Наталья Борохова

Двойные игры адвоката

© Борохова Н. Е., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Екатерина вела автомобиль так осторожно, словно находилась под бдительным наблюдением сотрудников дорожной полиции и только и ждала момента, когда мужчина с жезлом подаст ей знак остановиться. Между тем был поздний вечер, и движение на проспекте казалось умеренным. Время от времени женщина смотрела в зеркало заднего вида. Но бордовый джип, который сопровождал ее уже несколько кварталов, и не думал отставать. Он наезжал всей своей громадой и норовил превратить ее «Мини-Купер» в груду искореженного железа. Водитель забавлялся, то для виду отставая, то сокращая дистанцию и едва не упирая хромированной решеткой джипа в зад ее игрушечного автомобильчика. Ладони стали влажными, а беспокойство, поселившееся в ее душе несколько недель назад, дало о себе знать тупой болью. Катя нервничала, не понимая, что нужно странному преследователю. Конечно, она знала от мужа, что ее водительские способности далеки от идеала, поэтому вот уже пять лет на заднем стекле ее автомобиля красовалась наклейка с женской туфелькой. Но владельцу крутого джипа в этот поздний час она уже ничем не могла помешать. Полоса слева была совершенно свободна.

«Вы слишком тревожны, Екатерина Андреевна, – говорила ей сегодня психотерапевт. – Давайте попробуем вместе разобраться в причине вашего беспокойства».

«Я знаю, что скоро произойдет что-то плохое, – говорила она, теребя пальцы. – Что-то страшное…»

«Что? Вы можете объяснить?»

«Нет, но я знаю… я… чувствую», – упрямо повторяла она.

«У вас любящий муж, семья. Он и вы здоровы. Что может произойти? Давайте смотреть на вещи рационально».

Но что она могла противопоставить разумности и рациональности? Сбивчивый рассказ о ночных кошмарах? Свои дурные предчувствия? Сказку о пресловутой женской интуиции?

«Давайте-ка поступим так, – вздохнула психотерапевт, воплощенный образчик благоразумия и несокрушимого спокойствия. – Я вам посоветую средство. Ничего особенного. Так… Легкое успокоительное. Никаких побочных эффектов. У вас нормализуется сон, придет в норму настроение. У меня нет сомнений, что через пару-тройку дней вы посмотрите на мир другими глазами».

Катя не поверила ей абсолютно, но рецепт все же взяла. Должно быть, она выглядела идиоткой, но успокоительное ей и вправду не повредит…

Ее преследователю, должно быть, надоела игра в догонялки. Он добавил газа и поравнялся с ней. Какое-то время он ехал рядом, пытаясь разглядеть лицо женщины за рулем. Но когда увидел, что «Мини-Купером» управляет не миловидная студентка и не хорошенькая молодая женщина, как следовало ожидать, обиженно бибикнул, что должно было означать «ездят здесь всякие» или «посторонись, корова», резко сорвался с места, и уже через пару минут его красные фонари исчезли за поворотом.

Катя наконец выдохнула, спрашивая себя, почему такое незначительное происшествие на дороге напугало ее до полусмерти. Чего тут особенного? Водитель на полупустой дороге решил приударить за хозяйкой игривого автомобильчика. Но, заметив за рулем грустную усталую женщину, никак не походящую на предмет его грез, мигом растворился в свете фонарей большого города.

Действительно, Катюша не вызывала у мужчин желания пофлиртовать, и дело было даже не в ее полноте и неполных сорока годах. Мало ли среди ее ровесниц брызжущих энергией и здоровьем «девушек с формами»? Они знают себе цену, но многого и не попросят. Они смешливы и полны очарования зрелости. Но Катю сравнение со спелым фруктом вряд ли бы позабавило, скорее смутило. Роста чуть ниже среднего, полноватая, с круглым добрым лицом, голубыми глазами и волосами цвета пшеницы, она казалась себе вполне заурядной. Так себе… Среднестатистическая славянская женщина, уже достигшая того возрастного порога, когда принято больше интересоваться домом, детьми и кулинарией, чем свиданиями и флиртом. И Катя, не в пример многим молодящимся ровесницам, наперекор природе не шла. Она была естественна и прямодушна. Быть может, за это ее и любил Аркадий, самый красивый мужчина на свете, а по совместительству – ее муж. Они были ровесники, познакомились в студенческом отряде, потом поженились и прожили вместе пятнадцать лет – достаточный срок для того, чтобы прикипеть друг к другу всем сердцем. Катя и сейчас не верила, что этот красавчик достался ей, а не той же Светке, ее подружке, эффектной шатенке с глазами дикой кошки. Быть может, дело в том, что Аркадий и Светка были как два равнозначных полюса – не притягивались, а отталкивались друг от друга. Только ради Екатерины они готовы были соблюдать приличия и прикусывать языки каждый раз, когда оказывались рядом. Впрочем, за пятнадцать лет они научились вполне сносно общаться друг с другом и не превращать каждую встречу в свару. Светка не желала терять подругу, ну а Аркадий вовсе не собирался отдавать жену. Всем троим приходилось считаться друг с другом. Впрочем, это уже стало привычкой. Иногда Катя с грустью подмечала, что внешне не соответствует мужу. Аркадий был высоким, стройным, с буйной шевелюрой волнистых волос и пушистыми ресницами. Ко всему прочему, он умел подать себя: с незнакомыми людьми держался уверенно, даже несколько надменно, с друзьями был накоротке. Он любил компании, где неизменно оказывался в центре внимания. Женщины заглядывались на него, а мужчины охотно общались с ним. И те и другие, глядя на Катю, старались подавить в себе вполне естественное удивление: что этот красавец мужчина нашел в этой сдобной булке? По молодости разница несколько сглаживалась тем, что Катерина сама была веселой хохотушкой. Она играла на гитаре, неплохо пела и к тому же слыла талантливой рассказчицей. Впрочем, какой еще должна быть студентка филфака?

Катя невольно улыбнулась и кинула на себя взгляд в зеркало, словно ожидая увидеть прежнюю шальную девчонку с кокетливой челкой, щедро отполированной лаком. Отражение ответило ее робкой улыбкой бледных, не тронутых помадой губ. И когда это только она успела превратиться в унылую тетку с манией преследования?

Зазвонил телефон. Она вздрогнула.

– Милая, ты где? – раздался в трубке голос Аркадия.

– Я еду домой.

– Ты что-то поздно. Опять у Светки сидела? Я-то знаю, как она может вцепиться в ухо…

– Нет, Аркаш. Я была у психолога.

– А-а… Ну, раз такое дело… – Аркадий уважительно относился к ее визитам к психотерапевту. Более того, он сам нашел для жены специалиста, ссылаясь на рекомендации каких-то своих знакомых. – Но все-таки она могла назначить встречу пораньше. Я уже начал волноваться.

– Ты же знаешь, у меня это обычные часы приема.

– Ладно-ладно. Машину поставишь сама?

– Разумеется.

– Ну, давай. До встречи. Будь осторожна…

Будь осторожна. Ну зачем только он это сказал? Екатерина и сама ощущала привычный холодок в груди. Ей нужно было поставить машину, а потом пересечь небольшой парк. На все требовалось минут десять, не больше, но даже это казалось Кате проблемой. Сумерки действовали на нее угнетающе. Лучше бы, конечно, Аркадий встретил ее. Но просить его об этом не хотелось. Муж после долгого дня заслужил покой. Его деятельность в крупном банке требовала самоотдачи и организованности. Он работал на износ, обеспечивая и себя, и жену, поэтому отрывать его от газет и вечерних новостей было бы с ее стороны эгоистично.

Она заехала в паркинг, поставила машину на место и некоторое время оставалась за рулем, не решаясь покинуть этот островок безопасности. Но так сидеть можно было до бесконечности. Нужно идти домой и греть для Аркадия ужин. Несмотря на то что она оставила жаркое на плите, он наверняка поленился разогреть его. Когда ее не было дома, муж ограничивал себя куском колбасы с хлебом. В быту он был беспомощен и ленив, как ребенок.

Катя вздохнула и нехотя покинула автомобиль. Ее шаги гулко отдавались в бетонном помещении. Паркинг был безлюден. Женщина поднялась по лестнице на один уровень. Здесь располагался выход на улицу, и тут же стояла будка охранника. Он, увидев ее, заулыбался.

– Добрый вечерок, Екатерина Андреевна! Припозднились?

– Да. Иду домой. Доброй ночи, – ответила она, стараясь, чтобы ее голос звучал приветливо. Женщина покинула помещение и ступила в холодную мартовскую ночь. Было ветрено и очень темно. Катя обнадежила себя тем, что через несколько минут она уже будет у себя, в теплой и уютной квартире. Она разогреет жаркое и, вопреки своим намерениям не есть на ночь, все же составит мужу компанию. Они будут есть мясо и пить вино. Кажется, с праздников в холодильнике сохранилась початая бутылка отменного французского… Катя поежилась, уговаривая себя: «Всего пять минут, если я буду идти быстро… Пять… Завтра же обязательно куплю успокоительное. Нельзя так истязать себя!»

Она сделала несколько шагов по направлению к дорожке.

– Куда торопишься, красавица? – окликнул ее чей-то хриплый голос.

Темная мужская фигура возникла словно из воздуха. Екатерина могла поклясться, что, когда она выходила из паркинга, площадка перед сквером была пуста. Не было никого и на лавках. Малоприятно сидеть на них ветреной мартовской ночью. Так откуда взялся незнакомец?

Но Катя не успела ответить на этот вопрос, потому что твердая мужская рука обхватила ее за талию и повлекла куда-то в сторону кустов.

– Что вам нужно? Отпустите! – лепетала Катя, по телевизионным передачам зная, что в подобных ситуациях нужно кричать. Орать, не жалея горла. Но почему-то в ее легких внезапно кончился кислород. В горле пересохло, а перед глазами заплясали разноцветные огни.

Она не пыталась рассмотреть напавшего на нее мужчину. Но мозг помимо воли фиксировал в памяти темную массу. У преступника была черная спортивная шапочка и такого же цвета куртка или пуховик. Он был силен и, по всей видимости, трезв, что не давало ей никаких шансов на спасение.

– Возьмите у меня сумку! – просила она отчаянно. – Там кошелек. Денег немного, но берите все, что есть.

– Молчи, дура! – шикнул на нее мужчина. Он продолжал тащить ее за собой. Руки его, казалось, были сделаны из железа. Катя предприняла несколько безрезультатных попыток высвободиться из его цепких объятий. Но преступник только сильнее обхватил ее. – Будешь дергаться, убью, – пообещал он.

Страх парализовал ее волю. Екатерина не заметила, как они очутились за кустами. Теперь их не было видно даже с дороги. Прошлогодняя, скрученная в трубочки листва, повисшая на кустарнике, и несколько елей служили преступнику надежным укрытием. Вопреки самым худшим ожиданиям Кати, мужчина не стал валить ее на снег. Вместо этого он прижал ее к плотному стволу сосны, достал из кармана нож и поднес близко-близко к ее горлу. Она ощутила холодок стали на коже и буквально вросла в дерево. Ей казалось, что одно неловкое движение может стоить ей жизни.

– Говори, где деньги, сука! – прошипел мужчина. Под шапочкой блеснули его темные глаза, в которых не было и капли теплоты или человеколюбия.

– В сумочке, – прохрипела Катя.

– В сумочке, говоришь? – он хмыкнул, рванул сумочку с ее плеча. – Посмотрим.

Завладев сумочкой, преступник не выпустил Катю. Он прижимал ее к сосне всем своим мощным телом и, казалось, наслаждался беспомощностью своей жертвы. Ее тело стало ватным, и если бы не его поддержка, Катя тут же и упала бы. Ноги уже не держали ее.

– Берите ее, все берите, – шептала Катя. – Только коробочку оставьте. Дайте ее мне. Пожалуйста.

– Коробочку? – Мужчина душил ее своим несвежим дыханием. – А что там, в коробочке? Золото? Бриллианты?

– Там лекарство… Срочно. Мне плохо.

Казалось бы, какая глупость – уповать на жалость преступника. Но у Кати не оставалось выбора. Она хватала ртом воздух, но он стал таким плотным, что отказывался проникать в легкие. Женщина хрипела, понимая, что все уже кончено. Что бы ни сделал с ней этот человек, больше она уже ничего не почувствует. Ее глаза закатились. Последним, что она увидела, была крона сосны, упирающаяся в ночное небо…

Глава 1

– Опять двадцать пять! – в сердцах воскликнул Андрей Мерцалов, наблюдая за тем, как его жена спешно застегивает на себе деловой костюм. – Объясни мне, я не понимаю! Почему ты должна идти?

– Потому что я дежурю, – отвечала Елизавета Дубровская, оглядывая себя в зеркале. Отражение было довольно привлекательным, и Лиза подавила в себе желание улыбнуться, как делала всякий раз, чтобы убедиться, что в свои тридцать два года она еще молода и хороша собой. Но рядом с ней стоял взбешенный муж, и улыбаться зеркалу было глупо.

– Вы слышали, она дежурит! – воздел глаза к потолку Андрей, словно там находились немые свидетели этой душераздирающей семейной сцены. – Ты кто, скорая медицинская помощь? Или полиция? Или, может быть, служба газа? Там без тебя кто-то умрет, утонет, задохнется?!

– Не прикидывайся, Андрей. Я адвокат по уголовным делам, и это тебе известно, – сказала Лиза, приглаживая волосы щеткой. Она решала для себя вопрос, поднять ли каштановые волны вверх, заколов шпильками, или же распустить по плечам, и муж отвлекал ее от этого важного занятия. Он задавал вопросы, ответ на которые знал сам без посторонней помощи. Лиза была адвокатом вот уже десять лет, и это обстоятельство волновало Андрея Сергеевича не меньше, чем состояние дел на фармацевтическом рынке. Он был удачливым бизнесменом от медицины, чем сколотил своей семье неплохое состояние. В определенных кругах его называли «мистер Анальгин». Он был молод, удачлив, и, что греха таить, ему было приятно иногда сказать в кругу знакомых, что его жена – адвокат по уголовным делам. Не чета каким-нибудь домашним курицам, которые только и умеют, что спускать деньги в салонах красоты и бутиках. Но почему, черт возьми, среди клиентов Лизы не оказывалось известных артистов, политиков или крупных проворовавшихся чиновников? Как-то она защищала писательницу, один раз профессора, но в основном ее подопечные были самыми простыми людьми. И это в лучшем случае. В худшем же это были люди с сомнительной репутацией, которых на порог пустить страшно. И со всеми этими типами его милая жена нянчилась, как с малыми детьми! Мерцалов даже мрачно шутил, что ему стоит кого-нибудь убить или ограбить, чтобы Лиза проявила к нему хоть малую толику той заботы, которую щедро раздаривала всем униженным, оскорбленным и оборванным. Для того чтобы наставить супругу на путь истинный, Андрей даже подарил ей офис и обставил приличной мебелью. Но он вовсе не рассчитывал, что в респектабельных кожаных креслах будут по-прежнему сидеть оборванцы! Вот и сегодня Лиза объявила ему о каком-то дежурстве. Стало быть, речь пойдет о каком-нибудь проходимце, у которого нет средств нанять адвоката.

– Насколько я помню, ты уже не работаешь в той богадельне, из которой я тебя вытащил три года назад, – напомнил он. – Откуда оно тогда взялось, это твое дежурство?

– Ты все верно помнишь, – сказала жена, нанося на губы блеск и чмокая ими, словно кого-то целуя. – Но смею тебя заверить, любой адвокат хотя бы иногда должен оказывать помощь людям без средств. Сегодня – моя очередь. Но не беспокойся, я постараюсь вернуться как можно скорее.

– Это ты им объясни! – сказал Мерцалов, осознав, что использовал все способы убеждения. Он показал рукой на двух маленьких детей, играющих на ковре под ногами родителей. Это были близнецы Маша и Саша, которым скоро должно было исполниться два года. Елизавета оказалась неразумной матерью. Она возобновила работу, когда детишкам не исполнилось и полугода. Успешно проведя дело, которое потребовало от нее немало времени и сил, она дала слово сделать перерыв и заняться детьми. Первое время она была верна своему обещанию и безвылазно сидела дома, ухаживая за близнецами: кормила их, пеленала, гуляла, играла, пела колыбельные. Но время шло, и в глазах Лизы все чаще стала появляться тоска – верный признак того, что скоро ее деятельная натура возьмет верх и все пойдет по-прежнему. Ольга Сергеевна, мама Мерцалова, глядя на невестку, любила повторять пословицу о волке, который, корми его – не корми, все равно в лес смотрит. Волком, конечно, была Лиза, а лесом – ее треклятая адвокатская контора. Сама свекровь в свои шестьдесят лет выглядела на десять лет моложе и была еще не готова возложить на себя заботу о внуках. Она вела активную жизнь, общалась с многочисленными знакомыми, посещала театры, выставки, проводила по две недели в каждом сезоне в санаториях и пансионатах. Женщина ничего не имела бы против, если бы невестка вела праздную жизнь, поручив заботу о детях няне. Во всяком случае, так жили многие представители их круга. Но Лиза была чрезмерно увлечена своей работой, что, на взгляд свекрови, выглядело даже неприлично. Это ей напоминало затянувшуюся игру в детство: загадки, расследования и минимальная финансовая выгода. Жена ее сына должна была блистать ухоженностью и хорошими манерами, а если и ходить на работу, то заниматься делом красивым и необременительным: быть хозяйкой модного салона, диктором телевидения, владелицей бутика. Тюрьмы, убогие следственные кабинеты и залы судебных заседаний – неподходящее место для того, чтобы демонстрировать новенькую шляпку, купленную по случаю на Оксфорд-стрит, платье с декольте и шелковые туфли. Вместо этого невестка предпочитала носить уродливые деловые костюмы, превращающие любую женщину в подобие мужчины, но верхом безобразия оставался, конечно, портфель, до отказа забитый бумагами. Этот ужасный предмет, правда итальянского производства и превосходного качества, Андрей подарил жене на Новый год. Но мадам Мерцалова охотнее приняла бы в руках невестки мундштук с сигаретой, чем этот ужасный образец женской эмансипации. Вот и сегодня, узнав о том, что Елизавете нужно ехать к следователю, Ольга Сергеевна сослалась на какие-то свои дела и, прежде чем к ней успели обратиться с просьбой посидеть с детьми, уже умчалась в город, предоставив молодым родителям возможность самим решать свои проблемы.

– Но я только вчера вернулся из командировки! – запротестовал Андрей, подозревая, что именно его оставят сегодня на хозяйстве. – Я планировал провести день дома.

– Это чудесно, – поддержала его Елизавета. – У тебя есть замечательная возможность побыть с детьми.

– Ты хочешь сказать, что я должен буду остаться с ними один?

Дубровская огляделась по сторонам и виновато развела руками.

– Думаю, что это так.

– Ты шутишь? – В его голосе звучал ужас. – Я не справлюсь!

Это было вполне обоснованное опасение. За два года жизни близнецов отец оставался с ними всего на пару часов, причем успел извести Лизу звонками. «Саша слишком часто дышит», «Маша уже два раза намочила пеленки. Ты считаешь, это нормально?», «Можно детям давать сок из пакета?», «Дети плачут. Может, у них аппендицит?». Когда Дубровская вернулась, она застала мужа с выражением ужаса на лице. «Что случилось?!» – с порога закричала она, предчувствуя самое страшное. «Мне кажется, Саша… От него так пахнет… Короче, ты не могла бы сменить памперс?»

Прошел год. Близнецы уже шустро перемещались по квартире, произносили отдельные слова, и с ними уже можно было поговорить. Правда, решимости у молодого отца за это время не прибавилось.

– Господи! Мама собирается нас оставить! – сказал он так, что дети сразу почувствовали неладное. Маша выпустила из рук игрушечный паровоз и громко всхлипнула. Саша ответил ей тоненьким писком. Через пару минут дети ревели в два голоса.

– Смотри, что ты наделал! – напустилась на мужа Елизавета. Она принялась успокаивать детей. Это было непросто. Маша замолкала, находясь в руках матери. В это время громко солировал Саша. Дубровская спешно опускала девочку на ковер и хваталась за сына. Но Маша подпрыгивала на месте и требовательно тянула руки вверх. В конце концов Лиза сунула рыдающую малышку на руки отцу. Сама прижала к груди Сашу. Дети уже выросли настолько, что держать их на руках одновременно, как это иногда случалось в младенчестве, было невозможно. Тем более что Дубровская сбросила вес и ее тело почти что вернулось к прежним параметрам.

– Ты справишься! – обнадежила она мужа, поглаживая голову ребенка. – Кашу возьмешь в холодильнике, молоко там же. Можешь дать им яблочное пюре. Через два часа уложи их спать, потом смени памперсы и погуляй.

– Вообще-то я собирался отдохнуть! – запротестовал Мерцалов, пытаясь освободить нос от цепких пальцев девочки. – Я чертовски устал за неделю. План поездки был очень насыщенным.

– Сочувствую, – улыбнулась Лиза. – Но мне кажется, ты говорил, что смена занятий – сама по себе отдых.

Она несильно переживала за Мерцалова, памятуя, как часто, возвращаясь с работы, он сетовал на то, что сильно устал. Зато Дубровская, по его мнению, прекрасно проводила время, гуляя с близнецами по дорожкам парка, ползая с игрушками по ковру, глупо агукая и распевая детские песни. Теперь у него появилась возможность примерить роль отца-домохозяина на себя.

– Но у нас есть няня! – напомнил он жене, не желая сдаваться. – Пусть она придет и посидит с детьми. Кстати, где ее черти носят?

– У Лиды сегодня выходной, – пояснила Дубровская. – Она проработала всю неделю. Я не могу превращать ее жизнь в рабство.

– Ох ты боже мой! Можно подумать, ее зовут колоть дрова. Ведь речь идет только о детях… – начал Мерцалов, но сразу осекся, сообразив, что эти слова будут использованы против него. – Во сколько ты планируешь вернуться?

– Часам к трем я буду уже дома, – сказала Лиза, думая, что это слишком оптимистичный прогноз. Нового клиента она должна была увидеть впервые и, разумеется, пообщаться с ним, а следователь что-то еще говорил о допросе и опознании, которое планировал провести. Но Мерцалову всего этого лучше было не знать. Чего доброго, муж почувствует себя брошенным навсегда и сбежит на работу.

Она схватила в руки портфель, сунула в карман пальто автомобильные ключи.

– Ну до встречи, родные! – Лиза порывисто поцеловала мужа, взъерошила волосы на голове сына, послала дочке воздушный поцелуй. – Не скучайте!

Дубровская выскочила во двор, на ходу застегивая пальто. Стоял один из тех погожих солнечных дней, когда приход весны делается очевидным. Время метелей и трескучих морозов осталось позади. Звенела капель, а птицы, купаясь в потоках солнечного света, устроили сумасшедший галдеж. В такой денек неплохо, улучив часик, выйти на крыльцо, подставить лицо солнцу и постоять так немного, зажмурив глаза. И пусть еще очень сыро, ветрено, да и голубые сумерки ложатся на землю рано, замораживая лужи. Но в глубине души уже трепыхается, как птаха, радостное ожидание тепла, света, обновления. Смешно, но это повторяется каждый год, и нет человека, способного остаться равнодушным к этому празднику жизни.

Правда, Дубровской было недосуг стоять на крыльце и слушать щебетание птиц. Ее ждал нелегкий день и, по всей видимости, непростой вечер, если не удастся завершить дела в срок. Ее супруг не отличался терпением, и ее долгое отсутствие могло сказаться на его настроении самым отвратительным образом. Она вела машину быстро, но аккуратно, изредка поглядывая на телефон, который, по своему обыкновению, помещала рядом с собой, в ящичке рядом с коробкой передач. Телефон молчал, а это означало, что пока в ней никто не нуждался. Стало быть, ситуация находилась под контролем Мерцалова. Слава богу! Это несколько ободрило Лизу, и она нажала на газ.

В Следственном комитете она предъявила удостоверение адвоката, прошла через металлический турникет и довольно быстро нашла нужный кабинет. Следователь, молодой мужчина в сером вязаном свитере, приняв из ее рук ордер, приветливо предложил присесть.

– Отлично, – сказал он. – У нас сегодня прорва работы. Сами понимаете, стараемся действовать по горячим следам. Вы будете общаться с Ушаковым?

Елизавета поняла, что так зовут ее нового клиента. Конечно, она знала, что с ним необходимо встретиться и хотя бы в общих чертах обсудить линию защиты. Обычно она так и делала. Но сегодня у Дубровской было туго со временем, и тратить на беседу два часа она себе позволить не могла. Следователь понял ее колебания по-своему.

– Не советую тратить на него время, – доверительно сказал он, прекрасно понимая, что бедняга Ушаков будет не в состоянии оплатить старания адвоката. – Дело ясное, раскрыто по горячим следам. Сейчас речь идет только о закреплении доказательств и направлении дела в суд. Поверьте, тут нет никакой интриги.

Сколько раз Дубровской приходилось слышать такие слова! Конечно, в большинстве случаев следователи оказывались правы. Преступники не могли состязаться в хитроумии и изворотливости с профессором Мориарти. Они были примитивны, впрочем, как и их преступления. Их мотивы были просты и незамысловаты, неуклюжие попытки уйти от ответственности читались без особого труда. Но иногда встречались в практике Елизаветы незаурядные дела, когда основная версия следствия терпела крах. Подсудимый оказывался на свободе, а его место за решеткой занимал тот, кого подозрение обходило стороной. Но такие случаи были редки. В криминале, как и в других видах человеческой деятельности, профессионалов немного. Дело Ушакова обещало стать одним из многих ничем не примечательных, проходных дел.

– Ваш клиент дважды судим за кражи. Так что, сами понимаете, он еще тот фрукт, – будничным голосом продолжал следователь. Дубровская кивала головой, понимая, впрочем, что Следственный комитет такими мелочами, как кражи, не занимается. Стало быть, на этот раз гражданин Ушаков освоил новое для себя криминальное ремесло и загремел всерьез и по-крупному. Она ждала продолжения. – Теперь я собираюсь ему предъявить покушение на убийство.

– Значит, жертва осталась жива? – уточнила принципиальный момент Лиза.

– Да, – нехотя подтвердил сыщик, словно его это обстоятельство огорчало. – Женщина чудом выжила. Сейчас она в больнице. Медики говорят, что ей потребуется длительная реабилитация.

История вырисовывалась пакостная. Дважды судимый Ушаков, как любят говорить следователи, на путь исправления не встал. Вместо того чтобы, по обыкновению, шарить в чужих кошельках и карманах незадачливых граждан, он решил ступить на скользкую дорожку грабежей и разбоев. Он поджидал жертву в безлюдном месте, на выходе с паркинга. Расчет негодяя был прост. Автомобилисты сами по себе народ небедный. Опять же среди них немало женщин, с которыми возни меньше, а навара может оказаться больше. Ни одна дамочка не откажется за рулем от ювелирных украшений: колец, серег, браслетов, часов, да еще и денежки положит не во внутренний карман, как некоторые мужчины, а в красивый кожаный кошелек, который поместит в модную сумку. Причем денег у нее всегда с запасом – не только на бензин и на обед, но и на будущие сапоги, фирменный плащик, плату за квартиру, фитнес и салон красоты. Есть чем поживиться, одним словом.

На свою беду, в тот вечер с паркинга домой возвращалась супруга одного влиятельного финансиста. Она не успела даже позвать на помощь, когда на нее из темноты напал злоумышленник. Подавив волю жертвы насилием и угрозами, преступник заволок ее в кусты. Там, приставив к горлу жертвы нож, завладел ее сумкой, обшарил ее карманы. Кто знает, на что еще он мог решиться? Женщина была полностью в его власти. Но благодаря счастливому стечению обстоятельств разбойник не довел свой черный умысел до конца. Финансист, озабоченный долгим отсутствием жены и тем, что она внезапно перестала отвечать на звонки, пошел ей навстречу. Возня в кустах привлекла его внимание. Он бросился туда, и глазам его предстало ужасное зрелище. Жена без чувств лежала на снегу, а над ней нависала черная мужская фигура. Должно быть, преступник, пользуясь беспомощностью жертвы, решился на изнасилование. Финансист оттащил негодяя, заломил ему руки за спину. На помощь пришел случайный прохожий. Мужчины вызвали полицию. Хуже всего было то, что женщина едва не отдала богу душу, дожидаясь приезда «Скорой помощи». Но в конечном итоге всё оказалось в порядке. Если не считать, конечно, подорванного здоровья жертвы. Преступника задержали на месте происшествия.

– Стало быть, он признает свою вину, – задумчиво произнесла Елизавета. Ее это обстоятельство ничуть не опечалило. Интриги интригами, а ее дома дожидались два крошечных ребенка и почти такой же беспомощный муж. Если Ушаков признает вину, это сильно упростит ее задачу.

– Вот с этим неувязочка, – вздохнул сыщик. – Ваш нынешний клиент – человек недальновидный. Может, вы сможете на него повлиять? Представьте себе, он отрицает факт нападения!

– Не очень умная позиция, если учесть, что в деле есть два очевидца. Да и сама женщина… Она способна давать показания?

– Она уже дала их, полностью подтвердив слова супруга. Осталось только провести опознание. Но с этим я не думаю, что возникнут трудности.

– Да, но как сам Ушаков объясняет тот факт, что его застали на месте преступления? Как я понимаю, чуть ли не на теле потерпевшей!

– О! Эта история достойна пера фантаста! Я рассчитываю, что он вам сам об этом расскажет. Вот, кстати, и он собственной персоной.

Дверь распахнулась, и в кабинет ввели невысокого коренастого мужчину. У него было круглое лицо, темные глаза и синяк на скуле. Внешне он мало походил на злодея. Если бы Лиза встретила его не в стенах Следственного комитета, а где-нибудь в метро или на улице, она легко приняла бы его за простого сельского парня, приехавшего в город по случаю. Несмотря на славянскую фамилию, Ушаков, должно быть, имел восточные корни. Характерный разрез глаз, широкие скулы и жгуче-черные волосы подтверждали эту догадку. Одет он был просто: в синее спортивное трико, свитер и темную куртку.

Его облик наивного сельчанина никак не вязался с манерой вести себя. Ушаков отнюдь не казался запуганным. Напротив, весь его вид выражал решимость и недовольство.

– Какого черта вы меня здесь держите?! – прорычал он, разминая затекшие в наручниках запястья.

Дубровская сразу поняла, что ее надеждам на быстрое возвращение домой сбыться не суждено. Видимо, Ушаков вознамерился сыграть роль узника замка Иф, безвинно брошенного за решетку, и адвокату придется ему в этом помогать. По закону защитник не вправе занимать по делу иную позицию. Он обязан во всем поддерживать своего клиента.

– Ну вот видите… – усмехнулся следователь, обращаясь к Лизе. Похоже, он хотел показать, с каким тяжелым случаем ему приходится иметь дело. Тут и Ушаков заметил, что в кабинете, помимо сыщика, находится еще и молодая женщина. Он недоуменно уставился на нее.

– А вот и представился случай вас познакомить, – сказал ему следователь. – Это ваш адвокат…

Конечно, он еще не успел запомнить имя и отчество адвоката, поэтому просто обратился к ордеру, где были переписаны все данные защитника.

Но Ушаков, по всей видимости, не был настроен на долгую церемонию знакомства. Ко всему прочему, он не был хорошо воспитан, поэтому следующую порцию недовольства излил уже на своего адвоката.

– Адвокат, значит? Хорошего защитника мне прислали! Сидит тут, чирикает со следователем, пока я парюсь на нарах…

Дубровская даже опешила от такого неприкрытого недоброжелательства. Обычно она гордилась своим умением наладить контакт с любым клиентом. Среди них встречались убийцы, воры, насильники. Далеко не со всеми было легко общаться. Это были люди с покалеченной судьбой, с больной, мятущейся душой. Они не щеголяли манерами, трудно подбирали слова и не спешили раскрывать душу. Многие из них были изворотливы и лживы, испорчены до такой степени, что ни один завзятый гуманист не нашел бы в них и проблеска доброты. Но все они относились к защитнику с должным уважением, резонно считая, что ключик к свободе спрятан где-то в недрах огромного адвокатского портфеля.

– Вы несправедливы к Елизавете Германовне, – вступился вдруг за Лизу следователь. – Она еще не успела приступить к вашей защите. Рановато, по-моему, предъявлять ей претензии.

Ушаков ехидно прищурился.

– Ого! Да тут следователь и адвокат выступают единым фронтом! После этого вы будете говорить, что мне крупно повезло?

Дубровская ощущала себя так, словно ей ни за что ни про что надавали пощечин. Что она сделала этому человеку? Почему он так себя ведет?

– У вас есть право отказаться от моих услуг, – произнесла она, стараясь не показать, что внутри у нее все клокочет от ярости.

– На черта мне от вас отказываться? – хмыкнул Ушаков. – Пришли сюда, так защищайте. Вам за это, кажется, деньги платят.

Каков хам! Чтобы помочь ему, Елизавета оставила дома двоих детей. Она бросила все, приехала в город – и только для того, чтобы выслушать в свой адрес кучу язвительных замечаний? Может, с точки зрения адвокатской этики она была не права, но желание защищать Ушакова у нее вдруг пропало. И как-то уж очень заманчиво воспринимался теперь совет следователя не тратить на негодяя время и силы. Сыщик тысячу раз был прав, подозревая его в покушении на жизнь женщины. Видимо, пренебрежение к слабому полу было неотъемлемым качеством его натуры.

– Благодарю вас за позволение защищать вас, – сказала Дубровская. – Но смею заметить, вы мне денег не платили. Впрочем, даже это не важно. Если у вас есть претензии ко мне лично, вы можете изложить их в письменном виде, и я с удовольствием освобожу вас от своего присутствия.

– Не собираюсь я ничего писать! Вы будете меня защищать или кто-то другой – для меня без разницы. От вас, адвокатов, толку никакого.

Елизавета вздохнула и печально взглянула на следователя. Освободиться от этого дела у нее не было никакой возможности. Значит, придется тянуть свою лямку, как то предписывает закон.

Следователь потер руки.

– Ну и ладненько! Думаю, после этой маленькой перебранки вы не будете просить у меня время для того, чтобы немного посекретничать.

– Не будем, – согласилась Лиза. О чем она могла говорить с этим типом наедине? С нее хватило того, что он успел сказать ей при знакомстве.

– Нет, нам нужно время! – заартачился вдруг Ушаков. – Вы и здесь хотите ущемить мои права?

– Нет, но я думал, что… – начал сыщик, но потом махнул рукой. – Ладно, общайтесь.

– Нам понадобится не более пяти минут! – крикнула ему вдогонку Лиза.

Дверь громко захлопнулась. Адвокат и клиент остались наедине.

Они сидели на расстоянии вытянутой руки, и Дубровская ощущала себя очень неуютно. Вдруг ненависть к женщинам приобрела у Ушакова характер мании? Он вполне мог ударить ее по голове чем-нибудь тяжелым. В захламленном кабинете следователя, где на полу, на столе и даже на подоконнике лежали многочисленные вещдоки, любой предмет мог стать оружием. Ближе всего к ней лежал степлер, но Лиза знала, что даже если она хорошо размахнется, Ушаков отделается небольшой шишкой. А это может здорово его разозлить. Утешительным оставалось лишь то, что в этом случае его опять схватят на месте происшествия. Окно на втором этаже было плотно закрыто решеткой, и удрать через него мог бы только Копперфильд.

Конечно, Ушаков мог сделать Лизу своей заложницей и прикрываться ею как живым щитом. Интересно, будут ли тогда в него стрелять? Посчитают ли полицейские, что жизнь адвоката имеет ценность? Или ее используют как расходный материал?

Внезапно зазвонил мобильный телефон. Дубровская схватила трубку.

– Алло!

– Лиз, как подогревать кашу – в кастрюле или в микроволновке? – раздался голос мужа. Он звучал словно из другой жизни. – Мне кажется, дети хотят есть. Маша сжевала у зайца ухо.

– Делай, как тебе удобно, – произнесла Елизавета мертвым тоном. Она не спускала глаз с Ушакова. Преступник мог напасть в любой момент. – Как Маша с Сашей? – спросила она, и у нее защипало глаза. Она уже жалела, что оставила своих малюток ради сомнительного клиента.

– У них все нормально, – ответил Мерцалов. Он не осознавал, какое счастье было находиться дома и видеть лица своих детей. В его тоне явно слышалось раздражение. – Чем ты там занимаешься?

«Сижу в компании серийного убийцы и жду, когда стану его очередной жертвой».

– По голосу слышу, что ты занимаешься чем угодно, только не работой, – продолжал Мерцалов. – Ну, надеюсь, тебе удастся развлечься. Завтра я выхожу на работу. Ты слышишь? Больше на меня не рассчитывай!

– До связи, – произнесла Лиза и нажала отбой. Экран телефона погас. Она опять переместилась в казенный кабинет, на стул с расшатанной спинкой.

– Что вам известно о моем деле? – спросил ее вдруг Ушаков.

– А? – Она вздрогнула. Вопрос прозвучал как выстрел. – Только то, что рассказал мне следователь.

– Он врет.

Ну разумеется! Как она сама не догадалась.

– Он неправильно оценил ситуацию.

– А как он должен был ее оценить? – Она почувствовала внезапный прилив отваги. Должно быть, так ведет себя мышь, загнанная в угол. – Как можно неправильно оценить то, что видишь собственными глазами? Вы лежите на женщине. Все это происходит в кустах. Причем она без сознания.

«Сейчас он начнет рассказывать, что все случилось у них по обоюдному согласию». Излюбленная тактика защиты насильника – говорить о доброй воле жертвы.

– Я стремился защитить ее, – огорошил ее Ушаков.

– От кого это, интересно? – проговорила Дубровская. Надо отдать негодяю должное, он сумел ее заинтриговать.

– От грабителя, разумеется, – невозмутимо произнес клиент. – Я шел по парку, когда услышал странный шум в кустах. Приблизился и увидел, как мужчина расправляется с женщиной. К тому моменту она уже лишилась чувств. Преступник высыпал содержимое сумки на снег, опустился на колени и начал перебирать предметы. Я бросился к нему. Он не стал выяснять, кто сильнее, просто швырнул трофей в сторону и убежал. Я не преследовал его, а кинулся к женщине. Хотел узнать, нужна ли ей помощь.

– И в этот момент вас обнаружил ее муж! – с сарказмом заметила Лиза.

– Да. Он сразу повел себя очень вызывающе. Начал кричать на меня. Тут к нему подбежал еще какой-то человек, наверное, случайный прохожий. Они вместе набросились на меня и скрутили руки. Я пытался все объяснить, кричал, что они ошиблись и нужно бежать за настоящим преступником. Но кто бы стал меня слушать! Они вызвали полицию. Итог вам известен.

– Да уж! И это та линия защиты, которую вы собираетесь предложить следствию? – спросила Дубровская.

– Это не линия защиты. Это правда, – возразил Ушаков, сверля ее тяжелым взглядом. – Вам что-то здесь не нравится?

«Мне не нравишься ты!» Не мог этот человек оказаться спасителем.

– В вашем рассказе много слабых мест, – произнесла она вслух.

– Например?

– Например, вы не учитываете, что женщина осталась жива. Она без труда сможет ответить на вопрос, кто на нее напал – вы или кто-то другой. Вы надеетесь, что она вас не опознает?

– Черт побери! Она не может меня опознать, если, конечно, она не повредилась рассудком!

– К вашему счастью, говорят, что у нее с рассудком все нормально, – со значением заметила Лиза.

– Какие еще слабые места? – нетерпеливо спросил Ушаков.

– Странно, что преступник оставил сумку на месте происшествия. Ведь именно в ней заключался весь смысл его рискованного предприятия. Что мешало ему унести ее с собой? Ведь вы его не преследовали?

– Почему я должен отвечать за то, что творится в голове у этого мерзавца?! – возмутился подозреваемый. – Значит, не очень-то она ему нужна была, эта сумка. Хотя – стойте-ка! Мне кажется, он успел что-то сунуть в карман.

– Что?

– Откуда я знаю? Спросите у него!

– Очень мудрый совет! – зло улыбнулась Дубровская. – Особенно если учесть, что неведомый злоумышленник существует только в вашем рассказе. – Она едва не сказала «в ваших мечтах», но вовремя вспомнила, что ее позвали сюда защищать интересы подозреваемого, а не ловить его на лжи. – Предполагаю, что муж женщины и случайный свидетель уже заявили о том, что на месте происшествия был один преступник, а не два, – продолжила она новый аргумент.

– Конечно, они же не присутствовали при нападении!

– Ошибаетесь! – парировала Лиза. – Как я успела понять из слов следователя, они оба утверждают, что стали очевидцами преступления.

– Это наглая ложь! Они появились позже.

– Ну, как видите, у нас сложная задача.

– Я только не совсем понял, собираетесь ли вы помогать мне ее решать? – огрызнулся Ушаков.

– Ну я же пришла сюда, – пожала плечами Дубровская.

– Откуда я знаю, для чего вы сюда пришли? Может, только для того, чтобы помочь следователю распять меня на позорном столбе.

– Не примеривайте на себя чужую роль! Вы не Христос, – заметила Лиза. – Я пришла сюда защищать ваши интересы и буду делать это, – «даже если для этого мне придется собрать всю волю в кулак». Дубровская отступила от главного правила адвоката. Она позволила себе судить и осуждать своего клиента. Она не должна была так делать, даже если он этого заслуживал.

Когда вернулся следователь, адвокат и подозреваемый сидели молча. Каждый из них думал о чем-то своем, и сыщик не заметил, что между этими двумя людьми образовалась связь, которая, как незримая нить, должна была соединить их. Они существовали порознь. Ушаков не высказывал претензий, но и не смотрел на адвоката, когда давал показания.

Допрос прошел довольно спокойно. Сыщик аккуратно записал в протокол рассказ подозреваемого. Он ничуть не удивился, услышав из уст Ушакова новую версию ночного происшествия. Видимо, за недолгий срок работы в Следственном комитете ему доводилось слышать и не такие фантастические истории.

– Если все было, как вы говорите, почему одежда на теле потерпевшей оказалась разорвана? – спросил он под конец.

– А как, по-вашему, я должен был убедиться, что у нее бьется сердце? – с вызовом ответил ему Ушаков.

Дубровская только поморщилась. Не в ее правилах было учить людей лгать, но если ее клиент взялся за это неблагодарное дело, объяснение мог бы придумать получше.

– Ладно. Завтра проведем опознание и выясним, похожи ли вы на ночного грабителя, – вздохнул следователь.

Кажется, ему ответ на этот вопрос был совершенно ясен…

Глава 2

Вернувшись домой, Елизавета убедилась, что трудный день еще весьма далек от своего окончания. С порога она почувствовала запах гари. Дверь ей отворила Лида, нянюшка детей. То, что ее вызвали в дом в выходной день, означало, что Мерцалов не справился с отцовской задачей.

– Боже мой, Лида, что случилось?! – воскликнула Лиза, поспешно скидывая сапоги. Не дав няне возможности ответить, она ринулась в гостиную.

На первый взгляд все было в норме. На диване полулежал муж. Рядом с ним сидела свекровь. Близнецы, как обычно, раскидали игрушки по ковру.

– Явилась наконец! – проговорил Мерцалов. Вид у него был такой, словно он отстоял смену в забое. – Ты могла хотя бы ответить? Я оборвал провода, пытаясь до тебя дозвониться!

Тут только Лиза вспомнила, что отключила звук телефона во время допроса, а включить его после попросту забыла. Она так торопилась домой, что оставила в кабинете следователя перчатки.

Лиза машинально вытащила телефон из кармана пальто, нажала нужную кнопку. На экране высветилась строка: «У вас пятнадцать пропущенных вызовов». Воображение так и не подсказало ей, что могло произойти в ее отсутствие.

– Ну, я вижу, вы все живы и здоровы, а это главное! – произнесла она излишне оптимистично. Семья отказывалась разделить ее радость. Андрей был насуплен. У него в руках было мокрое полотенце. Должно быть, до прихода жены он лежал с холодным компрессом на лбу. Свекровь смотрела на Лизу как прокурор, дожидающийся, когда ему дадут слово для обвинительной речи.

– Чем-то пахнет, не разберу, – проговорила Лиза, чувствуя, что гостиная пропиталась запахом гари. Должно быть, помещение пытались проветрить. В гостиной было довольно прохладно, а ближе к потолку, в свете люстры, виднелись сизые полосы – остатки прежней дымовой завесы.

– Надеюсь, у нас не сгорел второй этаж? – неуклюже пошутила Дубровская. Она хотела разрядить обстановку, но вместо этого нарвалась на сердитую отповедь Ольги Сергеевны.

– Это последствия твоего безрассудства!

– Какого безрассудства? – изумилась Лиза. – Последние восемь часов я находилась в городе. Была занята на работе.

– Вот именно! – подтвердила свекровь. – Твоя работа и есть безрассудство.

После тяжелого дня, проведенного в обществе скандального Ушакова, Лиза была готова с ней согласиться.

– Ты уехала в город, оставив детей на мужа, – продолжила свекровь так, словно Дубровская поручила близнецов семилетнему племяннику или же свихнувшейся от старости бабушке. – Понятно, что мужчина не в состоянии уследить сразу за двумя детьми. Пока он разогревал кашу, дети опрокинули напольную вазу. Пока он собирал осколки, попутно проверяя, не порезали ли они себе руки, сгорела каша. Пока он гонял по кухне дым, дети расползлись в разные стороны. Маша забралась под диван и там заснула. Саша умудрился спрятаться на втором этаже в ванной комнате. Впору было вызывать МЧС. К счастью, вернулась я и присоединилась к поискам. Мы перевернули весь дом, заглядывая во все ниши, отодвигая занавески, мебель. Бедный Андрей боялся, что малышки могли угореть! Повсюду стоял дым, хоть топор вешай! Конечно, мы вынуждены были вызвать Лиду, поскольку остались без сил, изображая из себя спасателей.

Лиза мысленно поздравила себя с тем, что вовремя отключила телефон. Если бы ей позвонили, сообщив, что в доме задымление и куда-то пропали близнецы, она сошла бы с ума, добираясь с работы по вечерним пробкам. Еще вопрос, сохранила бы она ясность ума, чтобы управлять автомобилем, не сбивая все на своем пути.

Она спросила себя, как же ей удавалось оставаться одной с двумя малышами на руках, не сжигая при этом дом и не теряя под кроватями детей? Должно быть, правду говорят, что мужчины и женщины – представители разных цивилизаций. Впрочем, это наблюдение никоим образом нельзя было отнести к Ольге Сергеевне. Свекровь не была замечена в чрезмерном чадолюбии. Она предпочитала сказать при случае, что свой родительский долг уже отдала, вырастив чудесного сына, и не собирается мешать молодым проявлять себя в воспитании наследников.

– Извините, я не думала, что мое отсутствие приведет к катастрофе, – примиряюще проговорила Дубровская. Она не была готова после схватки с Ушаковым выяснять отношения еще и со своими близкими родственниками. – Я постараюсь впредь оставлять для подстраховки Лиду.

Спокойный тон возымел благотворное действие на супруга. Он больше не хмурился. Более того, Андрей почувствовал угрызения совести, осознавая, что не прошел проверку на выносливость.

– Лиза, пойми меня правильно, я вовсе не монстр! Я не собираюсь ложиться поперек твоего профессионального пути. Если тебе нравится этим заниматься – занимайся, ради бога…

Эта реплика вызвала недовольство свекрови. Она никак не могла взять в толк, чего ради ее сын, еще час назад метавший громы и молнии в адрес жены и ее несчастной работы, проявляет вдруг излишнюю уступчивость.

– …Но всему есть разумный предел! Я зарабатываю достаточно денег, чтобы не выставлять себя на посмешище. Представь только, как смеялись бы мои компаньоны, если бы увидели меня бегающим за детьми по лестнице или же скребущим ножом кастрюльку с подгоревшей кашей!

На взгляд Лизы, в этом не было ничего зазорного. Мужчина, не боящийся остаться с детьми в отсутствие жены, достоин только восхищения. Жаль, что ее муж всегда проводил четкую грань между мужскими делами и женскими. Мерцалов приносил в семью деньги и на этом основании полагал, что все остальные заботы его абсолютно не касаются.

Дубровская сбросила пальто прямо в кресло. От последних новостей ее бросило в жар. Она взяла на руки Машу. Девочка радостно залепетала и принялась крутить пуговицы на пиджаке матери. Саша обхватил мать за ногу и уставился на нее снизу вверх своими синими, как васильки, глазами. Странно было слышать, как взрослый успешный мужчина, отец семейства, всерьез говорит о том, что воспитание детей – удел мам и нянек.

– …Конечно, при моих доходах, когда я полностью обеспечиваю семью, тебе нет нужды работать, – продолжал он при полном одобрении свекрови. – Но если для тебя это так необходимо, продолжай в том же духе: бегай по судам и тюрьмам. Давай наймем еще одну няню! А что? Они будут работать сутками, и ты сможешь оставаться в городе до позднего вечера.

– Еще чего удумали! – буркнула няня Лида себе под нос. Она поспешила наверх, готовить ванну для вечернего купания малышей. Мерцалов проводил ее взглядом и сказал еще громче, чтобы убегающая нянюшка смогла его услышать:

– Мы можем позволить себе няню, говорящую на английском или каком хочешь языке! Можно нанять дипломированного педагога, логопеда, врача!

– Мне кажется, родители сами должны заниматься воспитанием своих детей, – возразила Лиза. – Нельзя перекладывать это на чужие плечи.

– О, святые слова! – восхитился Мерцалов. – Твои жизненные установки меня всегда радовали, дорогая. Только вот слово у тебя обычно расходится с делом. Ты не находишь?

– Нет. Я не оставляла детей на гувернантку. Я доверила их отцу, – сердито проговорила Дубровская. – Конечно, я должна была понимать, чем это обернется.

– Ты не совести меня, пожалуйста! – начал опять заводиться Мерцалов. – Я не отказываюсь воспитывать детей! Я всего лишь говорю, что некоторые бытовые обязанности должны выполнять женщины: готовить детям еду, стирать пеленки, купать их, переодевать, укачивать на ночь. Остальное готов делать я.

– И что же это остальное? – насмешливо спросила Лиза. – Что ты понимаешь под словом воспитывать?

– Не нужно ехидства! – ответил задетый за живое Мерцалов. – Я готов с ними гулять в свободное от работы время, отвечать на их вопросы, содержать их материально.

– Опять у тебя все сводится к деньгам! – заметила Елизавета. – Из нематериального я услышала только про прогулки и разговоры.

За неполных два года жизни детей отец был с ними на прогулке от силы раз пять. Но каждый такой выход обставлялся как особенное событие. Мерцалов долго брился, мылся, одевался, как для выхода в свет. Потом они с женой торжественно гуляли по аллее взад-вперед. Если бы они были звездами и в кустах сидели папарацци, за глянцевые фото в журналах не пришлось бы краснеть: «Отец семейства в заботах о потомстве», «Счастливы вместе». Но деятельная натура Мерцалова просто изнывала от скучной перспективы круг за кругом возить коляску по дорожке. Он не любил тратить время так бестолково, поэтому на всем протяжении прогулки не отнимал от уха мобильник. Он говорил о пуске новой линии по производству лекарств, сетовал на плохую работу отдела снабжения, распекал за что-то юристов. Выпустив пар, он становился мягок и сообщал каждому собеседнику примерно одно и то же: «А я тут на прогулке. Вожусь с детьми, понимаете ли… Да-а, близнецы – это непросто. Но мы справляемся, справляемся». Дубровская, шагая с ним рядом, с трудом подавляла зевоту. За время прогулки она успевала сказать мужу всего несколько слов, с трудом вклиниваясь в недолгую паузу между телефонными звонками.

– …Честно говоря, я думаю, что отец становится необходим детям лет в пять, не раньше, – продолжал рассуждать Мерцалов. – О чем я могу пока с ними беседовать? Они и говорить-то не умеют. Угу, ага, биби, пипи… Тьфу! Одно мычание. Вот вырастет Саша, я расскажу ему про космос, научу разбираться в моделях машин. Я буду брать его с собой на фабрику. А пока – увы! Я не вижу, к чему приложить свои знания.

– Не можешь приложить знания, так приложи тогда свою любовь! Как ты не понимаешь, что быть со своим ребенком, видеть, как он растет, меняется, произносит первые звуки, а затем первые слова, становится самостоятельнее, умнее, – это и есть родительская работа! Нельзя приходить на готовое. Ждать, что кто-то для тебя подготовит ребенка – нянька с французским языком, логопед, психолог… Боюсь, что когда у тебя появится желание заниматься детьми, ты с удивлением обнаружишь в их поведении черты многих чужих людей.

Дубровская разволновалась настолько, что опять посадила Машу на ковер и встала перед мужем и свекровью, как перед публикой в суде. Но она просчиталась. Это были не присяжные, готовые ловить любое сказанное ей слово.

– Ты, Лиза, говоришь, словно учебник по педагогике цитируешь! – возразила ей свекровь. – Андрей прав, на этом этапе их жизненного пути ты вполне справишься сама. Довольно уже того, что тебе не нужно думать о хлебе насущном, как многим другим. Воспитывай детей, развивай, как хочешь. Придет время, и Андрей еще проявит себя как отец.

– Но вы не можете меня упрекнуть в том, что я не воспитываю детей! – воскликнула Лиза.

– Ты могла бы уделять им больше времени, – назидательно заметила свекровь.

Дубровская замолчала. Бесполезно было метать бисер. Муж и свекровь всегда выступали единым фронтом, и переспорить их не было никакой возможности. Хуже было то, что после подобных разговоров Елизавета начинала чувствовать себя этакой матерью-кукушкой, бросающей детей ради своей прихоти.

– Ванна готова! – раздался сердитый голос сверху. Нянюшка решила положить конец семейным распрям. – Вы уже решили, кто будет мыть детей? Или, может, пригласите для этого профессионального банщика?

Ольга Сергеевна только покачала головой. Ей всегда казалось, что нянька много себе позволяет. Но невестка полностью ей доверяла, а уж после того, как Дубровская защитила в суде дочь Лиды, сняв с нее обвинение в убийстве, уважение к ней женщины переросло в средневековую преданность.

– Я иду! – крикнула Лиза, понимая, что купать детей ей сегодня придется в деловом костюме. Вода остынет, пока она будет возиться в гардеробной. – А ну-ка, поторопитесь, милые! – сказала она Саше и Маше. – Мы идем купаться.

– А игрушки кто будет собирать? – ехидно спросила Ольга Сергеевна. – Нянюшка? Любовь к порядку закладывается с детства! В шестнадцать лет это будет уже не воспитать.

Дубровская растерянно посмотрела на ковер, усеянный игрушками. Понадобится минут десять, чтобы уложить их в ящик. К этому времени вода безнадежно остынет, и ванну придется наполнять снова.

– Складывать игрушки мы начнем завтра, – сказала она, махнув рукой. В самом деле, воспитание любви к порядку вполне могло подождать до следующего дня.

Дети припустили наверх. Ножки их были еще малы, чтобы легко шагать по ступеням, поэтому подъем они преодолевали медленно, кряхтя, как старички. Это было уморительное зрелище, и даже отец семейства забыл на время о своих недавних обидах и претензиях.

– Я помогу тебе, – сказал он Лизе, отдавая матери мокрое полотенце.

Лиду отпустили домой, и молодые родители сами занялись купанием детей. Малышей раздели, посадили в ванну, куда для забавы кинули десяток ярких резиновых игрушек. Дети шумно плескались, поливая друг дружку из лейки, громко лопоча и устраивая в воде домики из пены. Это было веселое зрелище, ни у отца, ни у матери не было охоты спорить о том, чем является купание детей – рутинной родительской работой или развлечением.

– Смотри, какие они милые! – говорил Андрей, помогая сыну прикрепить резиновые фигурки зверей к кафелю над ванной. – Как тебе кажется, их еще не пора купать раздельно? Два года все-таки…

Дубровская пожала плечами. Она не знала ответа на этот вопрос. Дети тянулись друг к другу, и лишать их удовольствия плескаться вдвоем в одной ванне было жалко. Придет время, и детишки поймут, что отличаются друг от друга не только именами. А пока им не было дела до того, что думают об этом родители. Они весело хохотали, стуча ладошками по воде.

Дубровская, как и многие женщины, когда-то мечтала о девочке. Дочка в ее грезах чем-то напоминала куклу из далекого детства. Она должна была быть белокурой и синеглазой, с ямочками на щеках и густыми щеточками ресниц. Такую куклу Лизиному отцу по случаю привезли когда-то из Германии. У подружек во дворе ничего подобного не было. Игрушечная девочка была одета в шелковое голубое платье с пояском. На ногах у нее красовались белые чулки и атласные туфельки с пряжками. После первой же прогулки во дворе Лиза потеряла туфельку, затем куда-то запропастились ажурные чулки. Сейчас она не могла вспомнить, куда вообще делась немецкая красавица – ее потеряли при переезде, отдали в детский сад или подарили соседской девочке? Но в памяти сохранился тот сказочный образ и детский восторг от обладания таким сокровищем. Маша должна была родиться именно такой.

Мерцалов, как и многие мужчины, мечтал о сыне, лелея в душе надежду на наследника. Внешних предпочтений у него не было, но вот требования к характеру оказались типичными. Сынок не должен был получиться нюней и размазней. Он должен был хватать знания на лету, преуспевать в точных науках, ну и, конечно, быть сильным, ловким и спортивным. Придет время, и он передаст ему долю в своем бизнесе, написав на визитках: «Мерцалов и сын».

Сейчас, когда детям не исполнилось еще двух лет, было рано говорить о том, насколько сбылись мечты родителей, и делиться разочарованиями, но первые впечатления озадачивали. Голубые глаза отца и густые щеточки ресниц вкупе с ямочками достались Саше. Он же оказался мечтательным, спокойным ребенком, не доставляющим родителям хлопот. Маша же была тяжелее брата на восемьсот граммов. Она громко кричала, а иногда и визжала, топая ногами, требуя у брата игрушку, выпрашивая у няни печенье, протестуя против сна днем. Глаза у нее были густого шоколадного оттенка, как у Лизы, на чем внешнее сходство между матерью и дочерью заканчивалось. Кулачки ее были крепкими, а сердце смелым, как у львенка. «Бог знает, что вырастет из этой девочки, – бормотала Ольга Сергеевна, в очередной раз уступая капризам внучки. – В конце концов, если она с таким характером не найдет себе мужа, то в любом случае сможет командовать полком».

Таким образом, природа удовлетворила все запросы родителей, правда, не забыв немного позабавиться, перемешав их предпочтения между собой и выдав потом, не разбираясь, где мальчик, а где девочка…

Мерцалов, взяв в руки мягкую губку и детское мыло, принялся за дело. Он тер Машу так долго и обстоятельно, что девочка принялась верещать.

– Осторожнее, Андрей! – взмолилась Лиза. – Нет нужды чистить ее так, словно она целый день просидела в кочегарке.

– Ничего ты не понимаешь! – возразил супруг. – Дети целый день проводят на полу, лазают под кровати, потеют, пачкаются, писаются. Нужно хотя бы на ночь отмывать их дочиста.

Дубровская вздохнула, поняв, что в свое время Ольга Сергеевна явно перестаралась, прививая сыну любовь к порядку и чистоте. Сама она вовсе не считала себя грязнулей. Она тоже любила уютный дом, чистые полы, цветы в вазах. Но чистота для нее не была самоцелью, тогда как для Андрея это было альфой и омегой существования. Как-то на заре их отношений муж, перечитывая роман Юлиана Семенова, с особым чувством цитировал ей фразу: «На кухне царила хирургическая чистота». «Лиз, ты слышишь, как сказано? Хирургическая чистота!» Дубровская тогда только смеялась, еще не зная, что этот пунктик Мерцалова может стать для нее проблемой. Он не выносил даже малейшего намека на беспорядок и, в зависимости от настроения, по-разному реагировал на это безобразие: иногда нудно ныл, изводя жену придирками и нотациями, иногда впадал в бешенство, грозя отправить ее носки или юбку, не к месту валяющиеся в кресле, в ведро. Вот и сегодня, вместо того чтобы замочить кастрюлю с пригоревшей кашей и наскоро убрать с пола осколки вазы, он принялся мыть, чистить и пылесосить. В результате потерял детей, взбаламутил мать, жену и няньку, лишился сил и настроения…

Наконец дети были вымыты и закутаны в пушистые полотенца. Родители перенесли их в детскую, где малышей причесали, одели в пижамки и уложили по кроватям. Елизавете не пришлось долго сидеть рядом с ними, дожидаясь, пока они заснут. Обычно она напевала песенки, переиначивая на свой манер известные детские стишки. Но сегодня малыши уморились, похоже, ничуть не меньше отца. Повозившись в кроватках несколько минут, они заснули. Лиза оставила ночник, поправила одеяльца и, неслышно ступая, вышла из комнаты. Начиналось самое любимое ее время суток, которое можно было посвятить только себе. Дела были сделаны, дети уложены. Впереди оставалось как минимум два часа, которые можно было провести, как душе заблагорассудится: посидеть у телевизора, полистать книжку. Лучше, конечно, было бы пообщаться с мужем. Когда-то они находили радость просто в самом факте нахождения рядом друг с другом. Они могли тихо беседовать, пить вино, дурачиться, как дети, могли ничего не делать. Андрей мог смотреть передачу. Лиза, уложив поперек него свои ноги, могла листать журнал. Но они были вместе, рядом, и это обстоятельство придавало каждому вечеру свой смысл и очарование. Дубровская не могла вспомнить момент, с которого все пошло не так. Но сейчас не было смысла закрывать глаза на очевидные факты и, цепляясь за прошлое, выдавать желаемое за действительное: «У нас все по-прежнему. Ничего не изменилось». Они вдруг превратились в старозаветную пару, оказываясь каждый вечер рядом, но умудряясь при этом быть не вместе. Вот и сейчас, спустившись вниз, в кухню, Дубровская застала мужа возле телевизора. Он пил чай с лимоном и смотрел какой-то документальный фильм. Лиза налила чаю и себе, хотя вовсе не хотела ни пить, ни есть. Но свое пребывание рядом с мужем нужно было оправдать. Поэтому она мешала ложечкой сахар, изредка поглядывая на экран. Мерцалов любил историю и мог говорить об этом часами. Сама же Лиза, имея пятерку в аттестате, на память помнила лишь дату Куликовской битвы. Все остальное ее интересовало выборочно, например, история любви Наполеона и Жозефины, любовные перипетии Екатерины Великой и Григория Потемкина. Но она покорно выслушивала рассуждения Мерцалова о битвах и полководцах, не решаясь ему признаться, что ей нет до них никакого дела. Ей нравилось быть рядом с ним. Остальное не имело значения. Он мог говорить ей о ценах на капусту и о нашествии колорадского жука, о проблемах стран третьего мира и финансовом кризисе. Она слушала его с одинаковым вниманием, но мысли ее текли сами по себе. Она рассматривала его, думая о том, что время щадит мужчин и безжалостно относится к женщинам. Мерцалов сохранил обаяние молодости, разве что линия рта у него стала чуть жестче. Он не нарастил себе пивной живот, казался таким же подвижным, как и в ранней молодости. Ей было бы приятно узнать, что и она в его глазах осталась прежней Лизой, легкой и стремительной, как стрекоза. Но он давно ей об этом не говорил. А она и не спрашивала, боясь поймать на себе недоуменный взгляд и унылое: «Ну вот, опять началось! Интересно, а вы, женщины, можете думать о чем-то еще?»

– Уснули? – спросил Мерцалов, дождавшись рекламной паузы.

– Уснули.

– Тебе тоже, наверное, хочется отдохнуть? Ложись сегодня пораньше.

Чего было больше в этой фразе – заботы или же простого желания сплавить жену в спальню и провести спокойный вечер в компании ящика, – Лиза не поняла.

– У тебя новое дело? – спросил Андрей, отрываясь от рекламы стирального порошка. – Наверное, интересное?

– Да, – ответила Лиза. Обычно она любила рассказывать мужу детективные истории из своей практики. Но сегодня явно был не тот случай. Если Андрей узнает, какой фрукт ей достался в качестве клиента, он наверняка почувствует себя отомщенным. «Я же тебе сотню раз говорил, что…». «Ну теперь, когда ты убедилась в том, что…». Нет, она не доставит ему такой радости.

– Завтра ты, надеюсь, побудешь дома? – спросил он.

– К сожалению, у меня следственное действие, – проговорила Елизавета, испытывая острое чувство вины.

– Что, опять? – переспросил муж. В его голосе явно слышалось недовольство.

– Да. Но послезавтра я буду дома. Мы могли бы…

Но рекламная пауза закончилась, и Мерцалов автоматически перевел глаза на экран.

Глава 3

Опознание проводилось в третьем корпусе городской больницы, куда сразу после покушения была доставлена Екатерина Серебровская. К назначенному времени, к десяти часам утра, у следователя все было готово. Подозреваемого доставили в больницу под конвоем. Два статиста и парочка понятых из числа медперсонала дожидались своего часа в красном уголке. Таковым в отделении по старинке называли небольшой холл с телевизором и фикусом в кадке. Здесь по вечерам собирались больные, коротая время за просмотром сериалов и развлекательных программ. Кате Серебровой не было нужды ходить в холл. Она занимала отдельную палату повышенной комфортности, и в ее распоряжении был телевизор, холодильник и даже отдельный туалет с душевой кабинкой. Все это указывало на то, что у домохозяйки Кати есть заботливый любящий муж. Впрочем, Дубровская это поняла сразу, хотя ей никто не представлял этого высокого импозантного мужчину в наброшенном на плечи белом халате. Он дефилировал по коридору, от палаты жены до холла, где уже собрались отдельные зеваки, и делал одновременно несколько дел. Говорил по телефону, раздавая кому-то приказы и распоряжения, по пути следования останавливал медсестру и выговаривал ей, что сегодня в палате жены никто не убирался и деньги за такой комфорт он платить не будет. Потом кивал головой главному врачу, кидал пару реплик следователю. Он сразу же заметил в холле новое лицо – Елизавету. Привлекательная женщина в костюме и с портфелем явно не была врачом.

– Это адвокат подозреваемого, – пояснил следователь. Он как-то сразу признал первенство мужа и даже не помышлял выдворить его в палату к жене, что было бы в данном случае разумно.

– А-а, адвокат! – кивнул головой супруг и подал Лизе руку. Той не оставалось ничего иного, как просто пожать протянутую ладонь. – Очень приятно. Аркадий Серебровский, – представился он. – Трудная работа у вас, адвокат, – защищать всякое отребье.

Елизавета не нашлась что ответить. Во-первых, у нее не было аргументов, чтобы опровергнуть это безапелляционное высказывание и доказать, что Ушаков на самом деле порядочный и воспитанный человек. Во-вторых, от Серебровского не исходило агрессии. В его тоне Елизавета скорее ощутила понимание и сочувствие. Это было приятнее, чем выслушивать претензии ее бесплатного клиента и видеть его недовольное лицо. Впрочем, через пару минут его ввели в сопровождении трех ребят в форменной одежде.

Зевак из числа больных попросили разойтись по палатам, что они сделали весьма поспешно. Похоже, пациенты, увидев мужчину в наручниках, побоялись, что тот начнет крушить все подряд и, чего доброго, доберется и до них. Но Ушаков вел себя смирно, разве что позволил себе сплюнуть на пол, отделанный плитами из мраморной крошки, за что немедленно получил замечание.

– А вы не устраивайте зоопарк, начальник, – ответил он, мрачно глядя на следователя. – По улице слона водили, так, что ли?

Дубровская удивилась, что закоренелый уголовник знает строчку из басни Крылова. В ее понимании ему было некогда учиться читать.

– Успокойся, Ушаков, – сказал следователь. – Публику убрали, как ты видишь. Оставили лишь понятых и статистов. Ты человек в наших делах грамотный, поэтому знаешь, зачем они нам нужны.

– Знаю, не первый раз, – буркнул Ушаков. – Это, что ли, статисты?

Он указал на двух мужчин, подпирающих подоконник. Следователь утвердительно кивнул. Скорее всего, это были медработники, хотя и без белых халатов. Комплекцией, ростом и возрастом они не особо отличались от Ушакова, а это было основное требование, на котором настаивал закон.

– Одно лицо, а? – хмыкнул подозреваемый. Он, без сомнения, знал этот пункт кодекса. Дубровская уже не раз убеждалась, что ее клиенты с криминальным стажем по части знания процессуального закона могут дать фору любому адвокату.

– Для чистоты эксперимента я попросила бы загримировать моего клиента, – произнесла вдруг Лиза. – Кровоподтек на скуле бросается в глаза.

Это было разумное требование, за что она впервые получила признательный взгляд Ушакова. Следователь же растерялся.

– Вы правы. Только я не умею гримировать, да и не захватил с собой ничего подходящего.

В сумочке у Дубровской нашелся тюбик тонального крема и пудреница с зеркалом. Она немедленно предоставила все это Ушакову. Подозреваемого усадили на стул перед окном и дали ему возможность заретушировать синяк самому. Правда, это давалось ему тяжело. Он долго размазывал тон по скуле, ловя свое отражение в зеркале.

– Прямо как баба, – недовольно бурчал он.

Медицинские сестрички, прятавшиеся за колонной, едва сдерживали смех. Зрелище было достойно того, чтобы запечатлеть его на пленку. Коренастый мужик с трехдневной щетиной сутулился перед крохотным зеркальцем в перламутровой оправе. Наконец он повернулся, чтобы продемонстрировать результат своей работы. Тут уже прыснули все присутствующие.

Вид у него и вправду был забавный. Крем забился в щетину неровными островками, образуя странные наросты, которые вблизи можно было принять за лишай. Ко всему прочему, тон кожи у Ушакова был намного темнее, чем у Елизаветы. Поэтому теперь на месте синяка красовалось белое пятно. Вид Ушакова был настолько комичным, что хохотали все: тоненько хихикали медсестрички, заливисто вторил им главный врач, смахивал слезы с глаз сам сыщик. Двери палат тихонько открывались. Пациенты хотели знать причину безудержного веселья.

– Ну извини, Ушаков, – с трудом проговорил следователь. – Не держим мы в штате гримера.

Лицо подозреваемого исказилось злобой. Он с удовольствием бы разбил об пол дурацкое зеркальце, хотя умом понимал, что оно тут ни при чем.

– А кроме как ржать, словно кони, начальник, тут хоть кто-нибудь может мне помочь?!

Следователь отчаянно затряс головой. Перспектива гримировать зэка его категорически не устраивала.

– Извини, Ушаков, ничего в этом не понимаю.

Конечно, кроме хозяйки пудреницы, помочь подозреваемому не мог никто. Никто и не хотел. Положа руку на сердце, Елизавету такая возможность тоже пугала. Но, как ни верти, она была адвокатом Ушакова, поэтому чувствовала за него определенную ответственность.

– Давайте-ка я попробую, – сказала она.

Ушаков покорно подставил ей лицо и даже прикрыл глаза, пока она влажной салфеткой убирала излишки крема. Она работала быстро, самыми кончиками пальцев, и ее сильно смущало то, что вся публика затаив дыхание следила за ней и за Ушаковым. Так зрители в цирке смотрят на дрессировщика, запускающего голову в пасть льва – откусит или же в очередной раз помилует? Должно быть, в глазах обывателя зэк представлялся хищником без капли здравого смысла. Когда она закончила, пройдясь для порядка по его щетине пуховкой, присутствующие еле слышно выдохнули.

– Чертовы идиоты, – пробурчал себе под нос Ушаков.

В этот раз результат работы оказался вполне удовлетворительным.

– Красавец! – подытожил сыщик. – Теперь только в кино или на рекламу: «Их ищет милиция».

– Не томи, начальник, – проговорил Ушаков. – Готовь свой спектакль.

По знаку следователя понятые заняли место у окна. Статисты подошли к Ушакову, и тот, еще раз для порядка оглядев их, встал крайним справа, спиной к стене. Дубровской, наблюдающей происходящее со стороны, показалось, что подозреваемый волнуется, хотя по привычке делает вид, что ему все равно. Кулаки его то сжимались, то разжимались. Хотя вполне возможно, что он просто разминал руки, затекшие от наручников.

По команде следователя мужчины надели на головы вязаные черные шапочки. Видимо, потерпевшая, описывая грабителя, указывала на наличие головного убора. Лизе всегда казалось, что черная шапочка на голове, да еще надвинутая на глаза, признак неблагонадежности. Вот и сейчас мужчины стали похожи на трех уличных налетчиков.

Медсестра сбегала в палату за потерпевшей. Серебровская появилась в сопровождении мужа, который заботливо придерживал ее за локоть.

Увидев в холле большое скопление народа и три фигуры, стоящие перед стеной как изваяния, Екатерина замедлила шаг. Вернее сказать, просто вросла в пол, и если бы не Аркадий, который мягко подтолкнул ее вперед и шепнул на ухо что-то ободряющее, не сдвинулась бы с места.

– Потерпи, Катюша, – услышала Дубровская. – Скоро все закончится. Ты только должна показать того, кто напал на тебя в парке.

Следователь наконец вспомнил о своих обязанностях.

– Совершенно верно, Екатерина Андреевна. – Он отделился от толпы, удерживая в руках папку, на которой лежал лист протокола. – Посмотрите внимательно на трех человек, которые стоят перед вами, и скажите, кого из них вы видели раньше. Конечно, имеется в виду, кто напал на вас.

Екатерина смотрела на троицу у стены. Все смотрели на Екатерину.

Дубровская видела Серебровскую впервые и не могла не отметить про себя, как странно смотрится эта грустная немолодая женщина в паре с высоким красавцем мужем. Должно быть, супруги были ровесниками (год-два в ту или иную сторону). Но если Аркадий определенно переживал расцвет своей мужской формы, то Екатерина уже прошла его и вступила в пору увядания. У нее не было ярко выраженных морщин, да и волосы совсем не серебрились сединой. Но в походке, унылой, утомленной позе, а особенно в глазах не было даже искорки живости. Со стороны казалось, что она уже прожила жизнь, все видела на своем веку и от всего устала. Одета она была соответствующе заведению: фланелевый халат, тапочки и теплые шерстяные носки. В больнице было прохладно. Ее муж на этом фоне казался настоящим щеголем. Штиблеты, начищенные до блеска, без капли весенней грязи, белоснежная рубашка в тонкую розовую полоску с запонками в виде бутонов. На нем были серые брюки превосходного качества и джемпер, который хотелось потрогать. Всего этого, на взгляд Лизы, было слишком, чтобы считать Аркадия Серебровского человеком деловым. По виду он мог принадлежать только тусовке. Но так могло показаться лишь тому, кто не знал, что Аркадий Александрович – опытный финансист, кандидат наук. Он возглавлял в банке кредитный отдел, а в свободное от работы время читал лекции. Студентки находили его весьма привлекательным, сотрудницы банка его обожали. Не в пример некоторым представителям своей профессии, он не был нудным педантом, живущим только миром цифр и процентов, он был обходителен с женщинами, учтив с начальством, остроумен с друзьями…

Серебровский приобнял жену за плечи.

