Олег Рой

Верь в меня

© Резепкин О., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Памяти моего сына Женечки посвящается

Часть 1. Нисхождение

Но как они, познав Бога, не прославили Его как Бога и не возблагодарили,

но осуетились в умствованиях своих, и омрачилось несмысленное их сердце;

называя себя мудрыми, обезумели, и славу нетленного Бога изменили в образ, подобный тленному человеку, и птицам, и четвероногим, и пресмыкающимся, – то и предал их Бог в похотях сердец их нечистоте, так что они сквернили сами свои тела.

Они заменили истину Божию ложью, и поклонялись, и служили твари вместо Творца,

Который благословен вовеки.

Послание к Римлянам 1:21–25

Глава 1. Свой жизни путь пройдя до половины…

Пробуждение писателя. Петля. «Виденье гробовое». Незнакомка.

…Ее смех поддразнивал, распалял, увлекал за собой в опасную, но такую сладостную игру, что Денис, даже если бы хотел, не смог бы найти в себе силы отказаться от того ядовитого плода, которым соблазняла его та, что сейчас властвовала над ним. Она, казалось, имела на него все права, распоряжалась его телом, словно он был не человеком, не мужчиной «активно за сорок», не известным писателем, а искусно вылепленной из плоти игрушкой, неведомыми силами могущей чувствовать и осязать.

Он ощущал неуловимую, горькую сладость ее духов, чей дух будто свился с длинными прядями ее черных волос. Он чувствовал, как эти длинные, шелковистые волосы щекочут его тело – грудь, живот, а затем и бедра. Он знал, что пропал, и отчего-то совершенно не сокрушался по этому поводу.

Сейчас, лежа на широкой кровати, поверженный и побежденный, Денис наслаждался своим поражением. Его буйное писательское воображение рисовало перед ним пленительные аллюзии. Вот он – монах, павший в схватке с суккубом, а она – обольстительная демонесса, явившаяся к нему среди ночи. Неплохой эротический роман бы получился! Немного скандала, пару капель запретного и порядочная горсть откровенности – убойный коктейль. Когда-то приятель Михаил предлагал Денису писать «клубничку», но тогда эта идея показалась начинающему писателю глупой. Она и сейчас оставалась таковой, но рядом с Маргаритой даже самые абсурдные фантазии играли новыми красками.

Он протянул руку и коснулся смутно белевшей в темноте груди. Нежнейшая кожа, слегка прохладная на ощупь и такая белая… Как писали в классических романах – лилейно-белая. В одно мгновение любовница схватила его запястье своими хрупкими, но удивительно сильными пальцами и отвела его руку, пригвоздив к подушке. Подхваченная волной страсти, Маргарита плавно покачивалась над ним, выплывая из сумрака как призрак, со своей белоснежной кожей. Призрак наслаждения, дымка экстаза.

Она умела, о, она многое умела! Была способна растягивать наслаждение, чтобы в одну секунду обрушить его на партнера как неудержимую волну. Эта ведьма играла на знакомых ее опытным рукам струнах, зная до точности, когда остановиться, а когда продлить ту мелодию, от которой трепетало его мужское естество.

Денис сходил с ума. В буквальном смысле слова. Достаточно было ему днем вспомнить одну из ее ночных штучек, и его пронзало весьма ощутимое желание. Как в такие минуты он был смущен! Упаси бог, чтобы шаловливые мысли пришли в голову тогда, когда рядом кто-то был. Денис краснел, смущался и отворачивался. Ни дать ни взять вчерашний школьник! Или, как говорила Маргарита, похотливый баран. Он было обиделся на нее, когда она впервые назвала его так. На что Марго обезоруживающе расхохоталась, заставив обиду рассеяться как дым. Она высунула кончик язычка, в чьей кошачьей розовости было пополам и остроты, и нежности известного рода, при воспоминании о которой у Дениса и вовсе снесло голову. Он мог думать только об одном. «Похотливый баран и есть, – хрипло прошептал он, затем засмеялся и добавил, неуклюже защищаясь под видом комплимента: – Это ты меня таким делаешь!» – «Ja, ja, natürlich», – ответила Маргарита, с милейшим немецким акцентом. Даже каблучками черных туфелек щелкнула и снова рассмеялась. Всегда она могла уложить его на обе лопатки – хоть в фигуральном, хоть в буквальном смысле. Как сейчас, например.

Танец ее бедер, скользящая шелковистость длинных волос, трепет налитой груди – все это сливалось перед Денисом в водоворот, тянувший его ко дну. И он падал, разлетался на щепки, хотя все его нутро рвалось ввысь, к пику, к долгожданному финалу. Этот финал не замедлил последовать, сорвав и с его, и с ее губ переливчатый протяжный стон. Женщина… Она роскошная женщина, черт его раздери!

Денис потянулся к партнерше и тут же отпрянул. Шутка серебристого лунного света или его собственного разгоряченного экстазом воображения – но в одну секунду ему почудилось, что на бедрах его и вправду примостилась ведьма, чья налитая грудь и белая шея отливают голубой чешуей. Он чуть не вскрикнул, когда она приложила два пальца к его губам и улыбнулась. Между синеватой кромкой губ скользнул змеиный язык. Денис дрогнул и сморгнул. И вот он вновь видит капризные губы со следами помады, темно-карие, с изредка появляющимися золотистыми бликами глаза…

– Маленький распутный барашек. – От пота у Дениса слегка завились короткостриженые волосы, отчего он и вправду сейчас напоминал барашка. Только не распутного, а немножко напуганного.

Она улыбнулась, кривя губы в какой-то похабно-коварной ухмылке, а затем одним выверенным броском, как змея, приникла к нему и впилась зубами в его плечо. Больно! Марго всегда умело и больно кусается. Но никогда не оставляет следов. Никогда. Черт ее знает, как у нее это получается. Но как же он ее хотел… До безумия. Что за женщина! Вот уж воистину – ради которой стоит умереть. Или как там говорят в рекламных слоганах к комиксам?

Денис не помнил. Ну и ладно. Плевать! Он был оглушен. Маргарита соскользнула с кровати, оставив его одного – растоптанного и распростертого. Сил хватило лишь на то, чтобы повернуть голову и взглянуть на свою мучительницу.

Он видел в своей жизни многих женщин, но мало кто восхищал его так, как Маргарита. Дело было вовсе не в идеальных формах или подкорректированном в спортзале теле, хотя тело его любовницы и, по совместительству, помощницы, пиарщицы и «вечного двигателя» всего литературного труда он мог бы без преувеличения назвать идеальным. Ощущалась в ее движениях некая воистину кошачья грация, природная сексуальность, куда более важная, нежели чем все изящные линии и плавные формы, вместе взятые. Сейчас, например, Маргарита, собираясь в душ, завязывала длинные черные волосы в узел. Эти движения, не раз воспетые художниками прошлых веков, возбуждали не меньше, чем раскованные виляния бедрами. Денис, до сего момента утомленный донельзя, встрепенулся и потянулся было к соблазнительнице, но та, сделав шаг прочь, расхохоталась:

– Э, нет! Хорошенького понемножку!

– Маргарита! – он попытался придать голосу твердость истинного самца, но получил в ответ еще один взрыв смеха.

– Ты сегодня и так потрудился на славу, мой барашек. Подумай лучше о серьезных вещах. Например, о твоей главной рукописи. Она скучает без твоего внимания. Нельзя же столько времени отдавать твоему бесшабашному скандинаву! – Марго покачала головой, фыркнула не то досадливо, не то смешливо и продолжила уже на пороге ванной комнаты: – Ты молодец! Не могу удержаться, чтобы который раз не поздравить тебя с успехом. Маховик раскручен. Правда, и работать тебе придется в два раза быстрее. А пока отдыхай. Набирайся сил!

Последнюю фразу она сдобрила красноречивой ухмылкой и скрылась за дверью ванной. Денис снова откинулся на подушки.

«Разбаловала она меня, – лениво подумал он под шуршание душа. – Утром бы не забыть постирать постельное белье… Скотина я все же…»

Да, скотина, но, черт возьми, как хорошо! Хорошо быть разбалованным такой женщиной, как Маргарита. Она никогда не оставалась у него на ночь. Даже если финал их любовной битвы приходился на последние часы ночи – любовница никогда не соглашалась на его джентльменские уговоры оставить ее у себя ночевать. Усмехаясь краешком губ, спешила в душ, быстро одевалась и исчезала, только он ее и видел. Как-то раз Денис попытался проявить твердость, на что Маргарита ответила: «Не провожай, сейчас самая охота!» – и он тогда так и не понял – шутит она или серьезна. Впрочем, ответ на этот вопрос Денис нашел быстро – когда однажды Марго достала любимую мини-плеточку о тринадцати хвостах – с золотой рукояткой и пластиковыми шариками на кончике каждого хвоста, – он понял: нет, не шутит. От извращенности Маргариты веяло чем-то откровенно ведьмовским.

* * *

Она никогда не оставляла в квартире Дениса предательских мелочей – тюбик помады, расческу или резинку для волос. Из-за подобной безделицы однажды спалился его сокурсник и лучший друг Михаил – любовница засунула под подушку свои лиловые трусики-стринги. Этот предмет интимного гардероба был обнаружен супругой Михаила Ольгой. За находкой последовал грандиозный скандал, который привел бы к разводу, если бы друзья Михаила до конца отдались бы на волю разбушевавшихся чувств. Ольга сочла за благо закрыть глаза на этот промах мужа, а сам Михаил поклялся себе впредь быть более осмотрительным и не водить рассеянных подружек домой. Ибо чревато.

Забавно, но после Маргариты даже не оставалось шлейфа ее духов. Денис никогда не мог уловить, какой у нее был запах – ни цветочный, ни цитрусовый, ни пряный. Неясный, но манящий, кружащий голову. «Чем пахнут твои духи?!» – однажды не выдержал он. «Это не духи, это флюиды! – расхохоталась она. – Для привлечения таких похотливых маленьких барашков, как ты… ну, не дуйся!»

Она никогда не ныла, как те, что изнывают от отсутствия мужского внимания и любви: «А ты меня лю-убишь? А когда ты приде-о-ошь?!» – и никогда ничего не просила – ни поездок, ни подарков, ни цветов. Напротив, любила дарить сама, чаще всего нужные и добротные вещи – крошечный диктофон, ежедневник, электрическую зубную щетку последней модели для выездов на многодневные семинары. Компактную, но вместительную сумку-планшет, для тех же выездных мероприятий. И всегда отмахивалась на его возражения: «Не забивай свою гениальную голову. Мне все это ничего не стоит. Думай над текстом!»

Иногда Денис чувствовал себя ущербным, маленьким и ничтожным – подростком, попавшим в мир взрослых. У Маргариты всегда все было схвачено. Она знала нужных людей, нужные места, у нее никогда не возникало проблем. Казалось, если перед ней маячила какая-либо цель, Марго просто протягивала руку и брала нужное, словно спелый плод.

С одной стороны, глядя на эту силу, вера Дениса в себя и собственную самодостаточность таяла, подобно снежному кому на весеннем солнышке. С другой же – чего при таком раскладе он мог еще желать? О чем ему под такой опекой переживать? Ухожен, сыт, семья в полном порядке. Гуляй, как говорят, не хочу.

Когда Денис оставался у Маргариты… о, это была сказка.

К примеру, фантастический секс, о существовании которого он знал только по фильмам «для взрослых» (сначала он называл их так, а потом стал именовать «фильмами для извращенцев»). Когда Денис впервые переступил порог квартиры Марго и стал осматриваться, взгляд его пал на стенд, оббитый темной, с коричнево-шоколадным отливом, кожей. Стенд был увешан ошейниками, плетками разных видов и предметами, напоминающими мухобойку, которые, как узнал Денис, прогуглив, называются «флоггер». Денис не стал простодушно интересоваться, любит ли Марго собак, он вовсе не был наивным и понял, что девушка увлекается садомазо-развлечениями. Она же, проследив за направлением его взгляда, подмигнула:

– Что, заинтересовался?

– Не знаю… – пожал плечами Денис. – Пожалуй, да. С познавательной точки зрения, конечно.

– Хорошо, потом покажу тебе кое-что, – снисходительно пообещала она. – Но тебе это вряд ли нужно, и углубляться мы в эту тему не будем, не твое это. Конечно, прежде чем властвовать и приказывать, надо научиться повиноваться самому. Ты удивишься, узнав, сколько «сильных мира сего» на досуге сдаются на милость слабых женских рук с кнутом или стеком. Но пока путь радостей кнута не для тебя.

Но потом они все-таки углубились, и Маргарита показала Денису, каким сладким может быть повиновение. Он и не подозревал, насколько это возбуждает, но она вела себя как воспитательница в детском саду – не запрещала, однако мягко уводила в сторону, чтобы переключить его внимание:

– Мужчина должен использовать свои сильные стороны, а на этом фронте ты быстро выдохнешься и пойдешь ко дну, у тебя начнется депрессия. Я бы хотела видеть тебя успешным писателем, а не игрушкой для доминирующих дамочек вроде меня – ты очень мягкий и ведомый, уж извини, солнышко. Слушайся меня, кто тебе еще правду скажет, кроме друга… Ты мастер слова, писатель, властитель дум – не думай, что я льщу или шучу, ты ведь и сам чувствуешь, где твое, а где – нет. Нельзя питаться одним острым перцем, так и ножки протянуть недолго.

От этих разговоров Вишняков быстро распалялся, но столь же быстро и прогорал, и она безжалостно пригвождала: «Говорила я тебе? Каждый должен заниматься своим делом!»

Утром его ожидал кофе в постель, выключенные телефоны и включенный макбук под нос: «Давай, стучи по клавишам, трудяга. Стучи быстро. Закончишь с этой мелочью, будешь писать о главном…» Потом следовал ненавязчиво подсунутый под тот же нос ланч, который поглощался писателем без перерыва, по ходу работы. Часа в четыре Денис устало отодвигался от компьютера, выбираясь из придуманного им мира Олафа-варвара.

– Добро пожаловать в реальность, – улыбаясь, говорила Маргарита, и он вспоминал, что голоден. Затем следовал новый нырок в псевдоскандинавский эпос, а выныривал Денис вновь в объятия Маргариты…

Она подзаряжала его энергией, как неистощимый аккумулятор. Когда Денис думал, что полностью опустошен, к нему приходило второе дыхание, а затем третье, четвертое… Как говорится, «что тут думать, трясти надо!». Он тряс, и плоды падали в его подставленные ладони.

…Хлопнула входная дверь, и на секунду Денис понял, что зверски проголодался, но встать уже не было сил. «Жизнь все-таки прекрасная штука, черт подери!» – успел подумать он, погружаясь в бездонную тьму.

* * *

Потом сквозь прикрытые веки зазолотился солнечный свет.

Вишняков распахнул глаза. Ослепительное солнце, голубое небо с редкими облачками, ветерок ласково овевает разгоряченное лицо, почему-то пахнет морем…

Какое море?!

А что… Что это такое?!

Прямо перед его носом покачивалась петля. Отвратительно грубая веревка с торчащими из нее частичками костры. Почему-то именно эти кусочки вызвали в нем мучительный протест – он представил, как они впиваются ему в шею, царапают…

«Не хочу!» – метнулась паническая мысль.

Наспех оструганные доски под ногами. Не привыкшие ходить босиком ступни чувствовали шероховатость дерева, занозы впивались в неогрубевшую кожу. На чем он стоит? Даже не люк, табуретка. Мелочи виделись, как под увеличительным стеклом. Щекотки одеревеневших волокон он испугался, а того, что его сейчас вздернут за здорово живешь…

И в эту секунду Денис понял, что все взаправду. Эти недоструганные доски, петля, жара и его глухо стучащее сердце. Он заметался, попытался сдвинуться с места, но локти оказались туго стянутыми за спиной; хотел крикнуть, но горло выдало какой-то сдавленный писк. Что это, почему, где он? Впрочем, какая разница, где! Он стоит на какой-то табуретке, связанный… Может быть, его сонного увезли? Наркотиками накачали? Кто? Маргарита? Но какая разница, кто… Его, Дениса Вишнякова, сейчас не станет, и помощи ждать неоткуда.

Не хочу!

За спиной глухо, гулко и медленно застучали тамтамы. Такой звук получается, если в туго натянутую кожу бить обернутой в мех колотушкой. Жуть, мракобесие! За что?!

Петля продолжала издевательски покачиваться, через нее проглядывало белое пушистое облако, лучик солнца ласкал скулу, а сердце уже било пудовым молотом, вторя тамтамам за спиной, отдавая в виски. Он замычал из последних сил, рванулся вперед, табуретка покачнулась, Денис с криком полетел вниз, на доски помоста…

…И вздрогнул, когда понял, что «приземлился» на собственную кровать, этот рывок и крик вытолкнули его из ночного кошмара.

Это сон? Наваждение закончилось? Лучик солнца действительно грел его лицо, пробившись сквозь прозрачный тюль занавески, но это было не там, а здесь, в его квартире, на родной семейной двуспальной кровати… в которой вчера торжествовала над ним ведьма-суккуб Маргарита. А почему так чудовищно громко продолжает стучать сердце?! Нет, конечно, сердце не может издавать таких звуков. Денис уже проснулся, хотя и видел окружающую его реальность как в тумане. Так и до сердечного приступа недалеко…

Стучали в дверь.

Руки Дениса еще подрагивали, а дыхание было спертым, когда он, путаясь ногами в покрывале, выкарабкивался из кровати. Странно, что стучат – электричество, что ли, вырубили… Звонок же есть… А сердце все частило. Жуткий сон, жуткий. И как хорошо, что это просто сон. Привыкнуть бы теперь к мысли, что это был просто сон…

Даже не спросив: «Кто там?», Денис открыл дверь. За нею на площадке стоял персонаж, достойный привидеться еще в одном кошмаре.

Дядька лет пятидесяти, одетый в синий, видавший виды рабочий комбинезон, в стоптанных тяжелых ботинках, покрытых, как и края штанин, серой, заскорузлой грязью. Грузная и нелепая фигура, голова словно вдавлена в плечи, шеи просто не видно. Как будто ее нет и вовсе. Морщины такие глубокие, точно вырезаны стамеской. Как персонаж из семейки Адамс… Из левого нагрудного кармана у мужика торчала рулетка, из правого отвертка.

– Вам кого? – опомнился Денис, поймав себя на том, что неприлично долго молчит и рассматривает пришедшего.

Гость, который явно мог бы стать подходящим кандидатом для съемок в фильме ужасов, ответил ему сначала непроницаемым взглядом мутноватых осоловелых глаз под клоками спутанных седых бровей, густых, как у кормчего застоя. Затем прокашлялся и сипло сказал:

– Так это… Где покойный-то? Куда проходить?

От неожиданности сердце, недавно едва успокоившееся, снова трепыхнулось, а реальность поплыла. Что это еще за «виденье гробовое»?

– Какой еще покойный? – сердито спросил Денис.

– Так это… – топтался на месте дядька. – Вызов был. На обмер.

– Какой еще… к черту… обмер?! – сердился Денис.

– На обмер покойника, ясен хрен, – невозмутимо ответил визитер. – Вызов поступил в нашу контору.

Несколько секунд Денис тупо соображал, не очередной ли это сон? Затем наконец попытался взять себя в руки.

«В полицию позвонить? Или послать этого типа куда подальше?..» – пронеслась мысль, но предательский холодок засосал под ложечкой. Отвертка, надо же… У похоронного «обмерщика» из кармана отвертка торчит! «Гроб длиной в тринадцать отверток, шириной в пять… Тридцать восемь попугаев, вот же…» – пронеслось у Вишнякова в голове сумасшедшим галопом.

Но дядька засуетился вдруг и стал копаться в карманах спецовки:

– Сейчас, минутку, найду… Накладная тут у меня, как же без накладной… А, вот, пожалуйста!

И на его твердой, шершавой даже на вид ладони появилась желтоватая, сложенная вчетверо бумажка. И этой бумажкой он стал неловко тыкать в сторону Дениса. Тот брезгливо взял листок и развернул. Первый Хвостов переулок, правильно… ага…

– У нас Первый Хвостов переулок, одиннадцать «А», – с ненавистью произнес он.

– Ну и? – не понял работяга.

– А у вас в накладной Первый Хвостов, один «А»! – почти прокричал Денис и ткнул бумажку обратно. – Вот и ну! Баранки гну!

– Эх, вот елки зеленые! – простодушно изумился персонаж и вгляделся в свою бумаженцию, словно видел ее впервые. – Бывает же такое, это мне Светка, скотина, сказала, что одиннадцать, а я и не посмотрел… Ну, извиняйте тогда, не со зла я…

– Будьте любезны, – с ехидством раскланялся Вишняков.

– Да как это я… – пробормотал гробовых дел мастер. – Вот так промашка вышла… Вот и давеча тоже… Уж там, на кладбище. Выкопали мы могилку, а потом прибегают – не там выкопали! Могилку-то! А как же не там, когда в накладной же номер, и место, и…

– Да уйдете вы, в конце-то концов? – теряя терпение, прикрикнул на гостя Денис.

И только когда с грохотом закрыл дверь за непрошеным визитером, сообразил, что имела место быть странная несостыковка. Ну, не ездят дядьки такого вида по домам для обмера покойников. Отверткой, ага… Денис, конечно, не знаток в таких делах, но… кажется, все замеры подобного рода производят… черт его знает, в морге, наверное. Или в больнице. Или в похоронной конторе. И приезжают… если вообще они выезжают… нормальные люди, а не такие, кхм…

Хотя странно. Люди сейчас обычно умирают в больницах. И уж, во всяком случае, всех покойников доставляют в морг. Там их и готовят к погребению. Какой еще домашний обмер?!

Денис хотел спросить об этом гостя, но того и след простыл. Не сказать, что день после такого происшествия был загублен на корню, но настроение оказалось изрядно подгажено.

А как хорошо все было. Две недели назад вышла вторая книга про его скандинавского «героического героя», а это кое-что да значит! И значило это вот что – с ним, Денисом Витальевичем Вишняковым, заключат долгосрочный контракт на серию. Когда-то он только об этом и мечтал. Значит, мечты сбываются все же? Его карьера пошла в гору, и гонорар более чем солидный, и поступления от продаж пусть еще не очень большие (потому что сам тираж не очень большой), но сделают допечатку, а вторая книга в разы увеличивает его писательский доход. Значит, он наконец сам стал «героическим героем»… Так что ж его тревожит?!

Денис пошлепал из прихожей обратно в спальню, и взгляд его упал на прикроватную тумбочку. Там в рамочке стояла фотография, и на ней вся его семья – он сам, Мирослава, Ванечка, которому тогда исполнилось четыре, и двухлетняя Катюша. Ночью он ни разу не смотрел в ту сторону – не до того, извиняюсь, было, чтобы фотографии семейные разглядывать…

Вот оно. Ну да, редкий мужчина не устоит перед таким соблазном, но не каждого мужчину окатывают волны совести такой силы. Причем не постоянно ведь окатывают, а хитро, изуверски, без предупреждения и без видимой причины!

– Мира, я… – начал он, обращаясь к фотографии, осекся и похолодел.

Из рамочки на него смотрела… Маргарита. Она бесстыдно раскинулась на огромном валуне, совершенно обнаженная, а вокруг был пустынный каменистый берег.

Что за черт!

– Это еще что за номера, Марго?! – воскликнул ошеломленный писатель, словно любовница стояла здесь же. Но если бы она даже находилась здесь, то, скорее всего, расхохоталась бы в ответ даже на самые справедливые упреки. Как, когда Маргарита успела заменить фотографию, а главное, зачем?! Ничего себе подстава… Это, пожалуй, покруче, чем дурацкие стринги, про которые рассказывал ему когда-то Мишка!

Вишняков подскочил к тумбочке и резко опрокинул фото. Потом схватил его и сунул под подушку. Потом опомнился и стал торопливо вынимать из рамочки. Обламывая ногти, отогнул тонкие железки, вытащил стекло, картонку… и обомлел вторично. У него в руках был привычный семейный портрет. Они тогда все вместе выбрались погулять под весеннее солнышко, а отец Мирославы вовсю щелкал фотоаппаратом. Мирослава спокойно улыбалась, за ее руку держался Ванечка, на руках Дениса устроилась хохочущая Катюшка…

Да что это еще за чертовщина, с ума он сходит, что ли?! Маргарита ему показалась?! Вот так вот, среди бела дня, на трезвую голову у него галлюцинация случилась?! Вишняков судорожно вцепился в фото, как в спасительную соломинку, и понял, как не хватает ему жены, ее улыбки и ласкового покоя… Аккуратно поставил фото назад на тумбочку и перевел дух. Сердце стучало как бешеное. Вот только сердечного приступа недостает для полного счастья…

Так, все, перестаем психовать.

Мирослава. Ну, вот что ему не хватало?!

Мирослава была лучшей на свете женой. Которая к тому же подарила ему двух лучших на свете детей. Когда Денис думал об этом, глядя на их фото, то чувствовал, как лицо заливает жаркая волна стыда. Почему-то в памяти всплыла фраза из читанного в дни студенчества высокоморального английского романа – «когда никто не видит, как женщина краснеет, она не краснеет вовсе». При чем тут женщина и почему его память вытолкнула именно эту фразу, Денис не понял. Хотя… все элементарно. Дома никого нет, а он краснеет. Потому что прекрасно понимает, что виноват. И точно так же прекрасно понимает, что острые ощущения, которые для нее, Маргариты, были как семечки, для него так и останутся теорией, запретным плодом, как для вечного подростка. Собственно, он и не возражал. Он привык к своему спокойному миру и очень не любил выходить из «зоны комфорта». Иногда, впрочем, чтобы не зажиреть, любому человеку нужно из нее выбираться и подвергаться тому или иному стрессу. Денис верил, что для мужчины стресс, тем более такой, не губителен, а, наоборот, целителен, это все психологи подтверждают, так что с Маргаритой ему как бы повезло. Приходится это признать.

Да, Маргарита много для него делала. Сейчас она хлопотала по организации выездных пресс-конференций. Разрабатывала план, по которому Денис будет вести вебинары для молодых писателей. Все это очень важно для его карьеры и, по сути, для его семьи! «Ты хочешь сказать, что ходишь налево ради семьи?» – безжалостный внутренний голос разбил вдребезги жалкие попытки оправдаться перед самим собой.

Не сказать, что Денис был неврастеником. Но ведь и бабником он тоже никогда не являлся. А ведь казалось бы! За годы студенчества он навидался всяких соблазнов, но мужественно выстоял. А Мирослава… Она была не соблазном, а тихой гаванью. С самого первого экзамена на абитуре. Он после сочинения, и она после сочинения. Разве что он сдавал на факультет тележурналистики, а она на филфак.

Две группки абитуриентов оказались на одном речном трамвайчике – отмечали событие. Все-таки еще один из экзаменов сдан, и слава богу. Кто-то ждал результата с трепетом, кто-то, как Мишка, не парился: «Что я, совсем? Я этой ерунды могу накорябать километры!» Он был железобетонно уверен в себе, попивал темное горькое пиво. Как потом оказалось в плане экзаменов, Миша не ошибся. В плане же личного…

Милая девушка с пушистыми волосами стояла у поручней и кусала губы. Молчала, переживала, ветер шевелил волнистый завиток на ее виске. «Тургеневская барышня», – припечатал Мишка. «Какая нежная», – думал Денис.

– Я провожу барышню? – галантно пристал Мишка, когда они сошли на берег.

– Я сам провожу, – внезапно оттеснил его Вишняков, дотоле не подозревавший в себе подобную решительность. Он и сам от себя не ожидал такого… Мишка, впрочем, тоже не ожидал, но артачиться не стал, уважая чужое чувство. А то, что это чувство, а не блажь, он, как признался сам потом, почуял интуитивно. Подошел к следующей «жертве» с их же собственного с Вишняковым потока и, конечно, преуспел. Это и была Ольга, бархатная перчатка со спрятанной внутри стальной дланью. Именно такая длань, как оказалось, требовалась разгильдяю Мишке, и Мишкина свадьба оказалась первой на их курсе. Теперь Миша с Ольгой были женаты, прочно и надолго, несмотря на «подарок» в виде фривольного предмета женского гардероба. Но свою семью на прочность Денис проверять ох как не хотел!

Мира так и осталась милой тургеневской барышней. Совсем, однако, не бессловесной размазней, а офицерской дочкой – умненькой, начитанной и тоже с принципами. Скромной, воспитанной, сдержанной, всетерпящей, заботливой, внимательной… короче говоря, самым настоящим, без иронии, ангелом. Значит, что-то произошло с ним самим, с Денисом. В бочку его меда попала ложка дегтя. И эту ложку он положил в нее сам.

Вероятно, эта ложка дегтя и вылезла сейчас из его подсознания в виде грубой петли висельника…

Кстати, а почему Денис увидел именно этот эпизод?! Это ведь сцена из его собственного первого романа, «Олаф-варвар, герой поневоле». Денис сразу лихо закрутил сюжет, мешая историческую правду и вымысел, перетасовывая факты и фантазию, взбивая сумасшедший коктейль из бряцания зазубренных в боях топоров и мечей, покрытых протравленной вязью, из мифов о великих конунгах и Крещения Руси.

Шла охота за женой убитого конунга и его малолетним сыном во время их бегства в Швецию – были скитания по островам, враги и друзья, предатели и мстители, верные погибшему конунгу. Тот, кого собирались вздернуть, являлся предателем, да еще мелким, жаждущим не славы, а простой наживы. Он покрыл себя позором, и его собирались предать позорной смерти. Тодрик-Вонючка, так его звали.

«Получается, ты и есть Тодрик-Вонючка, совершивший предательство ради простой наживы», – сказал Денису его внутренний голос.

Разве измена – не предательство? Самое настоящее предательство, и даже более того. И неважно, где оно происходит, на островах в Средневековье во время дикой тотальной резни или в цивилизованной Москве двадцать первого века, на полях бескровных семейных сражений. Подобное предательство может убить семью вернее, чем какой-нибудь гонконгский вирус, хотя это уже не времена Стивы Облонского.

«Нет, стоп, – внезапно рассердился Денис на самого себя. – А при чем здесь эта шваль, охочая до презренного металла?! Какого дьявола приснился именно он?!»

Ворча, писатель пошел умываться и чистить зубы. Но голова продолжала работать. Кроме того, он еще и говорил сам с собой – это как-то упорядочивало мысли. И кофе… Нет, без кофе он по утрам не человек. Надо срочно взбодриться… Где тут был кофе? И не растворимый, к черту эту бурду. Настоящий, заварной. Крепкий, в меру сладкий. Он хорошо прочищал мозги и выгонял остатки кошмаров. Итак…

Разве он, Денис, наживается на ком-то? Разве он не работает до полного опустошения, выплескивая на страницы свои юношеские фантазии о скандинавских боях? И разве они не превращаются потом в умопомрачительные приключения, которыми зачитываются люди?! Не зачитывались бы, не ушла б его первая книжечка с прилавков меньше чем через десять дней, не разлетелись бы по Москве столь стремительно две тысячи экземпляров. Две тысячи – тираж, скажем, недостаточный для безбедного существования, но для начинающего писателя с никому не известным именем вполне себе приличный. Вторая книжка, «Олаф несокрушимый», была о зубодробительных боях и любовных победах. Признаться, описывая сексуальные похождения неистового варвара, Денис не только вовсю пользовался, как прототипом, похождениями друга Мишки (вот тот был неутомим на этом фронте!), но и частенько вспоминал Маргариту… Кстати, тираж уже пять тысяч, да отчисления, да… семья уже могла себе позволить отдать наконец родителям долги, добить все кредиты… кстати, третью книгу можно так и назвать – «Олаф неистовый»…

Денис допил кофе, вымыл чашку, прошелся по кухне, раздумывая.

И третий голос вдруг раздался внутри его, странный и тревожащий, неизвестно кому принадлежащий, но смутно знакомый: «А как насчет мистического стечения обстоятельств, а? Ты же писатель, должен в такое верить и прислушиваться на будущее. Кто тебе обеспечил твой первый тираж? Вспомни! И подумай, кому все-таки принести за это хвалу и благодарность. Хорошо подумай…»

Денису стало совсем неуютно, и его рука сама потянулась к мобильному. Несколько секунд Денис смотрел на телефон, не набирая номера. Все же уже несколько дней они не виделись с Мирославой, Ванюхой и Катюшкой, последний раз Денис звонил жене только вчера утром. А к вечеру… вот сейчас лучше не углубляться, что было к вечеру. И ночью.

Телефон вдруг зазвонил в руке, Денис даже вздрогнул.

– Денис, лапушка, перечитай, дорогой, новый кусок, который ты недавно сделал, – раздался голос Маргариты. – Тут несостыковочка небольшая. Мелочь, конечно, но нужно подумать и исправить, а то потом поползет дальше, а перед этим еще и редактор нервы помотает. Лучше в зародыше проблемку придушить, хорошо?

– Да… Спасибо, сейчас займусь, – пробормотал Денис.

Вот ведь. Маргарита, как ни крути, ему помогает, и оперативно. Впрочем, Мирослава ведь тоже вычитывает его работу и всегда дает дельные советы, только вот иногда с детьми закрутится… «С другой стороны, – с запоздалым раскаянием подумал Вишняков, – при чем тут дети? Этот кусок я жене вообще не отправлял, хотя мне-то помешали совсем не дети».

Нужно действительно перечитать. А то голова черт знает чем занята.

– И еще… – продолжала Маргарита вкрадчиво. – Не забывай, что твой главный труд должен быть все же на первом месте. Чтобы кошмары не мучили!

Она хохотнула, и Вишняков похолодел.

– Да-да, разумеется, – промямлил он и брякнул первое, что в голову пришло: – Извини, мне тут звонят по второй линии…

– Ах да. Звонят, – фыркнула видящая сквозь стены Маргарита и отключилась.

Вот черт побери! Да, в самом деле, нужно сходить в аптеку за снотворным. Не хватало еще маяться кошмарами, от которых просыпаешься с сердцебиением, а потом про них непостижимым образом любовница узнает. Или это у нее шуточки такие?! Кто ее разберет? Да вдобавок сегодня, фигурально выражаясь, чуть в гроб живого не запихнули. Так, все. Берем ноги в руки и на улицу проветриваться.

Но перед тем как одеваться, Вишняков засунул в стиральную машинку постельное белье и поставил на быстрый режим. Как все же классно, что Мирослава научила его пользоваться этой техникой. А все остальные приятели-женатики не умеют, лентяи эдакие. Можно подумать, у них таких приключений не бывает.

Попутно Денис с удивлением отметил то, что, оставшись в одиночестве, он почти никогда не думает о Маргарите. Только когда он видел ее, а видел он ее теперь по роду деятельности довольно часто, в нем просыпалась какая-то сумасшедшая бесовщина, сделать с которой он ничего не мог. И было сладко, и было жутковато, и было бесшабашно… но в душе и в сердце всегда оставалась Мирослава. И чувство вины… Похоже на наркоманию. Что, если получится все-таки развязаться с этой Маргаритой? Да, помогла, да, спасибо огромное. По гроб жизни спасибо, но… как-то он не очень уютен, этот гроб.

* * *

– Анна Мироновна, здравствуйте, – выходя из квартиры, мимолетно поздоровался Денис с соседкой по лестничной клетке, копавшейся в почтовом ящике. Анна Мироновна была та еще штучка. Он подозревал, что она заводит на всех соседей своеобразное досье. Может, не строчит его в тетрадке, конечно, а записывает на подкорку, так, на всякий случай. Она, кажется, знала про всех все.

– Здравствуй, Дениска, – приветливо отозвалась соседка, всегда называвшая Дениса уменьшительным именем, несмотря на его тридцать восемь лет. – Извини мое старухино любопытство, а что это за дамочка вчера к тебе приходила?

Сердце Вишнякова ухнуло куда-то меж ребер. Он остановился, едва не налетев на дверь, и осторожно, точно вдруг заржавел шейный позвонок, повернул голову. «Все, – подумал он. – Это было неизбежно. Вчера у меня была Маргарита… Да что же я за идиот?! На кой черт я приглашаю ее домой? Тем более попасться Анне Мироновне… Вот черт! Что придумать, что?!»

– Э… какая, в смысле, дамочка, Анна Мироновна? – пытаясь тянуть время и казаться беспечным, переспросил писатель и снова почувствовал, как предательская краска заливает лицо.

– А к тебе разве их много ходит? – улыбнулась соседка, выуживая наконец корреспонденцию. – Смешная такая, в круглых очочках, в ушаночке, на детскую похожей, с помпончиком. Вчера после двенадцати дня. Только-только новости закончились, и я в булочную пошла. Я ее у нас в доме что-то не припомню…

В первые несколько секунд Денис тупо смотрел перед собой в пространство, а затем с чувством небывалого облегчения выдохнул, и все блаженно поплыло перед глазами. Он даже ушам не поверил.

– Я и не сообразил сразу, про кого вы, Анна Мироновна, – засмеялся он с таким облегчением, словно получил амнистию. Впрочем, так оно, в сущности, и было… – Да это же наша с Мирой знакомая, почти соседка, Светлана! Она не ко мне приходила, а к жене и меня-то даже не застала, я позже пришел. Записку в дверь сунула, я потом забрал… Она к нам почти и не заходит, вот вы ее и не помните…

Он едва остановил свою судорожную скороговорку. Да, вчера Денис обнаружил в двери записку от Мальковой. Малькова иногда к ним забегала, но вряд ли ее можно было назвать подругой Миры. Так, потрепаться о детях, сходить вместе в поликлинику, благо та недалеко. В записке Малькова писала, что ее муж прочел обе книги про Олафа, и в полном восторге, и что они зовут семью Вишняковых в гости, как только те найдут время. Светка не знала, что Мирослава уже неделю гостила у родителей на даче… Тьфу ты, а Денис уже готов был в петлю лезть…

…Далась ему эта петля.

– Дениска, ты уж подари старухе свою новую книжечку, как выйдет, хорошо? – продолжала Анна Мироновна. – Что-то я к этим приключениям привыкла уже, хоть и не по летам мне это читать-то, но вот сын читает, и уж я тоже взялась. А писатель-то – вот он, надо же…

Вишняков торопливо обещал разговорчивой соседке извещать ее обо всех своих новинках в первую очередь, спешно распрощался и выскочил на улицу. Как говорится, вот она, слава. После выхода книги сначала звонили близкие друзья, потом друзья друзей, потом все остальные. Теперь благочинные и вездесущие старушки-соседки его читают. Вот уж не предполагал он, что Анна Мироновна плюс к ее многочисленным талантам разведчика еще и приключенческую литературу почитывает…

Денис все не решается позвонить собственной жене.

Лицо обожгла колкая поземка. И, странное дело, мысли его стали постепенно менять свое направление. Ну да, слава. Ну да, начинающаяся писательская известность, но… Не такого хотелось, совсем не такого. Он думал въехать в эту известность на белом коне, а вполз через заднюю калитку. Да и сама известность. Она же… ремесленная. А ведь когда-то Денис Витальевич Вишняков считал себя способным сказать «новое слово» в литературе. Ведь у него очень хороший стиль, все это признавали. Но оказалось, этого мало. Может, просто невезуха? И в его жизни внезапно появилась Маргарита. Повела за ручку. Деловая связь. Такая связь, что и не вырвешься, пожалуй. И… вместо ощущения победы появилось чувство провала. Не так все должно быть, совсем не так!

Воспоминания неотвратимо наползали на него, вызывая холодок в спине, словно его не только раздели, но и сняли кожу, а потом выпотрошили самые потайные уголки души. Таким невозможно поделиться, даже с лучшим другом. Да, пожалуй, Мишка даже не понял бы его. Мишка являлся надежным, как скала, не зря они дружили уже столько лет. Сколько разговоров «за жизнь» было переговорено, сколько тайн друг другу доверено за самыми задушевнейшими беседами, где бутылочка становилась не поводом, а лишь средством чуть-чуть ослабить хватку жизни, как узел галстука, чтобы не слишком душило. Но их общение, хоть и касалось оно иногда высоких материй, опиралось все же на реальность. А это… Это не вмещалось ни в какие рамки. Вот и Мишка говорит, вторя Чехову: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда».

Ох, дружище. Оказывается, как мало мы знаем, что может, а чего не может быть.

Впрочем… Что, случаются подобные визиты гробовщика? Это уже нельзя списать на галлюцинацию, бред или кошмар. Кстати о кошмарах… Для начала надо хотя бы нормализовать сон. Он же в аптеку собирался! Надо собрать себя в кучу и идти, наконец. Куда это он забрел? Совсем не туда, куда нужно…

Внезапно под ноги Денису выскочила черная кошка. То есть нет, не кошка… Это был небольшой черный пуделек. Испокон веков черный пудель являлся символом нечистой силы, вспомнил Денис. А в этом милом пуделеныше не было решительно ничего дьявольского. Он крутился вокруг писателя, подскакивал и улыбался, часто дыша маленькой розовой пастью с добродушно высунутым языком.

– Ты откуда тут такой буся? – присел перед ним Вишняков.

Песик, разумеется, не ответил, продолжал скакать, облизал пальцы Дениса и порывался облизать еще и нос. Вишняков рассмеялся.

– Ну вот, а классик писал, что такие собаки, как ты, – это дьявольская примета! – ворковал он над песиком, почесывая его за ушком. – А ты вполне себе милый… Чертеночек такой…

Ваня давно канючил собаку, но Денис прекрасно понимал, что все заботы о питомце свалятся на Мирославу, а ей еще только этого не хватало. Сам Денис, погруженный в тексты и разъезды, само собой, тоже не смог бы уделять питомцу время. Как-то ведь живут же люди без собак…

– И как вот люди живут без собак, а? – обратился он к песику, который благосклонно развалился кверху лапами на снегу и жмурился, позволяя чесать себе курчавое пузико.

– Рози-Рози-Рози! – раздался неподалеку женский голос, и песика как ветром сдуло.

– Так ты девочка, оказывается, – запоздало посмотрел Денис пудельку вслед.

Затем, оглядевшись, понял наконец, где находится (прошел лишние несколько домов, задумавшись), и вернулся на прежний курс.

В аптеке было тихо, как в пустыне, ни одного посетителя. Лампа под потолком угрожающе гудела и мигала, отбрасывая синие отсветы на застекленные шкафы и прилавки.

– Девушка, что бы вы могли посоветовать от ночных кошмаров? – полушутя обратился Денис в окошечко.

К нему обернулось худое длинноносое лицо, увенчанное очками с толстыми линзами, которые делали черные глаза стоящей за окошечком огромными. Левый глаз аптекарши заметно косил.

Денис сглотнул и поневоле отшатнулся, не подумав, что эта реакция могла аптекаршу обидеть. Просто сюда они с Мирой ходили частенько, в основном, конечно, за лекарствами для детишек, и помнил он в этой маленькой аптеке только двух фармацевтов-продавцов, полненькую Лену и темноволосую, с небольшими усиками, Анору. А ту, что стояла за прилавком сейчас, женщину он видел впервые. Хотя, впрочем, какая разница, не обязан же он знать в лицо всех сотрудников.

– Ночные кошмары обычно лечатся правильными дневными мыслями, – в тон ему ответила косой фармацевт. – Если перейти меру, самое приятное превратится в самое неприятное.

– Да нет, правда. Мне бы такого… чтобы мыслей вообще не было, – брякнул Вишняков.

– А думать как раз полезно, – улыбнулась длинноносая. – Как говорится, думай о великом, наслаждайся маленькими радостями.

Ты смотри, не фармацевт, а философ! Прямо Сократ косоглазый!

– Но как раз мысли и не дают мне спать спокойно, – не сдавался писатель.

– Ну, спать спокойно мы все будем на том свете, – обнадежила странная продавщица, и Денис невольно сглотнул. – Валерьяночки попейте для начала…

– Я пробовал, – соврал Денис, – не помогло.

– А седативы без рецепта не продаются, – сказала женщина. – Распоряжение мэра Москвы, только месяц, как вышло. Или у вас есть рецепт?

– Если бы был, – посетовал Вишняков, решив, что возьмет странноватую продавщицу не мытьем, так катаньем и без снотворного из аптеки не уйдет.

– А как же тогда… – развела руками аптекарша. – Поймите, у нас все серьезно, есть распоряжение – изволь исполнять.

– Понимаю, – нахмурил лоб Денис.

– Понимаете, – женщина посмотрела так, что Вишняков так и не понял, куда именно она смотрит – на него или куда-то за его левое плечо. – И тем не менее просите. Странные вы, люди…

Внезапно Денису стало немного не по себе. Да что там «немножко»! Ему стало жутко, и тянуло оглянуться или сплюнуть за то же левое плечо, но это выглядело бы уже совсем дико.

– А если… «как-нибудь так»? – продолжал канючить Денис, но теперь уже по инерции, его тянуло поскорее убраться отсюда. – Обойдемся без печатей, без рецептов и врачей?

И он протянул в окошечко купюры.

– Без рецептов и врачей долечитесь до мощей… – пожала плечами косая, но потом добавила: – Можно и без печатей. Но учтите, это довольно сильное снотворное, и неизвестно еще, как оно на вас подействует. Так что поосторожнее с этим… как, впрочем, и с мыслями. Особенно-то, конечно, с мыслями. Всего хорошего.

Писатель сгреб в карман небольшую баночку и, скомканно поблагодарив, поспешил к выходу. Но, выйдя, замешкался и еще раз посмотрел снаружи на вывеску аптеки – туда ли он вообще зашел. Не в тему вспомнил свою встречу с черным пудельком. Фантасмагория какая-то… Да нет, все правильно. Это именно знакомая аптека, куда он приходил десятки раз…

Привычный мир Дениса валился куда-то в тартарары, и требовалось непременно удержаться в этой реальности. Как это она выразилась? «Странные вы, люди»? Холодок снова зазмеился между лопаток. Вот сейчас он войдет и прямо спросит… что бы спросить… ну хотя бы, можно ли поговорить с Анорой или Еленой. Если, конечно, они еще живы, если еще существуют на белом свете… странная мысль. Но Вишняков решительно взялся за ручку двери и снова вошел внутрь.

Сказать, что Денис был изумлен, – это ничего не сказать. Во-первых, лампа под потолком больше не гудела, и небольшое чистенькое помещение было залито уютным желтоватым светом. Во-вторых, из окошечка на него смотрело знакомое лицо Аноры.

– Здравствуйте, – приветливо сказала она. – Надеюсь, у вас не детишки простыли? По такой-то погоде…

– Здра… вствуйте, – выдавил Денис. – Мне стрепсилс, пожалуйста, у меня у самого горло что-то…

– Может, ромашечки еще? – сочувственно, как всегда, посоветовала Анора. – Пополоскать. Это на ранней стадии простуды очень помогает. И дезинфекция, и прогреетесь заодно.

– Спаси… бо, – прохрипел Денис, мысли которого совершенно спутались. – Скажите, а… тут у вас работает такая, хм, новенькая. У нее еще глаз косит.

– Что? – не поняла Анора.

– Нет, извините… Ничего. Я ошибся, – пробормотал Денис. – Наверное, правда заболел…

– Берегите себя. У вас же детишки, – с искренним сочувствием покачала головой Анора и проводила его взглядом.

Вишняков вышел за порог… и снова рванулся к окошечку. Наверняка Анора подумает, что у него с головой не все в порядке, да ну и пусть. Она недалеко от истины ушла бы, если б даже так и подумала. Правильные мысли, говорите?! Правильная мысль была только одна – убедиться, что мир вокруг него реален. Поскольку стали возникать определенные сомнения.

Он вновь увидел несколько удивленное лицо Аноры и снова успокоился.

– Скажите, пожалуйста, – Денис вытащил из кармана лекарство, – мне тут вот… знакомый рекомендовал… в смысле, поделился… сказал, что ему помогает очень, а я решил посоветоваться, вы же все-таки лучше разбираетесь, чем он, а мне до врача никак не добраться, да и не люблю я, честно сказать, походы эти по больницам…

Анора приняла у него баночку и вчиталась в то, что было на ней написано.

– Лена, – позвала она куда-то внутрь аптеки. – Посмотри-ка! Вот как раз недавно мужу из Германии привезли такое, по знакомству. У нас разве будут продавать, а тем более выпускать?

– В смысле, это плохое лекарство? – всполошился Денис.

– Да нет, наоборот, очень даже хорошее, – успокоила появившаяся из подсобки Лена. – Просто у нас его не выпускают. Считается, что оно чересчур сильнодействующее, хотя и не вызывает привыкания, в отличие от аналогов. Только оно для серьезных нарушений со сном. Но у нас, вы же знаете, и на молоко дуют. Пейте по полтаблеточки, и только на ночь. А то утром или днем, если выпьете, весь день насмарку.

– Хорошо… Спасибо за совет! – сказал Денис, но женщина остановила его жестом почти властным:

– Запомните: полтаблетки, не больше. Действующее вещество этих таблеток в Голландии применяют для эвтаназии.

– Что? – Денис остановился как вкопанный.

– То, что я сказала, – ответила женщина. – Эвтаназия онкобольных. Человек засыпает и не просыпается. Конечно, от одной таблетки такого не случится, дозировка не та, но… все равно будьте осторожны, хорошо?

Денис с сомнением глянул на баночку и сказал:

– Хорошо.

* * *

Он вышел из аптеки в совершенном смятении. С самого утра… или с ночи?.. творилось невообразимое. Подумать только, снотворное, чтобы заснуть и не проснуться… миленько. И его продала без рецепта несуществующая аптекарша… Вот ведь как судьба заботится о Денисе, оказывается. Чтобы не заскучал, вероятно. То подбросит проблему, то ее весьма своеобразное решение.

Денис криво усмехнулся. Сколько можно бегать от правды? Какая, к черту, судьба?! Не судьба, а некто, и Денису очень не хотелось вспоминать кто. В голове это все не укладывалось. До сих пор. Хотелось просто забыться. Может быть, прийти домой, взять эту рукопись и…

Ну да, он когда-то считал ее своей главной работой, правильно Маргарита сказала. Но сейчас не лежала у него к ней душа… и, наверно, надо выпить так интересно обретенного снотворного. И проспать без сновидений до вечера. По крайней мере, без осточертевших кошмаров. Без воспоминаний о…

Стоп.

А потом засесть за продолжение Олафа. Но сначала прошерстить, что там за несостыковки Маргарита нашла. Его иногда заносило, это правда. Он мог в пылу сражений с компьютером забыть какую-нибудь сюжетную линию, или третьестепенного героя, или кому сколько лет… На это, конечно, есть редакторы, но Денис любил сдавать чистенький текст и эдаких вот «блох» предпочитал отлавливать самостоятельно. Это, безусловно, несколько тормозило процесс написания, а ему сейчас как раз необходимо «гнать строкаж», особо не заботясь о гладкости изложения и порой в ущерб логике. Впрочем, главред уверял, что современный читатель меньше всего думает как раз о красоте изложений, торопясь успеть как раз за сюжетом. «Купят, все купят, ты только пиши, не переставай. Тут главное – непрерывность серии»…

Вишняков бы, конечно, поспорил. Он с детства привык читать хорошие книги, и классику, нашу и зарубежную, и следил за новинками, букеровских номинантов не пропускал. Более того, на всех форумах, посвященных литературе, где общался Денис, как раз и стоял стон о том, что качество изложения пало ниже плинтуса. Главред говорил, что форумы – капля в море читателей России, а большинство, которому все нравится, естественно, молчит, вот и кажется, что все вокруг недовольны…

Но Денис ему не верил. Однажды он ставил машину на стоянку у одной из станций метро столицы и решил подойти к ларьку, торгующему литературой в мягком переплете. У ларька стояли две девчушки на первый взгляд из не особо одаренных интеллектом – их легче было представить с бокалом дайкири, чем с книгой, но именно книгу они вертели в наманикюренных пальчиках. Увы, не его, но Денис решил послушать, о чем они говорят, и был вознагражден:

– …Такая чушь, слов нет, – говорила одна из блондиночек. – Причем что наше, что зарубежное. И популярное, и «элитарное».

– Не говори, – вторила другая. – Персонажи картонные, существуют только для того, чтобы двигать сюжет. Диалоги – корявые, словно говорят два имбецила. А покупают. Читают. Хвалят.

– А язык? – затронула больную тему первая. – Я в школе сочинения лучше писала, чем эти топовые авторы. Господи, я даже фэнтези начала читать, от бескнижья.

Вторая фыркнула:

– Фэнтези, по-моему, тот еще китч.

– В общем, да, – кивнула первая. – Но я тут нашла одного интересного автора. Как же его… Олаф-варвар, может, слышала?

Денис поспешил отойти, чтобы девочки его не узнали – на задней странице книги был его портрет, и ему почему-то не хотелось быть узнанным…

* * *

Это мнение разделяли не все.

«Олаф – ерунда, вещь абсолютно проходная, – сказала как-то Маргарита. – Ты же сам понимаешь, что это на потребу. Гони галопом, зарабатывай, но особо не зацикливайся на этом. Ты о другом заботься…»

А вот зря Маргарита так про него. И про него самого, и про его детище подростковое, Олафа. Он ведь и обидеться может. Они вместе с Олафом обидятся. И… пошлют подальше и Маргариту, и…

И память подсунула ему еще одну цитату из Генри Филдинга: «Одна из заповедей дьявола, оставленных им своим ученикам во время последнего посещения земли, гласит: «Взобравшись на высоту, выталкивай из-под ног табуретку». То есть получится, он сам обидит Маргариту, если теперь, добившись успеха, ее оттолкнет…

Хотя обидишь, пожалуй, такую. Это слово из лексикона детского сада, а кто в самом деле Маргариту рискнет обидеть, тот, как говорится, трех дней не проживет.

Но образ вытолкнутой из-под ног табуретки вернул Дениса к сегодняшнему кошмару, к петле. Что же делать? В ушах звенели слова, сказанные почти год назад: «Когда ты окажешься на самом краю, когда поймешь, что тебе нужна моя помощь, только позови».

Это говорила не Маргарита. Маргарита и так помогала. Ее вмешательство было таким ненавязчивым поначалу… но он и оглянуться не успел, как влип по уши. Вот так какая-нибудь муха, пролетая мимо паутины, касается ее краешком крылышка, и…

Сколько раз Вишняков хотел позвать и всякий раз удерживался. Вероятно, подсознательно он боялся, что может влипнуть еще круче. Есть… есть те, с кем сотрудничество хоть и приносит немалые дивиденды, но при этом не окупается. Парадокс? Можно оседлать тигра и даже ехать на нем какое-то время, но как ты будешь вылезать из седла? Поэтому каждый раз в трудной ситуации он говорил себе: «Я должен справиться с этим сам!»

Может быть, забыть этот голос, забыть это предложение, как страшный сон? Забыть кафе на каннской набережной, голубые лавочки, вкус кофе… никогда с тех пор не пил он такого кофе! Забыть застывшие фигуры людей в московском кафе под названием «Баста»…

Вероятно, это будет лучше всего. Да. Так спокойнее. Забыть, и все. Как говорил доктор Ватсон другу Генри Баскервилю: и все проблемы сразу решатся. Решатся ли?

Не возвращаться к этому. Ни в мыслях, ни в работе. Никогда…

Поднявшаяся метель слепила глаза, она была такой сильной, словно Денис оказался посреди описанного Джеком Лондоном белого безмолвия. Словно вокруг на многие километры ни души – лишь он и снег, который так созвучен слову «смерть». Это было так ужасающе реально – Москва словно растворилась, окутанная снежным саваном, и мир вокруг стал сочетанием белого и черного, как страница комикса. Словно мир и сам был нарисован. Поглощенный этой иллюзией, этим устрашающим образом, Денис не заметил, как оказался на проезжей части. Он даже не успел понять этого, просто совсем рядом резко завизжали тормоза, рявкнул сигнал, кто-то свирепо заматерился, и какая-то сила потащила его назад, на тротуар.

– Да что же это вы?! – послышался испуганный голос.

Вишняков обернулся. За воротник его держала женщина с совершенно невзрачной наружностью. Стертый какой-то облик, словно плохо проявленная фотография. Да и снежинки, роившиеся мухами перед лицом, делали реальность старым кино, поцарапанным, мутным, блеклым и призрачным. Поскольку больше никого не было, видимо, именно эта женщина утянула его из-под колес, пока водитель уезжающего «Форда» изрыгал проклятия в сторону «уродов недоделанных».

Денис взглянул на свою спасительницу… и вдруг произошло необъяснимое. Ее обыкновенное и невыразительное на первый взгляд лицо преобразилось. Словно его изнутри озарил свет необычайной красоты, который из любой дурнушки сделал бы красавицу. Синие-синие глаза лучились добротой и покоем, таким, что все душевные метания Дениса как рукой сняло, а вместо них возникла надежда. Денис вдруг увидел, что женщина довольно молода – чуть моложе его самого, вероятно.

– У вас что-то случилось? – обеспокоенно спросила спасительница. – У вас лицо такое… как будто вы не совсем здесь. Разве так можно?! Вот на дорогу выскочили.

– Да, извините, – пробормотал все еще не отошедший от шока Вишняков. – Я вообще-то под машины не склонен кидаться… ну, правда! А сейчас, видимо, полоса какая-то.

– Полоса для того, чтобы кидаться под машины? – пошутила незнакомка и вдруг улыбнулась. Улыбка напомнила Денису что-то неуловимое, какую-то кинозвезду из далекого прошлого, но Вишняков так и не понял, с кем у него ассоциируется эта улыбка.

Денис поневоле рассмеялся. Разговаривать с этой женщиной было почему-то спокойно, легко и… светло. Вот такой же уют, покой и безопасность он ощущал рядом с Мирославой. «Добрая самаритянка», – вдруг почему-то пришло ему на ум.

– Ну, типа того, – ответил он. – Понимаю, я веду себя глупо. И выгляжу, наверное, глупо, да?

– Нет, – покачала она головой и, слегка, неуверенно пожав плечами, добавила: – У кого не бывает темных полос? Но они имеют обыкновение заканчиваться. И начинается что-то светлое, ведь свет всегда вытесняет тьму, стоит ему вспыхнуть.

– Вашими бы устами… – начал было Денис.

– Да мед пить, – подхватила незнакомка и снова улыбнулась. – Если у вас дома есть мед, выпейте чаю с лимоном и медом и укутайтесь потеплее. Позвоните другу или любимой женщине, и у вас станет теплее на душе. Знаете же, если нужны деньги, обращайся к чужим; если нужно сочувствие и поддержка, иди к друзьям.

– А к родственникам? – завороженно спросил Денис.

– А к родственникам иди, если тебе есть что дать им, – улыбнулась девушка. – Потому что счастье не в деньгах измеряется, счастье – это когда тебе есть о ком позаботиться. Да и вообще, в этом мире намного больше света, чем тьмы, больше добра, чем зла. Просто зло более громогласно, потому оно заметнее. Жаль, что нельзя собрать всех злых в одну группу, отделить их от добрых! Вдруг они бы смогли подобреть, увидев, как их на самом деле мало…

– Да вы идеалист, – с улыбкой сказал Денис, но в его словах и в его улыбке не было ни тени насмешки. Словно эта женщина заразила его добротой, как случайный прохожий заражает встречного гриппом. Только этой болезнью Денис был не против болеть подольше.

– Вы так говорите, будто это что-то плохое, – мягко улыбнулась девушка, и Денис внезапно почувствовал необъяснимую грусть – легкую и светлую, не терзающую сердце, нежную, как прощальный поцелуй… Но даже эта грусть не рассеяла свет, внезапно затлевший в его издерганной душе. – Вот дети, они все идеалисты, и что? Разве плохо быть ребенком?

Денис вспомнил Ванечку и Катюшку и улыбнулся в ответ на ее беззащитную, трогательную улыбку, а его спасительница уже заносила ногу, делая первый шаг прочь.

– Будьте осторожны, – сказала женщина напоследок. – Берегите себя.

Вот ведь, так и Анора говорила ему сегодня.

Незнакомка быстро исчезла в усилившейся пурге. А писатель Вишняков запоздало понял, что ему только что спасли жизнь.

Глава 2. Без обмана

Воспоминания. «Баста». Друг с той стороны. Набережная Круазетт.

Денис вернулся домой, как говорится, в расстроенных чувствах. В кармане лежала баночка со странно обретенным снотворным, а в голове метался калейдоскоп мыслей, обрывков фраз – и сегодняшних, и слышанных ранее. Слишком много всего. Он еще не принял решения, но воспоминания хлынули на него лавиной. А самыми неотвязными были воспоминания об отправной точке его сегодняшнего смятенного состояния. И сдерживать эту лавину он был уже не в силах, она погребла его под собой, смяла и поволокла вниз, все глубже и глубже в пучину времени.

Это случилось полтора года назад.

Тогда Денис Вишняков был писателем-неудачником, зарабатывавшим жалкие гроши кропанием статеек, даже не статеек, а бессмысленной рерайтовской чепухи. Можно сказать, он находился в самом настоящем загоне. Заказчики не переводились, конечно, но это не то, о чем он мечтал и в дни студенчества, да и много после. Денис понимал, что его неудовлетворенность – прежде всего результат его собственного честолюбия, но Вишняков был убежден, что писатель без честолюбия – это не писатель, а тряпка. А писатель, обремененный семейством и не умеющий это семейство обеспечивать должным образом, – тут и сказать-то даже неловко, кто он при таком раскладе.

Его жена Мирослава являлась его путеводной звездой. Они познакомились еще совсем юными, как говорится, неоперившимися птенцами, такой союз мог бы оказаться нестойким, распасться от дуновения легкого ветерка, как соломенный домик. Но, к удивлению окружающих, Мирослава не бросила мужа даже тогда, когда стало ясно, что звезд с неба он никогда хватать не будет. Это казалось удивительным и неправдоподобным. Какая нормальная девушка в наше меркантильное время станет возиться с откровенным неудачником и недотепой?! Смешно даже. А вот Мирослава просто любила своего непризнанного гения. Как говорится, «не за что-то, а вопреки».

Порой, в моменты просветления, когда вечные тяжелые тучи недовольства собой и своей убогой жизнью уносил не весть откуда взявшийся ветерок хорошего настроения, Денис думал, что, наверно, настоящая любовь именно такая – не за что-то, а вопреки. Потому что любовь – это жертва. Мы жертвуем тем, что принадлежит нам, ради того, кто нам дорог. Ехидно ухмыляясь, Денис думал, как мало осталось бы тех, кто любит, если бы мир узнал настоящий смысл, настоящую цену любви. Для большинства их «любовь» – это любовь к себе, любимому, а партнер нужен только для того, чтобы потешить свое «я». И этот союз эгоистов почему-то тоже называют любовью.

Но такие мысли посещали Дениса нечасто. Чаще всего он пребывал в угнетенном, угрюмом состоянии, даже в обществе Мирославы, а наедине так и подавно.

Какой же сильной была ее любовь, если жена могла это терпеть! Но об этом Денис как раз не задумывался…

Денис и Мирослава прилично закончили обучение каждый в своем институте, получили дипломы и немедленно подали заявление в ЗАГС.

Следует сказать, что отец Мирославы, полковник в отставке Иван Николаевич, был не в восторге от будущего зятя. Особенно ему не нравилось то, что Денис получил погоны лейтенанта, окончив военную кафедру. В институте Дениса военная кафедра являлась чистой формальностью, студентов сильно не гоняли, и потому погоны лейтенанта Вишнякова стали для Ивана Николаевича чем-то вроде тореадорского плаща для быка. «Кафедра-фигафедра, – ворчал полковник, употребляя, конечно, куда более крепкие выражения. – Тоже мне, лейтенант кукольный». Ивана Николаевича можно было понять – сам он прошел Афган, потом обе чеченских войны, более того – он даже участвовал в знаменитом Приштинском броске, точнее, в планировании этой операции, хотя и сам аэродром посетил – уже тогда, когда его заняли наши ребята. Пулям не кланялся, в тыл не просился, за лычки никого не подсиживал. В общем, «слуга царю, отец солдатам» – и тут такой непутевый зятек, да еще и с незаслуженными, по мнению полковника, погонами. Не о такой судьбе для единственной дочери он мечтал, совсем не о такой. Но тут получилось, как в самой хрестоматийной назидательной комедии Мольера – чувства молодых победили указы строгого папеньки. Кроме того, Иван Николаевич свою дочь любил и искренне желал ей счастья, а не просто был домашним тираном, так что пришлось смириться.

«Поможем, чем сможем», – скупо, но твердо пообещал молодым полковник на свадьбе. Надо сказать, что семья отставного полковника отнюдь не бедствовала – кроме того, что наше государство в последнее время стало хорошо заботиться о тех, кто посвятил жизнь честной службе Родине и народу, за годы этой честной службы Иван Николаевич подготовил много воспитанников и обзавелся множеством друзей. Не все они выбрали военную службу – некоторые, демобилизовавшись, занялись бизнесом или пошли работать в госструктуры. Та школа, которую дал им Иван Николаевич, не прошла даром, и на новой жизненной стезе их ждал успех.

А будучи умными людьми, воспитанники Ивана Николаевича прекрасно понимали, кому они этим успехом обязаны, и когда их наставнику пришлось, по состоянию здоровья, покинуть военную службу, от предложений помощи не было отбоя. Иван Николаевич возглавил созданную под него юридическую фирму, вошел в правление двух крупных, устойчивых банков, иными словами – обеспечил и себя, и свою семью. Вроде бы все в шоколаде, но крутой нрав полковника перечеркивал для Мирославы и Дениса все преимущества от его положения.

Ну, или не все, но, по крайней мере, большинство.

По окончании института Мирослава удивила всех, кто ее знал, – будучи лучшей на своем курсе, обладая связями отца, она могла выбирать самые привлекательные варианты карьеры. Предложения стали поступать еще до защиты диплома, одно другого краше: и с фантастической зарплатой, и с карьерным ростом, и с возможностью возглавить собственную фирму, разумеется, не по профилю. Но Мирослава внезапно проявила невероятную твердость характера и пошла работать преподавателем в одну из школ для детей из неблагополучных семей, детей с отставанием развития.

– Дети, – твердо сказала полковничья дочь, – нуждаются в нормальном образовании. А такие в особенности. Мне достаточно было одного урока, чтобы это понять. Они желают учиться, они нуждаются в нормальном общении, а в них видят только каких-то недоразвитых, агрессивных зверьков. Я должна это изменить!

И у Мирославы получилось, возможно, потому, что жена Дениса всегда руководствовалась принципом «делай больше, чем от тебя ожидают». Уже через год работы в школе у Мирославы была репутация лучшей учительницы. Потом она стала Учителем года. Это ничего не давало в материальном плане, но Денис искренне гордился достижениями жены, причем в этом оказался полностью солидарен с тестем…

Успехи Дениса были куда скромнее – водительские права. И (это уже не его заслуга) потрепанный жизнью «жигуленок», который его родители, несколько краснея, подарили им на свадьбу. «Даже на подержанную иномарку заработать себе не может», – ворчал тесть, но у себя на кухне, разговаривая с собственной женой.

С жильем повезло, если можно так выразиться в подобной ситуации. Бабушка и дедушка Мирославы со стороны матери, потомственная московская интеллигенция, рано умерли, и их квартира сдавалась много лет – как раз в ожидании замужества внучки. Деньги, разумеется, складывались в кубышку, девочке на черный день. Кубышка была хитрая, деньги лежали на счету в надежном банке – тесть подходил к финансовым вопросам необыкновенно ответственно, да и связи у него имелись, как уже сказано, серьезные.

А двушка в Хвостовом переулке – очень даже неплохой подарок на свадьбу! «Хорошо хоть не лимиту нашла, а с московской пропиской», – продолжал по инерции ворчать Иван Николаевич про зятя. Удивительно, сам отец Мирославы прошел Крым и Рым вместе с женой. Они вдоволь намотались по военным городкам – от Заполярья до Бишкека, от Дюссельдорфа до острова Русский. Мать Мирославы ждала мужа с трех войн, которые, кстати, бравый офицер прошел без царапинки. О том, что все девяностые семья сидела на голодном пайке, и говорить не приходится – хотя даже тогда, по воспоминаниям Мирославы, они все-таки жили лучше других…

То есть для Ивана Николаевича отнюдь не было незнакомо состояние бедности и неприкаянности, да и меркантильным его не назвать. Но вот в отношении зятя он внезапно менял свои убеждения на сто восемьдесят градусов. Почему? Наверно, просто потому, что души не чаял в дочери и хотел бы, чтобы ее муж стал для Мирославы таким, как он сам – каменной стеной и непреодолимой для врага крепостью. Денис же не казался Ивану Николаевичу ни крепостью, ни каменной стеной – так, заборчик, овечка перепрыгнет.

Кроме того, родители Дениса отдали молодоженам одну из своих двух хилых дачек. Так уж вышло, что семья Дениса сначала получила дачный участок в пригороде, а потом умерла бабушка Дениса, мать его отца, и в наследство семье достался крепкий сельский дом. На последнем родители Дениса и сконцентрировались, а совдеповский курятник из фанеры отдали сыну. Впрочем, важен был не курятник, а восемь соток земли, упиравшихся в мелкую, курице по колено, речушку.

Эту дачку Денис все тщился превратить во что-то более или менее пристойное. Из-за недостатка финансов получалось плохо. Точнее, совсем не получалось, и восемь соток молодого семейства украшал все тот же щитовой домик, кое-как покрашенный и перекрытый вместо шифера ондулином. Но летом при хорошей погоде Денису с Мирославой было вполне уютно в его крохотной комнатке с примыкавшей к ней еще более крохотной кухонькой. С милым, как говорится, рай и в шалаше. Даже в таком – хилом и убогом.

Мирослава работала в школе на полторы ставки, попутно овладевая востребованной профессией логопеда. Это было чуть больше, чем ничего. Ее родители не стали информировать молодую семью о более чем солидной денежной «подушке», которая образовалась от многолетней сдачи квартиры в Хвостовом и тщательно копилась на приданое, но Мирославе намекнули, что как бы она ни спорила, а материальную помощь от любящих предков принимать придется. Вот из этой-то «подушки» периодически и выщипывались «перышки» молодым на пропитание. Мирослава не становилась в позу, жалея мужа, которого элементарно хотелось хорошо кормить, и не хотела огорчать родителей, которые, как она понимала, желали им только добра. Ей самой требовался минимум, что в еде, что в одежде. Она была пусть и современной девушкой, но ее никогда не влекли ни блестящая мишура ночных клубов, ни светская суета модных тусовок. Хотя, разумеется, выставки или премьеры никогда не пропускались, но расходов они совершенно не требовали. Родительские сердца обливались кровью, но в то же время и полнились гордостью за дочь. «Жена декабриста, понимаешь», – с горечью сетовал Иван Николаевич.

Денис, в общем и целом всегда витающий в облаках, как настоящий «художник», был весьма далек от быта. Он подрабатывал, где мог, даже грузчиком и сторожем, грачевал на несчастном «жигуленке», на работе писал рекламные статейки от прославления продукции колбасных заводов и продвижения автошкол до рекомендаций подросткам, в чем надлежит являться на первое свидание. Но не это занимало его голову. Он был всецело поглощен Главной Идеей.

Эта идея, сюжет романа, пришла ему давным-давно, еще на первом курсе. Денис даже не помнил, с чего все началось. Просто внезапно его осенило, и все. Бывают такие озарения, ни с чего, с какого-то случайно упавшего на плечо осеннего листа или внезапно разбитого бокала. А Вишняков просто увидел свою тень на стене. Она повторяла его позу, но казалась ему странно угрожающей, хоть и тонкой и зыбкой. Хрупкость и бренность земного существования, и сила, мощная, темная, древняя, атавистический страх к которой живет в сердце любого цивилизованного человека, способного прислушаться к своим глубинам… Его ожгло изнутри. Вот же оно, вот!

Ну да, тема не нова – человек и его тень. Кто только ее не разрабатывал в тех или иных формах – поэты, прозаики… драматурги, певцы, художники, даже мимы! Но ведь дело не в том, что идея была много раз использована, дело в том, как ее подать и раскрыть! И Денису показалось вдруг, что только он один и знает как. Единственно возможным, самым лучшим, самым бьющим в точку способом. Это будет не тень. А нечто совершенно другое, более острое, более опасное, более… вот это да!

«Дьявол в сердце ангела» – будто наяву услышал он шепот.

Невероятно! Именно так, дьявол в сердце ангела! Потрясающее название!

Он обходился без техники, без диктофона или компьютера, ведь вдохновение могло застичь его где угодно, хоть во сне, хоть, извините, в туалете, а он знал, что вдохновение штука капризная, не ухватишь за хвост – и оно улетит, поминай как звали! Он начал писать немедленно. На каких-то случайных листках, в тонких тетрадях, на всем, что попадалось, и когда его накрывало. А накрывало его постоянно, какими-то судорожными лихорадочными волнами. На переменах, на парах, в транспорте. Он зачитывал свои наброски однокашникам, тем, кто мог воспринять и осмыслить. Таких было очень немного. Ему говорили: «Дениска, это круто», и даже эти квелые инфантильные оценки подхлестывали его продолжать и продолжать. Он убеждался, что у него есть талант! Он способен сказать новое слово! Впрочем, даже без поддержки со стороны его несло во весь опор, как одержимого.

Иногда первым слушателем был Мишка, иногда Мирослава. Мишка выражался простецки: «Всех порвешь, коли судьба будет завершить сию глобальную работу». Мирослава считала, что это, вероятно, станет главным трудом его жизни, если, конечно, вложить туда всю душу, и морально помогала, как могла. Слушала, советовала, спорила, подсказывала неожиданные повороты, свежие решения. Но иногда Денис словно пропадал из окружающего мира – совсем пропадал. Погружался в ткань повествования, переселялся в свой мир, созданный его фантазией мир его произведения. На полдня, на день, на несколько дней, рывками и зигзагами.

Свою задумку он и решил назвать так, как подсказал ему таинственный шепот, однажды прозвучавший в ушах или даже в его голове, – «Дьявол в сердце ангела», и основа будущей книги строилась на классическом мистическом противостоянии добра и зла, Бога и дьявола. Казалось бы, тема избита, истрепана, ничего нового уже не скажешь…

Это беспокоило Дениса, но он с упрямством проклятого продолжал работать.

По сюжету в сердце одного из ангелов проникает дьявол и начинает разрушать его изнутри. Денис хотел показать, насколько сильным и жестоким является действие зла, способного уничтожить даже то, что является вершиной добродетели и света. Жестокость эта не являлась, бряцая доспехами, и не объявляла войны в открытую – нет, она иезуитски подтачивала, капля за каплей, день ото дня, как наваждение, как болезнь. Он тщательно обдумывал идею, писал наброски, забрасывал синопсисами издательства. Чаще всего ему не отвечали. Несколько раз просили прислать полный текст. Он присылал отрывки, торопясь заявить миру о том, что нашел панацею от моральных и физических бед. Ему снова не отвечали. Один раз снизошли до похвалы его гладкости изложения, и на этом все закончилось. Он снова писал, переписывал, присылал…

Один раз, отчаявшись и держа втайне ото всех свой порыв, пошел в храм, поставил свечу: «Помоги, Господи!» Молился про себя, напоминал себе – вот ведь говорят же: «Просите, и дастся вам»… Сначала казалось, что небеса откликнулись на его зов – сложный сюжетный узел, над которым Денис бился несколько недель, «развязался» словно сам собой.

Но в отношении публикации не изменилось ровным счетом ничего. Издательства не предлагали ему свои услуги, кроме платных, такое сотрудничество было бессмысленным, никто не обещал купания в золоте и не прочил обеспеченного будущего.

Тщетно он проглядывал свою электронную почту в надежде на ответ; проверял и папку спама, вдруг именно туда «провалилось» вожделенное послание. Как безумный бросался открывать письма, увидев вожделенное слово «издательство» – нет, нет и нет, это были стандартные рекламные рассылки бесчисленных коммерчески ориентированных типографий, которым почему-то приспичило называть себя гордым словом «издательство»…

Со времен студенчества текли годы, изменялись обстоятельства. Но ситуация с романом не сдвигалась с мертвой точки.

Мишка сочувствовал, говорил, чтобы Денис не сдавался ни в коем случае. «Мужики не сдаются», – шутил Михаил на свой манер. И это на какое-то время бодрило и придавало сил для дальнейших попыток.

Мирослава оказалась настоящей женой писателя. «Жена декабриста, чтоб ему пусто было» – продолжал повторять ее отец, и если бы Денис слушал его внимательно, то заметил бы в тоне тестя нотки невольного уважения – но не к нему, а лишь к собственной дочери. А она смирилась с тем, что ее избранник просто непонятый гений, и терпеливо ждала, когда удача повернется к ним своими лучшими частями тела. Но пока что эти части были так же неаппетитны, как завтраки, обеды и ужины, состоящие из макарон с сыром или дешевыми сосисками, и так же неприглядны, как заросшие сорняками летние виды из окна фанерной развалюхи, которую они по-прежнему гордо именовали дачей. Мирослава покорно полола еще и эти сорняки, но урожай на их скромном огородике был еще скуднее, чем урожай на литературном фронте, поскольку ни у Дениса, ни у Миры не обнаружилось ни малейшего таланта к земледелию. Поэтому родители Дениса скрепя сердце, как пара гнедых, вкалывали на подаренной детям даче. «Отдыхали», как говорится, с лопатами в руках, чтобы обеспечить молодую семью на зиму закатанными баночками экологически чистых солений и варений, чтобы хоть как-то сэкономить их скудные зарплаты…

Конечно, можно было даже на такие зарплаты иногда позволять себе кратковременный отдых на тех морях, где отдыхают буквально все. Или ремонт. Но проходило время, месяцы складывались в годы, ничего толком не получалось. Один раз родители Мирославы отправили их в Турцию, хотя дочь отчаянно сопротивлялась, говоря, что подачка обидит мужа… Еще раз они сами съездили в Крым на неделю на деньги, полученные Денисом за одну из «шабашек» – статью о варягах в Константинополе.

А потом Мирослава буквально взмолилась о ребенке.

– Дениска, я уже по всем канонам старородящая, – сказала она. – Разве что не по европейским… Ну так мы и не в Европе, зачем она нам сдалась! Представь, там считается за правило обзаводиться потомством как можно позже, достигнув максимального благополучия! Ну а роды после тридцати пяти признаются уже чуть ли не нормой… Но ведь это неправильно, когда мать выглядит как бабушка. Дениска! Мне не нужно максимального благополучия, понимаешь, мне просто нужен ребенок, наш с тобой ребенок!

Денис не возражал, но он хотел, чтобы у его детей было все самое лучшее и чтобы именно он обеспечивал это «самое лучшее». Он не сомневался, что его родители и особенно родители Мирославы могут обеспечить это, но ведь они, а не он! Его ужасно раздражало то, что он, взрослый мужик, и вынужден, как мальчик, принимать помощь родителей и особенно почти ненавистного солдафона-тестя. Но, как ни крути, Мирослава была, безусловно, права…

В конце концов Денис сказал себе, что тысячи семей живут, и счастливо живут, не имея золотых гор, зато имея «золотых» любимых детишек. И поднял белый флаг.

Когда родился Ванечка, стало, как ни странно, немного легче. Новоиспеченные бабушки и дедушки с обеих сторон взяли на себя опеку над семейством Вишняковых, хотя тесть-полковник по-прежнему скрежетал зубами. Конечно, не потому, что тратились деньги, их все равно теперь было у родителей его жены, как говорится, «как у дурака фантиков». Полковник не видел перспективы. Не верил, что у Дениса может когда-нибудь что-нибудь получиться.

Более того, во всем мире в то, что у Дениса что-то получится, верили ровно два человека – Мира и Мишка, и более никто. Действительно, только два, поскольку сам Денис в глубине души не верил в свою счастливую звезду. Да, он напишет самый гениальный роман нового века, но в том, что благодаря этому он, Денис Вишняков, станет известным или хотя бы выберется из финансовой ямы, он уже почти разуверился.

Дефицит веры всегда был ахиллесовой пятой Дениса. Он не верил, что поступит в институт, не верил, что защитит диплом, не верил, что сможет нормально устроиться в жизни. Даже в храме Вишняков не верил, что его молитва способна что-то изменить. Почему вдруг Бог должен его слушать? Кто он? Какой-то писатель-неудачник, и только…

Тем не менее он сделал еще одну попытку, когда Ванечка, которому не было еще и года, подхватил воспаление легких. Ваня выздоровел – стараниями всей семьи, в особенности тестя, устроившего дочь с внуком в отделение матери и ребенка при ЦКБ на Рублевке. Но потом, еще до того, как жена с сыном выписались из больницы, у Дениса вдруг взяли в журналы несколько рассказов. Это ободрило и его самого, и измотанную болезнью сына Миру. Ободрение это было, разумеется, больше моральным, чем материальным. Рассказы же все-таки, а не романы, и гонорар, соответственно, получился, как говорится, жене на булавки. «Точнее, на одну маленькую булавочку», – не преминул добавить ложку дегтя в бочку меда тесть. Тестя можно было понять – в ЦКБ попадет не каждый, и стоит это не пять рублей и даже не пять тысяч.

