Рошани Чокши

Звездная королева

Roshani Chokshi

The Star-touched Queen

© Roshani Chokshi, 2016

© Эбауэр К. А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Моей семье: первым, кто выслушает, и последним, кто станет отговаривать

Часть первая. Пропавшая принцесса

1. Не призрак

Глядя в небо над Бхаратой, я словно обменивалась с ним секретами. Познавала потаенное, личное, будто проникала за завесу ста миров. Стоило поднять глаза, и на миг я могла представить все, что небеса скрывали от прочих. Видела, как ветра распахивают серебристые рты в зевке и засыпают, свернувшись клубком. Видела луну, что изгибается улыбкой-полумесяцем. Поднимая глаза, я познавала жизнь, столь же необъятную, как само небо. Столь же бесконечную. И столь же неизведанную.

Но сегодня было не до витания в облаках. Долг приковал мой взор к погребальному костру, что медленно продвигался к гарему. Я подавила рвущийся наружу кашель. От закопченных курильниц тянулся дым, наполняя мои легкие густым приторным запахом горящих бархатцев. Подле костра рвали на себе волосы плакальщицы, подвывая и размазывая по лицам пепел. Я бы прониклась представлением, но их выдавали скучающие взгляды. Явно наемницы. Истинной скорби при дворе моего отца не было места.

От погребальной процессии гарем отделяла ширма из слоновой кости, но я все же мельком увидела раджу [1] через решетку. В белом шервани, на шее ожерелье с нанизанными родовыми камнями его детей. У самого горла в водянистом утреннем свете блеснули и мои камни – горстка тусклых сапфиров. Отец склонил голову к уху бледного придворного и заговорил вполголоса. Отнюдь не о мертвой жене на костре. Он, верно, даже имени ее не знал. Ее звали Падмавати. У нее было круглое лицо, и каждое утро она напевала, с затаенной улыбкой поглаживая свой растущий живот. Я ни разу не слышала от нее дурного слова. Ни о ком. Даже обо мне.

Нет, отец обсуждал войну. Ее тень нависала над нами испокон веков, порой незаметная, но незыблемая. Я мало что знала о войне, однако всюду видела ее след. На болезненно-желтоватом лице отца. В горестно опущенных бровях придворных. В опустевшей казне и под навесами, где дожидались сожжения некогда полные сил солдаты.

Я наклонилась ближе, пытаясь разобрать слова раджи, но меня тут же отдернули назад.

– Убирайся, – прошипела матушка Дхина. – Негоже тебе стоять впереди.

Я стиснула зубы, но отступила, не проронив ни звука. Не стоило давать женам лишний повод для злости. Хоть они и прикрывали губы шелком, слова их были остры, как обнаженные кинжалы. Никто не поверил придворному лекарю, объявившему, что Падмавати умерла родами. В их глазах существовал лишь один убийца…

Я.

* * *

В призраков в Бхарате тоже не верили, ведь мертвые не задерживаются на земле и мгновенно перерождаются. Освободившись, душа воплощается заново: тигром ли с великолепными полосками, ясноглазой гопи [2] или раджой в усыпанном драгоценностями одеянии. Я так и не решила, считать ли реинкарнацию способом устрашения или посланием надежды. «Следи за своими деяниями, чтобы не вернуться тараканом. Раздавай милостыню бедным, и в следующей жизни станешь богатым». Из-за этого все добрые поступки вызывали сомнения.

И все же приятно было сознавать, что в моем краю нет призраков. Значит, и я жива. Да, для всех вокруг я равно что мертвая, но хоть не призрак. Не спектральный отпечаток того, что существовало, умерло и не смогло покинуть наш мир. Это давало мне шанс на жизнь.

Когда погребальная процессия завершила свой путь, солнце едва озаряло небосвод. Скорбящие разбрелись сразу после королевской речи, и теперь на похоронах Падмавати верховодило лишь пламя. Когда же по дворцу разнесся звон полуденного колокола, даже запахи – дыма и лепестков, соли и жасмина – исчезли, унесенные ветрами в далекое и безмолвное царство мертвых.

Передо мной сверкали залы гарема, пронзительные, точно глаза хищника. Свет цеплялся за изгибы статуэток и скользил по отражениям в неподвижных водах бассейнов. Вдалеке распахнулись огромные двойные двери, запуская внутрь мягкий полуденный зной. Я никогда не доверяла тишине гарема.

В тени за моей спиной скрывались жилые комнаты и личные покои жен и моих единокровных сестер. Няньки в королевской детской укладывали малышей спать. Наставники занудно вещали помолвленным принцессам о землях и предках их будущих мужей.

У меня тоже была назначена встреча. С очередным наставником. Бедолаги. Никто из них не задерживался надолго – по моему ли решению или по собственному, зависело от человека. Не то чтобы я не любила учиться, просто от них не могла узнать того, чего на самом деле желала. Знания, к которым я стремилась, парили высоко над их головами. Буквально.

Снаружи, за толстыми стенами гарема, загрохотали гонги. В воздух с раздраженным криком взвились вырванные из сна попугаи. Знакомое шарканье остроконечных башмаков, перезвон золотых кисточек и нервные голоса слились в низкий гул. Советники отца направлялись в тронный зал, дабы выслушать его волю.

С минуты на минуту он должен был объявить о своих планах борьбы с мятежными королевствами. Сердце екнуло. Отец никогда не начинал вовремя, зато сразу переходил к делу, не тратя ни секунды на пустую придворную болтовню. Значит, мне пора было спешить в тронный зал, а ведь еще предстояло встретиться с «наставником недели». Я молилась, чтобы он оказался простаком. А еще лучше – суеверным.

Отец как-то сказал, что истинный язык дипломатии сокрыт в паузах между словами. Мол, главное орудие политика – тишина.

Как выяснилось, тишина также орудие шпиона.

Я сняла все, что могло издать хоть малейший шум – золотые браслеты, длинные серьги, – и спрятала за вырезанной из камня фигуркой майны. Перемещение по гарему походило на погружение в таинство. Из ниш вдоль коридоров выглядывали статуи грустноглазых богов и богинь, что изгибали спины, будто пойманные в вихре танца. Свет, преломляясь в гранях хрустальных чаш, падал на стены яркими лучами цвета свежей крови, а зажженные дии [3] обволакивали зеркала и залы дрожащей дымкой и ароматом лепестков. Я шла, касаясь острых краев. Мне нравилось ощущать под пальцами камень – его твердость напоминала мне о собственной материальности.

Стоило свернуть за последний угол, как по коже побежали мурашки от резкого смеха гаремных жен, наполнившего коридор. Единственное, что мне в них нравилось, это постоянство в привычках. Вся моя жизнь строилась на однообразии их будней. Я, наверное, с точностью до удара сердца могла предсказать, когда они решат обменяться сплетнями.

Я уже почти прошмыгнула мимо, как вдруг замерла от звуков имени… моего имени. По крайней мере, именно оно мне послышалось. Я сомневалась, но двинуться дальше не могла, как бы ни хотела убраться подальше отсюда.

Затаив дыхание, я шагнула назад и приникла ухом к занавеске.

– Жаль, – раздался голос, охрипший от многолетнего курения кальяна с ароматом роз.

Матушка Дхина. Она правила гаремом железной рукой. Может, она и не подарила радже сыновей, но обладала несомненным достоинством: живучестью. Она перенесла семь беременностей, двух мертворожденных малышей и потливую горячку, что за последние три года унесла жизни восьми жен. Слово матушки Дхины было законом.

– Чего жаль?

Жеманный голос. Матушка Шастри. Вторая по главенству. Из молодых жен, но недавно родила близнецов. Она была гораздо коварнее матушки Дхины, но ей недостает амбиций, что свойственны истинному злу.

– Жаль, что Адвити ушла не так, как Падмавати.

Я стиснула кулаки, впиваясь в ладони ногтями. Адвити. Я пробыла с ней не так долго, чтобы успеть назвать матерью. И не знала о ней ничего, кроме имени и смутных слухов, будто она не ладила с другими женами. Особенно с матушкой Дхиной. Когда-то они были соперницами. И даже смерть не даровала ей прощения матушки Дхины. В остальном Адвити оставалась туманным образом в моей голове. Порой, не в силах уснуть ночами, я пыталась наполнить его красками, но ничего не могла вспомнить – ни длины ее волос, ни аромата ее кожи. Адвити была загадкой, и от нее мне досталось лишь имя и ожерелье. Я инстинктивно потянулась к ее последнему дару: круглому сапфиру на жемчужной нити.

– Обычно, если женщина умирает в родах, то и ребенок тоже, – прохрипела матушка Дхина, и я почти ощутила запах дыма, клубящегося меж ее зубами.

Матушка Шастри порицающе цокнула:

– Нехорошо так говорить, сестра.

– И почему же? – звонко спросила еще одна жена. Я не узнала голос, должно быть, новенькая. – Ребенку положено жить дольше матери. Жаль, что сын Падмавати умер вместе с нею. А кто такая Адвити?..

– Уже никто, – рыкнула матушка Дхина, и юная жена осеклась. – Она была лишь куртизанкой, попавшейся на глаза радже. Майявати ее дочь.

– Та? С гороскопом?

И еще один голос присоединился к беседе:

– А правда, что она убила Падмавати?

Да, бхаратцы не верили в призраков, но гороскопы – совсем другое дело. Целые жизни в королевстве строились вокруг выпавшей каждому астральной оси. Похоже, только отец не относился к гороскопам серьезно. Он считал судьбу чем-то податливым, что можно изменить, повернуть в любую сторону и истолковать в нужном ключе. Но придворные оставались при своем мнении. Какая бы магия ни помогала читать послания в звездах, мой небесный прогноз был мрачен и тернист, о чем жены раджи не позволяли мне забыть. Из-за них я возненавидела звезды и проклинала ночное небо.

– Вполне может быть, – пренебрежительно бросила матушка Дхина. – Дурная судьба сеет вокруг несчастья.

– Так это правда?

Сколько раз я задавала себе тот же вопрос? Я пыталась убедить себя, что все это лишь пустая болтовня гаремных жен и череда неудачных совпадений, но порой… порой я сомневалась.

– Раджа должен избавиться от нее, – сказала матушка Шастри. – Пока ее напасть не перекинулась на другого.

– Да как тут избавишься? – фыркнул кто-то. – Разве на ней кто женится с таким гороскопом? Она несет смерть, куда бы ни пошла.

Новая жена со звонким голоском взволнованно прошептала:

– Я слышала, будто ее тень ни на миг не замирает.

– Слуги говорят, – подхватила еще одна, – что ей кланяются змеи.

Я оттолкнулась от стены. Я знала все сплетни и не желала снова их слушать. Обидные слова будто ползли по моей коже, и я мечтала их стряхнуть, избавиться от оскорблений, насмешек, намеков. Но они вцепились намертво, проникая в меня густым дымом, вытесняя кровь из вен, пока я до краев не наполнилась ненавистью.

Вдали раздался второй удар гонга. Я ускорила шаг, туфли застучали по мрамору. Когда я бежала через сад, пронизанный солнечными лучами, что-то вдруг показалось мне жутко неправильным. Но я не понимала, что именно, пока свет не проник сквозь кроны фиговых деревьев, исполосовав меня точно тигра, пока на мощеную дорожку перед зданием архивов не упала тень листвы.

Моя тень.

Я ее не видела…

2. Уроки молчания

Структура архивов напоминала пчелиные соты, и утренний свет заливал ячейки, озаряя каждый том, рисунок, трактат и поэму нежным золотом топленого масла, словно только снятого с огня. Мне дозволялось приходить сюда лишь раз в неделю – для встречи с очередным наставником, которого я неизбежно отпугивала. Архивный зал я всякий раз покидала с охапкой пергаментных свитков. Мне нравилось стоять на пороге открытий и осознавать, что прежде я даже не представляла, как сильно чего-то хочу, пока случайно это не нашла.

На прошлой неделе я с головой увязла в сказках Бхараты. Историях о слонах, что разгоняли облака мощными потоками воздуха из древних хоботов, искривленных изморозью забытых циклонов, ураганов и гроз. Мифах о яснооких женщинах-нагах, чьи тела закручивались кольцами, а улыбки сверкали не хуже драгоценных камней. Легендах о мире, что раскинулся под, над и рядом со знакомым мне: деревья там плодоносили съедобными самоцветами, а на девушку с темной кожей и мрачным гороскопом никто бы и внимания не обратил. Я так хотела, чтобы все прочитанное оказалось правдой, что порой как наяву видела это Иномирье. Закрывая глаза и снимая обувь, я почти чувствовала, как стопы мои погружаются в мягкую землю чужого края, края грез, где небо расколото надвое, а земля пронизана магией, исцеляющей сердца, сращивающей кости и меняющей жизни.

Расставаться с этим сном не хотелось, но приходилось довольствоваться магией, которую я могла сотворить сама. Я могла прочесть еще что-то. Узнать больше. Создать новые мечты. Но самое главное – не было нужды держать эти желания в себе. Всеми открытиями я делилась с Гаури – моей единокровной сестрой и единственной, кого я не могла… да и не хотела отпугнуть.

Как и всегда, при мысли о Гаури я улыбнулась. Однако улыбка тут же истаяла, едва я увидела своего наставника недели. Он стоял меж двумя колоннами, отмечающими секцию с трудами по истории королевства. Помимо немыслимого множества знаний, что я могла почерпнуть в архивном зале, более всего мне нравился его подвесной потолок. Полый, достаточно широкий, чтобы туда втиснуться, и очень удачно связанный со святая святых моего отца.

Наставник, как назло, расположился точно под моим укрытием.

Ну хотя бы отец пока не начал речь. Придворные все еще перешептывались, и слух мой услаждали шаги опоздавших. Но чтобы не пропустить все самое важное, мне надо было поскорее избавиться от наставника.

– Пунктуальная женщина – редкая драгоценность, – произнес он.

Я вздрогнула. Голос был неприятный. Протяжные слова словно скручивались в петлю, в которую можно ненароком угодить во мраке. Я отступила на шаг, и хищные глаза наставника вспыхнули.

Он был высоким, грузным. Мясистые щеки перетекали в плоский подбородок и толстую шею. Сальный взгляд черных глаз скользил по моему телу. Все мои прежние наставники походили один на другого: нездорово-бледные, слегка нервные. Всегда суеверные. Этот же спокойно удерживал мой взгляд. Неожиданно. Ни один из его предшественников и глаз-то моих не видел. Порой наставники бочком пересекали архивный зал и дрожащими руками протягивали мне свитки. «Летописи» – так они говорили. Почему все всегда начинали с уроков истории? Покажите мне неосуществленную мечту. Не показывайте то, чего уже не изменить.

Наставник откашлялся:

– Я не собираюсь учить вас истории, грамоте и речи. Я научу вас молчанию. Тишине.

Теперь я уже открыто хмурилась. Новенький мне не нравился. Обычно учителя быстро оставляли меня в покое. Мне не приходилось повышать голос. Сдвигать брови. Мне даже слова не требовались. Больше всего их пугала… простая улыбка. Стоило мне улыбнуться – не по-настоящему, разумеется, а медленно, словно крокодил, обнажить зубы и добавить безумного блеска в глаза, – как очередной наставник, бормоча оправдания, по стеночке уползал прочь из архива.

Кому понравится внимание девушки, что повелевает тенями, словно домашними питомцами, заклинает змей и обручена с самой Смертью, которая вскоре явится за ней во дворец? И неважно, что все это ложь. Неважно, что самое магическое мое деяние – это незаметно улизнуть с полным подносом сладостей. Я отбрасывала тень, превосходящую меня саму. И порой это даже приносило пользу.

Однако нынешнего наставника оказалось не так легко запугать. Я напряженно вслушивалась в шаги придворных, но все уже стихло. Совещание должно было вот-вот начаться, а я застряла здесь с каким-то глупцом, вознамерившимся привить мне добродетель молчания.

Я ухмыльнулась…

…и он ухмыльнулся в ответ.

– Улыбаться незнакомцам неприлично, принцесса.

Наставник шагнул ко мне. Вокруг него сгустились тени, заглушив медовое сияние комнаты. Он пах неправильно. Будто позаимствовал запах у кого-то другого. Кожа его лоснилась от пота, и когда наставник приблизился, глаза его замерцали алым, словно тлеющие в глазницах угольки.

– Позвольте научить вас, прелестное создание… – Он шагнул еще ближе. – Люди вечно заблуждаются, не так ли? Думают, будто миска риса на пороге способна защитить дом от демона. Ошибка. Такие знания сулят вам силу, но это ложь. Позвольте показать вам слабость.

Зал еще никогда не казался таким пустынным, будто я застряла где-то между эхом и криком. Я не слышала ничего. Ни попугаев, расхаживающих по веткам, ни придворного нотариуса, что бормочет себе под нос перечень дел на сегодня. Тишина обрела форму, стала почти осязаемой.

И голос наставника, путающий мои мысли, был уже не просто звуком.

– Позвольте показать вам дороги демонов и людей.

Колени мои подогнулись. Эхо подхватило его слова и разнесло по залу с отчаянием путника, веками изнывавшего от жажды и наконец узревшего стакан воды, запотевший и усеянный каплями размером с планеты. Голос наставника окутывал меня с ног до головы, убаюкивал. Я хотела отойти, но не могла сдвинуться с места. Сражаясь со сном, я подняла взгляд и увидела на стене его размытую тень: рогатую и мохнатую, она парила над полом и перекидывалась то в зверя, то обратно в человека. Дьявол. Ракшас [4].

В глубине души я понимала, что он не настоящий. Откуда бы ему тут взяться? При бхаратском дворе, в городе, похожем на костный нарост – внезапный и ненужный. Здесь обитали свои демоны: гаремные жены с драгоценностями в волосах и ненавистью в сердцах, придворные с лживыми устами, отец, который знал меня лишь как цветной камень на шее. Вот известные мне чудовища. И в моем мире не было места иным.

Сонливость как рукой сняло. Стоило стряхнуть дурман, как улыбка моя растворилась в горькой дымке, а по телу пронеслась волна мурашек, пока не показалось, что вместо кожи у меня стекло. Наставник словно уменьшился. А может, я стала больше. Все вокруг отступило в тень, и остался лишь огонь, лижущий землю, кромка зимнего затмения, танцующие в лесном озере звезды и пульсирующий ритм чего-то древнего, бегущего по моим венам.

– Мне плевать на дороги людей и демонов, – прошипела я. – Ваши уроки мне не интересны.

Нарисованная моим воображением тьма рассеялась. Запели попугаи. Зажурчали фонтаны. Где-то вдалеке забубнил о войнах придворный. Звук прорвался сквозь потерянные секунды и расцвел неистовым шепотом и приглушенным гулом. Что же мне почудилось? Я поискала тень учителя, ожидая увидеть скользящий по стене причудливый силуэт и мрак, клубящийся над архивными талмудами и треснувшей мозаикой, но нет.

– Вы… – выдохнул наставник и, заскулив, забился в угол. – Это вы. Я думал… – Он проглотил остаток фразы и растерянно умолк.

Я моргнула, стряхивая последние капли дремоты. Голова кружилась, но не ото сна. Мгновение назад мне привиделась рогатая тень. Почудилось, как нечто – гулкая нота мелодии, грохочущий раскат грома, вспышка света средь грозовых туч – наполнило меня, защищая. Но это не могло быть правдой. Передо мной стоял обычный… человек. И если я и слышала, как он говорит нечто странное, если и видела, как превращается в кого-то другого, то сейчас все это казалось таким далеким, что памяти моей только и оставалось перебирать образы, подносить их к солнцу да гадать, не настиг ли меня кошмар наяву.

Наставник дрожал, мало напоминая гиганта, что заслонял собою свет и читал мне лекции о молчании. Или же в те потерянные мгновения он говорил что-то еще? Что-то о слабости и демонах. Не в силах вспомнить, я так вцепилась в край стола, что костяшки побелели.

– Мне нужно идти, – промолвил учитель. Бледный, будто из него разом вытекла вся кровь. – Я не знал. Правда. Не знал. Я принял вас за другую.

Я уставилась на него удивленно. О чем он? Как можно было не знать, кто я? Его наверняка просветили, что я принцесса, которую ему предстоит сегодня обучать. Впрочем, все это пустое. Вот и еще одного наставника испугала моя слава, накликанная далекими небесными светилами. Проклятие звезд.

– Идите, – велела я. – И сообщите двору, что сегодня вы провели полноценное занятие, но в силу обстоятельств более не сможете меня обучать. Все ясно?

Он кивнул, все еще удерживая руки перед собой, будто ждал, что я в любой момент нанесу удар. Затем поклонился и попятился. Под аркой дверного проема наставник замер – сокрытый тенью, вместо лица невнятная чернильная клякса, – еще раз поклонился и, не успела я моргнуть, исчез. Бесследно. Не осталось даже холодка, что обычно проникает в комнату, когда ее покидает человек.

Я помяла пальцами лоб, стирая образы рогатых силуэтов и сверкающих глаз. Я не могла избавиться от ощущения, что на мгновение мир раскололся и частям этим не слиться воедино, как маслу и воде.

Но в следующую секунду ужасающая мысль вырвала меня из оцепенения.

Речь отца!

Сердце дрогнуло. Как много я пропустила? Я бросила еще один взгляд на сияющую арку, под которой исчез наставник. Возможно, он просто оказался суевернее прочих. В конце концов, сегодня состоялись похороны. «И ничего более. Ничего». Я вновь и вновь мысленно повторяла эти слова, словно перебирала обереги, пока не стерла из памяти образ двух миров, что сходились перед моими глазами в ослепительную призму.

По прислоненной к полкам лестнице я поднялась прямиком к полой крыше и стропилам над отцовским святилищем.

Грубое, шершавое дерево кололо ладони. Я крепче сжала перекладины и улыбнулась, когда под кожу скользнули занозы. «Я здесь. Я не призрак. Призраки заноз не сажают». Спокойно и уверенно я втиснулась в зазор между балками, оттолкнулась ногами и исчезла под потолком.

В первый раз, когда я забралась на стропила, сердце мое стучало так неистово, что я едва слышала, о чем там спорили придворные, советники и отец. Женщин не пускали в святая святых внутреннего двора, и поимка повлекла бы за собой суровое наказание.

Но вскоре я наловчилась и теперь шныряла между перекладинами точно ящерка. Поджав под себя ноги, я надежно устроилась на стропилах и затаилась. Не знаю, сколько часов я уже провела вот так, подслушивая из своего укромного уголка. Там, наверху, я могла притвориться безмолвной и мистической владычицей, что повелевает людьми внизу. Там я узнавала то, чему не в силах научить ни один наставник: как над каждым в комнате довлеет власть, как слова льнут к ногам сытой кошкой или мелькают шипящим раздвоенным языком, как легко захватить внимание публики. Там я почти понимала все жизни и истории, сокрытые в бесчисленных талмудах и свитках летописей в архиве. В святилище отец встречался с иностранными сановниками, здесь проводились военные советы, обсуждался урожай и принимались важнейшие решения. Оно было сердцем королевства, а на троне восседал мой отец. Согласно архивам, он правил с десяти лет. Если у него и были братья и сестры, в записях их имен не сохранилось.

Я прижалась к стене и приготовилась слушать. Самое начало я пропустила, но придворных оно явно потрясло. Даже из моего укрытия было видно, сколь бледны их лица, да и воздух словно накалился от напряжения.

В святилище хранились все напоминания о войне, бушевавшей не менее шести лет. Вдоль стен, словно железные черепа, выстроились помятые шлемы. Придворных они нервировали. Некоторые даже отказывались сидеть подле доспехов мертвецов, но отец настоял:

– Мы не должны забывать тех, кто служил нам верой и правдой.

Всякий раз, как я взбиралась на стропила, шлемы будто увеличивались и множились. Теперь они перекрывали стены от пола до потолка. И пусть они были отполированы и очищены от крови, само их присутствие наводняло комнату чем-то потусторонним. Солнечный свет, отражаясь от металла, застывал вокруг шлемов сияющим ореолом, и отец словно выступал перед призраками.

– Ваше сиятельство, мы не можем поддержать это решение. Должен быть иной способ закончить войну, – произнес Аджит – советник с детским лицом и залысинами, которые он прятал под огромным пагри [5].

Он стоял, сотрясаясь всем телом и прижав крошечные руки к животу, словно ему туда кинжал всадили по самую рукоять. Раджа бы мог – таким гневом озарилось его лицо.

– Нам пока хватает солдат, – продолжил Аджит, – и лекари уже набрались опыта. Мы даже можем победить, пожертвовав еще лишь парой сотен…

Я нахмурилась. Он что, не видел шлемы на стенах? Эти доспехи когда-то защищали людей. «Лишь пара сотен» для королевства – это чьи-то возлюбленные, братья и сыновья. Как-то неправильно чтить мертвых бездействием.

– Еще как можете, и вы подчинитесь моему решению, – отчеканил раджа.

Он выглядел измученным заботами, и темные глаза запали так, что казались бездонными провалами голого черепа.

– Но мятежные королевства…

– Мятежные королевства хотят того же, чего и мы, – резко перебил отец. – Хотят пищи в животах. Тепла в очагах. Хотят, чтобы дети их успевали дожить до наречения именем. Они сражаются с нами от отчаяния. Кто еще услышит их мольбы? Десятилетняя засуха? Неурожай? Потливая горячка?

– Но, ваше величество, они направляются к столице.

– Именно. Безумный шаг, а значит, им нечего терять. В этой войне проигрываем только мы. Мы не можем сражаться с окраин и должны привести их сюда. А теперь выполняйте приказ: устройте сваямвару [6].

«Свадьбу? – От его тона по коже продрал мороз. – Но все мои сестры на выданье уже обручены, и осталась только…»

– …Едва мятежные королевства прослышат о гороскопе принцессы Майявати, они откажутся от свадьбы, – промолвил один из советников отца, Джаеш.

Прежде он мне нравился. Говорил тихо и отличался от остальных придворных бо́льшим свободомыслием. Но в тот миг я его возненавидела, возненавидела за слова, что сорвались с его губ и пригвоздили меня к месту.

Все, включая меня, полагали, что гороскоп отвратит от меня всякого, защитит от предложений. И семнадцать лет он меня не подводил. Но теперь желанное свободное будущее вне брака уплывало из моих рук, секунда – и нет его.

– Ваше величество, не хочу проявить неуважение, но гороскоп принцессы, как известно, предрекает довольно тревожное супружество, что свяжет ее со смертью и разрушением. Мы можем невольно оскорбить…

– Слухам в дипломатии места нет, – вскинул руку раджа. – У нас есть долг перед народом, и я не допущу, чтобы люди страдали из-за суеверий. Мы должны привести врага ко двору. Должны положить конец этой войне.

«Конец войне». Я понимала, что он прав. Смерть нависала даже над нами, укрытыми во дворце. Джаеш поклонился и сел. Они наверняка уже обсуждали меня между собой. Разложили всю мою жизнь на нити и мгновения, словно ленту, которую так просто разорвать. Чудо, что я не сверзилась со стропил. Я знала своего отца лучше, чем кого бы то ни было. Я наблюдала за ним годами. И за первым замыслом всегда таилось еще десять. Обычно я могла отыскать брешь в его словах, вскрыть их и увидеть, что там, под слоями дипломатии и сладкими речами. Но не сегодня. Голос его был монотонен. Почти до боли. Раджа говорил с непоколебимостью скалы, с которой летело вниз мое сердце, чтобы разбиться.

– Сваямвара состоится через несколько дней, – продолжил он. – Лидеры мятежников будут встречены как дорогие гости и просители руки моей дочери. Составьте новый гороскоп и скройте все следы прежнего. Сделайте его убедительным.

Меня пронзило дрожью от макушки до пальцев на ногах. Вдалеке эхом разносился звон колокольчика придворного писаря. Шаркали башмаки. Голоса, гулкие и твердые, сливались и отступали, пока в святилище не воцарилась тишина. Я подтянула колени к подбородку, прижалась спиной к стене. Замужество. Все свои знания о нем я почерпнула в гареме, где жены погрязли в мелочных дрязгах и скуке, а утешение находили лишь в шелках и сплетнях.

Случалось, что в глазах обрученных сестер я ловила проблески надежды и любопытства. Может, они представляли, как покинут Бхарату и новый город примет их в нежные объятия, а супруг встретит каждую с предназначенной только для нее улыбкой. Но я слышала немало рассказов жен и знала, что ждет впереди. Другой гарем. Другой муж. Другие женщины, спрятанные за решеткой из слоновой кости, с вечной тенью прутьев золотой клетки на лицах.

Я посмотрела вниз на опустевшее святилище. Я воображала всякое будущее, но такое – никогда. Никогда не думала, что стану кем-то иным, кроме ученой старой девы, но именно этой судьбы я желала – желала жить среди свитков и каждый день погружаться в крошечные вселенные, сотканные из написанных строк. И ни перед кем не отчитываться.

За моим удивлением крылась еще одна печаль. Пусть я никогда не мыслила о браке, но мечтала о любви. Не тайной, о какой шептались по углам и в покоях некоторых жен. Мне было нужно соединение душ, одно на двоих сердцебиение, что удержит ритм, даже раздели нас океаны и миры. Я не хотела союза, наспех вымощенного войной. Не хотела принца из сказки или какого-нибудь юнца с молочной кожей и медовыми глазами, что поклянется в любви, не успев перевести дыхание после знакомства. Я жаждала чувств, неподвластных времени; непостижимых, будто сама ночь, и в то же время понятных, как мое собственное тело. Я мечтала о невозможном, и тем проще было выбросить эти мысли из головы.

3. Любимые дочери

Не знаю как, но я смогла спуститься со стропил, по лестнице и покинуть соты архива. Мне было все равно, кто меня увидит и о чем спросит. Бхарата уже от меня отказалась. В доме собственного отца я стала лишь гостьей, коротающей время в ожидании, пока паланкин унесет ее в другую клетку.

Я была на полпути к гарему, когда за спиной послышался топот ног.

– Принцесса Майявати, раджа Бхараты, Рамчандра, просит вас немедленно явиться в сады.

Прежде чем обернуться, я прикрыла лицо вуалью. Почему каждый стражник всегда уточнял «раджа Бхараты, Рамчандра»? Будто я не знаю, как зовут моего отца. «А, этот раджа. Я-то думала, вы про какого-то другого правителя». Дураки.

– Сейчас?

Стражник моргнул. Он был молод и красив зыбкой, неприметной красотой. Даже вдруг захотелось спросить, не собирается ли он вписать свое имя рядом с именами своры волков, что явятся в Бхарату, дабы претендовать на мою руку в сваямваре. Должно быть, я неосознанно усмехнулась, потому как юный стражник вздрогнул, хоть и попытался это скрыть. Наверное, решил, что я наслала на него проклятье.

– Да, принцесса. Он ожидает вас в садах.

Что-то новенькое. Отец никогда никого не ждал.

– А если я откажусь?

Стражник отшатнулся:

– Я…

– Не волнуйся, это просто вопрос.

– То есть вы…

– То есть я пойду с тобой, – медленно протянула я. – Показывай дорогу.

Он развернулся на пятках и, секунду поколебавшись, зашагал обратно по тропинке. В груди заворочалось чувство вины. Стражник лишь выполнял свой долг. Он даже не оскорбил меня открыто ни словом, ни делом – иные гаремные жены, к примеру, плевали на мою тень.

Я хотела было извиниться, но передумала. Слова прозвучали, их не вернуть. Вокруг нас в ранних сумерках мерцал двор моего отца. Хотя солнце почти зашло, небо оставалось насыщенно-имбирно-желтым. Облака осыпались сверкающей киноварью, что исчезала где-то в сплетении древесных крон. Тут и там в серебряной глади озер плескались последние проблески света, и догорало под водой плоское пламя.

С первого взгляда казалось, будто вход в сады Бхараты отмечен лишь беспорядочно разросшимися розами. Но стоило присмотреться, как под лепестками расцветало кованое железо врат, что змеилось вверх, соединяя деревья – инжир и ниим, сладкий миндаль и кислый лайм – в живые перголы. По саду кружила стража. В этих алых одеждах они напоминали свирепые деревья, готовые насадить солнце на копья, коли оно упадет.

– Одну минуту, принцесса, – выпалил стражник. – Полагаю, его величество заканчивает обсуждение государственных вопросов с наследным принцем.

Я изогнула бровь за вуалью. Если отец и обсуждал что-нибудь с наследным принцем, то лишь перечень его сумасбродств. Не дожидаясь ответа, стражник неловко поклонился и ушел, а я, едва убедилась, что одна, устремилась на строгий голос раджи к укромной рощице. Мой единокровный брат стоял посреди поляны, съежившись в тени отца, понурив голову и теребя рукава.

– Как смеешь ты нас позорить? – громыхал раджа.

– Я не виноват, отец, этот селянин проявил непочтение…

– Он чихнул.

– Да, но ведь прямо на мой шервани.

В этом был весь братец Сканда – глупец. Где раджа выбирал мудрость, Сканда предпочитал богатство. Где раджа слушал, Сканда всматривался.

– Хочешь знать, в чем разница между нами и остальными? – спросил раджа.

– В чем?

– Ее нет.

– Но…

– Червям, что питаются нашим пеплом, нет дела до наших титулов и чинов. И подданные тебя не запомнят. Не запомнят оттенок твоих глаз, твой любимый цвет или красоту твоих жен. Они будут помнить лишь след, что ты оставишь в их сердцах. Наполнишь ты их радостью или горем. Вот твое бессмертие.

И с этими словами раджа покинул рощу. Я припустила прочь по дорожке, тяжело дыша и надеясь, что он меня не заметил. Солнце уже скрылось за дворцом, превратив все вокруг в розовое золото.

Издалека раджа, как всегда, выглядел безупречным, сияющим. Но стоило ему приблизиться, как я заметила новые детали. Усталые морщинки в уголках глаз, иной наклон плеч. Так не похоже на него, так неправильно. Я словно видела отца впервые, и то был сутулый пожилой человек, нацепивший тонкую шкуру величия. Встретившись с ним взглядом, я отвела глаза. Казалось, глядя на него такого, я вторгаюсь во что-то личное, чего не должна знать. Или, может, чего знать не хочу.

Я опустилась на колени, упершись кончиками пальцев в его ступни, как и положено, в знак почтения и уважения.

– Рад тебя видеть, дочь, – произнес раджа.

Я всегда узнавала отца по голосу, по словам. Стоило ему заговорить, и все предыдущие странности были забыты. Он не славился нежными, приятными интонациями. В его голосе громыхали раскаты грома и звенела церемониальная торжественность, но эти привычные звуки затрагивали самые важные струны моей души. Убаюкивали, даруя ощущение безопасности и покоя, и на миг я решила, будто сейчас отец скажет, что встреча с придворными была обманом, что он не собирается выдавать меня замуж за незнакомца, что я останусь здесь навсегда. Бхарата не была раем, но этот ад я хотя бы знала и предпочла бы его любой другой суровой стране.

Однако следующие слова раджи лишили меня всякой надежды.

– По традиции древних королей мы устроим для тебя сваямвару, – объявил он. – Ты получишь возможность сама выбрать мужа, Майявати.

Голос его разлетелся по округе. Ладони вдруг стали липкими от холодного пота, и от моего спокойствия не осталось и следа. Разум попытался скрыться от неизбежного, но зацепиться было не за что, а спрятаться – негде.

Раджа смотрел на меня выжидающе.

– Да, отец, – выдавила я.

И поморщилась от собственного тона, который наверняка и от него не ускользнул. Я думала, отец начнет ругаться, но он лишь приподнял мой подбородок:

– Тебе одной я могу доверить такой выбор.

Я хотела вырваться из его хватки и спрятать внезапно заблестевшие глаза, но раджа держал крепко и смотрел понимающе. Наконец он разжал пальцы, опустился на мраморную скамейку под душистым лаймовым деревом и чуть сдвинулся, предлагая мне устроиться рядом, но я осталась стоять. Сесть – значило бы принять этот вынужденный брак. Я же была против.

– Ты всегда сидела на стропилах над святилищем – с тех пор, как сумела впервые туда забраться, – произнес отец на одном выдохе.

Я вскинула голову. В голосе его не было осуждения, лишь задумчивость и… теплота. Я заглянула в его лицо, но не прочла в знакомых чертах ничего, кроме боли и груза прожитых лет.

– Откуда…

– Трудно не заметить, как из архивного зала каждую неделю сбегают учителя. – Теперь отец почти улыбался. – Но я даже не пытался тебе помешать, ибо хотел, чтобы ты знала, хотел, чтобы видела, сколь тяжело бремя власти. – Он замолчал и шумно вздохнул; плечи чуть поникли. – Возможно, я надеялся, что если приоткрою завесу, то ты простишь мне все, чего я вынужден тебя лишить.

Я смотрела на него пораженно. Никогда еще мы так долго не оставались наедине. До сего момента официально я встречалась с отцом лишь раз в год – в свой День возраста. Порой он даже вручал мне подарки. Не то чтобы мне одной… Мои единокровные сестры тоже получали маленькие приятности – гроздья драгоценностей и модные шелка, – но мне всегда доставалось нечто особенное. Благоухающие томики поэзии или трактаты по ведическому праву. Настоящие сокровища. Я надеялась, это потому, что раджа хочет избавить меня от удушающей судьбы моих помолвленных сестер, но в конце концов я не стала исключением.

Он встал и положил руку мне на плечо – словно плитой свинцовой придавил.

– Даже любимая дочь все равно всего лишь дочь.

Я подавила желание отшатнуться. Из голоса отца исчезла теплота, сменившись монотонным холодом, знакомым мне куда лучше.

– У тебя всегда был мужской ум, Майявати. Если в следующей жизни удача дарует тебе другой пол, ты сможешь стать прекрасным правителем.

Дворцовая стража обступила раджу алым полукругом, и он ушел, не обронив больше ни слова. Несмотря на вечернее тепло, я задрожала. Его слова болезненно впивались в кожу. Каждая фраза – шип, от которого не увернуться.

Второй раз за сегодня я очутилась где-то, не понимая, как туда попала. Я шагнула в гарем, и меня захлестнул шквал звуков.

– Чего раджа хотел от тебя?

Я подавила стон. Чувство вины перед юным стражником испарилось без остатка – вот ведь язык без костей. Наверное, следовало напугать его еще сильнее.

Из тени вышла Парвати, моя единокровная сестра, угрожающе – насколько может угрожать некто столь красивый и утомительный – сверкая нефритово-зелеными глазами.

– Ты теперь станешь королевской девадаси[7]?  – спросила она. – Все равно никто не верил, что ты выйдешь замуж.

Я едва не подавилась смехом. Я бы предпочла стать девадаси и всю жизнь провести при храме, чем раствориться в безвестности.

– Правда, что раджа обличил тебя? – подала голос одна из жен, и я повернулась к ней.

Новенькая, по крайней мере, я ее раньше не видела. Тонкие губы, торчащие зубы – сомневаюсь, что отец польстился на ее красоту или воспылал чувствами. Вероятно, она, как и я, жена политически выгодная. Она уставилась на меня – сначала с любопытством, затем смущенно.

– Меня ждет свадьба, – сказала я всем.

Гарем наполнился визгливыми криками.

– С кем? – не поверила Джая. – С чудовищем, что подходит тебе по гороскопу?

– Уверена, что раджа не солгал, лишь бы пощадить твои чувства? – уточнила другая жена.

Вскинув подбородок, я уже хотела протиснуться мимо, как вдруг услышала тонкий детский голосок. В облаке каштановых кудрей ко мне подбежала Гаури и обняла меня за ноги. Я склонилась к ней, уткнувшись носом в сладкую макушку и крепко сжав худенькие плечи, словно единственный якорь, удерживающий меня в этом мире.

– Ты бросаешь меня? – спросила Гаури.

Я опустилась перед ней на колени и вгляделась в лицо, запоминая румянец на ее щеках и ямочки от улыбки. Я не могла ей солгать и хотела сказать, что у меня нет выбора и что придется Гаури найти кого-нибудь другого, кто будет рассказывать ей сказки на ночь и превращать кошмары в волшебные сны. Но прежде, чем я успела придумать достойное объяснение, на меня налетела одна из жен и оттолкнула прочь.

Я подняла голову и инстинктивно притянула сестренку ближе.

– Не трави девочку своим злосчастьем, – прошипела матушка Дхина, вырывая ее из моих объятий.

Гаури сопротивлялась, но тщетно. Я медленно поднялась с пола. Я хотела покоя, равновесия. И никогда бы не дала воли гневу и истерии на глазах Гаури. Наши с матушкой Дхиной взгляды встретились.

Кольцо женщин вокруг меня сужалось, кривым зеркалом отражая мое будущее – клетку с благодатной почвой для роста горечи и злобы. Я попятилась, попыталась их обойти, как будто могла избежать этой участи одной лишь силой воли. Голоса жен и сестер слились в невыносимый гомон, так что не получалось разобрать ни слова. Все говорили как одна.

– Куда бы ни пошла, ты сеешь только смерть. Забирай свою заразу подальше отсюда, – сплюнула матушка Дхина.

Мрамор подо мной был холоден и сух, но ноги скользили, будто его залили водой. В ушах зазвенело, и я ринулась прочь, а когда распахнула дверь своих покоев и осела на пол – тело от пяток до макушки дрожало от ярости.

Там, где прежде комната на закате светилась розовым, теперь стены полыхали алым пламенем, готовым меня поглотить. Бхарата мечтала избавиться от меня не меньше, чем я от нее, но не так же! Как будто я клочок земли, отданный соседям в обмен на иные блага. Это не свобода.

Вспомнилось лицо Гаури в тот миг, когда я опустилась перед ней на колени. Что я собиралась сказать? Что выбора нет и я должна уйти? Вероятно, то лишь наполовину правда. Я должна была уйти, но вот как уйти – зависело только от меня. Я устремила взгляд в бескрайнее небо, раскинувшееся за окном. Если выбора не дают, надо делать свой.

Я собиралась сбежать.

4. Незваная гостья

Над головой, призванные ночью, горели мои тюремщики – звезды, и луна переливалась тусклым серебром. На темном небе она казалась такой ровной и гладкой, будто можно сорвать и глядеться в нее как в зеркало. Вот уже несколько часов я неотрывно наблюдала из окна за стражниками, патрулирующими огромные стены, которые окружали все, что я видела, знала и трогала за свои семнадцать лет. Наконец я нашла место, оставленное без охраны – дыру в безопасности дворца. Надо было только добраться туда, а дальше… свобода.

Но пока я не сбежала, моего внимания требовали иные заботы. Я отвернулась от окна и обвела глазами покои. Это была самая маленькая комната в гареме, спрятанная в конце коридора, где больше никто не жил. Меня переселили сюда в десять лет. Матушка Шастри сказала, мол, это наказание за то, что рой пчел загнал моего единокровного брата Юдхистиру в бассейн с водой. Он дразнил меня в тот день и потоптался по рисунку, над которым я трудилась. Я лишь зыркнула на брата, мечтая, чтобы он ушел. Тогда-то и узнала, что порой мои желания странным образом сбываются. Долгие годы я уверяла себя, будто все это простое совпадение, зато теперь надеялась, что неведомая сила, спасшая меня от издевательств Юдхистиры, помешает и сваямваре. «Прекрати, – отругала я себя мысленно. – Надежды и желания тут не помогут».

Меня окутала ледяная дымка решимости. Благодаря собраниям в святилище я знала планировку города и особенности его обитателей. Все получится, просто надо поторапливаться. Я открыла сундук с одеждой и начала отделять пестрые тряпки от практичных, неважные от необходимых. Я уже разобрала половину вещей, когда за дверью послышался голос. Прикрыв две кучки одежды ширмой, я вскочила на ноги.

– Диди [8] Майя?

Сердце сжалось. Гаури. Я никогда больше не увижу Гаури.

– Время для моей сказки!

Несмотря ни на что, я улыбнулась и открыла ей дверь. В темноте коридора малышка буквально светилась, и потребовались все силы, чтобы не стиснуть ее в объятиях и не зарыдать, уткнувшись ей в волосы. Завтрашний день занимал все мои мысли. Я почти ощущала его тяжесть на плечах.

– Сказка! – воскликнула Гаури притворно-умоляюще и стиснула мою руку.

– Какую хочешь?

То была наша традиция. Когда вечер оборачивался ночью, сестренка украдкой прибегала в мою комнату, и я читала ей истории – приукрашенные, замысловатые, гротескные.

Гаури забралась на кровать и закуталась в одеяло, а я уселась рядом.

– Расскажи о других мирах, – задумчиво протянула она. – Я буду там жить, когда вырасту.

– В каком именно?

Гаури нахмурилась:

– А их много?

Насколько я знала, был только один – полный коварных придворных, лживых жен и позолоченных зверинцев. Но говорить об этом Гаури я не собиралась, да и все фолианты и свитки, прочитанные мною в архивах, трубили о беспредельном множестве окружающих нас миров. О незримых демонических царствах асуров [9], хохочущих в сиянии почерневших солнц. Или суровых королевствах на вершинах гор, где фениксы поют серенады луне, а залы богов озарены молниями. И о нашем собственном, мире людей, смертных, ищущих утешение в историях, чтобы не думать о холоде скорой гибели.

– Их тысячи, но основных – три. – Заметив, как Гаури нахмурилась, я пояснила: – Думай о них как о городах внутри королевства. Есть наш мир, в котором живешь ты, а потому он лучший.

Она усмехнулась.

– Еще есть Иномирье, с Ночным базаром, полное странных, но прекрасных существ. А еще, – я понизила голос до шепота, – есть Преисподняя, а там – Нарака, царство мертвых.

Гаури задрожала:

– Кто там живет?

– Демоны. – Я раскинула руки, будто летучая мышь.

Сестренка округлила глаза и прижалась ко мне теснее.

– Расскажи о Ночном базаре.

Я нервно смяла подол платья… как раз эту часть сказок я переиначила, но Гаури об этом знать не обязательно.

– Это рынок для жителей Иномирья – существ из наших историй, вроде апсар [10], что танцуют на небесах, или гандхарвов, играющих небесную музыку. Или даже нагайн, желающих купить новые чешуйки для своих змеиных хвостов. Все они приходят туда.

Гаури сморщила носик:

– Они там платья покупают?

– Нечто совсем, совсем иное. Там продают кошмары и сны, сладкие как расмалай [11]. Там можно купить бессонные ночи или обменять свое полное имя на желание. Это место, где демоны-наемники одалживают свою магию будто разноцветные ленты. Там продают воспоминания о прекрасных женщинах и тысячи зелий, способных исцелить как больной зуб, так и разбитое сердце.

– Правда? – едва слышным шепотом спросила Гаури.

Я пожала плечами:

– Возможно. Я рассказала, что знаю, и теперь пора спать. Хватит сказок.

Я откатилась в сторону и притворилась спящей, но Гаури тут же ткнула меня в бок:

– Как я найду его, когда вырасту?

– Если б я знала, думаешь, уже не попыталась бы туда попасть? – засмеялась я. – Его трудно отыскать, Гаури.

– Я смогу! – подскочила она. – На прошлой неделе я нашла башмачки под статуей. Только не знаю, как они туда попали.

Я попыталась заглушить смех кашлем. Возможно, их спрятала я. Башмаки матушки Дхины с раздражающими кисточками. И что самое ужасное и оскорбительное – с колокольчиками.

– Ты рассказала кому-нибудь?

– Нет. Подумала, их там апсара оставила. Вдруг она захочет их вернуть и разозлится, если я их заберу.

– И ты решила, что раз нашла башмачки, то и в Иномирье проберешься?

Гаури удивленно моргнула, мол, разве это не очевидный вывод?

– Ну тогда я расскажу тебе, как туда попасть, – посмеиваясь, согласилась я.

Если честно, в сказках об этом не было ни слова, но Гаури смотрела на меня с такой надеждой, и я подумала: какой вред в том, чтобы чуть подтолкнуть ее воображение?

– Отправляться туда нужно в ночь новолуния, когда существа наиболее слабы. Иномирье находится по другую сторону лунного луча и под сотней лепестков лотоса. Оно в том самом промежутке между сном и явью, когда у тебя уже слипаются глазки…

Гаури приглушенно зевнула и сонно посмотрела на дверь:

– Я обязательно туда попаду.

– Правда? – Я обняла ее одной рукой. – Тогда и меня с собой возьми.

– Возьму, диди.

Голос ее уже потяжелел от дремоты, но тело все еще было напряжено. Я знала, что Гаури пытается не заснуть, растягивая минуты, когда мы можем вот так полежать рядышком. Но мы обе понимали, что ей пора уходить.

– Мы еще увидимся? – тихо спросила сестренка.

– Да.

Она помолчала.

– В этой жизни?

Я повернулась к ней лицом:

– В каком смысле?

– Матушка Урваши говорит, что если я буду плохо себя вести в этой жизни, то в следующей вернусь козой. Значит, есть еще другая жизнь. – Не глядя на меня, Гаури сосредоточенно скручивала подол ночной рубашки. – Так мы увидимся снова, прежде чем я превращусь в козу?

– Ты слишком хорошая, чтобы стать козой.

– Ты не ответила, диди.

– Да, – пробормотала я ей в волосы. – Я просто не знаю.

– Но если мы сейчас сестры, то и потом снова будем сестрами, верно?

– Разумеется.

– И в прошлой жизни мы тоже были сестрами, да?

– Естественно.

– Как думаешь, кем мы были? – Гаури подняла на меня глаза. – Принцессами?

– Нет, конечно, это же скучно. Мы с тобой могли быть звездами. И не теми, что слепо описывают чью-то жизнь, а прекрасными созвездиями, парящими высоко-высоко над судьбой. – Я указала на открытое окно. – Мы могли бы стать чем-то волшебным. Говорящими медведями, что построят дворец на манговом дереве. Или близнецами-макарами [12] с хвостами такими длинными, что ими можно дважды обхватить океан.

– Макары жуткие.

– Неправда.

– Они огромные! – Гаури широко развела руки. – И зубов у них куча.

Она зацепилась пальцами за уголки губ и растянула рот, обнажив несколько расшатанных молочных зубов.

– Оштры кыков, – сказала она, так и не отпустив руки.

– Что?

Гаури наконец оставила рот в покое.

– Куча острых клыков.

Я засмеялась:

– Ну, ты очень маленькая, с кучей зубов, и столь же свирепая и жуткая, как морской дракон.

– Драконом быть плохо.

– Почему? Чуть-чуть свирепости еще никому не повредило. Ты бы предпочла быть голубем или драконом?

– Матушка Дхина говорит…

– Я спрашиваю не матушку Дхину, а тебя.

Гаури глянула на меня из-под одеяла:

– Наверное, было бы неплохо уметь разводить огонь. Я бы не знала голода.

– Как всегда, сама практичность, – рассмеялась я.

Гаури плавно соскользнула с кровати. Я стиснула руки, чтобы не поддаться искушению ее утешить. Я не могла с ней нянчиться. Не могла убаюкивать ее ложными обещаниями. Могла лишь молить, чтобы она запомнила все мои слова, все рассказанные мною сказки, и надеяться, что когда-нибудь эти истории станут для нее утешением.

– Где бы мы ни находились, небо над нами будет общим. И мы всегда сможем отыскать друг друга в одном созвездии.

Гаури шмыгнула носом:

– В каком?

– Самом прекрасном. – Я указала на сходящиеся под слабым углом звезды. Возможно, я ненавидела прочие, но не это одинокое скопление огней, словно отстранившееся от остальных. – Одинокая Звезда. Вот наше созвездие. Легенда гласит, будто его создал тот же небесный архитектор, что построил золотой город Ланку.

– Взаправду золотой? – уточнила Гаури. – Наверное, туда я тоже наведаюсь.

Я рассмеялась и обняла ее в последний раз. Так было лучше, лучше уйти, не прощаясь. Закрыв за ней дверь, я вернулась к кучам одежды – распускать края сари и прорезать прорехи в шелке. Мне ведь нужно было слиться с толпой, когда попаду в город.

В голову закрались сомнения. Выбраться из гарема – не проблема, а вот дальше… Я провела немало часов над святилищем отца, слушая и наблюдая. Но какие бы тайные надежды я ни питала все эти годы – стать значимой в глазах двора, править, говорить так, чтобы слушали, а не бормотать под нос, – теперь они лежали на дне моего сознания, измученные и растоптанные. Если я уйду, то всю жизнь проведу в бегах. Или, может, меня даже искать не будут. И то, и то – незавидная участь.

Внезапно крошечные дии, озарявшие мои покои, разом погасли. Казалось, даже луна укрылась за черной завесой, погрузив комнату в кромешный мрак. Я слепо шарила по полу, как вдруг замерла, заслышав скрежет.

Рядом кто-то был.

– Гаури? – позвала я.

Сердце пустилось вскачь. Я двинулась вдоль стены, и по полу вновь что-то царапнуло – будто лезвие. Задыхаясь от паники, я вглядывалась во тьму, затопившую комнату. И вела руками по полкам, надеясь найти что-нибудь острое, но пальцы касались лишь отполированного дерева.

– Кто здесь? Покажись! – Я изо всех сил пыталась скрыть дрожь в голосе. – Не смотри на меня из тени, точно трус.

Из центра комнаты донесся леденящий хохот. Высокий. Женский. Я нахмурилась. «Одна из жен? Нет. Им негде взять оружие. А даже если удалось, как бы они научились с ним обращаться?»

– Разве так положено встречать меня после стольких лет? – произнес голос.

Сердце мое сжалось. Этот голос жил собственной жизнью и пробуждал некий скрытый опыт в глубинах моего разума. Легкий гул узнавания. Я невольно подалась на звук.

– Чего ты хочешь? Покажись, или я вызову стражу.

Женщина засмеялась, и у меня закололо ладони.

– Ну давай, попробуй.

И я попробовала. Но не смогла издать ни звука. Сколько ни напрягалась – воздух звенел тишиной. Тьма поглощала мои крики, и только бешеный стук моего сердца порой прорывался на поверхность.

– До сего дня я понятия не имела, куда ты отправилась. Странно, как мужчины порой невольно приносят пользу, – прорычала женщина.

От ее голоса по спине поползли мурашки. Он бросался на меня словно с тысячи разных сторон. Я слышала его у самого уха, за спиной, в углу комнаты. Он поймал меня в ловушку. На расстоянии голос звучал искаженно, будто пересек века и миры, чтобы отразиться в моей голове. На миг мне даже показалось, что я знаю свою гостью, и от этой правды в душе все перевернулось. Но мимолетное узнавание сменилось паникой, когда по полу вновь заскрежетал клинок.

По ступням скользнул холодный воздух. Она была рядом.

– Не знаю, кто ты, но ближе не подходи.

– А то что? – усмехнулась женщина. – Что ты можешь в этом слабом смертном теле?

Ощутив на коже ледяное прикосновение, я без раздумий… ее пнула.

Моя нога встретилась с чужой грудью. Я только и успела что ухмыльнуться, а в следующий миг уже лежала на полу.

– Еще рано, – промурлыкал голос. – Теперь я знаю. Я вижу тебя. Вижу… твой… дом. Ты должна меня провести.

– Никуда я тебя не поведу, – прошипела я и попыталась схватить ее, но не смогла.

Затем попробовала закричать, но звук отскочил обратно, и мир перевернулся, лишив меня всякого чувства направления.

Женщина стиснула мое запястье железной хваткой, такой ледяной, что у меня застучали зубы. И виски свело от холода. Я не могла кричать. Меня охватила паника. «Нет. Я не умру в этих стенах. Не так».

Я ринулась сквозь оцепенение, желая вернуть контроль над телом. Движение получилось совсем крохотным, легкий сдвиг, но я ощутила его, будто плитка с щелчком вошла в паз. Я уцепилась за это чувство, за едва уловимый призрак тепла. Заставила себя оттолкнуть холод, и боль от него разорвала мое горло сотней криков.

Их мощь окружила меня, ограждая, защищая. Темнота, скрывавшая женщину, рассеялась.

Я услышала вздох, приглушенный возглас удивления, а затем…

Ничего.

Завеса тишины, накрывавшая комнату, тоже растворилась. Женщина исчезла и забрала с собой леденящий холод. Я потерла руки, но ладони были теплыми и румяными, словно холод оказался лишь одеялом, и теперь его с меня стянули.

А вот от голоса незваной гостьи избавиться не получалось. Я хотела следовать за ним так же сильно, как и вытряхнуть его из головы. Знакомые нотки отзывались в груди застарелой болью, которую я никак не могла вспомнить.

В комнату просочился слабый свет, и я не сдержала тихого проклятья. Над городом занималась заря, а ведь мгновения назад мои покои были в самой гуще ночи. Дыхание так и не выровнялось, но я поднялась на ноги и прошагала к двери. А когда потянулась к ручке, по ту сторону что-то лязгнуло. Так задвигается засов. Внутри вспыхнула паника – резкая, едкая, – и я ударила ладонями по дереву:

– Откройте! Кто запер дверь?

В ответ раздался голос не менее жуткий, чем у знакомой незнакомки.

– Угомонись, Майявати, – по-крокодильи пропела матушка Дхина.

Я почувствовала, как отливает от лица кровь, и отступила назад.

– В мои покои только что кто-то проник. Мне нужно поговорить со стражей.

– Какая наглая ложь, дитя, – рассмеялась матушка Дхина. – Я уже почти готова похвалить твое воображение. Никто не пройдет мимо часовых раджи…

– Но здесь кто-то был! – возразила я. – Выпустите меня! Я требую сло…

– Требуешь? – повторила она. – Ты не вправе ничего требовать. И должна усвоить этот урок до свадьбы. Раджа велел сообщить тебе, что сваямвара состоится через два дня. Учитывая твое поведение в прошлом, двор решил убедиться, что ты никуда не денешься и не навредишь себе.

– Вы про побег?

– А еще это удержит тебя подальше от Гаури, – продолжила матушка Дхина, будто я ни слова не произнесла. – Никаких больше встреч до сваямвары. Хватит заражать ее своими неудачами и прискорбными манерами. Хватит разводить нелепые мысли в ее голове.

– Уж лучше разводить мысли, чем ноги, – прошипела я. – Впрочем, вы вряд ли поймете…

– Молчи, тварь! Все эти годы я изо всех сил старалась проявлять милосердие. Подарить тебе дом.

– Вы меня спрятали, из-за вас меня избегал весь двор. По-вашему, это милосердие?

– Конечно. Я уберегла людей от постыдного общения с тобой. Меньшее, что ты могла сделать, это умереть. Но ты до сих пор эгоистично цепляешься за жизнь.

– Мне извиниться?

Смех матушки Дхины бил по сердцу жесткими ледяными плетьми.

– Когда болезнь унесла восемь жен, я молилась, чтобы ты стала следующей. – Она помолчала, а потом заговорила гораздо тише, но куда яростнее: – Ты хоть знаешь, скольких детей я из-за тебя похоронила? Сильных, здоровых детей. Десять пальцев на ручках, десять на ножках. Целые гривы волос на головах. Они просто не смогли дышать. Из-за тебя!