– Катюша, ты кого-нибудь узнаешь? – Голос у него был приглушенным и мягким, хотя ноздри, как заметила Лиза, трепетали от гнева. Сам он, без сомнения, узнал человека, которого задержал в парке.

Екатерина, отчаянно цепляясь за мужа, переводила взгляд с одного лица на другое. Мужчины старались не смотреть ей в глаза. Подозреваемый вел себя невозмутимо. Он даже слегка покачивался на месте, стараясь показать, что ему все равно.

– Ну же, Катюша! – нетерпеливо подбодрил Аркадий. – В чем проблема?

У Серебровской сделалось страдальческим лицо.

– Я просто боюсь ошибиться. Не хочу, чтобы у кого-нибудь были из-за меня неприятности.

– Ты не можешь ошибиться, дорогая. Ты ведь рассмотрела его лицо?

– Да, но я наблюдала грабителя в темное время суток. Ты же знаешь, в парке не очень хорошее освещение. Кроме того, я была в шоковом состоянии… Ты можешь меня понять? Это было ужасно.

– Я все понимаю, – заверил ее супруг. – В любом случае ты можешь сказать, что никого не узнала.

– Я не сказала, что никого не узнала. Я просто боюсь ошибиться.

В каком-нибудь другом случае Елизавета Дубровская обязательно указала бы следователю на недопустимость участия мужа в следственном действии. Аркадий вел себя слишком активно, а ведь по делу он являлся свидетелем. Но, наблюдая эту супружескую пару, трогательное участие мужа в проблемах жены, она не хотела вмешиваться. В конце концов, не указывает же Серебровский пальцем на ее подзащитного! А за то, что он поддерживает жену, ободряет ее во время опознания, честь ему и хвала. Елизавета не ручалась за то, что Мерцалов повел бы себя так же, случись беда с ней. Наверняка он принес бы ей мешок конфет, оплатил отдельную палату и растворился в лабиринте больничных коридоров, напоследок сказав, что всегда предупреждал о том, что вечерами нужно сидеть дома.

– Ну-с, Екатерина Андреевна, каков ваш ответ? – выступил вперед сыщик. – Что мы запишем в протоколе?

– Я готова, – сказала женщина, собираясь с духом. – Мне кажется, я видела вот этого человека, – она указала на Ушакова. – Он напал на меня в парке.

– Ты не можешь говорить, что я напал на тебя, дура! – заорал вдруг Ушаков, делая шаг к потерпевшей. – Я спас тебя!

Женщина испуганно отпрянула, и в мгновение ока между ней и подозреваемым выросла представительная фигура Аркадия Серебровского.

– А ну-ка, встань обратно, шваль! – произнес он свистящим шепотом. – Не ровен час, я тебе за жену еще и вторую щеку распишу.

– Все по местам! – рявкнул следователь. Решительное противостояние двух мужчин застало его врасплох. – Конвой, наденьте на Ушакова наручники!

Конвоиры споро закольцевали подозреваемого. Оказавшись в привычной для него позе, Ушаков опять плюнул на пол. Теперь уже с яростью.

– Хвать пачкать пол! – сделал замечание следователь. – А вы, потерпевшая, поясните, по каким приметам вы опознали мужчину под номером три.

Екатерина с мольбой посмотрела на мужа, словно предлагая ему самому ответить на этот вопрос. Общение с Ушаковым вызывало у нее ужас.

– Нет. – Он тихонько мотнул головой. – Ты должна это сделать сама.

Женщина собралась с силами и, стараясь не встречаться взглядом с зэком, тихо произнесла:

– Я узнаю его по лицу и комплекции.

– А что такого примечательного в его лице и комплекции? – не выдержала Дубровская. – Вы можете назвать какие-то особые приметы, по которым вы запомнили грабителя?

Екатерина опять посмотрела на мужа. Тот кивнул головой.

– Все нормально, отвечай. Это его адвокат.

Она пожала плечами.

– Боюсь, я не вспомню ничего особенного. Никаких шрамов и бородавок. Обычное лицо.

– У всех троих обычные лица. Ни у одного из них нет ни шрамов, ни бородавок. Почему вы указали именно на этого человека?

Дубровская спросила себя, искусно ли она замаскировала кровоподтек на скуле. Может, именно он стал подсказкой для потерпевшей?

– Я не знаю, – растерялась Екатерина. – Просто я вижу, что это он.

После того как Ушаков позволил в ее отношении выпад, женщина стала решительнее. Во всяком случае, она уже не твердила, что боится ошибиться, а говорила определенно: «Я вижу, что это он».

– Но ведь в самом начале вы колебались с выбором? Значит, у вас были сомнения? – задавала вопросы адвокат. Она не стремилась уличить женщину в неискренности, тем более что Екатерина была ей симпатична. Дубровская просто делала свою работу. Ей нужно было знать наверняка, виновен ли ее клиент.

– Для меня все это впервые, – пояснила Серебровская. – Первые минуты я даже не видела лиц. Так, белые пятна. Если бы не Аркадий, – она застенчиво взглянула на мужа, тот тихонько сжал ей руку и улыбнулся, – вряд ли от меня было бы много толку. Но я взяла себя в руки. Мой ответ вы слышали.

– Значится, так и запишем. – Следователь положил папку с протоколом на столик дежурной сестры. – «Потерпевшая уверенно опознала мужчину под номером три, записанного в протоколе следственного действия как Ушаков Константин Игоревич 1975 года рождения. Опознала его по лицу, комплекции…»

– Темным глазам, – подсказала Екатерина.

– О! «Темным глазам», – следователь дописал фразу и поставил в конце жирную точку. – Понятые, подойдите, подпишите протокол. Защитник, потерпевшая, никуда не уходим, ставим свои подписи.

После того как протокол был удостоверен подписями, толпа людей в холле стала потихоньку рассасываться. Понятые и статисты ушли первыми. Любопытные медсестрички убежали на процедуры, по пути громко обсуждая необычное зрелище. У столика дежурной остались лишь сыщик, адвокат да супружеская чета Серебровских. Конвоиры и подозреваемый расположились в стороне, у окна. Ушаков был мрачен и бормотал себе под нос проклятия.

– Ступай, дорогая, к себе. Отдохни. Тебе незачем здесь находиться, – сказал Аркадий, поймав на себе злобный взгляд арестанта. Он поцеловал жену в висок, и та, как послушный ребенок, направилась в палату.

Когда Екатерина ушла, Серебровский обратился к Елизавете:

– Прошу прощения за несдержанность. Обычно я куда спокойнее. Но я не мог позволить этому типу после того, что он сделал с моей женой, вести себя подобным образом.

Дубровская не могла сказать ему, что она понимает и полностью разделяет его негодование. Как ни верти, она все еще была адвокатом Ушакова, да и тот сам находился неподалеку.

– Вы не знаете, что моя жена едва не умерла до приезда «Скорой». Врачи едва спасли ее, – продолжил Аркадий, словно ища сочувствия в глазах адвоката.

Он видел, что молодая женщина на всем протяжении следственного действия держалась особняком от подозреваемого, никак не проявляя своего сочувствия к нему. И если она задавала вопросы, то делала это скорее по причине добросовестности, чем из-за симпатии к своему клиенту.

– Вы извините, если мой вопрос покажется вам некорректным, – произнесла Елизавета, пользуясь предоставленным случаем. – Я не совсем уловила, в чем заключалась опасность для жизни вашей жены? Насколько я знаю, на ее теле врачи не обнаружили ран, иных серьезных повреждений. Конечно, за исключением ссадин и синяков. Но от этого не умирают.

– Совершенно верно, – кивнул головой Серебровский. – Но Екатерина с детства страдает астмой. Приступы у нее бывают очень тяжелыми. Обычно она не может обходиться без аэрозоля. Всякий раз, когда она уходит из дома, она непременно берет с собой баллончик с лекарством. Так было и в этот раз, пока негодяй не отнял у нее сумку. – Он бросил выразительный взгляд на Ушакова. Тот и не подумал отвести глаза в сторону. Он вел себя вызывающе. Воистину, у этого человека не было сердца.

– Стрессовые ситуации у нее неизбежно влекут за собой проблемы с дыханием. Она начинает задыхаться и, не окажись под рукой лекарства, все может окончиться плачевно. Теперь вы понимаете, что бы произошло, если бы я вовремя не пришел к ней на выручку. Ведь это случайность, что я вышел ее встречать! Сердце что-то почувствовало. А ведь Катюша была готова отдать этой сволочи сумку со всем содержимым, она просила оставить ей только лекарство!

– Ничего она не просила! – огрызнулся Ушаков. – Я увидел ее, когда она уже была без сознания.

Серебровский сделал над собой усилие, чтобы не отвечать подозреваемому грубостью.

– Теперь вы понимаете, почему я не сдержался и дал этому негодяю по физиономии?

Дубровская была в затруднении. С одной стороны, она сочувствовала мужу потерпевшей, с другой стороны, выражать свои сочувствия при Ушакове было неэтично. Не могла же она понимающе кивнуть головой и сказать что-то вроде: «Понимаю вас. Я удивляюсь, что вы вообще его не изувечили».

Она адресовала Серебровскому понимающий взгляд.

– Начальник, меня долго еще будут тут держать? – нетерпеливо проговорил Ушаков. Ему, должно быть, наскучило наблюдать, как муж потерпевшей любезничает с его адвокатом. – Домой хочу. Баланда стынет.

– Твой дом – тюрьма, – немедленно отозвался Серебровский.

Следователь разрешил конвоирам забрать Ушакова, опасаясь, что перебранка между мужчинами может закончиться дракой. Тот на прощание адресовал всем присутствующим взгляд исподлобья и ушел, не сказав ни слова даже своему адвокату. Но Дубровская и не думала на него обижаться. Без Ушакова она чувствовала себя свободнее. Даже воздух вокруг стал чище.

Следователь согласовал с ней дату очередной встречи и, пожав руку Серебровскому, удалился. У Елизаветы не было причин задерживаться. Она улыбнулась Аркадию, довольная уже тем, что ей не надо оглядываться по сторонам.

– Мне пора. Всего доброго.

Она решила не говорить «до встречи», поскольку предполагала, что эта встреча может быть нежелательна для Серебровских, ведь она действовала в одной связке с Ушаковым. А еще одна встреча с ним стала бы для Екатерины нелегким испытанием.

Однако Серебровский мялся, словно желая, но не решаясь сказать адвокату что-то важное.

– Елизавета… м-м…

– Германовна, – подсказала Дубровская, вспомнив, что следователь познакомил их походя, и ее отчество могло Аркадию не запомниться.

– Да, Елизавета Германовна, – с облегчением проговорил Серебровский, увлекая ее за собой в коридор, подальше от любопытных взглядов больных и медперсонала. – У меня к вам есть маленькое дельце…

Лиза подчинилась ему, стараясь не показывать своего удивления. Между ними по определению не могло быть никаких дел.

– Милая Елизавета Германовна, у меня к вам просьба… Не знаю, как выразить ее, чтобы вы поняли, но попробую. Видите ли, для нас с Катюшей это происшествие стало потрясением. Вы видели мою жену. Она очень впечатлительна и не перенесет, если вдруг Ушаков окажется на свободе. Вы меня понимаете?

– Боюсь, что нет, – ответила Лиза, совершенно не представляя, куда клонит Серебровский. – Я не вижу ни малейших шансов, чтобы мой клиент оказался на свободе. Опознание только закрепило позиции обвинения.

– Ну и слава богу! – вздохнул мужчина с явным облегчением. – Знаете, из прессы нам известна масса случаев, когда человека вдруг выпускают, и он начинает мстить всем вокруг. Нам бы этого не хотелось.

Дубровская пожала плечами.

– Да, а в чем просьба? – вспомнила вдруг она.

Серебровский опять почувствовал себя неловко. Елизавете было забавно наблюдать, как этот взрослый солидный мужчина тушуется, как подросток.

– Вы хотите предложить мне что-то неприличное? – улыбнулась она, подначивая его.

– В каком-то роде, – признался Аркадий. – Видите ли, я понимаю, что значит бесплатный адвокат. Вы трудитесь, защищая негодяя и не получая при этом ни материальной отдачи, ни даже элементарной признательности. Я мог бы оплатить вам работу. Причем достойно.

– Вы собираетесь оплачивать мне работу? – изумилась Дубровская. Она еще не слышала, чтобы потерпевшие оплачивали труд адвоката обвиняемого. Это было лишено всякого смысла.

– Пусть это не покажется вам бесстыдством. Конечно, я хочу получить кое-что сторицей, милая Лиза!

Дубровская смешалась. Это внезапное сокращение дистанции между ними – с официальной манеры общения на что-то интимное, близкое, – взволновало ее. Пять минут назад Серебровский уточнял ее отчество, сейчас он называл ее по имени, причем так, как это делали друзья или близкие.

– Я всего лишь хочу, чтобы этот негодяй остался за решеткой, – сказал он тихо, словно приглашая ее на свидание.

Дубровская почувствовала легкую досаду. Ей стало неловко за свои глупые мысли. Интересно, увидел ли он в полумраке коридора, как вдруг вспыхнуло ее лицо? Ужасно, если он вдруг решит, что он взволновал ее как женщину!

– Останется Ушаков за решеткой или нет, зависит не от меня, – ответила она немного резко, желая реабилитироваться в его и своих собственных глазах.

– Немного это зависит и от вас, – мягко возразил Серебровский. – Ведь вы его адвокат. Я заметил, что вы не привыкли относиться к защите формально.

– И вы предлагаете мне деньги за то, чтобы я не защищала Ушакова? – уточнила Елизавета.

– Именно так. Такой человек недостоин защиты.

– Не вам и не мне решать, кто достоин защиты, а кто нет, – твердо сказала Дубровская.

Серебровский посмотрел на нее с сожалением.

– Вижу, мое предложение не пришлось вам по вкусу.

– Да, и если вы понимаете, я сейчас не набиваю себе цену. Ваша просьба не только аморальна, она еще и противозаконна.

– Господи, чего же аморального в том, чтобы защитить свою жену?! – воскликнул Серебровский. – Я хочу, чтобы ее обидчик получил реальный срок. Без всяких снисхождений и условных осуждений.

– Он получит этот срок и без ваших стараний.

– Значит, вы отказываетесь от денег?

– Да, отказываюсь.

Серебровский сокрушенно покачал головой. Огорчение его было таким искренним, что Лиза почувствовала себя виноватой. В самом деле, разве стоило ей быть такой занудой и читать ему нотации, распекая за аморальность и противозаконность? Свекровь не зря говорила, что ее слова похожи на цитаты из учебника, а муж упрекал в излишней правильности. Конечно, при любом раскладе она не взяла бы у него деньги, но отказать ему можно было мягко и не столь категорично.

– Я восхищен вашими строгими моральными принципами, Елизавета Германовна, – грустно улыбнулся Серебровский. Должно быть, он посчитал, что несколько поторопился называть адвоката по имени. Особа «с такими принципами» запросто могла написать на него какую-нибудь кляузу.

– Если вы хотите, я могла бы заверить вашу жену, что в этом деле для нее не будет никаких неприятных сюрпризов, – предложила вдруг Дубровская, сама не понимая зачем. – Я просто успокою ее.

В самом деле, почему она не может сделать для них такую малость? Кто будет упрекать ее в несоблюдении адвокатской этики? Самому Ушакову, видимо, без разницы, есть у него адвокат или нет. Он не утруждает себя даже тем, чтобы просто поздороваться с ней.

– Это было бы очень мило с вашей стороны, – рассеянно ответил Аркадий, сверяя время. Часы на его руке, как заметила Дубровская, были дорогими, из розового золота, в прозрачном корпусе, который позволял насквозь видеть, как крутятся все колесики и шестеренки. – Я покажу вам, где ее палата.

Они прошли по коридору почти до самого конца. Палата Серебровской находилась прямо напротив ординаторской. Мужчина осторожно постучал и, сделав паузу вежливости, отворил дверь.

Екатерина лежала на кровати, глядя в потолок.

– Ты бы поспала, дружок, – сказал Аркадий, подходя к ней и целуя в висок.

Но она поднялась на локте, с некоторым опасением глядя на Дубровскую.

– Не бойся, это адвокат. Она пришла сказать тебе несколько слов, – пояснил Серебровский, беря жену за руку. – Ты немножко поговоришь с ней, а потом заснешь. Ты обещаешь мне это?

– Обещаю, – проговорила Екатерина. Их общение напоминало отношения заботливого отца и дочери. Хотя внешне Серебровская больше походила на его старшую сестру, чем на супругу.

– Вы ее сильно не утомляйте, Елизавета Германовна, – попросил Аркадий. – Катя еще слишком слаба. А мне нужно бежать. Если так пойдет дальше, я запросто могу лишиться работы. В банке не приветствуют долгие отлучки.

Он улыбнулся женщинам. Конечно, он слегка кокетничал. В банке Аркадий был на хорошем счету, и увольнять ценного сотрудника только за то, что он навестил жену в больнице, никто бы не стал.

Когда его шаги затихли в глубине коридора, Дубровская улыбнулась.

– У вас заботливый муж. Честно говоря, я вам завидую.

– Так все говорят, – бесцветно согласилась Екатерина, словно у нее на этот счет было свое мнение.

Лиза мысленно отругала себя. Кто ее дернул за язык обещать что-то Серебровскому? О чем она будет говорить с его женой?

– Вы присаживайтесь, – предложила ей Катя, указывая на стул.

Елизавета села, поставив портфель рядом с собой. Теперь она походила на доктора, приглашенного на вызов к больному. Ее удивило, что рядом с Катей на прикроватной тумбочке не было ни одной книги, ни единого журнала. Когда Лиза сама лежала в больнице, она только и делала, что читала. Чем еще можно убить скуку и однообразие больничной жизни? Но в большой светлой палате с жалюзи на окнах было чисто и пусто. Телевизор молчал, не докучал своим тарахтением холодильник. В углу на полу стояла ваза с огромным роскошным букетом. Из-за своей неимоверной величины он мог стоять лишь там, прислоненный к стене. В противном случае ваза бы опрокинулась на пол.

– Я не люблю огромные букеты. Но Аркадий их всегда покупает, – сказала Катя, заметив взгляд посетительницы.

– Должно быть, очень сильно вас любит.

– Ему очень важно, что о нем подумают. Вдруг молоденькая продавщица в цветочном магазине решит, что у него нет денег на самые лучшие цветы?

Дубровская еще раз удивилась, хотя внешне никак свои чувства не выдала. Ей показалось, что Екатерина слишком холодно принимала заботу мужа. Она относилась к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. «Я не люблю огромные букеты». Да многие тысячи женщин, получающих раз в году чахлую веточку мимозы на Восьмое марта, назвали бы ее неблагодарной дурой!

– Аркадий сказал, что вы мне хотите что-то сообщить, – напомнила адвокату Екатерина.

– Ах да, – спохватилась Лиза, не имея никакого представления, о чем ей нужно говорить с впечатлительной женой Серебровского. – Ваш муж сказал мне о ваших опасениях. Вы беспокоитесь, что подозреваемый выйдет на свободу. Мне хотелось бы вас успокоить: следствие не собирается менять Ушакову меру пресечения. Для этого сейчас нет никаких оснований.

– А если они появятся, эти основания? – спросила Екатерина. Она глядела на адвоката полными ужаса глазами, и Дубровская мысленно согласилась с ее мужем. Серебровская тяжело переживала случившееся. Она была буквально парализована страхом.

– Мне трудно сейчас представить, что такие основания могут появиться. Вы опознали Ушакова. В деле есть показания вашего мужа, свидетеля. Они взяли его на месте преступления. Похоже, что вина моего клиента здесь очевидна.

– Вы не будете требовать его освобождения?

Дубровская усмехнулась. Бедная взрослая женщина (несмотря на внешность, ее почему-то хотелось назвать девочкой) верит во всесилье адвокатов.

– Я могу требовать что угодно, – честно сказала она, – в том числе и его освобождения. Суд сочтет требования необоснованными и оставит моего клиента под стражей. Вы можете спать спокойно. И, в конце концов, почему вы решили, что Ушаков будет вам мстить?

– Потому что я знаю, что должна умереть.

Сначала Дубровской показалось, что она ослышалась, потом она спросила себя, а не является ли жена Серебровского психически нездоровой. Может, этим и объяснялась его трогательное отношение к ней, как к ребенку?

– Вы не поверите, смерть идет за мной по пятам, – проговорила Екатерина. – То, что произошло, – это только отсрочка. Она настигнет меня опять.

– Не думайте так, – сказала сбитая с толку Дубровская. – Это всего лишь случай. Охотно верю, что он стал для вас шоком. Но вам нет нужды прощаться с жизнью. Шанс, что подобное повторится, у вас не больше, чем у любого другого человека. К сожалению, в мире существует преступность. Но люди продолжают жить и радоваться жизни. Я просто уверена, что у вас все будет хорошо. То, что вы сейчас переживаете, врачи называют посттравматическим шоком. Но он пройдет, и вы снова почувствуете себя в безопасности.

– Вы не понимаете меня, – вздохнула Катя, отворачиваясь к стене. – Вы, так же как мой психотерапевт, твердите мне о том, что все будет хорошо. Но она ошиблась. В тот же вечер на меня напали и пытались убить. Вот увидите, ошибетесь и вы.

– Вы знаете, мне кажется, вам нужно отдохнуть, – сказала Лиза, вставая со стула. – Я слишком утомила вас своим присутствием и ничуть не утешила.

Возможно, она была лишена дара убеждения, а может, Екатерине нужен был специалист. Как она сказала? Психотерапевт? Интересная деталь: женщина обращалась к врачу еще до нападения. Неужели у нее настолько развит дар предвидения?

Но Дубровская не собиралась разгадывать ребусы. Она защищала интересы Ушакова, и на помощь потерпевшей у нее не было полномочий. Ко всему прочему, Катя была не одинока. Рядом ней находился супруг, готовый порвать на части любого, кто посмеет причинить вред его избраннице. В этом сегодня смогли убедиться все участники опознания.

– До свидания, – сказала Лиза негромко. – Выздоравливайте.

Катя лежала спиной к Дубровской и никак не прореагировала на слова адвоката. Елизавета решила, что женщина просто уснула, и на цыпочках тихонько вышла из палаты…

Глава 4

Шаги адвоката затихли в глубине коридора, а Катя лежала и продолжала рассматривать тонкую трещину на стене. «У вас замечательный муж. Он вас так любит», – продолжали звучать в ушах слова малознакомой женщины. Веки ее сомкнулись, а может, просто время, отмотав километры прожитых лет, вернуло ее назад, в то лето, когда она познакомилась с Аркадием…

В коридорах государственного университета летом гуляли сквозняки и пахло краской. Девчонки с филологического, все как одна одетые в синие спецовки, дружно обсуждали новости.

– Говорят, в нашем стройотряде ожидается пополнение, – вытаращив глаза, тараторила рыжая Танька. – Сама слышала. Пять человек. Один юрист, один экономист и три спортсмена. Готовьтесь, девочки! Среди них есть парни.

– Ну и что с того? – удивилась Катюша Смольникова, приятная девушка с длинной русой косой ниже пояса.

– Как что?! – возмутилась Танька. – Они парни, ну а мы девушки. Пять на пять – по-моему, заманчивый вариант.

– А по-моему, ты уже свихнулась от желания найти себе мужа, – насмешливо сказала Катюша, делая вид, что ее эта проблема абсолютно не касается.

Конечно, она понимала, почему так возбуждены девчонки, почему они сегодня необычайно смешливы и задиристы. Четыре года, проведенные на филологическом факультете, кого угодно превратят в охотницу. Восемьдесят девочек и всего один парень – совсем безнадежный расклад, если учесть, что будущий филолог в качестве мужа или кавалера не рассматривался ни одной из восьмидесяти потенциальных невест. Его звали Фанис, и его взяли на факультет из какой-то богом забытой деревни и только для того, чтобы чуть-чуть разбавить женское царство. Он усердно корпел над трудами великих педагогов, а на выходные уезжал домой, помочь по хозяйству. Четыре года прошли в трудах и заботах, и только двум девочкам удалось подцепить себе мужей. Оставался пятый курс, государственные экзамены и после вручения диплома – распределение, чудовищная процедура, когда комиссия, состоящая из добродушных тетенек с шиньонами, за пять минут решала судьбу вчерашних студенток. «Вы хотите поехать в Мишкино? Нет? Интересно почему? Милая, но вы же знаете, что на селе нужны педагоги. Государство тратило на вас средства. Нужно иметь совесть и окупить заботу добросовестным трудом».

Никто не хотел ехать ни в село, ни в маленькие городки заводской зоны. Всем хотелось остаться в крупном центре, к которому за пять лет учебы успели привыкнуть. Они стали горожанками, научились делать маникюр, ходить на каблуках и одеваться совсем как местные. Теперь же их рассылали обратно по местам, где нет приличных дорог, дискотек, модных магазинов. Уйти от распределения можно было в двух случаях: по блату и благодаря замужеству. На блат могли рассчитывать единицы. Самым демократичным считался, конечно, второй вариант – законный брак. Но где найти себе мужа? Лето перед пятым курсом оставалось последним рубежом надежды, и юные охотницы на мужчин тешили себя надеждой. Но, словно назло, студенческий отряд, формируемый на базе университета, в этом году работал в родных стенах, ремонтируя студенческие аудитории, и ждать притока мужчин было неоткуда. Новость, подслушанная Танечкой, казалась чудом. Целых пять парней на бригаду из пяти девочек!

– Чур, я беру себе юриста! – трещала Танька. – Они все серьезные, деловые. Давайте, девочки, договоримся на берегу. Я первая об этом узнала, мне и выбирать.

– Хитрюга ты, Танька! – говорила Ирочка, стриженая брюнетка. – Знаю, почему ты выбрала себе юриста. У них шансов остаться в городе больше. Кому в деревне нужен юрист?

– Тогда выбирай спортсмена. От них в деревне толку точно нет.

– Все спортсмены тупые. О чем я с ним буду говорить?

– Спортсмены, между прочим, ездят по заграницам. Какая разница, о чем с ним говорить, если вокруг Париж? К тому же ты учительница, помучаешься с ним пару лет, научишь читать, и дело в шляпе!

– По заграницам хорошие спортсмены ездят, все другие в средних школах и спортивных клубах сидят и заграницу только по телику видят.

– Ох и дуры вы, девочки! – недоумевала Катюша. – Делите шкуры еще не окольцованных парней! Вы что, считаете, что ваше желание тут хоть что-нибудь значит? Да у них, может быть, уже есть свои подружки!

– Ну коли ты из нас самая умная, отдадим тебе экономиста, – фыркнула Таня, заговорщицки подмигнув подругам.

– Почему экономиста? – еще больше удивилась Катя.

– Потому что он наверняка окажется женщиной! – прыснули от смеха девчонки. – Какой нормальный мужик будет бухгалтерией заниматься?

На следующий день изнывающие от нетерпения девчонки собрались возле кабинета заведующего хозяйственной частью.

– Чего это вы так вырядились? – округлил глаза прораб Потапыч. Он каждый день распределял девочек по местам, обеспечивал их инструментом и принимал работу. Ему было уже тридцать семь, и в глазах двадцатилетних студенток он был стариком.

– Для нас работа – всегда праздник, – произнесла Танечка театрально, глаза же ее искрились от смеха.

– Ваше дело, – буркнул Потапыч. – Измажетесь – не моя забота.

Девчонки оставили перепачканные спецовки в бытовке. Вместо этого они облачились в джинсы и футболки. Свежевымытые волосы были уложены тоже по-особому. Косынка красовалась лишь на голове Смоляковой Кати.

Когда к кабинету подошли три девочки в спортивных трико, никто не обратил на них внимания.

– Мы новенькие, – сообщили они.

– Со спортфака? – спросил Потапыч, сверяясь с записями в ветхом блокноте.

– Да, оттуда, – подтвердили они.

Тут настал черед смеяться Кате. Подруги выглядели сконфуженно.

– Вы что, и вправду спортсменки? – недоверчиво осведомилась Танечка.

– Да, мы бегуньи.

– Лучше бы уж вы бегали в другом месте, – тихонько пробурчала Ира.

– Сейчас подождем еще двух человек и двинемся на объект, – пообещал Потапыч. Девчонки готовы были ждать, особенно Татьяна. Она сгорала от нетерпения увидеть юриста.

Светлана появилась эффектно, волоча за собой шлейф дорогих ароматов. Высокая, гибкая, как пантера, она заворожила девчат кошачьей грацией. Ко всему прочему у нее были зеленые глаза, чуть приподнятые к вискам, и шелковые рыжие волосы.

– Привет, я с юридического, – сказала она небрежно.

– Вот так фифа! – обалдело произнес Потапыч. Он явно не рассчитывал получить в ряды штукатуров-маляров такую жар-птицу.

Девица обожгла его хищным взглядом, и прораб сразу сник. Он покорно ответил на все вопросы, которыми засыпала его будущий юрист. Она казалась очень уверенной в себе, даже наглой. Филологи возненавидели ее с первого взгляда. Особенно отчаянно это переживала Таня, у которой разом исчезло радостное возбуждение, будто кто-то взял и выключил источник питания.

– Ну где же носит бухгалтера? – прошипела она. – Спорим, ею окажется толстая корова, которую не выдержит ни одна стремянка?

Когда в коридоре появился стройный молодой человек в клетчатой рубахе и джинсах, девчонки привычно ждали, что он пройдет мимо. Парень был удивительно хорош собой. Волнистые волосы косой модной челкой спадали на высокий лоб. Большие темные глаза отражали восхищенные взгляды девчонок. Держался он очень свободно. Было видно, что он уже привык к всеобщему обожанию. Ко всему прочему, он обладал редким даром в любой одежде выглядеть элегантно. Простая рубашка и джинсы сидели на нем как на американском ковбое с рекламного плаката.

– Привет, красавицы! – сказал он, ослепляя своей белозубой улыбкой. – Все вы ждали меня.

Девчонки готовы были с ним согласиться – все, кроме Кати.

– Так это ты… бухгалтер? – произнесла Таня, чувствуя, что это слово в ее устах звучит как оскорбление.

– Не совсем так, – мягко улыбнулся парень. – Я будущий финансист.

Финансист! В то время это звучало непривычно. В начале девяностых годов на предприятиях сидели только бухгалтеры, тетки со счетами и кипой бумаг.

– Мне нет дела, финансист ты или бухгалтер, – пробурчал Потапыч. – На работу попрошу являться вовремя. Сейчас все новенькие отправятся за мной и получат спецодежду и талоны на питание.

Пока утрясали формальности, у филологов было время поговорить. Конечно, девчонки были разочарованы. Из пяти обещанных парней четверо оказались девушками. Будущие педагоги легко променяли бы одного красавца Аркадия на пять вполне себе посредственных парней. Было ясно, что составить пару финансисту ни у одной из девочек нет никаких шансов.

– Хоть мы его вчера и отдали Катюхе, боюсь, он ей не по зубам, – признала Татьяна.

– Может, повезет рыжей? – дернула плечом Ира. – Она похожа на человека, который берет от жизни все.

Но правда, конечно, была не в этом. Только рыжая Светлана уместно смотрелась рядом с Аркадием. Все остальные в подметки не годились сладкой парочке. Не переживала лишь одна Катюша. Она не ждала принца, поэтому появление финансиста восприняла спокойно. Конечно, отметила, что мальчик красив, но у него, должно быть, на каждом курсе была своя группа поддержки. Не то чтобы она боялась попасть в массовку. Просто трезво оценивала свои возможности.

Потекли трудовые будни. Несмотря на то что надежды девушек найти себе парней прямо на работе растаяли, как весенний снег на солнце, присутствие в их рядах Аркадия действовало на них благотворно. Во всяком случае, они не переругались между собой, учитывая, что спортсменки держались особняком от филологов, а рыжая Светлана вообще вела себя как королева. Она часто опаздывала, откровенно халтурила на работе, а уходила раньше всех. За ней, как правило, заезжал кавалер. Средних лет мужчина, респектабельный и на вид благородный, держал на пальце ключи от автомобиля. Он покорно ждал, пока его нимфа наведет марафет, оденется, как на подиум, причешет рыжие космы. Светлану явно не ждала перспектива оказаться в деревне, поэтому она могла спокойно относиться к присутствию рядом Аркадия. Но неизвестно по какой причине, они почти сразу сделались заклятыми врагами. Она на каждом шагу язвила, доводя его порой до белого каления. Он не пропускал ни единой ее колкости и говорил ей то, что она наверняка не услышала бы ни от какого другого мужчины на свете. Оба они были самовлюбленными гордецами.

Положение осложнилось тем, что Аркадия как единственного мужчину избрали бригадиром, и теперь он по праву мог читать девчонкам нотации.

– Колыванова, ты вчера ушла на сорок минут раньше, – выговаривал он Светлане. – Девчонки вынуждены были переделывать за тебя работу. Где ты видела, чтобы так штукатурили стены?

– Я в университет поступила не за тем, чтобы штукатурить стены, – нагло отвечала она. – Я собираюсь стать известным адвокатом. Так что при любом раскладе работать руками мне не придется. Ум, память и воображение – вот мои инструменты. Шпатель и кисти – удел неудачников.

– Пока, как я вижу, ты научилась только трепаться, – огрызался он. Рыжая оторва подрывала его авторитет, и это Аркадию категорически не нравилось.

– Язык – оружие юриста, – смеялась ему в лицо Колыванова.

Девчонки научились не обращать внимания на пикировки их бригадира и лентяйки-юриста, хотя это вносило в их долгие трудовые будни некоторое разнообразие. Филологи относились к Аркадию очень трепетно, воспринимая все его распоряжения как немедленное руководство к действию. Светка, прилюдно распинающая их кумира, вызывала только раздражение, переходящее в ненависть. Но связываться с Колывановой было себе дороже.

Удивительно, но Светлана, презирающая всех представительниц своего пола, сблизилась с Катюшей Смоляковой.

– Похоже, у одной тебя есть голова на плечах, – говорила ей Колыванова. – Все эти курицы готовы поклоняться мужским штанам, даже если их носит кретин.

Последнее замечание относилось, конечно же, к Аркадию и четырем дурам – филологиням. Смолякова в ответ только смеялась. Конечно, она немного завидовала Светкиному успеху у мужчин, но у нее хватало гордости и благоразумия этого не показывать. Ей не хотелось походить на своих подружек, озабоченных поисками мужа.

Стройотряду полагались талоны на питание, и студенты могли посещать столовую в завтрак, обед и ужин. Там прилично кормили, предоставляя на выбор первое, второе и компот. И у девчонок появлялось время поболтать, посплетничать, обсудить последние новости. Обычно Света и Катя сидели вместе, посмеиваясь над филологинями и спортсменками, каждый раз затевающими между собой соревнование за право сидеть за одним столом с Аркадием.

– Вот идиотки! – потешалась над ними Колыванова. – Неужели они не понимают, что им все равно ничего не добиться?

Смолякова тоже смеялась вместе с ней. Вот она понимала, что ей ни за что на свете не удастся обратить на себя внимание Аркадия. Стало быть, не надо тешить себя глупыми иллюзиями. Куда как проще держаться в стороне и только смеяться, наблюдая вокруг него куриный переполох.

Светка рассказала ей о себе, и это сблизило девушек еще больше. Выросла она в простой семье, не без достатка, но ее детство кончилось в четырнадцать лет, когда в их дом ворвалась растрепанная женщина в дорогом пальто. Она кричала проклятия, а Светкина мать, вжавшись в угол вместе с перепуганной дочерью, не смела ей возразить. Выяснилось, что Светкин любимый папа на самом деле принадлежит не только ей и ее матери, но еще трем детям и этой странной тетке. Четырнадцать лет он жил на два дома, переезжая то туда, то сюда и ссылаясь на многочисленные командировки и деловые поездки. Он был успешным снабженцем, за что его ценили на работе. Но снабжение было для него не только работой, но и призванием. Он исправно снабжал свои семьи. Его дети ни в чем не знали нужды – ни в дефицитных колготках, ни в папиных поцелуях. Когда открылась правда, Светка страшно переживала, но больше за маму. Ей казалось, что та не переживет отцовского вероломства. Однако в порыве откровенности мама призналась, что много лет назад осознанно сделала выбор, связав свою судьбу с женатым мужчиной. «Такова жизнь, дочка, – говорила она, гладя Светочку по голове. – Мужчин меньше, и нужно как-то приспосабливаться, чтобы не остаться с носом». Для дочери это было потрясением номер два, после чего девочка, промаявшись в думах недели две, навсегда лишилась девичьих иллюзий. Она поняла, что жизнь жестока и устанавливает свои правила игры. Ведет в ней всегда мужчина, а задача женщины, физически слабой, но более хитрой и изворотливой, найти себе достойную опору.

Для Кати, воспитанной в полной семье матерью и отцом, такие откровения были в диковинку. Ее родители проживали в маленьком заводском городке и по мере сил прививали ей традиционные ценности: брак по любви, детишки, забота друг о друге, счастливая старость среди дюжины внуков. Такие перспективы казались ей обыденными и скучными. Свои представления о любви Катя почерпнула из книг. Не случайно в качестве профессии она выбрала язык и литературу. В девятом классе она перечитала Мопассана. Ее воображение будоражили пикантные подробности любовных отношений, но свою любовь она представляла чистой и светлой. Образ избранника не имел очертаний. Воображение отказывалось ей в этом помочь. Катюша знала лишь, что он будет честным, благородным, красивым… Словом, таких она не встречала и в последнее время гнала от себя мысль о том, что таких парней просто нет.

Дружба Кати и Светы могла показаться странной, ведь девушки разнились между собой, как день и ночь. Красавица и серая мышка, охотница за мужчинами и неисправимая идеалистка – противоположности, свести которые вместе мог только случай, а удержать – только судьба. Но, так или иначе, они тянулись друг к другу. Быть может, каждая из них видела в подруге то, чего не хватало ей самой. Кате – уверенности в себе и яркости, Свете – чистоты и детской веры в принцев и в чудеса.

Светка всегда была модно одета, и Катя слишком скоро поняла, что все ее тонкие каблучки, плащики, лаковые сумочки куплены не на средства матери и отца и уж совершенно точно не заработаны своим трудом. Свету одевали, водили в рестораны и возили на море состоятельные кавалеры. Но, несмотря на это, назвать ее вертихвосткой и шлюшкой ни у кого не поворачивался язык. Светка свою игру вела умело. У нее хватало рассудка и такта для того, чтобы не встречаться с двумя мужчинами одновременно. Новый роман у нее начинался только тогда, когда заканчивался старый. Она умудрялась строить отношения таким образом, что кавалер, получивший отставку, перемещался в круг ее друзей. Он не роптал, не горел жаждой мести, вместо этого он привычно оказывал красавице поддержку и покровительство.

Катюша со смехом отказывалась от предложений новой подруги свести ее с кем-нибудь из своих «бывших». В душе она чувствовала легкую обиду на то, что ей предлагали попользоваться тем, кого по тем или иным причинам оставили, бросили, кем пренебрегли. Хотя в душе она понимала, что Светка это делает не со зла, а желая помочь. Тем более что и «брошенный» кавалер в глазах большинства ее подружек по университету был бы сокровищем…

В одну из июльских суббот вся бригада маляров-штукатуров выбралась на природу. Стоял чудесный день, и ребята решили рвануть за город с палаткой, гитарой и шашлыком. На девять девчонок приходилось трое мужчин, но это было уже привычно. Здесь был Аркадий, еще один парень, которого совсем недавно подцепила Ирочка. Был и Потапыч. В последнее время прораб усиленно клеил Танюшу, и она, кажется, ничего не имела против. Подругам она говорила, что завхоз еще совсем не стар, разведен, к тому же работает в университете и имеет отдельное жилье. На безрыбье, как известно, даже тридцатисемилетний прораб становится золотым судаком, и все отнеслись к этому роману с пониманием.

К удивлению многих, общество почтила своим присутствием даже Светка, которая обычно только морщила нос от любого предложения собраться вместе. Только Катя, посвященная в ее жизнь, знала, что подруга переживает разрыв, который, по обыкновению, произошел по ее инициативе. Кавалер оказался женат, хотя на протяжении двух месяцев усердно пудрил девушке мозги планами на совместную жизнь. Когда обман вскрылся, мужчина повинился и предложил красавице место любовницы и съемную квартиру в центре. Светка, конечно, отказалась, кавалера разжаловала, но предложение помочь ей при устройстве в адвокатуру все же приняла.

Выходные прошли весело. Вечером в субботу, установив палатки, все расселись вокруг костра. Тут и пригодилась гитара. Бренчать на струнах умели многие, но настоящий талант оказался только у Кати. Природа наградила ее красивым тембром, и ребята затаив дыхание выслушали в ее исполнении несколько романсов и даже балладу, которую девушка сама переложила на музыку. Катя не могла себе представить, а скажи ей это кто-нибудь, удивилась бы, что в отблесках костра, с гитарой в руках, она казалась почти красивой. Ее пальцы теребили струны. Чистое лицо и мягкий взгляд, обращенный куда-то внутрь себя, казались печальными. Но вдруг, стряхнув длинной челкой грусть, она исполнила несколько зажигательных мелодий, а потом они все вместе проорали еще десяток песен.

– Слушай, а ты классно играешь, – сказал ей Аркадий, когда она ушла к речке полоскать в воде кружки. Он подошел неслышно и тихонько сел рядом.

Катя не ожидала его увидеть и даже вздрогнула, почувствовав рядом с собой мужское присутствие.

– А, ерунда! – нарочито небрежно отмахнулась она.

– И вовсе не ерунда, – убежденно проговорил Аркадий. – Ты просто не представляешь, как ты талантлива. Если бы ты захотела, то вполне могла бы выступать на сцене, собирая целые залы.

Катя едва не рассмеялась. Она могла бы собирать целые залы! С ее курносым носом, полными ногами и простоватым лицом. Выступать на сцене – удел ярких и нахальных, таких как Светка.

– Я никогда об этом не думала, – честно сказала она Аркадию. – У меня совсем другие мечты.

– Какие же? – с интересом спросил он, чем смутил ее окончательно.

Катюше стало неловко от того, что этот признанный красавец, кумир всех девушек университета, сидит сейчас с ней рядом, на корточках, говорит комплименты и разглядывает ее так, словно они встретились впервые. Но еще больше ее смутило то, что она обмолвилась ему о своей мечте.

– Ну так о чем ты мечтаешь? – спросил он еще раз, показывая, что ему не все равно. Аркадий и не подозревал, сколь амбициозные планы скрываются в русоволосой голове юной барышни.

– Я мечтаю написать книгу, – проговорила Катя, устремляя на него взгляд своих голубых глаз. – Великую книгу. Что-то вроде «Анны Карениной» или «Госпожи Бовари». Глупо, да?

– Нет, – ответил Аркадий, глядя на нее как-то по-особенному. – Это великая мечта. Ты совсем не похожа на других девушек.

Катя озадачилась, воспринимать это как комплимент или… Быть может, он счел ее примитивной мечтательницей? Но он смотрел на нее серьезно, и в его красивых глазах не было даже искорки смеха.

– Девушка должна мечтать найти себе мужа, свить гнездо и родить детей, – сказала она, пожав плечами. – Мне все это тоже нравится, но почему-то этого мало. Должно быть, я сейчас кажусь ненормальной.

– Как раз наоборот! – горячо возразил Аркадий. – Мне тоже не хочется довольствоваться малым. Пусть я не мечтаю, как ты, написать книгу, но я не хочу всю свою жизнь, лысея и сутулясь, сидеть за бухгалтерскими отчетами. Мне нужен масштаб! Ты понимаешь? Я тоже хочу схватить птицу удачи двумя руками!

– Да, – выдохнула Катя. Она и не представляла раньше, как они могут быть похожи. Ей хотелось сидеть с ним возле реки до полуночи, наблюдая, как прячется за лесом раскаленный шар солнца, как темнеют, сливаясь с черным небом, багряные полосы. Впервые в своей жизни она поведала кому-то о своей мечте, и этот человек не рассмеялся ей в лицо. Он сказал, что у него тоже есть сокровенные мысли и, будь у него возможность, он непременно отправился бы в Штаты, где устроился бы на биржу. Его мечта пахла деньгами, но от этого она не казалась Кате приземленной. Аркадия тогда привлекало не столько богатство, сколько авантюрный мир Уолл-стрит.

– Эй вы, двое! – раздался вдруг громкий окрик Светки. – Мы вас потеряли. О чем это вы тут секретничаете?

– Мы отмываем чашки, – отозвался Аркадий и заговорщицки подмигнул Кате, словно заключая с ней молчаливое соглашение.

– Что-то вы долго моете, – подозрительно заметила Светка.

– Не твое дело. Радуйся, что тебе не придется портить свой маникюр…

Между ними завязалась обычная перепалка, а на душе у Кати было радостно и беспокойно. Она понимала, что этим вечером, у реки, между ней и Аркадием завязалось что-то особенное. Она кляла себя за самонадеянность, но ничего поделать с собой не могла. Сердце отказывалось подчиняться рассудку. Она твердила себе, что для Аркадия это был обычный разговор, о котором он завтра и не вспомнит. Но каково было ее изумление, когда они встретились возле речки вновь. Она терла песочком посуду, он ополаскивал чашки и ставил их рядом на траву. Они провели за этим занятием полтора часа, чем вызвали у ребят насмешки и подозрения. Они отнекивались, как два заговорщика. Катя боялась, что ее лицо выглядит блаженным и глупым.

– Посмотри на себя! У тебя лицо томатного цвета, – упрекнула ее Светка. – Чего он тебе там наговорил?

– Ничего особенного. Мы просто разговаривали о жизни. Он рассказал мне о том, чем занимаются его родители, где учится брат. Ты знаешь, он ведь из семьи военных и успел объездить всю страну. В Грузии живет друг его отца, и когда Аркадий был маленький, мужчины сговорились женить его на младшей дочери грузина. В их родословной даже были князья. Но их матери расстроили помолвку, заявив, что не позволят заниматься средневековьем.

– Ну и зачем ты мне это рассказываешь? – подозрительно спросила Света. – Мне нет разницы, чем занимаются его предки. Ты что, вознамерилась занять место грузинской принцессы?

– Ты что? – отмахнулась Катя и покраснела еще сильнее. – Мы просто разговаривали.

– Смотри мне… Разговаривали, – передразнила ее Светка. – У него репутация Казановы. Неужели ты хочешь стать его попыткой номер сто двадцать пять?

Катюша не хотела, и настроение у нее испортилось. Остаток выходного она провела с подругой, наотрез отказавшись от предложения Аркадия сходить в лес. Она ругала себя за то, что так легко купилась на его разговоры. Нужно быть полной кретинкой, чтобы вообразить, что между ними может произойти что-то серьезное. Правда, на обратном пути, когда они ехали в электричке, Катюша еще раз переосмыслила происходящее. Аркадий вел себя по отношению к ней вполне пристойно, и было бы глупо отказываться от общения с ним только из-за того, что ей наговорила подружка. Он мог бы стать для нее замечательным другом, а о большем она и мечтать не смела. Для этого у нее есть голова на плечах, да и рассуждала она здраво. Когда они сошли на перрон, Катюша приняла приглашение Аркадия проводить ее до общежития. Они долго стояли, разговаривая, на крыльце и никак не могли наговориться. Это казалось похожим на чудо. Раньше Кате казалось, что так легко и интересно может быть только с подругой. Они стали встречаться после работы вновь и вновь, и каждая такая встреча казалась ей праздником, а расставание навевало печаль. Катя считала часы до той поры, как снова увидит его. На работе они сдерживали свои эмоции, но девчонки и так обо всем догадывались и завистливо хихикали по углам. Ни у кого не было сомнений, что эти отношения скоро закончатся. Можно было лишь делать ставки относительно того, продлится ли их роман до конца месяца. Быть вместе до сентября – на такой прогноз решались немногие.

Самой недовольной была, конечно, Светка. Она предупреждала подругу, что добром эти приключения не кончатся.

– Он поиграет тобой – и бросит! – вещала она трагическим тоном. – У него таких, как ты, был вагон и маленькая тележка. Ты что, думаешь, что лучше их всех?

– У меня перед ними преимущество, – спокойно отвечала Катя.

– Какое, интересно?

– Я не сплю с ним. Мы с ним просто друзья!

– Боже мой, какая чепуха! – восклицала Светка. – Ты сама в это веришь? Какая может быть дружба между мужчиной и женщиной?

– Я интересна ему как человек.

– Может, я чего не понимаю… – удивлялась Светка. Это она говорила совершенно искренне. Любой мужчина в ее жизни стремился любым путем затащить ее в постель. – Честное слово, если бы мне не рассказывали о его интрижках с женщинами, я решила бы, что у твоего Аркадия не все в порядке с ориентацией, – в сердцах признавалась она.

– Не нужно мерить всех людей по одной мерке!

– А! Все мужчины одинаковы, – махала рукой Светка. – Впрочем, женщины тоже. Вот ты мне твердишь, что считаешь Аркадия другом, но зачем тогда ты каждый день укладываешь челку лаком?

– Ерунда! – покраснела Катя. – Я просто ухаживаю за собой.

– Раньше ты этого не делала. Ты не красила ресницы и каждый день приходила на работу в одних и тех же джинсах. Теперь вдруг стала менять наряды, красить губы. Да ты даже работать стала хуже! Что я, не вижу? Вы стоите, треплетесь по тридцать минут кряду, и он не делает тебе замечания!

Это была чистая правда. Ее следовало принять и не спорить. Но Светкины наблюдения стали для нее откровением. Неужели она влюбилась в Аркадия? Как же это произошло, если она давала себе слово быть благоразумной в любом случае? В душе ее трепыхалась надежда, что желание ухаживать за собой – это всего лишь требование возраста. Но сердце ныло от страха, что в один ужасный день она может стать ему не нужна. Что будет, если их разговоры ему наскучат? В тот день она не пришла к нему на встречу. На следующее утро сказалась больной и не вышла на работу. Аркадий явился к ней вечером с букетом роз.

– Что случилось? – спросил он.

Она начала что-то путано объяснять про свое самочувствие, но потом сбилась и беспомощно уставилась на него.

– Я скучал, – признался он. – Я целый день не находил себе места. В чем дело, Катюша? Я же знаю, что ты не больна. Во всяком случае, вид у тебя вполне здоровый.

Я скучал по тебе, Маша, Лена, Наташа… Я не нахожу места без тебя, Нина, Оля, Вера…

– Знаешь, так продолжаться не может, – выпалила она, чувствуя, что сжигает за собой мосты. – Я не та девушка, с которой можно играть.

– Ты считаешь, что я играю с тобой? – сказал он, делая шаг вперед.

– Мне так кажется, – пробормотала Катя. Она стояла перед ним в простом ситцевом халатике, с ненакрашенными ресницами и губами. Она чувствовала себя смущенной, застигнутой врасплох. В комнате, где обычно находились четыре девушки, она была одна. Все остальные разъехались по домам.

Когда он поцеловал ее нежным, долгим поцелуем, ей показалось, что земля уйдет у нее из-под ног. Все произошло в этой комнате с четырьмя койками и столом, придвинутым к окну. Но Катя больше не замечала выцветших обоев, простенькой обстановки казенного жилища. Все было намного лучше, чем в любом из романов, прочитанных ею в юности. Любимый мужчина был с ней рядом. Их сердца стучали в унисон. И Кате больше не было дела до того, что сказала бы по этому поводу Светка. Она знала, что сохранит эти мгновения в памяти на всю жизнь.

– Не страшно, даже если ты теперь меня бросишь, – прошептала она, перебирая пальцами его буйные кудри.

– Почему я должен бросать тебя, глупая? – отозвался Аркадий, укладываясь с ней рядом. – Так случалось во всех романах, которые ты читала? Мужчина обязательно должен бросить девушку после того, как с ней переспит?

– Обязательно, – кивнула она. – Тогда будет драма, и писателю будет что сказать.

– А не может случиться так, что главный герой просто женится на героине – и делу конец?

– Может, – согласилась она. – Но об этом никто не будет читать. Это неинтересно.

– Давай мы напишем для нашего с тобой романа счастливый конец, – вдруг предложил он. – Мы поженимся. Как ты на это смотришь?

Раньше Катерина полагала, что предложение руки и сердца делают в другой обстановке. Она сидит на кресле напротив него. В руках у нее роза. Он в костюме, взволнован и торжественен одновременно. Ну или это происходит там, где им совсем недавно удалось побывать, у реки на закате. Они сидят, обнявшись. Он целует ее в висок, заглядывает в глаза и говорит заветные слова…

Сейчас она пристально разглядывала занавеску, раздуваемую, как парус, под напором теплого июльского ветра. На самом видном месте было видно штопку. Дешевый капрон прохудился от солнца и времени…

– Ты молчишь, – сказал вдруг Аркадий. – Видимо, мое предложение не пришлось тебе по вкусу. Надо же, а мне казалось, что я нравлюсь тебе.

Катя испуганно взглянула ему в глаза.

– Нравишься? Да я люблю тебя больше всего на свете…

Ее слова обгоняли мысли. Здравомыслящая девушка на ее месте взяла бы паузу и не спешила с признаниями. Но тогда это была бы не Катя.

– Я люблю тебя. Но… как бы тебе сказать. Я не уверена, что мы подходим друг другу.

Он поднялся на локте.

– Что ты, черт возьми, имеешь в виду?

Катя смешалась.

– Я не знаю… Мне кажется, мы такие разные. Никто не поймет, чего вдруг мы решились пожениться.

– А я не намерен никому это объяснять, – заявил он. – Это должно касаться только нас двоих. Я не прав?

Конечно, он был прав. Абсолютно. Но Катю вдруг охватила паника. Она не была готова к такому стремительному повороту событий. Она не успела даже как следует подождать, пострадать, а ведь страдание, по ее разумению, было обязательной ступенькой к счастью. В один момент сбылись все ее мечты. Она получила любовь, о которой мечтала, и человека, который собирался на ней жениться.

– Ты считаешь, мы не торопимся? – спросила она с опаской.

– Я думаю, в самый раз, – отозвался он. – Я люблю тебя. Ты любишь меня. К чему тогда условности? На этой же неделе мы подадим заявление в ЗАГС.

О своем решении они сообщили ребятам на следующий день. Катя ждала поздравлений, веселого смеха, криков «горько!». Но студенты ошарашенно молчали. Только когда они поняли, что это не розыгрыш, раздались жидкие хлопки. В обеденный перерыв к Кате подошла Светка.

– У меня такое чувство, что ты делаешь самую большую ошибку в своей жизни. Что ты о нем знаешь?

– Только то, что я люблю его всей душой. Для начала это неплохо, правда? – улыбнулась Катя. Она казалась бледной, какой-то изможденной и совсем не походила на счастливую невесту.

– Вы совсем не пара, – продолжала Светка. – Вряд ли вы будете счастливы.

Катя хотела слышать от подруги совсем другие вещи. Та могла успокоить ее и сказать, что верит в их с Аркадием счастье. Ей сейчас не нужна была критика, сколь бы справедливой она ни была. Ей не нужны были сомнения. Этого ей хватало с лихвой. Ей нужна была поддержка и слова утешения. Но подруга была жестка и деловита. Это возмутило Катю.

– Почему ты считаешь, что мы не пара? Ты полагаешь, что лучшей партией для меня был бы хромоногий карлик, слепой на один глаз? Ну спасибо, подружка.

– Я не имею в виду внешность, – поправила ее Светка. – Как там говорят? Муж и жена должны быть сделаны из одного теста. Но вы с Аркадием абсолютно разные. Я не представляю вас вместе…

– Знаешь, мне трудно понять, что с тобой, – перебила ее Катя. – Может, ты просто ненавидишь Аркадия, может, просто завидуешь мне? Но знай одно: я выйду за него замуж – и точка!

Катя и Аркадий расписались через месяц. Свидетелями у них на свадьбе стали Таня и Потапыч…

Глава 5

От очередной встречи в кабинете следователя Дубровская не ждала новостей. Она сидела на стуле возле окна, положив на колени блокнот, но точно знала, что записывать ей ничего не придется. Ушаков продолжал стоять на своем. Он безвинная жертва следственного произвола. Он спас женщину, а вместо благодарности его сунули в каталажку. Надо отдать ему должное, он держался стойко и не покупался ни на какие посулы сыщика.

– Не нуждаюсь я ни в каком снисхождении, – говорил он. – Я невиновен.

Слышать такое заявление от рецидивиста было по меньшей мере забавно. Хотя обычно люди подобной масти просто отказывались отвечать на вопросы, пользуясь правом, предоставленным им Конституцией. Они гордо молчали, не подписывали протокол и уходили из кабинета следователя с чувством выполненного долга. Они не лебезили, не горячились, доказывая свою невиновность, а говорили что-то типа: «Делай свою работу, начальник». Но Ушаков и вправду вел себя так, что на первый взгляд могло показаться, что он невиновен. Однако Дубровская уже знала от следователя, что ее клиент – махровый уголовник, много раз уходивший от правосудия и осужденный лишь дважды. Его не раз задерживали, но потом отпускали за отсутствием улик. У него даже кличка была «Пашка – золотой мизинец». Как объяснял следователь, этим самым мизинцем он творил настоящие чудеса, если так, конечно, можно назвать те виртуозные кражи, которые он совершал. Про его удивительные способности ходили легенды.

– Обратите внимание на его руки, Елизавета Германовна, – говорил сыщик насмешливо. – Отродясь он этими самыми руками ничего полезного не делал, поэтому они у него нежные и белые, как у барышни.

И действительно, пальцы на руках Ушакова мало соответствовали его внешности крестьянина. Кисти у него были небольшими и аккуратными, как у аристократа, а пальцы – тонкими и нервными, как у пианиста. Дубровской стало немного не по себе, когда она представила, как ее клиент этими проворными пальцами, как щупальцами, тащит кошельки из карманов и сумок беззаботных горожан. Она невольно пододвинула к себе сумочку, в которую сегодня положила деньги, снятые со счета в банке. Близился день рождения свекрови, и она собиралась заскочить на обратном пути в магазин и купить для нее шелковый халат с кистями.

– Ты прав, начальник, – отвечал Ушаков, ничуть не смущаясь того, что сыщик и адвокат пристально разглядывают его руки, много раз служившие орудиями преступления. – Я вор-карманник. Ты наверняка знаешь, что это среди бродяг особая масть. Я никого не бью и не насилую. Это ниже моего достоинства. Я представитель золотой профессии, чем и горжусь.

Дубровская воспринимала все это как китайскую грамоту. Она прекрасно знала, что ее клиент никогда не работал. Стало быть, о какой профессии идет речь? И как можно гордиться тем, что ты обкрадываешь людей?

Следователь, взглянув в ее озадаченное лицо, только усмехнулся.

– Рискну выступить переводчиком. Твой адвокат никогда и не слышал, что карманник – это одна из криминальных профессий. Это, как говорят, своего рода высший пилотаж. Вытащить кошелек у человека, который не спит и не под наркозом, – это требует изрядного мастерства. Вот почему «бродяги», как он выражается, – для нас они просто преступники – относятся к карманникам как к «белой кости». Это все равно что поставить против лаборанта из городской поликлиники сосудистого хирурга.

Лиза кивнула, показывая, что она уловила логику. Хотя для нее этот мир по-прежнему оставался чудовищным зазеркальем, где все привычные вещи и понятия отбрасывали кривые отражения. В том мире труд считался чем-то зазорным, а воровство, в свою очередь, уважаемым занятием.

Но Ушаков, похоже, не обращал внимания на двойные стандарты. Он только подтвердил слова следователя.

– Вот и ответьте тогда на вопрос, зачем мне нападать на женщину, если мне всего-навсего нужен ее кошелек? Зачем заламывать ей руки, приставлять к горлу нож, если все, что мне надо, я могу взять так, что она не заметит? Ведь она может закричать. Может, в конце концов, прыснуть мне в лицо своим чертовым аэрозолем, о котором нам говорил ее муж. Она может оказаться физически сильнее, а в наши времена это уже не редкость. В парке могут оказаться очевидцы. Мне это нужно? И все это из-за сумки, в которой, быть может, ничего и нет?

Ушаков разгорячился не на шутку. Пару раз даже ударил по столу ладонью. Стаканы жалобно дзынькнули, на пол упала ручка следователя и закатилась прямо под ноги Дубровской.

Сыщик вернул на место орудие своего труда и строго отчитал жулика.

– Потише, Ушаков! Мы тебе не суд присяжных. Нас пустословием не возьмешь. Не думаешь же ты, что я освобожу тебя только потому, что ты всю жизнь воровал кошельки и вроде как не нападал на женщин? Я много видел тебе подобных и скажу определенно: кривая дорожка до добра не доводит. Начинают с краж – заканчивают разбоем.

– Действительно, для суда нужны доказательства, – внесла свой вклад в дискуссию Дубровская. – Эти ваши рассуждения о профессии карманника – не аргумент.

– Вы так думаете? – повернулся к ней подозреваемый. – А считать человека виновным только потому, что он ранее был осужден, – это, по-вашему, аргумент?

– Это тоже не доказательство, – проговорила Елизавета, отдавая себе отчет в том, что сейчас лукавит. Наличие двух судимостей у Ушакова охладило ее пыл как защитника. В ее представлении человек, однажды преступивший закон, был способен сделать это повторно. К тому же Ушаков уже считался рецидивистом. – На вас указали два очевидца, и у нас нет никаких оснований им не верить. Аркадий Серебровский не знал, что вы судимы. Но он увидел вас едва ли не лежащим на его жене. Рядом валялась раскрытая сумка. Что он должен был подумать? Какие у него могли быть причины оговаривать вас?

– Это мне неизвестно. Замечу только, что он сразу кинулся на меня вместо того, чтобы помогать жене. Он что-то там говорил про астму… Но до приезда «Скорой» он даже пальцем не пошевелил, чтобы привести ее в чувство, – хмуро отозвался Ушаков.

– Люди во время стресса ведут себя по-разному. Серебровский – финансист, а не работник МЧС. Надо отдать ему должное, он сумел сориентироваться. В противном случае вряд ли бы мы сейчас разговаривали с вами.

Ушаков замотал головой.

– Дайте хоть воды, начальник, – попросил он хрипло. – Чувствую, пропаду я тут с вами. Пришьете вы мне поганую статью, и полечу я на зону белым лебедем.

Следователь плеснул в стакан воды из чайника и протянул Ушакову. Он не испытывал к жулику ни малейшего сочувствия, справедливо считая, что вор должен сидеть в тюрьме. Дубровская, в свою очередь, была несколько озадачена упорством своего нового клиента. Ей казалось, что было бы разумнее частично признать вину и говорить об отсутствии умысла на причинение жертве телесных повреждений, тем более на сексуальное насилие.

– Спасибо за душевную чуткость. Сейчас я чувствую себя намного лучше, – сказал Ушаков и, видимо, от полноты чувств приобнял сыщика рукой за пояс.

– Отставить фамильярности! – возмутился следователь. – Если вы не хотите остаток следственного действия провести в наручниках. Нужно ценить доброе отношение и не злоупотреблять им!

– Слушаюсь! – ответил Ушаков. К нему вернулось бодрое расположение духа, а может, он просто оставил бесплодные попытки защитить себя. – Что вы хотите от меня еще услышать?

– Думаю, мы уже все услышали. Так и запишем в протоколе: «На ранее данных показаниях настаиваю, виновным себя не признаю». Но ничего, Ушаков, вот будут готовы результаты экспертизы, вы у меня по-другому запоете! Ваши пальчики как пить дать обнаружат на ноже.

– Давайте подождем результатов экспертизы, начальник. Зачем торопить события? Жизнь полна неожиданностей.

– Конечно, подождем, Ушаков. У нас с тобой в запасе лет десять точно есть.

– Типун вам на язык! Злой вы человек, начальник. Кстати, не потеряйте, что-то у вас там торчит из кармана. – Ушаков похлопал себя по бедру, призывая сыщика сделать то же самое.

Действительно, серые шерстяные брюки дыбились бугром в районе кармана. Даже Дубровской был виден белый уголок какого-то объемного предмета.

– Уймись, Ушаков! – огрызнулся следователь, но руку к карману все-таки приложил. Через секунду он вытащил оттуда квадратный кошелек из белой кожи с крохотными розовыми горошками по фону.

На лице следователя отразилось искреннее недоумение, если не сказать больше – ужас.

– Черт возьми! Как эта штука попала ко мне в карман?

– Действительно, начальник, – поддакнул не менее удивленный Ушаков. – Сдается мне, что это не ваша вещица.

– Сам вижу, не дурак. Это женский кошелек.

– Вот незадача! Как женский кошелек мог попасть к вам в карман?

– Ума не приложу! – бормотал перепуганный следователь.

Дубровская взирала на эту картину в немом оцепенении. Она что-то сказала, прежде чем поняла, что ее губы шевелятся, не произнося ни звука.

– Это мой кошелек, – произнесла она через силу. – Посмотрите, у меня даже сумка такая же.

Действительно, сегодня, вопреки обыкновению, Елизавета не взяла с собой портфель. Был чудесный весенний день, и ей хотелось после работы пройтись по магазинам. Именно поэтому она захватила с собой белую сумку в мелкий розовый горошек. В комплекте с ней шел злополучный кошелек, который сыщик только что выудил из своего кармана.

– Зачем вы положили свой кошелек в мой карман, Елизавета Германовна? – вопрошал следователь, не понимая, что задает идиотский вопрос.

– Зачем ей класть кошелек в ваш карман, любезный? – ответил ему за адвоката Ушаков. – Сдается мне, что этот предмет попал к вам в карман каким-то другим путем.

– Ничего не понимаю, – потер лоб ладонью следователь. Он не сомневался, что на его глазах произошла какая-то чудовищная мистификация.

Зато Дубровская покраснела как рак и во все глаза смотрела на сыщика. Она не решалась произнести свои соображения вслух, слишком уж все было невероятно.

Адвокат и следователь таращили друг на друга глаза. Соловьем заливался лишь Ушаков, проявляя при этом несвойственную ему словоохотливость.

– Надо же! Что бы произошло, не прояви я сейчас наблюдательность? Адвокат лишился бы своего заработка. Лизавета Германовна, проверьте, все ли купюры на месте?

Дубровская машинально открыла кошелек и пересчитала деньги. Все было на месте, но проклятый Ушаков не унимался.

– Может, мне за раскрытие преступления медаль какую дадут или грамоту? Вы уж походатайствуйте, гражданин начальник.

– Да-да, – ошалело бормотал сыщик, пока вдруг не пошел красными пятнами. – Ты хочешь сказать, что это я украл кошелек?

– Судите сами, начальник. Гомонок обнаружили в вашем кармане, – скромно делился своими умозаключениями Ушаков.

Следователь вперил в него немигающий взгляд. На лице у него отразилось сомнение, затем удивление, смешанное с каким-то первобытным страхом, и, наконец, уверенность.

– Ах ты, сукин сын! – воскликнул он, выдыхая. – Так это ты все подстроил? Ты сунул мне в карман чужой кошелек?

Он схватил Ушакова за шиворот, но оторвать ладно скроенного мужичка от стула ему оказалось не под силу. Он едва не вырвал ему ворот.

– Зачем мне это нужно, начальник? – вполне натурально удивлялся арестант, но в его глазах горели жуликоватые огоньки.

– Вот что! Не нужны мне твои признания! – повысил голос следователь. – Сейчас позову дежурного, и все случившееся мы зафиксируем как кражу!

– Очень хорошо, – одобрил Ушаков. – Впервые в жизни я буду свидетелем!

– Не паясничай! – огрызнулся сыщик. – Ты шутки шутить вздумал? Твой адвокат напишет сейчас заявление, мы возьмем объяснения. Посмотрим, как ты заговоришь, когда делу дадут ход!

– Я не хочу писать никаких заявлений, – взмолилась Дубровская. – Деньги на месте, и у меня нет ни к кому претензий. Давайте рассматривать этот случай как фокус!

Она была потрясена и недоумевала, когда можно было проделать все эти манипуляции. Сумка все время находилась при ней. Быть может, только раз она потеряла бдительность. Когда вместе со следователем поднимала с пола его ручку. Но это было лишь мгновение. Видимо, и его оказалось достаточно для того, чтобы вытащить кошелек. В карман сыщика он перекочевал тогда, когда подозреваемый обнимал его за талию.

– Хорош фокус! – возмутился следователь. Он не мог простить арестанту своего минутного замешательства и того, что на пару мгновений Дубровская посчитала воришкой его.

– Мы никому не расскажем, – пообещала Дубровская. – К чему вызывать дежурного и сообщать ему некоторые… м-м… щекотливые подробности?

Видимо, обнаружение кошелька в кармане следователя ей тоже казалось некоторой пикантностью. Следователь покраснел. Весь его вид выражал замешательство. Но, представив, как будут передавать друг другу байку о нем его коллеги, он понял, что привлекать лишних свидетелей не следует.

– Смотри у меня, Ушаков! – Он погрозил пальцем, но уже больше для острастки. – Если еще что-нибудь в этом роде повторится, ответственности тебе не миновать. Благодари потерпевшего в лице своего адвоката. Она не желает привлекать к твоему розыгрышу внимание посторонних. Я тоже не монстр. Считай, что все мы немного повеселились.

Однако лицо у него было злое. После того, как он дополнил бланк допроса указанием, что подозреваемый настаивает на прежних показаниях, Лиза и Ушаков поставили свои подписи. Следственное действие было закончено.

Прежде чем удалиться, арестант адресовал Лизе взгляд, в котором больше не было веселья:

– Ну что, адвокат, не кажется ли вам, что я говорил правду? Серебровскую грабил не я…

После всего того, что произошло на допросе, Дубровская и сама ощущала некоторое замешательство. Она понимала, что спектакль был устроен вовсе не случайно. Удивительные приключения ее кошелька – это, разумеется, не доказательство невиновности ее клиента, равно как и сказки о том, что воры-карманники никогда не нападают на женщин. Но отчаянное упорство, с которым этот человек пытался доказать свою непричастность к нападению на Катю Серебровскую, заставляло задуматься. Ушакову не было нужды валять жертву в снегу для того, чтобы отобрать у нее сумку. Он мог проделать свой фокус так, что Катя обнаружила бы пропажу кошелька, только придя домой. И кто знает, вспомнила бы она мужчину, с которым нечаянно столкнулась, выходя с паркинга, или нет?

– Я буду думать, Ушаков, – сказала она, глядя мужчине в глаза. – Пока могу сказать только, что поторопилась с выводами.

По пути домой Елизавета пребывала в странном приподнятом настроении. Словно тот человек, за свободу которого она так отчаянно боролась, был уже оправдан судом. Умом она понимала, что это не так, и если она хочет помочь своему клиенту, понадобится приложить немало усилий. Пройдет время, будут готовы результаты экспертиз, тогда можно будет сказать, на чьей стороне правда. А пока можно было лишь поругать себя за слепую веру в стереотипы.

Она купила свекрови шелковый халат на те деньги, которые едва не уплыли у нее из-под носа. Ольга Сергеевна не должна знать, какого подарка она едва не лишилась.

– Ты чему улыбаешься? – спросил ее вечером Андрей, когда они вдвоем сидели в столовой у телевизора. Жена вела себя по меньшей мере странно, вот уже пять минут болтая ложкой в кружке с чаем. На лице ее блуждала рассеянная улыбка. – Ты выиграла дело?

– Нет еще, – покачала головой Дубровская. – Просто я сегодня поняла, что играю не зря…

Глава 6

Известие о том, что Катя Серебровская была в больнице отравлена, застало Дубровскую дома. Она только что вышла из душа, накинув на тело махровый халат и соорудив на голове чалму из полотенца. День, судя по ежедневнику, не обещал быть загруженным. Елизавета собиралась на полчаса заскочить к следователю, чтобы подписать кое-какие бумаги, а потом планировала отправиться с детьми в парк.

Голос следователя в трубке звучал напряженно.

– С результатами экспертиз ознакомитесь позже. Мне нужно немедленно отправляться в больницу. Врачи говорят, женщина едва осталась жива.

– Но сейчас она в порядке? – спросила взволнованная Дубровская.

– Понятия не имею. Судя по словам врачей, опасаться за ее жизнь нет никаких оснований. Но черт возьми! Этой Серебровской отчаянно не везет.

Дубровская вдруг вспомнила свой последний разговор с Катей, ее слабый безжизненный голос и слова о скорой смерти. Все эти предчувствия казались тогда бредом, и Елизавета странности поведения потерпевшей списала на посттравматический шок.

Действительно, депрессивное состояние Серебровской легко объяснялось событиями, которые ей довелось пережить. Нападение с целью грабежа, да еще сопряженное с насилием, кого угодно выбьет из колеи. Катя испытала мощный шок, едва осталась жива, провела неделю в больнице и опять, судя по всему, едва не простилась с жизнью.

– Но что произошло? – недоумевала Дубровская. – Это несчастный случай, попытка суицида?

Про то, что отравление может оказаться покушением на убийство, она уже не говорила. Слишком уж эта версия казалась фантастичной. Кому могла помешать тихая безответная Катя Серебровская?

– Ничего не могу сказать определенного. Не думаю, что во всем этом есть криминал. Но поскольку Серебровская проходит потерпевшей по делу, я обязан проверить обстоятельства.

Определенно, во всей этой истории утешением для Дубровской было лишь то, что ее клиент Ушаков имел железное алиби. Он находился в изоляторе, под бдительной охраной, и покинуть его стены мог только в своих снах.

Лиза положила трубку, размышляя, что предпринять. Прогулка с детьми в парке уже не казалась ей таким заманчивым предприятием. Провести день в загородной тиши, когда где-то сейчас кипят страсти, было выше ее сил. Она выпила кофе, навестила малышей в детской и убедилась, что нянюшка Лида уже умыла и переодела их. Вместе они накормили близнецов завтраком. Война с манной кашей несколько отвлекла Елизавету от беспокойных мыслей. Маша вовсю выдувала щеками молочные пузыри и колотила ложкой по столу всякий раз, когда мать и нянюшка отвлекались на посторонние разговоры. Саша, глядя на сестру, только заливисто смеялся. Сам он не проказничал, побаиваясь суровой отповеди матери.