– Пап, но ты же сам меня учил, что людей надо оценивать по вместимости их сердца, а не кошелька! – парировала Мира – и полковник отступал, до поры до времени. Тем не менее тесть продолжал считать Дениса законченным неудачником, хотя к тому времени Вишняков был еще и внештатником в нескольких бумажных газетах и писал для интернет-изданий. «Из пушки по воробьям», – беспощадно резюмировал Иван Николаевич.

Но идея романа «Дьявол в сердце ангела» не давала покоя, она раскаленным железом жгла душу Вишнякова. Тесть, как приверженец грубого армейского юмора, конечно, называл это совершенно по-другому – шилом в мягком месте, если убрать специфическую военную терминологию. Иван Николаевич, конечно, был наслышан, что зять «чего-то там пишет великое», но относился к его творчеству, мягко говоря, без особого энтузиазма. «Раньше говорили – «мужик пашет». Теперь – «мужик пишет», – с сарказмом утверждал бывший военный…

Вишнякову казалось, что именно эта книга вознесет его на литературный олимп, а все вокруг только и ждут ее появления. Нет, не ждали, оказывается. И без него «гениев» хватало. Мирослава очень переживала. Называла супруга «мастером», поддерживала во всем. Он шутил, что не станет называть ее Маргаритой, ведь та была ведьмой, а Мирослава – его добрый ангел…

А через два года с небольшим после Ванечки родилась Катюшка. Не планировали, так получилось. Кощунственный вопрос о том, «оставлять или нет», даже не поднимался. Бабушки все чаще повторяли фразу «Бог дал детей, Бог даст и на детей» – и ничего, как-то выкручивались. Бог давал ровно столько, чтобы совсем не упасть за черту бедности. Не падали. Спотыкались и шли потихонечку дальше. Делали больше, чем от них ожидали, даже больше, чем они сами от себя ожидали. Мирославе пришлось уйти из школы, она на дому давала частные уроки, занималась с людьми любого возраста логопедией, писала за «особо одаренных» курсовики и дипломы – и все это, как говорится, не спуская на пол собственных чад. И всегда с улыбкой, легко и ненапряжно. Ее вела любовь, к тому же она, офицерская дочь, в раннем детстве знавшая и кочевую жизнь, и нищету, умела принимать боль и разочарования как часть жизни.

Но всему бывает предел. Денис Вишняков не являлся ни слепцом, ни идиотом и прекрасно понимал, что, кажется, заигрался. Большая Литература с огромными тиражами и отчислениями с оных упорно не пускала его в свои святая святых, и ее ворота отнюдь не спешили гостеприимно открываться перед начинающим писателем. Разумеется, он понимал, что именно благодаря родителям Мирославы они сейчас не подыхают с голоду и не ходят в обносках – уж дети-то были одеты по последней моде и с самого рождения не имели никаких проблем ни с чем, начиная от памперсов и заканчивая игрушками-безделушками, а о витаминах и прочем здоровом питании нечего и говорить. Все равно, по мнению Дениса, и дети, и особенно Мира, заслуживали большего, лучшего, самого лучшего! И пусть Мира часто повторяла ему еще одну житейскую мудрость: «Если хочешь стать богатым, не помышляй увеличить свое имущество, а только уменьши свою жадность», Вишнякова это не успокаивало, а только вгоняло в еще более депрессивное состояние. Кроме того, «молодым» и «начинающим» писателем Дениса можно было уже назвать с большим трудом. Все-таки тридцать восемь лет… Утешало (если можно так выразиться) только одно – что с курса Мирославы тоже никто писателем не стал, хотя многие стремились. Преподаватели, репетиторы, блогеры… Филология, считал Денис, помогает препарировать тексты, а не создавать их. «Музы́ку я разъял, как труп», – порой подтрунивал он над филологами, которые писали; намекал на Сальери, который был, по Пушкину, не композитором, а ремесленником.

Ослепленный, с одной стороны, безрадостностью мглисто-серых будней, с другой – Великой Идеей своего романа, Денис не замечал банальных вещей – он стремился стать писателем, но не создал ни одного стоящего произведения, все силы и все время вкладывая в свою «одну, но пламенную страсть». Стремился не к совершенству, как следовало бы, а к недостижимому идеалу. Он подрабатывал рерайтером, кропал статейки и заметки, но гордо отказался от предложения стать литературным негром. Предложение ему притащил его единственный настоящий друг. Энергичный и пробивной Мишка, что называется, поднялся – был востребован, и даже уже узнаваем, хотя и цену за это заплатил немалую. Кстати, тесть Дениса, шапочно знакомый с Мишкой, друга Дениса уважал. «Настоящий мужик, поучился бы», – говорил он, и после этого Денису какое-то время не хотелось Мишку ни видеть, ни слышать.

– Ну и какого черта ты артачишься? – говорил тот, угощая Дениса пивом на веранде летнего кафе. – Корона с тебя спадет, что ли? Подумай сам – Дюма-сын тоже работал литературным негром – и так руку набил, что сразу выдал «на-гора» «Даму с камелиями». Вот и согласился бы, набрался опыта.

– Да пойми ты, не могу я так, – упрямился Денис. – Халтуру гнать не умею, а что-то стоящее отдавать чужому дяде совесть не позволяет.

– Да при чем тут совесть? – отмахивался Мишка. – Гонор, гордыня – это да. Слушай, ну ты бы хоть своих-то пожалел, ведь и деньги хорошие.

– Не могу, – упрямо отвечал Денис.

– И что с тобой делать?! – воздевал руки к небу Мишка. – По нашей линии тебе ловить нечего. Вот какого, спрашивается, лешего ты пошел в тележурналисты, а не в Горьковку? Ты же в нашей профессии сам как труп! Ты балласт, дружище!

– Да не думал я становиться писателем, – отбояривался Денис. – Оно само накрыло, что ты будешь делать!

– Я что буду делать? – пожал плечами Мишка. – Я знаю, что мне делать. Работать, заниматься своим делом, и характер с амбициями крепко в узде держать! И тебе советую то же. Работай. Хоть на дядю, хоть на самого дьявола, но работай!

Тем не менее он даже иногда брал у Дениса интервью, совал его, как мог, во всякие сюжеты на местном, редко федеральном телевидении – чтобы тот совсем не захирел от безвестности. Одному Богу известно, под каким соусом Мишке это удавалось, но благодаря своему другу Денис, не написавший ни одной книги, кроме дюжины рассказов, мелькал в телевизоре с пометкой «писатель».

– Как мне хочется добавить в бегущую строку «автор бестселлера такого-то», – сокрушался Мишка, возможно, ожидая услышать: «Скоро добавишь, дружище».

– А уж мне как хочется, – беспомощно вздыхал Денис.

* * *

Однажды утром Мира с детишками уехала погостить к маме на их полковничью дачу, а Денис… Денис решил напиться. На душе было гадостно, и уже давно. Депрессия незаметно вползла внутрь, пустила корни, как сорняк, и жаждала полива. Последнее время травить себе душу было его любимым занятием. Если не получается ничего другого, что же еще остается?

Вишняков даже в дни студенчества не отличался тягой к алкоголю, и если что-то себе и позволял, то только скромную бутылочку пива или рюмочка коньяку на работе у Мишки в день сдачи материала, точнее, под конец дня, когда этот материал был сдан в срок и одобрен начальством. Ну и, разумеется, обстоятельные посиделки с тем же Мишкой по предварительному договору с женами.

Но нынче в Денисе что-то надломилось, и он буквально физически почувствовал: сегодня все. Что «все», этого даже себе самому пояснить не мог. Но воздух вокруг него трепетал и надувался парусом корабля, который вот-вот унесет в неизвестность. И Вишняков сдался на волю волн.

Он решил, что это будет просто водка. В полном одиночестве. То есть нет, конечно, не в одиночестве, он же не алкоголик какой. Надо выйти на люди – какой-никакой сдерживающий фактор. Он поел как следует дома, чтобы не тратиться на кафешные изыски. Прикончил картошку, которую нажарила Мирослава, и закусил яичницей. Вот сейчас мрачно сядет куда-нибудь в тихий угол… и предастся самокопанию. Самое милое дело. Особенно когда ничего другого судьба просто не предлагает. Самокопаться, самобичеваться и посыпать главу пеплом несожженного шедевра. Даже недописанного…

Кафе называлось «Баста». Отличное название. Баста, сегодня все переменится. И антураж для мрачных раздумий подходящий вполне – полуподвал, сводчатые потолки, стены отделаны натуральным камнем. Грубые деревянные столы, тяжелые стулья, больше похожие на табуреты со спинками. Стильный средневековый трактир. Некоторые столы были поменьше, их накрывали чистейшие белые скатерти. Интересно, подумал Денис, а в Средние века стелили в трактирах белые крахмальные скатерти? Он решил, что вряд ли. Но антураж был, как в кино, а иного и не требовалось. Очень стильно, добротно и основательно.

И Денис тоже собирался подойти к делу основательно. Несмотря на то что он дома заправился, заказал тарелку борща, благо цены оказались вполне демократичные – что на выпивку, что на закуску. Так подольше не развезет, решил он. А то, что он просидит до упора и, возможно, закажет не одну бутылку, было ясно ему еще с утра, когда он провожал до машины тестя ничего не подозревающую Мирославу с детьми…

Первая стограммовая рюмка (не до краев) не охмелила, только согрела. После второй он огляделся вокруг более внимательно. Народу в зале оказалось немного, и это был вполне респектабельный народ. Чувствовалось, что люди зашли сюда не мимоходом, абы куда, а пришли целенаправленно, как в любимое заведение. Двигались неторопливо, ели не наспех, пили… нет, пожалуй, сейчас пил он один. Только у двоих мужчин через два стола стоял небольшой графин.

А вот у Дениса была вполне себе литровая бутылка водки. Спрашивается, почему все же не напился дома? Конечно, этот вопрос он себе тоже задавал. «Потому что не алкоголик» – такое оправдание не срабатывало. Подсознание Вишнякова понимало, что ему таки нужен собеседник. Не сосед и даже не друг Мишка, а… кто-то чужой, незнакомый. Поэтому и потянуло его на люди.

После третьей рюмки Денису стало совсем грустно, и как раз подоспело то время, когда хочется не то чтобы пожаловаться, но излить душу, это уж точно. Ведь он не такой уж плохой человек, если вдуматься. Да, неудачник… Наихудшая порода мужчин, по мнению некоторых. К примеру, по мнению Денисова тестя. В честь которого Денис предложил назвать первенца. Не для того, чтобы подольститься. Хотя в глубине души, возможно, немного и для того. Да ладно, зачем себя обманывать? Конечно, именно для этого. Нет, тесть, конечно, никогда не называл Дениса в глаза неудачником, но относился к нему именно так. Увы, Денис это прекрасно чувствовал – пусть и неудачник, но он являлся писателем, и у него определенно был дар. Об этом все говорили, вот только конвертировать этот дар в твердую валюту не получалось.

Тем не менее его дара хватало на то, чтобы «читать между строк» мысли людей, сквозившие в словах, взглядах, недомолвках, ведь он всегда старался воспитать в себе умение стать на место другого человека, всегда пытался видеть вещи с точки зрения других. И он прекрасно знал, как тесть относится к нему – как к колорадскому жуку на любимой картошке. А это было очень и очень обидно.

Да, Денис никогда не был ни напористым, ни хватким, да и профессия его не располагала к этим качествам совершенно. Хотя Мишка тут бы поспорил. «Журналист как волк, его ноги кормят, – говаривал он. – А тележурналист должен быть как тигр. Тут надо прыгать, пока другой кто не прыгнул и не сожрал горяченький материал…»

А почему Денис обязан быть хватким и напористым, в конце-то концов?! Если бы он являлся таким, то, вероятно, и не был бы Денисом Витальевичем Вишняковым, писателем – совершенно справедливо заметил он, допивая четвертую рюмку. И, между прочим, педагоги всегда отличали его от прочей массы студентов за оригинальную подачу материала – тексты-то к операторским работам лучшего друга Мишки писал именно Вишняков! Да, впрочем, и печататься Денис начал уже на втором курсе – это он попросил бы отметить! Сначала в студенческой газете. Потом в периодике. И в конкурсах побеждал, и даже международных, бывало! Правда, за дипломами не ездил по заграницам, снобизм это все, да и денег жалко было, поскольку проезд до места назначения никто не оплачивал… но ведь главное – признание! Да и давалось-то оно легко! Так что да, он попросил бы!

Денис даже сурово постучал по столу пальцем.

Да, признание было, но, как выражался Иван Николаевич… из пушки по воробьям. Стихотворения. Малая проза. И только на последнем курсе именно что накрыло. Понял – да, это оно. Дело жизни. Сейчас дело жизни пахло керосином…

Проходящий мимо официант оглянулся, потянул носом, понял, что претензия вовсе не к нему и не к заведению, и отправился далее, окинув, впрочем, посетителя более внимательным взглядом с ноткой неодобрения. И Денис притих и сник – вот только проблем с персоналом ему сейчас и не хватало.

На той давней прогулке на речном трамвайчике среди щебечущей абитуры точно такой же внимательный взгляд самого Дениса зацепился за девушку. Его привлекла даже не внешность, а пушистая прядь волос, которую трепал ветерок. Это было необъяснимо. Девушка ему просто понравилась. Вот так, с первого взгляда, и понравилась. Она была такая простая, возможно, даже без изюминки, если считать изюминкой броскость. А изюминкой Мирославы являлась ее простота. Это не было пресловутой любовью с первого взгляда… точнее, это не было страстью с первого взгляда. И прекрасно. Страсти прогорают очень быстро. И только спокойные, глубокие чувства живут долго. И как она его только терпит. Дюжина жалких рассказиков! Она настоящий ангел… Его Мира самый настоящий ангел. И своего ангела Денис отчасти писал именно с нее. И вот он держит своего ангела в черном теле просто потому, что самому Денису не хватает какого-то толчка.

После шестой рюмки Денис был абсолютно убежден в том, что ему недостает самой малости, но самой важной малости, которую не выскажешь словами, а только разве что образами и мыслями.

А его роман в самом деле гениальная штука. С кем угодно готов побиться об заклад! Хоть с самим дьяволом! Ведь, если вдуматься, в каком мире мы живем?! Чтобы в этом мире оставаться ангелом, надо быть им изначально! И если в сердце твоем начинает прорастать ржавчина, то ты и не ангел совсем. Да и не был им никогда, вы со мной согласны, девушка?!

– Абсолютно согласна, – серьезно сказала девушка, и Денис с удивлением осознал, что уже несколько минут с кем-то разговаривает.

У Дениса была привычка разговаривать сам с собой, но сейчас не тот случай. Когда к нему подсела незнакомка, Денис даже не понял. Как-то пропустил этот момент. Но сейчас его взгляд сфокусировался на ней. Не то чтобы красавица, но определенно симпатичная… нет, не просто симпатичная – незнакомка, что называется, чем-то зацепила Вишнякова. У нее были черные внимательные глаза, черные, как вороново крыло, волосы, чересчур резкие, словно выточенные гениальным скульптором черты лица, с таких в древности лепили камеи. В вырезе блузки виднелась вполне аппетитная смуглая грудь красивой формы, упругая даже на вид.

– И насчет чего вы готовы побиться об заклад с самим дьяволом? – все так же серьезно поинтересовалась она. – Это как-то слишком смело. Такими словами не бросаются. Как говорится, сначала трижды подумай, а потом промолчи.

– А я и не бросаюсь… – смущенно ответил Вишняков, едва удерживаясь, чтобы не икнуть. Его сознание несколько раздваивалось. Он был, разумеется, пьян и понимал это. Но одновременно и воодушевлен. Пьян – не пьян, какая разница! Задумка от его состояния не зависит… Внезапно Вишняков особо остро почувствовал – ему просто не хватает понимания! Настоящего! Зрелого. Он же вполне зрелый автор. А то, что не печатают… так это просто не всем везет, только и всего.

И Денис вдруг начал рассказывать черноглазой незнакомке сюжет своего романа. Она заинтересованно кивала.

– А эта идея… простите за каламбур… чертовски интересна, – как-то томно произнесла молодая женщина, откровенно его разглядывая сквозь полуопущенные ресницы. – Вы знаете, я человек сугубо деловой и прагматичный и в простые совпадения не верю. Вы, как я понимаю, писатель? А я работаю в издательстве «Аэгна» редактором. В «Басту» я кофе пить забегаю, сейчас вот как раз с работы…

– Странный же у вас выбор места для кофе-брейка! – ошеломленно сказал Денис, и все же не удержался, икнул. Незнакомка деликатно сделала вид, что не заметила.

– Мне нравится, – ответила девушка, – здесь все такое… реальное, живое.

– Не верю я в такие совпадения, – покачал головой Вишняков.

– Отчего же? – переспросила та, усмехнувшись. – Впрочем, неважно. Надеюсь, вы глазам-то и ушам своим верите? Вы писатель, я редактор. По-моему, отличный тандем. Приносите к нам свое творение, разберемся. Кстати, будем знакомы, Маргарита.

Она протянула ему руку.

Поколебавшись, пожать ее или поцеловать, Вишняков все же ткнулся губами. Кожа была гладкой и нежной, чуть смуглой, как и грудь в вырезе. А запах…

Удивительный запах. Он никогда не чувствовал такого. Странные духи. От них немедленно закружилась голова. Не от водки, именно от запаха, исходящего от кожи незнакомки. Вот что такое «пьянящий аромат», оказывается… Конечно, это штамп, но необычный запах в самом деле пьянил.

Он с трудом оторвался.

– Денис, – перехваченным голосом представился писатель. – Вишняков. Вряд ли моя фамилия вам о чем-то скажет, это оказалось бы уж совсем удивительно. У меня и публикаций не так много, рассказы в журналах в основном.

– Неважно, – отмахнулась она. – Если печатают, это уже хорошо, не графоман какой-нибудь из интернета… Мой вам совет: оценивайте себя по своим стандартам, а не по стандартам кого-то другого. Вы-то в себя верите?

Он воодушевился:

– Уже почти разуверился было… не графоман, конечно, но… толку-то все равно чуть. Бьюсь, как рыба об лед со своим недописанным романом, а ведь я так надеялся на него. Глупо это, наверное…

– Нет, не глупо, – снова окинув его пронзительным взглядом, тихо, но твердо возразила Маргарита. – Разве вы не верите в себя? Разве не верите, что книга будет хорошей? Если нет, то зачем было начинать? А раз верите, надо действовать и идти до победного конца, я считаю. Никогда не отступать, держаться до последнего. Ибо когда кажется, что все уже потеряно, – все уже спасено. А вы думаете, как таланты продвигаются? Ап! – и в дамки? Конечно, иногда бывает и так, но далеко не всегда. Чаще всего авторы много лет бьются головой о пороги, двери кабинетов. И до финиша доходят самые упорные. Настоящие победители.

– Согласен, – кивнул Вишняков, заметив попутно, что, кажется, машет головой, как лошадь над кормушкой с овсом. – Я пытаюсь идти, конечно. И если б не жена, я, наверное, или остановился бы, или рухнул. Вот как раз жена и не дает мне рухнуть. Она просто ангел… А у вас имя вполне дьявольское, – глупо пошутил он. – Маргарита… в хорошем смысле дьявольское, я имею в виду.

Маргарита снова усмехнулась:

– Дьявольское в хорошем смысле? Оригинально, но ведь вы писатель! Оригинальность для писателя очень полезное качество, – сказала она. – Впрочем, вы правы, иногда ведьма может больше, чем ангел… потому что «ведьма» от слова «ведать».

Денис поразился. Вроде бы ничего особенного, но тогда каждое слово незнакомки казалось ему откровением…

– А теперь, – продолжила она, – попробуем перейти к делу. Вот вам для начала моя визитка. Надеюсь, не потеряете.

Она ловко всунула вощеный прямоугольничек цвета топленого молока в нагрудный карман его рубашки и спросила:

– Вы быстро пишете?

Он задумался, моргая отяжелевшими веками. Вот ведь дурак, угораздило его начать надираться… с другой стороны, тогда это казалось если не разумным, то правильным, в конце концов. Нет, надо собрать остатки мозгов в кучу. А может, это и есть его шанс? Шанс, который Денис ждал так долго! «Соберись, тряпка!» – раздался внутри его чей-то голос. Чей-то очень знакомый голос. Так они всегда говорили друг другу с Мишкой, в шутку, конечно… И Вишняков пошел на этот голос, как на огонек из темноты.

– Да пожалуй, что быстро, – ответил он наконец, уповая на принцип Наполеона – главное, ввязаться в драку, а там посмотрим, как дело обернется.

– Вот и рискнем, – кивнула Маргарита. – Вы же, как честный человек…

– Обязан на вас жениться? – не удержался он от идиотской шутки.

Она не обиделась, а расхохоталась:

– Непременно, но потом! Как честный человек и писатель, вы должны доказать, что ваши слова чего-то стоят! Сейчас мы запускаем серию, историческое лубочное фэнтези вроде Говарда. Что-нибудь простое, легко читаемое, с лихим зубодробильным сюжетом. Потянете? Издательству всегда нужны свежие интересные авторы, даже безвестные. Откуда иначе брать новые имена? Шанс – он всегда шанс, его надо хватать на лету…

«Надо прыгать, пока другой кто не прыгнул», – вспомнил Денис слова Мишки. Ладно, сейчас… попробуем прыгнуть. Мозг Вишнякова, хоть и был несколько затуманен алкоголем, быстро выдал ему несколько идей – языческая Русь… север… снега… Нет, не Русь, а… Скандинавия! Когда-то, будучи подростком, он эту тему очень любил. Так почему бы и нет? «Да, скифы мы, да, азиаты мы…» Да, скандинавы мы еще до кучи. Вот странно, он никогда не думал, что можно и с этого края зайти в литературу…

– Вижу в глазах искру интереса, – одобрительно заметила Маргарита. – Завтра хмель выветрится, но вы найдете визитку и вспомните меня. А самое главное-то не это.

– А что? – поинтересовался он.

– Заслужить имя, – подмигнула она. – Я не зря спросила, умеете ли вы быстро работать. У нас авторы такие книги как блинчики выпекают. Если набить руку, меньше чем за полгода можно выдать настоящий бестселлер.

– Как-то не верится, – покачал головой Вишняков, вспомнив годы, потраченные на свой роман. – Бестселлер за полгода, говорите?

– Не просто говорю, я их и выпускаю, эти книжки, если, конечно, можно так называть подобную макулатуру, – насмешливо подтвердила Маргарита. – Можно подумать, вы в книжном магазине в прошлом веке последний раз были. Да все полки такой писаниной заставлены. Литература никого не интересует, все, что нужно потребителю, описал Децим Ювенал еще две тысячи лет назад. Panem et circenses, хлеба и зрелищ, и если раньше все это пытались прикрывать фиговым листом «культуры», духовности, то в наше время, к счастью, от этого, кажется, отказались окончательно и бесповоротно. Никому не нужна культура, никого не интересует духовность. Хлеб и зрелища, товар, а значит, все сферы жизни, и книгоиздание в том числе – не более чем товарооборот, поток, конвейер. Не надо прикидываться кем-то, не надо скрывать истинные чувства, истинные мотивы. Книги пишут не для того, чтобы кого-то учить, и уж тем более не для того, чтобы «менять мир к лешему». Книги пишут, чтобы потешить свои низменные чувства.

– Какие? – На мгновение Денис почувствовал что-то вроде обиды, но лишь на мгновение – Маргарита наклонилась так, что вырез блузки разошелся сильнее, даже, как показалось Денису, слегка открыв сосок женщины. От нее исходил уже знакомый, но еще непривычный, волнующий аромат. «Это не парфюм, – внезапно понял Вишняков. – Это ее собственный запах!»

– Да хотя бы тщеславие. – Маргарита мило улыбнулась, обнажив ровные белоснежные зубы. – Ведь вы же хотите стать великим писателем?

Денис кивнул.

– А что такое великий писатель? – продолжила Маргарита. – Великий писатель – это тот, чье имя на слуху. Но известность прямо зависит от количества проданных книг. И тут в дело вступаем мы. Именно мы, издатели, – хозяева поля, именно мы делаем королей из безвестных гениев. Литература – это наш мир, но в этом мире нет места ни назидательным моралите, ни классическим книгам о том, кто виноват и что делать. Литература не для ума, по крайней мере, современная. Она для чувств, для похоти, если хотите. То, что тешит чувства и «пороки», – Маргарита наморщила носик, что ей удивительно шло, – лучше продается. То, что лучше продается, – лучше издается. В книгах нас интересует одно – как быстро можно будет продать тираж. Рынок, конкуренция – а как вы думали? И я предлагаю вам использовать эту систему. Я же говорила, что я человек деловой и прагматичный. А заработав имя, можно уже выпустить что-то посерьезнее… если останется желание. Как я понимаю, идея вашего романа значит для вас нечто особое, так сказать, зацепила за живое?

– О да, еще как, – выдохнул Денис. – Многие полагают, что я на этой теме просто помешан. Я бы сказал по-другому: одержим. Да. Это слово очень подходит…

– А что, если сделать с точностью до наоборот? – чуть склонив голову набок, спросила Маргарита, глядя ему в глаза.

В первую секунду он даже не понял, о чем она.

– Как это… в смысле… наоборот? – пробормотал Денис.

– Да в прямом смысле, – негромко рассмеялась собеседница. – Лучше бы это был роман не о том, какой плохой тот, кто вселился в ангельское сердце, а… наоборот.

– То есть… Вы хотите сказать… дьявола надо прославить, что ли?! – ухмыльнулся Денис и снова икнул. – Зашибись… то есть, простите…

– Ничего вы не поняли, – протянула Маргарита, глядя на него неподвижно и холодно. – Зачем прославлять дьявола? Подумайте о том, кто он. Его боятся все, кто слышал хоть одно из множества его имен, а страх лучше славы. Слава быстротечна, но страх вечен. А те, кто не боится – таких немного, но есть, – искренне восхищаются тем, кто бросил вызов Всемогущему и отказался от власти и почета в пользу свободы. И, поверьте мне, нет в мире людей, относящихся к нему равнодушно. А теперь ответьте мне – нужна ли ему переменчивая человеческая слава? Нужна ли ему…

Она на миг замерла, словно увидев нечто за спиной Дениса, но не угрожающее, а скорее наоборот – у нее даже губы чуть увлажнились, как показалось Вишнякову. Но затем встрепенулась и продолжила:

– Пока я предлагаю вам просто подумать. Вы уже доказали, что оригинальны, нетривиальны, способны выйти за рамки банальности человеческих убеждений. Вы творец! Если в мире кто-то действительно подобен Богу, то это вы, писатель, способный создать новую реальность. Или изменить окружающую нас унылую будничность, от которой порой тошнит душу. Вот и попробуйте взглянуть на сюжет с другой стороны – с той стороны красной линии…

Лицо Маргариты странно изменилось. «Это водка так на меня подействовала, – подумал Денис, не понимая свою реакцию на это изменение: Маргарита одновременно пугала его до дрожи и манила, она казалась невероятно желанной, как, наверно, кажется желанной самцу самка богомола, – это просто водка…»

Ее черные глаза распахнулись бездонными колодцами, и он стремительно несся в эту притягательную глубину. Она манила его, и он чувствовал, что не может противиться. Не может да и, пожалуй, не хочет.

– Я понимаю, – кивнула она, и полоска белоснежных зубов влажно блеснула между приоткрытых алых губ.

Ему показалось или нет, что клыки были чуть длиннее и острее? Да нет, ну что за ерунда! Это просто женщина, красивая женщина. Очень красивая. Умопомрачительно.

– Я понимаю, – повторила она. – Ваш замысел интересен, но несколько банален и пресен. Простите, ничего личного, чего-чего, а банальщины сейчас хватает. Но разве вам не хотелось бы сделать… нечто другое? Оригинальное, захватывающее, такое, что еще никто до вас не делал? Перевернуть восприятие современников, дать им новую правду…

– Э… в смысле… Какую правду? – чувствуя себя непроходимым тупицей, переспросил Денис. Мысль ускользала, та мысль, которую пыталась донести до него Маргарита. Разум словно отторгал ее, словно пытался извергнуть ее из себя, как желудок при отравлении извергает ядовитую пищу…

Нет, так нельзя. Он же профессионал! Вот сейчас соберется и все поймет…

– Неудобную правду, которую люди сами от себя веками скрывают, – терпеливо продолжала она. – Потому что робеют или делают вид, что не понимают, вот как вы сейчас… Вы же хотите известности, хотели тиражей, верно ведь? Так вот он, путь к тому, что вожделеете! Это креативность мышления. Ну и где тут креатив? Креатив как раз в парадоксальности!

«Ух ты, как завернула!» – восхитился Вишняков, уже абсолютно потерявшись в осознании того, чем именно он восхищается – ее внешностью и манерой вести разговор или самим предметом разговора. А говорили-то они о том, что занимало его мысли последние много лет. О его романе, его детище. И дернул его черт именно сегодня вот так вот глупо напиться…

– Было бы глупо отвернуться, – эхом его мысленных рассуждений произнесла Маргарита, – или проморгать шанс, который сам плывет вам в руки. Но вы же человек умный, вы не станете отворачиваться, правда? Кроме того, есть некто, он способен и хочет помочь. Но чуть позже. Сначала надо сделать имя. А имя лучше делать на накатанных рельсах…

– А некто – это… кто? – снова недопонял Вишняков, и на мгновение какой-то серый туман заволок не только его мозг, но и зрение.

…Единственным разумным объяснением того, что последовало за этим, было, как поначалу решил для себя Денис, то, что алкоголь окончательно повредил синаптические связи в его мозгу. Так бывает, и чаще не у запойных пьяниц, а при «алкогольном эксцессе», когда употребил однократно, после долгого перерыва, к тому же через меру. В отравленном алкоголем мозгу причудливым образом фантазия и реальность переплелись и соединились. Иначе то, что последовало, нельзя было объяснить.

Увы, не все то, что кажется нам разумным, действительно является таковым, и не все то, что мы отвергаем как невозможное, не существует в реальности. Денис никогда не выдавал желаемое за действительное и, недолго попрятавшись за удобной формулировкой «делириум тременс», вынужден был признать, что все, что случилось, произошло на самом деле, как бы ни хотелось обратного.

* * *

– Некто – это, собственно, я, – раздался ответ, и писатель с недоумением моргнул несколько раз, как говорят в народе, наводя резкость. Было чему удивиться: вместо Маргариты напротив него сидел мужчина.

Вот тебе раз, что за шуточки? Куда же делась Маргарита?

Мужчина казался старше Вишнякова, на вид около пятидесяти, но он был очень и очень ухожен. Иностранец? В его облике было что-то неуловимо чужое, нерусское, не азиатское или европейское, просто анонимно-иностранное. Смуглый, черноволосый, вьющиеся волосы подстрижены очень аккуратно, словно только что из парикмахерской, на висках серебрится седина, грамотно уложенная вдоль висков симметрично. Серый мягкий джемпер сидел на нем с элегантной небрежностью. Серебристый шейный платок. Ненавязчивый аромат дорогого мужского одеколона, тоже какой-то непривычный даже для благоухающей чем угодно Москвы. Как бы Вишняков хотел так вот выглядеть в свои пятьдесят, а лучше гораздо раньше – респектабельно, уверенно… по-хозяйски. Да, его визави казался настоящим хозяином жизни!

Черные, абсолютно такие же, как у Маргариты, глаза смотрели в глаза Дениса. Такие огромные и черные, что, казалось, в них нет ни зрачка, ни радужки, ни белков, одна лишь всепоглощающая чернота… Писатель моргнул. Да нет, померещилось. На него доброжелательно взирали обычные глаза – да, черные, но вполне человеческие.

– Приветствую, – чуть заплетающимся языком выговорил писатель. – Не понимаю, а где… а почему… а куда…

– Маргарите нужно было отлучиться, – с улыбкой ответил сидящий напротив. – Но не переживайте, все сказанное ею остается в силе, уверяю вас. Она очень грамотный редактор, великолепно разбирается в ведении издательского и писательского бизнеса, и вообще говоря, прекрасная помощница, не чета многим. А я как раз тот, кто с удовольствием придет вам на помощь.

И незнакомец многозначительно похлопал ладонью по толстой папке, перевязанной белой тесьмой:

– Это наработки вашего романа, дружище.

Глаза Дениса полезли на лоб. Это же его папка! Вот он, заломленный правый уголок, красные и синие полоски маркера – Ванюшка постарался, стоило папе отвлечься… С тех пор он папку убирал подальше от шаловливых детских ручек. Но она же… позвольте, она должна быть заперта дома, его папка! Как она сюда попала, черт подери?! Он что, домой к нему влез, что ли, этот незнакомец?! Иностранец, а говорит совершенно без акцента… А может, он…

– Ну что вы, я не домушник, – мягко рассмеялся тот. – Да и стал бы вор красть пусть и гениальную, но рукопись? Вряд ли у квалифицированного мастера по очищению чужого жилья от бренной суетности материальных благ хватило бы квалификации понять, что потенциально эта невзрачная рукопись дороже «Лестерского кодекса» да Винчи…

Денис похолодел. Он что, опять вслух разговаривает? Комплимент с упоминанием самого дорогого манускрипта писатель пропустил мимо ушей.

– Да не переживайте вы так, – дружески произнес его собеседник. – Никто вам зла не желает, никто в вашу квартиру не вламывался, никто вашего личного пространства не нарушал, можете быть спокойны. Мы вообще никуда без приглашения не ходим, можете поверить. А папка… Ну, что ж папка. То, что она сейчас здесь, говорит о многом, не правда ли? К примеру, о том, что я многое могу и о многом осведомлен. А будучи осведомленным, мне гораздо проще помочь, вы согласны?

– Э… в теории, да, конечно, – промямлил Денис, голова которого плыла и покачивалась словно пробочный поплавок на ряби волн. – А на практике я ничего… не понимаю… Что происходит?!

– Сейчас-сейчас, – успокаивающе произнес мужчина. – Вы ведь не очень хорошо себя чувствуете сейчас, правда? Сознание затуманено, настроение на нуле, да? Нет, это совершенно не годится для деловых разговоров. Переговоры нужно вести в здравом уме и твердой памяти, это я вам как юрист говорю…

Вишняков даже не пытался ответить. Собеседник его опередил:

– А вот так? – и загадочный посетитель кафе вдруг щелкнул пальцами левой руки. Сверкнула дорогая запонка, и в голове писателя тоже что-то неуловимо щелкнуло и… прояснилось. Выпитой водки как и не бывало, сознание стало ясным, туман из глаз ушел совершенно. Голова больше не была похожа на поплавок из пенопласта, Вишняков чувствовал себя на удивление посвежевшим.

– И вот так, – незнакомец щелкнул пальцами правой руки.

В ту же минуту проходящий мимо официант, тот самый, что недавно кидал неодобрительные взгляды в сторону надирающегося в одиночку писателя, остановился. Но, как оказалось, вовсе не для того, чтобы что-то спросить или сказать. Он просто замер, как в детской игре «море волнуется», а взгляд его был остекленело устремлен куда-то вперед. Денис проследил за его направлением. Вне всякого сомнения, официант внимал полной женщине, которая в этот момент что-то ему говорила – рот ее был открыт, а пухлый палец, украшенный острым розовым ногтем, недвусмысленно указывал на какую-то строчку в меню. Что же это такое?..

Денис с недоумением огляделся. Все посетители кафе тоже окаменели. Кто-то не донес до рта вилку с нацепленным на нее кусочком ветчины, волосы женщины за столиком слева взметнулись золотой волной и застыли, а красная струйка вина, текущая из бутылки в бокал, остановила движение.

Все это очень походило на стоп-кадр в кино. Сколько раз он видел фильмы вот с таким нехитрым спецэффектом. Фильмы! Но это ведь реальность… кажется. Это же реальность?!

– Что за черт! – невольно вырвалось у писателя.

– Не черт, – мягко остановил его порыв незнакомец, едва заметно поморщившись. – Не стоит так грубо. Черти вообще существа примитивные. Они суть служебные духи, полезные, не спорю. Должны же у меня быть свои двенадцать легионов, которые я мог бы призвать, если, скажем, меня захотят распинать, – незнакомец интеллигентно рассмеялся и отмахнулся, вновь сверкнув запонкой. – Неважно, но, прошу вас, не надо даже бросаться такими словами. Вы же писатель, вы знаете, какой силою обладает слово. Словом можно ранить и убить, а можно раны залечить, боль остановить… Скажем так, я ваш… друг. С той стороны красной линии. Красиво звучит, не так ли?

Денис внимательнее вгляделся в незнакомца. От него веяло несомненной властью. Силой, уверенностью и… покоем. В первые мгновения этой странной встречи писатель, разумеется, напрягся. Да и кто бы не напрягся на его месте?! Это все казалось безумием…

Но теперь его стало понемногу отпускать. Словно он стоял по ту сторону клетки с тигром, решетка поднялась, тигр подошел к нему… и ничего страшного не произошло. Просто подошел, обнюхал и, возможно, зевнул, явно не собираясь нападать. Или даже потерся о ногу, как большой кот. Может быть, просто не стоит делать резких движений?

– И у меня предложение, – продолжал собеседник как ни в чем не бывало. – Давай сразу на «ты», о’кей? Это как-то сближает, знаешь ли. И работается легче. Так сказать, разожжем огонь дружбы. Что согревает лучше, чем этот огонь?

И Вишняков пришлось пожать руку, которая совершенно по-свойски была ему протянута. Ладонь оказалась сухой, крепкой и на удивление надежной по ощущению.

Потом Денис снова перевел глаза на папку, перевязанную белой тесемкой. Да, это действительно была отпечатанная на разных принтерах в разные годы рукопись его романа «Дьявол в сердце ангела», точнее разрозненные ее куски, наработки, отрывки. Все же каким способом она сюда попала?..

– Ну-ну, не криминальным, – мягко улыбнулся его визави. – Примерно так же, как к Воланду попала сгоревшая рукопись Мастера. Хорошо, что твоя работа цела. Всего лишь не дописана…

Вишняков почувствовал, как неприятный холодок, словно змея, пополз по спине вдоль хребта. Денис ничего не смог поделать с этим ощущением.

– Я, безусловно, помогу тебе, – продолжил серьезно незнакомец, не сводя глаз с писателя. – Но только в том случае, если ты согласишься пересмотреть идею книги, как говорится, на корню. Маргарита права. Видишь ли, ты не совсем правильно понял сюжет, который я тебе подсказал.

– Прошу прощения, – даже поперхнулся от неожиданности Денис. – Но при чем тут вы?

– «Ты», – кротко поправил мужчина, но даже в этой его кротости сквозило нечто, от чего мороз шел по коже. – Помнишь тень на стене? Это был самый первый миг, после которого твое писательское воображение заработало в определенном направлении, верно?

Еще бы Вишнякову не помнить этого! Ведь этот миг стал отправной точкой всей его дальнейшей жизни, если вдуматься. Он изменил судьбу писателя, определил весь ее ход. В тот миг Денис подумал, что, возможно, появление этой тени было важнейшим событием его жизни, даже, пожалуй, важнее, чем знакомство с Мирославой. Воспоминание о Мире почему-то неприятно кольнуло, словно она была не к месту в цепочке его рассуждений. Но жена есть жена, а что важнее для мужчины, чем выбор дела своей жизни.

Денис плотно сжал губы, чувствуя гнев. За свой выбор он заплатил сполна, терпя и насмешки тестя, и немые укоры Миры – хотя та никогда и полусловом его не укоряла. Но он, Денис Вишняков, был готов отстоять свой выбор перед лицом равнодушного, непонимающего мира…

Даже если для этого придется изменить фабулу романа?

– А ты разве не узнал меня? – продолжал мужчина, улыбаясь. – Это ведь я главный герой твоего романа!

Денис ошарашенно уставился на собеседника:

– Как… Вы… ты…

– Да, он самый, – доброжелательно кивнул тот. – Настоящий, без обмана. Но сейчас не об этом. Помнишь свои ощущения от того дня, когда это случилось с тобой впервые?

Память немедленно перенесла Вишнякова в те далекие годы и довольно безжалостно погрузила в пережитые ощущения эйфории, которая складывалась из сладкой жути и восторга. Тень на стене! И не просто альтер эго, как у Шварца, бери выше! Он буквально задыхался несколько дней, пока лихорадочно переносил на бумагу планы, идеи. Не спал ночами, опоздал на несколько пар, некоторые прогулял, схлопотал нагоняй от руководителя курса – тогда к прогулам студентов еще относились строго, куда серьезнее, чем сейчас.

Окружающие буквально шарахались от Дениса, от его всклокоченного вида и отрешенных покрасневших глаз. Даже Мишка крутил пальцем у виска, а к Мирославе Вишняков и носа не показывал. Дня через четыре слегка отпустило, он опомнился и постарался упорядочить свою жизнь – наверстал упущенное в учебе, благо наверстывать пришлось не так много, повинился перед преподавателями, принес букет Мире…

– И не думай, что у тебя опять поплыла реальность, давай без этих… прости меня, дамских штучек, – внимательно глядя на него, заметил «друг с той стороны». – И давай-ка отсюда исчезнем. Переместимся в более приятное место.

Последовал неожиданный, но мягкий толчок, точно под ними дрогнул пол кабины лифта, и Вишняков немедля почувствовал, как лицо его обдувает ветерок с явным солоновато-горьким, морским привкусом. Действительно, невдалеке тихо плескалось ласковое море, лениво шевелили пышными султанами крон пальмы, приглашающе белели столики под полосатыми тентами; вдоль тротуара голубели скамеечки со спинками… Уютно и обыденно покрикивали чайки, по набережной прогуливались люди, слышался негромкий смех, обрывки чужой грассирующей речи, откуда-то даже доносилась нежная, журчащая мелодия, и знания французского хватило Денису, чтобы понять, что в песне женщина предлагает неизвестному мужчине раздеть ее. Все это было так уютно, по-домашнему просто, что Денис оторопел.

– Где это мы? – тихо спросил писатель.

– Это Канны, знаменитая набережная Круазетт, – коротко ответил его странный знакомец. – Сейчас в этом месте на два часа меньше, чем дома. Здесь проходят самые важные события мира культуры, но сегодня мы здесь не ради знаменитого фестиваля, просто погуляем по берегу Средиземного моря. Хорошо здесь, правда? И погода нынче радует. Ветер от моря не такой прохладный, как бывает иногда. Как думаешь, неплохо сюда приезжать периодически, а? У тебя будет такой шанс… но мы отвлеклись.

– Погоди, вы… ты… хочешь сказать, что ты… дьявол во плоти?! – наконец разродился Денис, точно ему не хватило словесного подтверждения там, в кафе, и коротко, истерически хохотнул.

– Грубо, грубо, – поморщился собеседник. – Да и суть не совсем верна. Как и суть твоей идеи. Давай-ка присядем, попьем кофе. Тут подают изумительные круассаны. Или, может быть, ты хочешь вина? Знаешь, какое тут чудесное вино! От него не пьянеешь, от него становишься… легким.

Вишняков поспешно помотал головой – с него хватило выпитой и чудесным образом выветрившейся водки.

– Ну, кофе так кофе, – покладисто согласился черноглазый. – Вино в следующий раз. Когда будет успех. Вино и успех прекрасно сочетаются. После того как ты добился того, что хотел, стоит найди время, чтобы насладиться достигнутым. Но у тебя успех впереди, потому пока что кофе.

Они неторопливо уселись за небольшой стол со стеклянной голубоватой столешницей, и тут же гарсон, ни слова не говоря, принес им сервированный поднос. Сразу стало ясно, что собеседник Дениса тут завсегдатай – они с гарсоном запросто болтали, перекидывались недоступными для понимания Вишнякова шутками.

– Пойми, ничего личного, – продолжал «друг с той стороны», аккуратно отпив глоток ароматной арабики. – Просто мне нужен человек, который, наконец, донес бы до людей правдивую историю обо мне, оставив в покое все эти обличительные байки, которыми вы так привыкли отгораживаться от реальности немного более сложной, чем четыре действия арифметики.

Образовавшаяся в разговоре пауза заполнялась теми же уютными звуками, словно естественнее их ничего быть не могло.

– Но почему именно я? – пробормотал наконец Денис. – В мире есть сотни… да что там, тысячи тысяч писателей куда удачливее… куда известнее меня! Талантливее, в конце концов! Которые всегда на виду, к мнению которых прислушиваются, чьи книги и выступления с нетерпением ждут… Почему?!

– Хороший вопрос, – точно только его и ждал, благожелательно кивнул собеседник, щурясь на клонящееся к закату солнце. – Почему именно ты? Я мог бы сказать, что у тебя, хм, талант, и это правда, но талант есть у многих, и большинство просто зарывает его в землю. Я мог бы сказать, что у тебя есть хорошая такая упертость, упоротость, как говорит молодежь, – и это тоже правда. Ты все замечаешь, хотя на многое прикрываешь глаза, а вмешиваешься лишь изредка. А еще у тебя есть амбиции, и ты не стесняешься их. Ты не лжешь – ни себе, ни читателям, не стесняешься называть вещи своими именами и не комплексуешь от того, что у тебя есть некие желания, считающиеся «неблагородными». Например, прославиться. Заработать денег. Утереть нос задаваке тестю, правда?

Денис молча кивнул, и его новый знакомый продолжил:

– Ты не испорчен славой, признанием и деньгами. Ты не привык продаваться и принимать позу «чего изволите, барин», как «именитые» писатели. И умеешь хранить чужие секреты. То, что ты неизвестен широкой публике, это как раз твой плюс. Имена, которые на слуху – это уже своеобразный штамп, клише, от которого этим знаменитым никуда не деться. Любые их книги читатель примет с восторгом и энтузиазмом, но при этом обесценится сама суть того, что должно дойти до сердца читателя. Публика воспримет их роман как очередное фэнтези, к ним не отнесутся серьезно. Те, кто популярны, работают на уровне Свадхистана-чакры, прости за грубость и откровенность. Они не проникают в душу, не касаются ее струн, они не могут ничего изменить в ней. Слепые поводыри слепых, они не способны понять других, потому что у них нет смелости пристально заглянуть в глубины собственных душ! Увы, мы создали их такими, это плод нашего кропотливого труда по превращению книги из сакрального артефакта в копеечный ширпотреб. Ты слышал, что говорила Маргарита? Это все – правда. Абсолютная правда, но правд, дружище, всегда больше, чем одна. И еще одна правда в том, что сегодня, как и тысячи лет назад, люди открывают книгу с подспудной надеждой найти для себя Откровение. Но маститые орфеи секса и насилия, называемые мэтрами, путаники слов и авторы банальных афоризмов не способны дать им Откровение. А вот неизвестное имя…

Мужчина задумчиво потер подбородок и продолжил:

– С другой стороны, Маргарита права, сейчас, прежде чем тебя напечатают, нужно все же сделать тебе хоть какое-то имя. И сделать его тебе придется самому, своим трудом, не за счет нашей помощи. Ты должен показать собственный стиль, узнаваемый, понимаешь?

Денис кивнул. Его собеседник усмехнулся, как показалось Денису, с плохо скрываемым тщеславием:

– Конечно, мои ресурсы неограниченны, и я мог бы просто купить тебе эту самую публикацию, хоть на миллионный тираж. И дело не в том, что он осядет на полках, нет, с теми же ресурсами можно сделать какую угодно рекламу, какую угодно раскрутку. Как у Дэна Брауна, или даже круче, даром что ты из некоммерческой России. Уж что-что, но мои помощники на этом мла… тьфу, как у вас правильно говорят, кажется, «собаку съели»?

Денис опять кивнул, чувствуя, что рассуждения его «друга» что-то в нем меняют. Наполняют уверенностью, что ли. Говорят, каждый человек, с которым ты встречаешься, знает то, чего не знаешь ты, и в этом смысле Денис чувствовал, что его новый друг знает – и может! – невероятно многое.

– Но этого делать нельзя, – внезапно опустил его на землю из радужных эмпиреев его собеседник.

– Почему? – изумился Денис.

– Ну как же, подумай! – ответил тот с каким-то нетерпением и замер, ожидая, но потом смилостивился: – Хорошо, не буду тебя мучить… Разве что-то настоящее можно купить за деньги?! Это, дорогой мой, вековое заблуждение людей, мол, дьявол все на деньги меряет, злато, точней, финансовая сфера – суть дьявольское изобретение, и тому подобная чепуха. Не мной, дьяволом, придуманная, кстати… Писатель, подобный тебе – ищущий, страдающий, сомневающийся, прошедший через муки не только безвестности и бедности, но и совести, потому что в эту же бедность вверг и своих близких ради Истины! – вот кто по-настоящему достоин того, чтобы к нему прислушались! И роман твой непременно выйдет в свет. Люди прочтут его, и тысячи и тысячи, если не миллионы, пойдут за тобой… но ты должен верить в то, что пишешь. Я мог бы просто надиктовать эту книгу, причем надиктовать кому угодно – и это казалось бы провалом. Твоя книга получится намного искреннее, намного сильнее моей.

«Почему?» – да что ж это, подумал Денис. Кажется, он просто обречен повторять и повторять это слово: почему-почему-почему…

Но ведь, действительно – почему?!

Его собеседник вздохнул:

– Помнишь, как говорится в одном старом детском фильме? «Настоящий художник должен быть правдив».

– Но что такое правда? – запинаясь, спросил Вишняков. – В чем она, эта правда?

– А правда, мой дружочек, в том, – глядя ему в глаза, произнес дьявол, – что именно после того, как некая сила… хм, с той стороны… проникла в сердце ангела, ангел стал… лучше!

Между ними снова повисло молчание. Только плеск волн и крики чаек.

– Лучше?.. Но это невозможно, – пробормотал Вишняков. – Зло – это всегда зло, так было и всегда будет.

– Это ты дьявола, конечно, имеешь в виду под злом, да? Меня… – вздохнул собеседник. – Ну а кто тебе это сказал? Бабушка в детстве? Соседка Анна Мироновна? Учительница в школе? Проповеди по каналу «Союз»? Неразумно уважать традиции, не думая при этом своей головой.

– Но кто же тогда виноват… – Денис не знал, как сформулировать вопрос.

– Не ищи виновных на стороне, – посоветовал его собеседник. – Загляни в себя – все зло и добро мира – в твоем сердце. И если происходит что-то плохое, незачем искать источник этого в небесах, преисподней или еще где. Он в вас самих. По мне, так то, что порой вытворяете вы, люди, даже меня заставляет задуматься.

– О чем? – удивился Денис.

– Попробуй, наконец, кофе, остынет же, – посоветовал его новый знакомый. – И у вас такого не сварят.

Вишняков машинально отпил из своей чашечки. Кофе был восхитительным, круассан наисвежайшим, тающим во рту…

– О чем задуматься, говоришь? – невесело усмехнулся черноглазый. – Да о том, что если Бог действительно создавал вас по своему образу и подобию, что же тогда Он представляет собой на самом деле?

Вишняков молчал. Мужчина улыбался. Денис чувствовал, как что-то рушится внутри его, обнажая бездну, в которую страшно бросить взгляд. Он словно разделился пополам – часть его с ужасом отвергала слова собеседника…

А вторая часть ошеломленно застыла. Он вспомнил, как в детстве парни с его двора повесили за хвост кошку и смеялись, когда бабулька, жившая на первом этаже, кряхтя и причитая, пыталась спасти исходящую воем животинку.

И жуткая правда была в том, что одним из этих мальчишек являлся он сам, Денис Вишняков. А вот его нового знакомца с ними тогда не было. И что же это получается?

– А получается, – продолжил дьявол, – что зло – это Он сам и есть. Не сочти за труд, просто слегка подумай. Разве дьявол карает вас за грехи? Нет, это делает Бог. Да ведь как порой карает, уму непостижимо. А вы слепо поклоняетесь, даже не разобравшись в сути вещей. Он называет вас овцами, и у Него есть на это право. Он может живьем спустить с вас шкуру, а вы будете блеять ваши убогие молитвы, взывая к Его милосердию! Жаль, что ты не видел, как упругое смолистое пламя обрушилось на Содом и Гоморру. Как их жители сгорали заживо, превращаясь в столбы из пепла и соли. Вот такое у Него милосердие… А вы действительно «по образу и подобию». Будешь в Японии, загляни в Хиросиму, посмотри на ее тени. Это сделали вы, не я.

Вновь возникла пауза, и Денис автоматически подумал о судьбе своей собственной семьи. Конечно, они жили не в картонных коробках нищенских трущоб, не в Танзании, не в грязи и невежестве Средневековья… но, собственно, безоблачной их жизнь было назвать нельзя. А ведь Денис старался. Как самый обычный человек не запредельных умений и способностей. Если Бог есть, почему он не помог? Неужели это было так трудно? Вспомнил, как ставил свечку в храме, как молился, чтобы Бог немножечко подтолкнул его карьеру. Отчего-то стало стыдно.

– Вы строите Ему храмы, ставите свечи, – словно подхватив его мысли, продолжал собеседник, и в его голосе появилось какое-то чувство, но какое именно, Денис понять не мог. – Мне всего этого не надо. Мне нужно только одно – чтобы меня перестали поливать грязью. Что я вам сделал настолько плохого, что вы даже вслух боитесь упомянуть мое имя? У вас есть ваше Священное Писание, а как насчет тех писаний, которые были утеряны в свое время, но в которых я открывал вам свою правду? Почему вы верите Гете, а, к примеру, не Алистеру Кроули, который вовсе не считал меня вашим врагом и был, безусловно, прав? Сейчас обо всем этом знают лишь единицы, которых относят либо к сумасшедшим, либо к сектантам. Всех, кто хоть как-то пытался меня защитить и рассказать обо мне правду, уничтожали, как бешеных собак, и продолжают уничтожать по сей день. Ты слыхал об истреблении катаров?

Денис кивнул.

– Думаешь, те, кто вырезал катаров, – продолжил его собеседник, – истреблял альбигойцев, тамплиеров, кто практически полностью уничтожил цивилизации Америки и Африки, прикрывая свои преступления распятием Христа, думаешь, они думали обо мне? Или о Нем? Нет, их толкала на это их жажда обогащения и неутоленная, ненасытная жестокость. Ни одна религиозная война не была религиозной в прямом смысле этого слова – все это являлось ширмой, за которой крестоносцы вместо освобождения давным-давно пустующего Гроба Господня ограбили и уничтожили вполне христианский Иерусалим, а христианский король Филипп Красивый, с благословения папы Климента, ограбил христианский орден красного Креста на белом фоне. С папой он поделился, конечно, а тамплиеров в это время отлавливали и сжигали, как огородники колорадских жуков. Ты думаешь, тамплиеры когда-нибудь поклонялись мне? Увы, хотя мне было бы лестно.

Денис слушал как завороженный. Его собеседник продолжал:

– Нас с Ним считают врагами, нас противопоставляют друг другу, но я не враг Богу. Ты думаешь, что я стану хулить Бога. Это укладывается в твою парадигму. Так вот, ничего подобного. Он как раз здесь ни при чем. Вы, люди, привыкли искать виноватого – если виноват не я, то Он, да?

– А разве может быть по-другому? – удивился Денис. – Если есть тьма, должен быть свет…

Дьявол скривился:

– А вам никогда не приходило в голову не винить других, а пристальнее заглянуть вглубь себя? – спросил он. – Не ожидать, что другие станут прислушиваться к вашим словам, игнорируя дурной пример ваших поступков? Может, ваша лень, ваше желание жить за чужой счет, ваша самовлюбленность и есть главная, пожалуй, единственная причина ваших бед?

Собеседник смотрел в сторону, на пальмы, и такая тоска была в его черных бездонных глазах, что Денис почувствовал нешуточные угрызения совести. Словно при нем несправедливо обидели человека.

«Но это не человек, – промелькнула мысль и продолжилась странным образом: – А если даже и не человек, почему нужно причинять страдания не-человеку?…» Он вновь вспомнил кошку. Старушка спасла животное, но, если дотоле серую котейку мог гладить кто угодно, она сама ко всем ластилась, то после их «забавы» при виде человека совсем еще молодая кошечка стремилась побыстрее улизнуть, а уж услышав «кис-кис», драпала сломя голову и прижав уши к затылку.

И он был одним из тех, кто в этом виноват. Не дьявол, а он, Денис Вишняков.

«Далась мне эта кошка… – думал Денис. – В конце концов, мой «друг» не кошка. И даже не кот. Может, и не человек, но тем хуже. Когда ты не просто страдаешь, но и понимаешь, что страдаешь, – это намного страшнее».

А в том, что его собеседник страдал, у Дениса не было никакого сомнения. В самом деле, от этого «средоточия зла» сам писатель никакого зла не видел. Если напрячь все свои аналитические способности, в чем лично он, Вишняков, мог упрекнуть того, кто сейчас сидел напротив?.. «Или просто еще не пришло время», – внезапно раздалось у него в голове.

И вновь собеседник, словно в ответ, взглянул скорбно, без всякой рисовки:

– Из меня сделали козла отпущения, пользуясь тем, что я не способен защититься, меня изгнали из этого мира и тем не менее продолжают спихивать на меня все царящее в нем зло. Но эта ситуация может, даже должна измениться… – теперь взгляд «друга со стороны» стал серьезен, – …после того как ты, будущий известный писатель, выпустишь в свет свой роман. Как тебе такая перспектива?

Денис молчал, думал, пытался разложить сказанное по полочкам своего восприятия. Его собеседник, по крайней мере, был убедителен. Если верить всему, что говорят о… том, кого, по поверьям, нельзя называть вслух, он еще и не на такое способен, но… В глубине души Вишняков соглашался с ним. В самом деле, он никогда не задумывался, почему вера в Создателя не имела никакой альтернативы. Бог – хорошо, дьявол – плохо, и точка. Нет, Денис не был религиозным, он даже не мог назвать себя верующим. И ни родители, ни бабушка с дедушкой не заводили с ним подобных разговоров, хотя бы потому, что сами были неверующими – не воинствующими атеистами, просто…

Просто жили без Бога.

Выходит, какое-то понимание веры сформировало в нем общество? Получается, что так. Но к обществу Денис, как и всякий непризнанный гений, относился, мягко говоря, критически. Что это за общество такое, которое носит на руках раскрученных бездарей и в упор не замечает его, Вишнякова, талант и даже дар? Так почему же он, словно баран, слепо следует тому, что это общество ему навязывает?

Денис задумчиво глянул на «друга с той стороны». Почему-то писатель не сомневался в том, что все сказанное им – правда (почему-то? а разве мало того, что они в мгновение ока оказались в Каннах?). Но его новый знакомый не пугал Дениса, тем более – не вызывал у него отвращения. Более того – он даже казался симпатичным!

Тот истолковал его взгляд по-своему.

– Конечно же, я не предлагаю тебе трудиться просто так, – сухо сказал он. – Взамен ты получишь помощь, какую пожелаешь. Не деньги на издание, а именно помощь. Для начала небольшой блат в издательстве… Даже и не блат, а случайное знакомство. Его ты получил уже, так сказать, авансом, и, поверь мне, Маргарита – это очень серьезно… Хотя, кажется, у тебя уже есть на эту тему свое мнение?

Денис облизнул вдруг ставшие сухими губы.

– «Помощь, какую пожелаю», – повторил он. – Это… как-то…

– В голове не укладывается, правда? – немного насмешливо подхватил его новый знакомый. – Признаться, я бы сам с ходу не поверил. Вообще, в таких делах верить на слово глупо, но… определенно не в моем случае, правда? Так что подумай. Но думай активно. Ты же писатель. Властитель дум, выразитель мыслей эпохи. Вот и выражай. И пойми – ты, именно ты, можешь создать новую эпоху! Не политики, не бизнесмены, которые скупили политиков, не я – ты.

– Я? Но как? Почему? – Денис понял, что его голос звучит жалко, как овечье блеянье. Меньше всего он чувствовал себя властителем дум. Однако что-то внутри уже нашептывало: да это и есть тот самый шанс! Шанс доказать всем, что ты не гадкий утенок, не иждивенец тестя-солдафона. Выразитель мыслей эпохи…

– Творец, – закончил его мысль собеседник. – Ты – творец. У тебя есть способность создать образ новой реальности, такой, что в него поверят…

Он задумчиво потер гладко выбритый подбородок:

– Маргарита дельную вещь подсказала. Начинать надо с имени. Потому первая твоя задача – изваять вещь. Проходную, легкую, понятную даже кретину. Без сложных имен и глубоких экскурсов куда-то там… Ну… к примеру, ты когда-то скандинавскими легендами увлекался.

«Откуда он знает?» – снова промелькнуло в голове Вишнякова.

– Мысли я не всегда читаю, – улыбнулся мужчина. – Лень, но порой бывает. Когда полезно для дела. А ты не ленись, не откладывай, чтобы всякий день быть в расчете с жизнью. И пей кофе, остынет. И круассан засохнет… Время губит все – превращает кофе в холодную бурду, делает черствыми круассаны, старит и сводит в могилу людей… Шучу. А кроме шуток…

Он приблизил лицо к самому лицу Дениса, и тот еле удержался, чтобы не отшатнуться, потому что ему вновь показалось, что на него смотрят не глаза, а два черных бездонных колодца.

– Кроме шуток, – голос сделался вкрадчивым, он вползал в восприятие Дениса как змея, – когда ты окажешься на самом краю, когда тебе потребуется помощь, только позови. И ты поймешь, за кем сила, за кем лучше идти и кому лучше доверить свою жизнь и судьбу.

Денис отставил опустевшую чашечку, отер руки от крошек салфеткой… и понял, что снова находится в зале «Басты». На столе перед ним стояла недопитая бутылка водки, а голова была ясной как стекло. Еще на столе стояли две стильные коробочки с изображением не менее стильных флаконов и записка: «Тебе захотелось иметь такой же одеколон, как у меня. Ты прав, это аромат удачи и успеха. Порадуй и жену, этот запах ей должен понравиться…»

Рядом бонусом лежал оплаченный счет.

Его папки с недописанным романом не было. Показалось? Конечно, нет. Вот они, флаконы, тень запредельно далекой и дорогой жизни, как доказательство запредельного могущества, но кого? Внезапно Денис ощутил тоску и безнадегу.

За окном кафе вечерело, помещение потихоньку наполнялось людьми, становилось все более шумно. Вишнякову захотелось уйти. Но перед этим он принял важное решение. Как говорится, заводя новых друзей, не покидай старых, и Денис набрал знакомый номер:

– Мишка, привет. У меня Мирослава сегодня с детишками на дачу уехали. И тоска такая… хоть в петлю. Хотя не совсем из-за этого. Давай напьемся, а?..

– Понял… – после паузы раздался, как говорят, «на том конце телефонного провода» голос друга. – Скоро приеду.

Да, голова Вишнякова оказалась свободной от хмеля. Но именно сегодня ему просто необходимо было напиться… Именно это он и планировал с самого начала. Но не задалось. А что именно задалось?! Что на самом деле случилось? Был ли этот разговор с «другом» или это лишь плод воображения? Тогда почему он сейчас трезв? И как ко всему этому относиться?

Одно он знал точно – ни в коем случае, ни под каким градусом не нужно рассказывать про это Мишке. Негоже друга во все это втягивать. Хорошо, что у Вишнякова было свойство быстро терять физическую форму при возлияниях – он вырубился именно физически. Но при этом мозги его не плыли, и он не болтал лишнего. Поэтому он жаловался и плакался Мишке исключительно на безденежье и невезение в делах. Как сказал новый друг, Денис умел хранить чужие секреты. А свой липкий ужас от прогулки по Каннам с совершенно невозможным по всем реалистическим меркам собеседником он преподнес как ужас перед дальнейшей семейной жизнью. Мишка умудренно советовал, ворковал, наставлял, подливал… а мысли Дениса устроили дикую свистопляску.

…Свистопляска эта продолжалась и по сей день, но уже не только в мыслях. Начиная с сегодняшнего сна, сумасшедшего пробуждения и всей цепочки диковатых событий, следующих одно за другим.

Глава 3. Никто не услышит

Метания. Дамы в Амстердаме. О здоровье душевном. Мозгоправ Степанов. Снова удавленник.

…Денис поймал себя на том, что сидит, уставившись в одну точку. На кухне, в пальто, руки засунуты в карманы. Одна рука сжимает баночку со снотворным, в другой был телефон.

Денис ничего не рассказал Мишке, хотя надрались они в тот вечер основательно. Потом, когда литературная эпопея с Олафом закрутилась, а вместе с ней закрутились и отношения с Маргаритой, Мишка первым почувствовал что-то неладное.

– Ты чего-то, Дениска, странный стал, – сказал он вполголоса, когда они двумя семьями собрались у Вишнякова отмечать выход его первой книги. – Радоваться должен, как у тебя все вдруг пошло-поехало, как на хорошей смазке. Вон даже тесть твой доволен, хотя это вообще за гранью нормы… А ты, с одной стороны, вроде как и рад, а с другой… не пойму я. Не то чтоб подменили тебя, а… опаска какая-то в тебе появилась. Точно боишься чего-то.

Денис, как писатель, поразился чуткости своего лучшего друга. Того, который настоящий, с этой стороны. Мишка, конечно, был не лишен сочувствия и понимания, но при этом никогда не уходил в рефлексию, как Денис, зато умел искренне радоваться успеху других, особенно близких. Денис ему даже завидовал в этом, поскольку, кажется, умение радоваться успеху других – одно из самых редких и самых востребованных умений. В остальном его друг Мишка был, как говорится, совершенно адекватным человеком. «Я абсолютно от мира сего, дружище. Как говорят, от станка и от сохи», – частенько посмеивался сам над собой Мишка, хотя ни за станком, ни у сохи никогда не работал.

Во времена абитуры над ним пытался прикалываться весь будущий курс – имечко у него было прямо-таки мишенью для шуток. Михаил Юрьевич Пушкин. Нарочно не придумаешь. Но брутальный абитуриент с Урала, успевший к тому же послужить в армии, не где-нибудь, а в частях береговой обороны Северного флота, конкретнее – в Усть-Колымском, это быстро пресек, а с его кулачищами никому особо знакомиться не хотелось. Сам же он при знакомстве всегда коротко бросал: «Мишка» – и все тут, фамилию свою всуе трепать не позволял, и в жизни был так же определенен, лаконичен и прямолинеен.

Хотя в целом Мишка был очень добрым и светлым человеком – пока кто-то не начинал быковать на него или тех, кто ему близок. Сам он никого первым не задирал, даже на словах. Будучи от природы остроумным, он использовал свое остроумие для того, чтобы удивлять и радовать окружающих, а не обижать.

– Ну, так давай колись, что там у тебя за проблемы, – потребовал он, когда друзья вышли от семейств и прочих гостей покурить на лоджию.

– Так ведь опять пить придется, – усмехнулся Денис, не желая, чтобы тайна, поселившаяся в нем, начала разъедать не только его одного.

– А что, это уже таки большая проблема? – удивился Мишка. – Если надо для дела, и выпьем, и закусим. Только сейчас не очень налегай, а то раскиснешь. А нам еще разговоры разговаривать.

И Мишке снова пришлось остаться у Дениса ночевать. Мира с детьми понимающе удалилась к родителям. Конечно, часть правды пришлось открыть – самую безопасную часть. Где-то, когда-то краем уха Вишняков слышал, что самым «несмертельным» из всех семи смертных грехов Господь полагает прелюбодеяние, ибо человек крепок духом, но слаб плотью. Скорее всего, это придумали сами «прелюбодеи», чтобы не чувствовать себя смертно грешными, но эта версия Дениса устраивала, и Вишняков повинился другу по поводу Маргариты.

– Ох, ну елки-палки, – разливая по второй, горько вздохнул друг. – Ну, ты даешь, нашел, тоже мне, проблему. И ты вот из-за этого переживаешь?! Ну, поехали. И махни рукой. Сейчас буду читать тебе лекцию о войне полов…

Мишка за всю историю их дружбы прочел ему много всяких лекций по этому поводу и по другим поводам, и сейчас просветительский семинар продолжился, благо на следующий день не нужно было идти на работу…

Но это не помогло. Опаска, замеченная в Денисе бывшим однокурсником, как была, так и осталась. Да, «друг с той стороны» зацепил его крепко. И, похоже, он, и никто другой, помогал ему в исполнении его давней мечты – вскарабкаться на литературный олимп. И Маргариту ему наверняка подсунул именно он, еще тогда, в кафе. В случайности Вишняков давно не верил. Особенно когда касалось таких случайностей. Но не дьявол же толкнул Дениса к ней в постель…

Вот и выходит, что его инфернальный собеседник прав – он не делал Денису ничего плохого. Все плохое шло от самого Дениса. Слаб человек и грешен…

– Что же ты не остановил меня, Господи? – пробормотал он. – И что же ты меня не остановила?!

Сейчас он имел в виду Мирославу. Словно спихивал с себя вину и ответственность на жену. А почему она должна была его останавливать? Он что, ребенок малый, не понимал, чем все может закончиться? Или не хотел понимать?

И тут Денис внезапно обожгло, как ему тогда показалось, озарение: да ведь Мирослава… знала! Она знала все и молчала! Денис вскочил в величайшем возбуждении, торопливо прошел в прихожую, сорвал пальто, поскорее расшнуровал и сбросил зимние ботинки.

Да что же он слепой такой! Не видит в упор того, что перед носом…

Мирослава слишком хорошая жена. Она всегда была его опорой, его верным помощником, его… тенью. Она знала про него все. Напоминала о встречах, выездах. Знала, какого цвета рубашку и галстук следует выбрать для того или иного мероприятия. Первой читала любые его тексты. Вишняков никогда не задумывался о том, что может быть иначе. Жена всегда следует за мужем, она это и делала. И он принимал сей факт как должное – как многие, признаться, мужья. Значит, не могла Мира не почувствовать, как место «секретарши» при нем постепенно вытесняется другой женщиной. Мирослава обеспечивала мужу комфорт как физический, так и душевный. Поэтому… Поэтому разве она скажет ему, если даже и почувствует что-то?! Вряд ли она захочет идти на конфликт, способный разрушить сложившиеся отношения, она для этого слишком умна. И дорожит семьей…

– А я, получается, не дорожу?! – Денис понял, что прокричал это вслух, словно яростно возражая кому-то, и осекся. Крик в пустой квартире испугал его самого, и писатель загнанным зверем заходил из угла в угол.

Мишка, безусловно, прав. Денис ведет себя точно девственник. Не то чтобы он испугался, вляпавшись в обычный адюльтер. В том-то и дело, что адюльтер этот обычным не был, и за ним стояло куда большее, чем мог предположить когда-то и его друг, и любой другой человек, узнавший о нем хоть что-то. Перед Вишняковым острее, чем когда бы то ни было, встала проблема выбора. Писатель жил, занимался своими делами, ездил, писал, проводил семинары – точнее, ему казалось, что он ведет обычную жизнь, а на самом деле метался как загнанный зверь внутри самого себя, внутри самой проблемы выбора. Он пытался вырваться за эти рамки, но это было попытками зверя вырваться из ловчей петли. А петля медленно, но верно стягивалась. Потихонечку, но неотвратимо.

Он забросил писать роман «Дьявол в сердце ангела» совершенно. Прежний вариант казался Денису слишком наивным, примитивным, пресным. А новый не писался. Несмотря на все доводы нового «друга», сама мысль о том, что идею о добре нужно вывернуть наизнанку, пугала писателя. Аргументы, которые приводил дьявол в кафе на набережной Круазетт, Денис помнил, но помнил разумом. Они перестали убеждать его сердце, и в этом было все дело. Сердце Дениса не соглашалось с таким поворотом сюжета. Ведь зло – это зло, хоть позолоти его. А позолота с каждым днем стиралась, обнажая неприглядную основу. Даже не просто неприглядную – прямо скажем, пугающую.

«Все, надо к психиатру, – решил Денис. – И жене позвонить наконец. Пусть приедет с детьми. Пусть будет как всегда. Тепло, уютно, немножко шумно… Пусть».

Мобильник остался в кармане пальто, Денис решительно пошел в прихожую и засунул руку в карман. Хотел набрать знакомый номер, но телефон в его руке вдруг взорвался призывной трелью так, что писатель чуть не выронил его. Звонила Маргарита.

– Ну что, как наши дела, талантливый мой? – раздался в трубке ее бодрый голос.

– Паршиво! – вырвалось у него поневоле.

– Надеюсь, твои все живы и здоровы? – после паузы с неподдельным участием осведомилась «боевая подруга», и он обрадовался этому участию.

– Спасибо, с ними все хорошо. – Дениса стало понемногу отпускать. – А я не могу себя в кучу собрать никак. В голове чехарда… сны идиотские… какая-то ерунда с самого утра творится…

– В голове? – почему-то уточнила Маргарита.

– В реальности! – ответил он нервно и замолчал. Маргарита тоже молчала, а когда нарушила молчание, ее голос звучал как-то виновато:

– Прости меня, это моя вина. Я тебя, наверно, совсем вымотала, трудяга мой… Вот что, давай пересечемся? Выходи скоренько, я на машине.

– В смысле… – не понял Денис, – что случилось?!

– У меня ничего, – ответила Маргарита, – а твой голос и правда меня пугает. Какой-то он потерянный. Тебе сейчас нельзя одному быть, я же тебя знаю, – тон ее сейчас был деловит и сдержан; это успокаивало. – Сегодня я тебя и пальцем не трону, клянусь. Мешать не буду. Накормлю, напою, спать уложу. Как Баба-яга добра молодца. Считай меня сестрой… нет, лучше и вправду Бабой-ягой. Каргой. Баньки вот только нет, зато есть джакузи. Но это после работы. Я знаю, после чего ты засыпаешь особенно хорошо. После семи-восьми написанных страниц…

И это была истинная правда, с которой не поспоришь. Денис для очистки совести заглянул в себя и спросил, сможет ли он сейчас писать дома? Нет. Явно нет. Пустота, маета, одиночество. А может, позвонить жене? Да, он соскучился, конечно… но осознание собственной вины удерживало его и…

Не просто удерживало – бесило, выводило из себя, словно внезапно зачесалось где-то внутри, там, где не почешешь. Это было очень непривычное ощущение. Словно он опутан по рукам и ногам и не может сделать ни шагу без оглядки на кого-то. А этот кто-то тебе всем своим видом и даже присутствием транслирует: «Ну и негодяй же ты, Вишняков. И добро бы просто негодяй – хуже того, ты тряпка, бесхарактерная сволочь». А что может быть хуже несвободы и чувства вины?! Особенно когда они поселяются внутри тебя и постепенно разъедают. Да и перспектива посидеть в уютной тишине за ноутом, вместо того чтобы срываться в ночи в дачный поселок…

– И знаешь, – продолжал голос Маргариты, – давай-ка ты уже попробуешь начать то, что все время откладывал. Я понимаю, тема серьезная. Но ведь не заказ какой-нибудь, не Олаф ради денег и славы. Это ведь твоя идея, твой chef-d’œuvre, нечто, идущее из самих потаенных глубин души! Подумай, сколько ты уже вложил в эту книгу, сколько бессонных ночей, исписанных и исчерканных тетрадей… сколько мучений и терзаний души, в конце концов! Значит, это настоящее, всамделишное. Потому что настоящее творчество – оно только так и приходит, через муки, через боль и страдания. Не мне тебе об этом рассказывать. А теперь-то ты мучаешь себя попусту какими-то мелочами и бытовыми проблемами. Подумай, может быть, именно они не дают тебе писать о… главном? О том, о чем столько думал бессонными ночами? О тех вопросах, что не давали тебе покоя? И не дают сейчас. Именно на ту тему, что кажется тебе сейчас вывернутой наизнанку. Да ты сам себя выворачиваешь, сопротивляясь самому же себе. Просто начни. Ты же знаешь, главное – начать, вступить в бой, ввязаться в драку, потом ведь все будет писаться само собой. И придет твой долгожданный драгоценный покой. Делай то, к чему зовет твоя природа. Природа – она такая. Птица не может не петь, писатель не может не писать, вот и пиши. Как говорится, встань, возьми постель свою и ходи…

Спокойный голос Маргариты был для Дениса бальзамом на израненную душу. Просто поразительно. Ему как раз не хватало аргументов для того, чтобы убедить себя, что черноглазый собеседник, в реальности которого он больше ни грамма не сомневался и даже осуждал себя за малодушие, пытавшееся придать всему логическое объяснение в виде алкогольного бреда, был прав. Не тянул его на свою сторону, а словно приоткрыл ему то, что Вишняков сам от себя тщательно пытался скрыть.

Этот дьявол не был чудовищем. Он не угрожал, не покупал и не шантажировал, хотя, Денис чувствовал это, хоть и не мог объяснить почему, мог и то, и другое, и более того. Он лишь рассказывал то, что другие сказать опасались. Не за это ли его прокляли люди? Не за правду ли, неудобную нам? Не за правду ли его назвали лжецом, как делали это тысячу раз со своими собратьями?

Ведь, если подумать, люди часто называют ложь правдой, а правду ложью. Все, начиная от страшных сотрудниц, клеймящих появившуюся в их коллективе симпатичную девочку потаскушкой только оттого, что та привлекательнее их, до какого-нибудь CNN, рассказывающего о несуществующих зверствах сирийского президента и скромно замалчивающих то, что происходит на базе Гуантанамо.

Ложь стала вторым дыханием человека, она въелась в души, как грязь въедается в поры кожи шахтера или трубочиста. Недаром в Псалмах говорится: всяк человек ложь. Недаром проницательный (пусть и вымышленный) доктор Хаус повторяет: все лгут. Нет ни одного человека, говорящего только правду, ни одного, кто оставался бы кристально честен, – и что, дьявол в этом виноват? Или мы сами? Даже если кто-то склоняет нас ко злу, разве мы сами не можем не склоняться? Люди мы или марионетки на веревочках?

А если мы не марионетки, если мы сами выбираем ложь – в чем вина «друга с той стороны»?

Маргарита и вправду заботится о нем. И слова нашла нужные, истинные, а они ведь из Библии. «Встань, возьми постель свою и ходи». А он ее почти ведьмой считать начал. Это несправедливо по отношению к ней, ведь она действительно делает для него только хорошее. И разве ведьма сможет произнести библейские слова без того, чтобы ее не перекорежило? Только странно они сейчас прозвучали. Но Денис отбросил эти сомнения. Маргарита была права. Надо встать и идти писать. Время настало.

«Ты сволочь», – устало повторил внутренний голос.

«Я знаю», – отозвался Денис.

И вдруг перед глазами его внезапно замаячило чье-то смутно знакомое лицо. Большие синие глаза смотрели на него не то чтобы укоризненно, но с какой-то всепрощающей скорбной любовью. Это… это была та самая женщина, что выдернула его сегодня из-под колес. Опять галлюцинации, это невыносимо, наконец!

– Я сейчас, – буркнул Денис в трубку Маргарите, которая терпеливо ждала и не перебивала его внутренний монолог. – Сейчас оденусь и выйду.

И, наскоро собравшись, выскочил из подъезда.

* * *

Три дня у Маргариты пролетели незаметно, но эти три дня превратились в тридцать страниц нового романа, «Дьявол в сердце ангела». Пролились огненным дождем сильных, горячих строк, уверенных, мастерских оборотов. Денис сам не ожидал от себя ни такой скорости, ни такой мощи – казалось, слова его книги гудят, как провода высоковольтной линии. С новой идеей, где старая выворачивалась с точностью до наоборот…

Денис писал словно в бреду, его натурально лихорадило, но горячкой больного это не было, и тому свидетельствовал объем написанного. Объем – и, еще больше, подчиняющая себе сила его слов.

Маргарита не обманула. Она не докучала ему, Денис сам к ней потянулся, и секс с ней уже ощущался как нечто такое, что принимается легко, как витамин для здоровья, без примеси какой-либо дьявольщины. Этот секс был как кофе, как энергетик или алкоголь – он вливал силы, словно магический платок Добрыни Никитича. После соития Денис лишь недолго лежал обессиленным – не больше пяти минут, а потом вскакивал и бежал к ноуту, чтобы работать – и Маргариту это не сердило, не расстраивало, как какую-нибудь другую женщину. Маргарита относилась к этому как к должному, она словно именно на это и рассчитывала.

Писалось так гладко, как никогда раньше. Вишняков уже не ломал голову над вопросами «почему», не искал ускользающую мотивацию героев и почти не лазил в интернет в поисках необходимых фактов. Моральные аспекты тоже не беспокоили его, как раньше. Так вот, оказывается, как это – быть творцом! В какой-то момент Денису показалось, что он играет на одном поле с Богом – Тот творил Вселенную, но ведь и Денис создавал свой мир, мир книги, которая должна полностью перевернуть все вокруг, сделать для мира больше любой революции!