– Чушь.

– Твоя тень коснулась моей. Ты отравила меня. И убила их. Твой гороскоп навлек тьму на наш двор. Ты виной всем бедам.

– Вы…

– Хватит, – прервала матушка Дхина. – Тебе здесь не место. Как и твоей матери, но ей хотя бы хватило ума умереть молодой.

Она прокашлялась, а когда заговорила вновь, голос звучал равнодушно и монотонно. Такие люди могут смотреть, как ты горишь заживо, и даже не моргнут.

– Согласно свадебным традициям Бхараты, ты будешь изолирована, чтобы сохранить предельную чистоту.

– Вы не можете так поступить! – Я ударила кулаками в дверь. – Здесь кто-то был. Если вы и вправду милосердны, выпустите меня, позвольте поговорить с раджой.

Шаги уже удалялись. Я кричала ей вслед, но лишь эхо подхватывало мои слова. Матушка Дхина ушла. Я сбила и исцарапала костяшки, но ни одна деревянная панель так и не сдвинулась с места. Я вновь и вновь бросалась на дверь. Я вопила, пока голос не стал лишь слабым эхом того, что я когда-то знала. Вопила, пока не содрала горло, так что теперь болезненно вздрагивала даже от шепота. Прижимая окровавленные ладони к груди, я скользнула по стене на пол.

Возможно, это был просто сон, какая-то жуткая иллюзия, которая вскоре разлетится осколками кошмара. Я о таком уже слышала. Когда отец поклялся послам мятежных королевств, что военнопленных никто и пальцем не тронет, он нашел иные способы пыток. Лишение сна. Но слово сдержал – к ним никто не прикасался. Не было нужды. Прячась на стропилах, я слушала, как они дают показания, обреченные на ужасы вечного звона в ушах и провалившиеся от бессонницы глаза. Разум умеет сбегать от реальности, и кто знает, на что он способен в отсутствие покоя.

Должно быть, что-то подобное произошло и со мной.

– Я устала, – прошептала я себе под нос. – Вот и все. Это не по-настоящему. Не по-настоящему.

Я раскачивалась взад-вперед, словно молитву бормоча слова в сложенные чашечкой ладони. Затем закрыла глаза и позволила боли разлиться по измученному телу, пока наконец не провалилась в сон.

5. Дарованная свобода

На следующее утро меня разбудил гомон гаремных жен, снующих по коридорам. Я смотрела на покрывшиеся корочкой ранки на руках, чувствовала подсохшие дорожки слез на лице и понимала, что это не сон. Реальность превратилась в запутанный лабиринт. За один день моя комната стала чужой и незнакомой. Голос незваной гостьи тугой петлей сдавливал шею. Она вообще приходила? Я не знала. Вдруг это как-то связано с последним учителем, чья рогатая тень оказалась лишь игрой света и воображения?

Я провела руками по волосам и задрожала. Бледные утренние лучи пронзали пустую комнату. Куда бы я ни взглянула, всюду видела лишь захлопнувшуюся ловушку. Если в прошлом небо намекало на свои секреты, то теперь оно не выражало ничего. Дважды я пыталась приподнять решетки на окнах. Пилила их камнем, расшатывала у основания, но только опять сбила пальцы в кровь, а выхода так и не нашла.

Снаружи под моей дверью выстроились в очередь жены, готовые поделиться историями своих матерей и сестер и собственными. Традиция должна была нести радость и веселье, но мне никто не давал ложных надежд. Я не знала, благодарить их или ужасаться. Я не могла отличить один голос от другого, они сталкивались и переплетались, пока не слились в стройный хор боли. Мне рассказывали о несчастных, убитых мстительными мужьями во имя чести; о женах, которых мужчины зашивали перед военным походом, дабы те блюли добродетель; о потоках крови в первую брачную ночь. Мне рассказывали о синяках под золотыми браслетами, о вуалях, что скрывают выбитые челюсти, о страхе повысить голос. Я пыталась отгородиться от слов. Пыталась убедить себя, что все это выдумки, лишь бы меня напугать. Но всякий раз, закрывая глаза, я видела зловещего мужчину с неумолимым взглядом и сурово поджатым ртом.

* * *

Ночь обернула дворец беззвездным одеялом. Я почти не шевелилась весь день. Даже когда байки жен обжигали кожу, даже когда Гаури подсовывала под дверь рисунки – ничто меня не трогало. Я пыталась представить, как Вселенная склоняется вперед, чтобы испытать меня. Неужели этого она и хотела? Я могла бы прикрыться бесстрашием, как вуалью. Вдруг, если не развеивать иллюзию, я сумею обмануть даже себя?

Когда в королевстве воцарилась тишина, я наконец зажгла дии в своих покоях. В углу злобно усмехнулась вырезанная на колонне львиная голова Нарасимхи [13]. Легенда о нем чудовищна – история крови и гнева богов, – но почему-то она вселяла в меня надежду. В глазах львиноголовой статуи мерцало яркое пламя, не отдавая ни капли тепла. Мир словно заволокло холодом. И что самое ужасное – я никак не могла узнать, вернется ли нападавшая. Я мысленно прокручивала ее слова, но они не имели смысла. «Ты должна меня провести». Куда? Я все острее сознавала, что все это лишь кошмар, вызванный напряжением и усталостью.

Но если нет, то лучше подготовиться к новой встрече. Из прикроватного ящичка я достала грубый осколок кремня и, положив это жалкое подобие оружия рядом, уставилась на балкон. Я хотела, чтобы незнакомка появилась. Что-то в ее голосе наполняло меня горечью сожалений.

Из размышлений меня вырвал скрежет. Я схватила камень, но тут услышала голос…

– Майявати, подойди к двери.

Я напряженно застыла со вскинутой рукой. Живот болезненно сжался. Я слышала этот голос сотни раз, внимала ему из своего укромного уголка и представляла, как он произносит что-то нежное и доброе. Отец.

Дверь с тяжким вздохом отворилась, и на пороге темным пятном возник силуэт раджи. Ни по бокам, ни за его спиной не было видно привычной свиты стражников – он пришел один. Я тут же вскочила. Отец не из тех, кто попирает традиции, и все же он решился тайно меня навестить. На миг я даже задумалась, не откликнулась ли неведомая сила на мои молитвы и не даровала ли таким образом свободу. Но опыт подсказывал иное. Отец слишком хитроумен для подобных проявлений чувств.

– Я пришел с даром, – сказал он, протягивая ко мне руку, – который освободит тебя от этого брака.

А затем достал из складок одежды маленький фиолетовый флакон. Я взяла его, вытащила пробку, стараясь не пролить ни капли, и осторожно вдохнула. Кровь отхлынула от лица. Я знала этот аромат. Дыхание перехватило, под кожей начал расползаться смертельный холод. Отец принес мандрагору, вымоченную в молоке. Яд.

– Неважно, за кого ты выйдешь, они продолжат воевать против нас. Об этом слышали мои лазутчики, об этом догадываются мои советники, об этом кричат мои инстинкты. – Раджа говорил спокойно, ровно. – Лучший шанс для королевства – привести войну сюда, не позволяя ей и дальше раздирать наши границы. Твоя сваямвара – прекрасный повод призвать их лидеров. А твоя смерть сведет на нет наше гостеприимство, дав нам право казнить мятежников на месте. Твоя жертва дарует безопасность всему народу.

Я покачала головой, во рту пересохло. Я была не невестой, а приманкой. Стены вдруг начали сдвигаться. Невидимая нить, растянувшаяся от моей макушки до пят, словно лопнула, и я едва не повалилась на пол. Я судорожно вдохнула, но вязкий воздух с трудом проник в легкие.

«Я надеялся, что если приоткрою завесу, то ты простишь мне все, чего я вынужден тебя лишить».

Он лишал меня не просто независимости. Или дома.

Когда я заговорила, голос звучал гулко, хрипло…

– Ты хочешь моей смерти.

6. Свадьба

Секунды становились часами, десятилетиями, веками. Перед глазами промчалась целая вечность, растянув краткий миг тишины после моих слов. И в этом вихре я разглядела, как моя жизнь сжимается, складывается и растворяется в пузырьке с ядом мандрагоры.

Отец прочистил горло и сцепил руки за спиной.

– Это вопрос не моих желаний, – промолвил он, – а необходимости. Если только так можно уберечь королевство и наш народ, то у меня нет выбора.

«Наш народ». Узел в животе затягивался все туже. Только бешеный стук сердца в груди подсказывал, что я жива. Пока еще жива. Я взглянула на хрупкий флакон. Если б захотела, то могла бы швырнуть его радже в лицо, вылить яд на пол или вообще разбить пузырек. Но, разумеется, не посмела. Он олицетворял искаженную надежду Бхараты, вдруг оказавшуюся в моих руках.

– Пойми, твой вклад в процветание королевства превзойдет любые деяния всех твоих братьев и сестер и моих советников. То, о чем я прошу…

– То, о чем ты просишь, не такая уж большая жертва, – произнесла я дрожащим голосом. – Я расходный материал.

– Мы должны проявить твердость, – продолжил раджа. – Если кто-то из отвергнутых тобою женихов решит, будто за твоим выбором кроются политические мотивы, нас попросту раздавят. Наше королевство исчезнет. Они знают, что твои сестры уже сговорены и только ты свободна от обязательств. Также им известно, что мы не сможем осаждать страну того, кто женится на принцессе Бхараты. Единственный для нас способ защиты – не отдавать тебя никому.

Плечи его поникли. Я подняла глаза, охваченная безумной надеждой. Вдруг отец передумал…

Полвздоха – и руки его окаменели, а затем безвольно повисли по бокам.

Мой смертный приговор.

В легких зашелестела паника, все тело напряглось, словно готовясь к одному безумному выдоху… И прежде, чем отец успел отступить, я бросилась вперед и схватила его за запястье.

– Прошу, – взмолилась, – дай мне что-нибудь другое, чтобы я просто казалась мертвой. Но не яд… Должен быть иной путь.

Раджа выдернул руку из моих пальцев. А когда заговорил, в его голосе не было ни сомнений, ни поддержки, ни милосердия, ни раскаяния.

– Думаешь, я не изучил тщательно каждый вариант? – прогремел он. – Они захотят, чтобы твою смерть подтвердили их лекари. И в тот миг, когда обман раскроется, Бхарата будет обречена. Ты бы предпочла умереть от своей руки или от руки врага? Поверь мне, дочь. Второе гораздо хуже.

Я стиснула зубы, сузила глаза до щелочек:

– Я не собираюсь умирать ради тебя.

Отец улыбнулся, и я тут же поняла, что проиграла.

– Я ведь не глупец. И не жду, что ты пожертвуешь собой ради меня. А ради своей сестры? – Он умолк, и сердце мое похолодело. Гаури. – Ее ты приговоришь с той же легкостью? Или любого из людей вокруг?

Его слова повисли в воздухе, загоняя меня в очередную ловушку. На сей раз, когда раджа отступил, я не шелохнулась. И когда он повернул ко мне безразличное лицо с затененными глазами, в сердце моем уже не было надежды.

– Если ты хотел, чтобы я знала весь план, зачем послал ко мне учителя? Почему сразу не устроил так, чтобы ничто меня не отвлекло?

– Разум играет с тобою, Майявати, – сухо произнес отец. – Вчера тебе не назначали учителей. Я знаю, потому что сам об этом позаботился. Прими яд во время церемонии. Я верю в твое здравомыслие, дочь.

И с этими словами он ушел. Дверь захлопнулась с оглушительным стуком. Ну конечно, не было никакого учителя. Я действительно повредилась рассудком. Я обошла покои, обшаривая взглядом стены и углы. Ни единого шанса на побег. Двери заперты. Окна зарешечены. В комнату медленно просачивался свет, словно вышедший на охоту хищник; он преследовал меня, загонял в угол неудобной правдой, что выхода не осталось, кроме одного – смерти.

* * *

Меня разбудил плеск воды в медных чашах и приглушенный звон тяжелых драгоценностей. Сквозь дверную щель в комнату пробивались ароматы мирры, розового масла и накрахмаленной парчи. А затем одна за другой вошли согбенные служанки с нагруженными руками.

Стоило их увидеть, и меня захлестнула злость. Злость на отца – я ведь думала о нем лучше. Злость на то, что побег невозможен. Но отчаяннее всего я злилась на себя – за то, что считала, будто предназначена для чего-то большего. Злилась на собственные мечты, которые прочили мне счастливую жизнь.

Слуги быстро и молча натерли меня куркумой. Если они и заметили мои покрасневшие глаза и растрепанные волосы, то ничего не сказали. Они омыли мои руки и ноги молоком и крапивой, хной нанесли на кожу замысловатый растительный узор – цветы и листья манго, – в волосы до талии вплели золотые нити. Я закусила губу, когда в мочки вонзились аметистовые серьги, а на запястьях защелкнулись браслеты. Словно кандалы.

Я встала, и мое тело плотно замотали в сари. Красное, как и свадебные сари всех моих единокровных сестер до этого. Я горько усмехнулась. Красный должен был отпугивать смерть в этот счастливый день.

Быстро и методично стража очистила мои покои от вещей. За считаные секунды осталась только пустая кровать и маленькая тумбочка. А мой взгляд вновь и вновь возвращался к крошечному флакону, теперь зажатому между запястьем и браслетами. Холодное стекло льнуло к коже.

Я ходила по комнате – запоминая углы, касаясь выступов. Вокруг колыхались тонкие как паутинка занавески, мерцали ярко-зеленые плитки, переливались золотые концентрические круги на потолке.

Дверь качнулась.

– Принцесса, нам пора, – позвали стражники.

Я мечтала провалиться под землю или раствориться в эфире, как моя ночная гостья. Но вот дверь снова открылась, запуская внутрь тени, а я так и не исчезла. Я бросила взгляд на голову Нарасимхи в углу, желая, чтобы он освободился и защитил меня. Но он остался неподвижен, как и положено камню.

– Идемте, принцесса. – Один из стражников не особо ласково ухватил меня за локоть.

Последний лучик солнца успел скользнуть по моей ноге, прежде чем дверь с грохотом захлопнулась. И на меня обрушилась тишина, подталкивая вперед.

Пока я шла, ни одна из обитательниц гарема не попыталась меня обнять. Никто не шептал мне на ушко традиционные благословления на плодовитость и любовь. Из тени на меня холодно смотрела матушка Шастри. Дочери ее и остальных с нечитаемыми лицами стояли в тени другой колонны. Лишь Гаури бросилась ко мне, а с ней и неохотно матушка Дхина.

– Ты скоро вернешься? – спросила малышка, сияя.

Я едва ее не обняла, но тут почувствовала впившийся в запястье пузырек с ядом и опустила руку. Перед глазами замелькали картинки: чужеземные солдаты врываются в гарем, крадут Гаури. Или того хуже.

Я оцепенело расстегнула мамино ожерелье и сунула его сестренке в ладонь:

– Не знаю. Но присмотри за ним, пока я не вернусь, хорошо?

Она с благоговением взяла ожерелье и кивнула. Я распрямилась; вместе с решимостью окреп и узел в животе. Я сделаю, как велел отец. Не ради него, а ради Гаури. Ради Бхараты. Я уже собралась идти дальше, когда матушка Дхина вцепилась в мою руку. Лицо ее было напряженным, сурьма въелась в одутловатую кожу вокруг глаз. Казалось, она сражается с желанием говорить, но в конце концов слова прорвались наружу.

– Сохрани некоторые секреты при себе, девочка, – тихо произнесла матушка Дхина.

«Не волнуйтесь, – хотела ответить я. – Вскоре одна лишь земля будет знать мои секреты».

* * *

А потом время понеслось неумолимо быстро. Слишком скоро я оказалась в приветственном зале раджи. Всякий раз, как мне хотелось остановиться, перевести дух, к чему-нибудь прикоснуться, стража тянула меня вперед. Даже солнце от меня отреклось, скрывшись за облаками и не давая согреться. Немой гнев мешал нормально дышать.

Вход в приветственный зал украшали бархатцы и розы, дорожку устилали яркие лепестки. Стоило шагнуть внутрь, и на меня обрушился гомон мужских голосов и приторный запах бетеля. Сквозь вуаль я видела женихов и их слуг. Одни низкорослые, другие высокие. Одни в роговых коронах, другие в золотых диадемах. И на всех пятнадцати венки из красных гвоздик.

Перед каждым женихом в чаше на ножках полыхал огонь. Колонны за их спинами украшали мраморные венцы и оплетали изумрудные лозы. Я подняла глаза к потолку, и ладони вспотели при виде узких балок. Сколько раз я наблюдала за отцом с этих самых стропил?

Откровенно говоря, я впервые вошла в этот зал официально. И пусть сверху он казался маленьким, сейчас комната увеличилась в разы.

Придворный писарь вручил мне венок из белых цветов. На кого его надену, тот и станет моим мужем – хотя бы на мгновение.

– Дорогие гости, – громогласно начал раджа, – я отдаю вам свою дочь, принцессу Майявати. Да будет сделан ее жизненный выбор с честью и благородством.

Пока он говорил, лица женихов искажал гнев, а их личная охрана сжимала оружие. Как и предупреждал вчера раджа. Кого бы из пятнадцати я ни выбрала, остальные сочтут отказ оскорблением. Я взглянула на отца. Мои сапфиры исчезли с его шеи. Для него я уже была мертва.

Одно за другим зачитывал придворный архивариус имена женихов, и один за другим каждый принц или раджа бросал в огонь перед собой горсть риса.

– Принц Каруши, – объявил архивариус.

Вперед шагнул старик с серебристыми усами.

– Раджа Гандхары.

Мальчик, явно едва достигший тринадцати лет, нервно замер и поклонился.

– Император Одры.

Голову склонил мужчина средних лет с окрашенной хной бородою.

Архивариус громыхал именами чужеземных правителей, пока я не насчитала ровно пятнадцать. Я шумно втянула воздух и задерживала его так долго, как только могла, не желая тратить ни единого выдоха.

– Пришла пора принцессе Майявати сделать выбор, – объявил архивариус, скручивая пергамент. – Как велит традиция, принять решение она должна в одиночестве.

Он дунул в маленький рожок, и я чуть не вскрикнула. Пот струился по вискам, смешиваясь с металлическим запахом благовоний и хны. Когда женихи и стража покинули зал, раджа напряженно мне кивнул.

Вскоре я осталась совсем одна. Пламя в чашах заметно поутихло. Мне дали лишь пару минут. Сквозь прозрачные занавески пробивались солнечные лучи, и я двинулась к ним, как во сне, и замерла в полосе света.

Что подумают женихи, когда увидят на полу мое бездыханное тело? Я представила, как ужас на их лицах сменяется ненавистью, а глаза наполняются безумием, когда каждый осознает обман. Устроят ли они битву прямо здесь? Растопчут ли мое тело будто орудие, коим оно и послужило? Или кто-нибудь оттолкнет меня в сторону, мой выполненный долг, мою использованную жизнь?

В мыслях всплыл гороскоп. Вероятно, звезды действительно не ошиблись. Вот оно, супружество, что свяжет меня со смертью. Моя свадьба, пусть и притворная, должна была стать не просто моим концом. Я глубоко вдохнула и ощутила, как тело наполняется спокойствием.

Последнее, что я попробую: сладкий воздух с привкусом жженых трав и ароматных лепестков.

Дрожащими пальцами я выудила флакон из-под браслета.

Последнее, что увижу: дребезжащий огонь и окна, до которых не дотянуться.

Я поднесла флакон к губам. Грудь сдавило, влажный шелк лип к спине и ногам.

Последнее, что услышу: ритм все еще бьющегося сердца.

– Пусть Гаури проживет долгую жизнь, – произнесла я.

Густой яд неохотно стекал с края горлышка, и я запрокинула голову, веки почти сомкнулись…

И вдруг: звон разбитого стекла.

Когда я открыла глаза, в руке уже ничего не было.

Пролитый яд впитался в ковер, тут и там блестели осколки, а сверху их накрывала тень незнакомца.

– В этом нет необходимости, – сказал он.

И вытер руки о ткань угольно-черной курты [14]. Лицо его было частично скрыто соболиным капюшоном, усыпанным крошечными бриллиантами. Я видела лишь острую челюсть, изогнутые, как змея, губы и прямую переносицу. Как и женихи, чужак надел венок из красных цветов. И все это я могла с легкостью забыть, выбросить из головы.

Кроме его голоса…

Он прорвался сквозь сумрак моих мыслей и захватил надо мною власть так же, как голос таинственной ночной гостьи. Но если женщина вызывала ярость, то сейчас все было иначе. Пустота во мне дрогнула и откликнулась на зов тихой тающей песней. Я словно стала стихом из плоти и крови или спрессованным лунным светом – чем угодно, кроме себя самой.

Заговорить я смогла лишь через несколько секунд. К тому времени незнакомец улыбался.

– Кто ты?

– Один из твоих женихов, – ответил он в тот же миг и поправил венок на груди.

Я отступила, подобравшись. Я видела его впервые и знала это наверняка. Он собирался мне навредить?

– Ты не ответил.

– А ты не поблагодарила, – парировал чужак. – Но прежде чем начнешь ругать меня за то, что прервал твою мученическую смерть, лучше выгляни на улицу. И обрати особое внимание на колесницы.

Я покосилась на дверь в переднюю – женихи со слугами могли вернуться в любой момент, – затем, держась подальше от незнакомца, присмотрелась к нижней части колесниц и замерла. То, что я ошибочно приняла за спицы, оказалось копьями, выкрашенными золотом. А под фальшивыми повозками прятались солдаты. Сотни солдат. Я попятилась от окна, сердце колотилось как бешеное. Сколько человек там пряталось? Нет, хуже – сколько солдат Бхарата невольно приняла? Правители соседних стран могли тайком провести половину своих войск через открытые ворота. Я еще раз оглядела колесницы. Армия моего отца превосходила врага численностью, но у женихов тоже было преимущество – внезапность.

Я обернулась к чужаку:

– Это ты все придумал? Спланировал нападение?

– Нет.

Вытащив из волос острую шпильку, я направила ее на него точно клинок:

– Тогда почему не называешь своего имени?

Он поклонился:

– Я раджа Акарана. Но можешь звать меня Амар.

Акарана? Я никогда о таком не слышала, а ведь обстоятельно изучала географию окружающих Бхарату королевств. Но прежде чем я успела что-то сказать, Амар выхватил шпильку из моей руки.

– Поугрожаешь мне потом. Сейчас тебя должны волновать люди снаружи. Они знают о планах твоего отца, так что явились подготовленными.

У меня даже рот приоткрылся.

– Но как ты…

– Мои лазутчики сообщили.

– А раджа знает?

Я представила, как Гаури играет в своей комнате, ни о чем не подозревая.

– Да.

Голова моя разрывалась от вопросов.

– Но?..

– Я послал гонца его предупредить.

– Мне нужно в гарем. Моя сестра в опасности.

Приподняв сари, я повернулась к двери, но в тот же миг королевство содрогнулось от грохота. Колесницы перевернулись. Я так и видела, как распрямляются сидевшие под колесами солдаты, будто обретшие плоть кошмары. По земле оглушительно затопотали сапоги, заскрипели ворота, воздух прорезали крики.

– Надо спешить, – повысила я голос. – Надо их предупредить.

Амар удержал меня за руку:

– Поздно предупреждать. Сражение уже началось.

Я помолчала, стараясь расслышать хоть что-нибудь за шумом крови в ушах. Вдалеке звенело железо, сталкивались щиты, ревели, бросаясь друг на друга, люди. За окном лежали опрокинутые колесницы – расколотые, будто пустая скорлупа.

– Нет времени. – Амар наконец отпустил мою руку. – Раджа лично попросил вытащить тебя отсюда.

– Правда?

Он кивнул. Снаружи все нарастали звуки сражения, и невозмутимо переливались в солнечных лучах парапеты гарема.

– Женщины не пострадают. Этим генералам нужна лишь одна война, так что твоих сестер не тронут, иначе придется отвечать перед королевствами их женихов. Пока мы тут болтаем, гарем охраняют солдаты. – Голос Амара настойчиво прорывался сквозь мои мысли. – Кто будет охранять тебя, если останешься?

Я не знала, что ответить, ошеломленная происходящим за окном.

– Нужно уходить, – не унимался он.

Я понимала, что если останусь, то все равно умру. А вот если уйду, то как минимум смогу жить…

Надежда раскинула в моей груди трепещущие крылья. Как долго я мечтала сбежать из этих стен? И вот, едва не залив эту надежду ядом, я получила шанс. Словно все предыдущие семнадцать лет были лишь подготовкой к этому моменту. Что-то заныло внутри, будто колотая рана, и я с трудом узнала позабытое чувство – то было облегчение. Раскаленное добела, сверкающее облегчение. Голова закружилась, меня накрыло волной слабости, так что даже руки задрожали.

– Ну что? – подтолкнул Амар. – Мы идем или нет?

Мы? Я подняла глаза. На шее его безвольно болтался венок из красных гвоздик. Амар протягивал руку в небрежном приглашающем жесте, безразличный к царящей на улице суматохе. Могла ли я ему доверять? Вдруг он уже продал меня врагам? У него не было причин защищать меня… разве что личные чувства.

Руки мои вдруг зажили собственной жизнью. Все остальное отошло на задний план – чужая протянутая ладонь, парчовая штора. Я была убеждена, что этот миг только наш с Амаром, общее дыхание, одно на двоих сердцебиение – мы делились всем, как секретом. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг набросила ему на шею белый венок.

А потом смотрела на свои руки и не верила, что так поступила – вышла замуж одним махом.

Амар приподнял венок за белый бутон и усмехнулся:

– Я надеялся, что ты выберешь меня.

Правый уголок его губ приподнялся быстрее, чем левый. Мельчайшее движение, но я не могла отвести от него глаз. Улыбался Амар немного натянуто, будто делал это нечасто.

Двери распахнулись. Сражение, уже гремевшее железом в коридорах, добралось и до внутреннего святилища. Стражники и вражеские солдаты ввалились в зал с поднятыми копьями.

Комнату затопил запах горелого риса, едкий, горький. Я приподняла подол сари и бросилась прочь по шелковому полу. Быстро, исступленно. Слепо. В соседнем зале я наткнулась на брошенные мечи и щиты и поскользнулась на луже, слишком теплой и слишком красной для воды или масла. Сердце громыхало в ушах, отгоняя звуки кулаков, встречающихся с плотью, и звон скрестившегося оружия. От меня волнами растекалась по воздуху усталость, боль, скорбь. Энергия струилась по моим костям. Яростное, почти мучительное желание жить подталкивало к двери, дразня обещанием обжигающих солнечных лучей на коже и потоков чистейшего воздуха в легких.

В руку вцепился какой-то солдат, но Амар меня оттащил. Мимо свистели стрелы, но стоило хоть одной нацелиться на меня, он отталкивал меня с пути. Амар не кричал. Он вообще не подавал голоса. Двигался плавно, уклонялся от копий и всегда был на несколько шагов впереди меня. Живой щит. Его капюшон так и не сдвинулся с места, скрывая верхнюю половину лица.

Двери перед нами открылись, скрипя, точно сломанные кости. Комнату залил ослепительный свет. Я прищурилась, но не остановилась. Грудь болезненно сдавило от горячего сухого воздуха. Едва я замедлилась, как запястья коснулись холодные пальцы…

– Мой скакун там, – сказал Амар, утягивая меня с дороги.

А я слишком запыхалась, чтобы возмущаться, когда он обхватил меня за талию и забросил в обвешанное всякой всячиной седло водяного буйвола. Только я нашла, за что ухватиться, как Амар и сам вскочил на спину зверя и резким свистом сорвал его с места.

Буйвол несся сквозь джунгли. Звуки перетекали один в другой: лязг железа сменился топотом копыт, журчание фонтанов – шорохом ветвей.

Поначалу я сидела неподвижно, опасаясь спугнуть невероятный образ – вдруг это посмертный сон, какая-то прощальная насмешка судьбы. Но затем увидела сомкнувшиеся над головой джунгли. Ощутила мускусный запах напитанной влагой жизни кругом. И оцепенение спало.

Я была свободна.

7. Ночной базар

Я запрокинула голову, позволяя ветру щипать глаза, и время от времени подносила руку к сердцу, дабы убедиться, что оно еще бьется. У свободы был горько-сладкий вкус. Никогда больше я не проведу весь день с Гаури, рисуя. Никогда не забудусь на несколько часов в залах бхаратских архивов. Будущее казалось белым пятном, и от этой неизвестности кружилась голова да мысли становились все приземленнее.

Мы мчались вдаль под сенью золотых деревьев. Я оглянулась – с дороги мы свернули давным-давно, и даже призрака ее не маячило на горизонте. Джунгли поглотили ее целиком.

– Куда мы едем? – спросила я. – Ко всем основным королевствам ведет главный тракт.

– Не ко всем, – отозвался Амар.

Водяной буйвол устремился к пещере, увитой черными лианами. Спрессованную землю стен испещряли кварцевые жилы.

– Чтобы добраться до Акарана, нужно сначала пройти через Ночной базар.

Я чуть не задохнулась. Может, магия и существовала, но Ночной базар точно был выдумкой. Порождением детских фантазий и снов. Амар дразнил меня. Я вскинула бровь, вспоминая издевательства Юдхистиры и пчелиное облако, загнавшее его в воду.

– То, что я выросла за толстыми стенами, не значит…

Темнота туннеля сменилась ярким светом.

Расколотое надвое небо озарило неземной город. Слева луна купала в жемчужном сиянии небольшие лавки торговцев и заросли вьющихся растений. Справа пылало солнце, лаская лучами странные деревья в форме человеческих конечностей и животных. Небо, разделенное пополам днем и ночью, переливалось всеми цветами радуги.

Существа, как невероятно высокие, так и поразительно крошечные, скользили между тенью и светом. Эфемерный слон, мерцающий перламутром, опустил хобот в карман малютки-мышки. Двенадцать птиц с миловидными женскими лицами хлопали ресницами, кокетничая с мужчинами-нагами, и те подались навстречу, сверкая изумрудной чешуей. Мальчишка с поникшими крыльями и сморщенным ястребиным клювом дулся на мать, у которой не было ни крыльев, ни клюва, зато имелся широкий павлиний хвост…

Едкое замечание испарилось, так и не сорвавшись с моего языка, и я лишь потрясенно глазела на этот удивительный мир.

Ночной базар.

Спокойствие мое улетучилось. В памяти тут же всплыли истории о королевских девицах, похищенных, чтобы служить пузатым ракшасам, и о принцессах, превращенных в посудомоек в недрах Ночного базара. Я скатилась с буйвола и покачнулась, ловя равновесие. А отдышавшись, попятилась от Амара. Затененное капюшоном, его лицо казалось зловещим.

– Не приближайся! – прошипела я.

Шагнувший было ко мне Амар замер.

– Позволь объяснить, – начал он. – Понимаю, это не…

Я подхватила с земли палку и несколько раз взмахнула ей перед собой.

– Кто ты такой?

Амар засмеялся:

– Палка? Я привел тебя на Ночной базар, а ты всерьез думаешь, что палка тебя защитит?

Я покрепче вцепилась в оружие.

– Но от меня тебе и не нужно защищаться, – поспешно добавил он.

– Кто ты такой?

– Амар.

– Откуда ты прибыл?

– Из Акарана.

Я бросила на него тяжелый взгляд, но сомневалась, что он хоть что-нибудь видит из-под своего капюшона.

– Что ты такое?

Амар приосанился и ответил без колебаний:

– Раджа и твой муж.

– Зачем ты привел меня сюда? – Голос дрогнул. Я никак не могла перестать глазеть на Ночной базар. Это правда был он. И я стояла на одной земле с созданиями, существовавшими – до сих пор – только в сказках. – Чего ты хочешь от меня?

Амар застыл. Улыбка его истаяла.

– Хочу твоего мнения и искренности во всем, – сказал он и продолжил куда мягче: – Хочу преклоняться пред тобою.

Лицо вспыхнуло огнем. Я замерла, и рука, сжимающая палку, чуть опустилась. Мнения и искренности? Преклоняться предо мною? Раджи никогда не просили у жен ничего, кроме сыновей.

– Моему королевству нужна королева, – вновь заговорил Амар. – Ему нужен кто-то с яростью в сердце и тенью в улыбке. Кто-то неутомимый и умный. Ему нужна ты.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– Я знаю твою душу. Все остальное – лишь украшение.

Его голос обволакивал меня, мрачный, сверкающий. Такой голос успокаивает и убаюкивает и в этот же миг перерезает горло. И все же я поддалась ему.

– Идем со мной. Ты никогда не была счастлива в этом мире. Они посадили тебя в клетку. Дали тебе игрушки из серебра и шелка. – Амар улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами. – Я могу подарить тебе множество миров.

Ему удалось меня зацепить. Чем-то посильнее страха или влечения – то было честолюбие. Двор Бхараты видел во мне лишь пешку, но Амар просил большего. Он хотел знать мое мнение, мои мысли. Он не предлагал мне почетное место средь многих жен. Он просил меня править.

Я знала своего отца. Он наверняка уже объявил о моей смерти, и никто не стал задавать вопросов. Вероятно, мне следовало держаться подальше от дворца – пусть уж лучше притворно меня оплакивают, чем открыто ненавидят. В Бхарате для меня ничего не осталось.

Глаз Амара я не видела, но все равно почувствовала его взгляд.

– А сам ты из какого мира? Из их? – Я указала на потустороннее существо, что поблизости натачивало рога.

– Нет. Мое королевство не принадлежит ни миру людей, ни Иномирью. Оно между.

– Зачем ты прибыл в Бхарату? – спросила я. – На мою сваямвару приглашали лишь те народы, с которыми мы воюем.

– С моим народом воюют все, – с улыбкой ответил Амар.

– Как ты вообще обо мне узнал?

– У Акарана есть глаза и уши.

Он мог солгать. Я годами вникала в дела королевства со стропил, не упуская ни единой детали, но у отца были и другие встречи, вне дворца… вне Бхараты.

Я колебалась.

– Как я могу доверять тому, кто даже лица своего не показывает?

– Здесь меня могут легко узнать.

Амар натянул капюшон еще ниже – жест настолько однозначный, настолько закрытый и неприветливый, что я пристыженно отступила. Затем он снял с шеи свадебный венок, достал из рукава небольшой кинжал и прежде, чем я успела отреагировать, провел лезвием по ладони. На коже выступили мелкие капли крови. Амар протянул мне руку, словно извращенное подношение.

– Нас должна связать кровь, а не цветы, – произнес он. – Идем со мной, и будешь императрицей, и троном твоим станет луна, а созвездия воссияют в твоих волосах. Идем со мной, и я обещаю, что мы всегда будем равны.

Во рту пересохло. Клятва на крови – это не пустяк какой-то. Вассалы клялись лордам, жрецы – богам. Но чтобы мужья женам? Немыслимо.

И все же жизнь при бхаратском дворе кое-чему меня научила: чем заманчивей предложение, тем больше плата. А у меня не было ни приданого, ни влияния семьи – ничего, кроме надетых с утра драгоценностей.

– Ты предлагаешь мне целый мир, но ничего не просишь взамен.

– Я прошу лишь твоего доверия и терпения.

– Доверия? – повторила я. – Доверие завоевывается годами. И не словами. Я ведь ничего о тебе не знаю…

– Я все тебе расскажу, – жарко перебил Амар, – но нужно дождаться новолуния. Из-за тесной связи с Иномирьем королевство станет опасно для любопытных.

В историях, что я рассказывала Гаури, новолуние ослабляло другие миры. Звездный свет истончал их границы, и местные жители лежали в этом сиянии обессиленные и сонные. Вот только эту часть я сама и сочинила.

– Почему так долго?

– Потому что тогда мое королевство будет слабее всего, – подтвердил Амар мою выдумку, отчего по спине побежали мурашки. – До тех пор необходимость удерживать другие миры связывает меня молчанием.

В ночь перед свадебной церемонией в небе не было луны. Значит, мне предстояло мучиться неизвестностью целый цикл.

– И ты все равно ждешь, что я отправлюсь с тобой?

– Да, – как ни в чем не бывало сказал Амар. – Принимаешь ли ты меня?

Он вновь протянул ко мне ладонь с ярким припухшим порезом. На фоне сияющего базара силуэт Амара казался вылепленным из самой ночи.

Я посмотрела мимо него на мерцающие тайны Иномирья. Ночной базар переливался под расколотым небом – приглашая стать чем-то большим, чем ожидала Бхарата, призывая отринуть участь безымянных, безмолвных гаремных жен. И нужно было всего-то взять Амара за руку…

Я потянулась к нему, прежде чем осознала это, и вздрогнула от тепла его кожи.

– Принимаю.

* * *

Ночной базар распростерся перед нами сиянием красок и жизни. В толпе петляли телеги с хурмой и кремовыми яблоками. Прилавки сами перебегали через улицу, дабы привлечь возможных покупателей, а другие вдруг уменьшались до размеров наперстков, так что могли обслужить только кого-нибудь не больше мыши. Воздух полнился звуками тростниковых флейт и стрекотом торгующихся языков.

Пока мы шли, я все оглядывалась, практически кружась вокруг своей оси, и дважды едва не врезалась в группу воодушевленных музыкантов с ситарами и барабанами. Это был яркий мир моих снов и мечтаний, и всякий раз, когда я моргала и вновь открывала глаза, в груди медленно разливалось какое-то теплое чувство. Вид Ночного базара, его горячая неровная земля под ногами и лакрично-черные балюстрады из тикового дерева под пальцами очаровывали и дурманили. Я уже вовсе боялась моргать, как будто за краткий миг все это хрупкое таинство могло исчезнуть. Но не исчезало. И было осязаемым. И я, вопреки всему, во что верила еще накануне вечером, находилась здесь.

Вокруг витали ароматы свежих ягод, спелых фруктов, дымных жареных орехов и соленой кукурузы. Я чувствовала, как они оседают на моих волосах. И каждый звук новой песней проникал в сердце и отпечатывался в памяти.

Обитатели Иномирья беззаботно сновали по Ночному базару, обходя пляшущие ракушки и рассматривая радужные фрукты. Длинные конечности, острые скулы и симметричные черты делали этих существ слишком совершенными, чтобы ненароком принять их за людей. Они то бежали вприпрыжку, то скользили, да так грациозно, что бхаратские танцовщицы-девадаси на этом фоне казались бы сломанными куклами.

Куда бы я ни повернулась – кожу покалывало от зорких взглядов. Куда бы мы ни пошли – местные, словно узнавая нас, вежливо склоняли головы.

– Ты, похоже, довольно известен. Полагаю, плащ не особо справился с маскировкой. – Этими словами я надеялась заставить Амара снять капюшон, но он упорно натягивал его все ниже.

– Они признают и ценят наш долг – беречь и защищать их, – пожал он плечами.

«Наш долг», – мысленно повторила я, и живот наполнился странным теплом.

– Не знала, что Иномирье нуждается в защите. Ты… вроде как страж?

Амар двигался, как отчетливая тень. И от него веяло прохладой, но отнюдь не неприятной. Даже в глазах приветствовавших его обитателей Ночного базара светился восторг.

– Мне нравится это слово, но, наверное, остальные видят в моем ремесле не защиту, а захват.

Едва Амар договорил, как рука его метнулась к горлу. На миг я даже испугалась, что мой супруг сейчас рухнет, но вскоре он набрал полную грудь воздуха и расслабился.

– Прости, – прохрипел. – Я не врал, когда говорил, что не могу раскрыть все секреты Акарана. По крайней мере пока.

«Значит, страж, – думала я, – но чего?» Ни в одной из прочитанных мною сказок не упоминалось о хранителях, стоящих между людьми и иномирными существами. Вдруг мимо промчалась стайка малышей киннаров [15] – темноглазых, румяных, с когтистыми птичьими лапками. Глядя на них, я затосковала по Гаури. В безопасности ли она? Что стало с Бхаратой? Я успокаивала себя воспоминаниями о стражниках, марширующих к гарему, и заверениями Амара. И все же чувство вины не давало покоя. Мне хотелось верить, будто я сбежала из Бхараты от безвыходности, но мысль о том, что я бросила Гаури, по-прежнему больно жалила.

Я все еще думала о сестренке, когда мы забрели в самую гущу Ночного базара. Вокруг толпились лавочники, торгуясь и вопя, – порой на языках, которые для меня походили разве что на резкий свист. Когда я останавливалась возле диковинных палаток, Амар чуть отступал и замирал за моей спиной. Первая палатка была из черной бархатной ткани, которая хихикала, стоило к ней прикоснуться. Под навесом вращались маленькие стеклянные планеты, издавая усыпляющую песнь.

– Положи одну под коготь, или ступню, или что там у тебя, и спокойный сон тебе обеспечен, ручаюсь!

Хозяин – некто с бычьей головой – начал срывать их с кисточек и перекатывать передо мной, точно мерцающие игральные кости.

– Отдам пять по цене трех! А за все лишь заберу звук твоего голоса на неделю.

– Нет, спасибо, я просто смотрела, – сказала я извиняющимся тоном.

Торговец хмыкнул, собрал заключенные в стекло ночи спокойного сна, и вскоре они уже вновь вращались под навесом палатки, отбрасывая на его лицо блики. Я быстро перешла к соседнему прилавку. Хозяйка, сжимавшая в зубах трубку из розового кварца, равнодушно обвела рукой свой товар.

– Клубок кошмаров, – сказала она, указывая на мигающие клыкастые клочки дыма, – или сплетение дивных грез. Выбирай. Мне, в общем-то, все равно.

Я потянулась к грезам. На вид будто скрученные из стекла, под пальцами они ощущались нежным шелком. Коснувшись одного сплетения, я его почувствовала: сон в дремотный солнечный зимний полдень, греза, где море цветов и ярких свечей омывает мои лодыжки.

Следующий прилавок был завален костями животных. Я взяла одну, вздрогнула и быстро положила на место. Показалось, будто кость меня читала.

– Это для гаданий, дикри [16], чтобы предсказывать будущее, – попыталась завлечь меня грузная дама. За спиной ее покачивались тускло-золотые с огненной каймой крылья.

– Не интересуюсь, – ответила я, думая о своем гороскопе.

– А любовными чарами интересуешься? – Торговка подтолкнула ко мне вырезанный из жемчуга цветок и добавила, подмигнув: – Чтоб любовничек внимание уделял.

К прилавку тут же шагнул Амар и небрежно подвинул цветок обратно к хозяйке:

– Я ее муж. И ей не нужны чары, чтобы удержать мое внимание.

Разглядев его, торговка схватила цветок и несколько раз поклонилась.

Мы двинулись дальше через рынок, и вскоре я увидела еще одно странное существо: переплетенными, будто змеи, руками оно удерживало высоко над головой блюдо с морковной халвой – любимым лакомством Гаури. Я все смотрела на халву, смотрела и никак не могла вспомнить, когда ела в последний раз.

Я жутко проголодалась и теперь боролась с глубинным порывом стащить что-нибудь с одного из тысячи блюд с едой. Я ведь отныне королева или вроде того, а потому должна быть образцом самообладания. Спокойствия. Но желудок предал меня громким ворчанием, и губы Амара дрогнули в улыбке.

– Ты хоть что-нибудь за день съела?

В памяти всплыл запах яда мандрагоры. Было как-то не до еды, когда я готовилась к неминуемой гибели и прощалась с жизнью.

– Не посчитала нужным, – сухо заметила я.

– После прикосновения смерти первый вкус, который ты ощутишь, должен быть сладко-горьким. Как сама свобода.

Я вновь покосилась на морковную халву:

– Поздновато для сладко-горькой пищи.

– Я могу это изменить.

8. Дворец между мирами

Над темным клочком земли раскинулись деревья, похожие на размашистые письмена, переплетаясь с бледным плющом и буйными цветами, что сворачивали головы-бутоны, когда мы проходили мимо.

– Сюда, – позвал Амар, раздвигая ветви.

Нас встретил фруктовый сад. Я засмотрелась на серебристые деревья, но Амар прошел мимо них прямо к рощице из пяти других. Первое сверкало изумрудной корой, второе – сапфировой, третье – рубиновой, четвертое – кварцевой, а пятое – жемчужной. Под темными ветвями искрились плоды.

– Выбирай, – сказал Амар, срывая блестящий сапфир.

Я вздрогнула, ожидая услышать хруст и лязг зубов о каменную кожуру. Но его зубы спокойно погрузились в мякоть сапфирового фрукта, по пальцам побежал сок. Все еще настороженная, я потянулась к жемчужному дереву и сорвала крупный плод со сферическими отметинами. Он казался таким легким, будто внутри был пустым. Я осторожно надкусила сверкающий бок. На вкус жемчужные плоды напоминали теплые каштаны, спелые груши и терпкий мед. Я со вздохом доела сердцевину и черешок и оглядела другие деревья.

Но только опять потянулась к жемчужному, как по пальцам с негодующим криком ударил пучок взъерошенных перьев. Я отскочила, и в тот же миг меня накрыла тень Амара, а его рука обхватила меня за талию.

– Это лишь чакары, – тихо произнес он у самой моей шеи, так близко, что ноздри затопил его запах – мяты и дыма, кардамона и древесины.

Амар шагнул к дереву и приподнял ветви, показывая четыре пары прищуренных оранжевых глаз.

– Довольно сварливые птицы. Уверены, что луна принадлежит им. Но как бы они ни ворчали – они безвредны. Не обо всех здешних обитателях можно такое сказать.

Я хотела взглянуть ему в лицо, но Амар быстро отошел, оставив позади себя темноту. В этих тенях не изгибались серебристые ветви. Заросли ежевики и лежащие на земле камни словно уклонялись, избегая этого недвусмысленного мрака. И неспроста. Плотный, непроглядный, липкий, он будто пожирал все, что попадалось на пути. Что-то покачивалось вдалеке, погружаясь в темноту. И как бы я ни желала убедить себя в обратном, эти силуэты, висящие под встревоженными деревьями, ужасно походили на… тела.

– Не всем нравятся границы между людскими царствами и Иномирьем.

– Почему?

Амар молчал, и я гадала, может, это опять власть Иномирья мешает ему ответить. Наконец он заговорил:

– Потому что не все чтят равновесие. Не все хотят быть только с той или с другой стороны. Некоторые жаждут хаоса.

Вдруг вспомнилась женщина в моей комнате, окружавшая ее тьма, что поглотила весь свет. В глубине разума вновь зазвучал ее голос: «Ты должна меня провести».

– Пора уходить, – вернул меня к реальности Амар.

Оставив за спиной сверкающие фрукты и зияющие тени, мы вернулись на бурлящий Ночной базар. К Амару тут же неуклюже подошел водяной буйвол и ткнулся носом в его ладонь.

– Готова? – спросил Амар.

Я в последний раз огляделась. Ночной базар меня пленил. Кожа пропиталась его ароматами – запахом историй и секретов, мелькающих зубов и вальяжных ухмылок. В этом краю я была не сильнее теленка в пасти льва, но мне все нравилось. И пусть я не могла признаться вслух, пусть убеждала себя, будто пошла с Амаром от безысходности, правда заключалась в том, что я этого хотела. Я жаждала вдохнуть пропитанный магией воздух под расколотым небом. И не просто жить в одном из диковинных королевств других миров, но править им. Не ответив, я просто влезла на спину буйвола. Амар склонил голову, и его губы вновь едва заметно дрогнули в улыбке. Зверь сорвался с места, и сердце мое тоже пустилось вскачь.

Мы мчались по тому же туннелю, что привел нас на Ночной базар, и я подалась вперед, сражаясь с суровым ветром. Когда он утих, я повернулась, ожидая увидеть призрачные огни расколотого неба, но позади лишь жилистая париджата [17] цеплялась корнями за холм и пронзала высь редкими ветвями, точно железными прутьями.

– Добро пожаловать в Акаран, – объявил Амар, когда буйвол спустился с холма, и перед нами вырос дворец.

И это Акаран? После Ночного базара я представляла еще один бурлящий жизнью город, полный эфемерных иномирных созданий и удивительных торговых палаток. Но Акаран оказался пуст. Холм перетекал в огромную серую долину. Вокруг, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме кустарников и камней. Я все оглядывалась, но пустота от этого становилась лишь осязаемей. Так много места…

Акаран был миром абсолютного одиночества. Путь к королевству Амара – раскинувшемуся дворцу со шпилями из слоновой кости и серебристыми арками – украшали изящные фонтаны и удивительной красоты статуи. По обе стороны от врат змеились сверкающие бассейны, окруженные каменными статуями и деревьями акации.

– Теперь все это твое так же, как мое, – сказал Амар.

«Мое?»

Я глубоко вздохнула и на мгновение закрыла глаза, успокаивая дрожь в пальцах. По дороге я то и дело косилась на Амара, ожидая, когда же он расскажет о богатстве своих земель и о роскоши дворца. Всякий раз, когда я тайком наблюдала за встречей раджи с каким-нибудь чужеземным правителем, речи о полноте его сокровищницы, красоте его королевы и упитанности его скота звучали даже прежде его имени. Но Амар был другим. Для начала он представился, а о прочем и вовсе умолчал.

Как только мы въехали во двор, Амар спрыгнул с буйвола. Я тоже попыталась, но ноги не слушались. Амар осторожно помог мне спуститься и, прежде чем отступить, задержал руки на моей талии. Щекам стало жарко, и я обрадовалась, когда кто-то вышел из тени.

Нам поклонился гладко выбритый мужчина с похожим на луковицу носом. Его парчовый шервани на фоне черного одеяния Амара сверкал серебром и богатством. В руках незнакомец сжимал множество свитков, на пальцах виднелись чернильные пятна. Он напомнил мне усердных придворных архивистов. Я пригляделась повнимательнее в поисках какой-нибудь неизбежной странности. Что он скрывал? Хвост? Когтистые лапы?

Глаза его были устремлены в землю, и мужчина поднимал их медленно, будто сражался с необходимостью наконец на меня посмотреть. Когда же наши взгляды встретились, улыбка его дрогнула. Он задушенно вскрикнул, одновременно удивленно и неверяще. Я рискнула улыбнуться, но, похоже, только все усугубила. Мужчина тяжело сглотнул и отчаяннее вцепился в свитки.

– Позволь представить тебе Гупту, моего советника и дорогого друга.

Гупта откашлялся и вновь уставился в землю:

– Добро пожаловать в Акаран, рани [18].

«Рани», – мысленно повторила я. Я действительно стала королевой. Гупта говорил тихо, срываясь на нервное заикание. Таким же тоном Аджит обычно возражал радже. «Он считает, что мне здесь не место?» Шагнув вперед, Амар хлопнул советника по спине, и тот поднял лицо, полное неуверенности и изумления.

– Гупта незаменим для королевства.

– Не так, как другие. – Гупта покачнулся на пятках, избегая моего взгляда и рассматривая свитки в своих руках. – Прошу прощения, мне нужно кое-что уладить.

– Присоединяйся к нам за ужином. Прежде ты не стеснялся делить со мною пищу. – Амар улыбнулся и шутливо добавил: – Никто не осудит тебя за попытку упорядочить рисовые зерна в тарелке.

На лице советника мелькнула усмешка.

– Мне тоже есть что рассказать о вашем обращении с едой на тарелке. – Но затем он повернулся ко мне, и от улыбки не осталось и следа. Гупта покачал головой: – В другой раз, мой друг.

Все придворные архивисты Бхараты сочились высокомерием, но хитрые ответы и прищуренные взгляды Гупты граничили с оскорблением. Я все-таки была принцессой, а не найденышем с обочины дороги. Когда наши глаза вновь встретились, я вскинула подбородок, чувствуя, как вспыхнули уши. И впервые Гупта широко ухмыльнулся.

– Надеюсь, вас не расстроит тишина в наших залах и коридорах, рани.

В памяти зазвенели скрестившиеся мечи и всплыли лица солдат с искривленными в крике ртами.

– Я пресытилась шумом.

Гупта склонил голову набок:

– Впрочем, может, теперь наши залы и не будут молчать. Раджа очень долго вас ждал.

– Долго ждал возможности жениться? – нахмурилась я.

– Нет, именно вас. Буду рад завтра утром обсудить ваши обязанности, рани.

Он отвесил мне еще один поклон, кивнул Амару и скрылся за колонной. Амар со вздохом потер виски сквозь ткань капюшона – плащ он так и не снял.

– Гупта не привык к компании. Надеюсь, он тебя не обидел. Он может часами вести беседы о разумных подводных существах, но протокол и этикет ему не даются.

– Возможно, это к лучшему.

– Тебе нет дела до цветистых речей советников?

– Я им не доверяю. Опыт показал, что красивыми словами прикрывают дурные вести.

– Хорошо подмечено, – улыбнулся Амар. – Прошу, следуй за мной.

Он провел меня в огромный зал с низко висящими светильниками. Вдоль правой стены тянулись зеркала, вдоль левой – окна. За открытыми створками виднелась ночь во всем ее великолепии. Светильники окрашивали комнату в бледно-золотистый цвет. По центру, возле небольшого столика, заставленного тарелками с дымящимися рисовыми лепешками, маслянистыми кусочками наана [19] и чашами с горячим дхалом [20], лежали две подушки шафранового цвета. Шагнув ближе, я устремила взор на замысловатый ковер с изображением гигантского макара. Телом ему служил струящийся изумрудный шелк, мерцающий в золотом свете, так что морской дракон казался почти живым. Я вновь вспомнила Гаури и последнюю нашу ночь вместе. «Мы могли быть звездами или близнецами-макарами с хвостами такими длинными, что ими можно дважды обхватить океан».

Амар пристроился на одной из подушек и протянул мне золотое блюдо:

– Прошу.

Мои единокровные сестры вечно разыгрывали плохой аппетит, но наан был слишком притягателен, чтобы отказываться от него в угоду скромности. Целый час я наслаждалась пищей, желудок мой согревался дхалом и едва не лопался от сытости. Когда мы закончили, на столике появился стеклянный поднос с мятным чаем и чашей, полной засахаренных семян фенхеля.

– Что скажешь о моем королевстве? – спросил Амар.

– Оно прекрасно. – «И здесь так пусто. Куда все подевались?» – Наверное, даже опасно жить в такой роскоши и вечном отдохновении.

– Это не место отдыха. – Амар глянул в окно, где мерцал за облаками осколок луны. – Дождемся, когда луна позволит мне раскрыть тебе все здешние секреты. А до тех пор ты должна осваивать науку правления. Я буду испытывать тебя, и сам дворец будет, по-своему.

Я резко распрямилась.

– Испытывать?

– Можешь считать это знакомством. – Голос его стал ниже. – Испытанием всех обычных качеств правителя. Я проверю твои клыки, когти и кровожадность.

Амар умолк и провел пальцем по внутренней стороне моего запястья, и от едва заметного прикосновения мой пульс ускорился. Я нахмурилась и отдернула руку. Предательская кровь.

– Я испытаю твои глаза, уши и мысли.

– То есть никакой географии? – уточнила я полушутя.

– Здесь она бесполезна. – Амар пожал плечами. – Сама увидишь.

– История?

– Написана победителями, – пренебрежительно отмахнулся он. – Мне не интересны односторонние байки.

– Легенды? Народные сказания?

На сей раз Амар усмехнулся:

– Возможно. У тебя есть любимая сказка?

Горло перехватило. Я представила Гаури, что стоит под моей дверью и требует сказку на ночь.

– Их много… а у тебя?

– Все. Кроме трагичных. Терпеть их не могу.

Жены в гареме как раз предпочитали трагедии. Они нуждались в историях о несчастных влюбленных. Они жаждали предательств и признаний в любви, которые завершались смертью сказителя у их ног.

– Ты не считаешь их романтичными?

– Нет, – напряженно ответил Амар. – В истинном горе нет романтики. Лишь тоска и ярость. – Затем поднялся на ноги. – Завтра ты сможешь осмотреть дворец целиком. Теперь он твой.

Его слова эхом отозвались в голове. Весь Акаран – его необъятные просторы, величественная роскошь и волшебная аура – теперь мой. Даже после прогулки по Ночному базару и вкуса фруктов из его сада я все еще не уставала поражаться. Но радость казалась призрачной, словно я не до конца ее понимала. Я все время вспоминала миг, когда сжимала в руке флакон с ядом: я не имела ничего, была никем и почти… ушла в никуда. И даже став хозяйкой нового королевства, сердцем я все еще стремилась к знакомому и родному.

– Мое королевство… – неуверенно начала я, – не пострадало? Ты знаешь, что случилось с моей сестренкой Гаури?

Плечи Амара напряглись.

– Твоя сестра в безопасности. А теперь идем, я покажу тебе наши покои.

Каждая кость в моем теле ныла от боли, но натянутые нервы не позволили ей поддаться. Амар безмолвно повел меня из золотого зала по бесконечным коридорам. Я щурилась, пытаясь разглядеть в темноте детали, но тени все скрадывали.

Наконец мы добрались до мраморной двери, за которой могла находиться лишь опочивальня. Сердце зачастило, и на секунду подумалось, что от волнения я могу расстаться со своим обильным ужином. Амар распахнул дверь в комнату с высоким потолком и круглой кроватью, окруженной полупрозрачным струящимся пологом, что расплывался на полу шелковым озером. Вдоль стен сверкали прекраснейшие бордюры, и любая комната во дворце Бхараты в сравнении с этой роскошью показалась бы нищенской лачугой.

– В соседней комнате должно найтись все, что может тебе понадобиться. – Амар указал на спрятанную дверь.

Затем вежливо склонил голову и ушел в личные покои.

Он ни словом не обмолвился о том, чтобы разделить спальню.

Возможно, он слишком устал или переел. Или я его не привлекала. В груди кольнуло разочарование. Я не могла похвастаться молочной кожей, как у Парвати, или густыми ресницами Джаи, но и уродиной себя не считала. Хотя в этой просторной комнате чувствовала себя маленькой и нелепой. Слуги не явились, чтобы помочь мне с одеждой, но я не возражала, ибо в Бхарате привыкла сама о себе заботиться. Как ни странно, в спальне не нашлось зеркал, но хватило и одного прикосновения к лицу, чтобы понять, как я выгляжу. Сурьма давно уже растеклась от глаз к вискам. Застонав, я сполоснула лицо водой и начала избавляться от сари и украшений – утомительнее работы не придумаешь.

Я слепо ощупывала себя, тыкала в переносицу, растягивала щеки. К семнадцати годам я так и не доросла до идеальных пропорций лица, кожа моя лоснилась, а лоб покрывали раздражающие бугорки. Я глянула вниз, оценивая узкие плечи, острые ключицы, талию без изгибов. Я походила на мальчишку. Может, потому Амар не проявил интереса.

