синагогах или мечетях помолится за упокой Стива. Башня будет открыта, но визиты, запланированные на вечер, отменяются. Мы примем только тех, кто прибыл издалека или не может перенести посещение. Это будет сделано исключительно из уважения к ним, а не из соображений бизнеса. К вечеру служащие вернутся в офисы, где директора департаментов или секций прочитают некролог Стива. Это ясно?

Все кивнули.

— Дэвид, — сказал Андерсен, — невозможно избежать разговоров сотрудников между собой и распространения слухов.

— Неважно. Пока СМИ не опубликуют эту новость, можно считать, что ее не существует. А они этого не сделают, даже если мне самому лично придется об этом позаботиться. Здесь ничего не произошло. Кроме того, я надеюсь, ты напрямую договоришься со свидетелями взрыва на тридцать первом этаже и с теми, кто видел тело на улице. Я отблагодарю их за молчание. — Старик задумался на несколько минут и добавил: — В любом случае, везде и всегда мы будем называть происшествие не иначе, как «гибель Стива», и только так. Понятно?

Все снова закивали.

— Эндрю.

— Да, Дэвид.

— Сейчас поговори с этим полицейским. Скажи ему, что я делаю его лично ответственным за то, чтобы люди, выходя отсюда, держали рот на замке. Скажи, что он отвечает своей должностью. Пусть знает: мэр города постоянно сидит у телефона и ждет моего звонка.

Дэвис замолчал на минуту, и тут же повисла тишина. Затем он медленно продолжил, намеренно растягивая слова.

— Скажи, что я надеюсь на скорую поимку виновных. Скажи, что я расценю это как услугу лично мне, а я никогда не забываю оказанных услуг. Передай, что если он найдет десять фанатиков, ответственных за убийство, то это лучше, чем только одного. И пусть не беспокоится: какие бы хорошие у них ни были адвокаты, правосудие свершится. Шкура этих негодяев гроша ломаного не стоит. Я знаю, что с ними делать. Спасибо, сегодняшнее собрание закончено. — Не говоря больше ни слова, он вышел.

Все знали, что означают эти слова.

Быстро поднявшись, Андерсен направился к другому концу стола, где преторианец что-то записывал.

— Не включай последние слова Дэвиса в отчет о собрании, — сказал он ему.

8

На улице было холодно, сияющее утро превратилось в бесцветный, пасмурный день.

Солнце только что спряталось в какой-то точке Тихого океана, машины двигались с включенными фарами, и на Сан-Диего-фривей движение было интенсивным. Огни фар образовывали две огромные одинаковые змеи, красные на юге, белые на севере, которые медленно двигались, извиваясь, а по радио звучала меланхоличная музыка кантри, песня о неразделенной любви.

Нет, он не мог сейчас возвратиться в свою квартиру. Оно поджидало его там, притаившись среди мебели. Это снова было оно. Проклятое одиночество.

Хайме съехал с шоссе, направил свой «БМВ» по слабо освещенному проспекту и припарковался рядом с низким одноэтажным домом, отделанным снаружи деревом. Большая неоновая вывеска с надписью «Рикардо’с» светила ярче угасающего дневного света.

Открылась дверь, и Хайме встретили ароматы бренди, рома и табака, смешанные с горячим карибским ритмом. Заведение блистало длинной стойкой из полированного дерева, украшенной металлической позолоченной отделкой, и высокими табуретами в том же стиле. В глубине салона, меблированного низкими столами и диванами, Хайме увидел несколько парочек, устроившихся в самой темной части, двух танцующих женщин и мужчину. Хайме присел за стойку, встретившись взглядом с глазами красивой блондинки, которая сидела в нескольких метрах от него. Он разглядел ее улыбку, белые зубы, щедрые красные губы и блестящие голубые глаза. Она несколько мгновений выдерживала его взгляд, пока Хайме не улыбнулся в ответ, и затем посмотрела на танцоров.

Была ли эта улыбка приглашением или просто приветствием? Или, может, она смеялась над его залитой кофе рубашкой? Ему хотелось повертеть что-то в руках, бокал или сигарету. Но, увы, он бросил курить пять лет назад.

— Добро пожаловать, братишка! Как дела? Как я рад снова видеть тебя! — Рикардо появился за стойкой, улыбаясь и вытирая руки белым полотенцем.

Мужчины энергично пожали друг другу руки через стойку.

— Хорошо, а ты?

— Тоже нормально, но у меня для тебя плохие новости. — Рикардо улыбался, показывая крупные белые зубы под густыми черными усами.

— В смысле?

— Да, видишь ли, — он понизил голос. — Та блондиночка пришла не одна. Твое здоровье, брат! Мне очень жаль. — Его глаза озорно блестели.

Хайме почувствовал скорее облегчение, чем досаду, словно приятель разрешил его сомнения.

— Рикардо, тебе надо больше рекламировать свое заведение среди одиноких девушек.

— Слушаюсь, сэр! Сделаю все возможное! Хочешь «Куба либре»?

— Нет, не сегодня. Принеси мне лучше бренди.

Рикардо отошел, а Хайме повернулся к танцполу. Две девушки двигались под музыку. Мужчина в пиджаке и галстуке танцевал скованно, с прямой спиной, но по очереди посылал взгляды и улыбки обеим женщинам.

Поодаль блондинка встречала долгим поцелуем в губы смуглого юношу. Оторвавшись от него, она снова взглянула на Хайме и слегка улыбнулась, прежде чем заговорить с парнем.

Хайме повернулся к стойке и поискал взглядом Рикардо.

— Черт, куда он делся? — пробормотал он сквозь зубы.

Тут появился Рикардо с бокалами, бутылкой бренди и своей неизменной улыбкой.

— Эй, Хайме! Что случилось с твоей рубашкой?

— Пролил кофе этим утром.

— Классное пятно, приятель! — У Рикардо было мало работы и много желания поболтать. — Расскажи мне, как это ты умудрился так испачкать рубашку и не задеть свой элегантный галстук, стоящий не меньше восьмидесяти долларов.

— Только тогда, когда ты мне расскажешь, как тебе удается сохранять усы черными, несмотря на возраст.

— Ладно, кстати, как поживает твоя дочка? — Рикардо сменил тему. — Сколько ей уже?

— Дженни восемь. У нее все очень хорошо. В эти выходные я ее увижу.

— Долорес все еще с этим американцем?

— Да, кстати, этот американец — хороший человек и прекрасно относится к девочке.

— Ладно, только мне никогда не понять, как такая красивая женщина может иметь настолько плохой вкус, чтобы связаться с этим типом. Извини, мне пора идти.

Со своей самой любезной улыбкой Рикардо отправился обслуживать юношу, который продолжал оживленно разговаривать с блондинкой.

Да, раньше Долорес и он часто заходили в бар к Рикардо, в те времена, когда были влюблены друг в друга. Казалось, что с тех пор прошло очень много времени, и сейчас уже сложно было в это поверить. Он узнал многих женщин за последние годы, но ни к одной из них он не испытывал ничего подобного. Жизнь коротка, говорил он себе, и поэтому обещания вечной любви еще короче.

— Мои друзья-полицейские рассказывали мне, что там, где ты работаешь, сегодня был взрыв, но я ничего не слышал в новостях, — прервал Рикардо его размышления.

— Да, и одна жирная рыбина вылетела из окна.

— A-а, тогда, наверное, это была огромная птица, — Рикардо засмеялся, — или летающая рыба.

— Очень остроумно, Рикардо. Он был неплохим человеком.

— Ну, ладно, извини. Что с тобой? Ты выглядишь довольно хреново.

— Бывают дни удачные и неудачные, вот и все.

— Да брось ты! — воскликнул Рикардо, наливая им обоим по бренди. — Кубинец до мозга костей, такой, как ты, не расклеивается из-за ерунды, будь то даже бомбы или пули.

— Дело не в этом, по крайней мере, не только в этом. Иногда надоедает все то, что делаешь. Видишь, что не двигаешься с места, проходят годы, и ты понимаешь, что где-то по дороге потерял лучшую часть себя.

— Да ведь ты еще юнец!

— Тридцать девять, приятель. Но не в этом проблема. Где все то, о чем я мечтал в девятнадцать? Ты помнишь, какой нам казалась жизнь в двадцать лет? Мир был романтичным и полным идеалов.

— Ну что у тебя за настроения сегодня, Хайме! Ведь ты стал успешным топ-менеджером в одной из самых крутых корпораций Америки. Ты водишь шикарную машину, и твой парусник пришвартован в Ньюпорте, и если ты живешь в квартире, а не в собственном доме, так только потому, что тебе так нравится. Чего еще может желать человек испанского происхождения в Соединенных Штатах? Может, ты хочешь стать президентом? Этого ты хочешь?

— Не хочу ни этого, ни того, что имею. Яппи. Я превратился в яппи и, что еще хуже, тогда, когда яппи вышли из моды.

— Сейчас ты мне скажешь, что скучаешь по времени цветов, длинных волос и гитар, когда мы ходили грязными и голодными. Когда мы были дерьмовыми хиппи.

— Да, я по нему скучаю. Но не по эстетике, а по этике. Где сейчас идеализм, поэзия, поиски свободы? Я отказываюсь признавать, что все можно купить. Что, когда всему придет конец, от нас останется только банковский счет.

— Хайме, у меня больше нет для тебя бренди, — очень серьезно сказал Рикардо, унося бутылку. — Оно на тебя плохо действует.

Четверг

9

Пальцы ударяли по клавишам компьютера с силой и очень уверенно.

На экране появился список ожидающих сообщений. Одно из них было от Самуила:

«Начало крестового похода было ознаменовано абсолютным успехом. Первая стена пала. Самуил».

Он тут же ответил:

«Поздравь наших братьев. Но они должны быть готовы к тому, что внутренняя и последняя стена намного лучше защищена, и надо начинать делать шаги, чтобы одолеть ее. Некоторое время нам придется прибегать к хитрости и подрывать фундамент. Каждый должен быть на своем месте, и, когда вновь зазвучат трубы и падет стена, Иерихон станет нашим, а враг сгинет. Архангел».

Так же быстро, как и до этого, сообщение было отослано и стерто из памяти компьютера.

Пятница

10

— Хайме! Какой сюрприз! — Милая улыбка, глаза глубокого голубого цвета, копна светло-русых волос. — Как поживаешь?

Хайме мгновенно вернулся из страны своих мыслей, где почти потерялся. Он не заметил, как вошла эта блондинка. Сейчас она стояла рядом с его столом, с подносом в руках, на котором уместились салат, гамбургер и чашка ароматного кофе. Не слишком оригинальный набор, но типичный для этого заведения.

— Очень хорошо. — Хоть Хайме и застал врасплох джинсовый костюм девушки из брюк и куртки, он сразу ее узнал. — Спасибо, Карен. Как ты оказалась здесь?

— Мне надоела стряпня моей кухарки, я вспомнила об этой греческой закусочной и решила поужинать настоящим вкусным американским гамбургером.

— У тебя есть кухарка? — Хайме улыбался недоверчиво.

— Конечно. Ее зовут Карен Янсен. Слушай, ты пригласишь меня за свой столик или как?

— Садись, пожалуйста. — Он сделал жест свободной от гамбургера рукой.

Она поставила поднос и, сев напротив, посмотрела на него с улыбкой. Хайме отметил красоту ее фигуры, подчеркнутой брюками в обтяжку.

— По-моему, я в первый раз вижу тебя в брюках.

Они знали друг друга уже давно, но он всегда видел ее одетой согласно неписаному правилу, которое действовало в отношении менеджеров-женщин в корпорации. Это была навязчивая идея старика: юбка чуть выше колена, блузки с закрытым воротом и чулки, обязательные даже летом.

Сейчас на Карен была надета черная футболка с низким вырезом, которая подчеркивала линии груди.

— Брюки — это социальное достижение, от которого я не собираюсь отказываться. Мы, женщины, в этой стране уже давно имеем право голосовать, знаешь?

Тревожный звоночек прозвенел в голове Хайме, и на минуту его мускулы напряглись. Об агрессивности Карен ходили слухи, и он сам много раз имел возможность видеть ее в действии.

Но она смотрела на него с теплой улыбкой на губах и с искорками смеха в глазах. Казалось, ее не интересовал спор о правах женщин.

— А твоя кухарка тоже голосует? — Хайме вернул ей улыбку.

— Нет. Она нелегальная иммигрантка.

— У нас не много встречается на юге Калифорнии иммигранток-блондинок с голубыми глазами и по фамилии Янсен. У меня в квартире ужасный беспорядок. Как ты думаешь, она приходила бы прибираться, если бы я ей предложил неплохие деньги?

Она не ответила и принялась за салат. Хайме испугался, что зашел слишком далеко, поддавшись дружелюбному взгляду голубых глаз и неожиданной женственности Карен. Ему нравилось быть в компании этой девушки вне работы, и он боялся испортить впечатление. Хайме решил помолчать и подождать ответа Карен. Он откусил кусочек от своего гамбургера.

Через две бесконечные минуты Карен прервала еду, оперлась локтями на стол и, слегка придвинувшись, посмотрела ему в глаза. Она не улыбалась, ее низкий вырез открывал запретные прелести. Наконец она заговорила:

— Джимми, на что ты намекаешь?

Хайме чуть не подавился гамбургером. Обдумывая ответ, он поражался, какая она красивая и напористая.

— Кэй, — ответил он, тоже называя ее уменьшительным именем. — Речь идет исключительно о сделке, ничего личного.

Хайме предпочел подождать развития событий. Они молча ели, иногда их взгляды встречались.

— Покушение сегодня, это было ужасно, правда? — заметил Хайме, чтобы заполнить паузу.

— Ужасно, — ответила она с болью в глазах. — Пожалуйста, не напоминай мне. Сейчас пятница, и мне хотелось бы забыть об этом на выходные.

— Ты часто сюда приходишь, Карен? — Он быстро сменил тему разговора в надежде вернуть ее улыбку.

— Честно говоря, нет, это довольно далеко от моего дома, но мне захотелось гамбургера, и я вспомнила об этом местечке.

— Откуда ты?

— Делю, Миннесота.

— А, я мог бы догадаться. Настоящая блондинка из Миннесоты, потомок северян и первая ученица своей школы. Спорю, что ты пламенная сторонница Демократической партии.

— Да — на первое предположение, да — на второе, а третье тебя не касается. Тебе известно, что в этой стране голосование тайное. А ты откуда?

— Я родился на Кубе, но почти всю жизнь провел здесь, на юге Калифорнии.

— Ах! Конечно! Я тоже могла бы это угадать! «Латинский любовник» с хорошим чувством ритма. Наверняка ты активный противник Кастро и всегда голосуешь за республиканцев.

— Да — на первое, а второе тебя тоже не касается. Тебе известно, что в этой стране мужчины имеют те же права, что и женщины.

Она посмотрела на него с улыбкой и снова вернулась к еде.

— Мы с тобой одинаковые, — нежно промурлыкала она через минуту.

Хайме не смог сдержать смешок.

— Ну, конечно! Ты сейчас ужинаешь с блондином с голубыми глазами, рожденным рядом с Северным полюсом и с такими же формами, как у тебя. — Он, не скрываясь, посмотрел на ее вырез.

— Мы с тобой одинаковые, — повторила Карен с почти кошачьей мягкостью. — Да, одинаковые, — теперь настаивала она в ответ на его молчание. — Мы — то меньшинство, которое достигло высоких карьерных постов, где мы в меньшинстве вдвойне. Сколько испаноязычных людей занимают пост вице-президента в корпорации? Никого, только ты. Сколько их во втором эшелоне, под твоим начальством? Никого, и пройдет еще много времени, прежде чем кто-то появится. — Карен сделала паузу и пристально на него посмотрела. — Сколько женщин на твоем уровне, Джим? Ни одной. А на моем — только шесть.

Хайме внимательно слушал, но ничего не отвечал.

— Великие идеалы семидесятых и восьмидесятых умирают в этой стране. Они убивают идею позитивного действия. Они ее разрушают. Возможно, если бы мы начинали сейчас, то никогда не достигли бы того, что имеем.

— В чем-то ты права, но преувеличиваешь, — заметил Хайме, доедая свой гамбургер. — В таких корпорациях, как наша, гораздо больше женщин и на более высоких уровнях.

— Очень мало, и часто они достигают их благодаря семейным связям. Я не преувеличиваю, Хайме. Нас держат там, потому что мы доказали свою профессиональную состоятельность. Но если бы пришлось начинать сейчас, мы бы не получили таких возможностей, как раньше. Поэтому ты и я — мы одинаковые, — закончила она. — Представители вымирающей группы топ-менеджеров больших корпораций.

— Кто бы мог подумать, что симпатичная блондинка, подсевшая за мой столик, — президент общества защиты рабочих меньшинств, — с иронией проговорил Хайме.

Карен натянуто улыбнулась в ответ.

— Спасибо за комплимент и за титул, но ты избегаешь этой темы, — продолжила она, наклонившись к нему через стол. Ее улыбка исчезла. — Скажи, Хайме, тебе это безразлично? Тебе кажется нормальным, что молодые люди из меньшинств не имеют теперь возможности продемонстрировать свои рабочие качества так, как в свое время сделал ты?

Хайме чувствовал себя неловко, в голове снова зазвучал тревожный звонок. Инстинктивно он откинулся на спинку стула, и тут же ему показалось забавным, что он пытается отдалиться от такой привлекательной женщины. С точки зрения инстинкта должно было быть наоборот. Или в данном случае половой инстинкт уступает перед инстинктом самосохранения? Без сомнения, Карен могла быть опасной.

— Может, ты в чем-то права, — ответил он серьезно, — но позволяешь эмоциям управлять тобой.

— Черт возьми! — воскликнула она. — Я не на работе, у меня свободное время, и поэтому я могу позволить себе роскошь поддаться эмоциям. — Ее глаза так сверкали, что Хайме испугался, что они его ослепят. — Скажи, тебе это все безразлично?

— Нет, Карен, — ответил он, — я иногда думаю о подобных вещах.

Ему снова стало неловко. Хайме не нравилось направление их разговора, он чувствовал себя неприятно из-за того, что должен был раскрывать свои самые потаенные мысли человеку, с которым почти не общался раньше.

— То есть это тебя беспокоит? — теперь Карен спрашивала мягким голосом, Хайме почувствовал облегчение. — Расскажи. — Она словно собиралась выслушать признание огромной важности.

— То, что ты описываешь, — это только симптом, отражение краха великих идеологий. — Хайме решил быть откровенным. — Меня беспокоит то, что стоит за всем этим. Сегодня все живут, как будто кто-то крикнул «спасайся кто может», и все побежали, наступая на пятки тем, кто рядом.

— Такова философия яппи, да простят меня философы.

— Я бы назвал это просто эстетикой яппи. Но я определенно скучаю по поэзии, приключенческому духу, поискам свободы, идеалам, по страстной вере во что-то, даже если потом это оказывается ложным. — Он сказал больше, чем собирался. — Ладно, не хочу тебе надоедать. Мне уже далеко за тридцать, и, наверное, у меня начинается знаменитый кризис среднего возраста.

— Нет, ты мне не надоедаешь, совсем наоборот. Мне немного за тридцать, но я думаю так же, как ты.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Эти вопросы заботят нашего самого решительного и агрессивного адвоката? Шутишь?

— Поэзия и дух приключений заботят нашего самого скучного аудитора? Шутишь? — Затем она продолжила своим кошачьим голосом. — Я же сказала тебе, что мы одинаковые, правда?

— Оказывается, темная ночь готовила мне приятный сюрприз. Я встретил родственную душу, — с иронией сказал Хайме.

— Может быть. — Карен смотрела серьезно.

— Думаешь?

— Может быть, — задумчиво повторила она. — Ну что же, гамбургер был так же хорош, как я его и представляла. Теперь мне пора, до дома далеко. — Она встала.

— Было очень приятно видеть тебя, Карен, — сказал он, тоже вставая.

На ней были сапоги, и она была такого же роста, как и обычно в офисе, где носила туфли на каблуках. Хайме протянул ей руку для рукопожатия, но она поцеловала его в щеку.

— Я тоже очень рада. Гамбургеры здесь точно такие же, как у меня дома, — и добавила, улыбаясь: — Если я узнаю, что ты был здесь и не позвал меня, вот тогда ты узнаешь, что такое агрессивный адвокат. Мне не нравится есть гамбургеры в одиночестве. Пока, Джим.

— Пока, Кэй.

Он наблюдал, как она вышла и направилась к своему кабриолету, с сумкой через плечо, покачивая бедрами. Он даже не представлял, что она умеет так ходить. Провожая ее взглядом, Хайме подумал, что ему очень хорошо, так хорошо, как давно уже не было. И еще он подумал: если она в пятницу ужинала одна, то, наверное, свободна и, может быть…

Воскресенье

11

— Hi, daddy! How are you? — Дженни бежала по газону дома своей матери к машине.

Долорес наблюдала за ними через занавески, и Хайме помахал ей рукой. Он тосковал по тем временам, когда они все трое были одной семьей. Его бывшая жена не ответила на приветствие или, по крайней мере, он этого не увидел. Этот дом раньше принадлежал им обоим, видеть его снова было грустно. Он вложил в него много времени и иллюзий, ухаживал за ним, надеясь превратить в семейный очаг, и вот теперь это был очаг для другого мужчины.

— Привет, милая, — поздоровался он с дочкой, целуя ее щечку. Она крепко обняла его за шею. — У меня все хорошо, а у тебя?

— Great, daddy! Are we going out today with your boat? Will we see the grandpas?

— Да, дорогая, мы поедем на корабле, и ты увидишься с бабушкой и дедушкой, но говори со мной по-испански, пожалуйста. Ладно?

— All right, daddy! — снова ответила девочка по-английски.

Хайме улыбнулся. День обещал быть прекрасным.

Они провели три часа на паруснике. Ветер был хорошим, и они плавали между пляжами Ньюпорт-Бич и островом Каталина, который возвышался на северном горизонте над легкой дымкой.

Уже порядком проголодавшиеся, они пришвартовались, сели в машину, обогнули берег по высокоскоростной магистрали и добрались до Лагуна-Бич.

Когда они приехали, дедушка поджидал их, ухаживая за садом.

— Grandpa! — закричала Дженни, крепко обнимая Хуана.

Хуану было уже больше семидесяти лет, он был рад увидеть внучку и улыбался в густые белые усы.

— Как поживает моя принцесса?

— Great, grandpa. And you?

— Дженни, Хайме! — Крик, донесшийся из глубины дома, не дал Хуану ответить.

— Grandma! — в свою очередь воскликнула Дженни и побежала обнимать бабушку. Она уже выходила из дома, вытирая руки фартуком.

— Хайме! Как ты поживаешь, сынок? — спросил Хуан у Хайме, пока они обнимались.

— Good, — сказала девочка, нюхая воздух. — We are having кубинский рис. I love it!

— Да, внученька, — сказала бабушка, — я ведь знала, что ты приедешь.

Стоял чудесный день, и они пообедали на заднем дворе дома. Колибри перелетали с цветка на цветок и опускались на маленькие кормушки, которые дедушка Хуан расставил тут и там.

— Grandpa, — сказала Дженни после десерта, — tell me about твоя семья and what happened in your old country. (Расскажи мне о твоей семье и что произошло в твоей далекой стране.)

— Но ведь я тебе об этом уже столько раз рассказывал, — сказал Хуан, стараясь не показать, как он доволен. — Ты уверена, что хочешь послушать эту историю еще раз?

— Да, дедушка, please!

— Я ее знаю наизусть, — сказала бабушка Кармен. — Пойду сварю кофе.

Остальные устроились поудобнее, чтобы сполна насладиться трапезой и старинными историями о другом континенте.

— Я родился весной 1925 года. Цвел миндаль, когда моя мать, Роза-Мария, родила меня на широкой кровати орехового дерева в супружеской спальне нашего дома, расположенного в небольшом селе недалеко от Барселоны. Мой отец, Пер, завалил всю комнату розами из нашего сада и на радостях побежал покупать гаванские сигары всем родственникам, друзьям и клиентам. Он был так взволнован, что чуть не забыл про конфеты и засахаренный миндаль для женщин.

Мое детство счастливо проходило между школой, сельскими улицами, пляжем и магазином, которым управляли мои родители. Между отцом-мечтателем и матерью, которую больше заботили земные и материальные вещи.

Папа часто беседовал с торговыми агентами, приходившими в наш дом, или с клиентами магазина на такие темы, как республика и свобода.

Заботы моей матери были сосредоточены на здоровье домочадцев, учебе детей и оплате счетов. Иногда она посылала меня по мелким поручениям: отнести клиентам заказ или получить с них плату.

«Сынок, ты должен быть честным и трудолюбивым, — говорила она мне. — Плати свои долги, и твое честное слово будет иметь большую цену, чем все деньги мира».

Однажды, возвращаясь с одного из поручений, я встретил отца, когда он выходил из бара. Должно быть, он с кем-то поспорил и выглядел возбужденным.

«Хуан, — сказал он, положив руки мне на плечи и глядя в глаза. — Тебе исполнилось одиннадцать лет, и ты почти взрослый. Пообещай мне, что будешь свободным человеком, не позволишь, чтобы тебя подавляли или унижали, и всегда будешь бороться за свою свободу».

Я удивился этому неожиданному нравоучению и тому, как отец со мной говорил. У него блестели глаза, он жадно ждал моего ответа. Я немного подумал, прежде чем ответить.

«Да, отец. Я тебе это обещаю». — Кончики отцовских усов приподнялись, и улыбка появилась на его лице. Он обнял меня, поцеловал прямо посреди улицы, обхватил за плечи, и мы пошли домой. Отец рассказывал мне о свободе, стране, политике и других вещах, крайне важных для новоиспеченного мужчины, которым я только что стал. С той поры меня стали интересовать политические дебаты, которые заводил мой отец.

Одним июльским утром, уже во время летних каникул, один из товарищей отца вбежал в магазин.

«Пер! — закричал он. — Военные восстали против республики! Идут бои на улицах Барселоны!»

Отец сорвал с себя белый передник, который носил в магазине, бросил его на прилавок и крикнул матери, обеспокоенно смотревшей на него:

«Пойду послушаю радио у аптекаря!»

Я выбежал вслед за отцом и его другом, толком не понимая, что все это значило. Я лишь предчувствовал, что это событие может иметь плохие последствия. Мятеж в Барселоне был подавлен, военные мятежники задержаны народными вооруженными отрядами и полицией. Однако они одержали победу во многих других регионах Испании.

Весь следующий год был ознаменован противоречивыми новостями, слухами, пламенными выступлениями, юноши уходили на фронт, распевая патриотические гимны. «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», — так говорил мой отец, и еще много других вещей в том же духе.

Я провел то лето, играя с моими друзьями в войну деревянными винтовками. Но мой брат и я должны были больше, чем раньше, помогать маме в магазине, потому что отец там почти не появлялся.

Однажды, находясь в столовой на первом этаже, мы услышали непривычно горячий спор наших родителей. Когда Роза-Мария спустилась, ее глаза были красными от слез. Она сказала, что я больше не пойду в школу в сентябре, а останусь, чтоб помогать ей в магазине: папа решил уйти на фронт.

«Хуан, я ухожу сражаться за нашу родину и за нашу свободу, — сказал Пер, прощаясь. — Береги своего брата, слушайся маму и молись за меня».

Роза-Мария крепко обняла его. Затем дала ему пшеничный колос, чтобы он хранил его как символ нашего очага. Я взял за руку плачущего брата и почувствовал, как глаза мои затуманились. «Удачи тебе, папа!» — крикнул я, когда грузовик, увозивший моего отца и его товарищей, стоящих в кузове, тронулся в сторону Барселоны.

Я сохранил образ отца, с улыбкой на лице и с ружьем за спиной. Желтый флаг с красными полосками, которые на самом деле символизировали кровь одного древнего героя, развевался на кабине грузовика, над головами добровольцев. Кто-то запел гимн, и мой отец присоединился, махая нам рукой. Мы, провожающие, тоже пели, и я видел, как мама безнадежно бежала за грузовиком, пока тот не скрылся.

Какое-то время мы получали много писем от него, в них он описывал войну так, словно это было скорее веселое приключение. Он писал, что взамен колоса ему хотелось бы подарить Розе-Марии стихи. Поэтому он столько писал.

Отец погиб на берегу реки Эбро, в штыковой атаке.

Его однополчане сказали нам, что Пер был счастливым человеком:

«Он умер свободным, сражаясь за родину и свободу, — объясняли они. — Он никогда не узнает, что мы проиграли эту войну, а его рана болела недолго. Он никогда не узнал унижения поражения, и никто никогда не запрещал ему говорить на родном языке. Он не испытывал голода, не страдал от болезней или в концентрационном лагере. Он не увидел своих товарищей униженными и опозоренными. Тело Пера осталось на берегу реки Эбро. Но мать-река собрала его кровь и бережно оросила ею все поля нашей страны. Потом она отдала ее отцу-морю, смешав ее с кровью героев, которые на протяжении тысячи лет боролись за родину и свободу на берегах Средиземного моря. И море принесло ее на пляж нашего маленького поселка».

Поэтому с тех пор, когда я молился за отца, я всегда шел на берег реки.

Роза-Мария безутешно плакала, когда ей рассказали эту историю в первый раз. Но во второй раз она сказала отцовским товарищам по партии, чтобы они не приближались больше к магазину и не заговаривали со мной. К тому же, как знать, не оказала ли мать-река ту же самую честь крови врага, которого, возможно, убил Пер?

Она сказала, что предпочла бы быть женой труса, чем вдовой героя.

Но я-то знал, что где-то неподалеку от реки Эбро зерна пшеницы из моего дома взойдут, дадут колосья, и, когда подует западный ветер, они тихонько прошепчут те стихи, которые так и не закончил мой отец. И что они долетят до Розы-Марии, и так отец сможет отдать ей свой долг.

В тридцать девятом году поражение стало очевидным. Отряды уставших, деморализованных солдат проходили через поселок на север, во Францию. Они уже не пели. Они говорили, что скоро вернутся и освободят страну.

Мне было уже четырнадцать лет, и я решил идти с ними. «Ты сошел с ума», — сказала Роза-Мария. Я возразил, что пообещал отцу всегда бороться за свою свободу и никогда не позволю унижать себя. Бедная женщина решила, что единственное наследство, которое оставил мне отец, — это безумие, и заставила меня поговорить со священником, учителем, родственниками и хорошо поразмыслить. Но я не изменил своего решения. «Хуан, ты слишком молод. Подожди несколько лет, и потом выполнишь свое обещание», — убеждала меня Роза-Мария, пытаясь выиграть время. «Мама, ты учила меня, что мое слово должно стоить больше, чем все деньги мира, — отвечал я, спокойно глядя в ее глубокие глаза. — Хочешь, чтобы я подвел тебя?»

Роза Мария поняла, что проиграла. Но, будучи истинным коммерсантом, решила торговаться до конца. И, в конце концов, добилась, чтобы я поехал на Кубу, где у одного из ее братьев был бизнес по экспорту и импорту. Он согласился взять меня на работу учеником и, естественно, готов был относиться ко мне как к члену семьи.

Одна добрая женщина организовала мне переезд в Марсель на рыбачьем корабле, который должен быть тайно пройти вдоль берега. В Марселе меня ждал билет в Гавану.

Я попрощался с семьей на закате, в небольшом порту.

«Хуан, береги себя и пиши, — напутствовала мама. — Будь хорошим и честным работником, всегда плати свои долги и держи слово».

Я смотрел на маленькую женщину с зелеными глазами и темными волосами, в которых было слишком много седины. Она не сражалась на фронте, как мой отец, но с упорством и храбростью день ото дня щедро отдавала жизнь за своих домочадцев. Мне хотелось запомнить ее облик навсегда, возможно, я видел ее в последний раз. Мы обнялись, и я долго гладил эту преждевременную седину в ее волосах.

В тот момент я спросил себя, кто восхищал меня больше: Роза-Мария или Пер. И не смог ответить.

Есть вопросы, на которые, сколько ни живи, ответа не найдешь.

И вот я поднялся на маленький корабль, который вез меня к свободе.

Понедельник

12

— Пойду проведаю Дугласа. — Хайме чувствовал беспокойство и стремился вырваться из кабинета.

— Хорошо, — ответила Лаура, озорно улыбнувшись. — Надеюсь, вернешься в хорошем расположении духа.

Хайме недолюбливал Дэниела Дугласа, своего коллегу по вице-президентству в аудиторском департаменте, но так как они находились на одной ступени иерархической лестницы, то могли обсуждать самые разные темы.

К счастью, они занимались совершенно независимыми областями. Хайме контролировал дистрибьюторскую деятельность: кино, видео, газеты, музыку и книги. Деятельность Дугласа была сконцентрирована на студии «Игл» и, соответственно, на производстве видео- и телефильмов. Их мнения во многом расходились, даже непосредственно в аудиторских вопросах.

Различия и темпераментные характеры заставляли их спорить чаще и горячее, чем следовало, иногда вынуждая их шефа, Чарльза Уайта, вмешиваться, чтобы разрешить какой-нибудь сложный вопрос.

Но сейчас эти разногласия отошли на второй план. Хайме очень хотел поговорить и поделиться своими переживаниями по поводу убийства Керта.

— Здравствуй, Хайме. — Секретарша Дугласа встретила его слишком уж радостной улыбкой.

— Здравствуй, Шэрон. — Он улыбнулся в ответ.

— Хочешь видеть Дэниела?

— Да.

— Боюсь, сейчас это невозможно. У него совещание, и я не могу его прерывать. — Из-за закрытой двери доносились громкие голоса. — Сказать ему, что ты заходил?

— Да, будь любезна. — И Хайме повернулся, чтобы уйти.

Как раз в этот момент открылась дверь, и из кабинета вышла красивая женщина с нахмуренным лбом и сжатыми губами. Это была Линда Америко, шеф одного из аудиторских отделов группы Дугласа. Она со злостью захлопнула дверь кабинета.

— Здравствуй, Хайме, — поздоровалась она, вымученно улыбнулась и, не дожидаясь ответа, пошла быстрым шагом по коридору.

— Я думаю, он уже свободен. — Шэрон насмешливо указала на дверь. — Все еще хочешь его видеть?

— Кстати, я только что о тебе думал, — сказал Дуглас оживленным голосом, прозвучавшим фальшиво.

— Почему?

— В связи с программой ротации кадров. Помнишь?

— Да, помню, но какое это имеет отношение ко мне? Хочешь поменять мне должность?

— Нет, ну что ты. Просто у меня есть хороший кандидат для твоего отдела. Хотя его надо будет повысить до главного супервайзера, конечно. У тебя ведь есть такая вакансия?

— Интересно. — Хайме был заинтригован. — Кто это?

— У этого кандидата экономическое образование и опыт аудитора и супервайзера. Энтузиаст, ответственный и хороший работник. — Дуглас говорил убежденно. — Наш шеф очень доволен работой этого человека и, я уверен, одобрит повышение.

— Конечно. Но скажи мне, кто это.

— Работает больше трех лет в корпорации, в свое время окончил университет с отличными оценками, — продолжал он, не отвечая на вопрос. — Два года работает супервайзером и проявляет себя прекрасным командным лидером.

— Кто это? — Хотя Хайме уже знал ответ, он настаивал, изображая скуку.

— Это Линда Америко, опытный профессионал.

— Не та ли это девушка, что выходила из кабинета?

— Да.

— Она казалась разгоряченной, как будто вы поругались. Ты мне не скидываешь случайно свои проблемы?

— Конечно, нет, — ответил Дуглас убежденно. — Линда прекрасный работник. Я расскажу тебе, что случилось.

— Расскажи.

— Ты знаешь, какими бывают эти женщины с бойцовским характером: работают хорошо, но иногда сцепляются с другими сотрудницами с подобными амбициями. У меня работает другая начальница отдела, с чуть большим стажем, и они всегда конфликтуют, я больше не могу это выносить.

— Ну и ну, приятель. — Хайме изобразил сочувствие.

— Линда мне рассказывала об их последнем столкновении. Она сыта по горло этой ситуацией и хочет работать в гармоничной обстановке. Вы очень хорошо сработаетесь, и ее это будет стимулировать в работе.

— Дай мне подумать. Я не собирался искать кого-то на это место прямо сейчас.

— Хайме, я расценю это как личное одолжение.

— Ладно, дай мне посмотреть, какие есть возможности. Линда очень красивая женщина, надеюсь, что она такой хороший профессионал, как ты говоришь.

— Увидишь, она даже лучше.

— Есть что-то новое о смерти старика? — Хайме свернул к интересующей его теме.

— Похоже, «Братство защитников достоинства» связалось с журналистами и взяло на себя ответственность за это убийство.

— Сукины дети! Кто они и чего хотят эти сумасшедшие?

— То же, что и все. Уважение и признания их расы в фильмах и телесериалах. По их мнению, все злодеи в фильмах должны быть светловолосыми с голубыми глазами.

— Слишком много вокруг фанатиков и экстремистов.

— Увидишь, как-нибудь и твои латиноамериканские друзья выступят с чем-нибудь подобным. — Дуглас улыбался.

— Почему ты так думаешь? — Хайме почувствовал себя задетым.

— Ну, ты же знаешь, в каждом стаде есть паршивая овца, не поддающаяся контролю.

— Иногда светловолосые оказываются паршивыми овцами.

— Брось ты, не горячись, я же шучу. — Дуглас хлопнул его по спине.

— Ладно, мне пора работать.

— Хорошо. Спасибо, что зашел. Когда ты мне дашь ответ по поводу Линды?

— Скоро, скоро. — Ему абсолютно не хотелось что-то обещать.

— Ответь мне завтра, ладно?

— Посмотрим. Пока.

Хайме вернулся в свой кабинет в плохом настроении. Какой грубый способ просить одолжения! Лаура поверх очков изучила выражение лица своего шефа, как только он вернулся. Она ничего не сказала, только слегка улыбнулась.

Среда

13

Он успешно сопротивлялся все выходные, с трудом — в понедельник и вторник, но теперь воспоминания о Карен возвращались снова и снова. Хайме подходил к окну, и его мысли бежали, как бездомные собаки, за машинами, которые, пересекая бульвар, пропадали из поля зрения. Конечной точкой для его мыслей всегда оказывалась она, Карен.

Он не помнил, когда и с кем в последний раз проводил время так хорошо, как с ней. Искушение пригласить ее на свидание становилось неодолимым, но именно поэтому Хайме чувствовал робость и не хотел звонить слишком рано. Иначе она сразу поймет, как ему необходимо видеть ее. В этот момент зазвонил прямой телефон.

— Вице-президента аудиторского департамента, пожалуйста.

Сердце Хайме перевернулось в груди.

— Карен?

— Та самая, из ресторана. — Голос Карен звучал весело.

— А, да, Карен. — Он решил изобразить безразличие. Надо воспользоваться тем, что это она сама ему позвонила. — Чем могу тебе помочь? Что-нибудь по работе?

— Очень мило с вашей стороны, господин вице-президент, — продолжила она певучим голосом. — Мне нужно будет поговорить с моим адвокатом по поводу вашего голоса, каким вы предложили мне помощь.

— A у меня нет адвоката. Ты могла бы мне посоветовать кого-нибудь, если дойдет до суда?

— Я знаю одну хорошую адвокатессу, но она дорого берет.

— Сколько?

— Один гамбургер.

— Хорошо. По-моему, мне это подойдет. — Он чувствовал себя Хэмфри Богартом и не хотел показывать нетерпение. — Как насчет завтра, в четверг?

— Это невозможно, я занята, — ответила она. — Предлагаю вечером в пятницу.

Хайме почувствовал, что инициатива уплывает из рук, и помолчал немного. Встреча в пятницу, несомненно, предполагала нечто более серьезное, чем в четверг, и это его радовало. Но он уже договорился встретиться с одной знакомой, и пришлось бы отменять встречу. Его опыт деловых переговоров подсказывал, что ему следует отвергнуть пятницу и предложить понедельник.

— Лучше в субботу, — услышал он свой голос. — Мысль о том, что придется ждать до следующей недели, внезапно повергла его в панику.

— Нет, в субботу я не могу.

— Согласен, принимаю пятницу. — Это была капитуляция, но он надеялся, что Карен этого не заметит. — Но платишь ты, потому что поздно предупредила.

— Пускай наши адвокаты обсудят это за ужином, — сказала Карен. — Кстати, моему хочется пойти в ресторан «Красный петух» в Ньюпорте. Что скажешь?

— Но ты же хотела гамбургер?

— Да, хотела, но лучше в другой раз. Мы же говорим о вечере пятницы. Не будь таким прижимистым! — Она засмеялась.

— Но ведь это ты… — Он понял, что ему нечем аргументировать. — Договорились.

— Подъезжай за мной в восемь ко мне домой, — она дала ему адрес. — До встречи, милый.

Хайме смотрел на трубку, словно хотел поцеловать ее.

Пятница

14

Было семь минут девятого, когда Хайме остановил машину рядом с въездом на территорию многоэтажного дома. Он сделал несколько кругов, чтобы приехать с небольшим опозданием, надеясь, что Карен это немного разозлит.

Огромного роста охранник недружелюбно и вопросительно смотрел на него из будки.

— Карен Янсен.

Охранник не ответил и, сняв трубку, набрал номер, не спуская глаз с Хайме.

Девять минут девятого. Он не собирался так опаздывать, но был уверен, что иначе она заставит его ждать.

Поговорив, охранник издал смешок, на его лице расплылась лучезарная белозубая улыбка.

— Господин Беренгер? — спросил он, вешая трубку.

— Да.

— На первом перекрестке поверните направо, пожалуйста. — Мужчина продолжал улыбаться. — Через сто метров слева от вас будет огороженная зона парковки. Можете оставить машину там. Госпожа Янсен живет в корпусе Д, третий этаж, квартира Б.

— Спасибо, — ответил Хайме, удивленный и заинтригованный неожиданной любезностью охранника. Тот дружелюбно кивнул ему.

Жилой комплекс состоял из элегантных зданий в южно-колониальном стиле. Просторный газон и высокие деревья сада уже были освещены ночной подсветкой.

Хайме задумался, которое из зданий было корпусом Д, но не успел это выяснить: Карен шла навстречу ему по газону, и он подсчитал, что девушка, должно быть, вышла из дома, как только повесила трубку после разговора с охранником. Он почувствовал укол совести за свое намеренное опоздание.

Черное пальто, сумка и туфли на каблуке. Голубые глаза и более яркие, чем обычно, губы приветливо улыбались ему. Она была очень, очень красива.

Хайме вышел из машины, и они остановились в тридцати сантиметрах друг от друга.

— Привет, Джим.

— Привет, Карен.

Рискуя ранить феминистические предрассудки, которые он в ней предполагал, Хайме не сдержался:

— Ты великолепна.

— Спасибо, — ответила Карен, по-видимому, довольная комплиментом. — Ты тоже хорошо выглядишь.

Хайме был удивлен тем, что Карен казалась такой мягкой и не проявляла, как он боялся, ни малейшей агрессивности. После минутного замешательства он поспешил открыть ей дверцу машины.

— Спасибо, — повторила она, забираясь в машину. Ее пальто распахнулось, и открылись великолепные длинные ноги под узкой юбкой.

Хайме сглотнул, осторожно закрыл дверь и обошел машину, думая, что видит их в первый раз. До сих пор ее ноги были для него лишь теоретически существующей частью анатомии Карен и вдруг внезапно превратились в горячо желаемую реальность.

Он завел машину, борясь с желанием снова взглянуть на свое новое открытие.

Карен ответила на приветствие охранника.

— До свидания, Вас.

Мужчина, улыбаясь, показал ей на свой револьвер.

Хайме не понял этого жеста.

— Карен, — наконец спросил он, — что ты сказала охраннику по телефону, когда я приехал?

— Я сказала, что нельзя опаздывать на первое свидание, — ответила она спокойно. — И попросила, чтобы он прострелил тебе голову, если ты задержишься еще хоть на минуту.

— Этот тип на такое способен, — шутливым тоном ответил Хайме. — Но это было бы слишком суровым наказанием.

— Естественно, он бы это сделал, и даже с большим удовольствием. — Затем голос Карен стал более суровым. — Так вы, латиноамериканцы, обращаетесь с вашими девушками на первом свидании?

— Не всегда. Только с успешными менеджерами, — ответил он с ехидцей.

— О, нет! — запротестовала Карен, забавно покраснев. — По выходным я не работаю и требую, чтобы ко мне относились как к обычной женщине, не вздумай дискриминировать меня, это запрещено конституцией.

— Вот, вернулся адвокат! — Он смотрел ей в глаза. Они оба улыбались. Хайме старался не смотреть на ее ноги, но бесполезно — они притягивали его, как магнит. Он знал, что это заметно, и проклинал себя за несдержанность. Но потом вспомнил, что Карен попросила его относиться к ней как к обычной женщине.

Да здравствует конституция!

«Красный петух» оказался романтическим рестораном в морском стиле, с легкой музыкой, полумраком и красными свечами на столах. Беседа быстро перетекла с общих тем к более глубоким вопросам. Оба с жадностью исследовали незнакомые стороны друг друга, открывая душу нараспашку.

— Мой дедушка по отцовской линии давно погиб на войне в Европе, а отец эмигрировал на Кубу, где потом поддержал сторонников Кастро. Впоследствии ему пришлось бежать с острова, и он приехал сюда, тоже в поисках свободы.

— Значит, он ее нашел, — задумчиво сказала Карен. — Должно быть, он счастливый человек.

— Я не думаю, что он уверен в этом.

— Почему?

— Потому что свобода — понятие изменчивое, это утопия, способная эволюционировать. Разве наша идея свободы соответствует той, которую искали отцы конституции Соединенных Штатов? Или творцы Французской революции?

— Ну, не носить цепей, иметь возможность делать то, что тебе нравится, голосовать за свое правительство — все это помогает ощущать себя свободным, правда? — заметила Карен. — Но иногда нам всем приходится делать то, что нам не нравится. Чтобы обладать полной свободой, необходима полная власть.

— Слишком много философии. Боюсь, ты соскучишься и не захочешь больше встречаться со мной.

— Ты ошибаешься. — Ее глаза блестели в мерцании свечей. — Эта тема меня интересует. В первый раз в закусочной ты говорил мне об идеологической пустоте наших дней, да?

— Да, я думаю, идеалы исчезли. Поиск свободы закончился.

— По этой причине я не хотела встречаться с тобой в субботу.

— Как?

— Свобода. Поэтому я сказала тебе, что не могу в субботу.

— И как она связана с тем, что мы встречаемся? — Хайме был удивлен. — Как встреча в субботу ограничивает твою свободу? Я похож на работорговца?

Карен весело засмеялась, наслаждаясь замешательством Хайме.

— Я не могла бы встретиться завтра, в субботу, потому что договорилась пойти с друзьями на одну университетскую конференцию, посвященную вопросам свободы и власти в современном мире. Как видишь, свобода в итоге оказывается причиной моего отказа.

— Очень остроумно.

— Верно, но сейчас я предлагаю тебе встретиться завтра. Если только пойдешь со мной на конференцию, конечно. — И весело добавила: — Я думаю, твоего интеллектуального уровня хватит.

— Спасибо за зачет, профессор, но напоминаю, что это ты предложила мне увидеться сегодня.

— Я категорически с этим не согласна, — воскликнула Карен, улыбаясь еще шире. — Я никогда не прошу мужчин о встрече со мной. Это они меня просят об этом.

Рука Карен лежала на столе, и Хайме достаточно было просто протянуть ладонь, чтобы коснуться ее. Ему очень этого хотелось, но он подумал, что это преждевременно и может испортить впечатление. Не хотелось совершать ошибок.

— Ты очаровательная нахалка.

— Может быть, — ответила она, лукаво взглянув на него.

Хайме спросил себя, не дразнит ли она его.

Суббота

15

Они опоздали на конференцию, потому что в этот раз Карен заставила его прождать почти полчаса. Хайме был готов возмутиться, но решил промолчать.

Около трехсот человек, почти все университетского вида, внимательно слушали. Большинство были одеты неформально, некоторые сидели прямо на полу. Хайме и Карен устроились на свободных стульях в глубине зала.

— Великое достижение современности состоит в том, что подавляющее большинство угнетенных и ограбленных не осознает этого. И что еще хуже, они считают себя свободными. — Выступающий, мужчина старше тридцати пяти лет, с бородкой, активно жестикулировал, придавая большую выразительность своим словам. — Разве так мы приближаемся к счастливому будущему? В истории человеческой эволюции существуют моменты, когда в обществе формировалась критическая социальная масса. Мы понимаем под «критической социальной массой» достаточно большое количество индивидов, которые, думая и действуя в одном направлении, меняют порядок вещей. Раньше социальные перемены происходили как следствие революций или завоеваний, сейчас — в результате голосования граждан. Как же образуется эта критическая масса? — человек говорил, не повышая голоса, неторопливо, но выделяя свои слова. — Религия и культура как нечто, что дает нам понимание справедливого и несправедливого, экономическая практика — вот ингредиенты для формирования образа мыслей как каждого отдельного человека, так и масс. Смесь этих трех элементов формирует понятие того, что является правильным и справедливым и определяет политическую позицию граждан. — Темные глаза оратора искали глаза слушателей и задерживались, вглядываясь в них. Казалось, они читали в них, подпитывались энергией, и эта энергия передавалась его речи, которая становилась все экспрессивнее.

— Таким образом, в нашем обществе, где каждый гражданин имеет право на голос, убеждение и внушение становятся основным оружием для получения власти, будь то власть политическая, экономическая или даже религиозная. Но для того чтобы образовалась критическая социальная масса, необходимо, чтобы понятие «справедливого и правильного» было распространено, стало убеждением большого количества людей. В прошлом эту задачу выполняли священники с помощью религии, трубадуры и комедианты — с помощью развлечений; именно они отвечали за то, чтобы сформировать у людей понятие правильного и справедливого. Кто выполняет эту роль сегодня? Средства массовой информации. Они обрели эту великую власть и постоянно воздействуют на нас через фильмы, телевизионные программы или газетные статьи. Мы отдали радио, телевидению, газетам ключ от нашего дома и доступ к нашему сознанию. В демократическом обществе мы, таким образом, передаем небольшую толику нашей политической власти кому-то, кто использует ее по собственному усмотрению.

Хайме подумал, что стиль речи докладчика скорее напоминал проповедь священника на телевидении, чем выступление профессора университета. Определенно, он больше походил на миссионера, и это настораживало Хайме.

— Кинофильмы и телевизионные программы занимают в США второе место по продажам. Но их значение больше, чем только экономическое, — это очень эффективное оружие. Продажа американского образа жизни на всех пяти континентах способствовала падению железного занавеса, распаду и перерождению коммунистических систем. Их граждане, жадные потребители развлечений и образов, были убеждены, несмотря на местные пропагандистские механизмы, что высокий американский стандарт жизни — смысл и цель их жизни, и это подтолкнуло изменения в этих странах, поддержанные неэффективностью систем, которые предлагали им альтернативные жизненные философии. Вот таким образом Соединенные Штаты выиграли третью мировую войну. Без единого выстрела.

Хайме посмотрел на Карен. Когда он увидел, с каким вниманием она слушает оратора, его негативное отношение к этому человеку возросло.

— Это только пример той власти, которой обладают средства массовой информации. Они убеждают, соблазняют людей, склоняют к покупкам, к принятию новых религий, возносят к власти президентов, решающих судьбы наций. Внушают, что система справедлива, а человек свободен. Но свободен ли обычный человек, обычный гражданин? Имеет ли он свободу решать, сколько часов ему спать? В какое время просыпаться и идти на работу? Разве он может этим распоряжаться? Прошу вас подумать об этом. Мы можем решить, что нам делать в воскресенье или куда поехать в отпуск, если у нас есть деньги, конечно. Какие важные вещи в нашей жизни мы в состоянии изменить? Проанализируйте это, и вы увидите, что таких вещей на самом деле очень мало. Мы свободны? Или нас в этом убедили? — Здесь оратор взял длинную паузу. — Чтобы закончить, приведу такой факт: 75 процентов средств массовой информации сегодня контролируются крупными международными компаниями. И эти крупные корпорации имеют все возможности, чтобы давать свою трактовку новостей, подвергать их цензуре и по-своему перетасовывать. Джефф Коэн, бывший репортер «Лос-Анджелес таймс», сказал как-то, что «мы способствуем созданию в этой стране новой системы пропаганды, гораздо более изощренной, чем та, что существовала в Советском Союзе». Подумайте об этих словах. Большое спасибо.

Зал разразился аплодисментами, и когда они завершились, парень из четвертого ряда начал задавать вопросы. Карен наклонилась к Хайме и шепнула на ухо:

— Интересно, правда?

— Да. Он настоящий революционер. — Но тут он замолчал, подумав: «А может, он жаждет той самой власти, которую так критикует?»

Когда вопросы закончились, присутствующие разбились на оживленно беседующие группы.

— Этот человек — мой приятель. Его зовут Кевин Кеплер. Я тебе его представлю позже, сейчас с ним слишком много народу. — Карен потянула его за руку и увлекла в другую часть зала. — Я хочу познакомить тебя с другим моим другом.

Они приблизились к небольшой группе, и один мужчина, увидев их, отошел от остальных.

— Петер, это Хайме Беренгер, — представила Карен. — Хайме, это мой друг, Петер Дюбуа.

Они пожали друг другу руки. Мужчине с белой бородой и густой шевелюрой было около шестидесяти лет. Он был одет в широкий шерстяной пиджак с индейскими рисунками, джинсовые брюки и ковбойские сапоги.

— Очень приятно познакомиться, господин Беренгер. — Человек смотрел на него светлыми глазами, необычайно пристальными.

— Мне тоже очень приятно, — ответил Хайме, сомневаясь в только что сказанных словах.

— Хайме — мой коллега из корпорации, — сообщила Карен.

— У вас интересная фамилия, господин Беренгер. Откуда родом ваша семья?

— С Кубы.

— А до Кубы? В какой стране ваши корни?

— В Испании.

— Осмелюсь предположить, в бывшем королевстве Арагон?

— Да, вы правы. — Хайме удивленно улыбнулся. — Как вы угадали?

— Петер преподает историю, — вмешалась Карен, — и его специализация — Средние века.

— Вы — потомок Раймона Беренгера, из семьи графов Барселонских и, впоследствии, королей Арагона, — продолжал Дюбуа торжественно, но с улыбкой. — Я посвятил много времени изучению этого исторического периода и жизни этих личностей и их потомков. Очаровательные люди.

— Я не знал о таких далеких предках. — Хайме порадовал этот сюрприз. — Мне бы хотелось узнать о них побольше.

— Я уверен, что вы знаете больше, чем думаете, просто сейчас не все помните. — Новый знакомый продолжал пристально смотреть на него широко раскрытыми глазами, напоминающими змеиные.

— Что вы имеете в виду? — удивленно поинтересовался он.

— Человек, господин Беренгер, имеет в своей памяти информацию, о которой даже не догадывается. Кто-то называет это генетической памятью, кто-то находит для этого явления другие названия. Она — внутри нас, и нужно только вызвать ее наружу. Вы бы удивились, узнав, что скрывает ваша память.

— Вы шутите? — продолжал расспрашивать Хайме. — Это так просто? Словно речь идет о компьютерном диске?

— Нет, он не шутит, — вмешалась Карен. — У меня есть знакомые, которым удалось восстановить некоторую часть генетической памяти. Это уникальный опыт.

— Да, господин Беренгер. — Дюбуа сделал жест левой рукой, и Хайме разглядел на его пальце кольцо странной формы, в виде подковы. — Кстати, именно сейчас я сотрудничаю с рабочей группой, которая работает над техникой восстановления генетической памяти, и до сих пор в большинстве случаев нам улыбалась удача. Можете мне поверить: когда вы этого добиваетесь, затраченные усилия окупаются с лихвой.

— Я очень удивлен. Мне кажется, я читал о чем-то подобном, но никогда не относился серьезно к таким историям.

— Уверяю вас, некоторые их них правдивы.

— Вы хотите сказать, что я могу «вспомнить» то, что происходило не со мной, а с одним из моих предков?

— Очень вероятно, что вы это помните. Все зависит от ваших действий и веры в успех этого некартезианского опыта. Бывает, что недоверчивость полностью блокирует возможности человека, и он никогда не достигает цели.

— То есть я могу воссоздать в памяти события, случившиеся с моим предком-королем? С Беренгером?

— Да, но это маловероятно. Скорее всего, вы столкнетесь с воспоминаниями его предшественников. Ваша генетическая история сформирована из опыта тысяч людей.

— Не обижайтесь, если я покажусь скептичным, но мне все это напоминает спиритические ритуалы. Я не верю в эти вещи.

— Я не обижаюсь. Вы свободны верить, во что хотите, но я знаком со многими образованными, умными, интеллигентными людьми, которые испытали это на себе. Вы можете судить предвзято, придерживаться официальных теорий или вообще не интересоваться этим — это ваше право, не мне вам указывать. — Не переставая улыбаться, загадочный человек поменял тему разговора. — Как вам конференция?

— Интересно. Но, возвращаясь к предыдущей теме: поймите мое удивление, — поспешил добавить Хайме. — Кстати, я не отказался бы испытать на себе то, о чем вы рассказываете.

— Хорошо, в таком случае, приходите на наши собрания. Как раз завтра мы едем на экскурсию. Может быть, Карен пригласит вас с собой, если она еще ни с кем не договорилась.

— Конечно, я уже договорилась, — сказала Карен. — Кроме того, с чего бы это я стала приглашать этого ни во что не верящего кубинца?

Хайме поддержал игру Карен и устремил на нее умоляющие глаза, наклоняя голову из стороны в сторону.

— Ладно. Если он меня хорошо попросит и заслужит это, может быть, я поменяю планы и возьму его с собой.

— Пожалуйста, Карен.

— Посмотрим, что можно сделать. Но сначала я должна проверить свое расписание.

— Извините, мне пора идти, — любезно проговорил Дюбуа, протягивая руку. — Приятно было с вами познакомиться, господин Беренгер. Завтра посмотрим, смогли ли вы уговорить Карен.

— Очень приятно и до скорого свидания, — сказал Хайме, пожимая руку Дюбуа.

16

— Как чувствует себя Сара? — спросил Дэвис, верный своему энергичному стилю в общении.

— Она хорошо восстанавливается после шока, — ответил Андерсен, директор юридического департамента. — Хочет вернуться к работе, но врачи настаивают, чтобы она продолжала оставаться в покое. Сара больше сорока лет работала со Стивом и никак не может избавиться от мысли, что это она передала ему бомбу. Она чувствует себя виноватой в трагедии.

— Какая глупость! Пусть выходит на работу, если хочет. Активная деятельность — лучшее средство, чтобы выкинуть глупости из головы. — Дэвис обернулся к мужчине лет пятидесяти, сидящему за столом переговоров. — Инспектор Рэмси, я полагаю, вы уже допросили Сару? Что она помнит?

Только в субботу Дэвис смог в первый раз встретиться с инспектором, ответственным за расследование. Рэмси был одет в простой костюм с дешевым галстуком и постоянно вертел в пальцах сигарету. Его облик сильно контрастировал с дорогим костюмом и итальянским галстуком Гутьерреса. Он выглядел как обычный служащий городской администрации, был невзрачен на вид, но сам мэр рекомендовал его Дэвису, а он не был падок на дорогие марки костюмов и галстуков.

— Ничего, что могло бы дать нам подсказку, — медленно ответил инспектор. — Она говорит, что передавала господину Керту пару больших конвертов, как будто бы со сценариями фильмов. Ничего необычного. Мы показали ей обрывки упаковочной бумаги с места взрыва, но Сара не смогла их идентифицировать.

— А что письма с признанием ответственности за покушение? — вступил Гутьеррес.

— ФБР не знакома организация под названием «Защитники Америки», хотя это может быть второе или третье наименование какой-либо группы экстремистов. ФБР ведет расследование. Другие информационные компании тоже получили подобные письма. В них содержатся угрозы за то, что расценивается авторами как вольности и антиамериканская пропаганда в телевизионных программах и фильмах. Но они никогда не брали на себя ответственность за это покушение.

— Это наши старые знакомые, — сообщил Гутьеррес. — Уже больше года они, не переставая, шлют письма с оскорблениями и угрозами всем, но особенно часто Керту и Дэвису.

— Мне нужны эти письма, — сказал Рэмси. — Вы их сохранили?

Гутьеррес посмотрел на Дэвиса, тот утвердительно кивнул головой.

— Да. Они у вас будут сегодня же.

— А что само письмо? — спросил Дэвис.

— Напечатано на простой бумаге, с использованием обычной пишущей программы и распечатано на принтере самой популярной в Америке марки. Без отпечатков пальцев. Никакой сколько-нибудь значимой информации.

— Что выяснили по поводу звонка «Братства защиты достоинства»?

— Ничего. ФБР ничего не знает о такой группе. Звонивший говорил с нью-йоркским акцентом, и пока это — единственная зацепка.

— А улики из разрушенного кабинета?

— Это был ужасный взрыв. Внешние стекла здания — специальные, противоударные, однако большая их часть разбита. Господин Керт в момент взрыва находился между бомбой и окнами. — Рэмси говорил медленно, растягивая слова. — Он погиб моментально, буквально разорванный сильнейшей взрывной волной. Когда он вылетел из окна, то был уже мертв.

— Можете не вдаваться в детали, — прервал его Дэвис. — Я спросил, что нашли в его кабинете. Надеюсь, вся эта посланная вами прорва народа хоть на что-то сгодилась?

— Господин Дэвис, — ответил Рэмси. Он перестал теребить сигарету и поставил ее вертикально между столом и указательным пальцем. — Вы руководите этой компанией, а я — расследованием. — Он немного наклонился вперед. — Давайте с самого начала решим, кто чем в данном случае занимается. Мы расследуем, а вы нам помогаете. Это — ваша обязанность, вы же не из тех, кто чинит препятствия закону? Вопросы здесь задаю я, а если отвечаю на ваши, то делаю это из чистой вежливости, и мне решать, до какой степени я буду вежлив. У вас, господа, достаточно проблем, и лучше бы их не становилось больше.

Воцарилась тишина. Преторианец, стенографирующий ход совещания, замер с рукой, занесенной над клавиатурой компьютера, и смотрел на Рэмси, приоткрыв рот от удивления. Гутьеррес бросил на полицейского взгляд, какой кошка бросает на мышь; Андерсен пытался скрыть улыбку. Никто и никогда не разговаривал так со стариком.

— Господин Рэмси, — ответил Дэвис спустя несколько секунд, — я думаю, что вы не совсем правильно оцениваете ситуацию, и я вам сейчас опишу ее яснее. — Он снова сделал паузу. — Большая часть денег, которые вы получаете в виде зарплаты, идет из налогов, выплаченных нашей корпорацией. То же самое происходит с зарплатой вашего шефа и его начальника. Вот по этому телефону я могу позвонить некому человеку, который прервет любое совещание ради того, чтобы немедленно ответить мне. Этот некто может так надавать вам по заднице, что она останется у вас плоской до конца жизни. И он сделает это, если я захочу, потому что он получил свою гребаную работу благодаря нашей корпорации. Он в штаны готов наложить из-за страха потерять ее.

Откинувшись на спинку стула, Рэмси помолчал несколько минут, прежде чем заговорить.

— Хотите, я скажу за вас то, что вы не договорили? Вы хотели сказать «надавать по вашей проклятой черной заднице», правда? — Он сделал паузу. — Значит ли это, что вы публично угрожаете официальному лицу, ведущему расследование убийства, совершенного в офисе вашей фирмы? Вы обладаете большой властью, господин Дэвис, но вам не удалось предотвратить смерть вашего лучшего друга. Вы не знаете, кто это сделал. Но если они снова совершат нечто подобное, то, возможно, в следующий раз это будет направлено против вас. Власть имеет свои границы, господин Дэвис, и иногда оса жалит слона, и он ничего не может сделать, чтобы избежать этого. И даже если слону удастся убить осу, это не облегчит его боли. Подумайте об этом.

— Инспектор, — вмешался Андерсен, — поймите правильно слова господина Дэвиса, это обычный лексикон в нашем бизнесе. Корпорация готова всецело сотрудничать со следствием.

— Спасибо за помощь, Эндрю, — отрезал Дэвис, — но я в ней не нуждаюсь. Я надеюсь, работаете вы так же хорошо, как говорите, Рэмси. И отношусь с уважением к вашим словам. Мы готовы к сотрудничеству с вами, только поймайте этих козлов из «Защитников Америки» побыстрее. Тогда у вас будет не только мое уважение, но и моя личная благодарность. А это дорогого стоит в этом городе и в этой стране. Я также ожидаю, что вы будете разбираться с этим делом по возможности конфиденциально, особенно в отношении прессы. И не подведите меня, иначе я лично надеру ваш проклятый черный зад, и еще пятьдесят человек сделают то же самое.

— Вы очень торопитесь, — продолжил Рэмси, игнорируя угрозы Дэвиса. — Вполне возможно, что «Защитники Америки» или «Братство защиты достоинства» — не более чем прикрытие для другой группы. Скажите мне, для кого смерть Керта была выгодна? Есть ли кто-нибудь, кто метил на его пост в корпорации? Имел ли он личных врагов? Уверен, что управлять киностудией — это не то же самое, что заниматься благотворительностью. Политические враги? Господин Керт имел большое политическое влияние. Кому он мешал?

— Так вы думаете, что «Защитники Америки» — это прикрытие? — задумчиво пробормотал Дэвис.

— Смотрите, Рэмси, — вступил в разговор Гутьеррес, — мы уже много лет получаем личные и групповые угрозы. Церковные проповедники окрестили нас антихристами и объявили бойкот нашей телевизионной продукции. Это реальные люди. Они на самом деле существуют, и многие из них способны убить.

— Да, существуют. Конечно же, на свете много экстремистов и сумасшедших. Тем не менее, какое это удобное объяснение! — возразил Рэмси.

— Рэмси, — сказал Дэвис, — будет очень нелегко отыскать всех врагов и обиженных. Стиву Керту в его работе приходилось много раз идти по головам или говорить «нет». Если мы пойдем этим путем, расследование никогда не закончится.

— Может дать какие-то подсказки анализ мотивов, — ответил Рэмси, — а также способов, которыми воспользовались убийцы. Господин Керт был евреем, как и вы, не правда ли?

— Да, это так. Какое значение это имеет для расследования?

— Еще не знаю. Может значить так же мало, как если бы он был негром, — спокойно продолжал Рэмси, — или, наоборот, быть решающим фактором. Верно ли то, что господин Керт не скрывал своей позиции в отношении израильско-палестинского конфликта? И считал, что было бы лучше отдать территории Палестине, дабы восстановить мир? И вы думаете так же? И это идет наперекор влиятельным группам, которые имеют прямое влияние на правительство Израиля, не так ли? Верно ли то, что вы получали угрозы в виде писем и телефонных звонков в ответ на телерепортажи, в которых открыто предлагалась идея мирного урегулирования в обмен на территориальные уступки Палестине? И что данные группы считают вас предателями? И что некий экстремистски настроенный раввин проклял вас? Вы обладаете большим влиянием на американских граждан и способностью убедить их в том, кто хороший и кто плохой, а мнение обычных граждан гораздо сильнее влияет на политику правительства, чем давление финансовых групп. В свою очередь, политика правительства США является чрезвычайно важной для Израиля. Таким образом, ваше устранение может иметь политические причины.

— Мне кажется, это у вас расистские предрассудки, — укоризненно сказал Дэвис, — и я боюсь, вы слишком увлекаетесь фильмами про шпионов.

— Господин Дэвис, было достаточно трудно определить тип использованной взрывчатки, но с помощью одного друга, который работает в специальных лабораториях ФБР, это удалось. Это необычное вещество. Вы догадываетесь, какое именно?

— Естественно, нет. Откуда мне это знать?

— Оно называется «RDX». Всего один грамм этого вещества имеет такую же взрывную силу, как килограмм динамита, его было бы легко пронести в здание. Механизм детонатора тоже, вероятно, был очень маленьким и, соответственно, создавался с использованием высоких технологий. Вы знаете, кто чаще всего использует эту взрывчатку?

— Черт побери, Рэмси! Хватит загадок!

— «RDX» — любимая взрывчатка секретных служб некоторых стран, — сказал Рэмси с улыбкой, — и особенно — израильской. С помощью нее и мобильного телефона удалось убить главу ополчения исламских экстремистов «Хезболла» Исадина Айяша.

— Вы намекаете, что они в этом замешаны?

— Кто знает, — ответил Рэмси, внимательно изучая выражение лица Дэвиса.

17

— Тебе придется заслужить приглашение на завтрашнюю экскурсию. Я не хожу в лес с кем попало, — сказала ему Карен, прощаясь после конференции.

И вот сейчас они ужинали в дорогом французском ресторане, где она элегантно расправлялась с улитками, а он наслаждался свежим печеночным паштетом. Костюм и галстук были обязательны, Карен же была одета в классический вечерний костюм, облегающий и с глубоким вырезом: контраст темной ткани с ее светлыми волосами и белой кожей был потрясающим. Она была очень красива.

Карен решила, что частью той цены, которую Хайме должен будет заплатить за приглашение на экскурсию, станет этот замечательный ужин. При условии, что она выбирает ресторан.

Хайме пришлось поменять планы на вечер и на следующий день, что, впрочем, стало для него уже привычным. Он ни на что не отказался бы от возможности побыть с ней вместе.

Этот ресторан был дорог до неприличия, и Карен явно не собиралась оплачивать половины суммы счета. Но даже с учетом этого Хайме полагал, что подобные траты приятны и нужно получить удовольствие на всю сумму до последнего цента, который он заплатит за ужин.

— Расскажи мне о завтрашней экскурсии. Мне нужно достать мою скаутскую форму и выбить из нее пыль?

— Мы доедем до южной части национального парка Секвойи на машине, а потом придется пройти несколько километров пешком по лесу. Пообедаем вместе с компанией друзей.

— И что вы собираетесь делать там? Вызывать лесных духов? Это что, какая-то мистическая церемония? Колдовство?

— На самом деле, мы приносим человеческие жертвы, и на этот раз выбрали тебя, — уточнила Карен, широко улыбаясь.

Как хороший адвокат, она умела вести диалектические битвы, получала от них удовольствие, и ей очень нравилось парировать удар за ударом. «Ах, эта Карен!» — подумал Хайме. Как ей удается всегда контролировать ситуацию? Этим она бросала ему вызов. Она была так красива! Он представил, как обнимает и целует ее в лесу, на земле, поросшей папоротниками.

— Слушай, не делай такое лицо, — подначивала она его, не получая ответа на свои выпады. — Это ведь большая честь.

— Это — большая честь, но в таком случае получается, что и завтрашний праздник будет за мой счет. Тогда я не собираюсь платить за сегодняшний ужин.

Она коротко рассмеялась, атакуя следующую улитку. Она казалось довольной, и это наполнило Хайме радостью. Он решился на еще один выпад.

— По крайней мере, как это принято перед казнью, пусть мне дадут право на последнее желание.

Карен остановилась, не донеся улитку до рта; она смотрела на него, слегка нахмурив брови, а ее губы складывались в улыбку. Ее глаза притягивали, и он почувствовал дрожь в теле. Спустя несколько секунд Карен медленно положила улитку в рот и, слегка высунув язык, провела им по красным влажным губам. Затем отвела глаза и сосредоточилась на тарелке, подцепляя на вилку следующий кусок. Она ничего не ответила, но на ее губах все еще сохранялась улыбка. Хайме никогда в жизни не видел ничего более чувственного.

— А кроме человеческих жертв и колдовства, чем вы еще занимаетесь? — поинтересовался Хайме, чтобы как-то нарушить молчание Карен, которым она отвечала на все его вопросы.

— Мы живем и наслаждаемся природой, компанией друзей и разговорами. Постоянно расширяем наш круг общения. Мы — группа людей, которые разделяют взгляды друг друга на жизнь, и мы приглашаем других, чтобы они узнали наш образ мыслей.

— Какое отношение все это имеет к генетической памяти, о которой упоминал сегодня утром Дюбуа?

— Иногда — большое, иногда никакого. — В этой двойственности была тайна. — Все зависит от того, куда заведет беседа.

— Кевин Кеплер будет?

— Возможно. Он часто приходит. — Улыбка Карен пропала, и она отвечала уклончиво.

— Давно ты знаешь этих людей?

— Уже несколько лет, — ответила она, помедлив. — С некоторыми я познакомилась, когда училась в университете. Потом круг расширился. Эти люди мне по вкусу. Кстати, о вкусах: как твой «foir»?

— Великолепно. А твои улитки?

— Они вкуснее, если называть их «escarlots». Я их обожаю, но предпочитаю не думать, что это они ползают по саду.

Было очевидно, что Карен решила сменить тему разговора. Хайме решил не давить на нее, постепенно он все узнает, всему свое время.

— Кстати, о вкусах: ты очень красивая.

— Мы же говорили о еде!

— Когда мы, кубинцы, видим перед собой такую красивую женщину, то говорим: так бы и съел ее. Я бы съел тебя!

— Видишь, мы созданы друг для друга. — Она снова посмотрела на него блестящими голубыми глазами, иронически улыбаясь. — Я приношу человеческие жертвы, а ты ешь людей.

— Но я ем не жестоко, а наоборот, делаю это очень приятно, и потом ты будешь чувствовать себя бодрее и счастливее.

— Это угроза или приглашение?

— Приглашение.

— Большое спасибо, я знала, что ты меня пригласишь на этот ужин. — Выражение ее лица изменилось и стало суровым. — Ты знаешь, что с такими кубинскими выражениями в этой стране можешь нажить себе проблемы?

— В некоторых ситуациях стоит рискнуть, — возразил Хайме и, протянув руку, коснулся кончиками пальцев руки Карен. Она не пошевелилась и продолжала смотреть на него, словно ничего не произошло. Ему было неловко, и в желудке ощущался комок. Но он не мог не поддаться очарованию Карен. — И ради тебя я готов справиться со многими проблемами, — завершил он.

— Это комплимент или ты говоришь серьезно?

— Абсолютно серьезно, — сказал Хайме, глубоко убежденный в том, что это правда.

Она странно посмотрела на него.

Они вышли в прохладу ночи, и, заводя машину, Хайме объявил:

— Я приглашаю тебя пропустить по рюмочке в одном особенном месте.

— Я тайком посмотрела счет и полагаю, что это я должна бы тебя пригласить в этот раз.

— Очень мило с твоей стороны испытывать угрызения совести, когда я уже заплатил, но не беспокойся, это у тебя пройдет с первым бокалом. Давай наслаждаться этой ночью.

— Извини, но завтра рано вставать. В другой раз, Хайме. Отвези меня домой.

Она не может так поступить! Она играет с ним!

— Карен, не надо так. Мне сказочно хорошо с тобой. Останься еще ненадолго.

— Нет. Мне тоже хорошо с тобой, но ведь это ты хочешь поехать на экскурсию. Завтра мы проведем вместе целый день, а сейчас отвези меня домой, пожалуйста.

— Но, Карен, — принялся он умолять ее комично-жалостливым голосом, — только один часик!

— Хайме, не порть такой чудесный вечер, — предупредила она его серьезным тоном. — Подумай сам: через несколько часов мы увидимся снова. А сейчас отвези меня домой.

Он почувствовал себя так, словно ему дали пощечину. Не сказав больше ни слова, на следующем повороте Хайме резко вывернул руль и направил машину к дому Карен.

В тишине слышалась музыка кантри из приемника. Ковбой с разбитым сердцем упрекал в неблагодарности свою невесту.

Спустя некоторое время Карен спросила:

— Заедешь завтра за мной или я поеду одна?

— Конечно, заеду.

— Спасибо за любезность, сэр. В восемь, пожалуйста, — сказала она ласково.

Дежурил Вас, и его лицо расплылось в широкой улыбке, когда они остановились перед въездом у шлагбаума. Карен помахала ему рукой, когда он поднимал шлагбаум, мужчина продолжал улыбаться и кивал ей.

Хайме завел мотор, мечтая выйти из машины и хорошенько дать этому охраннику в зубы.

18

Хайме доехал до гостевой стоянки. Выходя из машины, с силой хлопнул дверью. Он помог Карен выйти и пожелал ей доброй ночи.

Прощаясь, Карен взяла его за руку. Мимолетный отблеск улыбки мелькнул на ее губах; Хайме сделал движение, чтобы уйти, но она продолжала держать его за руку. Он снова посмотрел ей в глаза. Они загадочно блестели.

— Не согласились бы вы зайти ко мне что-нибудь выпить, сэр?

Хайме понадобилось несколько мгновений, чтобы справиться с удивлением. Затем, глядя на часы, он попытался изобразить безразличие:

— Хорошо, я зайду, но ненадолго. Уже поздно.

Она ничего не ответила, но улыбка на губах стала еще шире. За руку она потянула его внутрь.

Сердце Хайме выпрыгивало из груди. Не играет ли Карен с ним снова?

Квартира была отделана в современном стиле, с белыми стенами и черной мебелью. Большие вазы с искусственными цветами нарушали эту двухцветность. Цветными пятнами на этом фоне выделялись картины. Внимание Хайме привлек настенный ковер, подсвеченный софитом, на котором была изображена подкова, сотканная из золотых и серебряных нитей. Он вспомнил кольцо с изображением подковы на пальце Дюбуа. Случайность?

— Бар — в конце комнаты. — Карен прервала его мысли. — Для меня — виски со льдом, пожалуйста. Чувствуй себя как дома.

Хайме снял пиджак, зажег свет и принялся готовить виски для себя и Карен.

Откуда-то доносилась «Leaving Las Vegas» Шерила Кроуна. Карен подошла, взяла бокал и коснулась красными и соблазнительными губами края стекла, прежде чем чокнуться с Хайме.

— Хочешь потанцевать?

— С удовольствием.

Левой рукой он взял ее руку, а правую положил девушке на бедра. У Карен была тонкая талия. Она положила руку ему на спину, и они начали медленно танцевать, немного отстранившись друг от друга. Хайме пьянил запах ее духов.

— Карен, ты изумительная, — сказал он, приблизив губы к ее уху.

— Мне тоже с тобой хорошо.

Они продолжали танцевать, и неожиданно Хайме почувствовал приближение эрекции.

На минуту он смутился. Потом подумал: «Какого черта! Мы же взрослые люди, ее не должно возмущать то, что я хочу ее!» Он привлек ее ближе и заметил, что она поддалась без сопротивления. Сейчас их тела касались друг друга. Она уже, должно быть, заметила его желание. Хайме нежно поцеловал ее в шею, она легко гладила его по затылку.

Хайме чувствовал, что сейчас его сердце разорвется на тысячи кусочков. Он отпустил все тормоза и стремительно несся в пропасть, в то время как Карен наслаждалась, играя с ним, и в любой момент могла преподнести ему неприятный сюрприз.

Он решился поцеловать ее в рот. Она не отстранилась. Последовал долгий и сладкий поцелуй, заставивший их прервать танец и прижаться друг к другу. Хайме взял девушку за руку и повлек к дивану. Она тихо спросила его:

— Сейчас ты меня съешь?

Хайме не мог не оценить чувство юмора девушки, проявлявшее себя даже в такой обстановке, и ответил ей по-испански, преувеличенно страстно (что далось ему без усилий):

— Да, любовь моя, всю целиком. Всю тебя.

Карен, возможно, не поняла слов, но почувствовала по интонации их значение и нежно рассмеялась.

Уже на диване Хайме снова начал целовать ее, ища рукой грудь в глубоком вырезе. Найдя, он стал ласкать ее. Она была такая же горячая, как и губы.

Хайме чувствовал себя на седьмом небе. Карен совсем не была похожа на себя обычную, она полностью уступила ему инициативу и отдавалась его власти, позабыв про свои игры, которых он так боялся.

Хайме стал целовать ее в шею, где задержался, чтобы затем медленно спуститься к груди. Он стал покусывать соски и услышал, что ее дыхание стало возбужденным. Хайме провел свободной рукой по колену Карен, скользя ладонью вверх по чулку. Чулок закончился, и он почувствовал нежную и горячую плоть. Приподняв край трусиков, он провел рукой под ними, лаская ее нежный бутон. Карен задышала глубже и, когда она положила руку на его ширинку, он понял, что больше ждать не может.

Левой рукой он нащупал молнию платья на ее спине.

— Подожди, — сказала девушка, поворачиваясь к нему спиной. Хайме мягко потянул за язычок вниз. Расходясь, ткань постепенно обнажала белоснежную кожу красивой спины. Карен поднялась и, слегка потянув ткань вниз, позволила платью упасть. Какие великолепные изгибы бедер и ягодиц!

Он торопливо стянул с себя галстук, рубашку и брюки. Выражение лица Карен, когда она обернулась, было серьезно, но выглядела она более чем соблазнительно. Они обнялись, и их губы снова соединились в поцелуе. Хайме сводили с ума прикосновения ее горячего тела.

Когда Карен привела его в спальню, он обратил внимание только на кровать, достаточно большую для двоих. Лаская и целуя друг друга, они упали на это ложе. Освободились от одежды, и он приготовился войти в нее.

Но Карен оттолкнула его, упершись обеими руками ему в грудь.

Хайме почувствовал, как замерло сердце. Нет. Не надо никаких игр. Нельзя же так!

Он посмотрел ей в глаза в полумраке. Девушка ответила ему робкой улыбкой и ласковым взглядом.

— Подожди минутку, — сказала она. Пододвинувшись к краю кровати, она что-то подала ему. Это был презерватив.

Хайме облегченно вздохнул, хотя и несколько озадаченный. Он желал только одного: почувствовать себя в ней. Но спорить было абсурдно и означало бы испортить этот прекрасный момент. В конце концов, можно ли было ожидать от нее чего-то другого? Да, казалось, Карен в первый раз перестала контролировать ситуацию. Но, видимо, только до определенной степени.

Наконец она позволила любить себя беспрепятственно и обняла его ногами и руками, сливаясь с ним в новом поцелуе. Они двигались в бешеном темпе, Хайме забыл обо всем.

Вскоре она откинула голову и забилась всем телом в оргазме, он тоже больше не сдерживался, и стоны обоих присоединились к нежной музыке, доносившейся из гостиной. Хайме взорвался внутри нее. Это было нечто большее, чем просто физическая близость. И он почувствовал, что улетает далеко-далеко.

Далеко от всех мирских обстоятельств, от своей жизни и личной истории. Далеко от всего, что не было ее нежной и теплой плотью.

— Я люблю тебя, — сказал Хайме, придя в себя.

После минуты тишины Карен прошептала:

— Останься этой ночью со мной.

— А как же завтрашняя экскурсия?

— С утра заедем к тебе и заберем вещи. — Она помолчала несколько мгновений и добавила: — Я тебя знаю, Хайме. Я тебя знаю.

— Я тоже тебя знаю, милая, и теперь лучше, чем раньше.

— Но я знаю тебя уже давно.

— Давно?

— Да, — ответила Карен, обняла его снова и поцеловала в губы.

Он с энтузиазмом ответил ей, потеряв при этом весь интерес к загадочной фразе Карен. Хайме снова хотел ее, и в этот момент ему было не до разговоров.

Воскресенье

19

Пальцы простучали по клавиатуре в поисках ночного сообщения:

«Архангел».

Пунктуальный, как караул, отчет от Самуила уже ждал его.

«Крестовый поход успешно продолжается. Удалось направить Рэмси по ошибочному пути расследования; он не подозревает о присутствии наших братьев в Иерихоне.

Мы продолжаем занимать решающие позиции в ожидании падения внутренней стены. Два ведущих топ-менеджера вошли в контакт с нашими братьями. Один из них очень многообещающий. Самуил».

Архангел ответил:

«Да благословит нас Бог, братья, за эти достижения. Сохраняйте веру в нашу победу во время финального сражения».

Точными движениями Архангел удалил из компьютера все следы обоих сообщений.

20

— Нет! — крикнула Карен. — Нет! — она металась, пытаясь убежать от наваждения, и, наконец открыв глаза, поняла, что это был сон.