После завтрака Лиза отпустила нянюшку домой, попросив ее вернуться к трем часам. Дубровская намеревалась съездить в город и навестить в больнице Катю. К тому времени следователь, проведя опросы персонала и потерпевшей, уже вернется на работу. Так же поступит и Аркадий Серебровский. В промежутке между четырьмя и шестью часами Дубровской удастся пообщаться с потерпевшей, если, конечно, та захочет ее видеть.

Лиза вышла с детьми на улицу. День был солнечный. Дул свежий ветерок, и в легкой курточке было немного зябко. Снег с дорожек парка уже сошел, но земля еще не прогрелась под лучами апрельского солнца. Близнецы, впрочем, чувствовали себя вполне комфортно. В новеньких комбинезонах розового и голубого цвета они походили на двух говорящих кукол. Маша деловито скребла лопаткой дорожку. Саша изучал бегущего по ней жука. Насекомое, покинувшее свой приют до положенного срока, могло быть безжалостно раздавлено детским сапожком. Дубровская, конечно, спасла жука, на ходу придумав сказку о его детках, терпеливо дожидающихся маму под старым пнем, в кроватках из теплого мха. Правда, Саша тут же ее поправил, сказав, что по дорожке бежит вовсе не мама, а папа, и торопится он на работу. Наивное детское замечание поставило Елизавету в тупик. Действительно, ее знаний биологии было недостаточно для того, чтобы отличить самца от самки.

Дубровская спросила себя, радовалась бы она апрельскому солнышку, если бы у нее не было детей. Наверняка да. Но тогда в одиннадцать часов дня она вряд ли сидела бы в парке, скорее уж в офисе или в зале судебных заседаний, куда солнечный свет поступает сквозь плотно задернутые жалюзи. Вряд ли бы она, торопясь после работы домой, заметила бегущего по дорожке жука, и, конечно, у нее не было бы ни времени, ни желания считать его лапки и спешить за ним следом, гадая, где его дом. Материнство, безжалостно вырвав из привычной круговерти дел, странным образом вернуло ее в детство, в дни, наполненные светом и ощущением счастья. Тогда, когда сутки казались безразмерными, а время тягучим. Лиза вспомнила вдруг о бедной Екатерине Серебровской, лежащей сейчас в больничной палате наедине со странными мыслями, пожирающими ее, как черви. Почему у нее нет детей? Внешне их брак с Аркадием казался вполне благополучным. Он любил ее, относился к ней заботливо, как к дочери. Но не лучше ли было бы, если бы у них родился ребенок, существо, которому можно отдать тепло и заботу? Может, они не стали родителями по какой-то очень веской медицинской причине? Все остальные доводы, включая осознанный отказ от рождения детей, Лизе казались неоправданными…

Вернувшись с прогулки домой, она переделала еще немало дел, пока не настало время послеобеденного сна. Дети долго возились в своих кроватках, не давая матери собраться. Дубровская бегала взад-вперед из детской в свою спальню, надевая на ходу юбку, застегивая пуговицы на блузке. Близнецы, безошибочно определив, что мама собирается их бросить, и вовсе потеряли сон. Маша вскакивала каждый раз, как только Лиза выходила из комнаты, и стояла столбиком, опираясь на решетку кровати. Саша лежал на подушке и сосал палец, бдительно следя за дверью детской. Они готовы были зареветь в два голоса, поэтому Елизавета, создавая эффект присутствия, пела задорную детскую песенку. Со стороны это, должно быть, выглядело забавно, но детям и матери явно было не до смеха. Кончилось тем, что Дубровская, стремясь успокоить малышей, накинула на плечи халат и уселась в кресло с журналом. В таком виде их и застала Лида.

Получив вожделенную свободу, молодая женщина выскользнула из спальни, быстро взяла все необходимое и села в автомобиль. Путь от дома до города она преодолела довольно быстро. Лиза спрашивала себя, правильно ли она поступает, направляясь в больницу к Кате. Понятно, что ее никто не просил навестить потерпевшую. Более того, это посещение могло вызвать только вопросы. Что делает адвокат подозреваемого рядом с жертвой? Кто ее звал? И вообще, насколько этичны такие визиты? Лиза пыталась придумать, что она скажет Аркадию, если случайно встретится с ним в палате. Так ничего и не придумав, Дубровская решила действовать по ситуации.

В больнице она оказалась в четыре, в тот самый отрезок времени, когда дневные процедуры уже закончены, а вечерние еще не начались. Пациенты находились в палатах, мирно дремали или читали в своих кроватях.

Лиза стремительно направилась в конец коридора, стараясь укрыться от бдительного ока дежурной медсестры. Адвокатское удостоверение, дающее право на допуск в тюрьму, в стенах городской больницы было бесполезной книжицей. Хорошо, что бабушка в приемном покое не видела разницы между адвокатом и прокурором и не разбиралась в их полномочиях. Красная корочка документа действовала на нее успокаивающе.

Дубровская поспешно заскочила в палату и с облегчением поняла, что она единственная гостья Кати Серебровской. У входа стоял очередной гигантский букет цветов. Вероятно, его принесли в палату только сегодня. Аркадий был чутким мужем.

Екатерина не ожидала увидеть адвоката и, может, поэтому на минуту отбросила обычное безразличие и даже поднялась на локте, словно не веря своим глазам. Она была бледна, как лилии в букете Аркадия. На сгибе ее руки был наклеен пластырь. Скорее всего, ей только что ставили капельницу.

– Это вы? – спросила она изумленно. – Что вы здесь делаете?

Хороший вопрос! Дубровская, обдумывая, как обосновать причину своего появления Аркадию, ни на секунду не задумалась о том, что скажет его жене. Итак, зачем она здесь?

– Добрый день! – улыбнулась она. – Я пришла навестить вас. Просто ехала мимо.

Полная ересь! Чтобы увидеть Катю, она потратила около часа времени.

Катя посмотрела на нее и бессильно опустилась на подушки.

– Вы лжете, – сказала она спокойно. – Вы здесь потому, что услышали о том, что я едва не умерла. Вам просто стало любопытно.

Елизавета ощутила неловкость. Сейчас она была похожа на дворовую кумушку, пришедшую посмотреть на покойника, просто так, ради забавы. Ей не стоило морочить женщине голову.

– Да, – запоздало призналась она. – Следователь сегодня утром сказал мне, что вас отравили. Я вспомнила наш с вами последний разговор и удивилась тому, что вы оказались правы. Мне захотелось разобраться, может, даже помочь. Честное слово, я не преследую никакой личной выгоды.

– Все хотят мне помочь, – заметила Катя со слабой усмешкой. – Вокруг меня море лиц: врачи, медсестры, мой муж, подруга Светка, следователь, а теперь еще и вы. И каждый говорит о своем желании помочь, разобраться, наказать. Но мне от этого еще хуже. Как вы думаете, почему?

– Может, оттого, что на самом деле никто не стремится вам помогать? – ляпнула Дубровская.

– Вот как? – удивилась женщина. Она опять поднялась с подушек, чтобы разглядеть адвоката. Похоже, Дубровская говорила то, что никому до нее не приходило в голову. – Вы говорите, что меня окружают неискренние люди? Кто-то из них хочет мне вреда? И вы знаете, кто это?

Елизавету вопрос пациентки поставил в тупик. Она мысленно отчитала себя за легкомысленное заявление. Кто может желать зла Екатерине? Ну уж точно не она и не следователь. Врачи тут, похоже, тоже ни при чем. Сказать дурное про Аркадия не повернется язык. Он едва не бросил работу, встав на вахту у постели больной жены. И это при том, что он отчаянный карьерист. Оставалась еще какая-то Светка, но Дубровская эту женщину в глаза не видела, чтобы кидать в ее сторону камень. Короче, как ни поверни, выходило одно: прежде чем болтать языком, необходимо взвешивать слова.

Видя затруднения адвоката, Катя усмехнулась еще раз.

– Знаете, что-то подобное мне уже говорили. Тогда я восприняла эти слова как шутку. Но теперь мне кажется, что моя кончина – лишь дело времени.

Дубровская про себя только помянула черта. Женщина и без нее находилась в депрессии. Приход адвоката только усугубил состояние больной. Теперь Екатерина будет считать, что она тоже видит в двух случайностях веление судьбы или злой рок.

– Скажите, что с вами произошло? – спросила Елизавета, стараясь перевести беседу от предсказаний и предчувствий в русло реальности. – Следователь говорил мне что-то об отравлении.

Екатерина опять посмотрела на нее. Взгляд ее был долгим, испытующим. Дубровской показалось, что женщина опять ее отчитает за любопытство.

– В этой истории нет ничего примечательного, поверьте, – сказала наконец она. – Во всяком случае, это говорят все вокруг, и они хотят, чтобы я верила им и не беспокоилась понапрасну. Ведь все они взрослые, нормальные люди, и все как один желают мне добра.

– Но вы почему-то им не верите?

Екатерина пожала плечами.

– Вчера вечером медсестра принесла мне лекарство, я спала. Она не стала меня будить, просто забежала позднее и, приоткрыв дверь, попросила меня не забыть принять таблетки.

– Вы принимаете что-то особое?

– Нет, ничего особенного. Мягкое седативное средство, как говорит врач. В разумной дозе.

– Вы принимали это средство ранее?

– Да, каждый вечер. Все было в порядке. Но вчера после приема лекарств я впала в какое-то забытье и вышла из него только сегодня, когда вокруг уже царил переполох. Мне сказали, что я едва не умерла.

– Но врачи как-то объясняют случившееся?

– О! Тут и концов не найти. Лечащий врач клянется и божится, что средства, которые я принимаю, не могли вызвать такого эффекта. Они совершенно безвредны, кроме того, я пью их неделю и ничего подобного раньше со мной не случалось. Начали грешить на медсестру, которая принесла лекарства ко мне в палату. Но она только плакала и повторяла, что выполняла назначение врача и упаковки между собой не путала. Потом они утомились подозревать друг друга и вспомнили обо мне. Стали пытать, не запивала ли я снотворное алкоголем, не принимала ли что-нибудь по своему усмотрению.

– А вы?

– Я сказала, что нет.

– А они?

– Они сказали, что так не бывает и причина все равно должна быть.

– Но это разумно. Причина должна быть найдена.

– Причина в том, что меня хотят убить.

– ???

– Не смотрите на меня так. Я не сумасшедшая. Вы не находите, что меня слишком часто вытаскивают с того света?

– Но, Екатерина Андреевна…

– Хотите сказать, что это опять случайность? Происшествие в парке – недоразумение, отравление в больнице – нелепость. Знаете, как говорят? Случайность – непознанная закономерность.

– Вы хотите сказать, что между нападением на вас и отравлением есть какая-то связь? – недоверчиво спросила Дубровская. Два этих происшествия были совершенно не похожи. Связать их воедино не помогало даже самое развитое воображение.

Видимо, эта мысль показалась фантастичной даже самой Екатерине. Она замолчала, недовольная тем, что фрагменты ее умозаключений никак не желают складываться в одну картинку.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге показалась эффектная женщина с буйной шевелюрой рыжих волос. Она была настолько наполнена жизнью, энергией, что с ее появлением в палате стало тесно.

– Привет, моя дорогая, ну как ты? – спросила она, пачкая подруге щеки алой помадой. – Боже мой, ты бледна, как привидение! Хотелось бы знать, делают ли в этой больнице хоть что-нибудь за те деньги, которые с вас получают?

Впрочем, ее не интересовал ответ ни на один вопрос. Расцеловав подругу в обе щеки, гостья в один момент открыла жалюзи, и в палату хлынули потоки солнечного света. Катя только зажмурила глаза. Видимо, она не привыкла делать приятельнице замечания.

– О, да ты, я вижу, не одна! – удивилась та, заметив на стуле в углу еще одну гостью. – Добрый день, с кем я говорю? Вы врач, психолог, двоюродная сестра?

– Нет, я адвокат, – представилась Елизавета. Ее надежда поговорить с Катей наедине, похоже, потерпела неудачу. Надо же этому было случиться именно тогда, когда они вплотную подошли к интересующей Лизу теме!

– О, вы адвокат! – удивилась рыжая посетительница, словно прямо перед собой увидела укротительницу тигров. – А кого же вы защищаете?

– К сожалению, не Екатерину Андреевну. Я защищаю Ушакова…

– Того парня, который напал на меня в парке, – пояснила Катя.

Зеленые глаза рыжей красавицы стали еще больше.

– Забавно, – проговорила она, поочередно глядя то на Лизу, то на Катерину. Она, видимо, ждала, что кто-нибудь из них объяснит ей причину присутствия защитника в палате потерпевшей.

– Это я ее пригласила, – сказала Серебровская, чем безмерно удивила Лизу.

– А-а… – произнесла подруга. Но было видно, что она ровным счетом ничего не поняла.

– Я забыла представить вас, – опомнилась Катя. – Знакомьтесь, Светлана. Елизавета. Думаю, мы обойдемся без церемоний.

Дубровская не возражала. Теперь, во всяком случае, она представляла, о ком говорила ей Екатерина.

Светлана казалась полной противоположностью подруги. Все, начиная с внешности и кончая манерой вести себя, говорило о незаурядности ее натуры. Воистину, природа не пожалела для нее самых лучших материалов, подарив всего в избытке: массу густых рыжих волос, белую фарфоровую кожу, яркие зеленые глаза, точеную фигуру. Ко всему прочему, Светлана была энергична, решительна и на фоне бледной апатичной подруги производила впечатление торнадо.

– Здесь очень душно и сильно пахнет. – Она осмотрела все вокруг, стремясь обнаружить источник запаха. Тут ее взгляд остановился на букете Аркадия. Не говоря ни слова и ни с кем не советуясь, Светлана решительно шагнула к букету и моментально оторвала головки лилий. Потом она выкинула их в окно и облегченно вздохнула. – Удивляюсь, как у вас не болят головы!

– Аркадий будет недоволен, – предупредила ее Екатерина. Ей тоже было не жаль цветов, ее больше волновала реакция мужа.

– Пусть только скажет что-нибудь! – воскликнула ее подруга. – Отравить он тебя желает, не иначе.

Последняя фраза на фоне недавних событий прозвучала двусмысленно. Это поняла и Светлана. Ее взгляд стал мягче.

– Извини, – сказала она. – Просто мне всегда казалось, что ты заслуживаешь кого-то лучше, чем он.

– Эта тема закрыта, – отрезала Серебровская и прикрыла глаза. Дубровская же почувствовала себя третьей лишней в разговоре подруг. Особенно теперь, когда женщины коснулись личных моментов. Ей было непонятно, чем уж так плох Аркадий и на кого еще могла рассчитывать бесцветная домохозяйка Катя. Но вряд ли было уместно задавать такие вопросы сейчас. Серебровская замкнулась в себе. Видимо, ее терпение тоже имело границы. Слишком деятельное участие подруги воспринималось ею как вторжение в ее личное пространство.

Впрочем, Светлана ничуть не смутилась. Вместо того чтобы просить прощения за свою бестактность, она обратила внимание на гостью.

– Как идет расследование? – спросила она. – Скоро негодяя отправят на зону?

– Это будет зависеть от того, признает ли суд его виновным.

– А что, здесь могут быть какие-то варианты? – округлила глаза Светлана.

– Уголовный процесс – вещь непредсказуемая, – уклончиво ответила Лиза. Ей не хотелось при Светлане обсуждать детали защиты Ушакова. Но она явно недооценила настырность своей собеседницы.

– Но как это так?! – взвилась женщина. – Насколько мне известно, Катя опознала разбойника! Какие теперь тут могут быть сомнения?!

– Сомнения есть всегда. Задержанный утверждает, что видел грабителя, но тот скрылся, оставив жертву и сумку на месте происшествия. Сам же Ушаков рядом с потерпевшей оказался случайно. Просто услышал ее крики и решил помочь.

Светлана только махнула рукой.

– Ну говорить-то он может все что угодно! Например, что в сквере в тот вечер приземлилась летающая тарелка с папой римским на борту. Говорят, он известный охотник за дамскими сумочками.

– Это фантастика, – сдержанно улыбнулась Лиза. – А то, что говорит Ушаков, в принципе, может быть правдой.

– При условии, что Катя соврала на опознании, ведь так? – спросила Светлана, пронзая Дубровскую своими глазами-лезвиями. Она охотно бы подключила к дискуссии подругу, но та казалась такой утомленной, больной, что не проявляла к разговору ни малейшего интереса. Словно речь шла не о ней вовсе, а о какой-то иной женщине, которую избили и ограбили в парке.

– Я не думаю, что Екатерина Андреевна говорит неправду, – мягко заметила Елизавета. – Но она может заблуждаться, как любой человек, переживший шок. В парке было темно. Грабитель был в спортивной шапочке. А, между прочим, Ушаков в тот вечер не надел головной убор. У него был капюшон. На месте происшествия шапочку не обнаружили.

Дубровская с удивлением осознала, что уже защищает Ушакова. А ведь еще неделю назад она охотно принимала версию следствия. Неужели на нее так сильно подействовал фокус с кошельком? Но вместе с этим странным чувством к ней пришло и сожаление о том, что она выболтала подруге Кати свой небольшой секрет. Ей следовало бы лучше заботиться о сохранении адвокатской тайны.

Но на собеседницу откровения адвоката не произвели особого впечатления. Она только фыркнула.

– Подумаешь, какая-то шапочка! Да запропастилась она куда-нибудь в пылу борьбы. Эка невидаль! Я так понимаю, Аркадий там устроил нешуточную драку. Странно, что он вообще соизволил выйти встречать жену. Мне казалось, ему всегда было на нее наплевать! – При этом Светлана покосилась в сторону кровати. Но Катя лежала с закрытыми глазами и не подавала признаков возмущения. Честно говоря, она не демонстрировала и признаков жизни. Женщинам показалось это подозрительным. Светлана даже нахмурилась.

– Кать! Ты меня слышишь?

Серебровская и бровью не повела. Тогда Светлана, распахнув дверь, выскочила в коридор. Секунда – и она уже была в ординаторской.

– Быстро! Кто-нибудь, осмотрите Серебровскую!

В палате появилась женщина в белом халате. Она поспешно подошла к кровати, вгляделась в лицо пациентки, затем взяла ее за руку и пощупала пульс.

– Все нормально, – констатировала она. – Просто глубокий сон.

– А почему у нее лицо как у покойницы? – не отставала Светлана. Она была права. Лицо Серебровской казалось восковым.

– А вы бы перенесли то, что с ней случилось ночью, тоже выглядели бы не краше, – заметила врач. – Это у нее остаточные явления. Через несколько дней все придет в норму. Кстати говоря, а вы кто такие? Что вы делаете в ее палате?

– Мы подруги, – ответила Светлана без малейшего замешательства. Видимо, ей не хотелось вдаваться в долгие объяснения, кто здесь и зачем.

– Шли бы вы домой, подруги, – поджала губы врач. – Сегодня мы уже достаточно выслушали от ее мужа, да и от следователя тоже. Как мы можем отвечать за то, что принимает пациентка, если у нее палата как проходной двор? Следовало бы завести дневник посещений и отмечать всех ее гостей.

– А что, у нее бывает так много гостей? – удивилась Дубровская. Ей казалось, что Катя живет в узком мирке, ограниченном рамками дома.

– Немного. Но хлопот с ними хватает. Вот вчера, например, приходила одна женщина, примерно тех же лет, что и наша больная. Вроде как с виду порядочная посетительница. Не знаю, чего уж там они не поделили. Но шум из палаты был слышен даже в ординаторской. Дежурный врач был вынужден вмешаться и пригрозить вызвать охрану. Дамочка на прощание плюнула на пол и сказала что-то вроде: «Пропади ты пропадом». А позже случилась эта оказия. Вот теперь пойди и разберись, кто тут виноват.

– Странно, что Катя ничего мне о ней не сказала, – удивилась Дубровская. – Но следователь хотя бы в курсе дела?

– Мы о ней ему сообщили. Но он сказал, что у женщины алиби. Она ушла до того, как Серебровская приняла лекарство.

Какая беспечность! На взгляд Елизаветы, было необъяснимо, почему сыщик пренебрег опросом женщины, находившейся в палате больной до инцидента, тем более что, по словам персонала, между ней и Серебровской произошел конфликт.

– Это Маруся, родная сестра Екатерины, – отмахнулась Светлана. – Вряд ли от нее был бы толк. Между нами говоря, она немного не в себе. Несчастная старая дева с неустроенной судьбой. Она периодически закатывает истерики. Сбрасывает гормоны, как говорит Катя. Но она совершенно безвредна, уверяю вас!

– Если бы можно было так верить всем… – задумчиво проговорила Елизавета. Ей история с посещением бедной родственницы очень не понравилась. Странно, что все остальные отнеслись к ней как к чему-то заурядному, не заслуживающему внимания.

– Давайте выйдем отсюда, – предложила Светлана. – Наверное, не совсем уместно вести такие разговоры у постели больной, тем более спящей.

Неизвестно, почему вдруг в ней проснулась такая щепетильность, но Лиза посчитала нужным с ней согласиться. Они вышли из палаты и вместе двинулись по коридору. Врач проследила за тем, чтобы гостьи покинули отделение, и прикрыла дверь в палату Серебровской. Теперь она была спокойна.

Женщины спустились по лестнице в вестибюль, где уже начали появляться первые посетители. Круглые часы на входе показывали шесть.

– Пойдемте отсюда, – предложила Светлана. – Не ровен час, сюда принесет Аркадия, а мне бы не хотелось с ним встречаться. Здесь рядышком есть кафе, ничего особенного, но кофе там подают отменный. Мы могли бы посидеть там немного.

В планы Елизаветы не входили беседы с подругой Серебровской. Но коли уж так произошло и их встреча с Катей оказалась скомканной и бесполезной, стоило пользоваться тем, что предлагал случай. Ко всему прочему, Дубровская тоже не хотела столкнуться с Аркадием. Ей было бы неуютно, если бы он посчитал ее любопытной, сующей нос не в свои дела.

Женщины пересекли больничный парк и вышли на оживленную улицу. Кафе располагалось неподалеку, в уютном закутке между двумя многоэтажками. Рыжеволосая спутница Дубровской, похоже, бывала здесь часто. Едва они успели занять столик в самом конце зала, к ним подошла приветливая официантка и приняла заказ.

Светлана тряхнула своими чудными волосами, и они красивой медной волной легли ей на плечи. Здесь, в полумраке кафе, ее лицо казалось еще необычнее. Волосы, глаза, губы контрастировали с белой полупрозрачной кожей. Но в этой яркой, бьющей в глаза красоте было что-то странное, отпугивающее и вместе с тем необычайно притягательное. Такими завораживающими в сказках бывают только ведьмы. Они влекут к себе, а потом губят.

Дубровская поймала себя на мысли, что ей совсем не хочется смотреть в эти зеленые глаза с большими черными зрачками. Ей казалось, что она впадает при этом в какое-то странное оцепенение. Может, поэтому она так не хотела сюда идти? Официантка принесла кофе, и Лиза была ей безмерно благодарна, ведь теперь она имела возможность мешать ложечкой сахар и смотреть за тем, как оседает в чашке кремовая пенка.

– Не стоит искать в темной комнате черную кошку, – сказала вдруг Светлана. Это была фраза из известного фильма, но в устах Лизиной собеседницы она звучала как-то по-новому. – Не было никакого отравления.

– Как же не было?! – возмутилась Дубровская. – Катя едва осталась жива. Да и следователь утром говорил мне…

– Это было утром. Но потом, побеседовав с врачами, мужем и мной, он принял решение, что разумно этот инцидент оставить за рамками следствия. В нем нет никакого криминала. Это всем совершенно ясно.

Последняя фраза звучала слишком настойчиво для того, чтобы с ней согласиться. Светлане хотелось, чтобы ее собеседница, вслед за врачами, следователем, Аркадием и ею самой, приняла этот факт как неоспоримую истину. Никакого отравления не было…

– Боюсь, я так не думаю, – возразила Лиза, по-прежнему не решаясь поднять глаза от чашки. – Катя сказала мне, что ее пытаются убить, и мне кажется, для нее это были не пустые слова.

– Она вам так сказала? – удивилась Светлана. – Кто же этот убийца?

Вопрос звучал резонно, но ответа на него Катя не дала. Она и вовсе не представляла, кому это может быть нужно.

– Звучит как детектив, – усмехнулась Светлана. – Кто-то пытается ее убить. Бедная Катя… Мне всегда казалось, что этот ее брак к добру не приведет.

– Вы, как мне показалось, недолюбливаете Аркадия? – решилась высказать свое предположение Дубровская.

Должно быть, ее деликатность показалась Светлане смешной.

– Я его недолюбливаю? – переспросила рыжая бестия, и ее тонкие брови хищно изогнулись. – Милая девушка, да я его терпеть не могу! Я считаю, что все неприятности у Катюши возникли по его вине.

– Да? А мне он показался очень симпатичным мужчиной, – произнесла Лиза, заканчивая пить кофе. – Аркадий – очень галантный, воспитанный и притом очень заботливо относится к своей жене.

– Галантный, симпатичный? Да, это он умеет… По части пустить пыль в глаза ему равных нет. Я предупреждала эту дурочку, когда у нее только появилась блажь выйти за него замуж, что брак с Аркадием ее погубит. Но она меня не слушала. Где там! Она бросилась в его объятия очертя голову, как в омут! Витала в каких-то своих иллюзиях, детских грезах. Ее нужно было вернуть на землю. Я попыталась это сделать, но было уже слишком поздно. Она попала под его влияние и пропала…

– Вы сказали, что вините Аркадия во всех неприятностях в жизни Кати. Так, может, это он – человек, о котором она не говорит вслух, но имеет в виду, когда ведет речь об убийстве? – задумчиво произнесла Дубровская. Хотя ей самой подобная версия казалась нелепой.

Судя по всему, Света должна была поддержать подобное предположение, но оказалось, что здравого смысла у нее больше, чем нелюбви к Аркадию.

– Вы не знали, какой Катя была раньше – веселой, заводной, романтичной! У нее были какие-то свои мечты, устремления. Теперь от нее прежней осталась лишь пустая оболочка – безвольное, безжизненное существо. Я тоже считаю, что Аркадий убил ее, но говоря «убил», я выражаюсь фигурально, образно. Иногда для того, чтобы уничтожить человека, не нужно ни яда, ни кинжала. Его можно убивать постепенно, отрезая, кусок за куском, прежнюю жизнь, в которой он был счастлив…

Глава 7

После свадьбы Аркадий и Катя зажили вместе в крохотной квартирке, доставшейся им от бабушки жениха. Родители считали, что молодым крупно повезло: нет нужды мыкаться по чужим углам, не надо тесниться в комнатке рядом со свекром и свекровью. Только Аркадий относился к этому подарку скептически. Ему колола взгляд убогая обстановка жилища: выцветшие обои, щербатый паркет, криво положенный кафель в ванной.

– Ну ничего, ничего, – говорил он, брезгливо морща нос при виде желтых потеков на раковине. – Не пройдет и года, как мы найдем себе что-нибудь получше. В этом сарае можно доживать свой век, но начинать новую жизнь нужно в другом месте. Конечно, наши предки могли бы проявить больше щедрости.

На взгляд Кати, молодой муж был несправедлив к стараниям родителей. Ведь те, чтобы предоставить молодым отдельное жилье, взяли бабулю к себе. Ее родные вообще были не готовы оказать помощь семье дочери. Проживая в одном из рабочих городков области, они только и сумели, что собрать для молодых немного постельного белья и полотенец, а также коробку необходимой на первое время кухонной утвари и добавить к этому новый диван совершенно невообразимой расцветки и, видимо, по этой самой причине уцененный.

– Да, – констатировал молодой муж при виде этого скромного скарба. – Во всяком случае, никто не упрекнет меня в том, что я женился на тебе из-за приданого.

Катюша не обратила тогда внимания на неделикатность супруга. В те дни она летала как на крыльях. В глазах окружающих, да и своих собственных глазах, она была счастливицей, отхватив себе такого мужа – редкого красавца, да еще и будущего финансиста в придачу. Сестра Кати только завистливо вздыхала, прохаживаясь взад-вперед по квартирке молодоженов, словно речь шла не о видавшей виды «хрущевке», а по крайней мере о трехкомнатных хоромах новой планировки.

– Везет тебе, Катюха, сама не знаю почему! Вот скажи, чем ты меня лучше?

Катюша только смеялась, зная ответ, что ничем особенным от сестры не отличалась. Она была двумя годами старше Марии, внешне ничем ее не примечательнее, быть может, только веселее и задорнее. К младшей сестре с детства приклеилось имя Маруся. Иначе ее и не называли. Когда она была маленькой, это было уместно, но с годами Маруся приобрела не только некоторую тяжеловесность, но еще и угрюмость, и вечное недовольство всем и всеми. Молодые люди от ее мрачного взгляда исподлобья шарахались в сторону. Родители, усыпленные любовью, называли ее по-прежнему, не замечая, как имя не соответствует пухлой нерадостной женщине.

Катюша в роли молодой супруги сразу засучила рукава. Целых два месяца после занятий она только и делала, что скребла, чистила и выносила старье на помойку. Она заново покрасила окна и двери, сносно отдраила ванну и раковину, сшила на окна новые занавески из дешевого ситца. В общем, когда родители Аркадия посетили их на Новый год, они только ахнули и не могли не похвалить невестку за расторопность и рачительность. Квартира обрела уют и казалась теперь вполне милой и обжитой. Все эти перемены не стоили особых денег, что было на тот момент очень важно. Цветы в горшках на окне, веселенькие чехлы на мебели, дешевые бумажные обои в мелкий цветочек, купленные Катей по случаю, говорили о хозяйственной смекалке молодой жены. Рубашки Аркадия были отглажены, вещи сложены ровными стопками, а на столе был накрыт простой, но вместе с тем вкусно приготовленный обед. Родители пробовали Катину стряпню, хвалили невестку, а Аркадий ходил из угла в угол и только посмеивался. То-то удивятся родители, когда увидят их новое жилище! То, что оно будет роскошным, молодой человек не сомневался. Дело оставалось за малым: получить диплом и найти приличную работу. Тогда он еще не представлял, с какими трудностями им придется столкнуться.

Если диплом о высшем образовании был получен молодыми в срок, то дела с трудоустройством решались непросто. Катя получила место в школе, чем шокировала молодого супруга.

– Ты что, и вправду собираешься преподавать русский язык и литературу? – спрашивал он, даже не пытаясь скрыть разочарование. – А как же твои мечты о книге? Неужели ты намерена всю жизнь работать учительницей?

Катюша терпеливо объясняла ему, что после окончания университета место учительницы в средней школе – совсем не пустая трата времени. Во-первых, у нее пока совсем нет опыта работы. Во-вторых, на что они будут жить? Катя пока слабо представляла себя писательницей. Неужели она будет творить свои бессмертные произведения, сидя на маленькой кухне и глядя на ровные рядки укропа и лука, которые сама высадила в ящики на окне? Всему свое время. Катюша тешила себя надеждой, что как-нибудь в промежутках между уроками и проверкой тетрадей на нее снизойдет вдохновение, и тогда она набросает черновик своего первого романа.

Серебровский был немало озадачен и тем, что никто вокруг не видел в нем финансиста. В стране господствовали смутные времена. Люди делали деньги, присваивали себе лакомые куски государственной собственности, взлетали на гребне удачи, так же лихо разорялись, падали с головокружительных высот вниз. Но вся эта карусель жизни никак не затрагивала молодого выпускника финансово-экономического факультета. О том, что он существует, помнили лишь родители (храни их господь!), молодая жена да еще несколько друзей, таких же неудачников, как он сам. Предки подкидывали деньги, несмотря на то, что сводить концы с концами становилось все труднее. Их требования становились настойчивее: бросить валять дурака и мечтать о несбыточном и найти себе работу. Любую, лишь бы там платили деньги! В один не самый приятный день, узрев пустое нутро своего холодильника, он капитулировал и позволил пристроить себя в экономический отдел на завод. Работа там была далека от его чаяний. Придя в первый день в самом лучшем своем костюме и галстуке, Аркадий был сильно обескуражен обстановкой этого самого «экономического» отдела, но еще больше – его персоналом. Оказалось, что подавляющее большинство экономистов – женщины, причем далеко не самые привлекательные. Отделом командовала Лариса Ивановна, молодящаяся дама сорока с лишним лет, очень резкая и требовательная к подчиненным. Под ее началом трудились полтора десятка сотрудников, преимущественно женщины бальзаковского возраста. Они приходили на работу к восьми часам, обували для удобства домашние тапочки и целый день корпели, не разгибая спины, над расчетами, сводными таблицами, отчетами, графиками и диаграммами. Среди прочих числился Пал Палыч, лысый, унылый мужчина в годах. За долгие годы существования в женском коллективе он так вжился в чужеродную среду, что отличить его от дамы сейчас можно было только по лысине и щеточке усов над губой. Он даже не курил, а в перерыве мог спокойно вынуть из ящика стола спицы и продолжить вязать свитер. Единственным ярким пятном на бледном фоне экономистов была Лидочка, двадцатишестилетняя женщина, с кокетливыми завитками крашеных волос и юбкой по колено. Она радушно приняла приход Аркадия, но, узнав, что он женат, немного поскучнела. Впрочем, это не помешало им уже через пару дней весело хохотать в курилке и обсуждать всех и вся. Она была довольно мила, но смотреть на нее как на женщину Аркадий даже не пытался. Не то чтобы он был убежденным сторонником верности в браке, скорее он очень высоко ценил себя и крутить интрижку с посредственной, жаждущей внимания девицей не спешил.

Потекли будни, где каждый последующий день был похож на предыдущий. Серебровский почти впал в отчаяние, когда понял, что путь к его мечте длиннее, чем расстояние от Земли до Луны. В душе он верил в себя как в индивидуальность. На практике же постоянно сталкивался с потребительским отношением. Лариса Ивановна желала видеть в нем всего лишь винтик или колесико слаженного механизма под названием «экономический отдел». Его мечты и амбиции никого не интересовали. Он должен был вовремя оказываться на рабочем месте, не торчать в курилке и не задерживаться в заводской столовой, вовремя сдавать все отчеты, не висеть на телефоне и не убегать домой раньше, чем прозвенит звонок, знаменующий окончание рабочего дня.

– Боже мой! – восклицал он в минуты отчаяния. – И это то, для чего я учился пять лет? Неужели это все, что я могу получить? Черт возьми, я способен на большее, чем прозябать в этой заштатной бухгалтерии!

Семейная жизнь тоже казалась ему пресной. В душе он уже ругал себя за то, что так поспешно согласился на брак. Во всяком случае, он хотя бы мог вести жизнь молодого холостяка, проводя время на дискотеках и вечеринках. А вместо этого тащился домой, где его ждала жена и скромный ужин, после чего они смотрели телевизор и шли спать. Его раздражало даже то, что Катя, похоже, не ощущала никаких неудобств, словно это было все, к чему она стремилась. Из ее рассказов он знал, что ей здорово повезло с коллегами, что у нее замечательные ученики. Жизнь ей портил только какой-то Венька из восьмого «А», который еле тянул учебу и постоянно срывал уроки. Но даже с ним она как-то поладила, после чего ее существование и вовсе превратилось в нирвану. Правда, иногда, сидя вечером перед телевизором или в выходные по пути от родителей, она тихонько вздыхала:

– Аркаш, а не завести ли нам маленького? Твои родители опять меня об этом спрашивали.

Он мгновенно закипал.

– Мои родители ни черта не понимают! Они все меряют своими старыми мерками. Через год после свадьбы молодые должны произвести потомство! Кто это придумал, интересно? Уж наверняка не тот, кто задумывался о том, что ребенка нужно обеспечить!

– Твоя мама говорит: «Бог даст ребенка – даст и на ребенка».

– Ага! Слышали уже: «Будет зайка, будет и лужайка!» Катя, ну ты же умная женщина, педагог! Неужели и ты разделяешь это мракобесие?!

Екатерина старалась оправдать доверие мужа и проявить мудрость. Она мгновенно замолкала, закрывая неудобную тему. Глядя на расстроенное лицо жены, Аркадий испытывал угрызения совести.

– Перестань, Кать! Я ведь не отказываюсь иметь детей. Они у нас обязательно будут. Но не сейчас. Позже. Подумай, будет ли справедливо по отношению к ребенку, если мы его принесем в эту клетушку, а, Кать? Я не сомневаюсь, что ты станешь чудесной мамой. Для начала отмоешь нашу старую садовую корзину, покрасишь ее белой краской. Это будет что-то вроде кроватки. Ты смеешься, Кать? А я, между прочим, говорю серьезно. Я хочу, чтобы у нашего сына или дочки была детская комната, няня, лучшие игрушки. Чтобы ты не думала, у кого одолжить коляску, а у кого ползунки…

Катя смотрела на него и верила каждому его слову. Аркадий, безусловно, был разумнее и взвешеннее ее. Только она могла, повинуясь сиюминутному порыву, захотеть немедленно завести малыша. Такие вопросы второпях не решаются. Муж прав. Им следует повременить с рождением ребенка. Они еще такие молодые. Все успеется.

Кроме того, Катя очень боялась расстроить супруга. Ведь у него и без этого было не все гладко на работе. Ей было известно, что старая ведьма Лариса Ивановна, начальница Аркадия, по какой-то неведомой причине невзлюбила молодого специалиста. Она придиралась к нему в мелочах и по-крупному, делая его и без того невеселую жизнь нестерпимой.

– Кто тебе сказал, что ты умеешь считать? – вопрошала она, глядя на него сквозь стекла своих модных очков. – Где ты вообще изучал математику?

Подобные высказывания босса Аркадий не доводил до сведения жены. Ему было бы досадно, если бы Екатерина разуверилась в нем. С точки зрения начальницы, он был бездарем и бездельником, и она с превеликой охотой вышвырнула бы его за дверь, если бы кое-кто сверху не попросил ее быть к начинающему экономисту лояльнее.

Женский коллектив отдела сочувствовал Аркадию. Тетенькам со счетами в целом очень нравился молодой сотрудник, который был неизменно с ними вежлив. Они приносили с собой домашнюю выпечку и в обеденный перерыв наперебой предлагали ему всякие вкусности, рассказывали про своих мужей и незамужних дочерей. Аркадий внимательно выслушивал их, даже давал нехитрые житейские советы. Женщины ему были благодарны. В общем, если бы не Лариса Ивановна, его жизнь на заводе была бы вполне сносной.

Гром грянул на втором году работы, ближе к Новому году, когда весь отдел прочно засел за годовые отчеты. Аркадий старался не меньше других, даже брал работу на дом, но толку от этого было немного. Старая мымра все время находила в его работе какой-нибудь изъян, а потом и вовсе написала целый перечень замечаний, которые он должен был устранить за два дня. Молодой человек понял, что ему не справиться с этим даже за неделю.

– Старуха хочет твоей крови, – сказала Лидочка, когда они в очередной раз мыли кости начальнице, стоя в курилке.

– Но что я ей такого сделал?! – возмутился Аркадий. – Работаю как все. Не пью, не прогуливаю. Все женщины отдела готовы меня усыновить. Только на нее я действую как красная тряпка! Пал Палыч вяжет носки, но его она так не изводит, сделает пару замечаний и отправит с глаз долой. Может, она вообще мужененавистница?

– А может, наоборот? – предположила вдруг Лидочка.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что она одинокая разведенная женщина на пятом десятке. В ее отделе появился молодой интересный мужчина, при виде которого все дамы сделали охотничью стойку. Она понимает, что шансов заинтересовать тебя у нее никаких. Вот она и отводит душу, изводя тебя придирками и замечаниями.

– Да нет… – засомневался Аркадий. – Ей же сто лет в обед! На черта я ей сдался?

– Положим, ей не сто лет, а только сорок шесть, – со значением заметила Лида. Про возраст начальницы она спросила у подружки из отдела кадров. Лариса Ивановна эту информацию от подчиненных тщательно скрывала.

– Скажешь тоже, сорок шесть! – хмыкнул Аркадий. Ему в его двадцать пять сорок шесть лет казались дремучей старостью.

– Много ты понимаешь, салага! – рассмеялась Лидочка. – Женщины в таком возрасте самые страстные. Ну вроде как прощальный привет молодости.

– Ну и что же мне с этим делать? – растерялся Серебровский.

– А ты думай, касатик. Думай! – весело пропела сослуживица и, кинув бычок мимо урны, убежала в отдел.

Аркадий не стал терзать себя долгими размышлениями. В тот же день ближе к вечеру, когда сотрудники поспешно покидали рабочие места, он нарочно замешкался, будто бы приводя в порядок стол. Потом, убедившись, что в отделе никого не осталось, зашел в кабинет начальницы. В руках у него был злополучный отчет.

– Вы учли мои замечания? Очень мило. – Лариса Ивановна посмотрела на него поверх очков. Она была удивлена.

– Не то чтобы учел, но я… – Серебровский запнулся, с ужасом осознав, что пути назад не будет. – Черт! Ну не идет мне в голову этот отчет!

Он взлохматил волосы и сразу стал похож на мальчишку.

– Вы пришли, чтобы сообщить мне это? – изумленно спросила начальница.

– Да. Мои мысли заняты всякой чертовщиной. Например, когда вы сердились на меня из-за этого треклятого отчета, вы были похожи на Софи Лорен в этом… ее фильме. Постойте, я сейчас скажу вам его название…

Лариса Ивановна, которая на прославленную актрису походила разве что прической, восприняла комплимент с сомнением.

– Серебровский, вы, случайно, не пьяны? – произнесла она и даже втянула носом воздух. Ей было невдомек, почему ее молодой подчиненный, который прежде от одного ее грозного вида мигом превращался в соляной столб, вдруг стал таким разговорчивым.

– Помилуйте, Лариса Ивановна! Я этим не увлекаюсь. Но, признаться, я бы не отказался посидеть с вами где-нибудь вечером за бокалом вина.

Аркадий понимал, что идет ва-банк. Или его завтра с треском вышибут за дверь, что вряд ли станет для него большой потерей, или он выиграет, и если это случится… Впрочем, что он получит тогда, молодой человек еще не знал, но интуиция говорила ему, что выигрыш будет значительным.

– Не знаю, что с вами произошло. Вы больны гриппом, пьяны или сошли с ума. Но вам пора идти домой, а завтра заняться отчетом. Вы должны успеть закончить его в срок.

– А как же мое предложение?

– Предложение чего? – не поняла Лариса Ивановна.

– Пойти куда-нибудь посидеть? – На лице Аркадия играла улыбка демона-искусителя, но нутро его подморозило от страха.

– Вы нахал! – сказала начальница. – Ступайте домой.

Но в ее голосе он не услышал злобы. Это придало сил. Выходя, он обернулся на пороге.

– А все-таки, когда вы сердитесь, то напоминаете мне Софи Лорен!

Аркадий вышел и направился домой в отличном настроении. Почему-то ему казалось, что его проблемы остались в прошлом. Если старуха его уволит, он подыщет себе другую работу. Ему до смерти надоело горбатиться в этом отделе, среди обшарпанных стен и тетенек в тапочках. Ему не хотелось подчиняться вздорной бабе, изнуренной борьбой с надвигающимся климаксом. Он хотел денег! Он жаждал масштаба! Он был финансистом, а не скучной конторской крысой!

– У тебя сегодня был хороший день? – спросила Катюша, принимая из его рук куртку, влажную от мокрого снега. На лице мужа в последнее время редко появлялась улыбка.

– Да, милая, у меня все будет хорошо! – заверил он и поцеловал ее в щеку.

Правда, когда позже они вдвоем сидели за нехитрым ужином, состоящим из жареной картошки и квашеной капусты домашнего приготовления, Аркадий почувствовал приступ паники. А что, если он переоценил свои силы? Если он больше никогда не найдет работу? На какие средства они будут жить?

Он разволновался так, что не удержался и выпил пару стопок водки, что обычно делал только по праздникам. Спиртное несколько притупило остроту впечатлений. Мысли стали тягучими, не такими назойливыми. Он зарылся лицом в подушку и отключился до утра.

На следующий день его к начальнице не вызывали и не уволили. Весь день он провел в тягостном ожидании. Понятно, что отчет от этого не стал лучше. В один шальной момент он едва не сорвался и не кинулся в ее кабинет слезно замаливать свои грехи. Ближе к вечеру, когда его нервы превратились в туго натянутые канаты, к нему подошла хмурая Лидочка и попросила передать ей бумаги.

– Но отчет не готов! – испугался он, понимая, что наступило начало его конца.

– Знаю, что не готов, – отозвалась девушка. – Поэтому и забираю. Мне поручили его доделать. А у меня, между прочим, куча своей работы!

– А что делать мне?

– Не знаю. Можешь спросить у нее, – Лидочка мотнула головой в сторону кабинета начальницы. Но Аркадий уже растерял свой боевой настрой и не собирался врываться к Ларисе Ивановне с подобными вопросами. Остаток дня он просидел, рисуя в блокноте чертиков и ожидая вызова на ковер. Однако ни в этот день, ни на следующий его не побеспокоили. В конце месяца он, как и некоторые другие сотрудники, получил премию. В тот день, когда все отмечали наступающий Новый год, он тихонько заглянул к Ларисе Ивановне. Она была в кабинете одна и что-то писала, сидя под зеленой конторской лампой.

– Что тебе, Серебровский? – спросила она, отрываясь от бумаг.

Ему показалось, что она слегка покраснела. Хотя, возможно, всему виной был полумрак кабинета.

– Меня зовут Аркадий, – сказал он и, смущаясь, поставил на стол подарок. Это была завернутая в целлофан кружка, на которой красовалось сердечко с витиеватой надписью по-английски «I love you». Внутрь кружки он положил крошечного медвежонка, игрушку, которую обычно цепляют на стекло автомобиля. Примитивнее презента для сорокашестилетней женщины придумать было трудно, но Серебровский, тогда еще не постигший науку обольщения, на большее был не способен. – С Новым годом, Лариса Ивановна! – сказал он.

Начальница бить кружку о его голову не стала.

– Спасибо… Аркадий, – произнесла она.

Он выскользнул из кабинета, не зная, как себя вести, о чем с ней говорить. Посидеть и выпить вина он ей больше не предлагал.

Лариса Ивановна вернула подарок сторицей. На Рождество в ящике своего стола он обнаружил красивый мужской кошелек. Это была солидная вещь из мягкой кожи с отделениями для визиток, бумажных купюр и мелочи. Внутри лежала белая карточка «С Рождеством!», где внизу была выведена заглавная буква «Л».

Аркадий с восторгом рассматривал подарок, стараясь не привлекать к себе внимания коллег. Он и не сомневался, что был создан для красивых дорогих вещей. Правда, положить в кошелек пока было нечего – ни денег, ни визиток. В наличии имелась только мелочь. Но Серебровский знал, что это явление временное, и он уже вытащил свой лотерейный билет. Как показало время, в этом он оказался прав.

Лариса Ивановна как женщина зрелая и искушенная форсировать события решила сама. В один из мокрых мартовских дней она пригласила Аркадия к себе домой. Ей нужно было помочь по хозяйству.

– Я живу одна. В доме нет мужской руки. Если бы тебе не составило труда прийти ко мне и помочь, я была бы очень благодарна.

Акцент был сделан на последних словах. Но Аркадий и сам все понял. Две арктические льдины в глазах начальницы уже давно превратились в синие озера. Взгляд ее теплел, когда она смотрела на него.

Конечно, Серебровский не мог ей отказать. Заминка вышла лишь с тем, как правильно подобрать одежду для ответственного визита. Лариса Ивановна говорила что-то про хозяйство и помощь, но Аркадий чувствовал, что это лишь предлог. Однако не хотел выглядеть глупцом. Если его действительно пригласили в дом для того, чтобы переставить мебель, повесить люстру или починить кран, в своем лучшем костюме он будет выглядеть нелепо. Впрочем, если у дамы иные намерения, а он явится в трико, такой вид вряд ли расположит ее к романтическим отношениям. В общем, он решил выбрать компромиссный вариант и вместо костюма надел джинсы и клетчатую рубаху.

Лариса Ивановна встретила его в роскошном шелковом халате с цветами. Как он и ожидал, помощь требовалась пустяковая: всего-навсего передвинуть холодильник. Они двигали агрегат вместе. Она помогала ему, и это занятие их сблизило. Исчезла натянутость, которая первоначально чувствовалась довольно сильно. Серебровский оправился от замешательства, позволил себе шутки. Теперь она не обдавала его холодом, а охотно отвечала тем же.

Серебровский почувствовал, что его несколько смущает глубокий вырез ее халата. Когда она толкала холодильник, грудь ее обнажалась чуть больше, чем требовали приличия, и это обстоятельство почему-то сильно волновало его. Для него это оказалось неожиданностью. Называя начальницу за глаза «старухой», он заранее отрицал возможность увлечься ею. Но Лариса Ивановна оказалась из тех, про кого говорят, что они «в самом соку». У нее было моложавое тело, не знавшее беременностей и родов, ухоженное лицо, полированные ногти и волосы, которые она не ленилась каждый день укладывать в сложную прическу. Ей не на кого было тратить деньги, поэтому она могла позволить себе каждый год отдыхать на юге и осенью уезжать в санаторий на лечение. Ее гардероб был полон нарядов, которые она в те времена тотального дефицита покупала у фарцовщиков втридорога. В общем, в ней была изюминка, и Аркадию предоставлялась возможность ее рассмотреть. Он понимал, что второго шанса может не представиться, поэтому легко согласился на предложение начальницы чего-нибудь выпить. С вином все казалось намного проще.

Лариса Ивановна приготовила легкий ужин из нескольких закусок. После скромных домашних ужинов без особых изысков Аркадий должен бы порадоваться тому изобилию, которое предложила ему щедрая хозяйка дома. Но у него от волнения кусок не лез в горло. Он машинально жевал и особенно налегал на вино. Больше всего он боялся опростоволоситься, ведь перед ним была не простушка Катя, милая девочка без претензий и запросов, а зрелая женщина, искушенная в вопросах любви и наслаждений.

Но все оказалось намного проще, чем он предполагал. Лариса Ивановна не насмеялась над ним, а сделала так, что он почувствовал себя на высоте. К своему удивлению, Аркадий обнаружил в немолодой подруге целую лавину нерастраченных чувств. Она предавалась любви жадно, со страстью и отчаянием женщины, стремящейся отсрочить свой закат. Это было для него странно, ново и совсем не походило на то, что он обычно испытывал с Катей или другими молодыми женщинами. В общем, для него это был, пожалуй, самый ошеломляющий чувственный опыт за всю жизнь. И если бы не противное осознание того, что в этот раз его использовали так, как он обычно использовал других, Серебровский мог искренне сказать: он хорошо провел время.

Домой он вернулся ближе к полуночи, опасаясь, что Катя почувствует аромат чужих духов, которыми Лариса Ивановна душилась слишком щедро. Но опытная женщина тактично предложила ему принять душ, что он и сделал в ее просторной, выложенной розовым кафелем ванной. Он чувствовал себя как любой неверный муж, возвращающийся домой после гулянки. Это тоже было для него странно, потому что Катя отнюдь не была единственной женщиной в его жизни. Он позволял себе легкий, ни к чему не обязывающий флирт с симпатичными девушками – в магазинах, заводской столовой, метро. У него случались связи на одну ночь, которые происходили в основном, когда Катя уезжала навестить родителей. Но тогда он не чувствовал себя виноватым, только если чуть-чуть. А теперь произошло нечто такое, за что ему было перед женой стыдно. Аркадий знал, что о своем приключении не расскажет даже друзьям. Чего доброго, они сочтут его альфонсом. Он себя таковым не считал. Ведь он не брал у Ларисы Ивановны денег!

Кате пришлось соврать про аврал на работе, а так как он и вправду выглядел утомленным, жена не заподозрила ничего предосудительного. Конечно, после этого вечера занятость супруга резко возросла. Он стал задерживаться на работе, а иногда даже ездить в командировки. Катя не противилась. Она понимала, как важно ее мужу реализовать себя. Она гордилась тем, что Аркадия наконец оценили на работе. Ее радовало, что он перестал быть мрачным и подавленным, желчным при оценке чужих достижений. Но вместе с этим она ощущала, что теряет с ним прежнюю тесную связь. Внешне все оставалось как прежде. Правда, теперь на их столе чаще стали появляться деликатесы, а в шкафу мужа – модные рубашки с заграничными лейблами. Он ей что-то рассказывал про бартер. Она ему верила. Катю печалило лишь то, что они стали слишком мало времени проводить вместе. Но она понимала, что такова участь всех жен, мужья которых стремительно делают карьеру. Признанием заслуг Аркадия стало то, что, когда на их отдел выделили двухкомнатную квартиру, получил ее он. Катя не знала, что этому фантастическому событию предшествовал скандал. В отделе было немало нуждающихся в жилье экономистов. Тот же Пал Палыч, ютящийся вместе с женой у тещи. Когда квартира досталась молодому специалисту, в отделе поднялась волна сплетен и домыслов. Милая Лидочка, подружка Аркадия по курилке, мела языком лучше, чем метлой. Может, ее бесило, что приятель внезапно бросил курить. Может, она просто была разочарована тем, что между ними так ничего и не произошло. Но факт оставался фактом: общение между ней и Аркадием прекратилось. Добрые тетеньки в тапках, подкармливавшие молодого человека пирогами, бросили это занятие и только поджимали губы, когда Аркадий обращался к ним с просьбой или приветствием. Лариса Ивановна, для которой настроения в коллективе не были тайной, подавила революцию в зародыше. В один прекрасный день она вызвала к себе Лидочку, держала ее у себя час, а затем выпустила в отдел бледной и заплаканной. На следующий день Лидочка тихо подала заявление об уходе по собственному желанию. Экономисты затаились. Терять работу, когда в стране царила неразбериха, для многих оказалось бы катастрофой. Через неделю жизнь в отделе потекла привычным ручейком…

Глава 8

– У Кати однажды уже была попытка самоубийства, – сообщила Светлана Дубровской. – Она пыталась вскрыть себе вены.

Елизавета вдруг вспомнила, что запястья Серебровской были всегда прикрыты – то рукавами халата, то трикотажными браслетами на манер спортивных напульсников. Теперь она поняла, что Катя скрывала под ними шрамы от порезов.

– Это случилось из-за Аркадия? – спросила Лиза.

Ответ был очевиден.

– Ну разумеется! Других причин и быть не могло. После того как Катя оставила работу, Аркадий сделался альфой и омегой ее существования. Ее день начинался, когда она провожала его на службу в банк, заканчивался, когда он возвращался домой. В промежутке между первым и вторым она ждала его с тоской собаки, глядящей на дверь в ожидании хозяина. Я говорила ей, что так нельзя, уверяла, что глупо хоронить себя в стенах дома. Но Катя была глуха к моим словам. И еще она тяжело переживала его измены…

– Удивительно, но мне показалось, что Катя довольно холодно относится к своему мужу, – осторожно заметила Лиза. Ей было трудно судить, ведь она видела потерпевшую всего пару раз. Но даже за это короткое время поняла, что Серебровская воспринимает заботу супруга как нечто само собой разумеющееся. – Аркадий дарит ей цветы, выстраивает вокруг нее врачей и медсестер. Согласитесь, ведь так себя ведет не всякий муж. Он едва не набрасывается с кулаками на обидчика. Он теряет голову от беспокойства. А что же Катя? Ни улыбки, ни благодарности – честное слово, мои симпатии были на стороне Аркадия!

– Он всегда был мастером внешних эффектов! – фыркнула Светлана. – Неужели не ясно, что сейчас он, как шкодливый кот, заметает хвостом следы своих пакостей! Говорю вам, Катя должна бежать от него без оглядки. Удивительно, что при таких отношениях она не дает ему развод!

– Как? – удивилась Дубровская. – Значит, Аркадий хочет с ней развестись?

Вот это новость! Во всяком случае, внешне все выглядело не так. Аркадий окружал супругу любовью и заботой. Быть может, в глубине души его терзали сожаления об интрижках и изменах, но вел он себя так, словно больше всего на свете боялся потерять жену. Катя же, в свою очередь, не слишком благосклонно принимала его участие. Она отмахивалась от него, как от назойливой мухи. Судя по всему, это она должна была желать развода.

– Не знаю. Катя что-то говорила о том, что Аркадий просил у нее развод, – неохотно ответила Света. Казалось, она была недовольна тем, что сообщила адвокату слишком много. – Впрочем, какая разница, кто из них этого хотел? Гораздо хуже то, что вчера Катя предприняла вторую попытку свести счеты с жизнью.

– Вы считаете, что это было самоубийство? – изумилась Дубровская.

– У меня нет никаких сомнений, что так оно и есть, – изрекла Светлана, и ее пронзительные зеленые глаза воткнулись в собеседницу изумрудными стрелами. Дубровская постаралась отвести взгляд. – Разве вы не видите, что она в тяжелейшей депрессии? Черт возьми, у меня иногда возникает ощущение, что она повредилась рассудком. Вы общались с ней? Каково ваше впечатление?

Лиза пожала плечами. Она не находила в себе столько жизненного опыта и знаний, чтобы судить о психической полноценности человека. Екатерина была больна, и некоторые странности ее поведения можно было объяснить болезнью и пережитым шоком.

– Катя стала жертвой преступления. Это не могло не отразиться на ее самочувствии. Я не сомневаюсь, пройдет несколько недель, а может, даже дней, и она станет прежней.

– Прежней? – переспросила Светлана. – Это какой же прежней? Той, которой она была, когда сидела взаперти в их меблированном склепе? Или той, которая едва пришла в себя в больничной палате после первой попытки самоубийства? Разве вы не понимаете, ей уже никогда не стать прежней! Ей нужно бежать от Аркадия. Это единственное, что может ее спасти.

Дубровской не казалось, что Светлана предлагает разумный выход. Как бы то ни было, Катя видела свое существование только рядом с мужем, и вряд ли было бы оправданно отрывать ее от него даже с целью спасения.

– Вы не должны оставаться в стороне! На ваших глазах гибнет человек, и не протянуть ему руку помощи – это преступление. Катя пригласила вас к себе. Я не поняла, для чего это ей было нужно. Но как бы то ни было, значит, она вам доверяет. Мы должны объединить усилия, убедить ее оставить Аркадия. Вы для нее лицо новое. Вы адвокат. И она может вас послушать.

– Вы знаете, мне трудно будет убедить Екатерину Андреевну в том, что ее муж является для нее злом, – честно ответила Дубровская, теребя салфетку. Ей почему-то очень не хотелось встречаться взглядом с рыжей собеседницей. Она подозревала, что последняя реплика может той не понравиться. – Ну и, в конце концов, я совсем не вижу себя в роли семейного консультанта. Что я могу привести в качестве довода? То, что Аркадий Александрович сдувает с нее пылинки? Признаюсь вам честно. Все, что я чувствовала, глядя на них, – это зависть! Да-да, представьте себе. Мне тоже хотелось, чтобы мой муж был хоть чуточку таким же заботливым, как Серебровский. Не могу особо пожаловаться, но все же в нашей семье ко мне относятся по-взрослому, без излишней сентиментальности. Хотите сказать, что вам повезло больше?

Лиза машинально скользнула взглядом по ухоженным пальцам Светланы, но обручального кольца на них не увидела. Конечно, выводы было делать преждевременно, ведь в наше время традиция носить обручальные кольца почти утеряна.

– Я не замужем, – ответила Светлана. – Вернее, разведена.

Дубровская спросила себя, не кроется ли причина столь экспрессивного поведения подруги Кати именно в ее неустроенной личной жизни? Может, в ней говорит элементарная зависть? Что может быть глупее, чем подтолкнуть подругу к разводу, а потом вместе с ней, сидя на кухне за рюмкой вина, сетовать, какие вокруг мужчины – ну прямо сволочи!

– Честно говоря, уйти Кате от мужа или остаться с ним – это та проблема, которую она должна решить сама. Меня больше заботит то, о чем она мне сказала сегодня. Кто-то желает ее смерти настолько сильно, что готов убить ее. Неужели это вас не шокирует?

– Нисколько, – ответила Светлана. – Это как раз проявление ее нестабильной психики. Ну сами подумайте, кому нужна ее смерть?

Действительно, кому? Катя – обычная домохозяйка, живущая на средства мужа. У нее нет богатых родственников, так что сживать ее со света ради наследства – пустая затея. Остается личный момент. Кому она могла перейти дорогу, кому помешать? Да, судя по всему, никому.

– Катя психически нездорова, устраивает это вас или нет. – Светлана продолжала гнуть свою линию. – Конечно, я не назову ее сумасшедшей. Внешне она выглядит вполне нормально. Некоторые ее странности не в счет. Но ее вера в людей подорвана. Она разочарована в жизни и в себе. Она замкнулась в своих обидах, отгородилась от всего мира. Неудивительно, что она прячется от реальности среди своих выдумок, одну из которых сегодня поведала вам. Взгляните на это проще… Она попыталась уйти из жизни, ей это не удалось. Ей не хочется проходить через все круги ада, как это было тогда, когда она резала вены: объяснять всем и каждому мотивы своего поступка, беседовать с психиатром, заверять родственников, что такого больше не случится. Гораздо проще выставить виновными врачей или сказать больше: кто-то желает ее смерти. Вам не кажется странным, что она сказала это только вам? Человеку, который ее совсем не знает? Почему она не рассказала это мне? Почему, в конце концов, не предупредила Аркадия, который вам так безумно нравится?

Черт возьми, почему? Может, Дубровская вызвала у нее больше доверия, чем подруга, которую она знает со студенческих лет, или Аркадий, без которого, оказывается, жить не может? Положа руку на сердце, Лизе это предположение показалось маловероятным. Честно говоря, из всех людей, которые окружали Серебровскую, Елизавета была самым неподходящим лицом, которому можно было доверить сокровенную тайну. Она защищала человека, который, по мнению следствия, едва не лишил Катю жизни. Ничего не скажешь, подходящий объект для исповеди!

– Ну что же вы молчите?! – наседала на нее Светлана. – Вам нечего мне возразить?

Дубровская вдруг почувствовала, что смертельно устала от этого разговора. Рыжая подружка потерпевшей выжала из нее все соки. Манера ее поведения заставляла собеседника постоянно держать оборону.

– Вы знаете, я забыла о времени. Мне нужно возвращаться домой. – Лиза не нашла ничего лучше, чем спасаться бегством. – Мне действительно нечего возразить вам. Я не знаю, почему Катя рассказала мне о покушении на свою жизнь. Но она это сделала, нравится вам это или нет. Вы близкая подруга, так что к вам я обратилась по адресу.

Она встала с места и, порывшись в сумочке, вытащила оттуда пару купюр – плату за кофе. За время этих странных посиделок они выпили по несколько чашек, отчего Лиза чувствовала себя не лучшим образом.

– Вы собираетесь рассказать о подозрениях Кати Аркадию? – спросила Светлана, вперив в нее жесткий взгляд своих пронзительных глаз.

– Зачем? – пожала плечами Дубровская. – Если она захочет, то всегда сможет рассказать ему об этом сама.

Честно говоря, ей не стоило говорить об этом и Светлане. Дубровская уже жалела, что поступила так опрометчиво. Вряд ли Катя желала, чтобы она говорила о ее подозрениях кому-то еще. Правда, она не обещала хранить услышанное в тайне, но все-таки…

Она наскоро попрощалась со Светой и, испытывая большое облегчение, покинула ее. Елизавете было трудно понять, что держало вместе таких непохожих друг на друга женщин. Будь она на месте Кати, вряд ли бы стала терпеть рядом подругу, которая имеет свойство вмешиваться в чужую семейную жизнь, поучать, давать советы, но хуже всего – давить, доказывая свою правоту. Вполне возможно, Аркадий Серебровский не был ангелом, а был дамским угодником, строящим карьеру благодаря своей мужской привлекательности. Но этот его порок касался только его самого и его жены, если, разумеется, она знала о его похождениях. Посторонним вход в семью должен быть запрещен. Всем, даже близким подругам.

Всю дорогу до дома Дубровская находилась под впечатлением от этой странной встречи. Она чувствовала досаду из-за того, что потратила на Серебровскую и ее подругу слишком много времени. Причем ощущение было такое, что она покопалась вместе со Светланой в чужом грязном белье и не выудила оттуда ничего, что могло бы пригодиться в защите Ушакова. Шел десятый час вечера, и впереди ей предстояло долгое объяснение с Андреем по поводу дел, которые она делала после окончания рабочего дня.

Когда она подъехала к дому, было уже десять, и окна в детской не светились. А это означало, что Лида, покормив детей, уложила их спать. Осознание, что она не поцеловала детей на ночь, не рассказала им сказку, заставило Дубровскую испытать чувство вины. Она, припарковав машину во дворе, закрыла ее на ключ и поспешила в дом.

– Андрей остался в городе, – сообщила ей с порога Ольга Сергеевна. – Он сказал, что у него какие-то там дела. Я думала, вы собирались сходить в кино или посидеть в ресторане.

Свекровь уже была в своем шелковом халате с кистями, том самом, что ей совсем недавно преподнесла Лиза. Должно быть, она собиралась лечь в постель и, как обычно, немного почитать перед сном.

Дубровской не хотелось разочаровывать свекровь и признаваться, что вечер она провела в кафе, но не в компании ее сына, а с подругой потерпевшей. Но Ольга Сергеевна сама все поняла.

– Ох, не нравится мне все это. У тебя свои дела. Ты приходишь в десять. У Андрея тоже какие-то встречи. Он остается в городе на ночь. Чем хорошим это может кончиться? Ты хотя бы знаешь, с кем встречается твой муж?

– Наверняка с кем-то по работе, – беспечно ответила Лиза. – Я не веду учет его деловым партнерам.

– А нужно бы! – назидательно заметила свекровь. – Когда жив был Сергей Аркадьевич, я всегда знала любого из его партнеров.

Это была чистая правда. Ольга Сергеевна охраняла свой домашний очаг со смекалкой полководца. Быстро сообразив, что она не может контролировать встречи мужа, она сделала все возможное для того, чтобы друзья и партнеры Мерцалова-старшего собирались под крышей их дома. Это было непросто организовать, и свекровь трудилась не покладая рук. Но затраты с лихвой окупались результатом: муж оставался под бдительным присмотром. Их брак оказался прочным, недосягаемым для длинноногих секретарш или молоденьких стажерок. Невестка же проявляла в этом вопросе недопустимое легкомыслие, предоставляя молодому супругу свободу действий. Это, по мнению Ольги Сергеевны, заслуживало порицания.

Дубровская проскользнула мимо свекрови в спальню и только там позволила себе набрать номер телефона Андрея. В ухо понеслись протяжные гудки. Он не отвечал. Конечно, она была далека от мысли, что в этот самый момент муж изменяет ей с другой женщиной, но после предостережения Ольги Сергеевны, а тем более после рассказа Светланы о любовных эскападах Серебровского, ей стало неуютно. Она набирала номер мужа несколько раз за вечер, но добилась лишь того, что абонент стал временно недоступен. Спать она легла с тяжелым сердцем, а когда проснулась, увидела сообщение: «Малыш, извини, я был занят». Это не добавило ей настроения, и к завтраку она спустилась хмурая и неразговорчивая.

– Ну как? Что сказал Андрей? Ты дозвонилась до него? – встретила ее вопросом свекровь.

– Да, – соврала Лиза. – У него все хорошо. Просто задержался вчера в городе на переговорах. А с утра ему нужно быть на фабрике.

Ольга Сергеевна удовлетворенно кивнула головой. Она была на ногах с самого утра – деловита, энергична, собрана, позаботилась о завтраке и обеде для домочадцев, составила список необходимых покупок в городе, отдала распоряжения домработнице. При этом она, как всегда, была безупречно одета и причесана. Лизе было с кого брать пример. Сама она успела лишь навестить детей в их комнате, переодеть им штанишки и посидеть с ними до прихода няни, сонно наблюдая за тем, как они переворачивают кверху дном ящик с игрушками. Еще вчера она дала себе слово, что проведет день с детьми, не выезжая в город: будет читать им книжки, гулять на улице, строить дом из кубиков и заниматься другими детскими делами. Но задуманное вечером воплощается утром с трудом. Дубровская построила башню из кубиков – близнецы мигом разнесли ее до основания. Повторила строительство еще раз – его постигла та же участь. Попыталась привлечь к строительству детей, но им не хотелось выкладывать сложные архитектурные элементы. Маленькие ручки не слушались, кубики падали на пол. Ломать оказалось куда интереснее, чем строить. Близнецы хохотали, выбивая прямо из рук матери яркие цилиндры, конусы, арки. В конце концов бессмысленность занятия утомила Лизу, и она не без облегчения сдала детей на попечение няни.

После завтрака она набрала номер телефона следователя. Тот ответил не сразу, а лишь после десятого гудка. Судя по всему, сыщик был чем-то занят, потому что, не успев поздороваться, он уже отдавал кому-то распоряжения. Выслушав просьбу Дубровской перенести следственное действие на другой день, легко пошел ей навстречу. Окончание следствия было пока делом далекого будущего, сроки на него не давили, ознакомиться с результатами экспертиз можно было и позже.

– Вы узнали что-нибудь насчет отравления Серебровской? – поинтересовалась Елизавета. Она решила не говорить следователю о том, что навещала Катю в больнице. Ее любопытство могло вызвать вопросы, отвечать на которые она пока была не готова.

– А… Да ничего страшного, – отозвался он, видимо, едва вспомнив о том, что накануне в больнице что-то происходило. – Головотяпство персонала. К сожалению, такие случаи в наших больницах не редкость. Медсестра невнимательно прочла назначение врача, чуть переборщила с дозой – и вот результат!

– Да, но это могло стоить Кате жизни, – напомнила Дубровская.

– Конечно, все это неприятно. Но, слава богу, обошлось. Мы решили не принимать по этому поводу процессуальных решений, тем более что это досадное происшествие в больнице никак не связано с действиями Ушакова.

С этим Лиза не могла не согласиться. Ушаков в этой ситуации был чист и безгрешен. Жаль только, что Дубровская не нашла пока ничего, что могло бы свидетельствовать в его пользу. Интуиция подсказывала, что к его версии о неизвестном грабителе в черной шапочке следовало прислушаться. Но чтобы доказать состоятельность такой позиции защиты, одних только слов Ушакова и фокусов с пропажей кошелька было недостаточно.

– А что говорит экспертиза? – вспомнила вдруг Дубровская. – Обнаружены ли на ноже отпечатки пальцев Ушакова?

– К сожалению, нет. Не обнаружены, – сказал следователь. В его голосе отчетливо слышались нотки разочарования.

К сожалению?! Сердце Дубровской радостно забилось. Неужели хоть что-то начинает выпадать из мозаики, которую так ловко составил следователь в первые сутки после нападения?!

– А чужие отпечатки? Ну принадлежащие кому-то иному, не Ушакову?

Это был бы самый идеальный вариант. Чужие отпечатки пальцев на ноже, которым преступник угрожал жертве. Это стало бы революцией, поворотным моментом в судьбе подозреваемого!

Но, видимо, провидению не было угодно, чтобы защита в этом деле шла по легкому пути. Следователь только хмыкнул:

– Нет, чужих отпечатков на ноже тоже нет.

– Значит, преступник действовал в перчатках?

Насколько Дубровской было известно, такой предмет одежды среди того, что было обнаружено на Ушакове, не значился. А перчатки и черная шапочка – не так мало для того, чтобы говорить о присутствии на месте происшествия другого человека!

– Вы не так поняли, адвокат, – поспешил развеять ее иллюзии сыщик. – На ноже были обнаружены отпечатки, но они непригодны для идентификации. Проще говоря, смазаны, и эксперт затрудняется определить их принадлежность.

– А! – Дубровская постаралась скрыть свое разочарование.

Отпечатки имеются, но сказать, кому они принадлежат, невозможно. Такое случается, и не так уж редко. Ни подтвердить, ни опровергнуть виновность Ушакова это обстоятельство не может. Так себе доказательство, серединка на половинку. Но все же лучше, чем папиллярные узоры ее подопечного на орудии преступления.

– Неужели вы поверили в сказочку о бесстрашном рыцаре Ушакове? – хихикнул в трубку следователь. Должно быть, эта ситуация его чрезвычайно забавляла. – Бросьте, Елизавета Германовна! Ну вы же не первый год работаете. Вам ли не знать, что говорят люди, спасая собственную шкуру! Особенно если эти люди – рецидивисты.

– Я работаю не первый год, поэтому знаю: адвокат должен отстаивать позицию своего подзащитного, согласен он с ней или нет, – холодно ответила Лиза. Фамильярность следователя начала ее утомлять.

– Оставим формальности. Слава богу, Ушаков не присутствует при нашем разговоре. – Следователь не уловил перемены в ее настроении.

Для Дубровской это был хороший урок. Ей не стоило изначально быть слишком любезной по отношению к следователю и критически настроенной по отношению к клиенту. Безобразное поведение Ушакова вряд ли могло служить для нее оправданием. Она постаралась быстро свернуть разговор и повесить трубку, хотя сыщик был настроен поболтать еще. Видимо, у него появилось свободное время, и Дубровская не исключала, что, говоря с ней, он попутно щелкает кнопкой мыши, раскладывая на мониторе пасьянс…

Глава 9

Следующие десять дней были ветреными и хмурыми. Апрель обманул ожидания, и на смену погожим теплым денькам пришло межсезонье, с ветром и противной снежной крупой. Близнецы зачихали, закашляли, чем заставили родителей немало поволноваться. Дубровская прочно засела дома, раздавая капли и порошки, вытирая сопливые носы и измеряя температуру.

С утра в комнатах горел свет, потому что за окнами было серо и хмуро. Да и настроение складывалось под стать погоде. Прогулки на свежем воздухе были на время забыты из-за нездоровья близнецов. Дети капризничали. Они были еще слишком маленькими для того, чтобы понимать необходимость лечения, и слишком большими для того, чтобы ограничить их свободу одной лишь кроваткой. Они вяло играли на ковре, беспрестанно хныкали и просились на руки. У Лизы и самой началась сезонная хандра. Ей хотелось действия, чего-то, что выходило бы за рамки расписанного по часам дня. Она с тоской смотрела, как автомобиль мужа, мигнув на прощание сигнальными огнями, выезжает за ворота. По закону подлости именно эти дни у Мерцалова были очень загружены: встречи с партнерами, какие-то бесконечные совещания, выезды на фабрику и даже трехдневная командировка. Возвращаясь домой, он радостно поднимал малышей на руки и кружил по комнате, говоря, что очень рад всех видеть. Глядя в недовольное лицо жены, сетовал на занятость и говорил, что с удовольствием посидел бы недельку дома, «в тиши и спокойствии». У Дубровской от таких заявлений начинала дергаться бровь. Тишина действовала на нее разрушающе.