Я вернулась в опочивальню и застыла, увидев его у подножия кровати. Амар лениво играл с манжетами рукавов. Глупое разочарование испарилось.

– Ты боишься? – спросил он.

«Не зажимайся». Я выспрямила спину. Если б могла, я бы даже ему в глаза заглянула.

– А должна?

– Хочется надеяться, что есть вещи пострашнее, чем разделить со мной кровать. – Амар отвесил поклон. – Разве не обещал я тебе, что мы будем равны? Тебе решать, где я приклоню голову. Я не прикоснусь к тебе без позволения.

Шагнув к кровати, я сгребла целую гору ненужных подушек. И, чувствуя на себе взгляд Амара, вместо того чтобы сбросить их на пол, сложила из них стену посреди ложа. Амар подошел к противоположной от меня половине. Несколько слабых выдохов – и огонь в диях погас.

– Пугающая крепость, – протянул Амар, толкнув одну из подушек. – Неужели ты так мало в меня веришь?

– Да.

Он засмеялся, и смех оказался неожиданно… мелодичным.

– Не правда ли, темнота прекрасна? Она позволяет нам говорить, не видя. Чтобы ни сдвинутые брови, ни улыбки, ни мрачные взгляды не туманили наши слова.

Я лежала, натянутая как струна, а Амар продолжил:

– Я не лгал на Ночном базаре. Я готов сорвать звезды с неба, только пожелай. Ради тебя – что угодно. Но ты должна доверять мне. Не забывай о своем обещании.

Я помолчала мгновение.

– Не забуду.

А после не сказала ни слова.

Воздухом между нами можно было резать сталь. Миновал час, прежде чем я осмелилась взглянуть на Амара. Он лежал, отвернувшись от меня, и только темные кудри виднелись в лунном свете, что озарял его силуэт серебром. Чем дольше я смотрела, тем острее становилось странное чувство внутри – вроде ноющей боли в висках, когда позабытые сны прорываются в память.

Я уставилась в потолок, борясь с нахлынувшей слабостью. И прокручивала в голове прошедший день, медленно, не упуская ни единой детали – от сияющего шва на разорванном небе Ночного базара и ощущения ароматной кожуры сказочного фрукта под моими зубами до величественного запустения Акарана. Я поворачивала события так и сяк, снова и снова, подтачивая воспоминания, точно вода речную гальку, пока не убедила собственный упрямый разум, что все произошло на самом деле, что каждый миг этого дня – реален.

И все же, какие цели преследовало королевство, сокрытое между миром людей и Иномирьем? И почему выбор пал на меня? Я уже поняла, что Акаран и Бхарата отличаются друг от друга как день и ночь. Но было нечто захватывающее в этих различиях… обещание перемен, таящееся в камне дворцовых коридоров.

9. Оборот луны

Утром, когда я проснулась, Амара рядом не было. Я коснулась пальцами его половины кровати – холодные простыни, значит, он встал уже давненько. Плохой знак для первого дня в роли королевы. Я потянулась к волосам и, с трудом сдержав стон, понадеялась, что Амар ушел затемно. Я буквально запуталась во всклокоченных прядях – ну сущая дикарка.

Пол заливал серый дневной свет, озаряя золотые бордюры, тянущиеся вдоль стен, и резные двери. Я вертела головой, все еще не веря своим глазам. Вчера утром я думала, что вскоре буду бродить по коридорам царства мертвых, но вот я здесь…

– Рани? – послышалось снаружи, и я узнала голос Гупты. – Пожалуйста, наденьте что-нибудь повседневное. Я подожду здесь, дабы сопроводить вас в трапезную, где мы сможем обсудить ваши дела на сегодня.

Сопроводить? Дела? В Бхарате я никогда не жила по расписанию.

– Хорошо, спасибо, – откликнулась я дрожащим голосом.

Над чашами с водой в прилегающей комнате клубился пар. Я подергала себя за волосы, разглядывая грязные пряди. С тем же успехом я могла и не покидать джунгли.

Когда я умылась и вернулась в спальню, кровать была застелена, а поверх покрывала лежало ярко-зеленое шелковое сари. Тут же стояла кварцевая чаша с массивными кольцами, еще одна – с горстью браслетов, и третья – с изящной цепочкой на лодыжку с подвесками-соловьями.

Я медленно завернулась в шелк, наслаждаясь его прикосновениями. Двигаться в нем было почти страшно – а ну как разорвется, – но ничего ужасного не случилось. Я медленно перебрала тяжелые украшения, но в конце концов не смогла ничего надеть. Ямочка меж ключиц казалась холодной и пустой без маминого ожерелья, и никакие драгоценности не могли его заменить.

Когда я вышла из комнаты, Гупта сверкнул зубами в улыбке, кивнул и устремился прочь. Несмотря на холодность Акарана, бледные стены его коридоров и зеркальные панели фойе будто пели мне. Все в той же трапезной нас ждал стол с блюдами, полными снеди и фруктов. Я придвинула стул поближе, украдкой посматривая в окно на бесплодный пейзаж Акарана. Мое нынешнее одиночество было куда хуже беспрестанных взглядов в гареме раджи. Там я хотя бы знала, кто наблюдает. А здесь меня изучали, взвешивали и испытывали даже стены.

– Надеюсь, вы хорошо спали, – сказал Гупта.

– Да, благодарю. – Я оглядела просторный зал. – Составите мне компанию?

Он колебался, как и вчера, избегая смотреть мне в глаза.

– Полагаю, это будет приемлемо.

Я с трудом удержалась от шутки, мол, я не кусаюсь… часто.

Едва усевшись, Гупта тут же начал натирать стол и искать несуществующие пылинки.

– Я знаю, Амар за меня извинялся. – На сей раз голос его звучал тихо, нерешительно.

Я застыла. Он назвал Амара по имени. Я никогда не слышала, чтобы кто-то из придворных или советников обращался так к моему отцу, как бы ни были они близки. Любой из них скорее бы себя обезглавил. Гупта смотрел на меня робко, возможно, с любопытством – ждал, как отреагирую на подобное панибратство. Когда я промолчала, он заметно расслабился.

– Да, но в том не было нужды, – наконец промолвила я. – По-моему, ваше пренебрежение правилами придворных речей и этикета весьма… освежает.

Гупта округлил глаза и почесал нос:

– Правда?

– Для меня это неважно, – улыбнулась я.

Он ухмыльнулся в ответ, и нос его расплылся по лицу.

– Рад это слышать, рани.

Я прикусила щеку. Я не желала быть пленницей незримых рамок для каст и чинов. В голове эхом отдавались слова отца: бессмертие в чувствах. Если это королевство принадлежало мне так же, как и Амару, нужно было доказать свое право. А значит, принять Гупту, как принял его Амар. Не как советника или придворного – как друга.

– Зови меня Майей.

Гупта стиснул ладони в кулаки и быстро отвернулся. Показалось, в глазах его сверкнули слезы, но лица ко мне он так и не поднял, а принялся оттирать очередное пятно на столе.

– Ненавижу грязь. Знаете ли вы, что в одной крупице грязи обитает по крайней мере пять тысяч крошечных существ? Отвратительно. Такое толком никогда не очистишь. – Он поморщился.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, разрываясь между неверием и смехом.

– Я в нашем царстве книжник, – приосанился Гупта. – Моя задача – знать как можно больше. К примеру, однажды я расспрашивал улитку, которая проспала три года. А также собрал все до единой песни бируангов [21] и перевел трактат осенних деревьев. Знать все это чрезвычайно важно.

– Понятно. Что ж, надеюсь… надеюсь, мы сможем стать друзьями.

Он уставился на свои колени:

– Однажды друг – всегда друг.

По полу внезапно скользнул какой-то звук. Смех. Трель. Призрачный голос. Я обернулась, ожидая увидеть кого-нибудь за спиной, но наткнулась лишь на пустое пространство и блестящие стены.

– Что это было?

– Или кто, – небрежно отозвался Гупта.

– Кто?

– Я не уверен… кто угодно. Или что угодно. То мог быть ветер, разозлившийся на свою возлюбленную и жаждущий мести. Или нагайна, что вспоминает свой первый поцелуй. Из-за особого расположения Акаран стал приютом для тысячи голосов.

Вспомнились вчерашние слова Амара.

– Это потому, что он находится между миром людей и Иномирьем?

– Совершенно верно. Он весь усеян скрытыми дырами. Здесь есть места, где можно подпрыгнуть и очутиться глубоко под землей. Есть бассейны, полные стекла, проплыв по которым можно отыскать потерянных безымянных монстров. В Акаране все это просто существует.

– А я все это увижу?

– Со временем, – кивнул Гупта. – Но нужно дождаться верного часа. Мгновения, когда…

Он вдруг выпучил глаза и вцепился в горло.

«Луна, – поняла я. – Гупта тоже связан молчанием».

– Прошу прощения, – выдохнул он. – Я…

– Знаю, – перебила я, под столом стискивая кулаки.

Я чувствовала себя беспомощной. Воздух вокруг меня был буквально пронизан магией точно звездным светом; она отзывалась внутри чем-то теплым, ярким, необычайным, и живот сводило как при падении. И все же мне не рассказывали подробностей.

«Один оборот луны», – напомнила я себе.

– Но будьте осторожны, Майя. – Гупта подался вперед. Глаза его блестели. – Не следуйте за голосами дворца. Они обманчивы. Они будут испытывать вас. Впрочем, это не должно мешать вам осмотреться. Двери, которые не могут вам открыться, не откроются.

Он чуть отогнул край своей накидки, под которой звенела тысяча ключей – из рога и кости, металла и жемчуга.

– Оглянитесь. Акаран по природе своей легкодоступен.

Гупта встал, указывая на окружавшие нас бесплодные просторы. Ничего не изменилось. Ни одно облако не проплыло по небу. Ни одна птица не скользнула тенью по земле. Мир, окутанный тишиной.

– За иными дверьми здесь кроется такое, что лучше их не открывать. Хитрые, темные твари. Они могут принять за приглашение сущую мелочь, вроде человеческого дыхания поблизости.

Я содрогнулась.

– И что же, любой шаг здесь может привести к гибели?

– Ну, только если зайдете, куда не следует. – Гупта похлопал по ключам на груди. – Но эти двери заперты. Сомневаюсь, что вы даже сможете их найти. Хотя и искать не стоит. Порой дворец поет и бормочет. Скучающий хитрец. – Он посмотрел на разложенные на столе свитки и, резко побледнев, воскликнул: – Амар! Нужно спешить. Он не простит, если я не приведу вас в тронный зал вовремя.

Не застав утром Амара в постели, я решила, что он совсем покинул Акаран. При мысли о скорой встрече щеки мои вспыхнули. Я опустила взгляд на колени, усмиряя свой пыл. Уж я-то навидалась гаремных жен, вымаливающих крохи внимания раджи, и разум противился подобным чувствам.

– Он сейчас там?

Гупта кивнул:

– Да, уже ждет вас.

Ждет. Меня. Я улыбалась, следуя за книжником по коридорам. По бокам тянулись двери всех форм и размеров: одни резные, украшенные слоновой костью и самоцветами, другие – обычные плиты темного дерева. Под ногами раскинулись роскошные ковры, мягкие как шелк и со столь детальным и изысканным узором, что все полотна бхаратских живописцев меркли в сравнении.

Тут и там ловили свет сотни зеркал, но, замирая перед ними, я не находила собственного отражения. Одно красовалось простой деревянной рамой, растрескавшейся по краям, – в его глубинах я видела пески пустыни, млеющие под охряным солнцем. Другое, усыпанное сапфирами, отражало сверкающий портовый город – тяжелые лодки с бледно-молочными носами мягко покачивались в сером море.

Зеркало за зеркалом… королевства, ощерившиеся острыми шпилями зданий; каменные башенки с проросшим сквозь кладку плющом; города, утопающие в цвете, и тысячи небес – раскрашенные тревожным фиалковым сумраком в ожидании первых звезд, или легкими розово-оранжевыми лучами нового рассвета, или послеобеденной сонной дымкой… И все это здесь. Я могла бы часами смотреть в эти зеркала, если бы Гупта упрямо не шел дальше.

– Видите? – самодовольно спросил он. – Прелестно, не правда ли?

– И ты можешь попасть в любое из этих мест? – выдохнула я.

– О да.

– А я смогу?

– Довольно скоро.

Но вот зеркала остались позади, и коридор уперся в каменную арку.

– Могу я кое о чем спросить? – внезапно решилась я.

– Да, но не обещаю, что смогу ответить.

– Почему раджа Акарана скрывает лицо? Он… изувечен?

– Многие из нас прячутся за блестящими словами и отрепетированными улыбками. Амар не такой. У него всегда все на лице написано. И рядом с вами, скажем так, это лицо выдало бы его чувства с головой. Дайте ему время.

Гупта распахнул двойные двери.

– Это тронный зал, – объявил он и тут же преградил мне путь. – Не вглядывайтесь пристально. Наше королевство великолепно, но сила его стара, она пропитала все вокруг и, не колеблясь, попробует вас испытать.

Я неуверенно кивнула и прошла мимо него в строгий величественный зал, готовая ко всему. Но при виде гобелена, покрывавшего стены рядом с помостом, дыхание все же перехватило. Левая сторона мерцала обсидиановыми нитями, что складывались в бурный океан с белыми пенистыми волнами; розово-золотые волокна превращались в цветки лотоса, а шелковые жилы – в ветвистые фруктовые сады.

По центру гобелена тянулся жуткий шов, раздирающий полотно, словно едва сросшаяся рана на человеческом теле. Глядя на него, я почти чувствовала этот разрыв внутри себя и невольно опустила глаза и слегка коснулась запястья, дабы убедиться, что и правда состою из плоти, а не из тысячи сплетенных нитей. Гобелен простирался далеко за пределы возвышения с троном и будто мантия окутывал мое сердце.

– Вечером мы встретимся вновь, – сказал Гупта.

– Чем-нибудь еще поделишься напоследок?

Он хмыкнул:

– Да. Льстец из Амара никудышный.

Я улыбнулась, а сама задумалась, кому же последнему Амар пытался польстить. Мысль не давала покоя.

– Меня все равно никогда не баловали галантными речами.

Когда дверь за Гуптой закрылась, за моей спиной раздался тихий смех.

– В самом деле?

Амар.

Я повернулась к нему и отметила изумрудное одеяние, идеально подходящее к моему сари. Как и вчера, половину его лица скрывал капюшон, а я все равно не могла отвести глаз, и пусть даже на миг, но Амар затмил ошеломительное притяжение гобелена.

– Лесть меня не прельщает, – произнесла я. – Думаю, иные комплименты могут и оскорбить. Впрочем, наверное, все зависит от подачи.

– Полагаю, все зависит от искренности. Если сказать женщине, будто у нее дивный голос, хотя она прекрасно знает, что своим пением может обрушить на невольного слушателя каменные плиты, вот тогда комплимент будет оскорбительным.

Я скрестила руки на груди:

– Она может решить, что говорящий ослеплен любовью.

– Или оглушен.

– Похоже, ты все же освоил искусство лести, – заметила я. – Много практики?

– Нет. Гупта не солгал, я давно разучился сыпать комплиментами. К примеру, согласно этикету, сейчас я должен похвалить твою скромность и заверить, что ты прелестно выглядишь. Но это ведь неправда.

К щекам прилила кровь, я прищурилась:

– А в чем же правда?

– Правда в том, – начал Амар, приближаясь, – что в тебе нет ничего прелестного и скромного. Ты похожа на грозу, неумолимая, пронзительная. И другой тебя мне не надо.

В горле встал ком, дыхание перехватило, и я отвернулась, вновь оказавшись лицом к гобелену. Пульсация нитей отдавалась за глазами резкой болью. Туман застил взор, поглотив всю комнату. Я быстро моргнула и пригляделась.

И вдруг показалось, будто все нити не на своих местах. Где-то были пропущены стежки, другие вообще распустились и обвисли. Я завороженно двинулась к гобелену с протянутыми руками.

Он манил, как еда – голодного, как вода – умирающего от жажды. Ничто не могло меня остановить. Я лишь хотела поправить нити, вернуть их на место. Я словно знала особый приказ для восстановления узора, эдакую уловку ткача. И верное слово уже вертелось на кончике языка, нужно было только…

На моем запястье сомкнулась ладонь Амара. Он вырос предо мной, загораживая гобелен.

– Стой!

Я моргнула, голова закружилась. Амар обхватил меня за плечи, удерживая на подкосившихся ногах.

– Неужто я рухнула?

– Звучит не особо изящно, – улыбнулся он, явно пытаясь шуткой сгладить произошедшее, будто это сущий пустяк.

Но пальцы на моих плечах сжимались все крепче и едва заметно подрагивали.

– Тогда… изящно поскользнулась? – предложила я, освобождаясь из его объятий.

Теперь я могла стоять и без посторонней помощи.

– Стоило рассказать тебе про гобелен, прежде чем его показывать. Он может подавлять.

Амар подвел меня к трону, и я устало на него опустилась. Кости опять болезненно заныли. Амар держал меня за руку, и в легкой дымке это давящее прикосновение даже успокаивало. Я смежила веки и сосредоточилась на пульсе в его теплых пальцах.

Когда же наконец почувствовала, что мне хватит сил говорить, и открыла глаза – лицо Амара оказалось прямо перед моим. Я могла сосчитать безупречные стежки на его изумрудном капюшоне, волоски в щетине на его подбородке, вены на его руке. Вот только глаза, как всегда, были скрыты. Но он склонился так близко, что если б я захотела – а я хотела, – то могла бы заглянуть…

Амар стиснул челюсть и отшатнулся.

– Именно с помощью гобелена мы стережем границы между Иномирьем и людскими царствами. – Он подошел к полотну и провел ладонями над мерцающими нитями. – Каждая из этих нитей – человек.

– Нити олицетворяют людей? – Я была уверена, что ослышалась. – И весь гобелен?..

– Поддерживает порядок везде и всюду.

– Всюду? – нахмурилась я. – Это вроде как…

– Переплетение судеб.

– Судьбами заведуют звезды, – не без горечи пошутила я.

Меня всю жизнь пичкали этими байками. Было трудно забыть о моих слепых тюремщиках в небе, что приковали меня к судьбе, в которую я даже не верила. Не то чтобы моя вера как-то влияла на мнение окружающих.

– Судьба и порядок – разные вещи. И в вопросах порядка на звезды полагаться нельзя. Некоторые нити – это люди, случайно попавшие в Иномирье. – Амар указал на темное пятно в углу. – Наша задача решить, кому можно остаться, а кому нет.

– А всем уйти нельзя?

– Кто-то обязательно окажется в Иномирье. Их судьба предопределена. Мы можем лишь сохранять равновесие, лавируя между строгими правилами и меняя то, что нам подвластно. Позволь показать тебе…

Я встала и едва удержала вздох облегчения, когда ноги не подогнулись.

– Прикоснись к нити.

10. Мальчик с двумя нитями

Толстая серебряная нить откликнулась теплой пульсацией, и во мне что-то дрогнуло. Когда я открыла глаза, над головой смыкался сосновый лес, и тень от крон покрывала землю черной сеткой. Легкие заполнял сладкий дымный аромат смолы. Вдали затухало кроваво-алое пятно солнца. Сердце сжалось. Обычно при виде деревьев я испытываю счастье, но эти были другими. Их трагедию я чувствовала кожей.

– Где мы?

Я все еще пыталась сориентироваться в незнакомом лесу. Амар стоял радом, сложив руки за спиной, но, когда я заговорила, поднес палец к губам и кивнул на силуэты двух людей – матери и сына. Волосы женщины разметались по плечам, лоб покрывала испарина, она словно горела в лихорадке. Мальчик скакал вокруг нее по опавшим листьям и пинал камешки.

– Это ее серебряная нить? Они нас видят?

– Да, серебряная нить принадлежит матери. И нет, не видят. Это просто проекция потока. Никакое наше действие здесь на них не повлияет.

Амар поднял камень и зашвырнул на дерево. Но, едва взмыв в воздух, тот снова появился у наших ног.

– Это неизменный момент.

– Неизменный? Значит, он уже произошел?

– В каком-то смысле все уже произошло, и каждый вариант развивался своим чередом. Но все эти бесчисленные судьбы заключены в гобелене. А наша задача выбрать наилучший для общего равновесия ход событий и позволить остальным веткам исчезнуть. В Акаране время течет иначе.

– Но если мы ничего не можем изменить, зачем мы здесь?

Амар вновь поднес палец к губам и указал на женщину.

Она прислонилась к паре перекрутившихся деревьев. С вытянутыми ветвями и изогнутыми стволами они напоминали парочку, обнявшуюся в падении. Я посмотрела на другие деревья, и по спине пробежал холодок. Все они выглядели как… люди. И все словно застыли за миг до соприкосновения с землей: упирались в нее мшистыми кочками-коленями, закрывались узловатыми ветвями-руками – тела их говорили на языке падения.

– Что ты видишь?

Я отвела глаза от жуткой картины.

– Деревья похожи на…

– …людей?

– Но ведь…

– Это они и есть, – закончил Амар. – Это сумеречная роща, место, где границы между мирами стираются.

– Но что стряслось со всеми этими людьми? – спросила я, глядя на деревья с еще большим ужасом.

– Они застряли в Иномирье.

– Их освободили?

– В каком-то смысле. Но к тому моменту они уже стали другими, а потому не могли вернуться к прежней жизни.

Я наблюдала, как мальчик срывает цветы для матери.

– Так зачем мы здесь? Ясно же, что женщина не должна покидать свое дитя.

Я стиснула зубы, думая о маме, которую не знала, но всегда хотела узнать. Рука невольно метнулась к шее в поисках сапфирового ожерелья – я все время забывала, что отдала его.

– Что тут обсуждать? – проворчала я.

– Сейчас покажу.

Амар протянул руку, и я, бросив еще один взгляд на мальчика, ее приняла. Едва наши ладони соприкоснулись, лес растаял, вновь сменившись тронным залом. На сей раз я была готова к головокружению и посильнее уперлась пятками в пол, чтобы не покачнуться. Амар потянул за темно-зеленую нить рядом с серебряной.

– Это нить мальчика.

Я пригляделась: на конце она распадалась, делилась на две части, и те вплетались в узоры других цветов.

– Два исхода?

– Две судьбы. Позволь показать тебе первую.

Амар вновь взял меня за руку, я моргнула, и мы вернулись в лес. Теперь мальчик был один. Сердце мое сжалось: он стоял босиком среди деревьев, плечи его безвольно поникли, глаза блестели. На щеках виднелись мокрые дорожки слез, и он стирал их тыльной стороной ладони.

– Амма? – плакал мальчик.

– Нет, – справившись с голосом, выдавила я. – Мне совсем не нравится такой исход.

Амар успокаивающе сжал мою руку:

– Не поддавайся порыву.

Выругавшись и чувствуя, как запылали щеки, я заставила себя посмотреть на бесстрастное лицо Амара, полускрытое под капюшоном. Раз уж я не видела его глаз, то только так могла показать, что не малодушна. Что выдержу любую картину, как бы ни было больно.

– Перед мальчиком два пути. Оба по-своему значительны. И оба зависят от того, когда его мать попадет в Иномирье. – Амар указал на белый флаг, развевающийся на горизонте. – Узнаешь символ?

Я присмотрелась: красный крокодил на белом фоне – знак Уджиджайнской империи.

– Да.

– Сюда явится император. Он найдет мальчика и вырастит его как родного. Мальчик станет героем своего народа, воином насколько хитроумным, настолько и сострадательным.

Пока Амар говорил, веки мои опустились. Я глубоко вдохнула и увидела все как наяву. Увидела, как мальчик тренируется, а глаза его ожесточаются в битвах. Увидела, как он взрослеет, матереет, улаживает споры между соседями, завоевывает преданность соплеменников. Увидела, как он каждую ночь поднимает к луне прекрасное грустное лицо. Утрата матери так и не забылась, помогая ему идти по жизни с добротой и любовью.

Видения ускорились. Я наблюдала за повзрослевшим мальчиком, слушала, как он неустанно убеждает свою страну выбрать мир вместо войны. Но все это время война не прекращалась.

В империи копились тела, и сердце мое разрывалось на части. Страдали не только уджиджайнцы. На павших солдатах я узнавала герб Бхараты – лев и орел, оба с закрытыми глазами. Ценой этого медленного примирения стала гибель моего народа. И только когда мальчик лежал на смертном одре, сжимая простыни бледными морщинистыми руками, расколотая империя обрела мир и исцелилась. Я смотрела, как тает его последняя улыбка, но взгляд все так же полнился надеждой, а потом видение исчезло.

Когда я открыла глаза, щеки мои были мокрыми от слез.

– То, что я видела, реально?

– И да, и нет, – нежно произнес Амар. – Это судьба, зависшая в эфире, лишь возможность и в то же время уже пройденный путь.

– И такой исход… – Я запнулась, вспоминая людей со знаменем моего отца, разбросанных по полям сражений. – …Мир… возможен, только если мать мальчика попадет в Иномирье?

– Не если, а когда.

– Когда? – эхом повторила я.

Амар поднял мою руку и быстро крутанул меня на месте. Я моргнула, и перед нами раскинулся совсем другой пейзаж – разрушенная до основания деревня. Я узнала местность, сто раз видела ее в фолиантах дворцовых архивов. То была часть бхаратских земель. Вдоль всего горизонта полыхали несдерживаемые пожары; я попыталась зажать нос, но и это не спасало от смрада войны. Привлеченная резким звуком, я повернулась и увидела все того же повзрослевшего мальчика: с немыслимой скоростью он гнал лошадь по горящей земле, сплачивал выживших крестьян и вонзал уджиджайнский флаг в обугленную почву.

Картинки замелькали быстрее. Бхараты больше не было. Балюстрады ее снесли молотами, древние памятники уволокли. Как будто и не существовало никогда королевства моего отца. Все вокруг поглотили повзрослевший мальчик и полыхающая война. И все же… даже когда наследие моего отца сровняли с землей, я кое-что заметила: отсутствие тел.

Не было здесь сотен мертвецов из предыдущего видения. Они выжили. Живот скрутило от отвращения. Я видела оба варианта, но разве это выбор? С какой стороны ни глянь – это приговор. И расплачиваться за все придется Бхарате.

– Вторая судьба мальчика – стать наемником. Он не попадет на воспитание к императору и должен будет бороться за выживание. Но мир, с таким трудом достигнутый в другой его жизни, в этом варианте дастся гораздо легче.

Закрыв глаза, я просмотрела и эту версию жизни мальчика. Вместо слов он решил объединить империю войной. И добился мира, но очень хрупкого, рожденного в крови, ценой наследия целой страны.

– А его мать?

– Она попадет в Иномирье на год позже.

– Почему нет варианта, где она вообще туда не попадает?

– Иные повороты судьбы никто не может изменить, – устало промолвил Амар. – Наше царство наделено великой силой, но некоторые жизни предопределены. Мы можем лишь управлять кусочками, в коих нет однозначности. К счастью, судьба почти всегда оставляет пространство для маневра.

Пламя, объявшее деревню, почти обжигало лицо, и я отвернулась.

– Уведи меня отсюда, – попросила хрипло.

Горло сдавило. Вот что значит стеречь границу между мирами. Жестокая обязанность. Мне на глаза опустился плащ Амара. Я глубоко вздохнула, позволив темному шелку лишить меня зрения.

А когда открыла глаза, мы уже стояли в тронном зале. Амар медленно убрал плащ, коснувшись пальцами кожи так легко, что, вероятно, даже ненамеренно. От знакомого тепла желудок перевернулся, и я отступила.

Рядом дремал гобелен. И несмотря на прекраснейшие картины неба, моря и земли, взгляд мой так и тянулся к рваному шву, напоминающему рану.

– Как это произошло? – спросила я, указывая на него.

Амар долго молчал, отказываясь даже посмотреть в ту сторону, но наконец сдался:

– Порой значительное травмирующее событие в мире может оставить шрам. Надеюсь, больше такого не случится. – Голос его был напряжен и тих, как будто гобелен и вправду спал, и Амар не мог вынести даже мысли о том, что он пробудится. – Но хватит об этом. У мальчика должна остаться только одна нить, и лишь тебе решать, какая.

– Попадая в Иномирье, его мать умирает?

Я представила, как Дхармараджа, повелитель закона в загробном мире, подлетает к матери мальчика на коне, размахивая арканом, хватает ее душу и утаскивает в свое мрачное царство, где ей предстоит дожидаться реинкарнации.

Губы Амара сжались в тонкую линию.

– Никто не умирает. Смерть – это просто другое состояние жизни.

– Как зовут мальчика?

– Почему ты спрашиваешь?

– А почему не должна? У каждой нити свой цвет, и каждый цвет принадлежит кому-то. Если я вынуждена принять такое решение, то не хочу, чтобы на моей совести был безымянный мальчик.

– Не проще ли оставить жертву безликой?

Я вздрогнула:

– Он не жертва.

– Как еще назвать того, кто угодил под влияние судьбы?

– Человек, – с горечью ответила я.

– А как же чувство вины? Зачем навлекать на себя страдания?

– Вина учит нас ответственности.

Амар улыбнулась, и я почувствовала, что прошла какую-то проверку.

– Его зовут Викрам.

Я мысленно повторила имя.

– Не обязательно принимать решение прямо сейчас. К такому нужно привыкнуть. Но если настанет час и ты не сможешь…

– Нет, – поспешно выпалила я.

Разве не этого я желала всю свою жизнь – шанса доказать, что достойна власти? Теперь не время отступать.

– Я смогу.

– Я никогда в тебе не сомневался.

Мой гнев утих.

– Вчера я сказал, что буду испытывать тебя. – Амар развел руками. – Считай это нашим первым уроком.

11. Цветение мрамора

Он прошагал в центр зала и провел ладонью над мраморной плиткой. Воздух вокруг него замерцал. Комната наполнилась чарами. Пол задрожал, и в следующий миг ввысь выстрелил темный столб с нежным мраморным бутоном на вершине, похожим на нераспустившийся цветок. Амар уперся в него рукой, выжидающе постукивая по камню пальцами.

– Править Акараном странная задача. Во многом это напоминает развенчивание иллюзий. Нужно определить, что из увиденного мираж, и отделить реальность от ее последствий. Скажи, моя королева, ты готова поиграть с судьбой?

Свет в комнате потускнел так, что мерцающие нити гобелена едва ли не воссияли.

– Без этого никак? – спросила я, обведя рукой полумрак.

– Здесь ты научишься ценить тени. Лучше привыкай к этому сейчас. Темнота – это не просто отсутствие света. Думай о ней как о пространстве для твоих мыслей.

– Мои мысли предпочитают пространство, залитое солнцем.

– Тогда твои мысли нуждаются в воспитании. Позволь их просветить.

Амар ударил ладонью по каменному цветку. Задрожав, мраморные лепестки раскрылись. В центре притаилась мраморная птица. Амар стукнул костяшками по птице, и она встрепенулась, покачнула мраморными крыльями и, повернув голову, уставилась на меня. Когти ее обвивала крошечная цепь, прижимая лапки к плите.

– Как ты… – начала я, протягивая к ожившему чуду палец, как вдруг ощутила в другой руке внезапную тяжесть.

Опустив взгляд, я увидела в своей ладони длинный меч. Тело сковало холодом.

– Ну же, – скучающим тоном протянул Амар, кивая на каменную птицу. – Это лишь мраморная иллюзия. Используй меч.

– И что с ним делать?

– А для чего, по-твоему, нужны мечи? – сухо спросил он.

Взгляд заметался между птицей и оружием. Слова Амара звучали как приговор. Несмотря на каменную суть птицы, происходящее казалось жутко неправильным. Она ведь выглядела такой живой.

– Что на сей раз проверяешь?

– Скоро узнаем. Теперь же поступай, как пожелаешь. – Амар распростер руки, голос его проникал в уши зловещим урчанием. – Что случилось, моя королева? Столь неистовая речь, а теперь ты ударилась в милосердие из-за каменной птички?

Я крепче стиснула рукоять. Птица вприпрыжку расхаживала по постаменту. По венам хлынуло тепло, и, даже не чувствуя веса меча в своей руке, я подняла его над головой и опустила. Металл обрушился на камень, и к горлу подкатил комок желчи. Содрогаясь, я выронила меч. Смотреть на останки птицы не было сил, но я заставила себя взглянуть краем глаза – осколки мрамора напоминали осколки костей.

– Вот, – выдавила я. – Я прошла твое испытание.

Амар мгновение изучал меня меня, скрестив руки на груди и поджав губы.

– Нет. Ты его провалила. Ты пожертвовала невинностью.

В животе вскипала тошнота.

– Но ты сказал, что это иллюзия.

– Так и есть. – Амар поднял кусочек каменной птицы. – Всего лишь камень.

Затем щелкнул пальцами, и она вновь появилась в центре цветка – живая и невредимая. Крылья ее подрагивали, сердитый взгляд был устремлен на меня.

– Под невинностью я подразумевал не птицу, а чувство, – сказал Амар, отряхивая пыль с ладони. – Сберечь, защитить – невинное желание. А ты поддалась высокомерию компромисса.

– Высокомерию? – Лицо мое пылало. – Я показала силу. Показала, какой могу быть…

– Беспощадной и легкомысленной? – перебил Амар, обнажив зубы в лисьем оскале. – Убей, если должна. Обвяжись поясом из отрубленных голов, если хочешь. Я бы взял тебя на руки, будь ты хоть в крови, хоть в рубинах… но думай, прежде чем делать. Импульсивность крайне опасна.

– Ты не оставил мне выбора…

– Я лишь велел использовать меч. Это ты решила, будто есть только один вариант.

– Когда я уточнила, что мне с ним делать, ты… ты спросил, для чего, по-моему, нужны мечи, – тихо закончила я.

Он не давал конкретных указаний.

Амар поднял оружие с пола и направил клинок на мрамор:

– Мечом можно также и освобождать. Ты могла перерубить цепь вокруг птичьей лапки и отпустить ее. Да, как орудие убийства он тоже годится, но ведь не обязательно убивать птицу. Разве не милосерднее было бы направить меч против угнетателя?

– То есть заколоть тебя?

– Почему нет? Все зависит от толкования. И так ты и будешь править, – подытожил он, протягивая мне рукоять меча. – Поразмысли над тем, что увидела сегодня. Но не позволяй мне на тебя влиять. Твоя воля только твоя.

Я уставилась на сверкающий даже в темноте клинок.

– Могу пообещать, что не забуду этого.

Помолчав, Амар заговорил очень тихо:

– Память – штука загадочная. Я бы на твоем месте поостерегся давать обещания, которые не сможешь сдержать.

Я направилась к двери, но он остановил меня, качнув головой:

– Через минуту явится Гупта и проводит тебя. – Затем расправил манжеты своего шервани. – У меня тоже есть обязанности, так что вынужден откланяться.

– Куда? – выпалила я, не сдержавшись.

Амар замер и шагнул ко мне. Тьма, плавная и тяжелая, обволакивала комнату, но я разглядела в тени капюшона ленивую кошачью улыбку.

– Будешь скучать по мне?

– Я спросила из любопытства, и только, – откликнулась я, но сама себе не поверила.

– Даже если так, нет большего соблазна, чем остаться рядом с тобой.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался хор голосов – серебристых и невнятных, словно шепот сквозь стиснутые зубы. Амар помедлил секунду, открыл рот, будто собираясь что-то сказать…

А потом сложил руки вместе и подул на них. Когда он раскрыл ладони, в воздух оттуда поднялся нераспустившийся цветок и поплыл через зал. Сияние его прогнало тени.

– Я никогда не брошу тебя в темноте.

С этими словами Амар ушел.

* * *

Дождавшись, когда дверь за ним закроется, и рухнув на трон, я спрятала лицо в ладонях и надавила на глаза. Когда Амар обещал мне власть тысячи королей, я совсем не на такое рассчитывала. Это неправильно. Мне предлагали менять судьбы людей, словно это искривившиеся конструкции, а не жизни, полные мечтаний, причуд и амбиций. Мои размышления прервал стук в дверь.

– Готовы переодеться к ужину? – спросил Гупта.

Я хмуро уставилась в окна тронного зала. Я была уверена, что, когда вошла сюда, снаружи царил солнечный день, теперь же прозрачные, как кожа призраков, облака ползли по багряному небу.

– Да, – ответила я, все еще пытаясь разобраться с потерянным временем.

По дороге из тронного зала обратно в мои покои Гупта не проронил ни слова, но в молчании его не было чопорности или неловкости. Он улыбался сам себе, а порой, перехватывая мой взгляд, буквально сиял.

– Я подожду вас здесь.

– Нет нужды, я помню путь в обеденный зал.

Гупта покачал головой:

– Я настаиваю.

– Ну если настаиваете, – немного раздраженно протянула я и скрылась в комнате.

В глаза сразу бросилось новое сари, изящно сложенное на кровати, – ярды серо-голубого шелка, усыпанного жемчугом. Я быстро переоделась, вернулась к Гупте, и мы направились в обеденный зал. Зеркала-порталы вдоль коридорных стен сверкали странными отражениями. Мимо меня мелькали сочные зеленые холмы, испещренные синими цветочками; усеянный огоньками лес и храм из белой кости, балансирующий на краю скалистого обрыва. Но внимание мое привлекло нечто иное, притаившееся в углу коридора, которого я прежде не видела: дверь, обугленная по краям и увитая железными цепями.

При виде нее сердце отчего-то сжалось. А затем тишину прорезала песня, как легкий шорох:

Столь сладких грез мы не вкушали прежде

Жемчужной плоти, скрытой под одеждой.

Ах, королева, если б ты только знала,

Сердце свое бы раскромсала.

Я замерла:

– Гупта, что это за дверь?

– Дверь? Какая дверь? – нахмурился книжник, обернувшись, а затем резко спросил: – Как она выглядела?

Я засомневалась. В голове эхом вспыхнули слова матушки Дхины: «Сохрани некоторые секреты при себе». Ответ застрял в горле, и я решила, что этот секрет, только этот, оставлю при себе, пока его не разгадаю. Я провела в Акаране всего день, не стоило совсем ослаблять бдительность. И этот голос… казалось, он пел для меня одной.

– Не помню, – солгала я.

Гупта пожал плечами.

Пока мы шли, я все оборачивалась, надеясь хоть краем глаза еще раз увидеть закованную в цепи дверь. Но она так и не появилась.

Обеденный зал со вчерашнего дня изменился. Сегодня на ковре красовалось стадо слонов, шагающих сквозь джунгли. Тарелки оказались серебряными, подушки – перламутровыми, а не шафрановыми и лежали они на стульях, а не на полу. К моим ногам словно бросили все богатство Акарана. Но никакие чудеса не спасали от холода, пронизывающего комнату. Я обхватила себя руками. Рядом что-то было… Я чувствовала его, будто чужое дыхание на моей шее.

Амар не пришел, и стул для меня выдвинул Гупта.

– Прошу, присаживайтесь, – сказал он. – Амар не сможет сегодня поужинать с нами.

– О. – Меня охватило разочарование. – Почему?

– Он должен срочно решить вопрос с возвращением…

– Возвращением чего?

Гупта напрягся и захрипел, а когда снова смог дышать, молча указал на ночное небо с призрачным серпом луны.

– Точно, – буркнула я.

Я все время забывала правила Иномирья – ни слова о тайнах Акарана до новолуния.

Я гневно уставилась на луну.

Гупта покаянно покачал головой и указал на стол:

– Прошу, поешьте.

Расправляясь с едой, я искоса поглядывала на книжника. Он что-то яростно писал, перо скрипело по пергаменту, заполняя строчку за строчкой чернильными символами.

– Чем ты занят?

Гупта поднял глаза, перо зависло в воздухе, а затем постучало по свитку:

– Веду учет. Ничто не определено, пока чернила не высохнут.

– Что не определено?

– Жизнь, – обыденно ответил он.

На меня недовольно зыркали тарелки с недоеденной пищей. Впервые в жизни у меня странным образом пропал аппетит.

– Когда закончите, у вас будет свободный вечер, – сообщил Гупта, разглядывая свитки. – Я с удовольствием покажу вам свою коллекцию учетных записей по распределению листьев на ветках. Это одно из моих самых примечательных достижений.

Я посмотрела в сторону коридора, откуда вновь доносился шелестящий голос из-за обугленной двери. Воздух шипел от невидимого жара и магии. Гупта все говорил и говорил, но слова его переплетались со стихами, которые я толком не могла разобрать, как ни напрягалась…

О, вероломная луна, о, дорогая королева, я умоляю…

– Я же вам еще не рассказывал о том, как опрашивал моллюска? Очаровательный…

…отыщи, освободи меня из древа, коль ты…

– …постоянно голодный, а значит…

Пульс замедлился. Из-за внезапной боли цвета стали невыносимо яркими, тошнотворными. Я даже ковра под ногами не чувствовала. Пальцы будто погружались во влажный песок. О лодыжки билась вода. В горле клокотало имя. Имя, которое я должна была кричать, но не могла вспомнить. Голос за обугленной дверью звал, и я знала только, что надо немедленно уйти отсюда. Надо найти дверь.

Я встала, опрокинув стул.

Какое бы заклинание боли на меня ни наложили, оно мгновенно рассеялось. Я посмотрела вниз и увидела лишь шелковый ковер. Гупта взирал на меня растерянно. Мне нужно было выбраться отсюда. Нужно было как-то его отвлечь.

– Может, поиграем в загадки? – вдруг выпалила я. – Я задам вопрос, а сама подожду снаружи, чтобы ты спокойно все обдумал. Когда будешь готов, назови мое имя. Идет?

Гупта распрямился и по-птичьи склонил голову набок.

– Какой вопрос?

– Я загадаю тебе целых три загадки. Ты в них, похоже, мастер.

Он просиял:

– Я славился…

– Отлично, – перебила я. – Я кошмар для большинства и мечта для сломленных – кто я? Вторая загадка: я твое будущее – кто я?

Гупта беззвучно повторил вопросы.

– И последняя?

– Я прячу звезды, но боюсь солнца. Я не ночь, кто же я?

– Восхитительно! – захлопал книжник в ладоши. – Вы подождете снаружи?

Я улыбнулась:

– Конечно.

Он рассеянно кивнул, и я выскользнула из трапезной.

Жгучее как огонь любопытство пробежало по спине. Я пыталась позвать таинственный голос, но тщетно. Стоя там в одиночестве, я уже начала думать, что все это лишь чудачества дворца. Амар и Гупта предупреждали, что он попробует меня испытать. Возможно, это и была проверка.

Я огляделась. Величественные коридоры Акарана разбегались передо мной точно каменный лабиринт, и я устремилась по одной из его тропинок, касаясь пальцами стен и фресок. Лунный свет затопил дворец, лишив его торжественности и наполнив холодной мерцающей красотой.

Гупта был прав вчера. Мне не нравилась тишина. Она казалась слишком подавляющей. О дворце он говорил как о разумном существе, которое может двигаться и меняться, дерзить и хмуриться. Я не поверила, но теперь начинала понимать. Все здесь повиновалось чьей-то воле.

Некоторые зеркала вокруг меня светились жизнью. В других крепко спали города, и серп луны оберегал их сон. А потом появились зеркала с мрачными картинами…

В них отражались войны и флаги незнакомых мне стран. И запах гари струился в Акаран через серебристые порталы. Людей я разглядеть не могла – вид был словно с высоты птичьего полета, – но видела пожары. И мельком – лошадей, что били копытами землю и мчались прочь, куда-то далеко за границы зеркал.

Впереди мрамор дворцовых полов уступал место блестящему лакированному дереву. Я шла все дальше, уверенная, что услышу голос Гупты, если он позовет. В отличие от каменных стен тронного зала или главных коридоров, здесь стены сами по себе были гигантскими зеркалами, потемневшими от времени и облупившимися, так что стало видно серебро нижнего слоя.

Что-то сверкнуло в тени огромной арки. Я вгляделась в темноту, но увидела лишь, как открывается бледная деревянная дверь. По холодному камню под моими ногами заскользили лучики света, сливаясь в серебристые лужи, а затем озарили комнату передо мной целиком. Глаза мои расширились…

То был мерцающий сад. Но вместо растений в горшках и увядающих цветов каждый полупрозрачный листок и лепесток в этом саду переливался, будто сделанный из стекла. Я подалась вперед… тут и правда все было из стекла. От величавого баньяна с волнистой листвой до кустов ашвагандхи с ярко-красными плодами – все из стекла и хрусталя. Я зачарованно шла по лабиринту хрустальных растений, слегка касаясь прохладных стеблей. Поглаживала стеклянные завитки амлы и смеялась, когда изумрудные лозы в ответ сверкали и скользили по коже.

Но прекраснее всего были даже не сами хрустальные заросли, а хрупкое сияние, мелькающее среди прозрачных лиан и лепестков. Вокруг ветвей, бутонов и плодов мерцали и кружились тысячи огней, и казалось, что все вокруг соткано из света и стекла. Великолепное зрелище. Я повертела головой, любуясь невероятным садом. Преломленный в хрустале лунный свет сгладил острые углы моего мира, и впервые с момента прибытия в Акаран я ощутила покой.

– Что ты здесь делаешь? – прогремело за спиной.

Я чуть не подпрыгнула. Но оборачиваться не стала, и без того узнав голос.

Амар.

12. Сад из стекла

Я воззрилась на него, вскинув подбородок. У меня не было причин нервничать. В конце концов, Амар сам сказал, что Акаран принадлежит мне так же, как и ему. И дверь в сад была открыта. Но все же жар смущения опалил щеки.

– Я гуляла.

– Где Гупта?

– В обеденном зале, – пробормотала я и тут же добавила, обороняясь: – Я лишь чуть-чуть прошлась по коридорам.

Амар стиснул зубы.

– Я предупреждал, что из-за расположения королевства здесь опасно.

– А Гупта сказал, что двери в опасные места будут заперты, – возразила я. – Эта комната была открыта.

– И все же… Они могут взывать к тебе песней, несмотря на оковы. Лучше не ходить без сопровождения.

– Как видишь, я не пострадала, прогулявшись из одного зала в другой.

– Сегодня, – процедил Амар. – Сегодня не пострадала. А что будет завтра? Послезавтра и еще через день? Никогда не относись к своей жизни столь легкомысленно.

– Я и не отношусь.

Вдруг вспомнился пузырек с ядом мандрагоры. Именно жизнь привела меня сюда. Жизнь и желание жить.

В комнату ворвался задыхающийся Гупта и уперся руками в колени:

– Ох, чудесно!

Он выглядел так, словно пробежал из одного конца королевства в другой, и я вновь вспыхнула, на сей раз от чувства вины.

Гупта повернулся к Амару:

– Прошу прощения. Я увлекся загадками.

– Можешь идти, друг мой, – отозвался тот. – Со мной она в безопасности.

Книжник перевел глаза с него на меня и обратно, начал что-то говорить, но осекся. На мерцающие вокруг огоньки он смотрел с сочувствием. Наконец, окинув сад последним взглядом, Гупта ушел.

Амар тяжело вздохнул:

– Знаешь, я ведь понимаю.

Я подняла глаза.

– Вынужденная тишина… голоса во дворце…

Какое-то время мы молчали. Я слишком остро осознавала разделяющее нас пространство. И пусть голова была забита тайнами и загадками Акарана, я не могла игнорировать охватившее меня чувство. Близость Амара влияла на меня. Словно мой центр сместился, освобождая для него место.

– Ты совсем мне не доверяешь, не так ли?

– Да, – призналась я. Лгать причин не было. – Как я и сказала на Ночном базаре, доверие завоевывается временем и делами. Не словами.

– Я хочу твоего доверия.

– Одно твое желание ничего не изменит. Как тебе доверять? Я даже не…

Я проглотила остаток фразы. «Я даже не видела твоего лица». Вдруг Гупта солгал и у Амара и впрямь там уродливый шрам. Он подошел так близко, что между нами только ладонь бы и протиснулась.

– Даже не… что? – не то спросил, не то прорычал Амар.

– Я даже не видела твоего лица.

Вокруг него все еще клубился странный холод, точно дым, и даже сонм сияющих огоньков не спас стеклянный сад от мрачных теней.

– Ты этого хочешь? И сразу начнешь мне доверять?

– Это стало бы неплохим первым шагом.

– Тебе невозможно угодить.

Я не ответила. Амар наклонился вперед, и шелковые края его капюшона скользнули по моей шее. Дыхание перехватило.

– Тебе правда это нужно? Незащищенный взор может выдать тысячу секретов.

– Я все равно их узнаю, – невозмутимо откликнулась я.

Я ждала возражений и споров, а когда Амар промолчал, протянула руку. Он стоял неподвижно, мышцы под одеждой напряглись. Я слышала его дыхание, видела, как вздымается и опускается грудь, чувствовала исходивший от него запах мяты и дыма. Медленно я развязала тесьму серо-голубого капюшона. Мелкие жемчужины цеплялись за шелк его накидки.

Внезапно Амар сжал мои запястья.

– Я доверяю тебе, – сказал он.

Капюшон упал на пол, шелк прошуршал по стеклу. Я подняла взгляд на лицо Амара. Он оказался молод, но в чертах притаилась какая-то усталость.

Я рассматривала строгие линии носа, гладкую смуглую кожу. Веяло от него неким смертоносным изяществом, словно от хищника в покое – бронзовая челюсть сужалась под острым как нож углом, губы кривились в едва заметной улыбке, а тяжелые брови отбрасывали на глаза мрачные тени.

При виде этого лица что-то во мне дрогнуло. Будто узнавание, порожденное мечтами; как в миг перед пробуждением, когда сон размывает истинный мир, и тебе все еще чудятся монстры с острыми клыками и прекрасные крылатые создания.

Амар перехватил мой взгляд, и в глазах его полыхало необузданное пламя.

– Ну что? – спросил он без всякого упрека, лишь с любопытством.

– Я не увидела никаких секретов в твоем взоре, – ответила я.

«Я увидела в тебе только ночь и дым, сны и стекло, угли и крылья. И другого тебя мне не надо».

– Я твою просьбу выполнил, могу ли и сам попросить?

– Мне, в отличие от тебя, скрывать нечего.

Амар улыбнулся, и я изумленно на него уставилась. Улыбка преображала его суровое лицо так, что хотелось смотреть на него вечно.

– Напротив. У меня в этом вопросе выбора нет, а вот у тебя – очень даже.

– Чего ты хочешь?

Потянувшись, он скользнул пальцами по моим волосам.

– Несколько прядей твоих волос.

В Бхарате некоторые придворные на время путешествий наматывали на запястья волосы своих жен. То был знак любви и веры. Попытка сохранить связь с любимым человеком, даже если это всего лишь браслет из локонов.

– Ты позволишь? – спросил Амар.

Я кивнула. Небольшим кинжалом он ловко срезал пару прядей и, быстро скрутив их, надел на запястье. Там же виднелся еще один браслет, которого я прежде не замечала. Простой ремешок из черной кожи, завязанный элегантным узлом.

– Спасибо, – поблагодарил Амар, прикрывая второй браслет рукавом.

Я постаралась ответить легко и непринужденно:

– Пустяк.

– И все же я за этот пустяк отдал бы что угодно. – В голосе его не было насмешки, лишь странная прямота, будто Амар за всю жизнь не говорил ничего искреннее.

– Значит, мое добровольное согласие должно принести тебе облегчение.

– Изумление, – пробормотал он, все еще разглядывая скрученные локоны. Затем поднял глаза на меня, и сердце в груди затрепетало. – Не облегчение. Облегчение испытываешь, когда хочешь, чтобы что-то прекратилось.

Между нами вспыхнул и тут же исчез крошечный огонек.

– Что это?

Амар проследил за моим взглядом.

– Желания.

Я округлила глаза:

– Огоньки исполняют желания?

– Увы, нет. Это уже загаданные желания.

– О чем они?

– Или о ком?

– Это еще одна тайна, которую скрывает от меня луна?

– Нет, – усмехнулся Амар. – Эту тайну от тебя скрываю я.

– Почему ты не хочешь рассказать?

– Потому что тогда пропадет все веселье.

Я закатила глаза и отвернулась, но он поймал меня за запястье.

– Разве ты не хочешь знать, что я загадал?

По щеке скользнуло теплое дыхание.

– Нет.

Я не могла отвести взгляд от мерцающих огоньков. Как же их было много. И почему Амар сказал «о ком», когда речь зашла о его желаниях?

– Я не выношу обмана.

– Тогда перестань себе льстить.

Он рассмеялся и отпустил меня.

– Я скажу, чего пожелал, если ты меня поцелуешь.

Я повернулась к нему:

– Ты можешь солгать, даже если я соглашусь. Как потом доказать, загадывал ли ты то, о чем расскажешь?

– Как всегда умна, – улыбнулся Амар.

– Или просто не хочу тебя целовать.

– Опять врешь, – хмыкнул он.

Затем вытянул руку, и на ладони его заплясала пригоршня огней.

– Поцелуй меня и поймешь, что я говорю правду.

Он наклонился, огоньки озарили смуглое лицо. В их сиянии оно казалось пропитанным медом. Но я не собиралась так легко сдаваться и, быстро ткнувшись губами в теплую щеку, отступила. Амар, так и не распрямившись, на миг округлил глаза, а потом вдруг расхохотался.

– Глупый оптимизм.

Я пропустила слова мимо ушей.

– Ну и что там с желаниями?

– Сама смотри. – Он раскрыл ладонь.

Уже пустую. Целая треть огней вокруг нас погасла. Я вглядывалась в темноту, ожидая, когда они вспыхнуть вновь, но напрасно.

– Исполнившись, желание исчезает навсегда.

– И вот это ты загадал? – недоверчиво спросила я. – Поцелуй в щеку?

– Нет.

– Что тогда?

– Это. – Амар указал на разделяющее нас пространство. – Шанс быть рядом с тобой.

Мы молча смотрели друг на друга. Между нами зарождалось нечто новое. Хрупкое, неуклюжее. Я не знала, что делать. Ничто из подслушанного в святилище Бхараты не научило меня такому. Ничто из увиденного в гареме не подготовило меня к подобным чувствам. Они мощным потоком гремели на глубине, сложные, опасные. Я не могла так легко от них избавиться… да и не хотела.

– Майя, я… – начал Амар, но его прервал другой голос.

В арке дверного проема, скорчив извиняющуюся гримасу, стоял Гупта.

– Я сдерживал его, сколько мог.

Амар отступил, лицо его закаменело.

– Я буду через минуту. Отведи ее обратно в комнату.

В живот словно вонзился осколок льда – напоминанием, что лучше подавлять свои чувства и держаться подальше от Амара.

– Прости, – сказал он.

Но в глаза мне не посмотрел. И ушел прежде, чем я успела открыть рот.

* * *

Той ночью я мечтала провалиться в спокойный сон без сновидений, но без конца вскакивала. Стоило задремать, как я оказывалась в серой, искаженной версии стеклянного сада, и ко мне поворачивался монстр с пятью размытыми лицами:

– Ты в своем саду ничего странного не заметила?

Из каждого рта доносился отдельный голос. Кожа от страха похолодела. Я могла бы сказать о множестве странностей, не последней из которых стало ожившее многоликое чудище в моем сне, но держала рот на замке. Монстр не отводил от меня расколотого лица.

– В этом дворце нет ничего живого, да?

13. Комната, полная звезд

Проснулась я резко. В голове огнем полыхали слова из кошмара. Ведь и правда не было в мраморных залах Акарана ни единого цветка или деревца. Даже сад здешний создали из стекла. Вспомнился вдруг другой сад, на Ночном базаре, волшебный и, бесспорно, прекрасный. Но также опасный. Заманивающий в свои сети. Я видела не только сияющую будто звезды суглинистую почву с разноцветными деревьями и драгоценными фруктами. Что-то шевелилось в липком мраке среди ветвей.

Снаружи послышалось какое-то движение, и я закрыла глаза, притворяясь спящей. Кровать просела, когда рядом опустился Амар. Скользнул по моей щеке кончиками теплых пальцев, смахивая со лба волосы, отчего вдоль спины промчались колкие искорки. Слегка коснулся губами виска.

– Скоро, джаани.

Я дождалась, когда шаги его стихнут в коридоре, и только потом открыла глаза. Без Амара в комнате будто похолодало. Я потянулась к лицу, стараясь не размазать по коже след его губ. Он назвал меня «джаани» – «моя жизнь». Я уставилась на закрытую дверь. Там, где Амар коснулся меня, кожа стала гладкой, освященной словами, что так и повисли в воздухе. «Джаани, джаани, джаани». Хотелось, чтобы он вновь это произнес. Хотелось, чтобы прошептал это слово у самого уха, у шеи… у моих губ.

В память вдруг хлынули остатки минувшего сна, прогоняя тепло.

Не только магии мне стоило опасаться.

Как и вчера, когда я вернулась после умывания, кровать была застелена, и на покрывале лежало новое сари. На сей раз насыщенно-янтарное, усыпанное топазами и крошечными зеркалами, так что при каждом движении цвета переливались, будто одалживая у солнца частичку сияния. Рядом ждал набор подходящих украшений.

Но мне по-прежнему претило надевать что-то, кроме маминого ожерелья. Мысли неизбежно обратились к Гаури. Кто теперь рассказывал ей сказки в темноте?

За дверью меня встретил Гупта. В воздухе разливалось напряжение. Словно кто-то зажал дворцу рот, заставил замолчать, мол, наблюдай… и жди. Едва шагнув из комнаты, я замерла. Мне что-то послышалось. Голос? Мое имя?

Тряхнув головой, я двинулась за книжником в обеденный зал по знакомому коридору. Сегодня мне не было дела до красот, отраженных в зеркалах, – взгляд мой не отрывался от мелькающих тут и там дверей. Где сейчас та, обугленная? Что с ней стало? Дворец постепенно наполнялся спутанными голосами.

Порой слова их были бессвязны, но вдруг до меня донеслась речь, звонкая и бурная, словно древний ручей:

Ты можешь держать его, только не удержать,

Он золото дарит, но холодна кровать,

Ты видишь его глаза, но его шпионов не увидать.

Кто же он?

– Амар, – выдохнула я.

Гупта оглянулся:

– Вы что-то сказали?

– Ответ на твою загадку, – ошеломленно откликнулась я.

– Но я ничего не загадывал.

Меня насквозь пронзил холод. Здесь ведь не было никого, кроме нас двоих… Не обронив ни слова, я ускорила шаг. Сомнения и страх мурашками ползли по рукам, не поддаваясь попыткам их стряхнуть.

Сегодня обеденный зал оформили в солнечно-желтых тонах. По всему залу красовались резные статуи майн [22] с волнистыми шелковыми воротниками на каменных шеях. А вот за окнами не было ни солнца, ни облаков.

Гупта выдвинул для меня стул.

– Я разгадал ваши вчерашние загадки.

Я уставилась на него, мысленно все еще прокручивая слова, услышанные в коридоре.