Первым его читателем была Маргарита. Он настороженно следил за выражением ее лица, пока она читала. Если бы она принялась безудержно хвалить его или ободрять, то Денис, пожалуй, засомневался бы, но на лице ее было даже не сдержанное одобрение, а… удивление и уважение. Теперь она по-новому смотрела на него, не как раньше, не как на «барашка», о, нет! Такой взгляд бывает у сильной, свободной женщины, готовой тем не менее подчиниться воле мужчины, ее превосходящего. Так смотрела на мужа Яснорада в его любимом сериале «Рассказ служанки». И под этим взглядом Денис чувствовал себя Командором, хозяином жизни.

О да! Если несколько движений пальцев порождают такие сильные, наполненные властью строки – то тот, кто на это способен… едва ли не равен Богу!

Однажды, отдыхая, Денис прикрыл глаза и увидел «друга с той стороны». Тот улыбался.

– Говорят, Он создал вас по своему образу и подобию, – сказал черноокий, – и порой мне кажется, что это какая-то насмешка над Ним. Но когда я вижу тебя за работой, я… Да, именно я, я готов поклониться Творцу, в твоем лице, понятное дело.

Слова «друга» польстили Денису, но тут в его приятные мечты ворвался задумчивый голос Маргариты:

– Знаешь, а ты бы мог писать их параллельно. Ты вполне можешь это потянуть, побыть, выражаясь в терминах публикуемых графоманов, многостаночником. Кстати, о птичках – в тебе огромный потенциал, намного больше, чем у нынешних топов. Только носик не задирай, этот бриллиант еще требует огранки, а огранка бриллианта – дело очень трудное.

– Это как? – спросил Денис.

– Как у спортсменов, – пояснила Маргарита, – сначала поднимают один вес, потом другой, чуть больше… Тут главное и не останавливаться, но и не надрываться. А гнать по накатанной, скажем, Олафа и писать chef-d’œuvre, когда есть силы, уверенность в себе и мастерство, ты уже сейчас потянешь вполне и без надрыва.

Денис задумался, но думал недолго.

– Пожалуй, ты права, – сказал он, поражаясь, как легко ему далось это решение. С ощущением выполненного долга он уснул без всякого снотворного. Снотворным был ставший уже привычным «дружеский секс». В этот раз Маргарита позволила Денису доминировать, хотя писатель понимал – она по-прежнему направляет его, но теперь, как выражаются тематики, снизу. Доминировать Вишнякову понравилось, но в итоге он был вымотан физически чуть более, чем полностью, и заснул легко, глядя через полуприкрытые веки, как уносится к потолку сизый дым ее тонкой сигареты.

Ночью он проснулся от ощущения ветерка, который трепал его волосы. Открыв глаза, он… обнаружил себя стоящим на подоконнике. В школьные годы у Дениса было пару случаев лунатизма, потом это прекратилось, и вот вернулось, вероятно, оттого, что он оказался вымотан и физически, и интеллектуально.

Удивительно, но ни малейшего страха у него не было. Только какое-то странное любопытство, в чем-то даже предвкушение.

Перед ним простиралась ночь. Не было ничего впереди – ни огней, ни смутных абрисов дремлющих городских зданий, вообще ничего – только антрацитово-черная тьма, в которой, подобно флуоресцентному океанскому планктону, зыбко переливалась звездная пыль. Внезапно от самых ног его что-то выстрелило вдаль. В бесконечное пространство протянулась… веревка. Толстый канат. Денису предстояло пройти над бездной. И этот факт тоже не вызывал у него тревоги. Канат так канат. Значит, этот путь предназначен именно для него, и, значит, нужно делать первый шаг, потому что стоять на месте глупо.

Денис сделал первый шаг, ощутив ступней шероховатость и надежность натянутого, как струна, каната. Он и не ожидал, что это будет так легко, что равновесие так просто удерживать, даже без балансира. Ему нужно было дойти… куда? Впереди засияла цель, ослепительная звезда. Вот туда ему и нужно. Он скользил над бездной уверенно и плавно, по-кошачьи мягко переступая ногами. Не оглядываясь. Он чувствовал, что может идти так бесконечно долго.

Но бездна решила иначе. Канат едва ощутимо задрожал. Так дрожит от напряжения любая туго натянутая нить. И внезапно сердце Дениса тоже слегка дрогнуло в унисон. Беспокойства по-прежнему не было, но мышцы его напряглись. Было бы смешно думать, что такой путь пройдет для него без сучка без задоринки… Он шел вперед уверенно и без колебаний.

Но канат снова пришел в движение. Теперь это была не дрожь от натяжения – он стал раскачиваться. Вишнякова тоже качнуло, и вот тут он впервые забеспокоился. Что-то хотело столкнуть его с намеченного пути. «Не оглядывайся», – шепнуло нечто внутри его. Но он оглянулся. Оказывается, Денис прошел не так много, но уже достаточно для того, чтобы оценить расстояние. За его спиной было открытое окно, мягкий, уютный свет лампы на кухне. Но это оказалась не кухня Маргариты, а его собственный дом, и за окном была его семья – Мирослава, Ваня и Катюшка. Писатель оторопел. Они не звали его, просто смотрели, но с такой любовью, что внезапно Денис… захотел вернуться. Впереди у него был холодный пустынный космос с ослепительно сияющей звездой, а его семья оставалась в одиночестве уютного дома…

Денис начал поворачиваться. Может быть, он хотел сказать, что не бросает их, что никогда не хотел их бросать, просто его путь такой, что… но он не сумел сформулировать свою мысль даже для себя. Канат вдруг принялся раскачиваться под ним с чудовищной амплитудой. Но Вишняков удерживался, непостижимым образом держался на ногах! Он расставил руки в стороны, и это чуть добавило ему равновесия. Но зато и канат повел себя самым издевательским образом – он ослабил натяжение и стал змеиться под ним, как… Денис бросил мимолетный взгляд под ноги и увидел, что под ним уже и не канат, а черная и лоснящаяся змеиная кожа. Да и ступни ощутили уже не надежную шероховатую опору, а нечто скользкое, упругое… Он стоял на колоссальных размеров змее, чья голова была где-то там, далеко, в беспредельной дали, где сверкала и манила ослепительная звезда… Нет, там были уже две звезды! И эти звезды вдруг сами начали стремительно приближаться к Вишнякову. Это произошло так неожиданно, что он утратил равновесие, но все еще стоял – на дрожащих полусогнутых ногах, с распахнутыми руками, тяжело дыша… Что приближается к нему? Огромное, треугольное… Змеиная голова! И это вовсе не звезды, это ее глаза, холодные, беспощадные, выжигающие. Голова чуть откинулась, раздувая капюшон кобры, и ринулась на него с молниеносной скоростью. Распахнулась огромная алая пасть с двумя длинными зубами кинжальной остроты, глотка была подобна огненному тоннелю. С каждого зуба стекала ниточка мутной вязкой жидкости…

Вишняков видел все в таких омерзительных подробностях, что его затрясло, и он окончательно потерял баланс. Единственное, на что его хватило, это откачнуться назад, чтобы свалиться не в зияющую огненную змеиную пасть, а просто в холодный космос… если уж смерть неизбежна, то лучше такая…

«Возвращайся…» – услышал он перед самым падением в никуда. Это был голос Мирославы… Денис вздрогнул и проснулся. Постель Маргариты, утро четвертого дня… Сама хозяйка на кухне варила ему кофе, и с ее стороны не было никаких неожиданностей, никаких «адских штучек»…

* * *

– Иди домой, – сказала Маргарита, когда Денис поспешно допивал кофе, с какой-то подсознательной опаской посматривая на нее. – Я теперь за тебя спокойна, уверена, что у тебя все получится.

Мысленно Денис облегченно вздохнул. Вернувшись домой, он сразу позвонил жене.

– Мира! – даже не произнес, а словно выдохнул он в трубку. – Извини, малыш, меня прорвало просто. Пишу как проклятый, представляешь?! Только сейчас из-за ноута вывалился, в ужас пришел. Ну. Прости, прости, ты же знаешь, у мужика всегда работа в голове на первом месте… Мира, мне в издательстве намекнули, что у романа есть шанс! Я сейчас не про Олафа…

– Ты молодец! – искренне обрадовалась Мирослава. – Поздравляю. Только… Мы очень соскучились. Я почему-то так и поняла, что ты пишешь, поэтому и не звонишь… Ванька буквально на голове скачет, Катюша нормально… Только…

Она сделала паузу, словно следующие слова дались ей с трудом:

– …Ты все-таки появляйся иногда на горизонте, хорошо? Хоть звоночек на пару слов. Ваньке и несколько минут разговора с тобой в радость будет. Видел бы ты его глаза. Он от каждого телефонного звонка подпрыгивает, и…

«Ма-ам, это папа, да?! – услышал Денис. – Дай трубку, ну да-а-ай!»

В мобильнике зашелестело, зашуршало и застучало.

– Па-ап! – радостно завопило в ухе. – Ты когда приедешь?! Я научился стоять на руках! Немножко падаю, но все равно немножко стою! Как ты показывал!

– Просто шквал! – с одобрением рассмеялся Денис. – Я приеду за вами завтра! С утра и выеду. Вы там не болеете?

– Нет, пап! – в голосе Вани послышалась неподдельная радость. – Мы не болеем! Только мама все время…

Денис услышал, как Мирослава поспешно отобрала у сына телефон:

– Все хорошо, Дениска. Теперь все хорошо. Мы тебя очень-очень ждем. Приезжай!

Денис понял, что не успел сказать сын – что мама все время плачет.

– Приеду завтра утром. Все будет хорошо, – твердо сказал он в трубку и сжал зубы так, что они скрипнули. В тот момент он верил в то, что говорил, потому что сам хотел этого. А что «хорошо», Денис и сам не знал, но какая разница.

* * *

…Наутро его старенькая машина не завелась. Он беспомощно копался в ее внутренностях, хватаясь то за сальник, то за свечи. Звонил Мишке, описывал проблему, чуть только не завывал, пытаясь показать, как именно барахлит нынче мотор. В конце концов Мишка сдался:

– Старик, веришь, нет, я сейчас в загоне, приехать не могу, а дистанционно ни черта не понял, что у тебя там за проблемы. Ставь на фиг в ремонт, или хочешь, меня подожди, приеду, покумекаем, но это только вечером…

Денис, вздохнув, стал вызывать такси. Казалось бы, чего проще? Но механический голос в трубке оповестил его, что все линии заняты.

– Да ладно… – недоверчиво пробормотал Денис, упорно нажимая на кнопки.

Попытавшись вызвать машину по всем имеющимся у него номерам такси, Вишняков каждый раз чертыхался – было или занято, или недоступно, как будто вся Москва разом куда-то рванула и почему-то именно на такси.

– Какого… – воскликнул писатель и, раздраженно подбежав к дороге, поднял руку. Обычно этот нехитрый прием срабатывал всегда и везде. Но сегодня машины шли мимо, игнорируя голосующего. На миг их поток напомнил Денису змею из давешнего сна, но вскоре наваждение рассеялось, оставив лишь неприятный холодок.

– Это просто не твой день, – раздалось сзади, и кто-то засмеялся. Денис вздрогнул, оборачиваясь посмотреть на того, кто в открытую насмехался над ним. Но нет – мимо, беседуя, проходили два абсолютно незнакомых человека, и фраза адресовалась совсем не Денису… «Так я до паранойи допрыгаюсь», – подумал он, и наконец рядом визгнули тормоза.

Денис открыл дверь салона. За рулем старого «Москвича» (Денис даже успел подумать, что сто лет не видел их на дороге – все сплошь иномарки) сидел пожилой мужчина, худой, словно вяленая тарань, с острым носом, напоминающим птичий клюв. Едва обрадовавшийся Вишняков сказал адрес, как старик бесстрастно назвал просто-таки астрономическую сумму.

Денис подумал, что ослышался, и переспросил. Мужчина обернулся, и Денис увидел, что его левый глаз был мертвенно-белым. В старину это, кажется, называли бельмом.

– Я вам должен два раза повторять, молодой человек? – скрипучим голосом прокаркал он. – Двести долларов, пожалуйста. И потрудитесь платить в валюте, а не в рублях.

– Но… почему? – спросил обалдевший Денис.

– Потому, что время такое, – ответил старик. – Пенсионный возраст подняли. Завтра, может, обратно на завод погонят за хлебную пайку. Зато церквей понатыкали, плюнуть некуда. Вы едете?

– Н-нет… – выдавил из себя Денис.

– Только время с вами потерял, – рыкнул старик. – Черт бы вас побрал.

И, захлопнув жалобно крякнувшую дверь ветерана отечественного автопрома, умчался восвояси, оставив Дениса в недоумении стоять у дороги.

– Да что за черт, – расстроенно пробормотал Вишняков.

Вдруг он вспомнил, как Мирослава говорила ему, что если дела с утра не задаются, лучше не пытаться штурмовать неприступную их крепость, а просто переждать. Вероятно, она была права, и сегодня как раз такой случай.

Денис набрал номер жены. «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети», – сообщил ему издевательски-приятный женский голос, обертонами напоминавший голос Маргариты. И Вишняков сдался. Запер машину и поплелся обратно домой. А куда еще было деваться? Не пешком же идти в Новую Москву? Придя к себе, Денис разделся и попытался еще раз набрать Мирославу.

– Здравствуйте, – ответил в трубке голос автоответчика. – Вы позвонили в ритуальное агентство «Геката». Ваш звонок очень важен для нас. Если вы желаете подготовить тело к погребению, нажмите один. Если вас интересует вопрос кремации…

Денис вздрогнул и быстро сбросил звонок, потом недоуменно уставился на экран мобильного. Он почти никогда не пользовался телефонной книгой, набирал все номера по памяти, благо их немного было у него на контакте. И, надо же, ввел вместо префикса мобильного оператора стандартный код Москвы. Тьфу, пропасть.

Денис еще раз, на этот раз уже внимательно, набрал номер Мирославы, только для того, чтобы узнать, что абонент по-прежнему выключен и в зону обслуживания пока не возвращался. У Дениса появилось желание выпить. Вместо этого он сел за макбук, открыл то, что наработал за несколько дней у Маргариты…

– Ого! – воскликнул он, по диагонали прочитав пару страниц. – Ничего себе косяк!

Он давно взял себе за правило наутро перечитывать то, что было написано вчера. На другой день голова обычно гораздо свежее, и «вылежавшийся» за ночь текст куда лучше поддается редактированию. Денис сам не заметил, как его затянула работа. Сами собой находились образы, один оригинальнее другого, будто его руку вел кто-то невидимый. Голова работала ясно, как никогда. Он не замечал течения времени; чувствуя голод, заскакивал на кухню, делал себе наспех бутерброд, проглатывал, не различая вкуса. Но один раз, когда особенно заурчало в животе, даже рассердился – еда Маргариты была несравненно вкуснее…

Завершая очередную страницу, он услышал в прихожей голоса и с удивлением заметил, что за окном уже почти ночь. Голоса принадлежали Мире и детишкам; в их многоголосицу врывался ворчливый басок Ивана Николаевича.

«Вот черт побери, – страдальчески сморщился Денис. – Тесть сам за ними поехал. Теперь со свету сживет…»

– Па-апка! – повис на отце Ваня. – Ты весь колючий! Ты зачем не бреешься?

– Папка ваш в лесу собрался жить, – проворчал Иван Николаевич. – И волком выть.

«Начинается», – с тоской подумал Денис. Мало того, что тесть ел зятя поедом, так еще ухитрялся при этом использовать самые банальные выражения, унылые, как пейзаж Гримпенской трясины, и устаревшие еще во времена первого покорения Крыма неистовой Екатериной Великой.

Тем временем тесть протопал на кухню, нагруженный покупками, и за его спиной Денис наконец приметил Мирославу; ее словно поглотил прочий семейный вихрь. Жена стояла у входной двери и улыбалась, и он вдруг увидел в ней ту девушку, которая заставила его сердце необъяснимо вздрогнуть при встрече на пароходике. В руках она держала букет своих любимых лилий. Катюшка, добравшись до Дениса, стала немедленно карабкаться на отца, как котенок, бросив на пол коробку зефира в шоколаде, а Денис все не мог оторвать от жены взгляда…

Вишняков даже не предполагал, что так соскучится по семье, и особенно по жене. Словно не виделись месяц, и словно не было никаких метаний и тревог. Мирослава, в соответствии со своим именем, умиротворяла в любой ситуации, излучая ауру безбрежного покоя и любви…

– Ну и что так долго носа не казал? – прогремел из кухни полковник в отставке.

– Иван Николаевич, я могу рассказать, но вы ж все равно не поверите, – вздохнул Денис. – День с утра не задался, а вы подумаете, что я оправдываюсь. Поэтому я и стал заниматься тем, за что мне деньги платят, – сел писать.

Вишняков привел действительно неоспоримый аргумент, и тесть несколько присмирел. Но глупо было бы ждать, что он сложит оружие:

– А сейчас ты подумаешь, что я придираюсь – но я, старый солдафон, и то понимаю, что женщин цветы радуют! Ну, хорошо, пусть сам не приехал – знал же, что увидишь жену!

– Папуль, но это же я тебя упросила остановиться возле цветочного и купить лилии, – засмеялась Мирослава, вновь сглаживая ситуацию. – И зефирки Катюшке тоже!

Иван Николаевич посопел.

– Хоть бы позвонил, – парфянской стрелой прозвучала его заключительная фраза в сторону зятя.

– Папа, он звонил вчера, – снова вступилась Мирослава. – А по дороге не ловит, ты же знаешь…

– Самое смешное, что я действительно звонил. – Вид у Дениса был абсолютно выпотрошенный. – И вам на дачу звонил, и в такси звонил… Хотите, мобильник покажу, у меня там все ходы записаны.

Денис сказал – и внутри у него все похолодело. Как и всякий военный, тесть только казался неотесанным чурбаном – в критических обстоятельствах хватка у него была просто запредельная. Если показать журнал мобильника со звонками Маргариты…

К счастью, судьба его хранила.

– Не разбираюсь я в вашей дурацкой машинерии, – проворчал тесть, хотя прекрасно умел обращаться не то что с мобильником – с компьютером. Возможно, просто решил, что, раз зять сам предложил посмотреть журнал звонков, значит, здесь у него все козыри в сдаче. – Я одно знаю, когда мне надо, я везде и всегда дозваниваюсь.

– Пап, ну ты и до Белого дома дозвонишься, если тебе понадобится. – Мирослава умиротворяюще обняла мужа, проведя ладонью ему по груди, мол, не нервничай, это ненадолго. – У каждого свои таланты, у тебя одни, у Дениса другие.

– У некоторых талантов кот наплакал, – ответил успевший вымыть с дороги руки тесть. – Эй, мелкота, а ну, все в ванну! Руки мой перед едой, с мылом и водой, будешь ты герой!

Денис дежурно сделал вид, что не заметил по-военному «тонкого» намека тестя. «Ничего, вот закончу свой бестселлер», – подумал он, чувствуя, как с этой мыслью приходит какой-то уверенный покой. Закончит! Не может быть по-другому, ведь на него, Дениса, сделал ставку…

…Сам дьявол. Да? Как бы то ни было, дьявол с его опытом вряд ли стал бы поручать работу какому-то второсортному графоману. Похоже, он нуждается в книге Вишнякова.

* * *

Потом последовало вечернее чаепитие, во время которого Денис в очередной раз выслушал, какая его жена молодец и как она прекрасно справляется с детишками. В том, что не было сказано вслух, Вишняков отчетливо прочел, насколько он сам не соответствует ожиданиям тестя. Денис не мог дождаться, когда тот наконец уйдет, потом ждал, когда дети угомонятся и он сможет наконец поделиться своим главным.

И вот наконец момент настал. Ваня, разметавшись, уснул прямо на кухонном диванчике, и Денис перенес мальчика в кровать; Катя тихо посапывала в обнимку с любимым плюшевым слоном.

– Слушай! – начал Вишняков, усадив жену в кресло напротив себя и открыв свой макбук. – Помнишь «Дьявола в сердце ангела»?

– Ну, как можно забыть плоды твоих бессонных ночей в студенчестве? – улыбнулась она. – Я сначала ревновала даже! Ты бродил как тень отца Гамлета…

– Ревновала? Ты?! – не поверил Денис. – А чего молчала? Устроила бы сцену…

– Ага, и ты бросил бы писать? – рассмеялась она. – Я была молодая и глупая, но даже тогда понимала, что для тебя не дышать проще, чем не творить. А сейчас я большая и умная и еще лучше понимаю, что для мужчины главное – его дело… Ты на папу только не обижайся, он всегда бурчал, и когда я ребенком была, и когда выросла, не переделаешь ведь. Пилил маму, сколько себя помню, поедом ел, нет бы наоборот… Короче говоря, не слушай меня, давай рассказывай скорее про свое детище, которое ты было забросил.

– Ну да, я забросил его, потому что сначала деньги, а потом для души, так вон и редактор говорит, – сказал Денис неуверенно. – Но вот теперь настало время, чтобы то, что «для души», наконец стало тем, чем я его задумывал, – бестселлером. Моя задумка получила высочайшую оценку от заказчика…

– Здорово! – обрадовалась Мира.

– Но только приготовься к тому, что роман стал другим, – предупредил Денис.

– В каком смысле? – насторожилась Мирослава. – Ты сменил тему?

– Нет, тема прежняя, – покачал головой Денис. – Но роман стал настоящим, без примеси розовых соплей, правдивым… Итак!

И Денис начал читать, ощущая, как его наполняет небывалая мощь и сила, делавшая его почти демиургом. Он даже почувствовал, что его голос меняется, рокочет, как у заправского артиста. Или демиурга…

Но в процессе чтения он запнулся несколько раз, обратив внимание на то, как слушала его Мирослава. На ее лице застыло недоумение и непонимание. Как у ребенка, которому протянули конфету, а внутри оказалась пустышка.

Маргарита, любовница, слушала и воспринимала совсем иначе – она вела себя как соратник, как коллега, как профессионал, наконец! И ее восприятие, чего греха таить, нравилось Денису гораздо больше…

– Тебе не нравится? Скучно? – прервался он на середине текста.

– Н-нет… не скучно, – помедлив, отозвалась жена. – Скорее как-то непонятно. Тревожно. Нет, совершенно не скучно, что ты. Но дочитай, пожалуйста, ладно?

И Денис, несколько обескураженный, дочитал готовый текст до конца. Прежний душевный подъем покинул писателя совершенно, оставив взамен почти детскую обиду. Словно он вернулся в те дни, когда совершенно утратил веру в себя и уже почти смирился с тем, что так и останется неудачником… Не самое приятное ощущение. И от кого? От того, кто и по логике, и по чувствам призван являться его поддержкой и соратником. Ведь так было всегда! Куда же это делось сейчас?

Денис не понимал, что вдруг произошло с женой. Ведь они с таким воодушевлением обсуждали его роман, Мира так жадно выспрашивала, когда будет продолжение, ее интересовали мельчайшие повороты сюжета, характер каждого героя, даже эпизодического; она всегда давала дельные советы, и ее участие было таким очевидным… как и отчуждение – сейчас, в эти минуты, когда она внимала ему.

– Прости, я… я, наверное, слишком давно не читал тебе его, и… ты забыла… и мы оба забыли… – нелепо забормотал Денис.

– Подожди, нет… все нормально, только… – Мирослава подошла к нему и легко провела по волосам. Она всегда «разговаривала» с ним не только голосом, но и прикосновением, словно устанавливая какую-то магическую связь. – Да, мы давно не обсуждали твой роман, но я совсем его не забыла, ну что ты. Это же твой роман, это же наши несколько лет, да и какие годы! Тяжелые, конечно, но ведь такие счастливые, правда? Это забыть я никогда не смогу. Но вот перед тем, как начать читать, ты сказал, что роман стал другим. Да, это так. Хотя название осталось прежним, он действительно стал другим. Словно вывернутый наизнанку чулок. Но… прости, но у меня странное ощущение, что его писал другой человек. По крайней мере, не тот, кого я знаю, кому доверяю, кого люблю. Мне тревожно. И я не понимаю, в чем дело…

«Не понимает, – тоскливо подумал Денис. – Я же саму идею сменил. Ну как это можно не заметить?!»

Он попытался все упростить, свести все к тому, что Мира просто не поняла его гениальный замысел. Увы, все было вовсе не так, и он понимал это подсознательно еще до того, как она продолжила.

– Ты сменил идею, – эхом отозвалась Мирослава, словно читая его мысли. – Поменял вектор с точностью до наоборот, это я поняла прекрасно. Только… зачем? То есть получается, что мир хаоса для тебя стал понятнее и ближе?

– Подожди, при чем тут мир хаоса? – удивился Денис.

– Ну, дьявол теперь у тебя практически в фаворитах, – робко улыбнулась Мирослава. – Нет, это, конечно, может быть, у тебя такая идея, чтобы разбудить интерес читателя? Для начала.

– Да ничего подобного! – в сердцах воскликнул Денис. – Это реальность, если хочешь знать. Я же тебе сказал, что убрал все розовые сопли, все песнопения под арфу и…

– Да не было у тебя там никогда ни розовых соплей, ни песнопений, ты о чем? – отмахнулась Мирослава. – Ты достаточно умен и даже немного чересчур талантлив для того, чтобы писать слащавый примитив. Ты всегда умеешь находить точные слова, они всегда каждое на своем месте, и штампами ты не пользуешься, ты же писатель, а не ремесленник, пусть и вынужден писать сейчас то, что читают, а не то, что рвется из души. Даже развлекательную литературу ты пишешь мастерским языком, только… что ты имеешь в виду под розовыми соплями?

Вопрос повис в воздухе.

А и в самом деле, что он имел в виду? Любовь, доверие, душевную чистоту? Если называть вещи своими именами, получится именно это – все перечисленное практически исчезло из круга интересов самого Дениса и перестало восприниматься им всерьез. Или, подождите-ка… да нет, не может такого быть…

– Да нет же, нет! – жалко пролепетал он. – Читатель просто должен понять, что жизнь на самом деле жестче и нельзя смотреть на нее сквозь призму детского восприятия! Дескать, черное – это черное, а белое – это белое! Что дьявол – это непременно плохо, а добрый Боженька возьмет за ручку и, как барана, поведет тебя к светлому будущему… есть же полутона, есть нюансы, и… не дьявол же нас, в конце концов, заставляет делать все то, что мы привыкли порицать, и… он есть в сердце каждого ангела, а ангелов во плоти не бывает, как ты понять не можешь!

– Милый мой, бедный мой. – Мирослава взяла его лицо в ладони и взглянула на мужа, на секунду напомнив Денису странный светлый лик, обращенный к нему со скорбной любовью. Но напомнила не внешностью, а именно внутренним светом, так поразившим его в той незнакомке и, как он внезапно осознал, всегда поражавшим его в жене. – Так что же, выходит теперь, что черное – это белое и наоборот? Ну, и куда нас, по-твоему, приведет добрый дьявол, если мы именно ему позволим взять себя за ручку? К рассуждению о том, что любовь и доверие – не больше чем розовые сопли?

Денис был совершенно выбит из колеи. То, что совсем недавно казалось ему откровением, чему он находил объяснения, оправдания, аргументы в защиту, теперь рассыпалось, как песок, расползлось, как грязная ветошь. Да что с ним такое, почему он не находит слов?! Он же писатель, как он может не найти слов!

– Понимаешь, для современного читателя это слишком пресно, – отводя взгляд, пробормотал Денис, чувствуя, что запутался, и все его стройные доводы, и все его пламенные образы, все доказательства того, что дьявола зря обидели, совершенно померкли.

– Ну, так мы дойдем до того, что обычные наши, нормальные человеческие чувства ничего не стоят. А простые человеческие отношения пресны, и их надо оживить каким-нибудь перчиком, без которого никак, – покачала головой Мирослава, а Денис опять невольно вздрогнул и исподтишка глянул на жену – она била просто не в бровь, а в глаз.

– И вообще получается, что чувства нужно не то чтобы высмеивать, а… мягенько так над ними подтрунивать, – продолжала она, и Денис увидел, что жена ни о чем не догадывается, просто не на шутку рассержена тем, что он сделал с сюжетом книги. – Как не очень умный родитель подсмеивается над своими же детьми вместо того, чтобы их воспитать. Как ты думаешь, писатель – это кто? Он же, извини, слегка и воспитатель! Мне даже дико, что я тебе говорю такие прописные истины, прости меня, ради бога.

Денис почувствовал, что окончательно запутался, а горячность Мирославы вернула его в те самые дни, когда они так же вот спорили и над чужими произведениями, и над рассказами самого Дениса. С одной стороны, его это порадовало, ведь в их спорах всегда рождалась истина, так всегда бывает у тех, кто спорит с любовью, а не с желанием во что бы то ни стало отстоять свою точку зрения. А с другой…

Ну как же ему убедить жену, что смена направления не столь опасна, как это ей представляется?

– Понимаешь, для издательства и для читателя сейчас нужны более сложные образы, – попытался он хоть как-то объяснить свою новую идею.

– Да я с тобой абсолютно согласна, но свежий образ не обязательно должен быть вынут с самого дна! – всплеснула руками Мирослава. – Да если даже и так! Но он же у тебя, герой этот твой «обновленный и сложный», не просто со дна, он на это самое дно и тянет! «Ничего себе, – подумал Денис. – Если Мирославу это так задевает… может быть, и вправду в таком видении есть что-то противоестественное? Почему же раньше мне казалось, что естественней такого поворота ничего и быть не могло?..»

– Почему-то мне кажется, что это совсем не ты, и не твои мысли даже, – все никак не могла успокоиться Мирослава. – Это издательство от тебя такой идеи потребовало? Все перевернуть с ног на голову? Но ведь это противоречит самой человеческой природе, понимаешь? Под видом сладкой конфеты в красивой обертке так называемых «сложных образов» тебе в твоей «Аэгне» предложили угостить читателя ядом. У тебя там кто работает? Люди черного круга, какие-нибудь последователи Кроули?

Она рассмеялась с некоторой ноткой грусти, и Денис снова был обескуражен. Так она догадывается или нет? Почему жена смеется? Он почувствовал, что лицо его заливает жар. Так, вероятно, чувствовал себя вор из поговорки, тот самый, на котором горит шапка.

– Что-то я устал, – сдался писатель. – Пойдем спать, а? Такие дни сумасшедшие были…

Мирослава осеклась на полуслове и вдруг рассмеялась – уже не грустно, а легко и совершенно искренне:

– Да уж, я распетушилась, как студентка… А я уже солидная дама, между прочим. Жена известного писателя!

– Да, кстати! – спохватился Вишняков, радуясь перемене неприятной темы, – Приходила Малькова, оставила тебе записку… Сейчас найду, принесу. Они нас в гости ждут, как мы выберем время.

– Так давай выберем, – улыбнулась Мира. – А что случилось, у них праздник?

Денис метнулся в прихожую, вытащил из вазочки для мелочей мальковское послание.

– «Мира, дорогая, мы с Павликом в полном восторге от обеих книг про Олафа. Он все говорит, что с удовольствием посмотрел бы фильмы по этим книгам! Ждем в гости очень-очень! Приходите, как время будет!» – прочла жена вслух и снова засмеялась: – Смотри-ка, Светланка еще года два назад говорила, что читать вообще не любит! Ты приобщаешь людей к культуре!

– Ну… если оставить в стороне нескромность, они, скорее всего, хотят совсем к другому приобщиться… – начал Денис.

– К тому, что знают лично известного писателя? – понимающе улыбнулась Мира. – И всем об этом рассказать? Ну, а почему нет? Твой Олаф мне тоже очень симпатичен. Такие чудесные, немного подростковые, простые приключения. Но ты так лихо всегда поворачиваешь события, что заставляешь увлечься и поверить в любой, даже на первый взгляд неправдоподобный поворот. Но поворот к тому, что дьявол – это хорошо…

Она покачала головой:

– Ведь первоначальный вариант просто был куда человечнее, не находишь?.. – Мира вдруг внимательно взглянула на мужа. – Пойдем уже правда спать, а то у тебя глаза красные…

Это привычное воркование немного успокоило писательскую душу. И хотя уютный «домашний» секс показался ему действительно немного пресным, в этом не было ничего страшного. Он был таким, что Денисовы подозрения, что жена знает о его похождениях (некоторые ее фразы, казалось, били в самое яблочко, но, видимо, являлись просто совпадением), рассеялись в дым. А потом ее нежность увлекла его, и он сам не заметил, как Мирослава, раскрывшись, словно любимая ею лилия, обратилась страстью, ведущей к закономерному финалу в виде наслаждения не менее сильного, чем в «остром» сексе с Маргаритой.

На воре шапка горит… Денис знал, откуда пошло это выражение. Однажды некто, обнаружив в людном месте пропажу, громко закричал:

– На воре шапка горит!

Один из его соседей машинально схватил шапку и, бросив на пол, стал топтать ногами… чем и выдал себя.

Преступник знает свою вину лучше судей и прокурора, потому по поведению подсудимого можно много узнать о его виновности, и опытный судья всегда или почти всегда может сказать, кто виновен, а кто нет. Потому что одновременно со светским судом каждый преступник стоит перед другим судом, перед тем, что недаром зовется Страшным.

И на этом суде, где совесть выступает обвинителем, ни скрыть, ни солгать не получится, потому что себе не солжешь и от себя ничего не скроешь…

* * *

Утром, по горячим следам, пока остался запал, Денис помчался в «Аэгну», чудом застал главного редактора и попытался «достучаться до его сердца», робко подсунув ему синопсис под самый нос.

Валентин Валентиныч прочел и долго смотрел на посетителя поверх очков.

– Ну… я, конечно, могу понять, – наконец сняв их и потерев переносицу, сказал он. – Как говорится, для души… можно и для души писать. Но ты пойми. Вот это, – он ткнул очками в сторону свежих пачек и с «Олафом» и с фэнтези других авторов, – я гарантированно продам, потому что покупают. А вот это, – последовал тычок теми же очками в листочек с синопсисом, – это, конечно, ты напишешь так же гладко, язык у тебя подвешен хорошо… но покупать этого никто не будет. Ты же не Достоевский, чтобы философствовать, и не Лев Толстой, чтобы с попами спорить. Даже такого резонанса, как антипиар с «Матильдой», не будет. Не занимайся-ка ты ерундой. Пиши «Олафа», тема-то хорошая…

– Подождите, Валентин Валентинович, – буквально взмолился Денис. – Я буду писать «Олафа», это вообще не вопрос, он очень быстро пишется и сейчас в работе уже. Но почему вы думаете, что, как вы говорите, философствования людям не нужны?! Нельзя же в них только развлекательное чтиво впихивать, как фастфуд! Прочел в электричке и забыл книгу на сиденье – это ведь тоже черт знает что…

– Чертыхаешься много в последнее время, – заметил главред. – Наши книги, знаешь ли, не забывают. Все же оформление не как у этих там… не дешевые покеты. Слушай, давай этот разговор отложим, времени у меня в обрез! Ну, иди уже, иди, дорогой мой…

Обескураженный и расстроенный Денис вышел из дверей «Аэгны».

«Просто напасть какая-то с этим романом», – подумал он и поплелся домой. Было муторно, и обратиться за поддержкой не к кому. Перебрал уже всех. Жена, начальник… Мишке, что ли, прочесть?! Опять ведь пить придется! Хотя надо этот вариант обдумать. С Мишкой можно обсуждать любые проблемы. Только вот этот новый вариант почему-то именно Мишке не хотелось показывать. Да и потом, скорее всего, лучше никому его не показывать, пока текст не дописан. Только издергается весь. А вот когда он его допишет? Да и надо ли его дописывать в таком-то ключе…

* * *

…Вишняков проснулся среди ночи от пристального взгляда. Протер глаза и почувствовал, как волосы на всем теле встают дыбом.

Из вертикального зеркала шкафа выдвинулся некто. Сначала аккуратно высунулась одна нога, потом плечо, а затем и вся фигура плавно и бесшумно скользнула в комнату. Окаменевший Денис сдавленно замычал, не сдержавшись, но ночной гость, непостижимо быстро оказавшись рядом, быстро приложил к его губам сухую теплую ладонь.

– Не ори, жену напугаешь, – почти одними губами сказал «друг с той стороны». – Прогуляемся?

Денис не успел и глазом моргнуть, как они вдвоем оказались на ночной набережной.

– Ты что, я же голый! – запоздало всполошился писатель.

– Да где ж ты голый, – усмехнулся «друг». – Одет вполне пристойно.

Денис скосил на себя взгляд. Действительно… Футболка, жилетка какая-то навороченная, джинсы, модно продранные на коленях… Футболка?! Зимой?! Но было тепло…

– А мы где? – изумился он.

Их окружали устремленные ввысь здания в готическом стиле, перемигивались огоньки рекламы, отражаясь в воде канала; мимо проходили смеющиеся беспечные люди.

– В Амстердаме мы, – как ни в чем не бывало ответствовал гость. – Тебе тут должно понравиться… Я смотрю, слаб ты по части женского пола, а?

Он хохотнул и похлопал растерявшегося Дениса по плечу.

– Не переживай, – сегодня черноокий был весел и, пожалуй, развязен, держал себя с Денисом чуть ли не панибратски. – Не думаешь же ты, что я стану осуждать сексуальность? Дорогой, единственное извращение, которое я знаю, это то, что попы называют «целомудрием». Правда, мерзкое слово? И само понятие – рефлексичное сдерживание собственных, вполне здоровых желаний в угоду невнятным требованиям «общества», а на деле – горстки лжецов, которые просто издеваются, накладывая на глупый плебс иго, которого сами не носят.

«Друг» кашлянул, потянул носом, словно принюхиваясь:

– Вы, люди, не цените то, что имеете, – огромное богатство чувственных ощущений. Попробовали бы вы пожить как я – без возможности насладиться вкусом еды, хмелем вина, гармонией звуков, симфонией оргазма… Вам все это дозволено, перед вами накрыт огромный стол с едой и питьем, но вы довольствуетесь сухой корочкой, вместо того чтобы пировать… К счастью, – продолжил черноокий, – в тебе, дружок, есть потенциал. Ты уже начал движение к обретению настоящей свободы. Но плохо то, что женщины, будем говорить откровенно, существа второсортные по отношению к мужчинам, имеют такую власть не только над тем органом, который предназначен для их удовлетворения, но и над твоим интеллектом. Посуди сам: Маргарита окрутила тебя на раз-два, Мирослава в секунду смела все твои доводы. Считай, на лоскутики порвала… Куда это годится, а?

«Друг» засмеялся, и его смех гулко понесся по каменной глотке донельзя узкой улочки, на отполированных временем стенах которой повторялась на разные лады надпись: «No fucking foto».

– А почему тут нельзя фотографировать? – озираясь, пробормотал Денис.

– По тем же причинам, что в хорошем магазине, – пожал плечами «друг с той стороны», указывая на бесчисленных дам, заполнявших тротуар. – Это тебе не зоопарк и не выставка достижений. Нечего фотографировать, выбирай и плати. Смотри, какие шикарные, ослепительные и обольстительные – просто как на подбор, на любой вкус. Фестиваль жизненных радостей, ярмарка удовольствий плоти. Но что есть дух, лишенный плоти? Как пар, лишь дунь – и он исчез…

– Но почему? – спросил Денис. – Зачем вы… то есть зачем ты приволок меня сюда?

– В целях общего развития, дружок, – пояснил его собеседник. – Чтобы ты понял, для чего вообще нужны женщины… явно не для того, чтобы они тебе указывали.

«Друг» взял Дениса под локоток и показал ему на окружающих их женщин, предлагающих себя:

– Жаль, что меня не спросили, когда называли эту улицу. Я бы назвал ее «улица Откровения». Это лицо вашего мира. Витрина. Здесь ты можешь увидеть человека таким, какой он есть на самом деле. Здесь вообще нет ни капельки лжи. Все по-честному – ты выбираешь, платишь, получаешь. Любую на выбор, одну, двух, трех, хоть целую улицу.

– Зачем? – не понял Денис.

– За шкафом, – ответил черноокий. – За тем шкафом, за который ты забился, прячась от реальной жизни, пытаясь превратить свое тело в гроб для души и ее прекрасных порывов. Идем.

Они выбрались из каменного чулка на более просторное место и прошли до следующей улицы среди беспечно гуляющих людей, таких же зевак, как они сами. Денис в изумлении уставился на окна-витрины на первом этаже. В каждой витрине и вправду находилась девушка в более чем легкомысленном одеянии. Конечно, он и читал об этом, и в интернете видел, но чтобы так?! Нет, они не были призывно-назойливыми, как, скажем, в не очень хорошем кино: «Пойди сюда, сладенький», и даже не подманивали воздушными поцелуйчиками. Просто они там жили. Словно в незабвенном «Доме-два», или сколько их там было?

Блондинка с косой и на высоченных каблуках разговаривала по мобильнику, то и дело заливаясь беззвучным благодаря витринному стеклу смехом. Рыженькая в голубом пеньюаре смотрела на проходящих мимо витрин и равнодушно улыбалась. Шатенка причесывалась, брюнетка в малиновом белье с пуховой оторочкой подкрашивала губы. Они были настоящими, и это была их работа. Вероятно, рутина. Деловой подход к вопросу был настолько очевиден, что Денис оторопел. Но… чем дольше он смотрел в витрины, тем больше понимал, что хочет если не каждую (все-таки «товар» был представлен разнообразнейший, и далеко не все во вкусе Дениса, хоть невидимые организаторы и старались сделать каждую даму универсально-привлекательной), то, во всяком случае, больше половины. Точнее, это его тело отзывалось желанием, а вот душа… Душа словно отвернулась, словно прикрыла лицо руками. Потому что это было слишком легко и обыденно, в сознании Дениса даже всплыло полузабытое слово «пошло». Но нет, не столько даже пошло, сколько действительно обыденно, как, например, выбирать в магазине гигиенические товары. Он понимал эту простоту со стороны, но не получалось вписать себя в эту картину. Любой голландец или турист запросто мог войти в любую дверь. А он, Денис, не мог. И не потому, что не было средств. Средства – вот они, рядышком стоят, только попроси…

– Что, уже не хочется? – поддел «друг». – Знаешь почему? Потому что доступно. А что доступно, то уже не так и интересно, правда? Согласен с тобой, кстати. Кроме того, ты на диво нравственный. Так ведь это и хорошо! Только нравственный человек сможет наиболее полно раскрыть тему, которую я тебе подсказал. Вот я, самый темный, самый ужасный и так ненавидимый человечеством персонаж, сейчас рядом с тобой. Я что, пускаю слюни и тащу тебя за руку в вертеп разврата?

– Но ты же предложил? – в свою очередь попытался поддеть его Денис.

– Но ты же понимал, что это шутка, – с сомнением сказал «друг». – Если бы я взялся искушать тебя по-настоящему, ты никуда бы не делся, уж можешь мне поверить.

– Не ве… – начал Денис, но черноокий, вальяжно улыбаясь, протянул ему смартфон. На его экране было то, о чем Денис не рассказал бы даже Михе, – одна из его фантазий. Конечно, это был 3D-рисунок, но качественный, не уступающий фотографии. Денис почувствовал, что краснеет.

– Думаешь, я не мог бы это устроить? – продолжал дьявол. – Легко, как пописать в канал, кстати, здесь это не запрещено, это тебе не зашоренный Питер… Так что не думай, что ты такой уж крепкий орешек – поймать тебя не так и сложно. Но я же не опереточный злодей, правда?

– А с Маргаритой? – заглянул в его глаза Денис. – Ведь самое настоящее искушение.

– А что Маргарита? – пожал плечами его визави. – Во-первых, кто тебе ее рекомендовал именно для постели? Я, что ли? Во-вторых, кто с ней спит? Опять-таки не я. И я ей, кстати, тоже не говорил, что она должна прыгнуть под тебя, как козочка в период гона. Скажем так, у Маргариты весьма передовые по нашим временам взгляды, хотя видел бы ты ее… раньше, ах, эти желтые мимозы… Прости, отвлекся. Да, Марго испытывает слабость к писателям, не отрицаю, но ведь работает она не здесь, а в «Аэгне», правильно? А что это значит? А это значит, что, как бы парадоксально это ни звучало, ты ее очаровал. И скажи, что ты этого не хотел. Давай, вали все на нее, я так хочу это послушать: «Не виноватый я, она сама пришла!»

– Не буду, – сказал Денис. – Я хотел этого. Но…

– Вечно у вас «но», – фыркнул черноокий. – Тысячи лет одно и то же: это жена меня соблазнила! Нет, это не я, это вот он – и тычет изящным пальчиком в несчастную змею, а ведь змея просто мимо ползла…

Денис потупился. По сути, его друг вновь оказался прав. Никто его в постель к Маргарите не тащил. Он сам…

– Будь честным, хотя бы сам с собой. – Дьявол поймал какого-то паренька, ни слова не говоря, сунул ему купюру и взял из ладони папиросу. Зажал зубами, и кончик ее затлел. – Это ты, это твой сознательный выбор, малыш. Но, заметь, я тебя не осуждаю, не хватаю за руку, чтобы, инфернально хохоча, утащить в предварительно разогретый котел с фритюром, правда? Я же не… этот… ваш… Ты человек, грешен и слаб по природе своей, зачем тебя еще и топтать? Вам же дай волю – вы не только себя покалечите, вы и весь мир сметете к чертям собачьим… Глянь вот на него, – дьявол ткнул перстом в проходившего мимо неформала. У этого представителя человеческого рода все лицо было в пирсинге – от подбородка к шее тянулись ряды колец, эдакая металлическая борода, серьги поблескивали в бровях, ушах, губах… у некоторых проколов кожа воспалилась, покрылась неприятной, заскорузлой коркой.

– Думаешь, я его на это надоумил? – улыбался дьявол. – Да я даже не знаю, как его зовут! Это его выбор, он может сделать этот выбор! И ты можешь сделать свой выбор.

– Тогда на кой ты меня сюда притащил? – удивился Денис.

– Чтобы ты кое-чего понял, – ответил его собеседник. – Знаешь, чем все они лучше, чем счастливее тебя? Тем, что сбросили дурацкие кожаные одежды, которые напялил на них милосердный Господь, и ходят нагими. И не стыдятся. Они нашли свой рай, в котором никто не запрещает обнажить израненную душу, чтобы кое-кому там, – черноокий ткнул сухим пальцем в хмурое, низкооблачное небо, – стало стыдно. А ты кутаешься в лохмотья своей убогой нравственности, на которых уже места нет от заплат, прикрывающих прорехи греха, бежишь от своих желаний, уходишь из своего рая, не дожидаясь конвоя из милых серафимов с саблями. Ну, что страшного-то в ваших с Маргаритой невинных забавах? Она тебе кто? Друг. Товарищ, можно сказать. Разве она мешает тебе? Кажется, наоборот, помогает: накормит, напоит, создаст атмосферу, а под конец еще и отлюбит. Это тебе мешает? Тогда при чем тут Маргарита? Это твои комплексы мешают тебе, это они – колючая проволока поверх забора вокруг твоего Эдема. Разве нет? Разве Маргарита хочет разрушить твою жизнь? С женой развести? Детей тебе нарожать? Да она идеальная любовница для такого, как ты. Муза, как Лилия Брик. У Мишки спроси. Да он молился бы, если бы ему такая попалась вместо тех алчных девиц, которые на него клюют. И то человек себе голову больной не делает, не то что ты…

Кажется, дьявол вошел в раж, но Денис не чувствовал никакой угрозы, исходящей от него. Хотя тот вроде бы и обвинял его в чем-то. Тем временем черноокий выпустил в не особо чистый воздух клуб дыма, показавшийся Денису похожим на сердце, каким его изображают на валентинках.

– Вот с чего ты мучаешься, вместо того чтобы работать себе и радоваться жизни? Видишь ведь, две книжки про скандинава уже закончил, третью начал, и пошла она, как лавина со склона. Умница, трудяга, правильно Маргарита говорит. И, главное, начал уже то, что нужно. Самое главное. Долго не решался, скромную девочку строил, но начал же, молодчина! И как начал! В нужном ключе, правильно. А то, что жена не оценила…

Он выпустил в воздух еще клуб дыма. Табак (если это был табак, в чем Денис сомневался) имел остро-смолистый, дегтярный запах.

– Ведь каждый человек имеет право на свое мнение. Она же не твоя тень и не должна рукоплескать всему, что ты делаешь… Я, конечно, понимаю, что тебе обидно. Все-таки жена. Маргарита оценила, поверила в тебя, а жена, получается, не верит. Но штука в том, дорогой мой друг, что твое разочарование в Мирославе питается твоими же мифами.

– Какими? – не понял Денис.

– Теми, которые зародились в среде того, что вы называете «христианской культурой», и даже, стыдно сказать, цивилизацией, – терпеливо пояснил дьявол. – «И будут двое одной плотью» – ах, какая красивая заплатка, чтобы прикрыть срам желания присвоить человека, заставить свободную от природы женщину стать тенью своего господина – мужчины!

Черноокий задумчиво склонил голову и с тоской сказал:

– А вот сейчас ты думаешь, что я непоследователен.

Денис машинально кивнул.

– Видишь ли, – продолжил «друг», – я не считаю зазорным желание присвоить другого человека. Я лишь против, если хочешь, тех средств, которыми вы пользуетесь. Против пустых ритуалов и отживших форм отношений. Можешь очаровать, купить или взять силой женщину – я не вижу в том ничего предосудительного, но зачем обманывать ее выдумками попов о «вечной любви» и браке, заключенном на небесах? Не лучше ли быть честным?

– Ты говоришь о честности, – сказал Денис, – но ведь тебя называют «отцом лжи».

– А тебя одноклассник Женька однажды назвал педерастом, – парировал дьявол, – но от этого у тебя не развилась тяга к мужчинам, правда?

– Все равно, – упрямо склонил голову Денис, – я не понимаю, зачем…

– Затем, что на тебя давит чужое мнение, – ответил черноокий. – Ты слишком ему придаешь значение. Слишком стараешься всем угодить. Не надо так. Будь собой, за тебя это никто не сделает! Ты нужен таким, какой ты есть. Более того, когда не думаешь о том, как воспримут то, что ты делаешь, другие, твой талант раскрывается с максимальной полнотой. Ты обретаешь силу, обретаешь крылья… Подумай над этим…

– Силу, крылья… – с иронией повторил Денис. – Может быть, вот только никому не нужна эта сила. Что толку с того, что я напишу по-настоящему сильную книгу, если она не будет продаваться?

– Это тебе главный редактор сказал, – «друг» не спрашивал Дениса, он утверждал. – Но, дружище, это – не более чем его мнение. Я могу назвать тебе нескольких авторов бестселлеров, которым говорили, что их книги не будут продаваться. Энн Райс, Стефани Майерс, да хотя бы и Джоанн Роулинг. Стивен Кинг… А насчет твоего ГлавВреда, тут я сам подумаю. Так что, будешь развлекаться, или ограничимся философией в будуаре?

– Все-таки склоняешь меня к разврату, – констатировал Денис.

Черноокий прижал ладонь к лицу:

– Да где тут разврат-то? Разве это может сравниться с банальным средневековым европейским аббатством, не говоря уж об античных оргиях? Думаешь, эти девочки несчастные от хорошей жизни, что ли, сюда подались?

– Говорят, что проституцией занимаются те, у кого есть к ней склонность, – неуверенно сказал Денис.

– Чушь, – ответил дьявол. – Устаревшие данные, современные психологи эту точку зрения отвергают. А в концепцию первородного греха я не верю и тебе не советую. Знаешь, как было на самом деле? Мужчина и женщина внезапно поняли, что привлекают друг друга не только как собеседники, но и в другом качестве, и, соединяясь в порыве страсти, забыли Бога, а Ему это не понравилось. А остальное придумали позже – древа там всякие… Ну не росли в Месопотамии ни яблоки, ни ананасы, ни виноград, ни гранаты. Там даже финики не росли.

– При чем тут финики? – Денис принюхался. Рядом отчетливо запахло травкой. Его собеседник это заметил:

– Не бойся, тут это вполне легально. Вся страна травку грехом не считает, смешно даже. Между прочим, моя сигарета тоже была, кхм, с добавками, и что? И, заметь, я тебе даже не предлагаю. Зачем на такие мелочи размениваться? Ладно, насчет похоти и разврата ты, я вижу, не настроен. Не буду настаивать – больше всего я уважаю в человеке его свободную волю. Пойдем-ка еще погуляем, тут очень красиво. Может, сувенир какой найдем для жены и детишек. Скажешь, редактор подарил, он у вас частенько по загранкам мотается и, скажу по секрету, в своих командировках подобные места отнюдь не обходит, скорее, наоборот.

…Ночной Амстердам был действительно очень красив. Отблески огоньков в каналах, мостики, арки, готические здания. В темноте на фоне глубокого, усеянного звездами неба остроконечные крыши казались вырезанными из бархатной бумаги.

Улочки, мостики, остроконечные крыши, музыка, огни…

Они свернули в очередной переулок. Перед ними возник небольшой магазин сувениров. Какая-то ерунда для туристов – брелки, магнитики. Хозяйка магазина поздоровалась по-английски, устало улыбнулась, повела рукой – мол, выбирайте, что душа пожелает. Внимание писателя привлек стенд с платками. Было там что-то интересное по цвету…

И тут в магазинчик зашла странноватая фигура. Женщина средних лет, ухоженная. Даже, пожалуй, не средних лет, а много старше… Очень загорелое лицо, крупные серьги в ушах, красная помада. Черное платье до колен, черные колготки, золотые босоножки на высоких каблуках, сумочка на цепочке через плечо. Пальцы украшены массивными кольцами, красный лак на острых длинных ногтях. Посетительница подошла к хозяйке магазина, как к знакомой, заговорила с ней.

Денис не мог понять, что не так. Но что-то явно было не так…

– Это трансвестит, – вполголоса сказал ему на ухо его дьявол. – Не делай больших глаз, ты не провинциальная первокурсница. И вообще, не глазей так, неприлично. Смотри лучше, какой платок. Пожалуй, он один из немногих здесь не из числа китайского ширпотреба. Цвет какао. Вполне благородно, сдержанно. Мирославе должно понравиться… Возьми, а я отойду пока.

В руке писателя, словно сама собой, появилась купюра в сто евро. Вишняков посмотрел на нее, даже не осознавая, что это деньги. Уж очень еврокупюры походили на несерьезные фантики… Вишняков подумал, что, если бы это были доллары, его, как пить дать, покоробило бы – просто из-за того, что он как-то больше принимал их всерьез. И ему не понравилось бы, что ему суют деньги – небрежно, как папа дает первоклашке на карманные расходы… Впрочем, не сам он сюда захотел, почему бы и не воспринять это путешествие как приглашение в гости, и эти деньги – как часть приглашения?

Он присмотрел еще и сережки – перламутровые, с ручной росписью. Еще какую-то забавную игрушку Кате, Ванюшке маску монстра… Все это стоило гораздо меньше ста евро, ему даже вручили какую-то сдачу.

«Ну вот, – подумал Денис. – Теперь я турист. Что, собственно, я делал бы, купив сюда путевку? Делал бы то же самое. Бродил бы по улицам, глазел, покупал сувениры. Так что…»

Его внимание снова привлекла фигура трансвестита. На этот раз Вишняков отчетливо увидел, что именно с тем было не так. Из-под подола платья свисал черный хвост с кисточкой… Какого черта?!

Вишняков протер глаза, беспомощно оглянулся в поисках своего провожатого. Тот не преминул появиться, проследил за направлением вишняковского взгляда, крепко взял его под локоток и повлек на улицу, улыбаясь. Вокруг них хороводом кружились огни.

Вишняков несся как сквозь сон, не понимая уже, где сновидение, а где явь; его ноги, казалось ему, скользят над тротуаром. И почему-то он вновь оказался в квартале Красных Фонарей, перед витриной с полуобнаженной девушкой… поразительно похожей на Мирославу.

– А если бы она по воле случая, коими так изобилует жизнь, оказалась здесь, ты тоже клеймил бы ее позором? – сквозь клубы неизвестно откуда взявшегося дыма услышал Денис и… проснулся.

Настроение было смутным, не сказать, отвратительным. Впечатления от прогулки по красотам голландских улиц напрочь смазались последним видением. И вопрос под занавес. Вопрос, на который у Вишнякова не было и, пожалуй, никогда не будет ответа…

На столе стоял бумажный пакет с сувенирами из Амстердама.

Почему-то не хотелось встречаться с Мирославой взглядом. Он просто не представлял, что ей сказать. Но точно знал, куда он хочет пойти. И уже начал проворачивать в голове темы, которые хотел бы там обсудить.

* * *

Клиника «Душевный покой» действительно располагала к покою. Удобные мягкие диванчики в светло-голубых тонах, доброжелательный персонал.

Доктор Степанов, психотерапевт, «мозгоправ», у которого неожиданно нашлось в расписании окошко, оказался внимательным и улыбчивым, располагающим к беседе, и Денис тоже сразу повеселел и успокоился.

– Знаете, мне последнее время кажется, что у меня с головой не в порядке, – довольно бодро начал Денис.

– А что так? – дружелюбно произнес Степанов. – Вернее, почему вы так решили?

– Ну, как вам сказать, – задумавшись, с чего бы начать, произнес Денис. – Понимаете, я писатель, и последнее время не то чтобы неприятности, а просто неразбериха.

– Давайте попробуем вместе разобраться в вашей неразберихе, – предложил психотерапевт, и Денис, уже совершенно расслабившись, поведал ему для начала о том, как складывалась его писательская карьера (по вполне понятным причинам не распространяясь ни о Маргарите, ни о знакомце из кафе «Баста»). О том, как нынче мучает его роман «Дьявол в сердце ангела» и как навязчивы его, Дениса, мысли о нем – и о самом романе, и о том, как он со временем трансформировался, и об отношении к этой трансформации жены.

Разумеется, Вишняков не стал рассказывать и о своих заграничных прогулках с «другом»; его целью совершенно не было прямо из кабинета психиатра отправиться в желтый дом. Он представил их в виде вполне реалистических сновидений. Рассказал, правда, и про бессонницу, и про визит в аптеку, и о том, как чуть не угодил под машину, и даже о посещении таинственного гробовщика.

Доктор Степанов спокойно слушал, иногда задавая уточняющие вопросы.

– Ну и что мне со всем этим делать? – смущенно развел руками Денис в финале рассказа. – Я совсем безнадежен?

– Вот что я вам скажу, – после непродолжительного молчания ответил доктор. – Эти так называемые случайности, такие, как ваш странный неотесанный гробовщик, допустим, резонанс с энергетическими полями. Которые суть отражение ваших тревожных мыслей. Не делайте больших глаз, мой дорогой Денис Витальевич, – да, это не ортодоксальная наука, но специалисты совершенно не отвергают этого резонанса. Но углубляться, пожалуй, не будем, это заведет нас в дебри метафизики, а прежде чем куда-то войти, следует задуматься, как выходить будешь. А мы же с вами хотим, наоборот, вернуться в реальность, не так ли? Так вот, о чем говорит нам реальность. Не нахожу я у вас ни депрессивного расстройства, ни расстройства шизофренического спектра, ни бреда, ни каких-то аффективных проявлений.

– А как вы это определили? – наивно осведомился писатель, испытывая в душе не то чтобы облегчение (он ведь все-таки много утаил), но определенно чувствуя поддержку.

– Мы же с вами только что поговорили, – склонил к плечу голову доктор Степанов, – и это был разговор с профессионалом. Всякий специалист моего уровня легко определит наличие того или иного отклонения путем простого опроса. Заметьте, я сказал «отклонения», что вовсе не означает наличие патологии. В мире полно людей, проживших вполне нормальную, адекватную жизнь, имея то или иное отклонение психики. У вас этого нет.

– Отрадно слышать, – улыбнулся Денис, – но если я такой здоровый, чего же я такой больной?

– Понимаете… – Степанов поудобнее устроился на стуле и с видимым удовольствием продолжал консультацию. – Да, вы склонны к размышлениям, к самоуглублению и даже к философии, но к психопатологиям такая склонность не имеет никакого отношения. Состояние, подобное вашему, часто бывает у творческих личностей: кризисы, метания, бессонные ночи. Главное, не сдерживать творческий порыв, дать ему выход. Судя по тому, что вы мне рассказали, ваш роман настойчиво просится на свет, и не надо этому препятствовать. Именно то, что вы не даете ему родиться, и есть причина вашего невротического состояния. Делайте то, что должны делать. У вас, писателей, есть прекрасная возможность посчитаться с миром за все свои неврозы – просто вернуть миру все то, что он вам дал, на страницах своих книг. Выплесните же то, что копилось годами, посчитайтесь с миром.

Денис немного обескураженно потер кончик носа:

– Но… Доктор, а вам не кажется, что с точки зрения морали подобный образ дьявола… я имею в виду положительный образ, в художественном произведении недопустим?

– А почему нет? – пожал плечами специалист. – Не вижу тут никаких противоречий. И не мне вам объяснять, что настоящее творчество не терпит рамок. К тому же то, что мы привыкли называть моралью, с точки зрения психотерапии вещь совершенно не безобидная. Мораль, как утверждают мои западные коллеги, – источник неврозов, состояний аффекта и прочих травмирующих психику переживаний.

– Простите, – не понял Вишняков, – вы хотите сказать, что моральность… вредна?

– Не сама моральность, – улыбнулся доктор, – а костное, некритичное следование ей. Но вы, по сути, в своем произведении говорите именно об этом. Так что лично я с нетерпением стану ждать выхода вашего романа. И буду, так сказать, волонтером в деле его рекламы. Судя по тому, что вы мне рассказали, – архиполезнейшая вещь должна получиться!

Денис даже не знал, что на это ответить, а доктор продолжил:

– Однако я понимаю, что ваше творчество является источником хронического стресса, потому считаю нужным выписать вам… – в процессе разговора доктор достал из папки бланк рецепта и стал его заполнять, – …скажем, такое мягенькое средство. Просто для стабилизации сна и общего состояния. Попейте дней семь или десять, но не больше. Собственно, если и больше, то привыкания не возникнет, только ограничьтесь четырьмя неделями. А потом можно принимать разово, по необходимости, а не из паники, мол, без таблетки никуда, – доктор коротко глянул на Дениса, отрываясь от рецепта. – Не думаю, что вы подвержены неконтролируемым приступам паники – у вас совершенно иной тип. Художник вы, дорогой мой Денис Витальевич, просто художник… творец, может, и демиург, посмотрим по результатам…

«Ну вот, затарился на весь год, – почти довольный, подумал Вишняков, забирая бланк. – И успокоительным, и снотворным».

– Скажите, пожалуйста, а вот это снотворное? – рискнул писатель вытащить из кармана заветный пузырек; несмотря на мнение Аноры, он предпочел перестраховаться. – Не опасно?

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался психотерапевт. – Ну, что я могу сказать, повезло, у нас такого, увы, и не продают, и не производят… м-да… Как говорится, «все для людей»… Призраки зависимости не дают нашим законодателям покоя, притом что в более прогрессивных странах уже легализуют легкие наркотики. У нас же даже обсуждать это – уже табу, а любое табу – гвоздь в тот крест, на котором общество распинает личность. А вам, повторяю, повезло. Не смею задерживать. Приятно было познакомиться, и с нетерпением жду результат вашего труда! Кстати, можно уточнить, как называется ваша книга, которая про скандинава? Племяннику подарю, да и сам почитаю на досуге. Думаю, что у писателя вроде вас вряд ли могут получаться плохие книги. Ведь главное в книге – здравый рассудок ее автора, тогда и сюжет будет осмысленным и гладким.

Денис сказал, психотерапевт черкнул на листочке календаря себе пометку и дружески кивнул писателю, прощаясь.

«Подумать только, – пронеслось в голове Дениса, когда он покидал кабинет. – А ведь доктор-то говорит почти то же самое, что и «друг с той стороны»… Так, может, ну их, эти сомнения? Только вот Мирослава…

Ну а что Мирослава. Я же не ребенок, который зависит от чужого мнения, право слово».

– …Вишняков-то повесился, – внезапно уловило его ухо, и писатель вздрогнул.

В коридоре поликлиники сидели и разговаривали ожидающие своей очереди две пациентки.

– Кто, простите, повесился? – внезапно охрипнув, осведомился Денис.

– Да у нас в подъезде жилец с шестого этажа, пьющий такой, Вишняков Егор, взял да и повесился недавно, – словоохотливо пояснила одна из них. – А вот сходил бы к доктору Ивановой, так, может, и не повесился бы!

Дениса передернуло. Два Вишняковых разом – это как-то многовато. И удавленник, как вишенка на торте… Снова! Везет ему на удавленников нынче…

– Подождите! – переспросил Денис. – Какая еще Иванова? Ведь фамилия врача Степанов.

Пациентки переглянулись и уставились на писателя, точно он с луны свалился. Денису показалось, что одна из них сейчас покрутит пальцем у виска. Он опрометью бросился обратно к кабинету. На табличке было четко написано: «Иванова О.С., психотерапевт».

Денис, как безумный, рванул на себя дверную ручку и ворвался в кабинет. На него из-за докторского стола в изумлении взирала полная дама около шестидесяти, с высокой пышной прической.

– Вы Ольга Сергеевна? – рявкнул писатель. – Иванова? Мозгоправ?

– Психотерапевт, – сухо и неприязненно поправила дама, более чем неодобрительно смерив взглядом конфликтного посетителя. – А в чем дело? Я принимаю по записи, и сейчас у меня пациент.

Писатель диковато воззрился на сидящего на кушеточке тощего мужика в клетчатой рубашке. Тот подмигнул Вишнякову и… вдруг показал ему язык. Это не лезло уже ни в какие ворота. Ну, конечно же, ему показалось!

– Извините, – все так же резко гаркнул Денис, чувствуя себя буквально на грани помешательства, и поспешил покинуть поликлинику, чтобы не слышать больше рассуждений об удавленниках и не видеть галлюцинации. Дались они ему, преследуют на каждом шагу, ну их к черту…

Видения! Рецепт, который выписал ему этот лже-Степанов, – это что, тоже галлюцинация?

Он опрометью ворвался в знакомую аптеку. В окошечке виднелись обе продавщицы-фармацевта, и Анора, и Лена. Они переглянулись.

«Ну, точно подумают, что я ку-ку…» – вздохнул писатель и протянул в окошечко рецепт, уже ожидая подвоха. Однако рецепт оказался настоящим.

– А чем вам наша Ольга Сергеевна не угодила, – поинтересовалась бойкая Лена, пока Анора отошла за лекарствами, – что вы аж в Ховрино к Степанову поехали?

– Какая-то она… Сухая, – ответил Денис, вспомнив доктора Иванову. Ховрино? Интересно… – А что, что-то не так?

– Да нет, я понимаю, – ответила Лена. – Правильно сделали, что поехали. Хорошее успокоительное. Побочных эффектов нет, и спится после приема хорошо. Главное, наутро ни сонливости, ни рассеянности, просыпаешься, как огурчик. У меня брат принимал, когда вернулся из…

Дослушивать Денис не стал. Хорошее средство? Ну и замечательно…

«Пусть-ка «друг» тоже отдохнет», – с толикой злорадства подумал Денис, купил любимый Катюшкой зефир в шоколаде и решительно пошагал домой.

Глава 4. Когда надежды больше нет…

Продолжение метаний. О здоровье физическом. Ужасная новость. Кто творит чудеса?

Утром его старенькая машина снова не завелась.

«Вот и нечего спихивать на потустороннее, – усмехнулся Денис. – Просто паршивая техника, надо бы уже задуматься о чем-то поприличней. Неужели я такой неудачник, что и на новую машину не наскребу. Ну, пусть на подержанную, но и не такое ведро…»

Ему надо было заскочить в «Аэгну» и договориться о выездном семинаре в Питере. До этого оставалось три месяца, но кое-какие бумажки требовалось подписать уже сейчас, чтобы отделаться и заняться работой вплотную. Визит к мозгоправу все-таки вышиб его из колеи, и Денис неделю маялся практически без дела, то глядя какие-то дурацкие фантастические фильмы с Ваней, то не менее дурацкие мультики с Катюшей.

Мирослава прекрасно видела, что муж, грубо говоря, валяет дурака, но ей просто было спокойно, что он, по крайней мере, дома. Книжки продолжали продаваться потихоньку, Мальковы приходили в гости с хвалебными речами и пирогом с капустой…

Денис откровенно скучал, потому что нет ничего хуже принимать гостей, с которыми нет общих тем для разговоров. Но и откреститься от этого не получалось, потому что прослыть невежливым или зазнавшимся Вишнякову совершенно не хотелось, а мыслей в голове не было никаких, хотя третью книгу Денис уже худо-бедно начал.

До издательства он добирался на общественном транспорте – чуть-чуть на метро, чуть-чуть на автобусе и немного пешком. Утешало то, что не надо было торчать в пробках. По дороге два раза звонил телефон. Оба раза это была Маргарита, и оба раза Денис не ответил. Вся страсть, которую он когда-то питал к ней, вдруг улетучилась, а по работе можно было списаться. Он, конечно, понимал, что поступает не просто малодушно, но и глупо. Все-таки у них был служебный роман, а не слезливая мелодрама с обещаниями жениться или незапланированной беременностью, и лучше бы просто и так же по-деловому объясниться. Но редко какой мужчина способен развязаться с ненужными отношениями, тем более Денис. Ему проще было попытаться выбросить все это из головы, а саму голову спрятать в песок – почему бы нет. «Нам детей вместе не крестить, – повторял он про себя как утешительную мантру, пока у него трезвонил сотовый, а на экране пульсировало имя Маргариты».

Уже подходя к дверям, он набрал номер редакции. Главреда не было на месте, зато секретарь Марина сказала, что все документы готовы, только подписать. И, радуясь, что так легко и быстро отделался, Вишняков поставил закорючки и поспешно покинул «Аэгну».

Но не успел он свернуть к остановке, как услышал доносившиеся неподалеку звуки траурного марша. Через несколько секунд показалась и сама похоронная процессия. Множество людей в черном шли по улице, первые в колонне несли венки. Четверо держали на плечах гроб и двигались с особенной мрачной торжественностью.

«Странно, – поежился Вишняков. – Точно старое кино… Кажется, сейчас это совсем не так делается…»

Процессия тянулась мимо него, отрезая ему путь и не давая возможности пойти другой дорогой, и помимо своей воли он оказался втянутым в водоворот этого шествия.

У идущих за гробом были скорбные лица, многие, не сдерживаясь, плакали, и от этого Денису стало совсем не по себе. Чужое горе, конечно, не так трогает, как собственное, но когда вокруг царит такая скорбная атмосфера, трудно оставаться в стороне.

– Такая молодая, – переговаривались вполголоса люди.

– Какое несчастье, – эхом раздавалось то здесь, то там.

– Что случилось? – не выдержав, вполголоса спросил у кого-то Вишняков, чувствуя, как к горлу подступает дурнота, а ноги становятся ватными.

– Рак, – бесцветно уронил кто-то рядом.

– Рак, – тихим разноголосым эхом пронеслось по толпе. – Такая молодая…

«Да что происходит?!» Вишняков совершенно отчаялся покинуть процессию. Словно запутавшись в паутине, он пробирался наперерез, лавируя, боясь толкнуть или задеть, но все же толкая и задевая, а люди шли сплошной стеной, и сдавленные рыдания повисли над головами, точно тучи, набухшие дождем. Бледные лица расплывались, словно стертые, на них черными пятнами, точно провалы в черепе, зияли глазницы; темные фигуры обступили писателя со всех сторон; казалось, еще немного, и его просто раздавят… Но трель сотового, так внезапно и непристойно бодро зазвеневшего среди плаксивого бормотания, моментально отрезвила Дениса. Он внезапно увидел впереди просвет и немедленно скользнул туда ужом, и несколько метров еще пробежал по инерции, задыхаясь, как вынырнувший с большой глубины. Телефон все звонил, и Денис поспешно выдернул его из кармана. Мишка!

– Мишка, слава богу! – вырвалось у него.

– Как сам, мужик? – традиционно поприветствовал его приятель. – Ты что-то пыхтишь, словно от толпы чертей удирал.

– Да тут… похуже чертей… – буркнул Вишняков. – Даже рассказывать не буду…

– Тачка-то твоя как? – хохотнув, поинтересовался Мишка.

– Накрылась совсем, – радуясь перемене темы, отозвался Денис, все еще тяжело дыша и оглядываясь. – Да и бог с ней, с тачкой. Так вроде бы все в порядке, но тараканы в голове взбунтовались.

– А ты их дустом, дустом, – посоветовал друг на полном серьезе, и Вишняков расхохотался от внезапного облегчения. Мишка всегда мог разрядить атмосферу, даже очень напряженную.

– Я чего звоню-то, – продолжил он. – У нас тут проект запускают, серия видеоинтервью с литераторами, так что повезло тебе опять засветиться. Пусть местечково, но помелькаешь, не помешает. Не напрягайся только, что ты задерганный такой вечно-то, а?

– Столкнулся с похоронами, приятного мало, – поделился Вишняков, все еще не в силах отойти от пережитого.

– А, понятно, – отозвался Мишка. – Ну, не знаю там, в магазин сходи, принеси домой макарон, что ли… И Мирке хорошо, и ты мозги разгрузишь…

«А почему бы и нет», – решил писатель и зашел в гастроном.

Он терпеть не мог ходить по магазинам и радовался, что жена с удовольствием занимается закупками. Но сейчас праздное шатание между полок, уставленных какими-то банками, коробками и пакетами, в которых сам черт бы не разобрался, действительно его успокоило. В магазине царила до того обыденная мирная суета, что Денис в скором времени и думать забыл о неприятной встрече и явился домой с двумя пакетами продуктов.

Ваня тут же зарылся носом в пакет, отыскивая вкусняшки, а Катюша с визгом повисла на отце.

– Что за шум, а драки нет? – весело выглянула из кухни Мирослава. – О! Кормилец пришел, вот это да! А я как раз супчик довариваю твой любимый, соляночку.

– А я… а я, наверное, отложу свой роман, – неожиданно решил Денис, тут же озвучив это решение. – Ну, который «Дьявол в сердце ангела», и подумаю еще.

– Может, оно и к лучшему, Дениска, – осторожно заметила Мирослава. – Тема глобальная, и иногда вылежавшийся текст править гораздо лучше. И вылезает все то, от чего глаз замыливается.

– И то верно, – легко согласился он.

– Кроме того, я страшно не люблю с тобой спорить, – шепнула Мирослава.

Они обнялись и постояли в прихожей. Вокруг них сразу заскакала Катя: «Обнимашки, обнимашки!» Они засмеялись.

– Я купил там… разбери, пожалуйста, пакеты. В общем… У меня идея. Я сейчас…

Вишняков, торопливо раздевшись, нырнул в макбук и с ходу погрузился в третьего по счету «Олафа». Он назвал его «Олаф на перепутье», и скандинав как раз опоминался от драки, в которую втянул его друг, балагур и забияка, прозванный «молотом Тора». Частично Денис писал его с Мишки…

«Утро выдалось паршивенькое», – бодро настучал Денис.

– Зашлю-ка я его в будущее, – пробормотал он. – А потом вообще зашвырну по мирам шататься… Нет, лучше пусть вдвоем отправляются. А попадут они туда с помощью одной вредной карги…

Мирослава, разбиравшая пакеты, задумалась. «Кормилец» принес три пачки спагетти, пять одинаковых вафельных тортов, четыре пачки маргарина, чипсы, сухарики, лимонад, пять пар кухонных резиновых перчаток для мытья посуды и бутылку коньяка.

«Вот так наши мужчины ходят по магазинам», – подумала Мирослава и вздохнула.

Вслух она не сказала ничего, потому что была хорошей женой…

* * *

После столь странного визита к психотерапевту Денис с опаской отложил свой роман подальше. К тому же «Олаф на перепутье» неожиданно стал писаться столь быстро и лихо, что макбук, казалось, просто задымится.

Маргарита звонила несколько раз – напоминала о вебинарах по писательскому мастерству, которые она же ему и устраивала. Денис крутился у телефона, как жук на булавке. А когда она спросила, как продвигается его главный роман, Вишняков неожиданно для себя самого рявкнул:

– Роману труба! Редактор наотрез. И помощи ждать неоткуда, да и незачем. Я думаю, что затея эта бесперспективная. И дома эту мысль поддерживают. Извини, пожалуйста, я работаю, не хочу вылетать, мне потом собираться трудно…

– Это ты извини, – кротко ответила Маргарита и отключилась.

И Денис действительно погрузился в третью книгу про героя-скандинава настолько глубоко, что не сразу понял, что с Мирославой что-то происходит.

Лишь дня через два он заметил, что она перестала напевать, крутясь по домашним делам. Да и дети как-то попритихли. В принципе его даже устраивало, что дома стало тише обычного, но, присмотревшись к жене, он увидел ее непривычную бледность и намечающиеся темные круги под глазами.

– Что-то случилось? – спросил он перед сном, и тут она расплакалась.

– Я боюсь, – шепотом, чтобы не разбудить детей, сказала она. – Я была недавно на плановом осмотре у врача, и… в общем, мне велели сдать дополнительные анализы.

– В смысле? – переспросил Денис, до которого не сразу дошло то, что сказала Мирослава.

– Если без подробностей, то это гинекология. Они… они подозревают рак, – прошептала Мирослава и, закрыв лицо руками, беззвучно зарыдала.

Дениса буквально подбросило с места, он немедленно вспомнил, как его втянуло, словно в воронку омута, в черную похоронную процессию. «Такая молодая… Рак…» – эхом прозвучали в голове отзвуки призрачных голосов.

«Нет», – негодующе ответило сознание. Рак, по мнению Дениса, являлся приговором. Крахом всего. Это же… Нет, этого не будет!

Мозг заработал, как компьютерная программа, настроенная на поиск решения.

Вишняков вспомнил недавние разговоры в «Аэгне», какие-то письма, все, что в последнее время имело отношение к медицине и клиникам.

– Я пока не сказала ничего родителям, – всхлипывала в него Мира, а Денис гладил ее по голове, близкий к панике. – Там такой анализ… с тройным тестом… И вот все три теста оказались положительные, а это значит плохие… Я так боюсь…

– Тихо-тихо-тихо… Тут самое главное – это план, – успокаивал он жену, а мысли скакали как бешеные. – А план будет такой: ничего пока никому и не говори. Не надо. Сами справимся. Завтра с утра я обзвоню всех, кого знаю. Нужна клиника хорошая, специалисты и лекарства. А главное, начать все это вовремя и не запускать. Тебе результаты выдали на руки?

– Да, я забрала… – всхлипывая, ответила Мира.

– Ты прямо сейчас можешь их мне дать? – уточнил Денис.

– Да, конечно… – Мирослава с растерянным видом сходила за сумкой и протянула мужу несколько разнокалиберных листков. – А зачем тебе?..

– Я для начала сделаю копии, – пояснил Денис, – и завтра отнесу знакомым, которых вспомнил. Хорошо, что МФУ дома есть…

После выхода первой книги родители Мирославы подарили им компактный МФУ. Дареному коню, конечно, в зубы не смотрят, но Денис про себя недоумевал, зачем им дома такая техника. Он же писатель, а не офисный работник… Кто бы мог подумать, что этот аппарат теперь пригодится именно таким образом.

Мира, успокоенная бурной деятельностью мужа и тихим жужжанием светокопира, который выплевывал свежеотпечатанные копии документов, перестала всхлипывать.

– Постарайся уснуть. – Обеспокоенный Денис смотрел на осунувшееся лицо жены.

– Я не могу спать третий день, не получается, – пожаловалась жена. – И тебе мешать не хотела, ты же пишешь…

– Ты просто растерялась, – решительно сказал Денис. – Ты, что ли, не понимаешь, что так нельзя было? Как маленькая… Я тебе снотворного дам. Ты знаешь, какое оно классное! У-у, его даже у нас и не производят. И Анора, и Лена из аптеки, да и мозгоправ один в голос говорят, что мне с этим лекарством повезло, так что давай глотай, будешь спать как младенец. А младенца Катьку положим сегодня рядышком, она, глядя на тебя, тоже утихомирится, и будете с ней на пару сопеть…

Мирослава послушно проглотила таблетку.

Денис дождался, пока дыхание жены и Катюшки, котенком приткнувшейся к маме под мышку, станет ровным, заглянул к Ване, удостоверился, что там тоже все хорошо, и сел за ноутбук, отключив телефоны. Так. Третьего и четвертого «Олафа» ему придется сделать за рекордно короткие сроки, и романы должны стать убойным… чтобы его жена могла жить. А для этого потребуются деньги…

Так быстро он еще никогда не работал. Когда Вишняков, бывало, отпускал себя во все тяжкие, текст всегда шел как по маслу. Герои, казалось, оживают и действуют самостоятельно, а он только следит за тем, чтобы они не вильнули в сторону от намеченного плана. Раньше, как порой замечал Денис, стоило ему зазеваться, и персонажи иногда устраивали «бунт на корабле». Приходилось переписывать по нескольку страниц. Но сейчас он точно следил за кадрами зубодробительного кино и просто записывал то, что проносилось у него перед глазами. Пальцы носились над клавишами, взгляд не отрывался от монитора…

…Вишняков не сразу понял, что за окном уже рассвело. Встал, потянулся так, что хрустнули все косточки, протер красные воспаленные глаза. Их словно засыпало песком, но спать не хотелось. Он сохранил текст, посмотрел статистику и присвистнул. Да, похоже, сегодня он превзошел сам себя. Три с половиной авторских листа за одну ночь! Работал на чистом адреналине. И вроде сюжет гладко пошел, хоть и виражи крутые… Да, это не ново, но таки отправил он Олафа на Великую Отечественную. Пусть-ка скандинав за нашу Родину повоюет, то-то у фрицев глаза на лоб полезут… Особенно от дружка его, «молота Тора»… Пусть и Валентин Валентиныч выпучит глаза, когда Вишняков принесет ему в клюве свежеиспеченный третий роман про неистового варвара! Уже скоро, написано почти две трети.

