Сергей Ионин

Если любишь…

РАССКАЗЫ

РОД

(цикл рассказов о Бочаровых)

ТИГАНА

(ИЛИ ПРАДЕД)

Когда-то наша часть Оренбургской казачьей линии называлась Горькая линия. Не знаю почему. Может, из-за солончаков, отравляющих степные травы, может, потому что жизнь здесь, полная опасностей, сама по себе приносила людям мало радости.

После смерти моего прадеда Ивана Ивановича Бочарова осталось завещание:

«Жизнь моя подходит к концу. Была она большой, даже сверх всякой меры я зажился, пора уж и честь знать. Хочу разделить все свое имущество поровну своим детям и внукам. И хотя знаю, что мало кто из них польстится на нехитрый скарб, пусть не обижаются — не умел их отец и дед добро наживать, а умел только от жизни разные удары получать да судьбу искушать.

Воистину сказано, да забыто нами, «человек в грехе зачат», а значит, и жизнь свою грешником проживет. Не ради того говорю это, чтобы похвастать или к тому, в кого не верю, подольститься, но для-ради истины, которая всякой жизни венец, ибо только у смертного порога может человек, ничем уже не прельщаясь, осмотреть, как бы с горы, жизни своей долины и овраги, поля и колдобины, увидеть их все и понять, что есть он.

Дети мои, не для поучений это говорю, все равно ничему не внемлете. Прошу вас только: примите все, как я разделю, без обид друг на друга и на меня, деда и отца вашего.

СПИСОК

1. Мой дом в селе Казачьем — старшей снохе Насте, у нее уже внуков пятеро. Вози их, Наська, на лето, чтоб молоко пили и крепкими росли.

2. Сад и огород при доме в селе Казачьем — пускай все пользуются, кто работать не поленится, дабы земля не запустела и бурьяном не поросла.

3. Серьги золотые дутые, что от жены моей Анастасии остались — маленькой самой моей внучке Машеньке, свет Алексеевне. Алешка, а своей бабе — Лидке — носить не давай, я ее не люблю, раз ты у ней под каблуком.

4. Скатерти вязаные (две), которые еще за Анастасией в приданое давали, и мой казачий мундир (лежит в маленьком сундуке, который керенками обклеен) — это тебе, младшая сноха Наталья Петровна. Смотри береги скатерти-то, им уж 70 лет, а все как новые.

5. Икона «Св. Георгий-Победоносец», которую я в пятнадцатом году с фронта прислал, и мои записки — правнуку Ивану. Ваня, ты эту икону береги, есть бог или нет, а она от смерти в бою шибко помогает. Записки храни, может, кому интересные окажутся. Там в сундуке еще оружие, так в милицию сдай, раз уж дома держать запретили»…

Завещание насчитывало тридцать пунктов. Прадед скончался в июне, а в августе, когда мы все, родственники, собрались в Казачьем на сорок дней, соседка принесла завещание. Так просил старик.

Завещание читал дядя — средний дедов сын — Алеша. Он все время фыркал и косился опасливо на свою жену, тетю Лиду. Тетя Лида сидела не двигаясь и внимательно слушала, а когда дядя Алеша кончил читать, только и сказала:

— Уморил, старый, завещание составил. На пустое место тридцать пунктов придумал.

Моя бабушка, Наталья Петровна, достала из маленького сундучка скатерти, вязаные, шерстяные, действительно совсем новые, и заплакала, и дядя Алеша вслед за ней тоже всхлипнул — бабушка умерла совсем молодой, и дядя ее даже не помнил.

Вокруг большого сундука собрались все. Потому что никто никогда не видел, чтобы дед его открывал. И ключи от него он всегда носил при себе.

Сундук открыли.

Он оказался почти пустым. На дне небольшим ворохом лежала парадная казачья форма и черкеска с настоящими газырями. Под одеждой, тщательно вычищенный, — кавалерийский карабин времен первой мировой войны (системы «Маузер», как оказалось), шашка с георгиевским бантом, револьвер «Смит и Вессон» и несколько больших амбарных книг, в которых дед вел свои воспоминания.

Оружие мы сдали в милицию, «раз уж дома держать запретили»…

Икону я оставил у мамы, а «амбарные книги» с записями забрал с собой, думал, на досуге почитаю. Да ведь некогда нам всегда, пока что-то не остановит. Время появилось, когда я приехал домой после первого ранения в отпуск. Отпуск все-таки — отпуск. Это когда ты входишь домой, не думая, что есть какие-то дела, кроме как бросить в почтовый ящик письма друзей родным. Когда ты снимаешь надоевшие ботинки и с независимым видом бросаешь их в мусоропровод, и жена молчит, хотя понимает, что через месяц нужно будет где-то искать точно такие же, а в магазинах их не продают. Но ты-то знаешь, что найдешь, и знаешь, где найти. Когда ты заваливаешься, именно заваливаешься, в ванну и спишь, спишь, спишь. И никто тебя не тревожит, пусть в подсознании еще шебуршится что-то оставшееся от ночных полетов среди гор, стрельбы, опасностей. Пропади все… отпуск.

Вот тогда-то я и раскрыл «амбарные книги».

Осень. 1920 год.

«Главнокомандующему, г-ну Врангелю. Секретно.

Утром 11 ноября 2-я Конная армия Миронова вошла в соприкосновение с нашими частями. В результате ожесточенного боя моя кавалерия была рассеяна, управление частями нарушено. Считаю, что дальнейшее наше пребывание в Крыму невозможно, Перекопские укрепления потеряли смысл. Генерал Хагерт. Джанкой. 12 ноября 1920 года».

— Успели записать, сотник?

— Успел, ваше высокоблагородие, — я встал.

Хагерт поморщился. Я знаю, что он не любит меня, считает изменником Родине и вере, только о какой вере и Родине могла идти речь, если мы бежали, как табун лошадей в грозу, на голоса пароходов, выходивших из портов Крыма в сторону Константинополя, о какой вере можно было говорить мне, человеку, который три года воевал в одной дивизии с Чапаевым на Западном фронте, в семнадцатом дрался с белыми на Южном Урале, потом волею или неволею попал в Новороссийск, добровольно вступил в «Туземную дивизию» и вот, наконец, мы — «белое воинство» — докатились до Крыма.

Генерал походил по комнате, зябко поеживаясь. Я ждал дальнейших указаний.

— Послушайте, сотник, какого черта… У вас взгляд, как у сумасшедшего или осужденного убийцы. Смотрите куда-нибудь вон… в окно.

Я стал смотреть в окно. Мне было все равно куда смотреть. Если ему не нравятся мои глаза, что ж… Может, и мне противно видеть его дергающуюся физиономию. Вождь. Дерьмо. После гибели Бабиева, командира нашей Туземной дивизии, после того как красные прорвали Перекоп, называть вождями этот генеральский сброд… просто противно. Да мой Тургай мне дороже всех «благородий».

— Сотник! Вы что, спите?! — Я стряхнул с себя оцепенение. Хагерт смотрел мне в глаза, покачиваясь на каблуках. — Ты что, скотина, не слушаешь?

— Слушаю, ваше высокоблагородие!

Он, подозрительно глядя на меня, протянул руку:

— Дайте донесение.

Я подал ему лист. Генерал перечитал записанное мной под диктовку.

— Так, скотина, где ж тебя учили? Гр-р-раматей. Или среди туземцев грамоту забыл?

— Никак нет, не забыл.

Криво улыбаясь, он разорвал донесение и кинул мне в лицо. Да и кому теперь это донесение было нужно, Врангеля, наверное, уже завалили подобными бумажками.

— Господин генерал, вы умрете не своей смертью, — сказал я равнодушно и почувствовал, как кровь ударила в голову. В глазах поплыли разноцветные круги, и ускользающим сознанием я успел лишь отметить, что он схватился за кобуру. Знал ведь, что воюю с пятнадцатого года, знал, что в сотне меня зовут Тигана[1], знал, что за дверью стоят часовые — моей сотни хорунжий из чеченцев Рабиев и кабардинец Кази-Нури, которого я вывез из боя на своем Тургае, когда мы на Литовском попали в «Платовский вентерь» мироновцев и под Кази убило коня. Впрочем, последнего Хагерт не знал и знать не мог, и, когда я ударил его плетью, которая всегда висела у меня на запястье, он выстрелил из револьвера. Господин генерал учился стрелять, должно быть, только по мишеням, а может, боялся плети. Я не помню, что делал — ярость, впервые вспыхнувшая в сердце, когда в плену мне плюнул в лицо австрийский солдат, застилала глаза, лишала разума.

От генерала меня оттащили Рабиев и Кази. У Хагерта все лицо было исполосовано плетью, мне пуля пробила навылет бок — удачно.

Когда я начал что-либо понимать, Рабиев хлестал меня по щекам:

— Тохта! Тохта! Тигана, тохта!

— Хорунжий, застрели его! Убей! — орал Хагерт, и мне вспомнился начальник штаба в пору моей недолгой службы в Красной Армии…

Наша сотня снялась с фронта в августе 1917 года. Фронт развалился. По частям ездили агитаторы, но мы их не слушали. Наше атаманство было в Степной. Мы кругом постановили: доберемся до родных мест, и там уж решать: кому куда прислониться, а пока, чтобы не пропасть, пойдем вместе, полком.

До Сызрани шли на конях, потом эшелоном добирались до Степной. Медленно, очень медленно добирались, и, если бы успели домой до октября, может быть, не случилось то, что произошло со мной.

В Степной был Дутов. Нас, весь эшелон, держали под прицелом десятка пулеметов, пока мы решали, за кого идти — за белых или красных. Ясное дело, никому это не понравилось, и, мобилизованные в дутовскую армию, мы при первом удобном случае перешли к красным.

Я стал командовать эскадроном, потом принял сотню, полк. Рядом, совсем рядом были дом, жена, дети. А так и не побывал, не встретился с семьей.

Когда наша партизанская армия шла на соединение с основными силами Красной Армии, в лесу натолкнулись на сторожку… Сторожка… комиссар…

…Рабиев с Кази вывели меня из дому, бросив взбесившегося от злости Хагерта. Меня качало, видимо, от потери крови, но я ясно сознавал, что надо бежать: избиения генерала мне не простят. Расстреляют.

На окраине Джанкоя завязывался бой. Подошли красные. Казаки моей сотни седлали коней, о сопротивлении не могло быть и речи. Бежать, бежать… Но куда?

— Куда вы меня тащите? — спросил я Рабиева.

— Молчи, молчи, Тигана. — Кази какой-то грязной тряпкой пытался заткнуть мне рану в боку. — Мы не бросим тебя, уйдем вместе.

— Нет, он уйдет один, — возражал ему Рабиев.

— Если он уйдет, я уйду с ним! Он мой брат.

— Ты останешься! — закричал Рабиев. — Мы спасли ему жизнь, господин генерал мог убить его.

— Оставайся, Кази, — сказал я, чтобы прекратить этот спор, бесполезный для всего белого света, которого для нас оставалось только от Джанкоя до ближайшего порта.

Рабиев ругался с Кази, но я больше ничего не слышал, видимо, впал в забытье.

…Сторожка. Лето. Жара неимоверная. Гимнастерка на спине промокла от пота. Вокруг коней и всадников, надрывно гудя, медленно, как виденные мной на Южном фронте «Цепеллины», летают оводы. Они зажирели от крови и жалят жестоко: укусы быстро разрастаются, становятся огромными синими волдырями.

Из сторожки короткими очередями бьет пулемет. Там экономят патроны, но кто знает, сколько у них лент? Кто знает? Напоить бы коней, смыть с себя пот и пыль и развалиться у реки на траве… Вот только сторожка… Плюнуть на все и уйти, пусть они там благодарят бога.

— Ванька! Ванька, стервец, ужели ты?! — кричат из сторожки.

Я выезжаю из-за деревьев: зовут, кажется, меня.

— Я!

— Ванька! Я же дядя твой родной, лёлька, Петр Егорович, ну! Краснопеев я! Что ж ты родню загнал к черту на рога, побойся бога!

— Петр Егорыч? — свела же нелегкая. — Выходи, поговорим.

Из сторожки выходит пожилой человек в светло-серой тужурке, синих шароварах с голубыми лампасами, голова его не покрыта.

— Я это, Ваня, я! — у него дрожат губы. — Заметил случайно, как ты между деревьев проехал, по посадке узнал, ведь я тебя учил в седле-то…

И у меня навернулись слезы на глаза. Мне дорог был этот невысокий, простоватый с виду человек. Он учил меня держаться в седле, рубить на полном скаку лозу, джигитовке.

Он учил меня жить.

Я спешился, мы обнялись, он по-старчески всхлипывал. Потом мы сели на какое-то трухлявое бревно. Нам так много нужно было сказать друг другу, ведь мы не виделись с пятнадцатого года, с тех самых дней, как я ушел на фронт, и дядька, оставшийся мне вместо отца (отец не вернулся из-под Ляояна), провожал меня до околицы, шел рядом, держась за стремя. Э-эх!

Но почему нам тогда не говорилось? Может, потому что у одного на плечах были золотые погоны, а у другого на фуражке красная лента? Но ведь мы родные!

— Значит, к красным подался? — Петр Егорыч хлопнул себя по коленям. — За свободу, значит?

— За свободу… — ответил я, хотя толком не понимал, где свобода и кто за что воюет, и закончил, как говорил комиссар: — За правду и справедливость.

— Ясно. Значит, свободы тебе раньше не хватало? Угнетали тебя, и я, грешник, угнетал? Или пашни тебе не хватало?

— Да нет, не угнетали, и земля была. — Почему-то вдруг стало стыдно, будто дядька уличил меня в краже. И я растерянно пробормотал: — Ну и Дутов неладно делает.

— Стыдно мне за тебя, Иван, стыдно. Полный Георгиевский кавалер, герой, до сотника дослужился и погоны — долой, кресты — долой, за что ж тогда кровь лил?

— Не умею я, Петр Егорыч, как мой комиссар говорить. Только и по-старому жить негоже.

— А как же гоже?

— Не знаю пока. Потом дойду, а сейчас народ решил всех буржуев и кровопийцев под корешок, и я противу народа не хочу и не пойду.

— А я — не народ?

— Ты в погонах.

— Значит, кровопийца? Когда же я кровь пил, с кого? Я ж тебя этими вот руками нянькал. — Петр Егорыч удивленно посмотрел на свои ладони. — Этими самыми руками… Значит, не отпустишь нас добром?

— Сколько вас там?

— Двое. Ординарец со мной, Семен Барноволоков, товарищ твой бывший.

— Сенька?!

— Вот тебе и Сенька…

— Так это он из пулемета садит?

— Он.

— Троих у меня положил, хорошие были ребята… — я задумался, жаль было погибших, но и дядьку с Сенькой тоже. — Поговорю я с комиссаром, может, согласится, отпустим… А?

— Чего уж… «отпустим»… Мы ведь ваши, как это… классовые враги — я и Семен.

— Может, вы к нам? — спросил без особой надежды.

— А ты сам переметнулся бы?

— Нет.

— Ну так и мы — нет. Пойду я, Иван, пора кончать, давай, что ль, напоследок обниму тебя еще раз, как-никак родной ты мне. Живи долго. — Он поцеловал меня троекратно. — Прощай…

…За деревьями меня встретил комиссар. Не любил я его. Была в этом человеке какая-то змеиная ненависть ко всем и всякому.

До революции он, говорили, был каким-то эсдеком, потом стал эсером, кем он состоял при мне, я догадался позднее, нет, не комиссаром, — провокатором.

— Чего это ты с ним обнимался, как с бабой? — он всегда старался говорить грубо, и это никак не вязалось с его изнеженной внешностью.

— Не твое дело.

— Ошибаешься — мое. Он тебе в душу яд контрреволюционный лил, а ты слюни распускаешь, красный командир… Лев Давыдович призвал: белоказачество — под корень. Думать надо… А ты… Э-эх!

Ребята из моего отряда изредка постреливали по заложенным мешками и дерном окнам. Огрызнулся и пулемет. Конь, которого я держал в поводу, неожиданно шарахнулся и, пятясь, стал заваливаться на бок.

— Вот… в тебя метили, да коня убили, а ты его, коня, с Мировой привел…

Он еще что-то говорил, рубяще размахивая рукой, но я его не слышал. Мой Серко лежал на боку, кося глазом, а из раны в шее била густая ярко-красная кровь, пулей перебило артерию.

Как достал из кобуры револьвер и выстрелил коню в ухо, я не помню, многого не помню, был как в бреду. Видел только кровь, кровь, везде кровь — и на листьях, и на коре сосен, и на своей гимнастерке. Что-то приказывал, кричал…

— Может, не надо! Не надо, Иван! Очнись! — тряс меня за грудки Трофим Струнин, земляк. — Дядька ведь, Иван!

Васька Першин запалил головню и, выскочив на поляну перед сторожкой, бросил факел на крышу домика. Крыша, крытая камышом, вспыхнула сразу…

На крыльцо сторожки, спасаясь от дыма, выбежали Петр Егорыч и Сенька Барноволоков. Их расстреляли почти в упор.

Потом, когда мы остались одни, я сказал комиссару:

— Теперь понимаю, почему ты носишь кожанку — кровь с нее легко смывается.

— Да, ты знаешь, хотя и жарко в ней… — усмехнулся он, — но я крови с детства боюсь.

Наши отряды соединились с частями красных, а я повернул морду своего коня на восток, решил вернуться домой. Не было у меня веры в дело, ради которого можно убить родного человека.

Но и далеко уйти не удалось. Попал к белочехам. Бежал. Долго мыкался по белу свету, пока не прибился к казачьей Донармии. Там встретил полковника Чернова, бывшего своего командира дивизии. Да, пути человеческие неисповедимы. Потом попал на Кавказ, там, после восстания моряков в Новороссийске, ушел в горы и вступил в Туземную дивизию, по-казахски и башкирски я говорил хорошо, и с кавказцами общий язык нашел. После первых же схваток с красными частями сам Бабиев поставил меня командовать сотней.

Кавказцы меня уважали, если честно, толком не могу сказать за что, наверное, за припадки ненависти, которые случались со мной. Такие припадки, что я терял сознание, если не мог отомстить обидчику.

…Очнулся я в седле. Рядом, поддерживая меня, ехал Кази.

— Где мы?

— Идем на Керчь.

Я оглянулся. За нами, растянувшись по степи, шла вся сотня.

— Что случилось? Хагерт всех накажет.

— Он никого уже не накажет, — ответил Кази. — Он стал стрелять в нас, когда узнал, что мы берем тебя с собой, он хотел, чтобы тебе сделали секир-башка. Мы тебя уважаем, Тигана. Если бы ты не был христианином, ты мог бы стать у нас большим человеком. У тебя на челе печать аллаха, ты — единственный во всем мире христианин с печатью аллаха…

Кази говорил, говорил. Я уснул. Мне снились кони. Не наши, изнуренные долгими переходами, а те, которых я увидел еще мальчишкой, увидел и понял их красоту, и почувствовал любовь к ним. Кони бежали берегом Тобола по степи, по моей родной степи. Они играли. Они нежились на траве, взбрыкивая, и их длинные гривы переливались на солнце, словно волны ковыля.

Потом мне приснился отец. Да, у меня ведь был отец! Мы с ним боронили, и я свалился с коня прямо под зубья бороны. Хорошо что сверху упала кошма. Но все-таки зубья больно ободрали спину. Подбежал отец, он смотрел на меня, как он смотрел на меня!.. Как он смотрел! Отец не вернулся с русско-японской, дед — с русско-турецкой. Отца назвали Иваном в честь деда, меня — в честь отца, я тоже назвал сына Иваном. И он погиб в 1945 под Берлином, последний из моих сыновей. Поскребыш. (Надо заметить, что старшего своего сына — дядю Алешу — дед не любил потому, что тот по здоровью даже в армии не служил.)

Кази сам задремывал в седле, но продолжал поддерживать меня. Спал я, должно быть, недолго, но стало легче. Рана ныла, но это было уже привычно. За время боев я столько раз уже был ранен, что привык к сосущей боли и она даже мне нравилась. Нравилось, что болит, ведь если болит, то, значит, еще жив. Слава жизни. В этом аду никогда не поймешь, жив ты или уже умер.

Все происходило в полусне. Мы остановились на ночлег прямо в степи, возле виноградников. Развели костры. Я завернулся в бурку, лег на сухие виноградные лозы, которые предусмотрительно набросал на сырую землю Кази, и уснул, теперь уже по-настоящему. Рядом, сидя по-турецки, подремывал друг. Спать можно было спокойно.

Опять двинулись еще до рассвета. Колонну вел Рабиев, точнее, он ехал впереди сотни, а сотня плелась среди обозов, пеших солдат, упряжек, которые непонятно зачем тащили пушки, будто кто-то еще собирался что-то оборонять.

Началась какая-то каменистая пустыня. Мы свернули с дороги и пошли наметом, обгоняя пехоту.

Перед поворотом на Керчь стоял разъезд из десятка верховых, они направили всех конных на запад.

— Там, на берегу, оставлять коней и — в порт, грузиться на корабли! — кричали они.

Мы свернули.

— Тигана, кому мы оставим коней? — спросил у меня Кази.

Я ничего не мог ему ответить. Действительно, кому? Не повезем же их с собой за море.

Проехали мимо каких-то сараев из дикого камня. Там суетились люди в военном. Мы уже миновали склады и отъехали довольно далеко, когда раздались взрывы. Ну что ж, мы уходим из Крыма. Не оставлять же оружие и боеприпасы, которые не можем взять с собой.

На высоком обрывистом берегу моря скопились тысячи всадников. Стояли пулеметы, возле которых покуривали солдаты. Какой-то подполковник, махая руками и страшно ругаясь, призвал всех спешиться.

— Чего он хочет? — не понимал Кази.

— Тоже не пойму.

Наконец, словно решившись, все стали спешиваться. Снимали седла, целовали коней и хлопали их по крупу… Я простился со своим Тургаем. Был он у меня не очень давно, но конь справный. Седло я снимать не стал, к чему? Золото я в него не зашивал. Не было у меня золота.

Потом всех построили, чтобы хоть в каком-то относительном строю вести в порт.

И тут ударили очереди из пулеметов. Заметались кони, ринулись в нашу сторону, к хозяевам, но пулеметчики отсекли их огнем. И кони понеслись к обрыву. Они бежали от нас, а по их бокам, головам, ногам хлестали пулеметные очереди. Это было страшное зрелище.

— А-а-а! — закричал Кази. — Что конь сделал, зачем убиваешь?! — он подскочил к подполковнику, схватил за ворот английского мундира. И вдруг, дернувшись всем телом, стал оседать на землю. Подполковник стоял с револьвером в руке и испуганно озирался. Я узнал его — это был мой комиссар, тот самый… Каким ветром занесло его сюда? Да удивляться ли в такое время. Главное — было, значит, в моем решении уйти от красных что-то неправильное, был какой-то изъян, ведь я уходил не от своих боевых друзей, с которыми прошел фронт, уходил от этого вот человека, бывшего человека. Подполковника смели, мелькнули шашки…

Пулеметчики дали очередь по толпе, и мы Как испуганные лошади метнулись в сторону. Табун людей и лошадей.

Я понял, что жизнь моя кончилась, что та печать аллаха, о которой говорил Кази-Нури, действительно есть на мне, ибо в один момент в сознании моем смешалось все — кони, нежащиеся на траве, кони, бегущие под пулеметным огнем к обрыву, падающие мертвыми в море, кровавая пена прибоя…

* * *

Мой дед Иван Иванович Бочаров вернулся на родину только в 1922 году, демобилизованный «под чистую» после тяжелого ранения, полученного в Туркестане в том же бою, когда погиб комдив Николай Дмитриевич Томин. Дед прожил долгую жизнь. Трое его сыновей погибли в Великую Отечественную, я стал военным потому, что и мой отец — Иван Иванович — был в их числе.

УРОКИ ПОЛИТГРАМОТЫ

В 1923 году, посередке лета, в станице Казачьей появились пятеро верховых с краповыми нашивками на гимнастерках и с ними — старшим — человек в кожанке. Поначалу на него и внимания-то особого не обратили, мало ли ездит по округе уполномоченных, но потом кто-то, будто бы невзначай, всмотрелся в иссеченное осколками лицо и узнал в кожаном человеке Василия Барноволокова, того самого Ваську, что в четырнадцатом году уехал на войну, добрался со всеми до передовой, да там и сгинул в разведке, говорили — в плен попал.

Но вот и объявился, вернулся, можно сказать, на родину.

Весть о нем пронеслась по станице и вскорости достигла дома, где доживали свой сирый век одинокие старики Барноволоковы.

Подагричная Барноволочиха со всех ног кинулась в сельсовет, чтобы прижать к иссохшей груди живого Василия, Васеньку, ведь, считай, сколько лет не видела, слыхом не слыхивала о нем, а все верила, что господь услышит молитвы, сохранит старшему сыну жизнь. Младшего-то отпели уже в церкви заочно, еще в восемнадцатом, когда вернувшийся инвалидом Васька Першин рассказал, как пожег Семена Барноволокова и Краснопеева в лесной сторожке.

Побежала глянуть на кровиночку свою. Хотя старик рассердился:

— Беги, дура, беги! Нужны родители, сам бы первый припожаловал!

В сельсовете сидел за столом председателя Василий Барноволоков и перелистывал какие-то бумаги. Здесь же молча курили солдаты, его спутники. Увидев запыхавшуюся, высохшую и согнутую болезнью мать, Василий привстал со стула, потянулся было к ней, но тут же, будто захлопнул в душе какую-то заслонку, — сел и опять уставился в, должно быть, важные документы.

— Сыно-ок… — позвала мать. — Васенька!

Солдаты начали давить каблуками окурки, расшаркивая по полу искорками попыхивающий табак. Василий головы не поднял, сидел как истукан, тяжело нависнув грудью над столом. Громыхая прикладами о порожек, красноармейцы вышли.

— Ва-а-сенька… — сквозь слезы повторила мать.

— Не надо, мама, — сын наконец поднял голову, и мать увидела в его глазах холодную пустоту. — Не плачь, не зови меня. Я — умер.

— Да как же так-то, мы все глаза проглядели, повыплакали, ждавши… Один ты остался у нас, Сенечку-то, слышал?..

— Слышал, — глухо ответил кожаный человек. — За дело его.

— Что ты говоришь, что говоришь-то, вы ведь братья! — она в ужасе отпрянула к косяку двери.

— Были братья, пока он шкуру свою белым не продал — Колчаку-собаке.

— Вася, — мать подумала вдруг, что сын тяжело болен. Она подвинулась бочком к табуретке и осторожно присела, перебирая руками передник — забыла снять, так торопилась. — Колчак-от — Колчаком, Сенечка здесь при чем, он разве ж во всем виноват? Он?

— Мама!.. — голос Барноволокова сорвался. — Меня эти колчаковцы голого в сорокаградусный мороз на дыбу в смертном вагоне вздернули и бросили вагон в тупике. Там, мама, я и умер. Не в плену от голода, не в госпитале от тифа, не от ран на фронте. Посмотри на меня — в этом вагоне все во мне замерзло, все умерло: и душа, и разум, и сердце захолодело. А ведь Сенька был среди них.

— Не было его там, не было! — воскликнула мать в отчаянье. — Ведь он же мой сын, брат твой единоутробный.

— Идите, мама, — Василий встал, и мать поднялась с места. — Идите, не надо бы нам встречаться, ни говорить. Что прошло, то прошло.

— Так и не зайдешь вовсе? А отец-то… — вдруг испугалась она, вспомнив, как налились кровью глаза старика, когда он услышал о приезде живого, здорового сына, пропавшего аж десять лет назад и не подавшего за это время ни одной весточки. С солдатами приехал, значит рядом служит. Что ж молчал? Почему?

— Отцу скажи — не с добром я приехал, потому не хочу, чтобы это вас задело.

— Что задело, сынок?

— Узнаете, мама, всему свой черед. Я уеду, вам здесь жить. А пока идите, идите же! — почти выкрикнул Барноволоков.

Спокойным летним сном спала станица, не ведая, что будет утром. Не спали только в сельсовете да в доме Барноволоковых. Старик раздумывал про себя, с чем приехал сын, даже к родителям идти не хочет; какое несчастье привез Васька, кожаный человек? Старуха тоже ворочалась с боку на бок, вздыхала тяжело и замирала, следя, как перемещается по крашеным половицам голубая лунная дорожка.

В сельсовете спорили. Председатель сельсовета инвалид гражданской войны Васька Першин, запертый в чулан за угрозу разоблачения тайны приезда своего тезки и погодка, матерился и пугал, что пожалуется во ВСНХ, убеждал, просил и опять сбивался на ругань.

Василий Барноволоков сидел на крыльце сельсовета возле открытой в сени двери и курил. Солдаты спали. А его в эту ночь сон не брал, как когда-то в плену у австрияков, напала нестерпимая тоска и сжигала нутро. Он не обращал внимания ни на угрозы Першина, ни на его призывы к человечности и покаянию. Какое может быть покаяние, когда есть простой, понятный и ребенку приказ. И он должен быть выполнен во что бы то ни стало. Вообще-то за время гражданской Барноволоков понял — поменьше рассуждай да думай, идет страшная классовая борьба, в ней возможны ошибки, возможны перегибы, но не самодельны же они, а за-ради светлого будущего.

Першин умолк на минуту, потом обыденно, будто в застолье, сказал:

— Васька, сукин ты кот, не слушаешь меня…

Барноволоков щелкнул докуренную самокрутку, и она, разбрасывая огоньки, полетела наземь.

— Слушаю, — ответил устало.

— А со мной ты посчитаться не хочешь ли? — явно с ехидцей спросил предсельсовета.

— За что?

— Так братца-то твоего я пожег. Бочаров приказал, а я — подпалил. Так, если Ивана брать будешь, и меня бери.

— Тебя не за что. А Ванька на фронте офицером был? Был. И у белых служил.

— То ж на фронте, — опять загорячился. — У него как-никак четыре Георгия… А что у белых… так потом и в Красной Армии с басмачами бился.

— Все равно. Казачье офицерье — звери, знаю я их.

— Тебе досталось, так всех под одну гребенку не чеши.

— Я и не чешу, если хочешь знать — гребу, граблями их, граблями… Да так, что у некоторых еще до стенки хребет ломается, раком встают.

— Гад же ты, а?.. Вот гад, и что я тебя в детстве метелил мало? Сам себе удивляюсь.

— Молчи уж. Досидишь до полудня — выпустим, руководи дальше.

— Объясни мне все-таки: ребята молодыми были, их-то за что, за какие грехи? Они и не воевали вовсе — ни за тех, ни за этих.

— Все. Кончено. Лучше уж матерись. — Барноволоков поднялся, похрустел кожей куртки и ушел в горницу сельсоветовского дома.

Першин попытался выбить дверь, но расшиб плечо и расцарапал руку о вбитый в косяк гвоздь, на котором когда-то в мирное время у хозяев дома висела конская справа.

С утра станицу разбудила весть: в двенадцать часов всему взрослому населению собраться перед сельсоветом, у кого есть — захватив оружие, — сход.

Сходились медленно — власть приехала из города, ждать хороших вестей не приходится. То выгребали все из амбаров, то переписывали скот, то собирали по избам, выпрашивали, а у кого и просто так брали награды — кресты и медали. Теперь вот с оружием требуют. Бабы крутились возле сельсовета, пытались выспросить у молчаливого часового с краповыми петлицами на гимнастерке — не мобилизация ли? Но тот лишь неопределенно ухмылялся, чурбан с глазами.

Митинг начался в половине первого.

Его открыл, к всеобщему удивлению, сам Василий Барноволоков, хотя обычно эта честь принадлежала председателю сельсовета.

Василий взошел на крыльцо, возле которого выстроились пятеро верховых красноармейцев, и обратился к землякам:

— Станичники, говорить долго — значит ничего не сказать. Я буду краток. Вы знаете, какое положение сложилось в республике. Мы в кольце наших злостных антиподов. Война, с которой они приходили, кончилась нашей победой, но из вооруженной борьбы фронт переместился на хозяйственную арену. Нас душат политически и экономически. Но мы выстояли с оружием, мы победим в хозяйстве. Весь мир удивится, увидев в нищей России опять великую страну. Они там будут локти кусать от зависти, как мы будем жить. Революция пройдет по всему свету, как неизбежное очищающее пламя! — Василий умолк на минуту, давая землякам закостеневшими в крестьянском труде мозгами переварить услышанное. Будто проверяя крепость ремней, подергал портупею и продолжил было речь, но его перебили. Кто-то не по-летнему простуженным голосом спросил из толпы:

— А скажи, на хрена ж оно нам-то надо было?

Барноволоков высмотрел среди людей говорившего: здоровый мужичина, небритый и грязный, стоял, опершись на винтовку, будто на костыль. Василий не припоминал, кто он, этот детина.

— Что «на хрена»? — спросил, не углядев логики в вопросе и настораживаясь.

— Та эта вся заваруха с революцией и гражданской?

— Тебя не спросили! — вспыхнул Васька-кожаный. — Ты тут контру не проталкивай, не проталкивай! А ну выдь сюда, к народу!

Мужик испуганно спрятался за спины, пробормотав:

— Еще чего…

— Вот так, товарищи и граждане, — продолжил Барноволоков, поглядывая в ту сторону, где спрятался не в меру смелый мужик. — Есть у нас и враг внутренний. Не все еще логова контры ликвидированы. Вы знаете, в нашем уезде еще огрызается банда Фомы Курихина, вашего же, линейного оренбуржца. Но обещаю вам от имени Чека — свора сволочей и ее главарь будут ликвидированы в ближайшее время. Мы подготовили операцию, которая покончит с этими ублюдками международного империализма. А пока от имени власти обращаюсь к вам с настоятельной просьбой сдать оружие — добровольно, без принуждения. У нас есть данные, что бандитам помогают несознательные элементы из числа станичников. Надо, граждане-товарищи, оружие сдать. Прошу как людей сделать это мирным путем. А кто не сдаст, кто приберегает винтовки и шашки на случай, пусть знает: не знающей жалости рукой мы вырвем жало из пасти подколодной змеи.

А теперь прошу подходить по одному, оружие будем принимать по списку, для порядка. Давай! — Он махнул кому-то рукой, и к крыльцу подкатила подвода, которой правил плюгавый мужичишко, во все время пребывания Барноволокова с солдатами в станице никем не замеченный. Он смутился, оказавшись на виду у народа, нахмурился и сплюнул через губу длинной желтой слюной. Будто этот плевок каким-то таинственным образом сразу же восстанавливал его внутренний статус.

— Подходи! — кричал Барноволоков. — Сдавших прошу пока быть в наличии. В повестке дня есть еще один вопрос.

Но желающих первыми сдавать оружие почему-то не нашлось. Возникла заминка. Солдаты с краповыми петлицами на гимнастерках забеспокоились, даже кони, будто в нетерпении, заиграли под седоками. Из толпы кто-то опять крикнул:

— А где наш председатель?

— Першин?! Вам Першин нужен, чтобы сдать оружие? — опять сорвался Васька-кожаный. — Отвечаю на провокационный вопрос прямо — Васька сидит за моей спиной в чулане. Поясняю, за что: за революционную близорукость. Может, кто-то посочувствует ему? Кто?!

— Счеты сводишь! — баламутили из толпы.

— Мне с ним делить нечего! — отрубил Барноволоков. — Я сам по себе, он тоже не комолая корова. Если же этот анонимный вражеский голос на Сеньку, моего брата, намекает, так я и тут отвечу: сейчас время такое — нет ни сестер, ни братьев, а есть классовые враги и товарищи по борьбе. Вот так! — он снял фуражку и смахнул со лба пот. — Да — так!

— Ну ты вобче…

Не видел Васька, кожаный человек, как стыдливо прятались за спины людей, а потом и вовсе ушли за угол ближайшего дома его старики.

— Так будете сдавать или мне еще раз приезжать уже с сотней? Учтите, неповиновение вам зачтется как поддержка бандитов.

— Будем, — подошел к подводе Иван Бочаров, через голову стянул перевязь и бросил в телегу шашку, потом потянул с плеча короткий кавалерийский карабин «Маузер». Но Васька жестом остановил его:

— А ты, Иван, погодь. Возьми шашку и отойди в сторонку, с тобой — особо. И всех, кто был офицерами, прошу сюда к Ивану Бочарову, пока с оружием.

— А это еще зачем? — спросила смуглая бабенка из первого ряда. — Скажи уж сразу, мобилизуют, не то ли?

— Отойди, женщина, — поморщился Васька, потому что не любил баб, особенно своих — казачек, запомнил им на всю жизнь, как продала его колчаковцам казачка на хуторе Круглом.

Казаки потянулись к подводе, подходили по одному, докладывали:

— Казак Кайгородов для сдачи оружия явился!..

— Имя, имя говорите… — только и успевал повторять Васька Барноволоков, забывший, как зовут многих из земляков. — Однофамильцев больно развелось…

— А как же, — доложив о прибытии, заметил ему Еремей Загуляев. — Мы родов старинных, коренных…

— Казак Барноволоков явился… — Васька вскинулся на юный голос. Перед ним стоял парнишка лет восьми-десяти, держа в охапку винтовку и шашку. — Дед прислал отдать. — Он положил на телегу оружие.

— Имя говори, — прохрипел Васька.

— Мое? — удивился мальчишка. — Василий Семенович я, а дед…

— Знаю! — хрипло перебил Василий-кожаный. — Можешь идти.

Бывших офицеров набралось в станице семь человек. Иван Бочаров и еще шестеро парней, закончивших в семнадцатом году школу младшего комсостава для казачьих частей. О них-то и говорил с Васькой, сидя в чулане, предсельсовета Першин. Ребята школу закончить закончили и документы получили, да повоевать не успели, грянула Октябрьская революция, потом мир заключили с германцем, гражданская. По молодости своей и разумению родителей прятались они и от красных, и от белых, когда те наезжали в станицу, да так и просидели классовые бои у материнских юбок.

После того как оружие было собрано, Васька Барноволоков распустил сход, приказав всем «бывшим», как и положено, явиться «о конь». Разошлись, гадая — что бы все это значило. Один из молодых настаивал: Васька-кожаный поведет их брать банду. Не зря же он в речи про Фому Курихина заикался. Иван Бочаров, как самый опытный, отмолчался. Мало ли какая нужда появилась в грамотных офицерах, вон и армию все строят, все укрепляют… Может, в городе вербовать начнут — небось на революционном «ура» не навоюешь, это еще в восемнадцатом понятно было. А может, кстати, молодой прав — на банду пустят, так сказать, в очередной раз «смыть кровью», хотя молодежи и смывать-то нечего, кроме своей трусоватой глупости. Да что гадать, не Рождество, поди, да и они — не бабы. Он заглянул к соседке, попросил приглядывать за детьми — жена на днях уехала к родне в Усть-Уйскую, потом сразу же прошел в денник к коню, набросил седло, взнуздал и вывел во двор. Не заходя в дом, позвал через открытую дверь дочерей, за ними, смешно переваливаясь, вышел на крыльцо и трехлетний Ванечка, явившийся на свет, когда отец задыхался от соленого ветра Черного моря.

— Я в город уезжаю. — Ему вдруг стало стыдно, он отвел глаза в сторону, будто врал. — Не знаю, надолго ли. Ивана не заморите голодом.

Дочери молча смотрели на него, не зная — плакать или радоваться, ведь, возвращаясь из города, отец всегда привозил им гостинцы.

— А если не вернусь через неделю, передайте матери — пусть не ждет. — И тут дочери заплакали, а с ними заодно и Ванюшка. Иван покаялся, что зазря напугал детей, но сильно недоброе было предчувствие. А в нюх свой он верил: не случайно выжил в двух войнах.

Он поцеловал девочек, сына, сказал глухо:

— Провожать не ходите.

Вскочил на коня и рысью выехал со двора. Впервые никто, провожая, не шел возле стремени. Это тоже не радовало, как плохая примета.

Молодые уже собрались. Тех, кого родители успели оженить, провожали жены, холостяков — матери. Они не отставали от кавалькады до самой околицы, там Васька с солдатами перешли на галоп, и родные простились.

— Куда нас ведешь-то? — приблизился к Барноволокову Иван.

— Узнаешь, — уронил тот в ответ.

— Чего ж темнить, мне-то можешь сказать, все-таки ровня — погодки.

Васька-кожаный покосился на него выстывшим глазом и, рванув поводья, отъехал в сторону.

— Перепелкин, Сажин! — скомандовал своим. — К телеге! Всем приготовиться, — и, выехав вперед, достал наган. — Сто-ой!

— В чем дело? — молодые растерянно сбились в кучу.

— Шашки во-он! — кричал Васька.

Все лениво вытянули клинки из ножен. Красноармейцы взяли винтовки на изготовку и окружили группу.

— Бросай в телегу, белая сволочь, — приказал Васька. — Арестованы. Стоять!

Шашки, звеня, полетели на кучу оружия. Ездовой молча покуривал, равнодушно наблюдая за разоруживанием.

— Перепелкин, затворы!..

Молодой солдат проехал между арестованными, посрывал с карабинов затворы и сунул их себе в переметную суму.

— Ну вот, теперь можно ехать дальше, — Васька-кожаный ткнул наган в кобуру, вытер о шаровары ладонь. — И без глупостей. Вы арестованы как потенциальные враги революции.

— Какие же мы враги? — недоуменно спросил Иван, постепенно справляясь с волнением и не понимая, что вдруг случилось с ним во время ареста — руки отяжелели и воля растворилась во вдруг нахлынувшем страхе. «Расположился дома у печки да у бабьих боков», — подумал недовольно.

— Двинулись! — гаркнул Барноволоков и неожиданно миролюбиво ответил Ивану, пристраиваясь рядом: — Ты же с белыми до последней крайности гулеванил. Или нет?

Бочаров с подозрением глянул на бывшего друга детства, сбивал с толку Васькин тон.

— Все мы где-то были. Я, между прочим, и в красных походил немало.

— У нас это называется — перекрашивался, — пояснил Васька-кожаный. — Не бойсь, Ванька, тебе-то уж точно: все зачтется.

— Скажи сразу — хлопните?

— Хлопнем, пожалуй, — легко согласился Барноволоков.

— И молодежь?

— Тех — не знаю, хотя установка у нас твердая — казачество, как контрреволюционное сословие — уничтожить. Вырвать у гидры бандитизма гнилые зубы, — не то шутил, не то всерьез говорил, понять было невозможно. В Ваське, кожаном человеке, было что-то исковеркано, сломано. Но Иван не мог догадаться, что именно — душа ли болела, разум ли повредился.

— Не понимаю я тебя… — Он сглотнул комок, подступивший к горлу. — Всех нас, станицу, линию нашу — долой, так?

— Ну, не всех, не бойся — останутся, кто признает себя мужиком, то есть выйдет из класса угнетателей и присоединится к классу угнетенных.

— Знаешь, честно тебе скажу: когда мы дядьку моего Краснопеева и брата твоего Сеньку — того… Ну, знаешь ведь…

— Знаю, — Барноволоков нахмурился, вспомнив племянника. Не знал он в своих скитаниях, обезродевший, что у Сеньки — сын, и назван он в честь брата — Василием.

— Мне дядька говорил: кого же мы, Иван, угнетали, кого эксплуатировали? За что же нас теперь? Никак я этого не пойму. Объясни, глупо ведь умирать, даже не сознавая вину свою. Это ты можешь понять?

— Все я понимаю, Иван… — Васька отвернулся в сторону и вроде как смахнул с глаз слезу. — Но ведь установка такая. Оттуда, сверху, лучше видно. Скажу тебе честно, не нам друг перед другом раскланиваться: у меня приказ — разоружить станицу, всех, кто потенциально может быть связан с бандитами, и бывших офицеров арестовать. Ну, а там — видно будет. Только я по-своему решил: при попытке к бегству…

— Понятно, значит все-таки смерть. Столько прошел и так… Как собак за станицей, чтобы, видать, меньше смердили.

— Так лучше, пойми, Иван. А если еще суд, тюрьма, а потом — конец. Хуже?

— Хуже, — согласился Иван. — У нас в роду тюремщиков[2] не было.

— Вот и думай. Сейчас в колок[3] въедем и начнем. Могу тебе наган дать, хочешь? Сам решишь.

— Не хочу. Кончайте со всеми.

— Весельчак ты, Иван, — усмехнулся Васька, кожаный человек. — Весельчак.

— Почему?

— Не знаю.

Кавалькада смертников и конвоя втянулась в колок. Узкая дорога петляла между берез. Молодая листва горела на солнце, будто занялся зеленый огонь над белыми стволами. У Ивана ни с того ни с сего опять задрожали руки. Вот он — конец. Трудно вот так погибать, не в бою, не с шальной пулей в сердце, а безоружным, покорным, как баран, когда надо срочно угощать гостей. Едва успел пожить с семьей, засеял поле, и все, хватит — умирать пора. Вроде как и не было жизни — начало только, детство, юность, а остальное — скачка по обрыву; вот-вот конь сорвется с карниза, и сломаешь голову.

— Стой! Приехали! — впереди на дороге стояли три всадника, держа наготове карабины.

— Кто такие? — Васька-кожаный потянулся к нагану.

— Не балуй… пока, — сказал один из троих, молодой чубатый казак, и свистнул. Из березняка со всех сторон на дорогу начали выезжать верховые. — Не балуй, пока мы думаем только разговор говорить.

— Кто это «мы»? — не унимался Барноволоков.

— Я — Фома Курихин, казак станицы Воздвиженской. Еще есть вопросы? Нет? Тогда помолчи, у меня разговор к арестованным. Казаки, — он привстал на стременах. — Казаки, братья! Знаю — вас везут на расстрел, как бывших офицеров. Видишь, Иван, и ты допрыгался, говорил я тебе: иди к нам, все равно покою не дадут. — Васька-кожаный, неведомо к кому адресуясь, процедил сквозь зубы: «Гнида». — Зову вас к себе, выбирайте: либо сдохнуть в НКВД, либо погулять, пока… Пока, — он запнулся и закончил глухо: — Пока не подстрелят как вольную птицу.

— Баклан ты, Фома, баклан… — пробормотал Иван и, ткнув стременем в ногу Барноволокова, шепнул: — Карусель надо, может, кто и уйдет, своих предупреди. — И обернулся к застывшим в напряжении парням: — Следите за мной, карусель — и карабинами их, карабинами.

Между тем Фома, уверенный в ответе, скомандовал красноармейцам бросить оружие, отъехать в сторону и спешиться.

— Иван, — испуганно шептал кто-то за спиной Бочарова. — Иван, давай с ними уйдем, все целее…

Бочаров оглянулся, увидел слезящиеся страхом глаза.

— Куда, в банду? У меня в роду ни тюремщиков, ни бандитов. Иди, если хочешь позору родителям.

— Не хочу.

— Вот и молчи.

Васька-кожаный двинулся со своими в сторону, потом неожиданно дал коню шпоры, и понеслись всадники по кругу — карусель! — смерть в карусели, что игра в «русскую рулетку». Крутится барабан нагана: повезет не повезет. Слаще меда и горше полыни.

Захлопали выстрелы, Бочаров сорвал с плеча карабин и тоже дал коню шенкелей, а за ним, захваченные порывом — и молодые. Бандиты вначале не поняли маневра арестованных, но когда Иван, на скаку, зацепил одного из них по голове, выбил из седла, и вслед ему полетели пули.

— И-и-и-их! — орал Васька Барноволоков, кожаный человек, летя по кругу, падая за коня от выстрелов, повисая на стременах и снова взлетая в седло. Чувствовал он, как оттаивает душа и глаза наливаются жаром, загораются. — Песню, песню давай! — вырвалось у него с детства впитанное, гордое: — Каза-ки-и-и!

Только не время было петь. Падали убитые под копыта коней, а те мчались по кругу, словно в цирке по манежу, и не могли остановиться.

Иван на лету с телеги, под которую забился плюгавый возница, схватил свою шашку и, развернув коня, помчался прямо на Фому, оскалившегося от злобы.

— Бей! — орал Фома, стреляя перед собой вразброс, как слепой. «Не привычен ты, гад, к таким каруселям, войны не видел!» — Иван скинулся за коня и опять вертанулся в седле, рукоятью — с размаху неудобно было рубить — всадив в глаза Курихину.

Проскочил.

За ним, выворачивая из карусели, ринулись остальные. Но ушли они двое — Иван да Васька, кожаный человек.

Барноволокову пуля ударила в спину и, видать, пробила легкое — на губах кровь пузырилась. Он клонился и падал на холку коня, крепясь, поднимал голову, но ничего перед собой не видел. Бочаров ехал рядом, стремя в стремя, поддерживая его как родного, чтоб не свалился наземь.

— Иван, — шептал Васька. — Довези до города и уходи, куда хочешь уходи. Затаись. Придет время, всем все простится.

— Ты думаешь, простится? И то, что у белых был, тоже?

— Простится… Не может такого быть, чтобы мы братьев своих не простили, не по-христиански это…

— Ладно… молчи, — Иван склонился к Барноволокову и, взяв его руку, перекинул через плечо. — Сам разберусь, уходить или нет. Если уж простят, так пусть сразу. Не хочу изгоем жить, не смогу.

— О-ох… помирать-то мне нельзя, ох нельзя, — стонал Васька-кожаный. — Кто тогда об вас покажет… Только мне и поверят, только мне… — Изо рта его тянулась длинная кровяная лента. Бочаров, сняв с головы фуражку, брезгливо подобрал слюну и, вытерев раненому губы, выбросил. — А… Иван, Иван, скажи все-таки; как казаки умирали-то, а? Красиво умирали. Ведь только казаки так и умеют. Только мы так-то. Так неужели нас… целое сословие… Нар-р-род?!

На окраине города их встретил разъезд красноармейцев, и Ваську отправили в госпиталь. Иван же сам, один, явился в НКВД.

Через две недели его выпустили. «Поправляется Васька-то», — подумал он, седлая коня в дорогу.

РОДНЯ

(ДЕД)

«Все здесь любят почему-то поговорить о том, как впервые услышали о войне. Наверное, потому, что нам вспоминать пока не о чем. Ни о победах, ни о поражениях. Мы пока еще и в боях-то не были. Стоим на формировке. А ты еще ревела, когда на вокзале прощались. Ничего не случится, вернусь скоро, вспомни, как на финскую провожала. Тоже слез было… Когда через месяц вернулся, застал тебя худющей — дальше некуда. Не переживай. Конечно, Гитлер не Маннергейм, хотя оба фашисты. Все равно у нас говорят, война долго не затянется. Будем бить немца на его территории…»

— Строиться! — разнеслось по палаточному городку. — «Покупатель» приехал!

Иван торопливо сложил письмо и, сунув под шинель в нагрудный карман гимнастерки, побежал к плацу — большой вытоптанной поляне.

«Покупателем» оказался немолодой капитан, видимо, из какого-то штаба, он искал знающих немецкий язык. Но таковых не оказалось, может быть, они были, да не хотели при всем честном народе определяться на штабную службу. Иван закончил семь классов, по воинской специальности был пулеметчиком, но уж кому-кому, а ему-то, необстрелянному, не побывавшему еще на передовой, и «хальт» еще не было известно.

— Еще раз прошу выйти тех, кто знает немецкий, — ходил вдоль строя капитан.

— А с вятским вам не нужен? Я по-вятски маленько соображаю… — буркнул Иван.

Кто-то из задней шеренги больно толкнул его в бок: мол, думай, что молотишь и где. Капитан же заинтересовался:

— Земляк, значит?

— Да нет, товарищ капитан, я с Южного Урала. — Иван смутился. — Извините.

— Кем был на гражданке?

— Бурмастер. В угольразведке работал.

— А воинская специальность есть?

— Пулеметчик, — подтянулся Бочаров, — в пехоте служил.

— Фамилия?

— Боец Бочаров!

— Получите оружие, Бочаров, сухой паек, и через… — капитан вынул из кармана огромную луковицу часов, — …двадцать минут жду вас в машине.

— Това-а-арищ капитан, не надо бы меня… — Иван покраснел, было стыдно перед товарищами, получалось, что он вроде как напросился в штаб, когда все пойдут на «передок», туда, где сгорают полки и дивизии.

— Не беспокойтесь, Бочаров. — Офицер машинально глянул на небо, достал платок. — Моросит… Не беспокойтесь, на вашу долю войны хватит с остатком. Дети-то есть?

Иван чуть было не сказал правду — есть, и еще скоро будет, но вовремя спохватился: еще подумает, что разжалобить хочет, и, непроизвольно ухмыльнувшись (такое с ним бывало всегда, когда врал), буркнул:

— Нету, жена одна…

— Вот и ладно, идите готовьтесь. Скоро поедем, — капитан еще что-то хотел добавить, но лишь махнул рукой и пошел к большой штабной палатке.

* * *

Иван пока трясся в кузове полуторки до штаба дивизии, вспоминал начало войны и последние свои мирные деньки перед отправкой на фронт.

22 июня, с утра, он ездил в контору геологоразведывательной партии в районное село получать письмо-благодарность от угольного наркома. Вручали в торжественной обстановке. Ради этого случая он новый костюм надел и хромовые сапоги, которые получил еще в тридцать восьмом году за хорошую работу. Домой в деревню, где стояла его бригада, вернулся в полдень. День был с утра солнечный, а тут вдруг тучи пошли, ветер задул, вроде как дождик собирался, да прошел стороной.

В большой комнате возле тарелки динамика стояла Наталья и плакала.

— Чего ты? — недовольно спросил Иван и подкрутил радио погромче.

Передавали правительственное сообщение.

Прослушав, Иван вышел во двор.

Он ходил по двору, не зная к чему приложить руки. Постепенно понимал, что война эта будет не каким-нибудь конфликтом, много крови прольется, пока германец уберется в свои мюнхены и берлины.

Ему дали броню, как геологоразведчику. Уголь стал стратегическим сырьем. Но было стыдно. Из деревни на фронт уезжали один за другим соседи — колхозники и ребята из его бригады. Стали приходить первые похоронки. Пошел проситься. Отказали. Ходил все лето — выпросился. Взяли.

* * *

— Товарищ капитан, куда ж меня, я по-немецки ни гугу! — Иван заходил то с одной, то с другой стороны, поспешая за капитаном. Но тот шел молча, решительно отмахивая правой рукой, левая же была прижата: привычка кавалериста придерживать ножны.

Капитан привел Бочарова на вещевой склад, приказал выдать матрац, одеяло, подушку и даже простыни и наволочку, а сам вышел. Когда Иван, обняв свернутые рулоном постельные принадлежности, вышел из склада, офицер сидел на трухлявом бревне и мирно покуривал, поглядывая рассеянно по сторонам.

— Получил, — доложил Иван, отворачиваясь от матраца, пахнувшего сыростью и прелью, — склад не отапливался, а на дворе уже была поздняя осень.

— Прекрасно. Идите вот в тот дом, найдите лейтенанта Попова, скажите, капитан Кайгородов прислал, а я в штаб, ваши документы оформлю.

— Может, я сам потом схожу?

— Нет, болтаться возле штаба да и вообще по селу ни к чему. Ждите меня в доме. Знакомьтесь с людьми.

* * *

Во дворе большого бревенчатого дома с резными ставнями и карнизом на распотрошенной поленнице сидел старшина в расстегнутой, несмотря на прохладную погоду, гимнастерке и кальсонах. На веревке сушились галифе. Старшина лениво щипал струны гитары и фальшиво напевал.

Иван бросил матрац на траву и сел. Он хотел спросить старшину, где найти лейтенанта Попова, да и вообще узнать, что тут за дело такое намечается, по селу даже пройтись нельзя, но не стал перебивать песню. Впрочем, ни песня, ни сам старшина ему не понравились. Старшина, это чувствовалось за версту, был парнем приблатненным, а с блатными у Ивана еще по геологоразведке были свои счеты.

«…Но и там, быть может, счастья нету. Может быть, откуда же мне знать?!» — пел старшина, искоса поглядывая на слушателя.

Он провел пальцем по струнам, закончив высокой, томительно-жалобной нотой, и спросил:

— Ништяк?

— Чего? — не понял Иван.

— В жилу, говорю, песня?

Бочаров пожал плечами:

— Не знаю, мне лейтенант Попов нужен.

— А-а… — протянул разочарованно старшина, застегнул гимнастерку и встал. — Я его зам. Бородюк фамилия. А ты откуда и куда?

— Я к вам. Бочаров… Иван. Капитан Кайгородов прислал.

— Так ты, кореш, по-немецки ботаешь? — почему-то удивился старшина.

— Нет… — неуверенно ответил Иван, неловко было разочаровывать старшину, так уж, видимо, нужен был здесь знающий немецкий язык. — Я на пулемете.

— Опять не в масть, — старшина отвернулся, а потом добавил: — А Попов в доме, иди, земляк, докладывайся, потом ближе познакомимся.

* * *

…Через неделю разведывательно-диверсионная группа из десяти человек, которой командовал лейтенант Попов, перешла линию фронта и углубилась в тыл немцев.

Задание у них было — разрушать коммуникации противника, собирать разведданные, а лучше — добыть языка.

Они знали, что такие, как их, группы постоянно уходят за линию фронта, но мало кто возвращается. Немецкий тыл словно проглатывал людей, и не было известий о их судьбе, лишь изредка получали в разведотделе радиограммы: «Окружены, ведем бой. Кажется, нам не выбраться» или: «Остался один. Не знаю, найду ли партизан. Если не выйду на связь в течение недели, считайте, погиб».