– И каковы же ответы?

– Сначала вы спросили: «Я кошмар для большинства и мечта для сломленных – кто я?» И ответ – смерть.

– Верно.

– Вторая загадка: «Я твое будущее – кто я?».

– И?

– Ответ на этот вопрос – пепел.

– И снова угадали. А последняя?

– «Я прячу звезды, но боюсь солнца. Я не ночь, кто же я?» Ответ – тьма.

Я улыбнулась:

– Все три отгадки верны.

Гупта покосился на меня. Под глазами его залегли темные круги, он словно постарел за день.

– Вы вчера сбежали.

– Я заблудилась.

– Вы слишком умны для подобных отговорок, и я тоже.

Я отвернулась, чувствуя укол вины.

– На вашем месте я бы держал в голове ответы на эти загадки во время прогулок по дворцу.

– Ты сам сказал, что хранишь ключи от всех опасных мест.

– И все же, – повторил книжник слова Амара.

Я хотела ответить, но Гупта уже отвернулся, нацепив на лицо непроницаемую маску, так что стало понятно – лучше даже не пытаться вновь поднять эту тему.

– Ты, похоже, очень увлечен своей работой, – попробовала я начать другой разговор, когда Гупта склонился над своими бесконечными свитками.

– И сам этому не рад.

– Могу я помочь?

Он улыбнулся, но как-то изможденно:

– То, что вы здесь, уже помогает.

Но я ведь ничего не делала. Лишь облачалась в наряды, оставленные кем-то на кровати, и блуждала по отведенным мне коридорам, чувствуя, что они могут ответить на многие вопросы. Я словно увязла в состоянии вечного ожидания.

– Как вам спалось этой ночью? – поинтересовался Гупта, вновь устремив взгляд на пергамент.

Я подумала о кошмаре и, подавив дрожь, солгала:

– Прекрасно.

* * *

После завтрака Амар ждал меня в центре мраморного вестибюля. Вокруг выстроились зеркала-порталы, отражая иную реальность: лису, дремлющую в высокой траве; сияющую пещеру, пронизанную призрачными нитями; скалу, вскинувшую каменный подбородок над морем. Амар усмехнулся, и вновь я поразилась, насколько даже крошечная улыбка смягчает его строгие черты и тревожное выражение в глазах.

– Пора идти в зал с гобеленом?

Он покачал головой:

– Пока нет. К этой обязанности нужно привыкнуть. Тем временем во дворце еще многое можно увидеть и изучить.

Я не торопилась вершить чью-то судьбу и содрогнулась, представив, как дергаю за нити. Амар шагнул к незамеченной мною двери – чернильно-черной, усыпанной жемчугом и лучным камнем, – и толкнул створку. Лица коснулся поцелуй прохладного ветерка.

– Я обещал, что луна станет твоим троном и звезды воссияют в твоих волосах, – сказал Амар, указывая на комнату. – И я всегда держу обещания.

* * *

Бесконечность. Вот что испытываешь, стоя в этом звездном… царстве… поле… чуде. Комнату заливал холодный свет. И тьма столь старая, что тени казались древними останками, тлеющими между огнями. Морозный воздух ничем не пах. Под нашими ногами простиралась пустота, и все же она была твердой. Лицо Амара сияло в полумраке, свет звезд льнул к его волосам. Я оглядывалась, оглушенная стуком собственного сердца. Вокруг мерцали те, кого я называла своими слепыми врагами. Как часто я проклинала их? И вот теперь очутилась в их мире.

Амар потянулся ко мне и что-то вложил в мою ладонь. Я посмотрела вниз: струна.

– Завоевывай, – объяснил он.

Я туго натянула струну в руках:

– Кого? Насекомых?

– Нет. Своих врагов.

«Звезды. Судьбу».

Струна ослабла и обвисла.

– Почему ты их ненавидишь? – спросил Амар.

– Если у Акарана есть глаза и уши в Бхарате, то ты уже знаешь, – пробормотала я, думая о гороскопе, омрачавшем мою жизнь все семнадцать лет.

– Ты веришь своему гороскопу?

– Нет.

И я не лгала. Ведь не было никаких подтверждений. Порой мне даже казалось, что то лишь мерзкий слух, порожденный ревностью матушки Дхины.

– Тогда за что ты ненавидишь звезды?

– За то, что они со мной сделали. Или, скорее, за то, на что толкнули других людей, – тихо произнесла я. – За то, что заставили их ненавидеть меня без причины и доказательств. Разве в тебе нет злости на далеких тюремщиков?

– Я не считаю их тюремщиками. Я верю звездам.

– Тогда ты глупец, что женился на мне.

Амар засмеялся:

– Я верю им, но предпочитаю иначе толковать их послания.

– Не представляю, как можно истолковать смерть и разрушение в хорошем смысле.

– Разве смерть не освобождает место для жизни? Умирая, осенние деревья уступают путь новым побегам. И разрушение – часть этого цикла. В конце концов, разрушительный лесной пожар позволяет земле начать заново.

Я уставилась на него. Никто в Бхарате никогда не говорил ничего подобного. Никто никогда не бросал вызов звездам. И все же свет тянулся к Амару, прижимался, будто звезды верили ему и подтверждали каждое его слово. Наверное, я тоже поверила. Прежде я только и проклинала их издалека, но никогда не пыталась переосмыслить их послания. Я закружилась на месте, будто впервые увидев ночное небо.

Амар аккуратно сжал струну в моей ладони и указал на три звезды: одну справа от меня, одну спереди и одну слева.

– Соедини их. Завоюй.

Звезды мерцали в разных концах комнаты. Первая переливалась синими краями, у второй была огненная сердцевина, а от последней разбегались струйки сияющего дыма.

– Они слишком далеко друг от друга. – Я подняла довольно короткий обрезок струны. – Это невозможно.

– Значит, сделай это возможным. Переосмысли. Комната непременно отзовется.

– Это даже не комната… – начала я, обводя рукой бескрайний небесный простор, но осеклась.

Да, не комната…

…пока.

Окружавшее нас пространство словно откликнулось на мой зов и сжалось, сближая звезды, так что они утратили свой неземной блеск и теперь походили, скорее, на сверкающие дырочки в полотне. Свет через них едва просачивался, но вокруг будто стало светлее. Нужные мне три звезды уже находились рядом, но все еще недостаточно близко, чтобы соединить их.

Я протянула руку, напряженно думая. «Переосмысли». Раньше я воспринимала звезды как жестокие неподвижные украшения, но как же небо, что удерживает их наверху? Могу я к нему… прикоснуться? Пройти сквозь него?

Пальцы мои окунулись во тьму – прохладную и душистую, пронизанную ароматом ночных цветов, что раскрывают бутоны только для луны. А потом я шагнула вперед и ахнула. Я могла двигаться в ночи словно по коридорам. Я быстро скользнула в зазор между звездами, представила все пространство в виде шара, украшенного крошечными астральными самоцветами, и вскоре неподъемные небесные тела уменьшились до размера конфет на ладони. Струна легко скрепила их вместе.

Ухмыляясь, я повернулась к Амару. Между нами парила сфера, полная звезд, а вокруг мягко скользили тени, точно кошки, льнущие к лодыжкам.

– Великолепно, – сказал он, глядя на меня с благоговением.

Но я заметила в его глазах еще что-то. Жажду. Амар потянулся к сфере и, выудив оттуда струну с тремя звездами, скрутил из нее созвездие размером с воробья. Затем шагнул вперед и приколол его к моим волосам над ухом. Звезды воссияли, и в их серебристом свете лицо Амара стало невероятно прекрасным.

– Прошу, моя королева, – промолвил он. – Созвездие для твоих волос.

* * *

Остаток дня мы провели в комнате старых планет и забытых метеоритов. Я перешагивала через приплюснутые кометы и расплескивала сияние небесных тел, которые, возможно, горели веками, а может, всегда были лишь иллюзией. Какая разница? Впервые я смотрела вокруг другими глазами. А Амар продолжал меня проверять. Он сунул мне в руки туманность и велел думать о ней как о судьбе.

Рядом с ним я словно прозрела. Даже начала иначе относиться к гороскопу. Может, во всем этом мраке все же мелькнет серебряная вспышка? Я так о ней мечтала. А теперь почти ее видела.

* * *

Когда мы закрыли дверь в звездную комнату, Амар провел кончиками пальцев по созвездию в моих волосах.

– Тебе идет.

Щеки опалило огнем. Мы так и замерли в алькове. Рядом слабо мерцали зеркальные порталы. Я видела очертания городов и зарево рассветов, но тускло, словно через дымку, и лишь пространство между нами искрило так, что казалось почти живым.

Амар шагнул ближе, но соприкоснуться нам не дал внезапный вой. Амар устремил взор вдаль, и губы его, только что изгибавшиеся в улыбке, плотно сжались.

– Идем, Майя. Здесь для тебя опасно.

– Почему? – Я проследила за его взглядом.

Глаза обманывали меня, или через вестибюль и правда прокралась тень зверя? Меня словно окутало сыростью и гнилью. Мокрый мех. Когти, покрытые соляной коркой. И снова вой, почти осязаемый, воскресивший в памяти жуткое чувство, коему нет названия: тела без лиц падают на пол, из вен неистово хлещет кровь…

Амар практически поволок меня в обеденный зал. Едва мы ворвались в комнату, ярко освещенную подвесными топазовыми фонарями, навстречу кинулся Гупта. Взгляд его омрачился после их с Амаром безмолвной беседы.

– Прости, – бросил мне Амар и выбежал прочь.

А я замерла, не в силах шелохнуться и выбросить из головы вой гончих псов. Плечи Гупты скорбно поникли.

– Что это такое?

– Я… – начал он, но побледнел и помотал головой. – Не могу сказать, простите.

Я стиснула кулаки:

– Из-за луны?

Гупта кивнул.

– Во дворце охотничьи псы?

Он помолчал и снова кивнул.

По спине пробежал холодок.

– Что они ищут?

– Вы же знаете, что я не могу ответить.

Я опустилась на стул, не обращая внимания на насмешливую улыбку полумесяца за окном. Еще не скоро Акаран откроет мне свои секреты. Придется потерпеть. Я пыталась притвориться, что вой был предупреждением. Что всему есть разумное объяснение. Но никак не могла избавиться от жуткого, сводящего с ума чувства, что он проник в самое мое нутро. И когда я склонила голову над едой, мне на колени упало созвездие.

Тускло-серебристое. И острое, как клыки.

14. Лев в колонне

Три дня я не видела Амара. Его существование выдавала лишь смятая сторона кровати. Поутру всегда холодная на ощупь. Я в одиночестве бродила по коридорам, исследуя залы Акарана, двери в которые мне открывались. Многие были завинчены болтами, но не все. Мысленно же я все время возвращалась к обугленной двери, увешанной цепями, однако, как ни искала, увидеть ее вновь так и не смогла.

В первый день я побывала в комнате, где снизу вверх, слегка закручиваясь в вихри, сыпал снег. Касаясь потолка, он обращался лентами полупрозрачного шелка и вновь стекал на пол, чтобы этот снежно-шелковый круговорот никогда не прекращался. На второй день за дверью с изменчивым изображением песчаных дюн я нашла душный жаркий зал, внутри которого плясали извилистые тени. Заинтригованная, я потянулась к подвижному рисунку, но пальцы погрузились в темноту, мокрую, как чернила. На третий день я наткнулась на дверь с резным узором в виде перьев, и стены комнаты за ней были испещрены нишами, полными яиц. В глубине ниш кто-то нарисовал прекрасных черногрудых перепелов и белоухих фазанов, джунглевых кур и буревестников, ибисов и скоп. Едва я шагнула внутрь, нарисованные птицы склонили головы, защебетали, заквохтали. Яйца пошли светящимися трещинами, и воздух наполнился тихой птичьей трелью.

* * *

На четвертый день я обнаружила тусклый белый дворик с единственной огромной колонной посредине. Сверху клубились сумерки, окаймленные обожженной медью и дымной синевой. Странное было место. В воздухе пахло сыростью.

Я провела пальцами по колонне и тут же отшатнулась, когда от них вверх и вниз побежала трещина. Волосы на затылке встали дыбом. Из недр колонны донесся чудовищный рев, и я отскочила подальше.

– Это лишь иллюзия.

Я обернулась на голос. Амар стоял, прислонившись к двери. Выглядел он изможденным – тени впитались в кожу под глазами, волосы растрепались – и все же при виде меня улыбнулся, и я не могла не улыбнуться в ответ. Я только теперь поняла, кто виновник мучившей меня в последние дни вялости. Мне не хватало его присутствия, его слов. Рядом с Амаром я словно оживала.

– Что это? – я указала на рычащую колонну.

Амар опустился в ониксовое кресло, которое достал из воздуха, откинул голову на спинку и вздохнул.

– Все в порядке?

– Скоро будет. – Его улыбка не касалась глаз. – А это… напоминание о том, что смерти не избежать никому. Люблю эту легенду.

Он еще не договорил, а я уже точно знала, кто заперт в колонне, и вдруг со странной болью вспомнила бхаратский гарем.

– Нарасимха, – выдохнула я. – Мне всегда нравилась эта сказка.

Амар удивленно округлил глаза:

– Ты ее знаешь?

Я кивнула. Лишь эту сказку я никогда не рассказывала Гаури – слишком она кровавая. Но почему-то именно она дарила мне утешение и покой. Колонна позади нас задрожала, будто ждала, когда я поведаю ей эту историю. Амар наклонился вперед, широкие плечи напряглись – ну точно хищник в засаде.

– Расскажи.

– Зачем? Мы же оба ее знаем.

– И пусть. Хочу услышать сказку из твоих уст. Расскажи. Комната поддержит ритм.

«Расскажи сказку».

Сердце сжалось.

«Я скучаю по тебе, Гаури».

Вернуться к старым привычкам оказалось довольно легко. Я села на пол, скрестив ноги, и перевела взгляд с колонны на Амара. Глаза его были закрыты, а голова откинута назад, обнажая бронзовое горло. Я начала рассказ, и в небесах воссияли образы. Я поведала Амару о царе демонов, который хотел избежать смерти и потому подвергал себя самым суровым наказаниям и аскезе, пока боги не даровали ему благословение [23].

– Он молился, чтобы смерть не нашла его ни в доме, ни за его пределами. Молился, чтобы смерть не настигла его ни днем, ни ночью, ни в небе, ни на земле. Молился, чтобы ни человек, ни зверь не могли его убить. Молился, чтобы не навредило ему ни одно оружие.

Амар поднял голову и посмотрел на колонну со злой усмешкой:

– И все же смерть смогла к нему подобраться.

Я кивнула:

– Бог явился к нему полульвом, получеловеком, вырвавшись из колонны.

И из нашей колонны вырвалось призрачное существо – львиная грива отбрасывала на мрамор рваную тень, в пасти сверкали клыки.

– Он напал на царя демонов в сумерках…

– …ни днем, ни ночью, – добавил Амар.

– Во внутреннем дворе…

– Ни в доме, ни за его пределами.

– Он убил царя, бросив к себе на колени.

– Ни в небе, ни на земле.

Призрачные фигуры перед нами разыгрывали историю: громадный бог-зверь подхватил неуклюжего человека клыками и перекинул через свое бедро.

– Он разорвал его когтями.

– И это не оружие.

Призрак вскинул над головой мускулистые руки, и из пальцев его вырвались когти. Амар усмехнулся.

– Так смерть забрала царя демонов, – сказала я.

– Да, – закончил он. – Забрала.

Призрачное чудовище вонзило когти в царя демонов. На стены брызнула кровь. Через пару мгновений изображение рассыпалось, бог-зверь вернулся в колонну, и только и успел в трещине мелькнуть его глаз, прежде чем мрамор сомкнулся и поглотил его. Я встала, руки отчего-то тряслись.

– Прекрасно, – промолвил Амар.

– А по-моему, ужасно, – содрогнулась я.

Он покинул кресло и приблизился ко мне.

– Я говорил не об истории.

– О…

– И почему же тебе нравится столь ужасная сказка?

В Бхарате нас учили, что это рассказ о могуществе бога. Но я видела в нем иное: игру с толкованиями, когда нечто страшное и незыблемое можно перевернуть и одолеть. Точно как в звездной комнате, куда Амар водил меня всего несколько дней назад. Сказка об умении смотреть под иным углом.

– Она дарила мне надежду… что, вероятно, есть способ обойти гороскоп. А еще она учит играть со словами, почти как загадка…

Амар посмотрел на меня и рассмеялся.

– Только моя королева может отыскать надежду в кошмаре. – Он взял меня за руку, взгляд его пылал. – Ты – моя надежда, и даже больше.

– А ты тогда кто? Мой кошмар?

– И даже больше.

Мир померк, остались только его глаза. Темные, бархатные. Цвета умбры, какому и тени позавидуют. Амар смотрел на меня с отчаянной надеждой. Почти безумно. Я должна была все прекратить. Должна была отойти подальше. Но вместо этого подалась вперед, и из горла его вырвалось тихое рычание, похожее на стон поражения. Амар впился пальцами мне в спину, а губами – в губы.

Поцелуй вышел яростным и жгучим. Не теплым, а как удар молнии. Или, может, его прикосновение высекло все это из меня – яркие искры света и всполохи сумерек во всем их неистовом великолепии. Я потерялась, потянулась к Амару, и мир вокруг нас обернулся пустотой. Казалось, я могу шагнуть в бездну безвременья, а этот миг, будто насаженные на струну мерцающие звездочки, все равно останется нашим.

Мы целовались, пока хватало дыхания. А потом целовались дальше, пока прикосновения друг к другу не заменили нам воздух.

* * *

Всю следующую неделю я старательно не смотрела на луну. Даже утопая в счастье, в глубине души я знала, что все это временно и рано или поздно придется оборвать одну из нитей Викрама, но игнорировала эти мысли. Я попала в плен магии Акарана и Амара.

В Акаране не существовало времен года, потому мы искали их по всему дворцу. Амар привел меня в летний зал с бледными, но прекрасными небесами, выцветшими от жары. В углах бушевали ветра, а над нами покачивались на разросшихся стеклянных лозах хрустальные плоды манго. В комнате муссонов мы вылепили из глины крошечных слонов и отправили их трубить хоботами по залитому дождем, бурлящему полу. Амар подул, и над их головами поплыли маленькие короны облаков. В жаре летнего зала я рассказывала ему сказки, а под безжалостными ливнями в комнате муссонов он меня целовал. Рядом с Амаром мир становился легким, пульсирующим, ярким, и я знала, что в нем бесчисленное множество потайных уголков, которые откроются нам один за другим. То была не просто магия – вся жизнь наполнилась движением и звездным светом. И я ею наслаждалась.

Радость омрачала лишь все так же холодная постель. Амар уходил перед ужином и возвращался, когда я спала. Порой усталость до неузнаваемости искажала его прекрасные черты, но он все равно всякий раз улыбался мне при встрече. Порой ночами я слышала гулкий лай гончих, и по коже ползли мурашки, но утром я обо всем забывала, предпочитая негу тягостным мыслям. Порой, оглядываясь, я краем глаза ловила очертания обугленной двери, закованной в цепи, но она всегда тут же исчезала.

И вдруг однажды Амар появился за ужином. Он сидел напротив Гупты, избегая моего взгляда. Луна за окном превратилась в жалкую полоску. Осталось всего два дня.

– Завтра ты должна принять решение, – тихо произнес Амар.

После чего быстро ушел, почти не притронувшись к еде и не сказав больше ни слова. Я слегка встревожилась. А что, если решение будет неправильным?

По дороге из трапезной я впервые за несколько дней услышала нежный зов песни:

Луна на небе почти истлела,

Дни ожидания пролетели,

Услышь слова мои, королева,

Я знаю монстра в твоей постели.

Я тряхнула головой и закрыла за собой дверь в спальню. Под кожей словно перебирали лапками ледяные насекомые. «Дворец полон таинственных голосов. Ерунда. Ничего особенного. Может, завтра я найду театральную комнату, и в разыгрываемой сценке один персонаж скажет эти слова другому». Сердце успокоилось, но разум мне убедить не удалось.

В ту ночь мне снились запертые двери и лающие гончие, окутанные непроглядной ночью комнаты и король-зверь с полным ртом сломанных звезд. Он улыбался, смеялся и вновь и вновь напевал единственную фразу: «Я знаю монстра в твоей постели».

15. Жилы магии

Я стояла перед гобеленом. Ладони покалывало от пота. Даже сейчас нити поражали меня – путались, извивались, дышали, пульсировали. Неукротимые, как море в шторм. Ко мне повернулся Амар. Он казался совсем загнанным. Волосы растрепались, а устремленные на меня глаза горели смесью надежды и страха.

– Каков твой выбор?

Я не раз пыталась обдумать решение, но все время вспоминала нагромождение шлемов в отцовском святилище. Я заставила себя взглянуть на гобелен, хотя уже знала, что он мне покажет. Тела воинов моего отца, разбросанные по землям чужой империи, что должно принести мир, но ценой множества жизней. Или будущее, где хрупкого мира достигнут гораздо быстрее и меньшей кровью, но ценой великого наследия Бхараты. Хуже того, ее народ лишится независимости и самобытности. Кто-то, вероятно, даже станет рабом, и всем до одного придется подчиняться новому правителю.

– Почему нужно выбирать сейчас?

Амар стиснул кулаки, но почти сразу расслабился. Он помолчал мгновение, а я за это время успела вспыхнуть, как раздутый уголек.

– Чем дольше ты ждешь, тем сильнее распускаются нити, – наконец сказал он. – Видишь?

Амар был прав. Пара сияющих нитей уже рассыпалась по краям. Я поднесла к ним руку: белая сверкала, проча Викраму будущее предводителя, красная – будущее воина. Оба потока стремились к миру, пусть и разной ценой. И все же, какой путь ни выбери, потери понесет Бхарата.

Амар обошел меня по кругу, сцепив руки за спиной.

– Ты должна решить.

Я чувствовала на себе его взгляд – острый, неумолимый и… отчаянный.

– Нужно выбрать путь, который дарует благополучие большинству, тем самым поддержав мировое равновесие, – продолжил он. – Однако сама видишь, сколько здесь аспектов. Речь не просто об одном человеке – все они взаимосвязаны.

Я пригляделась к Амару. На миг глаза наши встретились, и на самой глубине темных омутов я заметила проблеск скорби. Но он тут же отвернулся, а я попыталась говорить самым дипломатичным тоном, на какой только была способна:

– Красная нить слишком опасна. В этом варианте мира достигнуть легче, но кто сказал, что он не развалится после смерти Викрама? Риск огромен. И утрачены будут не просто жизни – целый старинный город. Я считаю, что мир, завоеванный словами и неустанно отстаиваемый, гораздо лучше, чем союз на костях, даже если… даже если придется пролить больше крови.

Глаза жгло слезами. Скольких людей я обрекла?

– Итак, выбор сделан. Оборви нить.

Я медленно потянулась к гобелену и намотала на пальцы красную нить. Она пульсировала, сопротивляясь. Я собиралась с силами, чтобы дернуть, но, закрывая глаза, видела лишь, как мой народ горит и истекает кровью.

Я отшатнулась, будто ошпаренная.

– Не могу, – пробормотала, отпустив нить и отступая от гобелена.

Ладони вспотели. Во мне не было ни капли уверенности – я чувствовала себя вялой и мягкой, словно куча ниток. Я уперлась взглядом в пол. Больше всего на свете я хотела доказать, что я не просто укрытая от всех невзгод принцесса Бхараты. Что я достойна и могу справиться со столь важной задачей и не оплошать.

– Слабость – роскошь, отныне тебе недоступная, – сказал Амар.

– Сострадание – не слабость.

– Здесь – слабость.

– На Ночном базаре ты говорил, что желаешь моего мнения и искренности, – повернулась я к нему. – Вот тебе и первое, и второе.

– Ты приняла решение в тот миг, когда увидела оба пути, я точно знаю, – бросил вызов Амар. – Осталось довести дело до конца.

В голосе его едкой насмешкой звучал упрек. И если прежде тронный зал наполнял меня силой возможностей, теперь я чувствовала себя крошечной и незначительной.

Амар схватил меня за руки:

– Знаю, тебе это не по вкусу…

Я стиснула зубы. Что ни скажу – его мнение обо мне изменится в худшую сторону. А я слишком часто стала ловить себя на том, что мнение его для меня важно.

– Это как-то неправильно. Что, если…

– Никогда не позволяй сомнениям терзать тебя. – Амар отступил, вскинув руки, сдаваясь, но я испытывала что угодно, кроме радости победы. – Выбор за тобой. Я доверяю твоим инстинктам, Майя. И ты должна. Доверять себе. Доверять своей сути.

Дверь закрылась с легким стуком, и я молчала, пока все вокруг заполняла тишина. Лишь гобелен гудел. Я вновь потянулась к нитям и отвернулась, позволяя ему самому направлять мои пальцы. На совести тяжким грузом лежал всплывший в памяти гороскоп. «Супружество, что свяжет ее со смертью и разрушением». Благодаря разрушению Викрам стал безжалостным воином, что жег деревни и копил власть во имя «мира». Я не могла этого допустить. Я собралась с силами и задержала дыхание, словно оно – якорь, связавший меня с тысячей мест одновременно.

А затем потянула и…

Ничего.

Я открыла глаза. Нить не сдвинулась с места. Как будто человек, зарывшийся ступнями в землю. Я сосредоточилась и дернула посильнее, наматывая нить на пальцы, подсекая у самого корня, но тщетно.

Сердце екнуло. Дело было не в нити… а во мне. Я оказалась недостаточно сильна. Гобелен и дворец испытали меня и сочли недостойной. Слабой.

Амар велел доверять себе. Но я ведь доверяла, разве нет? В разум хлынули иные мысли. О Бхарате, о том, что я делала. Где находилась… кем была. Все мои сомнения и неуверенность. Я выпустила нить, и она плавно скользнула к остальным. Я распростерла пальцы на гобелене, словно могла заставить его услышать… и дать мне еще один шанс. Или хотя бы силу оторвать от него кусочек.

В ответ гобелен задрожал, из-под узора, смачивая нити, просочился блестящий ихор. Повисшая нить засияла, комнату наполнил высокий гул. Я отступила на шаг, сердце зачастило. Что происходит? Неужели моя неспособность оборвать чей-то путь все разрушила?

Теперь уже от всех нитей хлынул свет, ослепив меня эонами цветовых потоков, столь ярких, что я чувствовала их тепло на коже. Осколки вечернего неба, прохлада морозного утра, пропитанный липким нектаром жаркий полдень – я ощущала каждый цвет, словно он был измерением во времени и пространстве, видимым, осязаемым, полным вкуса и жизни. Цвета терпкостью леденцов осели под языком, и голоса – громкие и тихие, шепотки и вопли – преисполнились такой страсти, что вырвались за границы мифов и легенд, и такой скорби, что я почти видела преследующие их тени. Это было невыносимо. Я отшатнулась.

Свет окутывал меня, напевая, бормоча. Прижимался к моим опущенным векам, словно пытался их поднять, показать мне что-то. Но я уже догадывалась, что именно, и желанием не горела. Как бы я ни мечтала влиться, стать здесь своей, как бы ни хотела дышать воздухом под расколотым небом, пропитанным волшебством, и притворяться, будто имею на это право, на самом деле – не имела.

«Я здесь чужая».

В мгновение ока притяжение гобелена исчезло, точно он спрятал всю свою магию и превратился в обычный моток шелка. Нити уснули, все их таинственные напевы растворились в тишине. Я безвольно опустила руки, глядя, как тусклый свет из окна заливает пол. Тяжелое решение легло на плечи колкой мантией. Я стиснула кулаки, внутри закипало и бурлило разочарование.

Что я скажу Амару? Что как ни старалась, но выполнить его просьбу не смогла? Я почувствовала себя такой глупой и загнанной в угол, что хлопнула ладонями по гобелену.

Небеса сотряс раскат грома. Я вскинула голову. Гром? Минуту назад светило солнце. Словно в ответ на мои мысли, грозовые тучи цвета ссадин рассеялись.

Я отступила на шаг, по коже продрал мороз. Столь резкие перемены казались… неслучайными, будто отклик на мое настроение. Но это ведь невозможно. Погода не слышит наших мыслей и не подстраивается под них. Верно?

Уставившись в небо, я подумала о дожде, и за окном заморосило. Я представила пылающее солнце, и яркие лучи разогнали тучи и вспышки молний. Ахнув, я отшатнулась.

Что происходит?

С каждой секундой погода становилась все неустойчивее, буря обращалась ясным днем, чистый воздух – хаосом. Небеса над Акараном раздувались, изгибались, трескались, точно какое-то изломанное чудовище, сливаясь с дворцом и пуская по мрамору свои почерневшие жилы в попытке добраться до меня.

Кожу покалывало. Воздух стал липким и тяжелым, заискрился магией. Живой. Властной. Я чувствовала, что дворцу надоело настороженно приглядываться, и теперь он тянулся ко мне всей своей мощью, желая поглотить целиком.

Под бешеный стук сердца я выскочила из тронного зала, но неумолимая магия неслась по пятам. Пол собирался вокруг меня складками, вздымался под ногами кочками, разливался блестящими лужами. Дворцовые балюстрады со скрипом оживали, изгибались и взмывали ввысь алебастровыми деревьями.

Тут и там захлопали двери. Двери, что не сдвинулись ни на йоту, когда я пыталась их открыть. Двери, что скрывали развешанные на сверкающих крючках вдоль стен шкуры животных и людей. Двери, за которыми не было ничего, кроме бесконечного пламени.

Я бежала так быстро, что чуть не врезалась в створки перед стеклянным садом. Распахнув их, я ринулась сквозь хрустальные заросли прямиком к раскидистому баньяну. Я трясла головой, пытаясь прояснить мысли, но их заволокло клубами дыма.

– Майя… – донеслось издалека.

Голос звучал искаженно. Я прижалась к стволу баньяна, наблюдая за приближающейся размытой фигурой. Я закричала, отшатнулась и, запнувшись о стеклянные розы, разбила бутоны. В пятки впились осколки, и из горла моего вырвался вой. Кто-то протягивал ко мне руки, но я отбивалась. Отчаянно. Царапалась и брыкалась, но незнакомец держал крепко. И вскоре мир заволокла тьма.

* * *

Сквозь дымку сна я слышала голоса.

– Она не готова… – говорил Гупта и далеко, и близко.

Где-то что-то гневно громыхнуло, разбилось, заполняя вакуум тишины, и я наконец выбралась из тумана. Поерзала и сморщилась от острой вспышки боли. Гупта и Амар продолжали сбивчиво спорить, и я замерла, пытаясь расслышать побольше.

– Нет, готова. Ты же видел, что творится снаружи. – Голос Амара казался таким усталым… он едва не через силу выталкивал слова. – Я вечно в пути. Не останавливаюсь ни на миг. И даже так, даже успевая в тысячу мест одновременно, я все равно не справляюсь.

– Она знает, – отозвался Гупта. – Не знаю как, но она вышла на охоту… будто уловила запах.

В боку опять кольнуло, и я шумно выдохнула, тут же мысленно ругнувшись. Теперь придется «просыпаться», иначе они поймут, что я подслушивала. Я осторожно чуть приоткрыла глаза и едва не зажмурилась вновь от сияния золотого потолка спальни. Но все же смогла приподняться, а когда огляделась, потирая виски, Гупта уже исчез.

Лишь Амар сидел на краю кровати. Он повернулся ко мне и улыбнулся, несмотря на явно снедавшую его усталость.

– Восхитительное представление, хотя в итоге направленное не в то русло. Что ты помнишь?

Я напрягла память… но лишь обрывочные образы мелькали перед глазами. Дремлющая красная нить Викрама, вспышки молний и всплеск чего-то безымянного, мощного, что струится по моим венам. Гобелен словно смотрит на меня. Насмехается. А затем… волна стыда.

Я вспомнила о своей неудаче. Нить не поддалась.

– Что случилось? – спросила я едва слышным шепотом.

Амар встал и принялся расхаживать по комнате.

– Нечто чудесное.

Он усмехнулся, а я вздрогнула. Слишком многое было в этой улыбке, чтобы принять ее за попытку утешить.

– Ты начинаешь чувствовать силу и проявлять способности, которыми всегда обладала, – шелковистым голосом продолжил Амар. – Затем я и явился в Бхарату. Освободить тебя. Нынешнее пробуждение и делает тебя истинной правительницей Акарана, позволяет влиять на гобелен.

К горлу подкатила тошнота. А было ли хоть одно принятое решение – набросить ему на шею свадебный венок, бежать с ним из Бхараты – изначально моим? В необъятный гобелен Акарана вплетены нити каждого. Включая мою. Желудок перевернулся.

О каком влиянии говорил Амар? Гобелен меня отверг. Вероятно, он это предвидел, потому и выбрал меня. Ту, что будет послушна его воле. Но с меня довольно. Я больше не потерплю, чтобы со мной обращались как с ребенком, держали в неведении, раздавали указания. В груди всколыхнулся гнев.

– Ты с самого начала прекрасно знал, что нить Викрама не поддастся, – отчеканила я.

Амар склонил голову. «Хорошо», – подумала я. Хотя бы не изображает угрызения совести.

– Знал.

– Почему у меня не вышло? Зачем ты убеждал меня, что все получится? Вся это болтовня об истинной правительнице, о… пробуждении силы. О влиянии. Я не могла повлиять на эту нить. Я даже вытянуть ее из полотна не сумела.

– Не все сразу, нужно время. Но это ведь только начало. Новое начало. – От его тона по спине поползли мурашки. – Для нас с тобой.

Амар уперся локтями в колени, и рукав задрался, обнажив браслет из моих волос на его запястье. Он повязал на руку частичку меня, а мне ничего своего не дал. Муж оберегал от меня все свои секреты.

– Доверься мне, – сказал он. – И сегодня мы будем праздновать. Куда мне отвести тебя, моя королева? Тебе решать, где я приклоню голову.

Я внутренне зарычала.

– Как я могу тебе доверять?

Ухмылка Амара истаяла, глаза сузились.

– Разве я не заслужил? Я спас тебя от смерти…

– Не обязательно, – повысила я голос. – Вдруг бы я сбежала в последнюю минуту. Или отец бы передумал.

– Но он не передумал, – холодно возразил Амар. – Это я выдернул тебя из лап опасности. Я сделал тебя королевой.

– Королевой? Да я не лучше птицы в клетке, – выдавила я.

Слова желчью отозвались на языке.

– А я тогда кто? Пленитель? Ты полностью свободна в пределах королевства. Птицам в клетках такое и не снилось. Подумай об этом. А пока я лишь прошу тебя не…

– Не гулять в одиночку? Не задавать вопросов? Не дышать без твоего позволения? – перечислила я, зная, что он скажет. – Я полностью свободна, покуда не появляется очередное «не».

Я откинула покрывало, готовая вскочить, как вдруг шелк в моей руке преобразился. Постель наша стала ночным небом, усыпанным сияющими звездами, и через угол, в который я вцепилась, проносились кометы. Я коснулась ткани, и пальцы прошли сквозь тьму, словно то и правда было ночное небо…

Пол тоже изменился – во все стороны разлились полупрозрачные сине-зеленые воды ста морей. И в их глубинах что-то шевелилось, устремив на меня слепые глаза. Макара со сверкающим длинным изумрудным хвостом. Ноздри опалил просоленный запах океана, и меня охватил благоговейный трепет, страх… и зависть. Я тоже на такое способна? И могу ли доверять тому, кто способен?

Я моргнула, и все исчезло.

– Странная иллюзия, – неуверенно пробормотала я.

– Это не иллюзия, – надтреснутым голосом отозвался Амар. – Разве не обещал я тебе власть тысячи королей?

Он прошелся по мраморному полу, еще мгновение назад залитому водами океана. В углу беспомощно трепыхалась серая рыбка, ступни Амара влажно блестели. Он замер передо мной, лихорадочно сверкая глазами. Даже сквозь пелену гнева я все равно не могла отвести от него взгляд.

– Ты и я – нижний и верхний пределы нашей империи. – Голос Амара одновременно был жестким и отчаянным, умоляющим и безжалостным. – Мы можем прокладывать пути через вселенную и требовать всего, чего пожелаем. Нам нужно лишь делиться друг с другом. Неужели ты не видишь?

– Я вижу лишь твою силу, – ответила я, – и ни капли собственной. Вижу лишь свои слова и ожидания против жалких крох того, что ты решаешь мне открыть…

– …Того, что я могу тебе открыть, – поправил Амар. – А что касается твоей силы – я надеялся, что ты о ней заговоришь. Пора попрактиковаться.

– Оставь меня в покое, – прошипела я.

– У тебя есть обязанности, и Акарану плевать на капризы его императрицы.

Я оскалила зубы, и Амар едва заметно ухмыльнулся.

– Отныне тебе понадобится вся твоя собранность. Это ведь твоя сила. Не моя.

– Откуда мне знать?

– Ты почувствуешь ее каждой косточкой. Будто песнь крови отзовется в самом твоем нутре.

Я соскользнула с кровати, и едва ноги коснулись пола, как по телу прошлась серебристая волна. Казалось, свет сочился сквозь кожу, рождая меня заново. Я словно впервые почувствовала всю себя. Обрела целостность.

– Власть нуждается в равновесии, – сказал Амар. – Наша сегодняшняя игра, как и наше правление, – всего лишь вопрос реакции. Чем мы можем ответить, когда на нас бросается хаос?

Воздух прорезал свист. Подняв взгляд, я успела заметить мчащуюся на меня стрелу.

– И что ты сделаешь? – спросил Амар сразу из всех углов.

Пальцы дернулись, зачесались. Недолго думая и сосредоточившись на стреле, я вскинула руки. Она замерла в воздухе. Я тряхнула ладонью, и стрела, повернувшись, ринулась к Амару. Он щелкнул пальцами, и она задрожала, побледнела и превратилась в ледяной цветок.

– Я так понимаю, ты злишься, – произнес Амар. Голос по-прежнему звучал надломленно, даже сильнее, чем прежде. – До новолуния всего два дня, и тогда, если пожелаешь, можешь швырять мне в спину стрелы. А пока попробуй проявить фантазию. Нельзя просто поворачивать проблемы вспять. Нужно нечто большее.

«Большее, – пронеслась мысль. – Это я могу».

Не знаю, сколько мы вот так танцевали, меряясь силой, будто это просто еще одна игра. Амар бросил в меня ледяной шар, и я его разбила.

– О чем ты думала в этот момент? – спросил Амар.

Нас разделяла огромная комната, но голос его, низкий и обжигающий, прозвучал у самого уха.

– О тебе.

Он засмеялся и вновь принялся создавать вещи из воздуха и швырять их в меня. Амар двигался плавно, грациозно. И сила его казалась крепкой и жилистой, как мышцы его рук и плеч. А вот моя была… странной. Неуклюжей. Скорее, инстинктивной. Я никогда еще такого не испытывала: будто в моем теле обнаружилось некое неизведанное измерение, полное серебряного света, готового атаковать и разрушать. Меня пугала хлынувшая по жилам мощь. Не только потому, что она была донельзя реальной, но и потому, что я ее жаждала. Я наслаждалась ею, даже когда гневно смотрела на Амара через комнату.

Он явно все понимал, потому как улыбался всякий раз, когда мы обменивались ударами. Он бросил в меня огненную чакру, я превратила ее в морскую волну и отправила обратно. Не моргнув глазом, Амар заморозил воду и изящно скользнул вперед.

– Тебе ведь нравится, да?

– Ты знаешь ответ.

– Хочу услышать это из твоих уст.

– Мы не всегда получаем желаемое. Скажи, ведь луна не мешала тебе открыть мне мои способности?

На сей раз ему хватило совести устыдиться.

– Нет. Но порой, прежде чем поведать о чем-то, нужно подготовить фундамент. Я решил, для тебя так будет лучше. А еще это защитная мера. Неиспытанная сила опасна.

Меня ослепила новая вспышка гнева. «Я решил, для тебя так будет лучше». Амар застыл, окруженный серебристыми искорками света, зарывшись пальцами в густые кудри, и в этот миг показался мне таким… потерянным. Мне против воли захотелось стереть эту боль с его лица. Увидеть его улыбку. Он обладал властью надо мной.

– Потому ты и не смогла оборвать нить. Ты должна верить в свою силу. Верить в себя.

Амар скрестил пальцы, и шелк моего сари изменился… с желтого на темно-синий, усыпанный звездами.

– Моя звездная королева, – промолвил Амар тихо-тихо, словно погрузившись в воспоминания. – Я бы разрушил миры, чтобы подарить тебе желаемое.

Я коснулась шелка, и звезды померкли.

– Я желаю, чтобы ты ушел, – сказала я, не глядя на него.

А когда все же подняла глаза, Амара уже не было.

* * *

Поглазев на закрытую дверь, я упала на колени. Как же глупа я была, купившись на подношение Амара: прекраснейшую из иллюзий – независимость. Она казалась настолько реальной, что я чувствовала ее каждой косточкой в своем теле. А теперь это ощущение исчезло. Даже нашим поцелуям я уже не верила. Осталась лишь бесконечная возня с тем, что никак друг с другом не сочеталось – слова Амара, его обещания… моя сила.

Я обхватила колени руками. И если эта сила была во мне изначально, то почему разум ее скрывал? Сердце пронзило знакомой болью. Ускользающее воспоминание тоской трепетало под кожей, вертелось на кончике языка, казалось, протяни руку – и тайна раскроется.

В коридоре что-то хлопнуло, и по спине пробежал холодок. «Интересно, какая это дверь…»

Я замерла. Двери. Вдруг вспомнилось, как они распахнулись, будто разом испарились все замки и цепи. А еще вспомнилось, что таилось по ту сторону – раскачивающиеся на крюках тела, затхлость и гниль. И пожары, готовые поглотить миры.

Двери открылись пред моей силой. Откликнулись на нее, как на песню.

В груди заворочалась совесть. В тенях Ночного базара я поклялась Амару в доверии и терпении. Но сейчас от меня скрывали не его секрет, а мой. В голове промелькнули предупреждающие строки о почти истлевшей луне. Возможно, это не просто бесцельная шуточка дворца. Я должна была найти дверь.

Осталось только понять как.

16. Древо памяти

От размышлений меня отвлек стук в дверь. Я открыла, ожидая увидеть Гупту, но на пороге стоял Амар. Лицо словно высечено из камня, губы мрачно поджаты. Но стоило ему взглянуть на меня, острые черты будто смягчились. Амар сжал кулаки.

– Я не хотел причинять тебе боли.

Я вздрогнула.

– И не причинил.

«Ложь».

– Я не какое-то животное, которое ты ранил, – добавила я.

«Правда».

– Нужно подождать еще всего лишь одну ночь, – сказал Амар.

В голове эхом разнеслась предупреждающая песнь из коридора: «Луна на небе почти истлела… Услышь слова мои, королева…» Так что случится завтра?

Амар поколебался, но все же шагнул вперед и взял меня за руку. Я опустила глаза на сплетенные локоны вокруг его запястья, и к горлу подкатила горечь. Затем перевела взгляд на второй браслет – черная кожа и узелок, – унылый и злой.

– Эти последние дни ничего для тебя не значат? – спросил Амар так нежно, что я потянулась к нему всей своей слабой душой.

Но я решила бороться с этой слабостью. Я обратилась к силе в моих венах, и меж нами выросла огненная стена. Амар отшатнулся, ошарашенный и… изумленный.

– Легкая жестокость восхищает, но бесчеловечно играть с беззащитным сердцем.

– Куда бесчеловечнее обещать равенство и скрывать чью-то истинную суть.

– Я решил, для тебя так будет лучше, – повторил он.

– Странно, что ты принимаешь решения обо всем, что касается только меня.

Улыбка Амара заледенела.

– Я не лгал в своих обещаниях. Ты пытаешься наказать иллюзию, не зная всех подробностей. Тогда чем считать наши поцелуи? Местью?

Огненная стена замерцала. Во мне все еще полыхал гнев, но теперь к нему примешалось иное чувство. То, от которого так просто не избавиться, как бы я ни злилась. Желание.

– Ничем, – соврала я. – Они ничего не значили.

На Амара я не смотрела. А потом меня обдало прохладой, и он оказался рядом. Скользнул пальцами по незримым письменам на моих руках…

– Совсем ничего?

Сердце перевернулось. Я привстала на цыпочки и, зарывшись пальцами в его волосы, поцеловала мужа. Жадно, неистово, объявляя войну. И когда я отстранилась, голос мой не дрогнул:

– Мои поцелуи ничего не значат.

– Жестокая королева, – пробормотал Амар, запрокидывая мою голову.

Затем прижался губами к шее, стиснул талию и вдруг опустил руки ниже, поглаживая бедра. Тело мое охватило пламенем. Но стоило шагнуть к нему ближе, как по коридорам разнесся грохот, и мы отпрянули друг от друга.

Крики Гупты отскакивали от стен и растворялись в воздухе. В одно мгновение со всех сторон вспыхнули фонари, указывая дорогу, и Амар сорвался с места, а я припустила следом.

В конце освещенного пути полулежал Гупта. Его сильно трясло. Опаленная одежда тлела. Я огляделась, но не нашла иных следов огня ни на полу, ни на стенах. Казалось, только Гупта и пострадал. Будто спонтанно воспламенился на месте.

Я шагнула было к нему, но Амар заступил дорогу.

– С ним все будет хорошо, – сказал невозмутимо.

Я выпучила глаза. Тут явно стряслось нечто страшное и опасное, а мы будем делать вид, что все в порядке?

– Если есть какая-то угроза, я должна знать.

– Твои стремления достойны восхищения, но позволь мне самому во всем разобраться.

– Ты так и не сказал, что произошло, – отчеканила я.

Гупта ни на миг не отрывал от Амара взгляда.

– Несчастный случай.

– Какой? – едва не закричала я, указывая на пустоту вокруг, на необъятные и зловещие просторы дворца.

– Майя, – процедил Амар сквозь стиснутые зубы, – возвращайся в комнату. Живо. Здесь небезопасно.

Я отшатнулась, мысленно его проклиная. Какая там королева. Я была ребенком, играющим во власть. Грудь вновь затопило гневом. Я развернулась на пятках и помаршировала прочь, чувствуя, как пылают стыдом щеки. Перед нашей спальней я замерла… и отказалась входить. Раз уж двери откликаются на силу, значит, надо использовать силу. Я сжала магию в руке, словно горстку пыли, и подула на ладонь, сосредоточившись на единственном образе – обугленной двери, закованной в цепи. Двери, за которой таился голос.

* * *

Она не заставила долго себя искать. Словно ждала меня, но проявилась, лишь когда почувствовала мою силу, скользнувшую по створке, будто легчайший стук. Несмотря на цепи и обугленную раму, дверь выглядела до странного обычной. Просто кусок дерева, как и любая другая. Поначалу цепи и не думали сдвигаться, потому я представила, как металл плавится по моей воле. И, как и погода, оковы подчинились и увяли под моими руками, вскоре став лишь бесформенной грудой у моих ног.

Я толкнула дверь.

Внутри, в самом центре пустой комнаты, стояло дерево. В отличие от стройных деревцев в садах моего отца, жилистый ствол и извилистые корни этого раздавались во все стороны, делая его поистине огромным. В ветвях, средь пышной листвы, сияли тысячи крошечных свечей, укрытых стеклянными цилиндрами. Издалека дерево казалось усыпанным звездами.

Я коснулась коры и тут же отдернула руку. В стволе билось сердце. Немыслимо, невозможно! Но в Акаране и невозможное становилось обыденностью. Пульсирующий свет дерева манил, пел, словно старому другу. Каково будет накрыть гладкое стекло ладонями, окунуть лицо в свет свечей? Но я не могла. Это первое место в Акаране, где я чувствовала себя как в святыне. Даже тишина здесь казалась священной.

Только теперь я заметила на стене длинное обсидиановое зеркало. Я шагнула к нему, ожидая того же, что видела в других зеркалах Акарана – окна в иные миры, – но в этом отражалась лишь черная пустота.

Вновь повернувшись к дереву, я обошла его по кругу. Скрученные темные ветви смотрели неприветливо – острые, как стрелы. И только меня будто узнавали. Как зверь, прирученный к руке. Я потянулась к коре, потрясенная ее теплом, и медленно начала карабкаться вверх, цепляясь руками за гладкое темное дерево, пока наконец не устроилась на ветке и не прислонилась к стволу. Внизу блестел серебристыми прожилками пол.

Отдышавшись, я осторожно вынула из ниши одну из свечей. Та легко поддалась. Стоило поднести ее к глазам, и стало ясно, что это даже не пламя, а будто сияющий осколок зеркала. И в глубине его что-то… отражалось. Лицо. Вздрогнув, я чуть не выронила свечу, но образ никуда не делся. Он ширился и разворачивался перед глазами. В пламенном осколке я увидела девушку, чьи красота и улыбка могли заставить любого мужчину поверить в магию. Она счастливо кружилась посреди рощицы и протягивала к кому-то руки, звала… подругу, лицо которой скрывала завеса черных волос. Я наклонилась ближе. И поняла, кто это, еще до того, как вторая девушка обернулась.

Это была я.

Я видела себя, смеющуюся и окликающую первую красавицу:

– Нритти! Не беги так!

Разум тут же принялся напряженно прочесывать годы памяти, просеивая каждое мгновение, дабы объяснить невозможное: я знала, что зовут ее именно так. Не предполагала, знала наверняка. То была спонтанная реакция души.

Я уставилась на себя, кружащуюся в танце на холме. Кожа моя, бархатно-черная и усыпанная бриллиантами, будто звездами, отражала ночное небо. Выглядела она-я совсем иначе, но сомнений быть не могло. Что-то в ее образе цепляло и не отпускало. Пульсирующая ниточка связи, тепла. Памяти.

Я вернула свечу на место и огляделась. Сердце пропустило удар. Каждое из этих воспоминаний принадлежало мне. Зачем Амар запер их в стеклянных колбах на дереве? Я плотнее прижала к себе сари, словно легкий шелк мог прогнать холод, струящийся под кожей.

Я потянулась к другой свече и вновь увидела девушку, которую назвала Нритти, но на сей раз… она кричала. Страшно, душераздирающе, так кричат убитые горем. Она сидела в саду Ночного базара, скрестив ноги и впившись пальцами в грудь, словно пытаясь вырвать сердце, и раскачивалась взад-вперед, пока по щекам градом катились слезы. Образ наполнил меня странной болью… виной. Как будто Нритти кричала из-за меня. Изображение померкло. Дрожащими руками я вернула свечу в стеклянную клетку и потянулась к новой.

…Теперь Нритти брела по Ночному базару, с трудом перебирая грязными сбитыми ногами и что-то выискивая вокруг провалившимися глазами. В памяти промелькнул встревоженный голос Гупты во время их беседы с Амаром: «Она знает… Не знаю как, но она вышла на охоту, будто уловила запах». И я не могла избавиться от ощущения, что искала она меня.

Комната вдруг наполнилась низким гулом. Впереди засверкала дверь цвета слоновой кости, и оттуда Амар окликнул меня по имени. Я замерла. Он не должен был застать меня здесь. Слишком много еще предстояло выяснить и осознать.

– Майя? – снова позвал Амар. Уже совсем близко.

Я бросилась к двери, мысленно умоляя ножные браслеты звенеть чуть тише, и практически ввалилась в спальню. Открыла другую дверь, и в тот же миг ко мне шагнул Амар. В свете фонарей шервани его полыхал огненно-красным, на лице читалось облегчение. Сердце мое колотилось так громко, что казалось, он услышит его сквозь тонкий шелк моего сари.

– Я рад, что ты осталась здесь.

Амар взял меня за руку, и в животе вновь затрепетало. Но я не могла просто отмахнуться от воспоминаний на дереве. От того, что он скрывал их от меня, заковал цепями, заставил замолчать. Амар лгал. За дверьми не было никакой опасности, кроме опасности познать самое себя.

– Позже я обязательно вернусь. Лишь хотел убедиться, что ты в безопасности.

– Куда ты?

Он стиснул челюсть:

– Не могу сказать.

Я устала от этого ответа. Я чувствовала, как в каждой дворцовой тени зреет нечто безымянное и злое. То была не паранойя, а уверенность, крепкая, как мрамор под моими ногами.

Амар легко провел пальцем по моему подбородку, задержался взглядом на губах. А затем развернулся и исчез во мраке коридоров. Я моргнула. На миг почудилось, будто из второго браслета на его запястье вырвалась петля аркана.

Куда он отправился? И неужели думал, что я буду сидеть здесь и дуться, как обиженный ребенок? Зря. Я выждала несколько мгновений и, выскользнув из комнаты, двинулась следом. И вдруг в одном из коридоров с моей тенью почти пересеклась еще одна.

Тень женщины.

Сердце сжалось. Кто это? Я никогда не видела во дворце никого, кроме Амара и Гупты. Одежда ее было изодрана, и двигалась незнакомка явно с трудом. Будто от боли. Я без раздумий устремилась за ней во мрак, за угол, и наконец… увидела немыслимое…

По коридорам Акарана шли сотни людей.

Я прижалась к стене, глядя на длинную, извилистую точно змея толпу. Высокие и низкие, толстые и худые, темные и светлые, молодые и старые… И тут я заметила и другие, более жуткие детали: черно-синюю шею женщины, отчетливо посеревшую кожу мужчины, что-то острое, торчащее из бока ребенка, и кровь на одежде старика. В горле пересохло, я зажала рот рукой и сползла на пол.

Все эти люди были мертвы.

* * *

Мертвецы упрямо шагали вперед, точно стадо, и замирали длинной очередью перед стеной серебристо-алого пламени. Съежившись в тени, я разглядывала их пустые лица, лишенные света глаза.

Тут и там то появлялись, то исчезали четыре огромные гончие – у каждой было по две пары глаз с каждой стороны головы, а в пасти блестели слюной острые клыки. Всякий раз, когда гончие фыркали и раскрывали пасти, души падали на пол. Адские псы. Я вздрогнула. Их короткая шерсть пестрела пятнами, будто изумруд или бриллиант гранями.

Гупта стоял в начале очереди с тяжелой книгой в толстом переплете.

– Следуйте в южное крыло, да побыстрее, и ждите суда Дхармараджи.

Южное крыло. Кровь отливала от лица, пока я медленно поворачивалась к двери, словно сотканной из струек дыма. Я узнала арку рядом с ней – вход в стеклянный сад.

Я встала, попыталась ухватиться за что-нибудь и, кажется, нащупала твердый камень колонны. Ноги дрожали. Вспомнилось, как Амар обещал, что Ночной базар приведет… в королевство невероятной мощи. Королевство, которого боятся все народы.

Неудивительно, что я никогда не слышала про Акаран… ведь такого названия не существует. Я попала в Нараку – царство мертвых. А значит, Амар – Дхармараджа, повелитель закона в загробном мире. Из груди вырвался хриплый смешок.

«Супружество свяжет ее со смертью…»

Смерть сковывала все судьбы. Незыблемая и неизбежная. И я могла влиять лишь на неоднозначные промежутки. Понятно теперь, почему Амар встревожился, когда я спросила, умирают ли попавшие в Иномирье. Он знал, но ничего не сказал. И Гупта тоже знал.

Тени мертвых исполосовали белый мрамор полов. Я потерянно огляделась и уже собралась уходить, когда вдруг заметила знакомую женщину. Мать Викрама. Лоб ее все так же блестел от пота, в руке она сжимала пучок увядающих цветов. Судя по неестественно изогнутой шее и горной пыли в волосах – она упала.

Меня стошнило. Амар, должно быть, оборвал лишнюю нить. И чем все закончилось для мальчика? Я дрожала всем телом от отвращения к себе. Хотелось броситься женщине в ноги и молить о прощении.

Мимо нее прошел другой мертвец. В металлической броне, с поникшим алым гребнем на шлеме. Я узнала и резкую поступь, и пояс цвета киновари, теперь изодранный и пропитавшийся кровью. Память клыками вцепилась в сердце: солдат Бхараты. Хуже того…

Стражник гарема.

Я вспомнила, как дразнила его в тот день, когда отец открыл мне свои планы. Юный стражник, перед которым я даже не потрудилась извиниться. Он словно постарел. Или, может, то холодный свет фонарей Нараки скрадывал его молодость. Сердце все сильней колотилось о ребра, пока я разглядывала очередь мертвецов. Кого стражник защищал, когда погиб? И куда он шел? Сколько еще душ я узнаю в этих коридорах?

Я побрела сквозь толпу, проталкиваясь мимо людей, стараясь не содрогаться, когда кожа холодела от их прикосновений. Когда же убедилась, что здесь нет больше никого из Бхараты, то уже не смогла найти дорогу обратно в южное крыло. Коридоры вокруг перемешались.

Я окончательно заблудилась, но изменить ничего не могла. Дворец не гнушался магией и воплощал собственные планы. Шаг за шагом приходилось сражаться с истощающей энергией мертвых. Кожа моя натянулась, будто я с каждой секундой все быстрее превращалась в скелет, сгорбившийся под весом загробных чар и утраченных жизней. А потом я вдруг очутилась на пороге тронного зала. Двери распахнулись. Я, спотыкаясь, вошла внутрь и тут же увидела склонившегося над гобеленом Амара. На голове его сверкала зловещая корона из рогов гарны. В полумраке они казались залитыми кровью. Амар перебирал пальцами узор, вытаскивал, тянул, дергал быстрыми беспощадными рывками, как будто рвал глотки, а не нити.

Нити – чьи-то жизни – падали на пол. Это была бойня.

Сердце вырывалось из груди, пока я бежала прочь – лишь бы не попасться. Миновали годы, прежде чем я добралась до нашей спальни. «Нашей спальни». Слова кололи шипами. Я спала рядом с ним. Я его целовала. Я даже… начала что-то к нему чувствовать.

Я опустилась на колени. Гороскоп все-таки меня настиг, и я наконец прозрела. Стоило взглянуть на кровать, которую мы делили с Амаром, и к горлу подкатила тошнота. Он скрыл последствия моего выбора и превратил меня в пособницу смерти. Он просил терпения и доверия, но предал и то, и другое.

Просачиваясь сквозь щель под дверью, по полу плясали тень и свет. Чего Амар хотел от меня? Что произойдет, когда завершится лунный цикл? Почти умершая луна за окном отливала золотом. Я вздрогнула. Сердце кольнуло воспоминанием о недавно услышанных строках, воскресивших старые кошмары: «Я знаю монстра в твоей постели».

Теперь и я знала…

Смерть.

17. Чудесное наследие

Глаза я открыла, едва рассвет медленно скользнул в комнату. Ночные кошмары все еще не развеялись – сны о горящих деревьях, о безмолвных безднах в недрах дворца, о бессердечно оборванных нитях.