Заглянул в обе комнаты, посмотрел, как там Мира, Катя и Ваня. Все трое мирно спали.

Наскоро перекусив и оставив дома сонное семейство, Вишняков схватил распечатки, копии анализов и помчался буквально по всем клиникам – пока тем, что находились ближе к дому. В первых же двух подтвердили – анализы не просто плохие, а однозначно онкология, причем в запущенной стадии. Сердце глухо сорвалось в какую-то пропасть. Да этого просто не могло быть!

И Денис набрал номер, который набирать ему хотелось в самую последнюю очередь – это был депутат, курировавший детские сады и школы. Он, который в свое время благосклонно отнесся к Денисовым опусам про скандинава, Вишнякову устроили «встречу со школьниками», где присутствовали местные реконструкторы… которые, после того как автор зачитал им фрагменты первой книги, сразу же на нее, что называется, «запали». И это Денис считал настоящим знаком качества, почище любой премии – не секрет, что фанатики-реконструкторы зачастую лучше разбираются в истории, чем профессора, что студентов учат…

Впрочем, зря Вишняков переживал – депутат оказался неплохим дядькой, отнесся по-человечески к Денисовой беде и продиктовал ему другой номер. Это был специалист как раз в той области, которая требовалась Мирославе, гинекологической онкологии. Доктор медицинских наук, некий Синельщиков Виктор Семенович.

Видимо, Денису везло, и он не только дозвонился, но и умудрился добиться встречи в этот же день. До встречи оставалось полтора часа.

– Мира! – закричал он в трубку. – Не разбудил?

– Нет, солнышко, у нас все нормально, мы все встали уже и завтракаем, – к радости Дениса, голос у жены был довольно спокойным. – Твоя таблетка просто чудо, я нормально выспалась. И дети не хулиганят…

– Собери, пожалуйста, детей и сама соберись, хорошо?

– Что-то плохое случилось? – обеспокоилась Мира.

Денис даже не мог сказать, хорошее ли случилось, ведь визит к онкологу для выяснения причины скверных анализов – само по себе явление не из приятных, но… Это был шанс.

– Нас ждут в клинике «Надежда», – сказал он. – Я сейчас прилечу мухой, и поедем все втроем.

– Зачем втроем? – немного испугалась Мирослава. – А что, если я позвоню маме и она посидит с детьми?

– Просто не успеем, – объяснил Вишняков. – Сейчас не до жиру, быть бы живу… Очень повезло, что Синельщиков смог принять – он светило в своей области, так вот, до приема времени у нас осталось только-только доехать. Если хочешь, когда уже будем возвращаться, позвоним. Ты как себя чувствуешь?!

– Ты знаешь, отлично, – задумчиво сказала Мирослава. – Даже сама не ожидала…

– Замечательно! Жди, сейчас буду!

Трудно сказать, кто нервничал сейчас больше, он или Мирослава. Пожалуй, Денис и не помнил, когда в последний раз ощущал себя таким… взрослым. Он понимал, что в данный момент жена нуждается в его помощи, и он мог ее оказать, или, по крайней мере, делал для этого все.

Роман «Дьявол в сердце ангела» в его глазах совершенно потерял привлекательность. Надуманные коллизии отступили в тень перед лицом настоящей опасности, которая могла отнять у них все, пришла пора вернуться в реальность. Реальностью сейчас была скорость принятия решений и деньги. А деньги – это запущенная издательством серия. То есть договор был заключен пока не на серию, а отдельно на первую и вторую книгу, но главред ясно дал понять, что конкретно эта тема покупается. И намекал на то, что если Денис продолжит в том же темпе, то договор будет именно на серию, а это уже другие тиражи и, соответственно, другие деньги. Отлично. Третья книга стремительно движется к финалу и должна разлететься как горячие пирожки, раз уж разошлись первые две – как теперь оценивал Денис, вяловатые и скучноватые. Тем более сейчас его подстегивал мощный стимул. Здоровье, да что там здоровье – сама жизнь Мирославы. Ради этого, оказывается, он был готов на многое…

Умница Мирослава уже собрала детей. При взгляде на нее у Дениса вдруг сжалось сердце. Нет, судьба не может обойтись с ними так… История, конечно, знала и более несправедливые ее казусы, но, как и известно, чужие беды – слабое утешение, если их вообще можно назвать утешением…

…Такси застряло в пробке почти перед самой клиникой.

– Пойдем пешком, – неожиданно предложила Мира. – Сколько у нас еще времени?

– У нас еще целых тридцать пять минут, – успокоил Денис. – Даже если будем тащиться, как больные улитки, все равно успеем…

Ваня расхохотался.

– Больные улитки! Мы больные улитки! – кричал он, подпрыгивая, и все рвался вперед, норовя обогнать.

– Боюсь, среди нас только одна больная улитка, и это я, – пошутила жена, и Денис поразился, как она сохраняет мужество в такой ситуации…

Внезапно перед семейством Вишняковых открылся небольшой храм, который до того был скрыт от взгляда домами.

– Слушай, это знак, – Мирослава внезапно крепко взяла Дениса за руку. – Не зря же пробка случилась именно в этом месте, а? Давай зайдем? Буквально на пять минут, ты же сказал, мы успеваем.

– Успеваем, – неохотно согласился Денис, внутренне поразившись тому, что идея войти в храм почему-то показалась ему какой-то… отталкивающей. Но, кстати, вовсе не потому, что он водил дружбу с дьяволом. Точнее, поэтому, но…

У Дениса не было чувства, что он предает «друга с той стороны» – тот никогда не запрещал ему ходить в церковь, да и вообще, похоже, не считал себя врагом Бога. Но сам факт этой дружбы словно делал для Дениса неуместным посещение Дома Божьего.

«Тьфу на тебя, – сказал сам себе Денис. – Какой еще «дом Божий»? Культовое сооружение, не более того» – и они вошли…

Внутри было покойно, чисто и светло. Денис никогда не считал себя верующим, да и Мирослава обычно не звала его посетить церковь. Иногда на Пасху, правда, они все вместе заходили куда-нибудь, чтобы освятить куличи, просто потому, что оказывались рядом. Но сейчас совсем другое. Казалось, сам воздух в этой небольшой аккуратной церквушке был пропитан покоем и надеждой. Денис купил несколько свечей и попросил старушку-служительницу поставить их за здравие.

– Молебен бы за здравие заказать надо, – деловито шепнула старушка, внимательно посмотрев на них. – Записочку только напишите, с именем…

Неожиданно подспудная тревога отпустила Дениса; он словно почувствовал, как с неприятным, металлическим клацаньем разжимаются клещи, стискивающие его душу, и та, словно птица, расправляет крылья. Будто он ребенок, ведь для детей чудо реально. И в неожиданном порыве он по-детски спросил старушку:

– Скажите… а это правда поможет?

– Если будете верить, обязательно поможет, – сказала старушка. – Вы только верьте. Не раздумывайте, а верьте, как ребенок, и чудо случится.

От этих простых слов, удивительным образом перекликающихся с возникшим в душе Дениса чувством, на сердце потеплело и показалось, что черная туча, сгустившаяся над ними, постепенно отступает, впуская солнечный свет… И лицо Мирославы просветлело, и он действительно на какую-то минуту поверил, что все обойдется.

Они дошли до клиники вовремя, хотя Катюша похныкивала и периодически просилась на руки.

– Посидишь с ними, хорошо? – улыбнулась Мира. – Я сейчас быстренько.

И скрылась за белой дверью.

«Слишком много этих белых дверей за последнее время», – подумал Денис, между делом затевая с детьми нехитрую игру. Нужно было искать по сторонам предметы или просто пятна красного цвета. Это были инопланетные захватчики. Потом, когда ни одного инопланетянина не осталось, они переключились на поиски синих пятен – чем больше синего они обнаруживали, тем больше «жизненной энергии» получали. Но желтые пятна посчитать уже не успели, потому что из дверей кабинета вышла Мирослава, и вид у нее был вполне спокойным. Денис не успел даже открыть рот для вопроса, как из-за ее плеча выглянул сам Синельщиков:

– Денис Витальевич, можно вас на минуточку?

– Мира, я сейчас, – бросил Вишняков, заходя в кабинет.

Улыбка Виктора Семеновича, секунду назад игравшая на его губах, увяла, глаза стали усталыми:

– Присядьте, пожалуйста.

Сердце Дениса оборвалось – таким был этот взгляд. Усталым и… профессионально-равнодушным.

– Я хотел бы обнадежить вас, – начал Синельщиков. – Но не стану. Анализы не просто плохие, это практически приговор. И если это был профилактический осмотр, то я не знаю, куда раньше смотрели и врачи, и вы сами.

– Я… – растерянно произнес Денис и замолчал.

Сказать было нечего. Много ли найдется мужей, которые интересуются гинекологическими осмотрами своих жен? Да им и свое здоровье чаще всего до лампочки… Сейчас Денис готов был укорять себя за это, но что толку?

– В самом начале развития болезни шансы у человека есть всегда, – продолжал между тем Виктор Семенович. – Да и после, на второй, третьей стадии, даже уже когда пошли метастазы. Онкология штука такая, бывают чудеса – да, бывают. Но у вашей жены это все давно тянется, ее элементарно проглядели. Так случается, это называется «бессимптомным протеканием». Мы обращаемся к врачам только тогда, когда у нас что-то болит, но болезни встречаются очень хитрые, словно даже разумные. В их арсенале – огромный опыт борьбы и широкий спектр оружия. Они могут подавлять реакцию нервных окончаний, могут производить местную анестезию участка своей деятельности. Потому всегда нужно проходить периодические осмотры, чтобы заметить то, что не чувствуете. Вы этого не делали, и вот результат. Извините за прямоту, она вам наверняка кажется жестокой… но это факт. И подобных случаев в моей практике множество, в онкологии это скорее правило, потому государство и реализует программу освидетельствования населения. Увы, у нас не диктатура, и силком на диспансеризацию мы затащить не можем, полагаемся на добрую волю.

– Неужели… – упавшим голосом сказал Денис, – … все?!

– У нас есть методики для борьбы с раком на этой стадии, – сказал доктор. – Они приносят прекрасные результаты, но… Для нашей медицины эта сфера новая, и мы не можем дать стопроцентную… даже пятидесятипроцентную гарантию исцеления. Слишком мало результатов для уверенной статистики. Можно сейчас отправить вашу жену в Германию. У них большой опыт в этой области, а технологии, пусть и не такие революционные, но отработаны. Там в Эссене работает человек, которого я знаю лично, мы вместе стажировались. Директор клиники гинекологической онкологии. Но если лететь туда, то лететь немедленно.

Рука онколога написала на листочке несколько цифр и подвинула этот листочек к Вишнякову. Нули расплывались перед его глазами.

– Да, – жестко повторил Синельщиков. – Это цена вопроса. Не я эту цену придумал. Причем сумма нужна сразу, на условиях стопроцентной предоплаты.

– Но это гарантирует… – начал было Денис. Доктор остановил его:

– Не гарантирует. В онкологии нет никаких гарантий. Это правда, которую я, врач, даже из самых гуманных побуждений не имею права от вас скрывать. Само лечение очень агрессивно, это жесткая радиология в комплексе с химиотерапией. Для организма такая терапия не менее опасна, чем сама болезнь, но без этого через три месяца ваша жена умрет. И три месяца – это самый крайний срок. А теперь успокойтесь – хотя я понимаю, как звучат подобные слова в этой ситуации. Я сказал вашей жене, что надежда есть – ей я не мог сказать иного. А вам придется нести это бремя, вы муж. И именно вам поднимать ваших детей. Смиритесь. И сделайте это прямо сейчас, вы не можете выйти к ней с таким лицом. Я даже не могу предложить вам коньяку, хотя он у меня есть – запах ваша жена почувствует немедленно и наверняка сразу же поймет, в чем дело.

Денис помолчал, пытаясь собраться с мыслями, которые упорно не хотели собираться.

– Мы… – хрипло начал Денис и закашлялся. – Вы знаете, такси по дороге к вам попало в пробку, и мы пошли пешком. И по дороге зашли в храм, я поставил свечу, и…

– …И это лучший для вас сейчас выход, – заключил Виктор Семенович. – Лечить душу. Вам нужно чаще ходить в храм. Вы знаете, я, специалист в своей области, в детстве потерял мать. Онкология, будь она неладна. Именно поэтому я пошел в медицинский на эту специализацию. В нашей семье все медики. И, знаете, как ни странно для таких циников, как медики, все мы частенько посещаем храм… А теперь я вынужден попрощаться. Жена ждет вас, а другие пациенты ждут меня.

«Он практически похоронил ее», – в ужасе понял Денис. Но ужасаться было некогда, пора спешить к Мирославе.

Вишняков, точно прыгая в холодную воду, покинул кабинет, отчаянно боясь, что любое его слово, любой взгляд будет фальшивым. Спас Ваня.

– Папа, ты чего ползешь, как больная улитка!! – налетел сын; ему очень понравилось это отцовское сравнение.

– Я больной крокодил! – подхватил немедленно писатель. – Как там наши больные инопланетяне? Много синего нашли? Все маме отдадим…

А потом стало некогда думать. Дети устали и расшалились, пора было уводить их отсюда. Наскоро одевшись, все спустились в вестибюль.

– Я позвонила родителям, попросила их приехать, – сказала Мирослава. – Очень удачно получилось, отец как раз сейчас на машине! Они и детей могут на дачу забрать.

Видимо, Синельщиков сказал Мирославе не ту правду, которую услышал сейчас от него писатель, потому что у нее был по-прежнему спокойный вид. Ну да, врач ведь утешил ее, что надежда есть… Это порадовало Дениса, потому что сам он вряд ли мог бы сейчас говорить с женой о чем-то, что хоть как-то касалось их сегодняшнего визита в клинику.

– И знаешь, куда они подъедут? – Они уже подходили к выходу; Мирослава так и лучилась. – К тому самому маленькому храму. Давай сейчас до него дойдем опять, хорошо?

В душе Дениса поднялся гнев. Какой еще храм? Разве не понятно, что это не работает? Он только что был в храме, он искренне, как ребенок, попросил Бога о помощи – и где эта помощь?! Небеса остались глухими к искренней просьбе. Может, никакого Бога и нет вовсе? Или Он есть, но Ему глубоко плевать на Дениса, Мирославу, детей? Тогда зачем ему такой Бог? Может, лучше обратиться к…

Он обнял Мирославу и тихонько сказал:

– Вот что, выходите потихоньку, а я быстренько в туалет сбегаю, хорошо?

И когда Денис оказался в одиночестве среди белого кафеля, то саданул кулаком в плитку и мучительно прошептал, закрыв глаза:

– Мне нужна твоя помощь!

– Оп-па! И я здесь, – немедленно ответили за его спиной, несмотря на то, что зов был тих и неубедителен. – Я хотел было эффектно появиться из писсуара, но знал, что ты не оценишь такую шутку…

– Помоги, – прошептал Денис пересохшими губами.

Друг с той стороны потер артистичными пальцами (кажется, даже покрытыми бесцветным лаком) гладко выбритый подбородок.

– Я рискну показаться тебе циником, как добрый доктор, но, кажется, я не первый, к кому ты сегодня обратился за помощью, правда? И я сейчас отнюдь не о коновале. Слушай, а почему ты не позвал меня прямо там? Я знаю то место, там висит образ святого Никиты Бесогона… Зайди как-нибудь, полюбуйся.

– Зачем? – не понял Денис.

– Чтобы сравнить, – ответил его собеседник. – Видишь ли, на иконе изобразили меня, таким, как они меня представляют. Ты думаешь, это шуточки? У них есть чин изгнания меня. Не вдаваясь в метафизику, должен сказать, что, когда его читают, мне, мягко говоря, неприятно. Словно внутри меня зреет раковая опухоль, распространяя внутри метастазы того, что они называют добром – фрустрации, рефлексии и комплексов. Сила слова велика, и эту силу они употребляют против меня. А ты пошел просить их о помощи.

– Но я же не знал!!! – буквально прокричал Денис. Приоткрывший двери уборщик, выходец с жаркого юга, в испуге захлопнул их с той стороны, но Денис не обратил на это никакого внимания.

– Когда это незнание закона освобождало от ответственности? – Дьявол протянул руку и взял Дениса за подбородок. – Когда и где? И почему это должно оправдывать тебя в моих глазах? Мало того, что ты сотворил глупость и проявил слабость, ведь глупо обращаться за помощью к Тому, кто какие-то плоды ценит больше людей, а рассчитывать на чужую помощь ценой унижения – признак слабости, но ты еще и побежал за помощью не к другу, а к врагам.

– Я понимаю, – упрямо сказал Вишняков, хотя чувствовал, что слезы подступают к глазам. Не хватало только расплакаться. – Я совершил ошибку, глупость, подлость…

– Вот только не надо мне этих самобичеваний, – хмыкнул дьявол. – Я признаю флагелляцию только как сексуальную практику. А самоуничижение оставь попам и их стаду…

– Не пойду я больше к ним, – сказал Денис. – Я прошу тебя – помоги!

«Друг» стоял, сложив руки на груди, в самой непринужденной позе. Денис окинул его затуманившимся от слез взором. На дьяволе была мягкая замшевая светло-коричневая куртка, горчичного цвета вельветовые брюки и футболка с принтом «Keep calm and do anything».

– Ты это произнес три раза, – заметил «друг», выдержав многозначительную паузу. – Значит, прижало тебя серьезно, Денис Витальич. Нет, я не издеваюсь и не злорадствую… Тебе, конечно, трудно представить, но я сочувствую. Поверь, я умею сочувствовать, практически это единственное, что мне осталось, – сочувствовать другим, вот только мне никто никогда не посочувствует. Голову даю на отсечение, ты входил в… Его святилище… с надеждой. И, наверно, с тебя там взяли денег, да? За какие-то Его ритуалы? Хорошо, что там берут копейки, правда? С надеждой, ободренный «поддержкой сверху», ты отправился к врачу. Интересно, что клиника эта носит название «Надежда». И здесь с тебя хотели еще больше денег, даже не обещая за них результата. Улавливаешь?

– То есть надежды нет? – ровно, по-прежнему глядя ему в глаза, спросил Денис.

– А тебе нужна надежда? – уточнил его собеседник. – Хорошо, я могу дешево отделаться: похлопать тебя по плечу и сказать: «Отлично, парень, надежда есть!» Это тебе надо?

– Нет, – так же ровно произнес Вишняков. – Мне нужно, чтобы Мира выздоровела. Именно для этого я позвал тебя. Как последнее, то есть самое верное средство.

Он взглянул на часы – было половина первого – и повернулся к дверям:

– Мира и дети наверняка уже заждались, я должен идти…

– Какие вы, люди, нервные, – вздохнул черноокий, снова непостижимо оказавшись рядом, и положил руку писателю на плечо. – Не дергайся, я остановил время. И расслабься… Лучший способ успокоить нервы – это просто расслабиться. Можешь даже закрыть глаза.

Денис послушался. Странное оцепенение овладело им. И оказалось, что его темный собеседник прав. Стоило закрыть глаза, как отлетели неведомо куда все заботы и тревоги, и он оказался, как в раковине, в темноте и тишине. Хорошо иногда ни о чем не думать. Пусть недолго. Этой передышки может оказаться достаточно, чтобы вернуться к нормальной жизни. Но это к нормальной…

Денис открыл глаза и вздрогнул, едва удержавшись, чтобы не закричать. Под его ногами внезапно разверзлось пространство – где-то там, внизу, расстилались, словно вытканные на ковре, крошечные домики и деревья; ветер ерошил его волосы, ставил их веером над головой – тень Дениса упала на дверь кабинки…

Где они на этот раз?!

Они сидели на гигантском «чертовом колесе», и вокруг снова было тепло.

– Тебе нужна передышка, – сказал «друг», внимательно и с интересом разглядывая Дениса. – Чтобы еще раз как следует подумать и, может быть, хоть что-то понять. Не стал тебя на этот раз вытаскивать ни в кафешантан, ни в бордель, ни даже в кино, не то у тебя настроение, понимаю. Поэтому просто покатаемся на карусельках, тебе же понравилось чувствовать себя ребенком? Не думай, что я не видел. Я все вижу.

Денис молчал и смотрел вдаль. От такого простора не просто захватывало дух. Он вдруг ощутил себя маленькой песчинкой, глупым, слабым и бесполезным. Чего ради вообще пыжиться? К чему вообще все? Людская суета – как ее тщета именно сейчас и здесь становилась очевидна! «Создания Божьи» копошились внизу, обустраивая каждый на свой лад свои мирки, а в этом не было, оказывается, никакого смысла… Вот он, писатель Денис Вишняков, у которого уже и тираж, и даже поклонники, и пришла какая-никакая небольшая известность, болтается между небом и землей, олицетворяя собой полную бессмыслицу своего существования. Он не в силах помочь своей жене, с которой случилось несчастье. Он, мужчина, опора и кормилец, венец творения. И когда венец творения вошел с надеждой в храм, то его Творец не протянул ему руку помощи. Небеса молчали. Денис смотрел сейчас в эти пустые молчаливые небеса, и ему вдруг захотелось оборвать все разом. Просто отстегнуть эти пряжки на ремнях, которые удерживали его в комфортабельной и удобной кабинке, и без колебаний прыгнуть. Без истерики, эмоций и воплей в пустоту. Потому что в мире только и есть что пустота, в которой кричи не кричи – тебя никто не услышит…

Как смешны люди, утверждающие в отчаянии, что Бога нет. Они не знают худшего. Он есть! Ведь если есть Его антагонист, дьявол, то и Он, разумеется, существует тоже. Но Он есть… и безмолвствует. Он никак себя не проявляет. Он не хочет помогать своим детям… Как же так, Отец?.. Зачем эта жизнь, когда знаешь, что Тот, на которого так надеялся, отвернулся от тебя?! Так не лучше ли…

– Нет, не лучше, – холодно прозвучало совсем рядом.

Денис повернул голову направо и оцепенел. Рядом с кабинкой висел в воздухе его собеседник. Тот самый дьявол, который сразу откликнулся, стоило его позвать. В безукоризненном черном костюме, безукоризненной белой рубашке. Сложенные на груди руки. Сверкают дорогие запонки, и матово отсвечивает на пальце перстень с черным камнем. Гладкий лоб, строгий профиль. Совершенство.

– Самоубийство не выход, а смертный грех, как ты помнишь, причем грех непростительный, – все так же холодно произнес дьявол. – Не люблю самоубийц, они бесполезные и унылые трусы. Видишь ли, Его заповеди, разве что кроме самой первой, рациональны. И нарушение их чревато последствиями. Самыми простыми и очевидными последствиями. В этом есть тонкая ирония, что мне приходится тебе это объяснять, не находишь? Но я не то зло, каким меня рисуют попы, не черный силуэт с иконы святого Никиты. Ты только что сказал, что я – совершенство. И это правда, я был самым прекрасным существом до того, как твои прародители попытались свалить на меня вину за кражу урожая с плантаций Господа Бога. Даже имя у меня было под стать – Люцифер, светоносец…

Дьявол посмотрел Денису прямо в глаза. Он казался прекрасным, на него невозможно было не смотреть…

– Но ирония в том, что я остался таким же, как был, но вы не хотите этого замечать, – сказал дьявол. – Это вы, люди, мажете меня смолой и серой, это вы пытаетесь сделать мой свет сияющей тьмой. Я так на тебя надеялся! Я вижу, что ты, именно ты, Денис Вишняков, способен отмыть наслоения этой черной, болезненной грязи с моего облика, явить людям мой настоящий лик, лик Денницы, утренней звезды! А вместо этого ты малодушно пытаешься сбежать в небытие, и плевать тебе на мои надежды, и добро бы только на мои – Мира, которой ты единственная поддержка, маленькие Ванечка с Катюшкой, похоже, для тебя тоже ничего не значат…

И снова невозможно было не согласиться. Да, рухнуть вниз, что проще этого?! А как же Мира, сколько бы ей еще ни было отмерено? А как же дети?!

– Вот именно, – строго кивнул его собеседник. Он парил над бездной со все так же сложенными на груди руками, двигаясь параллельно кабинке Дениса, и ни один волосок не выбился из его прически, хотя ветер на этой высоте задувал изрядно и свистел у Вишнякова в ушах…

– Больше я не буду трепать тебе попусту нервы и ударяться в софистику, – произнес дьявол, глядя на него неподвижным взглядом. – Поэтому скажу сразу – я способен тебе помочь. Именно я.

У Дениса перехватило дыхание:

– Можешь? Ты? В самом деле?

– А что, я тебе хоть раз соврал? – пожал плечами собеседник, отвернувшись. – Да, я способен помочь, потому что у меня есть для этого и силы, и власть. И для этого не надо ни верить, ни становиться наивным и беспомощным, как ребенок.

– Ты можешь помочь, – глотая невыплаканные слезы облегчения, повторял Денис, как мантру, словно молитву исихазы. – Ты можешь…

– Могу-могу, – вздохнул дьявол. – Я никогда и ничего зря не говорю и не делаю. Не даю невыполнимых обещаний и не маню несбыточными фантазиями. Я не умею сворачивать в свиток небеса, но сделать так, чтобы тело, пораженное метастазами, вспомнило свое совершенство и избавилось от новообразований, – это мне вполне по силам.

Он расхохотался, и жуток был его смех, раздававшийся над бездной с домиками, реками и лесами. Но не сам смех ужаснул Дениса. Он вдруг осознал в эту секунду все могущество своего собеседника. Могущество… и сострадание. Именно, сострадание! Зачем дьяволу ему помогать, ради книги? Да можно было бы просто конкурс устроить среди молодых авторов – нашлось бы юное дарование, которое написало бы наверняка не хуже Дениса. То есть его собеседник вполне мог оставить его просьбу без внимания – после того как Вишняков обратился за помощью к его врагам. Тем не менее он сейчас обещал ему то, что Денис тщетно пытался вымолить в храме…

– И Мира останется жива? – не веря своим ушам, еще раз переспросил Вишняков.

Он вцепился в поручни так, что побелели костяшки пальцев.

– Представь себе, да. Ведь ты этого хочешь? – Темноглазый снова посмотрел Денису в глаза. – Да, странно бы было, если б не хотел. Причем заметь, это не только будет для тебя совершенно бесплатно, это само собой разумеется – на кой мне эти фантики, которым вы поклоняетесь настолько, что даже пишете на них имя вашего Бога[1]; мне даже не нужна твоя благодарность, не говоря уж о поклонении…

– Но что тебе нужно? – спросил Денис. – Это ведь не простая подачка, для меня это важно, и я готов заплатить любую цену.

– Цену свою я уже назвал, – ответил его собеседник. – Пока мне нужно, чтобы ты наконец понял, кто на самом деле способен вам, людям, сострадать. Не Тот, Кто сидит на престоле из херувимов и в царственном величии своем слеп и глух к вашим мольбам, а тот, кто был не менее велик и прекрасен, но за это был низвергнут Богом-ревнителем. Я пережил падение, я нашел в себе силы подняться из той грязи, в которую меня низвергла Его завистливая доброта, – неужели же я сам не приду на помощь тому, кому плохо, как мне было в те дни, когда ангельские крылья за моей спиной лишились светоносного оперения и померк венец славы, который был у меня на челе с самого появления? Я хочу, чтобы ты почувствовал все это, чтобы ты понял, кем я был, кем я стал. Я хочу, чтобы ты познал мои мотивы и показал меня другим, таким, каков я есть. Не надо выдумывать, надо увидеть и понять. Когда увидишь, когда поймешь, позови. Я приду всегда, я обещал. А теперь ступай. Но помни – я всегда даю людям второй шанс, но никогда не даю третьего.

С этими словами его собеседник исчез – без всяких спецэффектов вроде клубов пахнущего серой дыма и инфернального хохота, а Денис оказался возле той же стенки с белым кафелем, у которой недавно стоял в отчаянии… Мира! Он уже неизвестно сколько отсутствует, что она подумает?!

Денис вылетел из дверей клиники, ощущая странный звук в ушах. Мирослава и дети не успели отойти и на три шага, значит, насчет остановленного времени «друг» не солгал… Денис мельком взглянул на часы – на них по-прежнему было половина первого, и писатель неожиданно понял, что его собеседник не солгал и насчет остального.

Они всей семьей дошли до храма.

– Можно, я сейчас не пойду туда с тобой, солнышко? – слегка охрипшим голосом обратился Денис к жене. – Поброжу тут немного. Встречу Ивана Николаевича.

– Хорошо, – улыбнулась та и легко поднялась по ступенькам. Ваня и Катюша с двух сторон висли у нее на руках…

Подоспевший буквально через пять минут тесть был хмур и взволнован.

– Что? – рявкнул он Денису со свойственной ему лаконичностью кадрового офицера. – Как?

И мотнул головой в сторону клиники – неизвестно, что Мира рассказала отцу, но то, что он был не на шутку встревожен, стало понятно с первого взгляда. И Денис рискнул:

– Меня обнадежили, – кивнул он, твердо встретив взгляд тестя. – Мы справимся. Только ей лучше не волноваться. И не стоит ей показывать, что мы нервничаем. От этого ей может стать хуже. В общем, стресс мало ли что способен спровоцировать, даже то, чего без него и не было бы, любую болезнь и любое обострение.

Денис сочинял вдохновенно, но был странно спокоен. Самое страшное он уже пережил и чувствовал, что перейден некий Рубикон, за которым это мелкое вранье уже не имеет значения. Мелкое вранье? Денису стало смешно, хотя он и постарался не показывать это. Мелкое вранье… Да мы живем в океане лжи, и все – религия, политика, отношения между людьми – все построено на лжи, великой и ничтожной. Парадоксально, но дьявол, которого называют отцом лжи, в этой кромешной мгле привычного обмана казался самым честным из всех. И ради чего ему лгать? Какая выгода ему, могущественному и невинно очерненному, от лжи?

– Нужно сдавать повторные анализы, там не до конца уверены в диагнозе, – продолжал самозабвенно заливать писатель. – Медицина, оказывается, наука не точная. Вернее, не во всех случаях точная. Надо подождать. И, главное, не пугать своей суетой и паникой Миру. А то покатится снежным комом…

– Ну-ну, понимаю, – ссутулившись и постарев буквально на глазах, тихо сказал Иван Николаевич. – Матери-то что говорить? Она там уже извелась вся, придумывает самое страшное…

Полковник уже не пытался ни поддеть Дениса, ни упрекнуть в чем-то. Наоборот, и это удивило Дениса, – впервые в жизни прятал глаза от прямого взгляда зятя. Вишнякову вдруг стало остро жаль Ивана Николаевича, как бывает жаль некогда сильного, но поверженного льва – немощного, беззубого, обессилевшего. Вот таким сейчас вдруг предстал перед Денисом тесть…

– Ничего страшного не будет, – строго заверил Денис. – И, уверен, мы сегодня на дачу не поедем. Как бы это дико ни звучало, сейчас лучше бы всем вместе отправиться… ну, я не знаю, в ресторан. А еще лучше в киноцентр, где есть кафе-мороженое. Вы знаете, врач советовал только положительные эмоции.

Тесть только крякнул.

– Дети обрадуются, – пояснил писатель. – Они, как никто, умеют заразить любого положительной энергией. А уж маму-то тем более…

– Дело говоришь, – проворчал Иван Николаевич. – Подожди, жене позвоню, чтобы не волновалась…

Он отошел, загородил трубку плечом и ладонью, словно школьник, который не хочет, чтобы у него списывали.

«Ну почему мы так мало любим друг друга, – подумал вдруг Вишняков. – И почему вспоминаем об этом только перед лицом смертельной опасности… Да, бежим немедленно в храм, и что же? Надежду обретаем там, где ее, по вековому мнению, нет и быть не может. Нет, это совершенно покосившийся мир. Так, вероятно, и правильно, что законы в нем должны быть уже другие? И верить надо не в то, во что верили веками. Кто скажет, что правильнее? Только время, только жизнь. И мне скоро предстоит узнать это на собственной шкуре. Если б на собственной… Лучше бы я, а не она!»

Денис посмотрел вверх, на кресты и купола, и отвернулся. А ведь это уже во второй раз… Как он просил о маленькой удаче в годы отчаянных попыток пробиться в издательства! И как удача пришла к нему с совершенно другой стороны. С темной… Кто назвал ее темной и почему? А если именно с темной стороны приходит к людям удача, то выходит… Выходит, прав тот, кто эту удачу им приносит! Прав в том, что ничего плохого-то на самом деле в нем нет, и это просто многовековой миф – мало ли мифов вдалбливают в головы людям? И в мыслях нет задуматься: почему так?! А потому что, говорят нам: «Сомнения от лукавого!» А мы должны слепо верить и идти за пастырем, сиречь за пастухом. Кто идет за пастухом? Правильно, паства, стадо. Мы априори позволяем и называть и считать себя стадом! Поразительно, до каких простых выводов мы не додумываемся, хотя выводы перед самым нашим носом – потому, что в подсознании у нас впечатан запрет на эти кощунственные размышления! А кто сказал, что они кощунственные-то?! И надо еще разобраться, почему заболела Мира…

Вишняков похолодел. Раньше это тоже не приходило ему в голову, а теперь предстало перед ним со всей очевидностью. Она заболела… потому что… Он это допустил. Тот, кому люди ставят свечи в капищах. Кому возносят смиренные моления. На кого надеются темными и смутными бессонными ночами. От кого ожидают поддержки, не понимая, что Ему все равно!

Разве Он может понять, как это – быть слабым, бедным, больным? Он, которому принадлежит все, тот, кто упивается поклонением миллионов. Что ему до того, что какой-то один из этих миллионов вышел из строя? Что ему плохо? Пока кадят попы в душных церквях, пока миллионы свечей образуют заметные даже из космоса реки огня на Его праздники – какое Ему дело от того, что одна из этих свечей погаснет?

А Денис и его семья даже и не были из тех, кто разбивает лоб во многочисленных поклонах. Может, именно за это Он и отомстил им? Причем ударил не по нему, сильному, стойкому, а по самому нежному и хрупкому, ведь Мира – самый настоящий ангел! Вот, значит, как Господь обращается со своими ангелами?! Как же он поступает в таком случае с отступниками?! Впрочем, известно как! Он их просто низвергает – тоже холодно и безжалостно… и это милосердие?! Заблудшая душа – и где же милосердие в ее низвержении?! Отец пинками выгоняет из своего храма заблудившееся свое дитя вместо того, чтобы наставить его на путь истинный! И это уже начало войны… Вот же в чем причина! Да если вместо того, чтобы простить дитя, отец выгонит его, дитя окрепнет и задумается: а действительно ли отец любил его?! Может быть, это все ложь и сказки? Про милосердие-то… Достаточно вспомнить самого первого падшего Ангела. Светоносца, Утреннюю Звезду, того, кто сразу же поспешил на помощь страдающему и покинутому Денису. И не с дешевыми фокусами, которые годны только на потеху неграмотной толпе – с самой настоящей помощью!

И вот этого ангела изгнали. Низвергли. И за что? За то, что осмелился сказать слово поперек Отца. Ничего себе… Если бы отцы выгоняли своих детей за то, что они осмеливаются, взрослея, говорить что-то поперек, то выгонять и низвергать нужно всех чад до единого. Но так делают плохие отцы. Да-да, плохие. Чада поднимают голову, когда взрослеют, когда осознают, что уже не могут слушаться слепо – но ведь Он всегда требует именно слепого послушания! И никакой хулы! Хула на Господа – наитягчайший из грехов! Ну хорошо, допустим, чадо этот грех совершило, сказало «папа плохой». И вместо того чтобы поступить мудро, любя свое заблудшее дитя, папа как раз и доказывает то, что «папа плохой», обижая и изгоняя свое чадо. Что это значит? Что… «папа плохой»… А Адам и Ева? Да, ослушались, да, съели запретный плод. И что получилось? Это же было Древо познания?! И что, из-за того, что они предпочли знание слепому послушанию, предпочли из овец, слепо бредущих за пастырем, превратиться в мыслящих существ, их выгнали за ворота? Просто потому, что они повзрослели? Потому что это слепое послушание переросли? То есть заповеди Господни преследуют только одну цель – «слушайся, повинуйся, покоряйся без возражений»? Вот оно как? А сомнения и ум от лукавого? И где здесь всепрощающая любовь? Где здесь милосердие? Если чадо чувствует, что его обманывают, а не искренне любят, то оно… отворачивается от своего отца, и имеет на это полное право…

Денис вдруг осознал, что он сейчас делает. Он же молится! И совсем не в том месте, которое было угодно Ему выделить для молений, и не тому, кому следует молиться, по Его мнению…

Молитва – это разговор по душам с Богом. Но не приятельский. Это разговор с наставником. Который не просто выслушает, но и подскажет, куда идти и что делать.

Ну вот, кажется, и ответ. Ему же посоветовали делать именно то, для чего он создан – писать! И это оказалось самым лучшим, самым простым советом – и почему же он отдал столько времени колебаниям?!

– Я верю тебе… – пробормотал Вишняков и неуверенно улыбнулся. – Я верю, что ты выполнишь обещание, как выполнял их до сих пор. Прости меня.

И он услышал музыку. Он помнил ее, поэтому остановился, и слушал, закрыв глаза. Она была печальна и прекрасна, так же, как голос, певший слова: «Иди ко мне! Когда бессмысленно петь и тревожно ждать…»

Денис вспомнил, как в юности слушал «Алису» и как завораживала его эта песня. И теперь она звучала за оконным стеклом совсем рядом – негромко, но глубоко…

Ничего случайного не бывает. И эта песня совершенно не случайно пелась для него теперь. Призыв «Ко мне!» звучал вовсе не угрожающе, а просто уверенно и сильно, словно ему была протянута рука помощи.

– Я иду, – кивнул Денис.

– «Иди ко мне! Я подниму тебя вверх, я умею летать», – обещал голос, и мурашки предвкушения побежали по спине Вишнякова.

«Ко мне – это говорю тебе я. Ко мне – это зовешь меня ты…»

Опомнившись, Денис осмотрелся. Оказывается, в своих горьких философствованиях он отошел от храма довольно далеко, но не так, чтобы не успеть вернуться вовремя. Он каким-то шестым чувством угадал, когда Мирослава закончит свои бессмысленные разговоры с Господом – разговоры, которые так и не будут им услышаны. И Денис не станет разубеждать ее в заблуждении, зачем огорчать жену. Пусть лучше то, что произойдет, окажется для нее сюрпризом. А то, что сюрприз будет, Денис уже не сомневался.

Мира вышла из храма просветленная. «Бедная моя, облапошенная в очередной раз девочка, – подумал писатель. – Пусть она не узнает ни о чем, пусть даже не думает. Как там у Екклезиаста? Много мудрости, суть много печалей… На ее долю и так выпало достаточно печальных дней, пусть теперь порадуется мыльному пузырику своей смешной веры…»

И Иван Николаевич, полковник в отставке, пусть радуется. Какая разница чему. Он, Денис Вишняков, расскажет им потом, чему на самом деле надо радоваться и кому петь хвалы. Да, впрочем, хвалить можно по-разному. Он будет писать. Будет писать правду…

А сейчас он сам должен выполнить обещанное тестю.

– Ну что, может быть, сходим куда-нибудь в приятное место и съедим какие-нибудь вкусности? – бодро предложил Виш-няков.

Ваня, услышав про кино и мороженое, стал буквально ходить на ушах, Катюша повизгивала, и Иван Николаевич оттаял и перестал кидать на зятя подозрительные взгляды.

О визите в клинику, разумеется, не говорили. Дети – просто потому, что забыли, а взрослые – потому что хотели забыть…

Во мраке зрительного зала пахло теплым попкорном. Ваня не мог усидеть на месте и периодически ерзал, когда мультяшные герои попадали в какую-нибудь особо опасную переделку, Катя ойкала и прижималась к отцу, Иван Николаевич мирно похрапывал. Глаза Мирославы излучали неземной покой. «Потрясающая женщина, – думал Денис про жену. – Я бы просто потерял лицо в такой ситуации, я бы не выдержал. А она… да я ради нее…»

Потом они пошли катать детей на пони под радостное повизгивание остальной малышни.

«Странный повод для семейного праздника, – размышлял Денис. – Общее горе сплачивает, это понятно. Но что мы празднуем? Ведь ситуация еще не разрешилась. А почему я, чья жена заболела смертельной болезнью, так спокоен? Да потому что я верю. Вера дает покой. А чья вина, что я верю не в того, в кого, по общему мнению, положено верить? Так что же я праздную? То, что я в вере своей определился или просто заранее радуюсь, что жена моя будет жива и здорова? А я ведь верю, что она будет жива и здорова! Как бы иначе я мог радоваться, не будучи в этом уверенным?!»

Потом они ели обещанное детям мороженое, и Дениса снова раздирали противоречия. Он никак не мог найти их причину, и именно это приводило его мысли и нервы в состояние хаоса.

День завершился вполне радостно, тесть отвез семейство домой, несколько раз ответив на звонки жены, что ничего страшного не происходит и он будет держать ее в курсе, тем более что скоро приедет сам. Потом вручил трубку Мирославе и с опаской прислушивался. Мирослава шутила, смеялась в ответ на шутки матери.

«Подожди немного, девочка моя, – думал Вишняков. – Я прекрасно вижу, что тебе далеко не так весело, как ты пытаешься показать. Но это все скоро кончится. Ты будешь здорова, и мы станем вспоминать эту дурацкую больницу, как страшный, но недолгий сон…»

Поздним вечером, уложив детей, Денис особенно ощутил, насколько ему дорога Мира. Он вдруг увидел ее теми же глазами, какими смотрел на нее на речном трамвайчике в тот далекий год, когда повстречал впервые. «Ну какой же я идиот, – думал он с запоздалым раскаянием, вспоминая выкрутасы Маргариты и чувствуя, что заливается краской. – И снова прав «друг» – наши грехи только наши, и незачем спихивать их на кого-то еще!»

– Дениска, – вдруг безмятежно сказала Мирослава. – Я постараюсь продержаться как можно дольше… хотя, конечно, это от меня не очень зависит. Я видела, что Синельщиков мне врет и что надежды у меня нет никакой. Ведь он тебе то же самое сказал, правда?

– О чем ты? – пробормотал Вишняков, поражаясь ее интуиции.

– Да это и неважно… – задумчиво продолжала она. – Знаешь, а мне уже совсем не страшно. Вот когда я только-только узнала про результаты, это было ужасно. Чего только не передумала. А сейчас, после того, как мы сходили в храм…

Сердце Дениса пропустило несколько ударов.

– Там я многое поняла, – улыбаясь, сказала Мира. – Конечно, хочется жить как можно дольше, это понятно, но… важно, не сколько, а как ты живешь. Банально, да, но я это отчетливо ощутила именно там. Дело в любви, и только в ней. Бог есть любовь. А когда любишь, ничего не страшно!

Денис скрипнул зубами.

«Бог, – подумал он. – Ну, конечно. Исключительно Он… Где был твой любящий Бог, когда я молил Его о чуде? А вот дьявол тут как тут, едва позови, и обещает конкретное дело, но о любви я от него не слышал ни разу. Говорить о любви можно сколько угодно, но что значат слова без дела? Любовь не в словах, не в том, чтобы талдычить: я тебя люблю. Любовь в том, чтобы появиться, когда тебе плохо и…»

«А кто сказал тебе, что он делает это конкретное дело из любви?» – вдруг раздался внутри его новый голос, тихий, почти не слышный, но Денис чуть не подскочил как ужаленный.

«А вернуть человеку жизнь – это не любовь?!» – внутри себя закричал он, пытаясь заглушить в себе этот новый голос сомнения в правильности своего нового хода мысли и своей новой веры.

«Не всегда», – туманно ответили ему, и он чуть не сошел с ума, потому что это не было его подсознанием. Ему отвечали. Но кто?!

Когда Мирослава уснула, Вишняков выбрался из кровати и, хотя его шатало от усталости, сел к макбуку. Но открыл он не файл с третьей книгой о приключениях Олафа. Нет. Это был «Дьявол в сердце ангела». И там он дал себе волю, яростно выплескивая на экран все мысли и выводы последних часов, которые он провел после возвращения из клиники. Строки были гладкими, мысли – стройными, умозаключения – логичными. Какие могут быть сомнения?! Ну, каких ему еще надо доказательств, что именно дьявол тут же отозвался на его крик о помощи, а?!

Бог?! Сейчас! Миром правят совсем другие силы. И миру предстоит это вскоре узнать…

А прямо с утра произошло чудо.

Домашний телефон зазвонил, и тренькал, не переставая.

– Алло? – взял трубку Денис и услышал возбужденный женский голос. – Простите, мы вчера звонили, весь день, с без четверти двенадцати. Но у вас никто не брал трубку, до самого вечера…

Звонили из женской консультации, которую несколько дней назад посетила Мирослава.

– Простите, сами не знаем, как это произошло, – потерянно повторяла регистраторша. – Новый человек у нас в регистратуре работает. Перепутала, карточек-то знаете сколько… Не Вишняковой, Вишненковой эти анализы, она уж месяц как померла! Вы только не волнуйтесь, хорошо? Понимаю, такая непростительная ошибка! У Мирославы Николаевны все анализы замечательные. Хотите приехать за результатами? Там все-все-все хорошо…

– Да нет, знаете ли, – сухо ответил Денис, хотя больше всего ему хотелось истерически расхохотаться. – Вероятно, мы даже сменим консультацию. Мы доверяем только профессионалам, у которых подобные ошибки не то что недопустимы – невозможны…

И повесил трубку, беззвучно смеясь. Он согнулся эмбрионом, схватившись за живот, и смех его перешел в сдавленные рыдания. Нечеловеческое облегчение охватило его. Облегчение и какая-то свирепая радость. Он почему-то погрозил кулаком в пространство.

«Всесилен!» – наподобие булгаковской героини, тезки его собственной любовницы, подумал он и, схватив в охапку только что проснувшуюся и подошедшую к нему Мирославу, закружил ее.

Глава 5. Дорога разочарований

Чудеса и виражи. Диалоги с собой. Виражи и повороты не туда. Тупик.

После этого ужасного, но так счастливо разрешившегося инцидента все семейство, включая родителей с обеих сторон, лихорадило. Походило это на радостную истерику – все судорожно ездили друг к другу в гости, устраивали тематические литературные чаепития, игры и даже какие-то домашние театральные постановки. Потом волна лихорадочного возбуждения перекинулась на ближайших, а потом и дальних друзей.

И все это время Денис был на величайшем подъеме творчества. Он успевал все! Вебинары и писательские курсы, которые он вел сначала совместно с еще одним писателем, а затем сольно, неожиданно набрали обороты и стали приносить солидные доходы. Он стремительно дописал третью книгу о скандинаве, и «Аэгна» заключила с ним договор на долгосрочную серию. Третий том про Олафа буквально размели с прилавков, и дополнительный тираж тоже.

В конце апреля Вишняков купил Мирославе с детьми путевки на Кипр, на целый месяц. Долго ползал по сайтам турфирм, обзванивал знакомых и выбрал Ларнаку.

– Там сейчас должно быть неплохо. И не жарко, – сказал он. – Плюс двадцать пять. Успеете загореть и не сгореть. Море прохладней, конечно, зато детям не захочется в воде сидеть до посинения, да и туристов в это время не такое засилье. Не скупитесь на экскурсии, денег достаточно. И нащелкай фоток побольше…

Мирослава, конечно, хотела, чтобы они поехали вместе, но Денис был тверд, как скала.

– Мужик должен пахать, и мужик пашет, – сказал он, пародируя тестя. – То есть пишет… Да, можно писать и там, но лучше отдых с работой не совмещать…

И Мира с детьми поехали на Кипр без него, а он строчил как бешеный. Не «Олафа на перепутье». Роман «Друг с той стороны»…

Как-то днем, когда Вишняков устроил себе небольшую передышку, «друг» деликатно, но довольно оригинально напомнил о себе.

«НЕ ПОМЕШАЮ, ЕСЛИ ЗАЙДУ?» – появилось на экране макбука.

– Заходи, конечно, – повеселел писатель.

Строки стерлись так же, как и появились до этого, а в кресле возникла фигура. «Друг» был, как всегда, респектабелен, подтянут и элегантен, держал в каждой руке по стакану сока.

– Чин-чин? – подмигнул он, протягивая напиток. – Манго, свежевыжатый. Я к твоим заглядывал только что, так что это подарок с Кипра.

Денис невольно вздрогнул. Да и кто бы не вздрогнул…

– Как они? – пытаясь унять сердцебиение, спросил он, принимая запотевший стакан.

– Иван позавчера чуть не наступил на морского ежа, жена не захотела тебя пугать, – рассмеялся дьявол. – Но не переживай, Мирослава хорошо за ними смотрит. И теперь они посещают только песчаные пляжи… Сегодня днем ездили на экскурсию, катались на осликах. Вечером жди фотографий и отчета, она уже пишет… И ты, я смотрю, тоже пишешь…

– Хочешь прочесть? – спросил Вишняков.

Почему-то затянуло под ложечкой. Раньше он относился к этим визитам куда спокойнее, хотя – вот парадокс! – жизнь тогда была куда более нервной. А сейчас, когда она начала входить в довольно приятную колею, в писателе поселился необъяснимый страх. Он затаился где-то в глубине души, как аспид, свернувшийся кольцом на дне высохшего колодца…

– Я прочел, – невозмутимо сказал дьявол. – Умница. Хорошая книга получается. Любой оказался бы рад, если бы про него написали вот так. Спокойно. Ведь лучше без этой религиозной экзальтации, правда? Представляешь, какой был бы идиотизм, если бы ты мне, к примеру, начал поклоняться. Поклонение – это такая чушь…

– А как же сатанинские обряды? – рискнул поддеть писатель.

– Ты думаешь, я их придумал? – расхохотался дьявол. – Или кого-то к ним побуждал? Люди хотят развлекаться, я не мешаю. Но, поверь, все эти обряды не делают меня сильнее или, скажем, веселее… Это все антураж. И не для меня, а для вас, людей, в первую очередь. Я ж не требую: «Славьте меня! Приносите мне жертвы! Да побольше, побольше!» Когда я на таких обрядах присутствую… Ну, как бы тебе сказать… Мне просто любопытно, до чего глупость человеческая может дойти.

– Ты… присутствуешь на обрядах? – не поверил Денис.

Дьявол удивленно посмотрел на него:

– Если приглашают, почему бы не зайти? Ты же заходишь в гости, если тебя приглашают, правда? Даже если не очень хочется. Вот к Мальковым же ходил? Если честно, схема та же. Тебе там поклонялись, как некоему божку, не находишь? И части тебя было это приятно, не без этого.

С этим действительно трудно поспорить… И вдруг Вишнякова обуяло такое любопытство, что даже защекотало под ложечкой.

– У тебя прямо глаза загорелись, – заметил собеседник, усмехнувшись. – Что тебя так возбудило?

– Ты знаешь что, – весело прищурился Денис.

– Допустим, не знаю, а лишь могу предположить, – прищурился и собеседник. – Правда, мои догадки, прости за каламбур, порой чертовски точны, но мысли я все-таки читаю ну очень редко. Зачем я буду без дела соваться в чужую голову… Озвучь сам, так будет честнее, не находишь?

И с этим тоже было трудно поспорить.

– Возьми меня на один из обрядов, – решился Денис.

Дьявол расхохотался:

– Прелесть какая! П’госто п’гэлесть… Да ты вдобавок интуит! Ты в курсе, дорогой мой, что сегодня Вальпургиева ночь, а? На черную мессу хочешь? Тебе, как писателю, наверняка будет интересно…

– Ты шутишь? – пробормотал Денис.

– Да что ж вы все недоверчивые такие! – усмехнулся дьявол. – Все классически совпадает: ты хочешь на обряд, а сегодня тридцатое апреля! И в ночь с тридцатого апреля на первое мая, пресловутую Вальпургиеву ночь, воспетую многими писателями и поэтами, планируется черная месса в одном местечке в Италии. Около Милана. Вот там-то тебе и будет все понятно. А если нет, ну, что ж…

– Я готов! – с энтузиазмом отозвался Денис.

– Вот же ты молодец какой, просто юный пионэр! – резвился сатана. – Ты, главное, в экзальтацию не впадай! Впрочем… Сейчас впадать не от чего. Знаешь, всю красоту опошлили. Каша у людей в головах, ничего уже организовать не могут. Что здесь, что там, позорище…

И тут же, практически без видимого перехода, они оказались в гуще толпы в каком-то помещении с ободранными стенами. Денис удивленно и жадно огляделся.

Признаться, увиденное его немало разочаровало. Он ожидал высоких сводчатых потолков, величественных звуков органа, гулкого эха, рождаемого шагами по каменным плитам, строгих черных мантий из плотного атласа, надвинутых на глаза капюшонов… Он незаметно скосил глаза на себя. Да, одет он был в стиле предстоящего… или, скорее, уже идущего «мероприятия» – черные джинсы, черная толстовка, на голове капюшон. Спутник его в черной куртке из тонкой кожи, лоб тоже прикрыт капюшоном. Да и все остальные были в черном, но это было похоже на сборище подростков-наркоманов – не первой свежести шмотки, бледные одутловатые лица, не обезображенные, как говорится, интеллектом, запах перегара и рвоты…

– Это что? – едва слышно шепнул Денис и брезгливо сморщил нос.

– А это ты фильмов красивых да антуражных обсмотрелся про мировое зло, – так же тихо ответил сатана, улыбаясь одной половиной рта. – Ты молчи и смотри дальше, потом поговорим.

Трещали свечки, создавая в полутьме желтые неясные островки света; помещение наполняли «ароматы» пота, дешевых духов и не менее дешевого пойла.

Чьи-то гнусавые голоса неподалеку неразборчиво и нестройно тянули то ли песнь, то ли заунывную мантру.

– Что за язык такой? – не удержался от вопроса Денис.

– Латынь шиворот-навыворот, – вздохнул сатана и поморщился: – Да и то с ошибками… «sibon ni teraibah te, inev…» Inev, не Itinev, неучи…

– И что это значит? – поинтересовался Денис.

– Просят в них вселиться, – пояснил сатана. – Этого еще недоставало… ты бы в таких вселился?

Денис отрицательно покачал головой. Послышалась наконец музыка – хрипло, еле слышно.

– Кто-то запись включил, – констатировал дьявол. – Смотри, слушай, внимай. Дальше, предполагаю, веселее будет…

Толпа вокруг них слегка заколыхалась, образуя что-то вроде локальных водоворотов, и послышались отдельно звучащие, повторяющиеся слова: «Porco dei… porco dei…»

«Ругательство какое-то», – понял Денис.

– Точнее, богохульство, – кивнул сатана и снова поморщился, словно это было ему неприятно. – Италия, знаешь ли, до сих пор страна, где к религии относятся с уважением, и богохульства у них приравниваются к серьезным проступкам. Законом, правда, не караются, но кое-где схлопотать можно…

– Porca madonna putana! – вдруг истерически вскрикнула стоящая совсем рядом девушка, и в толпе подхватили: «Porco dei! Porca madonna putana! Caccare papas!»

Толпа вдруг расступилась, образуя небольшой коридорчик, и по нему прошли вперед две фигуры – одна повыше ростом, другая пониже. На высокой был черный, до полу, плащ с остроконечным капюшоном, на другой – красная накидка. Люди смыкались за их спинами.

– Пойдем, а то ничего не увидим, – шепнул сатана и слегка потянул Вишнякова за рукав.

На открывшемся впереди пространстве стоял высокий стол. На стене над ним была грубо, с потеками, намалевана пятиконечная звезда. Даже непосвященному Вишнякову стало ясно, что это не символ советской власти, а пентаграмма.

– Впрочем, разве символ советской власти не был пентаграммой? – тонко улыбнулся дьявол. – Знаешь, сколько среди красных комиссаров было таких, кто вполне органично выглядел бы здесь? Не говоря уж о верхушке, один товарищ Бронштейн чего стоит… Он, собственно, и являлся автором «красной звезды». До появления Сталина…

– Zito, cazza di porca monaco! – шикнула на дьявола старушка в мини-юбке; ее сморщенные, покрытые синей паутиной старческих вен ляжки со следами уколов были обтянуты чулками в крупную сетку. «Друг с той стороны» скорчил понимающую мину и умолк, а Денис продолжил разглядывать интерьер. Рядом с изображением звезды было прикреплено перевернутое вверх ногами распятие.

Человек в черном вдруг сорвал с себя плащ, обнажив до пояса свой тощий торс, покрытый татуировками. Пальцы его были унизаны серебряными перстнями, на груди болтались амулеты.

«Эффектно, как ни крути», – подумал вдруг Денис.

– Ты считаешь? – поднял брови сатана. – Ну ладно…

– Необычно, по крайней мере, – буркнул Вишняков.

В руках татуированного появились два черных длинных предмета. Вишняков, приглядевшись, понял, что парень держит в каждой руке по искусственному фаллосу. Он воздел руки вверх и сложил фаллосы в крест. Толпа взвыла, и музыка усилилась.

– Domini di diablo! – хрипло взвыл парень, и толпа с хохотом подхватила его крик, а он, раскачиваясь и держа над головой крест из фаллосов, начал читать что-то на тарабарском языке. «Опять скорее всего что-то шиворот-навыворот, уже нетрудно догадаться», – подумал Денис.

Люди постепенно входили в раж, глаза их стекленели, а движения становились все более судорожными. Татуированный вдруг сорвал с неподвижно застывшей рядом с ним фигуры красную накидку, обнаружив под ней обнаженную женщину лет за сорок, судя по отвисшей груди, животу и целлюлитным бедрам. На ногах женщины были шнурованные до колен черные сандалии на высоком каблуке.

– Прекрасной девственницы, понятно, не нашлось, – одной половиной рта улыбнулся дьявол.

Меж тем татуированный взмахнул красной накидкой и накрыл ею стол. На него, как на алтарь, вскарабкалась голая женщина и разлеглась в совершенно непристойной позе.

– По-твоему, сие действо должно меня радовать? – еле слышно фыркнул дьявол. – Балаган какой-то… Твоя долгожданная черная месса. А этот вот расписной – ее жрец. Смотри дальше.

Люди завывали, подпрыгивали и выкрикивали фразы на искаженной латыни, повторяя за служащим мессу, а он выхватил откуда-то чашу, наполнил ее густой темной жидкостью, казавшейся в полумраке смолой.

– Свиная кровь, – поморщился сатана, словно ощущая ее неприятный запах. – Спасибо, не моча проститутки, а то и такое бывает. Едем дальше…

Чаша была водружена на живот женщины, а татуированный, приходя во все большее неистовство, размахивал пластмассовыми членами направо и налево и, обмакивая их в кровь, чертил на обнаженном теле какие-то знаки. Женщина извивалась, насколько ей позволяла стоящая на ее дряблом животе чаша.

Жрец метался в толпе, потрясая фаллосами и периодически протягивая их «пастве». Те припадали к ним в поцелуе, независимо от пола, а потом срывались с места и, добежав до стены с перевернутым распятием, плевали на него, задирали ноги и оставляли на стене следы подошв. Стоящие рядом запрокидывали над разинутыми пастями (иначе эти отверстия Денис назвать не мог) пивные бутылки, громко отрыгивали и скандировали какую-то тарабарщину. Вишняков поймал себя на мысли, что, если б не псевдосатанинский антураж, это все напоминало бы обыкновенный рок-концерт. По молодости он такие посещал, а наутро после них голова всегда отзывалась тягучей похмельной болью…

«Противно», – передернуло Вишнякова.

– Можно подумать, мне приятно, – пожал плечами дьявол. – Так саму идею опошлить, а? Почему никому не приходит в голову, что если уж почитать, то так, как почитают Его? Я, конечно, не тщеславен, но византийские песнопения мне нравятся, равно как и органная музыка. Но это…

Дальше началось уж и вовсе невообразимое.

Неуемный «расписной» доставал, как из-под земли, все новые и новые антуражные элементы. Вскоре в распятие полетели какие-то красные ошметки, влажно шмякающиеся о стену и оставляющие потеки.

– Это еще что? – округлил глаза писатель.

– Это ливер, – ухмыльнулся сатана. – Куриные и свиные потроха… вот не лень же им, а? А смотри-ка, людишки-то как довольны!

Стоящий неподалеку толстяк в шипованной косухе и с сальными кудрями трясся, как в припадке, длинноносая девица закатила глаза… Татуированный внезапно выхватил нож. На несколько мгновений Денису показалось, что он сейчас распорет живот голой проститутке, которая все еще корчилась на красном покрывале импровизированного алтаря. Но он вдруг схватил что-то размером с кулак и быстрым движением пригвоздил к деревянному распятию.

Толпа взвыла.

– Не переживай, это всего лишь свиное сердце, – хмыкнул дьявол.

– Porco dei! Porca madonna putana!! – мерзким нестройным хором орали собравшиеся, а неугомонный жрец-сатанист выхватил откуда-то из-под стола черного петуха со связанными когтистыми лапами и одним движением отгрыз ему голову, словно был росомахой. Толпа ахнула и волной отхлынула от жреца, а тот мотнул головой и оскалился окровавленным ртом.

Голова петуха улетела в толпу, породив в ней новую волну неистовых воплей. Умерщвленная птица в агонии хлопала крыльями, разбрызгивая кровь, хлеставшую из огрызка шеи, но татуированный жрец крепко держал петуха за связанные лапы. Он кропил этим петухом направо и налево, и красные брызги покрывали искаженные лица сатанистов.

– Muus senmo! – бесновалась толпа. – Nema!

– Что они кричат? – спросил Денис. Его приятель пожал плечами:

– Какую-то молитву задом наперед.

– Muus senmo! – выдохнула им в лицо затхлым запахом гнилых зубов давешняя старуха в мини-юбке. Денис брезгливо поморщился. Но и это еще было не все. Жрец схватил в обе руки чашу со свиной кровью, высоко поднял ее над головой и тонкой тягучей струей вылил содержимое на женщину. Она, извиваясь, принялась растирать кровь по своему телу, судорожно вскрикивая и закатывая глаза так, что видны были белки. Ее дряблое тело, блестевшее от пота, украсили красные затейливые полосы. Толпа рукоплескала и визжала.

– Тебе глазки прикрыть? – невинно осведомился дьявол. – А то они сейчас совокупляться начнут. Ну, эти. Организаторы действа, расписной парень, мнящий себя жрецом, и его почтенная матрона… Правда-правда. И не только они, а вообще все, кто пожелает. Свальный грех называется. Такая вишенка на торте этого безумного действа. А смотреть на это может быть небезопасно для твоего сексуального здоровья, больно зрелище неаппетитное.

Но Денис смотрел – и глазам не мог поверить. То, о чем предупреждал сатана, действительно начало происходить! Жрец подхватил свой плащ и шустро накрыл им, как одеялом, и себя, и женщину. Люди, стоящие рядом с алтарем, в экстазе срывали с себя одежду и набрасывались друг на друга.

– А жрец-то хитрец, – усмехнулся дьявол вполголоса. – Ты думаешь, что он под этим покрывалом делает?.. Под плащом то есть. А вот и не угадал! Ничего он там не делает, просто изображает. Вот ты разве захотел бы… э… как бы это выразиться поприличнее… возлюбить такую донну? Ага, не захотел бы, понятное дело. Вот и жрец тоже не решился, не такой он дурак, как кажется с виду.

Вишняков одновременно почувствовал тошноту и невероятное, противоестественное возбуждение. Он никогда не думал, что когда-либо окажется свидетелем подобного. А участником… Вот уж, увольте!

– Не буду я увольнять ужа, – скаламбурил дьявол, – давай двигать отсюда…

…Лица коснулся прохладный ночной ветерок. Денис и не предполагал, насколько спертой и тошнотворной была атмосфера в этой клоаке, которую они только что покинули, и с жадностью глотал свежий воздух.

– Поверить не могу… поверить не могу… – бормотал он. Руки у него тряслись.

– А уж я-то… – подхватил сатана. – Ты всерьез думал, что это может мне понравиться? Мне, утонченному существу, видевшему блеск небесных сфер и росодательную красоту незаходящего полдня горних миров, с которой ничто земное не сравнится! Может ли эта хриплая какофония понравиться тому, кто слышал хоры серафимов, восхваляющие совершенство… хм… это не поклонение, это утонченное издевательство – но других поклонников у меня, увы, нет. Пока нет.

Вишняков по инерции прошагал метров двадцать, пока его не начало слегка отпускать. Ему вдруг показалось, что они здесь уже были…

– А где мы? – спохватился он.

Дьявол без слов развернул Дениса лицом к зданию, мимо которого они готовились пройти. Из витрины на писателя смотрела прехорошенькая китаяночка, свежая, словно цветущая слива.

«Амстердам, – понял писатель. – Улица Красных Фонарей… или, как называет ее «друг», улица Откровения. Ничего себе скорость перемещения, мы же только что, кажется, были под Миланом…»

Он обернулся на своего спутника. Тот посмотрел на него без тени улыбки и кивнул – сочувствующе, понимающе и мудро:

– Правильно, под Миланом. А теперь, видишь вот, к дамам из Амстердама… Чем можно исцелить душу, израненную подобным зрелищем? Только красотой и негой женских ласк. Не находишь? Тогда советую найти и вновь убедиться в моей правоте.

Денис рассеянно кивнул и, как в тумане, шагнул вперед, к неприметной двери.

* * *

…Тело китаяночки было прохладным, гибким и восхитительно чистым, как и белый тонкий шелк, который обнимал ее тоненькую фигурку. После произошедшего между ними она поспешила укрыться, словно стыдилась того, что случилось. «Ишь ты, стыдливая какая попалась, – с раздражением подумал Вишняков. – Стыдно ей…»

«А тебе?» – голос, задавший вопрос, был уже знаком Денису, но от неожиданности писатель вздрогнул.

«Что мне? – мысленно спросил он. – Мне должно быть стыдно?»

Тихий голос не ответил, но мысли Дениса, словно паровоз, на полном ходу развернутый фантастическим поворотным кругом, уже направились в другое русло, и в его сознании возник некий диалог с самим собой. Ему не за что стыдиться. Он просто удовлетворил базовую потребность организма. Он не изменил жене, он всего лишь… Он же не собирается бросать семью ради этой желтомордой? Святость брака? Очередная поповская выдумка…

А если Мирослава вот так же «удовлетворит потребность» в объятиях какого-то мулата?

Мира?! Что за бред! Она не сможет! Она не такая, она ангел!

Да, она ангел, а ты?

Внезапно Денис увидел на месте китаянки другую женщину. С упругим смуглым телом, длинными стройными ногами и открытой улыбкой, обнажающей стройный ряд белых зубов. Женщина казалась смутно знакомой и очень привлекательной. Из одежды на ней были только несколько старомодные, «винтажные» солнцезащитные очки, сдвинутые наверх наподобие обруча, удерживающего непослушные потоки солнечно-золотых волос.

Повинуясь одурманивающему опьянению возбуждения, Денис бросился к ней, сжимая в объятиях. Его тонус был такой, словно он случайно принял пару таблеток виагры – кровь кипела, жизненная сила властно требовала выхода…

Он овладевал женщиной, чувствуя, как она сжимает сильными ногами его поясницу; его губы касались ее кожи, ласкали грудь, он слышал ее радостный смех, чувствовал ее шелковистые прикосновения, ее запах, запах чистого тела с какими-то нотками экзотического парфюма, ее вкус…

…Который внезапно изменился, и Денис не сразу понял, что это вкус крови. Он широко распахнул закрытые дотоле глаза. Перед ним в крови, к счастью, не человеческой, а свиной, лежала давешняя итальянка, главная героиня черной мессы. Но эти влажные губы, эти волосы, эта грудь были знакомы Денису, не говоря уж о дурацких пластиковых очках. Просто минуту назад ей было двадцать пять. А теперь стало сорок пять.

– Что ты остановился, мой мальчик? – улыбаясь, сказала шлюха. – Я чувствую, что ты хочешь продолжения, давай же продолжим, во славу твоего друга!

Денис не сразу понял, что женщина говорила голосом Маргариты. Ее облик изменился – волосы потемнели, посеребрились сединой, изменились руки, шея, грудь… Это была Маргарита, но сильно постаревшая, морщинистая, как Баба-яга, которой она однажды сама себя называла.

– Милый мой барашек, – улыбнулась Маргарита. – Ты только в начале большого и светлого пути. Твое тело умнее тебя. Оно понимает, что внешнее – лишь пелена, лишь дымка, важно то, что внутри – желание, которое люди стыдливо называют похотью…

Она отстранилась, выпуская Дениса из себя, и кротко посмотрела на него снизу вверх, вновь помолодев.

– Давай продолжим, – почти умоляюще сказала она. – Пока у нас есть время. Время уходит, мой барашек, и каждый из нас приближается к смерти. А жить ведь хочется до самой последней минуты, милый Денис. До последней секундочки, и ради хотя бы капли этой жизни мы готовы пожертвовать всем. Правда, мой барашек?

– Нет, – ответил Денис, хотя внутри почти согласился с Маргаритой. С Маргаритой? Перед ним на кровати сидела Мира, но не молодая, как сейчас, – этой Мире было не меньше восьмидесяти. Ее глаза оставались молодыми, они лучились светом, но тело неумолимое время поразило по полной программе, иссушив, скомкав, сгорбив…

– Зачем же тогда ты вымаливал мне эти годы? – тихо спросила постаревшая Мира. – Благодаря тебе я доживу до старости и стану такой. Неужели ты меня разлюбишь?

– Нет, – хрипло вскрикнул Денис.

– А меня? – спросила постаревшая Маргарита. – Меня ты не любишь?

– Люблю! – выкрикнул Денис, сжимая кулаки.

– Тогда почему ты не любишь меня? – на чистом русском спросила итальянская шлюха. – Это из-за свиной крови?

– Прекрати! – Денис бросился на женщину с кулаками. – Кто бы ты ни была, прекрати, или я тебя убью?

– Меня? – спросила Маргарита, и он вместо ответа ударил. Удар пришелся в скулу Миры, но Денис ударил еще раз…

Вишнякова отрезвил тонкий жалобный крик, и пелена спала с глаз. Словно вынырнув из кошмара, он увидел будто со стороны свой кулак, занесенный для удара, и вскинутые в жесте защиты маленькие, точно детские, ладони. Лицо, залитое кровью, багровеющая вспухшая шишка на нежной щеке, в клочья изодранный белый шелковый пеньюар… Он почувствовал, как его оттаскивают за воротник.

– Ты что, с ума сошел, что ли?! – прошипел его «друг», неожиданно оказавшийся рядом. – Schat, vergeef hem, hij had een zware dag…[2]

С этими словами дьявол протянул девушке скатанные в трубочку и перетянутые резинкой купюры – навскидку не меньше десяти по сто долларов.

– Verberg ze zodat ze het niet wegnemen en bedenken hoe ze ons kunnen fzetten, oké?[3] – предупредил испуганную девушку сатана. Говорил он по-голландски, но Денису показалось, что он понял все до последнего слова.

– Geen probleem, – сказала девушка, быстро овладев собой. – Ik zal zeggen dat ik mezelf pijn heb gedaan, neuken in de douche. Bedankt, goede heren![4]

– За что она нас благодарит? – недоуменно спросил Денис в дверях.

– Я ей месячный заработок под подушку сунул, – пояснил сатана. – Причем делиться с сутенером она не обязана, ему я уже все оплатил заранее. А побои… Побои – дело житейское, и с ее точки зрения – ерунда по сравнению с зелеными бумажками. Тот, кто продает любовь, готов продать и все остальное. А поскольку любовь в той или иной мере продают все, то весь наш мир – это нечто среднее между рынком и борделем. Потому я и люблю такие места. Здесь можно увидеть человечество в голом виде, без всякой мишуры и прикрас…

Они ускользнули словно тени. Но от себя не спрячешься… Денис подумал, что никогда не забудет того, что произошло. И никогда себе этого не простит.

– Забудешь, – жестко сказал дьявол. – У тебя впереди целая жизнь, и глупо тратить ее на то, что вы называете угрызениями совести. Только что ты сделал девушку счастливее, разбив ей лицо. Она даже спасибо тебе сказала за это, а ты расклеился. Кстати, бить ты не умеешь, даже пару зубов ей не выколотил. Что на тебя нашло?

Денис молчал. Ему казалось, что он летит в пропасть, у которой нет дна и в которую можно только падать, падать и падать…

– Это я виноват, – с едва заметной иронией покаялся сатана. – Надо было тебя на массаж отправить. И к какому-нибудь дюжему афроамериканцу, а не к девице. Чтобы у тебя никаких мыслей не возникало… Ну посмотри же на себя, ты же дрожишь весь.

«Дрожишь ты, Дон Гуан!» – некстати выплыли из памяти пушкинские строки из «Каменного гостя». Впрочем, почему некстати? Ведь статуя Командора явилась за мировым распутником прямиком из чрева ада…

– И перестань уже заниматься самобичеванием, – прервал дьявол поток бессвязных Денисовых мыслей и чувств. – Учись находить в жизни радость – вот лучший способ привлечь счастье. На, выпей шот.

И он сунул ему под нос небольшую удлиненную стопку, наполовину наполненную. Машинально Денис опрокинул в себя содержимое рюмки. Это было что-то крепкое, но мягкое и прочищающее мозги.

– Это текила репосадо, – серьезно пояснил сатана, протягивая Вишнякову присоленный сверху ломтик лимона на крошечном блюдце. – Выдержанная, лучшая. Я-то другую предпочитаю, хотя знатоки именно эту рекомендуют. Но на вкус и цвет, как говорится… Надеюсь, аллергии у тебя не будет. И заснешь крепче. И выкинь все из головы. Развлекся, и хватит.

«Развлекся, – подумал Денис с раздражением. – Значит, это называется «развлекся». Ну, хорошо…»

– Ладно, не злись, – примирительным тоном сказал ему «друг с той стороны». – В следующий раз поедем мирно играть в преферанс в нью-йоркском пентхаусе. А сейчас ты еще не до конца выпустил пар… Рванули-и-и-и! Адренали-и-и-ин!

Вокруг тяжко запульсировал сабвуфер, заставляя воздух вздрагивать в такт ударам басов. Светомузыка озаряла помещение ночного клуба разноцветными рваными всполохами, по потолку и стенам метались неоновые зигзаги. В зале стояло несколько прозрачных многоярусных колонн, по центру каждой помещался стержень с вьющейся вокруг него лесенкой. На лесенках извивались, держась за шесты, девушки в разноцветных париках и разноцветных же латексных костюмах в обтяжку – словно причудливые инопланетные змейки.

В руке Дениса снова оказался шот.

– Залпом! – прокричал сатана, раскачиваясь и прыгая в такт музыке.

Он, похоже, веселился, ничем не отличаясь от прочих посетителей ночной дискотеки. Лицо его помолодело на глазах, блестящие волнистые волосы украсились тремя цветными прядями, в ухе сверкнула бриллиантовая искра. На нем с двух сторон повисли две хохочущие девушки в блестящих платьях в обтяжку. Третья девушка повисла и на самом Денисе. Она тоже хохотала, и зубы у нее были чудесными – белоснежными, влажными, ровными, как жемчужины.

Потом они хаотично перемещались по залам – в одном, крошечном, с кожаными красными диванчиками, стояли низенькие столики, и на них лежали холмики белого порошка.

– Да-да, ты не ошибся, это он, родимый, самой высшей пробы! – сквозь музыкальные раскаты прокричал его веселый проводник. – И мы его сейчас опробуем в лучших традициях!

И в лучших традициях пластиковая карта разделила белый холмик на две кучки, потом незаметное движение растянуло эти кучки в дорожки, а стодолларовая купюра превратилась в трубочку. Дьявол, попеременно зажав одну и другую ноздрю, втянул в себя порошок.

– Адская смесь! – смеясь, одобрил он.

Потом ту же процедуру он проделал для Дениса.

«Как в кино, черт побери», – подумал тот, полностью отдаваясь на волю причудливой фантазии «друга». Воспоминания о произошедшем в борделе тускнели с каждым мгновением.

– Вот именно, – весело подтвердил сатана. – Когда еще доведется так бесшабашно покуролесить? Наслаждайся сегодняшним днем, мало надейся на завтра. Мы живем не завтра, а сегодня!

Денису, когда он не без опаски втянул ноздрей «адскую смесь», показалось, что в мозгу взорвался белый фейерверк и сияние распространилось вокруг, украсив яркой аурой людей и предметы.

– Сила! – завопил Денис и втянул смесь другой ноздрей.

Мир завертелся и лопнул хлопушкой, рассыпая золотые звезды. А после Вишняков оказался в еще более уютном и интимном зальчике, где три восхитительные гурии вытворяли с ним такое, что Маргарита могла спокойно сдавать дела и удаляться на покой…

…Денис заснул разве что чудом. Утром – прощальный подарок от его развеселого друга из преисподней (который весь вечер не хмелел, несмотря на выпитое и принятое зелье) – голова была абсолютно свежей и совершенно не болела.

Вишняков проверил почту и долго рассматривал фотографии, читал милые «путевые заметки» Мирославы и думал.

Послевкусие его каприза поприсутствовать на сатанинском обряде не то чтобы сглаживалось с каждым прожитым часом. Нет. Просто Денис начинал понимать его подоплеку. Или ему казалось, что он начинает ее понимать? Его ведь никто не заставлял проситься на «дьявольский шабаш», который сейчас казался ему глупой и мерзкой пародией. Как-то он прочел в комментариях к одному фильму: «Как бы мне это развидеть?!» Как-как… да никак. Надо либо прекращать с такими опытами, либо переставать рефлексировать. Потому что последующее веселье было ну совершенно человеческим и совершенно не окрашивалось для него осознанием «безвозвратного погружения в пучину греха». Словно они с Мишкой просто сходили в ночной клуб. Правда, рангом повыше Мишкиных ночных клубов. Вот и все…

Раздался звонок мобильника. Он взглянул на дисплей – Маргарита. Вот только ее не хватало. На миг амстердамское видение вновь возникло у Дениса перед глазами, но он усилием воли отогнал воспоминание. А вот начальника он бы повидал с удовольствием… Есть что ему сказать!

Вишняков поехал прямиком в издательство и снова попытался «подкатить» к Валентину Валентинычу с синопсисом «нового видения темы». Отповедь главреда его на этот раз изумила:

– Постарайся посмотреть на ситуацию и еще вот в таком аспекте. Если подобное произведение увидит свет, это будет… ну не то чтобы скандалом, а… достаточно вызывающе. В современном обществе, где религия все больше укореняется в умах людей, делать дьявола главным героем романа, да еще и положительным, просто не вполне разумно. Вразрез с политикой, если хочешь. Ну зачем тебе на рожон лезть, а?

Неожиданно Вишняков разозлился. На редактора, на весь свет. Знал бы Валентиныч, что такое – «лезть на рожон»! Он полез, когда напросился пощекотать себе нервы в Вальпургиеву ночь. И все, что случилось потом, было исключительно на его, Денисовой, совести. Даже рассказать об этом, чтобы совесть свою хоть как-то разгрузить, было совершенно невозможно. И кому? Мирославе? Мишке? Соседке Анне Мироновне? Чтобы потом на всех парах в психиатрическую клинику?! И ведь сдадут, и Мишка, и даже Мирослава – для его же блага, конечно.

Нет, роман должен увидеть свет хотя бы поэтому. Чтобы искоренить, выжечь это превратное понимание добра, с которым близкие упекут Дениса в психушку, если он поделится с ними своими переживаниями, да что там переживаниями! Люди хотят добра ближнему, и ради этого посылают его на принудительное лечение – вот те ягодки, которые вырастают на скрюченном дереве их убогой морали. Морали, которую им проповедуют довольные собой попы в золоченых капищах довольного собой Бога. Вишняков отчетливо помнил, какими глазами, полными надежды, смотрела на икону Мирослава в храме до посещения клиники и кто в итоге помог им на самом деле. Эти мысли постепенно начали ожесточать его сердце.

Религия укореняется в умах людей?! В умах людей должна укореняться ответственность за свои поступки! За жизнь, в конце концов. И простая, как палец, идея, что отвечать надо только за себя, а не присматривать друг за другом, оправдывая любовью желание распоряжаться чужой жизнью.

– Ты мне сможешь подкинуть небольшой аванс? – уже не пряча глаза, попросил Денис, когда через несколько дней «друг» явился его проведать. – Хочу сделать Мирославе сюрприз. Смотреть жутко на этот беспорядок, в котором мы живем. Планирую сделать хотя бы скромный ремонт…

– О-о, милый, в тебе просыпается муж-домостроевец, – уважительно заметил сатана. – А что же ты так не ценишь свою семью? «Скромный ремонт». Или это ты свой труд так не ценишь? Не переживай, я дам тебе такую сумму, что на нее ты сможешь заказать не просто ремонт, а вызвать дизайнеров, чтобы они перекроили вашу квартиру по самым креативным современным образцам. И брось эти нищенские замашки, скромничать брось! Думаешь, я не понимаю, что тебя сдерживает? Тебя беспокоит источник, из которого ты черпаешь свое благосостояние. Для разнообразия, я на тебя за это даже не сержусь – ты проделал большой путь. Потому поспешу тебя успокоить – рассматривай это как чистой воды коммерцию, о’кей? В конце концов, я тебя буквально заставляю на себя работать, а любой труд должен быть оплачен, и оплачен достойно.

«А ведь и в самом деле», – подумал Вишняков и взялся за дело.

Он ютился в кухне, пока в комнатах орудовали художники и отделочники всех мастей, переворачивая все вверх дном, перекраивая их квартирку, как перелицовывают старую одежду. Потом Денис перебрался в комнаты, а ремонт шел уже на кухне. Пахло краской и клеем. Пахло новой жизнью. Вишняков бродил по их свежеотделанной квартире и не мог нарадоваться. Наконец их жилье походило на человеческое!

Его мысли тем не менее занимал роман, или, вернее говоря, те изменения в его мировоззрении, которые были им вызваны. Он нашел себе нового врага – религию. Именно в ней, по мнению Вишнякова, крылось все зло. Религия сковывала свободу, в том числе и прежде всего свободу творчества, свободу самовыражения, разве нет? Взять его роман. Как там сказал Валентиныч? Религия укореняется в умах… И поэтому его роман отказываются печатать? Потому что Денис имеет наглость взглянуть на мир незашоренным взглядом, без оглядки на фантазии унылых аскетов, даже самих себя державших в черном теле и мечтавших, «чтобы все были такими, как они» – без привязанностей, без страстей, без того безбашенного веселия, с которым Дениса познакомил его друг.

Он бы мог всем посоветовать, куда можно засунуть их религию. Но только лучше это сделать через книгу. Он писал и писал. Ну и что, что Валентиныч артачится. Придет и его, Денисов, час, и книга откроет многим глаза на действительное положение вещей, заставит задуматься, что почем…

И через несколько дней должны уже были вернуться Мирослава с детьми. Но Вишнякова несколько смущал характер ее последних писем. Их словно пропитывала приторная елейная благодать. Читать их было почему-то неприятно. Как и видеть бесчисленные изображения храмов и икон на присылаемых женой фото. Кипр – республика православная, и все храмы Мирославе нужно было почему-то непременно посетить. И детям она голову тем же самым забивала… Это вместо нормального отдыха!

Киккский монастырь! Ну, надо же. Понятное дело, там прекрасные фрески, отменная мозаика и намоленная вода, которую Мирослава намерена привезти с собой через границу. И сувениры дешевле. Но к чему еще и описания бесед с батюшкой, который знает русский язык?

– Дениска! Ты даже не представляешь, какой мир и покой теперь в моей душе! – воодушевленно начала жена, едва они поцеловались в аэропорту, куда он приехал встречать семью после возвращения. – Ты же знаешь, я никогда не была богомолкой. Но то посещение храма возле клиники просто все во мне перевернуло. Я постоянно вспоминаю роман, который ты зачем-то переделал. Ну, честное слово, не надо поворачивать все в другую сторону, теперь я это вижу отчетливо…

– Мира! – прервал он, взяв жену за руки и посмотрев ей в глаза. – А вот теперь послушай меня. Вся эта душеспасительная трепотня про доброго Боженьку… Прости меня, но я уже вырос из всего этого.

Настала пауза, длящаяся до неприличия долго.

– Что с тобой? – наконец тихо спросила Мирослава.

– Со мной все хорошо, – твердо и спокойно ответил Денис. – И с тобой все хорошо. Но я не пойду больше в храм, ты должна это знать. Наверное, тебе не стоит вникать, почему, но… Все так хорошо не потому, что кто-то там сидит на облаках, а служители его культа дергают за ниточки наивных душ. Мирослава, я умоляю тебя. Повзрослей. И пойми – да, сто раз да, это не более чем розовые сопли.

– Сопли! – рассмеялась Катюшка. – Папа сказал «сопли»!

– Папа сказал, поехали домой, – сухо сказал Вишняков. – Папа устал как собака, но все успел к вашему приезду. И ремонт закончить этот адский, и обе книги писал как проклятый…

– Как проклятый… – тихим эхом повторила Мира.

Она ходила по их квартире, вглядываясь в непривычную обстановку. Денис сменил буквально все – от мебели до кафеля в санузле. Армия профессионалов, которых он нанял, в рекордно короткие сроки, за три недели, превратила их подобшарпанное жилье в шикарные апартаменты.

– Все такое богатое… и чужое, – пробормотала Мирослава. – Как ты сказал… адский ремонт? Нет, мне нравится… но тут, понимаешь… холодно. Душе холодно.

– Да перестань, – раздраженно отмахнулся писатель. – Душа. Никто никому душу не продавал. Просто надоело врать. Никого там, наверху, нет. А если и есть, то ему на нас наплевать. И заруби себе это на носу, милая. И не приучай к вранью детей. Кстати, детей надо бы отдать в хорошую закрытую школу, средства будут. Не там мы поддержку искали тогда, и не там нашли, и… и хватит об этом.

– И ты сам чужой, – пряча глаза, сказала Мирослава. – Ты другой…

Дети испуганно притихли.

Денис скрипнул зубами:

– Порой не понимаю просто, чего вам, женщинам, надо, – бросил он. – Прости, но это бред какой-то. Шизофренически-православный. Острое «православие головного мозга». Не обижайся, но это уже перебор… И еще раз прости, но мне надо работать.

Он лег около пяти утра, ночевал в гостиной на диване, чтобы не будить жену, а наутро в кухне его ждала записка: «Мы уехали к родителям на дачу».

– Ну и замечательно, – пробормотал Вишняков. – Изумительно!

Именно тогда, когда дела пошли на лад, когда он все сделал для того, чтобы им… ей было хорошо и уютно…

Денис шваркнул об пол первую попавшуюся кружку со стола.

Значит, он чужой?! И это после того, как он пытался обустроить их семейное гнездо?! Может, Мира действительно рехнулась вслед за… как там выразился Валентиныч? – укоренившейся в этом грязном мире религией?! Эдакое коллективное разъедающее бессознательное, настоящий опиум для народа…

Врачи утверждают, что применение опиума вызывает зависимость и приводит к смерти, но разве с религией не то же самое? Вот только агрессивного неприятия чужой точки зрения у наркоманов не возникает…

Вишняков медленно натянул на себя одежду и вышел на улицу. Сумрачное предгрозовое небо не прибавило настроения. Еще не хватало вымокнуть… Вроде бы дождя не обещали. Писатель бесцельно бродил, не замечая, где бродит, и вспоминал, вспоминал, вспоминал. Он напомнил самому себе сосуд с двумя несмешивающимися жидкостями. Если взболтать, получится на какое-то время невразумительная пузырчатая смесь. Сейчас его взболтали. Неизвестно, что лучше – быть в неопределенности или выбрать что-то одно. Как хорошо было когда-то. Светло и беспечально. Они были молодыми… Но разве сейчас жизнь уже прошла? Глупость какая. Дело не в этом.

На Дениса вновь тошной волной накатили воспоминания об их встречах с дьяволом. Да, по фактам получается, что дьявол стал добрым помощником, проводником по жизни. Он решает его проблемы и по мелочам, и по-крупному. Но…

Но почему так тяжело на душе? Где то состояние легкости и покоя, которое не оставляло Дениса с тех пор, как им позвонили с извинениями из клиники? Что осталось у него теперь после того, как ушла Мирослава? Пустота и мрачность. Он чувствовал правду от ума, а не от сердца. Мира – это его сердце. А он… Он сам и есть дьявол в сердце ангела. Каково-то ей с ним? Он совершенно не думал, что она там, без него, может быть, как обычно, спокойной и довольной. Она не так устроена. И что же это получается? Что, поселив дьявола в свое сердце, он, Денис, сам начал свое разрушение? И не только свое. Он стал разрушать собственную семью и свою любовь…

Да наплевать, на чьи деньги сделан ремонт! Просто он сам столько не зарабатывает… Даже на Олафе. Дьявол-то, конечно, уверял Дениса, что тот просто не ценит свой труд. Ну, положим, ценит. Только страна не разделяет его оценку, гонорары невелики. Впрочем, при чем тут даже страна? Речь о том, какую сторону выбрать. Он, Денис, сам невольно назвал ремонт «адским». М-да, оговорочка по Фрейду…

А что тут думать? Он очень соскучился по жене. По их прежним дням. По ее ласковым рукам. По их ссорам даже. Ведь милые бранятся – только тешатся. Так у них всегда и было. А сейчас между ними медленно, но неотвратимо разверзается трещина непонимания. Настолько глубокая, что заглядывать на дно совсем не хочется. Там, в глубине, разгораются язычки пламени. Кого они ждут? Может быть, его, Дениса Вишнякова?..

Над головой внезапно разорвалась серая пелена, и солнце нежно позолотило края облаков. Где-то послышался колокольный звон. Писатель огляделся. Если даже и был где-то неподалеку храм, не видно ни крестов, ни куполов. Только звон. Слышит звон, да не знает, где он.

Розовые сопли. Разве же любовь – это розовые сопли? Даже рассуждения Миры о Боге сейчас не раздражали. Ну, она же нормальная женщина. Нет в ней никакого фанатизма, она же не превратилась в тетку, которая сует в руки прохожих листочки с приглашением на христианские посиделки…

Денис вытащил из кармана телефон, набрал номер. После длительного ожидания на том конце ответил незнакомый женский голос. То есть… не незнакомый. Просто он не был голосом жены. Трубку взяла теща.

– Мирочка к трубке подойти не может, – сухо объявила она без всяких предисловий и дала отбой.

Денис разозлился, и даже более того – он почувствовал настоящую ярость. Значит, вот так? Мира не звонит и делегирует все переговоры мамочке? Потрясающе. Отлично! Лучше не придумаешь!

Он даже не заметил, как над головой снова захлопнулся рваный занавес и солнце скрылось за тяжелой, набухающей дождем пеленой. Еле успел, первые капли тяжко зашлепали по асфальту, по земле газонов, когда Вишняков был уже перед самым подъездом. Хорошо хоть лето и не холодно…

Вернувшись домой, Денис вытащил из бара бутылку виски, решительно, с хрустом скрутил крышку и основательно присосался. Ну и что же, что с утра.

Еще один глоток прибавил ощущения обиды.

Подмел осколки чашки, пропылесосил все ковры и диваны. Пытался работать. Образы не шли, текст получался сухим, казенным, невыразительным. Стоял у окна. Включал телевизор, вновь выключал в раздражении. Шли часы. Потом Денис оделся и поехал в клуб.

Там Вишняков с порога окунулся в атмосферу лихой беззаботности, и плевать ему было, что вокруг скачет одна молодежь, а на его помятой жизнью физиономии – седоватая щетина и намечающаяся сеточка морщин. Он чувствовал себя опасно взведенной пружиной арбалета. Поймал пару заинтересованных взглядов от противоположного пола, ущипнул пару аппетитных задниц, чувствуя, что сегодня ему все позволено, только не очень-то хочется. У него чесались кулаки. Но парни, взгляды которых он пытался притянуть, не велись. Он что, так смешно выглядит, что никто даже не хочет завязать с ним безобидный спарринг?!

Невероятным усилием воли Денис активировал остатки готового отключиться мозга и заставил себя покинуть клуб, пока не ввязался в мордобойные приключения. А его тянуло. Ой как тянуло…

Вишняков поймал машину, сумрачно назвал адрес и вернулся домой. Дома закружил по квартире пойманным зверем. От души саданул кулаком по стене, заскулил от боли, скорчился на полу, баюкая раненую руку. Ну, вот что Мирославе не хватило?! Что за странные претензии – «дом чужой, сам чужой»?! А если я костюм другой куплю, постригусь у модного стилиста… тоже буду чужим?!

Денис стал накручивать себя практически сознательно. Действительно, не мужик какой-то. Мужик поехал бы и разобрался! Стукнул кулаком по столу, прикрикнул на тестя – ну и что, что тот полковник, они не в армии… Приструнил бы тещу, забрал Миру и детей…

Бред же! Просто бред, если вдуматься. Он вспомнил их полуголодное существование, и его ожгла новая волна обиды. Нищими были, не упрекала, только переживала молча… Лучше б упрекала, как всякая нормальная баба! Нет хуже, чем когда молча, вот так вот. Смирение… и тогда оно уже к ней подбиралось, как мазут в колодец с водой через поры почвы, медленно и неотвратимо – елейное смирение! Сыт по горло елеем, визита в храм хватило!

Внезапно он провалился в воспоминания тех страшных черных дней. Говорят, все плохое и страшное надо забывать, выкидывать из головы?! Денис вышвырнул из головы омерзительные воспоминания итальянской вакханалии с обезглавленным петухом на потеху пьяным придуркам. Выбросил фантасмагорию в борделе и плачущую китаянку. А вот когда он думал, что вот-вот потеряет любимую жену – нет, этого из головы не выкинешь! А ведь поверил! Поперся в это святилище-капище, как баран! Ведь поверил, что Он поможет! Не помог! А кто помог? Кто?! И кому верить в таком случае?! Ну что, молчишь?!

Вишняков насупленно крикнул все это, адресуясь куда-то в потолок. А может, Мира знает?! Она теперь все знает, а как же! Ей там мозги уже промыли святой водой… А может, и вымыли их к чертовой матери из головы…

Денис, не задумываясь над тем, сколько сейчас времени, набрал номер жены, путаясь в цифрах, даже попал не туда – его выматерил какой-то мужик. Кинул взгляд на настенные часы. Половина одиннадцатого. Ну ладно хоть не два ночи. Эко он быстро… И в клуб, и обратно… Или уже несколько дней прошло? Нет, не несколько, все еще сегодняшний день. Будь он проклят, этот сегодняшний день!

…Наконец соединили.

– Мирослава! Что ты забыла на этой даче?! Возвращайся, – требовательно и сумрачно сказал он.

В конце-то концов. Он муж или что? Мужчина или…

– Ну… почему на этой, – после паузы осторожно ответила жена. – Это все же дача моих родителей.

– А это наш дом! – не сдержавшись, рявкнул он. – И я ремонт, между прочим, для тебя делал! Чтобы ты увидела, что я не придурок и лох, которым меня всю жизнь считал твой отец!

– Денис… по-моему, ты пьяный, – голос Миры был таким, какой он терпеть не мог, – испуганный, но какой-то всепрощающий.

От подобного тона Денис чувствовал себя подлецом. Спасибо, жена, нечего сказать! Он осознал, что прокричал это вслух, только когда услышал в трубке частые гудки.

Ну, совсем замечательно! Он должен выслушивать эти попреки?! Ага, благодарю покорно! Танец живота, может, еще сплясать?! Да лучше напиться до свинского состояния и забыться! Ничего помнить не хочу, ничего!

И Денис снова саданул в стену кулаком.

– Ого, прямо в печень, – прохрипел, вываливаясь из стены ему под ноги «друг с той стороны». – И чем я заслужил подобное приветствие? Да шучу я, не дергайся так… Что, бросили тебя твои?!

Да, дьявол любил эффектные появления, ничего не скажешь. Вовремя и блистательно. Весь в белом. «И появляюсь я, весь в белом!»

– Давай выпьем, – мрачно предложил Вишняков. – И будем все такие… в белом! Как эти… Ну, которые. С крыльями такие. Которых моя жена любит…

Он вдруг икнул.

– О-о, – протянул «друг». – Я смотрю, ты уже начал, и довольно активно… А похмелье, а работа?

– Похмелье – ерунда, – махнул рукой Денис. – Переживали и не такое, перемаюсь. Работа? А что работа? Пишу. На два фронта пишу. На твой фронт активнее. А не хочет паразит Валентиныч издавать под таким соусом, что ты хороший… Политику в нос сует, и это… укоренение в умах.

– Политика, говоришь, – задумчиво повторил «друг». – И на два фронта работаешь… Ну, работа – это всегда хорошо… а сам-то что думаешь?

– А я… ничего не думаю. Голова оторвется столько думать, – сказал, точнее даже воскликнул Денис. – Я думал, как жить дальше, как чукча прямо, только лучше. Я так хорошо все придумал, а моя благоверная – опа! И не надо меня трезвить!

Он насупился и исподлобья взглянул на собеседника. Благодетель. Иногда от благодетелей одни проблемы…

– Когда все хорошо… оно, оказывается, очень плохо, – отвернувшись, пробурчал писатель. – И так плохо, и сяк плохо… А на всех не угодишь.

– Понятно… дух, как всегда, бодр, плоть же немощна, – поцокал языком «друг». – Ты на кураже. Но на этот раз ладно, раз ты просишь, я тебя трезвить не буду. Испытай все радости духа винного, как говорится, по полной программе. И заметь, не я тебе виски наливал. «Заметьте, не я это предложил»…

– У меня был другой выход? – спросил Денис, набычившись.

– Был, – жестко ответил дьявол, – не пить. Сам видел, я отнюдь не сторонник трезвости, но заливать водкой депрессию, как справедливо говорил Чехов Бунину, столь же продуктивно, как пытаться тушить пожар керосином.

– А что делать? – спросил Вишняков.

– Снимать штаны и бегать, – грубо ответил дьявол. – Из-за чего ты расклеился? Жена, извини за прямоту и грубость, слилась по-тихому? А почему? Потому что ты ей осмелился правду сказать? Да и себе тоже. Как говорится, «оговорочка по Фрейду». Но ты до сих пор пока не знаешь точно, на чьей стороне. Сам говоришь, на два фронта… Вот то-то и оно-то, шуба у енота. Да и, если вдуматься, один из фронтов, с изданием приключений скандинава твоего, я тебе открыл, не кто-нибудь. Нет, я не выхваляюсь и не попрекаю, просто факты… Информация к размышлению. Для чистоты эксперимента трогать тебя пока не буду. А то еще поймешь неправильно. А заглянул я опять в твою рукопись, каюсь. В «Дьявола». Мне нравится! Сомнения, метания… Нормальные человеческие чувства. Но идешь в правильную сторону. Эдакий философский трактат вызревает, – дьявол захихикал, потом продолжил: – Ты, главное, не останавливайся, как, бывало, любила говаривать Маргарита…

Ну, счастливо оставаться. Свидимся.

И он исчез так же внезапно, как и появился – просто ввалился обратно в стену. А Денис продолжил свое общение с бутылкой виски.

Чего приходил, спрашивается? Душу потравить? Или совсем забрать?! Тогда прямо так бы уж и говорил. Так-то и так-то, я по душу твою пришел… Глянь, корчма зовется «Римом», так что, пане, под арешт![5]

Наутро легче не стало, хоть Денис и забылся накануне, как и хотел. Вырубился. Сладострастно переживал головную боль и муторность, наказывал себя. Зачем наказывал, перед кем старался? Зачем вообще наказывал?..

Рука сама потянулась за второй бутылкой, горло обожгло приятное тепло. Открыл макбук, сгоряча написал пару абзацев. Не понравилось, стер. Взглянул на бутылку, удивился, что уже осталось две трети. Попытался сосредоточиться, написал не торопясь еще три абзаца, перечитал. Счел, что стало хуже, саданул кулаком в клавиатуру. Экран погас.

– Идиот, – пробормотал писатель.

От звонка мобильного подскочил как ужаленный, нажал, не глядя, на прием:

– Мира?!

– Это Маргарита, – ответили в трубке. – Малыш, у тебя голос… Словно что-то случилось. Приезжай, малыш, все поправимо! Помнишь, у нас всегда все получалось, в каком бы ты состоянии ни был. И работа получалась, и…

– Я тебе не малыш! И не звони мне больше! – внезапно свирепо закричал он в трубку и, размахнувшись, шваркнул аппарат о стену.

Брызнула пластмасса. Денис заплакал, скорчившись на диване, потом вскочил и, давясь, сделал еще несколько затяжных глотков.

Ночью очнулся от холода; он лежал, стыдно сказать где – на полу, на новой кафельной плитке возле унитаза. Спасибо, не стошнило… Но едва подумал об этом, как в горле клокотнуло и наружу толкнулась горячая струя. Его сотрясали рыдания и желудочные спазмы; было немыслимо жаль себя. За что так с ним все?..

На трясущихся ногах добрел до стола, нашарил в ящике старый телефонный аппарат, еле справился с поисками симки в останках нового, переставил. Набрал знакомый номер. Ответила жена.

– Мира, как ты? Как дети?

В трубке долго молчали.

– Дениска, не пей, пожалуйста. Ты ведь и вчера тоже… Я тебя обидела, наверное, что не обрадовалась ремонту? Я обрадовалась, правда, но… не в ремонте ведь дело, Дениска… И давай потом, хорошо? И, пожалуйста… возьми себя в руки. Я же не смогу привезти детей, если… все так. Понимаешь?

На этот раз отбой нажал Денис. Ему просто было нечего сказать.

Наутро он действительно взял себя в руки, побрился, оделся как можно более аккуратно и поехал в «Аэгну», так сказать, «на поклон».

Молча выложил перед главредом стопку листов А4.

– Так быстро четвертый роман навалял?! – изумился Валентин Валентинович.

– Нет еще, – еле слышно, скрипнув зубами, ответил Вишняков. – Олаф на подходе…

– А ты знаешь, насколько вредно параллельно две вещи писать? – поверх очков глянул на него главред. – Все равно как с двумя женщинами спать.

Денис вздрогнул. Он что, знает?! Ведь все кончилось… Ведь они уже давно с Марго не встречаются…

– Только дерготня одна, – скучным тоном продолжал Валентиныч, и Денис понял, что тот ни на что не намекает. – Ну что, опять твоя дьявольщина?

Вишняков снова стиснул зубы:

– Вы даже не представляете, как важен для меня этот роман, – упрямо сказал он. – До такой степени, что я готов разорвать контракт с вашим издательством.

Главред снял очки и долго молчал, крутя их за дужку.

– И платить неустойку? – наконец вздохнул Валентин Валентиныч. – Зачем тебе это, личность ты неординарная, а? Душу, что ль, продал? Шучу.

В дверь постучали, заглянул Шурик из типографии насчет бумаги.

– Сходи-ка к заместителю, – мотнул головой издатель. – Некогда мне сейчас. Давай-давай! Ну а с тобой, друг любезный… – он вздохнул. – Раз уж мы наедине, буду тебя критиковать. Правило у меня такое – хвали людей на глазах, критикуй человека наедине с ним. Вроде взрослый дядя, а ведешь себя как подросток. Давай-ка так. Не то чтоб я уж прямо за тебя держался – знаешь ведь, сколько у нас писателей на фэнтези кормится, а свято место пусто не бывает… Но симпатичен ты мне. И сам ты, и твой стиль. Я давно к нему присмотрелся, притерся, можно сказать, – у тебя такой юморок… Короче говоря, твой юморок может очень пригодиться сейчас, понял? Не перебивай. Могу я издать на свой страх и риск твой этот сатанизм. Малым тиражом. Но не сейчас.

– А… почему не сейчас? – не поверил своим ушам Вишняков – Валентиныч сдался! А он-то, болван, хорош – роман же еще не дописан…

– А сейчас у меня для тебя эксклюзивное предложение, – подмигнул шеф и, потянувшись назад, вытащил из шкафа покетбук примелькавшегося дизайна.

– Это же Варенцова, – не понял Денис, при чем тут известная писательница дамских детективов.

– Именно что Варенцова, – подтвердил главред. – Она попросила «кого-нибудь поприкольнее» в соавторы серии «фэнтези-детектив», мы как раз ее запускаем. А ты-то, смотрю, у нас тот еще весельчак. Как тебе предложение?

Денис моргнул. Это было весьма неожиданно, что и говорить. Неожиданно… и круто! Да, круто, черт побери!

– А я… успею? – озадачился он. – Сами же говорили…

– Насчет этого вообще не переживай, – отмахнулся Валентиныч. – Ты что, не знаешь, что на нее целый штат литнегров работает? А вот ты будешь не негром, а именно соавтором. От тебя требуются нестандартные повороты, сюжетные линии, чтобы прямо за горло брало, понимаешь? И книжечки видишь какие маленькие? Будете их как блинчики выпекать. Ать-два, и в дамки. Деньги опять же.

– Ну… Валентин Валентинович, кто ж от такого отказывается, – пробормотал все еще ошарашенный Денис.

– Ты ведь знаешь, наша «Аэгна» не очень большое издательство, оно даже в пятерку лучших никогда не входило, – пожаловался, как своему, Валентин Валентиныч. – Но на сегодняшний момент у нас есть две звезды, она и ты, а этим проектом мы хотим и вас, и себя вывести на новый уровень. На осуществление этого все силы бросаем. Тут нужно быстро рынок заполнить, поэтому скорость очень важна, – увещевал писателя издатель.

Тут и спорить было не о чем.

Вот так странно завершился для Дениса его визит в «Аэгну».

На тот момент Вишняков хоть и был известным, но еще не таким топовым, как хотелось бы, и любая реклама его имени оказалась кстати, тем более такая – работа с настоящей примой. Пусть не высокой российской литературы, но весьма читаемой и почитаемой женской аудиторией, а она, как известно, самая многочисленная. Он подписал контракт, встретился с примой, вполне себе мило поговорили в кабинете главреда. Нормальная тетка, а уж сплетен о ней всяких ходило…

А дальше Вишняков без особых проблем включился в работу. Новая струя оживила. Это действительно оказалось забавным – не особо напрягаясь, он выдавал какие-то совсем сумасшедшие финты и повороты, они встречались или созванивались с Варенцовой, и он вываливал на нее ушат идей. Прима хохотала, говорила: «Пуля пошла!» – и передавала его идеи дальше.

А самое главное, новая работа отвлекала его от боли, которая поселилась у него внутри, как солитер, нет, даже как выжирающий внутренности чужой из фильма Ридли Скотта. Конечно, Денис пытался звонить жене. Она не брала трубку. А он, вместо того чтобы приехать, супился и вновь погружался с головой в писательство. А чтобы отвлекаться иногда от работы, он полюбил кататься в одиночестве по ночному городу и думал, думал, думал… Ему казалось, что он все время ездит по кругу.

Пиар-кампания действительно оказалась грандиозной настолько, что меньше чем через полгода, за которые они с Варенцовой успели написать три сумасшедших детективных фэнтези, где реальность сплеталась с историческим лубком и совершенно отвязной фантасмагорией, Вишняков попал в тройку самых читаемых авторов в России, затмив даже свою соавторшу.

Это казалось Денису параллельной реальностью. Ему в каком-то смысле было даже легче отгородиться от мира этим щитом. Конференции, интервью, которые устраивал ему уже не друг Мишка, созвоны, встречи с поклонниками, блог, который ему пришлось завести…

Кстати, с Мишкой они тоже не особо встречались. И созванивались крайне редко. И дело тут не в занятости обоих – между друзьями, как до того между Денисом и женой, начал отчетливо сквозить холодок. И от него Вишняков тоже, как за щитом, укрывался все той же работой…

Естественно, ему теперь было не до так и не дописанного романа «Дьявол в сердце ангела». Но и про скандинава Вишняков писать не переставал. «Олаф на перепутье», «Олаф несокрушимый», в голове зрела книга «Последняя любовь Олафа»… В прессе появились осторожные заметки о том, что «сага про Олафа-варвара» больше, чем просто чтиво, а двойное имя на обложках фэнтези-детективов, которые выпускались в параллель приключениям скандинава, пошло весьма на пользу содержанию. И вовсе даже не из-за примы, а, скорее, даже наоборот… Варенцова по вполне понятным причинам отнеслась к этому без восторга, запоздало почувствовав угрозу своей сольной популярности. Валентиныч махал рукой и советовал не обращать внимания – все едино «негры пашут, а публика к твоему имени уже попривыкла и скушает все, что ей скармливают», – и ваять опусы про скандинава дальше. Вишняков и ваял…

А вот с Мирославой все покатилось настолько под гору, что Денис даже перестал сопротивляться. Он смирился. Маргарита тоже куда-то запропастилась, даже на работе они не встречались, словно она рассосалась, как леденец, но Денису было все равно. Краем уха он услышал, что она пошла на повышение, перейдя в другое издательство, покрупнее… Да ну ее к черту.

Но проблемы на семейном фронте привели Дениса к ощущению того, что почва постепенно уходит из-под ног, словно шатающаяся табуретка у самоубийцы, решившего повеситься, «но это еще не окончательно». Денис плыл по течению, но, похоже, погружался на самое дно. Все, что он делал, было по инерции. Впереди с серым флагом маршировала депрессия…

Вишняков немного надеялся, что позвонит или теща или тесть, хотя бы по квартирному вопросу. Он-то, конечно, безропотно покинул бы жилплощадь. Но зато это стало бы поводом хоть к какому-нибудь общению с женой, которая упорно не брала трубку. И даже удалилась из всех социальных сетей. Она и раньше-то не являлась интернет-зависимой, а теперь… Самого страшного Денис не предполагал. Во-первых, бомба два раза в одну воронку не падает, а потом, если бы случилось страшное… его как раз бы нашли.

Иногда он писал Мирославе эсэмэски и сообщения в ватсап. Они были получены и прочитаны, но оставались без ответа… Приближался Новый год. Денис остро вспомнил, как они проводили праздники всей семьей. Как было суетливо и шумно, но это был домашний родной шум. А теперь в квартире стало тихо, как в склепе. Чисто, красиво и мертво. Без голосов Вани и Катюши их жилище превратилось в гробницу. Вишняков включал громкую музыку. Это помогало ровно на две-три песни. Вдобавок он забыл про день рождения Мишки, который они со студенческих времен встречали вместе, будь то дружеские посиделки вдвоем или праздник большой компанией – с женами, детьми, общими знакомыми…

В тот день Дениса позвали на съемку для программы на одном из центральных каналов. Пусть не на сольную, но это было и чертовски приятно, и полезно для карьеры. Был прямой эфир – грех отказываться от такого. Конечно же, он подтвердил свое присутствие. Но при этом главный друг его жизни совершенно вылетел у Вишнякова из головы.

На другой день Мишка позвонил и сухо поздравил с эфиром: «Видел, старик. На взлет пошел, молодец…»

«Неужели завидует?» – удивился Денис его тону. «Не зазвездись, дружище», – все так же холодно и как-то отстраненно посоветовал Мишка и отключился. «Все-таки завидует», – неприязненно констатировал Денис, так и не вспомнив. Неделю спустя все же решил позвонить, но телефон друга был вне зоны доступа. «На задании», – подумал Вишняков – Мишка все же был тележурналистом. Но закадычный приятель не брал трубку и на следующий день, и в другие дни. Когда Вишняков сопоставил даты и сообразил, что шутка о его звездной болезни не совсем и шутка, его ожгло запоздалое раскаяние. Он кинулся звонить снова, но увы. Или занято, или «абонент – не абонент»…

«Я потерял и лучшего друга», – с горечью думал Денис. Как много потерь за такое короткое время!

Порой ему казалось: «Вот сейчас все наладится». «Я разберусь с этим потом». «Оно же не может не наладиться!» Только душа Дениса с каждым днем приближалась к состоянию апокалипсиса. А со стороны казалось, что у него все просто отлично: высокие продажи, популярность, слава, деньги. Зачем это все теперь?

Надо срочно звонить Мирославе. Не просто звонить. Он же трезвый, и она должна воспринять его звонок всерьез. Тем более Новый год завтра. Все должно быть по-новому. Им надо серьезно поговорить. Вернее, Вишняков хотел всерьез покаяться. Ему казалось, что сейчас он стал взрослее и мудрее и сможет найти нужные слова, он сможет вести себя наконец как нужно. Лишь бы она взяла трубку.

Вишняков решил проветриться и привести в порядок мысли. Неподалеку гремела танцевальная музыка и толпился народ.

«Новогодняя ярмарка, что ли?» – подумал Денис, подходя поближе. Но это была не ярмарка, а свадьба. Толстушка невеста в белой шубке и краснощекий жених – они были похожи друг на друга, как брат и сестра. Вокруг суетился фотограф: «Встаньте вот так! А вы, невеста, вот сюда…»

Хотя Денис не очень любил эти постановочные фото (у них на свадьбе фотографом был Мишка и щелкал их с искусством папарацци), это «деланое» веселье, он поневоле засмотрелся и заслушался – пухленькая невеста смеялась так заразительно, что, казалось, волны ее хорошего настроения шлейфом расходятся по округе. Дюжий жених то и дело хватал ее на руки, демонстрируя задатки настоящего циркового жонглера тяжелыми предметами – а она заливалась еще пуще.

«Вот ведь, – поразился Вишняков, внезапно вспомнив другую процессию, – как говорится, то понос, то золотуха, то похороны, то свадьба… Надеюсь, этот знак к чему-то хорошему».

Он позвонил Мирославе в полдень. На телефонный звонок внезапно ответила теща.

– Мирочка выходит замуж, – сухо сказала она в трубку, лишив Дениса дара речи.

Вот тебе, бабушка… и хороший знак… Свадьба…

Совет да любовь. And Happy new year…

Часть 2. Восхождение

Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч!

Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих.

Ибо ты говоришь: «я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды»;

А не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг.

Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться,

И белую одежду, чтобы одеться, и чтобы не видна была срамота наготы твоей,

И глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть.

Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак будь ревностен и покайся.

Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь,

Войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною.

Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем,

Как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его.

Откровение Иоанна Богослова 3:15–21

Глава 6. Что отнято судьбой, а что подарено…

Видение. Падение. Сомнение. Явление. Кухонная беседа.

Вот и Новый год. Уже сегодня. Уже скоро.

Было три часа дня. Денис пошел в магазин, купил, особо не присматриваясь, какой-то дорогой мясной нарезки, фруктов, курицу-гриль, две бутылки виски. Тянуло его на американскую и шотландскую самогонку, как называл ее всегда Мишка… Ах, Мишка-Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня? Эх, Денис-Денис. Это кем же надо быть, чтобы потерять друга? Лучшего друга! Семью… Что у него теперь осталось? Работа и алкоголь? Хорошо хоть это…

Денис выпил у магазина из горлышка сразу треть бутылки. Его собственное горло сразу сначала горячо размягчилось, потом стало саднить. Откусил яблоко, скривился – такое оно оказалось кислое, хоть и сочное.

Надо сегодня напиться, что называется, до положения риз. Выключить все телефоны и пить-пить-пить… И сдохнуть в луже собственной рвоты. Плевать. Никто и не вспомнит. Для читателей он просто петрушка, клоун на потребу, не более. Как мыльная опера в телевизоре. Помусолили и отложили или выключили. Максимум, помянут в нескольких ток-шоу, да желтые газетенки тиснут пару статеек: «Модный писатель под Новый год перебрал и склеил ласты». Хотя нет, с учетом того, что зима, «отбросил коньки».

Когда он сворачивал к дому, из арки выдвигалась семья – муж, жена, двое детишек. Смеются, дурачатся. Отец в каждой руке тащил по два объемистых пакета из супермаркета и тем не менее умудрялся уворачиваться от напрыгивающих на него детей, наравне с ними корчил смешные рожицы…

Сердце Вишнякова сжалось, дало сбой. Он уже не сможет так веселиться со своей семьей, таскать домой пакеты с продуктами. Несет в клюве свою холостяцкую пайку. Готовить даже не надо. Он почему-то вспомнил, как всегда радостно и вкусно встречала его Мира, когда он возвращался с семинаров. И когда он возвращался от любовницы…

Денис усилием воли заставил воспоминания утихомириться. Это помогало ненадолго. Ощущение вины выедало его изнутри. Он уж думал, что в нем нечему болеть. Оказалось, что очень даже есть чему. А с этим мужику жить невозможно. Все чаще тянуло в груди слева…

Вишняков вернулся домой, не разуваясь и не раздеваясь, присел к столу и включил макбук. Открылись многочисленные вкладки. Нет, это было не наработками для новой рукописи, а… гимном суициду. Вот они, вкладки. Накопанные в интернетных форумах сведения о том, как вернее всего лишить себя жизни.

О-о, он посвятил изучению этой темы довольно много времени, упиваясь и смакуя.

Снотворное? Глупо. Вспомнил, как год назад случайно в ленте новостей в «ВКонтакте» увидел на стене старого знакомого его пафосное решение уйти из жизни посредством снотворного. Тьфу. Театральный жест. Если всерьез хотят покончить с жизнью, объявления об этом на стену не вывешивают. Этот человек хотел, чтобы его остановили… Каждая буква кричала об этом: «Спасите меня, хоть кто-нибудь!» Хотя сам он, вероятно, полагал, что это просто крик отчаяния… Денис знал его адрес, позвонил в МЧС. Знакомого спасли без особого труда. Но с тех пор мысль о суициде прочно пустила корни в голове Вишнякова. Не хочется быть дураком и слабаком. Он Денис Вишняков, известный писатель. И далеко не дурак, хотя, чего уж там, довольно мягкотелый. Но в этом случае он поступит твердо. Надо только, чтобы наверняка…

Рука вновь невольно потянулась к телефону, сердце больно сжалось, перед глазами – вновь явление из арки счастливой семьи. Он остановил руку, даже спрятал ее за спину. Позвонить – значит дать слабину, уподобиться знакомому из френдленты: «Остановите меня…» Нет. Меня уже не остановить.

Он глотнул из горлышка еще виски. Шаркая, как столетний старик, поплелся в прихожую, стащил пальто, сбросил ботинки, надел шлепанцы и улиткой проволокся обратно в комнату. «Больная улитка», – вспомнил он. Нет ничего хуже памяти. Память – это и прокурор, и палач в одном лице, она с циничной улыбкой выдает самые болезненные воспоминания, словно пулю в голову посреди кафельного коридора.

А кстати, вот. Что тут думать-то! Решение пришло проще не бывает. Его подсказал сон двухлетней давности. Кошмар о Тодрике-Вонючке. Петля. Прекрасное подтверждение тому, как работает подсознание. Он же все время думает о способе ухода! Почему это началось так давно? Теперь уже неважно… Впрочем, вполне понятно. Он же встретился в кафе с героем своего романа… Забавный каламбур. «Ах, вы – герой не моего романа!» Моего-моего…

С тех пор как произошла эта встреча, его жизнь стала напоминать качели. Нет, болтанку на борту тонущего судна. Почему тонущего? «Титаник» тоже был богатым, сверкающим, гордым. А потом взял и затонул…

Ну, так тому и быть. Это случится сегодня. И даже прямо сейчас. Зачем тянуть-то?! Для чего, для кого?

Как хорошо пригодится крюк для большой дорогой люстры, которую он купил, делая ремонт, чтобы жену порадовать… Чтобы ей было больше света. Не вышло, ну да ничего; может, теперь она порадуется? Жена. Интересно, чья она теперь жена? Она же собиралась. Видимо, это уже произошло. То есть не сам факт замужества, а… это. Ведь перед тем, как выйти замуж, должны же быть какие-то встречи…

Вишняков заскрипел зубами. С тех пор как он услышал вчера от тещи про это чертово замужество, не мог думать ни о чем больше. Его Мира с другим. С другим! Это казалось невозможным, но… она же просто женщина. С глаз долой, из сердца вон. Ну и что, что Денис теперь состоятелен? Мира за богатством никогда не бегала. Ее можно было приманить только на ласку и внимание, как пугливого нежного зверька. Кто же эта шустрая сволочь, откуда он выполз?! А ведь его Мира не была склонной к авантюрам. Никогда. Значит, это кто-то очень крутой. Джеймс Бонд. Нет, Николас Кейдж. У него все время роли жалостливые такие, вечно плачущие глаза на лошадином лице… Интересно, у нового Мириного мужика тоже лошадиное лицо?..

Люстру придется снять. Тяжеловато будет, да и потолки высокие.

Поставил стул на тяжелый обеденный стол, на него стопку книг. Не своих, свои тоненькие. Что ж он такие тоненькие книги-то пишет… ну да к черту. Взял собрание сочинений Гоголя. Вот мощный писатель был. Тоже с нечистой силой знался, наверно, не без этого… Спросить бы у «друга». Денис усмехнулся. Ну да. Только «друга» и не хватает ему сейчас для полного счастья. Денис не будет его звать. Он совершенно не хочет, чтобы его вынимали из петли. Не контролирует же он каждый шаг Вишнякова…

Денис взобрался на верхотуру, потянулся к люстре. Взгляд мимоходом зацепился за белую папку на запыленной поверхности шкафа. Это профессиональное. Даже на краю жизни бумажки будут интересовать. Хотя тоже к черту.

И тут нога его поехала со стопки книг. «Дьявол!» – с этим восклицанием он сверзился со стола, больно зашибив плечо. Уж разумеется, не обошлось без его участия. Помяни, и он тут как тут! Поосторожней бы с призывами такими, правильно Валентин Валентиныч заметил, слишком часто он стал поминать лукавого, да без затей…

Внезапно в дверь постучали. Как тогда, в первый раз, с гробовщиком недоделанным. Это тоже было зимой… Какого черта они стучат?! Есть же электричество, есть кнопка звонка!

Свирепея, Вишняков рванулся в прихожую. Набить морду, кто бы ни был. Ну, разве что это окажется Анна Мироновна… Анне Мироновне морду бить нехорошо…

За дверью никого не оказалось, зато на лестнице послышался убегающий топот. Нервы Дениса и так были взвинчены до предела, а теперь злость достигла небывалой концентрации.

Он бросился в погоню, без пальто, в тапочках. Метель обожгла сразу – бросилась в лицо, забилась в горло, не давая дышать. Сквозь ее пелену маячила убегающая через дорогу фигура.

Да что же это такое?! Вишняков бросился за этой тенью в подъезд внезапно оказавшегося перед ним дома. Он не помнил этого дома через дорогу… впрочем, все равно. Догнать! Он пробежал несколько пролетов вверх по лестнице. Его шагам вторило гулкое эхо. Топот впереди внезапно затих, и хлопнула дверь. Куда скрылась эта сволочь?! На площадке была только одна дверь. Дом какой-то новой архитектуры: витые кованые перила, высокие потолки, пол не из серого бетона, а покрыт керамогранитом. Ничего себе дом… И видимо, недавно построен и заселен, даже звонка нет. Ну, хорошо же. Нет звонка – будем стучать! К нему же не стесняются стучать?! Тогда ему с какой стати стесняться?! Вишняков яростно заколошматил в дверь, и она вдруг неожиданно поддалась нажиму, видимо, была просто захлопнута, а не заперта. Денис влетел в просторный холл, миновал коридор, освещенный неярким желтым светом бра, через арку пробежал в большую комнату… и обомлел.

Хотя картина, открывшаяся ему, была самой что ни на есть обыкновенной. Посреди просторного, словно для балов спроектированного, зала стояла наряженная елка. Всю стену занимал огромный экран телевизора, и с этого экрана президент произносил свою ежегодную предпраздничную речь.

За столом сидело семейство. Самое обычное семейство, каких много. Мужчина в белой рубашке. Да, он у себя дома, но праздник же, почему бы и не переодеться на праздник… Рядом на стуле с высокой резной спинкой его супруга в нарядном платье, которое ей невероятно шло. Рядом с ней сидел подросток, углубившийся в смартфон. Все поколение подростков нынче не поднимают глаз от своих навороченных гаджетов… Возле подростка – девочка помладше года на два. Пушистые волосы, убранные в заплетенную короной косу. А у хозяйки дома на руках еще один малыш. На вид ему всего годика полтора, пухлощекий крепыш, улыбается, дрыгает ножкой, что-то лопочет, протягивая к телевизору растопыренные пальчики…

Банальная семейная идиллия, вот только… в хозяине дома Вишняков узнал… себя!

Да, это был именно он, писатель Денис Вишняков собственной персоной. Его спутница в красивом платье – это Мирослава. Он не помнил у нее такого платья… Да что там платье! Подросток – это Ванечка. Вот, значит, каким он станет через несколько лет… Красавец парень! И как он похож на Миру! Почему Денис не замечал, что Ванька так похож на его Миру?! Только зачем он неотрывно смотрит в экран смартфона? Тот подсвечивает его лицо синим, делая из его сына какого-то утопленника… Катюшка. Катюшка с прической, как у царицы. Красавица. Тоже похожа на жену. Чуть-чуть и на Дениса, конечно, но все-таки больше на жену. Какие у них красивые дети!

Это не его дом. Но это определенно его Мира, и его сын и дочь. И на руках у Миры – ребенок. Но у них нет третьего ребенка! Мира… Она же собиралась замуж?! То есть… Это ее ребенок? Уже? Но этот ребенок как две капли воды похож на него самого, Дениса Вишнякова! То есть это не просто ее, это их общий ребенок?!

Денис, задохнувшийся после обжигающей метели, не в состоянии протолкнуть воздух в легкие, стоял в проеме арки изваянием, а люди за столом не замечали его. Не слышали. Не видели. Смотрели сквозь него, точно он был призраком. Нет, даже не призраком. Его, Дениса Вишнякова, не было ни в каком виде, даже призрачном. Есть только эта комната и… его астральная проекция.

Кажется, он продолжает видеть странный сон… Или это виски? Или он окончательно сошел с ума? Или умер?! Когда он успел, он же только собирался…

– Э-эй! – во все горло закричал Денис, размахивая руками.

Он иногда кричал во сне и просыпался от собственного крика. Иногда его будила Мирослава, нежно прикасаясь к его лицу. Но сейчас он кричал и не слышал своего голоса. Речь президента: «Благодаря стабилизировавшемуся международному положению мы можем с уверенностью смотреть в будущее»… Лепет ребенка на руках у Мирославы раздавался у Дениса в ушах отчетливо. А он сам, сидящий во главе стола в белой рубашке, спокойный и слегка улыбающийся… и беззвучно кричащий в арочном проеме собственной, но чужой квартиры…

Что происходит?!

Вишняков нашел в себе силы повернуться и в панике бросился вон. Распахнул дверь и побежал вниз по лестнице. Кажется, он поднимался на один пролет?! Почему же сейчас ступени тянутся так долго? Он бежал, спотыкаясь и продолжая кричать во все горло. Шаги его эхом метались от стены к стене, множась и дробясь, а горло по-прежнему не издавало ни звука. Лестница удлинилась на многие километры, стены гнулись, как резиновые, но переливались зеркальным блеском, бессчетно отражая ошалело мчащуюся фигуру. Его лицо со вздыбленными, как у безумца, волосами и выпученными глазами. Дыхание Вишнякова клокотало в груди огненной лавой, сердце грозило сокрушить ребра и выскочить наружу. Дом не отпускал.

– Господи! – внезапно вырвалось у Дениса, и он вдруг услышал наконец со стороны свой отчаянный крик: – Господи, за что же мне все это?!

И тут же перед ним замаячила дверь подъезда. Опрометью, с вытянутыми вперед руками, едва не протаранив ее, писатель выскочил на улицу, в метель. По инерции пробежал еще несколько шагов. Метель, как дикий, но укрощенный зверь, пометалась вокруг него еще несколько секунд и улеглась, как не было. Денис обернулся напоследок на подъезд, из которого так панически выскочил только что…

Дома не было. За его спиной оказалась обнесенная оградой строительная площадка. На ней цветной щит с изображением дома новой архитектуры. Не веря, Денис, вернулся и подошел вплотную, вгляделся попристальнее. За оградой стояла техника, за ней высились сваи, пронзающие наполовину возведенный фундамент, рядом – покрытая снегом куча строительного мусора, дальше грудились вагончики-теплушки, посреди всего этого ходили рабочие, вяло переругиваясь на среднеазиатско-русском суржике. Ну, как обычно, как зима – так стройка, все очень вовремя. Вишняков вернулся к рекламному щиту. Название компании-застройщика ничего ему не сказало, он забыл его тут же. Да мало ли сейчас застройщиков… План сдачи дома – через два года… Бред.

Вдруг он почувствовал, что его сотрясает дрожь, и опустил глаза. Взгляд уперся в клетчатые носы домашних тапочек. Что же это такое?! А… ну да, он же выскочил из дома вслед за неведомым посетителем, который… кто же это стучал все-таки?! Дениса снова пробрала дрожь, на этот раз от страха. Только теперь он начал осознавать масштабы своего бедствия. Нищета молодости, которая тогда вгоняла его в депрессию, и все его печали из-за невозможности обеспечить семью теперь казались ему каким-то уютным детским лепетом. На него надвигалось нечто. Пугающе-холодное, огромное, как цунами, и беспощадное, как голодная акула. Как же он вляпался! От того, что с ним происходило, невозможно было спрятаться, и не было у него никакой защиты. Вишняков обнял себя обеими руками, пытаясь унять дрожь и чувствуя себя маленьким загнанным мышонком. «Помоги, Господи», – сами собой шевельнулись его немеющие губы, и Дениса даже не удивило, что он впервые за много дней обратился к Тому, кого сам едва ли не ненавидел и точно не раз оскорбил в своей книге.

Рядом вдруг взвизгнули тормоза и распахнулась дверца серебристой «Ауди». В салоне сидели две хохочущие девушки, на одной были заячьи ушки, на второй – красный бархатный колпачок Санты. Парень, белозубый афроамериканец в растаманской шапочке, точно сошедший с кадров голливудской молодежной комедии, выглянул через опущенное стекло и обратился к нему на чистейшем русском языке: «Эй, бро, ты в порядке? Чего голый бродишь, не в Африке!»

– Ну что ты его морозишь, Лешка, – вступилась девушка Санта-Клаус. – Садитесь в машину… Лен, подвинься!

Совершенно замороченный, Вишняков машинально нырнул в гостеприимно распахнутую дверцу «Ауди». В салоне было тепло, приятно пахло легкими женскими духами, и тихонько наигрывала этномузыка, какие-то барабаны и флейта.

– Эй, Новый год сегодня! – весело продолжал чернокожий Лешка. – Встретить его надо живым! Тебе куда вообще?

Вишняков, все еще костяной от холода – ему казалось, что замерзли даже его мысли, – назвал адрес.

– Хвосто-ов?! – присвистнул растаман. – Это ж чуть не на другом конце Москвы… тебя как вообще сюда занесло?

– Я… я не знаю… – потерянно отозвался Денис, и девушки переглянулись.

– Это ты, друг, рано праздновать начал, – умудренно сказал Леша. – Так бывает. Но с такими темпами тебя на все праздники-то не хватит, ты пойми, братишка! Чего воскурили-то?

Последний вопрос он задал, доверительно перегнувшись к Вишнякову с переднего сиденья.

– Фимиам… – неожиданно выскочил у Дениса ответ.

Леша понимающе хохотнул.

– Мне б такой приход! – уважительно отозвался он и снова расхохотался, трогаясь с места. – Ладно, сейчас домчимся!

Другой конец Москвы? Что за бред сегодня творится? Но и это еще, оказывается, был не конец бреда.

Они действительно домчались, благополучно не попав ни в одну пробку, и даже светофоры все, как один, благожелательно мигали зеленым. Вишняков поблагодарил веселую компанию, вышел из машины и поплелся к дому. У самого подъезда увидел чью-то машину, незнакомую. Какой-то старый замызганный «жигуль». Да мало ли машин может быть у дома, все не упомнить. Но эта просто притянула взгляд.

Не сама машина. Наклейка. На ней был улыбающийся рогатый красавец в алом развевающемся плаще. Ну, здравствуй, «друг с той стороны», где бы свидеться…

Писатель не удержался на ногах, упал руками на «Жигули», почти поцеловался с наклейкой. Руки обожгло холодом. Да что ж такое! Денис с трудом смог выпрямиться и пошел, точнее потрусил, позорно шаркая тапками, в подъезд. Пару раз оступился, роняя тапку, наступил в холодную снеговую жижу. Носок тут же промок насквозь.

Денис даже не заметил, каким пристальным взглядом провожал его человек, сидящий за рулем «Жигулей». Мужчина казался очень старым. Он был плешив и неказист, левую щеку украшала большая лиловая бородавка…

Дикая прогулка отрезвила Дениса. Все его мысли были только о горячем чае. Уж куда там о самоубийстве, не до него сейчас. Перед глазами стояло видение с собой в главной роли. У него все хорошо. Новая квартира, его дети подросли. Жена с ним. Третий ребенок. Это что – галлюцинация, психоз? Или… Что-то сжалось в груди. Может, это его будущее? Может, откуда-то сверху ему дали намек? На что? Что вот повесится и в загробной жизни все будет наконец хорошо? Бред. Пить надо меньше.

Денис поспешно содрал с себя мокрые носки, осознавая, насколько окоченели ступни. Не хватает еще схватить простуду… Горячий душ окончательно вернул его в реальность. Кружка крепкого свежезаваренного сладкого чая с лимоном и каплей коньяка завершила начатое горячим душем. Вдруг вспомнилась папка на шкафу. Что за папка? Смутно знакомая…

Денис снова влез на стол – люстра подождет – и снял папку. Заломленный правый уголок, красные и синие полоски маркера, перевязана белыми тесемками… Как же он мог забыть, что полгода назад, когда закрутилась эта эпопея с Варенцовой, он в сердцах забросил туда свою рукопись?! Да, вот они, страницы синопсиса, наброски. Может быть, все это бред? Зачем ему это? Какой роман ему писать? Тот, где дьявол «плохой», или тот, где он спаситель человечества?

Вариант с «плохим» дьяволом нравился Мирославе. А Мирослава выходит замуж… Что ж, она имеет на это все права. Она имеет право быть счастливой. С таким мужем, как Денис, видимо, и вправду каши не сваришь. Каша у него в голове. Как же он запутался…

И тут снова вспомнились слова «друга»: «Когда ты окажешься на самом краю, когда поймешь, что тебе все же нужна моя помощь, только позови…»

Вот сейчас он по-настоящему был на краю. Он чуть не лишил себя жизни. Он снова попал в какой-то нереальный мир, экскурсия в который как пить дать была устроена самим «другом». Его жена, его Мира, сейчас неизвестно с кем. Его дети, возможно, зовут папой чужого дядю. Но нет злодея, который все это совершил, а если уж быть совсем честным с самим собой, то сам Денис всему виной. Он, как говорится, сам себе злобный Буратино. Неизвестно, какая помощь ему сейчас нужна, но папка была самым недвусмысленным знаком. Какая-то часть его жизни поставила точку. И даже enter. Который абзац. И это действительно полный абзац. Баста… Все возвращается на круги своя.

Сжав папку с рукописью в руках и пустыми глазами глядя в пространство, Денис еле слышно прошептал: «Где ты?! Я перестал понимать, что мне делать. Я перестал понимать, зачем мне жить…»

– Ну что, совсем тебя припекло? – сочувственно спросил «друг», как ни в чем не бывало выходя из зеркала.

Денис сидел на кухне. Его собеседник присел на соседний стул.

– Красивый стул, – оценил он, неспешно оглядываясь. – И ремонт красивый. Грамотно и вполне стильно. Люстра только помпезная слишком и для этой гостиной не слишком подходит. Она бы в аккурат сгодилась в том доме, куда ты сегодня невзначай заскочил на огонек – там потолки, может, такие же высокие, но площадью побольше…

– Это ты меня туда привел? – в лоб спросил Денис.

– Это ты себя туда привел, – спокойно ответил дьявол. – Помнишь анекдот про француженку? Снится ей, что она бродит по ночной Ницце. А за ней, прячась в тени, крадется мужчина. Куда бы она ни свернула, куда бы ни пошла, он идет за ней как привязанный. Она убыстряет шаг, и он увеличивает скорость. Наконец она бросается бежать и влетает в подъезд. Вот просто как ты сегодня. Слышит за собой топот преследователя, вскакивает в лифт, надеясь, что успела… Ан нет, не успела, и в последнюю секунду он ужом проскальзывает за ней в кабинку. Француженка в отчаянии заламывает руки: «Что вам надо, мсье?!» – «Не знаю, мадам, – невозмутимо отвечает он. – Ведь это ваш сон». Ну, вот как-то так.

Денис молчал. Ему было нечем крыть.

– Знаешь, я все никак забыть не могу, как ты ту китаяночку отметелил, – безжалостно продолжал сатана. – Впечатлительный слишком. Ну да, та «черная месса» даже на меня подействовала угнетающе. Но почему кто-то должен страдать от того, что ты впечатлительный? А кого в следующий раз изобьешь? Жену? Ребенка? Тещу? Соседку Анну Мироновну?.. Шучу… Хотя это смех сквозь слезы.

Вишняков молчал.

Дьявол встал, с хрустом потянулся и в задумчивости прошелся по кухне, трогая плитку на стене:

– Нет, правда, хороший ремонт, зря она так… Но вернемся к люстре. Точнее, к крюку. Такое впечатление, что ты эту люстру только из-за крюка и брал. Вешаться, значит, решил… умно, ничего не скажешь.

И резко придвинулся к самому лицу Дениса:

– Думаешь, я был бы этому рад?

Тот отшатнулся.

Несколько секунд дьявол пристально смотрел ему в глаза – холодно, оценивающе, как до этого на новый стул. Затем взгляд его смягчился, он усмехнулся:

– Ну ладно, хорошо, уболтал, признаюсь – это я тебя в это приключение втравил, когда ты голыми пятками по морозу сверкал.

– Не сомневался, – отвернувшись, сказал Денис.

– А подумать, зачем мне это было надо, религия не позволяет? – прищурился собеседник. – Видишь ли, я не верю в душеспасительные беседы. Толку от них никакого. А вот хорошая встряска всегда в голове ставит на место сдвинувшиеся шарики. Так что я не стал отговаривать тебя лезть в петлю. Вместо этого… Ну, ты сам мог оценить. И, как видишь, результаты налицо. Не повесился, живой сидишь в уютной кухне, душ принял, чаю попил, даже с коньячком… А чтобы вернуть тебя в это состояние, нужна была хорошая оплеуха. Как пощечину дают, когда у человека истерика. А кто дает пощечину человеку в истерике? Правильно. Тот, кто хочет, чтобы человек из истерического состояния вернулся в нормальное.

Денис оторопел. Такой поворот совершенно не приходил ему в голову!

– Не сомневался он, – в тон ему скорбно и тихо сказал дьявол. – И опять ты меня обидел. Кому ты там моления-то воссылал, чтобы тебя со страшной лестницы сняли? Нет, ты так и не выбрал сторону, оттого у тебя все идет наперекосяк. Куда ты бежал-то? Домой, к крюку? Может, хочешь продолжить начатое? Так ты не стесняйся. Мы ж свои, правда?

Денис снова замолчал. «Друг» бил его железной логикой, как котенка. Может быть, именно этого ему, Денису, и не хватало? Он просто заигрался, заблудился в очередной раз и пошел не туда… Он бы еще в храм пошел. Нет уж. Бывали. Просили. Просили в одном месте, получили в другом…

Но в сознании Дениса парадоксальным образом появилось новое чувство. Чувство противления. Почему дьявол всегда и во всем прав, а он, Денис Вишняков, вечно ошибается? По сути, игра шла в одни ворота – в его, Дениса Вишнякова, ворота, и сколько ни маскируй это оборотами вроде «Наверно, это я виноват», чувство того, что тебя ведут, словно теленка на шворочке, не пропадало.

– То есть ты до сих пор сомневаешься, что я могу быть, как ты говоришь, «хорошим», и считаешь меня монстром? – эхом его мыслей изрекал сатана, ничуть не издеваясь. – Знаешь, Денис, когда-то ты спросил меня, почему из всех твоих коллег по цеху я выбрал тебя. Отвечу – потому, что я заметил твой несомненный талант видеть мир таким, каков он есть, но при этом чувствовать те глубинные мотивы, те причинно-следственные связи, что двигают им. Проще говоря, ты был самым свободным из всех талантливых ребят, но самый свободный еще не значит свободный. Я вижу, и теперь еще с большей ясностью, что «культурный код», «коллективное бессознательное», а говоря попросту – манипулятивный бред владеют тобой, как и любым другим человеком из плоти и крови.

Он снова прошелся по кухне, потрогал цветок на окне, взял стоящую рядом синюю леечку, полил засохшую землю. Денис провожал расширившимися глазами каждое его движение, и снова в сознании его произошел переворот. То, что он считал злом, снова обернулось благом. То, что казалось ему издевательским мороком, просто было альтернативной реальностью, только и всего. Чистый и уютный новый дом. Вся семья в сборе. Они с Мирославой снова вместе. Прибавление в семье. Новый год…

– Если я издам роман, ты действительно сделаешь то, что я захочу? – глухо спросил Денис, не поднимая глаз.

Его визави поставил на место леечку и устало пожал плечами:

– Конечно. Я не устану тебе это повторять. Для тебя – все, что угодно. Кроме войны, глобальных катастроф и прочего. Наоборот. Будем говорить только о позитиве. Например, я могу вернуть твою семью, ты ведь этого сейчас хочешь?

Денис дернулся, точно его обожгло. Визави бил прямо по больному…

– Верну тебе друга Мишку, да все, что угодно! – продолжал собеседник. – А тебе всего-навсего нужно будет издать рукопись, которая уже практически готова, просто нуждается в шлифовке. Ведь Валентиныч обещал тебе ее издать? Сделает, раз обещал. Рекламу даст, чтобы ее покупали и читали – на это моя помощь тебе, считай, уже не нужна. Ты и так уж разрекламирован выше крыши, теперь твое имя подскочило в рейтинге, Варенцова локти кусает, что допустила тебя к кормушке. А реклама – это уже целиком твоя писательская заслуга. Твои тексты нравятся людям, это главное. Ты имеешь право на известность. На счастье. На любовь. На покой. И ведь, заметь, я собираюсь вернуть тебе то, что отнял твой Бог, которому нет до тебя никакого дела. Он ведь не внял твоим мольбам. А я внял.

– Мольбам?

– Ну да. Я ведь тоже внимаю всем вашим крикам души и не раз слышал, как ты просишь Бога, чтобы он вернул тебе разрушенное счастье. Но он не вернул, а я верну. Как и тогда. Я вернул тебе жизнь Мирославы. Я, не Он. А ты в курсе, как она скучает по тебе? Хочешь, она позвонит тебе прямо сейчас?

Вишняков не успел ответить, как внезапно зазвонил лежащий на столе мобильный. Денис вздрогнул и опасливо взглянул на экран. Звонила… Мира.

– Бери трубку! – одними губами произнес «друг с той стороны». – Быстро!

– Да! Мирочка, да! – закричал Денис.

– Здравствуй, Дениска! – раздался ее родной голос. – С наступающим Новым годом тебя… Ваня и Катюша тоже поздравляют папу.

В этот момент писатель случайно перевел взгляд на стоящего рядом и, к своему удивлению, обнаружил, что тот шевелит губами, но не просто шевелит, а проговаривает все то же самое, что говорила в трубке Мирослава.

Писатель замер, уставившись на существо, которое перестало артикулировать, и в трубке тоже повисла пауза. Ледяные мурашки поползли по спине Вишнякова.

– Ну, ответь же ей хоть что-нибудь, – по-прежнему шепотом обратился к нему «друг».

Писатель нажал отбой.

– Это… это была не она, – покачал он головой.

Вишняков был в шоке. Конечно, он был рад услышать голос жены, но когда увидел этот фокус с шевелением губ, то представил, как его Мирослава, как марионетка, послушно повторяет навязанные ей слова и мысли, пусть даже и хорошие… И если она вдруг вернется и начнет обнимать его, как послушная кукла… Денис содрогнулся. Нет, так он был не согласен. Ему надо было подумать.

– Хочешь, можем запросить биллинг твоих звонков в телефонной компании? – спросил дьявол. Денис покачал головой:

– Я не об этом. Может быть, отвечала мне и Мира, но… Ненастоящая Мира.

Дьявол хохотнул:

– Если ты считаешь, что я убил твою Миру и подменил ее клоном – тебе надо не фэнтези писать, а…

– Она говорила то, что велел ей ты, – пояснил Денис. – Не по своей доброй воле, а по твоему приказу.

– Ну да, – признался его собеседник. – А что тебе не нравится? И так тебе не сяк, и сяк не так. Ты уж определись, чего ты хочешь-то, а свою позицию и свои желания я тебе давно уж высказал, но ты у нас творческая личность, мол, ты меня опекай, пылинки с меня сдувая, а я, может быть, когда-нибудь и закончу работу. Впрочем, я могу подождать. Для меня время не имеет значения, у меня целая преисподняя времени. Я рожден нетварным светом, и я бессмертен, то есть вечен. А вот подождешь ли ты? Жизнь человеческая слишком быстротечна, тебе уже больше сорока. Как там у Екклезиаста? «Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению, и любовь их, и ненависть их, и ревность их уже исчезли, и нет им более части вовеки ни в чем, что делается под солнцем. Итак, иди, ешь с весельем хлеб твой и пей в радости сердца вино твое…» Это я вашу Библию цитировал. Там много в том же духе, дескать, лучше живому псу, чем мертвому льву. Но кто даст тебе все это, Бог? Ты никогда не разговаривал с Его служителями? Послушай их, что они говорят: «не заботься о хлебе насущном», «ищи прежде Царства Божия и правды его». Ты будешь сыт этой правдой? Во что ты оденешься, если будешь жить, как птица небесная? Какой хлеб, какое вино?! Они прославляют в лике святых аскетов, изнуряющих плоть, и бомжей, именуемых юродивыми. Хочешь быть с ними – вперед!

Бог никогда не даст тебе ничего из того, что тебе так нравится. Виски, кокс, девочки – все это Ему противно. А я, в отличие от Бога, способен исполнить любое твое желание! Причем моментально и гарантированно. Тебе стоит только подумать – а я уже оп, и все исполнил. Как верный пес, который утку приносит хозяину по свистку. У меня вообще огромные преимущества перед Богом… Или… – дьявол внезапно нахмурился, – ну, как же это я не подумал – может, тебе просто страдать нравится? Эдакие «переживания русского интеллигента»…

– Видишь ли… – мучительно подбирая слова, проговорил писатель. – Ты все время оказываешься правым. Не то чтобы меня это огорчало, ничуть. Но кажется несколько подозрительным. Да, то, что ты делаешь, как ни странно, всегда хорошо. То, что делаю я сам, вряд ли. Ну, кроме текстов. Раз они продаются, значит, хорошие. Но эта рукопись…

Денис тоже встал и прошелся по кухне. Нет, на поле логики ему дьявола не обыграть. Ему вообще его не обыграть. Вишняков окончательно перестал понимать, «что такое хорошо и что такое плохо». А чтобы это понять, ему нужно время, и опять время. Да и потом…

– Да и потом, – продолжил он мысль. – Ведь рукопись, по сути, совсем сырая, потому что там слишком много белых пятен. Для меня самого, как для писателя.

– Ты что имеешь в виду? – поднял бровь собеседник.

– Ну, скажем, таких нюансов, для раскрытия которых нужна помощь… историка, – глядя исподлобья, произнес Денис. – У меня самого зачаточные исторические понятия только в области Скандинавии. А эта тема… Твоя тема… Слишком серьезна и обширна.

– Да что ж ты все время «шаг вперед и два назад», – засмеялся дьявол. – К тому же у меня нехорошие подозрения. Почему-то у меня создается впечатление, что ты лукавишь. При этом по-прежнему считая «лукавым» меня, по давней вековой традиции…

Денис похолодел. Собеседник видел его насквозь. Что ж тут удивительного, впрочем… Главное, не сломаться совсем… Не потерять лицо… А что значит для него, для Дениса, «не потерять лицо»?! Он пока не понимал этого сам…

– Об историке можешь не беспокоиться, – продолжал меж тем дьявол легко и непринужденно, не замечая или делая вид, что не замечает, состояния Дениса. – No problema, как говорят соотечественники команданте Че Гевары. Я умею не только исполнять желания, но и некоторым образом опережать и предвосхищать, вот какой я молодец. Для меня главное – твое желание и согласие, а об остальном позабочусь я сам. Поверь мне, все, что тебе будет нужно для издания романа, ты получишь, будь то люди или что-либо другое. К тебе придут, тебя найдут и помогут.

– Тогда последний вопрос, который меня занимает, и давненько, – решился Вишняков. – Я же постоянно, хоть и не методично день за днем, перечитывал рукопись. И у меня возникло чувство, что некоторые отрывки были… словно написаны кем-то другим. Как будто, прости заранее, по воле Божьей, по наитию свыше…

– По Божьей воле?! – не сдержавшись, гость вскочил, грохнул кулаком по столу: – Да не по Божьей, а по моей! Почему вы, люди, так любите все заслуги присваивать своему ненаглядному Богу?! А разве дьявол не может принести вдохновение? Почему все прекрасное вы соотносите с ним, а все плохое – со мной?

– Не знаю, так повелось… – начал Денис, но дьявол вновь прервал, и голос его грохотал:

– Спасибо, «Капитан Очевидность», я сам знаю, что у вас это «повелось»! Кем повелось? Вами, людьми? Ага, особенно теми, которые хотят удержать власть в своих руках… Я-то, наивный, думал, что наше с Ним соперничество только наше. Но нет же – он перетянул на свою сторону всех вас и уверен в своей победе. А по какому праву?! Что такого хорошего он для вас делает, если разобраться?!

Вишняков взглянул на своего гостя.

Иногда они и с Мишкой, распалившись, метали друг в друга громы и молнии. Но… но это был не Мишка. Их споры не становились ссорой… И то, что сейчас дьявол гневается, – не выйдет ли это Денису боком? Впрочем, он уже втянут в эту игру по уши, и тут осторожничай не осторожничай в мелких фразах, основное уже сделано.

– Так что тебя тревожит? Расскажи, в чем причина? – не отставал собеседник. – Я же вижу, в каком ты состоянии, чувствую твои сомнения и могу эту причину предположить. Но будет честнее, если ты об этом скажешь сам! Не правда ли?

– Я действительно сомневаюсь, – нехотя признался Денис. – И в том, что происходит сейчас, и в том, что хочу написать в своем романе о тебе, то есть о дьяволе. Дело в том, что я только сейчас понял, что не совсем верю в то, что хочу написать. Как я могу делать из тебя положительного героя, если все независимые аргументы, которыми я располагаю, так или иначе свидетельствуют против тебя?

– А, вот оно что… – Собеседник поднялся, подошел к окну, молча постоял у него. – Ты все еще не веришь в то, что я вовсе не олицетворение зла? Ну, что ж, раз пошел такой задушевный… я бы сказал, кýхонный разговор… давай поговорим на эту тему, поспорим. Ведь в спорах, как известно, рождается истина. Может, и у нас получится ее отыскать?

– Такие разговоры обычно за бутылочкой ведутся, – вскользь заметил Вишняков.

– Искушаешь? – усмехнулся дьявол. – Ты – меня? Забавно. Ну уж нет, здесь я пас. Кстати, вот тебе и первое подтверждение… Вспомни милейший фильм «Покровские ворота»: «Заметьте, не я это предложил!» Ну да начнем, пожалуй, нашу кухонную полемику. От чайку не откажусь, кстати. В конце концов, скоро Новый год… Как бы мы с тобой сейчас ни спорили, а праздник есть праздник, а много ли я вижу в жизни праздников… Да и те, что есть, – ты сам знаешь какие. Сборище фриков, считающих, что, занимаясь мерзостями, они угождают мне. Причем они не сподобились создать ни одного обряда, посвященного именно мне, нет – они оскорбляют Его, думая, что меня это радует. Толку с этих оскорблений. Ему ни холодно ни жарко от того, что какие-то сумасшедшие поливают кровью деревяшку, которую считают Его изображением. Допустим, я полью свиной кровью твою фотку, что ты скажешь?

– Что ты, прости за выражение, больной на голову, – ответил Денис. Дьявол кивнул.

– Так же и он… Хм, но разговор может получиться долгим, потому сейчас я по нашей с тобой доброй традиции остановлю время и позволю себе расслабиться. Традиции надо уважать. Посидим, поболтаем, словно мы с тобой давно знакомые соседи и я заглянул к тебе в гости… Кстати, ты умеешь на лошади ездить?

Вишняков оторопел. Его собеседник, как никто, всегда умел ставить его в тупик одной фразой.

– С тобой не соскучишься, – пробормотал писатель.

– Вот именно! – подчеркнул гость. – Я просто стремлюсь сделать наше общение наиболее интересным и, пожалуй, комфортным. Это я не к тому, что чай на лошади будет пить комфортно, а к тому, что мне хочется поднять тебе настроение.

– Спасибо, – усмехнулся Вишняков. – Не думаю, что катание на ослике поднимет мне настроение. Я и верхом-то ездил, только когда мальчишкой был. В деревне, немножко. Но помню, как я с нее падал. Ощущение не из приятных, даже в детстве. И поэтому…

– Позволь, ты сам себя слышишь? – осведомился гость.

– А что такое? – удивился Денис.

– Ну, ты сказал только что: «Я не думаю, что катание на ослике поднимет мне настроение», – пояснил его собеседник, – а я тебя про катание на лошади спрашивал.

Вишняков смутился:

– Да, похоже, я уже заговариваюсь, прости…

– Нет, это просто… как говорится, «оговорочка по Фрейду», – заметил собеседник. – Ты вспомнил о Мирославе. Когда они с детьми были на Кипре, она присылала тебе видео, как они с детишками катались на ослике. Ты сейчас этого можешь не помнить, но подсознание помнит все… Ладно, пусть не лошадь. Хочешь прокатиться на ослике?

И Вишняков вдруг понял – почему бы и нет? И не просто почему бы и нет, а именно этого ему сейчас и хочется…

И тут же почувствовал, как горячий ветер дунул ему в лицо, а его голые колени обнимают что-то круглое, мохнатое, теплое и дышащее. Каменистая дорожка под ним покачивалась. Покачивалось и все остальное – горы вдалеке, сухая земля под копытами его ослика, чахлые кустики. Сатана ехал поодаль и не выглядел ни смешным, ни нелепым, хотя был довольно высок для своего средства передвижения.

Ослик Дениса потянулся к неаппетитным на вид колючкам и начал неторопливо объедать куст.

– Как они только это едят? – задал писатель риторический вопрос.

– Ну… – задумчиво ответил дьявол. – То, что не можешь испытать или почувствовать сам, часто вызывает удивление. Отторжение. Неприятие. Непонимание… Трудно проникнуть в чувства другого существа и понять, почему он делает то или иное. Нет, попытаться понять можно, а почувствовать вряд ли удастся. Дафне, к примеру, очень нравятся эти сухие колючки.

– Дафне? – переспросил Денис.

– Это ослица, а зовут ее очень поэтически – Дафна. Между прочим, ты даже не спросил, где мы. А мы на Кипре, и на Дафне ехала не так давно твоя жена Мирослава…

Вишняков вздохнул и невольно провел рукой по немного пыльной холке животного.

«Интересно, зачем он это делает? – тоскливо подумал Денис. – Из добрых побуждений или…»

– Все туристы задают этот вопрос – «как ослики могут такое есть», – продолжал сатана, как бы продолжал мирно болтающий человек. – А ослик спросил бы: «Как вы можете есть чипсы?» Чипсы ведь сухие и соленые… Ну и я эхом спрошу – как вы можете жить так, как вы живете? Такое впечатление, что вы ставите сами на себе какой-то издевательский эксперимент… А виноват у вас за результаты оказываюсь всегда я.

Они помолчали.

– Ты наверняка думаешь, что я тебе хочу душу растравить, – посмотрел на него собеседник. – Оттого и подсовываю тебе под нос воспоминания. Только не стоит выворачивать все мои стремления наизнанку. Я просто не знаю, как еще поднять тебе настроение. Понимаю, получается слабо. Убедить жену в своих собственных добрых намерениях тебе пока не удалось. Марионетку делать из нее, согласен, подло и глупо. Остается просто ждать. Ну, что еще сказать?

Денис подумал, что сейчас дьявол ведет себя практически как Мишка – тот тоже не всегда знал, чем помочь, и помогал, чем умел. Когда пил, когда ругался, когда просто подставлял плечо.

Если дьявол способен на такое – зло ли он?

– Спасибо тебе за прогулку. Мне… – Вишняков помедлил. – Мне действительно было приятно оказаться в том месте, где не так давно находилась она. Но теперь… Может быть, вернемся?

– Хорошо, как скажешь, – покладисто отозвался дьявол. – Там, дома, не прошло ни минуты. Ты же помнишь, я на всякий случай снова остановил время… Давай я хоть угощу тебя чем-нибудь.

Пока Денис ставил чайник, гость шустро накрыл на стол. Просто дунул на него, и на нем появились розетки с вареньем, медом, засахаренные фрукты, печенье. Всего в меру, не лукуллов пир.

– Это чтобы тебя не смущать, – заметил гость. – Не стал все гастрономические изыски вываливать, вдруг подумаешь чего… Итак, приготовься к моему длинному монологу. Извини, наболело. И присядь, пожалуйста, а то я как начну, и не остановишь, а стоять ты устанешь… Прогулки по Кипру и другим приятным местам – все это хорошо, конечно, но проблем не решает. Мы ни на сантиметр не стали ближе к тому, с чего начали несколько лет назад. И роман пробуксовывает. А ведь казалось бы, все так хорошо стартовало! Но ты никак не можешь поверить в то, что он необходим. Кому? Не мне. В первую очередь вам, людям. Опомнитесь же, наконец! Я так надеялся, что опомниться им поможешь именно ты. Прости за пафос, хотел, чтобы ты стал новым пророком, первым и единственным из пророков, говорящим честно. Я много пророков знавал, но все они… Никто из них не сумел быть честным. Видя твои сомнения, я понимал – ты сможешь.

Тогда, еще в кафе «Баста», я говорил тебе о том, что зло – это ваш Бог. Именно Он карает вас, и именно Он причина ваших несчастий. Но я веками задумываюсь: а может быть, зло – это не Он, а вы сами?

У Дениса что-то екнуло внутри. Вовсе не от страха или беспокойства, наоборот. То, что сейчас говорил дьявол, нередко повторял себе сам Денис. Нечего на дьявола списывать свои промахи, умыслы и поступки. Сам, сам человек делает свою жизнь и жизни окружающих намного горше, чем любое потустороннее вмешательство…

– Вы давным-давно каких только мне кличек не придумывали, – с упреком продолжал собеседник. – К примеру, «лукавый». Это значит лжец, обманщик. Но разве я в чем-то обманул кого-то? Я давал кому-то какие-то обещания и не выполнил их? Тебе, к примеру, а? Сомневаюсь, что на то есть хоть какие-то доказательства. А вот насчет вас и вашего повсеместного лукавства доказательств достаточно. Да вы же врете каждый день, каждую секунду по большому и по малому поводу. Врете с экранов телевизора, врете с политических трибун, врете своим родным и близким. Даже себе врете. А ведь одна из главнейших, вами же придуманных заповедей – не лжесвидетельствуй, то есть не лги! Но вы как угодно готовы обходить ее. Для этого вы даже придумали такие мнимые благодетели, как ложь во спасение и святая ложь! Но ведь это бред – ложь это и есть ложь! Не может она быть святой и спасти никого не может. Если ты скажешь смертельно больному человеку, что ничего страшного не происходит – он не выздоровеет и все равно умрет. Если вы в один прекрасный день перестанете лгать – вся ваша цивилизация рухнет как карточный домик. Религия, власть, торговля – все посыплется, да и бог бы с ними, но вы же перебьете друг друга!

И после всего этого вы имеете совесть называть лукавым меня?! Конечно, это ведь так удобно – найти козла отпущения, на которого можно свалить подоплеку своих поступков. А я и рядом не стою в тот момент, когда вы бессовестно лжете друг другу. И не я толкаю вас на это, а вы сами.

«Чертовски прав, – подумал Денис. – Каламбурь не каламбурь, а он же прав!»

– А любовь, которую вы возводите в культ? – Дьявол в упор посмотрел на Вишнякова. – Я был несказанно удивлен, какие метаморфозы пережило это понятие в вашем мире. Вы, оказывается, такие любвеобильные существа! Прямо скажем, чертовски. Каламбур, да?.. Не переживай, я не подслушиваю твои мысли, просто ты слишком громко думаешь… Так вот, о любви. У вас существует отдельная любовь к матери, отдельная любовь к детям, отдельная любовь к возлюбленным и к Родине. Казалось бы, при таком четком порядке и разграничении у вас должен быть самый добрый и светлый мир. Но этого нет, поскольку и любовь для вас всего лишь слово, не более того.

– Но ведь это не так! – горячо возразил Денис.

– «Маргари-и-та-а!!!» – издевательски пропел когда-то популярную песенку дьявол. – И не надо так вздрагивать, будто я что-то неприличное или лживое сказал. Посмотри правде в глаза. Нет, я щадить тебя не собираюсь. Куда ж тогда твоя любовь к жене подевалась, а? Или сходить налево «по работе» – это за измену не считается? Или китаяночка с улицы Красных Фонарей в Амстердаме. Конечно, там не столько любовь была, сколько насилие, но ты ведь помнишь, почему набросился на нее с кулаками? Ну да, полигамные мы, понимаю…

– Бес попутал… – пристыженно пробормотал Денис и, с трудом выдержав ответный взгляд собеседника, мучительно воскликнул: – Но ведь люди действительно любят друг друга, любят своих детей, родителей…

– Неужели? – ему в тон, столь же скорбно и с мукой ответствовал дьявол. – Могу тебе возразить, что очень долго и пристально наблюдаю за вами, поэтому насчет вашего хваленого человеколюбия знаю все.

Он вскочил, нацелив на Вишнякова обвиняющий палец:

– Я был в тюрьмах и концлагерях! И наблюдал за тем, насколько вы жестоки друг к другу. И тогда, много веков назад, и не в столь отдаленные годы, да и в наши дни… Показать?!

И они немедля оказались в полутемном помещении, где на полу, едва его прикрывая, тонким слоем лежала грязная солома. Душный спертый воздух закупоривал легкие, пахло бедой. Слышалось сосредоточенное сопение и глухие удары. Вишняков пригляделся и увидел, что четверо мужчин склонились над одним и серьезно, точно выполняя некую скучную, но нужную работу, избивают его ногами.

– Они еще не знают, что он уже умер, – бесстрастно пояснил сатана. – Ты думаешь, это позапрошлый век? Как бы не так, это здесь и сейчас, в самом центре Европы, в стране, которую вы считаете сосредоточием благополучия и респектабельности. Я не буду тебе говорить, где конкретно, какая разница. Ты на лица их посмотри. В них же ничего человеческого не осталось… И не бойся, они нас не видят.

Денис почувствовал, что по вискам его ползут капли пота, несмотря на то, что в помещении было прохладно настолько, что изо ртов собравшихся вырывался парок.

– Спрашивается, где люди, которые должны следить за порядком в местах заключения? Ты ведь об этом сейчас думаешь? – осведомился сатана невозмутимо. – А это один из них и организовал. А тот бедолага, кого только что до смерти забили, не бандит, не маньяк и не террорист… и вообще к этому криминальному окружению никакого отношения не имеет. Работал санитаром себе. Пока на его комнату в… неважно где, глаз не положили…

– Прекрати это… пожалуйста… – прошептал Денис.

– Хорошо, – пожал плечами дьявол.

Четверо моментально разлетелись в разные стороны, будто их раскидало взрывом гранаты. На соломе осталось неподвижное тело.

– Так ему уже все равно не поможешь, а мертвых я не воскрешаю, – без тени улыбки сказал сатана. – Комната достанется брату того, кто сейчас там лежит, он уже в муниципалитете кому надо поднес небольшой подарок в валюте, и все шито-крыто…

– Перестань, – закрыв глаза, попросил Вишняков.

– Что, не нравится сермяжная правда? – спросил дьявол с ленинским прищуром. – Я уж не говорю про ваши маленькие развлечения вроде охоты. Как будто нельзя найти другой способ продемонстрировать свое мужество, чем стрелять беззащитных зверей и птиц. Знал бы ты, как мучительно они умирают… но ты не только не знаешь, ты и знать-то этого не хочешь. Тебе более приятно думать, что «человек – это звучит гордо»? Человек – это звучит подло. Слыхал про Иуду из Кариота? «Тогда вошел сатана в Иуду»… да мы никогда не входим туда, где нас не ждут! Но вы же сами нам готовите и кров, и дом! Если бы ваши души не были пустыми, как барабан, если бы вы заполняли их любовью – разве нашлось бы там место для чего-то еще? Но ваши души заполнены совсем другим: жадностью, завистью, ненавистью, бесчувственностью – всем тем, чем вы наделяете меня.

Денис рискнул взглянуть – они уже снова находились на его кухне.

– Перестань, – попросил он. – Я согласен, люди бывают мерзкими, но…

– Не перестану! – рявкнул дьявол. – Вправление мозгов – дело болезненное, а хирург и должен сделать больно, чтобы пациенту в итоге стало хорошо. – Скажешь, это все происки темных сил, которые под моим началом ходят? Ладно, не буду я ничего больше визуализировать, раз ты нежный такой, но послушать придется! Так вот, я видел и случаи каннибализма в голодающих западноукраинских деревнях. Мать собственного ребенка съела, хотя по всем канонам должна была от себя кусок отрезать, чтобы его накормить! Я ей нашептал, да? Или я устроил раскулачивание и индустриализацию, из-за которых возник голод тридцать третьего?! Простите, моя фамилия не Бронштейн, и даже не Ульянов, хотя Ильич, если честно, тут был не при делах, это все Лейба… Ладно, я отвлекся, вернемся к сугубо мирным проблемам! Был я и в детских домах, где наблюдал за искалеченными судьбами детей, которых бросили матери, обязанные по законам природы любить и оберегать их. Наблюдал за тем, как мужчины умудряются «любить» одновременно жену и любовницу, но в итоге не любят ни ту ни другую, а думают только о себе. Это вообще повсеместное явление, можешь утешиться этим – не один же ты такой, недаром один из ваших юмористов даже песню написал, что все мужчины изменяют женам… все не все, но думает почти каждый. Но ты один из них, и не смей воротить нос от правды, уважай себя и меня… Женщины немногим лучше, хотя в основном боязливее. Но, прости, их мысли я знаю не хуже ваших. Та же грязь, только еще и с подподвывертом – женские фантазии в этом плане богаче, поверь моему опыту.

Я видел глав государств, которые с высоких трибун вещают о любви к своему народу и стране, а на самом деле думают только о собственной выгоде и обогащении, а люди для них просто мусор. Ресурс, как они выражаются в узком кругу, «биомасса». Видел политиков, которые про свой собственный народ говорили: «Умрет пара-тройка миллионов – ничего, они не вписались в рынок». Но этому покойному далеко до другого товарища, который ухитрился ополовинить население своей страны без всякой войны, а остальных загнать в безграмотность и нищету. Кстати, могу тебе сказать, что это одна из моих любимейших тем для размышлений. Человеческое общество. Социум, так сказать. Иерархия. Кучка «избранных», на которую работает большинство. Они живут в свое удовольствие, а все остальные вкалывают всю жизнь, не успевая оглядываться по сторонам, получая в качестве благодарности копеечную зарплату и «подзаправку» в виде дешевой и низкокачественной еды и таких же развлечений, в основном сводящихся к разного вида дурману, от водки до телевизора. Как у вас это называется: «Хлеба и зрелищ»? Ты еще молод, мой дорогой писатель, и еще не до конца осознал на себе всю степень «человеколюбия», а вот когда тебе будет за шестьдесят, ты станешь старым и никому не нужным – тогда ты ощутишь это в полной мере. Увидишь «любовь» детей, которых, кстати, сам же и бросил, и «любовь» ближних, и «любовь» государства. Ты почувствуешь себя отработанным материалом, который уже выработан, как шахта, но, к сожалению, еще дышит и пытается чего-то требовать от общества и государства, которое от него уже все получило. И теперь, в качестве последней благодарности, оно подбрасывает ему подачки вроде смешной пенсии и дотаций на лекарства или копеечных субсидий на коммунальные услуги. И то не всем, а только тем, кто доживет и сумеет отстоять это свое последнее право. А чтобы доживало до этого как можно меньше, их уже в молодости начинают медленно убивать алкоголем… сколько недель, кстати, ты сам был в запое?.. Дальше, что там. Наркотики, паршивая экология… дьявол вам, что ли, атмосферу загадил? А зараза в виде популярных программ из зомбоящика, реклама всяких гаджетов… О-го-го!! Да я уже сам задыхаюсь! Причем, заметь, я к этому не имею никакого отношения! Не я внушил это вашим руководителям, не я придумал наркотики и легализовал алкоголь, не я сделал так, что дети махнули рукой на своих престарелых родителей, получив от них все, что хотели в свое время. Это неписаные законы придуманы вашим обществом… А сваливают на кого? На меня. «Бес попутал». И бегом в храм, свечки ставить, грехи замаливать перед добрым Боженькой. Огромный процент бандитов, кстати, либо подается в служители культа, либо начинает храмы лепить, денежками, вложенными в их строительство, отмазываться. Ваш истинный бог – это деньги, я уже говорил об этом. Разве я не прав? Я ведь давно это понял.

Вы называете себя христианами, но не знаете Библию, называете мусульманами, но не вспомните ни одной из сур Корана. Вы ходите в свои церкви в свободное от грехов время. Но зачем вы приходите в храм? Чтобы просить – здоровья, достатка, любви ближних. А когда это у вас есть, догадываетесь ли вы прийти в храм, чтобы поблагодарить хотя бы своего Бога? Да чихать вам на Него, когда все хорошо! Потому что божество, которому вы поклоняетесь изо дня в день, – это деньги. Именно они дают вам права и возможности, зажигают в вас желания и чувства любви, ненависти и зависти. Когда вы идете в церковь, якобы к Нему, на самом деле вы идете за ними и ради них. Затем, чтобы просить, затем, чтобы покупать себе спасение и просить еще больше богатств. Вы можете совершать любые грехи, но прекрасно знаете, что они окупятся щедрыми податями. Вся ваша вера строится на деньгах. Золотые купола, богато разряженные священники, свечи и обряды, которые никто и никогда не совершит бесплатно. А во главе всего этого поставлен Бог. Не я, заметь! Я никогда не требовал того, чтобы мне платили за то, чтобы поговорить со мной и о чем-то попросить…

Чай давно остыл и был забыт. Собеседник Дениса постарел буквально на глазах, взгляд его стал потухшим:

– Знаешь, мне Его даже жалко. Если Он вас действительно любит. Потому, что тогда Его любовь безответна. Плохие из вас получились дети, да и рабы никудышные. По сути, между нами и разницы никакой нет, но со мной обходятся честнее. Меня просто ненавидят, а Ему – лгут, что любят. И ведь тоже ненавидят, даже святоши, которые отбивают сотни земных поклонов, мечтая о чем-то совершенно другом – кто о власти, кто об авторитете, кто о дармовом достатке… Тоскливо это все. Где там твоя петля-то? Сам бы в нее полез, да вот беда, бессмертный, не поможет, только людей насмешу… Ты не знаешь, дописывать ли тебе роман? А я не знаю, зачем я его вообще заказал. Если вы станете любить меня такой любовью – с фигой за пазухой, не превратится ли весь ваш мир в тот итальянский шабаш, но уже планетарных масштабов?

Прости, Вишняков, испаряюсь я. Страшно мне с вами, с людьми…

От услышанного писателю стало невероятно гадко на душе. Крыть-то было действительно нечем. Да любой пенсионер, уставший от жизни, повторит сказанное дьяволом слово в слово, и будет прав. Но в то же время… а как же душевный свет? А как же покой, гармония? А как же все то светлое, что живет в каждом человеке? В нем, Денисе? Куда исчезло? В голове царил полнейший хаос.

Дьявол испарился, как и обещал, а писатель так и продолжал стоять посреди комнаты, не до конца понимая, что происходит.

И вдруг в дверь постучали.

Глава 7. Просто встретились два одиночества

Визит человека с бородавкой. Провидение-сводник. Предание о дьяволе. Творческий запор.

«Почему они все стучат, а не звонят?!» – с такой мыслью Вишняков в изнеможении поплелся в прихожую открывать.

На пороге топтался неказистый плешивый человек с большой лиловой бородавкой на левой щеке. На вид ему было лет семьдесят, а может, чуть меньше, и выглядел он очень встревоженным.

– Вам кого? – устало осведомился Денис.

– Как хорошо, с вами все в порядке! – воскликнул незнакомец.

– А почему со мной должно быть не в порядке? – насторожился Вишняков.

На секунду мелькнула совершенно дикая мысль, что на него готовили покушение, и это его охрана… Замечательная охрана, просто как в мультике. Хотя все это глупости – кому и зачем он нужен…

Незнакомец очень смутился.

– Я, вероятно, покажусь вам… бестактным, – начал он нерешительно, а затем его словно прорвало: – Хорошо, расскажу все, и думайте обо мне как угодно дурно! Например, что я последнего рассудка лишился!

– Да вы проходите в таком случае… чего уж там, – усмехнулся Денис.

Сегодня он уже насмотрелся на столь дикие вещи, что визит плешивого человека был самым рядовым событием, на которое и внимания обращать не стоило. Одним безумным гостем больше, одним меньше… все едино кутерьма странная.

Мужчина меж тем смущенно снимал поношенные ботинки, медленно развязывая шнурки артритными пальцами. Носки у него оказались полосатыми, что почему-то очень умилило писателя. Если даже гость «лишился последнего рассудка», но не станет кусаться, а ограничится полосатыми носками, то это еще вытерпеть можно… Это даже весело. Полосатые носки Карлсона после пробежки по дьявольскому дому и тюремных впечатлений казались милой деталью.

Вишняков сделал приглашающий жест в кухню. И порадовался, что любезно накрытый дьяволом к чаю стол остался почти нетронутым – у него самого не хватило бы душевных сил на хлебосольную суету.

Незнакомец между тем сел на самый краешек стула. Денис заметил, как у гостя нервно дернулся кадык. Вкупе с его одежонкой и возрастом можно было понять, что пенсия у незнакомца не ахти… что лишний раз вызвало ощущение сосущей пустоты в душе от разговора с дьяволом. Тот опять оказался прав… Он, как всегда, был прав. Люди сами делают это друг с другом. Этот пожилой мужчина не может позволить себе к чаю ни меда, ни тайских засахаренных дынь…

Денис поспешно поставил чайник.

– Я знаю, кто вы, Денис Витальевич, – меж тем поспешно и немного испуганно тараторил незнакомец. – Заявлять это с моей стороны довольно невежливо, ведь я сам еще не представился. Меня зовут Виктор Семенович Золотарев.

И он со старомодной церемонностью даже прищелкнул «каблуками». Точнее попытался, но только нелепо шаркнул носками Карлсона.

Денис поспешно сбегал в прихожую и принес гостю тапочки, кляня себя за то, что не сделал этого раньше.

«Старорежимный какой-то», – вдруг всплыла в памяти фраза, кажется, из фильма. И откуда этот «старорежимный» свалился на его голову?

– Я читал ваши книги, – между тем продолжал Золотарев. – Не обижайтесь, пожалуйста, я не люблю подобного рода популярно-приключенческую литературу, и не ради интереса к ней я читал. Из интереса… к вам.

Денис поднял брови, и плешивый Виктор Семенович поспешно закивал, подтверждая:

– Да-да… Вот тут и начнется странность.

Он откашлялся:

– Я… понимаете ли, стал видеть вас во сне.

Брови Дениса удивленно приподнялись.

– Вот даже как! – не удержался он.

– Да-да, – видя его реакцию, снова серьезно подтвердил гость. – И, знаете, очень нехорошие сны, тревожные. Вы, извините меня, в этих снах… постоянно пили виски из горлышка, шли куда-то в метели почти раздетый. Ну ладно, можно эти видения оправдать старческим маразмом. Но почему, почему именно вы мне снитесь?! Этот вопрос я себе задавал каждый день. Ну не просто же так!

– Ну а как вы сопоставили свои сны с тем, что это именно я? – поинтересовался Вишняков. – Мало ли, простите, кто мне снился. Мне бы и в голову не пришло искать в реальности приснившегося человека…

– Так я же и не искал! – горячо запротестовал Золотарев. – Это все как-то само собой, такая, знаете ли, цепь совпадений… Смотрел по-стариковски телевизор, и в новостях культуры про новые имена в развлекательной литературе речь шла… Ну а глаз у меня смолоду цепкий, я примечаю многое, профессия обязывает на детали всякие внимание обращать…

«На какой-то особый отдел, что ли, работает, – внезапно подумал Вишняков. – Шпионом… Или как это… осведомителем?..»

– Ну и вот, вас увидел по телевизору, а потом, когда приснились, и вспомнил наутро, – часто и нелепо подергивая кадыком, продолжал изрядно взволнованный Золотарев. – Так ведь и это еще не все! Мы же, как оказалось, живем в соседних домах! Я просто глазам не поверил, когда вас заметил тут у нашего продуктового. И второй раз. А потом… Я начал у дома вашего… как бы это сказать, нелегальную разведывательную деятельность, простите… И, извините, пожалуйста, иногда видел вас с бутылкой… Вы сегодня днем споткнулись и упали на мою машину – не помните?

«Ужас, – внутренне поежился писатель. – Да уж, поосторожнее бы надо с вредными привычками. Скоро я прослыву писателем-алкашом, а уж если повторится что-то вроде сегодняшнего инцидента – скажут, делириум тременс, и привет, ЛТП, или как они там сейчас называются?»

– А перед этим три ночи подряд вы мне снились с петлей на шее… – добавил мужчина.

– Что? – вздрогнул Денис.

– Увы, – искоса поглядывая на Дениса, говорил Виктор Семенович. – И прошлой ночью тоже. Но сегодня вы смотрели прямо на меня и шевелили губами. Я прочел по губам «помоги». Я чуть с ума не сошел. Не мог я дольше терпеть! Понимаю, Новый год. Но я… но вы…

– Успокойтесь, – мягко прервал Денис словоизвержение гостя.

И хотя загривок его ощетинился, как у пса, в ужасе от услышанного, и вдоль позвоночника потек холодный ручеек пота, Вишняков понял, что только в утешении кого-то другого он сможет утешиться сам.

– Признаться, мне самому успокоиться будет совсем не лишним, – запинаясь, заметил он и прошелся по кухне. – Услышать такое… Так. Спокойно. Самое лучшее успокоительное – это еда. Так что прошу к столу. Что я вас тут на кухне всухую держу, неудобно даже…

– Ой, это вы меня простите, – смущенно махнул рукой Виктор Семенович. – Надеюсь, я своим вторжением не помешал…

– Наоборот, – усмехнулся Денис, разбирая пакет, принесенный из магазина. – Скрасите мое одинокое существование. К тому же я чертовски голоден. Чай – это так, у меня есть кое-что поинтереснее. Не одному же мне все это поглощать. Надо достойно проводить старый год. Сейчас…

Выгружая продукты, Вишняков фыркнул. Собираться повеситься и накупить всяких деликатесов! Вот повесился бы он, и все это протухло бы. То есть визит дьявола и здесь оказался не лишним. Хоть Денис и не просил, но он остался в живых… Чувствовать себя живым оказалось не так уж и плохо. По крайней мере, можно еще раз основательно все обдумать. А думать – это процесс полезный. Тем более в две головы.

– Предлагаю выпить, – бодро сказал Денис. – Да не переживайте вы так. Не стоит на меня смотреть как на законченного алкоголика. Во-первых, мы сейчас будем мощно закусывать, а во-вторых, разговаривать. Спорить. Ловить истину за хвост. Если она существует, эта истина, то она в вине и в том, что мы оба хотим есть и общаться. Потому что мы пока живы…

Старичок посмотрел на него с благодарностью. Они сели за стол и принялись за курицу. То, что Золотарев бедствует и часто сидит на голодном пайке, но при этом интеллигентен до мозга костей, было видно по тому, как он ее ел. Не жадно, не торопливо, а с тем бессловесным и тихим и смиренным «наконец-то». А Денис ощутил, что за этот день прожил несколько лет – слишком много событий для него одного. И, как ни странно, они его не то чтобы успокоили, а просто примирили с тем, что в жизни может случиться всякое. И это «всякое» еще не конец света.

Они проводили старый год виски. Двух рюмок оказалось для Виктора Семеновича достаточно, чтобы он сделался более словоохотливым. Но на этот раз гость не стал рассыпаться в извинениях, а стал делиться информацией. Да такой, что у Вишнякова глаза на лоб полезли.

– Я, милый мой человек, в науке с младых ногтей, – благодушно поведал Золотарев. – Пришлось в свое время помотаться и по нашей стране, и по другим. И изучение языков – это великое дело!

– Я вот английский и то с грехом пополам знаю, – признался Денис. – А вы какие языки знаете?

– Ну, кто-то называет меня полиглотом, – скупо улыбнулся Виктор Семенович. – Но до этого далеко, конечно. Романо-германская группа языков, славянская, арабский, фарси, немного читаю на японском – о-го-го, какие интересные тексты попадаются…

– Поразительно, – пробормотал Денис, ощутив вдруг себя ничтожным мальчишкой.

Ему никогда не давались языки, в школьные и студенческие времена он едва вытягивал их на троечку. Впрочем, в них не было особой необходимости…

– Я историк, историк литературы по одному образованию, – продолжал меж тем порозовевший Золотарев, – если смотреть на предмет уже, то меня можно назвать профессором демонологии.

Он несколько смущенно хохотнул, а Денис подумал, что ослышался.

– Как вы сказали? – переспросил писатель.

– Демонологии, – глядя на него ясными глазами, повторил Виктор Семенович.

«Так, – пронеслось в голове Вишнякова. – А ведь «друг» снова не обманул. Он обещал мне помощь специалиста-историка… и вот он, историк. Оперативно, впрочем, как всегда. Мало того, ориентируется в интересующей меня теме…»

– Я, знаете ли, еще будучи студентом, исследовал феномен дьявола в литературе. В годы моей молодости интерес к этой отрасли был особо велик, – продолжал плешивый историк с лиловой бородавкой, неторопливо и деликатно обсасывая куриную косточку. – Потом времена изменились, но что уж, я-то загорелся уже и остался на долгое время одним из немногих советских литературоведов, ориентирующихся в этой теме.

– Ну, тут уж просто необходимо пригубить еще чарочку, – кивнул головой писатель, разливая виски. – И, надеюсь, вы меня просветите. Хотя бы азы. Как ни странно, этот предмет меня в последнее время меня крайне интересует…

– С удовольствием, молодой человек! – воодушевился Золотарев. – И то и другое с превеликим удовольствием!

И они пригубили еще по «чарочке».

– Ну что ж, азы так азы… А вам скучно не будет? – спохватился Золотарев.

– «Ни в каком случае, мессир, ни в каком случае», – пошутил Денис.

Если бы он был абсолютно трезв, такая тема, особенно в жизненном контексте – контексте именно его, вишняковской, жизни – повергла бы его в новый стресс. Однако виски делало свое дело, прибавив Вишнякову смелости.

– Ну-с, – говорил историк, дирижируя куриной косточкой, аки булгаковский Азазелло. – Сейчас, слава Богу, нам не нужно себя ограничивать энгельсовской версией происхождения религии, хотя она считается едва ли не каноном. Анализ самых древних источников, сравнение разных мифов приводит ученого к одной интересной мысли – изначально у человека существовало представление о двух началах, глобально отождествляющих собой Добро и Зло. С расселением Homo Sapiens по Ойкумене понятия добра и зла претерпевали солидные изменения, а трансформация языка в изолированных группах привела к тому, что менялись даже сами имена (или в данном случае названия) верховных божеств, изменялись до неузнаваемости.

Далее, с увеличением контактов между разными группами людей – племенами, городами, государствами – возникли сначала религиозные войны, выяснения, чья религия истиннее. Но всякая война заканчивается перемирием, и условием этого перемирия стало примирение племенных божеств. Так возникло язычество. Из изначальных двух сил появились сотни богов и божков, при этом после примирения разных идеологических платформ понятия добра и зла часто размывались так, что в конце концов бывшие условные дьяволы занимали места рядом с богами – так случилось с Баалом, Гекатой, Анубисом… Вскоре само понятие Бога и дьявола исчезло, стерлась всякая разница между ними, но примитивное сознание тем не менее помнило, что в конце между светом и тьмой происходит финальная битва. То есть Локи мирно жил в Асгарде до тех пор, пока не набедокурил, был наказан, обиделся и когда-нибудь устроит назло всем Готтендаммерунг.

«Довольно интересно, и совсем не так, как это преподавали в школе», – подумал Денис, снова разливая виски и подкладывая закуску на тарелку раскрасневшемуся историку.

Неоднозначным был его визит. Вишняков присматривался к гостю и раздумывал, как относиться к этому новому явлению. Да, конечно, историк литературы, полиглот, еще вдобавок и демонолог был очень ему нужен и интересен. Но это казалось… роялем в кустах, слишком уж на заказ. И слишком много в последнее время было странных личностей, которые оказывались попросту фантомами. Начиная с косой аптекарши, которая, продав ему снотворное без рецепта, исчезла неизвестно куда, Лекарство, правда, отлично действовало. Но этот случай оставлял странное послевкусие. Не бывает так в реальной жизни! Что же тогда реальность? И как Денису относиться к главному вопросу теперешней жизни – его почти дописанному роману? Как ему относиться к самой концепции романа? «Дьявол – это благо». Когда «друг с той стороны» появился в жизни Вишнякова, эта жизнь понеслась кувырком, хотя, казалось бы, ничего злодейского и не происходило. Ну, любовницу завел. Допустим, она появилась именно там, где произошла встреча писателя с Сатаной. Но Маргарита – это просто Маргарита. На ее месте могла бы оказаться какая-нибудь Светлана, Люда или Анна. Или не могла? Кто же скажет. А то, что Вишняков поддался похоти, так сам дурак… Любовница, однако, не поссорила его с женой, ее появление не привело к разводу. В этом была не заслуга Дениса, скорее, заслуга жены. Если она даже и догадывалась о чем-то, то не стала обострять ситуацию, и все сошло на нет.

Но вернемся к фантомам. Странный психоаналитик. Ведь его не было! То есть Денис беседовал о моральной подоплеке новой концепции романа неизвестно с кем – вернее, именно с фантомом, сиречь призраком. А призраки и реальность несовместимы… Но реальность не торопилась давать ответ о том, что выбрать Денису.

Что плохого дьявол сделал ему, в конце-то концов? Решительно ничего. Даже наоборот, если разобраться. Цепочка событий – и вот у Дениса наладилась профессиональная сфера. А личная? А личная разрушилась. Из-за чего? Из-за разногласий морального толка. Может быть, Денису в принципе не стоило посвящать жену в тонкости профессии?.. Да она в ней собаку съела, в этой профессии, она же филолог. И могла бы тоже стать профессором… или писателем… но выбрала то, что выбрала. И в конечном итоге сейчас и вовсе стала домохозяйкой. Это не отнимало у нее ума, а вот Дениса-то похвалить было решительно не за что…

Но вернемся же опять к фантомам. Кто этот его таинственный гость? Не исчезнет ли он, выйдя за дверь? Впрочем, даже если и исчезнет, огорчит ли это Вишнякова? Вряд ли. В конце концов, Денис и сам, если понадобится, может накопать информации по интересующему его предмету, но ведь дело даже и не в информации. А в его решении. А дьявол торопил…

Пока Денис размышлял, историк воодушевленно рассказывал о различных взаимодействиях человека с «вражьей силой». О жрецах и колдунах, шаманах, посредниках между миром людей и «темным» миром. Потом перешел к возникновению христианства, как некоего реликта первоначальной эпохи, с единым Богом и единым дьяволом.

– Впрочем, уйму языческих божеств надо куда-то девать и чем-то заменить, – говорил Виктор Семенович с придыханием, – так появилось понятие «нечистой силы» и множества дьяволов. «Имя мне легион, ибо нас множество». Соответственно, все язычники автоматически становились жрецами «темных сил», даже те, кто поклонялись божествам, ранее считавшимся светлыми. По мере укрепления новой религии и интеграции ее во властные структуры идейное противостояние переросло в физическое – так появилась «святейшая инквизиция».

Забавно, что эта структура для Церкви была совершенно лишней. Люди легко принимали новую религию, подустав от жестоких и требовательных языческих божеств, с течением времени растерявших все божеское и превратившихся в подобие сверхъестественных людей. Идея доброго, всепрощающего Бога была принята на ура. Но любые культы, чье богопочитание отличалось от общепринятого, несли угрозу светской власти Церкви, и там, где Церковь претендовала на эту власть, тут же начиналось физическое истребление ереси. Увы, это пламя охватило всю Европу, весь католический мир, размеры которого все росли вслед за новыми географическими открытиями…

– Как вообще хоть кто-то в живых остался, – представив этот размах, знакомый по школьной программе, но тогда еще не осознанный, покрутил головой Вишняков.

– Они говорили, что несли свет веры, – произнес историк, поднимая палец, – но распространяли под ее прикрытием свою алчность. И все это с благословения прелатов, полностью утративших интерес к духовной сфере…

– Жажда власти, – пробормотал Денис, но внутри уже закопошилась еретическая мысль – а кто стоял за всеми этими властолюбцами? Разве Он не жаждет абсолютной власти над людьми? Столько смертей ради того, чтобы доказать мерзость языческих культов и воссиять на этом фоне. Не странно ли… Разве очевидное нуждается в столь яростной рекламе?

И вновь Вишняков осознал, что произнес это вслух. Он быстро взглянул на историка, и тот посмотрел на писателя долгим взглядом, от которого мороз продрал по коже, но ничего не ответил. Наоборот, перевел почему-то разговор на признаки одержимости дьяволом – по тогдашним понятиям.

– Меня всерьез заинтересовал один из них – нечувствительность к боли в отдельных участках тела, – мрачно хмыкнул писатель. – Не проверить ли на себе в часы досуга и в отсутствие посторонних глаз правдивость этих утверждений…

Однако Виктор Семенович упреждающе покрутил пальцем перед писательским носом и произнес:

– Не стоит забывать, молодой человек, что эдакими измышлениями люди занимались в Средние века! Темные времена безграмотности и мракобесия! – историк икнул. – Мало того, подробности эти были в основном измышлениями отцов-инквизиторов.

«Я на его месте не был бы в этом столь уверен», – мысленно вздохнул Вишняков.

– Как вы думаете, насколько возможно в реальности явление Сатаны человеку? – пробормотал он, отводя взгляд и заняв себя опеканием гостя – снова подлил ему рюмку, положил ломтик ветчины, маслинок, свежей овощной нарезки…

– Ну а о явлениях Бога и Сатаны людям пишут до сих пор, – махнув рукой, уклончиво ответил тот, коротко взглянув на писателя. – Существует масса рациональных объяснений этому – галлюцинации в результате религиозной экзальтации, определенных духовных практик… Одержимость очень часто возникала внутри религиозных общин, в монастырях, в церковных коммунах.

«Интересно, – подумал Вишняков, – не могла ли внезапная религиозность Миры вызвать у меня подобный эффект?»

– …Под действием недиагностированных соматических и психических болезней, – продолжил историк. – Каждый решает для себя сам, буде такое произойдет. Иной раз выдумка кажется реальнее правды, а правда кажется нам выдумкой. И это, молодой человек, не измышления старого маразматика, а… как бы это сказать… философия. Мировоззрение, если угодно. Я просто ни от чего не зарекаюсь, а скриплю себе свой остаток дней. Налейте-ка еще! Простите великодушно, что-то разошелся я…

– Провожать старый год так и нужно, без сожаления, – решительно сказал Денис, и они вновь чокнулись.

Время шло, и часы уже показывали без четверти двенадцать. Виктор Семенович неловко встал, слегка покачиваясь, и хотел было откланяться, но Денис удержал его. Он давно понял, что если даже профессор – фантом, то очень одинокий, и дома его никто не ждет ни с праздничным столом, ни с поздравлениями и пожеланиями «с новым счастьем». Так же, как и самого Вишнякова, впрочем.

Президент по телевизору говорил новогоднюю речь. «Через два года будет тот же президент, – внезапно подумал Денис, вспомнив свое видение. – Хотя в принципе так и должно происходить, его же опять переизбрали». Писатель отогнал от себя непрошеное воспоминание и сосредоточился, слушая речь, хотя та его и не сильно интересовала.

Двое одиноких, волею судеб оказавшихся за одним столом мужчин смотрели на экран, но не слушали, а молча думали каждый о своем. Под бой курантов они звякнули бокалами с шампанским. Мешать виски с шампанским, конечно, не очень правильно, но сейчас как-то не думалось о правильности. Вся их жизнь была неправильной, если вдуматься. Что уж тут правильного, если они вынуждены встречать Новый год не в своих семьях и даже не в компании друзей или сослуживцев…

Вот и новая веха в их жизнях. Что принесет им «новая жизнь»? На это никто не мог ответить: ни Бог, ни дьявол. Даже если и могли, то молчали…

Снова потекла неспешная беседа под закуску, которую Денис все выуживал из холодильника, потому что курицу они благополучно прикончили. А после нескольких бокалов шампанского профессор икнул и произнес:

– А ваш «Дьявол в сердце ангела» – роман прелюбопытнейший…

Вишняков вздрогнул. Казалось бы, давно должен привыкнуть к неожиданным поворотам, а тут – на тебе…

– Будьте добры… А откуда вы… Откуда вы взяли это название? – осторожно переспросил писатель.

Виктор Семенович воззрился на него в немалом изумлении:

– Помилуйте, но о нем же писали в одном из периодических изданий! Уж как раз вы-то и должны об этом знать!

Некоторое время Вишняков оторопело смотрел на гостя, а затем хлопнул себя ладонью по лбу. Оказывается, замороченный событиями, Денис совершенно забыл о том, что Валентин Валентинович, вняв его просьбам, все же дал в одну из газет, которая писала статью об их издательстве, небольшую врезку про грядущий роман Вишнякова. Обещалось, что роман будет необычным, не таким, как серийное фэнтези, к которому уже привык читатель, а преследует целью вскрыть таящиеся в каждой душе глубины. Глубины эти разнонаправленные, и часть тяготеет к темным силам, а часть рвется к свету, и последствия выбора могут быть непредсказуемыми.

– Вы знаете, ваш выбор темы заинтересовал меня чрезвычайно, – живо продолжал историк. – Я вспомнил студенческие годы и свое рвение в этой теме, и… и раз уж мы встретились, то не могли бы вы рассказать об этом проекте поподробнее?

Вишняков поколебался. Не похоже было, что старик был фантомом или дьявольским посланником. Впрочем, определить это невозможно. Не экзорциста же вызывать, в самом деле. Да и потом, только экзорциста ему сейчас не хватало для полного счастья. А побеседовать можно, почему бы нет. Дьявол совершенно не запрещал ему упоминать об их встречах. Да только зачем бы Вишнякову рассказывать об этом, каким бы пьяным он ни был? Очень хотелось, впрочем, довериться кому-то понимающему, очень. Хотелось поддержки, определенности. Может быть, историк – это та самая соломинка, за которую стоило схватиться?..

И писатель решился. Он постепенно рассказал Золотареву практически все, умолчав пока о событиях мистических. Сказал, что долго колебался, но сейчас склонен после нескольких лет литературного застоя в этой области все же опубликовать рукопись. Но рукопись требует серьезной доработки и переосмысления. Именно из-за разногласий морального толка они и не живут сейчас с женой…

– Временно! – подчеркнул Денис, сам пытаясь в это верить.

– Мораль – это нечто, присущее личности с рождения, – безапелляционно заметил историк. – Если, конечно, это личность, а не «маугли», обезьянами воспитанный, хотя даже у них наблюдается нечто в этом роде. Переосмысление морали в процессе жизни и есть развитие личности. Это тяжкий труд самопознания. И когда мы, как и на любом пути, куда бы он ни вел, склонны к заблуждениям, провидение… Заметьте, я намеренно не называю конкретно силу с той или иной стороны… Именно провидение посылает нам подсказки. Нужно только не пропустить их. И логически осмыслить появление этих подсказок. Самому. Без какого-либо давления. Понимаете, молодой человек?..

«Если все так, – обожгло Дениса, – то подсказка и помощь пришли именно с «темной» стороны. Для работы требовалась помощь историка, и историк явился. Но рассказал он ему именно об ужасах «дьявольских» проявлений в истории, правдивой ли, вымышленной – сношений человека с нечистой силой. И не постеснялся эти ужасы расписать. А зачем бы иначе это делать, как не доказывая чистоту намерений?! Если угодно, это было в какой-то мере покаянием. Не историка перед Денисом, конечно, а дьявола перед человечеством. Вот, мол, смотрите, как много зла сделано моим именем… Так ведь именем же, а не им самим, получается! Кроме того, повинную голову меч не сечет… Так, может быть, действительно сейчас самое время раскрыть человечеству глаза на истинное положение вещей?! Устроить переворот в людском сознании? Заставить людей посмотреть, наконец, правде в глаза? А правда в том, что Сатане можно довериться.

Вот, наконец-то Денис сделал это допущение для себя самого. Ему оказано доверие, именно ему, писателю, выпала честь сделать это – донести до людей правду… И последней соломинкой, за которую в самом деле стоило хвататься, это тщедушный, плешивый старичок с лиловой бородавкой, безобидная и забитая окололитературная мышь, несправедливо задвинутая судьбой на задворки жизни, да так, что ему и на еду не хватает – да разве такими бывают дьявольские посланники?! Испокон веков именно несущие истину праведники и мученики терпят лишения… Так, может быть, это тот самый момент истины?

Денис посмотрел на профессора внимательнее. Тот держал в ладони, искалеченной артритом, веточку петрушки и моргал тяжелыми веками. «Да ведь он хочет спать!» – спохватился Вишняков. Писатель, полный сил зрелый мужчина, совершенно упустил из виду тот факт, что собеседнику его гораздо больше лет и выдерживать вот такие ночные бдения ему попросту физически тяжело.

Золотарев словно почувствовал Денисов ход мыслей и вновь сделал новую смущенную и неуклюжую попытку откланяться.

– Да что ж вы, в самом деле, полагаете, что я вас в ночь отпущу, пусть даже и на такси?.. – с укором спросил Вишняков и не удержался, чтобы не подпустить покаянную шпильку самому себе: – Вы же не юная любовница…

– Куда ж мне, – усмехнулся профессор, благодарно взглядывая на Дениса. – В любовницы да в любовники… Я и в молодости-то по этой части не дока был… Ох, как же я вам благодарен за столь радушный прием! Я как в сказке «Тысяча и одна ночь»…

«Обыватель сказал бы, «как в раю», – вскользь отметил про себя Вишняков.

– Сейчас я уложу вас. Душ и ванну не предлагаю, боюсь, вы там уснете, – засуетился он, двигаясь по квартире странной траекторией и налетая на мебель. Голова работала на удивление ясно, а вот тело подводило – в самом деле, им обоим пора было на боковую. За окнами бабахал праздничный фейерверк, приглушенный пластиком окон, в отдалении играла музыка… Страна справляла Новый год. Новое счастье. А утро вечера мудренее…

И писатель устроил гостя на ночевку – со свежим постельным бельем и теплым одеялом.

– И утром никуда не рвитесь, пожалуйста, – упреждающе произнес Денис. – Во-первых, каникулы, а во-вторых, мы еще не все с вами обсудили…

И собеседники поставили точку на этом удивительном вечере, отправившись спать.

* * *

После совместно проведенного Нового года – а ведь считается, что как встретишь Новый год, так его и проведешь – между писателем и профессором завязалось тесное общение. Пусть только по телефону. И, как водится, их беседы становились все откровеннее и задушевнее, пока наконец, как раз в канун Рождества, Вишняков не позвал нового знакомого на чай. И они полюбили чайные церемонии, пусть и не по восточным правилам, а по их личным, из фарфоровой посуды кузнецовской работы, которую притащил из дома профессор. И настал вечер, когда писатель рискнул рассказать Золотареву о явлении к нему «друга». Но представил он его явления в виде снов. «Подумает, что я псих… ну и пусть», – решил он.

– Наше знакомство началось с того, что вы мне поведали свои странные пророческие сны, – глядя исподлобья на историка и наливая ему свежезаваренный молочный улун, произнес Вишняков. – Теперь моя очередь. Во-первых, все, что вы видели про меня в своих снах, как ни странно, чистая правда. И пил я, случалось, по-черному, и петля на шее была, да не раз… А в день памятной нашей встречи, в Новый год, я в самом деле собирался покончить счеты с жизнью, и веревку припас, и…

– Да вы с ума сошли! – сердито всплеснул руками демонолог.

– Подождите, Виктор Семенович, – поднял ладонь Вишняков. – Возможно, действительно сошел, но мне нужно выговориться, иначе я этими знаниями просто подавлюсь, а мне реванш нужен… Итак, сны. В снах и видениях, столь реальных, что их легко принять за действительность, ко мне уже несколько лет являлся и является… он. Тот, о котором вы столько знаете и изучаете… его. То есть дьявол.

Виктор Семенович подскочил и забегал по кухне, несколько секунд безмолвно всплескивая руками, как подраненная птица. Он был чрезвычайно возбужден признанием писателя.

– Мой друг! Я знал, я мечтал… Мне нужно было подтверждение… И вот, и вот! – взволнованно повторял он. – Провидение свело нас!

– Провидение-сводник… – пробормотал Денис.

– Да-да, именно! – возбужденно сказал Виктор Семенович. – Не смейтесь! Сейчас я тоже расскажу вам все!

«Прямо вечер признаний какой-то… Вот и встретились, как говорится, два одиночества, – горько усмехнулся про себя Денис. – Интересно, какие еще откровения ждут меня сегодня…»

А профессор, не на шутку волнуясь, поведал следующее:

– Понимаете, дорогой мой Денис Витальевич, я в юности не смог добиться призвания и сделать карьеры. То было очень сложное время, когда порой и жизнь-то сохранить являлось проблемой…

«Не такой уж он старый, – подумал Денис. – После пятидесятых у нас вроде бы за мировоззрение не расстреливали».

– Вероятно, меня можно было бы назвать и неудачником, – продолжал Виктор Семенович, – ни жены, ни детей, ни друзей. Книжный червяк, выпускник филфака, а впоследствии факультета романо-германских языков. Но зато, как это бывает, если где-то убыло, то где-то непременно прибыло, это закон! – историк хитро засмеялся и погрозил пальцем куда-то в пространство. – Моими скромными трудами заинтересовался один высокопоставленный человек, не стану называть его фамилию, вам она все равно ничего не скажет. Благодаря ему у меня появилась возможность проводить любые исследования в библиотечных архивах не только России, но и некоторых других стран. Я стал настоящим фанатиком! А плох ученый, если он не фанатик… Диссертацию защитил, и то сравнительно недавно, двадцать шесть лет назад, ведь в советские времена меня с этой темой, с позволения сказать, не на любой порог пускали, а в святых девяностых – наоборот. Я даже попал в академики РАЕН, толку-то с этого… Неважно, зато теперь у меня столь обширные познания, что я мог бы стать консультантом в теме о дьяволе где угодно и для кого угодно! Мои работы печатают и переводят. Спрашивается, почему я беден и неизвестен? Потому что размах не тот, да и начал поздновато, увы. Тема специфическая. Да, печатают, да, переводят. И я, бывает, перевожу. С немецкого, с французского… Но до обидного мало. Поэтому и получаю гроши. Вы знаете, сколько нынче переводчики получают?.. Лучше и не знать. Я случайно, по телевизору, в новостях, узнал, а потом услышал из уст одного из современных писателей о романе «Дьявол в сердце ангела» и заинтересовался с научной точки зрения. Поэтому и личность ваша меня весьма заинтересовала, весьма! Вот я, с позволения сказать, и нарисовался… Тем более эти наши с вами сны… Да не сны это, а самый настоящий знак! Знак того, что работа ваша людям нужна, что они ее ждут, что настало время. Ну, когда еще, как не сейчас, а?

Определенная логика в этом, конечно, была. Метафизическая, разумеется, не подкрепленная ортодоксальной наукой и точными данными, но… есть такие области, где подтверждений практически быть не может – не звать же дьявола на научную конференцию и не давать ему микрофон… Впрочем, его микрофоном должен был стать Денис. Да не микрофоном, а рупором. Если уж вещать о таком глобальном перевороте в людском сознании, то непременно в рупор, и не иначе. Сейчас чрезвычайно трудно докричаться до закоснелых сердец и пресыщенных умов, и раз уж Вишняков был избран на эту миссию, то нести ее нужно осознанно и с серьезной подготовкой. И желательно с помощью и поддержкой.

– И если хотите, мы могли бы, с вашего позволения, даже сотрудничать, – эхом продолжил писательские мысли Золотарев. – Я же как раз на это более всего пригоден. Добывать информацию, систематизировать, упорядочивать… Да мы с вами такие аргументы нароем, что оппонентам крыть будет нечем! Отнесемся к этому, как к сложной защите диссертации, и выстоим! Не можем не выстоять. Вот вы будете смеяться, а я окрылен! Я как мальчишка, который играет в супергероя и собирается спасать мир. Да вот только это не игра, совсем не игра. Не пугайтесь, дорогой мой, но именно вам и предстоит спасти мир и освободить людской разум от многовековой зашоренности. И сделать это надо сейчас, пришло время. Вы же писатель, вы знаете, чем дышит и живет, не побоюсь этого слова, народ. Вы знаете, каких слов он ждет, что сможет зажечь сердца! А я помогу, насколько хватит моих старческих сил, помогу! Вот, собственно говоря, и все.

«Все, – подумал Вишняков в немалом возбуждении, переварив услышанное. – Хорошенькое «все»… А что все-то?! Ведь он не знает, что вариантов романа два. Знает только то, что мой роман по его любимой, точнее, изученной им вдоль и поперек теме… А ну как он ждет, что хвала будет вознесена противоположной силе? Хотя… Нет, я совершенно не готов обсуждать с ним оба этих варианта. Равно как и каждый по отдельности. Потому что я и сам-то в смятении. И более всего хочу не решать столь глобальные проблемы, а просто тихо писать и писать про своего Олафа. Вот ведь… «Супергерой, спасающий мир»… Да ничего нет страшнее, чем оказаться супергероем, да еще перед таким выбором. Знать бы, что спасет мир, а что его погубит… Ага, знал бы прикуп, жил бы в Сочи».

– Дорогой профессор, – сказал Денис. – Все, что вы рассказали мне, столь же мистично, сколь и судьбоносно. Но я сейчас нахожусь, если можно так выразиться, в точке нуля. Много сделано, но многое и еще предстоит. Казалось бы, чего проще – надо уже, наконец, дописать и издать книгу. Но… Виктор Семенович… мне почему-то не пишется.

Профессор посмотрел на него, нахмурившись.

– Вот не пишется, и все… – развел руками Вишняков. – Я сейчас просто думаю. Вы ученый, вы прекрасно знаете, что думать – это тоже работа. А у меня, если хотите, творческий застой…

Историк по-прежнему молчал и смотрел на писателя непонятно. Внезапно из его левой ноздри показалась густая темная капля. Капля набухла и тяжело поползла вниз. Темная, густая дорожка крови. Точно такая же показалась и из правой ноздри Виктора Семеновича.

– Голова кружится, – низким, чужим голосом произнес историк, и пока он говорил, кровь добралась до его губ, затекла в рот. – Я… давление подскочило.

– Лечь, вам надо лечь немедленно! – всполошился Денис.

Он подскочил к старику, взял его за плечи, помог дойти до дивана и уложил, стараясь, чтобы голова того была повернута набок, метнулся в кухню за льдом.

«Я помню, как у Ваньки шла кровь носом, помню, что сказал врач, но у него кровь была алая и быстро бежала, – в смятении думал писатель. – А это? Это не давление, наверняка что-то серьезнее…»

– Я вызову «Скорую», – сообщил Вишняков, прикладывая к переносице историка пакетик со льдом и вытирая ватными дисками темно-красные полоски под носом и с губ старика.

– Спасибо, друг мой, что вы со мной так возитесь, но «Скорую» не надо ни в коем случае, – твердо отказался профессор, при этом его голос вновь исказился, но вид у него был очень напуганным и растерянным. – И ни при каких обстоятельствах. Это у меня бывает… Давление. Я же все-таки… в возрасте. А в больницу… нет.

– Да вы же не маленький, чтобы врачей-то бояться, – пытался его урезонить напугавшийся не на шутку писатель. – Я же вам помочь-то не смогу, если это что-то серьезное, я ведь не медик…

– От врачей мне только хуже будет, – убежденно продолжал отказываться Золотарев. – А в больнице я просто сразу умру. Это не капризы, это… я просто редко болею. А отец мой именно в больнице и умер… Не огорчайте меня, друг мой.

– Ну, тогда крепкого сладкого чаю хотя бы, – сдался Вишняков и снова ринулся на кухню.

– Я просто… хоть под конец жизни хотел быть нужным… полезным… – еле слышно пробормотал старик, когда Денис вернулся; вдруг его морщинистые нижние веки набухли от слез, и он внезапно визгливо вскрикнул: – И подольше заниматься своим любимым делом, и просто жить!

Писатель растерялся еще больше. Он внезапно увидел, сколь беспомощен этот тщедушный, одинокий и никому не нужный человек. И каким же нужно быть бессердечным, чтобы…

– Ну, если хотите, – неуверенно произнес Вишняков, – я дам вам прочесть все, что у меня есть по этой теме. Свои наброски. Может быть, вы и вправду займетесь систематизацией моих отрывочных исторических сведений в тексте, подскажете что-то, поправите откровенные ляпы… Мне просто неловко вас всем этим загружать, и только.

– Меня можно и нужно загружать именно этим, – жалко пробормотал Золотарев. – Ведь это дело моей жизни, и я… просто почту за честь помогать вам…

– Ну, хорошо… Я приму вашу помощь с огромной благодарностью, – согласился Денис, окончательно сбитый с толку нервностью и горячностью историка. – В самом деле, возможно, мы вместе откроем путь каким-то свежим идеям.

Виктор Семенович смотрел на него с благодарностью, часто и тяжело дыша. Кровь унялась…

Но ночевать у Вишнякова профессор демонологии отказался наотрез. Через полчаса, уверяя, что чувствует себя отлично, Золотарев отправился домой. Единственное, на что уговорил его Вишняков, так это доехать на такси, которое ему писатель вызвал. Прибывший водитель, взглянув на старика, не удивился, что проехать надо всего несколько домов, даже не кварталов.

– Отец? – вполголоса понимающе спросил он у Вишнякова. Тот не стал отрицать, но по спине почему-то поползли мурашки.

Глава 8. Пошлешь ли ты мне ангела?

Визит в храм. Снова незнакомка. Снова сомнения и выход на сцену «друга с той стороны». Удивительное возвращение.

Наутро Денис проснулся совершенно подавленным. У него из головы не выходило вчерашнее происшествие. Казалось бы, вот ерунда какая, кровь из носа. Но дело было не совсем в этом. В сердце Дениса внезапно проснулось то, что он считал почти несущественным – сострадание, милосердие… То, что он с недавних пор сам стал называть розовыми соплями. Одинокий старик, у которого проблемы со здоровьем. Который не нужен никому. Который в страхе считает оставшиеся ему дни. Но так воспитан, чтобы не подчеркивать ни свое полуголодное существование, ни несправедливую задвинутость в угол…

Конечно, Денис понимал, что никакие это не розовые сопли. Но Вишнякова очень смущало одно несоответствие. Казалось бы, забота о ближнем никак не противоречила поступкам дьявола. Вот она, во плоти, его забота – достаток, ремонт, возможность отдыхать на дальних морях… Но забота эта странным образом оборачивалась полной своей противоположностью.

Вишнякова издают – и у него появляется любовница. Он получает известность – и теряет лучшего друга. Устраивает семейству вояж на море, делает королевский ремонт – и лишается семьи… Не укладывались у него в голове эти причинно-следственные связи. Да и возникший так вовремя в его жизни профессор демонологии вызывал противоречивые чувства. Что-то было не так. Возможно, недоверие возникло в ожидании нового неведомого подвоха?

Денис не солгал насчет творческого застоя. Но «застоялся» он только в отношении романа «Дьявол в сердце ангела». «Олаф» писался вовсю. И с каждой написанной строкой Денис невольно обращался в мыслях к Мирославе. Как бы она отнеслась вот к этому повороту? К этой сцене? Что бы посоветовала по поводу ввода в сюжет третьестепенного героя, который на время становится фигурой столь значимой, что почти затмевает самого Олафа?.. И что бы она сказала, узнав, что этот герой – не что иное, как альтер эго героя, которое неожиданно воссоединяется со своей тенью в единое целое?..

Вишняков привык вести с женой воображаемые диалоги. Это единственное, что оставалось ему теперь. По привычке он иногда набирал ее номер. Шли гудки, но Мирослава не брала трубку. Как ни странно, этот процесс умиротворял. Словно эти гудки были живым существом, которое приникало щекой к трубке, молчало и ждало чего-то. Гудки – это значит, что она жива, телефон не выключила. А еще это значит, что есть надежда на встречу. Это просто… недоразумение. И временное. Все еще образуется.

«Мира, неужели ты в самом деле где-то там вышла замуж?.. Да если даже так… Даже если и так, я желаю тебе счастья. Совершенно искренне. Я просто потерялся без тебя. Словно лишился очень важной своей части. Мы с тобой всегда были единым целым, и моя половинка все еще стремится к тебе, несмотря ни на что, вопреки всему. Пусть у тебя там, где бы ты ни была, с кем бы ты ни была, все будет хорошо. И пусть наши дети будут здоровы».

Это походило на молитву. Не по канонам, но исходило из самого сердца. Молитва…

В одно прекрасное утро Вишняков совершенно неожиданно поехал в тот самый храм, около которого когда-то по дороге в клинику остановился трамвай, и они с Мирославой поставили свечку за ее здравие, а потом… Потом он обратился за помощью к дьяволу. Вспоминать об этом сейчас почему-то было страшно и стыдно. Кроме того, если бы Мирослава узнала, кому на самом деле обязана чудесным исцелением, она бы никогда Дениса не простила. Она была слишком чиста душой и принципиальна. Храм назывался Всех Скорбящих Радости, в честь иконы, и Денис еще тогда запомнил это название.

А этим утром его одолели непреодолимые сомнения – какая именно просьба помогла? «Друг» уверял, что именно он, а не Бог помог Мирославе… Тогда, находясь в смятении и панике, Денис поверил. И с тех пор духовная жизнь его по серпантину виток за витком спускалась все ниже. Пока не дошла до нуля. Писателю необходимо было с кем-нибудь посоветоваться или хотя бы поговорить. Он внезапно понял, что у него практически никого не осталось.

Историк, с которым он так сдружился? Денис опекал старика сам, от сострадания к его явной физической немощи. Но доверия к нему не испытывал. Родители? Они всегда были тихими, любящими, но посоветовать что-либо, кроме как одеться потеплее или следить за здоровьем, никогда не могли. Друзья? У него был только один друг, которому Денис мог открыть душу. И сам захлопнул ее перед Мишкой. Жена? Он растоптал ее доверие. Напугал. Предал. Оставил одну…

Денис поставил свечу перед распятием и долго стоял, опустив голову. Он не умел молиться, просто стоял и думал, как сильно запутался. Он вспоминал, как светло когда-то было ему с Мирославой. Дни их студенчества. Надежды. Даже годы, проведенные практически в нищете, казались ему лучшими годами жизни…

«Всех Скорбящих Радости». Скорби было предостаточно. А будет ли еще радость?..

Внезапно Вишняков пожелал: пусть радость будет у всех, кого он когда-либо уязвил тем или иным образом. Господи, он же не злой человек! Никогда сознательно не причинял кому-либо зла. Даже в помыслах. Все его горести от его же слабоволия. Прости мне, Господи, это слабоволие. Я сам постараюсь расхлебать эту кашу. А если каша окажется так горька, что ее невозможно будет проглотить… то все равно нужно как-то жить дальше. У него есть его профессия. И она позволяет ему обращаться к людям. Не один ведь Денис попал в такой переплет. Возможно, если он когда-то напишет такую книгу, они поймут, что надо делать? Он не понимает, а люди поймут. Невозможно жить и не совершать ошибок. Но есть ошибки, которые исправить невозможно. Если бы он тогда довел до конца то, что хотел… Петля, которую Вишняков хотел приладить к крюку для люстры… Ну и дураком же он был. Нахлестаться виски, расклеиться, как подросток, скорбя о собственной никчемной жизни, и оборвать эту жизнь, вместо того чтобы попытаться сделать ее достойной взрослого мужчины… какие бы там его ни обуревали эмоции. Мужчина под влиянием эмоций – что может быть глупее. И что может быть преступнее, чем лишение жизни? И кого-либо, и себя самого…

Необратимость наших поступков – вот что должно занимать помыслы человека. Всегда нужно делать что-либо, осознавая, что ты творишь. Жизнь ведь – это величайшая ценность. Загадка. Кто нам ее подарил, для чего? На разгадку этой тайны у людей уходят века, а он эту тысячелетнюю загадку чуть не смял и не выбросил за ненадобностью. Вот ведь молодец какой…

Ответ на вопрос порой кроется в самом вопросе. Вишняков неоднократно спрашивал в пустоту: «Что мне делать?» Но очевидный ответ пришел именно сейчас. Писатель стоял в храме перед распятием. Дениса никто сюда не тянул, он пришел сам. И чувствовал, как душа его очищается. Словно кто-то по весне начал отмывать замутившиеся зимой окна, и сквозь сияющие стекла проступил ясный и светлый мир. Расставаться с этим миром не хотелось ни в прямом, ни в переносном смысле.

Пусть решения его проблем не существует. Пусть не будет никакой помощи. Ему не надо помощи. И никаких благ. Ему нужно одно – прощение. Без прощения не бывает покоя. Пусть даже дьявол окажется настоящим чудовищем (краем глаза Денис видел икону святого Никиты Бесогона и понял, что имел в виду «друг»)… Пусть этот «друг» окажется чудовищем и раздерет его больную душу, низвергнув в ад, – лишь бы его простили все те, кому он причинил боль. Побитая некогда китаянка. Тесть с тещей. Родители. Мишка. Мира. Ванюша с Катенькой.

И Бог?

Уже почти собираясь уходить и повернувшись к двери, Вишняков вдруг зацепился взглядом за чье-то смутно знакомое лицо. Зеленовато-карие глаза… Какая странная внешность, умиротворяюще светлая… И вдруг Денис узнал ее. Это была та самая незнакомка, которая спасла его, оттащив с проезжей части.

– Здравствуйте, – негромко поздоровался он. – Вы меня узнаете?

Она улыбнулась:

– Удивительное совпадение. Я ведь сюда не часто захожу… Узнала. Надо же, где привелось встретиться. Давайте тогда уж и познакомимся на всякий случай? Меня зовут Мария.

Он осторожно пожал ее руку.

– Я Денис. Денис Вишняков. Я писатель…

Она вдруг тихонько засмеялась. Это было так неожиданно, но так заразительно, что он не смог не засмеяться вместе с ней.

– Мы сумасшедшие, – шепнула она. – Устроили в храме беспорядок… Это просто неприлично! Пойдемте скорее.

Они поспешно вышли, провожаемые неодобрительными взглядами пары старушек-богомолок.

– Утащила я вас, да? – прыснула она снова. – Простите, я не со зла. Помешала?

– Нет-нет, – поспешно заверил ее Денис. – Я уже уходил. Это я вам, наверное, помешал?

– Тоже нет, – отмахнулась она. – И смеюсь-то я вот почему – вы сказали, что писатель, а я в издательстве работала. Забавное совпадение.

Сердце Вишнякова тревожно стукнуло – ведь его знакомство с Маргаритой и впоследствии с сатаной тоже началось с такой вот… случайности.

– А в храм я зашла… – продолжала беспечно собеседница, – попросить Боженьку, чтобы у меня собеседование прошло нормально. Это, конечно, вы скажете, мелочно – отвлекать Бога от важных дел такой ерундой. Говорят, у Бога надо просить не деньги и вещи, а мудрость и мужество. Но мне кажется, у Него нет важных и неважных дел. Они для Него все важные. Потому что мы все для него важные. Он нас всех любит – плохих, хороших, ленивых и работящих, талантливых и не очень, глупеньких и очень умных, – нараспев закончила она.

Вишняков смотрел на нее удивленно, рассеянно улыбаясь.

– Знаете, – выговорил он с трудом, – я сейчас вам вещь такую скажу… вы только не обижайтесь. Я все время думал, что все, кто ходят в храм, – зануды.

Теперь удивленно посмотрела она:

– Нет, я не обиделась. А почему зануды?

– Просто, ну как бы вам объяснить-то, – замялся Вишняков. – Все их разговоры сводятся к одному – Господа славить. И вот стукаются и стукаются головой об пол, как будто дел других нет. А светские дела словно и не существуют, и даже вовсе порицаемы. И для меня разговоры о Боге стали… ну, я не знаю…

– …Розовыми соплями, – с веселой усмешкой понимающе подхватила она, и Вишняков снова вздрогнул, вспомнив разговор с женой и удивившись проницательности незнакомки. – Есть такое заблуждение. И есть люди, которые заблуждаются.

Мария легко подхватила его за руку, и они неторопливо пошли по улице, прогуливаясь.

– Это вам просто попались люди, которые своей дорогой выбрали служение Господу и, находясь в самом начале пути, относятся к этому чересчур серьезно, только и всего, – пожала она плечами. – Вы наверняка мало общались с пожилыми священниками. Чем дольше человек служит Богу, тем меньше в нем строгости и тем больше он проникается, пропитывается радостью.

– Радостью? – удивился Денис.

– Именно ею, – кивнула Мария. – Ведь общение с Богом – это не вериги, не власяница и не разбивание лба… Хотя чаще бывает наоборот. Общение с Богом… похоже на общение ребенка с любящим отцом. Когда видит его – бросается к нему и буквально повисает на нем. Вам же это знакомо?

Денис вспомнил, как когда-то, вернувшись с дачи, повис на нем Ванюшка. Как они искали синие и красные пятна в онкологической клинике…

– …И даже в самом мрачном месте Бог, как любящий отец, находит повод порадовать своих детей, – словно читая его мысли, продолжила Мария. – Христианство, православие – это не религия скорби и служения. Богу наше служение ни к чему, Он столь велик, что ни в чем не нуждается. Это все для нас. Наши иконы – это детские рисунки, подаренные Отцу на день рождения. Наши молитвы – это просто просьбы детей обратить на них внимание (как будто мы хоть на минуту можем забыть о своих детях!). Вы ведь знаете, как начинается главная христианская молитва?

– Отче наш, – машинально ответил Денис.

– Отче, – повторила Мария. – Он прежде всего наш Отец. Не господин, не владыка, хотя мы Его и так называем – из любви к Нему. Он наш Отец.

– Так вот просто? – ошалело переспросил Денис, поражаясь очевидности ее слов.

– Так вот просто, – снова засмеялась она. – Мы для Бога что дети малые. Хороший отец любит всех детей – и шелковых-послушных, и шкодливых, и тугодумов, и трусоватых, и плакс… Для него «плохих» просто нет, он мудрый и сильный. А среди людей есть, конечно, и родители, совершенно не любящие своих детей, что ужасно. И среди воспитателей найдутся такие, что к детям более чем равнодушны, что еще хуже, на мой взгляд… Потому мы, христиане, счастливы. Нам не надо искать счастье, гоняться за ним. Оно всегда внутри нас, мы счастливы даже в самых стесненных обстоятельствах…

«Как Мира была счастлива в нашей скромной квартирке с минимумом средств», – понял Вишняков.

– …Потому что мы знаем, что нас любят, – продолжила Мария. – Любят даже тогда, когда мы плохие. Когда делаем ужасные вещи.

– А разве это правильно? – удивился Денис, вспомнив тех четверых, которые избивали в камере несчастного санитара. – Разве правильно любить преступников? Тех, кто творит зло…

– А если вы сами творите зло, вы хотите, чтобы вас любили? – спросила Мария. – Богу очень грустно видеть нас такими, какие мы есть. Он даже на Крест взошел, чтобы мы хоть немного изменились. Он не просто готов умереть за нас, Он уже это сделал. Сделал больше, чем любой другой Отец. И, конечно, Он нас прощает.

– Но ведь Бог карает грешников… – озадаченно сказал Денис.

– Нет, – улыбнулась Мария. – Не карает. Грешник сам себя карает, отвергая Его помощь. Как правило, из гордыни: дескать, сам справлюсь. Или «я недостоин Твоей помощи». Конечно, не достоин, но ведь помогают не тем, кто достоин, а тем, кому надо помочь.

– Бог не карает… – Денис вспомнил, как уехала Мира. Он ведь мог броситься вдогонку – что же его остановило? Почему он ни разу не попытался приехать к жене? Почему не попытался помириться – не по телефону, лично, глядя в глаза?

Может, и с Богом так же? Он вспомнил, как заказывал тогда молебен. «Неплохо бы на службу прийти, – сказала ему вслед старушка, – когда ваш молебен читать будут». Но ему оказалось не до этого. Имелись дела поважнее.

Поважнее, чем спасение Миры?

– Единственное наказание – это разлука с Богом, – тихо сказала Мария. – Но это не Бог нам дает, мы сами его выбираем. Сами нисходим в ад. И неважно, что вокруг все благополучно. Ад у нас в душе, и от него не сбежать. Душа – она такая, в ней или ад, или рай.

Вишняков смотрел на Марию во все глаза. В нескольких простых и даже детских словах она обрисовала ему всю суть веры в Бога. И так напомнила ему Мирославу, что у писателя защемило сердце.

– Да что вы на меня так смотрите, словно я чудо-юдо, – снова заразительно засмеялась Мария. – Сейчас вы еще подумаете, что я дурочка какая-то и вообще неприлично себя веду. Слишком общительная. Смеюсь все время как ненормальная.

– Э… да нет, наоборот, – засмеялся и Денис. – Всем бы такими ненормальными быть. С вами легко очень. И даже о храме я сейчас не думаю как о чем-то тягостном… Вы так все хорошо мне объяснили.

– Ну, не все так просто на самом деле, – посерьезнела она. – Есть ведь люди, для которых мои хихоньки просто оскорбительны. Для тех, кто к Богу действительно за спасением пришел, для которых другой выбор смертелен, так их по жизни припекло… Знаете, как тяжело делать эти шаги, зная, сколько и чего ты сотворил? Бог милосерден, но есть другой Судья, и Судья этот очень взыскательный.

– Дьявол, что ли? – прищурился Денис. Мария отрицательно покачала головой:

– Мы сами, наша совесть. Себя-то не обманешь, свою вину всегда знаешь. Вот и приходят такие несчастные в храм, а сами провалиться сквозь землю готовы. Что ж их занудами-то считать, им надо посочувствовать, тихо, про себя, по-доброму, чтобы не обидеть… Согласна, что общаться с ними тяжко. Это потому, что им самим непросто. Сердце за них болит. А то, что они туда, где им самим легче, других волоком тянут, так это не вина их, а беда. Больны они, а разве на больных обижаются? Им ведь просто помогать надо, лечить, любить.

И снова у Дениса по телу пробежали мурашки. Неужели все так действительно просто и легко? Нет, в этом есть какая-то загадка!

– Предлагаю посидеть в кафешке, – совершенно просто объявила Мария. – Если у вас, конечно время есть. А то примете мое предложение за нахальный отрыв от вашего писательского труда!

– Да какое там, – отмахнулся Денис. – Я давно в кафе не был, а писательский труд… от любого труда должен быть отдых.

– И то верно, – согласилась Мария.

Кафе было светлым, милым и простым, как и сама Мария, и называлось без затей – «Вкусняшка».

– Вот ведь, – поразился Вишняков, – вроде и живу не очень далеко, а не видел это кафе ни разу…

– Да кафе-то сейчас прямо как грибов в лесу! – снова рассмеялась Мария. – То вырастут вдруг откуда ни возьмись, а то глядишь, было – и срезали… А «Вкусняшка» вполне себе милое заведение. Ну, что будем пить?

– А разве здесь наливают? – снова опешил Денис. – Если что, то я виски, пожалуй.

Мария расхохоталась в голос.

– Извините, – махнула она рукой. – И не обижайтесь, я часто глотаю смешинку… Какие у вас ассоциации интересные со словом «пить»! Чуть что, сразу виски. Вы алкоголик, что ли?.. Ой, опять извините! Тут просто морсы очень вкусные, они их сами делают…

Совсем юная официантка, волосы которой были заплетены в забавные разноцветные косички – не дреды, аккуратненькие такие, принесла им меню и поздоровалась с Марией, как с доброй знакомой. Они пощебетали несколько секунд о том, что лучше попробовать сегодня и что кому вкуснее. Мария выбрала вишневый морс со льдом и вишневый же штрудель. Денис, чуть поколебавшись, заказал то же самое. Ему было приятно приобщиться к миру Марии, точнее, к ее внутреннему свету, хотя бы за счет совместного поедания вкусняшек. Это было странное чувство, к которому не примешивалось ничего противоречащего социальным приличиям, если можно так выразиться. Ну, то есть так бы выразился какой-нибудь помешанный на законе канцелярист. А обычный человек с поэтическими наклонностями выразился бы так: «Мне светло в обществе этого человека».

Голова Вишнякова шла кругом. Ему казалось, что глыба, лежащая на его плечах и состоящая из отчаяния, горя, тоски, вины, тает, как грязный лед под весенними лучами. А весна – это она, Мария. Просто стихийное явление. Как весенний ручеек, она подхватила Дениса-соломинку, нет, бумажный кораблик, и повлекла за собой в дальние неизведанные страны. И страны эти оказались солнечными и радостными, потому что ручеек был звонкий и такой настоящий. Таким настоящим Денис помнил себя только в детстве и юности. В студенчестве. Мария возвращала ему ту радость и легкость, каких он так давно не чувствовал!

Он залюбовался. Он совершенно не помнил ее лица. Только смутно – что оно какое-то светлое, лучащееся. И вот теперь разглядел во всех подробностях. Глаза зеленовато-карие, волосы русые, забраны в простой хвост, несколько чуть волнистых прядей выбились из-под платка. Что на ней было тогда, зимой, когда она вытащила его из-под колес? Нет, не вспомнить. Платок на ней был еще в храме, и там на всех женщинах платки. В его представлении как-то всегда связывались – женщина, храм, платок. Денису это напоминало униформу. А сейчас он присмотрелся – нет, совсем не униформа. Одри Хепберн тоже ведь носила платок… Да! Мария чем-то напомнила ему, нет, не Одри Хепберн, но какую-то винтажную актрису не то шестидесятых, не то семидесятых. Такая же… неземная. Глазищи. Задорный носик. Губы, всегда готовые улыбнуться. Такая… женщина-ребенок. Которая и в пятьдесят будет женщиной-ребенком. Не инфантильной куклой, нет, просто неземным, светлым созданием. Светоносным. Такими людьми любуешься, как звездным небом или облаками летним днем, как покрытым цветами лугом или веселыми переливами лесной речушки. Как дивной птичкой с радужным опереньем или пушистой белочкой в парке…

– Вами хочется любоваться, как произведением искусства, – невольно вырвалось у Дениса.

– Спасибо, – без тени кокетства отозвалась она. – Вы говорите как художник, а не как писатель… А вот я как раз художник. И вас бы, кстати, нарисовала с удовольствием. У вас лицо очень интересное, правда. А что вы пишете?

– А я пишу фэнтези, – Денису было чуть-чуть обидно, что человек, работающий в издательстве, может его не знать. Впрочем, не Стивен Кинг же он, чтобы его все читали и на улице узнавали… – Про Олафа-варвара.

– Ой, а ведь что-то такое я слышала, – радостно подхватила Мария. – Вы извините, пожалуйста, я знаю, как авторы щепетильны по поводу своих работ. Я не читала про Олафа, хотя правда-правда слышала о вас. Так вот вы какой, оказывается!

– Какой? – невольно улыбнулся Вишняков.

– Хороший, – просто ответила она. – И тема у вас хорошая, наверняка приключения, да?

– Именно приключения, – подхватил Денис, мельком подумав, что все его перипетии никак не изменили характера Олафа. Сейчас это почему-то обрадовало писателя. Олаф, наверно, оставался все это время последним его другом. – Я сам подростком очень любил читать такое… Историческими лубками кто-то когда-то назвал. Удивительно верно! Дюма был мастером исторических лубков. Я, конечно, себя с ним не равняю, сейчас таких, как я, писак пруд пруди… Это не самоуничижение, это просто так и есть. Просто писать надо о том, что чувствуешь хорошо, то, к чему душа лежит. А в душе-то я совсем пацан, оказывается!

– Вы так это говорите, словно извиняетесь, – заметила Мария. – Знаете, как это ценно – сохранить в себе такую детскость? Я сейчас не про инфантилизм говорю, и а именно про детскость восприятия. Это не одно и то же совсем. Дети, они ведь как мир воспринимают? Чисто, радостно, незамутненно. Без всяких социальных наслоений, без всего наносного, что придумали взрослые, кажется, лишь для того, чтобы усложнить жизнь себе и окружающим. И добро, и зло воспринимают прямолинейно и любят открыто, не пряча чувств, не вуалируя их под что-то еще. Это правильно, мне кажется.

– А взросление, значит, неправильно? – резюмировал Денис.

– Иногда я сомневаюсь, что оно вообще существует, это взросление, – сказала Мария, чуть поджав губы – довольно комично. – Взрослые… Они как магниты, на которых налипло нужное и ненужное. Мы называем это жизненным опытом, но пользоваться им не умеем, как магнитик не может использовать то, что к нему притянулось.

– Именно, – подхватил Денис, чувствуя, что Мария говорит сейчас именно про него и его ситуацию. Он нахватал так много ненужного, а отсеивать не умел, потому что просто не понимал отчетливо, что нужно, а что нет. Оказывается, это очень трудно понять… И не в возрасте тут дело…

– Точно, не в возрасте, – согласилась Мария, и Денис поразился:

– Я что, вслух это сейчас сказал?! – изумился Денис. Он так привык быть «прозрачным» для «друга», что, кажется, начал проговаривать вслух свои мысли.

Мария улыбнулась, не ответив.

– Ой, – попытался объяснить Денис. – Я, знаете, стал замечать за собой, что как ненормальный говорю вслух то, о чем думаю… То есть неосознанно говорю, понимаете? Это вас не шокирует?

Ему очень не хотелось, чтобы Мария сочла его психом. Психов боятся, от них стараются держаться подальше. А Денису не хотелось, чтобы Мария держалась от него подальше.

У него не было к ней сексуального влечения; умом он понимал, что Мария привлекательна, даже более чем – но в роли любовницы не видел ее совершенно. Ее можно было представить кем угодно – сестрой, матерью, только не невестой. Его влекло к Марии что-то другое. Словно от нее, как от ультрафиолетовой лампы, исходило тепло, которое согревало скованную льдом душу Дениса.

Душу… или сердце? Может, он получил в сердце осколок волшебного зеркала дьявола (Денис знал, что в первых версиях «Снежной королевы» зеркало принадлежало именно этому, хорошо ему знакомому персонажу), а теперь этот осколок готов растаять и вытечь слезами.

– Эй, ну и чего вы так расстроились? – улыбнулась она. – Даже глаза заблестели, словно вот-вот заплачете. Никакой вы не ненормальный. Наоборот… просто вы много думающий. Знаете выражение: «Много мудрости суть много печали»?

– Екклезиаст, – кивнул Денис. Последнее время выдержками из этой книги его закормили по самое не могу.

– Екклезиаст, – подтвердила Мария. – Это псевдоним царя Соломона. Очень депрессивная книга, но и света в ней немало. Царь написал ее после того, как его возлюбленную Суламифь убили завистники. А до этого написал Песнь Песней – тоже для нее, но еще живой. Почему в мудрости печаль? Потому что мысли часто заводят нас на неверный путь. Это не значит, что не надо думать, наоборот. Просто не надо «вариться в собственном соку» своей мудрости. Надо сделать лицо проще, голос тише, движения медленнее – и душа сама по себе успокоится. А если чувствуешь, что путь, по которому идешь, начинает скользить под ногами, если по сторонам сгущаются тревожные тени, а потолок опускается все ниже, – не грех и помощи попросить…

– У кого? – спросил Денис.

– У того, кто ближе, – ответила Мария. – У родителей, семьи, друзей, у Бога…

«Сейчас будет затаскивать в храм», – напрягся Денис.

– И всегда помнить добро, которое сделали тебе, – закончила Мария. – А сделанное тобой забывать. Вот и будет в душе покой.

«Странно, – подумал Денис, – о необходимости ходить в церковь не сказала. Ну, может, еще скажет?» Он подсознательно все ждал проповеди, но Мария беспечно смотрела в окно и никуда его затаскивать не собиралась, по-видимому, просто пила морс. Денис расслабился.

– А что вы рисуете? – полюбопытствовал он наконец.

– А я рисую как раз для детей, – улыбнулась она. – Для них очень приятно рисовать, они так открыто показывают радость и удовольствие! Да и потом, детские впечатления от увиденных в книжках картинок помнятся потом всю жизнь. Например, Сутеев – знаете такого?

– Кто же его не знает, – подхватил Денис, улыбаясь. – Я в детстве мультики его очень любил. А потом, когда в институте учился уже, узнал, что он и сценарист, и мультипликатор, и иллюстратор… Это сверх программы, я тогда столько всего прочел-посмотрел, как только времени на все хватало. Словно впереди целая вечность.

– А впереди и правда целая вечность, – на этот раз без тени улыбки произнесла Мария.

– Вы всерьез так думаете? – спросил Денис, по позвоночнику которого снова промчался легкий ветерок, но этот раз не тревожно, а… предвкушающе. Словно приоткрылась дверца в неизведанный мир и появилась надежда в этот мир попасть.

– Я это знаю, – кивнула художница. – Логика простая и в чем-то даже детская, но опять-таки не инфантильная. Мы же не знаем, когда умрем, да? Значит, пока мы живы и чего-то хотим и делаем, значит, впереди вечность. Правда, свой «вечный» ресурс тоже надо с умом использовать.

– Да откуда же вы такая мудрая-то! – снова с удовольствием рассмеялся писатель.

– Откуда и все, – развела она руками.

– Я не так выразился, – сказал Денис. – Ну, то есть так, но спросить хотел о другом… Так, совсем запутался! Вы сказали, что когда-то работали в издательстве. Художником, да? А в каком?

– Было такое небольшое детское издательство «Слоненок», – пояснила Мария. – А теперь оно тихо прогорело, к сожалению. Они же сейчас, как те же кафешки, то появляются, то прогорают, а мы между ними шмыг да шмыг… Ну вот. Помните, я вам сказала, что в храм пришла попросить, чтобы собеседование хорошо прошло. Так вот, послезавтра я в другое издательство иду, «Аэгну»…

– Что? – не сдержался Денис. – Шутите?

– Почему шучу-то? – удивилась художница. – Что название такое? Забавное название, как остров в Эстонии. Может, эстонцы хозяева?

– Не эстонцы, – машинально сказал Денис. – Учредителю просто слово понравилось, похоже на название какого-то греческого курорта.

– Откуда вы знаете? – удивленно спросила Мария.

– Просто я сам как раз издаюсь в «Аэгне»! – довольно улыбаясь, сообщил Денис.

После секундной паузы они дружно рассмеялись. Денис даже не понял, что такого смешного в том, что он сказал. Да и плевать, но ему было по-настоящему весело. И очень легко…

– Нет, за это определенно нужно выпить! – воскликнул Вишняков, салютуя уже опустошенным стаканом. – Мою фамилию мы, можно сказать, «обмыли» вишневым морсом… Что там у нас еще в меню?

И они заказали кофе, мороженое и еще по чизкейку.

– Пропадай моя неземная фигура, – легко вздохнула Мария. – Сейчас я покажусь вам занудой, но… Вы знаете ведь, пути Господни неисповедимы, и не зря мы с вами встретились именно сегодня и именно здесь.

– Случайностей не бывает! – назидательно поднял палец Денис. – Я это давно понял.

На миг промелькнуло воспоминание, какой ценой далось ему это понимание… Промелькнуло – и тут же растаяло, словно пугающий силуэт в темном коридоре, на поверку оказавшийся висящим на уголке двери полотенцем.

– Это да, – кивнула художница, не заметив эту быстро ушедшую перемену настроения писателя. – Тогда, наверное, неслучайно и то, что на одной из книжных ярмарок, давненько уже, познакомилась с Варенцовой. Это неудивительно, одна индустрия же, все мы в ней варимся и знакомимся случайно-неслучайно. Так вот, несколько дней назад она мне позвонила. Я хоть и детский художник, но у меня и другие работы есть, я их Варенцовой показывала в свое время, и она, видимо, запомнила стиль. То есть он ей понравился. Дальше совсем просто. Ей зарубежные знакомые предложили написать подростковый роман, а лучше серию о приключениях группы ребят, закинутых в прошлое, в Скандинавию. Спонсором выступает крупная фирма, занимающаяся товарами для фитнеса. В связи с этим намечаются поездки, выступления, презентации…

– С ума сойти, Варенцова что-то об этом говорила недавно, но я не то чтобы мимо ушей пропустил, а просто не ко времени была эта информация, – вставил Денис.

– Ну и вот, – заключила Мария. – Она меня пригласила эту серию проиллюстрировать.

– Чистой воды везение, – засмеялся Денис. – Мы с моим варваром словно в догонялки играем. То я его догоняю, то он меня… И сейчас он догнал меня в храме! Может, это ответ на все мои вопросы?..

Настроение Вишнякова поднялось в гору.