Она села на кровати, тяжело дыша, холодный пот выступил на лбу и на всем теле. Постепенно привычные очертания спальни уняли ее беспокойство.

— О Боже, нет! Снова это! — воскликнула она негромко. Хайме тоже проснулся, испуганный криками, и сейчас гладил ее руки.

— Успокойся, солнышко, все уже прошло. Ты здесь, со мной.

Он обнял ее за плечи, и баюкал, как ребенка, а девушка свернулась клубочком, прижавшись к нему.

— Что случилось, Карен? Что это было?

— Ничего страшного, снова этот ужасный сон. Он мне снится время от времени. Один и тот же кошмар, — прошептала Карен. Но она-то знала, что это был не просто сон.

— Расскажи мне его. Что в нем происходит?

— Я не могу четко вспомнить. Но сейчас я уже в порядке. Спасибо, милый.

Карен хорошо помнила свой сон. Слишком хорошо. Она прекрасно помнила все, что ей снилось и этой ночью, и предыдущей. Она посмотрела на будильник.

— Еще только пять. Спи.

Хайме счастливо улыбнулся ей, и вскоре глубокое дыхание показало, что он спокойно уснул.

Но Карен спать не могла. Кошмарный сон был всегда одинаковым, и образы не стирались из ее памяти. Даже дата запомнилась: 1 марта 1244 года от Рождества Христова.

Карен ворочалась на своей подстилке из шкур на полу. Она проспала мало. Несмотря на усталость, ей не удавалось погрузиться в сон.

Было ли это из-за голода? Нет. Жажда и жалящий холод были намного хуже.

Помещение освещалось только лунным светом, проникавшим через маленькое оконце, с которого свисали сосульки. Слабая дуга света обозначала место, где раньше находилась дверь в помещение.

Два дня назад они высадили дверь и окно и сожгли их, чтобы растопить лед и напиться талой воды. Теплая вода была одним из немногих все еще доступных им удовольствий.

Она задрожала, когда новая волна ледяного воздуха пронеслась по комнате. Несмотря на капюшон, закрывающий голову и почти все лицо, холод жалил ее.

Кто-то заворочался рядом и застонал. Наверное, ее дорогая Эскларамонда?

Нет, хуже всего был не холод, а страх. Милосердный Господь посылал им физические страдания, чтобы успокоить страх, который сжимал внутренности. Или это был голод?

Ветер приносил с собой стоны раненых и плач немногих детей, еще оставшихся в живых. Когда жалобы на минуту смолкали, абсолютная тишина заполняла холодную ночь. Через секунду новое завывание ветра снова будило тоскливый хор человеческого страдания. И снова ветер приносил страх. Ее тело задрожало. Страх или холод?

Она знала, что, будучи госпожой Монсегюра, имела привилегии. Она лежала на деревянном полу, на последних, быть может, досках, пока не использованных для обороны. Карен на ощупь встала и дотронулась до замерзшей стены. Холод проник сквозь кожаную перчатку. Там, у стены, стоял ее последний сундук. Из всех вещей осталась только небольшая кучка металлических предметов, ее зеркало и платье, подаренное королем. Они сожгли уже все сундуки и старую одежду в поисках тепла. Ее драгоценности давно были обменяны на пропитание и даже на оплату войска. Ничем не помогли наемники и авантюристы, пришедшие на помощь осажденному городу, воодушевленные героическими песнопениями трубадура Монтаголя и его друзей. В итоге одни убежали, а другие погибли.

Горный склон походил на хребет гигантского спящего дракона, растянувшегося с запада на восток, более низкой частью в Рок-де-ла-Торре и более высокой — в обнесенном крепостной стеной селении Монсегюр.

Расположенное на вершине горы, селение было практически недосягаемым, так как не существовало никакой военной техники, которая могла бы метать камни так далеко, чтобы те долетали от подножия горы до вершины.

И все-таки однажды ночью, в октябре, баскские скалолазы, оплаченные французами, смогли преодолеть шестьдесят метров вертикальной стены, застав врасплох защитников Рока.

И после того как был захвачен Рок, каталонская армия поднялась в гору и постепенно, сражение за сражением, завоевала всю восточную часть вершины горы, расположенную на высоте в тысячу двести метров. Там они установили свои катапульты и, камень за камнем, уничтожали дома и жителей, укрывшихся в крепости.

Был потерян доступ к тайным тропам, которые до недавнего времени обеспечивали связь осажденной горы с окружающим миром. А значит, не было больше ни подмоги, ни провизии, ни надежды.

Затем, прямо на Рождество, враг захватил восточную дозорную башню и здания, расположенные вне крепостной стены, в которых хранился почти весь запас дров, жизненно необходимых зимой в горах.

Из ее драгоценностей, когда-то предмета зависти всех благородных дам Окситании и Прованса, осталось лишь ожерелье с рубинами, красными, как кровь, преподнесенное королем.

Сняв перчатку, она пошарила в сундуке в поисках этого милого сердцу предмета, полного воспоминаний. Коснулась холодного зеркала и подумала о своей красоте, которую много лет назад воспевали трубадуры.

Зеркало всегда было ее близким другом, возвращавшим ей ту соблазнительную улыбку, которая сводила с ума окситанских рыцарей. Но эта задушевная дружба с зеркалом прервалась, когда она начала терять свои прекрасные зубы.

Песни переживут ее красоту. Физическая красота уходила со временем, как развеивались все материальные соблазны, созданные злым Богом и дьяволом. Но еще быстрее красота исчезала в бедах и лишениях. Карен больше не смотрела на себя в зеркало.

Она нашла ожерелье и надела его.

Затем опустила капюшон и скинула шубу из медвежьей шкуры. Она быстро разделась, дрожа всем телом от холода. Обнаженная, только с ожерельем на шее, женщина на ощупь нашла королевское платье и надела его.

Несмотря на прошедшие тридцать лет и на рождение троих детей, платье все еще было ей впору.

Накинув шубу и надев перчатки, она пошла к слабо освещенной двери. Деревянный пол скрипел под ногами.

Дойдя до притолоки, Карен послала воздушный поцелуй тем, кто по-прежнему спал в темноте, и почувствовала, что порывы воздуха стали сильнее и холоднее.

Она решительно двинулась по каменным ступенькам, которые спускались со второго этажа укрепленного дома до уровня улицы.

Полное сверкающих звезд небо высилось над ее головой. Ниже раненое селение в белом саване снега простиралось на запад, все еще окруженное не защитившими его стенами.

Справа в темноте высились Пиренеи. Горы Сан-Бартоломео и Суларак, более двух тысяч метров высотой, преграждали путь теплым южным ветрам.

В конце долины, тоже справа, виднелись костры французов, посланных сенешалем Каркассона. Они называли ее любимую деревню Головой Дьявола и Синагогой Сатаны. Там же расположились лагерем архиепископ Каркассона со своими наводящими ужас инквизиторами и известный как лучший специалист по военным машинам епископ Дюран. И он оправдывал свою репутацию, каждый день посылая на их головы огненные шары, которые горели даже на голом камне. Большими камнями из своих катапульт он разрушал стены домов и башни.

По ночам Дюран останавливал машины и предоставлял действовать природе с ее еще более безжалостным оружием — холодом при отсутствии дров.

Вдалеке, у восточной крепостной стены, плясал отблеск огня, разведенного врагом под скалистой горой, на которой высилась все еще мощная защитная башня. Это было хуже, чем военные машины епископа.

— Вы все тут сгорите, проклятые еретики! — кричала солдатня. Несмотря ни на что, самым большим желанием осажденных было приблизиться к свету этого огня и укрыться от ледяного хлещущего ветра.

Но это было бы самоубийством. Недолго бы длилось удовольствие того, кто решился бы высунуть нос за крепостную стену: ловкие французские лучники за несколько секунд изрешетили бы несчастного.

Карен медленно спускалась по лестнице, нащупывая ступеньки ногами, обутыми в толстые ботинки из кожи и меха. Земля была скользкая, а справа зияла черная пустота.

Она ступила на булыжную мостовую и направилась к небольшой площади с жилыми домами. Единственным местом в деревне, где горел огонь, был дом, укрывавший больных, раненых и детей. Она пересекла площадь быстрым, но осторожным шагом; слабый свет из окон дома и мерцание звезд освещали ей путь.

Вдруг женщина испуганно остановилась. Посреди площади, в сумраке, виднелась неподвижная фигура.

Ее сердце екнуло, страх сжал сердце. Призрачный силуэт, словно излучающий свет, придавал фигуре неземной облик. Может, это призрак. Боже мой! Ведь столько умерших!

Она стояла неподвижно, чувствуя комок в горле, слыша только голоса, доносящиеся из дома, и завывания ветра. Карен чувствовала, как внутри нее растет странное желание разглядеть этот призрак, приближавшийся к ней. Ее сердце колотилось от страха, и она попыталась броситься прочь, но не смогла. Ноги не слушались, они не двигались! Она хотела кричать от ужаса. Но продолжала стоять, ничего не предпринимая, замерев, охваченная паникой, между тем как нереальная фигура приближалась — медленно, мягко, неизбежно, как смерть. Еще мгновение, и она почувствует ледяное прикосновение… и тогда сердце разорвется от ужаса.

И вот здесь она просыпалась. Карен хотелось бы продолжить сон и покончить с этим, чтобы не страдать больше, но она всегда просыпалась.

Карен посмотрела на Хайме, умиротворенно спящего рядом, и погладила его по спутанным черным волосам, в которых кое-где уже пробивалась ранняя седина. Она задумчиво разглядывала его и затем, вздохнув, тихонько напела, как колыбельную:

— Ты хочешь знать, Хайме, хочешь знать. Но ты не знаешь, как это будет больно!

21

— Как ты себя чувствуешь после этой ночи? — спросил он.

Она молча смотрела на него, прожевывая кусок, в глазах у нее плясали озорные искорки.

Холод на улице и запотевшие окна придавали домашний вид этому придорожному ресторанчику недалеко от Бейкерсфилд. Его специализацией были завтраки. Ресторан был одним из этих простых, но полных колорита местечек, где дальнобойщики, полицейские и дорожные торговцы объединяются, чтобы вместе попить кофе.

Хайме и Карен были голодны и попросили по большому стакану апельсинового сока, яичницу с беконом, картошку-фри и тосты с маслом и джемом. Маленький исцарапанный стол оказался заставлен тарелками.

Несмотря на затрапезность заведения, для Хайме оно только что превратилось в преддверие рая. Он много лет не чувствовал ничего подобного. Две чашки, распространяющие сильный аромат кофе, довершали картину. Но самое главное: она, Карен. Напротив него, такая красивая, такая необыкновенная, такая яркая, что, казалось, заполняла собой почти пустой ресторан.

Хайме был счастлив, бесконечно счастлив. Ему было трудно поверить в свою удачу, в то, что все реально. Он завоевал эту женщину, которая казалась такой недоступной. Еще больше его радовало то, что секс с ней был великолепным. По крайней мере, для него.

— Это было совсем неплохо, — ответила Карен, проглотив. — Не беспокойся, ты сдал экзамен успешно. А как это понравилось дону Хайме? — спросила она, добравшись до кофе и делая глоток.

— Дону Хайме — очень. Но его кредитная карточка серьезно пострадала.

Смех Карен раздался из кофейной чашки.

— Хорошо, на этот завтрак приглашаю я. Не хочется, чтобы по моей вине ты попал в список должников.

— Спасибо, что беспокоишься о моих финансах.

— Надеюсь, тебе еще придется приглашать меня на ужин, а для этого твоя кредитная карта должна быть в порядке.

— Для тебя у меня всегда открыт кредит, особенно если каждый ужин будет заканчиваться такой ночью, как вчера.

Карен рассмеялась.

— Развратник, — осудила она. — Ты сначала пригласи, а судьба и желание распорядятся дальнейшим.

— Я надеялся на что-то более определенное.

— От адвоката? Ты, наверное, шутишь.

На этот раз расхохотался он. Молодые люди продолжили завтрак.

«Пора уже поднабраться опыта, — подумал Хайме. — Имея за плечами развод и несколько любовных связей до и после него, смешно так увлекаться женщиной». Он чувствовал себя как школьник, влюбленный сильнее, чем в первый раз. Он всегда считал влюбленность возрастной болезнью, как корь, но сейчас, почти в сорок лет, ему окончательно вскружила голову эта кокетка, в которой он интуитивно чувствовал опасность. И это ощущение опасности окончательно сводило с ума.

Но было и еще кое-что, что пришло с годами: понимание того, что эта полнота жизни, которую он ощущал, — небесный подарок, и было бы грешно им не насладиться. Этим утром он проснулся бесконечно счастливым, и Хайме знал, что в будущем ему придется тяжело бороться за то, чтобы эти мгновения повторялись.

«Сейчас» и «сегодня» были неповторимы. Хайме наблюдал, как первый луч солнца проникал сквозь стекла. Чувствовал запах бекона и кофе. Его возбуждал один только голос этой женщины. Ее улыбка, улыбка Карен, была даже лучше, чем солнце этим холодным утром. С трудом потянувшись через заставленный стол, он взял руку Карен в свою, и она приняла его ласку. За прикосновением последовала встреча взглядов. Хайме почувствовал, что небесные врата открылись, и их накрыла волна полного, пьянящего, редко выпадающего счастья.

Хайме и Карен пересекли Бейкерсфилд и повернули в сторону Сьерра-Невада. Вскоре слева от шоссе появилась река Керн, затем — указатели въезда в национальный парк Секвойи.

Какое-то время они ехали вдоль реки, параллельно шоссе. Карен показала Хайме парковку, где стояло уже довольно много машин.

— Давай, надо еще немного пройти.

Они надели куртки и перчатки и окунулись в прохладное утро. Карен вышла на широкую тропинку между высоких деревьев и направилась по ней как человек, хорошо знающий дорогу; Хайме же, державшийся за ее руку, чувствовал головокружение от высоты гигантских деревьев. Птицы и солнечные лучи играли в зеленых кронах на высоте пятидесяти метров над их головами.

За очередным поворотом Хайме увлек Карен в тень одного из массивных деревьев; девушка не сопротивлялась, и они целовались на земле, покрытой листьями папоротника. То, что всего четырнадцать часов назад было фантазией, стало реальностью. Он хотел этого еще.

— Хватит, Хайме, мы опаздываем, — остановила его Карен. — И ждать нас не будут.

Запыхавшись, выдыхая пар в кристальный воздух, они быстрым шагом продолжили путь.

Спустя некоторое время тропинка вывела на поляну среди самых высоких деревьев, и они увидели около пятидесяти человек. Все разговаривали, смеялись и пили кофе из нескольких гигантских термосов. Поодаль стояли джипы, которые, наверное, привезли провизию.

Карен встретили горячими и многочисленными приветствиями, начался этап знакомства. Хайме предложили кофе, и некто по имени Том принялся рассказывать ему об этих чудесных деревьях, между тем Карен завязала крайне оживленную беседу с тремя женщинами, приветствовавшими ее бурными проявлениями радости и восклицаниями. Прошло несколько минут, Карен закончила разговор, подошла к Хайме и указала ему на человека, который, сидя напротив высокого дерева, обращался к группе из десяти человек, внимательно его слушавших.

Это был Петер Дюбуа. Казалось, он говорил только с теми, кто сидел рядом, но через несколько мгновений его слушали уже все присутствующие.

— Это Петер, кто-то зовет его «Совершенный», но он предпочитает «Добрый Человек» или «Добрый Христианин». Так мы называет тех, у кого достаточно знаний, чтобы учить других и помогать им.

— Несмотря на то, что некоторым из этих деревьев, которые нас окружают, больше двух тысяч лет, наша традиция еще древнее, — говорил Дюбуа. — Она началась в библейские времена с учений Христа, с мудрости раннего христианства, принятого из истинного источника и переданного через Евангелие от Иоанна. Слова Христа были извращены с течением времени, скрыты и преданы цензуре теми, кто использовал религию как инструмент для подавления личности. Мы — прямые хранители наследия Добрых христиан. Тех, кто в тринадцатом веке хотели сами читать Евангелие, дабы познать истинное слово, и отрицали официальные версии. Тех, кто не признавал земные владения и власть Церкви, считая ее зародышем коррупции и предвзятого толкования божественного слова в пользу великих мира сего. Тех христиан, которых инквизиторы называли катарами. Тех, кто полагал, что женщина равна перед мужчиной, а люди равны друг перед другом. Христиан, веривших в многочисленные реинкарнации человека до тех пор, пока он не научится побеждать свои слабости, восторжествовав, таким образом, над злым Богом и дьяволом.

Его голос поднимался над деревьями и улетал в небо. Хайме лес представлялся огромным готическим собором, а Дюбуа — средневековым проповедником. Они словно перенеслись в другое место и в другое время.

— Для борьбы с ними была изобретена Инквизиция и крестовые походы христиан против христиан. Их уничтожили, сожгли на кострах. У них отняли имущество. Захватили их родину. Тогда умерла свобода. Почти восемьсот лет назад. Но они знали, что вернутся, и, вернувшись, станут лучше, потому что души развиваются со временем, двигаясь к совершенству. Мы — их духовные потомки, и хотя наши идеи эволюционировали, мы продолжаем идти по той же дороге. Друзья, те, кто сегодня впервые присоединились к нам, мы приглашаем вас пойти с нами по этому пути. Это путь настоящей свободы. Свободы сознания. И духа.

Дюбуа замолчал, какое-то время слышалось только пение птиц и шум ветра.

Затем на поляне снова зазвучал голос. Говорил Кевин Кеплер, его Хайме до этого не видел. Он сидел в нескольких метрах от Дюбуа.

— Но мы требуем немедленного обещания бороться за наши цели и принять наши правила: в данном случае необходима дисциплина. Нас много, и мы все связаны, мы обладаем уже достаточным влиянием, и наш долг — использовать его для борьбы за свободу для большинства. Да, за самую последнюю степень свободы — свободы мысли. Той самой свободы, которой всегда угрожают группировки разных направлений, желающие навязать нам свои убеждения.

Нам не важна их вера. Будь то последователи Христа, Магомета или Конфуция, все они пытаются навязать свою религию как единственно истинную, не давая людям права проверить правильность их идей. Все они одинаково ущемляют человека, крадут у него свободу и тормозят его превращение в более совершенное существо. — Кевин сделал паузу, слушатели хранили молчание.

— Добро пожаловать тем, кто о нас не знал, я приглашаю вас остаться с нами. Многие из вас так и сделают, ибо друзья, пригласившие вас, знают, что вы что-то ищете. Если это так, то мы счастливы и принимаем вас с радостью.

Если нет, мы все равно рады, что вы пришли, и желаем вам хорошего экскурсионного дня. Знайте, когда на протяжении жизненного пути вы начнете думать, как мы, — добро пожаловать. — Он замолчал и улыбнулся. — Хватит проповедей на сегодня, с этого момента — только дружеская болтовня. А прямо сейчас — обед.

22

— Она лжет, Энди, — повторил Дэниел Дуглас.

— Может быть, я не сомневаюсь в твоих словах, но какие у тебя доказательства? — Эндрю Андерсен, президент юридического департамента корпорации, сидящий за письменным столом, облокотился на спинку стула и приглаживал рукой свои светлые с сединой волосы.

На мужчине были надеты белые брюки, мокасины и морской пуловер; казалось, он только что вернулся с регаты.

На другой стороне стола сидели Дуглас, в джинсах и свитере, и его шеф, Чарльз Уайт, президент отдела аудита и корпоративных дел. Этим утром темные синяки под его глазами были заметнее, чем обычно.

Третий стул, сейчас свободный, несколько минут назад занимала Линда Америко.

По какой-то причине Андерсен захотел сегодня использовать свой стол как барьер, отгородившись от собеседников, хотя обычно проводил совещания за круглым стеклянным столом в другой части своего кабинета, где разговоры приобретали более неформальный и равноправный характер.

— Да ладно тебе, Энди! Я работаю на корпорацию верой и правдой пятнадцать лет. На меня никогда не было никаких жалоб: ни в профессиональном плане, ни в личном. — Дуглас сидел на краешке своего стула и по очереди смотрел на всех. — Наоборот, до сих пор были только похвалы и повышения, сейчас я вице-президент, и у нас полное взаимопонимание с моим начальником. Не так ли, Чарльз?

Уайт кивнул, но ничего не сказал.

— Я думаю, что достоин большего доверия, чем эта девушка, которая всего лишь начальница отдела аудиторского департамента и работает в корпорации недолго. В данном случае мое слово весомее.

— Неважно, что подумаем мы, Дэниел, — медленно произнес Андерсен. — Все зависит от того, что скажут присяжные, если Линда подаст на нас в суд. Они поверят ей.

— Все обстоит не так, как она рассказала.

— Извини, но мы не можем допустить, чтобы работника корпорации привлекли к суду за сексуальное домогательство.

— Чарльз, ты обещал, что поговоришь с Дэвисом. Он знает мою работу на благо компании в течение всех этих лет.

— Я это уже сделал, — ответил тот, покачав головой.

— Я хочу поговорить с ним лично.

— Все уже обговорено, — ответил Андерсен. — Он дал вполне четкие указания. Он больше не хочет ничего знать и видеть тебя.

— Что ты хочешь этим сказать? — В голосе Дугласа звучала тревога.

— С твоим опытом ты бы должен знать это лучше, чем мы. — Андерсен понизил голос. — Твои отношения с корпорацией закончены.

— Вот так просто? Всего три дня назад Линда пришла в твой кабинет с этой историей, и вы меня уже выкидываете?

— Пожалуйста, Дэн! — возразил Андерсен тоже на повышенных тонах, хлопнув ладонью по столу. — Было проведено глубокое и беспристрастное расследование. Ты привел свои доводы, она — свои. Мы опросили свидетелей. Скажи одно: ты спал с ней?

Дуглас молчал.

— Конечно же, ты не можешь этого отрицать, — продолжил Андерсен. — Она имеет все возможные доказательства вашей связи, и есть свидетели, которые подтвердят, что ты постоянно давил на нее. Америко утверждает, что ты использовал свое положение.

— Но Чарли, — проговорил Дуглас, обращаясь к другому мужчине, — должно же быть другое решение. Наши отношения были свободными, мы взрослые люди. Абсолютно свободными. Клянусь. К тому же у меня семья и четверо детей, которым еще поступать в университет. Я нуждаюсь в деньгах.

— Мне очень жаль, Дэниел, — ответил Андерсен. — Тяжело тебе это сообщать. Я не могу ничего сделать, и Чарльз тоже. Ты знал, на какой риск идешь. Ты участвуешь в пае акций компании, и их стоимость очень выросла в последнее время. Если хочешь, мы выкупим их по рыночной цене. К тому же тебе не нужен скандал, а мы со своей стороны дадим хорошие рекомендации о твоей работе.

Дэниел опустил голову, он выглядел подавленным. Двое мужчин переглянулись и снова посмотрели на него.

— Это несправедливо. А что будет с ней?

— Она продолжит свою работу в компании.

— Но почему такая дискриминация? Она будет радоваться жизни, а я окажусь на улице. Это абсолютно несправедливо.

— Я скажу, хотя ты и сам должен знать, — холодно ответил Андерсен. — Если мы ее уволим, она окажется жертвой заговора и половой мести. Это плохая реклама для корпорации. К тому же ты был ее начальником, имел над ней власть, значит, вся ответственность на тебе. — Он уронил руки на стол, словно показывая, что разговор окончен. — Извини, Дэниел, но это так.

— Но такие вещи каждый день случаются в других агентствах, это нормально в шоу-бизнесе.

— Может быть. Наверно, в богемной среде это бывает. Продюсеры знают, как разруливать эти ситуации, чтобы защитить себя от судебных исков. Но здесь, в этом здании и в корпорации, наша политика такова не только для юридической безопасности, но и потому, что Дэвис так хочет. — Андерсен встал со стула и посмотрел на часы, ясно показывая, что встреча закончена. — Извини, мне надо идти. — Он указал на дверь. — Удачи. Снаружи ждет охранник, он проводит.

Оба мужчины в молчании шли по пустынным коридорам двадцать первого этажа к лифтам.

В это воскресное утро здание было практически безлюдным. Только служащие, обремененные очень срочной работой, приходили на работу в выходные дни. Они одевались неформально, ничего общего со строгими рабочими костюмами в течение недели. Казалось, они хотели убедить себя: «Совсем немного поработаю, а потом еще успею воспользоваться выходным днем». В некоторых случаях это «немного» затягивалось на целый день.

Дэниел нес под мышкой несколько картонных коробок, взятых из кабинета Андерсена, чтобы забрать свои личные вещи. Им обоим был хорошо знаком этот ритуал.

Всего несколько минут назад Дуглас занимал высокий пост и заслуживал полного доверия. Он имел доступ ко всем данным, к конфиденциальной, крайне важной информации.

Одним махом после пятнадцати лет работы на корпорацию он превратился в человека, вызывающего подозрения, который мог бы продать их секреты конкурентам или еще более опасным людям.

В коридоре их ждал Уайт в сопровождении охранника. Они должны были проследить, чтобы Дуглас забрал в коробках только свои личные вещи. Учитывая то, что они проработали столько лет вместе, иногда задерживаясь в кабинете до самой ночи, делились проблемами и радостями, ситуация была очень неловкой.

— Она — обычная шлюха, Чарльз, — сказал Дуглас после того, как положил фотографии улыбающихся детей и жены в коробку. — Обычная шлюха, которая сама меня домогалась и провоцировала. Я не смог сказать ей «нет», я был идиотом и заслуживаю этого Божьего наказания за то, что воспользовался ее проклятым телом. — Он продолжил собирать вещи и через несколько минут добавил: — Надеюсь, что Бог и моя жена меня простят. — Дуглас прервал свое занятие и посмотрел Уайту в лицо. Затем сказал громче: — А что касается корпорации, которая мне так никогда и не оплатила бесконечных часов внеурочной работы, бессонных ночей и переживаний, — чтоб она провалилась!

— Ладно, Дэниел, успокойся. — Уайт был рад, что дело разрешилось в воскресенье, без публичного скандала.

— И вы с Андерсеном — тоже! — воскликнул Дуглас. — Вы ничем мне не помогли. Я ждал от тебя и от других друзей поддержки, и никто мне ее не оказал. — Он стоял напротив своего бывшего шефа, нацелив свой указательный палец тому в лоб.

Взгляд Уайта стал жестким, он выпрямил свое огромное тело и твердо ответил, четко произнося слова, глядя в глаза и повысив голос:

— Дэниел, держи себя в руках. Я знаю, что тебе тяжело, но ты играл с огнем и обжегся. Веди себя как мужчина. Ты имел над этой девушкой власть, и она подала на тебя в суд, поскольку ты использовал эту власть для исполнения своих сексуальных желаний. Ты добился своего, обманув жену и совершив грех адюльтера. — Он замолчал, чтобы посмотреть на реакцию Дугласа. — Я поговорил с Дэвисом, сделал все возможное. Тебе известно, что я ни в коем случае не хочу, чтобы ты уходил, но Андерсен предоставил Дэвису сотню доказательств. Он несет ответственность за твое увольнение. Он и твои грехи. Успокойся и прими все так, как есть. Охранник, который ждет тебя в коридоре, имеет четкие инструкции Андерсена выпроводить тебя из здания, если ты устроишь какой-нибудь скандал. Надеюсь, ты сможешь выйти отсюда достойно. — И добавил: — К тому же ты знаешь, что мы, твои друзья, тебя не оставим.

Дуглас ничего не сказал и продолжал наполнять коробку. Закончив, спросил:

— Как мне попрощаться с моими подчиненными и коллегами?

— Я им скажу, что ты уволился по собственному желанию. Если кому-то интересны подробности, пусть звонят тебе лично. Это то, что рекомендовал Андерсен и приказал Дэвис. Ты можешь выбрать любую версию, корпорация не сообщит никаких подробностей. Служба безопасности больше не позволит тебе войти в здание, если кто-нибудь из уполномоченных лиц не назначит тебе встречу. Мы надеемся, что ты не станешь никому звонить, кроме меня и Андерсена. И, естественно, все твои коды доступа в системы аннулированы.

— Что еще надо сделать?

— Мне нужна твоя карточка доступа в здание, кредитная карта корпорации, отчет о последних тратах и ключи от служебной машины. Она стоит в гараже на твоем месте?

— Да, — ответил Дуглас, открывая бумажник и швыряя на стол карточки. Следом полетели ключи. — Отчет о расходах я пришлю тебе по почте.

— Хорошо. Как только мы проверим расходы, тебе вышлют домой чек на сумму нашей задолженности. Есть вопросы?

— Никаких.

23

На обратном пути Карен спала, положив голову на плечо Хайме. Иногда, когда машина поворачивала на запад, солнце ослепляло его, несмотря на темные очки. Пейзаж был красивым, но беспокойные мысли не позволяли ему в полной мере наслаждаться прекрасными видами. Что означало все увиденное и услышанное в последние часы? Почему рассуждения о катарских идеях, прозвучавшие в прозрачном лесном воздухе, как стрелы в цель, вонзились в его мозг?

Эти люди были не теми, кем хотели казаться. Какова роль Карен в этой группе?

Автоматическая коробка передач машины и прямая дорога позволили ему освободить правую руку и положить ее на колено своей спутницы.

Слегка вздрогнув, она проснулась и накрыла его руку своей.

— Как ты, Хайме? — спросила она.

— Хорошо, милая, а ты?

— Прекрасно. Я заснула.

— Я заметил. На моем плече вместо подушки.

— Мне так удобно. Скажи, тебе понравилось, как мы провели день?

— С тобой мне очень хорошо.

— А что ты думаешь о моих друзьях?

— Они странные.

— Почему?

— Потому что это не просто группа друзей. Что они из себя представляют? Религиозную секту? Чего они добиваются? Почему ты пригласила меня на это собрание?

— Это мои друзья, Хайме, и ты — мой друг. Я хотела познакомить тебя с ними. Что здесь странного? — Карен привстала и теперь смотрела на него.

— Да. Но это не обычные друзья. У них одинаковое мировоззрение. И, похоже, имеется общая программа. И религия. Они не похожи на простую компанию друзей.

— Почему нет? У нас общие убеждения, это нас объединяет во многих вещах, к тому же мы — сплоченный коллектив.

— А что ты скажешь о выступлениях ваших гуру? Кевин Кеплер заикнулся о дисциплине. Что это: встреча друзей или приглашение в секту?

— Те, кого ты называешь нашими гуру, — это люди, знающие много интересных вещей. Если их слушают с уважением — так разве странно, когда разделяют чьи-то убеждения и взгляды? Или надо встречаться и говорить о бейсбольных матчах или последних моделях автомобилей? Или собираться в модном баре, чтобы обсудить, кто сколько заработал на бирже? Я думала, тебя интересуют более серьезные темы. Извини, если ошиблась. — С суровым выражением на лице Карен убрала свою руку.

Хайме забеспокоился, ему не хотелось испортить день этим спором. Он положил руки на руль, убрав их с коленей Карен, и несколько минут помедлил с ответом.

— Нет, ты не ошиблась. Я благодарен за то, что ты представила меня своим друзьям и дала возможность лучше узнать тебя. Просто это не то, чего я ожидал.

— Но я думала, тебе будет интересно.

— Кое-что мне показалось интересным, и то, что я чувствую пустоту в моей жизни — это правда. — Хайме решил сгладить конфликт и пойти на компромисс. — Я отказался от иллюзий моей молодости, не имея ничего, что могло бы занять их место. Кроме того, я чувствую себя так, словно предал славную семейную традицию.

— Твоего отца и дедушки? Расскажи мне еще про них.

Хайме почувствовал облегчение, снова увидев улыбку Карен. Как будто зимним вечером вдруг взошло весеннее солнце.

— Это длинная история.

— Дорога домой тоже длинная.

— Постараюсь покороче.

Карен уселась поудобнее на сиденье и посмотрела на него словно маленькая девочка, ожидающая услышать чудесную сказку.

— Мой дедушка по линии отца много лет назад воевал в Испании на гражданской войне за свободу. Он погиб, так и не добившись ее. Единственное, что он сделал, — это подал пример своему сыну, моему отцу. Дед потребовал от отца обещание, что тот никогда не позволит унижать себя и всегда будет бороться за свои идеалы.

Мой отец, Хуан, эмигрировал на Кубу, где много лет проработал на своего дядю, жившего в Гаване, и основал с его помощью процветающую торговую фирму. Прошло время, и он, будучи уже человеком с состоянием, женился на девушке из хорошего круга. Так родился я. Мой отец симпатизировал революции Кастро и даже тайно ее поддерживал.

На Рождество 1959 года революционеры вошли в Гавану, а Батиста и его сторонники бежали. Несмотря на подавленное настроение остальных родственников, в нашем доме торжественно поднимали тосты за будущее и новую жизнь в свободном обществе.

Очень скоро мой отец разочаровался. Новый год принес с собой новую форму диктатуры. Напряженные отношения с США вынудили Кастро обратиться к русским, и очень скоро торговля с Соединенными Штатами была запрещена.

Это полностью разорило моего отца. Кроме того, это был психологический удар для него, так как он тоже когда-то время внес в эти перемены свой маленький вклад. Он поверил в идею свободы для всех, а в итоге потерял большую часть своей собственной. Моя мать говорила: «Хуан, все идет хуже и хуже. Этот Кастро нас всех сделает коммунистами. Давай уедем, дорогой, пока еще возможно».

Они продали все, что могли, достали из кубышки небольшие сбережения и отплыли на корабле в Соединенные Штаты. Мы могли бы поехать и в Испанию, где родственники предлагали помощь, но Хуан сказал, что никогда не станет больше жить при диктатуре и выбирает свободу. Он доверился морю как широкой дороге к надежде.

Войдя в порт Нью-Йорка, мы увидели огромную статую Свободы. Я еще был слишком мал, чтобы помнить это, но мне рассказывала мама: отец держал меня на правой руке, а левой обнял мать. Затем, глядя с палубы корабля на этот чудесный символ, торжественно провозгласил: «Это родина свободных. Мы, наконец, достигли свободы!»

Начало новой жизни было очень тяжелым. Друзья, с которыми он когда-то вел дела, только и смогли, что найти для отца работу продавца на проценте. Он работал в районе, на который никто не претендовал. Его зона включала в себя Гарлем и другие бедные районы. Со своим скудным знанием английского языка и семьей за плечами отцу не приходилось выбирать.

Обычно Хуан начинал работать спозаранку. Многие из его клиентов говорили по-испански и тоже недавно прибыли в этот великий город свободы. Они не доверяли банкам и расплачивались с отцом наличными, отсчитывая доллар за долларом в подсобках магазинов. Хуан знал, что в этих местах его жизнь стоила намного меньше, чем горсть смятых купюр, полученных за товар в очередном баре.

Ближе к полудню отец старался покинуть эти опасные места, потому что к этому часу просыпались после ночных вылазок местные бандиты и прикидывали, как бы им раздобыть денег на этот день.

Именно тогда Хуан узнал, что такое страх. Не за себя, а за жизнь моей мамы и меня, если его убьют. Он знал, что мать тоже боится. И понял, что он не был свободен. Что ненавидит эту работу, хотя и не был в состоянии ее оставить из-за ответственности за семью. Ужасно было утром прощаться со мной и мамой, не представляя, что с нами будет, если этой ночью он не вернется домой. И даже в тех случаях, когда ему угрожали ножом, его страх смерти и ран был меньше, чем боязнь за нашу участь.

Он не был свободным. Как можно быть свободным, если постоянно одолевают заботы. Никто не может чувствовать себя свободным в таком состоянии.

Мой отец всегда говорит, что в Нью-Йорке есть две статуи Свободы: одна — гигантская, с серьезным и холодными лицом. Ее видно издалека, она недосягаема, холодная и суровая, как камень, из которого она сделана.

Другая — маленькая; она далеко спрятана. Эта свобода милая, обаятельная, улыбчивая и теплая. Она покрыта золотом и щедра к тем, кто способен найти ее, хотя ее видят лишь некоторые избранные иммигранты: те, кто приезжает в страну с большими деньгами и для кого все двери открыты.

Прошли годы, наш английский язык и экономическое положение улучшились. Но мой отец не был счастлив.

В один прекрасный день мы поехали на запад, снова на поиски свободы. И так мы доехали до юга Калифорнии, где отец основал небольшое дело. Оно приносило доход, но было не таким успешным, как когда-то в Гаване. Именно там мы превратились в американских граждан, там же вырос я.

— Но если твой отец так разочаровался в этой стране, зачем он принял американское гражданство?

— Не знаю точно, может быть, потому, что это было наиболее близко к его мечте. Или он просто слишком постарел и устал, чтобы продолжать искать. Как-нибудь я приглашу тебя поужинать с моими родителями, и тогда мы спросим самого Хуана.

— Я буду рада. — Она официально улыбнулась. — А что насчет твоих идеалов и твоей свободы, Хайме?

— У меня они были, Карен. Я был поздним хиппи в поисках утопии. Идеалы покинули меня со временем и оставили в душе пустоту, от которой мне иногда становится очень тоскливо.

— Видишь, Хайме? Я знала, что не ошиблась в отношении тебя. — Теперь она положила руку на его колено. — Я говорила тебе, что мы одинаковые, помнишь? А ты надо мной смеялся.

— Да, я помню. Но как ты узнала? Как ты почувствовала, что меня в первую очередь интересуют не бейсбол и гоночные машины?

— Какая разница? Важно то, что ты — один из нас. Присоединяйся к нам и борись за свободу для себя и других.

— Карен, а какая у тебя роль в группе? — Хайме чувствовал беспокойство, что-то ускользало от его понимания.

— Я просто одна из многих. Я верю в их дело и борюсь вместе с ними. Единственный, кто не похож на других, — это Дюбуа: он Добрый христианин или Совершенный, который выполняет функции епископа и имеет своих заместителей в Сан-Франциско и Сан-Диего. Его обязанности чисто духовные, он отрицает насилие любого типа, в то же время допуская, чтобы мы боролись в защиту наших идеалов. Но какое это сейчас имеет значение? Главное — это ты. Ты подходишь нам прекрасно. Что скажешь?

— Я хотел бы узнать больше про вашу группу, Карен. Особенно то, что касается борьбы и послушания. — Что-то в глубине души предостерегало его от поспешных обещаний, но он боялся обидеть свою подругу. — Возможно, эти люди могут дать мне то, что я ищу, они меня заинтриговали. Но прежде всего меня интересуешь ты. Это та причина, по которой я сейчас с тобой, и по той же причине я готов познакомиться с твоими друзьями поближе.

— Прекрасно, Хайме! — воскликнула она, подпрыгнув от восторга и целуя его в щеку. — Увидишь, как тебе понравится!

Солнце уже спряталось и оставило после себя красноватый отблеск, ярко горевший на фоне темно-синих туч на горизонте.

Движение машин стало более интенсивным, водители зажгли фары. Какое-то время они ехали молча, слушая только музыку из приемника и свои мысли.

— Это надо отпраздновать! — Карен прервала молчание. — У меня есть кое-что из еды в холодильнике и бутылка доброго вина. Надеюсь, что смогу убедить мою кухарку приготовить нам хороший ужин.

— Ты имеешь в виду нелегальную иммигрантку с голубыми глазами и светлыми волосами?

— Именно. — Карен все еще держала руку на его колене.

— С удовольствием принимаю твое приглашение.

— Но сначала надо забрать твою пижаму.

— Не возражаешь, если я посплю без нее?

Карен залилась своим мелодичным смехом.

Вторник

24

— Ты в курсе, что Дэниел Дуглас уволился из корпорации? — спросил Хайме.

Они ужинали гамбургерами и салатом в «Рикардо’с», и это была их первая встреча после прощального поцелуя в понедельник утром дома у Карен. Не видя девушку в течение двух длинных дней, Хайме с нетерпением ждал этого свидания.

— Что-то слышала, но ты, наверное, больше меня знаешь.

— В понедельник мне позвонил Уайт и сообщил эту новость. На самом деле его уволили, пожелали «успехов в новых начинаниях».

— Ты знаешь, за что?

— Официально нет. Но Лаура, моя секретарша, сказала, что не обошлось без юбки. Я попросил разъяснений у Уайта, и он мне поведал, что у Дугласа была связь с одной из своих подчиненных. Ее зовут Линда Америко, красивая, молодая и амбициозная женщина, и она очень быстро продвинулась вперед благодаря Дугласу.

— И его выгнали только поэтому?

— Хоть я и не симпатизировал Дугласу, но общался с ним довольно часто. Он из тех типов, что ставят портрет жены и детей на самое видное место в кабинете. На Рождество он посылал в качестве открытки фотографию всей своей семьи на фоне горящего очага и елки. Он был консерватором в политике и в жизни, меня удивляет, что это случилось с ним.

— Те, кто хочет казаться более правильным, чем другие, обычно скрывают скелеты в шкафу, — иронично улыбаясь, заметила Карен.

— Я даже не знал, что у него что-то с Линдой, пока на той неделе он не попытался перевести ее в мой отдел, заодно повысив в должности.

— Похоже, он опоздал.

— Боюсь, что да. Я ждал, и так как Дуглас не появлялся, сегодня позвонил ему домой. Он в ужасном состоянии, не только из-за работы, но и потому, что его жена хочет развестись с ним. Линда использовала его для своего карьерного роста, а когда он отказался протолкнуть ее еще дальше, сначала пригрозила ему, а потом выполнила свои угрозы.

Девушка торопилась выжать из него все возможное, потом выжимать стало нечего, и она избавилась от любовника, как от ненужной консервной банки, да еще и наступила на него, чтобы просто послушать скрежет металла по бетону. Она разбила Дугласу жизнь во всех отношениях.

Эта амбициозная особа, без зазрения совести соблазнившая Дугласа, прыгнула к нему в койку, когда он мог дать ей то, чего она желала. А когда больше получать стало нечего, она взбесилась. Разве нельзя было просто бросить его? Америко было прекрасно известно про пунктик Дэвиса в отношении сексуальных отношений между сотрудниками, и, пожаловавшись на Дугласа, она знала, что это будет для него концом. Линда красивая женщина, но меня от нее тошнит.

— Слушай, подожди-ка! — улыбка Карен погасла, и она резко прервала его. — Ты делаешь слишком поспешные выводы. Откуда тебе известно, что эта версия Дугласа — объективная? Я вижу это по-другому. Между ними была связь, которая закончилась плохо. Ты говоришь, что девушка использовала Дугласа для продвижения. Я лично знаю Линду, она толковый профессионал, который бы все равно выдвинулся рано или поздно. Кроме того, если она получила профессиональные выгоды из своих отношений с шефом, это его вина. Что она давала ему в обмен? — Карен слегка нахмурила брови и говорила с твердостью, которой Хайме за ней не знал. Она не ждала ответа на свой вопрос. — Линда предложила Дугласу удобные и лестные для мужчины отношения. Кроме того, что дома его ждала образцовая семья, с которой он каждое воскресенье посещал церковь, он наслаждался связью с молодой и, как ты сам сказал, красивой женщиной, в то время как она тратила свое время и свою молодость на этот роман без будущего. Неплохо он устроился, тебе не кажется? Он предал и обманул свою жену, не правда ли? И ты мне говоришь, что он проталкивал свою любовницу? Но ведь это отвратительно с его стороны: расплачиваться за любовь женщины активами корпорации!

— Это не так, Карен, бедняга был тоже влюблен в нее.

— Ах, вот как? Он был влюблен в нее? А она в него нет? Ты рассматриваешь это дело с точки зрения «мачо»?

— Как это? — Хайме начал злиться. — Эта женщина хочет отыграться на Дугласе. Иначе скажи мне, почему она обвинила его в сексуальном преследовании, если это были отношения по обоюдному согласию? Зачем ей надо было топить его?

— Линда — моя подруга, а ты берешься судить о том, чего не знаешь. Он всегда доминировал над ней только потому, что был ее начальником. И он использовал свою власть сначала, чтобы она уступила, и потом, чтобы продлить эту связь. Ему нравилось такое положение вещей. Он спал с ней, когда ему хотелось, а потом возвращался к своей прекрасной семье и занимался любовью с женой. Линда попросила выбрать между ними, а Дуглас постарался сделать все возможное, чтобы ничего не менять. Жалоба на него была для Линды единственным способом вернуть себе свободу.

— Даже в этом случае я уверен, что был и другой выход. — Хайме сбавил тон. — И я убежден, что Линда ценой своих сексуальных услуг надеялась повысить свое положение в компании. Ей стала мала ее должность, а дурачок Дуглас, должно быть, до этого предложил повышение, чтобы удержать ее. Когда она увидела, что повышения не получается, то решила освободиться от него навсегда. Зачем такая жестокость? Какой бы подругой она ни была тебе, для меня она обычная проститутка.

— Хорошо, а ты представляешь, каково ей сейчас? Да, ее не уволили. И теоретически корпорация поддержит ее как жертву сексуального преследования. Но они сделают это только из страха возможного скандала и суда. Только поэтому.

Она будет испачкана на всю жизнь, потому что ее начальниками будут такие же мачисты, как ты, и они будут всегда думать о ней только как о «грязной шлюхе, которая спала с Дугласом ради карьеры, а потом подставила его». Ей не светит никакое будущее в корпорации. Линда продемонстрировала большую храбрость, освободившись от Дугласа именно таким образом.

— Да какая храбрость, что ты делаешь из нее бедняжку! Никто ее не преследовал. Они спали вместе и делали это за пределами офиса. Теперь представь, что это она была бы начальницей и ситуация была бы наоборот? Все бы смеялись над ним, и Линду ни за что бы не уволили.

— Если хочешь сменить тему, то — пожалуйста. Но я поддерживаю те методы, которые использовала Линда, чтобы избавиться от этого типа. И понимаю ее.

— Карен, так нельзя, — произнес Хайме после минутного молчания. «Она поддается эмоциям и уже не рассуждает логически», — думал он в этот момент. — Представь, что наши отношения вдруг закончились, я по-прежнему хочу тебя видеть, а ты нет, хоть я и настаиваю. Зачем тебе было бы обвинять меня в сексуальном домогательстве? Я уверен, что ты бы этого не сделала.

Карен посмотрела на него и промолчала. Глаза блестели, а легкая улыбка плясала на ее губах.

— Да? Откуда ты знаешь? — мягко спросила она. Хайме тоже заулыбался. Напряжение между ними исчезло. И он вздохнул с облегчением.

— Потому что ты девушка с моральными принципами и никогда на такое не пойдешь.

— Но я, кроме того, — девушка с амбициями. Представь, что я дала тебе все, что ты хотел, а ты мне — нет. Я могла бы очень разозлиться.

— Но ты и я хотим одного и того же. Разве нет, милая?

— Не будь таким самоуверенным и хвастливым.

— Но ты никогда бы так не поступила.

— Линда — моя подруга. И именно я ей это посоветовала, как подруга и адвокат. Я сделала бы то же самое, не сомневаясь ни минуты.

Карен больше не улыбалась, она многозначительно произнесла эти слова. Хайме почувствовал, что его собственная улыбка сползает с лица. После неловкой паузы Карен разразилась веселым смехом.

— Ты теперь в моей власти, господин вице-президент! — нежно произнесла она.

— Ты ведь шутишь?

— Естественно, милый. Конечно. Но она все равно моя подруга.

Хайме посмотрел на девушку с недоверием. Он нутром ощутил, что Карен вполне могла бы сделать то же самое, что и Линда. Он не поверил, что она шутила. Ощущение опасности витало в воздухе. Во что он ввязался, заведя роман с Карен?

— Кроме того, надо видеть положительный аспект всего этого, — продолжила Карен. — После того как Дуглас, твой шеф, ушел, тебя почти наверняка повысят в должности до президента отдела аудита. Совсем неплохо для выходца с Кубы!

Хайме чувствовал, что игра заходит слишком далеко, а угроза по-прежнему остается. Странные ощущения наполняли его: непреодолимое влечение к Карен и страх перед скрытой, но реальной опасностью.

Внутренний голос предупреждал: «Ты летишь, как бабочка на огонь».

Среда

25

Солнце скрылось в облаках, и сенатор Макаллен посмотрел на растущие вдоль дороги эвкалипты, пальмы и густые заросли олеандра, которые прятали тени в своих кронах.

— Он упрямый, — сообщил сенатор своему спутнику. — Он — как старый король, с соответствующими привычками и поведением. Этот человек не пойдет нам навстречу.

— Вы выступаете от имени президента Соединенных Штатов, сенатор. Это открывает все двери в этой стране и на большей части планеты.

— Нет, Джон, это не относится к Дэвиду Дэвису, — пожаловался Макаллен. — На самом деле, Дэвис убежден, что президенту пора отдать свой пост ему. И он заявляет об этом без малейшего смущения.

— Может, так оно и есть.

— Так или нет, но Дэвис ожидает, что президент будет исполнять его инструкции, а не наоборот.

— Белая башня более могущественна, чем Белый дом? Он выше президента?

— Для Дэвиса наша страна — монархия: он — король, а президент — его премьер-министр, — вздохнул Макаллен.

Лимузин и четыре мотоцикла сопровождения остановились у огромных металлических ворот въезда на ранчо. Видеокамеры системы безопасности внимательно изучали гостей.

За воротами их ожидали двое мужчин в костюмах, окруженных охранниками с автоматами. Все это напоминало небольшую военную операцию.

Макаллен знал, что не все находятся на виду, и инстинктивно поискал взглядом снайперов в густых зарослях сада. Но никого не увидел.

Ворота закрылись, и один из преторианцев наклонился к окну сенатора.

— Добро пожаловать, сенатор Макаллен. Рад снова видеть вас.

— Спасибо, Гас. Со мной господин Бек.

— Очень приятно, господин Бек, — поприветствовал Гутьеррес через стекло. — Мы вас тоже ждали.

— Очень приятно, — кратко отозвался Бек.

— Сенатор, вы уже знакомы с обычаями этого дома. Боюсь, что ваш эскорт и машина должны остаться здесь. Мой коллега проводит ваших спутников в гостевой корпус, где их хорошо устроят.

— Ладно, ладно, — проворчал Макаллен, махнув Беку, чтобы тот выходил из машины.

В этот момент другая машина остановилась рядом с ними, вышел водитель и без лишних слов направился к Беку.

— Я уверен, что господин Бек, в силу своей профессии, поймет нас, — объяснял Гутьеррес, в то время как другой преторианец без церемоний обыскивал мужчину. — Это обычные правила.

Телохранитель нашел пистолет, который искал, но ничего другого. Не сказав ни слова, он засунул его в карман своего широкого пиджака.

— Естественно, мы возвратим вашего «дружка» перед тем, как вы нас покинете, господин Бек. Извините за беспокойство, — утешил Гутьеррес. Затем он обратился к Макаллену: — Я полагаю, что господин сенатор по обыкновению без оружия?

— Совершенно верно, — подтвердил сенатор с некоторым раздражением.

— Спасибо. Мы можем сесть в машину.

Дорога заняла несколько минут. Они ехали по шоссе, вдоль которого росли пальмы и был разбит ухоженный газон. Чуть дальше виднелись небольшие рощи деревьев и сады. Они проехали вдоль забора, за которым стояли лошади, и вскоре показались строения, где, по-видимому, размещались стойла. Наконец они приблизились к главному зданию — просторному великолепному дому в испанском колониальном стиле с большим садом. Машина остановилась.

Бек подумал, что этот дом кажется подлинным и очень старинным. Должно быть, когда-то это был солидный семейный очаг, построенный на юге Калифорнии в период господства Испании, а после — Мексики.

Гутьеррес провел их внутрь здания, в одно из самых больших боковых помещений. Это была библиотека, отделанная красным деревом и орехом, где ряды книг доходили до потолка, украшенного резьбой. Огонь весело плясал в камине, отделанном в стиле «платереско», придавая комнате уютную и семейную атмосферу.

Дэвис сидел, глядя на огромный, во всю стену, проекционный экран телевизора, который не вязался с аристократическим убранством библиотеки. Экран был поделен на шесть частей, на каждой из которых одновременно транслировались разные телевизионные каналы.

Когда Гутьеррес объявил о приходе гостей, Дэвис поднялся с кресла. Одним нажатием на пульт он заставил мониторы погаснуть, и большая деревянная панель, казавшаяся такой же старинной, как и все остальное в библиотеке, бесшумно скользнула, закрыв собой экраны.

Макаллен выступил вперед и горячо пожал руку Дэвиса.

— Как дела, Дэвид? Я очень рад видеть тебя снова. — Крупный и краснолицый Макаллен выглядел комической противоположностью невысокому и худосочному Дэвису.

— Очень хорошо, Ричард, благодарю, — сказал Дэвис, который не сдвинулся со своего места. — Хорошо выглядишь.

— Спасибо. Я представляю тебе Джона Бека. Я тебе о нем говорил.

— Очень приятно, господин Бек.

— Рад познакомиться, господин Дэвис.

— Присаживайтесь. — Дэвис указал на кресла напротив себя.

Мужчины сели, Гутьеррес молча последовал их примеру.

— Дэвид, я со своей стороны и со стороны твоих друзей из Вашингтона приношу соболезнования по поводу смерти Стива.

— Убийства.

— Да, убийства. И хотя они уже выразили свои соболезнования по телефону, а губернатор был на похоронах, тем не менее президент, вице-президент и их супруги просили меня передать их тебе лично.

— Почему не приехал вице-президент?

— Вице-президент? — Макаллен напрягся, приготовившись к защите.

— Да, — подтвердил Дэвис, — вице-президент. Если причина твоего визита так серьезна, почему вице-президент лично не приехал ко мне?

— Дэвид, речь идет о несомненно важном вопросе, но сегодня предполагается обсудить некоторые технические моменты. Я уверен, что и президент, и вице-президент будут счастливы выслушать твои соображения после этой нашей встречи.

— Технические моменты? Я не привык заниматься техническими моментами.

— Но в данном случае это необходимо. На кону стоит твоя собственная жизнь и будущее корпорации.

— Я тебя слушаю.

— Как ты знаешь, господин Бек занимает высокое положение в ФБР. Отдел, которым он руководит, специализируется на расследовании случаев, связанных с политическими и экономическими группами, которые не вписываются в обычные рамки.

— Что ты имеешь в виду, Ричард? Разве есть такие, которые мы не контролируем? — с усмешкой сказал Дэвис.

— Это организации экстремальных политических идеологий, — продолжил Макаллен, отреагировав на ироническое замечание Дэвиса сухой улыбкой, похожей на гримасу, — или религиозные секты, которые стремятся к власти. Они используют методы психического и физического воздействия, которые нарушают нашу конституцию или находятся на грани этого.

— У вас интересная работа, Бек. Может, когда-нибудь вы напишете для нас сценарий приключенческого фильма. Но какое это имеет значение сейчас?

— Инспектор Рэмси попросил помощи для идентификации тех, кто взял на себя ответственность за убийство Керта, — сообщил Бек. — В ФБР зафиксировано более восьмисот антиправительственных группировок. Более четырехсот из них представляют собой военизированные группы, прекрасно вымуштрованные и хорошо разбирающиеся в оружии и взрывчатых веществах. Но мы ничего не знаем о тех, кто взял на себя этот теракт. Они добились цели, и изощренность использованных ими методов говорит о том, что это не просто банда сумасшедших или какая-то новая группировка. Мы думаем, что эта организация — дымовая завеса, за которой скрывается кто-то весьма опасный. Мы полагаем, что этот теракт — только начало и лишь часть изощренного и грандиозного плана.

— Вы отрицаете существование группы, принявшей на себя ответственность за теракт, — прервал Гутьеррес. — Как же вы объясните то, что вот уже более года мы получаем угрозы от них?

— Убийцы подготовились заранее.

— И у нас есть все основания думать, что в следующий раз они попытаются убить тебя, Дэвид, — вмешался Макаллен. — Президент хочет, чтобы ты максимально усилил меры безопасности.

— Передай президенту, что я благодарен ему за заботу, но моя служба безопасности, как ты уже мог заметить, работает безупречно.

— Президент хочет, чтобы ты подготовил преемника. Ты знаешь, как никто другой, насколько могущественна корпорация. У вас газеты, топ-журналы, самая влиятельная издательская группа в стране. Вы контролируете одну из четырех самых крупных телекомпаний США, помимо многочисленных новостных и тематических каналов. Студия «Игл» всегда на первых местах по мировым кассовым сборам, а ваши телевизионщики предлагает каждый сезон новые программы, собирающие максимальный рейтинг. Я уже не говорю о вашем лидерстве в радиовещании. «Дэвис корпорэйшн» имеет ключевое стратегическое значение для страны.

— Ты хочешь сказать, для вашей победы на выборах, не правда ли?

— Да брось, Дэвид, ты прекрасно знаешь, что значение корпорации так же велико, как военно-морского флота в Тихом океане.

— Ты ошибаешься. Корпорация сейчас, в начале века, гораздо важнее, чем морской флот. Особенно для вице-президента: только с ее помощью он сможет превратиться в президента на следующих выборах.

— Со смертью Керта место твоего преемника осталось вакантным. — Макаллен пропустил мимо ушей комментарий Дэвиса. — Форма акционерного порядка в корпорации такова, что даже если бы твои наследники продали акции, ни одна группа не получила бы полного контроля над компанией. Стоимость компании так велика, что делает практически невозможным сосредоточение контрольного пакета в одних руках. Таким образом, власть высоких чинов в корпорации является определяющим фактором для ее контроля, даже если у них нет большего количества акций.

— Я вижу, ты хорошо подготовился перед встречей. — Дэвис натянуто улыбнулся. — Но каким образом все это относится ко мне?

— Корпорация — это дело твоей жизни. Она носит отпечаток твоего характера и выражает твои идеалы свободы, которые совпадают с нашим видением мира: терпимого и либерального, где государство не вмешивается слишком активно в жизнь своих граждан. Все может трагически перемениться, если ты покинешь компанию, не оставив надежного преемника. Дело твоей жизни погибнет, а эта чудовищная машина массовой информации может попасть в руки тех, кто поведет ее в сторону, противоположную той, куда ты подталкивал ее до сих пор.

— Ричард, мне кажется, вы одержимы стремлением остаться у власти. От этого вам мерещатся кошмары. К тому же ваши идеалы и мои достаточно сильно различаются.

— Это не кошмары, — ответил Макаллен. Затем он обратился к Беку: — Джон, объясни господину Дэвису.

— У нас есть информаторы, внедренные почти во все наиболее активные секты. Вы бы удивились, узнав, насколько влиятельны некоторые из них и какие у них есть связи благодаря тому, что одни адепты помогают другим взбираться по лестнице власти.

— В таком случае, вы информированы о последнем пожертвовании, которое я сделал в мою синагогу, правда, Бек? — пошутил Дэвис, показывая зубы вместо улыбки.

— Некоторые из этих сект абсолютно закрытые и занимаются деятельностью, о которой знают лишь немногие адепты, — продолжал Бек, не отвечая на едкий юмор Дэвиса. — Бывает и так, что радикальная группа в составе религиозной секты разворачивает экстремистскую деятельность, не ставя в известность основную часть организации. Однако могу с уверенностью вам сообщить, что вот уже в течение нескольких лет некая мощная секретная организация пытается проникнуть в «Дэвис корпорэйшн». Многие из ваших служащих открыто принадлежат к этой группе, а некоторые из высших чинов вполне могут быть тайными членами секты.

— Бек, хватит ходить вокруг да около. Назовите мне конкретные имена, и будем действовать.

— Это не так просто. Хотя у нас есть все основания подозревать одну конкретную группировку, тем не менее пока мы не можем доказать ее связь с терактом.

— Нам необходимы веские доказательства, Бек, — высказал свое мнение Гутьеррес. — Мы не можем позволить возникнуть слухам, что корпорация преследует кого-то за религиозные убеждения. Простые подозрения здесь не подходят.

— Имена, Бек, — настойчиво повторил Дэвис.

— Он не может дать их тебе сейчас, — вмешался Макаллен. — Но мы уверены, что взрыв был спланирован как важный этап плана захвата контроля со стороны секты. Они не остановятся, Дэвид, и ты стоишь у них на пути. — Сенатор замолчал, чтобы подчеркнуть свои слова. — Мы решили, что с сегодняшнего дня специальный агент Бек возьмет на себе расследование. Так ты будешь защищен и…

— Минуточку, Ричард, — голос Дэвиса выдавал крайнее раздражение. — Вы приходите и рассказываете мне историю о какой-то секте, но не хотите сообщить мне даже ее название. Вы не говорите мне имен служащих, вызывающих подозрения. Вы не имеете ни одного доказательства. И с какой стати вы собираетесь поставить этот светоч из ФБР во главе расследования? Чтобы он совал в мои дела свой нос, напрямую соединенный через Интернет с Вашингтоном? Вы что, черт возьми, полагаете, что я вчера родился? Каждый день мои кинематографические студии отсылают обратно тысячи сценариев получше вашего.

Обычно красное лицо Макаллена побледнело.

— Пожалуйста, Дэвид, будь благоразумен. Мы заботимся о твоей безопасности и безопасности корпорации.

— Хорошо, господин Бек, — продолжал Дэвис, не обращая внимания на Макаллена. — Раз уж вы так хорошо информированы, скажите, какое взрывчатое вещество использовали «Защитники Америки»? Господи, какое дурацкое название, как у супергероев из комиксов.

— Я еще не обсуждал детали ни с Рэмси, ни с лабораторией, которая делала анализы.

— Однако это не помешало вам придти ко мне, чтобы дать парочку никчемных советов, — оскорбительным тоном заметил Дэвис, сопровождая свои слова суровым взглядом. — Скажи ему, Гас, что это было.

— «RDX», взрывчатка, которую используют секретные службы.

— Да, секретные службы, — повторил Дэвис. — Так вот, я думаю то же самое о секретных службах, что вы о сектах. Что наверняка это сделала одна из них, но какая? Сенатор, может быть, это была наша собственная секретная служба?

— Прошу тебя, Дэвид, — возмутился Макаллен, — как ты можешь говорить такое!

— Господин президент Соединенных Штатов Америки беспокоится о моем преемнике. — Дэвид никак не отреагировал на жалобный тон Макаллена. — У него уже есть кандидат на это место? Кто это, Ричард?

— Нас беспокоит твоя безопасность. Пожалуйста, не оскорбляй нас.

Дэвис молчал.

— Я уважаю президента, передай ему мою благодарность за беспокойство, — сказал Дэвис после долгой паузы, внезапно сменив тон на спокойный и примирительный. — Я благодарен за ту информацию, что мне сообщил господин Бек. Но надеюсь, что в следующий раз это будет что-нибудь посерьезнее сплетен. Если вы снова явитесь ко мне, то хотелось бы услышать имена и доказательства. Иначе не стоит брать на себя труд и приходить в мой дом. Пусть общается с тобой, Гас. Или с Рэмси. Пока не будет имен и мотивов, мы будем продолжать помогать следствию, но возглавлять его будет инспектор Рэмси. Я полностью ему доверяю.

— А что насчет подходящего преемника? — спросил Макаллен.

— Скажи президенту, что я начну подбирать кандидатуры. Все, господа, сейчас время ужина. — Дэвис поднялся со стула и все немедленно последовали за ним. — Ричард, — обратился он к сенатору, беря его под руку, — нам с тобой нужно обговорить кое-какие давние дела. Давай поужинаем вдвоем. — И добавил: — Господин Бек и Гас поужинают вместе. У них много «технических моментов» для обсуждения.

Бек смотрел, как Дэвис под руку с Макалленом выходили из библиотеки. Затем он повернулся и столкнулся взглядом с Гутьерресом. На обычно бесстрастном лице шефа преторианцев плясала плутоватая улыбка.

26

— Знаешь, что? Дюбуа разбудил мое любопытство разговорами о генетической памяти, но с тех пор я так больше ничего об этом и не услышал.

Хайме пригласил Карен в «Рикардо’с». Там было уютно, как дома, и он подумал, что такая атмосфера подтолкнет Карен к откровенности и та больше расскажет ему о таинственных катарах.

— Так тебе это интересно? — отозвалась Карен, с притворным удивлением расширяя глаза.

— Конечно. Если правда то, что рассказывает Дюбуа, мне хотелось бы испытать это на себе.

— Да, Хайме, все это правда. — Минуту спустя она добавила: — Я тебе это гарантирую.

— Как ты можешь быть так уверена? Ты так говоришь, словно сама испытала эти ощущения.

— Да, я попробовала это на себе.

— Ты? Расскажи!

— Не сейчас. Ты пока не готов.

— Как это не готов?

— Послушай, Хайме, речь идет не об увеселительной прогулке в парк Секвойи. То, о чем мы говорим, требует предварительных знаний, позитивного восприятия и обязательств.

— Я тебе не понимаю. Каких именно предварительных знаний?

— Прежде всего, необходима соответствующая позиция с твоей стороны. Ты должен быть готов принять некоторые вещи, которые сейчас, с твоим образованием и образом мыслей, могут показаться тебе неприемлемыми.

— Что, например? Что я должен принять?

— Предпочитаю не говорить об этом, пока не буду убеждена в твоем позитивном отношении.

— Карен, не начинай сначала. Обещаю, что внимательно выслушаю все, что ты мне скажешь. Более позитивным, чем я сейчас, быть невозможно, уверяю тебя.

— Хорошо, если ты так хочешь. — Карен посмотрела ему в глаза. Ресторанные лампы странным образом отражались в ее зрачках. Затем она продолжила, понизив голос: — Генетическая память — это не совсем верно. Ты не вспомнишь то, что произошло с твоим прапрадедом или другим физическим предком. Ты вспомнишь прошлое твоих духовных предшественников.

— Что значит «духовный предшественник»? Первый раз слышу о таком.

— Это — ты в прошлом, Хайме, твой дух.

— Я не понимаю, Карен. Что общего имеет мой дух с моими предками?

— Твой дух уже прожил множество жизней и всегда оставался самим собой. Поэтому люди, приютившие твой дух в своих собственных телах, являются твоими духовными предками. Тело умирает, а дух остается.

— Ты говоришь о реинкарнации, да?

— Да.

В этот момент появился Рикардо с напитками и поставил их на стол.

— Все хорошо, ребята?

— Да, спасибо, — ответил Хайме.

Рикардо пару раз по-дружески хлопнул его по спине, блистая белоснежной улыбкой. Карен ответила ему такой же. Уже отходя и воспользовавшись тем, что Карен его не видела, он подмигнул Хайме и показал ему большой палец: девушка понравилась Рикардо.

— Сложно поверить в реинкарнацию, — заметил Хайме, как только бармен отошел.

— Я тебя предупреждала.

— Но предположим, что я верю, — поспешил добавить Хайме, — или хотя бы допускаю, что это возможно. Я мог бы вспомнить прошлые жизни?

— Конечно, Хайме, мы об этом и говорим. В особых условиях ты способен получить доступ к воспоминаниям прошлого, которые придадут смысл твоей жизни, они помогут тебе понять ее как продолжение процесса обучения, начатого очень много лет назад.

— Ты испытала нечто подобное на себе или тебе рассказывали?

— Я же сказала, что пережила это лично.

— Как это было? Что ты видела? Расскажи мне, Карен.

— Извини, Хайме, сейчас не могу. Это очень личное. Мы недостаточно близки пока.

— Как ты можешь это говорить? Ты мне не веришь? Мы уже рассказывали друг другу очень личные вещи. Мы много раз занимались любовью, и ты никогда не проявляла чрезмерной скромности. Да и я тоже. Мы с тобой очень близки. Откуда вдруг эта сдержанность?

— Ты ошибаешься, Хайме. Я без стеснения отдала тебе мое тело, а ты мне свое. Но это физическая сторона. Это то, что когда-нибудь постареет и умрет. Наши тела наслаждались друг другом, и все было хорошо. Но этого мало. Гораздо легче открыть самое интимное в своем теле, чем в своей душе, ведь в ней — суть жизни, эссенция духа.

Хайме не мог отвести глаз от Карен. Он поймал себя на том, что сидит с открытым ртом, и закрыл его. Если бы Рикардо увидел его сейчас, то всю жизнь потешался бы над тем, «с каким глупым видом смотрел Хайме на ту блондинку».

— Наша истинная сущность в духе, который эволюционирует и развивается отчасти благодаря опыту, приобретенному в материальной жизни. Тело — это только инструмент. Говоря старинным языком, тело — порождение дьявола, поэтому оно конечно, в то время как дух бессмертен.

— Значит, дьяволом! Какое у тебя замечательное тело, Кэй! — воскликнул Хайме, пытаясь за юмором скрыть удивление и недоверие.

Карен хохотнула.

— Может, тело — инструмент дьявола, как ты говоришь, — добавил он, ободренный смехом Карен, — но, тем не менее, я дьявольски наслаждаюсь твоим с помощью моего.

— Что такое? — оборвала его Карен, став серьезной. — Ты что, мне не веришь? Видишь, почему я говорила, что ты не готов.

— Извини, Карен, не обижайся. Я с уважением отношусь к тому, что ты рассказала. Просто над дьяволом и человеческим телом обычно шутят, и я не удержался.

— Да, это так. Как я предупредила, это было сказано языком Средневековья. На самом деле, я не очень верю в дьявола, хотя иногда приятно переложить на кого-нибудь вину за поступки, в которых виноват только ты сам. — Она хитро улыбнулась. — Тебе так не кажется, Джимми?

— Абсолютно с тобой согласен. — Он тоже улыбнулся. — Если говорить о теле, то вместо того, чтобы винить дьявола, я бы его поблагодарил.

— Ты одержимый, — заключила она. — И все-таки я вижу, что ты еще не совсем веришь.

— Ты не права, Карен. Я очень хочу испытать эти ощущения лично и вспомнить мое прошлое.

— От тебя потребуют обязательств. Серьезных обязательств.

— Каких обязательств?

— Различных. Этот опыт может дать тебе ключи к жизненному пути, о котором ты не знал. Он укажет дорогу, с которой ты уже не сможешь свернуть. Кроме того, ты должен будешь вступить в нашу группу и подчиниться нашим правилам. Все не так просто. Свобода — это та цель, к которой мы стремимся. Однако на пути к свободе необходимо отказаться от нее, чтобы достичь общей цели.

— Но ведь это парадокс, Карен! В чем конкретно проявляется послушание? Что я должен буду делать? Разве не свобода проповедовалась в парке Секвойи?

— Я не знаю, что потребует от тебя послушание в каждый конкретный момент.

— Но, Карен, ты сама-то понимаешь, насколько отдает сектантством все то, о чем ты рассказываешь? — Хайме повысил голос.

— Ты спросил, я ответила. Мы это уже обсуждали в прошлый раз, и я не собираюсь делать это сейчас снова. Это мои друзья, и я с ними. Ты уже взрослый мальчик, Хайме. Выбирай сам, что тебе нужно. Я знаю, что нужно мне. — Карен встала. — А в данный момент мне нужно домой, уже поздно. Ты меня проводишь?

— Естественно, Карен. Я же тебя привез, — ответил Хайме, вставая.

Движение транспорта стало значительно менее интенсивным, но Хайме вел машину медленно: ему хотелось подольше побыть с Карен. Она же, похоже, не разделяла его желания.

— Мы увидимся в пятницу?

— Я же тебе говорила, что встречаюсь с моими друзьями.

— Это исключает мое присутствие?

— Нет, Хайме. Если придешь, все будут рады. Но сначала ты должен подумать и принять решение. Если придешь, это будет означать, что ты хочешь присоединиться к группе.

— Спасибо за приглашение. Я последую твоему совету, подумаю, а потом позвоню и скажу. Сколько у меня времени?

— До пятницы. Других планов у меня нет. Или я иду с тобой, или одна.

Молчание встало между ними. Хайме чувствовал, что на него давят. И это ему не нравилось. Что стояло за всем этим? Не были ли интригой эти разговоры о духе и реинкарнации? Что он потеряет, если уступит Карен? По крайней мере, он начинал понимать, что потеряет, если не пойдет ей навстречу. Ее саму. И этого он хотел меньше всего. За последние дни Карен превратилась для него в маленькое солнце, вокруг которого вращалась планета его жизни. Эта зависимость пугала его, но отказаться от нее было уже немыслимо.

Вдруг у него мелькнуло подозрение, мгновенное и ужасное, как молния в ночи.

— Карен, а Линда Америко…

— Что Линда Америко?

— Она — одна из твоих «друзей»?

— Да, я же тебе говорила, что она моя подруга.

— Я спрашиваю, из тех ли она «друзей», о которых мы говорили, то есть из тех, кто подчиняется лидерам?

— Почему ты так решил?

— Но тогда это могло бы объяснить, почему она так поступила с Дугласом. Я не вижу, чтобы у нее были какие-то личные мотивы, чтобы так жестоко пустить его ко дну. Ответь, Карен, она тоже из катаров?

— Я не буду отвечать, Хайме. Спроси у нее самой, и пусть она ответит, если захочет. Я не могу дать тебе никакой информации о Линде, потому что я катарка и ее подруга. Ты этому научишься, если присоединишься к нам.

— Зачем вашей организации понадобилось расправляться с Дугласом?

— О чем ты говоришь? К чему такие вопросы? Ты понимаешь, в чем нас обвиняешь? Я не собираюсь продолжать этот разговор, — твердо отрезала Карен.

Молчание снова превратилось в третьего пассажира машины. Это было неловкое, тягостное молчание. Полное вопросов. Полное предчувствий.

Они миновали шлагбаум у жилого комплекса Карен, и Хайме припарковал машину.

— Мне подняться с тобой? — неуверенно спросил он.

— Нет, не сегодня. Извини. Завтра мне надо рано быть в офисе, предстоит тяжелый день. — Она наклонилась к нему и, положив руку на плечо, поцеловала. Это был долгий и горячий поцелуй. — Позвони мне, — прошептала она на прощание.

Уходя, Хайме чувствовал себя счастливым, но проклятый аудиторский склад ума не давал расслабиться. Ему не давало покоя дело Дугласа. Почему все так произошло? Может, Линда настаивала на его присоединении к группе катаров так же, как действует сейчас Карен? Схожесть отношений Дугласа с Линдой и его с Карен была очевидна. Была ли случайной их первая встреча в «Рикардо’с»? Интересовал ли он Карен лично или она действовала в интересах организации? Может ли случиться, что Карен захочет расправиться с ним так же, как Линда с Дугласом? Снова это ощущение опасности. Сильное как никогда. Да, Карен была опасна. А организация, в которую она его втягивала, могла быть во много раз опасней.

Хайме знал, что уже принял решение, и в этом не участвовали ни разум, ни здравый смысл; он слушал только сердце. И не мог поступить иначе. Он пойдет за Карен, куда бы она его ни повела, как бабочка на свет.

Пятница

27

— Мне очень жаль, шеф. — Соболезнования Лауры казались фальшивыми. — Может, эти люди тебе и не нравятся, но ты должен им ответить. Со мной они уже не хотят говорить. — С легким поклоном она передала ему список звонков. Выходя из кабинета, Лаура поторопила его: — Скажи, кому ты позвонишь в первую очередь.

Но Хайме не волновали ни звонки, ни какое-либо иное срочное дело. Только одно занимало его ум. Только одно срочное дело. Только один телефонный звонок. Карен.

Наступила пятница. Он звонил ей утром, но не застал, и это его беспокоило. Он оставил ей сообщение на мобильном телефоне и на офисном автоответчике. Не получив никаких вестей от нее, он спустился в юридический департамент. Там было пустынно, но он встретил одного сотрудника-юриста, который сказал, что не видел Карен все утро. Нет, он не знает, когда она вернется. Ее заместитель, должно быть, обедает. Хайме оставил записку на ее письменном столе: «Мисс Янсен, позвоните мне. Срочно. Хайме Беренгер».

Вторая половина дня была напряженной, длинной и утомительной. Телефон превратился в инструмент пыток. Он заставлял страдать, когда молчал, и буквально переворачивал сердце звонками. Еще хуже становилось, когда из трубки звучал не тот голос, которого он так ждал. Улица темнела, и тени поднимались все выше по зданиям на противоположной стороне улицы. Боже мой! А если она не позвонит и они не увидятся в эти выходные? Одна мысль о такой возможности убивала его. Хайме больше не мог сидеть на месте. Снова телефон.

— Господин Беренгер?

— Карен! — Хайме испытал ни с чем не сравнимое облегчение.

— Она самая. Вы хотели со мной поговорить?

— Я целый день ищу тебя. Где ты была?

— Защищала интересы корпорации на поле боя, а ты что делал?

— Думал о тебе.

— Корпорация вам за это не платит, господин вице-президент. Что ты думал?

— Я думал, что хочу присутствовать на собрании твоих друзей сегодня вечером. Если приглашение в силе.

— Оно в силе. Ты не представляешь, как я рада!

— Но у меня один вопрос.

— Нет, не сейчас, Хайме. Телефон для этого не самый лучший способ, как и записки, оставленные на столе. Я жду тебя у меня дома в семь.

Из телефона донесся звук поцелуя, затем молчание: она повесила трубку. Но Хайме это уже нисколько не волновало. Он чувствовал ее горячий поцелуй на своей щеке. Вечер мгновенно стал чудесным, сияющим, великолепным.

Хайме не знал, куда они поедут после семи часов вечера, но решил, что это неважно. Он пойдет куда угодно. Даже в ад. Но только вместе с Карен.

28

Это было здание на Уилшер-бульвар: покрытое белой штукатуркой, среднего размера, в два этажа высотой и грязноватое от непогоды и выхлопных газов. Хайме подумал, что с тем же успехом это мог быть медицинский центр или офис страхового агентства. Карен свернула с бульвара направо и въехала на парковку.

— Уже приехали, — сказала она с улыбкой, вытаскивая ключ из зажигания.

Выйдя из машины, Карен взяла Хайме за руку и неторопливо, почти прогулочным шагом, повела его к входу в здание. На стене рядом с дверью из непрозрачного стекла красовалась скромная бронзовая табличка: «Христианский Катарский клуб».

Они толкнули одну из створок двери и вошли внутрь. Интерьер напомнил Хайме приемную дантиста: несколько диванов, посередине — столик с кучей журналов, декоративные растения, на стенах — картины в простых рамках с изображениями заброшенных замков среди высоких скал.

За стойкой консьержа их встретила немолодая женщина лет пятидесяти.

— Здравствуйте. Привет, Карен.

— Привет, Роуз, — ответила девушка, радостно улыбнувшись. — Как дела? У нас назначена встреча с Дюбуа.

— Хорошо, спасибо. Да, он уже ждет тебя. Проходи.

— Роуз, познакомься, это Хайме. Хайме, это Роуз.

Они мило улыбнулись друг другу, но Карен прервала обмен любезностями и повлекла Хайме к одной из дверей.

Карен провела его по коридору, легко постучала в дверь одного из кабинетов, не дожидаясь ответа, толкнула ее и зашла.

— Добрый день.

В дальнем конце кабинета стоял письменный стол, в центре — журнальный столик, диван и кресла. Двое мужчин поднялись, как только они вошли: это были Петер Дюбуа и Кевин Кеплер.

— Здравствуй, Карен. Как поживаете, Беренгер? — Дюбуа улыбнулся, смягчая суровость своего взгляда.

— Очень хорошо, спасибо, Дюбуа. А вы?

— Прекрасно, — ответил Дюбуа, между тем Карен поцеловала Кеплера в щеку в знак приветствия. — Вы знакомы с господином Кеплером?

— Да, мы познакомились в лесу.

— Рад видеть вас снова, Беренгер, — сказал Кеплер, и они пожали друг другу руки.

— Давайте сядем и поговорим о том, что привело вас в наш клуб. — Дюбуа сделал приглашающий жест рукой.

— Карен утверждает, что вы хотели бы стать одним из нас, — задал вопрос Кеплер, как только они сели. — Почему?

— Ваша речь в лесу мне показалась очень интересной. — Хайме говорил медленно, по очереди глядя на собеседников. Такого он не ожидал и чувствовал себя так, словно впервые устраивался на работу. Он не был готов к подобному экзамену, но страстно желал сдать его и боялся потерять Карен в случае неудачи. Этого не должно произойти. Это была единственная причина, по которой он здесь сейчас находился, единственная и тайная. — На самом деле, — продолжил Хайме, — я мог бы принять многое из того, о чем говорилось, хоть мне и сложно поверить в некоторые вещи. Но я их не отрицаю.

— Во что вам сложно поверить? — поинтересовался Кеплер. Его лицо было серьезным, в противоположность Дюбуа, который по-прежнему улыбался, хотя его глаза испытующе смотрели на Хайме.

— В генетическую память. Или в воспоминания о предыдущих реинкарнациях, как позже объяснила мне Карен. Это прелестная история, мне бы очень хотелось, чтобы она была правдой. Но разум мешает мне в нее поверить.

— Вы бы хотели попробовать? — задал вопрос Дюбуа.

— Вспомнить предыдущие воплощения?

— Именно.

— Был бы счастлив!

— Речь идет о ритуале продвинутой ступени, — высказал свое мнение Кеплер. — Это может оказаться преждевременно.

— Верно, — подтвердил Дюбуа. — Действительно, часто попытка предпринимается, но не дает никакого результата. Вы можете сильно разочароваться, если будете слишком многого ожидать от эксперимента.

— Петер, — вмешалась Карен, — я думаю, что Хайме готов.

— Я согласен с Карен, — высказал свое мнение Дюбуа, обращаясь к Кеплеру. — И если господин Беренгер согласен следовать нашим правилам и соблюдать нормы, я думаю, нам следует дать ему такую возможность как можно быстрее. Например, прямо завтра.

— Хорошо, — согласился Кеплер. — Вам виднее. Вы знаете, чем мы рискуем. Если, несмотря на мои опасения, вы хотите попробовать, то пусть завтра.

— Что скажете, Беренгер? — спросил Дюбуа. — Хотите присоединиться к нам?

— Я хочу испытать эти ощущения. Карен говорила мне о некоторых правилах, и я согласен принять их.

— Позже вы узнаете все детали, — вмешался Кеплер. — В целом правила касаются трех пунктов: во-первых, никому не рассказывать о том, что вы здесь увидите или услышите. Во-вторых, использовать все возможности, чтобы помогать братьям и всеми возможными способами способствовать достижению целей группы. В-третьих, разумно строгое подчинение лидерам организации.

— Я готов принять эти правила, только если речь идет о разумном подчинении.

— Значит, завтра состоится ваше посвящение, господин Беренгер. — Дюбуа заговорил медленнее. — И помните, что назад дороги нет. — Он уже не улыбался, его лицо изменилось, казалось, что это другой человек. У Хайме побежали мурашки по коже. Кого же он ему напоминал? — Подумайте хорошенько этой ночью. Если завтра вы передумаете, ничего страшного. Ритуал подождет, а вы можете войти в нашу группу с меньшей степенью ответственности. Обдумайте все, и если вы не готовы, то не стоит спешить.

Хайме посмотрел на Карен. Она сделала ему утвердительный знак.

— Если передумаете, скажите утром Карен, — предупредил Кеплер. — Если нет, увидимся в одиннадцать. Вы должны быть уверены.

— Я приглашаю тебе поужинать у меня дома, — сказала Карен, когда они выходили.

Хайме почувствовал ее теплую и мягкую руку, и счастье заполнило его.

Но снова из глубины возник голос, предупреждающий его об опасности.

Суббота

29

На Хайме была надета белая туника, и поэтому небольшой зал, в котором они находились, напомнил ему раздевалку солярия. Ему сказали, что немногие способны с первого раза вспомнить свои предыдущие жизни, и он ждал этой попытки с интересом, хоть и немного смущенный странностью ритуала.

— После я тебе все объясню, — сказала ему Карен.

Этим утром он проснулся и ощутил рядом в кровати ее горячее тело. Они позавтракали, перекидываясь шутками, на ее кухне, уже залитой солнечными лучами. Затем они сели в машину и доехали до торгового центра, где Карен притормозила и сказала ему:

— Ты должен надеть это. Не удивляйся, если ничего не будет видно, для этого они и предназначены.

Она протянула темные очки с боковыми стеклами. Хайме надел их и убедился, что действительно ничего не было видно.

— К чему этот маскарад, Карен?

— Доверься мне. Позже ты все поймешь сам, а сейчас просто доверься мне.

У Хайме не было другого выхода. Он чувствовал, как Карен проезжала по парковке, затем она остановила машину и открыла дверцу с его стороны.