Кровать всколыхнулась, и я зажмурилась за мгновение до того, как Амар прижался губами к моей щеке и скользнул пальцами по лбу. Все тело гудело, и я стискивала кулаки, дожидаясь, когда он уйдет.

Кости ныли от боли и тревоги. В комнате повисла тишина – Амар удалился, оставив на подушке записку, в которой велел мне отдыхать до вечера. Я скомкала листок, отныне не собираясь выполнять пожелания мужа. Проигнорировав синее, точно павлиньи перья, сари на кровати, я разгладила ночную рубашку, заплела волосы в косу и покинула комнату.

По этим коридорам шагал бхаратский солдат. И здесь же он и исчез. Даже сейчас я как наяву видела мертвых. Видела, как Амар истребляет людей, обрывая нити. Образы жгли огнем. Я неистово моргала, но перед глазами стоял лишь обман, который я с такой радостью приняла, ошибочно приняв за магию, за силу… за что-то более глубокое.

Я призывала тени кружить у моих ног, приглушая звон браслетов и скрывая меня на случай, если здесь и у стен есть глаза и уши. Хотя мертвые давно исчезли в южном крыле, повсюду чувствовалось их эхо, словно оборванные жизни оставили на полу горящие следы.

Я медленно пробиралась через дворец, пока не оказалась у входа в стеклянный сад. Сквозь окна за моей спиной струился размытый солнечный свет. Но под аркой сегодня не было никакой дымки, никакой двери. Сплошная каменная кладка, однако я все равно чувствовала перед собой заветные створки, будто холодную тень, спрятанные, замаскированные слоями воздуха. Я прижала руки к стене и обратилась к внутренней силе, призывая это странное ощущение покоя… и дверь в южное крыло замерцала.

Проход к чему-то необъятному и скоротечному. К смерти. Я знала это, потому как стояла по другую сторону и сквозь щель между створками видела только свет. Слышала только отголоски собственного сердца, тихо и сонно трепещущего под ребрами. Чувствовала только дым на языке. Сухой ветер принес к моим ногам бледный пепел, и крупицы были такими мелкими, что я словно топталась по распыленному сахарному тростнику.

Я могла бы повернуть вспять, но не стала. Чувство вины не дало. Кого я бросила, сбежав из Бхараты? Что сотворила с ними?

Жизнь и смерть хлынули из туманного портала, зазывая меня внутрь.

Глубоко вдохнув, я толкнула створки. К коже тут же прильнул жар, и я вздрогнула. По венам вместо крови помчалась ледяная жижа. Я огляделась, прислушалась к шепоткам, но меня встречала лишь тишина. Из южного крыла не было выходов, а единственный вход уже растаял за моей спиной.

В миг, когда стопы мои коснулись серого пола, вдоль стен темных коридоров вспыхнули серебристые, как лунный свет, фонари. Они не отбрасывали теней, служа лишь маяками в тумане, будто тысячи немигающих глаз. Дыхание перехватило, и прямой путь строго вперед показался мне тяжелой битвой. Мышцы горели, голова кружилась, но я не остановилась. И наконец пол закончился отвесной скалой с мягкими пепельными гранями. От запаха меня затошнило. Язык защипало от вкуса погребального пепла, и я быстро прижала сари к носу. Путь вдоль обрыва мне вновь озаряли фонари. Вместо стен в безветренном воздухе трепетали пергаментные свитки, исписанные убористым почерком Гупты. Приглядевшись, я поняла, что это списки мертвых. Бесконечные ленты пергамента простирались во всех направлениях.

От края скалы вниз вели острые ступени – прямо к диковинному водоему, откуда доносились бурлящие звуки. Человеческие голоса. По спине пробежали мурашки. Одной рукой касаясь отвесной стены, я спустилась в недра Нараки. У подножия скалы омывали каменный борт бассейна серебристые воды. И что-то в его глубинах не давало разуму покоя, как будто я о нем знала, должна была знать… С моего места бледная лунная вода напоминала зеркало. Я склонилась над нею и тут же отшатнулась, едва разглядев отражение…

На дне корчились призрачные тела, будто их вновь и вновь ломала невидимая машина. В воде сияющие души обрастали новой кожей и новыми личностями. Нечто незримое натягивало на прозрачный силуэт серебристую шкуру льва, прикрепляло клыки к человекоподобной морде, надевало гхунгру [24] призраку на лодыжки. Это было озеро перерождения. Место, где перекраивали души.

Я пятилась назад, размахивая руками, пока одна не ударилась о камень. Кожу обожгло, и я обернулась и округлила глаза, когда отвесная стена скалы вдруг замерцала и явила тысячи сокрытых за нею комнат – заросших льдом или объятых пламенем. Сначала я решила, что комнаты пусты, но потом увидела души в мерцающем свете. Одни копали ямы, шеи их блестели от пота. Другие висели на цепях, и стоны их эхом разносились по клеткам. Я знала, почему они там. Прежде чем ступить в новую жизнь, душа должна искупить грехи прошлой.

Я шла вдоль бесконечных рядов клеток, вглядывалась в лица и облегченно вздыхала, не находя знакомых.

– Майявати? – вдруг позвал кто-то.

Я замерла как вкопанная. Медленно повернулась на звук, и с губ моих сорвался крик… Раджа. Отец шагнул ко мне, прижав ладони к стеклянной стене, разделяющей нас. Вместо привычной курты на нем были доспехи, под мышкой он сжимал потертый боевой шлем. Пробитая кольчуга обвисла, открывая темную рану на его груди.

– Нет, – прошептала я.

Я потянулась к отцу, но отдернула руку и обхватила себя за плечи. При последней нашей встрече он желал моей смерти. Сердце мое должен бы переполнять гнев, но я отчего-то видела лишь раненого мужчину. Убитого. Мужчину, который когда-то дарил мне томики поэзии и знал мое имя, хотя едва ли помнил, сколько у него вообще детей. Мужчина, на лице которого читалось сожаление.

Я попыталась совладать с дыханием, но оно все равно прерывалось. Кольчуга сверкнула, когда раджа с явным облегчением отодвинул ее подальше от ран и шагнул еще ближе ко мне. В Бхарате мне бы полагалось накрыть голову, потупить взор и ждать, пока он заговорит. Но смерть не оставляла места для формальностей.

– Тебе было больно? – едва слышно спросила я.

Отец пожал плечами, и я вздрогнула, когда рана меж его ключиц раскрылась.

– Все произошло быстро. – Он отвел глаза.

Я знала, что он лжет, но давить не стала. Впервые на моей памяти лицо раджи не искажали тревожные складки и морщины. Он был спокоен, несмотря на эту стеклянную темницу. И он улыбнулся с нескрываемым облегчением и даже радостью, словно и впрямь был рад снова меня увидеть.

Отец прокашлялся:

– Мое новое жилище не так велико, как дворец, но получше, чем у многих. Грех эгоизма требует покаяния и самоанализа, а не труда.

Я оцепенело кивнула.

– Прекрасно выглядишь, – продолжил отец, склонив голову набок. – Я рад, что ты сбежала до того, как на нас напали.

Глаза его блестели непролитыми слезами, и я мечтала, чтобы нас не разделяло стекло. Хотела прижаться лбом к его доспехам, сказать, что простила его. Но раджа понял все без слов, ибо с грустной улыбкой покачал головой.

– Мы проиграли войну? – не удержалась я.

Он помолчал.

– Бхарата победила. Только я проиграл. Я привел людей к смерти. Позволил огню поглотить дворцовые залы. Но Бхарата выжила.

Отец прислонился к прозрачной стене и потер виски. Со дня моей свадьбы волосы его заметно поседели. Как так вышло? Неужели и время меня обмануло? Вдруг сердце сжалось от еще одной мучительной мысли. В Акаране не было зеркал, что отражали бы смотрящего, – только порталы. Зато сейчас у ног моих сверкала лужа. Не больше ладони воды, но я себя узнала. Вероятно, чуть красивее, чуть величественнее, чем прежде. Но по-прежнему семнадцатилетнюю.

– Как долго длилась война? – хрипло спросила я.

Раджа моргнул и медленно ответил:

– Все началось десять лет назад. Ты наверняка видела своих земляков в этих коридорах.

Голова закружилась. Уже десять лет как я покинула Бхарату? Убеждая меня дождаться новолуния, Амар говорил о днях, а не о годах! По венам хлынула ярость. Как же я его ненавидела.

Смогла бы я спасти бхаратцев, если б встретила здесь? Я подняла глаза и наткнулась на изучающий взгляд раджи.

– Я никого не видела, – промолвила тихо.

Он помолчал немного.

– Сначала я принял тебя за твою мать, что пришла освободить меня из моего личного ада. Словно ангел. Ты похожа на нее, хотя все так же юна, как в моих воспоминаниях.

Я уставилась на свои покрытые пеплом ноги, на волосы, заплетенные в косу, и подумала о мертвых бхаратцах, шагающих мимо моей спальни, пока я сплю. Подумала о Викраме, рыдающем по своей мертвой матери, пока я целовала Дхармараджу в зимнем зале. Какой из меня ангел.

– Кто правит вместо тебя?

– Ювараджа [25], Сканда.

Отец задумчиво теребил бороду. Смерть не избавила его от некоторых привычек – я почти улыбнулась, увидев знакомый жест.

– Надеюсь, он помнит все мои наставления. Порой я ожидаю увидеть его через клетку. И не знаю, будет ли он все таким же молодым или уже стариком, потому что я здесь, а время не стоит на месте. – Он опустил глаза в пол. – Не жалей меня, дочь. Все в итоге попадают сюда. Просто иные задерживаются подольше.

Мы смотрели друга на друга сквозь стекло. Я чувствовала изучающий взгляд отца, будто он пытался сопоставить последние воспоминания обо мне с тем, что видел сейчас перед собой.

– Супружество свяжет ее со смертью, – повторил он строчку из моего гороскопа и хохотнул. – Теперь понятно.

Раджа отступил подальше и, сверкнув глазами, низко поклонился.

Так… неправильно. Щеки мои обожгло огнем.

– Нет, прошу, не надо!

Я прижала ладони к стеклу, всей душой желая убрать эту преграду, и она становилась все тоньше и тоньше, пока совсем не исчезла. Когда я шагнула в клетку, все еще согбенный раджа поднял удивленный взгляд. Я обняла его за плечи, не позволяя себе вздрогнуть, когда пальцы скользнули по крови на отцовских доспехах.

– Не нужно кланяться, отец.

Он улыбнулся:

– Твое прощение облегчит мой ад.

Меня поразила непринужденность, легкость нашего общения, не скованного придворными позами. Все получалось так естественно… Возможно, в другой жизни мы были близки.

– Я не знаю, как ты стала принцессой Бхараты, – сказал раджа. – Кто разберет, как из одной жизни мы переходим в другую. Я и этих воспоминаний не сохраню, что, верно, только к лучшему.

В горле встал ком. «Я и этих воспоминаний не сохраню». Древо за дверью с цепями… хранило так много воспоминаний. И все они, я не сомневалась, принадлежали мне. В голове ярким пламенем вспыхнул образ Нритти. Я не знала ее в этой жизни, но, возможно, знала в прежней.

Раджа, должно быть, что-то прочел на моем лице, поскольку отступил.

– Тебе здесь не место, дочь. Ступай. Будь тем, кем должна. Не трать жизнь попусту, оплакивая мертвых.

Я резко кивнула. В горле пересохло от сотен невысказанных слов.

– Я не забуду тебя, отец.

Он улыбнулся:

– Я буду рад. Память – самое чудесное наследие, какое только можно оставить.

* * *

Я вновь стояла перед деревом с воспоминаниями. Ступни мои все еще покрывал пепел южного крыла. Серые хлопья липли к лодыжкам. Всякий раз, моргая, я видела перед собой ряды стеклянных клеток, бесконечные, как морской простор.

В голове эхом отдавались слова раджи. В смерти он обрел то, чего не нашел в жизни, – покой. И все равно мои руки сжимались в кулаки. Единственная дверь, а не тысячи лиг, отделяла меня от отца. И Амар знал об этом все время. Он собирал души моих земляков, вел их к новой жизни и ни разу даже не намекнул о том, что творится за пределами моей спальни.

На дальней стене сверкало обсидиановое зеркало, по-прежнему отражая пустое черное пространство, но теперь еще и излучая… тепло. Словно оно пробудилось.

Отвернувшись от него, я обошла дерево по кругу, уцепилась за ствол и полезла вверх, все выше и выше, в сплетение неуклюжих ветвей, игнорируя их попытки ухватить меня за волосы и одежду. Наконец добравшись до середины, я отдышалась и потянулась к одной из свечей. Она задрожала в моей ладони, свет пролился на пальцы, перед глазами развернулась картина…

Я видела, как Амар склонился над озером перерождения, до побелевших костяшек вцепившись пальцами в каменный борт. Что-то еще было в его руке… аметистовая корона. Я не знала, что показали ему воды, но лицо его исказилось от боли. И ярости. В пламени другой свечи Амар баюкал ветку дерева с единственным огоньком – зеленым, как ревность. Я ничего не понимала? Чем он занимался? Я потянулась к последней свече, и что-то в моей груди надломилось…

Открыв глаза, я очутилась в Бхарате.

Справа привычно вилась лоницера да шелестела листьями рощица деревьев. Слева высилась заросшая жасмином статуя, под которой я когда-то спрятала башмаки матушки Дхины. Улыбка моя дрогнула.

Привлеченная звуками, я повернулась к трем девочкам, замершим перед цветастым шатром. Я его узнала и нахмурилась. То был шатер заклинателей змей с моего десятого Дня возраста. И перед ним стояли Джая и Малика, а значит, третья девочка… я.

Видение сменилось.

Теперь я стояла внутри шатра заклинателей перед корзиной с кобрами. Амар гладил чернильно-черных тварей, похлопывал их по головам. Снаружи раздался возмущенный и испуганный детский вскрик, и руки его дрогнули. Это был момент, когда я проиграла спор с единокровными сестрами. Сейчас они втолкнут мою юную версию в шатер…

Видение вновь изменилось, и, стоя в тени, я наблюдала за маленькой собой, лежащей лицом в грязи. Мои сестры перевернули корзину со змеями. Я смотрела, как девочка на земле сжимается в ожидании укуса, стискивает кулаки, закрывает глаза… но змея, которую мгновение назад погладил Амар, лишь проскальзывает мимо и игриво щелкает языком у детского ушка. Я слышала, как Амар из прошлого облегченно вздохнул.

А затем изображение исчезло, ореол вокруг пламени померк до крошечного огонька. Я прислонилась спиной к стволу. Амар был там накануне моего десятилетия. Все это время он наблюдал за мной со стороны.

Защищал меня.

Я потянулась за очередной свечой, но, погрузившись в новое видение, застыла. Мне явился профиль незнакомки. Затем картинка расширилась – женщина находилась в стеклянном саду. Она склонилась над хрустальным розовым кустом, так что волосы прикрыли ее лицо, затем распрямилась и протянула рубиновый цветок Амару.

От простого жеста веяло тихой любовью; алые грани хрустальной розы несли в себе обещание и признание. Конечности мои налились свинцом. Я вновь и вновь смотрела, как женщина вкладывает цветок Амару в руку.

Сердце болезненно сжалось. Он обманул меня, заставив поверить, будто я не просто принцесса Бхараты. На секунду я пожалела, что не выпила яд. Тогда бы я хоть как-то управляла собственной жизнью, но вместо этого теперь захлебывалась осознанием, что сама себя обманывала так, как не обманывал никто другой. Я так страдала от одиночества, что ошибочно приняла нашу связь за нечто иное, не углядев в ней предательства. Но тогда… зачем Амар защищал меня, если любил другую?

От пламени свечи я оторвалась, хватая ртом воздух. Я прижалась лбом к коре дерева и вдохнула пьянящий аромат свежей земли и гвоздики. И уже хотела потянуться за новой свечой, когда снизу донесся голос…

Я резко обернулась. В длинном обсидиановом зеркале мерцала девушка. Я мгновенно ее узнала. Нритти. Даже расплывчатое отражение ее было прелестно. Волосы окружали ее черным покровом – прямые, так непохожие на мои беспорядочные, вечно спутанные черные кудри. Кожа ее светилась нежным медовым оттенком – против моего смуглого лица.

– Это правда ты, – выдохнула Нритти, и отражение ее дрогнуло.

Она была лишь зыбким образом, но казалась пленницей портала, запертой за обсидиановой завесой. И голос ее окутывал знакомым теплом.

– Нритти? – отважилась я.

Она кивнула и улыбнулась:

– Ты меня помнишь?

– Я… – Я осеклась.

Я знала ее. Но не помнила. Не по-настоящему. Я знала ее по воспоминаниям.

– Я ждала. – На глазах Нритти блеснули слезы. – Я искала тебя веками. С тех пор как тебя забрали в этот жуткий дворец… я верила, что найду тебя. А потом все это… – Она умолкла, всхлипнула и закончила, задыхаясь от боли: – А потом все изменилось.

– Где ты? – спросила я. – Как ты вообще… нашла меня?

– Через зеркала. – Нритти коснулась черной завесы. – Я знала, что есть портал, ведущий из Иномирья в его дворец.

Это «его» она практически прошипела, отказываясь произносить имя Амара.

– Я понимала, что твое возвращение лишь вопрос времени, и вот ты здесь! Едва ты вошла в комнату, как я почувствовала. Мое собственное зеркало вспыхнуло.

Я молчала, язык не слушался. А в глубинах разума предупреждающим звоном раздавался голос Гупты:

«За иными дверьми здесь кроется такое, что лучше их не открывать. Хитрые, темные твари. Они могут принять за приглашение сущую мелочь, вроде человеческого дыхания поблизости».

– Итак, теперь ты знаешь… знаешь, на что он способен, – промолвила Нритти и прижала ладони к стеклу, будто отчаянно хотела освободиться. – Нужно вытащить тебя отсюда.

Я кивнула, все еще ошеломленная. Бесчисленными нитями, вырванными из гобелена. Мертвецами, что бродили по коридорам мимо моих покоев. Забытым прошлым. И обещаниями и мечтами, в которые Амар заставил меня поверить.

Я подняла глаза на Нритти:

– Где ты была? Почему сейчас?

Она ответила горестным взглядом, тут же меня приструнившим.

– Не так-то просто попасть в эту часть Нараки. И еще труднее остаться.

– Расскажи мне все. Откуда мы знаем друг друга?

– Мы росли вместе. – Нритти неопределенно указала на воспоминания на верхних ветвях. – Наша история где-то на этом древе. Мы были как сестры…

Я нахмурилась. А как же видение с Амаром и другой женщиной. Это ведь его воспоминание, верно?

– Была одна свеча, – начала я, – и женщина, она…

– Всегда есть какая-то женщина, – небрежно отмахнулась Нритти. – Он заманивает их в ловушку. Находит одну девушку за другой, и даже красота значения не имеет. Он питается от них. Он – Смерть и может творить все, что пожелает.

– Но почему эта женщина в моих воспоминаниях?

– Ты, должно быть, узнала о его деяниях, – выпалила Нритти. Лоб ее покрылся испариной, в воздухе запахло металлом. – Уверена, ты в конце концов разгадала его планы. Может, даже нашла древо памяти другой девушки, отсюда и воспоминание.

В животе словно разверзлась бездна.

– Другое древо?

– О да. Сотни деревьев, сотни девушек. Таких, как ты.

Я молчала. Неужели я вновь ошиблась? Мне почудилась невыразимая любовь между Амаром и той женщиной в пламени свечи. С другой стороны, он древний и бессмертный. Вероятно, он просто научился красть сердца так, будто у него самого есть душа.

– Но откуда ты знаешь?

На лице Нритти мелькнула едва заметная жалостливая улыбка, словно ей приходилось объяснять ребенку простые истины.

– Гороскоп пророчил тебе мрачное будущее?

Я кивнула.

– Как и им всем, – вздохнула она, и небрежные слова вонзились в меня точно острые клинки.

«…Находит одну девушку за другой, и даже красота значения не имеет». Я тоже не имела значения.

– А затем он соблазняет их, туманит разум силой, внушает, будто все по-настоящему…

Я вспомнила, как менялась погода за окнами тронного зала. Как пол вздымался под моими ногами и я бежала, а потом в стеклянном саду рухнула прямиком в объятия Амара. Он все подстроил. Я прижала к груди стиснутые кулаки. В Бхарате я находила утешение, цепляясь за мамино ожерелье. Теперь держаться было не за что, кроме слов, воздуха и ложных надежд.

– В прошлый раз ты сбежала, – шепотом продолжила Нритти. – Не представляю как, но ты смогла. И я решила… – она запнулась, – решила, что ты мертва. Но что-то привело меня к тебе.

Она улыбнулась, но как-то холодно, лихорадочно, обжигающе.

– Что именно?

– Не знаю. – Еще одна улыбка. Еще одна вспышка обжигающего холода. – Может, услышала ветер или почувствовала сердцем.

Нритти поднесла пальцы к груди и потупила взор. В глазах ее плескалось такое отчаяние… Я ощущала себя бессердечной тварью, не доверяя ей.

– Но я понимала, что еще несколько дней не смогу до тебя добраться…

– До новолуния? – догадалась я.

Она вскинула голову, и в прекрасных глазах промелькнуло нечто темное.

– Да. А что? Луна уже исчезла?

– Нет, не думаю, – промямлила я. – Просто помню, что в этот день…

– В этот день он тебя убьет. Ты его видела. Он не выносит неподчинения, а в первый раз тебе удалось сбежать. Ты, верно, как-то добралась до озера перерождения, лишь бы избавиться от него. Должно быть, чтобы вновь отыскать тебя, ему потребовались годы. Но он запер все эти воспоминания, не желая, чтобы ты выяснила, кем была. Сбежавшая пленница – такой удар по его гордыне.

Я подумала о клятвах Амара. О каплях крови на его ладони. О поцелуях. Даже о том, как он меня спас. Помог выжить, чтобы убить самому… Я отвесила себе мысленную пощечину. Глупо копаться в этих обрывках, пытаясь понять и найти оправдание собственным неверным решениям. Я была безвольной слабачкой. Я стиснула зубы. Но больше Амару не поддамся.

Что-то во мне надломилось. Нритти наверняка права. Неудивительно, что Амар и Гупта предостерегали меня насчет скрытых дверей Акарана. Явно не хотели, чтобы я открыла истину. А все эти голоса? Чьи они? Запертых в деревьях девушек? Или мертвецов, жалобно взывающих ко мне? Предупреждающих…

– И кем я была в прошлой жизни?

Нритти улыбнулась:

– Моей подругой. Я апсара, но, потеряв тебя, оставила свое предназначение. Не знаю, почему ты пошла за ним… Но могу понять, на что польстилась… могущественное королевство вместо безвестной глуши.

Апсара? Небесная нимфа? Я почти не удивилась. Я еще не встречала никого прекраснее. А что касается причины моего побега с Амаром… даже тут все ясно. Все как в Бхарате. Желание уйти, проявить себя, возвыситься над безымянными безмолвными толпами гаремных жен.

– Ты была так мне дорога. – В глазах Нритти вновь засияли слезы. – И до сих пор дорога. Я бы ничего не пожалела ради твоей безопасности. Как и ты – ради моей, точно знаю. Тебе нужно лишь провести меня…

– Я тоже была апсарой?

Глупый вопрос. Конечно, не была. Нритти сочувственно улыбнулась:

– Нет. Ты была лесной якшини [26] и знала лес как свои пять пальцев.

Я кивнула, пытаясь представить себя якшини. С ее слов я казалась замкнутой, сроднившейся с тишиной и тенями. Но, возможно, в том и была моя суть, а здесь я лишь тщетно изображала королеву. Самозванка.

Нритти прижала руку к стеклу:

– Я не знаю, как долго еще смогу удерживать портал. Каждую секунду я рискую ради тебя жизнью, но я не брошу тебя в беде. Ты должна кое-что сделать. Чтобы освободиться.

– Что?

– Принеси мне его аркан и уничтожь дерево. Тогда мы сбежим, и он больше не сумеет тебя отыскать. А мы сможем вернуться в Иномирье. Сможем освободить всех остальных девушек, застрявших в его королевстве.

«Всех остальных девушек». Горло перехватило, и я быстро кивнула:

– Где он держит аркан?

– Всегда при себе. Вероятно, замаскировав подо что-то другое.

В груди екнуло. Черная полоска кожи на запястье. Рядом с браслетом из моих волос. Должно быть, это и есть аркан. Источник силы Дхармараджи. Этим арканом он утаскивал души в свое жуткое царство, где они ждали перерождения.

– Дерево нужно уничтожить. Ты поняла? – неожиданно жестко продолжила Нритти. Отражение ее дрогнуло. – Он убьет тебя, дай только шанс.

Ответить я не успела. Дверь засветилась синим – кто-то приближался.

– Мне пора.

– Ты готова, сестра?

Я кивнула:

– Готова.

За дверью эхом разносились шаги. Я спустилась по стволу, бросила последний взгляд на тающее отражение Нритти в обсидиановом зеркале и выскочила в коридор. Дверь закрылась за спиной с тихим стуком, синие стены потускнели, вновь став белыми. Все еще прижимая ладони к дереву, я облегченно вздохнула.

По коридорам змеились голоса – приглушенные и напряженные. А я все еще не оправилась от слов Нритти. «Он убьет тебя, дай только шанс». Я знала, что нужно держаться настороже. Я успела посмотреть лишь несколько воспоминаний с дерева, но они казались такими настоящими, такими близкими и родными. Я дружила с Нритти, и чутье подсказывало, что ей можно доверять. Что она мне не навредит. С другой стороны, свежи были в памяти и дни, проведенные с Амаром. Его нежные взгляды и удивленная улыбка, озаряющая прекрасное лицо. И пламя и звездный свет, что окутывали меня от его поцелуев. Как все это может быть ложью?

Но потом я услышала голос Гупты… Слова его так и вились вокруг, с трудом проникая в разум.

– Завтра новолуние. Вы спасли ее, привезли сюда… все ваши усилия не напрасны. Уверен, теперь, когда она здесь, мы можем избавиться от проблемы так, как вы всегда хотели.

Я прислонилась спиной к стене. В эту секунду любое пространство казалось невыносимо тесным, каждый лучик света ослеплял злобой. Вот и первопричина. Амар ждал подходящего момента, чтобы избавиться от меня, отомстить правильно, каким-то особым способом. Нритти не ошиблась.

Он убьет меня, если дам шанс.

18. Наконец-то правда

Я пряталась в тени, прислушиваясь к их шагам.

– Но еще многое предстоит сделать, – сказал Гупта. – Вы должны предугадать ее реакцию…

– Она готова, – нетерпеливо перебил Амар. – Я так долго ждал не для того, чтобы получить отказ.

Я прижалась к стене, молясь, чтобы меня не заметили. Вспомнились его слова в зале с гобеленом: «Слабость – роскошь, отныне тебе недоступная». Как же это верно. Чувства ослабили меня. Даже дружба с Гуптой оказалась лишь уловкой, призванной меня отвлечь, повязкой на глаза, чтобы они могли заточить меня в этом лабиринте смерти.

Вскоре их голоса затихли в отдалении.

Я вышла из тени. Воздух вязкой жижей забивал легкие. Вдоль стен мерцали сотни зеркал, и каждое показывало ночь. В одних она простиралась над обширной долиной, усыпанной снегом. В других – над необъятным морем, и небо отражалось в воде так, что звезды казались бесконечными. В конце коридора виднелась приоткрытая дверь в какую-то новую комнату. Оттуда исходил странный запах, тяжелый, похожий на кровавый смрад. Волоски на затылке встали дыбом. Я медленно отворила дверь, заглянула внутрь и почувствовала, как замерло в груди сердце.

Тут повсюду были вещи из дворца моего отца.

Порванная кольчуга, обрывки шелка, испещренный чернильными строками свиток с отцовской печатью. Что-то сверкнуло на краю зрения, и я моргнула, убеждаясь, что глаза меня не обманывают. А затем оцепенело шагнула вперед, уже зная, что это… мамино сапфировое ожерелье. Которое я отдала Гаури.

Страшные образы того, что могло случиться… наверняка случилось в тот день, вспороли мои внутренности точно острый кинжал. Я опустилась на пол, не в силах прикоснуться к ожерелью. Изящная жемчужная нить пестрела потертостями, сапфировый кулон потускнел. Кто-то тщетно пытался запрятать его как можно глубже в этих завалах.

Кто-то не хотел, чтобы я его увидела.

Я наконец достала ожерелье из тайника. Зерна жемчуга покрывали красные и серые пятна. Я провела кончиком пальца по сапфиру, и на коже остались отслоившиеся коричневые хлопья. Засохшая кровь. Все ожерелье было залито кровью.

Меня окутало холодом. Время замедлилось, перед глазами замелькали воспоминания, озаренные яркой улыбкой Гаури. Я вцепилась в кулон, плечи задрожали, губы сложились в первую букву ее имени, но я не стала произносить его вслух. Просто не смогла назвать имя, полное жизни, пока сжимала в руке это окровавленное ожерелье.

Я судорожно вздохнула. Теперь многое прояснилось. Почему Амар ни словом не поминал Бхарату, почему ни один из зеркальных порталов не отражал королевство моего отца. Все сошлось. На меня нахлынул ужас – мощный, ослепительный. В разум хлынули образы из самых глубинных моих кошмаров…

Гаури держит ожерелье.

Гаури кричит.

Гаури истекает кровью на полу гарема.

И я знала, что должна сделать. Чего бы это ни стоило.

Сегодня я украду аркан Амара и отнесу к Нритти. Сегодня я поставлю его на колени и заставлю заплатить за все, что он сотворил.

Сегодня я его уничтожу.

* * *

Весь вечер я металась из угла в угол, стараясь не смотреть на нашу общую кровать, но безуспешно. Свет все так же путался в паутине полога, напоминая, что иные ужасы бывают нежны и прекрасны, как шелк. Я знала, что Амар придет. И понимала, что должна сделать. Лишь слабое сердце противилось, убаюканное его речами, его прикосновениями и улыбками.

Сегодня я надела черное сари. Никаких браслетов ни на руках, ни на ногах. Волосы забрала назад, открывая лицо, и лишь одинокая жемчужина свисала с венца на лбу. Я провела по шелку рукой, и на ткани замерцали крошечные звездочки.

Дверь скрипнула – вот и Амар.

– Моя звездная королева. Я скучал по тебе.

Он подошел ко мне вплотную. В сиянии свечей, озарявших спальню, каждая деталь словно стала отчетливей. Разворот его плеч, короткие волосы, завитками укрывающие шею. Мерцание кожи, пропитанной медом и румянцем. Мой прекрасный кошмар…

Я поймала его за руку, скользнув пальцами по кожаному ремешку на запястье. Аркан. Он отозвался на прикосновение холодной пульсацией. Узелок казался завязанным очень слабо – очевидно, Амар не ожидал, что нужно чего-то опасаться.

– Мы потеряли целый день, который могли провести вместе, – промолвил он.

Я ослабила шелк на талии, и Амар вскинул бровь. Вокруг него, словно легкая ткань на ветру, колыхались тени. Наши взгляды встретились, и Амар ошеломленно округлил глаза, дыхание его стало поверхностным, выжидающим. Сари бесшумно упало на пол.

– У нас впереди вся ночь.

* * *

В миг, когда он коснулся меня, вселенная сузилась до пространства между нашими губами. Мы обратились жадными руками и ослепляющими, жгучими поцелуями. Амар прижимал меня к себе, сильные ладони оставляли огненные следы на талии и шее. И хотя в груди бурлила жажда мести, я не могла не поддаться этим ощущениям. Он шептал мое имя всякий раз, как целовал, так часто, что оно уже казалось не именем, а песней. Молитвой, мольбой.

Но когда я потянула его к кровати, Амар отстранился. Дышал он рвано, а когда посмотрел на меня – глаза были влажными от желания.

– Подожди, моя королева. Я хочу, чтобы сначала ты меня узнала. Чтобы узнала царство, которым отныне правишь.

Он провел большим пальцем вдоль моей скулы, и браслет-аркан на его запястье злобно сверкнул. Горло перехватило. Я уже знала, что это за царство. И знала, кто такой Амар. Но почти забыла обо всем, когда он скользнул пальцем по моим губам.

– Еще немного, – начал он хриплым от желания голосом, – и я бы не смог остановиться.

* * *

Мы провели вечер в объятиях друг друга. Амар срывал из воздуха стеклянные цветы и один за другим вплетал их в корону вокруг моего лба. Он вызвал легчайший снегопад, и белые хлопья медленно опускались к нам, точно сверкающие перья, прежде чем растаять в шелке. Весь вечер улыбки Амара кинжалами вонзались в мое сердце.

– Я люблю тебя, – прошептал он мне в волосы. – Ты – моя ночь и звезды, судьба, к которой я буду стремиться в любой из жизней.

Но я выбрала месть и свободу. И не собиралась поддаваться сладким речам, как бы ни хотела, чтобы они оказались правдой. Мои чувства значения не имели.

– Знаю, – ответила я.

* * *

Я предала Амара, пока он спал.

Я сплела собственные чары – присыпала его глаза серебряными блестками сна в тот миг, когда снимала браслет. Аркан сопротивлялся, вероятно, не признав во мне законного владельца. Затем я достала из тайника в углу спальни ожерелье Гаури, распахнула дверь…

И ушла, ни разу не оглянувшись.

* * *

Нритти меня ждала.

– Достала, сестренка?

Я молча кивнула и прикусила губу, все еще чувствуя вкус Амара. Дым и корица.

– Отдай его мне. – Нритти протянула руку сквозь стекло.

Я колебалась…

– Что будет с Амаром?

Она выгнула бровь:

– Он получит заслуженное наказание. Лишится сил. Только не говори, что переживаешь о нем! После всего, что он сотворил? С тобой и еще множеством женщин?

Нритти отступила в сторону, и за спиной ее в обсидиановом зеркале возник иной образ. Сотни деревьев, усеянных огоньками. Воспоминания других девушек. Остальных жертв. Я крепче стиснула ожерелье Гаури и безмолвно протянула аркан.

Но едва он покинул мою ладонь, что-то зашипело и затрещало в воздухе. Сердце ухнуло в пятки. Огромное, полное воспоминаний дерево позади нас корчилось в судорогах, словно задыхалось. Некогда необъятное, упирающееся макушкой в самый потолок, теперь оно загнивало на глазах. Толстые ветви торчали вокруг точно кости. Ствол надтреснул, корни поползли к нам, разбивая мраморный пол. Я не могла оторвать взгляда от ветвей – они полыхали…

Наземь посыпались мерцающие воспоминания. Я в ужасе отступила. А свечи все падали и падали, будто десятки умирающих фениксов. Воздух пропитался дымом; фиолетово-черное пламя змеилось по трещинам в мраморе, пожирая ветви и корни.

Арка засияла синим, и дверь распахнулась. Я прикрылась ладонями от резкой волны тепла. В проеме, точно вырезанный из ночного неба силуэт, застыл Амар. Он перевел глаза с меня на Нритти, взгляд его замер на аркане в ее руках, а затем метнулся к дереву. Прекрасные черты исказились от ужаса. Амар вновь посмотрел на меня, и я словно рассыпалась на куски. Плечи его поникли, а на лице отразилось не просто горе. То была величайшая скорбь, обретшая форму.

– Нет, – убито прошептал он. – Что ты натворила?

Я вздрогнула словно от удара.

– Ты лгал мне. Обо всем. – Я подумала о Бхарате, усеянной следами войны. Подумала о Гаури. – Мой дом… мой народ уничтожены. Ты знал, но решил не говорить. Или будешь отрицать?

Ярость моя стала стихией. Жар разлился в воздухе между нами, волоча по полу когти незримого пламени. Эта безымянная сила рычала за моей спиной, точно зверь, готовый по моему приказу раздирать плоть.

Я хотела причинить Амару боль. Хотела обрушить на него мой гнев, оставить ожоги на коже, словно злость и огонь могли исцелить мое искалеченное сердце. Но глядя на него… я колебалась. Тусклый свет озарил его дрожащие руки.

– Смерти были предрешены. Ты ничего не могла поделать.

Нритти позади меня безумно захохотала:

– Ложь. Ох, как искусно и много ты лжешь, о, Дхармараджа. Без тебя не было бы предрешенных смертей. Вообще не было бы смерти.

От ее слов меня пробрала дрожь.

Амар отвернулся, вцепился пальцами в волосы, шагнул ко мне, и я отшатнулась.

– Эти воспоминания нельзя было трогать, пока ты не стала бессмертной! Они должны были защитить тебя, Майя.

– Сейчас ее защищаю я, – отозвалась Нритти.

Я обернулась. Она уже не томилась в портале, а стояла с нами в комнате, и за спиной ее переливалось гранями разбитое зеркало. Вокруг нее взрывались воспоминания, и всякий раз я вздрагивала. Какие бы тайны они ни хранили, теперь все это искрами тлело на мраморном полу.

В руке Нритти сверкнул кинжал, в глазах вспыхнул маниакальный блеск. Кожа ее уже не казалась медово-нежной, и даже волосы будто померкли и потускнели – не осталось и следа от мерцающего черного водопада, что укутывал ее прежде.

Нритти уставилась на меня и улыбнулась, как самому родному человеку в мире. Затем положила кинжал на пол и пнула. В следующий миг рукоять ударилась о мою ногу.

– Возьми его, сестра, – пропела Нритти. Голос ее тоже изменился – вроде знакомый, но в нем не осталось тепла, и я не могла понять почему. – Пронзи им дерево. Верни свою суть.

– Оставь нас, Нритти! – прогремел Амар. – Я не позволю твоему хаосу причинить ей боль или встать между нами.

– А если не оставлю? – Она склонила голову набок, словно это была игра. – Будешь преследовать меня, как мою сестру? Запрешь мои воспоминания в какой-нибудь темной каморке и станешь моим повелителем?

– Ты сама знаешь, что это ложь, – прорычал Амар.

– Ты знаешь, что я говорю правду, сестра, – повернулась ко мне Нритти. – Ты же видела воспоминания о нас на этом дереве и не можешь отрицать нашу близость. Мы почти родная плоть. Я бы никогда не навредила тебе. Я лишь хочу тебя уберечь. Я искала тебя годами…

– Не слушай ее, – прошипел Амар. – Ты должна доверять мне, любимая. Единственная. Я тебя знаю. Ты – моя королева. Всегда ею была.

Я не смела поднять глаза, но чувствовала его взгляд. Полный боли и нежности, так что приходилось сдерживаться изо всех сил, лишь бы не броситься его утешать. Но я не могла просто отмахнуться от образа женщины в стеклянном саду. Не могла забыть ожерелье Гаури, залитое кровью. Не могла простить заверений о некой скрытой во мне магии, хотя в действительности мне не поддавалась ни одна нить в гобелене.

Я не могла простить лжи.

– Подойдешь к дереву, и я потеряю тебя навсегда, – жарко выпалил Амар. – Воспоминания развеются. Силы твои исчезнут. – Он шагнул ко мне, и на сей раз не вышло избежать его взгляда – твердого, непреклонного. – Джаани, я вложил в дерево слишком много себя и своих воспоминаний.

Вокруг нас потрескивали свечи, зеркальные осколки вспыхивали, будто крошечные кометы, а затем гасли, развеиваясь дымом и пеплом. И с каждым умирающим огоньком Амар хватался за грудь, будто сердце его рвалось на части. Пламя уже добралось до середины ствола, извиваясь золотыми змейками и сплевывая серые ломкие хлопья воспоминаний.

– Ты должна уничтожить древо! – взревела Нритти. – Он лгал тебе! Я бы никогда тебе не соврала. Не становись одной из многих, кого он обманул. Не смотри на него, сестра. Смотри на меня. Я здесь, чтобы защитить тебя.

Воспоминания оглушали. Пламя искривляло голоса моей прошлой жизни, превращая их в визг и гул. Они вырывались из ствола, эхом разлетаясь по комнате. Мир обратился огнем, хаосом и звуком. Я прижалась спиной к дереву, кинжал в моей ладони блестел от пота.

Взгляд Амара метался между мной и ветвями, но я не шелохнулась. Я пыталась призвать внутреннюю силу, но она лишь легонько кольнула кончики пальцев и исчезла. Дерево не подчинялось мне.

Шея Амара лоснилась от пота. Он закрыл глаза, а когда заговорил, голос прозвучал изможденно…

– Уничтожишь дерево, и я лишусь своих воспоминаний, – хрипло выдавил он. – Никто не вспомнит, кто ты и что для меня значишь.

– Снова врет! – взвизгнула Нритти. – Уничтожь дерево, пока есть шанс, иначе не вспомнишь себя. И ни в коем случае не смотри на него.

Тень дерева удлинилась, ветки сияющими завитками растянулись в стороны. А потом все рассыпалось. Огромные ветви размером со взрослых мужчин падали на пол и крошились, как стекло. Комната поплыла. Дым гаснущих воспоминаний впитался в волосы, заполнил легкие. Я пыталась бороться с головокружением, цеплялась за лица Амара и Нритти, но они казались такими далекими…

Я не могла просто раствориться. Не могла поддаться слабости фальшивой любви. Слезы ручьями текли по лицу и шее, губы щипало от соли. Что бы я ни чувствовала к Амару, одно было несомненно…

Я ему не верила.

Я вонзила кинжал в толстую кору, вложив в удар всю свою силу, горе, разбитые мечты. Комнату огласили крики. Я услышала визгливый смех Нритти и ужаснулась. Точно так же хохотала незваная гостья в моих покоях во дворце Бхараты. Неужели это была она?

«Ты должна меня провести».

Я невольно устремила взгляд на Амара. Он был потрясен, лицо его побледнело. Он прижался ко мне, запутался пальцами в моих волосах и зашептал нежно, хотя я стискивала в руке кинжал, что его убивал:

– Я люблю тебя, джаани. Душа моя никогда тебя не забудет. Она будет повторять каждый шаг, пока вновь тебя не найдет. – Амар смотрел на меня, и темные глаза постепенно тускнели, словно любовь, что когда-то озаряла их, превращая в черные зеркала, медленно угасала. – Спаси меня.

Профиль его мерцал в сиянии умирающих свечей. Теперь я поняла, почему Нритти велела не смотреть на Амара. Его взгляд открыл во мне какую-то невидимую дверь, и оттуда хлынуло нечто стихийное и эфемерное, будто поток света. Глаза Смерти вскрывали каждый тайник в душе, и все мои воспоминания, о былой жизни и о нынешней, сошлись в одной точке…

Я стала невесома, мир заволокло туманом, а затем меня затянуло в видение о женщине в стеклянном саду. Она медленно повернулась, и я потрясенно замерла, глядя… на себя.

Я вспомнила другую жизнь…

Когда-то кожу мою не покрывали гладкие змеиные чешуйки, как у нагайн, или полоски, как у дев-перевертышей. Когда-то она переливалась от одного оттенка к другому, меняясь, дабы отразить переход от вечера к ночи. Прежде я не покидала берег реки, покуда кожа моя не становилась кремово-розовой, точно новорожденный закат.

Но что-то изменилось… я кого-то встретила. Того, кто видел настоящую меня и не насмехался. Он заметил меня, потянулся ко мне, когда кожа моя была бархатно-черной, усеянной звездами. Я до сих пор как наяву чувствовала его взгляд – насыщенно-обсидиановый, сияющий и заполнивший каждый уголок моих грез.

* * *

Я вспомнила, как встретила Дхармараджу и повесила на шею его венок из сладких бархатцев и кроваво-алых роз. Смерть так и льнула к нему, лишив глаза тепла и посеребрив его черты зимней свежестью. И все же я видела, как он прекрасен. Именно благодаря ему в сезон дождей небеса переливались яркими оттенками синих павлиньих перьев. Именно его аура иссушала созревшие на солнце манго и возвещала о поре роскошных зимних плодов кремовых яблок и сингхорских каштанов. Именно его поступь украшала горы Калидаса снежными коронами облаков.

Дхармараджа взял меня за плечи, и ладони его – теплые и крепкие – стали моей собственной вселенной. Он очаровывал меня, распуская швы моей сути, пока образ его не заслонил собою все и вся, а я не переполнилась нестерпимым желанием.

– Я надеялся, что ты выберешь меня, – сказал он.

Я покраснела, вдруг остро осознав отсутствие браслетов на руках и простоту своего сари.

– У меня нет приданого.

Дхармараджа рассмеялся – неуверенно, даже нервно, что никак не вязалось с его строгими чертами.

– Мне все равно.

– Тогда чего ты хочешь от меня?

– Хочу лежать рядом с тобой и познавать твои грезы, – ответил он, коснувшись губами костяшек моих пальцев. – Хочу разделить с тобой миры и написать твое имя в звездах.

Он шагнул ближе, и вокруг разлилась серебристая трель птичьей песни.

– Хочу измерять вечность твоим смехом.

Теперь нас разделяло лишь несколько волосков, и Дхармараджа обнимал меня за талию.

– Стань моей королевой, и я обещаю тебе жизнь без единого скучного дня. Обещаю тебе власть тысячи королей. И обещаю, что мы всегда будем равны.

Я усмехнулась:

– Значит, тебе нужна не моя душа, Дхармараджа?

– А ты доверишь мне подобную драгоценность?

Я помолчала мгновение, затем потянулась вниз и стащила с ноги стоптанную туфельку:

– Вот, любовь моя, не душа, так хоть подметка.

И захохотала, легкомысленно, пьяно, пока он не поглотил мой смех поцелуем. Я таяла, выгибаясь дугой в руках Дхармараджи, и пальцы его путались в моих волосах, отчего перехватывало дыхание. И никакое птичье пение не могло сравниться с эвфонией в моей груди, что льнула к костям и отдавалась нежностью на языке.

Дхармараджа перенес меня в Нараку, в маленькую вселенную своих объятий; он целовал мои запястья, шею, живот. Теперь гул вклинился в сияющую мелодию, оплетающую нас лентами звуков, будто шелком. И прижимаясь друг к другу, утопая в глазах друг друга, мы упивались тайными надеждами и счастьем, что расцветали в пространстве между нашими губами.

* * *

Амар носил много имен. Самана – «уравнитель»; Кала – «время»; Антака – «причиняющий смерть». Но я звала его «джаан» – «моя жизнь». И целовала мрак на кончиках его пальцев. Вместе мы помещали души в новые тела, превращали чью-то суть в бируанга  с золотистой шерсткой, в прекрасного принца или надоедливую мошку. Вместе мы исполняли танец тихого счастья, создавая комнаты, полные звезд, и скользя ладонями по городам, скрытым за зеркалами. Мы пили амброзию друг у друга из ладоней и заботились о нашем стеклянном саде. День за днем, ночь за ночью…

Я вспомнила…

…как горек вкус разбитого сердца. Я вспомнила путь по кромке цикла перерождения – холод мрамора, мое прерывистое дыхание, боль предательства, раздирающая душу.

Я вспомнила гнев, пронзающий тело до костей. Вспомнила свет, что плескался перед глазами, пока душа моя распадалась на аметистовые, лазуритовые, топазовые призмы. Вспомнила острый укол сожаления и ужас осознания, что где-то в Нараке из-за моего ухода разверзлась бездна обсидиановых нитей – хронический разлом.

Я видела…

…Амар опустился на трон, отказываясь даже взглянуть на пустое место слева. Рядом застыл бледный и напряженный Гупта.

– Проверяй все записи о рождении, каждый гороскоп, пока мы не отыщем ее. Я хочу… – Амар умолк и стиснул зубы. – Мне нужно, чтобы она вернулась. Я совершил ошибку.

– Как я ее узнаю?

– Звезды не лгут. Девушке будут пророчить супружество, что свяжет ее со смертью и приведет на грань между разрушением и миром, ужасом и счастьем, тьмой и светом. Найди ее.

– Но даже если вы ее вернете, как она узнает…

– Об этом я позаботился, – резко перебил Амар. В руке он держал небольшую ветвь и едва разгоревшуюся свечу. – Я сохранил каждое воспоминание в сердце Нараки.

– Подходящее место, – тихо похвалил Гупта, но тут же нахмурился. – А дальше что? Смертным недоступны столь божественные сведения. Они ее уничтожат. Даже вам не нарушить священные границы.

– Есть способ… – Амар глубоко вдохнул. – Я не могу поведать всего смертной, но если она станет бессмертной…

– Ах… умно. Иномирье может помешать вам открыть ей секреты, но человек, прошедший через чертоги мертвых, в конце концов обретает бессмертие.

Амар кивнул:

– Шестьдесят оборотов луны. Несколько недель в наших залах. И тогда я смогу открыть ей воспоминания о прошлой жизни. Ее силы вернутся. Она вновь станет королевой. Но до тех пор ей нужна защита – Нритти наверняка не оставит поисков. Она знает о побеге. Чувствует, и это лишь питает ее разрушительную мощь. Нритти не должна узнать, где она. Или кто она…

* * *

Я покачнулась, горло перехватило. Стоило моргнуть, и перед глазами плясали пятна света. Я крепко зажмурилась, но видения не смилостивились. Любовь, смирение и прочие чувства моего прежнего «я», каждое мгновение моей прошлой жизни проносились перед глазами, заполняя разум, точно потерянные кусочки огромной головоломки.

Но длилось это недолго.

Воспоминания исчезли так же быстро, как появились, оставив после себя лишь призрачные следы. Все равно что погрузиться в чан с теплой водой, прежде чем снова оказаться на морозе. Я содрогнулась. Моя душа превратилась в сшитое из лоскутов полотно, окутанное инеем полувоспоминаний. Незавершенное. И страдающее от своей неполноценности.

Вокруг меня простирался лишь темный гобелен ночного неба, на котором потихоньку разгорались звезды. По коже продрал мороз, но в кои-то веки не от внутренних переживаний – на улице было холодно. И при этом в воздухе витал дым.

Нарака исчезла. Не осталось мрамора под ногами, не кололи стопы осколки разбитых ветвей с пылающими воспоминаниями. И Амар не тянулся ко мне в надежде сорвать последний поцелуй, прежде чем я его прокляну. Нритти тоже не было. Я стиснула кулаки. Я осталась одна. Изгнанная. Я понятия не имела, что задумала Нритти, но мольба Амара – «спаси меня» – не давала покоя. Голова кружилась от вопросов… Почему я сбежала из Нараки в прошлый раз? Что случилось?

Но сильнее прочих терзал меня только один вопрос:

Что же я натворила?

Часть вторая. Забытая королева

19. Садхви

[27]

Я не сразу поняла, где нахожусь, но вскоре начала узнавать пейзаж. Как-то я видела это место с башен Бхараты. Легкие наполнял запах дыма и обуглившихся тел. Куда ни глянь – только и видны были серые кучи пепла, усеянные костями. Они тянулись вдоль всего горизонта, высокие, точно песчаные дюны. До этих холмов мертвецов даже свет не добирался. Вокруг мерцали небольшие костры, пируя горящими бревнами и хвоей. В воздухе витал сладкий аромат тлеющих бархатцев, туласи и мяты.

Двор кремации.

Почему я оказалась здесь?

Я сглотнула подкатившую к горлу тошноту и только тогда заметила, что стою в собственной могиле. Вокруг, будто памятные подношения покойнику, лежали мелкие вещицы, припорошенные тонким слоем пыли. Я опустилась на колени, и пальцы сомкнулись на разорванном браслете из моих волос, что совсем недавно обвивал запястье Амара. На глаза навернулись слезы.

Я потянулась к остальным предметам. Подняла ониксовый камень размером с мой большой палец. Края его были гладко спилены, а цвет напоминал черный бархат глаз Амара. Я повертела его, и на обратной стороне под ониксом сверкнули две светящиеся точки. И пока я вглядывалась в них, сердце сжималось. Это были воспоминания. Мои воспоминания. Губы против воли растянулись в слабой улыбке.

И наконец, я коснулась маминого ожерелья… все еще покрытого ржавыми пятнами крови. Сапфировый кулон потускнел до темно-синего цвета. Я нацепила его на шею, и в груди теплом отозвался легчайший призрак силы. К этому моменту солнце уже выглянуло из-за горизонта, и серый рассвет прогнал ночь.

Я сидела на земле, прижав колени к груди. Вырванная из Нараки, душа моя жаждала ответов. В голове роились воспоминания. Там, на одну бесподобную секунду, я обрела целостность. А теперь лишь смутно понимала, кто я. Рани Нараки. И это даже не полноценное знание, а лишь то, что мне сказали. Впрочем, было и другое, чего я не могла забыть. Я знала, что наши с Амаром чувства настоящие. А я уничтожила его, поддавшись внушениям Нритти. Мы были подругами. Мы были сестрами. Что же произошло?

Я не апсара, как Нритти. В тот день, столетие назад, она сказала, что я лесной дух, якшини. Но я видела себя… и узнала. Темная, почти черная кожа. Усыпанная звездами. И я чувствовала, что все не так… что, возможно, Нритти солгала. Уверенность мою подпитывало не высокомерие, а некое внутреннее чутье. Хотя оно уже не раз меня подводило. Отталкиваться я могла только от того, что два человека кричали мне перед горящим деревом. И даже сейчас, после всех поступков Нритти, я любила их обоих.

Я выбралась из ямы, крепко сжимая в руке два памятных дара, прихваченных из Нараки. Рядом мерцала серебристая лужица воды. Я давно на себя не смотрела. Отец сказал, что я изменилась. Внешне. Но уход из Нараки вновь меня изменил. Глянув вниз, я не увидела ни сари цвета темного сапфира, ни браслетов на лодыжках или запястьях. На мне было изношенное до дыр, желтое, как куркума, одеяние аскетичной женщины-садхви.

В Бхарате садху и садхви приравнивались к мертвым. Без единой записи. Без земли. Без какой-либо собственности. Некоторые даже устраивали себе похороны, чтобы обозначить свое отделение от бренного мира. Каким-то образом изгнание из Бхараты и Нараки превратило меня в одну из них. В одну из живых мертвецов. Кожа моя была серой, покрытой пеплом, точно грубая крепкая чешуя. Под бешеный стук сердца я опустилась на колени перед лужей. Что со мной случилось?

Черные волосы кольцами обвивали голову, унизанные фарфоровыми бусинами. Кожа осталась такой же смуглой, но… Лицо изменилось. Наконец-то доросло до идеальных пропорций. У меня был высокий лоб. Полные губы с горестно опущенными уголками. Густые брови над глазами, гневными, неистовыми… полными душевной боли. Но я бы не назвала себя некрасивой. Более того, теперь я узнавала в себе ту женщину из воспоминаний. Ту, что сорвала хрустальную розу в стеклянном саду. Ту, на которую Амар смотрел так, будто во взоре ее искрилась вселенная, будто в улыбке ее выстраивались в ряд галактики, будто она – все легенды мира, вся любовь и все песни, воплощенные в одном теле.

Глаза защипало от слез. Проклятый порыв. Глупое решение. Я смахнула в лужу пепел и кости, рассеивая свое отражение, и вновь оглядела мрачный пейзаж. У костров никого не было. Родные и близкие, разжигавшие огонь, уже покинули погребальный двор.

В Бхарате должна была быть община, привечающая садхви. Дома, в которые им позволяли войти. Из архивных свитков я знала, что почитали отшельников с той же силой, что и избегали. Никто не преломит с садхви хлеб. Но никто и не отвернется от нее. Лучше всего бросить деньги к ее ногам, поклониться и убежать, пока она не попросила большего.

Вспомнилось вдруг замечание матушки Дхины: «Садхви общаются с призрачными бхутами [28], шепчутся со змеями и спят на погребальном пепле. Возможно, тебе стоит к ним присоединиться, Майя».

Я поморщилась. Она оказалась права.

И все же как мне вернуться в Нараку? Как найти дорогу обратно в Иномирье?

Я все еще прокручивала в голове слова Амара, пытаясь хоть за что-нибудь зацепиться, когда темнота вокруг зашумела. От мертвого тела, обуглившегося до неузнаваемости, хлынули тени и языки пламени, сливаясь в вытянутый звериный силуэт на неустойчивых ногах. Сердце пустилось вскачь. Что это? Мне даже защищаться было нечем. Никакого оружия, кроме маминого кулона, но какой с него прок?

Ко мне шагнула болезненно худая лошадь, одним копытом, похоже, стоявшая на пороге смерти. Или уже его переступившая, учитывая место, где я оказалась. Полупрозрачная кожа обтягивала кости, а из груди выпирал темный пульсирующий ком – бьющееся сердце зверя. Лошадь повернула ко мне облезшую почти до черепа морду и фыркнула, сдувая пряди седой гривы. Молочные глаза блеснули перламутром.

– Ты кто такая? – Голос у нее был сумрачный и хриплый, будто рифленую сталь волочили по мрамору. – Ты ведь видишь меня, да, фальшивая садхви? О, твой страх так прекрасен. Словно соляной диск. Я бы лизнула его, если позволишь. Как видишь, у меня закончилась пища.

Я никогда еще не слышала столь леденящего голоса. Колени подкосились. Лошадь боднула головой обуглившееся тело у своих ног.

– Он всю жизнь мечтал о ячмене, а работал на рисовых полях. Странные эти люди. Но ты куда интереснее. Не человек. От тебя не смердит потом и похотью. Но и не иномирянка.

Она вопросительно склонила голову набок. А потом вдруг улыбнулась, обнажив окровавленные зубы. Я подавила дрожь.

– Кажется, я таких, как ты, еще не ела. Лакомый кусочек. Можно укушу? Разок… ну или два.

– Нет, – твердо ответила я, зарывшись пятками в землю и скрестив руки на груди.

– Ой, вы только поглядите, какая злющая. Держу пари, на вкус ты как пряности и корица. Держу пари, на вкус ты как разбитое сердце. Как и все юнцы.

В горле встал ком, и лошадь захохотала – жутко, как кровь, сочащаяся меж сломанных зубов.

– О, а я хороша, я просто великолепна! Хочу еще раз сыграть. Можно еще погадаю? У тебя разбито сердце. Ты разбита, сломлена. То есть похожа на меня. Где твой хвост, фальшивая садхви? Где твоя душа? Ты тоже ими питаешься? Где твои копыта?

Лошадь рванула вперед и засопела мне в лицо. От нее так разило гнилью и кровью, что я с трудом сдержала порыв зажать нос и рот.

– Я ни капли на тебя не похожа. – Я отступила и чуть помялась, стараясь смотреть ей прямо в глаза. – Я… Я рани Нараки. По крайней мере, была ею.

Лошадь вытаращилась. Моргнула. И снова засмеялась. Да смеялась так, что завалилась на бок и фыркала и ржала, поднимая облака пыли и пепла. Пришлось прикрываться рукой.

– Я рани Нараки!

– А я статный жеребец, – выдавила лошадь сквозь хохот.

Я не лгала. Я помнила, как ощущалась истинная сила – легким дыханием на шее. Вспомнила, каким мягким и податливым был мир в моих руках… как я могла его изменить. И чем дольше смеялась лошадь, тем сильнее закипала во мне ярость.

– Я рани! – На сей раз я крикнула так громко, что небо сотряс гром, и молния, словно сияющая трещина на яичной скорлупе, рассекла сумрачный воздух.

Хохот оборвался, и лошадь задрала голову к небу.

– А давай еще раз! – попросила она.

Но магия опять меня покинула.

– Я… не могу, – с трудом выдавила я.

– И что же ты тут делаешь, о великая королева?

– Не знаю.

– Почему ты одета, как живой мертвец?

– Не знаю.

– Почему…

– Я ничего не знаю! – рявкнула я.

Лошадь мгновение задумчиво меня разглядывала.

– А что знаешь ты? – саркастично поинтересовалась я.

– Я знаю пустоту. Знаю вкус крови на зубах. Знаю, каково набить брюхо железом. Знаю голод. Знаю боль. Знаю, как уходят воспоминания. Знаю, как призрачна жизнь и ароматны души.

«Как уходят воспоминания». Я едва не рассмеялась. Возможно, у нас с этой лошадью и правда много общего.

– Я должна попасть в Иномирье. Должна вернуться в Нараку. Я ему нужна.

– Кому?

– Ам… – Я осеклась, не в силах произнести имя, пока вновь не увижу Дхармараджу.

– Красавчик, красавчик. Даже я готова ради него умереть, – причмокнула лошадь. – Я много раз его встречала. Много, много, много. О, и он в самом деле жесток. О, и рога у него злые, острые, он любит нанизывать на них звезды и падающих птиц. А на вкус он как кость и целуется как…

– Довольно, – прошипела я. – Или я тебя убью.

– Чем? Нежными словами да юными ручонками?

Лошадь дерзила, но не смеялась больше и все поглядывала на небо, словно ожидая грома или иного доказательства своей ошибки.

– Ты мне не веришь, да? – спросила я.

– Я ни во что не верю. – Кажется, ее мания прошла. – Если я что-то знала до того, как стала такой, то уже забыла. Забыла даже, каково с кем-то разговаривать.

Лошадь снова посмотрела на небо, и теперь я тоже задрала голову. Возможно, то слетелись огоньки из всех домов Бхараты, но звезды так плотно усеивали остаток ночной мглы, что напоминали скорее ложки сливок на черном блюде.

Когда-то я их проклинала.

Но чем дольше смотрела, тем меньше во мне оставалось ненависти. Звезды, незыблемые письмена судьбы, сплетенные из света и тайн, не испытывали эмоций. Эмоции – удел жизни, а уж ее звездам и подавно никогда не познать. Только я, а не звездный свет, принимала решения. И только я, а не ночное небо, отвечала за собственные ошибки. Мой гороскоп уже сбылся, оставив впереди лишь окутанное неизвестностью будущее. Звезды уже рассказали мне все, о чем ведали. И покуда теперь я не была привязана ни к одной из известных космических карт… я чувствовала себя свободной.

Когда-то я перекраивала судьбы людей, пусть и не помнила как. Я даже не знала, смогу ли снова это делать. Не знала, навсегда ли потеряна для меня прошлая жизнь или еще есть шанс ее вернуть. Но пока никто не заявил обратного, я не собиралась опускать руки, не испробовав все возможности. Не собиралась проявлять слабость. И слушать убаюкивающий шепот Нритти в голове, что я всегда была ничтожеством…

– Кто ты на самом деле? – спросила я лошадь.

– Я тень. Я пишача [29].

Я вздрогнула.

– И ты знаешь, как найти Дхармараджу?

– О да, может-королева-может-лгунья. Я знаю. Знаю. Я чувствую его запах.

– Мне нужно попасть в Иномирье, на Ночной базар, – сказала я, вспоминая яркий фруктовый сад, куда привел меня Дхармараджа.

Связующее звено между человеческим миром и Наракой. Вероятно, только там я смогу найти его и все исправить.

Лошадь хохотнула:

– И ты ждешь, что я тебя проведу?

– Что предложить взамен? Что тебе нужно?

Она прищурилась:

– Хочу откусить от тебя кусочек. Ну или два, если позволишь.

По спине прошла ледяная дрожь.

– Но я рани Нараки. Тебе вряд ли понравится.

– Звучит не очень убедительно, – пропела донельзя довольная лошадь.

– Но если это правда… в смысле, что я рани, – подчеркнула я, мысленно ругнувшись, – то тебе лучше испить чьей-то еще крови. Не моей. Моя скорее навредит, чем подарит удовольствие.

– О, но ты так вкусно пахнешь… да и как можно навредить чему-то неживому? И не мертвому? Полусуществующему… как ты.

Я уставилась на нее:

– Когда я докажу тебе, кто я… Может, тогда смогу дать тебе новую душу.

– Чтобы съесть?

– Чтобы жить. Душу, которая станет твоей.

Лошадь заржала и зашипела, красный пар вырвался из ноздрей, оставляя следы на морде, будто брызги крови.

– Красивые слова, красивые слова. Лживые слова, лживые слова.

– Если я ошибаюсь, – я закрыла глаза, молясь, чтобы это было не так, – то позволю разок…

– Или два, – перебила лошадь.

– …или два меня укусить.

Она молча глазела на меня.

– Ну так как? – подтолкнула я.

– Мне нужны гарантии. Дай что-нибудь.

– Например?

Лошадь оглядела меня с ног до головы:

– Давай волосы. Они спутаны, но прекрасны. Похожи на уголь и мягкую землю, хочу их.

Я уже ходила в лохмотьях. Уже извалялась в чужой смерти. В сравнении с этим волосы казались мелочью, но я все равно засомневалась. Именно их попросил Амар и, надев браслет из моих прядей на запястье, объявил его лучшим на свете украшением. Но времени переживать не было.

Я опустилась наземь, упершись коленями в мягкий пепел, и склонила голову, но глаз от лошади не отвела. Она могла убить меня одним мигом, если б пожелала.

– А ты? – спросила я. – Что дашь взамен?

Лошадь моргнула:

– Мое имя.

– На что оно мне?

– Это все, что у меня есть, – поникла она, и сердце кольнуло жалостью. – Все, что я помню.

– Значит, имени будет довольно.

Я закрыла глаза и склонила голову ниже. Лошадь неловко шагнула вперед. Я слышала, как скрипит ее челюсть, чувствовала гнилостный кислый смрад ее дыхания. Затем легкий, немного странный, но не грубый рывок, и единственное слово, промямленное куда-то в затылок.

– Камала, – проговорила лошадь с полным ртом волос.

Я отстранилась, поморщившись, когда пришлось вырывать несколько прядей из ее стиснутых зубов. Остатки шевелюры упали на шею. Я вздрогнула. Думала, разозлюсь, расстроюсь, возненавижу себя, но, поднимаясь на ноги, испытывала лишь спокойствие. Стало вдруг так легко. Я помотала головой, почти с улыбкой глядя на мелькающие вокруг короткие рваные пряди. Камала забрала не только волосы, но и часть моей тяжелой ноши.

Она смотрела на меня кротко, и глаза уже не казались налитыми кровью, просто с насыщенными гранатовыми прожилками.

– Как мы попадем в Иномирье?

– Залезай мне на спину, возможная-королева-фальшивая-садхви.

Я воспротивилась. Камала едва на ногах стояла, где уж ей еще и седока поднять. Из груди ее кости торчали, сверкая на свету. Но вдруг тело ее обвили призрачные поводья, и на спине появилось седло цвета мрамора.

Я с усталой улыбкой вскочила ей на спину.

Камала встала на дыбы и сорвалась с места. Волосы мои, еще влажные от ее слюны, хлестали по лицу. Я прижалась к спине лошади и попыталась разглядеть окрестности, но перед глазами мелькали лишь размытые долины, и то скорее мертвые, чем живые. Ноздри обжигал странный запах серы и воды.

– Куда мы? – удалось выдавить вопрос.

– Ты хочешь пройти по землям Иномирья, но границу стерегут, а за нею море ярости и гнева, – отозвалась Камала. – Чтобы попасть туда, нужно испросить разрешение у хранителя. Потому нужно добраться до океана.

«Океана?» Я округлила глаза, и по ним тут же раскаленной плетью хлестнул ветер.

Мы мчались все выше и выше, поднимаясь над серой долиной, пока не достигли края огромного океана. Ноги болели, но я спешилась и набрала полную грудь соленого морского воздуха. Высокие волны накатывали на берег, будто жидкие гиганты с коронами из белой пены. А над водой простиралось расколотое надвое небо – наполовину дневное, наполовину ночное.

Камала подтолкнула ко мне ракушку:

– Не издавай ни звука, просто поднеси к губам.

Я так и сделала, и буйные волны замерли.

20. Облачный мост

Что-то темное появилось на поверхности воды, и рухнувшие вниз волны растеклись, обнажая два бледных холмика.

– Что это? – спросила я, стараясь говорить спокойно.

Мало мне монстров? Я уже стояла рядом с плотоядным демоном.

– Айравата, – ответила Камала. – Слон-искусник. Он любит вязать.

– И что вяжет?

– Облака.

– О.

Не обращая на меня внимания, она уставилась мутными глазами на белые холмы в океане. Я проследила за ее взглядом и даже рот приоткрыла. То, что я приняла за каменные холмы, оказалось гигантскими белыми ушами Айраваты. Он поднимался из волн, вода стекала по морщинистому телу и собиралась в складках на спине. Слона, подобного Айравате, я еще не видала. На бивнях его лежало тончайшее облако, а в хоботе он сжимал кремовый гребень. Пока Айравата расчесывал облако, из него вырывались темные клубы воздуха, искрящиеся молниями. Глаза слона излучали тепло, и он похлопал ушами в знак приветствия. Затем ловко подхватил облако хоботом и, сняв его с бивней, вместе с гребнем убрал себе на спину.

– Что тут у нас? – спросил Айравата, наклоняясь. Голос у него был густой и глубокий, с нотками дружелюбия и иссохшей древесины. – Демоница у моих вод. И та, что пахнет секретами.

Камала повернулась ко мне и прошептала:

– Которая из двух я?

– Дамочка с секретами, – буркнула я.

– О, я надеюсь, что ты и впрямь королева, – заржала она. – Ты забавная. Забавная, забавная. Какова забавность на вкус? – Камала помолчала. – Может, я и не хочу, чтоб ты оказалась королевой. Я не прочь попробовать кого-нибудь забавного.

– Даже не сомневаюсь. – Я ухмыльнулась и повернулась к Айравате: – Мы ищем путь в Иномирье, на Ночной базар.

– Странное место. И стало еще страннее, когда там поселился живой и злой хаос.

– О чем ты?

– О том, что в последнее время я запускаю грозовые облака, – медленно протянул Айравата и махнул хоботом на темную тучу, что металась вокруг его ног.

– Ты меня пропустишь? Мне очень надо туда попасть.

Айравата лишь смотрел, но наконец склонил голову:

– Нет.

– Нет? – оцепенело повторила я. – Ты не понимаешь, я должна быть там. Должна поговорить с Дхармараджей. Должна вернуть…

– Мне все равно, что и почему ты должна вернуть. Я лишь прядильщик облаков. Не прорицатель. Я не могу прочитать твое горе как потроха, как не могу говорить на языке далеких звезд.

– Почему ты мне отказываешь?

Камала отвернулась от меня. Почудилось, что в глазах ее мелькнул голод. «Не дождешься, – мысленно пробормотала я. – Я не стану демоновым кормом».

– Я требую, чтобы ты меня пропустил, – не унималась я.

Айравата только ушами хлопнул.

– Видишь, вот и причина. Ты можешь попасть в Иномирье, только получив приглашение, заслужив право или совершив жертву. Или стоя под двойной радугой с полным брюхом холодных-холодных сапфиров. Так вот, двойной радуги я не видал уже лет пятьсот. И приглашения у тебя точно нет, я знаю, потому как твоего имени нет в списке. Путь, коего ты требуешь от меня сейчас, это путь заслуженного права, а ты его не заслужила.

– По Иномирью бродят демоны, плотоядные бхуты и призраки размером с целые города, и ты говоришь, что они заслужили право туда попасть, а я – нет?

– Я же не утверждал, что заслуги должны быть хорошими. Убей миллион детей – может, тогда пройдешь. Но в нынешнем состоянии твоей душе в Иномирье не место.

– Но я же уже там была! – возразила я, вспоминая день своей свадьбы и часы, проведенные в обнимку с Амаром, пока мы неслись сквозь джунгли и тела наши были близко-близко. Я вспомнила и его клятву, его окровавленную ладонь. Его обещания. Его поцелуй. – Что изменилось?

– Ты изменилась.

– А когда заслужу право, я как-то найду туда дорогу?

Айравата кивнул.

– Может, я могу предложить что-то взамен? – А что? Камала вон кучу волос съела. – Чего ты хочешь?

Слон склонил голову:

– Бедняжка. Бедняжка, полная секретов и ночной тьмы. Я не возьму добровольно ничего из того, что ты в силах мне дать.

– Что я должна сделать?

– Не представляю. Знаю только, что сейчас впустить тебя не могу. Ты носишь в себе что-то незавершенное. Избавься от него и войдешь.

Айравата смотрел на нас терпеливо, не отводя глаз. Я чувствовала, что он что-то скрывает, но давить и выпытывать не стала. Годы сражений с матушкой Дхиной и матушкой Шастри научили меня понимать, когда любые уговоры и доводы бесполезны.

Я открыла было рот, но Камала заговорила первой:

– Тогда открой нам облачный мост. Чтобы вернуться на другую сторону. В Иномирье можно попасть и другими путями.

– Мы просто развернемся? – недоверчиво спросила я.

– Если ты знаешь, где примерно будет Дхармараджа, я смогу его учуять.

– Как?

– Когда смерть близко, я оживаю…

Я уставилась на Камалу. Я уже отдала ей волосы и обещала отдать кусочек плоти, так что она должна была мне помогать. Но мне и в голову не приходило, что она захочет сделать это добровольно.

– Почему ты помогаешь?

– Почему я вообще что-то делаю? Почему ненавижу свеклу или мечтаю вновь ощутить во рту послевкусие от твоих волос вместо крови? Может, мне нравится представлять себя наполненной. Менее пустой. – Камала омерзительно усмехнулась. – Может, мне скучно, а с тобой весело. У тебя странная энергия. Ты как соляной столп, который хочется лизать и ломать, но при этом любить и спасать.

Я понятия не имела, куда направиться. Мы не могли гоняться за призраками в надежде, что случайный путь приведет к цели. Надо было выбрать конкретное место, где Амар наверняка появится. Я вдруг как наяву услышала его голос:

«Я люблю тебя, джаани. Душа моя никогда тебя не забудет. Она будет повторять каждый шаг, пока вновь тебя не найдет».

Повторять каждый шаг…

Смерть всегда наведывается в знакомые места. На влажные от крови поля сражений, в пропахшие шалфеем хижины повитух, на скользкие от дождя скалы в устьях рек. Но, вероятно, он мог выбрать и другое место. То, что многое значило для нас обоих.

Я достала оникс с двумя воспоминаниями. Я могла бы использовать их, чтобы найти дорогу к Амару. Вернуться на Ночной базар. К Нритти и льду и сладости ее речей. К… самой себе.

Айравата хлопнул ушами:

– И чего вы ждете от меня?

– Нам нужен облачный мост. – Я повернулась к Камале. – Когда вернемся, я должна буду кое-что сделать, и надеюсь, это хотя бы подскажет нам, где Дхармараджа. После чего твои… таланты… помогут нам пройти путь до конца.

– Восхитительно, – пробубнила она. – Я не была так взволнована со времен резни двенадцать лет назад. Столько тел… Объеденье.

Айравата согласно кивнул.

Зацепив облако меж изогнутыми бивнями, он начал его расчесывать. Над океаном поднялись волны пара, а затем сгустились в плотную белую полосу, тут и там расцвеченную стальными и пурпурными грозовыми тучами. Я шагнула к Камале, запрыгнула в седло и легонько пнула впалые бока пятками…

И мы взлетели на облачный мост. Я думала, что облака будут мягко проседать под копытами, как песок или свежая трава, но мост оказался твердым точно камень. Айравата шел рядом с нами, все глубже погружаясь в волны, пока на поверхности не осталась лишь одна голова. Глаза его мерцали знаниями. Но если и была тайна или мысль, которую он мог озвучить, со мной слон ею не поделился.

Он просто ушел в океан с головой.

Пока Камала мчалась по мосту, я склонилась вперед, упиваясь летящими в лицо брызгами морской воды. В глазах горели слезы, но я не могла позволить одной неудаче сбить меня с пути. Все должно было получиться. Я крепко сжала мамино ожерелье на шее, умоляя придать мне сил, и огляделась. Слева простирался ночной океан. Волны его были выше, пенные гребни забегали далеко на берег. Почти на самой поверхности резвились какие-то светящиеся морские создания, а порой и чьи-то спинные плавники прорезали воду. Справа солнечный свет покрывал волны золотом. У облачного моста плескались зеленые, как попугаи, рыбы, и дважды я заметила прозрачную розовую медузу.

Где сейчас Амар?

Я оглянулась, но берег уже превратился в далекую блеклую полоску. Я достала браслет из волос, а с ним и воспоминания, и мою любовь к Амару, что делала меня одновременно неподъемной и невесомой. Я ненавидела себя за то, что не призналась ему в своих чувствах. И ненавидела эти воспоминания – пусть и мимолетные, – которые вскрывались то и дело, будто раны. Но вместе с тем во мне ожила надежда. Сердце меня не обманывало, и это незыблемое знание будто заклинание отпечаталось на скрытых суставах моей души, сохраняя ее целой.

– Ты плачешь, юная королева? – спросила Камала.

– Нет, – солгала я. – Соль щиплет глаза.

– Жаль, – проворчала она. – Слез я еще не пробовала.

Измотанная напряжением, я закрыла глаза и, обхватив Камалу за шею, уснула. Во сне мы с Амаром танцевали. Кружились под небесную музыку гандхарвов [30] по широкому двору, полному разноцветных птиц, пока я не запнулась. Падая, я вытянула руки, громко вскрикнула и открыла глаза…

– Прибыли, – объявила Камала.

Океан никуда не делся, но над нами растянулось обычное серо-голубое небо. Впереди раскинулись необъятные джунгли, приглашающе протягивая темно-зеленую листву. Я хрустнула шеей. Какой бы покой мне ни привиделся во сне, от него не осталось и следа. Сейчас я чувствовала только боль в мышцах. Кожа пропахла соленой водой, волосы лезли в лицо. Я посмотрела на Камалу и едва не поперхнулась. Когда-то впалые бока бугрились мускулами, новенькая мягкая шерсть переливалась белыми волосками. Даже глаза ее стали темно-малиновыми, а не мутно-молочными, как раньше. Камала осторожно пробиралась сквозь лес, изредка предупреждая о низких ветвях.

– Смерть рядом? Потому ты такая… – Я запнулась, указывая на ее изменившееся тело.

– Мы полностью в человеческом мире, тут смерть всегда рядом. Посмотришь, какая я стану, когда мы подберемся совсем близко, фальшивая королева. С такой красотой стоит считаться. Порой я зачаровывала прелестных девиц и статных молодцев только этим своим временным великолепием.

Я не стала спрашивать, что она делала с ними дальше.

– Что теперь? – спросила Камала.

Я вновь достала маленький ониксовый камень и прижала его к губам. Полупрозрачные, тонкие воспоминания заволокли взор.

– Теперь я узнаю, куда он пойдет.

Я погрузилась в воспоминание о нашей первой встрече, и мир сжался до единственного события, запечатленного в одной из этих сияющих точек.

* * *

Я шла через Чакарский лес. Волосы мои вместо жемчуга и лунного камня покрывали толстые мотыльки размером с ладонь. А потом я танцевала, как делала с тех пор, когда язык еще не расцвел в бархатных глубинах человеческого разума.

Танцевала не плавно и медленно, а отрывисто и резко. Движения мои сплотили тени деревьев, разогнали надоедливые хлопья сбитых ветром фруктов, рассеяли по округе лунные лучи. Я грациозно изгибала спину, вытягивала шею точно антилопа, отбивала пальцами четкий ритм катхи [31], как вдруг рядом что-то хрустнуло.

Я развернулась:

– Кто здесь?

Зашуршали сердцевидные листья пипала. И раздался голос, столь насыщенный, что амброзия в сравнении отдавала бы едкой горечью.

– Лишь скромный художник, что каждый день после заката тщетно пытается запечатлеть саму ночь.

– Что тебе нужно? Покажись.

Из-за дерева вышел незнакомец. Широкоплечий, с чертами резкими и прекрасными, как росчерки молний в небесах. Над головой его короной изгибались ониксово-черные рога гарны, ловя отблески света. Но именно его взор лишил меня привычного шумного ритма в груди.

Незнакомец скользнул взглядом по моей коже. А заметив, как расширились мои глаза, улыбнулся. И в этот миг улыбка его прогнала мое одиночество и озарила темные пустые уголки моей анимы звездным светом, чистым и ярким. Он шагнул ко мне, схватил меня за руку, и прикосновение его отдалось в моих костях оглушительной арией. Песней к моему танцу. Первыми нотами обещания.

* * *

Я вынырнула из воспоминаний. Дыхание прерывалось. Вместе с памятью я лишилась целостности, чего-то настолько ценного, что теперь тело ныло и сжималось, силясь удержать остатки. Казалось, сама душа моя тянулась к камню в отчаянном желании зацепиться за истину, как за маяк, который мог привести меня к самой себе. Эта грубая нежность… Поцелуй, что говорил одновременно «прощай», «вернись» и «я люблю тебя». Воспоминание из оникса вселило в меня надежду. А уж за ней я могла гнаться хоть на край света.

– Нам нужно в Чакарский лес, – повернулась я к Камале.

С тех пор как я погрузилась в прошлое, она так и не шелохнулась. И не смеялась, и не скрежетала своими жуткими, заляпанными кровью зубами.

– Ты менялась, – протянула она наконец.

– В чем?

Камала заржала.

– Выглядела иначе. Оттенки играли, тени играли перед моими глазами. Поверь, фальшивая королева… – она помолчала, – возможная королева, я знаю тени.

– Как я выглядела?

– Как чернильные пятна и умбра, безоблачная ночь и зимнее утро. Прекрасная, прелестная, – пропела Камала. – Но короны из рогов гарны на тебе не было, а по коже что-то струилось. Я почти чувствовала вкус, но пробовать не рискнула, чтоб меня не прихлопнуло вероятное божество. Вероятное божество! Вероятное божество! Ах, просто песня.

Я уставилась на свою руку, не обращая внимания на лошадь, которая скакала по кругу, запрокинув голову, и вопила про «вероятное божество» так громко, что вот-вот должен был грянуть гром. На коже моей осталась лишь морская соль да сухой пепел. Я смахнула грязь. Слова Камалы стали плотью на костях моей надежды и все же не утешали так, как хотелось бы…

Я искала утешения у плотоядного демона!

– Значит, ты хочешь в Чакарский лес? – спросила Камала, наплясавшись. Жемчужная шкура лоснилась от пота.

– Да. Но сначала я должна кое-что сделать. – Я сжала рукой мамино ожерелье и попыталась сглотнуть железный ком застарелой боли. – Нужно похоронить кулон там, где жила его последняя владелица.

Даже за дымкой скорби по Гаури я понимала, что в словах Айраваты есть истина. Чтобы войти в Иномирье и спасти Амара, надо избавиться от призраков прошлого.

Камала ткнулась носом мне в шею, обнюхала ожерелье и фыркнула:

– Украшение это из королевства, что пахнет камнем. Оно добрее к садху и садхви, чем к собственному народу, и в тамошних башнях полно цветов манго. Это как раз по пути к Чакарскому лесу.

Сердце сжалось. Почудилось почему-то, будто так Гаури меня благословила.

– Бхарата? – уточнила я.

– Наверное, сейчас оно так называется. Города теряют имена, как девы слезы. Похож ли их раджа на жабу в золотом шервани?

Сканда никогда не славился… атлетичностью.

– Возможно. – Я задумалась. – Наверняка.

– Тогда это она и есть. Бхарата.

– Нам правда по пути?

– Только там и можно проехать.

– Значит, звезды на нашей стороне.

Я снова взлетела в седло, и мы помчались сквозь джунгли.

Парящая в воздухе пыльца сонно мерцала в лунном свете. Я следила за огоньками, ловила их на ладонь… Они напоминали желания из стеклянного сада Нараки. Я закрыла глаза, погружаясь в тишину, и загадала вернуть все, что потеряла: любовь, жизнь, воспоминания. Себя. Я оплакивала все это, как оплакивала мертвых. И, как и мертвых, я отпустила все… надеясь, что так смогу дать утраченному новую жизнь.

Я смотрела на размытые деревья вдоль горизонта. Где-то за ними раскинулась Бхарата. Та самая Бхарата, которую я бросила на пороге войны. Или уже не та? Чувство вины кольнуло в подреберье.

Скоро узнаю…

21. Бхаратская воительница

Мимо проносились джунгли – коричнево-зеленое море ветвей, унизанное косыми лучами рассеянного солнечного света. Через час Камала перешла на рысь. Впереди засверкали знакомые врата Бхараты. Камней в кладке не хватало, но они все равно оставались крепки. Я прищурилась и наклонилась; стражи было больше, чем мне запомнилось. Над нами раскинулся наружный павильон, которого я прежде не видела – как и герба на украшавших его знаменах.

Символ моего отца – лев и слон, сила и мудрость – сменился огненной птицей, взмывающей к небу над крошечным золотым городом. Смотрелось красиво, но легкомысленно. Я представила, как Сканда воображает, будто символ многозначительный, наверное, даже уже спит и видит королевство в рядах легенд. Но по мне, от изображения разило высокомерием. Мол, брошу-ка я этот город в забытье, а сам отправлюсь на поиски временного величия.

За городскими воротами собралась толпа. Народ злобно зыркал друг на друга да тихонько переругивался. Мы остановились чуть в стороне, и когда я спрыгнула со спины Камалы, вокруг лодыжек поднялось облако пыли. Я и не думала, что когда-нибудь сюда вернусь. Ощущения были странные, я словно вязла во сне. Я закрыла глаза и вытянула руку, чтобы почувствовать на коже золотое прикосновение солнечного луча.

Улицы гудели голосами сотен людей, но при виде нас с Камалой все замолкли. Под их взглядами ладони мои вспотели. Как полагалось вести себя садхви? Сыпать благословениями или молчать?

Камала, похоже, о таких мелочах не думала. Она дернулась вперед, клацая зубами и потрясая гривой. Половина толпы рассеялась.

– Действенно, – похлопала я ее по шее.

– Ты точно не садхви, – фыркнула лошадь. – Ты, знаешь ли, можешь к ним подойти. Можешь попросить чего угодно, и они наверняка дадут. Никто не хочет, чтоб его прокляли.

– Как я могу их проклясть? – Не самое бесполезное умение, учитывая обстоятельства.

– Ох, ну не знаю. Натравить на них меня? – Камала улыбнулась, и глаза ее вспыхнули алым.

Я поежилась. Лошади не должны улыбаться.

– Получится как-то их обойти и добраться до дворца?

Я лишь хотела спокойно похоронить ожерелье.

– Я могу рвать зубами плоть, – фыркнула Камала, – а вот летать не умею.

Толпа вновь подтянулась к воротам, все еще бормоча. От людей разило кислым потом, налитые кровью глаза сверкали, а одежда… Изодранные лохмотья были не лучше моего аскетического тряпья. Мой отец никогда бы не позволил своему народу пасть так низко.

– Я чувствую их голод, – тихо произнесла Камала.

Я посмотрела на впалые животы и щеки, на землисто-желтую кожу.

– Верю.

– Пахнет засухой и голодомором. Равновесие нарушено, без сомнений.

– Какое равновесие?

– Миров.

Пред глазами предстал гобелен. И рваный шрам посередине. В этом месте нити корчились, чернели и плавились. В необъятном полотне сплетались бесконечные множества историй, и именно гобелен удерживал миры в равновесии. В памяти тлело полузабытое время, проведенное в Нараке. Я вспомнила, как ноги мои погрузились в озеро перерождения, и сердце пронзило болезненное осознание… что мой побег оставит после себя ужасный шрам. Хронический разлом. И что может стать лучшим его отражением, как не нити в гобелене? Я оглядела толпу у ворот. Я не хотела видеть последствия своих действий, но начинала понимать…

Я не могла просто похоронить ожерелье Гаури и убежать. Бхарата когда-то была мне домом. Эта земля, сухая и потрескавшаяся, как пересохшие губы, когда-то берегла меня от опасностей. Я задолжала ей нечто большее, чем мимолетное касание стоп. Я была обязана помочь всем, чем только смогу. Разрушенный, укрытый тенью, мой дом все равно оставался домом.

– Идем. – Я потянула Камалу за поводья.

– А как же Иномирье? – Она дернула ушами. – Я думала, ты лишь хочешь зарыть свой холодный камень в еще более холодную грязь.

– Он не рассыплется, пока мы выясняем, что так прогневило народ, – сказала я, но голос все же дрогнул.

Я знала, что время играет против нас.

Амар молил спасти его, и явно как можно быстрее. Но я должна была довериться чутью, указывающему верный путь. Голос любимого эхом промчался сквозь всю мою жизнь. Я вспомнила, как впервые увидела гобелен, как мучительно, до тошноты, боролась с его притяжением и желанием переплести нити. И как Амар оставил меня с ним наедине, сказав напоследок самую простую истину в мире: доверяй себе. Так я и поступлю.

– Тебе известно, скоро ли Дхармараджа вновь появится в мире смертных?

– О, где-то между вечностью и мигом.

– Пользы от такого интервала никакой, – заметила я.

– Ну уж что имеем…

– А ты поймешь, когда он придет?

– Да.

– И мы успеем быстро добраться к нему из Бхараты?

– Да.

– Уверена?

– Да.

– Ты ведь просто так повторяешь «да»?

– Да.

Камала фыркнула и засмеялась.

– А на самом деле? Помни о нашем уговоре и отвечай правду.

Я положила руку ей на морду и провела пальцами по носу, будто соленым початком кукурузы. Слюни – по крайней мере, я надеялась, что это слюни, – полились на землю. Камала жадно уставилась на мою ладонь.

– Вероятно. Зависит от обстоятельств. Так все и обстоит. Возможно, мой первый ответ правдив. В любое время между вечностью и мигом.

Я закатила глаза:

– Придется удовлетвориться этим. Но как только он появится, ты говоришь мне, и мы сразу уходим.

Камала неохотно кивнула, и мы двинулись сквозь толпу. Я старалась опустить голову как можно ниже.

– Притворись, будто читаешь молитву, – прошипела лошадь мне на ухо.

– Это как?

– Ну бормочи что-нибудь. Знаешь, скольких садху я слышала? А скольких съела? Если не начнешь что-нибудь бурчать, толпа накинется на тебя. И я не хочу их есть – судя по виду, вкус у них отвратный.

– Я…

– Перечисляй что угодно!

– Эм-м-м, – протянула я, пытаясь начать какое-то песнопение.

Бхаратцы и правда взирали на меня хмуро. Даже часть возмущенных криков у ворот оборвалась – всем хотелось посмотреть, как на меня набросятся.

– Небеса… пальцы… зубы…

Камала одобрительно кивнула.

– Они тебя слышат? – прошипела я.

– Нет, какое там. Продолжай говорить со мной. Так выглядишь совсем сумасшедшей. Убедительный штрих к образу блаженной.

– Ты уверена?

– Вполне. Ты как я. Половинка на серединку. Слегка безумна. Слегка иномирна.

– Ты меня успокоила, – буркнула я и продолжила зачитывать нелепый список, пока мы шли сквозь толпу.

Я вытянула руку перед собой и ухмылялась, когда в ладонь опускались тяжелые монеты. Но казалось неправильным брать их. Особенно когда жертвовавшие их люди выглядели так, будто у них больше ничего нет.

Потому я вернула монеты.

И тогда все стало совсем странно.

– Садхви вернула подношения!

– Она святая!

– Это знак, что мир не оставил нас!

Камала снова засмеялась.

– Лошадь тоже святая! Дорогу! Дорогу!

– Впервые среди нас святая садхви!

– Мы не оставлены! Дорогу!

– Слушайте ее пророчества!

Толпа расступилась. Люди тянули руки, касаясь кончиками пальцев моих волос, ключиц, рук. Кто-то пытался и Камалу потрогать, но она отреагировала менее доброжелательно и щелкнула зубами.

– Теперь ты святая лошадь, – попрекнула я. – Вот уж дудки.

– Не забывай, – рыкнула Камала, – когда все закончится, я могу цапнуть тебя за руку.

Мы остановились у железных врат Бхараты. Мой отец никогда их не закрывал. Насколько помню, он считал их символическими, а отнюдь не преградой для желающих пройти. Вдалеке, в беседке, увитой цветками лотоса и окруженной слугами, я увидела Сканду. И он действительно походил на жабу в золотом шервани.

– А, этого помню, – пробормотала Камала.

– Мой единокровный брат.

– Мерзкий, мерзкий.

– Знаю.

– Хочешь, съем его?

– Нет! – поспешно выпалила я и похлопала ее по шее. – Но спасибо за предложение. Это почти мило.

– Милой быть приятно, – с мудрым видом кивнула Камала. И добавила напоследок: – А еще приятно есть людей.

Толпа двинулась вперед. Железные врата начали открываться.

– Король никогда не откажет святому человеку, пришедшему к его порогу, – сказала Камала.

Я покрылась холодной испариной от ужаса, когда меня понесло вперед людским потоком. Какой-то мужчина выдернул меня из толпы и сверкнул глазами, яркими, как драгоценные камни:

– Ты должна просить аудиенции у раджи. Он послал на эту войну так много наших сыновей. Он забрал и не вернул так много наших дочерей. А теперь он отрекается от наших героев.

К нам, прижимая руки к пылающим щекам, выскочила женщина:

– Садхви, умоляем. Пожалуйста, помоги. Уджиджайнский император их не отпустит, говорит, они военнопленные. И раджа Сканда не станет просить об их освобождении.

Уджиджайнский император… это Викрам? Я вспомнила его мать в чертогах мертвых. Она умерла в тот день, когда мальчик собрал для нее пучок цветов, а значит, Амар оборвал красную нить. И потому погибнет множество моих земляков, но королевство уцелеет. Наступит мир.

Я не могла смотреть крестьянам в глаза. Еще кто-то потянул меня за руку, я глянула вниз и увидела мальчишку с щербатой улыбкой.

– Скажи ему, чтоб послал Гаури-Ма. Она отвоюет их из плена.

Я замерла:

– Послал… кого?

– Гаури-Ма, – повторил мальчик, теперь глядя на меня как на непроходимую дуру.

Мужчина, заговоривший со мной первым, неистово закивал:

– Ее все знают. Принцесса с ямочками на щеках, разящая насмерть.

– Она сейчас там, – добавила женщина, все еще сжимая мою руку. – Придворные болтали, что ее заставляют нарушить обет целомудрия. Что раджа выдает ее замуж. Он вышлет ее из Бхараты, и супружество станет ее изгнанием.

– Раджа злющий, – прошептал мальчик и изобразил руками раздутый живот.

«Сканда».

Во мне сражались радость и гнев. Гаури была жива. Но теперь местные хотели, чтобы я отправила ее воевать с королевством, которое уже уничтожило стольких бхаратцев. Толпа подталкивала меня вперед, улыбаясь и благословляя приговорить собственную сестру к смерти.

– Это и есть слава? – заржала Камала мне в ухо. – Восхитительно.

– Это не слава, – прошептала я в ответ. – Это страх.

Пока мы шли, я все гадала, сохранил ли Сканда отцовское святилище в первозданном виде. Может, потому он и проводил встречи снаружи. Может, не хотел смотреть на ряды шлемов, ибо мерещились ему улыбки в железных прорезях, хлещущая кровь, и истошные крики. Или, может, шлемов стало так много, что для людей и свитков попросту не осталось места. Может, святилище превратилось в мавзолей.

За нами с Камалой плотным полукругом шагала толпа. У края приветственного «зала» раджи мы остановились. То была временная платформа. Цветки лотоса, украшавшие ее края, вблизи оказались лишь искусно сложенными шелковыми лентами. Живые растения у нас тоже закончились?

Сканда уперся локтями в колени и натянуто улыбнулся.

– Давно на землях Бхараты не появлялись аскеты, ты первая.

Многослойное приветствие. Хоть что-то Сканда перенял от отца, хотя бы тень его слога. Но я заметила и блеск в глазах брата. Он не верил, что я садхви, и я его не винила. Замотанная в потрепанные тряпки, я двигалась неуклюже и постоянно пыталась одернуть желтые края или смахнуть с кожи корку соли и пепла. Вероятно, настоящая садхви вела бы себя иначе.

– Чем мы обязаны такой чести?

На мне сошлись взгляды всех присутствующих, и я теснее прижалась к Камале, нащупывая верные слова.

– Я… – Я умолкла, ломая голову и вспоминая сказанное мальчиком. – Я здесь, чтобы увидеть… Гаури.

Сканда прищурился.

– Принцессу Гаури.

«О боги, не дайте ошибиться. Надеюсь, мальчик имел в виду именно это. Надеюсь, я не выставляю себя полной идиоткой».

– Зачем?

– Я странствовала по… местам… местам великого горя. Великой, – я повернулась к толпе людей, жавшихся друг к другу, прокручивая в голове их слова, их стремления, – величайшей скорби. Я пришла предупредить, что ныне нигде не безопасно. И королевству нужна армия для защиты народа.

– У нас осталось достаточно солдат.

Прежде чем я успела добавить еще хоть что-то, над платформой разнеслось яростное рычание. Я подняла голову и округлившимися глазами смотрела, как Гаури штурмует помост, с легкостью отбивая слабые попытки охранников Сканды ее остановить.

– Осталось, – гневно повторила Гаури.

Язык мне не повиновался. В сердце расцветала радость. «Она здесь. Гаури в безопасности». Более того – судя по выражению лиц жителей Бхараты, ее здесь обожали. Сестренка выросла весьма крепкой, а волосы, как и я когда-то, сплетала в тугую косу.

И даже когда она злилась, на щеках мелькали ямочки. Но более всего поражал ее наряд: отрекшись от шелков гаремных женщин, Гаури надела солдатские доспехи. Впрочем, доспехи непростые, инкрустированные изумрудами, так что, когда она двигалась, по металлу скользил свет, точно плясал на озерной глади. Гаури была похожа на прекрасную нагайну, богиню змей, окутанную сиянием, гибкую и ловкую.

– Ты же несерьезно, брат! Даже садхви видит твои ошибки. На наш город могут напасть в любой момент, нужно быть готовыми. Ты должен отправить меня в Уджиджайнскую империю, чтобы вернуть плененные войска.

– На мой город, – поправил Сканда, вскочив так резко, что опрокинул стоявшее рядом блюдо со сладостями. – Мое королевство. Я слишком долго потакал тебе. Позволил тренироваться рядом с солдатами, позволил потешить жителей Бхараты, демонстрируя твои успехи в стрельбе из лука. Я позволил тебе покинуть гарем и отправиться странствовать в роли моего посла, а теперь ты смеешь спорить со мной на глазах у народа?

Мужчина рядом со мной скрипнул зубами, и я поняла, что еще одно неверное движение – и толпа бросится кулаками защищать Гаури. Сканда, должно быть, тоже это почувствовал, потому как вдруг сел, всем своим видом излучая спокойствие.

– Раз уж нас посетила садхви, пусть она и укажет правильное решение.

С таким никто спорить не стал. Даже Гаури почтительно склонила голову. Я помялась с ноги на ногу, пытаясь казаться таинственной и всеведущей.

– Живот прихватило? – шепотом поинтересовалась Камала.

Попытка явно провалилась.

– Для меня будет честью разрешить ваш спор, – громко произнесла я.

Гаури уставилась на меня насмешливо, взгляд ее прошелся по моему лицу, рукам… и замер на шее. Она узнала ожерелье, когда-то принадлежавшее ей? Если так, то внешне это никак не проявилось. Я глубоко поклонилась и ловко перекинула сапфировый кулон за спину. Я любила Гаури, но, не доверяя мне, она могла случайно прославить меня как воровку.

– Тогда решено. Ты будешь моей гостьей, – объявил Сканда.

– А я? – буркнула мне на ухо Камала.

– А моя лошадь?

– И лошадь, – протянул братец с такой фальшивой любезностью, что я едва не позволила Камале его съесть.

22. Вечности и миги

Нет ничего более странного, чем увидеть старое знакомое прибежище перекроенным на чужой лад с незнакомыми словами и фальшивыми шкурами, растянутыми тут и там точно новые покрывала. Сканда и его поддакивающая свита вели нас с Камалой по окрестностям дворца и просили благословлять то одно, то другое. Я пыталась казаться высокодуховной, но вряд ли преуспела. Когда Сканда поинтересовался, какое подношение принесет ему счастье, я велела угождать Варуни. Богине вина. А когда брат попросил предсказание о его правлении и наследии, Камала помочилась ему на ногу.

Сканда привел нас в сад и метнул взгляд на хорошенькую служанку, которая постоянно – пусть и нехотя – протягивала ему кубок, наполненный темной как кровь жидкостью.

Над садами витал призрак былого величия. Отец годами трепетно ухаживал за ними и прогуливался по здешним тропинкам, сложив за спиной руки. Много лет назад здесь журчали зеркальные фонтаны, ловившие солнечные лучи и озарявшие всю округу, так что над каждым цветком сиял золотой нимб. В чернильных прудах плескались рыбы – живые маленькие луны, – радужная чешуя переливалась под поверхностью воды. И с тысячи деревьев тут и там свисали яркие, как самоцветы, фрукты. Кому знать, как не мне. Я взбиралась на стволы, срывала ароматные гуавы и съедала их прямо среди ветвей.

Все изменилось. Бхарата изменилась. Воздух был все так же пропитан теплом, но теперь стал сухим и пыльным. Деревья обкромсали до простых столбов, к которым прикрепили знамена, но без единого порыва ветра они понуро обвисли. Горло сжималось, пока я оглядывала знакомое, но совершенно чужое место. Если Бхарата не верила в призраков, когда я жила здесь, то теперь-то наверняка поверила. Все вокруг, весь город выглядел иссушенным и сточенным до основания. Когда мы замерли в саду, Сканда всех отослал. Даже Гаури, упрямо не выпускавшая нас из виду, уловила его настроение и ушла.

– Здесь меня когда-то наставлял отец, – сказал Сканда, указывая на знакомую рощицу теперь уже высохших деревьев ниима, сладкого миндаля и инжира.

«Скорее уж, отчитывал». Я сдержала смех.

– Редкий правитель проводит много времени со своим чадом. Вам, без сомнения, повезло, ваше величество. Какие уроки он вам преподал?

– Как-то он велел запомнить, что иллюзия силы так же влиятельна, как и настоящая сила, – протянул Сканда.

Я напряглась. Он знал, что я не садхви.

– Ты же понимаешь, в каком я оказался затруднении, – вкрадчиво продолжил братец.

Камала покосилась на меня и, заржав, ударила копытом землю. Но я и без ее предупреждений все прекрасно видела и не отводила от Сканды внимательного взгляда.

– Объясните, и я пойму.

Он тяжело вздохнул:

– Нынче в королевстве все совсем не так, как было когда-то. Мой отец храбро пал в бою, и вместе с ним люди утратили веру. На окраинах Бхараты война шла задолго до того, как я стал правителем. В какой-то момент мы даже взяли верх, и отец пригласил военачальников сюда на свадьбу.

Я стиснула кулаки:

– И что случилось?

– Никто не знает, – пожал плечами Сканда. – В один миг невеста стояла перед всеми, а в следующий – исчезла. Предводители рассвирепели.

– Куда она делась?

Он фыркнул:

– Кто знает? Да и какая разница? Она спаслась от этой кутерьмы.

– Никто ее не помнит?

– Кажется, у нее был какой-то жуткий гороскоп… я уже забыл. Но гороскопы вышли из моды. Теперь никому нет дела до этой ерунды – так часто звезды нам лгали.

Я не знала, радоваться его словам или ужасаться. Привычная мне Бхарата была помешана на абстрактном языке комет и звездных узоров. Слушая Сканду, я словно разглядывала старый шрам. Родина нанесла мне глубокую рану, но теперь та стала лишь реликвией, пережитком времени и магии, смешанных воедино. Если Бхарата за столько лет смогла превратиться в совершенно другого зверя, то, может, и я тоже.

– Люди уже очень давно не видели садху в стенах нашего дворца, – продолжил Сканда. – И я точно знаю, что ты не садхви.

Я резко повернула к нему голову:

– Ваше сиятельство, я…

– Не нужно. Разве ты не слышала? Мне плевать, мошенница ты или нет. Иллюзии достаточно. Толпа так взбудоражена! Я заплачу, сколько пожелаешь, только устрой хорошее представление. А главное, заставь умолкнуть мою сестру. Ты с ней уже встретилась.

– В чем она провинилась? – Я старалась избежать защитных ноток, но взгляд Сканды все равно посуровел.

– Она хочет добровольно отправиться в бесполезную разведку, дабы выяснить, что случилось с горсткой наших солдат.

– Эти солдаты важны?

– Они были элитным войском, но можно обучить новых. Заменить можно кого угодно. – Он помолчал. – Даже меня.

Я посмотрела на брата. А он оказался не таким уж глупцом. И пусть мне не хотелось этого признавать, но ему была не чужда проницательность. Если бы не лень, возможно, он действительно сумел бы превратить наследие нашего отца в нечто примечательное. Но я чувствовала его слабость. Сканда был труслив и эгоистичен – опасное сочетание.

– Почему вы не желаете отпустить принцессу Бхараты?

– Иллюзия, – напомнил он, указывая потными руками на сад вокруг нас. – Мне нужно держаться за иллюзию власти. Если она ускользнет с уходом Гаури, мне конец. Толпа меня наверняка вышвырнет.

– И что именно я должна сделать?

– Мне откуда знать? Ты шарлатанка. Изобрази что-нибудь. Какую-нибудь церемонию, во время которой дашь ей нужный совет, а затем объявишь его на все королевство. Нужно что-нибудь простенькое, чтобы даже обычный люд понял и прочувствовал.

Камала фыркнула мне в ладонь, оставив на коже темные пятна грязи – и еще кое-чего, соприкасаться с чем мне вовсе не хотелось. Ее гнев был почти осязаем.

– Договорились, ваше сиятельство, – сказала я.

Камала заржала, покусывая меня за руку, и я ее шлепнула.

– Превосходно, – кивнул Сканда. – А после всего обсудишь оплату с придворным казначеем. Придумала что-нибудь?

Позади него за баньяном мелькнула тень. Я сдержала еще одну улыбку. Гаури. Она явно все слышала. Я и не собиралась следовать плану Сканды, каким бы превосходным он ни был, ибо правильностью тут и не пахло. По крайней мере, когда отец прибегал к хитростям, то лишь во благо страны, а не ради сохранения собственного лица.

– С вашего позволения, я бы хотела устроить бдение у дворцового храма, и пусть любой придворный, пожелавший поговорить со мной, приходит. Если вы сумеете убедить принцессу Гаури явиться на одну из встреч, то, возможно, лучше пригласить также еще кого-то… гаремную жену, с которой Гаури близка… дабы она стала свидетельницей нашей беседы и затем разнесла весть.

– Чудесно.

Сканда провел рукой по волосам, и сердце кольнуло коротким воспоминанием об Амаре – так часто он совершал подобный жест в Нараке, зарываясь длинными пальцами в смоляные кудри. Я должна была вернуться к нему и не могла тратить время попусту.

– Если позволите, ваше величество, я бы хотела устроить все сегодня же.

– Сегодня? – ошеломленно повторил Сканда.

– Думаю, так все будет выглядеть более естественно в глазах ваших подданных. Я появилась и изменила помыслы принцессы – все как на ладони. Сразу понятно, что вы не удерживали меня целые сутки во дворце, пытаясь запугать и подкупить.

Братец одобрительно кивнул:

– Ты слишком умна для шарлатанки. Как долго уже промышляешь обманом?

О, если бы он только знал.

– Годы, – ответила я с легкой улыбкой.

– Считай, все уже сделано.

Сканда махнул на дворцовый храм, нервно покосился на Камалу и направился к одному из своих советников.

– В чем дело? – зашипела я на демоницу. – Я уж думала, ты прямо здесь и сейчас заговоришь и нас вышвырнут.

Та на меня даже не взглянула.

– Дхармараджа.

Я застыла:

– Что Дхармараджа?

– Я ощутила его присутствие.

Голубые вены, некогда выпиравшие из-под ее кожи, полностью скрылись под перламутровой шерстью. И гранатовые глаза превратились в черные омуты. Камала окончательно стала зверем.

– И?

– Он появился, но только на мгновение.

– Куда он направился?

– Этого я сказать не могу даже за всю соленую плоть в мире, – вздохнула Камала.

– А где был?

– Вот об этом-то я и пыталась тебе сообщить, возможная королева! – воскликнула она и забила копытом. – Он был в Чакарском лесу. Ты не ошиблась.

Я не ошиблась. Осознание этого согревало, пусть даже новой раной жгла сердце и другая истина – я упустила Амара. Но я доверилась чутью, и оно не подвело. Я бы порадовалась словам Камалы, кабы так не разозлилась.

Демоница вздохнула:

– Но есть еще кое-что.

– Что?

– Он что-то там оставил.

– На том самом месте?

– Да.

– Что именно?

– Я не знаю. О таком даже мои обостренные чувства не расскажут. Хотя это стало бы отличным подспорьем. Не пришлось бы больше ждать, прячась по кустам и надеясь, что мимо пройдет какой-нибудь ничего не подозревающий глупец. Пусть бы они еще носили на головах такие таблички с надписью «Съешь меня!», было бы…

– Эта штука движется?

– Да, да, но в пределах небольшого участка. Думаю, она спит. И подозреваю, что чего-то ждет.

– С чего ты взяла?

– Ах, глупая рани, глупая садхви, у меня большой опыт общения со смертью. Я знаю, что она ждет. Ждет мягкой пульсации свежесобранных душ. Ждет возможности окрасить твои губы в алый цвет крови, похрустеть твоими костями и надеть их как грохочущий праздничный наряд.

– Значит, Дхармараджа туда еще вернется?

– Да.

– И долго смерть обычно ждет?

– Вечности и миги.

Я не могла бросить Гаури. Не сейчас, когда я впервые за несколько недель так близка к встрече с ней. Нужно было поторапливаться.

– Скажи, когда эта оставленная Дхармараджей штука пошевелится. Или что-нибудь сделает. Ты же можешь почувствовать?

– Могу, желаю, должна, сделаю, – пропела Камала.

– Хорошо.

Я потянула ее за поводья, собираясь отправиться к дворцовому храму, как вдруг сзади кто-то мягко приземлился после прыжка, и в шею мне уперлось острие кинжала.

– Стой где стоишь, самозванка.

Я замерла.

– Напоминаю, что могу кого-нибудь съесть, – наклонилась ко мне Камала.

– Нет, – прошипела я.

– Нет? Ты не будешь стоять? – рассмеялась за моей спиной Гаури.

– Я говорила не с тобой, а с лошадью.

Камала возмущенно фыркнула.

– Я слышала твою беседу с моим братом.

– И что с того?

– Я знаю, что вы задумали, и не допущу этого.

Я наконец повернулась. Гаури возвышалась надо мной на голову – просто не верилось, что совсем недавно она неслась ко мне навстречу и обнимала за талию. Теперь я боролась с желанием ее обнять. Взгляд ее был смертоносен и расчетлив – безусловно, влияние быстрого и внезапного погружения в придворную политику. А если добавить еще и военное прошлое… Умная девочка. Когда наши глаза встретились, она застыла, чуть приоткрыла рот и отвернулась.

Узнала меня? Мне бы этого хотелось. Хотелось, чтобы сестра разглядела истину под шафрановой одеждой, рваными волосами и пепельной кожей. Но она покачала головой, словно стряхивая секундное наваждение, и вновь приставила кинжал к моему горлу.

– Ты слышала, что я сказала твоему брату. В Бхарате это ничего не значит.

На лице Гаури мелькнула улыбка.

– Ты не похожа на шарлатанку.

Ее чуть вопросительный тон будто вернул меня в прошлое. В мгновение ока мы очутились в той, прежней Бхарате, укрытой роскошным ковром деревьев и пропитанной насыщенным ароматом упавших на землю фруктов. И восьмилетняя Гаури вновь тихонько, нерешительно спрашивала, кем мы будем в следующей жизни. Двумя звездочками? Макарами с хвостами такими длинными, что ими можно дважды обхватить весь мир? Я сглотнула вставший в горле ком, затаптывая воспоминания, будто гаснущий костер.

– А ты не похожа на убийцу. – Я отвела в сторону острие кинжала. – Я хочу помочь тебе.

Мне удалось ее ошеломить. По щекам Гаури пополз знакомый румянец.

– С чего бы тебе помогать? Зачем ты явилась сюда на самом деле?

До сих пор я не знала ответа на этот вопрос, но словно чувствовала его. Я пришла ради Гаури. Потому как неважно, что проведенные в другом мире дни обернулись годами. Неважно, что я вкусила волшебных фруктов, влюбилась и осталась с разбитым сердцем. Иные узы неподвластны никакому опыту, и, что бы ни случилось, мы всегда будем сестрами.

– Я пришла, потому что услышала о тревогах крестьян. Когда-то я жила в Бхарате. Это мой дом, и как и всем, мне важно знать, что ему ничего не грозит. Что его любят. Оберегают. К тебе подданные благоволят гораздо сильнее, чем к нынешнему радже…

– Осторожнее, садхви, от слов твоих разит изменой…

– У людей всегда есть любимчики, – спокойно продолжила я.

Мне ненавистно было поощрять Гаури покинуть дворец и рисковать жизнью, когда я знала, что не смогу ее защитить. Но здесь ей грозило кое-что пострашнее. Оставшись, она превратится в пленницу. Навсегда лишится права выбора. И если я могла подарить ей какой-нибудь прощальный дар за то, что пропустила годы ее взросления, то пусть им станет… свобода выбора.

– То, что я предлагаю, поможет как тебе, так и радже. Ты можешь вернуть плененных солдат. Поднять боевой дух. Ты правда думаешь, что в силах их освободить?

Гаури кивнула, глаза ее сияли.

– Я уверена.

Я сглотнула подступающие слезы. «Вернись невредимой».

– Ты отправишься одна?

Она снова кивнула:

– Так безопаснее, нельзя рисковать ничьей жизнью. Я получила сообщение и знаю, где их держат.

Гаури замолчала, устремив взгляд вдаль, на затененный уголок в рощице когда-то цветущих лаймовых деревьев. Я знала это место… там назначали свидания влюбленные.

– Тот, кто отправил сообщение… – осторожно начала я. – Ты… влюблена в одного из пленных, не так ли?

Гаури вздрогнула, возражения готовы были сорваться с ее уст.

– Я… – Голос надломился, заставив ее умолкнуть. Но она быстро вернула самообладание и прищурилась. – Не твое дело.

«Еще как мое, – хотела сказать я. – Ты моя сестра». Но не сказала, позволив ее словам повиснуть в воздухе.

– Любовь – лучшая мотивация, – все-таки вымолвила я.

Рядом энергично закивала Камала:

– И еда!

Гаури округлила глаза. Будто эхо звука, наложенное на другой звук, я услышала то же, что и она – искаженное ржание.

– Странная у тебя лошадь.

Камала снова кивнула.

– Так каков план, садхви? Я слышала, что ты сказала радже. Если твой великий замысел в том, чтобы во всеуслышание объявить о необходимости моего ухода, то живой он тебя не отпустит. Назовет сумасшедшей и осудит. Поверь. Я здесь давно и знаю, как брат борется с инакомыслием.

– Значит, не дадим ему шанса. Ты сбежишь сразу после нашей встречи. Прямо у него из-под носа. А вернувшись, будешь восхвалять его.

Гаури отшатнулась:

– Восхвалять? Он ничего не сделал!

– Пора бы тебе научиться правилам придворных игр, – вздохнула я. – Порой иллюзия не хуже чего-то настоящего – главное верно ее преподнести. Уступи в мелочи и посмотри, что будет. Если ты вернешь пленных, а народ прознает, что ты все сама придумала и сбежала, раджа может наказать этих солдат вместо тебя.

Она внимательно меня разглядывала:

– Кто ты такая?

– Возможно-фальшивая-королева! – мотнула головой Камала.

Вероятно, прозвучало это как еще одно безумное лошадиное ржание, потому как Гаури чуть не подпрыгнула.

– Я же говорила, – я смело встретила ее взгляд, – я та, что когда-то жила здесь.

– Ты слишком много знаешь о политических играх Бхараты.

– Отец мой был дипломатом.

– Нет, не был! Нет, не был! – пропела Камала. – Ложь – это весело. Ложь – это приятно. На вкус она как рис, смоченный в молоке, нарезанный кубиками да с кардамоном…

– Твоя лошадь больна? – спросила Гаури.

– Нет, что ты. – Я шлепнула демоницу по боку. – Просто нетерпелива.

– И жаждет крови, – добавила та.

Я выдавила улыбку:

– Пришли ко мне гаремную жену, которой более всего доверяешь. Она поможет нам отвлечь внимание.

Гаури одобрительно кивнула:

– Если что-то сотворить в гареме, брат точно отвлечется. Там он проводит большую часть своего времени. Только выжди немного, прежде чем отправлять жену на дело, – мне нужно собрать вещи и попрощаться.

– Даю слово, – пообещала я и добавила: – И выражаю восхищение.

Гаури наклонилась ближе:

– Пока ты мне нравишься, независимо от того, настоящая ты садхви или нет, – хотя я уверена, что нет. Но один неверный шаг, один волосок, упавший с головы гаремной жены, которую я к тебе пришлю, и можешь не сомневаться, я в тот же миг вышвырну тебя за ворота, а то и хуже. А мой брат и не заметит.

У меня в голове раздавался голос восьмилетней Гаури – лишь несколько дней назад она обнимала меня за талию и обещала защищать. Что ж, по крайней мере, инстинкт защитницы все так же при ней.

Гаури убежала в сторону гарема, а я потащила Камалу к дворцовому храму.

– Ну? Есть новости? Что там в Чакарском лесу?

– Ничего-ничего-ничего, – пропела лошадь. – Но эта штука все еще там.

– Как ты можешь отличить ее от прочих? – удивилась я. – Ведь смерть наверняка ждет не только в этом лесу.

– Смерть – это лишь крошечный импульс. Заноза в моих венах. Но тут все иначе. Он редко оставляет так много представителей сразу. Некоторых людей Дхармараджа отбирает самолично, и тогда сердце мое охватывает пламя и тысяча пунцово-красных бутонов расцветает в груди.