– Посмотрела бы я на тебя, если бы тебе пришлось высидеть здесь хотя бы сутки! – говорила она. – К обеду ты бы уже вызвал МЧС.

Наверное, она имела в виду тот давний случай с подгоревшей кашей и потерявшимися близнецами. Но у Мерцалова на эти вещи память была короткая. Вернувшись в оборот деловых будней, он и думать забыл, каково приходится жене.

В довершении ко всему, няня Лида тоже разболелась и теперь сидела дома, боясь усугубить состояние малышей. Свекровь, как обычно, занималась чем угодно, только не детьми, не забывая при этом поучать Лизу, что забота о детях – святая обязанность матери, а никак не бабушки. В пример она приводила маму самой Елизаветы, у которой после десяти лет вдовства наконец появились серьезные отношения с одним немолодым бизнесменом. Понятно, что в новый роман маленькие дети никоим образом не встраивались. «Молодые» переживали свою первую весну, приглядывались друг к другу, бродя по аллеям парка, взявшись за руки. Елизавете оставалось только вздыхать, понимая, что ей незачем портить этот праздник жизни своими дурацкими просьбами посидеть с внуками.

Через две недели Лизиного заточения, ближе к Пасхе, погода наладилась. Небо вновь стало синим, а сильное апрельское солнце за сутки высушило грязь. В городе началась пора субботников. С неухоженных газонов веселые студенты сгребали в мешки прошлогоднюю листву и мусор. Дворники в оранжевых жилетах трудились во дворах, приводя в божеский вид детские площадки и чахлые палисадники под окнами горожан. При взгляде на всеобщее оживление жить становилось радостнее. Даже Елизавета подумывала, выйдя с больничного, посадить цветы под окнами своего офиса.

В дом Мерцаловых вернулась няня, и Лиза почувствовала облегчение. Пару дней она еще оставалась дома, следя за самочувствием близнецов. Но после того как режим детей вернулся к обычному, они стали с аппетитом кушать и гулять во дворе, Дубровская поняла, что может позволить себе поездку в город. Прежде всего она после долгого перерыва навестила следователя и выяснила, что ничего нового за время ее отсутствия не произошло. Но это было на первый взгляд…

– Вы знаете, мы тут назначили еще одну экспертизу, – сказал вдруг сыщик. – Ничего особенного. Просто направили на исследование волос, который обнаружили на шапочке, предположительно принадлежащей Ушакову.

– Постойте-ка, – изумилась Дубровская. – О какой шапочке речь?

– Об обыкновенной черной спортивной шапочке, которая была в ночь нападения на голове злоумышленника.

Лиза оторопело смотрела на следователя. Ей казалось, что за время своего вынужденного отсутствия она безнадежно поглупела. Ей было известно, что никакой черной спортивной шапочки на месте происшествия обнаружено не было. Это был один из моментов, на которых она собиралась строить защиту Ушакова. Катя Серебровская говорила четко: разбойник был в шапке! Но у Ушакова такого предмета одежды в тот вечер не обнаружили. Откуда же он взялся теперь, спустя почти полтора месяца после происшествия?

Следователь понял ее замешательство.

– Ах, вы же не в курсе… Шапочку нашел в парке муж потерпевшей, Серебровский. Она зацепилась за ветку, наверняка во время драки. Там и осталась. Видимо, осмотр места происшествия произвели некачественно. Что ж, такое бывает.

– И вы признали шапочку вещественным доказательством? – удивилась Лиза.

– Разумеется. Я по ходатайству потерпевшего провел повторный осмотр места происшествия и изъял шапочку. Я ее осмотрел и обнаружил на внутренней стороне человеческий волос. Теперь дело за малым: провести экспертизу и подтвердить, что волос принадлежит Ушакову. С этим, мне кажется, накладок не будет. С дактилоскопией нам не повезло, но эта находка должна выстрелить в цель!

Дубровская не стала спрашивать, кому это «им» не повезло. Она была слишком подавлена. В защите Ушакова и без этого было немного обнадеживающих моментов. Сейчас ее лишали еще одного.

– Когда Серебровский обнаружил шапочку? – спросила она тихо.

– Недели две назад.

Две недели назад… Аккурат тогда, когда она засела с близнецами дома.

– Он не говорил, что заставило его пойти и обследовать место происшествия еще раз?

– Не знаю, милая Лизавета Германовна. Не знаю, – улыбнулся сыщик, разводя руками. – Может, Серебровский проходил мимо. Они ведь живут неподалеку. Может, специально пришел на это место, чтобы, так сказать, воскресить в памяти события. Он очень сильно переживает за жену, вы это видели. Кстати, состояние Екатерины Андреевны стало удовлетворительным, и ее выписали домой.

– Рада за нее. Ей пришлось немало пережить.

– Да уж… Бедная женщина! У нее вид человека, которому не слишком везло в жизни. Не могу понять причины. Серебровский производит впечатление преуспевающего мужчины. Это не так мало для счастья, верно?

Дубровская не была расположена рассуждать о составляющих женского счастья. Ее беспокоило обнаружение новой улики обвинения, и она уже думала, чем это обернется для Ушакова.

– А вы не думали, что та шапочка, которую изъяли на месте происшествия, вовсе не принадлежит Ушакову? – задумчиво спросила она. – Откуда, если подумать, ей там взяться? Вы хотите сказать, что шапка месяц болталась на ветке дерева, и никто ее не взял?

– Ничего не могу сказать. Но я далек от мысли, что Аркадий Александрович подбросил ее туда специально. Ведь вы так не думаете?

Дубровская отрицательно покачала головой. Вряд ли бы Серебровский стал этим заниматься. Позиции обвинения были слишком сильны и без того.

– Ну, вот видите! Значит, в чем-то мы единодушны, – улыбнулся сыщик. – А принадлежала ли шапочка Ушакову или ее забыл в кустах еще какой-то бродяга, нам даст ответ эксперт. Поверьте, никто не собирается фабриковать улики против вашего клиента. Кстати, вам никто не мешает предоставить следствию доказательства защиты.

Последняя лукавая шпилька пришлась прямо в цель. У Елизаветы не было пока никаких доказательств защиты. В пользу Ушакова говорила только ее интуиция. Но интуиция, как уже поняла Лиза, дама ненадежная. Еще недавно она нашептывала Дубровской нечто противоположное.

– Полная чушь! – высказался по поводу находки Серебровского Ушаков, которого Лиза решила навестить в следственном изоляторе. – На мне не было никакой шапочки. Тот парень с ножом действительно был в шапке. Но он смылся быстрее, чем я успел его задержать. Не стал бы он возвращаться на место своего паскудства только для того, чтобы повесить шапку на ветку.

– Если это не ваша шапочка, стало быть, опасаться нам нечего. Значит, волос тоже принадлежит не вам, – просто сказала Дубровская, хотя где-то в глубине души у нее все-таки оставались кое-какие сомнения. Ушакова вряд ли можно было назвать человеком, к которому испытываешь безграничное доверие. Он был многократно судимым вором-рецидивистом. Про таких, как он, говорят, что он прошел огонь, воду и медные трубы. Верить ему на слово могла бы лишь легкомысленная дурочка. Дубровская себя таковой не считала, хотя признавала, что фокус с кошельком произвел на нее впечатление.

Они сидели в следственном боксе – крошечном помещении, обстановку которого составляли стол и табурет, намертво прикрученный к полу. Сам Ушаков находился, как зверь, в клетке под замком. В его распоряжении имелось около метра площади бокса. Понятно, что сидеть в положении, когда коленки упираются в решетку и нет возможности встать и сделать для разминки пары шагов, было физически непросто. Ушаков во время разговора несколько раз вставал, разминая затекшие ноги и руки. Дубровской в этом смысле было легче. Она находилась на свободе. И хотя ее взгляд упирался в окно, за которым не было видно ни неба, ни улицы, одна сплошная кирпичная стена, Лиза знала, что спустя час она выйдет на нагретую весенним солнцем улицу, вдохнет аромат пробуждающейся земли и будет счастлива. Однако здесь, в холодных казенных стенах, выкрашенных в безобразный зеленый цвет, времен года не существовало. Здесь время текло по-особенному.

– Не верю я этому Серебровскому, – говорил Ушаков. – Мне он сразу не понравился. Как пить дать, что-то намухлевал с этой шапкой.

Дубровская пожала плечами. Ей не хотелось спорить с клиентом, разрушая тот непрочный мостик доверия, который между ними наконец образовался. Какой смысл было доказывать Ушакову, что Серебровский в любом случае чист от подозрений? Аркадий не был знаком с позицией защиты, чтобы его можно было упрекнуть в том, что злосчастную шапку он подбросил специально. Скорее всего, он обнаружил этот предмет случайно. Каждый день, минимум два раза в сутки, он проходил по территории парка и, возможно, под наплывом воспоминаний решил еще раз осмотреть место происшествия. Шапка оказалась в ветке дерева, среди пожухшей листвы, поэтому на нее и не обратили внимания первоначально.

– Говорю вам, этот Серебровский не так прост и прозрачен, как кажется! У меня в таких делах глаз наметанный. Он просто возненавидел меня и желал бы, чтобы срок мне накрутили до максимума.

– Ну будьте же справедливы! – не выдержала Дубровская. – У него есть все основания ненавидеть вас. Он считает, что вы напали на его жену. Почему он должен относиться к вам объективно? Ведь он не видел человека, о котором вы говорите. Для него вы настоящий преступник, человек, из-за которого он едва не лишился жены!

– Он должен был видеть, что я не обыскиваю карманы его жены, не шарю в ее вещах! Он видел, что я не пытаюсь ее изнасиловать, наконец! Ведь это я ему говорил сразу, прямо на месте происшествия! Я не пытался убежать. Неужели и это ему ни о чем не говорит? Я предлагал ему догнать преступника. Но он вел себя как осел.

Ушаков в очередной раз встал с места, пытаясь успокоиться. Руки он продел через ячейки металлической клетки и сейчас походил на большую гориллу в зоопарке. Дубровской стало совестно за такое сравнение, но она успокоила себя тем, что ее клиент не подозревает о глупых мыслях своего адвоката.

– Вот вы говорите, что он любит жену и, стало быть, ненавидит меня, – обратился он к Дубровской. – У женщины астма, и любой шок может спровоцировать приступ. Так?

– Так, – согласилась Лиза.

– Значит, увидев лежащую на снегу жену, он должен был броситься к ней, а не на меня. Ведь это очевидно! Он без памяти ее любит, переживает за нее. Но бросается на меня, даже не глядя, дышит его супруга или нет! Странно ведь, правда? Даже я, человек для этой дамочки посторонний, чужой, и то первым делом кинулся к ней. Я не побежал за мужиком в шапке, видя, что женщине, возможно, нужна срочная помощь. Неужели этот ваш Аркадий больше хочет наказать преступника, чем спасти жену?

– Ну я не знаю, – честно призналась Дубровская. – Муж находился в состоянии шока. Не каждый способен сохранить самообладание, оказавшись в критической ситуации.

– Дело в том, что в критической ситуации все мы действуем под влиянием инстинкта, – заметил Ушаков. – Женщина бросается в горящую квартиру за ребенком. Она понимает, что может пострадать, но в тот момент срабатывает природный переключатель. Она уже не думает о себе. Она спасает то, что для нее дороже собственной жизни. Серебровский так не поступил. Он что-то там говорил про аэрозоль? Вы помните? Ну та штука, которая позволяет жене снять приступ…

Дубровская вспомнила. Действительно, Аркадий упоминал, что жена всегда носит с собой баллончик, чтобы в случае необходимости быстро привести себя в норму.

– …Так вот, при мне не было такого, чтобы он искал в вещах жены лекарство. Между тем сумка валялась рядом. Вы же помните, что преступник не забрал ее с собой?

– Помню.

– Так вот, до прибытия «Скорой» этот парень палец о палец не ударил, чтобы спасти жену. А ведь лекарство ей было необходимо как воздух. Он не мог об этом не знать. Даже когда приехали врачи и милиция и про меня можно было забыть, он находился рядом со мной, а не рядом со своей женой.

– Не знаю, что и сказать, – призналась Дубровская. – То, что вы говорите, безусловно, интересно, но я не знаю, чем эти ваши наблюдения могут быть полезны для защиты. Серебровский волен поступать, как позволяет ему воспитание и совесть. Но его, слава богу, ни в чем и не обвиняют.

– Это я говорю для того, чтобы снять шоры с ваших глаз, развенчать, так сказать, его облик безупречного джентльмена. Я же видел, как вы смотрели на него тогда, во время опознания!

Дубровская почувствовала, что краснеет. Неужели все, о чем она думает, так явно отражается на ее лице? Аркадий, безусловно, интересный мужчина, но она еще не дошла до такого состояния, чтобы при виде смазливого лица и мужественной фигуры впадать в транс.

Ушаков не заметил ее замешательства.

– Я много раз совершал преступления, много раз сидел. Но сейчас, когда на мне нет вины, я чувствую себя беспомощным дураком, которого обвели вокруг пальца и заставили отвечать за то, что он не делал. Я не знаю, что предпринять. Меня, словно специально, запутали в этой паутине из чужих показаний и каких-то чудовищных улик, и выбраться из нее самостоятельно я не смогу. Помогите мне.

– Я пытаюсь, – сказала Дубровская, с грустью понимая, что выполнить обещание будет непросто. Пока в защите не намечалось ни малейшего просвета. Если эксперт скажет, что волос, найденный в шапке, принадлежит Ушакову, им придется худо. Никакие слова о разбойнике, который сбежал с места происшествия, не произведут на суд впечатления. «Если, конечно, Ушаков не вытащит кошелек судьи и не подбросит его прокурору», – грустно улыбнулась она.

Лиза нажала на звонок, вызывая конвоира. Когда она уходила, Ушаков продолжал оставаться в клетке, запертый на замок. Как опасный зверь, которому не место среди нормальных людей.

Глава 10

Серебровская пришла в офис к Елизавете в пятницу после обеда. Визит Кати стал для Дубровской полной неожиданностью.

– Как вы меня нашли?! – изумилась она. Совершенно точно она не давала женщине свою визитную карточку с адресом офиса.

– Адвокат – не иголка в стогу сена, – сдержанно улыбнулась Катя. – Я позвонила в адвокатскую палату, и мне сообщили, где вас найти.

Прошло не менее недели с того дня, как Серебровская вышла из больницы. Стало быть, по медицинским показаниям она была совершенно здорова. Однако Лизе показалось, что врачи поторопились, отправляя пациентку домой. Конечно, теперь она видела Катю не лежащей в кровати с иглой в вене. Она стояла и перемещалась вполне свободно. Но ее лицо, должно быть, круглое и румяное от природы, приобрело зеленоватый оттенок, а под глазами залегли серые тени. Хотя всему виной мог быть костюм яркого кораллового оттенка с двумя рядами золотых пуговиц на груди. Бог весть, откуда такая вещь могла взяться в гардеробе зажатой, тихой Кати.

– Выгуливаю новый костюм, – сказала она, словно отвечая на мысленный вопрос Дубровской. – Аркадий очень добр ко мне, и он обожает все яркое.

Елизавета подумала, что при такой любви к цветам и краскам Аркадию следовало выбрать в жены не блеклую Катю, а ее подругу, рыжую Светлану.

Она предложила женщине присесть в кожаное кресло, а сама расположилась напротив, как делала обычно, когда принимала клиента. Хотя, если разобраться, Катя Серебровская не была ее клиенткой, и у Лизы не было ни малейшего объяснения, зачем та пришла. Дубровская надеялась, что женщина расскажет ей об этом сама.

Но Катя не спешила. Она рассматривала рабочий кабинет Лизы, останавливая взгляд на цветных фотографиях в рамках, на забавных часах, на которых был изображен адвокат в мантии, но без головы.

– «Честный адвокат – редкая находка для клиента», – перевела она с английского. – Вы любите Лондон? – спросила она, глядя на Лизу. – У вас полно фотографий английской столицы. Биг-Бен, Тауэрский мост, собор Павла, Пикадилли…

– Да, раньше я любила там бывать, – «пока не родились дети», – хотела добавить Дубровская, но почему-то осеклась. Женским естеством она понимала, что детская тема болезненна для Кати. И не хотела ее ранить, но и откровенничать с ней тоже не хотела. – А эти часы я купила в Ковент-Гарден. Чудесное местечко. Хочется брать все подряд: жуков в стекле, бабочек в рамках, футболки с нелепыми подписями, сшитых вручную медвежат. Просто потом понимаешь, что дома все эти богатства осядут в шкафах. Часы – редкое исключение. На них изображен адвокат, настолько честный, что он держит в руках свою голову, как бы ручаясь за себя перед клиентом. Я решилась повесить их в кабинете и, кажется, не прогадала.

– Верно, – улыбнулась Катя. – Мы тоже бывали с Аркадием в Лондоне.

Улыбка ее погасла.

– Вы знаете, здорово, что у вас есть свой кабинет и вы имеете возможность здесь заниматься любимым делом. – Она провела ладонью по полированному подлокотнику кресла. – Я тоже когда-то мечтала, что у меня будет нечто подобное. Хотела писать там книгу. Какой-нибудь удивительный роман, который прославит меня на весь мир. Вам не смешно? Я планировала что-нибудь масштабное, типа «Войны и мира». Правда, я ничего не смыслю в батальных сценах, да и история мне безразлична. А вот драма вроде «Анны Карениной» вполне подошла бы. Слава богу, вы не смеетесь надо мной. В последнее время мне кажется, что все считают меня сумасшедшей.

– Нет. Это очень мило, – проговорила Елизавета. И запоздало встревожилась, что ее «мило» гостья воспримет как «глупо». – Во всяком случае, необычно. Теперь больше мечтают о материальном.

– Да, я тоже так думала. К тому же, если бы мне это удалось, Аркадий был бы ужасно горд. – Она виновато улыбнулась. – Но, видимо, не судьба.

– Но вы еще молоды. У вас все еще может получиться.

Дубровская была никудышной утешительницей. Видимо, так посчитала и Катя. Она выставила вперед руку, как бы прося Дубровскую замолчать.

– Эта тема для меня уже закрыта. Не все, чего хочешь, должно сбываться. Это нормально.

На минуту в кабинете адвоката воцарилось молчание. Дубровская не могла понять, что привело эту странную женщину к ней в офис. Искать ее через адвокатскую палату только для того, чтобы поговорить о давней несбывшейся мечте, было нелепо. И Лиза это понимала. Но она не могла взять инициативу в свои руки, пока не поймет, что нужно от нее потерпевшей. А той определенно что-то было нужно. Несколько раз она, словно невзначай, бросала на адвоката осторожный взгляд, но так и не решалась начать важный разговор.

– Могу я предложить вам чай или кофе? – спросила Лиза.

– А? – спохватилась та. – О, нет, нет! Я не хочу пить.

– Вы теперь чувствуете себя лучше? – Дубровская постаралась проявить участие.

– Какая разница, как я себя чувствую – лучше или хуже? – с досадой отмахнулась Катя. Она, видимо, размышляла о том, как начать разговор, а Дубровская своими вопросами нарушала ход ее мыслей.

– Послушайте, давайте без предисловий. Вы расскажете мне, зачем пришли, а потом я скажу, что смогу для вас сделать. – Лиза решила брать быка за рога. – Я же вижу, вас что-то беспокоит. Кто знает, может, я смогу вам помочь.

Серебровская медлила. Она смотрела на адвоката задумчиво, словно спрашивая себя, не поторопилась ли, придя в офис.

– У меня пустяковый вопрос, – наконец сообщила она с беспечной улыбкой. – Могу я закрыть это чертово дело раз и навсегда?

– Вы хотите закрыть дело?! – изумилась Дубровская.

– Да. Вы не ослышались. Мне изрядно надоела вся эта шумиха вокруг покушения на мою жизнь.

– И вы хотите, чтобы преступник остался безнаказанным? – Дубровская все еще не могла поверить, что правильно поняла потерпевшую. – Вы что, хотите, чтобы с моего подзащитного сняли все обвинения? Вы сочувствуете ему или попросту не уверены в том, что именно он напал на вас той ночью?

– Мне нет дела до этого человека, – резко прервала ее Катя, взглянув на Лизу с неприязнью. – Я не хочу никому помогать. Я решила помочь себе. Мне просто надоела вся эта следственная возня: допросы, очные ставки, опознания. Я не хочу являться в суд, давать показания, отвечать на вопросы. Я просто не хочу проходить через все это, разве не ясно?

Дубровская распрямилась. Ее порядком утомили сенсационные признания Кати, все эти ее хождения вокруг да около. Сегодняшнее заявление было не более чем каприз. Завтра она передумает и будет просить для Ушакова самой строгой меры наказания.

– Уголовное дело – это не написание романа, где сюжет зависит от вашего желания, – произнесла Лиза, чеканя слова. – «Мне надоело» – это не аргумент. Ни следователь, ни суд не отнесется к подобному заявлению серьезно.

– Ну хорошо. Если я скажу, что не считаю поступок ночного грабителя значимым для меня, это поможет мне закрыть дело?

– Вам не важно, что преступник посягал на вашу жизнь?

– Чья это жизнь – ваша или моя? Неужели я не могу решать? – проговорила Катя, но, видя, что Дубровская не понимает ее и, более того, раздражена этим внезапным заявлением, немного смягчила тон. – Не знаю, рассказали вам или нет, но я уже пыталась когда-то свести счеты с жизнью, это ли не показатель того, что она для меня безразлична? Парень просто пытался избавить меня от того, что мне самой уже было не нужно. Стоит ли его за это наказывать?

Катя храбрилась, говоря о попытке суицида как о чем-то совершенно обыденном. Она беспечно улыбалась, делая вид, что ей все нипочем. Но ее игра была совершенно очевидна для Дубровской.

– Я сожалею, но забрать свое заявление обратно вы не сможете, – сказала она холодно. – Ушаков будет привлечен к ответственности и осужден, хотите вы этого или нет.

– Неужели мое мнение ничего не значит?! – возмутилась Катя.

– Ваше мнение учтут при назначении наказания. Увы! Таков закон. Ушакова могут освободить только в случае, если он невиновен. Но вы с уверенностью говорите, что именно он напал на вас той ночью, ограбил, угрожал убийством. О каком освобождении может идти речь?

Серебровская смотрела на адвоката, пытаясь осмыслить сказанное.

– Вы хотите сказать, что мне нужно отказаться от своих показаний? – спросила она после минутной паузы.

– Я не имею права о чем-либо просить вас. Вы говорили следователю то, что считали нужным. Кроме того, вы были предупреждены, что должны говорить правду. За ложные показания у нас предусмотрена ответственность.

Быть может, в тоне Елизаветы Серебровская услышала скрытый подтекст, но она вдруг прищурила глаза и взглянула на адвоката с некоторым подозрением.

– Вы что же, считаете, что я говорила следователю неправду?

Дубровская ответила не сразу. Она немного поколебалась, но в конце концов решила, что дамочка сама напросилась к ней с визитом, и не будет большим грехом сказать ей то, что адвокат давно уже поняла.

– Вы не лгали, в этом я совершенно уверена. Но вы могли ошибаться.

– В чем же я могла ошибаться, по-вашему?

– Вы опознали Ушакова. Это и было вашей ошибкой.

– Разве его не было на месте происшествия?

– Был. Но он появился позже, уже после того, как вы лишились чувств. Вы не могли его видеть.

Катя смотрела на адвоката во все глаза и не произносила ни слова.

– Вспомните еще раз, – попросила Дубровская. – Вы можете описать того мужчину, который на вас напал?

Серебровская пожала плечами.

– Меня об этом просили, наверно, уже тысячу раз. Боюсь, мой рассказ давно стал заезженной пластинкой. Сколько бы я позже об этом ни думала, не могу вспомнить ничего нового. Темная куртка, шапочка на глаза. Большая темная масса. Вот, пожалуй, и все…

– Негусто, – вздохнула Лиза. – Под такое описание может подойти любой мужчина. Достаточно надеть на него куртку и шапку. Вы можете вспомнить что-либо конкретное: цвет глаз, например, форму носа, наличие усов, бороды, шрамов на коже? Быть может, у него отсутствовал передний зуб или были видны золотые коронки? От него своеобразно пахло? Как он говорил? Картавил, шепелявил, вставлял в речь своеобразные словечки? Это все может пригодиться.

– Я понимаю… Но я ничего не помню, – беспомощно пробормотала Катя. – Определенно могу сказать лишь, что усов и бороды у него не было, равно как и шрамов. Хотя там было так темно… Шапочка у него была надвинута прямо на глаза. И мне почему-то кажется, что глаза у него были темного цвета. Хотя сейчас я уже ни в чем не уверена. И еще…

Она прикрыла глаза, словно стараясь припомнить события той роковой ночи. Лицо ее исказилось гримасой не то боли, не то отвращения. Было понятно, что воспоминания ей неприятны.

– Стойте-ка, – бормотала она, не раскрывая глаз, вся в плену прошлого. – Он говорил так… хрипло. Ну словно у него болело горло. И от него пахло чем-то несвежим. – Она содрогнулась.

– Ну, ну, – тихонько подбадривала свою собеседницу адвокат. Ах, если бы она умела подстегивать память! Или владела приемами гипноза! В любимых Лизой детективах психотерапевт вводил пациента в состояние гипнотического транса, благодаря чему картины прошлого воскресали в памяти пациента с необычайной точностью. Но подобное искусство адвокату было недоступно.

– Все! – выдохнула клиентка (или уже пациентка?), открывая глаза. – Больше ничего не помню.

Итак, все, что они имели, помимо куртки и шапки, – это хриплый голос и несвежий запах преступника.

– Ну, может, уточните, европейское или азиатское лицо было у вашего ночного грабителя? – спросила Елизавета почти умоляюще.

– Там было темно, – напомнила женщина. – Вы же не хотите, чтобы я придумывала.

Нет, конечно. Дубровская этого не хотела. Она попыталась сообразить, какую выгоду может получить из новых сведений. Ушаков, совершенно точно, не хрипел. В его речи не было ничего особенного. Но вот запах… Дубровская попыталась вспомнить ощущения своего обоняния при общении с Ушаковым. Тщетно. В памяти не запечатлелось ничего примечательного. Что же могла иметь в виду Серебровская? Запах плохо мытого тела, пота? Несвежего белья? Водочного перегара вперемешку с запахом сигарет? Где-то она даже читала о том, что некоторые внутренние болезни проявляют себя зловонием. Бывали в криминалистике случаи, когда виновного «вычисляли» именно по характерному запаху, который запоминал потерпевший.

– Если бы вам предоставили образцы запахов, могли бы вы определить, какой из них вы ощущали при близком контакте с преступником? – спросила Дубровская.

– Думаю, я могла бы попробовать, – ответила Катя, но в голосе ее не прозвучало уверенности.

Могла бы попробовать! Дубровская представила, каким бы стало лицо следователя, заяви она ходатайство об опознании обвиняемого по запаху! Сыщик и без того уже проявлял недовольство, когда адвокат вела себя слишком активно. Ему было невдомек, почему Лиза за скромный гонорар от государства пытается доказать невиновность особо опасного рецидивиста. Его отношения к Ушакову не изменил даже случай с пропажей кошелька из кармана, разве что после этого он стал еще более подозрительным. Должно быть, ему казалось, что вор выставил его дураком, да еще и в присутствии дамы. Прощать насмешки над собой было не в его манере.

– Никак не могу взять в толк, почему я не могу забрать назад заявление? – продолжала недоумевать Серебровская, не замечая, что Елизавета погружена в раздумья. – Слава богу, теперь я почти здорова. Материальных претензий у меня тоже нет. Разорвали сумку? Шут с ней. Она и без того была не новой. В кошельке денег было немного. Что еще? Ключи, помада, носовой платок? Не представляют ценности.

– Это все вещественные доказательства, которые следователь приобщил к делу, – проговорила Дубровская машинально. – Их вам вернут сразу же после приговора.

– Да вы совсем не слушаете меня! – недовольно заметила Катя. – Я как раз говорю о том, что все вещи, которые у меня изъяли, не имеют для меня ценности.

– Нет, я вас как раз слушаю, – заверила ее адвокат. – Я, например, заметила, что вы забыли назвать этот ваш баллончик… аэрозоль… как его? Что-то, что вы принимали от бронхиальной астмы. Сдается мне, что эта штука в критический момент бывает на вес золота.

– Да, это точно, – согласилась Катя. – Удивительно, что из всех вещей, которые были у меня в сумочке, пропал именно ингалятор. Нашли все, даже заколку для волос и ключ от почтового ящика. Но лекарство пропало.

– Откуда вам это известно? – насторожилась Дубровская. Этот факт не оглашался до окончания расследования, до момента, когда обвиняемому и защитнику предоставят для ознакомления все материалы дела. Информация, которой владела потерпевшая, могла оказаться полезной для защиты.

– Но мне же показывали сумочку и все мои вещи! – ответила Серебровская. – Мы все осматривали и даже составляли протокол.

– Вы указали, что аэрозоля нет?

– Я сказала об этом следователю, но он ответил, что это ерунда. Возможно, флакон просто в спешке выронили. Следователь заверил меня, что мой обидчик получит сполна.

Как это было на него похоже! «Не имеет отношения к делу». «К чему это?» «А что, по-вашему, это доказывает?» Мелочи могли играть важную роль, а могли не играть никакой. Вот, например, пропавший ингалятор. О чем это говорит? Да ни о чем. Одна из сотни вещиц, хранящаяся в дамской сумочке. Но только Катя Серебровская могла сказать, что она для нее значила. О том, что какой-то там баллончик с лекарством может оказаться дороже любых денег, преступник, конечно, не догадывался. А вот Аркадий, муж Кати, который знал о страданиях супруги, готов был вцепиться в горло обидчику, поскольку тот едва не лишил бедную женщину шанса на спасение.

– А Аркадий Александрович знает, что вы пошли ко мне? – спросила вдруг Дубровская.

– Вы считаете, он должен об этом знать? – спросила Катя. – Нет, я ничего ему не сказала. Зачем? Он все твердит мне, что я должна как можно скорее забыть весь этот кошмар. Однако мне кажется, это он пытается вычеркнуть из памяти все, что связано с этим делом.

– Он так сильно переживаете за вас?

– Все так говорят, – уклончиво ответила Серебровская.

Опять этот странный холодный тон, когда речь зашла об Аркадии. Катя могла ответить просто: «Он любит меня» или же «Ему неприятно думать, каково мне было в тот момент». Но Серебровская верна себе. Ей все твердят, что муж за нее переживает. Она же по какой-то неведомой причине сама в это не верит.

Дубровская не стала копаться в причинах такого поведения потерпевшей. Должно быть, у Кати были тому свои объяснения. Но Елизавета – не семейный терапевт, и, стало быть, вытаскивать скелеты из домашнего шкафа – не ее задача. Ей нужно помочь Ушакову. Если, конечно, еще что-нибудь можно для него сделать.

Катя встала со своего места. Она медлила, не решаясь уйти, хотя, как казалось Лизе, они обсудили все, что могло заинтересовать потерпевшую.

– Какие чудесные утки, – сказала она вдруг, подойдя к низкому шкафу, на котором стояли две стильные фигурки уток. Этот подарок Лиза получила на новоселье в новом офисе и сначала все никак не могла придумать, как их использовать. Фигурки были массивными, с большими полостями, в которых предполагалось что-то хранить. Воображение не подсказало Дубровской ничего лучшего, чем использовать уток как вазы для конфет.

– Можете угощаться, – великодушно предложила она гостье. Стрелки на часах показывали уже пять. Дубровской следовало поторопиться, чтобы успеть на вечернюю прогулку с малышами. Кате Серебровской торопиться было некуда, разве что домой, готовить мужу ужин.

– Спасибо, я не люблю конфеты, – ответила Катя, продолжая гладить уток по полированным носам. – Должно быть, мне пора идти. Я и без того уже злоупотребила вашим временем.

Дубровская не стала ей возражать. Ей было жаль эту усталую женщину в нелепом ярком костюме, словно взятом из гардероба подруги. Она знала, что, выйдя из адвокатского кабинета, Катя сядет в машину и поедет домой к мужу, которого по неизвестным причинам еле выносит. Она будет варить обед, но не потому, что ей хочется порадовать его и себя саму вкусными блюдами, а потому, что так надо. Потому что она хорошая хозяйка, и все вокруг это знают. Она мечтает о кабинете, где могла бы писать романы, но сама уже давно отказалась от этой идеи, потому что многим вокруг это покажется странным, немного сумасбродным. О чем может поведать миру усталая домохозяйка? Если у нее был шанс, то она его упустила. Давным-давно она была другой: смешливой, озорной, с огоньком в глазах. Где та девчонка? Куда она делась? Ответа нет. Как нет ни малейшего проблеска улыбки в блекло-голубых глазах.

– Мне нужно еще успеть по одному делу, – соврала Лиза, не желая обидеть гостью своим демонстративным желанием от нее избавиться. – Поэтому мы можем выйти вместе.

Она выключила компьютер, закрыла жалюзи. В кабинете с постерами в английском стиле стало сумрачно. Женщины вышли из офиса одновременно. Они не стали прощаться, как закадычные подруги. Дубровская вежливо кивнула, улыбнулась и, полагая, что все церемонии выполнены, поспешила к автомобилю. Устраиваясь на сиденье, заметила в зеркало заднего вида, что Катя садится в «Мини-купер». Елизавета подумала, как не соответствует внешний вид игрушечной машинки облику ее владелицы. Если у Аркадия Серебровского и был вкус на вещи, то подарки жене он выбирал довольно странно. Хотя, возможно, в этом не было дурной подоплеки. Просто ему до смерти хотелось разбавить свою жизнь яркими красками. Его ли вина, что они совсем не подходили его второй половине?

Глава 11

Катя проследила за тем, как Дубровская, махнув ей на прощание рукой, уехала. Она вздохнула, понимая, что адвокат торопится домой, к мужу и детям. Несколько раз в течение разговора она замечала, что ее собеседница бросает взгляд на часы. И хотя в ее кабинете не было рамок с детскими фото, которые любят ставить на своих рабочих столах женщины, Екатерина все же заметила в автомобиле адвоката два детских кресла. Это означало лишь то, что у Дубровской не менее двух детей, и с точки зрения Кати она счастливица. Сама Серебровская детьми так и не обзавелась, хотя Аркадий ей неоднократно обещал, что они у них обязательно будут.

Катя смотрела сквозь пыльное лобовое стекло на улицу, но видела перед собой не поток машин, стремящихся по проспекту в сторону центра. Перед глазами бежала пестрая полоса прожитых лет, как кадры в кинематографе. Она с удовольствием остановила бы эту цветную ленту и попыталась даже отмотать обратно, но прошлого не вернешь, и то, что сделано, уже не перепишешь на чистовик. Серебровская пыталась определить для себя момент, когда все пошло наперекосяк, когда она впервые почувствовала себя несчастной…

Она точно помнила, что в период «неустроенных лет», когда они с Аркадием ютились в бабушкиной «хрущевке», она чувствовала себя великолепно. Это было время надежд, каких-то светлых устремлений. Она трудилась в школе, полагая, что место учительницы русского языка и литературы является чем-то временным, незначительным в ее жизни, проходящим. Наивная! Знала бы она тогда, что эти годы окажутся самыми лучшими в ее жизни! Сидя за проверкой тетрадок на своей крошечной кухне с пророщенным луком на подоконнике, она мечтала, что когда-нибудь бросит работу в школе и станет много путешествовать, а свои впечатления изливать на бумаге. Но приходил с работы Аркадий, она разогревала ему ужин, и они долго сидели на кухоньке, глядя, как гаснет за окнами очередной день. Муж был не меньшим романтиком, чем она, и любил помечтать о будущем. Правда, многое в его мечтах сводилось к деньгам и достатку, но она не упрекала его. В самом деле, а где взять средства на будущие путешествия? Они тогда мало смотрели телевизор, все больше разговаривали. И Катя чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете, когда при свете ночника разглядывала красивое лицо молодого мужа. Он засыпал раньше, поскольку ему нужно было вставать в первую смену на завод, а она могла поспать подольше, если ей не нужно было к первому уроку.

Она жила тогда полной жизнью, сама того не замечая. Днем – работа в школе, вечером – общение с мужем на кухне. По выходным – походы к друзьям или родственникам. Ее любили в школе – и педагоги, и дети, и даже их родители. Она была энергична, доброжелательна и всегда весела. У нее получалось наладить отношения даже с самыми ершистыми учениками. Один из них, острый на язык Венька, даже начал ходить в ее литературный кружок, чем немало удивил всех дворовых хулиганов, в компании которых он обычно проводил время. Она читала ребятам отрывки из произведений классиков, устраивала диспуты, но в душе понимала, что ей нужно нечто большее, чем работа в средней школе. Они с Аркадием тогда еле сводили концы с концами. Иногда денег до получки подкидывали родители, не забывая при этом слегка поддеть будущего финансиста и писательницу. Она к беззлобным насмешкам старшего поколения относилась философски, понимая, что всему свое время. Аркадий же, по натуре очень амбициозный и гордый, на дух не переносил иронию и замыкался в себе. Катя начала замечать, что муж стал менее разговорчивым и веселым и мог подолгу сидеть, уставившись в пространство. Она пыталась его растормошить. Но он только вяло отмахивался. «Жизнь – дерьмо!» – услышала она от него однажды. С тех пор она стала очень мягка и снисходительна к нему, старалась лишний раз не выводить его из равновесия. А лишить его спокойствия тогда было очень легко. Достаточно было сказать: «Аркаш, а Смирновы новую «девятку» купили. Ты слышал, как называется ее цвет? Ты не поверишь. «Мокрый асфальт»! Чего только люди не придумают!» Серебровский мгновенно становился таким же мрачным, как пресловутый мокрый асфальт. «Эта машина – дерьмо, – говорил он сквозь зубы, хотя в те далекие девяностые отечественная «девятка» была мечтой многих водителей. – Если мы приобретем машину, это уж наверняка будет иномарка. Какая-нибудь там «Тойота». Катя согласно кивала головой, понимая, что Аркаше хочется быть ничем не хуже Смирнова. Но напоминать ему о том, что дома кончилась картошка и оплата за квартиру просрочена уже на два месяца, она не решалась. Катя верила, что муж добьется успеха и его неудачи – явление временное. В самом деле, Аркадий был красив лицом и великолепно сложен. Его внешность производила настолько незаурядное впечатление, что казалось, и его судьба непременно будет не такой, как у всех. Ну не могла природа ошибиться и одарить фактурой Аполлона серую посредственность!

Заботясь о душевном состоянии мужа, Катя до минимума сократила визиты к ним домой подруги Светки. Встречалась с ней на нейтральной территории, где-нибудь в кафе-мороженом, в скверике на скамейке, где они покупали сосиски в тесте и болтали, не боясь задеть чьи-либо чувства. Катя еще помнила, как однажды подруга, неосторожно напев популярную песенку тех лет «Бухгалтер, милый мой бухгалтер!», едва не развела ее с мужем. Аркадий бушевал неделю, говоря, что он сыт по горло насмешками рыжей бестии, и если Катя не призовет ее к порядку, будет считать, что она ценит подругу больше, чем собственного мужа. «Что бы там я о ней ни думал, я же не пою в ее присутствии «Путана, путана, путана! Огни отелей так заманчиво горят!» – возмущался он. Это было правдой. Не то чтобы Светка была девушкой легкого поведения, но кавалерами ее становились сплошь состоятельные люди, которые ездили на тех самых иномарках, которыми так грезил Аркадий. Она появлялась у них дома всегда под вечер, в чем-нибудь ярком, сногсшибательном – то в красном лаковом плаще с поясом, то в высоких сапогах-ботфортах. Стряхивала с волос капли дождя и скалила в голливудской улыбке белые зубы. Ее зеленые глаза смеялись, а голос казался слишком громким и резким. Сама Катя предпочитала всегда говорить вполголоса.

Но терпение Кати было вознаграждено, и пришел, наконец, день, когда таланты мужа оказались замеченными. После этого его карьера начала раскручиваться со скоростью сжатой пружины. Он стал очень занятым и очень самодовольным. Работа требовала от него частых отлучек, и Кате приходилось часто оставаться одной. Она старалась не грустить, понимая, что такова участь всех жен преуспевающих мужей. Аркадия повысили в должности, переведя на место заместителя начальника отдела. Он исправно получал премии. Кроме того, у него появились дополнительные возможности заработка. В те смутные времена каждый выживал, как мог, и не было ничего удивительного, когда вместо денег муж приносил домой вещи. Правда, это в основном была мужская одежда: импортные сорочки, галстуки, брюки, модные ботинки. Все это Аркадию удивительно шло, и Катя старалась не обращать внимания на то, что ее одежда по сравнению с тем, что носил муж, выглядела блекло и немодно. «Ты поистрепалась, как ремок! – со свойственной ей прямотой говорила Светка. – Неужели лось, которого ты называешь мужем, не видит, как ты выглядишь и что носишь? Не знаю, как ты терпишь! Я бы загнала в комиссионке пару его тряпок, чтобы купить что-нибудь стоящее для себя. Ты просто обязана ему объяснить, что жена – это зеркало мужа». Конечно, Катя ничего объяснять Аркадию не стала, но, должно быть, он догадался сам, потому что на новую премию преподнес ей кофточку из ангорской шерсти и пуховик цвета электрик. Все эти вещи тогда считались жутко модными, но Катю вряд ли украсили. Она от природы была полновата, а в объемной кофте белого цвета и вовсе стала похожей на матрешку. Она всегда комплексовала из-за внешности, а когда волей случая оказывалась рядом с мужем на людях, то испытывала страшный дискомфорт. Катя была чувствительна, и чужие неосторожные взгляды кололи ее, как шипы. «Что, интересно, он в ней нашел?» – должно быть, думал каждый, кто видел эту невысокую полноватую молодую женщину славянской внешности рядом с высоким и стройным красавцем мужчиной. Все чаще она отказывалась выходить с ним на люди, каждый раз придумывая новые причины. То у нее болела голова, то на следующий день в школе проводили открытый урок. К ее облегчению, Аркадий не настаивал, он легко соглашался забежать поздравить общих друзей один. «Я на минутку!» – говорил он, целуя ее в теплый затылок. Уходил и пропадал на несколько часов. «Прости, дорогая, – объяснял он позже. – Как-то неловко было обидеть хозяев и уйти сразу после того, как вручил подарок. В конце концов, ты сама решила не идти». И Катя соглашалась. Для нее и него значимыми были вечера, которые они проводили дома, вместе. Она готовила вкусный ужин, зажигала свечи. Он приходил с работы усталый, крича с порога: «Что у нас сегодня на ужин?» Потом они вместе садились за стол. Она хлопотала, подкладывая ему самые лучшие куски. Он только жмурился от удовольствия: «Никто не готовит лучше тебя, Катюша!» Этого ей было достаточно, чтобы почувствовать себя счастливой.

Потом они получили от завода квартиру, и в новом пространстве не нашлось места для старого мягкого гарнитура в чехлах из ситца. От лука на окнах пришлось тоже избавиться. «Слишком уж отдает деревенщиной, – говорил Аркадий. – В конце концов, если тебе понадобится зелень, ты вполне можешь купить ее на рынке». Теперь они могли себе позволить покупать продукты не в дешевом магазинчике рядом с домом. У них появился современный кухонный гарнитур с хорошей плитой и вытяжкой. Спальню украсила широкая супружеская кровать под шелковым покрывалом, с дюжиной подушек. Оставалось только жить да радоваться. Маруся, родная сестра Кати, только завистливо вздыхала, разглядывая убранство новой квартиры. «Ой, Катька! – говорила она. – Как у вас теперь все по-барски! Только ты, мне кажется, не вписываешься в эту красоту. Не боишься, что муж тебя бросит?». Маруся всегда была злой на язык, даром что младшая сестра. Она навещала молодых каждую неделю, без зазрения совести брала деньги «в долг» и никогда не возвращала, да еще сеяла в душе сестры смуту. Катя отвадила бы назойливую сестрицу, будь она пожестче сердцем. Но рвать семейные узы только из-за того, что Маруся портит ей настроение, не решалась. Да и сам Аркадий не возражал против визитов родственницы. Ему в какой-то степени льстило, что родня жены, некогда насмехавшаяся над ним и не верившая в его удачу, теперь перехватывает у него деньги до получки. Он уже снисходительнее относился к появлениям в их доме Светки. Ему нечего было стыдиться, и он демонстративно садился на мягкий кожаный диван, клал ноги на пуфик и включал на всю мощность стереосистему. Подружка могла оглохнуть и позеленеть от злости и зависти, теперь ему не было до нее никакого дела.

Настал день, когда Аркадий, посмеиваясь, заявил Кате за ужином:

– Ну что же, дорогая! Мне кажется, при сложившемся уровне достатка мы вполне можем позволить себе жить на мою зарплату. Ты можешь оставить свою школу и полностью посвятить себя семье.

– Ты уверен, Аркаш? – Рука Кати с половником зависла в воздухе. Она знала, что муж совсем недавно перешел на работу в банк. Это было солидное занятие, в полной мере отвечающее его амбициям. Теперь он по праву называл себя финансистом. Бухгалтер остался где-то там, в его заводском прошлом.

– Ты получаешь в своей школе копейки, – напомнил он. – Есть ли нужда тебе и дальше там оставаться? Помнится, однажды некая симпатичная девушка заявила мне, что хочет написать роман. – Он хитро прищурился. – Вот уж не знаю, мечтает ли еще она об этом или уже нет?

Лицо Катерины вспыхнуло.

– Ох, Аркаш! Мечтаю так же, как и тогда, когда была зеленой девчонкой!

– Так почему тебе не постараться воплотить мечту в жизнь? – Он обвел руками пространство, страшно довольный собой. – Ты считаешь, в этих стенах не могут родиться сюжеты мировых бестселлеров? Наверняка ты предпочитаешь домик с окном на лес, чтобы портить бумагу под трели соловья, но заверяю тебя, он у нас будет! И для этого вовсе не обязательно вносить в наш семейный бюджет твою скромную зарплату.

Спустя несколько лет она не могла понять, почему тогда очертя голову бросилась исполнять его желание. Быть может, она тогда действительно рассчитывала, что станет великой писательницей?

Серебровская быстро решила все формальности. В школе ее попытались остановить, остудить пыл, воззвать к голосу рассудка. Там едва не вспыхнул скандал. Учительница русского языка уходила посередине учебного года! Ей не было замены. Ее просили выждать установленный законом срок. Но она словно с цепи сорвалась.

– Аркаш, они грозят испортить мне трудовую книжку, – жаловалась она.

– Плюнь ты на эту книжку, – смеялся он. – Она тебе больше не понадобится.

Но под натиском жены все-таки сдался и вмешался в ситуацию, решив проблему за один визит к директору.

– Не знаю, о чем вы думаете, Екатерина Андреевна, – говорила потом директриса, когда Катя пришла забирать из школы документы. – Но мне кажется, вы совершаете очень серьезную ошибку. Неужели вас не ценили в школе? Оставить место педагога для того, чтобы стать обычной домохозяйкой, на мой взгляд, полная глупость. У вас даже детей нет. Чем, ради всего святого, вы намерены заниматься?

– Я собираюсь писать книги, – ответила Серебровская, гордо задрав подбородок. В конце концов, о чем там думает эта директриса, давая советы, которые никому не нужны? – Я намерена публиковаться.

– М-да? – ответила бывшая начальница, глядя на нее сквозь очки. – Но вы бы могли творить ваши бессмертные произведения, не бросая работу педагога. Вы думали, что будет, если ваши труды окажутся никому не нужны?

Серебровская даже мысли подобной не допускала! Что это значит – окажутся не нужны? Она чувствовала в себе огромный потенциал и готова была разорваться от переполнявших ее идей. Эта старая цапля с проницательным взглядом, должно быть, просто завидует ей, потому что у Кати есть возможность оставить работу и посвятить себя тому, что ей нравится больше всего, а у нее такой возможности нет.

– Я все обдумала и приняла решение, – гордо объявила она.

– Ну что ж, – сухо ответила директриса, протягивая ей документы. – Тогда у меня нет причины вас задерживать. Конечно, я могла бы воспротивиться такому внезапному уходу, но мне уже звонили из городского отдела образования с просьбой не чинить препятствий.

Екатерина уходила из школы вся в предвкушении новой заманчивой жизни. На крыльце она остановилась, постояла немного, слушая, как звенит звонок на очередную перемену. Ей стало немного грустно, ведь работа в школе, какой бы трудной она ни была, никогда не казалась ей скучной, бесполезной и монотонной. Она прожила в школе немало светлых и звонких лет, но впереди у нее был лучший период жизни, который она посвятит мужу и книгам. Она встряхнула головой и почти весело сбежала с крыльца.

Следующий день оказался для нее странным. Ей никуда не нужно было с утра бежать, некуда торопиться. Она повалялась в постели лишний час, с удовольствием ощущая, что все ее заботы ушли и ей не нужно составлять тематические планы, проверять школьные сочинения и готовиться к очередному родительскому собранию. Она совершенно свободна! От осознания полного и безграничного счастья Катя пару раз крутанулась в кровати, затем вскочила на ноги и поспешила на кухню. Сварив себе кофе, она в чем была, в ночной рубашке в мелкий розовый цветочек, засела за стол. Пододвинув к себе чистый лист бумаги и чашку с кофе, Катя уставилась за окно. Была ранняя весна. И с утра моросил нудный дождь, превращая выпавший снег в кашу. Серебровская только порадовалась тому, что ей нет нужды сегодня идти по лужам в школу. Она могла целый день провести в своей теплой уютной квартире, не высовывая носа на улицу. Это ли не счастье? Она стала делать заметки на листе бумаги, фиксируя идеи, которые роились в голове, как беспокойные пчелы. Только раньше она откладывала их на потом, но вот наконец настал тот час, когда их можно было выпустить на волю.

Аркадий застал ее вечером с ворохом исписанных бумаг и перепачканным чернилами подбородком. Он был немало озадачен тем, что его законная половина встретила его в ночной рубашке. Было неясно, то ли она вообще не одевалась сегодня, то ли уже готовилась ко сну. Другой неприятный сюрприз ждал его на кухне. Изучив пустое нутро кастрюль, он обнаружил, что ужин по какой-то неизвестной ему причине не приготовлен. Жена со смущенной улыбкой сказала:

– Прости, Аркаш. Я и не заметила, как прошел день. Если хочешь, я быстренько пожарю тебе яичницу.

Он посмотрел на ворох бумаг, прижатый чашкой с недопитым кофе, и только покачал головой:

– Но Лев Толстой, мне кажется, все-таки чем-то питался.

На следующий день она постаралась исправить свою оплошность. С утра сбегала на рынок, принесла домой полные сумки продуктов, сварила борщ, приготовила жаркое, прошлась по квартире с тряпкой. Когда она села за стол, положив перед собой бумагу, то с ужасом поняла, что в голове нет ни одной мысли. Вернее, голова была стерильна, как чистый лист бумаги на столе. Промаявшись пару часов, Катя почти с радостью услышала звук шагов за дверью и скрежет поворачивающегося в замочной скважине ключа. Сегодня муж был ею доволен и, отведав сытный ужин, улегся перед телевизором, щелкая пультом. От нечего делать она села рядом. Они смотрели какую-то несмешную юмористическую передачу, а когда пришло время, отправились спать. Гася ночник, Катя недоуменно отметила про себя, что успела сделать за этот день гораздо меньше, чем тогда, когда работала.

Так потекли дни, похожие друг на друга, как близнецы. Утром она бегала по магазинам, днем готовила, убирала, стирала, гладила. Во второй половине дня находила пару часов для составления набросков будущего шедевра. Весну сменило лето. За ним незаметно подоспела осень. Глядя на листву, раскрашенную в пестрые цвета уходящего лета, Катя загрустила. Наступала пора, когда дети идут в школу. Она всегда любила последние дни августа и первые дни сентября, заполненные суматохой и радостным настроением праздника. Отдохнувшие и загоревшие за лето, дети и их родители были рады вновь увидеть друзей, учителей. Катя и сама когда-то была частью этого праздника. Но теперь, впервые за несколько лет, испытала ощущение гулкой пустоты, когда поняла, что ей не надо спешить ни в институтскую аудиторию, ни в кабинет русского языка и литературы на третьем этаже. Ей никто не звонил, никто ее не поздравлял, никто и не вспоминал, похоже, о ее существовании. Ее школьные коллеги пару раз приходили к ней в гости, но разговор сам собой иссякал. Ей нечего было рассказать им, кроме новых рецептов приготовления домашнего варенья. Им же нечего было поведать ей, кроме некоторых школьных сплетен. С наступлением нового учебного года общение и вовсе оборвалось. Им было некогда.

– Ну, ты, поди, рада? – спросил ее с улыбкой муж, когда с удовольствием уминал за обе щеки приготовленный ужин. – Тебе нет нужды возвращаться на эту школьную каторгу. Твои подружки, между прочим, продолжают тянуть лямку. Не всем так везет.

Катя скромно промолчала. Муж посчитал бы ее чокнутой, если бы она вдруг сказала, что ее тянет на эту «каторгу». Что она вовсе не против бежать в школу ранним утром, ежась от зябкой сентябрьской прохлады. И совсем не возражает стоять у доски и объяснять детям правила правописания безударных гласных, а на занятиях литературного кружка придумывать со старшеклассниками новый финал к «Анне Карениной». Вместо этого она чувствовала, что превращается в пустое место, теряет ощущение собственной значимости. Конечно, в их доме теперь царил образцовый порядок, все петли к полотенцам были пришиты, раковины начищены до блеска, обед из трех блюд томился на плите. Муж после первых проявлений восторга стал относиться к ее стараниям спокойно, как к чему-то само собой разумеющемуся. Домой он возвращался поздно, ужинал и ложился на диван возле телевизора. На ее попытки поговорить только отмахивался: «Прости, Катюша! Устал как черт, ты не поверишь». Она замолкала и уединялась в своей комнате.

Когда произведение было готово, Екатерина опять впала в лихорадочное возбуждение. Она отослала рукопись в издательство и всю последующую неделю после этого замирала от ужаса, слыша телефонный звонок. Ей казалось, что ответ будет скоро. Она нервничала, когда ее беспокоили по пустякам. Сестра Маруся звонила, чтобы опять занять денег. Родители спрашивали, как ей живется, и мама долго сетовала на то, что дочь оставила работу. Звонили из ЖЭКа, из химчистки. Кате казалось, что самый важный в ее жизни звонок она пропустит, потому что линия окажется занята. Умом она понимала, что если ее труд и в самом деле является редким сокровищем, ее найдут и достанут хоть из-под земли.

Через пару недель, когда ждать стало совсем невмоготу, она позвонила сама. Собрав самообладание в кулак, представилась, но ее имя, равно как и название ее произведения, для телефонного собеседника не значили ровным счетом ничего. Ее долго перекидывали с телефона на телефон, пока трубку не взяла женщина с усталым голосом. Она долго искала Катину рукопись и наконец вынесла вердикт:

– Язык хороший, стиль превосходный. Но простите, дорогая, что это за жанр? Мемуары? Поток сознания? Боюсь, что читателю это будет неинтересно. Конечно, вы могли бы переработать рукопись под жанр детектива или авантюрного романа…

Детектив? Но что Катя смыслила в преступлениях и расследованиях? Ее не интересовали приключения Шерлока Холмса, умозаключения Пуаро и достижения комиссара Мегрэ. Ей претило тратить свой литературный талант на описание кровавых драм. Ей казалось малопочтенным занятием смаковать в своих романах подробности преступлений.

– Но вы могли бы попробовать себя в жанре женского романа, – подсказала дама из издательства. – Я думаю, это бы вам удалось лучше всего.

Женский роман?! Катя едва не фыркнула в трубку. Это что еще за жанр? Розовые слюни, вылитые на бумагу? Милые женские книжки с сердечком на обложке и эмблемой из двух целующихся голубей? Романы, где на пятой странице написано примерно следующее: «Он впился в ее губы неистовым поцелуем. Ее глаза цвета сапфира смежились в невыносимом блаженстве, и мир вокруг перестал существовать…»

– Скажите, а Льва Толстого можно назвать мужским автором? – ни с того ни с сего брякнула она.

– Простите?.. – опешила женщина. – Я вас не поняла.

– Тут и понимать нечего, – разозлилась Катя. – Если есть «женские романы», значит, где-то должны быть и «мужские». Но я о них никогда не слышала. Льва Толстого читают в равной степени и мужчины, и женщины.

– Ну знаете ли… – обиделась собеседница. – Вспомните, где вы, а где Лев Толстой. Вам ни за что не опубликовать эту вашу писанину. Я хотела лишь помочь советом…

В трубке раздались короткие гудки. Терпение доброй женщины лопнуло.

Катя была так расстроена, что в первые минуты не могла даже плакать. Ее мечта, к которой она стремилась половину своей сознательной жизни, вдруг разбилась вдребезги. Реальность была безжалостна к ней. «Люди не читают такие книги, – повторяла она как заведенная. – Людям интересны детективы и любовные романы». Пропади все пропадом! Ей хотелось кричать, топать ногами, обвинять всех и вся. За что? За то, что ее мама всегда переключает каналы туда, где идет реалити-шоу. За то, что ее угрюмая сестрица хранит у себя под подушкой томик пошлейшего любовного романа. За то, что ее безголовые одноклассники не читали классику и предпочитали списывать друг у друга сочинения.

– Да не расстраивайся ты так! – сказал ей вечером муж. – У маститых писателей тоже не всегда все получалось с первого раза. Попробуй другое издательство.

И Катя попробовала. Но после месяца мытарств ответ был все тот же. В одном из издательств вообще потеряли ее рукопись, и у Серебровской не хватило силы духа потребовать, чтобы ее труд нашли и оценили как должно. Она уже все для себя поняла, и осознание того, что ее литературные экзерсисы никому не нужны, повергло ее в прострацию. Она двигалась по дому как привидение, что-то машинально делала: ходила на рынок за продуктами, мыла, чистила, скребла, но глаза ее были пусты, губы плотно сжаты, словно она только что перенесла потерю близкого человека. По сути, так оно и было. Катя потеряла надежду.

– Да переделай ты свой роман! Делов-то! – посоветовал Аркадий, изрядно уставший от безрадостного вида своей второй половины. Он явно не видел в случившемся драмы. – Вставь в сюжет пару-тройку убийств, и всем будет интересно.

Катя уставилась на него в немом оцепенении. Она не могла поверить своим ушам. Ее муж, так долго поддерживавший в ней веру в успех, теперь предлагал то же, что и равнодушные тетеньки в издательствах! Предать мечту ради того, чтобы увидеть свое имя на обложке карманного издания!

– Ни за что, – сказала Катя. – Ты слышал меня? Ни – за – что!

– Ну как хочешь, – пожал плечами муж. – Я хотел как лучше…

Он ушел спать, а Катя впервые за все время залилась горючими слезами. Она оплакивала свою надежду, свое нерожденное дитя – книгу, свои мечты, которым не суждено сбыться. Она оплакивала свое одиночество.

За радостными хлопотами по благоустройству дома, за написанием книги она как-то не сразу поняла, что осталась совершенно одна. Аркадий совсем отдалился от нее. Теперь у него была новая интересная работа в банке, новые знакомые, новая дорогая машина. Да и сам он приосанился, приобрел твердую поступь и уверенный взгляд человека, делающего успех своими руками. Он занялся бизнесом, причем весьма эффективно. Предприятия оформлял на Катю и любил в шутку повторять, что теперь она настоящая бизнес-леди. Правда, все это было только на бумаге. Серебровская ничего не смыслила в деловых вопросах, и ее мало интересовало, откуда в их семье берутся такие деньги. Зарплата в банке была достойной, но все-таки не такой большой, чтобы позволить себе пентхаус в новостройке. Аркадий нанял строительную фирму, и та, согласовав с хозяином смету и дизайнерский проект, начала ремонт. Катя, глядя на все это, только диву давалась. Ей казалось, что хоромы с дорогущей отделкой предназначены для какой-то другой жизни. В самом деле, зачем им пять комнат, если их только двое? Гостиная, столовая, спальня, кабинет, комната для гостей! Немыслимое роскошество для бездетной пары. У них даже гостей не было, которых можно было бы поселить в специально для этого предназначенную комнату. Родители Кати, пару раз навестив дочь, предпочли через два дня уехать. Зять не выносил посторонних. Светка по привычке еще забегала к ним в гости, но уже не решалась вступать с хозяином в спор открыто, как было раньше. Она признала его превосходство, но завидовать подружке не спешила. Теперь она говорила, что Катю заперли в золотой клетке. Вид у Серебровской и вправду был как у затворницы. Она почти не похудела от переживаний, зато глаза лишились блеска. Она перестала заботиться о себе и своем гардеробе. Зачем? Если ее видел только муж. Пару раз она еще заговаривала с ним о ребенке. Красивый мальчик или чудесная дочка могли бы утолить боль в ее сердце. Но Аркадий постоянно отвечал, что еще не готов к отцовству.

– Вспомни, как было в тот раз, – говорил он, состроив страдальческую мину. – Во второй раз я этого не перенесу.

Это была единственная беременность Екатерины, которая закончилась трагически. В последний год работы в школе она почувствовала себя неважно. По неопытности не обратила внимания на некоторые женские признаки, указывающие на возможную беременность. В женскую консультацию пришла, когда срок уже подходил к двенадцати неделям. Известие, что она скоро станет мамой, повергло ее в шок. Она не знала, радоваться или печалиться. И к тому же ее заботило, как к этой новости отнесется супруг. Аркадий всегда придерживался мнения, что такие дела нужно планировать, а не идти на поводу у природы. Но дело было сделано. Хотел Серебровский или нет, но внутри Кати уже зародилась новая жизнь. Конечно, он был не рад. Он негодовал, он удивлялся, как такое могло произойти при том, что он всегда настаивал на контрацепции. Он бушевал и готов был обвинить во всем Катю. Он подозревал какой-то подвох, какую-то женскую хитрость. Катя и сама уже была не рада, что так расстроила мужа, но она четко и ясно дала понять, что собирается сохранить ребенка. Неизвестно, что повлияло больше – недовольство Аркадия, неуверенность Кати в том, верно ли она поступает, принимая такое важное решение в одиночку, или же сам ребенок во чреве матери вдруг решил, что родители не готовы к его появлению, – но ясным мартовским днем у Кати вдруг началось кровотечение. Она едва не потеряла сознание в ванной комнате. Аркадий носился по дому, роняя предметы и дожидаясь приезда «Скорой». Он едва не рыдал, когда, поддерживая жену, сопровождал ее по лестнице вниз, поминутно справлялся о ее состоянии, когда ехал с ней в больницу. Тогда уже было ясно, что сохранить ребенка нет никакой возможности. Глядя на искаженное болью бледное лицо супруги, Аркадий винил себя. В больнице он поместил ее в отдельную палату и даже настоял на том, что будет неотлучно находиться рядом, день и ночь. Правда, его хватило только на день, потом его спешно вызвали на работу. Впрочем, и Катя, придя в себя после операции, сказала, что нет нужды сидеть рядом с ней. Ее жизни ничто не угрожало. Доктора были внимательны и дружелюбны. Заведующий отделением, осмотрев пациентку, сказал, что подобное иногда случается и вторая беременность может быть вполне благополучной. Услышав об этом, Аркадий побледнел. Он еще не оправился после пережитого шока, чтобы опять заговаривать о детях. Кате стало его жалко, и она дала себе слово, что проявит терпение и дождется момента, когда ее муж сам захочет малыша. Но шло время, а Аркадий оставался при своем прежнем мнении.

– Нам так хорошо вместе, – говорил он всякий раз, ластясь к жене. – Ребенок только нарушит покой и порядок, который я так ценю.

После того как Кате отказали в издательстве, она еще больше замкнулась в себе. К письменному столу теперь подходила только для того, чтобы стереть с него пыль. Погружаясь в пучину котлет и пирожков, уже не чувствовала, что теряет себя. Чувства ее притупились, и она тянула лямку повседневных забот покорно, безропотно, как лошадь, запряженная в сани. Утюги и сковородки заменили ей друзей, а просмотр вечерних сериалов стал своеобразным окном в мир. Серебровская уже не замечала, что вещи в ее гардеробе вышли из моды, что она поправилась еще на пару размеров. Идя на рынок, она надевала старые разношенные туфли. В них было легко и комфортно передвигаться среди торговых рядов. Она носила неизменные джинсы. Они не шли ей и подчеркивали излишнюю полноту. Но носить юбки было заморочно, и Катя решила, что нет особой необходимости каждый раз надевать чулки и туфли на каблуке. Как-то раз в магазине она едва не нарвалась на своих коллег по школе. Они шли гурьбой, весело болтая о чем-то, покупали конфеты и шампанское, готовясь к застолью по случаю окончания учебного года. Конечно, они были слишком заняты своими хлопотами, чтобы обратить внимание на грустную полную женщину с тележкой продуктов, спрятавшуюся от них за ближайшей торговой стойкой. Вернувшись домой, Катя расплакалась. Она понимала, что назад в школу ей дороги нет. Она ушла оттуда, гордо задрав голову, заявив на прощание, что собирается покорить мир своими произведениями. Но этого не случилось. И теперь она смиренно тащила на себе груз семейных дел, как самая заурядная домохозяйка.

Когда они переехали в новую квартиру, стало еще хуже. Слоняясь день-деньской по просторным комнатам с высокими потолками, она чувствовала себя маленькой девочкой, заблудившейся в лесу. Строители постарались на славу. Полы были облицованы дубовым паркетом. Навесные потолки радовали глаз множеством светильников. В кухне и ванной была уложена итальянская плитка. Катя попыталась по старой привычке все чистить и мыть сама. Но муж отстранил ее от этого занятия, сказав, что теперь у них хозяйством будет заниматься домработница. Катя начала вяло возражать, но он сказал как отрезал:

– Не болтай ерунды и скажи спасибо, что я снял с тебя этот груз. Другая бы на твоем месте только радовалась.

– Но чем буду тогда заниматься я?

– Займись собой, – бросил он равнодушно. Литература осталась для нее в прошлом, и больше они с мужем не заговаривали на эту тему.

Ровно через неделю в их доме появилась женщина с волосами, выкрашенными в белый цвет. Она представилась Екатерине и посмотрела на нее так строго, что на какой-то миг Серебровской показалось, что это она пришла наниматься в услужение, а перед ней – высокомерная хозяйка барского дома. Женщина принялась за работу, а Катя ушла в свою комнату, не имея ни малейшего представления, чем теперь она будет заниматься. У нее не было привычки к праздному образу жизни, да и заводить светские знакомства в тридцать шесть лет ей казалось поздновато. Аркадий уже давно посещал все мероприятия один и даже ради приличия не интересовался ее мнением на этот счет. Как-то, ожидая своей очереди на прием к стоматологу, она увидела в одном из рекламных журналов фотографии с какой-то презентации. На одной из них был ее муж в обществе роскошной блондинки. «Серебровский Аркадий со спутницей», – гласила подпись внизу. Аркадий улыбался прямо в объектив, держа в руках бокал с шампанским. На нем был смокинг и галстук-бабочка. И то и другое ему очень шло. Он казался прирожденным буржуа. Никто из именитых гостей вечеринки не догадался бы, что он некогда начинал как скромный бухгалтер на заводе. Женщина рядом с ним, а вернее сказать, девушка, была очаровательна. В длинном, до пят, облегающем фигуру, как вторая кожа, платье, она казалась голливудской дивой, прибывшей на вручение «Оскара». Как теперь понимала Катя, этим самым «Оскаром» был ее муж. Девушка тоже улыбалась, выставляя напоказ красивую грудь в глубоком вырезе. Будь у Кати такое лицо и такая фигура, она бы ходила по городу и улыбалась всем прохожим. Хотя, конечно, с такими данными нужно ездить в «Мерседесе», а не ходить пешком. Машина мужа для такой цели подходила идеально.

– Не выдумывай, – сказал вечером Аркадий, когда она продемонстрировала ему вырванную из журнала фотографию и потребовала объяснений. – Это моя коллега из отдела обслуживания физлиц.

Последняя фраза звучала почти символично. Катя поняла, что муж ей все равно не скажет правду. Хотя нужна ли ей была эта правда? Доказательства измен мужа она находила слишком часто для того, чтобы продолжать верить в случайность. Однажды, намереваясь погладить его брюки, она обнаружила в кармане упаковку с презервативами.

– Тут нет никакого криминала, – обрушился на нее Аркадий, когда она показала ему находку. – Это я купил в аптеке для нас с тобой.

Между тем у Кати уже второй год стояла внутриматочная спираль, и муж прекрасно знал об этом.

В другой раз на его рубашке она увидела след от губной помады, потом – длинный волос на пиджаке. Его внезапные командировки, странные звонки за полночь, когда он уединялся в ванной или на балконе для того, чтобы ответить, Катя уже не считала. Как-то ее сестра увидела его в машине с какой-то девицей. Аркадий тогда упорно твердил, что Маруся попросту обозналась.

Подходя к зеркалу, Катя видела в нем свое унылое отражение. Круглое лицо с белесыми бровями и волосами, которые трудно уложить в прическу. Ее фигура расплылась, подбородок отяжелел, плечи опустились. Но хуже всего был, конечно, взгляд – безрадостный, какой-то тусклый, без малейшей искорки жизни. Даже цвет ее глаз, некогда голубых, как небо, стал блеклым, словно выцвел от всех невзгод, которые она пережила. Умом она понимала, что ей нечем зацепить и удержать возле себя красивого мужа. Он был успешен, богат и самоуверен. Он мог позволить себе теперь любую красотку. Удивительно, что он по-прежнему оставался с ней.

Катя маялась от безделья в новой роскошной квартире. Поначалу она еще попыталась пересмотреть свой образ жизни и стать привлекательнее для мужа. Но это ей довольно быстро наскучило. Она сидела в четырех стенах, и ей казалось глупым делать маникюр или прическу только для того, чтобы, закрывшись в своей комнате, читать женский журнал. У Кати было стойкое ощущение, что она теряет Аркадия. В последнее время он появлялся дома все реже, говоря, что у него какие-то встречи и деловые поездки. Он брал с собой чистые рубашки, смену белья и исчезал вновь. В дни, когда приходила домработница, Катя специально ворошила постель, чтобы женщина не заметила, что хозяин не ночевал дома. Но та, похоже, обо всем уже догадывалась сама и поглядывала на Катю как-то странно, не то с сожалением, не то с легким презрением.

Может, это случалось потому, что женщина все чаще ощущала исходящие от хозяйки алкогольные пары? В раковине на кухне домработница находила, как правило, одинокий бокал, наполненный водой. Кате лень было прибрать за собой. Она выпивала каждый вечер, когда Аркадий не возвращался домой, а поскольку он стал в доме редким гостем, количество рюмок коньяка возросло соответственно. Кате казалось, что пьет она самую малость и только для того, чтобы успокоиться и заснуть, не думая о том, где сейчас и с кем проводит время Аркадий.

– На кого ты похожа! – восклицала Маруся, приходя в гости к сестре. Она и сама выглядела не лучше, но, по крайней мере, не пила. Зато изводила Катю нелепыми наставлениями, и та, чтобы избавиться от докучливой опеки, давала ей немного денег. Сестра удалялась, страшно довольная собой, веря в то, что оттащила Екатерину от края бездны. Но катастрофа была уже близка. Однажды теплым майским вечером, когда ветерок заносил в открытые окна запахи цветущей сирени, явился Аркадий. Не говоря Кате ни слова, он прошел в свою комнату и принялся собирать вещи в чемодан.

– Ты опять собираешься в командировку? – спросила жена, усаживаясь на кровать. Судя по количеству вещей, командировка обещала быть долгой.

– Нет. Я ухожу от тебя, – бросил он через плечо, – к другой женщине. Впрочем, ты и сама об этом наверняка уже давно догадывалась.

Догадывалась?! Когда он всё всегда отрицал?!!

– Постой! Ты не можешь уйти. – Катя встала с кровати слишком резко, и комната поплыла у нее перед глазами. А быть может, все дело опять было в проклятом коньяке?

Он посмотрел на нее с жалостью, но ответил твердо:

– Извини, Катя. Наверное, так будет лучше и для тебя, и для меня.

– Но я не смогу без тебя жить! – выкрикнула она. Это был глас вопиющего в пустыне. Он продолжал укладывать рубашки, аккуратно, методично, в стопку. – Я не смогу без тебя жить! – повторила она с отчаянием.

Он только поморщился.

– Ой, вот только давай без этих драм. Мы давно уже стали чужими друг для друга.

– Тебе кажется, – проговорила она. – Мы ведь любим друг друга? Мы ведь столько лет вместе! Может, все дело во мне? – она схватилась руками за свой домашний халат, с удивлением замечая, что на нем отсутствует пара пуговиц и его самое время выбросить. Может, она зря плохо думала о своем муже? Может, следовало искать причину в самой себе? – Я смогу исправиться, Аркаша! Я сяду на диету. Тебе не придется меня стыдиться. Я смогу стать красивой, дай мне только срок!

Она почувствовала, что красноречия ей не хватает. Язык заплетался. Неловко формулировала свои мысли. От отчаяния, что он сейчас уйдет, а она ничего не сможет с этим сделать, она обхватила его руками.

– Не пущу!

Он с силой отстранил ее от себя и брезгливо проверил, не помялась ли рубашка.

– Катя, ты всегда была трезвомыслящим человеком, – начал он и запнулся, понимая, что эта характеристика вряд ли подходит к этой опухшей от слез и алкоголя женщине. – Я всегда ценил тебя, и теперь я не хотел бы с тобой ссориться. Мы разойдемся мирно. Ты не будешь ни в чем нуждаться.

Она мотала головой из стороны в сторону, не вникая в то, что он говорит. В голове беспокойным молоточком стучала мысль: «Он бросает меня! Он уходит к другой!»

– Ты не можешь уйти, – повторяла она. – Не можешь. Ведь я люблю тебя.

– Катя, мне нужно от тебя согласие на развод. У нас нет детей, значит, всю эту тягостную процедуру можно будет провести максимально быстро. Мы оформим соглашение о разделе совместно нажитого имущества, заверим его… О боже, Катя! Ты хотя бы слышишь, что я говорю?!

– Мне не нужны деньги. Мне нужен ты, – твердила она, и слезы текли ручьем по ее распухшему лицу.