Перед выходом, когда сдавали капитану Кайгородову документы, а Бородюк с Поповым, бывавшие уже в тылу у немцев, и награды, Иван отдал и недописанное письмо, попросив сохранить обязательно: мол, вернусь — допишу, а то как-то времени не нашлось. Да и Бородюк сказал, что отправлять письмо перед выходом на задание — плохая примета, одно слово — последнее письмо.

* * *

У Попова была своя тактика диверсий. В первые же три дня отсыпаясь урывками и делая большие переходы, они подорвали в пяти местах линию связи, взорвали железнодорожный мост, небольшой, правда, но все же мост, и случайно на проселке, забросав гранатами бронемашину, взяли в плен тощего, как вобла, немецкого полковника.

Полковника нужно было переправить в тыл. Знающих немецкий среди них не было, не нашел капитан Кайгородов кандидата «для штабной работы».

Бородюк пытался беседовать с полковником, тыча пальцем в карту немца:

— Ну, где есть панцирь? Пехот?

Немец таращил на него зеленоватые свои глазенки, кутался в толстую, на вате, шинель и лопотал в ответ что-то нечленораздельное.

— Битте — пожалуйста, — опять начинал старшина. — Где есть вас ист дас, в рот тебе дышло, панцирь-дивизий, пехот, артиллерий, ворум? Да не моргай ты, вобла астраханская, говори!

Бородюк был из Верхнетуринска, работал на лесозаготовках, отсюда и было «своеобразие его словарного запаса», как говорил капитал Кайгородов. А вообще в их группе почти все были уральцами, капитан испытывал необыкновенное доверие к землякам.

— Кончай, Бородюк, надо его переправить к нашим, там разберутся, — Попов расстелил перед собой карты — свою и полковника. Странная у немца была карта. Было ясно, что на ней отмечено все, о чем хотел выспросить Бородюк, и в то же время ничего не было понятно. Значки, которыми помечались объекты, полковник, видимо, зашифровал по своей, ему одному известной системе.

Лейтенант старательно перенес на свою карту все пометки, не понимая их значения.

— Вот, — сказал он, закончив работу, — Бородюк, берешь пятерых, идете к нашим. Будете двигаться, обходя все пункты, так или иначе помеченные на карте полковника, кстати, за него самого и за карту — головой… Далее, отсюда двинемся двумя группами. Мы пойдем сюда, — Попов ткнул карандашом в разрез двух болот. — Завяжем бой, пошумим и уйдем опять в тыл.

— Они вас окружат и раздолбят из пулеметов, как моя бабушка… — Бородюк не договорил, что и с кем сделала его бабушка.

— Не перебивай! — сердито сверкнул глазами Попов. — Вы идите через болото, ближе к линии фронта, определитесь, через какое. Немцы не любят на болотах сидеть, располагаются по краям, да и вряд ли так уж сильно ждут кого-то с болота. Мы их отвлечем. Если проскочите тихо — быть вам у наших, а уж и вы зашумите — тогда-то, как там твоя бабушка?

— Окружила дедушку, — подсказал Чигульков, радист.

Все рассмеялись. Немец, настороженно посматривавший исподлобья, вдруг тоже подхалимски хихикнул.

— А ты что зубья скалишь? — возмутился Бородюк. — Тоже… Макс Линдер?

— Хватит, — Попов встал. — До линии фронта пятьдесят километров. Завтра в двадцать два ноль-ноль мы завязываем бой, вы делаете рывок и выходите на болото, за ночь болото нужно пройти. И ночь, чтобы выйти на исходный рубеж. Группа Бородюка — Бочаров, возьми трофейный МГ. Саночкин, Мокрых, Партин, остальные — со мной. Чигульков, передай, чтобы ждали Бородюка с подарками в квадрате сорок три, и закопай рацию. Если вернемся — заберем, нет — Бородюк, запомните на всякий случай место… Всем десять минут на сборы — и в путь.

Собрались молча. Одни уже точно знали, что идут на смерть, другим было не по себе от того, что у них есть шанс выжить.

Ровно в двадцать два ноль-ноль на правом фланге разгорелся бой.

— Пора? — спросил Иван, ни к кому не обращаясь, и поправил на спине МГ. — Сползает, гад…

— Выждем, — Бородюк сплюнул меж зубов. — Пусть фриц заглотит. Мокрых, ты за эту воблу отвечаешь, — он указал подбородком на немца. — Хоть тони, а его вынь.

— Ладно, — флегматично ответил Мокрых. — Сделаю.

— Бочар, пойдешь прямо за Мокрых, Партин с Саночкиным чуть сзади справа, я — слева… Всем быть рядом, если что — шесты подавать. А уж если хана, тонешь — тони молча, не орать. Мокрый, завяжи полковнику рот, чтоб не квакал. Все ясно?

— Понятно, — за всех ответил Саночкин, самый пожилой в группе боец. Ему уже исполнилось тридцать пять.

* * *

Ползти по мокрому мху было нестерпимо холодно. Сразу промокла одежда, заледенели пальцы. Иван, пристроившийся поначалу за Мокрых с немцем, приотстал, надо было кому-то на всякий случай быть позади всех, для прикрытия, и лучше всего именно ему. Ведь у него МГ.

Бой на правом фланге прекратился, стих. Потом простучала одинокая очередь из «шмайссера», и стало тихо. Бородюк посмотрел на часы.

— Кажись, нашим капут, Бочар, — проползая мимо, сказал Бородюк.

— Может, ушли… — неуверенно возразил Иван.

— Нет. Слишком быстро все кончилось, да и добили, видать, кого-то.

— Логика у тебя, старшина… — неприязненно из-за равнодушного «капут» и «добили» буркнул Иван.

Бородюк оглянулся, видимо уловив эту неприязнь в голосе Бочарова, и ворчливо заметил:

— Не пыли… У меня не логика, а опыт.

И в этот момент впереди чавкнуло — провалился Мокрых.

— Мужики, — донесся из темноты его свистящий шепот. — Мужики-и! Фрица держите, утянет.

Бородюк рванулся вперед.

Иван подполз к Бородюку одновременно с Саночкиным. Старшина оттягивал немца от разверзшейся трясины и глухо про себя ругался.

— Ты что шест не подал? — набросился он на Саночкина.

— Партин тонул, — хмуро ответил Саночкин. — Что, мне разорваться было? Я ему шест сунул, а тут Мокрый засвистел. Партин только и шепнул: «Дуй на помощь» — и шест бросил, я — сюда, и тут поздно.

И опять они ползли. Осторожно, в темноте наобум определяя маршрут, зная точно лишь направление движения. Там, впереди, их ждали.

Вокруг была предательская мягкая целина. Ни следов людей, ни животных. Гиблое место.

Ивана трясло от холода. На животе одежда была леденяще-мокрой, а по бокам по ночному морозцу наросли ледяные корки. А вот спина вспотела, и только под МГ холодило.

Впереди вполголоса ругнулся Бородюк. Иван машинально на голос двинул шест, видимо, то же сделал и Саночкин.

— Осторожнее вы… — прошипел Бородюк. — Убьете. Давайте сюда. Немец помрет так. Надо развязать, пусть сам ползет, греется. Бочар, выкинь свой пулемет, будешь за фрицем следить. Саночкин, дай мне конец шеста. Так, мы — по краям, фриц — посередине. — Он развязал немца, тот бессмысленно ворочал замерзшими глазами и не мог двинуть ни рукой, ни ногой. — Э-эк его прихватило…

И вдруг полковник резко прижался к старшине, Бородюк стал заваливаться навзничь.

— Бородюк, старшина, что с тобой? — позвал Иван.

Полковник повернулся на голос и, словно опасаясь удара, поднял руку. В темноте тускло блеснуло лезвие финки.

Иван ткнул шестом в лицо немцу и бросился на него. Полковник хрипел, отбивался и вдруг заорал. Иван сунул в рот ему руку, и полковник впился зубами в мякоть ладони. Бочаров привстал, придавив коленом кулак с финкой, и ударил фрица по лицу. Хрустнул хрящ, и на кулак брызнула теплая кровь.

— Ты что, Бочар? — подполз на шум Саночкин. — Бородюк!

— С-с-сволочь! — Иван бросил затихшего полковника, его трясло не то от рыданий, не то от злости. — У-у-б-бил…

Саночкин склонился над лицом Бородюка.

— Мертвый. Прямо в сердце, гадюка, попал. Может, Бочар, кончим его, и концы в воду? — предложил неуверенно.

— Нет уж, в зубах, а доволоку. Он у меня… — Иван не договорил. — Такого парня. Земляка.

И все-таки крик полковника разбудил немецких часовых. Над болотом одна за другой взлетели две ракеты. Но разглядеть что-либо в редколесье чахлых сосен, среди кочек, топи было немыслимо. Немцы пустили подряд еще несколько ракет, рассчитывая, видимо, засечь движение, но разведчики затаились.

Иван высасывал кровь из прокушенной ладони и сплевывал перед собой. Саночкин завернул полковнику руки за спину, стянул их ремнем.

— Будешь жижу болотную пить, — сквозь зубы цедил он. — Я бы тебя давно кончил, да нужен ты.

Полковник очнулся и зло мычал в ответ Саночкину.

Немцы, не удовлетворившись фейерверком ракет, включили прожектор, должно быть, рядом где-то располагалась зенитная батарея. Прожектор долго шарил по болоту, постоянно накрывая разведчиков, опять пришлось ждать.

От холода сводило судорогой ноги, и казалось, что вот-вот остановится сердце.

— Слушай, Бочар, ползи с этим, а то мы тут окочуримся. — Саночкин снял винтовку.

«Жаль, МГ бросили, а то б мы им устроили сабантуй», — подумал Иван. Он молча принял у Саночкина веревку, выполз вперед и потянул за собой немца.

Позади сухо щелкнул выстрел, прожектор погас, и ночь распорола не одна, а сразу несколько пулеметных очередей. Шлепнулись в трясину мины. Немцам не так важна была жизнь людей, которые уходили из их тыла, важно было то, что эти люди несут с собой. Они догадывались, что это могло быть, если в отвлекающем бою на верную смерть пошли пятеро разведчиков.

В спину впился осколок мины, а может, и пуля. Зацепило сильно, от крови сразу стало тепло бокам, и сразу навалилась слабость. Иван еще тянул немца, но в какой-то момент понял, что не дотянуть его, что и просто стронуть с места живое бревно он уже не в силах. Он повернулся к полковнику, попробовал развязать узлы на руках, чтобы заставить его ползти, и потерял сознание.

Осколок пробил лопатку и вошел выше легкого. Через две недели Иван уже выходил на крыльцо лазарета подышать свежим воздухом.

Его и немца вытянули пехотинцы. Они ждали их и, когда начался обстрел, выслали на болото дозор. Вряд ли бы они нашли разведчиков, если бы не крик полковника. Иван, потеряв сознание, упал на него, и полковник стал медленно погружаться в болотную жижу. Видимо, в плен к русским ему попасть было предпочтительнее, нежели в вечный плен болота. Их вытянули. Об этом Ивану рассказал капитан Кайгородов, он же сообщил, что в домике группы лейтенанта Попова отдыхает и лечится от простуды Саночкин. Он выполз из болота уже засветло, и, что самое интересное, его даже не царапнуло, хотя немцы били на винтовочный выстрел.

А вскоре появился и сам Саночкин.

Иван сидел на крыльце санбата, накинув на плечи полушубок, и смотрел, как падают на землю редкие, но крупные первые снежинки.

— Здорово, — буднично сказал Саночкин, будто они расстались вчера в клубе, и присел рядом.

— Здорово, — ответил Иван.

— Знаешь, у нас новый командир — старший лейтенант по фамилии Кончаю Группу опять Кайгородов формирует. Тяжело мужику, я его понимаю.

Да, тяжело, это и Иван понимал. Тяжело потому, что пусть все люди одинаковы, а земляки на фронте — это уже родня.

Они выкурили по паре папирос, и Саночкин собрался уходить.

— Письмо вот твое домой… Кайгородов забыл сразу занести, — он встал, помялся неуверенно. — Знаешь, капитан, правда, не велел говорить, тут такая петрушка вышла… В общем, дело дрянь получилось. Этот полковник-то оказался что-то вроде мародера из Берлина, у него на карте было помечено, с какой деревни чего и сколько собрать, коров там, свиней, зерна, масла… Так что. — Он зачем-то смахнул с перилец крыльца снег. — Маленько обмишурились…

У Ивана в голове будто набатный колокол забухал, загремел, загрохотал…

— Не может быть?!

— Может. Ваня, может. Такие ребята… Вытянули вшу на аркане… Ты сильно-то не переживай, война только в кино красивая, а так-то штука глупая, потому и жестокая.

Иван остался один. Он машинально читал недописанное свое письмо и не понимал: к чему? о чем? кому? И вдруг дошло: о войне — сыну! Ведь он точно знал, чувствовал: там, дома, уже родился сын, который, что бы ни случилось с ним, Иваном Бочаровым, будет жить дальше и будет помнить его, отца, знать из рассказов матери, из писем… Только не из этого! Иван с яростью, накопившейся еще на болоте и которой не было до этого момента выхода, стал рвать письмо. Клочки летели, кружась, как снежинки, падали на белый снег и выделялись на нем потому, что на них были нацарапаны мертвые слова. А правда и жизнь — это небо, незаметный и скромный Партин, силач Мокрых, бывалый человек Бородюк, юный Попов, хохмач Чигульков. Все, кто, не щадя своей жизни, сражался и сражается за победу, за то, чтобы его сын видел над собой ясное солнце и синее мирное небо.

У Ивана остались два сына — Николай и Иван, родившийся уже после гибели отца.

УТРО РАННЕЙ ВЕСНЫ

(ОТЕЦ)

Весна в начале шестидесятых в этих краях случилась ранняя. Дороги развезло, и, пока старенький, не по годам настырный и работящий автобус, одолев грязевое месиво, дотащился до деревни — цели поездки Ивана Бочарова и его жены Нины, — совсем стемнело. Они ехали к родственникам под Тихвин. Конечно, Ивану крупно не повезло в этом году с отпуском — март, ни то ни се, на юг не поедешь — прохладно и слякотно, а здесь уже и в распадках снег сошел. Грязь, скука. Правда, любил Иван родню жены.

* * *

Их никто не ждал, и, когда они с женой ввалились в дом, там уже стелили постели. Но как это бывает, когда приезжают пусть и нежданные, но желанные гости, сразу же во всех комнатах вспыхнул свет, засуетилась хозяйка, Нина бросилась помогать ей, подхватился и куда-то ненадолго исчез хозяин, а вскоре и стол был накрыт, и самовар засипел важно и басовито, и среди солений угнездилась вся в росе, видимо только-только из погреба, из запасов, «белая головка».

За разговорами засиделись до глубокой ночи. Женщины обсуждали свои хозяйственные и семейные дела, а мужчины поначалу поговорили о международной политике — куда уж без мировых проблем? — а потом как люди, хоть и в детские годы, но пережившие военное лихолетье, завели разговор о войне, которая и по Волховщине сильно прошлась.

Может быть, из-за всех этих разговоров Иван долго не мог заснуть. Вспомнился почему-то пленный немец (они и после войны работали на заводе в прокатном цехе), который однажды январской ночью постучал в окно и позвал мать: «Вийди, Наташа, прошу тебя, вийди…» Что нужно было этому немцу, Иван до сих пор не мог понять, неужели… Да нет, быть того не может. А тогда-то перепугался он, заплакал. И мать закричала на немца зло, немец ушел. В темноте за морозными узорами исчезло его небритое лицо и утюгастая фуражка, перевязанная рваной шалью… Иван засыпал. В памяти все расплывалось, и последнее, о чем он подумал, должно быть весной сорок второго немцы выглядели куда щеголеватее, нежели в сорок шестом… Уснул. И все-таки — подумал или вспомнил?

Да, весна в этих краях случилась ранняя, и из-за непролазной грязи тыловики частенько запаздывали с кухней. А уж «болотную роту» и вовсе не любили, потому что приходилось километра полтора нести полные термосы по трясине до расположения взводов.

И в этот день, как всегда, тыловиков вовремя не дождались.

…Час назад немцы выпустили несколько снарядов по «болотной роте» капитана Лиферова и, видимо, пошли обедать.

В первом взводе ни убитых, ни тяжелораненых не было. Пожилому бывшему плотнику старшине Миронову слегка задело предплечье, да Ивану Бочарову осколок на излете впился в правую голень. Иван осколок привычно выдавил и перевязал рану.

Солдаты сидели на кочках повыше и посуше, задумчиво смолили самокрутки, раненые ругались вполголоса, перематывая свои царапины, смеялся чему-то недавно прибывший из пополнения совсем еще юный Сенька Чирков.

Подошел капитан Лиферов:

— Хватит курить, хлопцы, у немцев по времени обед кончился, сейчас обстрел начнут…

— Окопаться бы… — вздохнул старшина Миронов.

— Да уж… — Чирков огляделся, кругом было болото, поросшее жидким, каким-то болезненным с виду сосняком.

— Рассредоточиться, — приказал Лиферов и пошел по взводам. Солдаты лениво расходились в стороны, когда с тяжелым надсадливым воем прилетел первый снаряд, вспорол трясину и, взорвавшись, обдал всех жидкой грязью. Попадали в мокрый мох. На этот раз обстрел был жестоким. Немцы били из тяжелых орудий, видимо, их батарея специально по заказу обрушила удар из глубины обороны именно на этот болотный участок. А может, просто настала очередь роты Лиферова.

Иван, оглохший от грохота взрывов, задыхаясь от тухлого запаха болотных газов, лежал между кочками и, матерясь, накрывал шинелью пулемет, чтоб — не приведи господь! — грязь не забилась в механизм да не нарушила работу машины. И так уж ему туго приходилось в болоте со своим оружием. Пулемет все время стоял в воде, мок, ржавел, и Бочаров по два раза на дню — утром и вечером — чистил его.

Где-то рядом с ним вжимался в мох и воду Чирков, между взрывами Иван слышал его голос, будто звучащий в пустом зале…

— Мать твою… этак-то… этак-то… — приговаривал после каждого взрыва солдат. — В окопчик бы, в щель!

Наконец обстрел кончился.

На болоте воцарилась тишина. И некоторое время над царством мха, кочек, чахлых сосенок висела лишь грязная водяная пыль. Потом из болота встал один, другой, третий…

Отряхивались, будто можно было вытрясти из шинелей грязь, воду, озноб…

К Ивану подошел Миронов.

— Лиферова убило, — устало сказал он и присел на кочку перед пулеметом. — Нормально?

— В порядке.

— Вася-взводный принял роту, — старшина встал. — Пойду. Надо документы убитых собрать да хоронить.

— Угу, — кивнул Бочаров. — Моего второго номера пришли, он у земляка в третьем взводе.

— Тоже убит, сам видел.

— Земляк?

— Нет, твой второй… Чиркова вон бери.

— Ладно, — кивнул Иван.

Старшина пошел по своим невеселым делам.

Убитых снесли на более-менее сохранившееся чистым место и сложили в ряд. Потом младший лейтенант Вася сказал слова прощания, закончив виновато: «…а салют мы им прощальный троекратный дадим после войны. Боеприпасу мало, ребята».

Мертвых осторожно опустили в воронку и прикрыли ее поверх мхом, отметив место веточками. Так своих убитых они хоронили уже месяц, с того времени, как заняли здесь оборону. Через несколько часов тела убитых погружались в глубины болота, туда, где под слоем мха, жижи была самая чистая на земле вода — вода болотных линз, из которых берут свои начала великие реки.

— Кончат тут нас всех потихоньку… — сказал Чирков, когда все разошлись по местам.

— Да уж, — согласился Бочаров. — А уйти, видать, никак нельзя, раз тут держат.

— Э-э! — отмахнулся Сенька. — Кому-то это больно надо! Сидим, как эти…

— А я вот тут думал, кумекал… Вот прут немцы, как в деревне, стенка на стенку мы с ними, а в конечном-то итоге один на один. Вот лупят они нас, а схватись с ними врукопашную, мы бы их всех, как вшей, передавили.

— Ну ты и философ!.. Аристофокл!

— А это кто такой?

— Да так, один грек… все равно не знаешь.

— И хрен с ним, с греком, тут вон фашисты — сплошь Геббельсы…

— Тоже мне… не путай хрен с редькой… То сам античный Аристофокл, а то какой-то вшивый Геббельс. А вообще-то, конечно, один на один мы бы их заломали… А то хрена ли против пушек-то можно… Сколько уж наших легло, и не стрельнули ни разу.

— Вот и я говорю.

Вначале как-то нерешительно простучал один автомат, потом сразу два, и зачастили немецкие «шмайссеры», полетели сухие веточки с чахлых сосен. Иван толкнул Чиркова и упал рядом с ним за пулемет. Там, за деревьями, шли невидимые пока фашисты. Это была их первая атака. Они шли, не видя цели, но стреляли, стреляли, стреляли наугад. Падали бойцы, еще не отошедшие после бомбежки, еще не увидевшие противника, метались по болоту, проваливались в раз-, вороченную взрывами гнилую топь, тонули… Побежал один, второй, все…

— Мотаем, Бочар! — закричал Чирков, привстал и упал лицом в мох. Иван не стал его переворачивать, понял: конец. Мимо него бежали грязные, заросшие бойцы «болотной» их роты.

— Братцы, мужики, куда ж вы бежите?! Куда?! — орал Иван.

— Сдыхать, что ли?! — отвечали ему. — Бросай свою бандуру!

— Ну уж, на-кось выкуси…

Иван остался лежать за пулеметом. Он зарядил ленту, машинально потрогал кожух — холодный, — отбросил в сторону какие-то веточки и стал ждать. Ждать было одиноко. И видимо, от нечего делать внимание его переключилось от предстоящего боя на какие-то мелкие бытовые неурядицы. Он вдруг неприятно почувствовал, что давно не брился, потом даже вздрогнул, ощутив, как в ботинке бередит, видимо, уже прорезавшуюся ранку гвоздь. И уже собрался было размотать обмотку, снять ботинок и подложить какую-нибудь тряпочку под пятку вместо стельки, как из болотного редколесья вышли цепью гитлеровцы.

— Мать вашу… — недовольно пробурчал Иван и лег за пулемет, потом, чуть привстав, похлопал по кочке, ограничивающей сектор обстрела, и уже после этого только, успокоившийся и даже довольный проделанной работой, опять припал к пулемету.

Немцы приближались не торопясь. Шли с опаской, но все-таки и не медлили. Было видно, что они не столько боятся сопротивления, сколько опасаются провалиться в зыбкую болотную трясину, потревоженную артиллерией.

За первой цепью показалась вторая, потом третья… Они были уже совсем близко. Иван передвинул планку прицела на прямую стрельбу и нажал гашетку.

Лейтенант Вася при помощи старшин и сержантов сумел остановить бегущих и собрать в березовой рощице за болотом. Солдаты, бледные, но уже успокаивающиеся после пережитого панического страха и трудного бега по болоту, стояли молча, стыдясь смотреть друг на друга.

— Вы что же, а? Ребята, а? — Лейтенант сорвал голос, и потому после каждой фразы в горле его что-то начинало потрескивать, всхрипывать, и он, сокрушенно махнув рукой, умолкал.

На болоте застучал пулемет.

— Ну, вот… Наши там… бьются, понимаешь… А?! Ребята, как же так? — Он опять сокрушенно махнул рукой.

— Вроде все бежали… — виновато пробубнил губастый парень в шапке-ушанке.

— Бочаров остался, товарищ лейтенант, — уточнил старшина Миронов.

Пулемет смолк. Смолкли автоматы. Слышались крики раненых немцев, ругань. Потом простучала и гулким эхом разнеслась над болотом одинокая очередь.

— Че это? — губастый, скосив глаза, прислушался.

— Добили, — Миронов бросил только что свернутую самокрутку под каблук и раздавил ее.

— Кого? — Губастый с сожалением посмотрел на махорку, рассыпавшуюся по траве..

— Кого? — переспросил Иван. — Меня, что ли?

И даже удивился, что может еще спрашивать, говорить… Ведь он же умер, погиб там, на болоте, его добили. Он же чувствовал, как резкими шлепками вошли в тело пули, как по бокам горячими ручейками полилась кровь, как тело прогнулось в последней агонии…

— Кого?! — закричал он. — Кого добили?! Я живой!

— Что с тобой? Иван?! Ваня!

Он с трудом, с болью разомкнул веки и как в тумане увидел тревожное лицо Нины, потолок и красный матерчатый абажур с бахромой.

— Чего? — спросил тихо.

— Кричишь, с усталости, что ли?

Иван отвернулся:

— Сон какой-то приснился. Страшный. Ф-фу-ты… Наслушаешься всего.

— Давай успокаивайся и спать. Вон всех разбудил.

— Ладно.

Он еще долго ворочался, вздыхал, но все-таки уснул. Спал, как казалось Нине, крепко. И только когда в сон его, как в морозное узорчатое окно, просовывалось небритое, по-бабьи перетянутое драной шалью мурло пленного фашиста, непроизвольно дергалась правая рука — защититься, как в детстве.

Утром, позавтракав с хозяевами, они решили пройтись по деревне. Делать все равно было нечего.

Весна в этих краях действительно ранняя случилась.

На всю деревню несло навозом — чистили коровники от зимних наслоений. На крылечке ждал открытия сельмага старик в кроличьей шапке. Он сидел, поджав под себя ногу, и плел из сыромятных ремешков кнут.

Наискосок от сельмага стоял небольшой обелиск с вмурованной мраморной плитой. Подошли. И первое, что бросилось в глаза Ивану, была собственная его фамилия — Бочаров и инициалы: И. И.

— Нинк, смотри-ка… — прошептал он. — Отец ведь. А я его и не помню.

ЧЕРЕМУХА

(ВНУКИ)

Николай Бочаров самый молодой бурмастер геологоразведки, сидел за столом и слушал.

— Че ты боисся! — Бабка Летягина, Летяга, высунулась из подпола, сморщилась от натуги и выставила на половицу четверть с мутным картофельным самогоном. — У ей живот был репкой, знать, мужик будет, вот коли квашней — тады девка. Али возьми пятна. Лицо рябое — девка, чистое — парень. А у ей чисто было.

Летяга вылезла из подпола, прикрыла его, потопала по крышке и задернула половиком.

— Ha-ко вот, лучше выпей!

Николай рассеянно взял пустой стакан, подул в него и опять поставил на стол.

— И то. Совсем места не найду. На работе думаю, домой приду — думаю. Вчера микстуру пил успокаивающую — не помогает.

— Дак и че думать-то?

— Так куда мне еще девку? Потом рожать трудно будет.

— У-у… трудно, мне-ка девяносто, да я рожать-то… — бабка, спохватившись, замолчала, прижав бутыль к груди, и, наклоняясь всем телом, налила полный стакан. — Пей!

Он улыбнулся, будто при встрече со старым другом, решительно выдохнул и освободил посуду.

Самогонка была слабой и вонючей. Он сморщился, пошарил рукой по столу, но, не найдя ничего, кроме папирос, опять выдохнул, выгоняя изо рта вредные пары, и закурил.

— Успокоила… хоть немного отойду.

— Да я уж вас знаю, — хитро мигнула старуха.

— Ты на что намекаешь-то, на что? Небось думаешь, сижу — выпить припрашиваю, а? Да у меня уж сотня приготовлена в заначке, если сын родится, — Николай потянулся и широко улыбнулся Летяге. — Сама знаешь… А тебе за добрые слова, а тебе… — Он подумал, чем бы отблагодарить старуху. — Во! Я тебе часы презентую.

— Чево?.. — Старуха подозрительно покосилась на него.

— Часы, говорю, презентую.

— Это чей-то «зентую» тако будет?

— Подарю, поняла? Девяносто лет прожила, а русский язык не знаешь.

— Да уж ты-то, поди, больно умный… — обиделась Летяга. — Трем курям корму дать не можешь, а ешшо ма-а-стер…

Так беседовал Николай с бабкой Летягой, самой древней, наверное, на всей Руси самогонщицей, вдовой друга деда Ивана — Семена Барноволокова.

Беседу их прервал Васька Остяков, сосед Бочаровых, одинокий и потому беспутный мужик. Он не работал ни в совхозе, ни, как большинство их поселка, в геологоразведке, где платили хорошо, не в пример совхозу. Васька летом пас общественных коров и тем кормился. И то сказать — за лето пастух зарабатывал полторы — две тысячи. Был Остяков натурой поэтичной и потому, наверное, писал стихи и про своих друзей и знакомых. Про Бочарова он сочинил следующее:

Колька-мастерок

Взял топорок,

Пошел в лесок,

Срубил сучок,

Домой приволок,

Укрепил потолок.

Николай на Ваську не обиделся, как другие. Какие могут быть обиды… Хотя, прослышав эту присказку, пришел к нему лесничий и долго мололся, мол, душа горит, а за самовольный поруб можно привлечь к ответу. Бочаров, догадавшись о сути прихода лесника, выпроводил его взашей.

Васька с ходу устремился к столу и ухватился за стакан, между прочим, буркнув Николаю:

— Слыш-ко, сын у тебя…

Бабка Летягина, видимо, чтобы зазря не переводить продукт, налила Остякову только полстакана, Васька непонимающе глянул на старуху, но она независимо поджала губы и отвернулась. Выпил, занюхал локтем и обнял Николая.

Бочаров сидел остолбеневший.

— Че сидишь-то?.. Сын, говорю, у тебя. Бабы говорили — в роддоме уж и бирку прицепили: так и так, мол, у Бочаровой сын.

Николай хотел шевельнуться и не мог, плечи стали какими-то ватными, вялыми, и весь он стал словно бы тяжелее весом. Задрожали руки, он зажал их коленями, чтобы успокоить, но затрясся весь, поклацывая зубами, с недоверием спросил:

— Н-не может быть?

— Во, харя… Сын, говорю, магарыч с тебя! Дай ты ему, бабка, стакан, что ли, а то он окочурится тут от радости.

Летяга налила еще полстакана и посмотрела бутыль на свет, оценивая уровень налитого, потом поставила бутыль, подумала, достала из шкафчика половинку очищенной луковицы.

— Разносолов нету…

Николай с трудом проглотил самогон, посидел, вроде как раздумывая, и засуетился:

— Надо мне туда, в этот… в роддом…

— Какой роддом?! — Васька удовлетворенно потирал руки в предчувствии магарыча. — Какой роддом? Забыл, как дочь забирал? Через неделю придешь, а сейчас тебе там все равно делать нечего. Газуй в магазин и ко мне. Яичню изжарю…

— В магазин, а? — Николай вопрошающе уставился на бабку Летягу.

— Бежи, милай, в роддом, не слушай этого шалапута, — бабка осуждающе глянула на Ваську. — Э-э… тебе б только шары налить. Шалопут и есть шалопут…

— Ну, ладно, бабка, — отмахнулся Васька. — Пошли, Колька, неча тут сидеть.

Он взял Николая под мышки, поднял с табуретки и повел к двери.

— А часы-то! — вспомнила Летяга. — Зентуй, че ли…

— Да-а!.. — Николай снял часы с руки и подал бабке. — Спасибо тебе.

— Не за что, милай, ты ей спасибо-то скажи… — проворчала бабка, убирая часы в шкафчик. — Раз обешшал… — будто успокаивая себя, закончила она.

Вера Бочарова находилась в роддоме вторую неделю, врачи уже косились на нее, но выписать не имели права, как жену геологоразведчика.

Целыми днями она сидела у окна и ждала, когда наконец приедет Николай и заберет ее и маленького Герку, Германа. На улице вовсю догуливала свои последние деньки весна. Уже, как факелы, светились зеленью деревья, отцветала сирень, и как-то ночью громыхал недовольно, будто разбуженный не вовремя, первый гром.

Николай не появлялся. Навещавшие Веру соседки докладывали, что он взял на работе отпуск и на радостях загулял. Николай и раньше любил на праздники покуролесить, но чтоб такое…

— Да что ты нервничаешь-то? — старались успокоить ее соседки по палате. — Радуется, видать, сыну, вот и загулял…

— Радуется… — уныло отвечала Вера. — А мне-то каково? А девчонки дома как? Небось и последить некому.

Женщины понимающе кивали и молча сочувствовали ей, им были понятны и близки тревоги Веры.

— Не любит он меня, не любит. Любил бы, разве ж так поступил… Гужуется где-то с этим Васькой беспутным, небось с бабами… — плакала Вера.

— Ну уж ты себя не трави, не трави… Не придумывай чего нет, не такой Коля, чтоб за Васькой-то тянуться…

— Да уж… — Вера платочком промокнула глаза. — У него и до меня еще Люська была, которая у них коллекторшей работает.

— Так то была… — многозначительно говорили бабы. — А то есть, верный он у тебя, ничего себе такого не позволит. Самостоятельный мужик…

Успокаивали женщины Веру, но того не понимали, что для себя она уже решила — пусть бы даже у него было с кем, все-таки с беременной женой тяжело мужику выдержать, пусть было, но почему не едет, не забирает, ведь стыдно перед людьми… Ой, как стыдно — и за него, неизвестно куда пропавшего, и за себя, вроде брошенную.

— Вера! Верка! — донеслось с улицы через раскрытое окно.

Вера выглянула на улицу — внизу, под окном их палаты, стояла подружка по работе на ферме Анастасия Шапошникова.

— Вера! — крикнула еще Настя и будто споткнулась, увидела Веру. — Ты что, совсем себя довела? В зеркало-то глянь — худющая, бледнющая…

— Дома-то у меня как? — устало спросила Вера и всхлипнула.

— Нормально. Корову вашу Нина доит. А твой-то появился, сегодня утром приехал, к тебе собирается.

— Нужен он тут, опухший-то… — с обидой возразила Вера.

— Ниче… — неопределенно махнула Анастасия и засмотрелась в конец улицы. — Да вон он, кажись, едет… Лошадь-то вроде геологоразведская, Сивуха…

Все в деревне знали Сивуху геологоразведки. Этой лошади было неведомо сколько лет, некоторые даже говорили, что она в разведке с войны, но это, конечно, было сомнительно. Держали Сивуху из жалости, возила она в столовую продукты из района, тем и оправдывала свое существование.

Вера хотела было полюбопытствовать, кто там едет, точно ли Николай, но пересилила — обида взяла верх.

— Да глянь! Глянь, чего он вычудил! — кричала Анастасия и показывала пальцем в сторону, откуда должен был появиться Бочаров-муж.

Из соседних окон повысовывались все бабы, что-то заобсуждали, загалдели, засмеялись.

Услышав их смех, Вера отошла от окна и села на свою постель.

— Вера! Вера, ну ты посмотри на него! Не зря ждала-то?!

Ее чуть не силой подхватили и подвели к окну.

Внизу стояла понуро Сивуха, которой все в жизни надоело, и равнодушно шлепала своими вислыми губами, а на телеге среди целого воза черемуховых цветущих веток сидел Николай, и припухшая его физиономия расплывалась в какой-то дурной улыбке.

— Вера! — заорал он радостно, увидев жену. — Я за тобой и за парнем! Вот приехал! Вера!..

Вера отвернулась от окна, села на свою постель и расплакалась горько, навзрыд.

— Ну что ты? — всполошились женщины. — Что ты? Приехал же!

— Ну его, дурака… Приехал… И то как идиот какой, посмешище из меня делает.

— Да почему посмешище-то?

— Дак воз черемухи… Нет, чтобы вовремя да с букетом, по-людски!

— Ох и дура же ты, Верка… Он же с любовью!.. Это наши припрутся с постными физиономиями, с защипанными букетиками, а твой-то… Орел!

В палату вошла санитарка.

— Бочарова, за вами пришли, то есть приехали… — Она улыбнулась и добавила: — Какой у вас муж интересный!

Вера, все еще плача, стала собираться домой.

Она вышла из дверей роддома, а за нею санитарка вынесла маленький сверточек, из которого выглядывало сморщенное личико маленького Герки Бочарова. Николай подхватил Веру на руки, поцеловал и посадил на телегу, потом бережно принял сына и положил его на черемуховые, медово пахнущие цветы.

Они ехали по деревне, а позади телеги и по бокам бежали пацаны, возле своих ворот толпились деревенские.

Бабка Летягина, вышедшая тоже глянуть на процессию, перекрестила вслед Бочаровых и пробормотала по привычке ворчливо:

— Дай бог здоровья, дай-то бог! Вот ведь как радуется, всему миру праздник… а то… небось человек родился, сын опять же.

ПРИГОВОР

(ПРАВНУК — ГЕРМАН)

Проснувшись наутро после очередного загула, совхозный механизатор Герка Бочаров долго лежал, глядя на оклеенную голубыми обоями стену. С похмелья ныли все мышцы и казалось — только повернись, сердце выпрыгнет из груди или, надорвавшись стучать, остановится.

— Вера, Верка… — боясь пошевелиться, слабым голосом позвал Герка. Жена не отвечала, и он вспомнил, как вчера поносил ее самыми позорными словами, а потом, когда она волокла его домой, кажется, разбил ей нос, не то губы. Куда бил, он не помнил, но кровь была. Это он знал наверняка потому, что, когда бил, на щеку ему брызнуло что-то липкое и теплое. Кровь, не иначе.

Герка еще раз на всякий случай позвал:

— Ве-е-ерка… — но в доме было тихо. «К теще упорола…» — подумал он беззлобно и даже с одобрением — с похмелья он бывал добр и испытывал чувство вины.

Лежать было тяжело. Герка знал, что надо пересилить себя, встать, залить капустным рассолом внутренний жар, сходить на речку искупаться в студеной воде и уж тогда наведаться к сельмагу, где всегда можно опохмелиться.

Он осторожно перевернулся на спину и почувствовал, как выше поясницы заныли почки. Вчера пили много — и водку, и краснуху, и пиво, так что тяжелое похмелье было понятным. Сам он вообще-то предпочитал водку с кислой капустой на закуску. Водку он мог пить долго и помногу и не болеть так сильно. А вот уж когда намешаешь, тогда… Герман собрался с силами и сел.

Перед кроватью стояла на коленях жена, Вера. Он даже удивился — кричал, звал, а она вот тебе: стоит на коленях, как перед иконой. Дура! Это бога можно молитвами пронять, а его, Геркин, организм в настоящее время больше к рассолу расположен, а уж если б сто грамм и жменю капусты — совсем хорошо.

Герка укоризненно поцокал языком: мол, э-э-эх, ты, жена называется, могла бы и не взбрыкивать, когда муж словно колода неподвижная. Вылечи сначала, а потом свои цирки устраивай. Но жена не ответила на его укоризненное цоканье, она стояла, низко опустив голову, молчала. Герка почесал спину и, нагнувшись, толкнул жену в плечо:

— Э-э…

Вера завалилась на бок, но не упала, и Герка увидел, что от шеи жены к спинке кровати идет какая-то веревочка.

— Э-э… Ты че это? — спросил он, поднял лицо жены за подбородок и замер: жена смотрела на него остановившимся неживым взглядом, язык ее вывалился, разбитое опухшее лицо было синюшно-мертвым.

— Ав-ва… — начал было Герка и вдруг закричал: — А-а-а! Верка!

Мать Веры — старая уже Капитолина Кайгородова — хоронила дочь сама. В день смерти забрала ее в свой скособочившийся домишко, и Вера провела в нем положенные ей две ночи, отсюда ее, обряженную в белое коленкоровое платье, проводили на погост.

Гроб несли шестеро колхозных трактористов, когда-то учившихся с Верой, за ними шла Капитолина, суровая и покорная судьбе, а дальше — колонной — весь поселок. В середине колонны местные музыканты — скрипач, гармонист и барабанщик — играли похоронный марш.

Лишних слов на кладбище не говорили. Директор совхоза Мирон Козырев сказал, что Вера была хорошей, безотказной работницей, умной, самостоятельной женщиной, и пусть земля ей будет пухом. Потом дали время матери проститься с дочерью. У Капитолины и слез-то уж не было давно, такая старая была. Говорили, что Веру она родила в пятьдесят лет. Мать застыла у гроба, низко склонившись над дочерью, потом обвела помутневшими от времени и горя глазами односельчан и сказала:

— Не дай вам бог пережить детей своих… — и сухими морщинистыми пальцами прикрыла лицо. Ее подняли с коленей и отвели в сторону.

Гроб заколотили и на полотенцах опустили в яму. Все притихли.

Стукнул о гроб первый ком земли, и эхо, глухого удара заметалось над степью и улетело к полуденному солнцу.

И голубые небеса будто бы провисли над одинокой и какой-то грубой, сиротливой среди всеобщей жизни и летнего цветения глинистой могилой, пахнущей сыростью и смертью.

И в этот момент, когда женщины утирали слезы, а мужчины скорбно помрачнели, раздалась на кладбище разухабистая песня:

Хоронили попадью,

Водки выпили бадью,

Потому что все село

Попадью ту щупало…

Хеба! Хеба!

Купила бабка хлеба…

Все повернулись. На большом мраморном кубе-надгробии, сбоку которого были надписи: «Оренбургского войска казак, Красной Армии боец Иван Иванович Бочаров (1892–1985)» и «Упокой, господи, душу раба своего», качаясь, размахивая руками и заламывая голову, плясал пьяный Герка Бочаров.

Все онемели, и только Мирон Козырев, широко шагая через могилы, пошел к Бочарову. Герка плясать и петь перестал, присел и умиленно уставился на директора.

— Ты что же делаешь-то, Герман, а? Свел жену в могилу, и еще тебе мало, пришел, орешь, как ополоумевший, кино строишь, а? Люди же на тебя смотрят, ты глянь им в глаза, людям-то…

— Мирон! — пьяный скривился. — Директор! Мешаю я вам, а? Чего ж вы раньше ко мне не подступили, общественность? Ну?! А я вот сейчас отсюда всех вас, как из шланги… Всех! — Бочаров выпрямился и, покачиваясь, стал расстегивать брюки.

Козырев беспомощно оглянулся. Было бы неловко тащить Герку с этого мраморного куба-памятника, но что-то надо делать. И тут вперед выступила Капитолина.

— Что ж ты, Герка, своего прадеда память топчешь? Ты глянь-ко, куда залез. Он ведь тебя замучит, как ты мою Верку. Ох! Он тебя изведет!

Герка перестал паясничать, выпрямился, качаясь, он потоптался на мраморной глыбе, будто желая убедиться в ее крепости, и неожиданно смиренно махнул рукой:

— Ладно уж… уйду, глаза бы на вас не глядели.

Герка рос хилым парнишечкой, но постепенно, на удивление всем, стал поправляться и вырос в справного молодца. А из армии вернулся уж совсем заматеревшим, сильным парнем. И всем он удался — и работящ, и смел, и красив, да вот беда — запил. Поначалу мать его пыталась остановить:

— Не садись, сынок, на белую лошадь, страшный бег у нее, голову себе разобьешь… Отца вспомни: ведь не пил бы — и сердце бы не разорвало.

Но Герка только отмахивался:

— Ладно, мам… Че мы там с ребятами и выпили… — шутил. — Труд из обезьяны человека сделал, водка превратила его в животное на четырех ногах, а похмелье опять вернуло человеческий облик! Ха-ха-ха!

И шел Герка к дружкам опохмеляться.

И смирилась мать. Многие пили в поселке, забыв себя. Многие. Минули те добрые времена, когда отцы и деды держали своих сыновей и внуков в жесткой узде, не позволяли баловать.

Запой продолжался почти месяц. Герка не мог остановиться, не хотел. Однажды ночью он неожиданно проснулся. Кто-то на него смотрел. Этот взгляд, пронзительный и жестокий, потряс его, заставил съежиться и вдавиться в стену. Взгляд был злобен и беспощаден, Герман нутром ощущал его и, казалось, даже слышал дыхание кого-то, стоящего возле постели. Бочаров ждал удара, и предчувствие боли заполнило все его существо, заставило громко забиться сердце, по телу побежали мурашки, и вдруг стало сладко и весело на душе: вот оно, сейчас будут бить… за Верку бить… Убьют или только покалечат? — мыслил он спокойно, не паниковал, потому что давно знал и ждал — придет возмездие за жену, неминуемо придет.

Но никто его не трогал. В комнате было тихо, но вот кто-то вздохнул и поперхнулся. Герка осторожно косил. Рядом никого не было. Опять кто-то вздохнул, он машинально натянул одеяло до глаз и тут приготовились бить часы… Бочаров усмехнулся: старые часы всегда, перед тем как бить, словно бы горло прочищали… Стал считать: раз, два, три… Три часа ночи.

Он осторожно встал и, неизвестно от кого таясь, скользнул к двери. Дверь была заперта на крючок. Прокрался вдоль окон. Все шпингалеты в гнездах были, и в комнате стояла кислопахнущая перегаром духота.

Герка прошел на кухню, зачерпнул ковш воды, вернулся в комнату и застыл в дверях. Освещаемый лунным синеватым светом, смотрел на него с портрета прадед Иван Иванович, сотник Оренбургского казачьего войска, георгиевский кавалер.

Что-то подкатилось к горлу. Герка закашлялся, из ковша выплеснулась на босые ноги вода. Он испугался и удивился, но потом понял — дрожат руки, попытался успокоить себя, шагнул к портрету и, сглотнув, выдохнул:

— Че? Че смотришь, старая белогвардейская кляча? — и, вспомнив слова матери о белой лошади, усмехнулся: — Брыкаешься?

Прадед сидел рядом с пальмой в кадушке. Смотрел недобро и растерянно, будто затаилась в душе его злоба лютая, и сам он этой злобе дивился. Герка внимательно рассмотрел портрет. Затем снял рамку и, содрав заднюю картонную стенку, вынул фотографию. Внизу, заслоненная рамкой, была надпись: «Родному сыну Ивану на долгую вечную память. Скоро я помру, сын, чую — убитый буду. Вырасти тебе без меня, помни: мать береги пуще глазу и казачью нашу честь. Меня лихом не поминай, не видал я тебя, но люблю. Род наш не позорь. Тятька твой Иван Иванович Бочаров. Из ставки генерала Хагерта писано… Крым».

Герка, смутно понимая смысл надписи, помотал головой и догадался: прадед был с Врангелем. Подумал: во, белая сволочь… казачью нашу честь…

На столе стояла недопитая бутылка водки. Он разлил ее в два стакана, прислонил фотографию прадеда к пустой бутылке, поставил рядом один из стаканов и сел.

— Ну, давай выпьем, Иван Иванович… — Герка усмехнулся, поднял стакан, чокнулся. — Твое здоровье, хорунжий.

Водочное приторное тепло согрело и успокоило желудок, расслабило мышцы, и Герка оживился. Он подмигнул фотографии и, макнув палец в водку, провел по усам прадеда.

— A-а… стерва… по усам текло, а в рот не попало? Ха-ха-ха!

Прадед смотрел прямо ему в глаза, и Герке показалось, что лицо его перестало быть злым и удивленным, усы будто бы повисли и в глазах затаилась горькая усмешка.

— Не любишь… ох, не любишь… — Герка провел пальцем по фотографии. — Морда.

Налил себе еще водки и выпил:

— Че смотришь, душегуб… А ведь и я твое семя… Такой же… Ты виноват во всем, ты. Э-эх… — Герка заплакал, размазывая пьяные слезы по лицу. — Я же лучший механизатор в селе, а жену свою в могилу свел. Ну, свел! — он с вызовом мутно уставился в глаза прадеда, но не выдержал и отвел глаза в сторону. — А это что за бардак?

В углу комнаты плясали чертенята, какие-то грязно-зеленые, они прыгали по комнате, а один залез на шифоньер и оттуда бесстыдно поливал своих братьев.

Бочаров схватил пустую бутылку и запустил ею в чертей, от этого они еще больше развеселились. Один запрыгнул ему на плечо и, обняв за шею, стал гладить по голове. Второй сел рядом с фотографией и длинным кривым ногтем принялся выковыривать у прадеда глаза. Герка смахнул черта с плеча и хотел схватить второго, но промахнулся и вдруг, будто очнувшись, увидел, что держит в руках стакан, который наполнил для прадеда. В стакане покачивалась и звала, словно бездонный омут, прозрачная, тяжелая на вид, синеватая жидкость. Он выдохнул, выпил, и опять заскакали-запрыгали черти. Стали лезть в рот, в ноздри, в глаза, драть за волосы. Герка поначалу отмахивался от них добродушно, словно от не в меру разыгравшихся детей, потом испугался, вскочил и закружился по комнате. Черти были везде. Он хватал их сразу по двое, по трое и расшвыривал по углам, но они лезли из-под кровати, выпрыгивали из-под шифоньера.

Им овладела пьяная слабость, беспомощность, но, покачиваясь, махая руками, боясь наступить на чертей — все же какие-никакие, а животные — он вырвался на кухню, схватил ведро и вылил на себя всю воду. В голове прояснилось, и Герка понял вдруг, что черти — это обман, никаких чертей нет.

— Допился, — сказал он и, сев на лавку, сжал голову руками. — Допился.

Но все-таки, боясь, что черти появятся вновь, осторожно открывал крышку погреба, где у него стояли брага и бочка с квашеной капустой.

Герка спустился вниз, на ощупь включил свет и, взяв из бочки горсть капусты, стал есть. Он хрустел капустой и уже вполне осмысленно осматривал подпол. Наткнулся взглядом на бутыль с брагой, бросил остатки капусты назад в бочку, вытер руки о трусы и, обняв бутыль, полез наверх. Все равно жизнь была кончена и никто, даже он сам не мог оправдать себя перед миром.

Брагу он пил кружкой. Глотал жадно, и вонючая, противно сладкая жидкость стекала по подбородку на голую грудь.

Выпив подряд три кружки, огляделся. Чертей не было, но в углу стоял дед Иван, погибший где-то на реке Волхове, из раны на его голове вытекала медленная, тягучая струйка черной крови.

Герка долго, пристально смотрел на деда, прищуривая то один, то другой глаз, потом встал и, вытянув перед собой руки, как незрячий, покачиваясь, пошел на видение. Он уперся руками в стенку, стукнул кулаком по обоям и, еле ворочая во рту ставшим вдруг большим и неповоротливым языком, сказал:

— Ну-у, видишь, тебя нет, ты подох, а я живой… И че вы ко мне привязались? Оба — кровопийцы.

— Не трогай… — сказал кто-то, и Герка, повернувшись, увидел сидящих за столом прадеда и деда. Оба они были примерно одних лет, у обоих блестели на груди награды. Герка провел рукой по голой груди, по слипшимся от сладкой браги волосам и сплюнул:

— Тьфу! Не надо скулить, отцы. Не надо на меня собак спущать. Я последний из вашего, — он усмехнулся, — казачьего рода… Вот он я! Могу и трусы снять, чтоб совсем голым показаться, в чем мать родила… — и он было начал снимать трусы, но прадед стукнул по столу кулаком:

— Герка!

— Че Герка… че Герка… — Он встал на колени. — Вот я — Герка Бочаров. Что же вы, лаяться пришли? А я вас живьем ни разу не видел! И не сметь!.. на меня стучать, покойники! — И тут он почувствовал, что кто-то несмело трогает его за большой палец правой ноги. Он глянул вниз и увидел какое-то странное, величиной с кролика, существо, похожее на жабу. Эта «жаба» большим влажным ртом несмело цапала его палец и почмокивала от удовольствия.

— Брысь! — Герка ткнул «жабу» в нос, и она отскочила. — Это вы ее подпустили! — закричал он на дедов. — Вы! Верку вам жалко, да? Да она, змея, бесплодная была. Пять лет с ней прожили, а детей не было! А так-то, что я, не понимаю, они с матерью обе — Веры. Э-эх! Мать Вера — жива, а жена…

— Да и черт с ней. Нищету плодить. Детей тебе и не надо было бы иметь, — сердито сказал прадед. — Зачем нам правнуки, если они тебе уподобятся? Кто нас-то простит?

— Вас?! Вас… — Герка вроде бы и хотел задуматься, но решительно тряхнул головой, с вызовом, с норовом: — Не ты ли, дед, до войны-то небось стыдился своего отца, да тебя же носом в его белогвардейщину тыкали. Тыкали?! Тебя ж и в комсомол-то не хотели принимать. Он понатворил, тебе аукалось, а мне вот и откликнулось.

В глазах Ивана Ивановича, прадеда, неожиданно возник блеск, слеза ли, ярость ли высветила зрачки. Он глубоко вздохнул, на груди тихонько звякнули кресты.

— Я за Россию воевал, и когда с австрияками, и в гражданскую… За мою Россию, родину мою, тебе ее не навязываю. И сын мой вот погиб за Россию. У каждого понятия свои, а Родина для всех — мать общая и, — прадед потянулся рукой через стол к Геркиному лицу, — не трогай ни кресты мои, ни ордена отца. Они кровью политы. Ты же не память нашу, не жену убил и детей, которые могли быть, ты Родину пропил, а без нее тебя на этом свете уже нет. Ты должен умереть, — сказал дед. — В нашем роду таких не было.

— Че ты говоришь?! Ты че болтаешь, старик!

— Да. Не позорь нас, на этой земле таким, как ты, места нет.

— Нет уж! Хрен вам! — орал, корчась в пьяных судорогах, Герка.

Он вскочил с коленей и кинулся в дверь, слыша, как позади, шлепая по полу перепончатыми лапами, прыгает «жаба», сорвал крючок и бросился на улицу.

Он бежал по пустынному поселку навстречу восходящему солнцу, веря, что свет спасет, что «жаба» отстанет, испугавшись солнца. Возле фермы упал на кучу навоза, «жаба» догнала его и опять, схватив своим погано-влажным ртом большой палец, чмокая, принялась сосать его.

Герка стал судорожно разбрасывать навоз, пытаясь зарыться, спрятаться, и вдруг по рукам его поползли маленькие юркие змейки. Он стал хватать их и давить, но они ползли и ползли. Он закричал и не услышал себя.

Утром его нашел сторож фермы. Извалявшийся в навозе, полуголый, Терка держал в руках по мертвому ужонку. Он раскопал гнездо ужей, которые любят откладывать яйца в теплых местах.

Врач установил, что Бочаров умер от разрыва сердца.

Похоронили его в самом дальнем, пустынном углу кладбища. И забыли.

Только Капитолина, мать Веры, навещая дочь, всегда доходила и до его маленького деревянного памятника. Стояла некоторое время, говорила: «В кого только такой… Родился человеком, умер хорьком, чтоб тебя на том свете отцы-деды не встретили… тяжело им с таким встретиться будет…»

Старая была Капитолина, многое в жизни повидала, и не было в ее душе злобы, а была лишь усталость и застарелая боль, которая сродни высохшему листу — шуршит еще, но принадлежит уже не цветущему миру, а черной, как людское горе, вечной земле…

ВРЕМЕНА ГЛАГОЛОВ

(ПРАВНУК — ИВАН)

Когда смотришь на горы, видишь: те, что ближе, темно-зеленые, дальние — в сиреневой дымке. Так и в памяти: то, что дальше во времени, видится как бы через дымку тумана — нечетко, но мы стараемся вглядеться, увидеть сущность прошедшего, познать его значение в нашей жизни и порой сами удивляемся, сколь какая-нибудь случайность влияет на наше будущее.

(Из письма командира вертолетного подразделения полковника Колесова)

НАСТОЯЩЕЕ

Озеро называлось Круглым, потому что было геометрически круглым, а не треугольным или вообще невообразимой формы.

Иван Бочаров сидел на берегу. Тяжелыми бомбардировщиками гудели шмели, они целили вцепиться в лицо, и он отгонял их рябиновой веткой.

Клонились к воде ветви ивы, пахло лягушечьей сыростью и грибами, чувствовалось — дело к осени.

Почти год Иван прожил в крохотной деревеньке из пяти дворов. Жизнь здесь текла незаметно и после скуки госпиталей, воспоминаний об аэродромах, реве двигателей и жаре, о своей еще недавно неподвижной жизни, и, главное, о Ларисе, их неудачной совместной жизни, казалась ему светлой и прозрачной, будто родничок, пронизанный солнцем.

Жил он у матери бывшего своего командира, летать Бочарову больше не придется. Не придется по утрам ехать в стареньком автобусе, выкрашенном блеклой коричневато-зеленой краской, на аэродром, сидеть на инструктаже, потом обряжаться в высотно-компенсирующий костюм, подтягивать шнуры, проверять, хорошо ли протерт щиток светофильтра, и в уме проигрывать будущий полет.

* * *

«Что могло случиться? Может, когда уезжал из города, неправильно оформил документы? Не должно быть — паспортистка оформляла. Или кто-то заявил на меня? — так это бред, некому. Что же тогда могло случиться?»

Три или четыре раза Иван перечитал повестку в суд, но никак не мог поверить, что вызывают именно его. Зачем? Почему? Отчего? За что?

— Ваня! Ваня! Иди обедать!

«Явлюсь как-нибудь, везде люди работают», — подумал он, хотя исподволь точила мысль, что каждый человек где-то оступается, и отозвался:

— Сейчас, теть Дусь!

— Айда скоре́, пока горя́че.

— Бегу.

Он встал, опираясь на самодельную трость, поднял с травы кожаную куртку, одной рукой накинул ее на плечо и, ступая со старанием, тяжело направился к стоящему неподалеку от озера одному из покосившихся домишек.

— Поедешь, что ли, — тетя Дуся, семидесятилетняя, но еще довольно подвижная, скорая на ногу женщина, разливала обычный в этих краях суп-лапшу, — в суд-то свой?