– Представителей? – переспросила я.

Но тут же поняла. Псы во дворце… со слюнявыми пастями, полными ошметков человеческих душ, и шерстью, отливающей изумрудами и бриллиантами. Живые драгоценности, ставшие чудовищами. Посланники Амара, представители, коих он отправлял за беспокойными духами, дабы вернуть их в Нараку. Но почему сейчас все они в одном месте одновременно?

– Звери, – прошептала Камала, подтверждая мои подозрения. – Четыре глаза. Языки что плети. Их весело пинать. Потливы и склонны гоняться за всем, что движется. Жуют кости, но только голени и бедра девственниц с разноцветными глазами. Желательно, чтобы один был черный, как лебедь, а другой зеленый, как трава.

Не самый приятный образ. Теперь перед глазами так и стояли гигантские гончие, преследующие души тех, кто просто отчаяннее других цеплялся за жизнь. То есть сейчас адские псы ждали, чтобы забрать кого-то, но кого? И зачем их столько?

Что ж, я хотя бы знала, куда они отправятся потом: в Нараку. Возможно, получится как-то проскользнуть с ними. Найти Амара. Но как спасти его, если он меня не вспомнит? И как сильно изменилась Нарака после моего ухода?

– Как по-твоему, облакам приятнее сбрасывать дождь единым махом или испытывать почву от случая к случаю? – спросила Камала, глядя на меня со странным напряжением – не то голодно, не то задумчиво.

– Какая разница?

– Такая. Ты раскалываешь себя изнутри, может-королева-но-безусловно-лгунья.

Раскалываю себя…

– Ты стертая, раздробленная кость. И никто – даже я – не стал бы есть такую гадость.

– И чего ты ждешь от меня?

– От тебя – ничего, – насмешливо ответила Камала. – Я жду солнца и лунного света. А тебе говорю: хватит быть дробленой костью. Если ты здесь, то будь здесь. Иначе я тебя укушу.

«Будь здесь». Я была. И не собиралась бросать Гаури. В прошлый раз мне не оставили выбора – либо побег, либо смерть, – но сейчас сестра нуждалась во мне. И, честно говоря, я в ней тоже нуждалась.

Мы уже почти достигли дворцового храма. Вокруг изгибались прекрасные стены из песчаника. Я осталась снаружи, возле колонн мандапы [32], под взглядами полуприкрытых глаз каменных божеств. К нам приближалась женщина с изумрудной вуалью на лице. Должно быть, подруга Гаури из гарема. Я гадала, какая она. Фигура казалась знакомой. Женщина двигалась медленно, явно взрослая, кряжистая, совсем не похожая на изящных и юрких, как водица, гаремных жен, что я помнила. Она шла как человек, которому не на кого было производить впечатление.

Из храма тянуло сладостью благовоний. Над Бхаратой, точно густой желток, висело послеполуденное солнце, медленно меняющее цвет на вечернее. В выжженном воздухе витала пыль. В колких кустах и увядших кустах распевали свои загадочные песни насекомые.

Гаремная жена подходила все ближе, и я решала, как ее поприветствовать. Нужно поклониться? Должна ли я вообще хоть что-то делать?

– Какой план? – спросила Камала.

– Хочу попросить ее устроить пожар.

Глаза демоницы заблестели.

– О-о-о-о… Люблю, когда их подают горяченькими и обугленными.

– Когда огонь разгорится, нас здесь уже не будет. Это просто для отвлечения.

Наконец женщина замерла перед нами.

– Для меня честь познакомиться с вами, – начала я. – Я рада, что принцессе Гаури есть кому довериться. Это значительно облегчит нашу задачу.

Гаремная жена стояла, все еще крепко сжимая пальцами край зеленого сари. Но вот она медленно убрала шелк с лица, открывая подбородок, что, как я знала, дрожал, когда она кричала; тонкие губы, до трещинок высушенные солнцем и кальянным дымом; ухмылку, искажавшую обвисшую плоть ее левой щеки, и глаза, которыми она будет смотреть, как ты заживо горишь, и ни разу – даже чтобы смахнуть с ресниц пыль и пепел – не моргнет.

Матушка Дхина.

23. Одно на двоих созвездие

Все заготовленные слова со свистом вылетели из головы.

– Вы… – выдохнула я.

Я забыла, что на мне одежда садхви. Матушка Дхина оглядела ее и отступила на шаг.

– Как смеешь ты так разговаривать со мной, нищенка? Не представляю, почему Гаури вверила тебе наши дела.

«Наши?» Должно быть, я ослышалась. Матушка Дхина, которую я знала, никогда и никому не стала бы помогать. Я сомневалась, что ее волновал хоть кто-то, кроме ее дочерей, а те наверняка уже замужем и давно покинули зеркальные залы бхаратского гарема.

Я уперлась пятками в землю, ожидая пощечины, но не дождалась. Да и с чего бы? Я уже не была Майей. Та девушка действительно стала призраком, а я все цеплялась за эмоции, которые она копила внутри, – гнев и ненависть. Но еще… сожаление. Сколько раз я замирала за тонкой шторкой, ожидая, когда они заметят, что я – это не только гороскоп? Не только девчонка, на которую можно повесить всех собак…

Я затаила дыхание и неожиданно даже для самой себя сказала:

– Прошу прощения, что оскорбила вас и вашу…

– Мои дочери умерли от потливой горячки, – перебила матушка Дхина. – Я не мать принцессы Гаури, если ты вдруг так подумала.

Парвати и Джая мертвы?

Я не испытывала к ним привязанности, но и не желала им такого конца. Где я пропадала, пока мир вырывал из земли корни и уничтожал места и людей, которых я знала? И сестры мои тоже шли по дворцовым коридорам Нараки мимо моих покоев, пока я спала и видела кошмары о садах, что раскалываются под ногами?

– Я вообще уже не мать, – прошептала матушка Дхина.

С лица ее слетела защитная маска, обнажив горе, и на миг не осталось и следа от матушки Дхины из моего прошлого. Я увидела некогда красивую, но увядшую женщину; подведенные сурьмой глаза окружала высохшая кожа. Я увидела женщину, которая верила в свою эпоху, а та не ответила взаимностью, забрала ее дочерей и оставила старуху с обоюдоострым мечом долгой жизни.

– Садхви-садхви-кость-раздробленная, камнем сразу дай по морде ей, – провопила мне на ухо Камала. – Лгунья-или-королева, что свело вас с этой стервой? Кровь ли? Плоть ли? Дай узнаю, разорву и покусаю.

Я толкнула ее в бок:

– Может, пойдешь пастись?

– Пастись? Я не пасусь.

– Значит, иди выслеживай павлина.

– Ты не очень-то любезна, – буркнула Камала и ускакала прочь.

– Теперь ты хочешь лишить меня последнего утешения в старости, – обвиняюще продолжила матушка Дхина. – Хочешь отправить Гаури в ничейные земли и ждешь от меня помощи.

– Помощи ждет она, и если бы вы с ней не согласились, вряд ли бы сюда пришли, – заметила я. – К тому же, уверяю, я отнюдь не горю желанием куда-то ее отправить.

Чистая правда.

– Что я должна делать? – спросила матушка Дхина.

– Раджа Сканда любит своих жен?

Губы ее изогнулись в злой усмешке.

– О да. Он осыпает их драгоценностями и каждую ночь проводит в их компании. Он отдает им самые просторные покои и прогоняет старух. Он позволяет женам втаптывать в грязь тех из нас, что появились в гареме первыми, что служили королевству дольше всех и родили дворцовых детей, доживших до наречения именами.

Голос матушки Дхины не утратил хрипотцы, но если когда-то она казалась страстной, но теперь походила скорее на треск камней. В сердце расцвело темное чувство триумфа. Теперь-то она поняла то, что я знала все эти годы.

Но к злорадству примешивалось еще что-то… Жалость. Вот так ирония – уж не думала, что когда-нибудь испытаю ее к женщинам из своего прошлого. И все же горло перехватило от желания – впрочем, быстро подавленного – простить матушку Дхину. Я знала, какое мне уготовано будущее, и сбежала. Пусть, по моим ощущениям, с тех пор миновало лишь несколько дней, я всегда понимала, что впереди нет ничего, кроме одинокой клетки. А матушка Дхина только недавно пришла к тому же выводу.

– Устройте пожар в гареме, – сказала я.

Глаза ее сверкнули, губы вновь изогнулись в улыбке.

– Вредить никому не надо, – быстро добавила я. Лучше не подбрасывать дров в пламя ее былой жестокости. – Мы ведь не хотим, чтобы Гаури обвинили в чьей-то смерти.

Поразмыслив, матушка Дхина неохотно кивнула.

– Отправьте их всех ко мне. Всех жен, всех женщин из гарема. Пока раджа Сканда разбирается с пожаром, Гаури уже исчезнет.

– Ты называешь ее по имени, – предостерегающе начала матушка Дхина. – Слишком панибратски, на мой вкус.

Затем шагнула ближе и всмотрелась в мое лицо. Казалось, взгляд ее слой за слоем сдирает пепел и краску, скрывавшие мои истинные черты.

– Ты знала принцессу Гаури прежде?

Я сглотнула:

– Нет.

Она не отвела глаз.

– Ты мне кое-кого напоминаешь.

Я даже догадывалась кого.

– Она умерла родами. И оставила дочь, которая нуждалась в матери…

Матушка Дхина умолкла, лицо ее, уже вновь прикрытое вуалью, закаменело. Я знала, о ком речь. О моей матери. Адвити.

– Она не боялась доверять и оправдывала чужое доверие, – с невольным уважением продолжила матушка Дхина. – Но почитателей ей это не принесло. Как и моей дружбы, если уж на то пошло.

– А ее дочь? – подтолкнула я, старясь говорить спокойно.

– У нее был недуг, если можно так выразиться. Тогда в королевстве еще верили гороскопам. – Она вздохнула. – Те дни давно позади. Но гороскоп девочки пророчил несчастья. Опасность. И мы жили в странные времена, хоть и не такие странные, как сейчас. Но начались беды, понимаешь? Мы к такому не привыкли. Мы хотели ответов и не находили их. Хотели как-то объяснить обрушившиеся на нас несчастья и не могли. Многие тогда потеряли детей, братьев, целые семьи на войне… и девочка стала… ну, ее…

– Ее во всем и обвинили, – закончила я.

– Пойми же, тогда для нас так было проще всего. – Матушка Дхина едва не задыхалась от слез.

Знакомое едкое чувство сдавило грудь, и, отвернувшись, я уставилась на Камалу. Та наблюдала, как павлин пытался протащить свой драгоценный хвост сквозь заросли ежевики.

– Зачем вы мне это рассказываете?

Матушка Дхина моргнула:

– Гаури велела выждать время, прежде чем сделать, как ты скажешь. Но, думаю, я бы все равно к тебе пришла. По словам раджи Сканды, ты здесь, чтобы дать всякому нуждающемуся духовное наставление. Вот и направь меня.

Попроси она о таком много лет назад, я бы подыскала ответ поцветистее. Но то было другое время, отныне не принадлежавшее ни одной из нас.

– Вы не задали ни одного вопроса.

– Ты что, не слушала? Я поделилась своей историей, своим позором. И уж нет в живых тех, у кого бы я могла просить прощения. Что ты посоветуешь?

Я все ждала, когда она заплачет, дабы рот мой наполнился таким гневом, что крупицы его заскрипели бы на зубах. Я все ждала и ждала, пока не почувствовала, как столетие один за другим ломает пальцы моей ненависти, и в конце концов в душе не осталось ничего, кроме жалости.

Матушка Дхина замерла передо мной, чуть приоткрыв рот и обнажив гниющие зубы. Никакие мои слова не могли даровать ей отпущение грехов. Позади время, когда она верила чужим речам, – она даже от гороскопов отреклась.

Взгляд мой упал на статую, которую не сдвигали с места годами. Каменная апсара изящно изгибалась, торс резко выступал в одну сторону, а волосы застыли завитками отполированного диорита и гранита. Она казалась тяжелой, но я вспомнила, что уже двигала ее, и статуя была на удивление легкой, ибо внутри она полая. А еще там достаточно места, чтобы прятать всякие мелочи, вроде книг, с которыми я не желала расставаться, конфет, завернутых в скатерть, или даже… пары башмачков, принадлежавших отнюдь не мне.

Я указала на статую:

– Загляните внутрь.

– Ты, верно, повредилась рассудком, – раздраженно проворчала матушка Дхина. – Эту тяжеленную статую не сдвинуть.

– То, что никто этого не делал, не значит, будто это невозможно, – промолвила я с самыми мудрыми интонациями, на какие оказалась способна.

Матушка Дхина подошла к апсаре и, гневно поглядывая в мою сторону, вцепилась в камень. Как я и предполагала, статуя легко поддалась. Лишь мягко зашуршала потревоженная земля.

– Она полая, – сказала матушка Дхина.

И, сунув внутрь руку, выудила пару грязных, но совершенно невредимых башмачков. Уцелели и кисточки, и надоедливые колокольчики, которые звенели всякий раз, как она вышагивала по гарему. Матушка Дхина целую минуту держала их перед собой и только потом прижала к груди, будто древняя обувь могла заполнить кукую-то жуткую пустоту в ее сердце.

– Дочка, – промолвила она, задыхаясь. – Спрятала их от меня, а я так и не нашла.

Я хотела оттереть лицо от пепла, открыть ей, кто я, сказать, что простила, но это было бы ложью. Я не простила матушку Дхину. Я ее пожалела. И мне нравилась наша защита – ее вуаль, мой наряд садхви. Так было лучше для нас обеих.

– Мне пора в гарем. – Она все не отводила взгляда от башмаков, благоговейно улыбаясь. – Прошло довольно времени. Это все, что от меня требуется? Небольшой пожар?

– Да. Если увидите Гаури, передайте, что я буду ждать у дворцовых врат. Она ведь может выпустить меня с лошадью на дорогу с… северной стороны?

Я посмотрела на Камалу, подтверждая верность направления, и она фыркнула. Матушка Дхина все еще любовалась обувью и водила пальцами по шелковым швам, сияющим точно солнечные лучи на воде.

– Ты не садхви, не воровка, не совсем шарлатанка, – промолвила она. – Кто же ты?

Если бы я могла, то сказала бы ей. Но в силу обстоятельств я дала единственно верный ответ:

– Я ходячий мертвец.

* * *

Камала все била копытом землю.

– Ну пусти, пусти, пусти, – ныла она.

– Нет.

– Я буду хорошей. Если пустишь, то твою кожу я лишь слегка прокушу. И даже кровушки почти не будет. Душой своей клянусь.

– У тебя нет души.

Камала на миг задумалась.

– Ну пусти, пусти, пусти…

– Да нет там тел. Поверь. Она обещала, что никто не пострадает.

– Так дай проверить, – прошептала она. – Позволь убедиться, что мерзкая старуха сдержала слово…

– Нет. Мы ждем Гаури, а затем уезжаем.

– Ты не особо добра.

– Ты не особо терпелива.

Камала фыркнула и обнюхала мои волосы, брызнув на шею чем-то мокрым и вонючим. Я подавила стон. Так хотелось погрузиться в горячую ванну с пеной, а затем рухнуть на подушки, набитые перьями, но вместо этого меня ждала костлявая спина демоницы.

– Посланники Дхармараджи еще на месте?

– Да, да, они беспокойны, как деревья под штормовым ветром.

– Что, по-твоему, это значит?

– Они ждут. Пускают слюни, и капли падают на землю, жирненькие, как новорожденные младенцы, и тяжелые, как вздохи влюбленных мальчишек… о, они просто измываются надо мной.

Над парапетами гарема чернильными коронами клубился дым. Со всех сторон доносились крики, пока не слились в единый удивленный возглас. Ночь томно раскинулась над дворцом, по которому я когда-то бродила. Беззвездная ночь. И даже луна не видела, как я предаю раджу. Я ждала Гаури, с замиранием сердца готовясь к новой встрече, и вот наконец…

Она выехала ко мне на коне цвета мокрой от дождя древесной коры. Все стражники покинули посты и таскали к гарему ведра с водой, чтобы потушить пожар. Железные ворота никто не охранял, но я все равно ждала. Хотела еще раз увидеть сестру. К тому же у меня было то, что принадлежало ей.

Когда Гаури приблизилась, лицо ее сияло. Я забралась на спину Камалы, и мы вместе рванули сквозь ежевичные заросли в лес. И пока мы неслись прочь, появившаяся луна залила округу серебром. Влажные листья целовали кожу, над головами нашими мерцали венцы из звездной пыли. Рядом с Гаури по жилам моим вновь струилась магия, и я верила, что мы и правда можем стать всем, о чем мечтали, – танцующими медведями или морскими драконами-близнецами с хвостами, способными заарканить океан. Но теперь я понимала, что чувствовала это не из-за волшебных сказок из прошлого, а благодаря тому, о чем узнала в Нараке, но чему не нашла названия. Благодаря любви. Немыслимой любви.

Вскоре мы остановились, и Гаури приподнялась в седле и прищурилась, глядя на угасающий пожар, оставивший после себя лишь клубы дыма. Наконец она повернулась ко мне и поджала губы:

– Огонь потушили. Зачем ты ждала? Ты уже выполнила свой долг.

Я кивнула на черные струи, исчезающие в небе:

– Кто-нибудь пострадал?

– Полагаю, лишь пара шелковых нарядов. Матушка Дхина поджигала с умом. И осторожностью. Но как бы я ни была обязана ей, думаю, благодарить следует именно тебя.

– Нет нужды, – улыбнулась я.

– Я должна знать, почему ты помогла.

– Я уже говорила.

– Нет, не говорила, – возразила Гаури, на сей раз очень тихо. – Я узнала твое ожерелье, едва ты ступила за городские стены. Его отдала мне сестра перед своим исчезновением – уверена, тогда ее пленил какой-нибудь глупый раджа.

Глаза ее словно остекленели от невыплаканных слез.

– Ты знаешь, что с ней сталось? Она послала тебя присмотреть за мной?

Глядя на Гаури, я не могла скрыть терзавшую сердце боль.

Она не узнала меня.

Моя сестра понятия не имела, кто я такая, хотя видела ожерелье на моей шее. Правильно я сказала матушке Дхине. Я ходячий мертвец. Призрак девушки, что прощается с местами, где она когда-то жила.

Я сняла ожерелье и, скользнув напоследок пальцами по маленьким жемчужинам, протянула его Гаури.

– Я встретила ее как-то в далеком краю, куда не добраться ни на лошади, ни на лодке, но куда легко попадет любой, – глухо ответила я.

– Как она?

Слезы все-таки вырвались, покатились по ее щекам и по сверкающим доспехам.

В глубине души я мечтала схватить Гаури за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы она меня вспомнила. Но что бы это дало? Потому, как и много дней или лет назад, я рассказала ей сказку. Я приглушила гротеск и подчеркнула все самое прекрасное. Я создала подробности из ничего, выуживая детали из воображения; детали, о которых я сама фантазировала в тот или иной момент.

Как и прежде, я всеми силами постаралась отогнать от сестренки кошмары.

– Она счастлива. Она влюбилась и сбежала, но очень скучает по тебе. Муж ее – добрый человек с широкой улыбкой, он относится к ней как к равной и не делит постель ни с кем, кроме нее.

Гаури рассмеялась, и из глаз ее хлынул новый поток слез.

– Недавно я путешествовала по их землям, и она попросила отнести тебе ожерелье и передать вот что: на Ночном базаре деревья плодоносят съедобными драгоценными камнями, а нагайны с завистью смотрят на чешую друг друга. Она сказала, что любит тебя, без конца о тебе вспоминает и всегда будет тобой гордиться. И попросила беречь себя. Всегда.

Гаури на миг прижала кулон к губам, затем надела ожерелье на шею и, проверив поводья коня, улыбнулась мне:

– Спасибо, садхви. Успехов тебе в этом странствии. Если вновь встретишь мою сестру, передай, пожалуйста, что я люблю ее и часто о ней думаю. Скажи, что я вернусь живой. Ради нее.

Слезы жгли глаза, но я не дала им воли. Я свершила то, ради чего пришла сюда, и была счастлива. Камала крошила землю копытами. Не осталось времени делиться с Гаури новыми историями или объяснять все, что произошло с нашей последней встречи.

– И спасибо за все, что ты сделала для нас сегодня, – продолжила она. – Как я уже сказала, я намерена вернуться живой и тогда позабочусь о том, чтобы люди помнили и прославляли тебя. Как мне отблагодарить тебя? И где искать?

Я улыбнулась:

– А ты не помнишь? Мы всегда можем найти друг друга в одном на двоих созвездии. Созвездии Одинокой звезды.

Глаза Гаури расширились, вновь заблестев слезами. Я вонзила пятки в бока Камалы и, когда мы нырнули в лес, оглянулась всего разок. Гаури улыбалась и махала нам вслед, а потом исчезла за полосой деревьев.

24. Хозяйка леса

Со всех сторон торчали острые как стрелы ветви, преграждая путь. Тьма окутывала блестящие стволы, и тени шевелились как живые – медленно, будто кто голову поворачивал. Лишь по пятнам лунного света можно было понять, где кончаются деревья и начинается небо.

Мы быстро пробирались сквозь заросшие холмы. Я прижималась лицом к спине Камалы, ища успокоения в ее тяжелом дыхании и перекатывающихся мышцах, что с каждым шагом становились все крепче и сильнее. Теперь, когда Бхарата осталась позади, мысли мои вновь затаились точно монстры. Я все думала об Амаре, и боль, куда более реальная, чем жжение от царапин по всему телу, впивалась в кожу и вонзала когти глубоко-глубоко, по самую вечность.

Всякий раз, смеживая веки, я видела мужа рядом – его руки в моих волосах, его губы на моих губах. Но открывая глаза, я видела лишь тьму. Я понятия не имела, где он и что делает. Амар так и стоял пред мысленным взором – такой, каким был в последнюю нашу встречу, – пока глаза его не захватили мой разум целиком, притупив боль и вытащив на поверхность глубоко похороненные воспоминания.

Знакомый мне мир раскинулся вокруг зловещим темным пятном, лишенным солнца. Деревья умирали. Люди чахли. Города рушились. И я знала, что эта нисходящая спираль связана с покачнувшимся равновесием Иномирья. Я должна была туда попасть. Должна была попробовать, даже если в итоге оказалось бы, что все мои шаги не полезнее борьбы сорванного листка со шквальным ветром.

Перед рощей, сгорбившейся над зловонными зарослями, Камала замедлилась и перешла на рысь. В корнях деревьев кишели сотни грибов, бледных, как выцветшие тела, так что поначалу показалось, будто все вокруг покрыто плотью.

– Посланники Дхармараджи здесь?

Демоница ударила землю копытом:

– Да, о да. Чуешь их, возможная королева?

– Нет.

– Ты просто не стараешься! – попрекнула она. – Ты должна отпустить себя. Должна позволить себе быть мертвой. Представь, что ты их помощь и прощение, представь их жажду крови, их глаза…

Я зажмурилась, силясь успокоиться, и попыталась найти прореху в затопившей мир тишине, уголок, где шум столь осязаем, что его можно взять и накинуть на плечи словно плащ. Я представляла себя бледными грибами, сосущими жизненные соки паразитами… представляла себя желанной, неприрученной нитью; тем, что нужно поймать и вернуть… за чем нужно охотиться…

…и тогда я услышала их, увидела, почуяла. Отпечатки их лап – сочные кровавые следы на земле – вспыхнули, точно пятна света, и я наклонилась к Камале:

– Иди по следу.

Демоница фыркнула, засмеялась; тело ее разбухло подо мной, вены вздулись, наполнившись жизнью, точно сапфировые ручейки водой; густая грива замерцала матовым инеем, и я намотала ее на запястье, крепко держась, пока мы мчались сквозь плотные ряди деревьев.

Нашли. У границы тени, будто тяжелые валуны, дремали в ожидании три огромные гончие. В отдалении ласковой грезой рассеивал тьму тихий звук. Славный и приторно-сладкий, в каком хотелось увязнуть навеки. Я уже перекинула ногу через седло, намереваясь спешиться и пойти на голос, но Камала предупреждающе зарычала.

– Нет, – зашипела она, кивнув на собак.

Они начали просыпаться. Лапы их подергивались, ноздри раздувались, словно учуяв какой-то запах.

Я отвела Камалу за другое дерево, подальше от того непонятного, что на нас надвигалось. Не знаю, что я ожидала здесь найти. Наверное, думала, будто гончие бегают по лесу кругами или вот-вот уйдут, но кто-то велел им остаться и уснуть. Затаиться.

Голос становился все громче и громче, и наконец появилась она. Нритти. Она пела, призывала, медленно шагая сквозь лунный свет, и на миг я увидела ее будто через грани бриллианта.

В одной стоял солнечный день, и Нритти держала меня за руку и смеялась над чем-то не отложившимся в памяти. В другой она сидела на берегу реки, песней призывая рыб, и те неслись серебряными и золотыми молниями и бросали жемчуг к ее ногам. Длилось все не более секунды, но я схватилась за грудь, чувствуя внутри невидимую рану, странный незаживающий разрыв там, откуда пропали все воспоминания. Когда я смотрела на Нритти, сердце мое билось в болезненном печальном ритме, но я не знала почему. В моей голове она была сияющей апсарой, любимой и близкой, как Гаури, если не ближе. Как могла она оказаться злом?

Нритти все пела. Волосы ее были заколоты по бокам бабочками с переливающимися, как витражи, крыльями. Шальвар-камиз [33] зеленого шелка украшали осколки опала, что ловили свет и окутывали Нритти мерцающим ореолом. Она протягивала руки, приманивая нечто невидимое к дремлющим гончим. В волосах ее сновали золотые жуки, мягкая улыбка сияла великодушием, а выражение лица было таким трогательно-нежным, что у меня даже ноги задергались от желания подбежать к ней и раскрыть все мои секреты.

– Прекрати, – проворчала невозмутимая Камала.

– Почему? Она же… идеальна.

– Пф-ф-ф. От нее несет кровью.

Я ухмыльнулась, голова закружилась – меня одурманила песня Нритти.

– Ты что, ревнуешь?

Камала лишь оскалилась.

Но вот появились те, кого зазывала Нритти, и дурман как ветром сдуло.

Дети.

Не меньше десятка детей высыпало на поляну, а судя по гомону и смеху, следом шли и другие. Гончие поднялись, тряхнули пестрыми шкурами и внимательно уставились на детей. Собачьи лапы напряглись, из пастей полилась слюна. Они были голодны. Время от времени они переводили взгляды на Нритти, и меня затошнило от осознания: псы ждали сигнала. Сигнала, чтобы забрать детей.

Но это же невозможно… Равновесие устроено не так. Нити сплетены иначе. Они связаны единым узором, и нельзя подгонять их под ситуацию и рвать намеренно. Это нарушит выверенный баланс гобелена.

Маленькая девочка с косичками до самых запястий подбежала к Нритти и обхватила ее за талию, и сердце мое сжалось. Когда-то вот так же меня обнимала Гаури. Малышка попала под чары Нритти, и кто бы стал ее винить? То был голос невероятной красоты. И песни, подобной этой, я еще не слышала. В ней не было слов, но каждый звук вызывал в голове четкий образ. Нритти пела о теплых кроличьих норках в земле, о скользких пещерах за водопадами, о тишине озер. И мелодия не просто убаюкивала, она предлагала дружбу… взывала. Песнь Нритти все ускорялась, тон менялся. Теперь она пела о принятии перемен, рисуя образы спелых гранатов, что разрываются от рубиновых семян, и молний, рассекающих небо.

Камала зашипела, из ее раздувшихся ноздрей потянулись струйки пара.

Я наблюдала, как девочка улыбается, кивает. Лицо ее говорило яснее ясного: «Бери, что хочешь».

Нритти оборвала песнь. Вокруг нее застыли дети – с улыбками и лоснящимися от пота щеками. Зачарованные, они, вероятно, даже не замечали своих израненных колючками, ветвями и шипами ног.

Бабочки в волосах Нритти встрепенулись и исчезли. Просто иллюзия.

Золотые жуки замерли, мерцающий хитин стал черным и матовым, что угли. Бисерные глазки извивались, освобождаясь от магии, пока жуки не приняли сгорбленную форму пернатых бакланов. Даже одеяние Нритти изменило цвет… с изумрудного на пепельный с полупрозрачным черным капюшоном. Кожа ее, нежная, сияющая, поблекла. Нритти словно выцветала на глазах до белизны кости. Волосы ее стали жесткими, голос, зачаровавший детей, теперь больше походил на карканье. Но Нритти все равно злорадно улыбалась. Меж потрескавшихся губ мелькали заостренные зубы, пока она кричала свою песнь. Теперь мелодия ничего не предлагала, лишь забирала, и чем громче звучали слова, тем яснее я понимала помыслы апсары.

В тот миг, когда девочка с косами кивнула, Нритти подалась вперед, склонилась, будто собиралась поцеловать малышку в лоб… и медленно втянула ее дыхание. Нритти смеялась, и до меня наконец дошло. Ночная гостья в моих бхаратских покоях. Это была она. Возможно, прежде разум отказывался в это верить, ведь чутье меня уже подводило, но я не ошиблась. И сейчас в ушах звучало подтверждение моим догадкам, а в груди закипала ярость.

Я спрыгнула с Камалы, собираясь рвануть к ним и спасти девочку, но что-то удержало, резко дернув назад.

– Ты разве не видишь, что она делает? Если она способна сотворить такое с ребенком, то с тобой и подавно не будет колебаться!

– Пусти! – велела я, сопротивляясь, но демоница намертво вцепилась зубами в балахон, и мне оставалось лишь болтаться в ее пасти и смотреть, как расширяются глаза девочки.

Я думала, Нритти ее убьет. Но вовсе не жизнь она забирала, а молодость. Чем больше она вдыхала, тем меньше оставалось в девочке эфемерного сияния. Кожа ее бледнела. Волосы седели. Звонкий голосок утих.

Нритти наконец отстранилась и утерла уголки губ, будто только закончила трапезу.

– Благодарю, – ласково пропела она.

И направилась к мальчику с золотисто-ореховой кожей, который все это время стоял неподвижно, глядя на мир остекленевшими от магии глазами. Нритти провела пальцами по его подбородку, сначала нежно, затем – губы ее изогнулись в странной усмешке – сильнее, пока она не стерла, не забрала все краски мальчика. Он вздрогнул, кожа его покраснела от прилившей крови, и только тогда Нритти от него оторвалась. От бледности ее не осталось и следа. Она сияла золотом, точно солнце в гранях топаза. Ослепительно.

Нритти согнула руки, разглядывая обновленное тело и блестящие волосы. Она напела трель, и все, что когда-то порхало вокруг ее головы невинным живым ореолом, обрело истинную форму, обратившись визжащими бакланами и залитыми кровью жуками. Тем, что может лишь ранить, щипать, кусать…

– Так-то лучше. – Нритти повернулась к гончим. – Остальных тащите в Иномирье. На свадьбе я должна выглядеть идеально.

«На свадьбе?» Ладони мои похолодели.

Нритти щелкнула пальцами:

– Призовите его.

Гончие кивнули и залаяли в унисон, запрокинув головы и обнажив горла. Вой их расколол небо раскатами грома и штормовым ветром.

Лесные тени растеклись, будто чернила, и пульс мой участился. А потом на поляне… появился он. Амар. Над головой его блестели черные рога гарны, в сложенных за спиной руках покачивался аркан.

Я молча вывалилась из пасти Камалы и мягко приземлилась в грязь, оцарапав колени. Да так и сидела, не обращая внимания ни на жуков, снующих по моим бедрам, ни на демоницу, что толкала меня в спину носом в попытке поднять на ноги. Я не могла пошевелиться, прикованная к месту полузабытыми мгновениями прошлого. Я видела Амара сквозь раздробленное стекло, сквозь завесу воспоминаний, которые когда-то принадлежали мне.

Та женщина и я нынешняя, может, и делили на двоих душу, но все остальное между ними было покрыто тайной. Я знала, что она всю жизнь провела в Иномирье. Знала, что она правила Наракой. Хорошо ли, плохо – понятия не имею, но я знала, что все ее чувства к Амару пульсировали и в моем сердце, теплые, как огненное ядро, и жаждущие взаимности и справедливости.

Единственное, чего я не знала, так это почему она – я – ушла. Я помнила ощущение предательства, но не сам факт. Помнила пламя ярости, но не распалившую его искру.

Чем дольше я смотрела на Амара, тем больше образов мелькало в голове: наши объятия, наши одурманенные взгляды друг на друга. Шелковые касания кожи, гул нити, протянувшейся меж нашими сердцами, узоры смешанного дыхания, переливы голосов, неуловимая любовь в каждом звуке. Я знала, что у губ его – пылких, твердых – вкус дыма, корицы и паники перед падением, когда боишься, что никто не поймает.

Нритти плыла к Амару, сияя украденной красотой. Небеса рассекла молния, озарив его строгие черты, подчеркнув жесткую линию рта и сузившиеся глаза. Нритти выжидательно запрокинула голову и чуть улыбнулась. На Амара она смотрела как на заколдованную куклу, готовую выполнять ее приказы.

И на мгновение мне показалось, что так и есть. Сердце пропустило удар.

Амар механически наклонился и прижался к ее губам холодным равнодушным поцелуем, но… все-таки поцелуем. Нритти самодовольно ухмыльнулась и похлопала его по щеке. Я едва слышала, что она говорит. Я прижала колени к груди, и Камала наконец перестала толкать меня в спину.

– Ну же, давай, – пропела Нритти, будто увещевала ребенка. Затем вновь окинула ласковым взглядом застывших на поляне детей. – Я решила, что из них получатся отличные свидетели.

Амар нахмурился:

– Но зачем? – На жертв он смотрел безразлично и то и дело косился на адских псов, что в ответ взирали на него с безусловной любовью. – Их время еще не пришло. Им не место в моих чертогах…

– Наших чертогах, – поправила Нритти. Вокруг нее витала дымка очарования и похоти. – Ты уже забыл, каким я тебя нашла? Ты был сломлен. И разве я тебя не спасла? Я поклялась, что вместе мы навсегда изменим Иномирье… ты ведь хочешь этого? Ты ведь хочешь… меня?

Наблюдать за ними было все равно что стучать по усеянной шипами двери в надежде попасть на другую сторону. Амар поднял руку к виску и поморщился, будто от внезапной боли. Нритти бесстрастно наблюдала за ним, затем на ладони ее вспыхнул огонек, она поднесла его к губам и подула… словно послала воздушный поцелуй.

Искра впиталась в кожу Амара, и он опустил руку, глядя вокруг ошеломленно и несколько отрешенно.

– Боль все не уходит, да? – спросила Нритти. – Это потому, что ты не можешь править мертвыми в одиночку. Я нужна тебе. Из нас получится чудесная пара. Как еще тебе избавиться от этого напряжения, если не передав мне силу?

Она погладила аркан, будто живое существо. Амар кивнул, но движение казалось неправильным. Вялым. Лицо его совсем посерело. Я хотела броситься к нему, но теперь видела, что в тот последний миг в Нараке Амар говорил правду. Он потерялся и нуждался в спасении. Но я теперешняя не могла одолеть Нритти. Скрытая сила, некогда коловшая кончики пальцев, исчезла.

– Ну же, давай, мой сладкий. – Нритти постучала по ноге, как будто подзывала собаку.

Амар даже не заметил. Мысли его блуждали где-то далеко, руки безвольно висели по бокам. Дети облепили Нритти, цепляясь за все подряд – волосы, одежду, пальцы. Она холодно им улыбнулась, стряхнула с себя маленькие ладошки, будто они обжигали, и вновь велела гончим завыть.

– Отведите нас обратно.

В небе опять сверкнула молния. Аркан блестящим угрем скользнул Нритти в руку. Амар рядом с ней казался призраком себя прежнего. Друг на друга они не смотрели – Амар поднял сумрачные глаза к небесам, Нритти взирала на детей… с неистовым желанием.

Миг – и они исчезли, оставив после себя лишь круг выжженной земли. Через несколько секунд на том месте проросли маслянистые черные грибы, а там, где недавно стояли дети, вырвались из почвы ядовитые растения – фиолетовые лепестки аконита, ветви конского каштана с бледными бутонами, пурпурный водосбор да скорбная арека.

В горле стоял ком боли, и я отчаянно заморгала, пытаясь сдержать слезы, уже опалившие глаза. От гнева в груди разверзлась бездна. Я отбросила прочь все сомнения. Что бы ни стало причиной моего побега из Нараки, это точно не роман Нритти и Амара. Я не собиралась вновь попадаться в ловушку собственной неуверенности. С этим покончено.

Камала молча шагнула вперед – тощая, как ложная надежда. Но она все равно подтянула меня к себе и позволила орошать слезами костлявую шею.

– Ну-ну, – утешала демоница. – Я готова съесть любого, кто заставляет тебя грустить.

Я против воли рассмеялась.

– В конце концов, может, ты не такая уж фальшивая королева.

Я уставилась на свою кожу, по-прежнему исцарапанную ветвями и покрытую сажей, на поношенные лохмотья и рваные волосы.

– Почему ты так решила?

– Твои глаза… Ты уже не себя ищешь. Теперь ты будешь искать их. Истинная королева знает, что сомнения всепоглощающи и несокрушимы, как лесной пожар. А какие вкусные. Вкусные, вкусные, вкусные. Как манго летом. Слаще плоти новобрачных. – Камала причмокнула губами. – Если не сомневаешься, то и не видишь ничего вокруг.

– Я слишком долго сомневалась, – возразила я, направившись к выжженной земле, где исчезли Нритти и Амар. – Мне нужно в Иномирье. Ты ведь видела – она забрала из человеческого мира детей, которым нечего делать в проклятом царстве, тем более раньше времени.

Камала кивнула:

– Ее голод пуще моего.

Я пристально на нее взглянула:

– Чего она жаждет?

– О, даже не знаю. Может, как и я, костей, но сомневаюсь. Лишь те, кто ничего не заслуживает, хотят всего и сразу.

– Это неправильно.

– Что правильно? Что ошибочно? Слишком сложно, – раздраженно проворчала Камала. – Лучше делай как я и ни о чем не думай. Живи вечным проклятием и как можно проще: не выходи за пределы погребального двора да ешь только те кости, которые сама нашла.

– Как всегда блестящий совет.

– Я стараюсь. Наши поиски закончены? – спросила демоница, подскочив ко мне. – Ты готова вечность лелеять свою боль и стонать над разбитым сердцем? Теперь мне можно укусить твою сочную руку?

Я отшатнулась:

– Нет.

– Хорошо. Потому что я ненавижу вкус трусости.

– Мы никак не попадем в Иномирье.

Камала склонила голову:

– Попадем.

– У тебя брюхо набито сапфирами, а над головой двойная радуга?

– Нет. Но проход может открыть еще кое-что. Жертва.

Еще один путь…

– Но мне нечего отдать.

– Любому есть что отдать. Всегда. Неважно, значит ли оно хоть что-нибудь для кого-то, кроме тебя, главное, чтобы это действительно была жертва…

Камала покосилась на мой карман, где лежал холодный осколок оникса. С последним полноценным воспоминанием. Я держала его возле сердца, ведь, кроме браслета из волос, больше у меня не осталось ничего, связанного с Наракой. Именно оникс привел нас в Чакарский лес и подарил надежду, что для меня хоть где-то есть место в этом мире. И в камне хранилось последнее воспоминание о моей оборванной жизни. Жизни, которую я признала, но с которой никак не могла примириться.

– Почему мы сразу не прибегли к жертве?

Камала глянула на меня лукаво глазом, темным как засохшая кровь:

– А ты бы смогла?

Я поняла, о чем она. Я гонялась за призраками прошлого, пока не увидела Бхарату и Гаури. Но теперь – нет. И все же сожаление острыми иглами кололо сердце.

– Что такое? – спросила Камала.

Я достала камень из импровизированного кармана балахона.

– Я словно теряю часть себя.

– О, глупости.

Я гневно уставилась на нее:

– Ты понятия не имеешь, что там произошло! Не знаешь, каково на мгновение почувствовать себя целой. Словно наконец узнать себя, а в следующую секунду всего лишиться.

– Ну, вообще-то знаю. В том и суть проклятия – без конца напоминать тебе о внутренней пустоте, но не объяснять, как ее заполнить.

Я пристыженно отступила:

– Я сожалею.

– Не надо. Не сожалей ни о чем. Не оплакивай жизнь, которой не знала. Все уже случилось и закончилось. Это расколотая кость, без мяса или памяти.

– Но это ведь была я, Камала.

– В тебе больше одного «я».

– Но…

– Никаких «но». Глупо цепляться за призраков или уже изгрызенную кость. Лучше идти вперед. Оставить позади позабытое и создать себя заново. Я годами таскала на спине духов прошлого, и ничего хорошего или съедобного мне это не принесло.

Я кивнула. Она была права. Души не носили оков. Они не знали национальностей, не присягали на верность. Кем бы я ни была, кем бы ни стала… это только мой выбор. И я его сделала.

– Как приносить жертву?

– Предать земле, окропив кровью. – Демоница кивнула на выжженный круг. – Закопай.

Я изнывала от желания просмотреть последнее воспоминание, но смогла его подавить. Да, это часть меня, но давно отсеченная, и она не должна меня определять. Острым краем камня я уколола подушечку пальца.

– О-о-о-ох, – протянула Камала, – а дашь лизнуть?

Не обращая на нее внимания, я размазала кровь по ониксу и бросила его на землю. Камень упал с глухим стуком. Я опустилась на колени и, склонившись над сияющей точкой воспоминания, погрузилась в него на самую малость, лишь мельком подразнила себя крошечным мгновением прошлого, чтобы тут же отступить.

Затем сморгнула размытые образы – парчовая штора, поднятая рука, – и в груди теплым клубком свернулось осознание, что воспоминание было о ком-то важном. Горячо любимом.

– Вот моя жертва за проход в Иномирье, – начала я дрожащим голосом. – Я отдаю миг прошлого, принадлежащий моему имени, но не духу. Без него я буду менее цельной, и все же пусть суть его, полная обещанной любви и слез, чего-то потерянного и прекрасного, станет достойной оплатой.

Раскопав небольшую ямку, я опустила в нее оникс. Земля поглотила подношение, сверкая бледными нитями корней, точно скрежещущими зубами. В вышине, в чреве небес застонал гром. Мы с Камалой потрясенно переглянулись. Гром никогда меня не пугал, но этот звучал так жутко, словно небо кричало в муках.

Камала резко втянула воздух:

– Смотри!

Я повернулась.

Камень с воспоминанием исчез. А сделанная для него ямка разрослась, и лунные корни расступились, образуя туннель, испещренный кварцевыми прожилками.

– Так вот как… – начала Камала.

– Да, – перебила я, подталкивая ее. – Залезай, залезай!

– Мне под землей неуютно.

– Нет времени! – Я присела на корточки и, подавив дрожь, сунула ноги в яму. Кожу обдало холодом и сыростью – все равно что вспотеть и выскочить на ветер. – Готова?

– Совсем нет…

Я схватила демоницу за поводья.

– Вопрос риторический.

И мы скользнули под землю.

25. Немыслимый голод

Корни цеплялись за волосы, кварц мерцал в стенах туннеля, но так скупо, что впереди все равно ничего не было видно. Я вытянула руки в темноту. Внутренности сжались, как при падении с высоты. Мрак окутал все вокруг густой ледяной дымкой, так что на секунду я даже засомневалась, открыты ли мои глаза.

Я моргнула, крепко зажмурилась и вновь подняла веки, как раз успев разглядеть прыгнувшую навстречу землю. Мое плечо клинком вонзилось в твердь. Свет полоснул по глазам, и боль прошила суставы.

Рядом рухнула Камала. Едва сориентировавшись, она бросила на меня испепеляющий взгляд:

– Ты мне не нравишься.

Я в ответ подмигнула.

Демоница оскалилась.

Ночной базар вокруг нас не просто изменился до неузнаваемости – он исчез. Небо, когда-то расколотое на день и ночь, теперь казалось однородно-черным. Тут и там из земли торчали драгоценные камни, и их холодные отблески сливались с сиянием бледных трупов, свисающих с деревьев в тенистом саду. Испарились прилавки с товарами. Посреди торговой площади беспорядочной кучей валялись сломанные колеса, треснувшие вывески и разбитые склянки. За исключением тех самых высохших деревьев с мертвецами, здесь не было ничего. Призрачное запустение. На помосте, где прежде гандхарвы играли прекрасные мелодии, виднелись следы огня.

А от сада, в котором Амар угощал меня сочными фруктами-самоцветами, остались лишь обугленные пни. Камала ощутимо вздрогнула и огляделась. Где-то на туманных задворках Ночного базара раздался шум – одновременно тихий и оглушительный, как бешеный стук сердца или истошный крик под водой.

– Он здесь.

Мне не нужно было спрашивать, кто.

Я плотнее замоталась в свой балахон. Раскаленный воздух обжигал, но не теплом, а яростью. Земля под ногами тоже изменилась – прежде грубая и ухабистая, теперь она стала гладкой и прохладной. Я глянула вниз, и сердце ухнуло в пятки. Мы шли по отшлифованным костям. Тонкие несимметричные осколки ловко подогнали друг под друга, будто деревянные рейки. Заметив странные зазубрины, словно следы зубов на костяном полу, я резко отвела глаза. Мои сандалии уже давно превратились в изношенные ниточки, и ступнями я чувствовала изгиб каждой кости.

Долетавшие до нас звуки были громкими и хаотичными, совсем не похожими на манящую музыку гандхарвов. Даже воздух казался чужим. Прежний Ночной базар пах тайнами и обещанием приключений, а от воцарившейся здесь преисподней несло приторной вонью переспелых до брожения фруктов и серой.

– Куда делись остальные? – спросила я.

Камала вздрогнула, холка ее покрылась мурашками.

– Скрылись.

– Где?

– В лесах, реках, долинах, – прошептала она, покачивая головой из стороны в сторону. – В любых оставшихся в мире укромных уголках.

Я вспомнила свой прошлый визит на Ночной базар, и как толпа расступалась перед Амаром, и пусть смотрели на него испуганно, но всегда с почтительным благоговением. Он хранил их от бед. И что бы ни случилось сейчас, вряд ли кто-то еще верил, что он сможет их защитить. Я их не винила. Ночной базар лежал в руинах. Из прорех в разорванном небе свисали молнии, слабо мерцая в дымном воздухе. Над черным куполом не было ни солнца, ни луны, ни звезд. На земле виднелись меловые границы квадратной площадки, на которой боролись и боксировали ракшасы. В темном углу шайка безногих бхут раскачивалась в жутком танце под ритм собственных криков. В стороне блестела водная гладь, и что-то скользило под поверхностью… вдруг показались огромные плавники и распахнутая, полная зубов пасть, готовая к укусу. Тимингал [34]. Он не моргал, и я не могла избавиться от ощущения, что глаза его, пылающие голодом, устремлены на меня.

– Я скучаю по двору кремации, – пробормотала Камала, презрительно принюхавшись.

Я ее проигнорировала, горло внезапно сжалось.

На возвышении на терновом троне сидел Амар. В стальных глазах не было ни капли сострадания. Лицо казалось пустым, будто он не мог вспомнить, как сюда попал и что должен сделать. Образы зашелестели под моей кожей, вспышками застили взор. Я видела, как мы плывем по океану к краю земли и Амар накручивает на палец мои черные локоны. Видела, как он стоит на берегу и с улыбкой точно корону водружает мне на голову венок из розмарина и медового мирта. Видела, как сплетаются наши пальцы, чувствовала шероховатость его кожи, слышала свое имя, произнесенное будто молитва.

Рядом с Амаром на троне из человеческих костей расположилась Нритти. Изогнув губы в усмешке и приподняв идеальную бровь, она обозревала разруху.

В воздухе бурлил гул, словно тысячи урчащих желудков. Мучительная боль пронзила мое нутро, заставив согнуться пополам. Рядом запричитала Камала. Перед нами рухнула на колени дакини [35], ее ожерелье из черепов ударилось о землю, забрызгав мои ноги грязью. Пятеро пэев [36] взвыли и вцепились в собственные лица, так глубоко вогнав когти, что хлынула кровь, и они жадно присосались к пальцам.

Я боролась с магией – на всех вокруг наслали заклятье голода. Никогда прежде во мне не просыпался столь неистовый аппетит. Он горел под кожей, под ногтями, скрипел песком между зубами. В горле пересохло, на языке чувствовался привкус затхлого воздуха, но я и его смаковала, желая заполнить внутреннюю пустоту хоть чем-нибудь, чем угодно. Всем.

– Чувствуешь? – спросила Камала, ударив землю копытом, будто голод – лишь легкий зуд, от которого легко избавиться.

Даже если бы я могла ответить, мне просто не дали бы шанса. Впереди, у возвышения, раздался рев.

– Слишком долго нас сковывали правила Иномирья… – провозгласила Нритти. – Слишком долго мы перебивались крошками и объедками, которые бросала нам вселенная. Но я прошу вас потерпеть голод еще немного, прежде чем мы насытимся этим миром. Ради нашей победы я хочу, чтобы вы голодали.

Я вскинула голову. Пока она говорила, я так крепко прикусила нижнюю губу, что во рту появился ржаво-соленый привкус крови. Я слизнула выступившие капли и, вновь сосредоточившись на Нритти, неуверенно шагнула вперед. Ноги скользили и подгибались под тяжестью неестественного голода.

– Согласны! Согласны! – скандировали тысячи голосов.

– Я хочу, чтобы вы страдали, – пропела Нритти.

Шаг. Другой. Еще один. Я волочила ноги по грязи, пробиваясь к возвышению.

– Да! Да! – прогремели голоса.

– Хорошо. Этим вечером в честь моего предстоящего бракосочетания, – умолкнув, Нритти провела пальцем по щеке Амара; он вздрогнул, и сердце мое перевернулось, – я отпускаю вас, куда только пожелаете.

Охвативший меня ужас затмил голод. Я представила, как все эти жуткие монстры с пустыми желудками бродят по моему любимому краю, как ожившие кошмары скалят зубы, созданные, чтобы рвать плоть. В голове промелькнуло решительное лицо Гаури. «Ну уж нет».

Нритти встала, и из-за спины ее вышел мальчик, которого я видела на поляне в лесу. Он взирал на свою госпожу, сияя от счастья и не замечая ни сверкнувшего лезвия, ни хищного изгиба ее улыбки.

– Пусть эта душа откроет нам путь! – крикнула Нритти.

Толпа радостно взревела и волной хлынула к помосту. В спину мне уперлись тела, и я слепо потянулась к Камале. Она ткнулась мордой мне в шею и щелкнула зубами, когда к нам слишком близко подошла чурел [37]. Ступни ее были скручены, пальцы вывернуты в обратную сторону, и заглянув ей в глаза, я увидела в них тоску… Чурел дергала руками в попытке нащупать хоть что-нибудь, кроме пыли на ладонях, и болезненно кривила рот, жаждая набить его пульсирующими сердцами или скользкими органами – чем угодно, лишь бы почувствовать себя живой.

Амар так и не поднял головы. Он был тенью подле Нритти. Я вскочила в седло и склонилась к уху Камалы:

– Беги.

И она сорвалась с места.

Нритти вскинула нож и запела. От голоса ее сердце мое разбивалось на мелкие осколки, но мы не остановились. Все пробивались вперед. Над нами сверкнула молния. Какой-то пэй угодил под копыта. Я не отводила взгляда от Нритти. Я не знала, что случилось с девушкой, которую я считала лучшей подругой. Какими бы ни были причины, они уже давно мхом поросли. Сейчас значение имела лишь развернувшаяся передо мной картина… смех, терзающий мои уши, залитый кровью костяной пол и голод, что выворачивал внутренности и покрывал язык пылью.

Камала встала на дыбы, взмахнув передними копытами.

Я прижалась к ее спине и протянула вперед руку:

– Стой!

Секунду я не знала, услышал ли меня хоть кто-нибудь. Сорвавшееся с губ слово показалось невнятным карканьем. Но воцарилась тишина. Кинжал Нритти звякнул об пол, и невредимый мальчик отступил.

Амар вскинул голову, и впервые после расставания в Нараке мы посмотрели друг на друга. На лице его было все то же выражение, что и в Чакарском лесу. Бесчувственное, но не злое, просто… отрешенное.

Амар выглядел так, будто услышал зов из камня. Чем дольше я смотрела на него, тем больше образов мелькало перед глазами… Вот он идет ко мне, в одной руке хрустальная роза, другая вытянута, чтобы коснуться меня, поскорее преодолеть разделившее нас расстояние. А вот он обнимает меня за талию во сне, два тела, свернувшиеся в тени друг друга.

Но все это видела только я. Амар моргнул, сдвинул брови и отвернулся. Сердце ударилось о ребра. Если бы я сомневалась в его словах о том, что он меня не вспомнит, то теперь сомнения развеялись бы пеплом на ветру.

Для Амара я была незнакомкой.

26. Дуэль загадок

Нритти уставилась на нас, на лице ее не дрогнул ни один мускул.

Я спрыгнула со спины Камалы, кожей чувствуя острые взгляды тысячи глаз. «Думай, Майя». В груди вспыхнула злость. На Нритти, которая вытеснила тех, кто обитал здесь по праву, и привела тех, кто этого права не имел. На Амара, оказавшегося на ее стороне. На ее ложь. Но я подавила всколыхнувшиеся чувства, проглотила гнев, как горький осадок. А затем сделала то, что должен сделать любой пред лицом лжеправителя…

Я поклонилась.

Камала покосилась на меня с мерзкой усмешкой:

– Я знаю, чего она хочет, знаю, чего жаждет, как изголодавшаяся по влаге земля. Зубы ее скрежещут, скрежещут, пахтая звезды. Ты слышишь скрежет, фальшивая садхви?

– О чем ты? – пробормотала я в ответ, так и не распрямившись. – Чего она хочет?

Камала склонилась ближе:

– Тебя.

В воздухе щелкнул хлыст, и, подняв взгляд, я увидела прямо перед собой Нритти. Она склонила голову набок столь легко и равнодушно, что почудилось, будто она сейчас вонзит в меня клинок просто из любопытства.

– Твоего мнения я, кажется, не спрашивала, садхви, – произнесла она.

Я опустила глаза, шея горела. Похоже, Нритти меня не узнала. Не узнала девчонку, которую накормила своей ложью в Нараке. Но на всякий случай я натянула на голову край балахона.

Острие кинжала уперлось в горло, заставив вскинуть подбородок.

– Может, мне лучше использовать тебя вместо мальчика…

Я застыла, подавляя страх, от которого перехватывало дыхание. Я не собиралась радовать ее видом жилки на моей шее, неистово бьющейся о клинок. Я стиснула руки в кулаки, готовая выхватить кинжал, как вдруг другой голос эхом разнесся над руинами Ночного базара.

Амар.

Он стоял, протянув руки. На лицо его набежала тень радости, но в тот же миг исчезла, и теперь выражение колебалось между растерянностью и злостью.

– Пусть говорит, – велел Амар. – Говори, что думаешь, садхви. Ты под моей защитой.

Нритти опустила клинок на пару волосков, но смотрела при этом не на меня, а на Амара. Под ребрами встрепенулась надежда. Нритти взирала на него, как на ручного тигра, вдруг без позволения вспоровшего другому зверю горло. Она взирала на Амара со страхом, и надежда бурным потоком хлынула по моим венам. Никакой плен не укротит дикого тигра. И Амар ничем не отличался. Он был диким. Он был моим.

Оправившись от затянувшегося молчания, Нритти низко поклонилась:

– Как пожелает мой господин. Но если мы не хотим отступать от плана, нам нужна душа. И что может быть лучше души, предложенной добровольно? – Она указала на мальчика на краю помоста, упиравшегося подбородком в прижатые к груди колени и смотревшего на Нритти как на свое единственное спасение. – Взгляни на него, он жаждет смерти. Я должна выполнить его просьбу.

– Ваши чары лишили его воли, – выпалила я, не сумев сдержаться.

Неверный шаг. Камала придвинулась ближе и, ткнувшись носом мне в плечо, раздула ноздри. Защитница. Мне захотелось ее обнять. Рядом ахнула чурел, и разбежались в стороны ракшасы, будто мои слова и их подвергли опасности.

Толпа вокруг рассмеялась, но как-то натужно, принужденно. Нритти склонилась ко мне:

– Мы все равно опустошим верхний мир, так не милосерднее ли убить мальчишку? Или хочешь, чтобы он вернулся и обнаружил разрушенный дом? Потому что так все и будет.

Среди руин Ночного базара я слишком остро осознавала собственную смертность. Мое сердцебиение приводило монстров в восторг. Я была едой. Лишившись крови мальчика, они заберут мою.

– Вы непременно станете величайшей правительницей, госпожа. Но в преддверии вашей победы не окажете ли услугу скромной садхви?

Нритти стиснула челюсть и гневно сверкнула глазами, но кивнула.

– Сыграем? – предложила я. – Вы загадаете загадку. Если я отвечу правильно, то заберу мальчика.

– Что ж, сыграем, садхви, – ухмыльнулась она. – Но если ошибешься, то займешь его место.

– Так жаждешь умереть, юная королева? – прошипела мне на ухо Камала.

– При одном условии, – добавила я.

Нритти прищурилась:

– Каком?

Я перевела взгляд с нее на Амара. Все это время он не отводил глаз от моего лица.

– Я прошу личной аудиенции у Дхармараджи.

Он не выказал никаких эмоций, но кивнул, и эта крошечная победа забилась под ребрами, словно второе сердце. Толпа темных тварей вокруг нас отступила в тень. Кто-то облизывался. Кто-то просто глазел.

– Помощи можешь не ждать, – объявила Нритти.

И склонившись, дернула воздух, будто связку невидимых цепей. Из-за тернового трона вывалился Гупта – весь покрытый грязью, с изможденным лицом. Я кинулась к нему, но Нритти ударила пяткой оземь, и стена ветра отбросила меня назад.

– Ну уж нет, – упрекнула она. – Забери пишачу.

Гупта кивнул. Я пыталась поймать его взгляд, но он словно намеренно отводил глаза. Камала заржала и встала на дыбы, стараясь держаться поближе ко мне.

– Мы договорились, – прошептала демоница мне на ухо. Голос ее дрожал. – Не смей умирать, пока я не куснула пару раз твою сочную руку, как ты обещала. Если умрешь, я тебя убью.

Я силилась улыбнуться.

– Значит, ты воспылала ко мне любовью?

– Как можно воспылать любовью к тому или иному блюду, не более.

Камала пыхтела, но на меня не смотрела. Вскоре Гупта утащил ее прочь. Разбитая надежда покрылась корочкой льда. Ветры теребили кончики моих коротких волос, а одеяние садхви от холода не спасало.