– Катя, это вопрос решенный! Я ухожу, нравится это тебе или нет! – повысил голос он. – Нам нужно только утрясти некоторые формальности. С тобой свяжется мой адвокат. Ты должна будешь подписать некоторые бумаги… – Он смотрел на ее трясущиеся плечи и с удивлением осознавал, что у него нет к ней жалости. Сейчас она его безмерно раздражала. – Катя, клянусь! Я тебя не обижу. Я решу твои материальные проблемы, только прошу, не устраивай сцен! В жизни такое случается. Люди женятся, потом расходятся. И никто еще от этого не умер! Ты видела статистику разводов?

Катю не интересовали сухие цифры статистики. Ее интересовала ее личная жизнь, а не проблемы неизвестных ей людей.

Аркадий только махнул рукой. Он понял, что сейчас они вряд ли придут к какому-то соглашению.

– Ладно, – сказал он, застегивая молнию на чемодане, словно подводя итог бесполезному разговору. – Мы поговорим, когда ты… – он чуть не сказал «когда ты будешь трезвой», но вовремя спохватился, – когда ты успокоишься и поймешь, что я тебе не враг.

Он пошел к выходу с туго заполненным чемоданом. Он не решился везти его на колесиках по паркету. Покрытие стоило ему чертову кучу денег.

Хлопнула дверь. Катя продолжала стоять посередине комнаты, тупо глядя на дверь. Она прислушивалась, не раздастся ли щелчок замка. Быть может, Аркадий вдруг вернется и скажет, что все это только розыгрыш. Он спросит: «Что у нас на ужин?» И она его простит.

Но минуты текли, а Аркадий все не возвращался. Когда Катя поняла, что случившееся – не жестокий фарс, а реальность, она скинула с себя халат. Потом пошла в ванную комнату и открыла краны. Ванна начала наполняться водой. Двигаясь, как во сне, она подошла к полочке с шампунями и кремами, взяла бритву и, собравшись с духом, полоснула ею по рукам…

Глава 12

Майские праздники пролетели как один миг. Дубровская была занята до предела, но эти хлопоты были ей приятны. Близнецам исполнилось два года, и по этому случаю в доме устраивалось небольшое торжество. Задумывалось все как семейный праздник только для родных и близких, но, как иногда случается, количество гостей стихийно возросло. Знакомые и коллеги Андрея, его деловые партнеры, узнав о двойном дне рождения в семействе Мерцаловых, приехали поздравить молодого отца и вручить подарки детям. Каждый заезжал «на минуточку», а оставался на полдня. Лиза, нянюшка и свекровь совсем сбились с ног, ведь каждого гостя следовало усадить, дать чистые приборы, угостить, затем опять освежить стол и принять следующего гостя. Сам Мерцалов неудобств не испытывал. Он с удовольствием общался с друзьями и коллегами, главным образом на тему производства лекарств. Близнецы ошалели от количества подарков, свалившихся на них за день: плюшевых медвежат, радиоуправляемых машин, кукол, книжек и воздушных шаров. Гора сокровищ лежала на ковре в гостиной, но дети капризничали, рыдали в три ручья и почему-то не чувствовали себя счастливыми. Их не уложили спать днем, нарушили их привычный режим. В доме было много шума и суеты, а родная мама, когда они пытались цепляться за ее ноги, только целовала их и просила не мешаться. В конце концов у них истощилось терпение, и они устроили такую истерику, что Дубровской пришлось оставить гостей и заняться малышами. Дети заснули мгновенно, да и Лизу едва не сморил сон. Устраивать детский день рождения для взрослых было утомительным занятием.

– Знаешь, я ужасно устала, – сказала она мужу, улучив минутку, когда тот пришел за очередной бутылкой шампанского на кухню. – В день рождения детей нужно заниматься только детьми.

– А мы чем занимаемся? – удивился Мерцалов. Он искренне считал, что если торжество посвящено детям, стало быть, ничем иным, кроме как заботой о детях, его назвать нельзя. – Ты видела, сколько подарков им надарили? Там есть даже железная дорога! Помнится, о такой я мечтал в детстве. Ты хочешь сказать, детям все это не нужно?

– Детям нужно внимание, – заметила Лиза.

– Ну ты опять говоришь правильные, но скучные вещи, – поморщился муж. – Посмотри, сколько людей собралось! Разве еще есть повод или случай, чтобы они все пришли к нам одновременно? Там есть и твои близкие, кстати.

Действительно, на день рождения явилась мама Елизаветы со своим другом. Они вручили подарки и сели подальше от шумной компании, беседуя о чем-то своем. Вероника Алексеевна замечательно выглядела. После десяти лет вдовства она находилась в романтической поре нового знакомства. Глядя на эту пару, для которой мир вокруг существовал разве что в виде декорации, Лиза испытывала смешанные чувства. Разумеется, она не сердилась на мать, признавая за ней право на личную жизнь и женское счастье. Но ей трудно было определить свое отношение к таким переменам. Все-таки речь шла не о новом любовнике подруги, а о человеке, который занял место ее отца. А что, если вдруг она окажется неспособна проявить доброжелательность? Как к этому отнесется мать? Не возникнет ли между ними отчуждение?

Правила приличия требовали от Елизаветы как от хозяйки торжества уделять внимание каждому гостю. Поборов нерешительность, она все-таки подошла к «молодым», дав себе слово при любых обстоятельствах сохранять самообладание. В конце концов, ей не придется делить с маминым другом кров, и в любом случае через час-полтора они уберутся к себе домой.

Одарив пару улыбкой, она вежливо поинтересовалась, не предложить ли им свежий бокал шампанского или горячее блюдо.

– Спасибо, дорогая, все великолепно, – ответила мать за себя и своего спутника. – У нас все есть, но ты можешь присесть к нам на минутку.

Мысленно поблагодарив мать за то, что пытка окажется недолгой, Елизавета опустилась на краешек свободного стула.

– Ты, конечно, помнишь, что моего друга зовут Сергей Иванович, – весьма предусмотрительно напомнила мать. Она, конечно, знала о короткой памяти дочери на имена-отчества.

– Конечно, я помню, – соврала Дубровская, поблагодарив свою мать еще раз, теперь взглядом. Разумеется, в суматохе встречи гостей она пропустила мимо ушей, что ей говорила Вероника Алексеевна. Она, помнится, приняла на руки огромного медведя, который оказался слишком большим, чтобы, держа его в руках, вести светскую беседу.

– Поздравляю, – мягко улыбнулся мужчина. – Праздник удался на славу. Вы превосходная хозяйка.

– Вообще-то здесь моей заслуги нет, – честно призналась Дубровская. – Ваш комплимент лучше передать Ольге Сергеевне, моей свекрови. Это она организовала стол и писала приглашения. А я только помогала.

– Но и это уже немало, – настаивал Сергей Иванович. – Я видел, сколько внимания вам приходится уделять детям. Трудно ожидать, что при такой нагрузке вы будете успевать печь пироги и рисовать вензеля в приглашениях.

– Ко всему еще Лиза – адвокат. Я тебе говорила. – Вероника Алексеевна коснулась руки своего спутника. – Она успевает и работать, и растить детей.

Честно говоря, сама она до недавних пор не считала это заслугой дочери. Обе бабушки близнецов дули в одну дуду, доказывая, что Елизавете нет нужды рвать себя на части, а лучше больше времени уделять семье и детям. С матерью Лизы должно было произойти что-то необыкновенное, чтобы она вдруг заговорила о достоинствах дочери. Дубровская заметила, как рука Вероники Алексеевны теребит салфетку, и внезапно поняла причину ее легкой нервозности. Мать переживала еще больше, чем она, страстно желая, чтобы ее дочь и ее новый мужчина понравились друг другу. Ведь от того, как сложатся отношения между ними, зависит в конечном итоге и ее покой. Она уже была далеко не в возрасте Джульетты, чтобы идти наперекор всем, отстаивая свои чувства.

– Я убежден, что женщине работа всегда идет на пользу. Если, конечно, ей не приходится вкалывать как ломовой лошади, пытаясь прокормить детей, – заметил Сергей Иванович. – Обеспечивать семью должен мужчина. Ну а женщине работа позволяет держать себя в тонусе. Кроме того, жизнь – штука переменчивая. Иногда нет другого выхода, как взвалить все на свои плечи, – он нежно взял руку Вероники Алексеевны. – Я говорю сейчас не о разводе.

– Я поняла, – тихо ответила мать. Десять лет назад она и сама оказалась в подобном положении. Ее супруг Герман Андреевич, в прошлом перспективный партийный работник, позже – важный государственный чиновник, скоропостижно скончался от сердечного приступа. Конечно, он оставил семье квартиру в центре и престижную работу Елизавете. Казалось бы, он сделал все, чтобы без него жизнь его обожаемых детей не покатилась по наклонной плоскости. Но, лишившись крепкой мужской поддержки, семья пережила нелегкие времена. Дубровской вежливо отказали от места в самой известной юридической фирме города. Мать – в прошлом музыкант, а теперь вдова богатого мужа – впала в черную меланхолию. Брат Лизы Антон, ощутив полную бесконтрольность, едва не забросил учебу. Те сбережения, что оставил отец, стремительно таяли. Не менее стремительно редел круг друзей и знакомых, которые некогда с удовольствием приходили к ним в дом. Остались рядом только самые преданные, но и они не могли, а впрочем, и не были обязаны содержать семью Дубровского, в которой, кроме подростка Антона, имелась уже совершеннолетняя дочь Германа Андреевича и мать семейства, проработавшая в своей жизни шесть месяцев, да и то до свадьбы. Какое-то время Дубровская была единственной кормилицей для своей страдающей матери и брата. Вероника Алексеевна долго не могла прийти в себя и принять то обстоятельство, что к прежней обеспеченной жизни дороги нет и нужно что-то делать, а не лежать днями в кровати, вперив пустой взгляд в потолок. Позже, когда действительность со всей своей безжалостной очевидностью встала на пороге, матери пришлось вспомнить о своем музыкальном образовании и начать давать частные уроки. Речь уже не шла о сохранении прежнего уровня жизни. Семья едва сводила концы с концами. Финансовые дела пошли на поправку только после замужества Елизаветы. Вероника Алексеевна забросила частную практику и чувствовала себя вполне счастливой, получая ежемесячное пособие от зятя. Странно, но пережитая трагедия научила ее только одному: в любой ситуации нужно искать твердое мужское плечо, причем не для того, чтобы опираться на него, а чтобы именно повиснуть. Похоже, теперь в ее жизни появилась новая опора, и сейчас, сидя в компании дочери и своего немолодого кавалера, Вероника Алексеевна не собиралась спорить, отстаивая свой взгляд на женское предназначение.

– Кстати, Сергей Иванович – врач-психиатр, – заметила она, словно пытаясь произвести на дочь впечатление. – Кандидат наук, доцент.

– Даже страшно предположить, где вы познакомились, – улыбнулась Лиза, заметив, как в ответ ей заулыбались глаза Сергея Ивановича. Он казался вполне симпатичным мужчиной, а его профессия гармонично завершила портрет. Именно таким в понимании Дубровской и должен быть психиатр: старше пятидесяти, с респектабельной седой бородой и усами. Серые глаза за тонкой оправой очков смотрели проницательно и вместе с тем вполне доброжелательно.

– О, у нас было по-настоящему романтическое знакомство! – сказал он и с деланым возмущением взглянул на подругу. – Вероника, неужели ты ничего не рассказывала дочери? Как это понимать?!

– Конечно, говорила, но только в общих чертах, – оправдывалась мать. – Честно говоря, я боялась спугнуть удачу.

– Дорогая, ты не перестаешь меня удивлять! – развел руками Сергей Иванович. – Еще Сократ говорил, что женщине легче удержать на языке горящий уголь, нежели тайну, но для родной-то дочери можно сделать исключение!

– Так и быть, – легко согласилась мать. – Может, уместнее это будет сделать не сейчас, на дне рождения детей, а позже, когда Лиза заглянет к нам на огонек? Как думаешь, дочка?

К нам?! Елизавета с трудом сдержала удивленное восклицание. Они что, уже живут вместе? Бог ты мой, вот так сюрприз! Конечно, Сергей Иванович – довольно приятный человек, по всему видно, что общение с ним идет матери на пользу, но все-таки… Черт возьми, их отношения развиваются слишком стремительно, и она не готова к такому повороту событий! Вот если бы они дали ей возможность приглядеться к Сергею Ивановичу получше, привыкнуть к самому факту его существования рядом с мамой, тогда она, возможно…

– Что-то не так? – спросила Вероника Алексеевна, участливо глядя на дочь.

– Нет, – пробормотала Лиза, кляня себя за то, что к тридцати годам так и не научилась выражать свои мысли прямо. – Я, конечно, да… Приду, как будет время… Работа, знаете ли…

– Ты слишком много работаешь, дорогая! – озабоченно глядя на дочь, воскликнула Вероника Алексеевна. – С Сергеем Ивановичем мы знакомы уже более полугода, и вот уже несколько месяцев у меня не было возможности свести вас вместе. Ты крутишься как белка в колесе! То у тебя приговор, то апелляция, то арестовали кого-то по кличке Кокос, то, наоборот, кого-то выпустили! Ты помнишь, как я тебя приглашала на пироги с черникой? А на воскресную прогулку в парк? А когда у твоей двоюродной сестры был день рождения, я предлагала взять с собой Машу и Сашу, но у тебя опять что-то не срослось!

Дубровской нечем было крыть. Действительно, за полгода можно было выкроить время и заглянуть вечерком к матери, где за чаем поболтать с ней о своем, о женском. Тогда бы ей не пришлось чувствовать себя так, словно она только что вернулась домой с необитаемого острова и с удивлением узнает последние новости от своих родных и близких. Если бы не день рождения близнецов, могло статься, что с Сергеем Ивановичем она встретилась бы только на регистрации их с матерью брака. А Елизавета, между прочим, всегда считала себя хорошей дочерью. Она не грубила маме, не доставляла ей особых хлопот, в смысле, не просила денег взаймы, не нарушала закон, не имела дурных привычек и не вешала ей на шею своих детей. Но чем живет ее родительница, каковы ее духовные интересы и потребности, заботило Лизу в меньшей степени. Она звонила матери раз в неделю, чтобы справиться о здоровье и произнести пару дежурных фраз типа «у-меня-все-хорошо-надеюсь-у-тебя-тоже», и с чувством облегчения забывала о ней до следующей недели. То, что у немолодой уже женщины, к тому же вдовы, может возникнуть личная жизнь, застало Дубровскую врасплох.

– Я, конечно, приеду, мама, – пообещала она легкомысленно. Уже позже, вспоминая детали странного разговора, она сообразила, что не имеет понятия о том, куда ей следует ехать. Они живут у нее или у него?

– Конечно, у Вероники! – воскликнула Ольга Сергеевна. – Странно, что ты не знала об этом. Я навещала их пару раз и могу сказать, что они прекрасно ладят. Сергей Иванович, понятно, не какой-нибудь там проходимец. У него есть своя жилплощадь, и поначалу он настаивал, чтобы твоя мать переехала к нему. Но Вероника воспротивилась. Ты же знаешь, как для нее важен уже налаженный быт. Она не в том возрасте, чтобы очертя голову бросаться в новую жизнь.

– Как странно, – бормотала Лиза. Ее не оставляло ощущение, что она только что очнулась от комы, в которой пребывала несколько месяцев. – Вы, значит, знакомы с Сергеем Ивановичем и даже в курсе, как они ладят в быту? Удивительно, что я об этом ничего не знаю.

– Зная тебя, я совсем не удивляюсь, – заметила свекровь. – Жизнь, как ты понимаешь, идет своим чередом. Многие считают, что с женщиной за пятьдесят уже ничего, кроме инсульта, приключиться не может. К счастью, головокружение в нашем возрасте может быть не только от болезни, но и от любви тоже. Будь снисходительна. Твоя мама имеет право на счастье!

Вот с этим Дубровская спорить не собиралась. Она только пожала плечами.

– Каждый имеет право на счастье, – кивнула она.

Ольга Сергеевна была готова привести еще десяток аргументов в пользу зрелой любви, но, не встретив ожидаемого протеста со стороны невестки, подрастеряла пыл.

– Все-таки ты могла бы уделять своей матери больше внимания, – только и сказала она, поджав губы.

– И здесь вы абсолютно правы, – согласилась Дубровская.

Ее мысли, казалось, находились очень далеко, но думала она сейчас отнюдь не о работе. Была ли причиной усталость после утомительного дня или же на нее подействовали слова свекрови о любви и счастье, но Лиза вдруг остро ощутила одиночество. Да, если разобраться, она была не одна. В спальне, в кроватках, спали усталые малыши, ее дети. В кабинете перед телевизором дремал муж, изредка просыпаясь и переключая каналы. Рядом с ней находилась свекровь, которая уже вовсю хлопотала, приводя гостиную в порядок. В кране журчала вода, Ольга Сергеевна что-то продолжала говорить, собирая со стола посуду. Но Дубровская ощущала себя так, словно ее помимо воли выбросили на необитаемый остров, и вот она стоит у кромки воды, вперив взгляд в синеву океана, и понимает, что во всем мире осталась одна. Кричи не кричи, ее никто не услышит. Ау! Где она, ее любовь? Неужели у них с мужем впереди не будет ничего, кроме череды небогатых событиями лет? Неужели это безмятежное спокойное существование рядом друг с другом и есть то семейное счастье, о котором она когда-то мечтала? Неужели для того, чтобы ощутить вкус жизни и заставить сердце трепетать, нужно погрузиться в новые отношения? Ее мать имеет право на счастье. А как же она сама?

– Лиза, похоже, тебя Андрей зовет, – сказала свекровь, и Дубровская, еще не выпав из своих дум, машинально проследовала в кабинет.

– Подай мне плед, будь добра, – пробормотал Мерцалов, размягченный количеством выпитого вина. – У меня нет сил добраться до спальни.

Лиза достала из шкафа клетчатый плед и подушку, вспомнив, что уже не первый раз муж предпочитает ночевать в кабинете, а не в их общей спальне. Причины, на первый взгляд, выглядели вполне убедительно. То он допоздна смотрел телевизор, то ждал важного звонка, то просто перебрал лишнего и ленился подняться на второй этаж. Как знать, может, это и был тревожный звонок, на который стоило обратить внимание? Или же она зря волнуется и так поступают все мужья после семи лет совместной жизни?

– Выключи свет, – проговорил он, поворачиваясь к ней спиной. – Мне кажется, день рождения удался…

Дубровская хотела ему что-то сказать, но, поняв, что он уже спит, просто выключила свет.

Глава 13

Вызов на очную ставку последовал в понедельник, когда Дубровская, закопавшись в сотне бумажек, готовила апелляционную жалобу по одному из гражданских дел. Письменный стол находился в полном беспорядке. Документы и распечатанные листы протокола судебного заседания вперемешку с книгами и кодексами лежали горой, за которой едва можно было увидеть склоненную голову молодой женщины с небрежным пучком волос на затылке. Но Дубровская предпочитала работать в творческом беспорядке. Бог весть, как ей удавалось, засунув руку в кипу бумаг, выудить именно то, что сейчас было особенно нужно. Кстати говоря, ее супруг, неисправимый чистюля и аккуратист, не раз подвергал критике ее стиль работы, утверждая, что хаос на столе вызывает хаос в голове. Но Елизавета не раз замечала, что чистый, без единой бумажки, стол с ровными стопочками книг в ящиках делает ее сознание таким же стерильным, а мысли тягучими и ленивыми. Поэтому она без зазрения совести пользовалась тем, что муж не имеет привычки навещать ее в офисе и читать мораль уже на ее рабочем месте.

Сроки подачи апелляционной жалобы поджимали, и в этом смысле вызов к следователю оказался совсем некстати. «Вот ведь досада! – подумала она, дав отбой. – Неужели им удалось вытащить какого-то нового свидетеля?» Честно говоря, она уже отошла от проблем Ушакова, поскольку неотложные следственные действия были проведены и ничего нового не планировалось.

Но, видимо, затишье было обманчивым. Что-то наверняка произошло, если у следователя возникло желание столкнуть лбами ранее допрошенных лиц для того, чтобы определить, кто лжет, а кто говорит правду.

Дубровская спешно собрала со стола бумаги в один большой пакет, понимая, что жалобу ей придется заканчивать дома. Времени оставалось в обрез, но, как назло, дороги были заполнены такими же спешащими по своим делам людьми, как и она, поэтому в Следственный комитет она добралась с опозданием на двадцать минут. Разгоряченная от езды по городским пробкам и раздосадованная тем, что следователь не предупредил ее заранее, Лиза готова была дать отпор любому, кто упрекнет ее в непунктуальности. Но ее боевой пыл моментально угас, когда в коридоре она увидела Катю Серебровскую.

– Добрый день, – проговорила та, едва улыбнувшись краешками губ, да так несмело, словно опасалась, что Елизавета ее не узнает.

Дубровская, конечно, ответила на приветствие. При этом она недоумевала, что здесь делает Катя, и искала глазами высокую фигуру Аркадия Серебровского.

Однако, к удивлению Елизаветы, преуспевающий финансист не почтил следствие своим присутствием и не пришел поддержать супругу. Да и сама Катя выглядела сегодня как-то по-другому. Нет, она по-прежнему казалась тихой, но ее привычная зажатость куда-то исчезла, и даже появилось то, что можно назвать собственным достоинством.

– Позвольте, а с кем же планируется очная ставка? – спросила Елизавета следователя, когда оказалась в его кабинете вместе с Екатериной Серебровской.

– Да вот же! – удивился следователь. – Вы что, запамятовали, как выглядит потерпевшая? Вот с ней, с Екатериной Андреевной Серебровской, мы сегодня и проведем очную ставку. А что, у вас есть на этот счет какие-то возражения?

Дубровская пожала плечами.

– Да, в общем-то, нет, но…

– Если нет, тогда и начнем. Кстати, Екатерина Андреевна сама подала мне эту идею. Ей еще раз хотелось встретиться с нашим злодеем Ушаковым и, глядя ему в глаза, задать несколько вопросов…

Воистину сегодня был день открытий! Катя Серебровская, трепетавшая как осиновый лист во время опознания своего обидчика, вдруг по собственной инициативе решила с ним встретиться, да еще и забыв дома мужа! Что же должно было произойти за пару недель с запуганной домоседкой, если она решилась на столь смелый поступок? Теперь уж Лиза не сомневалась, что ее предчувствия оказались верными, и тот огонек, который она заметила в глазах потерпевшей, был отблеском отваги: эх, была не была, будь что будет! Только вот что принесут такие перемены Ушакову – облегчение или же, наоборот, усугубление положения, – она пока еще не знала.

Сам же Ушаков, доставленный в кабинет следователя, радости от встречи ни с потерпевшей, ни с защитником не проявлял. Лицо его было угрюмым и недовольным. Впрочем, Лиза уже привыкла к тому, как ведет себя ее клиент, и не стремилась быть для него адвокатом, приятным во всех отношениях.

– Итак, Екатерина Андреевна, знаете ли вы человека, сидящего напротив вас? Если да, то в каких отношениях с ним находитесь? – спросил следователь, придвигая к себе клавиатуру. – Этот маленький вопрос, как вы понимаете, только формальность.

– Сидящего напротив меня человека я не знаю и, стало быть, никаких отношений у меня с ним нет, – четко ответила Катя.

– Конечно, не дай бог нам таких знакомых, – хмыкнул сыщик, заполняя протокол. – К тебе, Ушаков, аналогичный вопрос. Знаешь ли даму, здесь присутствующую? Находишься ли с ней в каких-либо отношениях?

– Сказано уже сто раз, – с неохотой проговорил Ушаков. – Говорю же: не знаю, не видел, никаких отношений нет.

– Тогда Екатерина Андреевна нам сейчас пояснит, при каких обстоятельствах произошла ваша встреча, – сказал следователь и принялся заполнять протокол, не дожидаясь ответа потерпевшей.

Катя, с самого начала следственного действия не сводившая глаз с Ушакова, почему-то медлила. Она шевелила губами, словно репетировала ответ.

– Ну же! – подбодрил ее следователь. – Не знаете, как начать? Запамятовали дату или время? Это не беда. Изложите нам сами обстоятельства.

Серебровская явно испытывала затруднения.

– Дело не в этом, – призналась она наконец. – Видите ли… Может, вы решите, что я веду себя как законченная идиотка, но я все-таки скажу… Я не уверена, что именно этого человека видела в парке в тот вечер. Мне кажется, я обозналась.

В кабинете наступила тишина. Следователь и адвокат глядели на нее во все глаза. Даже Ушаков, сбросив личину безразличия, уставился на женщину, словно пытаясь понять, в чем тут подвох.

Первым пришел в себя следователь.

– Э-э… нет! Ваше поведение, Екатерина Андреевна, мягко говоря, неразумно, – проговорил он. – Но, может быть, я неправильно понял, и вы вовсе не пытались сейчас сказать…

– Нет, думаю, что вы поняли меня совершенно верно, – перебила его Катя, и лицо ее пошло красными пятнами. Она волновалась и, боясь, что ей не дадут сказать, зачастила: – Видите ли, после нападения я находилась в шоке. Больница, капельницы, все эти допросы. Все вокруг, включая моего мужа, твердили мне, что пойман преступник. Как я могла им не поверить? Честно говоря, тогда мне было все равно. Я хотела только одного: чтобы меня оставили в покое.

– Минуточку! – взвился следователь. – Это как вас прикажете понимать?! Как это «все равно»? Вы понимаете, что говорите? Речь идет о судьбе человека! Он, значит, претерпевает лишения, а вы тут шутку разыгрывать вздумали?! «Оставьте меня в покое!» Куда такое годится!

По всей видимости, он ожидал от защитника и от Ушакова поддержки в виде проявлений праведного гнева. Но высокопарный слог следователя не произвел должного впечатления на присутствующих. Дубровская понимала, что сыщик кипятится вовсе не из-за того, что ему вдруг стало обидно за обвиняемого. Уголовное дело, как стройное здание, возводимое им со всей тщательностью, кирпичик за кирпичиком, вдруг дало трещину и просело. Если не принять меры, оно рухнет и весом своих обломков расплющит и его тоже. Шутка ли, под стражей несколько месяцев томился невиновный! За это по головке не погладят.

Переведя дух, он бросился на абордаж.

– Екатерина Андреевна, давайте успокоимся и начнем все сначала. Может, вы хотите водички? Или чаю? А может, кофе? Точно, кофе! У меня есть баночка отличного кофе. Я, кстати, могу угостить всех. – Он огляделся, ища поддержки, но желающих пить кофе не нашлось.

– Я бы вам посоветовала ответ потерпевшей занести в протокол, – совсем некстати напомнила ему Дубровская. – И желательно дословно.

– Да погодите вы! – в сердцах отмахнулся следователь. Взгляд, обращенный к потерпевшей, был полон мольбы. – Екатерина Андреевна, ваши сомнения естественны. Вы, как человек совестливый и порядочный, боитесь ошибиться. Ну вот с чего вы взяли, что Ушаков – это не тот, о ком вы говорили раньше?

Серебровская разволновалась еще больше. Ей, как человеку щепетильному в вопросах чести и совести, было тяжело видеть страдания сыщика, которого, судя по всему, она здорово подставила своим неожиданным признанием. Она крутила в руках поясок платья, мяла его, накручивала на палец.

– Понимаете, было темно, – объясняла она. – Тот мужчина был в шапочке, надвинутой на глаза. Поэтому, честно сказать, мне трудно было бы его опознать. У него были темные глаза. Но у многих глаза темного цвета. Что касается комплекции… тоже ничего определенного. Не худой, не толстый. Но вот голос… Он говорил таким странным голосом, словно у него осипло горло.

– Ну да это ерунда! – отозвался следователь. – Может, у Ушакова болело горло, кто сейчас это проверит? А может, он умышленно искажал голос, чтобы вам его было сложнее опознать.

– Разумеется, – саркастически заметил Ушаков. – Согласно вашему обвинению, я покушался ни больше ни меньше на жизнь женщины, так на черта мне надо было разыгрывать спектакль? Мертвые, как известно, не свидетельствуют и не опознают.

– Ты подожди тараторить, Ушаков! Ишь, свободу почуял…

– А еще… – проговорила Катя. – Запах. От преступника чувствовался запах.

– Водки, сигарет, чеснока? – осведомился сыщик. – Хотя о чем мы говорим? Запах – это неустойчивый признак. Выпил – пахнет, потом – уже нет…

– В том-то и дело, что пахло чем-то особенным, не водкой, не чесноком… – Серебровская потерла пальцы. На ее лице отразилось замешательство. Ей трудно было подобрать нужные слова. – Запах был специфический, очень неприятный, с тухлятиной. Я его никогда не забуду.

– Так вы понюхайте нашего молодца, может, чего и почувствуете, – вяло подсказал сыщик, судя по всему, полагающий, что потерпевшая втягивает всех в непонятную авантюру.

Катя совет поняла буквально.

– Можно? – сказала она, вопросительно глядя на Ушакова.

Тот пожал плечами.

– Валяйте, – ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал безразлично. На самом деле Дубровская видела, что ее клиент взволнован, но не желает это показать. – Цирк какой-то…

Катя встала со своего места, нерешительно приблизилась к Ушакову. Она все еще боялась, поэтому остановилась в метре от него, чуть нагнулась, втягивая в себя воздух. Подумав минуту, нерешительно покачала головой.

– Да вы подойдите поближе! – посоветовал следователь. – Так ничего не выйдет. Духи нашего адвоката перешибают все другие запахи.

– Чепуха! – оскорбилась Лиза. – У меня нет привычки обливаться духами, не фантазируйте.

Катя подошла еще ближе. Она двигалась так, словно ее пустили в клетку к хищнику и каждый шаг, который она делала, мог стоить ей жизни.

– Выдохните, – попросила она, глядя на Ушакова.

Тут, как ни странно, засмущался сам обвиняемый.

– Ну знаете ли, я на это не подписывался. Дыши – не дыши… Я не с курортов приехал, а с хаты, где сплошь вонючие мужики на нарах. Мало ли что вы там почуете. Я, может, и зубы только утром чистил.

– Хорош кочевряжиться! – рявкнул следователь. – Говорят, дыхни – выполняй!

Ушаков сложил губы трубочкой и дунул так осторожно, словно выдувал мыльный пузырь. Дубровская едва сдержала улыбку.

– Ничего как следует сделать не может! – посетовал сыщик. – Ну кто так дует?

– Все. Не нужно больше дуть, – отрезала Катя. – Я не чувствую тот запах. Это не он.

– Ну это спорное утверждение, – заартачился следователь. – Делать столь серьезные заявления, ориентируясь на что? Фу-ты… На запах! И вы думаете, что я запишу это в протокол?

– Вам придется это сделать, – мягко заметила Дубровская. – Вы же знаете требования закона.

– Я-то знаю, – заметил сыщик, поворачиваясь к Серебровской. – А знаете ли вы, что я могу вас привлечь за дачу заведомо ложных показаний? Думаете, ваш фокус пройдет для вас без последствий?

Катя была напугана.

– Но я же не специально! – залепетала она. – Я не была уверена еще тогда, когда вы привели его ко мне в больницу. Вы и Аркадий были так напористы, а я так слаба после всех этих капельниц и допросов. У меня не осталось сил противостоять вам.

– Вот хорошо, что вы вспомнили своего мужа. Что бы сейчас сказал Аркадий Александрович Серебровский, услышав все то, что вы мне рассказали? Кстати, а он в курсе вашего замечательного прозрения? – Следователь сделал паузу. Он понял, что нащупал верный рычаг воздействия на строптивую женщину. При упоминании о муже лицо Серебровской побледнело.

– Нет, Аркадий Александрович не в курсе, – сказала Катя. – Но при чем тут он?

– Как это при чем? – хитро прищурился следователь. – Он проходит по делу свидетелем, если вы помните. Именно он дал показания о том, что стал едва ли не очевидцем нападения на вас, и задержал преступника на месте. Теперь выясняется, что он задержал не того, кого нужно, а случайного человека. Как вы думаете, благоприятно ли на его карьере отразится факт возбуждения уголовного дела по заведомо ложному доносу?

– Аркадий мог ошибиться, – тихо проговорила Катя.

– Что? Ошибиться? Как это?

– Очень просто. Аркадий Александрович увидел этого человека рядом со мной и решил, что на меня напали. Что он мог еще подумать, если я лежала на снегу без сознания? На самом деле этот мужчина хотел оказать мне помощь. Ну а преступник скрылся еще до появления моего мужа.

Следователь негодовал.

– Да вы заговорили словами Ушакова! Бог с вами, Екатерина Андреевна, да кто вас заставил поверить в этот бред?! – Он перевел глаза на Дубровскую, видимо подозревая ее в незаконном воздействии на потерпевшую.

Лицо Дубровской было непроницаемо. Ни торжествующей усмешки, ни тени раскаяния следователь не заметил, и это раздосадовало его еще больше.

– Ну знаете! Я этого так не оставлю, – пообещал он. – Я найду на вас управу!

Было непонятно, кому именно адресовалась эта угроза, но присутствующих начала утомлять эта сцена тоски и отчаяния.

– Заканчивай цирк, начальник, – проговорил Ушаков. – Не видишь, что ли? Развалилось твое дело, как карточный домик. Будешь меня выпускать?

– Обрадовался! – возмутился следователь. – Сейчас таки и выпущу! Речь идет об особо тяжком преступлении. Вы думаете, следствие пойдет на поводу у истерички? Ошибаетесь. У нас будут другие доказательства!

– Ну тогда давайте заполним протокол, – вернулась к насущным проблемам Дубровская. – Я как защитник настаиваю, чтобы слова потерпевшей были записаны по возможности дословно.

Следователь сердито взглянул на нее. Возражать было бессмысленно. Он удалил часть текста, который самонадеянно занес в протокол раньше, когда ожидал, что потерпевшая будет настаивать на прежних показаниях.

Дубровская взглянула на Катю. Та сидела на стуле, сгорбившись, с самым несчастным видом. Краткий период оживления сменился полной апатией. Быть может, она уже жалела о своем безрассудстве. Дубровской стало ее жалко. Она достала из сумочки Уголовный кодекс, нашла нужную страницу и передала его Серебровской.

– Прочтите, – сказала тихо, стараясь не мешать следователю, который, раздраженно стуча пальцами по клавишам, заполнял протокол. – Примечание к статье 307. Если вы добровольно сделали заявление о том, что ваши показания не соответствуют действительности, то вы освобождаетесь от уголовной ответственности за ложные показания. Прочитайте, а то на вас лица нет.

Катя прочитала статью, но по-прежнему выглядела безучастной. Видимо, ее пугала вовсе не уголовная ответственность. В то же время юридический ликбез не прошел незаметно для следователя. Он отвлекся от протокола и, глядя на защитника с подозрением, произнес:

– Имейте в виду, я смотрю на вас и делаю выводы. Скажу прямо, эти выводы мне не нравятся.

– Хорош грозить, начальник! Давай подписывать протокол – и по домам! – не выдержал Ушаков.

Следователь смерил его взглядом, но ничего не сказал.

Когда протокол был закончен, стороны ознакомились с ним и поставили внизу страницы свои подписи. Потом, несмотря на протест обвиняемого, его увели, а Дубровская и Катя вышли на залитое солнцем крыльцо.

Стоял великолепный день самого конца весны. Люди, заканчивая работу, торопились по домам, чтобы успеть урвать кусок погожего вечера и провести его как душе будет угодно: на прогулке в парке, за столиком в летнем кафе, на своих шести сотках. Дубровская думала о том, что ей придется допоздна просидеть за написанием жалобы, и эта перспектива не вызывала у нее ни малейшего энтузиазма. Катя думала о чем-то своем, но к машине не спешила. Замечательный весенний вечер существовал сам по себе, а Катя сама по себе. Даже ее платье унылого кроя, делающее ее старше и полнее, показывало, что флюиды весны ее не беспокоят совершенно.

– Вы все правильно сделали, Екатерина Андреевна, – произнесла адвокат. – Не бойтесь последствий. Их не будет. Никакого обвинения вам не грозит. Следователь это сказал для красного словца.

Катя неохотно кивнула.

– Обвинения мне не страшны. В самом деле, не посадят же меня в тюрьму. – Она поглядела в глаза адвоката. – Как вы думаете, у Аркадия не будет неприятностей?

– С точки зрения закона? Нет. Вы все верно сказали. Он ошибся, полагая, что Ушаков и есть преступник. К тому же он находился в состоянии стресса. Трудно остаться в холодном рассудке, видя, что любимая женщина лежит без чувств.

– Вы думаете, Аркадий любит меня? – усмехнулась Серебровская.

Тут уже настал черед удивляться Елизавете.

– Ну да… У меня создалось такое впечатление.

– Аркадий всегда умел произвести впечатление, – с горечью заметила Серебровская. – Интересно, а поверили бы вы, если бы я вам сказала, что он хотел бросить меня, развестись? А что я резала из-за него вены?

Трудно было представить себе более неподходящее место для подобного разговора. Они стояли на крыльце Следственного комитета. Мимо них шли озабоченные люди. Поминутно открывалась и закрывалась дверь, пропуская торопящихся людей. Дубровской неловко было прервать собеседницу и сказать, что ее ждут дома, а еще у нее незаконченная жалоба и сроки, что Маша и Саша наверняка останутся без прогулки.

– Вам трудно ответить, правда? – Серебровской, казалось, было радостно от того, что адвокат испытывает затруднения. – Как вы считаете, можно ли дважды войти в одну реку? Ну, в смысле, после того, как бросил человека ради другого, можно ли вернуться и полюбить его вновь?

Лиза вряд ли могла считать себя экспертом по человеческим отношениям. У нее был не слишком богатый опыт встреч и расставаний, тем не менее она, как, наверное, каждая женщина, задавала себе вопрос, что случится, если он (муж) ее бросит. Проще было оставить этот вопрос на потом, чем портить себе настроение. Представить себе, что ее драгоценный Мерцалов уйдет к другой женщине, было невыносимо. Рассуждение на тему, принимать ли блудного мужа обратно или выставлять его за порог, казалось ей уравнением со многими неизвестными, поэтому она призналась честно:

– Я не знаю, можно ли полюбить дважды. Но люди живут друг с другом не только по причине любви, верно? Иногда из жалости, иногда по расчету, по привычке, в конце концов.

– Хм, интересно тогда, какой вариант применим ко мне? Жалость или расчет? – Екатерина посмотрела на Дубровскую, но увидела на ее лице не разгадку, а лишь вежливое участие. Адвокат была хорошо воспитана, чтобы прерывать собеседника на полуслове, ссылаясь на неотложные дела. – Извините, я, должно быть, злоупотребила вашим временем. Можете не отвечать на мой вопрос, в глубине души я давно знаю ответ, только мне не хватает смелости признать его. Всего доброго.

Она развернулась и, прежде чем Дубровская успела с ней попрощаться, пошла прочь. В это время, как назло, на крыльцо вышел следователь. Он, разумеется, увидел и потерпевшую, и адвоката, но комментировать ситуацию не стал, только выразительно покачал головой…

Глава 14

Машина раскалилась на солнце, как печь, и Катя немедленно включила кондиционер. Трикотажное платье с глухим воротом, неуместное в жаркий день, прилипло к телу. В тщетной попытке получить облегчение женщина закатала рукава, обнажив запястья. Если бы с ней рядом сейчас оказался посторонний, он, разумеется, заметил бы на ее руках уродливые шрамы от порезов. Бледно-розовые, поперечные, они перечеркивали сосуды на обеих руках и навсегда стали для нее отметиной того страшного дня, который она теперь тщетно пыталась забыть…

Лицо врача плавало где-то под потолком.

– Эй, женщина, вы меня слышите? – Голос звучал гулко, словно в тоннеле. – Ну-ка, посмотрите на меня. Да не закрывайте глаза, черт вас дери!

Катя пыталась сфокусировать взгляд на лице доктора, но оно расплывалось и становилось похожим на блин. Она не понимала, что происходит, где она находится и почему этот недовольный резкий голос, врезающийся в мозг, как дрель, вырывает ее из тягучей теплой мглы. Два хлопка по щекам, и она опять уставилась на своего мучителя.

– Оставьте меня в покое, – прошелестела Катя еле слышно и попробовала пошевелить руками. Она даже не смогла удивиться, отметив лишь, что ее руки привязаны к кровати и откуда-то сверху к одной из них спускается трубочка капельницы.

– Чертовы суицидники! – недовольно проговорил все тот же голос. – Ишь, жить им не хочется! Ни о ком, кроме себя, не думают! Заразы, одним словом…

– Валь, оставь ее, – мягко попросил кто-то рядом. – Дамочка вроде как из приличных, говорят. Может, случилось у нее что. Судить не будем… Пусть спит, нам же меньше мороки.

– Все они приличные… – пробубнил голос и затух в темноте.

Второй раз Екатерина пришла в себя уже вечером. Она выплыла из темноты и увидела себя в просторном помещении, где стояло несколько коек. Унылые облупленные стены и окно с решеткой привели ее в замешательство. Она в тюрьме или уже в аду? Небо за окном уже окрасилось в густой синий цвет, и яркая полная луна щедро лила свой свет на покрытый коричневой краской пол. Катя приподняла голову с подушки. Голова была тяжелой, как свинцовый шар. Тело оставалось таким же неподатливым. Пошевелив ногами, Серебровская сообразила, что она привязана к кровати и не может не только встать, но даже и повернуться, чтобы занять более удобное положение. Ей хотелось пить, и, услышав негромкое бормотание рядом, она повернула голову в сторону источника звука.

– Простите, у вас нет воды? – спросила она темноволосую растрепанную женщину на соседней кровати. Та ничего не ответила, словно и не слышала вопроса. Она продолжала бормотать, глядя на выбеленный потолок.

– Вы меня слышите? Как вас зовут? – Катя не оставляла попыток, понимая, что, кроме этой странной женщины, ее никто сейчас не услышит. Она лежала в незнакомом месте, связанная по рукам и ногам, без малейшей надежды на помощь. Но соседку больше интересовала трещина, змеящаяся по потолку, чем бледная напуганная Катя.

– Эй, кому там спокойно не лежится?! – раздался голос из-за изголовья. Он принадлежал полной заспанной женщине в белом халате, которая, прошлепав по полу несколько шагов, остановилась рядом с кроватью Екатерины. – Что тебе?

– Я хочу пить, – попросила Серебровская. – И развяжите меня, пожалуйста.

Женщина в халате мотнула головой, должно быть, выражая согласие, и куда-то ушла. Катя облегченно вздохнула. В голове шумело, словно она летела на самолете, тупая надсадная боль терзала руки. Она ждала, что ее развяжут и поговорят с ней хоть несколько минут, разъяснят, куда она попала и чего ей ждать. Несмотря на леность сознания, которое отражало реальность кое-как, Екатерина уже поняла, что она не в аду, а, скорее всего, в тюрьме или в больнице. Но что с ней произошло, она не помнила и надеялась, что женщина в мятом халате ей все объяснит. Та появилась спустя несколько минут, еле волоча шлепанцы по полу и зевая. В руках у нее не было ни кружки с водой, ни ножниц, чтобы разрезать путы. Она принесла шприц и, не говоря ни слова, задрала подол рубашки и обнажила бедро Екатерины.

– Постойте! Что вы собираетесь делать? – не успела спросить та, когда острая игла впилась ей в тело.

– Так надо, – сказала женщина, а Катя, проваливаясь в забытье, успела-таки сделать вывод. Она в тюремной больнице, стало быть, она кого-то убила. Вот только кого и за что?

Ответы на эти вопросы она нашла утром, когда солнечные лучи бесцеремонно вырвали ее из плена сна без сновидений. В палате было оживленно. Соседка стояла у окна и раскачивалась из стороны в сторону, словно разговаривая с сиренью, грозди которой упирались прямо в стекло. Она была косматой и неряшливой, в неприлично коротком халате, открывающем мертвенно-бледные ноги с рваными узлами вен. Кончив раскачиваться, странная женщина повернулась к Кате, но скользнула по ней взглядом так, словно перед ней был неодушевленный предмет, такой же, как стол или тумбочка.

Теперь Катя могла слышать и других женщин, их голоса и смех раздавались где-то за изголовьем. Она почувствовала запахи пищи, отчего к горлу подошел комок. Она не помнила, когда ела в последний раз, но голода не ощущала.

– Ой, смотрите-ка, кто у нас проснулся! – Рядом с ней остановилась высокая молодая женщина в белом халате. Лицо ее не казалось Кате ни злым, ни недовольным, и она решилась на вопрос.

– Можно меня развязать? – Ей казалось, что нет ничего важнее того, чтобы вновь почувствовать себя свободной, хотя бы от пут.

– А вы будете себя хорошо вести? – спросила женщина.

Катя не стала интересоваться, как она вела себя раньше и чем провинилась, просто кивнула головой. Видимо, это убедило врача, потому что через несколько минут ее развязали. Однако Серебровская чувствовала себя червяком, который может только елозить по поверхности. Прошли, казалось, десятилетия, пока она смогла сесть на кровати и опустить ноги на пол. В голове шумело, каждая клеточка тела изнемогала от боли. Екатерина схватилась за дужку кровати, боясь упасть.

Женщина в белом халате никуда не торопилась. Она стояла у подоконника, за спиной у нее колыхалась от ветра сирень. Она рассматривала Екатерину как подопытного кролика.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она наконец.

– Честно говоря, не очень. Такое впечатление, что по мне проехался трактор, – проговорила Серебровская и тут только обратила внимание на свои руки. Они были перебинтованы на уровне запястий.

Видимо, от врача не укрылось ее изумление, когда она рассматривала руки, словно видя их в первый раз.

– Что это? – Катя перевела взгляд на доктора. Та не спешила отвечать, видимо ожидая, когда пациентка сама все поймет. – Я… что?

В мозгу яркой вспышкой мелькнуло воспоминание: бритва, кровь, боль. Но то, что всплыло в памяти потом, было страшнее, чем ванна, наполненная кровью. Она увидела растворяющуюся в дверном проеме спину Аркадия.

– Да, вы сделали глупость, – подтвердила врач, но Катя уже не спешила с ней соглашаться. Ее душевная боль была сильнее физической. – Почему вы не захотели жить?

– От меня ушел муж, – глухо сказала Серебровская.

– Ну и что?

– Как ну и что? – Кате казалось, что ее единственная фраза объясняет все, что вопросов к ней быть не может. Но, видимо, женщине в белом халате ее мотив не казался достаточно веским.

– От вас ушел муж, ну и что? Он расстался с вами, а вы попытались расстаться с жизнью. Вот я и спрашиваю: почему?

– Кроме него, у меня никого нет.

– У вас нет детей?

– Нет.

– А родители?

Родители? Катя только что вспомнила о них и удивилась, что не испытывает ни малейших угрызений совести перед ними за свой поступок. Видимо, врач сейчас будет ее упрекать за эгоизм и черствость.

– Родители есть, и сестра тоже. – В ее ответе слышался вызов.

– Ну вот видите! А коллеги, друзья, приятели?

– Я не работаю… Кроме того, знаете, мне нет дела ни до кого больше. Мой муж для меня единственный друг и приятель.

– Был… Я хочу сказать, он был вашим другом и приятелем. Но он ушел, я так поняла.

– Вам нравится меня мучить? – Катя подняла на врача полные боли глаза.

– Нет. Но вам придется принять его решение, если вы хотите жить дальше.

– Но я не хочу жить дальше!

– Очень жаль. Но чего вы добьетесь своей смертью? Хотите ему отомстить, желаете, чтобы он кропил слезами вашу могилу?

– Боюсь, мне бесполезно на это рассчитывать. Он сказал, что любит другую женщину.

– Так зачем вам умирать?

Катя вздохнула.

– Я просто не знаю, как жить дальше. Я не в силах вынести эту боль.

– Вот поэтому вы здесь, – мягко улыбнулась врач.

– Кстати, где я? – задала Серебровская несвоевременный вопрос. Если это не тюрьма, почему тогда зарешечены окна?

– Это не секрет. Вы в психоневрологической больнице после неудавшейся попытки суицида, – пояснила врач.

– В психушке?! – ахнула Катя.

– Можно и так назвать. Но в вас лично я ничего ненормального не нахожу. Обычная женщина, не сумевшая самостоятельно справиться со стрессовой ситуацией. Однако вам придется у нас задержаться и немного подлечиться. Вы согласны со мной, что вам нужна помощь?

– Я не знаю.

Катя была настолько ошеломлена своим открытием, что на время выпустила из головы личные проблемы. Вот почему ее соседка по палате так странно себя вела, и вот откуда взялся этот странный прием привязывать людей к кровати!

Доктор восприняла пассивность пациентки как добрый знак и даже одобрительно похлопала ее по плечу.

– Вот и хорошо. Я вам пропишу назначение. Ведите себя разумно, и никто больше не будет вас связывать. Кстати, не бойтесь. У нас приличное место, потому что буйных и опасных мы здесь не держим.

Она собиралась уйти, но Катя вдруг осознала, что ей обязательно нужно задать один важный вопрос. Она умрет, если не узнает!

– А он знает, что я здесь? – вырвалось у нее, прежде чем доктор повернулась к ней спиной.

– О ком вы говорите?

– О муже, понятно. Это он направил меня сюда?

– Я не знаю, что известно сейчас вашему мужу, – пожала плечами врач. – Но помощь вызвала какая-то женщина, родственница, скорее всего. Впрочем, я думаю, вы сами все скоро узнаете.

Она ушла, и тонкий аромат цветочных духов растворился в спертом воздухе палаты.

Вопреки заверениям врача, пребывание в психоневрологическом отделении мало напоминало Кате пребывание в больнице. Скорее в тюрьме. Психиатры появлялись и исчезали, зато жизнью отделения заправляли в основном медсестры, санитары и уборщицы. Нравы здесь царили тюремные: прав тот, у кого больше прав. Не то чтобы Кате доводилось видеть сцены насилия, но ощутить собственную незащищенность и бесправность ей пришлось в полной мере. Унизить, назвать дурным словом мог любой, и для этого был совсем не нужен повод. Ее смущали открытые туалеты и душевые, куда в любой момент могли зайти, чтобы проверить, не предпринимает ли неудачливая самоубийца новую попытку свести счеты с жизнью. Ее пугали бледные, тощие, вялые больные, которые еле волочили ноги по коридору, мрачно глядя на нее исподлобья. Она плохо спала по ночам, потому что когда затихали звуки дня и в палате гасили свет, оставляя лишь ночную подсветку, ей чудилась угроза и она часами лежала в кровати, вслушиваясь в каждый шорох. Ее угнетали металлические миски и кружки, которые выдавали в столовой к обеду. Стекло было запрещено по причине того, что могло стать в руках безумца орудием. Шпильки были под запретом, поэтому она заплетала волосы в косу, скрепляла кое-как концы, так и ходила. Впрочем, ей не было дела до своего внешнего вида. В один из дней ее навестили родители и сестра. Радости от их визита она не испытала, только неловкость. Родственники находились в шоковом состоянии и от места, где пребывала Екатерина, и от того, в кого она превратилась. Отец молчал и выглядел подавленным. Мать смахивала слезы и иногда укоряла ее: «Как ты могла?», «В чем мы-то виноваты?». Что могла ответить Катя? Зато Маруся испытывала душевный подъем. Именно она обнаружила Екатерину в ванной комнате, и она вызвала помощь. Сестра чувствовала себя героиней и считала, что на правах спасительницы может читать Кате нравоучительные проповеди. Она постоянно что-то говорила, выискивая в своем арсенале самые шаблонные аргументы: вспоминала про долг перед ближними, про цель жизни, про то, что и на ее улице будет праздник. Катя была уверена, что сестра стала бы первой противницей такого «праздника», ведь когда в ее жизни все было ровно и хорошо, сестру буквально распирало от злости. Конечно, она понимала, что нужно держать себя в руках и стараться найти в себе силы, чтобы поблагодарить Марусю за спасение, заверить всех, что подобного больше не повторится. Но она устала и не хотела лгать, глядя в полные боли глаза родителей. Она даже почувствовала облегчение, когда родственники ушли, не обещая, впрочем, ее навещать. Они сочли ее поступок предательством, прощение которому она получит не скоро. Однако Серебровской было все равно. Она даже не попросила походатайствовать перед главным врачом больницы о своей выписке, что делали многие из тех, кто попадал сюда по причине суицида. Она жила как в аду, но считала, что не заслуживает ничего большего. Да и какая разница? Муж-то все равно ушел.

Все изменилось через неделю, когда ее вдруг перевели в отдельную палату. Там была удобная кровать, маленький холодильник и даже телевизор. На тумбочке лежали фрукты и цветы. Екатерина испуганно озиралась, словно невзначай попала в царские палаты. Рядом с ней стояла санитарка, держа в руках пакет с ее вещами. По ее довольному лицу было видно, что она готова служить пациентке верой и правдой.

– Ну как вам здесь, голубушка? – раздался за спиной незнакомый голос, и, обернувшись, Екатерина увидела благообразного пожилого джентльмена с аккуратной бородкой. Он был в белом халате, из чего Катя сделала вывод, что он врач, скорее всего, какой-нибудь знаменитый профессор. Все в его облике было солидным, респектабельным: великолепные ботинки, дорогой костюм, запонки и заколка для галстука с бриллиантовым глазком. Несмотря на немолодой возраст, мужчина определенно был щеголем. На его пальце Катя заметила перстень, а воздух вокруг незнакомца благоухал дорогим парфюмом. Оставалось только гадать, каким ветром занесло почтенного господина в заштатное психоневрологическое отделение самой обычной больницы. Неужто светило науки заинтересовалось персоной Кати и решило написать о ней очередной научный трактат?

Все это, очевидно, было не так, и Серебровская ждала объяснений.

– Семен Иосифович Грановский, – представился мужчина и даже поклонился ей на старомодный манер. – Адвокат.

Адвокат?!

– Но я не вызывала адвоката, – ошеломленно произнесла Катя, догадываясь, что, по всей видимости, произошла какая-то ошибка и ее принимают за другого человека.

– Я знаю, – улыбнулся господин и даже легко коснулся ее руки. – Давайте присядем? У меня к вам разговор.

Несмотря на мягкие повадки визитера, Катя почувствовала, что в ней растет напряжение. Внезапно ее дыхание стало тяжелым, а сердце заныло в недобром предчувствии. Она подчинилась адвокату и уселась на кровать, в то время как он сам занял место на единственном стуле.

– Екатерина Андреевна, вы должны понимать, что я ваш друг, – сказал господин и для убедительности подвинулся ближе к ней и даже взял ее руки в свои. – Я не причиню вам вреда. О! У меня даже в мыслях такого нет. Я позабочусь о том, чтобы ваши интересы были защищены в полной мере.

Катя ровным счетом ничего не понимала, и ее начало трясти.

– Я не понимаю, от кого вы собираетесь меня защищать? Мне что, кто-то угрожает?

Адвокат откинулся на стуле и добродушно рассмеялся.

– О боже, нет, конечно! Я, должно быть, вас напугал. Прошу прощения! Екатерина Андреевна, душенька, я представляю интересы Серебровского Аркадия Александровича.

– Моего мужа? – удивилась Катя.

– В какой-то степени да… конечно, – проговорил адвокат с небольшой заминкой. – Видите ли, я здесь по небольшому делу, которое, я думаю, мы с вами решим к взаимному удовольствию и выгоде…

– Аркадий знает, что я здесь? – спросила Катя с большей порывистостью, чем хотела показать.

Должно быть, Аркадий узнал, что с ней произошло, и направил ей на помощь адвоката! Стало понятно, откуда взялась отдельная палата, цветы, фрукты, приветливый персонал. Как она сразу не догадалась? Конечно, она натворила дел, и вызволить ее из психиатрической клиники – занятие нелегкое, но Аркадию это по плечу, раз он направил к ней своего адвоката.

– Вы пришли помочь мне? – В ее глазах появилась надежда.

– Разумеется, я вам помогу, – заверил ее Грановский. – Но, Екатерина Андреевна, боюсь, вы меня не совсем правильно поняли. Конечно, Аркадий Александрович знает, что вы здесь, он переживает за вас и намерен сделать все, чтобы пребывание в этом невеселом месте было для вас по возможности кратковременным и комфортным. – Он обвел рукой палату, показывая, что его слова – не пустой звук, и Серебровский уже предпринял определенные меры. Но Катю не оставляло чувство, что за словами адвоката скрывается какой-то подвох. Что означало «вы меня не совсем правильно поняли»?

– Аркадий Александрович хочет развода. – Грановский закончил с предисловиями и перешел к делу. – Впрочем, я так понимаю, что это для вас не новость.

Конечно, это не было новостью для Кати, но, услышав слова адвоката, она почувствовала себя так, словно ее ударили под дых. Надежды, которые она еще питала, мгновенно превратились в руины. Значит, Аркадий направил к ней своего представителя, чтобы решить не ее, а свои проблемы. А она-то, наивная, полагала, что, узнав о том, что с ней произошло, он испытал стыд и раскаяние! Конечно, когда она резала вены, она не рассчитывала, что сможет его этим вернуть. Это был внезапный порыв, показывающий глубину ее безысходности. Но, лежа в больничной кровати ночами, слыша храп, бормотание или вопли своих несчастных соседок, Катя все-таки лелеяла мечту о том, что ее поступок перевернет душу неверного мужа, заставит взглянуть на нее другими глазами. Но он не нашел в себе даже малой толики жалости, чтобы прийти и навестить ее. Вместо себя он направил к ней этого разодетого в пух и прах старого павлина! Какой дурой она была, если верила, что он бросится к ней после того, как она оказалась в психушке! Она не была нужна ему здоровой, так зачем ему видеть ее больной? Однако вместе с горьким отчаянием в ее душе рос протест.

– Я не согласна на развод. Можете передать это Аркадию Александровичу, – сказала Катя твердо.

Грановский в это время доставал из своего портфеля бумаги. При словах Серебровской его рука застыла в воздухе.

– Простите, я не ослышался?

– Нет. Я не дам ему развода.

Адвокат со вздохом отложил бумаги в сторону. От его благожелательной улыбки не осталось и следа. Видимо, он понял, что решение проблемы вряд ли будет скорым и легким.

– Это ваше осознанное решение? Извините, но чего вы этим собираетесь добиться? – поинтересовался он.

– Я люблю Аркадия Александровича, и если он мне предоставит шанс, я смогу спасти наш брак.

Видимо, категории «любви», «спасения брака» казались рациональному уму адвоката чем-то расплывчатым, неконкретным, надуманным, поскольку на лице Грановского появилось выражение безмерной тоски и страдания.

– Екатерина Андреевна, но мы взрослые люди! О чем мы толкуем? Ваш муж принял взвешенное решение, теперь ждет от вас разумного ответа.

– Вы ждете разумного ответа от человека, находящегося в психиатрической клинике? – Катя даже усмехнулась, насколько абсурдной была последняя реплика адвоката.

– Если вы будете вести себя правильно, то через пару дней отправитесь домой. Это вполне решаемая задача, поверьте мне, – сообщил он доверительно. – Кроме того, я посодействую тому, чтобы эта печальная страница вашей жизни была как можно скорее удалена, вырвана начисто, забыта! Вас не поставят на диспансерный учет, что обычно делают после попытки суицида. Ваш муж говорил мне, что вы работали педагогом. Нужно ли мне объяснять, какие последствия имеет ваш поступок для продолжения педагогической карьеры? Вы же все понимаете…

Честно говоря, Екатерина еще не размышляла об отдаленных последствиях своего рокового шага. Разъяснения адвоката застали ее врасплох. Но, в конце концов, так ли значима была для нее любимая работа, если выбор стоял между ней и мужем?

– Мне интересно, а если я не буду вести себя правильно, вы запечатаете меня здесь до конца моих дней? – спросила она с сарказмом.

– Помилуй боже! За кого вы принимаете Аркадия Александровича? Нет! Просто если вы будете упрямиться, у него не останется стимула предпринимать какие-то дополнительные шаги по вашему вызволению из лечебницы, только и всего. Выйдете отсюда тогда, когда позволят врачи.

– Значит, вот какую сделку вы пришли мне предложить? Благодарю покорно! Но можете передать Аркадию Александровичу, что я не нуждаюсь – как вы сказали? – «в дополнительных шагах по моему вызволению». Я выйду отсюда, когда мне позволят врачи, но развода я ему не дам!

Адвокат, по всей видимости, был очень недоволен, но профессиональная выдержка не позволяла ему демонстрировать свои подлинные чувства.

– Откровенно говоря, я даже не успел предложить вам сделку, – признался он. – Ваш выход из больницы – это всего лишь небольшой бонус. У меня к вам более серьезное и выгодное дельце. Но о нем мы поговорим не сегодня. Я хочу дать вам время немного успокоиться… Кстати, вы находитесь в заблуждении, если считаете, что ваша решительность сможет предотвратить развод. Вас все равно разведут, хотите вы этого или нет. Просто с вашим согласием этот процесс был бы для вас скорым и менее болезненным. – Он встал, убирая бумаги в портфель. – Спешу откланяться. Я загляну на днях.

Он вышел из палаты, сопровождаемый санитаркой, а Катя осталась, сидя на кровати и растерянно глядя на увядающий букет цветов…

Остаток недели Катя провела как в тумане. Визит адвоката выбил ее из колеи и заставил жалеть о том, что волей случая она осталась жива. Все было бы намного проще, если бы ее попытка оказалась успешной. Правда, ей уже не приходилось жаловаться на тяготы больничных будней. Отношение к ней персонала поменялось кардинально. Теперь она могла сравнить пребывание здесь с жизнью в санатории. Пусть на окнах были решетки, а двери в палату не было вовсе, но ее не задирали, позволяли валяться на кровати, сколько она захочет, ей приносили горячую еду из столовой. Страшные крики по ночам беспокоили ее меньше, а унылые фигуры в мешковатой больничной одежде она видела только тогда, когда решалась выйти в коридор.

В понедельник ее навестил Аркадий. Он появился в сончас, неожиданно, и она поймала себя на мысли, что отчаянно жалеет о том, что ей не дали перед его приходом причесаться и накраситься. Он выглядел красивым, стройным, но, как она ни старалась, она не заметила на его лице ни жалости, ни раскаяния.

– Боже мой, Катя, что за адское место! – произнес он, озираясь по сторонам, не с испугом, но с брезгливостью. – Куда ты попала!

Катя робко улыбнулась и пожала плечами.

– Так вышло. Ты же уже знаешь, что я рассчитывала умереть, а не лежать в психушке. Так всем было бы проще.

– Какие страшные вещи ты говоришь! – упрекнул он ее. – Ты же знаешь, что я не желал тебе зла и уж вовсе не хотел твоей смерти! Я хочу быть твоим другом и надеюсь, что смогу им стать.

– Я бы предпочла, чтобы ты был моим мужем, – горько заметила она.

– Ну вот, опять ты за старое! Как маленькая, право слово! Неужели тебе хочется все превращать в трагедию? Развод – дело житейское.

– Для меня уход мужа – это трагедия. Прости, видимо, я как-то иначе устроена, – проговорила Катя.

Ей так хотелось, чтобы он сел к ней на кровать, взял ее за руку, а еще лучше – обнял. Но он, так же как адвокат, предпочел стул. Прежде чем сесть, он провел по нему ладонью, проверяя, нет ли пыли. Пачкать великолепный серо-голубой костюм у него не было охоты.

– Катя, поверь, ты ни в чем не будешь нуждаться. Прошу только, сделай то, что попросит тебя адвокат. Он навестит тебя на днях. Не будь упрямой. Твое сопротивление ничего не решит. Давай расстанемся как цивилизованные люди. Ты еще устроишь свою жизнь. Я в этом даже не сомневаюсь.

Катя смотрела на этого жестокосердного красавца-мужчину и удивлялась сама себе. Она всю жизнь положила на алтарь любви, не получив, по сути, и крохи взаимности. Она слушалась его, жила не той жизнью, которой мечтала жить, потакала его желаниям, исполняла любую прихоть. Но час настал, и он выбросил ее из сердца, как избалованный ребенок, получивший в подарок новую игрушку, забывает старую. Однако она (вот досада!) продолжала любить его. И любила таким, каким он был: безжалостным, расчетливым, самовлюбленным и упрямым эгоистом. Почему? Женской любви чужда логика.

Она не вышла его провожать, хотя больше всего на свете ей хотелось повиснуть на его плече и не отпустить от себя. Они могли посидеть в садике перед крыльцом под кустами сирени, но Аркадий смотрел на часы, у него были дела. К ней он заскочил на полчаса, не по желанию и не из вежливости. Он ждал развода, он хотел его получить. А теперь его ждала работа, а быть может, и та самая женщина, ради которой он ее оставил. Думать об этом было невыносимо.

Дни шли за днями. Несколько раз Екатерину навещал Грановский. Он появлялся каждый раз, как демон-искуситель, предлагая ей новую приманку. Серебровская быстро поняла, что ее согласие на развод мало его интересует. «Маленькое дельце», о котором он туманно упоминал в первый свой визит, касалось совсем другого.

– Мне нужно, чтобы вы подписали кое-какие бумаги, – говорил он. – Это сущий пустяк. Необходимо переоформить некоторые документы.

– Что за документы? – спрашивала Катя.

– Сущая безделица, поверьте! Вам, разумеется, известно, что Аркадий Александрович открыл несколько фирм, оформив их на ваше имя. На бумаге бизнес принадлежит вроде как вам, но по факту всем руководил ваш супруг. Я не думаю, что вы будете это отрицать.

– Я и не собираюсь, – соглашалась Катя. – Я от бизнеса человек далекий.

– Я знаю, знаю, – заверил ее Грановский. – Вы человек творческий. Книжки пишете. Очень, скажу вам, уважаемое занятие. Да, так о чем я? Ах, вот… Екатерина Андреевна, продолжайте писать книги. Но позвольте Аркадию Александровичу заниматься своим делом.

– Я разве этому как-то препятствую? – удивилась Серебровская.

– Да вроде как бы и нет. Но все равно непорядок. Вы разведетесь, а бизнес Аркадия Александровича, рожденный в муках, с нуля взращенный, лелеемый им, как дитя, доходный, останется у вас. Разве это справедливо? – Грановский посмотрел на Катю с укоризной, как бы призывая согласиться с ним заранее. – Почему бы вам, жестом своей доброй воли, не взять и не переоформить предприятия на того, кто в этом знает толк?

– Вы имеете в виду Аркадия Александровича?

– Может, на Аркадия Александровича, может, на кого еще, вам-то что за разница? Не думаете ли вы им сами заняться?

– У меня к этому и охоты нет.

– А я про что говорю? Несколько бумажек подписать – вот и вся недолга. А вы, между прочим, тоже внакладе не останетесь. Аркадий Александрович все наперед продумал. Условия, скажу вам, королевские! Глядите-ка сюда, – он сунул ей под нос бумагу. – Вам полагается квартирка двухкомнатная в центре, обстановка к ней, разумеется, машина, на которой вы катаетесь. Ну что скажете?

Что она могла сказать? На одной чаше весов была квартирка и машина, а на другой – вся ее любовь, жизнь, наконец. Был ли это равноценный обмен?

Семен Иосифович понял ее колебания по-своему. Он наклонился к ней, прищурил глаз и доверительно зашептал:

– Голубушка моя, знаю, о чем вы думаете. Я бы на вашем месте с условиями-то поторговался. Аркадий Александрович – человек состоятельный. Думаю, с него еще чего-нибудь выжать можно. Вы только дайте принципиальное согласие, а уж я за вас словечко замолвлю.

Грановский был сторонником делового подхода в решении любого, даже самого личного вопроса. Всякого рода «сантименты», как он выражался, в расчет не брал и поэтому уважал людей решительных и твердых. Но в выводах относительно Кати Серебровской он определенно поторопился.

– А что будет в случае, если я не подпишу эти бумаги? – спросила она.

Грановский нахмурился.

– Позволю себе уточнить: вас не устраивает предложенная цена решения вопроса или же вы против сделки как таковой?

– Если я против сделки и не захочу переоформлять предприятия на Аркадия?

Адвокат засопел.

– Вы поставите Аркадия Александровича в крайне трудное положение. Но более бедственным это положение будет для вас! Скажем, оставите вы все, как есть. Будете ли вы заниматься бизнесом? Вы сами ответили, что нет. У вас нет опыта, у вас нет желания, наконец. Бизнес придет в упадок. Ладно, если вы еще не наделаете долгов или не попадете в какую-нибудь финансовую аферу, что вполне вероятно. И что в сухом остатке? Знаете, как я это называю? И сам не ам, и другому не дам.

– А как вы думаете, Аркадию Александровичу будет легко наблюдать, как его бизнес, «взращенный им и лелеемый, как дитя», будет разрушаться прямо у него на глазах? – простодушно спросила Катя.

Грановский покосился на нее с подозрением, не издевается ли, часом, над ним эта сумасшедшая.

– Для него это будет пытка! Мало того, он лишится финансовой опоры, которая кормила его (и вас также!) столько лет. Уж не думаете ли вы, что так безбедно все это время существовали на зарплату банковского служащего?

В душе Кати забрезжила надежда. Если она не нужна мужу, то, может, от рокового шага его удержит бизнес? Она прекрасно знала, что Аркадий – человек расчетливый, создавший свое материальное благополучие с нуля, – не станет кидаться деньгами даже ради какой-то там любви. Конечно, Катя не была уверена, но все же она неплохо изучила своего благоверного за годы семейной жизни. Внутренний голос говорил ей, что это шанс. А там – кто знает? Она выйдет из больницы, займется своей внешностью, похудеет, и он поймет, что его судьба – быть с ней. А как же другая женщина? За это время он вполне может к ней охладеть. Все, что нужно было Кате, – это немного времени, передышка.

– Передайте Аркадию Александровичу, что я не хочу обсуждать условия сделки, – сказала она с достоинством. – Я люблю его и не желаю развода.

Катя сама поражалась своей отваге, но это была отвага мыши, загнанной в угол. Меньше всего на свете она хотела казаться Аркадию шантажисткой. Но он сам не предоставил ей выбора. Впервые за всю свою жизнь она решила бороться.

Грановский уходил от нее в крайне пессимистичном настроении. Клиентка оказалась крепким орешком. Если бы на ее месте оказалась помешанная на деньгах аферистка, охотница за кошельком или любая другая любительница сладкой жизни, он нашел бы к ней подход без особого труда. Правда, его клиенту пришлось бы немного раскошелиться. Но это был бы типичный случай, к которому существовала масса уже проверенных рецептов. Что можно было сделать с влюбленной клушей без капли практичности в голове, Грановский не представлял.

В затруднительном положении находился и сам Аркадий Серебровский. Он бесился, негодовал, упрекал старого адвоката в том, что тот не может найти к клиентке подход, но в душе понимал, что и сам немного преуспел в этом. Он бегал в эту чертову клинику для психов, принося с собой цветы, конфеты, тратя часы драгоценного времени на разговоры с женой, которая раздражала его все больше. Она смотрела на него преданными, как у собаки, глазами и говорила о своей любви, а стоило ему, потеряв терпение, сказать ей что-нибудь обидное, она, еще хуже, замыкалась в себе. Временами Аркадию хотелось схватить ее за шиворот и хорошенько тряхнуть. Если бы это еще помогло решить проблему! Катя стояла на своем: ей нужно время, и она спасет их брак. Он, в свою очередь, пересмотрел свое первоначальное предложение и готов был пожертвовать четырехкомнатной квартирой, плюс – ежемесячное содержание, если она согласится. Это пробивало брешь в его бюджете. Но на что не пойдешь ради любви и свободы! Однако такая жертвенность только лишний раз убеждала Катю в том, что она на верном пути и стоит ей немного потерпеть, как супруг капитулирует, признав поражение.

В назначенный срок она вышла из больницы и вернулась домой. Судя по тому, что на мебели в их общей квартире лежал толстый слой пыли, Аркадий дома не жил. У Кати глухо заныло сердце, когда она переступила порог ванной комнаты, откуда ее несколько недель назад забрали. Скомканные полотенца на полу, разорванная на полосы простыня, засохшие пятна крови, следы множества людей – все это хранило память о мрачных событиях того рокового дня. Екатерина даже порадовалась, что Аркадий в ее отсутствие не наведывался сюда. Вряд ли у человека со здоровой психикой возникнет охота вернуться в этот дом, жить в нем, принимать ванну там, где в кровавой пене корчилось обнаженное тело жены.

Она была еще слаба, но все-таки твердо решила побороть физическое нездоровье и привести квартиру в порядок, подготовиться к визиту мужа. Серебровская была уверена, что он придет. Не сегодня, так через неделю. Несколько дней подряд она только и делала, что мыла, скребла, выносила мусор. Результаты оказались впечатляющими. Преобразилась не только квартира. Преобразилась Катя. Физический труд явно пошел ей на пользу. В ее глазах появился живой блеск, спина распрямилась, движения стали более сноровистыми. Она уже не шаркала ногами, как старуха, а двигалась, как и подобает женщине ее возраста. Ей нравилось вновь обретенное ощущение уюта собственного дома, когда знаешь наперечет каждую тряпку, любое полотенце в кухонном шкафу. Присутствие в семье домработницы облегчало быт, но крало у нее то, что всегда было ей мило. Ей нравилось быть хозяйкой и ощущать свой дом кончиками пальцев.

Однако прошла неделя, а Аркадий не явился. Не было вестей и от его адвоката. Складывалось впечатление, что они просто забыли о ней. После многократных больничных визитов, долгих уговоров, увещеваний, щедрых посулов, проклятий и угроз затишье воспринималось ею весьма тревожно. Когда подошла к концу вторая неделя пребывания Кати дома, ее состояние можно было охарактеризовать одним словом: паника. Она томилась, ожидая известий от Аркадия и не получая ничего – ни звонка, ни визита. Отсутствие информации порождало очень плохие предчувствия и, казалось, подтверждало ее самые мрачные опасения. А что, если их брак с Аркадием уже расторгнут? Кто его знает? Она где-то слышала, что иногда дела в суде рассматривают заочно. У нее не было адвоката, не было возможности с кем-нибудь посоветоваться, да и просто излить душу. Родители ее сторонились, так и не простив дочери страшного проступка. Пару раз забегала Маруся, но общаться с ней Екатерине было тягостно. Та постоянно вспоминала неудавшийся суицид и свою роль в сохранении жизни сестры. Ей нравилось рисовать положение Екатерины в безрадостном свете, и она на ходу отметала даже гипотетическую возможность возвращения Аркадия в лоно семьи. Ей радостно было осознавать, что она не одинока в своих несчастьях и сестре также не везет. Она готова была любить Екатерину больной, немощной, отчаявшейся, поскольку радоваться чужому счастью для нее всегда было тяжким испытанием. Каждый раз после ее визита Катя испытывала острый приступ безысходного отчаяния. Ей казалось, что Аркадий больше к ней не вернется. Воображение рисовало картины безграничного счастья, которое он наверняка испытывает с другой женщиной. Она представляла их вдвоем на прогулке, за чашкой утреннего кофе, видела, как они предаются любви, и испытывала при этом жгучее желание наказать их обоих за все: за то, что они счастливы, а она – нет.