— Не двигайся и, пожалуйста, не трогай очки, — попросила она, помогая ему выйти.

Она отвела его в другую машину и усадила на заднее сиденье.

— Здравствуйте, Беренгер. — Хайме узнал голос Кеплера. — Как вам нравится наш маленький магический спектакль?

— Я стараюсь получать удовольствие, Кеплер, очень стараюсь.

Карен села рядом с ним и взяла его руки в свои; машина тронулась. На последнем участке пути, который длился около часа, Хайме чувствовал подъемы и резкие повороты. Они остановились, и он услышал, как открывается автоматическая дверь гаража. Они прошли по коридорам и спустились по узкой лестнице. Когда ему позволили снять очки, он увидел этот маленький зал.

— Ты очень хорошо себя вел, — сказала Карен тоном, которым обычно говорят с маленькими детьми. — Теперь снимай всю одежду и обувь и надень эту тунику. Оставайся здесь, пока за тобой не придут.

Через пять минут появилась Карен, одетая так же, как он, и босая. Когда она взяла его за руку, Хайме воспользовался моментом и слегка обнял подругу, убедившись, к своей радости, что под тонкой тканью на ней ничего не было. Он хотел было приподнять ее тунику, но Карен выскользнула из его рук.

— Перестань, сейчас не время, — предупредила она его, грозя указательным пальцем и нахмурив брови. — Веди себя уважительно. Это очень серьезно и важно для нас и будет, надеюсь, важно для тебя. Не ставь меня в глупое положение.

Хайме не мог не замечать комичности этой сцены, но решил, что лучше согласиться с Карен, дабы избежать неприятностей.

— Ладно, буду хорошим мальчиком.

Она провела его по короткому коридору, почти в потемках, и открыла дверь, раздвинув тяжелые занавеси. Это была комната обычных размеров, где тяжелые драпировки темно-гранатового цвета закрывали стены, пряча двери и возможные окна. Дальняя стена была вырублена в скале, Хайме ощущал, что они находятся где-то под землей.

На каменной стене висел старинный ковер два на три метра, защищенный сверху стеклом. Электрическая лампочка, мягко освещавшая ковер, была единственным источником света в этом помещении.

На добротном деревянном столе стоял позолоченный кубок, инкрустированный красными и зелеными драгоценными камнями, и четыре свечи, издававшие необычный аромат.

Ковер притягивал взгляд Хайме. Он казался очень старинным. Его цвета стали блеклыми, но персонажи разных размеров были изображены на нем хоть и примитивно, но так выразительно, что, казалось, целый мир двигался и жил на ткани.

Большая подкова, вытканная из золотых и серебряных нитей, сверкала в центре ковра.

Над подковой находилась главная фигура — Христос-Бог, царь и господин согласно канонам романского искусства. Иисус был изображен в реальной одежде, с широко раскрытыми глазами и серьезным лицом. У него была борода и выгнутые брови. Его поза была статичной, он смотрел прямо перед собой, восседал на троне, и весь его силуэт был вписан в овал. Правая рука поднималась в жесте благословения, левая придерживала книгу.

Весь образ излучал спокойное величие. Над нимбом, который осенял его голову в виде лучей в форме креста, виднелась греческая буква омега, последняя буква алфавита. В Средние века она символизировала конец времени и Страшный Суд. За пределами овала два ангела поклонялись божеству.

Под подковой располагалась другая фигура. Она также восседала на троне, но абсолютно не соответствовала никаким известным Хайме канонам романского стиля. Вместо того чтобы благословлять, Христос держал меч в поднятой правой руке. Другая рука покоилась на коленях, ладонью вверх. На раскрытой ладони находились две человеческие обнаженные фигурки. Адам и Ева?

Голову венчал огненный нимб, а лик был суровым, алого цвета. Это изображение было меньше первого, но располагалось симметрично с ним. Овал, в который оно было вписано, был темнее и окружен языками пламени. Над нимбом была выткана буква альфа, символ начала и творчества.

Один персонаж, меньшего размера, чем другие, выделялся в правой части ковра. Это тоже был Иисус Христос, в длинных одеждах. Его руки были раскинуты, как на распятии, но самого распятия не было. Там же неподалеку были изображены дикие животные, крестьяне за работой, торговцы, а в верхней части — монахи. Все было выполнено в одинаково необычном стиле, примитивном, но чрезвычайно выразительном.

Слева от подковы можно было разглядеть животное, похожее на дракона, с рогами и семью глазами, которое душило своим длинным хвостом человека. Может, это был Антихрист? Над монстром — фигура дьявола с рогами и козлиными ушами, с длинными когтями на руках и ногах. Дьявол был почти черного цвета и сжимал в руке маленького человека. Казалось, своим раздвоенным языком он облизывает его.

Морские чудища, сражающиеся войска, города в огне, мужчины и женщины, горящие на кострах, довершали собой картину в левой части полотна. Хайме был очарован красотой и жизненностью изображения.

В этот момент из-за занавесей появился Петер Дюбуа и встал с противоположной части стола. Карен и Кеплер расположились по обе стороны от Хайме. Все были одинаково одеты в белые туники.

Без лишних слов Петер Дюбуа начал декламировать громким голосом:

— Кто желает быть посвященным во второй ранг нашей веры?

— Хайме Беренгер, — ответила Карен более тихим голосом.

— Кто станет его крестными родителями в этом духовном крещении?

— Карен Янсен, — произнесла Карен.

— Кевин Кеплер, — сказал за ней Кеплер.

— Карен и Кевин, готов ли посвящаемый к духовному крещению?

— Да, Добрый Человек, — ответили оба.

— Обещаете ли вы впредь направлять его в сомнениях и духовных поисках?

— Да, — повторили они одновременно.

— Хайме Беренгер, желаешь ли ты войти в нашу группу?

— Да, я этого желаю.

— Обещаешь ли ты хранить в тайне все, что увидишь и услышишь, а также не раскрывать никому имен людей, с которыми познакомишься?

— Да, обещаю.

— Обещаешь ли ты поддерживать организацию в ее деле, помогать твоим братьям и подчиняться тому, кто будет назначен твоим лидером?

— Пока это подчинение разумно, обещаю.

— Знаешь ли ты, какие тяжкие последствия ждут тебя в случае нарушения данного обещания? Ты их осознаешь и принимаешь?

— Да, я их принимаю.

— Готов ли ты подвергнуться обряду катарского крещения, зная, что твое желание может быть отвергнуто?

Хайме заколебался, услышав об этом, но решил, что раздумывать уже поздно, и ответил:

— Да, готов.

— В таком случае, выпей содержимое этого кубка и не ставь его на стол, пока не опустошишь.

Хайме поднял золоченый кубок, и он показался ему слишком тяжелым. Напиток напоминал красное слабое вино, сильно приправленное специями, сладкое и терпкое. Он выпил напиток до последней капли.

— Сейчас давайте помолимся, чтобы милостивый Бог помог нам: тебе — пройти твой обряд инициации, а мне — правильно провести его, — мягко сказал Дюбуа.

— Отче наш, иже еси на небеси… — Дюбуа начал молитву, и остальные хором присоединились.

Взгляд Хайме снова, как магнит, притягивал необычный ковер. Хайме механически повторял молитву и заметил, что древние слова, которым его научили родители и Церковь, в этот раз были изменены. Он не придал этому значения. Тело и сознание Хайме были расслаблены, а все его чувства необычайно обострены.

Этот ковер!.. Неужели дракон пошевелился? Это не просто кусок ткани, он уверен. Этот ковер живет своей собственной жизнью!

Молитва закончилась, и он почувствовал руку Карен в своей.

— Пойдем, — сказала она и потянула за собой.

Возле стола стояли маленький диван и несколько стульев. Карен помогла ему лечь, а остальные сели: Карен справа от него, Кеплер — слева, а Дюбуа — в изголовье. Хайме продолжал смотреть на ковер; персонажи начали двигаться, их глаза блестели. Он почувствовал, как руки Дюбуа коснулись его головы, и тут же ощутил странное тепло, исходящее от них. Но он не отрывал глаз от ковра, он не мог отвести их. Огонь, вытканный на нем, был настоящим! Хайме показалось, что ткань вот-вот загорится.

— Закрой глаза, Хайме, — услышал он.

Он послушался, но фигуры на ковре продолжали жить в его сознании.

Хайме следовал указаниям Дюбуа, которые в основном совпадали с известными техниками расслабления. Его тело все больше тяжелело, а дыхание становилось медленным и равномерным.

Сознание очистилось, в нем сохранилось только движение странных фигур. Он ощущал нарастающее тепло во всем теле, которое передавали ему руки Дюбуа.

Он словно издалека слышал указания Доброго Человека, они постепенно становились все более странными. Хайме, не задумываясь, подчинялся, словно под гипнозом. Может, так оно и было?

Но эта мысль не задержалась в его сознании.

Он вдруг понял, что ничто его не беспокоит. Ничто в этом мире и в этом времени не имело никакого значения.

30

Конец июля 1212 года после рождества Христова.

Пять девушек, прикрыв лица тонкой вуалью, танцевали, плавно покачивая бедрами и по-змеиному изгибая руки над головой. Под тонкой тканью, которая прикрывала их груди, не скрывая живота, а затем падала вниз, собираясь у щиколоток, угадывались округлые формы, движущиеся в такт необычной арабской музыке. Образы, сначала смутные, прояснялись по мере того, как музыка становилась громче. Хайме расслышал крики, восклицания, смех.

Толпа, состоящая из вооруженных мужчин и нескольких женщин, окружив танцовщиц, подпевала хором и хлопала в ладоши. Вечерело, и тени от нескольких высоких сосен смягчали июльский зной.

Солдаты были счастливы, знать — довольна. Это было победоносное войско, вернувшееся из крестового похода, в ходе которого короли Испании разгромили наводящую ужас армию альмохадов. Да, конечно, они воевали на чужой территории против врага, который не угрожал прямо владениям дона Педро II Арагонского, их господина, но, помогая кастильцам сейчас, они обезопасили свою родину от возможной угрозы в будущем.

Кроме того, Папа отпустил им все грехи, издав буллу о крестоносцах. Все грехи! Не заботясь о том, насколько тяжелыми они были. Для многих из собравшихся полное отпущение было совсем нелишним, учитывая тот груз проступков, который был у них за плечами, когда они начинали эту кампанию.

Вдобавок они получили хорошую добычу — как в боях с альмохадами, так и разоряя деревни и города. Арабские скакуны, сокровища, оружие, ткани и даже пять танцовщиц вместе с музыкантами. Все были довольны и стремились насладиться праздником.

За длинным столом сидели хозяева пира, знатные аристократы, и Хайме среди них. Празднество близилось к концу, и стол, заваленный остатками мяса, хлеба и фруктов, казался полем битвы. Все сидящие стучали серебряными бокалами об стол в такт музыке.

Но Хайме не принимал участия в шутках и веселье. Что-то его беспокоило.

— Ах, женщина! — его друг Уго де Матаплана встал рядом с ним с чашей в руках, которая блестела в свете заходящего солнца. Подняв ее в честь танцовщиц, он декламировал, заглушая музыку своим громовым голосом. — Величайшее творение Господа — это танец ваших ног, улыбка ваших губ, свет ваших очей, изгиб ваших щечек! — Тут он замолчал на секунду и замер, устремив кубок в небо. — Щечек ваших задниц!

Хохот и аплодисменты раздались в ответ на импровизированный тост Уго. Он рассмеялся, одним глотком опустошил кубок и сел на место.

Уго де Матаплана, благородный рыцарь, известный своей отвагой на поле боя, был также знаменитым трубадуром, который посвящал свои песни не только возвышенной любви, но проповедовал и более земные чувства.

Уго уселся и посмотрел на Хайме с широкой улыбкой на губах, белоснежные зубы выделялись на фоне черной бороды и украшенных драгоценностями волос.

— Которую из них вы выберете для этой ночи, дон Педро? — понизив голос и приняв заговорщицкий вид, спросил он у Хайме. — Как вам нравится голубоглазая? Видели, как она крутит бедрами? И если Фатима вам надоела, отдайте ее мне.

Уго рассмешил его, и Хайме был ему за это благодарен, но решил не отвечать и сосредоточить свое внимание на танце и соблазнительных губках, которые угадывались под вуалью девушек.

Музыка становилась все громче и быстрее, танцовщицы кружились и делали сальто, звеня колокольчиками. Внезапно все смолкло, слушатели разразились аплодисментами и одобрительными криками.

Девушки выбежали из круга под защитой королевской охраны, которая, однако, не слишком старалась защитить танцовщиц от неизбежных щипков солдатни.

Небольшая суматоха еще не улеглась, когда юноша лет двадцати с лютней в руках вышел в центр круга.

— Это певец Хуггонет, приехавший из Каркассона! — воскликнул Уго, и новость стала быстро распространяться среди военных на другой стороне стола.

Хуггонет поклонился, сняв шапку, и голосом, который всех удивил своей силой и звучностью, столь неожиданной в столь хрупком и юном теле, возвестил:

— Дон Педро, граф Барселоны, король Арагона, сеньор Окситании, Прованса, Росельона, Монпелье, Берна, победитель мавров в Навас-де-Толоса, — воззвал он, — прошу у вас, господин, позволения спеть несколько баллад, которыми меня научили некий окситанский трубадур и мое сердце.

Снова наступила тишина, и все посмотрели на Хайме, который спустя несколько секунд жестом дал свое разрешение:

— Позволяю.

Хуггонет заиграл на лютне и тихим голосом, наполовину речитативом, принялся петь о нападении с юга войск альмохадов. О нетерпимости и фанатизме этих племен по сравнению с готовыми к сотрудничеству маврами Аль-Андалуса. О том, как дон Педро укрывал в своих владениях христиан, иудеев и даже некоторых мусульман, бегущих из оккупированных районов в страхе потерять свою религию и жизнь.

О, щедрый, милосердный, терпимый дон Педро!

Хуггонет пел на своем родном языке, но использовал много арагонских и каталонских слов, чтобы арагоно-каталонская публика его понимала.

Он пел о том, как христианские матери укачивали своих детей, боясь за их жизни, которым угрожала эта жестокая волна, приближающаяся с юга, и о том, как христианские короли древней Испании объединили усилия и цели, чтобы одолеть неприятеля. Голос Хуггонета становился все громче, напряженнее и полнозвучнее по мере того, как повествование приближалось к моменту решающей битвы. Толпа хранила молчание, горло слушателей перехватывало от избытка чувств.

— 16 июля 1212 года от рождества Христова христиане и альмохады столкнулись на равнинах Навас-де-Толоса.

Жестокими и несгибаемыми были альмохады, но храбрыми — кастильцы, безрассудными — наваррцы, отважными — арагонцы и каталонцы. Кастильцы доблестно отбили атаку непобедимого авангарда альмохадов.

Между тем каталонцы, арагонцы и наваррцы разбили центр армии мавров, как борзая ломает хребет зайцу, сжимая его своими челюстями.

О, этот день славы и скорби! Пою славу тому, как арагонские и каталонские рыцари и их король дон Педро разгромили центр армии альмохадов и даже захватили шатер самого главнокомандующего Мирамолина.

Пою славу тому, как дон Педро показал, что он первый и лучший рыцарь среди всех христиан, а его рыцари — вторые, но лишь после первого. О, как бились славные рыцари! И как сражались простые солдаты!

Прекрасная победа и величайшая боль, ведь многие были ранены и погибли, как герои, в этой битве!

И он перечислил наиболее известные имена погибших, а затем, как мертвую, уронил свою правую руку, игравшую на лютне. Казалось, он обессилен. Всхлипывания и плач, кое-как сдерживаемые в толпе, прекрасно были слышны в тишине. Хуггонет обвел взглядом полукруг своих слушателей и продолжал:

— О, доблестные пехотинцы! О, благородные рыцари! Не колеблясь ни минуты, готовы вы были страдать и умереть за христианство. Слава вам и тем, кто выжил!

Хуггонет постепенно понижал голос.

— Слава тем, кто заставил Мирамолина бежать с поля боя. Он до сих пор бежит с того дня и не остановится, пока не достигнет Гибралтара и не скроется в Африке!

Слава христианам, погибшим, как герои! Они сейчас с ангелами справа от Господа нашего!

Честь и слава вам, слушатели мои, бившиеся там! Да будете вы всегда примером героизма и да останетесь в песнях и сказаниях трубадуров!

Прошептав последние слова и с силой ударив в последний раз по струнам, Хуггонет замолчал.

Несколько мгновений публика безмолвствовала, ожидая, что он продолжит. Затем разразилась аплодисментами и похвалами Хуггонету. Слушателям хотелось еще песен.

Певец дождался, пока стихнут овации, дал две пробные ноты и в тишине начал новую песню. Он снова поклонился Хайме, прося разрешения, и тот махнул рукой.

Зазвучала лютня, и началась песня:

— Пока король дон Педро своей кровью и кровью своих подданных защищает земли и души для христианской Церкви, его предательски обворовывают.

Повисла тишина, еще более глубокая, чем раньше. Толпа не издавала ни звука, была неподвижна. Хайме почувствовал, как привычная тоска сжимает его сердце.

— Под предлогом войны с катарами французы вошли через заднюю дверь в дом дона Педро и обокрали его, а Папа был тем, кто открыл ту дверь, в то время когда его собственный вассал, дон Педро Католик, возглавлял крестовый поход против мавров.

Какая подлость, когда те, кто зовет себя католиками, обворовывают своего короля, который их защищает!

Какое предательство, когда сеньор нарушает обещание защищать своего вассала!

Как жестоки французы, убивающие детей и женщин!

Спросите в церкви Святой Магдалины в Безье, как подлый легат Иннокентия II, Арно Амарлик, аббат Систер, запятнал распятие главного алтаря, святые стены и пол невинной кровью! Даже покоя Господа нашего не уважают те, кто зовет себя его помазанниками!

О, Господи! В тот день в церкви убили восемь тысяч добрых христиан, и двадцать тысяч горожан, не спросив даже, католики они или катары: мужчин, женщин, детей и стариков.

Ты, Рим, и твой орден Систера, да будьте вы прокляты во все века!

А благородный виконт Безье и Каркассона, Раймон Роже Транкавальский, самый изящный и статный из вассалов короля Педро! Его тоже подло убили, когда он попытался вступить в переговоры с французами и спасти невинных людей. Храбрый виконт! Твой сеньор, король Педро отомстит за тебя!

Грабят короля, убивают его подданных. О, моя земля, что станет с тобой!

Хуггонет снова уронил правую руку и замолчал с обессиленным видом, опустив голову на грудь.

— Смерть французам! — заревела возмущенная толпа. — Покончим с этими трусами!

Хайме чувствовал, как его тоска нарастает, а в глубине души разрастается чувство негодования и ненависти. Рядом с ним поднялся из-за стола Уго и, потрясая кулаками, закричал:

— Они дорого заплатят за свое предательство!

Толпа откликнулась воплем. Слева от Хайме Мигель де Луизьен, знаменосец короля, казалось, не разделял возмущения остальных и, стукнув кулаком по столу, проворчал:

— Проклятый Хуггонет! — Его глубокие голубые глаза блестели под низкими бровями, поднятыми кверху. На его лице выделялся прямой длинный нос, вертикально разделявший лицо и придающий мужчине сходство с молодым львом.

Певец поднял глаза и снова тронул струны.

— О, как жесток был Симон де Монфор, взявший Лаво в прошлом году! Донья Жирод де Монреаль, великолепная дама с прекрасными темными глазами, была изнасилована, брошена в яму, и ее, еще живую, забили камнями! Проклятый Симон повесил ее отважного брата Аимерика. В тот скорбный весенний день сожгли на костре четыреста беззащитных людей!

Ропот возмущения прошел по рядам, когда певец ненадолго замолчал. Смятение Хайме нарастало.

— В то время как король дон Педро боролся с неверными, предатель Симон, несмотря на клятву верности, которую он дал королю, убивал его подданных, верных христиан! А французы смеялись над нашим славным королем доном Педро, называя его трусом!

— Мерзкий еретик! — раздался вопль и, разбивая тарелки и бокалы, Мигель де Луизьен вскочил на стол и кинулся к Хуггонету.

Тот перестал петь и смотрел на него расширившимися глазами. Прыжком приблизившись к Хуггонету, Луизьен выхватил кинжал, лезвие угрожающе сверкнуло в лучах заходящего солнца.

Певец не сразу среагировал и успел только сделать шаг назад, уронив свою лютню.

Мигель схватил певца за горло и кольнул его кинжалом в грудь на уровне сердца.

— Я покажу тебе, предатель, что происходит с тем, кто оскорбляет нашего господина!

Музыкант казался куклой в руках сильного светловолосого мужчины, который схватил его за волосы, приставил кинжал к горлу и заставил смотреть на Хайме. За спиной Мигеля тут же появился другой светловолосый воин, известный всем как Абдон, щитоносец, тоже с кинжалом наголо, прикрывая спину своего господина.

— Пощадите, господин! — удалось крикнуть Хуггонету. — Это говорят французы, а не я.

С еще большим грохотом из-за стола выскочил Уго де Матаплана и, вытаскивая в свою очередь оружие, крикнул:

— Отпусти его, Мигель!

Толпа содрогнулась в реве, и некоторые рыцари попытались выйти в центр круга, тоже с кинжалами в руках. Охранникам не удавалось сдерживать возбужденных воинов.

— Освободите его вы, если осмелитесь, — ответил Мигель и показал зубы в угрожающей улыбке, что придало ему еще большее сходство со львом. В то же время он все сильнее надавливал кинжалом на горло певца, а тот пытался откинуть голову назад.

Хуггонет снова закричал слабеющим голосом:

— О, мой господин! Спасите меня! У меня для вас послание!

Хайме мгновенно оценил ситуацию. Было ясно, что через несколько секунд перепалка перерастет в резню, и он, вставая со своего места, громко крикнул:

— Остановитесь все! Кто сделает хоть шаг, будет повешен на рассвете. А ты, Мигель, немедленно отпусти Хуггонета.

— Да, мой господин, — проговорил Мигель и провел своим кинжалом по шее певца.

Истекающий кровью Хуггонет упал к ногам арагонцев.

31

Очнувшись как будто после кошмара, Хайме продолжал видеть перед глазами кровь Хуггонета и ухмылку Мигеля де Луизьена. Скорее это была не улыбка, а демонстрация острых зубов белокурого льва, который наслаждался агонией своей жертвы и бросал вызов любому, кто осмелился бы возражать.

Постепенно Хайме осознавал, где находится, и вот он снова видел перед глазами тот самый необыкновенный ковер. Фигуры на нем были неподвижны.

Он слышал голос Доброго Человека, который тихо читал монотонную и непонятную молитву, и чувствовал тепло его рук. Странный запах свечей еще больше усилился, стал более пронзительным. Тело под туникой вспотело. Боже, какое странное чувство! Как будто все, что он видел, произошло секунду назад!

Он попытался подняться, но понял, что ему не хватит сил, и снова упал на кушетку, закрыв глаза. Перед мысленным взором все еще стояли кровь Хуггонета и оскал Мигеля. Закончив молитву, Дюбуа убрал руки с его головы, и Хайме ощутил холодок.

— Хайме, ну как ты? — Это была Карен, она нежно гладила его по руке.

Он ответил не сразу.

— Да. — Хайме открыл глаза и слегка приподнялся.

— Вы видели это, правда? — спросил его Кеплер, и Хайме удивился, увидев его: он совсем про него забыл. — Вы совершили путешествие в свое прошлое, в тринадцатый век?

— Откуда вы знаете? Как вы можете знать, что я видел?

— Это просто, друг мой, — неторопливо ответил Кеплер. — Это то, чего мы ожидали, Хайме. Или мне называть вас дон Педро? Кроме того, вы кричали и давали нам приказы. Я не очень понял, но определенно вы говорили на древнем языке «ок», то есть на древнекаталонском.

Хайме был поражен. Он желал этого опыта, но не ожидал, что результат будет столь удивительным. Он был смущен. Ему нужно было все обдумать.

— Хайме, вы в состоянии говорить сейчас? — мягко спросил Дюбуа. — То, что вы испытали, тяжело и травматично для психики, я постараюсь помочь вам.

— Хорошо, но я бы хотел сначала одеться, мне холодно. — От собственного пота его знобило.

— Одевайтесь, когда закончите, поговорим здесь.

Хайме вытерся туникой, оделся и вернулся в зал. Дюбуа ждал его там один, и Хайме рассказал ему все, что видел, со всеми подробностями.

— Вам повезло, — убежденно сказал Дюбуа. — Случаев, когда видение случается сразу после духовного крещения, очень мало. Этот факт сам по себе важен.

— Чем он важен?

— Он означает то, что вы не только тот, о ком мы думали, но и являетесь одной из ключевых фигур. На вас возложена миссия.

— Как я могу быть тем, о ком вы думали? — Хайме был удивлен. — Вы хотите сказать, что меня специально искали? А если так, то как вам меня удалось найти?

— Потому что некоторые из нас уже были там, где вы побывали несколько минут назад. И мы вас узнали.

— Вы узнали во мне короля Педро? — Хайме не мог прийти в себя от удивления. — Кто меня узнал? Как это возможно? И о какой миссии вы говорите?

— На сегодня вы пережили достаточно эмоций. Если бы мы рассказали вам обо всем этом до сегодняшнего дня, вы бы нам не поверили. Теперь же у вас нет другого выбора. Некоторые ответы придут к вам сами, когда вы достигнете определенного уровня. Другие дадим вам мы, как только вы осмыслите то, что видели сегодня. Есть вопросы, которые вы еще не сформулировали, и есть ответы, слишком опасные на данный момент. Доверяйте нам, не торопитесь, и со временем вы все узнаете.

— Что я могу узнать уже сейчас?

— То, что вы находитесь на достаточно высокой ступени в нашей группе. То, что вы неразрывно связаны с нами, потому что часть вашей личности, то, что называют «настоящее я», уже жила раньше. В прошлых жизнях вы уже тесно пересекались со многими членами нашей организации. Король Педро II Католик, живший в Средние века, был вашим духовным предком. Мы и раньше подозревали это, а сейчас уверены.

— Что я теперь должен делать?

— Осмыслить сегодняшнее. Подумать об этом. Вы уже посвященный, и, возможно, вам будут новые видения, уже без нашей помощи. Не форсируйте их, пусть приходят естественным образом. Вы пережили конкретный эпизод из жизни исторического персонажа, о котором, возможно, никогда не слышали. Разве не так?

— Верно. Я не слишком хорошо знаю древнюю историю.

— Тем лучше. Позвольте истории прорасти из вас. Педро II Арагонский, конечно, описывается в исторических книгах, но не читайте их. Не общайтесь с экспертами. Сделайте так, чтобы все это не влияло на ваше восприятие: прежде вы должны пройти через все ваши воспоминания, а потом сможете сравнить их с тем, что написано.

Хайме несколько минут размышлял над словами Дюбуа.

— То, что вы говорите, имеет смысл.

— Сейчас Карен и Кевин отвезут вас туда, откуда забрали. Я сожалею об этих необходимых мерах предосторожности, которые, возможно, кажутся вам смешными, но скоро вы сможете узнать местоположение этого дома и поймете необходимость держать его в тайне. На данный момент знайте, что вы побывали в нашем Монсегюре, куда имеют доступ только те, кто тесно связан с нашей организацией. Наслаждайтесь выходными и держитесь поблизости от Карен. Я уверен, что она тоже будет рядом с вами.

— Почему вы так думаете? — Хайме спросил себя, что знает Дюбуа об их отношениях с Карен. Или их роман тоже входил в планы организации?

— Она стала вашей духовной крестной матерью, что налагает определенные обязательства. Карен придется отложить все свои планы на эти выходные и побыть с вами. У вас сейчас трудный момент, и она должна вам помогать. Кевин тоже несет ответственность, но я почему-то думаю, что вы предпочитаете присутствие Карен. — Он замолчал и улыбнулся, но это не смягчило его напряженного взгляда. — Или я ошибаюсь?

Он чувствовал себя странно; затемненные очки не только не позволяли ему видеть дорогу, но и символизировали собой его положение в этой запутанной истории, в которую он слепо ввязался. То, что утром казалось игрой, стало сейчас слишком реальным и не поддавалось его контролю. Но кто-то, несомненно, осуществлял этот контроль, в то время как он, словно марионетка, плясал по велению чьей-то руки, дергавшей за ниточки. Эта мысль его раздражала.

Однако все пережитое было необычным, неожиданным и произошло на самом деле. У него оставался миллион вопросов, он был взбудоражен, но в то же время и смущен. Ему требовалось время, чтобы подумать, понять, что же с ним произошло, свыкнуться с этими впечатлениями. Может быть, после этого он сможет поверить в то, что до сих пор продолжало казаться невероятным.

Карен несколько раз на протяжении пути попыталась завязать разговор, но Хайме отмалчивался. Она решила оставить его в покое и перекидывалась репликами с Кеплером. Наконец они подъехали к торговому комплексу и пересели в машину Карен.

— Я могу снять очки? — спросил Хайме, когда машина тронулась.

— Да. Извини за эту таинственность, но надо держать наше место в секрете.

— Для чего вам укромное место? — настаивал Хайме. — В этой стране разрешены любые верования, не противоречащие закону.

— Скоро поймешь. Возможно, в один прекрасный день нам понадобится это секретное убежище, которое мы называем Монсегюр — «надежная гора». Пожалуйста, не спрашивай больше о нем, просто доверься мне. — Она произнесла это с милым умоляющим жестом. — Хорошо?

— Карен, пойми, чем глубже я погружаюсь в эту историю, тем более загадочной она мне кажется. Вместо ответов я нахожу только новые вопросы, а ты просишь, чтобы я верил. Я так и делаю, но при этом чувствую, что танцую под чужую дудку. Это ощущение мне неприятно.

— Ну, по крайней мере, мы танцуем вместе. Разве тебя это не утешает? — Карен послала ему одну из своих очаровательных улыбок. — Дай время мне и самому себе. Постепенно придут ответы. Это не развлекательная поездка на пляж Вайкики на Гавайях, это духовное путешествие. Тут нет ни турагенства, ни даже карты. У меня тоже много вопросов, и я иногда иду по своей дороге на ощупь. Кстати, хочешь спагетти с хорошим салатом? — вдруг оживленно воскликнула она. — Я знаю тут неподалеку один итальянский ресторанчик. А ты рассказал бы мне о том, что видел сегодня.

Ресторан был симпатичным, еда и вино хорошими, и настроение Хайме улучшалось по мере того, как он утолял голод. Карен внимательно слушала рассказ и время от времени прерывала его замечаниями.

— Эти воспоминания — начало цикла. У нас есть особая возможность пройти заново уроки нашего прошлого, — объяснила она ему, когда рассказ был окончен. — Некоторые уроки уже усвоены и отложились в нашем подсознании. К сожалению, есть неусвоенные уроки, а также недостатки, которые мы проносим через многие жизни и снова и снова живем неправильно, пока не усвоим урок. Это процесс обучения приближает нас к Богу. Ты обратил внимание на гобелен?

— Как же не обратить? Он великолепный.

— Это подлинная вещь тринадцатого века, вышитая самой Корвой де Ланда и Перела и катарскими придворными дамами, однако рисунок датируют веком раньше. Эксперты по романскому искусству приписывают его загадочному неизвестному мастеру, настоящему Пикассо двенадцатого века. Очень мало его работ сохранилось до нашего времени, но очевидно, что он был гениален.

Катары отрицали культ образов, и поэтому, а также потому, что Инквизиция уничтожила все вещи, связанные с катарством, этот гобелен уникален. Его использовали, чтобы объяснить детям и новичкам элементарные понятия, базовые идеи веры. Он является частью легендарного сокровища, спасенного из подлинного Монсегюра: небольшого поселения, защищенного крепостными стенами, последнего убежища катаров, оказавших сопротивление инквизиторам. — У Карен горели глаза, и она говорила со страстью в голосе. — Спасая гобелен и несколько книг, рассказывающих об основах их религии, некоторые катары убежали секретными горными тропами еще до того, как поселок оказался в руках наших врагов. В течение многих веков эти учения и верования хранились в секрете во избежание преследований. Вера передавалась в пределах очень ограниченной группы посвященных.

— Как же этот подлинный гобелен оказался в Америке? — Хороший ужин несколько умерил критическую настроенность Хайме. — Может, это копия или современная имитация?

— Была проведена угольная экспертиза. Он на самом деле датируется двенадцатым-тринадцатым веками. Предки Петера Дюбуа привезли его из Франции в надежде найти в Новом Свете больше возможностей для распространения веры. Несколько лет назад катарство вышло из подполья, хотя по-прежнему наиболее сложные вопросы доступны только посвященным, тем привилегированным, кто прожил уже не одну жизнь.

— Что означает большая подкова в центре полотна?

— Реинкарнацию. В наше время, с приходом моды на все восточное, эта идея уже многими принимается, хотя еще восемь веков назад в Европе катары уже верили в нее.

— Видимо, поэтому их и сжигали, — ответил Хайме с циничной улыбкой.

— Поэтому, а еще потому, что их идеи противоречили догмам католической церкви, которая существовала в роскоши и обладала всеми видами материальных благ, подавая пример чего угодно, кроме воздержания и чистоты. Идеи катарства распространялись очень быстро, и Папа испугался того, что может потерять свою светскую власть и богатые пожертвования, которые аристократы жертвовали в пользу Церкви в обмен на спасение души. Поэтому с помощью аристократов с севера, в основном французов, Папа созвал крестовый поход против катаров и учредил Инквизицию, чтобы покончить с их верой. Но я не могу рассказать тебе больше, ты сам должен вспомнить.

— Ты говорила, что тоже вспоминала. Это правда?

— Да, так и есть.

— Значит, твоя очередь рассказывать, — попросил он. — Ты тоже жила во времена Педро II Католика? Ты знала его?

— Я расскажу тебе о моем видении, — уступила Карен, — но предупреждаю, что некоторые вещи пока упущу, это моя обязанность.

— Ладно, вперед, — нетерпеливо согласился он.

— Несколько раз я видела, что я — катарская дама, живущая в осажденном Монсегюре. Помнишь ту ночь, когда я проснулась от кошмара, а ты меня утешал?

— Конечно, это была первая ночь, которую мы провели вместе. Вряд ли я ее когда-нибудь забуду.

— Так вот, это был не совсем ночной кошмар.

— Что же это было?

— Воспоминание. И очень тяжелое.

— Как воспоминание? — удивился Хайме. — Ведь никакой церемонии с кубком не было.

— Гобелен, напиток из кубка, молитвы Доброго Человека и остальная часть ритуала — не более чем инструменты, чтобы помочь вспомнить, и иногда, кстати, они не помогают. Эти видения зависят только от человека и идут изнутри. После того как активизируешь свои возможности, воспоминания могут приходить к тебе сами по себе, причем продолжая то, что видел в первый раз.

— Что же ты вспомнила в ту ночь?

— Как я уже сказала, это было тревожное воспоминание. Я была катарской благородной дамой в Монсегюре, осажденном французами и Инквизицией.

— И что с тобой происходило?

— Не знаю, Хайме. Это то, что я должна узнать, — ответила она с печальным выражением лица. — Это воспоминание превратилось для меня в наваждение. По ночам я просыпаюсь на одном и том же месте этой истории. Как будто бы нужно что-то еще, чтобы досмотреть это видение до конца и таким образом завершить цикл.

— Но что ты видишь?

— Я нахожусь на небольшой площади осажденного села в холодную ночь. Я иду в тишине одна и вдруг вижу белую фигуру, привидение, призрак, который приводит меня в ужас. Я пугаюсь, мне тоскливо. В этом месте видение обрывается, и так повторяется из ночи в ночи, без изменений.

— А Дюбуа? Почему он тебе не поможет? — озабоченно спросил Хайме.

— Он пытается, мы несколько раз проводили такой же ритуал, как сегодня, в надежде продолжить мое воспоминание, но безрезультатно. Наверное, я еще не готова и увижу все до конца, когда придет время.

— Ты не ответила на мой вопрос. Ты знала меня в прошлой жизни?

— Я не ответила, потому что не имею права. — Карен пристально смотрела на него ярко-голубыми глазами. — Ты сам должен исследовать свою память. Ты должен понять, знал ли ты меня в прошлой жизни и кем я была. — Карен адресовала ему одну из своих сияющих улыбок. — Если ты меня узнаешь и выяснится, что наши видения пересекаются, это будет чудесно, не правда ли?

— Да, ты права, — задумчиво ответил Хайме.

33

Магия, которая окутывала их в ресторане, развеялась, как только они снова сели в кабриолет Карен. Хайме снова был настроен критически и сердился. Почему именно ему предоставили привилегию вспомнить свою прошлую жизнь, ведь он только что вступил в организацию? Чего хотели добиться катары, завербовав его? Какова была роль Карен в этой интриге? Слишком много вопросов, слишком много таинственности. Катары обволакивали его тонкой сетью паутины, а Карен не хотела рассказывать все. Почему он должен выносить эту комедию с темными очками?

— Карен, отвези меня, пожалуйста, домой.

— К тебе домой?

— Да, ко мне домой. Я хочу побыть один.

— Но, Хайме, я планировала поужинать с тобой и провести ночь вместе.

— Нет, Карен, извини. В другой раз. Сейчас мне надо побыть одному и подумать.

— Мне кажется, тебе, скорее, нужно поговорить со мной, — возразила она, улыбаясь и подмигивая. — Брось, я тебя не обижу.

— Извини, но не настаивай. — Хайме пытался контролировать свое раздражение, но не смог сдержать резкого тона. — Отвези меня домой.

— Как хочешь, но твоя машина находится рядом с моим домом.

— Да, я совсем забыл. Тебе не трудно меня подбросить?

— Конечно.

Дорога прошла в молчании, только Марк Колли по радио пел «Trouble’s coming like a train» («Проблемы приходят, как поезд»). В этот солнечный и сияющий зимний день Хайме, как в песне, чувствовал, что над ним сгущаются тучи.

Остановив свою машину рядом с машиной Хайме, Карен сказала:

— Джим, я сегодня буду дома. Моя обязанность — быть с тобой, но если ты не хочешь, я не могу настаивать. Если я тебе понадоблюсь, позвони, я буду ждать. До скорого.

Она подставила губы для поцелуя, и он прикоснулся к ним быстрым движением, словно клюнул. Губы Карен потянулись за его губами, но он уже отстранился.

— Спасибо. До свидания, — сказал он и выехал, ускоряя машину, насколько это позволяло небольшое расстояние, отделявшее его от будки охранника и шлагбаума.

Он выехал на восточную автостраду Вентура. Он знал, что едет слишком быстро. Неужели все сегодняшнее случилось на самом деле? Или это был своеобразный гипноз, посредством которого катары внушили ему видения? Внушенная реальность? Как сон может быть таким правдоподобным? Сколько их было до него, тех, кто видел себя королем Педро II Арагонским? Неужели Дюбуа и его друзья владели такой изысканной технологией? И если так, то какое же это мощное оружие, чтобы контролировать волю других людей!

Кроме того, он чувствовал свою зависимость от Карен, и не только из-за пылкого сексуального влечения. Было что-то еще. Может, он влюбился и поэтому ощущал себя таким беззащитным. Очень беззащитным. А она? Любила ли его Карен или просто использовала для личной выгоды и на пользу секты? Если бы она захотела, то уже сейчас могла бы использовать их отношения для его дискредитации в корпорации. У нее были все доказательства того, что они спали вместе. Именно так сделала Линда с беднягой Дугласом. Линда. Он был уверен, что она тоже катарка, хотя Карен так в этом и не призналась. Почему Линда решила так жестоко покончить с Дугласом, обвинив его в сексуальном домогательстве, а не просто порвала с ним отношения? Он был убежден, что катары имели к этому какое-то отношение. Неужели они пытались контролировать корпорацию? Карен спрашивала его, может ли он сейчас, после увольнения Дугласа, занять его пост. Он ответил, что это возможно. Таким образом, исчезни сейчас со сцены Уайт, как это сделал бедный Стив Керт, упав с тридцать первого этажа, он, Хайме Беренгер, мог бы стать шефом аудиторского департамента.

В этом случае, подчинив Хайме себе, внедренные в корпорацию катары приобретали безнаказанность. Это могло бы стать важным шагом в захвате контроля над корпорацией, что означало большую власть, возможность влиять на миллионы людей в Соединенных Штатах и в других странах. Может, на многие миллионы. Они бы постепенно распространили свои идеи с помощью огромной пропагандистской машины, которой обладала «Дэвис корпорэйшн». А затем, на этой удобренной почве, было бы просто вырастить свои убеждения. Все это было достаточным основанием для убийства.

Мог ли он допустить это? Как же его семейная традиция поисков свободы, его самоуважение? Боже! Каким недостойным и неуверенным он чувствовал себя сейчас! Готов ли он отдать свое достоинство за любовь Карен? Он боялся ответить на этот вопрос.

Свет фар идущей за ним машины ослепил глаза. Хайме притормозил у обочины. За ним остановился полицейский автомобиль. Черт! Знал же, что едет слишком быстро! Документы. Проба на алкоголь. Слава богу, что выпил мало, и прошло уже достаточно много времени. Тест показал алкоголь на грани допустимого.

Хайме провел вечер со своей гитарой, напевая песни синим волнам Тихого океана, который виднелся из окон его квартиры, за пальмами сада. Посасывая бренди, лаская изгибы своей подруги-гитары и прокручивая в голове все случившееся с ним, он задремал.

Хайме проснулся, когда солнце уже заходило. Дневной сон освежил его, он ощущал себя бодрым и обновленным. Его настроение переменилось. По-прежнему оставалось много вопросов, но они уже не тяготили. Чем бы заняться этим вечером? Он знал, что Карен ждет его, и ему очень хотелось быть с ней.

Но Хайме чувствовал, что пришло время подняться с насиженного места и расправить крылья. Карен слишком завладела им, она управляла им, контролировала и поглощала его. Прийти к ней сейчас значило бы плотно пустить корни в один цветочный горшок. А сегодня ему хотелось летать, наслаждаться свободой.

Он принял душ, оделся и окунулся в ночь. В сердце пел забытый дух свободы, ночь притягивала, сверкающая огнями и манящая тем, что за ними скрывалось. Однако в сердце ныла маленькая заноза. И эта легкая боль имела имя. Она звалась Карен. Ему хотелось справиться с этой слабостью. Хотелось порвать зависимость. Вернуть себе свободу, которую он потерял, сам того не заметив. Он хотел найти другую женщину и убедиться, что Карен заменима.

Хайме вспомнил об одном хорошем японском ресторане. Вопрос с ужином был решен. Потом он зайдет к Рикардо и, возможно, ночь будет интересной.

34

Карен снова чувствовала тоску, которая сжимала ей сердце, как железная рука. В центре маленькой площади осажденного поселения, на вершине Пиренеев, призрак явился ей снова: во весь рост, неподвижный, потусторонний.

Как и каждый раз до этого, ее тоска становилась все сильнее по мере того, как силуэт приближался к ней, а сердце стучало быстрей и быстрей до тех пор, пока вдруг внезапно не вздрагивало от удара. В этот момент она обычно просыпалась, и видение таяло.

Но сегодня все было по-другому; Карен настроилась дойти до конца. Призрак начал приближаться, выйдя из круга слабого света от окон большого дома, и вошел в тень, которая их разделяла. Сердце девушки прыгало в груди, но она терпела и судорожно глотала слюну. Освещенная лишь светом звезд, она скорее ощущала, чем видела фигуру в нескольких метрах от себя.

Белый контур призрака побледнел в темноте и почти исчез. Теперь он невидимо приближался к Карен! Она страстно захотела отступить, бежать. Она знала, что за всем этим стоит что-то страшное, прелюдия смерти. Бесплотный ангел — предвестник смерти. Паника охватила ее, затуманила сознание, но она должна была это вынести. Надо было дойти до конца. Конец — ее смерть в той жизни. Если не получится, то видение опять прервется, а после снова и снова будет преследовать ее. Она дрожала, пока, бесконечно долго, призрак приближался к ней.

Карен ощутила его рядом, напряженная, как натянутая тетива, готовая принять последний смертельный удар или получить разрыв сердца от страха.

Но пока Карен держалась. Силуэт фигуры стал четче, приобрел человеческие очертания. Он был в двух шагах от нее! Она его узнала.

— Да пребудет с тобой Бог, сестра, — проговорил призрак.

— Да пребудет с тобой Бог, Добрый Человек, — ответила она, чувствуя бесконечное облегчение; ее мышцы расслабились. Ей понадобилось время, чтобы восстановить дыхание. Почему же она испытывала ужас по отношению к этому человеку?

Это был Бертран Марти, епископ Монсегюра, высокий и худой, с непокрытой головой, несмотря на холод. Его пышная шевелюра развевалась на ветру. Откуда этот страх перед единственным человеком, который мог ей помочь? Может быть, потому что сегодня она впервые собралась солгать ему, что-то скрыть? Ее собственное чувство вины?

Карен подошла и, наклонив голову, взяла его руки и поцеловала перчатки, епископ в свою очередь запечатлел нежный поцелуй на ее волосах.

— Почему вы не спите в такое время, дама Корва? — спросил Бертран своим глубоким голосом.

— Я не могла заснуть, Бертран, — ответила Карен, не отпуская его рук, — и решила встретить рассвет.

Добрый Человек не сказал ничего, только ответно пожал ее руку. В темноте она угадывала пронзительный взгляд старика, он излучал умиротворение и согревал, несмотря на мороз.

— Что вы тут делали? — Он не ответил. — Утешали умирающих? Не говорите мне, кто умер этой ночью, я не хочу этого знать, Бертран.

— Я ждал вас, госпожа.

— Меня? Почему? — спросила она, испуганно отнимая руки.

Он молчал, Карен чувствовала теплоту его взгляда.

— Сколько мы еще сможем продержаться? — продолжала Карен, не дождавшись ответа.

— Вы знаете это лучше, чем я, госпожа. Все закончилось. У нас больше нет дров и продуктов, наши люди измучены, а вражеские катапульты разрушают наши дома.

— Есть ли какая-нибудь надежда, что прибудет подмога?

— Никакой. Ни от императора Фридриха II, ни от короля Арагона, ни от графа Тулузского.

— О, Господи милосердный! Мы — последние, и вместе с нами умрет окситанская цивилизация. Они убьют наш язык ок и нашу катарскую религию. Культура терпимости, поэзии и трубадуров исчезнет навсегда. Почему нас преследуют, убивают и сжигают на кострах? Разве Христос не научил их, как нас, любить и уважать ближнего? Почему Добрый Бог позволяет дьяволу властвовать, допускает, чтобы происки Князя Тьмы победили на земле?

— Не отчаивайтесь, моя госпожа, не все заканчивается здесь. Вы знаете, что несколько недель назад Перу Бонету вместе с другими братьями удалось вырваться из осады и спасти наше сокровище. Вместе с ним они вынесли рукописи нашей веры и гобелен с подковой, который вышили вы, госпожа, и ваши придворные дамы. Наша правда, наше воззвание не сгорит вместе с нами в кострах Инквизиции. Пер преуспеет в своей миссии, и будущие поколения получат наше послание. — Бертран устало смолк и затем снова продолжил свою мысль. — В наши темные дьявольские времена есть две Церкви. Одна — та, которая прощает и убегает, — наша. Другая грабит, преследует и сдирает шкуру, их Церковь. Но и те, кто преследует нас, также в будущем увидят свет Доброго Бога и присоединятся к его делу, и Бог ненависти будет побежден навсегда. — Бертран снова взял ее за руку. — Сейчас, моя госпожа, успокойте вашу душу. Не бойтесь ни за жизнь тех, кого любите, ни своей смерти. Смерть — это лишь необходимый шаг.

— Я не боюсь смерти, Добрый Человек, но боюсь поражения. Монсегюр должен сопротивляться до конца. Католики не ступят на эту землю, пока жив хоть один защитник Монсегюра.

— Это невозможно, госпожа. Солдаты, защищающие нас, в большинстве своем католики, к тому же среди нас есть невинные дети, которые еще живы. Они только начали свой жизненный цикл и должны завершить его.

— Но ведь они заставят детей отказаться от нашей веры, и те утратят Доброго Бога. Нет, Бертран, пусть лучше они погибнут здесь, чем попадут в руки Инквизиции.

— Нет, госпожа, мы не можем решать за них и раньше времени противоестественно заканчивать их жизненный цикл. Разве не видите вы, что, поступая таким образом, мы становимся на уровень наших врагов? Неужели думаете, что ваша правда — единственная и вы можете решать судьбу невинных? Они должны жить, не беспокойтесь об их душах, каждая пройдет свой путь, пока не обретет Бога Добра.

— Вы правы, поэтому вы избранный, а я нет. Но я не могу больше видеть моих гордых окситанцев побежденными, униженными, измученными, сожженными. Я не хочу видеть, как флаги наших врагов развеваются над Монсегюром. И я не собираюсь сдаваться, но знаю, что мой муж собирается завтра вести переговоры о капитуляции. — Карен сжала руку старика. — Это так, Бертран? Вы не можете солгать, а он не хочет говорить мне правду. Ответьте, умоляю вас именем Доброго Бога! Говорите!

Старик молча посмотрел ей в глаза.

— Значит, это правда, — заключила она, когда так и не дождалась ответа. — Я умру свободной. Я не подчинюсь князьям ненависти. Они не смогут ни осудить меня, ни казнить.

— Дама Корва, возлюбленная моя, не позволяйте гордости ослепить вас, не препятствуйте вашему духу. Проявите смирение, как сделал это Иисус Христос, который, будучи Богом, позволил людям судить себя.

— Добрый Бог знает, что я умру. Не думаю, что для Него важно, каким именно образом это произойдет. Извините меня, отец, но в этой жизни я не позволю, чтобы враг поднял на меня руку и унизил меня. Дайте мне ваше благословление.

— Нет, дочь моя! — воскликнул старик, высвобождая руки и обнимая Карен. — Выбросьте эти мысли из головы! — Через несколько мгновений его объятие ослабло. Отстранившись от нее, Бертран сказал:

— Нет, я не могу вам его дать. Боль затуманила ваш разум. Обдумайте все снова. Победите вашу гордость.

— Я решила это, как только началась осада, Бертран. Меня, Корву де Ланда и Перела, сеньору Монсегюра, враги не возьмут ни живой, ни мертвой. Даже если вы лишите меня своего благословления, это не изменит моего решения. Вы знаете это так же хорошо, как и я, поэтому ждали меня здесь сегодня ночью. Знали и знаете, что должно произойти. Вы ждали меня, старый друг, чтобы попрощаться. И чтобы причастить меня.

Карен ощущала на себе глубокий взгляд старика, и снова тоска стала расти в сердце, сжимая его, как в тисках. Слезы навернулись ей на глаза, пока она нетерпеливо ждала его решения.

Прошло немало времени, прежде чем она услышала слабый, но решительный голос отца Бертрана:

— Встаньте на колени, госпожа.

Острые ледяные края булыжников больно ранили колени, когда они коснулись земли, и дрожь сотрясала тело в течение нескольких долгих мгновений. Страх? Холод?

Бертран что-то шептал, но Карен не могла различить, была ли это латынь или язык ок. Постепенно она начала чувствовать тепло на волосах. Уши больше не мерзли, нос тоже. Дыхание успокаивалось, тепло спускалось ниже, в то время как она испытывала такое умиротворение, какое давно уже ее не посещало. Она не спала, но как бы отсутствовала. Карен словно парила над окружавшей ее нищетой, больше не было тоски, тело уже не страдало. Она словно проходила свою жизнь наоборот, видела образы молодости, детства, и вот она ощутила себя во чреве матери. Была ли это мать из этой жизни или из будущей?

Ей не хотелось больше никогда терять испытываемое сейчас ощущение. Это было самое настоящее существование, которого она желала, ее истинная судьба. Вся нынешняя жизнь казалась просто кошмаром. Она потеряла счет времени, хотя прошло всего несколько секунд.

Старец отвел руки и слегка подтолкнул Карен, чтобы она встала.

— О, Бертран! Я чувствую сейчас то же, что и дети перед появлением на свет; поэтому они и плачут. Как неутешительно возвращаться в этот мир! Как тяжела реальность жизни! — проговорила Карен, растягивая слова. — Но теперь я знаю, что где-то существует мир.

— Да примет вас Добрый Господь.

— И вас также, дорогой друг, и позаботьтесь о моих детях и других.

— Да, госпожа.

Они обнялись, но Корва уже не смогла вернуть то чудесное состояние, которое она испытала несколько минут назад.

Добрый Человек медленно и печально удалялся по направлению к тому, из которого лился слабый свет.

35

Хайме залюбовался миловидной восточной женщиной, сидящей за столиком. Она улыбалась и разговаривала с подругой, несмотря на громкую музыку. Мини-юбка бесстыдно открывала красивые ноги. Девушки сидели одни. Но Хайме пока что был трезв и не готов к решительным действиям.

Музыкальная группа неплохо исполняла румбу, и посетители, кто как мог, следовали ее ритму. Карибская музыка звучала необычайно громко. В этом заведении было много самой разномастной публики.

Хайме инстинктивно провожал женщин взглядом. Проснулся древний охотничий инстинкт. Его внимания притягивали красивые латиноамериканки, девушки восточного типа, иногда хорошенькая смуглянка, а чаще всего женщины со светлыми или русыми волосами.

Вдруг он вздрогнул: вон та блондинка, стоящая к нему спиной… это была Карен! Что она тут делает? Она разговаривала с каким-то мужчиной. Хайме проложил себе дорогу через толпу. Чем ближе он подходил к Карен, тем быстрее билось сердце: он чувствовал себя так, будто его предали. Разве она не говорила, что будет ждать его? Подойдя, Хайме легко тронул девушку за плечо. Она повернулась. Голубые глаза, тот же оттенок волос, почти такая же прическа, но это была не Карен.

— Извините, пожалуйста, — сказал он, ощущая невыразимое облегчение. — Я принял вас за другую.

Блондинка, должно быть, заметила это по его лицу и рассмеялась.

— Надеюсь, эта другая — красивая?

— Конечно. Такая же, как вы, — галантно ответил Хайме.

— Спасибо. Вы очень милый, — ответила она.

Блондинка хотела продолжить разговор и отвернулась от спутника, как будто его не существовало. Подходящий случай! «Ей хочется поиграть даже больше, чем мне», — подумал Хайме. Но его сердце продолжало биться в ускоренном темпе при мысли о Карен. Что ему нужно сейчас — так это пропустить рюмочку!

— Вы пришли вместе с ней? — продолжала девушка.

— Да, и сейчас ищу ее.

— Что ж, удачи, — вздохнула девушка, пожимая плечами, и повернулась к мужчине.

— Спасибо, — сказал он ей на прощание и направился к стойке бара. — Проклятая Карен, ты являешься мне, как призрак, — прошептал он себе под нос.

Получая свой коктейль из рук бармена, он услышал:

— Я угощаю, брат.

Это был Рикардо со своей белоснежной улыбкой в зарослях черной, как уголь, бороды. Хайме остолбенел: та же интонация, те же жесты. Рикардо вдруг напомнил ему кого-то, кого он видел этим самым утром. Не здесь, а в далеком месте в старые времена. Этого не могло быть, но это было. Уго де Матаплана.

Глупости! Хайме немедленно отбросил эту дурацкую мысль. Все пережитое сегодня утром слишком сильно повлияло на его психику. Похоже, у него галлюцинации.

— Какая честь видеть тебя здесь! — Рикардо пожал ему обе руки. Затем, с неожиданно горячим интересом, лукаво добавил: — А та блондинка с тобой?

— Как я счастлив видеть тебя, — быстро ответил Хайме. — Что это с тобой? Ты рад мне или надеялся увидеть ее?

Рикардо расхохотался.

— Ну, в общем, да. Она великолепная женщина, и я был бы не прочь встретиться с ней снова. Судя по тому, как ты на нее смотрел, непохоже было, что ты ее так скоро бросишь. Что произошло? Ты поменял ее на другую?

— Нет. Я пришел один. — Несмотря на доверие между ним и Рикардо, Хайме не хотелось говорить о Карен. Не тот момент. Нет, он не хотел.

— Ты пришел в нужное место. — У Рикардо была хорошая интуиция, и он умел уважать личную жизнь своих друзей. — У меня есть то, что тебе надо. — Его лицо снова озарилось улыбкой.

— Сколько градусов в текиле?

— Да ладно тебе, Хайме. Тебе нужна не текила, а хорошая девчонка.

— Возможно. А что, ты занялся торговлей блондинками?

— Желтыми, белыми, смуглыми, да и любыми другими. Но я занимаюсь этим не за деньги. Мне нравится видеть моих друзей счастливыми. Подожди-ка меня здесь!

Рикардо вышел из-за стойки, бар был под контролем, и он мог позволить себе расслабиться. А для Рикардо лучшим способом расслабиться были женщины и музыка, друзья шли на втором месте. Хайме подумал, что Рикардо наконец занялся бизнесом, в котором совмещал работу с удовольствием.

Рикардо взял Хайме за руку и сказал, словно по большому секрету:

— Есть одна мексиканочка, родилась здесь, но кажется, будто только что приехала из Гвадалахары, очень колоритная. Она всегда с подругой, но у той приятель, американец. Я хочу, чтобы ты с ней познакомился. Если постараешься и понравишься ей, тогда узнаешь, что такое хорошо. У нее чудесное тело, и двигается она так, что закачаешься. Надеюсь, что ты меня не подведешь, друг в таких делах не должен подводить. Понятно?

Хайме пожал плечами. Было ясно, что Рикардо знал предмет не понаслышке. Это не смутило Хайме: в свои «богемные» времена они не раз делили подружек.

— То есть ты собираешься использовать меня для рекламы бизнеса, а? Вот пришел Хайме и взорвал динамит, чего никто не мог сделать, потому что фитиль короток. — Хайме смотрел на Рикардо с ехидством. — Не волнуйся. Я уверен: если девушка узнает меня поближе, клиентку ты не потеряешь.

— Мерзавец, — захохотал Рикардо.

36

Карен почувствовала холод и решительно направилась к противоположному концу площади. Оттуда она на ощупь прошла по узким улицам, которые вывели ее к внешним защитным стенам. Подойдя к северо-западной стене, она прикоснулась к ней и посмотрела на звезды. Еще стояла ночь, но уже приближался рассвет.

Она начала подниматься на стену, медленно и осторожно. Вдруг послышался окрик сверху:

— Стой! Кто идет? — Это был караульный. Она улыбнулась и благословила тех, кто оставался с ними до конца.

— Это я, Корва, — уверенно отозвалась она.

— Доброй ночи, госпожа.

— Холодно?

— Очень, госпожа.

— Да благословит тебя милостивый Господь, солдат.

Она продолжала свой подъем по лестнице, которая поворачивала, опираясь на восточную стену. Костер, разведенный под стенами осаждающими, оставался с другой стороны.

— Дама Корва, будьте осторожны, не выходите на свет! Лучники в засаде.

— Спасибо.

Подойдя к самой высокой части стены, Карен пошла вперед, укрываясь за парапетом, чтобы ее не увидели снаружи. Она быстро пересекла открытый участок, который ей встретился по дороге. Языки пламени костра не достигали такой высоты, но она ощутила его жар.

Женщина остановилась, укрытая парапетом стены, рядом с открытым участком.

Приближалось первое мартовское утро. Звезды сверкали в холодном небе.

Карен присела на камень и посмотрела на свой дом: он с трудом различался на другой стороне укреплений. Ее дети, муж и мать находились там. Да хранит их милостивый Господь. Ее глаза наполнились слезами, стоило ей подумать о родных.

Она ощущала мир в душе и вспомнила, как когда-то король Арагонский любил ее. Она была прекраснейшей из прекрасных, благороднейшей из благородных. Ее воспевали все трубадуры, ее добивались все рыцари Окситании, Прованса, Арагона и Каталонии. Ее зеленые глаза околдовывали, голос соблазнял. Завистники называли ее ведьмой.

Она не была рождена для унижений и никогда не доставит этого удовольствия инквизиторам.

На черном небе появились синие полосы, они позволяли различить горы на западе и юге. Светало. Карен была спокойна, как тот, кто не испытывает сомнений.

Не торопясь, она сняла меховые ботинки и, достав свои бальные туфли из широких карманов пальто, надела их. Скинула пальто и осталась в пышном платье, в котором обычно танцевала на балах. «Королевское платье», — подумала Карен, она надевала его, когда ждала Педро, и в нем с ним попрощалась.

Ледяной, безжалостный ветер заставил дрожать все тело. Но Карен уже не ощущала его, ведь она все еще сохраняла внутри тепло, переданное ей Бертраном.

Она снова взглянула на звезды и начала молитву:

— Отче наш, иже еси на небеси. Да приидет Царствие Твое. — Она сделала три медленных шага и встала в проеме крепостных стен. Карен чувствовала тепло горячего поднимающегося воздуха и видела, как синяя полоса неба уступает место более светлому цвету. — Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. — Она услышала, как что-то ударилось в парапет рядом с ней. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

Она подошла к краю и оказалась в потоке горячего воздуха. Карен посмотрела вниз и сквозь слезы увидела притягивающий ее огонь, который извивался внизу, как дракон в ожидании жертвы.

Послышался свист другой стрелы. Внизу кричали враги.

— И остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим…

Еще одна стрела.

И Корва взлетела. Она, как черная ворона, полетела по свету, чтобы распространять ересь. Так рассказывали потом католики, называвшие ее ведьмой.

На самом деле она нырнула в огонь, как научилась когда-то нырять с лодок в Средиземном море, где ее отец был послом Тулузы в Барселоне.

Корва погрузилась в пылающее море, вуаль ее любимого платья и некогда прекрасные иссиня-черные волосы превратились в жар и свет.

— И не дай нам упасть…

В ее душе по-прежнему был мир.

Ее падение в самый центр костра подняло в воздух облако сверкающих искр, которые вместе с раскаленным воздухом поднялись к восходящему солнцу. И все-таки они не долетели до недосягаемых и холодных звезд, невозмутимо наблюдавших конец благородной Корвы.

Карен очнулась от видения. Она была в своей кровати, в собственной квартире в Лос-Анджелесе. Теплые простыни приятно ласкали кожу. Кошмар наконец завершился. То, чего она так желала и так стремилась достичь на церемониях с катарским гобеленом, только что случилось во сне. Ей хотелось запечатлеть в памяти все увиденное и пережитое. Но разве она смогла бы это забыть? Наконец-то ей удалось разблокировать память и дойти до конца цикла. И сейчас, после преодоления боли и тоски, чувство было глубоким и возвышенным. Какая ужасная и то же время прекрасная история! Никогда ей не забыть эти пережитые моменты. Пережитые когда? Несколько секунд или веков назад?

Карен вытянула вперед руки. Перед глазами все еще стояли увиденные образы. Руки искали кого-то, но нащупали только пустоту. Ей недоставало тепла другого тела, тела Хайме.

Где же он? Сбежал. Она звонила ему домой и в десять, и в одиннадцать, и в двенадцать, но услышала лишь голос на автоответчике. Она посмотрела на часы, стоящие на тумбочке. Три часа ночи, а он где-то там, затерянный среди бесконечных ночных развлечений этого гиганта по имени Лос-Анджелес.

Хайме ее боялся. Да, боялся ее и своей клятвы верности и покорности, которую дал катарам. Боялся потерять свою независимость, истинное наследство своей семьи, которое, как и всякая утопия, никогда не превратится в монеты.

Он сбежал. Насколько далеко? Надолго ли? Карен этого не знала, но желала, чтобы он вернулся поскорее. Прямо сейчас! Ей был нужен кто-то, чтобы поделиться волшебными впечатлениями этой ночи, и особенно Хайме. Она знала, что он вернется. Никто и никогда не мог сопротивляться необходимости завершить цикл духовной памяти, один раз его начав. Хайме захочет снова оказаться в образе короля Педро и не остановится, пока не дойдет до конца. Даже если это заставит его страдать. Даже если это превратит его в раба прошлого и отнимет часть свободы.

Карен встала с кровати, пошла на кухню, достала из холодильника бутылку виски, щедро налила в стакан и разбавила водой. Она подошла к большому окну в гостиной, погасила свет и отодвинула штору. Ночь была тиха, и растущая луна сверкала. Карен села на белый ковер и с благодарностью посмотрела на свою старую хлопчатобумажную ночную рубашку, которая была совсем не сексуальной, зато хорошо грела. Она любовалась огнями города. Он был где-то там и вернется к ней, хоть и сам не знает пока об этом.

Карен знала, что ей надо просто подождать. Так же, как она делала это раньше, уже много раз. Только дождаться, пока он придет. И он придет.

Она пристально посмотрела в темноту.

— Приди.

37

Рикардо обнаружил Марту на танцполе в компании мужчины. У девушки были красивые черные волосы и выразительные глаза, на вид ей было лет тридцать. Юбка короткого темного платья подчеркивала крутые изгибы бедер, а ниже слегка расширялась, демонстрируя длинные, мускулистые, хорошо выточенные ноги. Она была грациозна и хорошо двигалась. Не обращая никакого внимания на спутника Марты, Рикардо попросил девушку, танцующую рядом, позвать Марту, так как музыка была слишком громкой. Когда Марта посмотрела на Рикардо, он жестом показал, чтобы она подошла.

— Марта, я хочу представить тебе моего лучшего друга, Хайме, — сообщил он Марте. — Я ему много рассказывал о тебе, и он мечтает познакомиться, — беззастенчиво соврал он.

— Очень приятно.

— Мне тоже.

Они протянули друг другу руки.

— Я вас оставляю, у меня есть одно дельце. Но до этого я хочу переговорить с Мартой, — сказал Рикардо и потянул за собой девушку. Затем он что-то долго шептал ей на ушко, бросая хитрые взгляды на Хайме.

Марту все это, похоже развлекало, и она смотрела на Хайме с улыбкой, которая становилась более или менее широкой в зависимости от поворотов рассказа Рикардо.

— Посмотрим, как ты будешь себя вести, — напутствовал он, уходя.

Они остались наедине, улыбаясь, Хайме с «Куба либре» в руке, а Марта же внимательно его разглядывала, спрятав руки за спину.

— Что тебе рассказал обо мне этот бесстыдник? — спросил Хайме.

— Много хорошего. Но мне бы хотелось узнать, что он рассказал обо мне?

— Все самое чудесное. Ну, в общем, ты идеальная кандидатура для брака. — Хайме был хорошо знаком стиль его друга.

Марта засмеялась.

— Мне он сообщил, что ты — топ-менеджер, разведенный, у тебя много денег и разбитое сердце. Моя миссия на этот вечер — вылечить твои раны.

Хайме искренне рассмеялся: типично для Рикардо.

— Рикардо — хороший друг. Ну и как, ты готова к этой миссии?

— Ну, вообще-то я только что познакомилась с парнем, который совсем неплох, а я оставила его одного, — проговорила она, притворяясь, что размышляет. — С другой стороны, у тебя очень хорошие рекомендации, и вдобавок Рикардо пригрозил отобрать у меня пропуск в клуб, если я обойдусь с тобой плохо. Скажи, насколько ты заинтересован в том, чтобы я приняла на себя эту миссию?

— Очень заинтересован. Мои раны начинают затягиваться, стоит мне только посмотреть на тебя.

— Хорошо, пойдем. Я ненадолго позволю себе роскошь иметь двух кавалеров одновременно, — сказала она и подмигнула. — Конечно, у тебя шансов больше.

Хайме пошел за ней, думая, что Марта умеет неплохо разыгрывать свои карты. Она представила его своему знакомому и, не вдаваясь в объяснения, начала танцевать. Ее движения были ритмичными и сексуальными, во время танца она переходила от одного мужчины к другому. Соперничество только усиливало желание Хайме.

После нескольких песен зазвучало болеро, и, едва услышав его, соперник Хайме пригласил Марту. Но она извинилась и сказала, что Хайме заранее попросил у нее первый медленный танец.

— Надеюсь, ты хотя бы умеешь танцевать болеро? — сказала она.

— Неужели ты не заметила моего кубинского акцента? Болеро придумал мой дедушка!

Марта весело засмеялась, и они сосредоточились на танце.

Спустя какое-то время Хайме пригласил девушку выпить чего-нибудь в баре. Они смогли поговорить. Марта была американка в первом поколении и неплохо устроилась: кандидат экономических наук, она работала в крупном банке на юге Калифорнии. Уже давно Марта отделилась от семьи и своего окружения и жила одна в собственной квартире. Это совсем не нравилось ее старикам, но в то же время они гордились своей дочерью. Жизнь поставила ее в ситуацию, когда она не должна была зависеть ни от родителей, ни от мужчины, и Марта наслаждалась свободой. Рикардо был прав. Она была великолепной женщиной, возбуждала Хайме и заставляла забыть обо всем пережитом этим утром.

Около трех Марта посмотрела на часы, и Хайме спросил, хочет ли она уйти. Она сказала «да». Хайме посмотрел ей в глаза с легкой улыбкой и спросил:

— К тебе или ко мне?

— К тебе, — ответила Марта, и легкая дрожь предвкушения пробежала по его коже.

Они вышли в прозрачную ночь. Он обнял ее за талию, она сделала то же самое, и они пошли к машине в тишине, глядя на сверкание огней.

Внезапно Хайме показалось, что он увидел в темноте что-то странное, но знакомое. Это было похоже на свет голубых или зеленых женских глаз, которые звали его из глубокого мрака. Он видел глаза и слышал неразборчивый призывный шепот. Что-то происходило внутри него, и он не мог это контролировать.

Рядом с ним была женщина, каких у него еще не было. И он ее желал. Но что-то влекло его к другой. Это было как наваждение.

«Как бабочка на огонь», — предупредил его внутренний голос.

— Глупости, — прошептал он.

— Ты что-то сказал? — спросила Марта.

— Ничего, любовь моя. Сказал, что счастлив быть рядом с тобой, — ответил Хайме, открывая дверцу машины.

Воскресенье

38

Хайме проснулся поздним утром. В его кровати, полузакрытая простыней, спала Марта. Оба были полностью раздеты. Отодвинув простыню, Хайме посмотрел на свою подругу.

Марта была красивой женщиной. Но на протяжении всей ночи он не мог выкинуть из головы образ Карен. В какой-то момент он представил, что занимается любовью именно с ней. Почему?

Видимо, Карен колдунья и приворожила его. Эти две женщины были абсолютно разные: Марта почти такого же роста, что и Карен, но линии ее тела гораздо более изысканны. Одна блондинка, другая темноволосая. Кожа Марты с легким бронзовым оттенком, Карен же была бледнее. Одна искушала прекрасными темными миндалевидными глазами, а другая — ярко-голубыми. Волосы на лобке одной были светлыми и редкими, а у другой лежали изящными черными завитками. С одной он разговаривал по-испански, с другой — на английском. Марта была более зрелой, более раскованной в сексе, она провоцировала его на то, чего он никогда не делал с Карен. Это была великолепная ночь, но что-то было не так. Он предал Карен. Может, от этого и болело его сердце?

Или это были бередящие душу воспоминания, связанные с опытом, полученным накануне в секретном убежище катаров?

Какой бы ни была причина, Хайме не испытывал удовлетворения и покоя, которые должен был бы испытывать после ночи с такой красивой женщиной, как та, что была сейчас в его кровати. Почему бы это?

Марта открыла глаза. Она посмотрела на Хайме и с улыбкой потянулась за простыней, чтобы укрыться.

— Доброе утро, — поздоровалась она, натягивая простыню до самого горла.

— Доброе утро, Марта. Как спала?

— Замечательно. А ты?

— Великолепно. Это была невероятная ночь.

— Я рада. Миссия выполнена. Рикардо разрешит мне вернуться в клуб.

— Неужели ты это сделала ради Рикардо? — спросил возмущенно Хайме.

— Нет, дурачок. Он нас познакомил, но потом я сама выбрала одну их двух возможностей и не раскаиваюсь в своем выборе.

— Слава Богу.

— Ну, — продолжала Марта, — и что ты тут стоишь голышом? Это что, демонстрация твоих достоинств, а то вдруг я еще не все оценила?

Хайме не ожидал такой язвительности. На самом деле, он так погрузился в свои размышления, что не замечал своей наготы. Он захохотал.

— Просто я решал, идти ли в душ или на кухню приготовить завтрак.

— В душ! — весело крикнула Марта и вскочила с кровати. Хайме поспешил за ней.

В душе они снова занялись любовью под струей воды, заново исследуя тела друг друга. Марта была изобретательна и весела. Позже они вытерлись и пошли на кухню, где надели на себя только передники. Хайме разглядел, что попка Марты не такая высокая и оттопыренная, как у Карен, но округлая, упругая и чертовски сексуальная.

Они приготовили обильный завтрак из ароматных тостов, яичницы с беконом и кофе. Все было замечательно, как отметил про себя Хайме, но почему ему было так неспокойно? Почему он не мог наслаждаться великолепным утром?

— Марта.

— Да, Хайме.

— Сегодня я договорился пообедать с моей дочкой, — соврал Хайме. — Я надеюсь, ты не обидишься, если я тебя не приглашу, но ей только восемь лет, и она очень чувствительно реагирует на мои знакомства с женщинами.

Марта казалась разочарованной, но все же улыбнулась.

— Ничего страшного. В другой раз.

Когда Хайме остановил машину около ее дома, она поцеловала его в губы и попрощалась.

— Позвони мне.

— Конечно. Спасибо за эту ночь.

— Пока, Хайме.

Но мысли Хайме были уже в другом месте, и, забыв про выписанный накануне штраф, он устремился туда, куда душа его тянулась все это время. Господи, хоть бы Карен была дома!

Охранник у дверей дома был незнакомый. Он с убивающей неторопливостью звонил по внутреннему телефону в квартиру Карен, пока Хайме нервничал в ожидании. Неужели ее нет?

Наконец он поднял шлагбаум и жестом показал Хайме проезжать. Тот с облегчением вздохнул.

Карен открыла ему дверь, одетая лишь в старую ночную рубашку. Она не сказала ни слова, только посмотрела на него сверху вниз и протянула руки навстречу. Хайме с силой обнял ее, он был так счастлив, что на глазах выступили слезы.

— Карен. Спасибо, что дождалась меня, любовь моя.

Карен закрыла за ним дверь, и со следующим объятием он почувствовал, что вернулся домой. К своему очагу. У него больше не было вопросов. По крайней мере, не теперь. Он желал только насладиться сполна этим чудесным мигом.

Карен тоже ни о чем его не спросила. Только прошептала:

— Я знала, что ты вернешься.

Вторник

39

Парк вокруг пляжа Санта-Моника был безлюден на рассвете. Холодный ветер теребил кроны пальм, и Тихий океан, темный и далекий, виднелся за широким пляжем.

Джон Бек, в шортах, спортивной куртке и с капюшоном на голове, бежал, выполняя ежедневную рутинную утреннюю зарядку. Ему очень нравилось одиночество этих утренних часов и холод, превращавший в пар его дыхание.

Но в то утро он чувствовал, что не один. Он взял быстрый темп, однако слышал за спиной приближающиеся шаги бегущего человека. Это было странно.

Хотя его нынешняя работа в ФБР была в основном кабинетной, он не утратил рефлексов и подозрительно относился ко всему необычному. В этот момент и в этом месте все необычное было не к добру. Незнакомец приближался. Не останавливаясь, Бек расстегнул куртку и ухватился за рукоятку пистолета. Он слышал, как преследователь уже почти нависает над ним. Тогда, отпрыгнув в сторону, он повернулся лицом к лицу к незнакомцу.

— Здравствуйте, Бек, — поприветствовал мужчина и искоса посмотрел на руку агента, сжимавшую под курткой оружие. — Можете оставить в покое пистолет, сегодня я не собираюсь причинять вам вреда.

Гас Гутьеррес, тоже в спортивном костюме, приветливо улыбнулся и жестом пригласил продолжить пробежку.

— Здравствуйте, Гутьеррес. — Бек возобновил бег, теперь они двигались параллельно. — Я не ожидал гостей. Ведь наша встреча не случайна, не правда ли?

— Конечно, нет. О таких делах я предпочитаю говорить в баре, но не похоже, чтобы вы посещали подобные места.

— Значит, вы за мной следили.

— А вы не заметили? Хорошо!

— Чего вы хотите? — Бек побежал быстрее, это было способом умерить напряжение, вызванное неожиданной встречей.

— С ужина на ранчо мы не разговаривали, однако вы в течение этого времени неоднократно заходили в Белую башню, задавая много вопросов. — Гутьеррес тоже без труда ускорил темп.

— Да. И что?

— Я не препятствовал вам и позволял спрашивать кого угодно о чем угодно. Но вы ни разу не сообщили мне никакой информации о членах секты, которые, по вашим словам, удерживают контролирующие позиции в корпорации. Пришло время рассказать мне подробности.

— А если я откажусь? — Бек казался недовольным. Тон Гутьерреса был слишком категоричным, видимо, ему передались высокомерные интонации его шефа. Само то, что он застал его врасплох на утренней пробежке, таило в себе скрытую угрозу. Гутьеррес был похож на человека, готового в любой момент выстрелить в затылок, и это угадывалось без слов.

— Вашингтону придется искать другого человека вам на замену. Вы будете объявлены персоной нон грата в корпорации. Я запрещу вам заходить в наши помещения, а Рэмси перестанет давать информацию.

— Вы не можете этого сделать. — Бек снова ускорил темп, и так уже достаточно быстрый.

— Могу. Если Дэвис может, значит, мы можем. — Гутьеррес догнал его без усилий, бег не мешал ему говорить.

— Что вы хотите знать?

— Все, что знаете вы.

— Я никогда не расскажу вам всего. — Бек начал задыхаться.

— Хорошо. Скажите мне то, что меня удовлетворит. О какой секте вы говорили на ранчо?

— Я говорил о катарах, но я также сказал, что мы не уверены, вовлечены ли они в покушение на Керта. Мы знаем, что в корпорации есть члены и других тайных организаций.

Бек снизил темп, он не мог бежать с такой скоростью и одновременно разговаривать; преторианец же, наоборот, справлялся с обеими задачами без проблем. Проклятый Гутьеррес, снова обошел его. Бек должен был смириться с этим, но решил, что в другой ситуации сведет с ним счеты.

— Катары — это секта, корни которой в Европе XII века. В последние годы они стали появляться в США. У них есть штаб-квартиры уже в сорока штатах. Они верят в Христа и реинкарнацию. Это — очень удачная идея, которая совпадает с настроениями, столь модными в последнее время в нашей стране и особенно в Калифорнии. Они быстро распространяются и будут находить все больше последователей.

— Дайте мне имена.

— Их шеф в Калифорнии — некий Петер Дюбуа, официально — преподаватель истории, на самом же деле, возможно, их главный идейный и религиозный лидер. У них есть второе направление — более идеологическое, политическое. Его возглавляет некий Кевин Кеплер, харизматичный человек, преподаватель современной социологии в Калифорнийском университете. Благодаря ему группа расширяет свое влияние в университетских кругах. Философские идеи, предлагаемые ими, кажутся безобидными, но существует некая закрытая фракция в составе организации, куда невозможно проникнуть посторонним и которая, как мы предполагаем, имеет конкретные планы достижения власти. Тут и вступает в игру ваша корпорация.

— Дайте мне имена наших сотрудников.

— У нас только подозрения, ничего конкретного. Я не скажу вам имена, пока не буду уверен.

— Вы не дали мне достаточной информации, Бек.

— Я думаю, что на данный момент у вас достаточно материала для работы, Гутьеррес. Повыясняйте и вы, а потом сравним наши сведения. Их штаб-квартира находится на Уилшир-бульвар, «Христианский Катарский клуб».

— Хорошо, увидимся.

Не добавив ничего больше, Гутьеррес побежал по направлению к машине с затемненными стеклами, которая следовала за ним на расстоянии. Бек остановился и какое-то время, уперев руки в пояс и задыхаясь, провожал Гутьерреса взглядом. Утренний свет становился все ярче.

Вторник

40

Вдоль одной стороны проспекта стояли дома постройки тридцатых годов, переделанные в небольшие отели, которые были известны своими ресторанами и барами и превратились, благодаря своему облику, в своеобразную эмблему Майами. Другая сторона проспекта выходила на широкий пляж, омываемый Атлантическим океаном.

Многоликая толпа туристов со всего мира, активно смешиваясь с аборигенами, заполняла проспект, где уличный музыкант исполнял уже ставшую классической «Mi tierra» Глории Эстебан. Хотя стояла зима, вечер был мягким и приглашал к прогулке, а улицу переполняли машины, медленно ехавшие с зажженными фарами. Люди чувствовали себя главными героями любопытного представления, в котором каждый выступал одновременно в качестве зрителя и действующего лица.

Линда Америко и ее аудиторская группа выходили из кубинского ресторана на Оушен-драйв в Майами-Бич, где только что поужинали. Все чувствовали облегчение, так как наконец закончили проверку телевизионной программы, которую студия «Игл» показывала в Майами, и на следующий день должны были вернуться домой. В добрый старый Лос-Анджелес.

— Это настоящая трата времени — возвращаться в отель с такой публикой. Почему бы нам не пойти куда-нибудь, где можно немного размяться? — предложил Фрэнк.

— Хорошая мысль, — тут же поддержал его Джон. — Завтра выспимся в самолете. Мне посоветовали несколько местечек неподалеку. Девушки, вы как?

— Почему бы и нет? — сказала Дана. — Мы работали весь день, и доклад почти готов. Мы заслуживаем небольшого глоточка Майами-Бич. Разве не так, Линда?

Линда предполагала услышать что-то подобное в последний вечер в Майами и уже приготовила ответ.

— Естественно, мы этого заслуживаем, Дана, была проделана большая работа. Но, к сожалению, мне надо вернуться в отель, — ответила она с широкой улыбкой.

— Пойдем, начальница, не порть нам вечер, — возразил Фрэнк. — Все под контролем, расслабься. Позволь себе отдохнуть.

— Пошли с нами, — присоединилась к нему Дана, ласково беря ее за локоть. — Идем или все вместе, или никто. Не оставляй меня наедине с этими занудами.

Линда весело засмеялась.

— Дана, я уверена, что ты не только прекрасно проведешь с ними время, но и не позволишь им, как последним идиотам, влезть в историю из-за какой-нибудь красивой латиноамериканки. Давай, иди и развлекайся.

У Линды были веские основания, чтобы отказываться. Несмотря на то, что она была на год старше Фрэнка и являлась его непосредственным начальником, молодой человек проявлял необычную нежность по отношению к ней и мог воспользоваться ситуацией, чтобы попытаться сблизиться. Линде не светило оказаться в этот вечер в ситуации «двух пар». Фрэнк был привлекательным и приятным парнем, и в другой момент она была бы не против провести с ним время. Но после истории с Дугласом ее имя трепали на каждом углу, и она не могла себе позволить дать повод для новых сплетен.

— Кроме того, — добавила Линда, — я немного устала, а завтра мне с утра работать. У меня встреча с продюсером: он должен дать для аудиторского отчета свое объяснение несоответствиям в бухгалтерии и в системе расчета с поставщиками. А вы все знаете, что этот тип — известный сукин сын; это будет непростая встреча. Я желаю вам удачного возвращения.

— Ну, начальница! — Теперь уже Фрэнк подхватил ее под другую руку. — Не будь занудой. Пойдем с нами. Всего одна рюмочка, на полчаса.

Линде совсем не хотелось возвращаться в отель, а прикосновение Фрэнка вызвало приятную дрожь. Однако она ответила:

— Нет, Фрэнк. Вы знаете, что я не зануда. Но сегодня я не могу, это правда. Идите и развлекайтесь. Я поймаю такси и поеду в отель.

— Ну, пожалуйста, Линда! — теперь вмешался Джон. — Не оставляй нас одних. Что мы будем делать без нашего шефа?

Линда снова расхохоталась.

— Вы проведете время как никогда, я уверена. Я пошла. Удачи вам, увидимся в Лос-Анджелесе.

— Подожди, Линда, — сказал Фрэнк. — Я тебя провожу. Пусть они остаются и развлекаются.