— Поеду, — Иван устроился у окна боком к столу и посматривал на улицу. Там было пустынно, только куры выискивали червяков под засохшими коровьими лепешками. — Надо ехать, а то не так истолкуют.

— Как же «не так»?

— Да уж и сам не знаю.

— Парень ты вроде смирный, не пьешь, не куришь. Ай что сотворил?

— Что я мог натворить, с кровати не вставая, сами видели. К вам привезли, кое-как ногами двигал. Вы ж меня ходить заставили.

И на самом деле, по существу, Ивана вылечила тетка Дуся. Она парила его пихтовым веником, прикладывала к ногам и позвоночнику разогретую кротовую землю, поила разными травами, кормила с ложечки медвежьим салом, — и вот он ходит. Не сказать, что прытко, но ходит сам. Хотя врачи только предполагали, надеяться не могли.

— Не творил? И мой ничего не творил, а всю войну в лагерях мыкал. «Я, может, говорил, старуха, и должен бы сидеть: как-то приезжего одного так нагайкой уговорил, что тот умер в три дня. Так то до революции, — и делу конец» А я ему: «Дурень ты, дурень. Бог-то, он все видит и все записывает. Вот и насобиралось у тебя». Так вот и ты небось грешил-грешил, а бог считал, считал… Да и не выдержал.

— Сроду не хулиганил, теть Дусь.

— А ты ешь, ешь. Не хулюганил, так и образуется, не бойся.

— Я и не боюсь.

— Ну и не бойся. Я, ежели что, приеду в город-от, я им скажу…

— Теть Дусь, вот все хочу спросить, — ушел Иван от неприятного разговора. — Что у вас деревенька такая маленькая, пять дворов всего?

— Деревенька-то? — не сразу перестроилась с темы на тему старушка. — Дак, деревенька раньше в Оренбургскую линию входила, казачий хутор был. Старики говаривали, что раньше тут крепость стояла, да частокол сгнил. А потом колхоз организовали, а мы в горах, в лесу. Кто помоложе, на центральную усадьбу постепенно переехали, вот нас, пять старух, и осталось на отшибе жить-доживать. Тут ведь у меня и тятя, и мама, куда же я поеду, а? И другие бабы так-то. Было много домов, да поразобрали на дрова или еще куда, вот так и вся недолга.

— И деда своего вы здесь похоронили?

— Тута, тута, все рядом… И его родня, и моя.

* * *

День прошел в сборах.

Вечером старушки по обычаю собрались пить чай. Иван лежал на полатях, кутаясь в старый тулуп. Спать не хотелось вовсе, да еще тулуп облазил, и в нос лезли клочки шерсти. Он приподнялся на локтях и посмотрел вниз. Бабки сидели вокруг стола чинно и со смыслом. Чай они могли пить до полуночи. Чемпионом по количеству выпиваемых чашек была самая сухонькая из старушек — баба Лиза, Егориха. Она выпивала самовар с одной конфетой.

Егориха рассказывала:

— Так ведь и мой в тридцать восьмом ни за что попал. Работал он тогда в геологоразведке, воду возил. А раз поехали они со Смолокуровым Ванькой за солидолом, смазка такая есть, вроде сала; вот поехали в город они, аж в Челябу. Получили они цельный вагон и как сопровождающие гонют его. А машинист-то, видать, пьяный был. Вот на повороте он какую-то ручку не туда шуранул, да и прямо его юзом — в канаву. Ваньке-то спину бочками покалечило, а мой ничего — живой, здоровый. Его и забрали под следствие. Четыре дня сидел в холодной. Думала уж, заберут, ну да выпустили. Пришел домой, весь истыканный, в картинках. «Зеки, — говорит, — сделали». Я ему рожу-то и начистила: «зеки сделали». Что там за «зеки» такие — и полушубок, и тулуп, и валенки, все отобрали, приехал в хламиде какой-то.

Егориха громко хлюпнула остатки чая и потянулась чашкой к самовару. Тетя Дуся проворно наливала ей еще. Стало тихо, все ждали подходящего к случаю рассказа.

— Елизавета Егоровна, а что за картинки ему там накололи? — спросил с полатей Иван.

— Что? — несказанно удивилась Егориха, в их старушечьей компании перебивать не полагалось.

— Я говорю, что там за картинки были?

— А-а-а… картинки… Да всяка гадость. Бабы голые, совсем без этих… накидушек, страсть такая… Одной-то бабе, что на спине была, в войну голову оторвало осколками, а потом как осколки-то врач вытаскивать стал, так заодно и срам ей вырезал. Да-а… А по сердцу Сталин, это уж, «зеки» сказали, надо по-первому колоть, чтоб в амнистию пойти. Ты вот тоже взял бы ково и срисовал, а я б тебе его иголкой и выткала.

— Мне-то зачем?

— Дак судиться едешь.

— Судиться или нет, это еще неизвестно.

— Ох ли, ох ли…

Старухи переглянулись: что с молодого взять? И разговор их потек дальше, ровный и незамутимый. Иван отвернулся к стене, было удивительно, как это в людях укоренилось: от сумы да… И уснул.

Сон его был долгим и тревожным.

* * *

Утром тетя Дуся запрягла единственную в деревеньке кобылу, бросила в телегу охапку сена, чемодан, сказала:

— Ложись, поедем.

Старушки благословили его, лошадь поднатужилась, стронула телегу с места и пошла.

«Провожать вышли всей деревней, — с грустью подумал Иван, — торжественно».

Ему надоело строить предположения, томиться неведомым, он старался думать о постороннем, не имеющем ничего общего с его заботами.

Рядом скрипело большое заднее колесо телеги. Старая железная шина его порядком истерлась и, видимо, скоро лопнет, да и спицы его уже поиспрели, а это последняя телега в деревне. Последняя. На выбоинах она скрипела с надсадой, казалось, что в ней вот-вот что-то сломается, — но нет, колеса, качаясь на стертых осях, переваливались через колдобины и катили дальше, не спеша и молча.

Кобыла, вороная, с проседью в гриве, заплетенной косичками, чтобы волосы не лезли в глаза, шла, поматывая в такт ходу головой. Шла и шла… В ее равнодушном мерном шаге было что-то страшное, так, наверное, она бы шла и на бойню.

Тетя Дуся сидела сгорбившись, свесив с телеги ноги, вожжи висели свободно. О чем она думала? Было ли ей жаль расставаться с Иваном, которого она взяла себе постояльцем по письму сына — полковника Колесова, взяла больного, еле умеющего стоять, и выходила. А может, она беспокоилась о сыне, тоже ведь летчике.

Кто знает, о чем она думала…

В Вознесеновке поезд стоит две минуты. Пока он не пришел, Иван выслушивал от тети Дуси наставления, как себя вести в прокуратуре, чем и как парить ноги, выслать анилиновой синей краски, если будет шерсть, купить шерсти… Потом пришел поезд, и говорить о чем-то важном, что хотел сказать Иван на прощанье своей хозяйке, стало некогда. Да, наверное, и не нужны были никакие слова, ведь ничего она не сделала особенного, кроме как помогла, чем могла.

— Спасибо вам за все. — Он поцеловал старушку.

— Что уж там, ступай, поди, поезд ждать не будет.

Тепловоз тихонько дернул вагоны, двинулся, набирая скорость.

Иван хотел помахать на прощанье рукой, но проводница запротивилась: «Отойдите от дверей, пассажир!»

«Боится, что вытолкну нечаянно», — усмехнулся про себя Бочаров и пошел искать свое место.

В районе станции Вознесеновка путь делал крюк, и когда Иван нашел свое место и выглянул в окно, то увидел сиротливо стоящих на перроне старушку и понурую лошадь. И понял, что никогда больше не увидит этот кусочек земли, этот островок добра, где ему очень помогли.

С вокзала Иван пошел пешком.

Он прошел по городскому саду, выпил воды из автомата. Вспомнилось: давно, отдыхая в Крыму, встретился с поляками. Им больше всего понравились эти автоматы — удобно и недорого. Тогда он как-то даже не поверил, думал — смеются, но чем черт не шутит…

В его квартире ничего не изменилось, все осталось так, как было прежде, только пыли стало несравнимо больше. Иван походил среди мебели, как ходят по музею — осторожно, боясь коснуться реликвий. Потом нашел на кухне махровое полотенце, набрал в таз воды и принялся за уборку. Вначале протер всю мебель, книги, телевизор, зеркала, потом тем же полотенцем вымыл пол, и в комнатах стало свежее, все засверкало, ожило.

На другой день к часу он явился в прокуратуру. Бочаров вошел в комнату с табличкой: «Иванов С. Н.» Молодой следователь сказал ему, что вызов оформили по просьбе Ларисы, как-никак они до сих пор не разведены официально, по закону, а вообще к Ивану это дело не имеет никакого отношения, и, поскольку они давно уже не живут вместе, а она под судом, он может подать на развод и получит его безо всяких проволочек.

«Моя жена, — Бочаров почувствовал, что ладони становятся липкими. — Да, мы ведь до сих пор не разведены».

— Что, собственно, случилось, подробнее можно?

— Ничего особенного. Просто жена разыскивает вас. Любопытное дело. На моем веку не часто такие случаи бывали. Всему причина — любовь… Любовь, любовь… Чувство, которое возвышает и губит. Нет, на моей памяти таких дел не было. Приходите на суд, если сможете.

«На твоем веку, молокосос, еще вообще ничего не было», — подумал Иван и ответил:

— Смогу, но объясните конкретнее…

— Вот и приходите, подсудимая хотела именно этого. Она, видите ли, хочет попросить прощения у всего мира. Ох и народ эти бабы, вы не поверите…

— Пока еще она моя жена… — буркнул Иван.

— Простите.

— За что судят?

— Ей предъявлено обвинение в попытке отравить своего любовника, ну и заодно себя. К счастью, обошлось без жертв. Подсудимая находилась в состоянии аффекта. В настоящее время под наблюдением врачей.

— Какие жертвы? Что вы несете?

Следователь недовольно повел плечами, вытащил из ящика толстую серую папку и потянул тесемку. Белый шелковый узел легко развязался.

— Я вам сказал: приходите, будет разбирательство, — заключил он важно, давая понять, что разговор закончен.

«Циркач!» — Бочаров хлопнул дверью.

ПРОШЕДШЕЕ

В наше время все хотят быть кандидатами наук. А может, и не все, грамоты-то многим не хватает. Лариса готовила своих «мужиков» к сдаче кандидатского минимума по английскому языку. Их было пятеро — агрохимиков из сельскохозяйственного НИИ. Они не читали Шекспира на английском, они его даже на русском не читали, в кино смотрели «Гамлета» и «Короля Лира».

«А передо мной была бы теперь свободная, ровная дорога, если бы не этот несносный живучий кусок мяса…» — нет, это тяжело читать. Лариса отложила «Разбойников» Шиллера, посмотрела на часы. Пять. В шесть нужно быть в институте. Она умылась, слегка подвела брови и напомадила губы — сойдет, не в театр.

Не перед кем ей было красоваться. Иван, муж, которым она когда-то гордилась, лежит в соседней комнате и изводит ее. Ему, видите ли, надо лечиться, он летать хочет. Чего захотел! Дурой была — пошла за летчика. Врачи сказали: «Нет! Это неизлечимо, позвоночник поврежден, ноги переломаны в нескольких местах». Нет, он и ходить-то не будет, не то что летать, хотя вбил себе в голову — хоть на помеле, а полечу.

Может, это нечто вроде мании. Все равно он до смерти — калека. А как хочется жить — и в театр, и в кино, и на вечер…

«В Москву по приглашению Советского правительства прилетели парламентарии…»

Опять он слушает радио. Это радио сведет ее с ума. А Факирод — ничего, приятный мужчина, хотя фамилия… А борода! Куда девались заколки? Ах, да — в ванной.

— Ваня, я ухожу! Если что, позвони Марии Андреевне, я ее предупрежу.

— Хорошо. А ты куда?

— Сегодня занятия с агрохимиками.

— Ах да, я помню. Зайди в магазин, купи позитивную пленку.

— Что ты опять надумал? — Лариса понемногу начала раздражаться.

— Хочу переснять китайское иглоукалывание. Сделаю слайды, будет как бы собственная книга диафильмов. Пора мне, думаю, попробовать акупунктуру.

— Ну сколько можно придумывать?

— Лариса!

— Хорошо-хорошо, только ради бога не нервничай.

Как она его любила!.. Раньше, давно. Никогда бы не подумала, что любимый человек может так надоесть.

— Ухожу.

— Да.

По радио передавали последние новости.

На балконную решетку сел воробей. С высоты второго этажа он осматривал двор. Липы, клены, истоптанные газоны, качели, грибок на детской площадке, провалившийся, подмытый дождями асфальт тротуара, ящики у черного хода пельменной, сварочный аппарат возле открытого люка водопровода, волейбольную площадку, почему-то тоже асфальтированную.

Бочаров видел воробья в первый раз, раньше такой облупленный на его балкон не садился. Качнувшись, Иван упал на бок, ноги сами собой вытянулись. Он их совершенно не чувствовал, на правой ноге задергался большой палец. Иван смотрел на палец с желтым корявым ногтем, как на что-то чужое, инородное. Во рту стало горько. Вспомнилась мать.

Бочаров подумал, что так на всю жизнь и остался в долгу у матери, неоплаченном сыновнем долгу. Может быть, одиночество его — кара за прошлое? Но ведь вечен и неизбывен этот долг. Нет нормального человека, который мог бы утверждать, что он отдал свой долг родителям полностью.

К горлу подкатился тошнотворный комок. Иван сглотнул и, горько поскуливая, как всеми брошенный щенок, уткнулся лицом в ладони. Он понимал, что на него «находит», но ничего не мог с собой поделать.

Успокоившись, перевернулся на спину и посмотрел на надрывно тикающие часы с гравировкой: «Капитану И. Бочарову от личного состава первой эскадрильи в день рождения».

«Час, минута, секунда, век… — его передернуло. — Бр-р-р, мерзость…»

И самое страшное — это жизнь, которая ждет его. Жизнь в неподвижности. Недавно он осознал это во всей полноте, прочувствовал. Нет, ни госпиталь, ни даже глаза Ларисы в тот день, когда его внесли в квартиру, — ничто не страшило так, как будущее. Он бодрился, говорил всем, что будет, будет летать, но сам-то не верил уже, перестал верить, потому что не верили другие.

…Ангола строит социализм…

…Забастовка печатников…

…Провокации «Моссад» в Ливане.

Воздух за окном был по-вечернему синеватым и прозрачным, и Бочарову доставляло удовольствие представлять свежесть улицы, неба, всего сущего, вспоминать арбузный вкус заката.

Снова зарозовело, занималась заря.

Пришел председатель домового комитета за деньгами на похороны старушки из восьмидесятой квартиры. Старушка болела давно, и все заранее привыкли к ее неизбежной смерти. По радио землю трясли извержения вулканов, били в берег цунами, наводнения, засуха… Председатель, уныло потирая ладони, приговаривал, гнусаво и нудно: «Ваня, сколько сможешь, сколько сможешь…»

Иван вытащил все имеющиеся в наличии деньги — две десятки. Домовой комитет взял одну, вторую положил на стол и ушел.

Оставшись один, он включил телевизор. Смотрел вполглаза и думал, думал…

В тот день они вылетели для огневой поддержки каравана с товарами для высокогорных кишлаков. В условиях Афганистана это был обычный вылет, ничем особо не отличающийся от многих и многих подобных, в которых Иван участвовал раньше и за которые был награжден орденом Красного Знамени. Вылетели они парой. Ведущим — экипаж капитана Гурского, ведомым — Бочарова. Шли на высоте около двух тысяч метров. Иван следил за ведущим и не обращал внимания на приборы, потому и плохо запомнил этапы полета. Отвлекал его бортрадист прапорщик Струков Вася, по-народному — Батька, так его звали за старческое «кхеканье». Батька «травил»:

— Полез я к ней на третий этаж, кхе-кхе, по дубу. Стоял там под окном такой здоровый, как ворошиловский стрелок. Вот, думаю, проползу по сучку и — к ней в окно. А она, Светка-то столовская, смотрит так заинтересованно и улыбается. Но я же авиатор, правильно говорю, командир, кхе-кхе?! Ползу уже по сучку, ползу и… вдруг! Кхе-кхе! Встал я, отряхнулся и говорю: «Простите, мадам, авария». А потом пошел, кхе-кхе, так вот и пошел бочком-бочком. Штаны, ты понимаешь, порвал, когда падал.

— И не ушибся?

— Ты понимаешь, кхе-кхе, кость треснула. Когда с Быковым шлепнулись в болото, вертолет — вдребезги, а мы, кхе-кхе, хоть бы что, а тут… Сучок-то, понимаешь, эти безнравственные дамы давно подпилили.

— Вижу колонну. Снижаемся, — вклинился в их разговор Турский. — Повнимательнее.

Вертолеты прошли над колонной и, на всякий случай, рубя по верхушкам деревьев, сделали круг над близлежащими склонами.

Внизу ничего не было видно, только сливающаяся в зеленое месиво зелень. Впрочем, и цель облета была не в том, чтобы именно увидеть, но вызвать огонь на себя. В расчете на то, что кто-то из душманов, если они есть в зарослях, не выдержит и выстрелит. Но никто не стрелял. Командиры успокоились, и вертолеты с набором высоты закружились над машинами. Бой разгорелся внезапно, когда и грузовики, и БМП с БТРами стали подниматься по склону в гору. «Духи» ударили по выстроившимся в затылок машинам с двух сторон. Сверху и снизу. Били из безоткатных орудий и базук. Вспыхнула одна машина, вторая…

— Прошу поддержки! — запросил комбат сопровождения колонны. — Поддержите огоньком, сбейте тех, что ниже по склону.

— Захожу «на дождичек», — отозвался Гурский. Его вертолет с виража пошел в атаку.

Эрэсы взорвались слишком близко от дороги.

— Ты что творишь?! — кричал в наушниках комбат. — Бензиновая твоя душа, так все гусянки и скаты мне изничтожишь. Бей дальше!

Зашел в атаку и Бочаров. Удачнее. Гурский в это время эрэсами «обрабатывал» верхний склон хребта.

Вертолет Бочарова тоже, развернувшись, прошел вдоль колонны ниже по склону, и огненные трассы эрэсов прошили заросли.

— Хорошо! — похвалил комбат. — Молодцы, мужики! Пробьемся, чтоб их…

— Ваня, горишь! — поначалу Иван не понял, кто и кому это кричит. На борту все было вроде бы спокойно.

— Горим, командир, — правый пилот неопределенно ткнул пальцем в потолок.

— Батька, выясни, — Бочаров разворачивал машину для очередного боевого захода.

— Ваня, возвращайся на базу! Приказываю! — голос Гурского еле-еле прослушивался в треске наушников. Видимо, где-то искрила проводка и давала помехи на радио.

— Как внизу?

— Нормально, ребята, — успокоил комбат. — Можете возвращаться оба, замену я запрошу.

— Возвращаться… — мрачно пробормотал Струков. — В Союз бы…

Машина плохо слушалась рулей. Ее покачивало будто путника, уставшего после долгой и трудной дороги.

— Дотянем? — ни к кому не обращаясь, спросил правый пилот Сериков.

В ответ ему неопределенно промолчали.

— Должны, — Сериков вздохнул. — Рассказал бы ты, Бать, что-нибудь, вроде как в окно лазил к девчонкам.

— А-а… — Батька зачем-то подтянул ботинки. — Кхе-кхе! Отдыхал я раз в Прибалтике, без жены, естественно. Иду раз по набережной, а там такой портовый… Одним словом, кхе-кхе, заведение там… Слушай, кажется, падаем. Командир, падаем!

— Игорь, падаем, — сообщил Иван Бурскому. — Откхекались. — Он включил авторотацию, мало на что надеясь. Вот если бы успели выйти из гор.

Вертолет по касательной пошел к земле, потом стал заваливаться набок и ткнулся в склон. Больше Бочаров ничего не помнил. Только красный свет и боль.

Страшная штука память, особенно ее способность таить в себе боль. Страшная штука память.

Да, он был профессиональным военным: его учили, от него требовали умения хорошо воевать. И пусть война — это всегда большое горе, он свято верил в свое дело, у него были свои понятия о чести и долге, принципы, от которых он не мог отступить ни на шаг. Защищаясь от врага, люди защищают свое право на неповторимость, право свободного поля, которое он возделывает. Взгляды людей различны, как их лица, и должны быть нерушимы, никто не имеет права навязывать не только человечеству, но и любому человеку свои мысли, потому что всяк велик и неповторим, как все созданное природой.

Невозможно жить одному. Одиночество — это смерть. Каждый имеет право принадлежать к какому-либо кругу людей, обществу и защищать это право. Вроде бы, когда он летал на вертолетах боевой поддержки, его умение служило добру, но ведь он стрелял. Стрелял.

Бочаров путался в рассуждениях. Те, другие, выходит, тоже имеют право на свое общество, и, если воюют за свое средневековье, значит, оно их устраивает. Но ведь они еще и пытаются навязывать его другим…

«К черту… — решил Иван. — Какое мне дело до всего, есть проблемы мировые и есть мои собственные».

Вернулась Лариса, включила свет в своей комнате.

— Лариса, пленку купила?

— Ой, забыла!

Все фальшиво. Они со времени выхода его из госпиталя и приезда к Ларисе как бы играли. Иван всю жизнь будет вспоминать испуг жены, когда его внесли в двери, и свое смущение, и боль в душе, и постоянное чувство вины перед нею, мучающее его. Хотя в чем, собственно, он виноват? Он знал, что жена тяготится им, старался как можно меньше надоедать ей просьбами, но если бы он мог все делать сам…

Лариса привыкла к болезни мужа, но то, что она всю жизнь должна ждать его смерти, что кончилась молодость, любовь, счастье — угнетало ее. Ей, здоровой, красивой, хотелось детей. Она ревниво наблюдала за чужими и думала, что будь у нее ребенок, он был бы умнее и приятнее мордашкой, и смешнее, и глазастее, и… Она была бы самой нежной матерью в мире.

Болезнь Ивана не оставляла надежд. Более того, Лариса и просто представить не могла близости с ним.

Она иногда желала ему смерти, гнала от себя эти мысли, а они возвращались, навязчивые и страшные.

Может быть, поэтому и появился Факирод?

ПРОШЕДШЕЕ

Факирод. Тридцатипятилетний, бородатый, с обаятельной улыбкой и тревожащим голосом мужчина был женат уже тринадцать лет. Его жена Алевтина Павловна Факирод давно забыла о былой привлекательности, обабилась, ходила по дому в стоптанных шлепанцах и протершемся на грудях халате. Она помнила только работу и дом, и конечно, в первую очередь, мужа. Муж был ее гордостью, ее визитной карточкой. На нем были сосредоточены все ее заботы, даже дети были чем-то само собой разумеющимся, второстепенным. Муж — красавец, муж — символ. Его талант, его учеба, его карьера…

Как всякому нормальному человеку, Факироду надоело поклонение. От жизни он хотел большего и, встретив Ларису, поверил, что любит ее. Тогда и Лариса слишком верила в это. Ей с ним было хорошо, и это главное. Она отдыхала от дома, у нее появилась надежда.

Уже в тот вечер, когда он в первый раз проводил ее, она поняла — в жизни произошел коренной перелом, и муж отошел сразу на второй план. Он был как звезда, про которую знаешь, что она упадет, а помочь все равно не можешь.

Лариса знала, что у Факирода дети, но не задумывалась, принесет ли она в его жизнь зло или добро. Она просто полюбила и считала, что имеет на это право.

Она выучивала его письма наизусть, читала их во время уроков в школе, повторяла их, ухаживая за Иваном, как молитвы.

А потом пришло письмо командира, в котором служил Бочаров. Полковник Колесов советовал Ивану ехать в деревню к своей матери, она-де многих травами лечила. И хоть никакой знахаркой не была, но ее лечение помогало. И мужа увезли.

Лариса была рада этому. В конце концов их совместная жизнь давно уже кончилась.

Сразу после отъезда мужа Лариса покинула их квартиру — сняла комнату у древней-предревней Анны Павловны. Анна Павловна была «из прежних» и дожила «до нынешних», как она говорила, только благодаря воздержанию.

Старушка была тихая и очень заботливая. Ее заботы о Ларисе доходили до крайности. Порой постоялица даже сердилась на хозяйку за то, что та, встав чуть свет и приготовив что-то, будила ее «попроведать, пока с пылу с жару».

С утра Лариса бежала на работу, и день проходил незаметно.

Она что-то говорила, делала, о чем-то заботилась, и неожиданно это обрывалось, кончались все дела — и начинался Факирод.

Она могла угадать его по запаху табака, одеколона и каких-то химикатов. Иногда к этим запахам прибавлялся другой — горький — и Лариса знала — он был с женой, но не ревновала. Он принадлежал одной ей, жил для нее, любил только ее — все это Факирод не уставал повторять.

НАСТОЯЩЕЕ

— Бочарова, на выход!

— Я?..

— Да. Вызывают на суд.

— Я… я не хочу!

— Не бойся, дочка, — Надежда Алексеевна, нянечка, подтолкнула ее к выходу. — Ничего тебе не сделают.

Плача, Лариса вышла из палаты. Во дворе ждала серая, без окон машина.

В 15.30 началось судебное разбирательство.

— Встать! Суд идет!

Вошли те, кто должен был судить ее, его жену.

Лариса сидела на скамье подсудимых. Она сильно похудела за время, что Иван не видел ее, и как будто стала меньше ростом, а может, такой ее делала короткая прическа.

— Слушается дело гражданки Бочаровой Ларисы Ивановны по обвинению в попытке преднамеренного отравления гражданина Факирода Александра Петровича… Обвиняемая, встаньте, встаньте… Это о вас. — Лариса встала. — Обвиняемая, что вы можете сообщить по существу предъявленного вам обвинения? Признаете ли вы себя виновной?

— Да, я виновата. Больше мне сообщить суду нечего.

— Но может быть, вы хотите сказать, что вас побудило совершить этот поступок? На предварительном следствии, как явствует из протокола, вы отказались давать какие-то ни было показания. Учтите, суд должен, обязан установить мотивы преступления, чтобы определить меру пресечения.

— Я отказываюсь… от показаний.

Судья — пожилой мужчина, долго внимательно разглядывал свои огромные руки, руки кузнеца, искоса поглядывая на подсудимую, по возрасту годившуюся ему в дочери. Потом откинулся в кресле и прихлопнул по столешнице ладонью, будто подводя итог:

— Прошу пригласить пострадавшего, Факирода Александра Петровича…

Вошел пострадавший.

Факирод был мужчина того типа, который определяют как «породистый». Все в нем говорило о том, что он не поднимал груза тяжелее авторучки и не особо много ему приходилось переживать в этой жизни. Высокий, в меру полноватый, вальяжный, одетый с иголочки.

— Я пришел к обвиняемой по делу: нужно было уточнить кое-что по программе (я готовлюсь к сдаче кандидатского минимума). Она пригласила меня пообедать. Было шампанское, — Факирод прервался на секунду. — Полбутылки. Потом я почувствовал, что меня мутит, клонит неудержимо в сон, вышел на воздух и там, на скамейке, потерял сознание. Не знаю, что подсудимая хотела этим сказать, зачем людей-то травить… Но, поскольку все обошлось и, учитывая состояние ее здоровья, я готов простить гражданку Бочарову и все забыть.

— Можно ли понимать ваше заявление таким образом, что вы к подсудимой претензий не имеете?

— Да, не имею.

— Как по-вашему, каковы мотивы преступления?

— Затрудняюсь что-либо сказать.

— Вы близко знали подсудимую?

— То есть?

— Я хотел сказать: вы хорошо ее знали?

— Как сказать, она преподавала нам английский в институте, когда я думал сдавать кандидатский минимум. Несколько раз мне приходилось даже провожать ее до дому, занятия кончались поздно.

— Как вы говорите, учеников у нее — не вы один, и не странно ли: молодая, вполне здоровая женщина и вдруг пытается отравить себя и именно вас?

— Не представляю, в чем тут дело. Просто на ум ничего не приходит.

— Значит, вам ничего не известно, вы ни о чем не догадываетесь.

— Нет, а о чем, собственно, я должен догадываться?

— Спасибо. Вы свободны.

— Но…

— Суд вопросов к вам больше не имеет. Вы можете занять свое место в зале. Место пострадавшего.

Вызвали жену Факирода.

— Вы могли бы что-то сообщить суду?

— Я? Ничего… а про что?

— Вы знали обвиняемую?

— Нет. То есть — да, знала… немного.

— Как произошло ваше знакомство?

— Мы не знакомились, мы вообще не знакомы. Она один раз приходила к нам в дом под видом медсестры из санэпидстанции. Сказала, что в районе эмидемия и ей нужно осмотреть детей. Я еще тогда ее заподозрила. Уж какая-то, думаю, ненастоящая эта медсестра.

— Вопрос к обвиняемой. Обвиняемая, когда к вам обращается суд, нужно вставать.

— Извините.

— Не за что… Вы приходили к Факиродам?

— Да. — Лариса покраснела, вспомнила, как она, будто шпион, под видом медсестры пришла в дом Факирода посмотреть на Танечку, маленького человечка, которого Факирод любил больше всего на свете, как он говорил.

— Зачем вы приходили к Факиродам?

— Посмотреть на Танечку.

— Простите, — встал прокурор, — а чем, собственно, вас интересовала девочка?

— Ничем, просто я хотела ее увидеть, он так любит ее.

— Кто «он»?

— Саша… Факирод… пострадавший.

— И эта любовь вас так поразила, что вы, переодевшись медсестрой, пробрались, я не нахожу другого слова, в дом?..

— Да. Тогда я ее просто хотела увидеть, потом встречала у школы, мы познакомились, подружились. Играли всегда… Я ее на качелях…

— У меня вопрос к пострадавшей Факирод. Вам, как матери, девочка не рассказывала о своей знакомой?

— Не рассказывала… Только что это получается, товарищи судьи, мужа отравила… могла и с девочкой что-нибудь сделать…

— Продолжайте, обвиняемая.

— Я… я не могу говорить.

Ларисе подали воды. В зале стояла напряженная тишина, и слышно было, как она пьет.

— Как случилось, что вы решились отравить себя и гражданина Факирода?

— Не знаю, как это вышло, я была не в себе.

— Но почему вот так вдруг ни с того ни с сего — и преступление?

— Он сказал мне, что все. Я стала как больная. Он всегда говорил, что не может уйти ко мне — у него дом, в который он много вложил, и нужно уговорить жену продать его и разделить деньги, на это надо время, а потом он сказал, что все. Между нами все кончено. И со мной что-то случилось, прямо умопомрачение какое-то.

— Вы говорите «он», кто имеется в виду?

— Он, Факирод.

— И что это «все»?

— Все и все. Он сказал, все кончено, у него Танечка и дом, и он не хочет рвать с семьей, и… больше мы не встретимся, он меня оставляет. Я спросила, что мне делать, он сказал, что ему наплевать, что я буду делать, я ему надоела.

— Простите, вы были близки?

— Да.

— Познакомились вы в институте?

— Да, он правду сказал. Я преподавала у них английский, а потом ушла от мужа.

— Ваш муж?

— Бочаров Иван, он здесь, должно быть.

Все в зале задвигались, высматривая мужа. «В довершение ко всему встать и раскланяться, — подумал Иван. — Весело было бы».

— Муж болел, а я ушла, я чувствовала себя закабаленной, хотелось свободы и чтобы семья… Факирод говорил, что любит меня, хотел уйти от жены.

— А почему вы так уверены, что Александр Петрович Факирод любит вас?

— Я знаю. Он здесь ничего не говорил, но я знаю, он мне писал, и он сам мне всегда… Вот.

Иван почувствовал, что не хватает воздуха. Он встал и, опираясь на палочку, пошел к выходу.

Лариса проводила его глазами, полными слез.

В коридоре никого не было. Он сел на стул. Что же дальше? Затылком ощутил холод стены. Что дальше?

Ларису освободили из-под стражи в зале суда. Бочаров узнал об этом от доброхотов.

НАСТОЯЩЕЕ

Воскресенье — выходной день, в палате это еще хуже, чем дома, когда она жила с больным Иваном. То, что она старалась забыть, возвращалось. Возвращались, казалось бы, навсегда ушедшие переживания. Возвращались слезы, они жгли в груди, там, где сердце.

Уже второй месяц находилась Лариса в больнице.

Она не сумела найти, да и не искала общего языка со своими соседками по палате, и они ей отвечали ненавистью, как это бывает у людей, психически неуравновешенных.

Дни и ночи здесь говорили о чем-то, говорили. И порой какая-нибудь из больных подходила к Ларисиной кровати.

— Ну что, горюешь? Расскажи, что там в суде-то? Небось единственная в палате с уголовным прошлым. Как тебя угораздило?

Лариса в ответ только смотрела затравленно и молчала.

За полгода она многое успела передумать и поняла наконец, это стоило ей огромных переживаний, что Факирод — негодяй, и не любил он ее вовсе, а просто нужна ему была «смена обстановки». Он и сменил свою жену на нее, временно.

Она думала об Иване, которого предала, и это еще больше усиливало боль утрат. Утраты любви и разочарования в ней, утраты доброго имени, своего прошлого. Лариса не представляла, как выйдет из больницы, как будет смотреть в глаза людям, Ивану, если доведется еще встретиться. А встреча эта должна была состояться. Бочаров на развод не подавал. Приезжала повидаться мать, ее не покидала надежда, что Иван и дочь будут вместе.

…В это очередное, мучительно долгое воскресенье с утра в библиотеке была встреча с писателями. Никто из присутствующих в читальном зале этих писателей не знал, но выступающих слушали с интересом, а огромного рыжего поэта несколько раз вызывали «на бис». Тяжко, должно быть, жить местным поэтам, если приходится выступать в таких заведениях. Лариса ушла.

В палате никого не было. Она присела на кровать, достала из тумбочки книгу. Вот уже неделю она читала «Жизнь животных» Брема и удивлялась, как у животных все хорошо устроено — по принципу какой-то жестокой доброты. Природа оберегает своих детей их же руками, точнее, зубами, а человек… человека она выпустила одного в океан добра и зла.

— Бочарова, почему не в клубе? — в дверях стояла нянечка Надежда Алексеевна.

— Не надо, теть Надя, я одна здесь.

— Грустишь все?

— Грущу.

Эта нянечка была единственным человеком, с которым Ларисе было хорошо, тетя Надя умела посочувствовать, ненавязчиво, незаметно, как-то по-матерински приласкать, сказать нужное слово.

— Тебя в приемный покой вызывают.

— Мама приехала!

— Муж.

— Как муж?! — она вскочила с кровати, знала — их встреча состоится, просто неминуема, но не думала, что это произойдет здесь. — Нет! Не хочу мужа!

— Вот тебе и раз, а я к доктору ходила, просила за тебя, он тоже был против этой встречи. Надень халат, доченька, и пойдем, муж тебя ждет.

— Нет! — Лариса расплакалась. — Не здесь, только не здесь.

— Ну-ну, не плачь, — няня погладила ее по голове. — Не плачь. А увидеться вам надо, поговорить, мужик умный — приехал, значит понимает. Идем… Идем же! — Она обняла Ларису и, тихонько подталкивая, вывела в коридор.

— Тетя Надя, я не хочу в этой одежде, мне стыдно, — пыталась сопротивляться Лариса.

— Ну вот, «в этой одежде»… Я дам тебе шерстяную кофту, а платок сними, и ничего… ничего.

Он сидел в небольшой жаркой комнатке, пахло чем-то кислым, нездоровым.

Иван заранее продумал, что он скажет Ларисе, но здесь на ум ничего не шло. Он сидел и не думал ровно ни о чем, это было состояние опустошенности, точно так же с ним бывало, когда он слушал классическую музыку — он тупел и не понимал от чего — от музыки или от безделья. Вошла Лариса. Лицо ее было заплакано, но она держалась. «Москва слезам не верит, — подумал Иван. — Похудела, подурнела, жалкой стала, а было… Надо что-то сказать. Что?»

— Тетенька, вы, может, выйдите, — обратился он к медсестре и подумал, что вначале надо бы поздороваться с женой. — Здравствуй, Лариса.

— Здравствуй, — тихо ответила она.

— Одних оставлять не положено, — сердито сказала нянечка и утвердилась возле стены.

«Черт возьми! Как же говорить при посторонних? Надо было раньше думать, ведь можно было предположить…»

— Здравствуй, — еще раз повторил он, чтобы хоть как-то нарушить наступившую тревожную тишину.

— Тетя Надя, оставьте нас, прошу… — всхлипнула Лариса.

— Ладно, посидите.

— Мамаша, я ж не убивать ее пришел, — возмутился Бочаров.

Нянечка строго посмотрела на него и молча вышла.

— Здравствуй, — в третий раз машинально повторил Иван, смешался, почувствовал это и, стараясь справиться с волнением, добавил: — Пришел вот повидаться, поговорить.

— Да.

— Надо нам что-то думать. — Ему казалось, что он говорит убедительно.

— Да. — Лариса сложила руки на коленях и рассматривала свои ладони.

Иван посмотрел на ее коротко постриженную голову, опущенные худые плечи и замолчал. Хотелось пить, даже лучше горсть снегу, чтобы зубы заломило.

— Я слушаю, говори, — она подняла голову.

— Что говорить-то, я не знаю.

— Но ты же пришел.

— Пришел.

— Вот и посмотри на меня, какая я стала жалкая.

— Ты не так поняла, не злорадствовать я здесь, за другим.

— Зачем же?

— О жизни поговорить.

— Работаешь?

— В аэропорту. Что-нибудь хотел тебе принести, да ничего не придумал, — солгал он, и она почувствовала неправду.

— Ничего мне не надо от тебя, успокойся, — сказала она усталым голосом, в котором слышалось: «Ах, оставьте меня!» — Говори о жизни.

— Собственно, и говорить нечего. Живу, работаю. Нормально. Помнишь, когда поженились, купили на толкучке старое бельгийское ружье, еще мать твоя ругалась, что деньги зря тратим, отремонтировал, только стрелять все равно нельзя — раковины в стволе. Висит теперь на ковре. Рог еще купил, тоже повесил…

«Что я мелю?! И про рог не вовремя…»

— Да… Да… Да… — повторяла Лариса односложно. — Если хочешь о разводе, скажи прямо. Я согласна. Спасибо, что приехал.

— Подожду пока.

— Скажи — стыдно одному идти в загс…

— Нет, что ты! Не в этом дело!

— В чем же?

— Не знаю. Хотел увидеть тебя, мы ведь давно не виделись. Я вот вылечился, здоров, почти… С палочкой хожу, но хожу.

— Видела, как ты из суда выходил.

— Да, да. Мне тогда, честно говоря, тошно стало. Как это вышло? Почему именно с тобой… с нами?

— Не вернешь.

— Да.

— По всей вероятности, на Октябрьские праздники… тетя Надя говорит, меня выпишут.

— Не надо об этом, Лариса, не место.

— Почему? Ведь все ясно.

— Все! Поговорили, пора и честь знать, — вошла в комнату нянечка. — Больной нельзя нервничать по разным поводам.

Лариса просительно посмотрела на нее: «Еще, еще минуточку!»

— Не могу, не могу… Вы и так уж долго сидите.

Лариса встала.

Дверь за ними закрылась плотно и как-то очень уж надежно.

В БУДУЩЕМ ВРЕМЕНИ?..

Дул северо-западный ветер, самый настырный на Урале. Он поднимал с земли опавшие листья и вдруг стихал. Листья, медленно кружась, падали, но ветер вновь налетал порывами и, не давая им коснуться земли, уносил прочь.

Иван вышел из крашеных, болотного цвета, дверей, сопровождаемый любопытным взглядом вахтера.

Куда шел? Никогда потом он не мог это вспомнить. Не было ни желания, ни настроения анализировать, осмысливать поступки. На душе было пусто и холодно, и казалось, впрочем, почему только «казалось»? — так оно и было — закончился большой и тяжелый период в жизни, нечто препятствующее движению жизни вперед сломалось, и впереди вот он! — путь прямой и ровный, но в то же время где-то в глубине сознания тлел уголек тревоги. Впереди, там в будущем времени, были опять задачи, и не верилось, что это когда-то кончится. Что он уже полностью расплатился своими бедами за те минуты, когда был по-настоящему счастлив.

Думы его были какими-то неотчетливыми — так, что-то бессвязное крутилось в голове, будто вспоминал нужное слово, и оно уже было на языке, но так и не проступило, не высказалось… Но потом неожиданно всплыл в памяти разговор с командиром Колесовым, который навестил его в госпитале.

— Знаешь, Ваня, прошу тебя об одном: не унывай. Не дай разуму убить себя. Принимай жизнь, как она есть, — говорил Колесов. — Из детства моего есть такое словечко — юдоль. Жизнь со всеми ее бедами и радостями. Надо жить при любых обстоятельствах. Жить.

Тогда Иван подумал про себя, что легко говорить командиру — здоровому, молодому человеку, перед которым все пути-дороги… Но сейчас вдруг до него дошел смысл сказанного, без болезненной озлобленности дошел, по-людски, по-человечески… Жить! Идти в атаку с виража, назло бедам. Как прадеды. Жить! Чтобы не прервался род Бочаровых.

БЕРЕСТЯНЫЕ ПАРУСА

(рассказы)

ЛЕГЕНДА ОЗЕРА АРГАЗИ

Они шли уже четвертый день. Старшина артели Осип Рогов-старший вел их из города за озеро Аргази — к золоту. Он шел, давя сапогами сухие ветки и всякую попадающую под каблук букашку. Осип был самый удачливый во всем краю промысловик золота. Вид его был дик, как и лес, в котором он вырос. Осип был неумолим, как золото, золото, на которое построен в городе каменный дом, куплена культурная жена из гимназисток, золото, из которого серьга в его правом ухе и тяжелый перстень на безымянном пальце. Говорили, что не одного неудачника прикончил Осип своим перстнем, служившим ему вместо кастета.

Вторым был Иван Иванович Смоковников, мещанин, служащий нотариальной конторы. Иван Иванович никогда не отлучался из города дальше трех километров, и в это предприятие включился исключительно из-за жены. Содержание Степаниды Андреевны, в девичестве Краснопеевой, дочери богатого казака станицы Троицкой, требовало больших денег, которых у служащего нотариальной конторы было отнюдь не густо. Иван Иванович был по уши в долгах, пришла пора расплачиваться.

Старательно ступая по траве, обходя каждую кочку, уклоняясь от веток, Смоковников думал горькую думу и все-таки лелеял надежду на лучшие времена. Он не знал того, что знали все — его Степанида Андреевна была любовницей сотника Забелина и выпроводила мужа не только за золотом, были на это и интимные причины, о которых судачили женки золотискателей.

Третьим в маленькой артели был сын Рогова — Аполлинарий, Полинька, как ласково звала его мать. Полинька и лицом и характером походил на нее. Отец, месяцами бродивший по горам в поисках золота, дал своему сыну крупный рост и силу. Осип не любил сына, «слюнтяя» — как он называл Полиньку про себя.

Шли молча. Рогов-старший высматривал птицу на ужин, Смоковников задыхался, Полиньку клонило в сон, в прошедшие три ночи он не высыпался с непривычки спать под открытым небом, да и прохладно было.

Вышли к озеру. По зеркальной спокойной воде бежала кровавая дорожка — заходило солнце. За озером дымились повитые туманом сиреневые горы. Полинька наблюдал заходящее солнце, багряные тучи и их отражение в воде, слушал глубокую тишину окружающего озеро леса.

— Остановимся на том мысу, — Осип нацелился пальцем в мыс за версту от них, — есть там пещера, ничаво…

— А как опять холод, — забеспокоился Смоковников, — не выспимся.

— Ничаво, говорю. Не сдохнешь.

— Так я ж молчу, Осип Алексеич, только вот. Полинька, они человек молодой, им тяжело не выспамшись.

— Я высыпаюсь… — сказал жестко Рогов-старший и выругался долгим дремучим матом. Полинька хотел возразить отцу, но не сумел, отвернулся и, краснея за себя, стал поправлять нож на поясе.

— Айда, нечего трепать языки, — Осип сплюнул желто-зеленой табачной слюной и попал на ромашку — цветок поник. «Ядовитое чудовище, — подумал Полинька, — отрава ходячая».

Пещера на мысу была маленькая, скорее, не пещера, а грот. Здесь кто-то уже жил раньше, может даже Рогов-старший. В углу грота был сделан из сланцевых плит маленький очаг, сверху на него была положена тонкая плита, и камин мог служить для приготовления пищи. Устраивались и обживались недолго. Осип послал Смоковникова мережить рыбу по вечерней зорьке, сам собрался на охоту. Полинька хотел было пойти с Иваном Ивановичем, но отец нахмурился:

— Сиди, тебе тоже будет дело.

Полинька сел у входа в грот. Он смотрел, как Смоковников, размахивая руками, стараясь не потерять равновесие и не плюхнуться в воду, огибал по ребристым глыбам скалу.

— Тута верст пять есть башкирская деревня, пойдешь хлеба купишь и возьми бурдюк, кумыса спросишь.

— Так темнеет, отец, найду ли?

— Найдешь, захочешь, все найдешь, чать не тайга. Пойди по левому берегу мыса, вот так, — указал Рогов направление, — там и выйдешь. И не «отец», «тятя» я тебе… — Осип не договорил, обозлился. — Иди… твою мать!

Полинька вылил из бурдюка остатки воды, вытряс из мешка пожитки и пошел.

Солнце закатилось, и стало темно, но у Полиньки был четкий ориентир — озеро. Он шел ходко и только один раз остановился — перемотать портянку. Собственно, ее можно было перемотать и в гроте, да отца побоялся. «Пять верст туда, пять обратно, час там, итого три, а может, и меньше, сейчас часов десять, значит в час ночи вернусь на стоянку», — считал он про себя. Полиньке не было страшно, он уже чувствовал свою силу и, даже не умея драться, не умея, как отец, убивать, был спокоен за себя.

Оставалось пройти версту, как вдруг Полинька заметил у берега на камне что-то похожее на человека и в то же время на пень. Пнем это не могло быть, потому что всхлипывало. Когда Полинька подошел поближе, то разобрал в этом непонятном «что-то» девушку в национальной, похожей на пенек, шапке.

— Эй, ты что плачешь? — спросил он, остановившись возле нее. Девушка испуганно зыркнула на Полиньку и хотела убежать, но он удержал ее за рукав. — Стой!

Полинька усадил девушку на камень, сам присел против нее на корточки.

— Что у тебя случилось?.. Да не бойся ты!

— Отпускай меня, ты злая человек…

— Какой же я злой, — улыбнулся Полинька, — видишь, я даже улыбаюсь…

— Все равно отпускай, я боюсь тебя.

— Ха! — изумился Полинька. — Ну и дура!

— Сам дура, мой не дура, мой имя есть.

Девушка, видимо, успокаивалась, но была настороже.

— Слушай, «моя не дура», ты из той деревни? — Полинька показал в сторону, куда шел. — Если оттуда, то мне туда и надо. Хлеба иду купить и кумыса.

Он показал ей бурдюк и мешок.

— Моя теперь там не живет, моя ана выгнал, — сказала девушка и снова заплакала.

— За что выгнал?

— Я замуж не хотел.

— Как не хотел? — изумился Полинька. В его представлении все молодые девушки мечтали выйти замуж.

— Савсем не хотел. Ана говорит: иди Фагит, она богатая, я не хотел, моя Фагит не любит, он злой человек, конь ворует.

— Как мой отец, только мой золото любит, — Полинька расчувствовался. — Так он тебя совсем выгнал, твой отец?

— Не отец, мой нет отец, ана выгнал.

— Мать, что ли?

— Мать! Да, мать! — обрадовалась девушка. — Мой ана хороший, только мы бедная.

— Моя мать тоже хороший человек, отец — зверь, а мать добрая, она б меня не выгнала.

— Ва… ва-ва-ва, — согласно поддакивала новая знакомая.

— Слушай, ты подожди меня здесь, я за хлебом сбегаю и вернусь, а там что-нибудь и придумаем, а?

Девушка поежилась:

— Моя будет здесь сидеть.

Полинька встал и скрылся среди берез, через некоторое время вернулся с охапкой сухих веток. Развели костер, и при свете его парень лучше разглядел девушку. На ней были козловые остроносые сапоги, поношенное малиновое платье, безрукавка, монисто, голова повязана платком. Девушка была красива, очень красива, а может, это Полиньке, не искушенному в девушках, только показалось? Большие черные глаза взглянули на него, и он потупился:

— Как тебя звать-то?

— Айгуль.

— А меня Аполлинарий, Полинька.

— Аполлинарий-Полинька, какой имя смешной, совсем смешной.

Полинька вдруг ощутил всю глубину ее голоса и понял, нет, этого еще никто не понимал сразу, а почувствовал, что Айгуль приобрела над ним власть и что он должен ей, неизвестно по какому закону, беспрекословно подчиняться.

— Зови меня Полинькой, меня мама так зовет, — пробормотал он.

— Полинька, — прошептала Айгуль, — все равно какой смешной имя…

Стало холодать. Полинька все никак не мог оставить Айгуль одну и уйти в деревню. Он смотрел в ее сосредоточенное, заплаканное лицо, искаженное неровными бликами огня, и знал уже наверняка, что не сможет покинуть ее всю жизнь, ощущение, что он сможет для нее что-то сделать, чувство превосходства грубой мужской силы, нужной слабому, — вот что заставляет мужчин любить детей и женщин.

— Айгуль, ты училась где говорить по-русски?

— Отец живая был, мы Челяба жил. Отец дом строил, большой бревно его убил.

«Моего никто убить не может», — подумал Полинька и уже во второй раз сказал, точнее — спросил:

— Айгуль, так я пойду?

— Иди, я один буду.

— Ты, главное, дождись меня, мы что-нибудь придумаем, ей-богу придумаем.

— Моя утром Уфа ходить будет, там брат отец живет, он богатая, моя работать будет, тоже богатая будет.

— Айгуль, — неожиданно пришла Полиньке мысль, — пойдем с нами, я отца уговорю. Дойдешь с нами до Аргаяша, а там посадим тебя на подводу, и поедешь до Челябы, а оттуда на поезде до Уфы, я у отца денег возьму, он даст, — успокаивал себя Полинька. — Идем, а?

— Пойду… С тобой пойду. Ты добрый.

Полинька сбегал еще раз за дровами и, успокоившись, что Айгуль не будет холодно, ушел в деревню.

Башкиры в этих местах жили бедно, хотя вокруг по горам бродили золотоискатели, никто из башкир золотоискательством не занимался. Они не держали и больших табунов, как это делали на равнине, в лесостепной зоне, и хлеба сеяли крайне мало.

Полинька нашел дом сельского старшины, это был единственный добротный дом на всю деревню, остальные представляли из себя глинобитные, похожие на сараи, халупы. Полинька разбудил давно спящих хозяев, купил хлеба и кумыса и назад возвращался бегом, боясь, что Айгуль не дождется, уйдет. Но она ждала его.

Шли краем берега. Задул прохладный ночной ветерок. По озеру пошла рябь, воды сделались угрюмыми. Небо было затянуто клочковатыми тучами. Сладостью оседал на языке запах мореного дерева.

Чем ближе подходили они к месту стоянки золотоискателей, тем больше сомневался Полинька в успехе задуманного им предприятия. Отец — дикий человек, а Иван Иванович и слова не посмеет сказать — боится.

Но Осип не сказал ни слова, он только покосился в сторону девушки страшным при свете костра черным глазом и вновь, не мигая, уставился в ночь. Иван Иванович уже спал, из грота доносились сонные постанывания, всхлипы. Все-таки Смоковников был чувствительным человеком.

Полинька не понимал молчания отца. Он рассказал Рогову-старшему историю Айгуль, подробно описал ее незавидное положение и просил денег, но Осип молчал. В полной тишине просидели они часа полтора, наконец Рогов встал:

— Ладно — спать. Утре видно будет.

В гроте была расстелена кошма, чтоб не простудиться от камня. Для Полиньки отец приготовил место посередине, подальше от холодных стен грота и выгодное еще тем, что укрывались одним тулупом, и его не хватало на троих, одному из лежащих с краю приходилось мерзнуть, обычно это был Иван Иванович.

— Девка пусть ложится на мое место, — угрюмо бросил Рогов-старший и вылез наружу. Вскоре послышался стук топора. «Дрова на ночь готовит», — подумал Полинька, и ему стало грустно и непонятно хорошо — от заботы ли отца о нем, грубой заботы, но ведь отцовской, или от сознания, что Рогов-старший, страшный Осип Рогов, душегуб и лихоимец, — человек.

Полинька уложил Айгуль на свое место, сам лег с краю.

— Какой она страшный, — шептала чуть слышно Айгуль, — какая она страшный.

— Отец?

— Отец твоя.

— Да ты не бойся, Айгуль, видишь, он даже ночевать пошел к костру.

— Се равно страшный… — девушка засыпала.

Полинька никак не мог уснуть, было прохладно, одолевали думы, но постепенно все отошло на второй план, затуманилось в мозгу и…

Проснулся он неожиданно. Снаружи горел костер, было тихо. Айгуль рядом не было. Донесся крик. Полинька выглянул из грота. Место у костра пустовало. И вдруг он все понял. Отец! Гадина! Полинька застонал, ему захотелось умереть, провалиться в тартарары, чтоб не видеть мерзости этой жизни, чтоб никогда не видеть ни отца, ни этого озера, ничего, ничего!

Он влез на крутой берег и долго слушал тишину, ждал крика, чтоб определить направление. Всплескивали медные медленные волны, в небе сквозь тучи светилась чистая, как слезинка, утренняя звезда.

— А-а-а-а! — донеслось с противоположного конца мыса, оттуда, где берег был особенно высок, а вода глубока.

Полинька схватил отца за ворот рубахи, рванул на себя — затрещала материя.

— Ах ты, сукин сын, да я тебя в пыль превращу! — Рогов вскочил на ноги и, развернувшись, хряснул сына по лицу. Полиньке показалось, что он слышит треск ломающихся под кулаком костей. Из носа потекла кровь. Осип пнул сына в пах и толкнул на камни. Полинька больно ударился головой, увидел бегущих по краю обрыва Айгуль и Рогова, осел на землю.

Когда он очнулся, вокруг никого не было. Полинька, пошатываясь, побрел к месту стоянки. В глазах плыли разноцветные круги, мир, казалось, стремился перевернуться, в горле застрял соленый комок крови. Он остановился над гротом.

Под ним у костра сидел Рогов-старший и свертывал кошму.

— Просушить бы, обволгла малость… — ворчал он про себя.

— Где ж Аполлинарий Осипович? — спрашивал Смоковников и выносил из грота мешки, ружья и лотки.

— Придет, никуда не денется… — Рогов был спокоен и сосредоточен на своем занятии.

Полинька смотрел на их приготовления и никак не мог уловить что-то важное, что-то такое… И вдруг: Айгуль! Да, Айгуль! Что он с ней сделал? Где она?

Он поднял камень потяжелее и прямо с обрыва прыгнул на отца.

Рогов был оглушен, но защищался, как матерый волк, затравленный собаками. Смоковников забился в грот и наблюдал за схваткой.

— Ублюдок, — шипел Осип, — изничтожу, как щенка, раздавлю, прыщ!

И плохо бы пришлось Полиньке, но движения Рогова были не точны. Иван Иванович уткнулся лицом в ладони, но слышал ужасавший его хруст костей и хрипение обезумевших отца и сына.

Раздался всплеск, и все стихло.

Тишина еще больше испугала Смоковникова. Ему казалось, что вокруг вырастает что-то огромное, жуткое своей силой и дикостью. Он напрягся, ожидая взрыва, выхода этой силы, но тишина не прекращалась.

— У-у-у-у… — завыл служащий нотариальной конторы и отнял ладони от лица.

У воды лежал Полинька, он все еще сжимал камень. Осипа на берегу не было. Всплеск! — промелькнуло в сознании Смоковникова. Он выбрался из грота и подошел к Полиньке. Парень истекал кровью, на голове его кровянились рубленые раны.

Иван Иванович затащил Полиньку в грот, сбегал за водой и промыл раны. Солнце уже встало, и леса на дальних горах, и само озеро — все как-то оживилось, зажило своей таинственной вечной жизнью.

Полинька умер к вечеру.

Смоковникову было страшно наедине с покойником, и он не стал рыть могилу, просто обложил Полиньку камнями, чтоб не растерзало зверье, помолился и, решив, что долг исполнен, ушел в сторону далекого города.

БЕРЕСТЯНЫЕ ПАРУСА

Мы бежали по обочине дороги, а в водосточной канаве, весной превращавшейся в судоходный канал, качаясь на волнах, преодолевая бурные пороги, мели, неслись на всех берестяных парусах наши кораблики. Они сталкивались и перевертывались, но они не бывали потопленными, потому что они были «наши».

Мы бежали по обочине, а из-под каблуков наших кирзовых сапожек (мечта и гордость, не то что девчоночьи — резиновые) разлеталась в разные стороны великолепная черная грязь. Тогда в нашем городке было мало машин, ходил один лишь автобус и грязь была просто отменная — даже руки ею мыли.

У двухэтажного бревенчатого дома, загибающегося на перекрестке двух улиц углом, на скамье сидел Нема. «Нема» — потому что глухонемой. Он сидел, положив рядом костыль и вытянув по нему культю, отрезанную по колено. На нем была неизменная, застегнутая наглухо грубая шинель, солдатская с опущенными ушами и козырьком шапка, на здоровую ногу Нема надевал старый стоптанный кирзовый сапог.

Нема выглядел всегда одинаково небритым и голодным.

Откуда он появился в городе, кто его родители, чей он, какого роду-племени — мы не знали. Женщины его жалели, мужчины или не замечали, или, наоборот, когда случались праздники, зазывали выпить. Мы, мальчишки, дразнили и даже довольно часто, но лишь когда Нема был трезвым, трезвый он обычно делал вид, что пытается поймать насмешников, и радостно повторял: «Нэ-э-э! Нэ-э-э!»

Выпив же, Нема преображался, становился злым и даже буйным, махал костылем и частенько в кого-нибудь попадал, а попав — неожиданно смирялся, начинал плакать, все жалеючи хлопали его по плечу и говорили: «Да ладно, ладно, слышь ты…» Нема пытался поймать и поцеловать эти дружелюбные руки и тянул, тянул свое: «Нэ-э-э! Нэ-э-э!» И взрослые мужики, носившие на пиджаках медали, глядя на Нему, становились жалостливыми, подсаживались к безногому и, обняв его, тоже проливали слезу. Это было странно…

* * *

…Взрослые гуляли. В те времена умели гулять. В общежитии, где мы жили семьей, пока отец не построил дом, тоже гуляли сильно. Пили, пели, плясали, дрались. Дрались жестоко: тогда в общежитии жили фронтовики, двое бывших полицаев, вернувшихся из глубин Сибири, и уголовники, много было деревенских, попавших в город в поисках счастья. Мы, пацаны, шныряли между ног пляшущих или дерущихся, лазали под столами и пели вместе со взрослыми: «Из-за острова на стрежень…», или «Бродяга, судьбу проклиная…», или «Враги сожгли родную хату…»

И, когда взрослые запевали, Нема ковылял куда-нибудь в угол, и казалось, ему хочется стать невидимым и неслышимым. Он ставил костыль между ног и, не мигая, смотрел из угла на поющих. Глаза его влажно блестели, и весь он становился сиротливым и одиноким.

Мы пускали кораблики, мы были капитанами, а Нема сидел на своей скамеечке, наблюдал и, если кто-то встречался с ним взглядом, улыбался и одобрительно кивал: «Нэ-э-э! Нэ-э-э!»

А когда корабли наши уплывали в речку, а потом, наверное, и в море-океан, мы приносили Неме кору и бересту, он доставал из-за голенища нож, сделанный из напильника, и, неловко прижав кору культяпкой, выстругивал нам новые парусники. А мы в это время стояли вокруг него и норовили всунуть палец между лезвием ножа и корой, показать, как хотелось бы устроить палубу и каким следует сделать днище.

— Гога! Гога! — галдели мы, называя его несуразным именем, потому что хоть он и глухонемой, а нехорошо как-то по кличке-то. — Гога! Тут киль должен быть, а тут ты каюту, каюту не забудь!

И Нема делал все, как нам хотелось. Лезвием прорезал канавку и в нее вставлял подходящую щепку — вот и киль, а палубу вырезал покатой, это чтобы волны легко скатывались. За кораблики мы таскали Неме из дому хлеб и воровали у отцов папиросы.

ФРОНТОВИК

В общежитии умер фронтовик Иван Беляев. На войне он был танкистом, и обожженное лицо его приводило нас в неописуемый ужас. Это было не лицо, а маска из сросшихся волнами и водоворотами кусочков кожи, кожи, казалось, вывернутой наизнанку, до того она была красной и так явно проступали на ней сосуды.

В те годы фронтовики умирали часто. Наверное, им быстрее хотелось избавиться от груза воспоминаний, взваленного на их плечи войной. Но чтобы сбросить этот груз, надо было сойти с ума или умереть. И фронтовики умирали.

Друзья Ивана Беляева в день похорон на работу не пошли, отпросились. Они толпились, мрачные и прокуренные, в коридоре, у комнаты покойного, тихо беседовали.

Из бильярдной доносился стук шаров и крики: «В разрез! Свояка!» Там играли Перевощиков и Лапин, бывшие полицаи. Они никого не убили на войне и, как говорили, вообще ничего плохого не сделали, но они были полицаями, они предали.

Фронтовик Горшков ругнулся и пошел в бильярдную. Вернулся скоро, злой и красный.

— Гады, — сквозь зубы протолкнул он.

— Плесень, — согласился кто-то.

В общежитии все уважали Горшкова, а полицаи и уголовники (конечно, бывшие) побаивались, потому что Горшков был на войне разведчиком и по праздникам цеплял на пиджак три ордена Славы — один к одному — Солдатской Славы.

Приехал Руба. Он тоже был из фронтовиков. Жил Руба на кладбище, работал там сторожем, по причине частых похорон его знали все в городке, и матери пугали детей: «Будешь баловать, отдам Рубе…»

Да, мы боялись Рубы… кто его знает…

У Рубы не было руки и ноги; лицо, иссеченное осколками, когда он улыбался, искажалось и становилось жутким. Несмотря на неполный комплект конечностей, Руба был женат и за недолгие послевоенные годы успел сотворить пять сыновей.

В обычные похороны все и проходило обычно, и Руба не появлялся, а вот на похороны фронтовиков он приезжал в плетенной из ивовых прутьев, как корзина, кошевке, привозил целый воз еловых веточек и пшена. Веточки ему ломал старший сын Володька, а крупу Руба закупал в магазине.

Он не мог нести гроб, но тело покойного не выносили до тех пор, пока у изголовья не посидит Руба. Потом он ковылял за гробом, отмахивая культяпкой с натянутой на нее черной перчаткой.

Потом Руба ехал в бричке в конце похоронной процессии, бросая на дорогу еловые веточки, и сыпал желтые бусинки пшена, которые тут же подбирали птицы.

И еловые веточки, и пшено, и птицы — все это было связано с дорогой, по которой уносили наших отцов и по которой мы бежали в будущее, бежали так, что жирная грязь летела по сторонам, ведь мы бежали от войны в прекрасное будущее. И над нами гудели не бомбовозы — шмели, и пахло не сгоревшим порохом, а мирно — весенней прелью и терпким лошадиным потом.

У двухэтажного бревенчатого дома почти всегда похоронную процессию встречал Нема. Он вставал со своей скамьи и снимал шапку. Небритые щеки его вваливались, а рука, в которой он держал шапку, мелко вздрагивала. Нема стоял сгорбившись, будто повиснув на своем костыле, и смотрел. Потом, когда процессия проходила, подбирал с земли веточку, тряс головой и стонал: «Нэ-э-э! Нэ-э-э!» Огромные кулаки его, натруженные костылями, сжимались и разжимались, будто он что-то хотел сдавить в себе, не давал этому «что-то» вырваться наружу и улететь с весенним теплым ветром. Наверное, это были его слезы, а может, жизнь.

— А Нема ветки ворует! — заорал однажды Сережка Федотов, известный нюня.

Похоронщик Руба поднял голову, долго, сузив глаза, смотрел на Нему, желваки на его лице задвигались, словно шатуны, потом он, видимо пересилив злость, сник и махнул рукой:

— Пускай его…

Мы давно замечали, что эти двое безногих не любили друг друга. Я говорю «не любили» потому, что в те годы для нас, детей, существовали две категории человеческих отношений — огромная любовь и ненависть, такая, как между фронтовиками и полицаями.

ПОМИНКИ

После похорон фронтовики устраивали поминки. И на поминки приходило все общежитие, кроме полицаев, и все выпивали по полстакана водки из бутылки, на этикетке которой была нефтяная вышка; выпив, морщились, торопливо занюхивали корочкой хлеба, потом, ткнув корочку в соль, закусывали и уходили. Напиваться не полагалось. Фронтовики к похоронам своих относились серьезно и хотели, чтобы все было как у людей.

Поминки по Ивану Беляеву были испорчены.

Явились пьяные Перевощиков с Лапиным и стали «качать права».

Лапин все больше молчал, он вообще был угрюмым и «тупым», как говорили взрослые, «выступал» Перевощиков.

— Мы тоже хочем упомянуть Ваньку, — заявил он, входя в комнату, в которой жил покойный, и уже это было нахальством со стороны бывшего полицая. Все молчали.

— Ну чево молчите? Наливай, Горшков!

— Уйди, — прохрипел Руба и сдавил стакан так, что суставы пальцев побелели. Рядом с ним стоял его старший сын Володька. В обязанности Володьки входило довести отца до дому после поминок, потому что, выпив, Руба гнал лошадь как угорелый и мог покалечить прохожих. Володьке, помнится, завидовали все мальчишки: «порулить» лошадью — это, конечно, не фунт изюму.

— А че? — разорялся Перевощиков. — Че мы — не люди? Мы тоже оттрудили свое. Чем я хуже этого татарина? — и он ткнул пальцем Керима, всю войну, и даже больше, просидевшего в лагерях.

Керим побледнел, но молчал. Его мучила чахотка, и он был добрым человеком, Керим.

— Уйди, гнида! — опять захрипел Руба, и Володька просительно потянул отца за пустой рукав:

— Не надо, папка…

Но Руба уже рассвирепел. Он оттолкнул сына, и Володька заплакал.

— A-а… мать-перемать… — просвистел костыль и врезался в грудь Перевощикову. — Уйди, мразь!

— Лягушка! — Перевощиков стал засучивать рукава и двинулся в обход стола к Рубе. — Я тебе счас и последнюю ногу выдерну.

Это было уже через край, и фронтовики сразу вскочили с мест. Перевощиков приостановился, но, видимо, привык в колониях быть битым. Схватив за горлышко пустую бутылку, он разбил ее о стену и шагнул навстречу фронтовикам.

Но между ними стоял Керим.

— Это наши дела, — сказал он, вытолкнул полицая в коридор и вышел сам.

Лапин остался в комнате, потом, видимо что-то сообразив, выскочил в дверь.

Порядок восстановился, но все сидели взбудораженные. Потом в комнату влетела жена Перевощикова.

— Убили! Ой, убили!

Тут уж фронтовики не усидели и толпой вывалились в коридор. У стены лежал, сжимая окровавленное бутылочное горлышко, Перевощиков. Рядом сидел Лапин, а по коридору ходил Керим, просил у всех «ненужный трапка» и затыкал огромную рану на лице, полицай пробил ему нос, и кровь никак не унималась.

Жена Перевощикова принесла воды и стала отмачивать мужа.

— Ироды! Гады! Сволочи! — орала она визгливо. — Убить человека им хоть бы что! Татарва проклятая.

— Не ори, — Руба ткнул ее в бок костылем. — Сучка полицейская, Керим — человек, а твой дерьмо.

— А ты… ты… лягушка!

Руба скрипнул зубами и замахнулся батогом:

— Убил бы, не будь ты бабой.

— Убей! Убей! Мужика убили и меня убейте! — она, как плохой артист, для пущей убедительности стала рвать на себе платье, но тут зашевелился Перевощиков, и жена его, видимо вспомнив, что платья на дороге не валяются и зазря их рвать не стоит, опять стала поливать водой на шею мужа.

ПАМЯТЬ О КОРОВЕ

Говоря о детстве, прошедшем в маленьком городке, затерявшемся в горах Урала, где жил Нема, жили бывшие фронтовики, бывшие уголовники, все рабочие карьера, так вот, говоря об этом, нельзя не вспомнить и не сказать несколько слов о корове, тем более что все это касается Немы…

Есть памятники собакам, и волчицам, и лошадям, и слонам, и черт-те знает еще кому, но люди как-то неблагодарно отнеслись к корове, а ведь именно корова вскормила человечество.

Мы, общежитские, были детьми хиловатыми и, наверное, не от нехватки хлеба, хлеба нам хватало, а от того, что бегали целыми днями «как лыски», по словам моей мамы, вспоминавшей кобылицу, подаренную ей дедом когда-то в мифические времена богатые.

Мой отец купил корову. Звали ее Мартой.

Она была странного синего цвета — бусая, как значилось в документе, низкорослая, сутуловатая.

Наша корова сразу стала делом общим. Все общежитские, в большинстве своем выходцы из деревни, считали своим долгом зайти в выстроенную для коровы сарайку — стайку — и бросить в ясли сена или сунуть в мягкие ее, деликатные губы кусок хлеба, посыпанный солью.

Однажды в стайку зашел Нема и с тех пор поселился там, возле Марты.

Целыми днями он, неловко прыгая с костылем, держа в свободной руке лопату, сгребал навоз и посыпал пол сенной трухой, а сделав уборку, покуривал на солнышке, улыбаясь про себя каким-то никому неведомым мыслям.

— Мам, — жаловался я матери, когда глухонемой оскабливал ошметки с боков коровы, — а Нема опять нашу Марту скоблит.

— А тебе жалко?

— Нет, — стыдился я своего жлобства, — пускай скоблит, только все равно корова наша, а он пускай свою заведет, а то немтырь…

Мама выдавала мне затрещину.

— Не говори так! Его жалеть надо. У него ни отца, ни матери!

— А где они?

— Кто их знает…

Да, война доходила до нас, малышей, отголосками бед, сотворенных ею на земле. И Нема был из тех, чья судьба связывалась с таинственным, непостижимым словом — война. Это слово было многоликим. Женщины произносили его со страхом, мужчины с затаенной болью, для нас это была игра, но мы чувствовали и страх матерей, и боль отцов, и наша игра всегда была чем-то восторженно-опасным, хотя ничего страшного в деревянных пистолетах и автоматах не было.

Днем мы пасли нашу Марту на поляне, невдалеке от общежития. Все мальчишки. Плели из камыша кнуты и били бедную коровенку по бокам, не давая ей пощипать траву и улечься, чтобы в спокойной задумчивости прожевать жвачку. И корова стала меньше давать молока. Однажды этот метод пастьбы был открыт взрослыми, и нам влетело.

С того времени корову стал пасти Нема, точнее, его сразу произвели в старшие пастухи, а мы стали при нем подпасками.

Если бы я был скульптором!

На том пустыре, где мы пасли свою кормилицу, я поставил бы памятник без всяких постаментов, просто синяя корова с кроткими, все понимающими глазами, рядом с ней — Нема, опершись на костыль, сбоку — ребята в штанишках с помочами, и буровики, и взрывники нашего карьера в жестких брезентовых робах — бывшие фронтовики — все, у кого довелось когда-то сидеть на коленях, все, кто угощал нас конфетами, просто гладил по голове, кто жил в нашем общежитии, кроме Перевощикова с Лапиным, для них у меня не хватило бы глины.

НЕМА

Да, посередине поляны стоял старый паровоз, прямо на земле. Он будто соскочил с узкоколейки, самовольно выехал на окраину городка и остановился среди ромашек.

Не знаю, может, и правы те, кто говорит, что цивилизация ничего хорошего человечеству не принесла, этот паровозик, видимо, принес.

Мы на нем ездили в дальние страны и даже плавали, ибо паровозик попеременно становился то пароходом, и из его трубы торчала стриженная под полубокс голова впередсмотрящего, то играл роль автомобиля, и тогда к топке приделывался руль.

Золотое времечко! Можно было ехать с любой скоростью и наверняка знать, что не раздавишь ни корову Марту, возлежащую прямо по курсу, не сшибешь Нему, на солнце греющего культю.

Сережку Федотова старшие сестры научили писать буквы, и однажды он решил поразить нас своим умением или даже больше — напугать своей ученостью. И углем, оставшимся в паровозной топке, на куске картона начертал несколько букв.

Мы действительно почти испугались, до того эти буквы походили на знаки, начертанные на вывесках магазинов. Мы испугались и поразились, мы почувствовали себя униженными. Сережка вмиг стал для нас чем-то вроде неведомого зверя, и с того дня его прозвали манящим словом «парта»: Сережка Парта.

Кусок картона с буквами мы торжественно понесли показать Неме, как-никак он был взрослым. Нема долго разглядывал буквы, потом взял у нас уголек и написал: Heinrich. Сережка сказал, что половина букв, написанных Немой, в азбуке сестер не значится, и все решили, что он врет или Нема знает какую-то другую азбуку, для немых.

Под осень, когда пошли грибные дожди, Нема стал сильно кашлять, а откашлявшись, улыбался, будто его ругали за это.

В один из вечеров мы пришли проведать нашу корову. Нема сидел на бревнышке, принесенном с улицы, и курил. Он смотрел в окошечко, через которое выбрасывали навоз, и в глазах его вспыхивали и гасли мечтательные искорки. Он, видимо, вспоминал что-то приятное, мы же тогда решили — блазнит Неме. А ему и впрямь, наверное, блазнило, чудилось что-то хорошее и далекое, родное и вечное, как душа, а мы ведь верили в душу, нам еще не успели растолковать школьные учителя, что ее не существует. И мы признавали душу и уважали состояние, когда человеку блазнит.

Неожиданно Нема замычал какую-то мелодию, потом обнял нас и заплакал. Мы понимали это, ведь и сами частенько плакали, потому что сердце еще не очерствело и чувствовало и боль наших отцов, и дедов, и прадедов, и прапрадедов, и… и мы молчали. А Нема вытер слезы и тихонько подтолкнул нас к двери.

А утром его нашли мертвым. Взрослые. Без нас. Нему увезли в морг, почему-то называвшийся в городке катаверной, и там ученые доктора установили, что он умер от легких, было у него мудреное воспаление. Но бабка Федотиха сказала, что Неме приблазнил ночью нечистый дух и унес его душу, и мы поверили бабке, а не докторам, мы видели Нему перед смертью.

Из катаверной его опять привезли в общежитие. Наверное потому, что он нигде не жил и у него не было ни отца, ни матери.

Взрослые говорили, что негоже, что его похоронят как безродного и поставят на могилке табличку с номером, и всем общежитием было решено, что не обедняют, если купят Неме в складчину гроб и венок, а памятник решили сварить из труб колонкового бурения.

Нему положили в красном уголке, своей комнаты в общежитии у него не было.

Фронтовики долго о чем-то совещались, спорили и наконец послали за самим Рубой. И Руба прикатил в своей кошевке и привез еловых веточек и крупы. И опять, в который раз, он ехал в конце похоронной процессии и бросал веточки на землю, отмечая ими последний путь фронтовика, покалеченного войной и умершего от воспоминаний, и сыпал Руба желтые бусинки пшена, и клевали пшено кузеньки и воробьи.

Потом были поминки.

И Руба, уже было собравшийся домой, встретил в коридоре Перевощикова, затащил его в красный уголок и ткнул бывшему полицаю стакан с водкой:

— На, выпей за своего!

— Какой он мой? — заупирался Перевощиков.

— Правильно, сволочь, у тебя одного родни на этой земле нету!

— Ладно, говори… — Перевощиков вырвал руку из цепких пальцев Рубы. — Собрались тут…

Полицай ушел, а Руба, зло и страшно ругаясь, хватил костылем об пол:

— Э-эх, жизнь! — и костыль сломался.

Многое, очень многое мы тогда не понимали. Но вот однажды встретился мне в городском дворике, похожем на каменный мешок, мальчуган, пускавший в луже кораблик из сосновой коры с парусом из белой с черными письменами бересты. И все вспомнилось, как на яву, и друзья наши взрослые, и памятник Неме с надписью: «Генрих-немец. Из военнопленных».

ВЬЮГИ ЗЕМЛИ

Давно оставшийся бездетным вдовцом, после долгих скитаний с буровой вышкой по стране Николай Батурин вернулся в родной городишко, купил домик в Нижнем поселке и зажил тихо и одиноко.

Прошлая зима была самой долгой в жизни Николая. Казалось, что земной шар летел в пространстве, подгоняемый вьюгами. Северо-западные ветры несли снегопады. Ночами выло в трубе и гремели растрескавшиеся от жары и морозов, дождей и солнца незакрывающиеся ставни. Метели бились в стекла и, обессилев, выпадали сугробами перед домом. И дом, наполовину занесенный, укрытый снегом, со стороны походил на старика, нахохлившегося, надвинувшего до бровей шапку.

По утрам, кряхтя, Николай шел за углем и дровами, затапливал печь, потом отгребал снег от ворот. Ему было тяжело. Болела нестерпимо спина, видимо, влияла погода. Да и годы…

А спину Николай застудил давно, еще в сорок третьем году. Тогда он вернулся в свою геологоразведку на должность бурмастера после боев под Тихвином и долгих госпитальных месяцев.

Такой же лютой зимой они бурили на Ай-куле. Степное озеро это было ледникового происхождения, мелкое. Искали уголь. Вышка стояла прямо на льду.

Везучим бурмастером был Батурин, уголь нашли сразу, только забурились на пять метров. Под ледяной коркой, слоем воды и земли был выход угольного пласта. Но еще до самой весны они таскали вышку по льду, определяли мощность пласта.

И вот, когда уже ветра принесли теплое дыхание весны и работы подходили к концу, сорвало мотор с вышки. Он с высоты шлепнулся на лед, пробил его и ушел на дно.

Бурильщики столпились вокруг образовавшейся проруби. Нервно смеялись, все отделались испугом, никто не пострадал. Но лучше бы этот мотор упал на голову Николая. Он-то сразу понял, что потопленный мотор может дорого ему стоить — время военное.

Постепенно это дошло и до бурильщиков. Спасение было в одном — достать мотор. Кто-то должен был нырять в эту прорубь, чтобы зацепить его тросом. Кто? Вызвался самый молодой, шестнадцатилетний Васька Кайгородов. С отцом Васьки Батурин работал до войны. Кайгородов-старший погиб под Москвой. Не мог Николай разрешить Ваське рисковать, не должен был. Он полез сам, хотя сроду не умел плавать.

В этом месте глубина была около семи метров.

Николай нарядился в ватник, привязал к поясу страховочную веревку, в одну руку взял конец троса, в другую обмотанный проволокой керн потяжелее и бултыхнулся под лед. Секунд через десять бурильщики вытащили его. Неудача!

Только с третьего раза, обледенелый, вконец продрогший, он сумел зацепить трос за треклятый мотор.

Николая сразу раздели, растерли снегом, и все-таки на другой день, когда он наклонился выбить из трубы керн, спину вдруг пронзило страшной болью, и он не смог разогнуться.

Неделю Батурин не выходил к буровой. Лежал на парах и смотрел через дырки в дверце на пламя, клокотавшее в ненасытной и все равно плохо обогревающей фанерный вагончик «буржуйке».

Но долго болеть было некогда. Однажды Николай осторожно встал и, опираясь на палку, горбясь, пошел к буровой да и забыл о боли.

Забыл надолго.

Все прошедшие годы боль лишь изредка давала знать о себе. Николай в парной выхлестывал ее пихтовым веником, а летом выжигал горячим, пропитанным солнцем песком.

Но пришла зима… Зима его вынужденного одиночества, зима, которая заставила его под вой метелей бессонными ночами вспоминать всю жизнь, вернуться в прошлое, принесла с собой и старые болезни.

Ныли нестерпимо раны, которые даже на фронте считались легкими и с которыми он не обращался в санбат. То ли от напряжения всех сил, то ли еще от чего они заживали сами собой. Болела спина, и особенно до крика, до жути болела душа. Душа болела.

Николай садился у окна, смотрел на замысловатые морозные узоры и думал, думал… И больше всего почему-то тревожило его одно: а правильно ли прожил ты, Николай? Дак ведь нет, поди… Разве ж это добро, что одному умирать придется и не останется на земле никого — твоего корня, твоей фамилии. Пустота. Для кого жил, трудился?.. А ведь все по твоей вине. Татьяну, когда она еще могла забеременеть, сам, своей волей и властью из коллекторов перевел на буровую. Таскала она воду, днями и ночами таскала, и не помалу, вот и сорвала, видать, свои тонкие женские дела и осталась бесплодной. Да ведь некому было работать, некому! А нужен был уголь, как нужен! И не зря же в комоде вон лежат грамоты, подписанные самим министром угольной промышленности, и медали за труд…

Эх, Николай, Николай! Не зря тебя звали Сухарем. Ох, не зря! Стране… нужен… уголь… И сидишь ты теперь один-одинешенек, а уголь твой уже сгорел в топках и домнах, и даже чугун и сталь, что на нем выплавили, сгнили, соржавели. А сосед вон, Сапожников, вместе ведь в парнях гулеванили, скоро уже правнуков качать будет. А ведь тоже не сидел без дела — и воевал, и на заводе не в последних ходил, и дом сам выстроил, свой, родовой дом… А у тебя и дом-то купленный, чужим счастьем в нем пахнет, чужой жизнью.

Где-то, видать, ошибся ты. Может, в самом начале, когда собрал котомку и ушел в только еще организующуюся геологоразведку, а может, злость тебя сгубила. Та злость, которая зародилась в тебе тогда, зимой сорок первого — сорок второго в Тихвинских болотах, когда ты, переодевшись в немецкую шинель, напялив на уши каску, стоял с котелком среди фашистов небритый, вымерзший до костей у походной немецкой кухни и ждал, когда тебе кругломордый, розовощекий повар шлепнет в котелок каши. Из жалости шлепнет, потому что ты по взглядам чувствовал: они, эти веселые и так же, как ты, небритые, но сытые, хорошо вооруженные, воюющие по расписанию — фашисты! враги! гады! — видят, что ты вылез из топи болотной, пришел оттуда, с русской стороны, как нищий, как последняя забитая собака, пришел за подаянием. Они из жалости или особого рода садизма дадут тебе съесть кашу и вернуться к своим, они знали, что ты будешь убит, что у вас не хватает солдат, винтовок, что патроны выдаются по счету, что две оставшиеся после обстрелов пушечки-тридцатимиллиметровки вашего артдивизиона не имеют снарядов — они все знали. Они дали тебе возможность спокойно поесть и вернуться в расположение взвода. Ты шел и знал, что тебя не убьют выстрелом в спину, незачем просто, ты чувствовал себя оплеванным и со злобой, с лютой ненавистью мял, пропускал сквозь пальцы кашу, которую тайком спрятал в кармане, для командира взвода — лейтенанта, он не ходил к немцам, ему это не позволяла офицерская честь и загнившие, усеянные белыми червями раны на ногах.

А потом, отобедав, немцы начинали артобстрел. Стреляли они удивительно методично, с равными интервалами. И ты зарывался в развороченную снарядами болотную грязь, окопы здесь не копали.

Злость, которая ударила кровью в глаза, когда вы, посланные с Лебедевым в тыл за сухим пайком, вернулись на передовую и застали уже успевшие окоченеть трупы, трупы… Немцы просто прошли длинной шеренгой и выкосили из автоматов все живое. И лейтенант, который никак не мог выскрести червей из ран, лежал с развороченным животом, разорванными бинтами. И замерзшие черви…

Потом долгий, протяжный, высокий, смертельный вой и шлепок мины. И Лебедева не стало. И ты ждал, что фашисты не пожалеют еще одной мины, чтобы прикончить и тебя…

Но ты остался жить.

Николай, вспоминая, подолгу сидел у окна, вслушиваясь, как стучат ставни и постреливает в печи уголь, уголь, который он всю жизнь искал… и находил. И через который потерял свою Татьяну. Потерял глупо, если только смерть вообще бывает глупой. Наверное, все-таки не бывает.

Это случилось уже после войны. И опять стране позарез нужен был уголь. И опять была зима.

Татьяна простудилась, кашляла. Но надо было ехать за солидолом, и он взял с собой жену, хотя и понимал, что помощи от нее мало, но бурильщики и так работали на износ, нужно было дать им отдохнуть. А помощник был нужен.

До станции было семьдесят километров. Они выехали в ночь, чтобы поспеть на место к утру. А под утро-то как раз и разыгралась пурга…

Татьяна стала задыхаться на ветру, он закутал ее в тулуп, но там ей было душно, она кашляла, ее бил озноб. Она разбрасывала тулупы, жадно хватала коченеющими на ветру губами воздух и все равно задыхалась. Вдруг ей становилось жарко, она потела, и по мокрому лбу ее била пурга. Потом она стала срывать с себя полушубок. Николай обнял ее, она вначале билась, потом успокоилась, обессилев, свернулась калачиком, забредила.

В станционный маленький городишко он привез свою Татьяну уже мертвой. И пурга к этому времени улеглась.

При больнице морга не было, и Татьяну положили в дровяном сарае, закрыв его на замок от собак и стороннего глаза.

За три литра водки слесари из депо взялись выкопать могилу.

Потом на складе Николай ругался из-за бочек с солидолом.

Получив солидол, долго дозванивался до управления, узнавал, когда поступят алмазные коронки, которые не в пример победитовым… потом хоронил Татьяну. Можно было увезти ее на буровую и похоронить там, но Николаю хотелось, чтобы могила ее не затерялась в лесах, чтобы было у нее последнее постоянное убежище на земле.

Слесари, копавшие могилу, помогли ему вкопать вместо памятника и закрепить в земле несколько труб, поставленных шалашиком.

Они выпили на помин положенные копальщикам три литра. Потом Николай упаковывал в ящики привезенные для отправки образцы кернов. И опять в ночь выехал на буровую.

Ночь эта была морозной, но тихой, безоблачной. На небе вызвездило, и лошаденка бежала резво, монотонно похрустывал и летел из-под копыт снег. И скрипели сонно полозья саней. Но Николай, не спавший уже больше суток, был весь как пружина — взвинчен и зол. Опять зол на себя и на весь белый свет, в котором и после войны неожиданно, будто та мина, что убила Лебедева, товарища дорогого, со свистом налетают метели…

…Да, долгой была прошедшая зима, особенно долгой. Но она кончилась, звенящими ручьями стекли сугробы, наметенные ею, в заводской пруд, а из него рекой — в море-океан.

Весной Николай как бы забылся. Он занялся огородом, копал землю, сажал картошку и лук, укроп и редиску, морковь и капусту. И пусть иногда чувство одиночества возвращалось. Как приливная волна, оно приходило и уходило, лишь только он погружался в работу.

А когда с огородными работами было покончено и оставалось только пропалывать, окучивать да ждать первого урожая, Николай опять заскучал.

Наступило лето. Жаркое, какое бывает обычно после по-настоящему холодной и суровой зимы. От нечего делать Николай стал ходить в лес.

В лесу, пронизанном птичьим гомоном и лучами солнца, было как-то спокойно душе. Неторопливо бродил он чьими-то тропами и думал, думал, что, может быть, кто-то идет и по его дорогам и натыкается на забитую скважину, на угольный разрез или шахту. А еще находил он когда-то мрамор, и железо, и на золотые жилы натыкался.

Блуждая бесцельно по лесу, однажды Николай вышел на поляну, на которой стояла буровая установка, смонтированная на базе ЗИЛа. Бурильщик и моторист, он же шофер, сидели на подножке кабины и ели.

Николай остановился у края поляны, ему не хотелось даже смотреть на буровую и в то же время было неловко повернуться и уйти, будто не поздоровавшись с давним знакомым. Тем более его заметили.

— Чего встал, дед! — весело осклабился бурильщик, измазанный с головы до ног. — Ходи сюда! Да не бойся, мы не с Луны свалились.

— Какой я тебе дед, — сердито буркнул Николай под нос и словно нехотя подошел к установке.

— Че, обиделся на деда? — Бурильщик ткнул своего напарника в бок: — Смотри, обиделся! — И, посмеиваясь, объявил Николаю: — Ладно, дед, я тебя папашей звать буду… Вот, папаша, это буровая установка… Смонтирована на базе ЗИЛа, служит для разведки полезных ископаемых. Удивление и восхищение экскурсантов принимаем только в стеклянной таре с белым колпачком! Ха-ха!

— Ну и что вы тут разведали? — без интереса спросил Николай.

— Ха! Какой прыткий… Места у вас тут убогие — одни граниты. Так, крутим-вертим, план даем!

Николай прищурился на солнце, на деревья, окружающие поляну: и ведь надо же — куда на машине с вышкой забрались!

— Не там бурите. Кто же среди ромашек вышку ставит, ромашка руду не любит.

— Тю! Учитель… Слышь! — Парень опять толкнул своего молчаливого напарника. — Папаша-то разбирается…

Моторист промолчал, только чуть отодвинулся от бурильщика.

— Бурить, папаша, это тебе не хухры-мухры… Это наука!

— Ну, раз ты такой научный, так и бери граниты, а если фартовым быть хочешь, то собирайте свою коломбину и сыпьте в ту сторону, там седловина, самый разлом… Я там выходы кварца видел…

— Тю! Ха-ха! — уже не так уверенно хохотнул парень. — Вы что, отец, местный краевед-любитель?

— Дед я… — буркнул Николай, повернулся и пошел в чащу леса, не выбирая направления, просто — с глаз долой. И щемило сердце, все-таки любил он свое дело, больше всего на свете любил… и ненавидел, потому что не осталось теперь у него ничего. Совсем ничего и никого. И он, чувствуя какое-то злое наслаждение, ступал наземь, топтал ее, эту пройденную им вдоль и поперек, избуренную и сделавшую его одиноким огромную и безответно равнодушную землю.

Домой он вернулся, когда солнце только перевалило зенит.

Было жарко, но Николай не пошел в дом, где всегда стояла прохлада, а сел на завалину. Он сидел сгорбившись, будто какая-то тяжесть пригибала к земле, и бездумно прутиком что-то вычерчивал на песке. В нем происходила какая-то неясная даже ему самому внутренняя работа. Нет, это невозможно объяснить словами.

Он сидел на завалинке и чувствовал, как под жарящими лучами волосы его будто бы стали дыбиться, накаляться и даже слегка затрещали. Он смотрел на клен, росший одиноко во дворе, и как из пелены тумана проступало в сознании: родной, родной, роди-и-мый!

Клен рос оттуда, где были его, Николая, давно умершие отец и мать, деды и бабки, и в то же время он стремился туда, где, должно быть, горько плачут нерожденные дети Татьяны. И клен понимал его, как может понимать одинокая душа другую одинокую душу. Он — брат, родной, родной, роди-и-имый!

Николай и себя почувствовал кленом, он ощущал, как узловатые руки его, словно глина в засуху, потрескавшиеся от долгой работы, становятся ветвями и тянутся, тянутся туда, в небо, в будущее, которого уже не будет. Он сломал прутик и резко встал, в глазах потемнело. Николай потянулся к солнцу головой, руками, всем телом, но неожиданно резкая боль пронзила его по позвоночнику, и он упал, будто подкошенный…

Он лежал на песке дорожки и чувствовал себя ничтожно маленьким и жалким перед всем этим белым светом, и смотрел в бездонное небо, и ему казалось, что небо прогнулось, провисло над ним и давит, и зовет в свою глубину.

Николай попробовал встать, но ноги перестали ему повиноваться. Он перевернулся на живот, кое-как подтянувшись на руках, взобрался на завалину, сел, прислонившись к теплым бревнам дома.

Как двор, весь мир был для него пустынным. Его почему-то не пугало, что ноги не повинуются, ему было страшно от одиночества.

— А-а-а! — крикнул он. — Эге-ге! Кто-нибудь!

Прислушался. Тихо. Оглушительно тихо. Только жарит солнце да чуть-чуть шевелятся и шуршат листья клена. Он вспомнил, как почувствовал себя родным этому дереву, как, повинуясь неясному зову, потянулся в небо… Увидел себя как бы со стороны, и ему подумалось, что невозможно вырвать клен из земли — умрет он, ибо засохнут корни. Корни. Земля…

В сорок пятом, перед самой Победой, когда наши войска уже взяли Берлин, Ваську Кайгородова стукнуло током. Он свалился замертво, и бурильщики до прихода полуторки закопали своего друга в землю, жарко было, чтоб на солнце оставлять, да и мухи… Закопали — и опять за работу. А потом кто-то увидел, что земля в том месте шевелится, закричал, все кинулись к покойнику, а он встал сам и безумными глазами смотрел на траву, деревья, на своих друзей и ничего не понимал…

Николай нагнулся, чтобы скинуть с ног ботинки, но не смог достать до них и, все больше заваливаясь, неловко свалился с завалины.

И, уже лежа, повинуясь вернувшейся к нему той, давно ушедшей злобе и ярости, согнулся, скорчился, содрал с ног ботинки, отшвырнул их в сторону и стал горстями бросать песок на ноги.

Песок был сухим, пыльным и разлетался по воздуху.

Тогда он стал рыть яму. Он копал с бешеным остервенением, ломая ногти и сдирая с рук кожу. Он хрипел и что-то бормотал про себя. И стал успокаиваться, только достигнув влажного и прохладного слоя.

— Вот она, мать сыра-земля…

Николай перевернулся, сдвинул непослушные ноги в яму и забросал их землей. Потом снял рубашку, лег на спину и забылся.

Очнулся он от покалывания в ногах. Подумал: «Ага… проходит». Шевельнулся, будто нежась, потерся спиной о горячий песок и тихонько-тихонько, совсем по-стариковски засмеялся:

— Хе-хе-хе!.. едрёна… не сломался Колька-Сухарь… Хе-хе-хе-хе!

И летела в пространстве Земля, и небо, окутывающее ее голубым туманом, заслоняло от вселенского холода и одиночества совсем беззащитного перед временем человека.

ВСЕЙ НАШЕЙ ЖИЗНЬЮ…

Он пришел домой мрачный. Жена знала, что в такие минуты к мужу лучше не подходить, и терпеливо ждала, пока гнев его выплеснется наружу.

Она не боялась этих припадков гневливости, зная, что Петр ее не тронет, виноватым может оказаться стул, не на месте стоящий, или поленья во дворе, до сих пор не расколотые, или… Многое могло быть не так, как положено бы, многое могло стать поводом для гнева, но не жена. Потому что, отгневавшись, он уже многие-многие годы присаживался рядом с ней и виновато начинал выкладывать, что случилось и почему.

Но в этот вечер Петр Калмыков не просто злился, а потому и не искал поводов для разрядки. Гнев копился в нем, нарастал, как лавина, и, не имея выхода, начинал сотрясать его организм, стремясь вырваться наружу.

Татьяна сидела за прялкой. Купила на базаре хорошей шерсти по случаю и надумала связать Петру и себе по теплым носкам и варежкам. Она искоса поглядывала на мужа, ждала и понимала: неладное случилось.

Петр ходил по комнате, пыхтел, сопел, кашлял, будто хотел что-то сказать и не мог. Потом присел боком к столу и прикрыл ладонью лоб и глаза. Он сидел к ней спиной, и Татьяна заметила вдруг, что плечи его тихонько вздрагивают, встала, подошла к мужу и отняла ладонь от лица. Он плакал, он плакал, как не плакал с тех пор, как, вернувшись с фронта, встретил ее у проходной завода. Исхудавшую, с синими кругами под глазами, блестящими голодно и болезненно.

— Што ты, Петя? — тихо спросила она.

Он посмотрел на нее мутно, сквозь слезы, и, неожиданно обняв, уткнулся носом в грудь ее, и зарыдал, не сдерживаясь, навзрыд, как ребенок.

— Што ты, што ты?.. — Она поглаживала его по голове, чувствуя себя матерью, утешающей маленького сына. — Што стряслось-то?

Петр мотал головой, стирая слезы рукавом рубашки, и не мог вымолвить ни слова.

— Да што стряслось-то? Што? Умер кто, что ль? Ты скажи, Петенька… — Татьяна сама была готова расплакаться. — Петя! — закричала она. — Петя! Очнись! Што с тобой?!

Он вздохнул, помотал головой, будто избавляясь от навязчивых мыслей, и сказал просто:

— Ничего. Сегодня подписал приказ об увольнении Лехи Сапожникова.

— Ну… — не понимала она.

— Все… Был цехком, постановили предложить уволиться по собственному желанию, как все-таки он инвалид войны. Леха написал заявление, а я подписал.

— И правильно сделал. — Татьяна всегда была в курсе всех дел мужа, начальника кузнечно-прессового участка, да и немудрено — сама всю жизнь проработала на заводе и знала всех и вся. — Он же алкаш, твой Леха, прогуливает почем зря, а его еще держать? Брось и думать… Уволили и уволили, значит, за дело.

— Мы воевали вместе.

— Ну и что ж, что воевали. Там он, может, человеком был, а теперь алкаш алкашом и прогульщик к тому же. — Татьяна опять погладила его по голове и почувствовала, как Петр напрягся, задрожал. И вдруг он вскочил со стула, в глазах, налившихся кровью, загорелись холодные огни, ей показалось, что муж даже замахнулся, но он лишь резко отстранился:

— Дура! Он же вконец пропадет, в цехе заклюют, в поселке все кости вымоют, я же убиваю его! Э-эх! И с тобой… такой… я всю жизнь прожил!

— Дак толком бы объяснил, Петя…

Он метнулся к двери, схватил с вешалки кожаную летную куртку, подаренную сыном Николаем, и, уже открыв дверь, остановился:

— Запомни: я с ним воевал! Он меня… мне… — не договорив, Петр шагнул за порог и хлопнул дверью.

В эту ночь Петр так и не пришел домой, Татьяна допоздна ждала, не понимая, с чего это муж так злится на себя, ведь много же нервов он уже потратил с Лехой Сапожниковым? Чего он столько лет нянчился с ним? Неужели ж только потому, что воевали вместе? Так и она в войну со многими работала, многое перенесла, но ведь не все ей друзья-подруги? Предложили Лехе уволиться — цехком постановил, а муж подписал, дак что ж за трагедия? Был бы другой на его месте, тоже подписал бы и даже не вспомнил. И какая здесь разница?

А Петр Калмыков всю эту ночь бродил по улицам городка, перебирая в памяти год за годом всю войну и постоянно возвращаясь в воспоминаниях к зимней ночи сорок первого года, когда…

…Засекли их сразу на нейтралке. Осветили ракетами и начали обстрел из пулеметов по секторам. Надо было возвращаться. И вот здесь-то перебило ноги Лехе Сапожникову, неудачливому его земляку… Петр взвалил его на спину и пополз. Оба они были в маскхалатах, и все-таки пулеметчик то ли чутьем определял их, то ли что-то выдавало, но только немец пристрелялся и бил точно. Пули ложились то впереди, то позади них, пулеметчик вроде бы играл в кошки-мышки. И Петру стало страшно, страшно потому, что он понимал: в любую секунду его жизнь может оборваться по чьей-то прихоти. И вот это осознание зависимости своей жизни от чьего-то желания парализовало его волю, возникла подленькая мыслишка: а ведь Леха-то сверху, его первого, а меня, может, и не достанет…

Они скатились в воронку. Сапожников хрипел, из уголков рта у него толчками вытекала кровь. Петр ощупал его, на спине нашел две раны. И ему стало вдруг стыдно за себя, противно. Он взял Сапожникова на руки и, выкарабкавшись из воронки, пошел к своим во весь рост. Опять затарахтел пулемет, но тут с нашей стороны ударили из пушки, и стрельба прекратилась.

За то, что он вынес товарища из-под огня противника, Петр был награжден первой медалью «За отвагу». Но никогда за всю жизнь не мог забыть, как, очнувшись, перед отправкой в тыл, Леха, улыбаясь вымученно, одними губами, на которых запеклась студенистыми сгустками кровь, сказал слабо:

— Живи, Петр, вот такая мне невезуха.

И когда Леха вернулся через полгода из госпиталя (а ведь мог бы попасть и в другую часть), и позднее они никогда не вспоминали о том случае. И это тоже болью отдавалось в душе Петра, значит, он чувствовал тогда в поле, на снегу, под огнем, что Петр испугался, может, даже мыслишка Петра ему передалась? И всю войну в каждом бою перед глазами Калмыкова была та улыбка Лехина, взгляд его, какой-то ехидный и в то же время несчастный. Воевал Петр на совесть, награды получал, а Леха, раненный за войну тяжело и легко восемнадцать раз, заработал лишь «За победу над Германией». Как это случилось, не объяснил бы, наверное, ни один из командиров их роты, которых за время войны сменилось более двадцати.

И когда после войны они устроились в один цех, на один участок, Петр постоянно чувствовал его взгляды. Леха смотрел с ненавязчивой, но такой едкой, жалкой и странной ухмылкой, что Петру делалось не по себе. Леха Сапожников стал для Петра Калмыкова его больной совестью.

Годы работы не сблизили их и не разделили. И вот…

Домой Петр вернулся только под утро, многое решив для себя, и сразу лег отдыхать, к восьми надо было в цех.

Татьяна толкнула его в семь часов.

— Вот, отец, телеграмму принесли. Николая-то перевели временно в другую часть. Скоро новый адрес пришлет.

— Ну и ладно, — Петр покосился на телеграмму, но не взял.

— Ешь вот… — суетилась жена.

— Чаю выпью. — Петр присел возле стола, прямо через носик чайника выпил холодной заварки. Осмотрелся, будто впервые вошел в этот дом, а не прожил в нем тридцать лет. — Дай-ка мне на чем писать.

Татьяна достала из комода и молча положила перед ним общую тетрадь и авторучку. Петр, прикусив от усердия язык, как можно ровнее вырвал лист чистой бумаги и стал писать:

Начальнику цеха товарищу Кержакову Л. Н.

от Калмыкова П. Е.

Заявление

Прошу уволить меня по собственному желанию. Считаю, что занимаемой должности соответствовать перестал. Грамоты не хватает, пора отдыхать.

23.06.80 г. Петр Калмыков.

Написав заявление, он перечитал его, довольный, сложил лист вчетверо и спрятал во внутренний карман пиджака.

— Вот так, буду уходить по собственному желанию.

Татьяна хотела было посетовать, что из-за алкаша он понапрасну расстроился и совершает глупость, но, вспомнив вчерашнее, сказала только:

— Делай как знаешь…

У горна на табуретке сидел Леха Сапожников. Он то открывал, то прикрывал кран поддува, и угли в горне то вспыхивали, и из них начинали бить огненные фонтанчики, то серели, покрывались тонким слоем пепла, мертвели, не оживляемые пламенем.

— Что за эксперименты? — недовольно буркнул Петр и пнул по табуретке. — Убери от горна, не место сидеть.

Леха, чисто выбритый, свежий весь и благообразный, покосился и улыбнулся одними губами, как тогда в сорок первом. И Петру опять сделалось не по себе.

— Нарубишь токарям пруток, потом займись скобами, надо штук пятьдесят для базы отдыха, и хорошо…

— Слышь, Петруха, — перебил его Сапожников. — Может, без отработки отпустите? Не могу я тут торчать, все спрашивают, лезут… Не могу.

— Ну и ответь, мол, на пенсию пора, вот и уходим.

Сапожников слегка приглушил поддув, взял раскаленный уголек, прикурил и бросил обратно в горн.

— Кто это «уходим»?

— Я тоже заявление подал… — Петр похлопал зачем-то по краю горна. — Так вот, хорошо бы про запас сделать штук тридцать заготовок проходных резцов, на склад мало завезли, так что скоро токаря забегают. Сделаешь?

— Ладно, — Леха встал и сдвинул табуретку в сторону. — Сделаю.

— Вот и хорош, — Калмыков пошел к слесарям по оборудованию, с утра всех надо было загрузить работой.

— В гробу я видал эту каторгу! — услышал он издалека. Слесаря сидели возле бочки с песком, курили и слушали недавно устроившегося подручным кузнеца, бывалого человека Быкова Герку, которого в Нижнем поселке знали больше по кличке Бык.

Герка с ранней юности был не в ладах с законом. За что неоднократно уже посещал колонию, где закончил даже среднюю школу. Пользы, впрочем, это образование ему не принесло. Последняя его отсидка закончилась месяц назад. Он был выпущен под надзор милиции и в принудительном порядке трудоустроен. И опять же ни кузнечный участок Быку, ни Бык кузнечному участку пользы не принесли.

— Да я в ресторанах привык за вечер больше просиживать, чем здесь за месяц зарабатывать! — хвалился Бык. Калмыков остановился у него за спиной послушать. Вообще он давно заметил, что Быка в перекур все слушают с интересом и вроде даже верят и восхищаются его байками, но стоит только бросить окурок, Бык остается один, слоняется по цеху, никому не нужный и неинтересный. — Смотрю, вроде выбрала за семьсот рэ — к кассе, платить… Ну я за ней пристроился, толкнулся, вроде сзади нажали, и кошель цоп!.. ваши не пляшут. Извинился и ушел. За полчаса работы — семь кусков заработал и не кашляю…

— Да, — вздохнул мечтательно Гришуня Лычкин. — За полчаса — семьсот! Жизнь! Я бы… я бы… — Он задумался, вычисляя, что можно и нужно купить на эти деньги, но, толком ничего не придумав, закончил: — Я бы их на книжку — хлоп!

— И на нары… — добавил Петр.

— A-а… начальство, — покосился Бык. — Все ходим, вдохновляем и организовываем?

— А ты все брешешь, как та шавка?

— Че эта?! — встрепенулся Бык.

— Сиди, сиди… — Петр достал шпаргалку, надел очки. — Так, на пятом прессе сменить форму, зажевывает, заусенец большой — Семечкин, на третьем токарном полетела зубчатка в передней бабке — Кусков, и еще… Кто-нибудь наладит тормоз у тельфера? Надоело, понимаешь, напоминать. Вроде все. Лычкин, смена-то уже давно началась!.. А ты, Быков, на мусор.

— Че? — оттопырил губу Бык. — Куда?

— На мусор. Заболела тетя Настя, заменишь.

— Ладна тебе, начальник…

— Все, — Петр сунул шпаргалку в карман, снял очки. — По коням!

Слесари поднялись, окурки полетели в песок.

— Погодь, погодь… — ерепенился Бык. — А я это — не человек?

— Надо, Быков, некому…

— Ты брось, что это — на мусор… Это намек на мое прошлое! Я теперь честный гражданин, со всеми правами…

Петр слушал его, разглядывая носки своих туфель, и поймал себя на том, что ни о чем не думает. Впервые в жизни. Раньше он даже и не представлял, как это можно ни о чем не думать. Вот так стоять с пустой головой и холодным сердцем… А тут заметил свое безразличие ко всему. Заявление было подано, и все цеховые неурядицы стали вдруг какими-то мелкими, не стоящими внимания.

— …ты че это нос воротишь… — будто со стороны услышал он и посмотрел на Герку. Равнодушие Петра действовало на Быка, как красная тряпка. Он распалял себя, как это умеют делать «бывшие». — Вот как счас!..

Калмыков с тем же равнодушием, с которым слушал Быка, перехватил занесенную руку, хотя и знал — не ударит, и круто заломил ее. Герка взревел и заматерился.

Петр наклонился к его уху:

— Быков, я служил в разведке, когда тебя еще в проектах не было. Запомни и не высовывайся, — он толкнул Быка, и тот отлетел к бочке. Слесари стояли молча, потом повернулись и пошли по своим делам. Бык погладил локоть с какой-то нежностью и сочувствием к себе, обиженному… Видимо, ему было не привыкать к обидам. К силе он относился по принципу: боишься — значит, уважаешь. Он сел на стул и захныкал, но потом, чувствуя, что это никому не нужно, никто не посочувствует, посмотрел на Петра недобро:

— Погоди, начальник, будешь еще кровь собственную пить и соплями закусывать, погоди…

Петр, склонив голову, наблюдал за ним. Странно, он любил, когда его пугали. Потому что верил: если человек без друзей и врагов, значит, он ни рыба ни мясо — барахло. И если уж есть у человека хотя бы враги, значит, жить еще стоит.

…Двенадцать дней отработки пролетели как один миг. Наверное, очень уж не хотелось Петру уходить из цеха, к которому прирос душой, прикипел, в котором прошли лучшие годы жизни. В последний день, когда прозвенел звонок и возвестил о конце смены, все, весь цех, собрались в красном уголке. Пришли директор завода и секретарь парткома.

Директор постучал авторучкой по графину и, откашлявшись, сказал:

— Сегодня мы провожаем на заслуженный отдых двух наших товарищей, людей, которые добрую половину жизни прожили в стенах этого цеха. Я говорю «прожили», потому что действительно для них заботы нашего завода стали делом жизни. Прошу в президиум Петра Егоровича Калмыкова и Алексея Михайловича Сапожникова…

Леха Сапожников стоял со слесарями, он как бы отделился от кузнецов, провожающих на пенсию своего начальника участка и расположившихся поближе к президиуму. Петр наблюдал за Лехой и заметил, как изменилось лицо, когда назвали его фамилию. Кривая улыбка сползла, он смутился, побледнел и как-то ссутулился. «Так и знал, — подумал Петр, — пришел на меня глянуть, радость испортить…» Но не зря он ходил в партком, ходатайствовал за Леху. Не зря хотел, чтобы праздник был и для Сапожникова. Какой-никакой, а праздник. Их посадили чуть сбоку от стола, рядом.

— Фронтовики, они вместе ушли на фронт, воевали в одной части, вместе вернулись на завод… — продолжал директор, но Петр почти не слушал его. — И разрешите от нас, от всего нашего завода преподнести вам, дорогие наши ветераны, подарки на память: цветные телевизоры. Будьте всегда в курсе дел страны и всего мира. А уж нас просим не забывать. Приходите в гости, не забывайте своих друзей… Да, а телевизоры вам доставят прямо домой.

Потом еще говорили речи, аплодировали. И Петр, как-то не улавливая отдельных слов, понимал лишь, что хвалят их с Лехой, и думал, что надо хотя бы смутиться, в лицо ведь хвалят-то, но все происходило как во сне.

После собрания и небольшого банкета в столовой кузнецы шли все вместе, гурьбой. Провожали их с Лехой до дому. И Леха был растерянно-радостен. Улыбался, что-то рассказывал, отвечал, спорил… Петру было не до него. Он слушал себя. Слишком все было маловероятно — после стольких лет работы и вдруг — все! Пустота — ни забот, ни тревог, будто бежал, торопился и вдруг встал, встал и оторопел: что же это?!

Когда они дошли до дома Калмыковых, уже стемнело. Все прощались с Петром, и Сапожников пожал ему как-то торопливо руку: пока, мол, и уже все собрались идти дальше к Сапожникову, но Леха вдруг решил остаться.

Когда кузнецы ушли, они сели на скамеечку возле палисада, закурили.

— Ну? — недовольно покосился Петр. — Что ты хотел?

Сапожников не спеша попыхивал папиросой и вроде бы даже не обратил внимания на недовольство Калмыкова. И оба они в этот момент понимали, что главное не недовольство одного или равнодушие другого, главное — это то, что связывало их все годы.

— Ты что делать-то собираешься? — спросил Сапожников, как бы между прочим.

— Не знаю, — неуверенно ответил Петр. — Не думал.

— И я не знаю! — обрадовался Леха. И опять воцарилось молчание. Петр докурил свою сигарету, щелкнул окурок, и огонек, описав длинную дугу, разлетелся искрами по дороге.

— Ладно, пойду, — Петр встал. — Моя-то заждалась.

— Да, пора, — согласился Леха, подумал и добавил: — Ты на меня зла не держи.

— Ничего, — смутился Петр и подал Лехе руку. — Может, зайдешь?

— Иди, иди, я еще посижу. Ишь как цветами-то пахнет, к утру дождь небось будет.

— Ага. Бывай, — Петр хотел еще что-нибудь сказать, но как-то нечего было, и он щелкнул воротами.

Татьяна испекла рыбный пирог. Так, на всякий случай, зная, что сегодня гостей не будет. Гулять, Петр решил заранее, будут в субботу, чтоб ребята с участка и погулять хорошо могли, и отоспаться перед рабочей неделей. Но, увидев накрытый стол, он пожалел, что не сделали все в один день. В углу уже вовсю работал цветной телевизор. Передавали программу передач на завтра, значит, уже одиннадцать. И Петр подивился, как быстро прошло время.

Он присел к столу и нехотя ткнул вилкой пирог. Есть не хотелось.

— Может, выпьешь для аппетиту? — спросила Татьяна. Он не ответил, и она слегка толкнула его в плечо. — Отец, выпьешь, говорю, стопочку?

— Нет. Пива бы попил, холодненького.

— Сейчас, я сейчас, — засуетилась жена, набросила на плечи платок. — В погреб схожу.

В погребе стояло домашнее пиво. Петр любил свое больше, чем фабричное, свое было и рассчитано на собственный вкус.

— Да не надо, воды вон попью.

— Нет уж, такой день сегодня. Посидим, пива-то и я пригублю.

Она взяла трехлитровую банку и выскочила в сени. Петр выключил телевизор и, включив радио, встал рядом. Он любил так стоять возле приемника. Наверное, это осталось у него с тех давних лет, когда еще мальчишкой он впервые увидел черный, похожий на тарелку громкоговоритель.

Татьяна вернулась быстро и без пива. Она захлопнула за собой дверь, накинула крючок и, прислонившись к косяку, бессильно опустила руки.

— О-ох, перепугалась…

— Что там, крыса опять завелась?

— Нет. В ворота кто-то скребется и стонет, стонет…

— Леха! — Петр суетливо заметался по комнате, что-то разыскивая и не понимая, что именно, потом махнул рукой и ринулся к двери. — Леха там остался…

— Какой Леха? Какой Леха? — Татьяна пыталась загородить собой дверь, но Петр легко отстранил ее.

— Сапожников… А-а… — он вспомнил наконец, что искал. — Возьми фонарик! — и выскочил на улицу.

…Леха кое-как стоял на ногах, навалившись всем телом на ворота. И когда Петр открыл ворота, упал ему на руки. «Напился, что ли? — мелькнула мысль, но тут рука его попала во что-то теплое и липкое. — Кровь!» Он подхватил Сапожникова под мышки и повел в дом. На крыльце с фонариком их встретила Татьяна.

— Беги, «скорую» вызови, — буркнул мимоходом Петр.

— Дак… — возразила было Татьяна.

— Бегом беги! — закричал Петр.

Он устроил Леху на кровати и, помочив полотенце, положил на рану. Леха бессмысленно смотрел на него, потом, видимо что-то осознав, пробормотал:

— Подушку-то замажу…

— Кто тебя? Ты слышишь, Леха? — наклонился к нему Петр.

— Слышу, Бык. Я домой уже собрался, он из-за кустов вышел: «Егорыч, ты?» — а я и брякни: «Я», вот и получил девятнадцатое ранение.

— Сволота… Чем это он ударил?

— Занозой, видать. Ты не беспокойся сильно-то. Ничего… Хуже бывало.

— Зачем же?

— …Спасибо тебе за все, Петруха. Спасибо. Я ведь понимаю, нелегко тебе со мной-то было, только ведь совесть… совесть… — он не договорил, потерял сознание.

— Леха, держись, Леха… — Петр намочил полотенце еще раз и положил на рану.

Прибежала запыхавшаяся Татьяна, и вслед за ней приехала «скорая помощь» и милиция…

СОЛНЦА, КОТОРЫЕ НЕ ГАСНУТ…

— И поплыл тот кораблик по синим рекам, через синие озера, аж в сине море… — Иван Иванович поправил одеяло на заснувшей внучке, встал, потоптался на месте, будто решая, что делать, потом подошел к окну, глянул, приблизившись носом к стеклу, да так и засмотрелся на первую и пока единственную далекую звезду.

«И откуда только берутся эти звезды? — подумалось. — Может, все-таки родит их какая-никакая небесная звезда-мама, навроде как из подземной реки ручьи нарождаются? А? И ведь какое дело: неживые, холодные, а какую радость дают. Что ночь без звезд? Так, серость и мрак. Чулан, а не вселенная. А со звездами — со звездами-то… Смотришь, и на душе светлее. А ведь, говорят, гаснут, в карликов превращаются и гаснут… Ох-хо-хо! Нет постоянства в мире, у всего свой конец, как у любой сказки…»

Иван Иванович оторвался от окна и прошел на кухню. Спать ему не хотелось, хотя с утра нужно было выходить на работу, да и рано было спать-то.

Он включил настольную лампу, стоявшую на подоконнике, взял со стола книгу, оставленную когда-то дочерью, открыл наугад:

Каин:

Минувшее ужасно!

Люцифер:

Но истинно. Смотри на эти тени:

Они когда-то жили и дышали,

Как ты теперь.

Каин:

И некогда я буду

Подобен им?

Люцифер:

На это путь ответит

Создатель ваш. Я показал, чем стали

Предшественники ваши. Созерцай их

Иль, если это тяжко для тебя,

Вернись к земле, к своим трудам, ты будешь

Перенесен на землю невредимо.

Иван Иванович ничего из прочитанного не понял, захлопнул книгу и положил на место. «И чего только люди не насобирают… Ох-хо-хо. И чего так душно? Не то ли трубу рано закрыл? Угаром вроде не пахнет».

Он прошелся по кухне, по-хозяйски поправил сосок умывальника, чтоб капли не брякали о жестяную раковину, и опять вернулся на свое излюбленное место у окна.

Из-под лавки выбежала мышь, блеснула на человека бусинками глаз, мелко-мелко семеня, пересекла кухню и спряталась за огромным, ручной работы буфетом. Лабутин надел очки и, делая вид, что смотрит в окно, искоса стал поглядывать на буфет. Он эту мышь уже давно приметил. Знал — любопытная, обязательно высунется посмотреть, что человек делает.

Мышь и вправду не выдержала, появилась из-за буфета и выжидательно уставилась на старика.

«И-их… — подумал Иван Иванович. — Охота пуще неволи. Сердчишко екает, а исть охота». Он было наклонился, чтобы снять тапок и попугать мышь, но раздумал, только махнул рукой: небось не объешь…

Мышь, убедившись в благожелательном к себе отношении, снова исчезла, и вскоре из буфета донесся шелест и треск разрываемых кульков и пакетов.

«Ниче… — успокоил себя Лабутин. — Лишь бы не нагадила».

— Иваныч! Лабутин! — в окно застучали, и к стеклу, расплющив нос, прилипла чья-то физиономия с округлившимися глазами.

Иван Иванович от неожиданности вздрогнул, но, присмотревшись, узнал соседа по улице, бригадира из цеха обжига Дмитрия Шелехова, Митьку-Борца. Этот Митька по молодости лет занимался борьбой и всему заводу, наверное, надоел со своим: «Хочешь, приемчик покажу? любого заломишь!»

Лабутин его приходу не удивился — от Митьки всего можно ожидать, пристанет какой вопрос — будет бегать по всему поселку, пока выяснит, прямо больной делается. Он щелкнул шпингалетом и открыл створки окна. И кухня наполнилась гулом далекого завода и запахом цветущей липы.

— Говори потише, — поспешил предупредить он Митьку. — Внучки спят.

— Иваныч! — звучно зашептал Шелехов. — Иваныч, эта, беги на завод, у нас авария — этажерки в печи завалились, всю ночь будем эта… устранять. Сказали, опытный кузнец, может, нужен будет. Беги! Эта!..

— «Эта…» — передразнил Иван Иванович. — Молодого нашли — беги. Как завалили-то?

— Дак не знаю. Я сам в первую смену работал. Сидел, день рождения справлял, у меня эта… день рождения сегодня. А тут прибежал начальник участка, этот, Круль — беги! — говорит. — Собери слесарей по ремонту оборудования, и кузнеца на всякий случай опытного найди, и сам приходи, мол, люди нужны будут. Слесарей я уже направил и вот — к тебе.

Иван Иванович расстегнул ворот рубахи на одну пуговицу и задумался: пойти — внучек одних оставить, не пойти — совсем не дело, авария все-таки, мало ли что надо будет…

— А внучки? — спросил он. — Их-то куда девать? Нянька вон домой ушла.

— Дак я же к ней первой зашел… Собирайся, она придет.

Лабутин покосился на Митьку: ишь какой догадливый, зашел бы лучше к Гибадуллину, тоже опытный кузнец, и после отпуска, наотдыхался, вот бы и пошел на аварию. Подумал, и ему стало стыдно, что так подумал. Иван Иванович с недовольством на себя покачал головой, встал и стал собирать термосок на всякий случай, — ликвидировать аварию, да еще такую, это неизвестно сколько времени уйдет.

Митька торчал в окне и рассказывал анекдот:

— …а он говорит, как может голова болеть? Это же сплошной кость! Ха-ха-ха! Правда, смешно, Иваныч?

На участке обжига собралось все начальство, даже директор завода приехал. К открытой тоннельной печи подтащили прожектор и светили внутрь: разглядывали, как далеко от входа сошли с рельсов и завалились этажерки с «товаром».

Печь пришлось загасить, вся находящаяся в ней продукция пошла псу под хвост. И план под угрозой. А если учесть, что для охлаждения печи, разогретой до тысяч градусов, нужна не одна неделя, то результаты могли обернуться для завода убытками непоправимыми.

И все понимали: единственный способ быстро устранить аварию — это лебедкой вытянуть этажерки одну за другой вплоть до завалившихся. Но как это сделать, когда в печи хуже, чем в аду? Как?

Лабутин заглянул в печь сбоку, посмотрел зачем-то под колеса этажерок, присвистнул про себя и отошел в сторону: не в его правилах было мешаться, где не спрашивают.

— А?! — подбежал как-то восторженно удивленный Митька. — Видал, Иваныч? Полный завал, что делать?!

— Решат без тебя, сиди вон… — Иван Иванович наблюдал за начальством.

Митька присел было рядом, но не выдержал, сорвался и убежал.

Между тем, посовещавшись с начальником участка Викентием Павловичем Крулем, по-цеховому Хмур Хрумычем, всегда чем-то недовольным любителем пива с сушками, директор и главный инженер ушли в заводоуправление. Да и что делать на участке, когда решение принято?

Круль куда-то сбегал и скоро вернулся с двумя неуклюжими костюмами из блестящей ткани и хитрыми приборами, должно быть, чтобы дышать в жару.

Все было ясно Ивану Ивановичу — со стороны виднее. Начальники, видимо, решили таскать этажерки, и правильно, все-таки тоннельная печь — производство непрерывное. Только вот сомневался Иван Иванович в костюмах, принесенных начальником участка, сильно сомневался, потому что никогда раньше их не видел, а ведь при тысячной температуре внутри таких балахонов можно поджариться, как курица в жаровне.

Но забегали, засуетились слесари по ремонту оборудования, стали налаживать лебедку, им помогали операторы печи — Ленька Верхотуров, известный на весь нижний поселок гитарист-горлопан, и ровесник Лабутина — степенный Михаил Зырянов.

ДМИТРИЙ ШЕЛЕХОВ ПО ПРОЗВИЩУ БОРЕЦ

Три дня назад от Митьки ушла жена, обозвала шалопаем и ушла, а все потому, что Митька, соблюдая спортивную форму, бегал по утрам в трусах по поселку, и еще Митька поклонялся красоте…

Ну что делать с этой красотой, можно сказать, и искусством, если ты получаешь немалую зарплату? Где-то Шелехов вычитал про меценатов, которые разными способами помогали людям искусства и сами внакладе не оставались. Художники, у которых меценаты покупали картины, становились великими, и деньги, вложенные в картины, давали прибыли.

Нет, покупая в художественном салоне гобелен из пеньковых веревок и ярких ниток мулине под названием «Солнца, которые не гаснут…», Митька не думал о прибыли, просто были деньги, премию дали, и настроение тоже было.

А вот Наташка, жена, обиделась, сказала, что этот гобелен дешевая мочалка, да и звучит-то, мол, дико: го-бе-лен! Вроде как кобель какой-то. А на деньги можно было что умнее купить, к примеру, вазу из хрусталя.

Митька тоже обиделся и сказал, что гобелен стоит сотню, а эта самая ваза из хрусталя — в два раза дороже. И потом, за хрусталем все ломятся, как это есть масскультура, а гобелен — для ценителей. Он не сказал меценатов, хватило и ценителей. Наташка собрала дочку и ушла к теще, то есть к своей матери.

Митька, решив доказать жене (что доказать, он не задумался), в этот день после работы созвал в гости своих старых поселковых друзей. Они закололи барана, единственного во всем натуральном хозяйстве Шелеховых, настряпали пельменей, пришли девчонки и даже Веруха Полуянова, с которой Митька в холостяках… да… В общем, тут и завалился Хмур Хрумыч и выдрал Митьку из-за стола, а ребята остались гулять, все-таки дата у человека — то ли взаправду день рождения, то ли родился в том смысле, что глаза на семейную жизнь у него открылись.

И вот вертелся Митька по цеху и посматривал на часы, прикидывал: «Пельмени едят, под магнитофон танцуют… Пельмени съели, гармошку принесли…» И вздыхал, и злился на Наташку; и черт ее унес, и барана жаль, хороший был баран, злой, один такой боевой на весь Нижний поселок. Любому постороннему так мог вкатить под некое такое место, что ого-го! Баран!..

Сожрут пельмени, и никто его не помянет, барана-то… Да и о нем, Митьке, поди, забыли, веселятся. Горько было Шелехову.

Викентий Павлович Круль собрал всех у лебедки и обратился с речью, призывая добровольцев идти в печь. Слесари по ремонту оборудования сразу независимо отвернулись, будто их это и не касалось. Лабутин и Михаил Зырянов отпадали по своим пожилым летам, и как-то само собой вышло, что идти в печь могли лишь двое — Митька и Ленька Верхотуров.

— А че, че? — заоглядывался вокруг Ленька. — Че я — конь? Там и копыта кинуть можно, а я лезь за здорово живешь?

— Так идешь или боишься? — вперился в него взглядом Круль.

Ленька потоптался на месте, заглянул в печь и криво усмехнулся:

— Ищите в другом месте дураков-то… Я лучше завтра уволюсь.

— Ну ладно, смотри… — многообещающе сказал начальник участка и повернулся к Митьке: — А ты, бригадир?

— Пойду, че уж… — Шелехов посмотрел на слесарей и добавил: — Некому вроде.

Круль тоже недовольно покосился на слесарей и возвысил голос:

— Кто еще? Второй нужен.

Слесари нервно задвигались, и один из них пробурчал:

— Мы со слесарного участка, вроде как прикомандированные.

— Я-а-асно… Я-асненько… — Хмур Хрумыч потер багровую шею. — Ладно. Ну кто пойдет? Завтра же выписываю по полсотни премии. Так что у Шелехова денежки уже в кармане. Кто желает?

Слесари переглянулись, переступили с ноги на ногу.

— А ты сам иди, — Иван Иванович надел очки, будто получше хотел рассмотреть начальника участка. — Сам вона какой здоровый, небось быка с ног свалишь…

— Посторонних прошу не мешаться, — оборвал его Хмур Хрумыч.

— А че же вызывал, коли посторонний?

— Надо будет, позову, а пока сиди, Лабутин, и… сиди, одним словом.

— А я и сижу.

— Вот и молчи.

— Ну уж…

Викентий Павлович, не любивший, когда ему прекословят, и привыкший оставлять последнее слово за собой, разразился было руганью, но тут Ленька нерешительно выступил вперед:

— Дак, коли так, ладно, я согласен.

— Ну! — Круль победно посмотрел на Лабутина: мол, сиди уж, старый.

— Неладно ты делаешь, Хму… то есть Викентий Павлович, ох, не ладно, — Иван Иванович сглотнул ком, подступивший к горлу, зачем-то снял очки и протер стекла. — Кто же этак-то поступает, не по-людски это.

— Ладно, говори… — отмахнулся Круль. — Материальная заинтересованность — важный фактор прогресса производства. Хе! Правильно, Верхотуров?

— Ну, — согласился Ленька и пояснил: — Гитару новую куплю, гэдээровскую, а то мою совсем разбили.

— Вот, пожалуйста! Да и Шелехову деньги не помешают, так ведь, Дмитрий?

Митька покосился на Ивана Ивановича, вспомнил про гобелен, хрусталь, Наташку, дочь и покорно согласился:

— Не помешает, конечно…

Ребята облачились в ватники, валенки и поверх в костюмы, похожие на скафандры космонавтов, и Ленька совсем повеселел, все-таки необычное предстояло дело — и героическое, как ни крути, и выгодное… Митька был хмур и недоволен собой.

Ближе к выходу этажерки они вытащили легко и быстро. Верещала лебедка, возле которой встал один из слесарей, суетился Хмур Хрумыч, в сторонке стояли девчата-температурщицы и восхищенно поглядывали на ребят. Ленька, сняв после очередной ходки шлем, подмигивал им и вовсю скалился. И легкость, с которой одну этажерку вытаскивали за другой, настраивала оптимистично.

Но чем дальше в печь они уходили, тем жарче и жарче становилось. Светились раскаленные стены. Неуклюже топая, бежали в печь Лешка с Митькой, зацепляли крюк за тележку очередной этажерки и медленно брели обратно, навстречу свету прожектора. Медленно потому, что от жары силы мгновенно иссякали.

Иван Иванович, глядя на ребят, почувствовал вдруг, как закружилась голова. Он осторожно встал и, пошатываясь, пошел в конторку мастеров. Там нашел чайник с крепко заваренным холодным чаем. И долго медленно пил. Стало легче.

ЛЕНЬКА ВЕРХОТУРОВ ПО КЛИЧКЕ БИТЛА

В музыкальной жизни Нижнего поселка было не так уж много значительных событий. Самым популярным музыкантом была Сима Кошевая, еще в войну взявшая в руки гармонь и с тех пор обслуживающая все свадьбы, крестины, именины, престольные и советские праздники.

Когда в моду вошли твист, снейк, шейк и другие суперсовременные танцы, часть Симиных клиентов отшатнулась от нее, особенно молодежь, и на музыкальный Олимп поселка вскарабкался с гитарой под мышкой Ленька Верхотуров. Старые Симины поклонники, сохранившие ей верность, не полюбили Леньку, ибо он разрушал все их понятия о песенном искусстве вечерок, и прозвали Верхотурова Битлой.

Ленька имел всегда нечесаные длинные волосья, что тоже вступало в противоречие с поселковыми понятиями о моде и вкусе. До того самыми популярными прическами были бокс, полубокс, а если кто и форсил, то только бобриком, а в случае с Ленькой и сторонники бокса, и полубокса, и бобрика столкнулись с совершенно противоречащим ходу истории событием.

Но молодежь шла за Ленькой, и Ленька не больно-то огорчался, если вслед ему, когда он проходил с гитарой по поселку и голосил: «Кем бабило-он! Кем бабило-он!» — кто-то говорил: «Битла нечесаная…»

Ленька не знал английский язык, не знал, что такое этот самый «кем бабило-он!», но зато умело подражал певцам с заезженной, хрипящей магнитофонной пленки. И конечно, никто в селе еще не догадывался, что певцы эти со временем будут названы «выдающимися» и что Ленька-Битла, гарлопан и хрипун, есть первый в поселке пропагандист «современной интернациональной музыки».

…В этот день Ленька работал во вторую смену. Поэтому с утра он основательно выспался, потом, привычно выслушав нотации матери, которую все жители поселка изводили жалобами на сына и просьбами «прижучить певца», и, забрав гитару, отправился на репетицию. Дело в том, что он не так давно почувствовал, что вырос из «коротких штанишек» уличного певца. И создал ансамбль.

Их было четверо, как и битлов. Барабаны они сделали из кастрюль различных размеров. Были у них и три гитары. Ленькина шестиструнная и две семиструнных.

Ансамбль был любимым детищем Верхотурова, поэтому и сегодня репетиция закончилась, когда до работы оставалось полчаса.

Не заходя домой, Ленька помчался на завод.

Каждые десять минут Круль бегал в конторку мастеров и по селектору докладывал директору завода о ходе аварийных работ.

Уже метров тридцать пять было освобождено от этажерок. Надо было пройти еще метров десять, то есть вытащить три этажерки, но это было уже в самом пекле, в самом аду, и, возвращаясь после очередной ходки, ребята подолгу отдыхали. Им расстегивали костюмы, чтобы хоть немного охладить раскаленные тела.

Это было нудным и долгим занятием, и Хмур Хрумыч нервничал:

— Мужики, мужики, да хоть по две ходки делайте и отдых, какая разница — одну или две…

«Мужики» молчали. Лень было открывать рот, от жары в горле першило и горело. Они пили воду и поглядывали на печь, смахивая со лба и бровей пот. На полчаса раньше или позже вытянут последние этажерки — не это главное, главное — предстояло разобрать завал и вытянуть завалившиеся этажерки, а это не в кино сходить, тут надо будет лопатой помахать.

…Осталась последняя этажерка, дальше — завал.

В печь, волоча за собой трос с крюком, ушел Ленька Верхотуров. Он уходил в печь, и яркий свет прожектора бил ему в спину, отражаясь от серебристой ткани, окружал Леньку ярким ореолом.

— Надо бы сменить ребят, — сказал Иван Иванович.

— Чево? — Хмур Хрумыч сидел возле лебедки и курил.

— Сменить, говорю, надо ребят.

— Ниче, сдюжат.

— «Сдюжат»… — передразнил Лабутин. — Самого бы туда.

Круль спорить не стал, только презрительно глянул на старика и, глубоко затянувшись, выпустил дым кольцами.

— Э-эт же…

— Упал! Упал! — закричал слесарь, следивший за Ленькой. — Упал! Не подымается!

— Ну, дождался? — Иван Иванович, почему-то опустив одно плечо, пошел к печи.

Круль вскочил, засуетился, замахал руками.

— Скорее! Собирайте Шелехова! Шелехов, бегом! Бегом!

Ленька не дошел до этажерки несколько шагов. Заломило, застучало в висках, в глазах поплыли круги, и дальше он уже ничего не помнил.

Он лежал там, на темном полу печи, освещаемый прожектором, весь какой-то бесформенный, словно куча серебряного хлама.

— Шелехов, быстрее! Быстрее!

Митька еще раз ополоснул лицо водой, насухо вытерся ветошью и надел шлем. Он взял ручную тележку для перевозки различных малогабаритных грузов, потому что знал — волоком Леньку не вытянуть, сил не хватит на такой жаре.

И когда дошел до Леньки и стал втаскивать его на тележку, сознание помутилось, к горлу подступила тошнота, и он понял — завал им не разобрать. Шелехов развернул тележку, зацепил на последней этажерке крюк и тяжело, почти падая на ручку тележки, пошел к выходу.

Тележку с Ленькой он вывез нормально. Слесари вместе с Лабутиным и Зыряновым стали снимать с Леньки шлем, расстегивать застежки костюма…

Митька почувствовал, что больше не может сдерживаться, отошел за печь. Желудок сдавили невыносимые спазмы, он наклонился, и его стало рвать желчью. Видимо, даже воды в желудке не было, вышла потом. Не стало уже и желчи, а желудок все давило и давило. Митька стонал и гладил живот, стараясь успокоить нутро.

— Ha-ко воды попей… — В ладонь ему легла дужка чайника. Он запрокинул голову и стал пить, пить, пить…

Полил из чайника на лицо и оглянулся. Позади стоял Лабутин.

— Как?

— Легче… Что там Ленька?

— Отхаживают.

Они вышли из-за печи. Ленька, весь мокрый, будто его облили из ведра, полусидел на тележке, плечи его поддерживал Круль. Один из слесарей совал в нос Леньке ватку с нашатырем. Верхотуров морщился, чихал, пытался увернуться от руки. Движения его были вялыми и какими-то неестественными, будто у пьяного. Но взгляд становился все светлее и осмысленнее, и наконец от отвел нашатырь, помотал головой и сел, спустив ноги с тележки.

— У-у… попить дайте, волки.

Ему подали чайник.

— Вот и хорошо… — Начальник участка поддернул на коленях брюки и присел перед парнем на корточки. — Как ты, Верхотуров?

Ленька, давясь водой, показал большой палец: «Во!»

— Отлично! Отдых полчаса — и за дело.

— Менять их надо, совсем ребята испеклись, — нерешительно подсказал Михаил Зырянов.

— Менять? — у Круля удивленно затопорщились брови. — Кем? Может, эти пойдут… почти прикомандированные? Или вы с Лабутиным? А?

Зырянов отвернулся, буркнув:

— Все равно надо менять.

— Ничего, — Круль удовлетворенно потер руки. — Отдохнем, и дело пойдет на лад. А завтра… завтра премию выпишу не полсотни на брата, а по сто рублей! Сто рублей! — Он замолчал, давая слушавшим прочувствовать, что это за деньги. — Сумма!

— Пошел ты к черту, — равнодушно сказал Ленька и поставил чайник рядом с собой. — Тоже… купец.

На лице начальника участка промелькнули недоумение и злость, но он сдержался, только картинно развел руками:

— Ну-у, мужики, вы меня разорите, да ладно уж — сто пятьдесят.

Ленька уныло потер переносицу и посмотрел на Митьку, Шелехов уже наполовину разоблачился.

— Борец, дай ему в лоб, тебе ближе.

— А? — Шелехов не особенно прислушивался к общему разговору, хватало внутренних каких-то неясных ощущений, болей.

— Да вот, накинул нам начальник еще по сотне…

— А-а… — Митька посмотрел на Хмур Хрумыча. — Ну?

— Все! — Круль как бы отгородился ладонями от всех возражений, дальнейших разговоров. — Все! Верхотуров, будешь работать? Нет? Тогда свободен, завтра жду с заявлением.

— Погоди, Викентий Палыч, — попытался остановить его Иван Иванович. — Разобраться же надо. Ребята действительно выдохлись, сам видишь…

— А ты не лезь! — оборвал его Круль. — Тоже мне, защитник! Мы, понимаешь, на фронте… не считались, надо было — шли, мать твою так…

— Да, ты же в заградотряде был, — растерялся Иван Иванович. — Так говорили.

— Чи-и-во?! — прищурился Круль. — Чиво ты понимаешь? — Он подошел к Лабутину вплотную и взял за лацканы рабочей куртки. — Ты слухи-то не пускай, губы-то подбери. А то я тебе!

— Осторожней, Викентий Павлович, — Митька положил ему руку на плечо. — Осторожней, а то я тебе приемчик через бедро заделаю, и упадешь неловко.

Хмур Хрумыч отпустил старика, растерянно посмотрел на Митьку, на слесарей… Слесари отвернулись.

— Ясно… Ясно мне все теперь! Ну, свояки, нет у вас совести, нет. Ладно… — он зачем-то вытер о грудь ладони и, круто развернувшись, пошел в конторку.

— Счас будет директору жаловаться. Ишь побежал! — констатировал слесарь. — У него права, у других — обязанности.

— Ну и пусть. — К Леньке вернулось хорошее настроение, и опять он был полон неукротимой энергии. — Контра, купец!

— Хватит! — оборвал его Митька. — Че делать-то, Иван Иванович, ведь капать побежал?

Лабутин пожал плечами: черт его знает, что делать, будь что будет. А в голове у него, как заезженная пластинка, крутилось: «И поплыл тот кораблик по синим рекам, через синие озера, аж в сине море…»

— Инженера по технике безопасности вызвать и местком, и пусть скажут: дело это или нет, людей в печку посылать, будто это их работа, — предложил Михаил Зырянов, но его никто не поддержал.

Они расселись кто где и стали ждать, что будет дальше. Ленька, впрочем, усидеть не мог. У него неожиданно появился необыкновенный прилив сил. Он ежеминутно вскакивал, совершал трусцой нечто вроде круга почета и опять садился. Шелехову же, наоборот, хотелось склонить голову на руки и уснуть. Молча и сосредоточенно смотрели перед собой слесари, молчали Зырянов и Лабутин.

Всех их почему-то мучило ощущение вины, и они пытались разобраться, откуда это чувство.

Чем виноваты старики, если оба уже пенсионного возраста, и, конечно, не им идти в печь, чем виноваты слесари, если не их дело, нет такого закона, чтобы человек ни с того ни с сего лез в тоннель, где тысячи градусов, это даже запрещено техникой безопасности. И чем виноваты Митька с Ленькой, ведь они выкладывались без остатка, они сделали что могли, они устали, перегрелись. Они работали, рискуя если не жизнью, то здоровьем.

Было чувство вины, а значит, пусть не совсем, не по трудовому закону, а по совести они где-то все согрешили, и Иван Иванович догадывался, почему он, старый, виноват: именно потому, что стар. Да-да, всему виной его старость, его изработанный организм, который не перенесет жары, и разум, который откликнулся на это сопротивление организма. А ведь когда-то не был Ванька Лабутин таким рассудительным, шел без раздумий в любое пекло. Тогда он знал возвышающее радостное чувство победы, слишком хорошо знал и помнил, чтобы смириться с немощью.

Иван Иванович искоса смотрел на Михаила Зырянова и видел, что и он мучается, видимо, и его, во время войны взявшего тридцать «языков», кавалера двух орденов Славы, выступающего постоянно перед молодежью с рассказами о своих подвигах, и его проняло.

И слесарей, старавшихся не смотреть друг на друга, можно было понять, но чем виноваты Ленька с Митькой?

Пришел директор завода. Все встали.

Заглянув в печь, директор удовлетворенно кивнул и спросил:

— А где Круль?

— В конторе, — ответил Михаил Зырянов.

— Позовите.

Пришел Хмур Хрумыч. Он доложил директору, что добровольцы отказываются продолжать работу, хотя осталось начать да кончить, и, не зная, как отнесется к этому начальство, встал рядом с директором, выжидающе заглядывая ему в лицо.

ДИРЕКТОР ЗАВОДА СЕМЕН МИХАЙЛОВИЧ КОВАЛЕВ

Давным-давно, еще до войны, Ковалев закончил академию народного хозяйства. Говорили, что попал он туда так…

Однажды на завод, где работал совсем еще молодой Семен Ковалев, приехал выдающийся человек, один из высоких руководителей страны. Его водили по цехам, показывали производство. И руководитель, популярный в то время человек, смотрел, улыбался, что-то спрашивал… И видно было, что ему нравится во все вникать, нравится улыбаться людям, нравится жить в круговерти событий…

И вот когда гости завода и их сопровождающие вышли из цеха, то увидели рабочих, столпившихся вокруг огромного котла, на крыше которого парень, веселый и рыжий, дробил чечетку. Этим парнем и был Семен Ковалев. И плясал он потому, что его приняли в аэроклуб и жизнь казалась удивительно радостной и бесконечной.

Он плясал, не замечая ничего вокруг, плясал, потому что словами не смог бы передать всей своей молодой радости.

Высокий гость тоже стал со всеми хлопать и спросил стоящего рядом парторга завода:

— Что за парень?

— Э-э… — удрученно махнул рукой парторг. — Сенька Ковалев… План дает на сто пятьдесят и больше, на Доске почета висит, а ума все не прибавляется, никакой солидности… Эва, расплясался! — И прикрикнул: — Ковалев! Семен! Осади, слышь-ко! Осади!

Обернулись рабочие, перестали хлопать. Тихо стало, только сыпалась с крышки котла, как горох, Сенькина дробь. Он додробил чечетку, ловко спрыгнул с трехметровой высоты и смело пошел через толпу расступившихся друзей-товарищей.

— Весело? — спросил высокий гость и улыбнулся.

— Весело! — подтвердил Семен и тоже улыбнулся.

Они стояли друг против друга и улыбались, словно два брата, роднила их удивительная любовь к жизни.

— А по какому поводу пляска?

— В аэроклуб поступил.

— Учиться хочешь?

— Хочу.

— А может, поедешь в Москву, в академию народного хозяйства? Руководители нужны, а их нету.

— А аэроклуб? — растерялся Семен.

— В Москве есть аэроклуб.

Семен Ковалев посмотрел на небо, на друзей своих заводских и сказал:

— А что, поеду. Руководить так руководить, я могу.

Беспечным он был парнем, и парторг одернул его:

— Ну-ну, Ковалев, ты не очень…

— А что? Где наша бражка не бродила, где огурец не кис.

Парторг, сознающий всю ответственность своей миссии, потерял дар речи, даже губы у него затряслись, и он только и смог что погрозить Сеньке пальцем.

А гость захохотал, достал из планшетки карандаш, бумагу и написал:

«Уважаемые товарищи! К вам направляется на учебу Семен Ковалев. Убедительно прошу помочь ему, потому что он передовой рабочий и дельный парень. — И расписался: — С. Киров».

Вот так Семен Михайлович Ковалев закончил академию народного хозяйства и аэроклуб в придачу. А потом он воевал, руководил строительством гигантов индустрии и наконец стал директором этого большого завода.

Он стоял и молча смотрел на ребят из аварийной бригады. Они виновато поглядывали по сторонам и почему-то тяжело вздыхали.

— Ну? — спросил директор. Многое значит на Урале это сакраментальное «ну».

— Да вот, отказываются, — сказал Круль.

— Ну?

— Я им по сто пятьдесят рублей премии предлагал. Не хочут.

— А зачем им деньги, зарплаты не хватает? — бровь директора удивленно поднялась.

— Дак бесплатно, что ли? — удивился Хмур Хрумыч и торопливо, украдкой вытер платком шею.

— А вы что думаете, Иван Иванович? — спросил директор кузнеца. Лабутин ответить не успел, его опередил Михаил Зырянов.

— Семен Михалыч, не дело ребят в печку гонять. Один уже сознание терял, перегрелся, и еще ему идти, что ли? Так ведь и концы отдать можно.

— И что вы предлагаете?

— Не знаю, — пожал плечами Зырянов. — Только и так нельзя.

— И вообще это неправильно! — вскинулся Ленька. — Че он нас купляет, то есть покупает, что мы ему — барыги?

— Молчи уж, — толкнул его в бок Митька. — Сам первый и купился.

— Что купился, что купился! Деньги мне нужны, что я, виноват, что ли, что нужны, только шантажировать меня не надо… Тоже купец: даю писят, даю сто писят!

— Так зачем же вам деньги? — остановил его Ковалев.

— Гитару куплю, нельзя, что ли? Гэдээровскую.

— Зарплаты не хватает?

Ленька промолчал, только шмыгнул носом и виновато уставился на носки валенок.

— Они с матерью вдвоем живут, — сказал Иван Иванович. — Мать на пенсии, а раньше в шахтовальном работала.

— Фамилия?

— Верхотурова.

— Ага. Помню, — директор прошелся. — Ну вот что, я вас покупать не буду и скажу: прав Зырянов, нарушаем мы технику безопасности и закон о труде и… все. Но вот вы рабочие, а я директор, и я прошу вас: помогите мне, подскажите, что делать? — Он остановился против входа в печь, и так получилось, что все смотрели на него и в огнедышащий зев тоннеля. — Давайте думать вместе, как нам взять этот завал?

— Может, пожарников вызвать? Пускай водой польют, — насмешливо предложил один из слесарей.

— Отпадает, — быстро ответил директор. — Может произойти взрыв, температура очень уж большая.

— Сквозняк бы там сделать, чтоб хоть чуть-чуть жар сдувало, — высказал пожелание Ленька.

— Вот это уже кое-что, — директор задумался. — Может, у входа ветродуй поставить?

— У входа… — засомневался Митька. — Вот у входа и будет нормально, а дальше воздух успеет разогреться, и получится такой калорифер, что сгоришь. Да и что тут решать, надо идти, время дорого. Ты как, Ленька?

— Че я, как и ты, — пожал плечами Верхотуров.

— Будем начинать, — решил Митька.

— Ну есть. За работу. Скоро третья смена придет, попросим помочь.

Ребята стали надевать свои скафандры.

— Может, подписку с них взять? — тихо спросил Круль у директора.

— Какую подписку? — не понял Ковалев.

— Подписку, что, мол, идем добровольно… на всякий случай.

— Что?! — и от этого крика Ковалева все вскинулись и с удивлением уставились на директора и начальника участка. — Вон отсюда!

— Да я что, я ничего, — воровато озираясь, забубнил Хмур Хрумыч.

Первым в печь ушел Митька Шелехов. За ним, толкая перед собой пустую вагонетку с лопатами, — Ленька. Задачей Леньки было дотолкать вагонетку до завала. Митька должен был начать разбирать завал, а почувствовав, что больше невмоготу, сесть на вагонетку и дать знак, вагонетку вытянут тросом.

Директор увел Круля в конторку мастеров. И никто не заметил за работой, как начальник участка вышел из конторы и ушел из цеха.

Ковалев вернулся к печи.

Пришли операторы третьей смены. Оба молодые парни, они без разговоров взялись за работу, стали подменять Митьку с Ленькой.

К трем часам ночи работа была закончена.

Потом мылись в душе, собирались домой, а когда вышли из раздевалки, столкнулись с директором. Он стоял, прислонившись к автобусу, и курил.

— Садись, ребята, домой поедем, — сказал Ковалев.

Переглянулись, и Иван Иванович ответил за всех:

— Да мы пешком, Семен Михалыч, погода больно хороша.

— Садитесь, садитесь, за проходную хотя бы вместе выедем.

Когда автобус выехал за проходную, директор приказал шоферу свернуть к заводскому пруду и остановиться.

Вода в пруду была словно зеркало, в котором отражались далекие светила-солнца.

Все смотрели на пруд и почему-то загрустили, словно всем было жаль, что закончилась аварийная ночная работа, а может, стеснялись директора. Конечно, он хороший старик, но все-таки директор.

Митька с Ленькой, пошептавшись, заявили:

— Так мы пойдем, а то домой бы надо, — и они вышли из автобуса. За ними наладились и Иван Иванович с Михаилом Зыряновым.

— Иван Иванович, Михаил Петрович… — растерялся директор. — Может, подъедете?

— Да нет, — неловко отказался Лабутин. — Мы уж с ребятами.

И они ушли.

Ковалев остался сидеть в автобусе. Ему было грустно потому, что они говорили «мы» и не имели в виду его, директора, хотя ведь и он когда-то был рабочим и понимал и уважал этих людей.

Внучки спали, посапывая носиками. Спала нянька. Иван Иванович присел к столу, задумался и не заметил, как заснул.

Проснулся он неожиданно, будто бы кто-то его толкнул. В доме по-прежнему было тихо. Все спали. А на улице было уже светло, доносилась оттуда песня:

Жил да был черный кот за углом,

И кота ненавидел весь дом…

«Что за черт-те?..» — Иван Иванович открыл окно.

От дома Шелехова шли Ленька с Митькой и орали во все горло песню. Ленька бренчал на старой разбитой гитаре, а Митька нес подвешенный на шесте, как знамя, гобелен «Солнца, которые не гаснут».

ПРО ЛЮБОВЬ, ПРО ЖИЗНЬ…

К горновому Лахтину Василию Михайловичу, среди плавщиков известному больше как БСЛ, что значит «большая совковая лопата», приехал из Москвы писатель. Специально приехал. Надумал книжку писать про плавильное производство.

Василий Михайлович был человеком нескрытным и негордым. В ближайший выходной созвал в гости всю свою бригаду, выставил на стол что положено и открыл встречу со столичным гостем.

Писатель оказался человеком обходительным и скромным, а может, и притворялся, чтоб выпытать побольше. Для начала он сказал, что написал шесть книг, одну даже по телевизору экранизировали, а потом заговорил о цели своей поездки.

— Я, — говорит, — приехал не о себе рассказывать, — вас послушать, милый Василий Михайлович.

Лахтин на «милый» поморщился и спрашивает:

— О чем же вам рассказать?

Писатель этак помялся, неудобно, наверное, что про плавильное производство только понаслышке знает, а живьем металл и не видел, пожал этак плечами и поясняет:

— Вы знаете, дорогие друзья, что литература — это человековедение, Горький так говорил, вот и расскажите, Василий Михайлович, о ваших ребятах, вот они за столом все перед вами, и думаю, не обидятся, если вы каких-то проблем бригадных коснетесь.

Посмотрел Лахтин на него подозрительно, потом на своих плавильщиков глянул.

— Нет, — заявляет, — не буду. Что ж я себе, враг, что ли? Тайну вкладов соблюдаем, а людская-то, она еще серьезней, ее по ветру трепать негоже, так что не обессудьте.

— Ну тогда расскажите, что больше по душе будет, — писатель вроде даже осердился. — Про любовь, что ли, про жизнь, в общем.

Задумался Лахтин. Вопросец, конечно…

А ребята из его бригады сидят, грибочками-огурчиками хрумкают, закусывают да о чем-то изредка перешептываются.

Махнул Василий Михайлович рукой, сдвинул тарелочку в сторону и начал:

— Вот ребята соврать не дадут…

Вовочка Полухин, плавильщик с нашей третьей печи — единственной в цехе, да, наверное, и во всем Советском Союзе, которую еще не оснастили мехлопатой, надумал жениться.

Жил он в Нижнем поселке, это в нашем городке, значит, под горой, а его пассия до сих пор обитает где-то в Новом районе. Я даже имя этой самой пассии произносить не могу, штучка потому что.

Так вот. Надо сказать, что Вовочка был парнем на все сто, но с изъянцем. Когда среди мужиков — это не заметно, а с девчонками — смерть, сразу бракуют, хотя изъянец-то ерунда — гундел наш Полухин, будто у него нос и гортань полипами забиты.

Трудно ему приходилось с девчонками, конечно. Да и так…

Была у Вовочки парализованная мать и еще пяток меньших братьев и сестер. А это, как вы сами понимаете, не фунт изюму — когда у тебя, двадцатидвухлетнего, считай пацана, на руках шесть ртов. Их ведь и накормить и одеть надо. Вот и пошел Вовочка в плавильщики, хотя по его характеру работать бы лучше слесарем КИПа. Работа там не пыльная и не особо чтоб бойкая. А Вовочка задумчивый был, все норовил нос в книжку сунуть. В обед читал — смех! Тут и времени-то нет, мы ведь без обеда работаем, так добежишь до столовой — нам без очереди отпускают — возьмешь, что душа и желудок просят, сметаешь все торопливо и опять к печке. Так нет, пока все толкаются, Вовочка книжечку вытащит и читает. Сначала смеялись, потом уважать стали. У нас любят, когда человек свою линию гнет, не уступает, а бесхребетных… Ну да ладно.

Гунявый… Слово-то какое противное.

Стали ребята замечать, что Вовочка работает, орудует своей лопатой, а сам улыбается, всю смену, как майская черемуха цветет. А работа все-таки у огня, иной раз, особенно после обеда, от жары-то как начнет вертеть в желудке — спасу нет, так что не до улыбок. Вот и решили — заженихался Вовочка, хотя виду не подаем, что зря парня раздражать. А сами прикидываем: у него и так шестеро, да если женится — ужас! Да еще какая девка попадется, другая в такую семью не пойдет, а ему мать бросать, что ли? Ну да ладно, наблюдаем дальше, волнуемся, переживаем.

У нас, знаете, такой случай был.

Работал на первой печи один «жоржик», вы не думайте, я не на жаргоне, его и в самом деле Жоркой звали. Работал — так себе, ни шатко ни валко. Дремать любил, так кто в ночную смену вздремнуть не любит, особенно под утро, правильно я говорю? Задремлешь — растолкают, сам не обидишься, другие — тем более.

У «жоржика» этого жена училась в Челябинске заочно в каком-то техникуме, чуть ли не юридическом. Как положено, вызвали ее на сессию, — уехала. Надо заметить, была она в положении. Уехала. Кажется, что здесь такого — уехала жена и уехала, никуда не денешься.

Только «жоржик» наш кольцо с пальца долой и загулял. По ресторанам там, кафе, туда-сюда. Как борзая исхудал, гульба-то сил не прибавляет.

Сколько там у жены его сессия была, не скажу, не знаю. Глядим на «жоржика», а он все скучнее и скучнее. Думаем, гулять-то бросил, по жене тоскует. А он как-то залез на мостовой кран, проорал что-то и — скок оттуда! Ну и, конечно, здоровья ему этот прыжок не прибавил.

Дерьмо человек.

Врачи-то установили, что он еще, когда орал — уже умер от страха — сердце разорвалось.

Поначалу на заводе всполошились: что?! как?! Сами понимаете, на производстве такой конфликт. Может, начальство чем обидело, а может, и плавильщики посмеялись, кто знает? Ну и что, думаете, оказалось?

А вот что.

Пока жена его там в Челябинске законы разные на паспортистку сдавала, он успел еще двух обрюхатить. Одна-то узнала, что он женатый, и простила, бабы, то есть, конечно, женщины, народ жалостливый, а вторая — ни в какую: женись, и все. Он туда-сюда… женат я. Она заявляет — разводись или алименты через суд требовать буду, да еще такое заявление напишу — не обрадуешься. В общем, как потом следователь говорил, «жоржик» жизни испугался, как кот: нагадил — и в кусты.

Так вот. Глядим мы на Вовочку, радуемся, видать, все у них нормально.

Хорошо. В душу парню не лезем.

Прошло этак месяца два — загрустил Вовочка, а Андрюха вон, дружок Вовочкин, нам сообщает, что, мол, пассия эта полухинская, узнала, значит, про его семейное положение и заявила: пусть-ка он братьев и сестер в интернат сдаст, мать — в дом престарелых-инвалидов, а иначе замуж не пойдет, тем более что он того… с дефектом речи. Ну что ты будешь делать! Как в воду мы смотрели, а может, и накаркали на Вовочкину голову.

Наблюдаем, помочь тут не поможешь, да и не таким он парнем был, чтобы помощь просить.

Будто шлаком Полухин покрылся, весь почернел, исхудал. Вот ведь какое разное горе-то бывает — один подличал и извел себя страхом, второй наоборот — жилу крепкую имеет, характером своим горе душит. Мать не бросил, а сердце плачет, плачет сердце-то, любовь — ясное дело.

Я Андрюхе-то говорю:

— Ты, — говорю, — Андрюха, будь поближе к Полухину, как бы чего…

— Нормально, — отвечает, — сам вижу.

Да-а… Вот вы говорите, человек, мол, это венец природы, вроде как выше ничего и нет, а я так скажу — не всякий человек венец-то. Ох, не всякий!..

Тут ни диплом, ни разряд по боксу значения не имеют. Вон у меня зять с дипломом, все кичится: я — интеллигенция, рабочие — темнота, одну работу свою и знают, никаких запросов, а того дурачок не понимает, что его интеллигентность с узла галстука начинается и носками башмаков кончается. А рабочие… Что ж рабочие, работа — ведь и тысячу лет назад работой была, и теперь не полегчала. Смену у печи отстоишь — не до театров, это не в кабинете сидеть. Потому и пенсии радуешься, что можно и в саду покопаться, и порыбачить в свое удовольствие, и на концерт какой…

Я уж вон сколько работаю на заводе-то и скажу — уж на что мои плавильщики народец еще тот, а хоть каждого второго министром ставь, с умом потому что ребята, а самое главное — долг свой знают. Шебутные, правда, так и это хорошо. Правда, кому-то даже лучше, когда рабочий, словно заводной, головой кивает, со всем соглашается. По-моему, так, если человек с характером, долг свой знает, совесть имеет человеческую и за спинами не отсиживается — честь ему и хвала. Человек тогда и венец, когда долг в душе носит, как верующие бога. Долг… это значит долг перед самим собой в первую голову. Зять-то мой один долг знает, как он говорит — долг чести — карточный… Тоже честь! Тьфу!

Вовочка наш настоящий был.

Да-а… Пережил он это свое горе, отходить стал душой, оттаивать.

Тут приводят к нам экскурсию, посмотреть, значит, как люди работают. Дурь какую-то придумали, водить этих экскурсантов. Ну и она, эта самая пассия, в экскурсию как-то затесалась.

Ходят они, смотрят, мы работаем.

Она Вовочку увидела — чтоб ее! — подошла к нему, заговорила. Он лопату отставил. Стоят у края печи, разговаривают. Она посмеивается вроде как над Вовочкой. А печь-то знаете как устроена? — в точности круглый такой бассейн и в него будто кипятильник в кастрюлю — электроды опускаются, руда плавится, получается магний.

Стоят они, беседуют, и тут она в шутку, видать, покачнулась на своих каблучках и вроде как в печь падает. Вовочка-то итак весь как на пружинах, нервничал, вертанул ее от огня, а сам оступился и туда.

Андрюха тут как тут, за цепи, что жар отводят, одной рукой схватился, а другой — Вовочку за робу, ну и ребята все ему на помощь подоспели, выдернули в секунду, да куда уж…

А эта стоит и все улыбается, перепугалась и с испугу не поняла, что случилось.

Смотрю: Андрюха аж позеленел весь: хвать ее и к печке потащил. Ну не дали ему, а она враз отошла и орет: посажу! — во гадина, а?!

«Скорая» приехала. И увезли Вовочку нашего на аэродром, оттуда вертолетом отправили в Челябинск. А из Челябинска, не торопясь, в гробу привезли. Двое суток только и прожил. В сознание так и не приходил. Ну да что уж… ноги, считай, почти целиком сгорели, да и…

Эхма!.. Вот вам любовь и жизнь. Ребята соврать не дадут.

Писатель задумался, отложил записную книжечку, куда какие-то пометки заносил, потер переносицу и устало сказал:

— Да-а…

— Не то, наверное? — спросил Лахтин.

— Да-а… — повторил писатель и недовольно нахмурился. — Тяжелый материал. Вы бы, Василий Михайлович, что-нибудь о производственных проблемах сказали.

— Проблемы, — Лахтин задумался. — Да какие проблемы: мехлопаты нет, так в будущем месяце на ремонт печь ставим, и начнут монтировать, а еще что? — он посмотрел на своих плавильщиков: мол, подскажите.

Но ребята под его рассказ усидели всю выпивку. Вовочку помянули, сидят, молчат: сам, мол, выкручивайся, к тебе писатель приехал.

— По правде, чего не знаю, того не знаю, — развел руками Лахтин. — Вы уж извините.

Повесть писатель все-таки написал и художественный фильм по этой повести поставили.

Он — герой, молодой инженер, она — экономист. Он что-то новое придумал — кажется, ЭВМ к плавильной печи приторочил. Она его за это полюбила и срочно вышла замуж. В министерстве его заметили, сделали главным инженером, она, чтоб не отставать от мужа, возглавила женсовет. И любовь, и жизнь, в общем…

СВЕТ В ОКНАХ

Николай Белозеров не знал — было ли его сомнение наследственным. Скорее всего, нет, — ведь его отец не сомневался, когда во время зимних боев 1941-42 годов лежал тяжело раненный в плечо в какой-то болотине под Тихвином. Отец продрог настолько, что не чувствовал боли, лишь странное посасывание в ране, будто к ней припал невидимый вампир и сосал-сосал из руки черную гнилую кровь.

Отец не сомневался, что отступавшие товарищи вернутся и найдут его, и не спешил подать голос, сдаться…

Отец был сильным человеком и не сомневался, что справедливость восторжествует, когда в 1947 году его по инвалидности увольняли из геологоразведки, где он работал старшим бурмастером.

Отец не сомневался, что жизнь, прожитая без сомнения, кончится, и, когда уже останавливалось сердце, он присел к столу, выпил последние в этой жизни сто граммов водки, сказал: «Вот и хорошо», склонился на руку и умер, как уснул, не отягощенный сомнением.

Но как же жить с сомнением в сердце? Как? Почувствовав, что холодеешь от страха, что все — все!!! — видят, каков ты, проснуться от этого страха и, глядя в ночное окно, как отбросить сомнения? Простить себя и доказать, что ты работаешь, приносишь пользу… Как вдохнуть в эту видимость деятельности, которую ты сумел создать для окружающих, но бесцельность которой для тебя ясна, как вдохнуть святость в это мертворожденное детище твоего больного самолюбия?

А ведь быт так покоен, так отлажен быт, таким значительным виделось со стороны дело, которым занимался.

И на тебе…

Николай вернулся из командировки. И сразу подарок — только он зашел к ответственному секретарю, как ему заявили: «Оформляйся в отпуск сейчас, в августе, в сентябре ты будешь нужен на работе». Хорошо, когда нужды начальства и подчиненного совпадают!

Собрался он, как говорится, в один момент, билеты специально купил на поезд, хотелось проехать по мосту через Волгу, по степям Башкирии, с ее запомнившимися с давних пор красными холмами, перевалить через Урал.

Двое суток езды. Все дневное время Николай простаивал в коридоре купейного вагона и смотрел в окно. Было приятно от одного сознания, что едет на родину, к своей матери. Он думал о вечном и неизменном — о роде, о корнях… И серьезность, и весомость мыслей невольно как-то порождали самоуважение: и мы не лаптем щи хлебаем, и нам Россия — не пустое слово.

И взволнованные речи очкастых лекторов о национальном, которые Николай всегда считал пустыми, неожиданно стали близкими и для него, и он думал: «Где резные карнизы, ставни? Где они? Ужель повывелись мастера на Руси, или проще, — главное внутреннее содержание, а снаружи так… Как говорится, с лица воду не пить. Но ведь дом без резьбы что лицо без бровей, голое лицо-то… Вот и у матери, вроде бы дом крепкий, опалубка, голубой краской окрашен, как шкатулка, только шкатулка больше на сундук смахивает».

Эхма!.. Грех, конечно, так резко, да уж такое настроение было у Николая — непримиримое. Вот и на дом обиделся, на дом, из которого в армию ушел. И из армии вернулся — лучше дома не было, потому родной, и в институт уезжал, а сердце екало по дому-то. Ох, екало! И горы жаль было, и озера, и завод…

Собственно, поначалу работа на заводе была для него переходным периодом между школой и армией. Он торопился нагуляться после школы на все два года службы в армии, и потому после работы бежал на танцы, когда его однокашники поступали в техникумы и институты.

Отслужил. Честно, благородно отслужил. Среди друзей-солдат прослыл парнем, с которым служить легко, — он весел, и от работы не бегает, и начальству в глаза не лезет, а честно тянет свою лямку солдатскую, да еще и другим помогает.

Но помощь его не была бескорыстной, как казалось со стороны. Помогая, он хотел закалиться, научиться ломать себя, когда это нужно, не ждать прихода второго дыхания, а иметь его всегда.

Он был минером, хорошим — хладнокровным и чутким к ржавому железу минером. Осторожным, но не трусливым.

Вернулся он с чуть заметными морщинками под глазами да с характером, злым до жизни. Именно злым до жизни, честолюбивым характером. И с сознанием, что пока ковырялся с игрушками, которыми можно полностью разрушить их маленький городок, его сверстники уже заканчивали третий курс института.

Ему нужны были деньги, чтобы одеться. Ему нужен был институт, чтобы доказать всем — и он может!

Из-за денег он устроился рабочим на сушильные печи.

Сходил на танцы и понял — погоня за мимолетным теперь не для него, ему торопиться некуда, все впереди, нужно лишь терпеливо, как боеголовки снарядов, раскручивать жизнь.

На сушильных печах работали по двое в смене — четыре смены обслуживала бригада из восьми человек. Обычный скользящий график.

Работа была тяжелой, на заводах деньги зазря не платят, а Белозеров со своим напарником, тридцатилетним Андреем Долговым, получали по триста в месяц.

Андрей был женат, имел двух сыновей. Денег ему хватало с лишком — он успел построить трехкомнатную кооперативную, купил машину, сад и вполне мог уйти. И собирался Андрей уходить, каждый год собирался, но его просили остаться еще на год, — рабочих не хватало, — и он оставался, хотя Белозеров считал: собрался — уходи, и нехватка рабочих здесь ни при чем.

Впрочем, с Андреем работалось хорошо, и если бы он ушел, Белозерову оставалось только жалеть. Они были хорошими напарниками, по крайней мере, Николаю хотелось бы так думать. Хорошими напарниками…

Однажды в туннельном сушиле Николай, не выдержав жары, потерял сознание, и Андрей его вытащил.

Была ночная смена, до утра Андрей работал один, а Николай лежал в комнате электриков, и его отхаживали холодными компрессами.

После смены они, как всегда, возвращались вместе.

— И все-таки к чертям эту работу, — говорил Николай. — Не хочу всю жизнь упираться как папа Карло, хочу пожить так, чтоб… Ну, так!.. — он сжал кулак и потряс им. — Понимаешь, Андрей?

— Тебе можно, — соглашался Долгов. Он умел говорить будто бы с завистью и одобрением и тем располагал к себе. — Ты — холостой, учись пока. У нас один до тебя работал, мореходку закончил, плавает на сухогрузе: и деньги не меньше, и воздух свежий… Ну, и все прочее…

— Буду учиться, вот увидишь, Андрей, выучусь, докажу, что не лошадь… Я… А ты что не учишься? В техникум бы пошел заводской, мастером работал.

Андрей рассеянно отмахнулся:

— Думал я, но ведь кому-то и рабочими надо… А потом, перезабыл все, досконально перезабыл.

У Николая словно бы застопорило, и он, даже сообразив, что Андрею разговор неприятен, продолжал:

— Не-е… учиться надо, надо… Надо лезть наверх, туда, — он тыкал пальцем в небо. — Ведь мы — не интеллигенты, нам позволено и локтями, локтями, мол, подвиньтесь, мы тоже хочем. Что ж, если наши отцы вкалывали, так и нам… Хочу на работу ходить в белой рубашке с галстуком… И не надо мне славы передовика, который больше всех на своем горбу перетаскал. На кой черт мне такая слава! Я прав? Прав, скажи, Андрей?

— Прав, — легко и как-то бездумно согласился Андрей, но было в его ответе какое-то отчуждение, и Николай почувствовал его и подумал, что Андрей завидует его свободе, его желанию жить по-хорошему.

Многое он тогда не понимал, хотя что-то чувствовал. Не понимал.

Их отношения остались прежними, они дружили. Но Андрей перестал излишне откровенничать с Белозеровым, просто не вступал в разговоры «за жизнь», и если Николай заговаривал о каких-то суетных делах, Андрей находил предлог и уходил. Они были отличными напарниками, сработавшимися так, что понимали друг друга без слов.

На заводе Белозеров проработал три года, на четвертый ему повезло — он, неожиданно для себя, поступил на факультет журналистики МГУ.

И когда радостный бегал с «бегунком» по цеху, и когда прощался с бригадой (они собрались шестеро, двое были на смене), даже не задумался, что оставляет людей, ставших близкими, как бывают дороги люди, с которыми пришлось разделить трудности.

На последнем курсе института он, как и положено, женился и остался в столице.

Не один год прошел. Прошлая жизнь не забылась, но стала будто бы даже и не его вовсе, а чьей-то чужой. И вот он едет в свой городишко и волнуется, всерьез волнуется, давно с ним такого не было…

Дома все складывалось как нельзя лучше. Друзья, которых он, казалось, растерял за время службы в армии и работы на заводе, узнав о его приезде, решили устроить встречу одноклассников.

Собирались у Лешки Рыбакова, работавшего на ТЭЦ электриком.

Лешка закончил институт, стал инженером, отработал положенные три года, потом неожиданно для всех подал заявление и перешел в электрики.

Школьным друзьям объяснил: мол, не могу требовать, когда сам понимаю, что работать на старье (ТЭЦ — детище первых пятилеток) уже невозможно, а тем более планы перевыполнять. Друзья, впрочем, уже не друзья, а обтекаемо — приятели, этого не поняли.

Пусть его, на дураках воду возят. И Николай, узнав о Вовкиных чудачествах, согласился: «Да, точно воду возят… В конце концов, не наше это дело, пусть сам думает».

На встречу он собирался тщательно, сознавал, что из-за него вся эта канитель с адресами и телефонами бывших однокашников. Ради такого случая надел и белую рубашку, и черный костюм, и лакированные туфли. Оглядел себя в зеркало и подумал: «В Европе сочли бы за организатора похорон, а у нас… у нас сойдет за «люкс».

Мать, сидя на диване, наблюдала его сборы, и в глазах ее застыли не то укор, не то жалоба. Она вообще как бы стеснялась своего «знаменитого» сына. И поначалу Николая это задевало, но потом он решил, что мать остро переживает потерю своих материнских прав на него, и, решив так, успокоился — не может ведь он опять стать маленьким.

Он вертелся перед зеркалом, искоса поглядывая на мать, но взгляд ее действовал удручающе, и он спросил:

— Ну, как я, мам?

— Хорошо, — вздохнула она и сжала руки, будто они у нее враз устали.

Николаю показалось, что она заплачет. Он деланно засмеялся и торопливо, чтоб не дать прорваться материнским слезам, нарочито весело затараторил:

— У Рыбы будем. Помнишь Рыбу? Ох, чудак… Работал инженером и вдруг бросил все, пошел простым электриком, теперь пашет как простой рабочий! Ох, чудак! Хотя… на чудаках свет держится…

— Хороший ваш Рыба… — Мать махнула перед глазами рукой, будто отгоняя муху. Николай знал: у нее появилась и развивается катаракта правого глаза, и ему стало больно. Он как-то весь сжался, затаился. — Встретил как-то, расспросил, как живу, что надо. Я ему говорю: мол, проводка у меня плохая, пожарники ругают, он и слова не сказал. А потом приехал, старую отодрал проводку-то и новую поставил. Уж я ему и деньги, и бутылку… «Нет, — говорит, — я за так…» — И неожиданно мать строго заключила: — Ну, раз к Рыбе, то иди… только смотри, не долго чтоб…

И Николаю от этих ее последних слов стало на душе как-то домашне. Он, как в детстве, крутанулся на месте, чмокнул мать в щеку:

— Ладно, уж я не задержусь!

На трамвайной остановке встретил Саньку Гаврилова, слесаря по оборудованию из их цеха. Когда-то они работали в одной смене, Николай — загрузчиком сушил, Санька — дежурным слесарем. Впрочем, как оказалось, он работал там по-прежнему.

Николай не особо вслушивался в болтовню Гаврилова. Когда подходил трамвай, Санька как бы между прочим сказал:

— Слыхал, у Андрея, твоего напарника, вроде инфаркт…

— Как инфаркт? — ему стало не по себе.

— Сердце не выдержало, екнуло…

— Ерунда какая-то, ему же сорок лет всего.

— Ну и что — сорок, сердце — это не лебедка, его маслом не смажешь…

«При чем здесь лебедка, — подумал Николай, — нет, ерунда. Брешет, что ли?»

— Врешь?

— Ну-у… — Санька махнул рукой, не то отмахиваясь от напраслины, не то подтверждая, что врет.

— Так, «да» или «нет»?

— Брось ты, Колька, что мне врать? Сам подумай…

Николаю захотелось что-нибудь сделать, он ощутил какой-то неожиданный прилив сил и… и бешенства. Дать Саньке по башке — не то… Резко повернулся и пошел пешком к следующей остановке. Постепенно успокаиваясь, понял — идет в противоположную сторону.

Совсем недавно прошел дождь, дорога была слякотной, и Николай, успокоившись, стал корить себя, что не сдержался, было бы из-за чего нервничать — Андрей скоро все равно выпишется, да и не виделись они почти десять лет… Все брюки уляпались.

И все-таки что-то сдавилось в груди и не отпускало, какое-то дурное предчувствие, будто черная кошка перебежала дорогу, — и не веришь в приметы, а тревожно.

А потом всю дорогу до Рыбакова вспоминал, что знал об Андрее.

Андрей Долгов родился как Иисус, неизвестно от кого, у их матери было трое сыновей и все от разных отцов. Жила мать Андрея в бараке заводского поселка. Бедно жила, и в войну с малолетними сыновьями ей, конечно, досталось. Помнится, каждый год Андрей с братьями ходили на кладбище. Все трое чтили мать.

В бараке Долговы жили до тех пор, пока старший брат женился и завел ребенка. Вшестером в одной комнатушке, да еще ребенок — этакое и представить невозможно. Отсюда, наверное, стремление Андрея обеспечить своих сыновей, семью, достичь максимума, отсюда и постоянство в работе и какое-то преклонение перед женой-матерью. В общем, все это жизненно, кондово, и понять Андрея не так уж трудно.

Отсюда и доброта в парне, который шутя кулаком пробивал прессованную дверную плиту. Все понять можно. Вкалывал, чтоб сыновья не видели того, что видел он, выросший на военных разносолах, ну и надорвался…

Можно понять, покрутить мозгами и понять… Но почему самому так больно и стыдно? И за что? За белую рубашку и лакированные штиблеты, за чувство победы над жизнью, победы, к которой стремился, добивался, ради которой многое перетерпел. Тоже вкалывал ради этой самой победы, ради сегодняшнего дня, протирал штаны в университете, подрабатывал сторожем. И вот на тебе — стыдно… Перед кем? И почему должно быть стыдно? Андрей надорвался, добиваясь победы, а он, Николай, все перенес.

…От Рыбакова они разошлись уже в первом часу ночи, в надежде не опоздать на последние трамваи.

И только выйдя из подъезда, глотнув влажного ночного воздуха, Николай вспомнил, что обещал матери долго не задерживаться. Подумалось: такова уж, видимо, судьба женщин-матерей — ждать. Мать ждала его, когда он был мальчишкой, и еще применяла к нему дедовские методы; потом, когда он вырос и стал пропадать на танцах, пыталась убеждать, с надеждой ждала из армии, с болью — с работы, с тоской ждала его приезда из столицы, а по приезде вот — с разных нужных и ненужных встреч.

В вагоне толклось порядком народу, видимо, трамваев давно не было, а люди возвращались со второй смены. Николай с удовольствием отметил, что помнит, ох как помнит эти вторые смены и последние трамваи, когда они с Андреем…

Да, Андрей, — подумалось. Жаль мужика. Но тревоги и стыда, мучавших его несколько часов назад, уже не было. Он даже хотел уверить себя, будто есть тревога, ведь они вкалывали вместе, и Андрей вытащил его из сушила, а в сушиле было 150 градусов, и Андрей порядком пообжегся. Но потом пришла мысль, что нехорошо нагнетать в себе жалость, если ее нет. Надо радоваться, что за окном звездная ночь, что он, Николай, — это он, а никто другой, что дома его ждет мать, что в Москве у него жена и скоро будет ребенок. Радоваться, и все тут…

— Привет, — дохнул кто-то в ухо.

Николай от неожиданности вздрогнул и оглянулся. Рядом стояла Нинка Еремина, по-цеховому — Корнет, так ее прозвали за усики под вздернутым носом. Еремина работала у них грузчицей, ездила на электрокаре не хуже других, и с работой, довольно тяжелой, справлялась как заправский мужик.

— Что молчишь? Не узнал?

Николай откашлялся:

— Узнал. Здравствуй!

— Ну, как жизнь? — хлопнула она его по плечу. Корнет, отметил про себя Николай, постоянно общалась с мужчинами, все-таки излишне возмужала. Раньше он этого как-то не замечал, а может, раньше и не было в ней мужской нахрапистости.

— Нормально живу, — ответил со скукой, ему уже порядком надоело повторять одно и то же.

— Вижу, что нормально… Откуда едешь-то, с поминок?

— Почему с поминок? — обиделся Николай. Бывает так, — встретишь человека, и разговаривать-то с ним не о чем, а он еще и с подковырками лезет. — От друзей еду.

— А я думала, с поминок. Сегодня напарника твоего, Андрея, похоронили. Да ты и его уже забыл, наверное.

— Как?! — отшатнулся Николай. — Мне Санька Гаврилов говорил — инфаркт, скоро выпишется…

— Так ты не знал?

— Нет, — Николай почувствовал, как кровь отливает от лица. — Саньку видел, тот говорит: инфаркт.

— Инфаркт — ерунда, он умер от рака. Вскрытие показало. А тут и инфаркт случился. Одним словом, в больницу его положили, а он в месяц и свернулся.

— Так ведь каждый год профосмотры были?!

— Были… Ладно, мне сходить.

Она сошла, он — на следующей остановке.

В окне их дома горел свет, мать ждала. Николай как-то бездумно дошел до сада, прошел вдоль забора, загребая свисающие через штакетник ветки сирени, и сел на скамейку перед воротами. Неожиданно почувствовал себя одиноким, всеми брошенным, как давным-давно, когда умер отец и на улице кто-то из пацанов обозвал его «безотцовщиной».

Кем же ему был Андрей, кем? Может, он заменил ему отца? Хотя не может быть. Он, Николай, уже отслужил в армии. Скорее, Андрей был старшим братом, который опекал его, помогал в работе и направлял в жизни. Да, он был братом, но слишком добрым братом, потому что не дал ему по физиономии, когда он, Белозеров Николай, говорил, что их работа — каторжная… Он позволил ему уйти, бросить цех, бригаду… А потом он бросил дом и… У Николая запершило в горле, он шмыгнул носом и, склонившись на руки, заплакал… И мать… он бросил. Да, не просто уехал, не просто оставил, он — бросил мать.

Он сидел на скамье и плакал, плакал, как в детстве, — то надрывно и глубоко, будто слезы идут из самой души, то стихал и лишь обиженно всхлипывал.

Он не видел, как свет в окне погас, не слышал, как вышла из ворот мать, — ей надоело ждать дома, и она решила посидеть на скамье у ворот, — ночи еще теплые.

— Коля, ты, что ли? — спросила она тихо.

— Я, мам… — всхлипнул он жалобно.

— А что ревешь-то? — она подошла к нему, обняла за голову и прижала к себе. — Случилось что-нибудь?

— Андрей Долгов умер, напарник мой по заводу, — он с трудом произнес имя Андрея, оно будто потрясло его изнутри. — Ан-д-рей… — он опять заплакал.

— Ну, вот… Умер, так ведь не так же реветь-то, убиваешься прямо. У нас вон на «задах» старик умер, так детки после похорон напились да песни всю ноченьку-то в огороде пели. Вот те и жалость. У старухи-то кровоизлияние было под глазом — так перенервничала… Там отец родной, а ты… напарник, небось десять лет и не вспоминал его, а тут разревелся. Ну, не реви! Не реви! — крикнула она. — Пойдем, умоешься. Вишь, разнервничался.

Он покорно встал:

— Пошли.

Умывшись, Николай ушел в свою спальную комнату, разделся и сел на разобранную уже матерью постель, потом встал и прошлепал в горницу, где на диване спала мать.

— Ты че опять? — шепотом тревожно спросила она.

— Прости меня, мам!.. — глухо сказал Николай. — Брошу я все, вернусь к тебе…

— Это как «брошу»? А работа? У тебя ведь там работа вон какая важная!

— Пропади она пропадом, эта работа… Здесь в газету пойду.

— И не думай! А как жена-то не захочет, а у вас ребеночек скоро народится. Ребенка-то тоже бросишь?!

— Не знаю.

— Ну-ка, иди спать, — мать села в постели. — Иди-ка, добром прошу тебя, утром договорим. У меня уж давление поднимается, всю ночь не усну.

Николай долго ворочался и слышал, как ворочается и что-то ворчит мать в горнице. Потом включился свет на кухне, мать позвенела какими-то склянками, видимо, выпила лекарство. А потом он уснул и уже ничего не слышал и не видел.

Он вернулся в Москву со злостью неизвестно на кого: на себя ли, или на жену, или на весь белый свет. И работа не увлекала.

Но постепенно все укладывалось, и за ежедневной газетной суетой боль в душе успокоилась, боль… Но остались горечь и сомнения: а так ли я живу?

Андрей не ловил звезд с неба, носил в себе болезнь — не жаловался, отдал себя на разграбление жизни, работе, да, на разграбление ли? Или просто: работал как честный человек, чтоб без упреков людей и собственной совести, без легкой жизни, мелкой суеты вокруг кормушки, без оглядки на молву — «тот вон достиг, а этот жилой слаб». И может, Рыба в чем-то по-своему прав. И, наверное, истина — это самоотречение, ради детей, ради самой жизни.

Но в чем же все-таки виноват он, Николай Белозеров? Ведь другие живут, так сказать, купаются в лучах, и он так захотел. Разве это плохо? Почему же у одних все просто, а его грызет совесть? И ведь неясно, ну, убей, неясно — почему?

Бросить все, вернуться?

Где же выход? Где?

…Горит свет в окнах…

ДЕЛО ПО ИСКУ…

Была у Володьки мечта — купить лодку с мотором, чтобы в приезды в родную деревню объехать недальние, протянувшиеся аж на тридцать километров озера. И работал Володька Урванцев с песнями в каком-то радостном предчувствии той минуты, когда накопит нужную сумму, пойдет в магазин и выберет себе самую что ни на есть дорогую и надежную лодку, а к ней мотор «Вихрь».

А что, если завезут, и катер присмотрит.

Но с некоторых пор ему стало не до песен.

Получив однажды зарплату и расчетный квиток, он впервые рассмотрел листочек с мудреными с виду цифрами и установил, что с него каждый месяц высчитывают непонятно за что лишние сорок — пятьдесят рублей. Согласитесь, трояк — это терпимо, десятку — ну, куда ни шло, если ты холостяк, но пятьдесят рублей — это уже ощутимо.

Володька пошел в цеховой расчетный отдел и с порога, что называется, «полез в бутылку».

— Теть Катя, это что за статью вы мне тут присобачили? Полсотни высчитали?

Тетя Катя, а если учесть почет, которым окружали на заводе женщину, имеющую восьмерых сыновей, Екатерина Васильевна Трегубова, внимательно рассмотрела Володькин квиток и заявила:

— Высчитываем за дело. С таких, как ты, надо больше брать.

— А я че?! Че я?! — возмутился Урванцев. — Это не по закону — драть с человека шкуру без причин! Прогулов, кстати, я не имел всю жизнь, а что Кружкина тельфером зацепил и приподнял, так за это по профсоюзной линии выговор можете дать, у меня один уже есть, но не полсотни же высчитывать!

— Ты, милок, не кричи на меня, я тебе в бабушки гожусь, — осадила Володьку Екатерина Васильевна. — Ты в зеркало на себя посмотри, когда время будет, посмотри в глаза-то свои бесстыжие! А? Хорош, еще права качает, — обернулась она к своим коллегам, с самого начала заинтересовавшимся перепалкой.

— Точно, — подтвердили женщины. — Глаза-то свои синие хоть бы спрятал, проходимец, а то ведь всю сущность выставил напоказ — и какая только поверила?

— Че-е-е-во? — в нос прогудел Урванцев. — Че-е-е-во эта? Вы мне зубы не заговаривайте, а говорите, почему полсотни сняли? Я, может, лодку моторную купить хотел. Сидят тут… Фундаменты поотращивали, в сорок шестом небось таких не было!.. — разошелся Володька.

— Кого не было? — наивно переспросила самая молодая из женщин, Валюха Телегаева, как и Володька, жившая в заводском общежитии.

— Задниц не было, — выпалил Володька, посмотрел на Екатерину Васильевну и покраснел. — Ну, ладно… Можно объяснить человеку, за какие шиши деньги взяли, я ведь не против, если очень надо.

Екатерина Васильевна достала из стола коробку «Казбека», открыла, взяла папиросу, смяла и защемила в уголке губ.

— Садись, Урванцев.

Он покорно сел.

— «Казбек» будешь?

— Буду.

Чиркнул камешек зажигалки, и Володька потянулся прикурить.

— А не боишься, что я, многодетная мать, тебе за твое потаскушество глаза выжгу? — неожиданно спросила Екатерина Васильевна.

— Чево эта?! — испугался Володька. — Сами обзывают, а самим слова не скажи…

— Ты что из себя дурачка-то строишь?

— Да кто строит?

— Ты-то. Поди, давно уже посмотрел шифр по книжечке, знаешь, за какие грехи тебе эта статья.

— Когда давно! Когда давно! Я сегодня первый раз заметил, что высчитываете.

— Только не говори, что не знаешь, сколько получать.

— Мне хватает, буду я за вас считать…

— Хорошо, — Екатерина Васильевна бросила Володьке книжечку с цифрами расчетных статей. — Смотри!

Володька долго копался в книжечке, пока нашел нужную статью. А найдя, вытаращил на учетчицу свои синие глаза.

— Не смотри, не смотри, гипнозам не поддаюсь, не такие смотрели.

— Ну вы даете, теть Кать! Это же алименты!

— А ты думал, по исполнительному листу тебе как за освоение новой техники приплачивать будут, да?

Володька покрутил головой, налил воды из графина, выпил.

— Ну, дела-а… Это кто ж подал-то?

— А ты подумай.

— Что ему думать, — завозмущались женщины. — Он еще и вспомнить не может — пришел, увидел, наследил. Видать, что много следил-то?

— Да где, где следил? — крикнул Володька. — Сроду ничего такого. Вот разве до армии… Неужели Наташка, а? Теть Кать?!

— Не знаю, Урванцев, я у твоих истоков не стояла.

— Дак, че ж она, мотря, не сказала ничего, а в армию написала, что замуж выходит и уезжает на Север, аж в Минусинск.

— Минусинск — это на юге Красноярского края, — поправила его Валюха.

— Сама ты… Минусинск — от слова «минус». Крайний Север.

— На север или на юг — тебе никакой разницы. Твоя Наталья из деревни, видать, от позора сбежала. Ты с ней был зарегистрирован?

— Нет, так ходили.

— Ну уж «ходили», — язвительно заметила самая толстая из учетчиц.

— Ходили! — взъелся Володька.

— А дите?!

— Откуда мне знать? Может, это Сенька Верблюд постарался, он все под нее клинья бил, а она на меня свалила.

— Погодите, девочки, — Екатерина Васильевна задумалась. — Погодите… Ты с ней точно не регистрировался?

— Точно.

— Ни тайно, ни явно?

— Ну вот, буду я врать!

— Тогда путаница получается, что с него не двадцать пять, а десять процентов брать, по закону. Хотя…

— С таких всю зарплату удерживать мало, — опять влезла толстая.

— Погоди, Нина, может, все-таки ошибка?

— Прокуратура не ошибается.

Володьке стало скучно — то ли от усталости, то ли от того, что перенервничал. Он поерзал на стуле, просмотрел портреты артистов, развешанные по стенам, ткнул «казбечину» в огромную мраморную пепельницу и встал.

— Ну я пойду, теть Кать, вы тут сами разбирайтесь.

— Да уж теперь подожди, что-то все запуталось. — Она вытянула из пачки очередную папиросу, прикурила.

— Откуда листок-то пришел? — нехотя спросил Володька.

— А? — будто не расслышав, переспросила Екатерина Васильевна. Потом положила папиросу в пепельницу, достала из сейфа какую-то красную папку, долго листала бумаги, наконец нашла нужную, раза три просмотрела ее. — Из Москвы… истец — Лаврова Мария Егоровна. Кто такая?

— Не знаю, сроду с Урала дальше Куйбышева не выезжал. Дядя у меня там.

— Где?

— В Куйбышеве-то, говорю, дядя у меня живет.

— Ясно. Значит, в Москве ты не бывал?

— Нет.

— Наверное, она туда выехала, — предположила с ходу толстая Нина.

— Кто она-то, я же говорю, сроду такую не слыхивал. Вот крест, — он перекрестился.

— Не богохульствуй, — строго посмотрела Екатерина Васильевна.

— Да его нет, бога-то.

— … и не твое дело… Что ж нам делать? — она с сомнением поглядывала на парня.

— Я предлагаю прекратить эти вычеты, — официально, будто на профсоюзном собрании, предложил Володька.

— Тогда, — Валюха даже покраснела от волнения, — придется все удержанные за год деньги ему вернуть, а мы это сделать не можем. Возвращать должен тот, кто получал.

— Ясное дело, — Екатерина Васильевна опять прикурила.

«Вот же химеры природы, — подумал Володька, — курит как сапер, а детей нарожала…»

— Дело ясное, — повторила учетчица, — только не нам это все решать. У нас есть исполнительный лист, а это документ серьезный, и мы обязаны высчитывать, пока его, лист этот, не аннулируют. Так что, Урванцев, напиши-ка ты в Москву, а там видно будет.

— Куда это в Москву? — испугался Володька. — Вы тут научите!

— Пиши-пиши, в этот самый суд, откуда бумага пришла, пусть разбираются. Мы тебе справку дадим, сколько высчитать успели, к письму и приложишь.

Если честно говорить, все время учебы в школе Володька отличной успеваемостью не страдал, однако в дальнейшем это нисколько не помешало ему быть хорошим токарем. Брал Володька, как он сам признавался, оптимизмом. Вот чего-чего, а оптимизма в нем было хоть отбавляй. Работая, он пел, причем не просто мурлыкал какую-нибудь замысловатую мелодию, но пел во все горло, и получалось у него хорошо. Гаврилыч, мастер токарного участка, бывало, встанет у него за спиной и слушает, слушает, потом подойдет к кому-нибудь из токарей, головой покачает и скажет: «Эхма, а?! Ну откуда у этакого шалопая такой талант? Голос ведь… натуральный!»

Резковато, конечно, Гаврилыч отзывался о Володьке, но и Урванцев был, как в цехе говорили, «парень еще тот». Брался на спор остановить патрон у ДИП-300 на малых оборотах. Поспорил, обнял патрон, включили станок на 120 оборотов в минуту, и полетел Володька через станок, будто тот провел бросок через бедро.

Или однажды в обеденный перерыв, когда в цехе никого не было, зацепил крюком кран-балки короб для стружки, сам залез в короб и щиток управления прихватил.

Входят в цех начальник с заместителем и видят удивительное явление: ездит по пустому цеху кран-балка с коробом, причем короб то спустится, то поднимется.

«Не иначе бунт механизмов начался», — решили было начальники, но тут вольготно разнеслась по пустому цеху Володькина песня, все прояснилось, и нарушитель правил техники безопасности получил строгий выговор с предупреждением.

Одним словом, вниманием товарищей по работе Володька не был обделен. История с алиментами сделала его просто героем.

В цехе обсуждали все детали этого дела и пришли к выводу: раз с другими такое не случалось, то не иначе Урванцев сам все нарочно подстроил.

А тем временем Володька мобилизовал свои знания в области русского языка и написал в московский суд следующее заявление:

«Дорогие товарищи, с большим удивлением обнаружил я такой факт: уже почти год с меня берут алименты по сорок-пятьдесят рублей в месяц. У меня зарплата сдельная. А эту самую Лаврову Марию Егоровну и ее ребенка я сроду не знаю, да и вообще ближе Куйбышева, где у меня дядя, к Москве не приближался. Дак где же справедливость? Кто-то там грелся-грелся, а я отдувайся. Прошу это дело расследовать второй раз и решить его по достоинству. В просьбе прошу не отказать. Справку за высчитанные деньги прилагаю.

С уважением Владимир Иванович Урванцев».

Ответ был получен примерно через неделю, но уж больно несерьезный ответ. Так, вроде уведомления:

«Уважаемый товарищ Урванцев! Ваше дело еще раз рассмотрено прокурором и возвращено в следственный отдел для доследования».

Ну что это за ответ, спрашивается?! Володька разволновался так, что три недели у него все валилось из рук, прямо работать не мог, а уж про песни начисто забыл. И не потому, что боялся этого доследования, нет, вины за ним не было, а просто мучился: вдруг опять ошибутся, ведь в цехе заклюют, скажут: мол, кот этакий, от закона убежать хочешь? Моральные наши принципы попираешь? Чтоб ребенок гражданки Лавровой рос сиротой и без материальной поддержки? Ага! — скажут. Нет тебе, хапуга и алиментщик, ходу, хвост-то прищемили тебе?! Да еще если до деревни дойдет — заедят!

Но через месяц пришел ему из Москвы пакет.

«Уважаемый Владимир Иванович! — говорилось в письме. — Ваше дело пересмотрено. Установлено, что иск вам предъявлен был ошибочно, почти полностью совпали ваши анкетные данные и подлинного виновника. Кстати, его местопребывание установлено.

Гражданке Лавровой предъявлен от вашего имени иск с требованием возместить вам сумму в размере 453 руб. 78 коп., полученную по перечислениям согласно справке вашего расчетного отдела. Ответчица (гр. Лаврова) отказалась вернуть эту сумму, мотивируя свой отказ тем, что деньги истрачены. Дело передано в суд. Слушание дела будет происходить в помещении районного народного суда».

Прочитав бумагу, Володька, ясное дело, обрадовался, но, когда на другой день пришел на работу и показал полученный документ, настроение ему испортили.

— Ну и что ты радуешься, полундра в комбинезоне? — осадил его Гаврилыч. — У ней дитя на руках, а с нее такие деньги требуют, где она их возьмет?

— Как где? — растерялся Володька. — Эта… Где хочет!

— Решил… А человека тебе не жалко?

Володьке стало неловко. В самом деле, что он, жлоб, что ли?! Но ведь и деньги не бросовые, а им самолично заработанные.

— А пусть у того гада, который прятался незнамо где, возьмут и мне отдадут.

— Да-а… Он, поди, где-нибудь пристроился, что с него за десять месяцев только сотни полторы и доходу, а тут сумма! — Гаврилыч поднял палец, мол, прочувствуй. — Сумма!

— Во дела! — озадачился Урванцев. — А че ж делать-то?

— Ты вот что, — предложил токарь-карусельщик Кружкин. — Ты сам туда поезжай, на суд. Посмотри, что, как… Может, она тоже еще та, тогда и думать нечего.

— Что значит «еще та»? — обиделся Володька. Он уже испытывал нечто вроде родства с этой далекой и незнакомой Лавровой Марией Егоровной.

— Ну, может, гуляет направо-налево, — пояснил Кружкин.

— Это в каком смысле «гуляет»? — распетушился Володька. — А ну повтори!

— Ты ладно… — Гаврилыч потеснил его в сторону. — Не задирайся, защитник выискался.

— Во, еха-муха, — Володька рассердился не на шутку. — Сам только что говорил, а сам тут же взад пятки.

— Правильно я говорил, и Кружкин тоже… Съезди туда, присмотрись. Разберешься — позвонишь, а мы тут подумаем, глядишь, что и присоветуем…

— Ну вы даете… присмотрись, позвони… Че я, маленький?!

— Вот и поезжай, Москву заодно посмотришь, небось не бывал?

— Не-е, не бывал.

Не откладывая дела в долгий ящик, Володька в тот же день написал заявление на отпуск, и хотя очередь у него подходила только в ноябре, случай был исключительным, и начальство пошло навстречу. Начислили ему двести рублей отпускных, и он засобирался в столицу.

— Москва — это не Бергильды, — инструктировал его Гаврилыч, — туда вахлаком ехать не след. Ты себе пиджак новый купи, и галстук, и туфли почисти, а я тебе портфель дам, мне на районной профсоюзной конференции подарили. Дело солидности требует. Смотри, Урванцев, не позорь нас.

— Че я, не понимаю… — огрызался Володька. — Не боись…

— Никаких «не боись»… Знаю я тебя, смотри не загуляй.

Москва встретила Володьку дождем, а плащ он, как назло, не прихватил, как-то не подумал даже, что столица тоже на грешной земле стоит и дожди здесь — и ливневые, и обложные, и косые, и слепые — очень даже могут быть.

Первым делом поехал в суд. Пока добирался, выспрашивал у милиционеров, как и куда ехать, промок до нитки. Но в суде приняли во внимание дождь и Володьке за его внешний вид никаких замечаний не сделали.

Судебное разбирательство намечалось через два дня, и это значило, что гражданка Лаврова могла еще возвратить деньги по доброй воле. Могла, но не возвращала.

Устроился он в гостинице «Алтай», неплохо устроился, правда, в комнате, кроме него, было еще трое ребят. Они, так же как и он сам, с утра отправлялись бродить по музеям и собирались все вместе лишь вечером, обсуждали увиденное, дивились Москве и москвичам, которые, говорят, в музеи ходят по великим праздникам.

Больше всего Володьке понравилось в Оружейной палате. Как человек, уважающий всякое ремесло, он с восхищением разглядывал кубки и братины, сабли и щиты, седла и колчаны, но больше всего его поразил настольный фонтан гамбургского серебряных дел мастера. Никак Володька не мог уяснить себе, каким образом вода из шара, находящегося внизу, может по трубочке сама подниматься вверх и вытекать из пучка молний, который держит Юпитер.

Долго он прикидывал, что, может, раньше воду подсасывали, как сейчас подсасывают шофера бензин, когда переливают из бака в ведро, а может, там, внутри фонтана, какой хитрый насос стоит, но как-то не сходились его размышления в единое и верное — да, так и есть.

Он поражался мастерству старых ремесленников и думал, как бы хорошо в наше время поднять эти ремесла, распространить, может, даже особые технические училища открыть по перениманию старого опыта… Но и это было как-то нереально.

Конечно, если бы государству понадобились такие мастера, они бы нашлись. Неужели опять у германцев всякие красоты покупать? Вон в Златоусте родился же Бушуев, почище немцев был, такие клинки делал… Да и сам Володька, если бы хотел, тоже промашки не дал. Смог бы. И фонтан, и шлем, и братину, и какой угодно серебряный сервиз, только вот с инструментом туговато.

Решившись в будущем заняться серьезным делом, Володька после посещения Оружейной палаты немедля зашел в магазин инструментов и купил себе самый дорогой и красивый инструмент.

Ходил по Красной площади, смотрел смену часовых, слушал звон курантов, дивился на Василия Блаженного.

Как-то соседи по комнате уговорили его поехать в Загорск, смотреть Троице-Сергиеву лавру.

И там Володька много увидел. Как ни странно, его, неверующего человека, поразила Троицкая церковь, где шла служба у раки Сергия Радонежского. Ему объяснили, что Сергий благословлял Дмитрия Донского на битву с монголо-татарами, что в раке его мощи нетленные.

— Кости, что ли? — спросил Володька, и ему сказали: «Мощи, молодой человек. Нетленные… Ведите себя прилично». Володька хотел обидеться, объяснить, что его неправильно поняли, но бабка, которая ему все разъясняла, уже ушла, что-то бормоча себе под нос.

Они все четверо вышли из церкви и натолкнулись на группу туристов. Бойкий экскурсовод говорил профессионально быстро и как-то бездушно: «В 1918 году рака, якобы с нетленными мощами Сергия Радонежского, была вскрыта, оказалось — никаких мощей там нет. Найдено было лишь ребро и клок рыжих волос…»

— Чего ты болтаешь! — возмутился Володька, но новые его товарищи потянули его за локоть:

— Пошли, не слушай.

Так два дня ездил и ходил Володька Урванцев по древним, коренным местам, дивился. А на третий — явился в суд.

— Встать! Суд идет! — сурово произнес секретарь суда, и у Володьки враз вспотели ладони. Он первый раз был в суде. Вошли судьи.

Потом секретарь быстро, слитно произнося слова, зачитал суть рассматриваемого дела.

— Слушается дело гражданки Лавровой Марии Егоровны по иску Урванцева Владимира Ивановича о незаконном присвоении…

Володька слушал и все ниже склонялся головой на спинку впереди стоящего кресла. Он специально сел во второй ряд, чтобы не торчать перед судьями.

— Истец, — это слово пронзило его как стрела. Вдруг стало стыдно, что здесь, в центре Москвы, в самом что ни на есть центре России, его обзывают таким обидным словом. — Истец! — Он встал. — Правильно было изложено дело?

Володька поежился под взглядами присутствующих и хрипло ответил:

— Правильно, ну да…

— Так, — судья, мужчина лет сорока, поправил очки, глянул в бумагу, лежащую перед ним, и посмотрел на Марию. — Так, ответчица, согласны ли вы с предъявленным вам иском?

— Да, — тихо ответила Мария.

— На следствии вы говорили, будто не знали, что деньги вам идут от другого человека, поскольку бывший муж писал вам два раза из Ферганы?

— Да, я надеялась, что деньги идут от мужа. Трудно было одной. А когда узнала, что не от него, не от него, то… То… — она заплакала.

Судья ненадолго задумался.

— Значит, вы все признаете и согласны вернуть эти деньги?

— Да, но… но у меня нет денег, чтобы вернуть.

— Как же быть?

— Не знаю.

В зале воцарилась тишина. Володьке даже показалось, что он слышит, как тикают часы на руке, и неожиданно его прорвало.

— Товарищ судья! Можно вопрос к Маше… то есть к этой… к ответчице?

Судья посмотрел на него поверх очков и вроде даже растерялся, но разрешил:

— Пожалуйста.

— Маш… то есть, Мария Егоровна… — Володька вконец разволновался и, чтобы как-то справиться с волнением, крепко ухватился за спинку кресла. — Эта… Вот этот самый ваш муж, он даже, может, мне родственник, дальний, мало ли что в истории бывает. Вона как все в России-то складывалось — то иго, то крепостное право, то раскол и прочее. Вот. Это я к чему?.. Да, вспомнил! Ну вот, может, он мне родственник, дак че же на суд-то не приехал? Вот я смотрю, товарищ судья, какая красивая Москва, а Кремль? Правильно ведь, красивый?

Судья, с интересом слушавший Володьку и пытавшийся понять, к чему вся эта сумбурная речь, согласился:

— Красивый… да, очень.

— Вот и я говорю, — обрадовался Володька. — Я и то смотрел, и прямо в дрожь бросало, особенно когда эта женщина у храма про Ваську Блаженного и Ивана Грозного рассказывала, вона какие люди были, самого Грозного не боялись. А?! Ну вот… А теперь?! И что за человек мелкий пошел! Рядом с этим самым храмом живет, Ивана Великого, наверное, каждый день видит, а у самого душа как эта… Пырочка. Речка у нас такая в городе есть… ме-е-ел-кая.

— Истец, — официальным тоном прервал Володькин поток красноречия судья. — Я бы просил вас ближе к нашему делу.

— Ну да, — согласился Володька, — я об деле и говорю, только издалека. Вот я тут сижу, как этот, думаю… Ну что это за слово такое — истец! Я ведь не искать сюда приехал… Истец!.. Я в отпуске. Мне сказали — поезжай, мол, посмотри, как и что. Набор я вон здесь купил слесарный за сорок рублей, плащ такой модный. Это я к чему? Да к тому, что деньги у меня есть и не надо мне от нее ничего. От Маши, то есть. А то что получается? Может, он мне родня, этот проходимец, дальняя, конечно, родня-то… Он, подлец, обидел ее, то есть ответчицу, а я добивать буду? Не-е… Не такой Володька Урванцев человек. Вот так…

— Как мы понимаем, вы хотите отказаться от своего иска? — спросил судья.

— Да, — твердо ответил Володька. — И кстати, я этот иск не предъявлял, прошу заметить, что без меня оформили.

— Ясно! — Судья пошептался с заседателями и встал. — Ну что ж… В виду отказа истца от иска к гражданке Лавровой Марии Егоровне суд постановляет дело закрыть и передать в архив. — Он улыбнулся Володьке. — Все свободны.

Вот таким кратким было это судебное разбирательство.

Володька как раз прикручивал к станку новые тисочки, когда в комнату к нему ввалились Гаврилыч с Кружкиным.

— Вон он! Ты че на работу не заходишь, хоть бы про Москву рассказал. Его ждут-пождут, а он тисками тут занимается.

— Чего рассказывать, — покосился на нежданных гостей Володька. — Приехал вот.

— А суд? — Кружкин сел на кровать Володькиного соседа по комнате и придвинул к себе стул, на котором стоял ящик с инструментами. — Ишь, инструмент-то, весь никелированный, небось в столице купил?

— Ну, — подтвердил Урванцев. — Там. А суд… что суд, отказался я, ну ее.

— Правильно, — Гаврилыч тоже занялся инструментом. — Знатный набор! Про Москву-то расскажи.

— Дак чево рассказывать… красиво.

— Ну.

— Да-а… — Володька сокрушенно махнул рукой. — Обмишурился я там напоследок.

— Че?

— Ну из суда вышел, трясет всего, вроде как на нервной почве. Думаю, дай возьму чего, выпью, нервы-то и расслабит. Взял мерзавчик фанты, чтоб культурно, все же Москва… Зашел там недалеко, в Новодевичий монастырь, там еще могила Дениса Давыдова, сел на скамейку, только приложился — милиция, двое. «Ты чего тут распиваешь?» — «Трясет», — говорю, а они, не разобравшись, в чем дело, что на нервной почве у меня. «Марш, — говорят, — отсюда!» Я им толкую, мол, приезжий я, судиться приезжал, а они: «Тем более, — говорят, — если опять не хочешь судиться, очисти территорию». Ну, я и ушел. Обидно, вроде я алкоголик какой — и это в столице!

— Обидно, — согласился Кружкин.

— Да, — подтвердил Гаврилыч и полюбопытствовал: — А инструмент в какую цену брал?

— Сорок.

— Ишь ты… хорош инструмент-то. Может, продашь?

— Ну да. Он мне самому нужен… Фонтан буду делать, как в музее, а может, еще и лучше.

РАЗОЧАРОВАНИЕ

Было ему уже под пятьдесят, а жизнь все как-то не складывалась. Сначала война — отец на фронте, мать с утра до ночи у станка на заводе, а он один дома, голодный и холодный, неухоженный. Залезал на огромную русскую печь, долго хранившую тепло, и мечтал: вот кончится война, вернется батя…

Война кончилась, отец не вернулся, и, бросив школу, пошел Гришуня учеником в бригаду плотников. Да тридцать лет и проплотничал.

Дома рубил-катал по всему району, и мечталось ему, молодому, что начнут возводить в Москве большой бревенчатый дворец, как в учебнике истории, и пригласят его, Гриню, и прославится он на всю Россию, приедет в свой городишко на личной «Победе»… Но не сбылось.

Деревянные дома вообще перестали строить, и плотничья профессия пришла в упадок. С год Гришуня проторчал на стройке, сколачивая леса, настилая полы, а потом, решив заработать горячий стаж и пенсию побольше, пошел на завод в подручные, надеясь при своей сметке и жизненном опыте скорехонько выйти в кузнецы.

Но металл ему «не дался». Привыкший не спеша тюкать топориком, знавший все секреты дерева, Лычкин никак не мог проникнуть к сердцу железа. Начнет греть заготовку — сожжет, попробует ковать — несуразица выходит. От кузнеца — ругань, дело стоит, а нервы-то не железные. Только и радости что обеденный перерыв — сходить в столовую да поиграть в домино.

А потом конец рабочей смены и опять думы — ну почему уродился таким невезучим, почему жизнь-то не сложилась? Пенял он на поколение свое военное, ох, пенял… Да тут еще эти выходные…

С утра в баньку сходит, и делать нечего, опять лежит, думает, мечтает. Может, в развивающихся странах начнут из дерева строить, плотники понадобятся…

…Он лежал на полатях. Жена его, Галина, разбалтывала веселком тесто на блины. Старшие, Генка и Ромка, где-то шастали, только последний, поскребыш Витька, сидел за столом напротив матери и ныл:

— Мам, ну дай хлебушка с песочком…

— Никакого хлебушка! Поешь добром и пойдешь!

— Ну ма-а-ам!..

Витька-сопляк, собираясь на улицу, всегда брал с собой корочку хлеба, посыпанную сахарным песком. Но кто-то из въедливых соседок сказал Галине, что это, мол, Витька ваш всегда с куском, дома-то не кормите, что ли? Ну, естественно, Галина применяла к Витьке меры.

— Ма-а-ам!

— Нечего кусочничать, я тебе сказала — жди блины!

— Ма-а-ам!

— Дай ты ему этого «хлебушка с песочком»! — не выдержал Гришуня. — Надоело!

— Ага! Развалился! Надоело ему, а я тут кручусь! Только дом да работу и вижу. О господи! Скорее бы пенсия, да эти оболтусы женились.

«Эти оболтусы», Ромка с Генкой, давно отслужили в армии и работали на заводе. И деньги хорошие зарабатывали, и в очереди на квартиры стояли, а вот невесты все как-то мимо них ходили.

Галина продолжала держать свою полную гнева речь, но Гришуня, привычно не слушая ее, замурлыкал себе под нос совсем невеселое: «Ты не вейся, черный ворон…», слез с полатей и засобирался.

— Куда это? — неожиданно спокойно, будто опомнившись, спросила Галина.

— Дак, пойду к Ворохопке, обещался он по кузнечному делу растолковать.

— Та-а-ак… — Галина, подбоченившись, приступила к мужу. — Значит, Ворохопка… Сроду не ходил, старым гузном обзывал, а теперь собрался… друзьями стали?

Гришуня понимал, что жене обидно за их прожитую без горизонтов жизнь, за бабье пожилое одиночество, за блины, наконец, но ничего не мог поделать с собой, — тянуло из дому, хоть волком вой!

— Надо идти, раз обещался.

— Иди! — Галина села к столу, уперев сухой кулачок в подбородок и поджав губы. — Иди, дома у тебя своего нет, сроду не бывало. Всю жизнь протаскался со своим топором. Думала, со временем заживем, по восемь часов работать, в кино ходить станем!

«Развела…» — поморщился Гришуня и хмыкнул:

— В кино… Песок, скажут, сыпется, а туда же…

— Пусть скажут! Вон Иван Шулейкин со своей Веркой ходют, да еще под ручку!

— Э-э… — Гришуня махнул рукой: мол, одно уж к одному, надел тапочки и выскользнул в сени. В сенях, в темноте среди бутылок с олифой, разбавителем, ацетоном, нащупал единственную с металлическим колпачком, сунул в обширный карман своих немодных брюк и вышел на крыльцо.

Свет ослепил его.

С утра, когда он ходил в баньку, было как-то пасмурно, но вот к полудню день разгулялся. Легкий ветерок разогнал тучи — и пахнуло почти плотским теплом, будто забродила в земле горячая кровь. Гришуня присел на последней ступеньке крыльца, скинул тапочки и, поставив босые ноги на землю, зашевелил пальцами:

— Эх-хе-хе! Красота!

Задумался — «Куда бы пойти?» Про Ворохопку Галине просто так брякнул, думал, имя уважаемого на поселке старика произведет должное впечатление, а вот поди ж ты…

Для женщин авторитетов нет.

Можно было пойти к Рыбаку, Вениамину Рыбакову, кузнецу, с которым в паре Гришуня работал. Но за пять дней Лычкин столько нервов у Рыбака выматывал, что к концу недели у кузнеца на нервной почве начинали ныть зубы. Рыбак скорее всего не обрадовался бы. Можно было зайти к Ивану Шулейкину, но тут заговорила Гришунина гордость. Сидеть с Иваном, знатным плавильщиком с электрометаллургического, орденоносцем, ко всему одногодкой, и жаловаться на горькую долю, как бедный родственник, в правила Лычкина не входило. Он любил с человеком на равных, а от Ивана так и сквозило удачливостью.

«Вот, — думал Гришуня, — дожили… и бутылку выпить не с кем… А не то раньше! Бывало, дом скатали — и веселье! Хозяин доволен, супруга его прямо цветет. Гулянка — дня на три! Эхма! — и неожиданно решил: — Пойду к Ворохопке, не выгонит».

Дед Ворохопка, бывший кузнец и уже лет двадцать как пенсионер, вызывал в Гришуне странное чувство неприязни. Странное, потому что Ворохопку все любили. И когда он приходил на кузнечный участок, ребята радовались ему, как родному. Да он и был всем кузнецам родным дедом. Как всякий дед, Ворохопка помнил старые времена и любил это свое прошлое неведомо за что, ведь ничего там путного, по Гришуниному разумению, не было — войны, голод и работа, работа.

Неприязнь Лычкина родилась, когда в один из своих приходов на кузнечный участок взял Ворохопка из кучи поковок сделанную Гришуней огромную петлю для цеховых ворот и неожиданно плашмя стукнул ею по наковальне, металл хрупнул, будто петля была не из стали, а из хрупкого чугуна.

— Перекалено, — сказал Ворохопка и спросил: — Это кто так-то?

Кузнецы отмолчались, но после обеденного перерыва Рыбак расшипелся на Гришуню, как змей:

— Уйди от молота да ближе двадцати метров не подходи. Навязался на мою голову!

Гришуня, конечно, обиделся и ушел к слесарям по ремонту оборудования. Три смены кряду играл с ними в домино, к молоту не подходил, а Рыбак лелеял свое зло и работал без подручного.

За что же, спрашивается, Гришуне любить Ворохопку?

Когда Гришуня, брякнув щеколдой, вошел во двор дома Ворохопки, дед сидел на завалинке и, сгорбившись, с зажатой в кулаке папиросой, наблюдал, как зарастает травой двор. Ни скотины, ни птицы Ворохопка не держал. Птицу не любил, а для ухода за скотиной сил не хватало. Двор, промытый дождями, порос сочно-зеленой травой, не загаженной придорожной пылью и мазутом. И это радовало Ворохопку. Он смотрел на траву и думал совсем не мудрецки, что, будь помоложе, развалился бы на траве и грелся на солнышке, а то вечером бы лежал и слушал, как полощется над поселком песня, заливается гармонь.

— Ак-ха! — кашлянул Гришуня и позвал: — Дед, ты чево эта?

Ворохопка встрепенулся, увидел Гришуню и, казалось, кому бы, но обрадовался.

— Григорий! Заходи, заходи. Вот не ждал, ко мне ведь редко кто заходит. Да и то… старик, — он горько закашлялся и, сделав вид, будто виновата папироса, сплюнул. — Тьфу ты! Гадость! Сколько лет ругаюсь и курю… Вот брошу, дак… — Дед воткнул окурок в завалину и присыпал его шлаком.

— Я вот, — начал было Лычкин разъяснять цель прихода, но понял, что это необъяснимо, и, вытащив из кармана бутылку водки, поставил ее рядом с дедом. — Вот, значит.

Дед покосился на бутылку, взглянул на небо, будто советовался с кем, и встал с завалины.

— Ну, дак пошли в дом, коли такое сурьезное дело.

Пока Ворохопка хлопотал вокруг стола, Гришуня осматривался. И в душе у него оттаивало. Нехитрая мебель, запах керосина возвращали в детство, давнее, довоенное, которое не то было, не то его не было вовсе, только вот и осталось в памяти — запах керосинки да бедной опрятности.

Он прошелся вдоль рамок с фотографиями, рамок, которые в последние годы все стали снимать со стен и прятать, будто вдруг устыдившись выставлять напоказ погибшим и пропавшим без вести, изломанным военным трудом, рано ушедшим и потому оставшимся вечно молодыми родственникам свое сытое житье. Будто житье это украдено у жизни, а не заработано.

А вот у деда висели черные, грубо выстроганные рамки, и смотрели из них отчего-то всегда кажущиеся знакомыми лица. Они смотрели прямо, просто, нетребовательно, они, должно быть, неплохими парнями были, эти солдаты с лентами на папахах и звездами на пилотках и касках. Разных лет рождения, схожие своей молодостью и судьбами.

Гришуня открыл окно, и в комнате запахло липовым цветом.

— И правильно, — одобрил дед. — Липовый дух, он самый здоровый. Опять же праздник у нас.

«Праздник», — горько усмехнулся про себя Лычкин, присел к столу, повертел в руках зеленую от времени граненую стопку и тихонько, но звучно притопнул ею по столу, будто хотел этим стуком начать отсчет ему одному ведомого времени.

— Смотрю вот, хорошо тебе, дед, у тебя все было, а я, мы, военные пацаны, только теряли. Детство потеряли, юности как не бывало. Время за девками бегать, а у нас ни штанов толковых, ни сапог без дыр. Все с чужого плеча — и одежа, и жизнь, вроде как не своя.

Дед вдруг остановился, как-то сморгнул и опять засуетился вокруг стола, стал нарезать тоненькими ломтиками шпиг.

— Эх-хе… Думал я тут, Григорий, что-то в вас квелость, в молодых.

— Нашел молодежь, уж пятьдесят дует.

— Все равно молодежь… Квелые вы, а все дело в том, что виноватых кругом ищете. Нету ни на ком вины, если человек своего счастья понять не может, увидеть. Проходит оно мимо, а ты его и не замечаешь, все чего-то необычного ждешь.

— Счастье… тоже философ нашелся. Счастье — это басня для дураков. Работаешь, работаешь — думаешь: вот оно придет, ан нет — деньги есть, дом есть, а счастья — нет. Значит, нет его вовсе.

Ворохопка критически осмотрел стол и тоже сел.

— Ну дак, наливай, что ли…

— А-а… — Гришуня разлил по стопкам и поднял свою, — твое здоровье!

Выпили они дружно и крякнули дружно, одобрительно посматривая друг на друга.

— Не буду спорить, Григорий, не буду, странное дело-то получается. Вот раньше мы ведь, считай, для себя не жили, чтоб там думать о разных роскошах — хрусталях, коврах, все было как-то по-государственному. Гражданская — надо было воевать, а это ведь даром, не за ковры. Потом строили хозяйство, опять же голод и не до хрусталей, потом пятилетки, опять строили новые заводы для страны, и наш вон, машиностроительный, это счас он так себе, а раньше про него писали — гигант индустрии. Считай, на строительстве было четыре тысячи лошадей с подводами. Потом война — опять не за ковры да машины собственные. Работали, воевали, и об себе думать некогда было, плохо это или хорошо? Хорошо, что люди душой не курвились, и плохо, — чего уж тут хорошего, когда война?! Вон и наше кузнечное ремесло совсем в упадок пришло. Некому было в целые шестьдесят лет кузнецу работу сердечную дать, да и не за чем было, не до украшательств. Так вот…

— Вот и я говорю, — согласился Гришуня. — Все строим, строим, тянем, тянем, а когда конец этой стройке? Конца-то нету! И счастья тоже.

— Не скажи. Вы тоже счастливые, только в вас обида и копание. А на кого обида? На нас, за то, что мы этими самыми руками все сломали, строить хотели, да вот не давали нам… А то б мы…

— Еще бы! Вон участников войны — без очереди, всем почет, а нам… Живешь, живешь… быт заедает, — Гришуня сокрушенно махнул рукой и наполнил по второй.

— Быт, это ясно, — дед уставился на бутылку, будто пытаясь усмотреть в ее формах какой-то особый смысл. — Быт — это конешно. Был у меня товарищ — Степан Запевалов, так у него лошадь была — Бытовка, пала в тридцать пятом.

Ворохопка подцепил кусочек шпигу и, перекатывая его с зуба на зуб, потянулся к стопке.

— Ну, — не выдержал Гришуня, — чего она пала-то, начал — дак договаривай.

— Да-а… — дед поднял свою стопку, кивнул гостю и выпил. — Это история.

— Не томи, чего уж.

— В тридцать пятом году, — как всегда издалека, неторопливо начал Ворохопка, — зима у нас стояла холодная. Снегу выпало — мне по шею. Вот поехал Степан по сено за Катькину гору. И на обратном пути, под вечер этак, заехал на заимку к Черному, был в тех местах лесничий. Ну вот. А у Черного гостила дочь, и надо так случиться — заболела тяжело, а с ней малышка была грудная. Ну вот, надо дочь вести в больницу. Черный как раз собирался. А Степан ему и говорит: мол, че тебе ездить на ночь глядя туда и обратно, закапывай дочку в сено, я отвезу. Аж до больницы, мол, доставлю. Ладно. А что с внучкой Черного делать? Вроде и оставить, так больная ни в какую… Вот и повез их Степан двоих, дочь, значит, и грудную внучку Черного.

У дочери-то, видать, из-за болезни молоко пропало. Ну, взяли бутылочку коровьего молочка и поехали.

Уже на самой Катькиной горе их снегопад и застань. Степан говорил: так замело, что ни зги. Стали спускаться с горы, Бытовка-то и понесла. Думал Степан — конец, разобьет их о деревья, однако обошлось. Только с дороги совсем сбились, там и дорога-то — так себе, санный путь был. Вот и поперли по целине через лес, да в этакой-то круговерти. Степану-то нет сразу сено свалить, да как-то и не сдогадался, а лошаденка запалилась и пала. Что делать? С дочерью Черного совсем плохо. Внучка кричит в тулупах. Степан молочка согрел на себе — и ей. Поела, уснула. Свалил сено, впрягся в сани и попер. Шел, шел, говорит, да и понял — заплутал.

Стали ждать утра. За ночь он все молоко девчонке выпоил, и кормить нечем. А снегопад под утро кончился, и как всегда после этакого коловращенья — тишина, солнце, прямо рай, да и только. Да вот куда идти, следы все замело, лес кругом.

Полез Степан на сосну, огляделся и повернул к Катькиной горе. Тянет сани, тянет, больную-то не бросишь. Девчушка кричит, есть просит. Что делать? Степан топором вену открыл и ей… пьет. Видать, кровь-то человеческая вкусная, что ли, а может, с голодухи она. Накормил, руку перевязал и опять сани попер, а больная-то совсем в жару, бредить начала.

Вот ведь… Допер он сани до горы, три раза девчонку кровью кормил. Совсем ослаб, а дошел. Там их всех троих Черный и нашел. Он с вечера-то, как пурга закрутила, тоже забеспокоился, ну и вслед им выехал. Как зверь был — нюхом все чуял, и хоть по пурге, а до городу добрался. Сунулся в больницу, мол, так и так. Ему говорят: не было твоего Степана. Всю ночь Черный по лесу куролесил, да если бы не дотащил Степан сани до горы, так бы и каюк им всем троим, еще как волки не нашли. Вот такое дело. Черный потом Степана цельный месяц на своей заимке угощал, за дочь и внучку благодарность к нему имел. — Дед закончил рассказ и опустошенно уставился на салат из помидоров. — Да.

— Ну и…

— Да что, Степана уж давно нет, сыновья его с войны не вернулись, все трое. И Черного, и дочки его тоже нет, а внучка его в заводоуправлении работает… растолстела… Я тут как-то обедал в управленческой столовой, дак она рядом сидела с товаркой. Такая вся из себя, в кольцах золотых. Хлеб двумя пальцами берет. Я терпел, терпел, да и говорю: мол, чёй-то ты, голубушка, хлеб-то двумя пальцами, небось мужика ночью обеими руками хватаешь, а хлебом вроде брезгуешь?.. Ох и разошлась! Ну да че уж… Может, и я что не так брякнул, вы — молодые, вам виднее.

— Ну и при чем тут быт? — удивился Гришуня дедову неожиданному рассказу.

— Дак, и я говорю: ни при чем, так, к слову, лошадь-то, мол, Бытовкой звали, как-то не по-людски…

— Я-асно, — Лычкин хитро подмигнул деду. — На пушку берешь, воспитываешь? В жизни всегда есть место подвигу? — читаем и мы газеты… Не боись… — он хлопнул себя по коленям. — Не то, не то, дед! Твоя внучка этого самого Черного — что ни на есть самый настоящий диалектический выродок.

— Че-е-во? — оживился Ворохопка.

— Тебе не понять, тут чистая философия… — значительно промолвил Гришуня. — Старики умирают, а рождаются новые.

— Ну ясно, — согласился неведомо с чем Ворохопка. — Философия — она тово… Ты глянь-ко, бутылка-то вроде вся… Ну-ко я… Тут у меня бражка, — засуетился он и полез в подвал.

Бражка у деда стояла с прошлого года. С тех пор, как он в последний раз ездил на Калиновский прииск.

От прииска уже ничего не осталось, видать, бедновата была золотая жила, поразрабатывали ее и скоро бросили, дома раскатали, перевезли на новое место, но остался знаменитый сад с позараставшими аллеями, да одичал и разросся по окрестностям хмель. Дед нарвал целый мешок хмелевого цвету и поставил дома бражку на меду с хмелем, только вот поводов отведать ее было маловато.

Бражка выбродила и приобрела золотистый солнечный цвет. Она играла и искрилась в стаканах, которые Ворохопка выставил специально для нее, «не из стопочек же брагу-то пить».

Гришуню разморило и от немудрящей, но сытой закуски, и от водки с брагой, пришло какое-то довольное успокоение.

— На Калиновском был? — спросил он, зная, что только там можно нарвать хмелю.

— В прошлом годе ездил поминки справлять, — ответил дед и пояснил: — Там в сороковом году мой Васютка разбился.

— Сын?

— Первенец. Полез с товарищами на Шихан склад Чики Зарубина смотреть, ну и сорвался.

— Ясно, — они помолчали, по принятой на Руси традиции отдавать дань памяти покойным.

— А мои оболтусы все в женихах, — нарушил молчание Гришуня, высказав свое наболевшее. — Вроде и не шадровитые, и умом не склизкие, а вот девки все мимо них ходят.

— Дак, из-за тебя, поди…

— Чево эта?.. — Давно уж Гришуня подумывал, что из-за него, из-за его невезучести, сыновья никак жен не подберут, но впервые ему это прямо сказали посторонние.

— Ты, Григорий, только не обижайся, знашь ведь, с ленцой ты. Все вон философии разводишь, а какая мать свою дочь в твой дом отдаст, сыновья-то всегда в отца.

— При чем тут дом?! — возмутился Лычкин. — Я по плотницкому делу мастер, а не по железкам этим! Вы мне работу дайте, я, может, может… дворец без гвоздя единого… а то вон церковь! А на черт мне это железо, один от него холод и мрак.

— Не скажи, — обиделся захмелевший дед, — железо, оно уважения от человека в первую очередь требует, ты вон про душу-то говорил, а сам-от с душой ли работаешь?

— Ты мне брось! — склонился над столом ближе к Ворохопке Гришуня. — Ты брось душу мою трогать, я человек русский, и душа у меня нежная. Я хоть кровью своей никого, кроме клопов, не кормил, но почитай полрайона этими вот руками отстроил.

— А я коль ковал? — рассердился не на шутку Ворохопка. — Я всю жизнь возле металла прожил — и не сметь! — оскорблять при мне святое дело!

— Ты чево эта? — опешил Гришуня.

— А ты чево? — вдруг остепенился дед.

— Кричишь.

— Дак, ты первый начал.

— Ну да, я… Я к тебе в гости пришел, как к человеку, а ты кричишь…

— Григорий! — дед расчувствовался. — Да рази я… Только ты при мне кузнечное дело не хай, дело это красивое. Ох, красивое! Этак заготовочку в угольки ткнешь, и она калится, только тут надо поглядывать, а то сгорит. И вот раскалилась и мурашки пошли, этакие искорки, вроде как озноб у ней, у заготовки-то. Тут ее бери и работай, что душа возжелает — хоть лемех, хоть саблю, хоть цветок — все можно из железа, только с душой, с душой!

— Ну да, а я что говорю… Дом-то скатать тоже, поди, с душой надо. Это тебе не хухры-мухры, дом-то, в нем люди жить будут, детишек рожать-кормить.

И, наверное, бесконечные могли длиться их сердечные излияния, если бы не прибежал Лычкин-младший — Витька.

— Папка, — закричал он с порога. — Тебя мамка домой зовет! Вот бу-у-дет тебе…

— Сынок… — потянулся к нему Гришуня. — Витю-у-ха! Иди сюда, я тебя с Ворохопкой познакомлю, с настоящим русским человеком, не то что эти… Иди сюда, а то дед скоро помрет, и все! Как сказал этот… Смоктуновский: прервалася связь во времени.

Но Витюху на улице ждали дружки.

— Не-е, — протянул он. — Не хочу, мы в «жоску» играем. — И убежал.

Гришуня пронзительно и долго смотрел на дверь, щелястую, закопченную мхом, потом глянул на деда, мол, вот оно — новое поколение, диалектика, и только!

Но надо было собираться, Лычкин чувствовал это и уже заранее придумывал оправдание для Галины.

— Пойти надо, дед, а то не так истолкуют, скажут, Гриша Лычкин пьяница, а человек я чистой трезвости и что?.. Точно, уставший в быту. Ну ладно, давай прощавай.

— Григорий!

— Дед! Все в порядке!

Ворохопка проводил Гришуню до ворот, как дорогого гостя, распрощались они, все честь по чести. И Лычкин направился домой, сдаваться на милость супруги.

Он шел по Нижнему поселку и с каким-то особенным, удивительно радостным чувством смотрел на знакомые с давних пор дома, заборы, колодцы, поросшие мхом, и размышлял. Мысли его, пьяненькие, то обращались в прошлое, и он вспоминал, как рубил сруб знакомого колодца или как сняло ветром крышу вон того дома, потому что скобы после войны были на вес золота, то он думал о своих сыновьях, которые становились вдруг не невезучими женихами, а хитрецами, выжидающими, когда заневестятся самые лучшие девчонки Нижнего, и думал Гришуня о разговоре с Ворохопкой, усмехался дедовой кажущейся наивности.

«Ох, дед, уморил, сказку-то рассказал… Наше время сытое, народ еще тот, ученый стал, на ходу подметки режет… кровью кормил чужого дитя… ерунда… если хошь знать, мы все такие! Народ наш… это нар-р-род! И никаких гвоздей, ни медных, ни железных, ни деревянных». Гришуня и сам не замечал, что не осталось уже и следа от утреннего его недовольства всем и вся, расчувствовался и даже вдруг начинал напевать где-то давно слышанное: «…Каждую задрипанную лошадь я готов ту-ту (здесь он просто забыл слова) поцело-о-вать!»

На углу улиц Булатной и Кленовой аллейки в тени русских кленов стоял пивной ларек, он и ныне там, ларек.

Гришуня остановился, узнав ребят из своего ремонтно-механического цеха. Мастер токарного участка Гордей Гаврилыч пил пиво с токарями Кружкиным и Урванцевым.

Мастер токарного был знаменит не только своим именем, но и славным прошлым. Гаврилыч воевал в составе Первого Украинского фронта, был единственным в городе кавалером всех трех орденов Солдатской Славы, и частенько его отпускали с работы на разные встречи и конференции.

Кружкин и Урванцев были молодыми ребятами и вроде бы ничем не приметными, но портрет Кружкина висел на заводской Доске почета, и каждый мог убедиться, что он — лучший токарь завода.

А Володька Урванцев, по конструкции хлипкий малый, был знаменитость цеха. Все знали про его проделки, и кто-то их осуждал, а кто-то просто смеялся; и еще Володька знаменито пел, особенно перед получкой, и, поговаривали, какой-то вдове оказывал материальную помощь, а может, и не помощь, одно было ясно — какие-то деньги Урванцев выделял сироте или даже сиротам. А может, в Фонд мира.

«Какие люди, а?! — восторженно думал Гришуня, и почему-то они казались ему необыкновенно близкими, родными, хотя знаком он был только с Гаврилычем. — А! Дед Ворохопка, старый ты, старый… внучка… хлеб двумя пальцами… Вот они, люди-то, вот! И я с ними! И никаких!»

Он пошарил в кармане, ощупал несколько монет, оставшихся от обеденных денег, и уже надумал присоединиться к токарям, когда обратил внимание на странного пожилого мужичка.

Такие жучки-мужички постоянно вертятся у пивных точек, и в общем-то ничего в них интересного нет, но этот был особым.

Мужичок был в драной шапке, на ногах — шитые-перешитые бурки с калошами, и ко всему старинная офицерская форма — широченное галифе и китель с двумя рядами пуговиц.

Смотрел он жестко, но при этом как-то угодливо суетился, то и дело почесывая поясницу, будто у него там сидел комар или шмель и кусал его, кусал.

Вот он, мужичок, с кем-то заспорил из-за очереди, заволновался: «Да я, мать вашу, Берлин брал, кровь, понимаешь, мешками…»

И Гришуня подумал, что действительно, может, мужичок брал Берлин, а ему, может, и пива не достанется, а может, и не на что выпить пива-то, и решил угостить мужичка, поговорить с ним… И уже было двинулся к очереди, но тут… На него наехал мальчишка на велосипеде.

Гришуня упал, больно ударившись головой о камень, мальчишка поднял велосипед, пробежал пару метров, вскочил в седло — и был таков.

А Лычкин лежал и смотрел в небо, он был оглушен падением и ничего не слышал.

Вот над ним наклонился мужичок из очереди, что-то сказал. Гришуня смотрел на него и ничего не понимал, но неожиданно услышал, как мужичок говорит:

— И-их ты… Не вовремя-то как… Тут только очередь подошла, а Маруся («Киоскерша», — догадался Гришуня) побежала в «скорую» звонить! Ну надо же?! А?!

Лычкин хотел встать, успокоить мужичка и пристыдить, мол, эх ты, человек в беде, а ты про пиво… Он потянулся ближе к мужичку, что-то сказать — шепотом, одними губами, но сказать. Потянулся, потянулся, но тут ему стало грустно-грустно, силы покинули его. Он откинулся на мостовую и умер.

ПАРОМ И ЛЕШКА

Неудачи начались позавчера.

Лешка Барков в тот день впервые поцеловал Таню и от радости натворил глупостей.

Вообще, весь день целиком был нормальным, кроме разве того, что днем отец разворчался из-за материных книг. Мать у Лешки — главный технолог листопрокатного цеха, а отец всего лишь дамский парикмахер. Правда, высокого класса… Книги он любит, много читает и уж поговорить о каких-нибудь «тенденциях в современной литературе Франции» может не хуже, чем некоторые учителя литературы. А ругается отец из-за книг по металлургии, да и то, Лешка это давно понял, потому, что ревнует мать к работе. Грустно быть парикмахером, если жена у тебя командир производства.

Ворчит отец, когда матери нет дома.

Вот и в тот день он ходил по квартире и ворчал, что в комнате нехватка воздуха, потому что все заставлено книгами.

Лешка у себя гладил брюки, готовился к свиданию и слушал отца. Он сочувствовал и понимал его, а вот, поди ж ты, настроение все-таки испортилось.

На свидание Таня пришла вовремя, что даже удивило Лешку, и они пошли в парк.

В парке заканчивался сентябрь, и Сырой осенний ветер гонял по дорожкам последние опавшие листья.

Им не было скучно, — нет! — молчали они не поэтому, а потому что еще стеснялись своего положения — пара… Хм!

В парке зажглись светильники. И они, идя по аллеям, инстинктивно старались не попадать в полосы света, чтоб не быть увиденными другими гуляющими.

Лешка проводил Таню до дома. Они долго стояли в подъезде и по-прежнему молчали. В тот вечер они не сказали, наверное, и двадцати слов. Таня, казалось, чего-то ждала, а Лешка будто хотел сказать, но не мог. Он знал, что в Италии парень, проводивший девушку, имеет право на поцелуй, и размышлял, — является ли это правило всемирным.

Таня, видимо не выдержав становившегося уже тягостным молчания, сказала тихо:

— Поцелуй меня, пожалуйста… Вот сюда, — и повернулась к нему щекой.

Лешке стало стыдно от своей нерасторопности, он покраснел и неловко ткнулся в щеку губами, потом обнял Таню и поцеловал ее в губы. Он уже умел целоваться, второкурсники научили его потренироваться на помидорах, и Лешка за лето съел ящиков пять отборных томатов. Мать не могла нарадоваться, а отец все подхихикивал, — наверное, и он в свое время учился тем же методом.

Потом Лешка с Таней целовались еще, и опять упорно молчали, — о чем говорить, когда и без слов все ясно?!

Таня ушла. Лешка постоял в подъезде один, — ему казалось, что она все еще рядом. Да и как не казаться, если, он знал это наверняка, она думает о нем и сама совсем близко, всего лишь этажом выше и за дверью, обитой дерматином.

На улице его догнал Паром, — Венька Силкин.

Венька тоже поначалу поступил в ПТУ, учился вместе с Лешкой и Таней в группе радиомонтажников, но потом бросил. Его уж и в милицию вызывали, но он так в училище и не появился, «шлындал» по улицам.

Прошлой весной ему сожгло лицо. Ремонтировали дом, и рабочие во дворе, в баке, растапливали гудрон для заливки крыши. Венька заглянул в бак, и ему кипящим гудроном плеснуло в лицо. Глаза не пострадали, и все говорили, что Силкин хорошо отделался. Но вот смотреть на него было страшно, до того шрамы обезображивали лицо.

И если раньше Венька ангелом не был, — то, бросив училище, совсем разошелся.

После больницы Веньку стали почему-то звать Паромом, — то ли потому, что он в любом деле пер напропалую, то ли потому, что целыми днями курсировал по улицам, а может, и по другим каким причинам.

Без него не обходилось в районе ни одно ЧП, ни одна драка. Днями шлялся Венька по улицам, поплевывая сквозь дырку в зубах, и ждал случая, чтоб ввязаться, крикнуть, ткнуть исподтишка кулаком в бок, «подшутить»… Да и шутки у него были…

Так, однажды на соседней стройке он, несмотря на табличку «Не включать! Работают люди!», висящую у рубильника башенного крана, рубильник включил. Никого не убило, но электрика, попавшего под напряжение, здорово потрясло.

Веньку вызывали в комиссию по делам несовершеннолетних, но так ничего и не сделали. С него все было как с гуся вода.

Венька догнал Лешку, когда тот уже сворачивал в сторону своего дома. Лешка не растерялся от этой встречи, — нет! — хотя оставаться наедине с Паромом было тяжело. Просто он не обрадовался.

— Бродишь? — спросил Венька.

У Лешки было прекрасное настроение, и не особо приятная встреча его не испортила. Барков ответил с гордостью:

— Со свидания иду.

— Ага, понятно, целовались?

— Гуляли.

— В подъезд не пойдешь? Там мужики сейчас в карты играют, — вкрадчиво спросил Венька.

— Можно! Еще не поздно, кажется, — согласился Лешка.

Ох и дурак же он был, что пошел!

В подъезде Венькиного дома, у подоконника, играли в «буру», и Лешка присоединился.

— Может, на лошадь сыграем? — спросил Паром.

— На чего?

— На лошадь. Проигравший возит выигравшего. А?

— Как «возит»?

— Ну, так… на себе.

— Годится! — Лешке было море по колено.

За десять минут он проигрался в прах и стал «лошадью» Парома на четыре дня.

— Садись, — Лешка присел на корточки, радости у него поуменьшилось, но он еще не понял всей серьезности своего положения.

— Куда? — удивился Паром.

— Катать буду, — он думал, что прокатит пару раз Веньку по площадке, и на этом все кончится. Но у Парома были свои планы.

— Э-э, нет, дорогуша, — опять вкрадчиво заговорил он, и в глазах его запрыгали искорки не то ненависти, не то какого-то злобного торжества. — Ты меня после занятий, при всех будешь до дому возить, здесь ведь почти рядом.

— Как так? — не понял Лешка. — Мы же не договаривались, да ты и не учишься.

— Уговор был — катать, а где и как — по желанию выигравшего, а насчет училища, — ты не беспокойся, — я приду, дождусь тебя. Повезешь? А? Карточный долг ведь — долг чести. Так, мальчики?

Все «мальчики» подтвердили: «Да!», «так!»

— Ну, ты, Паром, и гад! — возмутился Лешка, но Венька пропустил это мимо ушей.

— До завтра, Леша-лошадь, — с противной, наигранной добротой сказал Силкин. — До завт-ра-а!

Это было позавчера.

Вчера Лешка «сделал первую ходку», как выразился Паром, — довез его до дома.

А вечером Таня не пришла к столбу с часами. На свидание не пришла.

А сегодня…

Мастер Петрович разъяснял им по схеме, в чем секрет монтажа усилителя У-7, но Лешка не слушал. Ему было некогда, он сочинял Тане вторую записку. Первую уже отправил, но ответа не получил.

Таня игнорировала его, а это было уже безобразие с ее стороны, и Барков мстил.

Мстить девчонке — дело нелегкое, бить ведь ее не станешь, тут надо голову приложить. И Лешка вовсю работал головой.

В первой записке он много клялся, много говорил о любви, но все это было под таким соусом, что и козе было ясно — издевка.

Получив записку, Таня прочитала ее, наверное, раза три, покраснела и опустила голову.

Тогда Лешке стало жаль ее, и вторую записку он посвятил словам мольбы и прощения, каялся.

«Таня, — писал он. — Наверное, я местами не прав, но ведь ты виновата, хотя женщин ни в чем винить нельзя. Ты уж меня, конечно, прости, я — дурак (очень хорошо с «дураком» вышло — самокритично и в то же время ведь никто не подумает, что он действительно дурак). Я больше не буду…»

Подпись неразборчива.

Лешка свернул эту цидульку треугольником, обвел по краям жирной линией, сделав в центре впадинку, что было похоже на сердце, и, написав в сердце: «Тане», отправил по назначению.

Записка шла по классу, по волнению можно было проследить ее движение.

Наконец она у Тани.

Таня покраснела еще больше, хотела было развернуть послание, но неожиданно скомкала бумагу и, сунув в карман белого халата, со слезами выскочила из класса.

Воцарилась тишина, и стало слышно, как в парте у Шкерина бормочет транзисторный приемник.

— Что случилось? — спросил Петрович.

Все молчали. Да и что, собственно, случилось, в самом деле? Ну, у Таньки Росляковой истерика, или как назвать эту беготню со слезами?

Но Петрович был старым мастером, его просто так, «на арапа» еще никто не проводил. Он внимательно осмотрел весь класс, каждого в отдельности и, четко определив источник происшествия, прицельно обратился:

— Барков, в чем дело?

— Не знаю, — ответил нахально Лешка. — Что-то вот Таня Рослякова самовольно из класса вышла.

— А ты как к этому причастен?

— Так же, как и вы, то есть никак не причастен…

Петрович поморщился, но промолчал. Лешку это не устраивало, надо было идти искать Таню, и он решился «ва-банк»:

— Разрешите выйти?

— Что с тобой?

— У меня слабость… в желудке… — в классе кто-то захихикал. — И нечего хихикать, — обернулся Лешка на смех, — с каждым может быть.

— Иди, Барков, — Петрович нахмурился. — То ты герой, а то — медвежья болезнь напала?

— Че-е-го?

— Иди, иди… не задерживай, — Петрович прошел по классу и, открыв дверь, подождал, пока Лешка собрал портфель, давая понять, что возвращаться не собирается, и вышел. Выходя, он услышал спокойное:

— Продолжим.

В коридоре было пустынно. Из-за дверей классов слышались неясные голоса преподавателей.

«Где ж ее искать?» — подумал Лешка.

Решил просто погулять.

Он шел, беззаботно помахивая портфелем, хотя было отнюдь не радостно. Но у него уже созрела идея — пойти в библиотеку и в пустом сейчас читальном зале спокойно почитать Сименона.

В читальном зале, за последним столом, сидела Таня. Она смотрела, как на улице ребята из токарной группы под руководством преподавателя физкультуры сметают в кучи и жгут опавшие листья. Там было весело, потому что, хотя лето и кончилось, день выдался солнечный.

— Привет! — глупо буркнул Лешка. — А я тебя ищу…

Таня молчала, всем своим видом изображая презрение.

— Вот, некоторые и разговаривать не хотят, — Лешка деловито вытащил из портфеля зачитанный томик Сименона и устроился за столом у самой двери.

В «читалке» было тихо и как-то скорбно. Сименон Лешке в голову не лез, и он мучился, стараясь настроиться, но ничего не получалось.

Неожиданно Таня спросила:

— Леш, а зачем ты Парома от училища до двадцать первого дома вчера на себе тащил?

Лешка смутился. Ох, уж этот уговор и этот разнесчастный Паром!

И зачем он с ним связался?! Хотя… Было в Веньке нечто удавье, он как бы гипнотизировал, притягивал к себе.

Лешка ведь и раньше ходил в подъезд, где у Парома было что-то вроде «штаб-квартиры». Ходил посидеть, поиграть в карты, послушать анекдоты или Венькин треп.

Лешка пересел за стол ближе к Тане и тоже посмотрел в окно. Да, там было весело.

— В карты я Парому проиграл. Четыре дня буду возить…

— А ты мог бы отказаться?

— Как это? — не понял Лешка.

— Ну, так… Взять и не возить. Ведь это унизительно, надо мной вчера все девчонки смеялись, а эта Васильева так и говорит: «Уж на что мой Дракон дурачок, так и он бы не унизился!»

— Надо, — вздохнул Лешка. — Карточный долг — долг чести…

— А вот мой папа сказал, что это унижение и что человек никогда и никому не должен позволять на себе ездить.

— Ты что? С папой вчера посоветовалась и поэтому не пришла? — разозлился Барков.

— Нет, я сама взяла и не пошла, чтоб ты понял.

— Ага! Вот мы какие! Заладила: «Мама! Папа!» Ну… и целуйся теперь со своими родичами!

Это был удар ниже пояса, и Лешка понял это, но уже было поздно — Таня посмотрела на него, не зло, — нет! — просто со слезами посмотрела и ушла.

На улице уже заканчивали работу, видимо, дело шло к звонку. Ребята выглядели усталыми, но им было грустно бросать заниматься огненным делом. И они поодиночке, вразброд шли к сарайчику, в котором хранился шанцевый инструмент, бросали там в кучу метлы и грабли и брели в сторону входа в училище. Да, все хорошее не вечно…

Лешка вздохнул и засунул Сименона в портфель. На занятия идти не хотелось, и он решил сходить к Парому, разобраться во всем на месте.

В принципе, конечно, Таня тоже не ангел, и нос у нее курносый, и губы чуть полноваты, и целоваться с ней вовсе не сладко, как пишут в книгах, а даже наоборот — горько, будто полынь на губах.

Таня была единственной девчонкой, с которой Лешка целовался по-настоящему, не считая Нинки Мосиной, с которой еще в школе во втором классе, так что сравнивать он не мог… Но уж наверняка, раз в книгах пишут про «сладкие» поцелуи, Таня была далеко не идеалом. У Лешки тоже папа с мамой, ну, так не болтать же им про все.

Что может понимать папа в карточных долгах, если он только и талдычит: «Надо быть нравственным, надо вести здоровый образ жизни». Бегай по утрам трусцой да зимой на лыжах ходи! Вот делов! И чего плохого в картах? В шахматы, кстати, тоже на деньги играть можно. Вон Денис Давыдов выиграл и карточный долг почитал, как вопрос чести… А уж папа ему не чета, папа — парикмахер, а Денис Давыдов — это… это — Денис Давыдов! «Жомини да Жомини!..»

Во дворе Парома не было. У подъезда сидели бабки. Они, привычным взглядом распознав Лешкину сущность, разворчались:

— Ходют тут! Песни орут, в подъезд зайти страшно — одну ругань и слышно.

Лешка тоже привычно огрызнулся:

— А то у вас сыновья ангелами были…

Обычно на этом месте Барков прения заканчивал и уходил, но в этот день все было наперекосяк, и он, повернувшись к самой ворчливой, сказал:

— Да ваш Петька-то, баб Варя, в эти годы какой был?

Вообще Лешка любил старушек, чистое их, ветхое, но опрятное житье, понимал их материнскую усталость, затаившуюся в глазах. Он что-то еще хотел сказать бабке, чтоб залить ее пыл в зародыше, но раздумал и, махнув рукой: мол, говори-говори, а мы-то знаем вас, вошел в подъезд.

На площадке, между первым и вторым этажом, где обычно собирались, Парома не было.

Домой к нему Лешке идти не хотелось — там всегда кавардак, и растрепанная, с вечной папироской в зубах мать Веньки. Но один раз решив, Барков дело в долгий ящик не откладывал, так у них всегда было заведено в роду, говорил отец. Барковы этим своим семейным качеством гордились и следовали ему неукоснительно.

Паром дома был один, наедине с кавардаком. Мать ушла на работу — мыть полы в какой-то конторе. Силкин, разложив по подоконнику части, чистил швейную машину времен потопа.

Он возил суконной тряпкой, вымоченной в бензине, по и без того блестящим от долгого труда и трения частям машины и, поднося к глазам, довольный, разглядывал их, как ценители разглядывают изделия из фарфора.

— Чего надоть? — хмуро спросил Венька Лешку. Для него всякая слесарная работа была делом интимным, и он не любил, когда мешали.

— Так, знаешь, зашел. С уроков сбежал… — уклончиво ответил Барков, не зная, как лучше приступить к делу, и устроился на табуретке против Парома. — Чистишь?

— А-а, — протянул Венька и любовно погладил корпус машинки. — Механика — она не человек, у ней душа… — Он положил тряпочку на подоконник и опять спросил: — Чего надоть-то?

Венька всегда говорил «надоть», будто старуха какая, и главное — ведь зачем было так говорить, Лешка этого не понимал.

— Да так, говорю, зашел… Поговорить.

— Говори.

Лешка задумался, как бы это ему начать похитрее, чтоб и по делу, и не в лоб.

— Ну, говори! — Паром сжал губы, и его лицо, и без того неприятное от ожогов, стало страшным. — Знаю, болото, пришел просить, чтоб не ездил на тебе. Так?

— Ну да, — растерянно подтвердил Лешка.

— Не ну да, а… Потерпишь, ничего. Бог терпел, и ты потерпишь. Ведь не тяжело, я же легкий, всего пятьдесят восемь кило, и везти недалеко. Потерпишь!

— Да ты что злишься-то? — справился с волнением Лешка. — Не я же на тебе езжу, а ты на мне.

— Угу, — буркнул Венька и уткнулся опять в свои железяки. — Я езжу сегодня, а лет через десять, профессор, ты будешь на мне. Но до тех пор я так обротаю…

Лешка впервые услышал, что его называют профессором, и это ему даже польстило, но откуда у Веньки такая злость на него?

— Ну, может, заменишь на что-нибудь? — спросил он, помня о долге чести.

— Нет… Слишком тебе хорошо жить будет.

— Ну, виноват я, что ли, что мне учеба легко дается. Виноват?

— Виноват!

— А еще в чем я виноват? — желчно спросил Лешка. Он вдруг обозлился, в груди зажгло как перед дракой.

— Во всем…

— В чем?

— Не ходи с Танькой, — глухо выдохнул Паром. — Не буду ездить.

И тогда Барков вспомнил, что еще в школе Венька таскал Танин портфель и песни пел… Ему кто-то брякнул, что у него слух и голос хороший, он и пел, и все знали, что для нее поет, и считали его, по своей недорослевской дурости, шизанутым…

— Ну, ты даешь… — удивился Лешка. — Ты что, любишь ее, что ли? Во, дурак!

Он ничего не успел сообразить, как Паром молниеносно спрыгнул со стула и влепил ему в нос сухим своим кулаком. Лешка слетел с табуретки и больно стукнулся затылком о холодильник.

Венька мешком бухнулся на стул. «Вправду шизик, — подумал Лешка, — дурак не обитый…» Из носа у него потекла кровь.

— Дай полотенце, что ли, — Барков сел, привалившись спиной к холодильнику. — Видишь, кровь. Весь костюм зальет… Псих!

Венька равнодушно смотрел на него белыми от злости глазами. Потом несколько раз сморгнул, лицо его исказилось, будто он хотел заплакать, встал, сходил в комнату и принес кусок ваты.

— Заткни сопатку.

Долго молчали. Паром чистил какой-то вал и изредка, с интересом, поглядывал в сторону Баркова. Лешка лежал на полу, запрокинув голову, чтоб остановить кровотечение.

— А ты ниче, удар держишь, — как бы между прочим одобрительно буркнул Венька.

— Да-а… Я и сам при случае в нос могу, — прогундосил Лешка.

— Герой!

— А ты — дурак.

Паром засмеялся. Лешке даже не хотелось смотреть на его физиономию, до того он ненавидел его в это время.

— Слышь, без драки… Ты училище из-за Таньки бросил? — спросил он опять в нос.

Венька походил по комнате, будто раздумывая, дать Лешке еще пинка или ответить. Остановился.

— Ну, из-за нее.

Потом сел верхом на стул и стал на нем раскачиваться. По лицу Веньки бродила какая-то несвойственная ему жалкая улыбка.

— Я б для нее все… Понял?

— Понял.

— Верю, что понял. Ты не баба, как я думал. Удар держишь. — Он отвернулся. — И не смешно это. А тебе она зачем, профессор? Так, погулять… Я ведь видел, как вы у ее дома лобзались, я каждый вечер там под окнами сижу, все знаю. Тебе это так, она к тебе… она тебя… В общем, давно я хотел тебе голову отвернуть из-за нее. Да ее же и жалко. Сделаешь из тебя полтавскую котлету, она реветь будет. Она жалостливая.

— Почему именно полтавскую?

— Потому что полтавские самые дешевые.

— Ну?

— Не «нукай», не запряг, болото.

— Я ничего… слушаю.

— Вот и молчи. Да и че говорить с тобой? Че ты понимаешь в жизни? Вот говорят, надо жить честно, быть всегда прямым, а как мне? А? — Паром сделался совсем разнесчастным, и Лешка вдруг понял его.

— Не знаю, Венька. Вправду не знаю.

— A-а! Вот — «Венька». А я уж и имя свое забывать начал. Все «Паром» да «Паром»! И она, когда я в училище в сентябре пришел, тоже сначала «Венька», а потом как сказала «Паром», так я и решил — все! Больше ноги моей здесь не будет! Вот так.

— Знаешь что, — неожиданно для себя решил Лешка. — Давай я ее брошу. Пусть она хоть немного несчастной побудет.

— Зачем?

— Ну, так…

— Нет, не надо. Она ведь не со зла тогда. Лучше уж ты с ней будь.

— Да она и так со мной после вчерашнего разговаривать не хочет. Из-за тебя все.

— Ненадоть. Я скоро уеду…

— Куда?

— Да так. Уеду, и все… Че мне здесь делать? Не хочу, чтоб каждый жлоб в нос совал — «Паром, Паром»… Дядька у меня на Севере, обещал на курсы радистов устроить. Буду потом где-нибудь на метеостанции морзей стучать.

Кровь у Лешки остановилась, только нос подозрительно распух да под глазами стали зреть синяки. Он взобрался на табуретку и стал разглядывать себя в зеркальце.

— Ниче, — Паром, виновато щурясь, потрогал Лешкин нос. — До свадьбы заживет.

— Заживет. Идти мне надо, Венька…

— Куда?

— Домой. Куда ж еще с такой рожей?..

— Иди Таньку встречай, уроки уже кончились.

— Что ее встречать?! Сама дорогу знает… Еще дуется!

— Иди-иди… Но смотри, Лешка, не обижай ее без меня. Я ведь приеду потом, проверю.

— Ладно тебе пугать. Пойду, — Лешка встал.

— Ты эта, — заторопился Венька. — Ну, эта… Ты будь человеком. Смотри.

— У-у, — согласно промычал Лешка.

— Ага, — Паром, казалось, успокоился и опять занялся машинкой.

Таня вышла из дверей училища и остановилась. Осмотрелась… «Меня ищет, — подумал Лешка и вспомнил Парома. — Может, и вправду любит?!»

Он подошел к ней:

— Давай портфель понесу. Провожу тебя.

— Подрался?

— Ага…

— Дурак этот Паром… бандюга. У нас дома есть свинцовая примочка, я тебе сделаю.

Лешка опять подумал о Веньке. Как он там сидит один дома, со своей обидой на людей… Жуть!

— Не дурак он.

— Кто? — Таня уже забыла, что говорила. Для нее это были просто вылетевшие слова. Она, как курица над цыплятами, кудахтала вокруг Лешки, и он подумал: «Э-эх, все вы на одну колодку», а вслух сказал:

— Да, Венька-то, говорю, не дурак. Хороший он парень.

— Ну, знаешь… Я тебя не понимаю. Он, хороший, тебе нос разукрасил.

— Ерунда! — Лешка махнул рукой и подумал: «Женюсь… Училище закончу, армию отслужу и женюсь на Таньке. Вот все ахнут!»

— Знаешь, Леш, а все-таки… — Таня не закончила и замолчала.

— Что?

— Так, ничего, — она прижалась к его плечу. — Смотрят все, и эта Васильева.

Через неделю Венька-Паром уезжал на Север.

Его никто не провожал, даже мать. Венька сам ей запретил.

Он уже сидел в своем вагоне и смотрел в окно, когда в купе влетел Барков.

— Ты! Вот он где?! А! Мужики во дворе сказали, что уезжаешь. Вот прибежали мы.

Венька догадался, кто это «мы», но не стал спрашивать, где Таня… Видеть ее не хотел, но все-таки расчувствовался.

— Садись, ладноть…

Лешка сел, и оба вдруг поняли, что говорить-то, собственно, им не о чем. Разные они люди, и разные их пути-дороги.

— Значит, уезжаешь, — не спросил, а просто, чтоб не молчать, сказал Лешка.

— Уезжаю.

— Ага… Так ты пиши.

— Да чего уж.

— …Провожающие, освободите вагоны! Через три минуты отправляемся! — объявила по вагону проводница.

— Ну, давай. Счастливо!

— Давай… будь!

Поезд лязгнул буферами и стронулся с места. Провожающие бежали по перрону и что-то через окна пытались сказать отъезжающим, и те согласно кивали в ответ.

Лешка с Таней стояли на месте и смотрели вслед вагону, в третьем купе которого отъезжал Венька-Паром.

— И с чего это вы друзьями вдруг стали? — удивлялась Таня.

— Да так. Ты понимаешь… — Лешка хотел ей объяснить, но вдруг понял, что это будет нечестно по отношению к Парому, и сбивчиво закончил: — Пошли домой. Все равно тебе не понять. Это наши мужские дела…

В купе сидел Венька Силкин, Паром, гроза района…

Он не хотел, но все-таки поддался порыву, выглянул в окно и увидел Таню. Она что-то спрашивала у Баркова, и тот ей рассеянно отвечал.

И Венька почувствовал, как у него внутри что-то оборвалось. Ему стало холодно. Он поежился и, чтобы согреться, забился потеснее в бесприютный угол купе.

СЛУЧАЙ НА УЧЕНИЯХ

Шел второй день учений.

После завтрака сыграли «отбой».

Приятно было после бессонной ночи вытянуться на кровати, разнежиться. Но как-то не спалось, о чем-то вполголоса говорили, кто-то под одеялом слушал транзистор. Но постепенно голоса редели, и наконец в казарме стало тихо. Все уснули.

И неожиданно опять сирена. Замигала лампочка возле дневального: полку готовность!

И только-только разоспавшиеся, преодолевая дрему, солдаты соскакивали с постели, торопливо одевались, бежали за оружием и уже самые быстрые было выскочили в дверь, чтобы ехать на аэродром, как в казарму вошли командир полка Колесов и начальник политотдела Новиков. К ним с рапортом подошел дежурный по полку, но Колесов лишь махнул рукой и приказал:

— Стройте полк.

— По-о-олк! Строиться!

Эскадрильи выстроились вдоль по коридору. Ребята стояли с вещевыми мешками и противогазами, с автоматами и шинелями. Не все еще успели надеть на себя все это обмундирование, держали его под мышками, кто-то сложил перед собой на пол.

Колесов, покусывая губы, осмотрел строй. И оглянулся на Новикова: начинайте.

— Бойцы! — Новиков, по своей привычке все время двигаться, пошел вдоль строя. — Поступила вводная. В степи высажен десант для захвата нашего аэродрома. Нужно выделить группы охранения. В то же время в любую секунду полк может быть поднят по тревоге, то есть группы должны быть сформированы и отправлены для перехвата без ущерба боевой готовности полка. Самолеты по тревоге должны взлететь вовремя, мы это, думаю, все понимаем. Поэтому командование решило на перехват десанта послать менее опытных механиков из последнего молодого пополнения. Остающимся для работы на аэродроме придется работать сразу на нескольких истребителях.

Мы, командование полка, приказываем… просим вас, солдаты, показать, на что вы способны. Не расслабляться, думать только о самолетах. Обслуживание истребителей должно производиться в срок и наилучшим образом. У меня все, — он посмотрел на командира полка, будто спрашивая, будет ли тот добавлять что-либо к уже сказанному.

Колесов показал жестом: скажу.

— Солдаты! Война не спросит, сколько у нас в полку механиков, считайте — сейчас мы поставлены в самые жесткие условия. Думаю, здесь лишних слов не нужно — начальник политотдела все изложил детально. Сейчас всем, кто пойдет в группы перехвата десанта, остаться, остальным — отдыхать, — и повернулся к дежурному по полку: — Командуйте.

— Р-разойдись!

Все разошлись.

Остались лишь ребята из последнего молодого пополнения.

На группы их делили старшины экскадрилий. В первой эскадрилье командовал сержант Иванченко. Он для начала сообщил, что группы будут по четыре человека. На каждую машину по четыре группы. Машины вывезут их в степь, и ребята должны расходиться во все стороны веером. Каждой группе выделяются: портативная рация для связи и бинокли. Группам в степи рекомендуется разойтись по два человека, причем пары должны находиться одна от другой постоянно в поле видимости. И в конце Иванченко, не мудрствуя лукаво, попросил разобраться по четыре человека, кто с кем хочет. Первыми же вышли из строя Лешка Барков, Шурик Бочкин, Валька Лыков и Иван Корин — друзья «не разлей вода». Старшим в их группе Иванченко назначил Ивана, как самого рассудительного.

Через полчаса, получив все необходимое, ребята погрузились в машины и выехали в степь.

Они расходились по степи веером, стараясь охватить как можно большую площадь. Был приказ далеко не заходить, постараться встретить десант, если, конечно, он появится на подступах к аэродрому. Вся хитрость была в том, что подступы эти были обозначены условной границей, проходящей в пятнадцати километрах вокруг гарнизона. В самом деле, это имело смысл. Ни один десантник не смог бы предположить, что его ждут на этой черте, на таком в общем-то не близком расстоянии от цели.

Когда их высадили в степи, друзья поначалу шли все вместе, так было веселее. Они шли, закинув автоматы за спину, помахивая биноклями. Было что-то несерьезное и в высадке, и в этой прогулке по осенней, уже продуваемой прохладными ветрами, степи.

Болтали о том о сем. Иван рассказал, что впереди есть мертвый город, который весной и летом раскапывали археологи. Что он когда-то возил им воду. И что город этот, если им не прикажут изменить маршрут, они смогут увидеть.

Но потом он вспомнил о приказе идти парами, и они разделились. Валька с Лешкой пошли левее, а Иван с Шуриком прямо. Шли, как и было приказано, в поле видимости друг друга.

— И за каким чертом тянемся по этой пустыне, как идиоты, у всех на виду, — ворчал Лешка. — Увидят эти десантники и аннулируют нас, как курей.

— Точно, — соглашался Валька, он вообще не любил степь, а здесь, вдали от гарнизона, чувствовал себя как-то неспокойно.

Иван с Шуриком были настроены более оптимистично. Иван решил все-таки выйти к мертвому городу и показать друзьям раскопки, потому и Лешку с Валькой послал, как положено, стороной, чтобы чувствовать себя спокойнее. Все-таки службу надо помнить.

Он шел и узнавал дорогу, ведущую к городу. Еще не совсем стерлись следы протекторов ЗИЛа Сиднева, шофера-весельчака, с которым Ивану пришлось возить археологам воду. Еще, как наверное ни одно уже десятилетие, торчал из холмика какой-то шест. И Иван, указывая Шурику на все эти приметы, даже немного гордился своим знанием дороги и предсказывал появление на пути того или иного ориентира.

Вскоре вдали показались развалины города. Иван посмотрел на них в бинокль и после некоего замешательства передал бинокль Шурику:

— Ну-ка глянь, что это там.

Шурик долго рассматривал занесенные песком, разрушенные временем стены. И наконец опустил бинокль.

— Ну? — нетерпеливо спросил Иван.

— Что «ну»?.. Город как город, одни развалины, да и те какие-то скучные.

— А машина с палаткой?

— Не видел, — Шурик опять посмотрел в бинокль. — Где-е?

— Да за стеной-то, нос торчит. Ты окуляры-то свои раскрой, тоже — наблюдатель-перехватчик! А палатка зеленая стоит слева от развалин.

Шурик опять долго рассматривал город и наконец даже обрадовался:

— Точно! Легковуха в чехле и палатка!

— Ну, вот… — Иван отобрал у него бинокль. — Давай, добеги до Лешки с Валькой, только без криков, объясни ситуацию, пусть они еще левее зайдут и обходят город с фланга, а мы — прямо. Если что, сигнал — красная ракета. Понял?

— Тоже мне — командир… — обиделся Шурик и независимо, трусцой побежал к Вальке с Лешкой.

— Центр, центр, центр… вызывает «полюшко-семь», «полюшко-семь»… — Иван залег и, навалившись на барханчик, посматривал в сторону города. — Це… это «полюшко-семь»… в нашем квадрате в районе мертвого города обнаружены люди… «Сколько?» — сказать не могу, видел одного и тот пропал, возможно, люди в раскопах, которые оставили археологи, да, там целые траншеи, я сам видел… бывал… у них машина, марку определить затрудняюсь, кажется, она укрыта чехлом, даже скорее всего — стекла не блестят… зеленая, защитного цвета палатка. Решил: двоих послал в обход, а мы с Бочкиным идем прямо. А может, это археологи, хотя им здесь в это время нечего делать, они говорили, что приедут только следующей весной… Да! Да, вы у завстоловой Яцышина спросите, они при нашей кухне на довольствии стояли, я им воду возил! На десант вроде не похоже, откуда у десанта машина с собой? Ну все, ну да… то есть, конец связи.

Вернулся Шурик, он сел рядом с Иваном, снял сапоги и стал перематывать портянку, ворча:

— Дурью маемся, люди, может, на пикничок выехали, а мы тут заявимся с автоматами, да еще те… с флангов. Есть же люди… стратеги несчастные…

— Хватит тебе ворчать, — разозлился Иван. — Вон с центральной говорят, что, может, это и не десант и с виду обыкновенные люди, только обыкновенным хорошим людям в районе учений делать нечего, сам подумай.

— Ну да?! — Шурик быстро натянул сапог и, забрав у Ивана бинокль, стал разглядывать развалины. — А ведь точно, я сразу подумал: Шурик, это не десант, только вот не догадался, что шпионы.

— При чем тут шпионы?!

— Но-но, теперь мне все ясно. Надо их брать. Черт подери, а ведь это отпуск — десять суток, не считая дороги… Лафа! Приеду домой… Ох!

— Размечтался, — Иван вырвал у Шурика бинокль, повесил себе на шею и встал. — Пошли, разлегся… Шпиономан.

Шли они медленно, во весь рост, чтобы их было видно. Иван рассчитывал, что люди, заметив солдат, засуетятся или, по крайней мере, как-то выдадут себя, и можно будет засечь, сколько их. Пока что, он рассчитывал, их могло быть пять человек, больше легковая машина не вмещает.

Услышав о десанте и группах перехвата, высланных из полка, старшина Яцышин, заведующий столовой, пошел в штаб к начальнику политотдела и выпросился ехать с группами перехвата. Его послали командиром одного из ЗИЛов, в котором было четыре группы. Он вывез свои группы на исходные позиции и, говоря по-военному, устроил свой КП в низине, бывшей когда-то руслом давным-давно пересохшей реки.

Делать ему было нечего, кроме как слушать рацию. Но никаких донесений от групп не поступало, и старшина, сидя на крыле кабины, о чем-то сосредоточенно думал. Шофер его машины Сиднев бессовестно спал, склонясь головой на баранку.

Яцышин хотел было его разбудить, все-таки порядок какой-то должен быть при несении боевой службы, но потом раздумал, и это показалось ему странным. «Старею, что ли, — думал он. — Раньше не утерпел бы, разбудил».

Так сидел старшина на крыле машины и раздумывал, когда в эфир вышел Иван Корин. Старшина внимательно выслушал его переговоры с центральным и, когда Корин отключился, спросил у «центрального», что тот думает предпринять. «Да, ничего», — ответил «центральный» голосом прапорщика Панкова, может, там археологи или отдыхающие. Яцышин выключил рацию, немного подумал и стал будить Сиднева. Конечно, он нарушал инструкцию, решив покинуть свои группы, но что-то ему казалось подозрительным в этих «археологах». Да и надеялся на рацию. В случае чего везде можно было успеть.

Их не заметили. Они подошли к самым раскопам и услышали голоса.

— Не здесь ищем, не здесь… — канючил кто-то. — Надо было заходить правее, там вроде какие-то отметки…

— Отметки… копай, дура, а не то брясну меж шар! Тоже мне — Ферсман и Шлиман!

— Ладно вам собачиться, — третий говорил басом, спокойным и авторитетным. — Карман, ты точно срисовал ихнюю бумагу?

— Ну… — затараторил второй. — Я же говорю, у директора музея… на столе планы лежали… че я, не понимаю ни черта, что ли: тут юг, тут север… Вот и срисовал.

— Смотри, — обладатель баса говорил спокойно, но с нотками в голосе, не предвещавшим Карману ничего хорошего в случае ошибки.

— Хватит! Или вы будете копать, или я кину все и уеду! — у четвертого был интеллигентный голос. — Карман, сходи разбуди Рыжего, и тащите миноискатель.

— Да пусть поспит, Владимир Федорыч, всю ночь дежурил… — возразил Карман, видимо жалея неведомого Рыжего.

— Дома отоспится, не на блины приехали, — Владимир Федорович, видимо, не терпел возражений. — Иди!

— Иди, кому сказано, говорун, — добавил от себя бас, и Карман согласился:

— Ладно, иду… Помоги, Пузо.

— Топай, топай, раз приказали, и не обзывайся, — возмутился канючивший. Он говорил каким-то нежным тенорком и, по всему, был человеком полнокровным.

Иван толкнул Шурика в бок и снял с плеча автомат, приготовившись встретить неведомого Кармана.

Он понял, что не шпионы эти люди, нет, но в зоне учений они не случайно. Просто — эти люди обыкновенные грабители. Они приехали на собственной машине, чтобы дограбить и без того уже уничтоженный в давние времена город. Видимо, прослышали, что археологи нашли что-то интересное, но приостановили работы до будущего года, вот и решили попользоваться.

Из раскопа появилась голова Кармана. Это был парень лет двадцати пяти, светловолосый, кудрявый и с виду вполне обыкновенный. Он приподнялся на руках, вылез на край рва и стал отряхивать модные вельветовые джинсы. Взгляд его остановился на сапогах Шурика, потом он рассмотрел досконально сапоги Ивана и, видимо ничего не понимая, уставился на их обладателей.

— З-з-здравствуйте, — глупо сказал Карман.

— Здравствуйте, — ответил Шурик.

Иван вытащил из кобуры ракетницу и выстрелил вверх красной ракетой.

— Черти полосатые! — загремел из раскопа бас. — Вы что там, охоту устраиваете?!

— Э-э-это не мы… — зазаикался Карман. — Э-э-это они…

— Кто они?! — спросил тот, которого назвали Владимиром Федоровичем.

— С-с-с-олдаты.

Иван носком сапога сбил в ров лежащий на краю камешек.

— Прошу всех наверх!

Перепрыгнув через развалины, к ним подбежали Лешка с Валькой.

— Где? Что? — они уставились на Кармана. — Десант? Разведчик переодетый?

— Не-а, я… я эта… — Карман махнул рукой в сторону города. — Я эта…

— Че ты мямлишь, че мямлишь, — из рва показалась всклокоченная, подбитая сединой голова обладателя баса. — Археологи из города, вот здесь руководитель партии — Владимир Федорович. А меня зовут Пономарев.

Пономарев вылез из рва и подал Ивану руку, но Корин отстранился.

— Документы! — проявил инициативу Шурик. — Всех четверых.

— Так с нашим удовольствием, — Пономарев помог вылезти наверх интеллигентному мужчине средних лет — Владимиру Федоровичу и невысокого роста толстяку. Толстяк, видимо, был напуган, он краснел и, несмотря на не жаркую погоду, усердно утирался платочком.

Они стояли четверо против четверых.

— Молодые люди, — Владимир Федорович картинно показал рукой на палатку. — Прошу! Документы у нас там.

И здесь ребята совершили оплошность — Иван с Шуриком пошли к палатке, а Валька с Лешкой остались двое против троих.

Если у Ивана и были какие-то предположения насчет археологов, если Шурик чувствовал неправду в словах Пономарева и даже считал, что все четверо — шпионы, то Валька с Лешкой успокоились после слов Пономарева, да почему бы и нет, в конце концов, кто еще, кроме ученых, может копаться в древних развалинах.

Владимир Федорович подвел Ивана с Шуриком к палатке и, откинув полог, скрылся в ней. Через некоторое время он выполз на коленях и подал Ивану какие-то бумаги. Корин развернул лист и, ничего не понимая, посмотрел на Шурика, Шурик потянулся к бумаге. У Ивана в руках было разрешение на раскопки с круглой печатью внизу.

— Фиу-у, — присвистнул Шурик.

Иван повертел лист, как бы желая убедиться, что это действительно нечто вещественное, а не фокус, и присел перед стоящим на коленях Владимиром Федоровичем.

— Как же так? Раскопки ведь приостановлены до будущего года.

— А вот так, молодые люди, ошибочка. То была партия из Москвы, а мы — местного музея. Они действительно приостановили, исчерпали свои лимиты на зарплату рабочим и приостановили, а мы продолжаем начатое.

— Странно…

— А как же миноискатель? — спросил Шурик. — Миноискатель-то вам зачем? Ага?!

— Какой миноискатель? — удивился Владимир Федорович и тут же заулыбался. — A-а… это вы наши разговоры слышали? Так это мы так металлоискатель называем, щуп то есть. — И он стал объяснять, для чего предназначен этот щуп: —…Обнаруживаем металлы и, естественно, копаем осторожнее, ведь может так случиться, что в земле находится произведение искусства, и если действовать неосторожно, можно повредить его…

— Да бросьте, — махнул рукой Шурик. — Здесь учения, а вы с миноискателем… Все ясно.

— Что?

— Шпионы вы, и никаких гвоздей. — Шурик отступил на шаг и навел на Владимира Федоровича автомат. — Вы арестованы, и никаких…

Археологи стояли плотной группой, будто опасаясь солдат, и равнодушно смотрели на своего «шефа» и солдат, выяснявших что-то у палатки. Вальке было неудобно перед ними: пришли с оружием, напугали людей, а если не напугали, то по крайней мере доставили несколько неприятных минут. Лешке тоже было не по себе. Он достал сигарету и отвернулся от ветра — прикурить. В это время Шурик поднял автомат. Заметив это его движение, Пономарев метнулся к Вальке, резко дернул его на себя и отстранился. Валька полетел в ров. Лешка испуганно скорее, чем осознанно, отбросил в сторону сигарету и, присев, крутанулся в сторону, но Пономарев, видимо, был опытен, он успел схватить Лешку за плечо, затрещали нитки, и в руках у «лжеархеолога» остался погон. Лешка потерял равновесие и упал. Сверху на него упал Пономарев и закричал толстяку с Карманом:

— Помогите шефу!

Владимир Федорович едва увидел, как Пономарев столкнул Вальку в ров, пробормотал: «Идиот», схватил горсть песку, бросил в лицо Шурику и толкнул сидящего на корточках Ивана.

— Руки вверх! — ничего не видя, закричал Шурик, но в это время его сбил с ног Карман.

На Ивана навалились Владимир Федорович и толстяк.

Пономарев был намного здоровее Лешки, но Лешка сопротивлялся изо всех сил, стараясь сбросить с себя противника.

— Рыжий! Рыжий! Заводи машину! — кричал кто-то из мнимых археологов.

Иван, отбиваясь от толстяка и «шефа», все-таки успел заметить, что из палатки кто-то выскочил и побежал к машине.

— У, гады… ну, паразиты… — пыхтел Корин.

Владимир Федорович, несмотря на свою интеллигентскую внешность, был крепким и сильным, а толстяк старался наваливаться своим весом, и это было хуже всего, потому что автомат был у Ивана на груди и рожок его давил в горло.

— Задушишь, дурак! — Владимир Федорович оттолкнул толстяка. — Тише, уходить без крови. Достань веревку из палатки.

— Какую? Какую веревку?! — испуганно пищал толстяк.

— Веревку, говорю… — все-таки шефу тяжело было справиться с молодым солдатом. — Веревку тащи, свяжем!..

— Какую, какую?!

— Шеф, дай-ка я его в висок, в висок! — Карман бегал вокруг и норовил пнуть Ивана в голову.

— Брысь! — отмахнулся «шеф», но Карман все-таки изловчился и пнул. У Ивана в глазах поплыли круги, разноцветные, как радуга, и необыкновенно яркие, будто смотришь на солнце. И он потерял сознание.

Валька прислонил автомат к стенке рва и пытался по нему вылезти наверх. Он слышал крики, стоны ребят, но помочь ничем не мог.

Наконец ему удалось дотянуться до края рва, и он уже было оттолкнулся, чтобы навалиться грудью на край ямы и вылезти, как на голову ему скатился Шурик. Бочкин ничего не видел. Свалившись в яму, он схватил Лыкова за горло, но Валька оттолкнул его:

— Ты что, рехнулся?

— Ты, Валька? — Бочкин отполз в сторону, как-то странно загребая левой ногой. — Я, кажется, ногу сломал. И ничего не вижу.

Валька помог Шурику сесть, вытянул его левую ногу и достал платочек:

— Протри глаза…

— Ага, — Шурик взял платочек и приложил к глазам. — Как больно, а Валька…

Пономарев, оседлав Лешку, бил его по лицу сжатыми воедино кулаками. И Барков уже почувствовал, что сознание начинает ускользать, когда над ними загремел голос Владимира Федоровича:

— Хватит, Седой, убьешь! Уходим!

Сразу стало легче. Лешка покрутил головой. И тут он услышал, как взревел двигатель машины. «А ведь и вправду уходят!» — пронеслось в голове. Он перевернулся на живот и, стянув с плеча автомат, прицелился в ноги «археологов», садящихся в расчехленный бежевого цвета «Москвич». Он помнил, что у него в рожке холостые патроны, и надеялся только лишь напугать бандитов, ошеломить, задержать их хоть на несколько минут.

И действительно, когда заработал автомат, Карман с толстяком упали на землю и поползли в разные стороны.

Пономарев-Седой пнул ползущего Кармана:

— Куда, дурак, у них же холостые патроны! В машину!

— Убьют! — орал толстяк. — Ох, убьют! Не хочу, все скажу! Не хочу!

— У-у, сявки! — Пономарев прыгнул на заднее сиденье и захлопнул за собой дверцу. «Москвич» рванулся с места, проюзил передним колесом по насыпи возле рва и остановился — заглох мотор. Лешка видел сквозь заднее стекло машины, как бьет по спине шофера Пономарев, как отталкивает его руку Владимир Федорович.

В это время из раскопа появилась голова Вальки. Шурик все-таки встал, опершись на автомат, как на костыль, и приподнял на плечах друга. Лыков выпрыгнул из рва прямо перед «Москвичом» и с ходу прикладом ударил по переднему стеклу. Но в это время «Москвич» рванулся с места, и Валька, нелепо всплеснув руками, полетел назад в раскоп.

Машина развернулась и пошла прямо на Ивана, лежащего возле палатки.

Но в последнюю секунду шофер отвернул. «Москвич», подпрыгивая на кочках, понесся в степь. Барков встал, стал стрелять и увидел, что наперерез «Москвичу» мчится ЗИЛ. «Вот и хорошо», — подумал Лешка. Кончились патроны. Он бросил автомат и пошел к Ивану, на ходу отстегивая фляжку.

Иван лежал на спине с автоматом поперек груди, и на виске его кровенился огромный синяк. Лешка поманил к себе Кармана:

— Иди сюда.

— Нет, — отрицательно покачал головой Карман. — Нет.

— Иди, — прохрипел Барков и снял с шеи Ивана автомат. — Пристрелю.

Карман на карачках подполз к Корину. Лешка подал ему фляжку:

— Лей, не встанет — пеняй на себя.

В степи в это время началась игра в кошки-мышки. Мышкой был «Москвич», кошкой — ЗИЛ. «Москвич» пытался обмануть шофера ЗИЛа и уйти к городу. Сиднев шел на таран.

Машины развернулись и шли навстречу Лешке. Барков, думая только лишь о том, что любой ценой нужно задержать людей из «Москвича», шел наперерез машине.

Рыжий водитель, видимо, посчитал Лешку причиной всех бед, единственным препятствием на своем пути и правил прямо на солдата. В это время Сиднев, резко вывернув руль, протаранил «Москвич». «Москвич» резко накренился и, двигаясь по инерции вперед, медленно-медленно стал падать и перевернулся.

ЗИЛ остановился, из него выскочил Яцышин и, размахивая портативной рацией, побежал к «Москвичу».

Дверца перевернувшегося «Москвича» открылась, и на песок выполз Седой с охотничьим ружьем. Он прислонился к борту машины и, приподняв ружье, прицелился в Лешку.

Лешка побежал, но бежал он медленно и опоздал. Седой выстрелил, промахнулся. И уже было снова поднял ружье, но тут Лешка прыгнул вперед ногами и угодил каблуками в грудь преступнику. Тот выронил ружье, отвернувшись к машине, поник и ткнулся лицом в песок.

Барков встал и машинально стал отряхиваться. Рядом с ним остановился старшина.

— Эх, ребята, ребята, что же вы наделали-то… — старшина поддержал Лешку за плечо, тот распрямился, и Яцышин, подтолкнув его, пошел к Корину. Их опередил Сиднев; с монтировкой в руке, захваченной из кабины на всякий случай, он подбежал к Ивану, перевернул его на спину и, разорвав на груди гимнастерку, приник головой к груди, стал слушать сердце:

— Жив! — заорал он старшине. — Живой он!

— Вижу, — старшина присел рядом с Иваном. — Ничего… ничего… Сходи-ка, Сиднев, там фляжка в машине, принеси.

— У меня есть, — шофер отстегнул свою фляжку.

— И эту давай. А за моей сбегай, там спирт… — старшина отвинтил колпачок и отпил из фляжки… Вода… хорошо, попей, Барков, — он протянул фляжку Лешке, а сам, вытянув из рации антенну, стал вызывать «центрального». — Алё… Центральный, Панков, Яцышин… говорит. Просим вертолет и врача из санчасти к мертвому городу. Есть раненые…

Лешка присел возле Корина, слегка шлепнул его по щеке и позвал:

— Иван, Ива-ан… Ты слышишь меня? А?!

Иван медленно, будто сонный, полуоткрыл, приоткрыл глаза, невидяще посмотрел на Лешку.

— Спирт! Товарищ старшина, — Сиднев подал Яцышину фляжку.

Старшина налил на ладонь спирту и осторожно стал растирать Корину грудь. Иван застонал. Старшина осторожно горлышком фляжки раздвинул его губы и влил спирту в рот.

— Вот так… вот так… — приговаривал он.

Лешка вспомнил о Вальке и Шурике и пошел ко рву. Возле палатки сидели толстяк и Карман. Лешка подобрал свой автомат и подошел к яме. Шурик протирал платочком глаза, а Валька лежал на боку и ругался.

— Ты чего лаешься? — спросил его Лешка.

— Да бок болит, как он меня, с-сволочь! Как там наверху-то, в норме?

— С Иваном плохо.

— У-у! Гады, сволочи.

Лешка не стал дослушивать Валькину ругань и, повернувшись к Карману с толстяком, махнул им рукой:

— Идите сюда! Помогите ребятам вылезти.

ГРАНАТА

— А у меня собака. Я ей каждый день говорю: ты умрешь! — а она осклабляет зубы и весело вертит хвостом.

— Но ведь они — животные.

— А это — люди.

Леонид Андреев. «Жизнь человека»

Солдат десять из взвода Мамина, оставшись в классе после звонка, подошли к ведущему предмет «боевая подготовка» лейтенанту Курочкину, по мнению некоторых компетентных товарищей, несколько недоразвитому молодому человеку. Курочкин училища военного не кончал, а, отслужив солдатом, остался на сверхсрочной службе прапорщиком и после краткосрочных офицерских курсов получил звание. Был он долговяз, на лицо кретинист — широкий приплюснутый нос и очень близко посаженные глаза не оставляли надежд на благородство его происхождения. Лейтенант любил шутить, но это были шутки не совсем обычного свойства — он мог неожиданно рявкнуть на солдата и, если тот пугался, ходить потом в хорошем настроении. Это проявлялось обычно в том, что он, не имея своего взвода для приложения командирских способностей, отчитывал за неспособность к службе курсантов других подразделений, в его ведомство не входящих.

Курсантов в этот день впервые ознакомили с гранатами. Курочкин этим и занимался. Объяснял устройство. Было интересно, поскольку авиация — не пехота и гранаты солдат видит только один раз, в школе авиационных специалистов — в полку они есть, но личному составу их не дают, ни к чему. Солдаты сгрудились у стола, за которым, гордый и важный, восседал лейтенант Курочкин. Все уже подержали в руках учебную гранату и интересовались боевой, ее Курочкин не дал даже подержать, объяснив это целями безопасности. Расспрашивали, и лейтенант все подробно объяснял, рассказывал, как нужно кидать и как кидал сам гранату.

— Кидаешь, — говорил он, — а сам встаешь, нагнув голову, чтоб осколки в каску, и прикладом автомата прикрываешь серёдыш, ждешь так, пока не рванет. Граната наступательного характера, семь секунд — и взрыв…

Он сидел, облокотись на стол, и небрежно поигрывал гранатой, то подбрасывая ее, то крутил, зацепив пальцем за кольцо. Неожиданно кольцо (по-военному — чека) вырвалось, граната, прокатившись по столу, упала на пол. Все остолбенели, иначе не скажешь. В продолжение одной-двух секунд не шелохнулся ни один, и только Курочкин задвинул ноги дальше под стул. Может, это его движение повлияло, может, еще что, но рядовой Сашка Эрих прыгнул грудью на гранату. Он смешно растопырил локти и закрыл лицо, ноги разъехались в разные стороны, и всем открылись его, набитые больше нормы, каблуки, но никто этого тогда не заметил, все простились с жизнью и ждали взрыва покорно, ждали, когда кому-то оторвет руку, кому-то ногу, третьего, может, и убьет, а уж Сашку точно убьет, ждали, когда карающий меч судьбы брякнется с небес на кого-нибудь и ужалит, и может, убьет, а уж Сашку точно, и с этим все смирились, не прыгай, дурак, да и опять же — какая-никакая, а защита.

Сашка лежал на гранате, он чувствовал, как больно она давит в солнечное сплетение. Рядовой Эрих не прощался с жизнью, он вспоминал ее.

Детство Эриха прошло в Туркестане, в городе Мары, городе глупом, давно забытом богом, жарком и пыльном. Там Сашка впервые попробовал анашу, это было очень давно, и он только помнил, что пробовал анашу, а действия ее не помнил. В Марах он жил с отцом. Отец был пьяница и драчун, драл сына нещадно и ругал по настроению, а может, в прямой пропорции от выпитого, то «выблядком», то «бильдюгой». Мать забрала Сашку от отца и увезла на Урал, ко всему новому — к новому отцу и каким-то прыщавым сестренкам, к новым друзьям и новым учителям. Не стало анаши, не стало ругани, но пришла скука.

В восьмом классе Сашка от скуки залез в спортивный зал, где лежали подарки к Новому году, и изгадил их самым туалетным образом.

В трудовой воспитательной колонии научили любить чистоту и опрятность, уважать родителей и… чеканке. Чеканить Сашке нравилось, он даже в школе колонийской стал учиться лучше. Кончил на «хорошо» и «отлично».

После колонии пошел работать в мастерскую сувениров и неплохо зарабатывал. Но не это было самым приятным воспоминанием послеколонийского периода, а то, что Сашка влюбился. Может быть, так себе влюбился, но все равно в первый раз и незабываемо.

Ее звали Татьяна, Таня… Она стала первой его женщиной. Женщины Эриху понравились, сладкие и вообще. И он, может, женился бы, но армия…

Так лежал Сашка на гранате и забыл думать о смерти, а смерть, как джин, жила в снаряде, и одно предчувствие ее сдерживало в испуге, отчаянии и каком-то, похожем на петушков из детства, сладких и липких, состоянии десять солдат, почти взрослых, восемнадцатилетних парней. Им хотелось жить, и никто не мог запретить им надеяться, кричать внутренним криком, немотой кричать:

— Только не я, пусть кто-нибудь другой, только не я!!!

Они стояли над распростершимся Эрихом, другом своим, мальчишкой с глуповатыми и добрыми глазами, стояли и ждали — может, он, он один, а остальные выйдут из этого страшного класса, туда, на воздух, к мартовскому небу, теньканью ручьев и перламутру птичьего помета на оттаявшем, черном асфальте курилки, к деревьям, которые и не подозревают, что есть такая ранняя смерть, к этим кряжистым ореховым деревьям, которые помнят еще имена Шамиля, туда, где солнце и горы, пусть не родные, кавказские, но…

— …а-а-а-а-а!! — закричал совсем желторотый, в жизни не познавший ни капли вина, ни затяжки сигареты и потому всеми презираемый Кашкин. — А-а-а-а-а-а-а!!!

Он орал, как будто резали свинью, противно высоким голоском, резко переходя на визг. Потом прыгнул на Эриха.

Сашка вначале испугался, но потом догадался, что кто-то решил, что его тела будет мало, чтобы уберечь всех от осколков, и добавил свое. Эриху стала вдвое сильнее давить в грудь граната, но он понимал временность боли и ждал только, чтоб скорее. Он не думал о смерти, не боялся ее, как боялся Кашкин, он был полон воспоминаний, они прокручивались в нем с быстротой света. Сашка вспоминал постель своей пассии, белую, чуть прохладную, запах любимого тела ожил в нем, как со временем оживают, материализуются давно забытые запахи, звуки, Сашка любил свою далекую подругу, в последний раз любил всю, сильно, по-мужски сжимал ее плечи, ее талию, чувствовал ее беззащитность и свою необъятную, не объяснимую никакими законами силу. Сашка хотел умереть от любви, а не от гранаты, дурацкой совершенно железяки, которой не дано ни видеть, ни любить — только убивать, рушить человеческое тело, руки, ноги, вырывать и бросать на стены мозг и глаза — то, что любило и было любимо, неповторимо, необъяснимо.

Кашкин кричал не от испуга за себя, как можно подумать. Он кричал от страха за Эриха. Он уважал Эриха и не любил себя, такого нескладного, на которого «ни одна баба не позарится» из-за недоразвитых косолапых ног, коротких рук и синеватого оттенка дистрофического лица. Кашкину доармейская жизнь не удалась. У него не было отца, мать пила, ходила перед Ленькой, представляясь Евой, показывала ему все свои прелести. Мать была полусумасшедшая. Кашкин видел это, и ничто не могло заставить его бросить это подобие человека, все-таки мать… Ленька рано пошел работать, кончив кое-как 8 классов. Работал слесарем, после работы сразу бежал домой и все дни просиживал за книгами. Книги были его единственной радостью, не живя своей человеческой жизнью, постоянно страдая из-за матери, он забывался над книжками про рыцарей, мушкетеров, жил их жизнью и мечтал, мечтал… У Кашкина была мечта — влюбиться и быть любимым. Кто бы поверил, что этот малохольный мальчишка, дурненький с виду, но надо сказать, что и не такой противный, как он мнил про себя, не слишком умный, может любить, даже хотя бы помышлять об этом.

Все, кто стоял над телами друзей по службе и умирал с каждой секундой, никогда не задумывались об этих двух парнях, как вообще мало кто в армии заботится о портянках соседа или о чистоте его подштанников — это же считается неприличным даже обратить внимание свое, такое высокое, великое — Я, на исподнее, на чьи-то пожелтевшие кальсоны. Теперь обнаружилось вдруг, что ни в ком нет даже намека на способность понимать душу, казалось бы, друзей по службе, и если кого-нибудь из стоящих ребят спросили, что они думают о закрывших собой гранату и о себе, они скорее всего рассказали бы о себе, о том, как им было страшно или не страшно, но ни один не сказал бы ни слова, что думал о своих друзьях, о том, что они умрут, совсем, навсегда…

Из оцепенения всех вывел смех. Курочкин, противно вздрагивая, хохотал, он не изменил позы, сидел развалившись и хохотал, показывая пальцем на Эриха и Кашкина. Поначалу все изумились и, может, даже испугались, но потом, догадавшись, что опасности нет, расхохотались все в один голос, стали дергать за гимнастерку, поднимать ничего не понимающего Кашкина. Ленька никак не мог прийти в себя, Сашка Эрих сдвинул его и встал. Он отошел в сторону, прислонился к стене и уставился на Курочкина. Курочкин наслаждался произведенным эффектом, ему было очень, очень смешно, он тыкал пальцем в сторону Кашкина и заливался:

— Гра-гра-гра-на-на-та у-учебная…

Ленька медленно вставал, его лицо было отвратительно. Кашкин виновато, по-собачьи, глядя на всех, улыбался, заискивал. Руки его противно дрожали, ноги не держали тщедушное тело, и это было действительно уморительно — смотреть со стороны на существо, похожее на человека. Никто не знал этого, но Ленька сделался похожим на свою мать.

— Паскуда, ну и паскуда ты!! — Сашка стоял против Кашкина, Ленька улыбнулся и Эриху. — А ты что ржешь, тварь гуталинная! — и рядовой Эрих оскорбил лейтенанта Курочкина.

— Да я, да тебя, да в дисбат… — Курочкин ожидал всего, но этого!!!

Я не буду рассказывать, что было дальше, в подробностях, скажу только о последствиях этой истории с гранатой. До ушей начальства ничего не дошло, Курочкин понимал, что ему не поздоровится, но Сашку все-таки наказали, лейтенант нашел способ. А когда он вышел с «губы», первым, что узнал, было известие о попытке Леньки Кашкина, «заклеванного» своими сокурсниками, повеситься.

ДЕНЬ ПОГРАНИЧНИКА

Этого дня Серега Панов дожидался давно. В этот день они, друзья по службе, договорились встретиться в центре города возле памятника героям гражданской войны.

С утра, встав раньше всех в доме, Серега почистил свою зеленую фуражку и поставил ее на буфет — самое видное место, пусть домашние знают: у их сына и брата праздник самый что ни на есть родной и знаменательный — День пограничника.

Вот уже скоро год, как вернулся Серега домой. Обстоятельно, не один раз пересказал о своей службе на границе и отцу с матерью, и родным, и тем друзьям, кто по различным обстоятельствам на службу призван не был.

А вообще-то весь первый месяц, после возвращения, мучился Серега, сочиняя детективные байки из жизни на границе, рассказывать-то было почти не о чем. Служил он в Прикарпатье. Нарушителей с бесшумным оружием и ядом, зашитым в воротники курток, у них не было. Разве что в плохую погоду заблудится кто-либо из жителей приграничных деревень. Задержат пограничники незадачливого «путешественника» по всем правилам, как учили, перепугают человека, а затем пошлют с заставы запрос сопредельной стороне — и все выяснится. Передадут нарушителя чехословацким пограничникам, пошутят с ними да извинятся еще перед «шпиёном», что напугали своим грозным «Стой, кто идет?! Стой! Стрелять буду!»

А вообще, конечно, хотелось по-настоящему… С детства Серега в себе детективную жилку почувствовал: все хотел кого-нибудь поймать или выследить. В школе одноклассники этого не любили, придирались, по-разному обзывали — натерпелся Серега. Вот и напросился, когда призывали в армию, в пограничные войска, надеялся — там таланты реализуются. Да попал неудачно.

Но встретиться с друзьями по службе ему в этот день не пришлось. Когда он, надев новый костюм, взял с буфета фуражку, на подкладке которой было обозначено фиолетовой пастой: «С. Панов. Карпаты» и кем-то из шутников заставы добавлено: «Сереге-дуре жить в пограничной шкуре», прибежал сосед по улице и коллега по работе Витька Юдин.

Витька потоптался у порога, виновато улыбаясь, и с постной физиономией присел на краешек стула.

— В центр собираешься? — с сожалением спросил он.

— Угу, — без особого энтузиазма ответил Панов, знал, что без дела Витька не явится. Хоть они и жили на одной улице, особой дружбы меж ними не было. — Собираюсь.

— Да, праздник… — будто большое открытие сообщил Юдин и обыденно добавил: — А я к тебе с вызовом на завод.

— С каким вызовом? — не понял Серега.

— Там на вашей печи, понимаешь ты… плавила… этот, Маркин, в отпуск уезжает, начсмены просил тебя выйти, подменить.

— Так у меня отгул! — возмутился Серега, понимая, что этим своим возмущением ничего не изменит. — День пограничника сегодня, они что там, офонарели, что ли?! У человека праздник!

Витька поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее, будто в цирке представление собрался смотреть.

— Ничего не знаю, я сам вон с ночной смены до дому не дойду никак.

— Радуешься? — Серега раздраженно пнул по ножке стула, на котором устроился Юдин. — Чему радуешься-то?

— Да не радуюсь я… — забеспокоился Витька. — Чего ты бесишься? Ваш Маркин во всем виноват, а ты на меня взъелся! Он думал на самолете в Москву-то, а билет не достал, взял на поезд, ну вот раньше и выезжает. А сменный тебя просил вызвать. Маркину-то еще собраться надо. Турист тоже. Второй раз за границу едет. Он в Югославии был с отдыхом, а теперь аж в Англию намылился.

Серега, не обращая внимания на Витьку, ходил по комнате, хотелось что-нибудь сломать или разбить. Ребята там, у памятника, ждать будут. Собирались сегодня устроить выход по большой программе. Во-первых, зайти познакомиться с невестой Языкова, бывшего сержанта, проводника служебно-розыскной собаки, потом надо было съездить в больницу, навестить Кумыкова. Борька Кумыков, по прозвищу Шляпа, после службы пошел в милицию и на днях, как писали в городской газете, «вступил в схватку с вооруженным преступником». Преступника Шляпа задержал, может быть, того самого, за которым бегал во время учебных тревог на границе, да вот в больницу угодил. А дальше ребята рассчитывали съездить в парк, сходить в кино, а вечером дискотека. Все рухнуло. Прождут, поругают и с опозданием вдвоем поедут к невесте Языкова. И Шляпа обидится. Э-эх! Серега махнул на все рукой и заглянул на кухню.

— Мэ-эм, рубаху мою рабочую выстирала?

Мать хлопотала возле стола, что-то про себя напевая.

— Зачем тебе сегодня рубашка?

— Да вон… Витька пришел Юдин, на работу вызывают.

— Праздник ведь. А ты и не завтракал, да и рубашка еще не глажена.

— Праздник… Праздник… — проворчал Серега. — Сойдет и неглаженая, не в театр. Молочка попью и пойду.

Он вернулся в комнату. Витька дремал, запрокинув голову на спинку стула, и тихонько всхрапывал. Серега ткнул его в плечо.

— Ну ты и резкий парень, насчет поспать. Домой давай…

— А-а… — Витька очумело вытаращил глаза. — Чево?

— Домой, говорю, иди. Отсыпайся.

— Угу, сейчас. — Юдин даже не встал, а как-то осторожно слез со стула и, уже боком протискиваясь в дверь, спросил: — Идешь?

— Куда же деваться-то?

— Ну и хорошо. А мне сменный ваш сказал, что, если ты не согласишься, к Афиногенову зайти, да уж больно далеко до него топать. — Серега даже присел от такой подлости соседа. А Юдин прикрыл дверь, резво простучал каблуками по веранде и крыльцу и клацнул, как автоматным затвором, щеколдой ворот.

Первым делом Серега зашел на печь. Печь гудела и вздрагивала всем своим кирпичным телом, дышала нестерпимым жаром, выбрасывая из своего чрева протуберанцы белого пламени. Жидкий металл бунтовал, но его укрощали плавильщики — друзья Сереги по работе. Нравилось Панову это огненное дело. Нравилось даже тем, что работают плавильщики в три смены, спокойнее, настроение было какое-то углубленно-философское. Вспоминалась граница, дозоры, в которых о многом думалось, мечталось. Нравилось Сереге и то, что их работа была уважаема всеми на заводе — горячая сетка, вредность — все это оценивал рабочий цеховой люд, и отношение к плавильщикам было особое. Даже в столовой они шли без очереди, всем было известно: у плавильщиков перерыв маленький.

Меж собою плавильщики жили дружно. Да и то: не было среди них тунеядцев, сачков, на печи все видно — кто ты и что ты. Только Колька Маркин, парень годами за тридцать, держался всегда особняком, за что, наверное, и получил прозвище Сектант. Маркина недолюбливали, и больше всего за то, что как-то болезненно он относился к деньгам. Зарплату в кассе получит — обязательно пересчитает, аж пальцы подрагивают, противно ребятам смотреть. Плавильщик деньги не считает. Плавильщик — трудяга, не деньги он ищет в своей работе, а самого себя. Так вот.

Сейчас Сектант угрюмо бросал лопатой в печь шихту, хотя, как определил Панов, особой нужды в этом не было — металл не кипел, печь работала ровно. Впрочем, Маркина можно было понять: собрался уезжать, пришел отпрашиваться, а его до прихода подмены заставили работать.

Серега недовольно покосился в сторону Сектанта и показал ему, скрестив руки над головой, — шабаш!

— Явился. — Маркин, бросив лопату на кучу шихты, подошел к нему.

— Пришел, скажи «спасибо», — резонно возразил Панов. — Идем переодеваться. — Серега махнул свертком, в котором была чистая рубашка, в сторону раздевалки. Сектант кивнул: понял.

По раздевалке плавильщиков плавал теплый туман. В душевых уже недели две барахлил кран горячей воды, и из щелястой двери сквозняком несло пар.

Серега раздевался медленно: к работе, считай, приступил. Маркин спешил. С ходу сбросив войлочную куртку, сел на стул разуваться. «Ишь как торопится, — отметил про себя Панов. — Говорят, даже плохой отдых лучше хорошей работы, а тут — Англия».

— Мы едем, едем, едем… — спел он. — Что, в далекие края, а, Николай?

— Да вот, в Англию еду… — Маркин, сопя, зацепив носком за пятку, стягивал с ноги валенок с железной подошвой. — Черт их дери, последний раз надевал эти колоды. Все, прощай, батрацкая жизнь.

— Ну уж и прощай, — заметил Сергей. — Из отпуска вернешься — и опять к печи.

— Не-ет уж, баста. Куплю машину, дачу, как белый человек заживу, — он снял футболку и остался голым по пояс. Под левым соском и на поясе справа Серега разглядел татуировку: цифры, латинские буквы и еще какие-то знаки. Что-то знакомое показалось Панову в этих синих надписях, но что… Серега так и не определил, спросил:

— Что это у тебя на пузе-то? Раньше, кажись, не было.

— А-а… — Маркин, как показалось Сереге, вроде бы с испугом прикрыл татуировку, но тут же отнял ладонь от груди. — Да так…

— Я-асно, — Серега надел куртку, сунул ноги в валенки. — Ну, счастливо там, в Англии, пойду. Да смотри, чтоб тебя на границе с этой татуировкой таможня не выловила.

— Постой, постой! — засуетился Маркин. — Ты подожди, слыш-ко, Серега, может, тебе что привезти? Не стесняйся, заказывай, все ж, я понимаю, обидно тебе в отгул за меня работать. Сувенир какой, хочешь? Или штаны модные, бананы, — сделаю!

— Да ничего мне не надо. Что это ты вдруг встрепенулся? — удивился Серега. — Тебе самому денег, наверное, мало будет. Сколько там меняют-то?

— Хватит мне, хватит… мне немного надо, — Маркин схватил Панова за рукав, потянул к себе, жарко зашептал в ухо: — Есть у меня деньги, Серега, все, что надо, заказывай, сделаю, — не сомневайся. Только, слушай, ты сам служил, скажи, на таможне раздеваться заставляют?

— Ты что, — отстранился Серега. — Совсем? Нужен ты кому…

— Постой, подожди, ради бога… — Маркин вдруг обнял его за плечи. — Ты ведь друг мне, я тебя сразу уважать начал, как увидел, ты парень свой. Добра тебе желаю. А то, что обещал, привезу, хоть приемник… «Сони». Понял меня?

Серега с отвращением почувствовал, что ухо стало влажным от слюны Маркина, он резко толкнул его в бок и отстранился:

— Иди ты, Сектант, знаешь куда?.. Тоже, покупатель нашелся! Знал бы, хрен вышел за тебя работать.

В цехе Серега забыл и о празднике, и о намеченной встрече с однополчанами, и о Маркине, и о неприятном с ним разговоре. И только ближе к перерыву на обед вспомнилась вдруг отчетливо, всплыла из памяти татуировка Сектанта, не было, точно не было раньше у него никакой татуировки. Не помнил ее Серега, хотя памяти своей привык доверять. А кроме того, где-то он уже видел точно такие же цифры, буквы, только в другом порядке. Где?

Память не подвела и на этот раз. В столовой, пообедав, он на выходе встретил начальника цеха, разъяснявшего что-то технологу, и тут же вспомнилась похожая ситуация, только в учебном кабинете, когда начальник, собрав их бригаду, рассказывал, что скоро их переведут на другую печь, эту задуют на реконструкцию, и работа будет у них совсем иной не только тем, что новая печь оборудована по последнему слову техники, но и тем, что варить они будут особый сплав, выполнять заказ чрезвычайной важности, что-то для космоса. И еще много чего говорил начальник цеха, разъяснял, в чем сложность формулы плавки, и здесь он быстро, кроша мел, записал эту самую формулу на черной доске. Точно! Серега вдруг вспомнил формулу плавки целиком, хотя тогда, в кабинете, подумал еще, что нечего заранее голову засорять. У Маркина эта формула была разбита на части, и начало ее наколото на боку, под сердцем — третья и вторая части. Тут же вспомнился разговор с ним: «Сони» обещал привезти, а ведь обменивают на валюту всего ничего. Какие уж тут подарки, тем более японский приемник. Да неужели ж… Серегу аж зазнобило: здесь, в плавильном цехе, в центре России, на Урале — шпион! Ну, не может быть! Да и какой из Сектанта шпион?! Чушь! Бред. Но зачем ему было накалывать на груди формулу плавки, секретную в общем-то формулу? Почему таможней интересовался? А ведь уедет, и тогда не спросишь. А там, в Англии, ему эту надпись сведут и — концы в воду.

Серега побежал к сменному мастеру, узнал, что Маркин уезжает вечерним в двадцать ноль-ноль. Работа валилась из рук. Догадки складывались в точные выводы. Но что-то смущало, и снова объяснение неясной тревоге пришло интуитивно.

— Саня, а ты бы как в Москву поехал, — спросил Панов у студента-практиканта Лапина, работавшего у них почти месяц ради повышения профессионального уровня.

— Я? — удивился Лапин. — Когда?

— Ну вот, допустим, сейчас тебе надо в Москву, просто срочно надо. Я отвлеченно говорю.

— В прошлом году ездил на восьмичасовом, а так, если уж очень приспичило, то можно на электричке до Златоуста, а там много проходящих останавливается. Кстати, — он глянул мельком на часы, — очередная электричка через полчаса уходит, я расписание хорошо знаю, учусь в Златоусте.

— Точно! Слушай, Саня, будь другом, а… — Серега схватил Лапина за отворот куртки. — Сменному скажи, что я на пару часов, скоро вернусь, я быстро!

— Да объясни толком, что с тобой?! — разволновался студент.

— Потом, потом объясню! — Панов, на бегу срывая куртку, бросился в раздевалку.

Маркина Серега узнал сразу, тот сидел в четвертом вагоне спиной к нему. Узнал по шляпе: большой широкополой «стетсоновской» шляпе. «Ковбой», — подумал зло. Он подошел сзади и на виду у пассажиров, зацепив одной рукой за горло, другой нажав на затылок, сделал удушающий прием. Сжал, потом отпустил:

— Коротко и ясно: кому везешь формулу?

— Э-э… — хрипел Маркин.

Пассажиры, соседи Сектанта по купе, вскочили, какой-то мужчина сзади попытался оттащить Серегу, но Панов держал цепко, чувствуя, как течет кровь по рукам, расцарапанным Маркиным.

— Говори при свидетелях: кому? Все равно крышка тебе.

Мужчина сзади совсем очумел, схватил за волосы. Серега несильно, чтобы почувствовал, толкнул наседавшего ногой под коленку.

— Говори, Сектант, кому? Я не органы, следствие вести не буду, сожму посильнее — и амба!

— Не-а…

— Говори! Да тише вы! — крикнул он пассажирам. — Слушайте лучше, что он скажет!

— О-отпусти, — задыхаясь ныл Маркин. И Серега слегка расслабил захват.

— Кому?

— Ч-что?

— Кому формулу везешь?

— Какую формулу?

— А на груди татуировка! Формула плавки!

— Д-дурак ты, это у меня с армии, от скуки баловались. Там номер противогаза, автомата и военного билета.

— А я-то… — растерялся Серега и понял, почему эти буквы и цифры показались ему удивительно знакомыми, ведь и у него самого была под мышкой наколка: номер автомата.

— Бдительный! Ох, бдительный! — раскричался деятельный мужчина. — Чуть человека не задавил!

Панов отпустил Маркина и плюхнулся рядом с ним на сиденье. Вот тебе и День пограничника…

ЕСЛИ ЛЮБИШЬ…

— Послушай, Лобанов, ты этого не сделаешь или мы с тобой крепко поссоримся, и я буду вынужден…

Что он «будет вынужден», полковник не сказал и, покрутив авторучку, бросил ее на стол. Он встал и прошелся. На ковре от его ног оставались вмятины, ковер был новый, и ворс еще не стерся.

Лобанов подумал, что после него тоже останутся вмятины.

— Но она моя жена, — пробурчал он, — они говорят, что крови нет.

— Мы найдем кровь, а ты летай — это твое дело, ты летчик, а не донор, — полковник пожевал губами, посмотрел в окно, — и вообще мне надоело с тобой разговаривать. Иди.

Лобанов вышел.

За окном у клумбы сидел Топорков и ухаживал за цветами. Полковник раскрыл створку и долго смотрел, как Топорков заботливо ковыряет палочкой ссохшуюся землю, потом спросил:

— Топорков, у вас какая группа крови?

Аркашка оторвался от цветов:

— Первая, товарищ полковник.

— А у меня четвертая, Топорков, редкая, ну да дело не в этом… Как вы думаете, боязно сдавать кровь?

— Никак нет, не страшно. — Топорков задумался, поморгал лысыми веками. — Кровь надо дать, да?.. А кому, товарищ полковник?

— Жене Лобанова.

— Это Светлане, да?

— Да.

Аркашка задумался. Он давно знал Светлану, она работала в штабе секретаршей, и Топорков уважал ее за хороший характер и доброе сердце.

— А сколько?

— Не знаю точно, но грамм семьсот пятьдесят, а может, и литр.

Полковник Колесов никогда не сталкивался с донорами и потому назвал количество наобум, но Аркашка сдавал кровь, когда учился в школе младших авиационных специалистов, и потому подошел к делу серьезно:

— Много, товарищ полковник, на одного.

— Сколько же можно?

— Грамм двести пятьдесят дам, четвертинку как раз.

— Тогда придется найти еще кого-нибудь. Найдем?

— Можно, — важно сказал Аркашка. — У нас многие уже сдавали.

— Вот что, Топорков, берите мою машину, найдите еще людей и езжайте. Куда? Лобанов покажет.

Рядовой Топорков был парнем с понятием. Он сорвал пучок травы, вытер руки, сказал «Есть!» и пошел за капитаном Лобановым.

На станции переливания крови дали по шоколадке и напоили чаем с булочкой за семь копеек. Лобанов на радостях выпросил для всех по медали «Донор СССР» третьей степени. Топорков спрятал шоколадку в карман, имея в виду санитарку Люсю из лазарета, которая ухаживала за ним, когда он, Аркашка, болел воспалением легких, а медаль прицепил под гвардейским значком для солидности. Лицо его алело.

Потом ехали в город и дремали. По дороге остановились у гастронома, и капитан принес конфет, сигарет и бутылку вина. Вино выпили для восстановления кровяного запаса и опять задремали.

Полковник приехал в казарму, всем сказал спасибо и отослал спать. У Колесова было доброе настроение. Он зашел в каптерку первой эскадрильи. Старшина Яцышин мирно дремал над списком личного состава. Полковник взял график нарядов, в графе Топоркова и доноров сделал прочерки на весь месяц. Старшина очнулся, подумал-подумал и спросил:

— Товарищ полковник, а на работу их можно? — Старшина уже тридцать лет прослужил в армии и любил говорить так: «Тридцать лет в армии — это вам не конкурс песни».

Полковник помолчал и ответил вопросом на вопрос:

— Старшина, вы читали когда-нибудь Грина?

— Никак нет, — Яцышин загрустил, потому что, если начальство отвечает на вопрос вопросом, это грустно.

— Вы знаете, старшина, мы мало читаем, нам некогда, а потом мы начинаем мечтать о пенсии. И это ненормально.

Старшина ничего не понимал. Он думал, что можно было бы, конечно, можно, почитать этого самого Грина, но чем натирать пол, если на складе нет мастики.

— Да, — продолжал полковник, — существует поэзия, моя жена много читает, дочь играет в народном театре Золушку. Они с женой спорят, говорят об искусстве, а при мне замолкают, считают солдафоном.

Старшина краснел. Ему было стыдно за боевого командира, но он старался что-то понять.

Полковник потер переносицу, налил воды из графина, выпил, потом он сидел и задумчиво смотрел на старшину. Яцышин вдруг понял, но молчал. В комнате отдыха спорили, то и дело доносилось:

— Дай перехожу! С тобой невозможно играть!

Потом стало тихо, и вдруг кто-то запел романс «Вот мчится тройка почтовая». Старшина стал суровым.

— Кто это поет? — спросил полковник.

— Гладышев, товарищ полковник, он дневальным стоит.

— Дневальный поет, — полковник, как бы сожалея о чем-то, посмотрел на старшину, — что, он всегда поет?

— Всегда, он в консерватории учился.

— И почему не доучился?

— Не знаю, не говорит.

— А вообще, что за парень?

— Да смирный, — старшина махнул рукой, встал. — Я его сейчас успокою.

— Пусть поет.

Старшина сел. Полковник налил еще стакан воды, покачал головой:

— Дневальный поет… солдафон… хм. — Он выпил, посмотрел в окно. — Ну, я пойду, старшина… — не то спросил, не то просто сказал Колесов, и это сбило старшину.

— Идите, — брякнул Яцышин и смутился. — Простите, товарищ полковник.

— Ничего. До свидания.

Старшина остался в глубокой задумчивости. Полковник прошел по казарме, постоял возле Гладышева, неожиданно поправил штык, висевший у дневального на поясе, и вышел.

Под вечер, когда все офицеры, кроме дежурного по полку, уже были дома, на аэродроме приземлился маленький самолетик АН-14, из которого, кряхтя и проклиная годы и свою грузность, вылез генерал-майор Михайлов Михаил Иванович, с которым Колесов когда-то учился в академии.

Михайлов пешком проследовал в домик и оттуда позвонил на КП, в штаб и в конце Колесову.

— Здорово, Михайлов, — поприветствовал он полковника.

— А, Михал Иванович! — обрадовался Колесов. — Ты откуда звонишь? Что? Не слышу! Ну да… Как жена? Нормально?

— Нормально жена, — успокоил однокашника Михайлов. — Как друг тебя предупреждаю, я твоему полку команду дал, так что собирайся, — и положил трубку.

— Все шутки, футбол не посмотришь… — пробормотал Колесов и выключил телевизор.

После ужина смотрели по телевизору футбол. Аркашка занял отличное место, метрах в трех от экрана и чуть-чуть сбоку. И вот, когда счет был уже один-ноль в пользу спартаковцев и тбилисцы предприняли штурм, когда Кипиани вывел на удар Шенгелия и Шенгелия, увернувшись от Романцева… взревела сирена.

— Сорок третий! Сорок третий! Что у вас случилось? — неслось из кабины пункта управления. У лестницы, ведущей наверх, в кабину, столпились летчики, техники и механики, прислушивались.

— Черт его знает… Электроника молчит, видимо, напряжение упало. И авиагоризонт, и курсовая система… Буду сажать по компасу и высотомеру, — отвечал борт.

Колесов в общем-то не волновался, плохо только — стемнело, видимость плохая и можно не рассчитать высоту при посадке.

— Катапультируйся! Борт «сорок три», как слышишь? Я приказываю катапультироваться! Витя! Товарищ полковник, я приказываю!..

— Обеспечьте посадку, пожарную машину к центру полосы! А ты, Михайлов, не ори, не дома. Тут и без тебя мороки хватает.

— Товарищ полковник! — генерал ругался по-пехотному, грозил и чертом, и партийным бюро, и своей властью, и властью свыше — самолет заходил на посадку.

Колесов по аэронавигационным огням вывел истребитель на полосу, в том, что не промахнется мимо полосы, он был уверен. По высотомеру снизился до минимума, но пока снижался, дальше проскочил полосу. Опять набрал высоту и стал разворачиваться для следующего захода на посадку.

Во второй раз вышло удачнее.

Истребитель как бы завис над полосой. Полковник дал штурвал на себя, самолет задрал нос, и всем показалось со стороны, что Колесов решил еще раз повторить заход, но истребитель слегка коснулся полосы левым шасси, все-таки пилот без электронных приборов не сумел выдержать горизонт самолета, затем правое колесо шаркнуло по плитам, и, плюхнувшись на все три шасси, истребитель покатил по бетонке.

— А ты боялся, Михайлов, видел? А?

Генерал схватил фуражку и побежал к «газику».

— Ну, я тебе, сукин сын, — пробормотал он, плюхнувшись на сиденье. Шофер проснулся и испуганно взглянул на него. — Да не вам, — генерал мотнул подбородком: — К самолету!

Истребитель, покачиваясь на стыках плит, медленно выруливал к пункту управления, рядом с ним по обочине рулежек шел «газик», в нем стоял генерал-майор Михайлов и грозил кулаком полковнику.

Самолет подкатил к ИПУ[4]. Топорков подставил стремянку и, поднявшись по ней, открыл фонарь. Полковник сидел, склонясь головой на штурвал. Аркашка помог командиру снять гермошлем и вылезти из кабины.

— Докладывайте, полковник, — генерал смотрел грозно, и Колесов подумал, что Михайлов тоже не читал Грина и вообще все они здесь как будто играют в большую игру, опасную, нужную, чтоб враг боялся, но все равно игру, а истинная жизнь должна быть естественной, как в «Бежином луге» у Тургенева, и стал докладывать:

— Товарищ генерал, полковник Колесов полетное задание выполнил. При возвращении на базу произошло воздушное происшествие — отказали приборы. Так как обстановка была приближенной к боевой, решил сажать самолет.

— Приказ о катапультировании слышали?

— Слышал.

— Так какого черта? Ты думаешь, мне хочется за тебя гореть?

Полковник зевнул и, чтоб оправдаться, пробормотал:

— Нервное.

Но Михайлов уже «завелся»:

— «Нервное»! Ты, Колесов, с кем разговариваешь? Ты ему про Ерему, а он зевает. А?! — Михайлов оглянулся. Вокруг стояли солдаты и офицеры. — Ладно. Завтра поговорим, а то неудобно, ты понимаешь, при твоих подчиненных.

На другой день с утра Колесов в своем кабинете получал разгон от Михайлова. Полковник стоял на новом ковре, слушал и посматривал в окно. А за окном было солнечно, небо чистое, без единого облачка, вырастало из-за горизонта над степью голубое и высокое.

У клумбы возился Топорков, потому что закончил какой-то техникум, был специалистом по цветам и дело свое любил…

А когда человек любит — жить ему счастливо.

НА ПОКОСЕ

После обеда Игорек уснул на недометанном стоге. То есть спать он, конечно, не хотел, на стог залез утаптывать сено, а прилег совершенно случайно: дед ремонтировал волокушу, и работа временно стала.

Игорек лег в пахучее сено и, уже притомившийся за день, сразу погрузился в сладкий и теплый сон.

Он не слышал, как потерявший его старик кричал и стрелял в воздух из курковки, не слышал потому, что в это время рос, летал во сне над росистыми листьями и травами, сверкающими нитями паутины, в которой запуталось солнце.

Спал Игорек довольно долго, и когда проснулся, солнце уже заходило, красный шар его багрянил верхушки сосен, окружающих огромную поляну, бывшую когда-то лесосекой, а потом отданную под покосы.

То, что раньше здесь валили лес, можно было заметить сразу, — и потому, что сосны окружали поляну ровными стенами, образующими огромный прямоугольник, и потому, что в дальней от шалаша покосников стороне виднелись остатки барака лесорубов, которых старик называл «горемыками».

Проснувшись, Игорек сполз со стога, предусмотрительно захватив охапку сена, чтоб мягко было приземляться, и пошел к шалашу. Старика не было. Мальчик взял котелок и отправился к глубокой яме, из которой все косившие на поляне брали воду. Яма эта была вырыта в незапамятные времена теми же «горемыками».

Старик всегда, когда ставили кипятить чай, вздыхал и сетовал, что нет транспорта, — можно бы съездить к Катькиной горе и набрать воды из родничка. Игорьку было все равно — откуда вода, и он не вздыхал, но поддакивал на всякий случай, чтоб не опростоволоситься, не выказать свою детскую неосведомленность во вкусе воды.

Подходя к яме, он увидел старика, мешавшего зачем-то воду длинной свежевырубленной березовой жердиной. Спрашивать Игорек ни о чем не стал, раз надо деду помешать в этом прудике воду, значит, не зря, но подумал, что жердина тяжеловата, и собрался было высказать желание сбегать за сухим запасным древком для граблей, но тут старик оглянулся.

— О-ох! — Он аж присел. — Явился, пропащая душа, я уж думал…

— А я уснул на стоге, — чистосердечно признался Игорек и улыбнулся. — Ты меня потерял, деда?

— Вот ищу, думал, утоп…

— Не-е, я тебя на стоге ждал, ждал…

— Ждал он, — недовольно пробурчал дед и бросил жердину. — Утони ты, с матерью твоей не расплатишься. — И неожиданно для мальчика рассердился: — Чтоб духу твоего у етой ямы не было!

— Ты что это, деда? — обиделся Игорек. — Кричишь как в лесу.

Старику стало неловко перед самим собой, что не сдержался. Он покрутился-покрутился, будто что-то высматривая, подобрал кусок какого-то провода, потом топор и уже примирительно сказал:

— Ладно, хватит болтать, надо стог дометывать.

Взболтанная вода была мутной и на чай не годилась. Игорек вздохнул и спрятал котелок за спину.

— Пошли.

Вдвоем они накладывали сено на волокушу и волокли копешки к стогу, из которого торчала длинная, посеревшая от времени верхушка стожара. Потом Игорек лез на стог утаптывать, а дед деревянными тройчатыми вилами подавал ему сено. Работа спорилась. Игорек топтался на стоге, определяя, в каком месте надо сена положить побольше, чтоб травинка лежала к травинке и влага меж ними не проникала, и перетаскивал в эти места охапки, поеживаясь от щекотки попавших за ворот сухих листочков. Дело его было ответственным, даже главнее дедова, и Игорек старался вовсю.

Но завершить в этот день стог им не удалось. Старик устал, они отдохнули, а там уже сумерки сгустились, и дед махнул рукой:

— Ладно, хватит, всю работу не переделаешь, на сегодня — шабаш. — И, забыв о своем грозном предупреждении, добавил: — Беги за водой, чай ставить пора.

Старик заваривал разные травы: здесь были и зверобой, и лесная мята, и листики иван-чая — и напиток получался ароматным и вкусным.

Игорек любил их вечерние или, если судить по времени, уже ночные чаепития. Они сидели у костра и беседовали, старик любил поговорить, и пуще того нравились ему разные непонятные явления, ибо у него была теория, что и среднее образование, и высшее, и еще какие там есть — человека человеком не делают, пока он землю свою видеть, слушать и понимать не научился. Собственно, теорией это назвать будет слишком громко, просто старик чувствовал это, знал: чтобы человек не жил акулькой, надо ему в детстве растолковать все и всему научить.

Он учил Игорька, чему его самого учили давным-давно, учил, как орел учит свое потомство, лесной зверь свои зубастые чада. Это было для него естественно, потому что он вырос и познал мир без помощи школы и телевизора, без книг и газет. Он знал только одно, что все накопленное за века людской памятью ценно и обязательно должно быть передано по цепочке людей, от старшего — младшему. И передавал.

В этот вечер старик, видимо перенервничав за день, был не так разговорчив, как всегда, сидел молчаливый, нахохлившись, и только покряхтывал после каждой выпитой кружки. Он всегда так кряхтел и жаловался, что почки ему отшибли еще в молодости, когда «гулеванил», и поэтому, напившись с вечера чаю, утром он опухает и поясницу у него ломит. Каждое утро зарекался он в дальнейшем чаю много не пить, но вечером начинал кряхтеть, кряхтел и пил чай, успокаивая себя тем, что травы — они лечебные, и может, почкам вред совсем от другого.

Дед молчал и кряхтел после очередной кружки чаю, а Игорек придумывал, как бы подольститься к старику. Надо было что-то сказать, и он предложил:

— Деда, может, стог сверху брезентом прикрыть на ночь, вдруг дождь — промочит.

— Не промочит, — старик запыхтел. — Ниче ему не сделается, и дожжа не будет.

— А ты откуда знаешь? — Игорьку было известно, что старик любит иногда прихвастнуть ногой-барометром, который ошибки не делает и лучше всякого метеоцентра предсказывает погоду.

И не ошибся. Старик, не углядев лести, самодовольно похлопал по ноге:

— Вот, немец удружил, лучше всякого погодного бюро. Только перед дожжем ого-го как разболится, ну, не дай бог…

— Кротовой землей греть надо, когда болит, — авторитетно заметил Игорек.

— Пробовал, не помогает, — старик покряхтел и подставил кружку. — Хватит-хватит. Ишь набуровил, ну, да, может, оно к лучшему. Да-а, не помогает земля. Говорят, коровьи говяхи хорошо, да боюсь.

— А что? — Игорек был сыном своего делового века, знал слабые стороны собеседников и умел пользоваться своими знаниями.

— Да твою прабабку, Надежду, ведь залечили… Свинкой она болела. Старухи шею ей все навозом мазали, мазали, а она, Надежда-то, возьми и умри, вишь, как повернулось. А кому и легчает… Ну, я не пробовал, не скажу. Говорили мне, муравьев попробовать, да страшно, уж больно жгут.

— Жгут?! — изумился Игорек.

— Жгут… — подтвердил старик и подозрительно посмотрел на мальчика: не смеется ли, но, не заметив фальши, продолжал: — Я как-то пчелку попробовал, так ведь неделю, почитай, нога как бревно была. Ну их, пока терплю, а там уж видно будет. А ты че про болезни-то заладил, как старик, тебе еще и думать об их рано, а ты муравьи да говяхи…

— Я про говяхи и не говорил! — обиделся Игорек. — Я тебе про кротовую землю сказал.

— Ну те вместе с этой землей, спать давай.

— Рано, деда! Ты бы хоть рассказал чего-нибудь, — заканючил Игорек, выспавшийся днем и представивший, что нужно лезть в шалаш, выгонять комаров, причем один обязательно где-нибудь притаится, будет зудеть над ухом и спать не даст.

— Все уже сказано.

— А про Катькину гору!

— Да что про нее и сказывать-то? Ну, гора и гора.

— А Катька?!

— И Катька была баба как баба. Жила себе вон за шиханом в станице, знаешь шихан-то что по-над озером?

— Знаю.

— За ним станица раньше была, потом все разъехались, ну и стоят там одне развалины. — Старик, начав рассказ, разохотился, и недовольный тон его сменился плавным повествованием, каким умеют рассказывать только пожилые люди о давно забытых временах. — Жила она в станице, жила, а тогда только революция еще прошла, прокатилась по земле и тут еще гражданская, Колчак… А Катеринин-то был в красных. Понаехали в станицу каратели. Катерину в домишке ихнем закрыли да и подожгли, а дитенка ее, совсем сосунка, к журавлю колодезному привязали за ноги да в колодец и макали, пока совсем не захлебнулся. Вот… Домик-то у Катерины маленький был, старый, сухой, как порох сгорел, а она в подполье укрылась, ее потом откачали. Только не знаю, то ли, что дитенка убили, то ли от угару… она и свихнись…

Старик замолчал, будто припоминая что-то; он и не задумывался, что мальчику рано слушать такие рассказы, для него, вросшего в жизнь, как камень в землю, не было ничего запретного, ибо все, им рассказываемое, было правдой и только правдой, а на правду запретов быть не может.

Игорек в нетерпении заерзал, и старик почувствовал интерес слушателя, но для важности и куражу покряхтел и опять протянул кружку, хотя ему от выпитого чаю уже было тяжело.

В груди что-то кольнуло и не отпускало. Будто маленьким шильцем прижали сердце, и оно изворачивалось, стараясь освободиться от боли, но не могло.

— Налей-ка…

— Хватит, деда, спину ломить будет.

— Ничего, перетерпится, может, оно после сна ломит, а вовсе и не от чаю.

Игорек плеснул старику полкружки и, положив половник рядом с собой, словно опасаясь, что дед самовольно себе нальет, приготовился слушать дальше.

Старик погладил, где кололо, прислушался… Поначалу боль вроде отпустила, но потом опять прочувствовалась, небольшая, но ровная и неотпускающая. Старик отглотнул чаю, снова погладил, помял ребра и еще отглотнул и вроде как осердился:

— Ну и ломи!

— Ты что, деда?!

— Да так… Ну и вот. Значит, выходили ее, Катерину, а она умом и свихнись. Ушла из станицы в горы, и вот на той самой горе и обоснуйся. Дом себе поставила, да какой там дом, так — избушку, у кого и баня больше. А еный-то с войны вернулся командиром, при ордене. Как узнал про все, так и забузил, и троих «бывших» сказнил самосудом. А они, хоть и «бывшие», да добровольно от белых оторвались и Советскую власть приняли. Тут тебе и суд, и ушел Катеринин герой по этапу.

— А Катька-то что?

— Ничего. Жила на этой горе до самой смерти. Люди ей хлеб туда носили, она вроде как святой в округе слыла. Ну вот. Рысь у нее жила, так эта рысь, хоть животина и хищная, а за Катериной как простая кошка ходила. Она, Катерина-то, ее в лесу слепым котенком нашла, выкормила, выпоила. Вот так они и жили… Да…

Неожиданно в лесу кто-то охнул и громко, по-детски, надрывно заплакал.

— А-а… — старик отпил глоток чаю. — Пущай плачет, ты внимания не обращай.

— Так ведь вон как разревелся.

— Это он душу зазывает.

— Кто?

— Он. — Дед многозначительно вытаращил глаза, и сразу стало понятно, что этот «он» — важная персона, хоть и не имеет имени.

— А может, это, деда, черт, — сказал Игорек и сам поразился своей мысли, ведь в школе их учили, что ни чертей, ни дьяволов, ни леших, ни богов нет, это все в сказках, а есть в мире только то, что знает человек и не знает. Игорьку стало неловко, и он поправился: — Только я знаю, нам в школе говорили, ни бога, ни чертей нет.

— Есть иль нету, не нам судить. Твоей учительше-то сколь годов?

— Молодая, — махнул рукой Игорек. — Мы ее и не боимся.

— Вот видишь. А моя бабушка, царство ей небесное, сто лет прожила и в бога верила.

— Темная была, — авторитетно определил Игорек.

— Как же темная, — обиделся старик, — если сто лет прожила, за сто лет и чурбак ума наберется. Или вот тоже он… Ишь как плачет! — Он поднял кверху палец и скосил глаза, будто хотел увидеть этого невидимого «его» у себя за плечом. — Ишь! Не зря он так плачет. Вот ты ему поверишь, а он тебя в глухомань и заведи и брось… И дороги домой не сыщешь, сгинешь. Сколь народу так ушло… Все молодые, глупые, кто его повадку не знает. А теперь видишь в чаще огоньки — это души их бродят, обманутые. Налей чайку-то… — неожиданно обыденно и просто закончил дед и подставил кружку.

И Игорек, забыв о намерении больше старику не наливать, черпнул из котелка чаю. Он, конечно же, не верил дедовским россказням, потому что знал — земля вертится и летает, как большое яблоко, вокруг солнца и между звезд, а бога нет и дьявола нет, но все-таки ведь кто-то плачет в чаще и огоньки мигают. Или вон как истошно вопит, небось со злости, что ему не верят, не идут на голос. Не-е, как хотите, а тут что-то есть. Может быть, и земля вертится, и тот в чаще живет.

…Сколько себя помнил, Игорек не любил, даже боялся укладываться спать, ему было жаль времени, в которое могло тоже произойти интересное, и казалось, что больше он не проснется, а если и проснется, все будет по-другому, не так, как прошедший день.

В шалаше было прохладно. А один, наверное дежурный, комар все-таки остался, не убоялся дыму, когда дед головней выкуривал мошкару и прочую нечисть, и зудел этот комар, зудел, мешая Игорьку думать. А поразмыслить было о чем.

Тот в чаще плакать перестал, наступила тишина, лишь изредка заполошно гукал филин: «ху-гу!», «ху-гу!», но мальчик уже знал — это филин — и не боялся. Правда, встретиться с ним взглядом он не хотел бы, но рядом ворочался и постанывал дед, и лежали они в шалаше, сюда филин залететь никак не мог.

— Ох-ох, помру я, Игорюша! — неожиданно громко и болезненно сказал старик. — Помру!

— Что ты, деда? — Игорек не испугался, дед всегда так стонал и по утрам, когда у него ломило поясницу, и перед непогодой.

— Сердце чёй-то схватило. — Старик поправил на внуке одеяло. — А ты спи, спи, может, оно отпустит еще. И ничего не бойся, не бойся.

— Дедушка, я с тобой, что ты… — Губы у Игорька слипались и разговаривать не хотели. Он повернулся на правый бок, как учили еще в детском садике, и увидел себя идущим по лесу, кругом страшные, темно-синие сосны и ели, а между ними огоньки, огоньки, и плачет кто-то горько-горько, плохо ему. И не хочет Игорек идти, а только ноги сами идут, ведь плачет кто-то: беда у кого-то, а в беде надо помогать, и идет, и идет Игорек. Только вдруг плач затих, и огоньки потухли, и все остановилось, стихло, потом зажглись на сосне два глаза и раздался хохот. И понял Игорек, что над ним смеются, над ним, что облапошил его этот неведомый из чащи, а он, Игорек, уже и не Игорек вовсе, а дедушка, и сел на пенек отдохнуть дедушка, и говорит, обращаясь к зарослям: «Устал, ты не знаешь, как я устал, потому знал, что ты врун, но шел за тобой, думал, может, старика ты не будешь обманывать, думал, узнаю, а вдруг правда кто-то плачет, плохо кому-то. Ан нет. На нет и суда нет. Теперь я твой, только внука моего пока не трожь».

И в это время из темноты вышла Катька-Катерина с рысью. «Михеич, помнишь меня?» — «Помню, Катерина». — «Хочешь, рысь моя тебя выведет отсюда?» — «Нет». — «Почему?» — «Долго сказывать. Я ведь сам сюда пришел, в эту чащобу, потому что верил всю жизнь, и раньше все хотел пойти, да люди отговаривали, а теперь уж у меня годы не те, чтоб взапятки вертаться. Не те годы, страху нету». — «Ну, дело твое», — сказала Катька и исчезла, а за нею и рысь ушла, только два раза оглянулась и посветила на деда любопытными и хитрыми зелеными глазами.

— А как же я-то, деда? — закричал Игорек. — Я с тобой хочу, ведь ты — это я, я! Игорек! — Он кричал так громко, что проснулся.

В шалаше было тихо, и только по-прежнему зудел комар, а может, это уже был другой, прилетевший первому на смену. Игорек пошарил рукой, деда рядом не было, и, вытолкнув из лаза сенную пробку, которой они закрывались от гнуса, мальчик выполз наружу.

Старик лежал возле умирающего костерка. «Душно, наверное, стало», — подумал Игорек и присел рядом со стариком… Он сломал пару сучьев и подбросил в костер. Пламя пыхнуло, будто обрадовавшись новой добыче и боясь, что она может ускользнуть, потом успокоилось, опало, и сучья загорелись, затрещали, разбрызгивая в черную темень красные искры.

Игорьку не хотелось смотреть в чащу, но темнота вокруг костра притягивала, и он огляделся. Из глубины тьмы, помигивая, светили холодные зеленые огоньки, они звали, манили, но мальчик знал, что это обман, он теперь знал это. Потом где-то запела птица, но неожиданно, словно ветка сломалась под ногой нерасторопного ходока, недовольно гукнул филин, и все стихло, стихло, и, будто обиженный маленький ребенок, кто-то заплакал в чаще.

— Деда, мне страшно, — затормошил Игорек старика. Но старик не отвечал. Он будто спал, но спал слишком уж спокойно, слишком тихо.

— Деда! Деда! — Игорек затряс его сильнее, но дед даже не шевельнулся. Старик лежал на левом боку, будто хотел придавить боль в сердце и прикончить ее, правая рука его вцепилась в землю, и несколько травинок торчало между пальцами.

«Умер, — подумал Игорек. — Ведь он на огоньки пошел! Нет, он заболел, заболел… — пытался успокоить он себя. — Утром он проснется и пожалуется на поясницу… Если бы здесь был телефон, можно было бы вызвать «неотложку»!»

Надо было позвать взрослых.

Игорек знал, что на другом конце поляны шалаш их соседей по покосу, и с вечера там виднелся костер, но сейчас он тоже, видимо, угас и превратился в один из мигающих в темноте огоньков. Но он там был! Игорек взял на всякий случай головню из костра и пошел в темноту, туда, где горько кто-то плакал и мигали огоньки, обманные огоньки, но он знал — один из них настоящий, только бы не заплутать.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Тигана — сумасшедший, ненормальный, бешеный святой. По техническим причинам разрядка заменена жирным курсивом (Прим. верстальщика)

2

Бочаров имеет в виду заключенных в тюрьму.

3

Колок — березовая рощица в степи.

4

ИПУ — инженерный пункт управления.

Content

Сергей Ионин
Если любишь…
РАССКАЗЫ

РОД (цикл рассказов о Бочаровых)

ТИГАНА (ИЛИ ПРАДЕД)

СПИСОК

УРОКИ ПОЛИТГРАМОТЫ

РОДНЯ (ДЕД)

УТРО РАННЕЙ ВЕСНЫ (ОТЕЦ)

ЧЕРЕМУХА (ВНУКИ)

ПРИГОВОР (ПРАВНУК — ГЕРМАН)

ВРЕМЕНА ГЛАГОЛОВ (ПРАВНУК — ИВАН)

НАСТОЯЩЕЕ

ПРОШЕДШЕЕ

ПРОШЕДШЕЕ

НАСТОЯЩЕЕ

НАСТОЯЩЕЕ

В БУДУЩЕМ ВРЕМЕНИ?..

БЕРЕСТЯНЫЕ ПАРУСА (рассказы)

ЛЕГЕНДА ОЗЕРА АРГАЗИ

БЕРЕСТЯНЫЕ ПАРУСА

ФРОНТОВИК

ПОМИНКИ

ПАМЯТЬ О КОРОВЕ

НЕМА

ВЬЮГИ ЗЕМЛИ

ВСЕЙ НАШЕЙ ЖИЗНЬЮ…

СОЛНЦА, КОТОРЫЕ НЕ ГАСНУТ…

ДМИТРИЙ ШЕЛЕХОВ ПО ПРОЗВИЩУ БОРЕЦ

ЛЕНЬКА ВЕРХОТУРОВ ПО КЛИЧКЕ БИТЛА

ДИРЕКТОР ЗАВОДА СЕМЕН МИХАЙЛОВИЧ КОВАЛЕВ

ПРО ЛЮБОВЬ, ПРО ЖИЗНЬ…

СВЕТ В ОКНАХ

ДЕЛО ПО ИСКУ…

РАЗОЧАРОВАНИЕ

ПАРОМ И ЛЕШКА

СЛУЧАЙ НА УЧЕНИЯХ

ГРАНАТА

ДЕНЬ ПОГРАНИЧНИКА

ЕСЛИ ЛЮБИШЬ…

НА ПОКОСЕ

Примечания