Они чокнулись чашечками кофе, отмечая будущую совместную работу, поболтали еще, обменялись координатами, а потом разошлись по своим делам…

Вишняков вернулся в опустевшее семейное гнездо и особенно остро ощутил свое одиночество. После сегодняшней встречи с художницей это одиночество перестало быть волком, выгрызающим внутренности. Нет, сердечная рана не могла зарасти так быстро, она вообще не могла зарасти, но о суициде Денис уже не помышлял. Все его помыслы были направлены на то, чтобы помириться с семьей.

Но это оказалось не так просто. Он уже давно пытался, пользуясь разными каналами, навести справки о таинственном женихе Мирославы, но натыкался на глухую стену. Сама Мирослава и ее родители не брали трубку. Почему он не приезжал?

Хороший вопрос. Он боялся. В неведении всегда есть две стороны – тревожащая и успокаивающая. Вишняков успокаивал себя самообманом. В его мыслях Мирослава была его Мирославой. Он боялся, что на звонок в дверь ему откроет другой мужчина. Денис мог бы с порога убить соперника, даже не поняв, что делает, на чистом адреналине. Ну, или просто ударить. Потому что, поехав, нахлестался бы для храбрости до беспамятства и уж тогда бы точно ударил…

Денис скривился, словно поглядев в невидимое зеркало. Какое там убить. Смелым Денис был только в собственном воображении. Как его столько лет терпела Мирослава? Он же… тряпка! «Соберись, тряпка…» Он даже Мишке не звонил, чтобы попросить прощения.

Через несколько дней он собрался и позвонил… Марии. Оказалось, что Мария и Валентиныч уже хотели звонить ему, Денису, – проект с Варенцовой был запущен. Они вчетвером собрались у Валентиныча в кабинете и до тонкостей все обговорили. Шеф достал коньячок, но… пили только сам хозяин кабинета и Варенцова. Денис сослался на то, что он «в завязке», а у Марии была аллергия на алкоголь.

– Могу посоветовать хорошего аллерголога, – сглаживая ситуацию («прима» Варенцова была явно недовольна), пошутил главред.

Потом Денис с Марией отправились «догуливать» в полюбившуюся ему «Вкусняшку». «Хорошо бы когда-нибудь привести сюда Мирославу с детишками», – думал Вишняков…

Мария оказалась удивительно приятной собеседницей и настоящим другом. Они перешли на «ты» и, несмотря на то, что засиживались в издательстве допоздна, обсуждая эскизы, ни у кого из них не возникла тяга «углубить отношения». Это было для Дениса настоящим спасением.

Позже, когда они снова разговорились «за жизнь», Вишнякова потянуло поплакаться в жилетку. Он выложил Марии все, что касалось его отношений с семьей. Само собой, Денис не стал рассказывать о своих похождениях налево и мистической стороне своей жизни, ограничился покаянием в пьянстве и нерешительности.

– Думаешь, что ты единственный на весь свет вот такой нерешительный мужчина? – вздохнула Мария. – Да полно тебе. Если честно, твоя проблема не оригинальна, современные мужчины вообще храбростью на любовном фронте не отличаются… да-да. Нечего так на меня смотреть обиженно. А те, что напоминают поручика Ржевского, больше от страха гусарят. Мне вот как раз больше по душе те, кто сплеча не рубит.

– Вот ведь, – смущенно сказал Денис, – я думал, ты мне сейчас что-то строго выговоришь.

– Я не из тех, кто любит поковыряться в чужих ранах, – пояснила художница. – Даже с благими намерениями. Я не хирург, я терапевт.

– И что же вы мне посоветуете, очаровательный терапевт? – спросил Денис.

– Знаешь, ты не торопись, ведь ломать – не строить, – серьезно произнесла Мария. – Но и не сдавайся ни в коем случае. Вообще, ты, как ни странно, все правильно делаешь. Ты о ней думаешь, твое намерение жену вернуть от тебя не уходит, пусть ты на первый взгляд на месте шагаешь.

– А если пока я «шагаю на месте», Мира и в самом деле выйдет замуж? – глядя в сторону, спросил Денис.

– Замуж? – засмеялась Мария. – Насколько я знаю, в России двоемужество пока не разрешали. Ты ведь с ней не в разводе?

– Нет, – наморщил лоб Денис. А ведь и правда, как же она выйдет замуж, не разводясь с ним? – Ладно, пусть не замуж, но отношения-то она вполне могла завести.

– Не думаю, – покачала головой Мария. – Не все так просто. Ты ведь знаешь свою жену? И наверняка чувствуешь, что уж кто-кто, а она бы так не сделала. Кроме того, кто тебе сказал про эту свадьбу? Она сама?

– Нет, теща, – признался Вишняков.

– Ну вот, – кивнула Мария. – Тебе ли не знать, как иногда мамы, опекая дочек и желая им «только добра», ломают семьи… Тихо-тихо, ты куда вскочил, с тещей драться? Не торопись. Подумай: насколько я знаю, твоя Мирослава не внушаемая дурочка, она, судя по всему, крепкий орешек, с ясной головой и вполне решительным характером. Не верю я, что она могла пойти на поводу у мамы.

– Ты меня утешаешь? – подозрительно спросил Денис.

– Если ты в смысле того, что я увожу разговор в сторону, лишь бы как-то приободрить тебя, то нет, – возразила Мария. – Я просто пытаюсь мыслить логически. А логика говорит о том, что не все так мрачно, как тебе сейчас кажется. Конечно, ты дров наломал, не без этого. А Мирослава твоя, похоже, предпочтет… ну, не в монастырь, конечно, уйти, а просто уйти в себя, в заботу о детях, в какое-нибудь дело, это может быть, но замуж? Извини, не верю.

Денис облегченно выдохнул. Мария произнесла то, на что он просто надеялся. В конце концов, Вишняков действительно знал характер Мирославы. Как для всякого мужчины, ему была невыносима мысль о появлении соперника, но в глубине души он тоже не верил в такой исход.

– В конце концов, – подытожила Мария, – пока никакой свадьбы точно не состоялось, значит, трагедии нет, и все это вымыслы, домыслы, сказки и опасения. И на самом деле нет ничего, что невозможно было бы вернуть, имелось бы желание.

– Ты думаешь? – с надеждой спросил Денис. Слова Марии казались бальзамом для истерзанной души… На мгновение Денис услышал ехидный голос «друга»: «И кто ж ее тебе истерзал, я, что ли?» – но отмахнулся от галлюцинации. – Я просто как подросток какой-то – закомплексованный и неуверенный в себе.

– В чем-то я тебе даже завидую, – неожиданно сказала Мария с тоской. – У тебя такой незамутненный взгляд на вещи, что просто вся жизнь впереди! Поэтому и не тушуйся. Вероятно, это покажется тебе банальностью, но вера, надежда и любовь – только это может спасти мир, и попытка не пытка…

Но Денис просто-напросто боялся растравлять старую рану. У него уже не оставалось сил на эти «попытки-пытки», ему было спокойнее в состоянии устоявшегося одиночества. Вероятно, прав «друг с той стороны», и ему просто нравились страдания русского интеллигента…

Состоялось подписание контракта. Правда, имя Дениса в этом проекте не стояло на обложке (взыграло самолюбие Варенцовой), но гонорары за его соавторство намечались приличные. Вчерне уже был набросан и план первого романа серии, но… действительно, неисповедимы пути Господни.

– Денис, – раздался как-то утром в трубке голос Марии, и тон его не предвещал ничего хорошего. – Кажется, у нас проблемы.

– Что случилось? – обеспокоился Вишняков.

– Приезжай в издательство, есть что обсудить, – ответила Мария.

После такого безобидного на первый взгляд предложения Денис всполошился еще больше и примчался буквально галопом.

Обнаружилось следующее. Неожиданно обострилась давняя болезнь Варенцовой. Слухи о ней просачивались в интернет, это было что-то аутоимунное и нестабильное. И в данный момент Варенцова находилась в таком состоянии, что контракт… пришлось разорвать. Это и в реалиях нашей страны явление не особо приятное, но с зарубежными партнерами оказалось гораздо хуже, потому что в проект были вложены серьезные деньги.

– И я не уверен… Отнюдь не уверен, что ее болезнь – это действительно болезнь! – в сердцах шваркнул об стол шеф тяжелую бронзовую пепельницу.

– А что? – простодушно поинтересовался Вишняков и схлопотал тяжелый взгляд начальства:

– Понты, интриги и выпендреж! – грубо и прямо отрезал главред. – Что я, варенцовских методов не знаю?! Объявила юристам форс-мажор, обстоятельства непреодолимой силы, и слилась! А нам так не сделать, у нас одно с другим связано… Да что я вам тут объясняю! А эта дамочка… та еще штучка! Была никем, а как стала всем, ведет себя как последняя…

– Тише-тише, Валентин Валентинович, – мило урезонила Мария. – Я ведь как-никак тоже дама. А вы меня пугаете своим убийственным темпераментом.

Шеф присмирел, но только до поры. То есть пока Вишняков снова не вывел его из себя новым своим предложением:

– Валентин Валентинович, а что, если этот сериал про приключения подростков я начну писать сам?

– Ох, Вишняков ты, Вишняков, со своей наивностью! – в сердцах воскликнул шеф, и в горле у него что-то хрипнуло. – Зарубежные партнеры, милый мой, настроены, увы, на писательницу, которая у них знаменита, и не захотят видеть в качестве автора никому не известную фамилию. Ты раскручен только в пределах России, а рекламная кампания слишком дорога для продвижения незнакомого имени за рубежом! Тем более что пиар был проплачен в расчете именно на имя Варенцовой… Твое горюшко, как ни обидно, просто частный случай. Это, дорогой мой, катастрофа для всего издательства, неужели трудно сообразить?! У меня там юристы как в муравейнике, в который палку сунули… А ты знаешь, как мне пришлось им гонорар за работу взвинтить?! Когда задницу спасаешь, еще и не то сделаешь, а как?! Откуда? От верблюда?!

Он вскочил, отшвырнув стул, и заходил по кабинету зигзагами. Мария расстроенно устроилась на подоконнике, аки Аленушка Васнецова на камне, хоть картину пиши…

Да, это был настоящий форс-мажор, при котором издательство терпело столь колоссальные убытки, что ему, увы, нужно было готовиться объявить о своем банкротстве.

– Неужели все так серьезно? – пробормотал Денис.

– Более чем, – отрезал главред, продолжая наматывать километры по кабинету.

Мария тихонько соскользнула с подоконника.

– Ну, думаю, пока я вам не нужна, – сказала она. – Буду рада помочь, если что. Звоните.

И выскользнула за дверь. Это было неожиданно, но вполне разумно со стороны художницы. А что она еще могла сделать в сложившейся ситуации? Сидеть и охать? Какой в этом смысл…

Дальнейшее покатилось снежным комом. Черт, как говорится, дернул Дениса заикнуться о давнем обещании шефа издать «Дьявола в сердце ангела».

– Вдруг этот роман позволит поправить дела издательства, – начал Вишняков, и это явилось катализатором дельнейшей сцены.

Шеф просто озверел:

– Вот до этого ли сейчас, а?! Достал ты меня с дьяволом своим! Если помнишь, я всегда шел тебе навстречу и не жалел сил и средств, чтобы раскрутить твое имя на всю страну. Между прочим, никто из авторов не получает здесь таких гонораров, как у тебя!

– Да вы себе даже не представляете, через что я прошел, создавая этот роман! – вспылил, в свою очередь, Денис. – Я потерял все: семью, дружбу… Вы хоть раз стояли с петлей в руках, готовый послать весь мир к чертям?

– Нет, дорогой мой, никогда! – отрезал Валентин Валентинович. – Я слишком люблю эту жизнь, привык верить в лучшее и бороться с трудностями, а не пасовать перед ними.

– Ну и гори оно синим пламенем, издательство ваше! – бросил Денис и, выходя из кабинета главного редактора, громко хлопнул дверью.

…А в утренних новостях передали немыслимое.

– С вами Елена Мосягина, отдел происшествий, – ворвался в сонное утро Дениса странно бодрый голос, стоило ему включить новостной канал. – Главное событие на сегодняшнее утро – пожар в здании издательства «Аэгна»…

– Что?!

Сон Вишнякова сняло как рукой, и он сделал звук погромче.

– Наш корреспондент Виталий Барабанов выехал на место происшествия, и вот что он рассказывает!

Камера взяла крупный план щуплого перепуганного юноши в очках, позади которого суетились пожарные, волоча за собой длинные брезентовые рукава.

– Ликвидация очагов возгорания, – бубнил корреспондент, – произведена была в кратчайшие сроки. Причины пожара пока выясняются…

Камера наехала на окна издательства, из которых валил густой черный дым, затем взяла несколько общих планов – толпящиеся зеваки, пожарные и полицейские машины, «Скорая помощь».

– По мнению классика, «рукописи не горят», – деловито продолжала телеведущая, и камера вновь перебралась в студию, – однако, увы, печатная продукция горит, и довольно быстро. Ситуация на данный момент такова – обстановка стабилизирована, пожар потушен, жертв нет. Но сгорела не только «Аэгна», но и все выпущенные тиражи и то, что хранилось на складе издательства.

Вишняков присвистнул.

– Дым над крышами склада все еще виден, но опасности ситуация уже не представляет, – продолжала Елена Мосягина. – Разве что в финансовом плане. Вероятно, остатки тиражей ранее выпущенных «Аэгной» книг сохранились на других складах, но они вряд ли покроют расходы, и…

Вишняков выключил телевизор.

– М-да, – пробормотал писатель. – После этого Валентинычу придется таки бороться с трудностями и верить в лучшее…

Денис устало посмотрел в зеркало. По традиции в последнее время «друг с той стороны» появлялся именно оттуда. А с пожаром-то дело нечисто… или, может, точнее сказать, «дело нечистого»?

– Появись, – негромко позвал он.

«Друг», конечно, не замедлил. Элегантный, в галстуке-бабочке, смокинге, белоснежной рубашке и брюках со стрелками, о которые можно порезаться.

– В Венской опере дают «Аиду», – пояснил он. – Я услышал твой зов и не мог не явиться… Как Каменный гость – «Я на зов явился!». А что случилось?

– Роль угодливого слуги тебе не идет, – хмуро ответил Денис. – Пожар в типографии твоя работа?

– Как тебе сказать… – уклончиво начал дьявол. – Спичкой я, конечно, не чиркал, но ведь всему голова – намерение, так что можно сказать, что работа эта скорее твоя… Но не скрою, кое-какие процессы и средства и я запустил. Но зачем я тебе всю механику буду рассказывать, кухню свою раскрывать. А ты чем-то недоволен?

– Могли пострадать люди, – сухо сказал Вишняков.

– Ты сам-то в это веришь? – скривился дьявол. – Зачем мне человеческие жертвы, я ж не изверг какой. И это не пародия на «черную мессу»… Так что как аргумент не засчитывается. Далее?

– Я лишился работы, – подытожил Денис.

– Уже ближе к истине, – благожелательно кивнул сатана. – Люблю, когда не юлят и не лукавят. Конечно, неприятно лишиться работы, кто спорит… Ты ипотеку, случайно, не брал?..

– Не смешно! – отрезал писатель. – И раз ты это все устроил, то получается, что работы я лишился по твоей вине, уж извини. А ведь ты обещал мне помогать!

– Вот те раз, – развел руками гостюшка. – Между прочим, не я произнес эти сакральные слова про «гори синим огнем»… знаю, знаю, «это такой оборот речи»…

Он сложил руки на груди, картинно привалился к стене напротив:

– Так чего ж тебе не работалось-то, а?! У тебя же все путем было. Ну, вот просто все, о чем можно мечтать. Я даже сердит, право слово! Жена ему не такая, не понимает его тонкую организацию, да и шум от детей мешает, ладушки, жена ушла. И тут же: ой, как без жены плохо, у меня депрессия, пойду заложу за воротник. Хочу помочь, вернуть жену, почти получается – опять не то. Видите ли, я ею манипулирую. А как, по-твоему, такие дела делаются? Ну, ладно, спишем на то, что вы, люди, создания нервные, переменчивые, склонные к маете. Допустим. Но ты же писатель! И мы вроде бы даже поладили. И нашли общий язык и общее дело, и с романом пошло на лад, и вот даже историк литературы, нафталиновый этот старичок появился… и опять ты на попятную. Мало того, ты, как я знаю, вообще к врагу моему переметнулся… А за что? Ну вот что я тебе плохого сделал?! Я чувствую себя в роли беременной барышни, которую кавалер мурыжит обещаниями жениться! И у меня та-а-ак разыгралось мое беременное воображение! Не иначе как «Аида» на меня так подействовала… Держи-и-ись!

Внезапно грянула музыка, и Вишняков, к ужасу своему, оказался в бальной зале, окруженный мужчинами в смокингах и дамами в пышных юбках и с не менее пышными прическами. Он и сам был одет в смокинг и даже обнимал какую-то наряженную в шелка прелестную диву, чей стан подозрительно круглился. Они кружились в вальсе, и дива что-то шептала ему на ухо.

– Ты жестоко бросил меня, – услышал он. – Разве так поступает благородное сердце? А что скажет мой батюшка? Мне даже и подумать об этом страшно… Сейчас он в длительном отъезде, но когда вернется… А духовник мой и так прочит мне геенну огненную… Ах, это так неприятно!

Вишняков присмотрелся к своей спутнице и обомлел. Это была Маргарита!

– Шучу-шучу, – хохотала она. – Но, согласись, слился ты, милый, оставив меня одинокой, рыдающей в подушку. Что тебя тревожит? Твое прошлое? Я могу избавить тебя от этих воспоминаний, иногда я этим занимаюсь, так сказать, небольшая подработка…

– Нет! – воскликнул Денис, не на шутку испугавшись. Лишиться воспоминаний? Что за черт? Что у него есть, кроме этих, подчас мучительных, воспоминаний?!

Маргарита кружила его, подмигивала и хохотала – что еще делать прелестнице на балу, как не хохотать! – и сквозь ее черты то и дело проступал облик «друга с той стороны». Кружение становилось все быстрее и быстрее, и вот неистовый вихрь подхватил их обоих, музыка исказилась до неузнаваемости, хор инструментов слился в бешеную какофонию. Вишняков, запрокинув голову и чувствуя, что на него валится лепной потолок, закричал, а хохот девицы гремел над залой…

…Он обнаружил себя на собственной кровати. Попытался встать, но со стоном повалился обратно, его мутило, как после качки на корабле, а сатана все хохотал – дьявольски беззаботно.

– Да что ты такой мрачный! – воскликнул он, плюхаясь рядом с писателем, уже в своем привычном обличье. – Весело же! Я давно так не развлекался! Ну же, не изображай буку! Что произошло-то? Все живы остались, слышал ведь, жертв нет! А Валентинычу так и надо! Стоит вовремя пожарные проверки делать и не загромождать узкие проходы всякой макулатурой. И курить всем надо прекращать – во-первых, для здоровья вредно, а во-вторых, от окурков горят даже рукописи, про отпечатанную макулатуру молчу. Странно, что оно вообще вспыхнуло – в современной литературе столько воды! Прости, забываюсь. Работы он лишился, надо же. Писать-то ты не разучился? Сейчас тебя, как пострадавшего, опять начнут пиарить – знаешь, как журналисты на этом сенсацию раздуют! Почище пожара…

– Я не знаю, что мне делать, – отвернулся Денис, которого все еще продолжало мутить.

– Знаешь! – неожиданно непривычно жестко, даже зло, отрезал гость. – Дурочку-то не включай. Я тебе давно сказал: просто делай то, к чему у тебя склонность. Не люблю слово «талант», у меня с этим неприятные ассоциации. И не дар. Врожденная способность, даже специализация – да, но никто тебя этим не одаривал, и талант у тебя не от доброго Боженьки, а свой собственный, милый мой. Вот и пиши. Ты из-за чего Валентинычу так сказал, про «гори синим пламенем»? Думаешь, я не знаю? Я знаю все, даже будущее, неужели ты думаешь, что я не знаю, обо что твою душу колошматит, как драккар Олафа о скалы Согне-фьорда? Знаю, что наболело. Не можешь ты не писать этот роман. Ты же понимаешь, что «случайностей» не бывает? Не зря тебя идея эта еще на заре бурной молодости в армии зацепила. А семена всегда падают в благодатную почву. Так что… соберись, тряпка!

Сердце Дениса снова болезненно стукнуло.

– По Мишке скучаешь? – моментально отреагировал гость. – Понимаю. Недооцениваешь ты меня. Обидно… Ну так что тебе не хватает для счастья, а? Что доставить на блюдечке с голубой каемочкой?

– С каемочкой?! – невесело усмехнулся Денис, крепко сжав челюсти. – Ладно, тогда по полной программе!

Дьявол подскочил – сама любезность! – рядом появилось старинное бюро, на нем были стопка бумаги, чернильница, перо. На самом сатане появились черные нарукавники, как у заправского приказчика. Он обмакнул перо в чернила и застыл в ожидании:

– Приказывайте, сударь, я весь внимание и буду записывать каждое слово, клянусь.

Вишняков усмехнулся:

– Ну, даже и не знаю… Допустим, даже издам я свой пресловутый роман. Наш пресловутый роман. Он канет среди прочих, только и всего. Чего мне не хватает… то есть чего нам не хватает. Да той же популярности! Вот ее мне пока и не хватает. Не взяли в варенцовский проект именно ввиду ее отсутствия. Имя у меня есть только в узких кругах. Ты удивлялся моей скромности? Хорошо, я перестану изображать из себя гимназистку и скажу, о чем я мечтал уже давно. Да и кто не мечтает!

– Наконец-то! – воскликнул сатана и с энтузиазмом потер руки в ожидании: – Слова не мальчика, но мужа, или, как говорит молодежь, аффтар, жги!

– Отстал ты от жизни, товарищ дьявол, – отпарировал Денис. – Так уж лет пять не говорят. И жечь, как подсказывает сегодняшнее происшествие, это по твоей части. Любишь огонь? Хорошо. Итак! Известные люди мелькают на экранах главных каналов страны и за рубежом, их все вокруг знают в лицо, они имеют вход «в общество» и не сходят со страниц СМИ. А меня приглашают только на второсортные ток-шоу. Не говоря уже о таких вещах, как экранизации моих романов, – это вообще за гранью реальности. А ведь казалось бы. И зрелищно, и прибыльно. Люди любят смотреть всякие костюмные псевдоисторические лубки с любовью-кровью. И не только люди в нашей стране. И на родине Олафа не отказались бы посмотреть сериал про соотечественника. Разве нет?

– Согласен, – усмехнулся «друг». – Понято, принято… это все?

– Ну уж нет, так легко ты не отделаешься, – криво усмехался Денис. Как ни странно, дьявол сам натолкнул его на интересную идею, и эту идею он, что называется, оседлал. – Я обнищал, как ни смешно. Гонорар за четвертую книгу мне выплатили, идут отчисления с тиражей, но это мизер. Допечатки сгорели. Прежние тиражи сгорели – ты же смотрел новости. Издательство практически разорилось, теперь у них возня будет с юристами, и не до меня, а мне надо на что-то жить, – Денис невесело ухмыльнулся. – И желательно безбедно и комфортно.

– Да ты все-таки остаешься скромнягой, как я погляжу, – расхохотался дьявол. – Нет бы до кучи потребовал виллу, да не одну – на Майорке, в Каннах, особнячок на Рижском шоссе… счет в банке неиссякаемый… А ты… «Жить не на что»! Я тебя обожаю! Это таки все?

– Нет, не все, – продолжал улыбаться злорадной улыбкой Денис. Знал бы дьявол, как сейчас он стиснул зубы! – Это о хлебе насущном. Теперь о главном. Напоследок отодвигал… Мишку и жену ты мне вернуть не сможешь, а эрзац, как с тем телефонным звонком, мне не нужен.

– Не смогу? – взъерепенился «друг». – Я? Обижаешь… Ладно, согласен, я тогда сработал грубо, а ты ведь натура тонкая. Все я могу, и всех я тебе верну, не переживай. Я всегда делаю то, что обещал! Как там у классиков: «Ланнистеры всегда платят по счету».

– Мартин у нас уже классик? – удивился Денис.

– И ты будешь, – пообещал дьявол. – Когда издашь свой роман. Свой главный роман, я имею в виду. Все, мне пора назад. Я ко второму акту как раз успеваю, как профессор Преображенский… У меня там такая компания, целый президент маленькой, но гордой страны. Он, правда, уже накатил до синих чертиков, но какой типаж! Просто эталон незамутненности! А ты тут без меня много не пей! До встречи! Думаю, встреча со мной тебя не обрадует… Так что будет тебе… встреча не со мной.

И гостюшка нырнул обратно в зеркало как ни в чем не бывало.

Денис открыл было бар, и рука его уже привычно свинтила пробку с последней бутылки виски… но навернула ее обратно. Бутылка снова перекочевала в бар, а Вишняков пошел продышаться. И форточки открыл. Ему показалось, что дома попахивает серой…

* * *

Уже на следующий день раздался звонок телефона.

– Господин Вишняков? Денис Витальевич? – вкрадчиво раздалось в трубке. – С вами говорят по поручению господина Разуменко, главного редактора самого крупного издательства в стране, ИСТРА. Вам сейчас удобно разговаривать?

– Что? Э… Да, конечно, удобно! – пробормотал Денис, поспешно приглаживая волосы, словно представитель главреда мог его видеть.

– Вот и прекрасно, – проворковала трубка. – Мы, разумеется, в курсе дела и знаем, что «Аэгна» погибла. Думаю, ей уже не подняться, но бизнес это бизнес. Нам очень нужны перспективные писатели, и наши литагенты уже заключают контракты с авторами «Аэгны»… простите, с бывшими авторами. Сами понимаете, никому не выгодно, чтобы раскрученный маховик остановился, поэтому мы предлагаем вам заключить с нами контракт на долгосрочное сотрудничество…

А далее литагент ИСТРЫ обрисовал Вишнякову такие немыслимые перспективы, о которых Денис раньше и мечтать не мог. Переговоры должны были состояться через неделю в офисе издательства.

А на встрече Денис узнал, что как-то подозрительно быстро руководству ИСТРЫ удалось отсудить права на переиздание его четырех романов у сгоревшего издательства, и оно обещало платить за них неплохие авторские отчисления. Денис немедленно предположил, что Валентиныч, не будь дураком, перепродал ИСТРЕ права на книги по самой бросовой цене, деньги эти пошли на взятки юристам, которые разыграли форс-мажор с банкротством на самых щадящих условиях, и бывший шеф, вместо того чтобы пустить пулю в лоб, наверняка собирал чемодан, чтобы успокоить нервы где-нибудь на Майорке…

А дальше все покатилось по неплохой накатанной колее. Денис начал работу над пятой книгой про неистового варвара, «Последняя любовь Олафа». Иногда с сомнением открывал файл с романом про дьявола, вносил правки… и закрывал обратно.

А как-то субботним утром раздался звонок в дверь. На пороге… стояла Мирослава с детьми.

– Папка! – повис на его шее Ваня. – Папка, ты небритый!

«Общение с Богом похоже на общение ребенка с любящим отцом», – промелькнуло в памяти Дениса, но он был слишком занят, чтобы думать о Боге. Он задыхался. Но задыхался от счастья…

Катя стояла поодаль и смотрела в пол. Маленькие дети отвыкают быстро…

– Мира… – тихо, почти шепотом, сказал Денис, боясь отпустить сына, точно он мог растаять, как призрак, и во все глаза смотрел на жену. – Ты… ты вернулась или…

– Я и не уходила, – в тон ему, тихо ответила она. – Это, знаешь ли, мама придумала. Мамы, они иногда такое придумают… Ты меня на пороге будешь держать, Дениска?

Он засмеялся, ссадил Ваню на пол и обнял ее, все еще не до конца веря. Дьявол не солгал. Он вернул ее, вернул ему жену! И это абсолютно точно не фантом, это его Мира, ее тепло, ее запах…

– Никогда тебя больше не отпущу, – строго сказал он, словно шутя, но почувствовал уже не в первый раз, как потянуло в груди слева.

– Я смотрела эти новости, с пожаром, – шепнула мужу на ухо Мирослава, крутя пуговицу на его домашней рубашке. – Чуть с ума не сошла! Да, там сказали, что жертв нет, но это была последняя капля. Я вдруг поняла, что это такой бред, жить врозь… Я больше так не могу. Я больше так не хочу. Знаешь, какая у меня дома война была? Особенно с папой, конечно…

– Целуйтесь уже, – важно распорядился Ваня. – Мы с Катькой не будем подглядывать. Катька, пошли!

Происходящее показалось Вишнякову сказкой. Но почему же сказкой – вот она, его Мирослава. Живая, не марионеточный голос в трубке…

– А твой жених? – снова глухо спросил Вишняков.

– А жених-то как раз был! – внезапно рассмеялась Мира, а видя расширившиеся глаза мужа, расхохоталась еще пуще: – Это был просто супержених! Мамуля взяла дело в свои руки. Она так хорошо все придумала. Привела в гости сына своей старинной подруги, какого-то там бизнесмена и политика, и так радовалась, когда мы пошли в ресторан…

– Ты была с этим женихом в ресторане? – растерянно переспросил Денис.

– Ну, не бить же его с порога сковородкой или скалкой, – фыркнула Мирослава. – Так я только с тобой могу, а он-то мне кто? Короче говоря, слушай дальше. Я ему объяснила, что мы это с тобой решили вместе. Погрузить тебя в полный вакуум, для работы. И что у нас с тобой специальные сеансы связи, с молчанием в трубку. Что это наша с тобой игра, в которую ни в коем случае нельзя посвящать родителей.

– И он поверил? – упавшим голосом спросил Денис.

– Понимаешь, я сама в это поверила, – помолчав, серьезно сказала Мирослава. – Когда раздавались звонки, я всегда знала, что это звонишь ты. И я знала… знала, что мы с тобой все равно никогда не расстанемся.

– Я думал, что сдохну без тебя, – признался Денис, ощущая непривычную тяжесть в веках. Я даже хотел этого. Без тебя…

– Вот дурачок, – вздрогнула Мирослава.

Они ворковали, как много лет назад…

Все это было странно, но лишь на первый взгляд. И они оба мудро решили не углубляться в выяснения отношений, а просто радоваться тому, что они снова вместе… Потекли мирные семейные дни, словно и не было этого кошмара.

Но кошмар неожиданно вернулся.

* * *

Все та же петля. Жесткие щетинистые волокна царапали шею, и шатко было дощатое основание под ногами. Денис проснулся в холодном поту.

– Да что же это такое! – в сердцах воскликнул он и в испуге оглянулся – не разбудил ли жену. Но ее половина постели была пуста – скорее всего, Мира уже ушла гулять вместе с детьми, они ведь были ранними пташками… – Неужели… – пробормотал он в раздумье. – Неужели если я напишу то, что он хочет… это разрушит мир?

Писатель посмотрел на книжные полки. У него было несколько, на которых стояли исключительно приключения Олафа. Для подарков, для автографов. Целых несколько полок одного «Олафа». Денис же писатель, вот он и пишет…

Он засмеялся один в пустой квартире. Хохотал и хохотал, не в силах остановиться.

Все показалось ему не стоящим его нервов и страхов. «Дьявол в сердце ангела» – это просто книга. Просто очередная чертова книга!

Глава 9. Улица Откровения

Дача художницы. Странное откровение историка. Зажги огонь старой дружбы.

Вишняков сел за макбук и принялся работать над романом «Дьявол в сердце ангела» – над его вторым вариантом, который называл про себя «Дьявол торжествующий».

Писатель был абсолютно спокоен. Все прежние страхи покинули его. В конце концов, не будет никаких «казней египетских», если даже он и сделает дьявола положительным героем. Что плохого случилось с самим Вишняковым за время их общения? Да только хорошее, если разобраться. Вся Денисова рефлексия, все его дикие поступки были только на его, Денисовой, совести. Дьявол не толкал писателя ни на поджоги, ни на убийства, ни на воровство, ни даже на хулу Господа. Просто обращал внимание на то, что несправедливо обходятся с ним самим. Ну так что же, имеет полное право. С Сатаной действительно обходились паршиво, приписывая ему все мировое зло, все мерзости, которые, если копнуть глубже, творили сами люди. Но с этим укоренившимся благостным самообманом нужно покончить раз и навсегда.

Да и потом… все-таки надо пересмотреть и взгляд на некоторые поистине жизненные вещи. Многие из них ханжески порицались, хотя имели место быть. И про это Денис тоже написал. Зачем лгать самим себе? В человеке заложено многое. Агрессия. Бисексуальность. Садизм и мазохизм. Желание подчинять и стадный инстинкт. Почему-то некоторые инстинкты, которые именно заложены природой, принято порицать. А принято кем? Общественным мнением, социумом. А социуму не всегда можно и нужно доверять. Сколько загублено жизней по велению догм социума, сосчитать невозможно. Догмы – вот что губительно на самом-то деле, а вовсе не «тлетворное влияние» Сатаны. Да если даже вспомнить ту дурацкую «черную мессу» под Миланом. Была попытка воспроизвести красивый мрачноватый обряд. Ну, петуху голову снесли. Подумаешь, петух. Резвились как дети… Агрессию же надо из себя куда-то девать? Да на футбольных матчах во сто крат хуже бывает. Там людей убивают обезумевшие фанатики. Из-за чего?! Подумать страшно – из-за игры в мяч… А тут – женщина, некогда бывшая красивой, но вышедшая в тираж – у нее, поди, и радостей-то в жизни осталось, что изобразить жрицу любви на темном алтаре. И вот это порицать? Не смешите меня…

…Уже через три дня Вишнякову позвонили из издательства ИСТРА. Оказывается, с Разуменко внезапно связались партнеры из Дании и предложили начать производство комиксов, посвященных Олафу… Это было невероятно удачное стечение обстоятельств. Никакая Варенцова им теперь помехой не была с ее амбициями и болезнями, неважно, настоящими или вымышленными. Новый проект напрямую обращался к автору приключений про неистового скандинава. Он, Денис, был востребован, собственной персоной, а не как довесок к «приме». Из коротких штанишек вырастал взрослый состоявшийся писатель, и это его собственная заслуга.

В связи с новым проектом штат художников решено было увеличить, и Денис мгновенно подтянул к делу Марию. Та в это время перебивалась милыми открытками, которые продавала через соцсети. Благодаря тому, что у нее сохранилась куча эскизов и наработок к несостоявшемуся совместному проекту с Варенцовой, а датским партнерам весьма приглянулась идея Вишнякова «омолодить» аудиторию и делать комиксы про героев-подростков, Марию взяли, и сразу в штат, что было почти беспрецедентным случаем. Все-таки она была замечательным художником, а не просто знакомой писателя…

Дела снова пошли в гору.

«Ну и что же получается? – думал Денис. – Кому я обязан всем этим? Кто пришел ко мне, пусть с диковинными видениями, которые я теперь могу расценить просто как шалости, не более? Господь? Нет, не Он. Его антагонист. Только мне, дураку, больше не надо бить себя в грудь и что-то доказывать жене, отстаивая свои позиции. Все равно не поверит. И не нужно… Вера. Вот она, вера. И ее результат – то, что я теперь с семьей. И еще другой результат, выраженный в дензнаках. И мне их на блюдечке принес – кто?.. В общем-то, я сам. Но моральная поддержка оказана кем? А-а, то-то…»

* * *

Мария неожиданно сдружилась с женой Дениса. Подсознательно Денис всегда этого хотел, как только сам познакомился с художницей ближе. Женщины были чем-то неуловимо похожи. Только Мира – его любимая и желанная жена, а Мария – словно сестра… Они обе несли умиротворяющий Дениса свет. Безотносительно религиозной темы. Как здорово, что Мария больше не произносила ни слова про храмы и прочее. Религия религией, но нормальное человеческое общение лучше ею не приправлять, это не перец…

Обе женщины быстро нашли общий язык и очень сблизились. Мирослава стала приглашать художницу поработать к ним домой. Вишняков совершенно не возражал. Он даже радовался, что подружки, уединившись для щебетания и забрав детей, частенько уходили или гулять, или просто в другие комнаты, а он мог спокойно заниматься своими делами.

Просто потрясающе. Об этом можно было только мечтать. А мечты воплотились сразу, как только Вишняков начал писать роман. Он просто снова стал работать. То, о чем ему упорно твердил Сатана. «Пиши, пиши, пиши…» Что плохого в этом требовании? Денис стал писать – и все принесли ему на блюдечке с золотой каемочкой. Семейное счастье, любовь, дружба, покой, достаток. Только с дружбой вот пока не сложилось, но Денис уже решил, что он наберется душевных сил и попросит у Мишки прощения.

«Неужели дьявол был прав? – мучительно размышлял Денис. – Почему он всегда прав?..»

Ведь от визита в храм мало что изменилось – разве что Марию встретил. Но ведь это просто знакомая, и она не могла повлиять ни на карьеру Вишнякова, ни на работоспособность. А после короткого небрежного разговора с «другом» откуда ни возьмись появились новые перспективы, вернулась жена… Вот это действительно было чудом, и чудо вот уже в который раз явилось не со стороны небес.

Работа над романом активно продолжалась, и дьявол был там уже стопроцентно положительным героем. Мирославу Денис в свою работу пока решил не посвящать. Это было самым разумным решением, и странно, что Вишняков не принял его раньше. В конце концов, кто в их семье писатель? И почему непременно нужно свою неоконченную работу обсуждать с кем-то? Разве он пишет эту книгу только для жены? По ее указаниям? Под ее неусыпной цензурой? Этого еще не хватало.

Но здесь Денис свалял дурака.

* * *

Макбук остался включенным, а распечатки неубранными. Да и работал Вишняков не в своем кабинете, а в гостиной. Поэтому он даже не смог бы упрекнуть жену, что она «сует нос не в свои дела». Ведь он никогда ничего не прятал от нее… ну, кроме своих любовных похождений, которые, впрочем, были далеко позади.

Вернувшись домой из магазина, куда выскакивал за хлебом, Денис застал Мирославу рыдающей.

– Малыш, что случилось?! – не на шутку перепугался писатель.

– Случилось… что могло случиться, кроме краха всего того, что мне дорого?! Случился опять твой прекрасный дьявол! – воскликнула она. – Гадость какая! Ты… ты совсем с ума сошел, чтобы писать такое! Это ведь люди читать будут! Ты… ты зачем… Нет, я не могу больше!

Мирослава вдруг вскочила и выбежала из комнаты, Денис даже опомниться не успел.

Денис, конечно, знал, что его жена довольно эмоциональна, помнил ее болезненную, но сдержанную первую реакцию на изменение романа, но такого всплеска не ожидал. Ему стало не по себе. Он поднял один из листочков, разлетевшихся веером, и прочел: «Женщины странно воспринимают пресловутые «походы на сторону». Они считают, что измена – это разрушение жизни. А разве разрушит жизнь простое прикосновение, мурашки по спине, взгляд в полумраке, мгновенная вспышка, острая сладость? Это простое гурманство, где обе стороны, закончив пиршество, спокойно расходятся по домам… Ведь если есть между двумя эта пресловутая любовь, то такие шалости не разрушат ее, а лишь укрепят – об этом говорят не только народные поговорки, но и дипломированные психологи. И «дьявольские козни» здесь совершенно ни при чем… А если в порыве страсти женщина шепчет мужчине: «Ты мой дьявол», разве она именно это имеет в виду? Нет, она говорит лишь об остроте ощущений, которая им почему-то утрачена с той, которая порицает и отрицает…»

Мирослава прочла именно это?.. И приняла на свой счет? То есть на счет того, что все эти образы имеют непосредственное отношение к их собственным отношениям? Да если даже и имеют. Впрочем, многие мужчины пожали бы плечами и сказали, что женщинам свойственно обострять то, что не стоит внимания, ведь это простая физиология…

– …Как у мартышки, – раздалось совсем рядом.

Денис выпустил листочек из рук, и тот бесшумно спланировал на ковер.

Вишняков даже не услышал, как рядом с диваном, на котором он сидел, кто-то остановился. Среагировал только на эти слова и последующее хлопанье в ладошки.

– Привет! – серьезно глядя на него, сказала Мария. – Извини, ты так ушел в себя, что мне пришлось отвлечь тебя аплодисментами. И ты снова думаешь вслух.

– Привет, – удивленно поднял он на нее глаза.

– У вас дверь настежь, – пояснила Мария. – Я сейчас в подъезде столкнулась с Мирой, она плакала. Я хотела ее остановить, поговорить, но куда там – она сразу поймала такси и уехала. Наверное, к родителям – Ванюша и Катя ведь у них сейчас, да?

– Да… – глухо сказал Денис.

– Ну что такое с вами, что случилось? – мягко спросила Мария. – Поссорились? Из-за чего?

От неподдельного участия в ее голосе Денис сам чуть не разрыдался.

– Вот из-за этого! – воскликнул он, чуть не плача. – На вот, прочти!

И он сунул ей листок. Мария взяла его двумя пальцами, внимательно пробежала глазами текст и молча перевела взгляд на Вишнякова.

– Что, ты тоже будешь меня осуждать? – с усталым вызовом спросил он.

Она помолчала и покусала губу.

Потом положила листок на кровать и достала из кармана плаща сложенную вчетверо бумажку. Не торопясь, развернула ее, разгладила на коленке, подняла к глазам, прочла, не торопясь:

– «Андрей, ты просто удивительный. Я даже не подозревала, что во мне осталось столько страсти, ведь я уже не девочка. Я помню прикосновение твоих пальцев к моим ключицам. Меня колотит крупная дрожь, когда я вспоминаю это ощущение, коленки подгибаются, и кружится голова. Словно выпила бокал шампанского. Твои руки такие горячие, будто под кожей не кровь, а огонь. Темный огонь. Он вспыхивает в глубине твоих глаз, которые мне теперь не забыть. Ты – мой дьявол. Почему, ну почему мой муж не может, не умеет быть таким? Впрочем, зачем ему быть таким. Такой у меня ты. И мы просто будем погружаться в море наслаждения, как и тогда, в первый раз. Ведь это просто игра, правда? Мне так нравится с тобой играть. Твоя Мирослава».

– Что?!

В лицо Дениса точно плеснули кипятком.

– Не может этого быть, она не могла… Дай сюда! – зарычал Денис и вырвал из рук Марии смятую бумажку.

Таблица какая-то… «Вишнякова М. И. Туфли на каблуках. Набойки…»

– Что это такое? – не понимая, спросил Денис растерянно и увидел, как испытующе смотрит на него Мария.

– Это квитанция, – спокойно ответила та. – Мы с Мирославой ходили чинить ее туфли. И плюс это мое воображение. Там, в том листочке из твоего романа, который ты мне вручил, было твое воображение. Или это реальность?

Писатель растерянно молчал.

– Почему тебя удивила реакция Миры на то, что она там прочла? – мягко спросила художница, присаживаясь на подлокотник дивана. – Ведь у тебя только что случилась точно такая же, только на мужской манер. Вот скажи честно, что ты ощутил, когда это прочел?

– Грязь, – не задумываясь, ответил Денис. – И предательство. Я почувствовал себя оплеванным.

– Ты подумал, что у Миры любовник, да? – спросила Мария.

– А что я должен был подумать?! – вспыхнул писатель.

– А что Мирослава должна была подумать, когда прочла, что ее любимый муж пропагандирует, как ты сам выразился, грязь? – пожала плечами Мария.

Вишняков не сразу нашелся с ответом:

– Но ведь это… Это ведь просто книга!

– А это просто квитанция, – пожала плечами Мария. – И потом, «просто» книг не бывает, тебе ли не знать этого. И «просто» фильмов, и «просто» картин тоже. Все, что мы называем «культурой», «искусством», – это отражение нашего внутреннего мира. Зачем мы творим? Чтобы что-то привнести в этот мир. Ты сам говорил, что Олаф – единственный друг, который у тебя остался…

– Я это говорил? – удивился Денис.

– Говорил, – кивнула Мира. – Денис, ты же не студент литфака, подрабатывающий литературным негром! У тебя дар. Талант. Значит, написанное идет именно из глубин души. И что же Мирослава увидела в твоей душе? Готовность предать. И совет остальным мужчинам, как лучше предавать. Нет, точнее, подсказка мужчинам, что это как бы и не предательство вовсе. А простая физиология. Как у мартышки.

Вишняков молчал. Когда молчать стало уже совсем неприлично, он рассказал про свой роман о дьяволе.

– Даже так… – тихо проговорила Мария, глядя ему в глаза. – Тема, конечно, вечная… Тема спорная. Сколько люди живут, столько они и будут думать на тему высших и низших сил. И спорить. Хорошая тема. Но трудная.

– Настолько трудная, что я его буду писать вечно, этот роман, – сердито буркнул Денис. – И никогда не завершу.

– Никогда не говори «никогда», – мягко возразила художница, присаживаясь на корточки и собирая рассыпавшиеся по полу листки.

Писатель присоединился к ней, и несколько минут они молча всматривались в номера страниц и раскладывали текст по порядку.

– Денис, а почему ты говоришь, что будешь писать его вечно? – полюбопытствовала художница. – Ведь тема действительно настолько интересна… Мне кажется, она должна привлечь многих читателей, и книга на прилавках не залежится. И я уже вижу, как это можно нарисовать…

– Понимаешь, Мария, – глядя куда-то в сторону, ответил Вишняков. – Мира, может быть, говорила тебе… а может быть, и нет, не знаю, как далеко вы, женщины, в откровенностях заходите… Ведь вариантов романа два.

– Я… знаю, – помолчав, ответила Мария. – И в первоначальном варианте дьявол оказывается поверженным.

– Вот именно, – подхватил Денис. – Но это штамп, стандарт. Чем плох другой финал? Почему не повернуть мысли людей в другое русло? Заставить задуматься?

– Задуматься о чем? – Мария подняла на него взгляд, заглянув прямо в глаза Дениса. Этот простой вопрос поставил его в тупик. Он словно мимоходом взглянул в зеркало и увидел там… собственный затылок.

– Денис, а ты сам-то уверен в том, что говоришь? – понизив голос и странно, будто изучая, глядя на него, спросила художница. – Я понимаю, что любому художнику, что бы он ни делал – писал ли картины, романы, ваял скульптуры, – хочется быть оригинальным. Но, видишь ли… именно в этой теме нужно проявлять особую осторожность.

– В смысле? – спросил Денис.

– Ну, ты же сам произнес только что: «повернуть мысли людей в другое русло», – сказала она. – Это же самая настоящая пропаганда получается. Но пропаганда чего? Зла? Хаоса? Разрушения? Насилия? Грязи? Предательства? Представь себе, что твою книгу прочитают. Писатель – это словно маяк, словно путеводная звезда, люди всегда следуют за ним. Но встречаются такие таланты, которых лучше бы не было. Адольф Шикльгрубер был неплохим художником и гениальным оратором. Он мог рисовать, но ему интереснее показалось разглагольствовать. В результате каждый пятый житель нашей страны безвременно погиб, равно как и каждый пятый немец. Хотел ли он этого? Может, иногда стоит как-то сдерживать свой гений, чтобы он не натворил… такого? Разве ты хотел бы, чтобы зло вырвалось со страниц твоей книги на улицы?

Денис молчал. Мария вновь разбудила в нем сомнения, которые то дремали, то вновь поднимали голову.

– Мирочка мне рассказала, как ужасно вы поссорились как раз из-за этого второго варианта, где дьявол торжествует. Мне не забыть ее слова: «Это представляется мне концом света. И как жаль, что зачинателем армагеддона оказывается твой собственный любимый муж… Мне кажется, что его кто-то заморочил».

– «Заморочил»… – шепотом повторил Вишняков.

Не в силах усидеть на месте, Денис встал и заходил по комнате. Можно подумать, он сам себе этого не говорил! Что его заморочили… Но, собственно, в этой заморочке столько логики, что опровергнуть будет довольно трудно. Логики! А не эмоций. Эмоции подчас могут разрушить все. Именно эмоции… Но…

– А теперь постарайся отвлечься и подумать, с чего бы тебе вдруг пришла эта маниакальная идея издать такой роман? – продолжала Мария спокойно, безо всяких, кстати, лишних эмоций. – Может быть, кто-нибудь решил это за тебя?

Тон Марии был такой, что у Вишнякова похолодела спина. Словно его рассекретили. Или ей вправду что-то известно о его встречах с дьяволом?

Теперь уже он испытующе взглянул ей в глаза, но она спокойно выдержала взгляд.

– Я понимаю, в чем ошибка, – кивнула она. – В эту ошибку, уверяю тебя, впадают многие. Ты просто пишешь о дьяволе как о человеке. Ты сам настолько человечен, что тебе трудно представлять его как-то иначе. Но, пойми, дьявол не человек.

Денис остановился, словно наткнувшись на невидимую стенку, которая вдруг оказалась перед его носом, и посмотрел на художницу. Это как-то не приходило ему в голову…

Она кивнула:

– Представь себе, что за одним столом с тобой сидит чудовище. Чужой Ридли Скотта. Но даже чужой не так чужд нам, как Сатана. Он не друг, не сосед, даже не политик, президент или король, которого можно… ну, я не знаю, перевоспитать или переубедить. У него века опыта и века горделивой спеси, в которой он всех считает ниже своего достоинства. Если он снизойдет до того, чтобы говорить с кем-то, – в душе он будет ненавидеть того, перед кем, возможно, станет заискивать или даже раболепствовать. Ненавидеть потому, что вынужден общаться с кем-то низшим. Потому с дьяволом нельзя договориться, как нельзя договориться, например, с пожаром, чтобы он пощадил твой дом. Или, к примеру, издательство…

Денис неожиданно почувствовал приливший к щекам жар. Издательство… Это же просто слова, сказанные в сердцах! Но и не просто слова… Он был так зол тогда. И это случилось как раз из-за очередного разговора с шефом о романе «Дьявол в сердце ангела». Совпадение? Ну да, конечно… Эти слова были услышаны. Кем? Ясно кем… Денис был зол. Дьявол – это зло. И издательство сгорело. Логика… Да, кто-то мог кинуть окурок в сторону, не глядя, сквозняк мог потянуть искорку к углу, заваленному пачками, завернутыми в крафт… Но причина?! Его, Дениса, злое пожелание и возможности «друга с той стороны»… Которого не просили ничего сжигать, но кто радостно подхватил чужую мысль и отправил ее в сферу реальности.

Слова, как выразилась Мария, вырвались на улицу, и некто в царской диадеме подхватил их, превращая в пламя настоящего пожара! Пожара, в котором могли погибнуть люди, и не погибли по чистой случайности! Как же осторожны должны быть люди и в словах, и в помыслах! Ведь, получается, можно разрушить целый мир из-за неосторожного слова…

А слово писателя – это килослово, мегаслово – по аналогии с мощностью ядерного боеприпаса. Мегатонна – это миллион тонн тротила, а тонна тротила способна разнести городской квартал!

И такую мощь он готов был отдать… кому?

– Дьявол не может сам творить, потому единственное его желание – разрушать, – эхом подхватила Мария. – Он подарил людям оружие, научил их воевать – это достоверный факт. Библия называет его «человекоубийцей искони» – и это не простые слова – сама смерть пришла в мир только потому, что он пожелал, чтобы совершенное творение не могло быть совершенным вечно… Но враг страшен не только тем, что может разрушить нечто материальное, или даже убить. Главная его страсть – разрушать души. Но он никогда ничего не делает своими руками, у него нет такой власти. Он тростинку сам не переломит, но зато может одурманить настолько, что люди, как глупый кот из басни, сами начнут разрушать – в угоду ему! Там, где он пролезает в щель, очень скоро начинается нечто страшное – смерть, насилие, предательство – а он и ни при чем. Не он чиркал спичкой в «Аэгне». Пожар случился от окурка. Рассказать как?

– Как? – словно завороженный, спросил Денис. В словах Марии он внезапно почувствовал силу не меньшую, чем в тех, что произносил «друг с той стороны».

– Кто-то бросил окурок, – сказала Мария. – Неважно кто. Этот человек мог выйти на улицу и покурить. Мог вообще не курить, это только кажется, что бросить сложно… неважно. Важно то, что мысль покурить среди легковоспламеняющихся материалов (на складе хранилось некоторое количество химикатов) совершенно безопасна, а запреты – никому не нужные догмы.

Денис вздрогнул. А Мария продолжила:

– А ведь эти догмы написаны буквально пеплом и кровью, и религиозные отличаются от догм безопасности только тем, что там более сложные причинно-следственные связи. Прости за грубость, как в анекдоте про Вовочку и мопед. Не все лежит на поверхности, и иногда лучше просто делать как принято.

Потому что мы считаем дьявола человеком или инфернальным чудовищем, но он не таков. Он – дух, его существование не материально. Он – злой гений, он вдохновляет, да еще как, но только на самое худшее – разрушение, убийство, предательство, обман. И если о Боге говорят, что Он есть Свет и Любовь, то дьявол – это полная ему противоположность.

– Мария, – беспомощно произнес Денис, – но… но ведь он…

Вишняков осекся. Ни в коем случае нельзя ей признаваться. Никому нельзя признаваться в том, насколько глубоко Денис увяз в общении с другой силой и насколько она начала его поглощать. Зачем этой хрупкой женщине такие знания? Неужели он опустится до того, что спихнет на эту хрупкость задачу, непосильную даже для мужчины?! Нет. Он должен справиться сам. А вот справится ли? Что же ему делать?

Он опустил голову на руки, закрыл ладонями лицо.

– Во тьме ты не отыщешь света, ведь где есть свет, не будет тьмы, – мягко сказала Мария. – И это не очернение. Очернить можно лишь человека. Он же, повторяю, не человек, он, если хочешь, идея, концепция, воплощенное зло. Он многолик. Он может прикинуться человеком и напеть сладчайших песен. О, на это он мастер, не зря его назвали лукавым. Может, тебе не приходила в голову эта простая мысль, но лукавство – это не ложь, это много хуже. Это яд, завернутый в красивую обертку и поданный в виде изысканного лакомства. Его ложь может на сто процентов состоять из правды, но не будет правдой, поскольку в ней не хватает главного. Главное – это любовь. Если нет любви, то все слова превращаются в ложь, все чувства – в фальшивку, все поступки – в театральное позерство. И самое страшное – потерять любовь в самом себе. Именно этого и боится Мирослава…

– Ты так говоришь о нем, словно знаешь его лично, – не удержался Денис.

Мария смотрела на писателя, не говоря ни слова. Ее глаза странно лучились, и в них было… Денис внезапно вспомнил себя маленького. Он очень обидел маму, несправедливо обидел, из-за какой-то ерунды наговорил ей много злых слов. И она смотрела на него – вот так. Не с укором, не со скорбью, а… с какой-то вселенской любовью. И точно так же молчала. Вишняков первым отвел взгляд.

Сейчас ему мучительно хотелось выпить. И он прекрасно понимал, что делать этого ни в коем случае нельзя. И это к лучшему. Слишком долго он прятался в алкогольных глубинах от правды. От той простой правды, которую давно, еще в ту первую ссору, сказала ему Мирослава, а теперь повторила Мария. А он знал с самого начала.

В «Торжествующем дьяволе» не было любви. В «Олафе» она была – несмотря на то, что вещь, по сути, была проходняком, Денис любил эту сказку для взрослых. И первую версию «Дьявола в сердце ангела» он любил.

А перевернутую книгу так и не сумел полюбить.

– Тебе надо встряхнуться, – внезапно сказала Мария. – Например, сменить жилье. На время.

– Ага, точно, – невесело усмехнулся Вишняков.

– Но это правда помогает, – настаивала она. – Ты же сам знаешь. Перемена обстановки – лучший способ перебороть стресс. А то, что вы оба в стрессе, это очевидно.

– На Багамы смотаться? – невесело пошутил Вишняков, хотя ему было не до шуток. – Вот только на Багамы мне не хватало. Чтобы медузы искусали…

– Зачем же так далеко? – рассмеялась художница. – Есть прекрасный вариант – дача. Твоя тебе поднадоела, у Мирочки сейчас, понятное дело, лучше не показываться, а то наломаете оба дров… А ко мне тебе поехать в самый раз – у меня дача в Крылатском, недалеко.

Вот это был неожиданный поворот. Хотя… Почему нет?

– Я теперь там бываю редко, – продолжала Мария. – Да и тяжело на два дома жить. А дома – это не квартиры, им нужно присутствие живого человека, знаешь ли… Вот и поможем друг другу. Ты поможешь домику, а он поможет тебе. Да ты не переживай, дача хорошая, там даже все удобства есть. В сарай бы я тебя пригласить постеснялась…

– Не знал, что в Крылатском есть дачи, – сказал писатель. – Твоя собственная, или…?

– Отца, – коротко ответила Мария. – Но ты вряд ли его увидишь, у него слишком много дел, чтобы заниматься еще и дачей. Поэтому не бери в голову, просто расслабься.

– Тогда поехали, – решительно согласился Вишняков, вставая. – Незачем тянуть кота за хвост, ехать так ехать.

– Ну вот! – засмеялась Мария. – Слова не мальчика, но мужа. Собери то, без чего совсем не сможешь, и поехали. Машина на ходу?

– Конечно, это ж не старая моя развалюха… Сейчас, только возьму пару рубашек, полотенца какие-нибудь…

– Про полотенца не беспокойся, там все есть, – беспечно махнула рукой Мария. – Там вообще все есть, да и магазины под боком. А самое главное, там тишина и интернет. Возьми макбук и телефон.

– Мария, ты просто ангел, – поблагодарил Вишняков от души.

– Ты даже не представляешь, насколько ты в точку попал, – улыбнулась художница.

Денис молча показал большой палец, спешно побросал в сумку пару смен белья, носки, свитер и две новые рубашки в упаковках. Мужчины долго не собираются…

Доехали быстро, им повезло не торчать в пробках. Дом и в самом деле был удивительным. Создавалось впечатление, что строили его давно, наверно, еще в прошлом веке, но он абсолютно не обветшал, точно годы его пощадили. Несмотря на винтажный облик, внутри все было устроено под день сегодняшний: кухня оснащена по последнему слову техники, ванная…

Вишняков присвистнул:

– Это много круче, чем наша городская квартира…

– Тут тебе будет спокойно, – улыбнулась Мария. – А самое главное для человека вообще и писателя в особенности – это душевный покой.

Поездка на дачу Марии и в самом деле стала удачным решением. Там было тихо, несмотря на близость к городу, и удивительно спокойно и светло. Там хорошо работалось и спалось.

С появлением Марии в жизни Дениса туда вошли свет и надежда. Да, с Мирославой все снова перекосилось, но Денис всем сердцем верил, что все выправится. Мария, которая не переставала с ней общаться, была настоящей миротворицей. Она говорила Денису, что они помирятся, только нужно немного времени… и в том числе на размышления о странном романе.

Дениса вновь начало раскачивать, как на качелях. Он мучился и не знал, на что решиться. Два финала. Две позиции. И он, зависший между ними, словно «Арго» между Сциллой и Харибдой… И Мария, мечущаяся между ним и его женой, как почтовая голубка. Она приезжала и иногда привозила Денису то теплые носки (которые связала Мирослава), то Катюшкины рисунки (Катя вдруг увлеклась рисованием под влиянием самой Марии).

– Мария, зачем тебе нужно с нами возиться? – один раз напрямик спросил ее Денис, когда она в очередной раз привезла ему баночку малинового варенья, сваренного тещей.

Художница посмотрела на него так, словно он сморозил какую-то глупость.

– «Нужно» – в данном случае слово неудачнее некуда, – пожала плечами она. – Мне вон нужно ботинки зимние починить. А вас я просто люблю обоих, наверное. Нет, не просто обоих, всю вашу семью. Вот начну свою личную жизнь – сразу всех вас брошу и тебя, Денис, с дачи выгоню. Засиделся тут, как сыч в дупле, никуда не выезжаешь! Да знаю, знаю по себе – тут очень хорошо работается.

Она легко засмеялась, и Денис тоже вдруг почувствовал легкость, словно рядом была его сестра, которую он не видел с самого детства и очень соскучился. Только одна тень омрачала эту легкость сегодня.

– Ты, я вижу, в город собираешься? – спросила Мария после того, как они пообедали пакетным супом, который наспех соорудил Денис. – Подбросишь меня?

Писатель удивился. Он ничем своего намерения не выдавал, но действительно собирался, и Мария откуда-то об этом узнала. Он хотел наведаться к старичку-историку, Виктору Семеновичу. Они не виделись уже порядком, не звонили друг другу, и Денис с утра чувствовал какое-то смутное беспокойство. К обеду оно почему-то усилилось, писатель заторопился. Собрал для старика гостинцы – зефир и мармелад, которые тот любил, молочный улун (историк прикипел к этому напитку), и они тронулись в путь.

Машина, как назло, все время застревала в пробках в таких местах, где пробок отродясь не бывало. Денис сквозь зубы чертыхнулся, но Мария положила ладонь на его руку, молчаливо успокаивая.

– Хочешь, я с тобой схожу? – предложила она.

Денис почему-то испугался. Причем неизвестно чего. Словно Марии от этого визита могло бы стать не по себе, причем не старичку, а именно ей. Мысль об этом была странной, неприятной, давящей. Отчего-то зазвенело в ушах.

– Спасибо, – помедлив, ответил он. – Визиты к старикам дело такое… напряженное. Давай потом лучше сходим в кафе. Я тебе позвоню. И пожалуйста, позвони Мирославе.

– Да уж позвоню, – глядя на него непонятно, отозвалась она. – Смотри, будь осторожен. Береги себя.

От ее слов холодок пробежал вдоль позвоночника.

– Куда тебя подбросить? – сменил тему Денис.

– А вот тут книжный, у метро… Останови, пожалуйста, здесь, хорошо?

Отъезжая, Денис оглянулся через плечо. Фигура Марии в светлом плаще стояла неподвижно. Женщина проводила взглядом его машину, подняла руку в прощальном жесте, слегка помахала. Ему почему-то вновь стало не по себе.

Некоторое время он спокойно ехал по улице, но отвлекся от дороги и задумался, ушел в себя и… перестал узнавать город. Только что Вишняков прекрасно знал, куда повернуть, как срезать путь, как проехать через дворы… и вдруг какие-то неказистые дома, чахлые деревья по обочине.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Денис и постучал по навигатору. Навигатор барахлил, на дисплее заскакали пиксели. Внезапно поднявшийся ветер взвихрил серый песок с мусором, и в лоб машины полетели бумажки, застучали мелкие камушки, потом большой лист газеты совершенно облепил стекло, закрывая обзор. Хорошо хоть стекла были подняты. Вишняков выругался, резко вывернул руль от неожиданности, потом догадался включить дворники. Газетный лист смяло и смело в сторону. Погода резко испортилась, поднялся ветер – даже не ветер, а шквал. Странно, из МЧС обычно исправно приходили СМС-уведомления о подобных локальных катаклизмах…

Где он находится, Денис по-прежнему не понимал. Перед ним было шоссе совершенно без машин и людей, по обеим сторонам тянулась серая пустошь. По асфальту, подскакивая, катились пустые пластиковые стаканчики, бутылки, прочий легкий бытовой мусор. Город исчез, как не было. Вишняков начал подозревать, что дело нечисто, точнее дело в нечистом… Но как поступить в такой ситуации, он не знал. Нет, конечно, он мог бы, как обычно, сказать: «Помоги», и дьявол запросто возник бы рядом с ним на пассажирском сиденье, угостил швейцарским шоколадом, возможно, поставил бы рядом свежезаваренный кофе в бумажном стаканчике с крышкой…

Но Денис не торопился его звать. Он напряженно думал, что стало причиной сегодняшней фантасмагории. Вроде бы он ничего такого не делал… или делал? Писал роман… Поссорился с женой в очередной раз… Разговаривал о дьяволе с Марией…

Бац!

В лобовое стекло что-то сильно ударило – что-то тяжелое, мягкое, темное. По стеклу поползли алые струйки, ветер размазывал их по стеклу. Машина вновь вильнула, визгнули тормоза. Денис поспешно остановил машину, выскочил… На лобовом стекле распластала крылья разбившаяся о него ворона. Клюв ее был раскрыт, голова вывернута в сторону, черный остекленевший глаз смотрел прямо на писателя. Вишняков протянул руку с намерением отбросить птицу в сторону, как вдруг из горла ее раздалось хриплое карканье, а глаза заволокло синей пленкой. Писатель отшатнулся, ударился о машину локтем, зашипел от внезапной боли.

Небо потемнело, застлалось взявшимися откуда ни возьмись тучами, ветер набрал силу и швырнул Денису в лицо пригоршню сухой едкой пыли. Пыль набилась в ноздри, а когда он закашлялся, попала и в рот. Это было отвратительно, и Денис согнулся пополам, отплевываясь. Пыль попала еще и в глаза, и несколько секунд он протирал их, ничего не видя вокруг. Внезапно воздух наполнился шелестом, хлопаньем крыльев, что-то стукнуло писателя по плечу. Разлепив глаза, он увидел мчащуюся на него темную массу… Огромная стая птиц неслась на Вишнякова, словно в фильме Хичкока. В панике Денис дернул ручку двери, но ту, как назло, заклинило. По плечам и спине забарабанили мягкие глухие удары, а затем он ощутил резкую боль за ухом – чей-то клюв, похоже, добрался до него. Потом еще один, и еще. Денис в ужасе дергал ручку двери, которая совершенно не собиралась открываться, а затем, сдавшись, в панике бросился под днище машины. Там, внизу, было относительно спокойно, только слышалось обезумевшее карканье, сочные шлепки о металл мягкого и живого, и машина над ним стала ощутимо подрагивать.

«Господи, какой ужас! – обреченно подумал Денис. – И какая глупая могла бы быть смерть… Неизвестно где, заклеванный воронами…»

Он засмеялся и заплакал одновременно.

– В руки Твои, Господи, вручаю душу и тело мое… – вдруг вырвалось у него.

И тут же царящий снаружи хаос прекратился, сделалось тихо. Потом в эту тишину стали по капле просачиваться привычные городские звуки. Вот мирный треск мотора, вот далекая сирена «Скорой помощи», вот басовитый и резкий стрекот мотоцикла с оторванным глушителем.

Спустя несколько секунд Денис рискнул открыть глаза. Он лежал на асфальте под своей машиной и видел из-под днища идущие мимо ноги бесчисленных прохожих. Вот какие-то кроссовки остановились совсем рядом.

– Эй, помощь нужна? – раздалось сверху.

Вишняков, кряхтя, выкарабкался наружу, сознавая, сколь нелепо и дико он выглядит, и посмотрел на обладателя кроссовок, высокого парня. Тот присвистнул:

– Ого… Тебя что, куры клевали? Нет, правда, помочь?

– Вороны. Спасибо, я сам как-нибудь… спасибо, – услышал писатель свой голос словно со стороны.

– Кровь у тебя тут, – показал ему парень куда-то на шею, и Денис машинально коснулся рукой, почувствовав боль. На пальцах действительно осталась кровь.

– Аптечка у тебя есть? – деловито спросил парень; не получив ответа, молча открыл заднюю дверь и достал коробку с красным крестом.

– А у тебя, похоже, шок, – заметил он, колдуя над аптечкой и, кажется, что-то доставая оттуда. – Подожди-ка… перекись вижу, отлично.

Денис ощутил на шее прикосновение чего-то прохладного и влажного и невольно вздрогнул.

– Не дергайся, это не йод, – засмеялся парень. – Даже щипать не будет.

И действительно, не щипало. Перекись не щиплется, это Вишняков знал еще с глубокого детства…

Парень молча и быстро обработал невидимую для Дениса ранку, заклеил ее нашедшимся в той же аптечке бактерицидным пластырем. В это время писатель подозрительно осматривал свою машину, искал следы нападения ворон, но ничего не находил. Лобовое стекло оказалось чистым, а ведь об него разбилась довольно крупная птица… «Понятно. Вот такие у господина дьявола нынче развлечения», – с горечью подумал Денис. А ведь для «друга со стороны» это были так, семечки…

Парень между тем выбросил испачканные кровью и грязью марлевые тампоны в стоящую неподалеку урну.

– Наверное, за железку какую-то задел, когда под брюхом машины лазал, – туманно пояснил Денис.

– Ты брюхо своей машины консервным ножом, что ли, вскрывал? – усмехнулся нежданный помощник. – Железки… надо же…

– Ну… или поцарапался о камень, – еще более туманно предположил Вишняков, отводя взгляд.

– Что же с тобой все-таки произошло? – задумчиво глядя на него, спросил прохожий.

Вопрос прозвучал риторически, и писатель промолчал.

– Умыться бы тебе не помешало, – дружески заметил парень Денису. – И если это птица, на что чертовски похоже, сходи в поликлинику. Противостолбняк поставить надо в любом случае и сдать на бешенство. Я такие вещи видал, во вторую чеченскую. Но только в Москве вроде вóроны не водятся, а у ворóны клюв поменьше.

– Спасибо, – неожиданно для себя сказал Денис. – Зайду обязательно.

– Ну и правильно, – кивнул парень. – И вообще… Береги себя.

От неожиданного совета Денис вздрогнул, но парень уже уходил и быстро слился с толпой. Это же говорила ему и Мария…

Он извел пачку влажных салфеток, пытаясь протереть руки и хоть как-то почистить одежду. После чего придирчиво рассмотрел себя в зеркало (объяснения с Виктором Семеновичем в его планы не входили; он совершенно иссяк и вряд ли смог бы сочинить о своем потрепанном виде более или менее удобоваримую байку) и наконец тронулся.

…Но байка не понадобилась.

На звонок в квартиру историка долго не реагировали. Но когда через несколько минут послышалось еле слышное шарканье и дверь тихонько заскрипела, приоткрываясь, Дениса взяла оторопь.

Виктор Семенович выглядел как собственная тень. Он исхудал, осунулся, постарел, казалось, лет на двадцать и взглядом напоминал затравленного зверька. Он, шаркая и не сводя глаз с писателя, отступал в глубь квартиры, точно безмолвно приглашая следовать за собой.

– Вы заболели, Виктор Семенович? – участливо спросил Денис, выкладывая на кухонный столик гостинцы и бросая на хозяина квартиры быстрые, но внимательные взгляды. Что-то с ним было не так… – Простите меня, что долго не давал о себе знать… Может быть, чем-то помочь или…

Тот молчал, а потом, как будто смирившись с происходящим, медленно кивнул.

– Спасибо вам, дорогой мой. Хорошо, что вы пришли, – надтреснутым и безразличным голосом сказал историк, глядя на писателя поблекшими, помутневшими глазами.

Трясущимися руками он вцепился в столешницу; перебирая по ней пальцами, дошел до стула, опустился на него.

– Я бы мог… сказать… что не стоило беспокоиться… стоило. Сегодня стоило.

Вишняков кинулся было к нему, но профессор слабо отмахнулся:

– Не из-за меня. Из-за себя самого… Вас словно привел… какой-то добрый ангел…

Внезапно за окном послышался далекий звук. Точно опрокинулся ящик с каменными шариками, и они разом раскатились.

– Гроза? – пробормотал Вишняков.

На улице ощутимо потемнело.

– Сейчас… начнется… – устало проговорил старик. – Вас не затруднит поставить чайник? И заварить чайку, разговор может быть долгим, насколько это возможно… Мне, стыдно сказать, и двигаться-то сейчас сложно…

– Сейчас-сейчас, – заторопился Вишняков. – Так, может быть, врача все-таки?

– Мне недолго осталось, Денис, голубчик, – произнес историк, глядя куда-то поверх головы писателя, и того поразило, насколько выцвели глаза несчастного и как дрожат руки. – А теперь-то уж и подавно… Мне даже сидеть сейчас трудно. Вы позволите мне… прилечь?..

– Да-да, – заторопился писатель, помогая старику дойти до его ветхого диванчика.

– Я уж поруковожу вами немного напоследок, хорошо? – попросил Золотарев. – Уважьте старика…

– Все, что угодно, Виктор Семенович, ну что вы, – отозвался Денис, не на шутку встревоженный.

– Хотя и не разговор это, а скорее исповедь, – добавил тот. – Но прежде чем мы начнем, возьмите, пожалуйста, со стола блокнот и спрячьте его в карман. Это то, что понадобится для вашего романа. Последний мой дар, итог всех моих трудов.

Пока Вишняков выполнял просьбу (на ум некстати пришли давным-давно сказанные слова Маргариты: «Прежде чем приказывать, научись повиноваться»), историк молчал, собираясь с мыслями и силами. Спрятав блокнот, обернутый, кажется, в газету, Вишняков засуетился, собирая на стол к чаю.

– А теперь сядьте и слушайте, – твердо сказал историк, и Денис повиновался, так неожиданно властно это прозвучало из уст совершенно обессилевшего старика. – Итак, наше знакомство началось довольно странно, не правда ли? – начал профессор наконец. – Нестандартно, по крайней мере. Я многое вам о себе рассказал, но не все. И теперь тороплюсь исправить ошибку. Говорят, исправить можно все, кроме смерти… Как вы думаете, сколько мне лет?

– Ну… – удивился Денис неожиданному вопросу и смутился – очень уж сдал старик. Но говорить с ним об этом было бы неловко. – Выглядите вы на семьдесят, плюс-минус. Только сейчас кажетесь усталым очень…

– Мне сто двадцать два года, – прервал историк.

Денис пораженно уставился на него, но быстро опомнился. Чего-то в этом роде он и ожидал. Какого-то подвоха…

– Он отнял то, что дал… Вот я и тороплюсь, – туманно продолжал Виктор Семенович. – Потому что в любой момент это может закончиться. Изношенный мотор из последних сил толкает сгущающуюся кровь. Итак, слушайте. Не буду пересказывать вам мою биографию, слишком долго получится. Теперь я могу назвать имя моего благодетеля, того, кто дал мне путевку в жизнь. Звали его Яков Блюмкин. Если вам незнакомо это имя, то уж Николая Рериха вы знаете наверняка. Я был в их группе, но в силу слабого здоровья – в двадцатых перенес туберкулез и тиф только чудом не помер тогда… Хранил меня он, от всего хранил, от плохого, но и от хорошего… Так вот, в силу слабого здоровья – я отвечал за архивную работу в обеих столицах. Потому меня и не чикнули в тридцать седьмом, когда остальных подчистили – кому нужна архивная крыса? А в архивах… – старик закашлялся, – в архивах хранится такое… Вот только никому неохота в старых бумажках копаться. Когда я случайно несколько лет назад услышал из уст одного из современных писателей о романе «Дьявол в сердце ангела», это заставило меня насторожиться. Дело в том, что это название уже всплывало в мировой истории литературы в разные эпохи, в творчестве разных писателей, но лишь эпизодически, поскольку книга так ни разу никем не была издана.

– Вот как! – воскликнул пораженный писатель.

– Да, – подтвердил историк. – И это далеко не все, но слушайте дальше. Меня чрезвычайно… заинтересовал… этот факт. Видите ли, после войны я был одним из тех, кто разбирал трофейные немецкие архивы. Для вас наверняка не секрет, кто стоял за спиной у Гитлера.

– Если верить желтой прессе, кто там только не стоял, – ответил Денис. Его поражало, что с началом «исповеди» силы словно вернулись к Золотареву. Наверно, ему действительно очень нужно было исповедаться.

– Скажем так, это были оккультные силы, – продолжил историк. – Аненербе, общество Врил. Не могли вы не слышать этих названий. Мне досталась на разборку часть архива, предположительно имеющая отношение к Аненербе. Нашли эти документы на затопленной подлодке у берега острова Рюген. Я быстро понял, что эти документы, хоть и были маркированы символикой Аненербе, куда более старинные. Там хранились манускрипты тамплиеров, тевтонцев, розенкрейцеров, множество оккультных трактатов, от одного вида которых любого западного дьяволопоклонника хватил бы удар. И среди этого добра оказалось пространное письмо Гете неизвестному, которого он именовал хорошо известным русскому читателю именем Воланд. В письме писатель отказывался от контракта и заявлял, что «больше никакая сила не заставит меня писать то, что Вы предлагаете». На первый взгляд вполне обычная переписка писателя с заказчиком – но что она делала в архивах Аненербе? Заинтересовавшись этим, я стал искать уже целенаправленно, и мои поиски увенчались успехом, будь он проклят, этот успех. У нас мало времени, потому скажу без обиняков: я узнал, что через определенный непостоянный промежуток времени, зависящий от взаимного расположения звезд, дьявол в человеческом обличье пытается заключить с кем-нибудь из смертных, имеющих литературный талант, договор на создание книги, которая бы перевернула все представления о роли Сатаны в религии и в мире…

За окном снова послышался грохот, теперь уже гораздо ближе и громче.

– Вроде бы не обещали сегодня грозы… – пробормотал Денис.

– Сомневаюсь, что это гроза, – прервал Золотарев. – Не обращайте внимания, дорогой мой, сейчас может быть еще и не то…

Денис вспомнил свое приключение с воронами и умолк. Он давно уже понял, что его так называемый «друг» способен, по крайней мере, на многое. Но вычислить, чем это все может для них обернуться, не представлялось возможным. Оставалось наблюдать, ждать… и думать.

– Не правда ли, все это вполне… литературно? – усмехнулся Виктор Семенович. – А теперь еще и кинематографично. Как говорится, со спецэффектами… Так вот, созданием этой книги занимались величайшие литераторы мира – как вы понимаете, из этого творения выросли и «Фауст», и «Мастер и Маргарита», и много чего другого, включая памятники античной и доантичной литературы. Но книга ни разу не была закончена. А теперь за ее написание взялись вы, мой друг…

Наступило непродолжительное молчание, а за окном вдруг разразился такой ливень, что струи его, казалось, вдавят внутрь оконные стекла. Комната погрузилась в сумрак, завывал ветер и гнулись верхушки деревьев.

– И был большой и сильный ветер, раздирающий скалы, сокрушающий горы, – еле слышно прошелестел старик, и молния, сверкнувшая за окном, внезапно осветила его иссохшее лицо синей жутковатой вспышкой, – но не в ветре Господь…

– Да… Действительно… – неуверенно произнес Вишняков. – Так, допустим, да, он меня выбрал… что с того?

– Что с того, спрашиваете вы? – прикрыл глаза историк. – Вы наивно полагаете, что сами придумали сюжет этой книги?

– Ну… конечно, сам, еще в институте, – пробормотал Вишняков.

Историк устало улыбнулся.

– Конечно. Как же иначе. Сам… – еле слышно проговорил он. – Не обольщайтесь, мой молодой друг. Впрочем… все обольщаются… Вас элементарно обманули. Как и меня, впрочем…

Вишняков подумал, что слова историка напоминают бред. Но не бредом ли в таком случае было все происходящее с самим Вишняковым, начиная с того приснопамятного вечера в кафе, когда к нему явился «друг с той стороны», и заканчивая его сегодняшней поездкой по «вороньей пустоши» в центре Москвы?..

– С недавнего времени я принялся активно следить… за вашей жизнью и заметил нечто странное, я говорил вам, – почти равнодушно продолжал историк. – Но отнюдь не вы были моей целью, уж простите великодушно. Следил я не столько ради того, чтобы понять, какие метаморфозы произойдут с вашей жизнью после вмешательства дьявола – а они обязательно должны были произойти, судя по историям других писателей в прошлом… Но в основном ради того, чтобы своими глазами увидеть дьявола в человеческом обличье.

И вновь молчание повисло в уютной, хоть и обветшавшей кухоньке ученого, и прерывала его только бесновавшаяся за окном непогода.

– И то, что я его наконец увидел, было тем открытием, к которому я шел всю жизнь. – Смех ученого казался подобен скрежету. – Кто-то ищет Грааль, кто-то следы инопланетных цивилизаций, а ваш покорный слуга всю жизнь изучал и искал дьявола. За годы и годы исследований его тень не раз мелькала впереди, но стоило форсировать поиски, как она исчезла… Но я и подумать не мог, сколь много его следов в нашем мире! Оказывается, чтобы заключить контракт с дьяволом, необязательно подписывать договор кровью – достаточно одних, казалось бы, совершенно безобидных поступков, чтобы этот договор возник сам собой. Это он сказал мне сам.

На улице грохнуло так, что на столе звякнули чашки, и писатель непроизвольно вздрогнул.

– Он пришел ко мне почти полвека назад в один из дней, и вот так вот, сидя на кухне за чаем… это был хороший чай, из самого Китая… сказал, что мне суждено увидеть исполнение Пророчества своими глазами, – тихим эхом грома произнес Золотарев. – Он сказал, что именно сегодня родился ребенок, который подходит для того, чтобы написать истинное Евангелие от Сатаны. Сказать вам, какое это было число, или вы уже догадались?

Денис, конечно, догадался, и от этой догадки душу словно стиснули костлявые ледяные пальцы. Но он спросил, и старик, наклонившись к его уху, прошептал ему дату.

Это была дата его рождения.

* * *

– Что до меня, то я был приговорен помочь вам написать эту книгу… Я попытался возражать: «Но ведь мне семьдесят, и сил у меня немного. Полвека мне, увы, не протянуть». – «Не сомневайся, – усмехнулся дьявол. – У Бога был его Захария, а у меня будешь ты. Я дам тебе силы, и я дам тебе сколько угодно времени. Можешь хоть сейчас пойти и прыгнуть с моста в реку, броситься под поезд – ничего с тобой не случится… Хотя нет, обманывать не стану: покалечить тебя может, но пока ты не встретишься с моим евангелистом, смерть станет обходить тебя стороной. У меня с ней договор, милый мой, она у меня в должниках, так что учти. И если у тебя не получится и книга не будет написана, я отниму у тебя то, что дал тебе, помни это. Внезапно постареть на полвека – приключение крайне неприятное, не думаю, что тебе придется по вкусу, старичок».

Потом он рассмеялся и исчез. И я старался помочь!

За окном вновь раздался громовой раскат, да такой, что тихо тренькнули не только стекла в рамах, но даже стоящая на столе посуда.

– Да! Я старался! – тонко и дребезжаще выкрикнул старик куда-то в сторону окна. – Но у меня не получилось… Я думал, что был убедительным, я приложил все силы! Разве я не пытался?! – гневно обратился он к Вишнякову.

– Пытались, – медленно кивнул тот, неотрывно глядя на старика. Кожу на затылке писателя покалывало, точно волосы его вставали дыбом. Может, так оно и было.

– Но ваша нерешительность все тормозила, а время шло, – откинулся на подушку Виктор Семенович.

Вид его был теперь до странности умиротворенным, и он изучающе смотрел на Дениса.

– Вы понимаете… важность того, что я сейчас сказал вам?! – настойчиво спросил историк. – Ведь этим ребенком были вы.

– Да, – наконец выдавил Вишняков. – Но я не понимаю, к чему вы клоните… Простите меня.

Историк вздохнул.

– Если вы не осознаете этого немедленно, ничто вам не поможет. И ничто не поможет предотвратить то, что уже начато. А у меня так мало осталось сил… Может быть, их осталось на несколько минут. Ведь это именно он подарил мне лишние годы жизни. Я купился на этот подкуп, да и кто бы не купился… Жить! Вот я сейчас разговариваю с вами, а сам чувствую, как истекают мои секундочки. Ведь книга не написана. И он отнял у меня все, что дал. Хоть я и не просил ничего сверх того, что он дал мне. Время – самый дорогостоящий ресурс. Не еда, не комфорт. Время…

И снова раздавшаяся снаружи канонада словно подтвердила слова Золотарева. Чашки на столе снова звякнули от грохота; дрогнул даже пол.

– После ветра было землетрясение, – сказал старик, – но не в землетрясении Господь.

Денис кивнул. Ему еще много предстояло осознать. Выходит, он с детства был на крючке у «друга», который поджидал, пока Вишняков вырастет, чтобы использовать. Как скотину, честное слово, как поросенка к Рождеству…

– Я всего лишь пешка в этой игре, – эхом к его мыслям горько произнес старик. – Как жаль, что я понял это столь поздно. Ведь именно дьявол вершил мою судьбу с самого начала, направляя меня именно по этому пути. А ведь в молодости я думал поступать в политехнический, я бредил техникой, ведь какое время-то было! Но непонятная череда случайностей… о, как это смешно звучит сейчас… привела меня именно туда, где я, будто бы по собственному почину, занялся изучением феномена дьявола. Это дьявол вел меня по жизни, а теперь привел к вам… Я два инфаркта перенес, уж тридцать лет назад должен был помереть, да тема такая захватывающая… А уж как я хотел, чтобы вы ею тоже прониклись… Все ведь свои силы приложил… чтобы убедить вас в необходимости этого романа… Разве я не стремился к этому? Вспомните, ну вспомните же! Я не хотел давить, это выглядело бы нехорошо, но…

Историк мучительно закашлялся, прижав к посиневшим губам какую-то тряпку. На тряпке остались красные брызги. Говорил он все тише и все больше задыхался, но на попытки Дениса остановить рассказ гневно махал рукой:

– Слушайте же! Ведь он что угодно может сделать. Помните, у меня кровь носом пошла?.. Не давление это… Точнее… это его… давление на меня… Чтобы я на вас тогда надавил… Почти получилось… А потом… по его выражению… вы снова сорвались с крючка…

– И? – все еще не понимая, спросил Вишняков.

– Остановите его, – еле слышно сказал историк. – Заклинаю. Остановите… пусть даже я испущу дух, как только за вами закроется дверь. Мне уже все равно, я слишком долго живу. Но пусть другие живут дольше… остановите его, умоляю! А меня пусть Господь покарает. Поделом мне…

– Но как его остановить? Как? – воскликнул Денис.

– Не пишите больше этот роман, неужели вы не понимаете, – прохрипел Золотарев. – Он ничего вам не сделает, этот роман вы должны написать не под принуждением… а принудить вас у него нет власти…

В стекло вдруг стукнуло так, что вылетела форточка и осколки усыпали подоконник и пол.

Вишняков вскочил. За окном, на стоянке, пылал автомобиль. Разыгравшийся ветер раздувал пламя, и оно на глазах Дениса охватило еще одну машину. Писатель едва успел пригнуться, когда раздался второй взрыв.

– Что за… – он едва сдержался, чтобы не помянуть черта, как обычно. После знакомства с Марией и возвращения Миры с детьми чертыхаться он почти перестал. – У нас что, война началась?!

– После землетрясения – огонь, но не в огне Господь. – Денис обернулся и увидел, что Золотарев, которого трясло, как в сильной лихорадке, приподнялся со своего ложа и попытался перекреститься. Со второй попытки ему это удалось… – Получилось. Видите ли, я трус. Я всегда был трусом. Но, познакомившись с вами, набрался смелости и… и зашел в храм Божий. Я молился – не за себя, я конченый человек, за вас. Наверно, Бог услышал меня. Я не сказал вам самое главное: раз уж вы ступили на этот путь, вам предстоит пройти долиной тени смертной… но не бойтесь зла, поскольку Он с вами.

На улице завыла и тут же заглохла пожарная сирена. Вишняков осторожно выглянул в окно – на стоянке, перегородив выезд, стояла автоцистерна, поливая огнем потухающие автомобили. Дождь также прекратился, словно в небе кто-то кран перекрыл. Лишь слабый ветерок в разбитое окно колыхал убогие стариковские занавесочки и приятно холодил шею Дениса.

– После огня было веянье тихого ветра… – тихо прошептал Золотарев.

Голова его запрокинулась, рот открылся. Пальцы вытянутой вперед руки сложились в горсть, словно историк вновь собирался перекреститься.

Это были его последние слова.

Писатель в ужасе увидел, что из ноздрей старика снова потекла густая, темная кровь, как закатываются глаза историка. «Он же сейчас умрет у меня на глазах, – мелькнуло в голове Вишнякова. – Или… Успею?!»

Он вызвал «Скорую».

– Пожилому человеку плохо, – выпалил Вишняков в трубку. – Кажется, давление… Аппарата нет… Непонятно, поднялось или упало… У него кровь носом, темная и густая.

– Сколько ему лет? – неприязненно раздалось в трубке.

– Э… – Вишняков чуть не брякнул «сто двадцать два», но подумал, что «Скорая» или не приедет, или приедет, когда помощь точно не понадобится. – Я не знаю, это мой сосед! Я к нему в паспорт не заглядывал! Пока мы бумажки заполнять будем, он умрет!

– Пока вы орете, – с раздражением ответила диспетчер, – я уже сбросила информацию бригаде. Не в девятнадцатом веке живем, и не в Аддис-Абебе, когда ж вы все поймете уже?

Денис неуверенно поблагодарил женщину и нажал отбой.

Время в ожидании «Скорой» тянулось мучительно. Денис то сидел, безотрывно глядя на Золотарева, чье дыхание практически затихло, то вскакивал с места и опасливо подходил к старику. Один раз даже рискнул поднести к его губам небольшое зеркальце. Зеркальце затуманилось. Виктор Семенович непостижимым образом был еще жив, хотя и явно находился без сознания.

Наконец в дверь раздался звонок.

Небритый парень хмуро оттеснил Дениса, входя в квартиру, покрутил носом, видимо, ожидая учуять столь характерный для всех стариковских нор запах лекарств; не почувствовал ничего. Взялся за пульс, отпустил руку Золотарева, уложил ее вдоль тела, достал мобильник: «Паша, Витя, давайте носилки. Третий этаж. Хорошо не десятый».

На том конце трубки явственно выругались забористым матерком.

«Так же вот и меня увезут когда-нибудь. Те, кому на меня будет совершенно наплевать», – вдруг подумал Вишняков, чувствуя в сердце непривычную опустошенность. Насколько, оказывается, ничтожна человеческая жизнь…

– Родственники у него есть? – спросил врач.

– Насколько я знаю, нет, – сказал Вишняков. – Мы виделись крайне редко, и сегодня я сюда заехал по чистой случайности…

– Ну, и куда мы его? – глядя в пространство, побарабанил тот пальцами по коленке.

– В больницу, не в морг же, – огрызнулся Денис.

– Кто вам сказал, что он доедет? – устало возразил небритый.

– Хоть бы укол какой-нибудь сделали! – почти с ненавистью произнес писатель, глядя на врача.

– Какой укол?! – уставился тот ему в глаза с не меньшей ненавистью. – Живой воды?!

– Я не знаю, вы врач, а не я, – жестко проговорил Вишняков.

– А не знаете, так лучше молчите, – парировал доктор. – У него сердечный ритм умирающего. Был бы он моложе, поставили бы адреналин, а так – только хуже будет. Стимуляция вызовет инфаркт, и амба…

– Я вижу, что он старый, – отрезал Денис, – и я понимаю, что родных у него нет, а я ему никто, но нельзя же так! Это не мусор, а человек!

– Только вот не надо мне мораль читать, – буркнул доктор. – Не вы на «Скорой» работаете, а я, и не нужно из меня монстра делать! У меня каждую неделю по два-три двухсотых приезжает, потому что меня зовут не Христос, и учили меня лечить, а не воскрешать. Да что я вам тут объясняю!

Денис молча сунул ему в карман чуть смятые бумажки, выуженные из бумажника.

– Здесь доллары и евро, – сухо сказал Вишняков. – Постарайтесь протянуть его дни как можно дольше. Пока он жив, вы просто обязаны…

– Да пошли вы со своими деньгами! – ответил врач зло, но тихо. – Как будто в них проблема! Есть нечто, что ни за какие деньги не купишь – время!

– Не возьмете? – удивился Денис.

– Возьму, – ответил доктор. – И тянуть его буду. Но не потому, что вы мне заплатили. Если бы все на деньгах замыкалось, я бы пошел в стоматологи. Но кому-то же и надо… надо…

Он отвернулся, наклонился к старику, щупая пульс. Денис машинально отметил сбитые костяшки на его ладонях и почему-то вспомнил паренька, помогавшего ему во время инцидента с птицами. Ему стало стыдно.

– Простите, – сказал он. Доктор не ответил – подошли санитары бригады. Денис помог им погрузить старика на носилки, и они вместе, толкаясь, вынесли его из квартиры. Затем Вишняков поспешно запер дверь ключами, которые торчали изнутри, позвонил в соседнюю квартиру, но ему не ответили. Писатель, чертыхаясь, обзвонил еще несколько дверей, но лишь в пятой, на первом этаже, ему открыла женщина, к ноге которой жался ребенок лет пяти.

– Соседа вашего с третьего этажа, Золотарева Виктора Семеновича, «Скорая» забрала, – пояснил писатель.

– А кто это? – равнодушно спросила женщина.

«Ах да, – понял Денис. – Ну кто сейчас своих соседей знает. Тем более таких нелюдимых, как Золотарев…»

Помедлив, он забрал ключи с собой.

У подъезда он застал врачей, которые как раз закрывали двери машины.

– Звоните, если что, – сказал Денис небритому врачу, протягивая ему визитку. Тот кивнул. – Сделайте все возможное, а лучше больше, – тихо попросил писатель.

Врач пожал плечами:

– Мы всегда делаем невозможное. А с такими вводными – как Бог даст.

«Как Бог даст», – шепотом повторил Вишняков. Эту фразу он повторял весь оставшийся вечер, когда давал показания полиции, которую он сам же и вызвал.

Потом вернулся на дачу к Марии. Ее не было, зато был остывший ужин. Поужинав, Денис решился заглянуть в блокнот Золотарева.

То, что показалось ему газетой, было типографским листом с отпечатанной на нем Псалтырью. Обложку украшал 90-й псалом. Денис не стал его читать, ему больше интересно было содержимое блокнота.

На первой странице размещался список авторов «Дьявола в сердце ангела». Довольно внушительный, причем начинался он римскими именами, а самый ранний из упомянутых авторов был, как подсказала Википедия, современником Вергилия. Денис сразу решил проверять информацию по Интернету, причем не через свой макбук, а с помощью старенького компьютера, стоявшего на даче. Что ж, информация, изложенная в блокноте, в основном подтверждалась.

Среди малоизвестных имен встречались имена мэтров – Томас Мор, Фрэнсис Бэкон, уже упомянутый Гете, Блейк, Бодлер, Даниил Андреев, Булгаков…

Вслед за списком авторов шел перечень тайных обществ, к действиям которых, ориентировочно, имел причастность «друг с той стороны». Список исторических персон, которые общались с ним, причем с отсылками на документы и фотографии из архивов. Некоторые из этих фотографий оказались в открытом доступе, и на них Денис без труда узнал «друга» – рядом с Гитлером и Черчиллем, Трумэном и Пиночетом, рядом с известными писателями, режиссерами, учеными, даже в зале суда во время процессов над знаменитыми преступниками.

На последней странице была структура некоей организации, с адресами ее представителей. В России организацию представлял некоммерческий фонд «Авада». Адрес офиса Денис на всякий случай запомнил.

Закончив чтение далеко за полночь, писатель открыл файл с первой версией своего романа. Роман был почти готов, так, по крайней мере, казалось Денису раньше. Но теперь он воочию видел все его недостатки. Словно в лихорадке, Денис начал работать над текстом, внося правки и то и дело сверяясь с блокнотом Золотарева. Но вскоре усталость взяла свое, и он заснул прямо за компьютером.

Разбудил его телефонный звонок. Звонил врач со «Скорой». Историк умер в больнице, не приходя в сознание.

Попрощавшись с доктором, Денис вернулся к работе. Точнее, удостоверился, что сумел вчера ее закончить. Рядом с компьютером обнаружился старый матричный принтер; Денис запустил файл на печать и скопировал его на плоскую флешку в виде кредитки. Флешку он положил в блокнот историка, а сам блокнот спрятал в гостиной, за потемневшей от времени иконой Спасителя.

Когда спустя два часа принтер закончил работу, Денис сложил распечатку в старую папку с завязочками, забросил ее в бардачок своей машины. После чего решительно удалил файл из облака, где тот до этого хранился, и из памяти машины Марии.

Денис баюкал в руках телефон, борясь с желанием позвонить и рассказать ей все – она, как никто другой, была близка к знанию о том, что происходило с Денисом. Мало того, она стала единственной после Виктора Семеновича, кто хоть как-то был посвящен в эту историю. А такую историю не просто трудно удерживать в себе – невыносимо. Как удерживать на цепи неимоверно сильное и опасное чудовище…

И этим чудовищем Вишняков ощущал себя.

Ближе к обеду Денис сидел в макбуке за текстом второго варианта романа, и пальцы его уже дрожали над кнопкой «delete». И тут зазвонил мобильный.

Денис взглянул на номер – это был Мишка. Его друг, которого он по глупости уже вычеркнул из своей жизни…

«Я же обещал», – практически наяву услышал Вишняков голос «друга с той стороны».

Вишняков неимоверно обрадовался звонку. Но мысль о том, что даже Мишку ему вернул именно дьявол, была почему-то невыносимой…

– Ну что, кто старое помянет, тому глаз вон, а кто забудет, тому оба, – не дав Денису опомниться, бодро заговорил тележурналист. – Так, некогда рассусоливать, все потом, а сейчас слушай сюда. Собирайся и приезжай в «Джуманджи» – знаешь такой ресторанчик? И машину не бери. Пить будем обстоятельно, хоть и не очень долго, у меня завтра съемка в администрации. Мне есть что тебе сказать. Вы вот не просите песен, а их есть у меня… В общем, кати сюда, я почти тут.

Глава 10. Долина смертной тени

Вихрь в «Джуманджи». Караоке на столе. «И уносят меня…»

У Вишнякова просто гора упала с плеч. Да, буквально только что из жизни ушел странный историк, «демоновед», жертва дьявольских происков, с которым писатель так внезапно, но так ненадолго задружился. Старика было неимоверно жаль, но Мишка…

Терять друзей юности – испытание не из легких. Но потеря сменилась радостью обретения. И Вишняков набрал номер испытанного такси, которое не раз возило его в город с дачи Марии, когда он по тем или иным причинам не мог сесть за руль.

Мишка ждал за накрытым столом. Снедь была не празднично-вычурной, а добротной. Сразу читались серьезные намерения.

– Мишка! – радостно приветствовал друга Денис.

– Он самый, в целости и сохранности! – по-медвежьи обнял его старый боевой товарищ. – Давай сразу и без церемоний перейдем к делу. А дело у нас есть: выпить и закусить.

Вишняков с готовностью повиновался. Два друга подняли рюмки.

– Ну что, со свиданьицем? И сразу к делу, – крякнув, потер руки Мишка и смачно откусил от котлеты по-киевски. – Кое-кто жаждет с тобой познакомиться.

– Поклонница? – рискнул пошутить Денис, хотя после истории с Маргаритой все его донжуанские порывы растворились, словно унесенные легким ветерком.

– Только о бабах и думаешь, – отшутился Мишка. – А вот фигушки тебе, встретиться придется с мужиком. Но с таким мужиком, пальчики оближешь!

– Мишка, ты рехнулся? – захохотал Денис. – Давай рассказывай, кому ты меня там еще сватаешь!

– Да уж сватаю! – довольно улыбнулся Мишка.

Оказалось, что друг пригласил его не только для того, чтобы помириться, но и рассказать удивительную и полезную для Вишнякова новость:

– Лови момент – у тебя появился очень влиятельный поклонник. Мы про него передачу недавно делали – экономика, туда-сюда… Он банкир. Причем не второразрядный какой-то, а практически второй Абрамович! Фамилия при этом тоже в строку: Липович. Ну, собственно, ничего смешного-то и нет, одна выгода. Я в курсе его финансового положения, я же все-таки журналист и пронюхать много чего могу… Понятное дело, на твои книжки его жена подсадила, сам он вряд ли читает что-то, кроме биржевых сводок. Но какая, блин, разница, кто из них тебя читает, а? Смотри не упусти такого знакомца, тут ведь большой куш вырисовывается, чуешь? А вот какие у него на тебя виды и в какой проект он собирается вложиться, я не знаю. Липович сам расскажет. Координаты твои просил, и я дал. Он сказал, что обязательно свяжется с тобой в ближайшее время… Ну а теперь рассказывай, что да как. Кое-какие слухи долетали до меня, да и книги твои я читал – ну, мощно ты с этой Варенцовой… Да и вообще… Столько воды утекло, чертяка, а?!

И два друга предались обсуждению того, что произошло с ним в то время, как эта пресловутая вода утекала и в какую Лету стекались эти воды. Мишка слушал да покрякивал, а Денис пытался фильтровать информацию. Он только и делал за прошедшее время, что учился фильтровать информацию…

Как хотелось от великого облегчения примирения рассказать другу все… Но на кой ляд сдалось Мишке это «все»? Лучше пока просто радоваться, что к нему вернулся друг и что впереди у них, вероятно, еще много таких вот встреч.

– Мишка, а я ведь опять с Мирославой поссорился… – посетовал Вишняков.

– Одобряю, – нелогично на первый взгляд откликнулся Мишка, разливая бог знает уже по какой. – Потом опять помиритесь. Дело молодое. Главное, живые… Вот понимаешь, семейная жизнь – это…

– Для меня это уже какая-то недостижимость, семейная-то жизнь! – воскликнул Денис. – Я имею в виду гармонию…

– Гармония – это когда пьяный мужик сидит на завалинке и «тирьям-тирьям-тирьям»… – как обычно, начал Миха свои шуточки. – А семейная жизнь – это, брат, война…

Денис даже не ожидал, как быстро и лихо его возьмет хмель. На душе его стало легко, словно за спиной выросли крылышки. Не то чтобы он был пьян до того, чтобы упасть под стол, вовсе нет. Но все происходящее вокруг виделось ему как сквозь цветной светящийся вихрь, жизнь казалась бесшабашной и полной скрытых возможностей. Вот уж «Джуманджи» так «Джуманджи», там ведь тоже уносило неслабым вихрем. Впрочем, по такому куражу Денису это даже нравилось.

Встреча началась под девизом «А жизнь-то налаживается», и состояние это набирало обороты. Как Мишка и обещал, выпили они обстоятельно, но через два часа друг засобирался домой.

– Жена прибьет, если приду позже, – строго сдвинув брови, сказал он. – Она у меня хуже директора – следит за расписанием моих съемок, а они у меня завтра утрешние. Так что давай, друг, пока. И жди звонка от Абрамовича! То есть этого, как его… Липовича. И знай, его миллионы не липовые. Короче, жди!

– Ждю… жду… – слегка осоловело кивнул Денис.

– И самое главное… – тон у Мишки стал таким странным, что Вишняков поневоле сфокусировал внимание на друге. А взгляд Мишки был совершенно трезв. Денис оторопел:

– Чего… главное?

– Я, Дениска, прочел оба черновых варианта романа «Дьявол в сердце ангела», – спокойно сказал Мишка.

Вишнякова как будто стукнули под дых:

– Оба?! Но откуда…

Мишка развел руками:

– Извиняй, брат, у меня свои методы. Я журналюга… И это не Мира тебя сдала, говорю сразу, так что на жену не наезжай, она у тебя золото!

И он выставил большой палец.

– Что ты еще знаешь? – угрюмо осведомился Денис. – И что ты обо всем этом думаешь?

– Хорошие вопросы, – разом посерьезнев, ответил лучший друг. – Знаю, к сожалению, больше, чем хотелось бы. Раскопал много чего, говорил со многими, и с Марией говорил… А до того с историком твоим, буквально за несколько дней до его смерти… Ну-ну, не смотри на меня такими глазами… Но об этом потом, я сейчас под градусом, дружище. А думаю я вот что: бросай это дело. Я имею в виду, вариант номер два. Где твой лукавый – рубаха-парень.

– Почему? – тупо спросил Денис. Сразу и очень сильно заболела голова.

– Ты в опасности. И не только ты. Весь мир, – до обыденности просто, и от этого страшно, произнес Мишка. – Если ты сделаешь, конечно, такую глупость. Учти, это не пьяный бред. А большего не скажу именно потому, что оба набрались и ты как раз подумаешь, что это пьяный бред. А вот встретимся с тобой денька через два по трезвому делу, жен и детей щебетать отправим, а сами поговорим, лады?

Тележурналист встал, вслед за ним поднялся и Вишняков, у которого от головной боли помутнело в глазах.

– Чертовски рад, друже, что мы с тобой опять вместе, – обнимая его, проворчал Мишка, на секунду притиснул, а потом оттолкнул: – Ладно, до встречи.

Невзирая на протесты Дениса, он вытащил несколько купюр и прижал их пепельницей. Потом хлопнул друга по плечу, бравым жестом закинул за спину пиджак и нетвердой походкой направился к выходу, а Вишняков остался за столом. Усталость навалилась тяжелой пыльной подушкой, и писатель одну за другой налил и опорожнил несколько рюмок.

И, странное дело, с каждым выпитым глотком уходила боль, и сознание делалось яснее, четче, а настроение выравнивалось. А после третьей рюмки пришли благодушие и покой.

– Спасибо тебе, друг из зазеркалья, что вернул мне реального друга, – пробормотал Денис и поднял еще одну рюмку, полную до краев. – За остроту ощущений! Что бы там ни говорили зло… пых… пыхатели. А еще подумаю. У меня есть… – он икнул. – Голова. И я ею думаю…

Да, конечно, Мишка его напугал. И еще как. Именно поэтому Денис предпочел пока сделать передышку и не портить себе ощущение от чудесного возвращения своего лучшего друга. Тем более на «свежие дрожжи»… Уже вечер, а утро вечера мудренее. Но пока он здесь, в «Джуманджи», и по мере сил это ощущение хотелось продлить.

Мир засиял. Уходить не хотелось. Хотелось каких-то чудес и безумств.

– Да, именно так! – громко провозгласил Денис и даже пристукнул по столу кулаком. – Чудес и безумств!

Напротив него сидела очаровательная молодая девушка, которая сразу же привлекла внимание писателя, но даже головы в его сторону не повернула.

– Ну да, куда я ей нужен, такой старый хрен сорокалетний, – пробормотал Вишняков, переводя взгляд в окно. Там в его глаза бросилась огромная растяжка: «Московский кинофестиваль «Созвездие».

– Вот как круто! – пробормотал Вишняков. – Вот ведь что перед носом делается, а я сижу. Сижу и сижу на даче как дурак. А слабо ль тебе, гостюшка мой зазеркальный, перекинуть сейчас меня туда в качестве почетного гостя? Но… – он издал вялыми губами пьяный неприличный звук. – Но только по моим книгам даже сериалов ни разу не снимали…

Он налил себе еще рюмку, щедро расплескав водку на скатерть. Вокруг вихрились золотые огоньки. Это было очень красиво.

– Уишьнякоу? – вдруг громко раздалось откуда-то неподалеку. – Мистер Дэннис Уишьнякоу? Yes, I recognized you…[6] это ви, мы узнал тебья!..

Писатель обернулся и увидел за столиком неподалеку шумную компанию каких-то иностранцев, которые махали руками, подзывая писателя к себе.

– Я? – переспросил он.

– Of course, it’s you![7] – воскликнули они вразнобой.

Он с трудом встал и подошел к ним нетвердой танцующей походкой. Какого же было его удивление, когда в бородатом лице одного из гостей он узнал всемирно известного американского кинорежиссера, Питера Джексона, который приехал на кинофестиваль в Москву!

– Питер? Is this really you?[8] – спросил Вишняков и глупо хихикнул.

– In the morning I woke up like Peter! – захохотал тот в ответ. – And is this really you?[9]

И он ткнул в сторону Вишнякова тонким покетом, на задней обложке которого помещалась их парная с Варенцовой фотография.

– Никогда бы не поверил! – воскликнул Денис, глядя на звезду Голливуда во все глаза.

А дальше они разговорились – Денис, с трудом понимая и в ответ изъясняясь на ломаном английском, который с грехом пополам вспоминал из школьной программы. Переводчица, которая сидела за одним столом с киношниками, помогала им переводить их нехитрую, в общем-то, беседу.

Как ни странно, живая легенда Голливуда был наслышан о русском писателе. Правда, только как о соавторе Варенцовой, потому что ее книги охотно и много переводились. Ну и, как водится, на эти книги его внимание обратила жена. Так получилось, что в последнее время Джексон подсел на тему Скандинавии, но ему хотелось не героического и красивого фэнтези типа «Властелина колец», а чего-то более брутального. И он был бы не против попробовать экранизацию в этой теме.

– Вы просите песен – их есть у меня! – воскликнул Денис, повторяя слова Мишки. При этом он сделал широкий жест и чуть не смахнул со стола бутылку. – Пожалуйста, четыре книги!

– О, прекрасно! – моментально отреагировал режиссер. – И это будут совсем неплохие деньги для нас с вами!

Сначала они общались через переводчицу, но вдруг Вишняков понял, что сам отлично способен говорить по-английски. Эта странность занимала его не более минуты, а потом он втянулся, и его понесло. Они со светилом современной киноиндустрии уже устроились за столом в обнимку, запанибрата, и Денис даже стал поправлять переводчицу, которая, как ему показалось, была не совсем точна по поводу некоторых нюансов в том или ином сюжетном выверте. Джексон хохотал во все тридцать два американских зуба и показывал большой палец. У него не оказалось визиток, и он нацарапал свои имейлы на ресторанной салфетке, которую Денис тут же спрятал в карман.

– А, ерунда, идею МХТ тоже в кабаке создали… – развеселился Вишняков. – Немирович со Станиславским тоже как надрались…

– Подрались? – задрал брови Джексон, и тут сам Денис захохотал.

Так хорошо, легко и свободно ему, пожалуй, никогда не было. Прошлая жизнь отлетела легким конфетти.

А потом Вишнякову показалось, что он бредит: за соседним столиком оказалось руководство Первого канала страны в полном составе. Он знал их в лицо, но чтобы вот так, почти запросто, почти за одним столом? Впрочем, это же кинофестиваль, почему бы и нет! Но что это?! – сам главный продюсер музыкальных и развлекательных программ смотрит на него дружески и… нет, не может быть! Делает приглашающий жест!

Денис извинился и, покинув свой столик, не без труда добрался до соседнего.

– Поговорим без конкурирующих свидетелей, а? – подмигнул продюсер и добавил, понизив голос и посматривая в сторону американцев. – Я поинтересовался у своей помощницы, а она у меня очень смышленая – снималось ли что-нибудь у нас по вашим книгам. Увы-увы, наше упущение…

Денис развел руками и ухмыльнулся. Ну а что он мог на это сказать?

– Надо же, Голливуд хваткий какой, отечественных авторов из-под носа уводит… – продолжал между тем продюсер. – Как насчет обсудить сериал про вашего скандинава? Не сейчас, конечно, а в более деловой и спокойной обстановке. Сейчас мы будем, пожалуй, отдыхать. Но!

Он поднял палец, призывая понять, что разговор этот не закончен.

Как ни был пьян Денис, но он понял, что в силу интереса к нему американских киноворотил и сам не останется незамеченным. Голова у него совсем пошла кругом.

И тут в разговор вступил еще один гость фестиваля.

Денис больше ничему не удивлялся – это был Нанни Моретти, «итальянский Вуди Аллен»! Он плохо говорил по-английски, да и по-итальянски тоже с трудом, поскольку достаточно много выпил. Да все достаточно много выпили, а что еще делать, когда все вокруг такие душки и так хорошо друг друга понимают! Моретти посетовал, что американцам, как обычно, достается все самое лучшее, на что Вишняков на чистейшем итальянском, которого раньше никогда не знал, ответил:

– Друг мой, на сей раз лучшее достанется именно вам! Ведь на что делает упор Голливуд? Правильно, на легкий и зрелищный заработок! А вы? Вы по всему миру славитесь как мастер фильмов-размышлений. Мало того, вы же в своих фильмах сами любите сниматься. И для вас есть потрясающая роль! Надеюсь, скоро увидит свет отличный роман, «Дьявол в сердце ангела». И смею надеяться, что его экранизируют!

– О! – поднял палец Моретти. – Сыграть дьявола так заманчиво… Пожалуй, со времен «Ребенка Розмари» и первого «Омена» ничего приличного в этом плане не делалось. А когда выйдет ваш роман?

Рядом внезапно защелкали вспышки камер.

– Вы – настоящее лицо будущего! – заголосил длинный и худой, как щепка, мужик. – Вы теперь лицо нашего автосалона! А гонорар вас дожидается по окончании банкета – новенькая «Киа Рио», цвет – темно-красный металлик!

Рядом вдруг воздвиглись треноги камер, а почти под носом у Дениса закачался на длинной палке лохматый цилиндр микрофона.

– Можно короткое эксклюзивное интервью? – бойко выпрыгнула вперед журналистка. – Наш журнал «Звезды» сотрудничает с телевидением, и это интервью покажут в новостях по всем телеканалам!

Журналистку оттеснил в сторону представительного вида здоровяк в чуть помятом, но дорогом костюме.

– Я Липович, – увесисто уронил он. – Слышали?

Эта фамилия молнией осветила изрядно замороченный мозг писателя.

– Еще бы мне не слышать про миллионера и мецената, – пробормотал Денис, икнул и глупо захихикал.

Меценат покровительственно похлопал его по плечу:

– Видите, какой ажиотаж вы подняли одним своим появлением? – усмехнулся он. – Да только, думается мне, я всех их обойду на повороте. Голливуд – это, конечно, солидно, но нам отечественные производители самим нужны! На-кася, Джексон, выкуси!

И Липович загоготал, вытянув в сторону американских киношников увесистый кукиш.

– Тебе, лапа, сейчас на счет от меня упала небольшая сумма, сто тысяч евро, так это только начало! Ты только паши, дорогой, паши… то есть пиши! Знаешь о чем…

– Это только начало… – вторила ему журналистка, пытаясь ввинтиться на первый план.

– Это только начало! – взревел Джексон, и его рука потянулась к галстуку Липовича, намереваясь то ли поправить его, то ли придушить мецената на месте.

Лица, костюмы, разинутые рты кружились вокруг Вишнякова хороводом, и он стоял в эпицентре человеческого торнадо и заливался смехом.

Оркестр живых музыкантов вдруг выдал туш и заиграл ни к селу ни к городу новогоднюю песню: «И уносят меня, и уносят меня…»

– «В звенящую снежную да-а-аль!..» – подхватил Вишняков, размахивая у кого-то отнятым микрофоном.

Он вспрыгнул на стол и пошел вприсядку, со звоном смахивая на пол посуду:

– «Три белых коня, эх, три белых коня-а-а!..»

Последнее, что он помнил, – это вертящийся вокруг него вихрь знаменитостей и тянущихся к нему рук, в которых были зажаты пачки валюты…

Глава 11. Ставки сделаны, господа!

И вновь пробуждение писателя. Две силы. Какой будет финал?

…Он задыхался. Что-то немилосердно царапало шею, в виски изнутри колотился тяжелый молот. Голова раскалывалась.

Царапает шею?! Это опять петля, его извечный кошмар?..

Вишняков застонал и попытался разлепить глаза.

– Очнулся, – услышал он шепот жены.

– Ну и слава тебе господи, – тихо ответил голос Марии… здесь Мария?!

А где он сам?! Обрывки памяти услужливо подсовывали ему фантастические картины вчерашних безумств в «Джуманджи». Режиссеры, актеры, журналисты, какие-то проекты, знакомые и незнакомые фамилия, лица… Бред какой-то. И стыд невыносимый. И что там за удавка, наконец, на его шее?!

Он снова застонал и попытался стащить с шеи душащую его петлю.

– Подожди, я помогу, – сказала Мирослава.

Ее нежные теплые пальцы освободили его наконец от того, что стискивало горло. Это был обыкновенный галстук – правда, почему-то незнакомый и довольно странного вида.

– Что это? – хрипло спросил Денис, с трудом фокусируя взгляд на странной полоске ткани с рисунком, напоминающим кожу змеи.

– Это просто галстук, – тихо сказала Мария. – Вязаный. Они были в моде в шестидесятые, потом в восьмидесятые…

«Интересно, откуда она это знает?» – мелькнуло в голове у Вишнякова.

– У нас предмет был, материальная культура, – улыбнулась художница, словно отвечая на его мысленный вопрос. – А у меня память хорошая. Да и в модельном агентстве я работала, было дело… Сейчас эти галстуки снова стали носить… Наверное, тебе его подарили в «Джуманджи».

– Я вчера пыталась с тебя его снять, – переглянувшись с подругой, сказала Мирослава и протянула Денису стакан шипучки. – Но ты вцепился в него, как утопающий в спасательный круг…

Этот похмелин Вишняков частенько пил сам, но было невыносимо стыдно принимать его из рук жены. Еще более дикими стали бы оправдания, и он просто молча взял стакан. Какие-то обрывки воспоминаний плясали перед глазами, одно фантастичнее другого, но он уже совершенно не мог предположить, что является правдой, а что пьяным бредом. Не у Марии же спрашивать… К примеру, он обнаружил, что лежит в кровати одетый. Хорошо, что без обуви…

– Я сварила солянку. Вот ее тебе точно немедленно нужно съесть, так хоть голова болеть не будет. Ну, или будет, но меньше, – сказала Мирослава, и женщины снова переглянулись.

«Мужик накуролесил, женщины разгребают», – опять пронеслась банальная мысль в похмельной голове писателя, когда Мирослава с Марией в четыре руки быстро накрыли маленький сервировочный столик рядом с кроватью.

– Тебе Липович звонил полчаса назад, – сказала Мирослава, пока муж трясущейся рукой вливал в себя спасительную солянку, в меру горячую, в меру острую, в меру кисло-сладкую… потрясающую. – Хотел встретиться сегодня, но потом понял, что лучше тебя пока оставить в покое.

– То есть он был на самом деле? – поневоле вырвалось у Дениса.

– А на самом деле только он и был, – ответила жена и посмотрела на Марию: – Пожалуйста, скажи ему все. Ну, то есть то, что не успела сказать… и пока не говори о… Я пойду. Но я вернусь скоро.

Ему показалось, что Мирослава вот-вот заплачет. Процокали легкие каблучки, и закрылась входная дверь.

– Я ничего не понимаю, – пожаловался Денис. – Я, конечно, вчера напился и наверняка буянил… но… А про что мне нельзя говорить?

– Подожди, – мягко, но серьезно остановила его Мария. – То, что ты вчера перебрал лишнего, отношения к делу не имеет… ну, или почти не имеет. Мне надо тебе сказать кое-что. То, что тебе должна была сказать не я, а… Ты просто послушай. И – да, считай, что мы пользуемся тем, что ты вот в таком болезненном состоянии. Просто сейчас ты наиболее открыт как для плохих, так и для хороших вестей.

– Кошмар какой-то, – прошептал Денис, закрывая глаза и откидываясь на подушку. Он действительно чувствовал себя открытыми воротами для любой информации, словно чистым листом, годным для любого текста.

– Да, это кошмар, – все так же серьезно согласилась Мария. – Думаю, то, что я скажу, не будет для тебя особенным шоком, но сейчас все зависит именно от тебя. И да, Мира полностью в курсе. А теперь сама информация. Липович готов вложить деньги в любой тираж и в любую пиар-кампанию твоего романа, Денис, но ему абсолютно все равно, каков будет финал. И в этом спасение. Он напечатает любую твою книгу, так сказать, с широко закрытыми глазами. Давить не будет. Давить будет… не он. Но спасти всех можешь только ты.

– Ты… о чем? – разлепив один глаз, еле слышно выдавил Вишняков, и тут какая-то часть пазла стала на место. Что-то из услышанного еще вчера. – И ты… кто ты?!

– Мария я, Мария, – устало ответила художница. – Это мое имя, одно из моих имен. Но ты не ошибся, я тот самый ангел из твоего романа. Именно меня он убьет, если ты его не остановишь, а вместе со мной и все хорошее в этом мире, а главное, в тебе самом. Так уже было, и не один раз, но в этот раз есть надежда…

– Не один раз? – не понял Денис. – Это как?

– Он приходит и приходит, каждый раз, когда определенным образом становятся звезды в небесах, – пояснила Мария. – И каждый раз заказывает книгу. Несколько раз книга была дописана.

– КАК?! – Денис резко приподнялся, и голова ответила болью. – Разве…

– Милый Денис, – улыбнулась Мария. – Неужели ты думаешь, что его книга может погубить целый мир? В мире много добрых, хороших книг, начиная с Библии и заканчивая сказками Сутеева, и каждая книга – это лишь одна гирька на чаше весов.

– Тогда чем же страшен мой роман? – не понял Денис. – Если это всего лишь одна из книг… Я-то думал, что начнется Апокалипсис…

– Он и начнется, – заверила его Мария. – Но лишь для тебя и тех, кто тебе дорог. Хотя тут все зависит от таланта. Одна версия Евангелия от Люцифера вызвала революцию в России. Еще одна – Вторую мировую. А еще одна – жестокое убийство ни в чем не повинных людей, в том числе – беременной женщины, которую очень любил ее муж. Вот только он не послушал ее увещеваний, и все-таки…

– Написал книгу? – спросил Денис. Мария покачала головой, и Денис понял, что она скажет. И даже вспомнил наконец, кого она ему напоминает.

– Снял по ней фильм. Если… Если ты прислушаешься к моим доводам, однажды ты узнаешь эту историю. Нам уже давно стало известно о его планах на тебя, как, впрочем, и на всех тех, кто становился его адептом. Ведь война началась задолго до твоего рождения. Поэтому я очень надеялась, что если подскажу тебе сюжет, где лукавый будет посрамлен – тот роман, который ты собирался написать с самого начала, еще в институте, то это поможет нам. Всем тем, кто на стороне света…

– Как? Но ведь он сказал, что сюжет мне подсказал он сам, только я понял его неправильно… – пробормотал Денис, а Мария вздохнула:

– Он ведь никогда не лжет, да? Все дело в том, что ложь не являлась бы опасной, если бы ее можно было легко распознать. В лесу растет множество ядовитых грибов, но опаснее всех не яркие мухоморы, а скромные ложные опята, так похожие на настоящие. Ты просто не можешь распознать его ложь, а мы… Мы вынуждены ожидать, и вмешиваемся лишь в самом крайнем случае.

– Почему? – спросил Денис. – Разве не логичнее всех защитить?

– Нью-Йорк, например, намного более грешен, чем Содом и Гоморра, но он может спать спокойно, пока в нем кто-то помогает бездомным или выхаживает больных. Мы не вмешиваемся потому, что в человеческих душах, в твоей душе добро и зло сосуществуют, и нельзя удалить одно, не повредив второе. Потому выбор сделать должен ты сам. Но мы следим за силами зла, не позволяя ему «перегибать палку». Пока твой «друг из зазеркалья» играл относительно честно, мы не вмешивались, поскольку ты сам замечал, что тут что-то нечисто. Но когда ты стал выходить у него из-под контроля, он пошел ва-банк. Сам он ни на что не способен, я говорила тебе это раньше. Но есть те, кто готов за него бросить спичку в стопку книг, сделать укол, спустить курок. Ты видел их в Милане – зачем они ему, по-твоему?

– Но он же их… – Денис подбирал нужное слово, – гнушается! Стыдится! Презирает…

– Он презирает всех, – сказала Мария. – И тебя тоже, ты сам это замечал. Что ему люди, если он мнит себя равным Богу? Но, презирая вас, он при этом вам же и завидует.

– Почему? – удивился Денис.

– Он как-то говорил тебе, кажется, – ответила Мария. – Но ты сейчас не вспомнишь. Потому, что вы, люди, умеете чувствовать. Умеете созидать. Умеете любить. А он ничего не умеет. Он даже книгу свою написать не в состоянии, помощников среди людей ищет. И все мечтает, чтобы перед ним на колени падали, чтобы ему, а не Богу возносили песнопения ангельские хоры. Но максимум, что получает, – это то, что ты видел в Милане. Жалкую пародию. Оттого он вас ненавидит.

Денис подумал, что слова Марии целиком и полностью логичны. Более того, они прекрасно все объясняли. И не нужно ничего придумывать – сколько ни называй белое черным, черней оно не станет, и наоборот. Если написаны сотни книг, восхваляющих дьявола, но человечество так и не поменяло свое мнение относительно этого персонажа – значит, что-то в этом есть. К пустому колодцу за водой не ходят; если кто-то обещает дать тебе хлеб, а дает камень – станешь ли ты грызть булыжник, придешь ли за добавкой?

Внезапно Денис понял одну поразительно простую вещь, перевернувшую весь его мир. Разве он искал денег? Славы? Признания? Больших тиражей? Все это было лишь средством, а целью являлась его семья. Мира. Катюша, Ванечка. Родители. Даже солдафон тесть с тещей, варящей восхитительное варенье.

Деньги не закрутишь в банки на зиму. Славу не намажешь на теплую краюху хлеба. Признание не прижмешь к себе ночью…

Да, его «друг» мог дать ему и деньги, и славу, и почет; он мог дать рекламу, свести с нужными людьми, обеспечить тиражи и устроить съемку сериала или даже полного метра в Голливуде. Но с его появлением рушилось самое главное – дружба, любовь, счастье.

«Таких друзей нам не надо», – подумал Денис, но вслух сказал другое:

– Он был че… Он был очень убедителен.

– Он умеет быть убедительным, – кивнула Мария. – Самое страшное, что, когда ты с ним соглашаешься, ты не просто меняешь свою точку зрения. Ты теряешь часть себя и становишься немного им. Это называется одержимостью.

– Дьявол в сердце ангела, – сказал Денис.

– Дьявол в сердце человека, – поправила Мария. – В твоем сердце, Денис. Ты бы хотел стать им?

Раньше Денис бы задумался, но теперь… он решительно покачал головой:

– Нет.

– Ты спрашивал, зачем ему нужна эта книга? – задала вопрос Мария. – Затем, чтобы распространять свой яд дальше. Книга – это рупор, ты сам так говорил. Даже самый громкий крик тише простого голоса через рупор. Книга – это средство достучаться до миллионов. И обмануть.

Вишняков сел, уже не обращая внимания на тупую боль в похмельной голове. Впрочем, ему уже понемногу становилось легче, но только физически. Все же остальное… а от остального он уже не имел права увиливать. В конце концов, ему было уже далеко не пятнадцать лет, да уж и не тридцать, и даже уже не сорок. Чуть больше. Конечно, и после пятидесяти можно оставаться дитятей, но именно сейчас Денис осознал, что игры закончились.

То, что сказала сейчас Мария, было чудовищным, и на осознание этого требовалось какое-то время. Недолгое.

– Подожди, я пойду умоюсь хотя бы, – сказал Вишняков. Такая лавина новой информации действительно могла взорвать мозг.

Добравшись до ванной, он сунул голову под кран с холодной водой. «Закрыв глаза, я прошу воду: вода, очисти нас еще один раз», – вспомнил он БГ, которого любил слушать в студенчестве. Вода действительно оказала живительное влияние на его самочувствие, и он вернулся к дивану.

– Ну вот, вполне бодр, – мрачно буркнул он, шуруя на голове полотенцем. – Не сказать, чтоб весел… но адекватен точно. Говори.

– Говорю, – кивнула Мария.

– Значит, ты ангел, – уточнил Вишняков.

– Я ангел, – без тени улыбки подтвердила она. – Я не буду тебе напоминать историю нашего знакомства и все «совпадения», ты скоро поймешь сам, что к чему… Так вот, за твою душу уже давно борются две силы. И одна из них – та, которую ты с его же подачи называешь «другом с той стороны». Ты думаешь, что он справедлив и горой за тебя. Ведь он исполняет практически все твои желания, причем немедленно, да? Вижу по твоим глазам, что вкусняшками всех мастей он тебя уже баловал, но… ты помнишь старый мультфильм «Золотая антилопа»?

Денис помнил, конечно. Он когда-то показывал этот мультфильм Ванечке, а Катя сидела рядом и таращила глазенки. Как давно это было… как давно он просто не проводил время со своей семьей… Вишняков прикрыл глаза, и перед его внутренним взором промелькнули финальные кадры – толстяк, засыпанный черепками.

– Вот именно, – кивнула Мария. – Знаешь, реальность страшнее любого вымысла. Может, золото и не обратится в черепки, а доллары – в этикетки от «Портвейна», но мишура осыплется, и с чем ты останешься? Ну, к примеру, когда мы приехали за тобой в «Джуманджи», ты был в развеселой компании отдыхающих бизнесменов. Таких, знаешь… средней руки. Они услышали, что ты бредишь московским кинофестивалем и… ты только не обижайся… глумились над тобой вовсю.

– Значит, фестиваля не было, – снова прикрывая глаза, проговорил Денис.

– Почему же, – пожала плечами Мария. – Фестиваль в Москве в самом разгаре. Только, конечно, в «Джуманджи» не было ни Питера Джексона, ни Нанни Моретти.

– А Липович тоже липовый? – усмехнулся Вишняков.

– Нет, Липович как раз настоящий. И ты вполне мог оказаться в эпицентре и настоящего кинофестиваля, который сейчас шумит в банкетном зале отеля «Марко Поло». Если, конечно, опубликовал бы роман с финалом, который так ему любезен… Не Липовичу, конечно, а тому, кто так жаждет второго варианта. Но как только он добьется своего, никто не позавидует твоей участи, равно как и участи всех остальных. Это случится не враз, а постепенно, и никто не заметит, как и когда это произошло. Посмотри уже сейчас, во что превратилась твоя жизнь. Ты едва не потерял семью, а ведь они тебя по-настоящему любят – и Мира, и Ваня, и Катя. Детей ты собирался отдать в закрытую школу, но ведь не ради образования, а чтобы они не мешались под ногами, правда? Вспомни, когда в последний раз ты смотрел с ними мультики. Хотя бы гулял. Рядом с тобой почти нет любви, нет искренности, нет добра, есть только твои желания и самолюбие. Но ведь это не твои желания и не твое самолюбие, я же знаю тебя с рождения… дьявол просто покупает тебя, как, впрочем, и всех, когда хочет, чтобы плясали под его дудку.

Все это было похоже на правду и только подтверждало выводы, к которым Денис уже пришел самостоятельно. Это было именно то, о чем думал он сам…

– Помнишь тот страшный день, когда Мирочка призналась тебе, что у нее плохие анализы? – тихо спросила Мария. – И вы начали готовиться к худшему?

Это был удар по больному. Но узнать правду нужно теперь или никогда.

– Более того, этот день невозможно забыть, – с некоторым вызовом ответил Денис. – Мы ведь обращались за помощью, мы ходили в храм, молились…

– Подожди, – мягко остановила его Мария. – Твой «друг с той стороны» сказал тебе, что своим чудесным исцелением Мирочка обязана ему, правда ведь?

– Именно! – воскликнул Денис. – Но так и было на самом деле!

Она кивнула:

– Неудивительно, что ты так думаешь… Дело в том, что Мирочка не болела.

– Ну да, нам ведь звонили потом из консультации, сказали, что просто перепутали анализы…

– Вспомни, во сколько вам звонили, – попросила Мария.

– Утром следующего дня, – пожал плечами Денис. Мария смущенно наморщила носик:

– Ой, прости. Вспомни, что тебе сказала та женщина, что звонила. В самом начале.

– Ерунду какую-то, – вновь пожал плечами писатель. – Оправдывалась. Мол, звонили весь день с без пятнадцати двенадцать. Может, и звонили, мы-то пошли в кино…

Денис замер. Он словно воочию увидел себя на крыльце храма. Хватит ли времени зайти? На часах без двадцати двенадцать, время еще есть.

– Они начали звонить, когда мы были в храме! – вскрикнул он.

– А из-за кого возникла путаница, не сказали? С чьей подачи их перепутали? Кто направил руку регистраторши, когда она положила папку не в ту ячейку? Ты ведь понимаешь, что случайностей не бывает…

Денис потерянно молчал.

– Эта ситуация стара как мир, – кивнула она. – Банальное шулерство, передергивание, ловкость рук. Вспомни «Мастера и Маргариту». Только здесь все стократ циничнее и злее. Сделать гадость и свалить на другого, а потом исправить гадость и приписать заслугу себе. Вот его метод. И самая невинная, поверь мне, ситуация.

Денис молчал. До него потихоньку начало доходить.

– Сейчас он силен, как никогда, и чувствует свою власть в обществе, которое все дальше уходит от Бога, – продолжала Мария. – И это не христианская пропаганда. Это голые факты. Оглянись по сторонам, разве люди живут по заповедям Божьим? По учению Христа, который говорил: «Любите друг друга, как Я вас возлюбил»? Скорее по дьявольским законам: «Удар за удар, око за око, смерть за смерть». А лучше даже не так – за око два, за зуб – всю челюсть.

Не говоря уж о том, что предел мечтаний многих – жить за чужой счет. Сладко есть, мягко спать и ничего не делать, только развлекаться. Паразитировать на других.

«Ненавидь врагов своих всем сердцем, и, если кто-то дал тебе пощечину по одной щеке, сокруши обидчика своего в его другую щеку! Сокруши весь бок его, ибо самосохранение есть высший закон!» Это заповеди сатанинской «библии», но разве не по их принципам живете сейчас вы, люди? Ему сейчас как никогда легко утвердить свою власть в мире, а ты будешь его помощником. А то, что уже есть жертвы – ну что ж, историк, которому перевалило за сто, – разве это жертва? Так, естественный отбор. Не отбор даже, а уборка биологического мусора. Это по логике твоего… «друга с той стороны». Но есть и другое. Может быть, это станет последней каплей. А может, и нет… но об этом я скажу тебе чуть позже.

Писатель молчал.

– У любого человека есть выбор. Всегда, – мягко добавила Мария. – Но выбор должен делать сам человек, а не кто-то за него. Не умножай горе в этом мире, его и так достаточно. Ладно, я сейчас пойду пока к Мирочке, а ты… А вы все вместе приезжайте в гости, когда надумаете, хорошо?

Так неожиданно прозвучало это приглашение. Ведь приглашал… ангел. А не подружка жены. Вот так запросто. И Денису стало так спокойно.

– И вот еще что, – обернулась в дверях Мария. – Тебе придется с ним встретиться. Он примчится сразу, когда я уйду. Пока я рядом, он ничего не может, но я не стану вечно держать тебя под зонтиком. Пора учиться защищаться самостоятельно. И защищать тех, кто тебе дорог. Он будет говорить то, что покажется тебе правдой. Как всегда. Пожалуйста… оставайся сильным. Помни от тех, кто любит тебя. И знай о том, что, если ты выберешь первый вариант, ты спасешь всех нас. И это не пустые слова – если бы в Содоме и Гоморре нашелся хотя бы один, сделавший правильный выбор, – города бы стояли по сей день. Как стоят Вашингтон и Берлин.

Дверь за Марией закрылась.

– Не очень-то мне по вкусу ее духи, – раздалось вдруг за левым плечом Дениса; он даже не успел опомниться. – Ладан напоминают, ну и дрянь!

Вишняков подскочил – да, это был именно он. Лукавый… Одетый с иголочки, свежий и благоухающий дорогим парфюмом.

– Ну, что еще с тобой случилось? – участливо осведомился «друг». – Голова болит? А так?

Он сделал неуловимое движение пальцами, и перед глазами Вишнякова заплясали вспышки, а в самой голове взорвалось одно за другим несколько белых солнц. Боль была невыносимой, писателя скрючило в позу эмбриона, а под черепом едко плескалась только одна мысль: «Хочешь меня убить? Вперед, и проблема сразу решится».

Если он умрет, роман никогда не увидит свет. Никакой из вариантов. А Миру с детьми защитит Мария.

– Ой-ой, прости, – всплеснул руками «друг». – Я ж наоборот хотел!

И боль немедленно отхлынула, оставив взамен себя блаженство.

«И ты думаешь, что сейчас, после этой демонстрации твоей силы, я немедленно сделаю то, что ты хочешь? А не пошел бы ты», – расслабленно подумал Вишняков, не открывая глаз.

– Все-все, больше не буду, – пообещал дьявол. – Я просто слегка разозлился. Уж очень ты нерешительный. В самом деле, как барышня. Тебя гложет червь сомнений? А как ты хотел? Естественно, тебе так просто не дадут нормально работать – тем, кто мне помогает, во все времена приходилось туго, слишком уж невыгодно, чтобы существующий порядок, а точнее сказать, царящий хаос был нарушен. Ну что ж, милый, готовься к новому монологу. А я, твой верный актер и слуга, всегда готов тебя развлечь, как принца датского… Итак, чем она так напугала тебя, эта девочка Мария?

Он присел на диван рядом с Вишняковым, аккуратно поддернув идеально отглаженные брюки.

– Сатанинскими заповедями? Но ведь не я их придумал, это очередная уловка. Знаешь, такой текст-новодел, чтобы настроить всех вас против меня. Мир так устроен, в нем нужно противостояние. И по какому-то абсурдному стечению обстоятельств меня сделали тем злом, против которого надо бороться. Меня изображают в стрр-рашных обличьях, хоть к зеркалу не подходи; про меня рассказывают ужастики вроде «Ребенка Розмари» или «Омена», а ведь это все неправда. Покажи мне хоть один пример моего зла. Кому я, лично я сделал что-то плохое? У тебя нет ни одного свидетельства, и ни у кого нет. Историка давай мне припомним, ага? Я ему тридцать лет жизни подарил на любимое дело, архивы изучать. Он что, на меня эти тридцать лет потратил? Нет, на себя. На свое любимое дело. И немудрено, что помер, надорвался. Придумал сам себе, что Господь его за это покарает. Да-да, ведь карает Бог. Ну, и покарал. Что хотели, то и получили… Чайку-то попьем?

– Делай что хочешь, – отвернулся Вишняков.

– Какой ты сегодня негостеприимный, – заметил дьявол. – Недружелюбный. Простить не можешь головную боль? Ну, хочешь, еще раз извинюсь? Я больше так не буду. Честно.

«Да хоть в котле меня вари, – почти безразлично подумал Денис. – Я тебе больше не верю. И не боюсь ни тебя, ни твоих штучек. Реальны они, или это все в моей голове – мне плевать».

– Да не хочу я тебя запугивать, – всплеснул руками «друг». – Мне ведь соратник нужен, а не биоробот. Апостол, как у Него. А ты сейчас в таком состоянии, что «единственное, что вернет вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской».

– Спасибо, – криво и бледно улыбнулся Вишняков. – «Мастера и Маргариту» я отлично помню. Но жена меня уже с утра реанимировала именно этим.

– Эх, мой косяк! – нимало не смущаясь, воскликнул дьявол. – Но я ж не мог прервать ваш тет-а-тет на троих… А круто ты вчера в «Джуманджи», а?! Прими мои восторги! Нет, я не издеваюсь, честное слово! Это была просто репетиция… так сказать, эскиз! Так оно и случится в самом деле, только напиши ты уже роман, а? Ведь совсем немного отшлифовать, ведь хорошо же!

На журнальном столике возле дивана возник натюрморт – крепко заваренный чай, восточные сладости.

– А что касается заповедей, – вкусно отхлебнул из чашки тонкого фарфора лукавый, – вы же давно негласно переписали их под себя. Скажешь, нет? Ну, давай перечислим хотя бы пять последних. «Не убий!» – говорит ваш Патриарх, а потом его попы освящают ядерные ракеты, способные стереть с лица земли город-миллионник. Вам этого мало, ваш государь, не забывающий причащаться, благословляет создание подводного дрона, который одним чихом превращает пол-Америки в радиоактивное болото.

Знаешь, сколько сейчас ведется войн? Сорок две. Ты их даже не перечислишь. Каждые двадцать секунд в мире убивают одного человека. Миллионы банально морят голодом – четверть населения Африки недоедает, тогда как плодородные пояса засевают рапсом, чтобы делать биодизель, а половина зерновых перерабатывается в алкоголь. Кстати, об алкоголе – все прекрасно знают, что это один из самых страшных наркотиков, но никому и в голову не придет его запретить, поскольку доход от продажи алкоголя в разы превышает доходы от оборота наркотиков.

Милый мой, я вечно могу говорить об этом! Даже синематограф кишит сценами насилия. Включая детские мультяшки. Что там еще? «Не укради!» Ага, щас. Вокруг воруют все и всё. Причем те, кто ворует по-крупному, как правило, уходят от наказания, а те, кто вынужден воровать в магазинах, чтобы прокормить себя, попадают по полной, на всю катушку, от звонка до звонка, и дохнут за решеткой или выходят на волю законченными уркаганами. Далее, «не прелюбодействуй!». Но именно этим вы все и занимаетесь с утра до вечера. Спите с кем попало – просто так и за деньги, не гнушаясь ничем, оправдывая свое поведение «гостевым браком», страстью и тем, что секс – просто такая же потребность, как еда и сон, поэтому не важно, с кем и когда. Теория стакана воды – милейшая вещь! Веришь, я не знаю ни одного человека старше семи лет, который ни разу хотя бы не подумал об этом. Например, один мой знакомый Денис. Что Маргарита хороша, чертовка, а? Зря ты не принял ее предложение. Избавился от воспоминаний – глядишь, перестал бы вести себя как размазня, еще и денег бы приплатили. Кстати, о других потребностях. Как насчет чревоугодия, разве это не грех? Но иногда мне кажется, что вы живете только для того, чтобы набить брюхо и залить сверху чем-то пьянящим. Жратва у вас возведена в культ, вы строите ей храмы, возводите памятники и даже в пост ухитряетесь проводить ярмарки постной кухни, хотя, скажу тебе по секрету, пост – это прежде всего воздержание от наслаждений. Дурное, кстати, занятие, но это так, между нами…

Дьявол явно веселился. А что ему прикидываться, ему действительно было весело. Но в Денисе что-то уже изменилось. Он знал, что многое из того, что говорит лукавый, – чистая правда. И что с того?

Да, в этом мире были Гитлер и Сорос, Менсон и Чикатило; да, в нем были Герника и Хиросима, Хатынь и Дом профсоюзов в Одессе. Но нашлось много светлого, того, на что стоило равняться. Дьявол хорошо знал пороки человека, но знал ли он его добродетели? Помнил ли о тех, кто ценой своей жизни спасал других, кто бескорыстно отдавал кровь жертвам катастроф, кто помогал больным детям и бездомным животным? В мире есть тьма, но когда светит свет, тьма прячется от него как можно дальше.

Потому остальное было уже неважно.

– Вы недовольны даже теми телами, которые вам дал ваш любящий Боженька, – не чувствуя изменившегося настроения Дениса, продолжал как ни в чем не бывало лукавый. – Добро бы вы их только разрушали – пьянством, обжорством, табаком, веществами! Куда хуже, когда вы начинаете их украшать. С каким маниакальным рвением вы переделываете свои тела с помощью силикона и ботокса! И не только тетки… прошу прощения, дамы. А мужчины со своими телами вообще творят такое, что мне, как честному лукавому, и выговорить-то страшно! Нет, это, наверное, нормально, переделывать свой внешний вид под стандарты своей нравственности… чтобы снаружи выглядеть так же отвратительно, как и изнутри. Человек – вот носитель зла на этой земле! И я тут совершенно ни при чем. Более двуличного, жестокого и лживого существа, чем человек, не существует. Святость на устах и чернота в душах – вот ваш образ. Не я порождаю маньяков, педофилов и прочих существ, достойных попасть в бестиарий, – это делаете вы сами и ваше общество. А все они – это лишь ваше лицо, частичка которого есть в каждом из вас в большей или меньшей степени…

«Где-то я уже это слышал, – подумал вдруг Вишняков. – А, так ведь «Пила» говорил, Джон Крамер. И ведь определенная логика в этом есть. Логика маньяка…»

Перед мысленным взором Дениса столкнулись две логики: стройная логика света и уродливая логика тьмы. И выбор больше не казался таким уж сложным.

– Они не мои создания, а отражение вашего внутреннего мира, которое вы так охотно тиражируете в своей культуре, – говорил дьявол, как ни в чем не бывало прикусывая лоснящийся финик. – Даже ваш высокоморальный Достоевский воспевает кого? Маньяка Раскольникова, развратника Свидригайлова, проститутку Мармеладову! Что говорить о других! О Мерлине Менсоне, гордо носящем имя убийцы беременной женщины, о Мадонне…

Вот такие вы на самом деле – жестокие, агрессивные, до ненасытности алчные, развратные… Христиане! Прелесть какая. Хорошенькое общество. Вы поклоняетесь Ему. Вы строите храмы Ему. Ставите Ему свечечки и даже пишете имя Его с большой буквы – мое-то, понятно, с маленькой, уж куда нам, рылом не вышли… Но даже в своей святости вы чудовищно двуличны. Одной рукой вы готовы воровать и убивать, а другой делать пожертвования. Сначала вы строите храм, затем разрушаете его, чтобы построить на его месте что-то другое. Вы выкапываете из земли останки людей, которые действительно жили по Божьим заповедям, и к святым мощам выстраиваются толпы тех, кто даже близко не должен подходить к этим останкам, дабы не осквернить их. Что же это за вера такая, позволяющая делать деньги на «гастролях» святых мощей, которым нужно покоиться с миром в земле? Что же это за мораль, когда истинно верующих людей считают неудачниками и презирают? Что это за общество, где встречают только по брендовой одежде и дорогим часам, а если человек гениален и талантлив, но выглядит как бомж, то он не стоит для вас и пустого места? Но при всем этом так удобно свалить на меня все зло, которое царит вокруг, а ведь меня с вами нет, меня не пускают в ваш мир – с вами только Бог. Я не стою за спиной политиков, которые воруют, не помогаю убийцам, и не моими руками разрушается то, что, как вы говорите, создано Богом. Вы и без меня дошли до точки. Точнее, до ручки.

Дьявол, по-видимому, совсем не устал, выплевывая тираду за тирадой. «Когда много говоришь, невольно выдаешь себя», – вспомнил Денис фразу из какого-то детектива. «Я не стою за спиной политиков»? Но кому поклонялось то самое Аненербе, о котором рассказал Денису Золотарев? Кому поклоняются бесчисленные тайные общества, включая Трехстороннюю комиссию, комитет Трехсот, Бильдербергский клуб? Богу или…? Чьи знаки украшают доллары, чьи пентаграммы возносились над головами карательных отрядов большевиков, чье «черное солнце» было намалевано на крыльях «Юнкерсов», бомбивших спящие города СССР?

– Тебя пугали адом – так ты уже в аду! – рявкнул дьявол. – Оглянись по сторонам – куда же еще хуже? И именно поэтому мне нужно попасть в этот мир, чтобы наконец навести здесь порядок. А еще я хочу быть хоть раз услышанным и понятым. Хочу, чтобы каждый из вас смог составить свое личное мнение обо мне, а не опирался на то, что кто-то там про меня придумал. Именно для этого мне и понадобился роман. И именно поэтому мне понадобился ты… Ну что, понимаешь теперь, Мальчиш-Плохиш, что ты мне недавно продался за пачку печенья и бочку варенья? Да еще делал вид, будто раздумываешь… Как же ты мне надоел. Какие ж вы все скучные, люди.

Денис подождал, пока дьявол замолк, и спросил:

– Выговорился?

– Вроде все сказал, – пожал плечами его собеседник. – Хотя, конечно, мерзости человечества…

– …существуют, – закончил за него Денис. – Не без этого. Но знаешь, каждый видит то, что ему дорого. Если спросишь пчелу, не видела ли она на лугу коровьих лепешек, она ответит: «Не замечала, зато там столько цветов!» А если спросишь муху, не видела ли она на лугу цветов, она расскажет тебе о навозной куче за сараем. Фокус в том, что существует и то, и другое. И цветы, и навозная куча. Каждый выбирает свое в итоге. И по его выбору многое можно сказать.

Денис подошел к своему макбуку. Облако с бэкапом обоих романов он уже удалил раньше, во время своих метаний, теперь осталось одно…

Он вызвал DOC-панель и набрал короткую программу «Format C».

– Говорят, что рукописи не горят, – заметил он. – Может быть. Но мы давно не пишем от руки. Мне это нравится…

За его спиной, со стороны кресла, в котором сидел дьявол, раздался всхлип. Денис резко развернулся, и его макбук полетел на пол, раскалываясь от удара.

– Ой, – сказал писатель. – Угробил такую вещь… Знаешь, ты мне даже начал нравиться. А потом я понял, что нравишься мне не ты.

– А кто же? – поинтересовался дьявол.

– Тот образ, который я придумал, – ответил Денис. – Но ты к нему не имеешь ровным счетом никакого отношения. Ты говоришь, что ни в чем не виноват? Допустим. Но что ты сделал, чтобы исправить ситуацию?

– Так я и пытаюсь… – начал было дьявол, но Денис его перебил:

– Что пытаешься? Рассказать всем, какой ты хороший? Потому что стоял в стороночке и смотрел, как мы лоб себе разбиваем? Ты хочешь себе поклонения? А что ты сделал для этого? Вот твой оппонент пошел и умер. Потом воскрес. Но не ради дешевых фокусов – умер Он по-настоящему. И воскрес тоже по-настоящему. Ты называешь себя «козлом отпущения», а Он сам, добровольно стал жертвенным агнцем. Разница между жертвенным агнцем и козлом отпущения заключается в том, что козла отпускают живым и невредимым. А агнца убивают. Секешь?

Он умер за нас и воскрес для того, чтобы мы с Ним воскресли. Чтобы мы – плохие, злые, алчные – увидели свет. Потому что Он нас любит, даже такими, а ты нас ненавидишь, раз не видишь в нас ровным счетом ничего хорошего. Если бы ты хотел нам добра – ты мог бы возглавить людей, голову ты кому хочешь заморочить можешь, научить их, как стать лучше.

Ты был рядом с великими людьми, но с какими? С теми, кто устраивал геноцид, строил концлагеря, с теми, кто создал ядерную бомбу! Ты был тринадцатым членом экипажа «Энолы Гэй» – будешь отрицать? Хотел сам убедиться, как получится с «Малышом Томми».

Тебе принадлежит множество компаний, которые выпускают что угодно, только не то, что надо людям, – БАДы, ГМО, химическое оружие, алкоголь, табак; тебе принадлежит множество СМИ, но через них ты ведешь пропаганду того, что мы, люди, называем злом. Твои киностудии снимают фильмы, прославляющие алчность, похоть и насилие, твои издательства печатают «Майн кампф» и «Поваренную книгу анархиста», не говоря уж о многом другом. Ты на короткой ноге с оружейными магнатами, королями ЛГБТ, лоббистами наркотиков и эвтаназии – будешь отрицать?

Дьявол покачал головой:

– Я лишь даю вам то, что вы хотите.

– Тогда почему бы тебе не вкладываться в аграрные проекты? – спросил Денис. – В фармацевтику? В разработку новых медицинских технологий? Отчего такой странный выбор? Ты говоришь, что не врешь, и это правда, как и то, что многое ты просто замалчиваешь. Чтобы быть лукавым, необязательно лгать. Можно сказать правду – но утаить при этом ее важную часть. Как в раю, да? Адам и Ева не умерли моментально, они прожили довольно долго, то есть на первый взгляд ты сказал правду. Но потом они все-таки умерли. А если бы они не…

– Если бы да кабы! – раздраженно сказал дьявол. – Я насильно никого не кормил. Там вообще не о еде была речь! Плод, сорванный Евой, – это познание, критическое мышление…

– …Сомнения, да? – добавил Денис. – Ты обещал, что у человека откроются глаза, но мы ослепли, и лишь не так давно, по историческим меркам, стали прозревать. Когда увидели Того, которого пронзили. Когда поняли, что натворили.

Та история, о которой ты говоришь, закончилась там, на Голгофе. Твой вариант книги не оригинален. Все те «истины», которые ты пытаешься нам открыть, мы уже узнали. Увидели, какие мы, когда Он воскликнул: «Свершилось». Но также мы увидели, что можно стать лучше, избавиться от того зла, что в нас живет. И мы пытаемся. Получается плохо, конечно. И я не стал лучше, расколотив компьютер. Я такой, как и был, – немного сильный, немного слабый, чуть-чуть развратный, но при этом любящий, эгоистичный – но готовый глотку перегрызть за тех, кто мне дорог. Я – человек, и это меня вполне устраивает.

Дьявол задумчиво кивнул, встал и с хрустом потянулся.

– Ты прав, у каждого из нас есть выбор, – улыбнулся он. – Говоришь, что отлично помнишь «Мастера и Маргариту»? Ну так вспомни, что человек не просто смертен. Иногда он бывает внезапно смертен. Нет-нет, не запугиваю. И даже не предупреждаю. Констатирую. И не прощаюсь.

Он подмигнул и растворился в воздухе.

– Скатертью дорожка, – сказал Денис и задумался.

Да, конечно, никто не заставлял его изменять жене, играть в подростка до седых волос, а потом залезать на стол, повыше к крюку для люстры, с петлей в руке. Куда как просто – уйти от ответственности… Выбор всегда был за ним самим.

Какое хорошее было видение о новогоднем столе – там, где Денис вместе с семьей и у них с женой третий ребенок. Неизвестно, будет ли он богат и знаменит. Может быть, нет, а может, да. Какая разница, он же продолжает писать. И его профессия его все-таки кормит.

Хорошо, что у него остался самый первый вариант романа. Распечатанный и аккуратно сложенный в видавшую виды папочку. Почти готовый, но без концовки.

Пока без концовки.

В прихожей процокали каблучки. Это вернулись Мария и Мирослава.

– Он ушел? – раненой птицей вскрикнула Мирослава, рассеянно глядя на исковерканный макбук, который Денис не удосужился убрать.

Денис взял со стола не допитый дьяволом чай и вылил его на останки макбука. «Надо будет еще магнитом пройтись, – подумал писатель. – Чтобы уж точно наверняка».

– Ушел, – сказал он. – И я сделаю все, чтобы больше он никогда не вернулся. Даже если для этого надо будет превратить дом в филиал Дивеево.

Мирослава бросилась к нему, уже не сдерживая рыданий:

– Денисочка, милый, теперь я могу сказать. Мишка погиб вчера! Там, около «Джуманджи»… Его машина сбила.

Денис закаменел, крепко обняв жену. Потом перевел взгляд на Марию и спросил:

– Это… из-за меня?

Мария молчала, потом сказала:

– Только не вини себя, пожалуйста. У Мишки в жизни был свой момент выбора, свое искушение. Однажды он… Он отдал минуту своей жизни, чтобы спасти чужую. Ты же знаешь, какой это был человек. Нет, он заплатил эту минуту не за тебя. За ребенка. Но твой «друг» воспользовался этим кредитом для того, чтобы мелочно отомстить тебе за твой выбор.

Денис непонимающе посмотрел на Марию.

– Ты сделал его еще до «Джуманджи», Денис, – с мягкой грустью произнесла Мария. – Но до этого ты сам пустил его в свою жизнь, открыв двери для его «дружбы» и его лжи. Потому о твоем выборе он узнал моментально. Ваш теперешний разговор, по сути, стал бы простой формальностью, – продолжила Мария, – если бы не одно «но». Ты должен был сам, добровольно, разорвать ваши узы. Закрыть перед ним двери.

– Если бы я знал о смерти Мишки… – начал Денис, но Мария мягко закончила за него:

– Ты бы сделал это с гневом, и твой гнев дал бы ему шанс на возвращение. Любая страсть – гнев, гордыня, жадность, похоть – это лазейка для «друга». Так что теперь тебе придется грешить с осторожностью, чтобы однажды не увидеть на пороге знакомого гостя. Но знай – он не может войти, пока ты трижды не пригласишь его к себе.

Денис медленно кивнул, а затем сказал:

– Ни за какие коврижки.

Он был почти зол – почти, потому что ни эта злость, ни горечь утраты не могли открыть двери для «друга с той стороны». Да, он хотел отомстить за смерть Мишки. Но собирался сделать это… своеобразно.

«Что ж, милый мой дьявол, клянусь, что буду таким, каким ты не хотел меня видеть. Добрым, сентиментальным. Называй это слабостью, розовыми соплями, как твоей бездушности угодно – мне плевать. Я не ребенок, чтобы обижаться на прозвища. А если даже ребенок, тогда, как говорится, кто обзывается – сам называется!»

Внезапно Денис почувствовал странную легкость, словно у него выросли крылья. Одним крылом была его печаль, его боль утраты, его стыд за то, что так долго верил коварному обманщику, его вина за те страдания, что он причинил дорогим ему людям.

А другим крылом была его любовь – к Мирославе, к детям, родителям, Мишке, Марии… к этому миру, в котором, несмотря на утверждения модных ныне циников, добро по-прежнему побеждает зло…

И к людям – слабым, глупым, напуганным, злым, но все-таки тысячелетиями делающим правильный выбор в вечном споре между добром и злом.

«Ну, хорошо же, дорогой мой лукавый. Ты хотел роман? Роман будет. Но он тебе, мягко говоря, не понравится», – подумал Денис и грустно улыбнулся.

А Мирослава все плакала, и Денис ее понимал. Ему самому хотелось плакать, но в его понимании мужчины на это не имели права.

– Ничего, – шептал он, гладя плачущую жену по волосам. – Не плачь, пожалуйста. Все равно все будет хорошо… Мы не имеем права допустить, чтобы теперь все было плохо.

* * *

…Главный редактор ИСТРЫ принял рукопись романа «Дьявол в сердце ангела» весьма благосклонно.

– Мне все уши об этом романе прожужжали, если честно, – улыбнулся он. – Пора издавать. Ну что, наши победили?

– Да, наши победили, – серьезно кивнул Вишняков. – По-другому не бывает.

– Только о текучке не забывай, – удовлетворенно кивнул главред. – Ждем очередного «Олафа» с его последней любовью, Марию там поторопи с комиксами, и пресс-конференция у тебя через десять дней. Все, у меня дела.

И Денис вышел из кабинета.

Эпилог

Вишняков вышел из магазина, когда последний из тех, кто стоял за автографом на его новую книгу, получил желаемое. Денис чувствовал усталость и легкую, светлую грусть.

Сегодня было полгода по Мишке и ровно месяц со старта продаж «Поверженного дьявола» – так теперь называлась книга, некогда носившая имя «Дьявол в сердце ангела». Книга стала бестселлером, и уже вовсю шла подготовка к ее экранизации.

Свой автограф Денис ставил как раз под словами: «Памяти моего друга Мишки посвящается». Так что можно было это назвать поминками, хоть и без алкоголя. С алкоголем Денис завязал. Если добрая половина ликеро-водочной промышленности принадлежит твоему врагу – глупо потреблять ее продукцию, а еще…

…А еще, залив глаза, можно – чисто случайно – открыть не ту дверь. А некоторые двери стоит держать на замке. Поскольку за ними может ожидать кто-то, «зияющий пожерти тя и свести во ад жива».

Во ад Денису не хотелось – ни живым, ни мертвым.

Конечно, от старых привычек трудно избавиться, и сегодня Денису захотелось было выпить, но только чтобы помянуть Мишку. Тем не менее он сдержался. Вместо этого в тот день писатель долго бродил по городу. Ему было о чем подумать и вспомнить. Уже почти смеркалось.

«Ты спасешь всех», – сказала Мария. А вот Денис верил, что в конечном счете спас всех Мишка. Писатель не мог объяснить, почему он так считает. Иногда вере не нужны логические обоснования, достаточно простого голоса сердца. И Денис верил, что его друг пожертвовал собой, чтобы выиграть для него время – ценой своей жизни… Денис стиснул зубы. Друг. Дружище. Единственный.

«Соберись, тряпка», – словно наяву услышал он голос своего лучшего друга.

В кармане Вишнякова зазвонил мобильник.

– Папка, ну ты чего, ну ты где? – раздался в трубке голос сына. – Мы ждем-ждем… Мама пирог испекла! Тетя Мария с Катюхой Олафа рисуют!

– Дениска, купи молока, я забыла! – услышал Вишняков чуть приглушенный голос жены – она, наверное, услышала, что Ваня говорит с отцом, и кричала из кухни.

Какие родные голоса, какой покой, какое счастье…

– Сейчас, сейчас, – заторопился Денис. – В подвальчик заскочу.

Через десять минут, купив молока, он вошел во двор своего дома. Когда писатель проходил мимо большого старого тополя, что-то шершавое мазнуло его по щеке, и он остановился как вкопанный. На нижней толстой ветке вровень с его головой раскачивалась… петля.

Под ребром Вишнякова глухо стукнуло.

Он немного постоял, унимая сбившееся дыхание, дождался, пока сердце перестало частить, и со вкусом вполголоса выматерился. Он читал, что нечистая сила боится мата… Отлично. Пусть так считают не православные, а ирландские католики – все равно. У нас же празднуют День святого Патрика?

– Человек бывает внезапно смертен, говоришь? – процедил он. – А на-ка вот выкуси. Лучше быть смертным мужиком, чем бессмертным ничтожеством вроде тебя. Апостолов он захотел! Да кому ты нужен, кроме таких, как в Милане. Каков поп, таков и приход, и если твоя паства – торчки и шлюхи, это о многом говорит. Тебе здесь не место, пошел в пекло!

Денис, обламывая ногти, остервенело распутал грубый узел, подобрал с земли большую крепкую палку и немного поколдовал с веревкой.

– Ну вот, рядом как раз большая песочница, – пробормотал он. – Приземляться будет мягко.

На нижней ветке тополя раскачивалась надежно закрепленная тарзанка. Обыкновенная детская тарзанка.

Сноски

1

Дьявол имеет в виду надпись «In God we trust» на американских долларах.

2

Дорогая, прости, у него был тяжелый день (нид.).

3

Спрячь, чтобы не отобрали, и придумай, как нас отмазать, идет? (нид.)

4

Нет проблем; скажу, что ушиблась в душе, когда занималась «этим». Спасибо, добрые господа! (нид.)

5

А. Мицкевич, «Жена пана Твардовского».

6

Я узнал вас (англ.).

7

Да, это действительно вы! (англ.)

8

Это точно вы? (англ.)

9

Когда я проснулся утром, то был Питером… А это действительно вы? (англ.)

Content

Олег Рой
Верь в меня

Часть 1. Нисхождение

Глава 1. Свой жизни путь пройдя до половины…

Глава 2. Без обмана

Глава 3. Никто не услышит

Глава 4. Когда надежды больше нет…

Глава 5. Дорога разочарований

Часть 2. Восхождение

Глава 6. Что отнято судьбой, а что подарено…

Глава 7. Просто встретились два одиночества

Глава 8. Пошлешь ли ты мне ангела?

Глава 9. Улица Откровения

Глава 10. Долина смертной тени

Глава 11. Ставки сделаны, господа!

Эпилог

Сноски