– Какой зверь самый неуловимый? – Нритти водила кинжалом меж пальцами, поглаживая лезвие.

Я нахмурилась. Какая ж это загадка – скорее дело вкуса.

– Наша игра так скоро тебя утомила? – спросила Нритти, вырисовывая лезвием маленькие круги на моей коже.

«Медведь? Слишком неуклюж. Тигр? Слишком заметен». Меж лопатками струился пот. Я не знала ответа на этот вопрос. Я вдруг замерла. «Никто не знает ответа…»

– Самого неуловимого никто еще не видел, – произнесла я, прочистив горло.

Улыбка Нритти превратилась в оскал, зато Амар позади нее чуть усмехнулся уголком губ. Камала засмеялась, топая копытами и мотая головой. Но наша игра еще не закончилась.

Нритти шагнула вперед:

– Я ношу одежду, но никогда не вырасту, кто я?

Я сглотнула страх:

– Одно из двух: речь либо обо мне, либо о камне, заросшем мхом.

Амар на помосте издал тихий звук, который я могла бы принять за смешок, если б позволила слабой надежде расцвести.

– Я доволен ее ответами. Отдай мальчика, – лениво махнул он рукой.

Нритти улыбалась так, будто рот ее полон битого стекла, но повеление все же выполнила: подвела ко мне мальчика и убрала руку с его плеча. В комнате воцарилась тишина. Я потянулась к ребенку, но даже коснуться не успела – Нритти вновь схватила его.

И засмеялась, запрокинув голову:

– Я сказала, что отдам мальчишку. Но не сказала, надолго ли.

Она повернулась и направилась к Амару, и в этот миг я увидела, что к ее шароварам прикреплен не только кинжал – в петле на бедре висел аркан Дхармараджи. Нритти крепко его сжала.

– Нам нужна душа, мой господин. Ты сам сказал. Если я сделаю, как ты просишь, то пусть садхви займет место мальчика. Душа за душу.

Теперь Амар не смеялся. Мышцы его шеи напряглись, отчетливо заиграли желваки. Но он промолчал. Нритти так сжимала аркан, что костяшки ее пальцев побелели. Она контролировала Амара. Я с трудом сдержала рычание.

Нритти торжествующе обернулась ко мне:

– Нет добровольной жертвы – нет уговора.

Камала заржала, вырываясь из хватки Гупты. Я потупила взор, стук сердца отдавался в ушах, и тут я увидела свои сандалии – грязные, стоптанные, расползшиеся по швам, – и ухмыльнулась. «Не волнуйся, Камала, – пронеслась мысль. – Я не умру».

– Пожертвую все, что имею, – сказала я, глядя только на Амара. Затем сорвала сандалию и бросила ее к ногам Нритти: – Вот, добровольно, не душа, так хоть подметка.

Камала разразилась хохотом, и эхо безумного смеха, отскочив от стен, рассеялось средь темных тварей Иномирья. Они так и стояли неподвижно, раззявив рты, только глаза и метались от меня к Нритти и обратно. Ответить она не успела, прерванная громким лязгом.

Амар быстрым движением поднял сандалию и оттащил меня от Нритти, железной хваткой вцепившись в руку. Но я чувствовала, как… его трясет. Чувствовала кожей.

– Меня устраивает обмен. Отпусти мальчика, – произнес Амар бесстрастно. – А вот ее ждет темница в недрах Нараки. – Он повернулся к Нритти: – Она оскорбила твою честь, такое нельзя оставлять безнаказанным.

Кровь отхлынула от моего лица. Чешуйчатые и шершавые руки стянули меня с помоста. Я пиналась и брыкалась, пытаясь освободиться, но монстры держали крепче иных оков. Амар молча наблюдал за всем с тернового трона, сидевшая рядом Нритти лучилась самодовольством.

* * *

Монстры Иномирья бросили меня за железную дверь, утопающую в узловатом стволе огромного баньяна. В следующий миг царящий снаружи гул оборвался, и наступила тишина. Стены темницы мягко озаряли светящиеся мотыльки. Я задрожала от страха, осознав, что меня убьют…

И огляделась в поисках спасения. За спиной обнаружилось большое обсидиановое зеркало вроде того, что я видела в комнате с древом воспоминаний. В отражении переливались каменные коридоры Нараки.

– Ты не садхви, – раздался голос.

Вскинув голову, я ошеломленно уставилась на возникшего прямо передо мной Амара. Он помог мне встать на ноги, и я отвела глаза, не в силах смотреть на него. От непривычно равнодушного выражения на его лице сердце рвалось на части.

Амар вцепился в мой подбородок, заставляя поднять взгляд.

– Не надо лгать мне. Кто ты такая?

Слезы обожгли глаза, и я дала ответ настолько правдивый, что он эхом отозвался в каждом уголке моей души:

– Не знаю.

Амар выпустил мой подбородок, но не отступил.

– Ты хотела поговорить со мной наедине. Почему?

«Потому что люблю тебя». Но сейчас не это было главным. В любой миг сюда могла ворваться Нритти. Ей только и надо стиснуть в руке аркан, и Амар окажется бессилен. Может, я и не могла спасти нас или наши чувства. Но могла спасти его. И Гаури.

– Ты должен вернуть свой аркан, – сказала я тихо, но настойчиво и покосилась на дверь. Сердце стучало все яростней. – Нритти управляет тобой. Я тебя знаю. Ты бы никогда не затащил тысячу детей в чертоги мертвых и не выпустил бы чудовищ в мир людей. Сила в равновесии, помнишь?

Амар отступил на шаг, лицо его побледнело, черные глаза сузились до щелочек.

– Я не просил мудрых советов, фальшивая садхви. Ты меня не знаешь.

Сердце разрывалось от боли. Кажется, я наконец поняла, каково быть призраком. Это когда говоришь, а рот полнится потерями. Это когда цепляешься за эхо и молишься, чтобы слова еще хоть что-то значили.

– Я знаю твою душу. – Голос мой надломился. – Все остальное – лишь украшение.

– Ты странно на меня влияешь… почему? – тихо спросил Амар. – Рядом с тобой я вспоминаю то, о чем забыл.

Я опустила руки. Где-то среди болтавшихся на мне желтых лохмотьев скрывался укромный уголок ткани, а в нем – порванный браслет из волос. Я достала его из кармана, сотрясаясь всем телом, до самых костей.

Потянувшись, Амар обхватил ладонью мой затылок. Я вздрогнула. Я и забыла, сколь холодны его руки – будто душа зимы запуталась в этих пальцах. Амар впился в меня взглядом, и в нем отразилась вся безвозвратность смерти… ярости и ужаса, сошедшихся в вечном бою. Амар изучал меня, и я точно знала, что он ищет…

Себя.

Я скрутила оборванные концы браслета вместе, почти касаясь сплетенными локонами его кожи. У меня не было ни ожиданий, ни планов, ни стратегий. Я шла вслепую, цепляясь за угасающую надежду, ибо только она у меня и осталась.

– Ты как-то сказал, что твоя душа никогда не забудет мою, – сказала я, надев браслет Амару на запястье. – Теперь вспомнил?

Он резко втянул воздух, будто прорвалось что-то внутри, и браслет на его руке воссиял пойманной звездою.

– Джаани, – выдохнул Амар, уставившись на меня.

И схватился за грудь. Лицо его озарила изумленная улыбка. Я широко ухмыльнулась в ответ, и показалось, будто сам воздух сплетается вокруг лентами, притягивая нас друг к другу. Амар зарылся пальцами в мои волосы, приподнял мое лицо. Я жадно подалась навстречу, но тут улыбка его дрогнула, лоб болезненно сморщился, колени подогнулись…

– Что такое… – начала я, покачнувшись к нему.

В распахнувшуюся дверь вошла Нритти, наши глаза встретились, и наконец стало ясно, почему она старалась не смотреть на меня. Все это время она знала, кто я такая.

– Позволь мне самой тебя убить, – промолвила она, доставая кинжал. – Я уже сказала всем снаружи, что ты соблазнила Дхармараджу. Они накинутся на тебя, как рассвет на остатки ночи, и я даже пальцем не шевельну, чтобы почтить твою память.

Нритти умолкла и одарила меня такой улыбкой, что в груди все заледенело.

– Я не стану вытирать твою кровь. Не стану тебя оплакивать. Мне будет плевать. Поверь, – продолжила она, поглаживая лезвие, – лучше умереть от моей руки.

Нритти перевела взгляд на Амара – тот опустился на колени, держась руками за сердце.

– Прекрати, – сквозь зубы процедила я. – Верни ему аркан. Ты его убиваешь!

Она склонила голову набок, рассматривая острие, и спокойно ответила:

– Нет, не убиваю. Пока. Дхармараджа слаб.

Нритти натянула аркан, и Амар дернулся. Дыхание его участилось, лицо побледнело.

– Хватит! – крикнула я и бросилась на Нритти, но она отшвырнула меня к стене легким поворотом запястья.

Голова моя с громким стуком ударилась о металл. Нритти рассмеялась, перебирая витую веревку белыми пальцами.

– Мне не доставляет удовольствия давить муравья. Но ты довольно занятная букашка. И все потому, что всемогущий Дхармараджа совершил глупую ошибку.

– Какую ошибку? – едва слышно прошептала я.

– Когда-то ты хорошо меня знала. Знала самую мою суть. Зачем мне выдавать секрет до того, как игра закончится? – Нритти шагнула к Амару.

Я изо всех сил пыталась добраться до него первой, но с каждым шагом лишь отдалялась, пока не прижалась к противоположной стене комнаты.

– Говоришь, я убиваю его? – Склонившись над Амаром, Нритти переводила взгляд с него на кинжал. – Кто я такая, чтобы выставлять тебя лгуньей?

Я в отчаянии вскрикнула. Но даже самый истошный вопль, какой я только могла исторгнуть, был бесполезен против остроты клинка. Парализованная, я беспомощно наблюдала, как Нритти вонзает кинжал Амару в сердце. Он содрогнулся, тело его напряглось, мышцы шеи резко обрисовались под кожей. Глаза закатились, сверкнув белками, но потом Амар все же сумел сосредоточить взгляд на мне.

– Джаани, – выдохнул он с дрожащей улыбкой.

Затем дважды коснулся губ рукой, сжал грудь над сердцем и затих. Я моргнула, сдерживая слезы, и еще один крик вырвался их моего горла. Горе раздирало меня на части, словно заживо отделяя душу от тела. Я превратилась в средоточие ярости и боли.

– Не переживай, подружка, – успокоила Нритти, выдергивая кинжал из груди Амара.

Тот вышел с тошнотворным чвакающим звуком. Желудок перевернулся. Какими бы чарами Нритти ни прижимала меня к стенке, дрожать конечностям они не мешали.

– Я не брошу тебя томиться здесь в одиночестве. Позволь избавить тебя от мучительного горя и закончить свою работу. Это большая честь, правда. Ты будешь последней, кто умрет. А затем смерти не станет.

27. Спутанные нити

Нритти еще раз взмахнула рукой, и я рухнула вниз, ударившись коленями о стоптанную землю. Тело пронзило болью, в ушах зашумела кровь. Я уставилась на Амара, распластавшегося на полу с раскинутыми руками. На запястье, точно лунный камень, мерцал браслет из волос. Глаза Амара были устремлены в бездонный потолок над нами. Бессмертие не спасло, когда чары Нритти превратили его лишь в слабое эхо самого себя. Это хуже смерти.

По земле скользнула тень Нритти. Она шла за мной. Я поползла к Амару, чтобы обнять его в последний миг своей жизни, но остановилась. Нритти именно этого и хотела. Этого и ждала. Но она ошиблась. Она приняла мою силу за слабость. Я любила Амара. Любила так сильно, что страх мой обернулся неистовой яростью, а боль – надеждой.

Я не ринулась к нему не потому, что любила и потеряла.

Я ринулась от него, потому что любила. И не собиралась терять.

Нритти швырнула мне вслед тошнотворную волну магии. Я запнулась, ноги подкосились. Языки пламени лизнули стены, населяя мир вокруг жуткими тенями. Но я не остановилась. И не оглянулась. Взгляд мой был прикован к обсидиановому зеркалу, мерцающему в дальнем конце комнаты. Порталу, отражавшему каменные чертоги Нараки.

Все ближе и ближе…

Ступни стучали по земле, жар обжигал легкие. Миг между побегом от Нритти и попаданием в Нараку растянулся как терновые заросли, и каждый шип болезненно впивался в кожу, и каждый был острее предыдущего. Пока наконец руки мои не коснулись прохладной поверхности зеркала. Обожженные пальцы скользнули по гладкому стеклу… и я надавила…

* * *

Украденное мгновение перехода из одного мира в другой приподняло волосы на затылке и скрутило внутренности узлом, но я прорвалась. И вот уже портал за спиной дрогнул и почернел.

Я очутилась в одном из бледных коридоров Нараки. Вдоль каменных стен покачивалось пламя фонарей. Заметив в нише поблизости небольшую статуэтку майны, я схватила ее и изо всех оставшихся сил швырнула прямо в зеркало. От центральной пробоины во все концы побежали тонкие трещинки.

Я не знала, надолго ли это задержит Нритти, но должна была попытаться осуществить задуманное. Я не могла противостоять ее магии. Смертная как-никак. И она считала это слабостью, не сознавая главного.

Коли я смертная, то где-то в гобелене притаилась моя нить. А значит, я могла освободиться от власти гобелена. И вернуть силу, коей когда-то обладала, чтобы все-таки одолеть Нритти.

Я сморгнула слезы, пытаясь стереть из памяти распростертое на земле тело Амара. Он не умер. Это невозможно. Я промчалась по дворцовым коридорам и влетела в тронный зал. На залитый кровью пол. Тяжелый воздух пыльным плащом опустился на плечи. Небо над Наракой пылало зловеще-желтым, а по карнизам и выступам, потрескивая, расползался ледяной узор.

Стоило переступить через порог, и внутренности знакомо напряглись, вынуждая отвернуться от окна. Гобелен. Притяжение его ничуть не уменьшилось, а некогда тихая пульсация превратилась в безумные судороги. Чем дольше я смотрела, тем сильнее закручивался и извивался узор, образы растворялись и перекраивались. За доли секунды на моих глазах нити выцвели до белизны кости, вздыбились над полотном и сложились в перекошенную форму слона, который печально покачал головой и взмахнул хоботом, собирая грозу.

«Айравата».

Узор наполнился цветами, и каждая шелковая или шерстяная нить изогнулась выжженным ландшафтом хорошо знакомого мне королевства…

«Бхарата».

Снова и снова являл гобелен мне новые образы: то запрокидывала голову лошадь с выпирающими ребрами и гранатовыми глазами, то карабкался на трон юноша, то Гаури неслась на коне сквозь мрак, то тянулись вдаль бесконечные ряды клеток в недрах Нараки… и в каждой кто-то дрожал, ждал, недоумевал. Я даже видела отца в сплетении нитей. Он хмурил лоб и скользил пальцами по зеркальным стенам темницы, гадая, когда же уже отправится на перерождение. И я видела себя. Не бывшую королеву, давным-давно повелевающую гобеленом, а сгорбленную горем и прожитыми годами старуху все в тех же шафрановых лохмотьях садхви; она рассказывала сказки всякому, кто готов был слушать.

По щекам катились слезы. Гобелен издевался надо мной. Каждый образ так и предлагал упасть на колени и признать, что я не могу их всех спасти. Что даже себя спасти не в силах. Я попыталась успокоить разбушевавшееся сердце.

Не издевался… гобелен меня испытывал. Это ведь не пророчество. Не какое-то гадание на нитевидных потрохах. Просто узор. А узор можно изменить.

Где-то в этих бурлящих дебрях затерялась и моя нить.

И мне пришлось мысленно распускать полотно, создавая черную дыру, которая все ширилась и ширилась. Я шагнула вперед, поддавшись зову гобелена, позволяя ему петь мне, рассказывать о своих секретах, обвиваться вокруг моих лодыжек. Позволяя наполнять меня до краев и вести к самой себе. Я вытянула руки, глубоко вдыхая и медленно выдыхая, и отринула все звуки, гремевшие на заднем плане, – звон разбитых зеркал, хлопанье дверей. Пальцы мои скользили по гобелену, над нитями, принадлежавшими не мне, и вдруг… я почувствовала ее. Будто укол в сердце, как от легкого испуга. Будто слово, застрявшее в горле.

Я подалась вперед, впиваясь в гобелен жадным взглядом. Кожа покрылась испариной, дыхание увлажнилось. Моя нить оказалась цвета индиго – гладкая и блестящая, словно маслом смазанная. Но она зацепилась за что-то, переплелась с другой нитью, раскаленной добела и переливчатой.

«Нритти».

Я собралась с силами, зная, что произойдет, когда я коснусь гобелена. Я вспомнила, как переворачивалось нутро, когда много дней назад меня затянуло в судьбу Викрама. Вспомнила, как гобелен изучил меня и счел недостойной. Вспомнила чужое прошлое, мерцающее точно бьющееся сердце в моих руках. Тогда было очень тяжело, а ведь это всего одна душа. Теперь же мне предстояло погрузиться сразу в две жизни.

Нити обожгли ладонь. Взор заволокло пеленой боли, и я покачнулась, ноги заскользили по пыльному мрамору, и тело увязло в пламени адского гобелена. Я крепче стиснула обе нити, и руку словно насквозь прожгло. Я закричала, но сама себя не услышала. Комната упивалась моими воплями.

Кожа на ладонях шелушилась и облезла. Меня вскрывали и вынимали из тела каждую косточку, чтобы освободить место для воспоминаний… воспоминаний, толстых как стволы, тонких как молнии, мшистых и клыкастых, твердых и скользких. Воспоминаний, принадлежавших мне и Нритти. Воспоминаний, которые жаждали вернуться. Жаждали так, что поглотили меня с головой.

Нити позвали, и я ответила…

Было слишком поздно поворачивать вспять.

28. Потерянные имена

Я вспомнила свои потерянные имена. Развернула их, разглаживая потертые складки, и вдохнула аромат звездных вечеров и дождливых сумерек. Нритти солгала. Я не была якшини, живущей на опушке леса. Я была чем-то гораздо большим. Я прижала потерянные имена к груди…

Ямуна. Имя обрушилось на мои лодыжки – солоноватое, мощное – рекою, полной черепах, сверкающей звонкой водою. Силой, способной захлестнуть.

Ямини. Имя коснулось ледяной рукой моего сердца, теплого как свежевыплавленные звезды, брошенные в морозную тьму зимней ночи.

Имена придали мне сил. Наделили собственной историей. Раскрыли еще один секрет обо мне, и я собиралась узнать их все. Я распахнула глаза и тут же прищурилась от яркого сияния двух образов, сливавшихся в одну картину.

* * *

Нритти танцевала в Патале [38], уголке обширного Иномирья, лишенном солнца и луны, но ярком и искристом, точно драгоценный камень. Она танцевала для сотен королевских дворов. Довольная. Счастливая. Гордость всех дэвов и асуров. А потом она встретила Ванаджа, младшего сына смертного короля, которого привели в Иномирье за его роль в победе над пятью ракшасами, терзавшими священные земли.

Ванадж полюбил Нритти.

И она полюбила его.

И в подобной неге рождается опустошение.

* * *

Долгие годы они провели в объятиях друг друга. Бродили по лесам, жили отшельниками в мраморном ашраме, окруженном лишь душистыми фруктовыми деревьями. И никто не ворчал на них недовольно, кроме серебристых рыбок в ближайшей реке. И ничто не прерывало их занятия любовью, кроме рассветов и голодного урчания их желудков.

* * *

А затем началась война меж двумя расколовшимися семьями.

И Ванаджа отозвали домой.

* * *

Нритти стояла во дворце Нараки, обратив некогда прекрасное, а теперь опустошенное и изможденное лицо к тронам, на которых сидели мы с Амаром.

– Ты должна помочь мне, сестра. Он умирает. Я точно знаю. Я исчерпала все средства. – Голос ее дрогнул. – Подвергла себя строжайшей аскезе. Умоляла каждого мудреца. Я больше ничего не могу.

Амар посмотрел на меня, и мое сердце сжалось. Я знала, что значит этот взгляд. Отказ. И я уже видела, как мерцающая нить Ванаджа растворяется в необъятных просторах гобелена. Увы, ничего нельзя было изменить. В иных нитях не оставалось пространства для маневра – ни в жизни, ни в смерти.

И Нритти прочла все это на моем лице.

– Предательница, – прошипела она.

– Зачем ты так, сестра? – взмолилась я. – Здесь даже мы бессильны. Но я могу отправиться за его душой и скроить его заново. Нужно лишь подождать немного, и на свете снова появится Ванадж.

– Я. Хочу. Его. Вернуть.

– Невозможно, – мягко произнес Амар. – Мы понимаем твою боль, но…

Нритти рассмеялась и округлила глаза:

– Вы? Ничего вы не понимаете. Ни один из вас. Сидите тут и повелеваете жизнью и смертью, будто для вас это лишь глупая детская игра.

Лицо Амара окаменело, он встал:

– Ничего нельзя изменить.

– Нет, можно! – закричала Нритти, вцепившись в волосы. – Ему необязательно умирать! Кто дал вам право решать? Кто наделил способностью отнимать жизнь? Смерть бесполезна.

Она шипела, осыпая нас проклятиями. Она не желала слушать. А потом я искала ее, день за днем, год за годом. Я часами вглядывалась в гобелен, выискивая нить Нритти, но та словно испарилась.

* * *

Я видела, как Нритти бродит по погребальным дворам и оскверняет древние храмы. Как шагает по перенаселенным деревням, что-то бормоча себе под нос. Стоило ей к чему-нибудь прикоснуться, и будь то кора дерева, коровья шкура или лоб младенца – их охватывал жар. Она приходила безмолвно и оставляла за спиной хаос. Сеяла его повсюду, разбрасывая кругом ярость, словно леденцы.

Апсара с золотистой кожей и сияющими, как хрусталь, глазами исчезла, сменившись не менее красивой, но жуткой и обескровленной своей копией. Я видела, как она следила за мной через обсидиановое зеркало, с помощью которого мы когда-то общались.

Я видела, как она прижимается к нему и рычит:

– Однажды твое несовершенство вылезет наружу, как тень, крадущаяся за телом. Однажды гордость твоя разобьется, как стекло. И когда это случится, я буду рядом, чтобы забрать причитающееся мне по праву.

* * *

Я вспомнила страшное решение, выпавшее на мою долю. Один дэв был проклят на перерождение в теле простого смертного. Я взвесила его воровскую душу, измерила его жизненную нить, спряла его судьбу и смерть и начертала эту истину на его лбу. За свои ужасные преступления он получил ужасный конец – гибель на поле боя, с ложем из стрел вместо погребального костра. Он не найдет жены. Не посадит ребенка на колени, не познает радости любви. Зато люди будут прославлять его за мудрость. И когда истечет его земное время, небеса вновь примут дэва в свои объятия.

И покуда я так спряла, спела и записала, так и случилось.

* * *

Гневные слухи поползли по Иномирью, дескать, рани Нараки оскверняет титул дурными решениями. Я не обращала на них внимания.

Но обращал Амар.

– Если оставить все как есть, они возьмут дворец штурмом. Я не могу этого допустить. Мы должны поддерживать неприкосновенность равновесия.

Я замерла. Слова его звучали до странного холодно и отрешенно.

– Ты веришь им?

– Конечно, нет, – пренебрежительно отмахнулся Амар. Но я уловила дрожь в его пальцах. – И тем не менее мы хранители покоя. Нас должно волновать их мнение.

– Почему? Оно ничего не изменит.

– Это твоя… – он осекся, – наша репутация.

* * *

Совет собрался в прославленных дворах над облаками, где по углам грохотал гром, а каждый трон венчали молнии. Воздух, залитый солнцем и величием, казался невероятно ярким. Многорукие дэвы допрашивали меня, раскинувшись на резных облаках и потягивая божественную сому [39] из золотых кубков.

На протяжении всего допроса Дхармараджа стоял рядом, словно шелковая тень защищая меня от ослепительного света. Я верила в себя, а уж с поддержкой Амара никто не мог оспорить мое решение.

– Как можешь ты быть столь жестока? – воскликнул один. – Зачем лишать его жены в земной жизни?

– Его жена с ним не переродится. Другой я ему не дам.

Женщина с сияющей, точно рассвет, кожей растянула губы в дрожащей улыбке за белой вуалью.

– А как же его братья? Разве они не участвовали в краже? – спросил другой.

– Участвовали.

– Так почему ему придется вытерпеть целую человеческую жизнь, а они проведут в том мире меньше года?

– Потому что они были пособниками, а не зачинщиками преступления. Именно он сильно оступился, потому и должен прожить там дольше всех.

Дэв за моей спиной топнул ногою, и позади него сверкнула молния.

– А ты что скажешь, Дхармараджа? Как защитишь решение своей королевы?

Я вспомнила, как разглядывала толпу с высоко поднятой головой, уверенная в своей неуязвимости. И вспомнила, как развеялось это чувство, когда мой муж сказал:

– Если вы сомневаетесь в ней, я предлагаю агни-парикшу. Огонь всегда рассудит.

Дэвы одобрительно закивали. Испытание огнем. Унижение прожгло меня насквозь. Я выпустила руку Амара, и между нами разверзлась бездна.

* * *

Предательство горечью разъедало горло, и призрак его преследовал меня повсюду, глумясь надо мною даже из зеркала. Как Амар мог так поступить со мной? Как мог усомниться во мне настолько, чтобы подвергнуть насмешкам и осуждающим взглядам всего небесного мира? Все это время Амар молчал. Кровать наша остыла, а вместе с нею и мое сердце.

* * *

Я вспомнила ночь, когда проснулась в одиночестве, с глазами, все еще опухшими от слез. Постель наша была пуста, а по комнате эхом разносился голос. Я слышала свое имя из зеркального портала, которым мы как-то пользовались с Нритти. Я бесшумно шла по коридорам, распущенные волосы цеплялись за новые сосульки, свисающие с мраморных карнизов.

Нритти ждала меня. Я подбежала, чтобы обнять ее, даже не заметив красных пятен на ее пальцах и прилипшего к коже гнилостного смрада. Я была слепа.

– Я прощаю тебя, – безучастно промолвила она. – И я пришла предупредить.

– О чем?

– Твой Дхармараджа отвернулся от тебя, сестра.

Слова ее стали ядом, и я позволила ему разлиться по венам, одурманить, пока мысли мои не заполнило одно лишь предательство мужа.

* * *

Нритти скармливала мне образы через обсидиановый портал. Показывала Амара, рвущего нити точно горла, злорадно взирающего на осыпающиеся с гобелена жизни. Он игнорировал мои слова и только и ждал возможности применить агни-парикшу, чтобы навеки меня изгнать.

– Ты для него была лишь темной игрушкой, – убеждала Нритти.

И я поверила.

* * *

В день агни-парикши лицо Амара заливал свет.

– Я верю в тебя, любовь моя. – Он провел пальцами по моей скуле. – Это положит конец всем слухам. Убережет тебя от злословов. Знаю, последние наши дни были холодны, но после испытания все снова станет как прежде.

Сердце мое рычало, но лицо не выражало ничего.

– Я тебя не разочарую.

На суд мой собрались все жители Иномирья. На мне было белое траурное платье. В полумраке Ночного базара тускло мерцали фонари, озаряя резкие черты зрителей, блестящие рога да чешуйчатую кожу. Огромные ракшасы терпеливо ждали, крепко сжимая в руках оружие. Если я провалюсь – меня свергнут. Если пройду испытание – они прекратят кровопролитие в человеческих королевствах.

Священное пламя вырвалось из земли огненными лентами, извиваясь, хватая за руки. Я посмотрела на Амара. Суровое лицо его светилось надеждой. Казалось, я знала, на что. Но ошиблась.

Агни-парикша вцепилась в меня горящими когтями, разрывая нутро. Выйду из этого пламени невредимой – и докажу, что достойна королевского трона. И я не сомневалась, что выйду. Вопрос был в том, что делать дальше. И пока я горела, горела и горела, в висках стучали слова Нритти: «Он желает твоей неудачи, сестра. Он не представляет, насколько ты сильна. Когда пройдешь испытание – исчезни. Покинь его ужасное царство. Пусть сам о себе заботится. Пусть рыдает. Пусть страдает. Начни заново. Со мной».

Нритти скормила мне столько образов… Амар танцует с прекрасной нагайной в морском дворце, сотканном из стекла. Амар вздрагивает от моего прикосновения. Дым и горе тлели на моем языке. Ложь заполнила каждый уголок моего разума.

Я не помню, когда закончилась агни-парикша. Помню только, как появилась пред толпой по щиколотку в пепле. И под оглушительный рев – ликующий или негодующий, радостный или яростный – ушла. И помню, как Амар, изогнув темную бровь, взирал на зрителей с гордой улыбкой на лице, словно иного исхода и не ожидал.

И я долгое время думала, что он притворялся.

* * *

В Нараке меня встретил праздник. Каждый зал искрился серебром, пол устилали стеклянные цветки и лепестки. Дворец мерцал, будто окутанный водой, и лунный свет пробивался сквозь решетчатые окна. На столах ждали сладкие кафировые сливки и фисташковые пирожные на золотых блюдах. Но я ни к чему не притронулась.

– Разочарован? – холодно спросила я.

Амар обнял меня за талию:

– Я всегда в тебя верил. Убедить нужно было лишь внешний мир.

– Лжец, – прошипела я, вырываясь из кольца его рук.

– Что это значит?

– Ты унизил меня. Швырнул толпе, как падаль стервятникам. И как стервятники, они клевали меня.

Голос стал хриплым и ломким. Я ненавидела Амара. Ненавидела за то, что он от меня отрекся. Ненавидела за то, что нуждалась в нем.

Он стиснул челюсти и отступил на шаг.

– Я поступил так, чтобы подавить инакомыслие. Чтобы обезопасить тебя. Мне было стыдно просить тебя пройти агни-парикшу.

– Так стыдно, что ты решил отдалиться от меня, едва потребовав суда?

Амар казался оглушенным.

– Я Дхармараджа не без причины. Я не хотел подвергать сомнению свою беспристрастность, оказывая тебе поддержку. Ты наверняка об этом знала.

– А если бы я не справилась?

– Ты не могла не справиться. Потому я и не волновался. Тебе предначертано было стать королевой этих земель. Нам предначертано править вместе. Вечность.

– Я лучше умру, чем стану править рука об руку с трусом.

От Амара во все стороны зазмеились тени.

– Трусом? – прошипел он. – Трус бежит от трудного решения, принятого теми, кто любит его больше всего на свете. И коли я проявил трусость, то и ты тоже, джаани. Но мы можем начать заново. Давай просто больше не будем вспоминать об этом времени.

Он вновь попытался меня поцеловать, но я вырвалась.

– Я видела, как ты сам распускаешь слухи по Иномирью. Видела, как утешаешься в чужих объятиях. И если пройти агни-парикшу значит провести вечность с тобой, то я бы предпочла жизнь простой смертной.

Комната заполнилась влажным липким мраком.

– Что за лживые наветы, – пробормотал Амар.

– Я не доверяю тебе.

Он отшатнулся, будто от удара.

– Неужто ты совсем утратила трезвость суждений? Если ты действительно не веришь в истинность моих слов, тогда тебе здесь не место.

Мы уставились друг на друга сквозь выросшую меж нами стену ярости. Тишина ширилась, укрепляя наши слова до нерушимости железных оков.

– Когда-то я думала, что ты любишь меня, – сказала я срывающимся голосом. – А теперь отказываюсь жить в твоей тени до конца вечности.

Амар неверяще вглядывался в меня обсидиановыми глазами и наконец сердито указал на дверь:

– Тогда уходи!

* * *

И я ушла.

Шагнула в озеро перерождения, позволив воде смыть прежнюю жизнь, но наложив на себя то же проклятье, из-за которого подверглась агни-парикше. Вдалеке взревел Амар. Завыл. Взмолился. Но этого было слишком мало. И слишком поздно.

* * *

Я яростно моргнула, и образы развеялись. На ладони моей извивались, точно змеи-близнецы, две обжигающие нити. Голова трещала от всего увиденного и осознанного. Я жадно прислушивалась ко лжи и ни разу не усомнилась в ее истинности. Я позволила подозрениям взять верх и заплатила страшную цену.

Я крепче вцепилась в нити. Теперь нужно было освободиться от власти обозленной апсары.

Снаружи небо пульсировало желтизной, и мраморный пол дворца изнемогал от жары. Издалека донесся слабый треск, и сердце екнуло. Нритти добралась. В любую минуту она могла ворваться в тронный зал и сразить меня своей мощью, и я – по-прежнему бессильная и смертная – проиграю.

Я потянула за нити, но они не двинулись с места. Легкие мои наполнились огнем. «Нет. Нет, пожалуйста… не сейчас». Гобелен изучал, взвешивал и с любопытством ждал итога. Под сокрушительным потоком его магии разум мой раскололся. Образы засвербели под кожей, вонзились под ногти, сдавили ноги. Я слышала голос Нритти, исходивший от полотна: «Недостойна». И мои собственные мысли вторили ей эхом, а сердце сжималось от боли.

А потом я остановилась. Да, это моменты моего прошлого, но не они меня определяют. Нельзя позволять сомнениям вновь мне навредить. Пора принять себя такой, какая я есть, а что гораздо важнее – такой, какой еще могу стать. «Ты должна доверять себе. Доверять своей сути», – всплыли в голове слова Амара. Тогда я его не послушала, но теперь…

Я уставилась на гобелен, наконец осознав, почему он не принял мои прикосновения. Он не знал меня, потому что я сама себя не знала. И потому я заговорила, словно здороваясь:

– Я Майя, Ямуна и Ямини. Я испуганная девушка, бурная река и воплощение ночи. – Гобелен отпрянул от моего твердого, чистого голоса, словно испуганный зверь. – Я была забытой принцессой, упрямой королевой и фальшивой садхви. И я не желаю быть привязанной к полотну.

Меня окутало спокойствием. Я больше не видела разъяренного неба над Наракой, не слышала звона разбитого стекла в коридорах. Я скользнула в миг вне времени, предназначенный лишь для меня одной, священный и неприкосновенный… драгоценный, как я сама. Крепко ухватившись за свою нить, я осторожно выпутала ее из судьбы Нритти, промолвила:

– Моя жизнь принадлежит мне.

И потянула.

29. Конец. И начало

Свет сочился сквозь мою кожу, как вода. Свет сжимал пальцами прорехи в моей сути, залатывал трещины и овраги воспоминаниями, пока я не наполнилась цветами, звуками, жизнью. Отступив от гобелена, я ощутила… тяжесть. Как будто все это время существовала бесплотным духом в поисках самой себя.

Но пришла пора покинуть этот лимб. Принять свет, который не был ни изгнан, ни запятнан, лишь похоронен внутри меня, и ждал мгновения, когда он снова понадобится. Гобелен задрожал. Почудилось даже, что по коридорам эхом разнесся вздох облегчения. Передо мной судорожно извивались нити, складываясь в совершенно другой образ… Амар. Глаза его все еще были открыты и слепы, но я знала, что он не потерян. Гобелен пытался что-то мне сказать. Я вспоминала последние мгновения с любимым, его последний жест… Он назвал меня «джаани», а затем дважды коснулся губ и опустил руку к сердцу.

И тогда до меня дошло. Я поняла, почему Нритти не могла его уничтожить.

Я ведь его джаани. Его жизнь. Убей меня – и Амар станет бесполезной тенью самого себя.

– Я спасу тебя, – прошептала я его образу.

Гобелен истаял, уступив место зеркальному порталу, отразившему Иномирье. Я видела распростертое тело Амара, ожидающее меня, и уже почти шагнула на ту сторону, но замерла, заслышав скрежет стального лезвия по мрамору.

– Я тебя нашла, – с издевкой пропела Нритти.

Я не сразу обернулась. Голос ее рябью промчался сквозь разум. Несмотря ни на что, я скорбела по ней. Скорбела по нам. По двум девушкам, что сидели на берегу реки, вылавливая черепах и жемчуг. Я собрала всю эту скорбь в горсть… и отпустила.

– Я не пряталась, – ответила я и наконец повернулась.

Нритти побледнела:

– Ты… ты изменилась.

Я глянула вниз. Да, изменилась. Но не внешне. На мне не появилось шикарного наряда, как на Нритти, браслетов на запястьях или сверкающих диадем в волосах. Но по коже моей скользили чернильные облака, плавно растворяясь в розовом золоте и сливовом бархате. Теплые звезды осыпали мои ладони пыльцой, а у лодыжек танцевали грозовые тучи. Меня окутывал свет.

– Как и ты, – мягко заметила я. – Думаешь, этого хотел Ванадж? Он любил тебя.

Нритти вздрогнула и отшатнулась:

– Любил. А ты его не спасла. Ты была слишком слаба, чтобы помочь мне хоть в чем-то.

– Нет, дорогая. Слабой была как раз ты.

Я посмотрела мимо нее на разоренный Ночной базар по ту сторону портала. Сейчас бы в небе танцевать на пару солнцу и луне, но наверху клубилась только липкая тьма. И я устала от тьмы. Я закрыла глаза и представила манговую рощу за окном моих покоев в гареме. Представила сладость поцелуя Амара, свирепый взгляд Гаури, леденящий кровь хохот Камалы. Все эти мгновения стали частью меня, и они обладали силой, какая хаосу и не снилась – то была сама жизнь, мощная и пульсирующая.

Я встряхнула ладонями, позволяя магии пролиться с кончиков пальцев на землю, и золотые лужи растянулись между мной и Нритти, ослепляя светом и силой. Она закричала, прикрываясь руками. И в тот же миг аркан Дхармараджи, вырвавшись из ее хватки, взмыл в воздух. Я потянулась…

…и поймала его.

Я усмехнулась. И на сей раз не оглядывалась, чтобы посмотреть на утраченное. Я уперлась ладонями в гладь зеркального портала и, чувствуя, как под ребрами снова встрепенулась надежда, толкнула…

* * *

Я вывалилась из портала. Звуки оглушали. За пределами комнаты, где лежал Амар, толпа голосила о войне и крови. Насланный Нритти голод не рассеялся. Наверное, даже усилился. Еще немного, и монстры прорвутся сквозь барьеры Иномирья и вопьются зубами в человеческие королевства.

Я не могла этого допустить. Как и остановить их в одиночку.

Я подтянула Амара ближе. Впервые душа моя не изнывала от отсутствия… чего-то. Я была цельной. Зажили все раны на моем раздробленном сердце. Сверкающие нити гобелена прошлись по трещинам в моих воспоминаниях и снах и залили их цветом. Я смотрела на Амара, и меня переполняла любовь. Я любила его с силой тысячи жизней, и, вновь вернувшись ко мне, чувство это стало лишь крепче.

Я вложила в его ладонь аркан. Щеки Амара вновь порозовели.

– Ты тоже моя жизнь, – промолвила я и припала к его губам.

Руки мои обдало теплом, а следом – морозным холодом. Амар зашевелился на моих коленях, резко сжал ладонь и, тряхнув головой, моргнул. Медленно, словно приближаясь к чему-то хрупкому и священному, он прошелся взглядом по нашим переплетенным пальцам, затем по моему плечу и шее и наконец посмотрел мне в глаза. Теперь мы действительно видели друг друга.

Ни звезды с их тайными наречиями, ни земля с ее звучными песнопениями не знали языка, зародившегося в пространстве между нами. То был язык сердцебиений, переплетенный с ритмом долгих страданий и раскаленной надеждой на бесконечное будущее. Амар жадно вглядывался в мое лицо, скользил пальцами над моими скулами, губами, ключицами. Но не касался. Лишь судорожны вдыхал.

– Ты настоящая? – все же сумел он выдавить. От голоса осталась одна только тень. – Или просто иллюзия? Последнее мое наказание за то, что сбился с пути?

– Я не иллюзия, – ответила я, глядя Амару в глаза.

Он смотрел так неистово, что душа моя обнажалась, отдаваясь на его суд.

– Я думал, что потеряюсь навсегда, – прохрипел Амар и притянул меня к себе, путаясь пальцами в моих волосах.

Он прижимался к моим губам так, будто мечтал об этом долгие жизни, а когда отстранился, на лице его изгибалась хрупкая улыбка, а в моем сердце эхом пульсировал поцелуй.

– Ты спасла меня.

– Ты сомневался, что смогу?

Амар поколебался.

– Я никогда не сомневался в твоих способностях. Лишь в желании. Когда я наконец сумел вернуть тебя, то боялся, что ты снова уйдешь. И так и не объяснил ничего. Прости меня…

– Я не позволю нам жить сожалениями о былом, – перебила я. – Я знаю свое прошлое. А теперь хочу узнать будущее.

Он улыбнулся и потянулся за новым поцелуем, когда комната вдруг содрогнулась. Хлипкие стены пошли трещинами и раскололись. Обсидиановое зеркало перед нами треснуло пополам, но за миг до этого из него вывалилась Нритти. Увидев нас, она низко зарычала и прошипела:

– Только не снова.

Амар попытался защитить меня, но я выскользнула из его рук и встала. Я не нуждалась в защите. А вот Нритти – очень даже. Амар улыбнулся и тоже поднялся. Топнул ногой, и стены вокруг нас рухнули. Со всех сторон хлынул шум Иномирья. Чары Нритти почти пошатнули мое равновесие, но я смогла удержаться.

Всех и вся снедал голод. Он ясно читался на лицах потусторонних существ. Ракшасы размером со слонов опускались на колени и набивали рты грязью. Даже великий тимингал утратил покой и бил хвостом по озерной глади, заливая Иномирье водой. Я наблюдала, как демон с бычьей головой вспарывает рогами землю, и живот скрутило. Если Нритти не отведет их в человеческий мир, чтобы утолить жажду крови, они сами проложат туда путь.

Мой взгляд отыскал в толпе две неподвижные фигуры: Гупту и Камалу. Едва заметив меня, Гупта отпустил лошадь, да так и стоял, выпучив глаза и улыбаясь от уха до уха. Камала пофыркала, погремела копытами и только потом подскочила ко мне. Я обхватила ее за шею и уткнулась лицом в густую гриву.

– Определенно, фальшивая садхви, но не фальшивая королева, – сказала демоница, прижимаясь ко мне в ответ.

Все глаза, словно свет фонарей, оторвались от грязи и устремились к нам. Потусторонние существа косились, зыркали, смотрели открыто и замирали, нахмурившись, будто при виде нас с Амаром вспоминали нечто важное, о чем давно позабыли. Я шевельнула пальцами. Тьма растеклась и выцвела, как чернила на странице. Пространство вокруг нас нуждалось в починке. Я чувствовала каждую трещинку, каждый кусочек, изломанный хаосом, точно раздробленную кость. Где-то под смрадом пота и засохшей крови все еще таился аромат волшебных фруктов. Где-то за этими рваными полосками ночи лунные лучи путались в молниях и мерцали неугомонные звезды. Я могла все исправить.

В Иномирье воцарилась тишина. Одни существа покачали головами и отступили. Другие бросили оружие и пали ниц. Но большинство все же не сдалось так легко, а повернулось к Нритти в ожидании приказов.

– Ты зашла слишком далеко, – произнес Амар.

Она хмыкнула:

– Ты пока даже не представляешь, на какие разрушения я способна.

– Мы не дадим тебе проявить эти способности, – сказала я.

Амар шагнул ближе. Не замер за спиной и не выбежал вперед, но встал подле меня как равный. Наши пальцы переплелись, и его прекрасное лицо посуровело.

– Что будем делать, джаани?

– Вернем свет.

Амар усмехнулся и, сосредоточившись, изогнул ладонь, будто удерживал невидимую сферу. Меж пальцами его закружился тонкий лучик света и вращался все быстрее и быстрее. Нритти зарычала и выбросила перед собой руки. Но я оказалась проворнее. И сильнее.

Она завизжала, призывая близстоящих ракшасов и бхут, и яростно указала на меня пальцем. Монстры не двинулись с места.

– Да что с вами не так, идиоты? Ай, забудьте! Сама все сделаю. Слабаки, – негодовала Нритти, отвернувшись от съежившихся прихвостней. – И когда я стану рани всех миров, то найду вас всех, каждое жалкое подобие монстра, и покажу, что такое настоящий ад.

– Для этого, – вмешалась я, – тебе понадобится некоторый опыт.

Нритти гневно сверкнула глазами и изогнула губы в презрительной усмешке:

– И ты собираешься меня научить? Да ты ничегошеньки не знаешь о власти.

– Позволь возразить.

С ладоней моих сорвалась магия, искрящимися лентами обвивая руки и ноги, пока под ее тяжестью конечности мои не согнулись. Я глубоко вдохнула, ощущая движение жизни вокруг себя, будто потоки льющегося сквозь призмы света. С одной стороны в толпу ринулся Гупта, оглушая ракшасов и асуров костяными свитками. С другой – Камала оскалила зубы и, тихонько посмеиваясь, вырвала глотку ракшасу с бычьей головой. Я ощущала силу Амара рядом со своей – тенью моего света, ритмом нашей общей мелодии. А впереди, в незнакомом пространстве, я чувствовала Нритти. Сила ее была искаженной беззвездной чернотой и скорбью, но в моей магии крылось нечто большее… надежда.

По воздуху разнесся гул, и Ночной базар превратился в немыслимую арену. Ракшасы размером с горы бросились на Гупту и Амара. Книжник с легкостью уходил от их неуклюжих ударов, и чернильные завитки дыма, срываясь с его пальцев, опутывали ракшасов и пэев, и те с остекленевшими глазами опрокидывались наземь. Гупта танцевал кругами и разил врагов липкой ослепительной чернотой. Порывы ветра сбивали ракшасов с ног, и они лавиной проносились по рядам восставших существ.

Нритти закричала и взмахом руки вырастила перед собой столпы тьмы. Когда она метнулась сквозь них, отражение ее размножилось и рассеялось. На Ночной базар обрушились теневые стрелы.

Нритти не волновало, в кого она попадет. Я с ужасом наблюдала, как стрелы находят самые невероятные цели: пэя, сражавшегося на ее стороне, – он умирал, захлебываясь кровью и растерянно моргая; извивающихся нагов с распахнутыми змеиными капюшонами, что обнажали клыки размером с ятаганы.

Восстанием потусторонних тварей завладел хаос – они бросались друг на друга, утратив чувство общего врага. Кровь заливала землю Ночного базара, и та жадно принимала подношение, не отдавая взамен ничего, кроме влажных клочков грязи и пепла. К треску молний и грохоту грома в небесах добавилась какофония стука копыт и скрежета сцепившихся рогов. Над местами, где исчезала демоническая кровь, вяло поднимался пар.

Я призывала магию кончиками пальцев, пока она не сгустилась вокруг нас плотным облаком. И тогда… я отпустила ее, позволив силе рассеяться над руинами Ночного базара, укрепить надтреснутые балки и выкачать прогнивший мрак из самых потаенных уголков. Амар рядом со мной выпустил из рук сформировавшийся алмаз света. Тот ударился о землю, и даже воздух замер. Тут и там рассыпались сияющие точки. Вспышка – и кожу опалило жаром. Послышались крики…

Сквозь шум и гвалт мы с Амаром нашли друг друга взглядами. Вокруг нас, с грохотом пробивая землю, взмыли стены. Свет пел, разливаясь по полу, а где-то там по Ночному базару эхом разнесся оглушительный треск. Усмешка Нритти померкла, бледная кожа выцвела до белизны. Она застыла посреди крика, с искаженным ртом, и в безумных глазах мерцало нечто среднее между опустошенностью и злостью.

Магия в моих руках задрожала от ярости. Я сплела чары и раскрыла ладони, позволив нитям волшебства опутать Нритти с ног до головы, пленить, укрыть полупрозрачной оболочкой из пепла и речного ила.

Не уничтожена, не побеждена… но скована.

Отныне она никому не навредит.

Стоило нам одолеть Нритти, как и все потусторонние монстры потерпели крах. Тьма кричала, но и ослепительный свет ревел в ответ, поглощая звуки и тела. Он омыл нас, и пусть ноги мои крепко стояли на земле, сердце в груди ухнуло, как при резком падении. Над нами раскинулось знакомое небо Ночного базара – с одной стороны сияло солнце, с другой луна. К нам подлетел Гупта, воздев над головой доску для письма, точно меч. Я обняла его, а когда отстранилась, в глазах книжника блестели слезы.

– Я скучал по тебе, родная, – сказал, вытирая их грязным краем своей разорванной мантии.

Я сжала его плечо:

– И я по тебе тоже.

Следом подскочила Камала с красными от крови губами.

Я поклонилась ей:

– Можешь укусить меня за руку, если хочешь.

Она мотнула головой, указывая на павших демонов вокруг:

– Сыта по горло. Однако все же хочу кое о чем попросить…

– О чем?

Камала склонилась до самой земли и заговорила тихо и робко:

– Я бы могла остаться с тобой. Если примешь. И даже есть никого не буду. Такое вот обещание. Если только ты сама не попросишь кого-нибудь съесть. В таком случае убедить меня не составит труда.

Я притянула ее к себе и обняла:

– Оставайся.

Когда мы пожали множество рук и обняли множество людей, Амар оттащил меня подальше от шума – обратно в комнату с хлипкими стенами и треснувшим зеркальным порталом, тускло мерцающим в полумраке. Нас разделяла лишь горстка воздуха, да и тот казался иллюзией. Мы были куда ближе – две души, сшитые вместе светом.

Амар скользнул ладонью по моей щеке, и кожа моя запела. Целых две любви к нему я несла в своем сердце. Одна – пережиток другой эпохи. Вторая – бесформенная и горячая, как новорожденная звезда. Сплетение всех загадок и всех песен. Думаю, Амар чувствовал то же самое, потому как следующие его слова прозвучали почти с обидой:

– Ты обманчива, моя королева. В один миг – пригоршня света, а в другой – уже крылатая ночь. – Он улыбнулся. – Я бы хотел познать все твои тайны, если позволишь.

– Попробуй, но все тебе ни за что не познать, – ответила я. – У меня тысяча улыбок, сотня форм. Не говоря уже обо всех моих именах.

Амар прижался ко мне вплотную и жадно припал губами к губам.

– Тогда я рад, что впереди у нас целая вечность, – сказал и углубил поцелуй.

Когда мы сумели оторваться друг от друга, я прильнула к его груди и прислушалась. Прислушалась к ритму его сердца и к тому, как мир снаружи разгоняет тени. Прислушалась к собственным ощущениям от отсутствия маминого ожерелья меж ключиц, гадая, висит ли сейчас холодный сапфир на шее Гаури. Я слушала, как земля латает раны, как свет густым потоком струится по разрушенному Ночному базару. И понимала, что впереди еще тысяча нерешенных задач – восстановление торговых прилавков, забота о гобелене… – но на миг позволила себе сосредоточиться лишь на стуке сердца Амара и на наших переплетенных пальцах.

Я была свободна.

Целостна.

Я была королевой Нараки.

Благодарности

Эта книга не увидела бы свет без помощи многих и многих людей. Мне не хватит слов, чтобы поблагодарить всех и каждого, но некоторым хотелось бы сказать отдельное спасибо.

Моим родителям (Мэй и Хитешу), брату и сестре (Джаешу и Монике) и кузенам: спасибо за путешествия через всю страну, экскурсии к амишам, жуткие филиппинские акценты, поиски мифической «пристани», безграничную любовь и терпение, атаки коварных хищников и целые колодцы вдохновения. Люблю вас.

Бабушки и дедуля (Аполлония, Виджья и Рамеш) и тети и дяди (Алпа и Алпеш, Анита и Камлеш): спасибо за сказки на ночь и заботу, за книжки с картинками и игру на фортепиано – именно вы зародили эти истории в моей голове. Шив и Пуджан, Сохум, Киран и Алиса: вас благодарю за неиссякаемую дерзость, за то, что всегда чувствуете, когда мне нужна помощь, за ласковые допросы и любопытство и за то, что стали моими первыми читателями. Кавита Наллатамбхи: спасибо, что взяла на себя роль талантливой старшей сестры и вдохновляла меня писать с малых лет.

Виктории Гилрейн спасибо за чудеса нашего детства, за завтраки в пять утра и долгие телефонные разговоры. Нив Секар – за чай со стимулирующими пищеварение печенюшками и философские размышления о сказках и искусстве, которые всегда заканчиваются хохотом. Бисмах Рахмат – за советы по французскому, яичницу до отвала и погружение в хип-хоповский сленг.

Мисс Диана Коскик, миссис Сандра Слайдер, доктор Джим Морей, доктор Гарри Руше и доктор Бонна Вескот – я глубоко признательна за ваши мудрые наставления и советы.

Моему агенту, Тао Ле, спасибо за веру в эту историю, за многократное перечитывание, за критику и картинки с кроликами для восстановления душевного равновесия. Моему редактору, Эйлин Ротшильд: с нашего первого телефонного разговора я знала, что не доверю эту книгу никому другому. Команде SMP: возможность поработать с вами – огромная удача.

Терре Лемей: для меня честь называть тебя подругой. И эта история, и все мое творчество зиждутся на твоей проницательности и отчаянной вере в меня. Спасибо Элле Дайсон и Николь Слоунвайт за чтение моих жутких первых черновиков! Ваши замечания помогли мне раскопать зерно этой истории. Кэт Говард спасибо за неоценимое наставничество, поразительный критический анализ и вдумчивые советы обо всем: от юридических тонкостей до стилистики.

Также благодарю и крепко обнимаю потрясающих блогеров, которые поделились своими эмоциями и впечатлениями о моей книге и подарили мне читателей. Рейчел (блог «A Perfection Called Books»), Никола В. (блог «Queen of The BookShelves»), Лиран (блог «Empress of Books»), Крис (блог «My Friends Are Fiction»), Мишма (блог «Chasing FaeryTales»), Адрианна Циммерман (блог «LifeWritings»), Пили (блог «InLoveWithHandmade») и Кит Кат (блог «Let The Pages Reign»).

И наконец, Аман Шарма Джаан – спасибо тебе за надежду на полночные чаепития, лисьи уши в ореоле дождя, невероятные снежные заносы и потерянные города. С тобой магия становится реальной.

Примечания

1

Титул индийского монарха.

2

Девочка-пастушка. В ряде традиций кришнаизма гопи почитаются как вечные спутницы и возлюбленные Кришны.

3

Свечи.

4

Демоническое существо, хоть и не всегда злое.

5

Тюрбан.

6

Древний индийский обычай, когда девушка выбирает мужа из списка или из числа прибывших на смотрины женихов.

7

Девочка, посвященная божеству при рождении или по обету, живущая и служащая при храме до конца своей жизни.

8

Старшая сестра.

9

В индуизме божества низкого ранга, иногда называются демонами, титанами, полубогами, антибогами, гигантами.

10

Небесные нимфы – танцовщицы, духи воды и облаков.

11

Индийский творожно-сливочный десерт.

12

Ма́кара – мифическое морское чудовище, «морской дракон» или «водяной монстр».

13

Человеколев. В индуизме Нарасимха рассматривается как олицетворение божественного гнева.

14

Свободная рубашка до колен. Традиционно носится с kurta-paijama (легкими свободными штанами, затягивающимися на шнурке вокруг талии), шароварами и дхоти.

15

Кинна́ры – полубожественные существа, описываются как люди с конскими головами или птицы с головами людей. Принадлежат к свите бога Куберы и, как и гандхарвы, являются небесными певцами и музыкантами.

16

Дочка.

17

Париджата – в индийской мифологии коралловое дерево, одно из райских древ, появившееся вместе с другими диковинами при пахтании богами мирового океана.

18

Жена раджи, княгиня, королева.

19

Наан – пшеничная лепешка.

20

Дхал – традиционный веганский индийский пряный суп-пюре из разваренных бобовых.

21

Бируанг, он же малайский медведь.

22

Птицы из семейства скворцовых.

23

История Нарасимхи и Хираньякашипу (санскр. «имеющий золотые одежды») – одного из асуров, описываемых в пуранических текстах индуизма.

24

Бронзовые или латунные бубенчики, прикрепленные в несколько рядов на манжете, – ножные браслеты танцовщиц.

25

Наследник, молодой царь.

26

Духи природы в индуизме.

27

Са́дху (муж.) и са́дхви (жен.) – термин, которым в индуизме и индийской культуре называют аскетов, святых и йогинов, более не стремящихся к осуществлению трех целей жизни индуизма: камы (чувственных наслаждений), артхи (материального развития) и даже дхармы (долга). Садху и садхви полностью посвящают себя достижению мокши (освобождения) посредством медитации и познания бога. Они часто носят одежды цвета охры, которые символизируют отречение.

28

Неупокоенные духи умерших, зачастую не получивших должного погребения.

29

Плотоядный демон, обитающий в местах кремации покойников.

30

Духи-мужи, часто изображаются небесными музыкантами при дворе богов.

31

Катха (санскр.) – рассказ, повествование.

32

Ма́ндапа, также читается как «мантапам» или «мандапан» – в индийской архитектуре это открытый зал с колоннами или павильон для публичных ритуалов.

33

Шальвар-камиз, сальвар-камиз – традиционный индийский наряд, состоит из трех частей: штанов (шальваров), длинной блузы (камизы) и, как правило, большого платка.

34

Мифическое морское чудовище.

35

Злобные и вредоносные духи женского пола, которые пьют кровь младенцев, насылают на людей безумие, портят скот и причиняют множество бедствий.

36

Демоны-вампиры, предпочитающие кровь воинов на поле боя.

37

Женщина-призрак, умершая во время родов или беременности из-за халатности родни; чурелы возвращаются ради мести и высасывают кровь из родственников мужского пола.

38

Пата́ла, или била-сварга – в космологии индуизма семь низших планетных систем вселенной, населенных нагами, дайтьями, данавами, якшами и другими божествами, противостоящими богам, живущим на небесах.

39

Золотой нектар, даровавший богам бессмертие.

Content

Рошани Чокши
Звездная королева

Часть первая. Пропавшая принцесса

1. Не призрак

2. Уроки молчания

3. Любимые дочери

4. Незваная гостья

5. Дарованная свобода

6. Свадьба

7. Ночной базар

8. Дворец между мирами

9. Оборот луны

10. Мальчик с двумя нитями

11. Цветение мрамора

12. Сад из стекла

13. Комната, полная звезд

14. Лев в колонне

15. Жилы магии

16. Древо памяти

17. Чудесное наследие

18. Наконец-то правда

Часть вторая. Забытая королева

19. Садхви

20. Облачный мост

21. Бхаратская воительница

22. Вечности и миги

23. Одно на двоих созвездие

24. Хозяйка леса

25. Немыслимый голод

26. Дуэль загадок

27. Спутанные нити

28. Потерянные имена

29. Конец. И начало

Благодарности

Примечания