Линда подумала, что ни под каким предлогам она не позволит Фрэнку проводить ее. Дело было даже не в том, что произойдет потом, а в смачных комментариях, которые вызовет сам этот факт.

— Нет, Фрэнк, ни в коем случае. Это твоя последняя ночь в Майами, воспользуйся моментом. Ты этого заслужил.

— Мы не позволим тебе возвращаться одной так поздно, — настаивал Фрэнк. — Я должен проводить тебя. Я готов выпить чего-нибудь в одиночестве в отеле.

— Я возвращаюсь одна, Фрэнк! — отрезала Линда, смягчив тон улыбкой. — Если вам так хочется, можете проводить меня до такси.

41

— Чем могу вам помочь? — портье продемонстрировал в улыбке безукоризненные зубы.

— Разбудите меня завтра в семь часов, пожалуйста. Номер 511.

— Конечно, госпожа Америко, — пообещал портье, простучав пальцами по клавиатуре компьютера и посмотрев на экран. — Желаете, чтобы вам принесли «Уолл-стрит джорнал»?

— Да, большое спасибо.

— Приятного вам сна, госпожа Америко.

— Спасибо, вам тоже.

В холле было оживленно, в глаза бросались туристы с восточной внешностью и парочка, ожидавшая лифт. Несколько пожилых постояльцев (мужчины в светлых брюках в клеточку, женщины — с высветленными волосами в стиле шестидесятых), смеясь, вышли из ресторана и направились в бар. Мужчина, сидящий на одном из кресел светло-оранжевого цвета, разговаривал по мобильному телефону, а через матовые стекла переполненного бара видно было, что там весело празднует какая-то компания.

Линда ускорила шаг, услышав, как зазвенел колокольчик лифта, и присоединилась к входящей в лифт парочке. Латиноамериканцы и, скорее всего, молодожены, судя по их слащавому виду.

— Спокойной ночи, — пожелала им Линда, выходя на пятом этаже, будучи уверенной, что они на самом деле проведут великолепную ночь вместе.

— Спасибо, — ответила девушка.

Линда зашагала по ковру нежно-зеленого цвета с оранжевыми кромками. Куда она сунула магнитную карточку от номера? А, вот она, в сумке. Молодой высокий и светловолосый мужчина в костюме и галстуке шел по коридору ей навстречу, они находились в нескольких шагах от ее комнаты.

У нее не было времени, чтобы войти в номер, открывать же дверь при незнакомце ей не хотелось. Ни к чему возвращаться к лифту, лучше она пройдет вперед по коридору, а потом вернется. Линда по-прежнему держала карточку в руке, решительно шагая вперед. Встретившись с мужчиной, она оценила его голубые глаза и правильные черты лица, хотя с несколько приплюснутым носом. Она коротко поздоровалась.

Мужчина кивнул с кривой улыбкой. Разминувшись с ним, Линда вдруг почувствовала грубый толчок. Человек схватил ее сзади и закрыл ей рот ладонью. На шее Линда почувствовала холодное лезвие ножа.

— Веди себя хорошо, и я тебе ничего не сделаю, — слегка хриплым голосом сказал ей человек. Нью-йоркский акцент. Это была первая глупая мысль, пришедшая ей в голову. — Пошли в твою комнату, — приказал мужчина.

Линда попыталась успокоиться и размышлять спокойно. Сердце выскакивало у нее из груди. Нет. Только не в комнату, это последнее, что можно сделать в этой ситуации.

— Лучше слушайся, а то я перережу тебе горло, — сказал он ей голосом тихим, но решительным. — Если крикнешь — умрешь. Ты будешь хорошо себя вести? — спросил он у нее, как у маленького ребенка.

Линда притворилась, что согласна, и кивнула.

— Вот это мне нравится, — удовлетворенно сказал мужчина. — Давай, шевелись.

Линда направилась к номеру 515. Она притворится, что карточка не срабатывает.

— Ты ошибаешься, куколка, — нож сильнее нажал на горло, и она попыталась отстраниться от лезвия, шагнув назад. Линда была уверена, что нож оставил порез. Отступая, она наткнулась на крепкую, как стена, грудь бандита. — Твоя комната 511.

«Откуда он знает номер? Что ему нужно?» — спрашивала себя Линда, пугаясь все больше, а незнакомец уже вел ее к номеру.

— Открывай, — приказал он.

В этот момент Линда услышала звук приехавшего лифта. Она видела краем глаза, что кто-то появился в коридоре. Возможно, это была единственная возможность! Девушка притворилась, что открывает дверь, вставила карточку в щель и изо всех сил ударила локтем назад. Она попала в солнечное сплетение, и лезвие ножа отодвинулось от горла. Линда оттолкнула бандита и бросилась навстречу входящему в коридор человеку.

— Помогите мне! — закричала девушка.

Она уже где-то видела это лицо. Это был тот мужчина, что звонил по телефону из холла. Он остановился, будто удивленный, но когда Линда приблизилась, внезапно дал ей сильную пощечину, которая свалила ее на пол. Линда пыталась оценить изменившуюся ситуацию и в этот момент почувствовала, как чем-то холодным ей сковали руки за спиной. Наручники? Затем ей заклеили рот скотчем.

Несмотря на то, что Линда была совсем не маленькой, ее подняли, как пушинку. Первый парень открыл дверь карточкой, и девушку втолкнули внутрь, не зажигая света. Линда споткнулась и упала на пол ничком. В окно была видна прекрасная растущая луна, которая посылала волшебные лучи в темноту комнаты. Окна. Может быть, единственный путь к спасению, хотя, находясь на пятом этаже, такое спасение было равноценно самоубийству. А Линда хотела жить.

Не было спасения, и единственный способ выжить она видела в том, чтобы не сердить этих типов. Конечно, это человек из холла предупредил другого о ее появлении. Услышал ли он номер ее комнаты случайно? Или они знали его заранее? От ответа на этот вопрос зависело, будет ли она жива завтра.

За спиной Линды послышался странный звук, словно хлопок резины, и она спросила себя, что бы это могло быть. Один из типов подошел к окну и закрыл занавески, после чего второй включил свет. У Линды болела кожа на лице, она ощущала свою беззащитность и уязвимость. Бандит помоложе включил телевизор и принялся переключать каналы, пока не остановился на новостях. Он увеличил громкость, но не настолько, чтобы это могло привлечь чье-то внимание.

Линда услышала, как позади нее открылась дверца шкафа.

— Повесить твой пиджак? — спросил один.

— Да, спасибо.

Неторопливо, будто у себя дома, они убрали в шкаф пиджаки. Затем ее грубо потянули вверх за волосы и заставили встать.

— Ты вела себя плохо, два раза обманула меня. И я вот-вот рассержусь на тебя. — Это заговорил молодой, стоя напротив, всего в двадцати сантиметрах от ее лица. Он говорил хриплым голосом и угрожающим тоном. — Я хочу услышать, как ты просишь прощения. Я сниму скотч, но если завизжишь, перережу горло. Поняла?

Линда кивнула.

— Будешь кричать?

Она замотала головой.

— Обещаешь?

Линда снова кивнула. Вряд ли этот тип шутил. Парень рывком сорвал скотч с ее рта. Только тогда Линда заметила, что бандиты надели на руки хирургические перчатки. «Не хотят оставлять следов», — подумала она. Видимо, им все это не впервой.

— Давай, красотка, проси прощения. Скажи: «Прости меня, Дэнни, это не повторится».

— Что вам нужно от меня? Почему вы так обращаетесь со мной?

— Сначала попроси у него прощения, — возразил старший и ущипнул ее за щеку. — Скажи: «Прости меня, Дэнни, это не повторится». И скажи это нежно.

— Прости меня, Дэнни, это не повторится.

— Хорошая девочка. Пол, что тебе нужно от этой красотки? Скажи, не стесняйся. Расскажи ей, что нам нужно.

Линда посмотрела на другого мужчину. Он сидел на диване и довольно улыбался. У него была светлая кожа, на вид — больше тридцати лет, он был намного толще своего приятеля.

— Дэнни и я — менеджеры, как и ты, нам приходится много путешествовать, редко бываем дома. И мы подумали: «Неужели мы позволим, чтобы такая симпатичная девочка скучала? Чтобы отправилась в кровать в десять часов? Да к тому же одна!» — Бандит явно наслаждался ситуацией. — Нам подумалось, тебе захочется немного поразвлечься с нами.

— Хорошая мысль, — согласилась Линда, стараясь контролировать ситуацию. — Давайте развлечемся. Но меня совсем не развлекает, когда мне связывают руки. Почему бы вам не развязать меня, и мы все вместе пойдем и выпьем что-нибудь в баре? Я приглашаю. Так мы повеселимся, а вы не впутаетесь в неприятности, о которых позже пожалеете. Как вам такой план?

— Замечательная идея, — сказал толстяк насмешливым тоном. — Мне нравится. Что ты скажешь, Дэнни?

— Да, неплохо, только сегодня я устал в офисе и мне хочется остаться дома с моей женушкой. И заняться с ней любовью так, как она того заслуживает, — добавил он с широкой улыбкой, направляясь к Линде. — Как тебе такая программа, дорогая? Хочешь покувыркаться со мной этой ночью?

— Только не при таких обстоятельствах. — Линда подозревала, что с ней просто играют, но должна была попытаться взять ситуацию в свои руки. — Развяжите меня, пойдем, посидим где-нибудь, и наверняка потом я этого захочу.

— Извини, дорогая, — ответил Дэнни, положив руки ей на грудь, — завтра мне рано вставать, и будет лучше, если мы займемся этим прямо сейчас.

Линда отступила на шаг, но мужчина продолжал ласкать ее груди через бюстгальтер. Она сделала еще один шаг назад и предупредила:

— Послушай, Дэнни, то, что ты собираешься сделать, — это изнасилование. Ты рискуешь сгнить в тюрьме. Пойдем прогуляемся вместе. Ты красивый парень, ни к чему тебе доходить до такого, чтобы переспать с женщиной. А потом мы займемся сексом с моего согласия. Хорошо?

— Слушай, малышка, — Дэнни ответил ей суровым тоном. — Ты что, думаешь, я дурак? Конечно же, мы сделаем это с твоего согласия. И ты покажешь мне, какая ты прекрасная любовница. А нет — я перережу тебе горло. Хорошо поняла? Сейчас я тебя раздену, и ты будешь очень стараться, если хочешь выйти отсюда живой. Ясно?

Не давая времени на ответ, второй встал и снова залепил рот девушки скотчем.

— Я не доверяю этой суке, — сказал он, — она вполне может укусить. Так будет менее забавно, зато надежнее.

Дэнни начал расстегивать пуговицы на блузке, которая была на Линде под пиджаком.

— Сейчас ты покажешь мне, как хорошо умеешь себя вести, малышка. — Лаская ее кожу, мужчина завел руки ей за спину и расстегнул бюстгальтер.

Прикосновение резиновых перчаток было неприятным. Линда старалась не терять рассудка. Она не могла ничего сделать, кроме как постараться остаться в живых. Дэнни продолжал щупать ее.

Старший снова сел в кресло. Он расположился поудобней, словно собирался посмотреть бейсбольный матч. Дэнни сдернул назад ее пиджак и блузку, они повисли на скованных наручниками руках. Линда осталась голой по пояс. Мужчина толкнул ее назад, и она упала на спину, на кровать, ударившись о ее край. Линда не сопротивлялась и пыталась сосредоточиться на приятных образах из прошлого, на чем-то, что мысленно увело бы ее от действительности: ее единственной целью было выжить.

— Ты хорошо поработала, сучка, — услышала она голос Дэнни, когда тот удовлетворил свою похоть. — Теперь сделай приятно моему другу. И я тебя предупреждаю: он более требовательный.

Линда открыла глаза и увидела, как старший приближается к ней. Он был гораздо тяжелее, и от него пахло табаком и алкоголем. Ее тошнило.

— Повернись, — услышала она через некоторое время.

Линда не пошевелилась, тогда мужчина ударил ее. Она мечтала, чтобы все, наконец, закончилось, и выносила все издевательства, не издавая ни звука из-за кляпа во рту, вонзив ногти в ладони от боли. Наконец они оставили ее, измотанную, в покое. Ей было все еще больно. Молодой повернул ее лицом вверх.

— Хорошая девочка. Ты хорошо себя вела, зайка. Знаешь, что мне нравится делать после секса? — Он не стал ждать ответа, так как Линда по-прежнему была с кляпом во рту. — Выкурить сигаретку и немного поболтать. Видишь, я не из тех эгоистов, которые сразу засыпают и даже не поговорят со своей девчонкой. Хочешь покурить? — спросил он и одним рывком содрал кляп. Линда покачала головой. — А я хочу. — Он вытащил сигарету из пачки и закурил.

— Послушай, Дэнни, я вела себя очень хорошо, — сказала Линда умоляющим голосом. — И вы мне сделали очень больно. Оставьте меня в покое. В сейфе у меня есть около четырехсот долларов и кое-какие украшения. Возьмите кредитные карточки. Свяжите меня, а потом, когда будете далеко, позвоните в отель. — Дэнни смотрел не нее с улыбкой. — И развлеклись, и деньги получили. Что вам еще надо?

— Хорошая мысль. Давай код сейфа.

Линда продиктовала, и второй мужчина, уже одевшись, открыл сейф и начал доставать его содержимое.

— Это ты хорошо придумала, милая, но мы еще не договорили. Какой пароль у твоего ноутбука?

Линду охватила паника. Они хотели большего, чем секс и деньги. Толстяк направился к компьютеру, стоящему на тумбочке, и включил его.

— Но что вам нужно? — с ужасом спросила Линда.

— Говори код доступа, красотка. И код доступа в почтовый ящик.

«Им нужны данные корпорации», — подумала Линда. Дэнни тем временем снял презерватив и бросил его в пакет вместе с бумагой, которой вытерся. Он надел трусы и, раздвинув ноги Линды, свисавшие с кровати, с угрожающим видом встал между ними. Парень пососал сигарету и, показав ее девушке, сказал:

— Отвечай.

Линда дала пароли, и второй занялся компьютером.

— Хорошо. Пока ты все делаешь правильно. Теперь скажи, с кем из секты катаров ты связана?

— О чем ты говоришь? — Линда была в ужасе, но старалась не показывать этого. — Кто такие эти катары?

Дэнни снова залепил ей рот и глубоко затянулся сигаретой. Затем он аккуратно стряхнул с нее пепел, чтобы сигарета не погасла, и прижег тело девушки. Позвоночник Линды выгнулся дугой, а волна боли, начавшись в груди, распространилась по всему телу. Она закричала так, как никогда не кричала в жизни, но ни один звук не смог вырваться из ее рта. Когда боль немного утихла и позволила ей думать, она была абсолютно уверена, что сегодня ей суждено умереть. Хоть бы это произошло быстро.

Она начала молиться.

— Отче наш, иже еси на небеси…

Суббота

42

Хайме прошел вперед, чувствуя босыми ногами холод каменных плит пола и легкое прикосновение туники к обнаженному телу. Он находился в «ковровом» зале вместе с Карен справа от себя и Кевином слева. Если в прошлый раз необычная ситуация забавляла его, то сейчас он был очень напряжен.

Сердце колотилось, а желудок скручивало узлом. Он очень хотел снова вкусить той жизни! Хотел почувствовать ее, узнать все подробности. В прошлый раз ритуал был для него забавным приключением, он отнесся к нему как к воскресному развлечению, типа поездки на яхте. Сейчас все было по-другому, он любой ценой хотел повторить опыт.

С другой стороны стола стоял Дюбуа, импозантный в своей тунике, с белыми волосами и бородой. Казалось, он не заметил, что они вошли в комнату. Соединив ладони и закрыв глаза, он шептал какую-то молитву. Стоя неподвижно, они ждали, пока Дюбуа заговорит, но он был погружен в себя.

Ароматный дым свечей щекотал нос. Хайме посмотрел на дальнюю стену. Сплошная скала. Пещера. Мир подземных колдунов. Это все колдовство?

Его глаза нашли незабываемый гобелен, который после объяснений Карен приобрел новый смысл и еще большую загадочность. В нижней части, в овале пламени, был изображен злой Бог, покровитель дьявола, несовершенство, с точки зрения современных катаров. Над его головой — буква «альфа», поскольку именно он был ответственен за физическое создание мира. И человеческого тела. Он держит на одной ладони Адама и Еву и меч в другой. Чувственная природа человека, эротическая, творческая, но в то же время жестокая и разрушительная. В одной руке — рождение, творчество, а в другой — возмездие, физическая смерть. Но только физическая, не духовная. Так как Он — не конец всего. Он не может положить конец, это не в Его власти, и Ему суждено быть поверженным на исходе времен.

Потому что над ним — Бог милосердный. Спокойный, властный, величественный в своем круге небесно-голубого цвета и с короной вселенского царя на голове. Ему служат ангелы. В одной руке у него — благословение, прощение ошибок. В другой — книга мудрости, духовного обучения. Буква «омега» над его короной означает конец пути человека, совершенство, отрицание всего плотского и триумф духа. Бог милосердный в конце времен нанесет поражение Богу злому, и дух восторжествует над плотью.

А между двумя богами — подкова, символ реинкарнации по старинной катарской традиции. Она символизирует собой трудность пути, который ведет человека к вечной жизни. Реинкарнация за реинкарнацией тяжкого ученичества и физическая смерть для перехода в следующую жизнь и к следующему уроку.

Дюбуа закончил молитву, открыл глаза и, благословив вошедших жестом, сказал:

— Добро пожаловать, братья.

— Спасибо, Добрый Человек, — ответили Карен и Кевин.

— Хайме Беренгер, твои крестные сообщили мне, что ты хотел бы углубить тот духовный опыт, который получил во время духовного крещения. Это правда?

— Да, Добрый Человек.

— Карен, Кевин, считаете ли вы, что брат Хайме достоин дальнейшего продвижения в нашей вере?

— Да, он достоин.

— Хайме, ты готов повторить твою клятву о неразглашении того, что ты здесь услышишь и увидишь? И обещание подчиняться твоим старшим братьям, если в определенной ситуации, во благо организации, они прикажут тебе сделать что-то?

— Да, Добрый Человек.

— В таком случае, возьми этот кубок и не ставь его на стол, пока не выпьешь до дна.

Хайме поднял тяжелый кубок и снова почувствовал острый и сладковатый вкус напитка.

— Помолимся, — предложил Дюбуа и стал произносить слова необычного варианта привычного «Отче наш».

Хайме автоматически повторял за ним, его глаза вернулись к гобелену, который начинал оживать. Он был уверен, что вот-вот снова погрузится в волшебные видения. Он обогнул стол и лег на диван, Дюбуа положил ладони на его лоб. Хайме закрыл глаза и, ощущая тепло ладоней, позволил себя увести в духовное путешествие. К тайне. К прошлому.

43

— Скажите мне, Мигель, — спрашивал Уго с профессиональным интересом, — как вы умудрились сделать такой поверхностный порез? Всем показалось, что вы перерезали Хуггонету горло.

Хайме полулежал на роскошных арабских подушках в походном шатре короля Педро II Арагонского. Напротив, за восьмиугольным столиком со сложным геометрическим рисунком из перламутра, также на подушках, лежали Уго и Мигель.

Они были в веселом расположении духа и шутили. В свете канделябров их зубы сверкали из-под густых темных усов. Никто бы не подумал, что менее часа назад они были готовы убить друг друга.

— Рубить и резать — это единственное занятие, которым позволяет заниматься мое происхождение.

— И мое тоже, — возразил Уго, — но чем короче и глубже разрез, тем лучше он у меня получается, я не останавливаюсь на полпути.

— Этот бездельник заслуживал урока за свою дерзость и бесстыдство. В следующий раз я его убью.

— Он не хотел оскорбить нашего короля, а только передал то, что говорят и делают наши враги.

— Клянусь Богом, что нет! — Мигель повысил голос. — Хуггонет хотел, чтобы наш король ввязался в драку с французами и защитил этих еретиков катаров. И вам, Уго, хорошо известны его намерения. Под предлогом того, что это говорят французы, он оскорбляет и провоцирует нас. Войска жаждут войны, а знать оскорблена и взбудоражена. В такой нестабильной ситуации проклятый трубадур-еретик со своей лютней имеет больше силы, чем десяток рыцарей с мечами, — заверил Мигель. — Обвиняя крестоносцев в том, что они пользуются невинностью и доверчивостью войска и многих благородных рыцарей, он провоцирует к действиям нашего господина. Разве вы не слышали? Нас подталкивают к войне против крестоносцев Симона де Монфора. Практически к войне против Папы. Лучше бы он пел баллады о рыцарях и их дамах, о печальных историях древних героев! Об этом должен петь трубадур, заставлять плакать девушек. Если он еще раз влезет в политику, я перережу ему горло одним движением! Шут в узких панталонах! Вы видели, как он обмочился от страха, когда я приставил ему кинжал к горлу?

— Хуггонет поет о том, что есть на самом деле, Мигель, — возразил Уго. — Убивая катаров, французы заодно убивают вассалов нашего господина Педро Окситанского и мечом отбирают владения его верноподданных.

Им неважно, кого убивать: католиков или катаров, их волнуют только их земли и деньги. На головы наших братьев-окситанцев свалились все авантюристы, жаждущие титулов и золота Франции, Бургундии и Германии. И Папа дает им свое благословение, прощает преступления и насилие, дарит земли и имущество, которые ему не принадлежат. Ему не важно, кого сожгут на костре: катара или католика, зато так он устрашит тех, кто ему противостоит. — Теперь Уго обращался к Хайме. — Когда закончится крестовый поход, Окситания будет принадлежать французскому королю, а вас лишат всех прав, мой господин. Мы должны выступить против крестоносцев.

— Это будет большой ошибкой, Уго, — запротестовал Мигель. — Если мы выступим против Папы, он может предать анафеме короля и нас, его подданных. Отлучение от церкви вызовет бунт многих аристократов и может привести даже к гражданской войне. — Обращаясь к Хайме, Мигель продолжал: — В Риме найдется кому обвинить вас в ереси, несмотря на титул, который носит Ваше Величество. Ваша супруга, Мария де Монпелье, сейчас там, с Папой, и она возмущена вашей попыткой развестись, учитывая то, как мало вы уделяли внимания ей и как много — другим женщинам. Она говорит, что катарская ведьма околдовала вас и теперь дьявольскими чарами пытается склонить вас к ереси.

— Брось, Мигель, — прервал Уго. — Достаточно того, что наш король зовется Католиком. Не хватало еще, чтобы он получил еще и прозвище «целомудренного», как и его отец. Надо наслаждаться женщинами, когда возможно, и тем более королю.

— Моего отца прозвали так не потому, что он им был, а потому, что не хотел признать своих незаконнорожденных отпрысков. — Остальные заулыбались. Все знали о любовных похождениях старого короля Альфонсо, а то, что рассказывали о сыне, превосходило отца.

— Ваша проблема, Мигель, в том, что вы папист и можете спать только с католичками. — Уго решил разозлить арагонца и обращался к нему снисходительным тоном. — Вы боитесь, сеньор, что близость с мавританочками, еврейками, катарками и другими заразит ваш член идеями? Клянусь моим мечом, что ему бы это не помешало. Наверняка он соображал бы быстрее и гибче, чем ваша упрямая башка.

Хайме не смог сдержать хохота, а Мигель издал фальшивый смешок и парировал:

— А ваша проблема, Уго, в том, что вы — еретик-извращенец и думаете только о совокуплении. Вы притворяетесь трубадуром, чтобы обольщать невинных девушек. Говорят, что когда у вас нет женщины, вы занимаетесь этим с собственной кобылой. И так как вы действительно думаете одним местом, то и мысли у вас соответственные.

Хайме хохотал во весь голос, пока Уго возмущенно отдувался.

— Принесли чай, сеньор, — крикнул снаружи оруженосец, отвечающий за охрану королевской палатки.

— Пусть зайдут, — позволил Хайме.

Разговор прервался, когда в палатку, неся серебряные подносы и соблазнительно двигаясь, зашли две танцовщицы. Вуаль не скрывала притягательной улыбки на сочных губах. Девушки опустились на колени рядом со столиком и поклонились. Получив разрешение Хайме, они начали разливать в серебряные стаканы искусной арабской работы чай из ароматных трав.

— У меня есть одна кузина, которая наверняка вам понравится, Мигель, — не остался в долгу Уго. — Она ревностная католичка и мечтает о хорошей папистской дубинке, такой, как ваша. К сожалению, она столь безобразна, что так и не нашла смельчака, который решился бы поразвлечься с ней. Пришлось бедняжке уйти в монастырь. Я уверен, что наш Папа сочтет актом милосердия то, что вы решите проблему моей кузины, и удостоит вас специальной буллой. — Уго высказался и, не дожидаясь ответа Мигеля, потянулся к ближайшей танцовщице и погладил ее по заду, а затем провел рукой между ног девушки. Она вздрогнула и издала смешок. — О, прекрасная! Подари восточную ночь бедному воину! — обратился Уго к девушке в прозрачном балахоне. Та услужливо кивнула головой, и Уго церемонно поцеловал ей руку. — Вы удостоите меня этой привилегии, сеньор?

Хайме рассмеялся и сказал:

— Уго, вы храбро сражались за мое дело и получили уже сполна подобных привилегий. Но коль скоро вы мне понадобитесь для новых сражений, вы и ваш конь, оба в добром здравии, то я предоставляю вам ее снова, но только ради вашего коня.

Все трое разразились хохотом и принялись за чай, а Уго между тем усадил голубоглазую танцовщицу рядом с собой. Другая девушка подошла к Хайме.

— Господин мой, — продолжал Уго после нескольких минут молчания, — вы известны как терпимый и понимающий монарх по отношению к вашим подданным и к беженцам из других земель. Вы позволяли и сарацинам, и иудеям оставаться на отвоеванных вами землях и при этом сохранять свою религию. Папе это не нравится, как и то, что вы не проявляете жестокости и нетерпимости к окситанским катарам. Я тоже не вижу преступления в том, что каждый понимает Бога таким, как сам Бог ему велит. Кто такой Папа, чтобы лишать человека этой свободы?

Вы помните ту религиозную комиссию, которую вы возглавили в Каркассоне в 1204 году? Катарский епископ Бернард де Симорр убедительно доказал с помощью текстов Ветхого и Нового Завета, что католическая церковь приспособила слово Божье под свои надобности.

Единственное, чего желает Иннокентий III, это уничтожить соперника в лице катаров и удержать свою власть над людьми и богатствами. Он поощряет выступления против вас, потому что боится. Заключите с ним союз, но только чтобы выиграть время, так как он будет продолжать поддерживать Симона де Монфора и тех, кто вас грабит.

Давайте дойдем до Барселоны и затем до Уэски. Перейдем Пиренеи через Андорру и Фуа и нападем на крестоносцев. В это время ваш дядя Санчо с войском из Каталонии и Прованса зайдет с востока, а ваш зять Раймон из Тулузы довершит дело. Когда с крестоносцами будет покончено, Папа станет гораздо сговорчивее, поскольку ваши владения дойдут до самой Ниццы, что уже совсем недалеко от Рима. В случае необходимости можно будет пригрозить ему оружием.

— Вы сошли с ума, — вмешался Мигель. — Дьявол похоти сожрал ваши мозги. То, что вы советуете дону Педро, всех нас погубит. Иннокентий III — высший представитель единственно истинной религии, ведь она ведет начало от апостола Петра, которому Иисус Христос препоручил Церковь. Посланники Папы доказали это комиссии в Каркассоне. Кроме того, это признают все самые великие христианские монархи.

В наше время религия — это политика, и любой монарх должен основывать свою власть на благодати, посланной ему Богом, и иметь поддержку церковников, которые, проповедуя в храмах, внушают людям то, что нужно. — Мигель обращался к Хайме. — Вы поддерживаете католическую Церковь, Папа и Церковь получают блага, и Церковь ратифицирует ваше божественное право на власть, дает вам отпущение грехов и обещает рай после смерти. Это хорошая сделка.

Это была грандиозная идея: стать вассалом папы и назваться по его воле Католиком. Это тот образ, который необходим правителю, когда в его королевстве — подданные четырех религий. Ведь его верность католичеству может быть оспорена в любой момент. Религиозное многообразие представляет собой опасность. Вам нужно, чтобы народ был политически един, но вы не сможете достичь этого, если он будет состоять из различных религиозных групп.

Вы думаете, что сарацины, иудеи и катары искренне клянутся вам в верности? Вам известно, по крайней мере, именем какого Бога они клянутся?

— Какая разница? — вмешался Уго. — Важно то, что они верят в то, чему приносят клятву. Давайте поступим по совести: мы не можем согласиться с уничтожением наших окситанских братьев. Мы говорим почти на одном языке, поем те же песни, думаем одинаково. Дон Педро, они не только грабят их. Они грабят вас, они воруют то, что принадлежит вам. Возьмем же оружие и разорвем на клочки этих проклятых убийц, которые называют себя крестоносцами.

Хайме колебался между двумя возможностями, которые и сам уже тысячу раз обдумывал. Его сердце было с Уго, но Мигель де Луизьен, удостоившийся титула королевского знаменосца не только за доблесть в сражениях, но и за свою политическую рассудительность, озвучил то, что говорил Хайме его разум. Ни одна из этих возможностей не была хороша.

Но дело было не только в этом. Ему было трудно принять решение по причине его собственных внутренних религиозных противоречий.

Бог и истина. Какой путь правильный? Чего бы хотел от него милосердный Бог? С какой целью он удостоил его жизни? Как мучительна неопределенность!

Танцовщица, которая сидела рядом с Хайме, поцеловала его в руку, в щеку и, в конце концов, прилегла к нему на колени. Это была красивая женщина с темными волосами и миндалевидными глазами, она пахла жасмином. Они провели вместе предыдущие ночи, девушка оказалась нежной любовницей, и он был благодарен ей за тепло, которое облегчало немного его тоску.

— Забудьте об Окситании, господин, — продолжал Мигель. — Если Папа не хочет, чтобы она была вашей, уступите ее французам. Вы можете завладеть многими другими землями Испании и утвердить в них христианство. Выдворим сарацинов из Валенсии и Балеарских островов и заведем морскую торговлю.

Мы можем поторговаться с Папой, чтобы он в обмен на наше невмешательство в дела крестоносцев поддержал нас против Генуи.

— Мы не можем бросить Окситанию в беде, — сказал Уго. — Права нашего господина оскорблены, а его вассалов мучают и убивают.

— Хорошо, — продолжал Мигель, — если вы хотите сохранить Окситанию, то давайте отведем наше войско в Тулузу. Граф Раймон VI подумает, что мы идем ему на помощь, и хорошо нас примет. Мы захватим город и сдадим графа, его сына и несколько сотен катаров братьям Систера. Пусть сжигают их или делают с ними, что хотят.

Мы тоже станем крестоносцами, равными в правах с французами, заставим их по-хорошему или по-плохому вернуть Каркассон, Безье и другие города. Вы установите религиозное единство на севере ваших владений и заслужите благосклонность Папы.

— Но это подлость, Мигель! — возмутился Уго. — Где ваша рыцарская честь? Как мы можем прийти окситанцам на помощь, а потом предать их? Ведь Раймон VI женат на сестре короля!

— Что с вами, Уго? — быстро возразил Мигель. — Неужели вы всерьез поверили в те героические баллады, что сочиняете? Рыцарские идеалы — для дураков, которые гибнут в первом же сражении, а не для монархов, владеющих землями. Забудьте на сегодня про песни. У вас уже есть, кому греть кровать.

— Хватит, сеньоры, — прервал их перебранку Хайме. Он знал, что спор перейдет в драку. — Спасибо, Мигель и Уго, за ваши советы. Дайте мне их обдумать. Спокойной ночи.

Мигель встал, а Уго сказал Хайме:

— Я прошу у вас минутку наедине.

— Хорошо.

Мигель поклонился и вышел, пожелав спокойной ночи.

— Хуггонет принес личное послание для вас из Тулузы. Хотите его услышать?

Сердце Хайме подпрыгнуло в груди, когда он догадался, от кого это послание. Он постарался скрыть свои чувства и сухо ответил:

— Да.

44

— Это было тяжелое решение, и я разрывался между двумя возможностями. — Хайме говорил медленно, словно с самим собой. Он сделал жест руками, словно каждая из них представляла один из возможных вариантов. — Оба варианта были плохими, но нужно было выбрать один из них. Мне было тяжело на душе. Очень. Времени на размышления почти не было, необходимо было принять решение.

Хайме сидел за чугунным столиком, покрашенным белой краской, его глаза рассеянно смотрели вокруг. День был ярким, солнечным. Солнце протягивало тени деревьев по траве сада и через песочные дорожки. На столе стояли три стакана с лимонадом, Карен и Кевин внимательно его слушали.

— Позволь тебе помочь. — Кевин прервал задумчивое молчание, в которое погрузился Хайме. — Ты должен избрать один из вариантов. Первый состоял в том, чтобы поддержать позицию Папы и его крестоносцев, поддерживаемых Парижем. Это значило встать на сторону сил нетерпимости.

Вторая возможность заключалась в том, чтобы поддержать мирную революцию, которая происходила на современном юге Франции, севере Испании и Италии. Это была культура терпимости, музыки, поэзии, трубадуров и певцов. Эта культура создала собственный стиль любви: галантную любовь рыцарей к их дамам. Были созданы даже трибуналы, на которых, при согласии и участии обвиняемых, судились любовные грехи. Сам Ричард Львиное Сердце и король Альфонс, отец короля Педро III, подверглись суду из-за страстной и соблазнительной Аделаиды Тулузской.

Противопоставив себя католической Церкви, катары стали ключевым элементом этой революции.

Катары во многом опережали свое время, например, для них мужчины и женщины были равны перед Богом и людьми. Женщины имели возможность достигнуть тех же позиций в катарской Церкви, что и мужчины. Существовали Добрые Женщины, или Совершенные, как называла их Инквизиция. Восемьсот лет назад это было революцией и даже до сих пор считается неприемлемым во многих мировых религиях.

Это была новая цивилизация, которая мощно развивалась, угрожая при этом феодальному и католическому обществу того времени. В ответ это общество, будучи более агрессивным и фанатичным, ответило войной против зарождающейся культуры.

В этой войне воплотилась извечная борьба между демократией и абсолютизмом, терпимостью и религиозным фанатизмом. Она происходила тогда и происходит сейчас. Борьба добра и зла.

— Да, это были две возможности, — сказал Хайме, удивленный этой новой информацией. — Видно, что ты хорошо все это изучил.

— Я много читал о том времени, но больше пережил сам, чем выучил.

— Ты тоже жил в то время? Я знал тебя?

— Мы были немного знакомы и, возможно, в один прекрасный момент ты меня узнаешь, но пока не время говорить об этом.

— А ты, Хайме, узнал кого-нибудь из твоей современной жизни? — спросила Карен.

— Я узнал одного друга из детства. Не столько по его внешнему виду, сколько по внутреннему ощущению. По тому, как он двигается, разговаривает, действует. Это он, я уверен.

— Как ты думаешь, он хотел бы присоединиться к нам?

— Ты знаешь его, Карен. Это Рикардо, мой друг из клуба.

— Да, я хорошо его помню. Приводи его.

— Ну, я сомневаюсь, чтобы духовные искания заботили Рикардо в данный момент, — сказал Хайме и улыбнулся, представив волосатого Рикардо в белой тупике и босым. Его воображение разыгралось и добавило к облику золотой нимб и хлопчатобумажные крылышки за спиной. Ангелочек Рикардо! Он с трудом удержался от смеха. — Думаю, его интересы сейчас скорее физические и плотские, чем религиозные.

— Тут тебя может ожидать сюрприз. Не суди поспешно о духовности тех, кто тебя окружает. Это то, что большинство хранит в глубине души, особенно такие, как твой друг, те, кто выставляет напоказ свою мужественность. Но дух у них есть. Ты не имеешь права лишать его того, что пережил сам.

— Может, ты и права, Карен, но давай подождем.

Ветерок пробежал по листьям деревьев, и Хайме задумчиво наблюдал за колыханием веток пальмы, растущей на расстоянии нескольких метров, рядом с бассейном. Он смотрел на великолепный дом, ютившийся на склоне одного из холмов Санта-Моники, откуда открывался вид почти на всю долину Сан-Фернандо. Это было престижным местом, куда вела автострада Сан-Диего, а после — извилистая Малхолланд-драйв. Казалось невероятным, что всего несколько минут назад он находился тут же, но на глубине нескольких метров, в подвале, вырытом в скале, там, где висел гобелен с подковой.

— Чему я обязан честью видеть это место снаружи? А как же очки? — не без ехидства спросил он.

— Ты уже два раза прошел через ритуал, — многозначительно глядя на Хайме, сказал Кеплер. — Скоро ты поймешь смысл своих видений и сможешь связать их с твоей реальной жизнью. Цикл начался, и единственное, чего ты захочешь, — это завершить его и увидеть, как закончилась та твоя жизнь. Это то, что накрепко связывает тебя с нашей группой. Ты — один из нас, мы знаем, что ты будешь верен и сохранишь наши секреты. Предать нас было бы предательством самого себя.

— Где мы находимся?

— В Монсегюре, духовном центре катаров, — ответила Карен. — Окситанский Монсегюр находился на вершине высокой горы в Пиренеях, поэтому был недоступен. Безопасность этого центра катаров XXI века основана на его секретности. Только ограниченный круг посвященных, чья верность не подлежит сомнению, имеет сюда доступ. Теперь ты — один из них.

— Так значит, это катарский Ватикан? — сказал Хайме, глядя по сторонам. — Кто бы мог подумать.

— В этом весь смысл, — заметил Кевин. — Чтобы никто ничего не заподозрил. Это убежище на случай преследований или опасности.

— Я не понимаю ваших страхов. Зачем эта кутерьма с убежищами, о которых никто не должен знать?

— Нам необходимо иметь убежище. Когда-нибудь один из нас может оказаться в опасности. Нужно защищать лидеров нашей организации.

— Боже! К чему этот цирк? — Хайме начинали раздражать ответы Кевина. — Кто собирается вас преследовать? Мы живем в стране абсолютной религиозной свободы. Инквизиции больше не существует. От кого вы прячетесь? А, я понимаю! От налоговой полиции. — Хайме говорил едким тоном. — Вы создали Церковь некоммерческого характера, чтобы уйти от налогов.

— Нет, Хайме, ты не понимаешь, — мягко сказала Карен. — Идет война.

— Что?

— Да. Идет война. Как восемьсот лет назад, но нынешняя война — не открытая, и лишь мы немногие о ней знаем.

— Карен, что ты говоришь?

— Да, Хайме. В воспоминаниях о прошлом ты колебался между двумя возможностями. Даже желая избежать конфликта, ты не мог удержать нейтралитет. Сейчас, в XXI веке, повторяется то же самое. Здесь и сейчас ты оказываешься на другой войне и не можешь убежать.

Хайме внимательно посмотрел на Карен. Она была серьезна и смотрела на него открытым и глубоким взглядом. Шаловливый блеск, который появлялся в ее глазах в минуты хорошего настроения, исчез. Она не шутила.

— Ты шутишь, правда, Карен? — на всякий случай спросил он.

— Нет, Хайме.

Он огляделся. Все вокруг дышало покоем ясного дня. По небу пролетела птица, и ветер качнул вершины сосен, а затем тронул кроны эвкалиптов. Хайме глубоко вздохнул, словно желая впитать в себя эту умиротворенность.

Все это время он чувствовал, что Карен что-то скрывает, и ощущал исходящую от нее опасность. Пришел момент, когда он испытал наяву, в реальной жизни ту тоску, которая грызла его в видении о прошлом.

Хайме начинал думать, что Карен права. Он уже не сможет, даже если захочет, избежать того, что надвигалось на него. Он был в ловушке.

Он знал, что окружающий его покой — только видимость, штиль перед бурей. А буря придет. Очень скоро.

45

— Какого черта! — воскликнул Дэвис. — Это мой дом, и я могу здесь делать все, что хочу.

Гутьеррес посоветовал ему ограничить свои поездки верхом по окрестностям, пока не найдут организаторов убийства Керта. Ранчо занимало много гектаров площади, и, несмотря на охрану, снайпер при желании мог бы проникнуть на его территорию через внешнюю ограду.

Несмотря на недовольство Дэвиса, Гутьеррес усилил меры предосторожности. Помимо видеокамер и инфракрасных датчиков, установленных по всему периметру ранчо, не далее как сегодня утром было осмотрено все внешнее ограждение на предмет возможных повреждений. Три пары всадников неоднократно объехали всю зону привычных прогулок Дэвиса в поисках незваных гостей.

Даже сейчас у Гутьерреса была с собой винтовка, притороченная к седлу, пистолет под пиджаком и постоянная радиосвязь с еще четырьмя верховыми охранниками, которые следовали за ними на расстоянии.

Со своим обычным упрямством Дэвис не захотел надеть бронежилет. Так что, хотя их выезд и казался обычной конной прогулкой, глаза Гутьерреса, не переставая, осматривали все кругом.

— Есть что-нибудь новенькое о расследовании? — поинтересовался Дэвис.

— Бек не устает повторять, что вам грозит опасность. Он настаивает на версии о секретной секте и считает, что вам надо как можно быстрее определиться с преемником. Как только он появится, вы перестанете быть объектом для покушения.

— Или наоборот, превращусь в завидный охотничий трофей, — сказал Дэвис задумчиво. — Этот тип дал какую-нибудь информацию о секте или по-прежнему прячет их письма? — Старик в последнее время очень доверял Гутьерресу, особенно после гибели своего близкого компаньона Стивена Керта. Он ценил Гутьерреса за ум и здравый смысл, и поскольку тот не имел амбициозных планов своего продвижения в корпорации и не участвовал в политических баталиях топ-менеджеров, то идеально подходил на роль непредвзятого судьи. Помимо сказочной зарплаты, которую ему платил Дэвис, он получал неплохой процент с доходов корпорации. Естественно, он потерял бы все это со смертью Дэвиса. Таким образом, исходя из того, что Гутьеррес больше всех пострадает от его смерти, Дэвис считал его самым надежным из своего окружения.

— Он сообщил мне о некой секте катаров и дал о ней самые общие сведения. Но он отказывается называть имена. Он утверждает, что среди служащих корпорации есть представители и других сект, но отказывается называть кого-либо, пока не соберет доказательств.

— Что это за секта?

— Я знаю только то, что сказал Бек, но я внедрил в нее одного из моих людей, и через несколько дней он предоставит отчет.

— И что, Бек подозревает, что эти катары связаны со взрывом?

— Он еще не уверен, но убежден, что это дело рук очень хорошо организованной группы, проникшей в корпорацию. ФБР продолжает расследование.

— Мне не нравится вмешательство ФБР. Они действуют по плану Вашингтона, а он не совпадает с моим. Как ты думаешь, почему они так заинтересованы в моем преемнике?

— Беспокойство президента и сенатора кажется искренним. И это делает им честь. Но очевидно, что в Вашингтоне вас считают сложным человеком.

— Думаешь, они надеются, что мой последователь будет посговорчивее?

— Возможно.

— Ведь именно поэтому я не назначаю преемника. Если они сочтут его более желательным, то решат, что Дэвис должен ретироваться. А я не намерен этого делать!

— Моя работа — не позволить отодвинуть вас от дел, пока вы сами этого не захотите. Несмотря на то, что вы мне эту задачу усложняете.

— Если бы я постоянно сидел в запертом сейфе, ты не заработал бы тех денег, что я тебе плачу.

— Это правда, если вас убьют, я потеряю много денег, но вы-то потеряете жизнь.

— Вот поэтому из нас получилась хорошая команда, Гас. Но так как я уже стар, наверняка ты потеряешь больше, чем я, — со смехом заметил Дэвис.

Они некоторое время ехали молча, наслаждаясь свежим ветерком и видами освещенной солнцем долины.

— А как дела у Рэмси? — через некоторое время спросил Дэвис.

— Он много работает, но у него немного открытых линий расследования. Сегодня он звонил мне с плохими новостями. И он связывает их с убийством Керта.

— Плохие новости?

— Я думал подождать с этим до понедельника.

— Я плачу тебе за сохранность моего тела, а не духа. Выкладывай!

— Одна из аудиторов корпорации была убита вчера вечером в отеле Майами. Над ней надругались. Похоже на действия какой-то секты сатанистов или чего-то подобного. Она была изнасилована, на теле много мелких порезов и ожогов от сигарет.

— Уже есть версии?

— Ни одной пока. Подозреваемых нет. Никаких отпечатков пальцев. Было произведено вскрытие, но следов спермы не нашли. Даже окурков от сигарет не осталось, как будто там побывали привидения.

— Ты думаешь, эти два убийства связаны?

— Они кажутся абсолютно разными. Похоже, нет никаких оснований связывать их между собой.

— Кто была эта девушка?

— Некая Линда Америко, шеф группы аудиторов продюсерского департамента. Вы ее должны помнить, недавно она обвинила Дэниела Дугласа в сексуальном преследовании. У нее были доказательства, и мы уволили Дугласа.

— Я так и не познакомился с ней лично, но хорошо помню эту историю, — задумчиво сказал Дэвис. — Бедная девушка. Мне очень жаль. Она была в Майами по служебным делам?

— Да.

— Проконтролируй, чтобы обо всем позаботились. Чтобы семья ни в чем не нуждалась, и оплатите все расходы по похоронам. — Дэвис замолчал, посмотрел на горизонт застывшим взглядом и добавил: — Я не знал ее, но теперь она — член моей семьи. И если ее убийство связано с убийством Керта, то оно перейдет в мой личный список.

— Да, шеф, — вздохнул Гутьеррес. Он хорошо знал, что значил «личный список» для Дэвиса.

46

— Хватит загадок! — обрушился на них Хайме после нескольких минут молчания. — Объясните мне наконец, что происходит. Что это за секретная война? Кто враг?

Карен и Кеплер обменялись взглядами. Несколько минут прошло в молчании, затем Карен кивнула Кеплеру и начала рассказ.

— Ты уже знаком с идеями, которые движут нами. — Карен выпрямилась на стуле, наклонившись через стол к Хайме. — Мы против навязывания и догматизма. Мы за то, чтобы люди были вольны принимать или отвергать учения наших Добрых Людей, потому что, когда человек достигает определенного уровня духовного развития, он принимает их без затруднений.

На самом деле, именно так большинство людей воспринимают в наше время религии, унаследованные от родителей или окружения. Они берут от них то, что их дух, умудренный тем, что прожил в предыдущих жизнях, позволяет им принять. В наши дни многие уже не верят в догмы.

Впрочем, есть и другие характеры, как в крупных религиях, так и в маленьких сектах, — Кевин продолжил рассказ Карен. — Существует тенденция к нетерпимости, к неприятию того факта, что кто-то мыслит по-другому. Такие люди думают, что владеют абсолютной истиной, и яростно борются с любым другим мнением или суждением.

— Причем тут война, в которую я якобы вовлечен?

— Существуют заинтересованные группы, похожие на мафию или закамуфлированные под религиозные организации или секты. Они стремятся к власти и деньгам. Мы боремся с одной такой группой, и она очень сильна.

Речь идет о группе последователей одной из христианских сект, зародившейся здесь, в Соединенных Штатах. Эта секта существует открыто и легально. Члены основного состава этой секты хорошо устроены в жизни, обычно уверенно вращаются в деловом мире. Богатство для них — символ божественной милости. Кроме того, десять процентов от своих доходов они отдают Церкви.

Сама по себе вышеупомянутая секта ничем не скомпрометировала себя, кроме разве что некоторого тяготения к расовому шовинизму и женоненавистничеству. Для нее характерна сильная взаимопомощь между ее членами и поиск ячеек во властных структурах для того, чтобы продвинуть туда своих приверженцев. Эта секта имеет радикальную фракцию, действующую секретно. Ее члены называют себя «Хранители Церкви». Они считают себя истинными глашатаями своей религии. Для них цель оправдывает любые средства, даже убийство.

— Эта фракция имеет политические связи?

— Да, но скрывает их. Мы думаем, что они связаны с крайними правыми. Они близки к провоенным группам, таким, как «Североамериканская милиция», и без колебания подписались бы под лозунгом Джона Трохманна, основателя «Горной милиции», — «Бог, храбрость и оружие». Они — христиане-фундаменталисты, боготворят оружие, им нравится использовать его по назначению, и они категорически против нынешнего правительства.

Хайме с трудом верилось в то, что ему рассказывают. Он отвел глаза от Кевина, снова погрузившись в созерцание солнечного и радостного пейзажа.

Откинувшись на спинку стула, он поймал себя на том, что непроизвольно приглаживает волосы рукой. Хайме был в замешательстве.

— Какое отношение к этому имеем мы, катары? — спросил он, пытаясь вернуть видимость уверенности в себе. — Почему вы говорите, что мы противопоставлены им?

— Потому что «Хранители» проповедуют противоположное тому, что защищаем мы. Это варварство и грубость, с которыми надо бороться. Но хуже всего то, что они стремятся захватить контроль над корпорацией Дэвиса. И они очень к этому близки. Если они его добьются, то получат в свое распоряжение гиганта коммуникационной индустрии, самого влиятельного в мире. — Кевин снова принял вид вдохновленного вещателя, но в этот раз Хайме, вместо того чтобы почувствовать неловкость, ощутил, что и ему передаются его озабоченность и нетерпение. — Влияние корпорации, направленное в политику, может нарушить равновесие между двумя кандидатами в президенты Соединенных Штатов, сыграть решающую роль при выборе сенаторов и членов конгресса и протолкнуть принятие некоторых законов. И, естественно, будет использовано для распространения определенных этических и религиозных идей.

Контроль корпорации со стороны «Хранителей» станет необратимой катастрофой с точки зрения эволюции сознания человека в сторону терпимости и совершенства. Человечество задержится в своем развитии на несколько столетий, как это произошло в XIII веке, когда уничтожили катаров.

Речь идет о тех же самых тормозящих силах, которые победили тогда, они возродились и в наше время. Снова предстоит борьба добра и зла, милосердного Бога и злого Бога, тьмы и света. Для них это крестовый поход, как восемьсот лет назад. Снова начинается все та же война.

— Откуда вам все это известно?

— Мы давно присматриваем за корпорацией и «Хранителями». Нам удалось внедрить наших членов в организацию «Хранителей», и так стали известны их планы и конкретные шаги. Именно поэтому мы должны действовать секретно, чтобы защитить наших братьев, потому что «Хранители» опасны и без сомнения используют любые средства.

— Они знают, что вы за ними следите? — Теперь Хайме не мог справиться с любопытством.

— Мы думаем, что нет. В любом случае, скоро они узнают, что существуют силы, которые им противостоят. Вот тогда нам и будет грозить опасность.

— Кто из корпорации — «Хранитель»?

— Некоторых мы знаем, например, Пол Кохрэйн, вице-президент студии «Игл», — один из них. Нам удалось выяснить наверняка, что он протащил в корпорацию многих своих братьев из «Хранителей». Охрана главного здания тоже в их руках. Ник Мур, три его офицера и многие из работников департамента принадлежат к «Хранителям».

Среди преторианцев Дэвиса их, к счастью, нет. Но мы уверены, что есть еще много других, в разных департаментах корпорации. Например, твой шеф, Чарльз Уайт, президент аудиторского департамента.

— Мой шеф? — воскликнул Хайме в изумлении. — У тебя есть доказательства?

— Да. Но пока поверь на слово, доказательства будут позже.

— И как действуют эти люди? Каков их план завладения компанией?

— Основное их звено — продюсерская сфера. Аудиторы позволяют им укрывать крупные суммы денег, проводя их либо как премиальные для членов секты, которые работают в продюсировании, либо как оплату услуг или продуктов, купленных у фирм, принадлежащих «Хранителям». Принадлежащие к секте покупатели будут проверяться аудиторами, которые сами являются членами секты. Поэтому они могут спокойно нарушать закон, и внутренние проверки контрактов и оплат им не страшны.

Ты и твоя команда не можете ничего заметить, так как твой начальник поручил тебе только дистрибьюторскую сеть и не допустил к продюсерской сфере.

— Значит, мой бывший коллега Дэниел Дуглас, работавший в продюсерском направлении, должен быть одним из них?

— Да, он из секты.

— Выходит, Линда Америко, его подчиненная и бывшая любовница, знала об этом. — Мысли Хайме неожиданно прояснились, и события начали связываться в единую цепочку быстрее, чем он мог это описать словами. — Но это не все. Я не понимаю ситуацию с Линдой, если только она тоже не была из «Хранителей». Но если она принадлежала к секте, как объяснить то что она решила расправиться с Дугласом? Даже если ее любовные отношения с Дугласом стали невыносимыми, даже если он пообещал ей повышение и не сделал этого. С какой стати убирать его и таким образом ставить под угрозу махинации секты? Зная, какую силу в корпорации представляют собой «Хранители», как она смогла решиться на такое? И самое главное: как она смогла добиться его увольнения из корпорации?

— Браво, Хайме, — подбодрила его Карен. — Правильные вопросы. Ты задаешь их, потому что уже предчувствуешь ответы.

— Нет, я не знаю ответов, но у меня есть одна теория, которая могла бы все это объяснить.

— Мы тебя слушаем.

— Линда принадлежит к секте «Хранителей», но ты, Карен, говорила, что она — твоя лучшая подруга и именно ты посоветовала ей поступить известным нам образом с Дугласом. У меня есть единственное объяснение вашей дружбе и всему происшедшему, и я подозревал это с самого начала.

— Какое объяснение, Хайме? — Карен улыбалась, наблюдая, как он связывает воедино цепочку своих выводов.

— Линда — тоже катарка. И таким образом является двойным агентом. Она проникла в секту «Хранителей» благодаря тому, что Дуглас, видимо, занимает в ней видное место. Роман между Дугласом и Линдой был выгоден секте, так как усиливал ее влияние в продюсерском отделе. Естественно, они не знают что Линда — из катаров. И, должно быть, она — не последний член в секте, раз играет во всем этом деле такую важную роль. — Хайме помолчал и многозначительно посмотрел на Карен. — Мое мнение о Линде не изменилось.

— Правда? — Карен не отвела глаз, но улыбка с ее лица исчезла.

— Линда соблазнила Дугласа из выгоды. Возможно, эта выгода была не такая низменная, как я подозревал. Да, конечно, она сделала это во имя катарской Церкви. Возможно, для вас это что-то и меняет в отношении духовных деяний, но для меня это не меняет ничего. Она сказала Дугласу, что любит его, и они долго были любовниками, она смеялась его шуткам, шептала ему нежные слова и обещания вечной любви. Но когда это оказалось полезным для катаров, просто абсолютно хладнокровно сломала ему жизнь. Я ошибаюсь, Карен?

— Твой анализ происходящего был великолепен, но оценка Линды чрезвычайно резка и несправедлива. — Она говорила очень серьезно.

— Неужели я угадал? Бинго! Скажи, Карен, это и есть катарская чистота? Или это — сексуальная игра, которую вы часто практикуете? Кто следующий дурак? Что говорят ваши Совершенные о таких поступках? Или вы вместо Евангелия от Иоанна изучаете Камасутру от катарок? Если это так, я горю желанием, Карен! Мы слишком медленно продвигаемся с тобой, нам нужно освоить еще много глав!

Карен кусала губы и продолжала пристально смотреть на Хайме, глаза ее наполнились слезами. Брови слегка нахмурились, выдавая напряжение.

— Ты сам не знаешь, что говоришь! — не выдержала она. — Ты не понимаешь того, что происходит сейчас, и не знаешь прошлого. Ты ничего не знаешь. Ни мотивов, ни конечной цели. И тебе неизвестны мои чувства! Как же ты смеешь осуждать наши поступки, не понимая, зачем мы это делаем?!

— Ах, так? Так расскажите мне. Я горю желанием узнать, как катары оправдывают использование своих женщин в качестве военного оружия.

— Успокойся, Хайме, — заговорил Кевин. — Если ты переносишь ситуацию с Дугласом и Линдой на вас с Карен, то ты ошибаешься. Послушай, прежде чем делать выводы и судить.

— Я слушаю, — сухо сказал Хайме. Он поставил себя на место Дугласа и тут же почувствовал унижение и обиду. Но он мог ошибаться и судить несправедливо.

Хайме посмотрел на девушку. Сейчас ее взгляд блуждал по кронам деревьев. Слезы переполняли глаза и катились по щекам. Карен молча плакала, пытаясь сдержаться, потом поискала в сумке платок. Возмущение Хайме как рукой сняло. «Черт возьми! — подумал он. — Я влюблен, как мальчишка».

Он сдержал желание взять ее за руку и успокоить и перевел глаза на Кевина в ожидании объяснений.

47

«Архангел, посланники в Майами отомстили за нашего брата и добыли часть информации об этих ранее неизвестных нам врагах.

Твои подозрения подтвердились. Мы готовим отчет: есть новости, которые заставят нас поменять план крестового похода.

Мы будем ждать, когда ты проанализируешь все данные и примешь решение относительно момента нападения. Сачиэль».

Архангел недовольно стукнул по столу, его пальцы поспешили написать ответ:

«Сачиэль, поторопитесь с информацией. Не отвлекайтесь, братья. Мы должны выяснить, кто на стороне врага, и действовать без страха и упрека.

Нужно уничтожить их до того, как зазвучат военные трубы и падут стены. Архангел».

Его палец в форме копыта нажал на клавишу отправления сообщения.

48

— Чтобы понять историю с Линдой, ты должен знать как ее прошлое, так и настоящее, — продолжил рассказ Кевин. — Хотя мы никогда не рассказываем о прошлых жизнях других, думаю, в данном случае стоит сделать исключение.

Линда так же легко вспомнила свою катарскую жизнь, как и ты. Она была благородной юной дамой из Окситании, которая обратилась в катаризм как простая верующая. Линда была красива и умна и, как и многие окситанские женщины того времени, считала себя равной мужчинам.

Двор ее отца всегда был полон шутов и певцов, исполнявших баллады, трубадуров, сочинявших их, рыцарей, свидетельствующих свое почтение барону и его прекрасной дочери.

Почти каждый вечер в салоне замка стихи сменялись песнями, развлечениями и иногда катарскими проповедями. Молодые рыцари, как водилось, странствовали по землям Окситании, и барон щедро предлагал им свое гостеприимство. Некоторые даже осмеливались соперничать с трубадурами в искусстве сложения стихов и песен.

Любовь галантная, духовная, платоническая была одним из столпов культурного возрождения того времени. Молодые рыцари признавались в любви самой баронессе, матери Линды, и даже просили разрешения в присутствии барона называть ее своей дамой сердца, несмотря на разницу в возрасте и ее замужний статус. Как хозяйка замка, так и ее муж чувствовали себя польщенными такой любезностью. Баронесса отвечала своими собственными стихами на сочинения кавалеров и соглашалась стать дамой сердца для некоторых из них. Конечно, молодые дамы и среди них Линда получали гораздо больше галантных признаний в любви.

Среди странствующих рыцарей был Дуглас, Линда с уверенностью узнала его в своем видении. Он был с севера, из района Иль-де-Франс, земли которого были опустошены и разорены длительными войнами. Он не говорил на языке ок, его родным был язык оиль, родоначальник современного французского. Его приняли со всем гостеприимством, и вскоре он влюбился в Линду. Правила любовной игры были сложны для Дугласа, однако он решил завоевать ее любовь с помощью стихов и сделать ее своей дамой сердца.

Незлобивые окситанцы поддерживали его в этом предприятии, но слабое владение языком ок стало причиной провала его попытки добиться внимания Линды с помощью поэзии. Она не смогла удержаться от смеха и ответила ему остроумными стишками, которые вызвали хохот всех его соперников. Вскоре Дуглас превратился в объект насмешек всего утонченного окситанского двора.

Опозоренный и высмеянный, Дуглас возвратился в родные северные земли, чувствуя себя глубоко униженным. Он возненавидел педантичных и высокомерных окситанцев, безбородых, как женщины.

Скоро ему представился случай отомстить за свое унижение. Несколько месяцев спустя, в начале 1208 года, священники, епископы и аббаты всех храмов севера Европы призвали верных католиков к оружию. Нужно было защитить истинную религию от заразы катаров, которые, по словам папы Иннокентия III, были «хуже, чем сарацины, почитающие Мохаммеда».

Крестовый поход в окситанские земли обещал быть более выгодным и менее опасным, чем походы в Святую Землю или в Испанию против мусульман, где расстояния были такими большими, а долгие годы войны ожесточили соперника и истощили богатства замков и городов. Вся военная добыча доставалась крестоносцам, а так как любой грех, совершенный до или во время похода, считался прощенным, то католики получали разрешение на любого рода злодеяния.

Кроме того, минимальный срок призыва в крестовый поход против катаров составлял сорок дней, и верные католики имели возможность добыть богатую добычу, не уезжая при этом надолго и не оставляя без присмотра свои владения во Франции, Германии, Бургундии или где-нибудь еще на севере Европы.

Для простого люда, в особенности для тех, кто был не в ладах с правосудием, поход был прекрасной возможностью получить папское прощение и добыть богатство.

Дуглас с энтузиазмом присоединился к крестоносцам. Им двигал еще более весомый мотив, чем другими: месть.

24 июня 1209 года, за три года до битвы в Навас-де-Толоса против альмохадов, которую ты, Хайме, помнишь, поход начался.

Из Лиона выступили двадцать тысяч рыцарей, в основном французов, под предводительством папского наместника, аббата Сито, Арно Альмерика, и целый двор епископов, аббатов и прочих церковников. Среди этих рыцарей был и Дуглас с небольшим войском вооруженных всадников, которое ему предоставил отец после долгих уговоров. За всадниками маршировали тысячи простых людей, ослепленных обещаниями богатства при жизни и местечка на небесах после смерти.

25 июля они подошли к стенам Окситанского городка Безьер, поблизости от Средиземного моря. Католический епископ Безьера предложил жителям выдать крестоносцам для сожжения двести еретиков-катаров, хорошо известных среди горожан, и таким образом спасти город от нападения и разорения.

Епископ не смог убедить свою паству, и, несмотря на угрозы крестоносцев, жители Безьера отказались выдать катаров и решили защищаться. Конечно, силы города были ничтожны по сравнению с огромной армией крестоносцев, которые легко овладели городом. И предали его крови и огню.

Двадцать тысяч жителей Безьера, включая женщин и детей, укрывшихся в церкви, были убиты. Город был разграблен, сожжен, его сровняли с землей.

Кровавый разгул и пьянство доходили до такой крайности, что вызывали отвращение даже у бывалых солдат, закаленных в многочисленных боях. Один из французских рыцарей как-то обратился к аббату Альмерику, спрашивая, как отличить еретиков от верных католиков.

Ответ аббата вошел в историю: «Не беспокойтесь об этом. Убивайте всех подряд. Бог сам распознает своих».

Так и поступали.

Менее кровавым, но не менее жестоким было взятие Каркассона и других небольших поселений, где крестоносцы сеяли смерть и ужас.

Большинство французов, с отвращением убедившись, что благородный крестовый поход превратился в кровавую бойню, вернулись в свои земли, как только закончились сорок дней их контракта. Маленький барон Иль-де-Франса по имени Симон де Монфор, нашедший в этой резне свое призвание, и аббат Альмерик возглавили поход после того, как ушли прежние командиры.

Дуглас к тому моменту еще не удовлетворил свою жажду мести, так как замок Линды все еще оставался нетронутым. Он оставался в рядах крестоносцев, которые остановились на зимовку в хорошо укрепленной крепости Каркассона.

Уход большей части рыцарей не стал проблемой, так как в следующем году католическая Церковь снова призвала католиков в крестовый поход, и новые орды истинных верующих, вместе с торговцами и мошенниками, явились с севера.

Симон де Монфор и аббат возобновили военные нападения, встретившие крайне слабое сопротивление.

Окситанская знать была разобщена и потеряла военные навыки, совершенствуясь в турнирах и почитании прекрасных дам. Их подданные, в большинстве своем католики, не испытывали желания воевать против папских крестоносцев, поскольку Папа был и оставался их духовным лидером. Со своей стороны, катары считали оружие инструментом дьявола, а войну и насилие — сатанинскими замыслами. Эти убеждения были так сильны, что Добрым Людям запрещалось воевать и даже просто защищать свою жизнь. В то же время мотивация крестоносцев, которые в бою завоевывали рай и богатства, была очень высокой. Села и замки сдавались один за другим.

А между тем ты, король Педро, с тревогой наблюдал за наступлением альмохадов с юга и не хотел вмешиваться в войну на севере.

Единственным способом сопротивления катаров была верность своей религии. Они не отказывались от нее, и в результате тысячи и тысячи верующих шли на костры.

Когда подошла очередь замка Линды, Дуглас попросил для себя особой привилегии как вознаграждения за его подвиги в крестовом походе. Замок сопротивлялся несколько недолгих недель, и в конце концов брешь в стене решила его судьбу. Враги вошли в замок. Как обычно, началось побоище, но Дуглас сохранил жизнь Линде и ее семье и бросил их в застенки.

Держа в заложниках ее семью, Дуглас смог подчинить девушку своей воле. Это была сладкая и приятная месть.

Она уступила Дугласу, ведь тело — это творение дьявола, и тело не загрязняет душу, творения Бога милосердного. Она не согласилась выйти замуж за Дугласа и, превратившись в его наложницу, отказалась стать его дамой сердца. И так и не отреклась от катарской веры.

Очень скоро ситуация стала невыносимой для него. Имея в любовницах известную и строптивую катарку, Дуглас попал в сомнительное положение в глазах католических церковников. Они интересовались, не отравит ли катарский яд Линды его чистое сердце крестоносца. Постепенно его положение стало таким хрупким, что он сам рисковал окончить жизнь на костре.

В конце концов, в один прекрасный день, он в последний раз предложил Линде отказаться от катарской веры и стать хозяйкой замка. Она ответила ему теми же самыми стихами, что когда-то сделали его посмешищем всего баронского двора. Дуглас разъярился и отдал ее на поругание двум своим заместителям. Они провели с ней целую ночь, а на следующий день он передал Линду и ее семью в руки инквизиторов. Все они были сожжены в тот же день, так и не отказавшись от своей веры.

— Линда была тогда моей лучшей подругой, — сказала Карен. — Она узнала меня и Дугласа в первый же сеанс воспоминаний.

— Как происходят эти совпадения? — с удивлением спросил Хайме. — Как могут встретиться друзья и враги в разных реинкарнациях?

— Так это работает, — ответил Кевин. — Покажется странным, но именно так оно и происходит. У всех у нас имеются общие несделанные дела и невыполненные задачи еще с предыдущих жизней. Духовная эволюция происходит не изолированно, а в группах душ. Она охватывает людей, с которыми мы сосуществовали раньше, а других не касается. Все зависит от того, есть ли у нас пред ними долги. Дюбуа рассказал бы тебе лучше, но в общих словах вот так.

— У нас должок к Дугласу и его приспешникам, — продолжила Карен, — и это не месть за прошлые жизни, хотя им тоже придется испытать боль поражения, чтобы духовно вырасти.

Сейчас «Хранители Церкви» проповедуют идеологию нетерпимости, фанатизма, авторитарности, которую когда-то несли крестоносцы, и собираются взять под контроль самую крупную в мире коммуникационную компанию, чтобы распространять свои идеи, задушив и оставив без права голоса таких людей, как мы. Так же, как поступили в Средние века с катарами, вальденсами и другими так называемыми еретиками. Это современный способ войны — применение коммуникационных средств. — У девушки на глазах блестели слезы, она говорила страстно и убежденно. — Но в этот раз все будет по-другому, Хайме. Они не добьются своего. Мы, катары, победим. Мы победим их!

49

Этот шквал информации и волна чувств обескуражили Хайме. Он опять сосредоточился на пейзаже. Синяя вода в бассейне. Пение птиц в саду. Все это являло собой резкий контраст с его внутренней бурей и словно приглашало к покою и отдыху.

Он посмотрел на Карен. Она смотрела на него. Их взгляды пересеклись на несколько мгновений. Она была прекрасна, и он ее любил. Но он так боялся, что она использует его. Эта мысль сводила его с ума. Ему хотелось бы ошибаться, пусть это останется просто плохими мыслями.

Но если она использовала его для победы в этой своей войне, это разобьет ему сердце. Потому что он нуждался в ней. Зависел от нее.

— Ладно, хорошо, — сказал Хайме, — предположим что «Хранители» — это такая маленькая мафия религиозного толка, которая придумала систему обворовывания корпорации. Но от этого до заговора с целью контролировать корпорацию — целая пропасть.

— Это не маленькая мафия, а наоборот, очень могущественная, — уверенно сказал Кевин. — И заговор существует, мы знаем это наверняка от Линды и других внедренных. Помнишь взрыв, прикончивший президента студии «Игл» Стивена Керта?

— Да, конечно.

— Так вот, его организовали «Хранители».

— Не может быть! Предполагают, что это сделала радикальная организация, протестующая против содержания некоторых наших программ.

— Так оно и есть! «Хранители» — это радикальная религиозная секта, проповедующая насилие, и им действительно не нравится содержание большинства программ корпорации. И так как они стремятся подчинить ее, то закамуфлировали этот теракт как действия посторонней группы.

— Но что они выиграли, убив Керта?

— Керт был старым либеральным евреем и придерживался тех же самых идей, что и Дэвис. Они оба верят в свободу выражения мыслей, осуждают расовую и религиозную дискриминацию, оба убеждены, что терпимость — хорошая защита для всех, потому что все мы в какой-то момент и в какой-то точке земного шара можем представлять собой меньшинство. Но у Керта был такой же авторитарный и эгоистичный характер, как и у Дэвиса, и он не позаботился подобрать последователя на свой пост в корпорации: наверное, думал, что смерти и старости не существует.

На данный момент самый очевидный кандидат на пост Керта — Кохрэйн, а он, как я уже говорил, один из влиятельных членов секты «Хранителей». Представь себе, как многого они добьются, если протолкнут Кохрэйна на пост президента «Игл»: максимального контроля над производством программ и оптимального положения для того, чтобы Кохрэйн смог в будущем занять пост Дэвиса.

— Почему вы не рассказали об этом Рэмси?

— У нас нет пока конкретных доказательств, а те, что есть, попали к нам не вполне законно. Полиция возьмет нас на заметку как подозреваемых, и мы станем первым объектом для уничтожения «Хранителями». Время еще не пришло, надо подождать.

Хайме задумался.

— Попробую угадать дальше. В любом случае, если Линда добилась увольнения Дугласа за сексуальное преследование, хотя шеф Дугласа также «Хранитель», должен был существовать кто-то, кто поддерживал Линду, занимая влиятельное положение в корпорации. Разве не так? Кто это? Тайный шеф, отдающий приказы?

— Я не могу сказать тебе этого сейчас. Извини, — ответил Кевин.

— Ладно, но надеюсь, что вы сможете прояснить для меня следующее. По какой причине Линда обвинила Дугласа и добилась его увольнения? Я понимаю, что у нее был долг к нему с прошлой жизни, который он должен был заплатить. Но почему она не собрала улики против него, а также против Уайта, и не доложила обо всем Дэвису? Таким образом вы смогли бы отделаться сразу от обоих.

— Мы рассматривали эту возможность, но было много шансов на то, что пострадает только Дуглас, так как он постарался бы отвести удар от Уайта. После увольнения Дугласа Линда имеет доступ к информации, которая напрямую компрометирует Уайта и даже, возможно, Кохрэйна. Мы дождемся подходящего момента и, может быть с твоей помощью, раскроем заговор и расскажем обо всем Дэвису.

Тогда Дэвис проведет основательную чистку как в студии «Игл», так и в административных отделах корпорации: он не позволит водить себя за нос. Первыми под удар попадут шеф охраны и его приспешники, в конце концов, именно они пронесли бомбу в здание и убили Керта.

— Ну и ну! Значит, и мне отведена роль в общем плане, да? — иронично поинтересовался Хайме. — Я чувствовал, что этим кончится.

— Конечно, отведена! — взвилась Карен. — А как же?! Ты не можешь избежать своего духовного предназначения. У тебя нет другого выхода, как только принять участие в этой войне. И я надеюсь, ты поступишь более умно, чем восемьсот лет назад. У тебя была ключевая роль тогда, она же тебе суждена и сейчас, нравится тебе это или нет.

Хайме с удивлением посмотрел на Карен. Его поразили ее возмущение, вызванное шутливым комментарием, ее убежденность и то, что она говорила об его участии в этом предприятии как о решенном деле. До этого момента все ограничивалось только намеками.

Он посмотрел на Кевина, тот с интересом наблюдал за ним. Он снова перевел взгляд на девушку. Та стояла с нахмуренными бровями и сжатыми губами, ее глаза, слегка покрасневшие от недавних слез, казалось, метали искры. Она сердилась на него. Хайме был растерян. Слишком много информации. Слишком сильно перемешалось прошлое и настоящее. А теперь еще новость о его обязанностях и духовном предназначении. Он решил не перечить Карен, ему не хотелось сейчас, чтобы спор отдалил их друг от друга. Ему необходимо было спокойно подумать, и он сменил тему.

— Положение Линды в группе «Хранителей», наверное, было очень сложным?

— Да, конечно, — ответила Карен, все еще раздраженным тоном. — Линда очень рисковала. Один из церковников «Хранителей» долго допрашивал ее по поводу обвинения против Дугласа. Линда ответила то же, что и всегда: она устала от него, а он продолжал преследовать ее, прибегая даже к физическому насилию. Дуглас дошел до края, и Линда этим воспользовалась. — Брови Карен расправились, в глазах промелькнула задорная искорка. — Кстати, насилие и преследования были на самом деле. Священник сурово осудил ее за то, что она не прибегла к их помощи для разрешения проблемы, а действовала самостоятельно. Он сказал, что она нанесла серьезный ущерб секте. Как будто Линда этого не знала! Падре приказал ей отказаться от своих обвинений, а она ответила, что это было единственным способом освободиться от Дугласа. Тогда священник дал ей понять, что это не совет, а официальный приказ «Хранителей». Карен ответила, что в таком случае пусть эта проклятая секта катится к черту. — Карен помолчала и добавила: — По крайней мере, именно оттуда они и явились.

— Я хочу отказаться от своих комментариев относительно Линды, — убежденно сказал Хайме, с улыбкой глядя на Карен. — Может, она, как я и говорил раньше, учительница Камасутры, соблазнительница и Мата Хари, но это очень смелая женщина, я ее за это не могу не уважать.

Кевин засмеялся, а Карен посмотрела на Хайме с намеком на улыбку, как будто сомневаясь: продолжить обижаться на него или поцеловать?

Хайме очень хотелось, чтобы она выбрала второе.

Понедельник

50

Среди музыки и рекламы по радио объявляли о пробках на дорогах Лос-Анджелеса и способах их объезда. Движение было чудовищным в это дождливое утро, но Хайме, заблокированный в своей машине, чувствовал себя прекрасно.

Карен не держала на него обиды за обвинения против нее и Линды, которые он высказал в субботу. Все выходные они посвятили разговорам, любви, морским прогулкам и хорошей еде. Погода начала портиться днем в воскресенье, но Хайме даже не обратил на это внимания. Солнце светило у него в душе.

В конце концов, ему удалось переварить лавину информации, полученную в субботу. Все происходило слишком быстро. Но, разговаривая с Карен, он начинал понимать происходящее, и это помогало успокоиться.

Движение машин все замедлялось и через несколько минут остановилось совсем. Обычно в таких ситуациях Хайме злился на идиотов, которые провоцируют эти пробки, и на полицию, не предупредившую вовремя по радио. Но не сегодня. Он был влюблен в великолепную женщину, и она отвечала ему взаимностью. Еще несколько недель назад он жаловался на свою бесцветную жизнь, бесцельную и бессодержательную, сосредоточенную только на зарабатывании денег. Теперь же он переживал страстное приключение, в котором мешалось эпическое прошлое с полным загадок настоящим.

И, возможно, впервые в жизни у него могла бы появиться возможность осуществить семейную утопию — свободу. Хотя на самом деле счастливым его делала Карен, он ощущал себя избранным.

Полицейские машины на полной скорости обгоняли их по тротуару, сверкая своими мигалками, зловещими в утреннем свете.

Хайме встретился взглядом с краснолицым мужчиной в бейсболке за рулем пикапа, остановившегося рядом. Хайме сердечно улыбнулся ему и сокрушенно развел руками. Тот посмотрел на него удивленно, слегка кивнул и отвернулся. Хайме подумал, что ведет себя с необычной любезностью, ему хотелось кричать во весь голос о том, как он счастлив.

В двухстах метрах впереди на шоссе опускался вертолет. Там случилась серьезная авария, были раненые.

Мысли Хайме вернулись к Карен. В свои почти сорок лет он влюбился, как школьник. Оставалось только надеяться, что ему не придется раскаиваться.

Любовь слепа, гласит пословица, но он не был слеп и понимал, что его первая встреча с Карен в греческой закусочной была не случайной.

Он представлял собой фигуру, возможно, весьма важную в шахматной партии катаров против «Хранителей Церкви». Была эта игра единственной целью или Карен любила по-настоящему? Может, она просто собиралась использовать его, как Линда Дугласа?

Черт побери! Черные мысли возвращаются, как туча москитов. Если единственная цель Карен — победить «Хранителей», что будет с ним, когда это случится? Хайме потряс головой, словно пытаясь избавиться от мрачных предчувствий.

Ладно, жизнь коротка, а счастье — это птица, перелетающая с ветки на ветку. Сейчас она в моем саду в виде прекрасной женщины, кажется, той, которую я искал всю мою жизнь. Я должен насладиться этим счастьем сполна. Игра может быть очень длинной, и пока она продолжается, я буду наслаждаться.

51

Хайме приехал в офис на час позже, но хорошее настроение его не покидало.

— Мы сегодня проспали, да? — спросила Лаура, когда он быстрым шагом проходил через коридор.

— Пробки, Лаура, проклятые пробки.

— Я бы побилась об заклад, что это все твоя холостяцкая жизнь. — Она погрозила ему пальцем.

— Это не моя вина. Меня бросили.

— Не все же такие терпеливые, как твоя секретарша. Тебе сообщить новости сейчас или после кофе?

— Давай сейчас.

— Великий и ужасный Уайт два раза звонил и спрашивал, на месте ли ты. Он хочет тебя видеть.

— Черт! Что, начальники никогда не попадают в пробки?

— Зависит от начальника. Мой попадает, а твой — нет.

— Очень остроумно, — пробурчал Хайме, входя в кабинет.

Он повесил в шкаф пальто и нажал на номер Уайта на телефоне.

— Уайт, — почти сразу ответили ему.

— Здравствуй, Чарли. Лаура сказала, что ты искал меня.

— Здравствуй. У меня совещание, и ты мне тут нужен. Не мог бы ты подняться? — Голос у шефа был странным, что-то случилось.

— Конечно, сейчас иду. — Хайме нажал отбой. — Черт! Хорошее начало недели. Срочное совещание, не успел я войти.

В дверях появилась Лаура с большой чашкой кофе в руках.

— Извини, Лаура, но я не смогу выпить его сейчас. Уайт ждет меня.

— И что мне теперь делать с кофе?

— Выпей сама.

— Я уже пила.

— Ну, выпей еще один! Пока.

— Господин Беренгер, вице-президент аудиторского департамента. — Уайт представил его очень серьезным тоном. — Хайме, это инспектор Рэмси и специальный агент Бек из ФБР.

Он пожал руку негру примерно пятидесяти лет и белому с угловатым лицом и голубыми глазами.

— Инспектор Рэмси ведет расследование убийства Керта, а агент Бек с ним сотрудничает. Садитесь, пожалуйста.

— Господин Беренгер, Линда Америко работает в вашем департаменте, не правда ли? — без обиняков спросил Рэмси.

— Да, она — директор департамента. Но она работает не со мной, а с Дугласом, а с тех пор как его уволили, она подчиняется приказам Уайта. А что?

— Господин Беренгер, — снова взял слово Рэмси, — случилось трагическое происшествие, которое может быть связано с убийством президента студии «Игл». Мы будем благодарны, если вы поможете нам.

— Что произошло?

— Линда Америко была убита в своем отеле в Майами, в пятницу вечером.

— Что?! — Хайме словно ударили под ложечку.

— Мы хотим, чтобы вы вспомнили все, что с ней связано, — продолжал Рэмси. — Не заметили ли вы ничего странного в последнее время? Может быть, какие то слухи о ее личной жизни?

— Но как это произошло? Как ее убили? — Хайме вышел из ступора. В одну минуту чудесное утро понедельника превратилось в серое и зловещее, а разговор с Карен и Кевином в субботу перестал казаться захватывающей сказкой о рыцарях, принцессах и феях. Теперь все это превратилось в реальную угрозу.

— Дело находится в расследовании, и мы не можем дать все детали, — лаконично ответил Бек. — Вы знаете что-нибудь необычное об Америко?

— Нет. Ничего, кроме того, что знают все, и вы тоже легко узнаете. Несколько недель назад Линда со скандалом добилась увольнения своего шефа, Дэниела Дугласа, обвинив его в сексуальном домогательстве.

— Вы думаете, это может иметь отношение к ее убийству? — предположил Рэмси.

— Не знаю, — осторожно ответил Хайме.

— Господин Беренгер, — вступил в разговор агент ФБР. — Похоже, Линда Америко принадлежала к религиозной секте необычного характера. Вы что-нибудь об этом слышали?

— Я мало общался с Линдой. Мы никогда не говорили ни о религии, ни о политике. Религия могла стать причиной ее смерти?

— Это возможно, — ответил Бек. — Мы отрабатываем эту версию и некоторые другие. Может, Линда или кто-то другой упоминали что-нибудь, указывающее на ее необычные религиозные убеждения?

— Как я уже говорил, наше общение было поверхностным. Я ничего такого не помню. — Хайме пытался врать естественно.

— Знакомы ли вы с кем-нибудь, с кем Линда поддерживала отношения вне работы? — Бек продолжал расспросы. — Кто-нибудь звонил ей или заезжал за ней на работу?

— Я ничего не знаю о ее личной жизни.

На несколько секунд воцарилось молчание. Похоже, у Бека закончились вопросы, и он посмотрел на Рэмси.

— Хорошо, спасибо за помощь, господин Беренгер. Если вспомните что-то еще, просим связаться с одним из нас.

Рэмси вручил Хайме визитку, Бек сделал то же самое. Хайме отдал им свою.

— Спасибо, Хайме, — сказал Уайт. — Попозже инспектор Рэмси и агент Бек расспросят людей в твоем офисе про бедную Линду. Я уверен, что ты будешь всячески помогать расследованию и попросишь об этом служащих в твоем департаменте. К обеду будет опубликовано официальное сообщение о случившемся. А пока, пожалуйста, никому ни о чем не говори.

— Само собой. — Хайме встал и попрощался с полицейскими. — Если я могу чем-то помочь, я в вашем распоряжении.

— Спасибо, — ответил Рэмси. — Я уверен, что мы еще к вам обратимся.

Придя в свой кабинет, Хайме нашел на столе чашку с остывшим кофе. Он взял чашку и полил из нее деревца в горшках, стоящие в дальней части кабинета. Было холодно.

Он подошел к окнам. Лило как из ведра. Горы вдалеке не были видны, а пальмы клонились к земле под весом воды, которая падала вертикально. Ветра не было.

Это наверняка «Хранители Церкви». Причинно-следственная связь слишком очевидна, чтобы не связать эти события. Хайме подумал об Уайте, своем шефе: он наверняка в это замешан. Ему было сложно представить его как члена секты, но катары утверждали, что он — один из «Хранителей». Если это так, то этот мерзавец очень хорошо держался перед полицейскими. Ему, конечно же, тоже пришлось врать.

Он чувствовал опасность прямо здесь, в своем кабинете. Она мурлыкала, как невидимая кошка, и, казалось, протяни руку — и можно погладить ее спину. Но это ощущение не пугало Хайме, напротив, возбуждало. Он желал атаковать первым, каким угодно образом и прямо сейчас. Был ли это атавизм, унаследованный из его прошлого, от рыцаря на коне и с мечом в руках? Внезапно его заполнил страх. Не за себя — за Карен. Угроза нового преступления была реальна, и оно могло произойти очень скоро.

Он снял трубку телефона и после второго гудка услышал ее голос.

— Карен Янсен.

— Карен… — Связь оборвалась. Что такое? Он позвонил снова.

— Карен Янсен.

— Ка… — Снова связь прервалась. Была ясно, что девушка не хочет разговаривать с ним по телефону.

Хайме размышлял с трубкой в руках. Он был уверен, что она его узнала. Наверняка у нее веские основания, чтобы бросать трубку. Что происходит?

Дождь продолжал падать, неторопливый, но сильный. Холод и возбуждение заставили Хайме встать из-за стола и ходить большими шагами по кабинету. Затем он снова сел и попытался сконцентрироваться на работе. Сложная задача. Секунды текли медленно. Минуты тащились. Он должен был увидеть Карен, но никак не мог найти способ связаться с ней секретно. Внутренняя электронная почта? Она проходила через контрольный центр и не была стопроцентно надежной. Дьявол! Он не мог выносить этого. Если ему не придет в голову какой-нибудь способ, он лично побежит к ней в кабинет.

Ближе к полудню вошла Лаура и принесла почту. Среди конвертов выделялся один — большой, белый, с его именем, напечатанным на машинке, и припиской «Конфиденциально. Лично в руки». Конверт был запечатан липкой лентой. Хайме немедленно его открыл.

Внутри лежал всего один листок, с несколькими словами, отпечатанными на принтере: «Греческая закусочная в семь тридцать». Письмо было не подписано, но этого не требовалось.

День повернулся своей позитивной стороной: в конце концов, дождь совсем не повредит высохшим запрудам Лос-Анджелеса.

52

Прошло двенадцать минут после назначенного времени, и Хайме, наконец, вздохнул облегченно: он увидел, как входит Карен, отряхивая зонтик. Выражение ее лица было серьезным, она прятала покрасневшие глаза под темными очками, которые не соответствовали ни погоде, ни часу дня, ни пальто, надетому на ней. Но даже такая она была красива. Очень красива.

Хайме поднялся и во время поцелуя почувствовал, как она слегка отстранилась. Он не стал настаивать.

— Привет, Карен.

— Привет, Хайме. — Ее улыбка была грустной.

— Мне очень жаль.

— Спасибо. — Глаза Карен наполнились слезами, и Хайме захотелось взять ее за руку. Но он сдержался.

— Когда ты все узнала? — спросил он.

— Как только пришла в офис, один наш друг мне все рассказал.

— А как об этом узнал этот «друг»?

— Он знал, Хайме. Ты извини, но я не скажу тебе, кто это и как он узнал. Если мы раньше были осторожными, то сейчас должны быть осторожными вдвойне. Верующие разбиты на группы, которые работают параллельно, но не знают друг друга. Например, только мы, пятеро братьев, знаем что ты — один из нас. Линда об этом не знала, поэтому ты в безопасности. Мне жаль, если эти меры тебе кажутся чрезмерными, но нас веками преследовала Инквизиция, и даже самые лучшие говорят под пыткой.

— Ты хочешь сказать, что Линду…

— Да, Линду ужасно пытали и насиловали, мы думаем, как минимум двое, в ее номере в отеле Майами. На ее теле обнаружено множество следов от сигарет, особенно на самых чувствительных частях тела — сосках и половых органах. Бессчетные порезы, некоторые очень глубокие, на лице и теле, в форме геометрических рисунков. Настоящее садистское издевательство. Она, наверное, умерла от потери крови. — Слеза потекла по ее щеке. Потом другая. Карен достала платок из сумки и осторожно вытерла глаза, чтобы не испортить макияж. — Я уверена, что ее мучители были из «Хранителей», и не исключено, она что-то рассказала им, просто чтобы умереть побыстрее.

— Почему ты так уверена, что это были они?

— Очень странно, что подобное преступление совершили в отеле такого класса, с соответствующей охраной. Но еще более странно то, что преступники не ограничились только воровством, насилием или даже убийством. Линду мучили в течение нескольких часов. Целью убийства было получить информацию, но все было обставлено как ограбление и изнасилование с элементами сатанизма. Линда не была обычной жертвой, ее тщательно выбирали. Это были «Хранители», Хайме. Это были они.

— Как ты можешь знать, заговорила она или нет?

— Преступники открыли сейф и включили ее компьютер, она должна была дать им коды.

— Но, Карен, дала она им коды или нет, ты можешь только предполагать. Если они не оставили отпечатков пальцев на клавиатуре, то нельзя узнать, пользовались они им или нет.

— Я точно знаю. Линда обладала огромным количеством информации. Компрометирующей информации, которая разоблачает махинации «Хранителей» по укрыванию денег корпорации с целью покупки ее же акций. Она хранила и другие сведения о секте: ее внутренняя структура, имена, планы организации. Ведь ее бывший любовник играл важную роль в организации, и ему очень нравилось поговорить в счастливые минуты. Линда приняла необходимые меры предосторожности в отношении этой информации, она отправляла нам с курьером оригиналы и копии важных документов, часто меняя курьерские службы. Когда она отсылала сообщения по электронной почте, то никогда не оставляла копии, и даже наши адреса не хранились в памяти системы, она набирала их вручную и стирала потом из папки отправленных документов. Единственное, что они могли добыть из ее компьютера, — это документы, связанные с ее непосредственной работой в корпорации.

Кроме того, у нее была особая хитрость — двойной пароль доступа. Используя первую часть пароля, ты получаешь доступ к программам, но, если не введешь вторую часть, активируется система защиты, которая посылает нам по Интернету сообщение о том, что кто-то проник в компьютер Линды без ее согласия. Как только сообщение отправлено, база данных этой небольшой системы защиты автоматически стирается. Так как преступники пользовались компьютером, подключенным к телефонной сети, тревожное сообщение ушло в тот же вечер пятницы.

— А когда его увидела ты?

— Я его еще не видела. Мы с тобой провели выходные вместе, наслаждаясь жизнью, и я не включала компьютер. Последнее сообщение Линды, наверное, ждет меня дома.

— И ты тоже теперь в опасности.

— Еще нет. Я абсолютно уверена, что Линда меня не упомянула, она могла назвать других, но не свою лучшую подругу и не адрес нашего Монсегюра. Теперь «Хранители» знают, что мы существуем и что-то готовим против них. Хоть они и не знают точно, что мы из себя представляем и какой информацией располагаем, скоро они начнут это выяснять.

— Какие меры безопасности ты думаешь принять?

— Мы должны продолжать жить нормальной жизнью, но я постараюсь обезопасить ту информацию, что храню дома. Не разговаривай со мной в офисе, даже по телефону, ни о чем, кроме работы. Система безопасности здания у них в руках благодаря Муру, и возможно, что они прослушивают телефоны. Вполне вероятно, что вскоре они свяжут меня с Линдой: мы были подругами на протяжении многих лет и только недавно начали скрывать нашу дружбу. Боюсь, Джим, нескоро нам доведется провести вместе такие прекрасные выходные, как эти. — Карен грустно посмотрела на него через стол и сквозь свои темные очки. Потом добавила: — Теперь, без Линды, твой пост в корпорации становится чрезвычайно важным для нас. Катары нуждаются в тебе, мы не можем тебя потерять. А если «Хранители» проведут связь между мной и Линдой, а потом с тобой, наши жизни не будут стоить ни цента.

Хайме почувствовал, что мир рушится. Не из-за опасности, которая только возбуждала его, а потому, что он не сможет больше видеть Карен. Он не представлял своей жизни без нее. Хайме взял руку девушки, лежащую на столе, и с силой сжал ее.

— Карен, если мы дошли до такой точки, то не можем прятаться и ждать, когда нас найдут. Мы должны ответить на удар. Давай вытащим на свет информацию Линды и все расскажем Дэвису. Если мы поступим так, они уже не смогут действовать против нас. Во-первых, потому что их планы по контролю корпорации станут невозможны, во-вторых, если с нами что-то случится, они будут первыми, кого заподозрят.

— Да, у нас есть такой план. Но мы не можем осуществить его немедленно, так как количество отосланного Линдой материала огромно, а без нее его обработка пойдет гораздо медленнее. Надо подготовить доказательства, выбрать самые важные данные для представления их Дэвису. Мы должны убедить его, что заговор существует, с первого раза, второго шанса Дэвис нам не даст. Это будет твоей задачей. В дальнейшем сам Дэвис поможет тебе разоблачить всех замешанных сектантов.

— Проблема во времени. — Хайме такой план показался разумным. — Со временем «Хранители» могут спрятать доказательства, убить свидетелей, узнать о нас больше и атаковать. Надо ускорить процесс, Карен. Каков будет наш следующий шаг?

— Встретимся завтра в Монсегюре. Обсудим план действий, и ты посмотришь документы Линды.

— Очень хорошо. Чем раньше, тем лучше. И так как ты, похоже, не собираешься приглашать меня домой, давай съедим что-нибудь здесь. Я угощаю. Чего бы тебе хотелось?

— Ничего. Мне не хочется есть.

— Ты должна хоть что-то поесть.

— Нет. Не могу.

— Я настаиваю.

Хайме направился к барной стойке. Идея перехода к активным действиям вдохновляла его. Он попросил два гамбургера, салаты, картошку фри, луковые кольца и пиво. Аромат мяса со специями разбудил его аппетит.

Вернувшись к столику, он застал Карен рассеянно смотрящей в мрачную морось за окном. Он поставил поднос на стол и принялся расставлять тарелки.

— Самый сказочный и сочный греческий гамбургер для моей дамы сердца! — воскликнул он тоном рыночного торговца.

— История повторяется, — сказала Карен, не отводя взгляда от окна.

— Что?

— Убийство Линды повторяет ее смерть восемьсот лет назад, но в условиях XXI века. Помнишь, о чем мы тебе рассказывали? Ее сожгли на костре, сначала изнасиловав. В этот раз использовали огонь сигарет.

— Карен, не думай больше о грустном. Попробуй отвлечься на несколько мгновений. Я клянусь, что они дорого заплатят за это.

— Мы, катары, не клянемся. Это запрещено, — предупредила Карен. — Разве ты не видишь? История начинает повторяться. Что мы делаем не так? Чему мы не научились тогда, восемьсот лет назад?

— Мне все равно, клянемся мы или нет. — Хайме взял холодные руки Карен в свои и попытался согреть их своим теплом. Теперь она смотрела ему в глаза. Он видел их через темные стекла очков. — Мы покончим с ними, Карен, и они дорого заплатят за свои поступки. Мы победим. Мы превратим их в пыль. Я тебе клянусь!

Вторник

53

«Я ошиблась», — подумала Карен, оставшись одна в лифте с одним из охранников здания. Надо было выйти этажом раньше вместе со всеми.

Покусывая губы, она слушала, как колотится ее сердце. Она посмотрела на мужчину, тот ответил на ее взгляд и кивнул. Карен натянуто улыбнулась. Ему было на вид лет двадцать восемь, короткая стрижка и огромный рост.

Открылась дверь, и мужчина пропустил ее вперед. Она вышла и быстрым шагом направилась к своей машине. Карен слышала, как стучат ее каблуки по цементному полу, и чувствовала взгляд мужчины на своей спине.

Карен не видела никого на этом этаже. Внезапно она поняла, что мужчина тоже вышел из лифта. Ею овладело желание броситься бежать, но гордость не позволила этого сделать. Она всегда была немного высокомерна и надеялась, что ей не придется в этом раскаяться. Карен услышала мужские шаги за спиной и ускорила шаг. Машина была метрах в тридцати, и если бы они оба побежали, она не обогнала бы его. Шаги за спиной приближались все быстрее. Удары сердца звучали громче, чем стук ее собственных каблуков. Мужчина был совсем близко!

Несмотря на то, что охранник был намного сильнее ее и лучше подготовлен, она тоже в свое время выучила несколько приемов самообороны. Сейчас или никогда, подумала она, и круто повернулась, выставив вперед сумку, как щит. Парень, находившийся в метре от нее, резко остановился и уставился на нее с дурацкой улыбкой.

— Извините, я не хотел вас напугать, — медленно проговорил охранник. — Я только хотел предупредить, что один из замков вашей сумки открыт, у вас может что-нибудь выпасть.

Карен опустила глаза: сумка действительно была открыта.

— Хорошо. — Ее напряжение немного спало. — Большое спасибо. Вы очень любезны.

— Не за что, — еще шире улыбаясь, ответил молодой человек.

— До свидания, — попрощалась Карен, давая понять, что разговор окончен, но продолжая прикрываться сумкой. Мужчина смотрел на нее с удивлением.

— Всего хорошего, — ответил он ей и, повернувшись, пошел прочь.

Карен по-прежнему стояла в боевой стойке, пока не почувствовала, что кровь опять начала свое движение по телу. Пройдя несколько шагов, охранник, не останавливаясь, повернул голову и снова взглянул на девушку. Карен торопливо нащупала дрожащими руками ключи и открыла машину. Она швырнула вещи на переднее сиденье, села в машину и тут же заблокировала двери.

Постепенно она успокаивалась. Тупой придурок! Почему ему надо было к ней подходить? Она должна успокоиться. Линда никогда бы ее не выдала. Даже под пытками.

Правила игры поменялись. И сильно. Выслеживать «Хранителей» и готовить план по их изгнанию из корпорации было захватывающе, даже увлекательно, но стать объектом охоты и их жестокости было совсем другим делом. Теперь она чувствовала напряжение. Но пути назад не было, то, что начато, должно быть закончено. Она должна сделать это ради давних времен и будущих поколений, ради подруги Линды и своей гордости.

54

Карен припарковала машину в двадцати метрах от одного из входов в Молл. Вряд ли за ней следили, но она подождала несколько минут, чтобы осмотреться и пронаблюдать за подъезжающими машинами.

Все было спокойно. Она вошла в универмаг, смешалась с людьми, которые толпились в коридорах, и направилась к центральному вестибюлю, проходя мимо магазинов. Зеркальная витрина парфюмерного отдела позволила ей посмотреть, что делается за ее спиной. Не наблюдалось ничего необычного. Затем Карен зашла в книжную лавку и, изучая, последние новинки, рассмотрела людей через стекло. Все хорошо. Она быстро вышла и, подойдя к бистро, пересекла его и вышла к паркингу.

Через сорок метров, в условленном месте, она увидела машину Хайме, который, заметив ее, завел мотор и тронулся с места, как только она села.

— Привет, — поздоровался он. — В качестве секретного агента ты еще привлекательней.

Они выехали по противоположной от въезда улице и убедились, что никто за ними не следит. Через двадцать метров Хайме остановился на красном светофоре, Карен обняла его за шею и поцеловала в губы.

— Быть секретным агентом очень возбуждает, — сказала она.

Машина выехала на Вентура-фривэй, а потом на Сан-Диего, между тем она рассказала Хайме про свое приключение на парковке. Они пересекли мост над автострадой и стали подниматься по серпантину Римертон, который привел их к Малхолланд-драйв.

— Сегодня ты увидишь секретный вход в Монсегюр, — объявила Карен таинственным тоном.

— Как? У вас есть секретные входы?

— Да, сэр, — торжественно заявила она, — как в настоящих замках.

Они продолжили путь по шоссе, обсаженному деревьями, сквозь дождливый мрак.

— Когда будешь приезжать сюда, убедись, что никто за тобой не следует.

— Никто за мной не следует, — подтвердил Хайме, изучая сумерки в зеркале заднего вида. — Если кто-то и есть там, сзади, то только летучие мыши. Как ты думаешь, у секты есть в распоряжении летучие мыши?

— Если бы были, то только вампиры, — ответила Карен медленно. — Сбавь ход. Поезжай помедленнее, — сказала она через несколько минут.

— Вот этот дом? — угадал Хайме.

Слева виднелось красивое здание, почти скрытое забором и деревьями. Сад был слабо освещен.

— Да, поезжай потише, но не останавливайся. Посмотри, нет ли какой-нибудь машины возле дома. Это означает опасность, так как мы всегда оставляем машины внутри. Посмотри, нет ли кого на тротуаре и среди деревьев.

Они не увидели никаких машин, а тротуар был слишком узким. Они проехали по шоссе еще сотню метров и, оказавшись вне поля зрения тех, кто находился в доме или рядом, Карен велела Хайме свернуть на узкую асфальтовую дорогу, ведущую налево. Темнота впереди, темнота сзади. Никто за ними не следил, и они несколько минут спускались по крутому холму.

Они подъехали к перекрестку и снова повернули налево, уже на грунтовую дорогу. Фары осветили необыкновенную скалистую стену, буйные заросли кустарника и деревья.

— Припаркуйся здесь, среди деревьев.

Хайме остановил машину, поставив ее так, что она была видна только на расстоянии нескольких метров: хорошее укрытие. Фары потухли, и молодые люди оказались почти в кромешной тьме. Хайме положил руку на колено Карен и сказал интимным тоном:

— Я, пожалуй, решусь. Ты занималась когда-нибудь любовью в «БМВ»?

— Похотливый кубинец! — весело упрекнула она его. — Побольше уважения. Ты у подножья Монсегюра, священной горы катаров, здесь собираются Добрые Мужчины и Женщины. А они приносят обет невинности.

— Но ведь ты его еще не давала?

— Хватит дурачиться. Пошли, нас ждут.

— Ладно, — обиженно согласился Хайме. — Про головную боль мне приходилось слышать, но про священную гору… Неплохо.

— Иди за мной, — приказала Карен, открыла свой чемоданчик и достала фонарь.

Девушка подошла к скале и прошла несколько метров по узкому коридору между скальной стеной и кустарником. Через несколько метров Карен отвела рукой кусты в сторону, и свет фонаря выхватил из мрака каменную арку, похожую на вход в подземелье. Карен решительно прошла в нее и метра через три оказалась возле металлической двери. Она нащупала рукой на стене слабо освещенную табличку с цифрами и набрала код. Тихое пиликанье показало, что система безопасности отключилась. Девушка вставила ключ в замок, и дверь мягко открылась. Они вошли в узкий коридор, в глубине которого находилась железная винтовая лестница.

— Этот коридор одновременно и вход, и аварийный выход, — тихо объяснила Карен. — Учитывая ту роль, которую ты будешь играть в группе, Дюбуа даст тебе сегодня комплект ключей. Кроме того, надо выучить коды. Первый — только для входа, второй отключает сигнализацию, предупреждающую тех, кто в доме, о нежелательных гостях.

Не дожидаясь ответа, она начала подниматься по лестнице. Подъем напоминал глубокий колодец, а Карен поднималась так быстро, что если бы Хайме отстал, то через минуту оказался бы в кромешной темноте. Они поднимались метров десять, и, наконец, оказались на площадке, вырубленной в скале, от которой отходили два туннеля.

— Правый ведет в кельи Добрых Людей и в часовню, где ты уже был. Мы пойдем в сам дом.

При упоминании о часовне Хайме вдруг почувствовал присутствие необыкновенного гобелена, фигуры на котором жили своей жизнью. Ему очень хотелось вернуться туда. Он хотел снова оказаться в ритуальной пещере.

Но Карен уже удалялась от него по туннелю, и вскоре они уперлись в другую металлическую дверь с кодовым замком Карен снова повторила ту же операцию, и дверь тихо отворилась.

Они находились в главной гостиной дома, в которую попали, пройдя через сдвижную деревянную панель, плотно прилегающую к стене и практически незаметную. Гостиная была просторная, двухуровневая, красиво и удобно отделанная, с большим камином. Большие окна с видом в сад занимали восточную и западную стены.

Они увидели Кевина Кеплера и Петера Дюбуа за столом с ворохом документов. Карен весело их поприветствовала:

— Здравствуйте, господа.

Оба мужчины обернулись в ее сторону и кивнули. Хайме подошел и протянул руку.

— Вы очень заняты. Все это больше напоминает офис, чем религиозный центр.

— Это не просто религиозный центр, — возразил Кеплер, — ведь тут у нас, к несчастью, небольшая тайная аудиторская контора. Так и должно быть, потому что если бы «Хранители» знали, где мы находимся и что делаем, они быстро бы нас уничтожили.

— Убийство Линды — не только большое несчастье, — добавил Дюбуа, — но и серьезная помеха для наших планов. Она в совершенстве знала каждый документ и была опытным аудитором. Если мы и раньше нуждались в вас, Хайме, то теперь тем более. У нас сейчас такой беспорядок в документах, что их невозможно представить Дэвису как доказательства.

— Хорошо, я согласен вам помочь. Но кое-что я хочу взамен.

— Что же?

— Я не перестаю думать о короле Педро и его выборе. Мне не терпится узнать, чем все закончилось. Я хочу вернуться в часовню и снова пережить все это. И я не могу ждать субботы.

— Хорошо, — ответил Дюбуа, — мне это кажется разумным. Но есть два условия.

— Какие?

— Во-первых, только завтра, сегодня надо сделать слишком много работы. — Хайме кивнул. — Во-вторых, вам нужно остаться здесь и помочь нам, нельзя больше терять времени. «Хранители» знают, что кто-то действует против них, и постараются уничтожить или спрятать улики.

— Я согласен! — сказал Хайме, скрепив договор крепким рукопожатием.

Среда

55

— Заходите! — слова Хайме в ответ на стук в дверь были не нужны: его гость уже вошел.

— Добрый день, Хайме. — Уайт говорил с начальственной уверенностью.

— Здравствуй, Чарли, — любезно ответил Хайме, чертыхнувшись про себя. События происходили быстрее, чем он предполагал. Накануне они задержались в Монсегюре за полночь, и он пометил несколько дел, по которым нужно было собрать дополнительную информацию и завершить работу Линды. Это было не так просто. Хотя все сведения находились в офисе, речь шла о делах вне компетенции Хайме и его подчиненных. И несмотря на то, что после увольнения Дугласа никто не имел права в первой инстанции отказать в предоставлении информации, в аудиторском отделе продюсерского департамента не откроют архивы по доброй воле.

Это дело было рискованным, наверняка среди сотрудников были члены секты, и Уайт, наверное, тут же узнал, что Хайме вынюхивает что-то в области, которая не имеет к нему никакого отношения. Он не думал, что его сразу свяжут с катарами, но наверняка поставят на заметку.

Несмотря на опасность предприятия, Хайме решил, что единственная возможность — пойти на этот риск, времени на обходные маневры не было.

Он разделил все необходимые документы на два типа: важные и дополнительные. Что касается важных, то, придя в офис, он лично просмотрел все архивы и скопировал документы. Однако ему пришлось задать не один вопрос по поводу разыскиваемых материалов.

Добыть менее важные документы он поручил Лауре, которая была в хороших отношениях с бывшей секретаршей Дугласа, и та делала ей копии бумаг.

Черт! И вот теперь Уайт явился к нему за объяснениями. Как он мог так быстро узнать? А Хайме пока не придумал никакого предлога!

— Как дела? — спросил Уайт, устраивая свое массивное тело на стуле напротив стола Хайме и приглашая его присесть тоже.

— Хорошо, — ответил Хайме, садясь и ставя на стол чашку кофе. Затем показал на горы бумаг. — Разгребаю накопившиеся дела. — Ничего другого ему придумать не удалось.

— Хайме, я читал отчеты внешних аудиторов в Европе, они обнаружили настораживающие несоответствия в дистрибьюторском отделе кинематографии и телевидения, — объяснил свой приход шеф.

— Да, я тоже их читал, кое-что есть. — Хайме спрашивал себя, почему Уайт ходит вокруг да около, когда его обычная тактика — лобовое нападение. — Но ничего серьезного.

— Значит, наши мнения не совпадают. Мне кажется, что одно из этих дел требует нашего прямого вмешательства.

— Чарли, внешние аудиторы довольно часто присылают подобные отчеты, и всегда мы ограничивались тем, что принимали к сведению их рекомендации, если только руководители не имели возражений. Почему мы должны вмешиваться сейчас?

— Я думаю, что на этот раз все по-другому. Мне кажется, нужно рассмотреть конфликтные вопросы один за другим совместно с европейскими аудиторами, — энергично возразил Уайт. — И это срочно. Я хочу, чтобы ты сел на самолет в Лондон сегодня же вечером или завтра утром.

— Чарли, это неразумно. — Хайме понимал, что это не довод. Он начинал осознавать, чего добивается Уайт: тот хотел отослать его подальше из офиса, чтобы выиграть время и уладить какие-то дела. — У меня здесь масса разных важных вопросов. А это дело второстепенное, оно не требует нашего вмешательства.

— Хайме, в данном случае распоряжаюсь я. — Уайт чеканил слова с еле сдерживаемой яростью. Его голубые, глубоко посаженные глаза метали молнии. — Я получаю приказы напрямую от Дэвиса, а ты получаешь приказы от меня. Я уже выслушал твое мнение, ты ошибаешься и поймешь это, когда разберешься в этом деле. Садись на этот проклятый самолет и лети!

— Мне кажется, ты делаешь из мухи слона. — Хайме решил, что перечить шефу глупо и опасно. — Но если хочешь, я полечу в Лондон. Как только Лаура даст мне расписание, я сообщу тебе номер рейса.

— Отлично. Но сделай это как можно раньше. Нужно, чтобы мы с тобой разработали рабочую программу на эти дни.

— Удобней, учитывая разницу в часовых поясах, было бы выехать в выходные. Тогда в понедельник с утра я был бы уже с нашей командой.

— Я сказал: ты должен вылететь завтра.

— Ладно, я посмотрю расписание рейсов, неотложные дела и позвоню тебе.

— Поднимись ко мне в четыре, чтобы подтвердить план работы.

— Договорились. В четыре.

— До свиданья, — сказал Уайт и вышел, сильно припечатав дверь.

Хайме остался в задумчивости. Доложили ли Уайту о его копании в документах? Нет, иначе он упомянул бы это. Скорее всего, он хотел отделаться от Хайме на несколько дней, пока не уничтожит улики. А ему оставалось только подчиниться. Как не вовремя! Ведь нужно было срочно подготовить все документы и представить их Дэвису! Они задержатся как минимум на неделю. А судя по тому, как развиваются события, одна неделя может равняться целой жизни.

Он не полетит раньше субботы. К дьяволу Уайта!

Когда он приехал в Монсегюр, все были заняты работой. Карен представила его Тиму. Это был надежный член организации, он помогал подготовить отчеты. Хайме помнил его по поездке в парк Секвойи, этот человек был ему симпатичен.

Затем он сообщил о своей поездке в Европу. Все сошлись на том, что это плохой признак. Кроме того, хоть вся группа и работала сверхурочно, без Хайме доклад Дэвису задержится как минимум на пять дней.

Заканчивая разговор, Дюбуа спросил его:

— Вы все еще хотите провести сегодня ритуал?

56

С кем был настоящий Бог? С Папой или с катарами?

Мигель и Уго закончили обсуждать план действий против крестоносцев и вышли из палатки. Уго, испросив разрешение короля, отправился на поиски хуглара Хуггонета, который привез послание для короля.

Хайме размышлял, пока Фатима готовила ему новый чай. Он уважал аргументы и логику как Уго, так и Мигеля. Но его сердце было с Уго.

Новости, приходившие из Окситании, возмущали короля, он не хотел мириться с убийством своих подданных и принижением своих феодальных прав.

Теперь его бывший враг Раймон VI, граф Тулузский, предлагал ему свою преданность и вассалитет. И если он примет их, то будет обязан помочь графу. В любом случае, граф был женат на его сестре, что тоже обязывало.

Однако разумом Хайме был на стороне Мигеля. Как вассал Папы — на что указывал его титул «Католик» — он должен был выполнять его приказы. Иннокентий III мог отлучить от церкви, так что выступать против него было крайне опасно.

Но заслуживают ли катары того жестокого преследования, которому их подвергла католическая Церковь и население севера?

Хайме так не думал. Верно то, что катарские Добрые Люди критикуют многие из католических заповедей. Верно то, что обвиняют романскую Церковь в чрезмерной тяге к землям и имуществу. Но разве это не правда? Почему надо преследовать их и уничтожать? Из-за того, что они думают по-другому? Бог дал разум человеку, чтобы думать, и дал свободу, чтобы делать это. Может, слишком много свободы. Или это дьявол сотворил разум?

Но откуда дьявол? По учению катаров, дьявол был вместе со злым Богом, Богом ненависти и разрушения. Богом Ветхого Завета, исповедующим принцип «око за око».

Они считали, что находятся на стороне милосердного Бога, Бога чистого духа и души, не подверженных тлению. Бог Евангелия от Иоанна. Бог Любви.

Как в палиндроме папский «Roma» (Рим) противопоставлялся «Amor» (любви), катары были убеждены, что папа Иннокентий III поклоняется злому Богу.

На чьей стороне истинный Бог?

Фатима грациозно налила Хайме чашку чая, ее сочные губы были приоткрыты, а иссиня-черные волосы источали аромат жасмина. Со дня битвы в Навас-де-Толоса, когда Фатиму и ее подруг взяли в плен, он проводил все ночи с ней.

Без сомнения, женщины, воспитанные в гареме, намного превосходили христианок в любовных умениях. Они умели дать и нежность, и настоящую страсть. Он привязался к Фатиме.

Поставив перед ним чашку, девушка присела рядом, легко целуя его в шею. Хайме обнял ее за талию. Хайме возбуждало тепло женщины, прижавшейся к нему.

Но наслаждаться моментом было невозможно. Мысли, эти ужасные сомнения в своих поступках продолжали мучить его.

— Уго де Матаплана хочет видеть вас, господин! — крикнул снаружи капитан ночной стражи. — С ним Хуггонет.

— Дайте им войти! — приказал Хайме, не двигаясь с подушек и продолжая обнимать талию танцовщицы.

Вошли двое мужчин. Размеры Уго впечатляли рядом с Хуггонетом, похожим на мальчика. Уго кивнул, Хуггонет, шею которого обхватывала пропитанная кровью повязка, сделал глубокий поклон.

— Я думал, вам перерезали горло, Хуггонет, — иронично заметил Хайме.

— Милосердный Бог и ваше вмешательство меня защитили. Спасибо, мой сеньор, — сказал певец слабым голосом и снова поклонился.

— Ты хотел видеть меня, только чтобы поблагодарить? — поинтересовался Хайме, стараясь скрыть свое нетерпение.

— Нет, мой господин. Я бы не осмелился нарушить ваш покой, если бы не имел для вас послания от персоны, которая очень уважает вас и нежно любит.

— О ком ты говоришь? — Сердце Хайме застучало быстрее.

— Это дама Корва, мой господин.

— Дай мне ее письмо.

— Это не письмо, мой господин. Дама Корва не хотела, чтобы оно могло попасть в руки посторонних. Она сказала мне то, что я должен передать вам и забыть.

— Говори, Хуггонет!

— С вашего разрешения, я уйду, мой господин, — попросил Уго.

— Разрешаю, — кивнул Хайме. — Говори.

Уго большими шагами вышел из палатки.

— Надеюсь, моя рана позволит мне закончить…

— Черт возьми, говори же! — закричал на него Хайме, теряя терпение. Хуггонет заиграл на своей лютне. Фатима, услышав нежные звуки музыки, сильнее обняла Хайме.

Я вижу: вот летит белая голубка, и жду от вас весточки,

Но вы далеко — вести не приходят.

Я слышу ваш голос, когда ветер колышет ивы,

Но вы далеко — и это только мое желание.

Я чувствую запах моей горящей плоти, когда пахнет дымом,

Но вы далеко — и это только моя судьба,

Я чувствую боль оттого, что вас нет, когда плачет моя лютня,

Но вы далеко — и моя комната холодна.

Я слышу стук копыт вашего коня, когда подковы цокают по булыжнику,

Но вы далеко — и это конь другого.

Прошу доброго Бога помочь вам в ваших битвах,

Но вы далеко — и я не успею узнать вашей судьбы.

Я слышу плач и ужас окситанских детей.

Но вы далеко — и они теряют родителей и жизни.

Мне страшно, когда воины выходят на бой с французами.

Но вы далеко — и я не знаю, кто из них победит.

Я слышу лютни певцов и их пение на нашем языке.

Но вы далеко — и оиль победит язык ок.

Мой господин, придите в Тулузу и отомстите за оскорбления.

Мой господин, придите в Окситанию и восстановите ваши права.

Заставьте мое сердце прыгать и петь от радости.

Заставьте петь матерей, и пусть дети играют в мире.

Заставьте замолчать тех, кто называет вас трусом.

Сделайте мое тело домом для вашего тела.

Сделайте из страны Ок родину трубадуров.

Придите в Тулузу, мой господин.

И заявите ваше право на Окситанию.

И заявите ваше и единственно ваше право на меня.

Эхо последних звуков затихло. У Хайме стоял ком в горле, а глаза наполнились слезами.

Шквал чувств и образов захлестнул Хайме. Корва! Дорогая Корва! Нежная, соблазнительная. Он мог искать утешения в других, но никогда не смог бы найти ей замену. Ее зеленые глаза… Колдовские, как говорят некоторые. Ее черные блестящие волосы — как вороново крыло, на что и намекает ее имя.

Корва, трубадур,

Корва, дама,

Корва, женщина,

Корва, колдунья.

— Мой господин, — сказал Хуггонет через несколько мгновений. — Вы передадите что-нибудь госпоже?

Хайме долго не отвечал. Затем ответил стихами:

Педро придет в Тулузу

И отомстит за поругание,

И навсегда сделает своим

То, что принадлежит ему.

Хуггонет со слабой улыбкой шевелил губами, запоминая слова, а затем поклонился, прощаясь.

— С вашего позволения, мой господин, я помчусь в Тулузу, чтобы передать послание госпоже.

Когда Хуггонет вышел, Хайме понял, что уже не сможет отказаться от своего обещания.

Судьба Окситании была решена.

И его собственная тоже.

57

Автострада Сан-Диего была пустой в это раннее время, и Хайме ехал медленно, стараясь привести в порядок чувства и мысли.

Закончив свой сеанс в часовне, он присоединился к остальным в их лихорадочной работе с документами. Обстановка не располагала к рассказам об увиденном, и в этот раз он не перемолвился даже с Дюбуа. Несмотря на свои усилия, он не мог сосредоточиться на бумагах. В предыдущих случаях увиденные сцены восхищали и удивляли его, заставляли задаваться вопросом о механизме и происхождении подобных видений. Это еще предстояло решить, но сейчас его заботило другое: почему это происходит именно с ним? Должна быть какая-то причина, какая-то цель. Постепенно он приходил к мысли, что видения были своего рода посланием, каким-то скрытым предупреждением, но он был не в состоянии расшифровать его. Подозрение, что за всем этим кроется предостережение, стучало у него в мозгу.

Что-то в воспоминаниях о его прошлом четко совпадало с его настоящим: он узнал, кем была Корва.

Корва была Карен.

Все это время она знала, кем был он и кем — она. Но ему она об этом не сказала. Она ждала, когда он сам это выяснит. Их отношения были не новыми, им исполнились века, они прошли, может быть, через множество жизней. Осознание этого придавало другой смысл всему происходящему. Более глубокий? Мистический? Хайме еще этого не знал, но все теперь было по-другому, и он желал срочно поговорить с Карен.

Кроме того, было еще одно обстоятельство. Корва подталкивала короля Педро к войне в поддержку Окситании — несомненно, опасная перспектива даже для могущественного короля.

Но разве сейчас, в его реальной жизни, не происходит абсолютно то же самое? Карен склоняла его на рискованные шаги в защиту катаризма. Хотя катары были ему симпатичны, а воспоминания о XIII веке очаровывали его, все-таки Хайме критически оценивал их учение.

Ясно то, что он с ними, а причиной тому была Карен. История повторялась.

Любила ли Корва короля Педро как мужчину? Или только как короля за его политическую и военную силу и за то, чем он мог помочь катарам?

Любила ли Карен Хайме как человека? Или он был нужен ей из-за его положения и возможности помочь катарам в их борьбе против «Хранителей»? Корва использовала Педро? Карен использует его? И если это так, то любит ли она его?

У Хайме было слишком много вопросов. Мало ответов, но одна уверенность: будут насилие и кровь, как в XIII веке. Он не знал, с какой ситуацией столкнется король Педро, но он знал кое-что о настоящем: надежный Монсегюр не защитит современных катаров от их врагов. Все их системы безопасности и секретные коридоры не помогут, когда игра пойдет всерьез. Им останется только бежать, а если не успеют, их уничтожат. Они утверждают, что оружие — дьявольские творения. Во всем замке не было ни одного пистолета!

Да, может, он и поклялся им в верности, но на Беренгера еще никто не охотился, как на крысу. У него не было никакого намерения достигнуть совершенства ни в этой жизни, ни в другой, если она будет. И вообще он не спешил. Он будет играть, чтобы выиграть. Вместе с Карен.

А если проиграет, то это поражение не будет напрасным. Для Катаров самопожертвование дает духовное искупление, но если вдруг они ошибаются, Хайме даст им маленькую материальную компенсацию.

Прежде чем «Хранители» изрешетят его шкуру мученика, он отправит на тот свет немало этих мерзавцев.

Хайме выжал до упора педаль газа, и машина рванула вперед, словно желая пронзить ночную тьму, которая простиралась впереди. По радио на полную мощность играла модная мелодия «To live and die in LA».

— Завтра обязательно заеду к Рикардо.

Четверг

58

Когда на следующий день он явился в «Рикардо’с», было уже поздно, и, увидев автомобиль своего друга на стоянке, Хайме почувствовал стыдливую краску на щеках, как будто возвратился к домашнему очагу после долгого отсутствия. Его друг был там. Далеко от катаров. Далеко от корпорации. Он был тут, и Хайме знал, что всегда сможет найти Рикардо, когда ему это понадобится.

Несколько минут он посидел в машине. Слушая музыку, он с удовольствием предвкушал, как пожмет сейчас руку друга, как они вместе пропустят по рюмочке и поговорят. Он уже предупредил Рикардо, что у него серьезные проблемы и ему, возможно, понадобится помощь.

«Как раньше и как всегда, — ответил тот. — Братья для того и существуют».

Их дружба началась очень давно, с детских времен, когда они были соседями по двору. Они жили не в городе, а в небольшом микрорайоне из маленьких домиков для среднего класса. Дома были заселены в шестидесятые годы, их население состояло в основном из белых, латиноамериканцев и афроамериканцев было меньше. Отец Рикардо был мексиканцем по происхождению и занимал важный пост в полиции Лос-Анджелеса.

Родители Хайме создали коммерческую сеть, используя тот опыт, что они получили в Нью-Йорке и на Кубе. Дела шли неплохо, но не позволяли экономических излишеств.

Семьи обоих ребят имели много общего и, будучи соседями, подружились. Между тем мальчики стали неразлучны, особенно в подростковом возрасте, когда происхождение стало сильно отличать их от других. Рикардо привлекала латиноамериканская тусовка, а так как Хайме был в той же мере мужчина и латиноамериканец, что и Рикардо, то не собирался отставать от своего друга ни в хорошем, ни в плохом.

Способность Рикардо попадать в истории была поразительной, как и его умение благополучно из них выбираться. Именно поэтому Рикардо обожал опасные ситуации, Хайме же старался избегать их. Но он верно следовал за Рикардо туда, где был ему нужен. Так что часто Рикардо влипал в историю, Хайме приходил к нему на помощь, а потом сам же Рикардо вытаскивал Хайме из неприятностей, в которые сам же их обоих и втравил. Их общение с латиноамериканской шайкой закончилось, когда местная полиция выяснила, что сын Франка Рамоса замешан в драке между бандами.

Франсиско добился от сына того, чего не могли добиться даже бандиты: он запугал его. Рикардо и Хайме решили, что всему свое время, и пора сменить увлечения. Они спрятали ножи и взяли в руки гитары. Сначала родители вздохнули с облегчением. Период гитары продлился долго. Музыка фолк, Боб Дилан, Леонард Коен вперемешку с кантри. Кроме того, игрались ранчерас, немного болеро и сальса. Они играли и сочиняли довольно хорошо. В двадцать лет они решили стать профессионалами — к огорчению своих семей, которые в конце концов договорились с ними: летом — выступления, а осенью — возвращение в университет. Они играли во всех ночных заведениях с живой музыкой, от Сан-Диего до Лос-Анджелеса.

Хайме наслаждался свободой и переезжал с места на место со своей гитарой. Да, он был свободен, но иногда у них не было ни доллара на пиво, ни ночлега, и в итоге он пришел к выводу, что не так уж и свободен с пустыми-то карманами.

Рикардо и Хайме хипповали в эпоху «детей цветов». Конечно, они были не совсем обычными хиппи, особенно Рикардо. Он принимал идеи мира и любви, особенно когда речь шла о девушках. Но когда дело касалось защиты его территории или личных прав, он без раздумья прибегал к насилию.

— Кто ударит первым, тот ударит дважды, — говорил он и поступал соответственно.

Если публика была недостаточно хорошо воспитана, концерт часто заканчивался потасовкой, а там, где они играли, публика обычно была невоспитанна. Слишком много пива и ликеров. Слишком много драчунов.

— Эй! Вы поете так, что вас жалко! — кричал кто-нибудь, кто из-за алкоголя уже не отличал хорошую музыку от плохой. Хайме и Рикардо продолжали играть, так как за порядок отвечал хозяин заведения. Но порядок так и не восстанавливался.

— Вонючие хиппи! Вы уже не в моде! — Некоторые смеялись. — Цветочки и мир во всем мире — отстой!

— Что, мир уже не в моде, козел? — Так начиналась драка в тот момент, когда Рикардо доходил до грани.

— Все эти хипповские цветы — для педиков! — отвечал им провокатор, к восторгу зрителей и обиде Хайме, который переставал играть и готовился к тому, что будет дальше.

— Смотри, видишь этот стакан? — обычно спрашивал Рикардо, затем выпивал его содержимое при напряженном молчании. — Так вот, я засуну тебе его в задницу, чтобы ты научился уважать любовь!

Тут же он швырял стакан в голову наглеца и стремительно подбегал к нему. Тот, не среагировав вовремя, получал пару ударов в челюсть, чаще всего вырубавших его. Так, как правило, заканчивались споры.

— Я научу тебя разговаривать с нами, борцами за мир, — напутствовал Рикардо.

Хайме стоял рядом с другом, держа его бутылку с пивом. Он оттаскивал его от жертв, но бывало и так, что они сами становились жертвами и получали больше тычков, чем сами давали. В таких случаях бутылка была хорошим оружием. Часто им разбивали в кровь лица, они выходили из драки с синяками, их задерживала полиция, и им оставалось только надеяться, что Франк Рамос не узнает о происшествии. Но отец Рикардо всегда все узнавал.

Лето закончилось, и Хайме решил, что учеба — лучшее будущее по сравнению с шоу-бизнесом. Рикардо же пришел к противоположным выводам. Однако слишком большая конкуренция и его бурный темперамент были плохими помощниками в музыкальной карьере.

Клуб «Рикардо’с» был вторым из организованных им и истинным его призванием.

Первый его бар находился в неспокойном районе города, и один из представителей местной шайки предложил ему необходимую для работы «защиту». Но не успел тот договорить, как ствол пистолета Рикардо оказался у него во рту, и хозяин без церемоний вышвырнул его из заведения.

Франк Рамос водил сына и Хайме еще детьми в тир, так что Рикардо стрелял хорошо и в случае необходимости, не замедлив, доставал свой пистолет.

Когда бандит пришел во второй раз, Рикардо и его сотрудники выгнали его пинками, и скоро бар превратился в источник проблем и разборок. Рикардо колотили, он в долгу не оставался, но, будучи сыном офицера полиции, выходил сухим из воды после своих посещений полицейского участка. Его противники были профессионалами, и, несмотря на способность Рикардо ладить с людьми, дела в баре шли все хуже.

Когда Рикардо понял, что его работа в том, чтобы развлекать людей и подавать им за деньги напитки, а не раздавать бесплатно подзатыльники, было уже поздно. Его бар не привлекал нормальных посетителей в достаточных количествах. Но женщины всегда улыбались Рикардо, а ведь удача — тоже женщина, так что ему удалось продать бар и начать все сначала в «Рикардо’с», выбрав более спокойное место.

Теперь Рикардо платил за «крышу». Но благодаря своей репутации и тому, что «деловым людям» невыгодно было конфликтовать с Рикардо, он добился очень выгодных условий. Его заведение превратилось в тихую заводь, где клиенты чувствовали себя в безопасности. Никто из местной небольшой банды не осмеливался потревожить посетителей «Рикардо’с».

Друзей и клиентов Рикардо уважали. Если бы кто-нибудь решился нарушить правила, «крыша» Рикардо и он сам заставили бы дорого за это заплатить.

— Ну что, Хайме, во что ты вляпался? — спросил Рикардо, налив ему виски.

Хайме в подробностях рассказал ему о секте «Хранителей», о смерти Линды, умолчав о своих видениях из другой жизни. Не рассказал он и о катарской доктрине, так как не хотел, чтобы это вызвало скептическое отношение друга.

— Почему они не идут в полицию? — спросил Рикардо.

Хайме показалось смешным, что Рикардо, всегда решавший проблемы своими силами, предлагает такую возможность.

— У нас нет доказательств того, что именно сектанты совершили эти убийства. И, кроме того, наша группа могла бы сама навлечь на себя подозрения полиции.

— Но было уже два убийства, и преступники, похоже, профессионалы, — задумчиво проговорил Рикардо.

— Да, и меня волнует, что эти люди, катары, будут уничтожены еще до того, как соберут окончательные улики против заговора. Это группа безобидных блаженных, которые играют в очень опасные игры.

— Чем я могу тебе помочь?

— Может быть, мне понадобишься ты и один из твоих друзей, если я увижу, что ситуация ухудшается.

— Я буду там, где скажешь, — без колебания ответил Рикардо. Его глаза горели от возбуждения. — И вот еще. После того как мы договорились с местными авторитетами, наши отношения заметно улучшились. Мы теперь друзья. И я делал им много одолжений. Так что если надо, я могу сколотить для тебя небольшую армию.

— Спасибо, Рикардо, я знал, что ты меня не подведешь.

— У тебя есть пистолет?

— С того последнего раза, когда мы развлекались с тобой вместе, у меня не было в нем необходимости.

— Ну, ты и чокнутый! — с улыбкой отчитал его Рикардо. — Ладно, я могу тебе одолжить. Какой предпочитаешь?

— Предпочитаю зарегистрированный.

Пятница

59

Хайме провел этот бесконечный день в ожидании того, что Уайт позвонит или явится выяснять, почему он еще не уехал. Их спор накануне был очень неприятным. Уайт обвинял его в неповиновении, а Хайме доказывал, что его немедленный отъезд не имеет смысла и вредит работе. Он сказал, что подчинится, но настолько, насколько это отвечает здравому смыслу и интересам корпорации. Глядя в глубоко посаженные глаза шефа, Хайме все больше склонялся к убеждению, что это глаза преступника.

Он никогда не отвечал начальнику в таких резких выражениях и знал, что их отношения испорчены навсегда. Однако он был уверен, что, как только он представит документы Дэвису, Уайта уволят. А пока надо было по возможности сохранять видимость лояльности и лететь в Англию.

Уайт не подавал признаков жизни в течение всего дня, наверное, понял, что настаивать уже бесполезно, так как в любом случае Хайме не попадет в Лондон раньше утра понедельника.

У Хайме тоже не было ни малейшего желания разговаривать с шефом, и он потратил день на разрешение парочки срочных вопросов, подготовку к поездке и поиски дополнительных документов к досье Монсегюра.

Пришло время действовать быстро и забыть об осторожности.

60

— Ты знаешь, что завтра я уезжаю в Лондон? — вполголоса спросил ее Хайме. — С прошлых выходных мы не были близки. Давай проведем эту ночь вместе?

Он тихо подошел к Карен, когда она одна работала за своим столом. Она смотрела на него с легкой улыбкой на губах, не отвечая, ее голубые глаза светились лукавством. Хайме подумал, что безумно хочет ее.

— Я уж думала, что ты никогда этого не предложишь, — ответила Карен, насладившись его нетерпеливым ожиданием. — Я согласна, но где? После твоей ссоры с Уайтом и твой, и мой дом могут быть под наблюдением. Если они увидят нас вдвоем, то все поймут.

— А здесь?

— Ты что, Хайме, здесь, в Монсегюре, люди будут работать допоздна, а кто-нибудь, может, и на ночь останется. Хотя я не знаю, какие у тебя планы. — Карен улыбнулась еще хитрее. — Возможно, ты намерен сделать это стоя, за дверью или в ванной.

Хайме расхохотался.

— Это хорошая мысль, Карен, я с удовольствием. Но мне бы хотелось заняться этим в горизонтальном положении. Я предлагаю поехать в один из отелей аэропорта.

— Согласна.

Чтобы дать Хайме время забрать вещи из дома, Карен вышла из Монсегюра на час позже и доехала до стоянки аэропорта. Наконец зазвенел ее мобильный.

— Пятьсот шестнадцать.

— Пятьсот шестнадцать, — повторила Карен.

— Верно, — подтвердил Хайме и повесил трубку. Карен вышла из машины и пересекла первую полосу широкой улицы по направлению к терминалу прибытия. Она остановилась на островке посреди дороги, там, где останавливались автомобили фирм по аренде отелей.

Через несколько минут появился микроавтобус отеля, где снял комнату Хайме.

Хайме изнывал от нетерпения. Через дверь номера он услышал, как зазвенел звонок лифта.

Карен вышла из лифта и пошла по застеленному ковром коридору. Она вспомнила на минуту Линду и вздрогнула.

Не успела она постучать в дверь комнаты, как Хайме распахнул ее и увлек девушку вовнутрь. Они слились в объятии и долгом поцелуе.

— Мне жаль, что ты уезжаешь, — сказала она, отрываясь от его губ.

— Я буду скучать, милая.

— Больше никаких телефонных звонков даже в офисе: мы перешли на очень опасную стадию. Будем общаться по Интернету. Используем адреса и имена, которые известны только нам. Мой будет Корва…

— А мой — Педро.

Хайме помог Карен освободиться от плаща, она сняла с него галстук. Туфли упали на пол, туда же полетела другая одежда. Они раздели друг друга торопливо, с нетерпением.

Раздетые, они остались посреди комнаты и затем снова соединились в объятии. Отчаянно. Это объятие объединило их страхи, чтобы дать им уверенность.

Объятие, повторенное сотни раз до этого. Но всегда новое, напряженное и необходимое.

— Ты еще не уехал, а я уже чувствую, что тебе здесь нет, Джим. Я уже снова хочу тебя увидеть, — прошептала она.

— Береги себя. Не рискуй, пожалуйста, — сказал он тихим голосом, на ухо. И захотел подтвердить то, что уже знал. — Ты была Корва, правда?

— Да, это я. А ты был Педро.

Педро и Корва снова любили друг друга, спустя столько веков. Сквозь ночь они кромсали на куски время между темным прошлым и будущим, которое плавало перед ними, как вязкая масса, аморфная и угрожающая. Она формировалась снаружи, в темноте ночи. В тот момент они ощутили вечность, защищенные четырьмя стенами стандартного гостиничного номера.

Их тела соединились, и ему захотелось слиться с ней в одно целое. Это материя боролась, извивалась, вибрировала и изливалась страстью. Их члены из плоти, крови, костей и нервов действовали, как яростные механизмы, сами по себе, ведомые вечным импульсом, таким необоримым, что казалось — их сердца сейчас взорвутся.

Это дьявол, несомненно, дергал за ниточки и заставлял плясать их тела, как марионетки, в чувственном и похотливом танце.

Но было и что-то еще. Существовало настоящее, вечное. То, что создал Бог милосердный. Это их души тянулись друг к другу, преследовали одна другую в бешеной гонке сквозь время и пространство. Это был их дух, который ни мир, ни дьявол не могли уничтожить: вечные Корва и Педро. И Хайме понял тогда, что Карен была той женщиной, которую он всегда искал.

В этой жизни. И много раньше.

Суббота

61

Гобелен снова наполнялся жизнью, а Хайме ощущал тепло рук Дюбуа на своей голове. Глубоко дыша, он позволил своему сознанию перенестись в далекие времена.

Он вернулся в палатку короля Педро той же самой июльской ночью восемьсот лет назад. Хайме оказался точно в конце своего предыдущего воспоминания, когда отвечал на послание дамы Корвы, связывая себя словом с любимой женщиной и определяя свою будущую судьбу.

Как только Хуггонет вышел, Хайме погрузился в свои неспокойные мысли.

— Господи, правильное ли решение я принял?

Фатима, все еще сидящая рядом, слегка отстранилась и, глядя на него блестящими глазами, поцеловала в шею. Потом ласково прикусила его губы и потеребила бороду. Но возбуждение после получения сообщения из Тулузы отступило и не спешило возвращаться.

Почему Корва не хочет покинуть Тулузу? Почему упрямо желает разделить судьбу несчастного графа? Очевидно, что Корва — катарка, может быть, даже занимает важное положение среди верующих или имеет религиозный сан. Неужели она — Добрая Женщина?

Фатима снова посмотрела на него сквозь длинные ресницы и робко прошептала на сарацинском языке с очаровательным левантийским акцентом:

— Я люблю вас, мой господин.

Но Хайме едва ли ее услышал, его мысли упрямо возвращались к Корве.

«Не думаю, что Корва — Добрая Женщина, иначе мои шпионы давно сообщили бы об этом. Кроме того, Совершенным запрещено прикасаться к оружию, наслаждаться плотской любовью и богатством. Конечно, Корва не прикасается к оружию, но любовь ей не чужда, она любит драгоценности и совсем не смиренна. Скорее всего, она, как и многие другие окситанские дамы, ждет старости, чтобы принять все обеты Доброй Христианки. Женщины принимают их, сполна насладившись музыкой, танцами, трубадурами, влюбленными рыцарями, любовью, уже будучи матерями и бабушками. Чувственность в молодости, духовность в старости… Должно быть, воздержание дается легче после невоздержанности.

Девушка поцеловала его в губы и, освободившись от верхней части одежды, сладострастным движением обнажила округлые, красивой формы груди.

— Какая красавица! — сказал сам себе Хайме.

Фатима игриво опустилась к ногам Хайме и потихоньку начала поднимать его тунику, пока не сняла ее через голову. Он остался голым. Девушка засмеялась и снова поцеловала Хайме в губы, его руки ласкали ее грудь.

Девушка начала опускаться, целуя его в подбородок, затем в шею. Но тут снова навязчивые мысли унесли Хайме далеко от реальности.

Он познакомился с Корвой в Барселоне несколько лет назад. Ее отец был благородным консулом при графе Тулузском, его послом. Корва блистала своей, еще почти детской красотой, а также красноречием и здравомыслием. Она без труда соперничала с трубадурами в умении складывать песни и романсы. Она была вся красота, талант и изящество.

Самая завидная невеста Барселоны произвела впечатление и на короля, консул Тулузы и его семья часто приглашались в королевский дворец. Король Педро отвечал на их визиты, и однажды, когда Корва и Педро остались наедине, признался ей в любви.

— Вы хотите отдохнуть, мой господин? Мне оставить вас? — Фатима убедилась, что Хайме не проявлял обычного для себя энтузиазма.

— Нет. Останься со мной. — Хайме не хотел, не мог оставаться один на один со своими мыслями. — Люби меня, милая Фатима.

Она встала, сделала несколько грациозных танцевальных па, снимая нижнюю часть одежды, и осталась обнаженной. Ее руки над головой делали плавные и выразительные движения танца.

Фатима легко толкнула Хайме, который приподнялся, чтобы лучше видеть, на подушки, и села сверху, к нему спиной, лаская и целуя.

Светильники беззастенчиво освещал красивые ягодицы танцовщицы, ее хорошо вылепленные ноги, мерцание свечей делало ее женственные изгибы еще более зовущими, они были так близко от него. Запах жасмина и ладана пьянил, как никогда, и Хайме почувствовал, что его влечение возвращается. Но разум жил отдельно от тела.

Король Педро предложил Корве жить вместе, несмотря на то, что был женат на Марии де Монпелье. Мария была не более чем политическим компромиссом, неудачной сделкой. Она уступила ему Монпелье через год после свадьбы, как и было условлено, но город и подчиненные ему территории не принесли графу Барселонскому ничего, кроме проблем.

Он хотел развестись с Марией еще несколько лет назад и вернуть ей Монпелье, но королева отказалась, да и Папа не дал позволения на этот развод. Педро хотел жениться на Марии де Монферрат, которая в одиночестве владела титулом королевы Иерусалима. За это он, король Педро II Арагонский, граф Барселонский, пообещал возглавить крестовый поход для освобождения Святой земли от неверных. Но даже этот аргумент не убедил Папу. Корву Педро полюбил позже. Он пообещал сделать ее графиней, подарить ей земли и сделать их первого сына вторым наследником короны.

Дело в том, что Марии де Монпелье удалось обманом зачать сына от Педро, хотя тот и не делил с ней кровать. В одно из пребываний Педро в Монпелье ему понравилась одна дама, и он добился ее согласия провести с ним ночь. Но то была ловушка, подготовленная Марией, и в темноте она заняла место красавицы в постели Педро. Снаружи у дверей, тем временем, ожидали священники и аристократы города, которые и стали официальными свидетелями факта их брачных отношений. Когда утром все они вошли в спальню, умоляя короля о прощении, прося понимания, Педро потянулся за шпагой и был готов убить их. Они умоляли; им был нужен наследник.

Он не испытывал большой нежности к Хайме I, плоду того обмана, и прошел целый год, прежде чем король приехал повидать сына. Когда сын Марии вырастет и унаследует корону Арагона и титул графа Барселонского, он отдаст сыну Корвы графство Прованс и другие территории, которые собирается отвоевать у сарацинов. Но если вдруг сын Марии не доживет до зрелости, сын Корвы станет будущим королем.

Педро предложил ей обнародовать их отношения, сделать их официальными, подписав нотариальный договор, гарантированный его словом рыцаря и короля. В качестве свидетелей выступили бы самые влиятельные люди королевства, в том числе епископ Таррагоны и аббат Риполль.

Но Корва отказалась. Он мог обладать ею, лишь отказавшись от всего материального в их отношениях. Ей была нужна только его любовь. И он дал ей ее. А она отдала свою любовь Педро.

Фатима ритмично двигалась, заставляя его содрогаться от наслаждения, ее спина была почти полностью закрыта длинными волосами, а нижняя часть тела напоминала совершенную по форме грушу.

Он попытался представить Корву на месте Фатимы. Нет, не получалось. Он попытался снова. Но мысли снова не подчинились его воле, покинули его тело, содрогавшееся вместе с Фатимой, и понеслись в Тулузу, к Корве.

С тех пор как она вернулась в Тулузу, ей не захотелось больше покидать земли Окситании, и вот теперь она умоляла, чтобы он был с ней.

Но в своем послании она не только просила быть рядом с ней, но и упрашивала принять участие в войне на стороне графа Тулузского. На ее стороне, на стороне катаров. Против Папы и Церкви. Против католического Бога.

Она отвергла княжеские титулы, почести, власть и привилегию быть матерью сына короля. Только во имя любви. И он ей поверил.

Но теперь она просила, чтобы он рискнул всем, что у него было: его королевством и бессмертной душой.

Но в этом случае Папа отлучит его от церкви, а отлучение приговорит его душу к вечному аду.

— Вам нравится? Вам хорошо, мой господин? — спросила девушка, поворачивая голову, чтобы увидеть его лицо. Она чувствовала, что с ним происходит что-то странное.

— Да, Фатима, продолжай! — Чего бы он только не дал, чтобы это Корва была сейчас с ним и занималась любовью! Девушка развернулась, подарила Педро широкую улыбку, поцеловала в губы и, поменяв положение, продолжила, теперь глядя ему в глаза. В этом положение невозможно было представить, что Фатима — это Корва.

Его душа. Он потеряет свою душу, если его отлучат от церкви за помощь еретикам. Но если еретики-катары правы? И если Бог — с ними?

Он коснулся грудей девушки, она напряглась и откинула назад голову с густыми волосами. Фатима тяжело дышала и с трудом сдерживала крики. О, как бы ему хотелось видеть на ее месте Корву!

Если бы знать, что Бог на стороне катаров, то беспокоиться пришлось бы только о политических последствиях отлучения, и их, какими бы сложными они ни были, он смог бы уладить. В этом случае его душа и вечная жизнь были бы в безопасности.

Как узнать, благословляет ли Бог обещание, которое он дал Корве через Хуггонета, или же он на стороне Папы? Сомнения убивали его.

Отдаться на суд Бога! Вот решение! Он отдастся Божьему суду. Если он выбрал правильный путь, Бог благословит его и даст победу в битве. Если нет, он погибнет и таким образом заплатит за ошибку. Он предпочитает тысячу раз умереть на Божьем суде, чем потерять свою душу в противоречии Богу.

Наконец он избавится от сомнений, разрывающих его на части!

Он хотел бы испытать оргазм, как только что Фатима, и расслабиться немного, но ему не удавалось. Может, Корва действительно была колдуньей и заворожила его через свое послание? Поэтому он и не может? Он попытался сосредоточиться.

Божий суд. В ближайшем бою, первом бою против крестоносцев он будет биться в первом ряду. Он первым убьет врага. Если Бог сохранит ему жизнь, значит, он с ним и с его делом, если же Педро погибнет, то, по крайней мере, сделает это до того, как вызовет Божий гнев.

Фатима начала уставать и замедлила движения. Корва, любовь моя! Почему ты не со мной! Суд Божий!

Педро закрыл глаза и сделал еще одну попытку представить себе Корву, внутренне взывая к ней: «Твои руки и ноги немного длиннее, твои груди — немного меньше, твои волосы более темные. Но это с тобой я сейчас, Корва. С тобой, моя прекрасная дама с зелеными глазами и волосами цвета воронового крыла». Тут он почувствовал, что оргазм, наконец, приближается.

— Вы хотите другую позу? Вам не нравится эта?

Как не вовремя заговорила Фатима! Очарование исчезло, образ Корвы растаял.

— Нет. Уходи! — грубо ответил Педро. Девушка смотрела на него с удивлением.

— Уходи! Оставь меня! — повторил Педро и одним движением скинул ее с себя. Девушка потеряла равновесие и неловко упала.

Фатима посмотрела на него сквозь слезы в больших глазах и, всхлипнув, принялась собирать одежду. Иллюзия разбилась. Она одевалась в тишине, которая прерывалась только ее плачем.

— Останься со мной на ночь, прекрасная Фатима. Ты очаровательная женщина, — сказал, в конце концов, Педро, когда она уже направлялась к выходу из палатки. — Иди ко мне и потуши светильники.

Не глядя на него, она погасила свечи одну за другой, а потом, не раздеваясь, устроилась рядом с ним на постели и свернулась в клубок. Девушка продолжала тихо всхлипывать.

— Прости меня, маленькая, это не твоя вина. — Потом погладил ее по волосам и тихо добавил: — Как много я бы дал, чтобы уметь плакать, как ты!

— Божий суд, — прошептал он сам себе через несколько минут. — Я предстану пред ним. За тебя, Корва, Бог спасет меня или убьет.

62

Заревели моторы, задрожал металл, огромная железная птица оторвала колеса от земли, полагаясь на надежность крыльев и подъемную силу. Как большой стервятник в ночи, самолет летел сквозь темноту над черным океаном.

Этот день был очень напряженным: прощание с Карен в отеле, визит в Монсегюр, новое видение у гобелена и снова расставание с Карен, в этот раз более сдержанное. Сейчас Хайме сидел в задумчивой отрешенности, с бокалом шампанского в руке, разглядывая матовую пустоту ночи и свое отражение в иллюминаторе. Темные волосы, крупный нос, прямые и густые брови.

Одинокие огни внизу обозначали силуэт корабля или нефтяной платформы. Подошла стюардесса, поверх костюма которой красовался опрятный фартучек, и предложила теплую влажную салфетку. Подошло время ужина. Хайме вытер салфеткой пот со лба, наслаждаясь ее теплым прикосновением к коже.

Он снова посмотрел в темное окошко. Ждал момента, когда, описав широкий полукруг над Тихим океаном, самолет снова вернется в небо над континентом. Они пересекут береговую линию к югу от Ньюпорт-Бич, где стояла на приколе его яхта, и пролетят над городками Лагуна-Бич и Сан-Хуан.

Береговые огни приближались сквозь пока безлунную ночь и по яркости соперничали со звездами. Его обычным развлечением в самолете было найти дом своих родителей в Лагуне. Там в последние годы жили его старики, в маленьком домике с ухоженным садом, который он считал своим настоящим домом.

Самолет уже достиг высоты в пять-шесть тысяч метров, и найти этот домик, что и днем-то было трудно, стало невозможно.

Несмотря на это, Хайме продолжал свою игру. Это было его маленьким ритуалом. Группа огней. Светящиеся линии, которые, извиваясь, обозначали дороги какого-то населенного пункта. Темные участки. Хоть в такой ситуации, не имея никаких ориентиров в виде дорог или рельефа, он мог только угадывать, Хайме послал родителям прощальный поцелуй.

Спустя несколько секунд они пересекли автостраду Сан-Диего и попали в темноту Кливлендского национального парка в горах Санта-Ана, затем полетели над пустыней Мохаве вплоть до самого Лас-Вегаса и до края континента. Сухого на юге и влажного на севере.

Он налил себе еще немного вина, расправляясь с филе-миньон. Хайме снова задумался. Вдали от Карен он чувствовал себя изгнанным, любить ее и быть любимым стоило подозрений в том, что ее любовь не бескорыстна.

Сомнения кололи его грудь, как стилет. Обманывает ли она его? Может быть, его видения были результатом гипноза или внушения, наведенного катарами? Будь оно так, это все изменило бы. Все, кроме его любви к Карен. Лучше об этом не думать.

Он покончил с десертом и коньяком и разложил среднюю часть сиденья, превратив кресло в кровать. Погасив свет, Хайме вгляделся в абсолютную темноту снаружи. Мысленно подсчитал: бокал шампанского, несколько стаканов хорошего вина и коньяк. Он хотел спать или просто был пьян?

63

Раннее утро 12 сентября 1213 года от рождества Христова. Снаружи палатки шел дождь.

Педро II Арагонский, граф Барселонский, господин Бернский, Россельонский, Прованский и Окситанский стоял на коленях над своим оружием. Это был день Божьего суда.

Освещенный одним только шестисвечным светильником, он молился на крест в виде его воткнутого в землю меча.

— Господи милосердный, сделай меня достойным победы или возьми мою жизнь в этой битве. Если я обидел Тебя, пусть я погибну в бою, если же угодил Тебе, подари мне победу над врагами.

Господи истинный, не знаю, катарский Ты или нет. Может быть, и то, и другое. Дай мне смелости пойти первым в бой, не прячась за спинами моих рыцарей. Сегодня я буду драться в первом ряду.

Педро чувствовал себя уставшим, это был длинный день, полный дипломатии и споров.

Ночью он любил Корву, женщину своей жизни, свою страсть, свою катарскую ведьму, околдовавшую его. Они любили друг друга, как в последний раз. После, за несколько часов до рассвета, она уснула, утомленная усталостью. Он же спать не хотел и не мог.

В нескольких метрах от меча стоял складной походный табурет, на котором лежали его кольчуга, боевой шлем и военная туника. Рядом — щит с его гербом в золотом и кровавом цвете.

Подальше, на подушках, разметались волосы цвета воронова крыла. Тонкое одеяло из шерсти, необходимое в эту прохладную сентябрьскую ночь, приоткрывало ее руку чудесной формы и белоснежную грудь. Она спала.

В свете дня из лагеря были различимы стены Мюре, наполовину спрятанные зелеными прибрежными зарослями реки Лоха, и тополиная роща.

— Господи, помоги мне в бою, но, если я не добьюсь победы, защити Корву и сделай так, чтобы она спаслась.

Усталый, Педро бодрствовал над своим оружием, как предписывают правила рыцарю, отдающему себя на Божий суд.

В начале года граф Тулузский Раймон VI прислал ему еще одно послание, в котором отчаянно просил помощи в борьбе с неумолимо наступающими крестоносцами. Педро уже принял решение. Он принял клятву верности от своего старинного врага, и все консулы Тулузы — и отец Корвы среди них — узаконили эту клятву.

Теперь Педро должен был выполнить свою обязанность как феодальный сеньор и защитник Тулузы.

Но ему хотелось бы избежать, где это возможно, прямого столкновения с Папой. Посланники и дипломаты пересекли Средиземное море из Барселоны в Рим, чтобы попытаться найти мирное решение.

Дипломатия потерпела поражение, и в конце июня ко двору Педро прибыли два аббата, посланные Симоном де Монфором, и сам легат Папы. Их задачей было предостеречь Педро от помощи еретикам, а когда король не согласился, папский легат выдвинул свой последний аргумент: угрозу отлучения от церкви. Это был окончательный разрыв.

Педро позвал своих самых верных вассалов и направился в Барселону. Прошлогодняя война с альмохадами принесла ему как славу, так и долги. Его сундуки были пусты, и он вынужден был заложить то имущество, что у него оставалось. Получив деньги, он со всей поспешностью собрал новое войско и, дойдя до Пиренеев, воспользовался хорошей августовской погодой и пересек горы, оказавшись в Гаскони. Там королевское войско штурмом взяло оказавшиеся на пути замки крестоносцев и, не задержавшись даже в Тулузе, поспешно прибыло к Мюре, где должно было сразиться с основной армией врага.

Толпа встретила короля и приветствовала как спасителя Окситании, а графы Фуа, Команжа и Тулузы присоединились к нему на подходах к Мюре как его вассалы. Корва ехала на коне вместе с войсками из Тулузы в поисках всего возлюбленного. «Мой рыцарь, моя любовь, мой король», — сказала она, когда они встретились, со слезами счастья на глазах, опустившись на одно колено и целуя ему руку.

В присутствии дворянской знати он принял такое приветствие как король, но в уединении палатки слезы счастья обоих смешались, и он подарил ей тысячу поцелуев в обмен на эти королевские почести.

Недолго Педро наслаждался любовью Корвы. Армия была создана из солдат, происходящих из разных мест, говоривших на разных языках, молившихся разным богам, мысливших абсолютно по-разному в одних и тех же ситуациях.

Скоро у Педро начались острые разногласия с графом Тулузским. «Этот трус больше политик и придворный, чем воин! Дай Бог, чтобы люди такого сорта никогда не правили миром! Он уже показал это при осаде Кастельнодари! Запер Симона де Монфора, побежденного и почти сдавшегося, и в последний момент отступил, так и не закончив дела, как будто бы именно он, Раймон, на самом деле проиграл».

Теперь граф Раймон VI просил его подождать подкрепления из Прованса во главе с Санчо, графом Россельона, и из Берна под предводительством виконта Гильома де Монкада.

Педро ответил, что не будет ждать.

Кроме того, Раймон хотел укрепить лагерь. Симон де Монфор и его знаменитая конница находились в стенах Мюре, куда подошли накануне со своим подкреплением. В Мюре было недостаточно продовольствия, чтобы такое количество людей могло выдержать осаду хотя бы пару дней. Поэтому они должны выступить на следующий день. По мнению графа, лучше всего было бы встретить их тучей стрел и камней со стороны укрепленного лагеря. Тактика Раймона была осторожной, но он не будет ей следовать.

Почему же он не слушает советов Раймона VI, лучшего знатока крестоносцев? Почему он не ждет подкрепления? Почему не укрепляет лагерь?

Педро хорошо знал ответы. Поспешно, проходя за день огромные расстояния, он со своим войском пришел в эту влажную долину в поисках своей судьбы. И он встретит ее с королевским мужеством, на поле боя, во главе своего войска и с оружием в руках.

Разрешение его сомнений, загадочное и смутное, ожидало его в темноте дождливой ночи, где-то между его походной палаткой и стенами Мюре. Педро выполнит свой договор с Богом.

Педро больше не мог жить в сомнениях. Он должен был знать, осуждал ли Бог его помощь катарам и неповиновение Риму.

Хайме, вздрогнув, очнулся от своего сна. Он помнил все так, словно это произошло минуту назад. Снова прошлое и настоящее пересекались. И опасность ощущалась, как нечто реальное и ощутимое, идущее не только из прошлого. Опасность ждала его в будущем. Очень, очень близком будущем.

Воскресенье

64

Рассвет занялся где-то среди облаков над Атлантическим океаном, и почти сразу начали подавать завтрак. Хайме так и не смог больше заснуть после увиденного сна, мысли не давали покоя, против его воли рождаясь в голове.

Его наполняло возбужденное удивление и смятение: воспоминания пришли сами по себе! Он вернулся в свою жизнь XIII века сам, независимо от Монсегюра, его необычного напитка из кубка, гобелена, Дюбуа. Он знал, что подобное случалось и с Карен, и его восхищало произошедшее с ним.

После завтрака удивление сменилось любопытством.

Им овладело острое желание узнать развязку битвы и судьбу Педро и Корвы. Были ли они вместе до конца жизни?

Педро, король. Педро, мужчина. Возможно, просто игрушка в руках соблазнительной окситанской дамы. Разрывающийся между двумя обетами. Между двумя богами. Полный сомнений, он шел в бой, предоставив настоящему Богу или, быть может, случаю судить, был ли он на верном пути или ошибался. Страшась потерять свою душу для вечности и готовый отдать свою жизнь, чтобы спасти любовь. Хайме почувствовал большую нежность к Педро.

Рыцарь без страха и упрека, который пришел на помощь своей даме, чтобы все за нее отдать, сразиться с самыми значительными противниками своего времени: Папой и крестоносцами.

Образ походной палатки, освещенной светом шестисвечного канделябра, все еще стоял перед его глазами. Вероятно, это был самый могущественный король своей эпохи, но в одиночестве ночи, молясь перед крестом из своего меча, воткнутого в землю, Педро был просто человеком. Вечным человеком. Тем, который прожил не раз и не два на протяжении тысячелетий и сейчас чувствовал себя одиноким, со своими сомнениями, и страхами, и опасностью, которая подстерегала его снаружи, как голодная волчица. Но он никогда не смог бы убежать.

Он мог бы вскочить на самого быстрого скакуна, домчаться до берега и сесть на первое попавшееся рыбацкое судно. Мог бы доплыть до острова драконов и единорогов и спрятаться там в самом глубоком гроте. Но никогда он не смог бы убежать ни от самого себя, ни от лихорадочного желания быть любимым своей любимой. Поэтому, несмотря на опасность и страх, он не сбежит, а на следующий день выйдет на бой в поисках своей судьбы и встретит ее лицом к лицу, какой бы она ни была. Так делали столько мужчин из века в век. И столько мужчин и женщин поступают так и сейчас, каждый день своей жизни. Неизвестные жизни неизвестных героев, оседлавших автобусы и автомобили, боровшихся со своим страхом, защищавших свою маленькую свободу, свое достоинство и любовь.

Хайме смотрел на похожие на вату облака под самолетом и прихлебывал кофе. Потом взглянул на часы: в Лос-Анджелесе было три часа утра. Он закрыл глаза и снова предался мыслям. Куда его заведет это приключение? Оно принадлежало настоящему времени. Но которое время было настоящим? Настоящее Хайме было будущим для Педро. Будущее Педро было прошлым для Хайме. Сколько реинкарнаций он пережил? В скольких из них Карен была рядом? Сколько их еще будет? Слишком много вопросов и ни одного ответа. Стало грустно. И захотелось того, чего он давно не делал. Помолиться.

Католическому Богу. Милосердному Богу катаров. Единственному Богу. Или никакому.

Он зашептал:

«Отче наш…»

«Долетел хорошо. Целую. Педро».

Хайме убедился, что сообщение ушло, и стер все его копии.

Так было условлено. Никаких телефонных звонков ни в корпорацию, ни Карен домой, общение только через Интернет было намного надежнее. Компьютер Карен был защищен двойным паролем, и она тоже сотрет сообщение Хайме, как только прочтет.

Подключил компьютер — вот первое, что Хайме сделал, зайдя в свой номер, так он поступал по привычке в каждом новом отеле. Он просмотрел почту. Пара сообщений. От Карен — ничего.

После он осмотрелся, понимая, что эта комната станет его домом на целую неделю, и распаковал багаж.

Он очень устал. Кровать притягивала, как магнит, но он не собирался поддаваться искушению. Хайме умылся и надел плащ. Прогуляться пару часов по улицам Лондона или пройтись по меланхоличному Гайд-Парку — вот что было сейчас в самый раз. Позже, после душа и легкого ужина, он заснет намного крепче.

Понедельник

65

Хайме проснулся в пять утра, скорее всего, услышав что-то необычное. Не получалось вспомнить, что именно, и это беспокоило. Хайме включил компьютер и открыл электронную почту. Было девять вечера в Лос-Анджелесе, а Карен все еще не ответила на его сообщение. Она еще в Монсегюре? Что-то случилось? Из-за отсутствия Карен болело сердце.

— Боже! Хоть пару строчек, чтобы знать, что все в порядке!

Снова вернулось предчувствие опасности, оставляющее горький привкус во рту. Опасность скрывалась за викторианской мебелью, порхала вокруг него, как невидимая летучая мышь. Или, может быть, сторожила за дверью? Он ее не видел. Но чувствовал. Что-то должно было произойти. Хайме чувствовал себя таким одиноким, как будто он один не спал во всем спящем Лондоне. Обычно, если ему не спалось из-за разницы во времени или какого-то беспокойства, он прибегал к книге. Или работал на компьютере над текущими делами. Но сегодня не мог. За окном виднелась одинокая улица, сверкающая каплями непрекращающейся мороси. Хайме надел спортивные брюки, толстый шерстяной свитер, кроссовки. Сверху плащ. Вышел из отеля и нырнул в город, меряя широкими шагами его тротуары.

Его первое утреннее совещание в офисе было с европейским шефом департамента внутреннего аудита корпорации. Затем с одной из асессорских групп. Они просмотрели основные пункты последних внешних аудиторских проверок.

Все было обычно. Ничего такого, что могло бы оправдать его приезд. Все правила и законы соблюдались, и ничто не указывало на то, что обман, процветающий в продюсерской сфере в Соединенных Штатах, отразился на европейском дистрибьюторском департаменте. Хайме прекрасно мог бы разобраться в основных пунктах из Лос-Анджелеса, просто просмотрев отчеты и выяснив кое-что по телефону. Приезд сюда был потерей времени.

Ближайшие дни он должен посвятить отчетам департаментов кино, видео и телевидения, проверить непосредственно магазины с логотипом «Игл», продававшие футболки и сувениры с символикой студии. Он займется и менее важными вопросами, выполнением некоторых лицензионных контрактов.

Все это были обычные рутинные дела, но именно они составляли суть работы Хайме, поэтому, как правило, были крайне интересны для него. Однако сегодня они абсолютно не трогали.

Его мысли были в Лос-Анджелесе. И сердце тоже. Он любил Карен. На расстоянии чувство стало таким сильным, что он готов был кричать из-за разлуки с ней. Он не мог жить без Карен, по возвращении он должен оформить отношения. Хайме ясно показывал Карен свои чувства, но ведь до сих пор формально не признался ей в любви! Ему не терпелось сделать это как можно скорее, узнать, что она ответит на это, обручиться с ней. Он не выключал свой ноутбук и использовал каждую минутку между заседаниями, чтобы заглянуть в свою почту.

Наконец-то! Сообщение от Карен! Его бурная радость сменилась разочарованием. Сообщение было крайне коротким. Но чего он ждал? Любовного письма? Он желал ее всей душой и телом, но сообщение было почти таким же лаконичным, как и его, отправленное накануне вечером: «Я рада, что ты в порядке. Много работаем. Серьезно продвинулись. Береги себя. Корва».

Сообщение написано после полуночи в воскресенье: действительно, Карен много работала.

В тот вечер состоялся ужин в изысканном ресторане с директором европейского филиала. Возвращаясь, Хайме встретился глазами с красивой женщиной, сидевшей в холле отеля. Его внимание привлекли ее ноги, скромно скрещенные, но хорошо видные из-под юбки средней длины. Потом он увидел прекрасные зеленые глаза. Женщина была одета дорого и со вкусом, в соответствии с классом отеля. Она слегка улыбнулась ему, несколько мгновений выдерживала его взгляд, потом отвела глаза. Хайме подумал, что перед ним возможность легкой и утонченной интрижки без обязательств. Для многих — противоядие одиночеству за небольшую плату. Почему бы и нет?

Сочетание стильного костюма, хорошего макияжа, атмосферы отеля превращали девушку средней привлекательности в объект непреодолимого желания. Хайме кинул взгляд на барную стойку. Там было много посетителей. На минуту у него мелькнуло желание скрасить свое одиночество в компании этой женщины.

Но нет. Он знал, что не смог бы. Или Карен или никто.

Хайме поднялся к себе в номер и сел за компьютер. Как и следовало ожидать, никаких вестей от Карен. Зато несколько сообщений из офисов корпорации, два их них от Уайта. И еще два из Японии и Австралии. Он не открыл ни одного из них. Завтра.

Хайме решил написать Карен. Принятые меры предосторожности — лаконичная переписка и невозможность позвонить — превратились в ужасное наказание. Хайме хотелось так много ей рассказать. Он осторожно подбирал слова и по-разному переставлял их, но никак не удавалось передать все чувства. В итоге Хайме выбрал то, что ему самому казалось невыразительным набором букв: «Я снова вспоминал. Я сам. Ты была там. Очень скучаю и мечтаю поскорее увидеться. Береги себя. Педро».

Посмотрев на текст на экране, Хайме вздохнул. Какое глупое послание!

Он безумно влюблен в Карен, он должен признаться ей в любви. И все, на что он способен, это послать это тупое сообщение! Хайме утешил себя тем, что компьютер, в любом случае, не лучший способ для объяснения в любви.

Вторник

66

— Good morning, sir. — Голос с британским акцентом звучал любезно. — Your awaking call. Have a good day.

Хайме поблагодарил телефонный будильник невнятным бурчанием и повесил трубку. Несколько минут он приходил в себя после сна, потом встал, подошел к окну и раздвинул тяжелые занавески. Хотя за окном еще не рассвело, было видно, как в лужи падали капли: снова мелкий дождь, как и вчера. Он подошел к ноутбуку, который был подключен всю ночь, и проверил свой почтовый ящик. От Карен ничего. В Лос-Анджелесе было уже одиннадцать ночи. Неужели она все еще в Монсегюре? Или просто не спешит отвечать? После душа он позавтракал в номере и перед выходом снова проверил входящие. Наконец-то сообщение от Корвы! Его глупое сердце перевернулось в груди. «Педро, чудесно, что ты вспоминаешь сам! Скоро ты завершишь цикл. Поздравляю! Я очень за тебя рада. Так хочу тебя увидеть. Нам надо о многом поговорить. Целую. Корва».

Хайме счастливыми глазами смотрел на экран. Он снова и снова перечитывал сообщение и решил ответить немедленно, пусть даже Карен сейчас спит и не увидит сообщения до утра. «Здравствуй, Корва, я думаю только о тебе. Мне жаль, что ты далеко. По-моему, я тебя люблю. По-моему, я очень сильно влюблен. Педро».

Какой дурацкий способ признаться в любви! Нет ни свечей, ни романтического ужина, как того требует обычай, но он больше не мог ждать — и вот, дело сделано. Хайме понял, что опаздывает в офис, и этот факт оставил его равнодушным.

«Сделан важный шаг в жизни», — подумал Хайме и, выключив ноутбук, положил его в чемоданчик.

День тянулся медленно, и Хайме прилагал нечеловеческие усилия, чтобы хоть немного сконцентрироваться на работе. Как отреагирует Карен? Она ведь тоже неравнодушна к нему. Вопрос в том, насколько серьезны ее чувства? Был ли ее интерес подлинным или ей было выгодно встречаться с ним? Скоро он это узнает.

В четыре часа Хайме решил, что Карен, должно быть, уже проснулась, и нетерпеливо стал ожидать ее сообщений. Почему она не отвечает? Что происходит у нее в голове? Может быть, у нее просто не было времени отправить ответ до работы, а из офиса она наверняка не станет ничего посылать. Ожидание будет долгим, очень долгим.

Среда

67

«Какая неожиданность, Педро! Это твое сообщение — только объявление о намерениях или официальное признание в любви? «По-моему» — недостаточно, надо быть уверенным. Надо бы уточнить, ведь ты имеешь дело с адвокатом. Я распечатаю твое сообщение, и, когда приедешь, тебе придется подписать его. Приезжай скорее. Целую. Корва».

Сообщение Карен снова пришло как раз в тот момент, когда он выходил из номера. Он так его ждал! Его жизнь превратилась в бесконечное и унылое щелканье клавишами компьютера в поисках ее сообщений.

Он несколько раз перечитал короткий ответ, типичный для Карен. Она обещала, не обещая, использовала выгоды странного объяснения Хайме и не давала ясного ответа. Она играла с ним в обычном для нее ироничном стиле. Но тон письма был очень нежным, и Хайме подумал, что все не так уж плохо. Снова он опаздывал на первое утреннее совещание, но ему было все равно. Пальцы быстро забегали по клавиатуре, печатая ответ: «Это официальное объяснение, госпожа адвокат, но я никогда ничего не подписываю, пока не прочитаю между строк. Теперь твоя очередь высказаться. Я тебе люблю и жду конкретного ответа с твоей стороны. Будь осторожна, береги себя. Педро».

Он перечитал сообщение и кое-что исправил. Теперь она должна определиться. Он верил в лучшее.

Утро проходило хорошо, и Хайме пребывал в радостном расположении духа. Ему было гораздо легче заниматься работой, чем накануне.

Около одиннадцати он по привычке проверил почту. Сообщение от Карен! Странно, получается, она отправила его около часа ночи в Лос-Анджелесе. Неужели она сидела у компьютера ночью, ожидая его ответа? Хайме почувствовал себя счастливым и некоторое время продолжал смотреть на сообщение, не открывая его. Несколько минут радостного ожидания. Может, она скажет, что тоже любит его? Хайме открыл файл.

«Опасность! Наш двойной агент, внедренный к «Хранителям», пропал два дня назад. Обнаружен его труп со следами пыток. Его заставили говорить. Я подозреваю, что он выдал наш план в отношении корпорации. Боюсь, что меня тоже. Не смогу больше писать тебе. И ты мне тоже не пиши, надо сохранять твою секретность. Это мое последнее сообщение. Мне страшно. Крепко целую. Будь осторожен. Корва».

Мурашки пробежали по коже Хайме. Карен не упоминала его утреннее послание, наверное, она его не прочитала. Хайме пытался мысленно представить, что же произошло: предположим, Карен прочитала предыдущее сообщение и ответила на него. Это было около половины двенадцатого или двенадцати, затем она легла спать. Посреди ночи ее будит телефонный звонок. Она, не замечая, что ее ждет письмо от Хайме, отсылает ему предупреждение. Наверняка остаток ночи Карен провела в Интернете, предупреждая других катаров.

Он надеялся, что она прочитает его признание до того, как сотрет все компрометирующие сообщения из памяти компьютера. Для него это было жизненно важно!

Скорее всего, этот несчастный все рассказал, как и Линда, и если он знал Карен, то наверняка выдал ее. Она была сейчас по-настоящему в опасности. Эти люди не остановятся ни перед чем, если узнают, что в корпорации их вот-вот разоблачат. Если они смогут найти Карен, то уничтожат ее, а сделать это несложно. Многие из службы охраны офиса — сектанты, и, посмотрев список сотрудников, они через две минуты найдут ее адрес. Боже мой, пожалуйста, помоги ей! Ему хватило минуты, чтобы принять решение. Он не оставит Карен одну. Его заботит только ее безопасность. С ней не должно случиться то же самое, что с Линдой. Неважно, плохие или хорошие эти сукины дети, что замучили Линду. Если кто-то из них помешает ему спасти Карен, он, не раздумывая, перережет ему глотку. И будет только рад. Хайме снял трубку внутреннего телефона конференц-зала, где находился его временный кабинет, и позвонил директору европейского департамента.

— Том, отмени все мои встречи. Мне только что сообщили, что в моей семье в Лос-Анджелесе произошло несчастье. Я немедленно выезжаю. Попроси своего секретаря, чтобы она посмотрела варианты перелета, прямо сейчас. Я ей позвоню из отеля.

Все, казалось, двигалось, как в замедленном кино: искал ключ портье, поднимался лифт, и даже он сам невыносимо медленно открывал дверь.

Он позвонил в офис: ему забронировали место в самолете, который вылетал в четыре и прибывал в Лос-Анджелес в семь вечера того же дня по калифорнийскому времени. Надо было поторопиться. Он позвонил портье с просьбой подготовить счет и собрался. Карен была в опасности. Она боялась.

А пистолет Рикардо он оставил под сиденьем машины в аэропорту Лос-Анджелеса.

Когда приедет, сразу отыщет Карен. Но где? Хайме взял телефон, чтобы позвонить ей. Нет, нельзя. Расписание Рикардо было ночным, и ему он позвонил. Из трубки послышался голос Рикардо, но звучал он ненатурально: это был автоответчик.

— Рикардо, бал начался. У моей подруги проблемы, и я буду с ней. Я приезжаю в семь часов, оставь в кафе записку, где тебя найти. Обнимаю, брат.

Он был уверен, что Рикардо поможет ему, какой бы ни была проблема. Так было всегда, и так будет теперь.

Посадка в самолет задержалась на час. Они нагонят в полете, если ветер будет благоприятным, так пообещал капитан, попросив прощения и сославшись на загруженность аэропорта.

Хайме провел в аэропорту три часа в состоянии нетерпеливого ожидания, выгуливая свое беспокойство по коридорам терминала. Он взял тележку и бродил: на месте не сиделось. Внезапно он увидел телефон-автомат. Оставались еще какие-то монеты. Их хватит. А если не хватит, использует кредитку. Он знал, что не должен звонить, но ему необходимо было знать, что Карен в порядке. Хайме посмотрел на часы. Была половина седьмого в Калифорнии. Может, Карен спит? Нет, он не должен звонить.

Он снова принялся кружить по коридорам и разглядывать витрины, пытаясь отвлечься. При этом Хайме избегал людных мест. В ювелирном отделе он увидел красивую коллекцию колец и вспомнил, что всего несколько часов назад признался Карен в любви. Согласится ли она обручиться с ним? Станет ли она когда-нибудь его женой? Как он мечтал, чтобы она была рядом! Обнять ее. Целовать. Он по-настоящему любил ее. Как никогда и никого раньше. Он был готов отдать все за ее любовь. Пожертвовать чем угодно за одну лишь ее улыбку, за уверенность, что с ней все хорошо, за то, чтобы быть с ней рядом. Время тянулось так медленно! Его взгляд вернулся к кольцам. Среди них была парочка красивых обручальных колец. Какое бы из них понравилось Карен? Какое-нибудь с большим бриллиантом, в этом он был уверен. Хайме снова толкнул тележку перед собой, словно приговоренный к бесконечному кружению по коридорам аэропорта. Через какое-то время он снова оказался рядом с телефоном. В этот раз он не удержался и набрал номер. Голос Карен подтвердил, что он позвонил по ее номеру, и сообщил, что можно оставить сообщение. Какое разочарование! Минуту он ждал у аппарата, все еще лелея надежду, что Карен возьмет трубку. Так хотелось сказать, что скоро он будет рядом и защитит ее. Хайме знал, что это глупо. Что она, скорее всего, спит. Или мучается бессонницей. Или она не дома. Но, даже находясь дома, она никогда не совершила бы такой неосторожности и не ответила бы. Вероятней всего, «Хранители» уже вычислили ее и знают адрес и номер телефона. Они вынуждены действовать быстро, чтобы избежать разоблачения своего заговора в корпорации. К тому же, эти люди не тратили время на раздумья. Хайме был уверен, что только выстрел в голову мог остановить сектантов. Он не оставил Карен никакого сообщения.

Когда в самолете подали ужин, Хайме вспомнил, что ничего не ел с самого завтрака. День, вечер, восьмичасовая разница во времени: полет будет бесконечным.

Закончив ужин и допив коньяк, Хайме закрыл шторку своего окна и погасил лампочки. Он накрылся одеялом, толкнул подставку для ног вперед, а спинку кресла назад, чтобы лечь и попытаться уснуть. Потом закрыл глаза, стараясь дышать глубоко. Во время перелета в Лондон он погрузился в глубину своих воспоминаний и пережил опасную ситуацию, растолковав это как предостережение в настоящем. Что-то произойдет. И скоро. А если уже произошло! Он не должен был покидать Лос-Анджелес, должен был остаться рядом с Карен, должен был послать Уайта к черту. Он снова вспомнил про глубокое дыхание, пытаясь сбросить накопившуюся усталость, его руки и ноги затекли. Хайме расправил их, напряг мышцы и потом полностью их расслабил. Усилием воли он постарался отрешиться от всего и вспомнить образы, которые видел во время прошлого полета. Постепенно он успокоился, и образы вернулись. Снова. Но другие. Он снова переносился в прошлое!

68

Педро стоял, опираясь на свой меч. На нем были надеты кольчуга, железный шлем и сверху — военная туника, украшенная красными полосками на желтом фоне. Это был старинный символ графства Барселоны, а теперь — герб каталонско-арагонской короны. Справа от него стояли граф Тулузы Раймон VI и его сын, в руках у них были щиты, на которых на красном фоне виднелся тулузский крест с тремя шариками на каждом конце в форме кисточки. Слева — граф де Фуа, знаками отличия которого тоже были красные и желтые полосы, и граф де Команж со своей эмблемой из трех быков. За ними располагалась большая группа дворян и рыцарей, готовых к сражению. Большинство из них были окситанцами. Также было довольно много арагонцев во главе с Мигелем де Луизьеном и много каталонцев, среди них — Уго де Матаплана, любвеобильный трубадур с вечной ироничной улыбкой на лице. Тут же были и faidits, окситанские дворяне, изгнанные из своих земель и замков крестоносцами. Многие из них вынуждены были продать последнее имущество или залезть в долги, чтобы купить коня и снаряжение для битвы и дать отпор тем, кто отнял у них все.

Подальше расположились оруженосцы, капитаны и сержанты пехоты, а также лучники, арбалетчики, пращники, пехотинцы и копьеносцы. Были они как из королевских и графских войск, так и из отрядов добровольцев, завербованных в Тулузе, Фуа и Команже. Среди них находились и наемники, которые заключали контракт на определенное время. Они первыми бежали с поля боя, когда ход битвы поворачивался не в их сторону.

Несколько минут назад лучи рассвета осветили небо, и войско слушало католическую мессу перед боем. Дождь перестал, а когда священник приступил к чтению Евангелия, сквозь облака пробился тонкий красноватый луч солнца. Люди хранили глубокое молчание, нарушаемое только глухим бренчанием оружия. Воины смотрели на рассветное небо, зная, что многие из них видят это в последний раз.

Пение птиц, такое несвоевременное, звучало контрапунктом к молитве, которую на латыни сильным голосом произносил священник.

Поцелуй, объятие и «люблю» — таким было прощание с Корвой, которая, вверив Педро защите милосердного Бога, осталась молиться в палатке.

Педро провел большую часть ночи без сна, молясь над своим оружием, но под утро усталость свалила его, и он проспал час или чуть меньше, пока его не разбудили Корва и оруженосец.

Он чувствовал усталость, сильную усталость, но продолжал молиться. Проведя всю ночь в молитве, он надеялся обрести внутренний покой, в котором Бог столько месяцев ему отказывал. Ему хотелось идти на бой, к своей судьбе, со спокойным духом. Но напрасно он надеялся.

— Господи и сын твой, Иисус. — Педро снова вернулся к молитве, и вдруг понял, что голос священника зазвучал как будто издалека, а шлем стал страшно тяжелым. Он падал! Изо всех сил он вцепился в рукоятку меча, который еще больше погрузился в землю. Левая рука искала, за что ухватиться.

Он почувствовал, как граф де Фуа поддержал его за плечо, а граф де Команж — подхватил под спину. Он быстро задышал, в висках пульсировало. Он чуть не упал в обморок прямо на глазах у своего войска. Сказалась усталость длинных переходов, отчаянно-страстная ночь с Корвой, ночное бдение над оружием. Возможно, он переоценил свои силы. Постепенно пульсация в голове утихла, он приходил в себя. Священник приостановил молитву, гул прокатился по рядам воинов.

— Продолжайте, — приказал король Педро своим обычным голосом. Затем шепотом поблагодарил обоих графов: — Спасибо, сеньоры.

Он отметил, что граф Тулузский, стоявший справа от него, не сделал ни одного движения, чтобы помочь ему, а, напротив, отстранился, демонстрируя неприязнь.

Служба подходила к концу. Священник начал читать «Pater noster», его бормотание постепенно переросло в беспорядочные крики мольбы, по мере того как все больше людей присоединялись к молитве. Одни молились на латыни, большинство — на родных языках, многие добавляли важные для них детали. Любой инквизитор расценил бы эту молитву как еретическую. Катарскую молитву.

Среди общего крика остался неуслышанным стук копыт коня. Бросив поводья одному из оруженосцев, всадник приблизился к Педро и, опустившись на одно колено, сообщил ему известие:

— Мой господин дон Педро, французы только что вышли из Мюре и двигаются к нам.

— С каким войском?

— Всадники, господин. Это две группы всадников, они выехали из восточных ворот и огибают Гаронну позади стен замка. За ними следует пехота с копьями. Они пересекут Лоху по мосту и атакуют тулузцев, которые стоят напротив Мюре со своими машинами.

— Сколько их?

— Около тысячи рыцарей, мой господин, но пеших копьеносцев немного.

— Хорошо, выступим им навстречу, тоже только кавалерией. — Он решил, что не хочет никаких преимуществ на Божьем суде и будет соблюдать паритет.

— Дон Педро, — проговорил граф Тулузский, повысив голос, — мы должны укрепиться в лагере и ожидать их там, как я вам уже советовал. Выехать им навстречу — это безумие.

— Глупости, — ответил Педро, — мы будем драться на равных и в открытом поле.

— Это будут неравные условия, дон Педро. Их ненамного меньше, но наши всадники утомлены вчерашним переходом. Поверьте мне, сеньор, их рыцари — многолетние ветераны, искушенные в военном искусстве и дисциплинированные. Я их знаю хорошо, это лучшая кавалерия в мире. Кроме того, их люди воевали вместе много раз здесь, в Окситании, а наши объединились только вчера, они все разного происхождения и говорят на разных языках. Скорее всего, они будут действовать беспорядочно в открытом поле.

— Нет, мои рыцари — самые храбрые, и они намного лучше тех. Мы лучше крестоносцев! Мы разобьем их!

— На врага! — крикнул граф де Фуа за спиной Педро, и его воины, подняв вверх оружие, поддержали его крик.

— Помедлите немного, сеньор, — настаивал Раймон VI, удерживая Педро за руку. — Послушайте меня, давайте организуем здесь оборону. Мы на возвышенном месте, и им придется подниматься на склон. Первая линия — лучники, арбалетчики и пращники со свинцовыми ядрами, потом пешие копьеносцы, а за ними войско с мечами и еще одна линия луков и арбалетов. Первая линия после залпа успеет укрыться за копьеносцами и подготовиться. Когда те атакуют копьеносцев, вторая линия лучников выстрелит дротиками, потом первые лучники, встав позади, снова дадут залп, а мы тем временем будем обстреливать врага большими камнями из военных машин.

Группа всадников под управлением моего сына, вместе с катапультами, покончат с врагами, которые смогут пробиться через линии обороны. А основная часть кавалерии будет действовать так: граф де Команж и я атакуем справа, граф де Фуа со своими и некоторые из ваших — слева. Мы их окружим, а потом вы и ваши всадники атакуете, и мы их побьем. Те, кто отступит и скроется в Мюре, сдадутся вместе с осажденным городом.

— Нет, граф Раймон. Король Арагона не останется в тылу. Он будет сражаться на первой линии!

— Вы — на первой линии? Но, Педро, вы сошли с ума? — воскликнул Раймон. — Вы не молоды, вам почти сорок. А если вы погибнете, то подорвется боевой дух войска, пехотинцы побегут. Нас разобьют наголову, а тех, кто выживет, будут преследовать и уничтожат. Арагон потеряет Окситанию, а французы останутся тут навсегда.

— Пусть будет, как того хочет Бог, и да пребудет Он с нами.

— Бог будет с тем, кто умнее, кто умеет сохранять трезвую голову и кто использует лучшую тактику. Педро, не вмешивайте Бога в ваши ошибки, — раздраженно возразил Раймон.

— Как вы смеете, Раймон? — сказал Педро, чувствуя, как его щеки багровеют от возмущения. — Что вы называете тактикой и трезвой головой? Бегство? И что вы зовете умом? Спрятаться и чтобы другие дрались за вас? Мне хочется снять с вас голову прямо сейчас.

— Успокойтесь, сеньор, но чего вы хотите? Покончить с жизнью? Погибнуть? — настаивал Раймон. — Вы совершили сложнейший переход позавчера, и ваши воины еще не отдохнули. Вы отказались укрепить наш лагерь, как я просил, не захотели начать осаду города, и в результате армия Монфора вчера вошла туда. Епископы крестоносцев явились на переговоры с намерением предложить перемирие и, возможно, сдать город, вы же, не раздумывая, прогнали их, даже не выслушав.

Вы не дождались ни ваших войск из Прованса и Берна, ни благородных рыцарей из Каталонии и Арагона, которые следуют вместе с ними. И вот теперь вы лично сбираетесь биться на первой линии против кавалерии крестоносцев? Это самоубийство, Педро!

— Оставьте ваши глупости, Раймон. Сейчас время сражаться, а не спорить и ссориться. Поезжайте со мной и сражайтесь по мою правую руку. Как муж моей сестры и как храбрый и честный рыцарь. Давайте освободим Окситанию от французов. Давайте покончим с кострами, на которых сжигают невинных людей только за то, что они думают по-другому и критикуют Папу. Позволим христианам торговать, как это делают евреи. Женщин не будут насиловать, а у детей будет еда. Ваш народ станет более свободным, процветающим и счастливым.

— Вашим безрассудством вы добьетесь прямо противоположного, — ответил Раймон. — Я не могу разделить эту глупость. Я много лет знаю врага, он отважный, дисциплинированный, ловкий и жестокий. Очень жестокий. Вы ищете смерти, и если умрете здесь, то все беды упадут на мои земли и на головы моих вассалов.

— Ваши земли и ваши вассалы уже в такой беде, что хуже и не представишь, — сказал, рыча как лев, Мигель де Луизьен, который до сих пор слушал в молчании. — Ведь их сеньор — трус!

— Да как вы смеете? — сказал Раймон, потянувшись к рукоятке меча.

Мигель, казалось, ждал этого. Он опередил графа, вытащил левой рукой свой поясной кинжал и приставил его к горлу Раймона. Уго де Матаплана моментально поступил так же с сыном графа. Оба были обездвижены, а рыцари короля контролировали графское войско.

— Отпустите его, Мигель! — приказал Педро, который тоже, инстинктивно, выхватил кинжал. — И вы тоже, Уго. Немедленно! Мы были врагами в прошлом, а сейчас мы на одной стороне.

Уго и Мигель неохотно спрятали кинжалы.

— Идите, спрячьтесь в вашей палатке и хнычьте там, как беззубая старуха, если боитесь. — Процедил сквозь зубы Мигель, почти плюя Раймону в лицо. — Если же вы храбры, жду вас на поле боя, и там я возьму назад мои слова и верну вам вашу честь.

— Что вы на это скажете, Педро? — воззвал побледневший Раймон к королю. — Я прошу заставить Мигеля Луизьена забрать свои слова и попросить у меня извинения прямо сейчас.

— В военное время король уступает свой стяг и свое слово знаменосцу. Я не могу заставить Мигеля. Поезжайте со мной, и он откажется от своих слов.

— Сумасшедший, — пробурчал сквозь зубы Раймон. — Если вам так хочется, ищите своей смерти вместе с этими арагонскими хвастунами. Пойдем, сын мой. — Граф Тулузский и его сын отошли от них и направились к палаткам. Рыцари из Тулузы последовали за ними.

Педро смотрел, как они уходили. Ему хотелось бы объяснить, что это не самоубийство: король Арагонский отдает себя на суд Божий. И если он выживет, то уже не побоится папского отлучения, которым епископы, приспешники Симона де Монфора, собирались угрожать ему. Потому-то он их и не пустил.

Если он выиграет битву, то будет вправе расправиться с крестоносцами и их воинственными епископами. Может быть, даже с Папой. Он ставил все на эту карту. Если он победит, то создаст империю. В любом случае, победит он или умрет, его душа будет спасена.

— Разделимся на три отряда. Мы не допустим, чтобы они сбежали. Окружим их в поле, — сказал Педро графам. — Сначала два первых отряда нападут на французов, а когда они будут в кольце, атакует отряд из тыла. Граф Раймон и его сын пошлют третий отряд из тулузцев. Капеллан Арно, — обратился он к священнику, служившему мессу, — я возлагаю на вас обязанность сообщить графу Раймону о его боевой позиции, убедить его. — Он решил попытаться вернуть Раймона VI, хоть и знал, что вряд ли тот присоединится к боевым действиям после такого неприятного спора. Педро был готов победить и без него.

— Граф де Фуа и его сын возглавят первую колонну, из рыцарей Фуа и первого отряда арагонцев. Вы первыми выйдете, зайдете справа, чтобы поддержать тулузскую пехоту, стоящую с боевыми машинами под стенами Мюре. Вы должны не дать крестоносцам просочиться по правому флангу. Надо действовать быстро, выйти до того, как они покончат с тулузцами и смогут пройти.

— Да, дон Педро, — ответил граф де Фуа и пошел к своим всадникам, крича: — Фуа, сюда!

— Мигель, — продолжал Педро, обращаясь к своему знаменосцу, — ваши всадники поддерживают кавалерию Фуа.

— Да, мой господин. — И Мигель де Луизьен начал выкрикивать имена своим зычным голосом жителя Пиренеев.

— Остальные рыцари из моих войск и окситанцы пойдут в моей группе. Я буду впереди.

— Господин дон Педро, — это был Гильом де Монгрони, молодой рыцарь, уже известный, однако, своей храбростью. — Окажите мне честь надеть ваши знаки отличия в этом бою.

— Я вам пообещал это в Навас-де-Толоса и позволяю теперь, — ответил Педро, снял с себя тунику и поменялся с Гильомом. Так же они поступили и со щитами. Согласно традиции король, участвовавший в битве, передавал свои королевские регалии молодому рыцарю. Так короля труднее было распознать и убить.

Отряд графа де Фуа уже выступил. Педро направился к коню, чтобы возглавить свой. На всякий случай, за ними пойдет пехотное войско с копьями. Лучники, копьеносцы и остальные останутся в арьергарде.

Подняв свой меч, Педро крикнул своим людям:

— За Окситанию! За Каталонию и Арагон!

В войске поднялся шум; рыцари и оруженосцы поспешно вскакивали в седла, капитаны и сержанты выкрикивали приказы. Педро оседлал своего скакуна, и рыцари окружили его.

— Вперед, — сказал он и направил своего коня к полю боя. «Это не самоубийство. Это Божий суд, — повторял он снова и снова. — Господи Боже, я полагаюсь на Твое решение, будь милосерден», — прошептал король Педро II Арагонский, отправляясь в голове своей армии навстречу судьбе.

69

Вид боевой армии, крик, стук копыт и лязг железа превратились в глухое гудение двигателей и приятный для глаза интерьер салона бизнес-класса.

Битва была неизбежна. Но что это означает в реальной жизни? Снова повторяющаяся ситуация, здесь тоже придется сражаться насмерть? Хайме был готов к этому. В конце концов, что для него жизнь, если они убьют Карен? Ничто.

Он прекрасно понимал того легендарного сумасшедшего, который, будучи одним из самых могущественных королей своего времени, располагая тысячей вооруженных рыцарей, принял решение драться впереди своего войска.

То, что до сих пор казалось нелепым, стало теперь очевидным: Педро должен победить или погибнуть во главе своей армии. Педро предпочитал умереть, чем потерять то, о чем он мечтал. Педро любил Корву и должен был либо встать на сторону катаров, убедившись в том, что Бог с ними, либо потерять ее навсегда. Под знаком Инквизиции их любовь была невозможна.

Хайме вернулся мыслями к настоящему. Карен играла с ним в ту же самую игру, что Корва с Педро, и он испытывал такую же страсть, как Педро восемь веков назад. Совпадения были невероятны. Что же происходило? Им было суждено повторить те же сцены в других декорациях? Он потряс головой, чтобы отогнать эти мысли. Это было похоже на бред. Неужели он — жертва психологического манипулирования, а Дюбуа и его товарищи внушают ему фальшивые воспоминания? Ну а если все по-настоящему? Нет, он не будет снова и снова ломать себе голову, все равно альтернативы нет.

Обманули его или нет, он все равно будет бороться за Карен и за свою любовь. Как и Педро в XIII веке, он, Хайме, не имел выбора.

70

Рейс прибыл с опозданием. Хайме, который ничего не сдавал в багаж, чтобы сэкономить время, взял чемоданы и быстро пошел к выходу. Автобусом он доедет до большой открытой стоянки, где оставил машину. В салоне должен лежать его мобильный телефон и пистолет, который дал ему Рикардо. Он спешил. Очень спешил. Он хотел увидеть Карен, узнать, что с ней ничего не случилось, обнять ее.

На выходе ожидали встречающие. Незнакомые лица, веселые, предвкушающие радость от встречи с другом, родственником, любимым. Хайме позавидовал им, ведь они ждали дорогих им людей.

Вдруг он увидел знакомое лицо: Рикардо смотрел на него с улыбкой. В глазах блестели насмешливые искорки. Он помахал Хайме рукой, и тот почувствовал облегчение: с какой бы ситуацией ему ни пришлось столкнуться, с Рикардо рядом она станет проще. Рикардо пошел к нему, обходя встречающих, и они встретились там, где народу было поменьше. Они обнялись, и Рикардо шумно похлопал его по спине.

— Добро пожаловать, брат. Как съездил?

— Хорошо. Как я рад тебя видеть! Спасибо, что пришел.

— А на что же друзья? — как всегда ответил Рикардо и взял один из чемоданов. — Кто-то оставил любопытное сообщение на моем автоответчике: Джульетта попала в беду, да? И вот приехал Ромео, чтобы выручить свою даму сердца. Все так?

— Это длинная история, Рикардо. Ну да, все так. Карен угрожает серьезная опасность. Одна ее подруга была жестоко убита недавно, и я не могу допустить, чтобы что-то случилось с Карен.

— Тебе не обязательно рассказывать мне все сейчас. Только скажи, кого мне бить, пока драка не началась.

— Это опасно.

— Тем лучше.

— Карен принадлежит к религиозной группе, которая, помимо прочего, выступает против насилия. Их священники не имеют права даже касаться оружия. И они борются с сектой, использующей насилие для достижения своих целей, профессионально владеющей оружием и взрывчаткой. Я хочу, чтобы ты понял: это не кабацкая разборка. И если дойдет до перестрелки, то мы с тобой будем одни.

Они пересекли дорогу, которая разделяла пополам автостоянку. Это была настоящая река из машинных фар, ехавших с разной скоростью. Множество такси, частные машины и микроавтобусы. Видимость хаоса, где каждый находил то, что искал.

— Сообщи в полицию, — предложил Рикардо.

— Пока мы не можем. Карен и другие собирают доказательства, чтобы заявить на них. Я должен срочно ее найти, убедиться, что с ней все в порядке, и потом обдумать дальнейшие действия. Она владеет информацией и документами, от которых секта мечтает избавиться. Это опасно.

Они подошли к машине Рикардо. Роскошный «корвет» красного цвета и с кожаной черной обивкой салона.

— Раз нельзя привлечь полицию, ты хорошо сделал, что предупредил меня. Если понадобится подкрепление, у меня есть друзья, которые не прочь поучаствовать в празднике. А если нужно еще, я знаю, где их нанять, — сказал он, когда они выезжали со стоянки. Сильно газуя, Рикардо направил машину к центру.

— Одолжишь мне трубку?

Рикардо разблокировал клавиатуру и передал телефон Хайме. Тот просто хотел услышать голос Карен, убедиться, что все хорошо, и сообщить о своем приезде. Хайме набрал номер ее мобильного телефона, но механический голос сообщил, что аппарат отключен.

Он набрал снова, на этот раз домашний телефон. Голос Карен прозвучал с автоответчика. Хайме нажал отбой. Вполне вероятно, что она дома, но не отвечает. Он позвонил еще раз. Снова автоответчик.

Хорошо, подумал Хайме, и снова попытался. Если Карен там, то должна ответить на третий звонок. Он нажал повтор номера и стал слушать гудки.

— Слушаю. — На том конце трубки ответил мужской голос. Хайме на несколько мгновений онемел от удивления.

— Здравствуйте, я хотел бы поговорить с Карен Янсен. — Предчувствие заставило его заговорить, хотя сначала он не собирался отвечать.

— Кто ее спрашивает? — спросил мужчина с явным нью-йоркским акцентом.

— С кем я говорю? Кто вы? — В это момент Хайме расслышал в трубке бой маятниковых часов Карен.

— Это неважно. Вы ошиблись номером.

Хайме прошиб пот.

— Вы спросили меня, кто я. Как же вы говорите сейчас, что я ошибся номером?

— Неправильный номер. Здесь не живет никакая Карен.

— Но…

На том конце повесили трубку. Хайме смотрел на телефон, и тысячи мыслей проносились в его голове. Кто-то чужой находился в доме Карен. Он был абсолютно уверен, что не ошибся номером, ведь он нажимал повтор номера второго звонка. Два предыдущих раза он слышал голос Карен на автоответчике, а в последний раз бой часов. Что происходит?

Если Карен дома, у нее большие проблемы, возможно, ее пытают, как раньше Линду. Боже мой, не позволь этого, пожалуйста!

— Проблемы? — спросил Рикардо.

— Да. Кто-то дома у Карен, и это не друг.

— Так поехали туда.

— Ты вооружен? У меня пистолет в машине, а ехать туда нет времени.

— Ничего, у меня есть два.

Рикардо решительно бросил машину в плотный транспортный поток Лос-Анджелеса. Ночные огни быстро проносились за окном, а Хайме чувствовал, как растет его тревога.

Предзнаменование, которое Хайме ощущал в своих сновидениях, теперь исполнилось. Подошел момент отрытого столкновения с врагами, о которых он ничего не слышал еще несколько дней назад. Он только надеялся не опоздать. Представлялось, как, зайдя в квартиру Карен, он находит ее обнаженный окровавленный труп. Руки сами сжались в кулаки. Нет, этого не должно произойти. Он отчаянно любил эту женщину, которая за короткое время превратилась в центр и смысл его жизни.

71

Вскоре они подъехали к домику охраны на входе, и полиция даже ни разу не задержала их за превышение скорости и неосторожную езду. Дежурил Вас, он улыбнулся при виде Хайме.

— Вы к Карен Янсен, не правда ли? — спросил он, снимая трубку внутреннего телефона.

— Да, Вас, но не нужно звонить. Никто не ответит. Вы видели, как Карен выходила или заходила?

— Нет, я сегодня ее не видел. И не знаю, дома ли она. Я сейчас проверю. — Он снова взялся за телефон.

— Не звоните! Если Карен у себя, то она в серьезной опасности. Кто-то напал на нее. Дайте мне копию ключей, откройте шлагбаум и позвоните в полицию. Ключи, немедленно!

Охранник изумленно смотрел на него.

— Черт возьми, ключи! Вы хотите, чтобы ее убили? — прикрикнул на него Рикардо.

Вас среагировал, как морской пехотинец на приказ сержанта: он передал, после недолгих поисков, ключи Рикардо и тут же принялся открывать шлагбаум. Рикардо бросил ключи Хайме, который посмотрел на бирке, действительно ли они от квартиры Карен.

Рикардо дал газу так, что машина рванула вперед. Подъехав к парковке здания, они выскочили, даже не закрыв дверцы.

— Рикардо, ты поднимаешься на лифте, я по лестнице.

— Хорошо, — ответил Рикардо, вытаскивая пистолет из пиджака. Хайме уже держал свой в руке.

Он поднялся на третий этаж на одном дыхании как раз в тот момент, когда Рикардо выходил из лифта. На двери не было следов взлома, она была заперта. Если кто-то зашел внутрь без ключа, значит, это были профессионалы. Хайме вставил ключ в замок, стараясь не производить шума, и открыл дверь. Хайме прошел вперед, а Рикардо тихо закрыл за ними дверь. Они находились в маленькой прихожей, которая после короткого коридора выходила в гостиную с часами. С обеих сторон были двери: одна вела в ванную, другая — в кухню, соединявшуюся с гостиной. В квартире была тишина, из прихожей они не видели никого в гостиной.

— Держи под прицелом коридор, — сказал ему на ухо Рикардо, собираясь открыть дверь на кухню.

Хайме отрицательно покачал головой, показывая на туалет. Пока Рикардо проверял туалет и ванну, Хайме контролировал коридор и видимую часть гостиной. Дверь легонько скрипнула, что в тишине прозвучало, как выстрел. Рикардо вышел через минуту и покачал головой.

— Эта дверь идет в кухню, к стойке, которая отделяет ее от гостиной, — прошептал Хайме, — давай одновременно.

Он поднял один палец, два, три. Хайме вошел в гостиную с пистолетом наголо, а Рикардо появился из кухни. Оба целились в противоположный от себя край комнаты. Никого не было. Дверь в комнату Карен была закрыта, а в гостиной царил хаос: картины сорваны, диванные подушки вспороты, ящики открыты, вещи выброшены на пол. Кухня была в еще худшем состоянии. Даже мусор был разбросан по полу. Кто-то здесь все обыскивал.

Оставались спальня, небольшой кабинет и ванная. Рикардо тихо встал напротив двери, Хайме за его спиной. Рикардо ударом распахнул дверь и отскочил в сторону, в то время как Хайме ворвался в комнату, но с противоположной стороны двери, чтобы сбить возможного врага с цели. Тут тоже никого не было. Дверь в ванную была открыта, и в три прыжка Рикардо достиг ее.

— Тоже никого, — сообщил он, выходя. — Птички улетели.

В шкафах тоже никого не обнаружилось, а лоджия была пуста. Вид спальни вызывал сожаление, рваный матрас и бумаги валялись на полу в кабинете. Компьютер Карен работал, была открыта электронная почта. Кто-то недавно им пользовался. Как же они проникли в компьютер? Либо это были выдающиеся специалисты в области информатики, либо Карен сама дала им пароли, и наверняка не по доброй воле.

Могли ли они вывести Карен из здания, миновав охранника? Если эти типы нашли способ войти, то выйти им было еще проще. Конечно, они могли проникнуть сюда через другой вход. Если он есть. Хайме начал копаться в простынях, в комнате, осмотрел белые диваны и пол в гостиной.

— Что ты ищешь? — спросил Рикардо.

— Следы крови. И не вижу, слава Богу.

— Ты думаешь, они забрали ее с собой?

— Приходится верить, пока мы ее не найдем. Но я знаю, где она может быть.

— Тогда поедем отсюда немедленно. Если полиция застанет нас здесь, мы несколько часов будем давать объяснения, которые ты не хочешь давать.

Хайме встрепенулся. Действительно, если их здесь застанут, то поведут в участок давать показания, и он не сможет искать Карен. Это невозможно.

— Пошли.

72

— Действительно, квартира взломана. Там что-то искали, оставили ужасный погром. Карен нет. Мы уезжаем, — сообщил Хайме.

— Вот ключи. — Рикардо бросил ключи Васу.

— Минутку, — мужчина остановил их. — Я не могу позволить вам уйти, полиция велела мне задержать вас.

— Вас, мы очень спешим. Жизнь Карен в опасности. Подними шлагбаум.

— Мне очень жаль, но не могу.

— Вас, у тебя есть дети? — спросил Рикардо.

— Да, но…

— Так вот: у твоей жены будут сироты, если немедленно не откроешь шлагбаум, — пригрозил он, просовывая пистолет в окошко. — Открой чертовы ворота!

Глаза Васа вылезли их орбит.

— Делай, что он говорит, Вас, — посоветовал Хайме. — Он не шутит.

Шлагбаум стал медленно подниматься, Рикардо же продолжал держать Васа на мушке. Только когда барьер почти полностью поднялся, Рикардо убрал пистолет.

— Я мог бы снести машиной этот вонючий шлагбаум, но, видишь ли, я совсем недавно покрасил ее в этот чудный красный цвет. Не могу же я поцарапать ее по вине этого идиота!

Хайме не ответил. Он знал, что теперь их могли обвинить в вооруженном нападении. Но было все равно. Хоть бы Карен была свободна и укрыта в Монсегюре. Это была единственная надежда, а единственным способом связаться с катарами было поехать туда.

Они услышали полицейские сирены, и вскоре проблесковые маячки прорезали ночной полумрак улицы. Полицейские машины проехали в противоположном направлении, в сторону дома Карен.

— Еле-еле успели, — пробормотал Хайме.

— Как только охранник все им расскажет, полицейские сядут нам на хвост, — сказал Рикардо. — Моя машина слишком заметная. Им даже не нужен будет номер, только марка и цвет.

— Поехали в аэропорт за моей?

— Нас остановят раньше, чем мы до него доберемся.

— Есть какой-нибудь отель поблизости? — поинтересовался Хайме.

Швейцар отеля поставил машину Рикардо, и они тут же вызвали такси, чтобы ехать в аэропорт. По дороге Хайме попытался снова связаться с Карен, но ее мобильный телефон был по-прежнему отключен.

— Слушай, не беспокойся так, — подбадривал его друг. — Уверен, что с твоей девушкой все прекрасно.

Хайме быстро нашел машину благодаря тому, что хранил в памяти ее координаты на парковке. Если бы он их не помнил, то потратил бы часы на поиски. Однако таксисту он назвал другой номер места, поблизости, на случай, если полиция установит местоположение «корвета», разыщет таксиста и будет его допрашивать.

73

— Посмотри, не видно ли какого-нибудь автомобиля, — попросил Хайме, когда они подъехали к Монсегюру, — это признак опасности. Но даже если мы никого не увидим, «Хранители» могут поджидать нас в темноте.

Они медленно проехали перед домом и не заметили ничего подозрительного вокруг. Сад был освещен, но в здании света не было. Может быть, Дюбуа решил переждать опасность в поместье какого-нибудь верного катара?

— Кто-то есть в доме, — заметил Рикардо.

— Откуда ты знаешь?

— Очень просто. Видишь, из трубы идет дым? Хоть и темно, но благодаря звездам видно.

Хайме осторожно проехал еще несколько метров и заметил знакомую узкую асфальтовую дорогу. Он свернул на нее и начал крутой спуск по склону, проверяя в зеркале заднего вида, не появятся ли сзади фары другой машины. Никого не было. Вскоре он уперся в перекресток и поехал налево. Фары освещали скалистый обрыв и густые заросли деревьев и кустов справа.

Хайме продолжал медленно вести машину и вдруг увидел другую, припаркованную среди деревьев. Его сердце перевернулось в груди, когда он узнал автомобиль.

— Машина Карен! Она здесь! — Скоро он сможет обнять ее. Он всей душой желал, чтобы с Карен ничего не случилось, он мечтал лично сказать ей, как он любит. Хайме припарковал машину рядом с автомобилем своей любимой и сделал последнюю бесполезную попытку дозвониться до нее. Затем достал из бардачка фонарик.

— Иди за мной, Рикардо. Пойдем осторожно, мы не знаем, может, сектанты проникли и сюда, как в квартиру к Карен, и сейчас находятся внутри. По крайней мере, кажется несомненным, что она внутри.

— Пошли скорей!

Они вошли в темноту и миновали проход между скальной стеной и кустарником. В его конце они увидели вход в пещеру, и Хайме осветил его фонарем. Там находилась первая металлическая табличка с кнопками. Хайме набрал код, полученный от Карен, и услышал пиканье, означающее, что сигнализация отключена. Затем он воспользовался ключом, который дал ему Дюбуа. Тот открыл замок без малейшего шума.

«Они хорошо ее смазывают», — подумал Хайме, закрывая дверь за Рикардо.

В глубине узкого коридора они нашли винтовую лестницу и затем пролет, от которого отходили два туннеля.

— Правый коридор ведет к кельям Добрых Людей, у меня нет ключа от этой двери, — шепнул он Рикардо, — так что мы войдем в центральную гостиную, где находится камин, трубу которого ты видел. Может быть, там мы найдем Карен, а может, и сектантов, если подтвердятся мои самые большие страхи. Мы застанем их врасплох, ты держи под контролем правый фланг, я — левый. Если ты увидишь кого-то с оружием, то это враг.

Они вошли в туннель и дошли до второй железной двери.

Сердцебиение Хайме усилилось. За этой дверью была его любовь и, возможно, ей грозила опасность. Через несколько секунд может произойти схватка, та, которую предвосхищало видение в самолете. Выиграть ее было вопросом жизни и смерти. Он глубоко вздохнул и приложил ухо к двери, чтобы услышать хоть что-нибудь. Ничего. Ничего не слышно. Что там происходит? Эта дверь звуконепроницаемая или в гостиной просто никого нет? Карен должна быть там!

«Бог мой, — он снова, к своему собственному удивлению, молился, — пусть она будет там, жива и невредима».

— Я ничего не слышу, Рикардо, — сказал он другу. — Даже не представляю, что происходит внутри. Ты готов войти?

— Давай!

Хайме вставил ключ в замочную скважину и набрал код на металлической панели. Нажал кнопку «enter», но слабый сигнал отключения сигнализации не послышался.

— Странно, — прошептал он. — Я готов поклясться, что ввел верный код.

Он несколько раз повторил операцию. Безрезультатно. Несколько мгновений Хайме размышлял. Он был уверен, что в прошлый раз сигнал отключения был.

— Рикардо, приготовься. Кто-то изменил код доступа. — Хайме достал пистолет из кармана пиджака. — Когда мы зайдем, сработает сигнализация. Я не знаю, сразу или у нас будет несколько секунд в запасе. Ты готов?

— Да, — коротко ответил Рикардо, поигрывая пистолетом.

Хайме повернул ключ в замке и толкнул дверь, которая поддалась легко и беззвучно. Он быстро зашел в гостиную, держа пистолет обеими руками, и встал слева от двери, давая дорогу Рикардо.

74

Гостиная была слабо освещена огнем камина и настольными лампами. Сначала Хайме показалось, что в просторном салоне никого нет.

Затем он увидел одежду, разбросанную по полу, диванам и креслам. Женские туфли. Блузка. Лифчик, трусики. И мужские брюки!

Он поискал взглядом и увидел на канапе две обнаженные фигуры, слабо освещенные лампами. Они занимались любовью!

Он оцепенел от изумления: этого он ожидал меньше всего. Парочка еще не заметила их присутствия, а Хайме не мог видеть их лиц с того места, где находился. У мужчины была темная шевелюра, у женщины — светлые волосы. Он почувствовал, как будто стальной кулак сжимал ему внутренности. Мужчина входил в женщину медленно и ритмично, шумно дыша от вожделения. Хайме показался себе смешным с пистолетом наперевес, опустил руку, и в этот момент сработала сигнализация. Это был низкий жужжащий звук, слышный только внутри дома.

Прошло всего несколько секунд, но Хайме они показались часами. Мужчина легко приподнялся и повернулся к двери, его глаза встретились с глазами Хайме. Это был Кеплер! «Боже, только не то, чего я боюсь! Нет! Пожалуйста, нет, только бы это была не она!»

Женщина откинула назад голову, тоже глядя на дверь, и Хайме увидел глаза, которые так любил. Карен! Ее и его взгляды пересеклись на мгновение, которое показалось Хайме вечностью в аду.

Карен столкнула Кевина с себя и свернулась в комок на диване, повернувшись к ним спиной. Огонь камина и лампы золотили ее волосы, подчеркивали белизну ее кожи, округлость ягодиц и бедер. Хайме чувствовал, что мир вокруг него рухнул. Кевин продолжал стоять и смотреть на них, абсолютно голый, с неприлично возбужденным членом. Он не сделал никакого движения, чтобы прикрыться одеждой, разбросанной по полу.

— Хайме, как не вовремя. Мы тебя не ждали. — Его голос звучал высокомерно, по лицу расплылась самодовольная улыбка триумфатора.

Хайме словно онемел. В какой-то момент ему пришло в голову попросить прощения за вторжение. Он моментально ее отверг. Этот мужчина, который сейчас смотрел на него с циничной улыбкой, ограбил его. Он крал у него то, что Хайме любил больше всего на свете. Он отнимал у него Карен, а вместе с ней — его надежды, его будущее, его новую жизнь. Кровь прилила к голове. Он стоял перед Хайме, этот мерзавец, со своим отвратительным возбужденным членом, блестящим в свете ламп, как будто выставленный напоказ трофей.

— Спасибо, что пришел, — продолжал Кевин в тишине, — но на сегодня работа закончена, и все уже ушли. Если тебе не сложно, приходи завтра, сейчас ты нам мешаешь.

— Сукин сын! — крик вырвался у Хайме из самого сердца. Как он смеет говорить с ним таким тоном? Ненависть заставила кипеть его кровь, правая рука с пистолетом медленно поднялась до уровня лица Кевина. Самодовольное выражение лица Кеплера немного слиняло, но не исчезло.

Хайме был абсолютно уверен, что выстрелит. Но не сразу. Кое-что в сопернике он ненавидел еще больше, чем эту спесивую улыбку победителя. Он прицелился в мужское достоинство Кеплера и испытал грустное злорадство, увидев, как член Кеплера начал опускаться. Ему хотелось, чтобы Кеплер, прежде чем получит пулю, почувствовал страх, сильный страх. Чтобы ему было больно, очень больно. Так же, как ему, Хайме, больно оттого, что разрывается сердце.

— Хайме, оставь его, — услышал он, будто издалека, голос Рикардо. — Не стреляй в него. Если убьешь, тебе дадут пожизненное.

«Какая разница? — подумал Хайме, — я уже умер».

И выстрелил.

75

— Мы, американцы, много верим в Бога, мало в людей и совсем не верим в государство. — Дэвис любовался золотистыми и янтарными бликами, которыми играл в пламени камина хрустальный бокал с выдержанным виски.

Гутьеррес развалился в кресле, отпил виски и стал молча ждать продолжения, с интересом глядя на Дэвиса. Маленький, сморщенный, утонувший в глубоком кожаном кресле старик демонстрировал ум острый, как бритва, и живой, как язык хамелеона. Гас любил такие посиделки, где каждый их них скрашивал одиночество другого. Он посмотрел на шкафы из черного и красного дерева, полные книг, и приготовился насладиться моментом в сочетании с прекрасным виски. Он знал, что Дэвис не нуждается в его комментариях, просто размышляет вслух, и поэтому хранил молчание.

— Почти девяносто процентов американцев верят в Бога, и около семидесяти пяти процентов из нас убеждены, что правительство — шайка прохвостов и обманщиков. Напротив, в Европе почти не верят в Бога и доверяют правительству. Они ждут, что оно решит все их проблемы. Конечно, после того как рухнули коммунистические режимы, что погрузило верящих в нищету, миллионы оказались обманутыми, и духовность, необходимость верить в Бога, стремительно выросла.

Это логично. Когда понимаешь, что государство больше не будет оплачивать тебе лекарства, начинаешь горячо молиться. — Зубы Дэвиса на мгновение блеснули в улыбке. — Недоверие уже распространилось и на Западную Европу и разъедает ее благополучие. Гуманизм задыхается в собственной колыбели. Как мне жаль, друг Гас, как жаль.

— Я не могу поверить, что вы действительно жалеете о падении коммунизма. — В голосе Гутьерреса звучало удивление.

— Отчасти это так. С одной стороны, мы остались без врагов, а без них жизнь кажется скучнее. С другой стороны, после стольких лет борьбы ты привязываешься к своему противнику, хотя, конечно, это происходит только в том случае, если ты побеждаешь или, в крайнем случае, делаешь ничью. — Дэвис рассуждал, подняв свой бокал. — Если на протяжении многих лет ты определял себя как противника кого-то, а затем этот кто-то перестает существовать, то и ты теряешь часть самого себя. Кроме того, мне всегда импонировала эта социалистическая вера в человека, в противопоставление Богу. Эта идея имела большую романтическую притягательность. — Дэвис замолчал на минуту, затем продолжил: — Время показало, что они ошибались, ведь это естественно: человек несовершенен, а Бог совершенен по определению. Это неравный бой. Легче доверять Богу, которого не видишь, чем соседу, которого видишь каждый день.

— Но с катарами все не так. — Гутьеррес решился возразить своему шефу. — У них Бог несовершенен.

— Ах, да! Ведь они манихеи, дуалисты, хоть и не полностью, — ответил Дэвис, довольный возможностью подискутировать. — Будь они абсолютными дуалистами, они бы верили, что злое начало так же могущественно, как и доброе. Но вся беда в том, что настоящие манихеи не могут существовать в нашем мире, где черного и белого уже почти нет, где доминируют серые оттенки.

— Да, это верно. Современные катары уже не называют древнего злого Бога по имени, а заменяют его на «созидательное начало» или даже просто природу, — согласился телохранитель.

— Конечно, новые религии должны делать хороший маркетинг, и судя по тому, что ты мне рассказал, катары очень неплохо приспособились в современном мире и процветают. По крайней мере, здесь, в Калифорнии. Истинное христианство и реинкарнация! Это комбинация позабористей рома с кока-колой!

Дэвис погрузился в молчание, разглядывая свой стакан, как будто пытаясь в нем найти ответ. Гутьеррес смаковал виски, восхищаясь продуманной двусмысленностью слов старика.

— Скажи-ка, что еще выяснил наш человек в катарском клубе? — поинтересовался старик.

— Ничего нового. Религиозная структура, управляемая Петером Дюбуа, понятна, все ясно и с идеологией под руководством Кевина Кеплера, преподавателя университета Лос-Анджелеса. — Тон Гутьерреса стал более официальным. Он просто сообщал информацию. — Но мы уверены, что в организации существует закрытая для посторонних группа, властная структура, куда наш человек не смог проникнуть. Кажется, Дюбуа и Кеплер следуют указаниям некого тайного лидера. Мы не знаем, кто он, а также личностей большинства членов организации. Те, кто приходят в клуб, не более чем простые верующие, не играющие решающей роли.

— Как бы ты определил их политические пристрастия?

— Судя по тому, что они говорят, организация близка правому крылу демократической партии. И, несмотря на несомненную разницу, катары напоминают мне франкмасонов.

— Это интересно. Они тоже гуманисты, хотя и светские, и верят в то, что человек рождается для добра.

— Да, и у них тоже существует закрытая для непосвященных структура и другие явные совпадения.

— Какие же?

— Французское происхождение. Дюбуа — потомок французов, и все значимые для катаризма события произошли на юге Франции. — Было очевидно, что преторианец, как всегда, покопался в данном вопросе глубже, чем просил Дэвис. — Они совпадают и в признании полноты прав женщин. В среде катаров женщина может достичь высшего религиозного сана, у масонов таким же образом женщина может называться Великим Учителем.

Обе организации исповедуют терпимость, свободу, братство; катары, как и масоны, признают только Евангелие от Иоанна.

— Интересно. Ты думаешь, они связаны?

— Может быть.

— Могли ли катары внедрить своих адептов в корпорацию, как на то намекает Бек?

— Это вполне возможно. Кеплер казался очень заинтересованным, когда наш человек сообщил, что работает у нас, и подробно расспрашивал его о характере работы.

— Твой человек узнал кого-нибудь из корпорации? — Старик привстал в кресле и наклонился к нему с явным интересом.

— Пока нет, но не забывайте, что основная часть верующих по-прежнему анонимна.

— Думаешь, они могут быть замешанными в убийстве Стива?

— Катары провозглашают отказ от насилия, убийство противоречит их принципам. Но мы не знаем, какую цель преследует закрытая группа, а также взаимодействует ли она с другими секретными организациями. И если ваши друзья из правительства считают вас неудобным, то возможно, что они захотели использовать для покушения не секретные службы, а подконтрольную им религиозную организацию.

Дэвис посмотрел на Гутьерреса сквозь цветные отблески своего бокала.

— Нет, не думаю. Если бы это было так, Бек не появился бы у нас.

— Бек предполагает, что есть и другие секты, активно действующие внутри корпорации. И судя по тому, что я о нем выяснил, у него на повестке дня программа, отличная от программы сенатора Макаллена.

— Может быть. Не теряй его из вида. Что бы ни говорил Макаллен, я не хочу верить в то, что со стороны правительства поддерживаются действия, направленные против меня. Я им друг. Неудобный, но друг. А что касается этих катаров, они не похожи на людей, подкладывающих бомбы. — Через мгновение он задумчиво пробормотал. — Или похожи? — Затем он продолжил, тоном неожиданно резким и повелительным. — Пусть твой человек будет бдительным, пусть он любой ценой выяснит, кто из катаров работает в корпорации. Я хочу знать.

Они довольно долго пристально и напряженно смотрели друг на друга, потом Гутьеррес одним глотком осушил бокал.

76

Хайме почувствовал, что выстрел пистолета отдал в руку, комната наполнилась грохотом, а проклятая улыбка Кевина сползла с его лица.

Но секундой раньше он почувствовал другой толчок: это Рикардо ударил его по руке, и пуля улетела в потолок.

Стряхивая с себя Рикардо, который пытался отнять у него оружие, Хайме снова прицелился в Кевина. Тот стоял неподвижно, его мужское достоинство опало. Это доставило Хайме несказанное удовольствие.

Рикардо левой рукой схватил Хайме за правую руку, отводя дуло пистолета в сторону. Он быстро спрятал собственную пушку в карман и сильно ударил Хайме под ложечку.

Хайме согнулся пополам, слушая, как воздух выходит из легких, словно из кузнечных мехов. Он благословил физическую боль, которая помогала ему умерить боль душевную, разъедающую сердце. Когда Рикардо отбирал у него пистолет, не сопротивлялся.

То, что он испытывал в этот момент, трудно описать: крушение целого мира, непоправимая катастрофа, страдание, какого он никогда не испытывал, сводящее с ума. Все это толкало его убить Кеплера. Но ненависть к сопернику быстро растворилась в душевной боли, которая раздирала его на части.

— Пошли. — Рикардо подтолкнул его к двери, которая до сих пор оставалась открытой. Хайме подчинился и бросил последний взгляд в гостиную. Там ничего не изменилось. Карен лежала, скорчившись на диване, спиной к нему, а Кевин стоял, его член упал, уменьшился и выглядел жалким.

Рикардо провел его через проход к машине. Хайме не сопротивлялся, спотыкаясь и двигаясь, как автомат. Затем друг взял у него ключи от машины и молча повел ее по Малхолланд-драйв по направлению к автостраде Сан-Диего.

— Держись, брат. — Рикардо решился нарушить долгое молчание. — Я тебе очень сочувствую. Но ты же знаешь, такое случается часто. Женщины — они такие, а мы — еще хуже.

Хайме не ответил. Он невидящим взглядом смотрел вперед, на фары встречных машин. Его надежды, планы — все было сосредоточено на этой женщине, и он никогда не сможет пережить этого удара. Он никогда никого не любил так, как Карен. Так, как все еще любил и сейчас. Боже! Она тоже должна любить его, их любовь длилась уже века! Она была Корвой, его любимой, а он — Педро, королем, вечной любовью Корвы. Она искала его и наконец-то нашла. Как же Карен могла все разрушить: прошлое, настоящее и будущее их вечной любви? Это было нелепо, немыслимо.

Если только их прошлые жизни не были ложью. Великим надувательством, манипуляцией, обманом. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Да ладно тебе, друг. — Рикардо вывел его из раздумья. — Успокойся, завтра тебе все увидится в другом свете. Сегодня это трагедия, завтра будет комедией. Поехали выпьем чего-нибудь и поговорим.

— Легко тебе говорить, — с усилием сказал Хайме. — Ты бы точно прикончил этого сукиного сына.

Рикардо засмеялся.

— Нет, тут ты ошибаешься. Рикардо Рамос никогда не убьет мужчину из-за женщины. Я убиваю мужчину, если он этого заслужил, или женщину, если она того заслуживает. Если предательница она, то мужчина не виноват. Да и женщину убивать не стоит, она сама умрет, прожив скучную и жалкую жизнь без меня. Если у нее такой плохой вкус, значит, она меня не стоит. Стрелять и убивать людей — это дело серьезное. Я не из тех, кто затягивает себе петлю на шее из-за любовных историй.

Хайме снова сравнил Рикардо с Уго де Матаплана, воином, трубадуром, циником. Его друг вот уже много столетий. Его слова были разумны, они помогали справиться с болью, спасали от самого глубокого отчаяния.

Рикардо продолжал болтать, спрашивать его о чем-то, только чтобы заставить отвечать и отвлечь от тяжелых мыслей. Хайме часто ничего не говорил, а перед глазами снова и снова являлась Карен, вспоминалось самодовольство Кевина. К своему удивлению, ему гораздо тяжелее было пережить потерю этой женщины, чем перенести нанесенное ему оскорбление. Мысль о том, что он больше никогда ее не обнимет, вызывала у него страшную боль.

Через какое-то время Хайме почувствовал, что самообладание возвращается к нему, и обратился к Рикардо:

— Спасибо, друг, — сказал он почти шепотом. — Я потерял голову. Этот подонок занимался сексом с моей девушкой и к тому же сам меня спровоцировал. Мне хотелось убить этого типа, спасибо, что не дал мне этого сделать. Но я очень рад, что хорошенько напугал его и сбил с него спесь.

Приближалась полночь, когда они подъехали к клубу. Рикардо уговаривал зайти на пару рюмок, обещал, что потом отвезет Хайме домой. Все-таки после долгого препирательства Хайме убедил друга в том, что не сделает никакой глупости, ему необходимо глотнуть свежего воздуха и побыть одному. Рикардо его отпустил.

— Ладно, если тебе так хочется, — сказал он, показывая Хайме пистолет, отобранный у него в Монсегюре. — А вот это я тебе не отдам, пока мы хорошенько не поговорим. — Рикардо крепко обнял Хайме на прощание. — Если что, я всегда здесь.

Четверг

77

Он был совершенно вымотан и медленно вел машину сквозь черную ночь, слушая одну из латиноамериканских радиостанций.

Тебе я обязан моими часами горечи,

Тебе я обязан моими часами меда,

С тобой остались все мои надежды,

И с собой ты унесла мою жизнь.

Грустно звучал аккордеон. Как вовремя! Будто про него.

Почему Карен предала его? Или она никогда не любила и спала с ним, чтобы использовать? Так же, как Линда поступала с Дугласом? Если так, он полный идиот. А она — шлюха.

Пусть весь мир знает, пусть знают все,

Я все еще люблю тебя, как вчера.

Слеза покатилась по правой щеке, шоссе впереди расплылось, и ему стало невыносимо жалко себя. Он любил ее, он построил вокруг нее целый мир иллюзий, и вот этот мир превратился в руины. Еще несколько недель назад жизнь была монотонной и скучной, затем до вчерашнего дня она казалась чудесным приключением, а несколько часов назад стала похожа на выгребную яму. А он-то хорош, боялся, что она в опасности, готов был жизнь за нее отдать! Дурак! Лучше бы не знать ее совсем! Рыдание вырвалось из груди Хайме. Удивительно: такого с ним не было с детства. Он расплакался.

Он повернул и поехал по автостраде в сторону океана. Хайме направился в этом направлении автоматически, ведь там стоял его парусник, и ему часто приходилось туда ездить. Когда Хайме было плохо, инстинкт всегда вел его к дому родителей в Лагуна-Бич, его настоящему дому.

Рестораны вдоль прибрежного шоссе были уже закрыты, почти не было машин.

Хайме потряс головой. Хватит жалеть себя! Постараться размышлять здраво и проанализировать то, что случилось. Чего же на самом деле добиваются Дюбуа, Кевин и другие катары?

Кевин, революционер и харизматичный преподаватель. Идеалист. Он использовал Карен, свою любовницу, чтобы соблазнить его и заставить работать на цели катаров. Не подлежало сомнению, что ни Кевин, ни Карен не были Добрыми Людьми. Кевин, Карен, злополучная Линда, и даже, возможно, Дюбуа, вместе с другими образовывали радикальную группу, секту внутри группы верующих катарской Церкви. Они не использовали физическое насилие, но боролись и явно не соблюдали при этом заповеди Христа. Они прибегали к соблазнению и сексу как к оружию. Они тоже являлись сектой, как и «Хранители Церкви». Возможно, их конечная цель такая же — завладеть корпорацией, и именно для этого они завербовали его, Хайме. Они, как и те, другие, искали власти, и, скорее всего, были не намного лучше. Теперь все стало ясно. Кевин и Карен использовали его в своих целях. И Карен ранила ему сердце.

Хайме остановил машину рядом с парком, разбитом на обрывистых берегах при въезде в Лагуна-Бич. Он вышел и, ведомый шумом океана, направился в холодной ночи к скалам, под которыми разбивались пенистые волны.

Ветер, посланник океана, несущий с собой холод и влагу, налетал сильными порывами, а на небе мерцали звезды в просветах между быстрыми облаками. Хайме сел на камни, стараясь разглядеть в темноте небольшой островок, где днем загорали морские львы. Неужели они и сейчас там, при таком волнении? Нет, вряд ли.

Скалы и волны. Он столько раз любовался этим пейзажем. Волны манили его. А если бы он поплыл сейчас? Он бы не смог выйти и погиб. Самоубийство. Без Карен его жизнь не имела смысла. Он чувствовал себя одураченным, обманутым, смерть избавила бы его от этой боли. Как они смогли так обвести его вокруг пальца? Кое-что оставалось неясным, в частности, воспоминания о прошлой жизни. Они тоже фальшивые? В таком случае, катары должны иметь какую-нибудь особую методику для проникновения в сознание людей, чтобы внушать им определенные вещи.

Разве такое возможно? Кажется невероятным. Скольким еще они внушили эту идею о короле Педро и его возлюбленной Корве?

Хайме закрыл глаза. Он представил, как Карен соблазняет других, рассказывая ту же самую историю. Это был невыносимо. Как он устал! Он посмотрел на темное море. Огромная черная масса воды без устали ударяла в берег. Со стороны надежной суши океан казался диким зверем, готовым сожрать любого, кто попадет в его лапы. Он звал его, своим непрестанным рычанием манил к себе. Его притяжение было таким мощным.

Кое-что не укладывалось в созданную им схему. Какова была роль Дюбуа? Он казался настоящим Добрым Человеком, обязанным следовать учению Христа и проповедовать его. Но по его схеме он должен был помогать остальным и участвовать в их обмане.

Кроме этого, его смущали «сновидения» в самолете. Он видел их, находясь вне контроля катаров. Заранее запрограммировали? Трудновато. Тем не менее, эти видения были продолжением предыдущих и логически их них вытекали.

Сложная натура Педро, его внутренняя борьба в поисках правды, были слишком правдоподобны. Уго да Матаплана и Рикардо. Он уверен, что они — одно и то же лицо.

А если, несмотря ни на что, эти воспоминания реальны? То, что Карен обманула его с Кевином, еще не значит, что его обманули во всем.

Но что — правда, а что — нет?

Хайме снова бросил взгляд на океан, который по-прежнему ревел, разбиваясь о берег. Он все еще слышал его зов.

— Прощай, — сказал Хайме. Он явно не подходит на роль самоубийцы.

Оставалось слишком много вопросов, на которые надо было найти ответы.

78

— Расскажи мне все, — попросил Рикардо, садясь за столик подальше от музыкантов, только там можно было поговорить.

Рикардо внимательно его слушал, почесывая время от времени в затылке, между тем Хайме выкладывал все историю от начала до конца, включая воспоминания о прошлом и роль самого Рикардо в них. Когда рассказ коснулся его, Рикардо воскликнул:

— Ничего себе!

— Итак, мы подошли к той части истории, которую ты знаешь сам. Я посылаю ей объяснение в любви, и до того, как она отвечает на него, получаю от нее другое сообщение, в котором Карен пишет, что она в опасности и ей страшно. Я бросаю все дела и мчусь к ней, потеряв голову от беспокойства. Я готов защищать ее, и меня не пугает риск. И все потому, что безумно ее люблю. И что же я выясняю здесь? Что она весело проводит время с другим. Что она меня обманула. Что меня использовали, как последнего дурака, в интересах этой катарской секты. Понимаешь? Они меня используют, потому что я могу им помочь справиться с «Хранителями». Я — маленький винтик в игре Карен. Мне очень плохо, Рикардо. Я был кретином, и со мной поступили соответственно.

— Ну и настроения у тебя! Знаешь, все мы бываем иногда идиотами, Хайме. Не всегда получается быть умнее всех. Скажи мне честно, ты ее любишь?

Хайме боялся, что Рикардо это спросит. Он честно покопался в себе и ответил:

— Да.

— Так беги за ней. Не позволь, чтобы этот хлыщ завладел ею.

— Как ты можешь такое говорить, Рикардо! После того, что она сделала!

— А что такого она сделала? Переспала с этим типом? Очень хорошо. Расскажи-ка мне, а что ты делал с Мартой? Можно без деталей. Дай мне только общую идею.

— Да, мы занимались сексом. Но это по-другому.

— Как это по-другому? Вы что, делали это стоя?

— Я не был обручен с Карен, когда переспал с Мартой.

— Нет? Мне казалось, вы тогда уже долго встречались.

— Да, но я не чувствовал, что у нас что-то серьезное.

— Значит, не чувствовал. А Карен чувствует, что у вас все серьезно?

— Нет, я не знаю, что она об этом думает.

— Ты ведь рассказал ей про интрижку с Мартой, правда?

— Нет, — раздраженно ответил Хайме. — Что ты хочешь сказать?

— Очень просто. То, что произошло между Карен и этим типом, то же самое, что было у тебя с Мартой. Одно и то же.

— Нет, это не то же самое.

— Почему же нет? Потому что ты знаешь про нее, а она про тебя не знает? Может быть, Карен собиралась рассказать тебе об этой истории.

— Вот уж не думаю.

— Возможно, она честнее тебя. Но неважно. Представь, что мы не появились бы там этой ночью через тайный ход, как два привидения, и не испортили бы им свидание. — Рикардо хохотнул. — Говорю «испортили», потому что вряд ли у них что-нибудь могло получиться после того, как мы их так напугали. — Рикардо от души рассмеялся. — Представляешь, развлекаешься ты с девушкой в свое удовольствие, и вдруг появляется придурок типа тебя и начинает палить из пистолета?

Хайме не мог не улыбнуться, представив себе то, что описал Рикардо. Друг превращал трагедию в комедию, как Хайме и боялся.

— Ты скотина, Рикардо. Заметно, что это не с тобой случилось. Смейся, смейся, сучий потрох, да не зарекайся.

— Нет, Хайме. Со мной происходили такие вещи. Про некоторые ты знаешь, а про другие я потом тебе расскажу, и мы вместе посмеемся. Так вот к чему я все это. Представь, что ты приехал сегодня и ничего не знаешь об измене. Ты любил бы Карен так же?

— Конечно.

— Так не будь дураком. Хуже, если она сама захочет остаться с Кевином. Но если можешь ее вернуть, сделай это. Не позволь, чтобы этот сукин сын занял твое место. Ведь он потому и улыбался так: думал, что его взяла.

— Но я же сказал тебе, Рикардо: я любил ее. А она меня предала.

— Она тебя не предала, ведь она ничего не обещала. Не дели шкуру неубитого медведя. Борись за нее, Хайме, борись, если любишь.

79

Солнце время от времени заглядывало в комнату сквозь полуоткрытые занавески. Переменная облачность. Было уже поздно, когда Хайме проснулся. Он посмотрел на часы. Уже пять! Сосало под ложечкой, и он направился к холодильнику. Приготовил тосты, апельсиновый сок и бодрящий кофе, сварил яйца. Что случилось вчера? Если бы это было только плохим сном! Одним из тех, что не давали ему покоя сегодня ночью. Увы! Он прослушал автоответчик.

Сообщение от Долорес, бывшей жены, с просьбой позвонить ей и договориться о встрече с дочкой в выходные. Другое — от матери. Она спрашивала, как у него дела. Да уж, надо бы почаще вспоминать о семье, последнее время он совсем забыл о стариках. Несколько сообщений от Лауры: где он? В офисе его все ищут. Рикардо сообщал, что забрал свою машину и ждал его в клубе для продолжения вчерашнего разговора. И вдруг — голос Дюбуа:

«Добрый день, господин Беренгер. Карен мне рассказала о том, что вчера случилось. Мне кажется, нам надо увидеться. В греческой закусочной в восемь вечера. Я позабочусь о том, чтобы за мной не следили. До встречи».

— Вы никогда замечали, что некоторые люди с первого взгляда нам нравятся, а другие неприятны? — спросил Дюбуа, пока Хайме расставлял на столе еду на двоих. Мужчина пристально смотрел на Хайме неподвижными глазами.

— Да, замечал.

— Скажите мне честно, я ведь не ошибусь, если скажу, что с самого начала вам не понравился?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Я объясню, но сначала ответьте.

— Да, это верно. Вы мне не понравились. Откуда вы знаете? Это было так заметно?

— Это совсем не было заметно. Дело в том, что часто мы пересекаемся с людьми, с которыми уже встречались в прошлых жизнях. Мы не осознаем этого, но что-то в этих людях нам знакомо. Наше отношение к этим людям сохраняется. Этим и объясняется то, что иногда люди вызывают у нас антипатию, хотя ничем ее не заслужили. В этой, разумеется, жизни.

— Значит, мы были знакомы раньше.

— Конечно.

— Что же вы такого сделали в прошлой жизни, из-за чего я должен не любить вас?

— Вы меня не помните? — Дюбуа смотрел на него, поглаживая белую бороду, с улыбкой, которая смягчала пристальность его взгляда.

— Нет.

— До какого момента вы дошли в ваших воспоминаниях?

— Мои войска выходят на встречу с армией крестоносцев к стенам Мюре.

— Значит, недавно у вас случился серьезный спор с одним из ваших союзников.

— Да.

— С кем?

— С Раймоном VI Тулузским.

Дюбуа молча продолжал смотреть на него с улыбкой.

— Это были вы? — Неожиданная мысль осенила Хайме.

Он вспомнил тот спор, который случился прямо перед сражением. Педро обозвал Раймона VI трусом, а тот счел Хайме сумасшедшим самоубийцей.

— Удивительно. — Хайме связывал воедино новые факты. — Отец Корвы был консулом Тулузы, не правда ли?

— Да, и моим хорошим другом.

— И вы послали его в качестве консула в Барселону. Таким образом, вы практически свели Корву с Педро.

— К чему вы клоните?

— Вы поручили Карен соблазнить меня и влюбить в себя?

Улыбка Дюбуа стала еще шире.

— Это не в моей власти. Вы меня переоцениваете. Карен узнала вас в своих воспоминаниях о временах крестовых походов и сама решила найти вас.

— Действительно ли это так? Это была единственная причина? — спросил Хайме недоверчиво, но тут же понял всю бесполезность этого вопроса. — Ладно, вам уже должно быть известно, что она теперь с другим.

— Карен мне все рассказала. Что вы собираетесь делать, Беренгер?

— Послать вашу секту к черту.

Дюбуа остался невозмутимым.

— И позволите «Хранителям» добиться своего и завладеть корпорацией? И допустите, чтобы ваш шеф продолжал покрывать их обман?

— Это меня больше не волнует.

— Не думаю. Кроме того, вы не оставите незавершенным свой цикл воспоминаний. Вы будете с нами, потому что верите в то, что мы делаем. И потому что это продолжение той войны, которую вы начали много веков назад. Тогда вы были на нашей стороне, и сейчас снова будете с нами.

Хайме ничего не ответил. Дюбуа был прав. Даже без Карен он не мог покинуть поле боя. Его прошлое воплощение захватило его, а нынешняя война приобрела личный характер.

— Кроме того, — продолжил старик, — вы ведь не оставите Карен в опасности, правда? Вы знаете, что вчера они ворвались в ее квартиру?

— Я знаю, что ей грозит опасность, но теперь есть кому защищать ее, кроме меня.

— То есть вы сдаетесь. Уступаете Карен своему противнику. Так?

— Нет. — Хайме подумал минуту. — Мне бы не хотелось, но Карен уже достаточно взрослая и понимает, что делает и кого выбирает.

— Может быть, она еще не выбрала.

— Что вы имеете в виду?

— Что у вас пока еще есть шансы.

— Откуда вы знаете?

— Я же сказал, что Карен говорила со мной вчера вечером. И попросила меня выступить посредником между вами.

— Для чего?

— Она хочет увидеть вас. Хочет поговорить, чтобы прояснить случившееся, но не решается предложить это вам лично. И вот я здесь. Вы принимаете ее предложение?

У Хайме чуть не вырвалось «да, конечно», но он сдержался, притворившись, что раздумывает. Он почувствовал, что, несмотря на ужасную боль, которую ему причинила эта женщина, ему безумно хотелось видеть ее.

— Хорошо.

— Когда и где?

— В «Рикардо’с» сегодня вечером.

— Договорились. Надеюсь, теперь вы относитесь ко мне немного лучше. — Дюбуа встал, протянув руку на прощание.

Хайме с чувством ее пожал.

80

Ее светлые волосы осветили «Рикардо’с», как будто полная луна вышла из-за темных облаков. В баре было оживленно, терпкие ароматы сигарет, рома, текилы и бренди мешались с карибской музыкой.

Увидев Карен, Хайме почувствовал тот внутренний толчок, к которому все никак не мог привыкнуть. Это была она. Карен посмотрела в сторону барной стойки, ища его. Она была одета в черный костюм и трикотажный пуловер с глубоким вырезом. Ярко-красные губы. Она была великолепна. Короткая юбка приоткрывала длинные точеные ноги в черных чулках, сквозь которые просвечивала кожа. Туфли на каблуке и маленькая сумочка в тон костюму.

Двое мужчин, сидящих за стойкой, прервали разговор, чтобы посмотреть на нее, один из них наклонился и прошептал:

— Вы не меня ищете?

Карен, не смутившись, сдержанно улыбнулась:

— Спасибо, у меня уже есть компания.

И подчеркнуто неторопливо сделала несколько шагов, покачивая бедрами так, как делала это только вне офиса. Все сидевшие поблизости проводили ее восхищенными взглядами.

«Ее внешность сражает насмерть», — подумал Хайме.

Рикардо увидел девушку из-за стойки и громко поприветствовал, перекрикивая музыку:

— Здравствуйте, Карен, рад видеть вас… — и шутливо добавил: — Снова!

Карен подошла к Рикардо и пожала руку, которую протянул бармен с одной из своих самых обворожительных улыбок. Хайме не расслышал ее ответа, но предположил, что после нескольких вежливых фраз она спросила про него. Рикардо кивнул в его сторону, и Карен грациозно помахала ему ручкой, отходя.

Увидев Хайме, она пристально всмотрелась в него своими голубыми глазами и улыбнулась, демонстрируя белоснежные зубы. Она была рада видеть его или, по крайней мере, хотела показать это.

— Привет, Джим.

— Привет, Карен.

Она осторожно села рядом так, чтобы юбка не слишком открывала ноги. Напряженно посмотрела на Хайме.

— Как поживаешь?

— Бывало и лучше. А ты?

— Я тоже. Только что была дома, это ужас. Какая удача, что меня там не было. Они вошли, разрезав железную ограду, отделяющую сад от хозблока соседа. Я оставила компьютер включенным и приготовила ту информацию, которую мы хотели им подбросить. Это сработало.

— Вижу, что у тебя все под контролем. Единственное, чего ты не ждала, — это мое решение о тебе позаботиться.

— Я поговорила с Васом, он забрал заявление.

— Спасибо. Очень великодушно.

Хайме не добавил ничего больше, и наступило молчание. Карен снова заговорила спустя несколько минут.

— Я думала, ты в Лондоне.

— Я там и был, пока кто-то, кого я люблю, не послал мне сообщение, где говорилось, что этот человек в опасности, и, видишь ли, такой дурак, как я, все бросил и помчался на помощь.

— Мне очень жаль, что так получилось.

— Мне жаль, что я испортил вам свидание.

— По правде говоря, ты действительно его испортил.

— Ну, так я очень рад.

Карен хихикнула и снова стала очень серьезной.

— Я получила твое сообщение.

— Да? И решила отметить это событие вместе с Кевином?

— Ты изменил свое мнение или еще любишь меня?

— Какая теперь тебе разница?

— Большая. Ответь мне. Пожалуйста.

— Это ты должна мне ответить. Ты помнишь то сообщение? Ты просила меня прояснить его. И я это сделал. Помнишь?

— Конечно, помню.

— Хорошо. И каков же твой ответ?

— Да.

Сердце Хайме замерло.

— Что — «да»?

— Да. Я тебя люблю.

— Черт возьми, Карен! Ты меня любишь и спишь при этом с Кевином, когда я в отъезде? — Хайме испытывал странную смесь чувств: счастье, злость, возмущение. — Разве ты не знаешь, что нормальные люди считают недопустимым любить и при этом изменять?

— Да. Но его я тоже люблю.

Хайме не верил своим ушам. Карен с серьезным лицом выдержала его взгляд.

— Ты шутишь? Ты любишь нас обоих? Что ты хочешь этим сказать? Вы, чокнутые катары, полигамны, что ли?

— Но тебя я люблю намного больше.

— А это что значит? Что со мной ты будешь спать пять раз в неделю, а с ним — два?

— Нет. Успокойся, Джим, позволь мне объяснить. Мы с Кевином были любовниками еще до того, как я с тобой познакомилась, или лучше сказать, мы были женаты, так как для катаров брак — это не обряд, а свободное соглашение между любящими людьми. В общем, мы прожили вместе около года. И потом я захотела уйти. Но он так с этим и не смирился и продолжал добиваться меня.

Когда во вторник вечером мне позвонили и предупредили об опасности, я начала предупреждать остальных, чтобы они обезопасили себя и усилили меры предосторожности. Это было до того, как я прочитала твое сообщение. Потом я его увидела, прочитала и очень обрадовалась. Но я была напугана, а ты был так далеко.

Как только Кевин узнал о случившемся, он немедленно приехал, чтобы защитить меня, и все это время был рядом. Он снова говорил мне о любви и просил вернуться к нему. Видишь ли, я не знаю, как объяснить, но мне было страшно, а с ним я чувствовала себя защищенной и обласканной. В конце концов, произошло то, что произошло. Я моногамна и не предаю моих мужчин, когда отношения серьезны. Мы же с тобой еще тогда ни о чем не договорились, я была в процессе принятия решения, и это решение предполагало окончательный разрыв с Кевином. Вы оба претендовали на меня. Я не знаю, что именно произошло. Может быть, мне хотелось проверить, что я испытываю к Кевину. Теперь я точно осознаю свои чувства.

— Означает ли это гарантию того, что я буду единственным?

— Да. Если ты еще меня любишь.

— «Маргарита» для сеньориты. — Рикардо лично принес им напитки, прервав разговор. Не спрашивая, он налил большой стакан виски Хайме. — Надеюсь, вы хорошо проводите время. Кстати, Хайме, некая Марта, по ее словам, твоя старая знакомая, спрашивала о тебе.

Рикардо как всегда вовремя. Он напоминал Хайме про его ночь с Мартой, намекая, что сам он на стороне Карен. «Проклятый выскочка!» — подумал Хайме.

— А кто эта Марта? — теперь спросила Карен, нахмурив брови, но с улыбкой облегчения из-за смены темы разговора.

— Очень красивая брюнетка, она иногда интересуется этим джентльменом, — ответил Рикардо с широкой улыбкой.

«Этот прохвост потешается надо мной», — подумал Хайме.

— Ладно, оставляю вас, похоже, вам есть, о чем поговорить.

Он посмотрел в суровое лицо Хайме и подмигнул. Затем забрал поднос и ушел.

— Кто это — Марта?

— Одна девушка, которую я давно знаю, — соврал Хайме. — Но скажи мне, Карен, вся эта история о нашей вечной любви, о восьмистах годах любви… как ты осмеливаешься играть с этим? Как это ты не понимаешь, что произошло? Говоришь, что Кевин ухаживал за тобой, и ты не устояла. Вот так просто. Карен, как ты можешь быть такой поверхностной! Я думал, что наши отношения для тебя уникальны, почти священны. Я верил, что ты увидела меня в твоих сновидениях и искала для продолжения нашей любви в этой жизни. Твоя великая старинная любовь! Как это возможно? Ты ее находишь и тут же предаешь.

— Ты ошибаешься, Хайме, — ответила Карен твердо. — Я не предала тебя, потому что у нас не было никаких обязательств по отношению друг к другу. Я была свободной женщиной с двумя возможностями выбора. Дело было очень важным. Я подумала и приняла решение. Я не обманывала тебя ни в чем. Если ты меня любишь, я твоя. Если нет, скажи только, и оставим эту тему. Но если ты меня берешь, то без упреков и камня за пазухой.

— Но наши отношения казались чем-то другим. Чем-то неповторимым. Исключительным. Я видел тебя в моих воспоминаниях. Уже тогда я безумно любил тебя. И эта любовь сохранилась, она только стала крепче со временем. Как ты можешь сравнивать меня и Кевина?

— Ты прав, наши отношения необычны, но относительно их уникальности ты, Джим, ошибаешься.

— Что ты хочешь сказать этим?

— Я могу сравнивать тебя и Кевина.

— Как?

— Потому что его я тоже любила раньше.

— Что?

— Я не могу рассказать больше, Джим. Ты должен закончить цикл воспоминаний о той жизни. Просто поверь мне. Это решение не было для меня простым. Мне пришлось отказаться от одной части моей предыдущей жизни и выбрать другую.

Хайме не находил слов. Он пытался переварить услышанное. Он не знал, что сказать.

— То, что произошло между мной и Кевином, было наподобие прощания, — продолжала Карен. — Можешь воспринимать это как личное оскорбление. Но ты неправ. Ты не имеешь права судить меня. Это был мой долг по отношению к Кевину.

Карен замолчала. Хайме вспомнил, где они находятся, и подумал, что на время разговора остальной мир перестал существовать. В баре звучала карибская музыка, было много народу. Карен была тут, рядом с ним. Красивая как никогда, соблазнительная в своем трикотажном свитере, не скрывавшем верхней части грудей, с длинными и прекрасными ногами. Он любил эту женщину. И у него было тысячи причин для этого. Ее своеобразие, ее улыбка, манера говорить, двигаться.

Мог ли он упрекать ее? Он не знал. Ясно только то, что упреки ни к чему не приведут; нужно было забыть про Кевина как можно быстрее и радоваться тому, что в итоге он вышел победителем.

Карен наблюдала за ним с этим ее особенным блеском в глазах. Так как Хайме молчал, снова заговорила она:

— Это был мой долг бедному Кевину. А ты все испортил, Джим. Мне очень жаль. Это значит, что я все еще должна Кевину.

— Что?

Карен расхохоталась и продолжала смеяться, глядя ему в лицо.

— Это шутка, дурачок! — произнесла она сквозь смех.

Хайме почувствовал внезапное облегчение, но присоединиться к ее смеху не мог. Даже выдавить из себя улыбку. Все это абсолютно не казалось ему смешным.

Пятница

81

Он встал и пошел на кухню за стаканом воды. Этой ночью он предложил Карен жить вместе, пока не минует опасность. Карен согласилась. Почти никто не знал, что он с катарами, поэтому его квартира считалась довольно надежной. Сегодня Хайме позвонит Лауре и скажет, что его близкий родственник попал в автомобильную аварию, и поэтому он вернулся из Лондона раньше времени. Попросит ее сказать Уайту, что родственник живет в другом штате, и Хайме не появится в офисе до понедельника. Нет, позвонить ему невозможно.

Он надеялся, что к понедельнику они будут готовы выдвинуть обвинение против «Хранителей» перед Дэвидом Дэвисом.