В воскресенье к ней заехал водитель Аркадия и привез конверт с деньгами. Он ничего объяснять не стал, сказав лишь, что Аркадий Александрович передал ей средства «на жизнь». Деньги она приняла не только потому, что в первый момент просто растерялась и взяла конверт, не понимая, что там. Ей нужны были деньги. Пребывая в расстроенных чувствах, она не слишком следила за тем, что ест, и, честно говоря, у нее не было аппетита. На полках в шкафах еще имелись кое-какие запасы, но холодильник был пуст. Конечно, помощь оказалась весьма кстати, и Катя подумала о муже с благодарностью. Набравшись смелости, она позвонила по знакомому номеру. Но когда Аркадий ответил, у нее почему-то пропал голос, и первые мгновения она просто молчала.

– Катя, это ты? – спросил он, а она чуть не разрыдалась. – Почему звонишь? У тебя все нормально?

«Нет! У меня все ненормально! – хотелось закричать ей. – От меня ушел муж, которого я люблю, а ты задаешь мне дурацкие вопросы!»

Но вслух она, конечно, ответила другое.

– У меня все в порядке, Аркадий. Я просто хотела тебя поблагодарить за деньги. Ты очень внимателен.

– Пустяки. Я должен был подумать об этом раньше. Ты не умерла от голода?

– Нет, – улыбнулась Катя. – Ты же знаешь, я знатная кулинарка. Из одних макарон могу придумать десять блюд.

– Да, ты такая, – согласился он. – Честно говоря, я очень соскучился по твоему борщу.

«Соскучился по борщу» – это не то же самое, что «соскучился по тебе». Однако сердце Кати тревожно забилось. Не надеясь ни на что большее, она все-таки выпалила первое, что пришло на ум.

– Так за чем же дело стало? Приходи на борщ. Я приглашаю.

Она, конечно, понимала, что Аркадий откажется. Зачем ему сдался этот чертов борщ, если у него есть возможность обедать в лучших ресторанах? И, судя по его прежним откровениям, за трапезой ему не придется скучать. У него есть любимая женщина, которая будет сидеть напротив, держа в руках бокал, и улыбаться, глядя на него из-под длинных ресниц.

– Годится, – сказал он. – Готовь свой борщ. Я загляну к тебе вечером.

Катя даже не поняла, что произошло. Она что-то машинально ответила и дала отбой.

Он придет к ней? Катя не была уверена, что правильно поняла его. Может, он имел в виду что-то другое? Но фраза «я загляну к тебе вечером» не была слуховой галлюцинацией. Значит, он действительно придет.

Катя вскочила и уставилась на часы. Было половина первого. Достаточно времени, чтобы приготовить борщ, но катастрофически мало для того, чтобы подготовиться к самому важному свиданию в своей жизни.

Она помчалась на рынок за продуктами, потом, нагруженная пакетами, домой: варила, шинковала, обжаривала, мешала, приправляла. По кухне носились ароматные пары, как в старые добрые времена, когда она ждала Аркадия с работы. Но сегодня все было иначе, и когда она, взмыленная и разгоряченная, подошла к зеркалу, то ужаснулась. На нее смотрело красное влажное лицо в обрамлении растрепанных волос, а спереди на халате красовалось большое жирное пятно от соуса. Стало ясно, что конкурировать с борщом ей не удастся. Рука автоматически потянулась к телефону – узнать, есть ли в ближайшей парикмахерской свободные мастера. Но тут она себя одернула. С чего она решила, что Аркадий желает ее видеть? Он придет на борщ, но это лишь официальная версия. На самом деле его интересует совсем другое – это его соглашение о переоформлении бизнеса. Он красиво к ней подкатил, но с его стороны это уловка, не более того. Катя представила, как смешно в его глазах она будет выглядеть с нарядной укладкой на голове и в туфлях на каблуке, если он придет обсуждать деловые вопросы. «К черту! Я не буду выставлять себя на посмешище», – рассердилась она.

Конечно, она приняла душ, вымыла голову и причесалась, как это делала всегда. Из одежды выбрала блузу свободного кроя и джинсы. Ровно в семь раздался звонок в дверь, и Кате показалось, что она теряет сознание.

Аркадий стоял на пороге, красивый, одетый с иголочки, как всегда. В руках он держал бутылку дорогого вина.

– Это мой вклад, – сказал он. – С борщом, правда, сочетание не очень. Но не приходить же к тебе с водкой.

Катя поставила на стол два бокала. Она гадала, когда Аркадий заговорит о своих делах – прямо сейчас или же тогда, когда они немного захмелеют.

– Красота, чистота, порядок! – похвалил он, оглядывая квартиру. – Как я по всему этому соскучился!

Катины старания не пропали даром. Вокруг царил образцовый порядок. В гостиной был накрыт стол. Свечи Катя ставить постеснялась, а вот букет ромашек оказался весьма кстати. Он отлично гармонировал и с борщом, и с пампушками, которые Катя успела напечь, и с вышитыми в деревенском стиле салфетками. Бутылка французского вина смотрелась заезжим гостем на русских посиделках, но хозяйку это волновало мало. От волнения у нее пропал аппетит. Но она надеялась, что сохранила, по крайней мере, способность говорить.

Ей не стоило волноваться. Говорил в основном Аркадий. Он прихлебывал борщ, заедал пампушками, хвалил и то и другое. Он был в отличном расположении духа, рассказывал Кате о каких-то далеких знакомых, которых она уже едва помнила. Что-то касалось поездки, пропажи какого-то чемодана, возвращения отца семейства домой в одном нижнем белье. Короче говоря, это была веселенькая история, суть которой Катя так и не поняла, потому что как завороженная глядела на мужа. Он был остроумен, сыпал шутками, был, как говорится, в ударе. Могло создаться впечатление, что Аркадий хочет произвести на нее впечатление, понравиться, очаровать. Противиться натиску его харизмы было невозможно. Но Серебровская не зря считала себя женщиной здравомыслящей, поэтому ждала от неверного мужа подвоха. Вот сейчас она расслабится, и он преподнесет ей какой-нибудь сюрприз в виде очередного соглашения, разработанного Грановским. Но с борщом было покончено, вино распробовано, однако историям Аркадия Александровича не было видно конца. Вечер завершился, и Серебровский откланялся, оставив жену в полном недоумении. Зачем он приходил? Поесть борща? Видимо, новая избранница Аркадия держала его на голодном пайке, если ради сытного ужина он был готов провести вечер в компании опостылевшей ему жены.

Через два дня он позвонил ей сам и предложил вместе навестить общих друзей. Катя была несказанно удивлена. Последние года три он вообще не появлялся с ней на людях, предпочитая наносить визиты самостоятельно. Честно говоря, Екатерина и сама не настаивала, чувствуя себя комфортно лишь в домашней обстановке. Встречи с друзьями причиняли ей боль. Она кожей ощущала, что Серебровский тяготится ее присутствием, стесняется ее внешнего вида. Оказавшись среди знакомых, Екатерина словно немела, произносила неуклюжие фразы и весь вечер сидела словно приклеенная к стулу. Ей казалось, что, если вести себя так неприметно, люди не заметят ее раздавшейся талии и неловких движений. Муж и сам не настаивал на том, чтобы она поддерживала контакты с друзьями.

Но вот теперь определенно что-то изменилось, раз он просит ее составить ему компанию.

– Ну так ты пойдешь? – спрашивал он нетерпеливо.

Ее охватила паника. Что она могла ему сказать? Что у нее нет подходящего платья? Что она сотню лет уже не общалась с людьми (психи и санитары не в счет)? Что она еще не успела похудеть?

Но он ждал ответа, и она ответила просто:

– Да, Аркаш. Конечно, я пойду.

– Ну вот и хорошо, – обрадовался он. – Я заеду за тобой в семь.

Она надеялась, что в полседьмого у нее не случится инфаркт.

Кстати, ее опасения оказались напрасными. Она привела себя в порядок: подкрасила глаза и губы, чего не делала уже несколько лет, зачесала волосы наверх, достала из гардероба туфли на каблуках. Когда в назначенный час за ней приехал Аркадий, он не мог скрыть своего удивления.

– А ты прекрасно выглядишь! – заметил он, а она покраснела.

Вечер прошел на удивление хорошо. Говорили в основном приятели. У них в семье намечалось прибавление, и все разговоры крутились возле этой темы. Муж и жена давно мечтали стать родителями, но обстоятельства были против них. Зато теперь, когда все свершилось, они не могли скрыть своего восторга и вовсю делились планами на будущее.

– Мы придем на крестины, – обещал Аркадий, подмигивая Кате.

Та была в растерянности. Он что, собирается продолжать с ней отношения? А как же развод, о котором он истово просил две недели назад? А как же его любимая женщина? Аркадий хотел цивилизованного расставания. Может, это просто дань новой моде, когда бывшие муж и жена проводят время вместе, а потом расходятся по домам? Катя не была уверена, что у нее хватит дипломатичности общаться с Серебровским в столь современном русле. Она была собственница по природе, и мысль о том, что ей придется делить любимого мужчину еще с какой-то женщиной, была ей невыносима.

– Ну а когда вы решитесь? – спросила вдруг приятельница, поглаживая огромный, как арбуз, живот.

Катя была не готова к такому вопросу. О счастье материнства она уже и мечтать не смела, особенно после всех событий, которые с ней произошли.

– Мы обещаем подумать, – огорошил ее Аркадий. – Ваш пример заразителен.

Екатерина и вовсе потеряла дар речи. Должно быть, она плохо сумела скрыть свое изумление, поскольку Аркадий взял ее руку и нежно сжал. Весь вечер он был с ней ласков и предупредителен, подкладывал ей в тарелку кушанья, освежал бокал и, рассказывая анекдоты, которых знал неимоверное количество, поглядывал на Катю, смеется ли она. Он был таким, как прежде: веселым, очаровательным, заводным. Приятельница, прощаясь с Катюшей в дверях, только шепнула: «Везет тебе, подружка, с мужем! Береги его».

Катя и сама ничего понять не могла, слишком уж стремительные перемены происходили с Аркадием. Чего это вдруг он заговорил о будущих детях, если старательно избегал этой темы уже много лет? Возможно, он и думал о наследниках, но растить он их должен был с другой, молодой и красивой, ради которой собирался оставить жену.

Она не решилась задать ему вопрос, когда он вез ее на машине домой. Боялась услышать ответ, который разом разрушит ту хрупкую иллюзию счастья, которую она уже создала в своем воображении.

– Тебе понравился вечер? – спросил он, когда они подъехали к дому.

– Очень, – просто ответила она.

– Мне тоже, – сказал он и, наклонившись, поцеловал ее в щеку. – Я тебе позвоню.

У нее на языке вертелся десяток вопросов, но она только улыбнулась, поправив рукой непослушную челку, и легко выскользнула из машины.

На следующий день ее навестила Светка. Катя не видела ее уже больше месяца. Та вроде бы куда-то уезжала не то по работе, не то просто отдыхать. От Маруси узнала о злоключениях подруги и примчалась оказать ей моральную поддержку.

– Ты должна его бросить! – категорично заявила Светка прямо с порога. – В конце концов, у тебя есть женская гордость, собственное достоинство?

– Ты же знаешь, я лишена и того, и другого, – отвечала Катя с улыбкой.

– Она еще шутит! – возмутилась Светка. – Да ведь ты богу душу едва не отдала! И все из-за этого подонка! Рассказывай, что тут у тебя произошло.

Она решительно плюхнулась на угловой диван в кухне и потребовала чаю. Видимо, разговор намечался долгий, с обилием нравоучений, наставлений и сетований в духе «я тебя предупреждала!».

Может, пару недель назад Кате и хотелось излить душу подруге, спросить ее совета, пожаловаться на судьбу, но этот момент уже прошел. Тем более что у них с Аркадием определенно что-то наклевывалось. Или Кате так только казалось? Тем не менее она боялась спугнуть птицу удачи, и ее рассказ о госпитализации в клинику и пребывании там получился кратким и совсем не красочным. Светка даже пожаловалась:

– Ты говоришь об этом так, словно перенесла коклюш. От подруги ведь можно ничего не скрывать.

Она сидела на диванчике, взволнованная, необыкновенно красивая, в каком-то невероятном красном костюме, обрисовывавшем ее безупречную фигуру. Она была яркая и обжигающая, словно пламя, с этими ее рыжими волосами и хищными кошачьими глазами. Катюша с грустью подумала, что ни одна диета в мире не сделает ее такой же привлекательной. С такой фигурой и таким лицом нужно было родиться. А ведь у Светки, вопреки стереотипам о красивых женщинах, были еще ум и характер.

– Значит, он хотел тебя купить, – сделала она вывод, услышав о том, какое предложение Катя получила от мужа. – Ну а ты что? Чем закончилось-то?

Серебровской не хотелось признаваться, что еще ничего не закончилось. Говорить, что все еще может случиться, в ее положении было глупо, и она просто пожала плечами.

– Я не знаю. Мне просто кажется, что можно попытаться спасти наш брак.

Светка посмотрела на нее как на полоумную.

– Да ты, я вижу, подруга, совсем с ума съехала. Какой брак? Что ты собираешься спасать? Бери все, что тебе предлагает этот подлец, и беги куда глаза глядят. На что ты надеешься? Что он вновь тебя полюбит?

Кате стыдно было признаваться, но в душе она надеялась именно на это. Ведь Аркадия никто не тянул за язык в тот последний вечер. Он сам пригласил ее к друзьям, заявил что-то относительно их совместных планов на будущее. А потом этот прощальный поцелуй…

– Значит, ты, как и его адвокат, советуешь мне превратить развод в выгодную сделку? – спросила она.

– Не слишком-то доверяйся этому пройдохе Грановскому, – посоветовала Светка. – Он тот еще лис. Мой тебе совет, подруга: бери то, что он тебе дает. Это хорошая сделка. Ну и в самом деле, не собираешься же ты заниматься бизнесом?

– Не нужен мне бизнес, – упрямо проговорила Катя. – Мне муж нужен. Я его люблю и верю, что, если он даст мне шанс, я смогу все изменить.

– В одну реку не входят дважды, – возразила Светка. – Да и почему ты решила, что дело в тебе? Положим, ты приведешь себя в порядок, окончишь курсы средиземноморской кухни, переставишь в квартире мебель, и что? Он полюбит тебя за это? Нет, сердцу не прикажешь. Говорю тебе, дай ты ему этот чертов развод!

Этот разговор начал утомлять Катюшу. Должно быть, подруга искренне желала ей помочь, но сейчас Серебровская хотела слышать от нее вовсе не это. Светка все больше сеяла сомнения в ее душе, укрепляя в мысли, что все ее надежды – лишь утопия.

– Давай лучше поговорим о тебе, – перевела она стрелки на подругу. – Что-то ты давно не хвасталась мне своими трофеями. Быть не может, что ты все еще одна! Итак, кто она, твоя очередная жертва?

Но Светка, видимо, была раздосадована тем, что подруга пропустила ее советы мимо ушей. Она уклончиво ответила, что «до сих пор в поиске». Их разговор сам собой иссяк. Чай был выпит, и гостья засобиралась домой.

– Я тебе настоятельно рекомендую принять его предложение, – сказала она на прощание. – Не упрямься. Я ведь желаю тебе только добра. Не думала ли ты, что твое безрассудство просто опасно?

– Опасно? Что ты имеешь в виду? – удивилась Катя.

– Шантаж никого до добра не доводил.

– Ты считаешь, что Аркадий может мне как-то отомстить? – недоверчиво произнесла Серебровская. – Знаешь, Светка, я понимаю, что ты, мягко говоря, не выносишь Аркадия. Но это, согласись, уже чересчур!

Видимо, и сама Светка поняла, что сболтнула глупость. Вид у нее был виноватый и немного встревоженный.

– Да, действительно, мне трудно быть объективной. Я ведь твоя подруга. Но ты не забыла, что я еще и юрист? Говорю тебе как на духу: сделка хорошая. Бери квартиру, ежемесячное содержание, что там? Будешь жить, как кума королю, а там, глядишь, и кавалер какой-нибудь объявится.

– Свет, давай закроем тему, – попросила Катя.

– Ну как знаешь, – недовольно произнесла подруга. – Только не говори потом, что я тебя не предупреждала.

Она спешно «клюнула» подругу в щеку красной помадой и ушла, оставив Катю в растрепанных чувствах. Конечно, Серебровская понимала, что Светка была права, говоря ей и про реку, в которую не входят дважды, и про щедрое содержание, которое ей вознамерился предложить Аркадий. Но ведь подружка ничего не знала о том, что они начали снова встречаться. Значит, ее советами можно пренебречь.

Вечером позвонил Аркадий, и все сомнения Кати развеялись, как тучи под натиском ветра. Он был чрезвычайно любезен и пригласил жену в театр. Последующие две недели были наполнены бесконечными визитами к его друзьям-приятелям, походами в кино и на шашлыки. Аркадию, казалось, доставляло удовольствие бывать с супругой на людях. В гостях он был с ней нежен, и все присутствующие дамы только завистливо вздыхали, глядя, как холеный красавец мужчина ухаживает за своей женой. В другой раз Катя бы только порадовалась такому преображению супруга, но прошлые события все еще слишком вдадели ею, и она не могла расслабиться, не могла всецело довериться ему. Аркадий, обычно не приветствовавший открытое проявление чувств, вдруг стал чрезвычайно нежен. Он обнимал жену, не особо смущаясь посторонних глаз, целовал ее руки, шею так, что неловкость испытывала сама Катя. Казалось, что всем на свете Серебровский хотел доказать, насколько дорога ему жена, как он любит ее.

Один раз, возвращаясь поздним вечером из гостей, он остановил машину у подъезда, затем взял руку Кати в свою ладонь, провел губами по ее коже.

– Катя, тебе не кажется, что нам пора с этим кончать? – спросил он, глядя ей в глаза.

У Серебровской сердце рухнуло вниз. Проглотив комок в горле, она еле слышно произнесла:

– С чем кончать, Аркадий?

– С нашими играми в жениха и невесту, – сказал он. – Ты моя жена, я твой муж. Хватит прятаться по углам. Я хочу вернуться домой.

Она не верила своим ушам. Он хочет вернуться домой! Ей казалось, что такого просто не может быть и что сейчас он рассмеется, сказав ей, что шутит. Но Аркадий не смеялся. Он смотрел на нее, дожидаясь ответа.

– Я… – Но она была просто обязана задать этот вопрос. – А как же та женщина, Аркадий? Как быть с ней?

– Пусть тебя это не беспокоит. Ее больше нет в моей жизни, – ответил он.

Катя так и не поняла. Но не стала уточнять, что произошло с любовницей Аркадия. Это ее не касалось, да она и сама не хотела ворошить прошлое. Какая разница, что у них там случилось, главное, что муж опять вернулся к ней и думать забыл о разводе. Она где-то слышала, что легкая интрижка на стороне способна укрепить брак. Видимо, у них произошло что-то в этом роде.

В тот же вечер Серебровский перевез вещи домой. Его рубашки заняли привычное место в шкафу, а зубная щетка поместилась в стаканчике на полке в ванной комнате. Потекла привычная семейная жизнь. Аркадий утром уходил на работу, но вечера теперь неизменно проводил дома. Жить бы да радоваться, но Катю не покидало чувство ненатуральности происходящего. С одной стороны, все было как прежде: ежедневные походы по магазинам, многочасовая готовка, спокойные ужины по вечерам. Ко всему этому Катя только села на диету и занялась физическими упражнениями на дому. Но с другой стороны, ей трудно было понять, что произошло с мужем, если он вдруг принял решение сохранить свой брак с ней. Конечно, ей бы очень хотелось верить, что Аркадий наконец оценил ее по-настоящему и сделал вывод, что лучше ее и быть не может. Но Катя была не глупа и понимала, как далека ее внешность от совершенства, да и сам Аркадий, человек жесткий и прагматичный, был не таков, чтобы вдруг начать ценить в ней душевную чистоту и преданность. На людях он был просто великолепен. Никто не мог соперничать с ним в предупредительности по отношению к своей второй половине. Дома он проявлял больше сдержанности в чувствах.

Екатерина ожидала, что их ждет второй медовый месяц, но ее надеждам не суждено было сбыться. Серебровский делил с ней супружеское ложе, но вот попыток сблизиться не предпринимал. Как-то после очередного вечера в кругу друзей, где муж просто фонтанировал любезностями, она решила проявить инициативу. Обняв его сзади руками, она принялась нежно целовать его плечи, шею. Он довольно резко отстранился.

– Что с тобой? – спросила она, потрясенная, обиженная.

– Ничего, Катюш, – вяло улыбнулся он. – Просто устал.

Она села на кровать рядом с ним.

– Аркадий, может, нам стоит обсудить, что происходит?

– Мы что, будем обсуждать мою усталость? – удивился он. – Котенок, я много работаю, и ты это знаешь. Кроме того, тебе грех жаловаться. Мы ведем с тобой сейчас активную жизнь: ходим по гостям, в театр, выезжаем за город.

– Да, это так, – согласилась Катя. – Но может, нам стоит снизить активность, раз это тебя так утомляет? Нет никакой необходимости пять дней в неделю проводить вне дома. Это время мы могли бы побыть вдвоем. Нам есть что друг другу сказать, не так ли?

Он резко распрямился.

– Мне кажется, ты сама не знаешь, чего хочешь! Помнится, ты упрекала меня в том, что мы никуда не выходим вместе. Вот как раз сейчас я решил исправиться. Но ты опять недовольна! Чего же тебе все-таки надо?

– Прости, Аркаша, я очень ценю твои усилия сделать нашу жизнь более насыщенной, – взмолилась Катя. – Мне очень нравится ходить с тобой в гости, к друзьям. Но я так скучаю по нашим тихим вечерам вдвоем! Только ты и я. Помнишь? Мы могли бы пересмотреть старые фильмы, я приготовила бы тебе чудесный ужин. Мне не хватает тебя, как ты не понимаешь?

– Мне трудно это понять, если все свободное от работы время мы проводим вместе, – упрямо возразил Аркадий.

– Да, вместе. Но не вдвоем! Мне не хватает твоей нежности, ласки. Аркаш, мы даже не спим вместе.

Серебровский молчал. Он сидел на краю кровати, она рядом, но между ними зияла пропасть. Она готова была рискнуть и перейти к нему по хрупкому, непрочному мостику, а он, по всей видимости, нет.

– Думаешь, мне легко? – спросил он вдруг, подняв на нее глаза. – Ты упрекаешь меня и, наверно, имеешь на это право. Но думала ли ты о том, что я сейчас чувствую? То, что произошло между нами, – это как болезнь. Время лечит, но его прошло не так много. Выздоровление наступило, но нам нужно окрепнуть. Ты так не считаешь?

Катя была потрясена. Конечно, пребывая в эйфории от возвращения мужа домой, она совсем забыла, что он вернулся к ней не с войны или из дальней командировки, чтобы немедленно требовать от него любви. Их брак подвергся испытанию на прочность, но они сумели выстоять. Представляла ли она, какими шрамами покрыта сейчас его душа? Она не знала ни ту женщину, которая причинила ей столько горя, ни ту причину, которая вернула его обратно. Стоило ли рвать по живому, требуя проявлений любви от человека, который едва пришел в себя от пережитых потрясений?

Он с ней – и это главное!

– Аркаш, извини, я действительно поторопилась, – сказала она, нежно гладя его по руке. – Тебе нужно время, и я готова подождать. Сколько потребуется.

Он кивнул, поцеловал ее в щеку, благодаря за понимание.

Они легли спать одновременно, погасили в комнате свет, но каждый занял свою половину кровати. Катя чувствовала, что между ними лежит та самая женщина, но прогнать ее вон у нее не хватило решимости. Она лишь верила в то, что время залечит раны и вернет к ней Аркадия.

Больше она не решалась затрагивать щекотливую тему, надеясь на то, что все устроится само собой. Но время шло, а в их отношениях ничего не менялось. Аркадий приходил домой к ужину, привычно ссылался на усталость, а потом занимал место возле телевизора. Она мыла тарелки, терла и без того чистую, как стеклышко, кухню, а потом шла в спальню и долго лежала с книжкой, делая вид, что читает. Ей не особенно нужен был секс как таковой, она готова была довольствоваться малым, например полежать, обнявшись, перед телевизором, глядя очередной сериал. Или он мог бы тормошить ее, как когда-то: обхватить руками за талию и, дурачась, делать вид, что откусит ей ухо. Она покрывалась мурашками и хохотала, отбиваясь от него. Все это осталось лишь в воспоминаниях. Обыденность была безрадостной, хоть волком вой. Но внешне приличия были соблюдены, и придраться было не к чему. Мало ли что ей хотелось романтики! А кто сказал, что она должна быть между людьми, прожившими бок о бок пятнадцать лет?

Зато все знакомые пели им дифирамбы. В какой еще семье муж так нежно относился к жене, так выставлял напоказ свое к ней расположение? Маруся просто давилась ядовитой слюной, когда изредка навещала сестру. Аркадий из кожи вон лез, стараясь продемонстрировать искренность своих чувств по отношению к Кате. Понятно, Марусю это ужасно злило. Сестра больше не нуждалась в ее сочувствии. Светка и вовсе, высказав свое «фи», перестала приходить к Серебровским. Будучи натурой властной и бескомпромиссной, она не понимала, как можно простить близкому человеку предательство.

Вот тогда у Кати и появились навязчивые страхи. Каждый раз, когда она дожидалась возвращения Аркадия с работы, в ее сердце змеей заползала тревога. А вдруг он больше не придет? Она беспрестанно смотрела на часы, прислушивалась к шагам на лестнице. А когда муж, наконец, появлялся, он заставал Катю в состоянии, близком к панике. Видя его, она успокаивалась, почти весело накрывала на стол, но на следующий день все повторялось. Она не могла себе дать отчет, в чем тут дело. Чего она боялась? Весь мир ее опять замкнулся на Аркадии, и осознание того, что он может опять оставить ее или же заболеть, погибнуть, угнетало ее без меры. Однажды, следуя примеру сестры, она решила сходить к гадалке. Маруся очень рекомендовала ее, так как сама снимала у нее венец безбрачия. Замуж сестра, впрочем, не вышла, но это не мешало ей вовсю рекламировать услуги колдуньи среди знакомых. Катя рассчитывала на то, что визит к гадалке успокоит ее, вернет ей веру в будущее. Сама она не особо доверяла людям, занимающимся подобным ремеслом, не верила в порчу или сглаз, но полагала, что в терапевтических целях такое общение может быть даже полезно.

Гадалка приняла ее в квартире, расположенной на пятом этаже обычного панельного дома в спальном районе. Комната, в которой творилась магия, была затемнена тяжелыми портьерами и освещена пламенем свечей. В воздухе витали запахи благовоний. Было душно. Ни один лучик света, ни струйка свежего воздуха не проникали сквозь плотные занавеси. Катя почувствовала головокружение, но только сильнее прижала к себе сумочку, в которой у нее лежал аэрозольный баллончик на случай приступа астмы. Она храбрилась, понимая, что все это бред и сюда она пришла за утешением. Гадалка, дама средних лет, с волосами, выкрашенными в радикально черный цвет, была немногословна. Сначала она зачем-то долго держала руку Кати в своей руке, словно считала пульс. Ее ногти с кроваво-ярким маникюром смотрелись жутковато на белой, безжизненной руке посетительницы. Серебровская про себя решила, что женщина специально добивалась такого эффекта. Подобные страсти и привлекали сюда экзальтированных особ типа ее сестры.

– Я только хотела спросить про мужа, – заикнулась Катя. – Хочу знать, будем ли мы вместе.

– Помолчите! – прикрикнула на нее гадалка, и Катя подумала, что это невежливо. В конце концов, она платит за этот спектакль свои деньги.

Женщина смотрела Кате в глаза, и от этого взгляда у Серебровской ползли мурашки по коже. Один глаз у ведьмы был светло-зеленый, другой карий, и Катя спрашивала себя, что это – метка сатаны или же цветные линзы как ловкий маркетинговый ход. Но как бы то ни было, сохранять самообладание становилось все труднее. Треклятая колдунья могла довести до обморока кого угодно.

Похоже, гадалку что-то не устраивало. Она хмурилась, раскладывая карты на скатерти с бахромой. Карточки были с картинками, и Катя с интересом разглядывала их, стараясь угадать смысл. Она уже жалела, что пришла сюда. Вряд ли от этого визита будет много толку. Такие жуткие женщины, как эта, могут лишь напугать, причем чем больше они нагонят страха, тем больше денег возьмут с клиента.

– Вы ходили по краю пропасти, – сказала она наконец. – Вы видели лицо смерти. Ее дыхание было рядом. Вам повезло, вы остались жить…

«Какая дедукция! – насмешливо подумала Катя. – Сам Шерлок Холмс нервно курил бы свою трубку в сторонке». Ведьма, конечно, поняла причину появления уродливых порезов на ее запястьях, а сделать вывод о том, что смерть была рядом, но ей повезло, смог бы и ребенок.

– Вы думаете, все кончилось? – глухо спросила гадалка, глядя на клиентку недобрым взглядом. – Ошибаетесь. Все еще впереди. Я вижу смерть.

Катя почувствовала, как ее обдало холодом.

– Она совсем рядом. Месяц, максимум полтора, и все будет кончено.

– Вы о ком говорите? – пролепетала Катя, освобождая шею от тесного ворота свитера. Воздуха вокруг становилось все меньше. – Вы имеете в виду, что умрет Аркадий?

– Я не знаю никакого Аркадия, – заявила гадалка. – Смерть на вас. Она уже держит вас в своих объятиях.

– Вы хотите сказать, что я чем-то больна? У меня что, рак или что-то в этом роде?

– Я не врач. Я не диагностирую ваши органы. Я могу сказать только, что вы обречены. На вас черная метка.

Видимо, воздух в тесной мрачной комнате был слишком затхлым, спертым, и Катя почувствовала, что если немедленно не уйдет отсюда, то умрет. Причем не через месяц, а прямо сейчас. Она рванула молнию на сумке, с трудом нащупала среди вещей спасительный баллончик, встряхнула его, вспрыснула, вздохнула. Голова шла кругом. Ведьма с опаской косилась на нее. Катя кинула на стол несколько денежных купюр и бросилась к выходу. В коридоре такие же идиотки, как она, дожидавшиеся приема, посмотрели на испуганную, бледную женщину как на привидение.

На улице ей стало лучше, и Катя попыталась взять себя в руки. Что ее так напугало? Смерть? Черная метка? Но она же взрослая, трезвомыслящая женщина, филолог с высшим образованием! Ей ли не знать, что колдуньи, вещуньи, всякого рода гадалки, экстрасенсы и ясновидящие – это прежде всего предприниматели, делающие деньги на человеческих суевериях. Она заплатила за прием и получила захватывающий дух аттракцион. Впечатлений хватит надолго. Что же она узнала? Якобы ее ждет смерть, через месяц-полтора. Она даже почувствовала благодарность к гадалке, ведь та могла ей набрехать подобную напасть через год. Мучиться в неизвестности пришлось бы дольше. А тут всего-то месяц… Так, что может произойти? Она умрет от болезни? Но Катя не чувствовала никаких симптомов. От душевной боли не умирают, хотя… Она содрогнулась. Может, гадалка имеет в виду еще одну попытку суицида, на этот раз удачную? В суматохе своего бегства она даже не спросила гадалку о том, ради чего пришла: будет ли с ней Аркадий? И связана ли эта ее смерть с ним? Она посмотрела на подъезд дома, где жила колдунья, и поняла, что никакая сила в мире не поднимет ее на нужный этаж для того, чтобы внести в ответ гадалки некоторые пояснения.

Она вернулась домой расстроенная, встревоженная. Теперь, когда страхи ее обрели надежную почву, жизнь превратилась в ожидание надвигающегося несчастья. Екатерина знала, что судьбу не проведешь и сопротивляться ей бессмысленно, поэтому каждый свой день она встречала как последний. У нее ничего не болело, ничего ее не беспокоило, кроме тревоги, ставшей ее постоянной спутницей. Нервозность жены заметил и Аркадий. Серебровская скрыла от него истинный смысл своих душевных терзаний, сославшись на нервы, и он посоветовал ей психотерапевта. Это был дорогой специалист, к услугам которого прибегали некоторые его знакомые. Катя сходила на прием, потом еще на один. Трудно сказать, насколько врач помог ей одолеть внутреннюю тревогу, но за неимением человека, которому можно раскрыть душу, психотерапевт стал для Кати чем-то наподобие мудрой подруги. Катя рассказывала врачу о своих страхах, а взамен получала горстку утешений, от которых чувствовала себя немного бодрее. Аркадий всячески приветствовал ее походы к специалисту и говорил, что готов тратить деньги, лишь бы его супруга была здорова и весела и как можно меньше обращалась к помощи таких подруг, как Светка. Он вообще считал, что та на Катю дурно влияет. Сама Екатерина не решалась с ним спорить. Она не стремилась разорвать замкнутый круг своей жизни: дом, Аркадий, психотерапевт. Неизбежное все равно произошло, и это случилось ветреной мартовской ночью, когда она едва не рассталась с жизнью в аллее старого парка.

Глава 15

Дубровская сварила кофе. Она любила небольшие перерывы в течение рабочего дня, когда можно было неспешно, листая журнал или просматривая новости в Интернете, насладиться тишиной и спокойствием. С появлением в ее жизни детей она остро начала ощущать нехватку времени для самой себя. Дома ей приходилось постоянно удовлетворять потребности детей: кормить, гулять, купать, играть, переодевать, и так до бесконечности. Не то чтобы это ей не нравилось или тяготило, но Лиза скучала по прошлому, когда могла бездумно транжирить время без всяких угрызений совести. Например, улечься с книжкой после обеда, читать, дремать, опять читать. Или набрать номер университетской подружки, договориться с ней о встрече в кафе, затем долго перебирать одежду, прикидывая, что надеть. Потом сидеть в кафе, не обращая внимания на время, болтать обо всем, делиться новостями, придя домой, залечь в ванну, зажечь ароматические свечи, а затем, зевая, щелкать телевизионным пультом и смотреть два фильма одновременно. Теперь же драгоценные минуты, проведенные наедине с собой, казались ей роскошью, и, оказавшись в своем офисе, вдали от близнецов и вездесущей свекрови, она могла уделить часок безделью.

Но, видимо, сегодня ее планам не суждено было сбыться. Едва она сделала первый глоток ароматного кофе, как дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появилась высокая мужская фигура в длинном светлом плаще. Это был Аркадий Серебровский собственной персоной, который принес с собой запахи летнего ливня. Капельки дождя бисером покрывали его роскошную шевелюру, а с плаща и ботинок сбегали тоненькие ручейки. Судя по всему, дело, которое привело его к адвокату, не терпело отлагательства.

– Ну, здравствуйте, – сказал он, и тон его вряд ли обещал приятную беседу.

– Аркадий Александрович?! – изумилась Дубровская. – Какими судьбами? Как вы меня нашли?

– Ну вы не иголка в стоге сена, чтобы вас не найти. Ваши данные есть в адвокатском справочнике. Кроме того, я так понимаю, моя супруга к вам уже проторила дорожку?

По всей видимости, последний вопрос был риторическим. Катя уже рассказала ему о своих визитах к адвокату.

– Присаживайтесь, давайте плащ. Вы промокли. Хотите кофе?

Серебровский на секунду задумался, но плащ все-таки снял. Там, где он стоял, на пол уже натекла небольшая лужица.

Дубровская приняла плащ, повесила в шкаф.

– Ну так как насчет кофе?

– Обойдусь без кофе, – сказал Серебровский, опускаясь в кресло. – Разговор у меня к вам есть, но малоприятный.

Значит, Елизавета не ошиблась. От прежней любезности Серебровского не осталось и следа. Аркадий явно был чем-то недоволен и, судя по всему, полон решимости излить свое недовольство на Дубровскую. Вот только она не могла взять в толк, что могло вызвать гнев благородного джентльмена, щеголявшего хорошими манерами на публике. Одно Лиза знала совершенно определенно: она ничем не была ему обязана. Судя по всему, он так не считал. Перекинув ногу на ногу, Серебровский окинул адвоката оценивающим взглядом. Лиза почувствовала себя неуютно.

– Ведете двойную игру, адвокат? – спросил он.

– Боюсь, я не понимаю, о чем идет речь, – ответила Дубровская. Она и вправду ничего не понимала.

– Боюсь, вы все понимаете, – с нажимом произнес Аркадий Александрович, глядя на нее так, словно он владел информацией, способной обратить адвоката в пыль. – Как там говорят? И нашим, и вашим. Так, что ли? Вы воспользовались моим хорошим к вам расположением, просьбой, которую я так неосторожно изложил тогда в больнице, и обернули все это против моей бедной жены.

Эти пояснения еще больше запутали Дубровскую. Она ровным счетом ничего не понимала. Что она сделала не так? Чем могла навредить Кате?

Видимо, хлопанье ресниц и до крайности озадаченный вид не расположили к ней нежданного гостя. Напротив, Серебровский еще больше возбудился.

– Вот смотрю я на вас и поражаюсь. Сама невинность! Когда я вам в больнице предлагал деньги, мной двигало благородное желание помочь. Я видел, как тяготит вас навязанная вам роль защитника этого прохиндея, как его фамилия? Ушаков, кажется? Ну да дело не в этом. Я понимал, что по своей доброй воле вряд ли бы вы взяли на себя его защиту. Кто он? Жулик без роду и племени, выискивающий своих жертв среди самых беззащитных: женщин, детей, стариков. Он едва не угробил мою жену, самого близкого, дорогого мне человека. И угробил бы, если бы не случай. Нужен он вам? Я считал, что нет. У вас нет резона, чтобы защищать его. Он не станет платить вам за услуги, он даже вряд ли поблагодарит вас. Я думал тогда, что мы друг друга поняли. Вы могли поговорить с моей женой, успокоить ее, заверить в том, что зло будет наказано…

– Но я поговорила с Екатериной Андреевной, я ее успокоила. Правда, о наказании зла речь тогда не шла. Я оставалась защитником Ушакова, и вряд ли с моей стороны было бы корректно…

– Да плевать я хотел на вашу корректность! – позабыв о приличиях, гаркнул Серебровский. – Вы, пользуясь болезнью и слабостью моей жены, внушили ей, что Ушаков оказался на месте происшествия случайно, а настоящий преступник сбежал! Версию, которая показалась бы смешной даже ребенку, вы накрепко вбили в сознание моей супруги! Вам ли не знать – моя Катя крайне порядочна, доверчива, добра, она до смерти боится обвинить кого-то невиновного. Конечно, она повелась на все эти ваши адвокатские хитрости. Она человек неискушенный, творческий, далекий от жизни. Но вы-то! Вы понимали, с кем имеете дело. Вы встречались с ней раз за разом, приходили к ней в больницу, заманивали ее к себе в офис, поджидали ее у кабинета следователя. У Катеньки никого нет, кроме меня. Ни коллег, ни подруг. Она купилась на ваше расположение. А вы тем временем обрабатывали ее, дурили ей голову, и все ради этого вашего Ушакова! Ну теперь, надеюсь, вы довольны, дело развалилось, вашего мерзавца выпускают.

– Ушакова выпускают? – изумилась Дубровская.

– Ой, вот только не надо демонстрировать мне степень вашего безмерного удивления! – поморщился Серебровский. – Потерпевшая на очной ставке заявляет, что ранее ошибалась, указывая на Ушакова. Что остается делать следователю, кроме того, как выпустить негодяя на улицу? Простите меня за фантазию, но если бы вам удалось встретиться с таким, как он, да не в уютном кабинете, а ночью в парке, один на один, вам был бы дан прекрасный шанс убедиться в пользе вашей профессии…

Дубровская наконец стала понимать, чем недоволен ее нежданный гость. Он считает, что решение отказаться от ранее данных показаний на Ушакова Катя приняла под воздействием адвоката!

– Ой, вы все неправильно поняли! – воскликнула она. – Я сама безмерно удивилась, когда меня вызвали на очную ставку и Катя вдруг заявила, что обозналась! Она даже вспомнила про осипший голос грабителя и дурной запах изо рта. Следователь был страшно недоволен, но уверяю вас, все решения Катя принимала самостоятельно. Я здесь совершенно ни при чем.

– Ну, конечно, конечно, – закивал Серебровский, выражая согласие, но потом вдруг наклонился вперед. – Проблема в том, что я не так легковерен, как моя дражайшая супруга, и вам не удастся обмануть меня хлопаньем ресниц. Как вы ее назвали? Катя? Я думаю, это характеризует ваши отношения как довольно близкие. Она вам, случайно, не доверяла некоторые семейные тайны?

Дубровская вспомнила вдруг о некоторых неожиданных признаниях Кати, которые Серебровский предпочел бы не разглашать: развод, попытку суицида. Положа руку на сердце, Елизавета не вытаскивала столь интимные подробности жизни потерпевшей клещами. Складывалось впечатление, что у Кати была потребность кому-то довериться. Аркадий был прав. У его жены не имелось близких людей, к которым можно было обратиться за помощью.

– Мы с вашей женой не стали подругами, – уклончиво ответила Лиза. – Да, я действительно навестила Катю в больнице, но сделала это не со злым умыслом. Мне сообщили о покушении на ее убийство. Не знаю почему, но мне показалось, что она нуждается в поддержке. В больнице я видела Светлану, близкую подругу вашей жены, и мы разговаривали…

– Могу представить, что наговорила вам эта рыжая стерва! Мне трудно представить, что объединяет ее с моей женой, но она всегда доставляла мне немало хлопот. Я всегда был против этой дружбы…

Конечно, против. Даже когда Серебровский сетовал на отсутствие у его жены подруг, он и словом не обмолвился о яркой красотке. Судя по всему, у них была взаимная нелюбовь. Аркадий говорил о юристе Светлане неохотно, словно само напоминание о ней вызывало у него зубную боль. А рыжая бестия буквально плевалась ядом, когда речь заходила о Серебровском.

– Ну да шут с ней, – продолжил Аркадий. – Меня мало интересуют такого рода особы. Вот что мне хотелось узнать от вас, так это то, на что вы рассчитывали, обрабатывая мою супругу. Что вы получили, деньги?

– Я, кажется, вам уже пояснила, что вы ошибаетесь, – терпеливо заметила Дубровская. – Вы же знаете, в это дело я вступила по назначению. Гонорар, который мне причитается от государства, такой незначительный, что смешно говорить о какой-то моей заинтересованности.

– Вы думаете, я поверю, что в больницу к моей жене вы приехали из простого человеческого участия? И это говорит мне адвокат? Боже мой, да вы даже шагу не сделаете, не запросив предварительно вознаграждения!

Он рассмеялся, но смех был злой. Он полагал, что Дубровская лжет ему самым бесстыдным образом, но аргументов в его арсенале было немного, что его страшно бесило.

– Следователь рассказал мне, как вы инструктировали мою жену во время очной ставки, – сказал он. – А потом вы болтали с ней на крыльце, видимо, обсуждая план дальнейших действий.

Дубровская вспомнила свой последний визит в Следственный комитет и ту беседу на крыльце, которую имел в виду Серебровский. Она спешила домой, к детям, а Катя задержала ее, толкуя что-то о неразделенной любви, разводе, попытке свести счеты с жизнью. Ей стало обидно, что ее поступки толкуют превратно, подозревают бог весть в чем. Много же удовлетворения она получила от этого дела, сражаясь поначалу с привередливым Ушаковым, который вовсе не сразу ей доверился, а потом испытывая придирки следователя, вечное нытье Кати и теперь еще беспочвенные обвинения ее супруга! Мерцалов бы немало покуражился над ней, узнав подробности ее взаимоотношений с фигурантами уголовного дела, и, подведя итог, заметил бы, что финансовая выгода для Дубровской близка к нулю, время потрачено бездарно, дети брошены, а домашнее хозяйство пришло в упадок.

– Вам не кажется, что, прежде чем прийти сюда и обвинить меня во всех смертных грехах, было бы разумно переговорить со своей женой? Вы не верите мне, я для вас посторонний человек, но Екатерине Андреевне вы поверите. Вряд ли она скажет обо мне хоть одно дурное слово, – произнесла она с обидой.

– Еще бы! Вы провели ее профессионально. Ну да еще не вечер! Думаете, я не найду на вас управу? – Серебровский смотрел на нее насмешливо. Он производил впечатление человека, у которого все схвачено. Дубровская поняла, что у нее могут быть неприятности. Не важно, что она ни в чем не виновата. Ей действительно не стоило встречаться с Катей.

– Я слышал, что существует Кодекс адвокатской этики, – продолжал гость. – Стоит мне обратиться в квалификационную комиссию, вам не поздоровится. Думаете, можно безнаказанно играть чувствами людей? Не выйдет!

– Слушайте, – устало произнесла Лиза, – если вы так хорошо осведомлены и про Кодекс, и про квалификационную комиссию, то почему бы вам туда не обратиться? Я устала доказывать вам, что я не верблюд. Чего вы от меня хотите? Признаний? Я вам уже все сказала. Я не подговаривала вашу жену и не получала никаких денег от Ушакова. Если у вас проблемы с женой, разбирайтесь с ней сами. Я не претендовала на роль домашнего психолога.

– Какие проблемы с женой? – подозрительно произнес Серебровский. Он как-то разом подобрался и выжидательно уставился на адвоката. – У нас с Катей нет проблем, да и в помощи психолога мы не нуждаемся. Моя задача – защитить жену от любого, кто может причинить ей вред, не важно, кто это будет, Ушаков или вы. Только по этой причине я здесь. Не знаю, кто вам что наболтал, но у нас с Катюшей прекрасные отношения.

Уже не первый раз за эту встречу у Дубровской возникло странное ощущение, что, несмотря на агрессивный настрой и напористость, Аркадий Серебровский чего-то опасается, и это таинственное что-то лежит в плоскости его семейных отношений. Он слишком рьяно пытался доказать, что у них с женой все замечательно, но вместе с тем ему хотелось знать, насколько осведомлена в этом вопросе Елизавета.

– Вы знаете, мне кажется, мы исчерпали тему, – произнесла Дубровская, с тоской глядя на остывший кофе. Серебровский занял у нее слишком много времени и, ко всему прочему, испортил настроение. Известие о том, что Ушакова выпускают, не принесло ей особой радости. Если Аркадий Александрович не угомонится и начнет писать на нее жалобы, ей придется испытать на себе всю прелесть дисциплинарного производства. Вряд ли ему удастся что-то доказать на заседании квалификационной комиссии, но нервы он потреплет ей основательно.

– Да, я пойду, – сказал он, поднимаясь с кресла. – Но не думайте, что я все это так оставлю. У меня есть свои рычаги воздействия, и я не замедлю ими воспользоваться.

Что это за «рычаги», Дубровская не представляла. Она просто подала гостю плащ, и тот, надев его на плечи, остановился на пороге. Он смотрел на адвоката, видимо желая что-то сказать на прощание, колкость или угрозу. Но подходящих слов не нашлось, и Серебровский только покачал головой и вышел.

Некоторое время Лиза сидела неподвижно, переваривая разговор, но потом выключила компьютер. Желание почитать новости и выпить кофе пропало. Она посмотрела на часы. Была пятница. У нее имелась прекрасная возможность уйти пораньше. Деловые бумаги, которые она не успела закончить, можно завершить в понедельник. Все равно в голове сумятица. Стоит ли сидеть два часа, вперив глаза в монитор и перебирая подробности встречи, аргументы, которые она могла привести и не привела Серебровскому? У нее для этого еще будет возможность. Дубровская горько усмехнулась. Вряд ли она видела Серебровского в последний раз. Стоит подождать, когда его «рычаги» заработают.

Она вышла из офиса и села в припаркованную неподалеку машину. Дорога домой обещала быть долгой, как, впрочем, и всегда по пятницам, когда горожане, наскоро закончив дела, мчались за город. Дубровская вела авто по загруженным проспектам, но привычного недовольства по этому поводу не испытывала. Она была погружена в собственные мысли, так что улица с ее пешеходами, автомобилями, нетерпеливыми гудками, визгом тормозов была сама по себе, а она – сама по себе. Симпатичная молодая женщина в солнечных очках и с пестрым шарфиком на шее вела машину сосредоточенно, не обращая внимания на заинтересованные взгляды мужчин-попутчиков.

Елизавета, вспоминая подробности сегодняшнего визита Серебровского, думала о том, что в стремлении защитить свою жену он уж явно хватил через край: явиться к адвокату обвиняемого, выражать ему свои претензии, вместо того чтобы начистоту поговорить со своей благоверной и выяснить причину ее колебаний… Судя по всему, Аркадий не любил, если кто-то ставил под сомнение его правоту, а тем более начинал действовать вопреки его воле. Но вот только, по представлению Дубровской, у Серебровского не должно было и не могло быть никакого интереса в том, чтобы засадить за решетку Ушакова. В самом деле, какой в этом смысл и какая польза, если потерпевшая не может однозначно сказать, кто на нее напал? Сама Катя не захотела брать грех на душу и обвинять человека, не имея для этого веских доказательств. Она нашла в себе силы отказаться от первоначальных слов, а это был поступок не только порядочного, но и смелого человека. Почему же Серебровский не желает прислушаться к тому, что говорит жена? Странно выглядели и его попытки представить их семейные отношения с Катей как идиллию без проблем и взаимных претензий. Какая ей, в принципе, разница, насколько прочен их семейный союз? Но Серебровский очень хотел убедить адвоката в том, что у них все в порядке. Тогда как Катя в порыве откровенности сообщила ей совершенно противоположное. Да и вид у супруги Серебровского был такой, что заподозрить ее в избытке семейного счастья было затруднительно. Зацикленная на своих собственных переживаниях, немногословная, вечно подавленная, она казалась человеком глубоко несчастным. Решиться свести счеты с жизнью – это не шутка и не невинный розыгрыш. Значит, у Аркадия Серебровского был припрятан свой скелет в шкафу, о котором при посторонних он предпочитал помалкивать.

Рассуждения о семейных секретах четы Серебровских не прибавили Лизе настроения, и она подумала о своих собственных проблемах. Конечно, в глазах ее школьных и университетских подруг она была счастливицей. Дом – полная чаша, молодой преуспевающий муж. Дети как по заказу, близнецы, мальчик и девочка. Да и сама – молода, хороша собой, адвокат с собственной практикой… Что греха таить, Лиза тоже, не хуже Аркадия Александровича, поддерживала в подругах огонек завистливого обожания. Ей нравилось, как девчонки вздыхали, уверяя ее в том, что она вытащила счастливый лотерейный билет. Конечно, ей не хотелось рушить счастливую иллюзию признаниями, что в собственном доме она вовсе не хозяйка, а всем по привычке заправляет свекровь. Что адвокатская практика не дает стабильного финансового дохода, а офис и кожаные кресла в нем – всего лишь антураж для неискушенных клиентов. Что Мерцалов – о! Это самое сильное ее разочарование! – больше увлечен карьерой, деловыми партнерами и друзьями, чем ею, такой умной, симпатичной и, по сути, такой одинокой молодой женщиной.

В таком настроении она доехала до дома, где на подъездной площадке увидела машину Мерцалова. Видно, ее любимый муж успел домой гораздо быстрее, чем она. Это было на него не похоже. По пятницам он обычно возвращался из города ближе к полуночи, заканчивая неотложные дела и встречаясь с друзьями.

На лужайке играли близнецы. Лиза направилась к ним, и уже через минуту малыши с визгом повисли у нее на руках.

– Тише, родные, ну же! – Тоненькая фигурка Дубровской согнулась под тяжестью двух крепышей. Она смеялась, с мольбой глядя на няню. – Лида, да помогите же мне! Боже мой, какие они уже тяжелые!

Действительно, прошли времена, когда Елизавета могла взять на руки и сына, и дочь. Дети подросли, и их крепкие ножки уже уверенно бегали по дорожкам парка, крутили педали трехколесного велосипеда и топали, если мать и няня не спешили удовлетворить их нужды.

– Саша, Маша! – Няня с трудом оторвала разбаловавшихся детей от согнутой в три погибели матери. – Ну озорники, вот я вам! Мама устала. Она была на работе. Дайте ей передохнуть.

Дубровская, как всегда, почувствовала легкое смущение. Так случалось всякий раз, когда кто-нибудь говорил о ее непомерной усталости от работы. Честно говоря, сегодня она переговорила по телефону с парой бывших клиентов, составила письменное ходатайство на два листа и провела время в компании разъяренного Серебровского. Денег она не заработала, и, вероятно, было бы больше пользы, если бы этот день она провела с детьми, гуляя в парке и читая им книжки. Во всяком случае, угрызения совести не тревожили бы сейчас ее душу, и она могла бы честно сказать: «Да, я устала и имею право уделить себе хоть немного времени».

Но впереди были выходные, и Лиза твердо дала себе обещание посвятить время детям и мужу. Они могли бы выбраться в город, в зоопарк, или устроить пикник на озере. Она тряхнула волосами и улыбнулась, радуясь погожему вечеру и предстоящему уик-энду. В этот момент из дома вышел Мерцалов. Он был в прекрасном расположении духа и, по всей видимости, собирался куда-то уезжать. В руках у него был кожаный саквояж, который он немедленно отправил в багажник своего автомобиля.

– А вот и мама приехала! – с улыбкой произнес он. Дубровская уже давно поняла, что с рождением детей она стала «мамой» не только для близнецов, но и для мужа. Видимо, следующий этап ее жизни наступит, когда ее начнут называть бабушкой. Мысль о том, что это будет еще не скоро, не улучшила настроения Лизы, и она подозрительно посмотрела на Андрея.

– Ты куда-то собрался?

Ответ можно было прочесть по веселым глазам шалопая и его явно курортному виду. Мерцалов надел шорты, рубаху в гавайском стиле и сандалии (благо столбик термометра застыл на тридцатиградусной отметке). В руках он вертел очки от солнца и соломенную шляпу. Ни дать ни взять Дон Педро! Для завершения образа не хватало разве что кубинской сигары.

– Да, я уезжаю, – сказал он, нацепив очки, а шляпу водрузив на голову Маше.

Девочка заливисто рассмеялась, а Саша, решив, что, по обыкновению, остался с носом, начал реветь.

– Ну вот, посмотри, что ты наделал! – напустилась на мужа Дубровская. Она подхватила рыдающего сына на руки. – Так, куда ты уезжаешь?

– На озеро. Вернусь в понедельник утром, потому что в двенадцать у меня самолет. Я улетаю в Новосибирск, по делам.

– Как славно! – заметила Лиза. – Мало того, что тебя не будет дома все выходные, ты еще и уедешь в Новосибирск! Я, конечно, узнаю о твоих планах в последнюю очередь.

– Ну не будь букой! Ты подаешь дурной пример сыну, – заявил Мерцалов, ничуть не огорченный замечанием жены. – Что бы, интересно, изменилось, если бы ты узнала о моих планах в первую очередь?

А ведь он прав, ничего бы не изменилось! Так уж повелось у них в доме, что глава семейства единолично решал, когда и куда ему уехать, где провести вечер, выходной, а жене не предоставлялось право голоса. Вернее, говорить Елизавета могла что угодно, вот только это ничего не меняло. Тем не менее Дубровскую не покидала уверенность, что это неправильно, и в хороших семьях супруги сообща обсуждают такие вопросы.

– Я еду с друзьями на озеро, и у нас собирается чисто мужская компания. Никаких женщин, – пояснил Андрей, решив, видимо, что это будет хорошим утешением снедаемой ревностью супруге.

– Мне кажется, ты слишком много времени стал проводить в чисто мужских компаниях, – холодно заметила Лиза. – Может, было бы лучше, если бы ты больше внимания уделял детям?

Гордость ей не позволила сказать «мне». Ссылка на детей была более чем кстати.

– Хорошая мысль, – одобрил Мерцалов. – Вот и побудь с ними в выходные, покажи пример. Разве дело, что дети чаще видят няню, чем собственную мать? Деньги я оставил в комоде. Кафе-мороженое, детские аттракционы – все к вашим услугам. Ну пока, мои хорошие! – Последняя фраза адресовалась малышам. Мерцалов надел на голову шляпу и потрепал Сашеньку по щеке. – Будь мужчиной! Я привезу тебе в понедельник живую рыбку.

– Лыбку! – повторил Саша и заулыбался.

«Рыбку!» – зло повторила про себя Лиза. Ее разочарование и уязвленную гордость не способна была залечить даже золотая рыбка – исполнительница желаний. Нет, ну каково! Прежде чем она успела парировать его колкий ответ, Мерцалов уже сел в машину и дал по газам. В воздухе повисла сизая дымка. Дубровская сердито посмотрела ему вслед. Перспектива провести выходные с детьми уже не казалась ей такой привлекательной. Она понуро потащилась в дом, оставив близнецов на попечение няни. Нужно было хотя бы переодеться, снять высоченные каблуки, из-за которых ноги к концу дня становились тяжелыми, как пудовые гири; оставить портфель с бумагами в кабинете, чтобы детишки не изрисовали ее процессуальные документы своими каракулями.

В доме, как обычно, хозяйствовала свекровь. Она перебирала кухонные полотенца и салфетки, складывая их стопками в шкаф. В платье с широким поясом и с высокой прической, из которой не выбивался ни один волосок, Ольга Сергеевна выглядела, как всегда, безупречно. «Мадам Мерцалова», как за глаза называла ее Лиза, привыкла держать себя и окружающих в узде.

– Ну что, уехал? – спросила она невестку, словно не видела, как машина сына, мигнув сигнальными огнями, удалилась от дома.

– Уехал, – подтвердила Лиза.

– А ты?

– Ну а что я?

– Ты почему не поехала с ним?

Хороший вопрос! Не поехала, потому что он ее не взял. Потому что хочет отдохнуть без нее. Потому что, по всей видимости, не особо в ней нуждается.

Но вслух Елизавета этого не произнесла. Она сделала безразличный вид.

– Андрей сказал, что они собираются мужской компанией, – ответила она, утаскивая из вазочки крекер. Она была чертовски голодна.

Ольга Сергеевна хмыкнула.

– Мужская компания! – сказала она недоверчиво. – Все беды начинаются с этих мужских компаний. Ты должна была проявить настойчивость и поехать с ним.

– Ну что я буду делать одна среди мужчин! – возразила Дубровская.

На душе у нее скребли кошки. Она и сама не очень-то доверяла всем этим мужским посиделкам. Нет, конечно, представителям сильного пола бывает приятно провести время без женщин, расслабиться, забыть о необходимости следить за своим языком и манерами. Эта потребность у мужчин выражена сильнее, чем у их подруг. Но на проверку оказывается, что подгулявшая мужская компания забывает о своих принципах сразу же, как только встретит такую же веселую женскую компанию.

– Ты должна была с ним поехать! – твердо повторила свекровь.

– Я привыкла доверять своему мужу, – произнесла Дубровская фразу, которую недавно слышала в фильме про супружескую измену.

– Ну и зря! Доверяй, да проверяй! Думаешь, покойного Мерцалова в мужские компании не тянуло? Еще как! То у них рыбалка, то охота, то баня, то пиво. Но я была не готова заживо замуровать себя в домашнем склепе. Опять же за мужем пригляд всегда нужен. Он просится на рыбалку? А я тут как тут! Всех жен его друзей обзвонила, и мы выступили единым фронтом. Они рыбу ловят, мы уху варим. Они в своей палатке водочку пьют, а мы с девочками в соседней сплетничаем. Так тридцать пять лет рука об руку и прошли и о разводе не помышляли. А стала бы я ему доверять да отпускать куда ни попадя, с кем ни попадя, вмиг бы разбежались!

Свекровь была права, и Дубровская это знала точно. Строить отношения друг с другом, ориентируясь на советы авторов книжек про семью и счастье, – пустая затея. Все эти рекомендации о взаимном доверии, ответственности перед второй половиной – штука хорошая, но не выдерживающая испытания суровой прозой жизни. Если оба супруга готовы принимать равные правила игры – все получится, а если один доверяет, а второй этим пользуется – недалеко до беды.

От огорчения Лиза опустошила вазочку с крекерами. Ольга Сергеевна понимала причину ее меланхолии.

– А знаешь что? – вдруг предложила она. – Я ведь примерно знаю, куда он поехал. Подробности выяснить несложно. Собирайся – и нагрянешь к нему. Вот сюрприз-то будет!

Неизвестно, обрадовался ли бы такому сюрпризу Мерцалов, но Елизавета сама воспротивилась идее свекрови.

– Ни за что! – отчеканила она. Что было причиной ее отказа – гордость или страх? Елизавета представляла, как, добравшись до места, она убедится, что мужская компания включает в себя нескольких симпатичных блондинок, которые ныряют голышом в озеро и уверяют, что забыли дома купальник.

Что делать тогда? Закатывать истерику, щипать купальщицам волосы, подавать на развод? Недаром мудрые женщины говорят: меньше знаешь – лучше спишь. Вероломство и обман требуют немедленного и категорического ответа. Но Дубровская не чувствовала, что готова к решительным действиям. Выходит, она трусиха, беспринципная дурочка, которая позволяет водить себя за нос? Елизавета всегда презирала таких женщин, а теперь, похоже, стала одной из них.

– Я лучше останусь с детьми дома, – сказала она, стараясь, чтобы в ее голосе звучало как можно больше достоинства. – Мы найдем с ними чем заняться. Ну а что касается Андрея, то оставим все, как есть. Мне кажется, он уже не маленький мальчик, и если захочет напакостить, то сделает это, даже если я превращусь в его тень.

– Ну как знаешь, – проворчала свекровь. – Только не говори потом, что я тебя не предупреждала.

– Не буду, – пообещала Лиза. – Если Андрей мне изменит, я буду знать, что сама виновата в том, что не караулила его всякий раз, когда он закрывал за собой дверь в ванной комнате. Ведь, если хорошо пофантазировать, даже там могла спрятаться какая-нибудь блондинка.

– При чем тут блондинка? – удивилась Ольга Сергеевна. – Мне кажется, ты немного переутомилась на работе, если у тебя возникают такие странные фантазии.

И она говорит о работе! Они, верно, сговорились, поминая недобрым словом ее профессию, из-за которой в их семье столько проблем! Интересно, заяви она, что решила на время оставить работу, как повел бы себя Мерцалов? Неужели отказался бы от вылазки на озеро? Разумеется, нет.

Она злилась на свекровь, хотя понимала, что та по-своему желает ей добра. Пусть ее советы немного неуклюжи и прямолинейны, но они опираются на жизненный опыт более чем трех десятков лет. Проживут ли столько вместе Андрей и Елизавета или же их брак разрушится, не выдержав испытания временем?

Думать обо всем этом было слишком мучительно. Приподнятое настроение исчезло, а ведь впереди были еще три ночи и два дня, в течение которых все мысли Елизаветы будут неизбежно возвращаться к одному и тому же: как там муж? Она будет читать детям сказку, а думать о том, чем сейчас занят Мерцалов: ловит ли он обещанную рыбу или же ловит комплименты от прекрасных дам? Она будет рассеянно рассматривать с малышами картинки, когда перед ее глазами станут мелькать не мышата и поросята, а картины шальных оргий на пляже. И эта пытка растянется на все выходные, а в понедельник ее гулящий муж и вовсе улетит на белоснежном лайнере куда-то на восток, в Сибирь, где тоже полно красивых женщин.

Дубровская встряхнула головой. С такими мыслями недалеко до паранойи. Она не хотела походить ни на одну из тех бедных жен, которые всю жизнь проводят в постоянной битве за блудного мужа – подкарауливая, подглядывая, подслушивая, подсматривая, доводя себя тем самым до умоисступления, худея и бледнея от мысли, что рядом, возможно, появилась соперница. Она не станет искать записки по карманам, просматривать сообщения в телефоне и не поедет на это чертово озеро устраивать засаду в кустах. Пусть все, что случится, останется на совести Андрея. А ей не стоит изводить себя и лишать радости выходных своих детей. Эти мысли настроили ее на позитивный лад, и Лиза в шортах и футболке вышла к близнецам на улицу. Она научит их играть в футбол, и пусть Мерцалов завидует, что первый гол его сын забьет с подачи матери!

Глава 16

Выходные Кати Серебровской ничем не отличались от будних дней. Хотя, если подумать хорошенько, одно отличие найти было можно. Катя нервничала куда больше, поскольку понимала, что уважительных причин, оправдывающих частое отсутствие Аркадия дома, просто нет. Если в будни можно было сделать скидку на его занятость – квартальный отчет, проверку или какой-либо форс-мажорный вариант, – то суббота и воскресенье не могли быть загружены настолько, чтобы не осталось времени для семьи. Новая жизнь, на которую всей душой надеялась Катя, так, увы, и не началась. Постепенно все вернулось на круги своя. Муж был на работе, жена – на рынке или у плиты. Когда же Аркадий приходил домой, у него оставались силы лишь на то, чтобы съесть приготовленный ужин и лечь перед телевизором, бесполезно щелкая пультом. Даже по друзьям ходить и брать с собой Катю он перестал, а куда-то исчезал на несколько часов, потом возвращался недовольный, хмурый. Правда, свое недовольство Аркадий на супруге не вымещал, а замыкался в себе.

– Аркаш, что-то произошло? – спрашивала Катя.

– Нет, ничего. Устал просто, – отмахивался он, но, поймав внимательный взгляд жены, словно приходил в себя: целовал ее в щеку, словно говоря этим: «Ты же видишь, мне не до тебя. Обижать тебя не хочу, но будет лучше, если ты оставишь меня в покое».

И Екатерина, пройдя многолетнюю школу послушания, отходила в сторону, понимая, что в ее участии не нуждаются. Но, как бы то ни было, Аркадий не мог запретить ей исподтишка наблюдать за ним и делать свои выводы. Эти выводы Серебровской совсем не нравились.

Так, она стала замечать, что Аркадий уж как-то слишком нервно реагирует на телефонные звонки. Всякий раз, когда его мобильник начинал играть знакомую мелодию, он вздрагивал, хватал телефон и, пробурчав Кате наспех придуманное объяснение, старался куда-нибудь выйти – закрыться в спальне, уединиться на балконе, выскочить на площадку. Когда такой фокус проделать было затруднительно, Серебровский, стараясь казаться непринужденным, сбрасывал звонок, поясняя удивленной Кате что-то типа: «Потом перезвоню. Надоели».

Интимные отношения у них так и не наладились. Они ложились в постель. Он целовал ее в висок, произнося: «Извини, котенок. Я совсем замотался». Когда он засыпал, Катя еще долго лежала, вперив глаза в потолок, в голове сопоставляя факты из своей копилки наблюдений. Размышления не давали ей надежды. По всему выходило, что у Аркадия продолжаются отношения с той женщиной, из-за которой они едва не разбежались в разные стороны. Во всем виновата разлучница, теперь Екатерина знала это точно. Видимо, что-то произошло у нее с Аркадием, раз он так неожиданно вернулся в семью. Это могло быть что угодно: их ссора, ее измена, какой-то обман с ее стороны. Она слишком хорошо знала своего мужа. Он был болезненно самолюбив и не прощал пренебрежительного отношения. Он не терпел соперничества, если, конечно, фаворитом был не он. Серебровский считал, что он лучший по определению. Он привык к восхищению, женскому обожанию, лести и резонно полагал, что если кто-то не видит его неоспоримых достоинств, это его проблемы. Следовательно, та женщина сильно задела Аркадия, если он вдруг пошел с ней на разрыв. Но, судя по всему, это расставание задело его куда сильнее, чем он ожидал. Он страдал. Он мучился! Теперь Екатерина понимала это со всей ясностью. Аркадий любил ту женщину, а с ней жил лишь потому, что там не срослось, не сбылось, не получилось. А может, он лишь выжидал время, наказывая подругу. Как только Серебровский решит, что с нее достаточно и любовница сделала нужные ему выводы, он оставит Катю так же, как в прошлый раз.

Последнее предположение, видимо, было самым верным. Катя мучилась не меньше своего мужа, со страхом ожидая того вечера, когда он вернется домой в приподнятом настроении и, сделав скорбное лицо, скажет что-то типа: «Прости, дорогая. Видит бог, я старался. Но, значит, у нас на роду написано не быть вместе. Будь мужественной».

В субботу вечером, когда Катя, устроившись под торшером, вязала крючком салфетку, зазвонил телефон. Аркадий отреагировал мгновенно, его словно на пружине подкинуло над диваном. Он схватил мобильник и, кинув на Катю какой-то вороватый взгляд, стремительно удалился в спальню. Хлопнула дверь, ведущая на лоджию. Видимо, разговор не терпел посторонних ушей.

Катя оставила салфетку в покое и тихонько двинулась к двери. Она устала ждать от Серебровского объяснений и была полна решимости узнать все сама. Дверь в спальню она открыла, почти не рискуя. Муж находился за стеклом лоджии, занавешенным густым тюлем. Его голос звучал негромко, но в нем явно звучало раздражение.

– Мне кажется, мы уже обо всем договорились, – говорил он невидимому собеседнику. – Не нужно звонить, когда я нахожусь дома.

На том конце провода, видимо, придерживались иной точки зрения. Несмотря на свое недовольство, Аркадий вынужден был выслушать длинную тираду и не решился перебить собеседника. Впрочем, Катя считала, что речь шла о собеседнице.

– Извини, но это нечестно, – возразил Аркадий. – Я полагаю, мы с тобой квиты. Какие ко мне могут быть претензии?

Серебровский вынужден был считаться с мнением оппонента. Во время разговора он в сердцах пнул подушку, которую Катя положила просушить на балкон. Видимо, так он снимал напряжение. В речи не звучало бранных слов и крутых выражений. Аркадий контролировал себя.

– Что нам даст эта встреча? На что ты вообще рассчитываешь, не понимаю…

Дальше его голос и вовсе понизился так, что Катя из своего укрытия могла слышать лишь обрывки фраз.

– …я не хочу, чтобы нас видели вместе… это слишком опасно… если ты дашь мне гарантию… я уже понял, как можно доверять твоим словам… завтра в десять… я надеюсь, ты не будешь звонить ей. Я сам в состоянии решить эту проблему. Надеюсь, навсегда…

Разговор кончился, и Катя поспешила выскользнуть из спальни. Конечно, она многого не поняла, но некоторые выводы сделать все же было можно. Итак, у Аркадия состоялся телефонный разговор. Ему звонили не по работе. Это был частный звонок и частные отношения. На что указывало обращение «ты», приглушенный тон беседы и отдельные реплики, доказывающие, что между собеседниками были какая-то связь, взаимные претензии и нерешенные проблемы. Это подтверждало версию Кати о кризисе любовных отношений. То, что в разговоре не звучали ласковые обращения, характерные для любовников, другие словечки из этого же лексикона, Катю не смущало. Они в размолвке. Но Аркадий уже согласился на встречу. Кстати, он, ко всему прочему, надеялся, что собеседник не будет звонить ей. Кому это, интересно? Быть может, его любовница решила позвонить Кате, а Аркадий просит ее не делать этого и даже обещает решить эту проблему сам? Причем уверен, что сделает это навсегда? Видимо, супруг собирается объясниться с ней, расставив все точки над i.

Екатерина заняла свое место у торшера, но от волнения пальцы плохо ее слушались, нитки путались, равно как и мысли. Она взглянула на вошедшего в комнату супруга. Быть может, он сейчас начнет с ней разговор, которого она так страшилась? По лицу Серебровского было видно, что он погружен в свои мысли, причем они не доставляют ему радости.

– У тебя проблемы? – спросила Катя.

Аркадий рассеянно взглянул на нее, словно не понимая, что она здесь делает.

– А? Проблемы? Да нет, никаких проблем, – кисло улыбнулся он.

– Звонили по работе?

– А, ну да… Там вопросы возникли с одним из наших филиалов. Завтра мне придется ненадолго отъехать.

Вопросы с филиалами? Черта с два! Серебровский лгал и не морщился. Теперь Екатерина понимала это со всей очевидностью.

– Ты поедешь с утра?

В разговоре речь шла о десяти часах то ли утра, то ли вечера.

– Нет, дорогая. Представитель филиала приедет вечерком. Так что можешь ужин на меня не готовить.

Видимо, Серебровский считал, что Катю волнует лишь количество персон, на которых необходимо готовить еду.

Она понимала, что ей во что бы то ни стало нужно увидеть ту, ради кого он готов был ее оставить. Увидеть хотя бы одним глазком!

Что бы это ей дало? Да ничего, кроме новых мучений. Наверняка девушка Серебровского была молода и хороша собой. Аркадий любил подчеркивать свой безупречный вкус. Маловероятно, чтобы одну невзрачную толстушку он поменял на другую дурнушку.

– Может, возьмешь меня с собой? – спросила она. – Мы могли бы поужинать с твоим коллегой в ресторане. Обещаю, я не буду мешать вам вести беседу.

– Нет, Катя, – покачал головой Аркадий. – В другой раз. Здесь будет чисто деловая встреча. Ты просто умрешь от скуки. Кроме того, разговор обещает быть неприятным. Не лучший повод для семейного выезда, поверь.

Катя только укрепилась в своих подозрениях. До вечера следующего дня она строила планы, как ей проследить за Аркадием. Он наверняка поедет на встречу на своем джипе, и увязаться за ним на маленьком «Купере» – задача не из легких. Тем более что водительские навыки Катюши далеки от идеала. Впрочем, и по части конспирации ее трудно назвать продвинутой особой. Обычная замкнутая в домашних заботах домохозяйка, путешествующая на своем автомобильчике по рынкам, магазинам и химчисткам.

В половине десятого все решилось само собой. Аркадий вызвал такси. Это безмерно удивило Катю – муж не имел привычки кататься по своим делам на чужой машине.

– Я отдал джип в ремонт, – пояснил он. – Проблемы с подвеской.

Катю мало интересовали подробности недомогания джипа. Ей было куда интереснее узнать, где состоится встреча Серебровского с его пассией. К сожалению, в этот раз ей не удалось подслушать его разговор с диспетчером такси.