Хайме вернулся в спальню и стал смотреть на Карен. Она спала на левой стороне кровати, полуприкрытая одеялом. Волосы разметались по подушке, кожа белела на фоне синих простыней. Она была прекрасна. Хайме подумал, что всю эту ночь она принадлежала только ему. Она все еще его. Ему трудно было в это поверить. И мысль об обладании этой женщиной наполняла Хайме таким удовлетворением, какого он раньше не испытывал. Он добился Карен, и вот она с ним. Но надолго ли? Этот вопрос мучил Хайме. Сможет ли он удержать ее? Хайме был уверен, что Кевин не смирится со своим поражением и снова попытается добиться ее. Будет ли Карен любить его, когда он перестанет быть необходимым для планов секты?

Хайме лег рядом с женщиной, обняв ее сзади, грудью прижался к ее спине, вытянул ноги вдоль ее ног, прильнул всем телом к ее телу.

Он постарался забыть о своих мыслях и сосредоточиться на удовольствии от объятия. Слушал тихое дыхание той, что сейчас была ему женой, и умиротворение наполнило его сердце.

Вскоре Хайме встал, пошел приготовить завтрак и, вернувшись в спальню, поцеловал Карен, чтобы разбудить. Сначала в щеку, потом в шею и в губы. Карен улыбнулась, открыла глаза и снова закрыла. Благодаря настойчивости Хайме, девушка стала просыпаться и потягиваться.

— Доброе утро, милый, — сказала она.

Карен надела свой свитер, и они сели завтракать.

— Как спала?

— Очень хорошо. А ты?

— Я проснулся рано, мне плохо спалось.

— Как, разве тебе плохо было со мной?

— Конечно, мне с тобой было хорошо. Слишком. Я отчаянно люблю тебя, но мысль о возможности тебя потерять, о том, что ты уйдешь к Кевину, не дает мне покоя.

— Ох, Хайме! Я не знаю, что и сказать.

— Ничего не говори. Просто это так.

— Ладно. Ты переживаешь, что завтра я могу обмануть тебя с Кевином или с кем-нибудь еще, так?

— Ну… да.

— У меня есть простое решение. Женись на мне. Прямо сейчас.

— Как сейчас?

— Вот так. Для катаров брак — это не церемония, и никакой священник не нужен для того, чтобы ты и я могли свободно договориться.

— Значит, мы можем пожениться здесь и сейчас?

— Да. Давай так и сделаем. Я предлагаю, чтобы мы для начала сделали это на короткий срок, прежде чем обручимся окончательно. Как тебе три месяца?

— Три месяца? Так мало?

— Совместная жизнь непроста, а прошлое не гарантирует будущего. Я соблюдаю свои обязательства. Можешь быть абсолютно уверен в том, что пока я твоя супруга, я не позволю ни одному мужчине даже посмотреть в мою сторону. Что скажешь? Готов ты принять мое предложение и жить спокойно три месяца?

— Лучше шесть.

— Договорились. Иди сюда.

Хайме встал и подошел к Карен. Она взяла его за руки и, глядя в глаза, произнесла:

— Я, Карен Янсен, обещаю быть твоей женой на шесть месяцев, или навсегда, если мы так решим в дальнейшем. Я буду абсолютно верна тебе и буду рядом в плохие и хорошие времена, буду твоей женой душой и телом. Я равна тебе, и ты равен мне. Поэтому мое обещание имеет силу, только если ты дашь такое же и сдержишь его.

— Карен! Как же без колец?

— Кольца — материальный символ и не имеют никакого значения для катаров. — Карен замолчала и улыбнулась. — Но я обожаю драгоценности и буду очень рада подарку. Подожди! Я жду твоего обещания.

— Да, я даю такое обещание, но мне хотелось бы добавить пару пунктов.

— Каких? — удивленно спросила Карен.

— Что я тебя ужасно люблю. И всегда буду любить.

— И я тебя.

Они обнялись и поцеловались. Отстранившись, Хайме взял Карен за руку и потянул в сторону спальни.

— Это надо отпраздновать.

— Но мы только недавно это делали! — смеясь, запротестовала Карен.

— Заранее не считается.

Карен весело сопротивлялась, и он схватил ее на руки, она шутливо лягалась. Вдруг Хайме озарила догадка, и он поставил девушку на пол.

— Ты это имела в виду, когда говорила, что вы с Кевином были женаты в течение года? Это было так же, да?

— Хватит ревновать, дурачок! — ответила Карен, хмуря брови, но все еще в хорошем настроении. Она толкнула его навзничь на кровать, запрыгнула на него сверху и принялась целовать. Хайме подумал, что все складывается не так уж плохо и не стоит это портить. Он решил пока не возвращаться к этой теме.

Но пришлось сделать огромное усилие, чтобы прогнать из постели призрак проклятого Кевина.

Суббота

82

Хайме чувствовал теплые руки Дюбуа на своей голове. Он бросил взгляд на гобелен, прежде чем закрыть глаза. Изображение начинало оживать, и его взгляд привлекла фигура злого Бога. Выразительные, уверенные штрихи старого мастера наделили его силой, правдоподобием, мощью. Он смотрел на Хайме! Одной рукой он угрожающе поднимал меч, а на другой ладони держал две обнаженные человеческие фигурки, беззащитную парочку. Адам и Ева — а может быть, Педро и Корва — казались такими испуганными, так пытались защитить друг друга. Хайме показалось, что губы божества складывались в холодную, бесстрастную, жестокую улыбку. Хайме прикрыл глаза, боясь увидеть злое предзнаменование, но тут все мысли и образы расплылись, и он погрузился в прошлое.

Битва должна была вот-вот начаться. Крестоносцы Симона де Монфора выступили из Мюре в тот момент, когда солнце робко поднялось над туманным утром. Крестоносцы прошли мост через Лоху и разделились на две колонны. Более малочисленная, состоящая из приблизительно трехсот всадников, направилась на запад, где находились тулузские отряды, стоявшие под стенами города со своими военными машинами. Тулузцы начали отступать под натиском кавалерии, гораздо более сильной, чем они. Вторая колонна, из семисот рыцарей, двинулась на север, словно собираясь атаковать арагонский лагерь с левого фланга. Но вскоре они в свою очередь разделились на две группы, одна из которых начала движение по направлению к войскам короля Педро, а другая продолжала приближаться к левому флангу лагеря.

Каталонско-арагонский лагерь находился на возвышенности, откуда местность понижалась к стенам Мюре, который стоял между реками Гаронна и Лоха. Справа от него расположился лагерь графа Тулузы. Просторное поле, немного холмистое и прорезанное в нескольких местах ручейками после недавнего дождя, лежало между ними и врагом. Чахлая растительность и редкий кустарник покрывали землю, кое-где скрытую легкой дымкой тумана, которая, однако, не ухудшала видимость. Вдалеке — стены Мюре, а посреди этого поля — устрашающие колонны крестоносцев, наступающих в строгом порядке. На ветру трепетали белые папские знамена с красным, удлиненным крестом.

В тот момент отряд нетерпеливого графа де Фуа уже приближался к врагам, угрожавшим тулузцам и их военным машинам. Графу не терпелось сразиться с неприятелем и помочь союзникам, и он не стал дожидаться, пока все рыцари объединятся под его знаменами. Его передовые всадники двигались рысью, в то время как те, кто остался позади, были вынуждены скакать галопом, чтобы нагнать основную группу. Пехота с копьями бежала сзади и постепенно отставала от кавалерии.

— Вперед, — сказал Педро и тронул своего коня в сторону неприятеля.

Мигель де Луизьен, подняв королевский флаг с четырьмя кроваво-красными полосами на желтом фоне, встал с ним рядом, Уго де Матаплана и другие рыцари — позади. Педро видел, что французы наступают медленно и осторожно, ожидая маневров союзников. Если бы они пришпорили лошадей, то давно были бы уже рядом с лагерем.

Король задержался на минуту и приподнялся на стременах, чтобы убедиться в готовности своего войска к битве, но увидел, что оно все еще в процессе формирования. Подъезжали запоздавшие рыцари. Лагерь пришел в лихорадочное движение, как растревоженный муравейник, началась сумятица, лошади ржали, солдаты бежали к своим колоннам, лязг металла мешался с разноязычными вопросами, проклятиями и криками. Несколько священников кропили воинов святой водой из серебряных сосудов, которые держали служки.

Педро оценил ситуацию. Разделение основной части вражеского войска могло вынудить его драться сразу на двух флангах под угрозой окружения. Если это произойдет, Педро окажется в опасной ситуации, так как будет зависеть от помощи третьего корпуса союзников, то есть от тулузцев Раймона VI, с которым он только что серьезно повздорил. Эта перспектива его беспокоила. Он должен был дождаться всех замешкавшихся рыцарей, ему был важен каждый из них.

Отважный граф де Фуа так спешил сразиться с крестоносцами, что не рассчитал скорость своего наступления, в результате чего арьергард растерялся и пришел в беспорядок. В это время тулузская пехота, бросив свои военные машины, бросилась бежать в сторону кавалерии графа де Фуа в поисках защиты от крестоносцев.

Педро тихо чертыхнулся, проклиная как трусов, спрятавшихся в палатках лагеря, так и храбрецов, идущих на необдуманный риск. И те, и другие были одинаково опасны. Причиной беспорядка в его войске было то, что армия набиралась из разноязычных солдат, которые шли в бой, даже не имея времени на нормальную подготовку.

— Поторопитесь, — крикнул Педро войску и снова жестом приказал выступать. Но прежде обратился к графу де Команж: — Граф, возьмите на себя арьергард моей колонны и отставших рыцарей. И если граф Тулузский не поторопится, прикройте мой левый фланг.

— Граф де Фуа оставил позади пехотинцев и многих своих рыцарей, — предупредил Мигель де Луизьен, скакавший рядом с королем. — Неразумно начинать сражение без помощи пеших копьеносцев, смотрите, у крестоносцев они идут бок о бок с кавалерией.

— Даже если так, мы не можем бросить его, — возразил Педро. — Если мы задержимся, французская колонна атакует его слева и разобьет.

— Но это значит отстать от наших собственных копьеносцев и рыцарей Команжа, — сказал Уго де Матаплана. — Мы рискуем, ведь де Команж может не сдержать третью группу крестоносцев, и наша собственная колонна будет сразу атакована и по центру, и слева.

— Я хорошо это знаю, но у нас нет другого выхода. Если мы потеряем во время атаки правый фланг, то есть тот отряд, которым командует Раймон Роже де Фуа, сражаться будет очень сложно. Мы приблизимся на такое расстояние, чтобы крестоносцы не осмелились напасть на него.

— Но тогда они нападут на нас до того, как отряд Команжа подоспеет, — заметил Уго.

— Кроме того, левая колонна обрушится на наш арьергард. Ситуация тяжелая, — добавил Мигель. — Да поможет нам Бог.

— На все воля Его, — отозвался Педро.

Мигель перекрестился. Уго, который, несмотря ни на что, сохранял свое чувство юмора, не упустил возможности подколоть его.

— Мигель, со времени мессы я наблюдал за вами все время. Вы не успели нагрешить, так что не обязательно снова креститься.

— Я делаю это во спасение вашей черной души, — незамедлительно парировал Мигель.

Уго захохотал. Педро же пробормотал, словно пытаясь убедить самого себя:

— Это не самоубийство, это Божий суд. — И взмолился: — Господи Боже милосердный, отдаю себя на Твой суд. Прояви ко мне снисхождение.

Граф де Фуа, который находился в шестистах метрах от неприятельской армии, наступающей справа, привстал на стременах и, потрясая мечом, закричал:

— За Фуа, Окситанию и короля Педро!

Его рыцари вторили ему во все горло. Они подняли мечи и бросились на врага, тем самым заставив Педро и его отряд еще больше ускорить движение. Ровным строем крестоносцы в ответ атаковали не рыцарей Фуа, а тулузцев, которые оказались между ними. В считанные минуты убегающие тулузцы и наступающая кавалерия смешались, а крестоносцы продолжали атаку.

Крики, грохот оружие, испуганное ржание лошадей: решался исход первого боя этого сражения.

Центральная же колонна Симона де Монфора продолжала двигаться вперед и, похоже, не планировала столкновения с кавалерией Фуа. Рыцари короля Педро приближались к ним, их отделяло не больше пятисот метров. Педро приказал замедлить движение и пустил коня шагом, надеясь, что граф де Команж, оставшийся позади, успеет вскоре догнать их.

Между тем ситуация, в которой оказался отряд графа де Фуа, становилась все драматичнее, отряд союзников оказался в полном беспорядке и растерянности. Всадники спотыкались о тулузских пехотинцев и были не в состоянии выстроиться для контратаки. Французы, сохраняя ровные ряды, ловко орудовали мечами, а пешие пиками. Многие рыцари пали под их ударами. Некоторые из отряда Фуа, получив раны, повернули назад, другие вынужденно отступали под натиском крестоносцев. Погибла уже треть рыцарей, потери же крестоносцев были, похоже, небольшими. Они прокладывали себе дорогу мечами среди кровавой сумятицы из бежавших пехотинцев и рыцарей, пытавшихся сопротивляться. А отряду короля оставалось пройти не больше четырехсот метров, чтобы встретиться с крестоносцами.

И вот это произошло. Отвага графа де Фуа оказалась напрасной. Его рыцари отступили.

В этот момент громкий крик донесся от центральной колонны французов. Праздновали победу? Нет. Атаковали. Крестоносцы начали атаку.

83

Быстрое поражение графа де Фуа поставило Педро в очень уязвимую позицию: ему не только приходилось сражаться против центральной колонны, которая уже атаковала его спереди, но и с первой группой крестоносцев. Окончательно расправившись с отрядом Фуа, они нападут на него с правого фланга, а третья часть войска подойдет слева или сзади. Если Раймон VI Тулузский со своими рыцарями не вступит в бой немедленно, Педро пропал. Сердце Педро колотилось все быстрей, в горле стоял комок. Их ситуация не подходила для нападения, они находились слишком далеко от пехоты и отряда Команжа, который галопом скакал в их сторону. Что делать? Отступить к линии лучников?

Слишком поздно. Если они повернут, то в считанные минуты вражеская кавалерия окажется у них за спиной. Слишком мало времени, чтобы менять направление: их сейчас же догонят. И даже если большая часть рыцарей сможет уйти, французы разобьют наголову пеших копьеносцев, находившихся в открытом поле. Кроме того, сама же кавалерия, отступая, наткнется на тех, кто сзади, и их столкновение только усугубит ситуацию.

Значит, таким образом Бог собирался судить его. Если Он желает так, пусть будет так. Как предписывает традиция Божьего суда, Педро лицом к лицу встретится с врагом в смертельном бою.

— Рыцари! — крикнул Педро и поднял вверх меч. — За Окситанию, Каталонию и Арагон!

— За Бога и короля Педро! — подхватил Мигель, чей громовой голос разнесся над рядами кавалерии.

Галопом, с громкими криками они бросились на врага.

Мигель, Уго и несколько других королевских рыцарей обогнали Педро, чтобы защитить его при первом столкновении, которое не заставило себя ждать. Грохот топоров и мечей мешался с криками и проклятиями, создавая оглушительный шум.

Какой-то вражеский рыцарь прорвал первую линию наступления слева от Педро. Он, должно быть, получил сильный удар и казался обескураженным. Его щит был опущен.

Педро нанес ему удар сверху вниз. Тот не смог его парировать, и меч проник между шлемом и головой, грубо рассекая нос и губы. Голубые глаза крестоносца расширились от удивления, меч выпал из рук, и он повалился назад, на спину.

Педро пришпорил коня, тот прыгнул вперед, и король нанес следующий удар в спину другого крестоносца, бившегося с Уго и оказавшегося в какой-то момент в зоне досягаемости. Рыцарь наклонился вперед, Уго ударил его по шее сбоку и пробил кольчугу. Не издав ни звука, рыцарь упал на бок, странно изогнув шею, кровь, клокоча, хлынула из раны.

На передней линии справа Гильом Де Монгрони, молодой рыцарь, носивший знаки отличия короля, отступал под натиском одновременно нескольких французов. Рядом Гомес де Луна только что сбил с ног одного из них. Трое врагов обошли их сзади, они стремились убить в лице Гильома короля. Педро подал своего скакуна вперед, крикнув:

— На помощь Гильому!

Мигель, Уго и другие рыцари, никогда не отходившие от короля, последовали за ним.

Однако было уже слишком поздно. Гильом и Гомес пали под ливнем ударов.

— Это не король Педро! — закричал один из крестоносцев, видимо, командир группы. — Король старше и крупнее.

— Хотите короля? Получайте! — закричал Педро и рубанул одного из крестоносцев, который до этого атаковал со спины Гильома. Тот едва успел повернуться и прикрыться щитом.

— Боже мой! Он сошел с ума! — воскликнул Мигель, нападая на другого крестоносца слева от Педро. Подоспевший справа Уго атаковал всадника, который намеревался броситься на короля. Французы искали короля Педро, и они его нашли.

Педро продолжал биться со своим противником, тот уже успел парировать щитом три его удара. Крестоносец снова занял удобную позицию и, крутанув мечом над головой, ударил Педро справа налево. Педро подался назад, чтобы избежать меча неприятеля, и тут же сделал выпад вперед, держа свой горизонтально. Его меч поразил открытое после высокого удара тело крестоносца. Он ранил его в бок, но не достаточно сильно, чтобы свалить наземь. Противник нагнулся, продолжая наносить удары Педро. Тот защитился щитом, но один удар слабеющего противника оказался настолько силен, что пробил шлем Педро и ранил его.

Голова загудела, острая боль пронзила его. Из-за этой боли его следующий удар, достигнув цели, лишь слабо ранил плечо француза со стороны щита.

Педро собирался встретить следующий выпад неприятеля, но тот вдруг повалился ничком с ужасной раной в боку, которую нанес ему Мигель. Тот отделался от своего противника и встал между Педро и многочисленными французами, которые собирались наброситься на короля.

— Это ловушка, они хотят убить вас, мой господин! Укройтесь в арьергарде. Крестоносцы узнали, кто вы, и атакуют вас!

Педро чувствовал себя таким уставшим, как никогда не чувствовал себя в бою. Кровь заливала лицо, и он ничего не видел левым глазом.

— Нет, мой добрый Мигель, это момент Божьего суда, — ответил он.

— На помощь королю! — закричал Мигель, перекрывая шум битвы. Уго, который тоже покончил со своим врагом, встал рядом с арагонцем. В этот момент другой крестоносец ударил его мечом по голове. Лицо залила кровь. Но Уго поднял на дыбы коня и горизонтальным ударом достал врага между щитом и правой рукой, пронзив его грудь. Француз свалился назад, раскинув руки. Второй противник нанес удар Уго, и тот с трудом смог отразить его своим щитом. Он потерял равновесие, ударил в свою очередь крестоносца, но тот легко увернулся. Уго слишком открылся, и француз в следующий момент глубоко рассек ему плечо. Меч Уго упал, но он все-таки смог защититься щитом от другого выпада. Он безуспешно попытался дотянуться до боевых палиц, притороченных к седлу. Педро бросился к Уго и, зайдя со спины, пронзил мечом его противника. Кровь залила почти все лицо Уго, его правая рука висела без движения, а щеки были белее мела.

— Это большая честь — иметь короля в телохранителях. — У него все еще были силы шутить. — Спасибо, мой господин.

— Уходите с поля боя, — сказал Педро.

— Нет, мой господин. Я не оставлю вас в бою, — отказался Уго, снова пытаясь достать палицы, свисающие с седла. Его рана сильно кровоточила, и палицы упали на землю.

— Уходите, вы здесь будете только мешать сейчас. Вы мне нужны живым для других войн. Я вам приказываю, вспомните клятву верности, которую вы мне принесли!

— Да хранит вас милосердный Бог, мой господин! — С трудом держась на лошади, Уго направился к лагерю.

Ситуация в отряде Педро становилась критической. Около двух десятков рыцарей-крестоносцев атаковали королевских всадников, которых оставалось всего пятеро. Группа из двадцати пяти рыцарей во главе с Далмо де Крейселлем пыталась прийти им на помощь, но кавалерия и пехота неприятеля, пустившая в ход длинные копья, не давала им это сделать.

— Идите в тыл, мой господин! — снова закричал Мигель. — Быстро, дон Педро! Пока они нас не окружили!

Это были его последние слова. Крестоносец ударил его топором по голове, а другой вонзил меч в тело ниже щита. Мигель упал лицом вниз. Педро пришпорил коня и направил меч на одного из убийц Мигеля. Удар попал в шею лошади, та упала на колени. Педро быстро снова поднял меч и нанес неглубокую рану в грудь французу. Ему едва хватило времени, чтобы защититься мечом от нападения другого всадника. Он снова замахнулся на раненого крестоносца и ударил, пробив его кольчугу между лопаткой и грудной костью. Человек и лошадь начали падать.

Тут Педро почувствовал удар и сильную боль в левом плече, рука, державшая меч, повисла плетью, меч упал. И почти сразу же ужасная боль в боку: пеший солдат пронзил его своим копьем.

— Боже! — прошептал он, теряя равновесие и падая с лошади.

В этот момент наконец-то подоспели его отставшие рыцари, заставив отступить крестоносцев.

Педро не потерял сознания. Рядом с ним лежал, распростертый на земле, Мигель, его друг, со своей густой бородой и голубыми открытыми глазами. Он смотрел в небо, которого не видел, его лицо было окровавлено, глубоко рассечено мечом. Между ними протекал небольшой ручеек, еще совсем недавно с чистой водой, как подумал Педро, а сейчас заполненный кровью.

Он знал, что его раны смертельны. Бог судил его и приговорил.

Над ним сражались его рыцари, не подпуская к нему врагов. Он видел, как падают наземь всадники с той и с другой стороны. Ему хотелось крикнуть им, что все потеряно. Божий суд уже свершился. Но Педро не мог произнести ни слова. Он хотел, чтобы они отступили, он знал, что его рыцари скорее умрут, чем оставят его, несмотря на то, что сражение проиграно. Эта уверенность мучила Педро сильнее, чем раны.

Он зря не послушал советов Раймона VI. Он допустил ошибку, заставив своих людей сражаться в открытом поле. Он действовал необдуманно и неосторожно, и поэтому вся вина на нем.

Но ведь он хотел Божьего суда, чтобы покончить с ужасными сомнениями, даже ценой своей жизни. И вот Бог вынес ему приговор. Но теперь Педро понимал, что не только он один платил за свой грех. Его рыцари и верные ему люди разделили его судьбу. Слезы текли из глаз короля. Он поступил, как сумасшедший, одержимый любовью к женщине. Из-за нее он пошел против воли Бога, из-за нее он искал своей судьбы на этом поле боя. И он ее нашел. Смерть была суждена ему.

Две раны причиняли ужасную боль — физическая и душевная. Он не знал, какая была страшнее, но обе убивали его. Педро терял сознание. Смерть освободит его от физических страданий. Но как избавиться от тоски, душевной боли?

— Господи милосердный, прости меня за то, что я сделал с моими солдатами. — В последнем усилии Педро перевернулся на спину, лицом к небу. Он уже почти не слышал шума сражения.

Тысячи образов пронеслись в сознании. Его детство, войны, его женщины. Корва.

— Господи милосердный, позаботься о моей возлюбленной Корве, о моих подданных и сыне.

Небо по-прежнему было покрыто серыми и белыми облаками. Взгляд Педро затуманился, и он увидел вокруг себя силуэты рыцарей, танцующих, как в замедленной съемке, в зловещем танце смерти.

— Господи милосердный, прости меня.

Внезапно сквозь облака пробился тонкий луч солнца. Педро видел, как белое сияние полилось с неба, свет становился все ярче и приближался. Он почувствовал, что больше не один, внутри этого луча был кто-то еще. Педро услышал ласковый голос, сказавший, что милосердный Бог простил его.

Покой снизошел на Педро…

84

— Цикл завершен, — сказал Дюбуа, убирая руки.

Хайме постепенно осознавал, где находится.

Дюбуа снова заговорил:

— Сейчас вам надо побыть одному. Я буду у себя в келье, в молитве, приходите, если понадоблюсь. — Дюбуа направился к двери и оставил Хайме в подземной часовне одного.

Хайме лежал на маленьком диване и смотрел на катарский гобелен с подковой. Фигуры и персонажи, изображенные в странной примитивной манере, были сейчас неподвижны. Бог милосердный и Бог злой, они были там: спокойные, но облеченные скрытой властью и значением, которое Хайме пока так до конца и не расшифровал.

Его глаза и щеки были мокрыми. Хайме понял, что плакал вместе с королем Педро. Он пережил собственную смерть, а перед смертью страдал от горя и раскаяния, которые разрывали сердце.

Хайме было очень жалко Педро. И себя тоже. Он сочувствовал рыцарю, королю, который верил в Бога, судившего свои создания, награждая жизнью и наказывая смертью. Он скорбел над судьбой этого человека, который отдал все за свою любовь: жизнь свою и своих подданных и друзей, королевство, душу.

Хайме был уверен, что эта древняя история повторится в настоящем, и чувствовал то же самое, что Педро, когда тот бодрствовал над оружием и молился в ночь накануне сражения.

В понедельник, если все будет готово, он должен будет пойти к Дэвису, убедить его, доказать, что в корпорации существует заговор и некоторые из его доверенных сотрудников вовлечены в преступную деятельность. Если Хайме не сможет этого сделать, «Хранители» поймут, что он их враг, и тогда его жизнь не будет стоить ломаного гроша. Они найдут и убьют его. А вместе с ним и Карен.

Хайме чувствовал: то, что он пережил в видении, было не предзнаменованием, а предупреждением о чем-то роковом. Но у него, как и у Педро, не было выбора. Он посмотрел на образ милосердного Бога.

— Господи, — начал он молиться. — Дай мне смелости. Помоги мне победить.

85

Хайме нашел Петера Дюбуа в его келье. Тот молился, стоя над книгой, лежавшей на пюпитре. Комната была очень простой, около двадцати квадратных метров, стены выкрашены в белый цвет. Ее аскетичность контрастировала с другими помещениями дома. Деревянная кровать, стол, два стула, маленький шкаф, много полок с книгами. В комнате не было окон как таковых, естественный свет проникал через слуховое окно, освещая дальнюю часть помещения, где и лежала книга. Хайме угадал, что это было Евангелие от Иоанна, книга Бога любви для катаров, воля доброго Бога, выраженная Иисусом Христом.

— Сегодня я пережил собственную смерть, — сказал Хайме, когда они присели.

— Умерла плоть, созданная дьяволом, — возразил Дюбуа с улыбкой, — ваше истинное духовное «я» сейчас со мной. Оно никогда не умирало.

— Я видел, как многие люди мучаются и гибнут по моей вине, это воспоминание разрывает мне сердце.

— Осознать тот вред, что мы причиняем другим, — этап нашего развития. — Голос Дюбуа звучал мягко и успокаивал Хайме. — Вы не можете изменить прошлое, Хайме, просто учитесь у него, чтобы быть лучше в настоящем.

— У меня было одно тяжелейшее сомнение: правильный ли я выбрал путь или пошел против воли Бога. Я подверг себя Божьему суду, сражаясь на первой линии боя, и Он наказал меня за ошибку, приговорив к смерти.

— Конечно, вы совершили ошибку. И она заключалась в том, что вы вообще обратились к этому суду. Как вы могли подумать, что Бог допустит, чтобы вы убивали себя и других ради Его суда? Оружие, войны, сражения, насильственные смерти — все это промысел духа зла, которого также называют дьяволом и который происходит от злого Бога. Он обладает огромной и созидательной, и разрушительной силой, жестокостью. Педро II никогда не отдавал себя на суд Бога милосердного. И тот никогда не выносил ему приговора.

— Петер, вы говорите, что оружие и войны — дьявольский промысел. Однако сейчас я оказался в ситуации, когда мне приходится бороться с другими людьми. Если одержу победу, то причиню им вред, и может быть, даже убью, а если проиграю, они лишат меня жизни. И все — из-за войны, которую вы начали против «Хранителей Церкви». Разве это не противоречит вашей вере?

— «Хранители» используют физическое насилие и убийство во имя Бога. Они заблуждаются. Человек родился от примитивного, жестокого животного, созданного дьяволом, злым Богом, природой, но внутри у каждого — душа, создание доброго Бога. Она непрестанно эволюционирует в сторону добра, жизнь за жизнью утрачивая на этом длинном пути звериную жестокость. Есть только один Бог — милосердный, который, в конце концов, заберет души людей в свое царство. — Жесты Дюбуа были мягкими, из глаз исчезла суровость и та гипнотическая угроза, которая всегда отталкивала Хайме. Сегодня ему было хорошо рядом с этим человеком с белой бородой. — Но каждый человек изобретает свой собственный образ Бога, соответственно этапу эволюции, на котором находится. И этот Бог психологически похож на самого человека. Раньше люди верили, что боги требуют животных и человеческих жертв. Но это не добрый Бог требовал этого, а грубая и жестокая природа самих людей, злой Бог.

Милосердный Бог никогда не просил убийств, кражи, мести, обмана или насилия, хоть и находились люди и религии, которые оправдывали такие поступки Его волей. Но верования тоже эволюционируют и приспосабливаются к нуждам человека, близкого к доброму Богу. Прочитайте Ветхий Завет. То, что католическая церковь практиковала восемь веков назад, ужаснуло бы верующих сейчас, религия приняла более чистые и милосердные формы. Мы, катары, тоже изменились, так как наша религия, хотя и была основана на вере в доброго Бога, родилась несовершенной. В XIII веке мы верили, что Господь призывает нас быть покорными, позволять преследовать себя и сжигать на кострах. Мы ошибались. Естественно, что наши верующие противостоят тем, кто хочет утвердить в мире нетерпимость и ретроградные убеждения, свойственные злому Богу. Хотя, конечно, там, где это возможно, мы стараемся избежать насилия.

— А что вы мне скажете о сексуальном соблазнении? — Хайме знал, что Дюбуа догадается, чем вызван этот вопрос. — Это тоже, по-вашему, справедливое оружие в борьбе?

— Лично я принес обет безбрачия. Но обычные верующие этого не делают. Секс нужен, так как его следствие — рождение материальных тел для воплощения душ. Также он является способом выражения любви, главной добродетели человека. Однако пользоваться его силой надо с осторожностью, не из-за греховности, а потому, что можно заставить страдать другого человека. Если же он не причиняет страдания никому, и в том числе самому человеку, он ничем не отличается от других явлений этого мира, сотворенного злым Богом. Или демоном, как говорили древние. Он не должен использоваться как оружие, но ведь не следует прибегать и к другим типам оружия.

86

Когда Хайме вошел в гостиную, Карен и Кевин стояли с бумагами в руках, горячо споря, а Тим сидел на стуле и слушал их. На столе лежала кипа документов, был включен компьютер. Стопки папок белели на полу.

Хайме не встречался с Кевином после инцидента, произошедшего в той же самой гостиной, где они находились. Когда он увидел его вместе с Карен, Хайме как будто ударили кулаком в живот, и буря страстей снова всколыхнула сердце. Он ненавидел это субъекта. Руки рефлекторно сжались в кулаки, челюсти свело. Его внутренние демоны проснулись. Как бы там ни было, но дьявол все еще жил в нем и заставлял смертельно ненавидеть этого человека. Он сделал над собой усилие, чтобы сдержаться, и поздоровался с присутствующими.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — откликнулись Карен и Тим.

Кевин с вызовом посмотрел на него, его губы сжались, и он не ответил на приветствие. Должно быть, его тоже одолевали собственные демоны.

Глаза Карен засветились, когда она увидела Хайме, лицо озарила нежная улыбка. Положив бумаги на стол и покинув собеседников, она направилась к нему. Подойдя, поцеловала в губы и взяла за руку. Хайме почувствовал непередаваемое облегчение, ощутил, как мускулы расслабляются. Карен была с ним. Кевин проиграл.

— Как все прошло? — спросила она.

— Я завершил цикл.

— Уже говорил с Дюбуа?

— Да.

— Давай приготовим бутерброды и выйдем в сад. Ты должен мне все рассказать. — Не попрощавшись с остальными, Карен увлекла Хайме на кухню.

Стоял тихий, солнечный день. Они пошли по газону между азалиями и кустами. Разложили бутерброды и поставили напитки на стол в саду, рядом с бассейном. Потом Карен повела Хайме к смотровой площадке, откуда открывался вид на равнину Сан-Фернандо и горы. Несмотря на легкую дымку над долиной, вид был великолепен.

— Рассказывай, — попросила она, когда они позже сели за стол.

Хайме рассказал ей о своем видении, закончив рассказом о собственной смерти и о той боли, которую он испытал, глядя, как по его вине гибнут люди.

— Я уже могу узнать, как все было на самом деле? — спросил он, окончив рассказ.

— Да, но настоящая история — это та, которую ты видел. Версии победителей не должны тебя интересовать.

— Даже если так, у меня все еще много вопросов, связанных с этими событиями.

— Написанное в книгах очень похоже на то, что рассказал ты, но Дюбуа сможет ответить тебе лучше. Кстати, он вышел в сад.

Карен позвала старика, тот присел с ними за стол.

— Вы видели битву при Мюре абсолютно так же, как ее описывают в исторических хрониках. Удивительно, насколько четки ваши воспоминания.

— Мигель погиб вместе со мной, а что случилось с моим другом Уго?

— Уго, послушавшись приказа короля, покинул поле боя. Оруженосец и другие его люди смогли обеспечить ему безопасность и доставить в Тулузу. Но раны были такими тяжелыми, что через два дня он скончался.

Хайме испытал лишь легкое сожаление: ведь Рикардо был жив и здоров. Когда он переживал свои видения, его чувства были накалены до предела, а сейчас эти сведения напоминали ему урок истории в школе.

— Что случилось с остальными моими рыцарями?

— Погибли практически все. Окруженные врагами, они шли на смерть один за другим, защищая тело своего короля. Затем крестоносцы раздели тела, разворовали драгоценности, одежду и оружие. Когда Симон де Монфор прибыл, чтобы увидеть тело короля, тот лежал обнаженный, с многочисленными ранами, из которых одна, на боку, стала смертельной. Педро узнали по его высокому росту. Говорят, предводитель крестоносцев заплакал при виде тела короля в таком жалком состоянии.

После гибели Педро остатки армии спаслись бегством, бросив на произвол судьбы королевских рыцарей, все еще защищавших тело короля. Граф Тулузы Раймон VI (к сожалению, я) и его рыцари даже не покидали лагерь во время сражения. Его сын, Раймон VII, наблюдавший за битвой на расстоянии, вспоминал: «Стоял такой грохот, как будто топором рубили лес». Граф Тулузы отступил со своим сыном в Тулузу, откуда позже сбежал из страха перед наступлением крестоносцев. Он много раз отвоевывал и вновь терял свое графство, демонстрируя талант политика и дипломата, но никак не воина. В конце концов, много лет спустя, его сын Раймон VII окончательно вернул себе Тулузу, но уже как вассал французского короля.

— Что случилось с сыном короля Педро? Он продолжил войну своего отца?

— Нет. Хайме I было всего пять лет, когда погиб его отец. Вскоре он остался круглым сиротой после смерти матери, Марии де Монпелье, в Риме и был отдан на попечение магистра Арагона. Получив королевство, обремененное долгами, благодарный Папе за то, что тот спас его от Симона де Монфора, малолетний король отказался от короны Окситании, тем самым развязав руки французской монархии. Этого и желал понтифик.

Хайме I сказал как-то о своем отце, Педро II: «Если он потерял свою жизнь при Мюре, то только из-за собственного безрассудства». Несмотря на отказ от Окситании, новый арагонский король проявил себя как хороший воин, отвоевав королевство Валенсии и Мальорку у мавров и заложив основы Средиземноморской империи, которая со временем, при его наследниках, объединилась с Сардинией, Сицилией и Неаполем, распространив свое влияние вплоть до Греции.

— А какова судьба главнокомандующего крестоносцев?

— Симон де Монфор погиб во время попыток захватить Тулузу. Тулузские девушки, оборонявшие город при помощи небольшой катапульты, раскроили ему череп большим камнем. Его сын Амори не смог удержать то, что завоевал его отец, и ретировался во Францию.

— А Корва? Что было с Корвой?

— Тут отвечу я, — сказала Карен. — Корва укрылась в Тулузе, где ее семья находилась под защитой графа. Затем она вместе с семьей сопровождала графа в изгнании. Они продолжали исповедовать катарскую веру.

У дамы Корвы было достаточно претендентов на руку и сердце, ее ценили не только за красоту, но и уважали, как бывшую возлюбленную короля Педро. Это ставило ее выше остальных дам. По прошествии нескольких лет она вышла замуж за одного дворянина, Раймона Перелу, и у них родились дети. Раймон был сеньором селения Монсегюр и вассалом Эскларамонды де Фуа, сестры графа де Фуа, который участвовал в битве при Мюре. Эскларамонда была Доброй Женщиной и приказала укрепить Монсегюр, дабы укрыть в нем катаров, бежавших от Инквизиции. Раймон Перела был с Корвой до самой ее смерти, в начале 1244 года, во время взятия Монсегюра. Официальная история рассказывает, что, поскольку Корва не хотела отказаться от своей веры, Инквизиция сожгла ее на костре вместе с другими еретиками. Но это неправда, мои воспоминания говорят о другом. Корва бросилась с высокой стены прямо в костер, чтобы умереть свободной.

— Да, я знаю, ты мне рассказывала.

— Но ты знаешь не все.

Тон Карен насторожил Хайме.

— Что-то еще? — Хайме забеспокоился.

— Да. Я смогла узнать моего супруга тех времен. — Карен помолчала. — И он узнал меня. Ты знаешь, кто это.

Яркая, словно молния, догадка озарила Хайме.

— Кевин!

— Да.

Работа в Монсегюре в эту субботу, после такого открытия, превратилась для Хайме в муку. Было невыносимо видеть лицо соперника и его ужимки любимого женщинами мужчины. Вид этого красавчика и роль, которую он сыграл в прошлом, заставляли Хайме сомневаться в своих шансах удержать Карен. Как следствие, его любовь становилась еще отчаяннее из-за страха потери.

Однако, к своему утешению, он заметил, что и Кевин выглядит не более счастливым, чем он. Кеплер работал молча, с меланхоличным видом и, казалось, еще хуже переносил их вынужденное совместное пребывание в гостиной Монсегюра.

Карен вела себя сдержанно на людях, но наедине, в кухне или в саду, демонстрировала Хайме, что ее любовь принадлежит ему одному и никому больше. Хайме в такие минуты испытывал безграничное счастье, которое длилось ровно до тех пор, пока он в очередной раз не видел Кевина.

Воскресенье

87

Они решили немного снять напряжение, которое росло по мере приближения понедельника. Все было готово, и Хайме необходимо было найти способ встретиться с Дэвисом так, чтобы никто из секты об этом не узнал. Это было нелегко, но он был уверен, что справится.

Утром они заехали за Дженни, дочкой Хайме, и втроем поехали кататься на яхте, а потом пообедали в морском ресторане Нью-Порта.

Карен и Дженни прекрасно ладили, они провели чудесное утро. Во второй половине дня, оставив девочку у матери, Карен и Хайме отправились в Монсегюр, где Хайме ждал сюрприз.

— Здравствуйте, Беренгер, рад вас видеть.

Перед ним стоял Эндрю Андерсен, президент юридического департамента корпорации.

Преодолев первое удивление, Хайме поздоровался, в то же время в его голове пронеслось: «Конечно! Вот недостающая часть головоломки». Андерсен был катаром и, может быть, самым важным, мозгом всей операции по разоблачению заговора «Хранителей». Эта операция должна была освободить дорогу катарам. Хайме предполагал существование влиятельного катара в корпорации, именно благодаря ему Дуглас был уволен, несмотря на поддержку со стороны других руководителей-сектантов. Кто-то должен был оказать влияние на Дэвиса и противостоять влиянию «Хранителей», и Андерсен удачно справился с этой задачей. Видимо, это он сообщил Карен об убийстве Линды.

Хайме с любопытством оглядел щеголеватый клубный костюм Андерсена. Так вот, значит, кто тайный руководитель катаров. Вот в чьих руках сходились все нити. Удивительно.

— У нас встреча с Дэвисом завтра в девять. Я пообещал старику сообщить очень важную информацию, — объявил Андерсен решительным тоном. — У нас есть несколько часов, чтобы в последний раз все просмотреть.

— Очень хорошо, давайте просмотрим, — сказал Хайме. Он был доволен: руководитель юридического департамента — превосходный союзник, да и вопрос встречи с Дэвисом уже решен.

— Вы все еще настроены идти до конца? — спросил Андерсен, с недоверием глядя на него. — Не боитесь?

— Конечно, настроен, — ответил Хайме с показным спокойствием, не забывая при этом, что до начала битвы остались считанные часы.

Этой ночью он будет молиться над своим оружием в преддверии Божьего суда.

Понедельник

88

Секретари еще не пришли, и Хайме зашел в кабинет без предупреждения. Андерсен стоял у окна, вглядываясь в туман на улице.

— Готовы? — без предисловий спросил он, увидев Хайме.

Казалось, он спешил.

— Да.

— Тогда пойдемте. Ни пуха, ни пера.

В лифте они бесконечно долго ждали, пока охранник проверял их. Уайт обычно приходил на работу рано, а его кабинет был совсем близко; встретиться с ним сейчас было бы очень не вовремя. Хайме не собирался давать при встрече никаких объяснений, а это, несомненно, насторожило бы шефа.

Наконец приехал пустой лифт, Андерсен приложил карточку, появился зеленый сигнал, и он нажал кнопку тридцатого второго этажа.

За считанные секунды они поднялись на нужный этаж, и Хайме понял, что пути назад нет. Его это не беспокоило. Намерения отступать не было.

Гутьеррес, в безупречном костюме и с серьезным выражением лица, ожидал их в приемной.

— Здравствуйте, господин Андерсен. — Он протянул руку. — Здравствуйте, господин Беренгер, — таким же образом поприветствовал он Хайме. — Позвольте ваш кейс, пожалуйста.

Только тут Хайме отдал себе отчет в том, как сильно все это время его рука сжимала ручку кейса. В нем лежала вся самая важная информация, доказательства, из-за которых убили Линду и другого члена организации. Несомненно, «Хранители» совершили бы еще не одно преступление, только чтобы этот кейс не попал в руки Дэвиса.

— Проходите, пожалуйста, — сказал Гутьеррес, указывая в сторону двери. — Металлоискатель, как в аэропортах.

Когда все формальности были позади, Гутьеррес провел их в конференц-зал, расположенный в северном крыле здания. Роскошный стол красного дерева и такие же стулья были единственной мебелью в помещении, которое могло бы показаться скромным, если бы не картины на стенах: Пикассо, Матисс, Ван Гог, Миро, Гоген и другие художники, которых Хайме не знал.

Хайме было трудно сдержать нетерпение. Проведя несколько минут в ожидании, он встал со стула и подошел к окнам. Но в этот дождливый понедельник даже из владений Дэвиса мир казался маленьким и серым.

— Доброе утро, господа, — сказал Дэвис своим твердым голосом и, не протянув руки посетителям, сел напротив них.

Все вежливо поздоровались. Гутьеррес устроился рядом с Дэвисом и открыл блокнот. У Дэвиса не было с собой даже листа бумаги.

— Эндрю, надеюсь, все это стоит чего-нибудь. Ты знаешь, я не люблю терять время. — Глаза старика казались потухшими, без блеска, у него был усталый вид.

— Ты знаешь, что я уважаю твое время, но это дело требует твоего личного присутствия. Ты знаком с господином Беренгером?

— Да, он подчиняется Уайту, верно?

— Совершенно верно.

— Эндрю, мне это не нравится. Если мы будем говорить о департаменте аудита, то Уайт должен присутствовать и слушать, а если необходимо, то иметь возможность защититься. Мне не нужны интриги и политические игры. Ты прекрасно это знаешь. Гас, позови Уайта! — теперь старик говорил энергично и властно.

Хайме тут же забыл о жалком облике этого человека и его старости. Перед ним был легендарный Дэвис, железный человек, который руководил самым крупным в мире коммуникационным концерном.

— Подожди секунду, Дэвид, — спокойно остановил его Андерсен, — сначала послушай, о чем пойдет речь. Если я попросил у тебя срочной встречи, то потому, что дело жизненно важное и должно рассматриваться без Уайта. Послушай нас, пожалуйста. Ты всегда сможешь позвать Уайта позже и выяснить то, что будет неясно.

— Хорошо, — подумав и взвесив все аргументы, согласился Дэвис. — Говорите, Беренгер.

— Господин Дэвис. — Хайме старался говорить неторопливо и уверенно. — В корпорации существует сильная подпольная группа, которая тайно добивается контроля над концерном.

— Я надеюсь, у вас есть новости посвежее, Беренгер, — прервал его Дэвис с саркастической улыбкой на губах. — Я знаю несколько подпольных групп, которые уже давно пытаются нас контролировать. Мое любимое развлечение — не допускать этого.

— Эта группа глубоко внедрилась в корпорацию, и многие ее представители занимают в фирме высокие посты.

— Это тоже не новость. — Дэвид продолжал говорить резким тоном. — Может, расскажете что-нибудь новое?

— Речь идет о религиозной секте. — Хайме терялся перед натиском Дэвиса, но старался этого не показывать. — Они хотят использовать корпорацию для распространения своей доктрины фундаментализма и нетерпимости. — Он замолчал на минуту, убедившись, что Дэвис и Гутьеррес слушают его с возрастающим интересом. — Убийство господина Керта и человек, которого вы назначите на его место в студии «Игл», — важнейшие пункты их стратегии. Я думаю, что на данный момент лучшими перспективами занять этот пост обладает именно член секты. Если этим людям удастся завладеть всеми руководящими постами, останется только избавиться от вас, и корпорация окажется в их руках.

— Вы хотите сказать, что Кохрэйн, вице-президент студии, — член секты? — Теперь в глазах у Дэвиса появился блеск, а следы усталости как рукой сняло.

Хайме медлил с ответом, так как подтвердить это было бы прямым обвинением. Он посмотрел на Андерсена, тот ничего не сказал, но утвердительно кивнул головой.

— Мы думаем, что это возможно.

— Вы думаете? — Дэвис повысил голос. — Вы приходите сюда сказать, что подозреваете одного из самых высокопоставленных руководителей этой корпорации в убийстве Стивена Керта, или только так думаете? Надеюсь, у вас есть доказательства?

— Я пока никого не обвиняю. Позвольте представить вам то, что у меня есть, а там посмотрим, что это доказывает.

Старик не ответил, но продолжал смотреть на него темными глазами со стальными искорками. Хайме казалось, что он благополучно миновал первый подводный камень. Рядом Гутьеррес бесстрастно наблюдал за Хайме. Преторианец не делал ничего устрашающего, но казалось, что, он, как древний воин, только и ждет приказа вождя, чтобы вскочить на стол, наброситься на жертву, вырвать у нее сердце и преподнести его своему повелителю, как богу.

Хайме продолжал:

— Цель секты, как я уже сказал, контроль над корпорацией и…

— О какой секте вы говорите? О катарах? — поинтересовался старик.

Вопрос был для Хайме как пощечина. Что Дэвис знал о катарах?

— Нет. Я говорю о «Хранителях Церкви». Это радикальная ветвь хорошо известной в этой стране религии. В течение многих лет они обкрадывают корпорацию на огромные суммы, приписывая их к расходам на производство художественных и телевизионных фильмов. Эти средства потом тратятся на покупку акций компании.

— Нас обкрадывают? — Теперь на лице Дэвиса читалось возмущенное недоверие. — Как же они смогли обойти наши системы контроля?

— Существует предварительный сговор между руководителями аудита и закупщиками. Секта и ее сторонники владеют целой сетью различных компаний, поставляющих материалы и услуги для производства фильмов. — И Хайме рассказал все в деталях.

— Это серьезное дело, и вы, как аудитор, — сурово заявил Дэвис, выслушав объяснения Хайме, — должны предъявить доказательства. Мне нужны доказательства сейчас же!

Хайме спокойно поставил свой кейс на стол и начал доставать папки и выкладывать их на стол.

— Это список фильмов и телепередач, при производстве которых мы обнаружили финансовые махинации, — сказал Хайме, передавая документы Дэвису через стол. Он подождал, пока старик с непроницаемым лицом просмотрит список. Не говоря ни слова, прочитав документ, тот передал его Гутьерресу. — Это — список компаний, которые, как мы доказали, участвуют в мошеннических контрактах. Их более пятидесяти, но их владельцы, указанные рядом с названием компании, — одни и те же лица. Пятнадцать человек, подставные лица секты.

Он продолжал рассказывать о том, как работают заговорщики. Дэвис, положив бумаги на стол, вперил взгляд в Хайме. Его глаза, усталые в начале разговора, теперь метали молнии.

— Есть ли у вас подозрения или какие-нибудь указания на то, что финансовый директор тоже участвует в сговоре? — спросил он.

— Нет, никаких подозрений.

— Хорошо. Он займется перепроверкой этих данных, которые действительно указывают на существование крупных махинаций. Вы намекаете, что убийство Керта — часть этого заговора, куда вовлечены руководители корпорации. Я хочу знать, как вы это выяснили. Как получили документы и информацию, ведь они не находятся в ведении вашего департамента.

— Вы, наверное, помните Линду Америко.

— Да, я ее помню. Это та девушка, что была убита в Майами бандой садистов.

— Это куда серьезней, чем банда садистов. Линда была любовницей Дэниела Дугласа, моего бывшего коллеги, управляющего производственным аудитом, и одновременно его подчиненной. Он ввел ее в секту «Хранителей». — Хайме подробно рассказал, не называя, однако, имени Карен и того, как Линда доставала информацию и передавала своей подруге.

— Каков ваш интерес в этом деле, Беренгер? — поинтересовался Дэвис, выслушав рассказ. — Секта, если она существует, может поквитаться с вами и вашей подругой. Почему вы рискуете? Что вы выигрываете в этом деле? Может, вы — одинокий поборник справедливости, желающий отомстить за Линду? Или хотите отделаться от Уайта и занять его президентское кресло?

Хайме послышалось злорадство в последнем вопросе Дэвиса.

— Господин Дэвис, я аудитор и обнаружил махинации против моей фирмы, на которую работаю уже несколько лет. Моя обязанность — расследовать их и доложить вам. Разве странно, что я так и поступил?

— Да, конечно. Верно. Это ваша обязанность, — ответил старик с гримасой на лице, которая вполне могла сойти за подобие улыбки. — Но это не ваша обычная работа, и в данном случае лично вы рискуете.

— Да, признаю, мне бы очень хотелось, чтобы убийцы Линды получили по заслугам. — Затем добавил: — И от повышения я бы тоже не отказался.

— Не торопитесь так, — осадил его Дэвис. В этот раз улыбка удалась ему лучше. Было видно, что ответ ему понравился, Хайме говорил на знакомом ему языке, к которому он привык и который хорошо понимал. — Пока закончим с этим делом. Жду вас к себе в три часа. И тебя, Эндрю.

Дэвис встал и в сопровождении Гутьерреса вышел из гостиной, не попрощавшись.

89

— Как дела, пришелец? — пошутила Лаура, увидев его. — Мы думали, тебя похитила какая-то англичанка.

— У меня все хорошо, а ты как? — ответил Хайме, заходя в свой кабинет.

Лаура вошла за ним.

— У тебя длинный список звонков, и ты не читал сообщения электронной почты.

— Да, я знаю. Я был очень занят.

— Твой шеф спрашивал о тебе постоянно. Он хочет, чтобы ты ему немедленно позвонил.

— Я же сказал, что у меня неприятности в семье. — Хайме уже не скрывал своего презрения к Уайту. — Ему мало этого?

— По-видимому, да. Он звонил тысячу раз и спрашивал, где ты. Лучше бы ты позвонил ему.

— Не переживай, Лаура, я скоро с ним увижусь. — Хайме был уверен, что Дэвис сведет их вместе на вечернем совещании.

Лаура зачитала список звонивших в его отсутствие, отчиталась о поступившей корреспонденции и других, менее важных делах. Но для Хайме сейчас не было ничего важнее, чем вечернее совещание.

— У тебя отсутствующий вид, начальник. Уверен, что все хорошо? Может, я могу чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо. Пока все хорошо.

— Не влюбился ли ты, в самом деле? В англичанку? — Лаура хитро глянула на него, приподняв верхнюю губку.

— Ну, может, не без этого. Да и другие события. Но ты меня сейчас не пытай, потом все расскажу. Сейчас мне надо идти.

— Идти, Хайме? Уайт взбесится, когда узнает, что ты ушел, не поговорив с ним!

— Ну, так не говори ему, что я приходил.

— А если он спросит? Ты же хочешь, чтобы я врала?

— Да, соври ему. Пока!

Хайме быстро вышел из здания и поехал в «Рикардо’с», где пообедал пиццей вместе с Карен и Рикардо и рассказал им, как все прошло. Потом отправился прямиком в конференц-зал и вынужден был полчаса томиться в ожидании, пока не началось совещание.

90

— Информация, которую мы получили, достоверна. — Дэвис говорил серьезно и неторопливо. — Перед нами серьезный случай мошенничества. Вы говорите, что мы столкнулись с заговором, организованным сектой, и убийства Стивена и Линды — часть интриги, в которую вовлечено высшее руководство корпорации. Вы подтверждаете вышесказанное?

— Да, хотя у меня нет прямых доказательств участия упомянутых руководителей в убийствах.

— Тем не менее, вы назовете нам все имена, не так ли? — вмешался Гутьеррес.

— Нет. Я не дам имена тех, против кого у меня нет веских доказательств их вины. Я не хочу обвинений в клевете.

— Что вы мне скажете о вашем шефе, Чарльзе Уайте? — продолжал Гутьеррес.

— Его участие в заговоре очевидно, а доказательства — перед вами на столе.

— Хорошо. Не будем терять времени, пусть зайдет Уайт, — распорядился Дэвис. Гутьеррес вышел и вскоре вернулся вместе с Уайтом, жестом указав ему на один из стульев в конце стола.

Уайт, бледный, в тишине смотрел на присутствующих своими блекло-голубыми глазами. Они казались невыразительными на фоне черных подглазий, тусклыми и мертвыми. Он увидел Хайме, но ничего не сказал.

— Чарльз, — начал Дэвис. — Беренгер предоставил нам документы, которые доказывают факт финансовых махинаций в студии «Игл», в результате чего у меня были похищены миллионы долларов. В них участвовал Дэниел Дуглас, твой бывший директор аудита, которого мы уволили за сексуальное домогательство, а Линда Америко, девушка, обвинившая его, была убита в Майами, где собирала доказательства обмана. Все указывает и на твое участие в них — либо напрямую, либо покрывая действия других. Я хочу выслушать твою версию.

— Я никогда не участвовал ни в каких махинациях, — возразил Уайт, внешне спокойный. — Тебя обманывают. Линда, как и Беренгер, принадлежала к секте так называемых катаров. Другие сотрудники, такие, как Карен Янсен и ее шеф, присутствующий здесь Андерсен, тоже катары. Они хотят взять корпорацию под свой контроль. Хотят избавиться от меня, оклеветав, чтобы Беренгер смог занять мое место, а секта через него усилила свое влияние в корпорации. Этот тип, — он показал пальцем на Хайме, — исчез несколько дней назад, предполагаю, для того, чтобы приготовить этот спектакль. Если здесь кто и является жертвой сговора, то это я. Спроси у Беренгера, и пусть попробует отрицать, что принадлежит к катарской секте.

— Это абсурдный способ защиты, — заметил Хайме, чувствуя, что все взгляды устремлены на него. — Нарушения выявлены в сфере производства, куда у меня нет доступа, где нет моего влияния. Если бы я участвовал в обмане, это было бы в дистрибьюторской сфере.

— Ты был заодно с Линдой, — быстро нашелся Уайт, повышая голос. — У нее-то был доступ к производству, а ты говорил ей, что делать. Вы жульничали, а теперь обвиняете меня! Вот в этом состоит сговор! Отвечай! Линда была катаркой? А ты сам? Отвечай: да или нет?

— Какая глупость! — возмутился Хайме, которому пока удавалось сохранять хладнокровие, несмотря на выпады Уайта. — Линда была убита, потому что пыталась вывести на чистую воду мошенников, и ее доказательства сыграли решающую роль. Они разоблачают тебя и других членов секты «Хранители Церкви». Не ставь себя в смешное положение, защищаясь, как кот, брюхом вверх. Все кончено.

— Он не хочет отвечать, — сказал Уайт, обращаясь к Дэвису. — Он принадлежит к секте, которая стремится овладеть корпорацией. — Затем снова посмотрел на Хайме. — Да отвечай же, наконец! Скажи, если осмелишься, что ты не из секты последователей средневековых катаров, которых сжигали на кострах, как еретиков. Признайся!

— Мы сейчас не в средневековой Европе, а в XXI веке, в Соединенных Штатах. Я не понимаю, почему должен отвечать на этот вопрос, и я этого не сделаю.

— Видишь, Дэвид? У него много тайн. — Повернувшись к Хайме, Уайт добавил: — Ты приготовил все это в течение тех дней, что не приходил на работу, правда?

Хайме бросил взгляд на Дэвиса, который наблюдал за их стычкой блестящими глазами. Хайме не рассчитывал ни на такую решительную контратаку, ни на уверенность, с которой держался Уайт. Но когда он собрался ответить, его прервал Дэвис:

— Хватит болтать чушь, Чарльз. Ты опоздал; Андерсен уже все рассказал мне, а Беренгер принес доказательства. Именно ты и твои приспешники виноваты в хищении, покрывательстве и, скорее всего, в убийстве. Меня не интересует религия тех, кто работает со мной рядом. Катары, евреи, буддисты, католики — мне все равно, если только они не объединяются, чтобы совершать преступления. Во всех остальных случаях они могут собираться вместе, когда хотят.

Хайме с облегчением взглянул на Андерсена, в какой-то момент ему показалось, что тот хочет сбежать, оставив его одного расхлебывать все последствия. Теперь он понимал, что после утреннего совещания Андерсен успел поговорить с Дэвисом наедине, рассказал ему в общих словах о катарах и тем самым подготовил его к этой атаке, которую в отчаянии предпринял Уайт.

— Но, Дэвид… — пробормотал Уайт, видя, что взгляды всех присутствующих, направленные на него, стали враждебными.

— Молчи, подонок! — оборвал его Дэвис, который ждал, пока Уайт заговорит, чтобы прервать его. Он, как кошка, играл со своей жертвой, с садистским удовольствием отвечая новым ударом лапы на каждую попытку жертвы спастись. — Ты предал меня, сукин сын. Ты меня обокрал. И убил моего лучшего друга. — Дэвис замолчал.

— Тебя ввели в заблуждение. — Глаза Уайта вылезли из орбит. — Они хотят потопить меня. Ты должен дать мне возможность защищаться.

— Защищаться! — закричал Дэвис. — Вот передо мной доказательства! Защищайся, если можешь! — И бросил папки на стол, перечисляя случаи воровства и вовлеченные в него компании.

— Если и были махинации, я не имею к ним отношения. — Уайт говорил уже не так убежденно.

— Невозможно, чтобы это произошло без твоего ведома. Абсолютно невозможно! — Старик понизил голос до шепота. — Ты меня держишь за дурака, а я вижу перед собой мертвеца. От тебя уже несет мертвечиной.

Хайме заметил, что его шеф бросил взгляд на Гутьерреса, как осужденный на палача. Тот сидел с непроницаемым лицом.

— Пожалуйста, Дэвид, ты ошибаешься. — Глаза Уайта наполнились слезами, голос дрожал, он мгновенно растерял всю свою уверенность. Поддавшись панике, он казалось, вот-вот упадет в обморок. Уайт не смел поднять глаза на Дэвиса, его взгляд сосредоточился где-то на поверхности стола.

Хайме, который до сих пор всегда видел начальника уверенным в себе и холодным, был удивлен и обескуражен. Он слышал истории о том, каким жестким может быть Дэвис, но в первый раз ему пришлось увидеть это собственными глазами. Старик скалил зубы в зловещей улыбке, а глаза блестели зловещим весельем. Внезапно он показался Хайме древним и грозным чудовищем из прошлого восьмисотлетней давности.

— Я не ошибаюсь, мерзавец, не ошибаюсь. Но буду щедрым и предлагаю тебе сделку. Так тебе, возможно, удастся спасти шкуру.

Уайт поднял влажные глаза и с надеждой посмотрел на Дэвиса.

— Если ты мне расскажешь все подробности тайного сговора, назовешь имена нечистых на руку сотрудников и их уровень ответственности, то попадешь в тюрьму, но, по крайней мере, останешься жив.

— Не могу, — ответил слабым голосом Уайт, немного подумав.

Хайме знал, что тот не мог донести на своих. Дэвис не прощал, но и «Хранители» тоже.

— Можешь. — Дэвис вдохновлено торговался. — Если информация окажется правильной и качественной, то я даже куплю тебе билет за границу, и ты отделаешься от полиции и от своих дружков.

Уайт не ответил. Он опустил голову и только слабо покачал ею в ответ.

— Хорошо. Даю тебе на обдумывание двадцать четыре часа, — в конце концов решил старик. — Завтра придешь сюда в половине пятого. Иди сейчас домой и никуда не выходи, пока мы за тобой не приедем. Оставь свои ключи, пароли, карточки. Не заходи в свой кабинет и не бери машину компании. Ты уволен. Гас. — Гутьеррес привстал. — Отведи Уайта вниз, и пусть парочка твоих ребят проводят его до дома. — Дэвис снова обратился к Уайту, который уже вставал. — Завтра я жду тебя со всей информацией. А сейчас уйди с моих глаз.

— Дэвид, — заметил Андерсен, когда Уайта вывели. — Мне кажется, самым разумным было бы сейчас же сдать его полиции. Мы избежим осложнений.

— Да, но тогда нам никогда не получить список всех замешанных в этом деле. А я хочу знать, кто они. Нет, Эндрю, мы поступим по-моему.

— Есть риск, что он сбежит, придумает что-нибудь, свяжется со своими, — предположил Хайме, которому совершенно не улыбалось встретиться снова с Уайтом.

— Не беспокойтесь, Беренгер. — Дэвис улыбнулся, угрожающе показывая зубы. — Он не сможет убежать. Он даже не осмелится выйти из дома.

— Ну, хорошо, — согласился Хайме, гадая, что бы это могло означать.

— Теперь поговорим о вас! — продолжил Дэвис. — У меня тут последняя характеристика, которую дал вам Уайт. Она, откровенно говоря, прекрасная. Я решил, что вы немедленно займете его место. Пока что мы не будем делать никакого официального уведомления, а вы тем временем постараетесь раздобыть всю информацию о заговоре. Начните прямо сейчас. Купер и департамент финансов помогут вам во всем.

Вы и Андерсен будете сотрудничать с инспектором Рэмси, расскажите ему все, что может помочь в расследовании дела убийства Стивена. Я уверен, что Бек, специальный агент ФБР, явится, как только узнает новости. Обращайтесь с ним вежливо, но не вдавайтесь в детали. Вашингтон тут же узнает все, что знает он. А я пока не хочу, чтобы Вашингтон располагал всей информацией. — Дэвис встал и направился к двери, не дожидаясь реакции Хайме на его назначение.

Хайме быстро все обдумал. Такой финал был гораздо лучше всего, что он мог себе вообразить. Битва выиграна. Он ощутил сладость победы. Но его смущали другие мысли.

— Господин Дэвис.

— Что? — Дэвис повернулся к нему уже в дверях.

— Я хотел бы сохранить моего секретаря.

Дэвис посмотрел на него так, словно он только что сказал большую глупость.

— Беренгер, на вашем новом посту вам необходимо научиться не задавать мне неуместных вопросов. Поговорите с Эндрю Андерсеном. — Дэвис вышел. Хайме смотрел ему в спину, а Андерсен и Купер протягивали руки с поздравлениями. «Старый, сморщенный и так же привязанный к своей власти, как наркоман к героину», — подумал Хайме. И вдруг его осенило.

— Да ведь я тебя знаю, — пробормотал он сквозь зубы. — Вот уже много, много веков.

91

— Господи Боже! Мы победили! — Ликование Рикардо прекрасно слышалось даже через телефонный провод, и Хайме подумал, что вот уже много веков он был должен Рикардо эту победу. — Этим вечером мы отпразднуем твое повышение на полную катушку. Я попрошу Карен, чтобы она пригласила кого-нибудь из своих катаров.

— Согласен, Рикардо, но только не допоздна. Мне не хочется выходить на новую работу с тяжелой головой.

— Поздравляю, дон Хайме. — Голос Карен звучал нежно, она сказала эти слова по-испански. — Я тебя люблю.

— А я тебя. Очень, — удивленно ответил Хайме по-английски. — Я не знал, что ты говоришь по-испански. Когда ты его выучила?

— С Рикардо, только что.

— Спасибо за такой сюрприз, но не очень-то доверяй Рикардо как учителю. Если хочешь выучить мой родной язык, лучше я сам буду тебе преподавать.

Карен засмеялась.

— Ты шутишь! — воскликнула Лаура.

— Нет. Это произошло несколько минут назад наверху, на Олимпе, где обитает Дэвис.

— Какой сукин сын этот Уайт! Бедная Линда!

— Пока что храни это в секрете, как хороший секретарь. Ладно? У нас пока нет доказательств участия Уайта в убийстве.

— Но о твоем повышении я, по крайней мере, могу рассказать?

— Можешь, хотя оно пока не оформлено официально. И о твоем повышении тоже. Ты пойдешь со мной.

— Правда?

— Чистая. Мы с тобой одна команда.

— Чудесно, шеф! Спасибо за повышение! — закричала Линда, обнимая его за шею и целуя в каждую щеку. Третий, длинный поцелуй, к удивлению Хайме, был в губы. Потом она отстранилась от него и лукаво улыбнулась. — Ладно, теперь поговорим серьезно. Больше ответственности, больше денег. Когда ты собираешься повысить мне зарплату?

— Да ты материалистка! — упрекнул ее Хайме, шутливо хмуря брови. — Хорошо, если я не заявлю на тебя за сексуальное домогательство!

— Ну, ты и недотрога! — Лаура, руки в боки, с вызовом смотрела на него. — Если тебе не понравился поцелуй, верни мне его, и разойдемся.

Они часто подшучивали друг над другом, но никогда раньше Лаура его не провоцировала. Их тянуло друг к другу. По его телу пробежала дрожь от этого внезапного проявления женственности.

Но сейчас Хайме безумно любил Карен, и такое поведение секретарши его напугало. Что могло произойти, если бы она повела себя так до того, как он встретил Карен? Хайме отбросил эту мысль, момент для фантазий был неподходящим. Он решил корректно разрядить обстановку.

— Это был прекрасный поцелуй. Я сохраню его навсегда. — Потом он сменил тон. — Сегодня вечером я и моя девушка празднуем с друзьями. Мне будет приятно, если ты придешь.

— Большое спасибо. Не знаю, смогу ли, у меня уже были планы на сегодня, — ответила Лаура после долгого раздумья. Упоминание о девушке ее удивило. Очарование момента было разрушено. — Я позже тебе скажу, — добавила она, грустно посмотрев на Хайме.

92

Рикардо заказал севиче, бурритос, фахитас, кесадильяс, гуакамоле с кукурузными чипсами, огромные блюда разноцветных салатов и зеленый соус чили.

— Лучшая тортилья Калифорнии! — гордо рекламировал он, разливая за стойкой пиво и «Маргариту».

— Кевин передает вам поздравления, — сказал Дюбуа Хайме. — Он сказал, что вы не обидитесь, если он не придет. Вам будет лучше без него.

— Я прекрасно понимаю Кевина, Дюбуа. Поблагодарите его от моего имени, когда увидите. Я надеюсь, он скоро найдет себе девушку, которая сделает его счастливым. «И раньше, чем пройдут шесть месяцев», — подумал он.

— Кевин уже много лет преподает в университете, хорош собой и харизматичен. Он никогда не испытывал недостатка в женщинах. Но, похоже, его привлекает Карен.

— Как не повезло! — посетовал Хайме.

— Не жалуйтесь. Он увидел ее первым. Но все решает судьба. И в данный момент она выбрала вас.

— Хорошее утешение! Карен нужна мне навсегда.

— «Всегда» — это очень долго. — Старик испытующе смотрел на него своими глубокими глазами. — Будущее существует только в нашем сознании и, возможно, то будущее, что вы воображаете, — мираж. Только «сегодня» реально. Наслаждайтесь им.

Хайме бросил на собеседника мрачный взгляд, этот святоша начинал раздражать его. Он решил сменить тему.

— Сегодня я испытал странное чувство к Дэвиду Дэвису.

— Что именно?

— Что я знал его в прошлой жизни.

— Кто он был?

— Некто очень влиятельный.

— Я пытаюсь вспомнить его внешность и манеру двигаться. — Дюбуа закрыл глаза и вскоре заговорил, не открывая их. — Может быть… Смешно, конечно, но, похоже, это…

— Кто, Дюбуа? Говорите!

— Симон де Монфор. Военачальник крестоносцев.

— Правда? Значит, я угадал.

— Удивительно. Но это имеет смысл, он продолжает стремиться к власти.

— Как такое может быть? Дэвис — еврей.

— А какая разница? Душа ищет в новых жизнях путей, которые помогают ей совершенствоваться. Быть евреем, терпимым к остальным, не хуже, чем быть мусульманином, католиком или катаром.

Хайме не возразил Дюбуа не потому, что был согласен с ним, просто его мысли занимал другой вопрос.

— Скажите, почему я начинаю узнавать в этой жизни всех тех, кого знал раньше?

— Потому что сейчас вы открыли глаза и видите то, чего раньше не видели прямо под носом; закрывается цикл.

— А если я так и не встречу кого-то, кого сильно любил в прошлой жизни?

— Ничего страшного. Возможно, этот человек уже не нуждается в реинкарнации. Или его духовное развитие повело его другим путем. Вы никогда не встретите всех.

— Мне хотелось бы повстречать Мигеля де Луизьена, королевского знаменосца.

— Правда, было бы хорошо? — снова ласковая улыбка осветила лицо старика. — Все равно как повстречаться со старыми друзьями юности, которых давно не видели. Прекрасно. Но это не меню в ресторане, встреча не происходит по заказу. Живите и сохраняйте открытыми ваши чувства. Может быть, когда-нибудь вы его встретите.

Между тем весь бар постепенно вовлекался в празднование. Рикардо заявил, что праздник на пятерых, среди которых большинство мужчин, — это полная ерунда. И, как и следовало ожидать, пригласил выпить и закусить вместе с ними всех клиентов заведения. Он предложил тост за своего друга, который сегодня стал президентом.

— Если приглашаешь незнакомую девушку, а она не одна, то приходится приглашать и ее приятеля, — доверительно сообщил он Хайме и подмигнул.

Так что в итоге его поздравляли все: мужчины, пожимая руку и похлопывая по плечу; женщины — поцелуями. Было много музыки и танцев. Тим пригласил на танец Карен, и Хайме удивился, как хорошо она умеет танцевать. Она двигалась ритмично, сексуально.

Он желал ее и любил. Хайме не знал, что стоит на первом месте в этой смеси чувств, тело и дьявол или Бог и душа. «Так вот и живем в этом мире, — сказал он себе, — между адом и раем».

Хайме в этот момент, между умершим прошлым и несуществующим еще будущим, был счастлив, неизмеримо счастлив.

Около десяти вечера он увидел в дверях одинокую фигуру.

Это была Лаура, она пришла одна, что подтверждало то, о чем подозревал Хайме: сейчас у нее не было пары, и она страдала от одиночества, как и сам Хайме несколько недель назад. Лаура была прекрасной девушкой, яркой личностью и по-женски привлекательной. Хайме подумал, что часто люди не совпадают по фазам своей жизни. Он поспешил к Лауре, они обменялись поцелуями. В щеку.

— Спасибо, что пришла, — сказал Хайме.

— Я обязана отпраздновать с тобой повышение. — И добавила с улыбкой: — Кроме того, надо воспользоваться тем, что впервые за столько лет ты меня куда-то пригласил.

— Вредина, — упрекнул он ее с улыбкой. — Ты в своем репертуаре.

Карен подошла поздороваться, они уже общались пару раз до этого. Карен взяла шефство над Лаурой, познакомив ее со всеми присутствующими. Когда подошла очередь Рикардо, он нежно заглянул в глаза Лауры и театральным жестом поцеловал ей руку.

— Где ты была раньше, любовь моя? Я ждал тебя весь вечер. — Деликатно взяв ее под руку, он повел ее выпить бокал вина.

Карен, удивленная таким поворотом, заметила Хайме:

— А Рикардо, оказывается, настоящий кавалер.

— Да, но с ним надо держать ухо востро.

— Почему?

— Я думаю, что Лаура — одинокое сердце в поисках любви.

— В таком случае, я боюсь, что Рикардо решит этим воспользоваться.

— Да, как со всеми. Но Рикардо справедлив. Ведь он дает что-то и взамен.

— Нет, если они ищут настоящую любовь.

— Да ладно, поиски настоящей любви не должны быть скучными.

— Ты меня не хочешь понять.

— Я тебя понимаю, только хочу сказать, что Рикардо ожидает сюрприз: Лаура не покорная овечка.

Вечеринка набирала обороты, и вдруг музыка замолчала, зажглись огни небольшой сцены. Появился Рикардо с двумя гитарами в руках.

— Представляю вам: самый лучший в мире президент — Хайме Беренгер!

Публика разразилась аплодисментами, и Хайме вытолкнули на сцену. Когда он поднялся, Рикардо добавил:

— И самый плохой певец. — Все засмеялись.

— Я тебе устрою, — тихо пригрозил Хайме.

Они перепели весь свой старый репертуар. От «Cecilia. You are breaking my heart» Саймона и Гарфанкела до «La mujer que a mi queria ha de quererme de verdad… Ay, corazon!»

Хайме казалось, будто вернулось прошлое, яркое и романтичное. Он чувствовал себя как тогда. Нет, лучше, намного лучше. Но чего ему хотелось по-настоящему, так это держать сейчас Карен в своих объятиях.

Когда они закончили петь и аплодисменты затихли, зазвучала романтическая музыка. Рикардо, нарушив традицию своего заведения, пригласил Лауру на танец. Они смотрели в глаза друг другу с нежной улыбкой.

— Проклятый Рикардо собирается переспать с моей секретаршей в честь моего повышения, — прошептал Хайме на ухо Карен.

Она засмеялась.

— Не будь завистливым и пригласи меня на танец.

Они танцевали, и Хайме чувствовал, как все его тело желает ее. И что его душа тоже хочет соединиться с этой женщиной. Это уже происходило раньше. И произойдет потом.

Они посмотрели друг на друга. В их глазах цвела вся вселенская страсть и любовь. Неодолимая сила соединила их губы.

Хайме казалось, что весь мир кружится вокруг них, пока внутренний вихрь перемешивал прошлое и настоящее. И все лучшее ада сливало воедино их тела, и все лучшее рая соединяло их души.

В этот момент существовало только одно пространство, то, в котором они находились сейчас.

Существовало только одно мгновение. Настоящее.

93

На экране компьютера быстро открывались и закрывались окна, следуя ритму, который задавали ловкие пальцы.

Они вызвали новое сообщение, затем ввели список из десяти адресов. Клавиши застучали, набирая текст:

«Всем братьям «Хранителей Церкви», код «А», юг Калифорнии:

Сачиэль, один из наших важнейших бастионов нападения на Иерихон был нейтрализован в результате неожиданного маневра. Наши враги катары объединились с Дэвисом. Взятие Иерихона, крестовый поход и некоторые наши братья в опасности. Переходим к запасному плану нападения.

Все братья кода «А» должны немедленно связаться со своими лидерами и предупредить братьев кода «Б», которые находятся под их началом. Момент наступил.

Завтра зазвучат трубы избранных. Последний бастион падет, и мы свершим Божью справедливость среди неверных».

Пальцы постукивали по столу, пока автор строк перечитывал текст. Он сделал две поправки и подписался: «Архангел». Нажал на клавишу и послал сообщение, стерев его затем из памяти компьютера. Потом сложил в молитве тонкие руки, на одной из которых выделялся странной формы ноготь указательного пальца.

Слова молитвы наполнили тишину ночи.

Вторник

94

— Привет, Лаура! — жизнерадостно поздоровался Хайме, когда пришел на работу.

— Привет, — ответила она, не отрываясь от просмотра почты. Похоже, она не выспалась. Лаура даже не улыбнулась.

— Как тебе вчерашняя вечеринка? Понравилась?

— Да. Спасибо, — ответила она, так и не подняв глаз.

Хайме удивила такая ее вялость. Наверное, устала, или какая-нибудь проблема с Рикардо.

— Звонил кто-нибудь?

— Только Джон Бек из ФБР.

— Ах, да! Старик говорил вчера, что мне надо с ним встретиться.

— Он хочет прийти сегодня в половине пятого.

— Хорошо.

Хайме зашел в свой новый кабинет и открыл все ящики и шкафы.

Надо было очистить все от бумаг Уайта, но сначала он выяснит, какие из них могут быть полезны для его задания. Он нашел ежедневник Уайта, надо его скопировать, прежде чем отдать.

Ближе к обеду позвонил Рикардо.

— Здорово, Хайме! Ты никогда мне не говорил, что у тебя в секретарях такая красотка. Да ты эгоист! Разве так поступают с друзьями?

— Какая честь для меня, Рикардо! Ты никогда не звонишь мне в офис. Хочешь узнать, как я себя чувствую, или тебя больше интересует кто-то другой?

— Хватит острить. Ты знаешь, почему я звоню.

— Наверное, из-за Лауры? Ну и ну, это очень необычно, как правило, они тебе звонят. Что случилось?

— Брат, это такая замечательная и особенная девушка! Я так здорово провел с ней время вчера. Я хочу увидеть Лауру как можно скорей.

— Вряд ли Лаура думает сегодня о тебе. Похоже, она плохо спала и в неважном настроении. Ты что-то сделал или сказал не так?

— Да нет, ничего такого. Я пригласил провести со мной ночь. Но это скорее комплимент, им обычно нравится.

— A-а. И ты думаешь, ей это понравилось? Какой же ты самоуверенный! — сказал Хайме, смеясь. Ему доставило удовольствие, что Лаура, похоже, оказалась невосприимчивой к легендарному обаянию Рикардо. — Что же она? Наверное, с восторгом приняла твое предложение?

— Она сказала «нет». И не позволила поцеловать себя. И, по-моему, даже обиделась. Ты думаешь, Лаура могла обидеться?

— Не знаю, Рикардо. Я знаю ее только с профессиональной точки зрения и понятия не имею, как она реагирует, когда ее тащат в постель. Это твои проблемы.

— Ладно. Спасибо за помощь, друг. — Иронично, но не обиженно, сказал Рикардо. — Сделай хоть что-то для меня. По крайней мере, соедини меня с ней.

— Удачи. — Хайме нажал кнопку перевода звонка и набрал телефон Лауры.

— Да, слушаю. — Лаура взяла трубку не сразу.

— У меня Рикардо на проводе. Он говорит, что был очень рад вашему знакомству вчера и хочет поговорить с тобой.

Лаура несколько секунд хранила молчание. Потом девушка сухо ответила:

— Скажи, что у меня много работы, и я не могу говорить.

Хайме вернулся на линию Рикардо.

— Она сказала, что у нее много работы, и она не может с тобой поговорить.

— Черт! — воскликнул Рикардо. — Ты думаешь, красотка на меня сердится?

— Наверное. Или ты просто ей не нравишься.

— Хорош же ты друг! Мог бы поддержать, вместо того чтобы издеваться. Спроси у нее, что происходит!

— Лучше позвони завтра. Лаура сегодня не в духе. А завтра посмотрим, что можно сделать. Хорошо?

— Ладно, но если выяснишь что-нибудь сегодня, позвони.

— Конечно, Рикардо. Пока.

95

— Господин Бек, — сообщила Лаура по телефону.

Хайме посмотрел на часы; было полпятого. Агент ФБР демонстрировал пунктуальность.

— Спасибо, Лаура, скажи, чтобы проходил.

Бек зашел через несколько мгновений, оставив у двери большую спортивную сумку. Он протянул Хайме руку и улыбнулся.

— Добрый день, Беренгер. Как поживаете?

— Хорошо, Бек, спасибо. — Они пожали друг другу руки. — Садитесь, пожалуйста, — пригласил Хайме и указал на небольшой стол в конце кабинета.

— Спасибо, что приняли меня так быстро. — Тон Бека стал более официальным, он достал небольшой блокнот и ручку и приготовился записывать. — Ситуация с нашей последней встречи сильно изменилась, сейчас Рэмси вместе с Дэвисом допрашивают Уайта на верхнем этаже, и мы решили, что я тем временем поговорю с вами. Для начала вы можете мне объяснить, каким образом к вам попала информация о махинациях под руководством Уайта?

«Резкий тип, быстрый», — подумал Хайме, прежде чем ответить.

— Я не утверждаю, что Уайт был инициатором этих махинаций, но он в них участвовал. За всем этим стоит разветвленная организация, как и за убийством Керта.

— Интересно. Скажите, о какой организации вы говорите?

— Это радикальная секта под названием «Хранители Церкви», они намереваются завладеть контролем над корпорацией. Махинации и убийство только шаги на пути к этой цели.

— Хорошо, но вы не ответили на мой вопрос. — Улыбка на лице агента несколько смягчала напряженность ситуации. — Откуда у вас информация?

— От одной подруги, которая ее собрала и передала мне перед своей гибелью.

— Вы имеете в виду Линду Америко?

— Да. Откуда вы знаете?

— Я знаю много об этом деле, Беренгер, я уже давно его изучаю. И знаю, что вы, Линда и другие — члены еще одной секты, которая называет себя «Добрые христиане», но исторически она известна как катары. Очевидно, что в нашу предыдущую встречу вы не сказали всей правды. — Теперь лицо агента стало серьезным, а его голубые глаза изучающе смотрели на Хайме.

— Это не секта, — не согласился Хайме. — Это просто религиозное и философское движение.

— Ах, да? — Глаза Бека сверкнули. — Почему же они взяли на себя труд доказать, что внутри корпорации процветает обман и за этим обманом стоит другая секта? Кажется, это философское движение не ограничивается только духовной сферой, секта не прочь вмешаться и в мирские интриги.

— Что плохого в том, что разоблачено преступление?

— Разоблачать преступления не может быть целью чисто религиозной группы. Моя специализация в ФБР состоит именно в отслеживании деятельности сект. Как вы можете представить, это крайне конфиденциальная работа; до тех пор, пока не совершаются преступления, наша конституция защищает не только любое объединение всяких там лунатиков, но и личность его членов. — Бек, откинувшись на спинку стула, наблюдал за Хайме и самоуверенно улыбался. — Сами того не понимая, вы попали под влияние секты, которая использует вас. Ее цели не только духовные, она стремится к земной власти.

Хайме заволновался. Этот человек разбудил его скрытые сомнения.

— Вы сказали, что, пока не совершаются преступления, любое религиозное верование защищено нашей Конституцией. Катары не совершили никакого преступления.

— Но ведь они вас используют. Как они вас заполучили? Какая-нибудь красивая девушка соблазнила вас? Некто Карен Янсен? С вашим коллегой Дэниелом Дугласом произошло то же самое, с Линдой Америко. Помните?

У Хайме пересохло во рту и свело желудок. Эти сомнения мучили его самого раньше, он смог отогнать их, но теперь этот человек бередил его рану, и проклятая боль возвращалась.

— Или они, может быть, использовали свою систему гипноза, чтобы заставить вас поверить в ваше катарское прошлое? — продолжал Бек после паузы, во время которой он внимательно наблюдал за реакцией Хайме. — Разве не удивительно, как им удается заставить человека поверить в реинкарнацию? Они владеют изощренной методикой внедрения запрограммированных видений в сознание человека. Какой удобное орудие манипуляции! В вашем случае они использовали его, правда, Беренгер?

Хайме не ответил, кровь прилила к голове. Неужели его обманули, как утверждает этот человек?

После нескольких минут тишины, видя, что Хайме безмолвствует, Бек продолжил:

— Они используют вас в своих целях и попытаются обмануть еще многих. Но правосудие их остановит. Мы их остановим. Мне нужна ваша помощь.

— Чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы отдали мне ключи, коды и раскрыли местоположение секретного входа в так называемый Монсегюр. ФБР нужна ваша помощь, чтобы найти улики, которые докажут, что катары — религиозная секта, действующая незаконно и обманывающая людей: вас и многих других.

— Чтобы я отдал вам ключи и коды? — Хайме удивило, как много ФБР знает о катарах. — Кто вам сказал, что я знаком с этим местом? И если оно существует, почему вам не получить у судьи ордер на обыск?

— Мы знаем, что вы были там. А вы знаете, что катары использовали вас в своих целях. — Голос агента звучал дружелюбно. — Помогите нам. Эта операция законспирирована, мы не можем обратиться к судье. Нам нужны улики, и мы получим их в Монсегюре. Вы не обязаны быть преданным этой секте. Они вас обманули. Эта Карен — любовница Кевина Кеплера, вас она соблазнила и потом бросит. Помогите нам доказать, что они используют нелегальные методы, и мы отправим их за решетку.

Победоносное настроение Хайме развеялось без следа; Беку удалось нащупать его самое слабое место, и он разбередил самые потаенные раны. Хайме невыносимо страдал. Неужели Карен его использовала?

В нем росла злобная ненависть к этому типу, который разрушал его иллюзии. Не может быть, он не откажется от своего счастья так легко. Хайме попытался сосредоточиться. Что-то в этой истории не сходилось.

— Откуда вы все это знаете, Бек? Откуда у вас эти сведения?

— Это неважно сейчас. У нас в ФБР много источников. Я же сказал: я специалист по сектам и уже давно слежу за катарами. Вполне вероятно, это они подложили бомбу в кабинет Керта. Сообщите мне то, что я прошу. Карен за вашей спиной спит с Кевином. Вам будет полезно узнать всю правду и увидеть, как они надсмеялись над вами, манипулировали вами, как куклой. Они заслуживают наказания.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, Бек. — Судорога в желудке превратилась в боль. — Идите в суд и требуйте ордера на обыск. То, что вы предлагаете, незаконно.

— Если вы пойдете с нами, то законно. Помогите мне, не пожалеете.

— Я сказал, что не понимаю, о чем вы говорите.

— Вы врете, Беренгер, вы дурак, которого водят за нос. — Сейчас Бек говорил властно. Затем посмотрел на часы на запястье. — Знаете, я не могу терять с вами время. Давайте ключи и коды. Если нет, то вас обвинят вместе с остальными.

— Идите к черту! — взорвался Хайме, его боль превратилась в гнев против этого человека. — И убирайтесь отсюда немедленно. Я не обязан выслушивать это дерьмо!

— Вы крепкий орешек, Беренгер. — Бек улыбался. — Если вы мне не верите, я предъявлю вам окончательное доказательство.

— Какое доказательство?

— Позовите вашу секретаршу на минутку.

— Лауру? Зачем я должен звать ее? Почему я вообще должен вас слушать?

— Боитесь правды? Предпочитаете, чтобы вас обманывали? Пожалуйста, позовите ее. — Бек говорил с ним мягко и еще шире улыбался.

Хайме решил принять вызов и, встав из-за стола, нажал на кнопку, вызывая Лауру. Та почти сразу же появилась в дверях.

— Госпожа Янсен уже пришла? — спросил Бек у Лауры.

— Она ждет снаружи.

— Карен? — удивился Хайме. — Что здесь делает Карен?

— Я позволил себе пригласить ее сюда от вашего имени, — сказал Бек. — Я был уверен, что вам захочется узнать правду. — Затем Бек обратился к Лауре. — Пожалуйста, скажи ей, чтобы зашла.

96

Гутьеррес внимательно наблюдал за Уайтом. Что-то ему в нем не нравилось, что-то было не так, совсем не так. Уайт приехал вовремя, в половине пятого. А как же. Трое преторианцев забрали его из дома и сопроводили в корпорацию. На самом деле они по очереди, днем и ночью, дежурили у дома Уайта, чтобы тот не сбежал. Три человека контролировали все возможные выходы. Вначале возникла небольшая проблема со службой безопасности престижного жилого комплекса, где находился дом Уайта. Но упоминание имени Дэвиса, немного денег и угроз — и все разрешилось.

Преторианец был рад, что Уайт не нарушил приказа Дэвиса и не выходил из дома, потому что в противном случае его людям пришлось бы этому помешать, что было бы незаконно. Гутьеррес не испытывал особого уважения к законам, но знал, что следует быть осторожным, дабы избежать проблем.

Но его озабоченность не была связана с мелкими нарушениями закона. Дело в том, что Уайт изменился, он был не таким, как вчера. Этот мужлан держался сегодня куда увереннее: активно жестикулировал во время разговора, его блеклые глаза больше не бегали, как накануне.

— Я настаиваю на том, что все документы Беренгера фальшивые, — говорил Уайт. — Если кто и обворовывал корпорацию, так это катары.

— Как ты смеешь это говорить? — ответил разъяренный Дэвис. — Доказательства неопровержимы, документация подлинная.

— Должна быть какая-то ошибка.

— Боб. — Дэвис обращался к президенту финансового департамента. — Ты проверял документы. Что скажешь?

— Ни малейшего сомнения. Информация из первых рук.

— Я утверждаю, что не имею отношения к этому, меня оболгали.

— Ну, хватит, Чарльз! — одернул его Андерсен. — Говори, наконец, раскрой весь заговор. Дэвид поможет тебе выпутаться из этой истории без последствий. Это очень щедрое предложение. Если же нет, в соседнем зале ждет инспектор Рэмси. Он тебя арестует, и тогда уже никто и ничто не поможет.

— Грязный катар, — презрительно процедил Уайт, глядя в другую сторону.

«Что-то не так», — снова подумал Гутьеррес. Это высокомерие. Уайт был слишком уверен в себе. Снова и снова повторял, что невиновен, а «Хранителей» не существует. Не удавалось ничего из него вытянуть. Вчерашний страх Уайта куда-то исчез. Почему?

97

— Спасибо, Майк, можешь идти, — отпустил Бек охранника, который сопровождал Карен. — Пожалуйста, Лаура, останься с нами. Госпожа Янсен, меня зовут Джон Бек, я из ФБР. Я бы хотел, чтобы вы поучаствовали в нашем разговоре.

— Хайме, что происходит? — спросила Карен, пока они рассаживались. — Мне позвонил охранник и сказал, что ты срочно хочешь меня видеть. Все хорошо?

— Не уверен, и я тебе не звонил. — Хайме возмущенно обернулся к Беку. — Как вы смеете действовать от моего имени и без моего согласия? Почему вы тыкаете моему секретарю и приказываете ей? Что вы о себе возомнили?

— Спокойно, Беренгер. Разве вы не хотели правды? Так вот сейчас вы ее узнаете. Для начала знайте, что Лаура, ваша секретарша, тоже принадлежит к секте катаров. — Бек замолчал, изучая выражение лица Хайме. — Неожиданно, правда? Катары шпионят за вами уже давно, еще до того, как вы познакомились с Янсен. Они делали это через вашего секретаря. Так они узнали все, что связано с вашей профессиональной карьерой, ваши личные данные и слабые стороны. И эту миссию поручили госпоже Янсен, верно, Карен?

— Хайме, этот субъект — из «Хранителей», я уверена.

Хайме был ошарашен; Лаура, его секретарша, шпионила за ним для катаров. Он пытался посмотреть ей в глаза, но она не отводила взгляда от Бека. Значит, правда.

Карен тоже не отрицала, что намеренно вовлекла Хайме в секту катаров, а только обвиняла агента ФБР в принадлежности к «Хранителям».

Слишком много информации и сюрпризов одновременно. Слишком много вопросов, которые нужно задать.

— Карен, почему ты не говорила мне, что Лаура — одна из ваших?

— Ты же знаешь, что мы защищаемся, скрывая личности наших правоверных. Она тоже до вчерашнего дня не знала, что ты с нами.

— И таким образом они не позволили нам узнать, какую роль вы, Беренгер, играете в этой интриге, — заметил Бек. — Определенно, скрытность катаров крайне неудобна.

— А как вы узнали, что Лаура — катарка? — поинтересовался Хайме у Бека, который смотрел на него с улыбкой.

— Есть только одно объяснение этому: сама Лаура это рассказала, — прервала его Карен. — Потому что только Дюбуа, Кевин и я были в курсе. И есть только одна причина, почему Лаура раскрыла свою принадлежность к катарам: она принадлежит и к «Хранителям Церкви». Лаура — двойной агент!

— Вы очень сообразительны, Карен. Не то что господин Беренгер. Меня не удивляет, что вы крутите им, как хотите.

— Прекратите это! — Хайме вскочил на ноги. — Бек! Сейчас же уходите из моего кабинета!

— Правда бывает горькой, господин Беренгер. Вы сами хотели знать. Здесь у меня есть последняя улика, и я уверен, вам будет интересно посмотреть на нее. — Бек наклонился к спортивной сумке, медленно открыл молнию и достал пистолет с глушителем. Он улыбнулся и прицелился в Хайме. — Вот последнее доказательство. Сядьте на место, кретин! Лаура, возьми другой пистолет.

Хайме подчинился, а Лаура достала другой пистолет из сумки, тоже с глушителем, и положила его рядом с Беком.

— Лаура была с нами всегда. Ее отец был достойным «Хранителем». Она проникла к катарам по нашему указанию и была основной картой в нашей колоде. Ее должность в департаменте аудита была нам очень полезна: она позволяла нам со стороны оценить, как работала схема, созданная Уайтом и Дугласом. Ее информация о катарах и делах корпорации была крайне важна. Спасибо, Лаура! — Она улыбнулась. — Кстати, если я отвлекусь, ничего страшного. Из характеристики Лауры, которую я сегодня читал, следует, что она — стрелок высшей категории. Верно?

— Папа меня научил, — сообщила она, снова улыбнувшись.

— Вы с ума сошли, Бек. Что вы собираетесь делать? Пристрелить нас? Этим вы ничего не добьетесь. Все уже знают про вашу секту, есть доказательства ваших махинаций. Уайт сейчас наверняка дает показания и сообщает имена. Вы пропали. Как можно быть таким глупцом, чтобы явиться сюда с оружием? Как вы собираетесь отсюда выйти? Положите свои игрушки на стол, не делайте глупостей.

— Вы наивный романтик, Беренгер. Я знаю, что, убив только вас и Карен Янсен, мы не выпутаемся из тех неприятностей, которые вы нам создали. Надо признать, вы застали нас врасплох. Но неужели вы думаете, что мы позволим так просто расправиться с нами? Нам пришлось работать быстро и воспользоваться сегодня утром нашим запасным планом. Но теперь все готово, и я вам скажу, что произойдет: сегодня, во второй половине дня, разоблаченные инспектором Рэмси члены катарской секты, отчаявшись, совершат вооруженное нападение на офис тридцать второго этажа центрального здания «Дэвис корпорэйшн».

— Что вы говорите, Бек? Вы сумасшедший! — воскликнул Хайме.

— Я рассказываю вам официальную версию, не перебивайте, у меня нет времени на подробности. У нас достаточное политическое влияние, чтобы именно мне поручили вести официальное расследование этого происшествия. Естественно, моя версия и официальная совпадут на все сто процентов. Кстати, меня сейчас здесь нет, а вы есть и готовы к нападению. Через несколько минут вы активируете систему сигнализации здания, и внутренний информатор сообщит, что в здании бомба. Охранники попросят всех служащих забрать машины, поехать домой и не возвращаться до завтрашнего утра. Когда Дэвис выйдет из своего редута, вы, катары, убьете его, Рэмси, преторианцев и всех других, кто знает историю разоблачения, которую вы рассказали вчера. Так как старик рассматривал это дело строго конфиденциально, все осведомленные лица собраны сейчас на двух этажах.

— Вы не обманете Дэвиса, он не выйдет, пока не убедится, что сигнализация — не ловушка. Он слишком хитрый для этого.

— Это возможно; неприятно признавать, но возможно. Нет никаких проблем, если он не захочет выйти, мы его заставим.

— Как? Его офис — крепость.

— Слезоточивый газ. Все продумано до мелочей. — Бек вытащил из сумки два бронежилета и два противогаза. — Лаура, надень жилет, — сказал он девушке, потом снова заговорил с Хайме. — Как вы можете убедиться, катары очень хорошо подготовились. Они направленными взрывами сделают несколько отверстий в потолке и забросят слезоточивые гранаты на верхний этаж. Те, кто наверху, вынуждены будут выйти. Они попытаются спастись через крышу здания, но там ими займутся вертолеты. В любом случае, использовав слезоточивый газ, катарам удастся подняться по пожарной лестнице, выбить запасные двери и проникнуть на верхний этаж.

Вся операция задумана как дело рук катаров, конечно. И какая жалость! Мы, следователи, обнаружим только трупы на этом и на последнем этажах. Вы укроетесь в Монсегюре, где, по неизвестной причине, все оставшиеся катары покончат с собой. Известное дело. Секта сумасшедших. Там не найдут никаких документов, связанных с махинациями, а если что и всплывет, я лично об этом позабочусь во время расследования.

В этом момент дверь распахнулась, и вошел светловолосый мужчина в бронежилете. На его груди висел противогаз, а в руках была винтовка.

— Все готово, Джон, — доложил он Беку с сильным нью-йоркским акцентом. — Через две минуты мы включим сигнализацию и заблокируем лифты.

— Вы контролируете пожарные лестницы?

— Да. Ждем, когда они спустятся. Они не смогут сбежать.

— Кто еще остался на этом этаже?

— Парочка секретарш в южном крыле. Охранники выведут их, когда заработает сигнализация.

— Очень хорошо, Пол. Не ждите меня, начинайте по плану. У меня еще есть работа здесь.

— Если хочешь, я помогу, шеф, ты знаешь, я умею выбивать информацию. И мне очень нравятся красивые девушки. — Он заулыбался и многозначительно посмотрел на Карен.

— Нет, спасибо. Не сегодня. Я сам справлюсь.

Состроив разочарованную мину, мужчина вышел и закрыл за собой дверь.

— Как вам удалось пронести весь этот арсенал через металлоискатели? Охранники — из вашей секты, да? — спросила Карен.

— Действительно, у нас много друзей в службе охраны. Именно они, когда сработает сигнализация, отключат внутреннюю телефонную связь. Никто не сможет позвонить. Никто не сможет ни с кем связаться.

— Это не поможет вам. Дэвис и его люди могут использовать мобильные телефоны, — заявил Хайме.

Бек посмотрел на него, как на плохого ученика.

— Естественно, это мы тоже предусмотрели! Мы профессионалы, Беренгер. Мы располагаем оборудованием, которое создает помехи в беспроводных телефонных сетях, будь они аналоговые или цифровые. Ни одно слово, ни один стон не донесется из здания.

Взгляды Хайме и Карен встретились. Все кончено. Бек и Лаура, сидящие напротив, положили пистолеты на стол, но по-прежнему не выпускали их из рук. Хайме заметил, что указательный палец Бека, лежавший на спусковом крючке, имеет странный шрам на ногте, который делил его надвое и делал похожим на копыто.

— Лаура. — Хайме посмотрел девушке в глаза. — Как же ты могла так поступить со мной? Ведь мы столько лет проработали вместе.

— Ты тоже проработал много лет с Уайтом, и это не помешало тебе обвинить его.

— Но ведь он воровал! Будь ты проклята, Лаура! Ведь ты вчера пришла к нам на праздник! Вчера ты была нашей лучшей подругой, а сегодня целишься из пистолета!

— Я не хотела идти, меня это совсем не привлекало. Но мои шефы решили, что так надо, и вот я здесь.

В эту минуту заревела сигнализация.

Гутьеррес чувствовал: что-то шло не так, как он ожидал. Уайт вел себя заносчиво, сегодня он не был похож на человека, который боится отправиться в тюрьму или получить выстрел в спину в дверях собственного дома. Однако вчера он действительно боялся. Что же изменилось за эту ночь? Он поговорил со своими. Что они сказали, чтобы успокоить его? Ведь сейчас никто не мог бы спасти Уайта от тюрьмы, ни самый лучший адвокат, ни надежный поручитель. Только Дэвид мог сделать это, и не только это.

Инстинктивно Гас стал подсчитывать количество людей в своем распоряжении. Шесть преторианцев, которые днем и ночью присматривали за домом Уайта. Еще восемь были сегодня выходные, и тридцать человек охраняли ранчо. Он решил, что все под контролем, но в здании находилось только восемь преторианцев. Плюс еще охранники. То есть, возможно, еще тридцать.

У него не укладывалось в голове, что соратники Уайта могут попытаться организовать операцию в здании корпорации. А с другой стороны, почему нет? Если Беренгер прав, то кто-то из охраны здания помог пронести бомбу. Неизвестно, сколько охранников остались верными Дэвису. Упрямому старику всегда хотелось иметь две независимые друг от друга службы безопасности, хотя сам Гутьеррес неоднократно предлагал тому объединить их под его началом. Охранники здания зачастую соперничали с преторианцами. Насколько можно доверять им сейчас?

Внезапно у Гутьерреса мурашки побежали по коже от мрачного предчувствия. Он встал со стула, поспешно вышел из комнаты к удивлению всех, кто в тот момент допрашивал Уайта.

Он снял телефонную трубку и позвонил преторианцу, который охранял лимузин Дэвиса в гараже.

— Роб, все хорошо?

— Так хорошо, что даже скучно.

— Ты видел кого-нибудь в последние полчаса?

— Ну, да, в общем…

Связь оборвалась. Ранчо! Надо вызвать их всех сюда!

Гутьеррес несколько раз попытался связаться с ранчо с городского телефона, потом взял мобильный. Связи не было. Они были отрезаны от внешнего мира. В этот момент заревела сигнализация.

— Дьявол! — в сердцах воскликнул Гутьеррес, швырнув трубку на пол. — Как я мог быть таким идиотом?! Это же ловушка!

99

Услышав завывания сигнализации, Хайме почувствовал, что это начало конца. Его ладонь нашла руку Карен и с силой ее сжала. Какое теперь имело значение, использовала она его или нет? Хайме знал, что среди трупов, которые упоминал Бек, обнаружат и их тела. Он не сердился на Карен, наоборот, он еще больше любил ее сейчас, зная, что через несколько минут все закончится. Их отношения стоили того, несмотря на грустный финал, ведь Карен вытащила его из скучной рутины, научила любить, страдать, наслаждаться жизнью с неведомой раньше остротой. Восемь веков за две недели.

— У нас больше нет времени, а мне нужна информация, Беренгер, — настаивал Бек. — Дайте мне коды доступа в Монсегюр.

— Вам надо проникнуть туда ненасильственным путем, чтобы инсценировать позже массовое самоубийство, а Лаура не знает кодов, верно? — Бек слегка кивнул. — И что потом? Вы же не можете оставить нас в живых, вы нас все равно убьете. Что я получу, если сообщу вам коды доступа? Ничего. Вам нечего мне предложить.

Бек помолчал немного, прежде чем ответить, потом медленно произнес:

— Есть. Это называется боль. Я позову Пола, и он всласть поразвлечется с госпожой Янсен. Прямо на ваших глазах. Она или вы в итоге скажете мне то, что я прошу. Очень скоро, я вам обещаю. Скажите мне это сейчас, и вы сэкономите на страданиях.

— У вас недостаточно времени, чтобы этот варвар измучил Карен, как в свое время Линду. Ваши угрозы ничего не стоят.

В этот момент послышались звуки выстрелов снаружи. Они раздавались около минуты, потом наступила тишина.

100

Гутьеррес приказал своим людям следить, чтобы никто не покидал тридцать второго этажа, сам же убедился, что лифты заблокированы, и быстро направился к конференц-залу. Несмотря на тревогу, никто не двинулся с места, и бесплодный допрос Уайта продолжался. Не говоря ни слова, Гутьеррес схватил Уайта за лацканы пиджака. Уайт был крупным мужчиной, но Гутьеррес одним рывком заставил его встать.

— Что происходит? — спросил, брызгая слюной в лицо Уайта.

— Сработала сигнализация, — ответил Уайт с сарказмом.

Гутьеррес отпустил его пиджак и молниеносно, раньше, чем Уайт успел закрыть рот, отвесил ему пощечину тыльной стороной ладони, заставив упасть на стул.

— Что происходит? — повторил он.

— Не знаю. Откуда мне знать, если я здесь? — Уайт говорил теперь возмущенно, прикрывая щеку ладонью. — Просто работает сигнализация.

— Что происходит? Что задумали твои дружки? — Заострившиеся скулы были единственным признаком напряжения на лице Гутьерреса. — Рассказывай все, что знаешь, а если соврешь, отрежу тебе яйца. Говори!

— Я ничего не знаю. Клянусь.

Неожиданно раздался звонок телефона. Гутьеррес удивленно посмотрел на него, одни из преторианцев взял трубку.

— Это вас, — он передал трубку Гутьерресу.

— Гутьеррес. — Он узнал голос Мура, шефа охраны здания. — У нас пожар на шестнадцатом этаже, в южном крыле. Он вызван локальным взрывом. Пожар еще не погашен. Надо немедленно эвакуировать людей по северной пожарной лестнице. Согласно правилам безопасности, лифты остановлены. Мы боимся, что есть еще и другие бомбы. Выходите оттуда как можно быстрее.

— Почему не работают телефоны?

— Не знаю. Может, огонь повредил некоторые линии. Выходите скорей!

— Хорошо! Спасибо.

Гутьеррес повесил трубку и снова снял ее, пытаясь выйти на внешнюю линию. Гудка не было. Он попробовал позвонить самому Муру. Безрезультатно. Внутренние линии тоже не работали.

— Оставайтесь здесь! — приказал он и вышел из зала.

Снаружи он распорядился относительно позиций своих людей и приказал двоим из них проверить северный выход на лестницу.

— Будьте крайне осторожны, — сказал он им, — возможно, там нас ждут.

101

— Лаура, посмотри, что происходит, — сказал Бек, услышав выстрелы. Лаура сделал движение, чтобы встать, но в этот момент открылась дверь, и появился другой мужчина, экипированный так же, как и предыдущий. Это был Дэниел Дуглас, бывший коллега Хайме!

— Праздник уже начался, Дэниел? — спросил Бек.

— Двое телохранителей вышли на северную пожарную лестницу. Мы атаковали их на двадцать втором этаже, но они были готовы и ответили выстрелами. Одного мы подстрелили, он остался на лестнице, но те, наверху, закрылись на все замки. Мы поставим взрывчатку на потолок. — Он бросил торжествующий взгляд на Хайме и сказал ему: — Ты думал, что самый умный, Беренгер. Ты даже добился президентского кресла от старика, правда? Решил, что расправился со мной и с «Хранителями»? Какой же ты дурак!

Хайме был удивлен, он знал, что Дуглас — одна из главных фигур в заговоре, но не представлял себе его так, с оружием в руках, во время нападения на здание корпорации. Он выдержал взгляд Дугласа, но промолчал. Не дождавшись ответа, Дуглас сказал Беку:

— Кончай с ними поскорее.

— Договорились. А ты выполняй свою задачу. Нельзя вмешивать сюда твои личные чувства. Продолжайте там без меня, как планировали, мне еще надо закончить здесь.

— Хорошо, Архангел. — Улыбнувшись Карен и Хайме довольной улыбкой, Дуглас вышел и хлопнул дверью.

— Да, Беренгер, тут вы правы. У меня нет времени, чтобы позвать Пола, уж он бы сумел разговорить твою подружку. Но у меня есть план. Первым выстрелом я прострелю твой девчонке желудок, вторым — кишечник. Она будет умирать медленно и мучительно, будет умолять о смерти, а я позабочусь, чтобы вы видели ее страдания; вам будет еще хуже, чем ей. — Бек прицелился в живот Карен. — Лаура, держи на мушке Беренгера, чтобы он не наделал глупостей. Хайме, я даю вам последнюю возможность все сказать.

— Не говори ему ничего. — Карен говорила спокойно. — Мы все равно умрем, а боль не длится вечно. Предпочитаю страдать физически, чем позволить им победить.

— Катарка хочет стать мученицей, правда? Ладно, Беренгер. Ваша последняя возможность, я считаю до трех и стреляю. Один. — Бек встал со стула, целясь в живот Карен.

Хайме понял по холодному и решительному выражению лица Бека, что тот — убийца и получает удовольствие от убийства. Затем бросил взгляд на Лауру, она тоже стояла, бледная и решительная, и целилась в него. Он увидел зловещее дуло пистолета. Невозможно было поверить, что это та самая Лаура, которую он знал; все происходящее напоминало кошмар, и его прошиб холодный пот.

Хайме прикинул возможность отпрыгнуть в сторону, чтобы отвлечь их. Шансы были нулевыми, они бы тут же изрешетили его пулями. Было немыслимо сбежать из комнаты, но даже если бы удалось, его подстрелили бы в коридоре. Он не доставит Беку такого удовольствия. Хайме сжал руку Карен, и она в ответ пожала его.

— Два. — Бек повысил голос.

Мысли и образы проносились в сознании Хайме. Черт! Почему все должно закончиться так? Снова, как в прошлый раз! В памяти всплыло отчетливое воспоминание о его гибели в сражении при Мюре. По крайней мере, тогда он знал, в чем ошибся. Что он сделал не так сейчас? Снова поражение! С головокружительной быстротой перед глазами проносились картины из собственного детства, рождение его дочери Дженни, первая встреча с Карен, их невероятная любовь.

— Я тебя люблю, Карен, — сказал он ей тихо.

— Я тебя люблю, Хайме, — ответила девушка.

— И три.

Глухой хлопок выстрела прозвучал одновременно со звуком разрывающейся плоти и костей. Пуля срикошетила от стены, выполнив свою зловещую миссию.

102

Второй преторианец вынужден был оставить своего товарища на лестнице и с трудом смог укрыться от выстрелов за бронированной дверью.

— Это ловушка! — воскликнул Гутьеррес. Он попросил одного из своих людей проследить за инспектором Рэмси. Тот незадолго до этого, услышав звуки выстрелов, покинул небольшой кабинет, где ждал окончания совещания. Гутьеррес быстрым шагом направился в зал.

Удар кулака разбил Уайту губы, и тот упал на пол. Гутьеррес так стремительно преодолел расстояние от входной двери до стула Уайта, что тот даже не успел привстать. Остальные поднялись со своих мест, чтобы посмотреть, со смесью любопытства и ужаса, как Гутьеррес избивает Уайта ногами. Никто не издал ни звука. Звук сигнализации приглушал звук ударов и стоны Уайта. Немного поостыв, Гутьеррес схватил Уайта за седые волосы, заставил его сесть на пол и тут же ткнул пистолетом в разбитые губы.

— В последний раз спрашиваю, что происходит? — он уставился в глаза Уайта и ждал. Затем отвел пистолет.

— Они хотят вас всех убить. — Слова с трудом слетали с распухших губ Уайта. — Будет штурм этого этажа.

— Сколько их?

— Около тридцати человек.

— Как мы можем выйти отсюда?

— Вам не выйти. Все возможности предусмотрены.

— Нам любой ценой надо связаться с внешним миром. — Гутьеррес впервые за все это время обратился к остальным присутствующим. — «Хранители» осадили нас и заблокировали телефонную связь. Поскольку у нас нет плана отступления, необходимо вызвать помощь. Постарайтесь снова и снова звонить как с городских, так и с мобильных телефонов.

103

Все произошло молниеносно, не успел Бек произнести «три», как Лаура стремительно приставила ему пистолет к виску и выстрелила.

Хайме увидел, как кровавая масса вытекала из пулевого отверстия на голове Бека. Еще несколько секунд тот держался на ногах, все еще с удивленной улыбкой на лице. Рука с пистолетом опустилась, затем упало тело, ударившись об стол. Бек застыл в странной позе, коленями на полу, головой — на сиденье стула.

— Теперь мы можем поговорить о повышении моей зарплаты? — Лаура, руки в боки, все еще держа в одной из них пистолет, скалила зубы в хищной улыбке, которой Хайме никогда раньше у нее не замечал, но она явно была ему знакома. — Ну, что насчет повышения? — настаивала Лаура.

Хайме не сразу среагировал.

— Ты его получила! — наконец воскликнул он, восхищаясь ее странным чувством юмора. — Но сначала ты мне многое должна объяснить.

— Сейчас нет времени, — вмешалась Карен, с телефоном в руке. — Бек был прав. Все линии заблокированы.

— Мы должны помочь тем, кто наверху, — сказала Лаура. — Хайме, ты умеешь управляться с оружием. Правда?

— Немного.

— А ты, Карен?

— Нет.

— Значит, ты, Хайме, возьми пистолет Бека, надень его бронежилет и повесь на шею противогаз. Умеешь им пользоваться?

Хайме повертел в руках противогаз, потом кивнул.

— Сейчас, пока они заняты взрывчаткой, мы можем расчистить северную лестницу, чтобы Дэвис и остальные вышли.

— Минутку, Лаура, — остановил ее Хайме. — Как они поймут, что мы свои? Преторианцы выстрелят в любого, кого увидят.

— Придется пойти на риск, — отрезала Лаура. — Если штурм «Хранителей» удастся, нам все равно не спастись, даже если сможем сбежать из здания. Я их знаю. Они всю жизнь будут нас преследовать, пока не прикончат.

— Есть другой выход, — заметила Карен.

— Какой?

— Компьютерные Интернет-линии здания не связаны с телефонными, ведь так?

— Да.

— Давайте посмотрим, работает ли внутренняя электронная почта.

— Не думаю, что в этой ситуации Дэвис развлекается чтением электронной почты, — засомневалась Лаура.

— Может быть, и читает, — подтвердил Хайме. — Они ведь пытаются связаться с внешним миром любым способом.

Он быстро подошел к столу, включил компьютер и зашел в электронную почту корпорации без каких-либо проблем.

Он написал сообщение, адресовав его Дэвису, и послал копию Гутьерресу. Оно было помечено как «СРОЧНОЕ» и называлось «Жизнь или смерть».

«Это Хайме Беренгер. Заговорщики вот-вот взорвут пол вашего этажа и забросят гранаты со слезоточивым газом. Так они собираются заставить вас выйти. Защищайтесь. Не выходите на крышу, там вас ждут вертолеты. У нас два пистолета. Мы можем расчистить северную лестницу, чтобы вы могли спуститься и занять там позиции». Хайме отправил сообщение, молясь, чтобы его получили. Лаура и Карен, за его спиной, затаили дыхание и жадно смотрели на экран компьютера, а Хайме снова и снова повторял отправку. Он попробовал еще два раза, но безрезультатно; время работало против них. Они решили попробовать в последний раз и потом выйти в коридор.

104

Осажденные на тридцать втором этаже отчаянно пытались связаться с внешним миром. Гутьеррес клял самого себя за то, что не предусмотрел такого поворота событий. Но кто мог предположить такое? Он никогда бы не подумал, что кто-то решится организовать нападение по всем правилам внутри здания корпорации. Как такое могло случиться? «Хранители», вероятно, очень хорошо подготовились и полностью уверены в своей победе, если решились на такой шаг.

Он перебирал возможные варианты спасения. Снаружи никто не слышал звуков выстрелов, внутренняя звукоизоляция едва ли их пропустила. Лифты выключены, на лестницах поджидали вооруженные «Хранители». Можно было попробовать выбраться на крышу и спуститься в маленьких люльках, которые использовали мойщики окон. Но, скорее всего, неприятель предвидел такой вариант и принял меры. Они используют этот путь, только когда исчерпают все другие возможности. Пока же лучше всего было обороняться и попытаться вызвать помощь извне. Электронная почта, наверное, тоже отключена вместе с телефонными линиями. Надо попробовать. В худшем случае, если провода не перерезаны, он оставит в системе сообщение, обвиняющее «Хранителей», сообщение — заявление. Может быть, нападающие не смогут его стереть. Гутьеррес вошел в систему и с удивлением увидел новое сообщение: «Жизнь или смерть».

105

Наконец-то ответ от Гутьерреса. Преторианец, наверное, отчаянно пытался послать наружу сигнал бедствия, когда получил их сообщение.

Хайме удивило, что «Хранители» допустили такой промах. А может, просто не сумели нарушить проводку на двух последних этажах или планировали стереть все сообщения разом после победы.

«Это Гутьеррес. Откуда мне знать, что это вы, а не ловушка?»

— Черт, теперь этот сукин сын не верит нам! — воскликнул Хайме и задумался. Что он мог сказать Гутьерресу, чтобы тот поверил, что это действительно он? Хайме написал ответ: «Вчера я попросил у Дэвиса разрешения оставить мою секретаршу. Он ответил, чтобы я не надоедал ему глупостями и поговорил с Андерсеном. Вас там не было, и Уайта тоже; подтвердите у Дэвиса и Андерсена. Вам придется нам поверить или погибнуть. Вы узнаете нас по красным салфеткам, которые мы прикрепим к бронежилетам. Через минуту мы будем на лестнице».

В этот момент в коридоре прогремел выстрел. Через мгновение другой, чуть подальше. Грохот снова приблизился; заговорщики взрывали потолок, чтобы пустить слезоточивый газ.

Хайме отправил сообщение и, достав из коробки несколько красных бумажных салфеток, передал их Лауре.

— Прикрепим салфетки, когда наши будут спускаться. Сейчас пойдем наружу, наденем противогазы, и «Хранители» нас не узнают.

— Гутьеррес согласен! — сообщила Карен, которая занималась компьютером.

— Извини, Карен, — сказала Лаура, беря решение на себя, — надо выходить, но у нас только два бронежилета и два пистолета. Ты не сможешь пойти с нами. Это слишком опасно, впрочем, как и оставаться здесь. Они ведь придут, чтобы посмотреть, что случилось с Беком.

— Тебе надо спрятаться где-нибудь, чтобы тебя не увидели, — решил Хайме. — Знаю! Мы только сегодня освободили все шкафы от вещей Уайта. Если вытащить полки из того, что стоит за моим столом, ты туда поместишься.

Больше ничего не объясняя, Хайме подошел к шкафу, открыл его, вытащил полки и переставил их в другой шкаф, тоже почти пустой. Карен влезла в первый шкаф, и они убедились, что она помещается, хотя и полусогнувшись.

— Как-нибудь я тебе это припомню, Хайме, — попыталась пошутить девушка. — Пожалуйста, не закрывай на ключ! Я придержу дверь изнутри. Ни пуха, ни пера. Да поможет вам милосердный Бог.

Целуя ее в губы, Хайме снова почувствовал тоску Педро при прощании с Корвой. Затем плотно закрыл дверцу шкафа, шепча «Отче наш».

— Пошли! — сказала Лаура, надевая противогаз.

Они вышли в коридор и увидели открытую дверь пожарной лестницы, которая находилась всего в нескольких метрах от них. В глубине коридора, между кабинетами, на полу лежали куски штукатурки и обломки потолка. В потолке зияла брешь, под ней стояли пять человек в бронежилетах и противогазах. Один из них собирался забросить гранату с газом на верхний этаж через пролом, остальные его прикрывали.

Дэниел Дуглас и другой мужчина, еще без противогазов и с винтовками в руках, стояли между дверью и проломом и наблюдали за операцией. За их спиной, в коридоре напротив лифтов, была видна еще одна группа нападающих под другим отверстием в потолке.

Хайме ощущал, как адреналин бежит по его венам, в висках пульсировала кровь. Ему не было страшно, он чувствовал только беспокойство за Карен и растущее возбуждение. Быстрым шагом он последовал за Лаурой к пожарной лестнице. Некоторые «Хранители» посмотрели на них, но никак не среагировали: бронежилеты и противогазы оказались прекрасной маскировкой.

В пролете лестницы перед входом на последний этаж был поставлен опрокинутый стол, за ним укрылись два «Хранителя». Они держали на мушке дверь, из которой должны были появиться Дэвис и другие. Тут же лежал убитый преторианец. Его безукоризненный костюм был смят, рубашка испачкана кровью, глаза открыты. Хайме узнал в нем молодого человека, который днем раньше вел протокол допроса Уайта. Навстречу им вышел третий «Хранитель» в бронежилете и с винтовкой в руках.

— Вы уже забросили газы? — спросил он с нью-йоркским акцентом, увидев надетые на них противогазы.

Это был тот самый парень садистского вида по имени Пол. Вместо ответа Лаура приставила пистолет с глушителем к его лицу и выстрелила. Мужчина упал на спину, а девушка бросилась вверх по лестнице. Хайме последовал за ней. Двое мужчин за столом услышали, что что-то происходит, один из них обернулся. Лаура с расстояния в два метра всадила в него пулю. Второй начал поворачиваться, и Хайме выстрелил в него. Пуля угодила в стол. Человек уже прицелился в них, когда Лаура уложила его метким выстрелом в лоб. Хайме был поражен; Лаура оказалась стрелком экстра-класса и сохраняла удивительное хладнокровие.

Приподняв противогаз, Хайме предупредил:

— Осторожно, сейчас выйдут из коридора!

Лаура взяла одну винтовку и достала патроны из кармана убитого. В дверном проеме появились два человека из коридора. Лаура метко подстрелила одного их них, выстрел произвел громкий шум. Вторым был Дуглас, он выстрелил из своей винтовки, но пуля ушла в потолок. Две пули, которые послал Хайме, попали в бронежилет и ногу. Падая, мужчина продолжал стрелять, но ни в кого не попал. Лаура и Хайме одновременно выстрелили в него, лицо Дэниела залила кровь. Хайме не почувствовал жалости, только облегчение.

— Возьми его винтовку, это «ремингтон 870», очень хорош для небольших расстояний. И не забудь про патроны! — сказала ему Лаура, снимая противогаз и повесив его на шею. — Нам надо прикрыть вход.

— Салфетки! — напомнил Хайме. Оба услышали шум наверху и прикрепили салфетки на бронежилеты.

106

— Используйте все столы, что есть поблизости, и поставьте их позади себя! — кричал Гутьеррес. — Они взрывают пол! — Сам же он продолжал стучать по клавиатуре компьютера, не обращая внимания на взрывы. К счастью, ковры амортизировали осколки, и никого не ранило. Времени было в обрез.

Гутьеррес приказал, чтобы все собрались около выхода на северную пожарную лестницу, а Боб, самый крупный из преторианцев, помог Дэвису, который почти не мог идти. На случай следующей атаки они поставили несколько столов в качестве баррикады возле двери. В помещении нашлось только два противогаза на случай пожара, и шеф преторианцев оставил их для Дэвиса и себя. Другим оставалось спасаться мокрыми полотенцами. Так они прождали несколько минут. На лестнице прозвучали выстрелы, и как только они закончились, Гутьеррес сказал:

— Выходим. Майк и Ричи, вы первые. Я за вами и потом остальные, если все хорошо. Самые последние — Чарли и Дэн, прикрывая господина Дэвиса.

107

Лаура и Хайме услышали новый взрыв с другой стороны здания. Видимо, «Хранители» уже взрывали вход с южной лестницы, пытаясь попасть на верхний этаж.

Хайме видел, как Гутьеррес и один из его людей спускались, отодвигая стол, чтобы освободить путь другим. Другой преторианец, Майк, надев бронежилет одного из убитых, схватил винтовку и встал рядом с Хайме.

Между тем Гутьеррес отдавал приказы на лестнице.

— Инспектор Рэмси, возьмите винтовку и встаньте за девушкой.

Рэмси подчинился и встал за спиной Лауры. Теперь дверь защищалась двумя людьми с каждой стороны. Тем временем наверху на Дэвиса надевали бронежилет. Слезоточивый газ уже проник в помещение, поэтому люди кашляли.

— Дэн, поставь Уайта напротив двери, пусть прикрывает нас.

Толстяк пытался воспротивиться, но Дэн пару раз ударил его рукояткой пистолета. Тот, трясясь, встал напротив двери, рядом сторожил преторианец. Уайт был готов упасть в обморок и больше не сопротивлялся. Хайме с трудом узнал распухшее и кровоточащее лицо своего бывшего шефа и удивился своей жалости к нему. Телохранители почти пронесли Дэвиса на руках мимо опасной двери, Гутьеррес прикрывал его собственным телом, с другой стороны стоял Уайт. Дэвис казался особенно маленьким и дряхлым.

— Я ваш должник, Беренгер, — сказал он Хайме, проходя мимо него.

За Дэвисом спускались Купер и Андерсен. Потом шла Рут, дежурная по этому этажу. Два преторианца завершали движение, за ними клубился дым, который уже заполнил весь верхний этаж. Они закрыли верхнюю дверь в тот момент, когда «Хранители» с нижнего этажа предприняли очередную попытку штурма через нижнюю лестничную площадку и дали одновременный залп.

Выстрелы, проклятья и восклицания мешались со зловещим завыванием сигнализации. С лестницы прогремели ответные выстрелы, и завязалась интенсивная перестрелка. Многие из нападающих упали рядом с дверью, другие отступали, не переставая отстреливаться. Стоны раненых не смолкали как на лестнице, так и снаружи. Хайме посмотрел на Лауру. Она не была ранена и казалась довольной тем, как развивались события: девушка показала ему поднятый вверх большой палец. Хайме продолжал испытывать странное ощущение, глядя на нее.

Инспектор Рэмси, без бронежилета, сидел рядом с Лаурой и был в порядке, но Майк, преторианец, лежал на полу. Он был ранен в левую ногу, из которой обильно текла кровь. Но стонал не он. Большинство пуль попало в Уайта, тут же упавшего, и в Купера, который, к несчастью, в этот момент проходил мимо двери. Купер, раненый в живот, корчился на полу, завывая от боли, а Рут кричала от страха при виде этой ужасной картины. Лежа на боку, раненный в грудь Уайт пускал кровавые пузыри; он умирал. Хайме подумал, что такая смерть подобна казни; взгляд Гутьерреса это подтвердил. Уайт так и не заговорил и теперь уже никогда не заговорит.

— Спустите сюда этот стол! — крикнул Гутьеррес двум преторианцам наверху.

Рэмси подтолкнул Рут и Андерсена, заставил их пройти над телами, лежащими на полу, и встать ниже по лестнице, подальше от опасности.

Два преторианца поставили маленький стол таким образом, чтобы он защищал от выстрелов со стороны двери и с верхних ступенек лестницы. Лаура схватила две винтовки погибших и кинула им. Один из упавших в дверях пошевелил рукой и попытался приподняться, издав слабый стон, но преторианцы из-за стола тут же разнесли ему голову.

— Они уже пробрались наверх, — сказал Хайме Гутьерресу. — Скоро обнаружится, что вы сбежали этим путем, и мы окажемся между двух огней. Вам надо спуститься.

— Опасность грозит при выходе в холл и на улицу, — посетовал Гутьеррес задумчиво. — Если Мур наш враг, большинство сотрудников охраны на его стороне и тоже наши враги. Но отсутствие связи сказывается и на них, надо этим воспользоваться и спуститься, пока они не поняли, где мы. Попытаемся сбежать на белом лимузине.

— Эта пожарная лестница ведет в холл, но двери спуска в гараж всегда закрыты, — предупредил Хайме.

— Мы знаем, как открыть их, — ответил Гутьеррес. — Пойдемте отсюда быстрее, пока нас не атаковали и сверху тоже!

— Минутку, Гутьеррес! — остановил его Хайме. — У нас двое раненых, и мы не можем оставить их здесь на верную гибель.

— Моя задача — защитить Дэвиса, мне жаль, но я не могу рисковать его безопасностью ради раненых. Пойдемте!

— Нет, я не иду, — отказался Хайме. — Карен тоже здесь, наверху. Я ее не оставлю.

— Не буду настаивать. Оставайтесь, если хотите. Спасибо, что прикрыли нас. Остальные — вниз! — скомандовал он вполголоса, чтобы его не услышали враги. — Боб и Чарли, идите впереди, потом — инспектор Рэмси, затем Ричи с Дэвисом и остальные.

Группа начала спускаться по лестнице.

— Я остаюсь с Хайме, — сказала Лаура.

— Я тоже остаюсь, — присоединился к ней Рэмси.

— Вы не можете, — возразил шеф преторианцев, — вы нужны нам внизу, чтобы договориться с полицией, как только мы сможем выйти. Вам надо пойти с нами.

— Я не оставлю этих двоих в одиночестве защищать раненых, — настаивал Рэмси. — Вы прекрасно сможете объясниться с полицией без меня.

— Нет. Без вас полиция не сможет оперативно организовать захват, и эти типы успеют убежать. Ваше место снаружи. Не нужно проверять себя на смелость именно здесь, там, внизу, не менее опасно.

— Извините, я их не оставлю.

— Мы не можем терять время на споры, я предлагаю вам сделку, — предложил Гутьеррес. — Я оставлю здесь одного моего человека, а вы пойдете с нами. Согласны?

— Хорошо, — согласился Рэмси.

— Дэн, ты остаешься. Удачи, ребята! — И Гутьеррес последовал за Рэмси вниз по лестнице.

108

Они быстро, но не бегом, спустились по лестнице. Боб и Чарли в голове группы были вооружены и одеты в бронежилеты, за ними следовал Рэмси.

— После Дэвиса вы — самый важный человек в этой операции, — объяснял Гутьеррес, когда Рэмси отказался надеть бронежилет. — Если вы не скоординируете действия полиции, заговорщики сбегут.

Рэмси с неохотой надел жилет и тихо выругался, испачкавшись кровью его предыдущего владельца.

Персонал корпорации был эвакуирован из здания по пожарным лестницам, так что двери, выходящие на этажи, были полуоткрыты. Боб и Чарли действовали по очереди. Первый закрывал дверь и блокировал ее своим телом так, чтобы ее не могли открыть изнутри. Дэвис тем временем проходил мимо двери. Затем Чарли проделывал то же самое у следующей двери. Как только Дэвис оставлял дверь позади себя, за ней присматривал Гутьеррес, а Боб бегом бежал к следующей и блокировал ее. Андерсен шел впереди Дэвиса, а рядом с ним двигался Ричи, третий преторианец, всегда готовый прикрыть собственным телом старика в случае внезапного нападения. Рут и Гутьеррес замыкали движение.

Так они добрались до первого этажа, где Гутьеррес обогнал всех, чтобы организовать следующий этап. На нулевом уровне было две двери, одна выходила в холл, другая вела в открытый сад, окружавший здание. Между обеими дверями находился большая лестничная площадка; затем лестница спускалась к подземному гаражу.

Гутьеррес послал Ричи закрыть дверь в холл, которая была открыта, а между тем Боб и Чарли побежали к двери в сад, ее они не могли видеть, находясь на лестнице. Опасения Гутьерреса подтвердились, когда они увидели Ника Мура с четырьмя вооруженными охранниками. Они держали под наблюдением внешнюю часть здания. К счастью, заговорщики не ожидали, появления противника с этой стороны, и только двое из них со своей точки могли видеть дверь.

— Вперед! — прошептал Чарли, и Гутьеррес бросился по направлению к лестнице вниз, буквально таща на себе Дэвиса. Остальные побежали за ними, пока Боб безуспешно пытался закрыть дверь в сад: она была каким-то образом застопорена. Охранники крикнули своим товарищам, которые тоже начали поворачиваться в их сторону.

— Стоять, или мы стреляем! — крикнул Чарли.

На какую-то минуту показалось, что охранники сомневаются, но вот повернулся Мур, направляя на них пистолет, и Боб с Чарли начали стрелять. Рэмси и Андерсен успели пробежать под звуки выстрелов, но Рут отступила к лестнице наверх. На Ричи, который присматривал за дверью в холл, не было бронежилета, и он был полностью открыт для выстрелов. Мур и двое охранников упали, другие двое бросились на пол и продолжали стрелять, укрываясь за телами своих погибших товарищей. Боб и Чарли смогли отступить без повреждений и прикрывали теперь отход группы.

Между тем Гутьерресу удалось открыть дверь, ведущую на первый этаж гаража. Он пропустил вперед пятерых уцелевших и закрыл дверь, гадая, смогут ли они добраться до лимузина.

109

Группа, оставшаяся наверху, организовывала свою оборону. Уайт, похоже, был мертв, они оставили его лежать на лестничном пролете рядом с другими трупами нападавших. Хайме и Дэн перенесли Боба Купера на нижний пролет лестницы. Он терял много крови и стонал от боли, не смолкая ни на минуту.

Лаура помогла Майку перейти туда же. Они наложили ему на ногу жгут, и он стоически выдерживал боль, не выпуская пистолета из правой руки. Потеряв удобную позицию относительно тридцать первого этажа, они все-таки решили снова установить стол в качестве баррикады на ступеньку ниже пролета. Эта позиция позволяла неплохо защищаться в случае атаки как с верхнего этажа, так и со стороны двери, по-прежнему открытой. Укрепив свои позиции, плечом к плечу, с Лаурой в центре, они приготовились ждать нападения.

— Я тоже пережила в видениях мою жизнь в XIII веке, — услышал Хайме шепот Лауры.

— Что?

— Я была преданной приверженкой «Хранителей», как и мой отец. — Лаура говорила мягко, как будто исповедовалась. — Уайт убедил тебя взять меня на работу как секретаря, и «Хранители» приказали мне войти в катарскую секту. Я пошла в их центр, сказала, что много слышала о них и хотела бы узнать их лучше. Постепенно я завоевала доверие Кеплера. Его интересовала та информация о корпорации, которую я могла сообщить, в том числе и о тебе. Со своей стороны, «Хранители» тоже были очень довольны, что я рассказывала много о корпорации и о катарах.

— Это совпадает с тем, что рассказал Бек.

— Отчасти. Потому что, несмотря на мое изначальное неприятие катаризма, проповеди Дюбуа заставили меня задуматься. Однажды меня с завязанными глазами отвезли в Монсегюр, я была в пещере напротив гобелена с подковой и там пережила видение о моей прошлой жизни. Это меня потрясло.

Я ничего не рассказала «Хранителям» об этом событии, а также о последующих видениях. Когда я завершила мой цикл, прошло какое-то время, и я поняла, что твердо верю в учение катаров. Я рассказала Дюбуа о деятельности секты «Хранителей» и с тех пор стала информировать Кевина о секте.

— Значит, Карен знала, что ты — наша, а агент ФБР — враг?

— Да, она знала, но только обо мне, но не о Беке. Все произошло очень быстро, ночью, после твоего праздника. «Хранители» сообщили мне, что сегодня должно произойти что-то важное и я во всем должна подчиняться Беку. До этого я не знала, что этот человек — из секты.

— Могла бы и предупредить меня.

— О чем? Я не думала, что они решатся на такое. Кроме того, благодаря тому, что все действовали естественно, вы сейчас живы.

— Это правда. — Хайме неподвижно смотрел на лестничную площадку, откуда они ждали следующего нападения, и переваривал услышанное. Вдруг вспомнив первые загадочные слова Лауры, он захотел узнать больше. — Скажи, а ты знала меня в XIII веке?

— Да.

— А я тебя?

— И ты тоже.

В это момент заскрипела, открываясь, верхняя дверь. Дэн толкнул Лауру локтем.

— Перестаньте шептаться и будьте внимательны.

110

Гутьеррес убедился, что, вопреки правилам пожарной безопасности, служащим разрешили забрать личный транспорт. Группа пересекла пустой гараж без проблем, шеф преторианцев достал большую связку ключей и открыл металлическую дверь, ведущую в отсек для машин руководителей, там стояло несколько автомобилей.

Они застали врасплох двух охранников, которые сторожили лимузин. Те, увидев направленные на них дула, не раздумывая, подняли руки. Там же на полу они увидели преторианца, охранявшего лимузин. Мертвого.

Рэмси надел охранникам наручники, а Гутьеррес тем временем открыл дверцу машины. Дэвис и Андерсен сели назад, преторианец осмотрел замки, днище автомобиля, мотор, багажник и капот в поисках чего-либо необычного. Убедившись, что все в порядке, он сел за руль, Рэмси устроился рядом. Они попытались открыть дверь гаража дистанционным пультом, но безуспешно, система не работала. Гутьеррес дал указания Бобу и Чарли, и те поспешили к механизму ручного открывания двери.

Когда дверь была открыта наполовину, оказалось, что две машины, поставленные поперек, блокируют выезд. Гутьеррес дал задний ход, почти коснувшись стены гаража. Он подождал, пока дверь откроется полностью, и сказал:

— Пристегните ремни и наклонитесь; нам сейчас достанется.

Он нажал на газ, и на ограниченном пространстве всего метров в пятьдесят, к тому же на подъеме, ему удалось разогнать машину до третьей скорости. Внушительная масса лимузина ударила между двумя машинами, они были сильно помяты, но все еще перегораживали выезд. Лимузин потерял свой бампер, в целом же его каркас не получил видимых повреждений.

Гутьеррес позволил автомобилю скатиться обратно к стене гаража. Снаружи слышались выстрелы. Должно быть, Боб и Чарли оборонялись от охранников. Гутьеррес снова разогнал машину и бросил ее всем весом на стоящие машины. Они отскочили еще на пару метров, между ними образовался достаточно большой просвет, но тут лимузин заглох. Теперь пули барабанили по стеклам и по нижней части автомобиля, подбираясь к колесам.

Гутьеррес снова завел мотор и на полной скорости направил машину к проспекту с пальмами. Он нажал на сигнал и, проскочив первый светофор, спросил у Рэмси:

— Инспектор, не хотите проверить, работает ли здесь ваш телефон?

В этот раз Рэмси без проблем связался по телефону с полицией и начал давать инструкции.

Гутьеррес озабоченно наблюдал за своим шефом в зеркало заднего вида; тот уже очень давно не издавал ни звука. Дэвис никак не реагировал на возбужденную говорливость Андерсена, его взгляд казался потерянным, он был будто раздавлен всем случившимся. Слишком сильный шок. Как и у всех нормальных людей, возраст давал о себе знать, и эти события не были простым приключением для человека почти восьмидесяти лет. Старик был погружен в собственные мысли и от всех отгородился.

— Гас, — наконец заговорил Дэвис.

— Да, господин Дэвис.

— Я хочу, чтобы ты срочно связался с нашими лучшими сценаристами. С Шихамом или Уэйсом. Лучше с Шихамом. Я хочу обязательно встретиться с ним завтра.

— Да, сэр, — ошеломленно ответил Гутьеррес.

— Тут много материала для хорошего боевика, да и декорации обойдутся недорого.

Гутьеррес улыбнулся, увидев блеск в глазах Дэвиса. Старый черт оставался в форме.

111

— Не стреляй, пока не увидишь их лиц, — тихо сказала Лаура. — Дэн, ты бей по ногам, Хайме и я — в голову. Когда они упадут, надо будет убедиться, что они мертвы.

Все молчали. Сигнализация продолжала завывать, снизу слышались стоны Купера.

Те, кто был наверху, двигались с осторожностью. Один мужчина начал осторожно спускаться, на его лице был противогаз. За ним шел другой. Хайме и его группа выстрелили, и первый упал и скатился по ступенькам до самого пролета, другой убежал.

— Во второго мы не попали, — сообщил Хайме.

— Мы прикончили как минимум десять из них, — подсчитала Лаура. — Считая охранников здания и тех, кто явился со стороны, их не больше тридцати пяти. Бек мертв. Им пора бы понять, что они проиграли.

— Они, наверное, все еще надеются схватить Дэвиса, — предположил Дэн.

В эту минуту они услышали выстрелы прямо за спиной, с нижнего пролета. Сначала стреляли из пистолета, потом из винтовки.

— Дэн, Хайме, вниз! — закричала Лаура.

Подбежав, они увидели, что дверь открыта. Майк, приподнявшись на полу, сообщил им слабым голосом, держа пистолет:

— Они попытались напасть с тридцатого этажа, но я их отбил. Уверен, что попал в одного.

— Нам повезло, что они без связи и не могут скоординировать свои атаки, — сказал Хайме. — Дэн, останься с Майком. Я вернусь с Лаурой.

Едва Хайме повернулся, чтобы подняться, с тридцать первого этажа предприняли новую атаку. Лаура отстреливалась, Хайме почувствовал сильный удар в правое плечо, который отбросил его назад. К счастью, он уперся спиной в стену; бронежилет спас его. Лаура, хорошо защищенная в своем укрытии, продолжала метко стрелять, и нападающие отступили. Хайме, морщась от боли, добрался до своего места за столом.

— Они упертые фанатики, — пожаловалась Лаура с озабоченным видом. — Если будет так продолжаться и дальше, то, может, им и удастся добиться своего и уничтожить нас. Я надеюсь только на то, что они не применят взрывчатку.

— Уже прошло достаточно времени для того, чтобы Дэвис и другие покинули здание. — Хайме закричал: — Эй, кретины! Вы проиграли! Полиция уже едет сюда! У вас мало времени, чтобы спасти свои задницы!

Ответом ему был звук сигнализации и стоны раненых.

— Ты думаешь, сработает? — спросила Лаура.

— Это единственное, что мы можем сделать. — И снова закричал: — Бегите отсюда, пока еще можете. Ваш главарь мертв, а Дэвис сбежал из здания. Игра окончена!

Что-то упало и покатилось по ступенькам. Хайме инстинктивно укрылся за столом.

— Противогазы! — крикнула Лаура, которая не двигалась с места. — Граната со слезоточивым газом!

Хайме натянул противогаз и сделал знак Лауре, чтобы она его прикрыла. Затем прикладом ружья осторожно подтолкнул гранату к краю лестницы и спихнул ее вниз. Он вернулся к Лауре, лег рядом плечом к плечу. Они ждали в вынужденном молчании. Мысли Хайме вернулись к его возлюбленной. Карен! Боже мой! Хоть бы с ней все было хорошо! Она знала правду о Лауре, использовала его самого, как рассказал Бек, но все это было неважно. Если бы она просто любила его хоть десятую долю того, как он любил ее, Хайме все бы ей простил.

Лаура. Годы работы вместе. Однообразие, монотонность, и вдруг такое. Кто же она на самом деле?

Прошло около десяти минут напряженного ожидания, но ничего не происходило. Звук сигнализации трепал нервы, стоны Купера уже не слышались. Хайме больше не мог ждать. Он тронул Лауру за плечо и жестом показал ей, что пойдет на тридцать первый этаж. Она отрицательно покачала головой и жестом же ответила, чтобы он подождал. Хайме подождал еще. Дым постепенно становился менее плотным. Пять минут. Шесть. Хайме больше не мог бороться со своим беспокойством за Карен, ему надоел неудобный противогаз. Он приподнялся. Лаура показала, что тоже пойдет с ним. Они перелезли через стол, держа под прицелом коридор тридцать первого этажа. Напротив двери никого не было. Лаура направила пистолет на лестницу наверх, но она тоже была пуста. Сердце Хайме колотилось в груди. Пусть Карен будет жива! Они перешагнули через множество трупов и вошли в коридор. Никого. Похоже, «Хранители» на всех парах покинули здание, бросив тела товарищей. Хайме бегом помчался в свой новый кабинет.

Дверь была закрыта, и когда они зашли, то убедились, что газ сюда не проник. Труп Бека лежал на полу. Кто-то его переложил и перевернул. Хайме снял противогаз и постучал косточками пальцев в дверцу шкафа, где пряталась Карен. Ответа не было.

— Карен, опасность позади. Ты в порядке?

Он снова постучал, и дверь легко отворилась. Карен была внутри, согнувшись в три погибели и с выражением страдания на лице.

— Нет, не в порядке.

— Что с тобой? — с тревогой спросил Хайме.

Выходя, Карен подарила ему широкую улыбку.

— Я сломала два ногтя, пока удерживала эту проклятую дверь, — сказала она, обнимая его.

Пятница

112

— Почему я должен считать, что катары лучше «Хранителей»? — допытывался Дэвис. Хайме посмотрел на него, и его рука застыла, не донеся вилки до рта. «Это будет дружеский обед», — предупредил его Гутьеррес, передавая приглашение. И вот теперь он оказался лицом к лицу со стариком в роскошной столовой, которая плавно переходила в огромное помещение, наполненное воздухом и светом и занимавшее большую часть южного крыла тридцать второго этажа здания корпорации. Оно было очень мало повреждено во время нападения заговорщиков, и его быстро отремонтировали.

Изысканный дизайн помещения делил пространство, практически лишенное стен, на различные зоны, среди которых был и кабинет, располагающий к сосредоточенности, и столовая, зовущая отдохнуть, и просторная гостиная, которая могла вместить сотни приглашенных в случае праздника. Антиквариат, произведения современного искусства, эклектичная мебель прекрасно сочетались друг с другом, что доказывало хороший вкус и чувство стиля хозяина.

Большие панорамные окна позволяли любоваться чудесным видом больше чем на сто восемьдесят градусов. Океан блестел далеко, вплоть до Санта-Моники и даже еще дальше, за Палос-Вердес, на юг. Был сияющий солнечный день, и Рут опустила шторы на некоторых окнах, чтобы смягчить яркий свет.

— Благодаря катарам вы разоблачили махинации с миллионными суммами, спасли свою жизнь и избежали того, чтобы фундаменталистская секта взяла корпорацию под контроль. Вам этого кажется мало? — ответил Хайме.

— Это верно, но в результате катары получили больше власти, чем раньше. Может быть, они затеют то же самое, что и «Хранители»?

— Я — единственный, кто получил власть, и только потому, что вы мне ее дали. А вы это сделали, потому что у вас хорошие информаторы. Вы знаете, что катары — не секта. Они не преследуют материальных целей, как другие, а только стремятся к духовному развитию человечества. Мы не боремся за власть над корпорацией, мы против того, чтобы другие, носители ультраконсервативной идеологии, завладели этой властью. Мы полагаем, что влияние корпорации на аудиторию нейтрально или даже способствует совершенствованию человека, и хотим, чтобы так и продолжалось.

— Значит, катары одобряют мою авторскую политику? — Разговор забавлял Дэвиса.

— Да, и мы, катары, можем быть хорошими союзниками, если вы будете принимать нас такими, какие мы есть. Всем нужны друзья, вам тоже.

— Мне говорили, что вы приняли катаризм недавно.

— Это так.

— Знаете, у вас большое будущее. — Улыбка Дэвиса стала ироничной. — И так как вы находитесь в процессе смены религий, возможно, я мог бы порекомендовать вам другую, которая бы способствовала вашему карьерному росту.

Хайме внимательно посмотрел на него. Старик наблюдал за Хайме с загадочной улыбкой сфинкса на морщинистом лице; Хайме не мог поверить своим ушам. Дэвис проверяет его? Испытывает его реакции? Или прощупывает его всерьез?

— Такие разговоры запрещены конституцией, господин Дэвис.

— Нет. Отнюдь. У меня есть свидетель, который поклянется, что мы не говорили об этом, — сказал Дэвис, указывая на Гутьерреса, который обедал вместе с ними.

— Вы говорите о принятии веры, как о вступлении в элитный клуб. «Станьте членом моего клуба и получите массу преимуществ в карьере и общественной жизни».

— А чему вы удивляетесь? Люди постоянно что-то меняют. Работу, религию и любовников. Вы развелись несколько лет назад и несколько недель назад сменили религию. Почему бы вам не поменять ее снова?

— Неразумно отказываться от возможностей, которые предлагает жизнь. — Осторожно ответил Хайме. — Но никакие профессиональные преимущества не смогут компенсировать мне ту сентиментальную привязанность, которую я потеряю в этом случае.

— А! — Улыбка Дэвиса стала шире, он бросил заговорщицкий взгляд на Гутьерреса, который, как всегда, сохранял невозмутимость. — Эта блондиночка, правда?

Не отвечая, Хайме сосредоточился на обеде.

Они помолчали. Вскоре Дэвис снова заговорил, но уже другим тоном, его улыбка испарилась.

— То, что произошло неделю назад, очень серьезно. Я имею в виду «Хранителей». Погибли некоторые из наших и многие сектанты, но, вполне вероятно, главари остались живы. Я не могу ждать, пока вы обнаружите необходимые улики и передадите их правосудию. На некоторых из них мы никогда ничего не соберем; я надеялся, что Уайт заговорит, но ошибся. Катары имели внедренных к «Хранителям Церкви» двойных агентов, и я хочу, чтобы вы мне сообщили имена самых важных лиц и степень их ответственности. Смерть Керта остается неотомщенной, и я знаю другую форму правосудия, более быструю и эффективную.

— Катары никогда на такое не пойдут. Принцип «око за око» противоречит их идеям, подобные поступки — промысел злого Бога, Бога ненависти, Ветхий Завет. Я сообщу имена только тех, против кого у нас есть улики, которые мы можем передать следствию.

— А я верю в идею «око за око». Я ничего не прошу у катаров. Я прошу вас лично. Эти люди все еще представляют опасность, необходимо отрезать голову этой змее, пока она снова не укусила.

— То, что вы предлагаете, незаконно. Если я раскрою вам имена, зная ваши намерения, то превращусь в сообщника и могу попасть за это за решетку. Я не собираюсь этого делать.

— Черт вас побери, Хайме! — Дэвис ударил по столу. — Не будьте идиотом! Вы и ваша подруга рискуете даже больше, чем я. «Хранители» верят и в Ветхий Завет, и в месть. С вами у них счет уже не на одно «око». Я просмотрел информацию о древних катарах. Некий Брис Ларго писал о них: «В истории человечества катаризм был той Церковью, которая успела только простить и исчезнуть».

На что вы рассчитываете? Простить их и снова исчезнуть, когда «Хранители» восстановят свои силы и смогут отомстить? Конечно, катары — не секта! Эта шайка придурков!

Хайме пожал плечами.

— Катары никогда не будут помогать вам вершить свое собственное правосудие. Никогда! Это идет вразрез с самыми фундаментальными убеждениями. И я с ними.

— Не будьте дураком! Вы хотите совершить самоубийство? Забудьте об этих людях. На кону ваша собственная жизнь. И, может быть, моя. И я этого так не оставлю. — Старик на мгновение замолчал, затем продолжил еще более энергично. — Я уже не прошу вас, я требую! Мне нужны имена!

Дэвис говорил теперь почти с устрашающей силой, которая и сделала его легендарным в Голливуде. Но Хайме не поддался на этот грозный тон, напротив, в его душе нарастало возмущение, и он вдруг почувствовал ненависть к этому маленькому сморщенному старикашке. Эта ненависть явилась к Хайме из прошлого.

— Что вы намерены сделать, Дэвис? Создать новую Инквизицию? Вам нравится посылать людей на костер, верно? Вам нравится запах паленого мяса и чужого страдания. — Хайме встал со своего стула. Он чувствовал глубокую и давнюю неприязнь к старику, которая шла из глубины его сердца. — Прошло восемь веков, и вот вы хотите повторить историю, правда, избрав других в качестве жертв. Вы снова жаждете уничтожать, правда? Не рассчитывайте на меня!

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Дэвис смотрел на него с удивлением.

Суббота

113

— У них все хорошо, как ты думаешь? — спросила Карен.

— У них все непросто, но они очарованы друг другом, — ответил Хайме. — Я никогда не видел Рикардо таким влюбленным, он везде ходит за Лаурой, как подросток.

Хайме и Карен сидели на качающейся скамейке в аккуратном саду Беренгеров в Лагуна-Бич. Бугенвилии, розовые кусты, колибри. Они пили «корониту», в саду уже был накрыт стол. Хуан Беренгер только что закончил приготовление паэльи и гордо поставил ее на приставной столик. Старик встал рядом со своим произведением кулинарного искусства и объявил по-испански:

— Паэлья готова, и в течение пяти минут мы должны ее попробовать!

— Сейчас я закончу, дон Хуан, и мы сядем. Обещаю, всего пять минут, — сообщил Рикардо, который с помощью Лауры готовил гамбургеры.

— Что они сказали? — спросила Карен.

— Что садимся за стол через пять минут.

— Когда ты понял про Лауру?

— Когда мы сидели в засаде на лестнице, она сказала, что мы знали друг друга. Мы остались живы благодаря ее меткости и хладнокровию, в бою она вела себя так невозмутимо, как будто поучаствовала в тысячах схваток. Еще раньше я заметил в ней что-то странное и знакомое. Вначале я отбросил ту идею, но к концу перестрелки был уверен: она — Мигель де Луизьен! Королевский знаменосец и, как и Уго де Матаплана, мой лучший друг в те времена.

— Я тебе уже говорила, что, согласно катарскому учению, души, созданные добрым Богом, не имеют пола. — Карен весело улыбалась. — Пол и тело — создания злого Бога и демона-соблазнителя.

— Да уж, вот было бы насмешкой демона, если бы мы родились одного пола, — проговорил Хайме нарочито встревоженным голосом. — Что бы мы делали?

— Ну, ты знаешь, у меня есть альтернатива. — Карен расхохоталась над выражением лица Хайме. — Это шутка, дурачок!

Но Хайме такое замечание не показалось остроумным, и он ничего не ответил. Воспоминание о Кевине встало между ними, страх потерять Карен пронзил его, как молния. Черт! Неужели правда, что она его использовала? Ему хотелось отделаться от этой мысли, имело значение только настоящее, а в данный момент его любимая была с ним.

Карен потешалась над ним, но, увидев признаки грозы в его глазах, попыталась смягчить ситуацию:

— Тебе повезло: твоя возлюбленная в прошлом стала твоей возлюбленной в настоящем.

— Супругой.

— Хорошо, супругой, — согласилась она, целуя его в щеку. — И ты не только встретил своих лучших друзей, но они, в конце концов, еще и поженятся.

— Ты думаешь? Ты говорила с Лаурой? — Хайме снова заинтересовался разговором. — Что она говорит о Рикардо?

— Что он привлекательный и очень ей нравится, но у него какие-то сексуальные проблемы. Мне кажется, она опасается, что он слишком распущенный, даже развратный.

— Этого она боялась еще восемьсот лет назад. — Хайме смеялся. — Правда, Рикардо был большим бабником, но настоящая проблема в том, что Лаура слишком много знает о нем. Она помнит его по прошлой жизни, а Рикардо ее — нет. И, конечно, заниматься любовью с другом, согласись, не так уж просто.

— Речь не об этом. — Карен тоже засмеялась. — Я думаю, трудности возникают из-за слишком пуританских традиций ее семьи. Не забывай, что Лаура была стопроцентно убежденным «Хранителем». И вот она встречает Рикардо, тот говорит ей пару комплиментов, приглашает потанцевать, восхищается ею, а потом предлагает переспать с ним. По манере общения Рикардо она понимает, что это его обычный стиль и приходит к выводу, что твой друг — распутник.

— Это доказывает, что моя секретарша чрезвычайно умна. Но все будет хорошо, вот увидишь. Рикардо сходит по ней с ума и готов исправиться. Вчера вечером они встречались. И Рикардо, очень счастливый, рассказал, что Лаура позволила поцеловать себя в губы. Вот увидишь, они поженятся.

— Да, но их отношения будут непростыми.

— Все самое лучше — непросто, — философски заметил Хайме, думая о своем случае.

— Несу салат! Все за стол! — крикнула Дженни, дочка Хайме, неся огромную миску салата. За ней шла бабушка Кармен.

Все с аппетитом набросились на угощение и, как один, нахваливали паэлью дона Хуана.

— Большое спасибо, — отвечал тот, счастливый и гордый.

— Господи! — С укором сказала Кармен. — Говори с ними по-английски, они же тебя не понимают!

— «Спасибо» они понимают, — защищался Хуан. — Я потому и говорю с ними по-испански, чтобы они научились. Знание испанского может пригодиться им в будущем.

Рикардо и Хайме обменялись веселыми взглядами, понимая, что сейчас разгорится обычный милый спор, который чета Беренгер всегда вела в окружении хорошо знакомых людей.

— Нет, ты посмотри, Хайме! — Кармен темпераментно всплеснула руками. — Всю жизнь твой отец надоедал мне с каталонским! А теперь вбил себе в голову научить свою внучку испанскому! Ты понимаешь? Что за наказание мне с этим старым упрямцем! — Затем Кармен снова обратилась к Хуану. — Ты сейчас напугаешь девушек, и эти двое останутся холостяками на нашу голову.

— Старая ворчунья, — ласково укорил ее Хуан. — Просто тебе завидно, что твой кубинский рис не получается у тебя так хорошо, как у меня моя паэлья.

— Ну-ка, папа! — Хайме решил подлить масла в огонь. — Расскажи-ка мне об этом. Ты всегда заставлял нас говорить с тобой по-каталонски. А теперь воюешь за то, чтобы сначала Дженни, а потом Карен и Лаура говорили по-испански? Что же ты на старости лет поменял убеждения?

— Ах, сынок! — ответил Хуан с улыбкой и показным смирением. — Боюсь, что с ними я опоздал на поколение. Они понятия не имеют, где находится то место, где я родился!

— Ну и ну! — Хайме продолжал подкалывать отца. — Значит, на старости лет ты отказался от своих идеалов!

— Нет, Хайме, — отрезал тот, — просто я приспособил их к ситуации.

Хайме задумчиво смотрел на отца, пытаясь понять, что тот хотел сказать. Затем он взглянул на Карен, которая внимательно слушала их разговор, ничего не понимая, но угадывая его смысл.

С другого конца стола Рикардо отпустил шутку на английском, и Карен заразительно засмеялась, к ней присоединились все остальные.

Разговор, теперь по-английски, перешел к другим темам.

Обед закончился. Кармен была с Дженни, она выгнала всех из кухни, позволив только внучке ей помочь.

Рикардо решил показать Лауре цветы в самом удаленном уголке сада, видимо, рассчитывая заслужить еще один поцелуй.

Хуан Беренгер за столом наслаждался второй чашкой кофе, смаковал испанский бренди и большую контрабандную гаванскую сигару. С другой стороны стола Хайме и Карен раскурили сигару с ним за компанию. Зимнее солнце заливало стол, легкий ветерок шевелил листья деревьев. Никто не разговаривал, все вокруг было наполнено глубочайшим спокойствием. Хайме подумал, что это один их тех моментов, которые следует трепетно сберегать в памяти, коллекционировать, как сокровища. Он был счастлив. Но вопросы возвращались, чтобы испортить ему момент умиротворения. Сколько продлится его роман с Карен? Он бы хотел, чтобы это было навсегда, но никто не дал бы ему ответа. Сколько процентов было настоящего чувства, а сколько — манипуляции? Чего на самом деле добивались катары? Кто был их тайным шефом? Ему было трудно поверить, что в этой роли выступал Андерсен. Элегантный яхтсмен, он был прекрасным адвокатом, но, увидев, как тот вел себя в минуты опасности, Хайме убедился, что Андерсен не был тем самым лидером. Кто бы это мог быть?

«Какая разница?» — сказал он себе. В этой жизни никогда не узнать всех ответов, надо уметь наслаждаться жизнью, несмотря на все сомнения. И Хайме хотелось насладиться этими моментами на сто процентов. Он посмотрел на Карен. Как он ее любил! Она ответила на его взгляд и нежно улыбнулась. Затем жестом заговорщицы показала на Хуана. Хайме понял.

— Хуан, — сказал он по-английски. — У Карен к тебе вопрос.

— Спрашивай, красавица. — Старик улыбнулся под белой бородой.

— Да ну, Хайме! — запротестовала Карен. — Если все так, как я думаю, то эта тема слишком личная, чтобы о ней спрашивала я. Ты его сын, и это твое дело — задавать такого рода вопросы.

— Хорошо, договорились, — согласился Хайме и, помолчав, спросил: — Отец, ты покинул свою землю в поисках свободы, пересек Средиземное море, потом Атлантический океан, чтобы попытаться разыскать ее на Кубе. Ты был упорен на пути к твоей цели, отвез нас в Нью-Йорк и, в конце концов, в Калифорнию. Ты, наконец, нашел ее, твою свободу? Ты — свободный человек?

Хуан внимательно слушал, кивая по ходу рассказа сына и подтверждая то, что тот говорит. Однако когда Хайме закончил, отец застыл неподвижно, глубоко задумавшись. Хуан выпустил несколько колечек дыма. Потом посмотрел в сторону далеких деревьев, и взгляд его устремился к мысленным горизонтам.

— Видишь ли, Хайме, — сказал Хуан после долгой паузы. — Мой отец умер во имя этой дамы по имени Свобода, и я потратил свою жизнь на ее поиски. Но в каком-то месте моего длинного пути я вдруг почувствовал усталость, присел и решил заключить соглашение между моими идеалами и моими возможностями.

Молодые люди переглянулись с удивлением, между тем Хуан смотрел на них, затягиваясь сигарой.

— Ты хочешь сказать, что отказался от своих поисков?

— Я только сказал, что пошел на компромисс.

— Но ведь пойти на компромисс — значит отступить, не добиться желаемого, — удивилась Карен. — Разве это не отказ?

— И да, и нет.

Они молча смотрели на отца Хайме, ожидая разъяснений. Хуан сделал большой глоток бренди, отпил немного кофе, глубоко затянулся сигарой и улыбнулся.

— Много лет назад один мой друг тоже как-то сказал мне, что пошел на компромисс между своими мечтами и возможностями. Этот человек объехал весь мир, гоняясь за своей мечтой. Но мечты всегда оказывались быстрей его.

Тогда я так же возмутился, как вы сейчас. Но жизнь научила меня, что для достижения победы часто приходится торговаться. С тех пор как мой друг заключил договор с самим собой, он научился мечтать о достижимом и поэтому смог реализовать свои мечты. — Хуан снова замолчал, повторяя манипуляции с бренди, кофе и сигарой. — Знаете, дорогие мои Карен и Хайме, что такое свобода?

— Ну… — начал отвечать Хайме.

— Это утопия, — перебил его Хуан. — Свобода — это понятие, нечто, что существует только в голове. Она разная для каждого человека, у нее есть физическая сторона и ментальная. Если физическая сторона хотя бы частично воплотилась, все остальное можно домыслить. Свобода — это возможность делать то, чего человек желает. Я научился желать. И делаю то, что желаю. Я свободен.

Они обдумывали его слова, тем временем Хуан вернулся к бренди, кофе и сигаре.

— Дедушка! — Дженни прибежала из кухни в сопровождении Кармен, которая несла горячий дымящийся кофейник со свежим кофе. Девочка села рядом с Хуаном и по-хозяйски взяла его за руку. — Дедушка, расскажи нам историю про Кубу или Испанию.

— Да, моя радость. — И, улыбаясь взрослым, сказал: — Только не заключайте с собой соглашений, пока не доживете до шестидесяти лет.

— Почему не раньше?

— Потому что, если вы сделаете это раньше, вам нечего будет рассказать вашим внукам.

Понедельник

114

— Странное сообщение пришло по электронной почте. — Дэвис поднял глаза от контрактов, которые просматривал, и взглянул на Гутьерреса. — Оно адресовано вам, с копией для меня.

— О чем речь?

— Позвольте, я выведу его вам на экран. — Гутьеррес вошел в почту Дэвиса под его паролем. — Вот, смотрите. Список лидеров секты. Список имен служащих корпорации и степень ответственности. Высокий, средний, низкий. Намного больше информации, чем вы просили.

— Я рад. Я знал, что в глубине души Беренгер — наш человек. Лучше выколоть глаз врагу до того, как он выколет его тебе. — Дэвис долго смотрел на экран, потом тихо добавил: — Уайт и Дуглас мертвы. Ника Мура ждет суд и годы заключения. Мы еще поговорим с ним, когда он выйдет. — Он показал на имена на экране. — Ты знаешь, что следует делать. Начни с Кохрэйна и этих двоих. Когда с ними будет покончено, еще раз просмотрим список.

— Да, сэр. — Гутьеррес отметил имена в своей записной книжке, а Дэвис вернулся к контрактам так невозмутимо и естественно, словно не подписал только что приговор, а попросил принести кофе.

По прошествии нескольких минут Гутьеррес снова заговорил.

— Тут есть одна странность. Доступ в почтовый ящик Линды Америко не был заблокирован после ее убийства, ее имя стоит в качестве подписи к сообщению, а само сообщение отправлено с ее компьютера и с помощью ее персонального пароля. Все так, как будто она сама его послала, но мы-то знаем, что она погибла. — В голосе Гутьерреса зазвучала ирония: — Сообщение с того света?

— Нет, Гас, — ответил Дэвис, обдумав вопрос. — Мертвые не пишут писем. Это просто самый надежный способ послать информацию, не оставляя следов. Очень разумно, особенно если потом будут смертельные случаи и обстоятельства осложнятся.

Кроме того, ты знаешь, что Линда была катаркой, а катары верят в реинкарнацию. Давай подключим немного воображения, Гас. Линда Америко возродилась и просит нас свершить правосудие над ее убийцами. — С улыбкой он добавил: — Да. Мне нравится эта мысль: сообщение на самом деле пришло от Линды, а Беренгер — хороший катар, он никогда не дал бы информации, которая приведет к смерти невинных. Разве не говорят катары, что принадлежат к Церкви любви?

Гутьеррес кивнул.

— Значит, Беренгер стал катаром из-за любви. Из-за любви к женщине. — Дэвис задумчиво посмотрел поверх стола из орехового дерева в окно на Тихий океан и добавил: — Он влюблен сильно, но не думаю, что слепо или безумно. Он не похож на человека, который теряет голову из-за чистой катарской любви.

— У меня такое впечатление, что Беренгер не отправлял этого сообщения, — прервал его Гутьеррес.

— Конечно, это он. А кто же еще?

— Информация слишком полная: упоминаются имена даже «мелких сошек», а это намного больше, чем вы просили. Сообщение отправил кто-то, кто желает, чтобы мы искоренили всех «Хранителей» до единого. Кто-то, кто претендует на власть внутри корпорации. Возможно, это истинный лидер катаров, скрытый лидер.

— Может быть, ты прав в том, что катары затевают какую-то интригу, но сообщение отправил Беренгер. Мне нравится этот парень, я думаю, он мне верен и может быть полезен нам в будущем. Без «Хранителей», поддерживающих равновесие, через несколько лет в корпорации может развестись слишком много фанатичных катаров, и тогда нам придется что-то с этим делать.

Гутьеррес внимательно посмотрел на старика и понял, насколько далеко вперед тот заглядывает. Конечно, Дэвис не верит в реинкарнацию! Она для него совершенно бессмысленна: он просто никогда не собирается умирать!

Преторианец продолжал считать, что сообщение не от Беренгера. Он пожал плечами, но не от безразличия, а оттого, что снова плохие предчувствия пронзили болью его поясницу.

Пятница

115

Экран компьютера дрожал, нервные пальцы отбивали на клавиатуре секретный код: «Архангел». Курсив мышки подошел к ссылке «новое сообщение». «Братья, вчера еще один из наших был убит. Многие пали в битве за Иерихон, но истребление продолжается.

Дэвис жестоко мстит. Если он узнает ваши имена, вам грозит смертельная опасность.

Вы должны спрятаться. Бегите все, кто чувствует над собой угрозу. Сейчас нам надо укрыться и принять послушание, чтобы быть достойными явиться перед Богом. Он пожелал научить нас смирению через поражение. Но клянусь вам перед Господом нашим, что мы вернемся, и наша месть будет библейской.

Ждите моего сообщения, ждите с верой моего зова. Архангел II». Пальцы замерли над клавиатурой, и сообщение отправилось к многочисленным адресатам.

Суббота

116

Несколькими часами позже, в субботу утром, другое сообщение, совсем иного содержания, было закинуто в Интернет:

«Братья/сестры катары первого уровня;

Милосердный Бог даровал нам победу, и теперь наши братья занимают ключевые позиции в корпорации.

Чудовище было побеждено, а наши враги продолжают гибнуть от рук Дэвиса.

Пришло время исподволь укреплять наши позиции. В нужный момент каждый из вас получит подробные инструкции.

Корпорация станет амвоном для распространения нашей веры».

Женские руки с короткими ногтями на двух пальцах правой руки напечатали подпись: «Линда Америко». Едва отправив сообщение, автор поспешил стереть его.

Женщина выключила компьютер и тихо, стараясь не разбудить своего друга, вернулась в постель.

Content

Хорхе Молист
Возвращение катаров

Понедельник

Среда

Четверг

Пятница

Воскресенье

Понедельник

Среда

Пятница

Суббота

Воскресенье

Вторник

Среда

Пятница

Суббота

Воскресенье

Вторник

Вторник

Суббота

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Вторник

Пятница

Суббота

Понедельник

Пятница

Суббота