Аркадий поспешно оделся. Оглядев его, Катя с удовлетворением поняла, что он не собирается поразить воображение любовницы, поскольку выбрал для свидания обычные джинсы, рубашку и ветровку. Не сказать, чтобы он проявил равнодушие к своему внешнему виду, что бывало редко, просто взял из гардероба то, что ближе лежало. Его поведение интриговало.

Глянув в окно, Катя увидела стоящее возле подъезда такси. «Компания «Максим» в любую точку города и области» – обещала надпись на борту авто. Идея созрела в ее голове мгновенно. Пока Аркадий сбегал вниз по лестнице, она набрала номер телефона диспетчера.

– Алло! – ответил приятный женский голос.

– Добрый день, девушка. На Поклонную, двадцать четыре, вызывали такси, – сказала Екатерина, чувствуя, как бьется ее сердце.

– Машина уже подошла, – ответила диспетчер после секундной паузы.

– Да, я знаю, – сказала Екатерина. – Вы не можете назвать адрес, по которому уехало такси?

– А зачем вам это нужно?

– Очень нужно, девушка. Очень нужно!

– Мы справок не даем, – прозвучал короткий ответ.

Серебровская была в отчаянии.

– Милая девушка, в машине уехал мой муж. Он не сказал, куда, а кошелек с деньгами оставил в прихожей на полке, – соврала на ходу Катя. – У него в кармане рублей двести, не больше.

– Хм, – озадаченно произнесла девушка. – Так позвоните ему по телефону, чего же проще! Вернется, еще не далеко уехал.

Черт!

– Он и телефон оставил, – продолжала вдохновенно лгать Катя.

– Интересно, чего это он у вас все оставляет? – в голосе диспетчера явно слышалось недоверие, но информацию она все-таки дала.

Окрыленная успехом, Катя тут же вызвала такси и уже через пять минут ехала по указанному адресу. Моросил мелкий дождь, какой обычно случается осенью. На улице было прохладно.

– Чего это вы, женщина, в такую погоду направляетесь на Комсомольскую площадь? – удивлялся таксист. – Гулять, что ли, вздумали? А если нет, то укажите ориентир.

Удивительно, но Аркадий направлялся именно на площадь, а не в дом или в ресторан, где могла произойти встреча.

– Там должна стоять машина такси, – пояснила Катя. – Это и есть наш ориентир.

До места добрались быстро. В выходной день, да в такую отвратительную погоду, на улицах было свободно. Было десять часов вечера, и уже немного смеркалось.

– Вон он, ваш ориентир, – указал шофер на машину с желтой полосой. – Расчет будем производить?

– Не спешите, я посижу здесь. А не могли бы вы подъехать поближе? Ну не совсем, но встать неподалеку? – Катя чувствовала неловкость. – А я, с вашего позволения, посижу пока в машине.

Она понимала, что ее пояснения звучали по меньшей мере странно.

– Следим, что ли? – ухмыльнулся таксист. Видимо, такой случай в его практике был не впервые. – Давайте-ка так, дамочка. Я встану в той стороне, чтобы не вызывать подозрений. Близко, вам все видно. А я вроде как жду клиента.

– Спасибо, – ответила Катюша с признательностью.

Водитель развернулся и встал по другую сторону дороги, откуда отлично обозревалась парковка, где и стояло злополучное такси.

– Дамочка, а вас интересует таксист? – с сомнением спросил ее водитель. – Похоже, в салоне никого нет.

Действительно, таксист прохаживался рядом с автомобилем, курил и пинал ногой переднее колесо. Даже из-за пелены дождя было видно, что в салоне нет пассажиров. Екатерина едва не застонала от досады. Она упустила мужа, и теперь искать его – все равно что иголку в стоге сена. Он мог пойти куда угодно!

– Да не расстраивайтесь вы так! – подбодрил ее шофер. – Может, оно и к лучшему.

Серебровская не знала, к лучшему или нет, но, по всей видимости, клубок ее сомнений сегодня размотать было не суждено. Предстояло возвращаться домой и ждать, когда появится блудный муж и начнет рассказывать очередную сказку про белого бычка.

Катя уже собиралась дать таксисту команду ехать обратно, как вдруг на той же парковке заметила автомобиль Аркадия. Джип, целый и невредимый, видимо, с исправной подвеской, стоял в том же ряду, что и такси «Максим».

Номера на машине подтверждали, что ошибки быть не может и это именно автомобиль ее мужа.

Екатерина ничего не понимала. Если ее супруг приехал на такси, кто тогда приехал в джипе? Про ремонт и неисправную подвеску Серебровский, конечно, наврал, равно как и про встречу с коллегой по филиалу. Значит, Аркадий и его любовница были рядом. Судя по всему, парочка встретилась в салоне джипа и вела разговор именно там. Серебровский не стал отпускать такси, полагая, что встреча будет короткой.

– Давайте подождем еще, – попросила она водителя. – Похоже, я нашла, что искала. Меня интересует тот джип, третий справа.

– Давайте подождем, – согласился шофер. – Мне торопиться некуда. Вы только сразу скажите, погоня будет или как?

Сам того не понимая, он подал клиентке весьма соблазнительную идею – выяснить, где живет соперница. Видимо, Серебровский был весьма щедр, раз дал в пользование своей подружке джип.

– Давайте посмотрим по обстоятельствам, – сказала Катя, твердо решив узнать все до конца.

Таксист покорно кивнул.

Серебровская как зачарованная смотрела на джип. Ей хотелось, преодолев расстояние, оказаться там, в салоне автомобиля, и узнать, о чем говорят между собой любовники. Но стекла джипа были затемнены настолько, что разглядеть кого-либо внутри было невозможно. У Кати горели щеки. Ее даже подташнивало. Она понимала, что, сидя на месте, она ничего не узнает. Значит, нужно выйти под дождь, приблизиться к джипу и рвануть ручку двери на себя. Серебровская не была уверена, что ей для этого хватит смелости. Ее ноги налились свинцом. Она ругала себя за бесхарактерность.

– Подождите меня, – попросила она водителя безжизненным голосом. – Я сейчас вернусь.

Опустошенная, без единой здравой мысли в голове, она вышла из такси и, как сомнамбула, двинулась к своей цели. Капли дождя упали ей на лицо, но она их не почувствовала.

Катя не успела перейти дорогу, как дверь джипа распахнулась. Оттуда выскочил Аркадий. Видимо, он был раздражен, поскольку с размаху захлопнул дверь, чего обычно не делал. Он очень трепетно относился к автомобилю, считая его чем-то вроде ребенка, которого у него никогда не было. Не видя никого, он ринулся к такси и, прежде чем Катя успела что-то сообразить, уже сел в автомобиль, и тот тронулся с места.

Катя остановилась на полпути, не зная, что ей делать дальше. Бросаться вдогонку за такси не имело смысла. Серебровская предполагала, что муж наверняка отправится домой. Внезапно осознание того, что у нее была возможность раз и навсегда покончить с ложью и понять, что же все-таки происходит, больно кольнуло ее в сердце. Значит, она вернется домой и будет продолжать жарить Аркадию котлеты и варить борщи? А ночами лежать с ним рядом, слушая его дыхание и вытирая струящиеся по лицу горючие слезы? Верить в его неправдоподобные объяснения и терпеть все это ради сохранения семьи, которой нет? Движимая какой-то бесшабашной отвагой, Катя двинулась к джипу. Водитель словно дожидался ее, не уезжал.

Серебровская подошла к водительской двери и решительно постучала в стекло. То поползло вниз. Катя ожидала увидеть за рулем сногсшибательную блондинку или роковую брюнетку, но никак не то, что предстало вдруг ее изумленному взгляду.

На нее глядела плохо выбритая мужская физиономия.

– Чо стучишь? – спросил мужик хриплым, каким-то надтреснутым голосом. – Я извозом не занимаюсь. Вон такси, чапай туда.

Он обдал Екатерину неприятным запахом изо рта и поспешил закрыть стекло.

– Ага, – обалдело ответила она и послушно двинулась к ожидающему ее такси.

Водитель встретил ее радушно.

– Ну что, дамочка, следим дальше?

Она покачала головой.

– Нет, не нужно. Я обозналась. Везите меня домой.

Шофер пожал плечами и стал выезжать с парковки.

Катя смотрела на быстрые капли, стекающие по стеклам авто, и пыталась вернуть себе самообладание. В голове царил полный беспорядок. Аркадий встречался с каким-то неопрятным мужиком, который приехал на встречу в его автомобиле. Может, это был слесарь из автосервиса, и они в самом деле обсуждали ремонт треклятой подвески? Мужчина явно не принадлежал к категории людей, привыкших ездить на элитном внедорожнике. Он был груб, неотесан, говорил «чо», «чапай» вместо «ступай». Кроме того, Катю вдруг посетило странное дежавю, словно она когда-то уже видела эту рожу.

Тем не менее она была рада, что ее опасения не оправдались и Аркадий, по всей видимости, ездил по каким-то своим делам, которые ее никак не касались. Бог с ним, с этим его джипом, хотя история и вправду странная. Она постарается выбросить ее из головы. Хотя… Фу! Как вонял этот мужик! Не вляпался ли ее Аркаша в какие-нибудь криминальные разборки? Она почти весело расплатилась с таксистом, добавив к счету приличные чаевые, и поспешила домой.

Аркадий был уже дома. Он снимал куртку, когда она вошла.

– Ты где-то была? – спросил он удивленно.

Только сейчас Катя вспомнила, что не успела придумать себе оправдание. Лгать она умела плохо, поэтому брякнула то, что пришло в голову:

– Бегала в магазин. Хотела купить говяжьи лытки. Холодец завтра хочешь?

Он посмотрел на нее как на больную.

– Какие лытки? Времени одиннадцать часов!

– Так у нас рядом круглосуточный магазин, Аркаш, – ответила она, не моргнув глазом. – Жаль, но вернулась с пустыми руками. Придется идти завтра на рынок.

Вид у нее был более чем подозрительный: мокрые волосы, сырые туфли и какой-то странный блуждающий взгляд. Если бы Серебровский не был так уверен в жене, он решил бы, что она вернулась домой от любовника. Но поскольку Аркадий считал, что на его супружницу вряд ли кто позарится, то подобную бредовую мысль он даже не стал рассматривать. Кроме того, он был с головой погружен в свои размышления, чтобы еще разгадывать ребус, где была его жена и на какой черт ей сдались в одиннадцать вечера какие-то загадочные лытки.

Катя тем временем разделась и повесила сушить мокрую одежду. Она чувствовала такой мощный прилив адреналина, что сразу поняла: уснет сегодня не скоро. И решила принять ванну, чтобы успокоиться и прийти немного в себя после вечерних приключений. Аркадию тоже, видимо, было не до сна. Он включил телевизор и уставился на экран, где транслировали фильм про египетских фараонов. Ужинать он не стал, хотя Екатерина стопроцентно знала: в ресторан или кафе он не заезжал. Вид у него был угрюмый. Оставалось гадать: неужели его до такой степени расстроила неисправная подвеска?

Лежа в горячей воде и перебирая руками душистую пену, Катя думала обо всем подряд: о странном поведении мужа, о его не менее странной встрече и о странном мужчине, вид которого навевал на нее какие-то неопределенные воспоминания. Где она могла его видеть? Может, в автосервисе, куда они ездили с Аркадием ремонтировать ее «Купер»? Автослесари не отличались особой харизмой, да и переговоры с ними вел сам Серебровский, утверждая, что Катю разведут, как «последнего лоха». Но, как ни вспоминала Екатерина, такой отвратительной физиономии она припомнить не могла. Незнакомец мог быть грузчиком в магазине, продавцом на рынке, соседом по парковке, еще бог весть кем. Только что делал этот странный персонаж за рулем автомобиля, принадлежащего ее мужу? И вот что удивительно: Аркадий ничуть не возражал, не протестовал против присутствия постороннего в своем джипе. Видимо, ему было неприятно, но он вынужден был смириться. Хотя Екатерина знала точно: смирение, терпение и великодушие никак не относились к числу добродетелей мужа.

С такими мыслями она легла в постель и потушила свет. Аркадий сидел у телевизора, делая вид, что его очень интересует научно-популярный фильм. Катя долго ворочалась с боку на бок. Ей мешали уснуть мысли, тревожил шум дождя, неумолчно стучащего по окнам. Она слышала, как ходит по квартире Аркадий, словно не находя себе покоя. Удивительно, но это была первая бессонная ночь, когда причиной беспокойства Кати оказалась не какая-то абстрактная женщина, которую она никогда не видела, а мужчина, имеющий некие мутные дела с ее супругом. Она видела его темные глаза, небритые щеки, какой-то хищный оскал его рта. Ощущала зловоние, от него исходящее, и собственное желание немедленно отвернуться, скрыться, убежать.

Заснула она ближе к четырем часам, вернее сказать, забылась тревожным нервным сном, перемежаемым короткими видениями, и минутами, когда она, едва приходя в себя, слышала шум дождя и храп мужа. Кошмар к ней пришел лишь под утро, когда на сером небосводе появилась первая полоска солнца. Она широко открыла глаза и села в постели, чувствуя, как бешено колотится ее сердце. Теперь Катя вспомнила, где она видела того человека за рулем…

Глава 17

– Вы знаете, мне трудно в это поверить. Нет, это невозможно! – говорила Дубровская, с удивлением понимая, что повторяет эту фразу уже десятый раз на протяжении часа.

Напротив нее сидела Екатерина Серебровская. Выглядела она сегодня еще хуже, чем обычно. Небрежно причесанная, без грамма косметики на лице, бледная как смерть, Катя скорее была похожа на привидение, чем на супругу преуспевающего финансиста. Туфли на босу ногу – она не надела даже чулки! По всему было видно, что к адвокату ее в этот утренний час привело дело неотложное.

Екатерина находилась в состоянии нервного возбуждения. Ее речь казалась сбивчивой, нелогичной. Глядя на нее со стороны, можно было решить, что она тронулась умом. Честно говоря, Дубровская об этом и подумала, как только выслушала рассказ о странном незнакомце, которого Екатерина увидела вчера за рулем джипа.

Сначала Лиза и вовсе не хотела общаться с потерпевшей, памятуя, сколько неприятных минут принес ей разговор с Аркадием Серебровским. Жалоба его, видимо, еще не дошла до адресата, а Дубровская вовсе не нуждалась в новых неприятностях. Однако Катя, обычно уступчивая и бесхарактерная, сегодня была готова запереть адвоката в офисе, забаррикадировать своим телом дверь, но добиться того, чтобы ее выслушали.

– Я видела его… – повторяла она, вытаращив глаза. – Это был он, тот маньяк, который напал на меня в парке!

– Вы хотите сказать, что за рулем вашего джипа сидел Ушаков? – с сомнением в голосе спрашивала Дубровская. Она не понимала, привиделось Кате знакомое лицо, которое она по ошибке приняла за обвиняемого, или же та попросту спятила. Елизавета была не в курсе, где сейчас находится ее бывший клиент, но одно она могла сказать определенно: Ушаков никак не мог кататься по городу на джипе, принадлежащем Аркадию Серебровскому.

– Боже мой, да кто говорит сейчас о вашем Ушакове! – воскликнула Катя, поражаясь бестолковости адвоката. – За рулем был тот тип, который напал на меня в парке! Я его узнала! Говорю вам.

Иногда Дубровская соображала медленно. Вот как сейчас. Она во все глаза смотрела на потерпевшую, но никак не могла взять в толк, о чем ей толкует эта странная растрепанная женщина.

– Вы хотите сказать, что вы его узнали? – с сомнением в голосе спросила она.

– Да!

– И это был тот, кто напал на вас в парке?

– Да!

– Но он был за рулем вашего джипа?

– Вот именно!

– Чушь какая! – сердито вынесла вердикт Дубровская. – С чего вы решили, что это он?

– Я его просто узнала. Это был он!

Дубровская покачала головой.

– Послушайте, как долго вы рассматривали его лицо? Пять минут? Десять? Час?

– Секунд тридцать. Но мне этого было достаточно!

– Послушайте, Екатерина Андреевна. – В голосе Дубровской явно слышалось снисхождение. – Мне не хочется вам напоминать, но в ходе следствия вы уже опознали одного человека, напавшего на вас в парке. Как выяснилось позже, это была ошибка. Хотите еще раз наступить на те же грабли?

– Но тогда я и вправду не была уверена! – горячо запротестовала Катя. – Я доверяла следователю и мужу. Но сейчас я доверяю только своим глазам!

– Судя по всему, у вас были сомнения, – скептически заметила Дубровская. – Вы же не сразу поняли, кто перед вами. Вы уехали домой, чем-то там своим занимались, легли спать – и вот под утро на вас снизошло прозрение! Вам самой-то не кажется, что ваши выводы, мягко говоря, фантастичны? Не есть ли это плод вашего воображения?

– Да, мне потребовалось время, – упрямо проговорила Катя. – Но ощущения у меня появились сразу. Верите вы или нет, это было какое-то шестое чувство. Мне захотелось убежать, скрыться от этого человека!

– Ну шестое чувство к делу не пришьешь, – глубокомысленно изрекла Лиза.

– Но вы должны меня понять. Его физиономия предстала передо мной так внезапно, что я едва успела что-либо сообразить. Уже потом, сидя в машине, а тем более дома, я ковырялась в памяти, пытаясь вспомнить, где я его видела. В парке на нем была шапочка, надвинутая на глаза. А здесь я впервые увидела его волосы. Но голос… такой странный голос… словно охрипший, грубый такой, я не забуду никогда. И знаете… Запах! Даже не запах, а зловоние от него исходило, как и тогда, в парке. Я была рядом, он дышал мне прямо в лицо.

От воспоминаний ее передернуло.

Конечно, Катерина не играла перед адвокатом спектакль. Это Дубровская принимала без колебаний. Но искренности рассказчика порой оказывается недостаточно, чтобы убедить слушателя в своей правоте. В жизни никто не застрахован от ошибки. Так и Катя Серебровская могла вполне добросовестно заблуждаться, приняв небритого мужика в авто за своего обидчика. Дубровская помнила, как совсем недавно ее просьба вспомнить что-нибудь особенное о ночном разбойнике вызывала у Кати затруднение. Именно поэтому она отказывалась верить в правдоподобность рассказа и с въедливостью защитника задавала бледной испуганной женщине множество вопросов.

– Ну хорошо, – неохотно признала адвокат. – Предположим, вы его узнали. Предположим… Но как так получилось, что он вас не признал?!

С ее точки зрения, такой вопрос был справедлив. Если злоумышленник столкнулся со своей жертвой лицом к лицу, он, по крайней мере, должен был каким-то образом отреагировать. По словам же Кати, мужчина просто как ни в чем не бывало поднял стекло. Значит, совесть у него была чиста?

Но у Кати и на этот казус было свое объяснение.

– Скорее всего, по той же причине. Мы виделись поздним вечером, в марте. Я была в верхней одежде, шапке. К тому же в парке было темно. Вчера он не был готов к встрече со мной. Решил, что я ловлю попутную машину. Я не стала его переубеждать.

Дубровская нервно барабанила пальцами по столу. Как в такое можно было поверить?

– И вы говорите, что он сидел за рулем вашего джипа? Как он туда попал?

– А мне откуда знать?! – всплеснула руками Екатерина. – Но машина точно принадлежит нам. Это были номера джипа Аркадия.

– Хм! Он что, угнал ваш джип?

Екатерина Андреевна с опаской посмотрела на адвоката. То ли Дубровская мучила ее вопросами из тактических соображений, проверяя, не водят ли ее за нос, то ли защитник плохо ориентировалась в ситуации.

– Как же он мог угнать автомобиль? – осторожно спросила Катя. – Я ведь уже сказала, что этот человек и мой муж долго сидели в салоне, о чем-то разговаривая.

– Ах да! – спохватилась Дубровская. – Вы это мне уже сказали. Так о чем же они говорили в салоне джипа?

– Я не могу это знать, – терпеливо ответила Катя. – Меня там не было.

– Хм, – задумалась адвокат. – Значит, факт знакомства между ними налицо?

– Боюсь, что так.

– А не мог этот мужчина и вправду быть автослесарем, которому ваш муж передал чинить автомобиль? – спросила Дубровская, пытаясь найти самое простое объяснение вчерашнему событию. – Ведь Аркадий Александрович не видел этого парня на месте происшествия. Он видел там Ушакова.

– Не знаю. Совпадение кажется мне странным, – пожала плечами Екатерина. – Да и зачем нужно было Аркадию окружать такой таинственностью встречу с каким-то механиком из сервиса?

– Действительно странно, – согласилась Дубровская. – А вы не задавали вопросов Аркадию Александровичу?

– Конечно, нет! Вчера мне было неловко признаться в том, что я следила за ним, а сегодня… я предпочла прийти к вам. Считайте, что это проявление моего шестого чувства. Хочу разобраться в том, что происходит, без Аркадия.

Опять шестое чувство! Дубровская не слишком-то верила в предчувствия и предзнаменования, в то время как Катя ориентировалась на свою интуицию как на самый важный источник.

– Разобраться? – с сомнением в голосе проговорила Елизавета. – Итак, что мы имеем? Если вы не ошибаетесь и уверенно опознаете мужчину в машине как того самого преступника, скрывшегося с места происшествия, мы можем сказать определенно: Аркадий Серебровский, ваш муж, и ночной разбойник хорошо знакомы. Мало того, между ними есть определенные отношения, которые позволили вашему супругу передать преступнику в пользование свой автомобиль…

Дубровская встала с места и принялась ходить по адвокатскому кабинету взад-вперед, не обращая внимания на посетительницу. Она распутывала клубок фактов, держа в руках тоненькую нить.

– Отношения между этими людьми неравноправные. Можно сказать, один из них контролирует ситуацию, второй вынужден с ней считаться. Пока можно утверждать, что терпит и подчиняется ваш муж Аркадий.

– Из чего это следует? – спросила Катя.

– Из того, что за рулем вашего автомобиля посторонний мужчина, а ваш супруг воспринимает это хотя и с недовольством, но как должное. Он ходит подавленный, по вашим словам, раздражается в телефонном разговоре, после встречи в сердцах хлопает дверью собственного автомобиля, но уходит! Значит, этот небритый, дурно пахнущий тип держит вашего мужа на крючке…

– На каком крючке? – не поняла Екатерина.

– Крючок – образное выражение. Им может быть что угодно: карточный или денежный долг, информация, способная уничтожить, в случае если она будет обнародована… Да мало ли что?

– Мой муж не играет в азартные игры. Что касается денежных обязательств, то эта образина за рулем мало напоминала кредитора, способного дать денег в долг. Вы же знаете, Аркадий сам работает в банке, – напомнила Катя. – А что касается информации… Что может знать этот человек об Аркадии?

– Тут нужно взглянуть с другой стороны. Что объединяет этих двух людей?

Несмотря на трагичность ситуации, Катя улыбнулась.

– Что у них может быть общего? Они разные, как день и ночь.

Дубровская внимательно посмотрела на Серебровскую.

– Вы разве не поняли? Их объединяете вы!

Наступила пауза. Екатерина молчала. Елизавета, прервав цепь своих устных рассуждений, тоже молчала. Стало слышно, как где-то за стеной работает радио. Звучала протяжная народная песня.

– Я не поняла, – сказала наконец Катя. – Что вы имеете в виду?

Дубровская пожала плечами.

– Я исхожу из логики, не более того. Аркадий – ваш муж. Мужчина за рулем джипа – человек, который едва не убил вас в парке.

– Вы хотите сказать… – У Кати даже дыхание прервалось. – Вы думаете, что к нападению на меня имел какое-то отношение Аркадий? Да вы с ума сошли? Может, вы мне скажете, что Аркадий «заказал» мое убийство?!

– Может, лучше вы мне скажете, зачем, вместо того чтобы разрешить все эти странности с мужем, поговорив с ним по душам, вы тайком от него идете ко мне в офис? – сердито возразила Лиза. – В чем вы хотели разобраться?

– Зачем Аркадию меня убивать?! – воскликнула Екатерина.

– А я откуда знаю? – зло спросила Дубровская. Она была согласна, что в ответ на фантастическое заявление своей клиентки выдала ей не менее фантастическое заключение. С ума сойти! Аркадий Серебровский организовал покушение на жизнь своей жены! – Со стороны вы производили впечатление очень благополучной пары, – сказала она в свое оправдание.

Катя подавленно молчала. Она вдруг осунулась, сгорбилась и сделалась похожей на старуху. Дубровской стало ее жаль. Она даже разозлилась на себя. Вот если бы ее шестое чувство работало так, как у Екатерины, она бы выставила Серебровскую за порог прежде, чем та начала сообщать ей свои проблемы. Слышал бы Аркадий Александрович, к чему они пришли в ходе логических умозаключений!

Катя сползла с кресла.

– Пожалуй, я пойду, – произнесла она и, шаркая ногами, двинулась к выходу.

– Куда же вы? – удивилась Елизавета. – Что вы собираетесь предпринять?

Серебровская остановилась на пороге. Сейчас она выглядела старше своего возраста лет на пятнадцать.

– Вы ошиблись, – еле проговорила она. – Аркадий не мог со мной так поступить…

Глава 18

«Этого не может быть! – твердила Катя по пути домой. – Это просто невозможно! Адвокат явно перемудрила. Она постоянно имеет дело с преступниками. Неудивительно, что ей повсюду мерещится криминал».

Она занималась домашними делами, как хорошо настроенный робот. Руки ее трудились без устали, а мысли летали высоко над мойкой с грязной посудой. Через час должен был вернуться с работы Аркадий. Он позвонил Кате и обещал, что не будет задерживаться. Она решила, что это добрый знак. Стал бы он спешить домой к жене, которую хотел уничтожить? Нет, конечно. Это бред. Если у Кати хватит мужества, она поговорит с ним на эту тему, и, вероятно, они даже вместе посмеются над дикой версией адвоката. В своем стремлении защитить Ушакова Дубровская явно хватила через край!

Через открытое окно было видно, как на небе собираются тучи. Похоже, к вечеру разразится гроза. Пыльная листва на деревьях обвисла. Ветер затих. Катя надеялась, что Аркадий доберется домой раньше, чем на асфальт упадут первые капли. Она не стала закрывать окно, любуясь мрачным торжеством природы, замершей в ожидании летнего ливня. И сама так же замерла, набираясь сил перед важным разговором.

Когда она услышала звук поворачивающегося в замочной скважине ключа, ее решимость пошла на убыль. Аркадий ступил на порог, как всегда, хмурый, утомленный, как природа за окном. Екатерина заметила, что на столике в прихожей не появилось ключей от его машины.

– Ты опять на такси? – спросила она как бы невзначай.

– Угу, – нехотя ответил он. – Машина не на ходу. Знаешь, я принял решение продать ее. Приценюсь, куплю себе что-нибудь более стоящее.

Сердце Кати болезненно сжалось. Муж опять лгал. Джип был на ходу. Она видела его вчера вечером. Что касается покупки чего-то «более стоящего», то Серебровская знала определенно: автомобиль был куплен год назад, и до недавнего времени Аркадий был им очень доволен.

Значит, небритый мужчина получил джип не в пользование, а в дар или, может быть, в счет оплаты? Оплаты чего? Ей захотелось взвыть.

– Ты будешь ужинать? – спросила она, пряча взгляд.

– Да, – сказал он и ушел в ванную комнату мыть руки.

Пока Катюша сервировала стол, мысли ее кружились возле одного и того же. Она даже обожглась, неосторожно схватив сковороду за горячую ручку. Ойкнула, сунула пальцы под холодную воду. Боль вернула ей ощущение реальности. В конце концов, глупо связывать поломку джипа с организацией заказного убийства. Зачем только она пошла к адвокату?

Серебровский вернулся, сел за стол, привычно придвинул к себе пульт. Катя знала, что за этим последует. Обычный телевизионный вечер в компании звезд сериалов, ведущих новостей и спортивных арбитров.

– Ты почему не ешь? – спросил он, увидев, что у Кати нет приборов.

– Что-то не хочется, – сказала она. Впрочем, не соврала. От подозрений, которые роились у нее в голове, у кого хочешь пропадет аппетит.

– А, – безразлично сказал Аркадий. Ему давно было без разницы, что ест его жена, во что одевается и вообще есть ли она рядом.

– Ты знаешь, я сегодня ходила за продуктами, – начала она, но он даже не оторвал взгляда от телеэкрана, – и мне показалось, что я видела твою машину.

Аркадий посмотрел на нее.

– Это исключено. Моя машина в ремонте, – повторил он.

– Странно, но я видела именно твою машину, – настойчиво повторила она.

Катя смотрела на мужа во все глаза, стараясь найти в его лице признаки беспокойства, но видела лишь усталость и безразличие.

– Я не знаю, к чему ты ведешь, – сказал он. – Но моя машина в ремонте, и мне нечего к этому добавить.

– Может, твоей машиной пользуется кто-то без твоего ведома? – спросила она.

– Что ты имеешь в виду? – Он резко отодвинул тарелку. – Что, черт возьми, происходит? Кто пользуется моей машиной?!

– Я видела за рулем мужчину, – сказала Катя, чувствуя, что ее охватывает дрожь.

– Какого мужчину?

– Обыкновенного. Он был за рулем твоего автомобиля.

По телевизору показывали развлекательное шоу. Ведущий жестикулировал, публика хлопала в ладоши. Звук был отключен. Серебровский был готов говорить с женой. Еда и шоу его не интересовали.

– К чему эти вопросы? – Он пристально смотрел на нее. – Ты что мне хочешь этим сказать? Я был целый день на работе. У меня там масса проблем, кретин начальник, болваны подчиненные. Я прихожу домой, рассчитывая на покой и горячий ужин, но вместо этого получаю женскую истерику на тему, куда делся мой автомобиль!

– Я не устраивала истерики, я только спросила. – Голос Кати предательски дрожал. Потрясения последних дней давали о себе знать. – Мне показалось странным, что джип, который якобы находится в ремонте, ездит по городу, а за рулем сидит посторонний человек.

– Катя, ты о-ши-ба-ешь-ся! Мало ли похожих машин ездит по городу? Ты могла попросту обознаться! – Аркадий был на взводе. Он готов был вбить свои слова в голову Екатерине, даже если для этого ему потребуется кулак.

– Нет, я не ошиблась. Машина стояла на парковке. У нее были твои номера.

Слезы струились по лицу жены. Катя до последнего надеялась на чудо. Она рассчитывала услышать от Аркадия какое-то объяснение, которое разом поставит все на свои места. Серебровский мог просто и доходчиво прояснить это недоразумение. Но вместо этого он упорно стоял на своем: Катя обозналась.

– Это черт знает, что такое! – взвился Аркадий. Он встал из-за стола, с силой задвинул стул. Он не боялся поцарапать свой паркет, за который заплатил кучу денег. Видимо, запасы его терпения были истощены. Он с ненавистью взглянул на жену. – Ты просто чокнулась! – заорал он. – Сидишь в четырех стенах, фантазируешь от нечего делать. Сериалов насмотрелась? Детективы везде мерещатся? Мне что, нужно тебя завтра взять с собой в автосервис и показать мой автомобиль? Ты этого хочешь? Говори, этого?!

Раздался оглушительный хлопок. Катя вжала голову в плечи и закрыла уши. Но это была лишь оконная рама, которая с силой хлопнула от порыва ветра. На улице разыгрывался шторм, тогда как в квартире Серебровских гроза была уже в самом разгаре.

Аркадий бросился к окну, несколько секунд сражался с реющей на ветру белой занавеской, затем все-таки затворил окно. Это занятие отвлекло его, и он предпринял попытку обуздать свой гнев.

– Катя, верь мне! – призвал он, вытянув вперед руку. – К чему сейчас все эти расспросы? Тебя действительно волнует судьба моей машины или беспокоит что-то еще?

Катя всхлипывала в сторонке. Она чувствовала себя опустошенной до дна, выжатой, истомленной подозрениями, переживаниями. У нее не осталось сил для борьбы, поэтому сообщить Аркадию «что-то еще» она не согласилась бы ни за что на свете.

– Ну же, котенок, перестань, – уже примирительно произнес Серебровский. – Прости ты меня, дурака, не сдержался. Конечно, я выплеснул на тебя негатив, который накопил за день. Нет мне прощения…

Он подошел к жене, обнял ее за плечи. Больше всего сейчас ей хотелось прижаться к его груди, успокоиться, но какая-то сила отталкивала ее от него, не давала расслабиться, довериться, рассказать все, что скопилось на сердце.

– Давай-ка я за тобой поухаживаю, – произнес он, мягко увлекая ее к дивану. – Тебе нужно прилечь. Смотри, как ты напряжена, словно сжатая пружина.

Он уложил ее на диван, подсунув под спину подушки. Ноги расположил на мягком пуфе. Серебровский, когда хотел, производил почти гипнотическое воздействие на людей, особенно на женщин. Прошло более чем десять лет после заключения их брака, а Екатерина все так же реагировала на его заботу и прикосновения. Конечно, она подчинилась ему, как подчинялась всегда.

– Секундочку, я приготовлю тебе напиток, – сказал он. – Ты только лежи.

Он долго звенел стаканами на кухне. Несмотря на трагизм ситуации, Катя даже улыбнулась. Серебровский с трудом ориентировался среди ящиков и кастрюль. Жена слишком избаловала его. Чайную утварь он мог искать в течение часа. Она с трудом подавила в себе желание встать и все сделать, как всегда, самой.

Наконец он появился перед ней с подносом, на котором стояла рюмка коньяка и стакан с вишневым соком.

– Чур, мне коньяк, – предупредил он. Катя и не думала спорить. Она с благодарностью приняла из его рук стакан с вишневым напитком.

Аркадий сел рядом с ней на диван, облокотившись на подушки, а ноги поставил на пуф.

– Нервы ни к черту! – пожаловался он, отхлебывая коньяк. – Так, что ты говорила, кто там ездит на моей машине?

Екатерине не хотелось продолжать разговор. После недавней стычки она чувствовала себя слишком утомленной. Она лежала на диване, пила сок и ощущала чудовищную усталость.

– Ты уверен, что хочешь продолжать эту тему? – спросила она.

Аркадий усмехнулся.

– И это говоришь мне ты? Я думал, эта тема интересует тебя. Но коли уж мы начали разговор, скажи, какого мужика ты видела там за рулем моего джипа? Давай, колись. Ты меня заинтриговала.

Катя колебалась, не представляя себе, насколько откровенной можно быть с мужем и где тот порог, который переступать не следует.

– Обычный мужчина, – сказала она. – Лет около тридцати, темноволосый, небритый.

– Обычный криминальный типаж, – сделал вывод Серебровский. – Так выглядят бандиты в дешевых сериалах. Так ты не путаешь, может быть, ты смешала сон и реальность?

При слове «сон» Кате вдруг почувствовала сонливость. Она зевнула.

– Хотелось бы мне, чтобы все это было только сном.

– Что ты имеешь в виду?

– А все! – сказала она, прикрывая рот ладонью. – Твоя машина… мужик в ней. Кстати, ты знаешь, он мне кого-то напомнил…

– Кого напомнил? – Аркадий смотрел на нее, а она никак не могла одолеть зевоту. Вопросы он задавал с безразличием, словно ответ его вовсе не интересовал. Но Екатерина видела, что он внимательно следит за ней, как хищник, выжидающий удобный момент, чтобы наброситься на жертву.

Янтарная жидкость в его бокале плескалась на самом дне.

– Отстань, Аркаш, – попросила она. – Можно я подремлю часик? Я жутко устала, переволновалась. У меня нет сил продолжать этот разговор.

– Спи, пожалуйста. Но скажи сначала, кого напомнил тебе этот странный вонючий мужик?

– Ты знаешь, Аркаш, а ведь он и вправду вонючий, – проговорила она, глядя на него с подозрением. – А тебе это откуда известно?

– Ниоткуда, – вывернулся он. – Я просто так сказал… для красного словца. Ты назвала его неопрятным, а я предположил, что он дурно пахнет. Разве не логично?

– Я назвала его небритым, а не неопрятным, – напомнила Катя, понимая, что супруг все больше и больше запутывается в паутине лжи. Но ей чертовски не хотелось подлавливать его на противоречиях. Боевой запал исчез без следа. Она чувствовала апатию и усталость. Аркадий заметил ее состояние.

– Я добавил в сок снотворное, – сказал он.

– Зачем? – дернулась она, и остатки сока вылились на домашнее платье.

– Я решил, что это тебе не повредит. Тебе нужно отдохнуть, – объяснил он.

– Почему ты не сказал, что добавил в сок снотворное?! – В голосе Кати зазвучали истерические нотки.

– Потому что тогда ты отказалась бы его пить.

– Ты хочешь меня убить? – спросила она. В ее глазах плескался ужас. – Ты напоил меня, чтобы прикончить во сне?

Аркадий встал, спокойно взял стакан из ее рук и поставил на журнальный столик.

– Катя, ты говоришь чушь. Не знаю, что нашло на тебя, но ты меня пугаешь.

– Это ты меня пугаешь! – вскрикнула она, порывисто поднимаясь на ноги.

Ей нужно было бежать. Она не знала, где можно от него скрыться, но одно понимала отчетливо: сон, который мягким сумраком окутывал сейчас ее сознание, нес за собой смерть. Если она подчинится ему и заснет, пробуждение уже никогда не наступит.

Движимая первобытным страхом, Катя кинулась к двери, но ноги уже не держали ее. К тому же рядом был Аркадий. Он обхватил ее и сжал в своих руках так сильно, что она едва не испустила дух.

– Катя, Катя, что ты делаешь? – говорил он быстрым шепотом, не ослабляя хватку. – Не нужно никуда бежать. Ты должна остаться дома. Ты должна заснуть…

– Пусти! – стонала она. – Пусти, ты делаешь мне больно!

– Я отпущу тебя, если ты пообещаешь вести себя мудро, – сказал он.

Катя почувствовала, что ее силы на исходе. Сонная истома уже охватила тело. Голова была тяжелой. Она позволила уложить себя на диван.

«Не все ли равно?» – вертелась в голове единственная мысль.

– Вот так, – говорил он, подкладывая под нее подушки. – Будь умницей.

– Да-да, – поддакнула она. – Только и ты будь умницей – убей меня так, чтобы я не почувствовала боли.

– Катя, перестань!

– Слушай, слушай… Ты, кажется, хотел знать, кто был тот тип в джипе… А-а… это тот, кого ты попросил напасть на меня в парке… Ты удивлен, да?

Глаза ее смежались. Последнее, что она увидела, было опрокинутое над ней бледное лицо Аркадия…

Она проснулась среди ночи от громкого треска. За окном бушевала буря. Порывы ветра бросали в стекла водяные струи. Комната освещалась лишь блеском молний. Темнота таила в себе опасность. Екатерина не понимала, как и почему она отключилась и оказалась здесь, на диване в гостиной, среди разбросанных вокруг подушек. Что с ней? Она заболела или просто заснула? Сейчас поздний вечер или ночь? Она одна в доме?

Голова напоминала чугунное ядро.

– Аркадий! – позвала она глухо. – Аркадий, где ты?

Ее голос заглушил раскат грома. Она съежилась, опасаясь, что на ее больную голову обрушится потолок. Громкий звук породил в голове воспоминание, затем еще одно. Она вспомнила, как сидела на этом диване с Аркадием и они о чем-то спорили. О чем? Глаза уже привыкли к сумраку комнаты, и она почувствовала себя лучше. Внезапно ее внимание привлекли яркие пятна на груди, хорошо различимые на фоне белого платья. Что это, кровь? Она едва не вскрикнула, но потом вспомнила. Это был обычный вишневый сок, который она пролила, сражаясь с Аркадием. Воспоминания обрушились на нее лавиной, причиняя боль. Муж хотел убить ее! Он пытался сделать это еще раньше, организовав нападение на нее в парке, но тогда провидение в лице вора-рецидивиста Ушакова спасло ей жизнь. Серебровский на время затаился, но намерений своих не изменил. Он вынашивал план ее убийства, дожидаясь благоприятного момента. Катя сама поторопила его, заявив, что узнала в водителе джипа ночного разбойника. Тогда Аркадий, страшась разоблачения, тайком подсыпал в стакан с соком снотворное, рассчитывая прикончить ее во сне. Где он теперь?

Другая мысль, уже более здравая, отрезвила ее: если она до сих пор жива, значит, он не стал осуществлять свои намерения. Сколько времени она была в бессознательном состоянии? Два часа? Три? В любом случае у него была возможность расправиться с ней, причем сделать это без свидетелей. Но Катя жива, стало быть, в его планах что-то изменилось. Или он вовсе не думал лишать ее жизни во сне? Так, может, все ее версии ничего не стоят? Может, она напрасно обвинила Аркадия в попытке свести с ней счеты?

Пошатываясь, Катя еле поднялась на ноги. Ей во что бы то ни стало нужно было найти мужа. Если он ее пощадил, значит, ей ничего не угрожает. Они поговорят, и если нужно, Катя извинится перед ним. Аркадий великодушен. Он простит ее.

Катя передвигалась осторожно. Ее подташнивало. Кружилась голова. Ноги казались непослушными, ватными.

Она заметила полоску света, выбивающуюся из-под двери в спальню, и направилась туда. Дверь была едва прикрыта.

– Аркадий! – позвала она негромко, но за окном грохотало, и ее зов утонул в шуме стихии.

Аркадий стоял к ней спиной и говорил по телефону. Первые слова, которые она услышала, заставили ее отступить в темноту коридора.

– Я не знаю, сколько она еще проспит. Там была лошадиная доза, – говорил он невидимому собеседнику. – У меня в запасе есть часа два как минимум… Я помню, о чем мы договаривались… Сейчас, когда она спит…

Несмотря на духоту запертого помещения, Екатерина почувствовала, что ее обдало холодом. Она сделала несколько шагов назад, цепляясь за стены, боясь упасть и выдать себя. Аркадий продолжал говорить по телефону, но слов она больше не слышала. Да у нее и не было нужды подслушивать. Все, что ей следовало знать, заключалось в пяти простых предложениях, которые в устах ее мужа звучали как приговор. Он напоил ее снотворным не из жалости и сострадания, а с целью облегчить себе совершение злодейства. По телефону он общался, разумеется, с сообщником, который явно был в курсе его преступных планов. Быть может, Аркадий не хотел брать на себя выполнение «грязной» части работы, ведь, как ни верти, он белоручка и мнит себя интеллигентом. Даже для нападения на нее в парке он нанял парня, которого в излишней щепетильности не заподозришь. Дать жене стакан сока со снотворным – это не то же самое, что хладнокровно свернуть ей шею, выбросить из окна или утопить в ванне.

Представив, какая участь могла быть ей уготована, не проснись она среди ночи, Катя почувствовала дурноту. Тем не менее осознание грозящей опасности заставило ее взять себя в руки и подумать о спасении. Времени было в обрез. С минуты на минуту Аркадий закончит разговор, вернется в гостиную посмотреть, как там его жена, и обнаружит пустой диван с разбросанными вокруг подушками. Нетрудно догадаться, что он начнет искать ее и, конечно, найдет, если она сию секунду не уберется прочь из квартиры.

Вопрос, куда бежать и что с собой брать, перед Катей не стоял. Бежать куда глаза глядят, главное – подальше от Аркадия Серебровского. Собирать вещи было некогда, да и бессмысленно. Если муж застигнет ее в процессе сборов, то ни платья, ни запасные туфли ей уже никогда не понадобятся.

Как была, в белом домашнем платье с пятнами вишневого сока на груди и в шлепанцах на босу ногу, Катя вышла на лестничную клетку, аккуратно притворив за собой дверь. Она спустилась в лифте вниз, стараясь не разбудить консьержа, выскользнула за дверь. Только тогда, оказавшись под проливным дождем, без плаща и зонта, не захватив с собой ни телефона, ни кошелька с деньгами на такси, Катя поняла, что поступила опрометчиво. В прихожей Аркадий всегда хранил мужскую кожаную сумочку с деньгами, кредитными картами и документами. Было бы небольшим грехом, учитывая обстоятельства, присвоить себе его наличность. Но возвращаться домой было опасно, и Катя бросилась бежать по улице. От прежней дурноты не осталось и следа. Холодные струи дождя били ее по голове, плечам, груди, действуя как тонизирующий душ. Она промокла до нитки, платье облепило ей ноги, мешая бежать. Чтобы перевести дух, она спряталась под козырьком какого-то офисного здания. У нее не было ни малейшей идеи, что делать дальше, куда бежать и где спрятаться. Екатерина не знала даже, сколько сейчас времени, понимая только, что на дворе ночь и заявиться к кому-нибудь без звонка и приглашения – большое свинство. Трагедия заключалась еще и в том, что у Кати не было даже предположения, кто бы мог ее принять и укрыть. Родители и сестра жили на окраине города, куда без денег ей было не попасть. Со школьными подругами и бывшими коллегами она давно оборвала связи. Оставалось еще несколько общих с Аркадием друзей, но явиться к ним среди ночи в таком странном виде было невозможно. К тому же любой из них тут же позвонил бы Аркадию, и тот, не медля, явился бы за беглянкой. Между тем на улице было свежо, и Катю в промокшем насквозь легком платье начала пробирать дрожь. Чтобы немного согреться, она зашла в круглосуточный супермаркет, но и оттуда была вынуждена убраться спустя пять минут. Охранник магазина принял ее за бродяжку и довольно грубо посоветовал выйти. Катя повесила нос, осознав, что ее положение безвыходно. Если бы у нее была хотя бы возможность позвонить… Но кому бы она стала звонить? Родителям, с которыми она не общалась уже месяц? Адвокату Дубровской? Это был неплохой вариант, но вряд ли бы Елизавета Германовна взяла ее в свой дом. Скорее всего, ее помощь ограничилась бы юридическим советом: написать заявление о преступлении в полицию. Но что будет, если сама Катя явится туда и потребует защитить себя от мужа, она понимала даже без адвоката. В лучшем случае ей светит психушка, где она, кстати, совсем недавно проходила лечение. Ее рассказ воспримут как бред нездоровой женщины. В худшем случае сообщат о ее визите мужу. Когда Аркадий явится к ним, уверенный в себе, одетый с иголочки, само воплощение респектабельности, самый отчаянный оптимист не даст Кате ни единого шанса. Служивые лишь посмеются над ней да посочувствуют мужу, который при своих деньгах и влиянии вынужден терпеть рядом психически неуравновешенную женщину. Короче говоря, всем было бы удобнее, если бы Катя, не создавая особых проблем, отошла в мир иной. Разумеется, в глазах окружающих ее смерть выглядела бы как несчастный случай или суицид. Никто в мире не заподозрил бы, что к этому приложил руку ее муж. Ну разве что адвокат Дубровская могла сопоставить факты и кое-что понять, но у нее не хватило бы доказательств, чтобы дать делу ход.

Катя брела по улице, уже не обращая внимания на холодные потоки воды, низвергаемые разбушевавшейся стихией с небес. Редкие огни проезжающих мимо машин слепили ее, из-под колес били фонтаны воды. Оглядевшись по сторонам на одном из перекрестков, женщина поняла, что ушла довольно далеко от дома. В квартале от нее находился дом, где жила подруга Светка. Катя даже остановилась от изумления. Кстати, а почему она не вспомнила о ней раньше? Конечно, характер у подружки – не сахар, но она примет ее по-любому, разве что начнет, как всегда, ругать за бесхребетность и поносить Аркадия. Мысль о том, что Светлана всегда предупреждала ее, каким двуличным и ненадежным является ее супруг, только укрепила Катю в решении обратиться за помощью именно к университетской подруге.

Перед знакомым подъездом Екатерина немного замешкалась. Подруга была женщиной свободной и редкую ночь проводила в одиночестве. Вот и сейчас она могла находиться в постели с очередным любовником. Как они воспримут неожиданное ночное вторжение? Но порыв ветра едва ли не силой толкнул Серебровскую к двери. Она вошла в подъезд, дрожа от холода и утешая себя тем, что никогда не злоупотребляла гостеприимством Светланы…

Глава 19

Светка оказалась дома. Она была несказанно удивлена визиту подруги, но пустила ее в квартиру, не задав ни единого вопроса. Стоя в ярком свете ламп, Екатерина Серебровская являла собой жалкое зрелище. Промокшая до нитки, в грязном платье и раскисших от воды туфлях, она была похожа на беженку, рассчитывающую получить у прохожих мелочь. Дождь ручейками стекал по ее волосам и лицу, струился по рукам и ногам. На полу в прихожей мигом образовалась лужица.

– Бог ты мой, Катя! – проговорила Светлана, отступая в сторону. – На кого ты похожа? Как тебя сюда занесло?

Сама Светлана, несмотря на позднее (или раннее) время, а часы на стене показывали половину пятого, была при полном параде. В шелковой блузе цвета вина и узкой, обтягивающей бедра юбке, она выглядела так, словно только что пришла из ночного клуба. Возле порога были небрежно сброшены туфли на шпильках.

– Я, наверное, не вовремя, – с вымученной улыбкой проговорила Катя. – Но мне больше не к кому обратиться.

– Не говори ерунды! – оборвала ее Светлана. – Ты же знаешь, что на меня можно рассчитывать. Что у тебя стряслось?

Катя судорожно сглотнула.

– Аркадий… Он попытался меня убить.

Светлана охнула, но, будучи особой деятельной, быстро переключилась на другие насущные дела.

– Расскажешь потом, а сейчас – шагом марш в ванную, сбрасывай одежду и под горячий душ. Шампунь на полке, махровый халат на крючке.

Катя подчинилась. В тепле прихожей ее пробирала дрожь, зубы стучали. Она едва не падала от усталости и перенапряжения. Горячая ванна ей будет кстати. Отдохнув и приведя себя в порядок, она подумает, что делать дальше. Света наверняка поможет ей советом. На первое время она может остаться здесь, если, разумеется, подруга не будет возражать. Катя была готова стать для Светки домработницей: мыть, готовить и стирать в обмен на кров и пищу.

Серебровская прошла в ванную комнату и сбросила на розовый мраморный пол мокрое платье и белье. Она включила кран с горячей водой, закрыла пробкой слив и в предвкушении наслаждения шагнула в ванну. Света на секундочку заглянула к ней и, убедившись, что у подруги все в порядке, исчезла за дверью. Катя подставляла ладони под струю воды, ловила ее пригоршнями, обливала грудь и плечи, стремясь быстрее согреться. Пробыв в ванной около получаса, он почувствовала себя намного лучше. Во всяком случае, дрожь ей больше не докучала, руки и ноги согрелись. Она вышла к Светлане в халате и с полотенцем на мокрых волосах. Та провела ее на кухню.

Оказавшись в небольшом, но уютном помещении, Катя с любопытством оглядывала обстановку. Она и не помнила, когда была у Светы в последний раз. Подруги предпочитали встречаться на нейтральной территории: в кафе, в парке. Домой к Серебровским Света приходила редко из-за Аркадия, а к себе Катюшу не звала, поскольку домоседкой не была, готовить не любила, а из продуктов держала дома только алкогольный бар и так, кое-что на закуску: конфеты, крекеры, сыр. И сейчас, поставив на стол пузатую бутылку коньяка и вазочку «Мишек», Светка сказала:

– Давай, подруга, рассказывай, что у тебя там стряслось.

Она плеснула Кате в бокал коньяку, а себе налила только на донышко. Катя хотела было запротестовать, но Светлана резко осекла ее:

– Тебе нужно. От стресса.

Катя повиновалась. К удивлению, коньяк не обжег горло, а прошелся по ее нутру мягко-мягко, окутав теплом и развязав язык. Она начала свой рассказ и потихоньку поведала подружке все свои невзгоды: посетовала на странности поведения Аркадия в последнее время, рассказала о злоключениях того вечера, когда тайком подслушала его телефонный разговор, о джипе на парковке и водителе-преступнике. Наконец, перешла к событиям сегодняшней ночи: к разговору с Аркадием, выпитому снотворному и о его договоренности с сообщником что-то сделать с ней, пока она спит.

– Ну что ты обо всем этом думаешь? – спросила она.

Света внимательно слушала рассказ, не прерывая его вопросами. И, несмотря на собственное взволнованное состояние, Катя не могла не заметить, как нервно подруга воспринимает ее исповедь. Она даже не притронулась к коньяку. Грудь под шелковой блузой вздымалась, словно Света с трудом сдерживала негодование. Определенно, она сейчас сядет на своего любимого конька и начнет говорить, что неоднократно предупреждала и что такой конец ее взаимоотношений с супругом вполне закономерен.

– Ты зря вмешала сюда Дубровскую, – произнесла она наконец. – Дело слишком деликатное, чтобы привлекать сюда посторонних. Почему сразу не пришла ко мне?

– Извини, Светка. Я думала, у тебя своих забот полно. Ты-то как думаешь, за что он меня так? Чем я ему мешала? Где я перешла ему дорогу?

Светка мрачно посмотрела на нее.

– Не помнишь наш разговор? Я ведь тебя предупреждала. Не провоцируй его, не загоняй в тупик.

– Какой тупик? О чем ты? – изумилась Катя.

– Как о чем? О вашем разводе, конечно. Ты помнишь, как он предлагал тебе отступное – квартиру, содержание? А ты еще уперлась: не дам, мол, развода, и точка! Ты ведь понимала, что загоняешь его в угол, оставляешь без штанов. Видимо, ты просто не оставила ему выбора.

– Что за чушь, Светка?! – возмутилась Катя. – Это когда было-то? Ведь после этого у нас все наладилось! Он вернулся ко мне, старался загладить вину. Мы гуляли с ним, как молодожены, по гостям да по театрам. Все же хорошо было!

– Значит, это была только видимость. Он специально затаился, хитростью тебя решил взять.

Катя смотрела на нее во все глаза. Удивительно, как ей это самой в голову не пришло! Ведь ей еще тогда все казалось очень подозрительным. Резкие перемены настроения – от жесткого требования развода до романтических чудачеств, на которые прагматик Серебровский вряд ли был способен.

– Господи, что делать-то? – охнула она, зажав голову руками. – Может, в полицию обратиться?

– Какая полиция? – урезонила ее подруга. – Беги куда глаза глядят. Оставь ты ему все барахло, хоть цела будешь. У тебя кишка тонка с ним бодаться.

– Да разве ж я тогда из-за имущества с ним торг вела! – Она подняла на подругу страдающий взгляд. – Светка, я же любила его! Я отпускать его не хотела!

– Ну и что, любишь до сих пор? – уничтожила ее взглядом рыжая бестия.

Катя уронила голову на руки и мотала ею из стороны в сторону.

– Да гори оно огнем, все его имущество! – проговорила она, чувствуя, как злые слезы уже текут по ее щекам. – Пусть уходит. Я подпишу все бумаги, которые приносил мне старик Грановский, его адвокат.

Вероломство Аркадия стало для нее сильным потрясением. Но до визита к подруге Катя как-то не задумывалась о причинах столь страшного поступка. Возможно, в глубине души она надеялась, что все произошедшие события были только чудовищной мистификацией, каким-то удивительным совпадением фактов. Пройдет совсем немного времени, и все разъяснится, станет на свои места. Ведь Аркадию, если разобраться, совсем не нужна ее смерть. Они живут не в Средние века. Существуют цивилизованные способы разрешать противоречия. Но Светка, даром что юрист, моментально поняла, что вся эта история – не бред и не вымысел, а страшная реальность, в основе которой лежит человеческая алчность. Как говорится, «ничего личного, только бизнес». Когда перед Аркадием встала дилемма – потерять бизнес или же его сохранить, убрав перед этим со своего пути строптивую жену, он не моргнув глазом пожертвовал ею. У нее в голове не укладывалось, как такое вообще могло с ней случиться. Подобные вещи она видела разве что в кино. Но там на месте организатора преступления всегда оказывался какой-нибудь негодяй, отъявленный мерзавец, а не красивый интеллигентный мужчина с высшим образованием и хорошими манерами. Было время, когда он женился на ней по любви, много лет делил с ней постель. Она едва не родила от него ребенка. Он смеялся с ней, целовал ее, занимался с ней любовью, говорил ей комплименты, восторгался ее стряпней, дарил подарки. А потом просто взял и нанял человека, который должен был ее убить. Если бы она знала, на что он способен, то, разумеется, не стала бы цепляться за их отношения. Его следовало отпустить. От него нужно было бежать без оглядки. Жаль, что она поняла это слишком поздно.

– Найди способ сообщить ему, что ты согласна на развод, – дала совет Светка. – Только не суй ты нос в эти его дела с сообщником! Не ровен час, они решат, что ты слишком много знаешь. Приди к нему в банк, туда, где он явно тебя не тронет, и скажи, что согласна отпустить его на прежних условиях.

– Прийти к нему в банк? – оторопела Катя. – Светка, ты ополоумела! Я ни за что на свете не соглашусь встретиться с ним! Я никогда не пойду к нему! Неужели ты не поняла, через что мне пришлось пройти?!

– Не кричи, дурочка, – примирительно сказала ей Светлана. – Если ты позволишь, я возьму переговоры на себя.

– Ты шутишь?

– Нисколько. Мы же подруги.

Кате на раздумье хватило нескольких мгновений.

– Я не могу принять от тебя такую жертву! Это слишком опасно!

– Ничуть. Я же не делю с ним имущество. К тому же не может же он пустить в расход и тебя, и меня, и, судя по всему, эту твою Дубровскую.

Катя задумалась.

– Знаешь, может, в этом что-то есть. Но давай обсудим это позже. У меня просто нет сил. Да и тебе завтра на работу.

– Хорошо, – легко согласилась Светка. – Позже так позже. Я постелю тебе в гостиной, на диване. Можешь идти, я принесу тебе ночную рубашку.

Катя вяло кивнула. Она сейчас могла заснуть даже на коврике в прихожей.

– Кстати, а как Аркадий объяснил, почему он не встречается с той женщиной? Ну с той, ради которой он хотел тебя оставить? – спросила Света на полпути.

– Якобы у них все кончено.

– А! А ты ее так и не видела?

– Нет, – покачала головой Катя. Она вспомнила, что рассчитывала увидеть ту женщину в джипе Аркадия. Но, видимо, встретиться им было не суждено.

– Ну да ладно. Иди, располагайся, – сказала Светка и удалилась в спальню.

Катя зашла в небольшую гостиную, центральную часть которой занимал угловой кожаный диван. У стены стояли шкафы с хрусталем и книгами. Ее внимание привлекла большая фотография в нарядной рамке. Ее выставили на обозрение. Видимо, хозяйке она была дорога. Два человека. Мужчина и женщина. Красивая пара. Мужчина обнимал женщину за талию, а она смотрела на него с обожанием. Женщиной была, конечно, Светлана. Ну а мужчину трудно было не узнать. Им был Аркадий…

Казалось, прошли тысячелетия, ушли в прошлое целые эпохи, сменились поколения людей. Катя превратилась в монумент. Она стояла, неотрывно глядя, как смеются, наслаждаясь обществом друг друга, самые близкие в ее жизни люди – муж Аркадий и подружка Света. Эти двое счастливчиков на фото не случайно оказались вместе. Достаточно было посмотреть в глаза им обоим, увидеть, как крепко, по-хозяйски, обнимает Светланину талию Аркадий, как охотно отдается в его руки Светлана, чтобы понять: этих двоих соединил не случай, они связаны воедино уже давно. Пара резвилась на берегу моря, и пейзаж был определенно заморский, с белым песком, пальмами и изумрудной кромкой воды. Пока глаза Катюши жадно впитывали в себя буйство красок и страстей, запечатленных на фото, мир вокруг нее стал черно-белым, безмолвным. Исчез незамысловатый интерьер Светкиной квартиры, затих шум дождя за окном, перестали болеть ее натруженные ноги. Казалось, она вообще умерла, сохранив при этом возможность созерцать бесстыдную картину чужого счастья.

Катя не услышала, как в комнату с подушкой в руках вошла Светка. Она встала за ее спиной, как безмолвный страж. И сразу поняла, в чем дело.

– Ну вот, теперь ты все знаешь, – сказала она спокойно, даже не пытаясь, как принято в подобных случаях, пускаться в путаные объяснения, твердить что-то о совпадениях и недоразумениях, со слезами на глазах виниться.

От звука ее голоса тишина в ушах Катюши разбилась на тысячи мелких осколков, и каждый осколок вонзился ей в сердце.

Она обернулась и взглянула в глаза подруги. Светка отнюдь не выглядела виноватой.

– Что не делается – все к лучшему, – философски изрекла она, присаживаясь на диван. – Все равно рано или поздно ты бы обо всем узнала.

– Аркадий и ты… – Катя мотнула головой в сторону фотографии. – Вы… как давно… вместе?

Она не была уверена, что точно сформулировала вопрос. Но Светка поняла ее правильно.

– Тебя интересует, как долго это у нас с Аркадием? Дай-ка подумать… – Она замолчала, выдерживая продолжительную паузу. – Ну как сказать? Боюсь, для него это любовь всей жизни.

Было в ее спокойном тоне что-то фальшивое, неискреннее, как она сама. Казалось, ее распирает дикая радость от того, что таилось в ее сердце многие годы. Она сбросила маску доброжелательности и обнажила оскал хищницы.

Перемена была столь разительна, что Катю передернуло.

– Но это не может быть правдой, – проговорила она. – Вы же с Аркадием ненавидели друг друга. Вы… никогда не ладили… как кошка с собакой.

Светка зло усмехнулась.

– «Мы ненавидели друг друга. Мы не ладили», – передразнила она. – Мисс «душевная простота» считает, что наша любовь с Аркадием не может быть правдой!

Катя смотрела на нее во все глаза, зачарованная, испуганная; на губах Светланы блуждала странная улыбка, коверкающая прекрасную форму рта и делающая ее подругу старше, некрасивее, злее.

– А ты считаешь, что у Аркадия могла быть любовь с тобой? – Она рассмеялась. – Ты неуклюжая, некрасивая тетка, которая годится ему разве что в домработницы. Что ты знаешь о жизни? Что ты знаешь о мужчинах? Ты думаешь, Аркадий когда-нибудь любил тебя?

– Но он женился на мне, – возразила Катя. Ей было жутко. По коже полз мороз.

– «Он женился на ней»! – истерично выкрикнула Светлана. – Конечно, женился! Но только ради того, чтобы досадить мне! Не представляю, о чем он там думал, когда увидел тебя в свадебном платье рядом с собой. Ведь он спал и видел меня с собою рядом, рука об руку! Меня во главе свадебного стола! Ты просто заняла мое место. Кто ты такая? Да все друзья смеялись у тебя за спиной, когда приходили к вам после этого вашего драгоценного медового месяца! Любой, у кого были глаза, видел, что ты ему не пара!

– Не хочу слушать тебя, – проговорила Катя. – Ничего не хочу знать.

Она стояла беспомощная, не зная, что делать. Все это было нереально и дико.

– Света, я, пожалуй, пойду. – Она сделала шаг в сторону двери, но подруга опередила ее. Она схватила ее за руку и стиснула, как в клещах.

– Нет, ты никуда не пойдешь! – крикнула она, толкая Катю на диван. – Ты никуда не уйдешь, пока мы не поговорим.

Резко повернувшись, она вышла из гостиной в прихожую. Что она делала там, Катя не знала. Она сидела на диване в махровом халате, испуганно поджав под себя ноги. Подружка возвратилась через минуту. В руках у нее был ключ. Она показала его своей заложнице, а затем демонстративно положила в боковой карман.

– Ты никуда не выйдешь отсюда без моего разрешения, – произнесла она жестко. – Я слишком долго ждала, чтобы позволить тебе сейчас так просто уйти. Ты выслушаешь меня, даже если мне для этого придется тебя связать. Поэтому запасись терпением. Разговор будет долгим…

Глава 20

Аркадий сразу выделил среди студенток самую симпатичную девушку Светлану. В принципе, в толпе безликих девиц в синих спецовках она была как жар-птица среди куриц. Яркая, уверенная в себе, даже немного наглая, она понравилась ему с первого взгляда. Обычный, ничем не примечательный парень на его месте спасовал бы. Но Серебровский был уверен в себе. Такая штучка ему вполне по зубам. Они составят отличную пару.

Он подкатил к ней сразу же, после первого рабочего дня, как только девчонки пестрой стайкой слетели с крыльца. Светлана вышла позднее. У него захватило дух, когда он увидел, как она спускается по лестнице, а за плечами буйным огнем блестят, переливаются рыжие волосы.

– Привет! – сказал он, преградив ей дорогу.

– Мы, кажется, уже виделись, – заметила она, предприняв попытку обойти его. Но Аркадий был не таков, чтобы позволить ей уйти так просто. Он сделал шаг и опять оказался у нее на пути.

– Это был не я, а мой двойник, моя тень, – сказал он, улыбаясь. – Сейчас я настоящий, ты можешь меня коснуться, если не веришь. Вот тут у меня находится сердце, и ты знаешь, оно мне подсказывает, что мы с тобой как-то связаны в будущем…

– Ты что, можешь предсказывать будущее? – с насмешкой спросила Света.

– Мадам, я могу все! – пафосно воскликнул Аркадий. – Какой отрезок времени вас интересует?

– Лет через десять. – Она солнечно улыбалась.

Он сделал вид, что погружается в глубокие размышления.

– Десять, девять… пять… три… один. О, что я вижу! Прекрасная девушка склоняется надо мной. Ее волосы щекочут мне лицо. Кстати, ты хочешь знать, какого они цвета? Не вопрос. Они огненно-рыжие, как сполохи костра. Она смотрит на меня своими изумрудными глазами, открывает прелестный рот и…

Раздался оглушительный сигнал клаксона. Аркадий вздрогнул и оглянулся. Неподалеку от них притормозил автомобиль. На водительском месте сидел молодой мужчина в малиновом пиджаке и темных очках. Во рту он небрежно катал зубочистку. Через опущенное стекло доносилась громкая музыка. Это был типичный представитель племени «братков», которых в 90-е можно было встретить на улицах любого города. Молодые, крутые, с коротко стриженными затылками, они гоняли по улицам на «восьмерках», «девятках», а некоторые могли похвастаться даже подержанной иномаркой. «Малиновый пиджак» имел в этом смысле вполне приличное авто – плоское и длинное, отливающее цветом морской волны. Этого было достаточно для того, чтобы ощутить себя хозяином жизни. И теперь он, переместив очки на голову, нахально рассматривал Светку и Аркадия. Зубочистка у него во рту двигалась в такт движению мощного подбородка.

Аркадий почувствовал, что его ладони стали влажными. Если этот тип положил глаз на Светку, то ему придется либо вмешаться, либо потерять ее навсегда. Девушки любят смелых и безбашенных. Маменькины сынки и вялые интеллигентные мальчики не в чести. Но Аркадий представлял себе, чем может обернуться для него соперничество с «малиновым пиджаком».

Его мозг еще не успел завершить расчет, как поступить, когда Света, лучезарно улыбнувшись, двинулась в сторону автомобиля. Походкой манекенщицы она обошла машину и уселась на переднее сиденье. Из окна на тротуар полетела зубочистка. Пара поцеловалась. Авто тронулось с места. «Бритый затылок» бросил тяжелый взгляд на Аркадия, затем повернулся к спутнице, видимо, интересуясь, что это за тип. Но ни его вопроса, ни ее ответа Серебровский не услышал. Музыка и рев мотора заглушили смех и голоса. Аркадий остался стоять как завороженный, глядя, как тает в потоке машин бирюзовое «Вольво», унося с собой огненную девушку-мечту…

На следующий день он проснулся с твердым намерением выбросить из головы рыжеволосую бестию. По здравом размышлении он решил, что его влечение к ней нужно придушить в самом зародыше, пока он не натворил глупостей. «Стрелки», «разборки» – это были слова не из его лексикона. Общение со Светкой могло обойтись ему слишком дорого. Надо ли было создавать себе трудности, чтобы потом героически преодолевать их?

Но когда в толпе девчонок он опять встретил Светку, его решимость не иметь с ней дел несколько поколебалась. Она была чертовски хороша! У него даже дух захватило, когда она, встряхнув огненной гривой волос, потянулась, как кошка, промурлыкав что-то типа:

– Ох, девчонки, как работать-то не хочется! Верите, всю ночь не спала…

Филологини глянули на нее неодобрительно и поджали губы. Только одна девушка, кажется, ее звали Катюша, понимающе улыбнулась в ответ. Аркадий, живо представив, чем занимались всю ночь «малиновый пиджак» и Светлана, почувствовал ощутимый укол ревности. Весь день, орудуя шпателем, Серебровский пытался настроиться на философский лад и думать о чем угодно, только не о Светлане. Но когда после обеда она прошла мимо, нарочито задев его локтем, со словами: «Как жизнь, бригадир?», он едва не растерял остатки самообладания, пробормотав что-то типа: «Все путем». Дальше он уже не работал, а откровенно халтурил, за что получил нагоняй от Потапыча. Прораб отчитал его за испорченную стену, а Аркадий не нашел подходящих слов, чтобы ему ответить. Он чувствовал себя каким-то вялым, апатичным. Это состояние его раздражало, выводило из себя. Он привык чувствовать себя победителем, а не побежденным. Тип на бирюзовой машине отнял у него мечту. Значит, он, Аркадий Серебровский, будущий блестящий финансист, должен отойти в сторону, оставить надежды на завоевание понравившейся ему девушки? Покорно признать свое поражение?

На следующий день Светлана сама подошла к нему после рабочей смены.

– Ну что же ты, ясновидец, так и не расскажешь мне, что там произойдет с нами через десять лет? – Ее зеленые глаза смеялись. Она играла с ним, как кошка с мышью.

– А это тебе интересно? – спросил он неприязненно. – Судя по всему, ты свое будущее видишь с каким-нибудь криминальным отморозком типа того, который встречал тебя после работы.

– Ух ты! А ты что, меня ревнуешь? – Светка игриво повела плечом.

– Не фантазируй! Просто не люблю, когда девушки играют на два фронта.

– Что, интересно, ты имеешь в виду, когда говоришь про два фронта? То, что после работы меня встречал мой двоюродный брат, еще ни о чем не говорит.

– Ну конечно, двоюродный брат! – фыркнул Аркадий. Девчонка, видимо, держала его за идиота.

– Представь себе. И он никакой не отморозок, а, между прочим, врач-травматолог.

Ох, вот оно как! Такой и покалечит, и починит.

– Я немного старомоден и не понимаю, зачем целовать кузена, – сказал он, ругая себя за бесхарактерность. Чего ради он вообще затеял этот разговор? Рыжая нахалка вообразит, что он ее ревнует. Хотя, положа руку на сердце, вел он себя как обманутый муж, учинивший допрос с пристрастием жене, вернувшейся домой на чужой машине.

– Он поцеловал меня в щеку, – уточнила Светка. – Так, между прочим, делают некоторые родственники, да и друзья при встрече.

– Да мне вообще нет разницы, как ты привыкла вести себя со своей родней, – произнес он с нарочитым безразличием.

Светка улыбнулась. Он ни на йоту не смог ее обмануть.

Странно, но нелепые объяснения девчонки улучшили настроение Аркадия. Они вместе вышли из университета, и ее на этот раз никто не встречал. Молодые люди прошлись по проспекту, заглянули в кафе, где Серебровский спустил все наличные на кофе и мороженое. Где уж ему было тягаться с богатым кузеном! Родители его, люди правильные и небогатые, не могли позволить себе баловать сына.

На следующий день в университет он летел как на крыльях. Хорошо, что Светка не знала, сколько времени он провел утром, приводя себя в порядок! Из одежды выбрал джинсы и новую рубашку поло, купленную по случаю у фарцовщиков. Конечно, глупо было наряжаться для работы в стройотряде, но Светка того стоила. Он рассчитывал, что вечером поведет ее в кино. Для ресторана у него не было средств.

Нечаянные взгляды молодых девушек заряжали его адреналином. Он выглядел как молодой греческий бог и знал это. Специально перед выходом прорепетировал перед зеркалом свою фирменную улыбку. Аркадий знал, какое сногсшибательное впечатление она производит на женщин – усталая, немного циничная улыбка молодого мужчины, много уже чего повидавшего в своей жизни. Здесь важно было не переборщить по части цинизма, чтобы его не сочли негодяем. К легкой улыбке полагался еще и взгляд, манящий, обволакивающий, обезоруживающий. Таким образом, в то июльское утро Аркадий ощущал, что нет крепости, которую он не мог бы взять. Первым делом он подошел к Светлане и, приобняв ее за талию, поцеловал в щеку. Та немедленно отреагировала.

– Ты что, с ума сошел?

– Ничуть, – улыбнулся он своей фирменной улыбкой. – Так, между прочим, делают некоторые родственники и друзья при встрече.

Несмотря на то что он в точности повторил слова, сказанные Светланой накануне, она не рассмеялась и шутки не оценила.

– Мы пока не друзья.

Аркадий опешил. После вчерашнего вечера, включавшего прогулку и приятную беседу в ее обществе, он рассчитывал на более радушный прием. Но, остыв, он решил, что Света смущается подруг по стройотряду. Конечно, Серебровский видел, какое убийственное впечатление он производит на девчонок: как они смотрят на него, напропалую кокетничают с ним, отчаянно соперничают друг с другом за право сидеть с ним во время обеда за одним столом. Разумеется, такое положение вещей вполне устраивало Серебровского, подогревало его мужское самолюбие. Только Светка и еще одна девушка с русой косой, Катя Смолякова, не стремились излить на него свое обожание. Ну со Светкой все было ясно. Она сама была похожа на жар-птицу. А вот Катя была внешне ничем не примечательна, так себе, серединка на половинку. Обычная девушка, из достоинств которой можно было назвать лишь длинные пшеничные волосы да мягкий податливый характер. Хотя что касается последней опции, Аркадий сомневался, можно ли считать это достоинством. Девчонка, судя по всему, была застенчива, зажата, с кучей комплексов. Короче говоря, Серебровскому было недосуг разбираться в тонкостях ее душевной организации. Его взгляд был прикован лишь к огненной юристке. Но та не спешила объявлять себя его трофеем, и, как ни странно, Аркадий такое поведение понял и оценил. Он и сам был о себе высокого мнения, и Светлана была ему под стать – гордая, независимая, норовистая, как молодая необъезженная кобылица. Вечером они сходили в кино, и он решил, что дело в шляпе, стоит лишь не торопить события, щадить Светину гордость и не демонстрировать их отношения перед девчонками. Придет черед, Светка расслабится, и они перестанут прятаться от людей.

Но на следующий день ее забрал с работы уже не «браток» в малиновом пиджаке, а респектабельный мужчина средних лет. Он ездил на новеньком «Мерседесе» и предпочитал конспирацию. На глаза стройотрядовцам не лез, а скромно дожидался Светлану в тени раскидистых тополей.

– Ого! – восхитился Аркадий. – Круг родственников расширяется. Это наверняка твой дядя по материнской линии. Кстати, какие он болезни лечит?

– Уйди и не отсвечивай, – отрезала Светка и, нацепив на лицо самую очаровательную из своих улыбок, впорхнула птицей счастья в распахнутую дверь заморского автомобиля и была такова.

Серебровский был вне себя от негодования. За кого она его держит?! За мальчика-болвана, с которым можно провести свободный вечер, а потом свалить к владельцу очередной иномарки? Он был уже молодой мужчина, а не пацан-старшеклассник, которому вполне хватило бы похода в кино или кафе-мороженое. Чем он уступал «малиновому пиджаку» или застенчивому хозяину «Мерседеса»? Вряд ли Светка позволила бы себе водить их за нос так, как водила его.

Короче говоря, на следующий день он на правах бригадира отчитал ее за поздний выход на работу. Светка не осталась в долгу и довольно нахально ему ответила. И понеслось! Аркадий изводил ее критикой, придирался к ней на каждом шагу, благо найти повод было нетрудно. Светка работала спустя рукава, старалась как можно раньше слинять с работы. Она дерзила, опаздывала, придумывала этому сотни оправданий, ничуть не смущалась, когда ее уличали во лжи. Она подрывала его авторитет, доводила его до белого каления. Ее зеленые глаза смеялись, она бросала ему вызов: а ну-ка усмири меня! Его мужская природа бунтовала, впору было уже не в любви объясняться, а бороться с бесовкой, оберегая остатки самоуважения. А ночью Аркадия изводили сны, где он видел ее нагой, где она позволяла ему то, о чем он не мог и мечтать наяву. Утром он просыпался раздраженный, разочарованный, разбитый и шел на работу, где все повторялось вновь.

Однажды после смены, когда он вышел из университета, как обычно, в самом безрадостном расположении духа, она дожидалась его на улице.

– Ну что, Аркадий Александрович, тяжелый денек выдался? – спросила так, словно не было сегодня ни стычки, когда она назвала его дураком, ни ее демарша, когда она отказалась работать, заявив, что не шевельнет и пальцем, если ее не обеспечат новыми перчатками. У нее, видите ли, страдает маникюр! Словно все другие девочки находились в особых условиях.

Серебровский смотрел на нее, не зная, что лучше сделать – наорать на нее или же молча уйти, не удостоив ответом.

– Что, у твоего эскулапа сломался «Мерседес»? – буркнул он наконец, безо всякого, впрочем, интереса.

– Да нет, – улыбнулась она и пошла рядом, приноравливаясь к его шагу. – Мы же оба знаем, что мой знакомый – не эскулап. Врачи на таких машинах не ездят. Он важная шишка где-то в комитете по имуществу. «Мерседес» у него не сломался. Просто он на неделю уехал к жене и детям. Они отдыхают за городом.

Аркадий остановился.

– И ты так просто об этом говоришь? – поразился он.

– А что здесь такого? – удивилась она.

– Понятно, что! Жена, дети… Зачем тебе все это надо? Ты что, собралась за него замуж? Если так, то он дурачит тебя. Жену и детей он не бросит.

Она взяла его за руку и даже тихонько прижалась к его плечу. Зеленые глаза смеялись.

– Ты думаешь, он бросит меня? Нет, ты всерьез считаешь, что меня можно бросить?

Аркадий взглянул в смеющиеся глаза рыжей красотки, ощутил тепло ее прикосновения и понял, что судьба приготовила чиновнику по имуществу неслабое искушение.

– Если даже он женится, зачем тебе сдался этот бывший в употреблении урод? – спросил он. – Неужели ты в него влюблена?

– При чем тут любовь? Я уже любила… В пятом классе. Предмет моих мечтаний разделял мои чувства, и мы даже один раз сходили с ним в кино. Но потом мальчишки из класса объявили мне бойкот, а у него не хватило силы духа оказаться на моей стороне. Вот такой жизненный урок, чем иногда заканчивается любовь. Но теперь я взрослая девочка, которая привыкла все решать сама. Кто сказал, что чувство благодарности к человеку, который обеспечивает тебе достойную жизнь, стоит дешевле, чем любовь? Я – за трезвый расчет! Говорят, теперь это модно.

– У тебя что, денег нет? – спросил он, понимая, что ничего о ней не знает.

– А у тебя есть? – спросила она, пройдясь рукой по его волосам. Ее вопрос звучал насмешливо. – Ну ладно, ладно, не дуйся! – сказала она примирительно, увидев, как сошлись на переносице его брови. – Я имею в виду настоящие деньги. Так, чтобы хватало не только на кино и не только на мороженое. А чтобы по-настоящему… Одеться хорошо, отдохнуть съездить, вечером не в кафешку общепитовскую, а в ресторан зарулить. Да, кстати, хоть меня и привлекают пешие прогулки, но на работу я предпочла бы ездить на авто.

– Ну и, конечно, это авто не может быть «Запорожцем», – добавил он.

– Ты верно понимаешь, – рассмеялась она. – Такая роскошная женщина, как я, не может передвигаться по городу на отечественной колымаге.

Они шли по улице и мирно разговаривали, словно между ними никогда не было ни ссор, ни оскорблений.

– Ну зачем так торопиться? – спрашивал он. – Тебе совсем немного лет. Все впереди – и роскошные машины, и красивая одежда, и рестораны, и поездки, и собственное авто.

– Конечно, – нетерпеливо дернула плечом она. – Слышала эту сказку сотни раз. Все достается трудом. Но скажи, какая мне будет радость от норковой шубы, когда мое лицо изуродуют морщины? И кому я буду демонстрировать свою фигуру на заморском курорте, когда мне стукнет сорок?

– Ну а ложиться в постель со стариком – это нормальная цена за пару заграничных тряпок и поход в ресторан? Прости, я, может, ляпнул чего, а вы с ним даже не спите, а только чай пьете?

Она ничуть не обиделась. Куда только делась та дерзкая девица, которая не пропускала ни одного его самого невинного комментария? Рядом с ним шла красивая молодая девушка, веселая и раскрепощенная. На них бросали взгляды прохожие. По всему было видно: они – красивая пара.

– Почему же ты называешь его стариком? – со смехом интересовалась она. – Виталию, кстати, только тридцать восемь.

– Тридцать восемь! – фыркнул Аркадий. – Да мой папа ненамного старше его.

– А кто, кстати, твой папа?

– Инженер на заводе.

– О! Скажи, что ему ничего не угрожает.

– Слава богу, а то я уж испугался за старичка.

Они рассмеялись уже оба. Так и шли, болтали ни о чем. И Аркадию было радостно на душе. Когда они расставались, он решился на отчаянную дерзость.

– Слушай, а если я приглашу тебя к себе? – спросил он. – У меня, конечно, не отель, но вполне прилично.

– А что скажет папа-инженер? – изогнула бровь Светка.

– Родители уехали отдыхать на юг, – признался Серебровский.

Колыванова поглядела на него испытующе. Видимо, она производила какие-то расчеты в уме.

– А ты знаешь, это идея, – сказала она наконец. – Только ты особо ни на что не рассчитывай. У меня в распоряжении только неделя. Ну максимум дней десять.

Десять дней! Да это целый отпуск! Во всяком случае, так казалось тогда Аркадию. Они не стали откладывать дело в долгий ящик, быстро заехали к Светке, где она взяла все самое необходимое, и рванули к нему на квартиру.

Вечер был похож на сказку. Они сидели на балконе и пили дешевое вино, заедая виноградом. Аркадий немного переживал, что его избалованная подруга, привыкшая к номерам люкс и «Мерседесам», брезгливо отнесется к их простой обстановке. Но Светка, нужно отдать ей должное, была довольно великодушна и ни словом, ни взглядом не упрекнула его в бедности. Видно, сама жила в похожих условиях. В любви она тоже ломаться не стала, и они, допив вино, оказались в постели. Аркадий считал себя бывалым малым и перед друзьями не стеснялся говорить, что его уже трудно чем-то удивить. Но любовный опыт Светланы оказался куда богаче его собственного. Она не заигрывала с ним, не напускала на себя притворную застенчивость, не доводила расспросами о его прежних девушках, ничего не говорила о своих кавалерах. Это было так ново для Серебровского, так не походило на его предыдущие отношения! Все девушки, с которыми он имел связь, ложились в его постель не просто так. Не рассчитывая на золото и бриллианты, они тем не менее надеялись сделать его «своим парнем», связать по рукам и ногам обязательствами, женить на себе. Кто-то из них торговал своей девственностью, кто-то – ложной беременностью, кто-то старался влюбить в себя, кто-то даже шантажировал его. Но Аркадий только смеялся и гордился тем, что просчитывал поведение подружек на шаг вперед. А вот Светка в этом смысле оказалась для него задачкой со многими неизвестными. Она сама поставила ему барьер – максимум десять дней, запретила ему рассчитывать на что-то большее, чем постель, да еще обязала ни словом, ни намеком не выдать девчонкам в университете их отношения. Удивительно, но Аркадий принял все условия! Он играл в стройотряде роль сурового бригадира, а она – отвязной студентки, но, придя домой, они набрасывались друг на друга с жадностью людей, которым скоро предстоит долгая разлука. Они истощали друг друга, занимаясь любовью до утра, но оба были счастливы. Случалось, в течение рабочего дня, когда Серебровский мазал известью потолки, он невольно спрашивал себя: неужели Светку привлекает только секс, неужели он как человек ей совершенно безразличен? Он ждал от нее привычных женских штучек: признаний, слез, исповедей. Всего, что раздражало его в отношениях с другими партнершами, ему стало не хватать в отношениях со Светланой. Его разбирало жгучее любопытство, смешанное с ревностью, обо всех тех, с кем она делила постель. Только чувство собственного достоинства не позволяло учинить ей допрос и выведать все подробности интимного свойства о ее прежних любовниках, включая застенчивого хозяина «Мерседеса».

Каждый день они готовили ужин, ходили в магазин за продуктами, вели кое-какой быт, да так, что теперь родительскую квартиру оба называли «домом». Серебровскому нравилось, что в ванной на полочке в стакане стоит зубная щетка Светланы, а в шкафу висят ее блузки и платья. Они ходили гулять, играли в шахматы, смотрели видеофильмы, и Аркадий ловил себя на мысли, что получает удовольствие даже только от осознания того, что она рядом.

Однажды после сытного ужина, когда они нажарили сковороду картошки и съели, запивая компотом из домашних заготовок, Серебровскому вдруг показалось, что они вместе очень давно, и эта мысль его совсем не напрягла, а даже показалась приятной.

– Слушай, а почему бы нам с тобой не пожениться? – спросил он, находясь в блаженном состоянии духа. – Разве плохо? Ты и я. Чем мы не пара?

– Не говори ерунду! – отмахнулась она.

Это его задело. В конце концов, он ждал хотя бы каких-нибудь аргументов типа: «Мы не можем быть вместе, потому что…». Но она красила ногти на руках и так была поглощена этим занятием, что оставила его вопрос без объяснений.

– Может, ты все-таки обратишь на меня внимание и удостоишь ответом, чем же я плох? – стал закипать он.

– Ты не плох и не хорош, – сказала она, любуясь свежим лаком на ногтях. – Дело не в этом. Просто мне нужен другой человек.

– Какой?

– Более взрослый. Тот, который чего-то добился в жизни.

– Ты хочешь сказать – богатый?

– Да, – просто ответила она. – И это мое обязательное условие.

– Но, черт возьми, я стану и взрослым, и богатым! – воскликнул он. – Ты что, не можешь подождать?!

– Нет, Аркадий. Я живу здесь и сейчас. Я не собираюсь продираться с тобой через тернии к звездам. Ищи для этого другую девушку.

– Тогда почему ты здесь? – спросил он, теряя самообладание.

– Мне просто нравится спать с тобой, – ответила Светка как ни в чем не бывало.

Это было неслыханно! Столь честный ответ подействовал на него как пощечина. Он сам десятки раз, оказываясь в ситуации, когда брошенные им девушки задавали ему единственный вопрос – почему? – щадил женское самолюбие и придумывал что-нибудь оригинальное. Но сказать «Я просто спал с тобой» ему не позволяла совесть. Он чувствовал себя так, словно его обесчестили, цинично использовали, как жиголо, и бросили. Он дулся на нее весь вечер, да и ночь выдалась для них довольно прохладной.

На следующий день он напрасно ждал ее у себя весь вечер. Светлана не пришла. Аркадий не ложился спать. Он гипнотизировал входную дверь, не решаясь даже выйти на балкон. Вдруг его строптивая подружка все же придет, а он не услышит звонка? Но все оказалось напрасно. Серебровский встретил рассвет в неудобной позе, сидя в кресле. Он с трудом дождался удобного момента, чтобы подойти к Светлане с вопросом. От его апломба не осталось и следа.

– Что случилось?! Почему ты не пришла?!! – вскричал он, уже не заботясь о том, чтобы выглядеть в ее глазах достойно.

– Мой вернулся, – сказала она со значением, словно речь шла о муже.

– Но ты же говорила, что у нас есть десять дней! – возмутился он.

– У нас нет десяти дней, – отрезала она. – Больше мы встречаться не можем. Так что я тебя попрошу собрать мои вещи и принести сюда. Их не так много.

– Значит, ты даже не зайдешь ко мне?.. В последний раз?

– Зачем? – удивилась она. – Нет, извини, не могу.

Зачем? Он не мог прийти в себя от удивления. Неужели та неделя, которую они провели в объятиях друг друга, для нее ничего не значила? Неужели совместные прогулки в парке или часы, когда она лежала на его руке, болтая обо всем на свете, – это в ее глазах ничто? А совместные ужины на балконе? А короткие поцелуи в обеденный перерыв, которыми они обменивались украдкой в коридорах университета? Неужели этого слишком мало для того, чтобы просто прийти к нему в последний раз?! По-человечески попрощаться?!

Аркадий круто развернулся.

– Вещи я тебе принесу, – только и сказал он, уходя. Он боялся остаться с ней еще на несколько минут. Он не мог поручиться за себя. Чего доброго, он закатит ей скандал, как обычный ревнивый мужик. А еще схватит за плечи и будет трясти до тех пор, пока не вытрясет из прекрасного тела строптивую душу.

В этот день он напился, рассчитывая, что хмель хоть немного притупит чувство обиды. Такое в жизни Аркадия Серебровского случилось впервые. Раньше он заводил романы, кружил головы поклонницам, а затем, придумав благовидный предлог, сворачивал отношения. И вот, стоило ему увлечься всерьез, судьба, словно в отместку, ощутимо треснула его по лбу. Девушка, которую он полюбил, не оценила ни его внешности, ни обаяния, ни его талантов любовника. Но главное – она безжалостно растоптала ногами его чувства! А ведь чувства были искренними!

Аркадий долго стоял, повиснув на дверцах шкафа и рассматривая несколько блузок и платье – все, что осталось от Светки. У него было искушение разорвать все в клочья, тем самым выпустив пар. Но ему, даже пьяному, было ясно, что это ребячество не вернет ему Светлану. Тогда он сорвал с вешалки платье, то самое, в котором она пришла к нему в первый раз, и зарылся в него лицом. Платье все еще хранило ее запах. На пуговку сзади намотался ее рыжий волос. Все это было уж слишком, и он, взревев, как раненый зверь, рухнул на кровать. Утром он проснулся с тяжелой головой и едва нашел силы привести себя в относительный порядок. Еще не хватало выставить себя на посмешище! Он небрежно побросал в пакет ее вещи и даже порадовался, что никто из девчонок в стройотряде не знал об их отношениях. Значит, этот позор останется только между ним и Светланой. Но за нее он был спокоен – не в Светкиных интересах было болтать. Чиновник по имуществу не вынес бы подобного компромата.

Серебровский был не в курсе, по какому сценарию развивались отношения у его бывшей подружки и «женатика». Судя по Светкиному виду, до свадьбы было далеко. Она ходила хмурая, с припухшими глазами, даже почти ему не дерзила, что было на нее не похоже.

В выходные стройотрядовцы выбрались на пикник. Как ни странно, Светка тоже почтила своим присутствием их компанию. Видимо, блудливый чиновник все же вернулся в объятия жены и детишек. Студенты выехали за город с палаткой, запасом провизии и гитарой. Вечером, собравшись вокруг костра, устроили импровизированный концерт. Светка талантами не обладала, поэтому сидела в сторонке, задумчиво глядя на огонь. К удивлению Аркадия, вниманием собравшихся всецело завладела Катюша Смолякова. Она чудно пела под гитару. Ее лицо в отблеске огня показалось ему симпатичным. Он подкатил к ней позже, когда она мыла в озере кружки. Слово за слово, между ними завязалась беседа. Серебровский сделал для себя еще одно открытие, когда понял, что его собеседница не только хорошо поет, но с ней есть о чем поговорить. Конечно, чисто внешне ей было далеко до Светки. Невысокая, чуть полноватая, но с красивыми пшеничными волосами, ясным взглядом и ямочками на щеках, она казалась чистой и светлой, как вода из ручья. Такую девочку мечтают видеть в невестках все матери на свете. Немногословная, воспитанная, приветливая, сразу видно – не вертихвостка. Что еще надо? Такие, как она, почитают свекровь, заботятся о муже и детях, шьют, вяжут крючком, лечат больных собак. После Светкиных кульбитов предсказуемость Катюши казалась Серебровскому особенно притягательной. Она была проста и понятна. У Аркадия было странное чувство: словно после того, как его долго закармливали изысканными пирожными, ему дали наконец вкусить свежего хлеба.

Видимо, они слишком много времени провели, бултыхая в озере кружки, потому что их отсутствие вызвало у девчонок подозрения. Первой забеспокоилась Светка, и это обстоятельство пролило живительный бальзам на израненную душу Аркадия. Теперь уж он осознанно стал оказывать Катюше повышенные знаки внимания. Вполне кстати вспомнил вдруг, что Катя и Света всегда держались среди других девчонок стройотряда особняком и подтрунивали над теми, кто пытался заигрывать с Серебровским.

Но теперь при одном взгляде на Катю становилось очевидно, что внимание Аркадия ей льстит. Щеки ее порозовели, так что это было заметно даже в летних сумерках. Глаза блестели. Она выглядела очень хорошенькой, и у Серебровского возникла мысль: чем черт не шутит, может, стоит слегка приударить за ней? Катя вернула ему ощущение собственной неотразимости. Уже за это стоило быть ей благодарным. А когда на следующий день он заметил, что подружки, глядя на него, шушукаются, причем у Светланы лицо казалось озабоченным и раздраженным, а у Катюши – безмятежным и счастливым, его решимость очаровать Смолякову стала тверже алмаза.

Как он и предполагал, гордость (а может, расчет!) не позволила Светке донести до подруги историю их взаимоотношений. Роман Аркадия и Кати развивался по всем канонам любовного жанра: встречи и расставания, цветы и конфеты, объятия и поцелуи, ну и, наконец, близость. Конечно, Аркадия не сжигала страсть, да и по ночам его не мучили сновидения, героиней которых была бы Катюша. Их отношения напоминали тихую заводь. Но после пережитых страстей Серебровский наслаждался покоем и спрашивал себя: а может, в этом и заключается простое человеческое счастье? Может, это и есть любовь? Не тогда, когда душа на разрыв, и ночи, лишенные сна, а так, как сейчас: взаимное уважение, уверенность в партнерше, ее любовь, искренность. Конечно, его отношение к Кате подогревало и то, что Светка пустила в ход все способы влияния на свихнувшуюся от любви подружку. По виду Колывановой трудно было определить, что она ревнует. Да и была ли свойственна ей такая штука, как ревность? Но простодушная Катя охотно рассказывала Аркадию о том, что Светка ругала его на все лады, доказывала, что ничем хорошим их роман не закончится. Серебровский только смеялся. Катюша рассказала ему и о том, чем закончился роман любвеобильного чиновника и Светланы. Все, что мог предложить ей «женатик», – это любовь на съемной квартире да денежное содержание. Может, из-за этого Аркадий испытал необыкновенный душевный подъем и, в доказательство того, что он, в отличие от Светкиного кавалера, готов на поступок, сделал предложение руки и сердца. Кому? Ну конечно, Катюше. Пусть Светлана знает, что она осталась с носом! Пусть и дальше ищет богатого жениха! Она еще пожалеет, что так бездумно его отвергла. Смеется тот, кто смеется последним. У него не было сомнений, что последним будет именно он, Аркадий Серебровский!

В первые месяцы своего супружества он еще не понимал, что обрек себя на изнурительную гонку. Вряд ли он мог тогда признаться самому себе в том, что все, что он делает, все, к чему стремится, посвящено ей – проклятой рыжей ведьме. Он жаждал реванша, но жизнь – вот пакостная штука! – не спешила возносить его на гребень успеха. Он пережил немало унижений, годы безденежья и беспросветной тоски, из которой, казалось, один путь – в петлю. Но он выдержал. Выдержал благодаря хитрости, изворотливости и злости. Да, злости! Что греха таить. Ведь всегда рядом с его женой, на любом жизненном вираже, была Светлана. Она приходила к ним домой. Она видела и пустой холодильник, и скромную квартирку с мебелью, обшитой дешевым ситцем. Ей поверяла свои семейные проблемы Катюша. Да и сам Аркадий от жены знал, что Светке живется несладко. Ее, как перекати-поле, бросало от одного завидного кавалера к другому. Она потрясающе выглядела и с годами ничуть не утратила привлекательности. Ее красота даже стала более зрелой, более провокационной. У мужчин она пользовалась неизменным спросом. Вот только охотника взять ее в законные жены никак не находилось. Удача уворачивалась, касаясь ее лишь взмахом своего крыла. Казалось, вот чуть-чуть! Но очередной денежный мешок, заплатив ей изрядные отступные, убирался прочь. Светка подозревала даже, что на ней венец безбрачия, и бегала к бабке за приворотами. Да что толку!

С годами обида Аркадия понемногу прошла, но желание взять реванш за пережитое унижение стало привычным. Каждое достижение он мысленно примерял к Светлане: что бы, интересно, сказала она? Как бы отнеслась к очередному его взлету? Он менял квартиры, мебель, обстановку с целью утереть ей нос. Он приобрел горделивую осанку, твердую поступь. В его голосе появились начальственные нотки. Аркадий знал, что превзошел всех любовников Светланы. Он определенно был привлекательнее всех, богаче и успешнее пусть не всех, но многих из них. Ему необыкновенно льстило, как менялось отношение к нему Светланы: от откровенно пренебрежительного до внимательного и осторожного, когда она, наконец, поняла, что он птица высокого полета.

Их сближение произошло внезапно и напоминало взрыв, словно две планеты сошлись в одной точке. Словно и не было этих пятнадцати лет! Время пошло вспять, и в объятиях юного Аркадия оказалась не менее юная Светлана. Они начали встречаться в номерах гостиниц, на квартире Светки, затем съездили отдохнуть на далекий тропический остров. Это путешествие стало для них чем-то вроде свадебного вояжа: уединенная вилла, только он и она, ласковое море и белоснежный песок. Они наслаждались обществом друг друга, и у Аркадия было ощущение, что после долгих лет странствий, пережитых невзгод и бурь он наконец вернулся в родную гавань. Конечно, время изменило его, сделало циничным и жестким. Он перестал верить в бескорыстную любовь и вполне отдавал себе отчет в том, что, не будь он сейчас богатым и успешным, Светка не лежала бы с ним в одной постели. Но, как ни странно, подобное положение вещей его ничуть не смущало. Это был его реванш, его драгоценный приз, который он получил в нелегкой борьбе. Он выиграл жизненный марафон и мог держать свою рыжеволосую подругу в объятиях, ничуть не переживая, что завтра она его оставит. Теперь сроки устанавливал он. Впереди у них была целая вечность, а между ними – одно препятствие: Екатерина…

Глава 21

– Ну вот, теперь ты все знаешь, – сказала Светлана, сопровождая свои слова кривой усмешкой.

Катя молчала. Все, что она услышала, было дико, нереально. Это все напоминало сон, многодневный кошмар. Подруга вывалила на нее правду, но нуждалась ли Катя в подобных откровениях? Что давало ей это неожиданное прозрение? Понимание того, что вся ее жизнь с Аркадием была театральной декорацией, за которой зияла пустота? Конечно, сама Катя не играла. Она была честна и прямодушна, а вот ее партнер – совсем другое дело. Как искусно изображал он свою неприязнь к Светлане, каким искренним казался он ей, когда возмущался ее образом жизни, высмеивал богатеньких чудаков, не жалеющих для нее средств!

– Что же ты молчишь? Тебе нечего сказать?! – вопрошала Светка, в ее голосе явственно слышались истерические нотки.

Должно быть, она ожидала чего-то большего, чем просто молчание. Бог весть, какие бури бушевали сейчас в душе Катюши, но внешне она казалась спокойной и даже безмятежной.

«Блаженная какая-то, – с неприязнью думала Светлана. – Тоже мне, святая великомученица Екатерина!» Ей, с ее безудержной тягой к превосходству, с ее необузданным темпераментом, трудно было понять, как можно сохранить самообладание, узнав просто убийственную правду о своем браке.

Конечно, ей было неведомо, что за видимостью спокойствия и тишины может скрываться ревущий океан чувств. До поры до времени он клокочет внутри, не позволяя себе выплескиваться наружу. Но холодным дыханием он туманит сознание, мутит рассудок. Катя понимала, что все то, что ей сейчас рассказала подруга, не самое страшное. Страшное Светлана как раз еще не рассказала.

– Скажи… – медленно произнесла Катюша, с трудом подбирая слова. – Тот случай в парке… Вы оба имели к нему отношение? Ты и Аркадий?

– А ты как думаешь?! Что, по-твоему, должен был делать Аркадий, поняв, что на его пути к счастью есть единственное препятствие – это ты? Конечно, он предпочел бы решить конфликт миром. Бог знает сколько раз он пытался донести до тебя очевидное: вы не можете быть вместе, ему нужен развод. Он привлек к решению вопроса лучшего адвоката. Он готов был идти на материальные уступки: квартира, машина, денежное содержание. Что еще?! Он должен был пойти по миру, нищий и босой, чтобы ты была, наконец, удовлетворена?!!

– Пожертвовать деньгами ради любви всей своей жизни? Почему бы и нет? – спросила Катя скорее саму себя, чем бледную от злости Светку.

– Вот в этом ты вся! – мгновенно вскипела та, получив повод для ссоры. – Такие, как ты, только кидаются словами о своем бескорыстии! «С милым рай и в шалаше», – повторяют они, но, как только доходит до дела, стремятся заполучить себе дворец! Если разобраться, чем ты лучше меня?

– Я вышла за Аркадия по любви, а ты, судя по твоим словам, пренебрегла им ради денег, – проговорила Катя, не ощущая в себе сил и желания вести дискуссию. Во рту у нее пересохло. В комнате, несмотря на ненастную погоду за окном и открытое окно, было необыкновенно душно.

– Посмотрите на нее, она вышла замуж по любви! – возмутилась Светка и, приблизив к ней лицо почти вплотную, выкрикнула: – Ради этой своей драгоценной любви ты не дала ему развод?! А ты хотя бы поинтересовалась, нужна ли ему ты и твоя любовь?! Конечно, для всех нас было бы проще, если бы ты, перерезав себе вены, умерла. Ты ведь этого сама хотела? Не правда ли? В этом твоем сумасбродном поступке не было нашей вины. Аркадий и близко к тебе не стоял. Мы сняли тогда квартиру и надеялись, что еще чуть-чуть – и заживем вместе, как муж и жена. Нам нужен был от тебя лишь развод. Не так много, не правда ли? Знаешь, я была даже шокирована твоим поступком. Бог ведает, я тогда не желала твоей смерти. Зачем? Строить отношения, зная, что кому-то они стоили жизни. Чур меня! Да и Аркадий не желал твоей крови. Но бог свидетель, ты просто не оставила нам выбора! Мы были вынуждены что-то предпринять. В конце концов, я не думаю, что мы сильно согрешили. Мы лишь решились довести до конца то, что ты хотела, но не смогла сделать сама.

– Избавь меня от подробностей. Я уже все поняла, – проговорила Катя, хватая ртом воздух. Убегая из дома, она, конечно, не взяла с собой сумку, где всегда лежал спасительный аэрозольный баллончик.

Светка вдруг как-то странно на нее взглянула.

– Эй, что-то не так? Ты побледнела.

– Мне нехорошо. Давай прекратим разговор, – пробормотала Катя, крутя головой из стороны в сторону, словно отыскивая блуждающие в комнате спасительные потоки воздуха. – Мне нужно лекарство.

– Аспирин, анальгин? – с наигранной озабоченностью произнесла Светка. – Тебе принести аптечку?

– Не дури. Ты знаешь, у меня астма. В твоей аптечке такого лекарства нет.

– А может, мы позвоним Аркадию? Он будет здесь через пять минут. Быстрее, чем доедет «Скорая помощь». Как думаешь, спасет тебя твой ангел-хранитель?

– Не нужно. Я предпочла бы врача, – пробормотала Катя. – Сделай же что-нибудь! У меня начался приступ! Я долго не выдержу…

– Вот и Аркадий мне говорил, что ты долго не продержишься, если начнется приступ, – проговорила Светка, задумчиво глядя на задыхающуюся подругу. Лицо той даже при ярком электрическом свете казалось мертвенно-бледным, а губы потеряли привычный розовый цвет и стали серыми. – Черт, до чего неприятное зрелище! Не хватало еще, чтобы она скончалась в моей квартире.

Она не предпринимала никаких действий, просто стояла и смотрела, как корчится в муках женщина, которую совсем недавно она называла своей подругой. Той, по всей видимости, было совсем худо. Катя выгнулась дугой, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Взгляд ее блуждал без всякой цели, иногда останавливаясь на Светлане. Но на ее устах не было мольбы. Изо рта неслись только странные хлюпающие звуки.

Светка схватила телефон, собираясь набрать спасительный номер, затем, передумав, бросила аппарат на журнальный столик. Но, словно в ответ на рвущие ее душу сомнения, раздался оглушительный звонок. Правда, это был не телефон. Трезвонили в дверь.

Она заметалась, не зная, что предпринять. Может, это были соседи, чей предутренний сон нарушили шум и громкие голоса из ее квартиры? Светка схватила телефон и, бросив взгляд на диван, где в странной неестественной позе замерла больная гостья, поспешила к выходу. Ее ночной посетитель не отличался терпением. Он уже барабанил в дверь.

– Да иду же, иду! Кого еще черт принес? – бормотала она, отпирая замок. Светлана открыла дверь, готовая к обороне. В руках ее был телефон. Что бы там потом ни говорили, она будет доказывать, что просто растерялась и не сразу сообразила, чем помочь подруге. – Аркадий?! – удивилась она, отступая внутрь. – Ты что здесь делаешь?

Он вошел бледный, мокрый, какой-то весь неприбранный.

– Я потерял Катю. Она сбежала. Мне кажется, она не в своем уме.

Он прошел в комнату, оставляя на полу мокрые следы. Светка шла за ним, не говоря ни слова. В дверях Серебровский остановился как вкопанный. Зрелище, открывшееся его глазам, было неожиданным и пугающим.

– Что, черт возьми, здесь происходит?! – вскричал он, бросив недоумевающий взгляд на Светлану.

Та пожала плечами.

– Кажется, твоей жене плохо. Может, она даже умирает. Разве мы не этого с тобой хотели, Аркадий? – Ее голос звучал почти спокойно.

Серебровский бросился к дивану, на котором распласталось тело его жены. Он успел поймать Катин гаснущий взгляд, схватил ее за руку – пульс едва прощупывался. Он повернулся к Светлане. Та стояла рядом. Лицо ее было бледным, но на губах застыла странная улыбка, больше похожая на усмешку.

– Вот и все, Аркадий, – произнесла она. – Теперь наконец ты свободен?

Глава 22

Аркадий сидел, обхватив голову руками, и даже не чувствовал, как клен стряхивал на него капли прошедшего дождя. Влага попадала за ворот куртки, бисером осыпала волосы. Его взгляд был строг и неподвижен. Стороннему наблюдателю могло показаться, что этот странный мужчина, замерший на мокрой от дождя скамье, поглощен созерцанием собственного отражения в луже. Но Серебровскому, всегда неравнодушному к своей внешности, в этот раз было наплевать на то, как он выглядит и что могут подумать о нем люди, гуляющие в парке.

«Теперь ты наконец свободен, – звучал в его ушах голос Светланы. – Теперь нам никто не помешает быть вместе».

Господи! Еще год назад, когда он только сошелся со Светкой, он бы душу отдал за возможность ощущать рядом с собой по ночам ее нагое тело. Она вернулась к нему из прошлого так, словно ее не коснулось время. Это было как чудо, как вспышка, озарившая вдруг своим светом его размеренную жизнь. Он тогда понял, что его любовь к ней никуда не делась. Все эти годы она тлела в его душе, и хватило лишь искры, чтобы вновь заполыхал пожар.

Конечно, вспоминая то время теперь, Аркадий понимал, что был не в себе. Как алкоголик, долгое время сдерживающий свою пагубную страсть и получивший наконец доступ к бутылке. У него снесло голову. Светлана всецело завладела его помыслами. Они расставались лишь с мыслью о новой встрече. Дома Аркадия ожидала Катя, и ему приходилось, подавив в душе протест, выбираться из теплой постели любовницы и возвращаться к ней. Однажды после особо жаркой встречи, когда подруга исчерпала все его силы, он, отыскивая сброшенные впопыхах носки, досадливо произнес:

– Черт, как же не хочется идти домой! Если бы ты только знала!

Светлана погладила его плечи, обхватила его стан длинными ногами, взяв его в кольцо:

– Ты можешь остаться.

Серебровский поморщился.

– Нет, так не пойдет. Что скажет Катя?

Ощутив спиной жар ее тела; груди, прильнувшие к нему, он едва справился с искушением овладеть ею еще раз, но, взглянув на часы, застонал:

– Черт возьми, почему мы не можем не расставаться?

– Но мы можем не расставаться. Стоит только захотеть.

Серебровский вопросительно взглянул на нее.

– Я уже хочу. Но что я могу сделать?

– Все очень просто. Ты женишься на мне, глупый! – Светка взъерошила ему волосы. – Да не смотри на меня так. Я серьезно. Если люди не хотят расставаться, это уважительная причина для того, чтобы пожениться.

Пожениться?! Вначале Аркадий не воспринял слова Светки всерьез. Но потом, на досуге, размышляя о предложении подружки уже у себя дома, он вдруг понял, что тоже хочет этого. Правда, он уже был женат. Но Катя не должна была стать преградой в этом деле. Преданная, домовитая, она казалась ему пресной и скучной. Их семейная жизнь давно превратилась в рутину. Секс с женой не приносил радости. В сущности, их жизнь давно напоминала стоячее болото.

Сказано – сделано. Они сняли со Светкой жилье, предполагая в будущем обзавестись собственными хоромами. Аркадий объявил о расставании жене. Кто же тогда знал, что Катюша выкинет этот странный фортель с попыткой суицида? Она всегда казалась такой уравновешенной, не расположенной к сумасбродству. Не сказать, что этот поступок сильно огорчил Аркадия или что он испытал муки совести. В конце концов, не он вкладывал в ее руки бритву. Катя – взрослая женщина и вполне способна отвечать за себя. Они со Светланой были тогда слишком заняты друг другом, строили планы на будущее, чтобы всерьез беспокоиться за судьбу брошенной жены. Тем более что женщина находилась под надзором врачей.

Первый тревожный звоночек прозвучал тогда, когда его супруга, покладистая и благодушная, вдруг заявила, что не хочет развода. Черт бы с ее согласием, ведь Семейный кодекс позволяет решить этот вопрос положительно и без ее благословения. Но, как объяснил ему адвокат Грановский, свобода будет стоить ему дорого – почти всего, что он столько лет наживал. Спору нет, это был с его стороны опрометчивый поступок – оформить фирмы на жену. Но ведь тогда он не собирался разводиться! А теперь консенсуса можно было достичь только полюбовно. Ну или остаться без штанов!

Беда в том, что Катюша, быстро смекнув, в чем дело, заявила, что никаких благ ей не надо – ни квартиры, ни машины, ни денежного содержания.

– Я твоя жена, – говорила она, – и буду ею до своей смерти.

Это было невероятно! Аркадий всерьез полагал, что в его жену вселился демон. Или как по-другому можно было объяснить такие трансформации?

Серебровский жаловался Светлане, но та вела себя не лучше жены. Она требовала от него переговорить с Катюшей еще раз, а потом еще, послать к ней старика Грановского, посулить ей еще немного денег. Но ни разу, ни разу она не сказала Аркадию, что примет его бедным и босым! Он, конечно, и сам не собирался отказываться от того, что нажил непосильным трудом. Но его рыжеволосая красавица могла хотя бы сделать вид, что жаждет его больше, чем денег. Во всяком случае, он оценил бы ее поступок по достоинству. Однако вместо этого Светка вдруг заявила:

– Тебе нужно расправиться с ней.

Он тогда едва не поперхнулся.

– И как же? Ты предлагаешь мне избить ее? Дорогая, ты, видимо, не поняла, что успеха можно добиться только путем переговоров. Угрозами, шантажом, а также применением насилия ничего не решишь. Не могу же я связать ее, засунуть в глотку кляп и заставить переоформить фирмы на меня?

– Ты болван, Аркадий! Я не просила тебя бить ее. Какой в этом прок? Ты должен решить вопрос кардинально.

Вот тут Серебровский испытал ужас. Он не мог поверить своим ушам.

– Говоря, «кардинально», ты имеешь в виду… – он запнулся, предполагая, что неверно ее понял. Не могло такого быть, чтобы эта красивая женщина, только что без устали предававшаяся любви, говорила такие страшные вещи! Конечно, она имела в виду что-то другое. – Неужели ты считаешь…

– Да, я это считаю. Я это имею в виду. – Она смотрела на него в упор, и у Аркадия возникло ощущение, что его рассматривает в прицел снайпер. Слово «убийство» не было произнесено, но оно повисло в воздухе между ними.

В тот день разговор был окончен, но Светка вернулась к нему на следующий день.

– Как ты не понимаешь, она уже собиралась убить себя. Она не хочет жить. Ты только доведешь до конца то, что она хотела, но так и не решилась сделать.

– Замолчи, я не хочу этого слышать!

– Она испортит жизнь нам двоим. Неужели ты этого не понимаешь?

Еще через день, когда Аркадий вернулся домой мрачнее тучи, Светка встретила его особенно ласково. Они поужинали, выпили вина, легли в постель и занялись любовью. Уже потом, когда они, расслабленные, лежали в объятиях друг друга, слушая, как шелестит за окном листва, Светлана вдруг заговорила о том же самом.

– Если сделать все по-умному, то нас никто не заподозрит. Я же не прошу тебя стрелять в нее, вонзать в сердце нож… Боже упаси! Люди ведь иногда умирают из-за болезни, в результате несчастного случая…

Он инстинктивно отодвинулся от нее.

– Ты уже что-то придумала, верно?

– Пока только черновой набросок. Послушай, ведь твоя жена серьезно больна. У нее астма, кажется? Так вот, если она жить не может без своего аэрозоля, почему бы нам этим не воспользоваться?

Аркадий заметил, что всегда, когда Светка говорила о Кате, она называла ее «твоя жена», а ведь они были подругами.

– Ты предлагаешь спрятать от нее баллончик?

– Я говорю серьезно. К чему твои шутки? – Она гневно взглянула на него. – Если мы спровоцируем ее приступ, а под рукой не окажется лекарства, то все для нее может закончиться печально. Ужасно, но такое в жизни иногда происходит. Никто и не подумает обвинить в этом тебя.

Он даже поднялся на локте, чтобы лучше ее рассмотреть. Что выражают глаза любимой женщины, когда она рассуждает об убийстве соперницы?

– Ну и как ты собираешься спровоцировать приступ?

Он спрашивал ее, а сам не мог понять, к чему ему ее ответы. Он что, всерьез пытается этим заняться?

– Я вычитала, что стресс может вызвать приступ. Стоит ее хорошенько напугать, и мы добьемся цели…

– Довольно! – грубо оборвал он ее. – Я не собираюсь пугать ее до смерти и не хочу об этом говорить.

– Но ты все еще желаешь жениться на мне?

– Ну и что с того?

– Значит, поговорить все же придется.

– Света, ну как ты не понимаешь?! – Он даже соскочил с постели. Было немыслимо валяться среди подушек и строить планы на убийство близкого человека. За кого его принимают, черт возьми?! – Я, может, беспринципный сукин сын, но я не убийца! То, о чем ты сейчас говоришь, как ни верти, есть убийство. Ты предлагаешь мне прятать чертов баллончик, пока моя жена будет задыхаться от нехватки воздуха, так? Да ты в своем уме?!!

– Ну хорошо, господин Белоручка! А если прятать баллончик будет кто-то другой?

– Ты что, собираешься впутать в это дело кого-то еще?

– Какая тебе разница, если главное для тебя – не быть в этом замешанным? Ты получишь результат, а кто-то, выполнив работу, получит деньги.

– Я не хочу об этом говорить! Тема закрыта. Баста!

Аркадий поспешно оделся и ушел, громко хлопнув дверью. Он до утра бродил по улице, понимая, что не может вернуться назад к Светлане, равно как не может заявиться вдруг домой к Кате. Ему было известно, что ее уже выписали из больницы. Женщины загнали его в западню, из которой он пока не видел выхода. Конечно, он не хотел терять любовницу. Но маниакальное упорство, с которым та пыталась навязать ему расправу над нелюбимой, но все же близкой женщиной, начало его утомлять. «Так черт знает до чего дойти можно! – с досадой думал он. – Не могу поверить, что это происходит со мной! Наемный убийца, нападение… Тьфу! Быть не может, чтобы Светка говорила об этом всерьез. Все они, бабы, одинаковые – языком трепать, как метлой мести. А как только дойдет до дела – сразу в кусты!»

Конечно, тогда он вернулся к Светлане. Желая поставить в деле точку, он довольно жестко поговорил с ней: впредь он попросил не обсуждать с ним какие бы то ни было криминальные планы. Пусть идет как идет. Денег у него достаточно. Катя им жить не мешает. В конце концов, кому он сдался, этот штамп в паспорте?

Теперь, конечно, он понимал, что действовал и рассуждал как мужчина. Но что должна была чувствовать Светлана – одинокая женщина, на горизонте у которой, как ни верти, маячил сороковник? Бабий век недолог. Еще пару лет или, если повезет, пять, и ее яркая красота поблекнет. Найдется ли кто-то кроме Аркадия, кто всерьез будет строить с ней планы на совместную жизнь? Маловероятно. А что сам Аркадий? Женатый на ее подруге, поддавшийся внезапному дежавю, он утолит свою страсть и постепенно охладеет к ней. Он бросит ее так же, как бросали ее прежние ухажеры. А ведь тогда она была молода и хороша собой. Короче говоря, Светлана понимала, что Аркадий – ее единственный и последний шанс, который упускать нельзя. Конечно, она немного поплакала, но затем обрушила на Серебровского такую лавину страсти, что тот ошалел. Любовница наконец перестала изводить его разговорами, делиться с ним планами страшной расправы. Аркадий тогда решил, что дело в шляпе. Он еще порадовался, что жесткий стиль общения возымел свое действие и его подруга перестала дурить. Если бы тогда он знал, что Светка слов на ветер не бросает! Помнится, в одну из ночей, прижавшись к нему крепко-крепко, она прошептала:

– Если ты вдруг окажешься свободен, обещай, что женишься на мне. – Она смотрела на него так, что ему было трудно ей отказать. В конце концов, что значат эти «если» да «кабы»?

– Обещаю, – сказал он вполне искренне.

Через какое-то время она сказала, что ему лучше восстановить связь с женой. Аркадий был очень удивлен. Это было совсем не похоже на Светлану.

– Но мы же не перестанем видеться, – объяснила она. – К тому же я не хочу, чтобы пострадал твой бизнес. Не забывай, официально хозяйкой твоих фирм является жена.

Аркадий счел это объяснение разумным. Честно говоря, к тому времени его начала тяготить совместная жизнь со Светланой. Жесткая по натуре, без опыта семейной жизни, она не была расположена к быту. У Кати, как ни крути, на кухне всегда имелась вкусная домашняя еда, да и рубашки его она стирала и гладила лучше всякой химчистки. Но главное, Катюша ничего не требовала взамен, а была неприхотлива, бескорыстна, заботлива. Ее счастье заключалось в том, чтобы муж находился рядом.

Взвесив предложение Светланы, Аркадий тогда решил, что все к лучшему. Со Светкой можно было встречаться вне дома. Любовница и жена – что еще нужно для простого мужского счастья?

Вот тогда-то он и вернулся к Катюше. Для того чтобы его порыв выглядел в ее глазах понятным, он устроил ей что-то вроде медового месяца: водил ее в театр, в гости. Как он и предполагал, нетребовательная Катюша приняла его без всяких упреков и сомнений. Тех, кто нас любит, всегда легко обмануть.

Потекла привычная размеренная жизнь: работа, встреча с любовницей, ужин с телевизором и женой. Навещая Светлану, Аркадий видел, что с ней что-то происходит. Она казалась ему нервозной, слишком эмоциональной, но ему было недосуг вникать в ее душевное состояние. Он считал, что подруга ревнует его к жене, и это было самое понятное объяснение. Если бы он знал, что Светка планирует нападение, он бы… А что бы он тогда?

Сидя на мокрой скамье в старом парке, Аркадий пытался найти ответ на вопрос: чувствовал ли он тогда, что готовится что-то неладное, или же действительно ничего не замечал? Почему он вовремя не обратил внимания на лихорадочное возбуждение Светки, на эти ее вопросы – совсем не к месту, странные звонки, когда она, ссылаясь на дела, закрывалась на кухне? Может, ему просто было комфортно существовать в неведении? Ведь что-то заставило его тогда, в промозглый мартовский вечер, кинуться из дома навстречу Кате! Он помнил тот вечер до мелочей. Конечно, он заметил метнувшуюся в сторону тень. Он не задержал злоумышленника, хотя мог. Вместо этого он набросился на ничего не подозревавшего прохожего, решившего оказать его жене первую помощь. Кто же тогда знал, что тот окажется уголовником и подозрение падет на него? В тот вечер, когда он рассказывал о случившемся Светлане, по ее глазам он понял, что она уже все знает.

– Скажи честно, это ты? – спросил он напрямик.

Она надменно вздернула подбородок.

– А если я скажу, что это не я? – ответила она вопросом на вопрос.

– Я тебе не поверю, – сказал он. – Как ты могла? Ведь ты обещала.

– Я обещала не мучить тебя разговорами на эту тему, – напомнила она. – Больше я ничего не обещала. Ну и что теперь? Ты как любящий муж обратишься с заявлением в полицию?

Он сел на диван и устало опустил голову.

– Ты же знаешь, я этого делать не буду.

– Это не в твоих интересах, – оживилась вдруг она.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Аркадий.

– Нас свяжут воедино, тебя и меня. Единый умысел, распределение ролей, твое внезапное появление на месте происшествия…

– Ты что, угрожаешь мне? – оторопел он.

– Отнюдь. – Она подошла, обняла его, как маленького ребенка, поцеловала в ухо. – Ты же знаешь, я люблю тебя больше жизни. Разве иначе я бы пошла на все это? Ты же знаешь, как работают наши органы. Ты ни за что не убедишь их в том, что тебе ничего не было известно. Зачем женщине нужно готовить покушение, если она не уверена в том, что ее возьмут в жены? Какой в этом смысл? Для меня нет никакой выгоды от смерти твоей жены, а вот у тебя такая выгода есть. Прости, это не угроза, а трезвый расчет…

– Но постой! – встревожился он не на шутку. – Ты же в любом случае скажешь, что я ни о чем не знал?

– Конечно, – улыбнулась она. – Но мне ведь могут и не поверить.

К своему ужасу, Аркадий осознал, что чертовка права. Она ловко обвела его вокруг пальца, заставив играть в свою игру и по своим правилам. Надежды на то, что ему повезет и дело передадут мудрому следователю, радеющему за справедливость, мало. Ему предъявят наспех состряпанное обвинение, возьмут под стражу, а потом его ждет суд. Светлана и пальцем не пошевелит, чтобы защитить его. Там уж каждый сам за себя.

В одной из журнальных статей он недавно прочел о том, что количество оправдательных приговоров в стране не доходит даже до одного процента. Рассчитывать на то, что он попадет в сотую долю счастливчиков, было глупо. Ему повезет, только если к ответственности привлекут того беднягу, который оказался на месте происшествия. Угрызения совести не мучили Аркадия. По горячим следам он узнал, что задержал неоднократно судимого за кражи уголовника. Тому не привыкать. Может, и на самом деле его помыслы не были столь уж чисты. Как пить дать, пользуясь случаем, стащил бы и сумочку, и кошелек. Ну да бог с ним! У Серебровского совесть была в порядке. В конце концов, не он вел расследование и не на нем лежала обязанность вынести по делу справедливое решение. По закону Ушакову полагался адвокат. Он и должен был печься о своем подзащитном. Поначалу все шло хорошо. Дело не предвещало никаких сложностей. Судьба бедняги, оказавшегося не в том месте в ненужное время, была предрешена. Сидеть бы ему от звонка до звонка, если бы не адвокатесса, молодая и беспокойная, которая смешала все карты. Она неплохо шла на контакт, и у Аркадия возникло ощущение, что милая девушка тяготится навязанной ей ролью защитника. Черт его дернул тогда попросить ее об одолжении встретиться с Катюшей! Знал бы он тогда, что между женщинами завяжутся пусть не дружеские, но все же близкие отношения! Аркадий так и не узнал, что в конечном счете произошло – то ли адвокат воспользовалась ситуацией, то ли сама Екатерина стала вдруг прозревать, но уголовное дело начало буксовать. Серебровский тогда не на шутку напугался: оправдают Ушакова – потом начнут искать настоящего грабителя. Кто знает, к чему приведут эти поиски?

К тому времени их встречи со Светланой стали редкими. Серебровский ссылался на занятость на работе, на стресс, связанный с расследованием дела. Если Светка и чувствовала что-то неладное – а чутье у нее было звериное, – она предпочитала помалкивать. Они оба ждали, чем закончится дело. Аркадий уже не строил никаких матримониальных планов. Честно говоря, вся эта история сильно пошатнула его чувства к Светлане. Он начал понимать, что ни к чему хорошему она его не приведет. Иногда он удивлялся сам себе: с чего вдруг он вообще начал говорить с ней о женитьбе? Что ему так вскружило голову? Безудержный секс? Но ему ли было жаловаться на недостаток внимания со стороны женщин? К его услугам всегда были и молоденькие банковские сотрудницы, и уже зрелые, но страстные коллеги-женщины. С каких это пор ради хорошего секса стало необходимо жениться? Что могла еще ему дать Светлана? Осознание того, что в жизненной гонке он обошел соперников и сделался для нее мужчиной номер один? Было время, когда он готов был продать душу за то, чтобы стать для нее единственным. Но сейчас, в свои сорок, он стал более осмотрительным, степенным. Он был вовсе не против необременительного флирта на стороне. В конце концов, он мужчина и имеет право на легкие шалости. Но убивать ради того, чтобы опять жениться, – этот экстрим не для него! Честно говоря, идеи любовницы, маниакально зацикленной на теме расправы, пугали его, как любого нормального человека страшит общение с сумасшедшим. Когда с Катей произошел инцидент в больнице, он ни на секунду не поверил, что имело место обычное ротозейство врачей. Навещая подругу, Светка имела возможность подсунуть ничего не подозревающей жертве все что угодно. Судя по всему, она так и поступила. Катя отравилась, и только счастливый случай спас ее от серьезных последствий. Вот тогда Серебровский наконец осознал, насколько беспощадна, мстительна и недальновидна его подруга. Конечно, он решил не настаивать на тщательной проверке того случая. Он был уверен – за отравлением стоит Светлана, и если начать тянуть за ниточку, клубочек докатится и до него самого. Тогда Аркадий ограничился беседой с главврачом, во время которой громко возмущался, даже кричал, но в конце концов сменил гнев на милость – принял извинения и даже бонус на оплату палаты, но писать жалобы никуда не стал. Вечером, встретившись со Светкой в одном из баров, он не решился спросить, причастна ли она к случаю с отравлением. Почему-то его страшило то, как отреагирует на его подозрения любовница. Вдруг он все поймет по ее глазам? А дальше-то что? Появится необходимость действовать, что-то предпринимать. Но что? Как остановить сумасшедшую? Было проще оставить все как есть: сделать вид, что он верит в нелепую случайность.

Но треклятая Светка, плетя паутину для его жены, запуталась в ней сама. Мужичок, который за вознаграждение сыграл роль злодея и напал на Катю, не удовлетворился тем авансом, который предоставила ему Светлана. Он требовал полной оплаты. Светка совестила его, говоря, что ничего ему не должна, ведь потерпевшая выжила. Но настырный мужик твердил одно: он-де выполнил все, о чем просили: напал, напугал, забрал с собой аэрозоль, какие к нему могут быть претензии? Он может все повторить, но только за ту же цену. Светка юлила, изворачивалась, пыталась очаровать грабителя – все без толку! Тот был ранее судим и воспринял неуплату долга как кидок. Светка не на шутку испугалась. Уголовнику терять было нечего. Да и тюрьма его страшила мало. Получив от Светланы телефон Серебровского, грабитель переключился на него.

– Должок верни! – требовал он. – Твоя баба заказ делала. Тебе и платить.

Аркадий пытался доказать, что та «баба» ему никем не приходится и что он лично никого ни о чем не просил. Но справиться с уголовником ему было не по зубам. Трусоватый по натуре, он боялся последствий, которые могут возникнуть, если некрасивая история с покушением на жену вылезет наружу. Его наверняка вышвырнут из банка. Но и это покажется пустяком по сравнению с реальной возможностью загреметь на нары. Светка права, кто поверит в невиновность мужа, особенно если узнают о его амурных делах с соучастником преступления? Конечно, Серебровский отдал долг за Светлану с процентами – передал уголовнику свой джип. Тот остался доволен, обещал больше его не тревожить и даже дал ему свое жиганское слово. Вот только Аркадий остался недоволен, и дело было не только в утраченном джипе. Его уже тяготила связь со Светланой, и он малодушно искал повод, чтобы от нее избавиться. Конечно, со стороны все выглядело просто, как дважды два. Любовница подставила его, впутала в криминальную драму, заставила платить, шантажировала. Этого было больше чем достаточно для того, чтобы раз и навсегда вычеркнуть ее из своей жизни. Но Светка так искусно оплела его липкой паутиной лжи, что он не находил в себе сил вырваться и покончить со всем этим. Аркадий боялся ее безрассудства, мстительности. Он клял себя последними словами за то, что стал укрывать преступницу, вместо того чтобы сразу порвать с ней. Он позволил делу зайти так далеко, что поворачивать назад было уже слишком поздно. Аркадий, к своему ужасу, осознал, что плывет по течению, не рассчитывая на собственные силы, а малодушно надеясь, что ситуация разрешится сама собой.

Но события приняли крутой оборот. Жулика Ушакова выпустили из-под стражи. Жена, то ли сама, то ли по наводке треклятой адвокатессы, стала что-то подозревать. Он не ожидал, что мягкая безропотная Катюша превратится вдруг в отчаянного детектива и устроит за ним слежку. Видимо, именно так она узнала то, что знать была не должна. Катя была так взвинчена в тот их последний ненастный вечер, что он не на шутку перепугался. Что произойдет, если она кинется в полицию? Кто знает, как обернется дело? Может статься, его авторитет и связи окажутся бессильны и в отношении него все же заведут дело? Тогда он подсыпал ей в бокал снотворное. Конечно, у него и в мыслях не было чем-то ей навредить. Ему нужно было всего лишь время для того, чтобы взять себя в руки и понять, как вести себя дальше. Он рассчитывал, что найдет какой-нибудь выход, придумает что-нибудь. Ну посулит ей денег, столько, сколько потребуется. Что-нибудь пообещает. Что? Не важно. Все, что она захочет. В конце концов, упадет на колени. Катя – мягкий человек. Она простит его. Ведь он не собирался лишать ее жизни. Это сделала Светка, ее подруга и его любовница. Не может быть такого, чтобы Катя не поняла, что, по сути, он свалял дурака лишь тогда, когда позволил себе улечься в койку с рыжей оторвой. Он потерял голову, но такое иногда случается со всеми мужиками. Не казнить же его за это? Видит бог, он уже поплатился за свою глупость с лихвой.

Серебровский спешно искал выход. Он понимал, что у него в запасе не так много времени. Надо же такому случиться, что в тот момент, когда он, как раненый зверь, метался в гостиной, ему позвонит Светлана! Аркадий уже не раз убеждался, что чутье у этой дьяволицы феноменальное. Узнав, что произошло, она сказала, что всегда предупреждала его, чем все кончится.

– Оставь! – прикрикнул он в сердцах. – Не до тебя сейчас. Я должен решить, что делать.

– Интересно, что сейчас делает твоя жена, пока ты терзаешься сомнениями? Строчит заявление в прокуратуру? – ехидно осведомилась Светка.

– Она спит.

– Спит?!

– Да. Спит. Я дал ей снотворное.

– Ты?! Снотворное?! Зачем?

– Мне нужно принять решение. Сейчас. Я не знаю, сколько она еще проспит. Там была лошадиная доза. У меня в запасе есть часа два как минимум.

– Забавно, – молвила Светка так, словно и не была виновницей всех его несчастий. – Ты не смог решиться на поступок тогда, когда я тебя об этом просила. Что ты сделаешь сейчас? Может, положишь ей на лицо подушку?

– Ты не помнишь, о чем мы договаривались? Больше ни слова об этом! Сейчас, пока она спит, я должен принять решение. Но знаешь что… Мне кажется, я должен как-то объяснить ей то, что произошло.

– Ты ополоумел?! Что ты собираешься ей рассказать?!!

– Ничего особенного. Ты-то ведь знаешь, что моя вина перед ней невелика. Я изменял ей, но это для нее не новость. Она, конечно, будет в шоке от того, что изменял я с ее подругой. Но что поделать? Ей придется это пережить. Ситуация зашла слишком далеко.

– Не говори ерунду! Какая мне разница до ее душевных страданий? Ты что, собираешься рассказать ей и все остальное?!!

– Все остальное? Ты имеешь в виду…

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Не нужно об этом по телефону.

Аркадий чувствовал кипящую внутри ярость. Эта женщина вскружила ему голову, как ему казалось, желая увлечь его, дать ему свою любовь. На деле же оказалось, что единственной любовью для нее всегда были деньги. Она разработала план, вовлекла в дело какого-то проходимца, а когда ее затея потерпела фиаско, решила вдруг, что отвечать за ее безумства должен Серебровский. Он уже отдал уголовнику свой джип. Неужели теперь он ради ее прихоти должен сесть на нары? Нет уж, увольте! Не было между ними никакой особой любви. Спали вместе, но это не повод, чтобы добровольно идти в тюрьму с ее фотографией в кармане.

– Мы с тобой не дети, – начал он, – Ты же понимаешь, что, начав говорить про себя, я вынужден буду упомянуть, какую роль сыграла во всей этой истории ты? Катя хоть и размазня, но далеко не дура. Боюсь, что половинчатой правдой она не удовлетворится.

«Каждый сам за себя», – подумал он зло, но вслух сказать ей это не решился.

– Ах, вот оно что?! Значит, решил ползти к своей благоверной на коленях? Авось простит? А обо мне ты подумал? Что будет со мной?

«Сама должна была думать, – едва не сорвалось у него его с языка. – Не маленькая».

– Ты была в курсе, что я против крайних мер, но все же решила поступить по-своему. Я тебя предупреждал.

– Значит, если бы мой план удался, ты разделил бы со мной его приятные последствия. Но коль скоро все провалилось, ты предпочел нырнуть в кусты. Выкручивайся как можешь?! Ну и кто ты после этого?!

В ее голосе звучали истерические нотки. Аркадий с неприязнью подумал, что был глух и слеп, позволив себе с ней связаться. Хорошая бы у них получилась совместная жизнь, ничего не скажешь! И это она называет «приятные последствия»?

– Слушай, я охотно поболтал бы с тобой еще пару часов, но больше не могу. – Он решил прекратить бессмысленный разговор. – Скоро она проснется. Я не хочу начинать разговор с ненужных объяснений.

– Ах, вот как ты заговорил?! – напустилась на него Светлана. – Если твоя жена не дура, ты можешь сколько угодно прикидываться невинной овечкой, но ей-то будет ясно, что я никогда не заварила бы эту кашу без твоего одобрения! Ты все знал, но предпочитал делать вид, что ни о чем не догадываешься. Как думаешь, неужели я могла отвести тебя в ЗАГС против воли? А? Ты как думаешь? Так что мы в одной лодке, дружок! Советую не дергаться. Если мы и перевернемся, я не пойду ко дну. Я все равно выплыву. Ты меня знаешь. Но если мне придется тонуть, догадайся, кого я потащу за собой…

В трубке послышался звонок. Судя по всему, звонили в дверь.

– Кого там еще черт несет? – изумилась Светка. – Слушай, я открою. Но потом тебе перезвоню. Слышишь? Только возьми трубку! Иначе… я сама к вам приеду!

Аркадий с облегчением услышал в трубке гудок. Кто бы там ни пришел к Светке в этот предутренний час, пришел он вовремя. Что бы она ему там ни говорила, он не станет ее переубеждать. Во всяком случае, сейчас. Ему нужно переговорить с женой.

Аркадий отправился в гостиную, но обнаружил, что Катя исчезла. Подушки были смяты, а ее и след простыл. Он обыскал весь дом, не понимая, куда она могла деться. Ему казалась абсурдной мысль, что она сбежала. Куда? В ночь? Потом он заметил, что в прихожей нет ее туфель. Значит, Катя все-таки вышла. Но куда она могла направиться? Серебровский не допускал мысли, что его жена обратилась в полицию. Он целую вечность ломал голову, куда она могла отправиться. Был неподходящий час для того, чтобы звонить ее родителям или сестре. Чего доброго, они подумают, что что-то стряслось, и поднимут панику. Он подождал часа два, пока небо за окном не стало бледно-розовым. Осенило его потом. Кто мог прийти к Светлане в столь неурочный час? Кто мог помешать ей перезвонить ему, как она обещала? Конечно, Катя!

Поняв это, он почувствовал, что по спине пробежал холодок. Его жена уже более трех часов находилась в доме у Светланы! Она стремилась туда в поисках убежища от вероломного мужа, не подозревая, что идет в логово врага! Что предприняла его бывшая любовница? Предположения, одно страшнее другого, роились в голове. Светка могла, используя дар убеждения, оговорить его. Могла обратиться вместе с ней в полицию… Хотя это вряд ли. Могла расправиться с Катей!..

Когда он взлетал вверх по знакомой лестнице, сердце колотилось у него в горле. Катю он нашел без сознания…

– Аркадий Александрович? – Его вывел из забытья чей-то голос. Кто-то тряс его за плечо. – С вами все нормально?

Аркадий поднял глаза. Рядом с ним стоял главный врач больницы, куда в срочном порядке госпитализировали Катю. Мужчина в белом халате смотрел на Серебровского так участливо, что у того сжалось сердце от дурных предчувствий. Во рту пересохло, и вопрос дался ему нелегко.

– Катя? Она что, умерла?

– Бог с вами! Ваша жена жива, и ее жизни ничто не угрожает! Но она очень слаба. И, честно говоря, я бы рекомендовал вам повременить с визитом.

Серебровский сам был настолько слаб, что едва нашел в себе силы ответить.

– Разумеется. Конечно. Как скажете.

У него не было охоты настаивать. Что он скажет Кате? Начнет исповедь, которую и здоровому человеку выслушать нелегко? Нет уж. Пусть придет в себя, оправится от болезни и потрясений, потом они поговорят.

Серебровский почувствовал непреодолимое желание уехать куда-нибудь далеко, где его никто не знает, и остаться там навсегда. Он не желал видеть Светку, слышать ее голос. Честно говоря, если бы ему сейчас сообщили, что его бывшую любовницу скрутил сердечный приступ и она скоропостижно скончалась, он испытал бы грандиозное облегчение. Но Аркадия страшил и разговор с Катей. Как она воспримет его признание? Что она будет делать? Обратится с заявлением в органы?

Серебровский осознал, что это может случиться совсем скоро. Придя в себя, Катя обязательно что-то предпримет. Пока он и Светка на свободе, она не сможет чувствовать себя в безопасности. Конечно, она будет защищаться. Так, в конце концов, поступил бы любой разумный человек. Значит, ему нужно быть готовым к тому, что за ним придут. Что тогда с ним будет? Его возьмут под арест? Значит, нужно искать адвоката. Или, может, пока суть да дело, сбежать? У него есть кое-какие сбережения, на первое время хватит.

Подумав о побеге, Аркадий почувствовал вдруг чудовищную апатию. В самом деле, куда ему бежать? Кому он где нужен? И есть ли в этом побеге смысл? Не собирается же он, в самом деле, поселиться в Лондоне. Он даже языка английского не знает. Так, десяток простейших фраз – традиционный набор туриста. Это здесь он хоть что-то значит. У него есть знакомства и связи. Однако Серебровский был реалистом. Он понимал, что в случае, если он станет обвиняемым по уголовному делу, все его высокопоставленные друзья, знакомством с которыми он всегда гордился, вычеркнут его имя из памяти. Кому интересен уголовник, который вместе со своей подружкой хотел укокошить собственную жену? Серебровский ничуть не обиделся бы на них. В подобном случае он и сам поступил бы так же. Значит, выхода у него нет. И остается лишь сидеть и ждать, что будет.

Серебровский опять плыл по течению. Впереди была неизвестность…

Эпилог

Погожим сентябрьским днем Катя сидела в кабинете адвоката Дубровской. За окном шелестели золотистой листвой тополя, а в открытое окно вливался чистый и пронзительный аромат осени. На столе стояли чашки с чаем, к которым на протяжении часа никто так и не притронулся. Женщины вели неспешный разговор. Точнее, Серебровская рассказывала, а адвокат слушала, изредка вставляя короткие вопросы и комментарии.

– Поверить не могу! – призналась Дубровская. – Неужели вы решили все оставить как есть?

– А вы предлагаете мне месть? – краешками губ улыбнулась Катя. Сейчас она выглядела гораздо лучше, хотя перенесенные страдания наложили на нее свой отпечаток. В уголках глаз появилась тоненькая сеточка морщин, да, пожалуй, во взгляде затаилась печаль и усталость.

– При чем тут месть? – изумилась Дубровская. – Есть справедливость, и она требует, чтобы виновные были привлечены к ответу. Это тяжкие статьи, Катя! Это серьезные преступления!

– Что справедливо, а что несправедливо, буду решать я. Неужели какой-то следователь или судья разберется, как поступить с этими людьми, лучше, чем я? В конце концов, это моя подруга и мой муж. Кому, как не мне, решать, что с ними делать?

– В том-то и дело, что вы решили ничего не делать! – возмутилась адвокат. – Простить покушение на свою жизнь – это, конечно, по-христиански, но как-то… – она не могла подобрать подходящих слов, – …неправильно это!

Серебровская покачала головой.

– Разве я сказала, что простила? Нет. Простить и забыть такое мне вряд ли удастся. Но я отказываюсь от возмездия. Я просто вычеркиваю их из своей жизни. Да и кому мстить? Аркадию?

Катя вдруг вспомнила постаревшее, какое-то опрокинутое лицо Аркадия во время их последнего разговора. Она вглядывалась тогда в знакомые черты и не могла понять: вот этого человека она любила так сильно и так слепо, что не хотела видеть и замечать его душевную черствость и чудовищный эгоизм. Она сотворила себе кумира и много лет служила ему: готовила, стирала, убирала, лезла из кожи вон, чтобы он чувствовал себя комфортно. Она, как собака, дожидалась подачки – ласкового слова, поцелуя, любви. Но получала в ответ лишь снисходительное пренебрежение и измены. А потом случилась эта его интрижка со Светланой. Может, конечно, это была любовь или помрачение рассудка. Но в разговоре с ней Аркадий твердил, что это все было несерьезно, во всяком случае, с его стороны. Светка неправильно поняла его и стала строить далеко идущие планы, которые он не разделял. Она была одержима идеей выйти за него замуж. Ему же вполне хватало постели. Он и понятия не имел, что она замышляет, а если бы знал, то, конечно, что-нибудь бы предпринял. Разумеется, он был в шоке после того, когда на нее напали в парке. Катя же должна помнить, как он заботился о ней тогда, как требовал справедливого отмщения. Но когда понял, что к покушению причастна его любовница, испугался, смалодушничал, решил, что могут заподозрить и его. Вот почему он молчал, вот почему отдал джип, вот почему не порвал сразу со Светкой.

– И вы ему верите? – спросила Дубровская.

– Верю ли я? – Катя задумалась. – Не считайте меня легковерной дурой, но я думаю, что многое из того, что он мне сказал, правда. Разумеется, не все. Но, как ни верти, он всегда появлялся в критический момент – что тогда, в парке, что потом, в ее квартире. Его появление спасало мне жизнь. Просто я всегда считала, что Аркадий – сильный и надежный, а тут внезапно поняла, что он слаб и бесхарактерен. Вы будете смеяться, но знаете, это придало мне сил!

Дубровская и сама заметила, что в Кате что-то изменилось. Эти изменения были почти неуловимы, но они были. Катюша Серебровская производила впечатление человека, который наконец излечился от продолжительной и коварной болезни, которая некогда высасывала из него все соки, делала его вялым, апатичным. Теперь же, несмотря на сквозящую во взгляде печаль, в ней появилась твердость, если не сказать жесткость.

– Мы подали на развод, – сообщила Катя. – Теперь уж, поверьте, я не цепляюсь за его фирмы, хотя он готов был отдать мне все. Представляете, Елизавета Германовна, я могла бы остаться обеспеченной женщиной! – На ее губах появилась горькая усмешка. – Но я подписала все бумаги, которые подсунул мне старик Грановский. Он был в шоке и напоследок сказал, что, видимо, ничего не понимает в этой жизни. С его точки зрения, я должна была потребовать солидной компенсации. Но вы же знаете, что раньше я боролась не за фирмы, а за своего Аркадия. Увы! Этого человека для меня уже не существует. Да и подругу я потеряла…

Светка исчезла из города так стремительно, что даже не успела продать квартиру. Там уже несколько раз видели ее тетку, которая приводит с собой покупателей и клянется, что не знает, куда делась племянница. Она покинула город и возвращаться не собирается.

– Понятно, я не ищу встречи с ней. Думаю, и Аркадий тоже. Каждый раз, когда он упоминал ее имя, его лицо делалось таким странным… – Катя едва не расхохоталась. – Будто речь шла не о женщине, с которой он спал, а по крайней мере о заведующей налоговой инспекцией или враче-венерологе, разыскивающей его, чтобы поставить на учет.

Дубровская смотрела на эту смеющуюся женщину и удивлялась, как можно сохранить жизнелюбие в ситуации, когда небо обрушивается на голову. Она пережила несколько покушений на свою жизнь, узнала о предательстве любимого мужа и лучшей подруги, похоронила иллюзии… и начала жить с чистого листа.

Конечно, Дубровская понимала, что, пользуясь отсутствием Светланы, Аркадий толковал ситуацию так, как ему было выгодно. Активное участие, которое он принял в преследовании несчастного Ушакова, свидетельствовало о том, что он вовсе не сторонний наблюдатель, а деятельный участник, стремящийся замести следы преступления.

Лиза вспомнила, как она довольно неаккуратно в разговоре со Светланой упомянула о черной вязаной шапочке, которая была на голове преступника в ночь нападения в парке. Катя путалась в показаниях, многого не помнила, но про шапочку на преступнике сказала сразу. Однако ни на месте происшествия, ни при Ушакове такого головного убора не обнаружили. Это казалось Дубровской странным. Еще страннее стало, когда вдруг через пару дней после ее разговора со Светланой шапка вдруг нашлась, и принес ее к следователю не кто-нибудь, а сам Аркадий. Мол, шапка зацепилась за ветку, и во время осмотра никто ее не заметил в пожухшей листве. Следователь приобщил вещественное доказательство к делу. Но Серебровский не был юристом и не догадался, что следователь осмотрит вещдок и найдет волос, который вскоре отправит на экспертизу. Конечно, выводы эксперта не стали утешением ни для Светланы, ни для Серебровского: волос не принадлежал Ушакову. Значит, это была какая-то другая шапка или та же самая, но утверждать, что носил ее именно Ушаков, было трудно.

Теперь, когда дело подошло к печальному финалу, Аркадий поспешил откреститься от бывшей подружки. Он представил дело так, что и он сам оказался жертвой женского коварства. Его подло обманули, подставили. Но Лиза понимала, что Серебровский лукавит. Быть может, он и не обсуждал план избавления от своей законной супруги со Светланой, но многие его поступки свидетельствовали сами за себя. Он бросил жену ради любовницы, проявил настойчивость в вопросе раздела имущества, покрывал преступников, даже не пожалел собственный джип ради того, чтобы все было шито-крыто. Что тут еще добавишь? Но Катино решение оставить преступников на растерзание своей совести, а не закона казалось ей слишком великодушным. На ее месте Дубровская… А что бы она сделала на ее месте? Боже упаси представить Мерцалова с кем-нибудь из ее подруг, обсуждающих расправу над ней! Бр-р, что ни говори, она не хотела оказаться на месте Серебровской! Она советовала Кате обратиться с заявлением в правоохранительные органы. Но, положа руку на сердце, Елизавета не знала, хватило бы у нее самой твердости довести дело до конца, окажись она в роли обманутой жены.

– Так чем вы теперь собираетесь заняться? – спросила Дубровская с улыбкой. – Наверняка будете писать книгу? Нет желания написать детектив?

Она еще помнила о намерении Серебровской создать литературный шедевр. Сейчас, когда у Кати исчезла необходимость посвящать время обслуживанию супруга, вполне возможно, она осуществит свою давнюю мечту. Пережитые страдания обнажают душу, обостряют чувства, мятущиеся чувства просятся на бумагу.

Катя покачала головой:

– Нет, об этом я и не думала. Хотя не буду зарекаться. Кто знает? Вдруг мои литературные амбиции все же возьмут верх и я снова захочу писать? Но пока я живу предвкушением другого важного события. – Она выдержала паузу. – Вы знаете, Елизавета Германовна, я возвращаюсь в школу!

Она сияла, и золотой лучик неяркого осеннего солнца зажег искорки в ее глазах. Жизнь продолжалась…

Content

Наталья Борохова
Двойные игры адвоката

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог