ГРОМКАЯ ТИШИНА

Сборник

ПРЕДИСЛОВИЕ

Афганистан… Страна древней истории, неоднократно демонстрировавшая миру пример мужественной героической борьбы с иноземными захватчиками. Ближайший сосед Советского Союза. Общая граница наших государств составляет около 2,5 тысячи километров. Неудивительно поэтому, что на протяжении истории наши страны имели много точек соприкосновения.

Советская Россия была первым в мире государством, признавшим независимый Афганистан во главе с правительством Амануллы-хана. Афганистан, в свою очередь, первым признал Страну Советов. У истоков дружбы наших народов стоял великий Ленин. В феврале 1921 года был заключен межгосударственный договор «О дружбе» между Советской Россией и Афганистаном. И надо отметить, что обе страны на протяжении всех последующих лет были верны друг другу и ни разу не нарушили этого договора.

Советский народ горячо приветствовал Национально-демократическую революцию в Афганистане и ее победу 27 апреля 1978 года. Братские отношения между СССР и ДРА развивались и крепли. В декабре 1978 года был подписан новый советско-афганский договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве. Он включил в себя все самые существенные стороны взаимоотношений двух государств — политическую, культурную, экономическую, оборонную. С этого времени двусторонние советско-афганские связи стали особенно плодотворными. Как гласит пуштунская пословица, «братство по духу крепче братства по крови».

Тяжелое наследство получила Народно-демократическая партия Афганистана и народное правительство Республики Афганистан от предыдущих правителей страны: почти поголовная неграмотность населения, разваленная экономика, отсталое сельское хозяйство. Сложность обстановки усугублялась еще и тем, что в сентябре 1979 года власть узурпировал X. Амин, который тут же повел политику дискредитации революции: многие прогрессивные и политические деятели были подвергнуты репрессиям, активизировались контрреволюционные силы. Революция оказалась в опасности. И тогда в ответ на неоднократные просьбы правительства ДРА, выполняя свой интернациональный долг, Советский Союз пришел на помощь Афганистану, введя ограниченный контингент своих войск.

Этот акт вызвал враждебную реакцию империалистических сил во главе с Соединенными Штатами Америки. Империализм не пожалел ни сил, ни средств для активной поддержки афганской контрреволюции, которая развернула ожесточенную борьбу против Народно-демократической партии и народного правительства Республики Афганистан.

Много лет идет в Афганистане братоубийственная кровопролитная война. Много лет реакционные силы внутри и вне страны не дают афганцам, которых еще Ф. Энгельс характеризовал как «храбрый, энергичный и свободолюбивый народ», самим решать свои проблемы и идти вперед по избранному пути независимости и неприсоединения.

Не желая, чтобы и дальше проливалась кровь народа, правительство РА провозгласило программу национального примирения, которая стала реальной основой стабилизации обстановки. В то время, как правительство РА прилагало все силы для политического урегулирования конфликта вокруг Афганистана, реакция не прекращала подрывную работу против народного правительства и афганского народа.

Но уже действовало новое советское и афганское внешнеполитическое мышление. Оно пробивало себе дорогу через сомнения и политическое бессилие, через горы клеветы и лжи, через идеологические и военные препятствия. Впереди была Женева.

14 апреля 1988 года состоялся торжественный акт подписания женевских соглашений по Афганистану. Они в принципиальном плане решают главный вопрос афганской ситуации — прекращение вооруженного и иного вмешательства в дела Афганистана извне. Мы взяли на себя обязательство о начале вывода наших войск из Афганистана 15 мая 1988 года. День в день первые колонны советских войск начали марш к Государственной границе СССР — РА.

К сожалению, провокации против Афганистана не прекращаются. Осуществляются массированные поставки современных вооружений бандам душманов, продолжается подготовка и заброс боевых и террористических групп из-за границы, создаются всевозможные препятствия возвращению беженцев, по восемнадцать часов в сутки призывают к свержению народной власти враждебные радиоголоса.

Веками мечтал афганский народ о прекрасном будущем. Великий поэт Джами, который жил пять столетий назад, мечтал о стране, где не будет бедных и богатых, не будет раздора и вражды, где все будут равны, дружны и счастливы.

Однако военные громы все еще грохочут над горами и кишлаками Афганистана. Стонет земля. Многие сыны и дочери свободолюбивого народа понимают: новое не рождается без испытаний и великих потрясений. Такова железная логика классовой борьбы. Но что важно отметить — честного афганца не точит червь сомнения. Под ним крепкая земля, а не зыбкое болото. Он верит в светлое будущее своей многострадальной родины, а родина верит в него. Ему светит неугасимый факел революции. Чувство социального оптимизма в нем выше злопыхательства врагов и пуль душманов. Ветры истории дуют в паруса тех, кто поверил в народную революцию и в свое народное отечество.

Большое достижение революции в том, что лучшие представители творческой интеллигенции Афганистана находятся вместе со своим народом. Они готовы защищать свое отечество, потому что искренне любят свой народ и свою родину. Великий просветитель афганского народа Махмуд Тарзи говорил: «Любить родину — это значит закрыть своей грудью, как щитом, каждый камень, каждую скалу своей страны, это значит жертвовать жизнью за пядь родной земли, это значит принять на себя любое бедствие во имя прогресса и возвышения отчизны».

Именно так работают сегодня представители новой афганской литературы — литературы, рожденной Апрельской революцией. Эта литература — народная, ибо она создается для народа и главным героем ее является народ. Сегодня в Афганистане появился ряд произведений, в которых ярко отражается современная действительность со всеми ее сложностями и противоречиями. Эта передовая литература принимает активное участие в революционных преобразованиях. Она стремится глубже вникнуть в причины происходящих социальных, национальных, психологических процессов, а также в суть политики национального примирения. Талантливые произведения Сулеймана Лаика, Барека Шафии, Асадуллы Хабиба, Акрама Усмана, Гуляма Дастагира Панджшери, Васефа Бахтари, Абдуллы Наиби, Рахнаварда Зарьяба, Кадира Хабиба, Бабрака Арганда пользуются большой популярностью у афганских читателей.

Ассоциация писателей Афганистана — первое в истории страны всеафганское объединение писателей — приняла письмо-обращение к афганским писателям, которые по тем или иным причинам оказались на чужбине. Это взволнованный призыв к коллегам вернуться на родину, чтобы горячим писательским словом способствовать прекращению бессмысленной братоубийственной войны, навязанной афганскому народу.

Залогом успешного развития современной афганской литературы является тесная дружба и сотрудничество между советскими и афганскими писателями. Писательские организации СССР и Афганистана установили прочные связи. Многие советские писатели побывали в ДРА после Апрельской революции, явились непосредственными свидетелями последствий контрреволюционной деятельности врагов афганского народа, побывали на местах боевых действий, убедились в отваге и героизме афганских воинов — защитников революции, видели, как, не жалея сил, сражаются за свободу афганского народа воины-интернационалисты из ограниченного контингента советских войск. В Афганистане нашли советские писатели героев своих произведений.

Хочется назвать имена советских поэтов — авторов стихов и поэм об Афганистане — таких, как Фазу Алиева, Людмила Шипахина, Дмитро Павлычко, Анатолий Гречаников, Андрей Дементьев. О героической борьбе афганского народа написано много очерков и статей. Тема дружбы советского и афганского народов, бескорыстной помощи Афганистану советских воинов-интернационалистов стала ведущей в творчестве ряда советских прозаиков.

В настоящей книге, предлагаемой вниманию читателей, собраны произведения, написанные, так сказать, по горячим следам событий.

В романе К. Селихова «Необъявленная война» рассказывается о нелегкой работе афганского разведчика, верного сына своего народа. Недюжинная сила духа позволяет ему преодолевать все трудности и срывать коварные замыслы врагов, несущие смерть мирным жителям.

Повести А. Проханова «Светлей лазури», В. Поволяева «Время „Ч“», В. Мельникова «Подкрепления не будет…» рассказывают об афганских буднях. Афганские и советские воины вместе охраняют порученные им объекты. Из картин о солдатской жизни вырисовываются образы обыкновенных, казалось бы, ничем не выдающихся людей — воинов. Однако осознание своего долга делает этих людей несгибаемыми, готовыми в минуту опасности на ратный подвиг.

«Афганский дневник» — совместный труд писателей Ю. Верченко, К. Селихова и В. Поволяева. Этот дневник ведет нас по сегодняшнему Афганистану, показывая трудности революционных преобразований в условиях необъявленной войны. С авторами дневника читатель побывает в афганских провинциях, познакомится с руководителями Народно-демократической партии Афганистана и членами афганского правительства, с рядовыми бойцами афганской армии, тружениками Афганистана, воинами из ограниченного контингента советских войск. Читатель выслушает исповеди раскаявшихся душманов, перешедших на сторону народной власти и стремящихся искупить свою вину перед народом. Познакомится и с открытыми врагами, которые, попав в руки правосудия, хитрят, изворачиваются, не испытывая никаких угрызений совести за учиненные ими зверства. Читатель увидит быт афганцев, узнает о деятельности прогрессивных деятелей ислама, стремящихся внести свой вклад в построение новой жизни для афганского народа.

Логическим завершением повествования является отрывок из романа К. Селихова «Моя боль», в котором говорится о политике национального примирения.

Главным героем сборника, предлагаемого вниманию читателей, является братство советского и афганского народов, скрепленное кровью сыновей Советского Союза и Афганистана, окрепшее в боях за революцию, за светлое будущее афганского народа. Чужого горя не бывает — так можно сформулировать лейтмотив этой книги. Мир на Земле зависит от мира в каждом регионе планеты, в каждой стране и бороться за него необходимо с полной ответственностью и отдачей сил в каждой точке земного шара.

Книга обращена в первую очередь к молодому читателю, к тому, кто служит в армии или на флоте, кто собирается на воинскую службу, кто закончил ее.

Мне приходилось встречаться с нашими воинами, служащими в Афганистане, в самых разных обстоятельствах. И всегда восхищало в каждом — преданность Родине и военной присяге, развитое чувство интернационализма, спокойная мудрость солдата, знающего цену жизни и победы. В докладе «О ходе реализации решений XXVII съезда КПСС и задачах по углублению перестройки» М. С. Горбачев, говоря об Афганистане, отметил: «С трибуны нашей партийной конференции от имени партии и народа позвольте еще раз выразить глубокую признательность солдатам и офицерам, гражданским специалистам — всем, чьей судьбы коснулась и кого опалила эта война». Делегаты XIX Всесоюзной партийной конференции, отдавая должное солдатскому подвигу на земле Афганистана, встретили эти слова дружными аплодисментами.

Советский солдат всегда олицетворял собой мужество, силу духа, порядочность, дисциплинированность, стремление прийти на помощь товарищу, выручить в беде, стать грудью против врага. Солдат действительно у нас имя знаменитое: так называют и первейшего генерала, и последнего в шеренге рядового. Советского солдата и в годы войны, и в мирное время всегда отличало высокое чувство ответственности за судьбу Родины и человечества. Он, как никто другой, может подняться над обыденностью личной жизни и, присягнув однажды верной клятвой Отечеству, взять на свои крепкие плечи судьбу всеобщего мира.

Думается, что предлагаемая читателю книга поможет каждому мужественно отстаивать свои убеждения, добавит солдату и офицеру внутреннего достоинства, каждого юношу заставит пристальнее посмотреть на себя и задать себе вопрос: довольна ли мною Родина?

Верность военной присяге, сознание необходимости крепкой дисциплины, святого воинского братства и товарищества, патриотизм, интернационализм — основная тема книги — должны жить в каждом воине, как имя матери, Родины, взрастивших нас. Ратную службу медом не назовешь. Армия — маленький, но, пожалуй, самый ответственный и очень трудный отрезок молодости. В тысячу раз он труднее, если приходится на войну. Но надо пройти его с гордо поднятой головой, чтобы уважение к этому периоду жизни осталось на всю дальнейшую жизнь.

Созидательные планы советского народа, курс на перестройку всех сфер общественной жизни, мирные инициативы нашего государства, новое мышление, в том числе внешнеполитическое, не уменьшают раздражения в империалистических кругах. Международная реакция, верная себе, не отказывается от политики силового давления, изыскивает новые возможности для провокаций, пытается сломать военный паритет. В этих условиях наша приверженность делу мира сочетается с неустанной заботой Коммунистической партии и Советского правительства об обеспечении безопасности страны, ее союзников и друзей.

Всемерное повышение боевой готовности, воспитание воинов армии и флота в духе бдительности и решимости стойко и мужественно защищать великие завоевания Октября является важнейшей задачей, поставленной партией перед Вооруженными Силами.

Наши Вооруженные Силы сегодня, как никогда, тесно сплочены вокруг Коммунистической партии Советского Союза. Идеалы партии и Октября вооружают нас целеустремленностью, жаждой новых решений и действий во имя дальнейшего могущества Родины и социализма, боевой готовности войск и сил флота. Ни у кого не должно быть сомнений в способности Вооруженных Сил СССР защищать страну. Бдительности, мужеству, отваге учит книга, предлагаемая читателю.

Генерал армии А. ЛИЗИЧЕВ, начальник Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота

Александр Проханов

СВЕТЛЕЙ ЛАЗУРИ

Это было. Но осталась не память, а память о памяти. Отдаленное, многократно ослабленное отражение и эхо. И нужно долго, по косвенным признакам, по малым оставшимся метинам, по слабым отпечаткам в душе восстанавливать это прошлое. Собирать воедино тот звук. Улавливать рассеянный свет. Слой за слоем снимать поздние грубые росписи. Чтобы под слоем многократных побелок, под пластами чужих малеваний вдруг открылась тончайшая фреска. Из прозрачных воздушных фигур, из ликов и нимбов. Возникло лучистое пространство и время. Зазвучали чуть слышные звуки. Колыхнулся легчайший полог. И за пологом — синева ночного стекла, московский ночной снегопад. Колышется под ветром фонарь. Торопится в переулке запоздалый прохожий. И за дверью, где тонкая щель, — голоса. Рокочущий, приглушенный — отца. Взволнованный, из дыханий и тихого смеха — матери. Шелестящий, с сухим дребезжанием, как надколотая чашка в буфете — бабушки. Гудящий и сиплый — деда. Их речи, их смешки, воздыхания — о нем. Он это знает. И так сладко засыпать среди них, любящих, заслоняющих его от всех бед и напастей. В синей московской метели кто-то смотрит на него из-за снега, терпеливый, безмолвный. А он, накрывшись до подбородка одеялом, знает: впереди, в нарастающем времени, притаилось непременное, ему предначертанное чудо. И вся его жизнь, каждый день, каждый час — есть приближение к этому чуду. О чуде — родные голоса за стеной. О чуде — фонарь в снегопаде. О чуде — два хрустальных мерцающих куба в чернильнице. Оно впереди, для него. И оно непременно случится…

…Командир батальона поднимался по вечернему остывающему ущелью. Трасса, пустая и синяя, хранила гул и запахи прошедших за день колонн. БТР рокотал, срывая углами брони тугие воздушные струи. Автоматчики подставляли свои тела встречному ветру, наслаждаясь прохладой, запахами каменных круч, горных вод, невидимых малых растений, оживших на вечерних откосах.

Пахнуло вонью сожженной резины. Нависшая над трассой скала была в жирной бархатной копоти. За обочиной, сброшенный к самой реке, лежал наливник, седой, изъеденный огнем, с расплющенными цистернами. Река бежала зеленая, пенистая. Автоматчики повернули лица к вершине розовеющей горы, похожей на зажженный светильник.

— «Двести шестой»! Я — «Гора-два»!.. Обстановка в районе поста нормальная!.. — донеслось в наушниках с проплывавшей мимо вершины.

Комбат стянул с себя танковый шлем. Волосы поднялись, встали дыбом. Голова остывала. Отпускали боль, непрерывные, измельченные вибрацией мысли, множество промелькнувших за день лиц. Военных водителей за толстыми лобовыми стеклами. Трубопроводчиков, перепачканных соляркой и сажей. Солдат с придорожных постов в бронежилетах и касках. Шоферов-афганцев, горбоносых, в чалмах, проводивших по трассе высокие, похожие на колымаги машины. Их лица покидали комбата, оставались сзади, на трассе. Опустив ноги в люк, привалившись к стволу пулемета, он чувствовал, как выдирается из круч, поворотов, из бетонных, на опорных столбах, галерей его душа, как он обретает дыхание, зрение, ровное биение сердца. Захотелось расстегнуть на груди китель, открыться прохладе, зеленоватому гаснущему небу. Но грудь его стягивал «лифчик» с боекомплектом, ремень портупеи и рации, и он лишь повел плечами, переложив АКС справа налево от люка, уперев цевьем в скобу.

Майор Глушков, командир мотострелкового батальона, охранявшего ущелье Саланг, возвращался после дневных трудов в свое малое жилище на перевале. Сквозь вершину хребта был пробит прямоугольный туннель. Сквозь него проходила трасса. От Хайратона, от рыжей амударьинской воды, по красноватым пескам пустыни, по горбатым душным предгорьям, к перевалу, к обветренным скалам, где лежали языки нерастаявшего пыльного снега. После туннеля ниспадала вниз, по ущелью Саланг, вдоль гремящей пенной реки, крохотных, словно осами склеенных кишлаков, к зеленой долине. К полям и садам Чарикара, к бурому глинобитному скопищу плосковерхих жилищ и дувалов, к лазурным главкам мечетей. Разветвлялась к Кабулу, к его мазарам и рынкам. К Джелалабаду, к его апельсиновым рощам. К пакистанской границе, в Хайберский проход, в расступившиеся створы хребтов, уходила в Пакистан, к Пешавару. И дальше, дальше, к самым «теплым морям». Так бежала бетонная трасса. Залитый бетоном старинный тракт, все долгие тысячи лет пропускавший сквозь себя караваны шелка и хлопка, груженных лазуритом верблюдов, муллов с корзинами хны, боевых слонов с балдахинами царей и воителей, пешее и конное войско.

Этот древний восточный путь на отрезке ущелья Саланг охранял батальон майора. Бетонку, мосты, две нитки трубопровода, качавшего керосин и солярку, колонны проезжих машин. Весь год, что служил здесь майор, душманы нападали на трассу. Обгорелые скалы и пропасти — метины боев и засад.

— «Двести шестой»!.. Я — «Эдельвейс»!.. Вижу, как вы идете!.. Обстановка в районе поста нормальная!..

БТР взбегал в высоту, в надвигавшийся сумрак и холод, в меркнувшее пустынное небо, где вот-вот загорится, влажно забелеет звезда. Оставлял за кормой глубокую, нагретую за день долину, вечерние дымы очагов, крестьянские поля и наделы, где желтела на токах выбитая цепами мякина.

— «Двести шестой»!.. Я — «Гиацинт»!..

Прошумела на высокой обочине, над головой майора, Святая могила. Прошелестела зелеными лоскутьями, поднятыми на кривых суках. Словно корабль с разорванными парусами. В камнях покоились кости муллы. Сюда, на вершину, приходили из кишлаков богомольцы. Здесь, у могилы, молились шоферы-афганцы, начинавшие спуск в долину. Вымаливали у святого благополучный путь. Целый год, что служил здесь майор, безвестный мулла тянул к нему свои темные суковатые руки, шумящие зеленые флаги.

Они подкатили к туннелю, к бетонированной четырехгранной дыре, темневшей в сумрачном склоне. БТР замедлил движение. Другой БТР, заслонивший портал туннеля, выставил свои ромбы, стволы, стеклянные глазницы прожекторов. Часовой в бронежилете и каске шагнул от колючего передвижного «ежа». Грозно окликнул майора:

— Пропуск!..

— Миномет! — ответил майор.

Солдат был знакомый, из его батальона. Знал своего командира. И это действо с пропуском, повторяемое ежедневно, должно было внушить командиру, что служба идет нормально, на ночь туннель закупорен, вся трасса от вершин до долины перекрыта постами, шлагбаумами. Ни единая шальная машина, ни мул, ни верблюд не минуют охранение. Только выйдет на пустынный бетон пугливый шакал, принюхиваясь к слабым запахам шин. Скользнет в темноте душман из распадка в распадок, пронося автомат и взрывчатку. Исчезнет под туманными звездами.

Туннель гудел, многократно усиливая вой двигателя. Мигал редкими тусклыми лампами. Гнал холодный колючий сквозняк. Майор чувствовал, как мерзнут и сжимаются мускулы, как ежатся в сквозняке автоматчики. Туннель был гулкий, грозный, угрюмый. Был частью его, Глушкова, жизни. Был пробит сквозь него самого. Словно сквозь его грудную клетку и ребра катили колонны машин, выбрасывали едкие газы, проволакивали тяжкие грузы. Арматуру, цемент и пшеницу. Топливо, снаряды и мины… Шли КамАЗы и красные «татры», «мерседесы» и «форды», бронетранспортеры и танки. Туннель часто снился майору: он идет по нему, под тусклым свечением ламп, и что-то слепое, огромное, заполняя собой весь желоб, с воем настигает его.

Они миновали туннель, подкатили к жилью. Здесь работали дизели. Размещался афганский взвод. Жили мотострелки. Тут же, рядом со штабом, разместился комбат.

— Отдыхайте, спасибо за службу! — Он спрыгнул, прихватывая автомат, вглядываясь в темных, похожих на изваяния солдат. — Завтра к шести за мной!.. Евдокимов, отмой хорошенько лицо, а то оно у тебя ночи чернее, понял?

— Так точно, — ответил Евдокимов, днем помогавший трубопроводчикам, измазанный сажей и копотью. — Если отмоется…

— Товарищ майор, возьмите! — Водитель, маленький ловкий Нерода, светлевший в сумерках белесой головой, протягивал что-то майору.

— Ах да, спасибо! — Он принял планшет с командирскими картами. — Завтра в шесть у порога!

Поднимался по лестнице, видя красный хвостовой огонь отъезжающего транспортера…

…Много позже, когда кончилось детство и это бессознательное целостное и чудесное время удалилось настолько, что возникла возможность его разглядеть, он вдруг понял: среди игр, развлечений, нарастающего предчувствия чуда его детство было неусыпным страхом за близких, за их жизнь. Он знал почти с младенческих дней, или сразу же после них, не из книг и рассказов, а из темной, присутствующей в нем сердцевины, откуда тянули слабые мучительные сквознячки, знал, что его дорогие и близкие когда-нибудь непременно умрут и оставят его одного. И его взрастание, непрерывное открытие жизни было тайным ожиданием их ухода, страхом и мукой за них. Эти дующие в душе сквознячки проникали в забавы и игры, в предчувствие и ожидание чуда. Так в накаленной печи силой огня и света обжигается драгоценный сосуд, скрепляется в цветах и узорах вещество тончайших стенок. Но незримое ледяное дыхание проникает в стенки сосуда, откладывается в них незаметными неслышными трещинками. Сокрытым от глаз узором. Кромками будущих черепов.

Его родовое чувство, знание о бабках-прабабках, о исчезнувшей безымянной родне было знанием о спрессованном, переставшем двигаться времени, о плоском, потерявшем объем пространстве. О фреске, с которой, окруженные нимбами, смотрят лица усопшей родни. А те, кто еще живет, — бабушка, дед, отец — скоро уйдут в эту стену. Оденутся в бесцветные ризы. Станут следить за ним из стены одинаковыми большими глазами…

…В жилище, куда он вошел, было натоплено. Пахло дымом. Горела яркая лампа. Освещала стол с полевым телефоном, железную койку, застеленную жестким одеялом. И другую, с которой, морщась, беззвучно охая, поднимался замполит Коновалов.

— Лежи! — кивнул ему Глушков, проходя к своему ложу, ставя в головах автомат, вяло, привычным движением стягивая «лифчик» с боекомплектом. — Все болит?

— Болит, — ответил Коновалов, держась за живот, сгибаясь и жалобно морщась. — Вроде днем ничего, пока в делах и на нервах. А к вечеру, чуть прилег, и начнет, и схватит!

— Потому что на нервах!.. Съездил бы ты в медбат. До язвы себя доведешь!

— Съезжу, когда начштаба вернется. Еще дней десять в Черном море поплавает, и к нам обратно, черноморскую соль на Саланге смывать. Вот тогда и покажусь в медбат. А то ведь ты один разорвешься — по трассе носиться.

— Разорвусь, — согласился майор, подходя к рукомойнику, афганскому, склепанному из меди сосуду, испускавшему тонкую струйку. Долго, медленно мыл ладони, перепачканные окалиной, смазкой, едкой пылью дороги.

Начштаба был в отпуске. Его отсутствие чувствовалось в батальоне увеличением нагрузок на него, комбата, и замполита, все дни проводивших в ротах.

Майор, покачивая медный умывальник, подумал: замполит явился на Саланг румяный и свежий. Искрился радушием и весельем, в избытке сил и здоровья. За год незаметно, день ото дня, исчезал с его щек румянец, покидало веселье. Словно черный квадратный туннель выдувал своим сквозняком его свежесть и силу. Дымные грузовые колонны уносили на своих бортовинах блеск его глаз, пунцовую мягкость губ, счастливый легкомысленный смех. Коновалов был худой, потемневший, из костей, желваков, сухожилий, с непрерывной тревогой в глазах, вращавшихся в запавших глазницах. Мгновенно проворачивались, озирая окрестные кручи, — не мелькнет ли отсвет ствола, не вспыхнет ли бледный выстрел.

Трасса проходила и сквозь него, замполита. Проталкивала свою сталь и бетон. Сокращалась, взбухала судорогой, когда горели машины и в заторах копилась техника, и вновь обретала пластичность, когда разгребали завалы, колонны гибко и длинно вписывались в повороты и дуги. Его ноющая боль в животе была болью и мукой трассы.

— Как наверху, все нормально? — Комбат сел на кровать, продавливая скрипнувшие пружины. Расшнуровывал пыльные ботинки, расстегивал и стягивал китель. Голый, босой, сутуло сидел, расслабив мускулы, чувствуя, как звучит в них усталость — вибрация двигателя, хрипы и бульканья рации, шум проносившихся грузовиков. Слабо ломило в висках. Здесь, наверху, у туннеля, сказывались перепады давления. Оживала контузия. Он хуже слышал. И казалось, начинал краснеть и пульсировать рубец на ноге, нанесенный осколком гранаты. — Все у тебя здесь нормально?

— Выходил на связь «четыреста третий». Предупредил — завтра в батальон прибывает проверка. Какой-то полковник из Москвы. Просил подослать две «коробки» для сопровождения. Я выделил из третьей роты.

— Что за проверка?

— Точно не понял. По вопросам быта, питания.

— Две «коробки» многовато. Оголим третью роту. Мог бы и одной обойтись… Что еще?

— Да вот сейчас написал письмо матери Сенцова. Тяжелое это дело, самое тяжелое! Никак не привыкну. Лучше сам сто раз в бой пойду, чем эти письма писать! Не могу! Никак не привыкну!

— В отпуск поеду, зайду к ней. Сенцов-то был из Москвы. Все говорил: «Товарищ майор, встретимся в Москве, домой вас к себе приглашу, с матерью познакомлю»… Вот и зайду, познакомлюсь…

— Самое больное эти письмо писать! Лучше сто раз под пули!

— Что еще?

— Наградные я подготовил. Подпишешь. Завтра отошлем к «четыреста третьему». Он говорит — не скупитесь! Для солдат не скупитесь!.. Правильно, я тоже считаю: кто на Саланге год прослужил, тот обязательно награду заслужит. Мы и не скупимся, ведь так?

— Внеси Евдокимова в списки. Он сегодня с «трубачами» на пожаре работал. Весь опалился. Я его спрашиваю: «Ты что, Евдокимов, в огне не горишь?» А он мне: «Горю, товарищ майор, только дыма не видно»… Внеси его обязательно… Что еще?

— Был у Клименко в роте. Прапорщик ко мне подходил. На ротного жаловался. Говорит, не сработались. Дескать, жить не дает. Просил о переводе в третью роту. Там старшина заменяется. На его место просился.

— Мало ли что он просился! Может, он в Сочи попросится?! Может, он на курорт попросится? Пусть служит, где служит!.. Ротный ему не понравился! Клименко ему не понравился!.. Спрашивает строго, вот и не нравится! Еще строже надо! Я с ним сам потолкую!.. Что у Клименко с движком? Опять бэтээр на простое? Пусть новый движок присылают, сами поставим. Не будем в ремонтно-восстановительный батальон гонять!

— Движок на подходе. Может, завтра пришлют.

— Поставим его сами по-быстренькому!.. Что еще?

— Дирижер Файко со своим оркестром грозился завтра приехать. По ротам концерты давать.

— Это неплохо. Пусть подудят, поиграют.

— Да вот же, главная новость! Швейную машину сюда наверх получили! У солдат и поставили. Они ее быстренько наладили и весь день строчили. Завтра можем и мы. Я видел, у тебя маскхалат разодрался!

— Да ну! Машина! Ну здорово! — обрадовался вдруг майор. — Завтра свою фрачную пару простегаю!.. И вообще, замполит! Ты почему мне сегодня баню не истопил? Весь день в дыму, в чаду! Как вобла провялился! Думаю, наверх подымусь, мне замполит баню готовит! А ты — ничего! Где же праздник? Где веселье? — Майор воздел руки, призывая в свидетели темное, расплывшееся на потолке пятно.

— Ладно, завтра сделаем баню. Будет тебе праздник, веселье! — Замполит улыбнулся устало, и этот обмен улыбками был обменом энергиями. Более сильный, комбат делился с более слабым. Давал ему глоток своей силы. До поры до времени, когда сам, ослабев, начнет задыхаться и получит назад свой глоток.

— Вот что, — сказал комбат, — завтра, я тебя прошу, побывай-ка в роте Сергеева. Посмотри, поработай с людьми. В его роту прибыло пополнение, новички, необстрелянные. И сам он, ты знаешь, еще не больно уверен в себе. После той заварухи у Самиды. Не совсем он правильно себя там повел. Я его попридерживаю. Ничего ему тогда не сказал, пусть оглядится, привыкнет. А ты поживи у них пару деньков, поработай!

— Конечно. Я и сам собирался. У него часть новых людей. Взводный новый. Старшина сменяется. Да и сам он три недели. Не срок!

— Так что ты давай, поработай!

Это были их обычные, не имевшие скончания разговоры. Батальон разбросал вдоль трассы свои посты, охранения. Угнездился у обочин бетонки. Сложил из камней малые придорожные крепости. Оседлал вершины окрестных гор. Был огромной непрерывной заботой. Был хозяйством. Был воюющим коллективом людей. Сочетанием человеческих судеб, характеров, болей, страстей, в которых он, командир, имел свое место. Был частью своего батальона, с собственной болью, судьбой.

Он вытянулся на одеяле, касаясь макушкой холодных прутьев кровати, чувствуя пальцами ног другую, нагретую печкой спинку. Лежал, сжатый металлом. Легкий, пробежавший от темени к пальцам разряд породил в нем головокружение. Ему показалось, что он сам превратился в Саланг, вытянулся по ущелью, касаясь затылком голых холодных вершин, а ногами — зеленой курчавой долины. Он человек-ущелье. По нему, изгибаясь, проходила дорога. По нему вдоль тела бежала и бурлила река. Лежали две светлых трубы, пропуская керосин и солярку. Высились кручи с постами, с глинобитной чередой кишлаков. В нем, под ребрами, мешая дышать, застряли остовы убитых машин. Как малые зарубки и шрамы, виднелись долбленые лунки — места душманских засад с россыпями стреляных гильз. И где-то у горла, у пульсирующей, набухшей артерии, пролегал туннель, свистящий, жесткий и черный.

— Ах как я накупаюсь, наплаваюсь! — тихо произнес замполит.

— Что? — не понял Глушков.

— Накупаюсь, наплаваюсь. Належусь на траве, на песке! По всем тропочкам! Ко всем ключикам, ручейкам! Ко всем василечкам, ромашечкам! Ока, такая она голубая! Облачко над ней летнее, белое. И я плыву, и на облачко, и на ласточек, на стрекозок. И знаю, сынок Антошка в панамке белой смотрит на меня с бережка, и жена Валентина — смотрят, как я плыву. А я тихонько до поворота, до отмели. На луг, где цветы, где стожки зеленые, мокрые. И к ним, к Валентине, к Антошке. Чтоб вместе втроем на песочке лежать, играть в ракушечки. Подбросил, поймал! Подбросил, поймал! Перламутровые!.. Хорошо!..

— Хорошо, — согласился Глушков, прислушиваясь к нежным, почти воркующим интонациям, в которых чудился и тихий счастливый смех и близкие возможные слезы.

Замполит лежал на кровати, прижимая руки к больному желудку. Над его головой висела фотография молодой улыбающейся женщины в летнем сарафане и мальчика, сжимавшего в руке колосок. А сбоку, прислоненный к стене, стоял автомат с потертой исцарапанной ложей и висел на гвозде брезентовый измызганный «лифчик».

Майор почти видел светлый трепещущий луч от глаз замполита к фотографии на серой стене.

У него, у Глушкова, не было жены и сына, не было синей Оки. Но у него была Москва. Она присутствовала в нем, как дыхание. Наплывала своими дождями, туманами, синими ночными метелями, лицами милых, родных. Темной аркой в глухой подворотне. Колоннадой с белым фронтоном. Блеском проспекта. Кривым переулком. Светилась, как далекое зарево из-за гор, пустынь и лесов.

Оба они, замполит и Глушков, лежали на железных кроватях. Редкие капли били в железный таз. Черный туннель за окном, закупоренный транспортерами, беззвучно гудел в темноте. Скопившиеся колонны машин ждали утра, чтобы двинуться вниз по Салангу…

…Он отрывал глаза от тетрадки, от старательных неровных каракулей. Смотрел на деда. Тот лежал на тахте, тучный, бородатый, накрытый пледом, с набухшими недвижными веками, оттопыренными в белых усах губами, с недвижной желтоватой рукой. И ужасная, цепенящая мысль: дед умер. Случилось то, долгожданное, страшное, к чему постоянно готовился, что предчувствовал, отдалял. Это зимнее туманное утро. Шерстяные клетки на пледе. Безжизненные желтые руки. Оно случилось, настигло его. Не деда, а его, живого, оторвавшего глаза от тетрадки. Встал. Медленно, замирая, пугаясь своих шагов, своего отражения в зеркале, прошел к тахте! Плед на груди у деда чуть заметно дрогнул, вздохнул. Белые волоски в бороде шевельнулись. И такое облегчение и счастье, такая до слез благодарность — деду, этому зимнему утру, белым в снегу деревьям, и себе самому, хрупкому, с маленькой челкой, с испуганным бледным лицом.

Пробуждение в ночи. Дом полон звуков, шагов. Люди в белых халатах. Мать торопливо шаркает, проносит какой-то сосуд. Лицо ее все в слезах. Бабушка наклонилась над ним, подымает и будит: «Вставай!.. Дедушка умирает!.. Иди прощаться!..» Он пугливо сует свои ноги в теплые тапочки, идет на свет в соседнюю комнату, где разгром, закутанная в красный платок настольная лампа, склянки с лекарствами, круглая грелка. Дед на огромной подушке вмялся в нее костлявым, растрепанно-бородатым лицом. Сложил на груди руки. Водит выпученными водянистыми глазами. Увидел его, жалобно, слабо позвал: «Подойди!.. Умираю!..» А в нем вместо страха, недавнего оцепенения — жаркое стремление к деду, моление о нем. Желание удержать, не пустить, оставить его жить в этой комнате. Отдать деду часть своей жизни, часть своих дней, чтобы дед этими днями продлил свое готовое оборваться время, еще побыл вместе с ними. И так сильна была вера и страсть, что он был услышан. Дед взял его дни себе. На утро — тишина в квартире. Отдохновение от обморока. Смерть отступила. Дед спал на широких подушках и тихо постанывал.

Отправлялся в школу. Сбегал по лестнице мимо знакомых дверей с табличками и именами соседей. Хлопал парадным. Выбегал на снежный двор, очень белый рядом с красной кирпичной стеной, угольно-черными ветвистыми деревьями. И прежде чем свернуть за угол в переулок с обшарпанной колокольней, окруженной галками и голубями, на мгновение оборачивался, кивал и махал в высокое окошко, где, туманный, размытый, виднелся дед, его непременный, напутственный взмах. И похожая на прозрение мысль: ведь будет, будет такое, когда он сворачивает в переулок, оглядывается на окно, а оно пустое, деда нет и больше не будет. Не будет вовеки веков, и он повзрослевший, спокойный, идет через двор. Тот же снег, те же галки на деревьях, красная стена кирпича, высокое за водостоком окно, а деда нет и не будет. И это не предчувствие, нет — это уже совершилось, очень давно, и он, уходя, огибает трубу с намерзшим в раструбе льдом, вспоминает то счастливое утро, тот легкий по лестнице бег, сладкое жжение мороза, и в высоком заиндевелом окошке — слабая тень бороды, любимое лицо старика. Да нет же, нет, померещилось. Пока еще все хорошо. Он торопится в школу. Хватает варежкой снег. Оглядывается мимолетно и машет. Дед благодарно кивает ему в вышине. Скрывается в туманном окошке.

Когда это все случилось и они все умерли — старики, и отец, и мать, началась для него другая, новая жизнь. Жизнь без предков. Как бы упал и исчез заслон, отделяющий его от грозной безымянной бездны, дохнувшей вдруг беспощадным своим зевом. Будто он без одежд, без скафандра вышел в открытый космос, окруживший его своим черным слепящим блеском. Эти жгучие, проникающие под ребра лучи выпивают его живые силы и соки. Чувство беззащитности не покидало его. Иногда обострялось до мучительного ясного знания: «Их нет, моих любимых и близких, и больше уже не будет. Я один живу во Вселенной»…

…Замполит Коновалов спал, бормотал чуть слышно во сне. А комбат был не в силах уснуть. Чувствовал, как устал, как требуют забвения его ум, его память. Но нервы, расщепленные на бесчисленные возбужденные волокна, дрожали, трепетали. Он был в этом тесном военном жилище с полевым телефоном, готовым взорваться звонками, рядом с туннелем, закупоренным транспортерами, где поеживаются часовые, зачехленные в бронежилеты. И в то же время шел по Москве, по ее бульварам, мостам, ее кольцам, сжимающимся тесней и тесней к драгоценной сердцевине Кремля. Забредал в пустые подворья Мещанских и Троицких улиц, уже несуществующих, сметенных новостройками, замурованных в толщу стекла и бетона. Прислушивался к тихим звукам рояля из открытой низенькой форточки, стоя на мерцавшем сугробе. Входил в свой дом на Таганке, где все так же висел знакомый светильник из яшмы, светлела на дверце буфета царапина — след его детской шалости, висел в шкафу обветшалый пиджак отца, пахнущий давнишними табаками, краснела на столе деревянная чашечка, где пылилась обгорелая трубочка деда, и если взять ее в губы, вдохнуть, в горьком вздохе оживет его дед. Он вставал у подъезда высокого дома, у знакомых дверей, за которыми жила его милая, та, которую когда-то любил, караулил у вечерних подъездов. Он кружил и кружил по Москве, по родным любимым кругам.

Он думал: почему он стал офицером? Он, из невоенной семьи, окруженный гуманитарной родней, увлекавшийся в школе русской словесностью, писавший стихи, рисовавший. Его сверстники, друзья по выпуску, шли в инженеры, в педагоги, в актеры. Он единственный, к изумлению учителей и родителей, пошел в офицеры.

Теперь, спустя столько лет, он, комбат, познавший армейскую службу, сформированный этой службой, с жестким резким сознанием, отпав от молодых увлечений, логикой этой службы, ходом угрюмых процессов приведенный в это азиатское ущелье, где взрывы на минных полях, пылающие наливники, залпы минометов и пушек, он, майор, стремился понять: почему он стал офицером? Старался нащупать и вспомнить тот забытый момент, ту развилку, что повела его в этот путь.

Быть может, бессознательное, коренившееся в его природе стремление действовать вопреки окружению? Упорно отрицать простое и ясное, лежащее перед ним на поверхности? В те школьные годы, когда ему предстояло сделать свой выбор, уже давно остыли ожоги войны, армия, оборона давно уже не были единственной владевшей умами задачей. Один из школьных друзей стремился в науку, хотел изучать математику. Другой в инженеры, строить заводы в Сибири. Третий пошел в дипломаты в надежде поездить по свету. А он, Глушков, поступил в общевойсковое училище почти из чувства противоречия. Может, оно, это чувство, было причиной всего?

Да нет, не оно одно. Огромность мира с его красотой и энергией. Коренившаяся в мире опасность. Горы, степи, моря, военные походы, мировая борьба, в которой ему, выбиравшему эту борьбу, отводилось явное место.

Или оружие, те бронзовые лафеты и пушки, что чернели у кремлевских дворцов, перевитые литыми цветами, с головами львов и медведей. Стреляли в давнишних сражениях, по старинной пехоте и коннице. Но если припасть и послушать, донесется далекий лязг, хруст бердышей и секир, шелест стрелецких знамен.

Или те крепости у псковских озер, к которым долго идти, перебредая ручьи, среди синих льнов и хлебов. Могучие, осевшие в землю, с обглоданными вершинами башен. Казались столпами, на которые опиралась держава. Окаменелыми богатырями, провалившимися в землю по пояс от страшных разящих ударов. У стены, заросшей бузиной и рябиной, у бойницы с воркующим голубем он переживал состояние восторга, предчувствий и болей. Любовь и преклонение перед тем, кто когда-то бился на стенах, падал пронзенный стрелой, смотрел затухающим взором на эти озера и льны.

Или те самолеты, сверкавшие в небе, заостренные сгустки металла, нацеленные на бой и борьбу, воплощение грозной энергии, грозной красоты, совершенства. И казалось, ты сам состоишь из отточенных кромок, сверхплотных, несгорающих сплавов. Готов нестись, пронзая размытые, из вод, облаков горизонты.

И конечно, рассказы деда, бородатого, насмешливого старика, перебегавшего из комнаты в комнату. Дымил своей трубочкой, кашлял, задыхался дымом и горечью, едко вышучивал передачи по радио, соседей, отца с матерью, его, внука, а ночью без сна сидел у настольной лампы в белой ночной рубахе, глядел в невидимую несуществующую точку, сквозь которую, сжимаясь в тонкий луч, стремилась его душа, раскрывалась широко и просторно в те зеленые курчавые горы под Карсом, где вилась по склону дорога, и лошади, хрипя и поскальзываясь, несли на спинах орудия, и солдаты, упираясь в колеса, проталкивали ввысь повозки с зарядными ящиками, и он, молодой офицер, размахивал шашкой, командовал залп, бил в упор по турецкой пехоте, а потом в Тифлисе получал «золотое оружие». Так и запомнил деда — бессильного бородатого старика у настольной лампы и лихого поручика с молодыми усами среди зеленых вершин.

И конечно же, рассказы отца. Не рассказы, а умолчания, из которых он, его сын, узнавал о горящем пшеничном поле, об отступающей роте, и отец на минуту присел, перематывая обмотку, и в колосьях смотрела на него умирающими глазами корова. И то снежное поле за Волгой, такое огромное, что чувствовалась кривизна земли, и отец бежит по полю в атаку, и из танка, проминающего гусеницами наст, брызжет несгоревшее топливо. И то шоссе под Бреслау, где отец катил в транспортере, и фаустпатрон прожег бортовую броню. Оглушенный и раненный, отец покинул машину, кинулся прочь из огня, и снова вернулся, нырнул в раскаленный люк, извлек планшет с командирскими картами. Почему-то вот это запомнил: горящий на шоссе транспортер, и отец в прожженной одежде с разбитым до крови лицом ныряет за картами в люк.

Нет, он не мог объяснить, почему он стал офицером. Да это и не имело значения. Он им стал, он им был. За пределами этого не было у него ничего. Одна на всю жизнь забота оборачивалась то ледяными топями тундры, сквозь которую вел свой взвод, страшился, чтоб машина не рухнула в бездонную прорву, то красными гребнями барханов, над которыми тусклыми молниями неслись самолеты, поднимались мутные разрывы песка, и рота, огибая позицию истребителей танков, устремлялась в прорыв. А теперь все та же забота привела его в ущелье Саланг, в черный сквозящий туннель.

«Спать!.. — заставлял он себя. — Постараться заснуть… Завтра снова прохождение колонны… Евдокимов, кажется, с Вятки… Коновалову нужно в медпункт… Вот если б по Тверскому к Никитским… На связь с „четыреста третьим“…»

…Он отметил и запомнил момент, совпавший с другими: с первой детской влюбленностью, с осознанным наслаждением от прочитанного стихотворения «Парус», с первым детским прозрением — «Я — есть! Я — живу на земле!» — отметил мгновение, когда вдруг стал различать синий цвет. Не просто синий, а лазурный оттенок синего. Глубинное, проступающее сквозь синь свечение. Внутреннее бездонное сияние, уводящее в бесцветную бесконечность.

Он увидел этот цвет впервые в утренней форточке, когда выздоравливал после тяжелой ангины. После нескольких дней и ночей бреда и жара. После кошмаров и красного дыма, валившего из угольной пропасти, из ночного, закутанного в красный платок светильника. Он проснулся слабый и немощный, почти лишенный плоти, но исцеленный. И в утренней форточке увидел лазурь. Дышащее, направленное на него сияние, в котором присутствовала чудесная весть, наполняло его счастьем.

С тех пор он искал и находил эту лазурь, получая из нее подтверждение: в мире присутствует чистейшая тайна. Эта тайна связана с ним, с возможностью к ней приближаться. И он стремился в нее зрачками, душой, всей своей, не имевшей скончания жизнью — в эту бесцветную синь.

Он встречал этот цвет, эту пульсирующую яркую силу на дымной лыжне. Вдруг останавливался, и в голой березе, в белых бегущих в небо потоках, в розовом плетенье вершины загорался огромный прожектор, синий, сияющий. Светил из березы прямо в душу. Медленно, запрокинув лицо, он переходил к соседней березе, и из нее продолжал светить, бестелесно толкал в него этот свет огромный источник синевы.

Позднее он встречал тот же цвет на крыле у сойки. В опавшем желтом листке, накопившем зеркальце влаги. В озерном заливе, окруженном белой травой, сквозь которую осторожно шли кони. На одной из картин Ван Гога. И еще позднее, хотя и прежде бывал в Третьяковке, — в «Троице» Андрея Рублева, в лазури плащей и накидок.

Позже этот цвет для него пропал. Превратился в обычно-синий. И он не мог восстановить в душе того былого ощущения счастья. Мучился воспоминанием о счастье…

…Он спал темным тяжелым сном, в котором было много неживой глухой, подземной материи, сдвигаемой слепыми безгласными силами. Уставал, ворочая эти каменные жернова и валы. И внезапно, сквозь глыбы и толщи, в какой-то малый проем, в незримую тонкую скважину, стал сочиться, светить, приближаться свет — голубой и лучистый. Прибывал, увеличивался, был созвучен с Москвой, с лицами любимых и близких, наполнял его чудной женственностью, памятью о былой, никуда не ушедшей любви, и предчувствием новой, еще не случившейся, уже присутствовавшей в нем, как чистейший свет и лазурь.

Он проснулся от звонка телефона, похожего на прикосновение циркулярной пилы. Схватил впотьмах трубку, видя, как светит фосфорный циферблат на столе. Говорил «четыреста третий».

— Слышу вас, «четыреста третий»!.. Слышу вас хорошо!..

— «Двести шестой», получена для вас разведсводка… Завтра ожидается очень горячий день на дороге! Очень горячий день!.. Будет много работы… Предположительно в ночь в вашу зону ответственности на всем протяжении дороги выйдут большие массы противника! Выйдут «бородатые»!.. До тысячи человек… Будут жечь наливные колонны!.. Ахмат-шах из Панджшера выслал до тысячи «бородатых»… Они соединились с группировкой Гафур-хана и выходят на ваш участок. Предположительно имеют до тридцати крупнокалиберных пулеметов!.. До тридцати пулеметов!.. Пятнадцать — двадцать гранатометов!.. Пятнадцать — двадцать!.. Безоткатные орудия! Безоткатные!.. Будут действовать три дня на всем протяжении трассы… Ваша задача — отразить нападение, обеспечить проведение колонн!.. Как поняли меня, «двести шестой»?..

— Понял вас, понял, «четыреста третий»! — Майор упирался в пол голыми ступнями, чувствовал, как напряглись его мускулы, и по телу, по кругам, мчатся беззвучные горячие вихри, будто слова информации вошли в его кровь, гуляли кругами. — «Четыреста третий», дайте добро на задержку колонн!.. Предвижу потери в колоннах на пути продвижения!.. У меня наверху большое скопление колонн! Наливники — афганские «татры», и наши, со сложным хозяйством! Могу придержать колонны и действовать по вышедшим «бородатым»? Прошу дать добро!

— Добро не даю! Колонны должны идти! Проведите все до одной! Все до одной проведите! Как поняли меня, «двести шестой»?

— Понял вас хорошо! — Горячие вихри гуляли в теле по большим и малым кругам. Светился циферблат на столе. Лежал планшет с командирскими картами. Не с теми, что выхватил из горячего транспортера отец. И где-то в темных углах, то ли комнаты, то ли сознания, жило воспоминание о сне, воспоминание о недавней лазури. — Понял вас хорошо! В восемь ноль-ноль начну проводку колонн!

— Действуйте по обычной схеме! Помогу вам огнем! Буду докладывать и просить «вертушки»! Все! Прощаюсь! До связи!

Тишина. Телефонная трубка. Фосфорный свет циферблата.

И первый порыв — на связь с батареей, к Маслакову, «сто шестнадцатому», «Откосу». Перечислить пристрелянные, рассыпанные по вершинам цели. Облюбованные душманами пулеметные гнезда. Обложенные камнями ячейки. Глубокие в скалах пещеры. Тесные тропы, вьющиеся по пыльным откосам. И пока еще ночь, пока не пошли колонны, скомандовать Маслакову «огонь». Обрушить гремящие, ломающие горы удары по засадам. Отсечь подходы, ошеломить, опрокинуть. Защитить тягучие вереницы машин.

Но тут же порыв погас. Удар по горам преждевременен. Пулеметные ячейки пусты. Мелкие, долбленные в камне окопчики не заполнены телами бандитов. Душманы в сумерках ранней ночи просочились в кишлаки вдоль дороги. Отдыхали после долгого на дневной жаре перехода. Чистили оружие. Ели, востребовав у крестьян, лепешки, овечий сыр, ломтики сушеного мяса. Засыпали на глинобитном полу, накрывшись накидками, выставив у дувалов чуткий дозор. Ближе к рассвету они проснутся, бесшумно покинут кишлак, выйдут на трассу, на боевые позиции, взбираясь на кручи, страшась падения камня, шуршащей ползучей осыпи. Займут огневые точки, установят пулеметы в бойницах. Развернут из холстин вороненые гранатометы. Соберут и свинтят базуки. Бетонка внизу чуть светлеет. Звезды бесшумно горят. И стрелки, укрывшись кошмами, снова заснут до утра, до первых жарких лучей, до вертолетного треска. Сливаясь с пыльной горой, таясь под кошмой, пропустят над собой в синеве вертолеты. Станут ждать приближения колонн, ведя с высоты пулеметным стволом, совмещая прицел с головной машиной.

Нет, рано поднимать Маслакова, рано поднимать батарею.

Комбат улегся без сна, пробегая мыслью по трассе. По всем постам, по ротам, по лицам своих офицеров, спящих в этот час глухой ночи, не ведающих о завтрашнем дне. Он, комбат, один без сна, обремененный известием, готовил их в завтрашний день.

Близко, у въезда в туннель, скопились колонны. Те, кого тьма застала в пути. Афганские наливники — серебряные цистерны на красных нарядных «татрах». Водители, долгоносые, черноусые, с проступившей синеватой щетиной, спали на сиденьях. Сняли с голов чалмы, подложили под щеку большие, свернутые аккуратно платки. Одолеют Саланг, спустятся к Джабаль-Уссаранджу, пройдут «зеленую зону», достигнут Кабула, сольют драгоценный бензин в городские хранилища и разойдутся по улочкам города, к семьям, к детям, к поджидавшему их горячему плову, к пиалам душистого черного чая.

Советские КамАЗы с прицепами, в которых, торец к торцу, лежали наливные цистерны, съехали на обочину большими колесами. Солдаты-водители спят, скинув бронежилеты, отложив автоматы и каски, забыв про баранки, про «тягуны» и крутые петли. Видят домашние сны. Транспортер группы охранения остывает после жаркого бега. Зенитная установка на открытой платформе тонко чернеет стволами среди белых бесшумных звезд.

Майор их всех видел и чувствовал — водителей спящих колонн, врагов в кишлаках. Знал о их завтрашней встрече. О возможных взрывах, смертях и пожарах, о пролитии крови.

Звезды текли над горами, уплывали за черные пики, и в их молчаливом потоке двигалось бесшумное время, готовило грозную встречу. Близкая, еще не случившаяся беда была уже в нем, в Глушкове. Была тревогой и страхом, превращалась в отпор, в командирский военный замысел. Беда смотрела с гор и звезд, с циферблата часов, звучала в падении капель, стояла в углах его комнаты.

Он снял телефонную трубку, вышел на связь с батареей.

— «Сто шестнадцатый», «Откос»!.. Вам предстоит работа! Большая работа назавтра!.. По всем верхним целям… Будете работать не раньше, чем цели себя обнаружат! По целям «восемьдесят третья», «восемьдесят шестая», «восемьдесят седьмая» нанесите упреждающий удар в восемь ноль-ноль! По остальным будете работать по вызову! Как поняли меня? Прием!

— Понял вас хорошо! Большая работа назавтра! Уточните нахождение подвижных стволов! Где держать резервную группу? Куда подтянуть минометы?

— Минометы подтяните повыше! В район второго поста! Чтоб я их легко мог достать! Я сам в восемь ноль-ноль начну проводить колонны. Пусть ваши минометы будут готовы меня поддержать!

— Понял вас хорошо!

— Вот и ладно! Прощаюсь! До связи!

Положил трубку. Представил, как сидит в темноте командир батареи Маслаков, уставив в пол голые косые ступни. И в нем, Маслакове, как на аварийном пульте, вспыхивает нумерация целей. Вершины, откосы, отроги, усеянные осколками мин. Сколько раз батарея, прикрывая колонны, наносила удары по скоплению душманских стрелков. Пристреляла подходы и тропы, по которым уходили враги, унося убитых и раненых, оставляя на трассе горящие, уткнувшиеся в скалы машины. И опять, все по тем же тропам, по мелким, подходившим к трассе ущельям, стекались к бетонке душманы. Не считались с потерями. Залегали на прежних позициях. Поливали дорогу зажигательными и бронебойными пулями. Трасса была постоянным объектом ударов. По ней шли не просто грузы, не просто колонны машин. Дорога соединяла две соседние дружественные страны. Разрывные пули, пробивавшие кабины КамАЗов, стремились разрушить их связь. Сжигая цистерны с топливом, стремились сжечь отношения двух соседних стран и правительств.

Глушков не любил командира батареи. Быть может, его нелюбовь была ответом на нелюбовь Маслакова. Они не скрывали своей антипатии. Но эта антипатия исчезала и глохла в гуле проходящих колонн, в свечении минометных стволов, в нумерации целей.

«Так, хорошо, батарея… Будем действовать по отработанной схеме… С учетом возможных экспромтов…»

Он лежал, втиснутый в тесный отрезок пространства, между спинками железной кровати. Мысль его пробегала по трассе вверх и вниз. Словно он промерял повороты и петли, пересчитывал солдат и оружие, пытался вычислить и решить заложенную в ущелье задачу с предельной точностью, с наименьшей ошибкой. Ибо она, ошибка, обернется завтра чадом и взрывами, стонами и смертью людей.

«Так, с батареей понятно… Теперь отдельно, по ротам…»

…Это случалось, когда он заболевал, когда накидывались на него детские непосильные недуги, жаркие губительные ангины. Валили в постель. В первые часы он почти радовался этой возможности улечься, не подниматься, не идти в школу. Обкладывался любимыми книгами, листал любимый, тяжелый, тисненный золотом томик Лермонтова, где гарцевали лезгины, черкесы, офицеры в кудлатых бурках, бился с барсом Мцыри, летел по небу ангел с трубой. Среди этих рисунков, мечтаний в нем разгоралась болезнь. Мать с тревогой заглядывала в его блестящие, счастливые от мечтаний и жара глаза. По мере усиления жара комната меняла свои очертания, расступались шкафы и столы, взлетала ввысь фарфоровая китайская ваза, углы и стены расширялись, громоздились, уходили куда-то вверх. Бабушка клала свою прохладную руку на его пылающий лоб, слушала его бормотания. Кутала настольную лампу в черно-красный старый платок. И бред его начинался. Не было комнаты. Не было лампы, платка. А открывался уходящий в бесконечность туннель, все глубже, дальше, в черную падающую глубину. В ней двигались красноватые глыбы, шевелились земные платформы, клубилась красноватая мгла. Душила, ужасала, затягивала в клокочущий черно-красный провал. Крича, пропадая, превращаясь в первичный хаос, в первобытную тьму, метался под горячим одеялом.

Этот бред о туннеле и бездне повторялся многократно, в каждой болезни. Был не образом смерти, а того, что ужаснее смерти, что присутствует и поджидает за смертью. В этот туннель улетала часть его детской души.

Потом этот бред пропал, как пропали и сами ангины. Он окреп, перестал болеть. И куда-то исчез бесследно бабушкин черно-красный, в розах, платок…

…Он поднялся, почувствовав, как за окном слабо шевельнулась тьма. То был не свет, а предвестие света. Включил электричество, прямо в спящее лицо замполита, на клеенку с телефоном, на прислоненный к стене АКС. Гремел рукомойником, плескал себе на грудь пригоршни воды. Тщательно одевался, застегивая каждую пуговицу, проверяя содержимое карманов, нащупывая в них ручку, фломастеры, нож, компас, индивидуальный пакет, таблетки, стерилизующие воду.

В столовой сидел с замполитом, принимая от солдата горячую кашу с тушенкой. Жевал ноздреватый горячий хлеб. Сластил жидкий чай. Делился с замполитом своим планом. Передавал ему часть своих командирских забот. Передавал, брал обратно.

— Вот что, обязательно спускайся в роту Сергеева, как уговаривались. Чует мое сердце, там будет особенно жарко. Сразу людей собери, поставь задачу. Чтобы прежде времени не высовывались. Все в укрытия! В бронежилетах и касках! Чует мое сердце, будет обстрел постов! С ротным потолкуй потеплей. Если что, садись вместе с ним в «коробку», не оставляй одного под огнем. Сходи сам с резервной группой, поддержи в бою! Я буду рядом крутиться, буду к тебе заглядывать… Брюхо болит?

— Сейчас не до брюха!.. Все сделаю, как говоришь!

Поворачивались в своем жилище. Надевали ремни, «лифчики» с боекомплектом. Майор нацепил планшет, плоскую рацию. Взял на плечо автомат.

— Ну, как говорится, дай бог! — и вышел наружу.

Провалы и пропасти были в густой темноте. Камни держали ночь. Но высокие пики и оползни были в легком льдистом свечении. На голой вершине горел и искрился ударивший в гору луч, словно там, на горе, стояла хрустальная чаша. Майор на ступенях устремился в эту утреннюю синеву к хрустальному лучу, вспоминая нечто близкое, связанное с этим лучом и лазурью. Удержался в своем стремлении. Спускался по темным ступеням вниз, в угрюмую мглу, где чернел туннель и ждали его грозные земные дела.

В стороне молились солдаты-афганцы. Постелили на землю квадратные платки, встали на колени, кланялись разом, чернея бритыми головами. В проеме дверей стоял мулла, в военной форме, в чалме. Воздевая руки, читал молитву. Вибрировал голосом, словно бил в натянутую струну, извлекал из нее плакучие, дрожащие звуки. Солдаты разом падали ниц, прижимались лбами к земле.

Комбат смотрел на молящихся солдат, на высокий утренний луч, которому молились солдаты, и думал, в какой последовательности он станет проводить колонны.

— Салям алейкум! Доброе утро! — к нему подошел улыбающийся белозубый афганец, командир афганского батальона Азис. Его лицо обрадовало Глушкова своей открытой свежей улыбкой. — Я думал, что ты внизу ночевал. Не слышал твой бэтээр!

— Ты получил информацию? Знаешь обстановку на трассе?

— Получил информацию, — Азис перестал улыбаться, и его лицо, казавшееся молодым и свежим, сразу постарело, усохло, покрылось сухими рубцами, оставленными взрывом гранаты. — Из штаба была информация. Ахмат-шах послал людей на Саланг. Сегодня будем много стрелять. Пришли люди Гафур-хана. Будет большой пожар. Будут стрелять цистерны. Гафур-хан любит стрелять цистерны. Любит смотреть пожар.

— Ты работай, Азис, у четвертой и второй галереи. Я буду ниже. Твои — мосты, галереи. А я буду на трассе. Если что, подымусь к тебе.

— Ты не волнуйся. Будет, как ты говоришь. Я беру мосты, галереи. Ты работай на трассе. Спокойно работай. Сюда не бегай. Здесь буду я стоять, держать дорогу.

— Помнишь, как в марте дорогу держали? В марте Гафур-хан приходил.

— Хорошо держали, крепко! Вот так! — Афганец поднял руку, стиснул кулак, словно сжимал за шею змею, а она, невидимая, оплела ему руку хвостом.

— Сколько, ты говоришь, за твою голову Гафур-хан просит? — усмехнулся Глушков, глядя на единоборство Азиса со змеем.

— В марте двадцать тысяч афгани давал. Сейчас мои люди с гор приходили. Говорят — тридцать тысяч дает.

— Наверное, на верблюдах мешки денег привез. Будет твою голову покупать.

— Мы сами будем его голову брать. Вот так отрывать! — И он показал, как будет отрывать ненавистную голову.

Глушков глядел в близкое, черноглазое лицо. Вспоминал, как лежали рядом под спущенным колесом КамАЗа. Медленно текла по бетону горящая жижа солярки. И они, сторонясь, обжигаясь, посылали на склон короткие трескучие очереди. И афганец передал ему нерасстрелянный свежий рожок.

Сейчас Азис стоял, подтянутый, крепкий, терпеливо глядя, как молятся его солдаты. Майор излагал ему план провода колонн, чувствовал прибывание света, нарастание утра и дня, как стремительную грозную весть.

— Товарищ майор, а я вас тут караулю! — На крыльце стояла молодая полная женщина, румяная, заспанная, в полузастегнутой кофточке. Улыбалась, щурилась. Была уверена, что ее женственность будет замечена. Майор узнал в ней продавщицу военторга, курсирующую вместе с лавкой от поста к посту. «Маркитантка», — усмехнулся он. — Вы бы меня вперед пропустили с колонной, товарищ майор! А то вчера тут полдня прохлаждалась! Я ведь нарзанчик свежий везу, конфетки, печеньица сладкие! Вашим же солдатам везу. Вы бы меня вперед пропустили, а я бы вам ящичек с водичкой оставила!

Она улыбалась, оглаживала свой незастегнутый ворот. Покачивалась на крыльце. Упрашивала майора и одновременно его поддразнивала. И он сквозь жесткую ткань военной одежды, сквозь брезент и металл амуниции вдруг ощутил ее близость и прелесть, ее утреннюю горячую свежесть, бесшумно толкнувшую его. Мгновение смотрел жадно, зорко, ошеломленный, вспоминая в себе другие, прежние чувства, заслоненные военной дорогой, железом и гарью боев, изнурительной, отнимающей все силы борьбой. Одолел в себе наваждение. Эта женственность была не ко времени. Ей здесь не было места. Ей не было места в нем. Она была из другой, прежней жизни. Как Москва. Как любимые книги. Как лазурь, манившая в снах.

Отвел глаза от ее румяных смеющихся губ.

— Сейчас, в восемь ноль-ноль, пойдут афганские «борбухайки». Пристраивайтесь к ним со своим фургоном и гоните вместе без остановки. Сегодня торговли не будет. Не вздумайте застревать на постах. Иначе от ваших сладких конфеток одни уголечки останутся!

— А как же план, товарищ майор? — кокетничала продавщица. — Я же для ваших солдат и лично для вас стараюсь!

— Прямиком по дорожке, понятно? Или будете здесь торчать три дня! — резко отвернулся, забывая о ней. Уже подъезжал БТР, качая хлыстом антенны. Глазастые лица солдат, ожидавших его слов и жестов, смотрели на майора с брони.

Командирский его БТР. Его кров и стол. Его ложе. Его боевая машина, носившаяся по ущелью, крутя пулеметом, поливая огнем вершины стреляющих гор. Врезалась в скопление горящих цистерн. Звенела от пулевых попаданий. Броня с башенным номером сорок четыре вся рябая от зазубрин и метин. Борт помят и наспех заварен после удара в скалу. Два круглых светлых глазка, пропустивших сквозь себя бронебойный китайский сердечник. Двигатель дважды меняли, после взрывов гранаты. Передняя ось теряла колесо и подвеску, когда наезжали на мину. Командирский его БТР, известный на трассе врагам и друзьям. На него сводили пулеметный огонь засевшие в скалах душманы. Его караулили в зарослях гранатометчики и стрелки Гафур-хана. Его выкликали по рации попавшие в засаду колонны. И спокойней, уверенней крутили баранки водители, когда рядом к КамАЗу пристраивался БТР с башенным номером сорок четыре, и майор в танковом шлеме, бормоча и булькая в рацию, оседлав броню, катил вдоль колонны.

— Так, гвардия!.. На семь минут опоздали!.. Выговор!.. — Он грозно и весело оглядывал солдат на броне. Их родные знакомые лица, казавшиеся худыми и строгими в утреннем свете гор. Дорожил выражением зоркости, преданности и готовности. Их разноликим чутким единством. — Было сказано, в шесть ноль-ноль!..

— Скат меняли, правый задний, товарищ майор! — ответил водитель Нерода, подымаясь из люка, не оправдываясь, не чувствуя вины за мелочное опоздание, а напротив, улавливая, как рад командир их появлению. — Приспускал правый задний. На подкачке и то приспускал. Решили сменить. А то ведь сегодня гонять придется. Новое колесо не помеха.

Маленький белесый Нерода, тонкорукий, с голубыми глазами, говорил баском, с той мужицкой серьезностью, что досталась ему от его деревенской родни. Вот так же, подумал майор, его прадед готовил телегу в дорогу, менял кленовое колесо, смазывал дегтем ось.

— И еще, товарищ майор, сухпаек захватили. Ваш любимый. А то неизвестно, где сегодня обедать придется! — Евдокимов, чисто вымытый, выбритый до розового цвета в щеках, не похожий на вчерашнего в саже и копоти, сообщал командиру не о сухпайке, а о том, что им, солдатам, известно, каким будет нынешний день. И майор в который раз удивился: как, какими путями им, солдатам, это известно? Не из сводки, не из приказа, а из той витавшей в ущелье тревоги узнавали они о предстоящих опасностях, о засадах, о неминуемом бое. Ущелье, бетонка, вершины чуть слышно вибрировали, несли в себе потоки боевой информации. Солдаты своей интуицией ловили эти потоки.

— Все правильно понимаете, гвардия! — Майор броском, цепляясь за скобу, припал на мгновение к броне, вознесся на граненый уступ, устроился поудобней, свесив ноги в правый открытый люк. — Пулеметчик! Кудинов! Как спал? Опять пончики домашние снились?

— Спал нормально, товарищ майор! Пончики больше не снились. Они только раз в месяц снятся.

— В следующий раз будут сниться, меня пригласи. Вместе посмотрим!

— Приглашу! — тихо засмеялся невидимый, укрытый под башню Кудинов, и черный вороненый ствол пулемета слегка колыхнулся, откликаясь на смех пулеметчика.

— Давай спроси командира! Пока сейчас можно, спроси! — Сидевшие на транспортере солдаты, гибкие, цепкие, вписанные молодыми телами в выступы и грани брони, развернули автоматы в разные стороны, переглядывались. Черноглазый таджик Зульфиязов. Веснушчатый белобровый удмурт Салаев. Круглоголовый с оттопыренными ушами пскович Светлов. Он знал их всех с их недавним прошлым, над которым он был не властен, с тем прошлым, что звало их к себе обратно, окликало письмами, поклонами родных и знакомых, домашними снами. Знал в настоящем, где был для них командиром. Когда выбило связь, кричал в растворенный люк, управляя пулеметом Кудинова. Когда лазали в снежных горах, гоняя душманскую банду, на ночлеге прижимался спиной к худощавой спине Зульфиязова, согревал его своим телом. Колотил ладонями по острым плечам Евдокимова, сбивая с них липкое пламя. Подставлял свою раненную, в кровавых насечках ногу под ловкий бинт Салаева. Он был для них командиром. Нуждался в них. Искал постоянно их помощи. Прислушивался к ним поминутно, не слухом, а всем своим существом.

— Товарищ майор, вот мы тут говорили… Правда, нет, что тем, которые Афганистан прошли, тем льготы в институт положены? Правда, или это так говорят?

— Вон Светлов в театральный хочет. Артистом стать хочет. А там, говорят, конкурс страшенный! Ему при конкурсе Афганистан зачтется? Или так, на равных правах?

— А я говорю — кому зачтется, а кому и нет. Характеристики будут смотреть. Какую тебе командир характеристику даст.

— Как, товарищ майор, с институтом?

Он не знал ничего про это. Вопрос солдат был о будущем, над которым он опять был не властен. Они смотрели на него, ожидая, веря в его всеведение, очень молодые, годные ему почти в сыновья. Он не имел детей. Его неосуществленное отцовство отозвалось вдруг болью и нежностью. Желал их обнять, приласкать. Расспросить поподробней, что там у них на душе. Они были ему «сынки». Но он был для них командиром. И не было в сегодняшнем дне места для боли и нежности. Сейчас поведет их в бой, под пулеметные трассы. И главное, что от них ожидалось, — умение воевать и сражаться.

— Про театральный институт не скажу… Здесь главное талант, дарование. Есть оно у Светлова? В бою он артист, признаю. Помните, как в апреле КамАЗ из-под выстрелов вывел? А потом и «татру» на бис. А характеристики я вам всем напишу. Самыми высокими словами, не сомневайтесь! Водитель, вперед!

Нерода нахлобучил танковый шлем, скрыл под ним золотистые завитки макушки. Тронул вперед транспортер. И все они разом колыхнулись, оделись ветром. Стали едины. Напряженной, сомкнутой, направленной в движение силой…

…Его детские переживания смерти делились на страхи о любимых и близких, о их смерти, которой он ждал и боялся, не сомневаясь, что рано или поздно она случится. И на мысли о собственной смерти, которые не пугали его, а лишь волновали, увлекали туманно и сладостно. Ибо в собственную смерть он не верил. Она была невозможна. Переносилась в неправдоподобное, бесконечно удаленное будущее. Была нереальной, не смертью, а чем-то, превращающим его настоящую жизнь в жизнь иную. Может быть, в жизнь дождя, и тогда в дожде он сохранял способность видеть, дышать и чувствовать, сохранял в дожде свою личность. Если это была жизнь оленя или рыбы, или другого еще нерожденного человека, он в олене, рыбе, в другом человеке оставался самим собой, знал о себе, что он есть, только переселился в оленя, в дождь, в травяное поле, в неродившегося человека.

Эта вера в переселение души была чудесной. Открывала в природе бесчисленное множество жизней, куда он мог спрятаться в момент смерти. И он чутко, с любовью и нежностью присматривался к своим будущим обителям — к траве, к птице, к ручью, к мокрой березе, к дышащей на деревенском лугу корове.

Иногда он представлял себя погребенным, в могиле. Но и это было не страшно. Он как бы спал, наполняя своим сном, своей непрекратившейся жизнью обступившую его землю. Одушевлял ее, делал живой. Выпускал из себя на поверхность деревья и травы. Принимал к себе талую и дождевую воду. Слышал над собой ветры и грозы. Знал о снеге, о красной рябине, о прошедшем по тропе человеке. Был зерном, дремлющим, окруженным дремотной жизнью, готовым к новому росту, к свету, к новым земным урожаям.

Мысль о собственной смерти была не страшна. Была из области сказок. Была увлекательна.

Страшна была мысль о мучениях. Мысль о застенке, куда его приведут, и подвесят, и станут драть раскаленными щипцами и бить хлыстом по дрожащим ребрам, ломать железным ломом хрупкие кости. И палач, вонючий и потный, дыша зловонной пастью, станет хватать из жаровни раскаленный металлический прут…

…Его командирский план был несложен. В первую очередь, до начала большой стрельбы, протащить, прогнать по ущелью мирные машины с людьми. Кособокие автобусы, переполненные крестьянами из соседних кишлаков. Юркие расхлябанные легковушки, перевозившие товары дуканщиков. «Борбухайки», расцвеченные, аляповатые грузовики, наполненные овощами и фруктами. Он был уверен — их душманы не тронут. Затем повести КамАЗы, тяжелые, зачехленные брезентом, с грузом для госхозов и строек, внедряя в колонны небольшие группы бензовозов, как бы подставляя их снайперам. Снайперы откроют огонь, обнаружат места засад, и тогда ударами артиллерии и, возможно, вертолетов, налетами быстродействующих бронетранспортеров сбить душманов с позиций, подавить огневые гнезда, организовать преследование. А затем, по завершении главного боя, начать проводку тяжелых колонн с топливом и военными грузами, обороняя их, сопровождая БТР, передавая от поста к посту, вступая в стычки с оставшимися, уцелевшими после ударов душманами.

Так представлял он себе течение боя, проныривая сквозь туннель с дальним перламутровым светом, из темноты вырываясь в бесшумную огромную вспышку солнца, зелени, голубизны, в многоцветное утреннее ущелье, по которому тонко, в изгибах, уходила вниз трасса.

— Прижмись-ка к обочине! — приказал он водителю, остановив БТР у Святой могилы. — Я — «двести шестой»! — вызывал он на связь ущелье, возвещал о своем приближении, о своем присутствии. Готовился спускаться, лететь, планировать вниз от голых каменных скал к теплой зеленой долине. — Пускайте первую легкую «нитку»! Поторопите их прохождение! Начинайте готовить серьезные «нитки»! Первая «нитка» идет без прикрытия!

Транспортер упирался кормой в рыжий откос. Могила колыхала зелеными тряпичными лентами. Погребенный мулла воздевал свои суковатые руки, грозил и пророчествовал. А из туннеля уже выносились первые машины, проворные, торопливые, и майор машинально их пересчитывал, запускал в ущелье. Брал их под свою опеку, защиту. Тревожился за безвестных, наполнявших машины людей. Пока их колеса касались бетонки, он отвечал за их жизни. По первой тревоге был готов прийти к ним на помощь, заслонить собой их бороды, чалмы, тюбетейки, защитить огнем своего пулемета.

Сначала промчались обшарпанные, осевшие на задние колеса «татры», до того переполненные, что люди, прижавшие к стеклам свои смуглые лица, казались расплющенными. Легковушки одна за другой проносились, треща потрепанными глушителями. Водители пригибались к баранкам, желали казаться меньше, ниже, и комбат поймал на себе молниеносный, тревожный взгляд водителя в белой чалме.

Затем покатили автобусы. Дымили, гремели, качали на крышах кули, сундуки, чемоданы. Сквозь грязные стекла виднелись бородатые лица, женщины в паранджах, маленькие, в пестрых тюбетейках дети. Покосившиеся неустойчивые короба один за другим миновали Святую могилу, погружались в перламутровые тени и свет. Майор был спокоен за них. Едва ли им грозила опасность. Мелкие шайки придорожных грабителей нападали на такие автобусы только в сумерках. Обирали людей, растаскивали и уносили багаж. Сейчас, при утреннем свете, когда посты охранения лучше просматривали трассу, эти мелкие шайки бездействовали. Уступили место другим, пришедшим в Саланг из Панджшера, — гранатометчикам, пулеметным расчетам, стрелкам из безоткатных орудий. Военной, обученной силе, чья цель — не грабить, а уничтожать, убивать. Эти банды едва ли откроют огонь по старым безобидным автобусам. Будут ждать колонны с горючим, грузовики с боевым снаряжением. И майор, пропуская кривобокий автобус, обвешанный помпонами и блестками, кивнул водителю, приложившему руку к груди.

Следом пошли «борбухайки» — высокобортные, похожие на фургоны грузовики, сплошь покрытые лубочными цветными картинками, будто борта облепили бабочки. Хозяева, покупая грузовой «мерседес» или «форд», не довольствовались фабричной эстетикой. Надстраивали кузов, сооружали над кабиной дощатое подобие люльки. Мастера-живописцы украшали грузовик разноцветным мелким узором — изображением цветов, животных и храмов. Машина, утратив индустриальный, цивилизованный облик, превращалась в шатер, балдахин. Грузовики пестрели, рябили на трассе. В кузовах качались кудлатые овечьи спины, рогатые коровьи головы. В люльках над кабинками сидели женщины, дети, белобородые старики. Пристроившись в хвост «борбухайкам», прокатил военторговский фургон. Красивая продавщица махнула рукой, улыбнулась майору.

— Нерода, возьми-ка планшет! — Комбат передал водителю карты. — И давай-ка тихонько пошел!.. Держи осторожно дистанцию!..

Они катили небыстро, не выпуская из виду последний разукрашенный грузовик. Облепили броню, разделившись надвое без приказа. Развели на две стороны автоматы, взяв под обзор текущие, близкие склоны. Если гора проплывала слева, а справа был откос и провал, где пенилась и гремела река, то башня осторожно разворачивалась в направлении горы, наводила на нее пулемет. А если скалы менялись местами, теснили машину справа, Пулемет переводил на них свой раструб. Пулеметчик Кудинов щупал глазами камни, шарил в прицел по окрестным вершинам.

Комбат сидел в командирском люке, глядел на высокую вертолетную пару, кружившую над дорогой. Горы еще не утратили утренних сочных расцветок. Сбрасывали к подножиям красные, желтые, золотистые осыпи. Казалось, на вершинах кипят котлы с вареньем, черничным, клубничным, смородинным. Пена переливается через край, сбегает по склонам.

Он знал: его БТР уже видят в засадах стрелки. Их оружие, прицелы их пулеметов уже скользят ему вслед, выцеливают его танковый шлем, его согнутую спину. Быть может, из той высокой промоины. Или из тех нависших камней. Или из зеленеющей кущи. Затылком, лбом, переносицей сквозь прозрачную толщу воздуха он ощущал давление чужой наведенной стали. Лобовую кость заломило. Он машинально качнулся, чтобы уклониться от чужого зрачка, совместившего на его лице вороненую мушку и прорезь. Связывался по рации с постами и ротами. Катил по ущелью на виду у своих и чужих. Стягивал к себе голоса, позывные, вспышки окуляров. Был подвижной скользящей точкой, центром ущелья. Нес под лобовой костью пульсирующую жаркую метину.

Миновали афганский пост. Солдаты долбили придорожный грунт, углубляли окоп. Знакомый сержант, высоченный, в серо-мохнатой форме, взял под козырек.

Дорога менялась. Открывала то зеленую с белыми космами реку. То клетчатый, наклеенный на кручу кишлак. Пахло мирным утренним дымом. Кишлак казался ржаной пропеченной коврижкой. Краснела на крыше женская одежда. Бежали по тропке черные длинношерстные козы. Но комбат улавливал разлитую повсюду тревогу. Среди глинобитных построек в глянцевитой зелени сада таились сталь и взрывчатка. Он знал об этом не из ночной разведсводки. Это знание было тончайшей больной интуицией, острым, почти звериным чутьем. Появилось в нем после множества стычек среди коварных стреляющих гор.

Дорога имела свою длину, пропускную способность, свою крутизну и твердость покрытия. На его командирской карте она была покрыта названиями кишлаков и распадков, малых прилегавших к Салангу ущелий. Но в его сознании, в его болезненной памяти трасса была отмечена местами боев, ритмами обгорелой, сброшенной в пропасть техники, малыми белыми столбиками… Они, эти бетонные вешки, указывали на болевые точки дороги. Зоны беды и опасности. Возможные направления ударов. «Версты Саланга», — называл их майор.

Они приблизились к расположению «трубачей». Притормозили. Трубопроводчики загружали в кузов машины белые отрезки труб. Тут же у обочины валялись исковерканные, обгорелые связки, поврежденные пожаром и взрывом. Длинный тощий капитан руководил погрузкой, покрикивал на солдат, подхватывал ношу. Чем-то сам был похож на отрезок трубы.

— Глушков! Как дела? Стык в стык? — Он улыбался комбату из-под рыжих колючих усов. — А я уж думал, сегодня тебя не увижу. Раньше тебя уеду. Стык в стык, на самолет, и в Союз! Не увижу, думаю, Глушкова, а увижу синее море, Сочи и дорогую жену!.. Да нет, сменщик, стык в стык, опять не приехал! И опять я вижу тебя, твое благородное лицо на фоне Саланга!

— Грузи, грузи! — отозвался Глушков. — Чует мое сердце, увижу я сегодня твое благородное лицо, закопченное, как конфорка, на фоне горящей солярки… Если хочешь, приезжай вечерком наверх, баня будет. Отпарю твое благородное лицо!

— Меня теперь, наверное, десять лет не отпаришь! Буду пахнуть, как бензоколонка! — трунил над собой капитан. — Я уже не человек, а труба, и течет из меня один керосин и дизтопливо! Подъезжай, стык в стык, заправляйся!

— Это верно, на трубу смахиваешь, — согласился Глушков. — Если не хватит хлыстов, ложись стык в стык. Через тебя потечет.

— Ладно, в баню приглашаешь, приеду. Там поговорим, кто есть кто!

Они шутили, хорошие знакомцы, сходившиеся не раз на холостяцкие свои посиделки. Сведенные в этом ущелье, на этой трассе, доставшейся им, как огромная забота и тяжесть. Готовились прожить на Саланге еще один день своей службы. Знали, сколь тяжек он будет. Хотели прожить и выжить.

Пока майор и капитан перешучивались, солдаты, те, что грузили трубы, и те, что сидели на БТРе, общались. Обменивались сигаретами, спичками. Что-то негромко говорили друг другу. У них были свои темы, свои известия, секреты, в которые комбат не вникал. Кивнул капитану. Тронул вперед транспортер. Проезжали рыжий, похожий на конус откос. На обочине белел столбик с красной звездой. В бетонную кладку были вмурованы каска и рулевая баранка…

…Позже, когда кончились детство и юность, он спрашивал себя: чем они были? Чем были эти стремительные, слившиеся воедино годы? Они были ожиданием. Были непрерывным мучительным и счастливым предчувствием. Предчувствием неведомого, чудного, проступавшего в нем и вокруг. В снах, в обломках, в снегах, в девичьих глазах, в фотографиях из старинного родового альбома, в музыке, в стихе. Все начинало звучать и светиться. Он жил среди постоянного невнятного колокольного гула, возглашавшего чудесную весть, сулившего желанную встречу.

Летом на даче он бродил по лесам, мокрым, туманным, с запахом ржавых болот, близких листопадов, грибов, среди толстых дудников, в которых дремали отсыревшие ленивые шмели, бронзовые жуки, малые блестящие мушки. Перелезал через поваленные деревья, пробирался сквозь кусты, оставлявшие на нем холодные душистые брызги. И звал, выкликал, манил бог знает кого в этих лесах и болотах. Знал, что оно близко, здесь, витает в туманных вершинах, следит за ним многоглазо. Вот-вот обнаружится.

Вышел и встал перед ним большой темноглазый лось. Смугло-вишневый, окутанный паром, прошедший сквозь холодную топь. Встал перед ним, чутко дрожал, поворачивал черными навыкате глазами, дымящийся, горячий, могучий. Лесное диво, что жило в чащобе и сумраке. Сам этот сумрак. Откликнулся на его мольбы и призывы, показал свой лик — принял обличье лося.

В теплых предосенних дождях, моросивших с ночи, хватал корзину, уходил к опушкам с поникшими, спутанными овсами, слипшимися колокольчиками, в молодые сосняки, переполненные блестящей влагой. На круглой поляне среди ровного шороха, спадавшего с серых небес, вдруг увидел шевеление земли. Множество на глазах растущих грибов, их глянцевитые мокрые головы, разрывавшие почву. Вся земля была живая, двигалась, плодоносила, открывала свои глазницы. Было страшно ступать. Кругом была жизнь. И он стоял, прижимая корзинку, окруженный этой безгласной, мощно прибывающей жизнью. Испытывал страх и восторг.

В вечернем парке, оставшемся от старой усадьбы, вышел к пруду, к кувшинкам, к темной воде. И вдруг ослеп, задохнулся. Женщина стояла в пруду, белая, большая, подняв высоко локти, встряхивала мокрые волосы. От ее колен бежали круглые волны, разносили ее отражение, ее белизну. И он, почти теряя сознание, пропитанный этим белым свечением, не в силах ее рассмотреть, повернулся и пошел прочь. За парком, с поля, все оглядывался на высокие купы. Там, среди просторных берез, в центре парка, в круглой темной воде стояло это белое диво. Бежало, достигало берега серебристое отражение…

…Их нагоняла вторая, спускавшаяся с перевала «нитка». Колонна афганских трейлеров и тяжелых, зачехленных брезентом грузовиков. «Форды», «мерседесы», «вольво» ровно катили, соблюдая интервалы, блестя бамперами и литыми стеклами. Комбат пропускал машины, чувствовал после каждой плотный шлепок ветра. Он полагал, что эта колонна с генеральным грузом пройдет безболезненно. Разве что угодит под малую засаду, под автоматную очередь и винтовочный выстрел снайпера. Основные силы душманов не станут себя обнаруживать. Будут ждать колонны с горючим. Но и тогда, когда потянутся наливники, противник будет открывать себя по частям, на отдельных отрезках трассы. Ущелье станет вспыхивать огненным пунктиром засад. По мере нанесения ответных ударов артиллерии душманы будут покидать позиции, отходить по тропам в глубь гор. Оставшиеся на других участках, укрытые пыльной кошмой, незаметные для вертолетов, будут ждать цистерны с горючим. Вот на это майор и рассчитывал. После первых, раскрывших себя засад останутся «молчащие» зоны. По ним, по «молчащим», по вершинам и скатам, ударит его батарея, накроет притаившихся «духов».

Они подъезжали к роте Сергеева. Пост был сложен из каменных булыг у самой трассы, рядом с кишлаком, походил на горную саклю, примостившуюся на крохотной плоской площадке между рекой и дорогой.

Часовой, в глубокой каске, в засаленном бронежилете, отворил ворота, впустил БТР. И уже подбегал длинноногий ротный, одергивал на себе маскодежду, докладывал командиру:

— Товарищ майор, за истекшие сутки обстановка в районе поста оставалась нормальной. В кишлаке замечено закрытие дуканов. Среди личного состава больных и раненых нет. Командир роты старший лейтенант Сергеев!..

Ротный докладывал чеканно, точно. Его красивое, с маленькими молодцеватыми усиками лицо было свежим, чистым. Но глаза, большие и серые, смотрели на комбата тревожно. Неделю назад ротный, едва прибывший на должность, угодил в перестрелку. Только чудом не случилось несчастья, не было жертв. Удрученный, униженный, Сергеев после боя докладывал командиру, ожидая обвинений в трусости, готовый принять любую кару. Комбат не корил его. Выслушал молча. Оставил его наедине со своей мукой и слабостью. Ждал, чтобы эта мука и слабость вошли в сочетание с природными, отпущенными человеку силами. И либо взяли верх над этими силами, одолели и разрушили человека. Либо сами отступили и канули под воздействием человеческой воли и этики. Так становились здесь офицерами, становились воинами. Так менялась здесь личность. Утрачивала непрочные, подверженные разрушению свойства. Строилась из сверхпрочных, заложенных в глубине материалов.

— Когда закрылись дуканы? — Майор смотрел на кишлак, коричнево-серый, под стать горе, из которой был создан. Похожий на груду обожженных в костре черепков с легчайшим нанесенным орнаментом. Курились дымки. На плоских крышах стояли люди. Женщина, развевая паранджу, несла на голове кувшин. Перебегали и резвились дети. Кишлак был живой, населенный. Но несколько нижних, у самой дороги, дуканов были закрыты. Даже издали виднелись дверные засовы, тяжелые литые замки.

— Вчера приходил дуканщик. Сказал, что три дня дуканы будут закрыты. Сказал, что пришли душманы. Три дня будут нападать на колонны.

— Точнее любой разведки! — усмехнулся майор и подумал: как моряки по полету чаек узнают приближение шторма, как крестьяне по вечерней росе узнают погоду назавтра, так здесь, на Саланге, по поведению дуканщиков узнают «погоду» на трассе. О приливах и отливах опасности. Прозорливые, лукавые, чуткие торговцы связаны щупальцами с дорогами, тропами, селеньями, с каждым домом, с должником, кредитором, водителем грузовика, путешественником. Все вести, все слухи и новости проходят через дукан. Всякий путник зайдет в лавчонку, оставит в ней пару афгани, пару подорожных известий. Закрытые дуканы здесь, на трассе, означают приближение стрельбы. Подальше рассовывают товары, набрасывают щеколды и скобы, навешивают замки. Будут пережидать дни боев и напастей. Комбат научился читать приметы, рассеянные по горам и селениям.

— Пойдем-ка в сторонку, — сказал он ротному, — поглядим твою карту!

Они шли по дорожке, усыпанной колючим щебнем. Два транспортера устремили заостренные корпуса в сторону ворот, готовые выскользнуть по первой тревоге. В каменной кладке сквозили бойницы. По углам на изгибах стены были врезаны железобетонные доты. На плоской площадке, защищенный пакетами с песком, стоял наблюдатель с биноклем. Урчал и работал дизель. Торчала мачта антенны. Пост был маленькой крепостью, сложенной солдатами в ущелье Саланг. Продолжал строиться среди стычек, боев. Пустыми танковыми гильзами, торцами вверх, была окаймлена удобная для ходьбы дорожка. Сделан навес, спасавший от зноя. Поставлен на воздухе деревянный обеденный стол, накрытый сверху маскировочной сетью. И лежала лениво в тени транспортера собака, такая же пыльная и сухая, как горы.

Они вошли в помещение, где в сумраке на двухъярусных койках отдыхали солдаты после ночных нарядов. Другие ремонтировали одежду, вставали навытяжку при появлении командира, с голыми, крепкими плечами. Третьи на солнцепеке возились у транспортеров, заправляли баки, поднимали в люки боекомплект.

Комбат везде замечал чистоту и порядок. На стене — свежий номер боевого листка. На столе — экран телевизора.

Прапорщик, незнакомый майору, незагорелый, белолицый, отдал честь, приложив ладонь к фуражке с яркой кокардой. Был одет в непривычную для Афганистана новую форму.

— Кто таков? — спросил майор, недовольно глядя на поблескивающую эмалевую кокарду, прекрасную мишень для снайпера. — Что за парад?

— Прибыл к нам старшина, товарищ майор! — пояснил ротный. — Полчаса назад прибыл на попутной машине. Принимает хозяйство…

— Где служили? — Майор вглядывался в сухощавое лицо, незнакомое с горным афганским солнцем.

— В группе войск в Германии, — ответил старшина.

— Ну что ж, теперь в Афганистане послужите. Дома успели побыть?

— Только два дня. Жену и дочку обнял, и сюда. Вчера из Ташкента в Кабул, а сегодня здесь.

— Желаю удачной службы. Побыстрее входите в курс дела. Под обстрелом еще не бывали?

— Не приходилось.

— Сегодня, похоже, придется. Имейте в виду — в роте есть солдаты первого года службы. Вы старше, вы опытней, вы осторожней. Следите, чтоб без нужды не лезли под пули. Но и духом упасть не давайте. И смените поскорее форму одежды. Эту фуражку приберегите для возвращения домой. Чтоб снова благополучно обнять жену и дочку.

Прошел сквозь тесный тамбур на офицерскую половину, чувствуя у себя за спиной ждущие, всевидящие глаза молодых солдат.

В офицерском жилище, с теми же железными койками, находился лишь один офицер. Взводный Машурин отдыхал после ночного дежурства. Его отдых заключался в том, что, голый по пояс, задрав босые ноги на спинку кровати, он держал у уха хромированный магнитофон и, закрыв глаза, наслаждался музыкой, сладостной и певучей. Его пятнистая маскодежда висела на гвозде. Автомат со спаренным рожком лежал на соседней кровати. А сам он был не здесь, не на маленьком придорожном посту в афганском ущелье Саланг, а в какой-то иной дали, куда уносила его чудесная музыка. Услышал шаги. Открыл глаза, не сразу возвращаясь на землю. Вскочил, улыбаясь то ли своим недавним видениям, то ли своему командиру.

Комбат залюбовался его юным свежим лицом, чуть выпуклыми сияющими голубыми глазами. Всем избытком здоровья и молодости. Ожиданием для себя непременного счастья даже здесь, на этой железной койке, рядом с АКС, с зеленым тритоньим комбинезоном.

— Наслаждаетесь, Машурин, новинками итальянской эстрады? Музыкальная пауза? — с легкой иронией произнес комбат, почувствовав вдруг, как сам он уже немолод, как далек от этого изобилия сил, почти забыл в себе это лейтенантское чувство. И пожалел об этом, испытал мгновенную горечь.

— Так точно, товарищ майор! — Лейтенант продолжал улыбаться, словно знал о расположении комбата, не верил в иное к себе отношение. — У саперов достал кассету. Если хотите, перепишу вам!

— Да нет, уж лучше как-нибудь послушать возьму. Действительно вроде красиво.

— А знаете что, товарищ майор! Вы к нам в роту приезжайте сегодня на ужин! У меня день рождения сегодня. Пирог будет. Компот из туты. Заодно и музыку послушаете. Приглашаю вас, товарищ майор!

— Сколько же вам, Машурин? Наверное, двадцать четыре?

— Двадцать пять! Четверть века! Очень буду рад, товарищ майор, увидеть вас за нашим праздничным столом!

— Спасибо, Машурин, может быть, и приду! — Майор пристально вглядывался в выпуклые молодые глаза лейтенанта, прислушивался к музыке, и сквозь мелодию — к приближавшемуся рокоту двигателей на, трассе.

— Пойдемте, Сергеев, посмотрим карту…

Они прошли с командиром роты под маскировочную сетку к столу. Уселись на лавку. Развернули карту. Комбат тщательно наставлял ротного. Планировал возможное течение боя. Показывал вероятные участки дороги вблизи постов, удобные для душманских засад. Стыки с соседними ротами, куда направят удары душманы и куда он, ротный, поведет резервные группы — БТРы с десантом солдат.

— К вам подъедет замполит. Коновалов поработает с вами. Чует мое сердце, нападут они на ваши посты, обстреляют вас безоткатками. Усильте наблюдение. Держите людей в укрытиях. Чтоб не ходили по открытому месту. Всех в бронежилеты и каски. Коновалов сегодня ваш личный состав соберет, проведет работу.

— Товарищ майор!.. — Ротный, одолевая себя, с мукой выговаривал слова. — Я хотел вам сказать!.. В прошлый раз… под обстрелом… Вы, наверное, меня презираете… Не пойму, как это случилось!.. Будто не я, а кто-то другой во мне!.. Будто сковало, себя не помню, речь потерял!.. Я все думаю эти дни… Я докажу!.. Сегодня я докажу!.. Вы мне верите, товарищ майор?..

— Доказывать ничего не надо, Сергеев. Все само по себе докажется, — тихо сказал комбат. — Я вам верю, Сергеев. Когда в человека в первый раз пуля летит, когда шлепают по нему не холостыми, а разрывными, всегда он дар речи теряет. Я тоже терял. Но теперь вы обрели дар речи, и мы вместе по рации будем работать. А если что, я подскочу, поддержу. Замполит будет рядом. Все будет нормально, Сергеев!

И они склонились над картой, голова к голове, в пятнистом сетчатом солнце, слыша, как рядом сладко играет музыка…

…Заканчивая школу, на короткое время он стал охотником. Сосед по дому, плотник, приходивший ремонтировать рамы и дверь, взял его под Волоколамск на утиную охоту. Еще без ружья, стоя рядом с настоящим стрелком в черной туманной воде, пахучей, дымящейся, с желтыми, в сумерках мерцавшими цветами, глядя на тяжелую багровую зарю над болотом, на неясные вершины, он пережил таинственное, древнее, дремучее наслаждение — от ржавых тяжелых вод, недвижных цветов, красной в деревьях зари. Где-то близко прятались утки. Уже слышат его. Уже поворачиваются упругими телами среди сочных стеблей. Громко, трескуче взлетели, закрякали, косо, тенями, понеслись, вылетая на зарю. Круглые, как ядра, с длинными шеями. И два громких огненных выстрела, две секущих метлы срывают утку с зари. Хлюпанье, бег по воде, запах дыма. Убитая утка, умирая, пенит воду, гнет и колышет цветы.

Во время своих охот он стрелял немного. В свиязя, к которому крался по мокрому весеннему полю, по белой стерне, к синей растаявшей луже. Полз, прижимаясь к пашне, хоронился за щетиной жнивья, умолял, чтоб ему повезло, чтоб утки его не заметили, пока не заскользили вблизи маленькие черные головки. Вскочил, выстрелил почти наугад. Улетающие шумные утки, и в мелкой синей воде бьется огненная, раскаленная птица. Зелено-золотой умирающий свиязь. Отливы на горле, на крыльях. Красные бусинки крови.

Он застрелил на тяге вальдшнепа, ударил в его остроклювую серповидную тень. Выпустил гулкий пучок огня в звезды, в березу, в плавную, на него налетавшую птицу. Держал пернатое теплое тело, стоя среди холодных опушек, булькающих весенних болот, и круглое птичье око, остывая, смотрело на него из ночи.

Убил русака на твердом январском снегу. Поскрипывая, пробегал по пластинчатому мерцавшему инею, осыпая его с зонтичных засохших цветов. И взорвался под лыжами наст, выпрыгнул заяц, растопырив в воздухе лапы, и проваливаясь, проминая гулкую белизну, понесся, вовлекая в свой бег вороненые стволы ружья, луч солнца на металле, ужаснувшееся от счастья сердце, длинный точный удар, оборвавший заячий бег, распластавший его на снегу. Дергающиеся когтистые лапы, шевеление ушей, красные, застывающие на морозе кровинки.

Убивая, он не испытывал угрызений совести. Убивал не в ненависти, а в любви. Любил этот мир, посылавший ему навстречу птицу, зверя, дожди, снегопады, подстилавший ему под ноги черные сырые проселки, зажигавший над головой прозрачные золотые осины. И выстрел, вырывавший из этого мира, из ветреных голых вершин синеватую серую белку, был просто прикосновением к миру, сверхплотным, сильным и радостным.

Однажды, в начале зимы, по первому мелкому снегу, он брел по пустым солнечно-морозным опушкам в тех местах, где накануне прошла охота на лося. Раненый зверь спасался от погони, лил красную яркую кровь, прожигал ледяную корку до жесткой зеленой травы. Ложился, остужая рану, оставляя под деревьями страшные красные лежки. И он, забыв о своей охоте, все шел и шел по жесткому следу, и вдруг лег в лосиную лежку, в алый, отшлифованный горячими звериными боками снег. Лежал, чувствуя, как страшно разгорается в нем боль, как блестит, прорвав одежду, разбитая кость. И был ужас перед этим солнечным, оледенело-застывшим миром, в центре которого лежал умирающий лось.

С тех пор он оставил охоту. Не вынимал из чехла ружье. Все хранил на боку, на ребрах ожог от красного льда…

…Он покидал пост, продолжая спускаться по трассе, по накатанной черной бетонке, жирной от машинного масла, от пролитого и сгоревшего топлива, от мазков колесной резины. Два вертолета, тонко, мерно звеня, кружили над кручами. То скрывались за бледными пиками, то поблескивали винтами на солнце. Было солнечно, ярко. В шлемофоне перекликались, аукались невидимые посты и точки. Комбат по звукам эфира следил за ущельем, за продвижением колонн.

Две первые «нитки» благополучно миновали Саланг, выкатывали на равнину, в «зеленую зону», двигались теперь по гладкой дороге вдоль виноградников, арыков, глинобитных дувалов, где белела пшеница, блестели серпы крестьян, летел по ветру легкий прах пшеничной мякины. На равнине в «зеленке» дорогу охранял другой батальон. Прошедшие «нитки» были теперь на попечении другого комбата. Ему их вести, охранять, передавая дальше, соседу. И так до Кабула и других городов, до пестрых площадей и базаров, до скопища глинобитных строений с голубыми куполами мечетей. Ему же, Глушкову, оставался Саланг, белый конус горы, на котором темнели две меты — глубокие, уходящие в толщу пещеры, и третья колонна начинала свой путь от туннеля.

Шли военные КамАЗы с сухими грузами — цементом, арматурой, стеклом, с мешками муки и консервов. В эту сухогрузную «нитку» были вкраплены наливники. Два БТРа сопровождали колонну, и машина с открытой платформой, на которой вращалась спаренная зенитная установка, чутко обнюхивала крутые вершины. Эта колонна, как полагал комбат, будет искушением для притаившихся горцев. Они не удержатся, увидев наливники, и откроют стрельбу. Откуда? Быть может, с этой белой горы, из тех темных промоин.

Навстречу по обочине волновалось кудлатое стадо. Острые козьи рога, блеск черных глаз, пыльный обвислый мех. Вслед шел старик, худой, в скрученной серо-синей чалме, с белой, падающей на грудь бородой. И майору вдруг померещилось, что это его дед, умерший, любимый, пылит здесь за стадом, погоняет черных афганских коз. Его борода, его лицо мелькнули на жаркой обочине. И этот обман породил в нем мгновенную боль, продолжавшуюся, пока стадо не скрылось вдали.

Миновали узкий, окружавший гору распадок. Малое кривое ущелье, одно из бесчисленных, впадавших в Саланг. Если заговорят пулеметы, по нему, по распадку, устремятся мотострелки, отрезая отступление душманов, — по узкой зыбкой тропе, пробитой стадами коз. Тропа, быть может, уже заминирована, уже таит итальянскую ребристую мину или самодельный фугас. И бросок по тропе будет движением по минному полю, под прицельным огнем пулеметов. Он, комбат, был участником «минной войны». Итальянские песни звучали в нарядном кассетнике. Итальянские мины таились в горной тропе.

— Евдокимов, помнишь местечко? — Майор обернулся к солдату. Его воротник, выбиваясь из-под бронежилета, ровно трепетал на ветру, а глаза отражали перламутровые горы и небо. — Гляди, трава до сих пор не растет.

— Долго расти не будет, — отозвался солдат, покосившись с брони на обочину, где мелькнула каменистая рытвина, обглодавшая край бетонки.

Полгода назад здесь был развернут выносной пост. Днем БТР держал под прицелом трассу, а к вечеру, когда дорога пустела, возвращался ночевать на пост. Эту позицию, намятую БТРом обочину, минировали дважды душманы. Дважды подрывалась машина, отлетали подвески. Ночью минеры противника спускались с гор, вживляли в обочину мину, засыпали пылью и гравием, обрезком шины наносили узор протектора, а утром БТР въезжал на заряд, подрывался.

Комбат приказал заминировать место стоянки. Евдокимов, маскируясь опущенным с транспортера брезентом, поставил мину. Три раза уходил на ночлег БТР. Три раза возвращался, осторожно и точно занимая позицию, пропуская между скатами мину. На четвертую ночь с поста услышали взрыв. Утром увидели воронку и три растерзанных тела, ошметки кровавых одежд. Минный инструктор, прошедший курс в Пакистане, и его два подручных напоролись на заряд Евдокимова.

Вот об этом эпизоде «минной войны» мимолетно вспомнил майор, проезжая придорожную рытвину.

— Салаев! — обернулся он к белобровому веснушчатому санинструктору. — Хотел тебе сегодня сказать… Я от матери твоей письмо получил. Пишет — ты у нее единственный! Будет хлопотать, чтоб тебя отозвали в Союз. Может, правда, пусть похлопочет?

— Да нет, товарищ майор! — ответил солдат, чьи губы были в мелких запекшихся трещинках, словно он ударился ими о выступы скал, об углы и ромбы брони. — Я маме уже написал, что не надо. Дослужу здесь с ребятами. Мне еще надо за Лютикова кое с кем расквитаться! — Он крепче уселся в люке, и майор почувствовал, как напряглись его мускулы и качнулся к горе автомат.

Лютиков, любимец взвода, шутник, гитарист и певец, минувшей зимой подорвался на мине. В сумерках, отогнав и рассеяв банду, возвращались через горы к посту, и на длинном пологом склоне рвануло под ногами у Лютикова. Шедший следом отпрыгнул, потревожил тяжелую глыбу, и та в падении подорвала вторую мину. Взвод засел на минном поле. Быстро спускалась тьма. Впереди стонал истерзанный миной Лютиков. Солдаты топтались на месте, окруженные минами. Салаев, санинструктор, отложил автомат, скинул каску и бронежилет, разделся, разулся, оставил при себе индпакет и жгуты и голый, плашмя, чтоб уменьшить давление на грунт, пополз на стоны. Все смотрели, как белеет во тьме, растворяется тело Салаева. Ждали взрыва. Майор молил, чтоб вживленная в гору мина оказалась в стороне от голого солдатского тела. Салаев добрался до Лютикова, перевязал его жестокие раны, и всю ночь они сидели вдвоем на зимнем ветру — голый Салаев и раненный, истекающий кровью Лютиков. О чем-то говорили, согревали друг друга, и вдруг Лютиков тихо запел «Кукушечку», тягучую и щемящую песню о родимых краях, об их общей любви и печали. Пел, умолкал, терял сознание, начинал бормотать, и снова, очнувшись, пел. Так он боролся со смертью среди черных заминированных скал. Наутро солдаты миноискателями проторили дорогу, сняли еще несколько мин. И обоих, Салаева с Лютиковым, полуживых, принесли в транспортер. Теперь санинструктор белобровый удмурт Салаев сидел на броне БТРа, и майор, не оглядываясь, знал, о чем его мысли. Все о той же «минной войне».

— Зульфиязов! — Он окликнул таджика просто так, чтобы услышать голос. Чтоб отвлечься от «минной войны». — Что же ты нам плов-то никак не сделаешь? Командира покормить толком не можешь! Вот в роте меня сегодня на ужин звали. Ей-богу, поеду, хоть поем по-нормальному! Сколько можно на сухпайке!

— Таджикский плов сделать — рис надо! Масло надо! Баран надо! — ответил Зульфиязов, огорчаясь упреку командира. Страстно оправдываясь, загибал пальцы, показывал с кормы, что надо для таджикского плова. — Рис есть — хорошо! Масло есть — хорошо! Баран нет — плохо! Тушенка в плов — это не плов! Баран надо! Прошлый раз баран на мину сел, взорвался, в плов попал! Пусть баран на мину еще пойдет, к нам в плов придет!

Солдат хмыкнул, а майор подумал, что опыт его не удался. Никуда не деться от «минной войны». Даже в плове, в бараньей ноге, попадались осколки мин.

Он пропускал третью, катившую сверху колонну. Зеленые, глухо зачехленные КамАЗы кидали из лобовых стекол пыльные бруски света. Сквозь вспышки виднелись лица водителей, опущенные противосолнечные щитки.

В середине колонны катили наливники — пять КамАЗов с прицепами, в которых, торец к торцу, лежало по три цистерны.

Майор смотрел на лица водителей, крутивших баранки бензовозов. Все они были чем-то похожи. Спокойные, сосредоточенные, устремленные в равномерное тяжелое движение, в плавные изгибы дороги. Были обречены на это движение, на эти изгибы, включены в огромное угрюмое дело, связанное с бедой и опасностью, в котором им отводилось жесткое неизбежное место: место машины в колонне с интервалом в пятнадцать метров, не ближе, не дальше, среди железных нагретых кабин. Автомат у сиденья. Бронежилет на приспущенном боковом стекле прикрывает от снайпера голову. На приборной доске фотография девушки. И если обстрел, если в кузове вспыхнет пожар, то будь ты хоть ранен, хоть гори, обжигайся, не смей выпускать баранку, не смей ломать интервал. Ты должен вести машину до обочины, до пропасти, на дымящихся ободах — нельзя закупоривать трассу, подставлять колонну душманам под их разрывные пули.

Глушков смотрел на водителей. Они, эти пять КамАЗов, должны были вызвать огонь на себя, обнаружить места засад. И он, комбат, желал, чтобы это случилось, чтобы снайперы себя обнаружили. И одновременно своей мукой и горечью, своим неосуществленным отцовством желал, чтоб огонь не открыли. Чтоб машины прошли без потерь. Чтобы пули не задели водителей. Готовился их защищать силой своих пулеметов, громом своих минометов и гранатометов, огневым ударом парящих в синеве вертолетов.

— А правда, товарищ майор, что сам Ахмат-шах на Саланге? — спросил Светлов, когда затихла, удаляясь, колонна. Ему было жарко, он снял с себя каску, ерошил влажные волосы.

— А ты откуда знаешь? — Майор продолжал удивляться этим солдатским знаниям, добытым бог весть каким образом. Друг от друга, от связиста к саперу, от сапера к мотострелку. И помимо всех слухов и связей — из сухого горного воздуха, из малого облачка пыли, в котором пульсировала и витала опасность. Летела от поста к посту, от солдата к солдату. — Про Ахмат-шаха не знаю. Едва ли. Но Гафур-хана, говорят, прислал. И с ним, должно быть, под тысячу. Так что, если ты, Светлов, метишь в актеры, то они сейчас метят в тебя. И поэтому каску, будь любезен, надень, чтоб тебе вернее в институт поступить. Ты понял?

— Так точно, понял!

Ахмат-шах, хозяин соседнего с Салангом ущелья, с такой же бурно-зеленой рекой, с чередой лепных кишлаков, с дорогой в «зеленую зону». Феодальный хозяин кровавого ущелья Панджшер, того, где который год не кончается бой. Афганские части приходят в ущелье, сбивают посты Ахмат-шаха, теснят его к пакистанской границе, попадая под шквал огня, застревая в узких теснинах, где строчащий в горах пулемет задержит продвижение полка, где взорванный гранитный откос надолго закупорит дорогу, где рвутся на минах транспортеры и танки, а вертолеты, задыхаясь без воздуха на высотных отметках, с воем летят по ущелью, сбитые, падают в кипящую реку. Там взламывают опорные пункты.

Там гнездо Ахмат-шаха. Его кишлаки и поля. Лазуритовые горные копи, где афганские невольники, попавшие в плен, добывают небесный камень. Там тюрьма и штаб. Тайные склады оружия. Японские и французские госпитали. Базы отдыха и учебные центры. Иностранцы-советники формируют из окрестных крестьян свежие отряды и банды. Гранатометчики, минеры, радисты уходят по тропам в бой. Там рокочет в горах артиллерия. Медлительные вереницы верблюдов везут лазурит в Пакистан. Приходят обратно с грузом ракет и взрывчатки. Ахмат-шах, вероломный и смелый, друг Америки, богач и политик, объявил Кабулу войну. Выход его на Саланг, удары по идущим машинам — удар по Кабулу, удар по центральной власти в больном, уязвимом месте.

Он, комбат, скоро вернется в Союз. Никогда не увидит в лицо Ахмат-шаха. А тот не увидит его. Их судьбы навсегда разойдутся. Но сейчас, на Саланге, они коснулись друг друга. Стиснутые узким ущельем, сцепились в грозной борьбе. Вот-вот заговорят пулеметы, взметнутся красные взрывы…

…Однажды в деревне он видел пожар. Горел дом. Страшно трещала крыша, будто ее подымала огромная красная спина. Жарко горели стены. Сквозь окна в избе катался огненный ком. Кричали, вопили женщины. Визжала полуголая, с распущенными волосами старуха. Хозяин, босой, в белой навыпуск рубахе гнал из ворот обезумевшую корову. А он, проснувшийся, прибежавший на пожар, смотрел, обжигался о его жестокий дующий свет, и ему сквозь страх и ужас казалось: это уже с ним было однажды. Вот так же горела деревня, голосили бабы, ревела скотина, и он, беспомощный, хрупкий, стоял посреди огня…

…Он приехал в роту Седых на пост, сложенный из каменных глыб. «Типовое строительство неолитических стоянок», — подшучивал временами майор, руководя возведением постов. С трассы он въехал в замкнутое, окруженное кладкой пространство. Те же транспортеры. Те же дизели. Кухонная плита с шипящими форсунками. Антенна радиостанции. Красный флажок на мачте. И зеленый фургон военторга, раскрытые двери в торце, и красивая пышногрудая продавщица, похохатывая, подергивая плечиками, лихо торговала. Снабжала двух солдат сигаретами. Сыпала прапорщику в подставленный кулек маленькие баночки с апельсиновой шипучкой. Шутила, отвечала на шутки. Не смущалась мужских быстрых взглядов, скользивших по ее голым рукам и приоткрытой груди.

«Маркитантка», — снова подумал майор, любуясь и одновременно раздражаясь, не умея понять, что нашла молодая жизнелюбивая женщина на этой горной афганской дороге, где свищут пули и сгорают машины.

— Товарищ майор, апельсиновой водички попейте! Холодненькая! Специально для вас держала! — манила она комбата. Но тот резко, почти грубо сказал:

— Ведь был же приказ — мигом по трассе к себе! Почему задержались? Почему открыли торговлю? Закрыть фургон! Отогнать от ворот! И чтоб из укрытия не высовывать нос в течение дня! Понятно?

— Товарищ майор, — обиженным голосом пыталась возражать продавщица. Но он не слушал, шел дальше.

Под навесом, укрываясь от жара, сидели солдаты. Их форма отличалась от одежды ротных мотострелков. Новенькая, выглаженная, не спаленная солнцем, без темных потеков машинного и ружейного масла, без заплат, не истертая о броню и о скалы. Перед ними на солнце лежали в чехлах гитары, аккордеоны и флейты. А без чехлов, ярко пламенея начищенной медью, свернулись в клубки духовые трубы. Навстречу комбату шагнул офицер в майорских погонах, полный, румяный, радостно щурил сквозь очки близорукие глаза.

— Глушков!.. Пришла гора к Магомету!

Комбат узнал дирижера Файко, совершавшего турне по постам. Это его громогласный оркестр выложил на солнце свою медь. «Не ко времени, — подумал майор, — не в добрый час пожаловали на Саланг музыканты».

— Ты что же, не рад? — словно угадал его мысли Файко, замигал своими добрыми, влажными, как у теленка глазами. — А я торопился к тебе. Думал, посидим, побеседуем. Я тебе стихи почитаю. Мы ведь новый репертуар привезли, специально для вас, для Саланга. Марш горных стрелков, собственного моего сочинения!

Файко был мягким, милым, одаренным человеком, по природе гуманитарием. Тянулся к Глушкову, делился с ним тонкими, «невоенными» состояниями. Находил отклик. Но теперешняя их встреча не радовала, а скорей раздражала комбата.

— Видишь ли, сегодня здесь будет другая музыка! — сказал он дирижеру. — Мне здесь нужны будут совсем другие трубы — минометные! Впрочем, если ты выдвинешься на трассу и сыграешь на все ущелье, может быть, душманы Ахмат-шаха не выдержат и убегут от твоих инструментов, как от оружия массового поражения! Я буду тебе благодарен. Давай, сыграй, пусть услышат! Здесь неплохая акустика!

— Ну зачем ты так! — беззащитно и без обиды сказал Файко.

— Прости, — ответил Глушков, — я должен заняться ротой.

Ротный Седых шел навстречу. Издали, вглядываясь в его хмурое, несвежее лицо, в небыструю вялую поступь, комбат угадывал в ротном те случавшиеся в последнее время приступы меланхолии и упадка, что сменялись вспышками бурной энергии, безрассудной отваги, готовности лезть на рожон. Эти метания из крайности в крайность комбат объяснил утомлением. Двумя годами непрерывной жестокой борьбы, невеселыми вестями из дома — болезнь матери, намеки на неверность жены. И, как мог, боролся с этими приступами аритмии, от которых страдала служба.

— Товарищ майор, — докладывал ротный. — За истекшие сутки…

— Отставить! — резко, зло перебил майор. — Во что вы превратили пост? Что за торговля? Что за музыка? Один минометный выстрел, и вы недосчитаетесь отделения! Резервной группе не пробиться на транспортере — этот чертов дукан на колесах закупорил ворота!.. Если противнику нужен ориентир для пристрелки, он будет целить по этим разложенным на солнце медяшкам!.. Почему вы небриты? Разве на посту нет электричества?.. Вы знаете обстановку? Знаете, я вас спрашиваю?!

— Так точно! — Ротный побледнел, словно серия ударов пришлась ему по лицу. Не смотрел на комбата, играл желваками.

— Вчера по графику вы должны были доставить на высотный пост «Гора-два» продовольствие и воду. Почему не доставили? Почему отменили восхождение?

— У них еще осталась вода… Приехал оркестр… Я хотел, чтобы личный состав послушал… Сегодня сам с людьми собирался совершить восхождение…

— Вы здесь слушаете музыку, а люди на «Горе-два» слушают, как у них бурчит в желудке?.. Сегодня в сложившейся обстановке, когда по вас начнут работать десятки пулеметов, вы, оставив пост, задумали совершить восхождение? Не восхождение, а вознесение в рай!

— Я принял это решение, когда еще не знал обстановки. Восхождение отменено! — Ротный топтался, не знал, куда деть большие, шелушащиеся, с нечистыми ногтями руки. И майор вдруг пожалел его на мгновение. Пожалел за его усталость, его бессонницу, его тревогу о доме. Но только на мгновение: трасса не терпела унылых, уставших, безвольных. От всех требовала сил, всей предельной воли и бодрости. Иначе лишний наливник рванет в небо копотным пламенем. Лишнего раненого увезет в медбат транспортер. И не было к ротному жалости.

— Вы, Седых, позволяете себе распускаться! Вы забываете в себе офицера! Вы отвечаете головой за личный состав! За вверенный вам участок! И если, Седых, вы не сумеете сейчас же собраться, вы расплатитесь головой за халатность! Не только своей собственной, но и тех вон двоих, что разгуливают у автофургона, будто это не боевой пост Саланга, а московский дворик!.. Вы поняли, Седых?..

— Так точно! — Ротный был бледен, но уже не угрюм.

— Фургон убрать! Продавщицу и музыкантов — в укрытие! Самому побриться! Людей построить! Провести перед боем беседу! Вам ясно, Седых?

— Так точно!

— Ступайте наводите порядок!

Он видел, как ротный побежал, бросая на бегу неслышные резкие слова командирам взводов, чубатому замполиту. Сгонял музыкантов, тыкал пальцем в ворох блестящей меди, отворачивался от возмущенного дирижера.

Комбат вошел в офицерское помещение, где стояли все те же железные койки. На одной, придавив подушку, лежал автомат. На другой — раскрытый журнал «Огонек» с букетом садовых цветов на картинке. На третьей — тетрадь и ручка, недописанное кем-то письмо. Комбат присел на кровать, глядя сквозь раскрытую дверь на дорогу, пустую и жаркую, по которой только что прокатила колонна. Должно быть, шла уже в районе ближайшего кишлака, и в нее не стреляли. Хорошо, что в нее не стреляли. И плохо, что в нее не стреляли.

Он увидел камень, придавивший на столе стопку газет. Серый горный камень, из недр которого светил лазурит. Словно в камне открылся синий сияющий глаз. Живой, всевидящий, смотрел он на комбата.

Майор узнал этот камень, узнал это синее око. Оно открылось у него под ногами, когда весной поднимался с солдатами на высотный пост. Солдаты, недавно прибывшие, еще не привыкшие к высоте, к солнцепеку, задыхались, карабкались по сыпучей тропе. Тащили ввысь бурдюки с водой, мешки с продовольствием, коробки с боекомплектом, нагретый на солнце ствол миномета. Он, майор, пожалел тонкорукого, с незагоревшим лицом солдата, взял себе его ношу — тяжелый набитый ранец. И вдруг под ногой в земле открылся сияющий глаз. Голубое небесное око увидало его на горе, длинного, перетянутого ремнями, с двойной тяжкой ношей, с руками, избитыми в кровь о железо, с хриплым дыханием, с колотящимся сердцем, с жестким заостренным лицом, где вместо щек легли два глубоких провала. Увидало его таким голубое око горы. Он поднял камень и принес на пост.

Теперь он смотрел на лазурит, вмурованный в серый камень. Будто земля в момент сотворения черпнула из небесной лазури. Унесла в свою глубь синеву, окружила ее толщей и тьмой. Но лазурь пробила глухую породу, опять устремилась к небу.

Он вглядывался. В темном камне таилась жизнь, струилась тихим лучом. Этот луч был таким же, что явился сегодня во сне из какой-то бездонной лазури, из иной сокровенной жизни, где присутствуют чистейшая женственность, красота, доброта. Другая судьба и доля. И она, эта доля, обещана ему, поджидает его.

Снаружи застучали шаги. Тень заслонила солнце. Появился ротный Седых.

— Товарищ майор, «сто девятый» вышел на связь! Сообщает: «нитка» спустилась нормально. Выходит в «зеленую зону»…

— Ну что ж, коли так, хорошо…

Неужели ошибка? И сводка была неверна? И нет никаких засад? И горы вокруг пустые? И напрасно кружат вертолеты, стремясь различить на тропе тонкие вереницы душманов? И не будет стрельбы и пожаров? Ну что ж, коли так, хорошо. Эта мысль была облегчением. Словно сдвинулась тяжесть с души.

— Товарищ майор! — подбегал чубатый молоденький замполит роты. — Жители кишлак покидают!.. Уходят жители, товарищ майор!..

Они вышли наружу. Напротив на горе примостился кишлак, рубчатый глиняный слепок. От домов по тонкой тропе двигались люди. Мужчины в белых чалмах, женщины в паранджах, дети в пестрых одеждах. Несли тюки, опирались на посохи, гнали перед собой темных лохматых коз. Люди покидали селение. Уходили от стрельбы и пожара. Значит, враг был рядом. Быть может, уже в кишлаке. Уже выставил в бойницы стволы, нацелил трубы базуки. И вот-вот разорвутся мины.

— Ну что ж, коли так, хорошо! — повторил комбат и пошел к БТРу. Двор был чист и безлюден. Фургон военторга прятался в дальнем углу. Через двор пробегал солдат в каске и бронежилете…

…Когда-то под Псковом он видел, как археологи раскрывают могилу. Откатывают гранитные замшелые валуны. Срезают и бережно относят дерн. Углубляются в живую ноздреватую землю с корнями, с личинкой жука, с розовым дождевым червем. Проходят сквозь слой мертвой спрессованной глины. Достигают погребения, где, раздавленный тяжестью грунта, давностью лет, лежит древний воин. Белые, превратившиеся в муку кости, словно их насыпали из щепоти на дно могилы. Белый хрупкий чертеж человека с огрызком меча, с костяным рыжим черепом. Душа умершего воина, чуть видный струящийся пар, вылетала из могилы. В поле, в пение жаворонка, в далекие дороги и реки, в россыпи деревень.

Он смотрел на безвестного воина и испытывал к нему жалость, любовь. Знал: этот светлый зеленый мир, начинавшийся за краем могилы, удержался в свете и зелени усилиями этого воина. И забыл о нем. Превратил его в легкий прах, в белую пыль костей, в горстку железной ржавчины…

…Он думал: сейчас наверху, сквозь туннель, в промежутке между движением колонн, проходят стада. Овечьи и козьи отары, подгоняемые торопливыми пастухами. Темный бетонный желоб наполнен блеянием, цоканьем, гортанными, зычными криками. Он дал время на прохождение отар, а потом, по рации, удержав на месте «нитку» тяжелых наливников, пустил вперед колонну с удобрениями, семенной пшеницей и рисом. Соединил ее с партией самоходных комбайнов, поставленных на грузовые платформы. Ими, комбайнами, их лакированными красными коробами решил поманить майор душманов в засаде. Комбайны направлялись в госхозы, где уже начался обмолот зерновых. Душманы стреляли в кооперативы, стреляли в госхозы, стреляли в трактора и комбайны.

Вслед за комбайнами, если те благополучно пройдут, двинется колонна с горючим. «Татры» с цистернами, управляемые афганцами.

Он ехал по трассе, спускаясь все ниже и ниже. Становилось теплей и теплей. Горы уже не были столь тесны и безжизненны. Зеленела трава. Качались у обочины желтые цветы. Мелкие ущелья блестели глянцевитой зеленью. У кишлаков виднелись клетчатые, хорошо возделанные поля, еще не побелевшие, не созревшие, как в долине. В апельсиновых и вишневых садах светилось желтое, красное. Горы шатрами уходили ввысь, в безоблачное небо. И на самых дальних, высоких, белел снег. Оттуда, из синевы, из снега, сбегала река, громогласная, бурная, клокотавшая на пенных камнях.

— Товарищ майор, разрешите свежей водички набрать! — Евдокимов смотрел на реку, облизывая пересохшие губы. И все, кто сидел на броне, и сам он, комбат, чувствовали нарастание жара. Начинала дышать близкая накаленная солнцем равнина, нагревшаяся к полудню броня.

— Нерода, давай вот здесь вставай, за уступчиком! — приказал майор, останавливая БТР так, чтобы край скалы прикрывал корму. — Быстренько. Евдокимов, Светлов, бурдюк и фляжки!

Двое спрыгнули, прихватив пустой резиновый бурдюк и несколько фляг. Метнулись, осыпая щебень, под кручу, к реке, а башня с пулеметом плавно развернулась им вслед, беря под прицел прибрежные заросли. Щелкнули предохранители АКС, и он, комбат, перевел предохранитель на автоматическую стрельбу. Повернул автомат к блеску воды, к желтым цветам, к изумрудной вспорхнувшей птице.

Усмехнулся невесело: эта природа, неповторимая в своей красоте, отделена от него непрерывной тревогой, непрестанной, мешающей любоваться заботой. Своим и чужим оружием. Зрение, слух, обоняние чувствуют эту природу не так, как в мирных горах, где когда-то бродил с туристами. Та зубчатая вершина скалы, напоминающая рыбий плавник, — нет ли там пулемета? Синее чистое небо с белой удаленной горой — хорошо бы в этом небе появилась вертолетная пара, прошли над колонной «вертушки». Тот зеленый сад у дороги с оранжевым свечением плодов — уж лучше бы не было сада: там, за дувалом, в зарослях, удобная для гранатомета позиция. Розовая тропка на склоне, ведущая к зеленой лужайке, может ахнуть взрывом фугаса, бог с ней, с лужайкой.

Так и не успел полюбить эту природу. Эти горы, стучащие пулеметами. Эту реку в пролитой и горящей солярке. Ночные крики шакалов — сигналы душманских разведчиков. Когда-нибудь после, лет через десять, он снова сюда приедет, без автомата и бронежилета, тихонько посидит у реки, у кишлака, посмотрит, как гора на закате становится зеленой и синей.

Вернулись солдаты, повеселевшие, забрызганные, с мокрыми, умытыми лицами. Передали наверх скользкий черный бурдюк, отекавший капелью, и небулькающие, наполненные до краев фляги.

— Пейте, товарищ майор! — угощал его Евдокимов. Майор отвинтил крышку, прижал к губам флягу. Пил сладкую холодную воду Саланга. Вместе с водой пил высокий, поднебесный ледник.

На трассе впереди загудело. Снизу из-за уступа скалы вылетел маленький ободранный «джип» с открытым верхом, переполненный, с торчащими вверх автоматами. Затормозил у БТРа. Майор увидел, как из открытой дверцы, вынося вперед автомат, вышел председатель уездного комитета Надир. И майор обрадовался его широкому в оспинах лицу, крепким, стискивающим оружие рукам. Соскочил навстречу. Обнялись, касаясь щеками. Из «джипа» выходили люди в шароварах, накидках, сдержанно отвечали на поклоны, протягивали для рукопожатий смуглые руки.

— Очень рад тебе, Надир! — Майор и вправду был рад присутствию на дороге этих крестьян из окрестных селений. Их лица не были испуганы, не таили в себе страх, покорную готовность подчиниться угрозе, отступить перед насилием. Безропотно, под наведенным оружием, отдать последний хлеб, последний грош, последнего сына. Покинуть родной порог, оставляя дом, сад на разграбление и пожар. Эти, в «джипе», не боялись оружия. Сами были с оружием. Отстаивали свой очаг, свой сад, своих сыновей. — Как твоя рана, Надир? Смотрю, ты уже молодец!

— Рана хорошо! Рана нормально! — Афганец похлопал себя по ребрам, но не сильно, чтоб не причинить себе боль. — Госпиталь лежал хорошо. Ваш госпиталь хорошо, быстро лечит. Теперь опять дома. Будем Саланг охранять. Будем стрелять.

— Похоже, будем сегодня много стрелять! Ты как считаешь, Надир? — Комбат видел: у Надира сквозь смуглую кожу просвечивает бледность и слабость. Рана еще болела. Эту рану он получил в своем кишлаке, когда в него стрелял прокравшийся снайпер. — Есть сведения, что сегодня на Саланге много гостей из Панджшера!

— Много гостей с пулеметами, — кивнул без улыбки Надир. — Я тебе хотел говорить. Мой люди знают. Душман сидит в кишлаке. Ты свои минометы туда бей сейчас, всех попадешь. Ждут большой колонны, большой наливник. Поведешь наливник, смотри в кишлаки, начнут с пулеметов бить. Тебе хотел говорить!

— Я знаю, Надир. У меня есть информация. Ты где сейчас будешь работать?

— Пойду к себе. Люди говорят, надо в кишлак оставаться. Школы охранять, мечеть охранять. Не пускать душман.

— Ладно, иди в кишлак, работай. А если что, ты знаешь, я подскочу.

— Ты очень хорошо скачешь! Длинные ноги! — засмеялся Надир. — Очень длинные ноги!

— Они раньше были не длинные. Были нормальные, — вторил смехом майор. — На Саланг приехал, стали длинные!

— На Саланг у всех длинные ноги. Такое место!

Они раскланивались, пожимали друг другу руки. При рукопожатии их автоматы столкнулись и слабо звякнули. «Джип», одолевая подъем, выбрасывая дым и треск из глушителя, ушел вверх по трассе. Майор, провожая его, подумал: здесь, с этих афганских гор, наблюдают за ним не только глаза врагов, но и глаза друзей. В кишлаках, охваченных борьбой, среди дувалов, исстрелянных пулями, есть люди, которые придут к нему в трудную минуту на помощь. Здесь, на Саланге, со своим батальоном он защищает бетонку, трубопровод, колонны машин. Но также и тропы со стадами коз и овец, и недавно открытую школу с приехавшим из Кабула учителем, и тех двух врачей, что пешком по узким ущельям идут в кишлаки с ношей вакцины. Его БТР, избитый о скалы и кручи, исклеванный душманскими пулями, заслоняет хрупкий дувал, за которым люлька с младенцем, ложе со стариком.

— «Двести шестой»! — звучало в наушниках шлема. — «Бурю» и «Вишню» прошли нормально! Встречайте нас у «Черешни»! Прием!

— Вас понял! Вас понял! Встречу вас у «Черешни»! — Майор пустил вперед транспортер. Четвертая колонна, напрягая дорогу, наполняя ее металлом и дымом, направлялась вниз. Грузовики, контейнеры, серебристые наливные цистерны. И на плоских платформах за зелеными приземистыми тягачами замерцали красные комбайны. Многоугольные, лакированные, рассылали во все стороны лопасти света. Надвинулись, ослепили, прошли, и солдаты с БТР завороженно смотрели на гулкие сверкающие машины. Майор, провожая комбайны, опять мимолетно почувствовал: под этой жизнью, в которую он ввинчен, внедрен без остатка, под ней существует, оставлена для него, Глушкова, иная, неясная жизнь. Иная возможность всего. Иначе видеть и чувствовать, иначе встречаться с людьми. И когда-нибудь, не теперь, он обретет эту жизнь. Он ею непременно воспользуется…

…Это было убийство кота. Не похожее на те счастливые ружейные выстрелы, где присутствовало счастье, удаль, любовь. Нет, это было убийство.

Он бродил по лесу, срезая большим кухонным ножом редкие хрупкие сыроежки, укладывал в корзину бледные розоватые шляпки. Как вдруг увидел кота. Большущий мохнатый котище, не замечая его, крался в траве, поднимал кверху круглую глазастую башку — к вершине, где свистели птицы, были гнезда и уже готовились выпасть отяжелевшие, в трубчатых перьях птенцы. Котище охотился, гибкий, сильный, лесной, с рыжими лучами в глазах, с мощным косматым туловом, с полосатым чутким хвостом.

Увидел его, притаился, распластался в траве. А в нем — внезапная перемена. Острое, жадно-звериное влечение к коту. К зверю, к сопернику. Нож в руке. Впереди распластанное, готовое к прыжку существо, чувствующее его горячую страстную жадность. Две их жизни, горячие силы, два соперника, хищника.

Кот кинулся не на него, а на дерево. Со стуком когтей пробежал по стволу, примостился на нижнем суку. Сверху, зло урча, глядел на врага, топтался на ветке, колыхал листву.

Он отбросил корзину, сунул за пазуху нож и цепко, ловко полез. По стволу, по сукам, настигая кота, перегоняя его выше и выше, к тонким шатким ветвям. Его тяжелое тучное тело, его мяуканье, завывание. Он и сам завывал и хрипел. Яростная, внеразумная сила влекла его. Выхватил нож. Качаясь в ветвях, нанес коту первый секущий удар. Визг, завывание. Растопыренная когтистая лапа. Кровь на руке. Тройная, заплывающая красным царапина.

Еще удар, в мех, в твердый под мехом череп. Яркие в ненависти, в боли глаза. Слюна на клыках. Пульсирующий красный язык. Бугрящееся, ощетинившееся, полосатое тело. Сквозная вершина, и они, нагибая березу, сотрясая ее, готовые сорваться и рухнуть, бьются в небе, нанося друг другу удары.

Он тяжелым кухонным ножом многократно в голову, в грудь убивал кота. Тот изнемогал от ударов, оступился на ветке и, уже убитый, вяло изогнувшись в падении, шмякнулся на землю.

Задыхаясь, хрипя и всхлипывая, он спустился с дерева. Отсасывал из сочных царапин кровь. Держал наготове нож. Наклонился к зверю, глядящему на него из травы круглыми, ненавидящими и уже неживыми глазами.

Вдруг ослабел, кинул нож. Не нагнулся к корзине. Испытал боль в желудке, прокатившуюся по телу конвульсию. Пошел, потеряв тропу, проламываясь сквозь кустарник. Скалился, задыхался, стонал, и ему казалось — своим лицом он повторяет круглую, оскаленную морду кота…

…Он прибыл в роту Клименко, к человеку, которого уважал и любил. Любил не как друга: он, майор, был командир, а Клименко был подчиненный. Уважал не как близкого по духу и опыту: сказывалась разница лет. Он любил и уважал в Клименко профессионала, военного, верного партнера, товарища, с кем выпало ему воевать, держать оборону ущелья, держать Саланг.

Он, Клименко, был прирожденный военный, от той, заложенной далеко не в каждом закваске, что делает одного боевым командиром, а другого, в силу иной природы, хлебопашцем, художником. Этот особый склад и талант не виден в мирных казармах, на плац-парадах, на учебных полигонах. Он вдруг просыпается под огнем. Открывается в человеке под пулями. Обнаруживает себя на Саланге. Ему, комбату, когда он думал о ротном Клименко, казалось, что тот же умный, точный и яростный дух присутствовал и в Денисе Давыдове, и в Скобелеве, и в Чапаеве, и в Покрышкине. В тех бессчетных военных прошлой и нынешней армии, что вынуждены были защищать огромную, среди трех океанов державу.

И когда сейчас, въехав в ворота, он увидел подбегавшего ротного — приземистого, крепкого, в маскхалате, — он испытал к нему теплоту, залюбовался, мгновенно вспоминая все бои, блуждания по горам и ущельям, где им случалось действовать рядом. Он был уверен за роту. Был уверен за отрезок дороги.

— Вот что должны учесть! — говорил Глушков, разворачивая свою командирскую карту, истрепанную на сгибах, в значках и отметках. Красные — ротные, выносные посты, минометные взводы. Синие — места дислокации банд, число душманов, крупнокалиберных пулеметов и гранатометов. Имя главаря «Гафур-хан» — нависало над южным Салангом. «Мухаммад» — нависало над северным. — Вот что нужно учесть. У вашего соседа справа один бэтээр вне игры. Меняют движок. Значит, бегает ваш сосед на трех лапах, не везде поспевает. Поддерживайте его, сколько можете. Если что, летите туда. Не очень-то надейтесь на правого. Понятно?

— Так точно, — понимал с полуслова ротный. — Хочу доложить. Из кишлака приходил мулла. Сказал, что к ним нагрянули люди с Панджшера. Но народ их в кишлак не пустил. Мулла сказал, в кишлаке нет душманов. Люди остались в домах. Туда огонь не вести. Вы имейте это в виду, товарищ майор. Пусть батарея знает.

— Батарея знает. В этом кишлаке «духов» никогда не бывает. Здесь мулла боевой. Я бы его даже ротным поставил, — усмехнулся комбат. — Вы мне лучше скажите, как станете блокировать вот это ущелье. Они у вас вот здесь станут просачиваться, отсюда начнут уходить, — он водил по карте своим зазубренным пальцем. — Вы здесь опять намучаетесь!

— Я теперь их буду с другой стороны держать. Я пост на «Горе-четыре» усилил и оттуда их буду держать, — ротный объяснял командиру свой план обороны. Майор соглашался: план возможного боя был разумен и прост. Не повторял собой прежние, случавшиеся в этом узком проходе, где по нескольким тропам, таясь от вертолетов, просачивались душманские группы.

— Теперь вот что, — майор осматривал строение поста, крышу с мешками песка, за которыми сверкнули окуляры бинокля. — В прошлый раз мы смотрели, стенка нам показалась низковатой. Выложили заднюю стенку?

— Так точно. Мы два дня работали, выложили новую стенку. Сами камень ломали, на растворе клали. Думаю, даже танковый снаряд не пробьет.

— Молодцы. На постах вода, пища есть?

— Все есть. Сам поднимал.

— Молодец! — повторил майор, испытывая к нему нечто похожее на благодарность. Этот невысокий, спокойный, с очень простым лицом офицер разгружал его, освобождал от ноши. Не от всей, лишь от малой части. От этого участка ущелья, похожего на большую подкову. Сюда он, майор, мог не «бегать» со своим транспортером. Здесь колонны, случись беда, будут защищены и прикрыты. Ротный пошлет свои БТРы в нужное время и место.

— Здесь у меня, товарищ майор, проверяющий из Москвы, полковник. Тут есть у него замечания… Да вот он идет! — Ротный повернулся навстречу подходившему полноватому офицеру, и в глазах его пробежала легкая недовольная тень.

— Командир батальона майор Глушков! — представился комбат полковнику. — Мне сообщил «четыреста третий» о вашем прибытии.

— Полковник Свиридов, — отвечал на представление приехавший из Москвы проверяющий. — Я думал, вы меня встретите раньше и мы вместе проедем по батальону. А я здесь в роте один работаю.

— Виноват, товарищ полковник, обстановка не позволяла, — принял упрек комбат. — Я думаю, что Клименко обеспечил вам возможность работать. Своих проблем не скрывает. Это лучшая рота, но, конечно, и здесь проблемы имеются.

— Я еще не имел возможности сделать окончательные выводы, но некоторые замечания у меня уже накопились. Например…

И он стал перечислять комбату спокойно, назидательно замеченные им оплошности, словно коллекционировал их, аккуратно нумеровал и складывал, чтобы бережно увезти в Москву. Так чувствовал майор эти нарекания: о характере кинофильмов, привозимых в роту, о времени включения и выключения телевизора, о смене блюд в солдатских обедах.

Все было справедливо, но все было не ко времени и не к месту. Было наблюдением недавнего, только что явившегося сюда человека, сверявшего свои прежние представления и знания с открывшейся новой реальностью. Но эта новая реальность требовала и нового знания, новых представлений. Их-то и не было у полковника. И это раздражало майора, побуждало к язвительному ответу. О тяжкой, только что выполненной солдатами работе каменотесов. О том, что летучка с кинофильмами, направленная в батальон, была сожжена из гранатомета, и на ротных постах солдаты крутят заезженные старые ленты. О том, что в эти минуты, когда они стоят, задержавшись, на открытом пространстве, по голове полковника, быть может, скользит и шарит мушка душманского снайпера и тонкий смуглый палец начинает давить спусковой крючок.

Он хотел сказать об этом полковнику, очень правильному, пунктуальному, в новенькой отглаженной форме. Но сдержался.

— Понимаю, товарищ полковник, — сказал он, соглашаясь, желая поскорее остаться с ротным вдвоем. — Вы правы, в роте есть недостатки. Это и моя вина, комбата. Мой недогляд. Здесь нужен свежий глаз. Мы, конечно, учтем замечания.

— Я работаю здесь до вечера. Затем еду в третью роту. Ночую там, — сказал полковник.

— Не следовало бы, товарищ полковник, ехать сегодня. По обстановке. Лучше бы остаться здесь на пару деньков.

— К вечеру обеспечьте транспортом! Перебросьте меня в третью роту!

— Слушаюсь! — сказал майор.

И вдруг почувствовал огромную усталость и слабость. Не от слов полковника, не от его неведения. Не от этой малой заботы, связанной с приездом инспектора. Просто эта малая забота сложилась с другой, огромной, и она, непомерная, вдруг перевесила его волю, терпение, стойкое сопротивление, и вся его природа и сущность стали вдруг оседать и проваливаться, как стальной каркас от невыносимых нагрузок. Оно длилось мгновение, это смятие каркаса, готовое перейти в лавину крушения. Но он еще одним страшным усилием одолел это давление жизни, обнаружил в себе еще один скрытый предел стойкости. Перевел в энергию сопротивления и отпора часть отпущенных ему на земную жизнь сил. Безвозвратно утратил часть нервных клеток, хранивших память о раннем пробуждении на даче, когда в открытом окне свистели птицы, цвел жасмин, и мать, молодая, вносила в его детскую спальню белый свежий букет. Он одолел свою немощь и снова взял на плечи эти горы в полуденном зное, бетонку, на которой гудела, дымила и лязгала очередная колонна.

Шли наливники. Тяжелые КамАЗы с длинными хвостами прицепов. На стальных растяжках лежали цистерны. Вся трасса дрожала, чадила, наполнялась запахом нагретого, стиснутого в оболочках топлива. Майор всеми мышцами чувствовал взрывную мощь укрытого в цистернах горючего.

— Майор! Привет! — Из кабины притормозившего КамАЗа махнул ему белоусый, с красным сожженным лицом капитан, старший колонны. — Давай пристраивайся! Вместе с тобой веселее!

Глушков видел этого капитана не раз — тот водил постоянно колонны. Вот так на ходу обменивались приветами, шуточками. Пили воду из одной фляжки. Ели галеты из одного сухпайка. В спешке много чего успели. Не успели в спешке одно — узнать, как друг друга зовут.

— Давай-ка, майор! «Ниточку» нашу продерни! — подмигивал ему из-под светлых бровей капитан.

— Ладно, старшой, продерну! Просьба к тебе: назад поедешь, привези мне фломастер! Хоть это-то я у тебя заслужил? Товарищ полковник! — повернулся он к проверяющему, отпуская по трассе медленно скользящий КамАЗ. — Разрешите идти?

Получил разрешение. Провожаемый ротным, пошел к своему БТРу. Усталым тяжким броском взлетел на броню…

…Много лет спустя, когда давно уже кончилась юность, он оценивал тот день и тот час, как мгновение выбора. Будто его свободная воля дрогнула, потеряла свободу и в нее вмешалась иная сила, повернула его в свою сторону, указала ему другой путь, направила своим властным безымянным перстом.

Он бежал на лыжах по лесной дороге, легкий, счастливый и вольный, вонзая длинные красные копья в шуршащий накат. Нырял в голубые прохладные тени. Вылетал в сверкание и вспышки солнца.

Развилка дорог. Уходящая в сторону голубая лыжня. Сияющий мартовский день с пролетом лазурной сойки, смоляными красными шишками, с продолжением легкого бега, похожего на счастливый полет.

И другая дорога — косая секущая просека, выхватившая из леса огромный ломоть. Стальные трескучие мачты, провисшая медь проводов. Просека, наполненная металлом, в железном тумане, уходила в мутную даль. Там что-то шевелилось, мерцало, ворочалось, перемалывало леса и снега.

Он стоял на распутье, не желая этой железной дороги, а желая чистых снегов, снегирей на ветвях, голубой чересполосицы света. Стремился в снега. Туда направлял свой бег. Но неясная угрюмая сила поворачивала его, меняла движение, направляла под стальные шатры. И он сворачивал, двигался в железном тумане…

…Подъезжая к батарее, он увидел у обочины, у откоса, белый бетонный столбик с нарисованной красной звездой. Прежде столбика не было. Его воздвигли недавно, день или два назад. В этом месте на прошлой неделе погиб рядовой Сенцов. Ехали, как сейчас, на броне, в солнечном свете. Выстрел снайпера, одинокий и тихий, и солдат с пробитой грудью, не охнув, соскользнул в люк. Развернули башню. Осыпали гору грохочущим треском и пламенем. Выстрелов больше не было. Молчала залитая солнцем гора. Зеленела и крутилась река. Курились дымки в кишлаке. А Сенцов, тонколицый, длиннорукий москвич, лежал бездыханный, и солдаты подсовывали ему под затылок бушлат.

Майор вспомнил вчерашний разговор с замполитом, написавшим письмо в Москву матери Сенцова. Подумал: как мало он знал о солдате, как мало успел узнать. А ведь мог расспросить о московском житье, о каком-нибудь Строгине или Нагатине, где он жил с матерью в большом розовом доме, и рядом универсам, как стеклянный колпак, толпа автобусов на конечном круге, белая, окружавшая лес новостройка.

Ему вдруг так захотелось перенестись из этого грозного, молчаливо застывшего ущелья, над которым что-то нависло, занесенное из бледного неба, — перенестись в Москву, в каменные теснины, в распахнутые бурлящие площади, в многолюдье. Он выдирался из этого ущелья, из ремней, из жеваной несвежей одежды, из тесного «лифчика» с автоматными рожками, из круглого люка БТРа, устремлялся за горы, вдаль. Обрывал свой полет, падал обратно на горячую броню, в круглый люк, в грозное ущелье Саланг.

Они подъехали к батарее, к каменной кладке, накрытой маскировочной сеткой, под которой тускло поблескивали минометы. Артиллеристы в касках чуть виднелись сквозь сетчатый полог.

С командиром батареи капитаном Маслаковым они сидели на зеленом ящике, разглядывая карту. Кишлак напротив сочился дымками, в узких проулках появлялись мужчины, толпились у мечети, входили и выходили. Было видно, как раскланиваются они друг с другом, пропускают вперед стариков.

— Что там у них? — спросил комбат, вглядываясь в кишлак, распластавшийся на склоне. Открывались взору улочки, дворы, плоские крыши, крохотные сады и тропы, убегавшие ввысь на кручу. — Что у них там за митинг?

— Умер старик. Хоронят, — ответил Маслаков, и в этом сухом ответе комбат уловил легчайшую, скрытую антипатию Маслакова к нему, майору. И откликнулся тотчас своей.

Он не мог до конца понять природу этой укоренившейся между ними антипатии.

Маслаков был офицер, верой и правдой служивший своей батарее. Комбат высоко ценил его умелые, точные действия. Но в их отношениях, поверх уставных и служебных, в их темпераментах и характерах присутствовала напряженность. Неявная, но мешавшая делу, раздражавшая Глушкова. Быть может, он был сам виноват. Неосторожным словом, непроверенной, неточной эмоцией однажды задел капитана, ранил его самолюбие. Спохватился, попытался исправить оплошность. Не сумел, вызвал к себе неприязнь. Уязвился, ответил своей неприязнью. Тут же раскаялся. Но уже было поздно. Две их личности, связанные субординацией и уставом, сторонились друг друга, не хотели друг друга знать.

— Вот они, эти цели, эти кромки! Душманы опять здесь сидят! Им негде больше сидеть! Здесь они, здесь! — Комбат стучал пальцем в карту, убеждая себя. — Но мы подождем работать. У нас нервы крепкие. Пускай себя обнаружат.

— Пускай, — согласился капитан. — Если сейчас ударить, они отойдут с позиций, а когда колонна приблизится, вернутся и станут жечь. Пусть уж лучше вцепятся в «нитку», а мы их накроем.

— Вот видите, Маслаков, — сказал комбат, — как мы отлично понимаем друг друга в работе. А в личном плане никак не можем понять. Все что-то не клеится.

— Нам и не нужен личный план. Обойдемся работой, — ответил капитан, воздвигая между собой и майором преграду, не пуская к себе.

— Вот с замполитом вы близкие люди, — продолжал свои попытки майор. — Коновалов мне передавал — у вас дома несчастье. Дом у матери сгорел. Это правда?

— Да, — сказал капитан, как бы забывая о своей неприязни, — сгорел в поселке. Одна живет старая. Что-нибудь забыла, напутала. Может, плитку не выключила. И сгорел. Не весь, конечно. К брату теперь переехала. Брат пишет: приезжай, будем матери дом чинить.

Казалось, это была возможность сближения. У каждого был на родине дом. Оба стремились домой.

— Желаю вам вернуться и с братом починить дом, — сказал комбат.

— Ну это уж наше семейное дело, — сухо ответил капитан, как бы отодвинулся от майора, и тот, уязвленный, испытал к Маслакову антипатию.

— Ладно, — сказал майор, — эта «нитка» как будто прошла. Опять они ее пропустили. Топливо почему пропускают? Чего ждет Гафур-хан? Он ведь любит большой огонь!.. Наблюдатель! — позвал он солдата, прижавшего к глазам окуляры. — Дай-ка бинокль!

Осматривал соседние сухие вершины, горячие, как головни, осыпанные серым пеплом. Увеличивал, приближал камни, промоины, трещины. Стремился углядеть мгновенный отсвет металла. Медленно вел бинокль, опуская его к кишлаку.

Мечеть, коричневая, низкая мазанка, как все дома в кишлаке. Только над кровлей — белый, вырезанный из жести серпик. Старики в долгополых нарядах, пышно-бородые, медлительные, столпились у входа. Над мечетью — склон голой горы. Накаленное солнцем кладбище. Метины старых могил. И кажется — люди вышли на свет из горы, населили ненадолго кишлак, чтобы тут прожить свои жизни, состариться и снова исчезнуть в горе.

Майор видел, как расступилась перед мечетью толпа, вынесли плоское деревянное ложе, на котором лежало тело. Белый спеленутый кокон среди розовых и зеленых подушек. Четверо несли на плечах кушетку, держась за резные ножки. Поднялись на крышу мечети и медленно ходили кругами. Долгополые одежды, чалмы. Солнце. Покойник на ложе.

А здесь, на батарее, — вороненые стволы минометов. Артиллерист раскрывает ящик с боекомплектом. Зеленеет корма БТРа, и солдаты курят, жуют галеты. Свистит и курлычет рация, ловит позывные и коды. Командир батареи покрикивает, кому-то делает выговор. По трассе, бросая жирную копоть, прошел транспортер.

А там, на крыше мечети, медлительный хоровод. Белый кокон на лазоревых тканях.

Майор чувствовал две реальности, друг с другом не связанные. Был одновременно и в той, и в другой. Нес в себе эту двойственность. Но она, эта двойственность, была преодолима. Существовало какое-то знание, какой-то взгляд с высоты. Не с горы, не с вертолета, не с хребтов Гиндукуша, а свыше, из какого-то бесконечно удаленного центра, где сходились обе реальности. Сливались в нераздельное целое.

Покойника спустили с крыши. Он замелькал в проулках, словно его продевали, продергивали сквозь кишлак. Вынесли за селение и быстро, почти бегом, повторяя изгибы тропы, стали возносить на гору, к кладбищу. Вьющийся быстрый людской ручей, льющийся вверх на гору. Малая разноцветная капля-ложе, покрытая тканями. Поставили кушетку у края могилы. Мулла в пышной чалме, должно быть, еще задыхаясь, с колотящимся под одеждами старым сердцем, огладил ладонями бороду. Начал читать молитву. И все сидели, внимали. Лежал на кушетке покойник. Светило солнце. Разносились над горой стихи Корана. И майор, приближая гору в десятикратный артиллерийский бинокль, подумал: где-то очень далеко от этой горы, в этот час, в этот миг хоронят русского старика. Березы. Черные вороньи гнезда. Мокрая земля на лопатах. Заплаканная перед раскрытой могилой родня.

Два старика. Две разных земли. Две реальности. Но эта двойственность мнимая. Есть взгляд, есть та высота, то огромное высокое знание, где сливаются обе реальности. Есть единство всего.

Он смотрел в голубоватые стекла на беззвучные, удаленные похороны. На горе мелькали лопаты, летела легкая пыль. Засыпали могилу. Положили на нее плоские камни. Тепло нагретой мелкой могилы проникало в холодное тело. Тело, коснувшись камней, само становилось камнем. Закопали и стали спускаться, быстро, ловко, ставя на тропу устойчивые легкие ноги. Несли опустевшее ложе. Трое остались на кладбище. Продолжали строить надгробие. Обкладывали плоскими плитами. Один, побродив по склону, срезал лопатой шар чертополоха. Перенес на могилу, посадил в головах. Покойник перестал быть человеческим телом. Стал землей, горой, чертополохом.

Майор смотрел на солнечную кручу. Это ущелье с бетонкой. Мусульманское погребение старца. Радист на связи, повторяет: «Роща»! «Роща»!.. Я — «Оригинал»! Звяканье затворов. Где-то рядом, на этих горах, сидят в засаде душманы. Наверное, видят и этот кишлак, погребение, минометную батарею и его, майора с биноклем. И где-то есть Москва, и тот высокий дом, где жила его милая.

Мир двоился, троился, расщепляясь на явления, образы. И только с высоты, то ли мудрости, то ли прозрения, открывается единство всего. Единство нераздельного мира.

В кишлаке толпился народ. Несли в мечеть тарелки и блюда с рисом. Передавали друг другу. Мужчины скрывались в дверях и, невидимые, усаживались там на коврах перед горками горячего риса. Женщины в паранджах стояли на солнцепеке и ждали. И одна, большая, без паранджи, в малиновом платье, с выпуклым животом, прошла тяжело, и следом пробежали дети, играли, скакали на палочке.

Майор чувствовал себя окруженным жизнью кишлаков и постов. Моленьями и командами. Был здесь, на Саланге. Принадлежал ему нераздельно. Посвящал ему, готовому стрелять и сражаться, все главное, из чего состоял, — свой ум, энергию, волю. Но где-то, за пределами внешней яростной жизни, как иная, подспудная, брезжило ожидание другой для себя судьбы, другого для себя проявления. И быть может, когда-нибудь, когда отзвучат стихи из Корана, позывные и звяки оружия, в какой-нибудь ночи и тиши оно наконец обнаружится.

Он не услышал, а почувствовал, как что-то изменилось вокруг. Будто пролетела по солнцу невидимая прозрачная тень. Пробежал минометчик в каске. Рация заработала громче. Сквозь клекот и свист вылетали слова информации.

— «Роща»! «Роща»! Я — «Оригинал»! Обстреляна колонна в районе… Имеются потери в колонне! Обстрел продолжается! Двумя коробочками выхожу на место обстрела!

И словно свалилась с плеч огромная тяжесть. Эти горы, эти кручи и солнце сбросили с себя маскировку. Открыли свою истинную, им присущую суть. И он, комбат, знал теперь, что ему делать.

Подбегал командир батареи, не прямо, а сложным зигзагом, огибая позиции, что-то выкрикивая. И там, где он пробегал, артиллеристы отбрасывали пятнистую сеть, открывали стволы, каменную полукруглую кладку. Наклонялись гибкими спинами. Извлекали из ящиков мины. Подносили к стволам. Припадали к прицелам.

— Ну, началось! — Маслаков подбежал с лицом ожесточенным и радостным. Ожесточенным — перед боем. Радостным — от того, что кончилось изнурительное ожидание боя. — Прикажите работать по целям!

— Приказываю! Огонь!

— Огонь!..

И рявкнули, дохнули короткими железными вспышками минометы. Лопнул во многих местах плотный солнечный воздух. И вдали на горе ударило пылью. Закудрявились, стали разрастаться, оплывать вдоль склонов тучи разрывов. И снова рвануло, унеслось, и вдали, на скалах, дернулось тусклым пламенем.

— Будем работать! — сказал комбат, чувствуя, как исчезла усталость, как стало легче, заостренней его тело. Прыгнул на борт, едва коснувшись скобы, помещая себя в круг командирского люка. — К «Роще»! Кудинов, вперед! Начинаем работать!

Летели в тугом накаленном ветре, завывающем в стволах автоматов…

…Все, что сохранилось в нем от детства и юности, не забылось, не осыпалось, а мерцало в душе крупицами позолоты, драгоценным чувством родной культуры, — все было связано с матерью, исходило от нее, было ею.

И та ее сказка во время его болезни, в предчувствии близкого жара, — сказка, много раз повторяемая, всегда на новый лад, с новыми подробностями, о каком-то купце-путешественнике, в волшебном царстве, заколдованном городе. Этот город был почему-то восточным, то ли Багдад, то ли Мекка, с витыми разноцветными главами, изразцами мечетей, со стражниками в белых тюрбанах, с караванами слонов и верблюдов, проносивших по горячим дорогам тюки с шелками и пряностями. И ему казалось потом, что он попадет в этот город, увидит минареты и башни, посидит на восточных коврах, побеседует с мудрецом в чалме, услышит стих из Корана.

Или первый, да пожалуй, и единственный выход в Большой театр. И опять-таки с матерью, на «Пиковую даму». Осталось ощущение слепящего золота и хрусталя во время антрактов и сумрачной, дующей невскими сквозняками сцены, где дамы в буклях и кринолинах, офицеры в париках и ботфортах. И все хотелось оглянуться на мать, на ее близкое, восхищенное лицо. Где-то по сей день хранится программка, смятая ее тонкими пальцами.

Или их совместное путешествие в Псков. Мать, уже больная, уже страдающая от злого недуга, повезла его во время каникул в свой любимый город, чтобы он «на всю жизнь надышался Русью». Они стояли над синей рекой с белыми церквами и звонницами. Запах старого камня в бойницах с проблеском близкой воды. Воркующий голубь в оконном проеме над бледно-розовой фреской. Зеленые влажные горы, на которых, среди облаков и озер, белеют, как лебеди, храмы, летят над лесами и долами. И такое счастливое узнавание, приятие этой родной красоты. И впрямь надышался ею на всю остальную жизнь. Спасался ею в темные глухие часы.

Уже позднее, без матери, но и с ней, по ее наущению, пошел послушать крестьянский хор из северной поморской деревни. Голубоглазые остроносые старухи, в платках, в малиновых сарафанах и кофтах. Стоят стеной, рука к руке, истовые, тонкоголосые. Поют, как будто гудит, накаляется воздух, и в этом воздухе исчезают и плавятся все временные, случайные формы и рождается белое, безымянное, огненное. И он, слушающий хор, вдруг теряет свое имя, телесность, и на высших, слившихся в огненный вихрь, в бушующий поднебесный пожар словах про «ворона коня», про «булатну саблю», про «мать-сыру землю», переживает длящуюся бесконечно секунду — прозрение в свете, в любви…

…Он чувствовал приближение боя. Приближение тех сдвоенных гор, к которым стремилась дорога. Чувствовал не зрением, следившим за мельканием круч, не слухом, ловившим аханье минометных ударов, — будто шлепал плашмя по горам невидимый кровельный лист. Но чувствовал грудью, расширенным сильным дыханием, окрепшим наполненным сердцем. Словно из груди бил вперед резкий яркий прожектор. Освещал откосы и трассу. Прокладывал путь транспортеру.

И когда раздвинулись горы, затемнел впереди хвост застывшей колонны, раздались прямые, неослабленные звуки стрельбы — твердые пулеметные очереди, частые автоматные россыпи, кашляющие, харкающие залпы спаренной зенитной установки, когда эти звуки толкнули его, и пахнуло бензиновой вонью, замелькали цистерны КамАЗов, пустые кабины, и водители, упав на скаты, из-под колес пускали ввысь трескучие бледные трассы, он, комбат, прокрутил в глазницах всевидящие глаза — по кручам, по небу, по трассе, обнимая единой горячей мыслью это первое, яркое, яростное мгновение боя.

Впереди, запрудив дорогу, горели два наливника. Один, переломившись, свернув кабину, горел желтыми космами. Проливал, выплескивал на дорогу жидкое пламя, и это пламя отражало само себя, расплывалось, окружало черный, набухающий в огне наливник.

Второй КамАЗ уткнулся в первый, горел вяло, дымно. Из пробитой цистерны хлестала солярка, под разными углами, с разной кривизной, желто-прозрачные хлещущие струи. И в этих струях, в дыму, метался водитель, беспомощный, ошалевший, страшась загоревшейся, готовой взорваться машины, не в силах ее покинуть, не в силах обогнуть мешавший головной наливник.

Пулеметы душманов, сделав главное дело, остановив колонну, били с двух ближних гор по разные стороны трассы. Зенитная установка на открытой платформе вертелась на обе стороны, дергалась трепещущими, рваными факелами, сыпала, сорила гильзы. Артиллеристы молотили по кромкам гор, пытаясь засечь и нащупать пулеметные гнезда. Закупорить их, вколотить в скалы раскаленные гвозди снарядов.

Все это увидел и понял комбат. Увидел лежащего на земле у тяжелого ребристого колеса капитана, старшего колонны. Того, белесого, с кем недавно обменялся приветствиями, старого знакомца, чье имя так и не успел узнать. Капитан лежал навзничь, голый по пояс. Два солдата бинтовали ему грудь белым широким крестом с расплывавшимся красным пятном. Лицо капитана было бледным. Открытый рот часто дышал. Пшеничные усы казались темными на бескровном лице. Все это увидел комбат, различая одновременно на дальнем склоне среди солнечных лучей и теней, среди поднятой минометами пыли чуть заметную вспышку — пламя душманского пулемета.

С брони перепрыгнул на платформу, где стреляла установка. Поскользнулся на гильзе. Ворвался в крутящийся вихрь стали, дыма, брызжущей меди, раскаленных кричащих лиц.

— Работай по сопке справа! Твой сектор… Левая моя! Режь ее по первой трети от вершины! Там пулемет! — крикнул он в ухо под каску распаленному артиллеристу. Снова длинным прыжком возвратился на БТР, который уже двинулся, уже нес его на себе, и башня с дырчатым пулеметным кожухом поворачивалась к горе. Ствол задирался вверх до упора и первая долбящая, сотрясающая броню очередь ушла к вершине, и заложило уши, даже сквозь танковый шлем.

— Пулеметчик! Кудинов! Работай короткими! Оглядись!.. Водитель! Нерода! Давай аккуратней вперед! На огонь давай продвигайся… Только тихо, в лужи не лезь! Чтоб нам не испечься!..

Душманы на горах, подбив головные машины, задержав колонны, теперь подбирались к другим неподвижным КамАЗам.

Две очереди прошли по бетонке, оставили мучнистые белые метины рядом с машиной, рядом с лежащим солдатом. Плеть удара пришлась совсем близко, и солдат отшатнулся, ощутив хлестнувшую, промахнувшуюся смерть.

Словно лязгнула стальная скоба, защелкнула замок — так почувствовал комбат свое включение в бой, замыкая на себя бьющие с горы пулеметы, энергию и волю врага на свою волю и страсть, на броню БТРа, на огненный стук пулемета, отвлекая от столпившихся беззащитных машин разящие трассы. Одна из них, пущенная по его транспортеру, прострелила, пробуравила воздух над самой его головой, канула в бурлящую реку.

Он падал в люк, где в сумерках у бойниц сидели солдаты. Снова подымался на свет, в блеск, дым боя. Корректировал минометные залпы, приближая плотные тампоны разрывов к редким, едва заметным отсветам стрелявшего с горы пулемета. Наваливал взрывы на невидимый у вершины окоп, где, раздвинув ноги, лежали враги. Прижимал их свистом осколков, не давал подняться, приближал удары к их потным горячим лицам.

— «Сто шестнадцатый», «Откос»!.. Так работай! Маслаков, еще раз добавь! Из всех труб!

Наливник горел все сильнее. Цистерна, охваченная пламенем, напоминала огромный рыжий цветок. Лепестки огня и черная сердцевина цистерны. В этой сердцевине накалялось топливо. Расширялось, испарялось, вылетало сквозь пробоины кипящими струями газа. Вот-вот разорвет обшивку, шарахнет взрывом. Наливник, готовый взорваться, был погибелью всей колонны. Накаляя пространство, отпугивая, выжигал все живое. Был готов поджечь другие машины, сдетонировать вдоль колонны череду взрывов. Его, этот головной наливник, не выпускал из виду комбат. Двигал по обочине транспортер, обрабатывал склон пулеметом.

Был страх. Была забота. Была стремительная на пределе сил и умения работа. Было яростное знание об этом бое, о себе, умеющем вести этот бой.

Он двигался вдоль подножия, вонзая в вершину очереди. Получал ответные. Связывался с противником в клубок огня, стремясь достать его там, в расщелине, где — кошма, патронные ящики, накаленный стрельбой пулемет, и в дергающем черном зрачке, сквозь прицел, движется его транспортер.

Он услышал приближение Клименко. Сначала по рации, по клекоту позывных, по голосу ротного, окликающего из-за гор своего командира. Потом — по рокоту двигателей, по новым долбящим звукам, вонзившимся в солнечный воздух. Два транспортера возникли, стремительно огибая колонну, попеременно, на две стороны, работая пулеметами. И майор, выглядывая из люка, кивал, одобрял, поощрял. Умно, точно врезался в бой ротный, вцепился пулеметами в вершины гор. Нашел безошибочно место среди застывших КамАЗов, строчащих из-под колес водителей, двух стреляющих гор.

— Клименко, прикрой мою сторону! Иду к голове! — только и сказал он ротному, понимающему его с полуслова сквозь хлюпанье и шипение эфира. — Нерода, ступай потихоньку! За дымом, за дымом держись! Скрывайся в дыму! — не приказывал, а просил он водителя, подводящего транспортер к черному шлейфу копоти, чтобы спрятаться от пулеметов в жирную душную тьму. — Кудинов, по вспышке работай! Возьми под обрез! Подлинней бери, подлинней! — корректировал он стрельбу пулеметчика. — Ну, Светлов, а сейчас твое дело!

Транспортер окутывался зловонием и копотью. Пробирался сквозь космы дыма. Приближался к пожару, к треску, шипению и хлюпанью. Головной наливник свистел, как огромный примус. Комбат, тесня транспортер к обочине, приближался, чувствуя напряжение цистерн, натяжение всех швов и обшивок, удерживающих энергию взрыва.

— Приступай, Светлов!..

Солдат снял подсумок. Отложил автомат. Ловко, цепко, молодым скоком выпрыгнул на броню. Осветился весь. Тонкий, гибкий, стоял, покачиваясь, словно пожар давил на него своим свистом, плотным светом. Двое других вытянули бурдюк с водой. Лили на него, на плечи, каску, бронежилет, а он, не замечая этой проливавшейся озаренной воды, смотрел на огонь.

— Вперед!..

И метнулся на пламя, поднырнул под него, оказался в кабине. Метался там, среди рычагов, нащупывая управление, боролся, отбивался от жалящих языков. Сработал ключами. Двигатель, накаленный, но живой, будто ждал этого прикосновения. Заработал. И КамАЗ, длинный, как горящий сарай, волоча по бетону ошметки сгоревших скатов, нагибая косое ветреное пламя, пошел, открывая дорогу, уходя с проклятого места, из-под убивавших его пулеметов. И рядом с ним, по обочине, обжигая борта, шел и стрелял БТР. Заслонял КамАЗ, и майор все смотрел на близкую, темневшую в кабине голову, на плечи, выступающие из огня.

— Хорошо, Светлов!.. К черту, прыгай!..

Тот не слышал, рулил. Второй КамАЗ, рассеивая плоский слоистый дым, тронулся следом. И вся колонна, почуяв пространство, откупоренный на трассе прогал, качнулась, пошла.

Светлов, отогнав наливник, вылетел из кабины. Отделился от пламени, сбрасывая с себя красные крылья. Бросился к транспортеру, и майор сверху сильным взмахом ухватил его, втянул на броню, почувствовав мышцами его гибкую легкость. Прижал к себе, охлопывая, обнимая, и солдаты лили из бурдюка, и Светлов весь дымился, клубился черной, прилипшей одеждой.

Сторонясь горящих цистерн, растягиваясь на интервалы, колонна шла мимо. Водители крутили баранки. Мелькали на противосолнечных щитках солнечные зайчики. Горел наливник. Светлов, мокрый, с острыми плечами, отплевывался ошметками горькой гари. И комбат, глядя на пожар, на идущую колонну, на худые плечи солдата, вдруг испытал к нему такую благодарность и боль, такой запоздалый страх за него, — обнял, поцеловал в худую закопченную щеку.

— Спасибо, Светлов, милый!..

Колонна скрывалась. Замыкая движение, отстреливалась, крутилась на платформе двуствольная установка. Клименко провожал колонну на одном БТРе. Другой продолжал работать по кручам, вертелся на месте боя. Душманы уже не стреляли. Вершины вздрагивали от минометных ударов.

С неба по-рыбьи, наклоняясь, на мгновение замедляя скольжение, ныряли два вертолета, пуская в горы черные щупальца трасс.

На обочине у КамАЗа лежал перевязанный, забинтованный капитан, и солдаты, открыв кабину, примерялись, как лучше занести его на сиденье.

— Ну, капитан, как дела? — склонился над ним Глушков, над его белым лицом, над красным сквозь бинт пятном. — Все в порядке, прорвались!

Солдаты обступили его, собирались поднять.

— Все хотел тебя, майор, спросить!.. Сколько раз виделись, а как звать тебя, не узнал!.. Хоть сейчас давай познакомимся!.. Я — Котеночкин Сергей Николаевич!.. Котеночкин я!.. — Солдаты поднимали его, причиняли боль, и он, страдая, борясь с обмороком, повторял: — Котеночкин я, Сергей Николаевич!

— А я Глушков! Давай, Котеночкин, поправляйся! Еще с тобой помурлыкаем! Мышей с тобой вместе половим!..

Его занесли в кабину, уложили на сиденье. А он все бормотал, повторял свое имя. Словно стремился задержать себя на земле, утвердить себя:

— Котеночкин я, Сергей Николаевич!..

Подкатил второй БТР. Из люка, тяжело, вытягивая за собой автомат, появился полковник, тот, проверяющий, что недавно отчитывал за грехи комбата. Его лицо, немолодое, полное, не успевшее загореть, было в румянце, глаза блестели, рот, подбородок, скулы проступили резче. Словно под прежним лицом, утомленным и вялым, открылось другое. Его форма, новая, невыгоревшая, была смята и скомкана ремнями «лифчика», испятнана копотью. Увидев майора, он бодро кивнул, как знакомцу. Они и были знакомцы, участники единого боя. Выиграли его сообща.

Майор понимал его состояние. Еще недавно — Москва, бульвар и троллейбусы, уютный дом и семья. И вдруг — этот бой в ущелье, и он, полковник, прижимает к бойнице округлившийся глаз, бьет из автомата по круче.

— Поздравляю, товарищ полковник, с боевым крещением! — усмехнулся комбат. — Теперь вы, как говорится, сами увидели нашу обстановку. Помогли нам в работе. Много дел на трассе, до всего не доходят руки. Не всегда свежие кинофильмы завезти удается.

— А вот это и есть просчет! Это вам в минус, майор! — сухо и строго, меняя выражение лица, сказал полковник. — Руки должны доходить!

— Будем стараться, чтобы руки доходили, товарищ полковник! — согласился комбат.

Кругом было солнечно, тихо. В стороне красной копной горел наливник. Ухала по горам артиллерия. Летел в вышине вертолет. Этот участок дороги был больше не страшен. В каменных лежках, накрытые взрывами, убитые, лежали душманы, валялись искореженные пулеметы. Здесь больше не будут стрелять. Теперь не здесь, в другом месте.

Солдаты с брони смотрели на своего командира. На Светлове высыхала одежда. Комбат козырнул полковнику, пустил вперед БТР, навстречу новой, спускавшейся от туннеля колонне…

…В те годы была не любовь. Были посланцы любви. Мчались далеко впереди, извещая, что за ними неизбежно грядет ее явление.

Он сидит у окна, смотрит, как у кирпичной стены соседнего дома девочка — забыл навсегда ее имя — играет в мяч. Ударяет о стену. Перепрыгивает. Успевает обернуться, поймать. Раз, другой, третий. Кирпичная стена. Скачущий красный мяч. Какие-то старушки на лавке. Пузырящееся на веревке белье. И в прыжках, в повторениях, в ударах мяча, в обернувшемся, розовом, с темной кожей лице, что-то мгновенно меняется. Ошеломляет его. Издалека, из окна, ошеломленный, он чувствует, как она, почти ему незнакомая, становится дорогой и желанной. Стремление кинуться к ней, быть с нею рядом, ловить вместе ее мяч, чувствовать ветер от ее прыжков, от ее школьного платья, от темной с белым бантом косы. Длилось мгновение и кончилось. Обычный кирпичный дом. Пузырится на веревках белье. Соседская девочка играет в мяч.

В пионерском лагере, в его отряде — девочка. Некрасивая, рыжая, веснушчатая, с большим носом, угловатая, с неверными, негибкими движениями. Над ней насмехаются, неохотно берут в свои игры. Он и сам испытывает к ней почти неприязнь, желание уязвить, увидеть, как насупится, еще больше подурнеет ее лицо. Он сидит за столом под высокими соснами. Они пьют чай из кружек, заедают ватрушками. Она — напротив. Подносит к губам кружку. И вдруг — поворот головы, налетевший солнечный луч, шум сосны. Что-то случилось. Словно на ее лицо пришел свет, прогнал тень, снял маску. И вся она в свете, прекрасная, дорогая, — ее золотистые волосы, розовая нежная кожа, дышащие близкие губы, чудные голубые глаза. Он не может на нее наглядеться. Она ненаглядная. Он хочет ее защитить, заслонить, служить ей… Она для него драгоценная. Солнце ушло. Сосны прошумели и смолкли. Перед ним — некрасивая девочка. Вяло жует ватрушку, прихлебывает из кружки чай.

На Урале, куда отправили его к тетке на лето, сосед взял его на дальний покос. Ехали на телеге по тайге, наклонялись под хлещущими еловыми ветками, плюхались в густые жирные лужи. Приехали наконец на поляну, где стояли сырые копешки, дымился костер, косцы в опорках, в рубахах навыпуск, шумели косами. Лошадь у балагана отбивалась хвостом от слепней. Из балагана вышла женщина, невысокая, в белом платье, с босыми ногами. Он не помнил ее лица. Только помнил, как замер, остановленный сильной, плотной волной, набежавшей на него от ее гибкого в поясе тела, голой шеи, голых, чуть расставленных ног. Словно пространство, разделявшее их, зарябилось. По нему пробежала пульсирующая тугая волна, повторявшая многократно эту женщину. Приближала к нему, припечатывала, оттискивала на нем ее образ. Понесла обратно его отражение, такое же бестелесное, к ее груди, к ее круглым, видневшимся из-под платья коленам. Это длилось секунду. Подходили к балагану косцы. Среди них ее муж, высокий, горячий и сильный, улыбался красивым лицом.

Нет, то была не любовь. То были ее гонцы. Любовь пришла позже. Налетела стремительно, ярко. Остановилась в нем огромно и неподвижно. И он обнял своей любовью ее, любимую, и землю, и воды, и небо, и прошлое, и будущее. Стал необъятным. Стал любящим…

…Он следил за рекой, за ее стремительной зеленью, за курчавой, шипящей пеной, окружавшей мокрые камни, за брызгами радуги, красновато-синими проблесками. Река, бегущая рядом, была студеной и чистой, с незримым полетом форелей. И хотелось раздеться, лечь в ее длинные струи, охладить себя, смыть горячий нагар. Лежать недвижно среди песков, стать рекой.

«Не рекой! — усмехнулся он. — А колонной!.. Еще одной, пахнущей нефтью…»

Он уже чувствовал ее приближение, принимал о ней вести от постов, которые она проходила. Представлял, изогнутую, составленную из красных «татр», с серебряными приплюснутыми цистернами. За баранками сидели афганцы. Их смуглые серьезные лица. Намотанные на головы ткани. Это была афганская «нитка». Ее ждали кабульские такси, двухцветные, пылящие, юркие, среди торжищ и узеньких улочек. Ждали трескучие, усыпанные блестками моторикши. И тяжелые, изукрашенные, как терема, грузовики. И самолеты авиакомпаний «Бахтар», «Ариана» на кабульском аэродроме. Теперь она, эта «нитка», извивалась в ущелье, и комбат, нахохлившись, сгорбившись, ловил в наушниках падающий с неба голос, обесцвеченный эфиром, исколотый шумами и тресками:

— «Двести шестой»! На связи «Гора-четыре»! Горит афганская «нитка»! Обстрелян афганский пост! «Татры» встали! Бой в районе поста! Поддерживаю афганцев огнем минометов! Как слышите меня? Прием!

— Слышу вас хорошо! Работайте минометами! Иду в ваш район! Буду выводить афганскую «нитку»!

И ветер надавил на глаза, размыл очертания откосов, блеск реки, сорное мелькание обочины. Бетонка ревела, гнала вперед транспортер. Кишлак зарябил глинобитными клетками, как чей-то ребристый, запекшийся след. Он был пуст. Все ушли, угнали коз и овец, унесли детей. Скала нависла над трассой, и бетонка, огибая ее, делала петлю, скрывалась за гранитными глыбами.

— Кудинов! — позвал комбат, наклоняясь в открытый люк, окликая в переговорное устройство пулеметчика. Секущий, короткий, страшный звук прошел по броне, будто ударило по ней огромным зубилом, и этот скрежещущий дырявящий звук отозвался в голове, в глазницах, в зубах. Транспортер вильнул, прижался кормой к скале, а сверху продолжало стучать. Вблизи за обочиной крошилась и брызгала галька — пули, уходящие в грунт.

— Под броню! — рявкнул комбат, заталкивая этим хриплым рыком солдат в короб, видя, как падают они вниз, сталкиваются, цокают касками, протискивая за собой автоматы. Нерода, встав с сиденья, отпихивал, открывал защитную лобовую плиту.

— Ты что, Нерода! Зачем! — пытался понять комбат.

— Все нормально, товарищ майор!..

Некогда было понимать, разбираться. Все живы, моторы в порядке.

— Вперед! — скомандовал он.

Они обогнули выступ, вылетели на длинный прямой отрезок. Там, впереди, чадно, ровно горели две «татры» — угрюмым тяжелым огнем, окруженные графитовой копотью. Обе бесцветно-серые, с обгоревшим покрытием. Колонна стояла по всей длине, по осевой — нарядные красные грузовики с солнечными лобовыми стеклами, посеребренные цистерны. И от них, выскакивая из кабин, разбегались водители. На обочину, вниз под откос, к реке, пригибаясь, выбрасывая гибкие проворные ноги в клубящихся шароварах, развевая долгополые пиджаки и рубахи, придерживая на головах ворохи мятых тканей. Падали, ползли, затаивались в ложбинах, прижимались к пыли.

У горящих машин на бетоне, головой вперед, лежал убитый. Руки раскинуты. Пиджак и рубаха вывернуты до голой худой спины. Ноги в шароварах, в резиновых остроносых чувяках, заплетены друг о друга. Чалма отвалилась, и открылась черная макушка. Из-за обочины, из-за машин — цепью, почти сливаясь серой одеждой с землей, лежали солдаты-афганцы, — нечасто, негромко стреляли вверх против солнца. Их командир, капитан Азис, скаля белые зубы, топорща усы, кричал сразу на обе стороны — стрелявшим солдатам и водителям, убегавшим с дороги. Разрывался двумя вовлекавшими его в движение силами. Та, что сбивала с дороги водителей, оголяла колонну, оставляла ее беззащитной под огнем пулеметов, эта сила одолела, увлекла капитана. Азис кинулся за шоферами. Настиг одного, ухватился за пиджак, рвал, кричал, указывал на застывшие «татры», побуждал вернуться, а потом поднял вверх автомат и ударил длинной трескучей очередью. Бежавшие присели, скрючились, прижали к коленям головы — несчастные, потерявшие разум среди пуль и огней.

Все это увидел комбат. Моментально построил пространственный чертеж боя, помещая в углы чертежа себя с БТРом, капитана Азиса, убитого на дороге афганца и душманов, засевших в слепящем солнце, прямо из солнца посылавших тонкие трассы.

— Кудинов, давай малой скоростью вдоль «нитки»! Походи туда и обратно! Пулеметчик, правый сектор обстрела! Длинными! Да ну вруби ты им туда наконец! — И оглохнув от грохота, ощутил на лице тугие удары воздуха, сотрясенного пулеметом. Прыгнул с брони, отпустил от себя БТР. Видел, как транспортер осторожно огибает лежащего на дороге афганца, скользит сквозь красную копоть.

Из солнца вылетали длинные колючие блески. Майор прыгнул с обочины, сволакивая подошвами сыпучие громкие оползни. Набежал на двух афганцев — прижали ладони и лбы к земле, то ли молились, то ли оцепенели в страхе, прячась в собственный ужас, зарываясь глазами в песок.

— Отставить! Кончай лежать! Перебьют! Машины сожгут! По машинам! — Он кричал, нависая над ними. — А ну вставай, за баранки! Бурбухай! Ташакор! Ху ба сти! — подыскивал он афганские косноязычные фразы, вкладывая в них иной смысл. О близкой смерти. Об огне пулеметов. О беззащитных, обреченных на сожжение машинах. Видел, как в стороне бьется, кричит капитан Азис, подымает с земли водителей. Те подымались, делали два шага к дороге и снова валились на землю.

— Ну давай, родные, вставай! — тормошит афганцев майор, выдыхая со свистом воздух, обжигая глаза о горящие в стороне «татры». — В Кабул придете! К детишкам придете! К ханум придете! Давай, родные, давай!

И оба шофера словно очнулись. Отломили от земли свои лбы. Повернули к майору одинаково худые и небритые лица. Поднялись, увлекаемые его волей, его мольбой. Шли за ним на кромку обочины. Поскальзывались, хватаясь за сыпучие камни. Выходили на бетонку, озираясь, готовые кинуться вспять.

— Кабул-ташакор! Ханум-ташакор! Аллах-ташакор! — Майор подталкивал их к кабине. Они сели, сгибаясь, шаря по приборным доскам. Комбат успел разглядеть брелок на ключах зажигания, наклеенную на щиток розово-зеленую литографию с мусульманской красавицей. Мотор заработал. «Татра», медленно выруливая, пошла, огибая горящий наливник, а майор продолжал ей вслед бормотать:

— Саланг-ташакор!..

Развернулся и прямо с бетона, не целясь, послал вверх на гору автоматную очередь. Отбивался ею от невидимых зорких зрачков, заслоняя собой грузовик.

Колонна оживала. Грузовики, не все сразу, меняя порядок следования, трогались с места. Набирали скорость. Торопились пройти два чадных пожара. Огибали убитого на дороге. Скрывались за выступом. БТР, долбя высоту, шел за ними.

Капитан Азис выталкивал на бетонку последних водителей и среди них маленького круглолицего мальчика в серебряной тюбетейке. Подсаживал его в кабину к отцу. Водитель заталкивал сына поглубже за спину, заслонял его от горы. Пустил грузовик, кивнул Азису, а тот бежал вдоль солдатской цепи, наклоняясь, покрикивая.

Комбат на мгновение подумал: неужели это было сегодня — розовая утренняя вершина, молящиеся у туннеля солдаты, и Азис, легкомысленный, обменивается с ним, майором, незначащей шуткой. И уже грохотало и шмякало по горам. Работали «трубы» Маслакова. Обезвреживали и этот участок, давая им, очумевшим, осыпанным пылью, очнуться.

Азис подошел к комбату, потный, блестящий, с красной царапиной на смуглом лбу. Набросил на плечо автомат.

— Одна «нитка» шла — нормально! Другая «нитка» шла — нормально! Третья шла — нормально! Сел чай пить. Эта «нитка» идет — нормально! Бах, трах! Душман бьет! Я чай бросаю, бегу… Ты бежишь… Теперь все нормально! — Он улыбнулся, радуясь завершению схватки. Тому, что завершили ее вместе, бок о бок. Майор слушал его и словно оцепенел. Остекленело смотрел на пожар, на черный контур цистерны, покрытый трескучим красным одеялом.

— Я думаю, почему тихо, нормально? Почему Гафур-хан нет? Я есть — Гафур-хан нет! Приходи, Гафур-хан, мою голову бери, десять тысяч афгани давай! Я тебе это дам, приходи! — Он похлопывал по автомату, забывая недавнюю опасность, свой крик, панику водителей, свою отчаянную автоматную очередь. Майор не отвечал ему. Оцепенев, смотрел на пожар.

Его детская комната с маленькой книжной полкой, на которой стоял маленький томик Лермонтова. В синем окне за беззвучным снегом качался метельный фонарь. Тропка в липком снегу, по которой шел за отцом, за его полушубком, и так любил его, так хотел не отстать, так дорожил их совместной прогулкой. Девичье лицо, все в легких бегущих тенях от липовых душистых ветвей, и в конце аллеи, в голубоватом воздушном пятне, белеет усадьба Суханово.

Видения возникали в пожаре, свертывались легкими свитками, исчезали бесследно. И было неясно, где они возникают: в огне или в памяти.

Страшно и тупо ахнуло. Рвануло цистерну, раздирая обшивку. Тугое свистящее пламя ударило, словно из огромного огнемета, не вверх, как обычно взрывались цистерны, а вниз, на бетон, покрывая его вихрем. Накрыло убитого шофера, и он, убитый, темнея в прозрачном огне, вдруг начал отжиматься на спекшихся сухожилиях, толстея, вскипая.

Азис что есть силы дернул Глушкова, заваливая его вниз, под откос. Они валились, падали, пропуская над собой дующий рыжий смерч. Задохнулись в пустом, сгоревшем воздухе, сбивали с себя тлеющие язычки. Кубарем катились к реке — и в воду, в пену, с головой. Остывали в потоке, выныривали, подымались в рост, помогая друг другу, держа один другого за руку. Стояли, удерживаясь в течении. Смотрели, как горит шоссе. По реке мимо них плыли радужные разводы нефти, машинная ветошь, кожаное, с торчащей пружиной сиденье, размотанная, похожая на длинный бинт чалма.

— Нормально! — говорил Азис, не отпуская руку майора, вместе с ним медленно выбредая на берег.

Подкатил БТР. По приказу комбата в упор из пулемета расстрелял другой наливник, дырявя цистерну, открывая в ней множество хлещущих кранов. Потекли под уклон, к реке, огненные нефтяные ручьи. Они вливались в реку и продолжали гореть. Наливник сбрасывал из цистерны давление, догорал без взрыва. Накалился красным размягченным железом. И где-нибудь в долине, в «зеленой зоне», по каналам и арыкам проплывут нефтяные пятна, и крестьяне, молотящие хлеб, узнают про бой на Саланге.

— Нормально, — повторил Азис и устало пошел к солдатам. Построил их внизу, под откосом. Что-то им выговаривал.

Залязгало, застучало по трассе. Появился танк с повернутой набекрень башней, с бульдозерным, сияющим на солнце ножом. Следом грузовик с плетьми и связками труб.

— Эй, Глушков! — окликнул его из кабины знакомый капитан-трубопроводчик. — Ну что же ты, дорогуша, опять мне работы задал! Где ты — там пожар! Опять мою систему стык в стык раздолбали! — и он кивнул на закопченную землю, где взрыв разметал обе нефтепроводных трубы. — Не напасешься на вас!

— А ты сам ложись вместо труб, стык в стык! Тебя огонь не возьмет, ты из асбеста! — невесело повторил свою утреннюю шутку Глушков. — Ты все в Сочи к жене стремишься! Ан нет, побудь-ка еще со мной! — и пошел к транспортеру.

— Нерода, ты что под обстрелом лобовой люк раскрыл? Портрет свой душманам показываешь? — Он тяжело забирался на броню, с трудом переваливая ноги в круглый проем. — Пулю в лоб захотел?

— А она, товарищ майор, и так мимо лба пролетела! Вот, глядите! — Он поднял снизу на майора свои ясные голубые глаза, показал на разбитый триплекс. — Она, муха, сквозь верхний люк залетела и призму разбила! Ничего не видать! Я и отпихнул плиту впереди!

— Понятно… Давай на пост Седых! — Майор тихонько качал головой, словно отрицал и недавний бой, и влетевшую в триплекс пулю, и ясный невинный свет в глазах водителя. — Эх, Нерода, Нерода…

Танковый бульдозер наезжал на обломки машин, сбивал их со стуком под кручу. И они, дымясь, и искря, катились, ударялись, с шипением достигали воды, окутывались белым паром. В том месте, где лежал убитый водитель, что-то бесформенно чернело, коптило.

— На пост Седых! — повторил комбат, направляя БТР мимо «трубачей», сгружавших хлысты, мимо бульдозера, несущего на ноже закопченное мятое солнце…

…Когда кончились, пресеклись те годы, юные, исполненные чудных обманов, и начались его суровые дни, реальные дела и поступки, требующие всего запаса ума и энергии; когда потянулась его офицерская служба, одна на всю жизнь забота — кочевья по гарнизонам, учения, то льды, то пески, то удар мороза, когда останавливались и замерзали глаза с ледяным отражением звезды, то удар слепящего жара, когда выкипала кровь, и бархан, разрезанный гусеницей, казался слитком белого кварца, плавился, отекал; когда кончились для него мечтания, питавшие его душу; когда память об ушедших родных превращалась в муку и боль; когда при мысли о любимой женщине, покинувшей его навсегда, мерк белый свет — одно оставляло жить, спасало, вдохновляло, целило. Стало образом доступного, пускай его миновавшего счастья. Москва, его город, само ее имя, возможность ее любить, ею дышать.

Он лежал на своей койке, а в горах дула и шипела пурга, закрывал веки, принимаясь смотреть сквозь них в недалекое, отлетавшее прошлое. И сквозь веки из прошлого начинали падать, просачиваться капли света, капля за каплей. И из них собиралась Москва.

Ее памятники в сырых снегопадах, когда выходил на Тверской, и черный гранит Тимирязева осыпан тающим снегом, сидит на плече нахохленный застывающий голубь. В блеске огней, в пролетных сияющих стеклах, Пушкин, окруженный толпой, граненые чаши голубых фонарей, и в снегу у подножия красная живая гвоздика. Голый липовый сук, сумрачный холод неба, горящие окна клиник, и там, у чахоточных желтых огней, — Достоевский, сугроб на голой ключице, каменная голая пятка, скрипы ворон в сквозящих вершинах.

Подворья у Палихи и Тихвинского, чугунные крышки люков, деревянные, пахнущие теплым тленом дома. Красный, гремящий трамвай с мелькнувшим лицом старика, — безвестный, давно умерший, сошедший под Миусский или Ваганьковский камень, но оставшийся жить в нем, лежащем, стиснувшем веки.

Площади в белой пороше, карусели огней и машин, черные следы от колес. Ночное такси и белый Манеж, белый Пашков дом, светлый за алой стеной дворец. И черное золото ночных куполов, черные проталины улиц, и такое внезапное счастье, такая любовь в этом мартовском ночном снегопаде.

Мосты, тот, на Яузе, лекально-округлый, с недвижным, масляно-желтым, отраженным в реке фонарем. На Москве-реке, стальной, как гудящая арфа, с далеким Нескучным садом, зябкими утками на студеной воде, по которой скользит трамвайчик, гонит к берегам отражение. Утки взлетают, мчатся низко над набережной.

Москва, в дождях, в снегопадах, в золотистых осенних туманах, копилась под веками, собиралась из капель света. Оттуда, из горячих глазниц, бережно, стараясь не расплескать, не разлить, переносил Москву ближе к дыханию и сердцу. И она, окруженная его дыханием, стуком сердца, продолжала в нем быть.

Салюты осыпали на мокрые крыши гаснущие цветные букеты. Тянули вверх зеленые почки тополя. Краснели транспаранты и флаги, и идти в толпе по проезжей части к Каляевской, Пушкинской, останавливаться в многолюдье, в звуках оркестра, в металлической музыке репродуктора. Торжества огромного города и маленькие семейные праздники. Дни рождения стариков, на которые сходилась родня. Творилась домашняя лапша, стелилась голубая старинная скатерть, искрился старый, уцелевший наполовину хрусталь, и все торжественные, радостно-чинные, славят юбиляра. Его собственное рождение, почти совпадавшее с Новым годом, когда еще пахло елкой и в ночном отражении окна качался, мерцал отлитый стеклодувом петух. Наутро в янтарном солнце — маленький, придвинутый к изголовью столик. Подарки от матери и отца, от деда с бабкой. Восхитительное, появившееся за ночь богатство.

Возмужав, постарев, растеряв и растратив разноцветные иллюзии детства, веру в чудо, в бессмертие, он, познавший смерть, переживший возможность своей и всеобщей погибели, он все-таки тайно верил: если он умрет и исчезнет, растворится без следа и без имени, из него, неподвластная смерти, излетит накопленная по каплям света, восстанет Москва. Будет жить вместо него на земле…

…Пост казался пустым, обезлюдевшим. Ротный Седых на двух БТРах ушел сопровождать колонну с мукой и с сахаром, трейлеры, груженные оконным стеклом. Провожал до соседа. Била по горам артиллерия, перетряхивала горы, как тяжелые пыльные тюфяки. Под навесом в тени сидели музыканты оркестра. Вразнобой давили кнопки и клавиши, извлекали из своих инструментов тихие вздохи и рокоты. Фургон военторга торчал в углу за каменной стенкой. Продавщица, озабоченная и испуганная, снимала какие-то ящики, закрывала какие-то крышки.

Комбат, усталый, сидел и смотрел телевизор, московскую программу. Экран дергался, рябил помехами. Майор, опустив между колен кисти рук, ссутулившись, смотрел и слушал, как длинноволосый многоречивый старик рассказывал о кинофестивале, о звездах английского и французского кино, о новых веяниях западного кинематографа. Старик был свеж, умен, величав. Походил на камергера. Был доволен собой. И его сочная умелая речь вызывала в Глушкове протест, а сам искусствовед — неприязнь.

— Таким образом, — улыбался на экране старик, — смелые решения английских режиссеров и операторов во многом объясняются их умением точно поставить камеру, безошибочно выбрать позицию…

«Позицию они выбрать умеют!.. — зло подумал майор. — Операторы их умеют работать!..»

Сюда, на Саланг, вместе с бандами просачивались операторы из Англии, Франции, Западной Германии. Устанавливали свои кинокамеры рядом с душманскими пулеметами. Снимали бои и пожары, горящие наливники и падающих под пулями людей. И эти два боя, только что им пережитые, быть может, засняты на пленку. Светлов в пылающей раскаленной кабине. Сгоревший на бетонке шофер. И он, комбат, летящий кубарем в реку, накрытый жаркой попоной.

Он чувствовал себя страшно усталым, почти без сил. Эти два боя, два пожара выпили из него всю энергию, весь кислород, все его живые составы. Хотелось кинуться на солдатскую койку, задремать и забыться. Кусок лазурита лежал на столе, накрытый каким-то тряпьем, какой-то брезентовой сумкой. И не было сил подняться посмотреть на небесный камень, припасть к его синеве.

Его БТР стоял наготове снаружи. Солдаты перебирали и смазывали пулемет с другой, находившейся в ремонте машины. Разложили на досках черные вороненые детали, лили масло, толкали в ствол шомпол. Бережно и старательно снимали нагар, ухаживали за оружием, восстанавливая его боевые свойства.

Майор вспомнил, что утром балагурил с Кудиновым, что-то о домашних пончиках, но не успел сообщить Евдокимову, что составил на него наградную. Надо бы сейчас сообщить — парню будет веселей. Но такая немощь накатилась на него, что не мог себя заставить подняться, выйти к солдатам.

Вошел дирижер оркестра, полный, розовощекий майор. Близоруко мигал сквозь очки, разыскивая его в полутьме.

— Вот ты где! — обрадовался Глушкову. — А я ищу, тебя нет!.. Я, знаешь, о чем все думал?

— О чем? — рассеянно отозвался Глушков.

— Я должен написать настоящую боевую песню! Чтоб люди ее пели и перед боем, и после боя, и, может быть, даже в бою!

— И напиши, — сказал комбат.

— Не получается. То выходит какая-то очень парадная, бодрая. То слишком лихая. То наподобие Высоцкого. А я хочу свою! Пробую, но пока не выходит.

— Пробуй дальше.

— Вот хотя бы даже про этот день! Про моих музыкантов. Сидят в тени и тихо играют на трубах, а по горам в это время бьет артиллерия, мимо идут колонны. Вот этот момент ухватить!

— Ухвати, — соглашается комбат. — По-моему, момент неплохой.

— И про тебя хочу написать. Про комбата Саланга. Про тебя!

— И про него! — ткнул в телевизор Глушков, где все еще, похожий на камергера, говорил старик, представлял какую-то молодую, усыпанную блестками актрису. — И про него напиши! О чем он там заливает, пока мы здесь с тобой на Саланге стреляем!

Он увидел, как из БТРа вылезает таджик Зульфиязов, прыгает на солнечный щебень, одергивая рубаху, бежит через двор. И пока бежал, комбат, уже зная все наперед, подумал: сейчас ему опять подниматься, брать автомат, залезать на горячее в зазубринах и потеках железо, ввязываться в бой. И в этом бою, где-то здесь, за пыльной рыжей горой, он будет непременно убит. Непонятно, почему его до сих пор не убили. Не проткнули стальным сердечником китайской крупнокалиберной пули. Не плеснули на него раскаленное пламя солярки. Не разорвали на части тупым ударом фугаса. Все откладывали на потом. Но теперь настал его час. Теперь за рыжей горой его непременно убьют. Надо упасть на одеяло, закрыть глаза, отключить свое зрение, слух, отключить дыхание, пропустить над собой этот миг. Обмануть его, вычеркнуть из жизни, чтобы смерть, заключенная в этом мгновении, притаившаяся за рыжей горой, чтобы смерть его миновала.

Зульфиязов, стуча ботинками, подбежал:

— Товарищ майор, на связь!

— Вот видишь, — сказал майор дирижеру. — Не дают нам с тобой о музыке… — И Зульфиязову: — Иду на связь!

Седых бился в нескольких километрах отсюда. Защищал пшеницу и сахар. Ему приходилось жарко, но он не просил о помощи. Справлялся силой двух своих БТРов и сопровождения колонны. Связался по рации с соседом, и тот держал наготове резервную группу, был готов подключиться. Комбат угадывал по рации течение боя. Чувствовал, знал: Седых очнулся от своей спячки, от приступа своей меланхолии. На стреляющей и горящей дороге отбивался огнем пулемета не только от душманов, но и от горьких вестей из дома, от своих подозрений, от наветов на жену.

Комбат не спешил к Седых, надеясь на работу пары двуствольных установок, стреляющих с открытой платформы, поддерживая батарею, уже бросавшую через вершины свои жгучие упругие взрывы. У него, у комбата, была другая задача — встретить и проводить тяжелую «нитку» с армейскими грузами, еще только начинавшую свой спуск от туннеля. Он озабоченно поглядывал в небо, ожидая появления «вертушек». Вести такую колонну в сопровождении вертолетной пары было спокойней. Он все медлил, тянул, поглядывая в небо и на близкую рыжую гору, за которой притаилось нечто, с чем вступил в незримую связь.

На трассе, жужжащий как жук, возник «джип». Затормозил перед воротами. Надир, уездный секретарь, оставив в машине вооруженных, ощетинившихся автоматами спутников, подбегал к комбату прихрамывая — болела рана в ноге, прижимая руку к груди — болела рана под ребрами. Еще издали говорил, вращая возбужденно белками:

— Там ущелье Ливан душманы идут! Пулемет несут! Базука несут! Надо брать душман с двух сторон! Мои люди прямо пойдут, в ущелье! Твои солдаты сзади пойдут, по тропе! Вот так их взять! — Он развел и сжал руки, ударил ладонью в ладонь. Сморщился от боли — удар проник в перебитые ребра. — Сейчас идти надо! Душманы ущелье пройдут, на горы сядут! Будут бить наливники! Давай солдат!

— Нету солдат, Надир! — Майор оглядывал пустой двор заставы. — Ушли с резервной группой!

— Надо быстро солдат! Душманы подойдут, сядут на горы! Тогда их брать нельзя! Они пулемет ставят, базука ставят, будут колонну бить! — Надир вращал выпуклыми белками с лопнувшим красным сосудом. Дирижер оркестра слушал их разговор, что-то пытался сказать. Волнуясь, блестел очками.

— Я с тобой пойти не могу, Надир! Своих людей дать не могу! — сказал комбат. — Иду наверх колонну встречать!

— Гафур-хан выйдет, нас сверху бить будет! — сокрушался Надир. Казалось, кровь заливает ему глаза, натекает из лопнувшего сосуда.

— Глушков!.. Я пойду! Оркестр пойдет! — Дирижер, волнуясь, боясь, что ему откажут, схватил за рукав майора. — Мы пойдем! Пусть покажет, куда!

Его полное лицо было потным. Близорукие глаза часто мигали. Он то и дело поправлял очки. Боялся, что ему откажут, отделаются от него насмешкой.

— Слышишь, Глушков, я пойду!

Но комбат и не думал отказываться. Было не до насмешек.

— Хорошо, пойдешь! Бери фургон военторга. Других колес нету. Надир, с ним садись, их поведешь. Возьмите их в клещи! Только по тропам не шастайте, на мины напоретесь! Склоны, склоны трассируйте! Вперед!

Майор Файко, поправляя очки, бежал к своим музыкантам. Командовал. Те выскакивали из-под навеса, оставляя лежать медные свитки труб. Хватали автоматы. Заводили грузовик военторга. Продавщица безропотно принимала от них какие-то ящики, свертки. Файко и Надир тесно вдавились в кабину рядом с шофером. И две машины — фургон и открытый «джип», переполненный вооруженными, в чалмах и накидках, афганцами, — ушли от поста к соседнему ущелью, где отряд душманов менял боевую позицию. Шел на соседние горы. Готовил по колонне удар.

— Ну, Кудинов, настраивай свою флейту! — сказал комбат. — Соло на пулемете с оркестром! Нерода, трогай вперед! — и мимо растерянной, растрепанной продавщицы, мимо ее красивого испуганного лица вышли на трассу.

Мчались по бетонке, огибая рыжую гору. У подножия, зацепившись за осыпь, качались пустынные, горчичного цвета кусты. С песчаного откоса летели желтые космы жара. Из рыжих камней вылетела желтая птичка, порхала перед БТРом. Казалось, что воздух желтый, и броня БТРа желтая, и лица под касками желтые. Из горы бьет и светит огромный, иссушающий, желтый поток.

Из этого едкого горчичного света одиноко и тихо ударил выстрел. Из песка, из осыпи, из безлюдного жара. Будто выстрелила сама гора. Сидевший сзади Евдокимов молча стал падать. Ткнулся лицом в спину комбата. Майор, оглянувшись, увидел Зульфиязова, ухватившего падающий с брони автомат, открытые и уже невидящие глаза Евдокимова, его выцветающее, выгорающее лицо, будто гора выпивала его живые краски, наполняла бесцветным жаром. Увидел отлетающую рыжую гору, и короткая мысль: его предчувствие оправдалось. Гора стреляла в него. Но промахнулась. И пуля попала другому.

— Пулеметчик! — гаркнул он. — Огонь!

Они продолжали движение. Пулемет бил по отлетающей песчаной горе, слепо искал на ней снайпера. Солдаты, Зульфиязов, Салаев, уложив на броне Евдокимова, между люками, ногами к корме, срывали с него бронежилет, разрезали рубаху, обнажали белую незагорелую грудь и разорванное пулей плечо, в котором белело, краснело и брызгало. Молодое, растерзанное тяжелой пулей тело.

— Евдокимов! Дока! Дока! Ты что? — Салаев вкалывал шприц с обезболивающим раствором, разрывал индпакет, крутил на плече жгуты, пачкался кровью, торопился, бормотал: — Дока, Дока, ты что?..

Комбат не привык к близкому виду крови. Отворачивался от ее дурмана. Сгибался, сжимался, искал себе место между красной брызжущей раной и стучащим вороненым стволом.

— Шок снимите! Болевой шок снимите! — Он схватил Евдокимова за хрупкий побелевший подбородок и стал бить его по щекам крепко, плоско своей перепачканной тяжелой ладонью, по опавшим пожелтевшим щекам, вталкивая в них обратно жизнь, цвет, боль. — Шок болевой!

Он знал эту смерть от шока, когда сердце не выдерживало резкого от боли и ужаса торможения. Останавливалось. Неопасная рана оказывалась причиной смерти. Он бил и бил по щекам Евдокимова, пока тот не вздохнул, не дрогнул веками. Открыл глаза, разлепил слабо губы:

— За что, товарищ майор?..

А у майора такое облегчение, такая радость за него, Евдокимова, такая уверенность в своем с ним родстве, в тождестве их жизней. Нет, солдат не погибнет, «сынок» не умрет. И уже не бил, а гладил, ласкал, прижимал к его лбу свой лоб под танковым шлемом.

— Вот и хорошо! Вот и ладно! Все теперь будет нормально! Под броню его, осторожней!

Солдаты опустили Евдокимова в люк. Санинструктор Салаев в полумраке, среди бьющего из бойниц солнца, бинтовал его. Евдокимов забывался, что-то бормотал, выговаривал. БТР катил по бетонке, стуча по горам пулеметом.

Они встретили колонну со взрывчаткой. Мерно, пузырясь брезентом, шли грузовики. Два вертолета в рокоте повторяли движение колонны. Обгоняли ее, возвращались, облетали окрестные горы. Группа охранения, разделившись надвое, в голове и в хвосте колонны, развела пулеметы в стороны, обрабатывала огнем вершины. Орудие на платформе вело стволами, воспроизводило очертания гор. Вся длинная гибкая вереница, дымя и стуча, катила вниз по Салангу.

Комбат передал в грузовик забинтованного Евдокимова, в медбат. Провел колонну к месту, где сражался Седых. Бой был окончен. Предыдущая «нитка» ушла, оставив у обочины два курящихся разбитых прицепа. В одном, оплавленное, спекшееся, лежало оконное стекло. Верхние кромки листов отекли и согнулись. В другом дымились, капали черной смолой мешки с сахаром. Бетон был усыпан мукой и сахарным песком. Машины шли, как по снегу, пробивая черные ребристые колеи.

Они соединились с группой Седых, вернулись на пост. Почти одновременно с ними подкатил фургон военторга и маленький юркий «джип».

Музыканты выпрыгивали на землю, шумные, возбужденные. Не расставались с автоматами. Надир и Файко были вместе, улыбались, похлопывали по плечам друг друга. Из фургона спрыгивали на землю, затравленно озирались и тут же садились на корточки пленные душманы. Четверо пленных, смуглых, худых, плохо выбритых, в линялых блеклых одеждах, в растрепанных, еле державшихся чалмах. Один из них, раненный в руку, лег на землю и тихо стонал, протянув вдоль тела липкий, полный крови рукав.

— Глушков, мы их взяли в кольцо! — говорил дирижер. — В кольцо их взяли!.. Смотрю, идут! Цепочкой, след в след! Я говорю — не стрелять! Пусть втянутся глубже в ущелье!

Надир нависал над пленными своими красными вращающимися белками. О чем-то грозно их спрашивал. От его слов они сжимались, ниже склоняли головы, худые, изнуренные, оглушенные стрельбой. Раненый тихо стонал.

— Умрет от потери крови, товарищ майор, — сказал санинструктор Салаев. — Разрешите перевязать?

— Перевязывай.

Салаев открыл свою сумку, достал жгуты и бинты и быстрыми, осторожными движениями стал бинтовать душмана. Тот косил на него свои умоляющие глаза, что-то бормотал неразборчиво.

Солдаты резервной группы, обсыпанные мукой, потные, утомленные, столпились вокруг продавщицы. Торопливая, ловкая, она открывала бутылки с водой, мелькала отлетающими пробками, протягивала солдатам:

— Пейте, миленькие! Пейте бесплатно! Попейте, попейте водички!

…Он не мог до конца понять, что это было. Что с ним случилось в маленьком сквере у Шаболовки между Донским монастырем и Шуховской башней. С годами случившееся меняло свои очертания, становилось мифом. Он дорожил этим мифом. Размышлял над ним. Лишал его чудесного смысла. К тому дню, к той минуте его растущая молодая душа накопила в себе столько сил, столько упований на счастье, что им стало тесно в груди. Они вырывались из телесного плена. Его прежняя жизнь — предчувствие женской любви, нежность к милым и близким, родная природа, Москва — сошлись на мгновение в огненный фокус. Пройдя сквозь него, вырываясь по другую сторону фокуса снопом расходящейся жизни, он унес в нее чье-то огненное, открывшееся в точке лицо.

Он шел по летней Москве, шагая без устали и без цели молодым легким шагом. В небе собиралась гроза. Край тучи загорался солнцем, мерк, двигался синим светом — в туче летала молния.

Крымский мост гудел, словно хотел порвать свои крепи и всей сталью взлететь в небеса. Прошла под мостом баржа. Груда песка озарилась солнцем, стала как слиток. Колесо с разноцветными люльками кружилось, касалось тучи, погружалось в кроны деревьев. Будто черпало молнии, уносило к земле ковши голубого света.

По площади мчался серп накаленных машин. Резал, свистел, превращался в струю проспекта, в бегущую блестящую ртуть. Эта ртуть уходила в тучу, отягчала ее, опадала мохнатыми свистками. Вновь превращалась в металлический блеск проспекта. С кого-то сорвало шляпу, кинуло под колеса машин.

Донской монастырь мерцал крестами и главами. Качал аэростатами куполов. Был похож на флот дирижаблей. Вот-вот оборвутся стропы, и он вырвет из земли корневище, полетит в колокольном гуле среди туч по московскому небу.

Шуховская башня, как взметенный к небу побег. Прозрачный металлический стебель, в котором возносятся соки к вершине, питают бутон. Еще одно движение стебля. Еще одна вспышка молний. И бутон начнет раскрываться. Вспыхнет над Москвой небывалое, из молний, соцветие.

Он вошел в зеленеющий сквер. Голые лавки без стариков и старух. Облезлая из алебастра фигура — пионер с расколотым горном. Мятый газон с забытой детской игрушкой. Все ярко, все светится, несет в себе силу и свет. Он и сам, шагнув в этот сквер, начинает светиться. Превращается в луч. Исчезает, кончается. Пролетает сквозь тончайший зазор, в угольное ушко. И, пройдя сквозь него, увеличивается, превращается в радостный взрыв, становясь необъятным. Мощный, великий, из молний и света, выше Шуховской и Донского, выше клубящихся туч, головою под солнце. Стоял над Москвой, озирая ее сверху с любовью. Возвращался на землю. Какой-то прохожий оглядывался на него с изумлением. А он, наполненный светом, шел через сквер. Его лицо, его руки, все его тело, побывавшее в небе, излучало свечение…

…Саланг стрелял, окутывался дымом, вспыхивал очагами пожаров. Скрежетал металлом, толкал сквозь себя моторы, гусеницы, колеса. Волей, злом и отчаянием одних людей вгонялся в ущелье кляп, запирал трассу. Дорога закупоривалась и взбухала, сотрясалась больной конвульсией. Но волей, радениями, упорной работой других тромб протыкался, судорога исчезала, и трасса вновь пропускала сквозь себя дымные тяжелые колонны. И если бы в этот час над Салангом пролетал ангел, тот, легкокрылый, из старинного томика Лермонтова, что стоял в его детской комнате, он со своей высоты увидел бы вершины с размолоченными огневыми точками, убитых у пулеметов душманов, вереницы людей в чалмах, увешанных патронташами, уносящих в горы убитых и раненых, выходящих на новые огневые позиции, наводящих стволы безоткаток на колонну. Он бы увидел, как от туннеля до самой «зеленой зоны», по всему Салангу идут колонны, осыпая в реку ворохи огня и металла, и водители ведут грузовики мимо кишлаков и придорожных постов. Пыльные, похожие на ящериц, транспортеры озаряются вспышками пулеметов, скользят вдоль обочин.

Комбат приехал на пост Сергеева, когда был бой окончен. Два БТРа, остывая, стояли в глубине двора на щебенке. Разорванный, пробитый пулями скат продавился до обода. Замполит Коновалов в маскхалате, не успев стянуть с себя «лифчик», собрал под маскировочной сеткой вернувшихся из боя солдат, недавних, прибывших на Саланг новобранцев, завершал прерванную боем беседу.

Комбат примостился поодаль на мешке с песком. Слушал речь Коновалова, наблюдал солдат. Они, только что прошедшие бой, пережившие обстрел и страх смерти, стрелявшие, видевшие гибель, пожар, выглядели по-разному. Одни, притихшие, что-то старались понять, прислушивались к себе, что-то теряли, что-то с трудом обретали. Эта мучительная работа была видна на их побледневших лицах. Другие, одолевшие первый страх и растерянность, ощутившие бой как выход для избытка молодой энергии, томительной перед боем неизвестности, пережили в бою мгновения удали, молодечества. Эти выглядели веселыми, оживленными, блестели глазами, пересмеивались. Но в них, оживленных, присутствовало изумление: ведь вот же был настоящий бой, и могли убить или ранить, но этого не случилось и, наверное, теперь не случится. Третьи были спокойны, усталы, как после проделанной тяжелой работы. Знали, что она, проделанная, не обеспечивает им отдых, а возможно ее повторение, сегодня, завтра, на долгие дни. И надо воспользоваться кратким перерывом, чтобы набраться сил, не израсходовать зря оставшиеся, а тратить их разумно и долго, во весь срок их солдатской службы. Это мудрое знание было добыто не ими, а бесчисленными жившими до них поколениями, в трудах и в боях построившими свои города и деревни, отстоявшими свои очаги и пороги, сложившими страну и державу.

Так понимал комбат вышедших из первого боя солдат, с кем предстояло ему биться бок о бок в этом тесном афганском ущелье.

— И вот что еще я не успел вам сказать, потому что нас прервали душманы, а это они делать умеют всегда в самый неподходящий момент, — замполит расхаживал перед солдатами, мерил перед ними горячий щебень. — Вот вы сейчас воевали, все хорошо и отлично. Стали после этого боя настоящими солдатами, воинами. Но вот что вы всегда должны помнить, когда вдруг вам станет не по себе. Ну, скажем, усталость, или тоска, или грусть — сами понимаете, бывают такие моменты. Даже у нас, как говорится, у обстрелянных, у ветеранов бывают. Даже у меня, замполита. Особенно зимой, когда бураны завоют. Или в самое пекло, когда к броне не притронься. Когда писем из дома долго нет. Или мало ли что на сердце найдет! Так вот что я вам скажу. Чтобы себя укрепить, не расслабиться, вы вот о чем думать старайтесь. Вы здесь, на этих горах, на этих скалах, помогаете целый народ защищать, который только-только с колен поднялся, захотел свой рост ощутить, а его опять на колени валят! Опять его лбом в землю, ножом в спину, пулей в затылок! Бьют его, бьют, не дают подняться! Вы эти кишлаки защищаете, стариков, ребятишек, а это, как говорится, дело святое. И еще скажу я вам, и это вы никогда не забудьте, даже в самую худую, в самую страшную минуту, — вы здесь защищаете мир, все родное, все драгоценное! Родина смотрит на нас, помогает нам во всякий час! Вот это и хотел вам сказать. А теперь свободны. Разойтись!

Они расходились кто куда. К бурдюку с водой. К недописанным письмам. К простреленному колесу транспортера. Замполит подсел на мешок к комбату.

— Похоже, к вечеру тише становится. Выдыхаются «духи»! Не так бьют, как с обеда. — Замполит отклеивал на ладони кровавый пластырь, закрывавший глубокий надрез. — Явно устали «духи».

— Да и мы не двужильные, — сказал комбат, перешнуровывая пыльный ботинок, отрывая, отшвыривая сгнивший шнурок. — Как твой желудок? Болит?

— Да какой там желудок? Нету сейчас желудка! Это ночью он будет. А сейчас его нет.

— Ты еще здесь поживи. И сегодня, и завтра. Мне будет за пост спокойней.

— Конечно поживу, что за вопрос!

Мимо шел старшина, тот, с кем утром встречались: прилетел день назад из Союза, был утром бледнолицый, в нарядной наглаженной форме, с яркой кокардой. Теперь его было почти не узнать. Серая, жесткая, под стать горам, форма, красное от солнца лицо, на плече автомат, а в руках какие-то жбаны. Кого-то подгонял, понукал. Принимал и осваивал суматошное ротное хозяйство.

— Ну как, старшина, воюете? — спросил его комбат.

— Нормально!

— Как вам Саланг показался? На Кавказ не очень похож?

— Нормально, товарищ майор!

— Смотрю, вы уже и солнечную ванну Приняли! Хорошо загорели.

— Нормально!

— Ну тогда обедом угощайте. А то весь день без еды.

— Уже готов, товарищ майор! Все будет нормально!

И побежал на кухню, в каменную саклю, где что-то дымилось и вспыхивало.

Подошел ротный Сергеев. Комбат, принимая доклад, наблюдал за лицом командира. Видел, как прямо смотрят его глаза, как он уверен и тверд. Какое облегчение принес ему этот выигранный на дороге бой. Отступили его сомнения и слабость. Сброшено бремя вины. Он укрепился в бою.

Ротный докладывал, как провел этот бой, защитил две «нитки», провел без потерь по своему участку дороги. Душманы обстреляли выносной горный пост, и он, ротный, зашел им в тыл, занял высоту, выбил врага из распадка. Захватил трофеи — четыре автомата и один пулемет.

— На нашем участке прорвали трубопровод, — докладывал ротный, — ну и пришлось на помощь «трубачам» подскочить… Пока они меняли трубу, мы их прикрывали. Ну и капитану помогли, как сумели.

— Этому длинному, как верста коломенская? У которого все стык в стык?

— Так точно, стык в стык! — засмеялся Сергеев. Его смех был молодой и веселый, смех освободившегося от бремени человека.

Подошел взводный Машурин, круглолицый, глазастый.

— Товарищ майор, приглашаем к столу! Как обещано — кекс и компот из туты!

— Да, Машурин, ведь у вас день рождения! Видите, какой салют в вашу честь! «Духи» вам устроили праздник!

— Автомат осколком разбило! Прямо из приклада щепу вырвало! Я его эпоксидкой залью, зашлифую… Пожалуйста, к столу, товарищ майор!

На деревянном столе под маскировочной сеткой дымился борщ. В миске лежал свежий хлеб. Стояли маленькие лакированные баночки с шипучей водой под названием «Си-си», с чекой наподобие гранаты. Дернешь — и с легким хлопком пахнет на тебя апельсином. Пей, наслаждайся сладким прохладным жжением.

— Товарищи офицеры! — поднялся комбат, держа в ладони холодную баночку. — Позвольте пожелать нашему двадцатипятилетнему товарищу счастья, удачи в выполнении воинского долга, ну и, конечно, благополучного возвращения на Родину!

Все поднялись, сблизили свои шипучие консервные баночки. Желали имениннику счастья. И тот улыбался, поворачивал ко всем выпуклые перламутровые глаза.

Не успели пригубить. Грохнуло латунное било — подвешенная на проволоку танковая гильза. Треснула автоматная очередь. Прозвучало: «Боевая тревога!» Повскакали, кинулись на наблюдательный пункт. Оттуда солдат в бинокль заметил перемещение противника.

Комбат прижал к глазам тяжелые окуляры. Смотрел сквозь синюю оптику, как на гребне колышется, идет, не выпадает из сияния линз вереница людей. Белые чалмы, голубовато-серые одеяния, слабый проблеск металла. Отряд душманов, сбитых с вершин артиллерией, уходил на другую позицию. На мгновение обнаружил себя на гребне, прежде чем скрыться в распадке.

— Гранатометчики! — крикнул майор. К бою!

Его крик подхватил взводный Машурин. Уже выталкивали вперед автоматические гранатометы. Уже летели со свистом и грохотом гранаты. Глаза у взводного, став еще шире, блестели стальными точками, красными злыми вспышками.

Майор, прижимая к глазам бинокль, видел: на тропе, где колыхались стрелки, поднялись и опали три взрыва. Когда рассеялся дым, тропа была пустой и безлюдной. Вел бинокль по окрестным горам. Останавливал на вершинах. Тянулся выше, в вечернюю ясную синь. Высоко с ровным звоном, почти прозрачный, шел боевой вертолет…

…Он запомнил тот сон, вернее, ощущение сна. Он летит, счастливый и легкий, словно на крыльях. Под ним голубая земля, проблески вод, зеленые кущи лесов. Необъятная даль, округлая, в легких туманах. По этой дали широкая лента реки, с островами, протоками, проблесками ветра и солнца. Ветвится, ширится, превращается в огромный разлив, в безбрежное до неба сияние.

Позднее он летел на самолете в Сибирь, усталый, напряженный. Прижимался к гудящей обшивке, слушал вибрацию двигателей. Он увидел разлив Оби, идущие по реке самоходки, трассы, газопроводы в тайге. Вдали, безмерное, светлое, сливаясь и ветвясь на протоки, вставало сияние. Туда, на это сияние, летел самолет.

И он вспомнил свой давний сон, вспомнил, что уже однажды побывал в этом небе, пролетал над этой рекой. И вся его нынешняя, реальная жизнь, с заботой, борьбой и усталостью, с полетом на железных моторах — есть выпадение из иной сокровенной жизни, из другого полета и неба, как жесткий, тяжелый осадок…

…И еще один бой в этом долгом извилистом дне. Трасса — красная раскаленная проволока. Последний бросок на крики и зовы о помощи. Афганский наливник с убитым шофером развернулся и встал у скалы, сплющил в ударе кабину. Под цистерной горел огонь, медленно, вяло накалял цилиндрический кожух. Комбат огибал колонну, колотя из пулемета через реку в тенистую гору, синюю на вечерней заре. На ней, на тенистой горе, отчетливо дергалась вспышка. Он замыкал ее на себя, простреливал гору, отрывал от колонны глаза душманов.

— Ну давай, Светлов, дорогой, готовь свою акробатику! — Он подогнал БТР к кабине, к жеваному мятому коробу, где в осколках стекла, белея зубами, лежал водитель, вывалив руку с браслетом часов. — Поищи ключи! Может, стронешь!

И пока Светлов нырял в кабину, шарил по приборной доске, оттаскивал с сиденья вялое тяжелое тело, майор, развернувшись в люке, бил из автомата на гору, вонзая в нее тонкие трескучие блески вслед за пучками трасс, вылетавших из пулемета Кудинова.

— Нет ключей! — крикнул из кабины Светлов, заслоняясь от гари. — И руль свернут! Вся баранка к чертям, товарищ майор! Ее не стронешь!

— Давай обратно! Опять бульдозер звать! — Он подхватил на борт Светлова, подцепил его длинной сильной рукой. — Нерода, разворачивайся! «Сто шестнадцатый», «Откос»! Подтягивайтесь ко мне с минометами… Маслаков, продвигайтесь сюда! Здесь пробка! Поддержите нас, пока мы работаем! — звал он по рации минометчиков, которые покинули расположение батареи, двигались вверх по Салангу. — Кудинов, поработай еще по горе! — приказывал он пулеметчику, огрызаясь на близкую очередь, продолбившую бетонку.

И увидел, понял молниеносно не умом, не глазами, а колыхнувшимся в страхе сердцем, — увидел, как издалека, от колонны, увеличиваясь, вытягивая за собой дымный огонь, покатил наливник. С пустой кабиной, с пустым, без водителя, прозрачным стеклом. Приближался слепо, не чувствуя изгиба дороги, выдерживая прямую. Надвинулся двойным, с двумя цистернами, прицепом. Грохнулся лбом о скалу. Сминаясь в скрежете, рассыпал в ударе ошметки огня и железа. Встал вблизи БТРа, едва не саданув его в борт, окутав зловонием солярки.

«Черт! Да ведь это конец! Ловушка! — успел понять Глушков, ощутив все тесное пространство, ограниченное черным навесом скалы, двумя горящими с обеих сторон машинами и крутым откосом к реке, за которой стреляла гора. — Закупорили! Заклинили, к черту!»

— Под броню! Все! — сгонял он солдат в нутро. — «Сто шестнадцатый», «Откос»! Ждем вас! «Сто шестнадцатый»! Очень ждем!.. — звал он Маслакова, нелюбезного артиллериста, с кем не сладились отношения, кто отгораживался от него неприязнью, — Маслаков, поспеши, если можешь!..

Близко, ровно, усиливая жар и свечение, горели наливники. Сквозь люки БТРа тянуло вонью. Струйки тепла, как твердые ветерки, проникали в бойницы, касались щек.

— Кудинов, дай-ка! Пусти!.. — Он оттеснил пулеметчика. Крутанулся на сиденье, скользнув прицелом по горе, нащупав лбом, расширенной напряженной глазницей, взбухшим бицепсом пулеметное гнездо неприятеля. Толкал в него через пустой синий воздух огненный щуп, протыкал им гору, впиваясь в потные рукояти.

Душманы видели попавший в затор транспортер. Видели два разгоравшихся, теснивших его пожара. Видели черную, освещенную пожаром скалу. И били теперь в плоский бок БТРа. Саданули железным скрежетом две бронебойные пули, прошили сталь, срикошетили в нутре транспортера среди солдатских голов и застряли, никого не задев, в пыльном, брошенном на днище матрасе. Майор пропустил сквозь челюсти этот ноющий железный удар. Увидел, как закраснелся в борту глазок пробоины. В нем трепетало близкое пламя. Тонкая струйка тепла скользнула по лицу.

— Боекомплект! — рычал он, давя на кнопку, расстреляв патроны, тыкая в гору молчащий ствол пулемета. — Боекомплект!

— Кончился, товарищ майор!..

Теперь они были недвижным коробом, потерявшим главную огневую силу. Из бойниц торчали и потрескивали автоматы. Рядом в цистернах закипали два взрыва, два огромных удара.

— Надо уходить, товарищ майор! — Зульфиязов шлепал ладонью по железной обшивке, отдергивал, будто она уже накалилась. — Изжаримся, товарищ майор!

— Ты мне плов обещал, так давай, готовь, огня много! — пробовал пошутить комбат, ужасаясь этой близкой, взбухавшей под боком гибели, светившей, дувшей сквозь хрупкую оболочку брони. — Куда уходить? Перестреляют, как в тире!

— Изжаримся, товарищ майор! — упрямо повторил Зульфиязов. Солдаты в полутьме смотрели на своего командира. Готовились, если будет его командирская воля, опрометью кинуться в люк. Или остаться в накаленном БТРе, если будет на то его командирская воля.

— «Сто шестнадцатый», «Откос»! Ты слышишь меня? Слышишь меня, Маслаков? Очень нужен ты, Маслаков! Очень худо мне, Маслаков!

— Слышу вас, «двести шестой»! Вижу вас, «двести шестой»! Продержитесь, «двести шестой»!

И еще звучали в эфире слова «продержитесь», когда на горе у вершины промелькнули и дернулись взрывы. Мины закурчавили гору, заахали, окутали каменным прахом. Посыпали этим прахом, окружали бандитов свистящей сталью осколков.

— Спасибо тебе, Маслаков!

Тянуло гарью и жаром. Трещало топливо. Чмокало, поливало БТР огненной жижей. И уже горели скаты, струились изо всех щелей смрадные дымки.

— Через донный люк!..

Солдаты понимали без слов. Отбрасывали с днища матрасы. Открывали люк. Обшаривали изнутри транспортер. Захватывали подсумки, оружие. Нерода сорвал с приборной доски и сунул под бронежилет фотографию девушки.

— Пошел по одному! К реке!

Как парашютисты, проваливались в люк. Кубарем по огню, сквозь хруст и клекот, к откосу, и кувырком, голова-руки-ноги — ссыпались к реке, в заросли, к каменной кромке, защищавшей их от горы.

— Давай, давай, Зульфиязов! Чего ждешь?!

— Вместе с вами!

— А ну давай быстро!

С силой потянул, протолкнул вниз, в трепещущее отверстие люка гибкое, упиравшееся тело таджика. Последним взглядом оглядел опустевший, обреченный транспортер. Испытал к нему подобие вины.

«Куда ж нам деваться, пойми!..»

Выпрыгнул. Сгибаясь, пролез мимо горящих скатов. Обжегся об огромный свет, об огромный шумящий жар. Скользнул за таджиком к откосу. И на кромке, готовый упасть к спасительной зеленой реке, вдруг вспомнил: в БТРе остались командирские карты, его командирский планшет.

— О, черт бестолковый! — ругнул он себя, поворачиваясь обратно к огню.

— Куда, товарищ майор! — вцепился в него Зульфиязов.

— Стой! Одним духом! Пусти! — сбросил с себя руки солдата. Заслоняясь локтем, щурясь, дыша в огненную смрадную пасть, кинулся в транспортер. Нырнул в его пекло. В дыму, в языках нащупал планшет. Оббиваясь о кромки, обжигаясь, отхаркиваясь, прыгнул в люк. Кинулся на обочину, слыша за собой нарастающий взрыв. Конус света и ветра с гулом прошел над ним, превращая небо в раскаленный вихрь. Он падал, летел к воде, где ждали его солдаты. Их ртутные лица, их выпученные, отразившие взрыв глаза.

И в этом взрыве, в слепой, открывшейся в мире дыре мелькнула стоглазая, стоязыкая, орущая и беззвучная истина. О нем, Глушкове. О его отце. О другом сгоревшем в давнишнем бою транспортере. О совпадении их жизней и судеб. И все повторилось в тысячный раз, пронеслось из былого в грядущее. Совпали бои и пожары. Деды, отцы и внуки. И в этой раскаленной, пробитой в мироздании дыре сверкнуло чье-то лицо. Оглядело его и скрылось…

…Давнишнее лето на даче, последнее перед поступлением в училище. Он ездил на лошади, с деревенскими сверстниками гонял к водопою маленький колхозный табун. На горячей, золотисто-блестящей спине въезжает в реку. Вода плещет у самых пяток. Гудят слепни. Лошадь, прижав уши, шумно пьет, и он, верхом, окруженный рекой, золотым, струящимся вокруг отражением. Чувствует сквозь счастье и свет: что-то кончается, покидает его навсегда.

Он садился в лодку, старую, с растрескавшейся смолой, с сочащейся из-под гвоздей теплой пахучей водой. Выплывал на середину реки. Ложился на дно, и лежал, и плыл, глядя на облака, на ласточек. Ему на грудь падал мелкий стеклянный дождик. Бесчисленные, тонко звенящие проблески. Лодка, река и дождь. Радость лета. И чувство: что-то кончается, уходит от него навсегда.

Зимой в Москве он вдруг стал рисовать. Недолго, один только месяц. Макал кисть в воду, брал яркий сочный мазок. Снежный двор за окном, белизна. На подоконнике сохнут рисунки — золотые и красные кони, темная лодка на синей воде. И чувство: кончилось безмятежное чудное время. Оно еще здесь, еще рядом, окружает его голосами и лицами. Но относит все дальше, все дальше…

…В сумерках на БТРе замполита он возвращался наверх. Бетонка была пустой, слабо светилась под гаснущим небом. В темноте у обочин чернели остовы сгоревших цистерн. «Как распавшиеся позвонки», — подумал майор. Местами еще трепетали огоньки — догорали корды покрышек. Бульдозеры прошлись по трассе, сдвинули, сбросили железный разбитый хлам, расчистили дорогу для завтрашних колонн.

Миновал поворот у скалы, где два взрыва спалили его транспортер. Отыскал глазами среди скрученных наливников длинный брусок БТРа, без колес, в седой окалине, с круглыми дырами люков. Пахнуло кислым железом, горькой сожженной резиной, пролитым топливом — запах убитой машины. Но с вершин скатывались невидимые свежие струи. Проливались на исцарапанный закопченный бетон, омывали, остужали дорогу. Над черной двойной горой в последней синеве влажно и одиноко замерцала звезда.

Они проехали Святую могилу. Колыхалось тряпье на палках. Надгробие казалось ковчегом с трепещущими парусами и флагами. Мертвый кормчий вел его среди гор.

Прошли сквозь туннель — в черный пролом с тусклым мельканием ламп. Ледяной подземный сквозняк гнал дыхание металла, каменной пыли и тьмы — запах земного ядра.

Он отпустил БТР, слабо махнул солдатам. Медленно, едва передвигая ноги, поднялся к себе. Не зажигая свет, отложил звякнувший о кровать автомат. Кинул на стол обгоревший планшет. Вяло стянул брезентовый «лифчик» с рожками. В это время зазвонил телефон. На связи был «четыреста третий».

Комбат упирался в стол разодранным локтем. Стискивал трубку разбитым в кровь кулаком. Докладывал обстановку на трассе. О прошедших колоннах. О потерях в людях и технике. О мерах обороны на завтра.

— Вы хорошо поработали, «двести шестой»! Спасибо! Есть разведсводка. Завтра будет спокойно. Противник ушел с Саланга! У Ахмат-шаха большие потери! Хорошо поработали! Отдыхайте! До связи!

Шорохи, трески эфира.

Он сидел, не зажигая огня. Тихо капало из медного рукомойника. Фосфорным пятном горел циферблат часов. Над горами, невидимые, текли туманные звезды. И под этими звездами в остывших скалах по тропам уходили банды. Покидали разгромленные, с тряпьем и мятой латунью окопы. Уносили оружие. Оставляли заваленные камнями могилы. На двухъярусных койках, в каменных придорожных постах, спали, вскрикивали во сне утомленные мотострелки. И мир, наполненный бесчисленными людскими жизнями, страстями и муками, злом и добром, неумением выбрать между тем и другим, — мир затих надолго в ночи, давая простор поднебесному ветру, реющему безымянно под звездами.

Майор раздевался. Стягивал свои пыльные ботинки, прожженный, порванный китель. Разматывал бинты, освобождая ноющее, грязное, в кровоподтеках и ссадинах тело. Прошлепал тяжело по полу. Долго, медленно мылся, гремел рукомойником, остужал свои ожоги и ссадины, вымывал из глаз и ноздрей копоть и кровь.

Лежал не в силах уснуть, слыша, как стучит в груди сердце. Как давят в глазницах наполненные зрелищами глаза.

В них, в глазах, бесшумно взрывались цистерны, опадая прозрачной капелью. Светлов, тонкий, гибкий, кидался в огонь, метался в кабине КамАЗа. Брызгала и сверкала река, и майор Азис, белозубо оскалясь, сбивал с себя клок огня. Краснело, наливалось пятно в белом перекрестье бинтов, и бледнело, заострялось лицо лежащего на броне Евдокимова. Мчалась впереди транспортера малая желтая птичка, и гора горчичного цвета поворачивала свой рыжий откос. Музыканты, побросав свои трубы, лезли в зеленый фургон. Ревели колонны, мелькали лица солдат. И ущелье громоздило свои горы и кручи, свои горячие, иссушенные ветром вершины.

Он уснул, но и во сне продолжалось движение. Двигались горы, хребты, хрустели, давили, менялись местами. Словно поворачивались огромные каменные жернова. В них сплющивались и исчезали люди, пространства и земли, и он, Глушков, был малым зерном, попавшим в камнедробилку мира.

Он задыхался, хрипел во сне. Стремился пробиться сквозь горы, сквозь слепые мертвые толщи, валившиеся ему на грудь. Звал, выкликал, молил. И оно, выкликаемое, начало вдруг приближаться. Чуть брезжить, сквозить, наливаться синевой. Это был не свет, а предчувствие света. Предчувствие другой возможности жить. И в этом предчувствии были лица любимых и близких, тех, кого когда-то любил, с кем простился, и тех, кого еще предстоит полюбить. Он дышал, тянулся на этот свет, на эту лазурь. Боялся, чтобы они не исчезли.

Валерий Поволяев

ВРЕМЯ «Ч»

Ощущение собственной земли — той, где родился, своей деревни, городка, улицы, на которой жил, стократ обостряется, делается пронзительным, когда находишься от этой земли далеко, она обязательно начинает сниться по ночам — сиреневая, нежная, вызывающая невольное жжение в груди.

И чувствуешь себя тогда легко, свободно, счастливо, вслушиваешься в знакомые крики птиц, в шебуршанье воробьев в пыльной листве, в шорохи ветра и медовый звон летней тишины, и почему-то тебе обязательно кажется, что ты совсем еще пацан — босоногий, не познавший грамоты и школы, учительских наставлений, что все еще впереди, в том числе и первое увлечение, первая девчонка в жизни. Но вот какая вещь: ты знаешь, что произойдет дальше, и, пока еще ничего не произошло, волен изменить ход событий — и не изменяешь, только готовишься к томительному сладкому щемлению сердца, к первым страданиям и первой радости, к боли и высоким взлетам над землей — ты готовишься жить.

Но потом неожиданно оказывается, что все это — сон, явь же совершенно другая, и становится неловко перед самим собой, перед тем, что так обманулся… С годами приходит жизненный опыт — годам к тридцати, — и тогда вряд ли уж человек будет обманываться, он станет воспринимать все без иллюзий и парения над землей — как есть на самом деле, так и будет воспринимать.

Где-то недалеко ударил выстрел. Звук откатился в сторону, пробежался по глиняному ломью гор, вернулся, вывел Князева из сна, он вздрогнул, некоторое время боролся с самим собою — не хотелось расставаться с тем, что видел, но хочется не хочется — это дело десятое, пятнадцатое, кроме этих пресловутых «хочется» или «хотелось» есть жесткое, неукоснительное: надо. «Надо» — это приказ.

Даже если взводный лейтенант Негматов подойдет вроде бы просто так, подсядет к ребятам, достанет пачку сигарет, пустит по кругу, потом скажет: «Ребята, одно опасное дело есть, требуются добровольцы. Надо…», то это «надо» будет звучать как приказ.

«Надо» — великое слово, Негматов не будет попусту пользоваться им.

Недавно ночью стряслась такая же неурочная стрельба, громыхнул один выстрел, другой, а потом оказалось, что в соседний кишлак пришли они. Они — это душманы. Князев к ним всегда в третьем лице обращается, как к чему-то неодушевленному — неодушевленному, но опасному: душманы бывают вооружены так, как и регулярные части не вооружаются, — до зубов. Чего только у них нет — гранатометы, автоматы, пистолеты, у каждого за плечами и на поясе — целый склад патронов, если все повытряхивать, сложить в кучу, то гора не гора, а нечто очень приметное обязательно получится. Еще любят из «буров» — старых винтовок, оставшихся здесь с поры английских экспедиционных корпусов, — стрелять. Все норовят из-за угла да в спину садануть — лицом к лицу редко выходят, кишка у душманов насчет этого тонка, хоть и обучали их американские инструкторы, натаскивали и так и сяк, по системе «на выживание», а все равно кишка тонка.

Ножи специальные изобрели. По виду — и не нож, а детская игрушка, фитюлька, на скорую руку сделанная, свиристелка с кнопочкой, а нажмешь эту кнопочку — внутри «свиристелки» сработает пружина, со слепящей скоростью выбьет длинную тяжелую иглу либо лезвие. За пятьдесят метров игла попадает точно в цель. Встречались такие штучки Князеву, держал их в руках, рассматривал — грубо вроде бы сделаны, а работают безотказно, человека прошивают насквозь, бесшумно, словно брус сливочного масла. Если иголка — то след не сразу найдешь, крови нет, на теле только маленькая точечка-укол, а человек — чаще всего афганский партиец, активист — мертв.

Еще душманы любят в кяризах — земляных колодцах обитать, прятаться там, выжидать. Кяризов этих в Афганистане полно, без них летом высохнешь, в песок обратишься, потому что кяризы — это вода. Почва здесь воду не держит, все пропускает сквозь себя, реки пересыхают, летуют в земной глуби, и добраться до них можно только через кяризы — специальные земляные колодцы. Иногда эти кяризы бывают очень глубокими, дна не разглядеть, тянутся они вдоль пересохших речных русел, один за другим, один за другим, с птичьей высоты похожие на аккуратные кротовые норки.

Вылезет иной бородач в черной чалме из кяриза, обстреляет людей из автомата — и снова, как крот, кряхтя скроется в темном своем убежище. А там поди его сыщи — один кяриз подземным ходом соединяется с другим, с третьим — так на многие сотни километров, — душманы в прямом смысле слова проваливаются сквозь землю.

Где-то опять громыхнул выстрел, глухой, стиснутый, словно стреляли сквозь ватный халат, над палаткой что-то тонко пискнуло, звук вызвал невольный холодок: Князев хорошо знал, что обозначает такой писк, притиснулся к сухому, пропахшему землей и неведомой растительной горечью, будто в него набили чернобыльника, но чернобыльник здесь не водится, матрасу, вздохнул сожалеюще — все-таки сон оказался сном. Пошарил около себя, нащупал ремень, брюки, панаму.

— Стреляют, — донесся шепоток с соседнего матраса. Там лежал Матвеенков, первогодок, недавно во взвод прибыл.

— Слышу, что стреляют, — проговорил Князев недовольно, — на окраине бьют. — Приподнял голову, движение было настороженным, бесшумным, послушал: не скрипнет ли что, не треснет ли сухая былка, сучок, не попадет ли под чужую ногу пустая консервная банка либо жестянка из-под пива, не раздастся ли встревоженный голос часового: ночную тишь за полтора года службы Князев привык слушать, как врач больного. Тот каждый случайный хрип-сип берет на заметку, так и Князев. Нет, вроде бы все в порядке, слышны только шаги часового, спокойные, мерные, и Князев тоже успокоился — часовой, если что, предупредит, поднимет. Сказал: — Спи давай, Матвеенков. А то утром ноги таскать не будешь.

Тот в ответ произнес рассудительно-философским тоном:

— Рискованно!

— Ныне время такое, что риск, говорят, сопутствует даже королям. И венценосцы без риска не живут. Спи!

Услышал шорох: Матвеенков натянул на голову простыню и согнул ноги в коленях.

Тут Князев подумал о себе, как о ком-то постороннем, чужом, с насмешкой: нервишки-то того, сдают. А может, и не сдают, может, просто устал? Усмехнулся жестко.

Он, например, никогда не думал, что к звукам пальбы можно так быстро привыкнуть, всегда считал: стрельба — это сплошная бессонница. Грохот железа, уханье поднятой под небеса земли, противный птичий посвист пуль, карябующие звуки осколков, все рвется, полыхает, грохочет, и некуда бедному человеку приткнуться, соснуть хотя бы полчасика, но оказывается необъявленная война — это не только грохот, это и тишь, которая много страшнее грохота, и соперничество умов, и поединок машин, характеров, ловкости.

Уже ровно через четыре дня после приезда в Афганистан Князев спал спокойно — первая оторопь, вызванная неизвестностью, боязнью огня и боли, прошла, минула и вторая оторопь, и Князев после команды «отбой» проваливался в бесцветно-темный сон, как в воду, слух сам процеживал все звуки, фильтровал и заставлял загораться в мозгу огоньки — сигналы тревоги, — лишь когда стрельба подкатывала буквально к самому порогу, а так Князев под все эти многослойные «трах», «бух», «тра-ра-рах» спал, как под обычные бытовые звуки.

Но однажды Князев вскочил с матраса, ударился головой об алюминиевый стояк, закрутил ею ошалело: не мог понять, что же его так мгновенно разбудило, заставило тревожно забиться сердце — частит, даже в висках больно, в горле образовалась горячая пробка. Увидел в фиолетовой прозрачной темени палатки, что не только он один вскочил, другие ребята тоже поднялись, ошарашенные, прибитые какие-то. Ну будто на каждого из них грохнулась сорванная взрывом балка. Тут совсем рядом горласто, ликующе-звонко, радуясь тому, что может дать о себе знать, прокричал петух.

Вот что их разбудило — крик петуха. Голос жизни, от которого они отвыкли. Зато привыкли к голосу смерти — к стрельбе. Наверное, это было правильно: раз есть опасность, раз стреляют — обязательно надо быть готовым к смерти, не к жизни, а к смерти. Ведь люди, готовые только к жизни, погибают чаще, чем те, которые готовы и к смерти. Горькая эта истина, но она «имеет место быть», как говорит Матвеенков, и ее надо принимать такой, какая она есть.

— Вы не спите, товарищ сержант? — снова донесся из темноты сыпучий мальчишеский шепот. Матвеенков хоть и натянул на себя простыню, и укрылся ею с головою, а уснуть не уснул. Ох, с-салага!

— Засыпаю, — отозвался Князев, вздохнул недовольно. — Чего ты меня на «вы» зовешь?

— В армии командиров на «вы» звать положено.

— Я же не генерал. И не полковник. Зови на «ты».

— «Тыкать» неудобно.

— Неудобно только с крыши в собственные портки прыгать, а так все удобно.

— Это я знаю.

— Раз знаешь — значит выполняй!

— Товарищ сержант, вы… простите, ты…

— Смелее, смелее, — подбодрил Князев, снова вслушался в тишь за палаткой: не таит ли все-таки она чего-нибудь недоброго? Успокоился.

Кроме шагов часового, по-охотничьи сторожких, ничего не было слышно.

Запахло пылью. Пыль тут мелкая, мельче муки, ноздри забивает пробками, в глотке от нее постоянно сидит тычок, ничем его не вышибить, на зубах хрустит крахмально, такое впечатление, будто сырую картошку ешь. Неприятная преснятина эта самая пыль, никакого вкуса вроде бы, а плечи судорогой перекашивает; взметывается вверх, стреляет фонтанчиками, норовит в рот, в глаза попасть, бесшумно ссыпается со стен, ложится тонким шелковистым слоем на плечи. Цвет ее рыжий-прерыжий, яркий. А ведь точно из этой пыли можно готовить краску! Хочешь водяную, хочешь масляную. Наверное, древние люди так и поступали.

Но здешняя пыль — семечки по сравнению с той, что Князев поел в пустыне, если брать на юг от города Герата. Там афганцы стояли, душманов к Герату не пропускали, и наши ребята были на учениях, тоже пеклись в пустыне, на барханах, как в печи. Днем там жара до семидесяти градусов поднималась — и ничего, терпели. Афганцы терпели, а наши ребята, они что — хуже? Ползали по песку, белые от соли, изучали тактику, саперное дело, тренировались в «шагистике» — строевой подготовке, случалось, и стреляли, если нападали душманы.

На вертолете им доставили кинопередвижку, к ней пленки, по ночам смотрели в пустыне фильмы. Еще им забросили старый резиновый понтон и несколько эвкалиптовых веников — ребята за ними в Джелалабад летали. В Джелалабаде субтропики, все зелено, мандарины цветут, эвкалипт не редкость. В понтоне бассейн устроили, а в палатке — баньку. Зажили, словно короли, акклиматизировались, и семидесятиградусное пекло сделалось им нипочем.

Вот только от пыли некуда было деться, пропитался Князев ею насквозь. Она и в кровь сквозь поры проникла, и в пот, и к костям солевыми наростами прикипела — не то что здесь, в небольшом предгорном городке. Точнее, не в городке даже — в кишлаке.

Нет, не спится что-то Матвеенкову — снова парень заворочался под простыней, заскрипел пылью.

— Товарищ сержант, а у вас на родине осталась девчонка?

— Нет.

— И у меня нет. Не успел. Даже поцеловаться не успел. Ни р-разу, — шепот Матвеенкова сделался скорбным и одновременно жалобным, смущенным. — Такая жизнь.

Самого себя парень жалеет. Князев усмехнулся — отвыкнет скоро Матвеенков от «изюма» и сантиментов, все это уйдет. А жалость — это плохо, жалость — штука размягчающая, так и до слез недалеко.

— Вы влюблены были когда-нибудь, товарищ сержант?

Сказать «нет» — значит соврать, сказать «да» — вызвать лишние расспросы.

— Спи!

— А это самое… ну, родина снится вам, товарищ сержант?

— Бывает. — Князев снова напрягся: показалось, что он слышит не только шаги часового, а и еще чьи-то, мягкие, неприметные, будто обувь идущего обернута тряпкой. Но нет — только показалось.

— Вы знаете, товарищ сержант, мне деревня моя снится. И дорога. Дорога по полю проложена, с одной стороны рожь цветет и с другой рожь, а в небе жаворонок висит. Поет, поет, поет, напеться никак не может. Рожь, значит, цветет, и тумаки из нее выскакивают…

— Какие тумаки?

— Зайцы. Помесь такая — серого зайца с беляком, мы их тумаками зовем.

— Скрестили ужа с ежом…

— Ага, получилось полтора метра колючей проволоки. А в деревне у нас все зовут друг друга мурашами. Мураши да мураши.

— Мураш — это муравей.

— А у нас в деревне все трудолюбивы, как муравьи. А рожь, ох, как краси-иво цветет рожь — столбиками. Каждый колос, как камышовая головка, на мохнатую гусеницу смахивает. — Матвеенкову, похоже, страшно было оставаться одному в ночи, в этой фиолетовой темени, в которой ничего, даже собственных пальцев, поднесенных к глазам, не видно. Хоть и не один Матвеенков был — рядом спали ребята, — а все равно одиноко себя чувствовал, ночь, она — шаманка, настоящая колдунья, лишает человека пространства, обволакивает его в кокон, и тесно человеку в этом коконе, трудно шевелиться и дышать, виски болят, легкие хрипят, и надо обязательно перебарывать самого себя. Вот Матвеенков и перебарывал, говорил, говорил, говорил, звук собственного голоса успокаивал его, придавал уверенности — состояние, понятное Князеву. — На гусеницу либо на яблочного червяка, — продолжал Матвеенков. — Мохнатый колос, будто из шерсти скручен. Ссыпешь ворс в руку, вроде бы голый колос получится, а через несколько минут из-под ости вновь вылезают мохнатушки. Удивительная это вещь, цветение ржи, ей-ей.

— Слушай, Матвеенков, кто-то из древних восточных поэтов, кажется Алишер Навои, сказал, что если хочешь быть здоровым — меньше ешь, хочешь быть умным — меньше говори.

— Намек понял, товарищ сержант. — Матвеенков не обиделся, он еще не научился обижаться, это дело у него впереди, снова свернулся в калачик под простыней и затих. Пыль крахмально заскрипела под ним, звук был вяжущим, вызывающим чес на зубах.

Если ночью случается стрельба и каждый звук обретает особый смысл, делается объемным, таит в себе опасность, то утро бывает безмятежным, чистым, в желтом, задымленном небе прорезается яркий искристый желток солнца, желток краснеет, румянит все вокруг, делает поджаристым: и стены домов поджаристы, словно боковушки пшеничной буханки, и земля, и камни, и редкие деревья. Дуканы — мелкие магазины, лавчонки, киоски, лавки распахивают свои двери — входи, народ, не стесняйся! Подле дверей мотается из стороны в сторону черноглазое синеволосое пацанье — это зазывалы, родителям да торговцам в «деле» помогают. Им в школу надо ходить, сейчас лето, самая горячая школьная пора, а они… Грамоты еще не знают, но довольно лихо лопочут по-английски, по-французски, по-турецки, по-русски, все схватывают на лету.

Вчера Князев, проходя по базарчику, увидел на дверях одного дукана объявление, написанное по-русски на листе ватмана зеленым фломастером. Буквы хоть и были начертаны сикось-накось и слова перевраны, но смысл передавали правильно: «В нашу дукан поступили новый кожаный изделия и дубленки».

Это специально для их взвода, лишь недавно прибывшего сюда, написано. Верно говорят: «Реклама — двигатель торговли». Какой двигатель? Двухтактный, от старой мотоциклетки, который трещит, плюется сизым дымом, воняет гарью? Или вечный — тихий, существующий только в сказках? На чем работает движок? На солярке, керосине, на «семьдесят шестом» бензине или «девяносто третьем»?

Матвеенков двигался рядом — маленький, круглоголовый, с оттопыренными ушами. Панама на гладкой голове вертелась, как тарелка. Матвеенков часто оглядывался: все тут ему было интересно.

— Смотрите, товарищ сержант, какая девчонка! Класс! — Матвеенков стрельнул взглядом по тоненькой фигурке, показавшейся в глиняном проулке. Князев посмотрел в проулок. — Небось в школе учится, — сказал Матвеенков. — Из хорошей семьи.

Но девчонка эта в школе не училась и вряд ли вообще знала грамоту — она была замужней женщиной. Хотя по возрасту она могла еще считаться девчонкой — ей было лет пятнадцать-шестнадцать, не больше.

— Тут замуж, Матвеенков, женщины рано выскакивают. Смотришь иногда, идет девчонка, нежная, глаза маслиновые, удлиненные, челка на лбу, улыбка во все зубы, детская, открытая — ну школьница, обычная школьница, в седьмом классе учится или в восьмом, а на деле оказывается, что у этой школьницы уже трое детей и четвертый намечается. Так и эта девчонка!

— Ого! — взрослым понимающим тоном воскликнул Матвеенков. — А чадра где же? Ведь замужние женщины чадру носят, да?

— Раньше все носили, сейчас в основном в горах да в дальних кишлаках. В Кабуле, например, только те, кому нравится.

— Либо когда муж потребует, — Матвеенков хмыкнул. — Для полноты семейного счастья.

— Да, либо если муж потребует. Чадра разного цвета бывает. Фиолетовую, темно-синюю и черную носят пожилые женщины, голубую, сиреневую, охряную, песочного цвета — молодые.

— Ар-рифметика, — Матвеенков снова хмыкнул. — Какой же тут принцип?

— Принцип один: чем старее женщина, тем темнее чадра.

— Старых женщин, товарищ сержант, не бывает. Существует французский счет: женщины до двадцати пяти лет и женщины двадцати пяти лет. Только два возраста, — Матвеенков сложил указательный и большой пальцы в колечко, потряс «фигурой» в воздухе, — только два. А вы… товарищ сержант… — Матвеенков исказил голос, нагнал в него скрипучести, хриплых прокуренных тонов: — «Чем старее женщина, тем темнее чадра…»

Рассмеялся Князев, ничего не сказал Матвеенкову, натянул ему на нос, как детсадовцу, защитную солдатскую панаму.

Поглядеть со стороны на этих двоих — невольно покажется: беззаботная жизнь у ребят, никакой опасности они не чуют, талдычат о чем-то своем, подначивают друг друга, один длинный, другой короткий, дурачатся. Возраст у обоих тот, когда приходится тормозить, останавливаться на перепутье, где одна дорожка в одну сторону нацелена, другая — в другую, и надо выбирать, куда пойти — то ли влево, то ли вправо… А как узнать, где слаще доля?

Но это только кажется, что два солдата беззаботны. Князев внимательно следил за всем, что происходило, даже выщербины на глиняных, плотно спекшихся стенах дувалов отмечал — не от пуль ли они. И угрюмую настороженность одних домов, от которых веяло недобрым, вызывающим внезапную оторопь и закаменелость под лопатками: а вдруг сейчас из этого дома хлестнет выстрел? — и это отмечал Князев. И распахнутость, доброжелательность других: заходи в такой дом и желанным гостем будешь — хозяин последнее отдаст, чтобы напоить-накормить. И пыль, поднявшуюся недалеко, в унылых рыжих горах, похожих на глиняные горбы, — уж не люди ли там идут, не подоспевает ли душманская банда, чтобы почистить улочки здешнего полугородка-полукишлака пулеметной капелью?

Обстановка такая, что ко всему надо быть готовым. Но кто верит в смерть в двадцать лет, когда все доступно, все свершается легко, дождик и тучи, едва появившись, проносятся со слепящей скоростью и исчезают, словно их и не было, на душе заря играет розовыми волнами, словно бы перекатывается с места на место утреннее солнышко, лицо человека безмятежно и счастливо? Кратка и несерьезна печаль в такие годы, думается только о хорошем.

А опасность, она остро, слезно начинает ощущаться только тогда, когда из ковшичка отопьешь водицы, хлебнешь кое-чего вдосталь да научишься отличать не только черное от белого: вот, это, мол, черное, а это белое, но и переходные ступени — все оттенки серого.

Серое, как известно, рождается из смеси черного и белого. И вообще, кому хочется, чтобы его схарчили, съели черви? Никому. Вот и будь, человек, внешне безмятежен, ясен, словно солнышко, улыбайся и жмурься, разморенный теплом, безмятежным желтым небом, легким движением ветра, который прохлады не приносит — лишь обмахнет лицо и умчится, волоча за собою невесомый столб пыли, а внутренне — держи ушки на макушке, топориком, замечай все и вся, и дружка своего, как всякий опытный солдат, тому же учи. Нельзя позволять себе расслабляться. Даже во сне, даже в больной одури при температуре тридцать девять и восемь, когда на черепушки раскалывается голова, глаза светятся, будто у кролика, красно, слезливо, страшновато, и жить совсем не хочется — все равно живи, будь начеку. Не для себя, для других.

Забьется сердце гулко, нездорово, заслонит своим боем все звуки вокруг — уйми сердце, чуть ли не собственной рукою стисни его, зажмись, в клубок сложись, тенью самого себя сделайся, но держись — ведь за тобою стоят твои ребята, связчики-братья — как в альпинизме, где люди опасные участки проходят в связках, — и от тебя, от того, какой ты — собранный, либо, наоборот, раскисший, превратившийся в вареный изюм, хоть компот из тебя готовь, — зависит жизнь их.

В конце улицы промелькнула машина. Такси. Старый французский «ситроен», желто-белый, за ним — еще одна машина, тоже такси, только черно-белая. Похоже, машины эти — из Кабула. То ли свадьбу какую обслуживают, то ли принято решение, что столичные такси должны приезжать и в малые города, в городки, кишлаки и селеньица, прижимающиеся к горам. Тут все живое жмется к горам. У каменных рыжих круч и защиту проще найти, и от ветра укрыться, и топливо — живучую жилистую арчу — сыскать. Топливо тут зимой дорогое — дороже зерна…

Вслед за такси, мгновенно скрывшись в тяжелом пылевом облаке, мелькнула тележка хазарейца — темного, словно сажей припыленного от работы и уличной копоти, проворного — вон как тянет человек грузовую тележку, от машины не отстает. Обычно хазарейцы угрюмы, голос подают редко, говорить почти не говорят, будто не знают языка, либо вообще немые от рождения; работа у них одна — перевозить тяжести. Выходит, что и душа хазарейца — в тележке, в колесах, в копнах сена, в узлах и баулах, в мешках угля, которые ему приходится возить. Не позавидуешь хазарейцам — самым молчаливым, самым бедным людям Афганистана. Иная судьба им необходима, иной уклад, иные заботы, и не за горами все это. Пора хазарейцу с тележкой прощаться и переходить на механическую, бензиновую тягу.

— Что это за машины? — сдернув панаму с носа, деловым тоном поинтересовался Матвеенков.

— Такси, — односложно ответил Князев, но односложного ответа оказалось мало. Матвеенков, ходячий лопоухий колобок, подражая Князеву, старался все на ус намотать, все понять. Поговорка про то, что любопытные мало живут и вообще «любопытной Варваре нос оторвали», выдумана ленивыми людьми для потакания собственному безразличию, для оправдания своей лени. А если припекает, если опасно, то выживает, извините, только любознательный человек, который по звуку пули узнает, откуда она выпущена, а по хрипу выплюнутого из горловины гранатомета заряда — где эта железная смерть шлепнется.

— А почему они разного цвета, такси-то? — любопытствовал Матвеенков. — Принадлежат разным частным компаниям? Окраска почему разная?

Вот парень — мураш-почемучка… При Дауде, который довольно умело спихнул с трона своего предшественника Захир-шаха, окраска машин была совсем иной. Но один из родственников Дауда имел лакокрасочное производство. Исходя из принципов, которые ему казались справедливыми, Дауд решил: почему бы не порадеть родственничку, не дать ему возможность заработать? Своя рука — владыка, потому Дауд распорядился, чтобы все такси выкрасили в черно-белый цвет. Туловище машины — в черный, крышу с частью кабины — в белый. Амин, который пришел к власти после Дауда, хоть и разыгрывал из себя марксиста, и корчился на митингах, выкрикивая бессребреные лозунги в микрофон, а руку под стать Дауду имел, тоже не прочь был поживиться. И у Амина — вот совпадение — тоже был знакомый лакокрасочный король и тоже в близких родственниках значился, на генеалогическом древе это яблоко где-то рядом болталось.

Почему бы не пойти по проторенной дорожке и не откусить немного от пирога, который уже попробовал Дауд? Амин дал команду выкрасить все такси в желто-белый цвет.

Команда, естественно, была принята к исполнению, но до конца все-таки перекрасить не успели — Амина взяли за воротник и выдернули из кресла.

Так и ходят по афганским дорогам такси черно-белые и желто-белые. Как и деньги афгани… Афгани здесь тоже старые, новые еще не отпечатаны.

Снова покрутил Матвеенков круглой головой налево-направо. Сейчас обязательно еще какой-нибудь вопрос задаст, не утерпит ведь. Голова у него крутится, будто вместо шеи хорошо смазанная втулка. Панама в свою очередь тоже на голове крутится, словно новенькая, еще непомятая миска. Панама у Матвеенкова действительно новенькая, невыцветшая, болотно-защитная, «военного», как почему-то принято считать, цвета. А у Князева панама — на износе, он в ней и патроны хранил, и воду пил, и вместо утирки пользовался — выцвела, обелесела, сделалась мягкой, как салфеточная бумага, которая нежна и невесома. В общем, настоящий головной убор солдата.

— Душманы, говорят, называют себя партизанами. Это верно, товарищ сержант?

— Даже если они будут себя святыми звать, ничего от этого не изменится: черту все равно не стать ангелом. Во что он ни рядись.

— Верно, — Матвеенков глянул снизу вверх на Князева, вздохнул — ему бы такой рост, как у сержанта, самым бы счастливым человеком на свете был. Хотя, с другой стороны, среди низкорослых великие люди тоже встречались. Наполеон, например. Еще… еще… кто еще из великих низкорослым был? В том, что не один только Наполеон отличался невысокостью, был уверен твердо. В общем, имелись у Матвеенкова шансы стать великим. Вспомнил! Пушкин ростом не отличался… Лермонтов! Еще кто?

— А что такое час «Ч», товарищ сержант? — неожиданно спросил Матвеенков.

— Час «Ч»? Читал я об этом в военной литературе. Только не час, по-моему, называется, а время «Ч». Хотя обозначает действительно час. Час, когда атакуют окопы противника. Час, к которому… в общем, долго и трудно готовятся. Это час, когда человек, наверное, сжимается донельзя, в комок нервов превращается, как пишут в плохой литературе, это час-экзамен… Это может быть один-единственный час в жизни человека, другого такого не выдастся. По-моему, так.

— Звучит как торжественно: время «Ч»… Час «Ч». Даже если спать будешь, но услышишь про час «Ч» — обязательно поднимешься.

— Обычно звучит, по-военному.

— Вы не романтик, товарищ сержант.

— Век романтики, Матвеенков, остался позади. Техника вытеснила.

Узенькая, кривая улочка, по которой они теперь шли, заканчивалась глиняным, запыленным рыжей мучнистой пылью спуском, ведущим к базару. Базар, как и сам спуск, был всегда забит народом. Тут толклись какие-то дремучие старики, наряженные в темное, торговали товаром, который легко носить с собой: камнями, серебром, подделками под старину, ремнями и китайскими «паркерами» — изящными авторучками, по ободку украшенными иероглифами, блесткими и очень легкими — сразу видно, что сделаны из пластмассы, на которую поверху, словно на столбик губной помады, насажен металлический яркий пенал; отдельно, словно бы объединенные некоей общей тайной, стояли старики, в выгоревших чалмах, с неподвижными, словно бы застывшими в некоем мудром спокойствии, глазами, и торговали «кровью земли», или «кровью горы», как тут называют мумиё.

Мумиё здесь продается практически на каждом углу. Коричневый липкий ком, обернутый в квадрат целлофана, стоит пятьсот афгани. Но это сырое мумиё, его еще надо очищать, или, как иногда говорят, варить. Для этого ком «несваренного» лекарства надо полностью растворить в кипяченой теплой воде, потом процедить через два-три слоя марли, выкинуть крупную взвесь, в которой, бывает, попадаются даже камни, букашки, нечисть, затем слить в сковородку либо в противень — лучше, чтобы была побольше площадь испарения, — и поставить в теплое место. Через неделю вода улетучится, останется чистая вязкая масса. Это и будет мумиё.

Сколько Князев ни спрашивал, как добывается мумиё, ни разу не получил ответа. Хотя слышал, что лекарство надо брать высоко в горах. Достать его непросто — пешком нужно ходить по каменным скользким отвесам, мрачным и гибельным, где ничего живого нет, заглядывать в расщелины, выбоины, раковины, выковыривать оттуда камешки, смолу, нюхать, будто табак-насвой, брать на зуб. Мумиё имеет резкий запах и такой же резкий крапивно-жгучий вкус. Есть даже отдельные хорошо оснащенные умельцы, о которых Князев слышал, — умельцы заняты одним делом: ходят по горам и осматривают в бинокль гребни, стенки, отвесы, каменные зубья и «жандармы» — отдельно стоящие рыжие обабки, высокие, с выщербленными лютыми зимними ветрами макушками.

Когда в бинокль попадается черная, слабо мерцающая на солнце сосулька, то ходок снимает с плеча винтовку, подводит мушку под корешок сосульки и нажимает на спуск. Пуля подрубает корешок, и сосулька летит вниз. Очень часто она оказывается отеком мумиё, наполняющим ломину. Но все равно к ломине, заполненной «кровью горы», умельцу не подобраться — для этого надо быть горнолазом высшего класса, — поэтому он потихоньку отколупывает пулями мумиё в небе, а собирает его уже на земле…

Но ходят ли сейчас такие умельцы по горам, Князев не слышал. Душманов ведь полным-полно, можно и на пулемет нарваться.

— Мумиё, — выдохнул Матвеенков, — вот бы мне в деревню этого лекарства привезти, а?! Говорят, пятьсот болезней лечит. Кости от него хорошо срастаются.

— Мало ли что говорят, — неопределенно отозвался Князев. Что-то в мрачных неподвижных глазах и твердых лицах торговцев ему не нравилось. Тут ведь иногда как бывает: работает дехканин в поле, мотыгой землю ковыряет — вроде бы делом занимается, мирный человек, которого надо охранять, защищать, а ночью этот мирный человек отбрасывает мотыгу в сторону и хватается за автомат. Так и эти почтенные старцы неопределенного возраста, которым и тридцать пять лет может быть, и семьдесят: стоят с комками мумиё, завернутыми в целлофан либо в лощеную бумагу, — вроде бы торговлей занимаются, а сами высматривают зоркими глазами, что кругом происходит, запоминают все, при случае могут даже ножом в спину пырнуть — пырнуть и испариться. Ухо с ними надо держать востро. — Говорят, что кур доят. Да и где ты пятьсот афгани найдешь?

— Пятьсот афгани на пятьсот болезней — это недорого, — гнул свое Матвеенков. — По одной монете на одну болезнь, а, товарищ сержант!

— Упрямство — не порок, а знаешь что?

— Очень недорого. К концу службы обязательно скоплю пятьсот афгани и куплю ком мумиё, — Матвеенков покрутил головой, панама лихо завертелась у него на макушке, словно шляпка гриба, рубанул рукою воздух. — Обязательно куплю.

— Не скопишь ты пятьсот афгани, не до этого тебе будет, — сказал Князев и в следующий миг пожалел, что сказал: Матвеенков сжался, усох, будто его прибило морозом, лицо сделалось обиженным, каким-то детским.

— Я хочу, товарищ сержант, чтоб в деревне было это лекарство, — протянул он. — И оно будет!

Ишь ты, упорный паренек!

Налево за базаром, на пустыре, было разбито несколько больших брезентовых палаток-шатров. В палатках тех были сложены три дизеля, привезенные недавно на машинах, с большим причем трудом, через горы, по узенькой дороге; еще генераторы, кое-какое оборудование — в общем, все, чтобы этому полугородку-полукишлаку можно было дать электричество. Палатки с электростанцией охраняли пятеро афганцев и отделение из негматовского взвода.

За базаром вдруг сыро громыхнуло, грохот уничтожил все звуки вокруг, небо откатилось, оторвалось от земли, словно бы освобождая пространство высокому грязному снопу, взметнувшемуся около глиняного дувала, окружающего базар.

«Граната!» — мелькнуло у Князева в голове. Глянул налево, туда, где стояли палатки. У палаток было тихо. Били справа. Князев сжался: от утренней безмятежности, блаженства, от тиши и непритязательного ленивого разговора, который они вели с Матвеенковым, следа не осталось, внутри, под сердцем, будто коптюшечка запалилась — слабый костерок, заставляющий держаться в напряжении. Хоть и немного в нем дровишек, а каждая жилка, каждая мышца — в натянутом состоянии, и Князев всегда бывает благодарен этому костерку за то, что не дает он раскисать. Оглянулся на торговцев «кровью земли» — как они ведут себя? Торговцы внимательными цепкими глазами, в которых от былого спокойствия и мудрости — «все мы перед вечностью равны» — ничего не осталось — лишь колючесть и ночная тяжесть, где не было ни одного огонька, — внимательно следили за ними. «Ведь точно — душманы!» Недаром перевод слова «душман» на русский означает «плохой человек». Но поди докажи, что они душманы. Тут же предъявят «неотбиваемые» документы — справки с печатями — в карманах халата этих справок найдется, наверное, добрых полдесятка, будто других документов и не бывает, все справки, справки, справки, а затем заявят, что «шурави» — советские — обижают мирных дехкан. Да и не могут они с Матвеенковым проверять афганцев, не имеют права, это должны делать сами афганцы. Но эти цепкие изучающие глаза, старающиеся забраться под гимнастерку… Князев даже плечами передернул. Покосился на Матвеенкова: как он?

Матвеенков был спокоен. Только глаза округлились, сделались испуганными, ярко-желтыми, словно яичный желток, совиными.

— Из гранатомета били? — шепотом поинтересовался он.

— Из него, — проговорил Князев тоже почему-то шепотом. Поймал себя на том, что ему не хочется, чтобы его голос услышали торговцы, засекли, потому и говорит сипловатым, просквоженным горным ветром шепотом. В следующий миг услышал близкое, хриплое, выбитое из рта резким дыханием:

— Кня-я-зев!

Увидел, как из бокового проулка, перепрыгнув через глубокую, с запыленным красным дном канаву, выбежал лейтенант Негматов.

— За мной! — скомандовал Князев своему подопечному.

«Не дай бог, кто из наших попал, не дай бог», — забилась, заметелила, словно подбитая птица крыльями, мысль.

Громыхая сапогами, чувствуя сзади топоток легкого, совершенно невесомого на бегу Матвеенкова, Князев промахнул базар, стараясь никого не сбить — жахнешь своим телом какую-нибудь старушонку — международный скандал получится, — прижался к дувалу, огораживающему лавки базара, за которым грохнул взрыв, выглянул на улицу. Сзади ему ткнулся лицом в лопатки Матвеенков, чуть не опрокинул. Князев хотел было выругаться, но сдержался, зажал в себе дыхание.

Улочка была пуста, словно взрывом с нее сдуло все живое. У палаток-шатров было тихо, никто не маячил: часовые залегли за мешки с песком. А справа, совсем недалеко от них, нырнув капотом в придорожную яму, заросшую высокой, смахивающей на полынь травой, стояла «Нива» с распахнутыми дверцами и напрочь вынесенными стеклами; над крышей взметывалось слабенькое синеватое пламя, высоко задранный багажник, схожий с сундуком, был снесен. Князев поморщился от боли и внутреннего оцепенения — бывает такое: схватит жесткая одубелая рука сердце, сдавит так, что невозможно дышать, горло обмокрит чем-то противным, липким, выбьет слезы из глаз, и нет никаких средств, никакого лекарства, чтобы с этим бороться. Потому что Князев знал, что ничем уже не сможет помочь двум людям, лежавшим в красной пыли и подмокавшим также красным, вязким, маслянистым.

— Вперед! — скомандовал Негматов и, гибкий, легкий, в выгоревшем солдатском кителе, к которому были прицеплены офицерские погоны с темными защитными звездочками, не останавливаясь, вынесся на улицу, побежал направо.

Один из двоих, незнакомый, с посеченным оспой круглым лицом и висячими усами, делающими его похожим на запорожца, лежал, неловко подогнув под себя ноги. Живые никогда не подгибают под себя так ноги, если конечности, естественно, не перебиты, обязательно стараются освободить их, снять нагрузку — значит, этот человек был мертв. Князев всмотрелся в его лицо — лицо было незнакомо, и Князева немного отпустило, сжим руки, державшей сердце, ослаб. А вот второй человек еще шевелился в пыли, старался поднять голову, но никак не мог. Этот человек был хорошо знаком Князеву, он командовал афганскими ребятами, охранявшими палатки с электростанцией. Из углов рта раненого вытекали яркие тонкие струйки крови, непроницаемо-маслиновые глаза от боли посветлели, сделались водянистыми, прозрачными, выжженными изнутри, плескалось в них что-то горькое и одновременно яростное, жгучее. Жилистыми большими руками, на которых вспухли узлы вен, раненый хватал спекшуюся землю, мял, дробил — руки у него были сильными, добрыми, умели и любили делать любую работу, пальцы — длинными, ловкими, с утолщениями на концах — наросли мозоли, — с твердыми, крупными, покрытыми коричневой ногтями, работать бы да работать таким рукам, да теперь уже все — отработались руки. Матвеенков вновь, как и у базарного дувала ткнулся Князеву лицом в спину, задышал сипло, часто, загнанно, поглядел на лежащих и задавленно, тоненько, по-щенячьи заскулил.

— Отставить! — бросил Негматов жестко.

Матвеенков сжался, будто мышонок — то, что он видел, было внове.

Человека, лежавшего подле убитого, звали Киямуддином. Негматовские ребята переиначили его имя на свой лад и величали дядей Федей. Он действительно напоминал какого-нибудь ростовского либо кубанского дядю Федю — сельского силача, что запросто, двумя пальцами мнет монету, — будто это не монета, отчеканенная из плотного жесткого металла, а податливый хлебный мякиш, который как хочешь, так и раскатывай, — от куска свинца отщипывает крошки, плющит их, скругливает в дробины, поднатужившись, ломает пополам каленый новенький напильник, который сломать не то что истончавшуюся, поеденную ржавью, старую, стертую подкову, — на новый напильник сила недюжинная требуется. Лицо у Киямуддина было круглым, словно каравай хлеба, добрым и каким-то затейливым, с хитрецой, будто бы Киямуддин всегда в заначке держал какой-нибудь фокус, которым готов был удивить и любопытного сопливого мальца, и взрослого человека, либо одарить конфетой, или блескучей, радостной, как рождественская игрушка, безделушкой, каких у дяди Феди было полным-полно в бездонных карманах широких, сшитых по принципу «есть две штанины — и ладно» брюк. Брюки эти дядя Федя, естественно, никогда не гладил — он был холостяком, закоренелым и уверенным в себе, уже старым, как он считал, для жениховства, хотя имел на «балансе» всего-навсего тридцать восемь лет, — колени отдувались, вольно полоскались на ветру, были белесыми оттого, что дядя Федя часто оглаживал их руками.

— Пришла пора к Аллаху отправляться, пришла, — выдохнул дядя Федя шепотом, выгнулся на земле, пытаясь приподняться, но вновь ничего не вышло, и он сник, улыбнулся виновато, смущенно окровяненными крупными губами.

Он был из тех простых, а точнее, «простодырных», по определению Виктора Астафьева, людей, которых и на Руси полным-полно, что больше всего на свете боятся причинить кому-нибудь неудобство, беспокойство — даже когда умирают, они стесняются, забиваются в угол, отходят без стенаний и вздохов, считают, что негоже обременять своей смертью других, тревожить, но когда такие люди уходят, то в мире образуется дырка, без них бывает пусто и горько, в глотке глохнет крик, а сердце отказывается работать.

— Вот и не поступил я в техникум, — дядя Федя захрипел, струйки крови, сочившиеся изо рта, сделались густыми, быстрыми, пульсирующими, словно кто-то выталкивал кровь изнутри, в плечах поломанно хрустнули кости, звук был неожиданным и больным, куда хуже, чем хлопок выстрела либо сочное рыбье чавканье пуль, влипающих в рыхлую, перемешанную с песком землю.

Негматов подсунул под Киямуддина руку, приподнял.

— Крепись, дядя Федя, крепись, — проговорил он как можно бодрее, и когда Киямуддин протестующе сузил осветленные болью глаза, мотнул головой утверждающе: — Мы еще, дядя Федя, на твоей свадьбе попляшем.

— Не-ет, — прошептал Киямуддин, склонил голову к плечу, провел окровяненными губами по воротнику ковбойки, испятнал ее. — Все, Нег-ма-тов, все-е-е.

— Князев, живо за машиной! — скомандовал Негматов. — Матвеенков остается со мной. — Поглядел вслед Князеву, поморщился, видя, как тот тяжелыми заскорузлыми кирзачами взбивает густую красную пыль, отвел взгляд, стрельнул глазами в сторону, пытаясь понять, откуда могли стрелять. Гранатомет — не дальнобойный «бур», из-за гор из него палить не будут.

— Не ищи, откуда стреляли. И машина не успе-ет, Нег-ма-тов.

Киямуддин дернулся — Негматов причинил ему невольную боль, переворачивая и примериваясь резиновой пухлой скруткой индпакета к ране. Но индивидуальный пакет годился только для пулевой раны, и все, а спину Киямуддина изранило множество гранатных осколков, тут десяток пакетов нужен.

— Не надо, Негма-тов, — простонал Киямуддин, — не мучай меня-я-я.

Негматов, похоже, попытался проговорить что-то успокаивающее, ласковое, способное утишить Киямуддинову боль, но сорвался, помотал головою, всхлипнул, отвернулся в сторону. С Киямуддином его связывала дружба, много вечеров просидели вместе, много разговоров, песен осталось позади: Киямуддин, как и Негматов, говорил по-таджикски, он тянулся к советскому лейтенанту, а тот, в свою очередь, тянулся к Киямуддину.

— Потерпи, потерпи, дядя Федя, — справившись с собой, пробормотал Негматов, сунул пакет в карман бриджей, снова стрельнул глазами в сторону: откуда все-таки могли бить из гранатомета, вот вопрос, а? Ударив один раз, могут ударить и второй, накрыть всех троих. Но дома окрестные были тихи и испуганны, из-за дувалов никто не высовывался, даже базар, вечно гомонящий, беспокойный, и тот, кажется, притих, ушел в тень. — Потерпи, я тебя сейчас перебинтую. — Негматов достал из сумки бинтовой валик, зубами содрал с него обертку, потом осторожно стащил с Киямуддина рваную окровяненную рубаху и начал широко, быстро бинтовать.

Застонал, хватая воздух губами, Киямуддин, сжал плотно глаза, выгнулся телом, выскальзывая из рук Негматова, замычал, закрутил головой яростно.

— Не на-адо-о, поздно-о уже, — угасающе сипел Киямуддин. Из-под стиснутых век его выкатились прозрачные жгучие капельки, поползли вниз по щекам, оставляя мокрые следы и, смешиваясь с кровью, набухали на ходу, делались клюквенно-алыми, страшными. Добравшись до слома нижней челюсти, зависали. Руки у Негматова были заняты, он, давя в себе догадку, что Киямуддина действительно поздно перевязывать — все равно умрет, осталось совсем немного, малая малость до рубежа, у которого кончается жизнь, — зачастил незнакомым поспешным голосом:

— Ты держись, дядя Федя, ты держись, пожалуйста, а! Ты держись, — краем уха поймал рокот мотора — за базаром, скрытая дувалами и домами, шла машина, и еще не зная, что это за машина, может быть, такси или легковушка, занесенная сюда в недобрый час, проговорил убежденно, словно бы уже видел свою: — Вот и колеса едут, дядя Федя… Сейчас мы тебя в госпиталь. Ты только до госпиталя продержись, ладно, а? Продержись.

Не ошибся Негматов, машина действительно была своя — помятый, крепко потрепанный «уазик», одышливый, с простреленным нутром, но еще очень прочный, верткий и надежный — тот самый автомобиль, который невольно вызывает уважение, нежность, другие добрые чувства, к нему относишься, будто к живому существу, способному также отозваться лаской, нежностью, преданностью — добром на добро, словом; за рулем сидел ефрейтор Тюленев, молчаливый, в очках, с внимательными, очень сосредоточенными глазами — солдат, на которого всегда можно было положиться: и хватка у него крепкая, и натура спокойная, выжидающая, с трезвым расчетом, какая, собственно, и положена солдату. Брезентовый верх «уазика» был срезан, отчего машина походила на популярный «виллис» военной поры: верткий, с мелким кузовом, по-рыбьи быстрый. Даже железные стоечки, на которые натягивают брезент, были спилены. Иной умелец, помешанный на технике, счел бы это издевательством — надо же, как обкорнали машину, красоты, привычности лишили, и во имя чего, спрашивается? Оказывается, есть во имя чего. Заставила жестокая необходимость. Сколько бывало уже случаев: идет «уазик» по дороге, тишь кругом, благодать, солнце светит, пыль игривыми клубками выхлестывает из-под колес, никакой опасности вроде бы, как вдруг из далеких камней начинает бить автомат. От пуль спасение одно: поскорее выбираться из «уазика», нырять в кювет и уже оттуда отбивать нападение.

Но легко сказать — выбираться! У «уазика» дверцы неудобные, застрять в них просто, обязательно образуется пробка, кто-то своим телом выход забьет, и тогда все кончится плачевно — пули покромсают живую человеческую плоть. Другое дело, когда нет брезентового верха, из кузова сразу можно выпрыгнуть на землю, кубарем скатиться в кювет и уже там осмотреться, занять, если надо, оборону.

Здесь все заставляет человека заглядывать в себя, пересматривать начало начал, отделять от прошлого шелуху, все легковесное, что накопилось за годы, оставлять только память, а все былое сдавать за ненадобностью на склад; там разложить все аккуратно по полочкам, приметить, что где находится, чтоб в случае ностальгических приступов извлечь и вернуть на старое место — и память будет в случае душевной квелости греть.

В общем, опасность требует от человека перерождения. И ничего тут поделать нельзя. Вот смотришь, у иного бывшего кухонного жителя и появляется особая сметка, страсть, желание усовершенствовать некие технические приспособления, и он отрезает брезентовые верха у «уазиков», спиливает стойки или скручивает синей изоляционной лентой автоматные рожки, спаривая их «крест-накрест», чтобы не ковыряться в опасную минуту, не выдергивать из подсумка новый рожок, не терять на ненужных движениях время, — десятая доля секунды стоит порою человеческой жизни, кто быстрее, тот и побеждает, — а мгновенно поменять один рожок на другой, уже привязанный лентой к первому, и снова вести стрельбу.

— «Уазик» пришел, — Негматов отвердел лицом, умолк, губы у него запеклись, заскорузли, сжались в твердую линию, в черных непроницаемых глазах завспыхивало, замерцало что-то синее, далекое, непрощающее.

«Уазик» описал дугу, тормознул и стал так, чтобы в случае стрельбы люди были защищены его корпусом. Тюленев был опытным парнем. Скрипнул тормозом-ручником, подтягивая его, выпрыгнул из машины, следом за ним Князев, тяжело бухнув сапогами о землю. Затем спрыгнула девушка, сидевшая рядом с водителем, — невысокая, ладная, подвижная, в кремовой хлопчатобумажной форме, перетянутой офицерским ремнем, на котором висела маслено-желтая, сшитая из хорошей кожи кобурка небольшого пистолета. Негматов знал ее — Наджмсама, две недели назад прибыла из Кабула, партийная активистка, славная девчонка с нежной душой и пронзительно-синими, яркими, как диковинный, любимый женщинами камень-лазурит, глазами, в которых никогда не истаивали ясность и надежность, свет доверия, что-то очень доброе, и, глядя на Наджмсаму, каждый думал, что этой девчонке не воевать бы, не рисковать собою — она ведь для жизни создана, а не для смерти, — а радовать людей, петь песни, печь хлеб и варить пачу — вкусный суп, напоминающий знаменитый армянский хаш, на медленном курном огне мангала жарить чопан — пастушечий шашлык, растить детишек.

— Наджмсама, — Киямуддин попробовал улыбнуться, но боль тенью пронеслась по его лицу, сплюснула черты. Будто утюгом прошлась, вдавила рот внутрь, из уголков губ выбрызнули струйки крови. — Прости, Наджмсама, — прошептал Киямуддин.

— Киямуддин, Киямуддин! — Наджмсама звала его, но Киямуддин уже закрыл глаза, ему было худо, совсем худо, болевая тень снова стремительно пронеслась по его лицу, и Киямуддин не ответил на зов Наджмсамы.

— В машину! — скомандовал Негматов. — Поезжай в госпиталь ты, Князев и-и… — Негматов взглянул на Матвеенкова, что-то сомневающееся, холодное промелькнуло у него в глазах: Матвеенков был еще необстрелянным романтичным школяром, а вдруг какая-нибудь беда в дороге приключится, на засаду нарвутся?

— И Матвеенков, товарищ лейтенант, — подсказал Князев.

Не дело это, когда младшие приказывают старшим. Негматов поморщился, но согласно наклонил голову:

— И Матвеенков! — Снова поморщился, будто боль резанула его по глотке, он оказался засыпанным в могиле живым, ощущающим судорожный бой сердца, колотье в висках, резь под ключицами, на спинной хребет надавила такая тяжесть, что даже кости начали трещать, — ему было жаль Киямуддина, он сам готов был сорваться, довезти его до госпиталя, но нельзя — взвод не должен оставаться без командира. Если что случится — это трибунал, позор, постыдная боль, которую ни с какой болью не сравнить. — Поезжайте! — отбил он рукою.

Киямуддина положили в кузов «уазика», Матвеенков сел на пол, приподнял голову раненого, устроил у себя на коленях, Киямуддин попытался что-то сказать, но не смог, из углов рта только тянулись-текли слепяще-красные струйки. Матвеенков сделал неосторожное движение головой, панама на макушке крутанулась сама по себе, Матвеенков посмотрел на Наджмсаму — не видела ли она? Наджмсама в другой раз обязательно бы прыснула, но тут только горько улыбнулась, взяла у Князева кусок бинта, стерла кровь у Киямуддина со рта.

Обогнули базар. За ним увидели площадку, где выстроились в ряд высокие, с деревянными кузовами-сундуками грузовики. Еще полчаса назад этих грузовиков не было, наверное, только что прибыли, расположились на постой. Подле машин ходили степенные люди в халатах, улыбались, взмахивали руками безмятежно, по-детски радостно, и эта беспричинная радость незнакомых людей вызывала досаду, недоброе чувство.

— Кто это? — крутанул головой Матвеенков, на щеках его проступили крупные бронзовые конопушины, которых раньше не было — лицо было чистым, словно у младенца, присыпанным невесомо-легким нежным цыплячьим пушком, а сейчас поконопатело, в глазах — страх и любопытство одновременно: все тут интересно Матвеенкову. Афганистан для него — заграница.

— Кочевники, — даже не взглянув на машины, отозвался Князев. Таких кочевников, современных, моторизованных, он видел и в Кандагаре, и в Герате, и в Газни — во всех местах, где ему доводилось бывать.

Площадка, на которой собрались на постой кочевники, была твердой, как камень, хорошо утрамбованной. Яркие, испещренные арабскими строчками-текстами грузовики с крытыми высокими кузовами — в основном «бредфорды», предназначенные для работы в тропиках, выносливые, как слоны, побитые, поцарапанные, с мятыми крышами, с выставленными напрочь боковыми стеклами, вместо них врезаны прочные толстые фанерки с небольшими круглыми отверстиями-бойницами — стояли вплотную друг к другу.

Современные кочевники — люди, совсем не похожие на тех кочевников, каких и Князев, и Тюленев, и Матвеенков привыкли видеть в кино, по телевизору, встречать в литературных произведениях. Те кочевники передвигались в основном верхом на конях либо в кибитках, были отчаянными и злыми, для них любой кусок степи мог стать постелью, а ночной ветер — накидкой. Здесь совсем иное, здесь вместо коней и кибиток — лихие, цыганского вида машины, смахивающие на передвижные крепости, исчерканные красочными надписями — в основном изречениями из Корана, — разрисованные орнаментом, золотистыми ромбами и квадратами. И тем не менее это были кочевники, свободно путешествующие из Афганистана в Иран, в Пакистан, в Индию и обратно. Ни законы, ни границы для них не писаны. Лица улыбчивые. Увидя фотоаппарат, кочевники охотно позируют.

Но есть в Афганистане и другие кочевники, с которыми Князев тоже сталкивался, — сохранившие свой облик, перенесшие его из глубины времен в нашу пору. По земле они передвигаются пешком, вместе со стадами, имущество перевозят на одногорбых верблюдах. Молчаливые, никогда не расстающиеся с оружием. И мужчины с оружием, и женщины. Такими их сделала жизнь. Кстати, женщины-кочевницы не носят и никогда не носили паранджу. Одеты все кочевники примерно одинаково — в длинное, свободного покроя платье. Стреляют метко, на расстоянии триста метров попадают в пять афгани — монету величиною меньше нашего пятака, со ста метров запросто отшибают голову мухе.

Зимой кочевники уходят туда, где тепло и нет снега, в Индию, в Пакистан, летом возвращаются обратно. На дорогах ставят свои знаки, рисуют их на камнях, вкапывают специальные деревянные столбики. Знаки — это особый язык кочевой дороги, они обо всем расскажут. И где лавина подстерегает караван, и где камнепад может сорваться со скального выступа и накрыть людей, и где в дорогу можно набрать воды, и где поставить палатку, чтобы переночевать.

Если кочевники оказываются около сел, в которых проходят праздники, обязательно появляются на этих праздниках. Несмотря ни на что, они любят повеселиться, потанцевать, спеть песню. Случается, соревнуясь в танце, молодые парни-кочевники по три-четыре часа не выходят из круга — не желают сдаваться, проверяют себя на выносливость, пляшут до тех пор, пока в кругу не останется ни одного человека. В честь победителя палят из винтовок в воздух, благодарят хозяев за гостеприимство и уходят дальше, ибо дом кочевника — это дорога. Дорога сегодня, дорога завтра, дорога послезавтра.

Покрутил головою Матвеенков, стал сосредоточенно глядеть вперед, где была видна голая, ярко высвеченная солнцем дорога, туманная желтизна пространства с изрезанными морщинами и оттого похожими на мудрых старух горами. Кадык у Матвеенкова приплясывал, казалось, что шея у него живет своей особой жизнью, он старался не смотреть на Киямуддина — боялся, честно говоря.

— Киямуддин, Киямуддин! — снова позвала Наджмсама дядю Федю, но тот, надломленный, не отозвался, лежал, закрыв глаза, в нем что-то похрустывало, скрипело само по себе, будто ломались кости, хрящи, лопались сухожилия и мышцы, рвались стенки, боль, передернув лицо, застыла на нем, сделала мученическим, чужим, незнакомым. Наверное, такие лица имели когда-то в прошлом древние святые, люди, к которым тянулись, шли на поклон, спрашивали совета, просили за них помолиться.

В глаза Матвеенкову ударил горячий ветер, он заморгал, шмыгнул носом: стеснялся слез, выбитых ветром. А может, они вовсе и не ветром были выбиты? Князев тоже что-то подозрительно отвернул лицо в сторону, цепляется узко сощуренными глазами за камни, страхует машину: вдруг из-за рыжих, дышащих крутым печным жаром валунов (уж очень быстро раскочегарилось солнце, спорая у светила прыть, оглянуться не успеваешь, как в черепушке вскипают мозги) выскочат душманы? Но, наверное, это только кажется, что Князев страхует машину, на самом деле он просто-напросто, как и Матвеенков, стесняется своих слез, скрывает их. Оттого, что Матвеенков понял это, ему сделалось легче.

— Киямуддин! — снова позвала Наджмсама.

Под колеса «уазика» попала каменная горбина, машину встряхнуло, Киямуддин застонал и открыл глаза.

Взгляд его прояснился, он попытался поднять руку, потянуться к Наджмсаме, но не смог, рука не слушалась, не гнулась, была чужой. Киямуддин застонал, изо рта снова брызнула кровь, и Наджмсама стерла ее с губ бинтом.

— Кто в тебя стрелял, Киямуддин? Кто?

— Если бы я знал, Наджмсама, — в горле Киямуддина заскрипел по-коростелиному зловеще перебитый хрящ, щеки задергались, Киямуддину было больно. В следующую минуту он справился с собой, проговорил тихо, едва слышно за бормотанием автомобильного движка и звонкими щелчками камней о дно «уазика»: — Здесь они живут, в кишлаке. Исподтишка будут бить… Остерегайся их, Наджмсама.

— Киямуддин, Киямуддин! — звала Наджмсама, но тщетно все, пользы от зова никакой: Киямуддин опять потерял сознание, глаза его снова плотно сжались, набухли, вместе с хрипом изо рта вышибло красные брызги, и Наджмсама, не стесняясь русских, находившихся в машине, заплакала, неистребимая звонкая синь глаз ее оказалась все-таки истребимой, что-то выгорело в их глуби, спеклось, и Киямуддин, словно бы чувствуя слезы Наджмсамы, выгнулся, дернулся, головой сползая с колен Матвеенкова, но Матвеенков удержал его, с губ Киямуддина сорвалось что-то сдавленное, прощальное, горькое — он со всех сторон был сейчас окружен болью, увяданием; все, что раньше у Киямуддина было послушным, безотказным, сейчас отказывалось повиноваться, сделалось чужим, набухло кровью и жаром. Всем, кто находился в машине, стало понятно, что до врачей они Киямуддина не довезут.

Рыжая, пыльная, набитая галечником и твердыми, спекшимися катышками земли дорога слишком медленно ползла под радиатор «уазика», но Тюленев из машины большего выжать не мог, это был предел, и пригибался виновато к рулю. Белесый, выжженный солнцем и вымоченный дождями китель его прилип к спине, лопатки ребристыми буграми выпирали под тканью, затылок был мокрым от пота, край панамы тоже набух соленой мокретью, порыжел, будто кровью пропитался.

— Эх, дядя Федя, дядя Федя, — не выдержав, вздохнул Князев, скользнул глазами по камням, глубоко вбитым в обочину, проверяя, не залег ли там кто, отпустил, когда увидел, что за камнями никого нет, прошелся взглядом по неровному срезу горы: нет ли там кого-нибудь чужого? Дорога пустынна, если что случится, то никто на помощь не придет.

Они не довезли Киямуддина до госпиталя: тот умер по дороге. Всхлипнул загнанно, коротко, открыл глаза, обвел ими небо, задержался на неподвижной, застывшей в желтой мути точке — то ли птица это была, то ли звезда незнакомая, горная, тут, случается, светят ясным днем черные далекие звезды, — вздохнул прощально, голова его качнулась, свалилась набок, из открытых глаз выкатились жгучие чистые капелюшки, заскользили вниз по щекам.

— Все, отмучился дядя Федя, — Князев сдернул с плеча автомат. Ему показалось, что солнце увяло, сжалось, обратилось в детский кулачок, облепил светило какой-то черный неряшливый пух, словно птичью гузку, просвечивает сквозь пух слабая восковая желтизна, ничего общего с яркой солнечной плотью не имеющая, заморгал обеспокоенно, прочищая глаза, но все было бесполезно — солнце продолжало оставаться сажевым, траурным.

— Киямуддин, Киямуддин! — звала, старалась Наджмсама, но тщетно: Киямуддин был мертв, и тогда Наджмсама, всхлипнув, выдернула свой пистолетик из кобуры, ткнула стволом в желтый знойный воздух и нажала на спусковой крючок.

Вторя ей, Князев тоже послал строчку пуль в небо — эхо выстрелов дробно пробежалось по камням, заставило вздрогнуть горы, в рыжей безразличной глуби их что-то завозилось, зашуршало, словно там проснулся неведомый гигант, вытянул ноги, крякнул. Князев снова прострочил очередью воздух, сглотнул горькую тягучую слюну, тронул ладонью спину Тюленева:

— Поворачиваем назад!

Человек ныне стал настолько силен и так высоко поднялся над природой, над самим собой, что в принципе нет на свете силы, которая могла бы противостоять ему: все, что бы ни поднялось у него на пути, — сокрушит, сомнет, сметет, лишит жизни и места. Увы. И противников достойных, равноценных у него почти нет. Кроме, пожалуй, его самого. Вот тут уж человек развертывается во всю свою ширь, во всю мощь таланта. И какие только способности ни проявляются у него, и как он ни изгаляется, чего только ни понапридумывает, чтобы соорудить капкан себе подобному, заманить его и уничтожить. И какие сногсшибательные открытия порою делает, о-о-о! Наверное, в будущем — мирном будущем, когда перестанут свистеть пули и осколки, перестанет полоскаться, лизать небо пламя, — найдутся люди — даже целые институты будут созданы, — чтобы изучить все ловушки, капканы, петли, которые понапридумывал человек, дабы расправиться с племенем людским, уничтожить других и возвести себя в ранг божества. И будут дивиться люди, живущие там, в завтрашнем дне: это надо же! На что уходили силы, энергия, ум, жизнь, годы иных строптивых бойцов. Вон, оказывается, чем занимался «венец природы»! Уничтожением самого себя. Тут и страшные парализующие газы, превращающие нормального человека в урода, и пули «дум-дум» (по-английски — изобрели их англичане и впервые применили в Индии, подавляя восстание, — они звучат «дам-дам») — жестокие, с усеченной головкой, вырывающие из живого тела огромные куски, и пули другие, более страшные, чем «дум-дум», — со смещенным центром тяжести, которые, впившись в руку либо в плечо, начинают крутиться в человеке, просаживают его насквозь — войдя в руку, пуля может выйти из ноги, и нет такого врача, который мог бы спасти несчастного — он неизлечим. Остается только одно — умереть…

Когда Князев думал об этом, ему невольно делалось холодно, тесный обруч стискивал грудь, спину, вышибал острекающий жгучий пот между лопатками, гнал его струйками вниз, желтое небо мутнело, прибивалось к земле, пласталось по рыжей тверди не животом, скреблось, выдирало из собственной плоти рваные куски, мучилось, солнце раздваивалось, и в мутном широком поле оказывалось вдруг не одно, а два светила, потом три, а затем и целых четыре; все четыре солнца висели лениво в небе, перемаргивались друг с другом, тихо, совершенно неприметно перемещались по дуге, выискивая место получше, при подвижке этой в небе будто бы крупинки соли начинали проступать, посверкивать ярко, в следующий миг вдруг начинало чудиться, что нездоровая желтизна неба — не что иное, как фабричный туман, который часто стоит вокруг химических заводов, — изделие несовершенной техники, вызывающее невольный зуд на зубах, тик век и морщинистость щек, — то самое, с чем борются журналисты, писатели, прочие уважаемые люди, с которыми Князев не прочь был бы познакомиться, да все никак не сводила судьба — у писателей были одни пути-дороги, у Князева — другие, а перехлесты никак не получались. Глядел Князев на небо, в котором плавилось-светило сразу четыре солнца, и что-то не по себе ему делалось: вспоминался Киямуддин.

Похоронили Киямуддина с воинскими почестями, как солдата. В тот же день, до наступления темноты, опустили в могилу, как этого требовали здешние исламские правила: убитого надо обязательно хоронить до захода солнца, если же не получается, то хоронить в ночи, до рассвета, до того, как солнышко, объявляя о новом дне, снова выкатится из-за угрюмой неровной гряды гор, иначе душа усопшего будет метаться, маяться, стонать, носиться над землей, пугать людей и на родственников мертвого ляжет особая печать. Могила Киямуддина была простой — обычный холмик, в который воткнули длинный гибкий прут, к концу прута привязали маленький красный флажок. Примерно так же на могилы наших ребят, погибавших в войну, ставили фанерные алые звездочки, наспех выкрашенные, косо вырезанные, но такие приметные на обочинах дорог и опушках лесов. Красный флажок обозначал, что похоронен партиец. Когда Князев видел флажки на здешних могилах, то твердел лицом, в подскулья заползали тени, а сердце начинало работать медленно и гулко, и звук его был затяжным, громким, словно Князев всаживал лопату в землю, выковыривал здоровенный кусок и швырял через плечо, тяжелый шмат с уханьем шлепался сзади, рассыпался, превращаясь в кашу.

Всегда бывает жаль, когда погибает боец, вдвойне, втройне жаль, если это происходит бессмысленно, «за так», и во сто крат бывает горше, когда видишь могилу родного, познанного в жизни человека, каким, собственно, и был Киямуддин.

Но смерть смертью, а жизнь жизнью, ничего тут не поделаешь — жизнь, несмотря ни на что, продолжается, остановок нет, и не должно быть остановок, и плохо, когда солдат думает не о жизни, а о смерти. Худая это примета. Как, собственно, худо бывает и обратное — беспечное веселье, стремление не замечать ничего и никого. Беспечность — горькая вещь, всегда бедой и печалью оборачивается. Князев понимал, что надо выныривать из омута на поверхность и плыть к берегу, но что-то держало его, а вот что именно, он до конца понять не мог.

Несколько раз он видел Наджмсаму, печальную и сосредоточенную: то в одном кишлаке, то в другом появлялись душманы, били людей, резали, насиловали, забирали скот, уводили в горы, прятались там в пещерах, в подземных норах, в кяризах, творили самый настоящий разбой. Душманы в основном приходили из Пакистана, дорогу им перекрыть было нельзя: Наджмсама рассказывала, что однажды попытались заминировать неудобную горную границу с вертолета, но мины буквально на второй день снесла лавина, а потом это опасно и по другой причине — по тропам ходят кочевники, они, ничего не зная, могут подорваться. И тогда поди им объясни, что мина была поставлена для отпетого бандита, а не для ходока — любителя перемещаться, — вооруженного кремневой пищалью.

В последний раз, когда Князев увидел Наджмсаму, — она с ребятами-активистами охраняла палатки с оборудованием для электростанции, — Наджмсама протянула ему огнисто-рыжий махровый цветок, который у Князева дома называют бархоткой — бархотки непритязательны, как воробьи, живут, оказывается, во всех частях света, — улыбнулась чему-то грустно, произнесла:

— Гульруси.

Вон как! Бархотки в Афганистане зовут русскими цветками, «гульруси». «Гульруси» в переводе — русский цветок. Отдала бархотку Князеву, повернулась и ушла. А он остался стоять с цветком в руке. Очнулся лишь, когда около него оказался Матвеенков. Матвеенков ткнул пальцем в недалекое жилистое дерево с пыльными небольшими листочками.

— Что это такое?

— Маслиновое дерево.

— Маслиновое дерево? А с чем его едят?

— Это дерево, друг Матвеенков, универсальное. Когда оно молодо и весною на его ветках еще только завязь появляется, завязь эту срывают, сушат — получается незаменимая приправа; зеленые плоды — это оливки, зрелые, черные — собственно маслины; косточки идут на пули, из стволов делают ружья, из почек порох, из корней — запалы. С маслиновым ружьем хорошо ходить на оленей — косточкой за полтора километра умелые охотники снимают рогатого…

— Загибаете вы все, товарищ сержант.

— Естественно, загибаю, — Князев спрятал цветок в карман, взялся за край матвеенковской панамы и хотел натянуть ее своему подопечному на нос, но остановил себя, улыбнулся тихо какой-то тайной своей мысли.

— Несерьезно все это, товарищ сержант, — проговорил Матвеенков.

— Так точно, несерьезно. Знаешь, кто самая главная фигура в армии?

— Генерал.

— Нет.

— А кто?

— Суворов учил: главная фигура в армии — его величество рядовой! А твое звание, Матвеенков?

— Рядовой!

— Вот ты и есть самая главная фигура в армии.

— Пуля — дура, а штык — молодец?

— Не балагурь, — одернул Матвеенкова Князев, хотел было все-таки натянуть панаму ему на нос: не дело, когда подчиненные вступают в пререкания со старшими, но Матвеенков оказался проворнее, он хмыкнул насмешливо, присел, и князевская рука повисла в воздухе, снизу стрельнул в сержанта быстрыми, приметными на лице, словно сучки на светлом срезе дерева, глазами, и Князев отметил про себя — растет, матереет салага. Хороший солдат из Матвеенкова получится. Откуда у него была эта уверенность, Князев не знал — он просто чувствовал, что это будет так, и был уверен в том, что не ошибается.

— Балагурство здесь ни при чем, — рассудительным голосом человека, знающего себе цену, произнес Матвеенков, хотел и дальше продолжить в том же тоне, но не удержался, сбился, шмыгнул носом, пробормотал: — Это Суворов сказал.

— Суворов много чего говорил… Он не говорил, сколько будет дважды два?

— Было дело.

— Сколько?

— «А сколько вам надо?»

Князев вздохнул, посмотрел в ту сторону, куда ушла Наджмсама.

Он ни разу в жизни ни в кого не влюблялся, с девчонками общался только в школе, и то глядел на них, как на некие докучливые существа, мешающие настоящему мужчине жить мужественной гордой жизнью, и думал, что это отношение в нем выкристаллизовалось, утвердилось раз и навсегда, сделалось правилом, а оказывается — нет.

Как часто ему снится по ночам родной город — розовая деревянная Астрахань, плотно оседлавшая Волгу, с жарким синим небом, совершенно не похожим на здешнее небо, потная асфальтированная набережная, на которую шлепаются огромные, величиной с полкулака жуки-плавунцы — в пору любви они неистовствуют, ярятся, ничего не видят, слепо гоняются друг за дружкой и, случается, попадают под чью-нибудь неосторожную ногу, с треском плющатся, превращаясь в мокрое пятно. Клонят к земле свои длинные безвольно-послушные кисти плакучие ивы, о чем-то скорбят, плачут, лёт их опадающих кистей — горький, слезный.

Чуть в сторонке от ив находятся арбузные загоны, там торгуют полосатыми трескучими колобками с нежной красной мякотью, а в темной глубокой воде, которая никак не хочет вобрать в себя цвет неба и сделаться синей, веселой, иногда всплывают, показывая гибкие шипастые спины, осетры.

Где-то Князев вычитал, что осетры — ровесники мамонтов, только вот мамонты перемерзли, вымерли, все до единого, их близкие родичи — тоже, а осетры остались и, раз позади у них столько веков, еще много столетий проживут, будут удивлять грядущие поколения своей внешностью, костяной сбруей, сытыми поросячьими глазками и долгим носом, увенчанным понизу крошечным отверстием рта, которым всасывают в себя сор донный и жирную черную жижку. Съедает рачков, личинок, букашек, прочую вкусную живность, а сор выметает через жаберные, очень похожие на кастрюльные, крышки. Непонятно только, как может на крохотных рачках да личинках вскормить себя такая великая страхолюдина, мясистый плавающий боров, которого не то чтобы в руки взять — к нему приближаться опасно. Как зыркнет сытыми злыми зенками, как хлопнет костяной жаберной крышкой — невольно оторопь берет.

В Афганистане такой рыбы нет, тут даже и не ведают про нее. А та, которая есть, не пользуется популярностью, ее не ловят и не едят. Если в городе рыбу иногда пробуют, ковыряют вилкой, то в кишлаках не едят вообще.

Девяносто процентов всех осетров в мире находится в Волге.

Девяносто! Есть, правда, еще немного в Сибири да чуток в Канаде, и все. Но это только чуток. Еще в Волге водится рыба и вовсе редкая, мало кому ведомая, возьмешь ломтик в рот, прижмешь языком к нёбу — вкус вязкий, нежный, — ломтик тает, как конфета, от него через минуту-другую лишь шкурочка да мелкие волоконца остаются. Это белорыбица.

Три года назад белорыбицей в Волге, увы, и не пахло — считалось, перевелась, те немногие экземпляры, что удавалось выудить из стремительной волжской воды, отдавали ихтиологам, те и за живой вес белорыбиц платили, и еще четвертак сверх надбавляли. Оказывается, помогли эти четвертаки: белорыбица вновь появилась в реке.

То, что заложено в нас в детстве, воспитано, укреплено последующим временем, никогда потом не выкинуть из памяти.

Князев усмехнулся — экую кривую он описал: от девчонок до белорыбицы, от детства до Наджмсамы. Наджмсама. Наджмсама. Что-то легкое, едва приметное толкнуло его и откатилось, отвернулось, будто нос лодки, случайно задевший кормою за кромку берега. На лице его возникло удивление, словно он услышал далекий незнакомый звук, принесшийся с желтых горных кряжей, — никогда он такого звука не слышал, протяжного, вызывающего ощущение тоски и радости одновременно, заставляющего задавать самому себе вопрос: что такое черное и что такое белое, может ли аскет влюбиться, почему в горном небе светит сразу четыре солнца, есть ли продолжение жизни после того, как наступит предел, и падает ли тень вечности на тех, кто сегодня жив, ходит, смеется, стреляет, поет песни, печалится и радостными глазами ощупывает глинисто-плотное нескончаемое небо?

— А это что такое? — тоном, будто уличал Князева в чем-то неприличном, спросил Матвеенков, поддел пальцем краешек кармана на князевском кителе, откуда выглядывал ликующе-оранжевый, беззаботный, словно бы живущий сам по себе цветок. — А, товарищ сержант?

— Цветок. Гульруси. Здесь, в Афганистане, русским цветком, между прочим, называется. А у нас в Астрахани — бархоткой.

— И у нас их бархотками зовут. Надо же! — Матвеенков снова колупнул пальцем край князевского кармана. — Бархотка, она все больше по осени цветет. — Сощурился хитро, будто хотел разглядеть, что там внутри у сержанта Князева сокрыто, чем он дышит, каков гемоглобин в крови, растянул карзубый мальчишеский рот: — А кто подарил вам бархотку, товарищ сержант?

— Наджмсама, — не стал скрывать Князев.

— Красивая девушка, — знающим тоном проговорил салага Матвеенков, похмыкал в кулак, — но у нас на Волге водятся не хуже.

— И у нас на Волге тоже не хуже водятся.

— Как же вы общаетесь с нею? — вдруг удивленно спросил Матвеенков, наморщил покатый, не омраченный никакими печалями лоб, глаза его, и без того круглые, округлились еще больше, запорхали в них крохотные жаворонки, забегали проворные длинноухие зайцы. «Тумаки, — вспомнилось Князеву, — помесь русака с беляком». — Вы же афганского языка не знаете!

— Такого языка нет. Есть язык пушту и есть язык дари — два основных языка, на которых говорят в Афганистане.

— Все равно, — лицо Матвеенкова заполыхало жарко, он приподнялся, становясь на цыпочки. Князев этого движения не заметил, он только удивился, самую малость, впрочем, удивился, так как считал, что солдату такое проявление чувств, как удивление, мешает жить — ни к чему сантименты, все это излишества, вареный изюм, манная каша, урюк, вытащенный из банки с компотом, — с чего же это, с каких шишей, с харча какого Матвеенков подрос да повзрослел, у него вон даже выражение глаз изменилось, в зрачках образовалась глубина, появилась старушечья мудрость, будто у Матвеенкова в родственниках числилась ведьма и осталась позади долгая-предолгая жизнь. — Все равно вы, товарищ сержант, не найдете с Наджмсамой общего языка.

— Есть вещи, Матвеенков, когда плохое знание языка не мешает. — Князев развел руки в стороны. — Так-то.

— Но не в этом же случае, товарищ сержант!

— В этом — тоже.

А ведь в Матвеенкове действительно появилось что-то очень взрослое, мудрое, воспитываемое временем, жизнью, то самое, что проклевывается в человеке лишь в зрелом возрасте. Наверное, такая штука, как прикосновение к опасности, перевертывает все в человеке, убыстряет движение времени, и мальчишка, сам того не ведая, вдруг седеет, из душевной глуби, со дна всплывает нечто такое, что бывает припасено только на самый крайний случай — ускоритель жизни, катализатор, — и человек в своем взрослении перескакивает сразу несколько ступеней. Такая же вещь, судя по всему, происходила и с Матвеенковым.

— Знаете, товарищ сержант, водятся некие маленькие штучки, вот этакого примерно размера, — Матвеенков раздвинул две ладони, — двадцать — двадцать два сантиметра в длину, не больше, и сантиметров пятнадцать в ширину — компьютеры-переводчики. Так что они делают: в микрофончик надо талдычить на русском, а компьютер русский текст тут же переводит на английский. Либо на этот самый… на пуштунский. И наоборот. Вещь ведь, а?

— Вещь, — согласился Князев.

— Вам бы такой.

— Нет, Матвеенков, в этих делах такой переводчик не нужен. Никакой, собственно, не нужен.

— Почему? — удивился Матвеенков. — Разве бы он помешал?

— Помешать, может быть, и не помешал, но и пользы тоже бы не принес. Любой компьютер сводит человека к примитиву.

— Как так?

— Человек привыкает к нему и превращается в тень, в подобие самого себя. Мыслить совершенно не нужно — отпадает в этом необходимость, Матвеенков.

— Язык и мысль — вещи разные, товарищ сержант.

— Язык — это слово, а мысль только с помощью слова можно выразить. Отсюда итог: язык и мысль — вещи одинаковые.

…Великая вещь слово. Слово материально, огромно и, увы, во многом неразгадано. С помощью слова, и только его, сочиняются молитвы, послания матери, признания любимой девчонке в том, что она лучше всех на свете, единственная и до слез необходимая, сочиняются гимны и песни, дипломатические ноты, стихи и статьи, и одновременно — подметные письма, поклепы и анонимки, оскорбительные тексты. И как все это вмещается на одном пространстве? А если не в пространстве, то какой, собственно, еще мерой можно определить язык? И вроде бы нет ничего в словах, в их отливке свинцового, того самого, из чего изготавливают пули, а жалят, будто настоящие пули, вот ведь.

У языка существует память. Самая настоящая память, как у компьютера-толмача, о котором только что говорил Матвеенков. Соприкосновение одного языка с другим оставляет след. Так, например, в русском языке после нескольких столетий борьбы с иноземцами появились слова, с которыми славянин ранее совершенно не был знаком.

Останется ли в русском языке память о здешней рыжей, горькой, на первый взгляд неприветливой, но, в общем-то, очень сердечной земле, о той помощи, которую Негматов, Князев, Тюленев, Матвеенков и другие ребята оказывают этому полукишлаку-полугородку? Обязательно должна остаться память.

А останется ли в языке дари, пушту память о русских?

— Дом свой вспоминаете, товарищ сержант? — спросил Матвеенков.

Князев молча кивнул.

— А завод? Вы на заводе работали?

— На заводе, — Князев улыбнулся чему-то своему, отгораживаясь от Матвеенкова, от здешних гор и неба, ныряя в собственное прошлое, в розовую дымку, давно уже переставшую быть настоящим, сделавшуюся бывшестью.

Работал Князев на заводе, которому уже сто с лишним лет минуло, на нем строили буксиры, способные толкать по три-четыре громоздких баржи, брать много груза и на воде вести себя послушно; только одно было плохо: трудно загонять такой караван в шлюзы плотин, вталкивать и проводить сквозь прорези гигантских заплоток, но это дело второе, это уже заботы других, не заводчан; в цехах латали-штопали ржавые прогнившие катера, пароходы, баржи, делали всякую работу, которую поручали, даже рыбацкие баркасы, лодки-прорези и те клепали. Заводов таких на Волге много, и все равно каждый раз оказывается, что их мало: Волга требует больше, чем ей дают. Образовали завод в бог весть какие времена братья Нобели — те самые, которые впоследствии изобрели динамит, учредили премию, как слышал Князев; братья думали, что темных, низких, прибитых к земле мастерских хватит на то, чтобы ремонтировать различные наливные баржонки для перевозки нефти, а на деле вышло — мастерскими не обойдешься.

Когда в Астрахани был мятеж, то на заводском острове находились казаки, обстреливали кремль, где держались большевики; так в один из дней к казакам пришли бондари, жившие в слободе, примыкавшей к заводу, а с ними и рабочие «Братьев Нобелей», сказали белякам: «Кончайте палить по кремлю. Если не перестанете стрелять — все сожжем к чертовой матери!» И белоказаки отступили — знали, что рабочий класс, даже такой неорганизованный и единоличный, как бондари, свое слово держать умеет. Раз сказали, что сожгут — значит сожгут. И дома, где квартировали офицеры, и казачьи казармы, и пушки, и штабеля снарядов.

В общем, во все времена здесь жили серьезные люди.

До сих пор дома тех лет стоят, смотрят темными окнами на узкие улочки. И случается, что нет-нет да и вытаивает наружу из бревен старая зеленая пуля, либо истертый временем и ржой осколок — у Князева дома собралась целая коллекция таких пуль и осколков.

Князеву все было интересно в Афганистане. Как, собственно, всякому человеку, попавшему за границу. Афганистан — это что ни есть самая настоящая «заграница». И знал Князев, что за кордоном себя надо вести особо — независимо от того, идет война или, напротив, стоит тишь, гладь да божья благодать, знал, что нельзя заглядываться на «иноземных» женщин, увлекаться ими, и тем не менее, когда появлялась Наджмсама, происходило что-то такое, чему он даже объяснения не мог дать — его захлестывала высокая волна, он барахтался в ней, кувыркался, нырял в теплую глубь — ну будто бы вновь у себя на родине оказывался, в волжских плавнях, среди осетров и чилима, — его охватывал ребячий восторг, но потом восторг проходил и возникало ощущение какой-то сладкой печали, словно он прикоснулся к чему-то святому, очень важному для жизни, для того, чтобы светло было и земля на месте находилась.

Временами ему даже казалось, что он существует в каком-то особом измерении, стоит на некой, отгородившейся от нынешнего дня площадке, и все, чем он обладает — слухом, зрением, возможностью двигаться, говорить, мыслить, — неожиданно у него обострилось, усилилось стократ, он даже не подозревал, что в нем могут быть сокрыты такие силы, такое любопытство. Его интересовало здесь буквально все: и почему небо желтое, и почему вода уходит летом на земное дно, и какова длина всех существующих в округе кяризов, и откуда у афганок серые европейские глаза, и какая сила заставляет кочевников швырять манатки в разрисованный изречениями из Корана грузовик, бросать место, которое было облюбовано, насижено, и устремляться в никуда, без всякой цели, и тормозить снова по какой-то неведомой внутренней команде, по некоему таинственному голосу, который бывает слышен только одному человеку, и о чем поет-плачет, обращаясь с вечерней молитвой к правоверным, муэдзин, и откуда в Афганистане такие запасы таинственного синего камня лазурита, на который можно смотреть часами и глаза не будут уставать?

— Откуда взялся на земле камень-лазурит? — спрашивал Князев у Наджмсамы, ловил улыбку на ее лице и, словно мальчишка-школяр, переступал с ноги на ногу, подгребая сапогами пыль: ну и вопросы же он задает?

— Не знаю, — Наджмсама приподнимала плечи: ей самой было интересно, откуда взялся яркий камень. — Наверное, от Аллаха.

Действительно, откуда взялся на земле дорогой камень лазурит?

Недавно в провинции Парван появился караван верблюдов. Шел, покачивался караван, вроде бы мирный на первый взгляд, с нехитрой поклажей, с грузом в небольших вьючных мешках, верблюды в цепочку выстроились, впереди шел пешком задумчивый бородатый погонщик с древним черным «буром» наперевес, хмурый, с непроницаемым, будто выструганным из дерева лицом и такими же непроницаемыми глазами — ничто не проникало в эти глаза, даже солнечный свет, и ничего не излучали они сами. Позади каравана, на небольшом удалении, на конях двигалась охрана — с ручными пулеметами на вьючных седлах и раскупоренными железными ящиками, в которые были уложены гибкие жестяные ленты, набитые патронами.

Когда все опасное осталось позади и охрана примкнула к каравану, слилась с ним, патронные ящики были захлопнуты, а пулеметы зачехлены, чтобы казенники не забивало песком, грянул первый выстрел — караван поджидала засада, устроенная ротой афганских десантников. Она имела задание задержать караван с контрабандным грузом. Бой был недолгим. Когда вскрыли тюки, звучный синий свет вырвался из темных мешков наружу: во всех без исключения вьюках находился лазурит, наколотый крупными кусками, отборный, калиброванный, как сказали бы умельцы на князевском заводе. Лазурита было много, более двух тонн. Когда перебрали, обтерли ладонями каждый камешек и оценили весь лазурит, оказалось, что стоит он целое состояние — два с половиной миллиона долларов.

О караване с лазуритом Князеву рассказала Наджмсама, он слушал ее молча, глядел во все глаза, и что-то новое рождалось в нем, заставляло прислушиваться к самому себе, а заодно и к земле, на которой он сейчас находился, чьим воздухом дышал, чьи песни и молитвы слышал, ощущать, как его пробивает острая колючая дрожь, хотя на улице холодно не было — скорее наоборот, как что-то громко клокочет, перхает по-над сердцем, того гляди — паром начнет исходить, будто перекипевшая кастрюлька, и невольно сгибался, стараясь утишить, сбавить в себе это клокотание, смотрел куда-то в сторону, пытаясь думать о чем-нибудь постороннем, но это ему не удавалось — Князев думал о Наджмсаме.

— Слушай, ты хотела бы поехать в Советский Союз? — спросил он как-то Наджмсаму. — В Астрахань, к примеру.

— А что такое Ас-тра-аха-ань? — врастяжку спросила Наджмсама.

— Город, где я родился. Там моя мать живет. Там и я живу, там завод, где я работал.

— Значит, ты — рабочий класс, — Наджмсама ткнула Князева пальцем в грудь, засмеялась, потом оборвала смех, погрустнела: — А у нас в Афганистане рабочих мало. Это плохо.

— Как мало? А таксисты? Рабочие авторемонтных мастерских в Кабуле? А те, кто обслуживают электростанцию, высоковольтную линию? А скорняки, кожевенники, лудильщики, жестянщики? А те, кто на домостроительном комбинате в Кабуле? В итоге много тысяч наберется!

— Я не знаю, можно ли лудильщиков считать рабочим классом? — Наджмсама покачала головой. — Рабочий класс — это обязательно большой коллектив, завод, станки, организация, это когда все вот так, — она сжала пальцы в кулак, приподняла над головой, потрясла, глаза ее потемнели, появилась в них учительская строгость, — и Князев невольно притиснул руку к груди, к левой ее стороне, потер — сердце толкнулось изнутри, что-то в нем незнакомо застучало, сбилось с нормального хода. Князев снова потер пальцами грудь, совершенно не ощущая кожи — онемела, сделалась чужой, мертвой. Потом немота начала проходить, бой сердца выровнялся, внутри возникло что-то щемящее, чистое, заставляющее смотреть на мир, на желтые горы и желтое небо совершенно по-иному, видеть все в светлых тонах, и Князев улыбнулся. — Рабочий класс — это когда все вместе, — проговорила Наджмсама громко, приподнялась, как настоящий оратор, хотела еще что-то сказать, но вместо этого забралась пальцами в карман, выдернула оттуда тонкий клетчатый платок, пахнувший духами — все-таки женщины всего мира одинаковы, где бы они ни жили, и поведение их одинаково, и приязнь, и тяга к духам! — промокнула глаза, превратилась в обычную девчонку.

Она ведь по сути своей была еще девчонкой, Наджмсама, самой настоящей девчонкой, которой пришлось ломать себя и обычные радости беззаботной жизни — Наджмсама была не из бедной семьи, Князев это знал — поменять на борьбу.

Недалеко с голодным гоготаньем промчался ветер, поднял тяжелую желтую пыль, скрутил ее в жгуты, обмел, будто железным веником, небо, уволок за рваные, тающие в пространстве хребты.

Ушел ветер, стихло все вокруг, огрузло, сделалось немым, каким-то чуждым и недобрым, да еще в горах хлопнул выстрел, пропорол, будто гвоздем, вязкую, навевающую тоскливые мысли тишь, и за первым выстрелом последовал второй, третий. Стреляли километрах в пяти от городка.

— Душманы, — проговорила Наджмсама, на чистом лице ее поперечная упрямая складка рассекла лоб пополам, эта складка должна была состарить лицо Наджмсамы, но не состарила. У Наджмсамы был тот самый возраст, которому ничего не могло нанести ущерба. — В горах сосредоточиваются.

Но сколько бы ни стреляли душманы, ни прилаживались к своим хлестким «бурам», городку они все равно никакого вреда принести не могли — слишком далеко. Сдохшая, на излете, пуля максимум что может сделать — испугать вон того голопузого и очень уж понурого — видать больного — ишачка, в печальном раздумье застывшего посреди дороги.

— Надо бы собрать ребят, пугнуть бандитов, — сказала Наджмсама.

— Собери, — Князев невольно улыбнулся.

— Соберу, ага, — совсем на российский пацаний манер проговорила Наджмсама. Вообще-то, если подстричь ее, поменять форму на джинсы и застиранную рубаху — вполне за парнишку сойдет. Только вот глаза, пожалуй, выдавать будут, непарнишечьи они, немужские — глубокие, сокрыто в них что-то незнакомое, манящее, таинственное. Недаром ведь говорят, что у каждой женщины есть своя тайна, которую ей ни в коем случае не надо раскрывать. Раскроет — перестанет быть интересной.

Послушали еще немного — раздадутся выстрелы повторно или нет? Было тихо. Горы молчали, они были глухи, неподвижны в застойном плотном воздухе, и где находились сейчас душманы, откуда может принестись свинцовая пуля — неизвестно.

…Князеву нравилось слушать, как говорит Наджмсама, — уж очень много в ней было рассудительного, ну будто действительно не в Афганистане родилась и выросла Наджмсама, а в князевской Астрахани, в какой-нибудь русской либо татарской семье, и мыслила она точно так же, как и девчонки из князевского детства, школьные подружки, непримиримые, прекрасно понимающие что к чему, способные и международные проблемы обсудить, и техническую новинку, и открытие в науке, и песню спеть, и посплетничать, обсуждая слишком ярко одевающуюся учительницу, и погрустить, если выпадает какой-нибудь печальный повод, — словом, Наджмсама была точно такой же, как они. Хотя половина слов, произносимых Наджмсамой, была неведома Князеву, смысл он понимал точно, схватывал знакомые выражения, расставлял их, будто вехи на дороге, соединял эти вешки ниточкой и все, как говорится, разумел. А потом очень часто важен ведь бывает не текст, не слова, которые произносит человек, а то, что находится между словами, подтекст, так сказать. Серые тени в подскульях, продольная горькая складка на лбу и потемневшие глаза говорят гораздо больше, чем иные, самые складные, умные и красивые рассуждения. Кроме того, существует еще и язык жестов — некое эсперанто, речь, ведомая любому человеку, даже если он нем, глух и ничего не может или не хочет понимать. А Князев, он был из иной категории людей, он все хотел понять, все-е-е. Понять, усвоить, впитать в себя, запомнить.

— У нас есть поэт — прекрасный поэт. Он… ну как сказать тебе? Европейского масштаба. Сулейман Лаик, — Наджмсама потянулась к беленькому мелколистному кустарнику, выглядывающему из жесткой окостенелой травы, отломила веточку, задумчиво покрутила между пальцами стебелек. — Очень талантливый и очень популярный. Лаик хорошо однажды заметил… Он сказал: мы родили революцию, а революция родила нас.

— Слышал я о Лаике, — сказал Князев, — по-моему, даже что-то читал, его книги изданы у нас в Советском Союзе. Точно, я знаю его, — Князев потер висок: защемило какую-то жилку, вызвало ощущение досады и тут же прошло, на месте болевого укола осталось небольшое темное пятнышко, будто Князев к виску нагретую копейку приложил. — Я знаю… Это он заблудился на вертолете и случайно сел к душманам. Правильно?

— Было такое, правильно, — Наджмсама улыбнулась. — Героическая страница в биографии поэта. И министра. Лаик — министр племен и национальностей Афганистана.

Даже бывалые ребята удивлялись тому, как все это произошло. У Сулеймана Лаика не было охраны, которая обычно положена министрам, — его охраняли собственные сыновья, два паренька, один постарше, другой помоложе. У сыновей были автоматы, и ребята, надо заметить, довольно ловко научились управляться с ними — могли и одиночным выстрелом расщепить пополам железную монетку, могли и очередями работать, случалось, и в боях участвовали, отбиваясь от душманов, и осаду в собственной квартире держали — в общем, Сулейман Лаик со своими ребятами был спокоен — лучшей охраны ему и желать не надо было.

Полетел он как-то в далекое пуштунское племя, пришедшее из Пакистана, — нужно было пообщаться с людьми, узнать, не надо ли чего, есть ли соль и хлеб, переговорить со старейшинами, с которыми был хорошо знаком, — в общем, выполнить обычную свою работу.

Пилот вертолета был человеком молодым, из начинающих, на местности, как потом выяснилось, ориентировался еле-еле — а местность, она ведь тут кругом однозначная: горы, горы, горы… Рыжие, коричневые, желтые, побитые оспой и дождями, выветренные, сплошь в ломинах и складках, без каких-либо особых, издали видных примет, одно ущелье как две капли воды похоже на другое, каменная стенка на ту, что стоит от нее в трех или пяти километрах, и на следующую, до которой еще три или пять километров лететь, один пупырь является полной копией другого, горный порез словно скопирован с того, что встретился по меньшей мере в получасе лета от него. Даже бывалые летчики и те, случалось, плутали в горах, не могли понять, что к чему, и найти какую-нибудь знакомую зацепку на земле. Не то что молодые…

В общем, заплутал пилот Сулеймана Лаика и, пройдя по одному узкому ущелью, неожиданно наскочил на огромную каменную площадку, битком набитую людьми. Душманов в этом районе вроде бы не было и появление их не предполагалось — во всяком случае, так сказали военные, потому пилот спросил у Лаика, не то ли пуштунское племя митингует на горной плешке? Сулейман Лаик пожал плечами и скомандовал: приземляйся! Когда приземлимся — увидим, то или не то.

Сделав короткий крутой вираж, пилот посадил машину точно посреди каменного пятака и, только когда вырубил двигатель, понял, что они прилетели не туда. Это было не пуштунское племя, а крупная банда. Душманы! Пришли сюда ночью и не замедлили собраться на свою «сходку».

— Запускай мотор! — закричал один из сыновей Сулеймана Лаика, метнулся в кабину к пилоту.

— Не надо! — остановил его Лаик. — Поздно. Взлететь не успеем, они нас в сплошную дырку превратят. — Поднялся, поглядел через кругляш-иллюминатор на поляну. Что-то незнакомое появилось на его лице, и сын, внимательно смотревший на отца, понял, что Сулейман Лаик жалеет этих людей. Жизнь ведь у них собачья: ютятся в земле, в каменных норах, как червяки, ободранные, неухоженные, потрясают оружием, а во имя чего потрясают — сами не ведают. Не позавидуешь им. У собственного народа как бельмо на глазу, старики вслед плюют. — Поздно, — повторил Сулейман Лаик, — большой дыркой от сыра станем, если взлетим, — он одернул на себе пиджак, на военный манер поправил ремень, вдетый в брюки, проверил, везде ли подоткнута под него рубашка — оружия Сулейман Лаик не носил, предпочитал обходиться без него — и, подойдя к защелке двери, решительно дернул ее вверх, раскупоривая вертолет. Проговорил насмешливо, тихо: — Ну, что вы не стреляете? Видите вертолет со знаками афганской народной армии и не стреляете. Выходит, не все еще у вас потеряно, дорогие единоверцы, есть шанс выкарабкаться, назад к людям вернуться…

На вертолетном боку был отчетливо виден опознавательный знак афганской армии: в трехцветном зелено-красно-черном круге алая звезда.

Сулейман Лаик спрыгнул на землю, легким спокойным шагом пошел к душманам. Те настороженно подняли стволы автоматов. Лицо Лаика было хорошо знакомо им, как и всему Афганистану: все-таки не так уж много в стране известных поэтов, которых по телевизору показывают. Да и на народе он часто выступает…

Сыновья Лаика заняли позицию у вертолетной двери и в свою очередь тоже выставили автоматы: если уж погибать, так вместе с отцом. Младший сын неожиданно иронически шмыгнул носом: бородатый нечесаный душман в серой, давно не стиранной чалме, стоящий совсем рядом с вертолетом, напряженно задирал голову, тряс куделями черной бороды, он все прислушивался — а не раздастся ли где в недалеком ущелье стук вертолетных движков, не придут ли за этой безобидной, невооруженной, хотя и военной, машиной другие — боевые вертолеты? Нет, вокруг было все тихо. Похоже, что вертолет этот один пришел. А Сулейман Лаик тем временем речь начал. Все внимательно слушали его, не двигались. Лаик говорил об Афганистане и о том, как были разбиты банды в Кандагаре, в Панджшере, в Герате, что ждет людей, которые подняли оружие на свой народ, говорил о завтрашнем дне страны. Речь его заняла всего семь минут, но она дошла до душманов, тронула их, на бородатых лицах появились растерянность, что-то детское, наивное. Потом Сулейман Лаик сказал, что хотел бы продолжить разговор, когда это ущелье будет свободным, а люди, стоящие перед ним, побросают на землю оружие.

Повернулся к душманам спиной, неспешно зашагал к вертолету. Сыновья его невольно напряглись — сейчас вслед громыхнет автоматная очередь, располосует отца… Но не прозвучал ни один выстрел. Сулейман Лаик спокойно взобрался в трюм вертолета, и в ту же секунду летчик поднял машину в воздух — мотор он успел запустить, пока Лаик шел, провожаемый мрачными взглядами собравшихся, спокойный, сосредоточенный, погруженный в себя, прямой, совершенно равнодушно относящийся к мысли, что его могут убить.

Князев попробовал поставить себя на его место, совместить ощущения, и у него получалось, что он должен был повести — и повел бы, как пить дать, повел бы себя точно так, как и Сулейман Лаик. Он тоже не дал бы себе выстрелить в спину, ни за что не дал. Хотя как не дал бы? Как? — это вопрос номер два, а номер один — это вопрос поведения.

Потом он попробовал поставить себя на место сыновей Лаика и пришел к выводу: сыновья ведь не верили, что их отец может умереть. Даже если он и споткнется, сбитый с ног душманской пулей, то все равно встанет, отряхнется, сотрет кровь с губ, улыбнется как ни в чем не бывало — спокойный, близкий до щемления в сердце, родной, — жестом попросит ребят не тревожиться — все, мол, с ним в порядке — сыновья не верили в смерть отца, и эта вера была справедливой.

— Расскажи что-нибудь об Афганистане, — просил Князев Наджмсаму, и Наджмсама рассказывала ему, что знала, что было Князеву интересно. О том, как был создан царандой — афганская милиция, — и о том, что значит черная чалма, намотанная на голову, и чалма белая, кто такие сунниты, и кто такие шииты, откуда взялись кабульские хазарейцы — самые бедные люди, которых нанимают вместе с тележками для перевозки тяжестей, и почему килограмм дров в Кабуле зимой стоит дороже, чем килограмм мяса.

Очень легко дышалось в эти минуты Князеву, речь Наджмсамы смывала с него, будто дождь, всякую пыль, сор, накипь, он очищался от шелухи, которая слезала с него слой за слоем, — Князев даже не думал, что он может быть так запылен, замусорен, и невольно улыбался от той легкости, даже бесшабашности, которую ощущал в эти минуты. И Наджмсама, глядя на Князева, тоже улыбалась, ей тоже было легко.

…Где-то высоко в небесной мути кружились, творя бесшумный страшноватый полет, орлы, плавились оконтуренные солнечным пламенем горы. Опять грохнул далекий выстрел, но звук его не коснулся их слуха, прошел мимо. Время для этих двух людей перестало существовать, мир сделался розовым, безгрешным, не было в нем ни боли, ни огня, ни крика, ни оторопи человека, неожиданно, ни с того ни с сего почувствовавшего, что через секунду его подсечет горячая свинцовая плошка и он с оборванным дыханием хлопнется на землю. Князев ловил каждое слово Наджмсамы, по звуку, по интонации — не по собственному знанию, а именно по интонации стараясь понять, о чем Наджмсама говорит, и прекрасно понимал ее.

В нем рождалась, возникая буквально из ничего, из маленького родимого пятнышка, великая тревога за Наджмсаму. Князев обкусывал с губ какие-то заскорузлые, высохшие на солнце пленки, щурился печально, пытаясь понять, что же с ним происходит, и никак не мог понять, морщился, стараясь совладать с собою и с внезапным внутренним ознобом, пробивавшим его. Если было бы можно, если б Наджмсама согласилась, он обязательно бы женился на ней, расписался бы, чтоб все было честь по чести, — хотя Князев не знал, принято ли расписываться в Афганистане или надо идти в мечеть и ставить там какую-нибудь закорюку в журнале, — привез бы ее в Астрахань, прошелся бы с нею по вечерним тихим улицам, выбрался бы на Волгу полюбоваться розовой закатной водой. Вот разговоров среди соседей было бы! «Князев-то, а… Ну тот, что недавно из армии пришел, жену афганку с собою привез, а! Вот дела… Н-надж… Надей ее, в общем, зовут!» Он точно бы Наджмсаму звал бы на русский лад Надей. Впрочем, скорее всего не он, он бы сумел выговаривать это трудное для русского уха и языка имя, а мать, соседи-старушки, родня. Издавна ведь в народе принято перекраивать трудные имена на свой лад, упрощать, делать их звучание ласковым, приятным для слуха — особенно, если эти имена — женские.

Он невольно улыбнулся. Эту улыбку заметила Наджмсама, что-то легкое, недоуменное возникло у нее на лице, возникло и исчезло, осталась лишь теплая тень, и Князеву снова сделалось боязно за Наджмсаму — а вдруг с нею что-нибудь случится?

— Ты раньше бывал в Афганистане? — неожиданно спросила она.

— Нет.

— Странно, а мне казалось, что ты все-таки бывал в Афганистане.

— Почему ты об этом спросила?

— Просто я раньше видела здесь ваших туристов. Очень хорошие люди, — произнесла она задумчиво. — И высчитала, что среди этих туристов обязательно должен был быть ты.

— Туристов я не люблю, — сказал Князев.

— Почему?

— Надоели они мне у нас, на Волге.

— У вас тоже бывают туристы?

— Приплывают на теплоходах. И наши туристы, собственного, так сказать, производства, и зарубежные.

— Что они там делают?

— Смотрят кремль. В Астрахани очень хороший кремль. Белостенный. С башнями, с огромным Успенским собором. Успенский собор даже сам царь Петр хвалил.

— Кто такой царь Петр?

— Великий русский государь Петр Первый. Очень популярный был царь. Приехал он в Астрахань флот строить, увидел собор, восхитился им и царице, жене своей Екатерине, сказал: «Недурный собор отгрохали астраханцы. У нас в Петербурге такого нет». — Князев чувствовал, что его понесло, как лодку по волнам, закружило и что ему нельзя сейчас останавливаться, надо говорить, говорить, говорить. Ему важно было, чтобы Наджмсама привыкала к русской речи, понимала ее цвет, оттенки, живое движение, слушала его, и в этом внимательном отношении Наджмсамы видел свое высшее предназначение в данный момент, свою цель. — Построил этот собор крепостной человек Дорофей Мякишев.

— Кто такой крепостной человек?

— Ну, он… Он был собственностью помещика.

— Кто такой помещик?

— Ну… Это человек, у которого имелось много земли.

— А-а-а, — понимающе протянула Наджмсама, покачала головой. — А что еще показывают туристам?

— У нас в низовьях Волги есть лотосовые поля. Они находятся под охраной государства. Знаешь, что такое лотосовые поля и сам лотос?

— Нет.

— Лотос — это самый красивый цветок из всех, которые я когда-либо видел.

— Какой он?

— Огромный. Вот такой, — Князев развел ладони, показывая, какие лотосы растут в низовьях Волги. Получилось нечто внушительное, размером не менее кастрюли, в которой мать готовила суточные щи. Набьет в кастрюлю капусты, моркови добавит, луку, чеснока с лаврушкой — она всегда что-нибудь любила изобретать, готовить на свой вкус-лад, не всегда все у нее получалось, а вот щи были отменными, в нос обязательно шибали своим крутым настоем — и на плиту. А потом в духовку, где щи доходили, как говорил отец, до кондера. Она их выдерживала, парила, иногда, приоткрыв дверцу духовки, слушала, как щи ведут себя, не перезрели ли, не то ведь перебор тут, как в игре в «очко», не годится — превратится хлебово в кислоту, затем вытаскивала и давала возможность щам «охолонуться», прийти в себя. Потом наступал черед подавать хлебово на стол. Лучшего блюда после любого праздника, чем суточные щи, изготовленные матерью, как считали знатоки, не было. Всю головную боль и маету тарелка щей снимала как рукой. Готовила мать щи в огромной кастрюле. Не в чугунке, а только в кастрюле. Князев посмотрел на раздвиг рук, улыбнулся: сработала рыбацкая манера все преувеличивать — свел ладони поближе. — Вот таким бывает лотос.

— А какой он… — Наджмсама щелкнула пальцами, — по цвету какой? Как гульруси?

— Нет. У гульруси огняный цвет, вроде бы пламя горит, а у лотоса — нежный, розовый, малость даже светящийся. Очень красивый, в общем, — Князев придавил ладонью воздух, будто бы точку поставил. — В войну, Наджмсама, люди ели семена лотоса.

— Семена?

— Да. Варили и ели, спасались от голода. Говорят, семена сладковаты на вкус, как мороженый картофель, и их не очень-то, честно говоря, можно есть. Но есть было нечего, и люди питались семенами лотоса.

— Что еще у вас показывают туристам?

— Еще? Н-не знаю, — приподнял плечи Князев. — Забой осетров, думаю. Осетры — это такая особая рыба. Огромная, без костей, со сладким мясом. Мясо у нее, как курятина. Нет, даже лучше, чем курятина.

— У нас в Афганистане рыбу не едят, — сказала Наджмсама. Поправилась: — Почти не едят.

— А у нас любят.

— Туристам в Афганистане реки тоже не показывают. — Наджмсама вздохнула.

— Нет, не люблю я туристов! — повторил Князев. Подумал, что есть немало людей, которые все мельчают да мельчают. Отчего-то вырождаются они, что ли? Делаются мелкими и блудливыми, приземленными, исключающими все возвышенное, позволяющее человеку подняться над самим собой, взлететь: уже волнует их не покорение полюса или чего-то неведомого, не голубой дым романтики и не стихи любимого поэта, как было раньше, а вещи совершенно приземленные, бытовые, ничего общего с горними песнями не имеющие — как бы ухватить кусок послаще, поспать подольше, выторговать подешевле какую-нибудь одежку. Особенно такие люди проявляются, когда находятся за границей.

Они будто бы перерождаются, меняют свой облик, делаются мелочными, начинают считать копейки (закордонные копейки, валюту так сказать). Вместо того, чтобы выполнять программу «посмотрите налево — посмотрите направо», посещать музеи и разглядывать памятники старины, ходят по лавчонкам, торгуются, потеют, когда не удается ничего выторговать, мнутся, чувствуя себя не в своей тарелке, предлагают в обмен собственный фотоаппарат или часы, на их лицах — мучительное раздумье — а ведь гражданин турист действительно находится на распутье, думает, купить ему вон ту дешевую стекляшку или не купить?

Афганистан ныне хоть и неподходящая страна для туризма, а все-таки заграница, и любой человек, даже простой солдат — тот же Матвеенков, который раньше заграницу только во сне видел, — вести себя тут должен соответственно, скромно, с достоинством, не предлагать в ближайшем дукане запасной ремень и ботинки в обмен на джинсы — это унижает человеческое достоинство. Почему солдаты себя так не ведут, а туристы иногда ведут, а?

Видать, что-то изменилось в лице Князева, скулы стали острыми, глаза обузились, сжались в щелки. Наджмсама пальцами дотронулась до князевской руки, легко, почти невесомо погладила ее.

— Почему ты не любишь туристов?

Князев в ответ молча приподнял плечи: есть причина.

— Тогда считай, что я их тоже не люблю, — неожиданно заявила Наджмсама. — Ладно?

Где-то далеко в горах снова хлопнул выстрел, воздух погустел, сделался предгрозовым.

Очень часто человек в минуту опасности не понимает, что такое опасность, не осознает ее в полную меру, хотя и представляет, где противник, ощущает его — вот он, вон там, оттуда выплескивается длинный прямой язычок пулеметного пламени, несется грохот, а свинцовые струи страшновато режут воздух над головой, — и все равно для многих опасность — это нечто такое, что происходит с кем-то другим, посторонним, это — как кадры из увлекательного приключенческого фильма.

И только тогда человек познает боль, опасность, тогда по-настоящему начинает собственной шкурой чувствовать, что есть что и кто есть кто, когда сам оказывается меченным этой опасностью: царапнет пуля, оставит ожог, этот ожог долго потом помнится, чуть что — боец мнет его пальцами, трет, ощупывает давно зажившее место. Он уже не ленится лишний раз припасть к земле и проползти десятка три метров по-пластунски, хотя этого, может, и не надо бывает делать — перестраховывается парень, но лучше все-таки перестраховаться, чем захлебнуться в собственной крови, — поглубже зарыться в землю либо найти надежную расщелину в камнях, высмотреть точку получше, откуда выгодно стрелять, обжить ее, — именно такое понимание опасности часто спасает человека.

Не то ведь случается, что бесшабашная храбрость бывает сродни самой низкой трусости — ничего, кроме детского восхищения у полоротых новобранцев она не вызывает, пользы от нее нуль — храбрый дурак просто-напросто погибает, — и этот конец закономерен. Бесшабашные храбрецы также не нужны командиру, как и трясущиеся овечьи хвосты, норовящие при первом же выстреле сунуться головою в траву и замереть, — нужны люди, которые знают, что такое боль, и боятся ее, а боясь, умеют преодолевать эту боязнь, не теряют разума ни в какой, даже самой тяжелой, запутанной обстановке — такой солдат более всего люб командиру.

Князев не понимал и одновременно понимал, что с ним происходит, он полыхал, как красная роза, при упоминании имени Наджмсамы, лицо обдавало крутым жаром, в висках гулко билась кровь, уши закладывало, словно в горах на высоте, и он превращался в самого настоящего глухаря — крупную таежную птицу, — который, когда токует, глохнет и забывает про все на свете. Но Князев был солдатом, а солдату нельзя ничего забывать, и он, подсекаемый самим собою, неведомыми догадками, вскидывался, темнел лицом, в глазах появлялся сухой свет: действительно, чего это с ним?

Если у Наджмсамы не было дежурства, а у Князева выпадало свободное время, он обязательно шел к ней — поговорить, а может быть, и помолчать, посмотреть на нее, подсобить, коли понадобится его помощь. Иногда Матвеенков увязывался с ним. Но когда он увязывался, то у Князева возникало желание цыкнуть на него — все-таки он был старшим по званию, сержантом, — но Князев не мог этого сделать, почему-то робел, а Матвеенков — хитрый «мураш», он все понимал, что творится, на ус наматывал — словно бы сам боялся очутиться в подобном положении и только посмеивался, глядя на Князева.

А у того что-то сосущее, горькое, нежное, мешающее дышать и одновременно сопутствующее дыханию поселялось в груди, вместе с этим все чаще и чаще появлялось чувство страха, которого раньше не было. Это был страх иного рода, что, случается, опутывает солдата в бою либо — что еще хуже — перед боем, это был страх за Наджмсаму. Ведь сообщение приходит за сообщением: стреляют и днем и ночью, ворвались в один кишлак, в другой, в третий, вспороли животы активистам, а тем, кто проводил политику партии в жизнь, придумывали что-нибудь особенное, по-восточному жестокое — надрезали тело по талии, проводя ножом вкруговую, потом рывком сдирали кожу, чулком поднимали вверх и стягивали узлом над головой. Человек еще был жив, дергался, кричал в страшном своем колпаке, но ничего поделать не мог — был обречен и через несколько минут умирал. Эта жестокость заставляла Князева сжимать зубы, невольно ежиться, принимать на себя чужую боль, холодеть от одной только мысли: а вдруг подобное случится с Наджмсамой? За себя он не боялся, боялся за Наджмсаму.

День сменяла ночь, на смену ночи снова приходил день, мутный, пыльный, — видать, долго не обмывал здешние горы дождь, — плотнонебый, с начищенным желтком солнца, едва просвечивающим сквозь муть, но тем не менее достающим до земли — иначе с чего бы так жарило? — день, в свою очередь, опять уступал место ночи, та — дню. Колесо времени катилось, не останавливаясь, его не касались ни боль, ни плач, ни песни, ни радости. Ко всему мирскому, земному время было до обидного равнодушно, и человек невольно ощущал свое бессилие, мелкоту перед ним — уж очень он маленьким и зависимым, как крестьянин от помещика, выглядел.

Ночью, просыпаясь, Князев перебирал в памяти разговоры с Наджмсамой. Вспоминал места свои родные. Наверное, возврат в мыслях на Волгу, в Астрахань, в спокойные полноводные ерики, где взбивают хвостами ил со дна двухпудовые осетры, а с ряби склевывают мелюзгу тонкоголосые мартыны, — это тоже туризм (хоть и не любит туристов Князев). Только туризм особый. И каждый человек, если он находится на чужбине и возвращается в мыслях на родину, — турист.

Впрочем, суждение это — спорное.

К горлу невольно подкатывало что-то горячее. Как там домашние?

Возврат в мыслях домой — туризм, поездка за границу — тоже туризм… Что же тогда не туризм? Тьфу! Конечно, туристы бывают разные, и случается порою, какой-нибудь Вася из «Пскобской губернии» нагородит за границей такое, что потом этот узел бывают не в силах разрубить дипломаты, журналисты-международники, деятели культуры, выезжающие за рубеж: что они потом ни делают, как ни стараются, а оказывается, содеянное тем Васей поправить трудно — и дело не в том, что он может во время обеда ковырять пальцем в носу, сморкаться над супом, возвращать в магазин купленные и не раз примеренные штаны и свитера с оторванными бирками, — дело в другом: в неприязни, которую начинают испытывать люди к такому туристу.

Будь воля Князева, он надавал бы таким туристам по шее, отобрал загранпаспорта и отправил бы восвояси, в «Пскобскую губернию» — не дело Васи или Мани смущать закордонный люд, пусть уж лучше занимаются тем, что у них хорошо получается.

Князев наказывал бы тех руководителей, которые посылают подобных подопечных за границу (ладно бы в Астрахань, а то ведь за кордон), подписывают им характеристики и благословляют на дорогу.

— О чем думаете, товарищ сержант? — изображая из себя саму наивность, спрашивал Матвеенков, щурился преданно — поедал, так сказать, глазами, начальство, шмыгал носом, но игру выдерживал до конца. — О государственных делах?

— Так точно, о государственных. — Князев всплыл на поверхность самого себя, покрутил панаму на матвеенковской голове, покосился глазами на его автомат:

— Чищеный?

— Естественно, — взгляд Матвеенкова был честным. — Иначе и быть не должно, товарищ сержант. А вдруг через пятнадцать минут придется отражать нападение душманов? А?

— Всякое может быть, — туманно отозвался на матвеенковскую готовность Князев.

Четыре дня назад в небольшом городишке, а точнее, полугородке-полукишлаке, таком же, как и их, случилась одна история. Четверо афганских товарищей берегли, что называется, покой, мирскую тишь своих земляков, охраняли дома, улочки, рынок. Во втором часу дня на городишко неожиданно навалилась душманская группа — человек сорок, хорошо вооруженные — и не только древними дальнобойными «бурами», кремневыми пищалями, как иногда эти «буры» изображают, а оружием современным, способным сдерживать натиск целого батальона — пулеметами, автоматами, гранатометами. Душманы навалились на рынок молча, сцепив зубы, яростно выкатывая глаза — наркотиками накачались, что ли? — и единственной силой, которая могла им противостоять, была эта четверка.

Завязался бой. Прямо среди лотков с виноградом и рисом, среди корзин и тележек с зеленью и картошкой, среди козьих и бараньих туш, которые здесь, на высоте, могут храниться сколько угодно и не портиться — мясо покрывается тоненькой пленкой, очень похожей на синтетическую, и словно бы консервируется — это возможно только на высоте, при продувном воздухе. Четверка афганских товарищей, отстреливаясь, отступила к небольшому глиняному зданьицу, в котором хранились весы, рыночные «гроссбухи», разная мелочь, тряпье и метлы.

Душманы обложили зданьице плотно — мышь не проскочит.

Четверка отбивалась до конца. Вначале погиб один парень, потом второй, потом девчонка — в той команде, как и в их городке, тоже была девушка — ведь мало ли что, а вдруг какой-нибудь женщине потребуется совет, ей тайну женскую, особую надо будет открыть, мужчине же не доверишь, — и в живых оставался только один паренек по имени Рафат. Раненый — у Рафата была прострелена рука и по касательной обожжено плечо.

Эх, чего только, наверное, не передумал, не пережил этот хороший парень, пока шел бой. Вспоминал своих близких, отца и мать, с горькой тоскою поглядывал на желтое замутненное небо: а вдруг оттуда вытает крохотная точечка вертолета, идущего на выручку? Но нет, небо было пустым, погасшим, чужим, ничего доброго не сулило, в карабине кончились патроны, и отбиваться было нечем. Хотелось Рафату, наверное, плакать: ведь все же он прощался с жизнью, с землей и небом, а может, и не хотелось — глаза были сухими, ум ясным, боль не такой допекающей, резкой, выворачивающей буквально наизнанку, как это иногда бывает. Для такого последнего случая, когда надо ставить точку, обязательно нужно иметь гранату. Попрощался с небом и ребятами мертвыми своими, дохнул в последний раз воздуха, потянул гранату за кольцо… Все свершается мгновенно.

Но не было у Рафата гранаты.

Ткнулся он лицом в пыльный пол, застонал бессильно, покосился глазами на дверь, за которой топтались, гомонили душманы, поднял карабин, нажал на спуск, но вместо выстрела раздался звонкий железный щелчок. И под окном зданьица тоже сгрудились душманы. Раз не раздаются выстрелы в ответ, значит, ясно душманам: либо все защитники — уже покойники, либо патроны кончились, истаяли. Подполз Рафат к окну, выглянул — там действительно толпятся душманы. Увидели Рафата, показали вниз — давай, мол, спускайся!

А в дверь уже долбили. Долбили сильно, еще минута — и напрочь вынесут ее. Тут на глаза Рафату попалась консервная банка — мясная тушенка, советская, ребята-геологи, которые ищут в здешних местах воду, подарили, — обмазанная клейким синеватым тавотом, с маленькой серой этикеткой, посаженной прямо на тавот. Рафат подтянул к себе банку, отодрал наклейку, потом снова выглянул в окно.

Душманы, стоявшие внизу, засмеялись, снова поманили Рафата.

— Давай, давай сюда, парень…

— Ложись! — выкрикнул Рафат и кинул в душманов консервную банку.

Те кинулись в разные стороны — сейчас ведь как ахнет лимонка, костей не соберешь, поплюхались в пыль, поползли кто куда: кто в канаву, кто за угол зданьица, надо было хоть чем-то прикрыться. Рафат выметнулся из окна следом за банкой, больно врезался ногами в землю — из глаз на ботинки посыпалось яркое бронзовое сеево от рези и от того, что обрубилось дыхание. Он чуть сознание не потерял, но на ногах удержался и, покачиваясь, взбивая носками ботинок пыль, побежал по замусоренной базарной площади к выходу.

Человек пять душманов, поняв, что их обманули — не гранату кинул этот раненый паренек, а что-то другое, совершенно безобидное, камень или жестянку, резво поднялись и помчались вслед за Рафатом.

А тот бежать уже не мог, хотя и бежал: боль пробивала насквозь, из пулевой раны струйкой выбрызгивала кровь, обжигала кожу, ползла вниз, земля дергалась, прыгала перед глазами, кренилась, словно и не земля это была, а что-то иное, чужое, непослушное, недобро настроенное по отношению к нему, ноги были вялыми, чужими. Эх, пистолет бы сейчас — аллах уж с ней, с гранатою — нет ее и не надо, — пистолет бы! С одним-единственным патроном, а там дуло в висок или под сердце, легкое движение пальцем — и никаких мук. Ни боли, ни этого страшного бега по пустынной базарной площади, ни качающейся непрочной земли — только темень и тишь.

Он закричал, когда на него навалились сзади, начали выдергивать руки, по простреленному плечу будто бы газовой горелкой проехались, кости захрустели, ломаясь, голос пропал — Рафат кричал, а крика не было слышно.

— Ну вот и конец горному орлу! — проговорил за спиной кто-то хрипло, засмеялся, а Рафат ни хрипа, ни смеха не слышал — слух, похоже, как и голос, тоже исчез. — Отлетался!

Затем последовал удар по затылку, и Рафат обвис на вывернутых руках.

Его не били, нет — обошлись на первый взгляд милостиво, перевязали раны, извлекли застрявшую в мышечной мякоти пулю, а потом посадили в железную клетку, клетку поставили на арбу и возили по кишлакам, показывали людям, будто зоопарковское животное, произносили оскорбительные речи, заставляли отрекаться от партии, а когда Рафат отрицательно мотал головою, приказывали кидать в него камни, глутки земли, гнилые апельсины и помидоры.

И люди под дулами душманских автоматов кидали — другого выхода не было: не кинешь — свинец в грудь получишь.

Потом «представление» надоело душманам, они расстреляли Рафата, тело бросили в одном из кишлаков, хотя должны были до захода солнца захоронить его — тот, кто не сделает этого, будет проклят Аллахом. Но душманам, видать, на проклятие Аллаха было начхать, они только посмеялись и швырнули Рафата в заросший травою кювет.

История жизни и смерти Рафата дошла, естественно, и до полугородка-полукишлака, в котором находилась группа Наджмсамы, заставила местных жителей задуматься: все ли верно в их жизни, надо ли сидеть вот так, сложа руки, смотреть, как человек убивает человека, потакать самому низменному, что природа заложила в правоверном, и сдерживать высокое, гордое, доброе, что есть в нем? Наджмсама, узнав об этой истории, посерела, синь в глазах угасла — ей было больно за Рафата, хотя она никогда не видела этого парня. А Князеву — страшно. Страшно за Наджмсаму: вдруг с нею тоже что-нибудь случится. Ведь все мы смертные, все уязвимы, все одинаковы перед лицом вечности, у всех у нас жизнь одна. Только одна. Другой не будет.

Но никому из нас, наверное, не захочется повторить ее сначала или что-то осудить в ней, обругать, когда мы окажемся — а все мы так или иначе, но обязательно окажемся! — на берегу реки с темной, припахивающей гнилью водой и застынем в ожидании лодки, управляемой самым мрачным и недобрым стариком в мире — Хароном. Даже если не захочешь войти в лодку, старик все равно затолкает в нее и перевезет на тот берег. А с того берега на этот возврата уже нет.

Меняй не меняй эпизоды жизни, словно некие кадры, как ни прокручивай кинопленку назад, это уже не поможет, да и нужно ли что-либо менять, кроме, возможно, тех черных минут, когда человеку довелось стать соучастником преступления? Людей, которые считают, что свою жизнь они прожили достойно, счастливо, много. Даже если позади остались и лишения, и война, и печаль, и голод с холодом — все самое горькое, что только может быть, — человек, сколько он ни крутись в мясорубке, сколько ни ломай себе костей, ни гори, ни тони, ни улетучивайся, ни усыхай в скорби и слезах, все равно не исчерпывает себя до конца, все равно остается зазор — некая прослойка, не дающая ему сгореть на раскаленной сковородке окончательно, и к годам, прожитым им, он обязательно будет относиться с уважением. Что бы там ни было, что бы ни оставалось в прошлом.

Собственная жизнь — это как плотно натянутая на тело рубашка, она хранит тепло и запах тела, является частью естества, мысли, плоти, она — и радость и несчастье одновременно, она — все, что есть у человека.

Время — странная штука, оно то быстрым бывает, то медленным, то вообще затихает, даже останавливается — тянулось-текло, и все вроде бы было благополучно и вдруг остановилось! Остановившееся время — это все равно что остановившееся сердце. Не надо, может быть, каждый раз произносить слово «отечество», не надо мусолить его, но нужно всегда думать о нем, не надо обретать то, что раз уже обретено, не надо дважды перемогать одну и ту же боль. Всякий раз боль — новая. Как и радость.

Но каково быть человеку, если он раздвоился, если он берет на себя не только свою боль, но и боль чужую? Князев относился именно к такой категории людей.

Существует жестокий закон парности случаев — некая грустная математика жизни, давным-давно выверенная практикой. Если случилось что-нибудь, хлопнулся снаряд в землю — жди другого снаряда, обязательно рядом с первым ляжет, в вилку возьмет.

Князев однажды на себе проверил закон парности случаев — выруливал на моторке из заиленного, заросшего высоким камышом ерика, в котором нельзя было даже в ветреный день находиться — допекали комары, наваливались дружно, незащищенное тело обрастало рыжей шевелящейся шерстью, кожу начинало жечь, будто огнем, — и на выходе из ерика столкнулся с другой моторкой. И как он только не услышал ее — одному богу известно. Хорошо, что в той моторке знакомый парень оказался — рыбинспектор из заказника, усатый, бородатый Генка Черенков. Поговорили мирно, молоточками постучали, выпрямляя вмятины, водицы, зачерпнутой стаканом прямо из-за борта, испили, международное положение обсудили, дружно заклеймили империалистов и разъехались в разные стороны.

Правя моторкой, Князев ругал себя: и какой же шут его занес в тот ерик? Неужели он не мог поймать пару судаков в другом месте? Ловил он рыбу на золотистый колпачок от авторучки. Из этих колпачков, между прочим, самые лучшие блесны получаются. Куда надежнее и уловистее магазинных — верткие, видные издали, любимые судаками! Поймал двух судаков, не успели Князева комары доесть — сделал, как говорится, свое дело, но он мог сделать это дело и в другом месте — там закинуть «авторучку» в воду, извлечь оттуда рыбу. В другом ерике, может, и комаров водится поменьше, и течение побыстрее, и удобные промоины есть.

Ощущение досады никак не исчезало, и воскресный день, который он проводил на плавучей базе отдыха, был испорчен.

Ровно через неделю он снова приехал на базу отдыха — Князеву предстояло скоро отбыть в армию, и он хотел вдосталь надышаться здешним воздухом, насмотреться на воду, рыбы наловиться, — и опять попал в тот же самый комаристый душный ерик. На этот раз так же пробыл в ерике недолго, взял трех крупных, сытых, крайне удивленных тем, что они поймались на колпачок авторучки, судаков — надо же, оказывается, люди скоро их не только на железо, на туалетную бумагу ловить будут, — поспешно запустил мотор заводской дюральки. Выруливая из ерика, вновь не рассчитал и — верьте не верьте — опять столкнулся с бородатым Генкой Черенковым. У того от изумления челюсть, будто у вареного судака, отвисла и борода чуть на колени ржавым елочным крошевом не осыпалась.

Надо же такому случиться: в пустынных ериках, где в этот момент находилось всего два человека — рыбинспектор Генка Черенков, гроза браконьеров, которому положено охранять эти ерики, и давний его дружок-работяга по кличке Князь, больше никого, — и вдруг нос в нос! И нет бы один раз, а то два раза подряд. В одном и том же месте.

Придя малость в себя и захлопнув рот, Черенков нервно почесал пальцами свою кудрявую короткую бороду и вдруг, резко вскинувшись в моторке, захохотал словно бешеный.

— Ты чего? Чего смеешься? — закричал на него Князев, хотел было добавить обидное слово, но не добавил, сдержался, за что уже через три минуты был сам себе благодарен, сбавил тон: — Чего нос своей моторки под мой подставляешь?

— А ты чего нос своей моторки под мой подставляешь? Понимаешь, Князь, я недавно прочитал в газете заметку, — продолжал давиться смехом Генка Черенков, — про то, как на одном маленьком острове два человека купили автомобили — почтарь и полицейский. На острове том имелась всего-навсего одна дорога длиной в полтора километра. И два автомобиля. Так они умудрились столкнуться, — Генкины легкие не выдержали смеха, в них что-то хлопнуло, и он закашлялся. — Отремонтировали почтарь с полицейским свои ландо, выехали размяться и снова столкнулись, — Генка, побурев щеками, одолел кашель и опять зашелся в нервном смехе.

— Ничего смешного, — пробурчал Князев. — Закон парности случаев. Древний, как земля.

— Це-це-це, — оборвав смех, поцецекал языком Черенков. — Ишь ты, наука. Ладно. За помятые носы кто будет рассчитываться? Ты? Я? Изобретатель этого закона? — С полуоборота завел мотор своей быстроходной дюральки и на крутом вираже ушел в ближайший ерик, который в этот момент переплывала длинномордая грузная крыса.

— О чем дума высокая, товарищ сержант? — Матвеенков, как всегда, выступал в своей роли и, как всегда, — в неподходящий момент.

Князев поглядел внимательно на Матвеенкова: а что, вполне сносно, по-военному начал выглядеть этот стойкий оловянный солдатик, повзрослел, привык.

— О воде думаю, товарищ рядовой.

— О-о, вода-а! — протянул высоким, звенящим, как у девчонки, голосом Матвеенков. — А знаете, товарищ сержант, как отдыхали римские полководцы? — неожиданно спросил он. — Нет?

— Нет.

— В воде. Оригинальнейшим способом. Пояснить как?

— Давай, давай, — разрешил Князев, понимая и одновременно не понимая, куда клонит Матвеенков, какую «философию» сейчас будет выдавать на-гора, а тот, похоже, научился разбираться в собственном начальстве, уразумел что к чему, сверкнул насмешливо глазами из-под своей защитной панамы, хмыкнул, выражая свое отношение к князевскому «давай, давай»; Князев даже подумал, что Матвеенков сейчас скажет: «Мы не на кухне, товарищ сержант», это ведь там солдат, быстро съев кашу, требует: «давай-давай!», но мураш ничего не сказал, а насмешливо-начальническим спокойным тоном начал пояснять:

— Любая, даже самая сильная, буквально смертельная усталость снимается, товарищ сержант, водой. Особенно во время военных походов. Делали это римляне очень просто — в ванну наливали воду, человек забирался в нее и ложился спать. Через два часа просыпался свеженький, как огурчик.

— Это какой же римлянин мог возить за собою в походе ванну, а, Матвеенков?

Тот приподнял плечи.

— Не знаю, товарищ сержант. Военачальник, наверное, какой-нибудь. Маршал, полководец.

— В Древнем Риме маршалов не было, — Князев оглянулся, на лице его возникло движение — он увидел Негматова, закричал издали: — Товарищ лейтенант! А товарищ лейтенант!

Негматов, спешивший куда-то, мотнул на ходу рукою — подожди, мол, Князев, давай позже, но Князев снова закричал громко:

— Подождите, товарищ лейтенант!

Тот снова хотел мотнуть отрицательно рукою, но рука повисла в воздухе, и он остановился — остановил его, честно говоря, незнакомый тон сержанта Князева. Лицо его было озабоченным.

— Что, сержант? Стряслось что-нибудь?

— Скажите, товарищ лейтенант, а имеет право советский военнослужащий жениться на иностранке?

Хотел лейтенант послать сержанта куда подальше, но сдержался — действительно, что-то новое, незнакомое появилось в Князеве, и раз он задает такой необычный вопрос, значит, уже само это необычно, значит, что-то стряслось.

— Ты думаешь, я знаю, сержант? Не знаю, — Негматов развел руки в стороны. — Никогда не сталкивался. Надо будет, — он озабоченно наморщил лоб, — у командира роты спросить. Он точно должен знать. Он здесь давно. А я что — я столько, сколько и ты, сержант. После училища сразу сюда.

В это время близко грохнул выстрел. Били из «бура», звук у этой длинноствольной винтовки басистый, чуть вовнутрь, задавленный, но несмотря на задавленность, здорово рвущий барабанные перепонки: ахнет — и уши в клочья, из мочек кровь выбрызгивает. Князев внимательно посмотрел на Негматова и не понял сразу, что же такое с тем произошло, почему лейтенант переродился — его будто бы облепило некой желтоватой мокретью, сырой ватой, мокреть дрожала студенисто, лейтенант распался в ней на части, руки отделились от туловища, туловище от ног, каждая часть жила сама по себе, дышала, в ней происходил кровообмен, работали, дергались мышцы, молодые кости, выдерживая нагрузку, гнулись — старая кость бы хрупнула, рассыпалась на мелкотье осколков, а молодая держала, сопротивлялась. Князев протер глаза. Но грязная желтоватая наволочь не проходила, все дрожала и дрожала противно, парализующе. Негматов никак не мог в глазах Князева стать прежним Негматовым, и сержанту от этого сделалось худо.

Снова ахнул «бур» — испытанное бандитское оружие, и звук этот разломил воздух, но не помешал какой-то фантастической, будто из фильмов Хичкока, мокрети — она только колыхнулась, задрожала студенисто, и все. Что за наваждение?! Вторя «буру», коротко сыпанул стуком автомат — будто горсть катаного свинца бросили на деревянный пол, затем ударил карабин, потом сразу три пистолетных хлопка подряд — кто-то очень неумело стреляет, совсем не экономит патроны, пистолет — это же не «Калашников», тут счет каждому «масленку» надо вести. Патроны к макаровским пистолетам ласково, как-то по-девичьи нежно звали «маслятами» — они действительно были похожи на грибы маслята: рыженькие, в медном корпусе, гладкие, один к одному — в панаму высыплешь, лежат там, словно в лукошке, кучкой, тесно прижавшись друг к другу, поблескивают весело. Патроны в пистолете надо беречь больше всего, считать их и в счете ни на один не ошибаться, иначе последний, оставленный для себя патрон можно в спешке израсходовать. Вновь два звонких пистолетных хлопка — невеселая музыка, за хлопками-ударами в медные тарелки последовала барабанная россыпь, на сей раз били из двух «Калашниковых». Желтое небо от резких звуков невольно распустило свой живот, студенистая мокреть еще более сгустилась, и Князев почувствовал, как душно, жарко, неуютно стало, воздух обварил ноздри, мертво запечатал их, запечатал и глотку, гимнастерка сделалась тяжелой, как кольчуга, стиснула грудь, промокла под мышками.

Где стреляют, где? Кажется, возле рынка. Около палаток с электростанцией. Там же наши ребята, там же Наджмсама! Значит, все-таки напали душманы… Князев попытался выбить тычки из ноздрей, но пробки сидели плотно, распахнул по-рыбьи рот, ухватил побольше воздуха, но как много он ни хватал, все равно оказывалось мало. Наконец в легких засипело что-то пусто, зло, будто прохудился некий резиновый шланг и в ломину, шипя, устремился воздух; под сердцем образовалось что-то горячее, чужое, противное, словно раковая опухоль; опухоль быстро, как на дрожжах, поднялась, подперла снизу сердце, и Князев поморщился болезненно: ну зачем же так? К чему стрельба? И что может сделать он, сержант Князев, чтобы отвести в сторону горячую свинцовую дольку, резко вымахнувшую из узкого длинного ствола, от наших ребят, охраняющих палатки с электростанцией, от Наджмсамы? — Только самому, своим телом, грудью, руками, животом, виском перехватить пулю, подставить под нее самого себя. Другого не дано. Прижал руки к груди — как там потревоженное сердце, не задохнулось ли?

В следующий миг его привел в себя негматовский окрик:

— Сержант!

От крика студенистая мокреть дрогнула, наконец-то поползла вниз, обнажая лейтенанта Негматова, подобравшегося, с железным сжимом рта и крутыми скулами, глянцево поблескивающими в тусклом желтом свете.

— Что с вами, сержант?

— Ничего. — Князев по-ребячьи мотнул головой. Оказывается, с Негматовым все было в порядке, никакой хичкоковской страшной мокрети и расчленения живого человека не было, как был Негматов нормальным, ловким, спортивно сложенным парнем, офицером, так и остался; это с ним, с Князевым, происходило неладное. — Стреляют.

— Слышу, что стреляют, — жестко проговорил Негматов, скосил глаза в сторону недалеких дувалов, за которыми плоско желтели непорочные глиняные домики. За домиками этими располагался рынок, пустырь за рынком, где были поставлены железные шатры. Что-то тронуло его рот, на лбу возникла упрямая вертикальная морщина, придавшая лицу лейтенанта сердитое выражение, — человек, чей лоб разрезан пополам прямой складкой, обязательно на кого-нибудь сердится. Но, наверное, не всегда. У Наджмсамы, бывает, тоже возникает вертикальная морщинка на лбу. Негматов тронул пальцами морщину, потер ее, пытаясь разгладить, но ничего из этой попытки не получилось, и лейтенант, помолчав немного, произнес, обращаясь к Князеву на «вы»: — Давайте-ка в свое отделение, сержант!

Резко повернувшись через плечо на одном каблуке — типично строевое движение, тысячу раз описанное, просмакованное в литературе, приводящее человека в трезвое состояние, заставляющее быть готовым ко всему, что только может быть — к бою, к марш-броску, к сидению в окопах, к погоне, — Князев побежал к здоровенной, огрузшей тугими, хорошо натянутыми боками палатке-брезентухе, в которой жило его отделение. Понял: возможно, понадобится их помощь.

Помощь понадобилась.

Хоть и мало было душманов, что пришли и навалились на афганских товарищей, охранявших палатки с электростанцией, привезенной с таким трудом по сыпучей и узкой горной дороге, а заодно и на наших ребят, находившихся там в наряде. Человек тридцать всего, а вооружены они были хорошо — у каждого автомат, пистолет, гранаты, схожие с нашими «лимонками», но только не наши, а скорее всего американские. Князев видел эти гранаты: действительно, «лимонка» и «лимонка», но на самом деле не «лимонка», хотя и рвется с оглушающим грохотом и осколки сеет так же далеко, — то ли американское, то ли еще чье производство, маркировки на этих гранатах нет. Американцы вообще свое оружие не маркируют, не оставляют на нем никаких меток. Вроде бы ничейные эти гранаты, никем не произведенные, божьей милостью на землю, словно манна небесная, посланные — ни буковок там никаких, ни фирменных знаков, ни рисок с зазубринами, все спилено, стерто, уничтожено под корешок. Но все равно американское есть американское.

Из-за дувалов примчался худенький скуластый паренек с продолговатыми и темными, как вытаявшие из-под весеннего снега листья, глазами, в кремовой, такой же, как и у Наджмсамы форме, рухнул подле князевской палатки на землю, несколько секунд сидел молча, стараясь захватить сухими, в белесой коросте губами воздух, хрипел, потом выдавил из себя коростелиное, трескучее:

— Четоур хастид? — Это он спросил, как дела, все ли нормально, — обычная вещь на Востоке, — прежде чем начать речь о деле, принято поинтересоваться, как идет жизнь, все ли в порядке, живы ли родственники, не прыгает ли давление у командира взвода и лишь потом приступить к главному. Даже в такую тяжелую минуту, когда идет бой.

— Ташакор. Баднист, — издали отозвался Негматов. — Он шел к палатке князевского отделения. — Спасибо. Дела ничего.

Посыльный облизал языком заскорузлые колючие губы, помотал головою — то ли больно ему было, то ли земля, на которой он сидел, простреливала насквозь током, потом грязной, покрытой рыжей липкой пылью ладонью провел по лицу, оставил на нем пятнистые неровные следы.

— Помощь нужна, рафик Негматов! — сказал посыльный.

— Вижу, — Негматов сдернул с плеча автомат, выкрикнул: — Князев! — увидел, что Князев готов, скомандовал: — На помощь, Князев!

…Лейтенант бежал первым, слышал, как сзади громыхают солдатские сапоги — почти впритык за ним бежал Князев, следом ребята его отделения. Посыльный, примчавшийся с базара, пробовал было замыкать цепочку и держаться на равных, но он уже выдохся, да и сила у него была не та, что у князевских ребят.

Хоть и несся Негматов на всех парах, а все-таки ему казалось, что бегут они медленно, и он выбил, буквально выкашлял из себя на бегу сдавленное, какое-то чужое:

— Быстрей! Быстре-е-е…

Бежавший за ним Князев передал по цепочке такое же сдавленное:

— Быстрее! Не отставать!

Послушал на ходу собственное сердце, но того не было слышно — заглушал гул земли, плеск крови в висках, топот каблуков, железное звяканье оружия, какой-то неведомый посторонний шум в ушах, — хотя то, что сердце колотилось оглашенно, дробно, с незнакомой силой, будто доживало, дорабатывало последние минуты, он ощущал по цепкому металлическому обжиму-обручу, безжалостно стиснувшему сзади затылок, по уколам, пробивающим кожу в разъеме грудной клетки, по птичьему незнакомому писку — это уже что-то старческое, возрастное, этого раньше не было, и дай бог, чтобы дальше тоже не звучал возрастной писк, тонкое синичье теньканье, чиликанье разных пичуг, — доносящемуся до него невесть откуда, он ощущал, что сердце у него есть, оно уязвимо. Как уязвим он сам, как уязвима Наджмсама, как уязвим горьковский мураш Матвеенков и молчаливый очкастый ефрейтор Тюленев, тоже бежавший с его отделением.

«Это хорошо, что Тюленев с нами, опытный парень, сумеет и прикрыть, и в атаку пойти», — мелькнуло в голове невольное.

— Быстрее! Еще быстрее! — вновь подал голос Негматов.

— Быстрее! — заведенно, будто некий дублер-двойник, передал его команду Князев.

Может ли человек нажать на спусковой крючок автомата и отправить на тот свет другого человека, если знает его в лицо, не раз общался с ним, ел хлеб, пил чай, говорил о погоде и родичах, обсуждал цвет неба, сухость земли, противную темную липкость горного дождя? Нет, не может. Если только тот, у кого в руках находится автомат, — не патологический убийца, у которого шарики за ролики зашли, как говорит горьковский мураш Матвеенков. И вообще человек, знающий другого в лицо и хоть раз общавшийся с ним, не может убить этого другого. Рука обязательно дрогнет, в сердце вопьется гвоздь, кольнет, виски похолодеют, глаза заслезятся, губы запляшут — что угодно произойдет, но выстрелить он не сумеет.

Наверное, всякая стрельба, все распри сойдут на нет, станут совершенно нереальными, когда люди узнают друг друга в лицо, запомнят цвет глаз и форму носа, теплоту рук, свежесть мысли, доброту их, стремление видеть небо синим, землю зеленой, когда один человек сделается, если хотите, похожим на другого.

Но возможна ли такая вещь? Скорее всего, возможна, но только не сегодня. Слишком уж ныне железное время, слишком уважается сила, слишком много накоплено оружия. Это оружие непременно надо куда-то подевать. Одни считают, что нужно зарыть в землю, утопить в океане, сжечь, а пепел развеять, другие придерживаются иного мнения.

— Быстрее! — вновь надсаженным от бега голосом скомандовал Негматов. Князев хотел было опять продублировать команду, но не смог, в глотке у него что-то стиснулось, и он почувствовал боль в гортани.

Выстрелы звучали теперь чаще, одна автоматная очередь накладывалась на другую, пистолетные хлопки уже не были слышны, а вот «бур» ухал громче, чем раньше, — разбойно, гулко, будто и не из «бура» стреляли, а из пушки-сорокапятки. И вот уже над их головами остро, будто коса, подрезающая плотную сырую траву, вживкнула пуля, ушла в желто-белесую мутноватую глубь пространства, заставила Князева пригнуться. В следующий миг он оглянулся, посмотрел в запыленное мутноватое пространство, куда ушла пуля — воздух был таким же плотным, как и студенистое дрожащее облачко, в которое десять минут назад попал лейтенант Негматов, в воздухе, казалось, даже дырка от пули осталась — свежая синеватая рванина в желтой тягучей плоти. Князев выругался сипло, узнавая и не узнавая одновременно свой голос, потом пересчитал по головам своих громыхающих обувью ребят — все ли на месте? — ребята все были на месте, вздохнул облегченно: хорошо, что никто не отстал.

Над головой снова прошла грузная свинцовая плошка — большая дурища, выпущенная из «бура», — такой обабок не только человека или коня с ног свалит, а и танк прошибет насквозь, либо перевернет его вверх лапами, за хриплой дурищей воздух разрезала автоматная строчка — каждая пулька аккуратно высвистела свою мелодию. Князеву показалось, что строчка была цветной трассирующей. Удобная это вещь — цветные пули, сразу видишь, куда бьешь, и если какой недобор получается, недолет, тут же поправку можно внести. Вот после этого и считай, что душманы — средневековые бандиты с горящими глазами и окрасненными, надрезанными в углах губами, привычно стирающие с холодного узкого клинка жертвенную кровь — такие сказочки можно только детям преподносить. Это самое настоящее, обученное, хорошо подготовленное войско, способное вести долгий бой, совершать диверсии, нацеленное только на одно — убивать, убивать, убивать, с новейшим оружием в руках — к автоматам даже магазины с цветными пулями дадены, тоже, как и «лимонки», явно американские. И как всегда, со стертой, спиленной рашпилем либо сбитой зубилом маркировкой. Не хотят американцы, чтобы их оружие в качестве «вещдоков» — вещественных доказательств — на разных пресс-конференциях фигурировало, стесняются.

«Стеснительные, тьфу!» — просипел на бегу Князев, выколотил из себя затычку, деревянным колом вставшую в горле.

Они вымахнули к дувалам, за которыми тянулась узенькая, кое-как слепленная неровная улочка. Улочка была пуста, за дувалами никого не было видно — жители попрятались.

— К заградке, к дувалам прижимайтесь! — скомандовал Негматов, задавил собственной грудной клеткой команду, которую только что подал, будто бы птицу какую прихлопнул, пригнулся, в четыре прыжка пересек улочку, понесся к спуску, выходящему к базарной площади.

Одна цепочка солдат потянулась за Негматовым, будто нитка за иголкой, по левой стороне улочки, другая за Князевым, по правой. Неплохо бы попытаться в тыл к стреляющим зайти, ударить оттуда ногою по заду, но на это время надо, а счет у времени жесткий, на секунды идет, промедли они несколько секунд — душманы сомнут нашу охрану и ребят Наджмсамы; да потом они не такие уж и дураки, подготовку где-нибудь в Мирам-Шахете, Чирате или Парачинаре прошли основательную, не пустят к себе в тыл. Много их развелось ныне, этих лагерей, особенно в Пакистане — куда ни плюнь, обязательно в лагерь по подготовке душманов попадешь. У необученных вряд ли трассирующие магазины к автоматам были бы, необученные все больше с тяжелыми «бурами» ходят, потеют, ругаются.

Узенькую неровную улочку они промахнули на одном дыхании, мигом, у спуска, у самой горловины, выходящей на базарную площадь, залегли. Надо было оглядеться, отдышаться.

Душманы оттянулись от палаток с электростанцией, целиком переместились на рынок: тут им было удобнее. Горловина улочки, горбатая, молитвенно ниспадающая к базарной площади, пыльная, замусоренная целлофановым рваньем, старыми пакетами, обрывками каких-то листовок и газет, была пуста. Словно никогда тут не стояли, притулясь лопатками к стенке, темноликие, с иконными блестящими глазами мужики, торгующие пилками и ножничками для обработки ногтей, коричневобородые, с неспокойным колким взглядом дяди, продающие целебное горное мумиё, белобровые, с угасшей растительностью на лицах старики, думающие уже не столько о мирском, сколько о возвышенном, небесном, о предстоящем разговоре с Аллахом, к которому каждому из них надлежит вскоре отправляться, — пустота улочки была недоброй, предупреждающей о крови, о том, что всему есть предел и что давно канувшее может обернуться, стать неведомым, новым. Ч-черт побери, что только не лезет в голову, о какой только чепухе не думается.

Откуда-то сбоку приволокся горячий ветер, поднял пыль на улочке, сгреб ее в пригоршню, помял невидимыми пальцами, расплющивая, кроша отвердевшие кусочки, потряс с противным стуком, затем высыпал сеево на людей — коварно высыпал, норовя, чтобы грязь обязательно попала в глаза, выбила слезы, замутнила взор. Хоть и было тепло на улице — до противного, до тошноты тепло — в такой атмосфере очень быстро начинает бродить и перекисать любая пища, даже твердая как камень сырокопченая колбаса, не говоря уже о разной размазне типа каши или давленой, заправленной подсолнечным маслом и мукой картошки, либо наваристых, густых как пюре щах, в которых запросто стоит ложка, пугающе целится оловянным черенком в небо, будто пушка, и не падает, — а несмотря на тепло, студь пробила каждого, кто сейчас лежал в горловине улочки, пробила до костей, прижала к земле неведомой тяжестью, словно цыпленка, вольготно устроившегося на сковородке с желанием изжариться без всяких помех и приплющенного сверху тяжелым грузом. Но что такое сырость и холодная ломота в костях в двадцать лет? Чепуха, легкое облачко, зависшее над головой и в следующий миг отогнанное в сторону, — была боль и выстуженные колики в костях и мышцах, и нет. Все истаяло бесследно.

Их заметили, и над головами начали регулярно попискивать, тянуть недобрую свою песню пули — два или три автомата переключились с базарной площади на улочку, стараясь надрезать горловину и не пустить на площадь Негматова с князевским отделением.

Стреляли из-за двух выщербленных, с крупными выемками, схожими с крепостными зубцами дувалов, черные автоматные дульца выплескивали из себя нарядный розовый огонь, иногда мелькало чье-нибудь плоское, смазанное расстоянием лицо, либо показывалась темная, выцветшая на нещадном солнце чалма. Люди, что были с Наджмсамой, наши ребята, находившиеся в охране, залегли в земляной выбоине слева, и это место не показалось ни Негматову, ни Князеву удачным — к неглубокой, невесть отчего и чем обмокренной выбоине низко подходил один из дувалов, под его прикрытием можно было подобраться чуть ли не вплотную. Негматов приподнялся на земле, встретился глазами с Князевым, и Князев без слов понял: надо подстраховать ребят со стороны дувалов. Негматов тут же снова ткнулся лицом в пыль — перед самым его носом прошлась, рыхля землю, строчка пуль.

— Ах ты, падаль, — отплюнул Негматов и, почти не целясь, послал ответную очередь в проем дувала, где только что расцвел и тут же мгновенно угас розовый диковинный цветок — то ли пион, то ли георгин. Негматовская очередь взбила над дувалом пыль, отколола кусок рыжей плотной глины, тяжело плюхнувшийся вниз. Пыль подхватил неугомонный ветришко, скрутил в жгут, понес к горловине улочки, хотел было обсыпать ею людей, но промахнулся, скривил путь и поволок дальше. Из жгута, вот странная вещь, словно бы специально выброшенный наружу, выпал смятый огненно-оранжевый цветок, хлопнулся на землю рядом с Князевым.

— Вот падаль, — вторично выругался Негматов, вновь дал короткую автоматную очередь, целя в округлую выбоину, в самый низ ее, где мелькнуло темное пятно чалмы.

Умел беречь патроны Негматов, хорошим стрелком считался — недаром, как слышал Князев, он у себя в высшем общевойсковом училище призы по стрельбе брал — бил коротко, но метко. Не успел еще угаснуть звук очереди, как из-за дувала послышался крик.

— Один — ноль, — спокойно проговорил Негматов, скомандовал: — Князев, вперед! Я прикрою.

Князев лежал и смотрел на цветок, брошенный на землю ветром, немо шевелил губами. Это был «гульруси», русский цветок. Огонек, жарок, бархотка, светлячок. Как еще люди называют этот цветок? Морщился огорченно, то ли цветку этому сочувствуя, то ли людям, находящимся под пулями.

Ему было холодно, пусто, словно из него выжали, выкачали весь воздух, всю кровь — и ничего взамен не оставили, даже привычного щемления, горькой тягучей боли. И руки, те тоже холодными сделались, и плечи, и лопатки — закаменели, стали чужими, тяжелыми от студи, ноги перестали слушаться. Он что-то чувствовал, Князев, а вот что — понять не мог, ощущал себя необычно бессильным и мучился от этого бессилия.

— Вперед, Князев! — Негматов выкинул руку, и в тот же миг Князев вскочил, стремительно одолел горловину улочки и круто взял влево. За ним было погналась автоматная строчка, взрезающая, будто ножницами, землю, но Негматов обрезал эту строчку — всадил очередь из своего «Калашникова» в нарядный цветок, распустивший свою чашу в провале дувала, зло процедил сквозь зубы:

— Два — ноль!

Он всегда злился в такие минуты, лейтенант Негматов, но это была особая злость, холодная, рассчитанная буквально до мелочей, осознанная, — злость, которую может вызвать только жестокая необходимость. Негматов обладал способностью выкладываться целиком, до единой капельки, без остатка и выходить из любой передряги очищенным, посвежевшим, со соскобленной коростой — если, конечно, эта короста была, успела наслоиться, а Князев, он всегда оставлял в таких случаях часть самого себя и страдал потом от этого, терял обычное свое спокойствие — он не был солдатом, как Негматов, он, если быть честным, продолжал оставаться рабочим астраханского завода. Даже здесь, в Афганистане.

Следом за Князевым переметнулся на левую сторону площади ефрейтор Тюленев, упал рядом с сержантом, блеснул стеклами очков. Он прошел без запинки — его уже не пытались достать автоматным стежком — видать, душманы возились с теми, кого подстрелил Негматов, — ранеными или убитыми. Каждый раз, когда Тюленев вот так вот, как сейчас, перемещал свое крупное тело с одного места на другое, Князев почему-то болезненно напрягался, ему казалось, что в следующий миг с тюленевского лица сорвутся, будто квелые осенние листья, очки и шлепнутся под ноги. Один нечаянный нажим подошвой, очки слабо хрустнут, превратятся в искристое стеклянное крошево. Ему бы, умельцу в кавычках, поухаживать за самим собою, прикрутить к дужкам очков тесемку либо резинку и за затылок, все тогда б спокойнее было, а так, как пить дать, где-нибудь размолотит Тюленев свои «глаза».

Третьим приготовился проскочить шустрый мураш Матвеенков, нахлобучивший панаму себе на голову по самое донышко; глаза его сделались невидными, растворились в притеми, будто таблетки снадобья, брошенного в воду, только что были они — и нет их, растаяли, виднелась лишь крупная желтоватая крыжовинка носа да выпяченный вперед остренький подбородок, который еще ни разу не был всерьез обихожен бритвой.

— Давай, Матвеенков, я прикрою тебя! — прокричал Князев, ткнул стволом автомата в далекий розовый пион, норовя торцевиной попасть в самый центр цветка, но, видать, поторопился, пули легли ниже цветка, просекли глиняную плоть дувала и застряли в ней. Хоть и не попал Князев в стрелявшего, но припугнул, душман нырнул под дувал и замер там, творя молитву. Паузой не замедлил воспользоваться Матвеенков и правильно сделал — Князев не успел похвалить его, как Матвеенков уже растянулся на земле рядом с Тюленевым.

— Тьфу! — отплюнулся Матвеенков.

— Молодец, — одобрительно проговорил Князев, — шустрым будешь — глядишь, в прапорщики выбьешься.

— Не, беспросветным генералом мне быть не дано, — тоненько, словно ни за что ни про что наказанный детсадовец, протянул Матвеенков, подкинул пальцем панаму на голове, освобождая взор. Увидел, что в выбоине дувала снова показалось что-то темное, нечеткое, полуслизнутое расстоянием.

Князев дал очередь, погасил плечом удары автоматного приклада, в ту же секунду понял, что попал. Промедли он на краткий миг, не заторопись — промазал бы.

— Молодец, товарищ сержант! — похвалил Князева горьковский мураш и от азарта, от ощущения чего-то необычного, победного ликующе-звонко рассмеялся.

— Сам знаю, что молодец, — Князев второй очередью подстраховал молчаливого жилистого москвича Семенцова, перебежавшего к ним, вывернулся круто, соображая, как же двигаться дальше. Место дальше уж больно голое, ровное как стол — спрятаться негде. Над головой пробухтела пуля, следом за нею пронесся гулкий звук хлопка — стреляли из «бура». Князев притиснулся к твердой нагретой земле, снова ощутил холод. На сей раз на лопатках, в выемке между ними. Попадешь один раз под такую дурищу — и все, заказывай оркестр для торжественных похорон. Даже если и убит не будешь, а только ранен — все равно не жилец на этом свете, все равно инвалид первой группы. Посмотрел: откуда же бьет «бур»? Вроде бы, не из-за дувала. Может быть, с плоской укатанной крыши дома? — Откуда же он бьет, с-собака? — спросил он вслух, выплюнул что-то клейкое, тягучее, собравшееся во рту. Плевок был темным. Выходит, пока он карябался, пока стрелял — и сам не заметил, как полным ртом хватил красной пыли. — Откуда?

— Я тоже пытаюсь понять, — глухо проговорил Тюленев.

Вот вопрос, на который нет ответа.

— На крышах не видно.

— За дувалами тоже нет.

«Бур» не замедлил еще раз подать голос, звук был отчетливым, близким, целил стрелок на сей раз в горловину улочки, где лежал Негматов с ребятами, и, видать, попал — оттуда донесся стиснутый, зажатый зубами стон; и Князев, и Тюленев почувствовали одновременно, что в них от этого стона что-то спеклось, ссохлось внутри, кровь ударила в голову, перед глазами сделалось красно, будто на землю кинули цветное рядно.

— Сволочь, — Князеву почудилось, что на одной из крыш шевельнулось что-то светлое, малоприметное, словно бы это было движение воздуха в воздухе, послал туда короткую очередь, но нет — это ему только почудилось, никого на крыше не было. — Сволота-а-а, — выругался он вторично.

С верхотуры свалился теплый секущий ветер, прошелся по людям, замусоривая глаза, и Князев неожиданно ощутил себя виноватым — что же это он бросил в горловине улочки смятый оранжевый огонек, цветок гульруси, живое, можно сказать, существо, на которое дышать надо, лелеять, как всякий цветок, а он его в грязи оставил, под каблуками, а? Эх, Князев, Князев! Надо бы взять, сунуть его в нагрудный карман — надо бы, да постеснялся Князев, хотя никто не заметил цветка, все были заняты предстоящим боем.

— Все, ребята, передых окончен. — Князев пружинисто взметнулся над землей и, предупредив Негматова криком: — Лейтенант! — чтобы тот прикрыл его огнем, понесся вперед. Услышал, как где-то далеко, разрывая непрочную плоть мутного беспокойного дня, затрещал автомат — скорее всего негматовский «Калашников», на звук этого автомата отозвался еще один «Калашников», только уже не наш, неродного производства, заморский — хоть и тютелька в тютельку вроде бы слямзен, внешне выглядит так же, как и наш, а все-таки не тот коленкор: где-то сталь недокалена, где-то ствол малость не так обработан, где-то деревяшка не той породы поставлена, и когда этих «где-то» да «не так» набирается пригоршня, сразу чувствуешь, с чьим оружием имеешь дело, своего производства или чужого.

Прямо перед ним вдруг всколыхнулась, пыхнула султаном земля, вывернулась наизнанку, будто из глуби ее вырвался наружу, стряхивая с себя грязь, сохлые комки, гигантский червяк, пыль чуть ли до глаз не достала, но все-таки не достала и с тихим скрипом осела. Стреляли по нему, Князеву, но стрелявший поспешил — хотел взять сержанта влет, как утку, и слишком рано нажал на спусковую собачку. Протяни он еще чуть, и попал бы. Факт, что душман промазал, принес Князеву удовлетворение, в нем даже возникло что-то радостное, слепящее, яркое — не его, выходит, пуля была! В воздух, в никуда убежала.

Посмотрел: как там Наджмсама, как там наши ребята? Наджмсама была молодцом, действовала правильно — скомандовала своим подопечным, чтобы те отползали за дувал — перестрелка явно затягивалась, душманов много, выкуривать их будет трудно, патроны надо было беречь, но патроны — это дело десятое, главное — беречь собственные головы.

Ткнувшись в мелкую длинную выбоину, Князев пополз по ней к Наджмсаме — выбоина хоть и малая, воробей в ней не скроется, а все тело защищает, все надежнее себя чувствуешь. Откуда же бьет этот зараза-«бур»? С крыш, что ли? Или где-нибудь в стороне пристроился и под общую шумиху пытается открыть снайперский счет? Как же его нащупать, как? Вот задача-то…

Почувствовал, как промокла и сделалась жаркой спина, пот выел низ пройм у кителя; пока он полз, драя пряжку собственного ремня, у него оторвалась пуговица и, жестяно пощелкивая, откатилась в сторону. Потянуться бы за нею, да не потянешься — снова громыхнет «бур», накроет. Выбоина кончилась, дальше шла ровная, хорошо утоптанная площадка — рыночные торговцы и покупатели постарались, притоптанная земля стала твердой, деревянной, ее, наверное, даже пуля не пробивает, отскакивает, уходит в сторону. Князев, не мешкая, выметнулся из выбоины, стремительно понесся вперед, пробежал метров двенадцать, упал в очередную выбоину, перекатился на бок и в ту же секунду ударил из автомата по душманскому дувалу — надо было прикрыть ребят, которые сейчас должны побежать по утрамбованной базарной площади следом за ним.

И афганские товарищи, и наша охрана, хоть и оттягивались за дувал, а поддержали Князева — одного его автомата мало было бы. Негматов со своими ребятами в этот момент уходил на ту сторону базарной площади — к душманам надо было подбираться с двух сторон, кольцом.

В это время перед Наджмсамой хлопнула пуля, забила ей глаза твердой земляной крошкой, она выкрикнула что-то неразборчиво, притиснула руку к глазам, и в тот же миг ее ударила вторая пуля. Удар был тяжелым, Наджмсама дернулась, голова ее обессиленно запрокинулась назад, тело, поймав свинец, согнулось — Наджмсама проволоклась по земле.

Князев оттолкнулся правой ногой от чего-то твердого, устойчивого — похоже, камень попался, кинулся на подмогу Наджмсаме. Он готов был сейчас сделать что угодно, отдать жизнь свою, все, что он имеет, лишь бы с Наджмсамой все обошлось, рана оказалась неопасной. Хотя то, что он видел, не оставляло надежд — стрелок из «бура» сделал свое черное дело.

— С-сволочь! — стиснул зубы Князев, засипел сдавленно. — С-сволочь!

В следующий миг он очутился около Наджмсамы, пробормотал тихо:

— Как же так получилось, а, Наджмсама? Почему ты не береглась, а?

Она поймала своими глазами его глаза, улыбнулась через силу, попробовала дотянуться рукою до лица, но бесполезно — рука уже не подчинялась Наджмсаме. Он пытался перевязать Наджмсаму, но у него будто руки отшибло, пальцы не слушались, дрожали, были чужими, потными, вялыми, словно пальцы какого-то карманного воришки, совершившего в трамвае неудачную операцию, перед глазами все прыгало, колыхалось, дрожало студенисто, земля ерзала из стороны в сторону, как пьяная — такое впечатление, что некий неведомый гигант околачивал ее, словно грушу, мотал, тряс, крепко вцепившись руками, и ни за что, ни за какие посулы и просьбы не хотел отпустить. Князев молил самого себя, руки свои, сердце, душу, легкие — что еще у него там есть? — наверное, как у всех нормальных людей имеется все, что положено по «реестру», — чтобы все было хорошо, чтобы пальцы слушались, но, видать, собственные молитвы не доходили до него самого, вот ведь как.

Рубашка Наджмсамы пропиталась кровью, кровь струйками уходила под руки, стекала на землю, была устрашающе алой, вызывала ощущение столбняка — наверное, именно так онемел, превратившись в дерево, шолоховский Григорий Мелехов, когда убили его Аксинью, даже солнце — классический образ! — показалось ему угольно-черным, недобрым, чужим, наверное, так чувствует себя всякий человек, когда убивают его надежду, независимо от того, кто он, принц или дворник, солдат или отгороженный от мирских забот невидимым барьером сочинитель музыки. Князев понял, что Наджмсама умирает, глаза ее забусило чем-то сизым, дымным, чужим, появилась в них отрешенность, на смену живому блеску пришла могильная тусклота, и Князев зашептал сипло, яростно, просяще:

— Наджмсама, не умирай, а! Наджмсама! Не умирай, пожалуйста!

На память ему вновь пришел цветок — смятый, горящий пламенем, брошенный к самому лицу, ничем уже не пахнущий, наполовину мертвый и все-таки сохранивший крохи жизни и потому просящий защиты, встал зримо, возникнув буквально из ничего, из воздуха, задрожал, заколыхался — лепестки гульруси были живыми, и стебель, хотя и помятый, надломленный в нескольких местах, тоже был живым, поставить бы цветок в стакан, он живо бы пришел в себя, — и это видение отрезвило Князева, выдернуло из больной трясучей одури, вернуло на круги своя. Земля перестала пьяно раскачиваться под ним, пальцы не дрожали, руки были своими, но все равно это не принесло радости Князеву, скорее ощущение горечи, чего-то очень холодного, ледяного, всегда прокалывающего человека насквозь, будто бабочку, угодившую под булавку юного натуралиста, воздух очистился от пыли и желтой глинистой налипи, все встало на свои места, сделалось ясным, отчетливо видным, к ледяному комку, сидевшему в нем, к пустоте добавилась острая физическая боль, от этой боли просто некуда было деться, она намертво перехватывала дыхание, давила на грудь, перекашивала рот, от нее даже глаза пошли как-то враскосяк, сдвинулись со своих мест и вместе с ними сдвинулись, раздвоились все предметы, и это — вот странное дело, никогда с ним такого не бывало — заставило его набухнуть помидорной краснотой, щеки, лоб, подбородок сделались бурыми, в сизь, на поверхность выползла каждая жилка, каждая венозная веточка. Князев сделался страшным. Он застеснялся своей неприглядности — ему не хотелось, чтобы Наджмсама, умирая, унесла в мир иной именно такой его образ — со свекольными щеками, трясущимся ртом и лягушачьими выпученными глазами, он ведь совсем другой, не так выглядит сержант Князев…

— Наджмсама, не умирай! — униженно, осекающимся чуть слышным шепотом попросил он. — Ну, пожалуйста… Не умирай, а? — Увидел, как в задымленных глазах Наджмсамы что-то шевельнулось, сдвинулось в сторону, появилась чистая синяя глубь, из которой, если нырнешь в нее один раз, не дано уже вынырнуть, и Князеву захотелось нырнуть, но вместо этого он попросил прежним чужим шепотом: — Не умирай, пожалуйста, Наджмсама!

В чистой глуби весело зарезвились-заиграли золотистые рыбешки, юркие, проворные, сотворенные из драгоценного металла, потом он вдруг увидел в зрачках крохотного человечка с горько искаженным лицом, узнал в этом человечке самого себя и не поверил: неужели это он? Провел ладонью по лицу, смахивая грязь, кровь, пот, соляные натеки, улыбнулся благодарно Наджмсаме — значит, она еще жива, значит, отзывается на князевский шепот, значит, борется со смертью, не желает ей уступать — и, отметив этот факт, заторопился, приподнял Наджмсаму, заглянул ей в глаза — продолжает там жить крохотный человечек или нет? Человечек продолжал жить, и Князев затряс ободряюще головой:

— Держись, Наджмсама! Все будет в порядке. Сейчас я тебя перевяжу и в госпиталь. Все будет в порядке, Наджмсама!

Звуки до него почти не доходили. Так, доносилось приходящее извне какое-то слабое тарахтенье, фырканье, хлопки, треск разрываемой ткани, и все — не слышал он ни буханья невидимого «бура», ни автоматных пуль, поющих свою опасную песню прямо над ним, чуть ли волосы не состригающих с князевской головы, ни команд лейтенанта Негматова, берущего с ребятами стреляющие дувалы в кольцо, ни кропотанья лежавшего неподалеку Матвеенкова. Матвеенков не оставлял сержанта, прикрывая его огнем, стрелял из «Калашникова» в розовые цветки, когда они распускали свои чаши в прорезях дувалов, либо пересекал цветную трассирующую строчку, устремлявшуюся в их сторону, гасил чужие пули пулями собственными.

— Товарищ сержант, торопитесь! — дважды выкрикнул он между очередями, голос его был настолько истончившимся, пронзительным, что его, наверное, можно было услышать и во время стрельбы, голос перекрывал своей звонкостью и тониной стрекочуще-назойливый звук очередей.

Но Князев не слышал Матвеенкова, он перевязывал Наджмсаму, делал все, чтобы кровь не шла, успокоилась, рана затянулась, будто обрызганная живой водой, края пулевого пробоя сомкнулись, бормотал что-то ласковое, невнятное, только ему одному да Наджмсаме известное. Он перевязал Наджмсаму прямо поверх гимнастерки, боялся разодрать на ней ткань, обнажить тело. Заторопился, подстегиваемый одной-единственной мыслью: скорее, скорее, скорее! Иначе Наджмсама истечет кровью, истает в ней все, что есть, вместо живого тела останется один лишь прах.

— Поторопись, товарищ сержант! — подстегнул его и Матвеенков тонким выкриком, надавил пальцем на спусковой крючок, очередь получилась длинной — не пожалел Матвеенков патронов, сжег их за милую душу, пустив в никуда, бросил косой взгляд на Князева, снова нажал на спусковой крючок. На сей раз бил точнее и короче. Матвеенков чувствовал себя мстителем, он мстил за боль Наджмсамы, за ее кровь, за маету Князева, за все худое, что сейчас творилось в этом полугородке-полукишлаке, в нем словно бы разнесло какой-то болезненно спекшийся комок, разорвало сдерживающий отонок, мышцу, Матвеенков становился тем, кем хотел быть.

Такое происходит со всеми нами — в один прекрасный момент мы неожиданно обретаем себя и уж потом, задним числом задаем сами себе удивленный вопрос: а как же это произошло? И вот какая вещь: подобные открытия — переломные, человек, вскарабкавшийся на одну ступеньку собственной пирамиды, являющейся, естественно, некой моделью мироздания, точнее — отсветом ее, перемещается в новое возрастное состояние, он стареет. И не постепенно, понемногу, неприметно для чужого глаза, а как-то махом, в один присест — глядишь, и горькие морщины на челе юнца появились, и седые прожилки в крепкой густой шевелюре, и гусиные лапки в подглазьях, и некий серьезный мудрый свет во взоре. Именно в таких случаях наши матери восклицают с печальным удивлением: «Боже, как он повзрослел», говоря почему-то о нас — и это обязательно — в третьем лице, как об отсутствующих, а потом сжимают губы в горькую морщинистую щепоть — некую сень, отсвет креста, обессиленно опускаются на стул и замирают в долгом молчании.

Желтоватый плотный воздух вновь — в который уже раз — разломился, проткнулся тяжелой басистой пулей: невидимый стрелок, вооруженный «буром», доконает их, это точно, хорошо еще, что он порядочный мазила, иначе всех бы перещелкал — горячая свинцовая плошка прошла низко, сдернула с матвеенковской головы панаму, отбила в сторону, впилась в низ дувала, выкрошив из него глиняную труху и взбив пылевой столбик.

— Ах ты!.. — тоненько воскликнул Матвеенков, хотел было выругаться, да не потянул, слаб оказался — с детства не приучен к ругательствам, поменял автоматный рожок и очередью прошелся по верху дувала, за которым сидели душманы. — Ах ты!.. — снова зазвенел над площадью его голосок, врезаясь в стрельбу.

Отстрелявшись, он выдернул из подсумка два спаренных валетом рожка, перевязанных синей изоляцией, положил рядом — сейчас в магазине снова кончатся патроны, надо будет быстро поменять, — оглянулся на Князева: как там сержант? Князев, приподняв Наджмсаму, заканчивал бинтовать ее, обматывая сахарно-ломким, каким-то неестественно белым бинтом. И хотя он подложил под бинт большой, с кулак величиной, ватный «рюкзак»-тампон, прикрытый сверху резиновой пленкой, кровь все равно впитывалась в бинт, обходя резиновый отонок, выхлестывала толчками из пулевого пробоя, видно, пуля зацепила какую-то артерию. Остановить кровь можно было только в госпитале либо в фельдшерском пункте.

Пискнул возмущенно мураш Матвеенков, сжался, обращаясь в нечто засушенное, занимающее как можно меньше места: ведь он не защищен ничем… Но и Князев с Наджмсамой тоже под пулями находятся, тоже ничем не защищены, они на этой площади со всех сторон видны, и эта незащищенность близких людей будто бы ушибла Матвеенкова, он почувствовал себя в некоем капкане, в который попал ни за что ни про что.

— Товарищ сержант, уходите быстрее! Отползайте! — Матвеенкову показалось, что кто-то высунулся из-за дувала, выставил перед собой ствол с раструбом, похожим на горловину духового музыкального инструмента, — неужто душман сейчас из гранатомета лупанет? А почему же они тогда раньше медлили, а? Матвеенков заторопился, послал в гранатометчика очередь, удовлетворенно вытер ладонью лоб, поменял магазин, положив рядом с собою опустошенную патронную коробку. Оглянулся вначале на Князева, а потом, вывернувшись, поглядел, далеко ли отбили панаму. Свел вместе белесые, схожие с гусеничками бровки, установил их домиком — лицо от этого домика сделалось сердитым, не похожим на матвеенковское — исчезло, смылось с него все пацанячье, что имелось раньше: верх панамы был ровнехонько, будто ножом, распорот. Возьми пуля двумя миллиметрами ниже, и она вот так же ровнехонько раскроила бы Матвеенкову голову.

Что-то булькающее возникло у него в груди, поползло вверх, к глотке, лицо перекосилось. Сделалось ясно: еще немного — и Матвеенкова вырвет, он выкашляет, выколотит из себя все, чем сегодня питался — хлеб, колбасу, кашу, перемешанные в тугой клубок.

Он потянулся к панаме ногою, ловко, будто футболист, поддел ее, подцепил пальцами и нахлобучил на голову. Правильно сделал: солнышко хоть и затянуто глинистой дымкой, и свет от него мутный, но все это — только внешнее, обманчивое. Напечь может так, что мозги в черепушке вскипят, словно в кастрюльке. Пискнул Матвеенков, округлил глаза и в ту же секунду припал грудью к земле, дал автоматную очередь: из-за дувала опять кто-то высунулся.

— Скорее, товарищ сержант! — Матвеенков закашлялся, поперхнувшись пылью.

А Князев, похоже, не слышал его — он вдруг прокричал что-то тягучее, чужое, лишенное слов: маленький человечек, обитавший в глазах Наджмсамы, вдруг скорчился обреченно, усох от боли и неверия, превращаясь в крохотную пылинку, а потом и вовсе пропал, слизнутый с чистой поверхности холодной мутью. Из-под бинта, который Князев уже затягивал узлом под мышкой, выбилась струйка крови и тут же мертво увяла.

— Наджмсама! — пугаясь того, что увидел, выкрикнул Князев. Он не верил в происходящее, не верил в то, что Наджмсама может умереть. — Наджмсама! — закусил передними зубами нижнюю губу, вгрызся в нее, сжался — он буквально на глазах начал стареть, хиреть, превращаться в самого настоящего старичка. — Наджмсама!

Он выпустил ее из рук, и Наджмсама медленно, надломленно, как-то тряпично, будто птица, которую подшибли палкой, повалилась, головою, самим лицом ткнулась в землю, лицо накрыла копна волос, рука мертво упала в пыль.

— Наджмсама! Наджмсама, очнись! Что с тобою? — кричал Князев, стараясь наполнить свой крик бодростью, обмануть происходящее — ничего, мол, страшного, все пройдет — и боль пройдет, и рана затянется, и… Эх, повернуть бы время вспять, уйти хотя бы во вчерашний день — они бы выступили навстречу банде, дали бы бой за пределами городка, превратили бы душманов в труху, в сор — одни бы лохмотья от них остались. Если бы да кабы, но не дано. — Наджмсама, что же ты… Очнись! Князев затряс Наджмсаму за плечо, постарался перевернуть, но тело Наджмсамы, покорное, безвольное, окончательно обмякшее, не слушалось, рука ездила по твердой, испятнанной кровью земле, и Князев невольно морщился: больно же! Больно… Он захотел снова выкрикнуть: «Наджмсама!» — но не услышал своего голоса — вместо него где-то далеко-далеко прозвучал выстрел, гулкий, совершенно не сплющенный расстоянием, — выстрел был, а крика не было, и Князев горько удивился: что же такое происходит?

Рядом, отвечая на этот далекий выстрел, ударил из автомата Матвеенков, но Князев уже этой очереди не слышал, он слышал только звук выстрела. Его тело подбросило — настолько был сильным удар, он ткнулся головою в землю, угодил лбом в кровь Наджмсамы и завалился набок.

Последнее, что Князев увидел, была какая-то очень добрая — пожалуй, самая добрая картинка из детства, нечто очень материальное, естественное, как вся наша жизнь: дымная от утреннего холода большая река, розовый полог неба, в котором вот-вот должен появиться большой светящийся шар, и он, стоящий у самой воды с удочкой в руках. Рядом в ведерке плескалась рыба — улов был неплохим, и на уху рыбешки хватало, и на жарево, — по воде плыли птицы мартыны, опрятные, с лощеным пером и печально опущенными головками, потом, вспугнутые каким-то далеким хлопком, очень схожим с выстрелом, который Князев только что слышал, поднялись, заплакали на лету дребезжащими детскими голосами «и-и-и, и-и-и, и-и-и», полетели прямо на Князева, все ближе, ближе и ближе, вот собьют сейчас его с ног, но воздух вдруг начал густеть, обращаться в липкий вазелин, мартынам лететь сделалось тяжело, они забарахтались, увязли, закричали надрывно, обреченно, уменьшились на глазах, съедаемые этим страшным вазелином, и вскоре исчезли совсем. Будто их и не было. А он, Князев, был, и Волга была, и удочка в руках, и ведерко с уловом, стоящее рядом, все это было. А мартынов, которые оказались злыми птицами, хотя и имели безобидную милую внешность и детские, с тоскою, хватающие за душу крики, не было.

Что это? Сон, явь, одурь?

Затем вода вымерзла, выдавила сама себя невесть куда, слилась с небом, нежные заревые краски увяли, потемнели, природа поддалась сухотью, солнце, так и не успев взойти, рухнуло куда-то в преисподнюю, и издалека до Князева донесся глухой деревянный стук, пространство сузилось до размеров пятака, но все равно в этом пятаке, как в некоем глазке, было кое-что видно: кусок высохшего осеннего берега, речное дно, от которого отступила вода, обнажив камни, поросшие волосцом, ракушки, что сдохли на воздухе и раскупорили свои черепки-костяшки, показывая нежное, схожее своим цветом со свечным жиром мясо и слепяще-белую, блесткую изнанку крышек, чистый песчаный изгиб косы, по которому медленно шла женщина. Князев сразу узнал ее — это была мать. Что-то щемящее, благодарное возникло в нем, он беспомощно затоптался на одном месте, не зная, положить удочку на берег или нет — ведь клюнуть может, и, если это будет крупная рыба, она уволокет удочку, потом все-таки бросил удилище на землю и, вытягивая руки вперед, побежал к матери.

— Мам-ма-а! — он так давно не видел свою мать, он так соскучился по ней…

Князев умер, так и не успев почувствовать боли.

Наверное, каждый, умирая, обязательно вспоминает и видит, как это видел Князев, свою родину и свою мать. Потому что ничего на свете, кроме родины и матери, нет дороже, и каждый из нас готов плюхнуться на колени, заплакать, забиться в ознобе, если что-то худое будет происходить с родной землей, с матерью. И отдать все, что у нас есть, чтобы отвести от них беду.

Некоторым людям перед смертью видится еще и собственное детство. Но это как у кого получается. У Князева получилось.

Сержанта Князева похоронили в Астрахани, Наджмсаму в Кабуле. Хотя лейтенант Негматов, на которого насело князевское отделение — больше всех старался рядовой Матвеенков, — и обращался с рапортом к командиру части с одной просьбой, но просьба, содержавшаяся в рапорте, была нереальной: похоронить Наджмсаму вместе с Князевым в Астрахани. Как это сделать? Во-первых, у Наджмсамы имелись отец и мать, они жили в Кабуле, богатые уважаемые люди, они явно были бы против — все-таки дочь, родившись на афганской земле, должна быть на этой земле и похоронена, а во-вторых, Наджмсама — иностранная гражданка, тут уж, естественно, разные межгосударственные законы надо соблюсти, обойти их никак нельзя, как вообще нельзя обходить законы, ну, а в-третьих, неизвестно ведь, любили Наджмсама и Князев друг друга или нет, ведь сержант никаких рапортов не подавал, заявлений не делал, «да» там было или «нет», пойди сейчас разбери — все покрыто тайной. Горьковский мураш был человеком упрямым, заявил, что он до посла дойдет, постарается урегулировать этот вопрос, но его осадили: уймись, солдат!

Есть не только государственные законы, а обычные человеческие, которые не позволено переступать. И нет никаких исключений из этих правил — не моги переступать, и все! Матвеенков зажался, сделался угрюмым, сосредоточенным, он словно бы замкнулся на какой-то идее — какой именно, понять было нетрудно, — говорить совсем перестал, научился ловко и точно стрелять, словно ковбой-мастак из какого-нибудь приключенческого фильма; когда приходилось защищаться от душманов, дрался жестко, азартно, стиснув зубы. Однажды попал в окружение и отбивался до последнего, остался один в ночной тиши, без патронов, с ножом в одной руке и гранатой-лимонкой в другой. Ночь помешала душманам разыскать его, а утром пришла подмога, и Матвеенкова благополучно вызволили. Ему присвоили звание ефрейтора и наградили медалью «За отвагу» — самая желанная и почетная солдатская медаль.

Бой, окружение, ночь, проведенная среди холодных камней, все происшедшее словно бы принесли Матвеенкову очищение. Он чувствовал себя виноватым за гибель Князева. Ведь прикрой он его получше огнем, поиграй-поработай «Калашниковым» — и Князев оттащил бы Наджмсаму в укрытие, и все было бы тип-топ, но не смог Матвеенков прикрыть своего сержанта. И неважно, что Матвеенков был не один, рядом лежал Тюленев, тоже стрелял, чуть дальше расположился москвич Семенцов, а еще дальше — ребята из их отделения, в горловине улочки тоже было прикрытие, а по ту сторону базарной площади находился Негматов с солдатами, все равно он, только он, Матвеенков, виноват в князевской гибели. Не сумел прикрыть… Он готов был в минуты, когда за глотку хватко брало ощущение беды, вины — непрощенной вины, да и не может быть она прощена, вот ведь как, — плакать, молиться, отводить в сторону несчастья от ребят своих, пережимал палку, истязая самого себя, — ему казалось, что должно было свершиться отпущение грехов, очищение, старая кожа непременно сойдет, а новая появится, но это не происходило, и Матвеенков все более и более замыкался в себе.

А вот после того боя, после окружения и благополучного исхода — все-таки на волоске висел, но уцелел, жив остался — Матвеенкову полегчало. Словно бы что-то отпустило, отжало внутри, там, где сердце, отпустило пружину, и он возвратился на круги своя, стал самим собою.

Когда Матвеенков демобилизовался, то взял с собою горсть твердой рыжей земли — набрал ее на боковине базарной площади, где погиб Князев, завернул в марлю, выпрошенную в медпункте, потом съездил в Кабул, взял немного земли с могилы Наджмсамы и, пробыв несколько дней дома, повидавшись с родичами, поехал в Астрахань. Там в воскресенье купил бутылку дорогого сладкого вина, на которое никто не посягал даже в безводочное воскресенье — слишком уж дорогим оно было, слабеньким и приторным, как повидло, хоть чай с ним пей, но Матвеенков в винах не разбирался, да, почитай, толком никогда вина и не пробовал, у них в деревне с этим делом строго, но обычай есть обычай, надо помянуть усопшего.

Заглянул в хозяйственный магазин, но тот был закрыт, на окна поставлены решетки с прутьями внушительной толщины, в петли просунуты кривые дужки двух одинаковых ржавых амбарных замков, тогда Матвеенков отправился в кафе напротив, расположенное в таком же, как и хозмаг, старом купеческом доме с массивными кирпичными стенами, которые ни зениткой, ни пушкой, ни гаубицей не прошибешь, купил два захватанных граненых стакана и отправился на кладбище.

Почему-то городской человек реже посещает кладбища, то ли он боится погостов, то ли опасается думать о последнем пределе, то ли просто недосуг — время съедает извечная наша спешка, то ли еще что тому виною, но это факт. Сельскому жителю Матвеенкову этого было не понять. Другое дело в деревне. Там на погосты ходят обязательно, периодически, раз в месяц — для самоочищения, проверки собственной совести, если хотите, — ведь никому не дано, да просто и не придет в голову лгать перед мертвыми, любая внутренняя муть оседает на дно, когда побудешь немного один в кладбищенской тиши, рождаются светлые печальные мысли, на поверхность всплывает все доброе, что есть в человеке. Так наши бабки ходили на могилы убитых в гражданскую дедов; матери — на земляные, поросшие сочной весенней зеленью холмики, под которыми лежали отцы, вернувшиеся живыми с Великой Отечественной, но все-таки погибшие на этой войне: спустя много лет их доставал зашевелившийся в теле осколок либо пуля, вокруг которой образовался злокачественный нарост; так, наверное, будут ходить и на наши могилы.

Придя на кладбище, Матвеенков постоял немного у простой, окрашенной в голубой цвет ограды, за которой посверкивала на солнце блесткими боками пирамидка, сваренная из нержавейки — видать, на заводе, где работал Князев, постарались, — поглядел на князевский фотоснимок, где тот был изображен в гражданской одежде, в куртке и рубашке с расстегнутым воротником, подумал, что фото, не то поставлено. Князев все-таки военный человек, сюда и снимок надо бы солдатский, с погонами на плечах, да и звездочка, прикрепленная к макушке пирамиды, также свидетельствует о том, что здесь похоронен солдат, потом притиснул руку к горлу — что-то там запершило, причинило боль, Матвеенков сморщился, выдернул из кармана платок, притиснул его к губам.

Отвернулся, посмотрел вниз, под взгорок, ему показалось, что он сейчас увидит влажную спокойно-плоскую ленту Волги, но нет, не увидел ее, ему почудилось, что это мираж, козни злых духов — скрыть от взоров великую русскую реку, а все было проще — не со всех же высоких точек видна Волга. И тем не менее Матвеенкову сделалось обидно, уголки губ у него дрогнули, обметались паутиною морщин — ежу ведь понятно, что из могильной ограды такого геройского парня, как сержант Князев, должна быть видна Волга, это местные власти что-то недоглядели, недоделали, надо будет обязательно сходить к начальству, пусть расчистят проход к Волге. Приняв решение насчет начальства, Матвеенков успокоился.

На кладбище было тихо, только влажный теплый ветер попискивал, путаясь в крестах и пирамидках, на этот писк готовно, какими-то очень уж радостными голосами отзывались неведомые красногрудые пичуги — особый кладбищенский сорт, который, похоже, тут на погосте и был выведен, и ничего не было от печали и горьких дум, которые, согласно литературным произведениям, сопровождают каждого, кто приходит сюда, заглядывает в светлые и темные тенистые уголки, рассматривает кресты, читает надписи, дышит сиреневым духом здешних цветов. Да, все-таки верно писал один хороший прозаик, что людям надо обязательно приходить на кладбище ради душевной профилактики. Хотя душевную профилактику человек может получить и в толпе, в сутолоке, в теснине речного паромчика, перевозящего людей с одного берега Волги на другой, — там случаются такие охлесты, такие схватки, что человека выворачивают наизнанку, сдирают с него не только одежду, а и кожу, отпускают в таком «очищенном» виде, а кожу сдают в местную мастерскую по обработке и дублению шкур — все, может, на какие-нибудь баретки завалящие товар сгодится. И такая бывает профилактика.

Говорят, где-то на севере, в Скандинавских странах, когда приходят на могилы родственников, то обязательно смеются — тем самым демонстрируют свое отношение к смерти: смерть, дескать, — обычная бытовая вещь. Скандинавские северяне считают, что они не боятся смерти. Чушь, вздор! Смерти боятся все без исключения — и Князев боялся, и Матвеенков боялся и боится, надо просто научиться не думать о ней, не поддаваться страху, гасить его в себе. Человек, который не боится смерти, — просто-напросто ненормальный. Среди нормальных таких нет.

Распечатав бутылку сладкого, сильно отдающего синим кавказским виноградом напитка, Матвеенков наполнил один стакан, просунул руку сквозь прутья ограды, осторожно, чтоб не расплескать, поставил стакан у могилы. Второй стакан налил себе. В бутылке еще оставалась чуть ли не половина, но Матвеенков не глядя швырнул посудину в сторону. Бутылка кувыркнулась, окропила воздух веером темных брызг, стукнулась о мягкую землю боком, приподнялась и будто живая, понимающая, что ценный напиток нельзя расплескивать — разум, оказывается, есть и у бутылки, иначе бы она так не командовала мужиками, — беззвучно опустилась на донье. Словно бы кто специально ее так поставил.

— Ну, вот, товарищ сержант… Вот и свиделись, — подрагивающим, каким-то стеклистым тонким голосом проговорил Матвеенков, скосил глаза себе под ноги, переступил с места на место — показалось, что раздавил цветок, угодивший под подошву, поморщился — говорить было трудно. — А я вот, видите, демобилизовался, привет от ребят наших привез.

Речь Матвеенкова, несмотря на стеклистость и пионерский звон голоса, была монотонной, он вообще не привык говорить много, долго, а тут надо было — он отчитывался перед Князевым за ребят своего отделения, за жизнь, которую прожили без него, за тишину того мало кому ведомого в Астрахани полугородка-полукишлака с коротким названием, где Князев погиб, — в том, что там тихо, не свистят больше пули, есть и князевская заслуга. Иначе жизнь не стоило отдавать.

Поднял Матвеенков стакан, посмотрел сквозь него на солнце — ничего не видно, только красные искры бегают, перемещаются с места на место, глаз алыми острыми лучиками покалывают. Никогда не пил столько вина Матвеенков. Поднес стакан ко рту — смелое движение для непьющего.

— Пусть сон ваш будет спокойным, товарищ сержант, — проговорил он, обращаясь к могиле на «вы», и опрокинул стакан. Молча вытер губы ладонью.

Достал из кармана два кулечка с землей, подержал их в руках, словно бы старался взвесить, определить, что на что потянет. Ссыпал землю из одного кулечка на могилу, просунул руку через решетку ограды, разровнял. Проговорил тихо, не желая, чтобы его слышал еще кто-то, кроме того, к кому были обращены эти слова, и вообще Матвеенкову совсем не надо было, чтобы его речь унеслась в гулкое пространство и обернулась там голубями или, допустим, чайками, что белыми точками всплывали над домами, сбивались в облака, а потом пикировали в невидимую Волгу.

— Эта земля, товарищ сержант, с той самой площади, с того базарчика, где все и произошло…

Вздохнул, подвигал из стороны в сторону челюстью, движение было боксерским, не терпящим возражений, хотя Матвеенков никогда боксером не был и вряд ли будет, не тот у мураша характер. Затем высыпал на могилу землю из второго кулька, так же тщательно разровнял. Афганская земля была рыжей, яркой, бьющей в глаза, темная астраханская почва проигрывала в цвете рядом с афганской. Но, как говорится, не в цвете дело…

— А эта с могилы Наджмсамы, из самого города Кабула. Вот. — Матвеенков подвинул в центр рыжего земляного пятна стакан с вином, вино брызнуло во все стороны кровяно-алым искорьем, и Матвеенков, увидев это искорье, контуженно дернул головой, выпрямился, посмотрел в сторону далеких домов, за которыми текла великая река, на чаек, белыми точками поднимающихся над крышами, лицо его сделалось спокойным, непроницаемым, каким-то незнакомо-жестким, он хотел сказать, что сделает все зависящее от него, чтобы люди помнили Князева, и вообще сделает все, чтобы не текла кровь нигде, но потом подумал, что такие речи имеют право произносить лишь большие люди, а не он, маленькая сошка, подался вперед, ткнул головою воздух, вид его стал сердитым, упрямым: не-ет, не такая уж он маленькая сошка… И он действительно сделает все, чтобы люди помнили Князева. В будни помнили, в праздники, на работе и дома, при всех обстоятельствах, в разных местах.

Поклонился по старому обычаю могиле — мураши у них так всегда, испокон веков делали, кланялись могилам, считая, что доживают век за тех, кто ушел, просили прощения и одновременно благодарили за то, что живы, сказал спокойно, четко:

— Пусть земля будет вам пухом, товарищ сержант. — Повернулся на одном каблуке, сморщился оттого, что получилось это слишком по-солдатски, видно, то, что вживили в Матвеенкова за два года срочной службы, останется теперь в нем надолго. Проговорил через плечо: — Прощайте, товарищ сержант! — Потом подумал и добавил: — До свиданья. Я скоро еще приду…

Виталий Мельников

ПОДКРЕПЛЕНИЯ НЕ БУДЕТ…

1

Пуля просвистела рядом с его головой, ударила в камень, и осколок базальта острым своим ребром, как лезвием ножа, полоснул по щеке. Крови, правда, Сергей Еременко потерял изрядно — перестрелка не ослабевала, и у него не нашлось свободной минуты даже на то, чтобы вытащить из нагрудного кармана индивидуальный пакет.

Но все-таки не настолько серьезна была рана, считал Сергей, чтобы валяться более двух недель на госпитальной койке. И это в то самое время, когда границу перешли сразу несколько банд, вооруженных до зубов самым современным оружием, обученных профессиональными инструкторами всем тонкостям тайной войны в горах. Сергей постоянно ловил себя на том, что прислушивается — не доносят ли порывы горячего майского ветра эхо взрывов и сухой треск автоматных очередей оттуда, со стороны перевала, где дислоцировалась его часть.

Но так или иначе швы, наконец, сняли, косой розовеющий шрам, донимавший тупой раздражающей болью, уже не скрывала повязка, и оставались пустяки: дождаться обеда, получить в каптерке форму и с попутным «бортом» отправляться к месту расположения родной роты.

Еременко сидел среди пыльных кустов на лавочке у входа в госпиталь. Мысленно он уже был в части. И представлял себе, как явится в канцелярию, увидит командира роты. Тот привстанет из-за стола — усталый человек, старающийся улыбаться как можно приветливее, и, словно пропустив мимо ушей его, Сергея, слова: «…для дальнейшего прохождения службы прибыл», — отметит: «Шрам украшает лицо мужчины…» Или что-нибудь другое, но в этом же роде, скажет ему комроты? А вдруг и не встретит он командира? Вполне может статься, что роту бросили в горы — выбивать душманов. Нет, загадывать, конечно, не стоит… Разве что помечтать? К примеру, услышит он от комроты: отвоевал ты, мол, свое, сержант Еременко, так что собирайся-ка, парень, домой, первая партия «стариков» уже укомплектована. А домой добираться Сергею недалеко: из Кабула Ан-26 в Душанбе вмиг долетит, а от Душанбе совсем ничего — рукой подать до Хорога… Это другим пилить и пилить — кому до Москвы, кому в Сибирь, кому аж на Дальний Восток, а его дом близко. Вон за теми горами, что мирно синеют на горизонте, — другие горы — родные, таджикские…

«Рано об этом думать!» — отогнал Сергей ненужные мысли и, подняв голову, осмотрелся.

Далекие горы, высокое небо и тишина. Только стук костяшек доносится из стоящей неподалеку беседки. Там, прислонив костыли к голубой решетчатой ограде, раненые «забивали козла»; несколько фигур в одинаковых, застиранных до блеклой желтизны госпитальных халатах горбились в курилке, перед распахнутыми окнами которой слабый ветерок шевелил узкие лепестки каких-то оранжевых цветов, растущих внутри автомобильных шин, превращенных в клумбы. Шины были большие, с рубчатым, заходящим за корд протектором.

Еременко вдруг совсем некстати представилось, как эти шины горят багровым, жирно чадящим пламенем, и вспомнилось: смрад, копоть, остовы расстрелянных душманами машин и еще слепящий зеркальной поверхностью огромный нож бульдозера, сбрасывающего в пропасть эти уже никому не нужные останки, чтобы расчистить дорогу другим машинам, упрямо идущим следом.

Он встряхнул головой. Эти непроизвольно воскрешенные памятью картины никак не вязались с тем, что было вокруг: с весенним днем, мирными цветочками, аккуратными дорожками, посыпанными песком, цветущей жимолостью возле входа в корпус… Неужели все это было? Было и есть? Да. И те, кто бродит сейчас по аккуратным дорожкам здесь, — такие же солдаты, как и он, знали и огонь, и чад, и склоны гор, где не растут цветы, и извилистые тропы, на которые еще предстояло вернуться…

— Эй, парень…

Еременко обернулся на зов. Молоденькая медсестра, стоящая у темно-зеленого «уазика» с красным крестом на дверце, махала ему рукой.

— Помоги… Носилки в первую хирургию…

Сергей направился к машине. И тут же боковым зрением увидел офицера, вышедшего из кабины.

«Ротный!» — пронеслось в голове у Сергея.

— Товарищ капитан… — вырвалось у него удивленно.

— А, Еременко… — комроты обернулся, прищурившись, посмотрел на Сергея. — Помоги тут… Когда вернешься, поговорим. Сайфуллаев это, тяжело ранен… — добавил он отрешенно.

Сергей посмотрел на раненого. Точно, Хафиз…

Тот попытался улыбнуться. Наверно, тоже узнал.

— Что случилось? — Сергей, наклонившись, вглядывался в бледное, без единой кровинки лицо Хафиза, узнавая и не узнавая это лицо… Он всегда был загорелый, Хафиз. Дочерна. Всплыло: река, они, мальчишки, ловят форель, оскальзываясь в брызгах быстрой воды на валунах; ловкие, шоколадные от солнца руки Хафиза проворно тянут леску, остро вспарывающую пену буруна…

— С раненым разговаривать нельзя, — сухо бросила медсестра.

— Это мой друг, — тихо проговорил Еременко.

— Я понимаю, — сказала она с ошеломившим его спокойствием. — Все равно… нельзя.

— Первая хирургия? — переспросил Еременко.

— Да, — подтвердила медсестра, отводя глаза в сторону.

Сергей снова посмотрел на друга. Хафиз и вправду узнал его — бесцветные губы задвигались, но слов слышно не было, Еременко, бережно подняв носилки, двинулся с ношей ко входу в корпус.

Сергею показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он снова очутился на свежем воздухе. А из головы все не шла внезапно всплывшая картинка. Горная река. Форель… Сколько им было тогда? Лет десять? Где-то так. И учились в одной школе, и вся жизнь рядом…

— Ну что, Еременко?.. — На плечо ему опустилась ладонь. Командир.

— Как… Хафиза? — спросил Сергей отрывисто.

— Снайпер… Главное откуда — неясно.

— А по звуку?

— Глушитель.

— Понятно…

Присели на лавочку. Капитан усталым жестом вытер лоб, сбив набок намокшую от пота челку.

— Я и Маслова хотел навестить, — сказал он с примесью горечи. — Знаешь его? Из четвертой роты комвзвода… Вместе училище кончали. Увезли, говорят. В Ташкент. Ампутация ноги грозит. Мина. Так-то, брат. Ты-то… когда выписываешься?

— Сегодня, — ответил Сергей. Взглянув на капитана, спросил: — Не подождете? Я бы вместе с вами…

Капитан посмотрел на часы.

— Подожду, — кивнул он и, помолчав, спросил: — Закурить есть?

— Не курю я.

— А я вот… не могу. Привязался к табачищу проклятому. Знаю ведь, в горах с нетренированным дыханием беда…

Сергей слышал и не слышал капитана. Он смотрел на комроты, а мысли его были там, в первой хирургии, где на операционном столе решается участь раненого друга. Врач сказал: позвоночник. А это значит…

— Да ты не слушаешь, сержант! — вернул его к действительности голос командира роты.

Сергей растерянно посмотрел на капитана.

— Извините! — опустив голову, вздохнул он. — Задумался.

— Я сказал, — повторил капитан, — что хочу послать тебя в научную командировку местного масштаба. Нужен там опытный человек. Знающий службу. Ответственный. Все подробности — после, — махнул он рукой, — а теперь пора обедать.

«Научная командировка, — думал Еременко по дороге в столовую. — Горазд капитан на сюрпризы, ничего не скажешь…»

И опять перед глазами встало лицо Хафиза… И снова — это тяжелое дыхание, эти вздрагивающие ресницы, капельки пота на лбу…

«Кто же его так? Встретить бы эту сволочь на узкой тропке. Этого снайпера…»

2

Сухо было у Али-Мухаммада в горле, горячо в груди, а ноги, разбитые о камни, ныли и подкашивались. Но он все шел и шел по козлиной тропе, петлявшей среди голых растрескавшихся скал с причудливо изломанными вершинами, шел и шел — спотыкающийся от усталости, по-рыбьи хватающий ртом разреженный воздух, голодный, грязный человек в изодранном халате и с великолепной автоматической винтовкой за плечом.

Ноги Али-Мухаммада все чаще ступали невпопад, кровь молоточками стучала в висках, уши словно заложило ватой…

«Устал? Отдохни! — чудилось ему каким-то далеким эхом заклинание духов гор. — Самое страшное позади… Приляг и поспи!»

Он сплевывал под ноги густую слюну, ронял сквозь сжатые зубы проклятья и мотал головой:

— Нет! Я должен подойти к кишлаку до того, как закатится солнце!

Что бы там ни нашептывали Али-Мухаммаду духи-искусители, а житейский опыт подсказывал ему — горцу: едва только солнце, блеснув на прощание зеленым лучом, зайдет за снежные вершины скалистых пиков, беспорядочно столпившихся у горизонта, со дна теснин, из пропастей и ущелий клубами начнет подниматься туман, и тогда и далекие пики, одетые снегом, и окрестные скалы, и уж, конечно, без того едва приметную, каменистую, шириною в полшага тропу растворит в себе бурая мгла.

До кишлака, может быть, остался всего какой-нибудь косс. Но попробуй дойти, если проклятый туман, превратит тебя в связанного по рукам и ногам слепца?

«Я должен идти!» — упорно внушал себе Али-Мухаммад, вытирая лоб ветхим рукавом халата.

По времени он должен был находиться уже где-то совсем близко от долгожданного кишлака.

«Неужели свернул на другую тропу?» — брало Али-Мухаммада сомнение. Он попробовал сориентироваться на местности. Но безотрадное плато, усеянное острым щебнем и обломками камней, замкнутое со всех сторон высокими скалами, и далекая панорама громоздящихся друг на друга гор, разделенных синими обрывами пропастей, и черный гриф, парящий на раскинутых крыльях, — все было таким же, как в сотне других уголков этого каменного царства.

Что, если он и вправду заблудился? Нет, не может быть!

Али-Мухаммад принялся на ходу восстанавливать в памяти весь свой путь. Начиная с той минуты, когда из-за дувала заброшенного караван-сарая вдруг застрочил пулемет неверных.

Он вспомнил, что, ответив на пулеметную очередь тремя выстрелами из винтовки, ползком добрался до обломка скалы и, дав с короткими интервалами еще три выстрела, со всех ног бросился в сторону от шоссе — под прикрытие спасительных гор. Мысленно дошел до тропы, которая вывела его вот на это высокогорное плато. Нет, вроде бы не сбился.

Али-Мухаммад поправил ремень винтовки, больно врезавшийся в плечо, сглотнул слюну.

— Раз не сбился, значит, теперь уже скоро, — произнес он вслух и свисающим концом чалмы протер глаза, слезящиеся от пыли.

Круто вильнув вправо, тропа начала петлять по косогору, взбираясь все выше и выше. Оскальзываясь на осыпающихся из-под ног камнях, Али-Мухаммад наконец вылез на гребень откоса и…

— Аллах акбар! — само собой вырвалось у него.

Горный склон ребристыми террасами спускался вниз, на дно долины. И там, глубоко внизу — как будто в другом мире, — виднелись игрушечно-крохотные домики, оранжевые лоскутья посевов и сочно-зеленые пятна пастбищ, по которым букашками ползали овцы.

Али-Мухаммад опустился на колени и провел ладонями вдоль щек, изъеденных потом, смешанным с пылью.

— Иншаллах! — прошептал он запекшимися губами. Звериный страх, гнавший его, словно затравленного волка, через глухие горы, сменился такой же звериной тоской — собачьей тоской по жилому теплу и душе человеческой.

Али-Мухаммад опустил голову и спрятал лицо в ладони. Прошло несколько секунд, прежде чем к нему вернулась способность трезво взвесить ситуацию.

Да, он успел до тумана. Поддерживаемый Аллахом, испытавший горечь бегства, он спас свою жизнь. Но в радость ли жизнь вольной птице, которая утром убереглась от пули охотника, а вечером угодила в стальную клетку?

Старый Хасан, брат покойной матери, конечно же не откажет ему в приюте. Только ведь не подойдя к хижине, в дверь не постучишься. А кто там, в кишлаке? Может, неверные, которые коварством своим превосходят самого Иблиса?

Нет, он, Али-Мухаммад, не такой глупец, чтобы рисковать головой, которую и так чуть было не потерял.

«Значит, нужно будет подождать, когда Аллах, как женщину в паранджу, закутает кишлак в туман, а пока…»

Али-Мухаммад поднял голову, огляделся. Россыпь камней — фиолетовых, красно-бурых, просто красных и просто бурых, пучки серо-зеленой, почти голубой, травы, колючий кустарник, беспокойно шуршащий на ветру среди дикой тишины, ноздреватый валун, покрытый с боков коричневыми струпьями лишайника. На валуне грелась ящерица. Крапчато-желтая, с треугольной головой, она смотрела на Али-Мухаммада золотыми крупинками глаз.

Али-Мухаммад с трудом поднялся. Устало переставляя ноги, словно бы приклеивавшиеся ступнями к земле, двинулся к валунам. При его приближении ящерица соскользнула на щебень и, вильнув хвостом, юркнула в кустарник.

Валун был приметный. Как раз такой и требовался Али-Мухаммаду. Он снял с плеча винтовку. Помедлив, прислонил ее стоймя к валуну, а сам, сев на корточки, принялся откидывать камни и разгребать щебень, расчищая местечко для тайника. Дыхание его теперь было ровным, движения расчетливыми. Куда только девались вялость и упадок сил! Он забыл обо всем, что выпало ему испытать этим днем. О том, что ему страшно хочется есть и мучит жажда, Али-Мухаммад тоже забыл. Одно занимало его — работа.

— Все! — наконец отбросил он далеко в сторону последний осколок поблескивающего кристалликами гранита. Потом осмотрел руки: ладони были грязными, в царапинах, на правой руке из-под ногтя большого пальца сочилась кровь.

Али-Мухаммад вытер ладони о полу халата и встал.

Сразу же вернулось чувство голода, и горячая волна, поднявшись к горлу, иссушила рот.

«Чертовски хочется пить!» — облизал Али-Мухаммад кровоточащие губы.

— Потерпи! — грубо прикрикнул он на самого себя и, не тратя времени, распустил ловкими пальцами пояс, обвисший под тяжестью ручной гранаты, походной аптечки, а главное — подсумков с патронами. Подержав пояс на весу, положил его в тайник. После минутного колебания снял с винтовки оптический прицел и, обмотав платком, упрятал в тайник. Тщательно засыпал тайник щебнем, утрамбовал, набросал сверху камней.

Отошел назад на три шага.

«Сам дьявол не заметит!» — по достоинству оценил он свою работу. Тем не менее винтовку Али-Мухаммад решил припрятать в другом месте. Мало ли что бывает? Вдруг кто-нибудь ненароком все-таки наткнется на тайник.

Он обшарил глазами окрестность. Внимание его привлекла бесформенная груда каменных глыб, громоздящихся у подножия плоской отвесной скалы. Наподобие сваленных в беспорядке тюфяков.

«Вот как раз то, что мне надо!» — обрадовался Али-Мухаммад. И пошел, опираясь на винтовку, словно дервиш на посох.

Добравшись до камней, Али-Мухаммад быстро отыскал узкую глубокую щель между двумя огромными глыбами цвета заржавленного железа.

Всего несколько секунд понадобилось Али-Мухаммаду, чтобы сообразить, во что завернуть винтовку. Поколебавшись какой-то миг, он сбросил с себя халат, стащил через голову пропотевшую насквозь рубаху. Разгоряченное тело обдало приятным холодком. Плотно обмотав рубашкой ствол и затвор с магазинной коробкой, Али-Мухаммад засунул винтовку в щель прикладом вперед.

Теперь у него не было оружия. Если не принимать в расчет ножа. С острым как бритва лезвием. В расшитых бисером ножнах. Хорошего афганского ножа. Вернее, афганского только с виду. В рукояти были упрятаны ампулы с ядом, капсула с таблетками сильного снотворного и компакт-шприц с дозой сыворотки против змеиного укуса. Но об этом знал только сам Али-Мухаммад. Да еще чужеземец-инструктор, вручивший Али-Мухаммаду этот американской выделки нож, мастерски сработанный под афганский.

Али-Мухаммад натянул на голое тело халат, вытер вспотевшую грудь.

— Теперь мне никакой сарбаз не страшен, — пробормотал он, и на губах его, в первый раз за много часов, появилась улыбка.

«А что, если спуститься в кишлак сейчас, не дожидаясь тумана?» — вдруг пришла в голову дерзкая мысль, но тут же он решил, что делать этого не стоит. Инстинкт самосохранения подсказывал Али-Мухаммаду, что будет лучше, если он пока переждет и проберется в кишлак под покровом вечернего тумана.

Али-Мухаммад сел на землю и, прислонившись спиною к широкому камню, вытянул ноги.

Нет, спать он не собирался. Хотел только отдохнуть. Ну а если и вздремнуть, то самую малость. Вздремнуть, удерживая себя на зыбкой грани сна воспоминаниями. А вспомнить было о чем.

«Да, Аллах позволил неверным обмануть нас, борющихся под зеленым знаменем ислама за истинную веру и оплот борьбы за истинную веру — Афганистане-мостаккель», — думал Али-Мухаммад во сне, как наяву.

«Афганистане-мостаккель — независимый Афганистан», — звучал в его памяти металлический голос Карима. Откуда донесся этот голос — голос предводителя их отряда, упавшего навзничь, странно взмахнув руками? Как оказался здесь Карим, только что переселившийся по воле Аллаха из этого обманчивого и жестокого мира в райские чертоги?

Али-Мухаммаду представилось, что он снова видит злосчастных своих приятелей. Вот они замерли в шеренге, равняясь по фланговому — по нему, Али-Мухаммаду. Странно, он не может видеть их лиц, стоя первым в ряду. И все-таки он видит каждого и себя вместе с ними.

Вот они стоят: Наджмуддин, Насих, Ваджид, Фавзи, Джабир, Экбаль и еще один Насих, Насир, Мустафа, Бадриддин и он, Али-Мухаммад, а перед ними — их командир и предводитель Карим.

Карим в полотняной куртке цвета хаки, перетянутой крест-накрест лентами английского патронташа. На голове — черная чалма из тонкой кисеи, у пояса — немецкий парабеллум с длинным стволом и две гранаты китайского производства, за плечом — американский «райфл».

— Операция абсолютно безопасная, все равно что игра, — говорит он, прохаживаясь перед строем. — По имеющимся сведениям, грузовики выйдут под прикрытием двух бронетранспортеров. Ты, — предводитель ткнул пальцем в Джабира, — ударишь из базуки по головному. А твоя задача, — указательный палец Карима, описав хитрую спираль, остановился в конце концов на Мустафе, — сделать факел из того, который будет в хвосте колонны. А дальше, — Карим несколько раз быстро-быстро согнул и разогнул указательный палец, словно дергая за спусковой крючок, — пиф-паф, трах-тахтах-тахтах!.. Пусть гяуры отправляются прямой дорогой в ад, а поводырями этих нечестивцев, ослепленных неверием, будут ваши меткие пули! Ибо сказано: «Истребляйте неверных всюду, где вы их найдете: нападайте в открытом поле и убивайте из засады! Они лишили себя милости Аллаха на вечные времена!..»

— А если русские испортят нам игру каким-нибудь хитрым ходом? — услышал Али-Мухаммад голос рассудительного Фавзи.

Карим ответил коротким презрительным хохотком.

— Не испортят! — самонадеянно надул он щеки и, подняв указательный палец кверху, процедил наставительным тоном: — Если что не так — мы просто выйдем из игры, — усмехнулся Карим со свойственной ему беззаботностью. И заложил руки за спину. От этого грудь его сразу же выгнулась колесом.

Али-Мухаммаду вспомнилось, что тогда, стоя в строю, при последних словах командира он не смог удержаться от горькой усмешки. Да и как ему было не усмехнуться, если он и его товарищи все чаще оказывались в шкуре лис, уносящих ноги от псов.

Отряд нес потери, налеты на автоколонны и кишлаки с каждым разом давались трудней и трудней, жители глухих селений хотя и не отказывали им в приюте, однако по глазам неразговорчивых горцев Али-Мухаммад видел, что так они поступают не по закону гостеприимства, а из страха. Между тем не без подсказок дехкан — да будет проклят кишлак, где правоверные продались неверным! — сарбазы афганской армии выходят на контрабандистские тропы, ведущие к тайным складам с боеприпасами и продовольствием, а ведь склады эти укрыты в таких местах, куда прежде ни один из непосвященных носа не смел сунуть.

«Красная скверна, занесенная из России, как язва разъедает чистое тело ислама», — пришли Али-Мухаммаду на память слова Карима.

А еще Карим уверял, что святой долг каждого афганца помогать им, поклявшимся на Коране очистить землю Афганистана от коммунистической заразы. Почему же люди гор и долин — привязанные к своим жалким клочкам земли дехкане и вольные как птицы кочевники — не желают послужить делу, которое угодно Аллаху, и, отвернувшись от зеленого знамени священной войны, помогают, чем могут, кабульским властям?

«Видно, сын падения, коварный Иблис, подстрекает их противиться правому делу», — сжав кулаки, думал Али-Мухаммад, не отдавая себе отчета в том, что он давно уже спит.

Перед его закрытыми глазами, как кадр на экране телевизора, возникло лицо Султанбахта.

Султанбахт… Султанбахт и он, Али-Мухаммад, были побратимами. Оба безземельные, они свели дружбу, когда рыжебородый имам Шамсулла нанял их убирать ячмень.

Изо дня в день от восхода до вечернего намаза подрезали ячмень и складывали пожелтевшие охапки в копны, а когда пришло время получить расчет, Шамсулла, этот шакал с бородой, крашенной хной, велел своим холуям, чтобы они вытолкали Али-Мухаммада и Султанбахта взашей.

— Деньги? — зашелся имам смехом, похожим на поросячий визг. — Вы не оправдали даже тех лепешек, которыми за мой счет набивали себе утробы!

Что ж, они втянули головы в плечи и убрались прочь, а ночью свели из кошары, принадлежавшей рыжебородому, трех баранов. Та, первая в их жизни, кража сошла им с рук.

Заучив, как суру из Корана, лукавую истину: «тот не вор, кого не поймали с поличным», они первое время пробавлялись тем, с чего начали — крали баранов и, освежевав, сбывали бараньи туши в подозрительные харчевни, а шкуры — столь же подозрительным скорнякам. Потом, набравшись опыта и осмелев, стали промышлять конокрадством.

Кони — не бараны, двух на одну стать не бывает, а потому, чтобы не попасться, скакунов, украденных в Афганистане, гнали в Пакистан. Краденых же пакистанских коней пригоняли на продажу в Кабул.

Весть о том, что власть в Кабуле взяли в свои руки враги ислама, застала Султанбахта и Али-Мухаммада в пакистанском городе Пешаваре.

В облицованной сияющими изразцами мечети Махабат-хана жадно внимали побратимы словам муллы.

— Горе мне! Горе мне! — вскидывал он кверху пухлые руки. — Нечестивые оскверняют мечети и правоверные стонут, как волы под ярмом! Стены жилищ их дрожат от страха, хлеба осыпаются и колодцы пересыхают от ужаса. Прощение всех грехов и вечная милость Аллаха ждут того, кто восстанет, как лев, против врагов ислама, оскверняющих чистый источник истинной веры!..

Али-Мухаммад подтолкнул друга под локоть.

— Слышал, полное отпущение всех грехов!.. А мы с тобой изрядно нагрешили.

Султанбахт склонил голову, словно размышляя.

— Аллах велик, но мы-то с тобой люди маленькие, — произнес он приглушенно. — Не надо, брат, торопиться. Кто знает, может, наша с тобою кривая дорожка надежней, чем та, прямая, на которую нас толкает мулла? — со значением посмотрел Султанбахт на Али-Мухаммада и искорки усмешки блеснули в его черных глазах.

А следующий день стал для Али-Мухаммада и Султан-бахта черным днем крушения всех надежд.

На шумном, ослепительно пестром пешаварском базаре какой-то худой, как посох, перс в каракулевой шапочке, долгополом халате и остроносых пейзирах из зеленого сафьяна, которого, как показалось друзьям, они видели первый раз в жизни, вдруг схватил Султанбахта за рукав.

— Стража! — заорал он на весь базар. Так громко, словно служил муэдзином и ему платили за крик. — Стража! Я узнал их! Эти дети шайтана украли у меня жеребца!

Султанбахт обернулся с притворным возмущением.

— Ты обознался, добрый человек! Мы — афганские беженцы. Кяфиры, оскверняющие мечети, лишили нас родины, а ты говоришь: конокрады!..

— Да, да, мы — бездомные скитальцы, ищущие приюта на гостеприимной земле Пакистана! — подхватил Али-Мухаммад.

А перс кричал, не унимаясь:

— Стража! Стража! Я поймал конокрадов!

Базарные завсегдатаи — бритоголовая и курчавая нищая братия в тряпье самых разных расцветок — мигом сгрудились вокруг, не вырваться.

— Стража! Стража! — передразнивая брызжущего слюною перса, верещал пронзительным дискантом какой-то замурзанный мальчишка и на потеху гогочущей публике дико вращал темными, как изюмины, глазами.

Расчистив себе проход дубинкой, гулявшей по спинам, задам и затылкам, подошел блюститель порядка. Постоял, послушал долговязого перса, вопившего так, словно ему лили за ворот горячую смолу, потом отрывисто бросил сразу всем троим:

— Пошли!

О, древний Пешавар, священный город пуштунов! Со всех четырех сторон окружает тебя высокая крепкая стена из закаленного на медленном огне кирпича, облицованная белым камнем. От рассветной зари до позднего вечера широко раскрыты для путников шестнадцать твоих ворот!

«А теперь все шестнадцать закрыты для нас. Зато распахнуты настежь семнадцатые — ворота городской тюрьмы», — подумалось в ту роковую минуту Али-Мухаммаду. И сердце конокрада сжала тревога, руки вдруг стали дрожать.

И тут появился Каромат — их ангел-спаситель, оказавшийся на поверку кем-то вроде торговца живым товаром.

— Вероотступник! Шиитская паршивая собака! Клянусь тенями трех первых халифов, которых ты, дьявольское отродье, ни во что не ставишь, ты возводишь напраслину на этих правоверных мусульман! Отвечай сейчас же, скотина, по чьему наущению ты выставляешь моих друзей на позор? — потрясал он кулаками перед хрящеватым носом оторопевшего перса.

Расчет у Каромата, этого мошенника из мошенников, был безошибочным: пакистанский полисмен как суннит не мог не питать неприязни к персу-шииту.

— Мы люди Амида, которого Аллах избрал грозой неверных, — повернул Каромат лицо к блюстителю порядка, — а кому служит этот шелудивый пес? — плюнул он в сторону перса.

Блюститель порядка насупил сросшиеся брови.

— Кому ты служишь, отвечай, шелудивый пес? — дотронувшись до перса концом дубинки, спросил он с угрозой и медленно скомандовал: — Следуй за мной!

— А мы? — не поднимая глаз, прошептал Султанбахт.

Блюститель порядка усмехнулся кончиками губ.

— А вы — идите с миром! — милостиво разрешил он.

Каромат действительно был человеком Амида. А кем был Амид? Амида не для красного словца называли грозою неверных. Прежде чем перебросить в Афганистан вооруженный отряд, такой отряд нужно сперва сколотить. А для этого необходимо всеми правдами и неправдами набрать как можно больше людей. В задачи Амида как раз и входило заботиться о том, чтобы не оскудевал приток свежих сил в редевшие с каждым рейдом отряды. Вербовщики, подобные Каромату, сбиваясь с ног, выискивали подходящих людей. Разумеется, не безвозмездно. Оплата с головы: за каждого завербованного 20 пакистанских рупий. Но об этом Али-Мухаммад и Султанбахт узнали лишь два месяца спустя, уже в учебном лагере. От Карима — бывшего казия, который сменил черный судейский сюртук в обтяжку на просторную куртку военного покроя, перепоясанную крест-накрест ремнями, как это полагается предводителю отряда.

Узнав правду, Султанбахт горько вздохнул:

— Дешево же они ценят наши головы!

Да, это была горькая правда. Но еще горше оказалась другая правда, открывшаяся им в этом учебно-тренировочном лагере.

— Что-то тут не так, — недоумевал Султанбахт. — Война за истинную веру, а обучают нас не верующие в Аллаха кяфиры — инструкторы-американцы.

Али-Мухаммад соглашался с другом. Действительно, что-то тут было не совсем чисто, но с другой стороны…

— Так ли, не так ли, какая тебе разница? — отмахивался он небрежно. — Нас с тобою кормят, одевают, платят жалованье да еще учат всяким полезным в жизни вещам, а дальше… Поживем — увидим, что будет дальше.

Султанбахт шевелил в раздумье длинными жесткими пальцами.

— Долго ли поживем? — покачивал он головой.

Султанбахт пожил недолго. Он погиб в первой же перестрелке, на подходе к хлипкому мостику, подвешенному к кривым и острым, как клыки снежного барса, оббитым камнепадами скалам, нависшим слева и справа над разинувшей изодранную пасть, ревущей и клокочущей пропастью. Сверху, из-за выступов скал, вдогонку им летели пули, а они, отстреливаясь на ходу, тяжело дыша, бежали к мостику через пропасть. И надеялись, что им удастся без потерь перебраться на другую сторону. Но вдруг прямо на глазах у Али-Мухаммада его побратим Султанбахт, бежавший зигзагами чуть впереди, словно бы споткнувшись, качнулся на подломившихся ногах, потом резко выпрямился и, выронив из рук карабин, упал лицом вниз, на залитый солнечным светом щебень. На спине его, между лопатками, проступило кровавое пятно. Словно распустился на солнце красный цветок из какой-то страшной сказки.

Писец судьбы вычеркнул Султанбахта из списка живых. Так было угодно всеславному Аллаху.

«Всякий живущий — смертен», — говорится в Коране. И еще в величайшей из книг сказано: «Всякий погибает, кроме всевышнего». И по воле всемогущего Аллаха отряд Карима, поначалу увеличивавшийся, росший изо дня в день, стал вдруг катастрофически редеть. Сегодня же…

«А сегодня утром ты, властелин земли и неба, ты, без чьего позволения ни единый волосок не смеет упасть с головы, ты, опора, защита и надежда мусульманского мира, допустил, чтобы неверные учинили страшный разгром нам, поклявшимся на Коране низвергнуть в ад всех непризнающих тебя!» — с болью в сердце взывал к небесам Али-Мухаммад, и хриплые вздохи с трудом вырывались из горла, перехваченного спазмами.

К затерянной между горами долине, где Карим наметил устроить засаду, они вышли, когда ночной воздух чуть тронула бледная рассветная голубизна.

Али-Мухаммад быстро огляделся.

Его острый натренированный глаз смог различить и серую ленту асфальтированного шоссе, которое одним своим концом уходило к виадуку, перекинутому через забитое галькой русло высохшей речки, а другим ныряло в широкую пасть ущелья, зияющего густой чернотой. Справа ко входу в ущелье змеей подползала извивающаяся между грудами камней старая караванная дорога. Когда-то по ней, ведущей из Кабула в Пешавар через укутанный в благоухающую зелень садов славный город Джелалабад, тянулись, звеня колокольчиками, вереницы тяжело навьюченных лошадей, ослов, верблюдов. Но вот напрямик через долину пролегла шоссейная магистраль, и мертвой стала древняя караванная дорога, помнящая времена Искандера и Тамерлана. Лишь вырисовывались в отдалении, проступая неясно сквозь сумрак, очертания полуразвалившегося караван-сарая, брошенного за ненадобностью. Только он и напоминал о том, что когда-то на этой дороге кипели движение и жизнь.

«Зачем автомобилю караван-сарай? Автомобилю нужна бензоколонка!» — зевнув, усмехнулся Али-Мухаммад. И тут же услышал сердитый шепот Карима:

— Что торчишь, как минарет? Ложись!

Али-Мухаммад беспрекословно выполнил команду.

Из-за выступа скалы, за которой залег Али-Мухаммад, были хорошо видны и выход из ущелья, и само шоссе. Других членов отряда, залегших редкой цепью слева и справа, он, как ни присматривался, не мог разглядеть. Вернее, их нельзя было отличить от камней.

— Приготовиться! — вдруг пронеслось от камня к камню по всей цепи.

Али-Мухаммад прислушался: из глубины ущелья доносилось гудение сильных моторов. Тяжелое это гудение, нарастая с каждой секундой, слышалось все отчетливее и отчетливее. Откуда-то снизу к сердцу подступал знобящий холодок.

«Ла иллаха илаллаха…» — сами собой прошептали губы. И вот уже, обметая асфальт пучками света, из ущелья, покачиваясь лодкой, выплыл бронетранспортер. За ним, гремя стальным кузовом, двигался грузовик. Следом — второй, третий, четвертый, пятый. На каждом — над бортами, вровень с кабиной — высились какие-то ящики. Потом показался бензозаправщик и, наконец, замыкая походный порядок, из ущелья вынырнул еще один бронетранспортер.

Палец Али-Мухаммада опустился на спусковой крючок, глаз приник к оптическому прицелу. Бесшумно поведя стволом своей снайперской винтовки, Али-Мухаммад взял на мушку водителя бензозаправщика.

«Первая пуля в шофера, вторая — в цистерну с горючим!» — молниеносно прикинул он и затаил дыхание: вот-вот Карим, не таясь, в полный голос, выкрикнет беспощадное «огонь!», вот-вот Мустафа и Джабир разом ударят по бронетранспортерам из своих не дающих осечки базук, и тогда…

Но не прозвучала команда «огонь!».

Опередив Карима на какие-то считанные секунды, сзади, со стороны караван-сарая, заговорил пулемет. Сперва две прощупывающих, коротких, пристрелочных очереди, а за ними — до ужаса долгая, вдобавок удесятеренная звучащими со всех сторон раскатистыми отголосками горного эха.

Пусто стало у Али-Мухаммада в груди — сердце сжалось в комочек и словно бы провалилось куда-то.

«Ловушка!» — пронеслось в голове, и тут же он понял, что дело их совсем худо: из бронетранспортеров, из кабин грузовиков, остановившихся как по команде, на шоссе спрыгивали автоматчики. Враги хотят взять отряд в клещи, а это — верная гибель!

— Хабардар, барадар! Поберегись, брат! — прокричал Али-Мухаммад Кариму, поднявшемуся на ноги с парабеллумом в правой, закинутой за голову, руке.

Сейчас Карим взмахнет руками, словно пытаясь ухватиться за воздух, и, прошитый пулями, с хрипом упадет на землю.

Однако Карим почему-то не падает, а все так же стоит перед глазами. И в руке его не пистолет, а кинжал, занесенный для смертельного удара. Тонкой струйкой стекает кровь по длинному лезвию…

…Холод волна за волной прокатился по всему телу Али-Мухаммада, обдал горящие щеки.

«Что за наваждение?» — пробормотал он, как ему показалось, вслух, но голоса своего не услышал. И тут встрепенулся. «Это же мне приснилось!» — проясняя сознание, молнией пронзила догадка.

Он протер кулаком глаза. Солнце уже закатилось. С земли поднималось тепло, а с гор тянуло прохладой и, как всегда по вечерам, вниз, по скалистым склонам, серыми облаками сползал туман. Не такой густой, как это представлялось Али-Мухаммаду в мыслях, однако достаточно плотный для того, чтобы под его прикрытием незаметной тенью проскользнуть в кишлак.

3

Командир вертолета включил ларингофон.

— Идем на посадку! — услышали пассажиры.

Через несколько минут горы как бы расступились, открывая долину, и «пчелка» на сбавленных оборотах пошла на снижение. Ее плотная, по-вечернему почти черная тень быстро заскользила по плоским крышам серых домиков, проваливаясь то и дело в узкие щели запутанных улочек, потом перемахнула через дорогу, обсаженную вдоль обочин чинарами и карагачами, и вот уже прямо по курсу показался палаточный лагерь археологов.

У края каменистой площадки стояли двое. Они махали руками, приветствуя прилет винтокрылой «пчелки» с красной, в белой окантовке, пятиконечной звездой на фюзеляже. А «пчелка», больше похожая на зеленую стрекозу, зависла точно над центром крохотной площадки и, плавно приземлившись, замерла как вкопанная, мастерски посаженная сразу на три точки.

— Ас! — с одобрением сказал один из встречавших другому.

Стрекот винтов утих, отдраилась дверь грузового салона и по откидной лесенке на землю спустился улыбающийся, по-мальчишески веснушчатый крепыш в полевой форме с лейтенантскими погонами.

Следом, придерживая ремни закинутых за плечи автоматов, спрыгнули трое: сержант и два царандоевца — милиционера-афганца.

Веснушчатый крепыш с плечами штангиста подошел к встречающим, помедлив, обратился к тому, который постарше:

— Профессор Меширов? Николай Степанович?

Поймав глазами утвердительный кивок, коротко козырнул:

— Разрешите представиться — лейтенант Дубровин!

— Очень приятно, рад с вами познакомиться! — расплылся в улыбке профессор и протянул лейтенанту руку. — Привезли смену караула? — осведомился он.

— Нет, профессор, — покачал головой лейтенант, — это не смена караула, а пополнение.

— Пополнение? — переспросил профессор. — Ничего не понимаю, — растерянно пробормотал он.

— Что же тут непонятного? — посмотрел лейтенант на профессора. — Изменилась оперативная обстановка, а потому — пополнение.

— Но говорили же, — подал голос второй штатский — широкоскулый, с маленькой бородкой, в пегом свитере из грубой шерсти, — что район очищен от банд и надежно блокирован… Или — серьезные перемены?.. Да, — спохватился он, — забыл представиться — доцент Салех. — И радушно добавил: — Как вы насчет ужина?

— Солдат накормите, а я, — лейтенант посмотрел на часы, — спешу. Через час должен быть в гарнизоне. Сергей, вы уж меня извините, — повернул он голову к сержанту и царандоевцам, перешептывавшимся в сторонке, — идите и познакомьтесь.

Сержант, подтянув ремень АКМ, неторопливо приблизился. Он был высок ростом, белобрыс, лицо его пересекал длинный шрам — еще розовый, недавний.

— Сержант Еременко, — назвал он себя. — Прибыл…

— Можете не продолжать, — прервал его Меширов. — Понятно, для чего прибыли.

Слова эти сержант пропустил мимо ушей.

— Прибыл для несения караульной службы по охране экспедиции, — закончил он невозмутимо.

— Добро, сержант, — махнул рукой Дубровин, — идите устраивайтесь, товарищ вас проводит. А мы тут с профессором уточним кое-какие детали, — пояснил он и, глянув через плечо в сторону «пчелки», крикнул:

— Я скоро!

— Пятнадцать минут — и точка. Время на исходе! — открыв блистер, прокричал лейтенанту командир вертолета.

Лейтенант и Меширов прошли в палатку. Расположились у небольшого столика. На раскладных, обтянутых брезентом стульях.

— Слушаю, — Меширов поправил очки, обхватил руками колени.

Лейтенант качнул носком сапога.

— В общем, так, — начал он, что называется, с места в карьер. — Товарищ Салех прав: район действительно свободен от банд, блокирован надежно и население здесь дружелюбное, но охрану все-таки придется усилить.

Профессор оторвал взгляд от голенищ лейтенантских сапог.

— Вот так вывод, — проговорил он удивленно.

— Дело в том, что сегодня утром была ликвидирована банда Карима, — внес полную ясность лейтенант. — Очень серьезная банда, с профессиональной выучкой, большим опытом… Словом, сплошь квалифицированные мерзавцы. Выносливые, тренированные, во всех огнях горевшие. Ну, так вот. Опасение, что кому-то удалось улизнуть, невелико. Я бы даже сказал, это малореально. Но вдруг… Кстати, в кишлаке никто чужой не появлялся?

Меширов снова поправил очки.

— Нет… Во всяком случае, мы бы знали. В кишлак каждый день наведываются милиционеры, простите, я хотел сказать — царандоевцы. Да и местные, те, которые помогают вести раскопки, наверняка бы сказали…

— Понял. — Лейтенант припечатал ладони на голубенький пластик стола. — Как работа-то? — спросил внезапно с мальчишеским любопытством в голосе. — Хоть один клад нашли?

Меширов улыбнулся.

— Клад — это редкость, к тому же мы ведь археологи, а не кладоискатели. Нас больше интересуют черепки. Они для нас порой ценнее золота. Случается, какой-нибудь черепок на многие годы истории заставит взглянуть по-иному…

— Ну так черепки хотя бы есть?

— Есть, да не те, — будто оправдываясь, развел руками профессор. — Четвертая моя уже экспедиция сюда, в Афганистан, и самая неудачная. Думаю, через недельку пора собираться восвояси…

Помолчали.

— Ну что же, — лейтенант мельком глянул на часы. — Новую рацию вам привезли, продовольствие ребята, наверное, уже выгрузили. Ну а что касается вопросов службы, — добавил Дубровин, вставая, — Еременко в курсе событий. По сему — удач вам, уважаемый Николай Степанович.

Он козырнул и подал профессору руку.

В эту минуту в палатку заглянул Салех.

— Не помешал? — спросил он. — Хочу сообщить, что вновь прибывшие размещены и накормлены, что рация в порядке, а продовольствие отгружено.

— Что и требовалось доказать, — подвел итог Дубровин и вышел вместе с Салехом, тщательно задернув за собой полог.

Меширов, откинувшись на спинку стула, вытянул ноги.

Во время разговора с лейтенантом его ни на минуту не покидало чувство, в чем-то очень похожее на вину. «В самом деле, — размышлял он, — ради них гоняют военную технику, отвлекают людей, место которых в боевом строю; тратят серьезные средства, а они? Они не могут похвастаться даже мало-мальски приличной находкой».

Археологические раскопки в стране, где идет необъявленная война… И звучит-то вроде бы нелепо… Однако «нелепо» лишь на первый, поверхностный взгляд. Как мало знают афганцы об истории своей родины, о ее культуре, и как велика теперь здесь тяга к знаниям. Что ж, ничего в этом нет удивительного: свободные граждане свободного Афганистана хотят разгадать, казалось бы, навеки похороненные тайны, понять, чем жили их предки, что они создавали и к чему стремились.

Таким был и Салех. С ним, бывшим своим аспирантом, он, Меширов, давно и сердечно сдружился еще во время учебы Салеха в Москве. Потом — совместные экспедиции. Научные конференции с жаркими спорами, в которых рождается не только истина, но часто и большая дружба.

При всей своей замкнутости и неразговорчивости, что свойственно многим афганцам, Салех был неисправимым оптимистом. Он горячо переживал за дело, и если уж за что-нибудь брался, твердо доводил до конца. Вдобавок Салеха отличали необыкновенная работоспособность и упорство. Работа с ним доставляла Меширову не просто истинное удовольствие, но и заражала творческим азартом.

Однако эта экспедиция перспективами, увы, не обнадеживала.

Уже через десять дней они с Салехом пришли к однозначному выводу: это маленькое горное поселение относится к десятому веку. Жили в нем скотоводы. Археологи пытались отыскать хотя бы один сколько-нибудь оригинальный предмет быта или орудие труда. К сожалению, ничего из этого не вышло. Несколько битых глиняных кувшинов, костяная рукоять ножа, наконечники стрел…

«Ординарные, малоинформативные находки», — вздохнул профессор.

Археологические раскопки, конечно, пока продолжались. Но уже, что называется, из принципа. В расчете разве что на какую-нибудь счастливую неожиданность. В общем, как говорил Салех, удача все равно что птица Симург. Кто не верит, что она существует, тот никогда не поймает ее за хвост.

Вот и долбили спрессовавшийся щебень, добираясь до фундамента канувших в Лету построек, работали до седьмого пота под изнуряющим майским солнцем, с каждым днем набиравшим силу и палившим нещадно, проклинали ветер, обрушивающий на лагерь тучи остро жалящей пыли. И все это ради птицы Симург — мифической птицы удачи…

Постепенно, но неуклонно настроение у всех шло на убыль. Даже оптимист Салех — и тот с каждым днем все больше мрачнел, все чаще впадал в апатию. Он уже не бросался опрометью к тому, кто, судя по его восторженному крику, нашел что-то диковинное. Теперь знал наперед: диковинка окажется на поверку сущей ерундой.

Собственно, раскопки можно было уже свернуть и со спокойной совестью возвратиться в Кабул. Если бы не старый могильник. Его совершенно случайно обнаружили под грудой камней, образовавшейся в результате горного обвала. Вернее, пока это был всего только гипотетический могильник: среди обломков белого кварца был найден фрагмент надгробной плиты с вязью арабского письма.

Салех предложил такую версию: надгробие по мусульманским обычаям ставится вертикально, следовательно, камнепад, низвергнувшийся с гор, скрыл под собой и сам могильник.

Работа предстояла каторжная. Нужно было расчистить завал, состоящий из крупных глыб, песка и щебня.

Но раз надо, — значит, надо, и три дня назад палаточный лагерь перенесли поближе к могильнику.

Профессор, нащупав в кармане коробок, чиркнул спичкой, зажег керосиновую лампу. Все это он делал машинально, продолжая думать о том, что завтра дехкане из соседнего кишлака обещали пригнать упряжки волов, чтобы оттащить в сторону наиболее крупные глыбы.

«Да, этот могильник — наш последний шанс», — подумалось профессору, и тут же он услышал:

— Товарищ профессор…

Откинув брезентовый полог, в палатку заглянул сержант.

— Извините.

— Да, да, — закивал Меширов, — пожалуйста, прошу…

— Караул разведен, — доложил сержант. — Но тут вот какая проблема, — поглядел он вприщурку на язычок пламени, подрагивающий за стеклом керосиновой лампы, — разместили нас неверно…

— То есть? — недоумевающе глянул на сержанта профессор.

— Нас — шесть человек, — пояснил сержант, — и все мы — в одной палатке.

— Вот и чудесно, так сказать походное караульное помещение, — блеснул очками Меширов и, продолжая улыбаться, гостеприимно предложил: — Да вы садитесь…

Сержант осторожно присел на самый краешек стула, опустил на колени, как гири на чашки весов, кулаки.

— Ну так вот, — громко, резко выговорил он. — Неправильно это. Из тактических соображений неправильно. Разместить нас надо по двое — в разных палатках, вместе с археологами.

— Я вас понял, — с готовностью подхватил Меширов, а про себя подумал:

«Ох уж эти военные…»

И тут же поймал себя на том, что, глядя на белобрысого сержанта, он все это время подсознательно вспоминал собственного сына. Когда сын приехал из армии в отпуск — такой пугающе незнакомый, повзрослевший, в форменной рубашке, усердно, не по-штатскому выутюженной, — он все-таки воспринял его как мальчишку, для которого армия — школа, полезная, трудная, но всего только школа. Просто не верилось, что оружие, с которым его научили обращаться, не игрушечное, а самое настоящее и стрелять из него можно не только по мишеням и манекенам… Не верилось, хотя сам в таком же возрасте прошел войну, дважды был ранен и так же, приехав однажды домой на побывку, сидел за столом со своим отцом — думавшем, вероятно, иначе…

— В Афганистане давно? — поколебавшись, осторожно спросил Меширов.

Сержант опять посмотрел на лампу, помаргивающую оранжевым огоньком. Светлые его волосы при свете керосиновой лампы казались седыми.

— Полтора года, — негромко проронил он. Не отрывая глаз от коптящего огонька, прибавил потеплевшим голосом: — Отдохну тут с вами недельку, а там — и домой. Вроде — как отпуск…

Меширов украдкой скользнул глазами по длинному узкому шраму, розовеющему на продолговатом лице молодого сержанта, задержал взгляд на планке с пестрыми лентами медалей. В одной из них — серовато-стального цвета, с синей окантовкой по бокам — Меширов узнал медаль «За отвагу». Для Меширова война была не страничкой из учебника истории, а строкой биографии — строкой, которая памятнее сотен и тысяч книжных строк, и он знал цену этой награде: чтобы получить такую медаль, ленточка которой, как сама отвага — строгая, скромная, не бросающаяся в глаза, — надо проявить личное мужество. Нужно проявить его, как принято выражаться у военных, в условиях, сопряженных с риском для жизни.

«А еще говорят, что, мол, теперешняя молодежь — люди без биографии, — подумалось Меширову. — И кто придумал такую чепуху?»

— Пришлось повоевать? — спросил он с уважением и теплотой в голосе.

— Как вам сказать, — пожал плечами сержант. — Что было, то было…

Чувствовалось, пояснять, как достались награды, сержант не расположен.

Впрочем, Меширов тоже не любил вот так, с ходу, первому встречному рассказывать о пережитом.

«Да, неловко получилось», — с огорчением подумал профессор.

— Откуда сам-то? — перевел он разговор в другое русло.

— Горно-Бадахшанская автономная область, город Хорог, — ответил сержант так, словно продиктовал почтовый адрес.

— Из Хорога? — искренне удивился Меширов. — Признаться, я думал, что вы с Украины.

— А я и есть украинец. Таджикский украинец, — впервые улыбнулся сержант. — Вы, конечно, знаете, что во время воины многие таджики брали на воспитание сирот, эвакуированных в Таджикистан с Украины? Вот так и попал в Хорог мой отец. Его приемный отец, выходит, мой дед, — таджик. Вот и получается, что я по рождению коренной таджикистанец, а по национальности — украинец.

Сержант замолчал. Лицо его снова стало не по возрасту непроницаемым.

— Извините, товарищ профессор, — козырнул он, поднявшись. — Посты надо обойти… И еще. Костер ночью жечь не следует, скажите своим. Мало ли что?.. Мы же с костром — как на ладони, а сами — слепые…

— По ночам холодно — вот и раскладываем костер, — тихо, словно оправдываясь, ответил Меширов. — Греются люди.

— Выстрел из темноты, и никакой костер не согреет, — мрачно отрезал сержант. — Пожалуйста, товарищ профессор, предупредите.

— Будьте уверены, товарищ сержант, распоряжусь, — успокоил его Меширов.

Этот юноша, годившийся ему чуть ли не во внуки, вновь поселил в нем чувство какой-то вины…

«Наверное, тоже думает: мы жизнью рискуем, а они… черепки откапывают, — мелькнула горькая мысль. — Шрам-то у него на лице какой… Н-да!»

Он встал из-за стола, намереваясь сию же минуту идти к костру, но тут в палатку вошел Салех.

— Посторонний в кишлаке объявился, — взволнованно сказал доцент. — Вечером пришел. Говорят, без оружия, но оборванный весь, словно в какой-то передряге побывал…

На лбу сержанта прорезалась глубокая морщина, брови сошлись к переносице.

— Так, — процедил он сквозь зубы, — могу я потолковать с теми, кто принес эту весть?

— Узнал я от наших рабочих. Можете поговорить с ними сами. Готов быть вашим переводчиком, — ответил Салех.

— Спасибо, — к удивлению доцента, перейдя на фарси, поблагодарил белобрысый сержант и на фарси же продолжил: — Пойдем посмотрим. А про костры… — уже по-русски обратился сержант к Меширову, — вы уж не забудьте, товарищ профессор…

— Будет исполнено, — ответил ему Меширов. — Я как раз собираюсь… А вы что, думаете, это один из…

— Разберемся, — сурово бросил сержант и шагнул в темноту, где длинными оранжевыми лентами извивалось пламя костра, высвечивая пятнистый брезент походных палаток.

4

В кишлаке жил родственник покойной матери Али-Мухаммада — одинокий старик Хасан — одноглазый, скрюченный болезнями, мрачный гончар. Племянника он принял настороженно.

Для богобоязненного старика не было тайной воровское прошлое Али-Мухаммада, хотя всем в кишлаке гончар рассказывал об Али, как о добропорядочном и трудолюбивом молодом человеке, не желая позорить родственника. Сейчас же, придирчиво всматриваясь в лицо, одежду нежданного гостя, он не скрывал своего недоверия к нему.

— Зачем пришел? — спросил наконец с неприязнью.

— Долго шел, через горы, — начал Али-Мухаммад скорбное свое повествование. — Мумиё искал. Плохо в городе, болеть начал… — Он распахнул грязный халат и постучал кулаком по груди, натужно кашлянул. — Доктор сказал: свежий воздух нужен, труд… Вот и пришел.

Гончар с подозрением крякнул.

— Денег нет у меня, — предупредил он поспешно. — Помощник нужен, однако. Дом твой, хлеб твой… Оставайся. Но работать будешь. Так кормить не стану.

Али-Мухаммад с готовностью кивнул:

— И пес за лай получает объедки.

Совершили вечерний намаз. На ужин старик подал в грязной тряпке сухие пресные лепешки, мост — кислое молоко — и несколько яиц. Али, хотя он был голоден, как волк, едва сдерживал злобу, поглощая эту скудную пищу. Он привык к мясным консервам и к спиртному; да, он здорово пристрастился к виски, которым не брезговал как и все в их отряде, оправдываясь тем, что Коран запрещает пить вино, а вот насчет виски там ничего не сказано…

От грубых лепешек, покрытых коростой подгоревшей ячменной муки, саднило горло, в мосте попадалась коровья шерсть, но Али старательно держал себя в руках, изображая покорность и предупредительность к приютившему его старику, понимающе кивая, слушал его, несущего какой-то вздор о том, как трудно продать теперь горшки, кувшины и всякие миски, о плохой глине, об инструменте, который никуда не годится… Табаком в хижине Хасана тоже, разумеется, даже не пахло, а так хотелось закурить после этого паршивого ужина!..

Помогла постепенно наваливающаяся сонливость, убившая все желания, принесшая облегчение. И даже радость. От сознания того, что можно наконец-то провалиться в сладкое небытие, не опасаясь змей, не дрожа от холода под ночным небом, ощущая всем телом тепло очага…

Последним напоминанием о треволнениях уходящего дня ворвались в сознание Али неясные слова старика о чужаках — пришлых людях, появившихся недавно в долине и что-то ищущих в земле…

Это было важно, но Али не мог сосредоточиться, не мог противиться обволакивающей сознание дреме.

И приснилось ему ужасное: отгребает он щебень из расселины, но нет там винтовки, нет боевого пояса в тайнике на уступе, а выползают из скальной трещины черные змеи и, шипя, Окружают его. И никак не выбраться из этого круга, поблескивающего аспидной чешуей.

Он проспал часа два или три. Но внезапно в его сон, глубокий и безмятежный, властно, требовательно ворвался какой-то чужеродный звук.

Стучались в дверь. Али-Мухаммад ничуть не сомневался: пришли за ним.

Страха и смятения не было. Он давно научился держать себя в руках и ни при каких обстоятельствах не терять голову. К тому же, едва переступив порог дядиного дома, он был не только готов к такому повороту событий, но и ожидал его. Он заранее продумал и тщательно взвесил и поведение свое, и слово, и даже интонацию.

Растормошив Хасана, он указал ему на дверь, в которую настойчиво стучали. Старик, кряхтя, поднялся с вытертого ковра, прошаркал босыми ступнями к двери, отодвинул ржавую щеколду.

В хижину, тускло освещенную огнем очага, вошли пятеро: русский сержант, два царандоевца, а с ними — еще двое в серых чекменях.

«Очевидно, бойцы из здешнего отряда защиты революции», — догадался Али-Мухаммад.

Все пятеро были при оружии.

Русский включил электрический фонарь. Сноп слепящего белого света ударил Али-Мухаммаду в глаза, потом переместился на Хасана, ощупал разобранные постели, прошелся по стенам убогого жилища и снова вперился Али-Мухаммаду в лицо.

— Али… — внезапно уверенно произнес один из местных. — Это Али-Мухаммад, племянник его… — ткнул он желтым узким пальцем в сторону Хасана. Тот стоял, согнувшись в полупоклоне, поникший и перепуганный.

— Документы, — потребовал царандоевец.

Али-Мухаммад отлично владел собой, неторопливо приподнял подушку, вынул из-под нее обернутые в жеваный целлофан бумаги. Что-что, а с паспортной книжкой у него был полный порядок.

Царандоевец тщательно пролистал паспорт, осмотрел его со всех сторон и передал русскому сержанту.

— Как попал сюда? — неожиданно для Али-Мухаммада на фарси спросил русский.

— Через горы хожу, мумиё ищу, — косноязычно поведал Али заученную легенду. — К дяде зашел. Жить буду здесь. Потом опять в горы, мумиё надо, травы, болею… — Он опять, как и при встрече со стариком, распахнул халат, ткнул кулаком в грудь и с хрипотой кашлянул. — Мирный я человек, много здесь был, знают меня, вон его спроси, — указал он на круглоголового усача, который знал его.

В кишлаке Али действительно был известен, причем только с хорошей стороны. Профессия вора-скитальца приучила его искусно разыгрывать роль покладистого, недалекого работяги. Островками уюта и тепла в глухих горах он, Али, дорожил, зная, что каверзы судьбы волей-неволей когда-нибудь приведут его к одному из них ради спасения самой жизни.

Сержант все еще держал паспорт в руках, время от времени незаметно бросая цепкий взгляд на Али-Мухаммада.

— Банды встречал? — спросил один из царандоевцев.

— Где следы видел, стороной шел, — ответил Али уклончиво. — Зачем искать встречи с бешеным шакалом?

Ответ, похоже, удовлетворил царандоевца.

Сержант вернул Али-Мухаммаду паспорт.

— Надолго сюда? — спросил он, почти правильно выговаривая отрывистые, жесткие в произношении слова чужого языка.

— Дяде помогать буду, лечиться буду.

Али тяжело опустился на постель, замолчал, обхватив колени руками.

— Работают тут археологи, — обратился к нему сосед гончара, усач, с кем он состоял в отношениях едва ли не приятельских. Старые вещи в земле ищут. Мы с ними тоже копаем… Рабочие еще нужны… Иди к нам, Али, деньги получишь…

Али приложил руку к груди, наклонил голову. В знак благодарности за внимание.

Ночные посетители еще с минуту потоптались у порога, затем ушли. Жалобно скрипнула в кованых петлях иссохшаяся, почерневшая от дыма дверь. Старый Хасан задвинул засов.

Завернувшись в одеяло, Али почувствовал вдруг приступ неудержимой нервной лихорадки. И одновременно радость. Не увели с собой и вроде бы поверили! Затем усилием воли заставил себя успокоиться.

«Спи и ни о чем не думай!» — приказал он себе. А мысли, непрошенные, сами лезли ему в голову… Нет, что ни говори, а к этим ковыряющимся в земле людишкам он завтра же обязательно наведается… Да и ни к чему ему хорониться в доме у гончара, напротив — пусть все видят и знают: он ни от кого не таится, никого не чурается, и нет у него ни секретов, ни зла в душе…

«Однако все-таки странно…»

Он поджал в недоумении губы, смазанные на ночь бараньим жиром, — чтобы не так жгло сочащиеся сукровицей трещины.

Зачем нужно копать землю ради каких-то старых, истлевших вещей? Или, может, старые вещи дорого стоят? Если из золота, то конечно… Но какой глупец станет зарывать золото в долине?

Тяжелый сон снова сморил Али-Мухаммада, но прежде чем подчиниться необоримой силе, он удовлетворенно улыбнулся, твердо сознавая, что теперь-то его не разбудит никто! Никто не нарушит спокойствия тела его и души, может, уходящей для отдыха в зеленые сады рая в канун этой ночи — первой мирной ночи за долгие месяцы страха, огня и смерти.

5

Версия Салеха оказалась верна: мало-помалу разбирая завал, рабочие обнаружили среди битого, слежавшегося камня осколки надгробной плиты, и Меширов, складывая их как мозаику, слово за словом восстанавливал истертый арабский текст.

Лагерь пробуждался затемно, и сразу же начиналась работа — кропотливая, трудоемкая, с короткими, редкими перерывами для отдыха. И археологи, и солдаты, и подсобные рабочие из местных спешили. И понять их было нетрудно — ведь сроки экспедиционных работ вскоре истекали.

Через три дня завал был полностью расчищен, а еще день спустя, когда Салех обломок к обломку реставрировал надгробную плиту, разметили площадку вероятного расположения могильника. После безуспешного поиска сколь-нибудь заметных его следов Меширов принял решение:

— Будем копать там, где нашли самую крупную нижнюю часть надгробия.

Почва — каменистая и плотная — поддавалась с трудом, лопаты тупились, и над лагерем с утра до ночи висело мерное жужжание ручного наждака и надсадный звук обрабатываемого металла.

Когда глубина ямы достигла двух метров, Салех и Меширов решили расширить поиски в горизонтальной плоскости.

Вот тут-то и произошло то, чего они столько дней ожидали с душевным трепетом и надеждой: работавший в яме афганец, запустив руку в щебень, вытащил из него какой-то черный ажурный предмет.

— Вот, — подал он находку Меширову. Потом указал себе под ноги.

Профессор нагнулся над ямой. Из глубины круглыми провалами пустых глазниц на него взирал темно-коричневый череп.

— Кисти! Несите кисти! — не помня себя вскричал Меширов и спрыгнул в яму с поразительной для его возраста поспешностью.

Салех между тем рассматривал первую находку.

— Похоже, часть серебряного шитья с головного убора, — сказал он археологам, сгрудившимся у края ямы.

Меширову передали кисти, и он сам принялся — миллиметр за миллиметром — расчищать почву вокруг останков.

Вечер наступил незаметно.

Работу пришлось прекратить. Всем было ясно: при свете керосиновых ламп и электрических фонарей толку будет мало. Однако по палаткам расходились с сожалением. Очень уж впечатляющими оказались находки. Помимо остатков серебряного шитья, некогда украшавших шапку — истлевшую, а казалось — бесследно исчезнувшую, словно это была шапка-невидимка из волшебной сказки, в могиле были найдены две серьги из чистого золота с сапфирами и тяжелое резное ожерелье. Тоже золотое. Все вещи явно арабские, сработанные ювелирами, жившими во времена первых халифов.

Лагерь ликовал: находки из тех, которые сделали бы честь любой экспедиции.

Меширов, напротив, оставался сдержан. Не будучи арабистом, он относился к этим находкам как к исходному материалу, требующему дальнейших исследований. По его мнению, решительное слово было за специалистами из Кабула и Москвы. Сам же он ограничился лишь осторожными предположениями, что в версии Салеха есть рациональное зерно.

Ну а Салех? Салех был убежден, что останки принадлежали женщине, причина смерти которой, вероятнее всего, если это не явилось следствием серьезной травмы, останется неразгаданной. Захоронение, судя по всему, одиночное. Найденные предметы указывают на знатное происхождение умершей. А вот каким образом очутились они здесь — главный вопрос, и ответ на него более чем непрост, хотя именно в нем и заключен весь смысл. Очевидным представлялось и то, что украшения являли собой немалую художественную ценность — факт радующий.

До поздней ночи засиделись археологи в палатке профессора, разглядывая тонкую, филигранную резьбу по золоту: цветы, фигурки всадников, изящный декор оправы сапфиров. Наконец, выпив по кружке чаю, разошлись по своим палаткам.

Назавтра предстоял длинный день выматывающей работы. Главный день экспедиции, как считали все.

6

Прозябать в помощниках у гончара Али-Мухаммад, разумеется, не собирался. Не к лицу воину таскать воду, месить глину и убираться в доме подобно женщине. И что в результате? Ячменная лепешка, чашка кислого молока и полуголодное существование в холодной, темной, закопченной хижине?

Уже в первое утро он, всласть отоспавшись, отправился на берег узкой, шумной, бешено брызжущей пеной речки. Там отмылся, подстриг бороду, ногти, а заодно продумал план, как с пользой провести время, пока он будет жить в кишлаке.

Дядя подарил ему халат — пусть неказистый, зато прочный. Не очень-то щедрый дар, но с бедного старика, как со стриженого барана, больше ничего не возьмешь. Таким образом, чтобы выбраться из кишлака, ему прежде всего необходимо разжиться едой и одеждой.

В чем именно он нуждается? Конечно же, в запасе вяленого мяса, консервов, в паре хорошей обуви. Кроме того, для горных переходов где-то надлежало раздобыть крюки и веревку с карабинами. Раздобыть любыми, какими угодно путями.

С чего он должен начать? Сначала нужно высмотреть дома, где имеется то, без чего ему не обойтись. Потом надо будет осторожно выведать у археологов, какая ситуация в близлежащих районах. А дальше? Конечно же, уходить в горы — в сторону тайников, к деньгам. Пока же можно трудиться в лагере. Частью заработанных денег он, пожалуй, поделится со стариком. К тому же наверняка у археологов найдутся консервы. И лишние горные башмаки тоже можно выклянчить. А если не выклянчить, то украсть… Три-четыре дня, и он восстановит утраченные силы, а там — имея надежное снаряжение и провиант — он двинется в горы, не страшась никакого преследования. Он ведь знает сотни тайных троп и тысячи секретов — как пробраться незамеченным там, где видна каждая травинка, как миновать препятствия, кажущиеся неодолимыми, где добыть питьевую воду и топливо для костра… А если будет погоня? Что ж… преследующих ждут пули из великолепной снайперской винтовки, способной поразить в глаз орла, парящего над горами! Нет, никакая погоня ему не страшна; страшно другое — попасться на воровстве в кишлаке или в лагере. Тут прости-прощай надежда на хорошую жизнь!

Вор на Востоке — всегда наполовину мертвец. За свою долгую жизнь Али навидался расправ над собратьями по опасному ремеслу. Уяснил одно: ни под каким видом нельзя позволить, чтобы тебя схватили. Однажды ему чуть было не отрубили руку.

Слава Аллаху, пощадили, приняв во внимание молодость. В другой раз — переломали ребра, когда он попался на краже барана. Хорошо, тогда обошлось без тюрьмы. Хозяин барана выместил злобу на месте.

Он содрогнулся, отгоняя тягостные воспоминания, от которых мороз пробегает по спине.

В лагере археологов Али-Мухаммада встретили дружелюбно, сразу же дали работу. В раскопках он, правда, участия не принимал — сослался на слабое здоровье. Зато активно помогал кашевару: возил из кишлака воду на волах, рубил дрова, разводил огонь в очаге. Вел себя скромно, даже заискивающе, играя привычную роль недалекого, безропотного дехканина, терпеливого простофили. Не обошлось, конечно, без естественной настороженности русского сержанта и царандоевцев, отвечающих за безопасность экспедиции, но настороженность эту Али, как мог, старался усыпить беспечной простотой своего поведения.

Надежды Али оправдались: в лагере он и в самом деле нашел все, что ему было нужно. И хорошее пропитание, и деньги, которыми быстро задобрил дядю, так холодно его встретившего. Наметанным глазом приметил, где что плохо лежит. В первый же день ему удалось незаметно похитить из хозпалатки новенькие альпинистские башмаки, капроновый канат, моток и крюки — вещи, очевидно, взятые в экспедицию на всякий случай и при нынешних раскопках оказавшиеся бесполезными, а потому на какое-то время забытыми. Кража внимания не привлекла. Укрыв похищенное в повозке, за порожними бочками из-под воды, Али без всяких осложнений перевез добычу в кишлак.

Первую удачу Али расценил как доброе предзнаменование.

Обнаруженные в древней могиле драгоценности просто перевернули ему душу. Такие ценности Али видел впервые в жизни. Стоили они, если верить тому, что говорили археологи, больше, чем весь кишлак вместе с его жалкими обитателями и их полудохлым скотом.

Теперь Али-Мухаммаду с трудом удавалось напускать на себя невозмутимость. Алчность буквально выжигала ему нутро, мысли путались, толкая на поступки крайне необдуманные и скоропалительные. С превеликим усилием заставлял он себя успокоиться, до мелочей обдумывать каждый шаг и терпеливо ждать — ждать своего часа.

Раскопки между тем шли своим чередом. Была расчищена земля вокруг останков; к находкам добавились два золотых кольца, некогда украшавших пальцы покойной; грунт просеивался через сито — археологи старались не упустить ни единой мелочи. Тем не менее на второй день, под вечер, окончательно стало ясно: захоронение одиночное, исследования проведены в полном объеме, и дальнейший труд напрасен. Отыскано все, что можно было найти. Больше надеяться не на что.

В полдень, во время прощального чаепития, когда все — рабочие, охрана и археологи — сидели возле костра, Меширов и Салех поздравили собравшихся с окончанием работ, поблагодарили местных дехкан за помощь и объявили, что завтрашним утром экспедиция начнет готовиться в обратную дорогу.

— Транспортный вертолет прибудет в лагерь через сутки, — предупредил Меширов.

Засиделись допоздна. Уже в небе, как сквозные пробоины в изрешеченном пулями куполе мечети, засветились первые звезды, а люди все сидели, пили чай, говорили о разных разностях.

Но вот у костра замаячила длинная, как жердь, фигура начальника охраны. Хмурый сержант постоял, посмотрел на искры, взлетавшие к небу на крыльях пламени, потыкал носком сапога чадящую головешку. Наконец сказал, как отрезал:

— Гасите костер. Пора.

Поворчали, что если за столько дней ничего не стряслось, то теперь-то чего бояться; повздыхали, что они не в казарме, и ни к чему этому белобрысому дылде накидывать на них армейскую узду. Но так или иначе минут через пятнадцать костер был затоптан, и люди разошлись по своим палаткам. Завтра — день сборов, сборы — это всегда хлопотно.

Поужинав вместе со всеми, Али-Мухаммад погнал упряжку волов в кишлак. С собою он вез подарок Салеха — чуть поношенный горнолыжный комбинезон — теплый, легкий, плотно облегающий тело, воистину бесценный подарок. Особенно для того, кто знает, что такое горные ночи, когда из всех щелей несет пронизывающим холодом и сырой туман обволакивает тебя, словно мокрой кошмой.

Али нетерпеливо погонял медлительных животных. Взяв в расчет, какой его ожидает день, прошлой ночью он, благодарение Аллаху, выспался на славу, и все пока шло, как было задумано! Две таблетки снотворного, способного, пожалуй, свалить с ног даже слона, вскоре безукоризненно сделают свое дело. И продавшийся неверным Салех, и этот старик — ученый глупец в очках, которым он столь услужливо весь вечер подливал в пиалы ароматный чай, не проснутся и через сутки, когда прилетит вертолет. А уж сейчас-то, наверняка, клюют носами и только и ждут, как бы добраться до постелей.

Али злорадно усмехнулся и, хлестнув волов по округлым, в свалявшейся черной шерсти бокам, прикрикнул на них, увальней, гортанно и весело…

Вот он и дома. Не вдаваясь в подробности, Али коротко бросил уже укладывающемуся спать гончару, что сегодня был важный день и ночь он проведет за праздничным столом у Ахмеда — одного из местных, тоже, как и он, Али, работавшего на раскопках.

Свершив вечерний намаз, накинул халат и вышел во двор, под потемневшее небо. Долго смотрел вверх, приглядываясь к движению облаков, легким туманцем подергивающих звезды, затем, послюнив палец, уточнил направление ветра. Погода по всем приметам в эту ночь должна ему благоприятствовать.

Натянул комбинезон, обул башмаки. Достав из тайника молоток, веревку и крючья, уложил их в мешок. Туда же сунул ленты вяленого мяса, взятые из подвальчика гончара.

Задумался: не забыл ли что?

Спички, огарок свечи, нож…

Он достал его из ножен, притороченных на кожаном шнурке к халату. На вытянутых пальцах поднес к губам вспыхнувшее голубизной лезвие, поцеловал холодную сталь.

Все вокруг тонуло во мраке. Но уверенно ступил Али-Мухаммад на тропу, ведущую вниз, к лагерю археологов, и пошел по ней, прислушиваясь к своим шагам: не скрипнут ли новые башмаки, предусмотрительно смазанные бараньим жиром?.. Нет… башмаки не скрипели.

Лагерь спал, погруженный во мрак, чуть подсвеченный тусклыми, слегка помаргивающими огоньками звезд. Тени гор надежно укрывали палатки. Ни шороха, ни звука… Но Али знал: тишина эта обманчива и доверяться ей опасно. Согнувшись, он продвигался рысьими, скользящими шагами к палатке Меширова и Салеха. Там располагался пост часового. Бесшумно опустившись на землю, Али-Мухаммад прижался всем телом к колючему щебню.

Прошло около получаса, но вокруг по-прежнему было тихо.

«Коварная тишина», — подумал Али-Мухаммад. Он понимал, что человек, который несет охрану, как видно, тоже не новичок, а потому ничем не выдает места дозора.

Но вот послышались шаги, один голос спросил пароль, другой отозвался. Коротко вспыхнул и тут же погас фонарь. Но для Али было достаточно и этой мимолетной вспышки. Ориентируясь на приглушенные голоса, он пополз навстречу опасности, а правильнее сказать — навстречу риску. Теперь уже смертельному.

Подобравшись поближе, он уже легко различал по шагам и часового, и удаляющийся на отдых караул. Обученный опытными инструкторами, съевшими на таких делах собаку, он точно распознал и расположение второго секрета, находящегося в противоположном конце лагеря, а потому мог, наконец, планировать свои действия.

Шаги разводящего — им был сержант — затихли. Царандоевец замер в секрете, чутко вслушиваясь в ночь. Но его выдавало трудно сдерживаемое покашливание, свойственное завзятому курильщику.

Допустил царандоевец и еще одну оплошность: встал возле угла палатки, а не укрылся за ее брезентовой стеной. Так что Али-Мухаммад пусть смутно, однако все же различал его силуэт, вырисовывавшийся на фоне ночного неба.

«Можно даже и с такого расстояния, не подбираясь ближе, метнуть нож», — пришло в голову Али-Мухаммаду. Он осторожно расстегнул ножны, но преодолел искушение, опасаясь предсмертного всхрипа, способного всполошить тех, кто еще не спал.

«Надо действовать без излишней поспешности, иначе можно оказаться в положении барса, погнавшегося за архаром, а угодившего в капкан», — решил он и достал из кармана пару заранее приготовленных гладких камешков. Используя старый, но много раз проверенный в деле безотказный прием, он легким движением кисти перебросил камешки через голову часового. Подгадав момент, когда тот в очередной раз кашлянет.

Глухой, рассыпчатый шорох, прозвучавший где-то совсем рядом, насторожил царандоевца. Он, невольно подавшись вперед, стал вглядываться в темень. Тем самым он давал Али-Мухаммаду возможность выиграть нужные секунды…

Прыжок, рука, согнувшись в локтевом суставе, перехватила и до хруста стиснула горло, удар ножом под левую лопатку.

И вот уже Али переводит дыхание, припав к обмякшему телу часового. Минуту спустя он вытер лезвие о гимнастерку своей жертвы и спрятал отлично поработавший нож. Путь к палатке Меширова был теперь открыт.

Али не торопясь расстегнул застежки полога. Как он и ожидал, старик-профессор и Салех спали непробудным сном.

Тщательно задернув полог палатки, Али зажег огарок свечи. Потом вырыл в земляном полу лунку и опустил в нее свечу. Осмотревшись по сторонам, подумал с удовлетворением:

«Плотная материя у этого походного жилища. Вот и хорошо, значит, не пробивается наружу свет».

Али действовал выверенно и методично. Снял с руки профессора, безвольно свисающей с раскладушки, электронные часы, отыскав пустой рюкзак, набил его консервами из стоящего в углу ящика, с омерзением отодвинул в сторону свиную тушенку; не забыл прихватить и кое-что из одежды: нижнее белье, носки…

Затем на секунду задумался, глядя на тяжелый стальной ящик из-под оружия с навесным замком. В нем хранились находки экспедиции. Больших усилий ему стоило удержаться от соблазна не кинуться к этому ящику сразу же, едва он вошел в палатку! Но что стоят все ценности, хранящиеся в ящике, без одежды, пищи и оружия? Теперь же у Али есть все, что нужно.

Как и предполагал Али, ни хитростью, ни осторожностью глупый ученый старик не отличался. Ключ нашелся мгновенно. Профессор прятал его у себя под подушкой.

Откинулась, не звякнув, толстая дужка, продетая между вваренными в металл створками. Али поднял крышку и застыл: в опилках тускло посвечивали резные фигурки ожерелья, тонко мерцали кольца, капельками утренней росы голубели сапфиры серег…

Али завернул добычу в чистую наволочку. Сунул бесценный сверток в боковой карман рюкзака. Затем каблуком вдавил свечу в землю.

Вот и все. Осталось запихнуть в рюкзак оставленный на тропе мешок, и можно будет навек вычеркнуть из памяти и этот убогий кишлак, и этих безмозглых людишек. Теперь он богат. Теперь он, Али, покажет, на что способен человек, у которого есть кое-что и в голове, и в кармане! С такими сокровищами и в Америке он стал бы, наверное, уважаемым человеком! Но зачем ему эта Америка? В Пакистан надо уходить, в исламскую республику Пакистан!

Он бесшумно распахнул полог и шагнул в черную, безветренную тишину.

7

Тревога всколыхнула лагерь посреди ночи. Проснулись все, добудиться не смогли лишь Меширова и Салеха. Те спали, будто оглушенные. Только иногда, болезненно морщась, пытались открыть глаза — пустые, с безумно расширенными зрачками, и тотчас же снова впадали в беспамятство.

Команду на себя взял Еременко. Сержант был подавлен убийством часового. Угнетало его и более чем странное состояние руководителей экспедиции. Однако он понимал, что события эти впрямую связаны с загадочным похищением археологических находок и что главное сейчас, если не все, решает оперативность.

По рации, используя позывные аварийной связи, Еременко вызвал гарнизон, доложил о ЧП в экспедиции.

Ответ не заставил себя ждать. Он был краток:

— Постарайтесь выяснить обстоятельства преступления. Следующий сеанс — через час.

Еременко только чертыхнулся, раздосадованный таким поворотом дела.

«Выяснить обстоятельства», — хмуро усмехнулся он. Тут следователя надо, причем квалифицированного, умелого, а он кто? Солдат.

Рассчитывать оставалось только на царандоевцев. Они имели кое-какой опыт, пусть косвенно, пусть не напрямую, но все-таки соотносящийся с подобными ситуациями.

Насчет того, что преступление совершил профессионал, заранее и детально подготовивший убийство часового и ограбление, у сержанта сомнений не было. Рядом с убитым нашли нож. Его преступник обронил, видимо, в спешке.

Внешне нож выглядел достаточно ординарно. Такие кустарные ножи носил едва ли не каждый афганец. Однако, присмотревшись, Еременко уловил фальшь в этой обыкновенности. Технологическая сталь лезвия, округлый угол заточки, ложбинка выбрана с аккуратностью и точностью, на какие способен только станок. Так что о кустарном изготовлении и речи быть не могло. К тому же рукоять его оказалась разборной, а хранились в ней какие-то пластмассовые капсулы и компакт-шприц. Владелец такого хитрого ножа, конечно, не мог быть обычным грабителем.

Врач экспедиции установил, что Меширов и Салех находятся под действием сильного снотворного, сразу же возникло подозрение, что случившееся — дело рук Али-Мухаммада, племянника гончара. Во время праздничного чаепития именно он крутился возле руководителей экспедиции. Кроме того, трое рабочих видели у Али-Мухаммада очень похожий нож. Но с другой стороны: услужливый, тихий, болезненного вида дехканин — и хладнокровный, хитрый и ловкий бандит?

«А если, — размышлял Еременко, — Али — душман из разгромленной недавно банды. Спасся, добрел до тихого убежища, а попав в экспедицию, решил умыкнуть найденные ценности и уйти с ними в горы? Судя по дерзости преступления — похоже…»

Два царандоевца и три археолога немедленно отправились в дом гончара. В ожидании их Еременко обследовал палатку Меширова и Салеха, возле которых хлопотал озабоченный врач.

Грабитель, помимо ценностей, взял кое-что из экспедиционного снаряжения и продуктов. Сергей понял это сразу, при самом беглом осмотре находящегося в палатке имущества. Обут он был в горные башмаки, очевидно, похищенные здесь же, в лагере. На раздавленном стеарине свечи, втоптанной в земляной пол, отчетливо отпечатался рубчатый след подошвы.

Оставалось найти ответ и еще на одну загадку: куда, захватив добычу, направился преступник?

Решил затаиться в кишлаке или где-нибудь поблизости?

Вряд ли. Опасно. Здесь единомышленников и помощников ему не найти.

Тогда для него одна дорога — в горы. Только одна ли?

От кишлака идет много троп, но главных — три. Все остальные ближе ли, дальше ли, но сливаются с главными. Это Еременко знал точно.

Первая, что называется, магистральная дорога перекрыта кордонами афганских и советских воинских подразделений. Опытный человек, пробираясь по ночам, конечно, способен пройти по ней незаметно, но все равно это путь в тупик. Рано или поздно беглец обязательно привлечет к себе внимание сторожевых постов, служб контроля. А уж они-то свое дело знают тонко, от них не уйти! Наверняка для преступника это не тайна. Так что едва ли решится он на такой не только рискованный, но и откровенно бессмысленный шаг. Особенно зная, что на совести у него — убийство.

Второй, наиболее вероятный путь — извилистый, переплетенный множеством побочных троп — ведет к границе с Пакистаном. Уходить туда с золотом — прямой резон. Однако…

Еременко достал планшет, развернул карту, залитую тонким слоем полиэтилена, предохраняющего бумагу.

Да, верно, эта дорога для человека, привыкшего к горным переходам, особенно трудной не покажется. Но опасностей и на ней подстерегает больше чем достаточно: путь этот слишком на виду, просматривается и с гор, и с воздуха, пересекает ровные плато и долины. Пройти через них так или иначе придется в открытую, в полный рост, без единого шанса сыграть в прятки с группами преследования.

Наконец, третий путь. Он ведет в глубь страны, петляет мимо многих кишлаков. В том числе и тех, в окрестностях которых гнездятся банды. Путь этот — старая караванная тропа, основательно разрушенная, а в некоторых местах прямо-таки непроходимая. Если, конечно, у беглеца нет альпинистского снаряжения и специальных навыков в лазании по скалам. Правда, на этой тропе укрыться от наблюдения с воздуха несложно, но правда и другое: в распадках, через которые тропа идет, очень легко организовать засаду. В общем, ничего не скажешь — перспективный маршрут! Пожалуй, именно его выберет преступник. Тем более, что у него, судя по всему, имеется необходимая амуниция и одежда. Плюс — немалый опыт хождения по козлиным тропам через глухие горы… И оружие, конечно же, у него есть. Иначе почему он не забрал с собой автомат убитого часового?

…Вести из кишлака не заставили себя долго ждать. Старик гончар сообщил, что племянник его еще с вечера отправился к Ахмеду — товарищу по временной работе на раскопках, живущему недалеко — на соседней улице, через три дома от лавки бакалейщика Нормата. Царандоевцы незамедлительно направились в дом Ахмеда, и тот, недоуменно хлопая глазами, сиплым спросонья голосом бормотал, что, мол, в последний раз видел Али-Мухаммада в лагере, что у него в доме родственник гончара не бывал никогда, да и вообще с этим самым Али-Мухаммадом он, Ахмед, не имеет ничего общего.

Снова нагрянули к старому гончару. Добавить что-нибудь новое к тому, что он уже говорил, старик не смог и, призывая в свидетели самого Аллаха, клялся, что никаких вещей племянника в доме нет, да и пришел-то сюда, в кишлак, этот племянничек неимущим голодранцем.

Между тем отпечатки рубчатых подошв, обнаруженные на размокшей глине возле колодца неподалеку от дома, весьма напоминали след, оставшийся на свечном огарке, раздавленном каблуком грабителя в палатке Меширова и Салеха.

Через час Еременко, как ему было приказано, снова вышел на радиосвязь с гарнизоном. Доложив обстановку, запросил, как ему вести себя дальше. Но не очень-то сержанта обрадовало то, что услышал в ответ. Приказ был такой: разбить имеющиеся в наличии силы на три группы и начинать преследование в соответствии с направлениями трех основных дорог, но в горы более чем на десять километров не углубляться. При малейшей попытке оказания преступником вооруженного сопротивления преследование прекратить. Подкрепления в ближайшее время не обещали — сложности текущей обстановки не позволяли подключить к операции дополнительные силы.

8

…Роясь в щебне, которым был присыпан тайник, Али вдруг замер. Судорожно, с холодком под сердцем, провел ладонями по комбинезону, нащупал пустые ножны… Нож! Он потерял нож! Когда? Где? Видимо, после того как прикончил часового, сунул нож мимо ножен. Но возвращаться обратно было поздно: далеко внизу на дне долины, там, где располагался лагерь, он увидел вспышки прыгающих огней. Значит, началось!..

Рассвело. Али-Мухаммад вышел на тропу, но тут же снова сошел с нее. Опыт подсказывал ему, что нужно быть осторожным, и он пробирался вдоль обочины тропы, стараясь держаться под прикрытием скал. Открытые места, опасаясь, что внезапно может появиться вертолет, преодолевал перебежками, бдительно следя за воздухом и прислушиваясь: не донесется ли стрекот винтов?

Один из кармашков боевого пояса он держал постоянно раскрытым: в кармашке находилась легкая шелковая накидка. Сложенная, она была размером всего-навсего с носовой платок. Однако на самом деле накидка была достаточно обширной и искусно раскрашенной под скалы, с изображением мелких трещин, выбоинок, неровностей. Мгновение — и с воздуха виден лишь обломок скалы, ничем не отличающийся от точно таких же обломков, которых сотни вокруг. Разве придет кому-нибудь в голову, что это не камень, а присевший на корточки ловко замаскированный человек?

Часто выручал Али этот клочок легкой материи — изобретение незамысловатое по сути, но, тем не менее, способное спасти жизнь тогда, когда шансы на спасение почти на нуле.

Привалов себе Али-Мухаммад не позволял. Лишь изредка задерживался у встречных ручьев, чтобы пополнить или обновить запас воды во фляге.

Заброшенная тропа то круто взвивалась вверх, то спускалась к подножиям уродливых скал, а иногда просто обрывалась, засыпанная оползнем. Тогда приходилось карабкаться по сыпучим склонам или, прижимаясь к скалам, боком пробираться по узкому карнизу, в сантиметре от края пропасти.

Между тем усталость все сильнее одолевала его. Глаза сами собой закрывались, рюкзак начал оттягивать натертые лямками плечи, а тропа взбиралась и взбиралась ввысь, казалось, под самое небо майоликовой синевы. Черный и красный гравий, как кости, хрустел под тяжелыми башмаками, нехватка кислорода все заметнее давала о себе знать звоном в ушах, и, наконец, пропали ручьи — негде стало ополоснуть горящее лицо. Фляга нагрелась и трудно было утолить жажду теплой водой.

«Чертова тропа, — злился Али, облизывая пересохшие губы. — Потому и забросили тебя, паршивая! И горы проклятые!»

— Проклятые! — повторил он вслух. И тут же в страхе поджал губы. Нельзя гневить духов гор, нельзя хулить горы, духи отомстят!

И Али в полный голос принялся льстить горным духам, восхищался могуществом их, просил у них снисхождения и поддержки. Умом он понимал, что рассчитывать ему нужно только на себя. Ну а что, если духи гор и вправду окажут ему поддержку, разве это помешает?

Перевалило за полдень, когда он, наконец, разрешил себе короткий отдых. Место для привала выбрал безопасное и укромное: в глубокой нише под скалой. Неприметно и в случае чего надежный огневой рубеж…

Развязав тугие шнурки и сняв ботинки, принялся разминать затекшие пальцы ног. Затем вскрыл банку консервов и сразу, в один присест, опустошил ее. Банку швырнул в пропасть.

После еды сильно потянуло ко сну. Сделав несколько глотков из фляги, он прилег, привалившись головой к рюкзаку, затем выставил на всякий случай время пробуждения на табло электронных часов — полезный трофей!

На секунду задумался: «Стоит ли затягивать привал?» И сам же себе ответил: «Отдых не помешает».

Да, человеческий организм подобен машине, истязать которую непомерными нагрузками нельзя. Всегда должен оставаться резервный запас сил. К тому же еще неизвестно, скоро ли у него появится возможность отдохнуть снова.

Спал он глубоко и без сновидений, а проснулся за секунды до того, как застрекотал будильник. Внутреннее ощущение времени еще никогда Али не обманывало.

Он вдавил кнопочку в хромированный корпус часов. Резкий звук оборвался. Спросонья мотая головой, Али осмотрелся вокруг. Затем умыл лицо из фляги, протер рукавом халата глаза. Обулся, с неудовольствием ощущая просто-таки каменную тяжесть башмаков.

Пора было отправляться в дальнейший путь.

9

Еременко вышел из палатки радиста, тяжело опустился на землю. Бессонница и ночные тревоги давали себя почувствовать: голова была как чугунная, неудержимо тянуло вздремнуть. Но ни о каком сне и речи быть не могло. Надо было действовать. Незамедлительно действовать. И баста.

Во многих переделках довелось побывать Еременко здесь, в Афганистане, но чтобы вот такая!..

Итак, если говорить о задаче, то тут все ясно. Организовать преследование — дело для него не новое. Он не раз бывал в положении преследующего, шел по следам — как целых банд, так и отдельных душманов. Но всегда в составе по меньшей мере отделения, взвода, с рацией, при надежной поддержке с воздуха, ощущая, что локоть к локтю с тобой товарищи по оружию — испытанные в огне, четко ориентирующиеся в обстановке, мгновенно оценивающие действия врага…

А тут? Горстка царандоевцев, еще не нюхавших душманского пороху. Хотя бы скорее пришли в сознание Меширов и Салех. Послушать, что они посоветуют.

А пока надеяться он может только на себя — на сержанта Сергея Еременко. А значит, гляди, сержант, веселее, пускай тебе и не до смеха.

Несколько молодых археологов уже оделись по-походному, готовые к выходу в горы. Один из пастухов привел двух огромных и лохматых, свирепого вида собак, уверяя, что псы отлично берут любой след.

Такая сплоченность людей, их уверенность в успехе еще не начавшейся операции придали Еременко сил. Он уже не чувствовал себя беспомощным одиночкой, на плечи которого возложено непосильное.

Вскоре отряд из трех групп, в которые входили и археологи, и охрана, начал снаряжаться в дорогу.

Небо посветлело, стало бледно-фиолетовым, а горы как бы почернели, четче теперь вырисовывались на его фоне. Холодный предрассветный пар поднимался с остывшей за ночь земли и клубился, словно бы прощался с людьми, уходящими в горы. В лагере остались только врач, наблюдавший за Мешировым и Салехом, состояние которых, по его словам, постепенно улучшалось, несколько археологов из тех, кто был в годах, и радист. Они долго смотрели вслед уходящему в горы отряду.

Пастушьи собаки, обученные разыскивать отбившихся от стада овец и попавших под лавины или обвалы горцев, легко взяли след. Он вел через долину, к гряде скал. Пришлось карабкаться по каменистому, круто уходящему вверх террасами склону.

На самом верху, у небольшой расселины, псы ощерились, недовольно урча. Фыркая, они принюхивались к щебню, разгребали его мускулистыми лапами. А потом, понуро виляя хвостами, улеглись на землю. На окрики проводника только поджимали уши и, виновато озираясь вокруг, глухо поскуливали.

Саид — один из царандоевцев — обследовал расселину.

— Оружие он здесь хранил, — наконец сказал он, повернувшись. — А собаки — все, не нужны собаки. — И, сделав шаг в сторону, поднял с земли маленький бело-голубой цилиндрик спрея. Щелкнул по нему ногтем. По звуку было слышно, что цилиндрик пуст. Протянул использованный баллончик Еременко.

Сергей ощутил резкий, пряный запашок, шедший от пластмассовой головки рассеивателя. Никакой маркировки на спрее не было. Только черная собачья голова в профиль. Но и так было ясно: Али — а в том, что это был именно он, никто уже не сомневался — обрабатывал здесь специальным составом одежду и обувь. А ставший ненужным спрей бросил, понимая, что припрятывать его ни к чему. Бандит, как видно, решил играть в открытую: либо пан, либо пропал.

— Собаки свое дело сделали, — принял решение сержант. — Брать их с собой не стоит, еды и так в обрез. Пойдем тремя группами, как и намечалось. Вопросов по маршрутам не будет? — спросил сержант, окидывая внимательным взглядом этих очень разных людей, оказавшихся по воле случая под его командой.

Они стояли рядом, эти люди, не в армейском строю, не по команде «смирно», а просто рядом. Но все-таки это была сила и опора. Вопросов не оказалось, да они и не могли возникнуть: все детали успели обсудить по дороге. Каждая группа состояла из нескольких человек, среди них были проводники из местных.

Прощание было коротким. Каждый понимал: преступник имеет преимущество во времени, а потому надо спешить.

Три дороги — три группы. Ту, которая направилась к старой караванной тропе, возглавил сержант Еременко.

10

Выбравшись на вершину гряды, Али-Мухаммад посмотрел вниз, на вьющуюся глубоко под ногами тропу. И вдруг уловил какое-то движение — далеко, за давно им пройденным поворотом, у выхода из ущелья. Словно шевельнулись светлые песчинки на сером, однотонном фоне камня.

Сняв винтовку с плеча, он посмотрел вниз через окуляр оптического прицела. Теперь он отчетливо различал: по тропе двигаются люди. Десять человек шли по его следу. Целый десяток — это много против одного.

Али нахмурился. Погоня? Но неужели эти ученые землекопы и несколько молоденьких солдат с увальнями-царандоевцами сумели так быстро напасть на его след? Да, это они!

Первым порывом Али-Мухаммада было бежать без оглядки прочь, дальше и дальше. Но здравый смысл удержал его. «Преследующих всего только десять, а в лагере намного больше людей, способных носить оружие. Значит, ищут меня вслепую, по нескольким направлениям», — рассудил Али-Мухаммад.

Теперь главное: существует ли между группами поиска и гарнизоном радиосвязь? Если на помощь успели прийти военные, то, конечно же, такая связь есть. А если не успели? Тогда у преследователей всего лишь одна рация, которую он видел в лагере, но она не годится для горных переходов — слишком громоздкая. Если же еще взять в расчет, сколько времени затратили эти люди прежде чем оказались здесь, то становится очевидным — подход подкрепления маловероятен.

Когда-нибудь оно, естественно, подоспеет, да и след его на тропе рано или поздно отыщется. Ну так что же? К этому он готов. А пока время работает на него. Так что паниковать ни к чему. Он может спокойно продолжить отдых, расслабиться, неспешно подготовить оружие. Вымотанные, после бессонной ночи, они рано или поздно поднимутся сюда, к скалам, где притаился он. И выстрел грянет. Нет, не один выстрел, а по крайней мере три-четыре. Точных, без интервалов. После этого можно спокойно уходить прочь. Ввязываться в бой глупо. Потери он нанесет чувствительные, стрелять будет в расчете на тяжелое ранение, поскольку убивать — не резон: убитых можно бросить и пойти дальше, а оставлять раненых они не станут. Вернутся с ними обратно в лагерь или, если все-таки решатся продолжать преследование, то пойдут по его следу крохотной группкой. Да ведь и как пойдут? Осторожно, шарахаясь от любого звука…

Затеять с ними перестрелку он, Али, может не обязательно здесь, но кто знает, найдется ли место для засады удобнее, чем это?

Али вытащил из ствола винтовки брезентовый кляп, предохраняющий ствол от пыли и грязи. Передернул затвор. Огляделся в поисках места, подходящего для прицельной стрельбы. Потом, еще не отдавая себе полного отчета, зачем это делает, достал из рюкзака наволочку с драгоценностями и, распихав их по карманам комбинезона, тщательно застегнул «молнии». Массивное ожерелье больно врезалось в бок. Но Али решил, что можно и потерпеть.

Погоня приближалась. Теперь через перекрестие прицела Али различал лица всех десяти, вереницей идущих по узкому участку тропы. Оружие было у каждого, но серьезную опасность представляли двое — те, которые шли первыми: царандоевец и высокий белобрысый сержант. Эти, судя по всему, обладали кое-какими навыками горных перестрелок. Остальные — крестьяне из кишлака с древними прадедовскими ружьями — вызвали у Али лишь снисходительную усмешку. С этими начальниками овец и баранов он разберется в последнюю очередь.

Напрягая зрение, Али всматривался в блекло-зеленое сукно рюкзаков, пытаясь различить в одном из них прямоугольные линии зачехленной рации и суставчатый хлыст антенны. Нет, рации не было. Стало быть, помощь покуда не подошла. «И теперь, — Али любовно погладил поблескивающий лаком приклад винтовки, — подойдет не скоро…»

11

— А знаешь, — рассказывал Сергею Саид, — я слышал, что караванные пути пролегали именно там, где притяжение земли на той или иной местности было минимальным. Потому и петляют эти тропы… Верблюдам, дескать, так легче… Ну а как сам я думаю? Если говорить о пустыне, барханах — согласен, там уж петляй, как хочешь. А насчет гор — неправда, по-моему. Как считаешь?

— Это уж точно, горы под себя не приспособишь, — кивнул Сергей, искоса поглядывая на царандоевца. — Слушай, все собираюсь тебя спросить: откуда так хорошо наш язык знаешь?

— Учился у вас. — Саид замедлил шаг. — В Ленинграде. В университете.

— И что же? Закончил… университет?

— Почему бы и нет? — рассмеялся собеседник. — Непохоже?

— А… в царандое как оказался?

— А как ты оказался в армии?

Сергей ответил не сразу.

«В самом деле, как?» — размышлял он, осторожно ступая по сыпучей каменной крошке. С утра светившиеся смоляным глянцем носки сапог теперь посерели, и Сергей улыбнулся этому.

Нет, он никоим образом не мог сказать о себе, что в армии «оказался». Оказаться — значит попасть куда-то по воле случая или потому, что так уж сложились жизненные обстоятельства, а он… Он мог бы сказать Саиду, что мечтал стать военным с самого детства, а при его возрасте это все равно, что всю сознательную жизнь. Только много ли поймет Саид из рассказа о том, что стриженный наголо пятиклассник, посмотрев кинофильм «Парень из нашего города», решил для себя, что когда вырастет, станет таким же, как этот парень, не боявшийся ни огня ни воды, не отступавший перед лицом смерти и шедший навстречу опасности, даже когда оставался с нею один на один и мог бы, казалось, не рисковать — все равно никто не увидит. Конечно, тогда он еще не понимал до конца, почему ему хочется быть похожим на этого человека, но детской своей душой сразу же почувствовал — если он, Сергей Еременко, мечтает о том, чтобы его, как и героя полюбившейся картины, все в Хороге называли парнем из нашего города, то он должен связать свою судьбу с армией. Армия вывела в настоящие люди того, другого Сергея — героя фильма. И ему, Сергею Еременко, армия даст возможность сдать экзамен на звание настоящего человека, остаться им на всю жизнь.

«Решено, — сказал себе мальчишка. — Буду готовить себя к армейской службе. Только с чего начать?» И обратился за советом в «Пионерскую правду». Сергей до сих пор помнит, что написали ему из газеты: «Чтобы стать хорошим защитником Родины, нужно быть сильным, ловким, а главное — успевать по всем предметам». Теперь-то он понимает всю наивность своего детского письма. Но мальчишеская наивность — вовсе не недостаток, если она сочетается с упорством в достижении цели. А уж упорства ему было не занимать: чтобы стать сильным и ловким, играл в футбол, изучал приемы самбо, в соревнованиях по бегу признавал только стайерские дистанции, вырабатывающие выносливость и укрепляющие волю, в восьмом классе занял третье место по стрельбе на областной олимпиаде школьников, а в девятом уже твердо знал: отслужив действительную, поступит в военное училище, и не в первое попавшееся, а туда, где готовят десантников.

Призвали его осенью. «Где хотел бы служить?» — спросил военком. «Прошу послать меня в Афганистан!» — не колеблясь, ответил он. Только на первых порах с Афганистаном ничего не вышло. Службу ему выпало начать на Дальнем Востоке. Но не зря говорят: капля камень точит. Три раза упрямо писал он рапорты, в которых была одна и та же просьба: направить его в войска, выполняющие интернациональный долг в Афганистане, и в конце концов добился-таки своего.

Вот так он оказался в армии. Вот так он попал в Афганистан. Но к чему все это знать Саиду?

— Спрашиваешь, как я оказался в армии? — прервал Сергей слишком уж затянувшуюся паузу. — Подошел возраст — и призвали. А где еще быть солдату, как не на передовой? Отслужу — поступлю в военное училище, сменю солдатские погоны на курсантские.

— А мне больше по душе гражданский костюм. Но носить его пока не время. Вот переловим бандитов, тогда и форму можно снимать… Не пора ли отдохнуть, а? — Саид привалился спиной к гладкой каменной стене, утер пот, мелкой росой окропивший лицо. — Шагомера у меня нет, но ручаюсь — не меньше пятнадцати километров уже прошли…

Он был грузен, и последний подъем дался ему нелегко — грудь его теперь поднималась и опускалась словно кузнечный мех.

Еременко молча кивнул. Силы у него тоже были на исходе. Сняв рюкзак, он присел на него, долго и пристально глядя в небо — густо-синее небо гор с волокнистыми облачками, замершими в вышине.

Остальные тоже расположились на отдых.

— Все же думаешь, по этой тропе он ушел? — нарушил молчание Саид.

— Думаю, да, — отозвался Еременко, хотя первоначальная уверенность в таком предположении у него сильно уменьшилась. — По логике так выходит, понимаешь?

— А следы? Ни одного же нет!

— Верно, — вздохнул Сергей. — Но, с другой стороны, грунт каменистый, топает он осторожно, понимает, что не только здесь его ищут, — а ему того и надо. Хитрит…

— И почему мы ему только поверили! — Саид сокрушенно ударил кулаком по колену. — Чувствовал я — не все здесь чисто, чувствовал.

— А что бы ты стал делать? — Сергей свинтил колпачок с фляги, хлебнул тепловатую воду, поморщился. — Документы в порядке, человек в кишлаке многим знакомый…

— М-да, — только и произнес Саид.

Помолчали.

Сергеем все более и более овладевала досада. Десять километров преследования — путь, оговоренный в приказе командования, — скоро должен закончиться. Закончиться безрезультатно. И что же после? Бреди обратно, растяпа-сержант? Примирись с позором?

— Ладно. — Еременко резко поднялся. — Идти надо. Время дорого. Через часок обед устроим. Лучше, конечно, около ручья какого-нибудь такое мероприятие сообразить… В общем, через часок — как следует. В тени. А на пекле нечего рассиживаться. Подъем!

Саид тяжело поднялся.

Направились к гряде скал. Именно к ним вела тропа.

Еременко невольно насторожился, исподлобья рассматривая нагромождение бугристых камней. Сколько уже раз за дорогу он ждал выстрела из таких вот затаенных уголков… Привычным неуловимым движением ладони, как бы походя, опустил предохранитель АКМ вниз, на «очередь», примечая расселины, откуда может показаться зловещий ствол вражеской винтовки…

На гребне одной из скал что-то прозрачно блеснуло — будто солнечный зайчик скользнул по стеклу.

«Прицел?»

Еременко еще не успел сосредоточиться на какой-либо мысли, а автомат его уже механически пошел навскидку, и за миг до того, как полоснула в глаза короткая вспышка выстрела из засады, он, сбросив рюкзак, прыгнул рыбкой вперед, за россыпь камней, успев на лету сапогом оттолкнуть в сторону ничего не подозревающего Саида. В полете, полагаясь на память рук, дал очередь в направлении отблеска стекла… Перевернулся, катясь между камнями, выстрелил еще раз, с удовлетворением заметив взвившуюся пыль — точно на том месте, откуда стреляли в него.

Тишина.

Сергей, плотней прижавшись к земле, обернулся назад, боковым зрением увидел, как корчится от боли Саид, обхватив двумя руками прижатую к животу ногу… Дехкане лихорадочно возились со своими неуклюжими ружьями, даже не подумав, что нужно укрыться где-либо.

— Ложись! — крикнул Еременко, еле сдерживая досаду, и, стиснув зубы, подумал, глядя, как они неторопливо устраиваются на самых открытых местах: «Взял с собой „мишени“… Сейчас начнется избиение пожилых младенцев…»

Он положил палец на курок, в любой момент готовый ответить очередью на новый выстрел, но по-прежнему стояла непонятная тишина — противник чего-то выжидал…

«Что это? — размышлял Сергей. — Убит он, ранен? Неужели я его положил вот так — наугад? Или — хитрость? Но хитрить-то сейчас ни к чему. Патронов нет? Есть у него патроны. Может, ушел? А мы тут, как дураки, загораем?»

Слегка опершись на локти, он приподнялся, закинул за спину автомат и рывком переместился вперед, укрывшись за массивным валуном.

Тут же, с верхней кромки гряды, крутясь в воздухе, в его сторону полетел какой-то темный предмет. Интуитивно Еременко понял: граната! Упал, больно ткнувшись лбом в камень, раскрыв рот, чтобы не оглохнуть от взрыва…

С натугой бухнул неподалеку взрыв, что-то посыпалось ему на спину, на ноги… Затем чувствительно обожгло бок.

— Черт… — прошептал он, смахивая с себя горячий зазубренный осколок и мелкие камни. — Вот сволочь-то… И метать умеет — добрых восемьдесят метров расстояние, не меньше… Хотя оттуда, сверху гряды, метнуть гранату — дело нехитрое.

Время шло. Еременко посматривал на часы. Пятнадцать минут, тридцать, сорок пять…

«На нервах решил поиграть, гад?»

Он осторожно выглянул из-за валуна. Потом, подобравшись, переместился ближе к гряде… Тихо… Еще перебежка, еще… Вот и склон. Теперь вверх. Метр за метром. Все дальше, дальше и дальше… Вот здесь он должен его увидеть, ну… Сейчас…

Нет. Никого.

Сергей, поднявшись на самый верх гряды, окинул взглядом тропу, вновь узко и опасно жавшуюся к самому краю пропасти. Держа наготове автомат, вжимаясь спиной в камень, двинулся по ней…

Тропа была пуста. По крайней мере на протяжении ближайших двухсот метров на ней не было ни одной живой души. Преследование можно было продолжать.

«Почему он не стал стрелять? — снова и снова возникал неотвязный вопрос. — Винтовка у него, судя по всему, — на уровне мировых стандартов. А стрелять не стал. Почему?»

Наконец Сергей разыскал место засады, нашел стреляную гильзу. Рядом на камнях — свежие отметины пуль его АКМ. Следов крови нет. Подошел к краю скалы. Да, лучшего места для внезапного нападения не найти. По тропе он добирался сюда более получаса, так что у бандита предостаточно времени в запасе.

Сверху ему были видны, как на ладони, распластанные на земле чабаны, усердно целящиеся в небо, Саид, ничком лежащий на тропе… Надежно укрыться от пули удалось только ему, Еременко, — валун, как он теперь убедился, скрывал его полностью.

— Почему же ты не стрелял, подонок? — еще раз бросил он в пустоту. — Должен ты был стрелять, должен…

12

Ярость и ненависть овладели Али-Мухаммадом. Ненависть и ярость.

Понимая, насколько жалок и смешон он в своем гневе, едва не плача, Али все же изрыгал из себя проклятия — нескончаемые и все же бессильные исправить непоправимое.

Все было обдумано, все взвешено, как в меняльной лавке у саррафа, и вдруг — такой просчет. Он же шел совсем спокойно, этот гяур со шрамом на щеке, словно и не шел, а просто прогуливался, когда прицел остановился на его плече — точно на ключице, и Али плавно повел спусковой крючок… До выстрела оставалось меньше секунды, но тут этот сын шайтана исчез из поля зрения, будто его ветром сдуло, и единственное, что успел Али сделать, уже нажимая на спуск, — качнуть ствол в сторону царандоевца…

В следующий момент Али-Мухаммад ощутил, что держит как бы чужими, ничего не чувствующими пальцами… пустоту!

Винтовка, непонятным образом выбитая из рук, валялась по меньшей мере в двух шагах от него.

В конце концов до сознания Али-Мухаммада дошло, как это могло получиться: каким-то чудом сержант заметил его и, мало того, что сумел увернуться от пули, но вдобавок успел еще дать точную очередь в ответ. Она-то и вышибла из рук винтовку.

Руками, онемевшими от удара пули в винтовку, Али поднял упавшую с головы чалму. В нескольких местах материя была пробита навылет… И сразу вялыми, словно тряпичными, стали руки, а лоб повлажнел от холодной испарины. Да, стрелял этот русский как истинный воин!

Все это пронеслось в сознании Али-Мухаммада за столь короткое время, что с момента выстрела вряд ли минуло больше, чем полминуты. Но и полминуты — это очень много, когда все решают секунды. Проворно перемотав чалму, Али-Мухаммад на четвереньках подобрался к винтовке. И кровь отлила от сердца: ствол был явно деформирован, треснуло стекло прицела…

С лихорадочностью и поспешностью он принялся собирать обломки цевья. Оставить здесь хотя бы самую мелкую щепочку — значит дать в руки противнику весьма важную информацию.

— Не на того напали, — прохрипел он, убедившись, что собрано все до последней щепки, и, закинув рюкзак за плечи, осторожно глянул вниз.

Царандоевца он ранил, очень хорошо… Чабаны… о, чабаны лежали как бараны, он мог бы перестрелять их за полминуты… Из чего только? Русский успел юркнуть за камни. Впрочем, спрятался он не очень удачно, вон виднеется его сапог… А винтовки нет! Даже ножа нет! Вот ведь незадача! Только граната — единственная и последняя. Он отстегнул ее от туго пружинящего карабинчика, зацепленного за одно из колец на боевом поясе, и с напряженным, словно бы окаменевшим лицом замер, выжидая удобный момент. Теперь лишь граната, да, одна лишь граната могла обеспечить позарез ему нужный выигрыш во времени.

Сержанту наконец, должно быть, наскучила эта затянувшаяся игра в прятки. Он высунулся из-за камней и…

В мгновение ока выдернув чеку, Али что было силы метнул гранату. И в ту же секунду в голове у него отдалось, как эхо: «Поздно!» Взрыв, но что толку от этого взрыва?.. Только переполошившиеся чабаны накрыли головы полами халатов. Да, видно этот русский родился под счастливой звездой Муштари!..

Али схватил винтовку и, пригнувшись, отпрянул от края обрыва. Поправил лямки рюкзака, затем быстрым шагом, почти бегом, часто оглядываясь, устремился вверх по вьющейся, как размотанная лента чалмы, тропе.

У хрупкого мостика через пропасть он задержался. Глянул вниз, на белый крученый шнур вспененного потока, и с размаху швырнул в бездну ни на что не годную железяку, бывшую совсем недавно великолепной снайперской винтовкой. Следом в глубину полетело то, что осталось от цевья — горстка щепы.

Али уже занес было ногу, чтобы ступить на жердочки, изображавшие мост, но тут ему почудилось, что он слышит какой-то приглушенный звук. Он попятился назад и прислушался. Но тщетно — кроме едва доносящегося сюда шума потока, бьющегося о камни на дне пропасти, он ничего не услышал.

Вокруг, куда ни кинешь взгляд, громоздились горы, и такой же каменной, как эти гранитные исполины, казалась царившая вокруг тишина. И солнце большим раскаленным камнем висело прямо у него над головой.

«Послышалось», — успокоил он себя, но прежде чем сделал шаг по мостку через пропасть, до его слуха и в самом деле донесся глухой раскатистый гул. Как будто где-то в глубине гор, по меньшей мере в часе ходьбы от него, выстрелило орудие. Гул звучал всего лишь несколько долей секунды, но этого было достаточно, чтобы инстинкт самосохранения приказал: «Не ходи!»

И тут же раздался оглушительный грохот. Каменная тропа справа от Али поднялась вверх. Медленно, без толчков. Словно могучий джин, заточенный в подземной темнице, упершись ладонями в земную твердь, поднял ее над собой.

«Ложись!» — скомандовал Али-Мухаммаду все тот же инстинкт самосохранения и заставил прижаться всем телом к земле, охваченной мелкой дрожью, будто ее знобило.

«Землетрясение!» — ужаснулся Али-Мухаммад и, сам не зная зачем, впился скрюченными пальцами в расползающийся под руками, словно бы оживший гравий.

Несколько секунд царила жуткая тишина. Потом горы снова потряс устрашающий грохот, а земля затряслась от подземных ударов.

Теперь уже не одиночное орудие, а, казалось, десятки стволов ударили разом со всех четырех сторон. Обломок скалы величиной с быка просвистел, рассекая воздух, и грохнулся в десятке шагов от Али-Мухаммада. Не помня себя, со всех ног бросился он под гранитный выступ, козырьком нависающий над тропой. Прежде чем забился в укрытие, ухватил расширившимися от страха глазами — сверху по изрезанному склону, сталкиваясь и подпрыгивая, чем ближе, тем стремительнее, шумным потоком, разделяющимся на рукава, низвергаются камни.

— О, Аллах, защити и спаси меня! — крикнул он, сжимаясь в комок, но крик его потонул в жутком грохоте камнепада.

Али замер, прирос к скале и перестал дышать. Ни жив ни мертв прислушивался он, как сотрясают землю градом сыплющиеся обломки каменных глыб, а земная твердь между тем ходила волнами, и где-то глубоко внизу то коротко, то раскатисто гремели громы. Как будто там, в горных недрах, бушевала гроза. Потом подземный гул постепенно стих, как бы сошел на нет, и земля снова стала такой, какой сотворил ее Аллах — непоколебимой и прочной. В мир вернулась благословенная тишина.

Али-Мухаммад глянул на табло бывших профессорских электронных часов.

«Неужели весь этот ужас длился лишь десять минут?» — не поверил он собственным глазам. Но если глазам он еще мог не поверить, то часам не верить было нельзя.

Волоча за собой рюкзак, он выбрался из укрытия.

Воспаленным глазом смотрело сквозь медленно оседавшую пыль багрово-красное солнце. Щебень, груды камней и огромные глыбы, оторвавшиеся от скал, загромождали тропу.

С трудом Али-Мухаммад перебрался через каменный вал, преградивший путь к мосту, и разразился проклятиями: мостика как не бывало. Лишь гранитные плиты, на которые опирался настил, подтверждали, что до землетрясения мост все-таки существовал.

Выход оставался лишь один — двигаться вдоль пропасти, найти место, где можно будет перебраться на другую сторону.

«Попробовать перебраться», — поправил Али-Мухаммад самого себя и, потянувшись, как бы для того, чтобы проверить надежность и крепость своих костей, снова закинул на спину тяжелый рюкзак.

Идти было трудно и неудобно. Слева высокой, почти отвесной стеной тянулся скалистый откос, справа, в трех шагах, — кромка пропасти. Местами путь преграждали трещины и завалы, кое-где приходилось прыгать с камня на камень. Ноги при этом оскальзывались, а удержать равновесие, когда плечи тебе оттягивает рюкзак, дело очень и очень непростое.

Солнце снова было словно камень, раскаленный добела. Рассыпая тысячи блесток, оно мешало смотреть, а из пропасти несло смертным холодом.

Но вот красновато-серый утес почти перегородил путь. Али-Мухаммад, прижимаясь к неровному выступу, выпирающему верблюжьим горбом, и кося глазом на обрывистый край пропасти, осторожно обогнул преграду, и вдруг его глазам открылась широкая гладь ледника. Солнце играло в сверкающих изломах, окрашивая их во все оттенки лазури.

Али-Мухаммад остановился. Тяжело отдуваясь, окинул ледник придирчивым взглядом. Один его край уходил вверх по горному склону к двуглавой вершине, синевато-белой, как туча. Другой край ледяного поля пропадал из виду по ту сторону пропасти.

«Вот он, мост!» — воспрянул духом Али-Мухаммад. Однако, приглядевшись внимательнее, понял — радоваться рано. Поперек льда, ближе к дальнему краю пропасти — и все-таки над ней! — зияла трещина. Не так, чтобы очень широкая, шагов в пять, не больше, но он ведь не птица!..

Переставляя ноги так, чтобы, упаси Аллах, не перейти с шага на скольжение, он приблизился к этой трещине, созданной самим шайтаном.

«Что там внизу?» — подумал Али, с замиранием сердца вглядываясь вглубь.

И облегченно вздохнул. Трещина не была сквозной. Даже землетрясение оказалось не в силах расколоть ледник надвое.

Трещина уходила вниз, примерно на глубину в три его роста. При этом — под углом. Значит, нужно будет спуститься до того места, где можно дотянуться до противоположной стены, а потом — подъем вверх, и все страхи позади!

Свежий ледяной излом резал глаза острым блеском битого стекла, мешая Али-Мухаммаду как следует осмотреть трещину. Он лег на лед и, свесив голову, стал тщательно всматриваться вниз прищуренными глазами.

«О, Аллах, спасибо тебе за то, что внял моим молитвам!» — беззвучно прошептали губы. В ледяной стене было множество выступов и выбоин, там и здесь выпирали камни, намертво вмерзшие в лед. Это, конечно же, упрощало дело.

Он пожалел, что выбросил винтовку. Будь она под рукой, можно бы, орудуя ею как ломом, вырубить ступеньки во льду. Только разве могло прийти в голову, что коварная судьба выкинет такой номер?

«Ну да ладно, — утешил себя Али-Мухаммад, — обойдусь крюками и веревкой». И поднялся на ноги. Да, теперь ему стало окончательно ясно, как быть. «Главное — спокойствие и уверенность в себе!» — усмехнулся он, вытаскивая из рюкзака капроновый канат, свернутый в тугую бухту. Вытравил разлохмаченный конец, обвязал его вокруг пояса. Проверил, крепко ли затянут узел…

13

Землетрясение смешало сержанту Еременко все карты. Все разыгралось так быстро, что он и глазом не успел моргнуть. Внезапно раздался оглушительный грохот, и скала, на которую он вскарабкался, высматривая бандита, заходила под ногами, как палуба судна во время качки. И тут же сильный толчок подбросил его вверх. Он не смог удержаться и упал, успев услышать, как глухой подземный гул сливается с грозным грохотом обвала.

Потребовалось несколько секунд, прежде чем Еременко осознал: землетрясение. Нельзя сказать, чтобы новость эта была для него совсем уж полной неожиданностью. Здесь, в Афганистане, не проходило и недели без подземных толчков, и «старики» к ним постепенно привыкли, воспринимая как один из факторов дополнительной сложности обстановки. Но надо же было так случиться, что нынешнее застало его в самый неподходящий момент, когда остальная группа осталась внизу.

— Черт! — ругнулся Сергей, пытаясь подняться, и вдруг ощутил слабую боль в правом бедре. — Только этого не хватало!..

Он осторожно ощупал ногу. «Ерунда. Наверное, ушибся, когда падал», — подумал он и тут же вспомнил о Саиде. Он сам наложил ему повязку на рану и отправил с двумя пастухами обратно в лагерь.

Земля еще содрогалась от подземных толчков, но мысль о Саиде властно напомнила, что он не просто сержант Еременко, а еще и командир группы. Люди, оказавшиеся под его началом, попали в беду. Наверняка им нужна его помощь, а он, их командир, пусть не по своей вине, но все-таки не с ними и не может даже подбодрить товарищей.

«Не просто товарищей — товарищей по несчастью!» — думал он, шаг за шагом продвигаясь по все еще подрагивающей земле.

Еще пять шагов до края площадки. Сейчас должен начаться спуск по каменистому склону.

Но что это? Еременко замер. Будто ноги его приросли к гранитному уступу.

Склон пересекала огромная трещина, словно обвалившийся подземный ход крота-великана.

Поджав губы, смотрел, не мигая, сержант на расселину, отрезавшую путь вниз, к подошве скалы. На какой-то миг его сердце дрогнуло.

— И на коне не перескочишь! — пробормотал он, чувствуя, как пульсирует на шее вздувшаяся артерия.

Добровольные помощники — чабаны — виднелись вдалеке, у подножия скалы, по ту сторону непреодолимого провала. Спуститься к ним не было теперь никакой возможности…

— Э-ге-ге-ге! — крикнул он. И сам удивился, до чего же отчетливо, раскатисто звучит это его «э-ге-ге-ге».

«Землетрясение кончилось!» — дошло до его сознания.

— Э-ге-ге-ге! — прокричал он снова, радуясь воцарившейся тишине.

Чабаны услышали. Они тоже что-то кричали, махали руками.

Но до него долетали только отдельные слова.

— Все целы!

— Как у тебя?

— Что будем делать, товарищ сержант?

Что делать? Если бы он сам знал, что делать…

Сергей присел на выступ скалы, обдумывая создавшееся положение. Еще раз примерился глазом к расселине, напрочь отделившей его от горстки добровольцев-дехкан. Теперь, когда клубы пыли рассеялись, стало видно, что эта проклятая расселина — ни дать ни взять каньон. С обрывистыми, можно сказать отвесными, будто обтесанными топором боками. А в ширину — хоть умри, через нее не перебраться.

Будь на его месте опытный скалолаз со всеми своими альпинистскими причиндалами — и у того бы, как пить дать, ушел бы час-другой на то, чтобы перелезть на другую сторону.

— Экая незадача! — сплюнул Сергей в сердцах. Нужно было принимать решение. Но какое? Душман уходит все дальше и дальше. Возвращение его, Еременко, теперь неоправданно. А дальнейшее преследование оправданно и отрезанной назад дорогой, и близостью бандита… Значит — продолжать преследование, идти вверх по тропе. А если и там обвал или такая вот трещина? Но в этом случае и бандиту деваться некуда. Впервые он поступает вопреки приказу… Но приказ был отдан, чтобы не рисковать жизнями археологов и местных афганцев, а он — солдат… Его поймут. Должны понять…

Внезапно в голове пронеслось:

«Рюкзак!»

Беспокойно огляделся кругом. Вот так влип… Рюкзак, перед тем, как взобраться на скалу, он оставил на тропе. А в нем — спички, фонарь, консервы, спиртовка, моток веревки… А что в наличии? Автомат с запасным рожком, фляга да туго свернутый бушлат.

Где-то на темном дне подсознания шевельнулось скользким угрем: «А может, все, хватит сюрпризов? Ну, не выполнил приказ — разве твоя тут вина? Даже рюкзака нет, никто не осудит, поймут…» Эти слова почему-то произнес голос Хафиза, и Сергей встряхнул головой, отгоняя наваждение. Затем решительно встал, поднял руку, призывая к вниманию свою с бору по сосенке набранную команду — горстку перепуганных, отчаянно жестикулирующих, сбившихся в тесную кучку крестьян.

— Возвращайтесь в кишлак! — крикнул сержант, не жалея голосовых связок, и для наглядности показал рукой: идите, дескать, обратно. Вслушался в доносившиеся в ответ крики. Вновь энергично махнул рукой, давая дехканам понять, что им нужно возвращаться восвояси.

— Это приказ! — прокричал он и ладонью перечеркнул крест-накрест воздух, мол, разговор окончен.

Еще минуту-две крестьяне топтались в нерешительности. Затем побрели прочь, в сторону родного кишлака.

Давящее чувство одиночества охватило Еременко.

«Ну, искать-то, положим, тебя будут, — обнадеживал он себя. — Будут, парень, не беспокойся. И, видимо, в самом скором времени. Тебя и его… Если к ночи не найдут, костер разведу, с вертолета заметят, как пить дать заметят…»

Хмыкнул. Костер! Во-первых, спички находились в рюкзаке. Три коробка. Во-вторых, какой еще костер? Приманкой чтобы стать для бандита? Костер только от зверя хорош… Бандит же всегда норовит сподличать, предпочитает открытому бою вероломный выстрел из темноты.

Сергей расстегнул пуговку на нагрудном кармане. Вытащил карту, сложенную ввосьмеро, по размерам кармана.

Развернув, он разложил ее на обломке черного мрамора, плоском, как аспидная доска, разгладил ладонью сгибы и, опустившись на колени, побежал глазами вдоль извилистой красной линии, обозначавшей маршрут. Так. Еще километров восемь-десять по тропе — и будет пологий склон. Там долина, пастбище… Только бы не обвал, только бы пробраться туда… Но до того — кровь из носу, а прищемить хвост душману — не дать, чтобы вышел к этому перепутью. Пять дорог, поди потом догадайся, на какую из пяти свернул бандит. Заметет след и — поминай как звали! «Так что ноги в руки — и вперед!» — мысленно отдал себе приказ Еременко.

Он аккуратно сложил карту — как было, по сгибам. Спрятал в карман, застегнул пуговицу, одновременно изучая взглядом уходящую к небу тропу — загроможденную камнями, зияющую расселинами и обрывами, ничуть не похожую на ту, которая так красиво вьется по новенькой карте-двухкилометровке.

Подумалось: наверху, куда лежит его путь, простору больше. А выберется к снегу — вообще будет как на ладони… Но и душману — как его — Али, что ли? — снег тоже ни к чему, ему в скалах хорониться сподручно, в тени, как гаду ползучему. Ведь на снегу он тоже словно на ладони. Появись вертолет — и душману крышка. А потому он спешит. Но то, что дорога взбирается вверх, в поднебесье, сулит ему, Еременко, ночку куда как не курортную…

Он посмотрел исподлобья на солнце — еще колючее, пышущее нерастраченным за день жаром, но уже клонящееся к закату. Потом вскинул за плечи автомат и пошел без оглядки. Странное чувство владело Сергеем — будто сейчас шел он именно за тем снайпером, что стрелял в Хафиза… Ведь наверняка с Хафизом было так же: растянувшееся по тропе отделение взвода, коварный выстрел из засады… Толчок в спину — тупой, ниоткуда, но онемели вмиг ноги, нагнулось голубой, переворачивающейся чашей горное небо, и исподволь скользнула мысль: все, конец…

Ему, Еременко, повезло. Упредил он снайпера. И везение это — не в том, что жив остался, а в том, что может он догнать врага. Может и должен.

Он вновь вспомнил прозрачную восковую кожу на лице друга, глаза его, залитые болью и мукой…

Тот это снайпер или не тот, он обязан его обезвредить, как самого что ни на есть ТОГО!

Часа через полтора Сергей остановился у тоненького, сочащегося между скользкими валунами ручейка. Вода! Наконец-то! Припав к ледяной струе сухими губами, пил жадно и долго. Наконец, утолив жажду, зачерпнул воду сложенными лодочкой ладонями и с удовольствием ополоснул лицо. Затем, расстегнув воротник, быстро, прямо из пригоршни, плеснул воду себе на грудь. Холодные струйки обожгли натруженное тело и вдруг вернули Сергея к реальности. Он глянул вперед, на тропу.

Сгущающиеся сумерки размывали очертания скал. Там, куда не попадали лучи солнца — по уступам и в мелких расселинах, — уже царила абсолютная темнота. Точь-в-точь как на передержанной фотографии. Двигаться вперед было опасно во всех отношениях.

Сергей еще раз оглянулся, придирчиво оценивая обстановку, и наконец решил: «Тут я расположусь на ночлег».

Надел бушлат, очистил площадку от крупных камней, а улегшись, плотнее завернулся в бушлат и, не опуская руки с автомата, придвинул его поближе к телу. Бок больно кололи мелкие острые камушки. Он повернулся на другой, но тут же вернулся в прежнее положение — все-таки удобнее, когда автомат под правой рукой.

Ночь выдалась довольно холодная. Съежившись, спрятав руки в рукава, Сергей смотрел на звезды, висевшие, казалось, между землей и небом, и, прислушиваясь к журчанию воды, вспоминал лагерь, палатку под сенью старого карагача, пружинящий надувной матрац, на котором так удобно спалось.

Сергей повернулся на спину. Заложив руки за голову, он уперся ступнями в каменную глыбу, выпирающую из земли. Теперь, когда его взгляд был направлен вертикально вверх, звезды словно отпрянули в глубь небосвода, подпертого со всех сторон снежными вершинами, металлически поблескивающими даже в темноте.

Полуприкрыв глаза, Сергей смотрел в ночное афганское небо. Больше всего звезд — или так ему казалось? — искрилось на северном склоне небесного купола. Там, за головоломной путаницей горных массивов, разделенных обрывами и пропастями, у подножия Шер-Дарваза раскинулся Кабул. Еще дальше, вон там, чуть правее, — предгорья Памира — Бадахшан. По эту сторону от границы — просто Бадахшан, а по ту, на советской стороне, — Горно-Бадахшанская автономная область Таджикистана. И вот там, где Гунт, сердито пенясь, с шумом сливается с пограничной Пяндж, стоит в окружении кишлаков, закутанных в зелень садов, маленький город Хорог.

Бадахшан значит негостеприимный. Но для кого как. Для него, для Сергея Еременко, нет и в целом мире края, более гостеприимного, чем Бадахшан. Да, он украинец, но таджики Муллоджановы для него такие же родственники, как и Еременко, живущие в Гнивани под Винницей. Вернее, не совсем такие же. Еременко из Гнивани — дальние родственники. Их он, Сергей, знает только по фотокарточкам. А Муллоджановы? Стоит закрыть глаза — и вот они, куда уж ближе!.. И конечно же, самые близкие — Ашур Сафарович и Зулхиджа Масудовна — приемные родители его отца, а значит, ему, Сергею Еременко, дед и бабка. Да, есть кое-что посильнее, чем узы кровного родства. Кое-что? Нет, взаимопонимание, сердечная доброта, готовность поделиться последним с людьми, вроде бы совсем чужими по крови, — разве это кое-что?

Гроза браконьеров, бесстрашный охотинспектор Ашур Муллоджанов, известный в округе больше под прозвищем Пурдил — Храбрец, не баловал ни детей своих, ни внуков. Но зато выросли из них настоящие мужчины. Дед Ашур часто брал Сергея в горы, учил, как развести костер, найти воду или прибежище на случай грозы.

«Настоящий мужчина, — говорил дед, — должен ориентироваться в горах даже ночью. А главное — настоящий мужчина тот, чья рука не дрогнет ни тогда, когда он приходит на помощь другу, ни тогда, когда стреляет по врагу». Сергей смежил веки, чтобы яснее разглядеть морщинистое лицо деда, поймать его взгляд, всегда светящийся лукавыми искорками из-под тяжелых нависших бровей…

Мгновение, в которое глаза его закрылись, а мысли рассеялись, Еременко не уловил. Усталость взяла свое, и он крепко уснул, а когда проснулся — никаких звезд не было уже и в помине; небо и окрестные скалы покрывал туман. Упершись руками в холодный мокрый щебень, он приподнялся. Лицо обдало холодом и промозглым запахом тумана.

— Подъем! — пробормотал он, потягиваясь. Потом протер глаза и быстро вскочил на ноги.

Тут же засосало под ложечкой. Машинально огляделся по сторонам и сразу же вспомнил, что еда была в рюкзаке, а рюкзак…

— Рюкзаком поужинало землетрясение, — невесело усмехнулся он. — Поэтому на завтрак рассчитывать не приходится.

Еременко прикинул в уме, когда он ел в последний раз. Получилось, что целые сутки назад. От этой арифметики еще сильнее заныло в желудке, и рот наполнился тягучей слюной.

— Черт побери! — не сдержался Еременко. — Хоть бы сухарик — на один зуб!..

Ему подумалось, что, может, кусок сухаря завалялся в кармане бушлата. Он сунул руки в карманы, но как ни шарил, не обнаружил ни крошки.

— Черт побери! — опять выругался он. Единственное, чем оставалось заморить червячка, была вода из ручья. — Жидковато! — резюмировал он, напившись холодной воды. Вытер ребром ладони губы, поморщился и наполнил флягу, затянул потуже ремень. — Вперед и выше! — скомандовал сам себе и осторожно двинулся вверх по тропе, ведущей в неизвестность.

А тропа с каждым поворотом становилась все хуже и хуже — едва различимая, в сплошных завалах, валунах, порой бесследно теряющаяся в развилках скальных расселин…

14

Преодолеть разлом в леднике на деле оказалось не так просто, как это представлялось Али-Мухаммаду. Как только он заскользил вниз по ледяному откосу, в душу его все чаще и чаще стало закрадываться сомнение: выдержат ли нагрузку крюки, не оборвется ли канат?

Крестом распластавшись по стене, дышащей в лицо ледяным холодом, затаив дыхание, нащупывал он носком башмака опору. Мешал проклятый рюкзак, неудержимо оттягивающий плечи назад. Надо было сперва спустить на канате этот тяжеленный мешок, потом спуститься самому и, выбравшись из ледяной ловушки, вытащить мешок. Хорошая идея! Но слишком поздно пришла она в голову. А виной тому погоня, вынуждающая спешить!

— А-а! — с хрипом вырвалось у него на выдохе. Башмак соскользнул с торчащего изо льда камня.

Скрюченные от непомерного напряжения пальцы онемели. Он что было силы вцепился в канат. Капроновая оболочка врезалась в кожу.

«Спокойствие, — подбадривал он себя, очень осторожно, очень медленно подтягиваясь на руках. — Духи благоволят к тебе. Не бойся».

Сантиметр за сантиметром, мгновение за мгновением, каждое из которых растянулось, казалось, на часы. Но вот подошва башмака оперлась о камень и замерла, как влитая… Теперь можно передохнуть. Ох, как не хочется терять время. Но что поделаешь — человек слаб…

«Только бы не подоспел сержант, — молил Али-Мухаммад небесные силы. — Только бы не подоспел…»

И представил, как тот подходит к краю расселины. Секунду раздумывает, глядя на него, нелепо ползущего, как паук с оборванными ногами, по ледяной стене. Затем рывком дергает веревку, Али падает вниз и висит, вцепившись в канат. После его вытаскивают наверх, и как только голова покажется над закраиной льда — удар штыком в шею… Все…

Чтобы отогнать этот кошмар наяву, Али прижался ко льду пылающим лицом. В лоб словно бы впились ледяные иглы, но пот по-прежнему струился, застилая глаза, и Али часто моргал, тряс головой, смахивая соленые капли.

Опустил осторожно ногу… Носок ткнулся в выемку, укрепился в ней… Рывок — и он уже на уступе…

Он бережно погладил вмерзший в лед камень, как бы благодаря его. Боясь спугнуть удачу, спрятал радость — до противоположной стены расселины рукой можно дотронуться. И как раз напротив изо льда выступает широкий плоский обломок туфа. Подумалось: может, попытаться перебросить туда рюкзак? Нет, рисковать не стоит.

Усталость в мышцах немного отпустила. Али, распустив канат, оттолкнулся от стены и перепрыгнул, вернее, перешагнул на камень, торчащий из противоположной стены. И полез вверх. Два метра, метр, край расселины… Наконец-то!

Он ступил на поверхность ледника. Развязал веревку. И рассмеялся удовлетворенно, тяжело уронив гудящие от напряжения руки.

— Слава Аллаху! — топнул он от избытка чувств ногой и… полетел вниз…

Коварная кромка льда надломилась, не выдержала. Он потерял равновесие и кувырком покатился по ледяному откосу. Каблуки чертили отчаянные борозды, пальцы хватали подворачивающиеся под руки камни, но они выкрашивались изо льда и со стуком проносились мимо, норовя угодить в голову. Дно расселины приближалось с каждым ударом пульса, учащенно бьющегося в виски.

Что там на дне? Может, всего лишь тонкая ледяная перемычка? Вдруг она проломится под тяжестью его падающего тела? Тогда никаких шансов на спасение. Ведь там, подо льдом, настоящая пропасть и река на дне, с бешеным ревом перемывающая камни.

Готовый к самому худшему, он невольно закрыл глаза, но тут же услышал треск рвущегося материала, ощутил сильный рывок, и падение прекратилось. Мелькнула лихорадочная мысль: «Рюкзак! Это треснул рюкзак, напоровшись на камень! Треснул, зато, слава Аллаху, зацепился! Зацепился за каменный выступ, словно за крюк! А, быть может, не зацепился? Быть может, рюкзак просто заклинило между обломками камней, выпирающих из ледяного откоса?»

Так или иначе, Аллах снова смилостивился над ним, своим верным слугой. Но долго ли он удержится вот так, в подвешенном состоянии? Насколько прочны лямки, врезавшиеся в плечи?

Али-Мухаммад принялся шарить ногами по скользкому откосу. Нащупав какой-то уступ, поставил на него каблук, потом второй. Лямки, которые врезались в кожу так, словно скребли по живому телу тупым ножом, чуточку ослабли. Он внимательно осмотрелся. Для этого пришлось немного повернуться, хотя Али и рисковал — ноги могли соскользнуть с не очень надежной опоры. Но зато он увидел то, что надеялся найти — ту широкую и плоскую плиту из туфа, с которой он всего несколько минут назад так удачно начал взбираться наверх. Площадка была чуть правее на уровне его колен.

Очень осторожно он подтянул тело кверху, опираясь пятками в уступ, и потихоньку стал освобождать левое плечо от лямки. Сколько времени у него ушло на то, чтобы осуществить задуманное? Этого Али-Мухаммад не помнил. Помнил только, что напряжением последних сил он освободил левую руку и, прежде чем правая лямка соскользнула с плеча, намертво вцепился в нее пальцами левой руки. Потом он освободил правую руку и схватился за лямку обеими руками.

Моля Аллаха только о том, чтобы рюкзак не сорвался, он, подогнув ноги, качнулся влево, затем подал корпус в другую сторону и лишь только оказался над площадкой, выпрямил ноги и выпустил лямку рюкзака из рук.

…Привалившись спиной к ледяной стене, Али-Мухаммад некоторое время стоял, не двигаясь. Потом ощупал синяки на груди и руках. Спину защищал рюкзак, и она была, что называется, в порядке. Только горели плечи — видимо, он содрал с них кожу. Но уцелел, опять избежал, казалось бы, неминуемой беды. И это было главным. Самым главным. Все остальное — пара пустяков.

«Кроме рюкзака!» — внес он поправку. Нет, рюкзак ни в коем случае нельзя отнести к тому, что можно считать пустяком. Потерять рюкзак значило потерять все.

Он посмотрел вверх. Вот он, рюкзак. Висит, зажатый между двумя камнями. Проем оказался узок, вот его и заклинило.

Али усмехнулся, вдруг почему-то подумав, что точно так же смотрела на виноград лисица в древней афганской басне: близко, очень близко, а не дотянуться.

Теперь его помыслы были устремлены к единственной цели — чего бы это ни стоило добраться до рюкзака.

«Думай, Али, думай!» — внушал он себе, не отрывая глаз от лямок.

Будь у него в руке палка, он мог бы поддеть вон ту, правую лямку, свободно свисающую широкой петлей. Но палки не было. Ни в руке, ни под рукой.

«А что, если?..» — мелькнуло в голове у Али.

Ну конечно же! Кто ему мешает воспользоваться чалмой?

Исцарапанными грязными пальцами он снял ее с головы. Пошарил глазами по площадке в поисках камня, подходящего по размеру и весу.

«Тоже годится», — подумал он, поднимая ледышку величиной с кулачок ребенка. Завязал осколок льда в узелок на одном конце чалмы, другой, туго обмотав вокруг ладони, зажал в кулаке. Затем, примерившись, швырнул конец с ледышкой в узелке. Мимо! Швырнул во второй раз — опять промах. Только с пятой попытки удалось ему точно угодить в свисающую петлю. Свободный конец чалмы повис, покачиваясь, над головой у Али. Чтобы дотянуться до него, пришлось встать на цыпочки.

Наконец-то! Оба конца чалмы были у Али в руках. Он повис на них, как на стропах, и что было силы дернул книзу. Рюкзак сорвался с удерживающих его камней и с шумом обрушился на площадку, чуть было не придавив Али.

— Опять повезло! — с облегчением воскликнул он и снова прижался спиной к ледяной стене, чтобы унять волнение и на спокойную голову проанализировать, наконец, ситуацию, в которую попал.

Первым делом он внимательно осмотрелся. Ледяной откос голубоватым недвижимым потоком уходил ввысь. Без ледоруба, с несколькими крюками и коротким обрывком каната, пожалуй, выбраться отсюда будет мудрено. Не ногтями же выскребать ступени во льду? Мог выручить нож, но где теперь его замечательный нож, чье лезвие способно было без усилия перерезать стальной трос?

С другой стороны, где-где, а здесь-то его ни одна собака не сыщет. С вертолета вряд ли заметят, с ледника его тоже не видно. Ну, а в том, что он благополучно перебрался с одного края расселины на противоположный, сомнений у преследователей не будет. В этом убедят их и крюки, и канат. Правда, может возникнуть вопрос: почему он бросил эти самые крюки и канат? Но мало ли что? Во-первых, мог спешить оторваться от погони, во-вторых — почему он не мог иметь в запасе еще одну бухту? Очень даже мог. Это и будет во-вторых. Все хорошо?

«Да не очень», — вздохнул Али. Каким образом выбраться из расселины? Вот вопрос, на который пока нет ответа. Так или иначе, а ночевать придется здесь, на этой площадке.

Он обработал раны, туго перебинтовал растянутое во время падения сухожилие на ноге. Потом, открыв банку консервов, поужинал и, наскоро пробормотав молитву, забрался в пуховый уют спального мешка.

Заснул он быстро, но сон его был тяжелым, полным мучительных кошмаров. Наверное, так спит зверь, попавший в капкан. Нет, какой уж там зверь… Скорее мышь в бутылке. Али однажды проделал такой фокус и от души потешался над глупым грызуном, растерянно ощупывающим лапками прозрачные стенки сосуда…

15

Этого-то он и страшился! Ледник, расколотый надвое непреодолимой трещиной. Еременко еще издали заметил ее, эту широкую расселину в искрящемся льде и, с трудом переставляя ноги, все еще пытался не верить глазам.

— Неужели все… неужели… — бормотал он, чувствуя тошноту и крайнюю слабость.

Но вот и край расселины. С немалым удивлением обнаружил он здесь два прочно вбитых в лед крюка и веревку, уходящую вниз. Потянул ее, легко подавшуюся… И, перебирая метр за метром, выудил целехонькую капроновую бухту.

Вот так да! Хороший подарок оставил ему бандит, бесценный просто-таки; и откуда, скажите на милость, в этом типе такая прорва щедрости? Думал, землетрясение уничтожило группу? Или спешил?

Еременко ухватился за канат и с силой потащил его на себя. Веревка пискнула, натянувшись. Крюки же сидели мертво, как вмерзшие в лед, не шелохнувшись.

Приложив ладони козырьком к бровям, посмотрел на противоположную сторону ледника. Проглядывалось метров сорок, не больше.

«Сейчас я нырну в этот холодильник, — пришло ему вдруг на ум, — а он выпорхнет из-за камней и чирк по веревочке… Счастливого полета и приятной посадки! А… может, на ту сторону перебрался, бросил веревку и ушел?»

Сергей лег на живот, подполз к кромке расселины, заглянул вниз, но ничего не различил за ледяными надолбами. Он поднялся, обвел оценивающим взглядом панораму гор.

«Нет, по эту сторону дороги нет, — размышлял Сергей. — Скорее всего душман так и поступил: перебрался на ту сторону и ушел».

Усталость вкрадчиво нашептывала: успокойся, хватит. Ушел он, ну и черт с ним, пусть… Кто осудит тебя? Ты сделал все, что мог. Подведи сейчас к этому разрыву самого взыскательного и укажи пальцем вниз, что тебе этот взыскательный в ответ скажет? Ничего. Потом ведь считанные дни остались, последние дни армейской службы, а дальше — вся жизнь твоя!

И тут его начали мучить угрызения совести: как такое могло прийти в голову?

Ведь никогда он себе не простит, если поддастся на удочку этого шепотка… И даже не в душмане дело, ушедшем или пойманном, и не в золоте, а в нем самом, в Сергее Еременко. В его ответственности перед теми, кто воевал с ним рядом, и перед теми, кто погиб здесь… А как погибали — он видел… До последнего все сражались, а иначе и нельзя было… Погибать, конечно, не хочется, да и зачем погибать? — но за собственную шкуру дрожать еще противнее. Как начнется такая дрожь — всю жизнь не отпустит. И от дрожи той многое меняется в человеке…

Внимательно посмотрел на страховочные крюки, вбитые в лед. Выдержат? В горах он, спасибо деду, чувствует себя как дома. В горах погибает тот, кто их боится, а для него лучше гор только горы.

Он еще раз натянул канат, проверяя его на прочность. В следующее мгновение Сергей уже стоял у самого края расселины, затем бросил канат вниз. Сейчас он ухватится и, обжимая его коленями, начнет спускаться по ледяному откосу…

Сняв из-за спины автомат, без сил привалился к стене, чтобы перевести дух.

И тут из глубины расселины донесся голос… Человеческий голос, выговаривающий что-то — невнятно, с отчаянием, на плачущей и одновременно зовущей ноте…

16

Выбираться из ледяной западни Али начал ранним утром. Теплый спальник надежно защитил его от ночной стужи, а плотный завтрак придал сил.

Вверх он лез упорно, врубая, как лезвие кинжала, острый крюк в лед, звенящий под ударами стали, крошащийся мелкими осколками и колюче обжигающий лицо.

Подъем на проверку оказался не таким трудным, как ему представлялось. Когда вчера вечером он сорвался — кувырком покатился вниз, то практически не замечал неровностей и бугров на этом своем стремительном спуске, разве что чувствовал их боками. Теперь, взбираясь вверх, Али довольно легко огибал труднопроходимые участки.

С каждым шагом все ближе сидели вперемешку с камнями глыбы обвалившегося льда. О, если бы он, Али, вел себя тогда осмотрительнее, не было бы никакого обвала.

«Шайтан меня дернул!» — проклинал себя Али.

Выйдя прямо к завалу, он остановился. За широкой полосой уродливых ледяных обломков возвышался гладкий откос — ледяная стена, отвесная, как ладонь, поставленная на ребро. Только у дальнего правого края при обвале образовалось что-то вроде угла со множеством уходящих вверх уступов.

Не оставалось ничего иного, кроме как попробовать именно по этим уступам выбраться из расселины. Но Али решил не рисковать и не полез напрямик через завал, преграждавший путь. Лучше обойти его, сделать лишний крюк, чем рисковать жизнью. Но как быть с рюкзаком? По левую руку — скользкий скат, по правую, вплоть до ледяной стены, беспорядочное нагромождение битого льда. С рюкзаком за плечами ему не пробраться вдоль завала.

Али в раздумье открывал и задергивал «молнии» на кармане комбинезона.

«Что предпринять? Великий Аллах, подскажи мне, как поступить!» — мучительно думал он. В конце концов решение нашлось — единственно правильное решение: оставить рюкзак здесь, расчистить дорогу до самой стены, потом вернуться за рюкзаком.

Али бросил рюкзак. Боком, хватаясь пальцами за глыбы льда, короткими шажками, чтобы — не приведи Аллах! — не поскользнуться, двинулся он вдоль завала.

Трудно дался Али этот обходной маневр. Его тряс озноб, губы горели, при каждом движении кололо в груди, и ледяная стена казалась такой далекой, что думалось, ему никогда до нее не добраться.

Но Али добрался.

— Великий Аллах! — привычно прошептал он и бессильно опустился на уступ. Руки его повисли как плети. Сил не хватало даже на то, чтобы смахнуть пот со лба.

Так прошла минута. Или только полминуты? Наконец он вытер лоб и усилием воли заставил себя подняться. Еще мгновение, и взгляд его побежал вверх, перескакивая с уступа на уступ. И вдруг сердце сжалось в ледяной комочек.

«Пропал», — едва слышно шепнул Али деревенеющими губами.

В самом верху, там, где его взгляд должен был окунуться в голубизну открытого неба, над уступами нависал широкий ледяной карниз.

Али стиснул пальцы в кулаки. Лицо перекосило бессильное отчаяние.

— Проклятие! — выкрикнул он обреченно.

Этот путь был для него отрезан. Предстояло снова решать все ту же задачу — как выбраться из ледяного мешка?

Медленно, трясясь от озноба, вконец обессилевший от мысли, что его снова постигла неудача, потащился он обратно — туда, где оставил рюкзак.

— Рюкзак? — бормотал он. — А на что он мне теперь нужен, этот рюкзак?

Воля Али-Мухаммада была окончательно сломлена. Нет, он не выберется отсюда никогда. Напрасны все его старания. Смерть — вот что ждет его, только смерть. Смерть здесь, среди льда и скал, с заветным золотом. Али скривил пересохшие губы — не заветным, а подлым золотом, упорно тянущим его своей тяжестью вниз; проклятым золотом, ради которого он рисковал и в котором нет никакого проку, ибо прок в нем — среди алчных хищных людей, а не среди гор, где для человека куда ценнее всех денег мира бухта каната из капрона и пара прочных крюков…

Обезумевший от страха и отчаяния, Али-Мухаммад принялся изрыгать ругательства — чудовищные, страшные в своей безысходности, а главное — совершенно бессмысленные.

Внезапно он услышал голос. Доносящийся сверху, он показался Али-Мухаммаду чуть ли не гласом самого всевышнего. Лицо Али стало серым. Он вздрогнул, губы его судорожно сжались.

Голос раздался снова. Сержант — неверный, говорящий на фарси… Он жив, он шел за ним, он услышал его…

В глазах у Али все поплыло.

«А может, это наваждение? Может, мне просто почудилось, что я слышу голос сержанта?» — мелькнуло искоркой надежды.

Нет, к чему обманывать себя? Это был живой голос живого человека — русского сержанта.

И с покорностью судьбе Али опустил голову. Сержант предлагает помощь… Но помощь ли? Нет, он просто хочет вытащить его, чтобы убить. Зачем сержанту Али? Сержанту нужно золото. Правда, Али не слышал, чтобы русские убивали пленных, не слышал… Ему приказывали так говорить, и он говорил это, пугая темных крестьян в кишлаках, отвращая их от новой власти, и эта ложь не была ему в тягость. А вот страх, который несла ложь, остался на душе тяжелым камнем. Однако барсу, попавшему в западню, выбирать не приходится.

И, подняв лицо кверху, Али крикнул:

— Спаси! Погибаю!

17

«Он, точно». У Еременко на этот счет не было ни малейшего сомнения. Он быстрыми резкими рывками принялся вытягивать канат, перехватывая его из руки в руку. К концу каната привязал камень. Раскрутив, бросил вниз. Веревка, горячо скользнув с ладони, будто леска донки, легко ушла вглубь, за уступы.

Крики усилились. Бандит благодарил за помощь, просил обождать… Обождать во что бы то ни стало и ради всего святого не покинуть в беде.

Прошло около часа. Канат дрогнул и натянулся струной. Значит, бандит добрался наконец до веревки!

— Посмотрим, что за улов! — усмехнулся Еременко.

С этими словами он перекинул веревку через плечи и, широко расставив ноги, начал медленно, сантиметр за сантиметром, подтягивать ее. Наконец над закраиной льда появился закрученный верх чалмы. Потом Еременко увидел глаза — дикие, расширившиеся глаза, в которых нельзя было разглядеть ничего, кроме звериного страха.

— Вот ты какая щучка с ручку, — пробормотал Еременко по-русски. И, перейдя на фарси, пригласил насмешливо: — Ну, лезь, лезь, не съем я тебя… Что делать только с тобой, с шайтаном?.. Попутчик-то ты больно уж ненадежный.

— Хорош солдат, хорош, — вырвались изо рта душмана жалкие слова.

«Скулит, как собака, — с презрением подумал Сергей. — Пинка бы ему хорошего. Заслужил». Но вслух не сказал ни одного слова. Слова, как и патроны, он привык расходовать экономно.

Выбравшись из расселины, Али попытался подняться, но ноги его подкосились, и он тяжело, всем телом, плашмя рухнул на лед. Однако его быстрый натренированный глаз успел ухватить, что сержант один. Почему? Али запомнил: преследователей было десять. Где же остальные? Погибли во время землетрясения под обвалом? Тогда… тогда дела не так уж и плохи…

И замельтешили мыслишки — темные, скользкие, как камни в горной реке…

Али незаметно скосил глаза в сторону сержанта. Задержал взгляд на автомате…

«А что, если?..» — мелькнула хищная мысль.

Нет, этому человеку он не причинит вреда. Да, он постарается, он, конечно же, постарается бежать. Но Аллах не простит, если он посягнет на жизнь того, кто протянул ему руку помощи.

Сержант ткнул его носком сапога в бок. Сердито, но не больно.

— Вставай! — раздался его требовательный голос. — Полежал — и будет, ты не в рабате и не в чайхане.

Али послушно поднялся.

— Награбленное с тобой? — нахмурил брови сержант.

«Золото… Я должен отдать золото!» — дошло до Али.

Трясущимися пальцами он расстегнул «молнии» на карманах комбинезона, вытащил ожерелье, серьги…

И тут же вернулись, будто прорвав какую-то преграду, злость и ожесточение. Все кончилось, все! Прощай, Пакистан! Не будет теперь ни свободы, ни обеспеченной жизни, ни сладких удовольствий. Будет тюрьма и квадратик далекого неба за решеткой… Если только не приговорят к смертной казни!

Золото так и осталось у Али в протянутой руке. Сержант отмахнулся от него, кивком указав на распахнутые карманы комбинезона.

— Положи обратно. Ты украл — тебе и тащить.

От бессильной злости у Али перехватило дыхание, кровь прилила к вискам, но он безропотно выполнил приказание: запихнул украшения обратно в карманы.

Сержант качнул ствол автомата: мол, пошли; отодвинулся, пропуская Али вперед.

Али, опустив голову, покорно шагнул мимо сержанта. И вдруг совершенно неожиданно для самого себя — точно в горячечном бреду, когда человек не отдает себе отчета в своих поступках, — он сделал то, чего, казалось, и делать-то не желал. Однако сделал. Причем молниеносно и четко. Словно какой-то злой дух, на миг овладев его существом, пружинисто и круто развернул тело Али на девяносто градусов.

Взлетела в неуловимом, с оттяжкой, ударе нога. Совершенно так, как учил в лагере инструктор-китаец. Сержант не успел даже прикрыть подбородок; оглушительно, однако впустую выпалил автомат.

Сержант боком завис над краем расселины, долго, очень долго пытался удержать равновесие. Потом исчез. Словно растаял.

— А-а-а… — долетело до Али из глубины расселины.

Или только почудилось?

Али грязной ладонью вытер пот с лица, скользнул невидящим взглядом по холодно мерцающей глади ледника. Вскинул глаза к небу.

Мучительно хотелось есть.

«Рюкзак… Консервы…» — пробормотал Али как во сне и тут же вспомнил, что и рюкзак, и консервы там же, где и сержант, — в глубине расселины.

Машинально сунул руку в карман. Золото… Неровная, отливающая мертвенной желтизной поверхность ожерелья с вязью замысловатого рисунка.

— Али — воин, Аллах, — сорвалось у него с губ, а в голове проносилось:

«Зачем, зачем ты сделал это?! Али — вор и убийца. Али — подлый шакал…»

Мысли путались, вихрем летели в голове.

«Может, помочь? Может, жив? Ведь остался в живых он, Али… Нет, нельзя, он враг, он неверный, он отнимет все — золото, свободу…»

Али потер виски, в голове на какой-то миг прояснилось и пришло понимание, что пока не поздно, нужно уходить. Куда? Что-то подсказывало ему: надо вернуться к разрушенному мостику, на тропу, которую он так неосмотрительно покинул. А дальше?

«Дальше будет видно», — отмахнулся он. Ему не хотелось думать о том, что будет дальше.

И он пошел. Вернее, поплелся, едва волоча ноги. Его шатало, губы запеклись, дыхание было хриплым, но он знал, что должен идти. Если хочет спастись.

— Я должен идти! Мне нужно идти! — бормотал он, словно в бреду.

Он утратил представление о самом себе и шел, не разбирая дороги. Так движется загнанный зверь — загнанный, но не пойманный, не давшийся в руки охотнику.

…Когда Али пришел наконец в себя, солнце клонилось к закату. Горы были странно высоки, и в наступающих сумерках отчетливо белели снега. С удивлением для себя Али обнаружил, что сидит на каком-то склоне, спускающемся в долину. Внизу темнела река, усеянная сотнями белых камней. И кроме шума воды да отдаленных криков каких-то птиц ничего не нарушало тишины.

Спасен!

И он кинулся вниз по склону. Бежать было легко, и колючая боль в груди почти не затрудняла его. Неожиданно нога зацепилась о камень, стоящий торчком. Али поскользнулся, больно ударился боком, покатился. Падение задержал густой куст шиповника, вцепившийся в лицо и руки когтями колючек.

Али стремительно вскочил, и тут же ощутил острую боль в колене. Как будто, пронзив живое тело, в кость впилось острие кинжала. Он вскрикнул и повалился на землю, а когда чуть полегчало, посмотрел на ногу, нелепо вывернутую вбок, как бы чужую.

«Сломал?» — спрашивал он себя, боясь пошевелить ногой.

Али приподнялся. Перед глазами плыли круги, тело обливалось холодным потом.

«Все не так, все! — звучало у Али в ушах в такт пульсирующей боли в ноге. — Что это, месть неба? Нет, надо взять себя в руки, иначе… — Во-первых, нога. Это не перелом, вывих. Значит, необходимо выправить».

Он приподнял ногу. В глазах потемнело от боли, но Али тем не менее нашел в себе силы подогнуть лодыжку. Потом перевел дыхание, стиснул зубы и, размахнувшись, ударил кулаком по сгибу.

Все тело до последней жилки содрогнулось от чудовищной боли. Али рухнул на землю и потерял сознание.

Когда он очнулся, была ночь, и в небе мерцали бесчисленные звезды. Колено горело, но ногой уже он мог двигать. Склон тонул в тумане. Ориентируясь по шуму реки, Али на ощупь пополз вниз. Слух его был обострен до предела, как у настороженного хищника.

— В долине должны быть люди, — шептал он, утешая себя. — Подберут…

Тут он запнулся. Люди… Какие люди?.. Для Али теперь опасны все, все без исключения! И надеяться ему не на что.

Над его головой прошумела крыльями какая-то ночная птица.

«Сыч? — встрепенулся он. — Сыч — это не к добру».

Им овладел суеверный страх. Он почувствовал, что теряет с таким трудом обретенное самообладание. А ведь для него сейчас самое главное — действовать осмотрительно и с умом.

Мало-помалу ему удалось взять себя в руки. Так… Необходимо покуда припрятать драгоценности. Потянулся к карману, но тут же отдернул руку.

Нет… Без паники, Али. Драгоценности зароешь. Утром. В долине. Время для этого наверняка будет. Так. Решено.

«Ничего, Али, ты перехитришь всех!»

Напряженно вгляделся в темноту, подбеленную туманом. Реки еще не видно, но шумит она совсем близко. Внезапно он почувствовал, что ему страшно хочется пить.

Пополз на шум реки, с плеском бьющейся о камни.

Остро кольнуло руку. Инстинктивно, как при ожоге, он отдернул ее…

«Колючка?»

Но тут возникла другая мысль… Прислушавшись, различил слабое, удаляющееся шуршание… Приблизил кисть к залитым страхом глазам. Помахал рукой, как бы разгоняя темень, затем поднял кисть вверх и в звездном мерцании отчетливо различил две сочившиеся кровью точки…

Взревел от ненависти и бессилия. Схватил булыжник, яростно швырнул его в сторону уползавшей змеи. Камень брякнул и покатился вниз.

— Расплата! — крикнул он в небо. — О, Аллах, ты послал мне ужасную расплату!

И заплакал.

Потом лихорадочно принялся высасывать кровь из ранок, судорожно сплевывая ее…

От нервной лихорадки глаза заволокло мглистой пеленой, сердце замирало в перепуганных перебоях… Он уткнулся лбом в землю. Конец… Его найдут здесь, с этим золотом, — мерзавца, убийцу… И закопают, подобно околевшей собаке…

В полуобморочном состоянии он пролежал до утра. Затем привстал, опершись на локоть. С удивлением постиг: жив… Посмотрел на следы укуса: кровь спеклась, ранки по краям воспалились и припухли, но не более…

Он прислушался к себе, настороженно обмерев. По-прежнему тупо болела нога, в голове царил какой-то бредовый, звенящий дурман — вернее, отголоски его… Все.

Он фыркнул. Потом с натугой захохотал. Зашелся в рвущем горло кашле. Перевернулся на спину, отдышался, успокаиваясь.

Змея оказалась неядовитой. Полоз, скорее всего…

Но вот и река. Али приник к воде горячими губами и принялся жадно пить ледяную, обжигающую холодом влагу. Утолив жажду, сел на прибрежный валун. Опустив голову, спрятал лицо в ладони.

«Все-таки не стоит дожидаться утра, — размышлял Али. — Драгоценности нужно припрятать сейчас».

Вставать не хотелось. Мрак и туман, казалось, душили его. Сознание ускользало. Но он заставил себя подняться.

Али постоял, оглядываясь по сторонам. Двинулся было к кустарнику, темневшему неподалеку. Потом вернулся к валуну, с которого только что поднялся.

«Какая разница, под каким камнем будут лежать сокровища? Этот валун ничем не хуже всех остальных», — решил он.

Присев на корточки, принялся перебирать камни, усеявшие берег. Наконец отыскал то, что ему было нужно, — длинный острый осколок кремня. Вырыл с его помощью подкоп, уходящий под валун. Упрятав драгоценности, Али засыпал тайник щебнем.

Теперь можно было и отдохнуть. Али сел у воды и задумался. Но мысли его быстро рассеялись. Он упал на прибрежный щебень и провалился в глубокий сон. И во сне явился кошмар: убитый сержант замахивается штыком и…

Али вскрикнул и проснулся. Оперся обеими руками о щебень, открыл глаза… Волосы на его голове зашевелились от ужаса: перед ним действительно стоял сержант, держа его, злосчастного Али, на мушке автомата.

Да, это был русский сержант с длинным шрамом через щеку. Неотвязный, как тень, неумолимый, как проклятие.

«А может, оживший мертвец? Говорят, мертвецы оживают и приходят к людям, неся им неисчислимые беды…»

Закрой глаза, Али, не смотри на это лицо… Тебе нечего теперь надеяться ни на пощаду, ни на снисхождение! Пусть же смерть настигнет тебя, когда мир будет погружен во мрак. Закрой глаза, Али.

18

Цену неверного шага в горах Еременко знал доподлинно. Встречал замаскированные самой природой каменные колодцы, неверные края пропастей. Единственное, с чем никогда не сталкивался он в горах своей страны — с подлым ударом… Когда небо над головой внезапно перевернулось и Сергей понял, что падает, помогло, вспомнилось ослепительно и четко основное правило, не раз внушенное ему дедом Ашуром, не раз проверенное на практике: не думай о дне, его нет, ибо ты всегда должен найти опору, найти ее даже в пустоте и тьме, найти инстинктом, растягивая каждое мгновение в вечность, найти ее пальцами — чуткими и цепкими, телом, подобным магниту, найти, не боясь боли и ссадин…

Этому же его учили и здесь, в Афганистане, на тренировках в горах — молниеносно находить единственно верное решение в самых сложных ситуациях.

Он, пожалуй, и сам не сумел бы объяснить, как удалось ему рывком распрямить спину, упершись одновременно ногами в вертикальный откос.

От сотрясающих тело ударов помутнело в глазах, сухожилия, казалось, были готовы лопнуть от напряжения.

«Черт, я просто тормозная колодка», — мелькнуло невесело в голове, а в следующий миг, застонав от судороги, невольно перехватившей все мышцы, он осознал, что полувисит в распоре над колодцем и теперь надо обязательно вверх, вверх…

Но сначала — вновь трезво, спокойно оцени обстановку…

Ничего, вроде, не сломано… Ну, царапины, кожа содрана, это — не беда…

Теперь подтянись… Так… Вот и веревка. До нее метр, нет, метр десять — метр пятнадцать… Точно считай, здесь каждый сантиметр важен… Штык? Штык здесь, в ножнах, на поясе.

Лед ускользал из-под лезвия, но Сергей упорно рубил выемки и, упираясь в них, медленно подбирался к заветному разлохмаченному концу капрона, свисающего из синего окна неба, сулящего жизнь…

— Сволочь, — бормотал Еременко, выкарабкиваясь из расселины. — Экая тварь, а? И ногой-то изловчился как дрыгнуть, мерзавец! Ну да встретимся еще… — Он сжал ствол автомата. — Встретимся! А там уж… шаг влево-вправо и… получай, гад, свои два на два в земле!

Сержанта одолевал голод, донимала боль от ушибов. Но все это было сущими пустяками в сравнении с желанием догнать и задержать врага. Догнать и задержать во что бы то ни стало.

Али он нашел на следующее утро в долине возле горной речки.

Разбудить его Еременко удалось не сразу. Но когда сощуренные от ярости глаза сержанта столкнулись с мутным, полубезумным взглядом проснувшегося наконец бандита, когда тот, уяснив в конце концов, кто перед ним, распластался по земле подыхающей жабой и предпринял попытку обхватить сапоги Сергея грязными пальцами с обломанными ногтями, гнев, не оставлявший Еременко ни на минуту все последние сутки, сменился презрением — уж больно жалок был беглец: оборван, грязен, с серым, изможденным лицом.

«Да и я, пожалуй, выгляжу не лучше…» — подумалось Сергею.

С чувством брезгливости посмотрел он на бандита и, гадливо сплюнув, направился к реке. Сбросив куртку, с удовольствием умылся холодной водой. Потом простирнул ее, изодранную, пропотевшую насквозь, оторвав предварительно грязный подворотничок и выдернув остатки ниток. Выжал, свернув в тугой жгут, и надел ее, влажную, приятно холодящую тело, застегнул на все сохранившиеся пуговицы и только после этого снова подошел к Али. Нагнувшись, с силой тряхнул его за плечо:

— Поднимайся! Твой последний намаз еще впереди!

Али встал на колени, втянул голову в плечи, будто в ожидании удара.

— Ну-ка, — Сергей пощелкал пальцами перед его носом, — золотишко-то где?

Али ничего не ответил, только глаза его моргали, словно дергались от тика.

— Ты мне дурочку не валяй! — Сергей повысил голос. Каратист задрипанный! Где ценности, говорю?

Али, лишившись дара речи, часто закивал: затем пополз вперед, к берегу. Возле большого валуна остановился, положил на него ладонь.

— Там? — спросил Сергей. — Под ним?

Вновь частые кивки.

— Ну так давай, поднимай камешек-то, чего ждешь? — скомандовал Еременко.

И тут он заметил в лице Али какую-то перемену. Отвалилась в испуге челюсть, застыл взгляд, устремленный теперь куда-то за спину Еременко, будто он увидел там что-то страшное.

«Очередная уловка? — пронеслось в голове у Еременко. — Напрасно… У меня автомат на взводе… С огнем шутишь, Али. В самом прямом смысле с огнем…»

Нет, это не было уловкой. Вот хрустнула галька, еще раз…

«Резко броситься вбок, предохранитель спустить…»

Сергей напружинил ноги, готовясь к прыжку, но его остановил смех… Откровенный, самоуверенный смех. Причем смеялся не один человек, много… И, обернувшись, он увидел их — шестерых, вышедших из кустарника — с автоматами и карабинами наперевес. Следом шагнули еще четверо. За ними еще…

Обтрепанная одежда и утомленные лица свидетельствовали о том, что людям этим пришлось перенести большие трудности.

Душманы!

В том, что перед ним именно душманы, у Еременко не было ни малейшего сомнения. Слишком много он их перевидал на своем коротком веку и никогда не спутает с чабанами и дехканами — добровольцами из отрядов защиты революции. Все у них, бандитов, было иным, все дышало хищным каким-то духом: в лицах — недоверие и вражда, в движениях — вкрадчивость и готовность напасть, в улыбке, если появится, — всегда что-то мрачное, не обещающее ничего хорошего.

«Да тут целая банда… — с тоской думал он, вглядываясь в лица неторопливо приближающихся бандитов. — Стрелять?.. Одного-то хоть положу?.. Вон того, жирного… Нет, — понял, — ни одного не положу — дернуться не дадут: оружие держат четко, стволами каждое движение отслеживают, сразу видно — обученные, обстрелянные, не в одном огне горевшие…»

Подошли, сорвали автомат с плеча, сняли ремень с подсумком; обшарив, подтолкнули к Али.

Посовещались между собой вполголоса. Кто из них старший, Еременко пока не мог понять — все держались на равных.

Что-то очень тихо спросили у Али. Тот также тихо ответил. До слуха Сергея донеслось лишь одно понятное слово, вернее, имя — «Карим».

«Одна шайка-лейка, точно; споются, — мучаясь от бессилия что-нибудь предпринять, подумал Еременко. — И чего я тебя, гада, там не кончил, на леднике… У вас-то ведь закон прост: убил, украл, удрал. И никаких церемоний. А мы с вами со всем почтением обходиться вынуждены. А в общем и понятно — правда за нами, и ее нам марать недозволено».

— Иди! — донеслось до него повелительно, и кто-то ткнул Сергея прикладом в поясницу. — Быстро шаг давай! Туда давай!

Еременко пожал плечами и, опустив голову, побрел, подталкиваемый штыком, в сторону кустов.

Продравшись через кустарник, снова вышли к речке. С валуна на валун перебрались на противоположный берег. Вдали Еременко увидел купол мечети, чуть позже — деревья, а между деревьями плоские крыши и глинобитные стены какого-то кишлака.

— Плохо дело, — сплюнул Еременко, — ох, плохо, братец…

— Плох, плох! — радостно засмеялись сзади, и кто-то похлопал его по плечу.

— Пух-пух! — изобразил этот остряк-самоучка пародию на выстрелы и зашелся в издевательском хохоте.

Кишлак встретил пустынными улочками и лаем собак, укрывшихся за дувалами. Нигде ни одного человека, словно вымершие дома. Нет, возле одного из домов какое-то движение. Вот полосато мелькнул чей-то халат, донеслась сердитая перебранка.

— Гнездышко, — снова сплюнул Еременко. — Осиное…

Еременко и Али-Мухаммада ввели в небольшой дворик.

На старых коврах степенно вели беседу и чистили оружие отдыхающие душманы. На пленников никто из них не обращал ровным счетом никакого внимания. Только время от времени то тот, то другой косился на Еременко со злобой во взгляде.

И еще каждый из них нет-нет да и поглядывал на небо.

«Труса празднуют, а проще сказать — боятся, что вертолет появится, — догадался Еременко. — И не какой-нибудь случайный, залетно-мимолетный, а такой, который уже здесь кружил, нагоняя страху… Значит, ищут?»

Еременко очень хотелось верить, что его действительно ищут. Хотя, с другой стороны, трудно представить, чем ему можно помочь. Прежде, чем придет помощь, его тысячу раз успеют пустить в расход.

Во дворе пришлось промаяться по меньшей мере полчаса. Но вот наконец дверь в доме отворилась, кто-то выкрикнул, не выходя на порог, отрывистое приказание, и Сергей тут же получил тычок от охранника — дескать, давай, двигай вперед…

Склонив голову под низким дверным проемом, он шагнул в прохладный сумрак жилья. В обвешанной коврами комнате сидели пятеро богато, даже изысканно одетых в шелковые, пестро расшитые халаты, с перстнями на пальцах, с ухоженными бородами… Собрание, судя по стоящим на коврах пиалам, предавалось чаепитию.

Взгляды собравшихся тотчас обратились к Сергею.

Старшинство, судя по всему, принадлежало худощавому, рослому человеку. Зеленая чалма, непреклонная властность в черных глазах, поблескивающих холодно и надменно, пренебрежение в каждом жесте, заносчивость в изгибе губ, во вздернутом подбородке…

— Ну что, сержант? — спросил обладатель зеленой чалмы по-русски с едва уловимым акцентом. — Знакомиться будем? Меня зовут Муслим, а тебя как?

— Знакомиться нет охоты, а зовут Сергеем, — ответил Еременко на фарси.

Брови черноглазого спесивца поползли кверху.

— А ты, оказывается, не простой сержант. Простому сержанту фарси ни к чему. Может, погончики твои с чужого плеча? — черноглазый хитро подмигнул. — Как ты думаешь, Сережа, в столице вашей родины, в Москве, я прогуливался мимо Лубянки вот в таком одеянии? — потеребил он полу своего роскошного халата. — Так откуда же ты, Сережа, с Малой Бронной или, может быть, с площади Дзержинского?

Сергей пожал плечами. Мол, понимай, как хочешь, и какие угодно делай умозаключения.

— Ну, Сережа, — по капризным губам Муслима скользнула легкая усмешка, — почему ты такой застенчивый?

— Я не застенчивый, я молчаливый, — отрезал Сергей.

— Каким образом оказался здесь? — Муслим неторопливо отхлебнул чай.

— Был послан с отрядом царандоя для организации засады на караванной тропе. — В уме Еременко моментально, словно бы само собой, сложилась четкая легенда. — Планировалось выбить вас из кишлака, а отходы по тропам отрезать…

Пятерка главарей настороженно переглянулась.

Муслим помолчал, глядя на пиалу, но не прикасаясь к ней.

— Ты легко выдаешь важные военные тайны, сержант, — произнес он наконец с подчеркнутой мягкостью в голосе. — Почему? И где отряд народной милиции? Вместе с тобой мои люди задержали жалкого оборванца, утверждавшего, будто он из отряда Карима, и ты преследовал его, по воле Аллаха оставшегося в живых.

— Военной тайны тут нет, — ответил Сергей. — Землетрясение разрушило тропу, разделило нас… ну и… пришлось топать в долину. А что уж там наплел оборванец, как ты его обозвал, откуда мне знать?

— Он тоже царандоевец?

— Да, из нового пополнения…

— А как его имя? — Голос Муслима стал вкрадчивым.

— Али-Мухаммад, — не моргнув глазом, ответил Сергей.

— Но зачем вы пришли в долину? Чтобы попасть сюда? — Палец Муслима обвел стены дома.

— К воде пришли, — объяснил Еременко. — Жажда одолела. Потом… думали, скроемся. Затаимся до прихода наших. Не вышло.

Все пятеро снова переглянулись.

— А рация в вашей группе была? — последовал вопрос.

— Ну а как же!

Вновь молчание.

Муслим повернул голову к охраннику, махнул рукой. Охранник потянул Сергея за рукав к выходу.

На пороге Еременко лицом к лицу столкнулся с Али.

— Держись, боец! — похлопал он его по плечу и тут же получил такой мощный удар прикладом в спину, что, вылетев во двор, пару раз перевернулся в пыли. Привстал. В голове гудело.

Охранник, как ни в чем не бывало, улыбался ему. Сергей ладонью смахнул песок, прилипший к разбитым губам.

— Пас-скуда, — сплюнул он с презрением.

Душманы, сидевшие на коврах, зычно загоготали.

Еременко опустился на землю, повернулся лицом к ограде.

Потянулись томительные минуты ожидания…

«Чем завершится допрос Али?» — терялся он в догадках.

Легенда, которую он преподнес Муслиму, преследовала, в общем-то, одну цель: покарать Али руками его же единомышленников. Еременко не сомневался, что про археологов и похищенные ценности Али не пикнет. Будет вилять, изворачиваться, лгать, словом, делать все, чтобы только драгоценности не отдать этим мерзавцам в богатых халатах. Ну а если, спасая шкуру, Али попытается выложить все как на духу? Вряд ли. Да и слушать его не станут. Поставят к стенке и хлопнут.

Грешно, конечно, бандита царандоевцем представлять, да и погибать в компании с ним препротивно, однако что делать? Жаль, не узнает никто, как погиб сержант Еременко. Жаль, ценности он не возвратил по назначению… И еще жаль — никогда не пройтись ему по главной улице родного Хорога. В гражданском, спортивного покроя костюме, но с боевыми наградами на лацкане пиджака. Под ручку с лучшей в мире девушкой Наташей.

19

Очутившись в доме, Али склонился в почтительном поклоне перед господами, предающимися чаепитию и степенной беседе. А то, что это очень важные господа, Али уяснил с первого взгляда — все говорило за то, что родились эти люди, чтобы повелевать, и Али был для них чем-то вроде муравья — слабого, жалкого, участь которого — денно и нощно молить Аллаха, чтобы его не раздавили.

Глава собрания — моложавый, чернобородый, в зеленой чалме защитника ислама — вперил в Али жгучие, насквозь прожигающие глаза. Медленно проговорил:

— Ты, как мне доложили, из отряда Карима?

В голосе его Али почудилась нотка сочувствия.

— О да, мой господин, — подобострастно склонил он голову и прижал к груди ладони, сложенные вместе.

— Так расскажи нам, — приложил руку к сердцу чернобородый, — расскажи нам об этом славном отряде, о гибели соратников твоих и… — Он выдержал паузу. — О путях, которые привели тебя к нам. Не бойся, рассказывай по порядку, здесь ты среди друзей…

И Али начал. Он рассказал о неудавшейся засаде, чудесном своем спасении, о трудностях перехода через горы в эту долину, о том, как, мучимый жаждой и голодом, преследуемый солдатами и царандоевцами, брел козлиными тропами над пропастями; об ужасном землетрясении и о том, как лишился винтовки.

Естественно, подробности о пребывании в доме дяди, работе в археологической экспедиции и украденных драгоценностях он почел за лучшее опустить. Рассуждал Али так: сержант вряд ли проговорился об этом, ибо не в его интересах, чтобы ценности попали в чужие руки. Наверняка он сказал этим важным господам, что преследовал душмана, и не более.

Слушали Али внимательно и даже, как показалось, сочувствовали ему, перенесшему столько невзгод. Во всяком случае ни один из важных господ ни разу ни вопросом, ни репликой не прервал его долгой исповеди. И только когда повисла долгая пауза, чернобородый дружелюбно спросил:

— Ты все рассказал нам, воин?

Али, закрыв глаза, вновь поклонился.

— Тогда, — заметил чернобородый невозмутимо, — позволь назвать тебя гнусным лжецом. И я докажу тебе, что ты гнусный лжец, спасающий свою вонючую шкуру.

Он оглядел собрание, согласно кивающее его словам.

— О, господин… — упал на колени Али.

— Путь, проделанный тобой, — не обращая на Али никакого внимания, продолжил чернобородый, — очень непрост. Раненый, голодный человек, охоту на которого неверные начали в окрестностях Сухой долины, не мог уйти от погони. Я вижу: ты — сильный, тренированный мужчина, но будь в тебе силы втрое больше — все равно ты не прошел бы этот путь без отдыха и еды. Я знаю горы, и тебе не обмануть меня. Затем — ты не принял в расчет время пути и расстояние… Твой обман очевиден.

— На тебе одежда русских, — подал голос сидевший справа плешивый толстяк с бородой, выкрашенной хной. — Ты не мог так одеваться в отряде. Ты откуда-то взял эту одежду…

— Да, — подтвердил чернобородый. — Однако такое обвинение легко снять, прибегнув ко лжи. А лжи — довольно. И потому развеем твою лживость последним доказательством… Ты утверждаешь, что погоня за тобой шла, как за безымянным врагом… так?

— Я не понимаю, господин, — с испугом пролепетал Али.

— Ты сказал, — повысил голос чернобородый, — будто преследование ты впервые заметил уже будучи на караванной тропе.

Али тупо кивнул.

— О да, господин…

— О нет, — насмешливо откликнулся чернобородый. — Сержант, который, как ты утверждаешь, настиг тебя здесь, в долине… — Он замолчал. — Этот сержант знает твое имя. Ответь, откуда? Познакомиться вы не могли, но ему известно твое полное имя! Отвечай, Али-Мухаммад, откуда.

Али растерялся. В голове все путалось. Имя… Ну да, имя… Конечно… И как же он забыл… Что он может ответить чернобородому? Ничего он не может ответить, запутавшийся вконец.

— Давайте сюда русского, — распорядился чернобородый. Когда в дом втолкнули сержанта, чернобородый, мельком посмотрев на него, обратился к пленникам по-русски, чем немало Али удивил.

— Вы, — сказал чернобородый, — скрыли от меня правду, ту правду, которая, возможно, и спасла бы вас…

Толстяк, сидевший рядом, начал, запинаясь, переводить его слова для Али.

— Впрочем, — продолжил чернобородый, как бы рассуждая сам с собой, — стоит ли выпытывать у вас эту правду? То, что нам придется уйти из кишлака, ясно и так. То, что твоя смерть, сержант, неизбежна, так как ты — враг, тоже святая истина. А тебя, Али-Мухаммад, нам придется казнить, поскольку нет тебе доверия… Обманувший один раз обманет опять… Однако я, Муслим, добр по природе своей и я дам вам возможность остаться в живых, если, во-первых, вы расскажете об истинной причине вашего появления здесь, а во-вторых, — чернобородый перешел на фарси, — нам нужны планы вашего командования, Сережа. Когда начинается операция по захвату кишлака? — спросил он резко. — Мы видели ваш разведывательный вертолет… Ну, отвечайте!

Сержант ответил по-русски. Он произнес что-то очень короткое и, как понял Али по изменившемуся лицу чернобородого, чрезвычайно дерзкое.

Муслим, сузив глаза, горящие яростью, обратился к Али, раздельно произнося слово за словом:

— Сержант не захотел жить… Теперь выбирай ты. Стервятники уже слетаются…

И тут Али-Мухаммад нутром понял все помыслы этого человека, жаждущего спастись, уйти от расплаты, как понял и то, что, открой он ему всю правду, отдай золото, объясни, что вертолет вовсе не был разведывательным, а поисковым, все равно гибели не избежать… Даже если эти жирные волки и примут его в свою голодную стаю, даже если он вымолит у них спасение, унижаясь, кара его рано или поздно все равно настигнет. От тех, кто воюет с этими волками, от тех, кто подобен сержанту, которого Али не предаст. Ибо обязан искупить подлость, совершенную там, на леднике, над пропастью, и тогда Аллах ему простит все прегрешения.

Али вдруг бросило в жар. Горячая волна прихлынула к губам, к горлу, его мускулы напряглись, как мускулы снежного барса, готовящегося к прыжку, силы, казалось, удесятерились.

— О, господин… — просяще простер он руки к чернобородому, и тут же с перебитой переносицей рухнул охранник, а в следующее мгновение под дулом направленного на них карабина жирные волки превратились в жалких, поджавших хвосты шакалов.

Второй охранник, лихорадочно вскинувший автомат, получил небрежный, но точный удар ногой в пах и, выронив оружие, скрючился в корчах на полу у стены. Сержант сориентировался сразу же: на лету подхватил выпавший из рук душмана автомат.

Али уже хотел было спустить курок, но тут чернобородый заговорил вновь.

— Подожди, воин, — молвил он, поднимая холеные руки. — Я… недооценил тебя… Ты храбрый человек, но зачем тебе погибать? Даже заплатив за свою гибель нашими жизнями? Я клянусь… я, Муслим, клянусь Аллахом, что ты не только останешься жив, но и станешь моей правой рукой, мне очень нужен такой помощник — бесстрашный, ловкий… А если ты захочешь уйти отсюда — уходи. Я дам тебе все, что попросишь, — оружие, деньги… Я дам тебе очень много денег, Али…

— Если ты, господин, продолжишь свою речь дальше, — смиренно перебил его Али, — ты быстро умрешь…

Губы чернобородого сжались, словно он захлебнулся от ярости. Ноздри его тонкого, прямого носа, побелев, раздулись.

Сержант, кивнув на пятерку оцепеневших любителей побаловаться на досуге китайским чаем из пакистанских пиал, показал затем Али в сторону двери…

Жест его Али понял. В самом деле, главари вполне могли сослужить хорошую службу в качестве заложников. Однако ему пришла в голову более перспективная идея.

— По одному… выложить оружие, — приказал он, в упор глядя на Муслима.

Тяжело брякнули пистолеты, кинжалы, обоймы…

— А теперь, — Али приставил дуло карабина ко лбу Муслима, — ты пойдешь к двери и крикнешь пулеметчику, пусть он явится сюда с пулеметом и с лентами.

— Ты проиграешь, Али, — процедил сквозь зубы чернобородый.

— Если ты хоть заикнешься, в чем дело… — Али помедлил. — Считай, что ты уже труп.

Чернобородый встал, подошел к двери.

— Умар, быстро сюда. С ручным пулеметом и боеприпасами! — высунув голову во двор, крикнул он и тут же покорно возвратился на место.

Не прошло и пяти минут, как в дверном проеме уже появилась расплывающаяся в подобострастной улыбке физиономия этого самого Умара. У груди он держал ручной пулемет. Гирляндой свисали пулеметные ленты, перекинутые через плечо.

Сержант коротко взмахнул прикладом автомата…

Али вырвал пулемет из сведенных рук покойного Умара. Снял с него ленты. Одну заправил в пулемет. Передернул затвор. Обвел взглядом пятерку безмолвствующих, словно окаменевших главарей банды:

— Выходите, почтенные. Наш путь лежит в долину. Во дворе объясните своим людям, что стрелять им не надо…

Появление вожаков в сопровождении такого эскорта вызвало у находившихся во дворе душманов реакцию однозначную: все, как один, потянулись к оружию.

— Оставаться на местах! — предостерегающе прокричал чернобородый. — Не стрелять!

И двинулся вперед. Со сложенными за спиной руками. Провожаемый ошеломленными взглядами ничего не понимающих сообщников.

Из кишлака вышли без всяких осложнений. Правда, пришлось несколько раз перестроиться, дабы спутать карты душманам-снайперам, наверно, успевшим опомниться. Теперь Еременко шел впереди, вполоборота к плетущимся тесной кучкой бандитам, прикрываясь ими. Али, замыкавший движение, держался сбоку, подныривая и петляя, готовый в любой момент дать огонь по диагонали, а если потребуется, то и прикрыть тыл.

И Муслим, и четверо его ближайших помощников брели покорно. Судя по их понуро поникшим головам, о побеге никто из пятерки даже не помышлял. В чем, в чем, а в конвойных приемах эти пятеро ориентировались неплохо: шаг влево, шаг вправо — и ваших нет!

Так думал Еременко. Но на спуске, ведущем к реке, неожиданно споткнулся толстяк. Тяжело упал, но тут же довольно проворно для его комплекции поднялся на ноги. Отряхивая халат, он откуда-то из-под полы выдернул вдруг маленький, блеснувший хромом пистолет. Выстрелить, однако, не успел. Опередив его на какие-то доли секунды, Али, не раздумывая, нажал на гашетку. Что ж, на раздумье не было времени, а выбирать не приходилось.

Длинная пулеметная очередь, как косой, прошла по всей пятерке.

— О, Аллах, — прохрипел Муслим, как подкошенный падая поперек тропы. — Зачем… их бы прикончили… все равно… зачем?

И словно в подтверждение его слов со стороны кишлака прогремели выстрелы. Одиночные — из винтовок и карабинов. Очередями — из автоматов и пулеметов.

Над головой Еременко просвистела пуля. Он прыгнул и тут же упал, схватившись за плечо.

В следующий миг сержант и Али бежали со всех ног к валунам на берегу реки. Пули сыпались на камни как стальной град, нудными осами звенели в воздухе.

За валунами упали на землю. Али взглянул на Еременко. Лицо сержанта было бледным до синевы.

«Даже шрам побелел!» — с примесью горечи отметил Али и расстегнул пуговицы на сержантской куртке. Еременко приглушенно, сквозь зубы, застонал.

Пуля прошла через мякоть, однако выходное отверстие было величиной с кулак. Али, торопливо разодрав чалму, туго перебинтовал плечо сержанта. Затем, приподнявшись на локтях, осмотрелся.

Душманы приближались. Трудно было определить число нападающих. Во всяком случае, для двоих их было более чем много.

Али понимал, что уйти отсюда живыми им не дадут снайперы. И высунуться не дадут. Однако держать оборону можно. Тыл слаб. Но чтобы зайти с тыла, надо обогнуть долину… На это уйдет время.

Али повернулся к сержанту и указал пальцем в сторону реки. Тот понял его, кивнул. Вытащил из кармана запасной рожок, взятый у охранника, которого убил Али.

«Сорок патронов для автомата и три пулеметные ленты. — Али поджал губы. — Мало. Но если стрелять экономно…»

Между тем душманы подобрались так близко, что Али уже различал их лица. Он сосчитал их взглядом. Десятеро и все с автоматами.

— О, Аллах, прими их души… — прошептал Али, прицеливаясь.

Но не выстрелил. Три одиночных выстрела сержанта опередили его очередь.

Три бандита, один за другим, рухнули наземь и мешками скатились по откосу, остальные, прижимаясь к земле, пятясь, отползли назад. Внезапно один из них привстал на колени, готовясь дать автоматную очередь.

Али надавил на гашетку.

20

Крови Еременко потерял много: кружилась голова, с каждой минутой становилось все труднее и труднее удерживать автомат. Дрожали ослабевшие руки и невыносимо жгло плечо, будто в него воткнули и проворачивали там раскаленный прут…

И еще его мучило недоумение: почему так получилось, что Али из смертельного врага вдруг превратился в верного союзника?

«Ну, в конце-то концов, — рассуждал Сергей, — рассказал бы он им о драгоценностях, покаялся бы перед покойным Муслимом — и воюй дальше… Нет, определенно с ним что-то случилось, что-то с ним произошло тогда, в доме… А что? Ведь на гибель пошел!»

А вообще-то, что ни говори, парнем этот Али оказался толковым. Каратэ там или что, но охранников положил — любо-дорого. Наших-то, небось, раньше тоже…

Тут Еременко нахмурился.

«Ладно, — мрачно подумал он. — Что там с ним случилось, загадкой так и останется. И для меня, и для всех. Но раз уж суждено нам вместе отстреливаться, значит, суждено. Поднатужься, Серега, сорок патронов у тебя. Пять из них себе простить можешь, в молоко выпущенных, пять, не больше…»

Он знал, что на самом деле уйдет понапрасну не пять, далеко как не пять…

Первую атаку они отбили играючи. Потом наступило долгое затишье. Али вновь указал в сторону реки и был прав — душманы наверняка пошли отдельной группой в обход и скоро должны были появиться с тыла, из густого кустарника, росшего на берегу.

Так и случилось.

Атака началась внезапно. Душманы напали одновременно — со стороны ручья и откоса. По счастью, базуками и минометами они не располагали, но в обилии летели гранаты, и хотя разрывы их особой опасности не несли — валуны принимали осколки на себя, — грохот и пламя оглушали, мешали стрелять прицельно… С воплями из зарослей выбежало человек двадцать. То же самое происходило, вероятно, и со стороны откоса. Во всяком случае, Али не давал передышки своему пулемету.

Забыв о ране в плече, досадуя, что приходится стрелять очередями, Еременко скосил троих, затем еще двух, после одиночным выстрелом угодил еще в одного, не успевшего бросить гранату. Мощный взрыв ручной гранаты заглушил на мгновение звуки выстрелов. Зато крики ужаса и боли Еременко расслышал отчетливо.

— Я вам покажу, сволочи! — шептал Еременко, ведя прицельный огонь по мечущимся в смятении фигурам. — Я вам задам перцу!

И вдруг холостой щелчок.

«Кончились патроны!» — дернулась у Сергея левая бровь. В ушах его стоял грохот, пальцы дрожали.

Он торопливо выдернул магазин. Вставил новый. Бросил пустой рожок ближе к Али, давая понять, что половина патронов израсходована. Али не заставил себя долго ждать с ответом: рядом с Сергеем упала использованная пулеметная лента…

Вторая атака была организована тактически грамотнее, без ошеломляющих наскоков, и хотя тоже была отбита, патронов осталось совсем ничего: три у Сергея и последняя лента у Али.

Однако что толку в этой ленте? С тыла он уже Али не прикроет.

Из зарослей донесся крик — призыв к новой атаке…

Сергей прицелился. Выстрел. Один душман, схватившись за грудь, повалился навзничь. Вновь ровно и бесперебойно строчил пулемет Али…

Еще выстрел. И еще один бандит корчится в судорогах по земле.

Отступают… Почему отступают?

Последний патрон… Будь что будет… Выстрел. Есть! Готов!

Почему не стреляет Али?

Али лежал, привалившись к сошнику пулемета. По его лицу текла кровь. Из пробитого пулей виска она струйкой стекала на щебень, образуя темную лужицу.

«Жил, как гад ползучий, зато умер как человек!» — с щемящей болью в сердце подумал Сергей. И в то же мгновение увидел: от кишлака к реке летели, снижаясь, три вертолета.

Душманы бежали прочь, повергнутые в ужас.

Желтыми трассами прошили воздух пулеметы воздушных стрелков. Скошенной травой полег кустарник, облака пыли взвились над склоном…

Вертолет завис прямо над Еременко. Сливаясь в мерцающие круги острыми каруселями, вертелись лопасти винтов. Лицо Сергея опахнуло тугим шквальным ветром. И, наверное, это ветер был виноват в том, что у Сергея навернулись слезы.

Ким Селихов

НЕОБЪЯВЛЕННАЯ ВОЙНА

Светлой памяти всех героев, отдавших жизнь за победу Апрельской революции в Афганистане посвящаю

ГЛАВА I

Почему, спроси, подруга, голова моя бела?

Потому, что благосклонной не всегда судьба была!

Только хуже ль белый сокол черных воронов десятка?

Сотня черных крыл не стоит соколиного крыла!

Адиб Сабир Тирмизи

Нескончаемы твои черные цепи, древний Гиндукуш. Они не расстаются с нашим самолетом, тянутся далеко с юга на север. Ослепительно, до боли в глазах, синевой отливают на солнце могучие глыбы ледников, серебристыми лентами кажутся буйные реки, малыми зелеными островами — горные долины. Это моя родина, которую я давно не видел. Хмурым утром покидал ее пределы. А сейчас над всем простором дорогого сердцу моему края чистое, безоблачное небо.

— Уважаемые дамы и господа! — отрывает меня от иллюминатора мягкий голос. — Рейс самолета авиакомпании «Ариана» подходит к концу. Через несколько минут мы совершим посадку в аэропорту столицы Демократической Республики Афганистан[1] — Кабуле. Температура за бортом самолета минус сорок градусов, в нашем гостеприимном городе плюс сорок!

— Смотрите, смотрите, — толкает меня локтем сосед. — Это же Пули-Чархи! Я узнал… Серые кубики на серой земле… Прямо игрушечные домики! Да, да, та самая афганская Бастилия!

Он очень любезен, мой юный сосед по креслу. Всю дорогу, как опытный гид новичку-туристу, рассказывает о достопримечательностях Кабула и Герата, Джелалабада и Бадахшана. Словоохотливый парень оказался учителем истории. За время полета я убедился, что он неплохо владеет своим предметом… Вот и сейчас просит взглянуть на серые кубики, а потом он расскажет очередную историю…

— Да вы только взгляните! — просит он меня.

А я не могу, отвернулся от соседа, чувствую, как кровь ударила в виски, запеклись, пересохли губы. Так бывает теперь со мной, когда начинаю волноваться. Это пройдет, только скорее от этого проклятого места. Нет, не игрушечные домики под крылом самолета. Пять четырехэтажных бараков за высоким бетонным забором… Сторожевые вышки с прожекторами и пулеметами, огромные чугунные ворота… Пули-Чархи… Я не хочу ее видеть ни с воздуха, ни на земле. Забыть все, что было. Но что поделаешь с памятью, она жива, пока жив я. Память о страшных днях, проведенных в застенках, сложенных из крепкого камня, где вместо окон узкие щели. Память о первых шагах в большую жизнь через тюремный порог Пули-Чархи…

Рано утром через щель под потолком воровато заглядывает луч солнца. Оглядится, осмелеет и прыг на холодный пол. Пройдется по давно не бритым щекам, разбудит, попляшет на ладонях, осветит на миг сердце надеждой и прочь, скорее на волю. А мы остаемся здесь, в своем каменном мешке. Рваные одеяла, глиняный кувшин с ржавой водой, вонючая параша в углу. Пять шагов в длину, два в ширину — таково жизненное пространство камеры особого режима тюрьмы Пули-Чархи. Поначалу нас было здесь только трое. Преступники особой государственной важности, лишенные прав свидания с родными и близкими, передач белья и питания, глотка свежего воздуха, слова с часовым у камеры. Подробности наших преступлений хранятся в канцелярских папках допросов. Каждая из них имеет свой порядковый номер, четко выведенный старательной рукой служивого человека.

Номер 523. Вытянув руки вперед, делает сейчас под собственную команду утреннюю гимнастику.

— Раз, два, три! Раз, два, три!

От усердия выступил пот на широком лбу, впалые щеки покрылись румянцем.

Худой, длинный как жердь, он то опускается на корточки, то тянется к потолку. В больших черных глазах под стеклами очков в толстой роговой оправе — выражение серьезности и сосредоточенности. Это профессор Кабульского университета — Нажмуддин Зяран.

Впрочем, в тюремной канцелярии хранится не одна, а сразу три папки с описанием ужасных злодеяний профессора. Одна была заведена при короле Мухаммаде Захир-шахе, другая — при Мухаммеде Дауде, а папка за номером 523 — при Хафизулле Амине. Власти меняются, а Нажмуддин остается по-прежнему политически опасным человеком для всех режимов, какие только ни существовали за последние годы в Афганистане.

Номер 804. Он встает ни свет ни заря. В темноте плеснет себе из кувшина водой на руки и ноги, станет на колени и начнет отбивать земные поклоны. Губы беззвучно шепчут молитву. Ее слова знакомы мне с раннего детства. «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, господу миров милостивому, милосердному, царю в день суда! Тебе мы поклоняемся и просим помочь!» Это первая сура священного Корана. Слова мольбы обреченных узников Пули-Чархи… Один Аллах знает, сколько их здесь за мертвыми, глухими стенами тюрьмы. Руки к небу, молится истово, самозабвенно: «Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых ты облагодетельствовал, не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших».

По пять раз в день разговаривает один на один с Аллахом почтенный мулла из Бадахшана. Мы с профессором не мешаем, сидим молча, чтобы не осквернить религиозный обряд. Но, видно, велики грехи у нашего Хабибулы Джумы. Не доходит его молитва до неба. Сидит с нами уже не один месяц в ожидании своего приговора.

— Не страшитесь суда земного, — важно, как проповедник в мечети, говорит он нам. — А страшитесь кары всевышнего… Суд Аллаха — праведный суд и для палача, и для его жертвы. Да свершится он скорее над нашими головами!

Послушаешь муллу — сама честность и справедливость, всего себя человек посвятил служению Аллаху… А тоже, как и мы, числится в списках опасных врагов для своего государства.

На моем личном деле стоит цифра 513…

Били молча и остервенело. Кулаком, коваными носками ботинок, свинцовой линейкой по голове и спине. Били, пока я не потерял сознание. Стало легким, как гусиное перо, мое тело. На смену дикой, опоясывающей все тело боли пришло блаженство. Наконец-то я ушел от этого жестокого, так и непонятого мною, мира. И вдруг почувствовал, как дернулась моя голова, за пустоту начали цепляться пальцы. И снова боль, невыносимая, мучительная…

— Слава Аллаху! Он приходит в себя!.. — услышал я чей-то радостный голос.

— Не суетитесь, почтенный Хабибула. Смочили платок? Вот так, помогите повыше приподнять его голову! — командует кто-то другой над самым моим ухом. Жизнь, оказывается, не захотела расстаться со мною… Из груди вырвался надрывный, глухой стон. С трудом приоткрываются тяжелые веки, и я вижу перед собой восковое лицо незнакомого человека.

— Вы меня слышите?..

— Слышу… — почему-то шепотом отвечаю я.

— Однако отделали они вас изрядно. Очень больно? — спрашивает бледнолицый.

— Больно… Очень больно… — с трудом приподнимаю голову и неожиданно для себя кричу громко, истерично:

— За что они меня?! За что?! Я — не враг! Я — свой! Свой, свой!

Обессилел, упала голова, зашелся кашлем…

— Лежите спокойно, вам нельзя волноваться! — говорит мне все тот же незнакомец…

— Кто вы?

— Товарищи по несчастью, — услышал я в ответ…

…Затянулись кровавые рубцы на моем теле. День сменялся ночью, но ничто не менялось в жизни нашей камеры. Нас словно забыли, никому больше мы не нужны на этом свете. Тяжелая дверь открывалась для жидкой похлебки и куска сухой лепешки. Часовые были как немые. Им строго-настрого запрещалось общаться с нами. Никакой связи с внешним миром, полная изоляция. Будущее было тревожным и неизвестным… Днем не хотелось думать, терзать свою душу… Жили воспоминаниями о прошлом.

ГЛАВА II

Если есть у тебя для жилья закуток —

В наше подлое время — и хлеба кусок,

Если ты никому не слуга, не хозяин —

Счастлив ты и воистину духом высок!

Омар Хайям

Каждый город по-своему прекрасен. Но я влюблен в Кабул. Здесь прошло мое детство, здесь началась юность. Рано просыпается древний город. Его будят голоса муэдзинов. Усиленные радиодинамиками, они призывают с высоких башен мечети правоверных мусульман к утреннему намазу. Начинается новый день Кабула. Открываются двери магазинов, бесчисленных давок и лавочек, по площадям и переулкам плывет аппетитный запах афганских шашлыков и лепешек. Сломя голову несется поток автобусов, легковых и грузовых машин. У водителей явно не в почете правила уличного движения. Разворачиваются где только их душе угодно, обгоняют друг друга, ругаются с велосипедистами, сигналят и грозят кулаками длинноухим ослам, которые не спеша, с тяжелой поклажей пересекают улицы. Лихой народ кабульские водители. Лихой и дружный. Никогда не оставят товарища в беде, поделятся бензином, подтолкнут, вытащат на руках из кювета, разделят на всех лепешку в дороге. Каждого пассажира встречают как брата родного. Память у них цепкая, знают все и про всех. А уж о дядюшке Фатехе и говорить нечего. Каждый укажет, где его мастерская стоит… Как доктор нужен человеку, так и жестянщик Фатех — попавшим в беду машинам. А я у него в подмастерьях… Мастерская наша небольшая, но с вывеской. Придумал сам, вроде рекламы: «Лучшие мастера-жестянщики Кабула Фатех и Салех. Ремонт машин с гарантией!!!»

Вывеска есть, а вот работа не каждый день бывает. И вдруг пришла удача, машина за машиной. Какая своим ходом приползет к мастерской, какую волокут на буксире. Все битые, у водителей лица пасмурные, как небо перед дождем. А дядя веселый, принимает попавших в аварию людей с распростертыми объятиями…

— Добро пожаловать. Не желаете ли чашечку чая… Эй, Салех! Подай дорогому гостю пиалу!

Но неудачливому человеку не до чая. Торопится узнать, можно ли восстановить машину, какой срок ремонта, а самое главное — по карману ли цена.

— Не спеши, почтенный! — говорит дядя. — Сейчас посмотрим, определим, с какого боку лучше к ней подступиться…

Долго осматривает машину дядя, вздохнет, наморщит лоб, прикинет что-то про себя, а уж только потом свою цену назовет. Торговаться с ним бесполезно, все об этом знают.

— Не подходит цена, ищи, почтенный, другого мастера, — заявляет он. — А я спешу… Чай остыл!

А если сговорились, спину не разогнешь за весь день.

— Шевелись, шевелись, племянничек! — подгоняет меня дядя. — Смотри веселее, Салех! А ну, пошли-поехали!

И заплясал умеючи в его руках молоток, выбивает по металлу ритм, как на барабане… Ни одного лишнего движения, глаза точные, работает играючи и весь лицом светится. Стучит, пока рубашка на спине не взмокнет. Потянул глоток воды из чайника, передохнул немного, и снова ходит дерево по металлу… Так было несколько дней подряд на одной неделе. Заказ за заказом. Трудились даже в джему[2]. Вроде заработали прилично, а у Фатеха сомнения.

— Пропусти еще раз через свои пальцы наши афгани, — просит он меня. — Кажется, ты ошибся, Салех. По моим подсчетам, должно быть больше этих гладких бумажек, будь они прокляты! — ругается старый мастер.

Уж и не знаю, как дядя вел подсчет. У него золотые руки мастера. А вот читать и писать, заниматься делением и умножением Фатех не умел с детства.

— Нет, я точно знаю, что больше мы заработали с тобой афгани, Салех, — твердит он упрямо.

Еще раз перебираю деньги, сомнения быть не может. Сумма все та же, копейка с копейкой сошлась. Дядя вздыхает, чешет затылок и начинает вспоминать неуплаченные долги:

— Пятьсот афгани — налог за аренду мастерской. Тысячу афгани — за продукты. Еще за дрова, не замерзать же было зимой…

Разложил все по полочкам, да так, что от нашего заработка одни воспоминания остались. С утра надо снова браться за работу, но где ее взять? Прошла везучая неделя, мы снова на мели. Проносятся мимо мастерской машины, сигналят в свое удовольствие, обгоняют друг друга. Они на ходу, грех им желать аварии, будет заработок у трудяг водителей… А вот мы сегодня с дядей и на лепешку не заработаем. Он было взялся за уборку мастерской, провел метлой по земляному полу, поднял пыль, плюнул с досады.

— Пойду разомну ноги на базаре… А ты посиди, авось повезет, клиент объявится.

Собственно, идти дядюшке некуда… Только переступи порог мастерской — и вот он, знаменитый кабульский базар. Настоящее людское море, пестрое, шумное. Никто не молчит, говорят все разом, друг друга перебивают, каждый толкует о своем, торгуются, ругаются на чем свет стоит, умоляют, зазывают к себе в лавку. Женщин здесь не услышишь. Не их дело вести серьезные сделки, шататься по базарам. А вот мальчуганов — грязных, сопливых, ноги в цыпках, на теле лохмотья — много. С чайниками и кувшинами предлагают за один афгани кружку холодной воды. Вертятся юлой в толпе с лотками на шее, где сигареты и спички, подставляют тощие, костлявые спины под тяжелые мешки, лишь бы заработать на хлеб… Базар кишит, живет, движется. Каждый торгует как может и где место найдет. Многие прямо на земле раскладывают свой товар. Ржавые замки и японские транзисторы, глиняные тарелки и портативные счетные машинки, цепочки и бусы, иголки и холодильники… Отдельно тянутся ряды с фруктами и овощами, мясом и молоком… В дуканах специализация на определенные товары, торговля по профилю дубленками и каракулевыми шапочками пирожком, мануфактурой и готовым платьем, обувью и стиральными порошками, ювелирными изделиями и швейными машинками. Это оседлый вид торговли. Торгуют и на ходу, предлагая свои товары с рук. Обычно это бойкие ребята, прицепятся к тебе, как репейники, ухватятся за полу халата и в нос суют всякую рухлядь, возьми ради Аллаха, поддержи бедного человека. Продавцов много, а покупателей нет… Больше щупают руками, пробуют на зуб или язык, меряют по длине рук, ширине собственных плеч, качают отрицательно головой. Если сразу, не торгуясь, вынимаешь кошелек, от тебя отвернутся как от человека, который не внушает доверия. Поспешного покупателя боятся, ему не верят.

— Не успел по душам поговорить, а уже к товару руку тянет. Не нужны твои деньги, иди своей дорогой. Ничего не продам несерьезному человеку! — категорически заявляет торговец.

Покупок на нашем кабульском базаре без длительной торговли почти не бывает. Долго ходит по рядам афганец, присматривается, принюхивается. А если решился, начинается веселый спектакль.

Дядюшка Фатех любит посмотреть со стороны, как люди торгуются. Начинают издалека, справятся о здоровье друг друга, поговорят о погоде, посетуют на тяготы суетливой жизни. И как бы невзначай, мимоходом:

— Вот халат смотрю…

— Хвала Аллаху! Привел он тебя точно по адресу! — радостно улыбается торговец. — Здесь самые лучшие, самые нарядные халаты. Ты только посмотри, примерь, ты пощупай!

— Кажется, маловат, да и расцветка неяркая, нитки гнилые, наденешь — весь расползется по швам, — куражится покупатель.

И не потому, что товар не нравится. Просто так принято. Поначалу надо обязательно товар очернить, заставить торговца крутиться юлой вокруг тебя, хвалить на все лады каждый шов халата, заискивать, улыбаться.

— Нет… Не подходит… Пойду к другому… Мне не денег жалко, а красоты в твоем товаре нет…

В одно мгновение исчезает с лица торговца улыбка. Он подпрыгивает, как змеей ужаленный. И пошла отборная брань, проклятия не только в адрес покупателя, но и всего его рода и племени. Лаются долго, пока не разойдутся. Немного успокоятся, поостынут, и снова все сначала.

— Вот… Халат смотрю…

Торговец опять улыбается, приветлив, ссоры не помнит, беседуют как со старым знакомым.

— Весь базар обойдешь, нигде халата лучше не встретишь.

— А сколько за него просишь, почтенный?

И снова скандал разгорается, крик, шум, гам… Это уже спор из-за цены.

— Побойся кары всевышнего. Такой цены и в помине нет! Это же не халат, а дерьмо с рукавами!

— Да отсохнет твой язык за слова непристойные! Бери, так и быть, из уважения к тебе сбавлю два афгани.

— Ты что, меня за ишака принимаешь?

— Нет, за верблюда, слюны много пускаешь, а настоящей цены не называешь.

Вспотеют, охрипнут, пока не сговорятся, ударят крепко по рукам. Торгаш доволен, в душе ликование — выгодно продал залежавшийся товар. Покупатель радуется — почти задарма купил нарядный халат, оставил с носом глупого дуканщика. И дядя Фатех усы разглаживает, получил удовольствие от настоящей восточной торговли.

* * *

Дядя может себе позволить уйти из мастерской, когда только пожелает. Он хозяин, ему все позволено. А я ни на шаг отлучиться не могу. Надо сидеть и терпеливо ждать клиента. От нечего делать взялся за книгу. Купил давно, а вот прочесть все недосуг, так она в мастерской на верстаке и валяется. Уселся у входа в мастерскую на пустом ящике, открыл было первую страницу, а тут и клиент объявился. Белоснежный спортивный «Ягуар» тормозит у нашего порога. На левом крыле, вижу, краска содрана, вмятина от удара, где-то ударился красавец о чужой борт.

— Эй, парень! Иди сюда! — слышу я повелительный голос. — Ты что, глухой?

Со слухом у меня все в порядке, просто чудно как-то, впервые вижу девушку за рулем в Кабуле. Да еще такую красивую. Глаза большие, смотрят, как дразнят, широкий лоб, губы пухлые, родинка на подбородке. Сидит в машине гордо, спиной сиденья не касается.

— Да открой же дверцу машины! — требует она.

Дело ясное, прибыла госпожа избалованная. Еще девчонка, а уже приказывает, требует к себе особого внимания.

— Значит, так, надо крыло выправить, закрасить, — распоряжается по-хозяйски. — Говорят люди, ты мастер хороший, я не ошиблась?

Она измерила меня с ног до головы недоверчивым взглядом. Увидела в руках книгу, заинтересовалась.

— Грамотный? А ну покажи, что читаешь?

Я протянул девушке книгу, а сам — к машине, нагнулся, крыло битое рукой ощупываю и уже прикидываю, сколько за работу запросить следует.

— А ты знаешь, что книга твоя крамольная?! — неожиданно спрашивает молодая госпожа.

Я поднял голову, смотрю на нее с интересом, что дальше она скажет.

— Да, да… Книга русского писателя Максима Горького «Мать» запрещена в афганском государстве. Я это точно знаю. Так что у тебя, мастер, могут быть неприятности с полицией.

— Госпожа собирается донести на меня? Может, показать ей, где ближайший полицейский участок?

— А ты, однако, колючий парень, — улыбается девушка. Захлопнула книжку, пристально посмотрела на меня и строго, как учитель, сказала:

— Такие книги на людях не держат. Без надобности рисковать никогда не стоит… Плохой вы конспиратор, рафик[3] мастер жестяных дел.

Я растерялся, стою, моргаю глазами, не знаю, что сказать ей в ответ. Хозяйка роскошного «Ягуара» — девушка в модных джинсиках, серьги в ушах бриллиантовой слезой переливаются, золотые браслеты на запястьях рук — и вдруг разговор о конспирации, рафик мастер… Чтобы это все значило?

— Скажите, много ли времени нужно вам для ремонта? — прерывает она мои размышления.

— Да, пожалуй, полдня уйдет, не меньше…

Она посмотрела на свои часы, о чем-то задумалась и снова с вопросом:

— А вы, случайно, не водите машину?

— Имею водительские права, — не без гордости отвечаю я девушке.

— Вот и отлично! — обрадовалась она. — Я, понимаете, очень спешу, а вы, когда работу окончите, подгоните «Ягуар» к моему дому. Там я с вами и рассчитаюсь. Ключи в машине, а это мой адрес, — и вручает визитную карточку. Я еще и ответить ей не успел, а она подняла руку, остановила такси, кивнула мне на прощание и умчалась неизвестно куда. Взглянул на визитную карточку. Красивые арабские буквы на глянце бумаги сообщали: «Джамиля Рза» — и дальше следовал ее адрес… Я и без этой бумажки хорошо знал, где находится этот дом. Спроси каждого кабульца, рукой укажет, как к нему пройти.

ГЛАВА III

Горьким словам и упрекам внимать доколе?

Муку растить, чтоб терзаться опять, доколе?

Холить насилье, а верность топтать доколе?

Сеять добро, но лишь зло пожинать доколе?

Катран ибн Мансур

В джему к вечеру, когда Аллах убавлял фитиль у солнечной лампы, мы спешили к Ахмаду.

В условленный час собиралась вся группа. Старались идти разными дорогами, как учил Ахмад. Петляли, оглядывались, нет ли хвоста за спиной. Дом Ахмада был у подножия выжженной, мрачной вершины. С его плоской крыши хорошо, как на ладони, был виден Кабул. Вот гордость города широкий проспект Майван, площадь Спинзар, утопающие в зелени особняки богатых людей, здания посольств и министерств.

А здесь был другой мир, другая жизнь. Один к одному лепились глиняные дома… Да и можно ли их домами называть… Скорее гнезда, где ютилась многосемейная кабульская беднота. Рядом с гнездами — норы… Самые обыкновенные, выдолбленные в горе киркой и лопатой норы, где тоже жили люди, вместе со скорпионами, блохами и змеями. Грязь, нищета, зловоние. Никакой канализации, никакого водопровода, электрическая лампочка — неслыханная роскошь, которую не каждый хозяин может себе позволить.

— Смотрите и запоминайте, как живут простые люди труда в Афганистане, — говорит Ахмад.

Он — старший в нашей группе, и по годам, и по уму… Работает механиком на аэродроме, окончил специальную школу авиатехников. Роста он небольшого, кряжистый, весь из мускулов состоит. Улыбается редко, лицо всегда чем-то озабочено. Кажется злым и неприветливым. А на самом деле Ахмад очень добрый человек, мастер на все руки. За что ни возьмется, все у него ладится, все получается. Часы ли починить, мотор в машине отладить, с радиоприемником разобраться.

А нас, молодых ребят, Ахмад привлек другим. Стал учить, как драться надо по-настоящему. Любому без ножа давать сдачи.

— Условие одно — никогда не опаздывать на занятие, — предупредил он нас, ошалелых от радости парней. — Согласны?

Еще бы не согласиться, задаром человек изъявил желание заниматься заветным для мужчины видом спорта. Поначалу была группа в десять человек, а осталось нас четверо… Остальные как-то остыли, не всем по вкусу пришлась строгая дисциплина, которую ввел во время занятий Ахмад. Он никого не задерживал, не отговаривал.

— Не нравится, уходи, пожалуйста, — без всякой обиды говорил Ахмад. — Мне нужны бойцы верные, которые в спорт по-настоящему влюблены.

Нашлись такие. Это Махаммад с мебельной фабрики, Султан — ученик скорняка, Рахнавар — монтер с электростанции и я.

Но не о спорте начал с нами разговор Ахмад, когда остались одни. Странный и не совсем понятный для нас разговор.

— Приемами для одной борьбы вы овладели. Но есть другая, более жестокая, смертельная борьба. Хотите силы свои испробовать? Ребята вы надежные, из рабочих… Приходите в следующую джему ко мне в гости. Потолкуем по душам.

Он был откровенным с нами, когда мы встретились у него дома за чашкой чая.

— Я — член Народно-демократической партии Афганистана… Борюсь за то, чтобы всем людям хорошо жилось в нашей стране, особенно рабочим.

— А разве так бывает, чтобы всем — хорошо? — усомнился я.

— Бывает! — утверждает Ахмад. — Бывает, когда трудовой народ берет власть в свои руки. Пора проснуться нам, афганцам, от страшного сна. Людям других стран трудно поверить, что мы живем еще в век феодализма. Мрак, голод, нищета. Девяносто пять процентов населения страны не умеют читать и писать. На пятнадцать миллионов населения нас, технических специалистов, и тысячи человек не наберется… А врачей в каждой провинции меньше, чем пальцев на руке.

Ахмад не делал для нас никаких открытий. Рассказывал о вещах знакомых и больных для каждого из нас. Что верно, то верно. Трудовой день начинается на заре, а заканчивается в поздние сумерки. За весь многочасовой рабочий день — ничтожная плата. Нелегко живется в городе рабочему человеку, но еще труднее приходится дехканину на селе.

Не со стороны, а по-настоящему, глубоко знал Ахмад нашу нелегкую жизнь. Разговорились, каждый о своем, что ближе к сердцу. Задел Ахмад за живое, захотелось высказать все, что мучило, не давало покоя. До самой поздней ночи засиделись мы тогда в гостях у Ахмада. Тихими и задумчивыми стали мои товарищи, когда расходились по домам.

…Вскоре Ахмад сообщил своему подпольному райкому партии о создании группы сочувствующих НДПА из числа рабочей молодежи… Теперь к занятию спортом добавились и другие.

Военную и техническую подготовку группы Ахмад взял на себя. В глухом ущелье, далеко от города, мы тренировались в стрельбе из единственного карабина. На своем стареньком, видавшем виды «Фиате» Ахмад обучал нас шоферскому мастерству.

— Все пригодится в грядущей революции! — говорил он нам.

А вот политзанятия проводили разные пропагандисты, которых присылал к нам райком партии.

…От неожиданности я даже попятился к порогу. За столом на конспиративной квартире у Ахмада, наклонившись над блокнотом, торопливо писала что-то Джамиля. Та самая хозяйка «Ягуара», который после ремонта я доставил к железным воротам богатой виллы.

— Кто это? — спрашиваю я у Ахмада.

— Наш новый пропагандист, рафик Джамиля, — отвечает.

— Ты что, с ума сошел, какая же она рафик… Это же дочь известного господина Рза, владельца нескольких хлопкоочистительных заводов.

— Ну и что? — улыбается Ахмад.

— А ничего. С дочкой капиталиста не хочу иметь дела. Я пошел!

— Не дури! — берет меня за плечи Ахмад. — Джамиля — член нашей партии… Опытный пропагандист! Да ты проходи в комнату, нечего у двери торчать! — И легонько в спину подталкивает.

Джамиля между тем кончила свои записи, блокнот в сторону, увидела меня, заулыбалась.

— А я так и думала, что ты с нами… Как увидела в руках книгу «Мать», ну, думаю, этот мастер жестяных дел наш брат, революционер. Только вот имени ты своего не назвал.

— Салехом его зовут! — за меня поспешил с ответом Ахмад и тут же добавил: — Все в сборе, пора начинать занятия.

— Ну что же, я готова! — говорит Джамиля, откинув упавшую на лоб прядь длинных волос. — Мне поручено ознакомить вас с историей афганского народа, с его героической борьбой за свободу и независимость своей страны. У некоторых из вас может возникнуть вопрос: а зачем нам эта седая древность?

— Да, действительно, зачем? — незамедлительно подает свой голос нетерпеливый Султан. — Мы же не ученики в лицее, а революционеры, борцы, так сказать, за светлое будущее.

— Не по цветам на ветке, а по корням в земле судят о силе дерева, — отвечает ему Джамиля. — Нельзя познать будущее родины, не зная ее прошлого… Но прежде чем начать этот большой разговор, взгляните-ка сюда, мои друзья!

Я только сейчас заметил за ее спиной белое покрывало на голой саманной стене. Джамиля тянет к нему свою руку, слетает легкая ткань и ложится к ногам девушки. А перед нами во весь рост предстает босая женщина, идущая по острым, как пики, камням в гору. Лицо ее до самых глаз закрывает черный платок. Встречный ветер раздувает полы длинного платья, обтягивает, делает по-девичьи стройной фигуру… Женщина не просто ступала на камни, а отталкивалась с силой, спешила за лучом солнца, что пряталось от нее за горной вершиной.

— Это наша мать-родина! — тихо сказала Джамиля. — Босая женщина — символ нашего отечества, — продолжала девушка. — Вы видите, нелегкой дорогой она идет за лучом солнца, за лучом свободы. Но как ни трудно ей, она не останавливается, идет в гору! Надеюсь, всем понятен замысел художника?

— Что же тут не понять? — пожимает широкими плечами Султан. — Бедная, нищая женщина — вот какая она — наша многострадальная родина! Я правильно говорю, рафик Джамиля?

— Правильно, правильно! — радостно подтверждает девушка. — Именно с такими мыслями и приступал к своей работе художник.

— Я, признаться, в этих картинках ни черта не соображаю, — признался Махаммад. — Но здесь… вот эта женщина… очень похожа на мою мать… и руки натруженные, и в глазах мольба о лучшем дне…

— А кто написал эту картину? — вдруг интересуется Ахмад.

— Имя этого художника остается пока неизвестным. Он скрывается от полиции. Картина была выставлена на кабульской выставке в прошлом году, — рассказывает Джамиля. — Приехал туда Дауд, как глянул на эту картину, так злостью налился. Велел автора немедленно в тюрьму посадить. Хватились искать, кто таков, где художник, а его не оказалось. Картина на выставке была безымянного мастера.

— А что же с ней дальше произошло? — спрашиваю у своего пропагандиста.

— Дауд распорядился это полотно выкинуть на свалку!

— Его самого пора на свалку! — замечает Султан и неожиданно резко, с обидой: — И вообще, когда мы действовать будем, возьмемся за оружие, чтобы башку открутить этому дьяволу? Что там думает ваш райком? Пора приступать к революции…

— Не надо горячиться, Султан, — останавливает его девушка. — Всему свое время… Вернемся к истории нашей многострадальной родины.

И начался рассказ пропагандиста. Из глубины веков вставали перед нами образы мужественных предков, которые не раз с оружием в руках поднимались на защиту своего отечества от иноземных захватчиков. В 1838 году английские колонизаторы вторглись на территорию нашей страны. Начинается первая англо-афганская война. Плохо вооруженное народное ополчение громит первоклассные по тем временам войска англичан. Терпят захватчики поражение и во вторую англо-афганскую войну в 1878–1880 годы.

Джамиля подробно останавливается на знаменитой битве при Майванде.

— 27 июля 1880 года гордые и смелые афганцы доказали всему миру, что невозможно победить тот народ, который защищает свою честь и независимость!

Незаметно для себя девушка увлеклась, стала говорить громко, темпераментно. Уже сумерки заглянули со двора в приземистое оконце. Ахмад украдкой взглянул на свои часы. Пора было кончать занятия и расходиться по домам. А я боялся пошевельнуться. Смотрел как завороженный на Джамилю. Страстную, красивую… Черная крапинка родинки мешала мне сосредоточиться, понять то, что она говорила. Странное, незнакомое чувство овладело мной. Стыдно сознаться, но в это мгновение я был далеко от проблемы истории своего народа. Грешные мысли блуждали в моей безрассудной голове.

Расходились по одному. Если бы Ахмад мне даже не поручал, я бы все равно пошел провожать Джамилю.

— Вот я и дома, — сказала она, когда мы остановились у железного забора сложенной из красного кирпича виллы. — Спасибо, что помогли донести мою картину.

— Так это вы… и есть безымянный художник?! — осенило меня.

— Вы угадали! — смеется Джамиля. — Я автор картины. И пусть эту тайну знают двое: я и ты, Салех! — сказала она уже как старому другу и протянула на прощание руку.

ГЛАВА IV

Тяжесть в сердце моем, в нем чего только нет!

Ум скорбит об одном, в нем чего только нет!

«Что случилось с тобой?» — вопрошают меня.

«Я грущу о былом — в нем чего только нет!»

Хагани Афзаладдин Ибрахим

…В апреле зачастили дожди, и дядя Фатех окончательно убедился, что крыша его мастерской — обыкновенное решето.

— Нет, так больше продолжаться не может! — решительно заявил дядя. — У жестянщиков, и крыша дырявая! Позор моей седой бороде! Чего стоишь, неси лестницу, берись за дело! — подает команду дядя.

Город только просыпался, а мы уже стучали молотками на крыше. Дядя решил непременно управиться с работой до обеда. Конечно, если клиент появится — крыша подождет, никуда не денется. А пока стучим по жести, сшиваем швы, латаем дыры. И вдруг сигнал автомашины, протяжный, басовитый. Замолк и снова зовет.

— Доброе начало. Счастливое сегодня утро! — обрадовался дядя. — А ну, племянничек, посмотри, кого нам Аллах на радость послал!

— Эгей, Салех! Давай скорее вниз! — слышу я знакомый голос. Свесил голову с крыши, сомнений нет. Это Джамиля на своем «Ягуаре».

— Что случилось!

— Случилось! Случилось! Ахмад послал за тобой, тревога! — кричит она, высунув голову из кабины. Сама веселая, ворот темной кофточки нараспашку, шея оголенная.

— Вай, вай, что за бесстыдница такая? — спрашивает за моей спиной дядя.

Оказывается, молоток он отложил в сторону, осуждающе качает головой, а сам глаз с девушки не сводит. Ай да дядя. Кряхтит, в пояснице ломота, умирать собирается, а вот на молодую орлом посматривает, белую бороду ласково гладит.

— Добрый день, почтенный дядюшка Фатех! — озорно приветствует его Джамиля. — Как ваше дорогое здоровье!

— Смотри… она даже меня знает. Здоровьем интересуется, — удивился дядя. — Кто такая?

— Да это же та самая госпожа, что щедро заплатила нам за ремонт, — объясняю я дяде. — Вот ее машина. Крыло, как новенькое, горит.

— Эй, Салех! Ты скоро? Ждать тебя или не ждать?

— Иду!

— Постой, постой, ты куда, Салех?.. А крыша?.. Крыша как же?.. — кричит мне вдогонку дядюшка Фатех.

— Дочиним после революции! — вместо меня со смехом отвечает ему Джамиля, отпуская сцепление.

…Было обычное трудовое утро Кабула. Толкали впереди себя тяжелые, груженые тележки хазарейцы, прибивали пыль водой из чайников около своих мастерских портные и сапожники, раскладывал цирюльник свои нехитрые инструменты на циновке, замачивали ковры в мутной реке женщины, надежно укрытые от мира сего паранджой.

— Ты что, пошутила насчет революции? — спрашиваю Джамилю.

— Нет, Салех, сейчас не до шуток… Райком вышел из подполья, сегодня решающий день. Собираем все силы партийной организации по тревоге, сейчас…

Она не договорила. Неожиданно из переулка выскочил тяжелый бронетранспортер. Джамиля инстинктивно закрыла глаза, уцепилась крепко за руль и, забыв о тормозах, не сбавляя скорости, летит на армейскую машину. Спасла моя реакция шофера. Я буквально вырвал руль из рук Джамили, резко, со всей силой крутанул в сторону, ушел от удара. Разминулись. Бронетранспортер оставил после себя облако синего дыма и помчался к центру города. Мы облегченно вздохнули.

— Спасибо тебе, Салех. Ты мой спаситель… — сказала она не то серьезно, не то шутя. — Интересно, с нами эти ребята, что в бронетранспортере, или против нас? Как ты думаешь, Салех?

— Я думаю, что нам надо спешить!

— Ты прав. Только, пожалуйста, садись за руль. У меня, признаться, руки трясутся.

…Это был первый день, когда настежь стояла открытой калитка райкома партии. Сюда, в маленький домик на окраине столицы, шли рабочие и студенты, офицеры и ремесленники. У кого автомат в руках, у кого винтовка еще с английской войны, пистолет или кинжал на поясе. Райком НДПА, адрес которого еще вчера знал узкий круг товарищей, похож был на растревоженный улей. Получив приказ, расходились притихшие, озабоченные. Джамиля помахала мне рукой, умчалась на машине выполнять свое задание, а нашу группу пока никуда не посылают, сидим во дворе под старой чинарой. Ахмат с новеньким бельгийским автоматом, тупорылый ствол трет тряпкой, снимает густую смазку. Чувствуется, что доволен. А нам всем выдал по иранской однозарядной винтовке.

— Скажите и за это спасибо, — оправдывается он. — Другим ничего не досталось, пошли с голыми руками.

Вышел к нам секретарь райкома. Кроме Ахмата, все мы видели его первый раз. Густая, жесткая борода, глаза как в лихорадке, щека дергается, руки за спиной держит. В Пули-Чархи его пытали током, сломали суставы в пальцах рук. Бежал, за голову рафика Нарзулы власти установили премию в пятьсот тысяч афгани.

— Ну, Ахмад, принимай райком под свое начало, — говорит Нарзула. — Революция начинается! Нам всем пора по своим отрядам, а вашему приказываю охранять райком, держать связь по телефону с партийными ячейками, принимать и записывать боевые донесения. Это очень ответственное партийное поручение, райком надеется на вас, друзья! — сказал и заспешил к калитке, где его ждала машина. Вот и повоевала наша пятерка, готовилась, готовилась к революции, а как она началась, сиди, охраняй глинобитную развалюху.

Махаммад еще пытается шутить:

— Когда-нибудь в этом доме откроют музей. Золотые буквы на мемориальной доске поведают людям о наших подвигах: «Здесь был штаб революции, который защищали мужественные солдаты рафика Ахмада».

— Я с вами сидеть не намерен! — заявляет Султан, вскидывая винтовку на плечо. — Пойду на улицу, к ним, в отряды, где будет бой!

— Ты что, дисциплину забыл?! Анархии не допущу, встать всем в строй! — приказывает Ахмад. — Тебе, Султан, что, особое приглашение нужно?!

Неуклюжий монтер потоптался в нерешительности на месте, посмотрел на строгое лицо командира, и к нам, в строй.

— Прошу запомнить, — сказал Ахмад, когда мы вытянулись перед ним по-военному. — С этой минуты вы не спортивная группа, а отряд, солдаты революции. Для каждого из нас существует один приказ — приказ партии! Будем делать то, что нам поручено. Султану и Махаммаду — вести наблюдение вдоль дувала, я — у калитки, Салех — на телефон, держать связь, записывать донесения.

— Но у меня почерк плохой, может, Махаммад, — начал было я.

— Отставить разговоры! Делать, что приказываю! — жестко требует Ахмад. Его не переспоришь, иду в дом, к телефону…

* * *

Я сохранил эти скупые записи в школьной тетради. Писал так, как докладывали связные из разных мест событий памятного дня 7 саура 1357 года (27 апреля 1978 года).

Сообщение первое.

«В 9 часов утра состоялся митинг в танковой бригаде, дислоцированной в Пули-Чархи. Выступил перед танкистами рафик Аслан Ватанджар, объявил о начале революции! Его сообщение встречено солдатами и офицерами с ликованием.

— Да здравствует революция! Да здравствует НДПА! — громко выкрикивали военные. Здесь же, на митинге, было решено послать несколько танков в столицу».

Сообщение второе.

«Время — 9 ч. 30 м. Сейчас вывели из строя линию телефонной связи между министерством обороны и танковой бригадой. Готовимся к походу на Кабул».

Сообщение третье.

«Время — 11 ч. 30 м. Первый танк с революционным экипажем уже на окраине города! Его восторженно приветствует народ!»

Сообщение четвертое.

«Время — 12 ч. 00 м. Министерство обороны подверглось интенсивному танковому и артиллерийскому обстрелу. В частях гарнизона начинается массовый переход солдат и офицеров на сторону восставшего народа. Дорога на „Хаваш Раваш“ — наша!»

Сообщение пятое.

«Время — 13 ч. 10 м. После разъяснительной работы, проведенной в частях и подразделениях членами НДПА, восьмая дивизия встала под знамя революции. Имею сведения, что летчики аэродромов „Хаваш Раваш“ и „Баграм“ готовы выполнять приказы революционного командования. Штаб ВВС и ПВО находится в руках восставших».

Сообщение шестое.

«Время — 14 ч. 40 м. С нами весь личный состав зенитных батарей, расположенных в Кабуле и вокруг него. Зенитчики блокировали седьмую и восьмую дивизии. После артобстрела из штаба восьмой дивизии сообщили о том, что солдаты и офицеры переходят на сторону революции».

Сообщение седьмое.

«Время — 15 ч. 00 м. „Радио Афганистан“ больше не передает сообщений даудовских властей, в эфире — музыкальные передачи. Другая музыка в воздухе. Над Кабулом кружатся самолеты и вертолеты».

Сообщение восьмое.

«Время — 16 ч. 00 м. Только что революционные летчики подвергли мощному удару с воздуха президентский дворец. Сопротивляются еще 7-я пехотная дивизия и 88-я артиллерийская бригада. Направляем туда своих агитаторов».

Сообщение девятое.

«Время — 18 ч. 00 м. Восставшими взят президентский дворец. Дауд пытался оказать отчаянное сопротивление. Он тяжело ранил нашего офицера Иммамудина, который предложил Дауду сдаться в плен. Разгневанные революционные солдаты расстреляли врага народа Мухаммеда Дауда».

Сообщение десятое.

«Время — 19 ч. 00 м. Ура! „Радио Афганистан“ сообщает своему народу, всему миру о победе революции! Текст сообщения на пушту читает Аслан Ватанджар, на дари — Абдул Кадыр! Ребята во дворе не жалеют патронов, салютуют великой победе».

Сообщение одиннадцатое.

«Время — 20 ч. 40 м. В результате боев за президентский дворец смертью храбрых погиб танкист рафик Омар… Среди раненых Джамиля… Проклятие! Ахмад разрешил бежать в госпиталь. Сдаю. Дежурство Махаммаду!»

* * *

Меня не то что в палату, на порог госпиталя не пустили.

— Не положено! Час поздний! Покой нужен больным!

Просил по-хорошему — не помогает, стал было ругаться, санитар спину показал.

— Да не уходи ты, парень, будь человеком! — взмолился я. — Девушка моя тут раненая у вас лежит… Ну, прошу тебя, как брата, пусти к ней.

Повернулся здоровый детина, смачно высморкался, нос рукавом халата утер.

— Девушка твоя, говоришь? Это та сорвиголова, что первая через забор президентского дворца полезла? Джамиля, кажется, зовут?

— Да, да, Джамиля! Как она? Что с ней?!

— Да ничего… Царапина на руке. Врачи смотрели — кость цела, пуля навылет. До свадьбы заживет! Хочешь, чтобы она скорее поправилась, плати калым, женись на ней, парень!

И заржал, как застоявшийся жеребец, показывая свои прокуренные, гнилые зубы.

— Слушай, ну пусти к ней, хоть на минутку!

— Завтра, завтра приходи! Палата номер пять, второй этаж!

Оттолкнул, захлопнул дверь и закрыл на задвижку. Делать было нечего, к Джамиле ночью не пробиться, надо уходить, а мне не хочется… На втором этаже в окнах еще свет. Где-то ты там, Джамиля, сорвиголова, как назвал тебя детина-санитар. Напугала ты нас с ребятами, а больше всех меня. Этот парень говорит, что у тебя царапина. А тебе больно, очень больно, Джамиля. Я чувствую, я знаю, и не качай там, в своей палате, головой, не улыбайся через силу. Лучше поплачь, не стесняйся слез, легче станет, боль поостынет. Я никуда не уйду от тебя… Сяду вот здесь, на лавочке. Давно зажглись звезды на небе, но город и не думает отходить ко сну… Возбужденный событиями необычного дня, он продолжает свои митинги, поет, танцует, радуется. А ты должна спать, Джамиля, обязательно спать. Твои тревоги позади. Я здесь, я рядом, у твоего окна.

ГЛАВА V

Ежели ты примириться с шипами готов,

Встретишь ты множество роз и цветущих садов.

Терний страшиться не надо. Неделя промчится:

Вместо колючек увидишь ты сто лепестков.

Фарьяби Захираддин Тахир ибн Мухаммад

Уже вплетался желтый лист осени в запыленную зелень деревьев. Спала жара, в Кабул не спеша приходила осень. Я и не заметил, как быстро пролетело время. Попал в водоворот событий — закружила, завертела волна революции.

Распалась наша дружная четверка. Султан вернулся на свою электростанцию… Он там стал большим начальником — заместителем директора. Махаммад работает инструктором в Центральном совете профсоюзов, а мы с Ахмадом — в народной милиции. Хожу теперь в красивой форме, фуражка с высокой тульей, пистолет в кобуре.

В первый же день не вытерпел, пошел сфотографировался на память при всем, как говорится, параде. Начал было улыбаться перед объективом, фотограф недоволен.

— Вы — власть! Лицо официальное. Никаких легкомысленных улыбок! В глазах — металл! Внимание! Снимаю!

И вышел на карточке молодец с грозной физиономией.

Ахмад посмотрел — и давай надо мной смеяться.

— Надо на базаре твой портрет вывесить! Нагнал бы страх на правоверных! Не фотография, а карающий меч революции!

А вот дядюшке Фатеху она очень понравилась, приколол ее кнопками на дверь мастерской. Кто ни придет, всем на меня показывает. Просил его снять фотографию, не ставить меня в неудобное положение. А он и слышать не хочет.

— Пусть все знают, что мой племянник в почете у новой власти, в самой милиции работает!

Бедный дядюшка Фатех — один за двоих стучит деревянным молотком в своей мастерской. Тревожные сны обо мне видит тетушка Анахита. Несет меня куда-то прямо к пропасти дикая лошадь, грива огненная, пасть волчья.

— Ох, не к добру все это, ох, что-то будет. Сердце мое чувствует! — причитает она, пока дядюшка не прикрикнет:

— Замолчи, старая, еще беду накличешь на голову парня!

Редко я теперь бываю дома. Ночую где придется, кажется, только сейчас глаза сомкнул, а тебя уже тормошит Ахмад:

— Пойдем! Срочный вызов!

Зевая, мчимся на машине по темным улицам города. Надрывно лают, перекликаются растревоженные собаки. Мы спешим, куда зовут люди, куда нагрянула беда. Не всем пришлась по вкусу Апрельская революция. С помощью агентов из-за рубежа создается контрреволюционное подполье, начали орудовать вооруженные банды грабителей. С темнотой раздаются взрывы, стрельба, участились случаи ограблений и убийств. Работаем день и ночь. Командир наш Ахмад осунулся, глаза красные от бессонницы, домой носа не показывает и нас, подчиненных, увольнениями не балует.

— Классовая борьба началась! Понимать надо!

Эти слова Ахмад повторяет часто, иногда к месту, а чаще так, по привычке. Но когда я к Джамиле в госпиталь попросился, не отказал, заулыбался.

— Это хорошо, это правильно. Надо проведать нашего раненого пропагандиста.

— Есть проведать нашего раненого пропагандиста! — отвечаю, как заправский солдат, и кругом, к выходу…

— Постой, постой, а цветы! Да разве ходят в госпиталь без цветов, да еще к девушке? Нет уж, не позорь народную милицию, не позволю!

— А удобно ли с цветами… что люди подумают… — усомнился я.

— Удобно, удобно, — отвечает Ахмад. — И знаешь что, постой минуту, я сейчас, мигом обернусь!

Бросился к оперативной машине, рванул с места так, что часовой в испуге от проходной отскочил. Вернулся быстро, довольный, с большой охапкой белых роз.

— Вот держи! Передай ей привет. Скажи, ждем, скучаем и все такое… Хорошее. — Почему-то смутился, вспомнил о каком-то неотложном деле, стал торопиться и уже на ходу, по-командирски: — Да смотри, не рассиживайся там! В ночь идем на операцию, подготовиться надо хорошенько!

Меня, признаться, Ахмад удивил с цветами, а Джамилю растрогал до слез.

— Спасибо вам, друзья! Это мои самые любимые! Белые розы — символ чистоты и добра на земле… Ну как вы там живете, что делаете?

Я смотрю на ее забинтованную руку, бледное, как простыня, лицо и ничего путного сказать не могу.

— Да так… боремся с врагами революции… Ходим патрулями, ловим жуликов и душманов. В общем, интересно живем…

— Счастливые! — говорит Джамиля. — А я вот воюю на госпитальной койке. Ну и порядки здесь. Кстати, как тебя пропустили, да еще в женское отделение?

— Пропустили!.. Сказал, что иду для допроса к известной преступнице, которая фальшивые афгани делает.

— Поверили?!

— Как видишь, я здесь!

— Это что за безобразие?! Кто пустил?! Вон, сейчас же вон!

Надо же такому случиться, сам главный врач пожаловал к Джамиле. Я не стал дожидаться, пока он позовет детину-санитара. Кстати, этот парень сегодня оказался сговорчивым, провел через кочегарку в палату. Деньги давал, не взял. Но неожиданно дьявол принес толстого и злого человека в белом халате. Приходится уходить, а так хотелось побыть рядом с девушкой, сказать главное, сокровенное, что чувствую, чем живу. Но что поделаешь, до следующей встречи…

Всю неделю мы занимались ликвидацией одной крупной банды. Брали ее с боем, потеряли двух товарищей… Предстояла новая операция. Ахмад начал было инструктировать нашу группу захвата, а я руку тяну, прошу слова.

— Разреши сбегать на базар, цветы купить для Джамили.

— Не нужны ей больше твои цветы, — зло отвечает Ахмад.

— Это почему же? — удивляюсь я. — Да объясни ты толком, что случилось?

— Случилось… Джамиля удрала из госпиталя… Теперь уже в провинции. Уполномоченная от партии по ликбезу среди женщин.

Вот так Джамиля! Не успела рана затянуться, а она уже в строю. Из госпиталя бежала, боялась, что революция без нее кончится, работы не достанется. Уехала поспешно, ни с кем не простилась. А, собственно, почему она должна прощаться? Правда, я надеялся, я думал… но ее, видимо, мало интересует, что я думал и чувствовал, когда увидел в госпитале без единой кровинки дорогое мне лицо и улыбку. Грустную и мягкую.

— Так что к Джамиле спешить не надо… А вот домой после инструктажа отпущу. Заслужил, гуляй до самого утра!

* * *

Открыл калитку и сразу почувствовал, что дома праздник. Дразнящий запах плова гулял по всему двору. Блюдо это редко готовилось в нашей семье. А тут не праздник, а обыкновенный будничный день. Жарко пылает костер, парит закопченный, видавший виды котел. Сам дядюшка Фатех, закрыв на базаре мастерскую, колдует над пловом. Женщин к такому святому делу не допускают. Здесь нужна опытная мужская рука. Залюбуешься, как дядя быстро и мелко шинкует репчатый лук, морковь, разделывает баранину, варит рис, кладет в него укроп, петрушку, едкий перец. Из спелого граната выжимает сильной рукой сок. И все быстро, без лишних движений. Услышал стук калитки, повернулся, обрадовался моему приходу. Мы расцеловались.

— Вовремя пожаловал, вовремя! Уважил старика! Воистину Аллах сегодня добр ко мне. Одарил мой дом гостями!

— Да что за гости, дядя?

— Один дорогой гость — это мой племянник.

— Да какой же я гость? — перебиваю я дядю.

— Самый настоящий, неделями дома не бываешь, — отвечает он. — А другой гость — мой старший брат, почтенный Раджаб из Кандагара пожаловал. Иди же в дом, поздоровайся со старшим дядей, а я быстро с пловом управлюсь.

Сняв обувь, я вошел в комнату для гостей. Это гордость тетушки, что в нашем небольшом саманном доме есть такая комната, как у богатых людей. Но она, как у всех бедных афганцев, без всякой мебели. Только на стене старое ружье «бур» времен войны с англичанами и почерневший, с оборванными струнами рубаб. Когда-то, по словам дяди, он был отменным музыкантом. Теперь пальцы от молотка и жести огрубели, струны его не слушаются. Земляной пол гостевой комнаты покрыт шерстяным самодельным ковром с причудливыми узорами. По черному полю — белые облака. Это работа тетушки Анахиты. Не один месяц пришлось ей провести, не разгибая спины, за деревянным ткацким станком. А вот посидеть на своем ковре с гостями ей никогда не удавалось. Не принято, нельзя, место женщины на кухне. Разве что покажется ее рука, подаст какое-нибудь блюдо на порог и отдернется, словно крапивой обожглась.

Дядя Раджаб отдыхает на тушаке[4]. В новом ярком федои[5], небрежно наброшенном на сгорбленные плечи. Он сухопарый, лицо в глубоких морщинах, нарядная белая чалма одного цвета с его окладистой бородой. В руках пиала, рядом чайник, на продолговатый носик которого надет железный наконечник.

Увидев меня, он, кряхтя, поднялся с тушака. Я поспешил к нему навстречу, обнялись по-родственному.

— Как ваше драгоценное здоровье, уважаемый моулави[6] Раджаб?

— Тушукур, тушукур![7] — отвечает он, тряся седой бородой.

— А как здоровье ваших почтенных детей?

— Тушукур, тушукур!

— А как поживают дети ваших детей?

— Тушукур! Тушукур!

— Сопутствует ли удача в деле, часто ли радость переступает порог вашего дома?

Пришел черед дяди задавать вопросы о моем благополучии. Я также благодарю его за внимание ко мне. Прошу не беспокоиться, отдыхать и, если он разрешит, посидеть с ним рядом. Пришел дядя Фатех, лицо потное, принес еще один чайник.

— Прошу прощения, плов уже на огне… Попьем пока чайку.

Я, как самый младший, разливаю чай в пиалы. Одну руку прижимаю к сердцу, другой подаю пиалу с поклоном Раджабу. Пьем не спеша, мелкими глотками. Не портя себе удовольствия, разговариваем о делах мирских. Но вот почтенный Раджаб перевернул вверх дном пиалу, аккуратно положил на нее кусочек так и не надкусанного сахара.

— Приехал я к тебе, брат, ума-разума занять. Вокруг какой-то водоворот, все кричат, радуются. А зачем кричат, чему радуются, мне, старому, невдомек. Говорят, жить теперь по-новому будем. Декреты какие-то правительство издало. Долги не надо платить. Знаю, твой воспитанник грамотный, может, он нам что растолкует?

Дядя так и расцвел, заулыбался. Его теперь и хлебом не корми, дай только обо мне поговорить. И какой я с детства был хороший, как жизнью рисковал, боролся за народ, выбился в люди — стал милиционером. Послушаешь его, так я прямо национальный герой, чуть не самый главный человек в государстве после Нур Мухаммеда Тараки. Смотрю на дядю Раджаба, он, кажется, все за чистую монету принимает, поглядывает на меня уважительно. Хочется смеяться от таких басен, но сижу тихо, старших нельзя перебивать, жду, когда разрешат свой голос подать в почтенном обществе.

— А теперь твое честное слово, Салех, — говорит дядюшка. — Расскажи, что нам, бедным людям, принесла твоя революция. Как новые законы принимать. По-разному о них говорят люди: одни хвалят, другие ругают.

— Просим, очень даже просим, — добавляет брат Фатеха.

— С разрешения высокочтимого дядюшки Раджаба, — начал я, обращаясь к старшему за нашим достарханом.

Сделал паузу. Смотрю на аксакала. Он слегка кивнул белой чалмой в знак согласия, и только тогда я продолжил свою речь.

— Расскажу вам о первых декретах Революционного совета республики. Таких законов еще не знала наша страна. Законы совести и справедливости, как их называют сегодня люди труда…

* * *

Режим Дауда рухнул, как дерево с прогнившими корнями. Революции понадобилось всего десять часов, чтобы с минимальными жертвами смести ненавистный всему народу режим диктатора. Власть взял в свои руки Революционный совет. Своим декретом № 1 Ревсовет провозглашает страну Демократической Республикой Афганистан. Его последующие решения вызывают искреннюю радость и восторг у трудящихся, ненависть и гнев у афганских реакционеров. Равнодушных к решениям нового правительства не было. На улицах и площадях установили радиодинамики. Теперь с раннего утра до позднего вечера жители Кабула имеют возможность слушать «Радио Афганистан», по-своему комментировать правительственные сообщения, митинговать, спорить, доказывать, иногда так пылко, что нам, милиции, приходится успокаивать не в меру разгоряченных людей. И это естественно. Народно-демократическая партия Афганистана сумела сконцентрировать и дать ответы в решениях правительства на самые больные, жгучие вопросы общества. Я рассказываю о декрете № 6, который особенно интересует седобородых братьев. Опубликование этого закона было равносильно грому среди ясного дня. Верилось и не верилось людям. Согласно этому декрету полностью освобождались от задолженности помещикам и ростовщикам безземельные дехкане и сельская беднота. Не только от долгов, но и от процентов по ним!

— Подсчитано, что в результате декрета номер шесть будет освобождено одиннадцать с половиной миллионов безземельных и малоземельных дехкан, или восемьдесят процентов сельского населения страны! — говорю я своим слушателям.

— Постой, постой, Салех, — перебивает дядюшка Раджаб. — Значит, у меня нет теперь никаких долгов заминдару?[8] Ты, случайно, не бредишь, мой мальчик?

— Нет, со здоровьем у меня все в порядке, — смеюсь я. — Это правда — ваши долги ликвидированы!

— И я не должен заминдару за семена, что брал для весеннего посева? И за пользование его волами? И за полив воды?

Старый безземельный дехканин, он не верил, что многочисленные долги, тяжелой гирей висевшие на его шее, больше не существуют. Пришла новая власть, вспомнила о бедном Раджабе, решила помочь, облегчить его душу хотя бы в последние годы жизни.

— А как же Коран? — напоминает ему Фатех. — Ведь это грешно — долги не отдавать, на том свете будет страшный суд.

— Верно, верно говоришь, брат, — огорчился Раджаб. — Грех большой…

— Вот у меня вчера сосед занял двадцать афгани, да в понедельник машкоб[9] Назар десять афгани, — стал было рассказывать старый жестянщик, но его остановил брат.

— Повремени о своем… Давай дальше послушаем. — И уже обращаясь ко мне: — Ладно ты говоришь, Салех. Все у тебя, как в сказке, получается. Ну еще что надумало твое правительство, какой закон объявлен?

— Декрет номер семь, — отвечаю я.

— Ну, ну, расскажи нам о нем, — просит Раджаб.

Надо знать нашу страну, чтобы понять революционное значение этого декрета. Он провозглашал равноправие женщин с мужчинами. Декретом № 7 калым за невесту определялся не выше 300 афгани. Услышав о таком низком калыме, установленном правительством, вознегодовал сгорбленный годами Раджаб.

— Это несправедливо! — кричит он на меня, словно я автор декрета. — Несправедливо! Я всю жизнь своим горбом деньги на калым зарабатывал. Женился, когда мне перевалило за сорок. Отдал за жену двадцать тысяч афгани, а теперь только триста.

— Я тоже немалые деньги платил за Анахиту — тридцать тысяч афгани, — говорит Фатех. — Конечно, обидно, что этого декрета не было в наше время! Сколько можно было бы сэкономить на женитьбе… Но Салеху нашему повезло, всего триста афгани надо платить за невесту! Такую сумму мы всегда заработать сумеем! Верно я говорю?! — и хлопает меня по спине своей тяжелой рукой.

— Вам, конечно, радость от этого декрета, а мне горе, — сокрушается старший дядя.

— Да почему же горе? — недоумеваю я.

— Почему, почему, — недоволен он моим вопросом. — Да потому, что у меня еще пятеро невест на выданье. Думал, наконец деньги в дом придут. Девки ладные, красивые. Не меньше тридцати тысяч афгани за каждую калым собирался получить. А теперь не деньги, а одни мыши в свадебном мешке… Нет, этот декрет мне не подходит! — решительно заявил он.

— А что там о земельной реформе люди болтают? — интересуется Фатех. — Верно ли?

— Верно! — говорю я. — Готовится такой декрет, землю получит тот, кто ее обрабатывает. Не будет больше помещиков и не будет батраков в нашей стране.

Говорю серьезно, а старики меня на смех подняли.

— Ха, ха, ха! — громко смеется Фатех. Весело стало и его брату. Хихикает в кулачок, трясет бородой.

— Да что же здесь смешного? — удивляюсь я. — Революция дехканам землю даст, воду для полива.

— Даст-то даст, да никто не возьмет, — уже серьезно говорит Раджаб.

— Почему же?

— Да потому, что земля чужая, ее трогать нельзя.

— Так ведь декрет будет!

— Эх, Салех, умный ты парень, а простой истины не понимаешь, — вздыхает Раджаб. — Твой декрет смертные люди писать будут. А Коран написан святой рукой. Частная собственность — неприкосновенна! И горе тому, кто на нее посягнет!

— Горе тому! — повторяет, как клятву, дядюшка Фатех.

Вот и попробуй разъяснить им значение важнейших декретов Революционного совета республики.

* * *

Я смотрю на моих почтенных дядюшек, а сам невольно думаю об отце. Неужели и он бы отказался от своего счастья? Подумать только, государство бесплатно будет раздавать землю беднякам, а они боятся ее брать, за грех тяжкий считают? Истинные хозяева земли снова остаются батраками… Как бы ты поступил, отец?

Мать свою не помню, умерла, говорят, в муках, когда меня рожала. А вот отца хорошо помню. Особенно его глаза, вечно печальные и усталые от жизни. Он очень любил меня. Может, потому, что рос я в большой семье младшим. Было у меня десять братьев и пять сестер, все в лохмотьях, цыпках и лишаях. Однажды, когда мне было лет десять, поехали мы с отцом на базар в соседний большой кишлак. Здесь отец удачно продал единственного бычка в нашем хозяйстве, расщедрился, решил детям подарки купить. Кому бусы стеклянные, кому леденцы, а старшему, Сабиту, — жилет вязаный. Только дарить никому не пришлось. Беда стряслась, пока мы были в городе. Тряхнула горы сильная зилзила[10], в одно мгновение похоронила под каменными глыбами наш кишлак…

Остались мы с отцом одни-одинешеньки, без кола и двора. Ушли подальше от страшного места, поставили шалаш. Спать есть где, а вот с едой плохо, одни лепешки из лебеды… Тяжелый был тот памятный для меня год. Много людей погибло от зилзилы, тут еще засуха, земля от палящего солнца, куда ни глянь, вся потрескалась, урожай на корню сгорел. И на больших помещичьих площадях, и на нашем клочке в четыре джериба[11]. Пришла зима, и из травы уже лепешку не испечешь. Пошел отец на поклон к помещику. Добрым он поначалу отцу показался, без лишних слов отвесил на весах мешок кукурузной муки, о долгах за полив воды и буйволов для пахоты ничего не сказал. Понимал, что взять с отца нечего. Только в толстую книгу что-то записал. Чихнул во всю силу, утер рукавом халата нос, сказал печальным голосом:

— Понимаю, понимаю… Всем нам тяжело… Разгневались небеса, капли дождя лишили нас, грешных. Сколько добра моего погибло. Но надо делиться с ближним тем, что есть. С долгами не торопись, отдашь по осени. Но, естественно, в двойном теперь размере…

— Как в двойном размере? Как, половину урожая? — испугался отец. — Побойся Аллаха, мой господин!

— Не мне, а тебе, голодранец, надо Аллаха бояться. Не нравятся мои условия, иди своей дорогой, только мешок оставь у порога, да давай подсчет произведем твоих долгов… — И волосатая рука помещика потянулась к костяшкам тяжелых канцелярских счетов.

Сурова тогда была зима в наших краях. От холода и голода вымерли целые семьи. Мы выжили с отцом, дотянули на кукурузной муке до теплого солнца. У меня хотя и кружилась по утрам голова, но еще какая-то силенка осталась. Подрядился я с ребятами в горах хворост собирать, таскать на своей хилой спине на помещичий двор. За каждую вязанку управляющий давал по три афгани. Деньги небольшие, но все же подспорье нам с отцом… А он совсем плох у меня стал. Как занемог с января, никак отойти не может. Душит его кашель проклятый и днем и ночью. И худой стал, лицо что зола в потухшем костре…

А весна была в тот год дружная и буйная. Зимой, как никогда, много дождей со снегом вперемешку выпало, до самых глубин землю насытили. И пошли, полезли вверх травы сочные, зашумела, забилась в арыках вода. Пришла пора сеять…

Совершил отец свой утренний намаз, побыл наедине с Аллахом, взялся за ручки омача[12], проложил деревянным лемехом первую борозду, а вторую не осилил.

Я опоздал с завтраком, не успел отца накормить горячей лепешкой, напоить родниковой водой.

Зову громко, думаю, уснул, лежит отдыхает:

— Падар, падар[13], вставай!

А он не отзывается, глаза стеклянные в небо уставились, смотрят, как клиньями потянулись с юга на север птичьи караваны, и молчит.

Все выше и выше из-за вершин подымается солнце, тают серебристые росы на траве, жужжат, словно провода от ветра на столбах дорожных, злые оводы.

— Падар! Падар! Падар! — с ужасом кричу я не своим голосом.

Нет мне ответа, только буйволы в упряжке косятся на меня, ждут, как и я, когда же поднимется на ноги хозяин, стегнет небольно хворостиной их спины, скажет тихим, ласковым голосом: «Пошли, родимые! Пошли!»

ГЛАВА VI

Спросил я: «Почему я плачу, тобою дорожа?»

Ответила: «Я улыбаюсь, как роза хороша».

Спросил я: «Почему печален всегда я без тебя?»

Ответила: «Ты только тело, а я — твоя душа».

Унсури Абулькасим

От радости я плохо понимаю, что говорит дальше мне Ахмад. Главное — лечу к Джамиле! Интересно, какой она будет, эта встреча, решит ли что-нибудь в моей судьбе?

— Рафик Салех! Повторите мое приказание! — требует он.

Это я отчетливо понял, а вот повторить приказание Ахмада не могу. Командир явно недоволен, брови нахмурил сердито.

— Ну что мне с тобой делать, Салех? — говорит он уже по-дружески. — Посылаю в ответственную поездку, а он ворон ловит, уши ватой заткнул.

— Извини, Ахмад, я так… ничего… Джамилю вспомнил, — честно признаюсь я командиру. — А о задании не беспокойся, сделаю все, как сказал… Только повтори, пожалуйста, свой приказ.

— Взять полный боекомплект патронов, автомат, две гранаты!

— Это еще зачем?

— Не твоего ума дело! — резко обрывает меня Ахмад и снова переходит на командирский тон: — Вы поступаете в полное распоряжение особоуполномоченного ЦК НДПА рафика Хафизуллы Барыка, за безопасность которого отвечаете головой! Надеюсь, теперь все ясно?

— Так точно, рафик Ахмад! — отчеканил я.

Он смягчился, руку протягивает, говорит на прощание:

— Джамиле привет передай… Вижу, доволен, что к ней едешь. Весь радостью светишься… Ну, будь!

…Признаться, мне было как-то не по себе в вертолете. Ведь первый раз в жизни от земли так высоко отрываюсь, лечу рядом с облаками. Хочется в окошко круглое заглянуть, что там, за бортом умной машины. Да побаиваюсь, как бы голова не закружилась. А рафик Барык посмеивается:

— Трусишь, парень! Смотри, форменные штаны не замарай!

Ему что, он привык. Летает из одной провинции в другую. Занимается инспекцией от ЦК НДПА по проведению правительственной реформы ликвидации безграмотности среди взрослого населения. Большой начальник, хотя по внешнему виду этого не скажешь. Роста невысокого, мне по плечо, пучеглазый, губы тонкие, из-под усов почти не видно. Одет как простой дехканин: рубашка до колен навыпуск, шаровары широкие, стоптанные сандалии на босу ногу. Видя мое недоумение при знакомстве на аэродроме, пояснил:

— Идем в народ! Надо быть ближе к массам!

Я согласен с Хафизуллой, но зачем к этим массам с пистолетом лететь? Оттопыривается ручка из-под рубашки. И мне приказали вооружиться так, словно бой предстоит с душманами, а не мирные беседы с дехканами. Так подумал, но промолчал. Ему виднее, он ответственный работник ЦК нашей партии.

— Мы летим не на прогулку, а на ликвидацию безграмотности, — инструктировал уже в полете Хафизулла Барык. — К сожалению, решения партии и правительства выполняются медленно на местах. Наши представители в провинции забыли, что ликбез сегодня — настоящий фронт классовой борьбы. Требуются решительные меры. И мы будем действовать с тобой, Салех, по-фронтовому!

Помолчал немного и добавил:

— Разумеется, согласно реальной обстановке!

За какие-то полчаса мы были у цели. Вертолет, что умная птица, покружился над кишлаком, осмотрелся, выбрал место для посадки и пошел на снижение. К нам, как стая галчат, бросилась ватага босых, оборванных ребятишек.

Не спеша, улыбаясь, навстречу вертолету шла Джамиля.

* * *

Немного осталось на белом свете таких стран, как Афганистан. На исходе XX век. Мир достиг ошеломляющего прогресса в науке и технике. Космические корабли летают к другим планетам, а у нас темнота средневековая. Афганистан — страна сплошной неграмотности. Моим соотечественникам неведомо, что на голубом глобусе Земли помимо высоких гор Гиндукуша есть еще широкие степи и бескрайние леса, моря и океаны. Далеко ушли караваны других народов, а наш остался на месте у потухшего костра среди дьявольских ущелий и изнывающей от жажды пустыни Регистан. Что-то случилось с нашими часами. Время остановилось в прошлых столетиях. Но вот пришла Апрельская революция, и заторопились стрелки часов, спеша наверстать упущенное. Революция вселила надежду народу, надо только собраться в путь, перешагнуть через хребет времени, из века феодального выйти в современный мир. Но движению вперед мешает неграмотность. С первых дней своего существования Революционный совет принимает экстренные меры, чтобы все дети страны бесплатно обучались в школе. Значительная часть государственного бюджета дается министерству просвещения. В народе рождается добрый почин — сбор средств для издания учебников и закупки школьного оборудования. Тысячи молодых парней и девушек, выпускников школ и лицеев, вчерашних безграмотных, добровольцами едут работать учителями в сельскую местность.

Решено было в кратчайший срок покончить с неграмотностью взрослого населения, особенно среди женщин. В одной из дальних провинций за эту нелегкую работу взялась Джамиля.

С большим трудом решалась проблема ликбеза среди женщин в ее провинции… Джамиля возглавила отряд учителей-добровольцев. Для себя выбрала самый дальний кишлак. Надо бы пример своим товарищам показать, а вот, как на грех, ничего не получается. Ни одна женщина кишлака не села за букварь. Джамиле оказалось не под силу сломить вековой закон, нарушить старые обычаи. Как она ни старалась, сколько раз ни беседовала с муллой и стариками, все напрасно. Они не бранили ее, не возмущались, что с ними разговаривает женщина с открытым лицом. Слушали уважительно, как и подобает беседовать с представителем власти. В знак одобрения кивали черными чалмами, когда Джамиля рассказывала о программе революционного правительства. В кишлаке, затерянном среди скалистых гор, проживали шииты[14]. Они охотно принимали все декреты нового правительства. Но стоило только Джамиле повести разговор о ликвидации неграмотности среди женщин, словно немели. Ни да ни нет! Вдруг один из стариков вспомнил, что дувал у него завалился, надо кизяк собирать, глину месить ногами. Кому-то позарез потребовалось сходить в горы за дровами, пора огонь разводить, лепешки печь к обеду. У всех сразу находились дела неотложные, спешные, ковыляли к своим убогим жилищам.

— Не выдержала я как-то раз, — рассказывает она нам с Барыком. — Разревелась при стариках от досады. «Для вас же, — говорю, — стараюсь! Через книгу женщина радость жизни познает!»

За всех Джамиле отвечал мулла, глаза раскосые, в разные стороны смотрят, не поймешь, на кого глядят.

— Зря убиваешься, ваша светлость! Плачь не плачь, а обычаев своих не нарушим. Слыханное ли дело, чтобы жена книжки читала. А кто за нее работать в поле будет, коров доить, навоз выгребать, детей нянчить?! Нет, одна радость у нее — муж! Верно я говорю, почтенные?

Старики одобрительно шумели, на все лады расхваливали мудрость служителя Аллаха. А когда ночь приходила в кишлак, другие речи заводил мулла. Осторожно, огородами, чтобы никто не увидел, пробирался на огонек лампы в школе.

— Вы же понимаете, не могу я по-другому говорить при народе… Люди дикие… А я поддерживаю законы новой власти… Прошу сообщить об этом кому следует. Конечно, надо бороться с невежеством, учить людей грамоте.

Но как это сделать, чтобы люди сами изъявили желание учиться, мулла не знает. Просит только Коран не осквернять, не нарушать неразумными действиями святое писание. Постарается еще раз поговорить с правоверными, может, скала сдвинется с места, хотя лично он не верит.

Через несколько дней пришел к Джамиле радостный, руки к небу возносит.

— Слава Аллаху! Договорился, наконец! Будут у вас ученики! Вы уж там, в Кабуле, скажите, что мулла Ахмад вам помогал. Завтра к вечеру придут учиться взрослые сыновья со своими отцами…

— А как же женщины!

— О них забудьте, ваша светлость! Выбросьте из головы! У нас вера твердая, так порешили старейшие… Другому решению не бывать!

— Нет, будет! Наше революционное решение! — это уже голос Хафизуллы Барыка. Не выдержал, прервал рассказ девушки. Лицо покрылось красными пятнами от гнева, глаза бешеные стали.

Строгий у меня начальник, в школу вошел, не ответил на приветствие учителей. С Джамилей сух и официален. Потребовал немедленного от нее объяснения по поводу провала с выполнением решения партии по ликбезу. Сказал, будто припаял, слова высокие и страшные. Она растерялась поначалу, удивленно смотрит на меня, а я ей ничего путного сказать не могу.

Не сразу можно было узнать в полинялой солдатской форме Джамилю… Похудела, иссушило ее здесь жаркое, обжигающее солнце. Под глазами чернота легла подковой, голос чужой, с надрывом. Досталось, как видно, бедняжке в этом кишлаке.

Сказать бы ей ласковое слово, ободрить, улыбнуться по-товарищески. А Хафизулла набросился на Джамилю, как пес из подворотни.

— Безобразие! Распустила здесь слюни, сидишь сложа руки! А еще член партии! — И пошел и поехал мой начальник ругать и отчитывать Джамилю. — Ты идешь на поводу у отсталых элементов! Слушаешь всяких мулл! Не хотят учиться добровольно, силой заставим! Революцию не делают в белых перчатках! — ораторствует, как на митинге, Хафизулла.

Джамиля слушала, не перебивала, прислонясь спиной к стене. Но вот глаза у нее сузились, ноздри раздулись, пальцы в кулаки сошлись.

Сказала тихо, но жестко:

— Заткни свою пасть, плешивая собака!

У Хафизуллы от этих слов челюсть отвисла, глаза полезли на лоб. А я не выдержал, рассмеялся. Она как-то нехорошо посмотрела на меня, не спеша, гордо, голову кверху, пошла из комнаты.

— Ай да Джамиля! — невольно вырвалось у меня. — Отбрила вас, рафик начальник, по всем правилам! Вот так девушка, вот так характер!

— Я ей покажу, у кого какой характер! Поплачет у меня горькими слезами! — наконец обрел дар речи Барык. И тут же приказывает мне:

— Собрать джиргу[15], всех стариков! И этого хитрого пса — муллу Ахмада. Я сам с ними поговорю как надо!

— А может, повременим пока, рафик Барык. Гнев поостынет, голова соображать будет лучше!

— Что? Меня поучать?! Молчать! Слушать мою команду! — кричит как недорезанный мой начальник. — Собрать всех! Не пойдут по-хорошему, гони прикладом в зад! Я за все отвечаю! Я не баба, мужик тертый! Умру, но директиву партии выполню!

* * *

…Они послушно собрались у школы. Слушали стоя, что говорил им этот большой начальник из Кабула.

— Я прилетел к вам по поручению самого рафика Амина! Говорить долгие речи — не дело мужчины. Завтра утром вы пришлете ваших взрослых дочерей, снох, жен, и они будут учиться. Это приказ революции, мой приказ!

Грудь выпятил вперед, на носки подымается, чтоб ростом казаться повыше. Говорит, а рука все бок ощупывает, где под рубашкой пистолет за поясом. Делает это нарочно, чтобы все видели, понимали, с кем имеют дело.

— Вопросы есть? — спрашивает он.

За хребет рыжей, без единой травинки горы собиралось прятаться солнце. Заблеяли на разный лад овцы. Их гнали на водопой, погоняя длинными, стреляющими, как хлопушка, плетками. В кустах акации, у школы, без умолку тараторили цикады. А старики молчали. Кто, согнув спину, опирался руками на кизиловый посох, кто, переминаясь с ноги на ногу, вздыхал тяжело. Но ни один не смотрел в глаза моему начальнику, никто не просил слова.

— Молчите? Саботировать вздумали! Не подчиняетесь революционной власти! — вспыхнул, как порох от огня, Хафизулла. — Да я вас, старых хрычей, в бараний рог согну! А с тобой, мулла, у меня особый счет. Выдеру твою козлиную бороденку, будешь знать, как народ мутить! Эй, Салех! Арестовать злостного врага революции! — приказывает Барык.

А я не знаю, что делать. Автомат с плеча снял, щелкнул затвором, но ноги не идут. В голове тревожные мысли:

«Выполнять или не выполнять? Прав Хафизулла или палку перегибает? Но приказ есть приказ, я присягу давал. Надо выполнять». И вдруг новая команда за моей спиной:

— Отставить! Убери свой автомат, Салех! Нельзя выполнять приказы безумного человека!

Это была Джамиля… В лучах уходящего солнца суровым и красивым было ее лицо. Сошлись густые брови, в глазах решительность и дерзость.

— Не слушайте, почтенные люди, этого плохого человека! Не бойтесь за ваших женщин! Никто под дулом автомата насильно их учить не станет! Только добровольно! Только с вашего благословения! Так говорит наша партия! И мы никому не позволим искажать ее линию!

— Кто это мы, позвольте вас спросить? — подал свой голос Хафизулла. — Кто это мы, я вас спрашиваю? — и на нее с наглой физиономией наступает.

Я преградил ему дорогу, закрыл своей грудью Джамилю, ответил за нее:

— Я не позволю издеваться над народом!

— Ах так! И ты вместе с ними, предатель! — кричит Хафизулла и пистолет выхватывает из-под рубашки. — Застрелю на месте! Именем революции!

Хотел поднять на меня руку, да не смог. Я только слегка дотронулся до Барыка. Он скорчился, застонал от боли, змеей извивается у моих ног. Я выполнил один из уроков Ахмада — обезоружил нападающего противника.

— Без нужды оружием не размахивай! — сказал один из стариков Барыку.

Другой добавил, покашливая:

— Не гневи Аллаха, начальник! Уходи подобру-поздорову своей дорогой! Чужой ты нам человек!

Я вынул обойму с патронами, пустой пистолет протянул Хафизулле.

— Бери и уходи! Не испытывай наше терпение!

Послушался, зло посмотрел на нас с Джамилей и побрел, как поджавший хвост затравленный шакал.

ГЛАВА VII

Не жди правосудья, невзгоды терпи горделиво,

Судьба никогда ни к кому не была справедлива,

И если взвалила на плечи твои бремя горя,—

Будь смелым, как ветер, и стой, как гора, терпеливо.

Мас’уд Са’д Салман

Профессор только что прилетел из Москвы. Там, на всемирном симпозиуме, с успехом прошел его доклад. Он получил приглашения от ряда зарубежных институтов для чтения лекций по истории афганской литературы. В самом добром настроении спускался по трапу самолета на родную землю. К нему поспешили два молодых человека в модных летних костюмах.

— Профессор Нажмуддин Зяран? — почтительно спросил один из них.

— Я к вашим услугам, мои юные друзья! — с улыбкой отвечал профессор.

И вдруг боль… В один миг вытянули ему руки, щелкнул замок наручников, схватили с двух сторон и потащили к машине, стоявшей уже здесь, на летном поле. Эти ребята знали свое дело, работали профессионально. Нажмуддин пытался протестовать, требовать, чтобы о нем немедленно сообщили в университет, семье. Позвонили, наконец, в канцелярию самого Амина, который его хорошо знал еще по старым временам. А эти юнцы зубы скалят, смеются над уважаемым человеком, несут всякие небылицы.

— Вот, вот… Из канцелярии и звонили… Приказали от имени Амина арестовать вас прямо на аэродроме!

— Не может быть! — не поверил профессор. — Да зачем же меня арестовывать, я же член партии с момента ее основания?! Да объясните, в чем меня обвиняют?

Объяснили, когда приехали в Пули-Чархи. По-своему, по-садистски. Избили, как и меня, профессора до полусмерти, бросили без суда и следствия в нашу камеру.

Ко всему, что произошло с ним, профессор отнесся по-философски, как к явлению случайному.

— Посадили? Наверняка какая-то допущена ошибка. Подержат день-другой, разберутся, выпустят на свободу с извинениями. Власть-то теперь своя, она зря не обидит!

Но шли недели за неделями, а своя власть словно забыла о существовании известного профессора-революционера. Он все еще бодрится, надеется.

А Хабибула ни во что доброе на земле не верит, только одному Аллаху на небесах, мудрому и справедливому. Был он в плечах широкий, руки сильные, в мозолях. Не мулла, а прямо дехканин-трудяга. В наши разговоры с профессором не вступал, держался особняком в своем углу, угрюмый, подавленный горем.

Сколько он ни совершает намазов, никак покоя себе не найдет. Дьявол так и путается под ногами, терзает душу сомнениями и вопросами. А что, если объявленная земельная реформа не от сатаны, а от самого всевышнего исходит? Решил Аллах навести порядок в древней стране Востока, порадовать бедных, наделить их землей по справедливости? Но он, служитель Аллаха, не уразумел мудрости своего господина, пошел против его воли… За это и мается здесь, в тесной камере тюрьмы. Прочь, прочь, дьявол, с его дороги! Взбредет же такое в голову, скорее на колени, воздеть руки к всевышнему, отогнать мысли грешные… Нет, мулла не ослушался своего повелителя, действовал так, как сказано в Коране. Но если он прав, так за что же Аллах лишил его свободы? Что будет дальше с бедным муллой из далекого горного кишлака?

— Да не мучь себя тягостным молчанием, уважаемый Хабибула, — говорит ему Нажмуддин. — Поделись нелегкими думами, облегчи словом сердце свое.

Мулла недоверчиво, исподлобья посмотрел на профессора, вздохнул, поправил на голове сбившуюся чалму, сказал негромким голосом:

— Все мои несчастья от этой проклятой земельной реформы. Не было бы ее, не сидел бы я с вами сейчас на цементном полу. Только в люди выбился, и на тебе, арестантом стал…

* * *

Много лет спозаранку, до восхода солнца, лазил Хабибула на загаженную птицами узкую башенку покосившейся от старости мечети. Откашляется, прочистит глотку и ну завывать, будить правоверных, звать к утреннему намазу. И так изо дня в день, ровно двадцать лет служил Хабибула муэдзином. Перед муллой спину гнул, делал все, что прикажет. Косил ему сено, вспахивал омачем поле, сеял из глиняной чашки вразброс, гонял его отары овец на летние пастбища в долину. За это мулла обучил Хабибулу нескольким молитвам из Корана. Правда, настоящей святой книги мулла и сам никогда не видел в глаза. Досталась ему по наследству от отца замусоленная пухлая тетрадка, где от руки были переписаны суры Корана. Несколько листов вырвали малые дети, проказники, сожгли на костре, ради забавы. Высек их по такому случаю нещадно. Потоньше стал рукописный Коран. Хабибуле об этом знать не обязательно, все равно ничего в арабских буквах не поймет. Школы в кишлаке не было, послушный муэдзин так и остался неграмотным на всю жизнь.

Но у Хабибулы была прекрасная память. Раз только скажи что, прочитай из книги, и он тут же все слово в слово запомнит. Собирался старый мулла с ним грамотой заняться. Он был единственным человеком, кто мог письмо родственнику написать, читать по слогам, оседлав мясистый нос роговыми очками. Собирался, да все недосуг сегодня, завтра начнем. А перед самым рамазаном возьми и преставься перед Аллахом. Его место занял Хабибула. Дождался своего часа, стал самым уважаемым в кишлаке человеком. Взял в муэдзины парня поздоровее, чтобы хозяйство свое захудалое кое-как поправить. Мечеть хотя и махонькая, стены треснули, осели от сырости и в жару не просыхают, но муллу кормит сытно, кладет в его карман афгани за афгани.

Прикорнул мулла как-то раз после обеда, подушка под головой, чмокает губами, храпит в свое удовольствие. А тут гости нежданно-негаданно нагрянули, разбудили муллу.

— Мы из комитета по проведению земельной реформы. Надеемся на твою помощь, мулла.

Надо бы ему тогда не принимать гостей из города, прикинуться больным, непонятливым. А Хабибула, как в каждом афганском доме, гостей принимает с чаем, рот раскрыл, слушает их странные речи и ничего не понимает.

— Теперь у всех земли будет поровну… И кто ее имел, и кто не имел… — говорит тот, что постарше. В сером пиджаке поверх национальной одежды, на голове каракулевая шапочка набекрень. — Двадцать седьмого ноября Революционный совет республики принял декрет номер восемь. Согласно этому декрету в первую очередь наделяются землей крестьяне-издольщики, потом сельскохозяйственные батраки, безземельные кочевники.

В Афганистане земли плодородной что кот наплакал. Одни горы каменистые, без воды мертвые. Интересно, откуда эти комитетчики землю собираются брать. Что она, с неба свалится?

Паренек с длинной шеей, как у гуся, словно мысли муллы читает на расстоянии, спешит со своим ответом:

— Действительно, страна горная. Но земли под посев всем афганцам хватит.

— Да где же вы ее возьмете в нашем кишлаке? Только скалы одни, — говорит Хабибула.

— Найдем! — уверенно заявляет молодой гость из города. — Отберем у вашего помещика и разделим землю среди бедноты!

— Это как же? Разве такое дозволено? — ужасается Хабибула.

— Дозволено. Именем Апрельской революции! Завтра поутру и начнем с вашего благословения, почтенный Хабибула, — дерзко говорит паренек.

— А как же наш уважаемый заминдар Фазула? Он что, нищим останется, пойдет по свету с протянутой рукой?

— Все не отберем. Отставим и Фазуле земельку, — смеется тот, который постарше. — Не обидим, оставим тридцать джерибов, как по закону всем полагается, а остальное бедноте раздадим.

Снял свою шапчонку, вытер потную лысину большим клетчатым платком, сел поудобнее и повел с муллой разговор степенный, обстоятельный, не спеша попивая уже остывший чай.

— Давай с тобой порассуждаем, Хабибула, поговорим о справедливости на нашей земле. В настоящий момент помещиков у нас в стране насчитывается несколько тысяч, а бедных дехкан — миллионы. Но помещики-землевладельцы занимают сейчас сорок четыре процента обрабатываемых земель. Да еще при этом самой лучшей. В их руках вода, техника, семена. Сами они не работают, а живут как в раю… Разве это по справедливости, разве это по Корану?

Он еще долго говорил, этот лысый комитетчик. Сыпались на бедную голову муллы слова непонятные, заумные, что горох из дырявого мешка. Но Хабибула на всякий случай поддакивал гостю, со всем соглашался, а сам про себя о другом думал: «Бежать надо к помещику. Предупредить Фазулу об опасности… Узнать, что делать, какого берега держаться, чтоб в беду самому не попасть с этой земельной реформой».

Решил схитрить, заглянул как бы невзначай в махонькое оконце, руками всплеснул, перебил умного гостя:

— Прошу прощения. Забыл совсем… уже темнеет, а у меня корова в поле… Надо во двор пригнать. А вы не беспокойтесь, отдыхайте, гости дорогие, попейте еще чайку… Я мигом, я — враз, одна нога здесь, другая там.

Вышел за калитку и бегом к заминдару Фазуле.

Хозяин кишлака жил в стороне от глиняных развалюх бедных дехкан, на обрывистом берегу, у излучины шустрой горной речушки. Высок и надежен его глиняный дувал, собаки злые, с тяжелыми челюстями. Попадись только к ним, враз загрызут, раздерут на части. Калитку открыл старый слуга помещика — Раджаб, отогнал собак, провел муллу на веранду большого дома, пошел в комнаты докладывать своему господину. Фазула не сразу принял муллу. Заставил долго ждать, переминаться с ноги на ногу. Присесть на веранде не на чем, да и неприлично в чужом доме без разрешения хозяина садиться.

Вышел Фазула, лицо помятое, волосы растрепаны, злой, как шайтан. Не вовремя пожаловал Хабибула, оторвал от мягкой подушки, сон приятный перебил дурной новостью. Оказывается, помещик давно знал, что правительством готовится декрет о земельной реформе. Знал, да помалкивал, надеялся, что все обойдется, земли его власти не тронут, кишлак дальний, глухой, добраться можно только узкими тропами, идя за ишаком…

— Значит, все-таки пожаловали, пришли комитетчики меня грабить, — тяжело вздыхает Фазула. — Теперь моя судьба в твоих руках, мулла. Посмотрим, как ты отблагодаришь своего господина за все хорошее, что он сделал для тебя. Надеюсь, не забыл еще Хабибула, кто его муллой сделал, кому он обязан высоким саном?

— Не забыл, высокочтимый господин, век в долгу у твоей милости, — отвечал Хабибула, сгибаясь в три погибели перед своим благодетелем. — Готов для тебя сделать все, что прикажешь!

Фазула почесал в затылке, прищурился, руки в обхват, устроил их поудобнее на отвислом животе, который мешает собственные ноги видеть, и стал думать.

Где-то замычали коровы, Хабибула вспомнил, что и ему пора загонять скотину в свой двор, а Фазула все еще лоб морщит, плетет хитроумные мысли в непричесанной голове, что паук цепкую паутину в темном углу. Наконец, лицом просветлел, глазки ожили.

— Придумал… Проходи в дом, мулла. Научу, что сказать тебе правоверным завтра во время схода…

* * *

Никогда не позволяли себе так громко разговаривать люди у старых стен мечети. Они верили и не верили, что говорили им эти двое из города… Государство бесплатно и навсегда жалует каждого безземельного дехканина своим участком в размере тридцать джерибов! Такое и во сне никому из жителей кишлака не снилось. Галдят все сразу, спугнули ленивых галок с кособокой башни мечети, веселые, зубы скалят, друг друга в объятиях тискают. Осмелели враз, о мулле забыли. О люди, люди, дай только вам волю, голодранцам. Он руку над головами тянет, просит правоверных успокоиться, выслушать его мнение о земельной реформе. Притихли, смотрят на муллу с надеждой, ждут благословения на святое дело — получить свою долю. Пора говорить, а у Хабибулы живот зашелся от страха, в голове растревоженные мысли.

Запомнил, выучил наизусть, что вчера говорил ему помещик. Но послушаются ли, сделают ли так, как мулла скажет, или закидают, забьют камнями, как бешеную собаку, чтобы не тявкала на дороге, не мешала людям в пути. Хватил воздуха полной грудью, пересилил себя и начал:

— Да отсохнут руки у тех, кто пройдется бороздой омача по чужой земле. Горе тому, кто присвоит себе то, что ему не принадлежит. Послушайте, что записано в Коране, — сделал небольшую паузу, посмотрел на испуг в глазах правоверных и торжественно, без запинки: «О вы, которые уверовали. Входите все в покорность и не следуйте по стопам сатаны! Ведь он для вас явный враг!» Так говорится в священной книге, так и следует поступать нам, правоверным!

Тогда он был очень доволен собою. Все получилось так, как задумал помещик Фазула. Со слезами на глазах получали бедняки из рук комитетчиков казенную бумагу на право владения землей, целовали, как святыню, прятали подальше, ближе к сердцу под халат. Надо бы в поле спешить семьями, скорее к своему участку, отгородиться от соседей поначалу хотя бы камнями, а там слепить надежный саманный дувал. Надо бы, да никто не тронулся с места. Не осмелилась нога батрака ступить на широкое ухоженное поле Фазулы. Нельзя, грех тяжкий, как сказал мулла, гореть тем в огне, кто польстится на помещичью собственность.

Даже тогда, когда погнали смутьяна муллу в далекий Кабул под автоматами, никто не рискнул прикоснуться рукой к чужой земле.

В стороне, на обочине узкой тропы, стоял и задумчиво смотрел вслед арестованному заминдар Фазула, не спеша перебирая агатовые бусинки четок своими толстыми пальцами.

* * *

Все, кажется, учли умные люди, разрабатывая план земельной реформы в Афганистане. Предусмотрели и структуру почв в разных районах страны, и перспективы развития ирригационных сооружений и строительства прокатных станций сельхозмашин. Знали, что будет нелегко проводить в жизнь декрет № 8 Ревсовета республики. Надеялись убедить бедноту, повести ее за собой, разрушить вековые феодальные каноны. Но не все оказалось в жизни так гладко, как на бумаге. Застряла, остановилась в самом начале пути земельная реформа, что арба в ливневую непогоду.

— А все потому, что наши враги умело используют влияние религии на широкие массы трудящихся, — объясняет наши неудачи профессор. — По-своему, как выгодно для них, толкуют смысл учения Корана. Бедному Аллаху приписывают мысли современной контрреволюции.

— Да возможно ли такое? — удивляюсь я.

— Возможно, — отвечает Нажмуддин, а сам поглядывает в угол, где совершает очередной намаз мулла. — Возможно. Вот послушай, что по этому поводу говорится в священном законе: «А среди них есть такие, которые своими языками искривляют писание, чтобы вы сочли это писанием, хотя оно и не писание, и говорят: „Это от Аллаха, а это — не от Аллаха, и говорят они на Аллаха ложь, зная это“».

— Откуда эти слова, профессор? — удивился я.

— Из Корана.

Мулла поперхнулся, услышав слова Нажмуддина, закашлялся, прервал свой разговор с всевышним, поспешно поднялся с колен, смотрит обалдело на профессора…

— Что, не веришь, Хабибула? — улыбается профессор. — Жаль, нет священной книги под руками. Можно было бы прочитать. Все точно о таких, как ты, слово в слово сказано. Сура три. Семейство И’мрана, стих семьдесят два. Я хоть и не мулла, а Коран наизусть знаю, все сто четырнадцать сур…

…Нажмуддин говорил правду. За долгие годы, что он провел в Пули-Чархи, профессор выучил Коран наизусть. Это, кстати, была единственная книга, которую официально разрешалось здесь иметь политическим заключенным при короле и при Дауде. Мулла теперь не отходит от профессора. Сидит с ним рядом, слушает с вниманием и почтением каждое слово Нажмуддина. Еще бы, моулави знает по памяти весь Коран. Послал, наконец, ему Аллах достойного учителя святого писания.

— Вах, вах, вах! Какая мудрая голова у профессора, — восхищается Хабибула. — Все суры знает! Дал бы мне всевышний хотя бы одну нимчу[16] его знаний Корана!

Мулла долго держался особняком в нашей камере. Сидел в своем углу, с нами, неверными, не общался. Слова простого вымолвить не желал, дабы не оскверниться, не накликать беды на свою голову, а теперь с разговорами к профессору пристает:

— Зачем тебе, безбожнику, знание Корана потребовалось? Ваша власть не признает ислам, собирается осквернить обычаи предков, мечети разрушить, силой и кровью заставить мусульман отказаться от святой веры.

— Кто же тебе такую чушь рассказал? — искренне удивился профессор.

— Один достойный господин, заминдар Фазула.

— Клеветник он, твой достойный господин, клеветник и гнусный провокатор, — решительно заявляет профессор. Очки поправил, смотрит на Хабибулу, как на больного, головой покачивает.

— Нельзя силой и кровью, как ты говоришь, Хабибула, запретить людям верить в Аллаха. Это равносильно безрассудству — пытаться плыть против течения в бурной по весне горной речке. Ведь девяносто восемь процентов нашего народа исповедует ислам, в основном суннитского толка. И мы, революционеры, не можем не считаться с этой реальной действительностью.

Незаметно для себя профессор стал ходить по камере, размахивая для убедительности руками, как когда-то на занятиях со студентами в Кабульском университете. Он читал увлекательную лекцию об отношении НДПА к религии.

— Мы обязаны бережно относиться к религиозным чувствам верующих. Новая власть не разрушает, а строит новые мечети, вместе со школами и библиотеками. И здесь нет никакого противоречия или отступления от программы нашей партии. Надо учитывать специфические условия, в которых развивается Апрельская революция. Значительное большинство верующих — это люди труда. А разве может существовать партия, именующая себя народно-демократической, которая будет отлучать свой народ от религии с помощью насилия? Думаю, что такая партия обречена на гибель. Верно я говорю, Салех?

— Верно, моулави, — отзываюсь я.

— А как ваша партия к служителям Аллаха на земле относится? — задает вопрос мулла.

— С достоинством и уважением, если эти служители…

Профессор не договорил, подошел вплотную к Хабибуле, который быстро поднялся со своего места, как послушный школьник перед учителем. Профессор посмотрел на его осунувшееся лицо, сказал неожиданно резко и жестко:

— Если эти служители не являются врагами народа.

Хабибула вспыхнул, как огонь, пошли яркие пятна по его шее. Нахохлился, спросил сиплым голосом:

— Значит, я враг народа, так прикажешь тебя понимать, уважаемый профессор?

— Враг тот, кто использует ислам в реакционных целях, кто с помощью Корана держит в нищете и невежестве бедных афганцев, лишив их права иметь клочок своей земли, глоток своей воды, собственную крышу, вместо звездного неба, над головой.

— Но в святом писании сказано… — начал было нерешительно Хабибула.

Его тут же довольно невежливо перебил Нажмуддин:

— Помолчи, мулла, я лучше тебя знаю, что написано в Коране. Вот послушай: «А те, которые причиняют обиду верующим (мужчинам) и верующим (женщинам) без того, чтобы они это заслужили, — они берут на себя ложь и явный грех!»

И чтобы никакого у нас сомнения не было, что эти строки из Корана, добавил:

— Сура тридцать три. Сонмы. Стих пятьдесят восемь.

ГЛАВА VIII

Чудо-рыбой в синем море надо быть.

Сильным львом в степном просторе надо быть.

Мужем справедливым и отважным,

Чтоб не жить всю жизнь в позоре, надо быть.

Сана’и Абулмаджд Махмуд ибн Адам

Шли обычные войсковые учения. «Зеленые» наступали, «синие» оборонялись. Эскадрилья майора Нура была готова подняться в воздух в любую минуту, чтобы нанести ракетно-бомбовый удар по позициям «синих». Ждали только приказа. Его доставил из штаба полка на мотоцикле молоденький лихой офицер связи. Вскрыв пакет и прочитав приказ, Нур не поверил своим глазам. Перечитал еще раз, побелел лицом, стиснул кулаки.

— Что с вами, рафик майор? — удивился связной. — На вас лица нет!

— Так… наверное, от жары… Доложите, что приказано передать на словах.

— Ничего, рафик майор! — четко ответил офицер связи.

— А может, вы забыли? — допытывается майор.

— Никак нет! Велено вручить пакет, получить расписку и в штаб!

— Значит, в штаб, говорите? — переспросил Нур.

— Так точно, рафик майор!

— Тогда я с вами, заводи мотор, гони что есть духу в штаб полка! — приказывает офицеру связи майор.

…Полковник Нарзула был крайне недоволен, когда Нур без приглашения переступил порог его кабинета…

— Как? Это вы? Почему здесь, а не в воздухе? — строго спросил он. — Да объясните наконец, черт вас возьми, майор, почему вы не выполняете мой приказ?

— Он ошибочный, рафик полковник! — глухо сказал Нур, стоя, как положено, навытяжку перед начальством.

— Что? Вы с ума сошли, майор Нур!

— Никак нет, рафик полковник! Я в полном здравии и в своем уме! Повторяю еще раз: ваш приказ — это большая ошибка! Я требую его отмены!

Медленно поднялся из-за стола полковник, поплотнее, на самые глаза натянул фуражку с высокой тульей. Сказал строго и официально:

— Немедленно поднять эскадрилью в воздух! Всей имеющейся в вашем распоряжении огневой мощью нанести удар по обозначенной цели!

— Вы шутите, рафик полковник!

— Мне не до шуток, майор Нур! Выполняйте приказание!

— Это же не условная, а живая, настоящая цель. Вы понимаете, полковник, живая цель! — забыв о всякой субординации, кричит, уже не своим голосом, Нур.

— Прекратить истерику! — обрывает его полковник. — Вы офицер, а не скандальная жена. И не стойте над моей душой… Садитесь, остыньте от вашего гнева, — приказывает Нарзула. Майор послушался, сел на краешек стула, голову опустил на грудь, на полковника не смотрит.

А тот взял со стола графин, плеснул немного воды в стакан и предложил ему:

— Пейте, майор, успокойте свои расшалившиеся нервы!

Нур не отозвался, к стакану рукой не притронулся, уставился в пол, только желваки играют на скулах. В открытое настежь окно слышно, как на летной полосе заработали турбины тяжелого самолета. За ним второй, третий… Это пятая эскадрилья собиралась в полет. Она должна была следовать за машинами майора Нура. Пора бы ей взлетать, но, странное дело, ни один самолет первой эскадрильи в воздух не поднялся, полоса закрыта для взлета и посадки. Полковник с силой захлопнул окно кабинета, сел опять за свой стол, молча уставился на сгорбленную фигуру майора.

— Я не хотел говорить вам до полета о важности полученного задания по чисто психологическим моментам, чтобы не травмировать вас как человека, — прервал затянувшееся молчание командир полка. — Но вы, каким-то непонятным для меня образом, узнали, что собой представляет объект вашей огневой атаки… Да, это не условная, а живая цель… кишлак Корга. Здесь при проведении земельной реформы были убиты два представителя из Кабула. Мною получен приказ разбомбить осиное гнездо, проучить бунтовщиков. Надеюсь, вам, офицеру и члену НДПА, теперь все ясно?

— Это не осиное гнездо. И не бунтовщики там живут, а бедные, добрые люди… Дети, женщины, старики, — тихо, с болью в голосе отвечает Нур. — Они не могут поднять руку на хороших людей… Там случилось что-то другое, их кто-то обидел. Это честные люди, на убийство они не пойдут. Ручаюсь головой!

— Да полно, майор! — морщится полковник. — Откуда вам их знать? Да еще за преступников головой ручаетесь.

— Корга — мой родной кишлак.

— Что?!

— Там мои родители, братья, сестры, мои земляки!

Рука Нарзулы машинально потянулась к пачке сигарет, потом он стал поспешно искать в карманах запропастившуюся куда-то зажигалку… Нашел, торопливо щелкнул, наконец прикурил. Швырнул ее на стол, затянулся раз, другой, глубоко, жадно, до кашля… Внушительная фуражка полковника с большим государственным гербом республики сбилась на затылок, обнажив седую прядь волос… Он снова натянул козырек на лоб, сбил пальцами пепел с сигареты, сказал растерянно, как бы извиняясь:

— Да, ситуация не из приятных. Как же это я… Приказ подписывал, а деталей вашей биографии не знал… Не удосужился заглянуть в личное дело… Бомбить родной кишлак заставляю… Жестоко, жестоко с моей стороны… Но, клянусь, это не моя инициатива, мне приказали!

— Кто вам приказал, полковник? — вставил со своей стороны Нур.

— Я не имею права говорить вам об этом. Да вы сидите, сидите, майор!

— Кто вам приказал, назовите его имя! Прошу вас, как командира и как человека!

Насупил лохматые черные брови майор, заскрипел от злости зубами, сжал с силой кулаки. Полковник медленно поднялся со своего стула, лицо спокойное, глаза честные, сказал как на духу:

— Я получил личный приказ от Хафизуллы Амина!

— Подар саз[17]! — только и мог выговорить в ответ Нур. — Подар саз! Убийца народа! Я не буду выполнять твой кровавый приказ!

Полковник испуганно посмотрел на дверь. Она была плотно закрыта. Сказал сухо и официально:

— Мне очень жаль, майор Нур, но я должен по долгу службы, как командир полка, арестовать вас.

— Это ваше право, полковник!

— А вы знаете, что вас ожидает впереди?

— Знаю… Трибунал… — отвечает Нур.

— А может, одумаетесь, поднимете эскадрилью в воздух? Я понимаю, трудно принимать такое решение… Но мы — солдаты…

— Солдаты революционной армии должны защищать, а не убивать собственный народ! И не теряйте времени, полковник! Вызывайте караул! Мое решение твердое и окончательное!

Полковник молча вышел из-за стола, прошелся по кабинету, остановился перед майором, сказал, глядя в глаза своему командиру эскадрильи:

— Другого ответа не ожидал! Я горжусь вами, майор Нур! Вы настоящий солдат и революционер…

Обнял и расцеловал, как отец при прощании с сыном перед дальней, неведомой дорогой.

* * *

Нелегко тюремщикам Пули-Чархи было справиться с майором Нуром. На допросе вел себя гордо, дерзил, главу государства Амина поносил самыми последними словами. Был он физически крепким, дрался профессионально, раскидывал, как котят, наседавших на него с дубинками тюремщиков… Ухитрялся давать сдачи даже тогда, когда заковали в кандалы руки и ноги. Пытали его долго и мучительно, пропуская через тело ток высокого напряжения. Бросили в одиночную камеру, думали — конец, подох неугомонный майор, глаза закатил, ни рукой, ни ногой не шевелит. А он ночью очнулся на холодном цементном полу, подполз к тяжелой двери и давай алюминиевой кружкой по ней барабанить. Надоел, видать, охранникам, избили снова до бесчувствия и к нам, в камеру особого режима, бросили. Пришел он в себя на третий день. Открыл глаза, увидел профессора, попытался ему улыбнуться, а вместо улыбки рот скривился набок, задергалась голова, испарина выступила на лбу. Мы с Хабибулой невольно попятились назад.

— Не бойтесь, друзья мои, — говорит нам Нажмуддин. — Это все от пыток палачей! Нур — мой старый товарищ.

Оказывается, они хорошо друг друга знали. Давно собирались поговорить по душам, не наспех, как случайные знакомые — здравствуй и прощай! Надо бы сесть поудобнее в укромной чайхане, отведать тающего во рту кабульского шашлычка, вспомнить за чашкой ароматного чая все, что было в нелегком прошлом. Да недосуг, завертела, закружила новая жизнь после Апреля бурным водоворотом. И уж никак не думали, не гадали друзья детства встретиться здесь, в нашей тесной камере тюрьмы Пули-Чархи. У профессора Нажмуддина и майора Нура теперь много свободного времени, можно наговориться досыта.

— А помнишь, как нас вместе принимали в партию? Какую с тобой давали клятву? — говорит профессор, помогая Нуру поудобнее прислониться к стене больной спиной.

Майор кивает головой, он старается говорить как можно меньше, от каждого слова нестерпимая боль в груди.

— А листовки как писали? А как шли на первомайскую демонстрацию? Мы тогда с тобой транспарант несли: «Свободу трудовому народу Афганистана!» На нас еще полицейские набросились, а ты им как дашь по-боксерски, как дашь… А потом за решетку в одну камеру.

Им есть что вспомнить, старым друзьям, из своей боевой юности. Они были одними из первых, кто вступил в Народно-демократическую партию Афганистана. Не ради славы и чинов, не в поисках легкой жизни… Один вел политическую работу среди студентов и преподавателей в Кабульском университете, другой — в летном полку в Баглане. Высокообразованные, незаурядные дарования, честные и преданные революции, они пользовались большим авторитетом в партии. К их слову прислушивались, им верили, за ними шли сотни людей.

…Ты верил партии, готов был за нее отдать жизнь, а она тебя за решетку, как последнего убийцу с большой дороги?! И ничего невозможно сделать, некому пожаловаться на свою страшную судьбу. Крепко сложены стены камеры, невольные молчаливые свидетели наших мук и страданий. И ты не первая жертва неслыханной несправедливости в этих стенах. Еще до тебя исписали их сверху донизу мелом и фломастером, корявой булавкой и ржавым гвоздем: «Умираю за свободу нашей родины!», «Покарай, Аллах, палачей, да падут на их головы мои страдания!», «Мухаммад! Не забудь о моих детях, расскажи им, когда они вырастут, что погиб я за счастье народа, за дело НДПА!», «Партия! В наших рядах провокаторы! Будьте бдительны, товарищи! Иду на расстрел!» Да что это такое, можно ли верить в такое неслыханное коварство?

У меня холодеют руки и ноги, кажется, сейчас разорвется на части в груди сердце, и я кричу громко, надрывно на всю тюрьму:

— Да будь ты проклята, такая партия, которая губит честных людей!

— Замолчи, щенок! — перекрыл мои слова другой голос, сильный, командирский. — Замолчи, щенок! — повторил уже потише Нур, облизывая засохшие, все в трещинах губы… — Ты можешь обижаться на одного, двух, сотню людей, именующих себя революционерами, но не на всю партию. Она не виновата в наших несчастьях. Она верит нам, мы — партия! Иначе нельзя, иначе это будет предательством, Салех!

Силы покинули майора, и он медленно, дергаясь всем телом, как в лихорадке, стал валиться на руки своего друга.

ГЛАВА IX

Милый ветер, скажи, ты не встретил в дороге

Мое сердце? Несли его пламени ноги?

Увидал ли, что сердце любовью полно,

Расплавляющей скалы, гранит и чертоги?

Джалаладдин Руми

Какую ночь не могу сомкнуть глаз. Казалось, пора привыкнуть к цементному полу. А они спят. Храпит мулла, долгим кашлем заходится во сне майор. Профессора не слышно, натянул на голову куцее, рваное одеяло, подтянул от холода к животу длинные ноги, дышит спокойно и ровно. А на меня нашла бессонница, тревожные мысли не дают покоя. Где ты сейчас, Джамиля? Что стало с тобою после нашей разлуки, сумела ли избежать тяжелой участи, ареста?

* * *

…Прощались с ней за околицей кишлака, у старого орехового дерева. Солнце медленно начало прятаться за седловину гор, стала густеть синева безоблачного неба. Мы сидели рядом, я чувствовал теплоту хрупкого плеча, ее прерывистое дыхание, и боялся пошевелиться. Лишь бы не спугнуть, только бы не ушла, вот так сидеть с ней вечность и слушать биение собственного сердца. Многое я отдал бы тогда, чтобы прижаться к ее нежной щеке своею — пусть колючей, пусть небритой — и заглянуть в глаза. Не знаю, сколько времени мы просидели, скованные тишиной… Заставил вздрогнуть протяжный далекий голос муэдзина. Пора правоверным готовиться к вечернему намазу. Поднялась с земли, отвела в сторону россыпь смолянистых волос со своих глаз, сказала тихо и печально:

— Вот и все, Салех… Пора расставаться. Тебе надо засветло выйти на шоссе.

— А может, посидим еще… Ну, самую малость… Я успею… Поймаю попутную машину.

— Нет, — сказала она уже решительно. — Нет! Ты обязан к утру быть в Кабуле. Надо опередить Хафизуллу, предотвратить большую беду.

Джамиля беспокоилась не о себе. Сколько ни уговаривал я девушку уйти со мной вместе в город, бросить к черту этот злополучный кишлак, твердила свое:

— Не могу… Нельзя оставлять людей на произвол судьбы. Он может вернуться… Польется тогда кровь. А ты спеши, Салех. Иди в ЦК, прямо к рафику Амину… Расскажи о произволе и тупости этого партийного чинуши. Он поймет, он поможет!

Я вскинул на плечо автомат, застегнул рубашку на все пуговицы, руку подал Джамиле. Надо что-то сказать, найти слова добрые и честные, чтоб поняла, чтоб поверила… Не успел… Горячий поцелуй Джамили обжег на прощание мои губы…

* * *

— Что, Салех, ворочаешься с боку на бок, вздыхаешь тяжко?

Это профессор свой голос подал. Оказывается, я ошибся, моулави тоже уснуть не может. Раньше он считал про себя до тысячи, говорит, помогало, а сегодня сна нет и нет…

— Наверное, все о ней думаешь, о своей Джамиле? — спрашивает профессор.

— О ней, моулави, — сознаюсь я Нажмуддину.

— Это хорошо, что с ней не расстаешься. Настоящая любовь для человека что крылья для птицы.

— А как узнать, настоящая она или не настоящая, моулави? И вообще, что значит любовь?

— А вот послушай старую сказку, в мудрости которой, возможно, ты и найдешь для себя ответ, мой юный друг. Слышал я ее от вождя кочевого племени, сидя с ним темной ночью у жаркого костра на берегу горного озера Шива.

Рано в тот год одела зима горы в снежный наряд. Тонкой коркой к утру стал прихватывать легкий морозец синюю воду Шивы. Нельзя больше было гостить лебедям, пора каравану отправляться в теплые страны. Отдышались здесь, нагляделись на красу свою в зеркальной глади озера, надо и честь знать. Крикнул призывно, как трубач в полку, вожак лебединой стаи, поднялась она вся, растянулась цепочкой по небу. Все на юг держат курс, а одна птица к северу мчится. Там на краю скалы, на холодных камнях лежит ее друг обессиленный. Приключилась беда страшная. Неожиданно, когда в небе резвились, прямо с облака камнем кинулся на лебедушку черный орел. Быть беде, да сумел отвести ее лебедь, принял на себя удар сокрушительный. Сплелись крылья черные с белыми, свалились орел с лебедем на острые камни скалы. Началась у них драка жестокая, не на жизнь, а на смерть. Удивился потом лебедь нежный, что сумел забить птицу сильную, отстоять свою честь и достоинство. Враг повержен, но и лебедь не жилец, весь в крови, с переломанной шеей. Смерть пришла, закрываются глаза, холодеет бессильное тело. И вдруг рядом тепло, как костер кто разжег, разомкнулись тяжелые веки. Увидел он ее, застонал от любви и от боли… Ну зачем она здесь, ей пора в небеса, улетать с караваном в дорогу. С ним сиди не сиди, он не тронется в путь, не нуждается небо в бескрылых. А ей жить еще век, будет лебедь другой баловать ее и миловать. Хочет крикнуть-сказать, да не может совсем, онемел длинный клюв, не раскроется. Но она поняла все без слов, поступила, как сердце подсказывало. И широким крылом, как пуховым платком, обняла друга. Лебедь умер от ран, горе лишило жизни лебедушку. И остались они на века зимовать у священного озера Шива.

ГЛАВА X

Не верь, что страшат нас оковы и меч страшит,

И то, что нам голову могут отсечь, — страшит.

Мы столько печали вдохнули из пасти ада,

Неужто молва нас и злобная речь страшит?

Фарьяби Захираддин Тахир ибн Мухаммад

Едва заглянул рассвет в нашу камеру, заскрипела, подалась назад железная дверь. В глаза ударил луч яркого света, обрывая крепкий под утро сон заключенных. Тюремную тишину резанул звонкий, как у молодого петуха, голос:

— Профессор Нажмуддин Зяран!

— Да… Это я Зяран, — близоруко щурясь, отвечает профессор, поспешно подымаясь с пола.

— Майор Нур!

— Ну я майор Нур… Только не надо так кричать, лейтенант, здесь не глухие, и убери ты к дьяволу свой прожектор! — недовольный, что его потревожили, ругается бывший командир эскадрильи. — Я спрашиваю, в чем дело, лейтенант? Кому понадобились наши персоны в такой ранний час?

— Извините, майор, но у меня приказ: профессор Нажмуддин Зяран и вы — срочно на выход!

— На выход? — удивленно переспрашивает майор и тут же сбрасывает с себя одеяло.

— На выход! Наконец-то разобрались, рассеялось недоразумение! Я верил, я знал, свобода, свобода! — радостно кричит профессор и прыгает что цапля на одной ноге, натягивая штанину брюк на голую ногу.

— Скорее, скорее! — торопит лейтенант. Он стоит посередине камеры, широко расставив ноги, новая, с иголочки, офицерская шинель стянута широким ремнем, расстегнутая кобура пистолета сдвинута на живот. Лейтенант хмурится, хочет выглядеть перед нами солидным и строгим, а у самого голос детский, писклявый, глаза пугливые, моргают без остановки. У раскрытой двери застыли, ждут команды два дюжих парня с автоматами на изготовку. Нур молча надевает свой мундир, а профессор суетится, ищет по карманам очки.

— Вот же несчастье! Очки! Хочу запомнить ваше лицо, молодой человек! В глаза посмотреть благородные, пожать руку своего освободителя. Но куда же они пропали? Где мои очки?

Лейтенант потупил голову, на профессора не глядит.

— Вы не так меня поняли, профессор… Выходить надо без вещей. Очки вам больше не потребуются.

— Да… да… Надо спешить… Понимаю, понимаю вас юноша. У меня дома есть запасные… Я готов…

Радость захлестнула Нажмуддина, и до него не сразу доходит истинный смысл слов, только что сказанных лейтенантом. А майор понял все. Лицом стал сер, как стены нашей камеры, подошел вплотную к офицеру, сказал шепотом:

— Когда?

— Сейчас! — в тон ему ответил лейтенант и медленно поднял голову. Встретились их глаза, смотрели друг на друга долго и пристально…

Он выдержал его взгляд, этот младший и по возрасту, и по званию, офицер. Это было страшно, но Нур улыбнулся ему, как старому доброму товарищу. Привычно одернул мундир, чтобы не морщил, сидел ладно на широких плечах, сказал буднично, как на прогулку собрался, чтоб подышать свежим воздухом:

— Идемте, лейтенант, я полностью в вашем распоряжении, — и, повернувшись к Нажмуддину, не то в шутку, не то всерьез: — У нас собирается отличная компания… Надеюсь, вы не откажетесь, уважаемый профессор, совершить вместе со мной это небольшое, но увлекательное путешествие.

— Да… да… только очки. Я… знаете, спотыкаться не люблю, даже перед смертью.

Теперь он знал, куда его зовут. Сразу сгорбился, погасла в нем радость, пришло безразличие и неестественное спокойствие. Я нашел его очки под ветхим тюремным одеялом, протянул Нажмуддину. Он взял их, не спеша подышал на стекла, протер их краем рубашки, осторожно посадил на переносицу, взглянул на лейтенанта.

— А лицо красивое… Глаза честные… Трудно поверить, что вы наш палач… Загадка остается неразгаданной. Свой убивает своего. Вы не сердитесь, лейтенант. Да… да… Я вас больше не задержу. Прощайте, товарищи!

Махнул нам рукой и поспешил к майору. Встал рядом плечо к плечу, как положено в строю настоящему солдату.

* * *

Майор военно-воздушных сил народной армии Махаммад Нур и профессор Кабульского университета Нажмуддин Зяран, члены НДПА с момента ее основания, были расстреляны при восходе солнца морозным утром на плацу тюрьмы Пули-Чархи. А через несколько часов после их смерти пришла свобода.

В конце декабря 1979 года режим Амина и его приспешников пал под грузом своих преступлений.

Революционный совет ДРА, руководствуясь принципами и целями великой Апрельской революции и опираясь на волю свободолюбивого и разрывающего цепи народа Афганистана, на победоносное восстание партии, на поддержку патриотических солдат и офицеров Афганистана, вновь взял государственную власть в свои руки.

Революционный совет ДРА со всей решительностью и убежденностью заявил, что он обеспечит свободу и подлинную неприкосновенность личности, свободу политическим заключенным, подлинную демократию, работу для безработных, улучшение условий труда для рабочих, землю крестьянам, обеспечит благоприятные и безопасные условия для возвращения соотечественников, которые в результате кровавого гнета режима Амина покинули родину.

И вот, наконец, летит ко всем чертям тяжелый замок с двери нашей камеры особого режима. Я и мулла Хабибула остались в живых и вряд ли понимали, что происходит сейчас во дворе тюрьмы. Нас было тысячи заключенных — мужчин, женщин и даже детей. «Узники несправедливости, жертвы трагических ошибок» — так называли нас те добрые люди, что сейчас страстно выступают на импровизированном митинге. Я ничего не понимаю. В голову вошло и застряло одно слово: «Свобода!» Я ничего не вижу… Даже тогда, когда распахнулись литые, нелегкие ворота тюрьмы и ринулся сломя голову обезумевший от счастья поток заключенных. Тысячи рук тянулись к нам навстречу… Я искал одни, руки своей Джамили.

ГЛАВА XI

Пусть дом осветится огнем, и снова будет жизнь.

И всё мы сызнова начнем, и снова будет жизнь.

А если сбудутся мечты и я увижусь с ней,—

Мы счастье снова обретем, и снова будет жизнь!

Али Имададдин Факих Кирмани

Я уже был далеко от Кабула, когда город читал это сообщение. Оно появилось вместе с рассветом на всех людных местах столицы.

«Министерство внутренних дел разыскивает Салеха Тарзи, совершившего тяжкие преступления против Демократической Республики Афганистан. Лиц, знающих местопребывание названного преступника, просим сообщить властям. При задержании следует быть осторожным: преступник вооружен. Министерство внутренних дел уверено, что при всенародной помощи очередной злейший враг Апрельской революции будет пойман и обезоружен».

Ниже был помещен мой портрет с описанием внешних характерных примет преступника. Не знаю, кто и когда меня фотографировал, но, честное слово, фотография моя вовсе не похожа была на злодея с большой дороги. С портрета смотрел веселый озорной парень, подмигивающий одним глазом прохожим. Да и приметы несколько не соответствовали действительности. Не такой уж длинный мой нос, как его разукрасило министерство внутренних дел. А вот относительно моих тяжких преступлений в сообщении сказано почти достоверно. Представляю себе, как огорчится этому сообщению мой дядюшка Фатех. Ведь он был так горд за меня. Еще бы, его племянник настоящий революционер, страдал за народное дело, при злодее Амине сидел в Пули-Чархи. Зарыдает тетушка Анахита, отвернутся, проходя мимо, соседи от нашего дома.

* * *

…Но прежде чем отправиться та кордон, я долго готовился к этой опасной дороге. Моим учителем был старый друг Ахмад. Я и раньше знал, что человек он требовательный и пунктуальный, но не до такой степени, как на занятиях со мной.

Кажется, все учел в своем рассказе, что он советовал… Так нет же, еще нашел какую-то неувязку, лоб морщит, требует повторить все сначала. Вздыхаю и в какой раз начинаю излагать надоевшую мне до чертиков свою собственную биографию.

— Все правильно, все хорошо, — поддакивает мой друг Ахмад. — Но следует еще уточнить детали, особенно после тюремного периода, когда ты вернулся домой. Надо говорить правду и только правду!

А она заключалась в том, что после камеры особого режима у меня пропало всякое желание заниматься революционной работой. Вернулся к молотку и железу, с упоением трудился до поздних вечеров в мастерской своего дядюшки. Смотрит старый Фатех на меня, никак не налюбуется, улыбается всеми морщинками.

— Ай да молодец, Салех! Работа в руках спорится, не забыл наше ремесло, добрым мастером скоро станешь, — говорит дядюшка Фатех.

И стал бы, честное слово, не появись тогда на пороге мастерской Ахмад.

— Помахал молотком… Отвел душу, погостил дома и пора за настоящее дело браться. Собирайся, Салех, — командует, как и прежде, мой друг.

Он встретил меня у ворот тюрьмы, привез на своей машине домой и исчез на целый месяц. И вот снова появился, все такой же худой, энергичный, усы торчком, как жесткая сапожная щетка…

— У него есть уже настоящее дело, — за меня отвечает дядюшка Фатех. — Видишь, как ловко он кует. Удары точные, зря силы не тратит. Он на своей тропе… А ты опять его, сынок, опять в пропасть тянешь? Нет, из этого ничего не выйдет.

Однако вышло. Всю ночь напролет мы проговорили тогда с Ахмадом… Через несколько дней после этой встречи я стал курсантом ускоренных офицерских курсов народной армии.

— А вот здесь следует рассказать подробнее о начале сближения курсанта Салеха с подполковником Сарваром… Не ленись, вспоминай, вспоминай, дружище, — подбадривает меня Ахмад.

С некоторых пор я ощущаю своим затылком пристальный, изучающий взгляд черных глаз. На стрельбищах, в казарме, во время игры в баскетбол — везде и всюду кто-то измерял мой рост с ног до головы, взвешивал тяжесть тела, следил за каждым шагом, куда бы я ни пошел. Но стоит оглянуться назад — одна неуклюжая собственная тень. Возможно, это кто-нибудь из ребят по своей инициативе установил за мной неотступное наблюдение… Было бы просто обидно. Впрочем, обижаться в таких случаях не стоит. Все логично, все правильно. Командованию курсов стало известно, что курсант первой роты Салех начал неодобрительно отзываться о некоторых военных чинах армии, правительства и даже членах Политбюро НДПА. При неожиданной проверке личных вещей курсантов в казарме у меня была обнаружена антиправительственная листовка, призывающая к свержению существующего строя как власти безбожников и сатаны. Меня должны были принимать кандидатом в члены партии, но мое заявление даже не стали рассматривать на заседании партийного бюро. Три человека, которые рекомендовали меня в партию, поспешно отобрали у меня рекомендации. От начальника курсов получил строгое предупреждение, что если я буду продолжать поддерживать контрреволюционные настроения, немедленно отчислит с курсов и отдаст под трибунал… Пришлось на время притихнуть, затаиться и ждать… ждать встречи с тем, кто столь упорно ходит по моим пятам.

— Он обязательно должен тебя найти, обязательно! — говорит Ахмад. — Надо ждать, заставить его поверить, доказать, что ты не играешь, не заманиваешь в капкан, а идешь к нему навстречу по идейным соображениям, как враг существующего строя.

…В ту ночь я стоял часовым на посту у продовольственного склада. Была она беззвездная, темная, хоть глаз коли — ничего не видно. И тишина такая, что как ни бодрись, а в сон клонит, поневоле начинаешь клевать носом.

Вдруг где-то, кажется, ветка хрустнула. Насторожился, слышу, кто-то крадется вдоль кустов акации. Вскидываю автомат, кричу громко и строго:

— Стой! Кто идет?

— Свои, свои, Салех! — доносится в ответ из темноты.

— Пароль! Не подходи, стрелять буду!

— Да это я… Подполковник Сарвар!

Знаю, что подполковник сегодня старший дежурный по курсам. А что, если это душман к складу пробирается?

Действую, как и положено: даю предупредительный выстрел вверх, командую:

— Ложись!

— Вы что, с ума сошли? Прекратите безобразие!

Теперь сомнений нет, это голос действительно подполковника Сарвара. Но почему он не называет пароля? Решил проверить меня, как часового? Ну ладно. Сейчас покажу, как я службу знаю, по всем пунктам караульного устава.

— Ложись! — еще громче кричу в темноту. — Ложись! А не то из тебя решето сделаю!

И для убедительности своих слов пускаю длинную очередь в небо. Подполковник не то что лег, а со всего размаху зарылся носом в землю…

На выстрелы примчался начальник караула с двумя курсантами. Осветил подполковника лучом карманного фонаря, помог ему встать на ноги и ну давай меня ругать самыми последними словами.

— Отставить! — остановил Сарвар карнача. — Я проводил проверку. Курсант Салех действовал по уставу! Как старший дежурный по курсам объявляю ему благодарность!

Подполковнику Сарвару едва перевалило за сорок. Окончил военное училище в Лондоне, служил в афганской армии при короле и Дауде. На наших офицерских курсах он читал лекции и проводил практические занятия по тактике. Свое дело подполковник знал мастерски. Даже самый, казалось, сухой материал умел преподнести интересно, иллюстрируя примерами из истории войн разных стран и разных времен. На практических занятиях учил думать и действовать самостоятельно, без подсказок и ожидания указаний «сверху». При этом не забывал упомянуть любимое изречение:

— Не высокая фуражка, а ум делает честь офицеру!

Меня на занятиях хвалил, нравились командирские решения учебного боя.

— Из вас, Салех, толк выйдет. Есть офицерская хватка!

К утру, когда я сменился с караула, подполковник пригласил меня в дежурную офицерскую комнату пить чай за компанию… Это был неслыханный демократизм с его стороны, первое сближение с человеком, который и решил всю мою дальнейшую судьбу…

* * *

Через несколько месяцев там, за рубежом родины, на стол руководителя разведцентра ляжет очередная шифровка из Кабула.

«…Пешавар… Срочно… Раджабу… После тщательного изучения остановился на кандидатуре курсанта Салеха, бывшего узника Пули-Чархи, происхождением из бедных крестьян, жадного к деньгам и чинам. Первые встречи и беседы прошли успешно. Начинаю испытание кровью… Седой».

— Следует заметить, что с первым заданием кандидат в будущие агенты одной из империалистических держав справился не совсем точно, — вносит свои коррективы в мой рассказ Ахмад.

Хорошо ему рассуждать, что точно, что не точно. А у меня тогда не было времени на осмысление. Нет, это не приказ, а страшная изуверская пытка своей жертвы, загнанной в умело расставленные силки. Я должен был ликвидировать одного из руководителей контрразведки нашей армии.

Помолчав немного и глядя мне в глаза, Седой назвал его имя и фамилию.

— Так это же мой лучший друг! — невольно вырвалось у меня.

Подполковник не удивился, только вздохнул и тут же пояснил с откровенным цинизмом:

— Мы учли это обстоятельство, Салех. Именно на этом и построен план операции. Он ваш старый друг по подпольной работе и участию в революции. Вы встретитесь запросто, без всяких формальностей. Следовательно, вам же легче и выполнить задание центра, — разъяснял, как на занятиях, подполковник Сарвар. Для него, видимо, подобное убийство — дело привычное. Центр приказал — значит надо действовать, убивать всех, кто по другую сторону перевала. Убивать, если таковым окажется даже близкий тебе человек.

— Ничего не поделаешь… Одним словом, борьба, — говорит Сарвар.

Он дьявольски спокоен, а я чувствую, как прилипла рубашка к спине, испарина выступает на лбу. Сарвар заметил мое состояние, ехидно улыбается.

— Господину Салеху не по душе наше боевое задание? Нервы сдают?

Нагнулся к самому моему лицу, сверлит своими хитрыми глазами. Ему очень хочется до конца понять, с кем он имеет дело.

— Ну так как, согласны?

Умом я понимаю, что надо соглашаться. Иначе нельзя, иначе не имею права.

— А если я откажусь, что тогда?

— Все просто… Тогда вас ликвидируют другие… и немедленно… Свои ошибки я привык исправлять сам.

И неожиданно я почувствовал, как в мой живот уперся жесткий ствол его пистолета. Мы были одни на пустом полигоне. Смеркалось, с гор потянул спасительный свежий ветерок. Я смахнул пот с лица и сказал негромко, но твердо:

— Согласен!

…Я стрелял с близкого расстояния в своего друга в глухом переулочке в конце Грязного базара. Видел своими глазами, как он упал. Не мешкая, помчался прочь, подальше от своей жертвы. За углом меня ждало спасительное такси.

— Ты и здесь допустил ошибку, — критикует мои действия Ахмад. — Не надо было так подробно все рассказывать Седому. Он из окна чайханы все видел как на ладони. Сам по достоинству оценил твою дерзость и хладнокровие… А ты краски сгустил, приврал, наговорил того, чего не было. Выдумал о погоне, стрельбе за спиной. И Седому пришлось, не оставалось ничего делать, как устроить будущему агенту новое испытание. Была проверка кровью, а теперь огнем.

…Прежде чем уйти за кордон, мне предстояло организовать взрыв гарнизонного склада боеприпасов.

Я дождался, когда в небо взметнулась огненная лава, заходила под ногами земля, как при землетрясении, ахнул и поднял на ноги грозовой раскат весь сонный Кабул.

Задание подполковника Сарвара по кличке Седой было выполнено…

«Срочно… Центр… Салех успешно организовал взрыв гарнизонного склада боеприпасов. Повторные проверки, участие в боевых операциях полностью подтверждают преданность нашему делу нового агента. Согласно указанию Салех направляется в ваше распоряжение. Седой».

ГЛАВА XII

Я словно тот, кто на лихом коне

Несется вскачь по золотой стерне.

Как птица, выпорхнувшая из клетки,

Летит скакун. Куда? К какой стране?

Джалаладдин Руми

Перевалив через горные цепи Гиндукуша, навстречу мне шагала весна. Дружная, буйная, расстилая на своем пути зеленый ковер сочных трав вперемежку с островами ярких, слепящих глаза маков. В долинах уже цвел миндаль, в белом наряде, расправив свои плечи, стояли яблони. Парила по утрам земля, тронутая первой бороздой легкого омача. Весна шла дальше на север, а я держал свой путь к югу.

Иду вместе с небольшим караваном кочевников, ухожу от солнца в узкое сырое ущелье. По нынешним временам лучше выбирать нехоженые тропы, чем кланяться пулям душманов на старых караванных путях. Неспокойно и тревожно сегодня в наших горах, вспыхивает перестрелка, идут настоящие бои между солдатами республики и отрядами мятежников.

* * *

Стрельба стрельбой, а кочевник остается кочевником. Пришло время перегонять скот на летние пастбища, и пошли, запылили большие и малые караваны, тронулась в дорогу многонациональная семья Афганистана. Как трудно пересчитать звезды на небе, так сложно пересчитать всех, кто населяет эту древнюю землю. Пуштуны, таджики, узбеки, хозарейцы, туркмены, джемшиды, белуджи, чар-аймаки, нуристанцы и другие.

У нас еще сохранилось деление на племена и роды. Среди крупнейших племенных объединений выделяются дуррани и гильзаи. Дуррани живут в Кандагарской и Гератской провинциях, а также в Фарахской области. Это племя делится на две ветви — зирак и панджпай. По реке Гильменд располагается племя нурзаи. А по северным склонам хребта Спингар живет большое племя шинвари. Моманды облюбовали себе долину реки Кунар, мангалы расселились в районе Хоста. Я иду в караване нуристанцев. Это жители высоких гор юго-восточного Афганистана. Их немного, не более ста тысяч человек, и они, в свою очередь, разветвляются на племена: кати, вейгал, празун, акшун и так далее.

В общем, надо много времени потратить, чтобы разобраться, кого поселил Аллах на нашу грешную афганскую землю. И вот стоит только подуть весеннему ветру, вся эта многомиллионная, многоязычная лавина людей приходит в движение. Кому не суждено обрабатывать землю, отправляются кочевать. Пусть будет гром и молния, власть короля или Дауда, мир или война, кочевые племена идут и идут через горные хребты и ущелья. Так было двести, сто лет назад, так и сейчас, после Апрельской революции. Разве что караван-баши невольно приходится менять маршруты кочевок, быть более зоркими, чуткими на слух…

* * *

Он очень добр и внимателен ко мне, наш караван-баши.

— Ну как, не устал Салех? Может, сядешь на моего коня?

— Нет, Мамат, есть еще силенка в ногах… Засиделся в городе, надо хорошенько размяться…

— Смотри, как знаешь… Привал сделаем только к вечеру, когда поглубже втянемся в ущелье. Так оно надежней будет по нынешним временам, — говорит Мамат и легко пятками подгоняет низкорослую лошаденку. Поначалу я подумал, что караван-баши лет за шестьдесят. Седая борода, лицо в глубоких морщинах, прокопченное с детства лучами солнца. Сказал ему об этом, а он смеется:

— Я недавно женился, Аллах успел пока только трех детей подарить, а ты в старики записываешь.

Оказалось, Мамату едва перевалило за сорок. Старики, как самому опытному, доверили ему быть караван-баши. Невелико хозяйство Мамата, всего несколько семей, перегоняющих свой скот с зимних пастбищ на летние. Впереди отары овец, тряся жидкими бороденками, вожаки — смолистые, рогатые козлы. За ними, то отставая, то давя друг друга, подгоняемые строгими окриками и палками кочевников, бредут овцы. Грязные, с впалыми боками, шумные и бестолковые. Чуть приотстав, чтобы не глотать пыль от отары, босоногая девчушка ведет на поводу верблюда. Шкура облезла, но голова поднята высоко, горделиво. За его хвост привязан другой, потом третий. Верблюжьи шеи повязаны плетеными разноцветными лентами, на которых позвякивают медные колокольчики. Под их аккомпанемент медленно и величественно переставляют длинные ноги умные и выносливые животные. На их горбатых спинах разместилось все нехитрое хозяйство кочевников. Здесь шерстяные пологи и каркасы для шатров, кругляки кизяка и вязанки хвороста для костра. Котлы, чайники, мешки с рисом и мукой. А поверх этого походного скарба, как короли на троне, восседают полусонные, благочестивые, в белых чалмах бабаи. За их спинами женщины с детьми. В пестрых широких балахонах, с блестящими украшениями из металла и цветных камней. Лиц не прячут, смотрят строго, но весело, особенно одна, которую солнце бережет, лицом белее, не так черна, как другие.

— Смотри, Гульпача, шею себе свернешь! — строго выговаривает Мамат с седла, пропуская вперед вереницу верблюдов.

— Она у меня что колесо на оси… Куда хочу, туда и верчу, — к моему удивлению, смело отвечает бойкая красавица-девушка.

— Ну, ну… — только и нашелся что сказать караван-баши.

На верблюжьих горбах, забыв о нужном почтении к караван-баши, кто-то звонко рассмеялся.

— А вот я вас сейчас плеткой! Будете у меня знать, как зубы скалить, бесстыжие! Глаза бы мои на вас не глядели, — не на шутку разошелся Мамат. Он наверняка привел бы свою угрозу в исполнение — огрел плеткой развеселившихся не в меру молодых женщин, да тут подал свой голос один из ослов. Из ущелья ему ответило громкое эхо.

— Этого нам еще недоставало… Накличет беду, безмозглый ишак, сын сатаны, лопоухая тварь… А вы что рот раскрыли? — Это он уже набросился на погонщиков. — Заткните ему глотку, потяните за хвост!

Я не видел, что сделали с бедным ишаком, только он еще раз икнул и засеменил покорно за своими собратьями, нагруженными так же под завязку, как и верблюды… По обе стороны каравана плелись на вид сонные, ко всему, кажется, безразличные собаки с обрубленными хвостами и ушами. Но стоит только появиться кому чужому, как было со мной, в один миг шерсть — дыбом, глаза кровью налились, ощерились пасти. С трудом отогнал их караван-баши, а то бы загрызли на месте. Настоящие породистые волкодавы. Никак со мной дружить не желают. Какую смачную кость им ни подкидывай, рычат, к себе не подпускают. Вот так-то, Салех! В один день стал ты чужим и для собак, и для добрых людей.

Кое-как угомонились овцы, сбившись тесной кучей у шатров. Опустились на землю, вытянув свои длинные ноги, верблюды. Лениво шевелят ушами сонные ишаки. Стихают людские голоса под войлочными крышами кочевников. Уставшие за день, быстро засыпают на пыльных кошмах взрослые и дети.

* * *

Мы с караван-баши сидим у чуть тлеющего костра.

— Надо бы огонь развести пожарче, да нельзя… Хворосту и кизяка в обрез, — жалуется Мамат.

Ловко выхватил уголек из костра, подбросил его на ладони, поднес к трубке-коротышке и задымил в свое удовольствие. Рядом с хозяином сторожевые псы с высунутыми набок языками. Между ног, на всякий случай, английская винтовка с полным набором патронов в магазине.

Любим мы, афганцы, оружие. В семье нередко и гроша на хлеб не бывает, а вот для покупки хорошей винтовки деньги всегда найдутся. Продаст хозяин последний халат на базаре, выпросит в долг у соседа, но на саманной стенке его убогого жилища обязательно будет висеть винтовка… Любовно ухоженная, с прочищенным стволом, со смазанными оружейным маслом затвором и курком, готовая в любую минуту на зверя, а если надо, и для защиты от дурного человека.

Владеть оружием учат сызмальства и мальчишек и девчонок.

Помню, с каким волнением я впервые держал в руках тяжелый, в мой рост, карабин… Мне еще и восьми лет не было от роду, но я уже принимал участие в соревновании по стрельбе между подростками. Это был настоящий праздник для всех жителей кишлака. За околицей собиралась большая толпа народу, которая шумно реагировала на каждый выстрел детей. Мишенью служили разрисованные углем усатые человечки на большом валуне. В руках белобородого старосты победителя ожидала щедрая награда — цветной пакетик с леденцами. И как же я горько плакал, когда промахнулся и желанный пакетик с липкими конфетами достался другому мальчугану.

— А что, только одна винтовка на весь караван? — полюбопытствовал я у Мамата…

— Мы не из бедных, в каждой семье по нескольку стволов… винтовки и автоматы… Кочуем, без оружия нам нельзя… Особенно в такое смутное время, — говорит караван-баши.

* * *

Звездная ночь приносит в ущелье сырость и холод. Мамат поплотнее закидывает полу замусоленного, видавшего виды халата, норовит поближе боком пристроиться к костру.

— Значит, это мой последний привал? — уточняю я у него.

— Граница рядом… Пришли, я свое дело сделал. Расходятся наши пути-дороги. Тебе в Пакистан, а мне на родной земле пасти. К утру придут за тобой, — говорит караван-баши, попыхивая трубочкой…

— Да кто придет? — интересуюсь у Мамата.

— Кому надо, тот и придет…. — уклончиво отвечает он. Подбросил кизяка в костер, хватило яркое пламя, сказал, зевая: — Шел бы ты, парень, в мой шатер. Поспал бы часок, другой… Сил набрался… А я разбужу, когда придут.

— Да я вроде и спать не хочу…

— Поспи, поспи, наберись силенок, неизвестно еще, что ждет тебя на чужбине…

…Это только казалось, что спать не хочу. Не успела голова к теплой кошме прикоснуться, как глаза сами закрылись. Тело стало легким, как пух… Стоило чуть пошевельнуться, и вот я уже в воздухе, парю над белыми облаками, лечу, куда не знаю сам. Неожиданно мелькнула тень, тревогой отозвалось сердце. Тень все ближе и ближе. Вдруг явственно вижу перед собой родное лицо. Грустное, со слезами на глазах. Гибкие, мягкие руки звали к себе. Это были руки моей Джамили… Я так верил, что встретят, обнимут меня за воротами Пули-Чархи…

— Не смотри понапрасну по сторонам, дружище, — сказал мне Ахмад… — Джамиля не придет на встречу… Она пропала неизвестно где…

И чтобы как-то рассеять мою печаль, подбодрить друга, сказал уверенно и громко:

— Не тужи, Салех. Ты обязательно встретишься с ней. Мы найдем Джамилю…

А зачем ее искать, когда она здесь, рядом, протяни только руки… Но вместо того чтобы плыть к ней навстречу, я удаляюсь назад. Кто-то крепко ухватил меня за ноги и тянет в неизвестность. Джамиля пропала, растаяла вместе с облаками, и слышу сквозь сон приглушенный, недобрый голос:

— Да проснись ты, наконец, парень… Скоро солнце встанет, а он дрыхнет без задних ног…

Я открываю глаза и вижу нависшие надо мной черные, нахмуренные брови, пухлые, цвета переспелого граната, губы.

— Наконец-то! Соизволил проснуться… А не подскажете ли, уважаемый, какая нынче цена на лазурит в Кабуле?

Услышав эти слова, я окончательно проснулся. Смотрю на злые, как у дикой кошки, глаза, отвечаю, как и положено в таких случаях:

— Революция не повлияла на цену лазурита. Вы имеете желание приобрести этот чудесный камень?

— Да, имею… Я люблю все красивое.

Сомнений не было, мы обменялись словами пароля. За мной пришел человек с той, чужой, стороны. Кого угодно я мог представить в этой роли, но только не караванную красавицу — не Гульпачу.

ГЛАВА XIII

Ты не знаешь, о чем петухи голосят?

Не о том ли, что мертвых не воскресят?

Что еще одна ночь истекла безвозвратно,

А живые, об этом не ведая, спят?

Омар Хайям

Немного пришлось нам с Гульпачой топать пешком. Границы фактически не существовало. Никаких пограничных полос и полосатых столбов, строгих пограничников с собаками. Просто узкая тропа вывела из ущелья в долину, которая на географических картах принадлежала уже другому, как принято говорить, сопредельному государству.

— Вот мы и за границей! — объявила Гульпача.

Остановилась, сняла с плеч пузатый вещевой мешок, ладонь ко лбу приставила. Смотрит на бетонную дорогу, что змеей извивается среди узких зеленых полос, огороженных где саманным дувалом, где проволокой колючей, а где тяжелыми камнями. Ждет кого-то, головой недовольно качает…

И вдруг заулыбалась.

— Слава Аллаху! Появился наконец-то!

По шоссе навстречу к нам спешила машина. Вот она уже рядом, скрипнули тормоза, джип как вкопанный замер на дороге. Молодой парень с густой копной волос, в узких джинсах, с пистолетом за поясом акробатически выскочил из машины. Прижал руки к сердцу, улыбается подобострастно, низко кланяется моему проводнику.

Видать, не простая птица эта Гульпача, если мужчина перед женщиной сгибается в три погибели, как перед знатным саибом. Пытался с ней в дороге разговориться, остановила строго, по-командирски:

— Отставить разговорчики! Двигаться тихо, след в след, без всякого шума!

Так, не сказав друг другу и словечка, вышли из ущелья.

Я и сейчас молчу, в разговор чужой не вмешиваюсь, жду, покуриваю в стороне, пусть себе шепчутся, когда надо, окликнут, позовут… Кажется, кончили секретничать. Парень уложил на заднее сиденье вещевой мешок девушки, вручил ей ключ от машины.

— Прошу садиться! — приглашает моя спутница и первая занимает место в машине — за рулем.

Я следую ее примеру, устраиваюсь за спиной водителя. Гульпача небрежно кивает на прощание парню и громко, с озорством:

— Буру бахайр![18]

Выжала мягко сцепление, джип, набирая скорость, покатил по гладкой дороге. Парень остался на шоссе, широко расставив ноги. Лениво так, на всякий случай, если обернется Гульпача, помахивал рукой на прощание.

Гульпача наслаждается быстрой ездой… Лихо развеваются на ветру ее длинные волосы, она словно слилась с баранкой, напевает вполголоса какую-то веселую песенку. Я вытянул поудобнее ноги, подставил лицо теплому солнцу. Гладкая дорога быстро убаюкала, и я заснул хорошим, крепким сном.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем снова открыл глаза. Джип, к моему удивлению, стоял на обочине дороги с выключенным мотором.

— Что случилось? Почему мы стоим? — спросил я у Гульпачи.

— Протри глаза, не видишь, похороны, — зло ответила девушка. — Наших с тобой соотечественников на кладбище несут.

Я вышел из машины. Мимо меня торопливо двигалась похоронная процессия. Одни мужчины, как и положено по мусульманскому закону. Белые чалмы покрывали головы живых, белые саваны спеленали мертвых. Я насчитал десять покойников, которых несли на руках, опустив глаза, погруженные в свои печальные думы далеко уже не молодые люди. В конце процессии шел бабай, опираясь на посох, то останавливаясь, чтобы передохнуть, то снова семеня слабыми ногами.

— Кого хороните, уважаемый бабай?

Он вздрогнул от неожиданности, услышав родную речь. Остановился, с удивлением посмотрел на меня.

— Хороните, спрашиваю, кого? — еще громче переспросил я старика.

— Сыновей своих. Привезли с гор… Бой там был большой. Самый младший здесь мой сын — Джамиль.

— А сколько у вас детей, уважаемый?

— Десять дал Аллах, и все мальчики. Трое здесь, у повстанцев, остальные там, у Бабрака. Старший-то мой, Махаммад, большой начальник на родине, капитан, — не без гордости говорит словоохотливый бабай… Помолчал, подумал и уже с печалью в голосе:

— Может, Махаммад убил Джамиля? Разбрелись в этой заварушке. Кто родной, а кто нет… Карает нас, афганцев Аллах за грехи тяжкие. Слыханное ли дело, брат на брата руку поднял.

Чуть замедлил свой шаг похоронный кортеж. Сменились люди, приняли на свои руки тела погибших, двинулись гуськом по серому бетону. Опираясь на палку, заспешил и старик к своему сыну. А вокруг буйствовала весна, расстилалась зеленым ковром ранних всходов с дурманящими запахами миндаля и акаций. Ослепительно блестят вдали снежные вершины молчаливых гор, над головой ясное, ключевой синевы безоблачное небо. Но мертвых не разбудит солнце. Земля, которая рождает жизнь, уступила смерти, она готовится принять в свои объятия погибших неизвестно за что молодых афганцев. Жестокая несправедливость оборвала песню на полуслове.

— Пора ехать, Салех! — услышал я за своей спиной. Еще раз посмотрел вслед удаляющейся процессии и послушно пошел к машине. Надоело играть в молчанку, спрашиваю Гульпачу:

— Послушай, будь другом, куда все же мы едем, что ждет меня впереди?

Она взглянула на меня через боковое зеркальце, усмехнулась.

— Какой нетерпеливый… Узнаешь все в свое время.

— Но где я жить буду? Это, надеюсь, не тайна?

— Не бойся, в лагерь беженцев тебя не поселят. Найдутся более комфортабельные условия. Не всем, кто с родины бежит, живется плохо в чужих краях. Ты будешь жить богато, — продолжает она, не снимая рук с руля машины. — Если, конечно, дураком не окажешься. Деньги, что дождь, твою голову осыпать могут. Надо только постараться. Ты слышишь меня, Салех!

— Бисер хуп! — отвечаю я, закуривая новую сигарету.

ГЛАВА XIV

Может, все ночи в единый слились монолит?

Может, все звезды пьяны, а вселенная спит?

Утро, явись! Иль тебя удушили в дороге?

Небо, вращайся! Неужто твой обод разбит?

Джамаладдин Исфахани

Вместо обещанного подполковником Сарваром отдыха предстояла каторжная работа. Она начиналась сразу же после завтрака в моем номере гостиницы «Интерконтиненталь». Я попал в руки к двум настырным парням. Трудно понять, кто они были по национальности. Парни говорили почти без акцента как на пушту, так и на дари. И тут же, без всяких раздумий и пауз, переходили на чистый английский. На вид вроде земляки, особенно Гулям. Он очень был похож на тот романтический образ юного героя-повстанца с черной бородой и ястребиными глазами, о подвигах которого невесть что сочиняют западные газеты. Надыр в героя явно не вышел. Плечи худенькие, нос почти не виден из-под больших стекол очков, раньше времени плешь на затылке.

— Здесь вопросы задаем мы! — строго, словно с ним кто спорил, сказал Гулям при первом знакомстве.

— Надеюсь, нет надобности предупреждать о наказании за ложные показания, господин Салех? — вежливо, в отличие от своего товарища, спросил Надыр, заправляя лист чистой бумаги в каретку портативной машинки.

Гулям задавал вопросы, ответы печатал Надыр… Делали перерыв, пили по чашечке превосходного кофе по-турецки, дымили сигаретами — и снова вопросы. Теперь уже пришла очередь Надыра. Черная борода Гуляма чуть не ложится на клавиши машинки. Вот здесь-то я и оценил по-настоящему своего друга Ахмада. Недаром он так дотошно по нескольку раз требовал от меня точных и ясных ответов, которые можно легко проверить, подтвердить документами, свидетельством самого Седого.

— Никакой фантазии. Только голые и правдивые факты.

Этих парней интересовало буквально все, начиная от первого дня моего пребывания в Пули-Чархи до калибра новых горных орудий, от доходов моего дядюшки до организации политической учебы солдат. Люди, с кем общался, их настроение, отличительные черты характера. Отряды народных добровольцев: явление случайное или закономерное, взаимоотношения между афганскими и русскими офицерами. Новая амнистия заключенным, как это нужно понимать? И снова к пушкам, вертолетам, боеприпасам. Парни они были нетерпеливые, иногда, не дослушав ответ на один вопрос, задавали другой.

К обеду покидали мой номер, унося каждый раз портативную машинку и папку с ценными сведениями агента по кличке Хирург. Черт их знает, почему они решили так меня именовать в целях конспирации. Ну да пусть, Хирург так Хирург…

Выжатый как лимон, я спешил принять ванну, чтобы, отобедав и отдохнув немного, садиться за письменный стол. Рабочий день продолжается… Я должен письменно ответить на ряд вопросов, которые, уходя, не забывали оставить на листе бумаги Гулям и Надыр. Эти парни даром хлеба не ели, собирая по крупицам нужные для ЦРУ сведения.

* * *

«Пешавар… Угрюмому… Беспокоимся здоровьем Хирурга. Анис».

«Кабул… Анису… Проверка прошла нормально. Разведданные, переданные Хирургом для ЦРУ, не вызвали подозрений. Хирург получил передышку. Угрюмый».

* * *

Наконец я имел возможность осмотреть город, в котором живу уже несколько недель. С утра отправился бродить пешком по его улицам и закоулкам. Это был типичный город Востока. Здесь такие же, как и в Кабуле, водители машин. Попав в затор, отчаянно нажимают на сигналы, высовываются из окон кабины и, не стесняясь в крепких выражениях, ругают на чем свет стоит друг друга! Верблюды, запряженные в тележку с автомобильными скатами, презрительно поглядывают свысока на разгоряченные головы водителей. Стоит, не шелохнется, как будда, на своем высоком дорожном постаменте полицейский. Сухопарый, сонный, кажется, ко всему безразличный. Но вот ожил, задвигался, щелкнул каблуками, лихо повернулся, жезл к груди, и, как по мановению волшебной палочки, с визгом и стоном рванулся вперед автомобильный поток. Толпа людская, собственных машин не имеющая, тоже спешит неизвестно куда.

Но сколько ни колеси по улицам, а города не познать без базара. Здесь, в толчее людской, весь он как на ладони, со своими нравами и обычаями, характером и трудолюбием. У меня кончились сигареты. Рядом оказался крохотный табачный дукан, сколоченный из тонких досок от ящиков, ржавых листов жести. Сюда, видно, редко заходит покупатель. Хозяин разомлел от жары, похрапывает, причмокивая губами, за прилавком своей лавчонки. На кончик горбатого носа уселась жирная надоедливая муха. Дернулась лохматая голова хозяина раз, другой. Муха ни с места. Хватил со злости пятерней по своему носу — вмиг проснулся. Увидел меня — обрадовался.

— Добро пожаловать! День добрый! Очень хорошо, что заглянул ко мне…

— Пачку «Кемел». Только не американскую, а турецкую. Найдется, надеюсь?

— Найдется, найдется… для такого важного господина! — Он говорил на дурном английском языке и все время улыбался, показывая красивые, белоснежные зубы. — Я сейчас принесу… Здесь не держу… Табак, боюсь, пересохнет…

Он поднялся со своего места, ростом под потолок, молодой, здоровый и… без ноги…

— А вы садитесь вот в это кресло… Я сейчас, мигом в кладовую!

Взял стоящие в углу костыли, заковылял к перегородке.

Я решил воспользоваться любезностью хозяина и присел на краешек кресла. Здесь же крохотный, низкий столик с медной, внушительной пепельницей и в кожаном переплете пухлый фотоальбом. От нечего делать перевернул первую страничку и снова встретился с хозяином. Стоит он нарядный, поверх белой до колен рубашки ладный, полосатый пиджак, лицо гладкое, улыбается в объектив, как сытый кот. Двумя ногами твердо стоит на земле, а за его спиной широкое окно с богатым ассортиментом табачных изделий. Сигареты разных марок и разных стран, сигары, трубки большие и малые, с крышками и без крышек, с разными бороздками и серебряными насечками. Над входом в лавку вывеска на дари: «Табачный магазин. Абдулазис-старший».

— Это я — «Абдулазис-старший», — представился он за моей спиной. — Была у меня настоящая лавка в Кабуле с постоянными клиентами на бойком месте.

Абдулазис уже успел вернуться из кладовой, вздыхает, костыли к стене, скрипит табурет, усаживается за прилавком.

— Да, была лавка — и нет лавки… Бежал, все бросил.

— А от кого бежал?

— Известно, от новой власти…

— Тебя что, обидел кто? Преследовали, имущество собирались конфисковать, грозились в тюрьму посадить?

— Да нет… Так получилось… Дядя у меня богатый человек. Несколько магазинов в разных городах имел. В Кабуле универсам двухэтажный. В отряд свой позвал, бороться против неверных. «Нельзя, говорит, сидеть сложа руки, когда религия осквернена. Рано или поздно, но лавку закроют, а тебя самого за решетку. Торговля вся будет государственной».

— И ты поверил?

— Поверил.

Я угощаю хозяина из своей пачки… Он берет сигарету, щелкает зажигалкой, закуривает. Табак натуральный, турецкий, за такой не жалко и переплатить.

— Ну и как дальше было? — спрашиваю я его, наслаждаясь ароматом сигареты.

— А дальше все плохо… Под Гератом отряд в первом же бою солдаты Бабрака разбили… Много правоверных сложило свои головы. Меня ранило. Чудом спасся… Да вот гангрена… Ногу здесь оттяпали… Остался гол как сокол, и на костылях…

— А дядя как поживает?

— При первых выстрелах удрал. Бросил отряд. Здесь обосновался. Со мною знаться не пожелал, живет, как сыр в масле катается. Богатым везде хорошо.

Парень оказался словоохотливый, особенно когда разговор зашел о его дядюшке. Здесь не стеснялся в выражениях, ругал его на чем свет стоит. Обманул племянника, никто частную торговлю в Кабуле не запрещал, мечети как работали, так и работают. За что же он пострадал, стал калекой? Был человеком состоятельным, уважаемым соседями и родственниками, а теперь нищий, как тысячи других афганцев в Пакистане.

— Вон посмотрите, сколько их здесь, несчастных, на базаре. Дожили, гордые афганцы в помойных ямах копаются… Кого жизнь сломила — стоят с протянутой рукой, — рассказывает Абдулазис. — Живем, как в аду мучаемся. Э, да что там говорить! Каждое слово, что топор по своей голове.

Я знал, что и до Апрельской революции много афганцев покидало родную землю. Нужда, голод гнали несчастных людей в Иран и Индию, Пакистан и Западную Европу. Их было не сотни и не тысячи. В одном Иране, по данным королевских чиновников, насчитывалось около двух миллионов моих земляков. Это была беднота, согласная на любую грязную и самую трудную работу. Только дай, только предложи! Но работа на чужбине не валялась под дувалом. И в этих странах слишком длинными были очереди по утрам на биржах труда. Своих безработных некуда девать, а тут еще афганские конкуренты.

Но вот за рубеж отправились и люди имущего класса. Особенно много их оказалось в Пакистане. Помещики, королевские и даудовские высокопоставленные чиновники, сподвижники и родственники Амина, бывшие офицеры, ростовщики и просто искатели легкого счастья. Они, что мутная пена, сброшенная с широкого плеча революционной волны. Пристала, прибилась к черному берегу не с пустыми руками, а с солидным капиталом за пазухой, припасенным на черный день. У кого он исчисляется в тысячах, а у кого и в миллионах афгани. Валюта довольно устойчивая на мировом рынке. Все, чего лишила их народная власть, приобретается здесь, в Пакистане. Они живут в роскошных особняках, разъезжают в дорогих машинах. Они по-прежнему господа, а бедные, темные афганцы, обманом втянутые в водоворот мирового заговора, остаются бедными и темными здесь, на чужой земле… Правда, пакистанское правительство проявило заботу об этих беженцах, поселило в палаточные городки.

Семья мусульманина не должна жить на виду у чужих людей… Все домашнее, интимное охраняется глухим дувалом, крепким крючком внутри ханы[19].

— А здесь в одной палатке несколько семей, как овцы в кошаре, — продолжал Абдулазис. Увлекся, забыл о сигарете, от нее только пепел один остался.

— Грязь, духота, голод, болезни. Нужду справить — одно наказание, за тридевять земель бегаем, друг друга пугаемся. Подняться бы и уйти назад, за перевал, в родные края… Нельзя, убьют самого, семье не поздоровится.

Умолк, стряхнул пепел в ладонь. Посмотрел пристально, изучающе и уже шепотом, голову вперед:

— Вижу, вы порядочный человек. Не желаете ли сигарет с чарсом! А может, героин в чистом виде? Только для вас, возьму недорого…

* * *

Не так давно завтракал в отеле, а вот мимо аппетитного, щекочущего ноздри запаха из раскрытых дверей кебаба пройти не могу. Не то время раннее, не то кебаб не пользовался достаточной популярностью, но посетителей здесь почти что не было. А мне он пришелся по душе. Чисто, опущены шторы от палящего солнца, бесшумный пропеллер на потолке нежит тело приятной прохладой. Не успел я за столик сесть — с гладко выбритыми до синевы щеками, весь отутюженный, накрахмаленный, с нижайшим поклоном, сам кебабщик.

— Добро пожаловать! Спасибо, что в гости зашли! — соловьем разливается он, осторожно кладя передо мной меню.

Я заказал люля-кебаб, салат, кружку пива. Подошел к музыкальному автомату, выбрал пластинку, опустил монету. И вот я слышу знакомый голос. Он пел о девушке, которую больше не увидит. Ей цвести розой в своем тенистом саду, ему умирать в пыли на чужой дороге. Злые люди разлучили любимых. Не верь, что по утрам на лепестках розы — роса. Это мои слезы, прикоснись к ним губами, почувствуешь соль, горечь моих страданий. Пел Ахмад Захир. Я хорошо помню его, крепко сбитого, грудь нараспашку, бархатные волосы до самых плеч и улыбка… Она могла растопить снежные цепи Гиндукуша. Открытая, зовущая, радостная улыбка жизни. Его нашли на дороге в пыли, залитого кровью. Он очень любил людей. Был их радостью и совестью. Амин людей не любил, совестью его Аллах обделил в день рождения. По его личному высочайшему приказу утром на рассвете был убит Ахмад Захир.

Пластинка замерла, остановилась на месте, а песня, как эхо, отзывалась в моей груди. Я боялся пошевельнуться, чтобы не оборвать ее на полуслове, слушал, думая о своей розе, о своей неразделенной любви. И вдруг чье-то дыхание над самым ухом. Повернулся и невольно попятился назад. Передо мной стоял человек с лицом, словно печеное яблоко. Он был одет в грязную, пропитанную потом и пылью длинную рубашку, поверх вязаный жилет, котомка за плечами, мятая чалма и стоптанные, облезшие сандалии на босу ногу. В руках увесистый, с его рост, кизиловый посох.

— Что, не узнаешь меня, Салех? — попытался улыбнуться он, отчего лицо его стало еще безобразнее.

— Эй, кто пустил это страшилище в мой кебаб? — закричал хозяин, возвращаясь с кухни. — А ну убирайся скорее, пока я тебе ребра не переломал!

Вытащил откуда-то из-за стойки бара резиновый жгут и коршуном подлетел к несчастному.

Я остановил его повелительным жестом, спросил незнакомца на дари.

— Кто ты, страшный человек, откуда знакомо тебе мое имя?

— Я твой товарищ… Товарищ по Пули-Чархи… Хабибула. Теперь меня трудно узнать, Салех.

Да, это был его голос, того самого муллы из провинции Газни, с кем свела меня судьба в мрачные дни заточения в Пули-Чархи. Только лицо другое, страшное, сожженное огнем лицо Хабибулы. Я протянул к нему руки, он бросился в мои объятия. Кебабщик от удивления только рот раскрыл.

Ел Хабибула быстро и жадно, а у меня пропал аппетит, к еде даже не притронулся. Чуть отпил из бокала ледяного пива. Сижу, молчу, жду, когда можно сказать свое слово. Начисто куском лепешки вычистил Хабибула свою тарелку. Осторожно стряхнул в ладонь крошки со стола и — в рот.

— Может, еще заказать что-нибудь? — спрашиваю я его.

— Благодарствую. Давно так сытно не ел. Разве что чаю пиалушку. Побаловал себя всласть щедротой твоего сердца. В этом кебабе все дорого. Надо много рупий иметь.

— Э, полно тебе о деньгах беспокоиться. Есть у меня и рупии, и афгани, и доллары.

— Ты стал богатым?

— Обо мне потом. Расскажи лучше о себе. Как поживаешь, куда путь держишь, дружище!

— В Мекку! Совершаю хаджж!

Умолк, пока чайники и пиалы расставлял на нашем столике кебабщик. Продолжал с глубоким вздохом:

— Иду к святому храму Кааба. Нелегким путем, через огонь дьявола.

ГЛАВА XV

И тесный склеп — последний кров — рыдает надо мной,

И этот прах на сто ладов рыдает надо мной.

На камне высечь вас прошу, как горько мне сейчас,

Услышит камень — и без слов заплачет надо мной.

Аухади Мараги

Он поклялся еще там, в нашей тюремной камере: жив останется, обязательно совершит хаджж. Хабибула строго соблюдал все мусульманские обычаи. Пять раз в день сотворял намаз, в рамазан от восхода до захода в рот маковой росинки не брал. Скрепя сердце раскошеливался, совершал закят[20]. Не знал вкуса алкоголя и табака, избегал женщин, не играл в азартные игры. И все же покарал его Аллах, посадил за железную решетку, откуда одна дорога — вслед за профессором и майором на тот свет… А жить хочется, как ни странно, здесь, на земле. И если дарует ему свободу Аллах, клянется, пойдет в Мекку. Без денег, пешком, от кишлака к кишлаку, от хребта до хребта, пока сил хватит. Упадет на колени перед древними стенами храма святыни из святынь мусульманства — храма Кааба. Помолится на коленях Аллаху, очистится от грехов своих тяжких — и в обратный путь, умиротворенный, ясный, душой выше всех… А пока петляет узкая тропа, ведет в гору. Долго добираться от его кишлака до шоссейной дороги, не один хребет надо оседлать, не одну ночь скоротать на холодной земле. Странным каким-то стал Хабибула с тех пор, как вернулся из тюрьмы в родной дом. Встретит человека — радуется, черепаха ползет — улыбается, птица в небе парит — смотрит весело, долго не налюбуется.

— Не случилась ли беда с нашим муллой? Что ни день, ходит праздничный, — толковали между собой удивленные односельчане.

Беды никакой не случилось. Просто была большая радость, та самая, которую испытывает соловей, выпущенный из железной клетки на волю. Радость, что видит вокруг жизнь, слышит, как блеют овцы, погоняемые пастухами, копошатся в пыли голопузые малыши, как пошла в рост на его поле кукуруза. Нисходит покой на сердце с прогнившего свода старой мечети. О тюрьме никому не рассказывал, забыл, не желает помнить. А вот ночь подходит, и снова он в камере, рядом с ним — мы. Правда, лиц наших не видит… Профессор очки все свои ищет… Кажется, нашел. И вот он видит его глаза, они смотрят в упор, как дуло пистолета. Хабибула слышит чуть с хрипотцой голос профессора:

— «И не ходи по земле горделиво: ведь ты не просверлишь землю и не достигнешь гор высотой». Что это? Дай, Аллах, памяти. Да, да… Коран, сура семнадцать. Стих тридцать девять.

— Я запомнил все, чему ты учил меня, моулави. Ты служил людям, профессор… Я — Аллаху… А можно — и Аллаху и людям? — спрашивает мулла и тут же просыпается в холодном поту.

У него был транзистор, купил еще до ареста в Газни, когда овец покойного муллы на базаре продавал. Любил слушать чужие голоса, особенно песни. После Пули-Чархи к приемнику не прикоснулся, а газеты в такую глушь сюда не доходили, да и читать их некому… Единственный грамотный человек в кишлаке помещик Фазула исчез в неизвестном направлении. Люди гадали-рядили, почему да отчего все так. Оставил помещик жену с малыми детьми, двух взрослых сыновей взял с собой и подался неизвестно куда от своего богатства. Говорят, удрал и из соседнего, за горой, кишлака хозяин. Куда бегут, зачем бегут, вроде новая власть в тюрьму теперь не сажает, законы мусульманские соблюдает. А какая она, власть, — никто не знает, в глаза не видали ни одного чиновника. И как с землей быть, что пустует, хоть не своя, конечно, грех брать чужое, но грех ей сиротой оставаться. Надо бы у муллы порасспрашивать, а он все одно твердит:

— Политикой не занимаюсь и вам не советую. Молитесь лучше Аллаху, думайте о спасении своей души и ближних… Пусть тучи грозовые обходят нас стороной.

И пока обходили. У новой власти забот, видать, было много. Никак руки до их кишлака не доходили. И Аллах с ней, с этой властью. Без нее можно, оказывается, жить мирно и тихо. Только вот земля не засеяна. Помещик бежал, ничейная теперь землица, весна проходит… Грех, грех… А мысли никак покоя не дают. Не накликать бы беды на свою голову. Надо спрятаться за дувалом, крепко-накрепко закрыть засовы и крючки калитки, молиться и молиться, гнать прочь дьявольские соблазны…

Еще солнце не успело проснуться за черным пиком горы, а Хабибула был уже в дороге. Шел легко, с радостным сердцем, вдыхая аромат травостоя, наслаждаясь утренней прохладой… Чтобы выйти на проезжую дорогу, надо было оседлать не один перевал, попетлять вместе с тропой день-другой, с ночевками на жестких колючих камнях. Спешить ему было некуда. Шел, не забывая сотворять намаз на привалах… В пути никого не встретил, только орлы парили над головой. Ночью слышал, как выли шакалы, а может, и волки где-то рядом с его костром. Пугали, мешали спать, но к огню подойти не осмеливались. Скоро должна быть первая встреча с людьми. Хабибула хорошо знал эту дорогу, до кишлака Кизилсу оставался день перехода. Пошел спуск, альпийские травы с большими пучеглазыми ромашками, диким луком, васильками и незабудками сменяются зарослями алычи и кизила. Все чаще попадаются чудом пробившие себе жизнь в расщелинах скал миндалевые и тутовые деревья.

Снял обувь, поплескал из фляги на ноги, потом на руки и на колени. Пора было помолиться. Странное дело, ему что-то мерещится, вроде тень какая-то промелькнула, но от молитвы не отвлекся. Стерпел, не осквернился, пока не воздал должную славу всевышнему. Собрался голову повернуть, почувствовал на шее холод металла. Резкий, каркающий, как у вороны, голос:

— Руки вверх! Сидеть, ни с места, не шевелиться!

Липкие и скорые ладони ощупали бока, забрались под рубашку, нашли то, что искали.

— А кошелечек пузатенький! Овечка попалась нам жирная. Сосчитаем сначала капитал или кокнем благочестивого? — спрашивает все тот же голос. — Как ты считаешь, Назар?

— Давай кокнем! — без долгого раздумья решает невидимый Назар. — Тащи его к обрыву.

Язык, который присох от испуга в первое мгновение, вдруг заработал у Хабибулы, как пулемет:

— Не позволю! Не имеете права! Я — мулла! Иду в Мекку! Аллах накажет! Тяжкое наказание вам будет! Я — мулла! Душманы вы несчастные!

— Да заткни ты ему глотку, Муса! — слышит он в ответ. — Ишь как разошелся, на нас, своих освободителей, партизан, лает!

— Вы не партизаны, а грабители! Я всю жизнь деньги копил… для дороги в Мекку… Не имеете права! — кричит уже мулла, а сам ногами упирается, не дает себя тащить сильным рукам.

— Бери его, Муса, крепче, бери за хребет! — командует Назар, детина огромного роста, лицо повязано клетчатым платком, одни глаза видны. В чалме, длинная рубашка перехвачена ремнем, с автоматом в руках.

Муса помельче, но жилистый, сильный, лица не прячет, весь оброс щетиной. Сдавил муллу, как клещами, рывком потянул на себя.

— Вот так-то его! — одобрил Назар. — А то раскричался, думает, мы испугаемся. Нам деньги тоже для святого дела нужны.

— Нельзя… чужое брать… Коран… — все еще пытался говорить мулла.

— Нет, он явно мне действует на нервы. А ну дай я его сейчас здесь же и порешу на месте.

Муса швырнул муллу, как мешок с отрубями. Назар вскинул автомат. Но выстрелить не успел. Чужая пуля срезала ветку у самого уха детины. Назар от неожиданности присел на корточки, и хорошо сделал… Вторая пуля была предназначена для его бесшабашной головы, впилась со стоном в ствол тутового дерева, только щепки полетели.

— Бежим! Засада! — закричал Муса, выхватил пистолет, пальнул через плечо — и в кусты.

Назар и без Мусы знал, что делать, когда стреляют над ухом. Плюхнулся со всего размаху на землю и пополз, извиваясь, как спугнутая змея, быстро-быстро. Уже из зарослей, опомнившись, дал длинную автоматную очередь. И незамедлительно в ответ прошлись по кустам веером пули. Потом все стихло. Хабибула лежит, не шелохнется, сам не знает, жив он или нет. И вдруг как милость с неба:

— Вставайте, почтенный! Вы — вне опасности! Душманы удрали!

Мулла и раньше знал, что небезопасно странствовать по Афганистану. Испокон веков на узких тропах и широких дорогах пошаливали разбойники. Они нападали на целые караваны, очищали карманы богатых купцов и чиновников, забирали на вечную память золотые кольца, колье, браслеты у иностранных туристов, выворачивали кошельки у собственных министров и вождей племен. Но чтоб муллу, который совершает паломничество в Мекку, обобрать, как белку, да еще чуть жизни не лишить, такого он себе не представлял. Он даже расплакался, когда увидел своего спасителя.

Кривоногий, худой парень в крестьянской одежде. Глаза добрые, лучистые, родинка пухлая черной меткой на подбородке. На шее боевой автомат. Один не испугался вступить в перестрелку, заставил душманов удирать, как зайцев.

— Дай тебе Аллах богатырского здоровья, — причитая, всхлипывал мулла. — Пусть сбудутся все твои желания, я вечный твой раб и должник. Назови свое имя.

— Рамз, Рамз меня зовут, — отвечает парень с автоматом. — Да будет, будет вам хныкать. Дайте лучше руку, я помогу вам на ноги подняться.

Оказалось, что Рамз был не один… из-за его спины выглядывала ко всему на свете равнодушная морда ишака.

* * *

…Не успел Хабибула опомниться после встречи с душманами, разразилась над головой гроза. Настоящая, неведомо откуда взявшаяся. Гром, словно задумал разорвать на куски серое небо, пугал все живое на земле. Слепила глаза яркая молния, завертелся, поднял пыль ветер, с ног валит, срывает с головы чалму…

— Эй, Хабибула! Давай скорее сюда! Здесь пещера! Сейчас ливень грянет! — кричит Рамз, а сам тянет за узду упрямого ишака.

Лопоухое животное, послушно несущее на своих боках нелегкую поклажу вот уже несколько дней, вдруг заупрямилось, не слушает своего хозяина. Хабибула пришел на помощь, ткнул палкой ишаку под хвост, брыкнул тот недовольно копытами, но послушался, пошел все же за Рамзом. Едва успели втащить ишака в пещеру, хлынул дождь.

— Теперь надолго… Хорошо, хоть крыша над головой, — говорит Рамз.

— Да… дождь в наших горах — бедствие превеликое! — со знанием дела добавляет Хабибула.

Он вроде успокоился. Конечно, что греха таить, очень жаль кошелька с деньгами. Но, слава Аллаху, сам целым остался. Нищий, но живой… Вовремя объявился этот парень со своим автоматом. Интересно, кто он, куда держит путь… Хорошо бы разделить с ним хлеб, соль, да котомку с продуктами бандиты тоже успели унести. Покарайте их, злые силы! Рамз подходит к ишаку, запускает руку в одну из переметных сум, достает завернутые в шелковый платок лепешки, брынзу, лук, помидоры, чайник и алюминиевую кружку. Походная посуда выставляется из пещеры под поток воды.

— Где-то здесь и хворост должен быть припасен, — говорит Рамз, оглядывая пещеру. Она была довольно вместительная. Судя по засохшим катыхам, в ней не раз укрывались от непогоды вместе со своими овцами пастухи. В дальнем темном углу Хабибула нащупал рукой драгоценное топливо — тяжелую вязанку хвороста.

— Вот и славно, — обрадовался Рамз. — Огонь разведем, попьем чайку с тобой, Хабибула, крепкого. В городе купил с запасом, не одну пачку.

— Что, на базар ездил? — поинтересовался мулла. — Вижу, нагрузил ты своего ишака товаром нелегким, к земле пригибается. Пока мы отдыхаем, может, расседлать серого, пусть спина отойдет от тяжестей.

— Отдохнуть надо моему трудяге, это ты верно говоришь. Да вот дождь, земля сырая, боюсь, как бы товар не попортился.

— Что, очень дорогой?

— Очень!

— А какой товар-то, если не секрет. Может, скажешь? — продолжает любопытствовать Хабибула, ломая в руках сухие ветки для костра.

— Скажу, — хитро улыбается Рамз. — Человек ты порядочный, мулла, в моем товаре наверняка разбираешься…

— Да что за товар, говори толком!

— Книги!

— Что? Что? — не понял мулла.

— Книги! — повторил Рамз и, видя недоумение на лице Хабибулы, рассмеялся: — Не ожидал? Ну как, очень ценный мой товар, а?

Хабибула не ответил, сделал вид, что очень занят костром, взгромоздил кучей хворост у входа в пещеру, палец послюнявил, поднял над головой: определяет откуда тяга дыма лучше будет.

— Ты что, обиделся, Хабибула? — забеспокоился Рамз. — Я не шучу. Это действительно очень ценный товар! Подарок правительства для библиотеки в нашем кишлаке. Какой день в пути, везу из города дорогие книги. Я буду первым библиотекарем!

— Что такое библиотекарь?

— Ну как тебе сказать… Человек, который через книгу дарит людям радость, учит дружбе, честности, трудолюбию… — пытается разъяснить ему Рамз.

— Понимаю, понимаю… Библиотекарь вроде муллы. Значит, ты и я — служители Аллаха. Мы делаем общее дело — учим людей добру. Ты по своим книгам, а я по Корану, — заключает Хабибула и тут же в ужасе за голову хватается: — Ай, ай! Заболтались мы с тобой. Кажется, время подошло, пора совершать намаз!

…Дождь все усиливался. Пошли играть потоки воды уже не с маленькими камнями, а с целыми валунами, потащили с грохотом вниз, все сметая на своем пути. Страшное дело — ливневый дождь в горах. В один миг засохшие русла превращаются в грозные, широкие реки, смыкаются дороги, сносятся мосты… Сель камнями забивает и делает непроходимыми ущелья.

Пещера была надежно укрыта от стихии. Еще не погасли, тлели в костре угольки. Подкрепились с аппетитом чем Аллах послал. У Рамза нашлись свечи в мешках. Стало светло в глубокой пещере. Сидят, попивают чаек из одной кружки по очереди.

— А скажи мне, Рамз, что за новая такая власть? Чем она от власти Амина отличается? Дышать народу легче будет? — спрашивает мулла своего спасителя.

— Думаю, что власть хорошая. Выше головы простого человека себя не ставит.

— Почему же от нее люди за границу бегут?

— Люди? — Он помолчал немного, подул на чай, чтоб горячо не было, сделал глоток. Заговорил снова: — Люди разные бывают… Тем, кто жил, как улитка на чужом теле, власть не по вкусу пришлась… подались за кордон. А простому люду чего не жить. Торговать? Добро пожаловать. Землю хочешь иметь? Бери. Работать хочешь на заводе? Работай. Только свою спину гни, а не чужую, своими руками деньги зарабатывай.

— А как насчет веры в Аллаха. Обычаи наших предков не забудутся, как при Амине?

— А ты послушай, что я тебе прочитаю.

Снял пальцами нагар со свечи, достал из-под халата небольшую красную книжицу. Полистал, уселся рядом с муллой.

— Вот главный документ правительства. Начинается он со слов: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного!»

— Не может быть! — удивился Хабибула.

— Может. Этот документ называется «Основные принципы Демократической Республики Афганистан».

— Э, это мне не понять… Какие-то принципы, — махнул безнадежно рукой мулла. — Слова не знаю. Ты мне о вере прочти, к ней как власть относится?

— Ну что ж, слушай! Статья пять: «В ДРА обеспечивается уважение и защита священной религии ислама; всем мусульманам гарантируется и обеспечивается свобода в отправлении религиозных обрядов ислама», — читал Рамз.

— Обеспечивается свобода? — переспрашивает недоверчиво Хабибула, забыв, что его очередь пить чай.

Рамз утвердительно кивает головой и продолжает читать дальше:

— «Лица других вероисповеданий имеют полную свободу отправления своих религиозных обрядов, которые не угрожают общественному спокойствию и безопасности страны…»

Остановился, смотрит: понял ли смысл Хабибула… А тот головой одобрительно кивает, требует читать дальше.

— «Государство будет оказывать помощь и содействие патриотической деятельности духовенства и улемов в выполнении их долга и обязанностей. Никто не имеет права использовать религию с целью антинациональной и антинародной пропаганды и совершения иных действий, враждебных ДРА и народу Афганистана…»

— А разве есть такие люди? — искренне удивился мулла.

* * *

Оказалось, есть такие люди. Не в добрый час согласился мулла быть гостем своего спасителя. Можно бы отказаться, пройти стороной кишлак, но много ли кадамов сделаешь на пустой желудок, без одного афгани в кармане. Рамз обещал что-нибудь придумать, помочь всем миром снарядить Хабибулу для дальней дороги в Мекку… Да и обижать нельзя нового друга, он жизнь спас, в свой дом зовет, разве можно отказаться.

Ночевать им пришлось в пещере. К утру дождь прекратился, и они отправились дальше по размытой тропе. Вскоре, за поворотом, словно свитые птичьи гнезда, неведомо как прилипшие к отвесной скале, показались ханы кишлака.

— Вот мы и дома! — радостно сказал Рамз. — Люди в кишлаке добрые, последним куском хлеба поделятся. Сам убедишься. Гость — подарок Аллаха, с собой в дом одну радость приносит.

Но не радость, а горе принес с собой Хабибула. Не успели они к кишлаку спуститься, попали в засаду. Рамз даже автомат вскинуть не успел… Схватили в один миг, заломили больно руки за спину, стянули намертво капроновой веревкой…

…Они не считали себя душманами. Упаси Аллах сказать такое, нанесешь страшное оскорбление, и здесь же пуля в лоб.

— Мы ничего не имеем общего с теми, кто вас ограбил, почтенный мулла. Они действительно душманы, и их надо стрелять, как бешеных собак, — говорил вежливо начальник, к которому их привели на допрос.

Высокий, уже не молодой, с бегающими в разные стороны глазами, в защитной униформе без погон.

— Мы — повстанцы! Поднялись на священную борьбу во имя спасения ислама от неверных. Я — Али Шах, командир первой добровольческой дивизии! — не без гордости представился он пленникам и для большей достоверности сам себя стукнул кулаком в грудь.

Сидел Али Шах на срубленном пеньке, нога на ногу. В тени у самой стены мечети. Десяток вооруженных молодцов стояли рядом, давно не бритые, грязные, оборванные. Одеты кто во что, не солдаты добровольческой дивизии, а толпа настоящих голодранцев на базаре.

— Служители Аллаха — наши друзья, — продолжал между тем Али Шах. — Я дарю тебе свободу, мулла! Эй, развяжите ему руки, — приказывает он. — А ты, говоришь, подарок от правительства привез? Книгами кормить людей собрался? — зло спрашивает он Рамза. — Библиотеку открывать надумал? Правоверных мусульман с истинного пути сбивать? Нет, не жди пощады, красный шакал!

— Брось пугать, начальник, — спокойно, с усмешкой отвечает библиотекарь.

У Хабибулы от этого спокойствия похолодело все внутри.

— Брось пугать, — повторяет Рамз. — Страшнее кошки звери есть!

— Что?

Али Шах срывается со своего места как ужаленный. Взвизгнув по-звериному, бьет по лицу со всей силы, потом в живот и снова по лицу. Пружинистые, профессиональные удары. Не удержался на ногах Рамз, обливаясь кровью, упал навзничь на землю, ударился головой. А тот его еще тупым носком тяжелого солдатского ботинка по ребрам, в пах, по голове. Улыбаются, одобрительно кивают его люди. Выдохся Али Шах, отошел от своей жертвы, закурил и тут же с какой-то непонятной радостью:

— А ну, ребята, тащите побольше хворосту, давайте сюда книги, подарок дьявола! Устроим огненную потеху! Представление начинается! Гони людей к мечети!

…В ярко вспыхнувший костер вместе с книгами бросили и тело несчастного библиотекаря. Аллах, видимо, сжалился над его судьбой. Он умер раньше, от удара в висок, прежде чем попал в огненные объятия. Хабибула онемел от страха. Рамз на его глазах превращался в пепел. Ад с неба спустился на землю. Но еще страшнее для муллы была толпа, которая стояла вокруг костра под дулами автоматов, покорная и безмолвная. Среди них были отец и мать, братья и сестры Рамза… Мулла не успел с ними познакомиться, но знал, что они здесь, на площади у мечети… Али Шах приказал согнать всех, кто мог двигаться, на огненную потеху.

Мечет искры в толпу жаркий костер, совершается убийство мусульманина перед всем миром родного кишлака, и никто даже голоса не подаст, не заплачет навзрыд, не бросится кровь за кровь пустить. Да что других хулить, когда сам Хабибула словно прирос к одному месту. Рамз спас ему жизнь, а он предал друга. Да, да, предал своей трусостью перед этим ничтожным человеком. Да кто он такой, собственно говоря, этот Али Шах? Кто дал ему право вершить тяжкий суд от имени Аллаха? И вдруг вернулись силы к Хабибуле, воздел руки к небу, попятилась толпа, автоматы к земле потянулись… И услышал притихший кишлак одну из сур священного Корана:

— «И если кто убьет верующего умышленно, то воздаянием ему геенна для вечного пребывания там! И разгневался Аллах на него, и проклял его, и уготовил ему великое наказание!»

Рывком выхватил горящую головешку из костра и бросился к Али Шаху… Не добежал, схватили, согнули в три погибели сильные руки, униженно поставили на колени перед главарем бандитов.

— Что ж, мулла, ты сам себе выбрал наказание. Надеюсь, надолго запомнишь Али Шаха!

Горящая головешка, которую обронил Хабибула, была в руках Али Шаха…

Последнее, что еще мог осознать и почувствовать Хабибула, — синее, ленивое пламя перед глазами и отвратительный до тошноты запах паленого человеческого мяса…

Давно остыли наши чайники на столе… За окном солнце уже перевалило за полдень, уменьшился поток машин и людей. Над городом повисла изнуряющая тело и дурманящая разум жара. А здесь было прохладно, не хотелось расставаться с уютным кебабом. Но Хабибуле нужно было куда-то идти. Спросил о времени, засуетился, стал прощаться, благодарить за угощение.

— Посидим еще, — пытался я остановить муллу.

— Не могу, меня ждут!

— А может, тебе деньги нужны? Так я дам… у меня есть…

Он не ответил, но взглянул так, словно крапивой ожег… Мне стало стыдно, хотя я и не думал его обидеть.

— Куда же, в Мекку?

— Сначала найду Али Шаха… Покараю от имени Аллаха за муки свои и друга. А потом в святые места…

«Кабул… Анису… Хирург встретился с неизвестным мне муллой Хабибулой. Прошу сообщить на него данные. Угрюмый».

«Угрюмому… Хирург знаком с Хабибулой по Пули-Чархи. Попробуйте завязать знакомство с муллой, привлечь на нашу сторону. Анис».

ГЛАВА XVI

«Многие агенты ЦРУ, специалисты по организации подрывной деятельности в мусульманских странах, были посланы в государства, соседние с Афганистаном, после Апрельской революции. Пакистанские правящие круги позволяют использовать территорию Пакистана для создания большого числа подрывных центров, расположенных вдоль границы с ДРА. Террористы не испытывают недостатка в оружии и боеприпасах, регулярно получают все это из США, Китая, Англии, Египта».

«Кабул нью тайм» (Афганистан), 21 января 1980 г.

Центральное разведывательное управление за ценой не постоит. Называй нужную сумму для проведения задуманной операции, и деньги найдутся. Тут же будет выписан чек для соответствующего банка в любой части света. Но зря на ветер ЦРУ деньгами не бросается. Здесь точный бухгалтерский учет. Деньги даются на эффективные подрывные действия, в надежные руки тем, кто, не жалея своей жизни, сможет осуществить замыслы заокеанских хозяев. А здесь с афганскими мятежниками разобраться сложно, кому давать деньги и оружие, на кого делать свою ставку. Публика недружная, разобщенная на партии и группировки. Чуть что, друг друга за глотки берут… И все шлют срочные телеграммы. Просят, умоляют, требуют денег и оружия, клянутся Аллахом, что будут сражаться до последнего человека против своих заклятых врагов.

В Пакистан срочно направляется оперативная группа опытных разведчиков. Им предстояло объединить все партии и группировки мятежников, создать единый фронт борьбы против Афганистана. Обучить, оснастить новейшим оружием и благословить тысячи афганцев на братоубийственную войну. Задача, прямо скажем, не из легких, но другого пути для ЦРУ не было.

…Редко кому из агентов оказывается такая честь, какую оказал мне шеф. Он пригласил отобедать с ним в его загородной вилле.

В назначенное время я прибыл на такси к решетчатой ограде, обвитой виноградной лозой. Нажал на кнопку звонка, автоматически открылась калитка, пропуская гостя в тенистый сад. Здесь под большой зеленой шапкой одной из чинар меня ждал сам хозяин. Я знаком с ним по фотографии. Там он выглядит этаким моложавым бодрячком, на лице кровь с молоком играет, веселый, добродушный дядя… А здесь навстречу мне шел сгорбленный, с усталым лицом, пожилой человек и улыбался, кажется, через силу, так, ради приличия. Я вытянулся по-военному, бойко отрапортовал:

— Согласно приказанию, прибыл в ваше распоряжение!

Он поморщился брезгливо, сказал тихим голосом:

— Пожалуйста, без всяких церемоний, Салех… Я этого не люблю. Рад вас видеть в полном здравии и благополучии!

Протянул руку, лицом вроде просветлел, легла улыбка на тонкие губы.

— Наслышан, наслышан о ваших подвигах. Читал отчет, ценные сведения принесли для нас. Но о делах потом… Сейчас милости прошу в дом!

Оказывается, он тоже любил обедать на восточный лад. Сняли обувь, уселись на богатый узорчатый ковер в одной из просторных комнат. Шеф трижды хлопнул в ладоши, и как из-под земли вырос слуга в черном смокинге, с галстуком-бабочкой. Он поставил перед каждым из нас кувшин с водой и медный тазик. Мы совершили омовение, вытерли руки о теплые салфетки. На ковре уже стояли два объемных блюда плова, отдельно еще блюдо с мясом, гора лепешек, зелень, вместительные чашки с айраном.

— Приятного аппетита! — пожелал мне шеф и первый протянул руку к плову.

…Кофе и коньяк пили уже в его кабинете на втором этаже, утопая в мягких кожаных диванчиках. За обедом ни слова о деле, а вот здесь пошел разговор серьезный. Собственно, говорил один шеф, а я почтительно слушал. Рюмка доброго коньяка пошла ему на пользу. На щеках румянец появился, ожили глаза.

— Вы уж извините меня, Салех, за плохое настроение при встрече… Недобрые вести получили из-за перевалов. Опять разгром! Целая дивизия попала в окружение. Часть перебили, а другие сдались в плен! И командир ее Наби Ходжа руки вверх поднял, не мог застрелиться, трус несчастный. Тьфу!

Он даже сплюнул на ковер от досады. Одним духом осушил остатки коньяка в своей рюмке, поморщился, наполнил снова до краев.

— Я на формирование и обучение этих молодцов целый год ухлопал! А они в один час разнесли добровольческую дивизию в пух и прах. Нет, с вашими вояками много не навоюешь. Медленно, но уверенно они движутся к краю пропасти!

Не знаю почему, но шеф был очень откровенен со мной. Большие соединения повстанцев успешно громила народная армия. И это омрачало настроение моего шефа.

— Да, да, вы правы, Салех, в своем отчете… Проведенная реорганизация в армии Бабрака сказалась на ее боеспособности. Она прекрасно оснащена современным оружием и военной техникой. Согласен, выросла военная культура офицеров, высок моральный дух у солдат… Черт его знает, как это удается сделать коммунистам.

— Сейчас они начали формировать добровольческие отряды из числа рабочих и молодежи, — вставил я свое слово в наш разговор.

— Конечно, все члены партии?

— Да, есть члены НДПА и ДОМА[21]. Но много и беспартийных, и даже муллы.

— Не может быть! Этого нам еще не хватало!.. А наши герои все грызутся между собой… Горбатого, говорят, могила исправит. Надо объединяться, собраться в кулак, а они как в бузкаши[22] играют — тянут барана в разные стороны, на части разрывают! Бандиты с большой дороги, а не силы народного сопротивления, вот что я скажу, уважаемый Салех!

— Это точно! — охотно поддакиваю я шефу.

Действительно, замучились агенты ЦРУ с афганскими группировками за рубежом. Они раздроблены, действуют несогласованно, бывают случаи, поднимают друг против друга оружие. С большим трудом американские разведчики попытались их как-то объединить. В январе 1979 года состоялась встреча лидеров некоторых групп, на которой был создан «комитет обороны». Видимость единства удалось показать и на сессии исламской конференции. Ее участники имели возможность познакомиться с делегацией так называемого объединенного исламского фронта. Нельзя же тратить на афганских мятежников одни американские доллары. Объединенный исламский фронт попытался выжать оружие и деньги из арабских стран. Конференция прошла, и кончил свою недолгую жизнь исламский фронт, развалился, как карточный домик. Опять пошли споры и пересуды, разногласия и столкновения между лидерами партий.

Еще в Кабуле я получил подробную информацию о группировках мятежников, нашедших приют на территории Пакистана. Мне пришлось скрупулезно изучать методы вооруженной борьбы, биографии главарей. Наиболее влиятельной личностью среди афганской эмиграции считается Гульбеддин Хекматьяр. Он эмигрировал из родной страны еще до Апрельской революции. Владелец одной из крупных контор по продаже автомобилей в Кабуле неожиданно становится руководителем исламского института в Копенгагене. Теперь Гульбеддин Хекматьяр лидер крупной и лучше всех организованной исламской партии — «Хезбе ислами». Он располагал крупными военными формированиями, большинство из которых уже разбито народной армией. Читая программу этой партии, я не переставал удивляться ее сумбурности и противоречивости. Она явно рассчитана на недалеких и малограмотных людей. Учение ислама используется только для своих преступных целей. Главную задачу партия «Хезбе ислами» видит в свержении народного строя в Афганистане, в поголовном истреблении всех неверных. Программа не раскрепощает, а возвращает человека вновь к обычаям и порядкам феодальной жизни. Особенно жестоко относится Гульбуддин к судьбам мусульманских женщин… От них требуется рабская покорность и ношение с юных лет и до самой смерти паранджи. Прячутся за учение ислама, как за дымовую завесу, и две другие крупные группировки мятежников. Это «Исламский националистический революционный совет» и «Фронт национального освобождения Афганистана». Лидеры группировок Саяд Ахмад Гилани и Сабатулла Моджаддеди имеют наследственный религиозный титул пира[23]. Но мало кто из правоверных знал, что почтенные пиры занимались далеко не святыми делами. Гилани до революции спекулировал на продаже автомобилей «Пежо». Нечистым на руку оказался и Моджаддеди. Правительство Мухаммеда Дауда приговорило пира Моджаддеди к тюремному заключению, но он вовремя сумел убежать в Данию. За спасение мусульманской веры призывают в бой против народной республики лидер партии «Джамиате ислами» бывший профессор Кабульского университета Бурхануддин Раббани и лидер «Харакате Инкилабе исламийе» моулави Мухаммед Нади…

Знал я еще десяток различных группировок, что, как грибы после дождя, расплодились на пакистанской земле. Но о партии «Шамшари ислами» слышу от шефа впервые.

— Именно в этой партии вам и предстоит работать, Салех, — говорит он мне. — Красивое название мы ей придумали: «Шамшари ислами», что в переводе означает «Меч ислама»! Практически она еще не существует, но есть уже лидер, наш надежный человек Абдула Бури. Вы поступаете в его полное распоряжение.

— Но простите, шеф, я не совсем понимаю суть своего задания.

Вместо ответа он подлил коньяку в мою рюмку, чокнулся и, загадочно улыбаясь, провозгласил тост:

— За успех новой операции! За ваше здоровье, Салех!

Мы выпили… И тут же старинные часы в деревянном резном футляре своим боем подняли на ноги моего шефа. Мне ничего не оставалось делать, как последовать его примеру.

— Нам пора прощаться. Я утвердил план операции… Со всеми деталями вас познакомит Абдула Бури… — Чуть подумал и добавил: — Присмотритесь к лидеру «Шамшари ислами». Бури вороват, любит в карман казенную деньгу припрятать… И вообще, работает с нами, а сам все по сторонам поглядывает. Можно ли на него делать ставку?

* * *

«Сверхсрочно… Кабул… Анису… Хирург был принят шефом. Немедленно сообщите все данные партии „Шамшари ислами“, подробные данные биографии Абдулы Бури. Угрюмый».

«Сверхсрочно… Угрюмому… Необходимые материалы получите завтра через связного. Остерегайтесь Бури. Анис».

ГЛАВА XVII

Не предавайся страстям, чей исток в небесах:

Волею неба то счастливы мы, то в слезах.

Ветер повеял — в саду распустились бутоны,

Снова повеял — цветы осыпаются в прах.

Ашик Исфахани Ага — Мухаммад

В Кабуле Абдула Бури был хорошо известен. Он был завербован, когда учился в Америке. Будущий адвокат хотя и был из богатой семьи, но жил на скудных студенческих харчах. Знатный купец не баловал своего сына деньгами. В письмах к нему учил быть бережливым, жить, подтянув потуже ремешок, как делал он в своей молодости. «С тощим кошельком от соблазнов дьявола будешь подальше, веру мусульманскую не осквернишь, чаще совершать намаз будешь», — поучал он сына. Но Абдула не воспринимал слова отца всерьез, знал, что вся его экономия идет от жадности… В ливневый дождь у отца капли воды не выпросишь. А вокруг была жизнь. Сюда бы старого купчишку с его капиталами. Абдула бы посмотрел, как тот может устоять от соблазнов дьявола. Америка умеет чистить карманы, делает это быстро и элегантно. При этом ее мало интересует, какому ты богу молишься и сколько в день лбом о землю стучишь… Хочешь иметь удовольствие, гони доллары. А где их взять бедному афганскому студенту. Разве что кольцо золотое с бриллиантовыми слезинками пустить в заклад, которое отец, кряхтя, перед отъездом снял со своей руки.

— Бери, сын. Вещица дорогая… Мне досталась от твоего прадеда… В нем честь и достоинство нашего рода. Кольцо с тобой — во всем удача. Потеряешь — несчастье настигнет, головы не сносить. Оно — заговоренное, — говорил старый Бури, искренне веря в его магическую силу.

Сын сказки не любил… С его головой ничего не случилось, когда он оставил кольцо в ломбарде под залог. Вот здесь-то и погулял Бури! Ночные клубы, рулетка, веселая компания друзей, послушное обжигающее женское тело… Так было с неделю… И все исчезло однажды утром… Больная голова, пустой кошелек, друзей и подруг словно ветром сдуло. Сел, как говорится, в Америке Абдула Бури прочно на мель, ни одним буксиром на большую воду не стащишь. К отцу и думать нечего обращаться за помощью. Проклянет, ославит на весь мир… Взаймы никто из земляков дать не может, сами гулять умели. Положение аховое, хоть руки на себя накладывай, неоткуда ждать помощи… Но она пришла, у Абдулы нашелся ангел-спаситель, мягкий, обходительный господин, говорил с улыбкой, как старый знакомый:

— У вас некоторые финансовые затруднения? Готов оказать услугу. Могу выписать чек на кругленькую сумму.

— Чек? Кругленькая сумма? Да за что? — подивился Бури.

— За работу! — ответил четко господин. Мутные серые глаза прямо-таки впились в лицо Абдулы, смотрели долго, не мигая. Потом господин кашлянул и уточнил:

— За работу для Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Америки!

…В Америке Абдула Бури получил сразу две специальности. Одну, после защиты диплома в университете, — юриста. Другую, неофициальную, — профессионального шпиона, пройдя курс подготовки в учебном центре ЦРУ на безымянном острове, затерявшемся где-то в Атлантическом океане. Здесь не давали дремать, держали в строгости, по-военному. Теперь, как волшебный сон, вспоминал Абдула студенческую вольность на материке. Какое славное время! Можно было посещать или не посещать лекции в университете, кутить, разумеется, если завелись деньги, все ночь напролет в компании сексуально озабоченных девиц. Спать безмятежно, сколько тебе вздумается. Это все в прошлом, в воспоминаниях. Поставив добровольно свою подпись под обязательством верно служить американским хозяевам, Бури навсегда лишился личной свободы, права действовать и мыслить самостоятельно. Его душа, вывернутая наизнанку, была продана за чековую книжку настоящему дьяволу — Центральному разведывательному управлению США.

Но Бури об этом не жалел, совесть его не мучила. Пошли, потекли в карман денежки, да немалые, можно жить припеваючи, не дожидаясь жалких подачек скупого отца. И это только начало большого бизнеса, большой игры в рулетку, где на кон ставятся не деньги, не драгоценности, а сама жизнь. Конечно, есть риск в его будущей профессии. Все время придется вертеться возле греха, быть начеку, дрожать за собственную шкуру. Что там ни говори, а нелегкое это дело — заниматься шпионажем. Впрочем, когда Бури огляделся, вник в суть учебной программы, которую ему предстояло осилить, успокоился, стал тихонечко от удовольствия посвистывать себе под нос напев веселой популярной песенки. Все, чему его учили, было так не похоже на детективные сюжеты из бульварных книг, экранов кинотеатров и телевизоров, что нагоняют страх сегодня на всю Америку. Бури не готовили взрывать мосты и ставить на дорогах противотанковые шипы, не учили стрелять из-за угла и ползать по грязи на брюхе, подкрадываясь к позициям противника. Его никто не выталкивал из люка самолета в ночную пропасть с парашютом, не учил резать острым ножом телефонные провода и чужие глотки. Этому обучают иностранных коллег вашингтонская «международная полицейская академия» и техасское «училище подрывников». Учебный центр, куда попал Бури, имел другую задачу. Он готовил кадры для идеологической диверсии. Сюда тщательно отбиралась талантливая разноязычная молодежь из стран Азии, обучающаяся в университетах Америки. По-разному попадали эти парни в сети ЦРУ. Одни польстились на деньги, как Бури, другие оказались просто любителями опасных приключений и увлекательных авантюр. Были и такие, по которым давно веревка плачет на своей родине, нет им обратного пути домой и в чужой стране подходящего места не находится. ЦРУ для них просто спасение, надежда вернуться в родную страну, свести счеты, отыграться с лихвой на своих противниках. Центр располагался в старом монастыре на берегу океана. Слушателей было немного, не более двух десятков. Каждому из них предоставлялась крохотная комнатка — бывшие кельи монашек. Расписание занятий в центре было составлено так, что они редко общались друг с другом, разве что в столовой и на общих лекциях. В программе обучения предусматривался курс лекций для всех слушателей по антикоммунизму и исламу, психологии и журналистике. Но главное внимание отводилось индивидуальным занятиям со слушателями. У каждого был свой учебный класс, свои преподаватели. Здесь учили действовать умом, уметь анализировать и влиять на развитие политической жизни в заданном курсе и в определенной стране. Курс и страну, конечно, определяло ЦРУ. Срок обучения зависел от степени усвоения программы слушателями. Но старались не растягивать, пять-шесть месяцев, с утра до поздней ночи, без всяких выходных и отлучек из монастыря. Захотел бы, не пустят, учебный центр тщательно охранялся и был изолирован от всего мира.

— Тебя мы будем готовить для Народно-демократической партии Афганистана, — объявил начальник учебного центра при первом знакомстве с Абдулой. И, видя недоумение на его лице, пояснил:

— Само собой разумеется, для нелегальной работы в ее рядах. Ты, я вижу, чем-то смущен? Недоволен нашим выбором?

— Да нет… я доволен… Только…

— Что только? — жестко спросил начальник, и Абдула вдруг увидел, какие у этого небольшого роста, атлетически сложенного крепыша большие, бесцветные глаза. Они смотрели на него в упор, не мигая, холодные и злые.

— Дело в том, что у себя на родине я был далек от всякой политики и, естественно, ничего не знаю о партии, которую вы назвали, — честно признался Бури.

— Теперь узнаешь, за этим тебя и прислали, парень, к нам на остров… Только не вздумай валять дурака, у нас не университет, порядки строгие, заниматься придется много и на совесть. Живем по закону: «Не умеешь — научим, не желаешь — заставим!» Правда, остроумно?

И, не дожидаясь ответа от Бури, захохотал шумно и нагло.

…Историю создания Народно-демократической партии Афганистана Бури начал познавать из пухлого, многотомного досье, что ежедневно выдавалось ему в часы занятий в спецклассе. Первый том начинался с лаконичного секретного донесения, присланного в центр из Кабула. Агент ЦРУ по нежной кличке «Нарцисс» сообщал: «Сегодня, 1 января 1965 года, в городском районе Шир Шах Мена, в доме у Тараки, нелегально состоялся учредительный съезд Народно-демократической партии Афганистана. Съезд избрал Центральный комитет и поручил ему подготовку Программы партии. Генеральным секретарем ЦК НДПА избран Нур Мухаммед Тараки, секретарем ЦК НДПА — Бабрак Кармаль». Через день центр получил новое послание своего агента, копия которого также попала в объемистое досье. «Нарцисс» не дремал, не ждал, пока ему прикажут, сам проявлял инициативу, сообщал ЦРУ уже собранные им подробные биографические данные на лидера новой политической партии. «Нур Мухаммед Тараки, сын Назара Мухаммеда Тараки, родился в Сур Кыме провинции Газни 23 сартана 1296 года (14 июля 1917 года) в семье крестьянина-кочевника. Образование — среднее. Трудовую деятельность начал в качестве мелкого служащего в конторе „Пуштун“, а затем работал в ее отделениях в Бомбее, а также в провинции Бадахшан. Начало революционной деятельности Тараки относится к сороковым годам. В 1947 году он возглавил движение, оппозиционное к властям, под названием „Виш зяльмен“ („Пробудившаяся молодежь“). В настоящее время занимается журналистикой, пробует свои силы в литературе, автор ряда новелл. Для понимания сути политического мировоззрения Тараки советую ознакомиться с его статьей „Чего мы требуем?“ в газете „Ангар“ № 1 за 1951 год».

Бури не увлекают доносы неизвестного «Нарцисса». За высокими, покрытыми зеленым мхом старыми стенами бывшего монастыря, где расположилось хозяйство центра, плещутся, шалят океанские волны. Их шум отчетливо слышен в учебном классе, Абдула даже почувствовал соль воды на своих губах. Эх, швырнуть бы в угол это гнусное и непонятное для него досье, выпрыгнуть в настежь открытое окно и прямо через проходную на берег океана. Броситься сейчас бы на мягкий, золотистый песок голышом, глотнуть обжигающего рома из бутылки, положить руки под голову и лежать, не шевелясь, слушая, как бушуют волны.

— Тебе что-нибудь не понятно, Абдула? — слышит он за спиной знакомый вкрадчивый голос.

Это его главный консультант, специалист учебного центра по политическим партиям Среднего и Ближнего Востока. Мистеру Фриду не было и пятидесяти, но он уже успел облысеть. Лицо нездоровое, серое, угристое, а глаза бархатные, задумчивые, пытливые. Появляется всегда неожиданно, словно из-под земли вырастает, беседовать любит обстоятельно, не торопясь.

— Так что же смутило моего юного друга? — переспрашивает мистер Фрид.

— Да вот… статья «Чего мы требуем?»… — растерянно отвечает Абдула.

— Понятно, понятно… Сейчас ее найдем, она, кажется, на странице сто первой, — говорит главный консультант, перелистывая под самым носом у Бури толстое досье. — Нашел… Не ошибся! — радуется Фрид. — Вот ее фотокопия. Все, пожалуй, читать не стоит. Только суть политической позиции Тараки. Послушай, что он пишет в своей статье.

Поправил очки на носу, кашлянул и начал нараспев:

— «Мы требуем хлеба, одежды, работы и человеческих условий жизни. Мы требуем законности и создания правительства, которое будет действовать в интересах нации. Мы требуем участия всех слоев общества в общественно-политической жизни. Мы требуем социальных прав, создания политических партий…»

Умолк, посмотрел на Бури. Тот сидел смиренно, почтительно смотрел ему в рот и ничего не слышал. Глаза предательски выдавали настроение Бури… По ним Фрид определил, что Абдуле ужасно не хочется протирать штаны в этом классе, слушать скучные и непонятные для него вопросы политики… Поначалу такое бывает со слушателями, пока не втянутся, не войдут во вкус изучаемого предмета. Надо бы пощадить парня, отпустить во двор, пусть ноги разомнет, подышит свежим воздухом, да нельзя, не положено. Мистер Фрид взглянул на циферблат своих электронных часов, убедился, что до перерыва еще далеко, сказал строго, как и положено главному консультанту учебного центра:

— Перестань витать в облаках. Спустись на грешную землю, Абдула…

Абдула вздрогнул, хотел что-то сказать в свое оправдание, но его остановил повелительный жест руки Фрида.

— Помолчи, вернемся к нашей теме. Итак, газета «Ангар» критикует королевскую власть. Что ты думаешь по этому поводу? — спросил он Абдулу.

— Я… я ничего не думаю, — отвечал растерявшийся Бури.

— А думать придется! — строго сказал Фрид. — Разбирать каждую строчку, вникать в глубину политической конструкции, которую тебе предстоит разрушить…

— Мне… разрушить конструкцию? — удивился Абдула.

— Именно тебе, в содружестве с другими. Но об этом попозже. Вернемся к газете «Ангар». Она, как ты слышал, только обличала общество. А ответ, как его перестроить, дает другая газета. Обратимся к первоисточнику, открой, Абдула, страницу пятьсот три.

Абдула послюнявил палец и стал листать серую папку досье. У мистера Фрида была завидная память. Абдула нашел на указанной странице то, что и хотел видеть его консультант.

— «Хальк»[24] — еженедельная газета Народно-демократической партии Афганистана, 11 апреля 1966 года, — прочитал вслух Бури.

— Она самая, — говорит мистер Фрид, усаживаясь в кресло напротив Абдулы. — Здесь и дается ответ на трудные и мучительные вопросы афганской действительности. В этом номере газеты «Хальк» обнародована Программа НДПА. Прочти ее первые строчки.

— «Во имя бесчисленных страданий угнетенных народов Афганистана».

— Вот-вот, во имя бесчисленных страданий… — повторил Фрид. — Запев, как хорошая молитва, но очень опасная. Каждое слово этой программы начинено политической взрывчаткой. Вот мы и разберем с тобой, Абдула, в чем ее опасность для имущих классов, в чем ее притягательная сила для бедноты. По пунктам, не спеша и обстоятельно…

И началась лекция-беседа по предмету, которым мастерски владел мистер Фрид. Дотошно разъяснял он каждый пункт программы партии.

— Средством разрешения кардинальных вопросов, стоящих перед твоей страной, программа считает создание национально-демократического правительства, переход страны на некапиталистический путь развития. А что это значит?

И отвечает сам себе, комментирует со своих позиций, а точнее, с позиций ЦРУ и его хозяев. Разобрав один пункт, переходит к следующему.

— Программа предусматривает образование народного фронта. В него должны войти представители рабочих, крестьян, интеллигенции, ремесленников и национальной буржуазии. Правда, хитро задумано? Объединение нищих с богатыми, голодной собаки с сытым львом! На их языке это называется фронт демократических сил… А что это значит?

Фрид увлекся, на сером лице появилось что-то наподобие румянца, глаза расширились, ожили. Его волновали и возмущали, как он соизволил заявить, «наглые требования фанатиков марксистов».

— Подумать только, они требуют немедленного проведения аграрной реформы в интересах безземельных крестьян, демократического решения национального вопроса, укрепления государственного сектора, сорокадвухчасовой рабочей недели, равенства женщин, права…

Он и дальше мог бы продолжать многочисленные требования Программы НДПА, да его остановил резкий настойчивый звонок. В учебном центре объявлялся перерыв, короткая передышка в занятиях по освоению мудреного шпионского дела.

* * *

Не сразу, а постепенно входил во вкус будущей политической игры Абдула Бури. Он четко теперь знал, что происходит в общественном мире его страны и в соседнем с ней регионе. Откуда исходит угроза коммунизма Афганистану, каким надежным щитом в политических баталиях может стать ислам, если подойти к этому учению с умом. Фрид терпеливо обучал своего подопечного искусству ведения дискуссий, или, как он любил выражаться, схлестывания лбами политических быков.

— В спорах побольше напускай тумана, на митингах и собраниях оглушай своих слушателей ультрареволюционной фразой, — советовал Абдуле его главный консультант. — Ныне публика любит политическую трескотню. Втирайся в доверие к руководству партии, умей льстить ему в глаза и за глаза, но только без пересола. Бей себя в грудь, доказывай свою преданность идеалам НДПА.

Особо по душе Бури пришелся небольшой, но поучительный цикл лекций по психологии. Здесь, в учебном центре ЦРУ, эту древнюю науку подавали слушателям под особым углом зрения, на свой лад, с учетом тех задач, которые слушателям предстояло выполнять в недалеком будущем. Давались ценные советы, как в шпионской деятельности использовать слабости и пороки человека, учили натравливать друг на друга, плести интриги, играть на самолюбии, посыпать в нужной пропорции соль на больные раны тщеславных гордецов.

— Тебе предстоит не объединять, а разъединять людей. Старых друзей превращать в заклятых врагов, распускать самые невероятные слухи, писать грязные анонимные письма и доносы на своих будущих коллег по партии, — наставлял Абдулу мистер Фрид.

Поначалу, услышав такую откровенность, Абдула смутился, спросил тихим голосом, не поднимая головы от стола:

— Выходит, меня готовят на должность политического провокатора?

Бури ждал, надеялся, что Фрид не согласится с его категоричностью, найдет какое-то другое слово, менее обидное, неблагородное, но он ошибся.

— Да, да… Ты точно определил свою роль в рядах НДПА. Политический провокатор.

Абдуле показалось, что Фрид даже обрадовался этим словам, вскочил со своего места, забегал по классу.

— Политический провокатор! — повторил он. — Какое точное определение твоего назначения! Надо не дать окрепнуть этой партии, обрубить ее слабые корни в народе! Вот твоя оперативная задача, Абдула Бури.

…Чем глубже вникал Бури в проблемы общественной жизни своей страны, тем больше не давал ему покоя один щекотливый вопрос. Почему столько внимания уделяет могущественное ЦРУ маленькой партии, оппозиционно настроенной к своему правительству в Афганистане? Ведь смешно думать, что НДПА может оказать пагубное влияние на политический климат в самой Америке, а тем более угрожать ее безопасности? Всего небольшая горсточка отчаянных людей, именующих себя революционерами, из далекой горной страны стала предметом пристального изучения специалистов ЦРУ. Он примерно знал нужный ответ. Но интересно, что думает по этому поводу мистер Фрид, к каким прибегнет аргументам, как будет ловчить и изворачиваться? Фрид словно прочел мысли своего слушателя. На одном из занятий, попыхивая сигарой и хитро поглядывая поверх очков на Абдулу, вдруг изрек неожиданно и прямо, без всяких вводных слов:

— Америка не допустит революции в Афганистане. Приход к власти НДПА означает дальнейшее укрепление союза с Россией, ограничение наших действий как в самом Афганистане, так и в соседних районах. Сейчас мы, американцы, чувствуем себя в твоей стране лучше, чем ты, пожалуй, дома у своего отца, — откровенничал Фрид.

Бури верил ему, консультант говорил сущую правду. Однажды летом, когда Абдула прилетел в Кабул на каникулы, он удивился количеству американцев в столице. Шумные, увешанные фотоаппаратами и с кинокамерами в руках, бродили они ватагами по пыльным улочкам Кабула, толкались на базарах, заглядывали в крохотные лавчонки. С завидным аппетитом, обжигаясь, ели сочный шашлык, запивая крепким чаем. Хлопали себя по ляжкам, громко смеялись. Действительно, чувствовали они себя в Афганистане превосходно. Их было много. Сотни туристов, десятки специалистов американской фирмы «Морисон — Нясен». Много лет эта фирма ведет строительство ирригационной системы на реках Гильменд и Аргандаб, успела выкачать из афганской государственной казны не один миллион долларов, но окончанию строительства конца так и не видно.

Теперь Абдула понимал, что не только древние мечети и дела строительные привлекали сотни американцев в его страну. Во время каникул, чтобы иметь свои деньги, как говорится, на карманные расходы, он устраивался гидом в «Интурист». Абдула помнит, что многие американские туристы предпочитали для своего путешествия только северные маршруты, вдоль афганской границы с соседним государством по реке Пяндж.

— Афганистан — важный стратегический плацдарм на Востоке, — объяснял между тем Фрид. — Знаешь, что говорил о твоей стране один из лидеров коммунистов — Фридрих Энгельс?

Бури только пожал плечами, а Фрид продолжал учительским тоном:

— А знать тебе надобно… Ты же теперь у нас «марксист»… Бери ручку и записывай мудрые слова своего вождя. Авось пригодятся, сразишь своей революционной эрудицией товарищей по партии. «Географическое положение Афганистана и характерные черты народа придают этой стране такое политическое значение в делах Центральной Азии, которое едва ли можно переоценить»[25]. Вот что о твоей родине говорил Энгельс еще в 1857 году! Дальновидный, скажу тебе, был он человек!

Бури заметил, что у Фрида погасла сигара, хотел щелкнуть зажигалкой, предложить прикурить, но тот отрицательно покачал головой, скрестил перед собой руки — это означало, чтобы ему не мешали, сейчас придет вдохновение, прорвется через плотину поток исторических событий, фактов, имен и дат. Ничего не скажешь, мистер Фрид был отменным знатоком Востока, знал с незапамятных времен всю историю Афганистана, прекрасно ориентировался в нынешней сложившейся ситуации в стране.

Вот и сейчас, откинувшись в кресле, бережно устроив недокуренную сигару в пепельнице, заговорил, как всегда, неторопливо:

— Говорят, у кого ключи от Кабула, тот владеет всей Азией. Недаром сюда так стремились воины Александра Македонского и Чингисхана, войска Великих Моголов, иранских ханов и англичане. Наполеон в своих планах походов на Индию предусматривал движение через эту страну. Гитлер во время второй мировой войны рассматривал Афганистан как удобную позицию для ведения военных операций с Советским Союзом. Надеюсь, ты теперь понимаешь, что значит Афганистан для Соединенных Штатов и сегодня.

…Вскоре, после окончания подготовки в учебном центре ЦРУ, Бури выехал на родину и поступил в полное распоряжение Хафизуллы Амина.

— Приказы Амина для тебя, Абдула Бури, — приказ ЦРУ!

Это были последние напутственные слова его шефа перед отъездом в Афганистан.

ГЛАВА XVIII

Мудрый судья, в мир врата отворяющий нам,

Тот, кем заложен вселенной вместительный храм,

Многим удачи не дал, ибо знал: не пристало

Счастье иным, как рога не пристали ослам.

Саади Муслихаддин

Абдула Бури был арестован на третий день после свержения Амина. В архивах ХАДа[26] в Кабуле хранится любопытный документ, который, не дожидаясь допроса, собственноручно написал арестованный Абдула Бури.

— Я сам, я сам все расскажу, что знаю про этого злодея и кровопийцу Амина. Сообщу факты его страшных преступлений… Все, все, чистосердечно и честно. Поверьте мне! — говорил он сотрудникам ХАДа, прося у них бумагу и ручку.

Писал он долго, не скупился на подробности, называл имена сподвижников Амина, раскрывал планы готовящегося заговора против республики. Амина чернил, как только мог. О себе скупо: действительно был политическим советником у Амина, но меньше советовал, а больше его слушал, выполнял, что прикажет он, считал каждое указание Амина указанием партии. Не дожидаясь следствия, спешит раскаяться и в своих личных преступлениях… Сказать, что уже предано огласке, от чего не отвертеться, за что придется отвечать по закону. Пусть лучше его считают политическим интриганом, можно даже обозвать и обидным словом — политическим провокатором, но, избавь Аллах, — американским шпионом. Об этом надо забыть, выбросить из головы, отрицать при любых вскрытых фактах и документах. Он уверен, что таковых в руках ХАДа нет, не сумел наследить, был всегда осторожным.

«Виноват, что по указанию Амина распускал всякие слухи против своих товарищей, ссорил их между собой, способствовал расколу партии на два крыла», — писал Бури в своем покаянии.

…Нелегкое было это время для НДПА. В конце 1967 года партия разделилась на две группировки. Свои названия они получили от названия печатных органов партии «Хальк» («Народ») и «Парчам» («Знамя»). Возглавил группу «Хальк» Нур Мухаммед Тараки, а «Парчам» — Бабрак Кармаль. Странное это было размежевание внутри НДПА. Обе группировки признавали требования устава партии, стояли на одной и той же идеологической платформе, нередко действовали сообща. Распространяли листовки среди населения, устраивали марши протеста, выводили сотни трудящихся на первомайские демонстрации. И все вместе, рука об руку. Вели нелегкую борьбу с жестоким режимом. Вместе — и, как ни парадоксально, врозь… Спорили до хрипоты, обвиняли друг друга неизвестно в чем, часто бездоказательно, со ссылкой «кто-то сказал», «где-то услышал». В партию пришла беда — товарищ перестал верить товарищу.

Сидя в Пули-Чархи, я как-то спросил профессора Нажмуддина о причинах разногласий в партии. Он сначала только плечами пожал, затем долго думал, а потом сказал:

— Кто-то боится сильного кулака, вот и разводит наши пальцы врозь.

Теперь я знаю, что одним из тех, кто вносил разлад в единство рядов партии, был Абдула Бури. Он умело сталкивал лбами рядовых и членов ЦК партии, подбрасывал то одному, то другому всякие небылицы, а сам всегда оставался в стороне, в тени. И, как ни странно, ему везло… Вчерашние товарищи, опытные революционеры, становились заклятыми врагами. А он умел дружить и ладить со всеми, был, как говорится, свой парень в группе «Хальк» и в группе «Парчам».

В 1977 году произошло объединение разрозненных группировок, вновь стала единой Народно-демократическая партия Афганистана.

«Амин испугался этого единства, — писал Бури. — Испугался потому, что членам ЦК стали известны факты его раскольнической деятельности. Мне было приказано уехать в провинцию, заболеть, отлежаться у родственников. Он знал, что многие товарищи требуют сместить его с руководящего поста в партии, вывести из членов ЦК НДПА. Но кто-то сумел рассеять грозные тучи над его головой, отвести удар от Амина. Я вернулся из провинции сразу после Апрельской революции. Встретил он меня в наилучшем расположении духа.

— Все идет прекрасно, Абдула! — сказал Амин. — Будем сотрудничать с тобой и дальше, творить великую историю!»

Бури не пытался обелить собственную персону. Он знал о репрессивных незаконных действиях Амина. Но что он мог сделать, ведь Абдула целиком был во власти этого могучего человека. Стоило ему только загнуть палец, и Бури бы не было в живых. И еще он думал, что так надо, так необходимо в наших специфических афганских условиях. Революции без жестокостей не бывает, когда лес рубят — щепки летят. Суровая диалектика классовой борьбы. Амин был для него вождем праведным, хотя и с недостатками. И вот какое кощунство, какой обман его лучших надежд!

В заключение он писал:

«Да, я творил зло! Но оно исходило не от моего сердца… Его излучал Амин! Амин и только Амин виноват в этой страшной трагедии, которая произошла на моей родине!»

…Я только страдал по воле Амина, но никогда не видел этого человека в глаза. А мне так нужно было найти его, рассказать, что наказала Джамиля, что просили передать жители далекого горного кишлака. Джамиля посылала меня искать у Амина справедливости и защиты, просила сообщить, как, прикрываясь его почтенным именем, от имени партии творят произвол такие авантюристы, как Барык. Она почему-то верила ему, надеялась, он-то поймет, поможет. Но дойти до Амина мне не пришлось, арестовали, не сошлись наши дороги с ним. А вот Ахмад встречался, удостаивался высокой чести, держался за руку Амина, почтенно здоровался и прощался. Было это на киностудии «Афганфильм», куда зачастил ездить Амин. Безопасность Амина в районе киностудии обеспечивал мой друг со своим отрядом. Перекрывал с солдатами прилегающие улицы, очищал трассу от машин и пешеходов, расставлял по ходу движения машины Амина заслон из автоматчиков, прикрывал большого человека танками и бронетранспортерами. Сюда его влекли не новые звезды голливудского экрана, не страсти итальянских детективов или индийские мелодрамы. Человек он был занятой, не было свободной минуты на просмотры фильмов из особого фонда. На киностудию Хафизулла Амин приезжал работать. Оказывается, руководитель партии и правительства Народно-демократической республики Афганистан по совместительству подрядился на должность киноактера. Ахмад присутствовал на всех съемках, рассказывал об этом с улыбкой:

— Как он играл! У него наверняка талант был от рождения… Это же надо так точно и натурально изображать… самого себя!

— Самого себя?! — не поверил я своим ушам.

— Вот именно! Хафизулла Амин играл в кино Хафизуллу Амина! — сказал и тут же залился смехом.

…Не от хорошей жизни подался в актеры Амин. Некоторые обстоятельства заставили его позировать перед кинокамерой в этой роли. Он знал, что среди народа и членов партии особой популярностью не пользуется. Его терпят, пока имеет высокий пост. Одному ему и друзьям из-за океана известно, как он оседлал заветное кресло вождя. Но крепки ли ножки у этого кресла, надежны ли пружины под мягкой подушкой? Власть есть в его руках, а на душе у Амина неспокойно, кошки скребут, удержится ли он на этом кресле? Будущее такое тревожное и туманное. А прошлого не существует, нет той самой героической, необыкновенной биографии, которая обычно бывает у вождей… Нет — так можно выдумать, все в его руках, все подвластно в этой стране его воле… Впрочем, и выдумывать Амину ничего не следует. Ведь было же такое, и он попадал в тюрьму. Правда, всего на несколько часов перед самым Апрельским восстанием.

…Но было… И вот на экране сцена ареста. Ломятся в дверь его дома на рассвете свирепые полицейские. Спокойно идет им навстречу Амин. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он слушал сообщение о своем аресте. По нескольку раз ему приходится переигрывать эту «трагическую» страницу из биографии политического деятеля. Требует от режиссера новых и новых творческих решений, сам весь потом изошел от ярких прожекторов, но не уходит с площадки, готов начать все сначала. Одет по-домашнему — длинная рубаха навыпуск, штаны пузырятся, босиком. Несколько раз встает и ложится в постель на полу. Старается показать себя мучеником за народное дело, увековечить свое имя для потомков, занять почетное место в революционной истории Афганистана. Эти кадры до сих пор хранятся в архивных фондах киностудии «Афганфильм». Ему, пожалуй, может позавидовать и сам президент США господин Рейган. Он думал, что первый попал из кинозвезд в президенты. Ан нет, обошел, обскакал его Хафизулла Амин. Еще в 1979 году киноактер Амин восседал на президентском кресле. Его запомнили люди не только по кадрам кинофильма. Запомнили по тем кровавым следам, которые он оставил в жизни афганского народа, запомнили и прокляли.

…В актовом зале Кабульского университета не было свободных мест. Мы чуть опоздали с Ахмадом, досталось одно кресло на двоих в самом последнем ряду, у стенки. Это было первое собрание общественности столицы после свержения диктатуры Амина. Рабочие и воины, почтенные улемы и муллы, торговцы и ремесленники, молодые ребята из ДОМА. Впервые обнародовались факты и свидетельства преступной деятельности Хафизуллы Амина и его клики против партии и народа. С докладом выступал секретарь Кабульского горкома партии. Совсем недавно он слушал лекции в этом зале, здесь его поздравляли с получением диплома инженера. Секретарю горкома не было и тридцати, а голова, как у старца, белая. Я знаю этого парня. Он тоже прошел через Пули-Чархи. Только досталось ему больше, чем мне. Пересчитали ребра свинчаткой, прошили тело электротоком, сломали пальцы в суставах, содрали щипцами ногти на руках. Но он оказался двужильным, сумел потягаться со смертью, выдержал, не сломался, может честно смотреть в глаза людям. Наверное, зря поручили ему делать этот доклад. Слово скажет — и головой дергает, к стакану с водой тянется. Сделает глоток, помолчит, пересилит себя и снова о страшном, тяжелом, незабываемом.

— Сегодня мы должны рассказать народу всю правду… Горькую правду о человеке, ставшем агентом ЦРУ, предателем партии и народа, пытавшемся внести разлад между населением и сознательными, честными революционерами, — говорит секретарь горкома партии. — Используя Тараки в своих целях, Амин начал подсовывать ему фальсифицированные данные, в результате чего многие честные члены партии были обвинены в предательстве революции. Удар особой силы был нанесен по Бабраку Кармалю и его ближайшим товарищам. Он был снят со всех постов, позже на него и других были сфабрикованы надуманные обвинения. Ряд его соратников — Кештманд, Рафи, Кадыр и другие — попали за решетку.

Он снова отпил воды из стакана, в зале тишина, как в глухом ущелье, ждем, пока соберется с силами, поведает собравшимся все, что сам пережил, через какие адские испытания довелось пройти многим. Жертвами Амина стали тысячи рабочих, крестьян, представители духовенства, военачальники. В тюрьмы было брошено более двух тысяч членов партии. Около пятисот из них было уничтожено аминовскими палачами.

И начал перечислять длинный список погибших, среди которых я услышал имена моих товарищей по камере в Пули-Чархи — профессора Кабульского университета Нажмуддина и майора Нура.

— По приказу Амина был задушен Генеральный секретарь ЦК НДПА, председатель Революционного совета и премьер-министр нашей республики Нур Мухаммед Тараки. Его убийцы найдены и арестованы. Материалы следствия на днях будут опубликованы в газетах.

Поднял голову, оторвался от доклада, словно ждал вопросов, переминаясь с ноги на ногу, чуть прищурился, пытаясь разглядеть лица в зале. Ждал терпеливо, затянулась пауза, никто голоса не подал, зал безмолвствовал. Секретарь тяжко вздохнул, поправил свои листки на трибуне и продолжал:

— Преступные действия Амина и его приспешников нанесли огромный вред делу революции. Прикрываясь социалистическими лозунгами, выступая с ультрареволюционными речами, он дискредитировал прогрессивные идеи… Субъективизм и левацкие перегибы подорвали такие важные меры, как аграрная реформа, ликвидация неграмотности среди взрослого населения, особенно среди женщин.

Ахмад легонько задел меня плечом, зашептал в самое ухо:

— Она была права, твоя Джамиля. Какой негодяй, кровожадный волк. Если бы я знал обо всем этом раньше, застрелил бы Амина собственной рукой!

Его слова услышал сосед справа — бабай преклонного возраста, в пестром федои, глаза раскосые, смотрит на Ахмада с усмешкой и вызовом.

— Все вы храбрецами стали, когда от волка одна шкура осталась!

Ахмад вспыхнул, хотел сказать что-то резкое старику, но сдержался, к нам повернулись несколько человек, что сидели впереди, зашикали, укоризненно закачали головами, просили не мешать слушать докладчика. А он между тем продолжал приводить все новые факты, один страшнее другого.

— Мы располагаем достоверными данными, что Хафизулла Амин состоял на службе ЦРУ. Его завербовала американская разведка тогда, когда он учился в Штатах. ЦРУ поручило Амину развалить нашу партию.

Секретарь рассказывает об установлении связей Амина с внутренней и внешней контрреволюцией. 4 октября 1979 года Амин проводит в Кабуле секретное совещание, где утверждаются условия союза с исламской партией Афганистана. Он срывает с себя маску революционера, открыто готовится к перевороту, созданию нового государства Афганистан по плану, разработанному ЦРУ. Себя он назначил президентом, отпетых контрреволюционеров Гульбеддина Хекматьяра — премьер-министром, Якуба — министром обороны. Не забыл он и о своих родственниках, о брате Абдуле и племяннике Асадулле. Они тоже были включены в список членов правительства. В середине декабря 1979 года спецсамолет афганской авиакомпании «Ариана» с эмиссарами Амина на борту совершает полеты в Париж, Рим, Карачи. Получались последние инструкции ЦРУ, все было готово, переворот намечался на 29 декабря 1979 года.

— Но заговор провалился. Нашлись в нашей партии надежные патриотические силы, которые разоблачили и ликвидировали диктатуру Амина. — Секретарь увлекся, он давно уже не заглядывал в текст своего доклада, говорил взволнованно и громко. — В трудную минуту, когда решалась судьба нашей горячо любимой родины, нас не оставил в беде великий северный сосед — Советский Союз. Он откликнулся на наши неоднократные просьбы, прислал для защиты республики от агрессии империализма ограниченный контингент советских войск. И мы от всего сердца говорим русским солдатам и офицерам: «Спасибо, братья, мы никогда не забудем ваш интернациональный подвиг!»

Зал ответил ему бурей аплодисментов, все мы поднялись с мест, хлопали громко и долго.

* * *

Через несколько дней в Кабуле начался судебный процесс над убийцами главы партии и правительства Демократической Республики Афганистан Нур Мухаммеда Тараки. Это были новые факты и свидетельства о преступлениях агента Центрального разведывательного управления США Хафизуллы Амина. По его личному указанию убийство Тараки совершили офицеры президентской гвардии.

…Из показаний бывшего начальника гвардии майора Джандада[27]:

«О заговоре Амина и убийстве Тараки могу сообщить следующее. Через несколько дней после возвращения из Гаваны с конференции неприсоединившихся стран, куда я сопровождал его, Н. М. Тараки пригласил меня в свой кабинет и сказал: „Джандад, ты являешься командиром президентской гвардии и отвечаешь за мою безопасность. Когда мы были в Гаване, внутри нашего руководства возникли разногласия. Поэтому будь особенно бдительным, держи охрану, предупреди командиров подразделений, чтобы без особого приказа никто не покидал территории дворца“. Я отдал приказ о повышенной бдительности. Затем Тараки вызвал к себе начальника генерального штаба армии Якуба и поставил перед ним такую же задачу: усилить бдительность, но Якуб был ближайшим человеком Амина.

На следующее утро Амин вызвал меня к себе.

— О чем вы беседовали? — жестко спросил Амин.

Я рассказал, что Тараки просил усилить охрану президентского дворца. Тогда Амин поинтересовался, говорил ли Тараки о нем. Амин был очень обеспокоен. 14 сентября вечером (я находился в это время за пределами дворца) у дверей кабинета Тараки, которые охранял его личный адъютант, поднялась стрельба. Была объявлена тревога. Но телефонная связь с дворцом прекратилась. Во дворец прибыли отряды „командос“, а также верные Амину военные части, которые окружили президентскую гвардию и разоружили ее. К утру все сторонники Тараки были убиты или схвачены. Начальник генерального штаба Якуб приказал мне выполнять только его распоряжения. Фактически к этому времени у власти уже находился Амин. Тараки был изолирован и содержался под арестом на своей квартире. Два дня его не трогали. Затем Амин поручил офицеру президентской гвардии Рузи перевезти семью Тараки в другое место. К Тараки никого не впускали без разрешения Амина».

Из показаний подсудимого А. Хадуда:

«Я только что получил назначение на должность начальника КAM[28] и 8 октября дежурил. Вечером меня вызвал начальник гвардии Джандад и заявил, что по приказу партии и Революционного совета я должен убить Н. М. Тараки. Я спросил, как это сделать. Джандад ответил, что все уже подготовлено, в том числе могила и саван. Он заявил также, что в убийстве будут участвовать Рузи и Экбаль.

Я сменился с дежурства, и в кабинете Джандад еще раз повторил нам задание. Он сказал, что принято решение умертвить Тараки. Рузи со своей стороны добавил, что мы не вправе не выполнить приказ партии. После этого мы вышли из помещения, сели в белый „Лендровер“ и поехали в Коте-Бахчи (квартира председателя Революционного совета, расположенная в бывшем королевском дворце в центре Кабула). Прибыв туда, мы оставили машину у входа в здание и поднялись на второй этаж, где находился Тараки. Сначала в помещение вошел Рузи. Мы остались в коридоре. После того как мы вслед за Рузи вошли в помещение, где находился Тараки, Рузи сказал ему, что мы должны перевезти его в другое место. Тараки отдал Рузи свой партийный билет с просьбой передать его Амину. Он отдал Рузи также черную сумку, где находились деньги и украшения, с просьбой передать эту сумку его жене, если она жива. После этого все мы пошли вниз. Рузи завел Тараки в комнату, где, вероятно, ранее жил кто-нибудь из прислуги, и сказал мне, чтобы я принес для Тараки стакан воды, так как он хочет пить. Однако тут же Рузи передумал и сказал, что ни я, ни Экбаль не должны идти за водой, но я все же выбежал из комнаты. Стакана для воды я не нашел, и когда вернулся, то увидел, что Рузи и Экбаль уже связали полотенцем руки Тараки и положили его на кровать. Рузи душил Тараки, закрыв ему рот подушкой, а Экбаль держал его за ноги. Рузи приказал мне держать Тараки за ноги, но я не стал этого делать. Минут через пятнадцать Тараки умер. После этого мы завернули его тело в саван и вынесли из здания».

* * *

Человек, который в низком поклоне целовал руки Тараки, величал его великим вождем афганского народа, своим родным отцом, стал убийцей президента. По приговору революционного трибунала Хафизулла Амин был расстрелян. Получил свое по заслугам и Абдула Бури. Он был осужден, но долго в тюрьме не сидел, каялся, умолял простить. Поверили, дал подписку никогда не выступать против революционного правительства, и тут же через два дня удрал за границу.

ГЛАВА XIX

«Многие повстанцы прошли военную подготовку в пограничных районах Пешавара при помощи пакистанских и китайских офицеров. Присутствие ЦРУ в этих лагерях тоже чувствовалось».

Журнал «Шпигель» (ФРГ) № 3, 1980 г.

Среди ночи раздается резкий телефонный звонок в моем номере:

— Хелло! Доброй ночи, Салех! Это я, надеюсь, не забыл еще?

Машинально взглянул на часы, стрелки показывали половину второго. Самый сон, а тут телефонный налет. Послать бы ночного звонаря куда подальше, да неудобно, звонила женщина.

— Это я, Гульпача!

Могла бы и не представляться. Узнал сразу. Сама полуночница и другим глаза сомкнуть не дает. Да еще радуется неизвестно чему. Я думал, что уже не увижусь с этой странной девушкой. Привезла меня в Пешавар, простилась у отеля и умчалась неведомо куда на своем джипе. И вот я снова слышу ее голос.

…Она выполняла очередное поручение шефа, везла меня на быстроходном джипе в штаб-квартиру Бури.

— Велено доставить в целости и сохранности, как почетного гостя, — не то серьезно, не то в шутку говорила Гульпача, ловко ведя машину по темным улочкам и закоулкам. Скоро остались позади тусклые огни спящего города, машина вышла на дорожный простор и понеслась в черноту ночи.

* * *

Не знаю, случайно или нет, но встреча с Бури состоялась на поле учебного боя. Он был подготовлен по всем правилам военного дела. В долине, куда из-за белого пика горы не заглядывало солнце, окопалась, заняла оборону часть его войска. Другая таилась где-то в горах, ждала сигнала атаки… Принял меня Бури с распростертыми объятиями на своем командном пункте. В новенькой военной форме без знаков различия, бинокль на шее, кобура пистолета на животе, защитный картуз с длинным козырьком. Командный пункт был выбран удачно, на макушке одной гряды, укрытый с воздуха маскировочной сеткой… Под рукой рация, полевые телефоны, карты, стереотруба и даже походные стульчики для начальства. Бури был окружен небольшой штабной свитой.

— Внимание, господа! Представляю вам одного из новых членов руководящего комитета нашей партии, господина Салеха!

Вот это новость. Я выхожу на большую дорогу, становлюсь одним из лидеров «Шамшари ислами». И это без всякой со мной беседы. Не дал одуматься, прямо с дороги брал хватко, как говорится, голыми руками быка за рога. Улыбается, хитро прищурились маленькие плутоватые глазки. Смотрит, какой эффект произвели на меня его слова. Я церемонно киваю во все стороны, стараюсь и вида не подать, что несколько ошарашен неожиданным назначением.

— А это мои военные советники, прошу знакомиться!

— Мистер Уильямс! — представляется один из них и протягивает волосатую тяжелую руку.

— Рахити! — берет под козырек другой, раскосый, ниже среднего роста, лысый человек в выгоревшем френче.

— Господа, наш друг — офицер… Имеет диплом с отличием. Особенно преуспевает в тактике. Так что теперь есть кому по достоинству оценить ваш труд.

Бури, оказывается, неплохо информирован о моей биографии. Для меня это не новость, но все же…

— Думаю, пора начинать!

Абдула взглянул на свои часы и резко махнул рукой. За его спиной один из мятежников нажал спусковой крючок ракетницы. Шипя, взвилась и тут же рассыпалась на тысячи красных огоньков ракета. Откуда-то сверху ответила глухая дробь автомата, вторая, третья, и пошла перекрестная стрельба. Замелькали перед стеклами бинокля хлопки взрывпакетов, серые людские фигурки, быстро спускающиеся с гор.

— Перед вами ученики Уильямса. Мы дали этой группе условное название «черные тюльпаны», — начал пояснять мне Абдула. — Не правда ли, впечатляющее зрелище? Настоящая лавина смерти! В обороне «красные маки». Посмотрим, как встретят неприятеля воспитанники Рахити.

— Не сомневайтесь, встретят, как надо… как учил! — довольно самоуверенно заверяет он, не отрываясь от окуляров стереотрубы. — Хорошо, очень хорошо, — одобряет он своих молодцов. — Надо поближе подпустить противника. Не стрелять, не стрелять! Еще рано!

Нервы, видать, сдают у советника. Забыл, что окопы далеко, никто его приказов не слышит.

Мистер Уильямс, косая сажень в плечах, спокоен. Посасывает, как ребенок соску, давно погасший окурок сигары, чешет затылок, скребет себя под мышками. Дышит тяжело, хрипло, как простуженный. На походный стульчик сесть не пожелал, отодвинул его небрежно от себя, чего доброго, раздавить может казенное имущество. Оптическим стеклам не доверяет, видит вдаль, как ястреб с высоты. У советников сегодня был особый день. Шли итоговые показательные учения в присутствии самого лидера «Шамшари ислами». Три месяца более трехсот молодых мятежников проходили военную подготовку под руководством опытных иностранных учителей здесь, в горной глуши, подальше от дурного глаза. Неизвестно, на какие деньги и как, но Бури сумел организовать учебу пусть небольшого, но собственного отряда мятежников. Это был резерв для тех отрядов, которые сражались сейчас в Афганистане и несли значительные потери. Вместо победных реляций его командиры, как сговорились, слали одни и те же донесения: «Нуждаюсь в пополнении, кончились боеприпасы, нет медикаментов и продовольствия…» Все, что отправлялось в отряды, словно проваливалось в пропасть. Особенно плохо обстояло дело с людскими резервами. Не так-то просто было найти и обучить новое пополнение мятежников.

* * *

Разными путями шло комплектование военного учебного лагеря. Одних афганцев привела сюда нескрываемая злоба к новому режиму. Подумать только, в один день из богатого помещика в голодранца превратиться. Отобрали всю землю, оставили жалких тридцать джерибов. Сам паши, сам сей, сам и урожай собирай. Нет, лучше автомат на шею и на большую дорогу. Других добровольцами сделали нужда и голод. А третьих загнали в лагерь просто дубинками и прикладами. Отлеживают бока в палатках для беженцев, здоровые буйволы, а родину освобождать не желают. И прикладом, прикладом, кованым ботинком под зад. Каждая группировка пыталась опередить другую, свирепые вербовочные командиры прямо за руки и за ноги волокли в свои лагеря тех, кто брыкался, пытался улизнуть от «святого дела». А здесь уже не удерешь, глухой забор, колючая проволока. Инструкторы, что псы цепные. Меньше учат словами, больше кулаком и палкой. Учебный лагерь Бури не составлял исключения. Отсюда, с командного пункта, виден глухой дувал со сторожевыми будками, глиняные плоские крыши казарм. Вокруг на много километров ни кишлака, ни кочевой стоянки. Сейчас в лагере, кроме часовых, никого. Все воевали, шла очередная проверка военного мастерства мятежников. Скоро им предстоят не учебные, а настоящие, кровавые бои. Вот там, за снежными пиками, на родной земле. И патроны будут не холостые, а смертоносные, и не взрыв-пакеты, а гранаты боевые. Но пока нечего бояться, противник — условный. И почему же не порезвиться, когда знаешь, что никто тебя не убьет и не ранит. Одна потеха на глазах почтенного начальника.

«Красные маки» не стали дожидаться, пока к их позиции подойдет противник. Вылезли из окопов, повалили всем скопом навстречу атакующим… Сошлись, забыв о флангах, огневых точках. В бинокли хорошо видно, как хватают друг друга за грудки, о чем-то жарко спорят, как на базаре, размахивая руками. Кое-кто уже отвоевался, присел на корточки, закуривает.

— Но что это? Господа, вы можете мне объяснить, что это? — опуская свой бинокль, спрашивает с удивлением Бури.

Ему никто не отвечает… Советники делают вид, что очень заняты, глаз оторвать от оптических стекол не могут.

— Салех, может, вы мне поможете разобраться, что происходит на поле боя?

Я ответил честно, что видел:

— Бой не получился, идет просто перебранка… Надо все начинать сначала.

— Вы слышите, господа, что говорит наш коллега? Бой не получился!

— Слышим, не глухие! — резко, со злостью отозвался мистер Уильямс.

— Да, да, сказалось наше отсутствие в отрядах. Ваши люди не могут без кормчего, — подал свой голос и Рахити.

— Учи не учи, грязный сброд, а не повстанцы, хуже стада баранов! — со злостью добавил американский советник.

— Вы не имеете никакого права так говорить об афганцах! — искренне возмутился я.

— Да плевать мне на тебя и на твоих афганцев! — нагло, с вызовом отвечает он. — Все вы недоразвитые верблюды!

Лицо у него побагровело, на шее вспухла синяя жила.

— А ну повтори, что ты сказал!

Мне бы не лезть на скандал, но рука сама потянулась к пистолету. Американец не ожидал с моей стороны проявления такой решимости, невольно попятился назад.

— Господа, господа! Прошу не горячиться, — поспешил ему на помощь Бури.

— С меня хватит! Я ухожу! — хрипит мистер Уильямс, выплевывает со злостью окурок сигары, каблуком огромного альпинистского ботинка вдавливает его в землю.

— Я тоже недоволен, господин Бури, — выступает с протестом Рахити. Лоб наморщил, ни на кого не глядит, руки скрестил на животе. — Мы, военные советники, всю душу вкладываем в обучение ваших повстанцев, а вы нас не цените!

— Да полно, полно вам, господа! — спешит с примирением Абдула. И тут же отдает приказ своему адъютанту:

— Махаммад! Давай зеленую ракету, отвести отряды на исходные позиции! А нам — виски! Для укрепления нервной системы и нашей союзнической дружбы! Пропустим по рюмке и начнем все сначала!

ГЛАВА XX

Вопрос: «Основная оппозиция Апрельской революции идет под религиозным знаменем. Приступили ли вы, будучи посредником между гражданской и религиозной властью, к каким-либо переговорам или диалогу с руководителями движений „Хезбе ислами“ или „Джамиате ислами“»?

Ответ: «Оппозиционеры, ведущие войну на границах, — это люди, лишившиеся своих религиозных привилегий. Существует два вида мусульманского вероучения: мусульманство, идущее из Мекки, и мусульманство, попавшее под влияние Англии, причем между обоими имеются значительные различия. Мусульмане-оппозиционеры являются „английскими мусульманами“, которые идут рука об руку с американским империализмом и пакистанской реакцией. Как вы понимаете, в таких условиях невозможно существование каких-либо контактов».

Из интервью председателя совета улемов моулави Абдулы Азиза Садека. «Поис» (Испания), 20 января 1980 г.

Учебный бой продолжался еще несколько часов. Согнав семь потов и сотворив здесь же на поле, рядом с пулеметами и гранатометами, намаз, мятежники, повзводно, гуськом потянулись в лагерь. Разбор учения Бури отложил на утро. Пришла пора обеда, позвал меня вместе с советниками отведать его хлеб-соль.

— Ты молодец, здорово осадил американца! Но нам никак нельзя с ними ссориться, никак! Постарайся ударить по рукам, пойди на мировую! — шепнул он мне перед самым обедом.

В просторной палатке нас ждал вкусный плов и изобилие горячительных напитков. Сразу же после первой рюмки Абдула почти насильно заставил меня первым протянуть руку мистеру Уильямсу. Окончательно конфликт был забыт после третьей доброй порции виски… Я только пригубил свою рюмку; а американец не церемонился, пил залпом, охотно, с наслаждением. Скоро он уже осовел, хлопал меня, как старого приятеля, тяжелой рукой по спине, дымил сигарой.

У Рахити от алкоголя щеки зарумянились, его потянуло на сальные солдатские анекдоты.

Бури был сдержан на напитки, подливал все больше своим советникам, предлагал тосты за верных союзников. Пили за нашу скорую победу, за освобождение родной земли от поганой нечисти, неверных и, конечно, за наших любимых союзников! Мистеру Уильямсу и господину Рахити желали с этой минуты еще сто лет жизни. Пили за их здоровье так, что к концу обеда Рахити стало просто плохо… Поспешил убраться из палатки на свежий воздух… Американец растянулся на чужом походном одеяле, захрапел, как у себя дома.

— А ну их всех к черту! — поднимаясь, сказал Бури. — Нас, афганцев, за людей не считают, а сами нажрались, как грязные свиньи. Я ненавижу этого разнузданного янки и хитрую лису Рахити. Но что поделаешь, мы в их руках, остается терпеть и терпеть… Пошли пройдемся, разомнем ноги, — предлагает Абдула, перешагивая через спящего крепким сном пьяного американца. — Пошли, Салех, нам есть о чем поговорить по душам… Предстоит нелегкая работа по созданию нашей партии «Шамшари ислами».

* * *

Не успела «Шамшари ислами» на свет народиться, а уже пошел о ней трезвон в прессе. Одни газеты с одобрением отнеслись к созданию новой партии афганских мятежников. Называли ее «прогрессивной партией ислама», «активной силой в борьбе с мировым коммунизмом». Другие ругали «Шамшари ислами», предавали проклятию Бури и его шайку преступников — ревизионистов святого учения ислама, изменивших вождю нации Гульбеддину Хекматьяру. Кто-то умело дирижировал разноголосым хором газетчиков, похвалой и бранью привлекая внимание общественности к новоявленной партии. О ней спорили, а фактически партии «Шамшари ислами» не существовало. Правда, был президент партии. На этот пост неизвестно кем был назначен Абдула Бури. Он самолично подобрал и утвердил членов революционного комитета партии. Со мной их число возросло до пяти человек.

— К сожалению, не могу сейчас познакомить тебя, Салех, с политическими коллегами, — сказал Бури, когда мы остались с глазу на глаз после сытного обеда. — Они все там, — он махнул рукой в сторону гор. — Командуют моими отрядами на фронте. А я вот здесь… Выполняю нелегкую миссию лидера партии. Разрабатываю ее политическую платформу. Хочу творчески применить ислам в современной обстановке, отказаться от догм средневековья, взять на вооружение партии все, что нам подходит в борьбе против нового режима в Кабуле.

Разговор об исламе, оказывается, был любимым коньком Абдулы. Сразу же, как миновали караульную будку учебного лагеря, остановился, глаза загорелись, заговорил торопливо, словно боясь, что перебью на полуслове, оборву, не дослушаю. Он излагал свои сокровенные думы, хотелось еще и еще раз проверить себя на новом собеседнике и, конечно, услышать похвалу и восхищение своим умом и исключительностью.

Я слушал откровения Бури и удивлялся его цинизму и обнаженности по отношению к самому святому для мусульманина — исламу. Лидер новой партии задумал вытравить из учения ислама все, что привлекало в нем к себе народные массы Востока. Это — элемент протеста против враждебного гнета, колониализма и угнетения. Бури взялся доказать западному миру, что ислам никогда не носил и не носит антиимпериалистического характера. Наоборот, современная политика империалистических кругов во главе с США в мусульманском мире соответствует духу и содержанию ислама. Бури явно переоценивал свои возможности. Но этого он не замечал. Вошел в раж, не говорил, а изрекал истины, сокрушая красноречием «коммунистическую угрозу», нависшую над исламом, предавал анафеме правительство Бабрака Кармаля.

— В отличие от других партий «Шамшари ислами» больше надеется не на автомат и кинжал, а на силу Корана, — важно разглагольствовал Абдула, расставив широко ноги, раскачиваясь всем телом в такт своему многословию. — Здесь каждая сура наш боевой помощник в борьбе с неверными. Главное, как истолковать, как преподнести заповеди Мухаммеда безграмотному афганскому народу, заставить его мыслить и делать, как того желаем мы. И я придумал, Салех… Вот!

В руках у Бури появилась тоненькая книжонка в синей обложке. Я даже не заметил, из какого кармана он ее вытащил.

— Мой многолетний труд «Знамя ислама»! — торжественно объявил Абдула.

Врал бы, но только не мне. Абдула, видать, запамятовал, какое ведомство меня прислало к нему в помощники. Еще перед поездкой в штаб-квартиру Бури я знал, кто в действительности был автором синей брошюры. Это не один и не два человека, а целый коллектив специалистов по исламу из ЦРУ. Немало пришлось им попыхтеть, прежде чем брошюра вышла в свет. Она была создана на основе психологического анализа воздействия той или иной суры при идеологической обработке мятежников. Все ее содержание преследовало одну цель — воспитание ненависти к неверным, осмелившимся совершить революцию, поднять руку на частную собственность. Братоубийственная война осенялась знаменем ислама, объявлялась по повелению Аллаха газаватом… Бури прямо-таки захлебывался от восторга, читая вслух страницу за страницей из уже знакомой мне брошюры.

Но что поделаешь, надо слушать внимательно, ахать от умиления, хвалить мудрость автора. Это лучший бальзам на грешную душу Абдулы, который читает выразительно, хорошо поставленным голосом.

— «Наша партия „Шамшари ислами“ делает только то, что повелевает великий Аллах… Он один наш вождь и учитель, его мудрыми указаниями руководствуемся мы в своих действиях, борясь с неверными, захватившими власть у нас на родине. Кто не верит, пусть возьмет книгу в руки и сопоставит правильность стрелки компаса партии „Шамшари ислами“ по святому Корану. А там написано: „…избивайте многобожников, где их найдете, захватывайте, осаждайте, устраивайте засаду против них во всяком скрытом месте!“ „Пусть же сражаются на пути Аллаха те, которые покупают за ближайшую жизнь будущую“. „Не вы их убивали, но Аллах убивал их…“ „…Никак не считайте тех, которые убиты на пути Аллаха, мертвыми. Нет, живые! Они у своего господа получают удел!“»

Я слушаю, а сам невольно вспоминаю профессора…

— Наши классовые враги делают все, чтобы заставить поверить малограмотных мусульман, что революция насильственным путем отменит веру в ислам, — так говорил старый революционер в споре о религии с муллой Хабибулой в нашей тесной камере. К сожалению, его худшие опасения сбылись.

Кощунствуя, Бури завтра с утра от имени Аллаха будет звать молодых парней на убийство своих соотечественников. Согласно этой брошюре все народы, населяющие Афганистан, делятся на правоверных и неверных.

— Кто с нами, тот правоверный! — торжественно изрекает Бури. — Кто с новым режимом в дружбе — неверный, продал свою душу сатане и понесет за это наказание господне.

Вот так просто разделил на два лагеря моих соотечественников Бури. Одни должны по повелению Аллаха уничтожать других. А чтобы на этот счет никаких сомнений не было, снова ссылки на Коран: «…Когда вы встретите тех, которые уверовали, то удар мечом по шее; а когда произведете великое избиение, то укрепляйте узы».

— Ну как? — спрашивает он, закончив чтение последней странички «Знамени ислама».

— Превосходно! Написана со знанием дела, простым, образным языком! Не брошюра, а целая программа борьбы с неверными! — отвечаю я Бури.

— Вот именно, программа борьбы! — обрадовался Абдула. — Основа политической платформы партии. Она необходима для нашего движения по освобождению родины.

— Спору нет, программа нам необходима… только, — я замялся и пристально посмотрел на Бури.

— Что «только»? Договаривай, Салех, не стесняйся…

— Только, чтобы сбылись эти благородные мысли, нужно оружие, которого у нас не хватает… Я посмотрел на учении, как вооружены мятежники… Один автомат на пять человек… Есть еще даже винтовки XVIII века!

— Да, с оружием у нас дела обстоят из рук вон плохо, — соглашается Бури. — Воюем неумело, несем большие потери в людях и в вооружении. Надо снова ехать за границу на поклон к богатым хозяевам… Бить себя в грудь, клянчить, просить, если надо, и унижаться… И заняться этим нелегким делом предстоит тебе, Салех…

— Мне? — с удивлением переспросил я Бури.

Воистину получилось так, как в той поговорке: «Не проявляй инициативу, ибо она поработит тебя».

— А по плечу ли мне такое сложное дело? Боюсь, не справлюсь, да еще один за границей, без помощника… — усомнился я.

— Справишься, — уверенно сказал он. — И не спорь со мной. Вопрос был предрешен до твоего приезда ко мне в учебный центр. С друзьями согласован. Теперь я имею возможность сосредоточиться над идеологическим вооружением партии, а ты — над вооружением военным. Ну и помощника тебе дам… Человека верного, знающего языки и в делах толкового… Да поможет вам Аллах в делах праведных! — заключил Бури и воздел руки к небу.

* * *

«Кабул… Анису… Через ущелье Чох в ближайшие дни ожидается переброска подкрепления из учебного лагеря Бури… Группа небольшая, в количестве 20 человек… Срочно сообщите данные на Гульпачу. Угрюмый».

ГЛАВА XXI

«Планы военной поддержки контрреволюционных наемников в Афганистане обсуждались на заседании Совета национальной безопасности США, состоявшемся в Вашингтоне 2 января 1980 года. На этом заседании было принято решение продолжать разностороннюю помощь всем афганским антиправительственным организациям и группировкам для активизации подрывной деятельности, а также провокаций против афганских и советских учреждений в различных странах».

«Аш-шааб» (Ливан), 16 января 1980 г.

* * *

…Для меня это было полной неожиданностью. Бесстрашный проводник, лихой шофер Гульпача отправляется со мной в Бельгию. Отныне она исполняет обязанности секретаря-переводчика при высоком представителе партии «Шамшари ислами» во время переговоров и деловых сделок с иностранными фирмами, торгующими оружием. Я даже не узнал ее, когда мы встретились в аэропорту Исламабада. На посадку в самолет не спеша шла совсем другая девушка, так не похожая на прежнюю Гульпачу. Строгий темно-синий костюм особенно подчеркивал статность ее фигуры, обнажая до колен стройные, длинные ноги. Всегда небрежно распущенные по плечам черные волосы тщательно расчесаны, стянуты на затылке в большой узел. Мягкая, привлекательная улыбка, перед которой никакая строгость устоять не может.

— Я, кажется, причинила господину Салеху несколько неприятных минут?

Собирался отругать Гульпачу за опоздание, вместо этого расшаркиваюсь перед ней, как лакей перед госпожой.

— Что вы, что вы! Ничего подобного! Приятно вас видеть, рад нашему сотрудничеству… Надеюсь, мы найдем общий язык, подружимся.

Она посмотрела на меня с удивлением, глаза огромные, настороженные, и спокойно пошла к выходу. Не дело мужчине-афганцу плестись в хвосте за женщиной, а тем более такому знатному господину, каким я теперь стал. А вот поди же, стерпел, пошел следом за ней, как пес послушный за подолом хозяйки.

* * *

Для меня уже не секрет, что непосредственную военную помощь через Пакистан афганским формированиям мятежников оказывает ряд соседних государств. Но главным поставщиком оружия являются Соединенные Штаты. Этим трудным и весьма деликатным делом занимается все то же ЦРУ. Официально об этом нигде не говорится. Но что поделаешь с вездесущими газетчиками, которые, если захотят, к любому бронированному сейфу найдут свои особые ключи. Как ни охраняй, какие крепкие замки и решетки ни ставь, а тайны ЦРУ нет-нет да и просачиваются на страницы прессы. Газета «Вашингтон пост» одной из первых поведала читателям о поставках американского оружия для афганских формирований в Пакистане. «Эти тайные поставки, — писала „Вашингтон пост“, — включают оружие иностранного происхождения, что помогает замаскировать их источник… И хотя точно не известно, кто именно осуществляет эти поставки, их, вероятно, организует Центральное разведывательное управление». Более определенно по этому вопросу 8 июня высказалась другая американская газета — «Филадельфия инкуайрер». Она без лишних фраз сообщила своему читателю, что агенты ЦРУ закупают оружие на мировом рынке и переправляют поначалу в Пакистан, а затем для отрядов мятежников в Афганистан. Многие газеты пронюхали даже сумму военной помощи — 100 миллионов долларов, которые отпускают Соединенные Штаты для вооружения афганской эмиграции. Да, шила в мешке не утаишь. Тем более когда военные поставки мятежникам поставлены на конвейер, ими занимаются опытные агенты ЦРУ, крупнейшие промышленные и торговые фирмы. По рекомендации моего лидера партии мне предстояло иметь дело с фирмой «Интернэйшнл арманет корпорэйшн», или сокращенно на деловом языке «Интерармс».

…В Брюссель пришла весна, с нежарким солнцем и прохладными вечерами. Деревья выбросили первые зеленые листья, расцвели причудливыми узорами цветы на ухоженных клумбах. Завтра предстояла первая встреча с представителем фирмы, а сегодня мы просто гуляем с Гульпачой без всякой цели по большому городу. Глазеем на витрины, балуем себя мороженым. В тенистом парке набрели на аттракционы. Один из них — «чертово колесо» — особенно заинтересовал Гульпачу.

— Смотри, люди в небесах плавают. Вот здорово!

— А ты не хочешь составить им компанию?

К моему удивлению, она охотно согласилась вместе со мной покружиться на этом «чертовом колесе».

Грянула бешеная мелодия джаза, и душа ушла куда-то в пятки. В один миг мы взлетели выше статных тополей парка, крыш домов, каменных пиков костелов и тут же — прямо в пропасть. И снова рядом с солнцем, и снова — камнем к земле под вой и хрип неугомонных музыкантов. У меня неожиданно в глазах потемнело, застучало в висках, а она смехом заливается. Сесть рядом со мной не пожелала, ухватилась за ручки в кабине, раскачивается, как на качелях… Для нее скорость подавай, крутись вовсю «чертово колесо».

— Ого-го-го! — кричит она неизвестно кому. — Ого-го-го! Вы слышите меня, белые облака? Это я, Гульпача! Возьмите меня с собой! Унесите далеко-далеко!

Прислушалась, ждет ответа. Но это не горы, не отзывается эхо из ущелья. Плывут над головой равнодушные, молчаливые белые шапки облаков. Никто не услышит Гульпачу, и на грешной земле джаз заглушил ее голос. И слава Аллаху! Наверняка подумали бы люди, что не все с головой в порядке у юной красавицы из горной страны…

* * *

Вечером, за ужином в ресторане отеля, где мы остановились, я спросил Гульпачу:

— Слушай, ты, случайно, не сошла с ума там, на высоте «чертова колеса»?

— Нет, — ответила она тихим, уставшим голосом. — Просто я была счастлива, Салех…

Мы сидели в полумраке, при свечах… Нежная мелодия танго, словно вода из арыка, разливалась по пустому залу. Посетителей было немного, ресторан дорогой, не всем по карману… Но я был богатым коммерсантом с Ближнего Востока. Приехал по частным торговым делам со своим личным секретарем, и для меня ужинать с дамой в менее фешенебельном ресторане было бы просто неприлично. К нашему столику подходит румяная белокурая девушка. Она одета в национальное платье времен прапрабабушки: вся накрахмаленная, пышная от обилия юбок, с вышитым передником.

— Правда, эта девушка похожа на прелестную куколку? — спросил я Гульпачу на дари.

— Что? Куколка?.. Да… да… очень, очень похожа, — подтвердила она, беззастенчиво, во все глаза рассматривая девушку. Та невольно смутилась, заморгала глазами, заторопилась с продажей цветов.

— Вот… пожалуйста… цветы для вашей дамы… Белые, желтые, красные розы… Прямо из сада!

Не торгуясь, заплатив девушке больше, чем надо, я купил все розы с плетеной корзинкой в придачу.

— Это тебе, Гульпача!

— Вот как? Значит, вместо закупки оружия ты решил деньги Бури потратить на цветы даме? — попыталась съязвить не то в шутку, не то всерьез девушка.

— А ну тебя к черту вместе с Бури! — разозлился я по-настоящему. — Дарю от чистого сердца, а она с издевкой… Да женщина ты или душман в юбке?

Отпил глоток вина, взял сигарету из пачки, потянулся к зажигалке. Она опередила, щелкнула, вспыхнул синий огонек, дала прикурить, теплые пальцы легли на мою руку.

— Не надо сердиться, Салех… Спасибо тебе… Мне никто еще не дарил розы… Понимаешь, никто! И вдруг целая корзина! Твое здоровье!

Она подняла свой бокал, мы чокнулись. Потом пододвинула к себе свечу, осторожно сняла нагар и накрыла пламя ладонью. Держит, терпит, только губу закусила…

— Что ты делаешь, безумная? — закричал я и рывком отнял ее руку от огня.

— Прости… Это так, боюсь расслабиться… боль рассеивает иллюзии, возвращает к реальной жизни.

— Перестань чепуху молоть. Пойдем лучше потанцуем.

— Я не умею танцевать!

— Да не может такого быть! — удивился я.

— Может! — твердо сказала она. Отодвинула от себя подальше бокал с вином, плечи опустились, глаза грустные-прегрустные. — А она действительно похожа на куколку, — неожиданно вспомнила Гульпача девушку с цветами. — Очень даже, на ту самую, на первую и последнюю игрушку в моей жизни. Хочешь, расскажу тебе о моей кукле, Салех? О судьбе своей расскажу?

* * *

Опять в семье Хазри родилась дочь. Чем-то прогневили они с женой Аллаха, шлет им с неба одно тяжкое наказание за другим. Пятнадцатая дочь по счету. Хазри прямо рыдает от горя. Жена молча молит Аллаха, чтобы к ней скорее пришла смерть. Воистину мудра пословица на Востоке: лучше родить камень, чем родить дочь.

Старшие давно в сок вошли, а что толку, никто калым не предлагает. Лицом не удались, тело — кости да кожа, ничего привлекательного, никакого намека на красоту. А какова будет эта, последняя, что тянет настырно, изо всех сил вялую иссохшую грудь матери? Не успела на свет родиться, а уже с характером: кряхтит, сопит, сердится, что молока мало… Оттолкнется от пустого соска и криком на весь кишлак заходится.

Недолго пришлось нянчить свою Гульпачу бедной женщине. Сжалился над ней Аллах, спустя три месяца после родов призвал он ее к себе на небо, великомученицу.

С семи лет Гульпача попала в чужую семью. Отец назвал ее счастливой, сестры позавидовали такой удаче. Еще бы, эту младшенькую, с белым личиком, с ямочками на щеках, взяли в дом нянькой к самому судье. Кормить-поить бесплатно будут и работа не особенно трудная, не то что в поле от зари до зари гнуть спину. А здесь играй себе с малым дитем. Судья хоть и был в летах, но женился недавно, за невесту большой калым заплатил. Жена из богатого купеческого рода, все перед зеркалом вертится, собой любуется, от собственного ребенка держится подальше.

Только и слышишь ее голос.

— Гульпача! Почему ребенок плачет?

— Гульпача! Что с девочкой, почему молчит?

— Принеси воды! Сбегай в лавку! Постирай пеленки! Вымой пол! — И так день и ночь.

Не знает отдыха маленькая нянька, откуда только силы берутся в этом хилом тельце. Она не ропщет и не плачет, делает все, что заставляют. Одна мечта у Гульпачи — поспать бы вдоволь.

Пришел в дом праздник. Маленькой Айшат исполнился годик. Судья раньше обычного вернулся с работы с большой коробкой в руках.

— Сейчас мы порадуем свою доченьку! А ну поднеси ее ко мне, Гульпача!

Судья загадочно подмигнул жене и торжественно открыл коробку.

Гульпача ахнула от неожиданности, и восторга, чуть ребенка не уронила из рук. Она впервые увидела куклу. Большую, с румяными щеками, с белокурыми локонами. В красном жилете, юбки пышные, разноцветные, одна на другую надеты. Голубые глаза то закрываются, то открываются. Точь-в-точь как та девушка с цветами в ресторане.

Взяла в руки маленькая Айшат нарядную игрушку, прижала к себе, а кукла как запищит, будто дите настоящее. Напугала девочку, заревела она громко, игрушку на пол бросила, видеть больше ее не хочет.

Набросилась хозяйка на своего мужа:

— Судья, а голова пустая! Купил игрушку, чтобы ребенка пугать. Деньги на ветер выбросил… Убери ее с глаз моих, чтобы никогда не видела!

И ногой куклу от себя отшвырнула. Судья жене не перечил, молча поднял с пола куклу, опять ее в коробку — и в темный чулан.

Ночью Гульпача впервые не могла уснуть. Стоит перед глазами красавица кукла, моргает густыми ресницами, плачет. Еще бы, ее так обидели, сделали больно и бросили в темный чулан, где крысы страшные бегают. Гульпача не могла оставить ее в беде. Поднялась тихонечко с полу и в чулан, к кукле…

Теперь, как только ночь наступала и засыпали все в доме, Гульпача на цыпочках приносила из кладовки белокурую куклу. Укладывались рядом, щека к щеке. Ей было с кем поговорить, кому пожаловаться на свою судьбу, рассказать про злую хозяйку.

Однажды заговорилась она с куклой, уснула поздно, ребенок разревелся на весь дом, а она сладко спит, ничего не слышит.

Прибежала из соседней комнаты хозяйка, увидела спящую в обнимку с куклой Гульпачу и давай хлестать ее по щекам.

— Нет, вы полюбуйтесь на этого гаденыша! Девочка от крика посинела, а она и ухом не поведет! Чужую куклу из кладовки стащила! Вон, вон из моего дома! Чтоб духу твоего не было!

Вырвала куклу из рук девочки, схватила Гульпачу и за косички потащила к порогу…

Месье Репорт нашел Гульпачу у калитки своего дома. Скорчившаяся, с восковым лицом, глаза закатились, девочка казалась мертвой. Репорт по профессии был врач, нагнулся, приложил ухо к худенькому тельцу. Сердце ее продолжало жить, подавая едва уловимые сигналы. Репорт взял бережно девочку на руки и поспешил к себе домой.

Когда пришла в сознание, никак не могла вспомнить, сколько дней она не ела. Бродила по большому городу, спала, где придется, прямо на земле. Старый Репорт не отправил девочку в госпиталь, а оставил у себя дома. У него недавно умерла жена, был одиноким вдовцом, командированным Международным комитетом Красного Креста в Афганистан на борьбу с туберкулезом. Едва на ноги встав, Гульпача взялась за уборку квартиры доброго доктора. Он пришел с работы — и не узнал своего дома… Все было перемыто, начищено, отутюжено. Черноглазая, бойкая Гульпача пришлась по сердцу месье Репорту. Когда окончилась его служба в Афганистане, с ним вместе во Францию уехала и Гульпача.

— К хорошему я попала человеку, он стал для меня лучше отца родного, — рассказывает она. — Отправил учиться в лицей, потом в университет… Если бы не эта война, уже стала бы врачом…

— Да ты-то какое отношение к войне имеешь? — спросил я ее.

Она ответила не сразу, отпила из бокала, погладила ладонью белоснежную скатерть, подумала, сказала твердо:

— Имею… Очень даже имею!

* * *

«Пешавар… Угрюмому… Сообщаю дополнительные сведения о Гульпаче Репорт. В период обучения в Парижском университете стала близка Ходже Рахмату, племяннику Абдулы Бури. По приговору военно-революционного суда Ходжа Рахмат расстрелян как командир одного из отрядов мятежников. Гульпача Репорт считает себя невестой Ходжи Рахмата, добровольно согласилась сотрудничать с Бури. Анис».

ГЛАВА XXII

«Администрация США может удовлетворить некоторые, если не все, военные потребности Пакистана для того, чтобы это оружие было использовано самими пакистанскими вооруженными силами или для переброски мусульманским повстанцам в Афганистане».

«Нью-Йорк таймс» (США), 14 января 1980 г.

«Интерармс» была солидной фирмой на мировом рынке оружия. Здесь, в Брюсселе, она имела отдельный офис. Но первую встречу представитель фирмы предпочел провести на нейтральной территории. Должна она была состояться поздно вечером в сомнительном заведении под вывеской «Ганс бас», что в переводе означает «Оружейный автобус».

— Ох, не нравится мне что-то этот автобус и игра с нами в «жмурки», — говорит Гульпача, провожая меня до дверей отеля. — Смотри, Салех, будь осторожен. Я буду дежурить у телефона в своем номере, в случае чего — звони…

Она предлагала даже взять с собой пистолет, но я отказался. Брюссель — город спокойный, и шел я на встречу не с бандитами, а с деловыми людьми.

Точно в назначенное время я прибыл на такси по указанному адресу. «Ганс бас» оказался ночным клубом, куда пускали не каждого. Двое здоровых парней атлетического телосложения встретили меня у входа. Я назвал свое имя, один из них пристально посмотрел мне в лицо, неожиданно улыбнулся и отвесил вежливый поклон.

— Прошу, господин Салех, вас ждут… Я провожу.

В отдельном кабинете меня встретил представитель фирмы. Мужчина средних лет, с серебром на висках, в очках с дымчатыми стеклами.

— Рудольф Брамс! — представился он и тут же, без всякой паузы, как старому знакомому: — Коньяк, вино, виски? Лично я предпочитаю русскую водку… Бодрит, голова остается ясной, полезна для желудка! Согласны? Вот и хорошо! Две порции и содовой! — сказал он официанту, почтительно стоящему за его спиной. — Желаете сигарету? — любезно предложил Брамс.

Задымили, молча, без стеснения рассматривая друг друга. Официант не заставил себя долго ждать, быстро принес все, что просили господа. Поклонился и исчез, прикрыв за собой тяжелые дубовые двери.

— Итак, перейдем к делу! — начал беседу Брамс. — Фирма проверила ваши полномочия и, простите за откровенность, кредитоспособность. Мы готовы вести конкретные переговоры. Наш президент Сэмюэль Камингс шлет привет афганским патриотам и наилучшие пожелания успехов в вашей борьбе.

— А могу я лично засвидетельствовать свое почтение мистеру Сэмюэлю Камингсу и передать ему послание от лидера нашей партии «Шамшари ислами»? — поинтересовался я.

Бури был знаком еще по студенческим годам с президентом «Интерармс».

— Ты обязательно добейся встречи с ним, — инструктировал меня перед отъездом Абдула. — Я помню его, когда он был активным сотрудником ЦРУ. Встречался с ним позже в Европе. Только не вздумай намекать ему о прежней службе в ЦРУ. Не любит… Он даже, кажется, и подданство сменил, стал гражданином Монако. Но основная штаб-квартира фирмы в США.

— Господин Камингс поручил вести ваше дело мне, господин Салех, — несколько раздраженно ответил Брамс. — Я — не рядовой агент-посредник, а один из вице-президентов «Интерармс». Надеюсь, вы теперь понимаете, какое внимание уделяет вам руководство фирмы?

— Простите меня, ради Аллаха! — поспешил принести я свои извинения Брамсу. — Я не хотел вас обидеть. Польщен, что столь высокий господин, сам вице-президент всемирно известной фирмы будет вести со мной переговоры… Еще раз примите мои извинения.

— Да полно вам! — остановил он меня. — Не будем терять время на пустяки… Ближе к делу. Фирма «Интерармс» к вашим услугам. Вот каталог нашего товара и его стоимость в соответствующей валюте.

Брамс достал из портфеля объемистую кожаную папку и передал ее в мои руки.

— Выбирайте любой вид оружия и снаряжения. Отметьте нужное вам галочкой, и фирма гарантирует в любом нужном для вас количестве подготовить груз к отправке в течение 72 часов. Если пожелаете, можете использовать наши средства доставки товара, за это в зависимости от сложности пути — соответствующая плата! Насколько мы знаем, вы человек военный. Не торопитесь, поработайте с каталогом и, когда будете готовы, позвоните по известному вам номеру. Что же касается послания к президенту, если доверите, я передам в собственные руки…

— Буду весьма вам обязан. Вот оно, послание нашего лидера президенту фирмы! — сказал я, вручая в запечатанном конверте послание Абдулы Бури.

— Будем считать, что первая встреча представителей партии «Шамшари ислами» и фирмы «Интерармс» прошла успешно. Ваше здоровье, господин Салех!

— Ваше здоровье, господин Брамс!

* * *

…Несколько дней ушло на изучение толстого каталога «Интерармс». Только теперь я в полном объеме мог представить себе неисчерпаемые возможности этой фирмы, а точнее, могущественной мировой индустрии производства и продажи оружия.

Фирма предлагала все виды стрелкового вооружения — от пистолета до новейших видов автоматов. Пушки и минометы разных калибров, джипы с огнеметами и установками «базука», танки и броневые машины, транспортные самолеты и истребители-бомбардировщики. Можно было купить рации и локаторы, патроны и снаряды, обмундирование и походное снаряжение. По нашей просьбе, чтобы не подводить американских союзников, фирма согласилась поставлять нам оружие с клеймом других стран.

— Не удивляйтесь, господин Салех, — сказал мне при очередной встрече Брамс. — Торговым каталогом не ограничиваются возможности фирмы. Мы можем выполнять любые индивидуальные заказы, имеем свои заводы в ряде стран.

Чувствовалось, что он гордится фирмой, где имел честь занимать высокий пост. Рассказывал увлеченно о повышенном спросе на ее продукцию за последнее время. Называл страны, правительства, которые пользовались услугами «Интерармс». Рад, что все группы афганских мятежников также вооружаются этой фирмой.

— Хозяйство наше большое, разбросано по всему миру, — продолжал вице-президент. — Наш основной склад оружия в Александрии, штат Виргиния. На Европейском континенте Центральный склад расположен в десятиэтажном здании в Манчестере. Есть у нас свои базы в Португалии, Швеции, Сингапуре, Ливане, разумеется, и здесь, в Бельгии. Господин Камингс умело направляет работу фирмы… О, это выдающийся бизнесмен нашего времени. Ему только недавно перевалило за пятьдесят. Полон сил и энергии. Жаль, что вам не довелось с ним встретиться… Отдыхает сейчас на Бермудских островах… Переутомился, еще бы, фирма буквально завалена заказами!

Странные вещи происходят на нашей бедной земле. Существует, ни от кого не таясь, охотно себя рекламируя, частная фирма смерти. Я диктую Гульпаче очередной список оружия, который принесет новое горе. Продукция «Интерармс» лишила жизни тысячи людей в десятках стран мира. Сегодня она дает свое оружие афганцам, чтобы они убивали друг друга. И не просто существует, а процветает, наживает баснословные барыши, сумма которых известна только ее хозяевам. Она чихала на всякую там шумиху вокруг ее деятельности в мировой прессе. Это даже хорошо, когда вокруг фирмы идут постоянные скандалы. Лучшая реклама. Кто не знал раньше, где можно купить оружие, благодаря прессе получает точный адрес. А фирма надежная, клиент может в ней не сомневаться.

— Автоматические винтовки М-16 — пять тысяч штук; гранатометы — пятьсот; минометы — пятьсот; противотанковые ракеты — пятьсот…

Ловко бегают по клавишам машинки тонкие пальцы Гульпачи. Она работает автоматически, только иногда вздохнет, сделает остановку, посмотрит на меня так, словно спрашивает: «А знаешь, что значат эти буквы и цифры?» К сожалению, знаю, обязан знать, как специалист военного дела. Это разрушенные снарядами кишлаки, взорванные минами мосты и плотины, сети электропередачи и трупы, трупы, трупы… Закупается новейшая техника, которая повысит плотность огня в отрядах Бури, увеличит их военный потенциал!

— А тебе не страшно, Салех?.. — неожиданно спрашивает меня Гульпача.

Я даже растерялся, не знаю, что ответить.

— А мне очень… — не дожидаясь моего ответа, продолжает девушка. — Еще новые сироты, новые вдовы, невесты без женихов.

— Как ты, бедная Гульпача, — сорвалось у меня с языка.

— Откуда ты знаешь? — вмиг красные пятна пошли по ее лицу. — А… догадываюсь, это Бури разболтал о моем горе. А клялся никому не рассказывать… Да разве можно верить этому шакалу?

Слезы навернулись на ее глаза. Она быстро встала из-за стола, отвернулась к окну.

Я подошел к девушке, моя рука легла на ее плечо. Она не отстранилась, только вся напряглась.

— Ты его очень любила, Гульпача?

Ответила тихо, не поворачивая головы:

— Не знаю… Тогда казалось — да, сейчас кажется — нет… Ты хочешь о нем знать правду? Тебе это очень нужно?

— Очень…

— Тогда слушай, Салех…

* * *

…Я очень обрадовалась, когда он появился у нас на факультете. Еще бы, единственный земляк с моей родины, которую я плохо помнила. Он первый посвятил меня в то, что происходило там, в Афганистане. Революция, свобода, герой народа Амин, его помощник Бури — родной дядя. Парень он был красивый, брови крыльями, глаза насмешливые, лицом смуглый, в компании веселый и озорной. Всем нашим девчонкам очень нравился… Только вот с учебой у него не все клеилось. Решила ему помочь, стали заниматься вместе у нас дома. Пришелся он по сердцу и старому Репорту…

— Уж очень внимательный молодой человек, — говорил он о нем. — И кресло тебе пододвинет, и слушает, не перебивает старшего, и шашлык по-кабульски мастерски сделать может.

Это когда мы экзамены за первый семестр благополучно сдали, закатили семейный пир. Он сделал такой шашлык, пальчики оближешь. И неожиданно исчез. Бегала к нему на квартиру, он снимал каморку на чердаке. Хозяйка сказала, что, получив телеграмму, срочно уехал в Кабул…

Появился через месяц, какой-то разбитый, в глазах тоска, небритый.

— Беда… Погибла революция… Амина расстреляли… Дядя в тюрьме… Не знаю, что делать… — рассказывал он нам с Репортом.

— Главное — нос не вешать, — посоветовал мой добрый доктор. — Учиться! Не беспокойся, мы с Гульпачой поможем… Какие бы бури ни были, а Афганистану нужны врачи… Без них нельзя… Слыханное ли дело, люди-то у вас в среднем только до сорока лет живут. Учиться, вот что ты должен…

Он согласился, а через месяц мы прощались.

— Понимаешь, не могу, не имею права! Я — афганец, я — мужчина! Родина в опасности! Дядя сейчас на свободе и зовет меня к себе. Мы будем с оружием в руках освобождать нашу землю! — горячо говорил он.

— А я?

— Ты будешь меня ждать…

— Как ждать? — не поняла я.

— Ждать, как невеста!

Когда его не стало, я решила отомстить за моего жениха. Оставила на соседей старого Репорта. Он не отговаривал, сказал, чтобы делала так, как совесть велит… А вот с совестью что-то не все в порядке… Многое я повидала за это время, даже в бою участвовала. Уложила одного неверного. Потом, когда все кончено было, подошла, заглянула ему в лицо, испугалась. В застывших, широко открытых глазах у парня удивление, смотрит на меня и не верит, что я — его убийца. Руки, шершавые, большие, на земле застыли. Надо бы радоваться, отомстила за жениха, а у меня рыданием горло перехватило. С тех пор нехорошо на душе сделалось. Вот только здесь сердцем стала отходить. А вчера ночью опять этот парень… Может, не надо эти… автоматы, пушки, пулеметы? Может, бросить все и бежать на край света, далеко-далеко!

* * *

«Карачи… Угрюмому… Обеспокоены вашим молчанием… Сообщите точную дату прибытия судна с оружием. Есть ли связь с Хирургом. Анис».

«Кабул… Седому… Подготовьте базы для приема важного груза. Маршрут движения транспорта, точные сроки сообщу дополнительно. Топаз».

«Кабул… Анису… Согласно сообщению Хирурга интересующее нас грузовое судно „Исламабад“ под пакистанским флагом прибудет в порт Карачи 21 июля, условное время 13 часов. Жду приказа к действию. Угрюмый».

«Кабул… Седому… Срочно стяните все крупные отряды в направлении на Суккур для обеспечения приема и охраны ценного груза. Дата пересечения границы — 23 июля, условное время — 2–3 часа ночи. Топаз».

ГЛАВА XXIII

«Мы должны оказывать прямую помощь националистическим и повстанческим силам в Афганистане. Нам следует оказать прямую помощь Пакистану оружием».

Из выступления в сенате США сенатора Чарльза Перси, январь 1980 г.

Военная разведка народной армии делала свои первые шаги. За плечами у нее не было никакого опыта работы, профессиональных кадров. Партия направляла сюда лучших своих людей, проверенных и закаленных подпольем, сражениями с контрреволюцией. Это были настоящие солдаты, каждый из которых, не задумываясь, если это нужно, готов был отдать жизнь за республику. Они смело действовали в открытом бою, первыми поднимались в атаки. Но здесь смелость требуется не на одно мгновение, не на один порыв, а на всю жизнь, пока ты в разведке. Смелость не показная, не для зрителей, а естественная, как постоянная черта характера человека. При этом необходимо быть дьявольски трудолюбивым днем и ночью, терпеливым, расчетливым. Уметь анализировать отдельные явления в совокупности с общими, быстро, если этого требует обстановка, брать на себя ответственные решения. К сожалению, не все товарищи, рекомендованные на работу в разведку, отвечали этим требованиям. Случались провалы, срывались, казалось бы, тщательно разработанные оперативные планы, гибли ценные люди…

Ахмад тоже не был профессионалом с солидным стажем работы. Но в отличие от других бывший авиационный техник быстро осваивал новую, необычную для него специальность. С завидным упорством, дотошно, по деталям вникал он в порученное ему дело. Все, что не относилось к разведке, перестало существовать для Ахмада. Сейчас по приказу командования он возглавлял операцию «Икс-81». Подошел один из важнейших этапов этой операции, на подготовку которой ушло столько сил и времени. Из расшифрованной радиограммы от Топаза на имя Седого трудно было определить маршрут следования с оружием… Бури, хитрая бестия, может в самую последнюю минуту перетасовать все карты. Специально подобранный отряд под командованием подполковника Ахмада готов был выступить в любую минуту. Но куда, где именно ожидается переход границы, — неизвестно. А она только с Пакистаном составляет свыше двух тысяч километров и в основном проходит по труднодоступным горам и глухим ущельям. Попробуй угадай, в каком месте ожидать переброску ценного груза с одной стороны на другую. Усилили охранение перевалов, но вряд ли враг выберет эту дорогу, контролируемую войсками народной армии.

— Рафик подполковник, вам срочная радиограмма от Угрюмого! — влетел в его кабинет лейтенант Хизри.

— Э… зачем так торопишься, запыхался, дышишь, как загнанный конь на скачках.

Ахмад призывал к спокойствию своего помощника, а сам в один миг вскочил со своего места, к шифровке нетерпеливо руку тянет…

— Ну, что там, давайте!

Прочитал раз, второй, подошел к карте на стене, сделал на ней пометку красным карандашом и к телефону.

— Рафик полковник! Угрюмый сообщил точные данные движения груза… Район 5/6, координаты 8-13-25. Разрешите приступить к операции? Благодарю за добрые пожелания!

Повернулся к лейтенанту, попросил сесть поближе к столу, подвинул к нему шифровальный блокнот с ручкой:

— Пишите… «Сверхсрочно… Особой важности. Все готово, приказываю действовать, операция „Икс-81“ начинается. Анис». Все. Отправить немедленно, сообщить в отряд: «Тревога! В ружье!»

* * *

Грузовое судно «Исламабад» пришвартовалось к причалу в порту Карачи на день позже, чем его ждали, в полдень. Запоздало в пути из-за шторма, который изрядно потрепал старомодной конструкции, тихоходное, с облезлым ржавым корпусом судно. Его бы следовало давно списать на лом. А вот все еще плавает, выжимает из него хозяин последние силенки, все, что можно…

Загремела якорная цепь, едва спустили на берег трап, как по нему на борт судна поспешил Бури. В своей каюте его ждал капитан с окладистой седой бородой, в замусоленной, видавшей виды форменной фуражке, с тупым, равнодушным взглядом. Поздравление Бури с благополучным прибытием пропустил мимо ушей.

Сказал холодно и скупо:

— Груз прибыл! Прошу подписать счета!

— Слава Аллаху! — с облегчением сказал Бури и воздел руки к небу. Он глаз сомкнуть не мог, ожидая «Исламабад». Каждый час его опоздания заставлял не на шутку поволноваться Абдулу. Счета подписывал не глядя, уже зная из сообщения от Салеха, что это за груз такой в надежной упаковке покоится на дне трюмов старой морской посудины и во сколько он обошелся.

— А теперь немедленно забирайте свой груз и катитесь с ним к чертовой бабушке! — довольно нелюбезно сказал капитан и повернулся к Бури спиной. Он был не намерен продолжать разговор с афганцем, достал из шкафчика бутылку джина, плесканул солидную дозу в бокал, выпил не спеша, вставил в зубы трубку.

Бури даже оторопел от такого негостеприимства, стоит, глазами хлопает, слово вымолвить не может. А капитан завалился в мягкое кресло, дымит табаком, включил магнитофон, наслаждается музыкой после нелегкого рейса.

— Но послушайте, нельзя сейчас, среди белого дня разгрузку производить, — наконец заговорил Бури. — Груз секретный, для святого дела предназначен…

— А меня вовсе не интересует, для чего он предназначен, твой секретный груз, — отвечает, не поворачивая головы, капитан. — Доставил его в целости и сохранности, получай и уходи, пока он твой…

— То есть как, пока он мой? — не понял Бури.

— А вот так… До вечера не возьмешь, продам другим, таким же, как ты, душманам… С радостью возьмут!

— Я не душман, а повстанец, борец за народное счастье! Лидер партии «Шамшари ислами»! Не имеешь права со мной разговаривать в таком тоне! — возмутился Абдула.

— Да брось ты ерунду пороть, — поморщился капитан. — Называй себя хоть самим падишахом. Только мое слово твердое, в ночь снимаюсь с якоря, я не намерен нести убытки из-за твоего груза, контрактом не предусмотрено!

Бури тяжело вздохнул, полез в карман за чековой книжкой. Ничего не поделаешь, за простой судна надо было платить отдельно.

— Какая цена? — спросил он капитана.

Услышав ответ, так и присел.

— Вай, вай, вай! Это ты настоящий душман, а не я… Скинь полцены, помоги нашему освободительному движению.

— Аллах поможет! — сказал капитан и потянулся к бутылке крепкого гавайского джина.

…Погрузку закончили к утру. Десять армейских грузовиков пакистанской армии, высокие кузова которых плотно укрывал брезент, тронулись вслед за джипом Бури… Сам он устроился на заднем сиденье, а за рулем был его верный адъютант Махаммад. У парня усы длинные, обвислые. Взгляд из-под лохматых бровей тяжелый, недобрый. Сам весь жилистый, черной мухой прилипла родинка на левой щеке. Рядом с ним автомат, подсумок с запасными магазинами, пара гранат с длинными ручками.

— Вы бы поспали, мой господин! — советует он Бури. — Вторые сутки глаз не смыкаете. Все идет нормально, опасаться не приходится.

Бури и без адъютанта видит, что операция проходит успешно. На чужие деньги удалось закупить первоклассное вооружение для его боевых групп в Афганистане. Опередил он с помощью Салеха другие группировки, получил щедрый подарок в кругленькой сумме долларов от своих хозяев. Нет, что там ни говори, а пока ему нравится этот немногословный парень. У Салеха определенно есть коммерческая хватка, сумел хорошо поторговаться, купил за те же самые деньги, что ему были отпущены, в два раза больше оружия и боеприпасов… И Гульпача в шифровке его хвалит, говорит, старается… Только бы не ошибиться…

Жизнь научила Бури никому не доверять, даже собственной тени, быть всегда начеку. Вот и сейчас нельзя спать, хотя с ним надежная охрана. На каждый грузовик по десять человек вооруженных до зубов мятежников. Парни надежные, бывалые в разных переделках, в случае чего отобьются, не отдадут груз врагу… Здесь и «своих» следует опасаться, перехватят на дороге, организуют засаду, оружие с патронами всем группировкам нужны, как воздух. До границы, чтобы быть потом спокойным, Бури решил лично сопроводить транспорт с оружием. Маршрут движения знали только два человека: он и его адъютант Махаммад. Последний получил карту с маршрутом за несколько минут до начала движения колонны. Бури не сомневался в честности адъютанта, но, на всякий случай, предоставил ему возможность узнать о пути следования в последний момент. Транспорту с оружием предстояла дальняя дорога от Карачи по Хайдарабадскому шоссе через Суккур к афганской границе. Здесь его должен был встретить Седой со своими людьми. Предстояла перегрузка нелегких ящиков на выносливые спины животных. Дальше драгоценное оружие и боеприпасы доставят небольшие караваны под усиленной охраной на главную базу отрядов Бури — надежное укрытие в горах на афганской территории.

ГЛАВА XXIV

Себе подобными других людей считал когда-то я,

Считался с ними, все их тайны почитал когда-то я.

Но жизнь единожды мой разум просветила,

Увы, о людях мненье поменял тогда-то я.

Хасан Газнави Сеид Ашрафаддин Абу Мухаммад

Ахмад не волновался за своих людей. Еще до выхода на исходный рубеж проиграл с солдатами и офицерами предстоящую операцию. Каждый знал, что делать, как действовать в той или иной обстановке. А вот за Седого опасался, боялся самого худшего.

— Рафик подполковник! Седой в десять ноль-ноль… с большим караваном пересек государственную границу в квадрате пять-восемь, — докладывает лейтенант… Он с рацией, держит постоянную связь с пограничниками.

— Пересек-то пересек, а вот вернется ли назад? — вслух усомнился Ахмад.

Лейтенант разделял сомнение подполковника. Была бы его воля, он ни за что бы не отпустил одного Седого. Но начальство повыше лейтенанта решило по-своему. Седой шел на встречу с Бури, ему предстояло нелегкое испытание.

После окончания лицея Рахим Сарвар немало удивил своего отца. Единственный сын чрезвычайного и полномочного посла его королевского величества собрался стать офицером. В те годы сверстники его круга особо не стремились в военные училища. Профессия эта казалась непривлекательной, хлопотной. Военная служба с ее вечным передвижением, неустроенностью быта, хлопотами постоянных учений, с застоявшимся запахом казармы и завесой походной пыли была явно не по вкусу молодым аристократам. Другое дело дипломатическое поприще, жизнь в цивилизованных странах, изысканность и обходительность в обращении, хрустальные люстры на приемах. А самое главное — материальная обеспеченность, возможность до конца своих дней пожить в свое удовольствие.

— Нет, я решил твердо… Буду офицером! — упрямо стоял на своем Рахим.

— Ну что же, — тяжело вздохнув, сдался отец. — Насиловать не стану… Офицером так офицером… Но при одном условии… Поступать будешь не в наше училище, где учатся дети низшего сословия, а в военное заведение культурной страны — Англии!

Принимая такое решение, старый дипломат надеялся, что дожди и туманы этого острова быстро охладят воинственный пыл его сына и он, наконец, изъявит желание пойти по стопам отца… Но шло время, а сын и не думал менять свою профессию. Наоборот, военная наука, особенно тактика, увлекла Рахима. Занимался с охотой, всерьез. Военные дисциплины не тяготили, а нравились ему, пришлись, как говорится, по душе. Все четко, размеренно, по раз заведенному распорядку. В свободное время любимым занятием стал футбол. Общевойсковое училище в Англии закончил с отличием. В чине младшего лейтенанта начал он военную карьеру в королевской армии. Незаурядные способности, исполнительность быстро продвигали его по служебной лестнице. Интересы Рахима ограничивались воинской частью. Все, что было за проходной, его не волновало. Политику не любил, никогда не пытался заниматься ею. К тому же всякая политическая деятельность солдат, а тем более офицеров и генералов вплоть до Апрельской революции категорически запрещалась. Но именно военные стали активной политической силой, которая поначалу смела короля с его трона, а потом уничтожила диктатуру Дауда… Новая революционная власть пришлась не по душе Рахиму. Он хотел было бежать, скрыться за рубежом, отсидеться в эмиграции, пока все не изменится к лучшему. Но не дали, Рахим опомниться не успел, как попал в умело расставленные силки ЦРУ. Теперь ему приказывали, а он исполнял, твердо веря, что приносит пользу своей родине…

* * *

Уже не один месяц подполковник был под строгим контролем разведчиков народной армии. Они не торопились с его арестом. Выясняли связи, явки, давали возможность заниматься вербовкой агентов, умело подбрасывали ему дезинформационный материал. Код, которым пользовался Рахим для связи с шефом, давно был раскрыт разведчиками… Когда взяли, сознался на первом же допросе, показания давал правдивые, исчерпывающие. Относительно своей судьбы иллюзий никаких не строил.

— Заслуживаю расстрела. Другого приговора не жду… Смерти не боюсь! — заявил он на допросе.

Ахмад верил, что смерти Седой действительно не боится. Он был одним из тех, кто становится под пули, застегивая форменный френч на все пуговицы, высоко держа голову, улыбаясь своему врагу. Это было то ли храбростью, то ли профессиональной офицерской бравадой, последней игрой на людях, обманом самого себя. Умел собраться в последнюю минуту, подавить в душе страх, унять предательскую дрожь в коленях и подчинить на одно мгновение всю свою волю, чтобы умереть красиво и благородно. А чтобы совесть перед смертью не мучила его, придумал Седой сам себе оправдание: «Я выполнял приказ! Я только солдат!»

Ахмад на одном из допросов даже не выдержал.

— Какой ты к черту солдат, ты убийца из-за угла, продажная шкура, американский лакей!

Рахим страшно обиделся, говорить больше не стал, попросил, чтобы скорее в камеру отвели…

Несколько дней его не приглашали на допросы. Разведчикам было не до Рахима. Рядом со столицей бандиты вырезали ножами всех жителей небольшого кишлака. Без всяких причин, так просто, от злости, ради развлечения. В поисках душманов принял участие и Ахмад. Вечером по рации он связался со своим начальством.

— Прошу прислать арестованного. Пусть увидит зверства тех, кому служил.

К утру Рахим под конвоем прибыл в сожженный, разоренный кишлак. Ахмад сам повел его показывать обезображенные трупы мертвецов, женщин, стариков. Это было настолько страшно, что зашлось сердце у Рахима, чуть сознания не лишился. Его под руки поддержали солдаты, усадили снова в машину. Ахмад пристально посмотрел в лицо арестованного… Рахим не выдержал его взгляда, потупил глаза, отвернулся. В тюрьме на другой день стал стучать кулаками в железную дверь, требовать встречи с разведчиком.

— Хочу, если можно, помочь вам. Сделаю хоть одно доброе дело, а тогда уж стреляйте… Совесть чиста будет.

И началась нелегкая работа Ахмада с вражеским агентом, пошла большая игра Кабула с Пешаваром.

…Седой привел с собой ловких ребят. Они быстро загрузили свои караваны и, не мешкая, погнали животных в темноту ночи. Границу переходили в разных направлениях, друг от друга подальше, согласно разработанному плану. С последним караваном уходил и сам Седой. Короткое у него было свидание с Бури. Он очень торопился. Скоро придет рассвет, легко обнаружить себя. Бури передал ему рацию новейшей конструкции, шифровальные блокноты и несколько пухлых пачек денег. Прощаясь, сказал торжественно и проникновенно:

— От имени ревкома нашей партии за мужество и героизм, проявленные в борьбе с неверными, объявляю тебе благодарность и награждаю памятным боевым оружием. — Вручил последней марки бельгийский пистолет, обнял и расцеловал троекратно… — Надеюсь, с ценным грузом ничего не случится?

— Можете не сомневаться, — отвечал Седой. — Ваше оружие в надежных руках!

ГЛАВА XXV

Разлука тяжела, но сладостна она,

Свиданье тяжелей — оно лишает сна.

Разлука нас целит, свиданье угнетает…

О, Господи! Во всем рука судьбы видна.

Сана’и Абулмаджд Махмуд ибн Адам

Что-то невеселая сегодня за завтраком Гульпача. Ей бы радоваться надо, сам Бури удостоил высоким вниманием, прислал благодарственное послание в наш адрес. Груз уже там, в горах, у мятежников. А она губы надула, молчит, машинально помешивает ложечкой давно остывший кофе. Лоб наморщила, думает о чем-то своем.

— Что такая печальная с утра? Не заболела ли, Гульпача, а? — спросил я девушку, откладывая в сторону свежий номер газеты.

— Со мной все в порядке, — ответила она. Взяла в руки кофейник, посмотрела на меня, глаза грустные, чем-то встревоженные. — Еще чашечку?

— Нет, спасибо, — отказываюсь я от кофе. — Но скажи, Гульпача, что с тобой приключилось? Почему настроение плохое?

— Ровным счетом ничего не случилось. — Она даже попыталась улыбнуться, встряхнула головой. — Просто так… Задумалась… Да, чуть не забыла сказать… Вчера вечером, когда ты был в клубе, дважды звонила какая-то женщина… Хотела видеть тебя, Салех.

— Меня? Женщина? А ты не путаешь?

— Нет, я ничего не путаю. Назвалась Джамилей!

— Джамиля! Жива! Не может быть, — закричал я во весь голос, да так, что бармен за стойкой свою гусиную шею в нашу сторону вытянул.

— Салех, потише, на нас смотрят! — пыталась остановить меня девушка.

— Пускай смотрят! Все смотрят и слушают! Она жива, жива моя Джамиля. Ты понимаешь, Гульпача?

Радость захватила всего меня, подняла на ноги. Не соображая, что делаю, притянул к себе и крепко обнял девушку за плечи.

— Понимаю… Теперь понимаю… — тихо ответила она. — Вот ее номер телефона… Отпусти, мне больно, прошу тебя, Салех!

* * *

…Мы встретились. Сидим вдвоем за маленьким столиком в пустом кафе… Одни с Джамилей в чужом городе, далеко от своей родины. Сидим и молчим, смотрим друг на друга, улыбаемся. Прошло три года, как мы расстались. Много воды утекло за это время, есть что вспомнить и что рассказать. Но слова не идут, застряли где-то глубоко в груди, да и нужны ли они сейчас. Мягкая, теплая ладонь легла на мою руку. Я чувствую, как начинает закипать кровь в синих прожилочках вен, пошла пульсировать по всему телу. Боюсь пошевельнуться, не знаю, во сне это или наяву. У Джамили все та же добрая, зовущая к себе улыбка. Крапинка родинки над пухлой, сочной губой, черные брови чуть вздернулись кверху… Я чувствую ее прерывистое дыхание, и вдруг — чужая прядь седых волос, глаза без радости, бегущие, виноватые.

— Что, постарела, не узнать прежней Джамили? — нарушила она молчание. — Юность, что розы, быстро увядает. Годы меняют человека лицом и сердцем… Не так ли, Салех?

Я не хотел отвечать. У меня было так хорошо на душе, как никогда в жизни. Зачем же она заговорила, замутила тяжелым камнем чистую воду в колодце?

* * *

Тогда она вовремя ушла из кишлака. Добрые люди укрыли ее длинной чадрой, вывели на верную тропу.

— Иди только по ней… Как бы она ни петляла, но к границе выведет. Там будешь в безопасности, получила она последнее напутствие от своих друзей. Джамиля шла, пока ночь не наступила, быстрая, темная, хоть глаз коли, ничего не видно. Остановилась под козырьком нависшей скалы, поужинала тутовой лепешкой с сыром, котомку под голову и тут же забылась тревожным сном. Сказалась усталость, переживания последних дней, нелегкая горная дорога. Проснулась от запаха дыма, открыла глаза и онемела от страха. В нескольких шагах от нее горел огонь, трещал хворост, летели во все стороны жаркие искры. У костра, озаренная пламенем, в одной ночной рубашке, сидела девушка, расчесывала свои по пояс длинные волосы и тихо пела протяжную, грустную песню, от которой мурашки пошли по телу Джамили: «Приди, приди, я устала тебя ждать, пересохли мои губы, напои своим поцелуем, милый…» Кончилась песня, откуда-то из темноты принесла новую охапку хвороста и — в огонь. Пламя хватило выше ее головы, а она как рассмеется, раскатисто, звонко:

— Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха! — отозвались сонные горы.

Повернулась лицом к Джамиле, не испугалась, не отшатнулась, улыбается у костра и к себе рукой манит.

— Проходи, проходи, добро пожаловать на свадьбу! — приглашает она окаменевшую девушку. — Присядь, погрейся у очага, подождем, когда все родственники соберутся. Жених у меня добрый и красивый… Хочешь покажу? — нагнулась, стала что-то искать вокруг себя. Кажется, нашла, обрадовалась. — Вот он! Глаза зоркие, усы жесткие. Правда, настоящий мужчина?

Высоко над собой, у самого огня, чтобы хорошо было видно Джамиле, она держала отсеченную человеческую голову.

Не помня себя от ужаса, сорвалась с места и понеслась, падая и спотыкаясь о невидимые острые камни, в ночную непроглядную бездну Джамиля…

К утру, совершенно обессиленная, она набрела на крохотный кишлак. Здесь-то и поведали Джамиле женщины о судьбе своей несчастной подруги и ее жениха.

Она очень любила своего Вали. Человек он был грамотный, уважаемый простым людом, возглавлял уездный комитет по проведению земельной реформы. Навалилась на плечи Вали нелегкая работа, о своем личном подумать некогда… Скоро свадьба намечалась, а он еще и подарка в дом невесты не заслал. Об этом позаботился его бывший помещик. Прислал в мешке кровавом свой свадебный подарок — отрубленную топором голову жениха…

* * *

— Чем ближе я шла к границе, тем неспокойнее было на душе. Безумная девушка с отрубленной головой жениха не выходила из моей памяти, — продолжала свой рассказ Джамиля. — Ощущение вины перед несчастной тяжелым камнем легло на мое сердце.

Ей нелегко было вспоминать о прошлом. Джамиля как-то сразу подурнела, осунулась, нос заострился. Под ее глазами я вдруг увидел первые тонкие ниточки морщин…

— Не мучай себя, Джамиля, забудь об этих ужасах, — прошу я ее. — Лучше расскажи, как ты смогла меня найти здесь, на чужбине, да еще в таком большом городе? Кто же тебе дал мой адрес?

— Мой муж!

— Ты замужем?

— Да, Салех… Мой муж доктор Адина Муртаза… Недавно вы обменялись с ним визитными карточками.

Ее длинные красивые пальцы потянулись к пачке моих сигарет. Для меня новость: Джамиля курит. А раньше запаха табака и на курох[29] не переносила, гнала всех курильщиков от себя подальше… Кроме меня… Да мало ли что было раньше.

— Мой муж был прямо в восторге от господина Салеха. Весь вечер рассказывал о деловом и обаятельном молодом человеке, который помогает ему с покупкой оборудования для лаборатории. При упоминании твоего имени сердце подсказало, что это ты. Не вытерпела, решила проверить, позвонила по номеру телефона, что значился на визитке господина Салеха.

Она говорит без умолку, но я уже не слышу ее слов. Только вижу движение губ, больших, сочных, которые когда-то обожгли меня огнем, отправляя в опасную дорогу. Теперь они целуют другого, того самого лысого человека с горбатым носом, что неожиданно появился в моем офисе.

* * *

— Доктор Адина Муртаза! — представился он. Помолчал, внимательно посмотрел мне в лицо и добавил: — С личным посланием от господина Бури.

Поиграл мудреными замками рыжего, объемистого кейса, извлек из него запечатанный конверт и с полупоклоном положил мне на письменный стол. Оглянулся по сторонам, приметил удобное кресло рядом с журнальным столиком, пошел к нему… Устроился поудобнее, нога на ногу, взял в руки со столика газету, читает, терпеливо ожидает, когда я расшифрую послание шефа… Письмо небольшое, а попотеть при расшифровке пришлось основательно. Сверяю с кодом раз, другой, все вроде правильно, а все сомневаюсь, никак не пойму, что требует от меня Абдула Бури.

— Вам что-нибудь непонятно, господин Салех? — увидев недоумение на моем лице, спрашивает Муртаза.

— Видите ли, несколько странное для меня поручение. Надеюсь, вам объяснил господин Бури, чем я занимаюсь в Брюсселе?

— Да, мне знакомы ваши обязанности, — говорит Муртаза, откладывая газету в сторону. — Вы занимаетесь закупкой оружия для нашей повстанческой армии.

— Вот именно, оружия! — подчеркиваю я. — А здесь черт его знает, что от меня требуется закупить! Оборудование лаборатории, лекарственные препараты, обладающие токсическими свойствами, токсины и растительные яды, в общем, сплошная медицина. Я специалист военного дела. Нет, письмо явно не по адресу.

— Именно по адресу, господин Салех… — подымаясь с кресла, говорит доктор Адина Муртаза. — По адресу!.. — и уже тоном, не допускающим никакого возражения: — Вам надлежит оказать мне содействие в заключении контракта с двумя фирмами, указанными в письме, оплатить счета из выделенного вам фонда за поставку оборудования и продукции, обеспечить надежность и своевременность отправки грузов по известному вам адресу…

— Но, помилуйте, для чего нам вся эта отрава?! Неужто на доблестный штаб господина Бури совершили нападение бесчисленные полчища крыс? — шутя спрашиваю я своего гостя.

Но он, видно, шуток не любил, сказал строго, нахмурив брови:

— Итак, когда мы займемся конкретным делом, о котором пишет вам почтенный Абдула Бури?

И этот чопорный человек с отполированной до блеска лысиной стал мужем Джамили. Интересно, он когда-нибудь ей улыбается или всегда надутый, как индюк. Но, черт с ним, с этим Муртазой, я снова слышу ее голос.

— Да тебе, я вижу, это совсем не интересно, Салех…

— Что ты, что ты… Очень даже интересно. Я тебя внимательно слушаю, — покривив душой, отвечаю Джамиле.

— Так вот. Своему мужу я обязана тем, что он помог мне многое понять и расстаться с детской игрой в революцию. Мы все повинны перед своим народом. И я, и ты… Не за свое взялись дело. Не так сеяли… Семена другие, не для нашей земли. Вместо добрых всходов — смерть и горе получили… И решила порвать с нашей партией.

— Что?! Да не может быть! — невольно вырвалось у меня, и тут же, спохватившись, добавил: — А впрочем, может, и правильно сделала…

— Да, я сделала верный выбор… Еще тогда, когда границу пересекала. Со всем прошлым покончено! Забыла, вычеркнула все, что было в моей мятежной юности! И ты, как я понимаю, поступил так же, отошел от борьбы, расстался с родиной? Муж говорит, что преуспеваешь в коммерции, разбогател, деньгами соришь, живешь в свое удовольствие? Не так ли?

Я должен был отвечать, смотреть в ее большие черные глаза и лгать… Рассказывать о другой жизни, не отходя ни на шаг от выдуманной и утвержденной для меня легенды.

ГЛАВА XXVI

Ни к другу не взывай, ни к небесам

О помощи. В себе ищи бальзам.

Крепись в беде, желая кликнуть друга.

Перестрадай свое несчастье сам.

Камаладдин Исфахани

Мне было безразлично, куда идти. От улицы к улице, через мосты и переулки. Вокруг все та же жизнь, людная и суетливая. Со своими заботами и проблемами. Казалось, не будет конца и края этому большому городу. И вдруг, как в сказке, исчезли, растворились в воздухе громадины домов из стекла, бетона и металла, пропали прохожие и машины. Перед моими глазами зеркальная гладь небольшого пруда, окруженного развесистыми ивами. В голубоватой прозрачной воде ходят стаями юркие, красные рыбешки. Слегка покачиваются, как поплавки, раскрытые бутоны лилий. И тишина, пьянящая, таинственная… Разве что лягушки нет-нет да заквакают, посплетничают друг с дружкой. Оглянулся — ни одной живой души, забрел, кажется, далеко в безлюдье. Потянула к себе зелень раздольной лужайки… Вытянулся на траве во весь рост, руки под голову. Смотрю на белые облака. Одни сменяют других, плывут себе вольные и легкие по синему безбрежному простору. У них своя стихия, и нет им дела до моих тревожных дум.

Лучше бы не было этой встречи с Джамилей. Не сходились бы через три года разлуки наши тропы… Только к земле прикоснулся, почувствовал в сердце щемящую боль. Такого со мной еще не бывало. Думал, что парень я из кремня, все выдюжу, все переживу. А вот не могу, занозой вошла и застряла в сердце обида. Жгучая, страшная, неизлечимая… И не потому, что не дождалась, вышла замуж за другого. Кусаю губы до крови, сжимаю кулаки, но на этом жизнь не кончается. Разумом верю, пройдет печаль, поостынет боль задетого мужского самолюбия. Может, это к лучшему, что Джамиля не стала моей женой. Значит, не судьба, значит, просто не любила. А жена без любви — змея на сердце, сколько ни согревай, все равно ужалит. Страшнее другое… Джамиля изменила не только мне, но родине, своей партии. Человек, который вводил меня в революцию, отошел в сторону, бежал на чужбину… Правда, она не взяла в руки оружия, не стала убивать соотечественников. Нашлись хитрые люди, придумали для таких, как Джамиля, мягкие, спасительные слова. Покинула пределы родины, просто захотелось сменить одну страну на другую в поисках лучшего для себя счастья. Но когда твоя земля в огне и ты не с ней — это предательство. Так учила нас в подполье, готовя к будущей борьбе, другая Джамиля… Смелая, дерзкая и верная… Стоило ей только голос подать, полетел, как на крыльях, навстречу. Спешил сломя голову к ней… Но обманулся, принял чужую женщину за свою Джамилю… предателя за друга.

Я не люблю алкоголя. Но мне сегодня захотелось вдруг чертовски напиться. В отеле, не подымаясь к себе в номер, спустился в бар. Заказал порцию виски, потом стопку водки, потом бокал «Мартини». У бармена от такого коктейля глаза на лоб полезли. Подумал наверняка, что господин сошел с ума. С интересом поглядывал в мою сторону, ждал, когда я со стойки свалюсь. Но, странное дело, смесь крепких напитков не брала меня. Выкурив подряд несколько сигарет, я расплатился с барменом и медленно, никуда не сворачивая, побрел к себе в номер на второй этаж. Открыл дверь и в чем был, не раздеваясь, завалился на мягкую, широкую постель. Проснулся от яркого света хрустальной люстры… невольно глаза ладонью закрыл, лежу молча, жду, что дальше будет.

— Это я, Гульпача! — слышу я знакомый голос.

— Ты как сюда попала? — спрашиваю свою секретаршу недовольным тоном.

— Звонила по телефону — не отвечаешь, постучала в дверь твоего номера, а она открытой оказалась. Вот я и вошла…

— Что-нибудь случилось? — насторожился я.

— Да нет, нет… Все нормально… Ничего особенного, — поспешила успокоить меня девушка. — Просто целый день я не видела своего господина. Может, поручение какое будет?

Говорит, а сама хитрой лисой на меня посматривает. Чувствуется, что прямо сгорает от женского любопытства, очень хочется узнать, как встреча с Джамилей прошла, с каким настроением от нее в отель вернулся. А настроение сейчас, после доброго сна, прямо скажем, неплохое. Голова ясная, аппетит разыгрался волчий, шалить, как мальчишке, хочется… Легко, рывком подымаюсь с постели, повел плечами — косточки захрустели в суставах.

— Все в порядке, Гульпача! — весело заявляю девушке.

У нее глаза недоверчивые, но отвечает улыбкой.

— Все в порядке! — повторяю я… — И, пожалуйста, прикажи подать ужин с вином… Да, да. Ты поняла правильно, на две персоны в мой номер!..

— А если я не разделю с тобой этой трапезы, Салех? И не лучше ли тебе побыть одному? — спрашивает Гульпача и внимательно наблюдает за мной.

— Нет… Я очень хочу, чтобы рядом была ты… Очень… Особенно сегодня… Сейчас… Понимаешь? — и протянул к ней руки.

ГЛАВА XXVII

Мы источник веселья — и скорби рудник.

Мы вместилище скверны — и чистый родник.

Человек — словно в зеркале мир — многолик.

Он ничтожен — и он же при этом велик!

Омар Хайям

Рахим недолго находился под стражей. Он вновь работал в военном училище, продолжая курс по тактике. Никто из коллег и не подозревал, что совсем недавно он арестовывался органами безопасности. Его отсутствие объяснялось тем, что у него неожиданно тяжело заболела бабушка и с разрешения командования Рахим летал к ней в Индию. Его фамилия была внесена в списки пассажиров, следовавших рейсами Кабул — Дели и Дели — Кабул. Он был добрым человеком, не забыл привезти сослуживцам всякие забавные сувениры из соседней страны.

Ахмад теперь встречался с Рахимом не в кабинете с решеткой, а на явочных служебных квартирах. Новое же место встречи сегодня несколько озадачило Рахима.

— Может, я вас неправильно понял? — переспросил он по телефону у Ахмада.

— Нет, поняли меня правильно, — ответил тот. — Встречаемся сегодня в шестнадцать часов на домостроительном комбинате.

В назначенное время Рахим прибыл на комбинат. Каково же было его удивление, когда он наконец понял, почему именно сюда его пригласил Ахмад… В 16 часов в клубе комбината начиналось общее собрание партийно-профсоюзного актива рабочих и служащих с повесткой дня: «Задачи коллектива КДСК в свете решений третьего пленума ЦК НДПА». Докладчиком на собрании был член Кабульского горкома партии Ахмад Хан. Вместе с ним, как почетного гостя от армии, в президиум избрали и Рахима… Он растерялся, не знает, как быть, вопросительно смотрит на Ахмада… Тот улыбается, легонько в спину подталкивает.

— Пошли, пошли в президиум. Ничего не поделаешь, народ доверие оказывает, — говорит Ахмад.

Рахим впервые в жизни был среди рабочих. Он не знал этих людей, никогда в жизни с ними не общался. Видел со стороны, как жарятся они на солнце, обливаясь потом, копаются в земле, разгружают кирпич и бетонные плиты, с раннего утра стуча топорами, крутят баранки самосвалов. На собрание пришли прямо с работы. В зале пахнет свежей краской и штукатуркой, бензином и битумом. Усаживаются кто где — на длинных скамейках, подоконниках, прямо на полу в проходах. В глазах уверенность и пытливость, чувствуется в них сила и спокойствие. Тут же в зале сидят женщины с открытыми лицами, без всякой робости и застенчивости.

Ахмада встретили дружными аплодисментами. Выступал он без всякой бумажки, взволнованно и просто. Рассказывал рабочим о прошедшем на днях пленуме ЦК НДПА, обсудившем один из главных вопросов жизни молодой республики — вопрос о борьбе с контрреволюцией.

— Волк не гневного слова чабана боится, а его увесистой палки, — говорил собравшимся Ахмад. — Настал час, когда эта увесистая палка народа должна со всей силой обрушиться на волчьи спины контрреволюционеров. Сегодня решается судьба нашей горячо любимой родины. Кто может ее спасти, защитить честь и достоинство своего отечества? Кто? — Умолк на минуту, пытливо посмотрел в зал и так же горячо и громко: — Рабочий класс, трудовые руки дехкан, все патриотические силы, кому дороги и понятны цели нашей Апрельской революции!

Вспыхнули было овации, но он тут же их погасил энергичным движением поднятой руки:

— Наша партия послала меня к вам, товарищи рабочие. Она рассчитывает в этой жестокой борьбе не на жизнь, а на смерть прежде всего на вас, на вашу пролетарскую сознательность и мужество. Вам предстоит повести за собой все слои нашего общества…

Слушают его внимательно, с пониманием напряженной обстановки, которая создалась в стране за последние месяцы и дни. Ахмад рассказывает, как изменил свою тактику враг. Потерпев поражение от народной армии в открытом бою, контрреволюционеры стали действовать мелкими, мобильными группами.

— Враг стреляет из подворотни, громит школы и мечети, не щадит ни стариков, ни детей… — рассказывает Ахмад.

Он подробно останавливается на последних действиях подпольных контрреволюционных групп мятежников в Кабуле… В лицеи они подбросили гранаты с отравляющими веществами, сотни детей попали в больницы. В университете взорвали бомбу, сожгли на стройке цистерну с бензином, сеют панику, распространяют провокационные слухи…

— Вы, рабочие, главные хозяева нашей страны, надежда и опора партии, Революционного совета. Власть взяли в свои руки не на короткий срок, а навсегда и бесповоротно. Она ваша, теперь вы, рабочие, за все в ответе, за все хорошее и плохое, что происходит в нашем городе и государстве, — продолжал разведчик. — Сегодня враги угрожают вашей власти. Ее надо защищать, пора наводить порядок в собственном доме! Правильно я говорю? — спрашивает Ахмад, сходя с трибуны.

Ему ответили аплодисментами. Хлопали размашисто, сильными руками, искренне, от души.

Первым после доклада Ахмада попросил слово пожилой рабочий. Худой, высохший и прокопченный на солнце, он шел не спеша к трибуне, проверяя на ходу, так ли сидит на голове чалма, машинально одергивая полы длинной, до колен рубашки. Она давно стала непонятного цвета, прожженная местами огнем, в жирных масляных пятнах.

— Я — прямо с объекта… Говорят: «Рафик Сеид! Коллектив посылает тебя на важное собрание. Скажи за нас свое слово…» Домой не мог забежать, чтобы умыться и переодеться… На машину и сюда… — начал он свою речь с извинения за свой не совсем опрятный вид. Кашлянул, несколько замялся, отодвинул от себя подальше стакан с водой, уперся покрепче руками в трибуну и уже уверенно, как полагается настоящему оратору, с соблюдением афганской традиции:

— С разрешения уважаемого директора комбината! С разрешения члена Кабульского горкома партии, нашего замечательного докладчика! С разрешения почтенного председателя собрания! — Выпалив все это одним духом, сделал паузу, посмотрел с высоты трибуны в зал, кому-то улыбнулся. — По профессии я электросварщик… С пятого микрорайона… Говорят, работаю неплохо… Нормы перевыполняю… Да многие меня здесь знают!..

— Знаем! Знаем! — подтвердило несколько голосов из зала…

— Я не член партии, а только сочувствующий. Скажу, что думаю… Верное решение принял пленум ЦК… Душманы это чиряки на шее у народа… Пора им дать решительный отпор… Защитить свою власть, как правильно говорил здесь докладчик… Без этой власти нам нельзя… Она нас людьми сделала, новую жизнь для рабочих дала… Вот взять хотя бы меня. Жил с семьей в одиннадцать душ в пещере, а вчера моя власть квартиру мне бесплатно дала… Пять комнат в новом микрорайоне… Вот такой мне подарок преподнес наш домостроительный комбинат.

Слушая рабочего, Рахим невольно вспомнил, с какой злостью писали некоторые газеты об этом самом комбинате, когда закончилось его строительство в Кабуле. Построенный с помощью специалистов из Советского Союза, он был сдан в эксплуатацию в 1965 году. А пустили его на полную мощность совсем недавно. Собирались даже прикрыть как нерентабельное предприятие. Новые многоэтажные дома, которые стали появляться в столице, предавались проклятию. Слыханное ли дело, жить без надежного дувала, дверь против двери, ходить мужчине по одной лестнице с женой и дочерьми соседа. Хотя их лица надежно прикрывает паранджа, но все равно грех, может через покрывало сглазить, совратить, дурную болезнь напустить.

Но не в этих средневековых бреднях был главный смысл протеста против строительства. Рахим сейчас из уст худого, жилистого сварщика понял, какой смертельной угрозой является для врагов революции Кабульский домостроительный комбинат. Не для тех, кто имеет бешеные деньги в кармане, предназначались современные просторные квартиры, а в первую очередь для рабочего класса и трудовой интеллигенции. Сеид был одним из сотен, кого государство обеспечило благоустроенным, нормальным человеческим жильем… Рахим мысленно представил счастливые лица людей, которые из будок, землянок, сараев и пещер попадали отныне в свои собственные квартиры. С деревянным полом под ногами, с надежной крышей от дождя и палящего солнца, с электросветом, газом, кухней, уборной и ванной. Было ли что-нибудь хотя бы подобное при короле Мухаммаде Захир-шахе или Мухаммеде Дауде? Может ли кто из лидеров современных мятежников обещать такие квартиры людям труда? А вот новая власть, вопреки бешеному сопротивлению своих недругов, без лишних трескучих фраз и призывов, строит и строит дом за домом, улицу за улицей, один микрорайон за другим. Кабульский домостроительный комбинат стал лучшим агитатором за новое правительство. Своими домами он делал настоящую революцию, менял психологию и взгляды людей… Они росли вместе с этажами своих зданий. Они теперь понимали, что несет для простого люда революция, не абстрактно, а на своей конкретной судьбе ощущали ее благотворное влияние, наслаждались пришедшим наконец человеческим счастьем. Рахим понял, что за такую власть рабочие будут стоять насмерть, своего не отдадут, хоть кожу с них сдирай, хоть огнем пали. Понял, и пот холодный выступил на его лбу… Украдкой покосился на Ахмада… Какое у него, оказывается еще юное лицо… Красивое, мужественное лицо мужчины, который внимательно слушает рабочих.

Выступала женщина, одетая во все черное… Ее муж, рабочий комбината, в пятницу пошел в мечеть… Его убили ножом в спину прямо в святом храме, где он совершал намаз… Рахим невольно испуганно вздрогнул, когда кто-то не удержался, прервал женщину, закричал истошно, надрывно, во весь голос:

— Смерть душманам!

— Смерть! Смерть! Смерть! — как эхо в горах, отозвался зал.

— И я обращаюсь к вам, его товарищам… — продолжала женщина, когда вновь наступила тишина. — Отомстите за моего мужа, за сотни замученных мусульман, за наши вдовьи слезы и муки… Берите в руки оружие! Будьте настоящими мужчинами!

Укрыла черным платком лицо до самых глаз и, ни на кого не глядя, сошла с трибуны. Люди встали со своих мест, траурным безмолвием проводили бедную женщину за дверь… Долго еще продолжался горячий разговор. Дали высказаться всем, кто желал.

Общее собрание рабочих и служащих Кабульского домостроительного комбината единодушно поддержало решение пленума ЦК Народно-демократической партии Афганистана… Здесь же, за столом президиума, началась запись в первый добровольческий отряд рабочих по защите Апрельской революции… Ахмад был доволен… Крепко хлопал по рукам добровольцев, смеялся, шутил, а сам нет-нет да и бросит взгляд на Рахима… Тому было не до веселья… Тревогу и смятение снова поселил в его душе разведчик…

В городе кабульские торговцы закрывали ставни и двери своих лавочек, проверяли крепость хитроумных замков с секретом, засовывали поглубже в свои штаны-паруса ключи. Уменьшился поток машин, просторней от людей стало на улице. Верующие готовились к вечернему намазу, слабели солнечные лучи, пришла наконец долгожданная прохлада. Легче стало дышать. Когда подъехали к новому микрорайону, Ахмад попросил остановить машину.

— Пройдусь немного пешком. Мне здесь до дома недалеко. Прощай, Рахим!

— Как прощай? — не понял тот. Плавно притормозил свой мощный «мерседес»…

— Вернее, до очередной встречи! — уточнил разведчик.

— Что-то я сегодня ничего не понимаю, — признался Рахим. — Думал, иду на явку, а попал на собрание. Жду очередного оперативного задания, а вместо него «прощай… до очередной встречи»! Как же это понимать, Ахмад?

— А очень просто понимать надо, — отвечает Ахмад. — Был ты сегодня на самой ответственной явке в своей жизни, встречался с рабочим классом… От него и конкретное оперативное задание: принять все меры к ликвидации контры. Сумеешь выполнить, осилишь задание — человеком будешь, — и, уже открыв дверцу «мерседеса», став одной ногой на асфальт, добавил: — Уважаемым человеком, Рахим. Так-то. Подумай обо всем на досуге!

ГЛАВА XXVIII

…Покажи жестокосердным неуступчивость свою,—

Раскаленное железо брать железом надлежит.

Бедиль Мирза Абдулкадир

…Утром, на оперативном совещании полковник Ясан Сахеб не одобрил действия Ахмада.

— Не надо врага водить по рабочим коллективам, это ваша ошибка, рафик подполковник, — выговаривал ему начальник…

Раскраснелось от обиды лицо Ахмада, не выдержал, попросил слово для объяснения.

— Только прошу говорить по существу и кратко. У нас нет времени на пустую болтовню, — предупредил его полковник.

От волнения Ахмад даже стал поначалу заикаться, непривычно для себя растягивать слова.

— По существу и кратко. Без болтовни, рафик полковник. Действовал правильно!

— Что, что?! — удивляется полковник, подымаясь со своего кресла.

— Действовал правильно, руководствуясь следующими соображениями, — уже четко, по-военному сказал Ахмад…

Присутствующие на совещании разведчики из его оперативной группы переглянулись, подмигнули друг другу: сейчас пойдет перебранка между начальником и подчиненным.

Такое себе позволить мог только подполковник Ахмад Хан, человек упрямый, со своими особыми взглядами на функции народной разведки. Он считает, что она должна не только карать, но и воспитывать человека. Случайного врага можно сделать другом, слепому помочь увидеть и понять окружающую жизнь… Рахима, как противника, он относил к последней категории. А полковник Ясан Сахеб Рахиму не верил. Для него он оставался агентом одной из разведок, который гулял пока на свободе потому, что так требовал план задуманной операции.

— И работает он на нас не за совесть, а за страх, — утверждал полковник.

— Нет, теперь у него совесть стала пробуждаться… Ведь как блестяще показал себя Рахим в операции с оружием, — возражал Ахмад. — А ведь мог все завалить… Остаться там… на пакистанской территории у Бури… Плюнуть на нас — и к своим. Но не ушел, слово сдержал, операцию провел без сучка и задоринки. Остался с нами… Как это понимать?

— Как хитрую двойную игру опытного агента, — по-своему определял действия Рахима полковник.

Вот и сейчас все сотрудники с интересом ждали продолжения затянувшегося спора между разведчиками…

— А соображения мои были таковы: чтобы Рахим сам увидел и понял рабочего человека, его отношение к контрреволюции. Думаю, что вчерашнее собрание рабочего актива со всей очевидностью показало ему обреченность бандитизма, отсутствие социальных корней в самой гуще народных масс. Для Рахима это еще один поучительный пример, предмет для размышления.

— Ему надо не размышлять, а безоговорочно выполнять, что приказываем мы! — резко перебивает Ахмада начальник.

— Не согласен! — продолжает твердить свое Ахмад. — На нас Рахим должен работать не автоматически, а сознательно, как человек, порвавший с прошлым, добровольно изъявивший желание своими действиями искупить вину перед народом. Я хочу ему верить, как человеку… Без веры в людей нам нельзя в разведке работать… Загубим святое дело, что поручила нам партия…

— Ну это уже из области психологии!.. — говорит с раздражением полковник и на часы посматривает. — Я придерживаюсь другой точки зрения… Классового врага надо не воспитывать, а ставить прямо к стенке… На войне следует воевать, а не заниматься педагогическими опытами… Это надо Помнить не одному Ахмаду Хану… И нечего здесь, на оперативке, ехидно улыбаться… — неожиданно обрушил свой гнев полковник на сидевших за столом сотрудников.

— У меня свое особое мнение относительно функций нашей разведки, и я сейчас вкратце попытаюсь изложить его вам…

Но тут раздался резкий телефонный звонок.

— Полковник Ясан Сахеб слушает! — сняв трубку, ответил полковник. — Да, он у меня! Есть явиться немедленно к вам с подполковником Ахмадом Ханом!

В это утро разведчики так и не узнали, какое особое мнение имел начальник относительно их нелегкой и опасной службы. Оперативное совещание прерывалось на неопределенный срок. Полковника и Ахмада по неотложным делам срочно вызвал к себе генерал…

В кабинете у генерала сидел незнакомый разведчикам человек с пышной копной белых, как снег, волос, в больших роговых очках.

— Профессор Эркен Баркалаш, заведующий отделом министерства здравоохранения страны! — представил своего гостя генерал.

— Прошу садиться поближе к нам… — пригласил генерал своих сотрудников. — Давайте вместе послушаем профессора… О делах загадочных и опасных.

— Да, вы совершенно правы, рафик генерал… Явление это для нас, медиков, пока загадочное… С весны участились массовые отравления населения, во многих случаях — со смертельным исходом… Особенно высок процент смертности среди детей. И вы знаете от чего происходит отравление?.. — Профессор снял очки и, близоруко щурясь, вопросительно взглянул на Ахмада и Ясана… И сам же поспешил с ответом: — От молока… Парадоксально, но факт… Коровье молоко, так необходимое для жизнедеятельности организма человека, особенно в раннем возрасте, стало причиной смерти сотен взрослых и детей. Причем смерти мучительной, — уточнил профессор, снова водрузил свои очки на широкую переносицу и начал подробно описывать страдания отравленных больных. — У них начинаются дикие боли в области живота, головные боли, судороги, нарушается дыхание и сердечная деятельность, появляется пена на губах, смерть приходит от удушья. Как показывают анализы молока, оно заражено неизвестным нам ядовитым препаратом. При этом животные, носители яда, чувствуют себя превосходно, не зарегистрировано ни одного случая падежа скота. Человек погибает, а животное остается жить! И еще хочу обратить ваше внимание на географию отравлений.

Профессор извлек из кожаной папки, что лежала перед ним на столе, школьную физическую карту страны.

— Вот здесь красными кружочками я отметил все массовые случаи отравления… Как видите, они не в одном месте… Очаги смерти разбросаны по разным местам страны… Не кажется ли вам это странным?

Разведчики внимательно рассматривали кружочки, обведенные жирным красным фломастером… Их было много на карте. Они шагали через цепи горных вершин Восточного и Западного Гиндукуша, Хазараджата, Кохи-Баба. От Сулеймановых гор, что расположены на подступах к границе республики, красные кружочки легли на зеленые долины Газни-Кандагарского плоскогорья… Не прошли они мимо песчаной пустыни Регистан и солончаковой Дашти-Марго. Двойными кольцами были обведены города Кабул, Джелалабад, Кундуз, Мазари-Шариф, Баглан, Герат.

— Разные стада, разные пастбища, где пасутся коровы, а молоко выходит одно — с ядом! — вслух стал размышлять генерал. — Животные продолжают здравствовать, а тот, кто попробовал молока или мяса, отправляется на тот свет… Кто же травит наших людей?

— И главное — чем травят! — дополняет профессор.

— Ну уж последнее по вашей части, уважаемый профессор. Вам предстоит исследовать неизвестный науке яд и найти средство борьбы с ним. А нам, разведчикам, обнаружить и обезвредить опасного врага. Согласны? Вот и отлично! Что ж, попробуем общими усилиями как-нибудь справиться с этой сложной задачей.

Когда закрылась за профессором дверь кабинета, генерал спросил Ясана Сахеба:

— Что вы можете сказать, полковник, по этому печальному случаю?

Ясан в ответ только пожал плечами. Молчал и подполковник Ахмад Хан. Генерал как-то неожиданно болезненно сморщился и зашагал, припадая на правую ногу, по мягкому домотканому ковру, расстеленному на полу в его просторном кабинете. Недавно полученное во время ночной операции ранение в икру давало себя знать. Генерал храбрился, не любил при подчиненных показывать, как мучает его незаживающая рана. Надо бы побыть еще в госпитале, дать покой ноге. Да разве можно позволить себе подобную роскошь, отлеживаться в мягкой постели в такое тревожное время. Враги, как тараканы, растревоженные керосином, полезли из всех щелей… Стреляют, взрывают мосты, жгут дома и — вот еще новость — детишек молоком травят. Его и так, этого молока, не найдешь днем с огнем в городах республики. Бандиты не позволяли везти молочные продукты крестьянам на базар, отбирали бидоны, сами пили в три горла, а что оставалось — выливали на землю. Пришлось усилить патрульную службу на дорогах, взять под охрану всех крестьян, везущих продовольствие для продажи в городе. Казалось, решили проблему, и вот тебе — снова беда, массовое отравление со смертельным исходом… Что это — вспышка неизвестной эпидемии среди животных или самая настоящая диверсия? Еще одна разновидность химико-бактериологического оружия, применяемого с благословения известных держав против людей на испытательном полигоне, которым стал сегодня Афганистан. Явление, кажется, новое, и в то же время что-то подобное уже было… Что и где? Нужно только вспомнить. Генерал остановился у большого сейфа. Достал ключи из кармана.

— Нашел… Все точно! — радостно произнес генерал, в руках он держал раскрытый блокнот, который только что извлек из тяжелого металлического ящика. — Память не подвела. Есть маленькая ниточка, за которую можно ухватиться и размотать весь клубок. Совсем маленькая ниточка, — повторил генерал и улыбнулся в свои пышные холеные усы. — И ведет она не куда-нибудь в сторону, а прямой дорогой в лагерь известного вам господина Бури.

Ахмад и полковник удивленно переглянулись. Им хорошо было известно, казалось, все, что делается в лагере у Бури. Хотя он и был отъявленным душманом, но с другим почерком. Предпочитал действовать с Кораном в одной руке и с автоматом в другой. А здесь преступления носили другой характер, кто-то действовал более тонко, со знанием дела. Наверняка это был убийца в белом халате ученого.

— Понимаю ваше удивление, — продолжал генерал. — Но преступника и его сообщника все же следует искать в логове Бури. Вспомните одну из шифровок от Хирурга. Поднимите на ноги всю нашу агентурную сеть… Хоть из-под земли, но найдите для суда не только своего народа, но народов всего мира этого отравителя. И этим займетесь лично вы, подполковник Ахмад Хан. Но при этом ни на минуту не забывать о главной операции! Пора вашей группе, дорогой Ахмад, начать действовать в тылу врага. У вас, надеюсь, все готово?

— Так точно, рафик генерал! — ответил мой друг.

ГЛАВА XXIX

Влюбленный явно чужд закону мусульман,

Иной религией он нежно обуян:

В любви ни тела нет, ни разума, ни сердца,

Кто не лишился их, тот от любви не пьян!

Джалаладдин Руми

…Она тогда осталась в моем номере на всю ночь. Мир перестал существовать для нас с Гульпачой. Мы слились телом и душой, только я и она, нежность и радость. Бесконечная, захватывающая все существо радость до самой утренней зари. Усталая, счастливая Гульпача заснула на моей груди. Я лежал не шелохнувшись, боялся разбудить девушку. А когда глаза открыл, ее уже не было рядом со мной. Один аромат тонких французских духов остался на мягкой подушке. За завтраком хотел ее поцеловать, не далась, нахмурилась, в глаза не смотрит…

— Гульпача, милая, что с тобой?

Ответила не сразу, долго гладила ладонью белоснежную скатерть.

— Со мной все в порядке… И давай договоримся раз и навсегда — вчерашнее забудь!

— Как забудь? — не понимал я. — Это невозможно!

— Возможно, Салех! — говорит она твердо, голову кверху… Смотрит на меня холодными, чужими глазами, я в полном недоумении.

— Да объясни же наконец, какая черная кошка пробежала с утра между нами? — прошу Гульпачу.

— Объяснение простое… — сказала она тихим голосом. — Я виновата… Забылась… Потеряла голову… Тебе просто нужна была женщина…

— Гульпача! Опомнись! Что ты говоришь!

— Не перебивай! — она властно остановила меня рукой. — Да… любая женщина. Я или какая другая… Надо было отомстить Джамиле… с опозданием, но сделать назло… Усладить мужское самолюбие. Ночь прошла, сейчас утро…

— Это же не так! — перебиваю Гульпачу. — Я был искренен, поверь, ты мне стала очень дорогой…

В ответ она только горько улыбнулась, поднялась из-за стола, сказала сухо уже совсем о другом:

— В десять тебя ждут на полигоне… Испытание нового огнемета… В два часа обед в обществе помощи афганским беженцам… Вечером встреча в клубе…

Начинается мой обычный рабочий день. А может, все к лучшему, что вот так сразу топором под корень и не цвести больше яблоне в саду… Она, кажется, права. Какая там, к черту, любовь… Просто потянуло к женскому телу… Но мне так было хорошо с Гульпачой, как никогда в жизни… И слов я никаких не придумывал, просто говорил ей все, что чувствовал. Пойдем одной тропой… Мне нужен верный друг… След в след, как тогда через границу. Да будет неиссякаем колодец твоих ласк, моя единственная. Нет, ночью я любил Гульпачу… Ее щекочущие волосы, горящие глаза, припухшие от поцелуев губы… Смотрю на нее сейчас, сомнение лезет в душу… Ни искры от ночного костра и ни золы горячей… Я не мог любить эту женщину. У нее глаза с прицелом. Вот так она целилась в того парня, в моего товарища, чтобы убить его… Она не друг, а враг мой… И слова от сердца не для нее. Это я сейчас так думаю… А ночью, когда сердцем слушал ее сердце, а ночью… О, Аллах, сними с моих плеч тяжкую ношу любви… Пусть нас рассудит время. Настоящая любовь из ручейка в бешеную реку разливается. Случайная — сохнет от первого луча солнца. И хватит об этом, пора собирать бумаги в свой портфель, спешить на полигон…

…Брюссель, признаться, мне изрядно надоел, но Бури и слышать не хотел о моем возвращении в Пакистан…

— Вы мне с Гульпачой нужны там!.. Оружие, оружие и еще раз оружие — вот о чем вы должны помнить днем и ночью. Многострадальная наша родина не забудет ваш патриотический труд. Ждем новых поставок, — писал он в последнем письме.

Новых поставок ждет, а вот нужную сумму денег перевести на наш счет забывает. Советует проявлять инициативу, быть изворотливыми, уметь делать коммерцию… Это поначалу мне показалось, что с фирмой «Интерармс» легко договориться. Пронюхав, что наша организация обладает немалым капиталом для покупки оружия, она тут же повысила цену на оружие. Я начал искать другого продавца, товар у которого ценой подешевле, а качеством получше. Не знаю, кто из специалистов штаба советовал Бури, но в современной военной технике они толк понимали. Запросы были профессиональные, чувствовалось, что в штабе у Бури внимательно следят за новинками. Я тоже по-своему был заинтересован в покупке первоклассного оружия. Оно по назначению может быть использовано у меня на родине. Но чтобы его заполучить, надо начинать новую торговлю.

Надежные люди помогли познакомиться с новой фирмой. В отличие от «Интерармс» она рекламу не любила, торговала, как говорится, из-под полы, инкогнито… Никто не знал, какую страну она представляла, где был ее центр, кто стоял у руля на капитанском мостике фирмы. Связь только через представителя. Один из них сообщил телеграммой, что готов на встречу со мной.

— Собирайся в дорогу! В понедельник летим! — объявляю Гульпаче за обедом.

Она не удивилась, отнеслась спокойно к моему сообщению.

— Что же, лететь так лететь, — отвечает она. — Сейчас закажу билеты, но только куда?

— К теплому голубому морю!

— Куда, куда? — переспрашивает Гульпача.

— На берег Средиземного моря. В страну чудес — Монако!

А чудеса здесь на каждом шагу. Не успела наша машина скорость как следует набрать, как остановка — кончилась территория государства. Согласно туристскому справочнику, она составляет всего 1,5 квадратных километра. Страна состоит из трех городов. Это столица — Монако, Монте-Карло и Ла-Кондамин… Не различить, где конец одного, а где начало другого города. Сошлись, слились улицами, образовали княжество с населением в 25 тысяч человек. Хотя карликовое, но настоящее европейское государство… С парламентом, политическими партиями… Кого только не встретишь в Монако… Бывших королей и министров, звезд кино и стриптиза, шейхов и служителей религиозных культов, деловых людей, просто жуликов без определенных занятий. А бывает и так: утром он миллионер, а сыграл в карты или рулетку — и нищий… Иные стреляются сами, иных настигают чужие пули. А так ничего, страна интересная, веселая, азартная и хмельная. Были бы только денежки в ваших карманах, почтенные!

…Встреча с представителем фирмы проходит на берегу моря в маленькой курортной деревушке. Сидим под большим разноцветным зонтом. С моря сюда, на веранду, приносит прохладу свежий ветерок, беседуем не спеша, потягивая через соломинки местный коктейль со страшным названием «зуб акулы». Представитель предпочитает вести переговоры на французском языке. Парень он еще молодой, широк в плечах, двухметрового роста, глаза серые, наглые… И говорлив не в меру. Гульпача едва поспевает его переводить на дари.

— Наша фирма поставляет товары во многие страны мира. Но при этом всегда предпочитает оставаться в тени. Да, да, само собой разумеется, я ознакомлю вас с образцом нашей продукции. Слетаем вместе на один укромный островок… Но прежде — извольте задаточек пятьдесят процентов. Такой уж у нас порядок заведен… А то знаете, как бывает… — запустил пальцы в густую, окладистую рыжую бороду, улыбается ехидно. — Покупатели у нас разные бывают… Одни живут, слава богу, долго. Совершают государственные перевороты… А другие заказ солидный сделают, мы запускаем товар в производство, а получать его некому… Заказчика или к стенке поставили, или вздернули на виселицу… — И смехом глухим зашелся.

Предлагаю сделать перерыв в наших переговорах. Он охотно соглашается.

— Понимаю, понимаю… Вам надо посоветоваться со своими… Не имею чести знать точно с кем… Но это не важно… Я подожду… Вот моя визитная карточка… Звоните в отель… — И уже на английском, повернувшись ко мне спиной: — А у вас отличная переводчица, ножки стройные, губки пухлые и остальное что надо… Желаю хорошо провести время в Монако…

Дать бы ему сейчас по красной роже, да нельзя… Отразится на моих торговых контактах с фирмой. А она цену за оружие сходную предлагает, тут надо без эмоций, вести себя поделикатней с этим нахальным типом…

* * *

…Много дней прошло с той памятной ночи, что провели мы вместе с Гульпачой. Но она о ней не вспоминает, забыла, вычеркнула из памяти. Так, по крайней мере, мне кажется. У нас по-прежнему самые добрые отношения. Но нас разделяет определенная черта, дальше которой Гульпача не идет… Она хорошо помнит, кто у нее хозяин, кому она служит, и соответственно — внимательность и корректность, улыбка и строгость. Ну что же, видно, судьба у меня такая. Рядом не цветут нежные розы. Стоит рукой прикоснуться к пышным бутонам, от них одни колючки остаются… Кажется, и я начинаю забывать, что было… Даже сейчас не волнует ее близость… Мы лежим и нежимся на золотом песке пляжа… Пятки щекочет волна, собирается с силой и вдруг как плюхнется на спину, окатит соленой водой с ног до головы… Нам весело, смеемся от души, резвимся, что малые дети… Гульпача встает, тело сбитое, бронзовое, стройная, как молодая лань. Эх, появиться тебе сейчас в таком виде где-нибудь в Афганистане на берегу реки. У правоверных от бесстыдства такого язык отвалится… Проклянут и нож в гладкую спину всадят. Все согласно святому писанию. Разбежалась Гульпача и со всего размаху на волну бросилась. Заработала руками легко, размашисто. А я плавать не умею. С детства учить некому было, да и где плавать у нас? Летом река Кабул по щиколотку будет, а по весне бешеная становится. Сунься только к ней, подхватит, закрутит и понесет неведомо куда…

Помнится, когда мальчиком был, решили мы с приятелем на доске покататься… О камни чуть не разбились, еле спасли… А дядя еще уши надрал, чтобы помнил, как с рекой шутить. Одна тетя Анахита и пожалела, достала из сундука длинную конфету в золотой упаковке.

Милые, мои добрые старички…

Красиво здесь, в чужих краях… Люди не знают, что такое комендантский час, крови и страха не ведают. Песок на пляже чистый, стыдно окурок обронить. Тенистые деревья аккуратно подстрижены, как головы лицеистов перед началом учебного года. А мне чертовски хочется в Кабул, в прокопченную развалюху-мастерскую к своим людям, к своему солнцу. Хочу домой… Как живется вам там без меня, есть ли еще у тебя силы, дядя, чтобы стучать деревянным молотком по жести, править, придавать прежний вид битым машинам лихих шоферов… Ахмад обещал помогать вам. Заходит ли он в дом, приносит ли гостинцы тебе, тетя, как бывало? А если даже и порог переступит, то вряд ли доброе слово обо мне сказать может… Я же враг, изменник родины, ушел в стан душманов за кордон своей страны… А ты, дядя, прав, глаз у тебя оказался верный…

— Для нее твоя… эта самая… революция, что кукла в новом платье… Поиграет, поиграет, надоест, бросит ее в угол. — Это ты так о Джамиле говорил и не ошибся… Опять она, пора бы забыть, а вот из памяти никак не выходит.

— О чем задумался, Салех?

Я даже не заметил, как Гульпача вышла из моря. Легла грудью на теплый песок, капли воды на плечах серебром отливаются на солнце. Сняла с головы резиновую шапочку, рассыпались волосы, спутались, на глаза полезли. Отмахнулась, как от надоедливой паутины, и снова смотрит на меня внимательно.

— Да так… Ни о чем… — отвечаю неопределенно. Под руку попался гладкий камешек, швырнул его с силой, тот подпрыгнул на воде раз, другой и — на дно, одни круги остались.

— А ты знаешь, я встречалась с твоей Джамилей! — неожиданно, как гром среди ясного дня, сообщает мне Гульпача. — Да… я… сама пошла к ней. Приняла, не отказала. Мы долго разговаривали с Джамилей… И ты знаешь, может, это грешно, подло с моей стороны, но мне стало легче на душе… Она тебя не любит!.. Я знаю, хотя она мне этого и не говорила!

— А если так, тебе-то откуда ведомо: любит она меня или нет? — спрашиваю я Гульпачу. Стараюсь показаться равнодушным к ее сообщению, а у самого кошки на сердце скребут… Внутри все сжалось пружиной, жду, что скажет дальше.

— Я по глазам прочла, сердцем своим почувствовала… Она тебя не любит! — сказала четко Гульпача, как приговор на суде зачитала.

…Не раз бралась она за телефон. Наберет нужный номер, услышит после гудка знакомый голос и трубку бросает на аппарат.

— Да говорите, наконец, черт бы вас побрал! — услышала она раздраженный ответ Джамили, когда вновь позвонила к ней в отель. Собралась с духом, назвала себя… К удивлению Гульпачи, она охотно согласилась встретиться со своей землячкой, пригласила к себе на чай… И вот они вдвоем в большом трехкомнатном номере…

— Ни мужа, ни прислуги! Всех прогнала, нечего им женские секреты знать! — Джамиля говорила с ней, как с давней знакомой. Чай решили пить не за столом, а на ковре, так удобнее, по-свойски. Полетели на пол шелковые подушки из спальни, стало мягко локтям, блаженствуют ноги, тянет ароматом из горячих фарфоровых пиалок.

Побаловались они чайком, и пошла болтовня без умолку и остановки. Как все афганские женщины при встрече, говорили громко, руками жестикулировали, друг друга перебивали. Впрочем, это все, что осталось от афганских женщин у Джамили и Гульпачи. На ковре вольно полулежали молодые, модные красавицы, так не похожие на тех, кто кочует с караваном, трясется на верблюжьем горбу вместе с голопузыми детишками, задыхается от духоты под паранджой, обжигает руки о каменные сковородки, тащит на своем горбу вязанки с хворостом. Им посчастливилось в жизни, хорошие люди с детства ввели в мир иной, где женщина считается человеком… Отсюда их сила, привлекательность, смотрят с достоинством, смело, живут без предрассудков, не как прикажут, а как хотят сами, в делах хваткие, мужчинам мало в чем уступают. Попробуй на таких снова накинь паранджу, спрячь за дувал, закрой от людей на замок — весь дом разнесут, от калитки одни щепки останутся… Джамиля не утерпела, потащила в соседнюю комнату, стала показывать свои этюды.

— Это — в горах Швейцарии, ночь в Венеции, рыбак с Аланских островов, — перечисляет свои работы. — А это, надеюсь, знакомый тебе портрет… Человек с розами и автоматом… Похож?

Гульпача утверждает, что я там выгляжу молодцом. Только лицо у меня на картине почему-то красное, как у индейца. Глаза хищные, и еще букет роз неестественно большой, автомат по сравнению с ним кажется детской игрушкой.

— Закат кровавый отсвечивает на его лице, — пояснила Джамиля. — Глаза орлиные с презрением смотрят на противника… Таким я его хотела видеть, таким я выдумала для себя Салеха. А он оказался не воином, а простым коммерсантом, мелкой торговой букашкой на чужой земле.

Оказалось, разочаровал я свою Джамилю, герой из меня не вышел. Зря краски потратила на мой портрет. Всего лишь мелкая букашка. Это, конечно, хорошо, что приняла меня за коммерсанта, но и обидно… Неужели Джамиля никогда не узнает обо мне настоящую правду…

— А тебе он очень нравится? — спрашивает она Гульпачу и продолжает: — Вообще-то Салех хороший… Страдал из-за меня. В тюрьме сидел… Но уж очень обыкновенный… Без размаха… Земной… Не по моему характеру… — говорит Джамиля и портрет мой — в сторону, в раскрытую папку из крокодиловой кожи с зелеными шнурочками. В руках другой появился…

— Прошу знакомиться — муж! Гордость моя! Крылья мои!

Отодвинула портрет подальше от глаз, чтобы работу свою лучше видеть, лицом вся засветилась, смотрит, мужу улыбается…

— Вот здесь-то я и поняла, что эта женщина тебя не любит! — заканчивает свой рассказ Гульпача. Поднялась, отряхивается от песка… Я молчу, смотрю, как волны лижут песок, отходят назад тихо, а набегают на берег шумно.

Гульпача надела свою шапочку и, не спеша, пошла купаться. Осторожно зашла по пояс в воду, зажала нос пальцами, глаза закрыла и ушла, спряталась на дно от набежавшей волны…

ГЛАВА XXX

Ты удручен враждой судьбы? Как поворот ни крут —

Уйди! На жалкий разум свой не полагайся тут!

И успокойся, не мечись, пойми: что ни случись,

А каждый шаг — еще звено твоих кандальных пут!..

Салим Техрани Мухаммад Кули

«Кабул… Анису… Вчера имел встречу с доктором Адиной Муртазой, который прибыл в Брюссель по поручению Бури. Имею приказ помочь Муртазе установить торговые контакты с рядом фирм, специализирующихся на производстве химических и медицинских товаров, организовать отправку закупленного груза в адрес Бури. Хирург».

Именно эту мою шифровку и вспомнил генерал. Ахмад тогда не обратил на нее особого внимания. Скорее всего организуется медицинская часть в лагере Бури и доктор Адина Муртаза приехал за покупками необходимых товаров. От меня он каждый раз требовал данные о закупках оружия и боеприпасов, причем точных, до каждого патрона. А вот о закупке странного груза доктором Адиной Муртазой на большую сумму денег подробного отчета Кабул не потребовал. Перечитывая заново мою шифровку, Ахмад ругал себя самыми последними словами. Он даже не удосужился тогда подробно изучить досье на доктора Адину Муртазу. Конечно, упущено время. Надо срочно заняться разработкой этой довольно странной личности, которая оказалась в стане Абдулы Бури. Ахмад тяжело вздохнул, поднял трубку телефона внутренней связи, соединился с лейтенантом Хизри.

— Попрошу собрать и принести мне все имеющиеся у нас материалы, связанные с доктором Адиной Муртазой.

* * *

…Был он человеком уже не молодым, известным в Афганистане как ученый-биолог и как крупный землевладелец. Поливные, плодородные земли Кабульской долины приносили Муртазе немалый доход… Но хозяйством он не занимался, для этого были управляющие. Его основное занятие — наука… В живописном ущелье, недалеко от пыльной столицы, находилась лаборатория ученого. Обнесенная высокой каменной оградой, со злыми сторожевыми собаками, она отделяла его от мира другого, от событий бурных, которые принесла с собой Апрельская революция… Адина был уверен, что его она не коснется, пройдет стороной… Чтобы не иметь хлопот с новой властью, не дожидаясь земельной реформы, отказался от своих полей в пользу государства. В Ревсовете даже усомнились в таком решении богатого человека. Нет ли здесь какой ошибки, принуждения, послали к доктору своего товарища.

— Вы что, вполне серьезно и добровольно отказываетесь от своих земель? — спрашивает представитель власти.

— Вполне серьезно и добровольно… Вам это надо, а мне нет… Только оставьте лабораторию, не трогайте. Я на пути к большому открытию…

Посланец Революционного совета республики оказался любопытным и образованным человеком. По его просьбе Адина стал показывать лабораторию, своих подопытных пациентов. Кого же только не было в клетках у доктора! Крысы и мыши, змеи и кролики, орлы и дикие утки. Постепенно увлекся, стал рассказывать о каком-то препарате, с помощью которого он думает победить многих сельскохозяйственных вредителей.

— Последние опыты обнадежили меня… Думаю, мой препарат произведет мировую сенсацию… Хорошую рекламу Афганистану, вашему новому правительству. Не такие уж мы темные и забитые люди, — довольно самоуверенно говорил Адина. — Мы, афганцы, еще скажем свое слово в науке!

— Это все очень интересно! — сказал на прощание гость. — Я обо всем доложу рафику Хафизулле Амину… Думаю, что вы найдете у нас полное понимание и практическую помощь в вашей научной деятельности… В случае какой необходимости, прошу звонить по телефону, — он назвал номер. Доктор тут же записал его в маленькую книжицу.

— С номером все в порядке… Записал… Остается узнать, кому звонить, доброе имя хозяина телефона, — улыбается Адина.

— Извините, забыл представиться… Личный политический советник рафика Амина Абдула Бури. Звоните, я к вашим услугам!

После первого визита Абдула стал довольно часто приезжать к ученому. Без всякого приглашения, просто так, поинтересоваться здоровьем и настроением уважаемого Адины Муртазы. Хозяин поначалу был сух и негостеприимен с незваным гостем, всячески подчеркивал, что у него нет времени для праздных разговоров.

— Понимаю, понимаю вас, доктор, — говорил без всякой обиды на холодный прием Бури. — Мы, новая власть, очень ценим ваш труд, дорожим вашим драгоценным временем, которое принадлежит только науке. Но долг обязывает меня спросить: может, нужда есть какая, помощь от правительства…

Адина решил по-своему дать от ворот поворот назойливому представителю новой власти.

— Если вы действительно желаете помочь в моей работе, вот вам мои просьбы, — и тут же вручил заранее приготовленный подробный список необходимых животных, препаратов для лаборатории. Просил даже то, без чего вполне можно было обойтись в работе, пусть поломает себе голову Бури, побегает, попотеет во имя науки. Он был заранее уверен, что Абдула не справится с его поручениями. Каково же было удивление доктора, когда через неделю к воротам его лаборатории прибыл военный грузовик с солдатами, а с ними вместе Бури.

— Вот… Прибыл… Достал все, согласно вашему списку, уважаемый Адина Муртаза, — улыбается довольный собой. — Где прикажете моим людям разгружаться?..

Адине ничего не оставалось делать, как поблагодарить его за большую помощь в научной работе, и пригласить на кофе с коньяком. А через день Бури снова пожаловал с визитом к доктору… Объявил торжественно и важно:

— Имею честь по поручению рафика Амина пригласить доктора Адину Муртазу стать его личным советником по науке.

Доктор был приятно удивлен сделанным ему предложением. Тут же стал благодарить за оказанную высокую честь, обещал подумать и дать ответ через неделю. Но случилось так, что через неделю и отвечать было уже некому. Амин был на том свете. Бури больше не появлялся в лаборатории доктора, не стеснял его своим присутствием. Адина уже и забыл о его существовании, но вдруг судьба снова свела их вместе. И не где-нибудь, а вдали от Кабула, в чужой стране, куда побежал от новой власти и доктор Муртаза.

* * *

…Первым афганцем, которого встретил Адина в Пешаваре, был Абдула Бури. Столкнулись, как говорится, лоб в лоб в вестибюле отеля, в котором только что поселился ученый. Бури бросился к нему, как к родному, расцеловал троекратно, смахнул с глаз воображаемую слезу, сказал прочувствованно, как умел, когда это было нужно:

— Слава Аллаху! Он спас твою драгоценную жизнь для всемирной науки и блага отечества… Слава Аллаху, ты вырвался из ада революции! Теперь будем вместе, плечом к плечу, бороться с красной чумой на нашей родине.

Услышав такие слова, Адина, кажется, проглотил собственный язык, смотрел на Бури с явным недоверием.

— Не удивляйся, дружище, — продолжал Абдула. — Я давно борюсь с так называемой народной властью. Но об этом потом, успеем еще поговорить, а сейчас в мою машину! Нас ждут!

— Да кто нас ждет? — наконец-то обрел дар речи доктор Муртаза.

— Надежные люди… Наши американские друзья.

— Наши американские друзья? — переспросил Адина.

— Вот именно — друзья! — подтверждает бывший политический советник Хафизуллы Амина. — Я знаком с ними много лет, надежные господа, в беде не оставляют, да ты в этом сможешь убедиться.

— Да нужен ли я твоим американским друзьям? — все еще сомневался доктор.

— Нужен, ты и твой новый препарат!

…Но случилось все не так, как предсказывал своему подопечному агент ЦРУ Абдула Бури.

…Адина в испуге прижал руку к сердцу. Ему казалось, что оно сейчас не выдержит, разорвется на части. Он хорошо слышал, что говорил профессор Люкс, но мозг не желал понимать смысл обидных, как удар хлыстом по лицу Адины, слов старого ученого.

— Мне жаль вас, коллега, — говорил мистер Люкс тихим, басовитым голосом, идущим из-под земли. — Вы напрасно потратили свое драгоценное время, отпущенное всевышним на этой грешной земле. Ваш препарат не интересует нас. Это пройденный этап для моего института. Давно имеется патент на подобное открытие. Прошу меня простить за откровенность, коллега, но вы изобрели велосипед, — сказал и тут же словно забыл о существовании Адины. Повернулся к нему спиной в кожаном кресле, чуть прикоснулся высохшими длинными пальцами к клавишам видеотелефона.

— Я слушаю вас, мистер Люкс, — незамедлительно ответила миловидная девушка с большого экрана.

Адина вздрогнул от ее голоса, растерянно посмотрел на худую старческую спину в белом халате и медленно, не прощаясь, попятился к выходу.

Никто так еще не обижал Адину Муртазу, как это сделал американский профессор. У Адины даже сил не нашлось, чтобы разозлиться на мистера Люкса, уйти с достоинством, высоко подняв голову, как и подобает гордому афганцу. Он был раздавлен и опустошен душою. А мистеру Люксу, что остался там, за плотной, тяжелой дверью своего кабинета, было плевать на настроение Адины Муртазы. У профессора свои заботы, свои переживания…

— Есть ли сообщения с Кубы?

— Пока не поступали, мистер Люкс, — отвечала девушка, даря профессору мягкую улыбку.

— Немедленно докладывайте мне, как только наши люди выйдут на связь! Вы меня поняли?

— Да, сэр! Будет исполнено, сэр!

Погас экран видеотелефона, профессор повернулся к столу, протянул руку к деревянной резной шкатулке, взял из нее толстенную сигару и, не спеша, закурил.

По просторному кабинету поплыли легкие синие кольца дыма. Крепкий, со сладким привкусом табак гаванской сигары приятно стал дурманить голову, разгоняя тревожные мысли.

— Господи! — молил про себя профессор, не выпуская из рук сигару. — Ты всегда был благосклонен ко мне. Помоги осуществить задуманное и без всякого скандала в международной прессе.

Профессору Люксу очень хотелось, чтобы новая массированная операция ЦРУ против Народной Республики Куба считалась обычной эпидемией, которая бывает нередко в различных странах мира. Вслед за грибковым заболеванием сахарного тростника на острове должна появиться «голубая плесень», которая погубит сотни гектаров плантаций кубинского табака. А за этой операцией готовится и другая — заражение животных африканской чумой. Научно-техническую разработку нового подобного вида биологического оружия поручили институту, где директором был профессор Арнольд Люкс. Продукция его лабораторий уже не раз применялась в тайных операциях ЦРУ. Сегодня институт участвует в небывалой по размеру биологической диверсии на полях Кубы. Профессор с нетерпением ожидает первых результатов, эффективности действия «голубой плесени», воздействия ее как на растения, так и на живые организмы. Какие характерные симптомы заболевания у животных и людей, сколько со смертельным исходом… Еще не поступили ответы от агентов ЦРУ с красного острова, не известно, как сработает открытая им «голубая плесень», а тут афганец со своим препаратом под руку лезет.

ЦРУ с удивительной настойчивостью требовало ускорить заключение специалистов института относительно ценности препарата господина Адины Муртазы. Профессор Люкс не покривил душой, когда сказал афганцу, что тот изобрел велосипед. Согласно заключению экспертов препарат кабульского ученого по своим химико-биологическим показателям мало чем отличался от смертоносного яда, созданного в стенах института профессора Люкса. Оба препарата были похожи, как братья-близнецы.

— Такое бывает в науке, — говорил своим коллегам профессор. — Ученые идут разными дорогами, а сходятся неожиданно на одном перекрестке. Афганец, несомненно, талантливый человек, но открытие его не представляет для нас никакой ценности. К тому же препарат опробован только на животных. А между тем у него на родине созданы идеальные условия для эксперимента на живых людях… Идет война, заработала кровавая мясорубка. Ради прогресса науки какой-то сотней диких азиатов пожертвовать, право, не грешно… А господин Адина Муртаза не воспользовался такой счастливой возможностью…

Адина не был откровенным в беседах с профессором, умолчал, что еще до начала военных событий в Афганистане сумел опробовать действие своего препарата на живом человеке. Это был его молодой помощник доктор Бари. Он пригласил его к себе на городскую виллу, чтобы отпраздновать успехи нового научного открытия. Доктор Бари был очень тронут таким вниманием своего шефа. Добрая порция виски развязала ему язык, пропала скованность и робость, которая обычно бывала у него в присутствии хозяина лаборатории.

— Я пью за ваше драгоценное здоровье, доктор Муртаза! Вы создали уникальное и эффективное средство для борьбы с сельскохозяйственными вредителями. Сотни гектаров крестьянских полей, садов и виноградников будут спасены благодаря гению вашего ума!

Адина сделал все, чтобы ни одна живая душа не знала истинного назначения его препарата. Пусть все думают, как его ближайший помощник, который сам уже, не дожидаясь, когда это сделает хозяин, протягивает руку к пузатой бутылке. Пил и ел Бари с завидным аппетитом. Особенно ему понравился сочный, тающий во рту шашлык из молодого барашка. Адина страдал гепатитом, мясо жареное не ел, но страсть как любил снимать с шампуров дышащие жаром кусочки мяса и подносить ко рту уважаемого гостя… Но вот речь помощника стала сбивчивой, на лбу выступили крупные капли пота.

— Извините, кружится голова, горло словно кто сдавливает тисками, — с трудом выговаривая слова, сказал он своему шефу.

— Это пройдет! — поспешил успокоить его Адина. — Просто ты, Бари, немного хватил лишку алкоголя. Надо хорошо закусывать, чтобы не опьянеть… Съешь еще кусочек шашлыка, — и почти насильно толкает ему в рот жирный кусок бараньего мяса.

Бари умер в диких мучениях в его доме. Здесь же доктор Муртаза сам произвел вскрытие трупа и убедился, что введенный в организм овцы несколько недель назад созданный им препарат дал желанный результат. Адина вздохнул с облегчением, хватил рюмку коньяка, выкурил не спеша сигарету и пошел открывать ворота гаража. Уже светало, пора было отправляться в дальнюю дорогу, пока не поздно, искать свое счастье в чужой стране…

Афганский ученый со своим препаратом не заинтересовал американских специалистов биологического оружия. Ему даже отказали в должности ассистента в институте профессора Люкса. Оказывается, он не имеет достаточной научной подготовки, его лаборатория была настоящей кустарной мастерской, а диплом об окончании биологического факультета Кабульского университета здесь не имеет никакой ценности и вызывает только усмешку у почтенных профессоров. Для Адины наступили тяжелые времена.

В Америке он долго не задержался. Страна, которая отвергла его, как ученого, была проклята Муртазой. Его потянуло во Францию, где он думал успокоиться сердцем, забыть о нанесенной ему обиде. Забыться, отдохнуть и душой и телом — никаких лабораторий и препаратов… Вольная жизнь богатого человека. Апрельская революция лишила его больших земельных угодий в родной стране, но не тронула его капиталы на счетах в европейских банках. А их хватит Адине до самых последних дней, чтобы жить богато и припеваючи, ни в чем себе не отказывать. Правда, жить он может только на чужбине, на родину возврата нет. Для нее Адина — государственный преступник, который по злому умыслу отправил на тот свет молодого своего помощника. Бараньи головы эти судьи. Не дал Аллах им разума познать то, что познал Адина. Совершая преступное деяние, он впервые в своей жизни понял, что такое счастье. Да, да, он был безмерно счастлив в ту самую минуту, когда корчился, ужом извивался от боли у его ног доктор Бари. Он звал, умолял о помощи своего шефа, а тот не двигался с места. Смотрел, как завороженный, во все глаза на свою жертву и улыбался. Сбылось, свершилось, препарат смерти действовал, Адина, наконец, добился своего! Дыхание чужой смерти не пугало ученого, не леденило душу. Какая-то необъяснимая истома разлилась по всему телу Муртазы. Он блаженствовал, он наслаждался еще неведомой ему радостью. Она оборвалась вместе с жизнью доктора Бари. Доведется ли еще такое испытать доктору Адине Муртазе? Надо бы продолжить свои опыты, профессор Люкс прав, сейчас в Афганистане имеются для этого широкие возможности. Препарат оказал бы немалую услугу американцам в их необъявленной войне против правительства Бабрака. Они не пожелали связаться с ним, уклонились от сотрудничества.

— Ну да черт с ними! Начнем новую жизнь! — решил про себя Адина. — Для начала следует податься на курорт в Ниццу, девчонки, говорят, там прямо бешеные… Мертвого расшевелить могут.

Однако не суждено было сбыться заманчивым планам старого холостяка. Непредвиденные обстоятельства изменили маршрут его путешествия.

Профессор Люкс был крайне удивлен, когда высокое начальство из Центрального разведывательного управления вновь вспомнило о незадачливом афганском ученом.

— Да зачем он вам нужен? Подумаешь, нашли светило в науке. Обыкновенный авантюрист, каких на свете много, — нелестно отозвался о нем профессор.

— Авантюрист?! Так это же хорошо! Именно такой нам и нужен! — неожиданно обрадовалось высокое начальство. — Думаем назначить Адину Муртазу на должность руководителя новой секретной лаборатории вашего института в Пакистане.

— Но позвольте, неужели в моем институте нет более достойных кандидатур, чем этот азиат? — возмутился мистер Люкс.

— Не надо горячиться, старина, — услышал он в ответ. — Назначение Адины Муртазы предусмотрено планом новой операции ЦРУ в Афганистане. С территории соседнего государства начнет действовать не американская, а афганская лаборатория смерти. Не наша, а именно доктора Муртазы смертоносная продукция будет убивать сотни своих соотечественников. Давайте обговорим все детали предстоящего дела.

Мистер Люкс имел еще одну возможность убедиться в том, какие толковые ребята работают в американской разведке. Они учли международный скандал, связанный с провалом бактериологической атаки на Кубу. К сожалению, в руки Фиделя Кастро попали неопровержимые доказательства, которые вызвали волну негодования и протеста у мировой общественности. Лидер кубинских коммунистов публично обвинил правительство США в ведении биологической войны против его страны.

Горы гранат, начиненных отравляющими веществами, показали недавно в своих передачах многие телекомпании мира. Они были захвачены солдатами народной армии Афганистана при разгроме отрядов мятежников. На корпусе гранат четко выбито клеймо: «Сделано в Соединенных Штатах Америки». И снова звучат гневные слова обвинения в адрес Америки. Но скандал скандалом, а бактериологическое оружие нуждается в своем дальнейшем совершенствовании. Афганистан, по мнению ЦРУ, — наиболее удачный полигон для испытания продукции института мистера Люкса. Но все будет делаться руками афганцев. Институт будет поставлять новой лаборатории готовые уже компоненты своего препарата, а мятежники будут заниматься дозировкой и расфасовкой полученной продукции. Специально обученные команды этой лаборатории забрасываются в тыл противника, где и совершают биологическую диверсию. Группа местных ученых под руководством Адины Муртазы ведет научное обобщение действия препарата на человеческий организм. Кстати, этому афганскому доктору надо внушить мысль, что испытывается именно его препарат. Пусть он даже сам придумает ему определенное название. Вся работа секретной лаборатории должна проходить под неусыпным наблюдением Абдулы Бури.

— Таким образом, мы загребаем жар чужими руками, — заключает беседу с профессором Люксом высокое начальство. — А в случае провала операции и широкой ее огласки вся ответственность ложится на плечи этого афганского авантюриста Адины Муртазы и его компании. Мы — в стороне.

— А дал ли афганец свое согласие пойти на такое рискованное дело? — поинтересовался директор института.

— Наши люди в Париже уже связались с ним. Согласие получено, Адина Муртаза приступает к работе.

ГЛАВА XXXI

Загнаны все мы судьбою, чей норов свиреп,

Марево нам она дарит, но жаждущий слеп.

Если таков долгожданный покой прозорливых,

Лучше для вечного сна обрести себе склеп.

Ашик Исфахани Ага-Мухаммад

…Отец Джамили с гордостью называл себя политическим эмигрантом. Он бежал из Кабула при Мухаммеде Дауде… Богатый человек, владелец нескольких хлопкоочистительных заводов, Хайрмухаммед три года назад похоронил свою жену. Сердце оказалось у нее больным, никакие знаменитые врачи помочь не смогли. Осталась одна дочка, живет под присмотром старшей сестры. Уже в опасном возрасте, красотой вся в мать, а вот характером неизвестно в кого родилась. Своенравная, что не по ней, не так, как она хочет, глаза выцарапает, душу всю вытряхнет, но добьется. О замужестве и слышать не хочет.

— Я сама себе жениха выберу, когда захочу… Вы эти феодальные пережитки, отец, забудьте… И вот что, хочу путешествовать, мир посмотреть. Надеюсь, для любимой доченьки найдутся денежки?

Нашлись. Джамиля побывала во многих странах. Целый год ее не было в Кабуле… А вернулась, дома не застанешь, разъезжает на своей спортивной машине «Ягуар», встречается с какими-то сомнительными типами, революцией стала бредить…

— Зачем тебе эта самая революция, — спрашивает ее отец Хайрмухаммед. — Дома у нас только одного птичьего молока не хватает. Заводы, слава Аллаху, работают исправно. Капитал увеличивается. Все, что ни пожелаем, к нашим услугам…

— А надо, чтобы не только нам, а всем хорошо было, — отвечает Джамиля. — Свобода, равноправие, право на труд.

Спорить с ней бесполезно. Ну да пусть вино молодое побродит, успокоится. Слаще будет. Хайрмухаммед любил дочку, баловал, ни в чем не отказывал, а вот по вечерам домой не спешил. Тянуло его в другое место. На одну из загородных вилл, где собирались такие же богатые и влиятельные люди, цвет столичного общества. Забор высокий, замки крепкие, на окнах плотные шторы. Компания надежная, можно встряхнуться душой и телом, оставив в покое на время строгости святого Корана. Человека без грехов не бывает. Здесь-то, среди своих, возьми и расскажи Хайрмухаммед злой, остроумный анекдот про нового правителя Афганистана Мухаммеда Дауда. Анекдот понравился, компания смеялась долго, друзья были умными, шутки и юмор понимали. Под утро разъехались по домам, устали от веселья и забав, тянуло быстрее в постель… Но кто-то не поленился, превозмог сон, поехал в полицейский участок… Хайрмухаммеду казалось, что он только голову приложил к подушке, а его будят, к тому же еще не совсем любезно, тормошат за плечи…

— Вставайте, Хайрмухаммед! Вы арестованы!

Он протер глаза, думал, что еще спит, но видение не исчезало… Перед ним стоял офицер полиции в защитной форме, перетянут широким ремнем, с пистолетом и угрожающе шевелил длинными усами.

— Я?.. Да за что, побойтесь Аллаха! — взмолился испуганный Хайрмухаммед.

— За политическое оскорбление главы нашего государства! Собирайтесь быстрее и следуйте за мной!

Ему грозило длительное тюремное заключение. Выручили не столько друзья, сколько деньги, промышленника выпустили под залог под солидную сумму афгани. Он дал подписку о невыезде из страны. А к вечеру второго дня Хайрмухаммед уже пил шампанское в лучшем ресторане Парижа «Максим» с милой дамой, ровесницей по годам его дочери… Что поделаешь, питал слабость к женскому полу этот статный, с орлиным взглядом, молодящийся мужчина. Седина легкой бороздой прошлась по его курчавой, легкомысленной голове. Веселый, общительный, он не чувствовал себя на чужбине сиротой. Жил легко, в свое удовольствие… За судьбу дочери особенно не тревожился. Оставил сестре все необходимое, чтобы они с Джамилей не бедствовали, теперь уже не маленькая, бойкая, себя в обиду не даст.

…Когда Джамиля неожиданно появилась в его доме, в пригороде Парижа, Хайрмухаммед не узнал ее сразу… Перед ним стояла худая, увядшая, с пустыми безразличными глазами не дочь его, а скорее какая-то старушка-попрошайка.

— Ты ли это, дочь моя! — воскликнул он. — Да что же они сделали с тобой, неверные, красоту твою девичью загубили.

Она бросилась к нему на шею и разрыдалась. Он нежно прижал ее к сердцу, стал гладить по голове, как в детстве бывало. Отозвалась, заныла больная печень…

— Папа, родной мой папочка, чего я только не натерпелась, что не пережила… Страшно рассказывать!

— И не надо, не надо, моя маленькая! Будь они прокляты, все короли, премьеры, твои революционеры! Проживем без них, и неплохо проживем!.. — успокаивал он Джамилю. — Отец твой не дурак, все предусмотрел, все предвидел…

* * *

…Он не хвастался перед дочерью… Еще при короле Мухаммаде Захир-шахе перевел капиталы жены и свои на текущий счет в швейцарский банк. Можно было бы уже жить на одни проценты. Хайрмухаммед имел давние деловые контакты с родственными фирмами по обработке хлопка в Пакистане. Одна из них охотно согласилась принять его в качестве члена учредительного совета, разумеется, с внесением определенной солидной суммы в дело.

…Своим знакомым в Париже он говорил на прощание:

— Не могу, знаете, без ветерка с родины… А там, за перевалом, и Афганистан… Буду поближе к центру борьбы…

Ему очень хотелось выглядеть в глазах окружающих таким героем, отправляющимся на войну, сказать что-нибудь громкое, трескучее, как принято в таких случаях. Но, взглянув на Джамилю, осекся… Она еле сдерживала себя, вот-вот смехом зайдется, опозорит отца перед людьми… Вздохнул, буркнул себе под нос сердито:

— В общем, еду… Посмотрю, как там и что…

Конечно, не по ветерку с родины соскучился Хайрмухаммед. И центр борьбы ему был абсолютно не нужен. Пусть без него там кровь пускают, он ее видеть не может, плохо становится… А позвали в дорогу почтенного Хайрмухаммеда дела коммерческие и очень важные. Неожиданно в авиационной катастрофе погиб президент компании, где членом учредительного совета был и он. Начиналась борьба за президентское кресло, чехарда в совете. Как бы не обошли, как бы не промахнуться… Внесен большой капитал, думаешь о прибылях, а может стать — одни убытки получатся. С тревожными чувствами садился в самолет Хайрмухаммед…

Через несколько дней позвонил Джамиле уже довольный, радостный…

— Все идет как надо!.. Соскучился… Приезжай ко мне… Приглянулся мне тут один домик… У самого моря… Хочу сделать тебе подарочек… Надо бы посоветоваться…

* * *

…Теплоход «Святая Магдалина» отошел от пристани Марселя в полночь… В открытом море стало штормить, забились волны в иллюминаторы. Теплоход, что старая, давно не смазанная арба — скрипит, стонет, того и гляди развалится на ходу. Джамиле не по себе, голова кружится, тошнота подступает к горлу. Едва дождалась рассвета и — на верхнюю палубу. Перегнулась через борт. Набежала большая волна, хлестнула с силой по борту, бриллиантовая россыпь холодных капель освежила лицо… Немного пришла в себя, шатаясь, как пьяная, стала пробираться к намертво закрепленной скамейке… Уже собралась сесть и онемела в одно мгновение… На нее смотрели маленькие, злые глаза змеи! Хотелось закричать — язык присох, надо бы бежать — ноги не двигаются! Приплюснутая коричневая голова шевельнулась, змея зашипела, выбросила вперед длинный язык, готовясь к прыжку.

— Не бойтесь, она вас не тронет! — услышала Джамиля спокойный голос. — Это моя Гуля. Она сейчас пойдет на свое место.

Человек присел на корточки и стал тихонько посвистывать. Он был в кожаной куртке, красном свитере, в руках держал плетеную соломенную корзинку.

Змея скользнула на палубу и поползла к своему хозяину, не обращая уже никакого внимания на другого человека.

— Вот и все! — весело сказал мужчина, захлопнув крышку корзины.

— Змеи, знаете, как люди, плохо качку переносят… Все еще спят, думаю, пусть погуляет на свежем воздухе, отойдет немного… А тут вы, — стал объяснять он. Но, взглянув на бледное лицо девушки, забеспокоился. — Вам плохо?.. Сейчас я вам помогу… Я доктор… Одну минуту!

Корзина полетела в сторону, он бросился к пошатнувшейся девушке, вовремя подхватил ее на руки. Джамиля потеряла сознание.

Когда «Святая Магдалина» бросила якорь в порту Карачи, Джамиля уже знала все о жизни Адины Муртазы… Его тоже хотели арестовать, бежал, нашел за рубежом своего друга. С его помощью создается новая лаборатория. Доктор продолжит свою исследовательскую деятельность… Ему подвластны звери и животные, но не люди… Он не интересуется политикой, живет одной наукой и для науки. Увлекся, заговорил страстно о муках поисков и экспериментов, о радости познания тайн природы и живых организмов. Научная терминология сыпалась как из рога изобилия. Джамиля ничего не понимала в его хитрой науке, но слушала доктора с открытым ртом, его волнение, как биотоки, передавалось девушке… Сомнений быть не могло — она встретилась на своем пути с человеком необыкновенным, у которого в глазах огонь дьявола… А через месяц этот необыкновенный человек пришел свататься к отцу Джамили.

* * *

Хайрмухаммед считал себя человеком современным, в мечеть ходил ради приличия, дочери дал светское образование, а вот от калыма не отказался.

— Нельзя… Надо уважительно относиться к народным традициям. Нас земляки не поймут, отвернутся, посчитают неверными, — говорил он будущему зятю. — Возьму с тебя немного за такую умную и красивую девушку… Всего пятьсот тысяч афгани… Ты не из бедных, хоть и ученый человек… За землю, которую ты добровольно отдал, получил от государства неплохой выкуп. Знаю точно, не спорь… И давай договоримся твердо, по-мужски… Пусть Джамиля о калыме ничего не знает. У нее при одном упоминании о парандже или калыме, как тебе лучше объяснить, политическая аллергия начинается… Пусть думает, что вас соединила чистая любовь! Ну, давай обмоем нашу сделку! — и поднял хрустальный бокал с любимым шампанским.

Сразу же после свадьбы молодые отправились путешествовать по Европе. Джамиля с увлечением посещала выставки художников и музеи. Доктор Адина Муртаза использовал эту поездку для покупки нужного оборудования для будущей лаборатории. В Брюсселе его работу значительно облегчил расторопный представитель штаба Бури господин Салех.

ГЛАВА XXXII

Те люди, что сумели свой укрепить союз,

Они — как ожерелье, как нить жемчужных бус:

Их тайна глубока, им не страшна измена,

В их круг не проберется болтун, подлец иль трус!..

Баба Фигани

Рабочий день у нас с Гульпачой обычно начинался с сопоставления обзора западных газет и журналов для штаба Бури. Мы отбирали наиболее интересные и нужные, на наш взгляд, материалы, которые освещали бы действия мятежников, события в Афганистане, отношение мировой общественности к афганской проблеме. Читая буржуазную прессу, я не переставал удивляться тому повышенному вниманию, которое она оказывала пребыванию ограниченного контингента советских войск на моей родине. Казалось, всему миру давно известны причины, побудившие русских откликнуться на просьбы афганцев о помощи… Руководство ДРА многократно направляло Советскому Союзу такие просьбы еще при жизни Тараки и Амина. Правда, Хафизулла Амин не по своей воле просил Москву о военной помощи. Этого от него потребовали патриотические силы в Революционном совете, загнали, как говорится, в угол, некуда было деваться Амину. Иначе он бы выдал себя с головой как предатель народа и агент ЦРУ. С просьбой о военной помощи к северному соседу сразу же обратилось и новое правительство Бабрака Кармаля, придя к власти 27 декабря 1979 года. Но вполне законная акция, вытекающая из пунктов договора, существующего между двумя соседними государствами, и не противоречащая уставу ООН, вызвала злобную реакцию буржуазной прессы. Я понимал, что приход советских войск в Афганистан для отражения империалистической агрессии извне явно будет некоторым западным журналистам не по вкусу. Допускал, что многим придется писать на эту тему необъективно, тенденциозно только потому, что так желают их боссы. Иначе здесь нельзя, заклюют, выгонят, места себе не сыщешь в других редакциях. Допускал, но чтобы врать так бессовестно, нести всякую чушь, заниматься организационной клеветой на русских, признаюсь, не ожидал…

Вот и сейчас летит у Гульпачи газета на пол, вновь столкнулась с какой-то небылицей, возмущается:

— Ну это же явная ложь! Русские взорвали много мечетей в Кабуле и Герате, проводят массовые расстрелы детей и женщин… Кто же из афганцев этому поверит? Я же своими глазами видела, что целы и невредимы все мечети в Кабуле и Герате, в Кандагаре, Кундузе и Мазари-Шарифе.

— А ты, однако, любишь много путешествовать по нашей стране?

— Бури со специальным заданием посылал, — отвечает она. — Видела, как русские к детям и женщинам относятся. Они и пальцем их не трогают, делятся хлебом и солью, кормят голодных ребятишек и их матерей из своих солдатских котелков едой сытной. Называется она по-русски — борщ… Вкусно пахнет… Мне тоже предлагали, но я отказалась.

— Что же так, попробовала бы этого борща, если вкусно, говоришь, пахнет, — говорю я с улыбкой Гульпаче.

— Нельзя, грех… — вполне серьезно говорит Гульпача. — Отведай я этого русского борща, Бури голову снял бы с моих плеч. — И тут же, нахмурив сурово брови, подстраиваясь под его голос, изрекла: — Даже самый спелый и сладкий апельсин из рук неверного — змеиный яд! Никаких контактов с неверными! С ними может дружить только ваша меткая пуля и острый нож!

К неверным, как известно, Бури относил всех верующих и неверующих афганцев, кто поддерживал и защищал свою революционную власть. В разряд неверных, по его «научной концепции», попали и советские воины, которые вместе с афганскими патриотами стали на пути контрреволюции.

— Главное — настроить враждебно все население к русским солдатам, распускать невероятные слухи об их зверствах и насилиях. А если не поверят, самим убивать женщин и детей, разрушать мечети и все валить на русских. Этот грех беру на себя, Аллах милосердный, надеюсь, поймет и простит меня… Надо навсегда разрушить традиционный мост дружбы, который соединяет нас с Россией.

Так наставлял перед выходом на операции диверсионные группы лидер партии «Шамшари ислами» Абдула Бури.

А мост традиционной дружбы, оказалось, разрушить не так-то легко. Крепки его основания, закладывали их добрые руки. Советская Россия была первым государством, признавшим независимость Афганистана в апреле 1919 года. Сама была в огне гражданской войны, голодная и разрушенная, но щедро делилась с соседом чем могла — продовольствием, оружием, медикаментами. Такое не забывается, такое на века остается в сердце народа.

Русские всегда были желанными гостями в любом афганском доме, их всегда встречали с улыбкой, обнимали по-братски. С ними легко было говорить любому афганцу, независимо от того, был то ученый человек или безграмотный дехканин. Не было у русских никакого высокомерия. Если они разговаривали со своими собеседниками, то на равных, уважительно относясь к нашим законам и обычаям. Они помогли нам построить в Кабуле огромный домокомбинат, хлебозавод, здание университета. Русские врачи лечили больных афганцев в госпиталях и больницах. И вот настал нелегкий час испытания на прочность советско-афганской дружбы. В ход пускаются подкупы и угрозы, организуются провокации и убийства, запугивание и шантаж… Все, лишь бы выкорчевать, подрубить прочные корни. Как ни старается ЦРУ и вся контрреволюция, а силенок не хватает, ничего не получается, все больше у простого народа становится советских друзей.

ГЛАВА XXXIII

«Осведомленные источники сообщили, что Пакистан предоставляет широкие возможности для подготовки афганских акций. За последние 18 месяцев около 35 тысяч наемников были обучены обращению с оружием, в том числе с противотанковым. В среднем от 4000 до 5000 наемников ежемесячно обучаются в Пакистане».

«Пэтриот» (Индия), 18 апреля 1980 г.

В ЦРУ были довольны своим агентом. Абдула Бури оказался не только активным лидером новой партии «Шамшари ислами», но и незаурядным организатором военной подготовки мятежников. Будучи сугубо штатским человеком, он неожиданно проявил повышенный интерес к системам боевой подготовки в ряде армий капиталистических стран. С этой целью совершает краткосрочные поездки в Египет и Америку. Его внимание привлекают войска особого назначения. Воспитание в этих частях будущего солдата привело Абдулу прямо в восторг. Специально разработанная система позволяла в короткий срок делать из человека послушный автомат, подчиненный воле командира. Именно об этом и мечтал Бури.

С помощью иностранных специалистов была разработана новая программа военного обучения мятежников, которая во многом копировала подготовку новобранцев в войсках особого назначения США.

В расщелине, среди высоких молчаливых гор, с рассвета до поздней ночи шла нелегкая учеба сотен молодых парней, которым предстояло в совершенстве овладеть профессией убийц собственного народа. Программа была жестокой и разнообразной. Она предусматривала обучение мятежников владению всеми видами легкого стрелкового оружия. Учила мастерству подрывного дела и поджогов, убийству в открытом бою и удару ножом в спину, отравлению водоемов и распространению ложных слухов. Особое внимание уделялось методу допросов захваченного противника. Роль пленных здесь никому не приходилось играть. Они были настоящие, связанные по рукам и ногам, привезенные из-за перевала, с родной афганской стороны. Среди них нередко оказывались земляки и даже родственники тех, кто вел допрос по всем правилам бандитского изуверства. С душераздирающими криками несчастных, с тошнотворным запахом горелой человеческой кожи, со вспоротыми животами и выколотыми глазами. Те, у кого не хватало сил для таких пыток, расстреливались на месте.

«Слюнтяи мне не нужны… Мои люди должны забыть навсегда чувства жалости и сострадания. Никакой пощады неверным. Убивать, убивать и еще раз убивать! Чистоту нашей веры можно оградить только огнем и мечом!» — заявил как-то на пресс-конференции иностранным журналистам лидер партии «Шамшари ислами». За такую обнаженность мышления Абдула Бури получил хороший нагоняй от своих хозяев. Действительно, нашел с кем откровенничать. Тигру следует ходить мягко, прежде чем вонзить острые когти в спину лани.

С журналистами Бури больше не встречался, а вот от своих близких сподвижников планы кровавого террора не таит.

— Я приведу с собой на родину не просто вооруженных людей, а отряды смерти… Мои воины наведут порядок в отбившемся от рук диком стаде, именуемом афганским народом. А сейчас выжимать из каждого три пота, гнуть в дугу, чтоб злыми, как цепные псы, стали.

К большому походу за кордон готовился тщательно, без всякой спешки. По его приказу был увеличен срок обучения мятежников до пяти месяцев. Соответственно следовало нести и финансовые расходы по обучению на каждую душу его воинства. Абдула был жаден, как и его отец, не любил выпускать деньги из своих рук. Но здесь, скрепя сердце, вынужден был идти на уступки военным советникам. Уж больно сложна оказалась программа обучения, взятая у «зеленых беретов», для безграмотных афганских парней. Многие из них в глаза не видели букварь или учебник арифметики, а тут военная техника с электронными приборами, химическое оружие, разные топографические карты. И еще — гордость Абдулы — уроки ислама, изучение его собственной брошюры. Но Бури верил, что все финансовые расходы вскоре окупятся, только бы перейти на ту сторону, дать вволю разгуляться молодцам, хорошенько потрясти припрятанные кубышки с драгоценностями, пошарить в чужих сундуках и карманах. Конечно, ему трудно осилить регулярные части народной армии. Но зато, пройдя специальную подготовку, его люди нагонят страх на население, устроят шум на весь мир, создадут впечатление всенародного сопротивления режиму Кармаля. А за это хозяева хорошо платят, доллары, как река в половодье, потекут на специальный счет Абдулы Бури в одном из надежных банков Европы.

Бури хорошо понимал, что успех будущей операции во многом зависит от регулярных поставок оружия и боеприпасов для отрядов мятежников, создания уже сейчас на пути их следования соответствующих баз снабжения. Одну из таких уже удалось основать на территории Афганистана, куда был доставлен караван оружия, купленного мною у фирмы «Интерармс». Абдула дважды посылал своих эмиссаров для проверки ее существования. И каждый раз получал самые утешительные сведения: база хорошо укрыта, надежно охраняется, оружие и боеприпасы в идеальном техническом состоянии, ждут молодцов Абдулы Бури. Но для задуманной операции нужна была не одна такая база. Удалось для переброски оружия и боеприпасов найти, кажется, безопасный путь по мало кому известным тропам… Создание новых баз требовало и новых поставок из-за рубежа необходимых военных грузов. Бури решил провести со мной срочные консультации по этому важному для него вопросу. Согласно присланной шифровке от Абдулы я оставил все дела своей торговой конторы на попечение Гульпачи и вылетел в Исламабад.

ГЛАВА XXXIV

Кто не знает верной дружбы, всех несчастней в мире тот,—

Тяжело прожить без друга, понапрасну жизнь пройдет.

Быстротечно наше время, мы не вечны на земле,

Обездоленное сердце в одиночестве умрет.

Ильяс, сын Юсуфа, сына Заки Муайяда Низами

…В аэропорту пакистанской столицы из телефона-автомата я позвонил по известному мне телефону. Ответил мягкий вкрадчивый баритон. После обмена паролями мне сообщили, что встреча с Бури состоится завтра, о месте и времени уведомят дополнительно, а пока любезно приглашают отдохнуть с дороги. Меня уже ждал заказанный предварительно номер в одном из дорогих отелей города. Выходя из телефонной будки, я как-то нечаянно задел стеклянной дверцей женщину, которая выросла передо мной словно из-под земли. С головы до ног ее укрывала зеленая чадра.

— Прошу прощения, ханум, — начал было извиняться перед ней, как вдруг меня прервал далеко не женский голос, от которого я застыл на месте.

— В полночь в твоем номере отеля жди встречи с Анисом и не стой, как столб, на моей дороге, грех тяжкий глазеть на чужих жен… Да хранит тебя Аллах! — сказала негромко и пошла не спеша подальше от меня, покачивая кокетливо бедрами, как это делают местные красавицы. Но я готов был поклясться всеми святыми, что под чадрой была не женщина. И голос, который услышал, хорошо был знаком мне… Надо было догнать, остановить, удостовериться, да нельзя, могу подвести своего товарища, которому для встречи со мной понадобилось облачиться в женское одеяние.

Я не мог ошибиться — это был несчастный мулла… Но откуда ему знать Аниса, как могли перекреститься их дороги? Верить или не верить всему тому, что услышал: «В полночь в твоем номере отеля…» А может, задумана провокация, очередная перепроверка?.. С тревожным чувством садился я в такси, чтобы ехать на встречу с неизвестностью.

Казалось, что стрелки электронных часов просто издеваются надо мной. Я уже успел принять ванну, сходить поужинать в ресторан, перечитать несколько вечерних местных газет, а мои часы все еще не показывали полночь. Проверил, плотно ли зашторены окна в номере, сел в кресло, закурил и стал терпеливо ожидать ночного гостя. Ровно в двенадцать мягко пошла книзу массивная медная ручка, легко подалась в сторону дверь, и на пороге я увидел действительно Аниса, а точнее подполковника службы безопасности Ахмада, моего непосредственного начальника и друга. Взволнованный и радостный, он, словно клещами, прижал меня к своей груди, и я почувствовал, какие колючие усы у Ахмада. Это был рискованный шаг — непосредственно Ахмаду выйти на связь со мной, но он сумел убедить генерала в необходимости такой встречи. Ведь именно он долго и кропотливо готовил меня для работы в тылу противника.

— Главное — ничего не выдумывать, идти непосредственно от жизни, на все случаи иметь необходимое алиби, — учил он меня.

По четко разработанному плану я становился врагом своей родины. Вспомните антиправительственные листовки в казарме училища, организацию покушения на одного из руководителей службы безопасности. Кстати, им был сам Ахмад… Накануне, в ночной операции при взятии главаря одной из террористических групп, действующих в Кабуле, Ахмад получил пулевое ранение в плечо. Его хотели немедленно отправить в военный госпиталь, но он приказал другое:

— Немедленно везите на явочную квартиру… Вызывайте туда Салеха… О моем ранении никому ни слова! Это очень важно, очень!

Меня сонного подняли с постели и срочно доставили туда, куда просил Ахмад. Лежал он на чужой кровати без кровинки в лице, лоб в испарине, но бодрился, пытался еще шутить.

— Понимаешь, дружище, нам с тобой дьявольски повезло. Не надо ломать голову, как совершить покушение на мою высокую голову. Считай, что терракт состоялся, лишь бы не проболтался кто-либо из наших… о моей дырке в плече… — попросил воды, сделал небольшой глоток, собрался с силами и, морщась от боли, начал инструктаж. — Стрелять будешь сегодня с утра, в час пик, когда люди спешат на работу; надо, чтобы осталось побольше свидетелей твоего злодеяния. Стреляй боевыми, наверняка проверят обойму. Я упаду на третьем выстреле, да смотри не задень кого-либо из прохожих! — предостерегал он меня…

— Да сумеешь ли ты к утру с постели встать? — глядя на него, усомнился я.

— Сумею… Надо, чтоб тебе поверили… Нет, я обязан встать. Обязан! Ничего. Я выдюжу, я крепкий!

В назначенное время его машина остановилась рядом со входом в государственный универмаг. Он легко, словно не было в плече никакой раны, поднялся с сиденья, вышел на тротуар, огляделся и с силой, чтобы обратить на себя внимание, хлопнул дверцей машины… Это был сигнал для моих выстрелов из пистолета. Уже потом, лежа в госпитале, признался мне один на один.

— Чуть тебя не подвел… Ноги неожиданно подкосились, еле дождался первого выстрела, других уже не слышал.

— Зато упал красиво. Физиономией прямо об асфальт, как настоящий герой из детективного фильма… вон как себя разукрасил. Мама родная не узнает, — говорю я ему, показывая рукой на ссадины по всему лицу Ахмада. А он доволен — лежит, улыбается.

— Да, ладно получилось. Провели врага вокруг пальца, заставили его поверить, что ради денег ты способен и близкого друга ухлопать… Сколько же они отвалили тебе денег за мою кровь?

— Десять тысяч афгани.

— Не густо… А я-то думал, что моя голова в цене у душманов, а они всего десять тысяч.

— Если бы наповал, дали бы все пятьдесят.

— Не может быть! Когда следующий раз в меня стрелять будешь, смотри не промахнись!.. Богатым человеком сразу станешь, — смеется Ахмад…

Ему бы еще в госпитале полежать, рана едва затянулась. Он удрал из госпиталя ночью, через окно. Врачи пожаловались генералу, думали, что он даст ему нахлобучку и вернет беглеца на госпитальную койку. А тот и не думал этого делать. Наоборот, рад был появлению на службе подполковника… Он вернулся вовремя. Настало время мне уходить за кордон, а Ахмаду дирижировать сложной игрой с контрреволюцией.

Трудно поверить, но это не сон. Стоит только протянуть вперед руку и вот плечо моего друга. Мы сидим рядом в моем богатом номере, смотрим друг на друга, улыбаемся и молчим. Ахмад почти не изменился за время нашей разлуки. Разве скулы обозначились резче, да под глазами легла кругляком темнота. Чувствуется, устал, ему бы голову сейчас прислонить к подушке, выспаться за все дни всласть. А вот глаза его отдыха не просят, смотрят весело, лукаво.

— Что, не ожидал такой встречи, свалился ночной гость, как снег на голову? — первым нарушает молчание Ахмад.

— Не ожидал, честно признаюсь. Здесь каждый мой шаг под микроскопом, а ты спокойно переступаешь порог моего номера. Разве можно рисковать так, Ахмад? Сам учил меня осторожности…

— Можно, можно! — смеется разведчик, разглаживая свои усы-колючки, — и риску здесь никакого нет… Все продумано, мы находимся под охраной друзей, место для встречи прямо идеальное. И перестань говорить полушепотом, не бросай косых взглядов на телефон и стены… Здесь нет подслушивающих аппаратов…

* * *

Судьба отпускала мне на встречу со старым другом всего несколько часов. Ох, как я мечтал тогда, чтобы утро задержалось в пути, чтобы первый луч солнца не спешил будить город. О многом мне нужно было переговорить с Ахмадом и не только по делам служебным. Хотелось вывернуть свою душу наизнанку, поведать о незаживающей ране сердца, оставшейся от встречи с Джамилей, рассказать о нежных губах Гульпачи… И тут же самому стало стыдно, почувствовал даже, как щеки запылали, словно у девушки, от грешных мыслей. Не за тем, рискуя жизнью, пришел ко мне подполковник Ахмад Хан. Идет война, в огне земля и горы родного Афганистана, а я со своим сугубо личным хочу, чтобы меня по голове погладили, слезки вытерли из глаз. Нет, для личного срок не пришел. Не пробило еще то время на наших часах дружбы. Сейчас главное — борьба, кто кого, борьба не на жизнь, а на смерть с силами империализма и контрреволюции.

Стараюсь докладывать кратко, по существу и только то, что неизвестно моему командиру, что, по моему мнению, представляет определенный интерес для центра. Количество и наименование новых закупок оружия и вооружения, каналы транспортировок, предполагаемые места складирования как на территории Пакистана, так и на нашей земле, предстоящая встреча с Абдулой Бури и многое другое, что относится к работе разведчика в тылу врага. Давно слетела с его лица улыбка. Ахмад сидит, поджав под себя ноги, слушает внимательно, забыв о своей сигарете, что давно погасла между пальцами.

Когда я кончил свой доклад, Ахмад руку пожал.

— От имени командования благодарю за службу. Ты много уже сделал, Салех, для безопасности республики, но это только начало. Впереди нелегкая схватка с душманами. Близится к завершению операция. Давай уточним все то, что тебе предстоит сделать для выполнения задания центра, пройдемся по деталям и мелочам, от которых зависит успех всей операции.

Он остался верен себе и здесь, на чужой территории. Со скрупулезной точностью стал анализировать предстоящий план моей работы в логове душманов, давать советы, как лучше его выполнить, с кем необходимо установить контакты. И еще о явках и паролях, о времени выхода на связь в эфире, о подчинении эмоций разведчика одному только разуму. Одним словом, поговорили всласть о своих профессиональных делах. Взглянул на часы, неодобрительно покачал головой, поднял все еще нетронутую рюмку с подноса.

— Увлеклись делами, забыли о коньяке, а выпить надо за успех предстоящего дела, за нашу победу! — предложил он тост…

Потом уже, морщась от ломтика лимона, вытянув поудобней ноги на ковре, спросил:

— Ну что, надоело на чужбине, Салех, домой хочется?

— Спрашиваешь, с закрытыми глазами побежал бы в Кабул, готов опять молотком стучать вместе с дядюшкой Фатехом. Как он там без меня, не знаешь?

— Заглядывал к твоему дядюшке в мастерскую перед отъездом… Крепится старик, о тебе злодее и слышать не хочет. Только глаза в сторону отводит, начинает сморкаться, когда имя Салеха кто вспомнит, — рассказывает разведчик. — Предложил было ему деньги, а чтоб не обиделся, попросил принять в долг, до возвращения племянника. А он как пошлет меня вместе с тобой куда подальше.

— Узнаю характер дядюшки… А как поживает тетушка Анахита?

— Здорова, занята по дому. Фатех говорит, что сносу нет его старухе… Скрипит, как немазанная арба, а на своем горбу все тащит к себе в гору — и воду, и дрова, и продукты.

С замиранием сердца закрываю глаза и вижу усталое, раньше времени состарившееся лицо тетушки Анахиты, все в глубоких морщинах. Ей непонятно, почему я ушел из дома, бежал от добра к чужим людям, на край неведомой пропасти. Попробуй, разберись темный, неграмотный человек в этом запутанном, неспокойном мире, за что убивают друг друга, почему люди стали хуже хищных зверей. Война отняла Салеха. Потеряла покой, не спит по ночам Анахита, душою мается… Значит, снова чем-то не угодила Аллаху, если послал ей новые муки и испытания… Она не ропщет на всевышнего, все снесет и вытерпит безропотно, с покорностью. Лишь бы жив был ее Салех, грозные тучи проходили мимо его головы, седина не липла пухом к копне черных волос. Я вижу ее глаза, полные слез, они подняты к небу с надеждой и мольбой…

— Э, да ты я вижу, дружище, никак задремал? — говорит мне Ахмад, слегка задев меня своим плечом.

— Да нет… Просто дом вспомнил, тетушку Анахиту… Для меня она — мать родная… Как думаешь, скоро я ее увижу?

— Не знаю, — отвечает мой старый товарищ. — Наверное, когда покончим со всей контрой, как с шайкой Али Шаха.

— Али Шах разгромлен?

— А разве ты об этом ничего не знаешь? — искренне удивился Ахмад, — неужели о разгроме этого матерого зверя не сообщалось в зарубежных газетах?

— Ты же знаешь нашу «свободную» прессу… Она пишет только то, что угодно хозяину… А он здесь один — ЦРУ.

— Да, такому хозяину успехи народной армии явно не по вкусу, — соглашается со мной Ахмад, закуривая новую сигарету. — А знаешь, кто нам помог справиться с Али Шахом? Твой приятель по несчастью мулла Хабибула.

— Так значит я не ошибся… Его голос… женщина в чадре на аэродроме! Он с нами?

— С нами! — подтверждает разведчик. — Остался в рядах солдат народной армии до полной победы. Мы тут с ним сделаем одно дельце, а потом уже мулла в Мекку направится к святому храму Кааба, — улыбается Ахмад. И снова на часы свои посматривает.

— Не торопись… Побудь еще со мной немного, — прошу я друга. — До рассвета еще целый час… Расскажи, как удалось покончить с Али Шахом.

— Что ж, время у нас действительно еще есть… Можно и рассказать, — соглашается он со мной…

И я услышал страшную историю последнего преступления одного из сподвижников лидера «Шамшари ислами» — Али Шаха.

ГЛАВА XXXV

Насилье в мире, как и мир, старо,

При нем не может расцвести добро.

И даже ветвь, зеленая от страха,

Цветов не извлекает серебро.

Камаладдин Исфахани

А было это так. Три дня гонялся я за бандой Али Шаха, а он все уходил от моего отряда, ловко умел следы свои заметать. Люди устали, решил сделать привал подольше, дать возможность отдохнуть солдатам, привести себя в порядок. Только палатки поставили, обед стали в котле варить, привели задержанного человека с опаленным огнем лицом, на которое смотреть страшно.

— Я мулла Хабибула… Нашел своего палача Али Шаха. Скорее спешите в горный кишлак, помогите свершить правосудие во имя господа нашего!

Тут же поднял своих бойцов по тревоге — и в погоню.

Но мы опять опоздали… А всему виной эта проклятая снежная пурга. Налетела нежданно-негаданно, замела все тропы, с ног валит… Сколько живу, а такого января еще не помню. Солдаты проваливались по пояс в снег, ругались, подталкивали друг друга, ползли на карачках, выбивались из сил… Замрет цепочка, поостынет на ветру и снова вперед. Туда, где почти под облаками, птичьими гнездами прилепились ханы к вершине белесой горы. Кишлак небольшой, всего несколько семей. Сейчас они все тут, рядом, в конце кривой улочки, недалеко от старой, развесистой чинары. Лежат посемейно: старики, дети, отцы, матери. Снежная пороша стала их смертным саваном. Надрывно, выворачивая душу, воют собаки. Поджав хвосты, задрав морды к небу, они не уходят от своих хозяев. Ждут, когда их окликнут, погладят по жесткой шерсти и воют, воют проклятые, раздирая душу. Из всех жителей кишлака в живых остался один майсафа[30]. Белобородый, лицо землистое, с глубокими морщинами, замусоленный халат на худых плечах. Говорит не спеша, каждое слово как через сито просеивает.

— Не знаю, почему не упал. Видно, так было угодно Аллаху. Промахнулся душман, который целился в меня. А другие нет… Все здесь полегли. И стар, и мал. По приказу главного начальника Али Шаха.

Опять он… Хабибула правильно вывел наш отряд на его след, да пурга сойтись в бою с Али Шахом помешала.

Сын крупного помещика, он бежал в Пакистан сразу же после Апрельской революции. Прошел хорошую подготовку в учебном лагере афганских контрреволюционеров под Пешаваром. Вернулся на родину не один, привел банду душманов. Группа небольшая, мобильная. И страшная. Главная задача ее — запугать местное население. Убивать всех тех, кто поддерживает народное правительство Бабрака Кармаля. Убивать, но не просто вешать или расстреливать. В каждую казнь, как известно, он вносит элемент садистской «романтики».

В этом маленьком кишлаке Али Шах задумал новую казнь. В программе лагеря под Пешаваром она значилась, как «своеобразный психологический этюд»…

— Не по душе пришлись нам люди Али Шаха. Нагрянули они в кишлак как снег на голову. Говорят об Аллахе, а поступают по-дьявольски. Овец наших без спроса режут, афгани требуют, греха не боятся… — рассказывает чудом уцелевший майсафа. — Земля слухом полнится… Знали мы, что недалеко от нас охотитесь за Али Шахом… Староста Рахновар, с согласия старейших, послал своего младшего, Махаммада, к вам навстречу… Да беда с ним приключилась… Не дошел… — Майсафа глубоко вздохнул, закашлялся.

С Махаммадом действительно приключилась беда. Недалеко от кишлака мальчик встретил трех вооруженных людей. Они были в форме солдат народной армии. Обрадовался, бросился к ним.

— Скорее, скорее, дяденьки! Там банда Али Шаха! Меня к вам отец послал!

А дяденьки эти оказались душманами.

…Их поставили рядом — отца и сына — лицом к толпе. Пригнали силой взрослых и детей, всех до одного человека. Через крепкий сук чинары перекинута веревка с петлей у земли. Али Шах уже успел принять солидную дозу спиртного… Глаза с прищуром стали хищными, как у коршуна, лицо разрумянилось — сытое, молодое. Подался вперед и начал свой страшный спектакль.

— Уважаемые мусульмане! Этот гаденыш спешил сообщить неверным о нашем прибытии к вам в гости… Думаю, что будет справедливо, если за тяжкий грех мальца перед Аллахом его покарает рука самого отца… Верно я говорю? — спросил он толпу. Ответа не последовало, только плотнее к матерям прижимались дети, опустили в землю глаза мужчины.

— Молчите?.. Ну, ну… Ваш староста клялся, что он не безбожник, а настоящий правоверный мусульманин… А ну, староста, докажи это нам, надевай петлю на шею своему щенку!

Ахнула толпа, попятилась назад, староста упал в ноги…

— О могучий начальник! Пощади мальчонку! Повесь меня! Будь милосердным!

— Э нет! Ты будешь жить!.. А мальчонку на сук. Не тяни время, староста. Мы спешим, берись за веревку, подведите к нему его гаденыша!

Двое душманов схватили Махаммада, легко, как пушинку, бросили к отцу… Он не кричал, не плакал… Просто онемел от страха. И вдруг сухой выстрел. Али Шах испуганно присел на корточки, судорожно стал расстегивать кобуру… Пальцы не слушались хозяина. Звериный страх вошел в его душу, сковал все тело. Пуля только обожгла висок Али Шаха и пронеслась мимо. Сетка паранджи помешала быть глазу метким. Огненная лихорадка от материнской муки ослабила, сделала неустойчивой руку, державшую пистолет. Надо стрелять еще, толпа расступилась, но у женщины не было уже сил нажать на спусковой крючок…

Наконец расстегнулась кобура… И он закричал истошно, хрипло…

— Огонь! Огонь! Всех! Всех! Огонь!

Душманы не пощадили никого. От теплой крови растаял снег, где лежали убитые. Мы опоздали. Банда ушла, растворилась в вихре пурги.

— Рафик командир! Он жив!

Это кричит санитар нашего отряда Нарзула. Ему поручено осмотреть убитых, составить обвинительный акт злодеяний душманов.

Пуля застряла где-то глубоко в желудке у Махаммада. Едва уловимо биение сердца, но жизнь не покидает его маленькое, худое, скрюченное калачиком тельце. Солдаты бережно перенесли мальчика в одну из осиротевших хан, уложили на шинели.

Он был без сознания. Нарзула перебинтовал Махаммада, нащупал пульс и с тревогой покачал головой.

— Ну как, Нарзула? Будет жить? — спрашиваю я санитара.

— Совсем плох. Нужна срочная операция. Я ничего сделать не могу… Понимаете, не могу, рафик командир, — расстроенный от своего бессилия, с горечью как бы оправдывается Нарзула.

Я понимаю его. Он недавно окончил всего-навсего трехмесячные курсы санинструкторов. Умел крепко раны перевязывать, ногу при вывихе вправить, укол сделать. Но здесь нужен был опытный врач-хирург. А где его найдешь в этом высокогорном кишлаке?

В соседней комнате радист, подобрав под себя ноги, пытается установить связь со штабом полка. Надо сообщить сведения о противнике, не знаю как, но попытаться Спасти мальчика. Не то пурга мешает, не то сели батареи, в эфире один треск, никто не выходит с нами на связь. А мальчику все хуже и хуже. И вдруг радист поднял руку, просит тишины. Слушает внимательно, что-то записывает в блокнот. Поплотнее прижал наушники, сам заработал на ключе, заговорил на своем языке в эфире. Значит, с рацией все в порядке. Связист повеселел, докладывает с улыбкой:

— На связи советские товарищи! Запрашивают, нужна ли какая помощь? Что прикажете отвечать?

А я, признаться, и не знаю, что отвечать советским товарищам. Попросить, чтобы прислали вертолет с врачом для Махаммада. Но вправе ли я рисковать жизнью советских воинов, чтобы попытаться спасти жизнь одному мальчику. Кто может летать в такую погоду, вон как завывает ветер за забором ханы. А радист, словно мысли мои читает, говорит с уверенностью, как само собой разумеющееся:

— Они могут… Я видел… Летают в такую погоду… Они же русские!..

Собирался закурить, передумал, прячу пачку в карман. Еще несколько шагов от стены ханы до стены. И решаюсь!

— Выходите на связь с советскими товарищами! Передайте: «Нуждаюсь в помощи!»

* * *

Не знаю как, но в эту дьявольскую непогоду, когда в двух шагах ничего не видно, он нашел наш отряд. Завис над кишлаком, надрывно ревет мотор, а самого вертолета не видно из-за снежной завесы.

Это было похлеще опасного аттракциона под куполом цирка. С двадцатиметровой высоты, раскачиваясь на ветру, как маятники старых стенных часов, с неба, по трапу спускались две человеческие фигурки. Чем ближе к земле, тем они становились выше ростом. Не дожидаясь последних ступенек, русские прыгают в глубокий снег. Вертолет сделал свое дело. Уплывает с ним и шум мотора. Мы спешим к своим друзьям. За плечами у каждого рюкзак, одеты в белые бараньи полушубки. Представляются, как положено настоящим солдатам, чеканно по уставу, лихо вскинув руку к шапке-ушанке.

— Лейтенант медицинской службы Петров!

— Сержант Ниточкин!

Я по старому нашему обычаю троекратно обнимаю гостей.

…Нам не нужен был переводчик. Лейтенант Петров свободно говорил на фарси. Увидев удивление на моем лице, пояснил:

— Отец — специалист по восточной истории, привил любовь к фарси с детства. Ну, а что мальчик, еще жив? Да идемте скорее, что мы стоим!

Навстречу короткому дню пришли сумерки. Я ждал доктора во дворе ханы, по которому расхаживали, кудахтая, голодные куры. Лейтенант вместе с Ниточкиным долго осматривали мальчика. Вышел один, без полушубка, тревожный, взволнованный. Охотно взял сигарету из моей пачки, молча закурили. Петров хоть и в медицинском халате, а на доктора не похож. Нет у него этакой солидности, докторской важности. У нас в Афганистане на доктора молятся, как на святого. Еще бы! На 15 миллионов жителей Афганистана врачей приходилось до Апрельской революции чуть более тысячи. И лечили они только богатых и знатных людей. Многие бойцы моего отряда врачей и в глаза никогда не видели, где их найдешь вот в таких кишлаках, как этот.

Мне повезло… Мой дядя по матери был доктором. Ходил он как индюк надутый, в глаза никому не глядел, слово молвил, что жвачку жевал. Лейтенант медицинской службы Петров совсем не такой. В движениях быстр, глаза внимательные, голубые-преголубые, как небо в ясный день. Белобрысый, губы девичьи, пухлые, курит жадно, глубоко затягиваясь…

— Ну что, лейтенант, плохи дела у мальчика? — спрашиваю я его.

— Плохи, — говорит он тихо. — Две пули в брюшине. Надо срочно оперировать!

— Как, прямо здесь, в хане? — Искренне удивляюсь я.

— Здесь… Ниточкин уже готовит раненого к операции.

— А ты не боишься ее делать?

— Откровенно? Очень боюсь. Это же моя первая операция в полевых условиях.

Не докурил, вмял с силой носком сапога окурок в снег.

— А может, не стоит… Зачем такого маленького перед смертью мучить… — неожиданно сорвалось с моего языка.

Лейтенант так посмотрел на меня, что я отшатнулся. А он повернулся через левое плечо, одернул халат и твердой походкой пошел в хану.

…Быстро смеркалось. В комнату, где предстояло делать операцию, солдаты внесли сбитый топчан, покрыли его клеенкой. Это будет операционный стол. Другого не найти. Пусты крестьянские дома, нет здесь ни стола, ни стула. Привыкли люди сидеть на полу, поджав под себя ноги.

Мы собрали все керосиновые лампы, какие нашли в кишлаке. Заправили керосином, поправили фитили, чтобы не коптили, отдраили стекла от копоти… Зажгли. Светло как днем, а он все недоволен.

— Это не свет, а черт знает что… Неужели больше ничего нельзя придумать? Думайте, думайте, командир!

Придумал. У нас в отряде было несколько больших и ярких японских электрофонарей. Дал команду, принесли. Несколько солдат будут светить во время операции.

— Мне нужны такие, чтоб хорошо светили, не дергались, крови не боялись во время операции. Смышленых и расторопных!

А сам над тазом медным нагнулся, стал мыть лицо и руки, готовиться к операции. Ассистировать будет сержант Ниточкин. Он же будет выполнять обязанности операционной сестры. Ниточкин по образованию фельдшер. Тесен операционный халат в плечах коренастого сержанта, руки сильные с бугорками пухлых вен. Он готов, ждет только приказа лейтенанта. Вспыхнули яркие лучи, хирург склонился над мальчиком. Операция началась, и вдруг полоснула далекая, глухая автоматная очередь. Ей ответила встречная, уже громкая и длинная. Застучал, захлебываясь, пулемет. Это совсем рядом огонь ведет первый пост. Влетел, как вихрь, связной:

— Душманы! Спустились с перевала, выходят к околице!..

— Гаси свет! В ружье! — приказываю я.

— Отставить! — Неожиданно резко и громко на фарси командует лейтенант.

Солдаты в растерянности: кого слушать, браться ли за автоматы или светить фонарями. А он снова громко и повелительно:

— Свет! Давай на меня! Свети лучше… Да не дрожите вы, как зайцы!

Совсем рядом ахнула мина, посыпалась глина с потолка. Дальше рисковать было невозможно.

— Прекратить операцию! Слушай мою команду!

Петров даже головы не повернул. Молча работают с сержантом.

— Лейтенант, вы с ума сошли! Бой начался. Надо гасить свет, если не желаете стать мишенью для душманов!

— Да полно вам, прекратить истерику! — осаждает он меня чужим незнакомым голосом. Оторвался на миг от стола, повернулся ко мне, лицо закрыто, видно только глаза… Они смотрят на меня строго и холодно…

— Не мешайте работать… Ваше место в отряде… Идите, принимайте командование, занимайте круговую оборону, бейте в хвост и в гриву этих мерзавцев!

— А вы?

— Не беспокойтесь. Мы знаем свой долг, на крайний случай оружие с нами…

И уже мягко, как уговаривают врачи больного проглотить горькую пилюлю, просит:

— Постарайтесь, пожалуйста, не подпускать бандитов. По крайней мере, пока не закончу операцию. Идите. Не волнуйте меня, командир. Помогите спасти мальчика! Договорились? Вот и хорошо… Займемся каждый своим делом.

Банда Али Шаха, как оказалось потом, не могла пройти через перевал. Высланная вперед разведка душманов натолкнулась на прочный заслон солдат армейской части и отряда добровольцев защиты революции. Без единого выстрела, осторожно, как кошка с взъерошенной шерстью перед собакой, попятился назад Али Шах со своими головорезами. Голод и холод погнал их по старым следам. Расчет был прост. На пургу и неожиданный ночной удар. Враг не застал нас врасплох. Похоронив до захода солнца погибших сельчан по всем мусульманским обычаям, я удвоил караулы. Али Шах нарвался на плотный прицельный огонь. Освещая место боя ракетами, мы с хороших позиций расстреливали душманов в упор, не пропуская их в кривую улочку, где ярко горел свет в одной-единственной хане в эту темную, тревожную ночь.

Понеся большие потери, Али Шах отступил. Мы сделали свое дело, как и полагается солдатам народной армии. Справился со своей операцией и русский доктор, лейтенант Петров… Весь мокрый от пота, сорвал с себя маску, стащил с рук операционные перчатки, сказал устало, негромко:

— Вот и все!..

Прислонился спиной к оконцу, чтобы остудиться, взвешивает на вытянутой ладони две ставшие бурыми от запекшейся крови свинцовые пули, извлеченные из тела мальчика.

— Это ему на память. От русского доктора дяди Вани…

И заулыбался своими пухлыми губами, довольный собой, что сумел-таки осилить, успешно провести эту сложнейшую операцию в необычных полевых, а точнее, фронтовых условиях…

И вдруг шальная пуля, продырявив стекло оконца, впилась ему в спину. Доктор вздрогнул, с удивлением оглянулся, посмотрел в темноту ночи и медленно, цепляясь руками за стенку, стал валиться, как подкошенная сосна от острой пилы лесоруба.

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — закричал не своим голосом Ниточкин и бросился к доктору, не дал упасть ему на земляной пол, принял на свои руки.

…Он лежал на мягкой соломе, укрытый своим полушубком. Лицо сразу осунулось, потускнела голубизна глаз. А рядом — Ниточкин. Растерялся сержант, не знает, что и говорить в таких случаях надо.

— Рана пустяковая… Я вот укольчик сделаю…

— Не суетись и не хитри, Саша, — отвечает Петров тихим голосом. — Укольчик твой не поможет… Я врач… Все понимаю…

Попытался чуть пошевелиться, боль по всему телу, Застонал тяжко.

— А вы потерпите, товарищ лейтенант… Скоро наш вертолет прилетит… По рации сообщили… В один миг в госпитале будем… — успокаивает Ниточкин.

Петров знал, что свои в беде не оставят. Интересно, кого пошлют. Вопрос только один: не поздно ли будет?

В части все пилоты классные и отчаянные. Особенно, когда надо спасать человека… Вот и сейчас можно не сомневаться, прилетят в любую погоду.

— А может, попить желаете? — Ниточкин никак не угомонится. — Чай черный, как деготь.

— Иди лучше к мальчику… Там ты больше нужен… Я здесь с командиром… поговорю. Иди же, Саша, иди!

Ниточкин бурчит что-то невнятное себе под нос, но слушается лейтенанта, идет в соседнюю комнату, где еще не отошел от наркоза Махаммад. Я ближе подсаживаюсь к Петрову.

— Что, прибавил я тебе хлопот, командир, — улыбается он через силу.

— Ничего… Все обойдется, — говорю я ему.

— Обойдется, — думая о своем, соглашается он со мной. — Махаммад будет жить! Это точно… Это главное… А остальное несущественно… Главное — мальчик!

— Мы все не знаем, как благодарить тебя, доктор.

— Свои люди — сочтемся, — пытается он шутить.

Помолчав немного, лизнул языком шершавые губы и с вопросом, довольно неожиданным, обратился ко мне:

— А ты женат, командир?

— Не успел еще, все воюем…

— Я тоже не успел… В отпуск собрался… Свадьбу играть дома. А ночью подняли по тревоге… По вашей просьбе… На помощь… — Рассказывал с придыханием лейтенант. — Невесту Таней зовут. Она у меня добрая. Лицо смешливое, в веснушках… А глаза синие с отливом… Глянешь в них — на душе радость…

Веки прикрыл, устал, лежит тихо, Таню свою вспоминает.

Я хотел встать потихонечку, огонь убавить в керосиновой лампе… А он снова заговорил.

— Не уходи, посиди рядом, — просит лейтенант. — Скоро снег растает, потеплеет… Сеять надо… Вы, пожалуйста, быстрее кончайте свою контру. А тогда ко мне в Орел, в гости… Испечет мама пирог. Угостит молочком топленым с пеночкой зажаристой… Только адрес запомни. Обязательно…

…Я запомнил твой адрес, Ваня. На всю жизнь. Не раз брался за ручку, чтобы написать письмо родным и не мог. Мы все же поймали Али Шаха, разгромили его банду. Скоро очистим всю нашу землю от этой нечисти… Скоро! И тогда я обязательно приеду в Орел, Московская улица, дом 114.

Приеду, чтобы низко поклониться твоим степным полям, отцу с матерью, твоей Тане…

А в кишлак этот, что под небесами, я еще вернусь, не один, с воспитанником нашего отряда, со смелым разведчиком Махаммадом… Мы придем, чтобы помочь построить новым жителям кишлака для детишек школу… Школу имени советского лейтенанта Ивана Петрова.

ГЛАВА XXXVI

Доколе нам к этому миру стремиться, от страсти дрожа?

Доколь разъедать нашу душу и тело он будет, как ржа?

Коль долю твою увеличить не могут усилья твои,

Не лучше ль избрать своей долей сидение руки сложа?

Сана’и Абулмаджд Махмуд ибн Адам

В ту ночь я так и не осмелился рассказать Ахмаду о встрече с Джамилей. По сей день не могу объяснить причину, почему я скрыл от самого близкого друга все, что произошло у меня с Джамилей. Может, потому, что сам Ахмад был не совсем равнодушным к девушке. По крайней мере мне так казалось. А может, последовал древней афганской пословице: лучше отрезать собственный язык, чем поведать третьему об измене любимой женщины. Я умолчал о Джамиле, а он, оказывается, знал о нашей встрече… но мне ни слова… Не в характере Ахмада было заглядывать через дувал на чужой двор. Любил не раз повторять, что для ран сердечных есть одно доброе лекарство — время. Но не этой мудростью руководствовался он при нашем свидании тогда в отеле.

Он знал о Джамиле такое, что боялся произнести вслух. Наверное, в душе был очень благодарен мне, что я не вспомнил ее имя… Иначе надо было рассказать всю правду… А он щадил меня, берег как друга и боевого товарища перед заключительной операцией «Икс-81»… Лучше сказать все сразу потом, когда сладится дело, когда будет выполнена поставленная перед нами задача.

* * *

Она не удивилась звонку Ахмада. Такое нынче время, афганцы в эмиграции быстро вспоминают всех своих знакомых, ближних и дальних родственников, кто может помочь бедному человеку на чужбине.

— Приятно слышать твой голос, Ахмад, — отвечала Джамиля по телефону. — Хотел бы повидаться со мной? Я буду рада встрече со старым другом. Где?.. — Она призадумалась только на одно мгновение и тут же дала ответ. — Прокатимся на моем катере… Жду у причала номер пять.

Несется по голубой глади залива легкий, как птица, быстроходный катер. За рулем Джамиля… Ахмад смотрит на нее и не узнает былой красавицы. Джамиля поблекла, и никакие модные кремы и маски не могут вернуть ее лицу прежнюю свежесть юности. Глаза спокойные, без единой искры жизни, ко всему равнодушные. И к бешеной скорости, и к россыпи серебристых брызг от разрезаемой волны стальным носом белого катера. Она старалась казаться веселой, но улыбка у нее получалась натянутой и неестественной.

— Ну как ты живешь, Джамиля? — спрашивает ее Ахмад.

— Живу… — неопределенно отвечает она.

— Ну, а все же?

— Лучше расскажи о себе, Ахмад, — просит она.

— Что ж, я не жалуюсь на свою судьбу. Живу хорошо, честно служу партии.

— Это как прикажешь тебя понимать? Как же ты служишь партии, если ты сейчас в Пакистане? — допытывалась Джамиля.

— У меня была и остается одна партия — Народно-демократическая партия Афганистана. И от ее имени я пришел к тебе за помощью.

Джамиля руль катера из рук выпустила, смотрит на разведчика с удивлением, пытается понять, шутит он или нет.

— А ты не боишься, что я заявлю о тебе местным властям?

— Ты этого не сделаешь, — уверенно заявляет Ахмад.

— Да почему же? — удивляется Джамиля. — Я же вышла из НДПА.

— Совесть тебе не позволит… Да, ты оставила ряды нашей партии. Сошла в сторону с трудной тропы. Это слабость, но не предательство. Ты не подняла руки на свою родину. Мы продолжаем верить тебе, Джамиля.

— Кто это мы?

— Твои друзья, твой народ…

Рука ее машинально потянулась к щитку управления. Она слегка повернула ключ, выключила зажигание, откинулась на спинку кресла, запрокинула голову к синему небу и замерла, как завороженная. Катер какое-то время все еще двигался по инерции, но вот кончились его силы, стал беспомощным, неуправляемым, подставляя свои борта легкой волне.

Ахмад старался не смотреть на Джамилю, перегнулся через борт, курит молчаливо. Ахмад ждет, что скажет она в ответ на его слова. Внешне, со стороны, он казался абсолютно спокойным человеком, которого сейчас больше интересуют водоросли в светлой воде, чем ответ Джамили. Только частое машинальное разглаживание усов выдавало его волнение… Ахмад ждал, надеялся. Он вопреки очевидным фактам продолжал верить Джамиле, как товарищу по борьбе. А вот его друзья по разведке о ней были другого мнения.

— Женщина эта коварная и опасная. Ради личного благополучия она порывает с партией, меняет революционную борьбу на сытость и роскошь в семейном кругу. От нее помощи ждать, что от козла молока, — утверждал на оперативном совещании у генерала полковник Ясан Сахеб.

— Она предатель в большом и малом, в общественном и личном, — дополняет нелестную характеристику бедной женщины другой коллега. — Из-за нее Салех попадает в тюрьму. Он верит, что Джамиля его любит, Джамиля его ждет… А ее след простыл, не стала ждать, когда его выпустят на свободу. Нет, доверия не внушает, может завалить всю операцию.

У подполковника свое, особое мнение… Он лучше всех из присутствующих знает Джамилю.

— Это была смелая подпольщица, страстный пропагандист, — говорит Ахмад вопреки мнению своих товарищей. — А вспомните, как сломя голову в апрельские дни она первая, вместе с солдатами бросилась на штурм президентского дворца и схлопотала ранение… Не успели повязку с руки снять, добровольцем поехала в горы проводить ликбез… Там она столкнулась с жестокой реальностью жизни и не выдержала, надломилась, как хрупкая ветка на сильном ветру… Но на Джамиле нельзя ставить крест. Ей можно, ей нужно верить!

У Ахмада Хана нашлось много и других убедительных доводов и аргументов, чтобы убедить генерала дать согласие на прямой контакт с Джамилей.

— С ней не надо хитрить… Разговор должен быть прямой и честный, — напутствовал его в дорогу генерал.

Конечно, разведчики шли на определенный риск, но другого, более безопасного пути в этой операции не было. Лишь бы только не ошибиться в Джамиле, найдутся ли у нее силы для такого нелегкого, но святого дела.

…Она вздохнула, подала свой голос:

— Что я должна сделать?

— Помочь обезвредить одного матерого убийцу.

— Кто он, как его имя?

— Профессор Адина Муртаза.

— Кто, кто? — не веря еще словам Ахмада, переспросила Джамиля.

— Профессор Адина Муртаза. Убийца сотен людей, среди которых дети и женщины.

Она, как кошка в испуге, метнулась от Ахмада к противоположному борту, замахала руками, будто при встрече с дьяволом, закричала истошно, надрывно:

— Нет, нет, нет, это не правда! Не верю!

Испугались ее крика чайки, сорвались, бросили свою охоту за рыбой, вспорхнули в небо и загалдели на все лады, кружась над одиноким катером в море.

Он оставил номер телефона, где ждали звонка от Джамили и днем и ночью… Прошла неделя после их встречи, а она не давала о себе знать. Затянулся их разговор тогда на быстроходном катере… Когда она пришла в себя, Ахмад вручил ей в руки объемистую папку с документами расследования одного страшного преступления…

ГЛАВА XXXVII

И света я, и темноты боюсь,

И зла боюсь, и доброты боюсь,

Боюсь я тени собственной, не верю

Я сам себе, своей мечты боюсь…

Камаладдин Исфахани

С тех пор как у Адины появилась собственная лаборатория, он редко стал бывать дома. Поначалу они не виделись с Джамилей неделями, а теперь уже и месяцами. Она не роптала, была терпелива, ожидая мужа. Так уж у них было заведено с первого дня супружества — жена не вмешивалась в дела Адины, не задавала, как говорится, лишних вопросов. А профессор не считал необходимым вводить жену в курс своих научных проблем. Для этого ему следовало бы прочитать целый университетский курс, чтобы жена хоть какое-нибудь понятие имела, чем занимается профессор. А он не располагал свободным временем. Работал днем и ночью, как одержимый, не давал ни себе, ни своим сотрудникам передохнуть, остановиться на полпути в эксперименте. Существование лаборатории держалось в строгом секрете. Ее постарались надежно укрыть в глухих горах, недалеко от границы с Афганистаном. Лаборатория — настоящий королевский подарок Абдулы Бури своему ученому другу. Трудно сказать, на какие бешеные деньги он создал эту лабораторию, оснастив ее всем необходимым оборудованием для исследовательской работы. Абдула, как и при Амине, был щедрым меценатом профессора, его неотступным ангелом-хранителем от дурного глаза и случайной пули. Лидер партии «Шамшари ислами» выделил надежных людей для охраны лаборатории, постоянно был в курсе всей работы над новым препаратом.

— Я жду его, как дар всевышнего… О нем постоянно справляются наши друзья из известных тебе посольств, — говорил Абдула профессору. Несмотря на свою занятость, он находил время побывать в лаборатории, подстегнуть, как он любил выражаться, научную мысль плеткой умелого наездника. И вот, наконец, свершилось: препарат был готов. Профессор Адина Муртаза совершил крупное научное открытие, о котором скоро заговорит весь мир…

…Джамиля никогда не видела его таким возбужденным и таким смешным. Адина приехал к себе на виллу среди ночи, поднял ее сонную с постели, закружил по комнате, потребовал шампанского и фруктов.

— Ура! Я добился своего! Препарат создан! Препарат действует!

Включил на всю мощь магнитофон и стал под бешеный барабанный ритм прыгать как кенгуру перед Джамилей, рычать зверем, сбрасывать на ходу пиджак и галстук, рубашку и ботинки. Она смеялась до слез, глядя на этот танец дикаря, а потом и сама пошла в пляс, завертелась, закружилась в водовороте с оглушающей мелодией. С распущенными волосами, босоногая, с обнаженной грудью, гибкая и быстрая, она звала к себе, красивая и нетерпеливая. Потом, когда поостыли, Адина поднял бокал ледяного шампанского…

— Я долго искал название своему новому препарату. Сейчас оно найдено: препарат «Джамиля!» Я пью за это чудесное имя, о котором завтра узнает весь мир! За мою «Джамилю»!

Одним духом осушил бокал и тут же, не глядя, бросил его через плечо. Надо бы ему разбиться на счастье в этом доме, да мягкая шкура бадахшанского медведя на полу сберегла дорогой хрусталь. Тогда, лежа уже с ней в постели, у него вдруг появилось желание рассказать ей всю правду. Он опоздал. Препарат давно открыли американцы. Но ему оказана высокая честь: профессор Люкс принял его предложение, и новый препарат получил имя «Джамиля». Ему поручено массовое его производство… Разве это не праздник?! Но она, хмельная от ласк и шампанского, уже уснула, крепко прижавшись к его груди…

…И только теперь Джамиля узнала, что в действительности представляет собой препарат, носящий ее имя, для каких целей он предназначен.

Перед ней объемистая кожаная папка, которую, прощаясь, вручил ей Ахмад.

— Здесь, в копиях все факты и документы… ознакомься с ними и реши сама, как тебе жить и действовать дальше, Джамиля!

Давно служанка принесла ей в комнату ужин, но она даже не притронулась к нему… Страх и ужас запали в душу Джамили. Она сгорбилась в кресле, ноги под себя поджала. А тут еще налетел ветер, забарабанил дождевой крупой в стекла, растревожил свирепого сторожевого пса на дворе, воет окаянный, словно беду чует в доме. Закрыла глаза, хотелось заснуть, забыться в мягком кресле под верблюжьим пледом, да не может… Кожаная папка Ахмада что раскаленные угли на ее коленях… И снова она читает и леденеет душой.

Из допроса арестованного диверсанта Шейха Вели:

«Специальную подготовку проходил в секретной лаборатории профессора Адины Муртазы. Нас было двадцать человек, которых лично отобрал в учебном лагере Абдула Бури и направил в распоряжение профессора. Переходили границу мелкими группами, а затем каждый действовал самостоятельно. Я работал под Джелалабадом, опрыскивал виноградники и сады новым препаратом профессора, получившим наименование „Джамиля“. Кроме этого, я должен был точно знать количество жертв, характер и продолжительность мучения отравленных, место их захоронения. Затем мне предстояло похитить один из трупов умерших и доставить в условленное место для переправки в секретную лабораторию. Это было необходимо, как объяснял профессор, для продолжения научного эксперимента, уточнения действия „Джамили“ на человеческий организм от младенческого возраста до глубокой старости». Из сообщения газеты «Хакикати инкилаби саур»:

«Вчера в кабульской школе-интернате для сирот скоропостижно скончалось двадцать человек из младшей группы. Причина смерти — отравленное молоко, которое они пили во время завтрака. Ведется следствие».

Из сообщения газеты «Тулуйи афган»:

«На ковровой фабрике Кандагара произошло массовое отравление работниц, несколько человек из которых, несмотря на принятые энергичные медицинские меры, вскоре скончались на месте. Остальные были доставлены в госпиталь и находятся в тяжелом состоянии. Как стало известно нашему корреспонденту от представителей следственных органов, несчастье произошло в результате употребления в пищу отравленного неизвестным ядом мяса баранины в общем котле столовой».

Выдержка из заключения судебно-медицинской специальной правительственной комиссии:

«Установлено, что за последний месяц на территории ДРА зарегистрировано свыше тысячи тяжелых отравлений. Четыреста десять человек спасти не удалось. Проведенные медико-патологические исследования трупов подтвердили идентичность во всех случаях отравления новым, еще неизвестным в нашей стране, препаратом, который действует только на организм человека и не оказывает смертельного действия на животных. Захваченные на месте преступления диверсанты из-за рубежа показали на следствии, что препарат изготовлен в секретной лаборатории профессора Адины Муртазы и носит имя „Джамиля“».

Из резолюции общего собрания ученых Академии наук Демократической Республики Афганистан:

«Мы, ученые революционного Афганистана, клеймим позором тех, кто создал препарат „Джамиля“, препарат смерти. Мы решительно требуем сурового суда над душманами в белых халатах. Пусть на их головы обрушится гнев всех народов нашей горячо любимой родины и да свершится как можно скорее справедливое возмездие над преступниками человечества!»

Документы сменяют фотографии. На Джамилю смотрят сведенные мукой и болью мертвые лица сотен людей разного возраста и пола. А вот и лицо ее мужа. Оно радостное, живое. Развеваются на ветру полы профессорского шелкового халата, сбился немного в сторону модный узкий галстук. Он пожимает крепко руку какому-то человеку, который на голову его выше, заросший от самых глаз жесткой бородой, с засученными рукавами рубашки, сверх которой расстегнутый жилет… За широким поясом торчит увесистая ручка полицейского кольта. Чуть в стороне, на брезенте, труп мальчика лет пяти. Ему не успели закрыть глаза… Большие, стеклянные, они удивленно смотрят на кусочек далекого неба. К фотокарточке есть и пояснение. Печатные арабские буквы сообщают, что на снимке профессор Адина, который благодарит одного из диверсантов, доставившего в лабораторию первое доказательство действия препарата «Джамиля».

Она не стала смотреть дальше, с нее хватит. Иначе, чувствует, сойдет с ума. Захлопнула страшную папку, отодвинула ее подальше от себя на журнальный столик. Рывком сбросив плед на пол, поднялась с кресла и медленно пошла к телефону. Долго смотрела она на вишневую пластмассовую коробку аппарата. Наконец, решилась, стала набирать нужный ей номер. Сказала сразу осевшим, чужим голосом:

— Алло! Говорит Джамиля! Передайте Ахмаду — я согласна!

ГЛАВА XXXVIII

Снисходительным и кротким будь и с другом и врагом.

Терпеливым будь с неправым, будто с гневом не знаком.

Но, живя, не будь беспечен, этот бренный мир — не вечен.

Уповай на милость неба, не помысли о дурном.

Али Имададдин Факих Кирмани

В джему, хотя было и грешно по мусульманскому обычаю, но вокруг учебного лагеря афганских мятежников собирался настоящий базар. Неизвестно как, но предприимчивый торговый люд на своих машинах за десятки километров привозил сюда нехитрый, но, оказывается, нужный товар.

С раннего утра высоко поднимался полосатый шлагбаум проходной лагеря, и толпа загорелых, здоровых парней спешила к торговым палаткам и машинам, радуясь предоставленной на несколько часов свободе, возможности потолкаться на базаре, купить что надо, а главное — поболтать в свое удовольствие, узнать последние новости. Здесь же на горячих углях шипел, вертелся на шампурах шашлык, румянились на огне ноздреватые лепешки. Торговали, чем только могли. Лезвиями для бритья и нижним бельем, порнографическими открытками и сигаретами, мылом и обувью. А если покупатель интересуется оружием, тут же из-под прилавка к его услугам автоматы, пистолеты, стилеты, гранаты с патронами…

Шепотом предлагается чарс или марихуана, виски и джин.

Среди бойких торговцев был и мой друг Ахмад. Он торговал портативными японскими магнитофонами и транзисторами. Вряд ли кто из знакомых в этом дуканщике узнал бы подполковника Ахмада Хана.

Окладистая густая борода до самых глаз, белая чалма и пестрый халат, сандалии на босу ногу. Кричит, зазывает мятежников шутками и прибаутками в свою лавчонку, что разместилась под брезентовым навесом походного шатра. Ахмад не первый раз приезжает на базар. Многие из покупателей его уже знают в лицо, им нравится веселый и острый язык этого парня, заглядывают к нему под навес. Редко кто за покупками, больше просто так, постоять, почесать языки со словоохотливым торговцем, послушать музыкальные записи, от которых теплее на душе становится. Ахмад каждый раз привозил новые афганские песни и устраивал, как говорится, магнитофонный концерт по желанию своих покупателей.

Вот и сейчас старая песня о нелегкой судьбе кочевников собрала с десяток мятежников. Но среди них не было того, кого он ждал.

* * *

…Лейтенант Хизри из оперативной группы Ахмада довольно быстро внедрился в логово врага. Сразу же после перехода границы он попал в лагерь афганских беженцев. Здесь и взялись за него люди Бури. Они, конечно, пропустили мимо ушей его заявление, что бежал он в Пакистан «по сугубо политическим соображениям, как непримиримый противник нового режима в его стране».

— Не дури нам голову, парень. Твои сказки давно известны. Их рассказывают все беженцы, чтобы получить у местных властей похлебку погуще и тюфяк помягче, — говорит один из вербовщиков. А другой за пистолет хватается, вороненым стволом в живот тычет:

— Говори правду, сын шайтана. А не то всю обойму в тебя разряжу!

— Ты пасть свою широко не открывай! — отвечает спокойно Хизри, — и «пушку» убери подальше, если хочешь, чтобы я вам всю правду о себе поведал. А она вот какая, парни, я — профессиональный кабульский вор! — И пошел излагать свою легенду, рассказывать о недавно нашумевшем на весь Кабул ограблении банка. Преступникам, как сообщалось в газетах, удалось скрыться.

— Руководил этим налетом я… нас было пять человек. Забрали три мешка афгани, — рассказывал Хизри. — Только стали у меня во дворе дома считать деньги, нагрянули царандоевцы, завязалась стрельба. Мне удалось перемахнуть через дувал и бежать… Вот там-то я и попал в этот вонючий лагерь.

Вербовщики вроде поверили Хизри. Его не нужно было долго уговаривать, чтобы он встал под знамена партии «Шамшари ислами». В политике он мало что смыслит, но если Аллаху угодно, то почему бы и не податься ему в отряд мятежников. Дело знакомое и привычное — грабить и убивать. А там на караванных дорогах есть где разгуляться вору-профессионалу, почистить пухлые кошельки купцов, заглянуть в переметные сумы кочевников. Правда, еще нужно пройти специальное обучение в военном лагере… Он хотя и учебным называется, но все же за колючей проволокой, как в заключении, и дисциплина, говорят, строгая, в нарды не поиграешь, с приятелем тутовой водки не разопьешь. Но зато потом воля будет, можно озолотиться.

— Согласен! — говорит Хизри. — Берите в свою компанию! Думаю, что такие, как я, вам в самый раз!

* * *

…Вот уже третий месяц Хизри находится в лагере афганских мятежников. Ахмад поставил перед ним нелегкую задачу:

— Ты должен сеять среди мятежников семена сомнения. Не все из них душегубы и законченные негодяи. Многих в лагерь загнали силой, путем обмана и запугивания. Надо вражеской пропаганде противопоставить свою — пропаганду Правды. Не трескучими фразами и лозунгами, а простым, доступным каждому безграмотному человеку языком объяснить смысл Апрельской революции, — подробно инструктировал лейтенанта Ахмад.

— Попробуй на конкретных примерах показать, что дает наша власть человеку труда, какую она проявляет о нем заботу. В общем, поручается тебе, дорогой Хизри, самая трудная для разведчика работа — превращение вчерашних врагов в своих единомышленников.

Не сразу приступил к выполнению задания молодой лейтенант. Ему надо было присмотреться к мятежникам. Определить, с кем можно из них говорить по душам, а кого обходить стороной, опасаясь провокаций.

Неожиданно Хизри помог один случай, к сожалению, трагический и печальный, взволновавший весь лагерь мятежников.

В то утро их подняли на ноги раньше обычного. Выстроили на плацу повзводно, раздалась зычная команда:

— Равнение на середину! К зачтению приказа начальника лагеря стоять смирно!

Ряды замерли, в наступившей тишине начальник лагеря прочитал громко и четко:

— За невыполнение приказа командира и его оскорбление курсанта первой роты третьего взвода Махмуда Газниви — расстрелять.

Он стоял босой, рубашка до колен, со связанными за спиной руками. Махмуду Газниви не было, пожалуй, и восемнадцати лет. Худой, голова стриженная под машинку, губастый и кривоногий. Еще вчера о его поступке знал весь лагерь. Совсем еще подросток, а позволил себе неслыханную дерзость — на спецзанятиях по методике допроса пленных отказался стрелять в какого-то дряхлого старика. А когда за невыполнение приказа его огрел хлыстом по спине командир, Газниви в ответ плюнул ему в лицо на глазах всего взвода. И сейчас голову старается держать высоко, слушает приговор и рот кривит, насмехается над высшим начальством. Или от рождения храбрым оказался паренек, или просто не понимает, что происходит здесь, на плацу лагеря.

Дежурный взвод по команде щелкнул затворами, автоматы взяли на прицел хилую грудь Махмуда. И тогда он очнулся, понял, что придет смерть, закричал истошно и дико. И тут же упал, скошенный веером свинцовых пуль…

Обычно быстро засыпали уставшие, намаявшиеся на занятиях за день мятежники. Но сегодня в палатках многие из них лишились сна, ворочаются с боку на бок, заводят тихий разговор между собой.

— Хизри, Хизри! Ты не спишь? — слышит разведчик голос своего соседа с верхней полки двухъярусных деревянных нар.

— Да нет, Султан… — отвечает он ему. — Паренек все тот перед глазами стоит…

— И у меня тоже… Вижу его насмешливую улыбку, и голос Газниви чудится: «Будьте вы прокляты, убийцы своего народа! Покарает вас кара».

— Неужели мы и вправду убийцы своего народа? — спрашивает из темноты командир отделения Мургаб.

— А то кто же? Скоро пойдем стрелять и резать своих, — говорит Султан.

— Да какие же они свои? Это же все неверные, а их надо уничтожать беспощадно, как нас учат командиры! — провоцирует Хизри.

— Да заткнись ты, ворюга! — зло прерывает его Мургаб. — Надо еще разобраться, кто неверный, а кто служитель Аллаха… Вот взять, к примеру, мою семью… Восемь нас братьев, все мы свято соблюдаем намаз, почитаем всевышнего… Но я здесь, а они там, в Афганистане. Может, такое случится, что придется сойтись в одном бою, друг на друга поднять оружие. Разве на такое Аллах благословлял правоверных мусульман? Как быть? Что делать? — И зашумела палатка, что растревоженный улей. Никто из отделения, оказывается, и не думал спать. То громко, то снова перейдя на шепот, каждый старался поведать о своем, рассказать, что наболело, выплеснуть наружу свои тревоги и сомнения… Хизри молчал, слушал внимательно, изучал, с кого начинать свою нелегкую работу, которая поможет сотням стать зрячими, не с обнаженными мечами, а с повинной головой прийти на свою родину…

* * *

Через неделю, во время перерыва на занятиях по минированию, Хизри подсел к командиру отделения Мургабу, протянул свою пачку сигарет…

— Кури, начальник!

Отделенный не отказался, взял сигарету, задымил, поджав под себя ноги… Шеи как будто не было у Мургаба, большая, курчавая голова лежала на широких, сильных плечах. Глаза карие, недоверчивые и плутоватые, прямо не глядят, все по сторонам, вокруг себя озираются.

— А что, Мургаб, хочешь со своими братьями поговорить? — неожиданно спрашивает его разведчик.

— Как поговорить? Да ты что такое болтаешь, парень? Возможно ли такое? — растерялся Мургаб.

— Все возможно, если есть желание узнать, как поживают родственники в порабощенной сынами дьявола стране, — не то шутя, не то серьезно, улыбаясь, говорил Хизри.

— А ну тебя, ворюга несчастный! — разозлился Мургаб. — Только и умеешь, что зубы скалить. Надо же такое придумать. С братьями поговорить?

— Зря, начальник, недооцениваешь древнюю профессию вора… Вот… держи!

— Что это!

— Держи, держи, не бойся!..

— Да что это, объясни же наконец! — не на шутку испугался Мургаб.

— Как видишь, всего-навсего магнитофонная кассета, а не мина замедленного действия. У тебя же есть магнитофон?

— Ну, допустим, а что дальше?

— А дальше — найди укромное местечко в лагере, вставь кассету в магнитофон, и ты услышишь, что тебе скажут твои братья.

— Мои братья? — У Мургаба глаза от удивления полезли на лоб.

— Они самые! Ну, бывай, я потопал!

Хизри швырнул недокуренную сигарету на выжженную солнцем каменистую землю и пошел вразвалочку, не оглядываясь…

Среди ночи, когда в палатке мятежники спали крепким сном, чья-то рука потянула с Хизри колючее серое одеяло…

— Хизри, Хизри! Проснись! — услышал он рядом с собой шепот. — Это я, Мургаб. Давай выйдем из палатки, поговорим с глазу на глаз.

Хорошо, что ночь была не лунная и командир отделения не мог видеть лица Хизри… Выдал бы себя разведчик с головой. Он весь так и светился радостью, окрыленный первой удачей.

Значит, Мургаб услышал голоса братьев, услышал и не побежал доносить на Хизри лагерному начальству. Весь день лейтенант ожидал с тревогой, что его вот-вот схватят. Не спал он и сейчас, лежал на нарах с пистолетом в руке и ждал…

Это была его идея, которую одобрил подполковник Ахмад. В Кабуле работники госбезопасности быстро разыскали братьев Мургаба. Они охотно согласились рассказать своему младшему брату, как сейчас живут и чем занимаются.

Братья, как и прежде, имели свой семейный дукан, торговали лесоматериалами. Новая власть и пальцем не обидела эту дружную семью… Дела торговые в упадок не приходили, а, наоборот, процветали. Братья не помнят, когда еще был такой спрос на их товар. После революции все вдруг захотели иметь настоящую крышу над головой.

Никто братьям не мешал молиться Аллаху, широко открыты двери всех мечетей в Кабуле, шумят многолюдные базары, работают рестораны и кинотеатры, ребятишки по утрам стаями бегут в школу, справляются веселые свадьбы. Жизнь не остановилась, а продолжается… И может, хватит ему, Мургабу, таскаться по чужим углам, когда дом есть родной? Пожалел бы старую мать, все глаза выплакала, ожидая младшенького блудного сына.

— Я не буду спрашивать, кто ты на самом деле и для чего все это сделал, — сказал он Хизри. — Одно скажу… Спасибо! Я слушал голоса своих братьев и плакал… Сердце на части разрывалось. Зачем я здесь, а не с ними? Я жить хочу… семью иметь… жену, детишек. А меня, как барана, на убой гонят, заставляют умирать, а за что? Скажи, парень, за что?

В ту ночь они проговорили до самого рассвета. Так три месяца назад начал свою работу в лагере мятежников лейтенант Хизри.

Подходил час намаза, парни заторопились в лагерь, пора было и сворачивать торговлю приезжим дуканщикам. Ахмад уже стал складывать свой товар в большой чемодан, как под шатром неожиданно появился Хизри. По его вспотевшему лбу видно, что он очень торопился, дышит тяжело, словно за ним кто гнался.

— А не забыл ли ты, почтенный, о моем заказе? — переведя дух, спросил он Ахмада.

— Не забыл, не забыл, вот они, твои любимые индийские мелодии. Десять кассет, выбирай любую.

Хизри нагнулся к кассетам.

— Удрал с гауптвахты. Посадили за игру в карты по ночам. Операция развивается нормально. Подробности в моей кассете! — тихо говорит лейтенант и кладет свою пластмассовую коробочку рядом с кассетами дуканщика.

— Да, вы настоящий знаток индийской музыки, — хвалит он уже громко торговца.

— Здесь одна мелодия лучше другой, не знаю, право, что и брать…

— На мой вкус вот это… «Калькуттские ночи».

Хизри доверился вкусу дуканщика, купил, что тот ему посоветовал, и бегом в лагерь. Но не к шлагбауму, а вдоль колючей проволоки, к ловко сделанному лазу, через который можно было без особого труда проникать на территорию лагеря…

Вскоре и Ахмад сложил в багажник старенького «Рено» свои пожитки, завел мотор и тронулся в обратный путь. Отъехав километров пять от лагеря, не вытерпел, ловко одной рукой вставил в магнитофон кассету, которую ему передал Хизри, нажал кнопку пуска… И услышал его голос. Лейтенант пел какую-то нескладную, длинную песню. Вернее, не пел, а выл, как волк голодный.

Чувствовалось, что еще в детстве ему наступил верблюд на ухо. Но для подполковника Ахмада лучше не было песни в мире. Лейтенант условным текстом сообщал, что в лагере, наконец, удалось создать подпольную группу, которая готова выполнять приказы революционного правительства. Во главе группы — командир отделения Мургаб.

Встречи с подпольщиками проводит ночью, под видом игры в карты. Вчера вышла неувязка, накрыл игроков дежурный инструктор по лагерю. Хизри предложил ему деньги, выигранные только что у товарищей. Дежурный не отказался, быстро убрал деньги в карман, но Хизри, для порядка, отправил на гауптвахту. И надо сказать, очень кстати. Есть возможность хорошо отоспаться. Через три дня снова выйдет на связь по известным каналам.

К концу песни Хизри завыл так дико, что, услышав его, наверное, волки бы с испугу хвосты поджали. А Ахмад смеется, весело ему стало на душе, порадовал лейтенант добрыми вестями своего командира. Операция «Икс-81» шла к завершению.

ГЛАВА XXXIX

Я умру, что останется? Лучик во мгле,

От опавших цветов лепестки на земле.

Свиток жизни исписан, вздох сделан последний,

Искра поздняя гаснет в холодной золе.

Фахраддин Ираки

…Молодую госпожу с некоторых пор словно подменили. Всегда внимательная и добрая, она неожиданно превратилась в ворчливую, капризную хозяйку. То ей не нравится, что машина ползет по городу как черепаха, то скорость большая. Ругает за грязь на капоте, а он прямо горит на солнце от пасты и бархата. Пригласила шофера в кабинет мужа и объявила как приговор:

— Вы мне не подходите… Вот вам пакет, здесь полный расчет и зарплата за месяц вперед…

Он было в ноги упал, стал просить, чтоб не губила, семья большая, дети малые. Джамиля и слушать не стала, быстро за дверь выпроводила.

В шоферскую каморку на вилле вселился новый жилец… Молчаливый, угрюмый и видом страшный. Горничная Солтана, как взглянула на его лицо, кувшин с водой уронила, попятилась в сторону. А госпоже он по душе пришелся, нахваливает нового работника.

— Мягко водит машину, следит за ней, как заботливая мать за ребенком. И бояться его вовсе не надо, — говорит она Солтане. — Мученик он, пострадал за нашу веру…

Неожиданно зачастила молодая хозяйка с новым шофером в город ездить. То ей нужно к портному на примерку, то в парикмахерскую или ювелирный магазин… Раньше все на вилле сидела, этюды к будущей картине в саду рисовала. Вдруг страсть к разъездам появилась…

— И ничего здесь удивительного нет, — говорила своей горничной госпожа. — Надоели мне краски и кисти, вспомнила, что я еще женщина молодая, надо о красоте и нарядах своих позаботиться, чтоб мужу больше нравиться… Вот и занялась настоящим делом.

Знала бы только Солтана, что это за настоящее дело, которым так увлеклась ее хозяйка… Соблюдая строжайшую конспирацию, разведчики готовили Джамилю к предстоящей нелегкой и опасной операции…

* * *

…Они действовали по плану, разработанному Ахмадом. До Пешавара добрались рейсовым самолетом, а там, взяв напрокат надежный «форд», под вечер покатили по горной трассе. Мулла заранее изучил маршрут движения, вел машину осторожно, но уверенно. Начал было он разговор о погоде, небо что-то насупилось, как бы дождь не пошел, да осекся, искоса взглянув на Джамилю… Сидит она с каменным лицом, смотрит вперед напряженно, губы кусает, думает о своем, шофера не слышит… Мулла не стал больше ее тревожить. Он хорошо понимал, что сейчас на сердце этой женщины… Пусть помолчит, побудет наедине со своими тревожными думами. Джамиля знала, на что шла. От нее не требовали никакой подписки, клятв или заверений. Ей просто верили, как своему старому товарищу, который вернулся в строй после непредвиденной задержки в пути. Она добровольно согласилась стать участником рискованной операции, проводимой отчаянными людьми с ее родины. Только Джамиля могла проникнуть в лабораторию и помочь разведчикам выполнить поставленную центром задачу, выполнить или погибнуть вместе с ними. Для нее был и третий путь.

В ходе подготовки к операции Ахмад не раз задавал один и тот же вопрос:

— Готова ли? А может, откажешься, пока не поздно? По плечу ли тебе такая тяжесть?

— Да, готова! Выдержу, сделаю, что прикажешь, — отвечала Джамиля.

А вот сейчас, когда до лаборатории остались считанные километры, почувствовала, как страх стал заползать в душу. Скоро она встретится с Адиной. Ей обязательно нужно заглянуть в его глаза, понять умом и сердцем, кто он, человек или хищный зверь? Как же могло случиться в жизни, что скрестились их пути-дороги и она стала женой убийцы… Чем же он ее покорил, подчинил своей воле? Ах да, одержимостью, мечтой о подвиге в науке, чудовищной работоспособностью в своей лаборатории, когда, забывая обо всем на свете, даже о молодой жене, он проводил бесчисленные эксперименты… А когда был рядом с Джамилей, он казался ей мягким, ласковым, добрым профессором, который и мухи не обидит. Вспомнилось, как приехал однажды на виллу с опущенной головой, расстроенный.

— Несчастье? Что-нибудь случилось? — забеспокоилась Джамиля.

— Случилось… Сторожевая собака ощенилась… Пухленькие, слепые кутята. А они их в пропасть… Говорят, лишние, кормить нечем… Жестокие люди, варвары! — и на глазах слезы навернулись.

А здесь ни слез, ни страданий… Холодное, расчетливое убийство сотен людей… Адина не потерял покоя, ему не снились по ночам кошмары, спал сладко, ел, пил, ходил по земле, как человек с чистой совестью, ласкал кровавыми руками ее тело. Джамиле, его жене, поручено от имени народа обезвредить хищного зверя, уничтожить навсегда его дьявольское открытие. Но выдержит ли она это тяжелое испытание, не ослабнет ли ее воля, сумеет ли когда-нибудь честно смотреть в глаза людям та, чьим именем назван препарат смерти?

…Мулла легонько толкает Джамилю локтем. Она вздрогнула, удивилась, что темно вокруг, не заметила, как ночь подкралась.

— Подъезжаем… Сейчас за поворотом караульный пост… Может, остановимся, передохнешь немного перед трудным делом, соберешься с мыслями? — предлагает ей мулла.

— Нет, останавливаться не надо… Со мной все в порядке, — говорит Джамиля, поправляя растрепавшуюся прическу.

— Ну, держись, Джамиля, смотри, не оплошай, на тебя все сироты и вдовы смотрят… Да не даст Аллах остыть твоей злости, пусть на время сердце твое станет каменным при встрече с убийцей! — как заклинание, произнес мулла.

* * *

Лучи фар уперлись в полосатый шлагбаум. Раздался нечеловеческий, гортанный крик. Это часовой, напуская страх на неизвестных, подал свой строгий голос, потребовал остановиться и для острастки еще щелкнул затвором автомата. Мулла выключил мотор, оставил светить одни подфарники, положил руку на баранку и замер в ожидании. Джамиля отчетливо слышит, как пульсирует кровь в висках, выпрямилась, спиной не касается сиденья. Минуты ожидания кажутся вечностью. Вот и началась операция. Удалось ли Ахмаду обеспечить «зеленую улицу» для въезда на территорию лаборатории или надежда только на пропуск? Яркий свет больно ударил по глазам Джамили.

— Аллах послал нам великую радость! Яркая звезда осветила мрак нашей ночи! — услышала она несколько необычное приветствие из темноты. И незамедлительно поспешила с достойным ответом:

— Звезда, слепленная из лести, не радость, а беду приносит!.. — И тут же деловым тоном: — Надеюсь, вам сообщили из штаба господина Бури о нашем намерении посетить мужа?

— О да, почтенная госпожа. Адъютант господина Бури уважаемый Махаммад лично сообщил только сейчас по рации о вашем ожидаемом прибытии. Разрешите представиться, начальник караула Надыр. Добро пожаловать в зону «А»!

У Джамили отлегло от сердца, Ахмад сделал свое дело, караульная служба уведомлена о госпоже профессорше.

— Вам нужен мой пропуск? — спрашивает она Надыра и, не дав ему ответить, тянет через открытое окно машины свою руку… — Вот, пожалуйста, смотрите… Я понимаю, во всем должен быть порядок… Служба есть служба.

Снова вспыхнул яркий луч фонаря, она не видела лица караульного начальника, только губы, отвислые, шевелятся медленно, читая серьезную казенную бумагу… Джамиля только догадываться могла, как нелегко достался Ахмаду этот форменный пропуск в закрытую зону, без всякой подделки, новенький, на хрустящей плотной бумаге. Он разрешал почтенной ханум Джамиле вместе со своим шофером — слугой Абдуразаком пребывать в закрытой зоне «А» в течение трех дней. Документ скреплен печатью и личной подписью самого Бури…

— Желаете позвонить с нашей проходной господину профессору? — любезно предлагает начальник караула.

— Нет, нет! — поспешно отвечает Джамиля… — Без всяких звонков. Хочу преподнести сюрприз мужу, явиться в его дом нежданно-негаданно. Вы меня понимаете?

— Понимаю, понимаю! Именно об этом просил и господин адъютант Махаммад, — говорит Надыр. — Он так и сказал: надо преподнести господину профессору неожиданную радость, дверь открывается и на пороге — очаровательное создание.

— Вы опять мне льстите, молодой человек… А я, между прочим, очень устала с дороги…

— О, извините, извините… Вам нужен сопровождающий?

— Буду признательна! — отвечает Джамиля.

— Эй, Нур! Давай в машину! Покажешь дом профессора!.. Да не перепутай, самый крайний, у обрыва! — командует начальник караула. — Желаю приятно провести время в нашей зоне, ханум, — говорит он на прощание и исчезает в темноте.

ГЛАВА XL

Нет сердца у меня, души и тела нет,

Лишь призрачная плоть — из всех живых примет.

Лишен свободы я, лишен я даже тени —

Отбрасывает тень лишь то, во что одет.

Сана’и Абулмаджд Махмуд ибн Адам

Высоко в горах, где за высоким каменным забором расположились строения лаборатории, по вечерам было дьявольски холодно и сыро. А здесь, в небольшом кабинете, потрескивали сосновые смолистые поленцы в камине, было тепло и уютно. Глоток доброго коньяка и чашечка крепкого кофе по-турецки постепенно снимали усталость рабочего дня, который длился у профессора от зари до зари. Он вытянул ближе к огню босые пятки, удобно уперся блестящей лысиной в спинку мягкого кресла и закурил, наслаждаясь ароматом дорогой гаванской сигары. Можно, наконец, легко вздохнуть, побыть наедине со своими сокровенными мыслями, забыть о суматохе прошедших дней. Сегодня завершилась вся подготовка к массовому производству препарата «Джамиля». Через подставные фирмы афганский ученый получил от института профессора Люкса необходимые компоненты, которые в результате определенных химических реакций превращаются в препарат смерти. Секретом такой технологии химических процессов в лаборатории владел только один человек — доктор Адина Муртаза. И держал он этот секрет в бронированном сейфе своего рабочего кабинета.

Вот и добился Адина своего. На его счет в одном из надежных европейских банков была перечислена такая сумма, о которой он и мечтать не мог. Абдула Бури с разрешения своих заокеанских хозяев щедро оплатил успех действия препарата «Джамиля».

— Наши друзья довольны твоей работой. Ценят твои научные усилия, — говорил Бури при очередной встрече. — Сейчас от нас требуют повторения опытов воздействия «Джамили» на живые организмы в более массовых масштабах. И если мы серьезно возьмемся за дело, заработаем миллионы!

— А за что, собственно, этот шарлатан собирается получать мои миллионы? — сам с собой рассуждает профессор. — Прилип, как репейник к штанам, все норовит от чужого пирога кусок себе отхватить побольше. Нельзя ли обойтись без него?

Адина давно собирался избавиться от опеки Бури, выйти на прямую связь с хозяевами, повести собственное дело так, как ему заблагорассудится. Но Абдула держал ученого в цепких руках. Якобы в целях безопасности Абдула лишил профессора связи с внешним миром, посадил его под надежную охрану в далеких горах… Правда, здесь есть все условия для работы и отдыха. Но практически ученый и шага сделать не может без согласия лидера. Даже на встречу с женой он должен запрашивать по рации разрешение от Бури. Приезд же ее сюда, в лабораторию, категорически запрещен. Никаких посторонних людей, строгая секретность задуманного предприятия. Нет, он больше не потерпит такого унижения, насилия над собой. Много лет своим умом и горбом пробивал он себе путь в науке… И вот приходят слава и деньги, он не нуждается больше в помощи Бури, готов с ним рассчитаться за лабораторию. Впрочем, без него сейчас нельзя, без него небезопасно жить профессору на белом свете. Бури сообщил, что правительство нового режима объявило профессора Адину государственным преступником. Ученый, который изобрел препарат «Джамиля», привлекался к суду как уголовный элемент. Ох, не дошли бы эти слухи до Джамили. Она у него настоящая святоша, хочет жить, отгородившись от всех своим дувалом, подальше от зла и насилия. Интересно, что скажет Джамиля, узнав истинное назначение препарата, которому он присвоил ее имя. Устроит скандал, будут слезы, хлопнет дверью и навсегда покинет дом? Ну и черт с ней, найдется другая, вроде молодой лаборантки Айшет. Послушная, что козочка ручная. Стоит только позвонить ей по местному коммутатору, прибежит, разденется без слов, огнем обожжет. С ней невозможно уснуть до утра, заласкает, возьмет от тебя все, что ты можешь и не можешь… Не девка, а чертенок из преисподней. Хотел было протянуть руку к телефону, позвать, встряхнуться, но остановился… Неожиданно вспомнил, что говорил ему, прощаясь, Бури:

— По моим данным, за тобой началась охота… Тебя собираются выкрасть или ликвидировать на месте.

— То есть как, ликвидировать на месте? — холодея спиной, переспросил он тогда Абдулу.

— Очень просто, — ехидно улыбаясь, отвечал Абдула своему другу. — Выстрел из-за угла, случайная автомобильная катастрофа на дороге или нож в спину. Так что сиди лучше здесь и нигде носа не показывай! Береги свою жизнь и сейф! Они нынче в большой цене! — и расхохотался, глядя на испуганное лицо профессора…

Адине и сейчас невдомек, шутил тогда Бури или говорил правду… Он невольно покосился на дверь, что вела в спальную комнату. Там, как и в кабинете, решетки на окнах, металлические ставни, через которые солнце не заглядывает. Бронированный сейф незаметно вмонтирован в каменную стену. Документацию технологического процесса изготовления препарата «Джамиля» охраняла сложная японская электронная система. Здесь, на холодных металлических полках сейфа, покоилось самое дорогое, что имел в жизни Адина Муртаза, — секрет изготовления нового бактериологического оружия. Неожиданно ему показалось, что кто-то в упор смотрит ему в затылок… Надо бы повернуться, посмотреть, не может… Мурашки пошли по телу, явно нервы сдают, надо бы выпить еще рюмку коньяка… Но кто все же упорно сверлит ему своим взглядом макушку… Рывком встал с кресла, повернул голову и окаменел. На него не мигая смотрел человек с обезображенным лицом, держа в руках пистолет. А рядом с ним, сурово сдвинув брови, стояла Джамиля. Нет, он явно начал сходить с ума, переутомился, галлюцинация, чертовщина какая-то. Чудовищный головорез с большой дороги и его жена! Как они могли появиться в его кабинете, кто пустил, кто посмел? Неожиданно возникла тупая боль в груди, подкосились ноги и он медленно стал оседать на пол. Его подхватили сильные мужские руки, тряхнули за шиворот раз, другой, да так, что Адина пришел в себя…

— Ключи от сейфа! — услышал он команду от страшного человека, в широкий профессорский лоб уставился тупой нос вороненого ствола пистолета.

Адина готов подчиниться ему, да руки от страха трясутся, никак до ключа добраться не могут.

— Давай, давай, шевелись, профессор! — подгоняет его незнакомец и, видя, что Адина никак не справится с приказом, сам запускает руку во внутренний карман его мягкой замшевой куртки.

— Вот он, держи! — ключ от сейфа летит в руки Джамили. — Приступай к работе в спальне, а я покараулю этого дьявола здесь, в кабинете. А ну ложись на пол, лицом на ковер, и чтобы тихо, — предупреждает мулла профессора.

ГЛАВА XLI

Розу спросил я: «Что с этой тучей? Плачет.

Что за печали? Слезою горючей плачет».

Слышу: «О краткости жизни твоей горюет

И о кончине моей неминучей плачет».

Фарьяби Захираддин Тахир ибн Мухаммад

Ахмад понимал, что не все может быть так гладко в операции на деле, как предусматривалось планом диверсии, утвержденным центром. Возможны всякие случайности, непредвиденные обстоятельства. Разведчики, как и саперы, ошибаются один раз в жизни. Но здесь не было ошибки. Джамиля недаром прошла выучку у хороших специалистов. Легко и быстро справилась с электронной техникой сейфа, и заветный кейс с секретной документацией технологического изготовления препарата Муртазы был в ее руках… И вдруг…

Чуткое ухо муллы уловило слабый, мучительный стон, а потом и ее шепот:

— Мулла… помоги… скорее… — Одним прыжком, забыв о своем пленнике, он бросился к Джамиле в спальню. Она лежала на мягком цветном ковре без единой кровинки в лице и стонала от боли… Цепкие руки прижимали к груди злополучный кейс…

— Что с тобой, Джамиля? — спросил он с тревогой, наклонясь над женщиной.

— Мне больно… Тошнит… Возьми документы… голова кружится, нет сил… Я умираю!

Она закрыла глаза, испарина появилась на ее лбу. Мулла, еще не понимая, что случилось с Джамилей, бросился было тормошить ее, растирать виски, поднял голову повыше и тут же бережно стал опускать на ковер. Слева, на шее Джамили, ближе к золотым сережкам, он увидел две красные точки, которые начали расширяться буквально на глазах. С детства он знал, кто мог оставить такие метки на теле человека, и невольно повернул голову к раскрытому сейфу… Здесь, вдоль стены, вытянувшись пятнистым толстым метровым жгутом, высунув длинный, черный язык, разделенный на две половинки, лежала дохлая гюрза… Та самая, с ласковым именем Гуля, что напугала на теплоходе когда-то Джамилю. Такого никто не мог предвидеть. Не доверяя хваленой японской электронике, профессор рядом с сейфом держал самого надежного сторожа — ядовитую змею, свою Гулю. Она дала возможность вскрыть сейф и завладеть секретами профессора, но выйти из спальни чужому человеку оказалось невозможно. Гюрза спрыгнула со шкафа прямо на голову Джамили и вонзила свои два ядовитых зуба в мягкую белую шею… Она знала только одного хозяина и верно служила только ему. Жизнь покидала Джамилю. Она погружалась в белую, мягкую пелену, на смену мучительным страданиям пришли облегчение, спокойствие и тишина. И вдруг боль снова судорогой пробежала по всему телу, широко открылись глаза, и она увидела лицо своего мужа… Адина стоял за спиной муллы и внимательно смотрел на секундную стрелку своих ручных часов. Кто-кто, а профессор Муртаза хорошо знал, через сколько времени приходит конец человеку от укуса гюрзы. Знал и сверял свои часы со смертью, а сам хохотал надрывно, безумно и жутко.

— Заткнись, дьявол! — закричал вне себя Хабибула, наставляя на профессора пистолет.

Смех словно застрял в горле у Адины, лицо от страха стало белее потолка, а сам все рукой на бедную Джамилю показывает.

— Есть, есть твой праведный суд на земле, о всемогущий Аллах! — изрекает Адина. — Он знает, кого судить, кому уготовить смертную кару.

— Да, есть на земле суд всевышнего! — подтверждает мулла. — Есть и суд моего афганского народа. Да свершится их справедливый приговор, да не дрогнет моя рука выполнить их волю! — Сказал и нажал на спусковой крючок бесшумного пистолета. Стрелял до тех пор, пока не кончились патроны в обойме.

«Кабул… Сверхсрочно… Майвану…

Высылаю надежным человеком секретную документацию технологического процесса производства известного вам препарата. Лаборатория смерти взорвана. Адину Муртазу взять живым не удалось, ликвидирован Меченым. В проводимой операции смертью героя погибла товарищ Джамиля. Анис».

«Пешавар… Сверхсрочно. Анису… Благодарю за успешное выполнение задания. Приступайте к завершению операции „Икс-81“… Майван».

ГЛАВА XLII

Когда мы в суете проводим день за днем,

Мы жизнью эти дни ошибочно зовем.

Лишь истинная жизнь останется от жизни,

Когда в конце концов итог мы подведем.

Камаладдин Исфахани

С нелегким сердцем я покидал виллу Бури. Вроде не было никаких причин для волнений, а тревога не прошла, осталась со мной и за порогом богатого городского дома лидера партии «Шамшари ислами». Принял он меня радушно, как старого друга. Отчет слушал внимательно, вопросами не перебивал, изредка делая какие-то пометки в своем маленьком карманном блокноте.

— Я доволен твоей работой, Салех, — сказал он, когда окончилось мое сообщение. — Мы получили первоклассное оружие и нужное количество боеприпасов. Только вот беда — быстро они в руки врага переходят. Много из того, что ты поставил, на что потрачены бешеные деньги, досталось противнику.

Лицом погрустнел, налил себе рюмку водки, выпил до дна, не морщась. С тех пор как мы расстались с ним, Абдула заметно сдал, обрюзг лицом, под мышиными глазками отвислые мешки. Начинал свою карьеру лидер партии в походной палатке учебного лагеря повстанцев, а теперь уже обзавелся виллой, уютненьким домиком в два этажа с тихим садом и плавательным бассейном. Здесь у чистой, голубой воды в тени и прохладе сидим мы с Абдулой в плетеных креслах. Стоит протянуть руку в сторону — маленький никелированный столик на колесах с батареей бутылок и фруктами.

— За последние месяцы наши отряды понесли неслыханные потери. Погиб Али Шах, разбит и попал в плен Мустафа Вали, добровольно сдался властям Гулям Нарбегали… Случайность это или не случайность? Как ты думаешь, Салех? — Маленьких его глаз почти не видно, ушли, спрятались в укрытие, смотрят осторожно, выжидающе.

— А наша главная база, она-то, надеюсь, цела? — вместо ответа задаю вопрос Абдуле.

— Слава Аллаху, цела… На нее теперь вся надежда… Но ты не ответил на мой вопрос…

— Извини великодушно… У кого что болит, тот о том и говорит. А на твой вопрос скажу откровенно, что думаю: никакой здесь случайности нет, почтенный Бури. — От моих слов он вздрогнул, подвинулся на краешек своего кресла, чтоб быть поближе ко мне, смотрит так, словно в первый раз видит. — Да, да, случайность исключается, — продолжаю я. — Плохо подбираешь командные кадры. Многие твои командиры отрядов — дерьмо. Простой боевой операции провести не могут. Мастаки только грабить да баб насиловать, восстановили против повстанческого движения все население страны… И еще — предательство!

— Предательство?! — Абдула так и подскочил на своем месте. — Предательство?! Это интересно, очень даже интересно, продолжай, продолжай, Салех.

— Да продолжать, собственно, нечего. Надо надежных людей послать за линию фронта, разобраться, что к чему. Кто в штабе твоем секреты продает, кто там, на месте, людей за афгани покупает…

Задумался Бури.

Молчу и я, закуривая сигарету. В саду где-то неожиданно подала звонкий голос неведомая мне птица. Поначалу тихо и робко, а потом разошлась, залилась лихо и весело.

Услышал птицу Абдула, рукой махнул, как бы отгоняя тяжелые мысли, и улыбнулся.

— Ишь, какая у меня певунья в саду живет… Не дает хозяину печалиться… Давай выпьем по маленькой, Салех… Выпьем и вернемся к твоим делам, где, надеюсь, нет предательства.

— Но есть зло похлеще, чем предательство. Купля и продажа! — отвечаю я Абдуле.

— Мне это знакомо с детства. Как-никак, я сын известного кабульского купца Бури, что в переводе с дари означает: волк! — и засмеялся, довольный собою.

Мы долго еще говорили с Абдулой о новых торговых сделках, на крохотных счетно-вычислительных машинках японского производства вели совместно подсчеты предстоящих расходов, мудрили, как изловчиться, оплатить по счетам поменьше, а оружия заполучить побольше. Уже прощаясь, пожимая руку, он задал вопрос, которого, признаться, я не ожидал от него:

— А не засиделся ли ты в Брюсселе, с теплой девкой, Салех? Нет ли желания прогуляться со мной на родину, испытать купленное тобой оружие? Торговля подождет, от нас не убежит…

— С вами, уважаемый Бури, хоть к дьяволу в пасть!.. — не задумываясь, лихо ответил я.

Он усмехнулся, протянул руку на прощание и вдруг, пристально глядя мне в лицо, заговорил стихами: «В этом мире враждебном не будь дураком. Полагаться не вздумай на тех, кто кругом. Трезвым оком взгляни на ближайшего друга. Друг, возможно, окажется злейшим врагом…» И захохотал, зашелся веселым смехом, показывая мне крепкие, как у настоящего волка, зубы…

* * *

Хотя было и далековато от дома Бури до отеля, где я остановился, решил идти пешком, чтобы спокойно, не торопясь, во всех деталях припомнить разговор с Абдулой. Начал было анализировать нашу беседу и невольно заулыбался, поймал себя на том, что мысленно я повторяю слова Бури: случайность это или не случайность? Разговор о понесенных его отрядами потерях, предложение прогуляться на родину и, наконец, Омар Хайям: «Друг, возможно, окажется злейшим врагом». Как это все понимать, какие делать выводы, к чему готовить себя?..

«Не торопись с выводами, хорошенько подумай, разберись, как в хитрой шахматной партии, предложенной опытным игроком», — сам себе подаю я команду.

Но думать не пришлось. Неожиданно рядом со мной остановился «фиат», быстро открылась дверца, и знакомый мне голос сказал громко и повелительно:

— Скорей в машину! Да не стой же ты, как истукан! Скорей, умоляю, скорей, Салех!

Я смотрю и не верю своим глазам. За рулем автомобиля сидит Гульпача. Лицо серьезное, на меня даже не взглянула, только вперед, гонит машину со страшной скоростью, на поворотах лихо закладывает такие виражи, что вот-вот вместе с машиной перевернемся кверху ногами.

— Здравствуй, Гульпача! — приветствую я ее. — Ты откуда, с неба свалилась?

— Именно с неба! — довольно нелюбезно отвечает Гульпача. — Меня вызвали сюда на допрос!

— На допрос?! — удивился я.

— Да, на допрос… У меня мало времени… Слушай меня внимательно. Адъютант Бури — Махаммад, человек мрачный и жестокий, подробно интересовался тобой: с кем связан, кто ходит, характер личной переписки, телефонные разговоры.

— Однако же широк круг обязанностей моего личного секретаря. И дорого ли…

— Замолчи! — перебивает она. — Презирать меня будешь потом, а сейчас слушай и не перебивай! Погибла Джамиля! Она замешана в убийстве собственного мужа и в хищении каких-то секретных документов из его лаборатории. А ты был близок с ней. Стало известно о вашей встрече в Брюсселе…

Она что-то еще говорит и говорит торопливо, я вижу, как шевелятся ее пересохшие губы, но ничего не слышу, ничего не понимаю. Только одно запало в душу: «Погибла Джамиля, погибла Джамиля, погибла…»

— Да очнись же ты, не будь бабой, горе ты мое! — кричит она мне в самое ухо. И тут же рулем крутанула так, что я не успел удержаться, ударился лбом о смотровое стекло.

Машина остановилась.

— Выходи, приехали! — командует Гульпача.

Не знаю, как это получилось, но я даже руку не успел протянуть Гульпаче, сказать ей доброе слово. Она буквально вытолкнула меня в спину из кабины, хлопнула с силой дверцей и исчезла вместе с машиной за поворотом узкой убогой улочки чужого города.

ГЛАВА XLIII

Коль человек ты — опасайся лжи.

Коль ты не волк — вкруг стада не кружи.

Доколе будешь славы домогаться

И беззаконий несть ярмо, скажи?

Аухади Мараги

Более тысячи душманов в холодную февральскую ночь мелкими группами на разных участках пересекли пакистано-афганскую границу. Бури боялся верить в удачу, но донесения от каждой группы подтверждали первый успех. Мятежникам удалось скрыться, в обход пограничных постов просочиться на родную территорию без единого выстрела.

— Вот что значит настоящая военная выучка! Вот что значит новый метод обучения моих парней! — ликовал Абдула и тут же стучал кулаком по дереву. — Только бы не сглазить, только бы пронесло!

Настал и наш час выступать в поход. Небольшая штабная группа во главе с Бури, с надежным охранением, тоже без особых происшествий пересекла границу. В глубь страны стали двигаться только ночью, соблюдая все предосторожности, обходя стороной оживленные караванные тропы и населенные пункты. Отдыхали днем в пещерах или в теснинах ущелий, укрывшись за огромными валунами, с бдительными часовыми. Огня старались не разводить, черствые лепешки и соленую брынзу запивали холодной водой из горных рек и ручейков. На пятые сутки пути мы встретились с отрядом Седого. Он шел навстречу начальнику, ведя под своим командованием добрую сотню молодцов. Абдула принял Седого с распростертыми объятиями, наговорил ему всяких комплиментов, назвав его национальным героем страны. Седой не остался в долгу, решил не ударить лицом в грязь, подал команду отряду: «Отряд, стоять! Знамя вперед! Для встречи почетного гостя — на караул!»

Сто душманов, одетые кто во что, с чалмами, папахами, вязанными шапочками на голове, небритые и грязные, к нашему удивлению, взяли на караул, как настоящие заправские солдаты. Проплыло перед строем зеленое знамя и опустилось к ногам растроганного лидера партии «Шамшари ислами». Он преклонил колено, поцеловал зеленое полотно, сказал страстно и проникновенно:

— Спасибо тебе, родина, за теплую встречу! Я пришел, чтобы освободить твои горы и долины от скверны, карающим мечом господним уничтожить всех неверных. Счастлив, что на своем праведном пути встретился с такими славными орлами! Хвала Аллаху, господу миров!

— Хвала! Хвала! Хвала! — троекратно громко отозвались орлы из отряда Седого. Слеза накатилась на глаза Бури, которую он тут же смахнул рукавом. Но еще в больший восторг пришел Абдула, когда, наконец, мы добрались после мучительного перехода через снеговые вершины на центральную базу повстанческих отрядов. Седой, а точнее подполковник Рахим, потрудился со своими ребятами здесь на славу. В глухом ущелье были вырублены глубокие пещеры для размещения не одной тысячи людей. Здесь нашлось место и для штаба, и для госпиталя, и, для походной радиостанции. Сарвар, кажется, перестарался. Одну из пещер приспособил для будущей тюрьмы с настоящими решетками и крепкими замками. Но Бури эта затея пришлась по душе.

— Молодец, Седой! Масштабно мыслишь, далеко вперед смотришь — похвалил он подполковника.

Склады с оружием и боеприпасами находились в идеальном порядке… Купленные мною за рубежом автоматы и винтовки, пулеметы и гранатометы были по-хозяйски густо смазаны оружейным маслом, расставлены по всем правилам складского хранения огнестрельного оружия. Увидев горы ящиков с боеприпасами, Бури окончательно поверил в звезду своей удачи. Поманил повелительно рукой к себе послушного адъютанта Махаммада, громко, чтобы слышали все штабные, отдал приказ:

— Передать по рации: с сего дня принимаю командование объединенными отрядами на себя. Приказываю всем группам стянуться в ущелье Кара-Чар, чтобы слиться в один кулак и всеми имеющимися в нашем распоряжении силами нанести сокрушительный удар по войскам неверных!

Махаммад отдал честь, щелкнул каблуками и поспешил на радиостанцию выполнять приказание своего начальника.

* * *

Генерал Толхани был терпелив, ждал долго этой минуты и, наконец, дождался. Последняя группа из отряда Бури втянулась в ущелье. Враг был в сборе, пора начинать хорошо продуманную операцию. Разведчикам удалось выманить врага из-за кордона, помочь попасть в расставленный на родной земле капкан, из которого нет выхода. Они сделали свое дело, теперь слово за солдатами народной армии. Ущелье окружено плотным кольцом войск, готовых нанести сокрушительный удар по группировке противника. Ждут приказа генерала артиллеристы и танкисты, пехотинцы и вертолетчики. По рации Толхани связался с Кабулом.

— Все готово! Прошу разрешения открыть огонь.

— Рано, генерал, — отвечает Кабул. — Рано, еще не кончили свой работы разведчики. Возможно, обойдемся без кровопролития. Пока действует подполковник Ахмад.

* * *

…По предложению своего адъютанта Махаммада, Бури решил провести митинг сводного отряда, сказать горячие, вдохновенные слова мятежникам, напомнить о заповедях Аллаха в борьбе с неверными. Отоспались, отмылись в баньке здоровые, молодые ребята. С утра после намаза командиры групп повели своих бойцов на общий сбор к пещере, где размещался штаб. Сходились, шумели, перекидывались шутками, устраивались поудобнее на холодных камнях, между ног автоматы и винтовки. Из пустых ящиков от патронов сколотили наспех что-то вроде помоста, чтобы человека с него видно было всей почтенной публике. Вход в штаб плотно прикрывал брезентовый чехол с грузовой машины, несколько рослых парней из отряда Седого с оружием наизготовку выстроились полукругом, оставляя коридор для прохода начальства.

Первым из-за брезентовой занавески появился Махаммад. Лицо у адъютанта было, как всегда, мрачное, без тени улыбки, глаза жестокие, как у рыси. Поднял руку, сразу тишина наступила. Головы вперед подались, шеи вытянулись.

— Все группы в сборе? — спросил толпу суровый адъютант.

— Все, все, — сразу отвечало несколько голосов.

— Вот и отлично… — заключил Махаммад. — Время подошло, поговорим по душам. И, пожалуйста, без всякого шума, чтобы тихо у меня было. Все вы окружены войсками народной армии, сопротивление бесполезно! — Кашлянул в кулак, сказал громко, как только мог. — Слово имеет представитель Революционного совета республики рафик Ахмад!

Это была та минута, которой больше всего опасались разведчики, минута, за которой грянет гром, обрушится шквал смертельного огня, схватятся друг с другом люди, кровь, стоны, в действие вступят регулярные части генерала Толхани. Или скажется большая политическая работа, которую несколько месяцев вели разведчики еще там, в учебном лагере под Пешаваром? Настал час, на одну чашу весов положен обнаженный меч врага, на другую — слово революции. Всю ночь он думал об этом слове. Подполковнику Ахмаду Хану поручили сказать, не таясь, во весь голос правду. Курил одну папиросу за другой, пытался писать на бумаге и тут же рвал на мелкие куски… Где найти это слово, чтобы остановить братоубийственную войну, оправдание которой, кощунствуя, враги пытаются найти в Коране.

— А ты скажи им слова из святой книги, о которых умалчивают наши недруги, — это советует мулла Хабибула. Он тоже волнуется, не спит, просит на коленях Аллаха, чтобы день грядущий завершился не боем, а миром, не пролилась понапрасну мусульманская кровь. — Скажи, они поверят, они поймут настоящие слова Аллаха. Вот, послушай! — И сложив молитвенно руки на груди, торжественно провозглашает: — «О люди! Пришла к вам истина от вашего господа: и кто идет прямым путем, тот идет прямо для своей души, а кто заблудился, тот заблудился во вред ей; и я не поручитель за вас». Ну как, нашел я для тебя верное слово? — спрашивает он у Ахмада.

— Слово Аллаха больше подходит мулле. Мне нужно другое, свое, простое и понятное всем…

И нашел его, когда увидел тысячи испуганных, любопытных, злых и добрых глаз крестьянских парней, что судорожно уцепились за стволы автоматов и винтовок, но не подняли их, не направили в сторону Ахмада.

— Я так скажу… Довольно, уважаемые, убивать друг друга. Весна идет… Земля по вашим рукам истосковалась… Пора сеять. Амнистия будет для всех, кто сам, добровольно сложит оружие…

Неожиданно полоснули короткие две-три автоматные очереди. Толпа ахнула. Кто наземь свалился, кто, пригибая головы, за камнями прячется, и все затворы дергают.

— Прекратить панику! — гаркнул строго, по-командирски Махаммад. — Не дурить с оружием! Что там у вас в задних рядах произошло?

— Да ничего особенного, — отвечает Мургаб, белая чалма съехала набок, в больших руках автомат, словно детская игрушка. — Так… Кое-кого успокоили, чтоб нам не мешали к своим домой вернуться… Уж извините, так вот у нас получилось… успокоили…

— И правильно сделали! — сказал Ахмад.

Стащил с головы каракулевую шапчонку, вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб, как бы извиняясь сказал:

— Ну и жара нынче, парни… Солнце припекает… Скоро миндаль с яблонями цвести начнут. А чуете, как травами в воздухе пахнет, — и стал принюхиваться, да так комично, что не удержалась толпа, прыснула от смеха, загоготала во все глотки, оттаяла, сняла грех с души.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Вчера я не существовал, но из небытия

Явился нынче я на свет — и снова бренен я.

Назавтра и следы мои исчезнут на земле.

Но из вчера в грядущий день уходит колея.

Ишрак Асафи

Самолет совершил мягкую посадку, подрулил к аэровокзалу, утихли мощные турбины. Сейчас подадут трап, и я дома. Брошусь на раскаленный от летнего пекла бетон, прижмусь сердцем и обниму тебя, моя родная земля… Не надо мне никаких пышных встреч, цветов и машин. Пешком, босиком хочу идти в свой город навстречу людям, вечно занятым, суетливым, спешащим неизвестно куда. Возьму вот и крикну во весь голос:

— Остановитесь, люди! Не торопитесь, не мельтешите попусту на белом свете. Смотрите, какое огромное солнце над вашими головами. А там, где я был, на краю обрыва, одна темнота. Ловите в руки золотые лучи, радуйтесь встрече друг с другом, наслаждайтесь жизнью на земле! Люди! Я вас очень прошу, будьте людьми!

Но все, что может позволить себе афганский гражданин на своей родине, не дозволено иностранному гостю. Господин Салех, представитель известной фирмы соседнего государства, прибыл для переговоров с местными деловыми кругами, и ему надлежит вести себя строго по установленному протоколу.

— Ну разреши хотя бы домой заглянуть. Ведь я так давно не виделся со своими стариками! — прошу я Ахмада.

— Да пойми же ты, не могу я этого сделать. Не имею права. Борьба продолжается, надо еще потерпеть.

Он сказал и тогда то же самое при нашей встрече в этом чертовом ущелье Кара-Чар:

— Надо еще потерпеть.

Центр не счел нужным выводить меня из игры с окончанием операции «Икс-81». Ахмад позаботился, чтобы я имел абсолютно надежное алиби, и дал по этому поводу соответствующие указания своим помощникам. Каково же было мое удивление, когда один из них оказался не кто иной, как сам адъютант Бури — Махаммад. Именно ему и было поручено арестовать нас вместе с Абдулой перед началом операции. Указав кивком головы в нашу сторону, Махаммад сказал отрывисто и грозно:

— Взять мерзавцев!

В один миг, на глазах растерявшихся и ничего еще толком не понимающих членов штаба, нас с Бури схватили быстрые ребята из отряда Рахима и крепко повязали веревками. Для меня это было полной неожиданностью, что Махаммад наш человек, такой же разведчик, как и я, выполняющий определенную роль в операции «Икс-81». Это был тот самый Угрюмый, который держал постоянную связь в эфире с центром в Кабуле, сообщал ценные сведения и, в меру своих возможностей, оберегал меня от различных неожиданностей. Махаммад рассеял все подозрения Бури, которые у него возникли по отношению к господину Салеху в связи с участием Джамили в операции против лаборатории профессора Адины Муртазы… По приказу своего шефа Махаммад тайно от меня вызвал из Брюсселя Гульпачу и учинил допрос с пристрастием. С легким сердцем доложил потом Бури, что личный секретарь полностью подтверждает непричастность ее хозяина к событиям, разыгравшимся вокруг лаборатории профессора Муртазы. Господин Салех давно порвал всякие интимные связи с Джамилей, и поэтому возникшие подозрения можно считать просто недоразумением.

— А все же возьму я его в поход. Там и учиним еще одну проверочку. Подумаем, как это лучше все организовать на родной земле.

А организовывать Абдуле ничего не пришлось. Лучше проверки не бывает. Мы лежим рядом друг с другом, связанные по рукам и ногам. Бури попытался что-то крикнуть, подать голос, да не может. Напала икота, лицо посинело, глаза из орбит лезут. Еще бы, самый верный человек, адъютант, которому доверял все тайны, оказался злейшим врагом Бури. В его штабе работал опытный разведчик, который держал под контролем каждый шаг Абдулы и его окружения. Здесь, в ущелье Кара-Чар, ему было поручено разоружить без кровопролития все стянутые в кулак банды Абдулы Бури, общей численностью более тысячи человек. Созданная им разветвленная сеть агитаторов в каждом отряде мятежников сработала четко и без осечки. Люди Бури сдавали оружие, у тех же, кто пытался оказывать сопротивление, оружие отбирали силой. Их так же, как и нас с Бури, вязали и бросали в тюремную пещеру, подготовленную заранее предусмотрительным подполковником Сарваром. У меня оказалось очень много свидетелей, что в трудные минуты для лидера партии «Шамшари ислами» господина Абдулы Бури я был с ним рядом, как верный соратник и преданный друг. А бежал из Пули-Чархи я уже потом с группой заключенных. Так было надо, так было предусмотрено планом новой операции в тылу врага.

— Ахмад, ну будь же другом, разреши хоть одним глазком взглянуть на своих, — снова прошу я своего начальника, теперь уже полковника Ахмада Хана. Он на меня не смотрит, рассматривает что-то на ветке чинары, которая заглядывает к нему в окно. Потом не спеша гасит свою сигарету в пепельнице, встает из-за рабочего стола.

— Ну что ж, если только одним глазком… Только одним глазком, — наконец разрешает Ахмад.

…И вот я вижу своего дядюшку Фатеха. Он сидит на пустом ящике у входа в нашу мастерскую. Покосилась набок, выцвела красками некогда солидная вывеска «Лучшие мастера-жестянщики Кабула Фатех и Салех. Ремонт машин с гарантией!!!». Мимо старого жестянщика проносятся автомашины, не сигналят, не просят выпрямить согнутое крыло или запаять разбитый радиатор. С машинами все в порядке, и вот дядюшке Фатеху не везет, обошла его, видать, сегодня удача, выдался безденежный день, как у нас с ним часто бывало. Еще больше сгорбили годы его спину, сидит, отрешенный от всего мира. Подойти бы сейчас к нему, броситься в объятия, рассказать о себе, как есть. Не с позором, а с радостью я пришел к тебе, дядя Фатех, могу честно смотреть в глаза людям. И, если уж так хочется, не прячь в темный угол мастерской мою фотографию, прилепи ее на самом видном месте, пусть все знают, что это портрет не преступника, не предателя своего народа, а уважаемого в стране человека. Только повремени немного, дождись моего возвращения на родину. Не один переступлю я порог нашего дома. У тебя и у тетушки Анахиты есть теперь дорогой, шаловливый человечек на земле, маленькое чудо по имени Джамиля. Вас мы не обидим, свадьбу с Гульпачой еще не играли, отложили до возвращения в Кабул. Так что быть еще пиру горой, веселой песне и музыке.

— Пора ехать… Нельзя больше стоять у обочины дороги, привлекаем к себе внимание прохожих, — трогает меня за плечо Ахмад.

Машина тут же срывается с места, и я прощаюсь с тобой, мой дядюшка Фатех. Хочу верить, что скоро, очень скоро состоится наша настоящая встреча. Не будешь ты сидеть так одиноко у двери мастерской со своими нелегкими думами. А пока я спешу в аэропорт. Ахмад нетерпеливо посматривает на часы, подгоняет шофера. Надо не опоздать, успеть на самолет, который унесет меня снова в края далекие и чужие.

Москва — Кабул — Джелалабад — Москва

1980–1983

Юрий Верченко, Валерий Поволяев, Ким Селихов

АФГАНСКИЙ ДНЕВНИК

ПРЕДИСЛОВИЕ ОДНОГО ИЗ АВТОРОВ

События, происходящие в Афганистане, понемногу становятся историей. Необъявленная война уходит в прошлое: из этой горькой, немало настрадавшейся страны отбывают наши солдаты, выполнявшие свой интернациональный долг; национальный пожар, бушевавший на афганской земле, стихает.

Перевернута сложная страница жизни страны, страница, может быть, не совсем еще исследованная, не совсем описанная, но она была, она прожита и ее не вычеркнуть из народной памяти. Об этой странице афганской истории и идет рассказ в нашем дневнике.

Многое еще предстоит объяснить из того, что происходило в Афганистане, — и почему мы теряли там своих людей, и почему хоронили их, привезя на Родину, без прощальных речей и оркестров, и почему многие нынешние «афганцы» — ребята, служившие в Афганистане, чувствуют себя неприкаянными. Объяснить все это с одной стороны — матерям, а с другой — детям нашим. Но одно ясно и сейчас — не будь в Афганистане наших ребят, эта страна просто-напросто захлебнулась бы в крови, погибла бы в гигантской бойне!

Герои этого дневника — афганцы, они живут и действуют и ныне, в условиях национального примирения, делают все, чтобы необъявленной войне пришел конец, но это уже новая страница истории. Ее также надо будет исследовать, о ней также надо будет рассказывать. И вот какая горькая вещь: один из нас уже не сможет в этом участвовать. Совсем недавно ушел из жизни Ким Селихов — человек, чрезвычайно преданный Афганистану, столь же горячо любивший его, как и свою родную Орловщину. И хотя диагноз болезни у него не был «военный», а все-таки Афганистан оставил свой след — не будь опасных поездок, ночевок с оружием в обнимку, еды, которую не надо было есть, питья, которого не надо было пить, Ким, возможно, был бы жив. Да не возможно, а точно. Вот почему можно сказать, что он умер, как солдат. И это не только мое мнение. Совсем не случайно Ким Селихов имел не только мирные ордена — он был награжден боевым афганским орденом — орденом Славы. Как и другой автор этого дневника — Юрий Верченко.

В «Афганском дневнике» каждый из авторов написал свое: о людях, с которыми встречался, о тех событиях или о том увиденном и узнанном, что особенно волновало. Тексты перемежались. Это можно заметить.

Ну а в остальном — правы мы или нет, убедительно и интересно рассказали об Афганистане трехлетней давности или нет — судить читателю.

В. Поволяев

Есть доброе правило: когда находишься в поездке, вести дневник, записывать различные детали, фиксировать на бумаге, каков цвет неба, низко повисшего над дорогой, и как поскрипывает лопата, всаживаемая в землю дехканином, вот уже столько лет обрабатывающим здешние рыжие, сухие плоскогорья, каков дым пастушеского костра, на котором готовится чопан — полевой шашлык, и как пахнет пача — специальный суп, напоминающий знаменитый армянский хаш, каково выражение глаз вездесущих кабульских мальчишек, похожих, кстати, на всех мальчишек мира, — проворных и крикливых, коллекционирующих монеты, пустые автоматные гильзы, красивые кремешки и конфетные обертки, и как выглядит мумиё.

Несколько слов о мальчишках. Как и все мальчишки мира, кабульское пацанье доверчиво, полно планов и желаний, за пять афгани — мелкие деньги, но их у пацанов нет — оно готово услужить взрослым. Этим иногда пользуются душманы — посылают ничего не ведающих пареньков на минные поля, чтоб сделать проход, либо, как об этом сообщили газеты, дают им тележки с апельсинами и заставляют торговать на многолюдных кабульских улицах. А в тележки те заложены мины замедленного действия…

И погибают мальчишки, не зная, за что погибают, кто их заставляет принимать смерть, кому нужна их боль, их слезы и к чему бессмысленная жестокость? Ох, как было бы хорошо, если бы это знали кабульские мальчишки!

С наступлением темноты раньше часто слышались хлопки — пистолетные и винтовочные выстрелы, иногда взрывы — это вступала в действие так называемая «карманная артиллерия», гранаты-лимонки, потом все звуки перекрывала звонкая автоматная дробь. Взвывал где-нибудь на высокой ноте мотор танка либо бронетранспортера и стихал, зажатый дувалами узенькой улочки, — механизированный патруль спешил на выручку тому, кто в эту минуту отбивался от просочившихся в Кабул душманов. Тишина после выстрелов бывала оглушающей, нереальной, гулкой, казалось, в ней даже слышно, как дышит выгнувшееся сухим черным куполом ночное небо, как колотится что-то, пытаясь высвободиться, в земной глуби! И тогда жутковато начинали выть и лаять собаки, которых в Кабуле тысячи, десятки тысяч, — каждая сидит в своей подворотне, в своей канаве и голосит тоскливо — выли собаки долго, протяжно, чуя кровь и смерть.

Людей, старающихся посеять в Кабуле смерть, немало, не будь их — давно бы все затихло, вчерашние враги помирились, жизнь потекла бы нормальным руслом. Наши военнослужащие, случается, как и афганские парни и девушки, головой своей, кровью своей расплачиваются за то, чтобы здесь все-таки была тишина, защищают простого старика афганца, вышедшего с плугом в поле, перехватывают пулю, предназначенную для учителя, приехавшего в глухой, темный кишлак обучать крестьянских детишек грамоте, останавливают руку человека, бросающего отраву в водоем. Да, бывает еще, что гибнут наши советские люди, выполняя свой интернациональный и человеческий долг. А у них ведь есть дом, мать, розовые зори детства, есть любимые книги, девушка, которая осталась на родной земле, есть жизнь, что так дорога. И вдруг все это обрывается ржавой душманской пулей, выпущенной из старого английского «бура».

Читаешь иногда газетные репортажи из Афганистана, фиксируешь невольно: в таком-то ущелье разбита последняя банда душманов, в городке таком-то уничтожен последний бандит — и в общем-то оказывается, что басмаческое движение целиком уже уничтожено перьями журналистов, а бои все идут и идут, гибнут афганцы-партийцы (каждую ночь на патрулирование Кабула, например в 1981 году, выходило несколько тысяч активистов, чтобы поддерживать порядок в городе, ибо с гор, из ущелий потайными тропками просачивались душманы — с одной только целью: убивать, терроризировать, мешать строить новую жизнь), порой гибнут наши ребята.

Все это, как пить дать, заглохло бы, если б не подогревалось огромными деньгами из-за океана, поставками оружия. Мы сами видели автоматы системы Калашникова — наши! — но только с заморским клеймом, автоматы эти были взяты в бою в ущелье Тура-Бура, видели пистолеты ТТ с иероглифами, горы английских патронов для дальнобойных винтовок, видели испанские револьверы, штабеля американских противотанковых гранат. Американцы стараются не маркировать свое оружие. «Стыдятся».

На территории только одного Пакистана имеется более ста лагерей по подготовке бандитов. Готовят их по системе «на выживание». Есть такие лагеря в Китае, есть в Иране.

Ночью гремела стрельба, а утро в Кабуле, как правило, почти всегда бывало безмятежным, тихим, мирным. Неподалеку от нашего отеля «Ариана» — мы почти всегда останавливались в «Ариане» — находится американское посольство. Дипломатов, а точнее, технических сотрудников с диппаспортами, в нем шесть человек. Американцы — ребята сильные, здоровые. И охрана у них немалая — чуть ли не рота морской пехоты.

Каждое утро американцы бодрой шестеркой выбегали за ворота посольства и совершали пятнадцатиминутную пробежку. Бегали всякий раз по новой улице и всякий раз смещали время своей зарядки. И всякий раз их сопровождали две тяжелые черные машины, в которых сидели люди в штатском с одинаковыми, какими-то скучными, незаинтересованными лицами. Машины медленно двигались за бегунами — страховали их. Чувствовалось: случись что, прозвучи случайный выстрел, люди, сидящие в черных лимузинах, перебьют по меньшей мере половину Кабула, но своих подопечных обязательно выручат, заберут в машины и увезут назад, под надежное прикрытие посольских стен.

Бегали дипломаты трусцой каждое утро, глазами косили в сторону, стараясь не выпускать друг друга из поля зрения — сопровождение сопровождением, а начеку все равно надо быть. И марку надо держать. Кабул находится на заметной высоте, кругом горы, покрытые словно дрожащим шифоном — материей, похожей на дым, — бегать тут трудно, легкие хрипят, что-то в них лопается, прокручивается вхолостую, дипломаты задыхаются, но тем не менее продолжают свой бег — они всему Кабулу демонстрируют свое спокойствие, выдержку, собственную красоту, силу. Но ох какое натянутое это спокойствие! Да и кого оно могло обмануть? Разве только самих американцев! Простого кабульца не обманешь. Он видит, какие машины тянутся за бегущими, что за люди находятся на страховке, прекрасно понимают, чем пахнет «бег трусцой».

Но совсем по-иному вели себя сотрудники американского представительства, когда, допустим, прибывали с каким-нибудь поручением в наше посольство. Наше посольство, надо заметить, находится на самой окраине Кабула, и дорога к нему пролегает практически через весь город. В случае поездки к нам американцы проявляли незаурядные артистические способности. Даже если направлялся самый малый чин, его сопровождало по меньшей мере два или три открытых «джипа», в которых в настороженно-боевой позе сидели морские пехотинцы. Лица каменные, стволы подняты вверх, пальцы находятся на спусковых крючках.

Словом, демонстрация налицо. Артистизм классический, мастерство необыкновенное — если бы это происходило в театре или на съемочной площадке киностудии, то можно было бы наградить исполнителей аплодисментами. Но действие происходило не на театральных подмостках и не на площадке, ярко освещенной «диггами», а в городе, где по ночам стреляли и, случалось, били из гранатометов, провоцировали уличные бои.

Помнится, в 1981 году, буквально на следующий день после нашего приезда в Кабул, особенно сильная ночная стрельба раздавалась в районе советского посольства. Били из лощинок и из недалекого, источенного норами оврага, старались дотянуться до окон зданий, жилых домов, но сколько ни стреляли из автоматов, из гранатометов, ни одна пуля не достала до окон, ни одна граната не легла во двор посольства. Посылали ребят разведать — кто же так ожесточенно лупит из лощинки? — увы, в лощинке никого уже нет, а строчки автоматных очередей тянутся с другой стороны, из оврага. Совершают ребята очередной бросок: кто же все-таки, в конце концов, бьет? — и снова пусто. Какие-то неуловимые эти ночные стрелки, каждый раз они словно сквозь землю проваливаются. Как душманы в кяризы. Но кяризов-то здесь нет.

Следующей ночью — повторение. Один к одному. Будто бы по заранее написанному сценарию.

А через пару суток радиостанция «Голос Америки» начала передавать серию «репортажей с места события» — о боях, которые-де имели место у ворот нашего посольства. В эфире была слышна стрельба, взрывы гранат, хрип раненых, крики, ругань на русском языке — словом, все, что сопровождает настоящий бой. А боя-то не было. Было, как потом выяснилось, совсем другое. Американцы — сотрудники посольства — подкупили нескольких человек — из числа душманов, пришедших тайными темными тропами в Кабул, — и поставили задание: ночью, раз за разом, открывать стрельбу в районе советского посольства. Патронов и гранат не жалеть. Чтобы было слышно в особняках всех аккредитованных в Кабуле держав. И те не жалели — старались вовсю. Встречи же с афганскими либо с советскими солдатами в планы душманов не входили. Дальнейшее же было вопросом техники. С помощью высокочувствительной аппаратуры «заказчики» записали бой на пленку — это сделать было несложно, смонтировали запись и заслали в «производство». Вот так и рождаются некоторые «ржавые пули» эфира.

Ныне же в Кабуле стоит тишина: полая, звонкая, в ней даже стук собственного сердца слышен. Ночью оглушающе громко кричат петухи и лают собаки. Но если откуда-нибудь просачивается группа басмачей в десять — двенадцать человек, то она обязательно несет с собою противопехотную ракету. Изменился характер войны. Оружие стало другое. Ночи стали другие. И люди. Они тоже другие. Им надоела бойня, надоели те, кто мешает мирно жить.

В Кабул Локман Мухаммад Ашраф наведывается часто — на автобусе по горной дороге это всего сорок минут езды. Правда, бывают случаи, когда валит сильный снег, перевал становится непроходимым, тогда сообщение обрывается, но кончается снегопад, бульдозеры чистят перевал, и дорога снова становится свободной.

Уже полтора года в кишлаке Ботхак, где живет Локман Мухаммад Ашраф, не звучат выстрелы, ни одного, — ночи тихи, слышно даже, как с тонким стеклянным звоном проливают свой колдовской свет звезды, лучи их осязаемы, а в недалеком ущелье скапливаются, утрамбовываясь с арбузным хрустом, облака. Самый сильный звук, который может быть, — стук камня, сорвавшегося с горной гряды. А раньше кишлак Ботхак считался, наверное, самым неспокойным в Кабульской провинции — дня не обходилось без стрельбы и взрывов. Не говоря уже о ночах. Били из крупнокалиберных пулеметов, из гранатометов, пускали ракеты — в конце концов допекли людей. Против душманов встал не только кишлак Ботхак, а и многие другие кишлаки, расположенные по соседству.

Произошло несколько жестоких боев, в которых душманов разбили наголову, нескольких наиболее озлобленных, взятых в плен, предали суду.

Сорок два раза Локман Мухаммад Ашраф ходил с вертолетными группами афганской армии на задания — искал в горах, которые он знает, как собственную ладонь, душманские банды. И находил, и не давал им спуску — мстил за погибших земляков, за своего убитого брата Хоком-джана.

Разные методы применяли враги в уничтожении Ботхака — и перекрывали воду в горах, и сжигали зерно, и перехватывали крестьян на тропках, и били прицельно из дальнобойных «буров» по тем, кто выходил на поля, и угрожали, и накатывались валом на кишлак, чтобы учинить резню, да зря старались: кооператив «Ботхак» ныне — один из лучших и, пожалуй, самых дружных в Кабульской провинции. В кооперативе большая партийная организация, много техники, выращивают тут пшеницу, лук, кукурузу. Водоем в горах — тот самый, что душманы держали под своим контролем, пытаясь до каменной твердины высушить поля кооператива ботхаковцев, тоже охраняют своими силами. Более того — там, на высоте, в горах, построили небольшую плотину, где скапливаются талые потоки, дождевая вода. Расходуют воду буквально по литрам, ведя жесткий учет. Иного выхода увы, просто нет. Если бы через кишлак протекала река или хотя бы горный ручей, было бы другое дело, но ни реки, ни ручья в Ботхаке нет.

В кишлаке Ботхак (в переводе — «Идол земли»; это древнее название, сюда когда-то во времена Махмуда Газневи, воевавшего с Индией и вывозившего из индийских храмов богов, привезли Бота — священного идола, разбили, размололи осколки в порошок и рассыпали по здешним горам) семьсот семей, три с половиной тысячи человек, две школы: одна для мальчиков — двенадцатиклассный лицей и школа-восьмилетка для девочек, три тысячи джерибов земли. Джериб — особая мера, которой здесь пользуются, равная одной пятой части гектара. С джериба берут примерно пять центнеров пшеницы.

Враги все делали, чтобы прикрыть школу в Ботхаке, уничтожить кооператив и его руководителей, но ничего из этого не вышло.

Начало организованному сопротивлению положила семья Ашрафа.

В восьмидесятом году кишлак получил оружие — автоматы и «буры». «Буров» поступило немного, всего восемнадцать стволов, но зато это были привычные для стариков винтовки, с которыми они были знакомы так же хорошо, как и с ковриками для намаза, подстилаемыми во время молитвы под колени.

Недаром говорят, что оружие придает человеку смелость. Даже более — силу. Оружие делает мужчину независимым, его уже нельзя, словно безропотного барана, угнать куда-нибудь в горы, раздеть и начать издевки, пытки: с оружием настоящий боец обязательно постарается отбиться, даже если врагов будет в десять раз больше, а когда уж станет совсем невмоготу, не будет выхода — застрелится, чтобы не даться живым.

А раньше-то ведь как было: кишлак огромный, растянут на целые километры, банда ссыплется с гор, словно горох, окружит намеченный для расправы дом, возьмет его штурмом, перебьет обитателей, пустит «рыжую птичку» под крышу и исчезнет.

Пока подоспеет подмога, пока то да сё — от дома уже одни головешки — дымящийся скелет, а от семьи, жившей в нем, несколько небольших грудок пепла.

Одна из банд решила однажды обосноваться недалеко от Батхака и провести в этом кишлаке основательную чистку. Главарем той банды был опытный гульбеддиновец Дост Мухаммад, по кличке Омари, его ближайшим помощником — Абдульджан, по кличке Хаксар, что означает — хитрый, невидимый, стелющийся по земле. Лисица, в общем.

В первую ночь банда атаковала дом старейшины кишлака Аги Вахеда. Старик вынужден был покинуть родные стены — ушел от басмачей через потайной лаз. Во вторую ночь напали на жилье другого аксакала — Ходжи Вайсудина, ударили по дому ракетой, проломили стену, взяли оружие, деньги, ценные вещи, людей уничтожили.

Локман Мухаммад Ашраф с братьями весь вечер патрулировал по кишлаку, охранял покой односельчан, в десять часов вечера их сменил другой патруль, и братья легли отдыхать. На крыше дома оставался дежурить пятнадцатилетний Барьялай. Чтобы ему не было страшно, с ним решила подежурить Кандигуль — их старая мать. Барьялай взял с собой на крышу пистолет и две запасных обоймы.

Ночь была светлой; обгоняя луну, плыли легкие серебристые облака, а выше их стояли на месте светящиеся белые копны. Многослойное небо всегда бывает загадочным. Что там, на небе-то, живет ли кто там, а?

Тихие голоса оторвали мечтательного Барьялая от облаков. Кандигуль тоже насторожилась.

— Они, — прошептала Кандигуль. Без объяснений было понятно, кто это — «они». Их дом окружали. — Ты, сынок, следи, — сказала она, — а я братьев подниму.

— Хорошо, — беззвучно шевельнул губами Барьялай, оттянул затвор пистолета, загоняя патрон в ствол, выругал себя — патрон в стволе надо было давным-давно держать, с самого начала дежурства, а он… Оглушил себя клацаньем, тьфу! Покосился назад, на скат крыши, по которому уходила мать.

Через несколько секунд Кандигуль не стало видно, по лестнице она спустилась во двор.

— Очень хорошо, — прошептал Барьялай, и, когда увидел, что сразу несколько ночных гостей, расплывчатых, каких-то прозрачных в лунном свете, но все-таки хорошо видимых, поднялись и беззвучно пошли к воротам, тщательно прицелился, выбирая басмача повыше и, главное, чтоб оружия на нем было побольше — упадет он, гладишь, оружием этим никто не воспользуется, — и нажал на спусковой крючок пистолета.

Выстрел грохнул обвально, гулко, Барьялаю показалось, что он ударил из пушки, в ушах вспыхнул звон. Басмач всхрипнул, медленно развернулся вокруг самого себя и завалился на спину. Даже сквозь звон в ушах было слышно, как железно брякнул автомат, зацепившись за что-то.

Барьялай взял на мушку второго басмача, выстрелил, но промахнулся — слишком сильно дернул спусковой крючок.

Душманы проворно нырнули в недалекие кусты, оттуда захлопали выстрелы, пули с басовитым жужжанием проходили над самой головой Барьялая, но вреда не причиняли. У него была выгодная позиция, и задача стояла одна — не подпустить душманов к воротам дувала. Тут и подмога подоспела — братья приползли. Локман Мухаммад Ашраф потрепал его по голове:

— Молодец, малыш!

Когда душманы снова попробовали подкатиться к воротам, сверху ударили автоматы. Несколько человек остались лежать у дувала.

До первой светлой полоски, возникшей в небе, шла перестрелка. Когда занялась заря, душманы ушли. И уволокли с собой убитых.

Утром из Баглана приехал секретарь партийного комитета с двадцатью солдатами и за душманами организовали погоню. Но те растворились в горах, будто призраки. Правда, убитых нашли. В двух километрах от кишлака. Были свалены в яму и присыпаны песком. Сверху, чтобы не было видно тел, наложили высокую груду хвороста.

В том бою басмачи потеряли четырнадцать человек.

Крестьяне, поняв, что душманов можно бить и нужно бить, организовали в кишлаке отряд самообороны, и те, кто раньше оружия даже знать не желали, взяли в руки автоматы и винтовки.

Позже было много стычек с душманами, они не раз наваливались на кишлак, всякий раз получали отпор и откатывались ни с чем, но та ночь, когда братья организовали отпор и бились, как говорится, до последней отметки, послужила некой точкой отсчета, с которой все и началось. Образовали кооператив, создали кишлачную партийную организацию, молодежную и женскую организации — жизнь пошла по-новому, все поняли ее, познали вкус и поддержали. Сам Локман Мухаммад Ашраф ту ночь будет помнить, наверное, всю жизнь: она и его самого будто бы заново заставила родиться, вот ведь как.

Разница во времени с Москвой здесь всего… полчаса. Да-да, не удивляйтесь. Если в Кабуле половина восьмого утра, то в Москве — семь, если здесь полдень, то в Москве — половина двенадцатого. Хотя в Ташкенте, до которого рукой подать — он находится буквально рядом с границей, в эту пору будет соответственно одиннадцать часов утра и половина четвертого дня — часовые пояса не совпадают.

Темнеет тут довольно рано — в семь часов, светает тоже рано. В рассветной дреме над Кабулом звучат громкие молитвы муллы. От них мы и просыпаемся. Молитва муллы. Что-то заунывное, тягучее, тоскующее скрыто в ней, возвращающее в прошлое, в далекую кровавую пору, в темноту веков. Все живое внимательно прислушивается к этой молитве, замирает. О чем поет-стонет мулла? О добре или зле, о свете или ночной черноте, о честности или бесчестии?

Каждый день мы просыпаемся и засыпаем под молитву муллы. А еще говорят, что тут, в Афганистане, ислам запрещен, уничтожен!

Если когда-нибудь человек научится летать без всякого бензинового движка, без крыльев, а просто так, сам по себе, то это непременно будет Мухаммад Мурад. Если человек когда-нибудь одолеет стометровку за шесть с половиной секунд, то это тоже будет Мухаммад Мурад. Если человек в прыжках в высоту возьмет трехметровый барьер, этим человеком тоже окажется Мухаммад Мурад — он спортивен, пружинист, все время находится в движении и мечтает обязательно свершить «самое, самое, самое…».

Тем, кто его знает, неведомо, когда он спит, когда ест-пьет, когда ходит в кино. Главное для него — служба, которой Мухаммад Мурад отдался без остатка, до конца. На суконной форменной куртке Мухаммада Мурада — узенькая орденская колодочка, знак десантника, под погон пропущен широкий аксельбант защитного цвета. В армии Мухаммад Мурад уже без малого семь лет, он только что стал офицером, ибо считает: настоящий офицер обязательно должен узнать, что такое солдатская лямка, как люди тянут ее, тяжела она или, напротив, легка, потому и прошел все солдатские ступени.

И выглядит он как настоящий солдат, которому на роду написано воевать, переносить тяготы неустроенной походной жизни, двигаться. Лицо коричнево-красное, хорошо продубленное ветром и водой, выжаренное солнцем, крепкое — во взгляде нечто такое, что заставляет думать о большой внутренней силе, руки тяжелые, со вздувшимися бугроватыми венами, крупные. Такие руки хорошо знают, что такое работа, и не чураются ничего, не разделяют: вот это работа черная, а это белая, это вот надо, мол, сделать, а это нет. Он давно уже делает все, крестьянский сын Мухаммад Мурад. С тринадцати лет — в ту пору умер отец и семья осталась без кормильца — он впрягся в воз, гнулся чуть не до земли — надо было кормить мать и трех маленьких братьев.

Тут, конечно, было не до школы (хотя в школе он все-таки проучился четыре года, еще до смерти отца), не до радостей — радость он познал позже, — иногда вообще было не до света белого, так выматывался. Другой, возможно, и уткнулся бы на месте Мухаммада Мурада головой в землю, увял бы, беззвучно пересек черту, отделяющую бытие от небытия, но Мухаммад Мурад не хотел мириться с тем, что происходило, не собирался умирать — подставил закорки под воз и тянул его, тянул, тянул…

Когда началась революция, ему было девятнадцать лет. С первых же дней революции взял оружие в руки. С тех пор не выпускает. Не женат. Месяцами не бывает дома.

Был ранен. Последний раз, вроде бы, не тяжело, но врачи неожиданно вынесли приговор: «К армии не годен». Это случилось после того, как левую руку просекла пуля, пальцы перестали гнуться, да и сама рука плохо работала — пуля зацепила важный нерв.

Мухаммад Мурад был вынужден спороть погоны со своей формы. В девятом районном комитете партии (в Кабуле одиннадцать районных комитетов, девятый — один из окраинных) ему дали отряд добровольцев — сто восемьдесят штыков — и отправили в Шакар-дору. Воевать, но уже в другом качестве — гражданского человека.

Шакар-дора — это в двадцати километрах от Кабула — была использована душманами под базу. Там и тайные склады оружия имелись, и опора среди местного богатого населения. Мухаммад Мурад со своим отрядом выбил басмачей из местечка, быстро навел порядок и стоял там пять месяцев, перекрывая бандам разные потайные тропки, по которым те втихую пытались просочиться в Кабул, окружал террористические группы, уничтожал. Случалось, и сам, когда басмачей было больше, попадал в окружение.

Однажды их обложили довольно плотно — не выбраться. И днем и ночью басмачи кричали в рупор:

— Вы не мусульмане, а верблюды! Мы вас развесим, как белье на деревьях! Сдавайтесь! Только добровольная сдача может спасти вам жизнь! Переходите на нашу сторону, иначе разговор будет короток — пуля или петля!

Люди Мухаммада Мурада молчали.

Однажды ночью басмачи придвинулись совсем близко к отряду Мухаммада Мурада и обстреляли из минометов. Мины рвались плотно, гулко — в горах каждый звук обретает особую громкость, делается объемным, слышен далеко, как вообще далеко бывают слышны все ночные звуки. Мухаммад Мурад насчитал — было двадцать семь минных ударов.

Двадцать семь мин могли уничтожить его отряд, хорошо, что щели себе отрыли, было куда спрятаться, прикрылись, как говорится, землей и камнем, а когда вылезли — минный обстрел кончился так же внезапно, как и начался, — то столкнулись с басмачами.

Кое-кто из отряда добровольцев готов был спасовать, сыграть труса — накроют ведь, переловят всех и перевешают. Мухаммад Мурад схватил ручной пулемет, коробку с дисками и кошкой взметнулся на плоскую крышу старого полуразваленного дома. Оттолкнул ногой лестницу, чтобы не было дороги назад, аккуратно установил сошки пулемета, стараясь вогнать их в сохлую глину, и открыл огонь. Он действовал обдуманно, холодно. Его пулемет тогда и спас положение: ночная атака басмачей была отбита.

Утром трава вокруг была рыжей, пожухлой от крови, затоптанной — душманы постарались унести всех своих, и убитых, и раненых. А днем снова началась перестрелка, но длилась она уже недолго — из Сенжит-доры — цветущей долины, примыкающей к горам, — подошло подкрепление, и басмачи спешно откатились в ущелье. Сорок душманов было убито в том последнем бою, восемь взято в плен.

Потом Мухаммад Мурад был направлен в Хост, там также провел пять месяцев — воевал с басмачами, восстанавливал взорванный кинотеатр, аэродром, в полосу которого врезались два самолета — и аэропорт не работал, — затем снова был призван в армию: добился-таки того, чтобы его опять поставили в строй, и его поставили, потому что Мухаммад Мурад упорен, а упорство — черта, которую в солдате принято уважать, упорный обязательно достигает цели… В армии Мухаммад Мурад опять воевал, распознавал различные душманские ловушки, захватывал оружие.

Бывает, иной человек на вид — такой благочинный, такой возвышенно-недоступный, что кажется: кроме молитв, Корана, коврика для намаза и Аллаха, он ничего и никого не знает, а что же касается оружия, то он в глаза его не видывал и слышать не слыхивал, даже не знает, что это такое, где приклад, где ствол и на какой крючок надо нажимать, а уж о том, чтобы взять винтовку в руки, и речи быть не может, это величайший грех, и лучше уж ему умереть, чем взяться за оружие.

Но Мухаммад Мурад знает — не умирает такой человек, даже когда в его доме производят обыск и в нише под полом находят два карабина, автомат, пистолет и изрядные запасы патронов, как это было с одним замаскированным «благочестивым» в Хосте, а с другим — в кишлаке Аюпхель. Мухаммад Мурад здорово научился распознавать таких «благочестивых»…

Случалось Мухаммаду Мураду и вызывать огонь на себя. Это было под Хостом, когда его группу на острозубой горной вершине окружили басмачи и солдаты почти сутки держали бой; когда кончились патроны, отбивались гранатами, а когда не стало гранат, вызвали на себя артиллерийский огонь. Вершину накрыло снарядами, она огрузла в дыму, в небеса полетело каменное крошево, какие-то тряпки, обломки оружия, рвалось буквально все, камни расцвечивал огонь, в нос лез кислый пороховой дух, рот забивало вонючим, плотным как вата дымом, застревающим на зубах, прилипающим к языку и нёбу, щеки и лоб посекло крошкой.

Когда обстрел прекратился — душманов не было, их будто валом смахнуло, уволокло куда-то вниз, в затени ущелья. И там, словно нечто мокрое, клейкое, размазало по камням.

Артиллеристы били точно — саму вершину не тронули, ни один снаряд не взорвался на позициях Мухаммада Мурада и его товарищей, все точно легли под вершину, на басмаческие окопчики.

Сейчас Мухаммад Мурад охраняет подступы к Кабулу. Место у него дачное, богатое, много деревьев и садов, над домами нависают кряжистые каменные карнизы, из поднебесья с шумом выплескивается вода — благодать, но благодать эта пока тревожная: в любую минуту тишина может быть взорвана выстрелами. Чтобы она не взорвалась, Мухаммад Мурад перекрыл все тропы и стежки, везде стоят посты; если пойдет свой человек, его пропустят, появится чужой — постараются разобраться, кто он и с какой целью находится в горах.

Только так пока можно обеспечить тишину Кабула — города, который Мухаммад Мурад любит и считает своим городом.

А Кабул, в свою очередь, тоже считает Мухаммада Мурада своим, ибо офицер-десантник — его подданный, его житель.

Когда проезжаешь по кабульской улице, то на перекрестках, как правило, видишь молчаливых людей, стоящих со скрещенными на груди руками. Рядом с ними заваленные на передок — оглобли узкими и длинными стволами смотрят в небо — тележки, у ног находятся весы и лежат тщательно распиленные, разложенные кучками дрова.

Дрова здесь дорогие, особенно зимой. В промозглую пору, с противной мокрядью, беспрестанно валящейся с небес, с пронзительными ветрами, приносящимися из недалеких ущелий, дрова бывают дороже хлеба.

Продают их сейрами. Сейр — это семь килограммов. Один сейр, если покупать у частного торговца, стоит семьдесят — восемьдесят афгани, и для иного бедняка непозволительной роскошью было разжигать каждый день огонь в своем очаге. Поэтому городские власти организовали кооператив, где дрова стоят дешевле, чем на рынке, вдвое, а то и втрое, и это уже спасение. Единственно что — времени только затратишь чуть побольше на то, чтобы добыть и привезти «муниципальные» дрова — в «дровяном» кооперативе почти всегда бывает очередь. Но разве в очереди дело?

Тридцатишестилетний Султан Мухаммад спокойно учительствовал в кишлаке недалеко от Логара и не думал о том, что ему когда-нибудь придется уходить оттуда. Но жизнь есть жизнь, повороты у нее сложные — иногда такое подбрасывает, что ни один писатель не в состоянии выдумать — просто садись и пиши. Но Султан Мухаммад не литератор — учитель, а жаль, что с учительским делом он не совмещает писательское. Впрочем, дело свое учительское он не променяет ни на какое другое и в случае выбора обязательно поставит его на первое место.

День, когда мы повстречались, был пасмурным, с недалеких гор тянулись, словно бы срываясь с затупленных старых гребней, клочья облачной пены; рваные, неряшливые, липкие, они неслись низко, и казалось, солнце, синее небо, высь, в которой черными, но все-таки заметными точечками застыли звезды, вообще не существовали, исчезли они — вместо них остались противная мокрядь да холод, пробирающий до костей. Султан Мухаммад был одет в кадифу — серую теплую накидку, понизу украшенную орнаментом; пока мы сидели, следя за низкими неряшливыми облаками, ползущими по небу, он все время кутался в нее, но вот облака проползли — все до единого, их будто резаком отсекло, сквозь папиросную наволочь проглянуло солнце — вначале робкое, цыпушечье, а потом быстро набравшее силу, и Султан Мухаммад сбросил с себя кадифу, остался в пиджаке — подтянутый, сухой, с высокой юношеской фигурой.

Мы говорили о школе, о том, что стоит иному мальчишке научиться читать и писать там, в глубинке, в каком-нибудь горном кишлаке, куда в любую минуту может вкатиться душманская банда. Да, тут иному девятилетнему пацаненку надо обладать взрослым мужеством. А учителю, который знает, что если будет захвачен душманами, то ему отрубят голову и засунут в распоротый живот? Он какое должен иметь мужество?

Султан Мухаммад не раз сталкивался с душманами, был шесть раз ранен — один раз осколком мины, пять — пулями, ходил на грани, отделяющей бытие от небытия.

Однажды днем, при ясном солнце, без боязни встретить сопротивление, душманы напали на Логар, взяли его штурмом, смяв небольшую горстку людей, оттуда двинулись в район Бараки-Барак, где в ту пору работал Султан Мухаммад. Районный центр окружали высокие пшеничные поля — хлеб в тот год выдался обвальный, как никогда, колосья были тяжелыми, словно бы отлитыми из латуни, один к одному, убрать бы надо было тот хлеб, да не дали — душманы именно по пшенице подобрались ползком к самым дувалам, а затем разом поднялись и в полный рост пошли в атаку.

Был вечер, звонкий от гуда шмелей, жуков, прочих небесных тварей, где-то далеко, в безмятежной белесой дали собиралась безобидная летняя гроза. И эта безмятежная тишь была взорвана многоголосым разнобойным воплем душманов.

Недалеко от невысокого глинобитного здания районного партийного комитета находилась тюрьма, в ней был склад оружия. Комендант тюрьмы, человек хитрый, осторожный, улыбчивый, оказался гульбеддиновцем. Он выпустил заключенных — в основном уголовников да нескольких политических — сторонников короля Дауда, открыл им двери оружейных складов. Мятежная группа, ворвавшаяся в Бараки-Барак, получила подкрепление.

А противостояла этой группе лишь малая горстка людей.

К мятежной группе присоединились также любители пошуметь, напиться за чужой счет — похватали топоры, серпы, дубины, кричали что-то возбужденно, некоторые размахивали зелеными флажками, специально подчеркивая тем самым, что стали под знамя ислама. Зеленый цвет — цвет мусульманской веры.

В первые минуты бандитского вала, внезапно накатившегося на Бараки-Барак, было убито двадцать пять членов партии. Несколько человек — в том числе и Султан Мухаммад — сумели запереться в здании партийного комитета и начали отстреливаться. Но что они могли сделать?

На всю жизнь Султан Мухаммад, наверное, запомнил вкус пороха и дыма, звонкий цокот выщелкиваемых патронником пустых гильз. Патроны кончились очень скоро, а толпа, она все наседала, уже в двери ломилась — еще несколько минут, и все плохое и хорошее будет позади. Но как же хотелось жить, а не умирать. Ведь даже если соскользнул в ущелье и под ногами ничего, кроме пустоты, нет, все равно надо думать о жизни.

Вечер тем временем сгустился, появились длинные тени. И неожиданно стало тихо — звуки отступили куда-то, растворились, вечернее небо сделалось вдруг ясным, синим, приподнялось над землей, осветилось приметно, розово, словно заря сдвинула ночь в сторону и за вечером сразу же последовало утро. Султан Мухаммад спокойно подумал: «Это конец!» Через несколько минут его не станет — шансов на спасение нет ни одного. Наверное, такая тишь и такой райский розовый свет возникал перед каждым, кто умирал. Горло перехватило невидимой удавкой — жесткой, свитой из пружинистой стальной проволоки, в груди сделалось холодно, словно под рубашку сунули кусок льда. Этот несуществующий лед отрезвил Султана Мухаммада.

Все-таки надо попытаться. Он отщелкнул рожок автомата, посмотрел, сколько осталось патронов. Всего три или четыре маслянистых желтых стаканчика — пружина, к которой была прикручена длинная плоская пяточка, находилась совсем рядом. Султан Мухаммад до крови закусил губу.

Звуки снова возникли — внизу начали высаживать прикладами дверь. Еще несколько минут — и душманы ворвутся в помещение, хлынут по лестнице вверх. Султан Мухаммад покосился на своих друзей, опять закусил нижнюю губу, почувствовал, как на подбородок скатилась тяжелая горячая капля, — друзей было не узнать: лица темные, измазанные копотью и грязью, глаза усталые, губы дрожат — каждый из них уже приготовился к последней своей минуте, каждый прикидывал, что сделал в этой жизни, и жалел, что мало сделал. Но все равно, сделанное остается — они уйдут, а их будут помнить на этой земле. Не эти, которые сейчас окружили здание, другие, кого здесь нет, а их большинство. Султан Мухаммад застонал — эх, патронов бы, патронов, — мотнул головой: жалей не жалей, патронов все равно не прибавится.

Когда лестница затрещала под напором чужих ног, Султан Мухаммад и его товарищи прыгнули сверху в беснующуюся толпу — людей кренило из стороны в сторону, большинство не знало друг друга, много было незнакомых — именно это они и решили использовать. Султан Мухаммад сбил с ног дюжего краснолицего горца в чалме, тот, падая, ухватил за халат горбоносого дехканина со старым кочевым ружьем, украшенным перламутровым орнаментом, дехканин вцепился еще в чью-то одежду — в общем, образовалась «куча-мала». Султан Мухаммад выбрался из «кучи-малы» и бросился в высокую нескошенную пшеницу. В последний момент, перед тем как нырнуть в густотье, увидел, что на краю поля, отделившись от остальных, стоит мулла в белой чалме и не торопясь вытягивает пистолет из красной лаковой кобуры, отделанной крупными нарядными строчками. Эта неторопливость, чрезмерная внимательность, с которой мулла разглядывал Султана Мухаммада, и погубила его — Султан, перекатываясь через голову, дал короткую очередь и срезал муллу. Отшвырнул бесполезный автомат и покатился, ломая пшеничные стебли, под горку.

Вслед ему ударило несколько винтовок, потом зачастил автомат, поющая строчка пуль прошла низко, срезая тяжелые стебли, — Султан Мухаммад почувствовал даже запах горячего свинца.

За ним никто не погнался — видать, побоялись, и скоро учитель остался один. Один-одинешенек в огромном поле. Справа и слева шумели пшеничные колосья, тишина стояла оглушающая. Ни выстрелов не было слышно, ни криков — басмачи, похоже, взяли Бараки-Барак. От этой тиши тоска невольно взяла за глотку, сердце провалилось куда-то, в груди возникла боль: пусто и одиноко сделалось Султану Мухаммаду. Он понимал, что идти ему некуда, — дома наверняка его ждет засада, друзья лучшие, которые могли бы поддержать, убиты, у родственников тоже нельзя показываться — не все из них любят кишлачного учителя Султана Мухаммада.

Огромное пшеничное поле одним краем выходило к кишлачному лицею, и Султан Мухаммад решил побывать там — решение, конечно, не самое лучшее, но вдруг он увидит кого-нибудь из учителей? Вдвоем ведь пробиваться к своим сподручнее. Хотя, с другой стороны, в лицее тоже могла быть засада. Султан Мухаммад решил рискнуть.

Вечерний лицей был тих и пуст, вызывал ощущение досады, чего-то горького. Неужели ученики так и не придут в него, испуганные налетом, либо еще хуже — басмачи навалятся, раздергают переборки, развалят стены, подожгут? Султан Мухаммад почувствовал, что на лице его дергается какая-то неведомая жилка, перекашивает черты, притиснул руку, окорачивая жилку, а она, зар-раза, не слушает его, дергается под ладонью.

— Не-ет, на этом жизнь не заканчивается, жизнь продолжается, — просипел Султан Мухаммад едва слышно, подполз к самому краю поля.

Полежал несколько минут недвижно, наблюдая — не появится ли кто?

Никто не появился. Сорванная с петель дверь поскрипывала ржаво, тоскливо под несильным напором вечернего ветра. Султан Мухаммад напрягся, прислушался. Услышал только тихое биение собственного сердца, больше ничего. Он засек бы любой шорох, хруст ветки под неосторожной ногой, чужое дыхание, всякий звук засек бы, но ничего подозрительного не было.

Он не знал, почему его так неодолимо тянет в лицей, а при мысли о нем что-то напрягается и предательски поскрипывает в горле… Может, он плачет? Нет, Султан Мухаммад не из тех, чье лицо может стать мокрым от тоски и боли, — он из другого замеса, из того, который ближе к железу, если хотите. Наверное, потому тянул к себе лицей, что Султан Мухаммад чувствовал: это последнее его свидание со школьными стенами, сделавшимися для него такими дорогими.

Снова что-то заскрипело в горле, щека задергалась, он поднялся, выпрямился и, не опасаясь никого, не пригибаясь, пошел к лицею.

У двери постоял немного, потрогал пальцами сорванную петлю, из пробоев-отверстий которой вываливались погнутые шурупы, и вошел в здание. Здесь было тихо, пахло пылью, чем-то острым, химическим, словно на полу разлили пузырек с некой ядовитой жидкостью. От этого сложного духа защипало глаза и ноздри. Султан Мухаммад зашелся в кашле. Давя в себе кашель и оглядываясь, прижал руку ко рту: не услышал ли его кто?

По-прежнему было тихо и пусто. В висках возникло что-то горячее, причиняющее боль — Султан Мухаммад поморщился, гулко сглотнул, растер пальцами виски. Да, со всем этим он прощается. С исцарапанными стенами, со столами, с разбросанными по полу тетрадями, с лазоревой цветью неба, бьющей в квадрат окна, — небо, несмотря на вечер, было ярким, слепило, от слепящей цвети этой даже в ушах звенело.

Неожиданно Султан Мухаммад услышал шаги. Осторожные, чуть приметные. Взял в руки доску, валявшуюся на полу, прижался спиною к стенке. В проеме окна, перекрывая небесную синь, мелькнуло лицо. Султан Мухаммад облегченно вздохнул: это был учитель из соседнего класса.

— Иса-джан! — позвал он тихо.

Учитель словно было споткнулся, припал к земле. Султан Мухаммад беззвучно приблизился к окну, выглянул:

— Иса-джан!

— А-а-а, это ты, Султан-джан, — облегченно пробормотал тот, поднимаясь с земли.

— Надо уходить, Иса-джан, — сказал Султан Мухаммад. — Если нас найдут, с живых шкуру сдерут. Ты же знаешь душманов!

— А куда, собственно, идти? Кто нам скажет? — спросил Иса-джан. — Дорогу мы найдем, проблем нет, кто поручится, что мы не попадем из огня в огонь?

— Никто не поручится. — Султан Мухаммад горько усмехнулся, — но уходить отсюда надо.

— Да, тебе оставаться здесь никак нельзя, ты — партиец, — со значением проговорил Иса-джан, — поймают — сам только что говорил, как поступят! — Он неожиданно хихикнул. — Пока вот что давай сделаем. В дом к моей сестре сходим — к ней-то никто не ворвется, муж-то у нее… Знаешь, кто!

Султан Мухаммад знал, кто муж у сестры Исы-джана. Богатый человек. Пожалуй, самый богатый в округе, в дом такого человека никто не посмеет ворваться.

Когда пришли к сестре Исы-джана, женщины, находившиеся там, дружно запричитали. У Султана Мухаммада мелькнула невольная мысль: будто по покойнику причитают, захотелось сказать им что-нибудь успокаивающее… Сестра Исы-джана оказалась женщиной деловой, первым делом решила подкрепить мужчин, налила им по миске горохового супа.

Не успели они съесть суп, как на улице послышались крики:

— Кафир! Кафир!

«Кафир» — значит «неверный». Султан Мухаммад притиснулся к стенке, осторожно глянул в окно. По узкой замусоренной улочке неслась толпа. Может, она пронесется мимо? Но нет, кричащие люди подбежали к дувалу дома, в котором они находились, и начали бить кулаками в ворота. Не посчитались с тем, что это дом самого богатого человека.

— Кафир! Кафир!

Выходит, выследили.

И что еще больно ударило — толпой руководил комендант тюрьмы. Вот подонок, вот г-гад. Кто уж настоящий кафир, так это комендант тюрьмы. Но ругайся не ругайся — все это пустое, положение не изменится. В выигрыше на нынешний день, увы, комендант тюрьмы.

— Открывайте! — прокричал комендант. — Или мы взломаем ворота и сами войдем в дом!

Женщины снова запричитали. Сестра Исы-джана приблизилась к окну, приподняла паранджу. Произнесла спокойным суровым голосом:

— Ворота долго не выдержат. От силы минут пять. Надо открывать. А вам, — она повернулась к Султану Мухаммаду, — вам надо уходить.

— Пошли, Иса-джан! — выдохнул тот коротко, хотя понимал: идти некуда. Все, наступают последние минуты.

— Ты никуда не пойдешь! — сестра схватила брата за руку. Скомандовала женщинам: — Паранджу ему!

На Ису-джана быстро накинули паранджу и увели на женскую половину дома.

— А вы уходите, — снова повторила сестра Исы-джана, глядя в сторону. — Иначе из-за того, что вы здесь, убьют всех нас. И наших детей.

Султан Мухаммад оглядел себя — на нем был европейский костюм.

Посмотрел на дверь, за которой скрылся Иса-джан, что-то холодное, чужое возникло у него в душе, но он быстро подавил в себе это ощущение. Медлить было нельзя.

— Одежду дайте мне, пожалуйста, — осипшим чужим голосом попросил он. Султан Мухаммад не верил, что погибнет. Как и не верил в то, что спасется.

В европейской одежде да среди вооруженной толпы — он все равно что птица, наткнувшаяся на дуло ружья, выставленное из кустов. Одно нажатие пальца — и птицы нет, дробь превратит ее в жалкую окровавленную тряпку.

Афганцы редко ходят в европейских костюмах — в основном в своих национальных, в которых есть элементы и индийского костюма, и африканского, и азиатского, и лишь, пожалуй, самую малость — европейского. Шаровары широкие, волнистые, легкие, у пояса и у щиколоток стянуты, называют их партугом, поверх шаровар надевается рубаха камис, на плечи накидьюается суконная безрукавка сардый, а потом куртка. Хотя бы партуг ему и камис, и он сразу бы перестал быть белой вороной — так легче затеряться.

Сестра Исы-джана швырнула Султану Мухаммаду шаровары и рубашку, резким толчком руки распахнула окошко, выкрикнула на улицу:

— Сейчас иду! Расстучались тут! Не гремите! Сейчас открою!

Толпа на улице присмирела — все-таки они имели дело со сварливою женою богатого и очень уважаемого человека, который всех этих людей может купить вместе с домами, с ружьями и землей. Причем жена это была старшая, а значит, любимая. Султан Мухаммад сумел тем временем переодеться.

Дом был двухэтажным, добротным. Султан Мухаммад поднялся на второй этаж, разжал полоски железа, вместо прутьев вставленные в окно, чтобы не забрались воры, и выпрыгнул в пустынный переулок. Через полминуты из-за угла вынеслась толпа с криком: «Взять кафира!» — но на Султана Мухаммада не обратила никакого внимания. Он смешался с толпой, тоже начал кричать, потом выбрал удобный момент и нырнул в узенькую боковую улочку. Там почти лицом к лицу столкнулся с индусом Хиалом, которого хорошо знал и много раз с ним ругался, — Хиал не пускал в школу своих детей.

— A-а, попался! — усмешка раздвинула блестящие серые губы Хиала, индус сделал резкий скачок вперед и схватил Султана за руки.

Султан Мухаммад ударил индуса коленом в подгрудье. Хиал упал.

Султан Мухаммад ушел не оглядываясь. Спокойно, не ускоряя шага. Словно бы Хиала не существовало. И тот не посмел что-либо крикнуть вслед, сжался от удара и смотрел Султану Мухаммаду в спину — Хиал привык уважать силу.

Еще несколько раз ушел от врагов в тот вечер Султан Мухаммад. От душманов, которые стерегли перекресток дорог с завязанными лицами — чего-то боялись, тряпки себе на физиономии натянули. Время от времени кто-нибудь из них поднимал автомат и стрелял в воздух. Душманы увидели Султана Мухаммада, направили оружие в его сторону: «Стой!». У того ни одна жилочка не дрогнула, будто и не было никаких волнений и этих завязанных потных лиц, горячих автоматных стволов. Он засмеялся, глядя на душманов:

— Не надейтесь кафира настичь в воздухе, он на земле. Туда вот побежал, туда, — ткнул рукой в ближайшие кусты.

— Врешь! — рявкнул на Султана Мухаммада высокий плечистый душман, одетый, несмотря на лето, в стеганый халат.

— Клянусь Аллахом, не вру. — Султан Мухаммад приложил руку к груди. — Только что видел — из пшеничного поля выскочил и нырнул в кусты. А вы… вы в это время смотрели в мою сторону.

Автоматные стволы немедленно развернулись, просекли свинцом густотье кустов.

Ушел и от Малека Абдулькадыра, который, сидя верхом на коне, гнал груженых ишаков с продуктами — вез выпивку и закуску душманам. Ушел от озлобленного пакистанца-велосипедиста, вооруженного малокалиберной винтовкой, невесть как здесь очутившегося, и уже в темноте скрылся на водяной мельнице. В нише под колесом.

Ночью он выбрался из своего укрытия и ушел в кяризы.

Пять дней он провел в колодцах — холодный, голодный, без сна, иногда проваливающийся в забытье, словно в бред, но и в забытьи чутко реагирующий на каждый шорох и всплеск. Единственное спасение его было — вода. Вода, вода… Воды, слава Аллаху, в кяризах набралось достаточно.

Однажды в расщелину одного из узких и глубоких кяризов Султан Мухаммад увидел, что наверху бегают люди. Прислушался — важно было знать, о чем они кричат. И услышал одно слово, которое мгновенно принесло облегчение, радость: «Танки!»

У душманов, несмотря на всю их оснащенность, оружием, танков никак не могло быть — только у государства. Значит, пришла помощь. Он подполз к ручью, текущему по дну кяризного лаза, зачерпнул ладонью воды, отпил. Болели десны, болели зубы, болели ключицы, кости, лоб, руки — болело, казалось, все. Султан Мухаммад застонал, потряс головой, приходя в себя. Умылся, прополоскал рот.

Стылая подземная вода обожгла лицо, он засипел беспомощно, потом прислушался к самому себе: за эти пять дней у него внутри, похоже, все вымерзло.

Ночью Султан Мухаммад выбрался из кяриза, но домой не пошел — танки танками, а там его могла ожидать душманская засада, заполз в пшеничное поле, замаскировал подходы к себе и уснул. В первый раз, кажется, по-настоящему, по-человечески уснул. И было ему тепло-тепло, и снилось все лучшее, что успело выдаться в его короткой, но одновременно такой длинной жизни.

Утром он выбрался из пшеничного поля и на том самом перекрестке, где душманы с завязанными лицами стреляли из автоматов, увидел афганские танки. Глотку ему перехватило чем-то тугим, в груди возникла палящая радость, он, размахивая руками, со всех ног бросился к танкам. Бежал и что-то кричал на бегу, а вот что кричал — не помнит. Сколько потом ни пытался вспомнить, так и не вспомнил. Будто и не с ним это было. Под ноги попался камень, он споткнулся, пролетел по воздуху боком, словно подстреленная птица, метеля руками, хрипя, потом выровнялся, ногами ударился о землю, развернулся всем корпусом, но не упал, удержался. Когда разворачивался, увидел, что споткнулся о старое, брошенное на дорогу кочевое ружье с обрезанным стволом — оставил кто-то из душманов, — и ружье раскатали своими траками танки. Железо взбугрилось дугой, стало походить на огромную скобу волчьего капкана.

Едва Султан Мухаммад подумал о волчьем капкане, как неожиданно увидел коменданта тюрьмы, боком сидящего на броне переднего танка. Комендант был одет в армейскую форму, затянут новеньким желтым ремнем, смотрел на учителя прищуренными, буквально сжатыми в плоские скобочки глазами, на щеках его, круто обозначаясь, перекатывались желваки. Султан Мухаммад, увидев коменданта, в защитном движении выбросил перед собою руки — а вдруг это танки не афганские, присланы сюда не революцией, а пришли из Пакистана? Этих нескольких секунд замешательства было достаточно коменданту, он мгновенно сориентировался, вскочил, вытянулся во весь рост — сделался памятником, поставленным на танковую броню, прокричал что было силы:

— Арестовать его! — ткнул рукой в Султана Мухаммада.

У того от такого выпада даже голос пропал. Конечно, человек может быть наглым, беспринципным, но не до такой же степени! Впрочем, предатель есть предатель. Султан Мухаммад засипел, втягивая сквозь зубы воздух, покрутил головой от боли и недоверия, что-то жаркое, злое вспыхнуло в нем, но он остановил себя: сейчас не злостью и не горячностью надо брать, а спокойствием, рассудительностью. Он хорошо понимал все это и вместе с тем ничего не сумел поделать с собою в этот момент, кинулся вперед, к коменданту:

— Ах т-ты, с-собака! — сделал мах руками, намереваясь схватить его за горло.

Но разве до коменданта дотянешься, когда тот стоит на танковой броне, головою чуть ли не в облака упирается?

— Ну вот, я еще и собака, — скривился комендант и на всякий случай поднялся еще выше на танковую башню. — Естественно, у каждого басмача революционер собакой считается. Спасибо, дорогой, — комендант тюрьмы поклонился.

Двое солдат взяли Султана Мухаммада под локти — мало ли что, а вдруг будет сопротивляться, но Султан Мухаммад и не думал сопротивляться — плечи у него задрожали, голова поникла, слишком велико было напряжение последних дней, слишком велика была и обида.

— Эх, вы! — произнес он горько. — Разобраться не можете, кто есть кто и что есть что!

— Кто ты — понятно, как первая сура Корана, — комендант тюрьмы растянул губы в улыбке. — Душман! Что означает — плохой человек, враг… Разве это непонятно? — он рассмеялся, но смех этот не был веселым — скорее испуганным, зажатым, и это одновременно ощутили и Султан Мухаммад, и комендант тюрьмы.

Как считают сведущие люди, правда болеет, но не умирает; не должна ведь она умереть и на этот раз. Султан Мухаммад шевельнул локтями — куда там, его держали крепко. Положение — хуже не придумаешь: все члены партии убиты, никто не может подтвердить, кто он и что он, да потом у него нет ни одного факта, ни одного козыря, чтобы опровергнуть эту продажную шкуру — коменданта, и это обстоятельство сводило на нет весь его душевный запал, злость, потребность доказать правду — а ее необходимо было доказывать, иначе люди, наделенные особыми полномочиями, могут просто-напросто поставить его к стенке. И не будут разрешения у Кабула спрашивать.

— Это тот, кто продал нас, — сказал комендант тюрьмы командиру танковой колонны, подъехавшему к перекрестку на маленьком вертком вездеходе. Командир посмотрел на Султана Мухаммада, покачал головой — выражение его глаз было печальным — и произнес одно-единственное слово:

— Жалко!

Султан Мухаммад шел рядом с конвоирами и глотал слезы. Плечи его подергивались. Один из конвоиров не выдержал, проговорил успокаивающе:

— Ничего, парень, может, все еще и обойдется. Может, ты не душман…

Второй оборвал его:

— Не будь верблюжьей кислушкой, Ахмед, не растекайся по тарелке! Кого жалеешь? Революция должна иметь кулаки.

— А если кулаки обрушатся на невинного?

— У любой революции были жертвы. Били и своих и чужих! Кого считали виноватым, того и били. Всегда так было, Ахмед!

— Ты жестокий человек! — вздохнул Ахмед.

— Лучше быть жестоким, чем превращаться в молоко старой кобылицы.

— И среди старых кобылиц есть бешеные.

— Не понимаю тебя, Ахмед. Кого ты жалеешь? Этого? Которого мы арестовали? Его?

— Вот именно — его!

— Смотри, Ахмед, я расплачусь от жалости, — конвоир рассмеялся.

Он смеялся, а Султана Мухаммада душили слезы. Ведь у коменданта тюрьмы имелся такой же партийный билет, как и у Султана, с той только разницей, что у коменданта билет лежал в кармане, а у Султана Мухаммада остался в районном комитете партии — когда они держали осаду, то собрали свои документы и спрятали. Естественно, в этой ситуации веры было больше коменданту, затянутому в ремни, одетому в военную форму, при погонах, чем оборванному измученному учителю.

Конвоиры привели Султана Мухаммада к длинному глиняному сараю, втолкнули в жаркое темное нутро.

«В кяризах было холодно, тут жарко», — машинально усмехнулся Султан Мухаммад. Осмотрелся. В сарае находились люди, но что-то непохоже, чтобы они были бандитами, вот ведь как. Ну какой душман из того вон паренька, сидящего с запрокинутой головой у стенки? Шея немощная, нежная, будто у девчонки, руки слабые, в цыплячьем пуху. И из того вон мальчишки, что с тонким, будто фарфоровым лицом — каждая деталь, каждая черточка вылеплены с особым восточным изяществом, позавидовать можно, какое картинное лицо имеет человек, словно бы со старинной персидской миниатюры, — какой из него душман? Аллах великий, да здесь собраны одни школяры, — это лицеисты, они ведь, они, честное слово… Взбалмошные школьники, драчуны и весельчаки, но не бандиты. Бандитам не до веселья, лица у всех, кого встречал Султан Мухаммад, звероватые, морщинистые, странно вытянутые, будто они никогда в жизни не улыбались, а так и родились с настороженным вытянутым выражением и прожили всю жизнь.

Выходит, и здесь сумел поработать комендант тюрьмы — вот ш-шкура! Но шкура шкурой, а должное его изворотливости надо отдать. Изворотливости и еще — подлинно актерскому умению перевоплощаться, умению убеждать: почему-то ему верили, а не людям, запертым в сарае, афганским комсомольцам.

Может, сделать подкоп под стенку и уйти из сарая? Но куда идти и главное — от кого? От своих же! Нет, от своих уходить нельзя, да потом здешний человек, особенно если он воин, воспитан на честном бою — коли уж затевается поединок, то он должен быть открытым, и важно, чтобы этот поединок проходил на глазах у людей, а не где-то в потемках, в душном глиняном закутке. Но разве душманы — честные люди? Комендант тюрьмы, например, а?

Ночь была тревожной, бессонной, с близким лаем собак и недобрыми мыслями — от подлинных врагов, от душманов и озверевшей подкипяченной душманами толпы Султан Мухаммад сумел уйти, а от своих, от друзей, от товарищей по делу и партии — нет. Что же такое получается, кому танкисты поверили? Обидно было — слезы теплым колючим комком вспухали в горле, мешали дышать. Чтобы отвлечься, он старался думать о своих, о жене, о ребенке — как они там, не обидел ли их кто? Так и не сомкнул Султан Мухаммад в ту ночь глаз.

Утром их вывели из сарая на светлую, залитую расплавленной солнечной бронзой площадь. Солнце в тот день было особенно ярким, праздничным, сплошь золото да бронза, цвета звучные, первозданные — жить да жить при таком солнце, но не умирать!

Неужели эти несчастные мальчишки-школяры не сумели, как и он, доказать, что они не бандиты, неужели все так и закончится? Щурясь от яркого света, Султан Мухаммад огляделся, увидел около себя вчерашнего конвоира — худого подтянутого паренька в желтовато-песочной хлопчатобумажной форме, вспомнил его имя: Ахмед. Лицо у Ахмеда было разочарованным, темные глаза-маслины — непроницаемыми.

— Слушай, Ахмед-джан, неужели ты веришь, что мы бандиты? — обратился к нему Султан Мухаммад. — Разреши мне поговорить с командиром.

Ахмед молчал. Султан Мухаммад оглядел своих товарищей, их набралось много, человек тридцать. Конечно, вполне возможно, что среди них находились и настоящие душманы, взятые в плен с оружием в руках, возможно, и те сумасшедшие из толпы, но не все были такие.

— Ты же сам, друг, не веришь, что я душман, — горько, давясь словами, проговорил Султан Мухаммад. — А, Ахмед-джан?

Ахмед отвернулся в сторону: на лице человека ведь не написано, кто он и что он? Его отца, например, убил один красавчик с ангельским лицом и бездонными карими глазами, такому красавчику святые места только посещать, Мекку и Медину, чтобы самому святым стать, Аллаху поклоны бить, а он разбоем занимается.

Вокруг арестованных крутилось пацанье — кишлачные мальчишки, проворные, как воробьи.

— Э-э, глядите-ка, наш учитель. Учитель, почему вас взяли?

Султан Мухаммад приподнял плечи — он не знал, почему его взяли.

— Ведь вы же партиец!

— А вон тот парень — член ДОМА, и тоже почему-то взяли.

Султан Мухаммад набрал побольше воздуха в грудь, словно бы собрался нырять в воду, и выкрикнул зычно, что было силы:

— Команди-и-ир!

Ахмед неожиданно взял его под локоть, произнес смущенно:

— Пошли! К командиру, ты прав…

Конечно, эти люди пришли из другой провинции — на выручку была брошена свободная часть по особому распределению, и не их вина, что они, допустим, не знали партийцев Бараки-Барака, а коменданта тюрьмы, вновь переменившего свою шкуру, приняли за истинного партийца, но все-таки внутри у Султана Мухаммада скапливались боль, слезы, скопившийся клубок давил, мешал дышать. «Надо взять себя в руки, Султан, как в те пиковые минуты, когда ты находился на расстоянии одного шага от автоматных стволов, надо погасить пламень в душе». Он втянул сквозь зубы воздух: а ведь сейчас рядом с командиром вновь окажется комендант тюрьмы, точно окажется, начнет порочить Султана Мухаммада и ребят-комсомольцев, и он тогда не выдержит и… угодит под автоматный охлест.

Но коменданта тюрьмы рядом с командиром не было. Стояли другие люди, незнакомые, рослые, в форме, а коменданта не было.

— Слушаю вас внимательно, — командир повернулся к Султану Мухаммаду.

— Я член партии… Партиец! И вообще происходит какая-то жуткая нелепица, ошибка.

— Чем докажешь, что ты партиец?

— Да вон даже мальчишки об этом кричат, — Султан Мухаммад повел рукою назад, в сторону галдящего пацанья.

— Мальчишки — это не доказательство. А вот член вашего провинциального комитета сказал совсем другое.

— Это комендант-то? — Султан Мухаммад сморщился горько, в глотке у него снова собрались слезы. — Вот что! — он рубанул кулаком воздух. — Свяжитесь по рации с провинциальным комитетом, и если они не подтвердят, что учитель Султан Мухаммад — член партии, можете расстрелять меня.

Провинциальный комитет подтвердил, что Султан Мухаммад никакой не душман, а член партии. Члены ДОМА, взятые по навету коменданта тюрьмы под арест, также были освобождены.

Первый человек, которого Султан Мухаммад увидел в провинциальном комитете партии, был все тот же комендант тюрьмы. Его сопровождал помощник — огромный, с большой кудрявой головой и черными, сросшимися на переносице бровями, напоминавшими мохнатую опасную гусеницу. Увидев Султана Мухаммада, комендант тюрьмы остановился, будто бы обо что-то споткнулся, раскрыл рот, лицо его пошло пятнами — не рассчитывал увидеть учителя, просипел едва внятно:

— Тебя еще не расстреляли?

— Н-нет, — рубанул воздух рукой Султан Мухаммад и влетел в кабинет секретаря провинциального комитета — человека, которого хорошо знал. А тот, в свою очередь, хорошо знал Султана Мухаммада.

Султан Мухаммад рассказал о своих мытарствах, о бое в Бараки-Бараке, о предательстве коменданта тюрьмы.

Когда он вышел от секретаря провинциального комитета, тот пригласил к себе коменданта тюрьмы. Комендант проследовал в кабинет поникший, растерянный, с восковым лицом, движения его были осторожными, шаг — тоже, словно бы он был обут в чересчур тесные туфли. Знал волк, чье мясо слопал, зна-а-ал. Вскоре у дверей кабинета появились два автоматчика, и Султан Мухаммад понял: участь коменданта тюрьмы решена, вздохнул облегченно — больше предатель не будет преследовать его. Султан Мухаммад почувствовал, как напряжение стекло с него, словно худая одежда. На слабых, плохо слушающихся ногах он поплелся к крохотному — воробей запросто перепрыгнет — арычку, чтобы ополоснуть лицо, промыть глаза — не то весь мир уже начал видеться в сукровично-розовом цвете.

А потом пошел искать жену и ребенка.

Дом его оказался пуст — красавица Кабра и годовалый сын Ид Мухаммад исчезли. Он решил: угнали душманы. Но куда? Хотя бы след какой-нибудь, стежок, ниточка остались. Но, увы — ничего. Долго сидел он на пороге дома, обессилевший, обескровленный, не чувствующий ни боли, ни света, ни темени, ни того, что вокруг него собрались молчаливые сочувствующие люди.

Вечером он вновь появился в партийном комитете.

— Приказывайте, что надо делать, — глухим обесцвеченно-тоскливым голосом сказал он секретарю. — Школу, видимо, придется на время отставить.

Секретарь хотел было возразить, но понял, что бесполезно, и промолчал. Да потом, действительно, сейчас не до школы было. Султан Мухаммад пошел на склад, получил автомат, патроны, гранаты.

Они еще полгода держали район, отбивая атаки душманов, которые ползли и ползли, словно мухи, из Пакистана. Их в самом деле было, как мух, много, и все подогретые — деньгами, опиумом, вином, хотя мусульманину пить вино запрещает Коран. Но какое им дело до знания Корана, когда они его защищают. А защищающий святое писание — сам святой, может делать что хочет.

Султан Мухаммад спасал своих товарищей, накрывал душманские кладовые с оружием в каменных пещерах, восстанавливал школы, учился сам и учил других, добровольно защищал границу. Был ранен шесть раз, из них пять раз тяжело, но только однажды испугался своего ранения. Это было во время одной из атак на Логар. Султан Мухаммад увидел, как пуля подсекла солдата, тащившего по земле рюкзак с патронами, тот вскрикнул тоненько, по-заячьи, ткнулся головой в плоский каменный блин и затих. Султан Мухаммад пополз к нему, надо было перехватить рюкзак с патронами и дотащить до своих. В это время строчка пуль ударила по его автомату, разнесла вдребезги приклад и раздробила пальцы. Султан Мухаммад стиснул зубы, давя в себе стон. И все-таки не смог сдержаться — застонал не от боли — от обиды: больше не сможет держать в пальцах мел. Правая рука ведь — рабочая, неужто она повиснет плетью?

Но справился и с этим — разработал раненую руку. Сейчас он заведует лицеем в Баглане. Лицей — это пятьсот школьников и восемнадцать учителей. Днем учителя преподают своим подопечным, а ночью берут автоматы и выходят на охрану лицея — нет-нет да и вываливаются из гиндукушских расщелин незваные гости.

Из восемнадцати учителей была одна женщина — Симо, юная, застенчивая. Месяц назад на ее дом напали душманы. Ночью. Султан Мухаммад со своими товарищами не успел прийти Симо на помощь — девушку убили, дом ее подожгли.

В лицей ходят ребята из сорока трех кишлаков. Самый дальний из кишлаков расположен в семи километрах от Баглана. Душманы часто перехватывают ребят на горных тропках, бьют плетками, грозят, требуют, чтобы те бросили лицей. После предупреждения следят — как поведет себя ученик, не появится ли на тропе в сопровождении взрослых, особенно учителей. Если появится — значит, все, «изменил», рассказал о встрече, — и тогда мстят.

Убивают изощренно, зверски, отрезают уши, носы, выкалывают глаза, животы пробивают кольями, в рты наталкивают каменное крошево — делают все, чтобы отторгнуть детей от школы, грамоты и света.

Нам, например, известен случай, когда в один далекий кишлак послали двух двадцатилетних учителей, окончивших лицей и специальные курсы в Кабуле. Они лишь два раза провели занятия. Ночью на это Аллахом забытое горное селение навалились душманы. Учителей вытащили из постелей и привели на кишлачную площадь, где были разожжены яркие, чтобы все видели происходящее, костры.

Над учителями издевались, били, оскорбляли, вырезали на спинах надписи, как на стенах домов и дувалов, а потом отрубили головы и засунули в распоротые, наполненные кровяными сгустками животы. Объявили, что так поступят с каждым, кто станет у черной графитовой доски в школе.

Потом собрали учеников. Их было не так много — восьми-, девяти- и десятилетние ребятишки — человек восемнадцать. И тем же топором, которым обезглавили учителей, отрубили каждому пальцы на правой руке. Все пальцы, все пять! Чтобы никогда не смогли взять в руки карандаши, никогда не научились писать.

Уходя из кишлака, душманы предупредили ребятишек:

— Если еще раз вздумаете появиться в школе, то каждому отрубим и левую руку.

Школу сожгли. Так, на всякий случай.

Школа эта была вскоре восстановлена, Кабул прислал в нее новых учителей, на этот раз уже вооруженных, и ребятишки снова сели за парты. Карандаши они держали в левой руке.

Лицо у Султана Мухаммада строгое, темное, горькое: он перебирает в памяти имена своих учеников, которые погибли только в последние полгода. Вазир Мухаммад — ученик девятого класса. Мухаммад Хабиб — ученик десятого класса. Мухаммад Фарук — ученик двенадцатого класса…

Одного паренька во время перемены нашли задушенным в саду — еще теплый был. Султан Мухаммад не может простить себе этого — не уследили. А паренек славным был, подающим надежды — наверняка из него ученый вышел бы… Паренек тот — из бедной семьи, отца убили, мать горбилась в одиночку, еле-еле тянула хозяйство; он помогал учителям дежурить ночью, с пистолетом охранял лицей. Лучше бы он не сдавал пистолет в директорский сейф, оставил бы у себя — тогда хоть шум поднял бы. А так… Султан Мухаммад быстрым движением стирает что-то с глаз. Двух плененных учеников недавно выпустили под залог, за одного отдали триста тысяч афгани, за другого — четыреста… Родители их были небогатыми, поэтому выкуп собирали всем кишлаком.

Он снова проводит рукою по глазам, на этот раз не таясь, открыто. Все-таки существует предел человеческих возможностей, нельзя все время находиться в состоянии сжатой пружины, должно быть где-то и послабление. Обязательно должно быть. Каменные люди встречаются только в сказках да в литературных произведениях.

А жену свою Кабру он встретил лишь шесть лет спустя — до той поры так и не знал, где она, что с ней, не мог проникнуть в район, где находились душманы. Если бы проник — с живого сдернули бы кожу. Это душманы умеют делать, большие мастера по части изуверств: плененного, оглушенного человека надрезают по талии, а затем у кричащего, ослепленного болью сдирают чулком кожу через голову. Или расправляются как с теми учителями.

Думы о жене и сыне изгонял работой. Днем Султан Мухаммад учил детишек грамоте, а ночью с автоматом выходил дежурить, охранял стены школы, отгонял подкрадывающихся, схожих с призраками людей, цель у которых одна: жечь, убивать, насиловать.

И жена о муже не знала ничего. Много раз к ее отцу приходили вооруженные бородатые люди, кричали, размахивали кулаками:

— Твоя дочь вышла замуж за неверного, лучше бы она вышла замуж за верблюда и родила от него ребенка. Выдавай ее вторично замуж, слышишь, дряхлый осел, выдавай.

Старый человек молчал: он хорошо знал и любил Кабру и понимал, что лучшего мужа для дочери не найти, — нежный, заботливый, мужественный, находись он здесь — показал бы душманам, как издеваться над стариком!

— Выводи сюда свою дочь!

Старый человек молчал.

— Выводи!

Дочь не выдержала, сама вышла во двор. Отец молча посмотрел на нее, стер с уголков глаз слезы. Старший из тех, кто пришел к ним, окинул ее с головы до ног, словно хотел забраться под чадру, хмыкнул, приблизился, постоял немного, раскачиваясь с пятки на носок и с носка на пятку, снова хмыкнул, ткнул пальцем в плечо:

— Мы тебе и муженька подобрали. Иди-ка сюда!

Из толпы душманов выбрался человек в полосатом халате, с автоматом, перекинутым через плечо.

— Вот он, твой муженек! Годится?

Кабра отрицательно покачала головой.

— Напрасно, напрасно. И имя у него лучше, чем у твоего кафира. Саидом зовут. Саид Мухаммад! Звучит, а? — старший захохотал, хлопнул плеткой по сапогу.

— Нет, не звучит, — тихо произнесла Кабра, и в следующий миг старший ударил ее плеткой по голове.

Кабра упала.

Когда она узнала, что муж ее жив-здоров, учительствует в Баглане, на рассвете подняла сына на ноги и ушла с ним из кишлака. Через сутки была в Кабуле, а оттуда до Баглана рукой подать.

Когда она появилась перед Султаном Мухаммадом, тот молча опустился перед ней на колени, поцеловал кончик платья, поднял голову, посмотрел Кабре в глаза и снова прижался губами к ее платью. Плечи его тряслись. Сын диковато держался за материнскую одежду с другой стороны и чужими, испуганными глазами смотрел на отца — он не узнавал его. Когда Султан Мухаммад увидел эти глаза, то уже не смог сдержать себя — лицо его сделалось мокрым, горло сдавило, зубами он стиснул собственный крик и так стоял на коленях до тех пор, пока не отпустило, не сделалось легче.

Не так давно это было. А кажется, с поры встречи прошла уже целая вечность. Да что она значит по сравнению с одним прожитым днем?

Что?

На Востоке совсем другое отношение к времени, чем у нас, в России, или, допустим, на Западе, в Европе. Тут о событиях девятисотлетней давности принято говорить так, словно они произошли лишь вчера либо позавчера, по-свойски похлопывать иного правителя по плечу, издеваться либо, напротив, с уважением говорить о нем, обсуждать детали его туалета и манеру говорить, закуски, что подавались на стол, вина, наложниц и лошадей… В XI веке здешней землей правил знаменитый Махмуд Газневидский — человек жестокий, сильный, умный и властный, он захватил Индию, грабил там храмы, разрушал статуи, сносил головы буддам, свозил золото и ткани в Газни. Сын его Масуд возглавлял одну из провинций.

Был Масуд, в противовес отцу, веселым выпивохой, жизнелюбом и охотником, умел и любил поволочиться за прекрасным полом. Свой дворец он расписал сюжетами из «Альфиё-Шальфиё» — средневековой порнографической книги. Естественно, героями всех этих сюжетов были люди. А изображение людей, как известно, было запрещено мусульманской религией.

Часто во дворце Масуда устраивались представления, оргии, звучала музыка, обнаженные гибкие женщины исполняли танцы, лилось вино и веселились пьяные люди.

Некие «доброжелатели», которые во все века, при всех правителях находились, — неистребимо это племя! — донесли о гульбе сына суровому отцу. Особенно постарались, описывая недозволенные рисунки на стенах дворца — в деталях, смачно, со вкусом. Отец, хмурясь, покусал усы и приказал главному визирю послать к Масуду всадника, проверить, так ли это?

А главный визирь был, что называется, своим человеком у Масуда — немедленно снарядил скорохода и отправил его к Масуду предупредить, а уж потом, два дня спустя, послал всадника. За два дня Масуд успел выгнать из дворца не только всех музыкантов и танцовщиц, но и сам дух загула, стены закрасил — ни одной картинки не оставил.

Всадник приехал, все проверил, вежливо откланялся и ускакал назад, в Газни. Там рассказал суровому Махмуду Газневи все, что видел… Никаких картинок, дескать, никакого вина, никаких женщин — Масуд ведет благочестивый, достойный истинного мусульманина образ жизни и успешно правит провинцией.

Махмуд поугрюмел, приказал вызвать к себе «доброжелателей» и казнить их. Несмотря на то что «доброжелатели» сказали чистую правду, они были обезглавлены. Ложь восторжествовала.

Многие потом, общаясь с Востоком, помнили об этом и делали поправку — не всякая правда, увы, хороша, и не всякий сказавший правду способен сохранить голову на плечах. Иногда — и это не редкость — бывает наоборот.

Рабочего всегда можно отличить от другого человека — крестьянина, учителя, служащего государственного учреждения, муллы, владельца дукана или обычного уличного торговца, носящего табачный лоток на ремне, — отличить по какой-то особой крепости рук, взгляда, по развороту плеч, по особой надежности, которая всегда была присуща человеку, знающему, что такое звук станка и сопротивление металла, когда его обрабатывает резец, что такое усталость, когда кончается день и руки гудом гудят.

Мейражуддин Бахри, Иваз и Сахаруддин работают на одном заводе — на «Джангалаке». Завод назван так по имени кишлака, что когда-то располагался на этом месте. Мейражуддин Бахри работает слесарем (наш переводчик Асефджан перевел это очень своеобразно — «строитель по металлу»), Иваз — прессовщиком, Сахаруддин — электросварщиком. Мейражуддин — таджик, Иваз — хозареец, Сахаруддин — пуштун. У каждого своя судьба, своя непростая дорога на завод.

Мейражуддин Бахри приехал в Кабул с севера — работал на нефтепромыслах недалеко от Мазари-Шарифа, был бурильщиком и неплохим, надо полагать, если работал на глубоких скважинах. Мейражуддин высок ростом, плотен, разворот плеч такой, что можно позавидовать, в волосах ни одной сединки, усы аккуратно подстрижены. Заказали чай — и пошла беседа. Неторопливая, размеренная, когда слово цепляется за слово, с рассказом о нынешнем дне и воспоминаниями.

Однажды нефть вырвалась из-под контроля, взметнулась вверх плотным тугим столбом. В этот столб сунь руку — оторвет, подставься сам — перешибет пополам: огромная сила у струи, которая, будто страшный джинн, лишенный окорота, несла в себе часть огромного запаса земной мощи.

Как часто бывает в подобных случаях, буровая вышка упала, от удара возникла искра — и нефть загорелась. К семидесятиметровой полыхающей струе нельзя было приблизиться: горела одежда, обувь, лицо покрывалось твердой коричневой коркой, волосы на голове вспыхивали, словно порох.

Четыре года горела нефть в пустыне — и так к ней подступались и этак, ничего не получалось. Тогда решили пробурить наклонную скважину, закачать в нее раствор и задавить взбунтовавшуюся нефть — все другие способы уже были испробованы. И, представьте, получилось — пламя грибом опало вниз и с жирным чмокающим звуком всосалось в узкое оплавленное отверстие. Сколько ни станет жить на земле Мейражуддин, а тот день будет всегда ему помниться. До самого смертного часа.

Условия труда были гибельные, надрывались так, что мозоли вспухали не только на ладонях, недосыпали, умирали. Платили же за эту работу гроши, едва на хлеб с чаем хватало. Те, кто пробовали жаловаться, исчезали бесследно: что-что, а уж эта-то служба у Захир-шаха была поставлена отлично, «невидимые стражи» знали все, сеть стукачей была разветвлена и обширна.

Место, где работали, — недоброе, душа в нем высыхала, солнце било отвесно, выжаривало человека. Кажется, вот-вот — и кровь в нем вскипит. Пустыня. Чуть всхолмленная, сыпучая, перемещающаяся с места на место, исчерканная строчками варанов, змей, ящериц, волков и редких джейранов. Когда нечего было есть, пытались охотиться на джейранов, садились в машину и до смерти загоняли иного тонконогого красивого бегуна. Иногда это получалось, и тогда вечером готовили вкусную шурпу, иногда нет — и тут уж, молись не молись Аллаху, ничего не поможет, в лучшем случае съешь кусок сухой лепешки и запьешь ее водой, в худшем придется подтягивать пояс потуже — вот и весь ужин.

А с утра снова под палящее солнце, от которого негде спрятаться: печет так, что к собственному телу прикасаться больно — обжигает. Змеи, случалось, заползали в палатку, скорпионам тоже почему-то было любопытно, что там прячут люди. А укус скорпиона, особенно весной, хуже укуса змеи: ничто не помогает — ни хлопоты врача, ни наговоры-заклинанья местных умельцев, пострадавшему остается одна дорога — на тот свет. Но не менее скорпиона страшны кобра и коварная кабча, стремительно поднимающаяся на хвост, пьяно раскачивающаяся из стороны в сторону, а потом превращающаяся в молнию, — кабча делает слепяще-быстрый прыжок и вонзает зубы в несчастного.

Пока ведем разговор с Мейражуддином, Иваз и Сахаруддин молчат, неспешно потягивая из прозрачных стеклянных чашек чай, подставляя под донья чашек блюдца.

Мейражуддин кутается в пальто, потом поджимает под себя ноги, обтянутые вельветовыми брюками, — в номере гостиницы холодно. Хоть и солнце на улице и погода вроде бы тихая, а декабрь дает о себе знать.

Наступил момент, когда сделалось невмоготу — жизнь стала казаться хуже смерти, и в 1967 году промысловики забастовали. Требовали, чтобы предоставили более-менее сносное жилье, повысили зарплату, улучшили условия работы. Эти требования хозяева отвергли.

Тогда рабочие собрались в колонну и маршем двинулись в Пули-Хумри — промышленный город, расположенный в двухстах километрах от промыслов. Это был изнурительный марш, в котором приняли участие практически все работавшие на нефтепромыслах, а также на газопроводе, остались на месте лишь те, кто имел богатых родственников или был связан с полицией и королевской службой безопасности.

Шли долго, многие двигались босиком — не было обуви, — сбивали и обжигали о раскаленную землю ноги, голодали, по дороге рвали зеленые колосья пшеницы и ели их, спали на земле. Люди, казалось, прожарились насквозь, пропылились, сами сделались землею.

Плакатов никаких не писали — грамотных среди бастующих не имелось, — но и так все было понятно, многие шли с красными флагами.

В Пули-Хумри предъявили свои требования предпринимателям. Те поняли, что рабочие не утихомирятся, и пошли на уступки. Правда, одно наотрез отказались выполнить: промысловики просили, чтобы Первое мая было объявлено рабочим праздником, но, увы, хозяева пригрозили, что если бастующие будут настаивать, то половину маршевиков выгонят с работы.

В 1968 году рабочие промыслов снова устроили забастовку. На этот раз хозяева не дрогнули — изрубили многих промысловиков, как говорится по-русски, в лапшу. Мейражуддина Бахри уволили с нефтепромыслов.

Нет ничего хуже и горше, чем оказаться без работы, все естество, каждая мышца, каждый нерв, каждая клетка и жилочка наполняются беспокойством, это беспокойство не отпускает даже ночью — спишь, а сердце колотится тревожно, потом вдруг задавленно стихает, и просыпаешься тогда в холодном поту: неужто пришла костлявая? Но порой и вправду думалось — лучше уж смерть, чем полудохлое существование, когда все дни черные, все беспросветные. Да, лучше уж смерть, чем жить без работы, чем жизнь побирушки.

Кое-как на перекладных, где пешком, где на ишаке, где на машине, добрался Мейражуддин до Кабула. В Кабуле нашлась работа, о которой он до сих пор вспоминает с горечью — продавал на улицах газеты. Но и этой работы вскоре не стало. Тогда он, уже в предзимье, ушел к себе в кишлак, к родителям, чтобы хоть как-то перебиться, перемочь зиму, а весной уже снова заняться поисками работы.

Однако судьба распорядилась иначе — весной его забрали в армию. Два мрачных года службы во славу Захир-шаха были словно бы падением в пропасть, еле-еле Мейражуддин Бахри дождался того часа, когда оказался за пределами казармы с демобилизационной бумажкой на руках. Помня промыслы, работу на них, братство с теми, кто корпел рядом, лил пот, выжаривался в сохлый лист под солнцем, помня то святое чувство локтя, которое заставляло сердце обрадованно колотиться, он поехал в город Шибирган — центр провинции Джаузджан, слышал, что на тамошних промыслах требовались рабочие. Там познакомился с советскими специалистами — инженерами, мастерами, бурильщиками. До сих пор, когда вспоминает о них, на душе становится тепло: очень уж простые, душевные это были люди. Но все почему-то с тремя именами. А три имени сразу произносить сложно — в Афганистане можно обходиться одним именем, и в паспорт заносится одно имя — свое собственное, можно обходиться и двумя именами — еще именем отца, и все — в общем, если не одно имя, то два, всего два, а у русских целых три. Мейражуддину Бахри русские разрешили пользоваться одним именем. Помнит, что старшего инженера звали Степичевым, бурильщиков — Иваном и Семеном.

Когда в Кабуле убили Мир-Акбара Хайбара, видного деятеля партии, опытного подпольщика, человека, которого очень любили рабочие, Мейражуддин Бахри вместе со своими товарищами приехал в столицу на похороны и попал под строгое полицейское око — за рабочими-северянами начали следить.

Слежку чувствуешь собственной кожей, затылком, лопатками, даже одеждой — ощущение такое, будто тебя кто-то прихлопнул огромной стеклянной банкой и проводит эксперимент, наблюдает как за подопытным насекомым.

Мейражуддин Бахри чувствовал, что его вот-вот должны арестовать, еще немного, один-два дня, и возьмут. Он уже подумывал о том, как бы исчезнуть, раствориться в пустыне, но не успел, и хорошо, что не успел: вечером 27 апреля по радио объявили, что даудовский режим свергнут. Узнали новые имена руководителей страны.

Промысловики послали в Кабул поздравительное письмо. Мейражуддин Бахри, еще вчера собиравшийся исчезнуть, был, как опытный, знающий рабочий, назначен старшим механиком промысла.

Прошло еще некоторое время, и он понадобился в Кабуле. Здесь его определили работать на завод «Джангалак». Поскольку квартиры не было, он снял комнату в Баглане и оттуда ездил на автобусе в Кабул.

В Баглане в Мейражуддина трижды стреляли, но, к счастью, нетверда была рука стрелявшего — все пули прошли мимо.

Сейчас Мейражуддин живет в Кабуле, снимает домик, верит: наступит день и собственная квартира будет, завод обязательно обеспечит, и машина, и современная мебель в квартире, и два ковра — один на стене, другой на полу. Жизнь будет счастливая. Без пуль и настороженно-чутких ночей, когда приходится ловить каждый шорох, каждый малый звук, засекать каждый шаг прохожего, случайно оказавшегося на улочке, и определять, кто этот прохожий — враг или друг?

Мейражуддин задумался, на лице его возникла какая-то робкая улыбка — похоже, что в этот миг он вспоминал прошлое, и тот особый радостно-розовый день, что в этом прошлом выдался. Ведь у каждого из нас есть такие дни, какой бы тяжелой ни была жизнь, и мы обязательно их вспоминаем, и на лице почти всегда — не надо быть психологом, чтобы это заметить, это видно невооруженным глазом — появляется далекая, какая-то робкая улыбка. Мейражуддин плеснул себе в стеклянную чашку чая, задумчиво отпил немного, поставил чашку на блюдце, проговорил тихо, в себя:

— У каждого из нас был свой путь в революцию.

Иваз невысок ростом; когда волнуется — заикается, а заикаясь, начинает волноваться сильнее, от этого речь становится еще хуже, слова либо вылетают с пулеметной скоростью, либо что-то застопоривает, и Иваз растерянно разводит руки в стороны, губы его обиженно приплясывают, он словно бы хочет спросить — что же это такое происходит? — но вопрос прилипает у него к языку, к нёбу, и он умолкает, пережидает некоторое время, справляясь с самим собою, потом снова обретает речь и с пулеметной скоростью продолжает свой рассказ. Он работает на «топе» — так рабочие называют штамп, на котором прессуют детали, — показывает нам, что это такое, буквально на пальцах, хлопает рукой об руку и приговаривает с каким-то детским выражением в голосе: «Топа, топа, топа!»

Ему тридцать восемь лет, из них двадцать он провел на заводе. Женат, имеет троих детей. Впрочем, анкетные данные — это всего лишь канва, проволочный абрис биографии, анкета ведь очень мало говорит о человеке, куда больше рассказывают его руки, приплясывающие напряженные губы — Иваз снова не может справиться с приступом заикания — и лицо, чистое, доверчивое, делается обиженным, детским. Глаза у него тоже под стать лицу — глубокие, доверчивые. Иваз из той категории людей, которые мгновенно откликаются на любую боль; чужая боль — это его боль, чужая кровь — его кровь, в этом для него нет различия; если на севере на нефтепромыслах бастовал Мейражуддин, то Иваз здесь, в Кабуле, за многие сотни километров отзывался, едва узнав о забастовке. Что такое рабочая солидарность, он познал давным-давно. На деле, не на словах…

Днем Иваз работает, вечером занимается на курсах по ликвидации неграмотности, ночью — когда выпадает черед дежурить — выходит с автоматом охранять завод.

«Джангалак» находится на окраине Кабула, рядом горы. Рыжие, присыпанные снежной седью крутые отвалы начинаются буквально за заводским забором, оттуда в любую минуту может ссыпаться с редким камнем-галечником и комьями глины банда, наделать шума, поджечь какое-нибудь незначительное строение — басмачи действуют по принципу: лишь бы горело, лишь бы люди сжимались в страхе при их налетах, лишь бы крови было побольше — и так же внезапно исчезнуть. В последнее время душманы не рискуют приближаться к заводу — знают, что его охраняют, несколько ночных стычек показали, что рабочие могут воевать не хуже солдат.

Сахаруддину сорок четыре года, он немного знает русский язык, виски у него седые, и выглядит Сахаруддин старше своих лет. Ходит в телогрейке, шапке и сапогах — типичный рабочий, известный по многим фильмам и книгам.

Когда ему исполнилось пятнадцать лет, отправился рубить тоннель в горах, где тянули линию электропередачи. Чтобы устроиться на работу, дал взятку старосте — сто пятьдесят афгани — сумма по тем временам большая. Семь долгих лет Сахаруддин долбил камень, надрывался, хрипел, истекал потом, корчился от боли, когда булыжником плющило пальцы или отбивало ногу… Жили рабочие впроголодь, кое-как, в крохотных клетушках. У подножия горы, просверленной черной угрюмой дыркой тоннеля, из которого всегда дышало студью, были выстроены домики-времянки, каждый домик разбит на несколько клетушек, в каждой клетушке, впритык друг к другу, теснилось пять-шесть человек. Так и жили.

Были случаи, когда люди калечились, попадали под взрывы. Бригада бурильщиков закладывала заряды, сообщала о них дежурному инженеру, тот, будучи не в духе, пропускал сообщение мимо ушей, и люди попадали под каменные охлесты, их засыпало породой. Бывало, что откуда-то из далекой глуби доносились тихие стоны, но непонятно, откуда именно они доносились; проверяли в одном месте — нет, стоны, похоже, несутся все-таки с другой стороны; проверяли там — тоже ничего нет, но угасающий тихий звук уже несется с третьей стороны. Так и оставались люди в тоннеле втиснутыми в камень, расплющенными, изжульканными, так и сгнивали в скале. А инженер, по чьей вине они погибли, притискивал палец ко лбу — забыл, мол. Да потом, что случилось-то? — ничего не случилось! Подумаешь, на земном шаре несколькими обезьянами стало меньше! Десятком меньше, десятком больше — разве это что-нибудь меняет?

Ну а в случае провинности инженеры-иностранцы спуску не давали: и кулаком били, и плеткой, а один умелец, улыбающийся, с чистыми ровными зубами и пробором, нанесенным словно бы по линейке, розовощекий, любящий жизнь и солнце, даже кастетом вооружился. Когда бил, все по костяшке норовил попасть да по груди, бил с оттяжкой, чтобы у человека изо рта кровь струйкой выбрызгивала. За опоздание на пять минут вообще с работы выгоняли. А лишиться работы — это конец. Все, можно забираться на какую-нибудь скалу, на самую верхотуру, и оттуда прыгать вниз на острые каменные скалы.

Поэтому каждый, кто долбил тоннель, терпел, сжимался в кулак, стонал, стиснув зубы, от боли и бессилия.

Платили каждый день. Отработал смену — получай на руки семь афгани. Два афгани рабочие откладывали в отдельный фонд: это был запас на случай болезни, поломки инструмента — тогда приходилось платить штраф, — либо близко ходящей смерти и похорон. В общем, это был фонд чести, плеча, локтя — каждый, кто рубил тоннель, мог рассчитывать в случае беды на товарищеский фонд своей бригады.

Зима в горах — жестокая, человек промерзает насквозь, околеть, подобно красноглазому кролику, которого по праздникам подавали на общий стол, можно в два счета, ветры из ущелий приносятся такие, что зубы изо рта выламывают, человека вытряхивают из одежды, поэтому свой выходной день — пятницу (джему) — рабочие использовали однозначно: лазили по окрестным скалам и собирали топливо. Иногда добывали немного мазута или нефти, словом, все свободное от работы время тратили на то, чтобы хоть как-то обогреться. Особенно в пору, когда мела пурга, снег сбивал с ног, залеплял рот, ноздри, уши прочными льдистыми пробками.

Семь долгих лет — день в день, час в час — отдал Сахаруддин Сурубскому тоннелю. Столько пота пролил, что, наверное, можно плотину ставить, а на ней электростанцию — запросто ток давать будет.

Потом пошел в армию, после армии строил ГЭС в Наглу, там уже было легче, много легче — зарплата побольше, и кормежка получше, а главное, инженеры были «шурави» — советскими, а у советских душа шире, лучше, к простому человеку относятся как к самим себе, если нет хлеба — делятся своим хлебом, нет керосина — отдают свой керосин, нет одежды — из собственных запасов выделяют меховые кожухи, покрытые зеленоватой защитной тканью.

Однажды ночью к Сахаруддину пришли двое в штатском, обыскали — видно, старались найти оружие, — ничего, естественно, не нашли и увели его с собой. Сахаруддина обвинили в страшном грехе — в убийстве. В Хогьяни был убит человек из рода, который враждовал с родом Сахаруддина. Убит ночью, выстрелом в упор. Как потом выяснилось, человека этого убил собственный брат. В ночной темени все кошки серы, брат не распознал в вязкой, плохо подсвеченной звездами черноте родственную душу, принял за грабителя и выстрелил. Как часто бывает в таких случаях, было написано десять заявлений — на десять подозреваемых человек. Иногда писали на пятнадцать человек — чем больше, тем лучше, а власти, они пусть разбираются, на то они и власти.

У властей же формула разбора одна: если человек богатый — значит, он прав; если бедный, то, крутись не крутись, все равно виноват. Так и здесь. В ночь, когда произошло убийство, Сахаруддин находился в Наглу, а от Наглу до Хогьяни добираться — целая проблема, хотя расстояние вроде бы и невелико — всего восемьдесят километров. До Джелалабада, правда, можно доехать на машине, это двадцать пять километров, а дальше только на своих двоих, по горным тропкам, прыгая по-козьи с камня на камень. Камни осклизлые, держаться на них трудно, того гляди в какую-нибудь пропасть нырнешь, отдохнуть можно только на ровной площадке, а они попадаются нечасто. Двое с лишним суток уходило в ту пору на то, чтобы добраться до Хогьяни, так что никак Сухаруддин не мог очутиться в том местечке и убить человека, но судебные власти посчитали, что все-таки мог, и упекли Сахаруддина в тюрьму.

В тюрьме Сахаруддин просидел два года.

Выйдя на волю, поехал на северные нефтепромыслы. Устроился на газопровод. Получал по тридцать афгани в сутки, жил в «самоваре», как они называли чайхану, где имел собственную подстилку. Денег, чтобы снять комнату, не хватало — афгани стал другим, не то что двенадцать лет назад. Условия хуже, чем в тюрьме, и поделать ничего не поделаешь: такова жизнь поденщиков — временных рабочих, а чтобы устроиться на постоянную работу, нужен поручитель. А кто может поручиться за бездомного?

Полгода не провел на газопроводе — выкинули на улицу. Перебрался в Мазари-Шариф, там устроился на завод минеральных удобрений. На заводе познакомился с парнем, который ему приглянулся — открытый, доброжелательный, с улыбчивым взглядом, оказалось — советский инженер. «Шурави» помог Сахаруддину стать учеником сварщика.

Это уже было серьезно. Быть сварщиком — солидно, с такой профессией не будут гонять без толку, давать указания: пойди туда-то, принеси то-то, сварщик — это, как сказал благожелательный инженер «шурави», многозначительно подняв указательный палец вверх: «Номенклатура!» Очень хотелось Сахаруддину стать «номенклатурой», поэтому он старался, учился варить швы: шов встык и шов внакладку, учился резать металл и паять. Языком русским занялся. «Шурави» звал по именам, фамилий не запоминал — слишком сложно. Инженера, который помогал ему, звали Василием, второго, приехавшего чуть позже Василия, пожилого, с седой чубатой головой и грустными глазами, — Иваном Ивановичем. Иван Иванович потому был грустным, что скучал по оставленному дома внуку — маленькому звонкоголосому гражданину трех лет от роду, и, когда ему делалось особенно не по себе, допекала тоска, лоб перерезали прямые задумчиво-горькие складки, он рассказывал Сахаруддину о своем внуке, о том, что это за человечек. Славный, снящийся по ночам, вот ведь как.

— Скорее бы домой, — вздыхал Иван Иванович.

Когда Сахаруддин сделался «номенклатурой», ему повысили зарплату — стал получать 35, потом 40, затем 45 афгани, потом счет дошел до полусотни, и советские инженеры попросили дирекцию завода, чтобы Сахаруддина приняли на постоянную работу: сварщиком он оказался толковым, металл и огонь чувствовал как самого себя — понял Сахаруддин, в чем суть их душ и как эти души можно соединить.

Дирекция пошла навстречу просьбе «шурави», Сахаруддина вызвал к себе важный чин из отдела кадров, побеседовал, позвонил кому-то, покивал головой, потом сказал Сахаруддину, что тот принят на постоянную работу. Правда, дневной заработок его теперь был на пять афгани меньше, но да бог с ними, с этими пятью афгани, главное, он мог теперь не бояться, что завтра ему скажут: «Работы нет, все, что было, переделано, иди-ка ты, друг любезный, куда считаешь нужным идти».

И оклад у него теперь был, а не дневной заработок, унизительный и жалкий, как подачка, — сегодня есть эта подачка и можно занять привычный, уже обжитой коврик в «самоваре», завтра же — катись на все четыре стороны, словно собака, которой вместо кости дали пинка, выметайся на улицу. Когда все постоянно, есть работа и есть твердый оклад, то и человек уже увереннее стоит на земле, и ощущение самого себя у него другое — поступь делается тверже, взгляд сосредоточеннее, рука сильнее. В общем, Сахаруддин отметил в себе перемены.

А потом неожиданно представилась возможность выдвинуться. Время течет, что вода в реке, не уследишь: одни уходят, другие перемещаются с места на место — это как подвижка льда в тихой поднебесной реке, текущей в горах, вещь, так сказать, неизбежная, — с третьими еще что-то происходит… В общем, замерцала звездочка и на Сахаруддиновом горизонте.

Для того чтобы переместиться на новую должность, надо было сдать экзамен. Сахаруддин его сдал. Блестяще сдал. Даже не думал, что у него есть такие способности. Оказывается, есть.

Сахаруддина повысили в должности, но зарплату, наоборот, поприжали, более того — за пятнадцать дней вообще отказались платить. Сахаруддин пошел к заместителю директора завода — надо было, в конце концов, выяснить, в чем дело. Тот молча выслушал, поскреб пальцами щеку, пробурчал что-то невнятное под нос. Сахаруддин снова поинтересовался, заплатят ему за пятнадцать «пустых» дней или нет, и если нет, то почему. Заместитель директора неожиданно сделался бурым, приподнялся в кресле, выкрикнул так, что Сахаруддин даже присел — не думал, что у этого приличного господина может быть такой трубный бас:

— Мой кабинет — не чайхана! — Заместитель директора ткнул пальцем в дверь: — Во-он отсюда!

Выгнал он Сахаруддина не только из кабинета, но и с завода — Сахаруддин очутился на улице.

Это случилось в феврале семьдесят восьмого года, а в апреле по Афганистану валом прокатилась революция, опостылевший Дауд с его так называемыми «волевыми решениями» был свергнут, время убыстрило свой бег.

Сахаруддин считал революцию своей, рабочей, а раз она была своя, то ее надо было защищать — записался в добровольный пограничный отряд — «малишу», четырнадцать месяцев гонялся с винтовкой за контрабандистами, нарушителями границы, владельцами верблюжьих караванов, пытавшимися вывезти из Афганистана синий, словно вечернее небо, лазурит — камень такой же дорогой, как и золото, — спал на камнях, на попоне, подложив под голову подсумок с патронами, накрывался халатом либо шинелью, утром снова устремлялся в путь. Хорошие это были месяцы, Сахаруддин прожил их как настоящий мужчина, и когда он вспоминает о них, то легкая тень заползает в подскулья, глаза начинают блестеть, он вспоминает стычки, тревожные рейды, минуты, когда ему приходилось рисковать собой. Только, наверное, опасность позволяет человеку понять до конца, что он и кто он, ощутить локоть друга и навсегда запомнить незабываемо острое ощущение погони! Все это было, было, было!

И пули свистели над головой, и гранаты рвались у самых ног — слава Аллаху, что осколки проходили мимо, — и тревожно-секущее чувство опасности стискивало сердце, страх иногда накатывал, но, скажи Сахаруддину, готов ли он прожить снова эти четырнадцать месяцев, он ответит не задумываясь: готов!

Еще вчера, кажется, это происходило — совсем недавно, рукой дотянуться можно, и вместе с тем так давно…

После «малиши» он работал в Мазари-Шарифе на заводе «Джену-пресс» — завод по выжимке масла из хлопковых семян, — потом переехал в Кабул — «Джангалаку» требовались квалифицированные сварщики.

Как часто бывает в подобных случаях, разговор разговором, но всухомятку он может оказаться в тягость. Поставили чай, разложили нехитрую закуску, оказавшуюся под руками: твердую, выдерживающую любую командировку колбасу — Иваз нарезал ее тонкими, ювелирно-аккуратными скибками, — ржаной московский хлеб, неизменно вызывающий удивление у афганцев: и как это можно есть такой черный хлеб? — но когда пробовали, то нравилось, — сыр, готовый зачерстветь, но еще годный в пищу, вскрыли банку с печеночным паштетом, и возникла та особая атмосфера тепла и взаимного доверия, что располагает к душевным откровениям. Ведь у каждого из этих людей позади оставалась целая жизнь, прожитая достойно, которой можно было гордиться, как и впереди еще была целая жизнь — многие годы, которые должны быть светлыми, интересными, запоминающимися; каждый из этих людей верил, что самое худое, черное, вызывающее озноб и недобрые воспоминания, осталось позади.

Зимняя погода в Кабуле меняется стремительно. Так и сегодня. Тихая звездная ночь, лишь кое-где тревожимая лязгом танковых гусениц — для контроля танки выводятся на перекрестки дорог, следят за стыками, — с чистым, незамутненным небом, украшенным крупным светящимся сеевом, неожиданно делается глухой, недоброй; звезды покрываются грязной мутью, в горах грохочут обвалы, наползают облака, и начинается светопреставление.

Утро часто бывает мрачным, тоскливым, серый свет едва пробивается сквозь окна, слабой, лишенной жизни струйкой он втекает в комнату, застревает на полдороге, проку от него никакого — кажется, затянувшийся рассвет никогда не перейдет в день. И действительно — сумрак все затягивается и затягивается, становится чересчур долгим, утомительным и, так и не рассеявшись, переходит в вечер. С неба, не прекращая, валит снег — густой, тяжелый, набрякший сыростью, со смачным шлепающим звуком падает на землю, расползается.

Ничего не видно. Коротенькие кабульские улочки пусты и туманны — из конца в конец не просматриваются, мга не пропускает взгляда. На душе тревожно — худая погода всегда рождает беспокойство, из темных подворотен, кажется, вот-вот ударит выстрел… Но тихо. Зимою горные перевалы закрыты, душманы отсиживаются в пещерах, в дальних, не знающих, что такое война, кишлаках.

А следующий день, он снова слепяще-яркий, с белым сверком снега и прозрачно-нарядными горами. Солнце — резкое, хорошо очерченное, холодное, небо бездонное и необычайно яркое. Асфальт, трава, камни блестят, словно мокрые, — они покрыты твердой маслянисто-прозрачной наледью.

Ашак — особое блюдо, которое, пожалуй, готовится только в Афганистане. Это пельмени. Но весьма своеобразные, которые можно назвать пельменями «наоборот». В тесто — обычное раскатанное пельменное тесто, нарубленное плоскими блинцами, — закатывается зелень, а фарш, который, как и для сибирских пельменей, готовится из трех видов мяса, накладывается сверху.

Все полито сметаной, растопленным маслом и присыпано зеленью. Ашак — блюдо порционное, готовят его мало, только для постоянных гостей ресторанов и харчевен.

Абдуль Гафур, когда находится у себя в части, редко снимает кожаную куртку. Лучшая это форма для летчика — и движений не сковывает, и следить не надо — куда ни брось, останется чистой, элегантной, не помнется, и от секущего горного ветра предохраняет, и в кино в ней можно пойти, и в шашлычную заглянуть, съесть там с друзьями по душистому, хорошо прожаренному и настолько наперченному, что даже собственное дыхание обжигает, куску мяса, — кожаная летная куртка, она всегда к месту, к лицу. Настоящая мужская одежда. Абдуль Гафур нетороплив; прежде чем произнести слово, несколько раз обдумает его, взвесит и только потом произнесет. Воинское звание у него высокое — подполковник; опыт работы большой: Абдуль Гафур летает уже двенадцать лет, и хотя сейчас находится на политработе, является заместителем командира эскадрильи по политчасти, полетов не прекращает.

Давным-давно это было — при Амине. Амин в речах прикрывался революционными лозунгами, а поступал так, как велели хозяева-американцы. Потому при Амине басмаческое движение и развилось.

На границе с Пакистаном стоял горный полк. Полк как полк, только вот никто не заметил, когда он разложился, — упустили момент. Революционно настроенных офицеров под видом пресловутой аминовской чистки убрали, часть солдат заменили гульбеддиновцами, выдав им форму, оружие, поставив на воинское иждивение.

В одну недобрую минуту полк восстал. Но о том, что он поднял винтовки против народа, никто не знал — слишком все умело, как говорится, чисто было сработано: радиостанция полка периодически подавала сообщения о том, что в части все в порядке, идет обычная жизнь — строевые занятия, тактика, изучение последних политических документов, — на самом же деле полк собирался двигаться на Кабул. Только вот кто-то из мудрых голов, взявших власть в части, решил, что вооружения у полка маловато, неплохо бы еще заиметь несколько вертолетов. Пять, шесть, может, семь, этой эскадрильи будет достаточно.

Один из вертолетов пошел в полк и не вернулся. Вскоре оттуда сообщили, что с вертолетом случилась поломка, нужно доставить инженера, чтобы тот смог осмотреть машину, подсказать пилотам, что надо делать.

Абдуль Гафур получил задание взять инженера на борт, по пути совершить посадку в Асадабаде, забрать там груз — полсотни крупных, лопающихся от спелости арбузов, а потом отправиться в Асмор, где стоял горный полк.

Только что прошел рамазан — мусульманский пост, и был первый день праздника. Весь народ высыпал на улицы. Солдаты, свободные от службы, тоже гуляли, было весело, оживленно, поэтому Абдуль Гафур не удивился, когда увидел, что вертолетная площадка окружена людьми, хотя что-то излишне нервное, беспокойное, тревожное все-таки было сокрыто в их движениях: солдаты взмахивали винтовками, автоматами, кричали, но за грохотом мотора поди разбери, что они кричат. Абдуль Гафур опустил вертолет на специально бетонированную площадку, но двигатель не вырубал — держал на малом газу. Солдаты, окружавшие площадку, стали подавать команду: вырубай, мол, вырубай мотор, но Абдуль Гафур продолжал держать машину на малом газу: все-таки что-то не нравилось ему в поведении солдат, а вот что именно, он не мог понять.

Впрочем, с другой стороны, все было понятно: люди ослепли и оглохли от великого поста, вон какие у них лица — серые, истаявшие, поэтому первый день, когда можно дышать свободно и есть, что хочешь, невольно пьянит каждого. Вот они и ведут себя так.

Заглушил мотор. Едва выбрался на лесенку, чтобы спрыгнуть, как сбоку к нему подкатился огромный солдат с небритыми сизыми щеками и со всего маху ударил прикладом винтовки.

Перед Абдуль Гафуром взорвался яркий сноп пламени — показалось, что солнце грохнулось о землю, и он повалился под вертолет.

Когда очнулся, увидел над собой того самого сизощекого солдата с винтовкой. «Только бы до кабины добраться, только бы до кабины… — зашевелилась в голове мысль, возникло что-то мучительное, жаркое; в следующий миг огненным пузырем в мозгу вспух вопрос: — А как же товарищи, экипаж, а? Живы ли ребята? Жив ли инженер?» Да, инженера он неудачно привез в полк, ой как неудачно… Лучше бы не привозить. Абдуль Гафур застонал, взялся рукой за саднившее плечо. На губах ощутил вкус крови.

— Ну что, проспался? — ухмыльнулся солдат с винтовкой, носком ботинка подбил под летчика голыш. — Пошли к командиру. Он не любит, когда на территории части кто-нибудь прохлаждается.

Только сейчас Абдуль Гафур заметил, что на кокарде солдата желтеет анодированная надпись «Аллах акбар!» — «Аллах велик», такие кокарды могли быть только у душманов.

Командир был одет в полковничью форму, и воинская одежда сидела на нем ладно, видать, при короле был офицером.

— Времени у меня нет, предлагаю вам выбор — либо с нами, либо… — лжеполковник помедлил немного, отпил чая из пиалы, — либо пуля. Скоро мы выступаем, возьмем Джелалабад, потом Асадабад, а оттуда — прямая дорога на Кабул. — Посмотрел испытующее на Абдуль Гафура: — Тебя, летчик, не обидим, если с нами пойдешь. Как только кончится восстание, отправлю учиться в Америку. — Засмеялся: — Богатым человеком будешь.

Абдуль Гафур не сказал ни «да», ни «нет», и его под конвоем повели в кишлак. Там в доме помещика поместили в маленькую глухую комнатенку, располагавшуюся на втором этаже. Вход в комнатенку был с улицы. Абдуль Гафура загнали наверх, а лестницу убрали. В этой комнатенке Абдуль Гафур провел несколько дней.

Однажды вечером он услышал знакомый звук: низко над землей шел штурмовой вертолет, мотор его грохотал. Лопасти позванивали от натуги. Абдуль Гафур рванулся к выходу. Дверь была заперта. Он ударил кулаками один раз, второй, бессильно опустился на пол: дверь не кулаками нужно было брать — ломом. Закусил губу и чуть не заплакал.

Вертолет сделал круг над кишлаком и ушел в сторону Асмора.

Вскоре оттуда послышались взрывы.

Басмачи, появившиеся вечером в кишлаке, были тихи и пришибленны, открыли дверь в комнатенку Абдуль Гафура, принесли еды. Поглядывали на него с уважением. Абдуль Гафур понял, в чем дело, усмехнулся жестко, но ничего говорить не стал. Спросил лишь:

— Мой экипаж жив?

Душманы дружно закивали:

— Жив, жив! — Затем рассказали, что штурмовой вертолет действовал, как танк, буквально утюжил землю, от него спасения не было, уничтожил шесть мятежников и два крупнокалиберных пулемета, которыми душманы попытались его сбить.

Рассказав об этом Абдуль Гафуру, душманы снова поникли, стали тихими как куры: то, что они видели, прибило их.

Через несколько дней из Пакистана пришел важный гульбеддиновец: толстый, усатый, одетый в американский костюм. Абдуль Гафура вызвали на допрос к пришельцу. Собственно, допроса-то не было, тот прищурился по-кошачьи, хитро, спросил:

— Ты куда бы хотел поехать сейчас: в Кабул или в Исламабад?

Абдуль Гафур понял: если скажет, что хочет в Кабул, его тут же выведут во двор и шлепнут из винтовки, потому важный пришелец и щурится по-кошачьи сыто и вроде бы добродушно. Но добродушие это — деланное. Ответил коротко:

— В Исламабад.

— Хорошо, — покивал головой гульбеддиновец, сделал короткое движение рукой: — Соберем-ка всех на нашей базе.

Абдуль Гафур понял, что означает слово «всех», — он встретится со своим экипажем. Базой оказался обычный горный кишлак, расположенный на пограничной черте, половина кишлака находилась в Афганистане, вторая половина — в Пакистане.

Слишком забитые люди жили в том кишлаке, они думали, что летчики — боги, а не обычные земные люди, так же, как и все, ощущающие боль, способные грустить и петь песни.

В кишлаке Абдуль Гафур встретился со своими товарищами — вторым пилотом Абдуль Вахидом, борттехником Алам-шахом, инженером Мухаммадом Ясином, которого он так неудачно привез в горный полк. Командира первого вертолета не было — басмачи расстреляли его, пилота Рафи Удина и борттехника Саида Максуда оставили в живых. Пока в живых.

Пятнадцать дней их продержали в этом кишлаке, а потом решили доставить в Пешавар — по мнению «начальства», плененным летчикам, для того чтобы стать полноценными душманами, не хватало политической крепости — нужна была, так сказать, накачка, нужно, чтобы инструкторы с ними позанимались, посмотрели, чем они дышат, проверили, нет ли в них революционного душка. Да потом, чтобы стать гульбеддиновцем, нужно и «мандатную» комиссию пройти, заполнить анкету, ответить на многие вопросы.

С другой стороны, гульбеддиновцы, похоже, уже считали их наполовину своими, иначе бы отправили летчиков под усиленной охраной, а так дали лишь одного сопровождающего, вооруженного «буром». Сопровождающий — седоусый грустный человек преклонного возраста, взятый в басмачи по гульбеддиновской мобилизации — увы, есть и такая, — переправил людей через реку на плотике, сшитом из кожаных мешков, — джоле, потом показал на гульбеддиновский флаг, видневшийся километрах в двух, флаг был поднят на высокой мачте, потому и виден издалека, огладил рукой усы:

— Флаг видите?

— Да.

— Вот туда и идите, там наш штаб. А я поплыву обратно. — Седоусый охранник поправил винтовку на спине и оттолкнулся шестом от берега.

Плот мгновенно подхватило течением, завертело — без людей он был что пушинка, охранник пытался работать шестом, но куда там — река была сильнее его.

Конечно, к берегу он пристанет, но намного ниже той точки, от которой отправлялся. Вскоре седоусый охранник скрылся из вида.

Пленники, почти не сговариваясь, решили — эта мысль пришла каждому в отдельности, — несмотря на то что они находятся на территории Пакистана, есть шанс, всего один из ста, на спасение.

Но куда идти?

В Кабул?

Да, в Кабул!

Но, для того, чтобы попасть в Кабул, сейчас надо было как можно глубже уйти в Пакистан: чем дальше, тем лучше, меньше шансов, что их найдут.

Бегом пересекли площадку, отделявшую их от густого горного леска, там по тенистой сухой тропке устремились в сторону мачты с гульбеддиновским флагом, затем пошли в обгиб — пробежали так близко около флага, что даже слышали крики людей, затем по каменной целине поднялись вверх, в горы.

Шли не останавливаясь часа полтора, там, где попадались ровные участки, одолевали их бегом, случалось, и отвесную крутизну брали. Удивлялись потом: как же они смогли вскарабкаться по стенкам вверх? А карабкались ведь, без веревок и крючьев, вгрызались в камень, ломали пальцы и ногти, раздирали живое тело, оставляя на острых скалах клочья одежды.

Первым не выдержал борттехник Саид Максуд. Хрипя, он опустился на землю:

— Оставьте меня. Я хочу умереть.

Из носа у него пошла кровь.

Абдуль Гафур, знавший, что такое гиндукушские хребты и как действует на человека высота, понял: горная болезнь.

— Оставьте меня, прошу вас, — хрипел Саид Максуд, выгибался на земле, бился спиной о камни, — дайте мне спокойно умереть! Оставьте меня!

Борттехника решили нести на себе — бросать его было нельзя, здесь, на высоте, среди голых камней, он погибнет в считанные минуты.

Уже в темноте — было девять часов вечера — добрались до Мены, небольшого пакистанского местечка.

Там наняли машину с плоским железным кузовом. Смесь мотоцикла с грузовым автомобильчиком.

— Нам надо в кишлак Анаркале. Сколько это будет стоить? — спросили у водителя.

— Анаркале? Анаркале… — Тот качнул головой, приглашая садиться. — Двести калдаров — красная цена.

— На тебе триста, но только больше никого не сажай. Нам как можно быстрее надо в Анаркале. Чем легче машина — тем быстрее поедем.

Вот где пригодились деньги, заблаговременно вырученные в кишлаке от продажи часов и колец. В машине было холодно и тряско, ветер продувал летчиков насквозь, и грохотала она, как огромная консервная банка, набитая болтами и гайками.

В кишлак Анаркале прибыли поздно — уже опустилась ночь, лаяли собаки, недалеко от чайханы, окна которой светились и, как поняли летчики, еще долго будут светиться, спали пьяные. Прямо на земле. Под раскидистым деревом.

В чайхане сидел бородатый человек в старом тюрбане. На стене висели портреты видных гульбеддиновцев. Абдуль Гафур положил перед человеком деньги.

— Нам нужна еда, — помедлил немного, — и ночлег.

Человек молча сгреб деньги в ладонь. Принес несколько лепешек и холодного мяса, облепленного застывшим бараньим жиром. Потом провел наверх, где на полу лежали два матраса, набитые соломой, и несколько подушек, молча указал рукой.

Поднялись рано, едва небо окрасилось в младенческую розовину, перекусили оставшимися лепешками, запили теплым, утренней дойки молоком и ушли из чайханы. Надо было спешно уходить дальше — в глубину Пакистана. Иное пока им не дано, нужно обязательно сделать крюк, запутать следы и к границе выйти там, где душманы даже подозревать о них не могут.

За шестьсот калдаров нашли машину до Гандоба. Водитель, низенький, проворный, смешливый, усадил их рядком в кузов и повез. На окраине Гандоба их остановил человек в военной форме:

— Откуда вы?

Назвали кишлак, стоящий в стороне от Анаркале. Водитель кивком подтвердил. Военный испытующе посмотрел на летчиков, похмыкал в нос, поглядел на номер машины и неожиданно приказал водителю:

— Отвези-ка их в тюрьму.

Тот оторвал руки от баранки:

— До тюрьмы бензина не хватит. Заправлюсь на колонке и отвезу.

Отъехал километра полтора, остановился и выразительно посмотрел на летчиков. Те дали ему еще шестьсот калдаров, и он высадил их в каком-то безлюдном тихом кишлаке в стороне от Гандоба.

Дальше они, сбивая обувь, падая и поднимаясь, шли пешком. Голодные, с натертыми кровоточащими ногами. Воду пили из протухших, покрытых зеленой плесенью луж. В одном месте удалось купить немного хлеба и тапочки. От ботинок остались одни лохмотья. Но и тапочки послужили недолго.

Запутывая следы, угодили в пустыню. Тут даже луж не было — лишь рыжий раскаленно-колкий песок, высохшие до костяной ломкости клубки перекати-поля, испепеляющий жар барханов, белое выпаренное небо и ни одного дерева. Выбившись из сил, от бархана к бархану двигались на четвереньках.

Наконец ночью притащились к замершему, молчаливому кишлаку. Оказалось, от него уже недалеко и граница. Это придало сил. Неужели все мучения скоро будут позади?

Утром на последние деньги купили ишачка, и только собрались двинуться к границе, как Саид Максуд, высоко вскрикнув, рухнул на землю. Абдуль Гафур кинулся к нему: оборванный голодный борттехник с всосанными щеками находился без сознания. Медлить было нельзя. Борттехника взвалили на ишачка и двинулись в путь. Абдуль Гафур, как командир, впереди, опираясь на растрескавшуюся от солнечной жары палку, следом Абдуль Вахид, держа на поводу ишачка, затем остальные.

Через два дня они пересекли границу — изможденные, в лохмотьях, нечесаные и немытые, прошли по узкому ущелью, где стояли пуштунские кочевые вехи, и увидели в синеющем вечернем мареве высокие узкие деревья, дома под ними.

«Джелалабад!» — хотел крикнуть Абдуль Гафур, но почувствовал, что губы у него сделались деревянными, чужими, язык во рту вспух, он попробовал прокричать в голос название города, к которому они вышли, но вместо этого изо рта вырвалось какое-то сдавленное мычание, и перед глазами замелькали яркие красные пятна. Абдуль Гафур опустился на камень и обхватил голову руками. Ему казалось, что он плачет, но слез не было.

Из Джелалабада летчики позвонили в Кабул. Через несколько часов оттуда пришел самолет.

Новый год — новруз — здесь встречают 21 марта. По здешнему мусульманскому календарю 1986 год был 1365-м. Арифметическое действие простое: из даты в нашем исчислении надо отнимать шестьсот двадцать один.

Новый год — это большой крестьянский праздник. Все выходят на поля, возделывают землю, в кишлаках под звуки зурны и барабана сажают деревья.

На праздничном столе обязательно должно быть семь предметов на «с», и все продукты: сиб — яблоки, сабзи — овощи, саманак — проклюнувшиеся зеленые ростки пшеницы, из которых приготавливается вкусная каша, серке — разведенный уксус, чтобы гость мог полить им овощи, уксусная приправа тут в большом ходу. На столе выставлено много сладкого: печенье, изюм, конфеты, миндаль, фисташки, — подается все вместе, на одном большом блюде — аджиле.

Радуясь, люди преподносят друг другу деньги — праздничные, приносящие счастье. Такие деньги — особые, называются «эйди».

Саманак в некоторых домах подают не в виде каши, а в пучках, связанных красной лентой. Такой саманак очень любят детишки.

На востоке у многих людей существует культ ноги: принято холить ее, почесывать, ублажать. Это делается и за столом, во время беседы, и в автобусе, и за газетой, во время утреннего кофе. Здесь сокрыт некий медицинский смысл: массируя разные точки ноги, человек делает массаж многим внутренним органам — на этот счет существует целая наука. Почти каждый горожанин носит в кармане мягкую фланелевую тряпицу, чтобы, придя с улицы, протереть пыльную обувь. Стремление видеть свою обувь чистой, наверное, также относится к культу ноги.

Поэты Востока всегда считали, что прошлое ушло, будущего может и не быть, поэтому надо воспевать настоящее.

И воспевали.

И одновременно воспивали. Правда, крепких напитков типа «кишмишовки», схожей с самогоном, в древнюю пору, говорят, не было.

Чарикарские ножи — самые популярные в Афганистане, с черной крепкой сталью, ими можно рубить гвозди. Ножи эти самодельные, безотказные, с выбрасывающимися и отщелкивающимися лезвиями, с рукоятями, сделанными из коровьих рогов.

Надписи самые разные, начиная от кровожадных, душманских: «Убей неверного», кончая примитивно-философскими: «Я слишком много узнал в жизни. И устал. Мастер Сулайман, 1361 год».

Лучше ножей, чем чарикарские, во всем Афганистане не найдешь.

Каждый раз приезд в Кабул для Мухаммада Касема, дехканина кишлака Месраба-бату, что в провинции Джаузджан, — целое событие. Это ведь длинное путешествие. Вначале надо самолетом авиакомпании «Бахтар» добраться до Мазари-Шарифа, оттуда — в Шибирган — центр провинции Джаузджан, а оттуда уже в Кабул. Мухаммад Касем — из бедняков, землю — двенадцать джерибов — он получил только после аграрной реформы, совсем недавно в общем, и вздохнул облегченно, когда почувствовал себя хозяином: все-таки одно дело работать на себя, другое — гнуть спину на чужих. А гнуть приходилось здорово, плата была везде одинаковой — из шести килограммов выращенного хлеба он только один килограмм мог взять себе, остальное отдавал хозяину. А сколько пота, слез, а иногда и крови приходилось вкладывать в эти пять килограммов! Никто об этом, кроме самого Мухаммада Касема, не знает.

Семья у него большая: мать, отец, жена, три дочери, двое сыновей и еще младший брат — тринадцатилетний школьник.

До революции Мухаммад Касем не знал, что такое жизнь, ничего ведь у него не было — ни еды, ни одежды, ни песен. Было только одно: работа да работа. Иногда, правда, приходилось и в работе делать перерывы — из-за того, что не хватало воды. Это самая большая беда — нехватка воды, лучше уж руку потерять, чем воду, которая, случалось, исчезала внезапно, словно бы под землю уходила, над головой вспухало огромное слепящее солнце, красное, беспощадное, дышащее огнем, выжигало поля, от него, кажется, даже одежда горела на спине, и Мухаммад Касем готов был рыдать, молиться, биться о каменную потрескавшуюся почву, готов был сам себя загнать в костер — сделать, словом, все, лишь бы появилась вода. Но увы.

Случалось, что батрачил он на двухстах джерибах земли, а воды хватало только на сорок, собственными слезами и потом смачивал землю, тщетно надеясь, что хоть какой-нибудь зеленый стебель проклюнется, но слезы не вода, и поля оставались мертвыми, то, что было посажено, погибало.

Мухаммад Касем — плотный, высокий, рука крепкая — кажется, что, если он сожмет камень, из того, как из сырого творога, потечет мутная жижка, острижен по-боксерски коротко, на голове — шапка-чалма. Чалму надо наматывать на голову, возиться, а тут все готово. Шапка украшена вышивкой — тона сдержанные, сближенные, как принято говорить, отличаются более фактурой друг от друга, чем цветом. Такие шапки, как слышал Мухаммад Касем, делают только в Герате да в Кандагаре, больше нигде, поэтому он надевает ее только по праздникам да в тех случаях, когда едет в Кабул или в Мазари-Шариф. Еще на нем нарядная суконная жилетка, сшитая из серой плотной ткани, джемпер с вырезом семеркой — обычный остроугольный вырез, но в Афганистане его зовут «семеркой» — и шелковая рубашка с высоким стоячим воротом. Очень похожа на нашу российскую косоворотку, между прочим.

В партию он вступил до революции, в конце семьдесят девятого года, образовал отряд самообороны, небольшой, всего двенадцать человек, но эти двенадцать были настоящими бойцами, на них Мухаммад Касем мог положиться как на самого себя. Тогда-то, в семьдесят девятом году, и дали первый бой басмачам. Потом отряд удвоился, через год в нем было уже двадцать семь человек, в восемьдесят первом году — сорок один!

Когда брали в руки оружие, отец, уже сгорбленный, с бесцветными, выцветшими на солнце глазами, спросил слабым голосом:

— Зачем берешь оружие? У тебя что, своих врагов мало, чтобы государство защищать? Государство, оно сильное, само себя защитит.

Мухаммад Касем поднял винтовку, поцеловал ложу, потом поцеловал отца и тихим голосом произнес одну-единственную фразу:

— Так надо!

Отец опустил голову — он был несогласен с сыном и мог бы, конечно, воспротивиться ему, выказать родительскую волю, но не стал: раз Мухаммад Касем считает, что прав, пусть проверит свою правоту на деле. Печеное мясо из костра таскает тот, кто не боится огня. Жаль только — врагов прибавится. Отец тяжело вздохнул.

Но, когда на кишлак навалилась банда, сожгла несколько домов вместе с людьми и отряд Мухаммада Касема пресек их расправу, отец забрал у сына винтовку, примерился к ней, сказал:

— Ты был прав. Иди, добудь себе другую винтовку. Я стар, мне добывать оружие трудно, но повоевать я еще смогу, — он вскинул винтовку, — стрелять еще не разучился.

Глядя на этого старика, многие взяли оружие в руки — люди знали теперь, что нужно делать, как надо отбиваться от врагов.

Вскоре наступили трудные дни — кишлак осадила крупная банда. Сорок дней продолжалась эта осада, но кишлак боролся храбро, и басмачи были вынуждены отступить. Заняли два соседних кишлака, расположились там на постой, будто некая воинская часть. Мухаммад Касем решил показать этой «воинской части», кто все-таки хозяин на этой земле, подобрал группу добровольцев-пластунов и тихой черной ночью без единого звука вошел в один из кишлаков — выбрал тот, что был подальше. Осмотрели несколько домов, захватили человек двенадцать душманов, взяли оружие и так же тихо, без единого звука, отступили.

Душманов этот налет ошеломил, днем в кишлаке, занятом ими, поднялась сильная стрельба, Мухаммад Касем даже думал, что они сунутся в Месраба-бату, чтобы отбить своих, и изготовился встретить басмаческий вал, но те не сунулись — наверное, поняли, что их ждет, побоялись метких пуль.

Две ночи спустя Мухаммад Касем со своей группой снова повторил операцию — выкрал в другом кишлаке, на сей раз в том, что находился поближе, несколько их душманов и уволок их в Месраба-бату…

О чем только не передумаешь, когда идешь в такой рейд, что только не вспомнится тебе — и радостные, светлые страницы жизни, и черные, горькие, которых, увы, было больше: стоит только перелистать книгу, как день начинает меркнуть, черный цвет давит, только после революции черноты стало меньше, просветы появились — были и полностью солнечные дни, но душманы их испортили, нагнали туч и пороховой гари. О земле своей Мухаммад Касем думал, что хоть и жаркая она и от солнца в камень иногда превращается, а как оживает, как расцветает в пору дождей!

Хлеб на ней растет добрый — зерно сильное, лепешки получаются пышными, белыми как сахар. Жаль только, что овощи не растут, задыхаются от жары, но недалек тот день, когда и овощи будут расти. И сладкие рыжебокие дыни, и арбузы. В кишлаке уже вырыли пятнадцать глубоких колодцев да еще воду, текущую с гор, стали скапливать — в общем, придет пора, когда воды будет столько, сколько нужно для того, чтобы выращивать и овощи, и арбузы с дынями, и апельсины. Мухаммад Касем невольно улыбался, когда думал о земле, прислушивался к разным звукам ночи: к шороху змей, которые чувствовали человека издалека и уползали, к невесомому стуку копыт легкой степной козы, к бегу ящериц — как много может сказать ночная тишина. Впрочем, не тишина она вовсе. Это только для непосвященных тишина, а для Мухаммада Касема она имеет много голосов.

А каким обвальным грохотом кажется стук собственного сердца, когда где-то рядом хрустнет раздавленная неосторожной ногой ветка! Под чьей подошвой хрустнула ветка, под своей или чужой? — нога замирает в движении, не опускается на землю, пока Мухаммад Касем сам себе не ответит на вопрос: кто этот неосторожный человек?

И жизнь свою Мухаммад Касем научился не жалеть — знал, что если погибнет, то погибнет за дело, которое рождено народом, которое народ поддерживает, и осознание этого грело его, вызывало добрую теплоту в груди: на губах возникала улыбка и он благодарно щурил глаза, словно смотрел на своего сына, видел солнце и ответную улыбку, ощущал теплое щемление в груди — не-ет, ради народа и ради этой счастливой улыбки все-таки стоит погибнуть.

В результате ночных рейдов Мухаммада Касема душманы даже собственного дыхания и собственных теней начали бояться, спали не раздеваясь, с автоматами в обнимку, выставляли тройные кордоны, и все равно Мухаммад Касем таскал добычу. Со своими ребятами он бесшумной мышью пробирался в занятые басмачами кишлаки, проникал в щели между заставами, давал короткий бой, брал пленных и исчезал. Ни разу его не поймали басмачи, хотя и пробовали, ни разу не зацепила пуля, тьфу, тьфу, тьфу!

Так душманам и пришлось убраться из тех кишлаков несолоно хлебавши: здешняя земля не покорилась им.

Когда в Месраба-бату создали кооператив, в него вступило сразу сто восемьдесят четыре человека. Через год количество членов достигло четырехсот двадцати. С каждого, кто вступал, брали пай — тысячу двести афгани, в переводе на рубли это небольшая сумма, что-то около двадцати рублей, но эти деньги, переведенные в кассу государства, являются неким залогом, что ли, под который кооператив получает технику, удобрения, зерно, инвентарь, оборудование, учебники для школы. В общем, кооператив стал началом новой жизни для жителей кишлака.

В школу Мухаммаду Касему ходить практически не пришлось, те дни и недели, которые он провел в школьных стенах, в счет не шли — хватило учения ровно настолько, чтобы разработать собственную подпись, заучить ее и потом лихо чертить в разных налоговых ведомостях, — хоть тут-то не надо было краснеть, а что было написано в тех ведомостях, под чем приходилось ставить лихой росчерк, Мухаммад Касем не знал.

Сейчас в кишлаке работают три кружка по ликвидации неграмотности, вечером Мухаммад Касем надевает шелковую рубашку, суконную жилетку и идет учиться — то, что недобрано было в детстве, надо добирать сейчас.

Иногда по вечерам, когда работа бывает закончена — хотя вряд ли когда она будет закончена, сколько ни делай, обязательно что-нибудь останется, всегда найдется дело, — он выходит за кишлак и долго стоит, вглядываясь в сизую густеющую даль, в низкое загадочное небо, сливающееся у горизонта с землей, втягивает ноздрями запах песка, сухой травы, редких, скрученных в восьмерки деревьев, — если б была вода, эти деревья вымахали бы под облака, но воды нет, ее пока и для полей не хватает, приходится горстями собирать, — вслушивается в звуки и вспоминает былое.

Вон за теми отвердевшими барханами, покрытыми колючими фиолетовыми растениями, на его отару напал волк — лобастый, угрюмый, желтоглазый, с сильными, широко расставленными лапами. Зверь сумел незаметно подойти к отаре: овцы — животные пугливые, опасность чуют тогда, когда волк, полеживая в своей прохладной глубокой норе, потягиваясь и зевая, еще только подумывает о том, что неплохо бы свежатинкой потешить собственный желудок, а «свежатинка» об этом уже знает, как знает час и минуту нападения, — не учуяли его… Вот странная вещь! Волк сумел слиться с песком и землей не только цветом своей шкуры, он даже хищный дух собственный сумел уничтожить и начал пахнуть землей, полевыми цветами, злаками, песком. Хорошо, Мухаммад Касем был настороже, подоспел с тяжелым, железной крепости посохом, раскроил лихоимцу череп. Шкуру потом выделал мукой, высушил и стелил под себя в песках, кочуя с отарой. Одно только неудобно было — овцы все время шарахались от шкуры, как от живого волка, и с подстилкой вскоре пришлось расстаться.

А вот там он наступил на сонную, потерявшую бдительность гадюку — пригрелась на песке, и Мухаммад Касем не заметил ее, хорошо, что в сапоги был обут; гадюка, вывернувшись кольцом, хватанула острыми кривоватыми зубами срез подошвы, выпустила в литую резиновую толщу яд и сделалась совершенно безобидной, будто веревка, которой притягивают груз к верблюжьему боку. Мухаммад Касем даже убивать ее не стал — жалко сделалось, все-таки живое существо, возможно, даже и пользу приносит, отшвырнул носком сапога в сторону.

Там вот, за тем фиолетовым бугром, через который сейчас переползает, будто некое живое существо, клубок перекати-поля, наткнулся на свадьбу скорпионов — скопилось их там не меньше, чем душманов в кишлаках, которых он тревожил по ночам. Увидев Мухаммада Касема, скорпионы начали опасливо задирать хвосты, но он оказался проворнее их — подгреб сапогами песок, засыпал свадьбу, а потом затоптал ногами: если гадюка и может приносить какую-то малую пользу, то скорпионы уж точно никакой — от них, как от душманов, лишь один вред…

Все ему тут знакомо — до стона, до боли, до щемления в сердце, и стонет он и действительно хватается за сердце, когда в голове возникает невольная мысль: а ведь все это он мог потерять! Нет, никогда не потеряет. Жизнь свою отдаст, в прах обратится, а не потеряет.

Иногда отказывало электричество, наша гостиница погружалась в темноту, и мы зажигали свечку, вплавленную, чтобы не падала, в трехлистье трех жестяных пробок от спрайта — сладковатой газированной воды, чем-то средним между тоником и кока-колой.

Свеча дрожит. Пламя дергается, припадает к верхнему оплавленному краю свечки, к чашечке-углублению, наполненной жгуче-прозрачным парафином.

Можно, конечно, купить китайскую большую лампу, работающую на бензине, — и светит ярко, и греет, но лампа дорога, тяжела и гудит, как примус, везти ее с собой в Москву нет смысла — там-то она зачем? Может, на даче поставить? Но и на даче есть свет, есть газ, работает отопление, к чему она на даче? Если только как диковинный экспонат, привезенный из Афганистана? Но экспонат произведен не в Афганистане.

По вечерам мы пьем чай, вспоминаем дом, любимых людей, места, которые знаем и помним. Чай готовим с помощью обыкновенного кипятильника. Можно, конечно, заказать чай и в ресторане, но ресторанный будет обязательно хуже «домашнего».

Один бывалый человек, застрявший у нас в гостинице, рассказывал, что знатоки, понимающие толк в чае, стараются покупать пачки только второго сорта. Он, и только он, чай второго сорта, — самый лучший, считал бывалый человек. И вот почему.

Молоденькие, едва выросшие на кустах лаковые листочки считаются, как говорят одесситы, «самым цимесом» и идут на чай высшего сорта. Но листочки эти, увы, еще ничего не успели взять из чайных корней, из земли, не успели вволю надышаться воздухом и насладиться солнцем, они — обычная трава, трава и только, хотя и считаются «самым цимесом». Чай первого сорта — это следующий побег, он уже лучше, качественнее, но все равно этому чаю еще далеко до напитка богов. А вот третий сбор, идущий на так называемый второй сорт, он, увы, самый лучший. Дивный вкус, дух, навар — знаменитая чайная коричнева, а главное, выпьешь такого чаю — и словно заново родишься, он поднимает на ноги усталого, побитого дорогой и сдавшегося человека, очищает мысли, снимает боль, делает глаза зоркими, а слух острым, тонким.

А вот третий сорт — это уже резкое падение вниз, одни сучки, кожура и редкие листочки.

Знаменитые «липтоны», «твиннинги», «пиквики», «мелфорды» — это чай так называемого второго сорта.

Но все они уступают нашему краснодарскому. Милое это дело — вечером, когда все дела уже сделаны, ноги устало гудят, попить краснодарского чая в гостинице «Ариана», у себя в номере, вспомнить дом, вслушиваясь в тревожную тишину комендантского часа.

Декан филологического факультета Кабульского университета Шах-Али Акбар принадлежит к тому поколению интеллигенции, которое принято называть первым. Отец — бедняк из бедняков, забитый дехканин, у которого не было даже клочка собственной земли, — обрабатывал чужие поля, лил пот, гробился, молил небо, чтобы покрапал хотя бы малый дождь, дал земле возможность вздохнуть, чтобы вырос хлеб и мизерная толика этого хлеба досталась бы ему — за то, что холил эту землю, любовно охранял зеленые нежные еще ростки от палящего солнца, выдирал сорняки. Не всегда молитва доходила до неба, не всегда вырастал хлеб, и тогда семья дехканина голодала.

В восемь лет Шах-Али Акбар попал в военную школу. Особой привилегией в том районе, где он жил, это не считалось — скорее, наоборот. Богатые не хотели отдавать своих детей в военную школу — считали, что не годится иметь в своей семье грамотных, Аллах не простит, а потом дети, попав в школу, явно обратятся в неверных, перестанут почитать и бога и отца, забудут Коран — не-е-ет, пусть уж лучше учатся те, кто не имеет денег, чтобы откупиться от учебы.

Богатые скинулись и дали отцу маленького Шах-Али две тысячи афгани: пусть этот мальчишка идет учиться в военную школу.

Так Шах-Али Акбар надел форму. Пареньком он был смышленым, все хватал на лету, учился хорошо. Зимой, в декабре, когда объявляли трехмесячные каникулы, он пешком ходил домой. Дорога в родной кишлак занимала двадцать пять дней, дорога обратно — столько же. Ноги-руки немели от ходьбы, голова звенела, делалась пустой, как старая коробка, проеденная мышами, в ушах накапливалась боль, и ничего с этой болью нельзя было поделать. Мальчишка в военной форме карабкался по горным тропам, перепрыгивал с камня на камень, оглядываясь, осторожно обходил скользкие, покрытые наледью склоны, задирал голову и, щурясь, осматривал нависшие над дорогой снежные гребни: а не рухнет ли какой-нибудь многотонный карниз на тропу? — проходил под ними буквально на цыпочках, стараясь не издать ни единого звука, знал, что гребень может сорваться даже от хлопка ладоней.

Кончались горные тропы — начиналась равнинная дорога, по которой проносились машины, но на машину у мальчишки не было денег, поэтому он шел дальше, глотая слезы и борясь с усталостью и болью. Мечтал о том, что дотянет наконец до дома своего, огладит рукою теплые глиняные стены, прижмется головой к озабоченному угрюмому отцу, чье лицо изрезано горькими морщинами, вспомнит мать, умершую совсем недавно, перед самым лицеем, ее ласковый молящий взгляд, хлеб, который она иногда припрятывала для сына… Слезы еще сильнее начинали катиться по щекам Шах-Али.

Время, которое он проводил дома, было коротким, его едва хватало на то, чтобы отдохнуть после двадцати пяти изнурительных дней похода домой, и снова наступала пора отправляться назад — снова двадцать пять мучительных дней, слезы, дыхание, застревающее в глотке, боль, тяжелой железной струйкой натекающая в виски.

И так каждый год. До самого окончания школы, а потом и военного лицея. Учеником Шах-Али Акбар считался прилежным: в классе он шел первым номером, в лицее, среди всех учеников, вместе взятых, — третьим.

После окончания лицея Шах-Али послали в обычное гражданское учебное заведение — на филологический факультет Кабульского университета, тот самый, деканом которого он сейчас является. Университет-то гражданский, но военной формы Шах-Али не снял, после окончания он должен был вернуться в лицей, в котором учился, и стать там преподавателем литературы.

В университете, несмотря на форму и обязательную верность королю (среди офицеров королевской армии, кстати, было много выходцев из бедняков, и тут была сокрыта особая хитрость: считалось, что бедные до конца жизни станут благодарить короля за то, что он выдернул их из нищеты, дал образование, зарплату и красивую форму, и соответственно будут служить ему верой и правдой), вошел в только что образованный студенческий союз — прогрессивную организацию, стоящую на революционной платформе. Представители этого союза даже одно время были избраны в парламент.

Летом Шах-Али уехал на каникулы в кишлак. В кишлаке в пору каникул как раз появились представители армии — делали очередной набор в солдаты. От армии можно было откупиться деньгами — это стоило примерно три тысячи афгани, либо представить документ, что в семье умер отец и кандидат в новобранцы является единственным кормильцем.

В прошлом году такой набор тоже был. У одного молодого парня, недавно женившегося, не было отца — только жена, мать да многочисленные братья и сестры. Но тем не менее ничего не помогло, ни справка, ни бедственное положение семьи, кормильца собрались поставить под ружье. Спасти его могло только одно — деньги. А денег не было — пустой кошелек, и продать нечего, поэтому он взял в долг у арбоба — помещика — двадцать сейров — сто сорок килограммов зерна в счет будущего года. Заработает, мол, зерно и отдаст в будущем году. Продал зерно и откупился от армии. Но на будущий год урожай выдался худым, земля ничего не родила, и парень не смог отдать долга арбобу.

Тогда бедняка привязали веревками к дереву и начали бить кнутами. Били его арбобские приспешники да приговаривали: до тех пор будут бить, пока он долг не отдаст.

Это происходило на кишлачной площади, на глазах у народа. Парень стонал под ударами, оглядывал умоляющими глазами собравшихся, крутил головой от боли… Но никто не мог выручить его, парню оставалось одно — терпеть.

Когда он уже обессилел под ударами, выручка все-таки пришла в лице кишлачного ростовщика, степенного белобородого человека, больше похожего на муллу, чем на ростовщика. Он отдал арбобу долг бедного парня и навсегда купил новобранца-неудачника — тот теперь будет до конца жизни обрабатывать «благодетеля»: на внесенные деньги ведь будут наматываться проценты.

Горько было студенту от увиденного, а увидел он не только это, и когда Шах-Али Акбар вернулся с каникул в университет и ему предложили сделать доклад о жизни простого народа — столичным студентам интересно было, что там, в глубинке, творится, — он сделал этот доклад.

Честно, добросовестно рассказал об увиденном, о парне-дехканине, которого секли на главной кишлачной площади, о людях, что живут в одном помещении со скотом: налево — стойло для баранов и телят, направо — для коровы, посреди находятся дети и взрослые. Воздух спертый, худой, грязи больше, чем в любом городском отстойнике, человек в таких условиях опускается все ниже и ниже — иные, общаясь с животными, сами в животных превращаются.

На следующий день Шах-Али вызвали к ректору университета. Тот посмотрел на него молча — непонятно было, видит он студента или нет, такое впечатление, что ректор смотрит сквозь него, как сквозь стекло, — ничего не сказал, уткнулся в какую-то бумагу, лежащую перед ним. Из притеми большого кабинета выступил человек, которого Шах-Али поначалу не заметил, встал около высокого ректорского кресла, поиграл дорогими каменными четками, которые держал в руках.

— С завтрашнего дня в университет можешь больше не являться, — произнес он, — считай себя свободным человеком.

— К-как? — Шах-Али Акбар не верил тому, что слышит.

— А вот так. Можешь защищать животных от людей, людей от животных — как тебе вздумается, но только вне стен нашего университета. Понятно?

Да, все было понятно.

— Но я же послан в университет военным лицеем и должен туда вернуться.

— Думаю, что таким, как ты, там нечего делать.

Через несколько часов Шах-Али арестовали, отвели в военный лицей, сняли форму. К дверям комнаты, в которой он сидел, приставили двух конвоиров. Продержали две с лишним недели, потом выпустили с коротким напутствием:

— Ни в лицее, ни в университете больше не появляйся! Иди домой!

Два месяца Шах-Али бродил по Кабулу, все пытался найти какую-нибудь работу, но куда там — в городе и без него было полно безработных, в конце концов отчаялся, собрал нехитрые свои манатки, которые вместились у него в один кулек, и пешком, как иногда в детстве, съежившийся, усохший от обиды, подмятый неизвестностью — нет ничего хуже неизвестности, — ушел в свой кишлак.

По дороге думал, что обидная и унизительная это вещь — подобное возвращение. Как возвращение в собственное детство, особенно если это детство было безрадостным, темным; временами ему казалось, что он бредет по своим собственным следам, оставленным здесь буквально вчера, хотя это вчера давно прошло, следы те давно уже смыты дождем, выморожены стужей, выдуты ветром, — шел и, как когда-то давным-давно, глотал собственные соленые слезы.

Едва Шах-Али пришел домой, как его вызвал к себе хакем — местный правитель — и предупредил, чтобы «господин бывший студент» не вздумал проводить в кишлаке никакой агитации, если вздумает, то тут же будет арестован. С многозначительным видом поднял палец вверх:

— Из Кабула я получил письмо, оч-чень подробное… Все про тебя знаю!

Целый год Шах-Али пахал землю в родном кишлаке, сеял хлеб на чужих полях, успел снять урожай, поесть мягких, пахнущих дымом и углем, очень вкусных лепешек — ничего вкуснее их нет и быть не может, — через год в столице о нем снова вспомнили и, смилостивившись, решили восстановить в университете.

Восстановить-то восстановили, но права у него были птичьи — даже в общежитии места не выделили; если удавалось снять угол — снимал, если нет — спал под дувалом, но учебу не бросал. Денег не хватало. Давал уроки богатым детям. Будучи филологом, он преподавал даже математику — и ничего, получалось. Понимал, что надо тянуть свой крест, никто за него не вытянет — и тянул, тянул…

Окончил университет, остался в нем же работать. Но по-настоящему вздохнул только после революции.

Шах-Али, повторяем, относится к особой формации интеллигентов, тех, кто рожден народом, благодарен за это своему народу и верно ему служит. Ныне Шах-Али Акбар — известный писатель (его псевдоним — Шахристани), профессор-филолог, доктор наук, руководитель крупнейшего факультета, и когда он рассказывает детям — а у него пять сыновей и четыре дочери — о своих злоключениях, те ему не верят: быть того не может! Шах-Али Акбар невольно вздыхает: хорошо, что не верят. Не приведи бог, чтобы его дети испытали то, что испытал он.

Его доля — это его доля, отцы для того хватили лиха и горя, чтобы детям жилось легче. В то, что его детям будет жить легче, Шах-Али Акбар верит твердо.

Он сухощав, подтянут — ни единого грамма лишнего веса, виски седые, голова, рано лишившаяся волос, хорошо обихожена. Выглядит старше своих лет. Одет по-европейски, как настоящий интеллигент, все тщательно подобрано — галстук к рубашке, рубашка к костюму, костюм к плащу, плащ к шляпе и обуви — есть вкус, и есть достаток, чтобы этот вкус обеспечивать.

Бывают дни, когда декабрьское солнце здорово начинает припекать, асфальт покрывается пылью, а земля в узких улочках, на боковины которых вынесены прилавки с традиционными расшитыми дублеными шубами, отороченными мехом ламы, и бело-коричневыми свитерами, размякает, липнет к ногам.

Улочки карабкаются в гору, в них толпится народ, редкие машины пропускают неохотно — так уж повелось: машина всегда мешает пешеходу.

Вот огромная печь, напоминающая те, что когда-то стояли в коммунальных квартирах, памятных с детства, — около такой печи проведено столь много сладостно-дремотных часов, так хорошо подле нее было греться, притулившись спиной к нагретому боку, и это сказочно-теплое ощущение-воспоминание осталось на всю жизнь, а здесь к круто выгнутым бокам печи клеят сырые толстые лепешки, ноздреватые, серые, высыхающие до ломкой корочки, готовят хлеб. Пекут и тут же продают.

Рядом мясник, здоровенный угрюмый парень с уныло висящими запорожскими усами, разрубает мясо на тонкие дольки. Топор у него необычно крошечный, острый, насажен на длинное узкое древко — очень похож на знаменитые гуцульские пастушьи секирки, парень работает молча, сосредоточенно, зорко поглядывает из-под черных густых бровей, следит за тем, чтобы мясо не унесли верткие кабульские пацаны.

Хорош Кабул при солнечном свете…

Шпун-Дуранай и Бахти-хан — выходцы из пуштунского племени, живущего на самой границе с Пакистаном. Твердой границы, как известно, здесь нет, она не перекрыта, поэтому случается так, что половина племени дзадзи неожиданно оказывается под душманской пятой, и пакистанские власти немедленно вытягивают «правящую длань» и накладывают на племя, тогда приходится с винтовками прорываться к своим — к родственникам, к женам с детьми, чтобы освободить их. Когда же подоспевает подкрепление и душманов выбивают с холодного каменистого куска земли, то те, кто вытягивал «правящую длань», стыдливо засовывают ее в карман: ведь на чужую территорию замахнулись-то. В общем, жизнь здесь неспокойная, и когда вечером люди ложатся спать, то не знают точно, удастся им выспаться или нет. А может случиться и так, что сон этот окажется последним, вечным: жизнь и смерть тут, увы, тесно соседствуют.

Двадцать лет Шпун-Дуранай пас овец в горах; «шпун» в переводе на русский «чабан» — дело его, профессия совместились с именем, да и, честно говоря, он никогда не думал, что жизнь его совершит некий зигзаг, сделает скачок в сторону, и дело, которое он любил, как солнечный свет и как быструю холодную воду речек, рождаемых ледниками, придется отставить, а старый «Бур-303», похожий на длинноствольную пищаль, поменять на более современное оружие.

У него огромный рост — около двух метров, может быть, даже более двух, он никогда не измерял, насколько вымахал, — стоя рядом с ним, мы казались себе карликами, хотя мы все обычного роста. — На голову плотно натянута обычная армейская шапка с примятым следом от кокарды, лицо худое, длинное — под стать фигуре, серые глаза внимательны и бесшабашны одновременно, жилистые красные руки с оплющенными, словно бы примятыми ногтями не могут находиться без дела, они постоянно в движении… Самое примечательное на его лице — усы. Пышные, гвардейские, точь-в-точь как у Семена Михайловича Буденного. И солдат Шпун-Дуранай такой же отчаянный и удачливый, как и те, что воевали у Буденного в Первой Конной армии.

Бахти-хан составляет ровно половину своего приятеля, но впечатление некой уменьшенности, зажатости, что ли, не производит. Наверное, потому, что он нетороплив, спокоен, на все реагирует без всплесков, молча, ни один мускул на лице не дрогнет. Даже если сейчас над головой у него оглушающе громко ударит «бур», он и на выстрел никак не среагирует. Бровью не поведет в сторону, откуда стреляли. У него совершенно иное ощущение опасности, чем, допустим, у нас. Возможно, и другое ощущение боли. Бахти-хан из тех людей, кто привык терпеть. Оба — и Шпун-Дуранай, и Бахти-хан — служат в царандое, оба добровольцы.

Ночью на племя дзадзи, находившееся в кишлаке Шавуя, напали душманы. У них вообще тактика нападать ночью — днем отсиживаются в норах, спят в пещерах и в земле либо, маскируясь под крестьян, ковыряются мотыгами в земле, что-то сажают, что-то выколупывают и одеты так же, как и бедные дехкане, а ночью отбрасывают мотыги в сторону и принимаются за разбойное ремесло. Темное время — это время душманов, из-за угла в темноте им бить сподручнее. Не то что на свету, когда все видно.

Вокруг горы и горы, мрачные, рыжевато-черные, со стеклисто поблескивающими макушками, в порезах и ранах; тому, кто здешних хребтов не знает, они ничего доброго не сулят.

А кишлак Шавуя стоит в низине, в чаше, дома тут тесно прижаты друг к другу, много общих глиняных дувалов. В ту ночь в кишлаке была редкая стрельба, на которую, что называется, почти не среагировали, — такая стрельба случается часто — тревожных сообщений от выставленных вперед боевых постов не поступало, поэтому люди отдыхали спокойно, а когда проснулись, оказалось, что они окружены. Одна ниточка была только свободна — тропка, что уводила в Пакистан. Ее перекрыть было невозможно — мешали отвесные скалы. А так со всех сторон были выставлены пулеметы.

Началась долгая изнурительная осада. По одному-единственному стежку уходить было нельзя. Родина их здесь, в Афганистане, в этих хмурых рыжих горах, а Пакистан — это чужбина. Мужчины рыли окопы, ходы сообщения, землянки, лазы, стремились как можно глубже зарыться в камни, в землю — там ни граната, с сипящим звуком выметнувшаяся из раструба гранатомета, ни мина, ни тяжелая свинцовая строчка крупнокалиберного пулемета не возьмут, женщины образовали отряд обеспечения, во главе которого встала Сендзеля. Суровая, с твердым мужским характером, умеющая управляться и с «буром», и с пулеметом, отличная всадница, одинаково хорошо владеющая и скаковой лошадью и верблюдом, — вот кто такая Сендзеля. Самая уважаемая женщина в племени. Вместе с другими женщинами она доставляла еду, оружие, патроны, попадала под обстрелы, теряла подруг, животных — лошадей и грузовых ишаков. Долгие десять месяцев Сендзеля снабжала защитников кишлака Шавуя всем необходимым.

Десять месяцев. Как это много, изнуряюще много — десять нескончаемых месяцев! И ладно бы летом, когда можно хоть чуть согреться в каком-нибудь каменном закутке, защищенном от ветра, а то зимой, в лютую стужу, в которой с винтовочным треском лопались камни, а редкие, скорченные ревматизмом деревья промерзали насквозь.

Защитникам племени дзадзи помогали пакистанцы — из тех, кто ненавидел душманские лагеря, американцев, появляющихся там, не принимал политику, проводимую нынешним правительством этой страны. Семнадцать пакистанских друзей погибли в эти долгие месяцы стрельбы, криков, боли. По той единственной свободной ниточке они доставляли осажденным продукты, патроны, гранаты, передавали отряду Сендзели. Из тех, кто защищал племя дзадзи, было убито сто пятьдесят четыре человека. Сто пятьдесят четыре защитника из трехсот пятидесяти.

Оставшиеся в живых образовали три группы и решили идти на прорыв. Шпун-Дуранай и Бахти-хан стали во главе двух групп. По рации связались с командиром дивизии, поддерживающей их огнем из-за душманских застав, наметили время и точку прорыва. Дивизионная артиллерия прикрыла им спину, тыл, отсекла душманов, когда те устремились вослед, и через два часа воины племени дзадзи были уже в кишлаке Ландагерай — это в трех километрах от Шавуя. А женщины, дети, старики погрузили свой скарб на лошадей, ишаков и ушли в другую сторону. По тому самому неперекрытому стежку, ведущему в Пакистан. Так племя дзадзи оказалось расколотым. Шпун-Дуранай был ранен — свинцовая долька пробила ему горло и застряла в хряще. Хорошо еще, что пуля была на излете… Оперировали его прямо на месте, в горах.

Жена и девять детей Шпун-Дураная очутились в Пакистане. Бахти-хану проще, он холост, забот таких, как у Шпун-Дураная, нет. Долгое время Шпун-Дуранай не знал, что с его семьей, потом к нему пришла магнитофонная пленка с записью — грамоты жена не знала, поэтому прибегла к помощи магнитофона; жена сообщала, что отколотая часть племени, несмотря на то что кочует и часто удаляется от границы, регулярно слушает радио Афганистана, и если муж жив, то пусть подаст голос. Шпун-Дуранай подал — из Хоста по радио рассказал о том, как прошел прорыв через басмаческие укрепления, о друзьях своих. Жена услышала его и убедилась, что Шпун-Дуранай жив. И друг его верный, клятвой связанный, Бахти-хан тоже жив.

Пройдет немного времени, еще очень немного времени, и разорванное племя, как две половинки одного тела, неспособные жить друг без друга, воссоединится, Шпун-Дуранай увидит своих детей.

Когда Шпун-Дуранай рассказывает о своих, лицо его замыкается, делается строгим и далеким — сантименты ему чужды, он мужчина, а мужчины, как известно, сотворены из жесткого материала, слез не льют, только губы, прикрытые усами, начинают предательски подрагивать, и Шпун-Дуранай опускает голову — не хочет, чтобы дрожь эта была видна. Бахти-хан смотрит в сторону, он по-прежнему невозмутим, спокоен, по-прежнему не говорит ни слова.

Несколько минут мы молчим.

— Хочется видеть свое племя грамотным, — наконец произносит Шпун-Дуранай. Бахти-хан, подтверждая его слова, медленно кивает головой. — Часть детей — из тех, кто сейчас находится с нами на территории Афганистана, уже пошли в школу, мы с Бахти-ханом посещаем курсы по ликвидации неграмотности. — Бахти-хан снова в знак согласия кивает: верно, начали учиться грамоте. — В кишлаке открыли школу. Жизнь у нас меняется… Врачи появились. Раньше ведь как — заболеет человек, собираются вокруг него люди, начинают читать молитву. А кто знает — поможет эта молитва или нет? Никто не знает. Сейчас, если человек получил рану или тяжело заболел, везем его в Хост. Там больница, там лекарства и медицина. Врачи и сами часто приезжают к нам. И еще одного хочется — чтобы как можно быстрее была перекрыта граница. Слишком много оружия и недобрых людей идет через нее. А будет перекрыта — душманы перестанут чувствовать себя так вольно. — Шпун-Дуранай поломал жилистые, далеко высовывающиеся из одежды руки, похрустел пальцами, Бахти-хан в знак согласия снова молчаливо кивнул. Шпун-Дуранай посмотрел на часы — пора. Ему надо было получать оружие для добровольного отряда царандоя, созданного в племени, Бахти-хан собирался в госпиталь проведать раненых. — Не мое это мнение и не Бахти-хана, — Шпун-Дуранай повел головой в сторону друга, — так считают вожди нашего племени. А это значит — считают все. И еще… — Он помолчал немного, словно бы размышлял, говорить об этом нам, сугубо штатским людям, или не говорить. — Хорошо, если бы нам пулеметов добавили. Не крупнокалиберных, с которыми разворачиваться трудно — таких у нас много, у душманов поотнимали, а обычных, пехотных, с которыми легко перемещаться, — ох и показали бы мы тогда басмачам, какого цвета бывает небо в горах! — он сжал руку в кулак, хлопнул по колену. Бахти-хан, подтверждая слова друга, по обыкновению, молча кивнул. — Передайте, пожалуйста, эту просьбу товарищам.

Просьбу мы передали. В ЦК НДПА, когда были там…

День был жарким. И не только потому, что слепило отвесно висящее тяжелое солнце, но и по другой причине — километрах в двух, а то и еще меньше, от нас, погромыхивало тяжелое железо, там шел бой. Части афганской Народной армии выкуривали из кишлака крупную банду душманов. А совсем рядом все было мирным: мирно вызревали плоды груш, масляно чернел в листве мускатный виноград, неподалеку паслись овцы.

Местечко это — под Джелалабадом — благодатное, здесь находится крупный ирригационный комплекс — более восьми тысяч человек на нем работают, идет сбор маслин, чуть позже начнут собирать цитрусовые. И вот ведь какая вещь: война и мир, смерть и жизнь сосуществуют рядом, находятся так близко, что рукою от одного к другому дотянуться можно.

Здесь — зеленое благолепие, тепло, тишина, солнечный свет, а неподалеку — взрывы, дребезжание летящих осколков, свист пуль, крики и стоны. Раньше душманы часто и на ирригационную систему нападали, взрывали опоры ЛЭП, разрушали строения, расстреливали рабочих, а сейчас нет, не так-то просто им к ирригаторам подступиться: систему охраняют части афганской дивизии.

Командир ее — полковник Кадыр Миахель. Это стремительный, как молния, человек, сухопарый, высокий, в хорошо подогнанной форме и высоких, с прочной шнуровкой солдатских ботинках-вездеходах. Лицо озабоченное, темное, но, несмотря на озабоченность, на нем нет-нет да и промелькнет быстрая, схожая с ярким бликом улыбка. Дивизия, которой командует Кадыр Миахель, совсем недавно вела тяжелые бои в промозглом глубоком ущелье Тура-Буре, выходящем одним концом своим на территорию Пакистана, выкурила оттуда душманов, взяла большие трофеи, и настроение у полковника было бы легким, бодрым, если бы вчера вечером, перед наступлением темноты, террористы не расстреляли двух партийцев, возвращавшихся с совещания. Одного из погибших Кадыр Миахель хорошо знал: тридцатилетний Киямуддин был грозою душманов, командовал постом народной милиции. Пост этот находился в самом опасном месте — на дороге, ведущей в Пакистан.

У Киямуддина в его неспокойной жизни имелось все, полный набор «удовольствий»: и яростные перестрелки, и ночные бои, и драки с душманами… Бандиты боялись Киямуддина не меньше, чем самого Кадыра Миахеля. Был Киямуддин огромен и добродушен; как всякий огромный сильный человек, мечту свою имел, потайную: когда окончится борьба с душманами, поступить в сельскохозяйственный техникум и стать специалистом-ирригатором. Поить засушенную, измученную жарой землю водой, вести тихую, спокойную жизнь, детей растить, синим небом любоваться, журчание речного тека слушать… Все, кому он рассказывал о своей мечте, завороженно улыбались: неужели такое может быть? Женщины даже слезы с уголков глаз пальцами стряхивали — разве такое возможно? Ведь борьба идет, борьба…

Несколько раз Киямуддину подбрасывали угрожающие записки, письма, он только добродушно посмеивался, получая их, не верил в собственную смерть — не родился, мол, еще человек, способный убить его. Делался прочнее от угроз и подметных писем, беспощаднее к бандитам. И вот нет его в живых: душманы подкараулили Киямуддина, в упор расстреляли его машину из пулемета, потом, желая быть окончательно уверенными в его смерти, ударили из гранатомета.

Не стало Киямуддина — и пусто без него сделалось. И совсем пустым, холодным, никчемным стал бы мир, если бы не было рядом людей, которые так же преданы своему народу, своей земле, как был предан Киямуддин.

Кадыр Миахель познакомил нас с дивизионным врачом, полковником медицинской службы Мохаммедом Юсуфом, его женой, скромной простой женщиной, тихоголосой и миловидной Мирман-Розией, и их маленькой дочкой Наджмсамой. Мохаммед Юсуф десять лет назад окончил в Кабуле институт, был вполне обеспеченным и зажиточным человеком — ведь у врача обычно хорошая практика и, соответственно, хороший заработок. Человек он беспартийный, его жена тоже, но вот какая вещь: они продали все, что у них было, и на вырученные деньги построили больницу. Неподалеку от Хайберского прохода.

Продали все — и дом, и наиболее дорогую, представляющую интерес для покупателя утварь, и золотые украшения, которые имела Мирман-Розия: серьги, кольца, броши, браслеты (в Афганистане женщины если уж носят украшения, то только подлинные; драгоценные камни — обязательно подлинные, золото — только хорошей пробы, подделок, алюминиево-стеклянной мишуры они не признают, так уж с малых лет воспитаны, такова традиция) — словом, продали все.

Больница обошлась супругам в один миллион двести тысяч афгани. Они подарили эту больницу государству. Мохаммед Юсуф делает в ней операции, извлекая пули и осколки из искромсанных бойцов — такое часто бывает после тяжелых боев с душманами, — лечит больных в пору боевого затишья. Мирман-Розия безвозмездно ухаживает за пациентами. Подчеркиваю: безвозмездно, не получая за это ничего, ни единой монеты.

В момент нашего приезда в больнице находилось тридцать два человека — в основном те, кто был ранен во время боев в Тура-Буре.

Когда супруги рассказывают о своей жизни, о больнице, невольно обращаешь внимание на внутреннюю, подлинную, непоказную интеллигентность этих людей, на мягкость речи, искренность жестов, взгляда — то самое, что определяет человека, идет из душевной глуби, что никогда не обманывает, то есть обращаешь внимание прежде всего на «подтекст». «Текст» может обмануть — ведь наговорить-то можно что угодно, и есть немало людей, которые «тексту» верят, — а вот «подтекст», имеющий крепкую психологическую сцепку с подлинным «я», с настоящим, не показным, никогда не обманывает.

Поступок, который совершили врач и его жена, был искренним, эти люди не искали для себя выгоды: мол, государство должно быть им обязано за содеянное, — это был жест преданности земле, на которой они жили, непростой земле, соленой от пота, красной от уроненной в нее крови, сухой, жаркой, преданности народу, что их воспитал, горам вон тем, виднеющимся невдалеке, небу и солнцу.

Живет семья на зарплату Мохаммеда Юсуфа и сыновей, так же, как и отец, ставших военными, — Мохаммеда Осифа, младшего лейтенанта, слушателя военного училища в Кабуле, и Мохаммеда Арефа, младшего лейтенанта, командира взвода «коммандос» — афганских десантников. Младший сын Ахмад-шах также будет офицером, он сейчас учится в одиннадцатом классе военного лицея.

Да, отдать все, что есть, революции — уж это ли не подвижничество, та самая высокая устремленность души, которая отличает людей цельных, благородных, готовых отдать и жизнь свою, если этого требует дело, если она понадобится народу.

Пока мы разговаривали, над самой головой с грохотом прошли вертолеты — афганские, в синий круг впечатана звезда; на одном вертолете краснел санитарный крест. Лицо доктора Мохаммеда Юсуфа напряженно вытянулось, под скулами обозначились впадины — видать, операция, которую проводят части одиннадцатой дивизии, обходится не без потерь. Что поделаешь: идет война, никем никому не объявленная война, которая подогревается огромными деньгами из-за рубежа, подхлестывается, разжигается сознательно. Кому-то это нужно, очень нужно. Впрочем, ясно, как божий день, кому…

Раз идет операция — значит, будут раненые, недаром санитарный самолет в ущелье пошел… Каждого раненого надо выходить, вернуть в строй — словом, предстоят заботы немалые.

— Знаете, что я хочу сказать, — Мирман-Розия несколько смущенно, словно споткнулась о какой-то невидимый сучок, погладила Наджмсаму по голове, — мечта у нас с мужем есть одна… Чтобы дочка, когда закончит лицей, поехала учиться в Советский Союз, чтоб, как и мы с мужем, стала медиком… — В следующий миг Мирман-Розия отвернулась, снова поглядела в ущелье, откуда доносился грохот, тревожные тени заскользили по ее лицу. — И второе, — она повела головой в сторону ущелья, — чтоб все это поскорее кончилось. Человек ведь не для войны создан — для мира, для жизни, а не для смерти.

Обыденная, очень простая, до боли, до слез простая философия человека, много повидавшего, много испытавшего, знающего свое место на земле, цену добру и злу, горю и счастью, умеющего отличать мнимое от настоящего, человека, безоговорочно принявшего народную власть в своей стране и все этой власти отдавшего…

По ночам в Кабуле еще продолжает раздаваться стрельба, и случается, около гостиничного окна тонко свистнет пуля, а под самой стеной громыхнет граната. Но человек — вот ведь странное создание! — быстро привыкает к звукам войны. Мы, например, уже на вторые сутки спали спокойно, совсем не обращая внимания на стрельбу и грохот.

Вскоре уже не стрельба прерывала сон — она воспринималась как нечто повседневное, обычное, — а тревожное, наводящее на недобрые думы затишье — паузы между стрельбой. В затишье обязательно просыпаешься, кровь начинает гулко колотиться в висках, становится немного не по себе — человек, оказывается, должен привыкать к звукам мира так же, как он привыкает к звукам войны. В такие минуты обязательно вспоминаются родные, дом, ребята институтские, милые подмосковные пейзажи, березовые перелески и поля где-нибудь около Новоиерусалима или Переделкина.

Кто стреляет по ночам, кто мутит спокойствие Кабула? Каждый вечер около пяти тысяч партийцев, активистов выходят на дежурство с оружием в руках — делают все, чтобы в Кабуле было спокойно.

И все равно по тонехоньким ниточкам-тропкам Гиндукуша, окрестных гор, по подземным тоннелям, соединяющим колодцы-кяризы, пробираются в Кабул душманы. Ибо они отрабатывают то, за что им заплатили. А заплатили им немало.

Есть в Кабуле законспирированные организации, цель которых одна — террор, запугивания, убийства.

Недавно одна такая организация — САМА, прокитайского толка, — была раскрыта, и сотрудники ХАДа — афганской госбезопасности — предоставили нам возможность ознакомиться с материалами и документами САМА, показали оружие, что было захвачено у террористов: испанские револьверы и английские винтовки, ТТ — наши славные ТТ, выпущенные в Китае, и автоматы египетского производства, допотопные «бульдоги» и новейшие «пантеры», мины и гранаты — этого добра у «самовцев» было предостаточно. Были и радиопередатчики, и взрывчатка, и патроны. Здесь же — кипы фальшивых документов, паспорта, удостоверения… Руководил организацией САМА Маджит Калакани. Среди груды изъятых бумаг имелось немало его портретов. На портретах был изображен этакий усатый красавец, утомленный собственными победами на любовном фронте, с тщательно ухоженными усами и густой шевелюрой, от которой отделилась прядь волос и свесилась. Взгляд спокойный, холодно-насмешливый, устремленный куда-то вдаль.

На портретах Маджит Калакани выглядит много моложе своих лет.

Он учился в Кабульском университете на факультете богословия. На втором курсе был вынужден исчезнуть из Кабула, уйти в подполье — был обвинен в убийстве декана факультета.

Надо заметить, что ремесло убийцы Маджиту Калакани понравилось — после университета он немало занимался стрельбой из-за угла, метанием ножа, организацией поджогов и взрывов. При шахском режиме он был неуловимым убийцей — сколько ни искали Калакани, сколько ни пытались арестовать, полиции не удавалось это сделать. Так продолжалось пять лет. Калакани чувствовал себя суперменом, этаким вершителем человеческих судеб, лицом, приближенным к Аллаху.

Но случилось то, чего Калакани совсем не ожидал, — его завербовали.

За ним следили — неотступно, зорко, следили днем и ночью, утром и вечером — всегда, всюду, везде. Тщательно изучили его психологию, увлечения, симпатии, учли его частые оглядки в китайскую сторону, даже поездки на границу с Китаем — и это учли. Словом, вербовщики знали все, чем он жил, чем был начинен.

Маджит Калакани был завербован китайцами. Деньгами ему перешибли «увлечение», заставили заниматься не одиночными убийствами, а совсем другим делом — потребовали, чтобы он создал боевую подпольную группу. Естественно, прокитайского толка.

Вот так и родилась САМА — террористическая организация, задачей которой стало наведение страха на Кабул, на рабочих и торговцев, нищих хозарейцев, бессловесных и забитых, которых тут используют на самых черных, трудных работах, лицеистов, чиновников, мелких лоточников — поставщиков товаров на Грязный рынок. На счету САМА оказалось столько убитых, сколько ранее и не снилось Маджиту Калакани.

Пожалуй, Маджиту хотелось быть популярной личностью, обнародовать, когда придет время, свои «геройские поступки»: САМА начала выпускать журнал, в котором регистрировалось все, что было сделано этой организацией, — и убийства, и поджоги, и взрывы.

«Самовцы» убивали крестьян лишь за то, что они вступили в кооператив, детишек — что они окончили школу, учителей — что осмеливались обучать народ грамоте. И каждое преступление, каждый эпизод тщательно отмечались в журнале — впрочем, не только отмечались, регистрация — это простая вещь, а описывались. Красочно, ярко, с приведением броских деталей, со смакованием.

Видать, был в САМА хладнокровный любитель-литератор, «летописец» в кавычках — он и имена регистрировал, и внешность «срисовывал», и биографии убитых помещал.

В журнале широко цитировались «философские» высказывания руководителей САМА, в том числе и Калакани. Например, уничтожив несколько школьников, которые закончили курс, научились читать и писать, — вот и все их «преступление», — Маджит Калакани глубокомысленно изрек: «Самое лучшее — иметь дело с темными людьми, чтобы можно было управлять ими, как стадом».

Ну чем не средневековый варвар?!

На обложке многих журналов также был помещен портрет белозубого красавца со смоляной прядью, лихо спадающей на глаза. Кого-кого, а себя Калакани любил. Очень любил. В конце концов он действительно начал считать собственную персону приближенной к Аллаху. И герб свой заимел — на фоне гор две скрещенные на манер сабель винтовки, лучистое солнце и силуэт мечети… Чем не «святой»?

Ради денег «самовцы» убивали стариков дуканщиков, выгребали все, что тем удалось наторговать, угоняли машины, воровали детей, у которых были богатые родители (выкуп за украденного ребенка — два миллиона афгани), насиловали девушек, жен — прямо на глазах у омертвевших от горя и стыда отцов и мужей, держа тех под автоматами. Отпечатали и выдали своим членам удостоверения, создали свой центральный комитет, выработали политическую платформу. А журнал, где регистрировали убийства, они называли выспренне и высоко — «Голос освобождения».

Каждую ночь члены САМА выходили на улицы, и в темноте гремели выстрелы, умирали ни в чем не повинные мирные кабульцы.

Подпольный центр организации находился в кабульском районе Шаринау, сразу за знаменитым Зеленым базаром, где всегда полным-полно овощей и фруктов, в просторном доме богатого человека, по имени Мадали. В доме этом имелась потайная комната, прикрытая огромной книжной стеной и завешанная коврами. Нажмешь пару кнопок — книжная стенка расползается в обе стороны, ковры сдвигаются — и перед взором предстает большая комната, уставленная печатными станками, «ксероксами», прочей множительной техникой. Тут же, под руками, и готовая продукция, упакованная в бумагу: листовки, брошюры прокитайского толка, готовые номера «Голоса освобождения». Говорят, когда Калакани в первый раз пришел к Мадали, чтобы побеседовать с ним, прощупать, что называется, основательно, то задал всего лишь один вопрос:

— Вы действительно готовы выступить против народного правительства?

В глазах Мадали вызвездилась такая ярость, такой огонь заполыхал-заискрился в зрачках, а рот сжался в такую презрительно-тонкую линию, что его можно было уже больше не спрашивать: Мадали действительно ненавидел правительство Бабрака Кармаля. Калакани понимающе качнул головой, оглядел стены комнаты, в которой они сидели. Мадали все понял, притронулся рукою к плечу Калакани:

— Мой дом в полном вашем распоряжении.

Когда Мадали арестовали, то в его доме нашли письмо, адресованное китайскому посольству в Пакистане. Один из «самовцев» должен был пойти с душманской группой, отводящейся на отдых в Пакистан, и там передать это письмо китайским представителям. Текст письма был однозначным, состоял сплошь из благодарственных слов. «Самовцы» благодарили Китай за помощь, оружие, деньги, которые им поступали из этой страны.

Долго не удавалось нащупать дом Мадали, когда же нащупали и пришли к владельцу, он был спокоен, как только вообще может быть спокоен человек, не чувствующий за собой вины, — уверен был, что не найдут потайной комнаты с множительными аппаратами и кипами листовок, не найдут оружия. И побледнел Мадали, лицо крупными каплями пота покрылось, когда все-таки нашли…

Только одних уголовных преступлений хватило Маджиту Калакани для того, чтобы суд приговорил его к расстрелу, не говоря уже о преступлениях политических, о нагнетании страха, о терроре, который Калакани пытался насадить в Кабуле. Когда приговор приводили в исполнение, Маджит, убивший стольких людей, видевший, как мужественно умирают старики, дети, потерял самообладание, не суперменом оказался, как он сам считал, а тряпкой — ползал по земле, целовал ботинки, мочился в брюки, просил прощения…

Так прекратила существование одна из самых черных подпольных организаций афганских контрреволюционеров. «Коллеги» Маджита Калакани предстали перед специальным судом. Только один перечень их преступлений, совершенных за последние два с половиной года, занял несколько десятков страниц.

Было темно, мрачно. Жизнь воспринималась как нечто приходящее извне, не имеющее к этим людям никакого отношения. Где-то неподалеку слышалась музыка — тягучая индийская мелодия, записанная на магнитофон, еще были слышны чьи-то веселые голоса и детский смех. Соседнюю улицу пересекла машина — судя по облегченному шуршанию шин, японская «тоёта». А вот прогромыхал старый, с прогорелым движком «джип». Каждый звук, каждый шорох — движение воздуха, треск лопающихся семян на цветах, собачий бег — все воспринималось особо обостренно, болью отдавалось в ушах.

Абдурахман не мог понять, что с ним происходит: ведь на задание он шел не впервые, ходил много раз и раньше. Случалось, и стрельба была, и пролитая кровь, и бессвязные крики раненых, страшные, хриплые, от которых невольно хотелось зажмуриться, скрыться где-нибудь, провалиться под землю, чтобы не слышать, — все это было, но никогда, пожалуй, Абдурахман не нервничал так сильно, как сегодня.

— Пошли, — коротко скомандовал старший, кряжистый усатый человек, по имени Хамидулло.

Звался ли он в действительности Хамидулло или же это была кличка, Абдурахман не знал: часто душманы — особенно опытные — меняют свое имя, чтобы никто не распознал «борца за исламскую веру», а иногда, напротив, наотрез отказываются — считают плохой приметой: сменишь имя, а Аллаху не понравится, разгневается всевышний, накажет. Лучше уж оставаться при своем имени, как это ни опасно.

Темными, глухими улочками, прижимаясь к дувалам, ушли подальше от пристанища — вроде бы следы свои заметали, хотя и заметать-то нечего было, наследить они еще не успели.

Где-то в стороне глухо протарахтела автоматная очередь. Хамидулло мгновенно остановился, пригнулся, закрутил головой из стороны в сторону, настороженно вглядываясь в темноту, пытаясь определить, где именно раздавалась стрельба и раздадутся еще выстрелы или нет. Не раздались — очередь была одиночной.

Хамидулло оглянулся на своих спутников, молча повел головой — пошли дальше, ничего, мол, страшного, кто-то вздумал побаловаться с автоматом, и только. Хлопнул рукою по карману, где у него лежали несколько листовок, граната, зеленая потрепанная книжица — программа гульбеддиновской партии, в которой Хамидулло состоял, и отдельно — большой красочный плакат, где был изображен дивный горный пейзаж — высокие сверкающие вершины, окаймляющие горизонт, залитые солнцем каменные пупыри, расположенные невдалеке, слепящая зелень альпийского луга и множество алых маков, растущих среди этой зелени. В сердцевину каждого мака был вставлен круглый портрет — портретов этих насчитывалось, наверное, около полусотни. Это были ближайшие сподвижники Гульбеддина, погибшие во время набегов на территорию народного Афганистана. Гульбеддин особым приказом причислил мертвецов к «сонму святых». Наверное, и Хамидулло мечтал в конце концов очутиться в их числе — не сейчас, конечно, а спустя годы, когда наступит старость, тихая и покойная, полная благ и, естественно, уважения. За боевое прошлое. И умереть, конечно, лучше всего не от пули, а по воле Аллаха, естественной смертью.

Абдурахману было понятно состояние Хамидулло, и он, преодолевая собственную душевную сумятицу, квелость, иронически улыбнулся, не боясь, что во тьме Хамидулло заметит эту улыбку. Плевать ему, в конце концов, на этого безродного безграмотного басмача! Придет время, у него тысяча таких, как Хамидулло, будет в подчинении.

Миновали еще две темных коротких улочки, вышли на трассу, по обе стороны которой росли высокие тополя. Едва вышли, как увидели, что вдалеке мелькнул свет фар, погас, снова возник — машина, похоже, сделала поворот, осветила фарами ворота подозрительного дувала, потом снова вырулила на трассу. Проверка, судя по всему.

— Хубаст, — удовлетворенно пробормотал Хамидулло, прислонился спиною к стволу тополя. Передернул затвор автомата. Повторил: — Хубаст.

«Хубаст» на языке дари — «хорошо», имеет массу выражений и оттенков, порою даже заменяет приветствие.

— Царандой едет, — немного помедлив, пояснил Хамидулло, обращаясь не ко всей группе, а только к своему брату, который считался его заместителем, главным советником и, так же как и Хамидулло, имел право безоговорочно командовать подопечным быдлом, решать судьбы людские — послать, например, вон того красивого барана, по имени Абдурахман, на смерть или не посылать. Хмыкнул Хамидулло насмешливо: — Царандой, народная милиция. Сейчас мы покажем этой народной милиции, что такое милость Аллаха, — навел ствол автомата на приближающиеся огни фар, — подлинная, так сказать, милость.

Машина шла быстро, хорошо отлаженный мотор работал чуть слышно — в такую машину было даже жаль стрелять.

В машину жаль, а в людей нет.

— И-и-и-и, — вдруг хрипло, страшно, будто в самом себе обрывая жилы, закричал Хамидулло и в следующую секунду нажал на спусковой крючок. Абдурахману показалось, что ночь буквально располосовал пополам резкий звук очереди. Следом за очередью снова наступила тишина.

— И-и-и-и-и! — вонзился в эту короткую паузу хриплый, надсаженный крик Хамидулло. — Стреляйте!

И слева и справа от Абдурахмана ударили автоматы. Он поднял свой автомат «Калашников» — египетское производство, ничем не отличим от советского, — услышал оглушающе-тяжелый в общей перестрелке звук собственной стрельбы. В это время чьей-то очередью вынесло ветровое стекло в машине, сдернуло крышку капота, с грохотом проволокло ее по асфальту. Машина вильнула и, заваливаясь на один бок, процарапала правой стороной по закраине кювета. Абдурахман заметил, что из пулевых пробоин сочился дым, а люди, находившиеся в машине, враз превратились в недвижных, мученически-скорбных кукол. Даже странно как-то сделалось: неужто переход от бытия к небытию такой простой и короткий?

От недавнего страха, сомнений и квелости и следа не осталось, все истаяло.

— Уходим отсюда! Быстро! — скомандовал Хамидулло, метнулся к ближайшему дувалу, ловко перемахнул через глиняную заплотку. За ним, бормоча что-то на ходу, таща автомат за ремень, перепрыгнул брат. Третьим глиняный забор одолевал Абдурахман. При приземлении он угодил носком ботинка в торец камня, врытого в землю, отбил себе пальцы, застонал от боли и досады. — Не мешкать! Быстрее! — подогнал его Хамидулло окриком и будто бичом хлестнул, болью перебил боль. В следующий момент Абдурахмана снова окутал кисельно-липкий страх, тягучий, одуряющий. Такой обычно долго не проходит.

Он словно бы сам, телом своим, жилами, костями, мышцами, почувствовал горячий озноб, шпарящую резь, что оставляли после себя пули. Пули, несколько минут назад выбитые пороховым запалом из ствола его автомата, пули, поразившие живую плоть. Чужую плоть — чужую, не его.

Несся Абдурахман напролом, не разбирая, куда несется, — не его это забота разбирать, в группе есть старший, ему и решать, что делать, куда отступать и где скрываться, — врубаясь в сухую жаркую темноту своим телом, цепляясь руками, автоматом, одеждой за кусты, сучки деревьев, высокие костяные остья травы. Дыхание осекалось, легкие рвались на куски, в голове что-то жарко бухало. Абдурахман автоматически перемахивал через дувалы, ямы, пласты земли и асфальта, через глыбы камней, постоянно держа перед глазами наполовину размытую тьмой фигуру Хамидулло.

Примерно через три квартала остановились. Хамидулло ткнул рукою в густоту ночи и, стараясь уравнять дыхание, прохрипел:

— Туда пойдем. На ночевку!

Никто не знал, имеются там у Хамидулло друзья, или просто знакомые, или, может, существует какая-нибудь подпольная квартира, — не знал никто, и не спрашивал никто. Все безоговорочно подчинились приказу.

И хотя Хамидулло говорил о близкой ночевке, они до самого утра метались по кабульским дворам, шарахаясь из одного квартала в другой, затаивались в темных углах, если до них доносились голоса людей или гул машин, — не ведали они еще, что обложены, как волки, весь район оцеплен и никуда им не уйти, не оторваться от сотрудников народной милиции и ХАДа — афганской госбезопасности.

Выбрав уединенный дом, обнесенный высоким дувалом, затаились около него, стали слушать тишину, а точнее, звуки, «голос» этого дома. Нет ли какой опасности, все ли спят? «Место надежное, можно не бояться», — жестами дал понять Хамидулло. Приподнявшись, он прислонился головой к окну: что там? Было тихо. Стукнул костяшками пальцев по стеклу — один раз, другой, потом, озлившись, ударил кулаком по переплету рамы. «Семья тут живет не из бедных, дувал вон какой длинный и широкий, в окнах стекла, — подумалось Абдурахману, — в бедных домах стекол очень часто не бывает. Хоть и зима в декабре силу набирает, и холода выпадают, с гор Гиндукуша ледяной ветер приносится, а стекла бедняки не вставляют. Обходятся фанерой, тряпичными пологами, пережидая зиму, непогоду, мечтая о лете. Килограмм дров в такую пору стоит не меньше, чем килограмм мяса. Да, богатый дом выбрал старшой, богатый…»

Наконец дверь открылась, и в проеме показался мужчина в накинутом на плечи тонком верблюжьем одеяле. Хамидулло совершил стремительный прыжок вперед, ткнул мужчину стволом автомата в грудь:

— Переночевать нам нужно. Спрячь нас… Быстро!

Мужчина в ответ пробормотал что-то невразумительное.

Это разозлило Хамидулло, он взмахнул угрожающе рукой:

— Иначе гляди! Аллаху ведь заставлю молиться! Все! — Хамидулло издал секущий звук губами. — Всю семью под нож пущу!

Еще плотнее закутавшись в одеяло, будто оно спасало его, чудака, от ножа и пули, мужчина промычал несколько слов, которые Абдурахман не разобрал, как ни напрягался, попятился в темноту дома.

Хамидулло шагнул следом.

Обычный прием, много раз использованный: угрожать семье уничтожением, если не пускают на ночевку. Действует безотказно.

В это время через дувал, почти невидимый во тьме, перепрыгнул человек, бесшумно опустился на землю, из-за угла дома выскочил другой — и буквально через несколько мгновений группа Хамидулло оказалась окруженной афганскими автоматчиками.

Сопротивляться в таких случаях бесполезно — самое разумное руки вверх поднимать, но, видать, Хамидулло на что-то еще надеялся, или грехов у него было слишком много, чтобы даваться живым, он безоглядно ринулся в темноту. Вдогонку прозвучала автоматная очередь. Хамидулло, сделав скачок в сторону, продолжал бежать. Мимо. Еще минута — и Хамидулло скрылся бы, но в последний момент его все же достала пуля.

Через несколько мгновений был убит и его брат, он тоже попытался удрать, но ему тоже, увы, не повезло — свалился, ткнувшись головой в комель старого, наполовину засохшего дерева, забился в судороге и вскоре затих. Все это будто бы во сне происходило, не наяву, и Абдурахман не сразу осознал до конца случившееся. В следующий миг к горлу подступила тошнота и его чуть не вырвало.

На этом закончилась первая часть истории басмача Абдурахмана.

Афганец — ветер коварный, всегда налетает внезапно, исподтишка: еще минуту назад мрачновато-глинистые вершины Гиндукуша, окружающие Кабул, были хорошо видны, отчетливо впечатывались в пронзительно-голубое небо, как вдруг все погрузилось в золотистую жутковатую муть. Завыл ветер, по земле заплясали липкие хвостатые космы.

Пыль, которую несет афганец, мелка, как мука, она даже мельче муки, белая рубашка вмиг превращается в золотистую, переливается, будто сшита из парчи, а не из простой хлопчатки. Машины идут закупоренные, с поднятыми окнами, в них жарко, как в кастрюле, поставленной на газовую конфорку. Одно лишь хорошо: ветер афганец обычно бывает недолгим — полчаса-час, и все, из золотистой пелены, словно камни-зубья из мутной быстрой воды, снова вылезают вершины Гиндукуша.

Афганец — ветер коварный, как душман, всегда неожиданно норовит ударить.

О душманах в нашей печати — как, собственно, и в афганской — писали много, даже фотографии их помещали. На фотоснимках были, как правило, изображены этакие кровожадные бородатые редкозубые полузвери-полулюди, с кинжалом во рту и хищным светящимся взглядом. Не дай бог, если встретится такой получеловек где-нибудь в темном кабульском проулке… И ножи душманские, говорят, особые, опасные, автоматические, — бандит может стрелять из ножа, как из пистолета, на расстоянии пятидесяти метров попадает в лоб, в грудь, в сердце — лезвие, стоит только нажать на кнопку, выбивается пружиной из рукояти ножа и, вращаясь, словно пуля в полете, безошибочно настигает цель.

Но перед нами сидел другой душман — с тонким одухотворенным лицом мыслителя, музыканта, поэта, человек, более приспособленный для светской, салонной жизни, чем для бандитского, полузвериного-получеловеческого существования, полного страха, крови, голода. Ласковые оливковые глаза, подобранные скулы, нежные, как у девушки, тонкие длинные пальцы, сжимающие сигарету, опрятная молодежная бородка, иссиза-черная густая прическа.

Абдурахман окончил самый привилегированный, по-настоящему аристократический лицей Кабула — лицей Хабибия — двенадцать классов (из этого лицея вышли многие известные деятели просвещения, писатели, ученые; в Афганистане у Хабибии слава не меньше, чем, допустим, во Франции у Сорбонны или в Англии у Кембриджа), после чего поступил работать в министерство цветной металлургии. Тут в губах Абдурахмана что-то дрогнуло, в уголках образовались обиженные складки: все-таки то время было, пожалуй, самым безмятежным, самым счастливым, кануло оно в прошлое, как сон, и уже не вернуть его, не поворотить реку вспять — и обидно, и больно от этого. А как хочется вернуться назад, в прошлое, к той изначальной точке отсчета, с которой жизнь пошла по кривому пути.

Как все же он очутился на этом кривом пути, что произошло?

Когда был злодейски убит Нур Мухаммед Тараки и к власти в Афганистане пришел Амин, то Абдурахман сразу ощутил: запахло порохом. Бесследно исчезли некоторые друзья — то ли арестовали их, то ли угодили под пулю, то ли вообще уехали из страны, непонятно. Ясно было одно: исчезли они, нет их. И министерство начало редеть буквально на глазах — вот исчез один сотрудник, вот другой, третий. Куда они подевались — неизвестно. Тогда-то Абдурахману и начало казаться: за ним вот-вот должны прийти и арестовать.

Но вместо этого случилось нечто неожиданное. Впрочем, почему неожиданное? К этому, собственно, дело и шло. Последние полтора года в окружении Абдурахмана и его товарищей появлялся время от времени один человек.

Абдурахман даже имени его толком не знал, да и нужно ли было знать его имя? Если необходимо было выпить, этот человек безоговорочно предлагал выпивку, не задумываясь платил, покупая виски, дорогое шампанское и баночное пиво, чем невольно вызывал восхищение: вот это настоящий человек, не скупердяй, не нытик, что скулит по поводу каждого истраченного афгани, внимательный и добрый, мужественный и обаятельный. Не знал тогда Абдурахман, что же это за человек, хотя порою возникало у него в груди что-то холодное, сосущее — появлялся там червь сомнения, но Абдурахман его глушил, давил в себе: прочь неприятные ощущения!

Как-то наступил момент, когда Абдурахман почувствовал окончательно: все, не сегодня завтра его должны арестовать аминовцы (хотя за что? — этого он не знал), надо срочно исчезнуть из города, раствориться, отсидеться где-нибудь в глуши, в темной неприметной деревеньке. Вот тут-то и подвернулся тот самый щедрый человек. Был, оказывается, этот человек вербовщиком, пришедшим из-за кордона от Гульбеддина Хекматьяра. Он долго втолковывал Абдурахману, что священный долг каждого мусульманина — подняться на борьбу, защитить ислам, смести любую власть, которая есть или будет в Афганистане, ибо самый достойный руководитель, которого когда-либо знали мусульмане — Гульбеддин Хекматьяр, а самая достойная партия — ИПА, которую Хекматьяр организовал и которой ныне руководит. Об ИПА — Исламской партии Афганистана — Абдурахман уже слышал. Но не думал, что она и руководитель партии Гульбеддин такие могущественные, что способны засылать вербовщиков даже в сам Кабул. Абдурахман поверил, что Гульбеддин действительно могущественный человек, и в ту же ночь, морозную, беззвездную, исчез из дома.

Абдурахман рассказывал, мы внимательно слушали его. Вот он замолчал, вгляделся в запыленное золотистой мукой оконце — афганец не стихал, — ствердил губы. В комнате было довольно темно, мы решили сделать фотоснимок Абдурахмана, поставив самую низкую выдержку, но в уголке глаза «минольты», фотоаппарата очень чувствительного, зажглась красная точка — снимать было нельзя, на пленке получилось бы смазанное полурастворенное изображение. Да потом, как подумалось позже, и снимать не надо было — слишком уж Абдурахман не походил на басмача, бандита, душмана — киноактер, писаный красавец, манекенщик, работающий у Диора, в знаменитом доме мод, а не басмач. Девчонки-простушки влюбляться будут в такой снимок, письма начнут писать этому басмачу.

Сколько мы ни читали журналистских материалов, передаваемых из Афганистана, во многих из них проходит одна и та же мысль: разбита последняя банда душманов, провинция, кишлак, город, ущелье, а то и целая территория свободны. Нет больше никаких душманов! А они — вот ведь — появляются каждую ночь, вылезают из потайных нор, ведут свой кровавый счет: по ночам на улицах многих городов, в том числе и Кабула, идет стрельба, иногда громыхают гранатные взрывы. В чем дело? Да в том, что это движение специально организовано, подогревается большими деньгами. В основном из-за океана. Только на территории одного Пакистана имеется множество лагерей по подготовке бандитов. В них учатся убивать. Ловко, безжалостно, по возможности бесшумно. Учатся быстро исчезать с места преступления и по возможности так заметать за собою следы, чтобы ни одна самая опытная ищейка не смогла бы отыскать их. Учатся вспарывать животы учителям — лишь за то, что те обучают афганских детишек, сыновей и внуков простых дехкан, грамоте, ребятишкам же отрубать пальцы рук — чтобы никогда не могли писать; учатся подбрасывать в лицеи газовые гранаты, жечь школы и партийные комитеты, отравлять воду в ключах и колодцах, учатся держать людей в повиновении, в состоянии нескончаемого испуга, учатся террору и стрельбе вслепую, тактике и дьявольскому владению ножом — так, чтобы он действительно за пятьдесят метров всаживался ничего не подозревающему — и часто безоружному — человеку в горло. Это большая организация, за которой стоят целые государства — США, Китай, Египет, Пакистан, Израиль. Это их специалисты обучают душманов военной науке, это из их оружия совершаются убийства. Организация имеет несколько политических партий. Самая крупная из них — Гульбеддина Хекматьяра, бывшего кабульского студента, а потом торговца поношенными французскими машинами, попавшегося еще при Дауде на уголовном преступлении и сбежавшего из Афганистана (Абдурахман, как мы уже знаем, принадлежал именно к его партии), — имеет свою программу, идеологию, печать, свои документы, управление, состоящее из так называемых исламских комитетов и прочая, прочая, прочая… Словом, это не просто стихийное движение повстанцев, как его иногда пытаются представить некоторые закордонные любители «пустить утку», а движение специально сколоченное, организованное, в которое людей часто втягивают насильно. Именно насильно: из многих провинций Афганистана приходят в Кабул сведения о том, что душманы провели «мобилизацию» в таком-то кишлаке, в таком-то городке, подталкивая автоматами в спину, угнали большую группу парней в Пакистан, в военный лагерь. А там-то уж они постараются обработать их основательно, выжать все, что можно, несогласных просто пристрелят, тех, кто даст согласие служить, обучат и под началом опытных мастеров разбоя пришлют назад в Афганистан, сформировав группу так, чтобы новичок был обязательно под присмотром и не совершал «глупостей». А если совершит — все та же пуля, все тот же нож. В спину.

Вот и получается, что на территории Афганистана появляется то одна, то другая душманская группа. Одни бывают обнаружены и зажаты сразу же, в каком-нибудь темном ущелье, других рассеивают по степи, третьим все-таки удается добраться до Кабула.

Абдурахману повезло — он добрался до Кабула. С автоматом Калашникова, сделанным в Египте, точной копией нашего армейского автомата, бессовестно содранным «умельцами» из АРЕ, пистолетом ТТ, сотворенным в Китае, — даже не верится, что это славное оружие времен Великой Отечественной войны может быть замешано в таком грязном деле, лишь замысловатые китайские иероглифы, выбитые на металле, поясняют, откуда это оружие пришло, — с английскими патронами, с гранатами, сделанными в США, — американцы не оставляют на гранатах никакой маркировки… Вот что Абдурахман принес с собою в Афганистан.

Обычно в Парачинарском лагере курс подготовки рассчитан на три-четыре месяца, но, видать, этот курс для тех, кто завербован насильно, — ведь тут еще необходима дополнительная идеологическая обработка, — Абдурахман же добровольно пришел в лагерь, поэтому занятия, которые с ним проводились, были сугубо военными и короткими.

Как из сна, из далекого далека доплывают сейчас до него детали похода из Парачинара в Кабул.

Шли долго, в основном ночью — днем боялись, — спотыкаясь о каждый камень, зарываясь ботинками в мелкое красное крошево, роняя на землю пот, остерегаясь каждого шороха, каждого малого звука, готовые стрелять в кого угодно — в человека, в зверя, в домашнее животное, в небо, в скалы, в черную пустоту ущелья. Днем отлеживались в пещерах, в земляных норах, в брошенных домах, либо в тени дувалов. Случалось, если попадался какой-нибудь мелкий непокорный кишлак, грабили, женщин насиловали, случалось и другое: богатеи из кишлаков сами зазывали к себе, угощали ужином, рассказывали, как лучше двигаться дальше.

Неподалеку от Кабула Абдурахман словно бы почувствовал неладное: слишком недоброй, пугающе-настороженной была ночная мгла, таила она в себе что-то опасное, и это опасное он ощущал лицом, затылком, руками, грудью — всем телом своим. Мгновенно взмок. Остановил старшего:

— Слушайте, устоз, предлагаю в Кабул войти не всем вместе, вот так, овечьим гуртом, а разбиться на несколько групп.

— Почему же?

— Ведь тут посты, патрули, засады. А так мы просочимся, словно вода сквозь песок, войдем незаметно.

Немного подумав, устоз согласился с Абдурахманом.

Разделившись, двинулись дальше. А через полчаса автоматная очередь возникла слева, справа от Абдурахмана, возникла впереди, и сзади, кажется, тоже начали стрелять. Выстрелам стали вторить крики, высокие, на одной надрывной длинной ноте: «А-а-а-а!» Разрозненные группы душманов нарвались на засаду. Абдурахман нырнул в узкую длинную лощину, притиснулся к земле грудью, животом и, сдерживая тяжелый бой сердца, боль в висках, пополз вперед. Через час, хрипящий, с залитым потом лицом остановился. Прислушался. Было тихо. Он, судя по всему, остался один.

Малоприметными узкими тропками, каких полным-полно на этой земле, Абдурахман все-таки добрался до Кабула. Он не знал, радоваться ему или печалиться о том, что он один, не знал, что делать: то ли продолжать нести свой разбойничий крест, то ли поставить на нем точку, заявиться в свое министерство, покаяться во всем. Тем более что власть переменилась: длиннорукого Хафизуллы Амина больше нет, страною управляет революционное правительство во главе с Бабраком Кармалем.

Может, заявиться домой? А вдруг там засада, ловушка? Поймают и, не разобравшись в чем дело, пулю в лоб всадят. Тем более что Абдурахман не «пустой», а с оружием.

Решил идти на квартиру — так называемую явочную, адрес которой он знал.

А через несколько дней было совершено нападение на машину народной милиции.

Уже будучи арестованным, Абдурахман написал письмо домой — матери, надо было, чтобы она знала, где он находится, что с ним, передала одежду, принесла чего-нибудь съестного.

Мать отказалась видеться с ним.

Абдурахман написал второе письмо.

Мать снова отказалась от встречи.

После третьего письма все-таки не выдержала, дрогнула.

…Абдурахман выпрямился, внимательно посмотрел на нас: он, похоже, закончил рассказ и был готов отвечать на вопросы. Стояла тишина, настороженная, гулкая, будто перед грозовым шквалом. Абдурахман не выдержал, вытянул из пачки еще одну сигарету — болгарский «Опал», зажег, затянулся. За окном продолжал беситься афганец — пылевая пурга.

— Вам приходилось убивать людей?

Что-то дрогнуло на лице Абдурахмана.

— Сам не убивал. Стрелять по афганским государственным машинам приходилось — как и все стрелял… Результатов не знаю.

Напомним: во время нападения группы, в которой находился и Абдурахман, на патрульную машину царандоя был убит один человек и ранено четверо.

— Как получилось, что, отколовшись от душманской группы под Кабулом, вы снова оказались среди душманов?

Абдурахман усмехнулся:

— От них ведь не спрячешься. Да и идти мне некуда было.

— Как было организовано нападение на машину народной милиции?

— В девять часов вечера мы встретились дома у Хамидулло, это старший в нашей группе. Поужинали, потом пошли на задание. Вдруг — машина. Хамидулло первым открыл огонь, за ним — его брат, потом все мы.

Обычный бандитский прием: стрелять исподтишка, внезапно, разом, не давать возможности опомниться, ответить на огонь огнем. И тут же трусливо исчезнуть, раствориться в ночной тьме, забраться в какую-нибудь глухую нору, залечь там в ожидании: найдут их или нет, арестуют или же пронесет и на этот раз?

— Вы не спрашивали у Хамидулло, куда идете, какое задание предстоит выполнять?

— Нет, это не принято. Командир знает, куда ведет своих бойцов (ишь, слово какое употребил: «бойцы», так и хочется одернуть, чтобы не пятнал), и простые члены не должны интересоваться, куда и зачем их ведет командир.

— В Парачинарском лагере вас кроме тактики, приемов владения оружием учили каким-нибудь политическим наукам?

Тут Абдурахман на минуту задумался. Отрицательно покачал головой:

— Нет. Но каждый раз подчеркивали: мы сейчас не в силах взять власть в Афганистане, поэтому надо заниматься одним — террором, убийствами, делать все, чтобы людям страшно было жить. И даже если мы погибнем, то это будет святая смерть. Смерть во имя ислама. А какой правоверный не отдаст свою жизнь ради торжества учения пророка Магомета?

Все было понятно. Жаль этого заблудившегося парня. И его родных. По существующим законам ему грозила смертная казнь: ведь на руках его кровь, убитые люди. Свои же братья — мусульмане, афганцы.

— Родственники у вас кроме матери есть?

— Отец умер. Есть два брата: один — вольнонаемный, в воинской части работает, другой — государственный служащий. Есть сестры.

— Вы знаете, что ждет вас?

Лицо Абдурахмана сделалось горьким, на лоб наползли страдальческие морщины, исполосовали его — Абдурахман сразу, буквально на глазах, постарел, превратился в пожилого, замученного жизнью и обстоятельствами человека.

— Я готов понести любое наказание, которое мне определит народ… — Голос его был тихим, говорил он медленно, будто бы из металла отливая каждое слово. — Если народ решит, что я должен умереть, я умру, если сохранит жизнь — буду искупать вину, бороться за народ, за новый Афганистан. Жизни своей не пожалею ради этого. Честное слово.

Ну что ж, не нам решать судьбу этого человека, остается только верить, что он искупит свою вину, смоет кровь с рук. Вот только удастся ли ему это сделать — покажет время.

Афганец за окном тем временем стих, сквозь глинистые космы, пока еще продолжающие липнуть к небу — ветер сейчас шел только верхом, — проклюнулось солнце, сделалось веселее на улице и веселее на душе.

Холодильник «Памир-5», который стоит у нас в номере, мы прозвали Душман-агой. «Ага» — это из уважения к его возрасту и дряхлости, а душманом потому, что холодильник действительно ведет себя как душман, и не рядовой, а какой-нибудь предводитель, у которого в подчинении по меньшей мере человек восемьдесят, — в общем, фигура!

В ночи, в стылой гробовой тишине холодильник вдруг громко и хрипло вскрикивает, подпрыгивает на толстых деревянных брусьях, что поставлены под него, начинает трястись, будто в падучей, а затем мгновенно стихает, словно бы прислушивается к чему-то тревожному, опасному, — холодильник уже стих, перестал подпрыгивать, в это время начинает запоздало трястись гибкий пол вместе с перекрытиями, пол отпляшет свое, начинают дергаться, приплясывать кровати.

Часто холодильник стонет, вздыхает, бормочет о чем-то пьяно, хрипит, снова начинает подпрыгивать на деревянных брусьях, будто стремится куда-то удрать, но в последний момент передумывает и утихомиривается.

Со своими обязанностями справляется из рук вон плохо: содовая вода и спрайт, которые мы ставим в него на ночь, оказываются утром не просто теплыми — они еще и прокисают. Словом, Душман-ага.

Каждый раз, бывая в Афганистане, мы встречались с нашими ребятами, с теми, кто, случалось, и по ниточке здесь ходил, кренясь то в сторону жизни, то в сторону смерти, и переживал обстрелы, в том числе и ракетные, и с афганскими солдатами участвовал в заданиях: в общем, с теми, для кого Афганистан без преувеличения стал их болью и любовью их. Что же касается обстрелов, то тут, увы, много и курьезного, правда, уже потом, когда ясно, что все кончилось благополучно.

Одна ракета сырой ноябрьской ночью хлопнулась под окна нашего общего товарища, уже три года работавшего в Кабуле, со скрежетом начала ввинчиваться в землю, плюясь маслянистым дымом и какой-то непонятной гадостью. В землю она так и не зарылась, а вот стену и окна кухни сплошь залепила клейкой грязно-желтой вонючей массой. Ракета, видать, была зажигательной, да сделали ее, слава богу, халтурно — больше смеха, чем слез.

Приятелю нашему довелось потом изрядно повозиться, чтобы соскрести вонючую налипь со стен, а стекла в окнах вообще пришлось выставлять — и выставил, делать было нечего — вместо заплеванных, ругаясь, вырезал новые.

Другая ракета попала в Новый микрорайон. Кабульцы на наш московско-ленинградский лад называют так свой самый ухоженный район. Построен он домостроительным комбинатом по советским чертежам.

Ракета проломила крышу дома, пробила чердачный настил и попала в квартиру. Но угодила не в жилую часть, а в ванную комнату. В ванну была налита вода — в Кабуле, находящемся на значительной высоте, практически в поднебесье, бывают перебои с водой, поэтому ею почти всегда запасаются впрок, — ракета легла точно в чашу с НЗ и захлебнулась.

Но сколько тревог и неприятностей она принесла жильцам!

Один из наших друзей — Александр Алексеевич Сухопаров, корреспондент АПН, работающий в Афганистане давно, человек наблюдательный, умеющий находить точное слово и точную краску, с острым взглядом, — большой знаток земли здешней и здешних обычаев. С ним мы много ходили по Кабулу, заглядывали в лавчонки ремесленников — самые интересные в торговых рядах Чикен-стрита, как тут с юмором называют улочку, специализирующуюся по части купли-продажи, ковырялись в монетах, покупали медные поделки, щиты и нагрудники, испещренные искусным рисунком, кувшины и кожаные пороховницы. Во время походов Сухопаров обязательно что-нибудь рассказывал.

— Хотите про Плешивого Кудуса? — как-то спросил он.

— Естественно, хотим.

Речь Сухопарова — медлительная, слова хорошо взвешены, прокатаны, словно дробь, говорит он интересно, хотя и несколько манерно, этот стиль речи выработан у многих журналистов — причиною тому перо. Оно диктует и стиль разговора, и слова.

— Плешивый Кудус — о-о-о… Про него можно целую повесть написать — острую, взвешенно-точную…

— А невзвешенно-точная повесть может быть? — не удержались мы от подковырки.

— Может, — с серьезным лицом ответил Сухопаров, — таких в литературе сколько угодно. Называются «случайными попаданиями».

А ведь правильно мыслит Сухопаров. Как в воду глядит. «Случайное попадание»… Вообще, литературу должен оценивать человек со стороны — у него и взгляд объективнее, острее, не замутнен участием в разных литературных и окололитературных дрязгах, и злословить такой человек попусту не будет, как, собственно, и разбрасываться похвалами, которые иные любят швырять налево и направо. На деле же оказывается, что похвалы эти ничего не стоят — они пусты.

— Ну хорошо, а теперь — Плешивый Кудус, — вернули мы Сухопарова в прежнее русло. Ремесленные лавочки Чикен-стрита потеряли для нас привлекательность.

— Это случилось несколько лет назад, однако жители Шульгары — поселка в провинции Балх, что на севере Афганистана, до сих пор вспоминают этот кошмар, словно все произошло только вчера. В их лицах читается глубокое горе и скорбь, слова звучат ненавистью и гневом, когда они рассказывают о случившемся. В сумерках того рокового дня на поселок налетела шайка бандитов, называвших себя защитниками ислама. Они окружили местную женскую школу, ворвались в класс, где еще шли занятия, на глазах у обезумевших от страха учениц устроили большой костер из сломанных парт и учебников. Пятерых девушек, вся «вина» которых состояла в том, что они учили людей читать и писать на курсах ликвидации неграмотности, буквально растерзали на месте. Двух из подруг силой увезли с собой в горы. Только через несколько дней жители Шульгары нашли девушек, оборванных, измученных, чуть живых от голода и побоев, с помутившимся от пережитого горя рассудком.

Очевидцы этой кровавой оргии, по своей жестокости и цинизму напоминающей зверства эсэсовцев времен второй мировой войны или американской солдатни на вьетнамской земле, рассказали, что руководил ею среднего роста и крепкого сложения человек, с редкой бородкой клинышком и почти без всякой растительности на маленьком шишковатом черепе, который он старательно прикрывал небольшой меховой шапочкой. Именно по этой примете вскоре узнали его имя — Абдул Кудус, которого в городе Мазари-Шариф, откуда он был родом, прозвали Кале-Кудус. В переводе это и есть «Плешивый Кудус».

В детстве в результате какой-то перенесенной кожной болезни он потерял волосы на голове и, получив вследствие этого обидное прозвище, затаил злобу на окружающих. На всех подряд. Кто бы ему ни попадался. Он ненавидел всех. В школу, как и подавляющему большинству его сверстников, Кале-Кудусу ходить не довелось. Неграмотность посеяла в нем чувство зависти и одновременно презрения ко всем, кто умеет писать и читать. Работать, как его отец, жестянщиком он не стал. Промышлял на базарах и в караван-сараях мелким мошенничеством, воровством, карточной игрой, позже пристрастился к торговле наркотиками и сводничеству. Вздорный, мстительный характер, безжалостность, отчаянность в драках, граничащая с бешенством, сделали его одним из главарей раздавленных нищетой и бесправием обитателей дна в Мазари-Шарифе. В городской полиции сохранилось довольно обширное досье о его выходках, не раз за них он привлекался к суду.

После одной неудачной операции с героином, преследуемый полицией, он вынужден был бежать в Иран. Это произошло незадолго до национально-демократической революции 1978 года в Афганистане. На чужбине Кале-Кудусу пришлось несладко. Былая слава отчаянного сорвиголовы уже не приносила ему дохода: слишком велика была конкуренция. Трудиться, как многие эмигранты из Афганистана, он не умел, да и не хотел. Возвращаться на родину, где народ начал перестраивать жизнь на принципах равенства и социальной справедливости, побаивался. Тогда-то в одном из притонов Тегерана Кале-Кудуса, полностью опустившегося, отчаявшегося, оставшегося без всяких надежд на будущее, подобрали вербовщики из афганской контрреволюционной организации.

Прикрываясь заявлениями о защите ислама в Афганистане, эта организация ставила своей целью насильно реставрировать в стране старые полуфеодальные порядки, вновь навязать ее народу свергнутого еще в 1973 году короля Захир-шаха, оставившего о себе память как о слабовольном сластолюбце, доведшем свое государство до крайней нищеты и обрекшем народ на голод, бесправие и полную безысходность. Оружие и средства на ведение своей террористической и подрывной деятельности лидеры «Исламского общества» получали и до сих пор продолжают получать по тайным каналам от ЦРУ и других западных секретных служб, а также от ряда реакционных режимов таких стран, как Пакистан, Иран, Саудовская Аравия, Египет.

Абдул Кудус не был особенно религиозен, но в бизнесе разбирался неплохо и быстро понял, что сулит ему предложение стать «защитником ислама». Ему обещали деньги, оружие и власть над людьми за то, что он будет выполнять «богоугодные» поручения своих новых хозяев. А те требовали уничтожать всех, кто сочувствует новой власти в Афганистане, жечь дома, школы и больницы, взрывать дороги и промышленные предприятия — словом, делать все, чтобы мешать афганскому народу жить мирно. При этом «духовные отцы» обещали Кале-Кудусу полную безнаказанность, отпущение всех грехов и славу «борца за веру». Но главную роль в решении Плешивого Кудуса сыграло знакомство с известным прейскурантом цен за преступления, вершимые афганскими контрреволюционерами. По нему за каждого убитого солдата афганской армии полагалось от пяти до семи тысяч афгани — это примерно трехмесячный заработок среднего ремесленника, за партийного работника — десять — пятнадцать тысяч афгани, за офицера — тридцать тысяч афгани, за подбитый танк — сто тысяч афгани. Еще более безопасно и не менее выгодно было обирать беззащитных мирных жителей. Польстившись на «легкие деньги», бывший мелкий воришка и неудачливый мошенник занялся новым, более прибыльным ремеслом, стал профессиональным террористом-убийцей.

В 1980 году во главе шайки из двадцати пяти человек, многие из которых прошли специальную подготовку под руководством иностранных инструкторов в Иране, Кале-Кудус был переброшен в Афганистан. Кровавая оргия в Шульгары была их первой пробой сил. Далее последовали грабежи крестьян, которых бандиты обложили тяжелой податью на ведение «священной войны», разбой на дорогах, убийство рабочих государственных предприятий, поджоги сельскохозяйственных ферм и кооперативов, нападение на школы, порча линий электропередачи. После совершенных злодеяний люди Абдул Кудуса обычно отсиживались в тайных схоронках, где-нибудь в глухих горных ущельях, или растворялись в сутолоке шумных городов, где у их предводителя сохранились старые связи в тайных притонах. Люди с ненавистью начали произносить имя Кале-Кудуса, в селениях им пугали маленьких детей.

В 1981 году в шайке Кале-Кудуса произошел раздор при дележе добычи. Спор кончился кровавой схваткой, после которой Плешивый Кудус с шестью своими ближайшими помощниками бежал, захватив награбленное, и несколько месяцев скрывался не только от правительственных войск и народной милиции, но и от бывших соучастников по кровавому промыслу. Обидевшись на своих прежних хозяев Абдул Кудус перешел на службу к другим «поборникам ислама» из подобной же контрреволюционной террористической организации «Движение исламской революции». Возглавляет это «движение» некий Мухаммед Наби Мухаммади. Изменилось название банды, изменились лидеры, но не изменились средства и методы. Плешивый Кудус вновь взялся за автомат.

Но чаша терпения людей была переполнена. В разных уголках провинции были созданы отряды самообороны, их бойцы защищали свои дома и селения от произвола «защитников ислама». Вместе с частями регулярной армии и народной милиции простые крестьяне, рабочие и ремесленники, взявшие в руки оружие, участвовали в облавах. Земля начала гореть под ногами у басмачей. Теперь они не могли найти себе убежище ни в горах, ни в селениях, ни в городах.

Сам народ поставил Кале-Кудуса и его подручных вне закона. Никого уже не могли обмануть их лицемерные слова о «защите веры».

Наконец шайка была окружена в деревушке Дехвали-Майдан. Ее жители имели особые счеты с бандитами. Именно там несколько месяцев до этого Кале-Кудус насильно взял себе в жены тринадцатилетную девочку и обложил все население поборами для своей бандитской свадьбы. Несколько человек были убиты, когда пытались оказать сопротивление. Крестьяне Дехвали-Майдана, не раздумывая, пришли на помощь народной милиции. Всего в ходе операции было задержано тридцать восемь бандитов. У них отобрали оружие американского, китайского, египетского производства. В числе прочих трофеев был фотоаппарат и несколько отснятых фотопленок. «Это подарок нашего советника, который прибыл к нам из Пакистана и привез с собой оружие, боеприпасы и инструкции, — сказал Кале-Кудус. — Нашим хозяевам было недостаточно, чтобы просто убивали людей, они хотели иметь документальные свидетельства нашей работы». Проявленные и отпечатанные снимки из фотоаппарата Плешивого Кудуса — это летопись бесчеловечных садистских преступлений, творимых им и его подручными. Они фигурировали в качестве вещественных доказательств на судебном процессе.

Суровый приговор, вынесенный Кале-Кудусу и его соучастникам, — он и тринадцать других бандитов приговорены к высшей мере наказания — смертной казни, остальные — к длительным срокам лишения свободы — был с одобрением встречен афганцами. С облегчением вздохнули жители Балхской провинции, где три года действовал этот Плешивый…

Сухопаров прав: действительно, по этой истории можно написать целую повесть.

…Ему всегда, до самых последних дней жизни, будет сниться дорога — угрюмая, каменистая, зажатая с двух сторон щелястыми голыми скалами, в чьи морщины наползла вода и, замерзнув, обратилась в лед — голубой, твердый, ставший словно плотью камня.

— Мне все время снится эта вот дорога, камни и лед, — тихо говорит Абдуль Халек и вздыхает. У его рта образовываются две горькие неровные складки, одна короче, другая длиннее, губы оказываются чуть сдвинутыми, но это никак не портит его лица.

Лицо доброе, сосредоточенное, щеки гладко выбриты, волосы коротко пострижены, усы тоже аккуратно выровнены ножницами, одет он в белую рубаху, сшитую из плотной ткани, и в такие же штаны, завязанные внизу и подобранные, чтоб не болтались, под сиденье инвалидной коляски. У Абдуля Халека нет ног, а одежда его — это обычная одежда всех госпиталей мира.

Пахнет одеколоном, карболкой, какой-то лекарственной химией, еще чем-то сложным, в чем сразу и не разберешься, и госпиталь этот напоминает наши госпитали времен войны, которые имелись чуть ли не во всех областных городах Зауралья, Сибири. И стены такие же, и одежда, вот только оборудование посовременнее, коляски имеют хромированные колеса, да лекарств побольше. Ну и хирургия занимает, естественно, несколько иную высоту, чем в ту пору.

Что-то в печальном взгляде Абдуля Халека оживает, в темных кофейно-карих глазах возникают светлые рисинки, губы раздвигаются в легкой, какой-то далекой, обращенной скорее к себе, чем к другим, улыбке, на лице появляется что-то застенчивое, и он отворачивается в сторону. Говорит прежним, тихим, чуть надтреснутым голосом:

— Понимаете, к детишкам тянет. Сам я не женат, революция и семейная жизнь — вещи, по-моему, несовместимые. До армии я преподавал химию в мужской школе и надо было видеть глаза детишек, когда я им на доске писал формулы. Химия органическая, химия неорганическая… — Он чуть приметно вздыхает, поправляет рубашку, оглядывает себя: все ли в порядке? — Две разные химии. Эти глаза, как и ту дорогу, сколько я ни стану жить, обязательно буду помнить.

Доктор Валоят — начальник госпиталя — мгновенно улавливает перемену в настроении Абдуля Халека, ободряюще улыбается раненому:

— Ты, солдат, не грусти, жизнь ведь еще только начинается. Сколько тебе лет? — он заглядывает в карточку, лежащую перед ним, но Абдуль Халек опережает его:

— Тридцать два.

— Тридцать два года — самый разгар жизни. Зрелая пора.

— У нас в госпитале Абдуль Халек уже находится девять месяцев, немудрено, что затосковал. Вылечили, ранение-то тяжелое, — вступает в разговор советский врач Виктор Фомич Меланьин, человек тонкий, с насмешливым лицом и живыми, остро поблескивающими глазами. — Сейчас готовим ему… — он стучит руками по брючинам, — ноги ему готовим. — Поправляет усы, делающие его похожим на афганца. — Справим ноги, научим ходить, вот тогда и к детишкам в школу можно. Они, наверное, уже заждались.

— Заждались, — сдержанно кивает Абдуль Халек.

— И к матери на побывку.

— А мать… Она знает что-нибудь про ранение? — осторожно интересуемся мы, стараясь не задеть вопросом, ведь слово иногда разит сильнее бритвы — вылетит, и все, не поймаешь уже его.

Абдуль Халек отрицательно качает головой.

— Ничего не сообщал. Вообще, ни она, ни домашние не знают, жив я или нет… — По лицу его проползает едва приметная тень, губы сжимаются в твердую линию: понятно, что он пережил и что перечувствовал за эти долгие девять месяцев госпитального одиночества, сколько дум передумал и сколько слез выплакал по ночам, впиваясь зубами в подушку, сдерживая в себе стон, давя рыдания и боль: как теперь ему жить без ног?

А жить надо. Теперь это все осталось позади, свет в окошке, как говорится, появился, тропка, ведущая к дому, видна, а раньше, что было раньше? Абдуль Халек тяжело вздыхает, запускает руку под рубашку и начинает тихонько массировать сердце.

— Пройдет лет пятнадцать, может быть, двадцать, — прежним спокойным тихим голосом говорит он, — многих из нас уже не станет в живых. Журналисты будут приходить, искать, просить: откликнитесь! Те, кто принимал участие в революции, в последующей борьбе, откликнитесь! — Он снова трет сердце. — Мы отдали революции все лучшее, все самое дорогое, что имели: жизнь, здоровье, радостные и цветущие наши годы. Ради того, чтобы ребятишки, которым я преподавал химию, были счастливы.

— Отец ваш жив?

Он медленно качает головой:

— Двенадцать лет назад умер. Остались мы с мамой, семь маленьких братьев и семь маленьких сестер.

— Как мать зовут?

— Гольгамче, — эхом отзывается он, в следующий миг тихая неуверенная улыбка раздвигает его губы, он повторяет чуть слышно, легко и нежно: — Гольгамче-е, — потом оживает и сам обращается с вопросом: — Я слышал, в Советском Союзе была написана книга о человеке, который остался без ног… И воевал без ног, и в мирной жизни потом…

— Да, есть такая книга. «Повесть о настоящем человеке».

— «По-овес-сть о н-нас-стоя-ящем ч-чел-лове-ке-е», — Абдуль Халек пытается произнести название популярной книги по-русски, и это ему удается, он доволен, снова улыбается тихо, по-птичьи робко: после своего ранения он заново пытается понять землю, на которой живет, небо, воздух, воду, людей, речь, заново все пробует — он словно бы теперь подходит ко всему с измененным углом зрения, с новой меркой: а как-то будут выглядеть предметы, когда он сойдет с инвалидной коляски, станет на протезы? Сохранят свою прежнюю привычную высоту и объемы или же нет, а? А каким окажется воздух — прежним, чистым или он, когда у земли, будет отдавать землей? Слишком много этих «как» поднялось перед ним изгородью, которую надо одолеть. А ведь у каждого вопроса — своя вострина и своя, если хотите, горечь.

— Автор книги — прекрасный писатель Борис Николаевич Полевой, сам фронтовик. Герой, на танках въезжал в города.

— Он жив?

— Несколько лет назад умер.

— Жаль, что книга его не переведена в Афганистане.

— Вы читаете на дари или пушту?

— На дари…

А ведь действительно, эту книгу надо немедленно перевести на дари: сколько их здесь, таких безногих горемык, как Абдуль Халек, подорвавшихся на минах? И у каждого рот сжат в немом крике, глаза печальны, руки подрагивают — им нечем заняться, а несуществующие ноги ноют от боли — что-то с ними будет? И всем нужен живительный источник, чтобы черпать мужество, судьба их схожа с судьбою Алексея Маресьева.

Эх, знать бы Абдулю Халеку человека, который поставил на его дороге мину.

Они ехали, беззаботные, пели какую-то веселую песню, ловили открытыми ртами встречный ветер, любовались недалекими задымленными вершинами, поглядывали на проносящиеся каменные кряжи, мечтали об обеде и отдыхе, когда вдруг машину приподняла чудовищная сила, встряхнула людей, находящихся в мелком, чтобы было удобно перемахивать через борт, кузове, словно гвозди в консервной банке. Абдуль Халек почувствовал, что часть тела его отрывается, уносится куда-то, глаза забивает красной густой мокретью, он кричит сипло, задавленно, ощущая, что от крика не выдержит и сейчас лопнет сердце, — и сердце действительно не выдерживает, его пробивает боль, солнце, висевшее в небе, неожиданно оказывается под ногами, и Абдуль Халек проваливается в длинную жаркую черную щель, несется по ней долго-долго, задевая головой за выступы, мыча и вскрикивая от боли, стараясь задержаться, но под руки ему ничего не попадает, и он снова несется дальше, беспамятный, оглушенный, невидящий.

Очнулся он уже в госпитале. Там узнал, что из двенадцати человек, находившихся в машине — машина наскочила на китайскую мину, — один убит, одиннадцать ранено. В том числе тяжело, как и он сам.

Мы рассказываем Абдулю Халеку сюжет «Повести о настоящем человеке», вспоминаем детали, краски, слова, целые эпизоды, Абдуль Халек внимательно слушает, кивает, лицо у него разглаживается, беспокойные тени, проползавшие одна за другой, исчезают, в глазах пропадает боль.

Он конечно же сделает все, чтобы появиться в школе, в которой когда-то преподавал химию, — ведь детишки ждут его, внимательные, жадные до всего нового, шкодливые, как все ребятишки мира, — и он появится, произнесет спокойным, ровным голосом: «Сейчас я вам, ребята, расскажу о свойствах железа, химическая формула: феррум два…»

Он был учителем, Абдуль Халек, и остается им и сейчас.

Самое почетное место за столом — то, что находится в противоположном углу от двери. Кстати, то самое, что у нас в старину отводилось под иконы; как войдешь — сразу кидай взгляд в дальний угол, так называемый красный, — там будет сидеть самый почетный гость.

У многих народов одинаковые обычаи и одинаковые почести.

Когда находишься в чужой стране — даже если в нее приезжаешь не в первый раз, — то все бывает интересно, невольно приходится подмечать каждую мелкую деталь, каждое движение — и то, как продавец-индус раскатывает ткань на прилавке и, ловко, почти невесомо орудуя деревянным метром, отмеряет требуемый кусок, и то, почему у каждого дукана стоит маленький бензиновый движок, трещит мотоциклетно, плюется в воздух черными бензиновыми кольцами — в городе не всегда бывает электричество, поэтому каждый дуканщик старается обзавестись бензиновым движком, к которому прилажен крошечный генератор, способный осветить две, а то и три лавки.

Нового, необычного здесь много. Торговля кипит. Вон мальчишка прямо с тележки продает фрукты. Мандарины тут кровянисто-алые, необычного звучного цвета, уж очень они ярки, сочны и сладки — больше всего славятся джелалабадские мандарины. Их здесь несколько сортов. Самый популярный мандарин — это мальта, тонкокожий, алый, пористый. Когда его берешь в руки, то невозможно бывает удержаться — обязательно потянет очистить, и не заметишь, как, машинально орудуя пальцами, сдерешь тонехонькую нежную ткань; есть мандарины покрупнее, схожие с апельсинами, но понежнее их — сантара; есть желтоватые, большие, похожие на грейпфруты — их зовут чекотара, — но без горечи, которая существует у грейпфрутов; есть нарандж — это, кажется, собственно апельсин; и есть кино — очень крупный алокожий мандарин.

Продаются еще и лимоны. Лиму — обычный кислый лимон, который крепкий дегтярно-коричневый чай в несколько мгновений превращает в зеленоватую кислую водицу, и лиму-ширин — сладкий лимон, его можно есть как обычный кисловато-приторный фрукт.

Тележка у мальчишки словно гигантская деревянная миска разбита на несколько делений — крупных, очень крупных и средних. Мелких нет. В средние насыпаны орехи — самые разные и по-разному приготовленные, об этом речь особая; в крупные — высокими светящимися горками мандарины, яблоки, лиму сладкие и лиму обычные, урюк, курага, на рогульках большими тяжелыми снизками уложен вяленый инжир, в высокие алюминиевые тазы насыпан чай, хорошо высушенный, духовитый, зеленый и черный.

Орехи вкусны особенно. Их тут умеют выращивать, умеют готовить. Хороши обычные жареные фисташки — просто тают во рту; хороши те же фисташки, печенные в золе с солью. «Греческие» — грецкие — орехи огромные, каждый экземпляр величиною с яблоко — действительно, только штуками, экземплярами и считать… Джалгоза — орехи длинные, узкие, похожие на маленькие пенальчики, вкусом они похожи на маслянистые кедровые орешки, с вязкой сливочной мякотью, рассыпчатые и сытные. Когда мы спросили у продавца, где они растут, он ткнул рукой на гряды Гиндукуша, стеной вставшие вокруг Кабула. А что за деревья, на которых они растут? Большие, очень большие, вместо листьев у них иголки. Длинные — он показал нам палец, потом к пальцу приставил другой — в два пальца длиной. Наверное, это какой-то особый кедр. Гиндукушский.

В один из выходных дней мы пошли в шашлычную, называющуюся довольно необычно «Даде-хода». В переводе: «Данная богом». Шашлычная — кебаби — просторная, с полом, политым водой, чтобы не поднималась пыль, у входа — длинный общий умывальник с пятью кранами, строчкой впаянными в бак, столы пластмассовые, обычные. У наиболее почетных гостей столы накрыты газетами. Кудрявый сизый дым с горячих открытых жаровен врывается в распахнутые окна. У жаровен стоят озабоченные мальчишки с большими опахалами. У этих мальчишек занятие одно — «раздувать» дым.

В центре зала — отдельная комнатенка, завешанная старыми одеялами. Этот закуток — для женщин, туда подают им шашлыки. Не все женщины еще сняли паранджу, только молодые, а старые, те, возможно, до самой смерти не снимут плотной шелковистой накидки, в которую врезана сетка из конского волоса. Сетка для того, чтобы смотреть, но в жаркий день она прилипает к лицу, мелкий ломкий волос попадает под веки, вызывает слезы. Случается, что в сорок лет иная женщина из-за этой сетки уже ничего не видит.

В кебаби полно народу, сегодня пятница, джема, и всем в выходной день охота посидеть за пиалой чая, съесть шашлык, выкурить сигарету, обсудить новости. Мальчишка, одетый в старенькие джинсы и куртку с синтетическим меховым воротником, ходит с лотком между столами — разносит сигареты. В основном американские. «Кемэл», «Уинстон», «Мальборо», «Салем», переброшенные сюда по незакрываемым караванным тропам. Остановился у нашего стола. Взгляд такой, что сигареты невозможно не купить — очень уж пронзительно-теплые, какие-то молящие, неземные глаза у этого пацаненка.

На каждый стол поставлено по простенькому пластмассовому прибору, состоящему из трех кюветок. В одну кюветку насыпана темная, с бруснично-кровянистым налетом соль, в две другие — перец серый и перец красный. У стены стоит велосипед, хозяин притащил его прямо в кебаби, чтоб находился на глазах, — явно парень из провинции, боится, как бы имущество не увели.

На длинных, откованных из «пищевого металла» шампурах приносят шашлыки, на каждом шампуре — по десятку кусков, стоит одна порция тридцать афгани. Шашлыки разные, и коли уж мы пришли сюда, то надо попробовать все.

Есть шашлык из почек — очень нежный, духовитый, из печени — с зеленью и салом, из «седла» — самой лакомой части в бараньей туше («седло» — это мясной слой, проходящий вдоль хребта с обеих сторон), есть из ребрышек и из бараньих семенников — мягких, беловатых, цвета вымени и на вымя похожих, очень нежных по вкусу, жирноватых.

Шашлык, чтобы не остывал, накрывают огромной, как простыня, лепешкой. Лепешка пропитывается соком, становится мягкой и теплой и вспухает. Здешние остряки, которым палец в рот не клади, называют ее «сестра моей жены». Почему сестра? Да потому, что в семье, оказывается, именно сестра жены — самая красивая, самая любимая, вот ведь как.

Кебаби-чопан — это шашлык из мяса, кальпура — из семенников. Подлинный же пастушеский чопан делается, говорят, только в двух или трех местах во всем Афганистане. Для этого надо взять настоящего каракулевого барашка, вытащенного из материнской утробы в самый канун рождения, дня за два, — он потому настоящий, что глаза его ни разу не видели белого света, — целиком насадить на шампур и прямо так, целиком изжарить. Вот это и будет самый что ни на есть подлинный пастушеский чопан — нежный, мягкий, духовитый, тающий во рту.

Но все равно шашлык, который мы отведали, тоже «самый что ни на есть…» — острый, мягкий, такой редко когда отпробуешь, если только на званом обеде.

Выступали в академии царандоя — афганской милиции. Надо заметить, что более благодарных и отзывчивых слушателей, чем люди в военной либо в милицейской форме, нет.

После выступления нас повели в музей.

Наверное, все музеи мира похожи друг на друга, хотя и нет двух одинаковых. Так и в музее академии: и стенды такие же, и оформление, и принцип расстановки экспонатов, и залы, только надписи, может быть, полаконичнее, а под некоторыми экспонатами вообще нет никакого текста, но тем, кто знает, что это за немые предметы, все понятно без надписей. Тут и оружие, взятое в боях с душманами, и серебряная посуда, что была украдена, а потом изъята у воров, но не возвращена хозяевам, потому что тех не стало — утекли за границу, и предметы совсем неожиданные, даже необычные и потому страшные, ибо ими были убиты люди… Как, например, козлиный рог, который знающие люди зовут шахом: он не оставляет следов на теле, а человек, ударенный рогом, умирает — от удара рана образуется не снаружи, а внутри, и ее ни перевязать, ни залечить, человек обречен — живот у него переполняется кровью. Или безобидный посох путника с раздвигающимися на манер ухвата ручками — вместо одного ухвата сразу образуется два. Посох украшен цветными лентами, металлическими монетами, пуговицами, даже обрывок металлического браслета и тот нашел место на посохе, прикреплен в «изголовье» — в общем, чем цветистей этот посох убогого сирого странника, тем истовее, преданнее исламу его владелец. Этим посохом был убит человек. Ночью. Подло. Душман подобрался к нему спящему, поставил железный конец посоха на грудь и навалился всем телом на «рожки ухвата».

На стендах — старые, вышедшие из употребления винтовки кочевых пуштунов с ржавыми стволами и украшенными перламутром прикладами, древние иззубренные секиры и топоры, сабли и укороченные кавалерийские карабины английского производства, которыми любили вооружаться басмачи двадцатых годов, пулемет «максим», невесть как сюда попавший, и нагрудные боевые доспехи времен Кушанского царства. На деревянной подставке — большая, похожая на кастрюлю противотанковая мина, рядом — изъеденные пламенем и испачканные рыжей глиной стабилизаторы ракет «земля — земля», эти штуки — явно американского производства — недавно были запущены душманами с гор и угодили в тир академии. Тир покорежили, а самой академии вреда не причинили.

Под стеклом — огромные, с выеденными ржавью рукоятками револьверы конца прошлого века и изящные дамские браунинги с перламутровыми щечками, кастет с четырьмя бронзовыми кольцами для пальцев и выбрасывающимся лезвием — оружие убийцы из подворотни, некие мудреные штуковины, ни на что не похожие — американский инструмент для вскрытия сейфа, бритва и совершенно новенький нож, какой мы видели недавно в дукане на Зеленом базаре.

После встречи собрались в небольшой уютной комнате, отапливаемой обычной «буржуйкой», памятной всем нам по военной поре, когда голод и холод лютовали в тылу, выжимали из человека последнее; вот тогда от голода спасала макуха — вкусный твердый жмых, а от холода — тонкобокая, поставленная на кривые рахитичные ножки «буржуйка» — железная печушка, воспетая в песнях и легендах. Посреди комнаты был накрыт стол, поставленный в виде посадочного знака Т, на нем краснели помидоры, лепешки, зелень украшала жареное мясо.

Недалеко от генерала сел сухощавый загорелый человек в накидке. Ел он аккуратно, бережно, под лепешку подставлял ладонь, ловил каждую крошку — крестьянская манера, люди, знающие цену хлебу, всегда так едят, движения его были неторопливыми, обдуманными, взгляд сосредоточенным. Так же бережно, как и хлеб, он ел зелень — сразу видно, что живет в горах, где зелени мало, в основном голый камень — скользкие ноздреватые валуны, щебеночные осыпи, голые площадки, на которых ничего, кроме пупырей-сосулек и наледей, не бывает.

Это был Хаджи Файзулла. Он только что прилетел из Хоста на Общеафганскую конференцию племен, зашел по старой памяти в академию, к друзьям, с которыми вместе воевал, и неожиданно попал на литературную встречу. Хаджи Файзулла — пуштун из племени мандузи, член партии с 1969 года… Ему сорок девять лет, он до сих пор не женат.

— Пока окончательно не победит революция, пока на свете существует разная нечисть типа Гульбеддина Хекматьяра, моей женою будет оставаться винтовка. Винтовка, и только она.

— В боях часто приходится участвовать?

— Если я сам стану хвалить себя, это будет неприлично, пусть за меня скажут другие, скажет партия, если хотите, — прежним напористым голосом произносит он, ловит в ладонь несколько крошек, мнет их, скатывая хлебный шарик. — Партия, она все знает. Скажу одно — никогда ни от каких партийных заданий не отказывался. Ни разу. — Он прикрывает глаза. Чувствуется — слышит и ощущает все шумы и запахи прошлого, пропускает их сквозь себя, как сквозь некий фильтр, виски у него натягиваются, кожа на лбу начинает подрагивать — эти шумы и запахи он не спутает ни с какими другими.

И дело не в звуке разорвавшейся рядом гранаты, и не в пуле, просвистевшей так низко над головой, что кажется — тронула волосы, и не в запахе костра, и не в привычном ожидании, когда сидишь в засаде в каменном скрадке и ловишь каждый шорох, дело в другом — в самом Хаджи Файзулле. Пока будет продолжаться необъявленная война, ему не избавиться от этих шумов и запахов, они будут жить в нем; кончится война — и тогда словно топором обрубит канат, связывающий корабль с берегом, — все откатится назад, истает.

Впрочем, разве способен откатиться в прошлое год 1969-й? Тогда Файзуллу арестовали и продержали в тюрьме три с половиной месяца. В голой камере, на цементном полу — даже драной подстилки не было. Когда ночью устало вытягивал ноги, чтобы хоть чуть забыться, по ним с противным писком, волоча длинные голые хвосты, бегали крысы. Файзулла боялся уснуть — уснет, и крысы обгрызут ему руки, лицо, — не раз слышал, что они нападают на узников.

Кончилось тем, что его вывели из камеры, открыли ворота и дали пинка, не объяснив причин ареста. Зато другое удосужились объяснить, более того — потребовали, чтобы он зарубил себе на носу: в Хосте и окрестностях этого города он не имеет права появляться. Не то чтобы жить, а даже появляться.

Файзулла ушел пешком в Кабул. Но что такое Кабул по сравнению с Хостом? Файзулла — горный человек, привык к камням и холоду, к одиночеству и простору, а Кабул — это пыль, гам, толкотня, сплюснутые дувалами улочки. Побыв немного в Кабуле, Файзулла понял, что здесь он умрет — ляжет под какой-нибудь растрескавшийся глиняный дувал, накроется плащом и больше не встанет.

Он решил уехать. Иначе в Кабуле он пропадет. Точно пропадет. Ни за понюшку табака, никто за него и пуля (самой мелкой монеты) не даст.

Денег не было, не было и документов, пошел выправлять паспорт. Думал, что власти сопротивляться будут, вытолкают его в шею, — ан нет. Чиновник, к которому он обратился, решил дело по-своему: зачем в Кабуле жить этому оборванцу, пусть уж лучше обитает в других местах, и в два дня оформил ему паспорт, шлепнул на фотографию зеленую печать.

— Езжай, путешественник! — хмыкнул на прощание.

Путешествуют, как правило, богатые люди — истина, которую чиновник хорошо знал. Знал ее и Файзулла. От хмыканья чиновника ему неожиданно сделалось весело — в конце концов, он не пропадет, у него есть руки, есть спина-закорок, есть крепкие ноги и зоркие глаза.

И он поехал в Индию. Из Индии в Иран, из Ирана в Турцию, потом в Сирию, из Сирии в Кувейт и наконец побывал в Мекке, после чего к его имени пристало почетное «хаджи». Передвигался по-разному: на автобусе, на крышах вагонов, на судах.

Как-то в Кувейте в чайхане к нему подошел знакомый палестинец.

— Слушай, парень, я поздравляю тебя! — сказал он.

— С чем? — довольно равнодушно спросил Файзулла.

— У вас революция. Шах свергнут, Афганистан объявлен республикой.

Файзуллу эта весть настолько ошеломила, что он сразу же решил: палестинец говорит неправду, разыгрывает… Медленно, прокатывая на языке каждое слово, произнес:

— Скажи, у тебя голова хорошо работает?

— Хочешь верь, хочешь нет, но я сам слышал по радио, — обидевшись, палестинец отошел.

Файзулла пил теплый крепкий чай и старался не думать об услышанном. Но новость никак не выходила из головы, и тогда он поспешно вскочил: а ведь республику в стране могла объявить только партия, членом которой он состоит. Спешно допил чай, побежал в газетный киоск. Там беглый иранец — тоже знакомый — сидит, газетами торгует и тоже с революцией поздравляет.

Файзулла спросил имя президента.

Тот ответил:

— Дауд!

Нет, Дауда Файзулла не знал. Через полчаса к киоску подошел крытый фургончик, привез местные газеты, где были помещены фотографии Захир-шаха — короля Афганистана и его двоюродного брата, захватившего власть, — Дауда. Расстроенный Захир-шах сидел в посольстве в Италии и расшнуровывал ботинки — он решил не ездить в Афганистан. Лицо Дауда было угрюмым, тяжелым, сосредоточенным — какие-то мысли не давали ему покоя, лоб перерезала вертикальная складка.

В газетах опубликованы и афганские фотографии: старый Кабул с глинобитными муравьиными клетушками — дом на доме, — карабкающимися в гору; детишки с маслянисто-черными смеющимися глазами, мандариновый сад; поле, которое взрыхлял деревянной сохой старый дехканин в чалме, горы — кряжистый задымленный Гиндукуш, стремящийся бесчисленными зубцами к небу. Файзулла увидел горы, и подгрудье пробила боль, дыхание осеклось, на глазах выступили слезы.

Через несколько дней он уехал в Афганистан.

— Первое время, не разобравшись в Дауде, мы радовались происходящим переменам. — Хаджи Файзулла берет кусок мяса, тщательно закатывает его в лепешку, сверху кладет маленький пучок зелени. — А потом скисли. Разочаровались. Снова началась работа. На этот раз подпольная работа в партии. Каждому афганцу тогда стало уже понятно, что Дауд и революция несовместимы. — Хаджи Файзулла надкусывает бутерброд. — Конечно, я, как и все, участвовал потом в боях, — неожиданно возвращается он к исходной точке, откуда был начат разговор, — и в окружение попадал, и отступал — такое тоже было, и наступать доводилось, и пули меня клевали — все было… — Он медленно жует, улыбается чему-то далекому, ведомому только ему одному. Хаджи Файзулла, похоже, погрузился в себя, отключился от всего происходящего, его не стоит сейчас тревожить, но это не так — в следующий миг задумчивость стекает с его лица.

— Знаете, о чем я сейчас думаю? У меня не выходит из головы первая послереволюционная песня. С какой увлеченностью мы ее пели! У феодалов мы тогда отбирали землю и отдавали дехканам… Если мне суждено будет умереть, я умру счастливым — я видел, как бедные люди получали землю. И вот еще что. В одном я уверен особенно твердо — в правильности пути, которым мы идем. Назад возврата нет. И старое уже не вернется. Никогда. Почему? Много причин. Одна из них — с нами «шурави», советские. Ваша страна присылает к нам людей, у которых все есть — и прекрасные квартиры, и зарплата, и место, где можно отдохнуть, ничего им не надо, жить только и жить, а они, выполняя свой интернациональный долг, оставляют дом, покой свой, приезжают к нам, живут в трудных и опасных условиях, делят с нами пополам все, что достается. Ну как это не оценить? Если кто-то забудет об этом, тот для меня, например, сделается предателем. Независимо от того, кто он и кем работает, — предатель, и все! Много скопилось в сердце, много накипело, многое готов рассказать. Кровь у нас с «шурави» общая. Мысли общие. Я простой крестьянин в чалме и накидке, грамоту я знаю слабо и к своей земле привык, к земной работе, к жене своей, винтовке, привык, но готов всем поступиться во имя «шурави». Советский Союз люблю за то, что он хочет счастья и мира. Жаль, что нет машины, которая могла бы определять степень моей любви.

Хаджи Файзулла снова погружается в себя.

Что он вспоминает? Бой, в котором был ранен? Или стычку с душманами, в которой погибли его друзья? Что гложет его сердце?

Однажды он отходил вместе со своим племенем и в отходе прикрывал бронетранспортер с партийными документами. У крупной банды, которая навалилась на них, были и гранатометы, и ракеты, и даже безоткатные пушки, поэтому банде нельзя было дать развернуться, а еще лучше даже не дать высунуться из-за дувалов, и Хаджи Файзулла со своими товарищами вел снайперскую стрельбу из автоматов. Когда бронетранспортеры скрылись в горах, втянувшись по дороге за скалы, и басмачам уже было не достать их, начала свой отход и группа Хаджи Файзуллы. Отход был затяжным, занял несколько часов. Много ребят осталось лежать на той каменистой дороге…

Потом была долгая осада в кишлаке Барам-Хель. В кишлаке этом жило пуштунское племя исмаиль-хель, испокон веков поддерживавшее братские отношения с племенем мандузи.

Шел бой в одном из домов. Хаджи Файзулла со своим товарищем и лейтенантом царандоя, фамилию которого он так и не узнал, находились на первом этаже, а басмачи на втором — их загнали туда после короткой яростной схватки.

Товарищи Хаджи Файзуллы хотели поджечь дом, чтобы выкурить душманов, но Хаджи Файзулла воспротивился — жалко было: вернутся хозяева, а на месте дома одни только дымящиеся головешки, поэтому медлили, вели по басмачам прицельную стрельбу, предлагали сдаться, но те сражались упрямо, не выкидывали белого флага.

Потеснили их, загнали в кухню.

В кухоньке той окошко узенькое, как бойница, стрелять удобно — стена у дома толстая, защищены басмачи хорошо, никак их не выкурить. И бьют ловко, гады, точно очень… Парень-лейтенант угодил под охлест очереди, переломился, словно перерезанный посередке, и упал. Губы его шевельнулись — наверное, этот хороший добрый парень, прощаясь с жизнью, произнес имя жены, о которой много рассказывал. Был он простым рабочим, в царандой пришел добровольно, окончил курсы, стал тураном — лейтенантом. Хаджи Файзулла попросил напарника прикрыть его огнем, сам проворно выметнулся на площадочку, где лежал лейтенант, подхватил его под мышки, отволок за стену.

Приложил ухо к груди турана. Сердце не билось. Хаджи Файзулла стиснул зубы, провел рукою по лицу убитого, под ладонью дрогнули и закрылись глаза. В груди сделалось пусто и холодно. Он подумал, что в кухне с обратной стороны обязательно должна быть отдушина. Поглядел в последний раз на лейтенанта: «Эх, парень, парень, и что бы тебе не поберечься, а? Во имя жены, во имя ребенка?..» Бесшумно прошел вдоль стены и под самой крышей увидел темный квадрат. Где находится лестница, Хаджи Файзулла знал — успел засечь в дыму и в стрельбе, как вообще привык все засекать и запоминать, — ведь неизвестно, в чью сторону повернется бой и что может пригодиться. Схватил лестницу за длинные истертые концы, подтянул к стене, поставил, вскарабкался и, чувствуя, что лестница вот-вот обломится, швырнул в черный пустой квадрат три гранаты одну за другой.

В кухне трижды рвануло. Стрельба тотчас же смолкла. Но едва напарник Хаджи Файзуллы поднялся, как выстрелы зазвучали вновь. Хаджи Файзулла добавил еще две гранаты.

После взрывов раздался сдавленный сиплый крик:

— Сдаемся!

Двое басмачей, боровшихся до последнего, были еще живы. У одного оторвало ноги, другой лишился руки. Их выволокли на воздух, положили рядом. Лица у душманов были простые, измученные, встреться они в другой обстановке Хаджи Файзулле — обязательно предложил бы лепешку, напоил бы чаем, совсем не басмачи.

Он вздохнул, осмотрел оружие басмачей — английскую винтовку и «Калашников» китайского производства. Спросил тихо:

— Зачем вы стреляли? Убили турана. Молодой парень — жить ему да жить, а вы… Себе плохо сделали и нам.

Один из басмачей застонал, облизал пересохшим белым языком губы:

— Сынок, у тебя нет воды?

Хаджи Файзулла качнул головой:

— Нет.

— Жаль. А насчет турана, так что ж… Нам сказали: ислам в опасности, берите, братья, оружие, защищайте веру, стреляйте!

— И вы поверили, что ислам в опасности?

— Мы простые люди, верим в то, что нам говорят…

— Вы обманутые люди, — жестко проговорил Хаджи Файзулла.

На следующий день в кишлак начали возвращаться селяне. Сейчас там живет и работает четыреста семей. В кишлаке пока тихо — тьфу, тьфу, тьфу! — ни один басмач после того боя не появился. А Хаджи Файзуллу пригласил к себе сам Сулейман Лаик — министр племен и национальностей — и предложил возглавить отдел своего министерства в Хосте.

— Дело это мне знакомое, — говорит Хаджи Файзулла, — племена наши я знаю хорошо, везде много друзей. — Он улыбается, трет будто подкопченные порохом виски — «возле костра мама родила», — медленно и немо шевелит губами, словно бы перебирая в памяти имена друзей. — В течение двенадцати дней завезли две с половиной тысячи тонн продуктов. Освобождаем дороги. Освобождаем кишлаки, но с умом освобождаем, те, которые прикрыты, их, если что, ведь всегда можно защитить, а это очень важно. Нам дали двадцать три с половиной тысячи сейров пшеницы, чтобы семьи, приезжающие к нам из Пакистана, имели хлеб. На каждого члена семьи, которые к нам приезжают, мы сразу же выделяем по четыре сейра хлеба. По средам заседает чаршанби — специальная комиссия, которая распределяет продукты: хлеб, чай, жир. Наш отдел обслуживает пять больших районов, семь малых. Из пяти больших районов три уже освобождены, два труднодоступных пока контролируют душманы. Это районы Мусахейль и Спеера. В первом живет племя мангаль, во втором — джадран. Из семи малых районов враги контролируют только один, в нем тоже живут мангальцы. Всего в наших руках восемьдесят шесть кишлаков, это тридцать тысяч человек. Представлены самые разные племена. Племена у нас, как и районы, есть малые, есть крупные, но большинство — малые. Это разделение осталось еще от англичан — хотели одолеть нас хотя бы хитростью: раздробили племена, посеяли рознь. Племена имеют совет старейшин из пятидесяти человек и большой совет, куда входит двести человек, — эти два совета и управляют всей жизнью, наш отдел только помогает им.

— В отделе много сотрудников?

— Должно быть сорок семь человек, но пока работают только четырнадцать. Работа опасная, трудная, не все соглашаются на нее. — Хаджи Файзулла снова улыбается, улыбка у него на этот раз выходит какая-то робкая, мальчишеская, что совсем не похоже на Хаджи Файзуллу. — Вы знаете, я проснулся сегодня утром и подумал: вот если бы все, что было предпринято для пальбы, боев, ночной стрельбы и вообще держания земли в напряжении, обратить на дело мира, как было бы хорошо, а! Ведь это же огромные затраты, это вот какая сила, — и он, словно рыбак, разводит руки в стороны. — Если бы…

А ведь он романтик, наш Хаджи Файзулла, самый настоящий романтик.

Фарук Фарда относится к молодому поколению афганских литераторов, воспитанных революцией. Ему двадцать шесть лет, только что вышла его книга «Тот, кто проснулся под цветком» — название дала строка известного народного стихотворения, но речь в книге, естественно, идет не о цветках и любителях поспать под кустом розы, а о том, что Фарук сам видел, сам пережил. В книге он постарался избежать традиционных мотивов, существующих, к примеру, в поэзии, — в прозе это заметно меньше, да и самой прозы, увы, меньше. О чем писали раньше? О любви, о заре и розах, о прохладных струях воды или, как мы уже рассказывали, о свече и мотыльке. Помните? Мотылек прилетел к красивому радужному пламени, начал кружиться, танцевать вокруг него, опалил себе крылья, охнул и свалился вниз, к подножию свечи. Трепыхается, бьется мотылек, больно ему. Наконец свеча не выдерживает, начинает успокаивать несчастного: «Ты опалил себе всего-навсего крылья, я же очень скоро сгорю дотла, моя судьба хуже твоей». Вот и вся философия. Вариаций этого трогательного объяснения множество. Тысячи. Десятки тысяч.

Не это, а другое увлекает Фарука Фарду — жизнь, революционные будни, борьба, герои. Повесть «Тот, кто проснулся под цветком» рассказывает о Назарголе Хакими — мужественном человеке, казненном душманами.

Ситуация в повести разворачивается обычно. На небольшой районный центр наваливается многочисленная банда душманов.

Защитников центра оказалось немного — всего девять человек. Это сейчас бы поднялось несколько сотен, а тогда, в первые дни революции, среди простых людей было много колеблющихся, не знающих, к кому приткнуться, забивающихся в угол, считавших, что любые перемены, какие бы они ни были, не к добру.

Бой не был затяжным — у душманов оказались американские безоткатные пушки, их подтащили к стенам маленькой крепостенки, в которой находились защитники района, и стали расстреливать крепостенку в упор. Завалилась одна из стен, погребла под собою несколько человек. Пулей из дальнобойного «бура» был сражен начальник района, потом убили секретаря партийного комитета, и вскоре Назаргол Хакими остался один.

Душманы предложили ему сдаться — им нужен был такой командир, как Назаргол, и если бы он сдался, тут же сделали бы его командиром басмаческой сотни — тем более что половина Шульгара, района, в котором Назаргол Хакими жил, были его родственниками, а родственные отношения — вещь очень сложная, запутанная, и не приведи Аллах зацепить за что-нибудь неловко — можно сразу же оказаться погребенным под лавиной. Назаргол на предложение ответил отказом.

Были бы лишние патроны — ответил бы автоматной строчкой. Тогда душманы привели на площадь, примыкавшую к крепостенке, его мать, молчаливую старую женщину, с жилистыми, натруженными руками. Толкнули прикладом автомата в спину.

— Кричи сыну, пусть сдается! Скажи, что ничего ему не сделаем, только пусть сдастся.

Мать молча съежилась под паранджой, приподняла углом худенькие, острые плечи и беззвучно затряслась в плаче.

— Кричи сыну, старая, чтоб сдавался, иначе мы его, дурака, убьем!

Мать продолжала молча плакать — ни один звук не прорывался сквозь сжатый рот, только тряслись плечи, и все.

— Ну, смотри, считай, что сама погубила своего Назаргола. Огонь!

Бой разгорелся снова. По крепостенке били из пушек, после каждого взрыва над непрочными рыжими стенами взмывало высокое пыльное облако, застилало пламенеющим хвостом своим солнце, душманы бросались вперед, но их опять останавливала одинокая автоматная очередь.

Когда у Назаргола кончились патроны, он разбил автомат об угол стены, пистолет привязал к ноге и выполз из развалин. Поднялся:

— Сдаюсь!

Человек пятнадцать душманов, пересекая площадь, кинулись к Назарголу. Басмачи находились уже совсем близко — вот он, Назаргол, в их руках, — а Назаргол стремительно нырнул в отвалы, схватил ручной пулемет — в последний момент, уже когда поднялся и шел к басмачам, заметил его, это был пулемет погибшего начальника района, — в упор скосил всех, кто несся к нему.

Поняв, что Назаргол не сдастся и живым его не возьмешь, душманы снова открыли по крепостенке стрельбу из пушек, обвальную, долгую. Они били до тех пор, пока не завалилась последняя стена. Оглушенного, окровавленного — кровь текла даже из ушей — Назаргола Хакими взяли в плен. Он сидел под охраной трех душманов у стены, опустив руки. О том, что у него к ноге привязан пистолет, он помнил, несмотря на боль и тяжелый гул в ушах. Когда станет совсем худо, застрелится. Но на тот свет уйдет не один, еще кого-нибудь с собой прихватит. Вот эту святую троицу, например, — он поглядел на охранников, усмехнулся. А еще лучше, если он уложит главаря этой банды. Но до главаря надо еще добраться.

Несмотря на урон, нанесенный душманам, несмотря на то что Назаргол Хакими отстреливался до последнего патрона, его опять-таки готовы были оставить в живых, простить, лишь бы он отказался от партии своей, от дела, которому служил.

— Не-ет, — покачал головой Назаргол Хакими, — я только тому могу покориться, кто сильнее меня. Но не вам… Вы слабее меня. Поняли?

Его избили. Веревка, которой пистолет был привязан к ноге, лопнула от удара, и пистолет упал в пыль. Назаргол, у которого были залиты кровью глаза, не успел дотянуться до него — оружие отбил в сторону носком мягкой туфли молодой проворный басмач. Назаргола, как вьюк, взвалили на спину лошади и увезли в горы. Матери же сказали:

— Сына своего не смогла спасти… Твоя в этом вина. Теперь назад не жди. У него теперь только одна дорога, туда вот, — показали на небо.

В горах Назаргола Хакими били, изуродовали лицо, сломали ключицу. Потом в далеком горном кишлаке соорудили виселицу, согнали народ, доставили на казнь и мать. Она по-прежнему молчала. И плакала — под паранджой тряслись плечи.

Под виселицу поставили ящик, приказали Назарголу Хакими подняться на него. Тот поднялся, но ящик рассыпался под его ногами.

Назаргол усмехнулся:

— Принесите что-нибудь покрепче. Привыкли все мерить по собственным хлипким меркам.

Тогда прикатили бочку из-под бензина. Назаргол, морщась от боли — ломило перебитую ключицу, болели руки и лицо, правая нога плохо слушалась, — вскарабкался на бочку. Выпрямился.

— Ну что, может, сейчас отречешься от дела своего, от этих самых… как ты их называешь? От идеалов своих… А?

Назаргол Хакими отрицательно покачал головой, выплюнул изо рта кровянистый сгусток. Прокричал, одолевая боль и сипоту:

— Если сегодня Назаргол умирает ради своих идеалов, то, поверьте, найдется тысяча Назарголов, чтобы продолжить этот путь, они сделают все, чтобы идеалы революции жили всегда. Так было! Так есть! Так будет! Понятно?

Двое душманов, вскарабкавшись на бочку, попытались натянуть петлю на голову Назаргола. Он сбил их с бочки:

— А ну уберите свои грязные руки! — сам вдел голову в петлю и, морщась от боли, выкрикнул: — Да здравствует Народно-демократическая партия Афга… — В следующий миг у него выбили бочку из-под ног.

Именно такой герой — несгибаемый, волевой, сильный — пришелся по душе Фаруку Фарде.

Фарук хоть и молод, а успел уже повоевать в составе отряда народной милиции, ликвидировал банды в Логаре, Пагмане, в пригородах Кабула. Пишет не только прозу — пишет много стихов. Опубликовал более двухсот стихотворений.

Выступает и как журналист — работает над статьями. Иногда даже по заказу. Такая заказная статья была опубликована, например, в «Комсомольской правде».

Является ответственным секретарем Ассоциации молодых писателей при СП Афганистана. Вот, пожалуй, и весь послужной список, вся биография. Небольшая пока — полстранички бумаги хватит, чтобы рассказать, но это дело, как известно, поправимое.

Когда Фарук Фарда окончил двенадцать классов лицея, то устроился на работу в министерство культуры. Отец, неграмотный крестьянин, всю жизнь проведший на поле за тяжким трудом, согнувшим как вопросительный знак его спину, не пожалел времени и денег, приехал в Кабул, пришел в министерство. Разыскал в многолюдных коридорах Фарука, бросил ему сурово:

— Не дело ты затеял, сынок.

— Какое дело? О чем ты, отец? — не понял тот.

Отец не ответил, пошел на прием к заместителю министра. Добился приема и сказал ему так же сурово, с жесткими металлическими нотками в голосе, как и Фаруку:

— Прошу уволить моего сына!

— За что? Почему? Как уволить? — изумился заместитель министра. — У меня нет никаких оснований, он хорошо работает.

— Вот за то, что хорошо работает, и прошу уволить! — старик стукнул себя кулаком в грудь, голос у него натянулся, зазвенел опасливо, на глазах навернулись слезы. — Фарук — способный парень, он должен учиться, а не работать. В министерстве он привыкнет к деньгам, вкусит жизнь хорошо оплачиваемого служащего, и никогда не пойдет учиться. Пусть идет учиться, пока не поздно, уважаемый! Увольте его, пожалуйста, с работы!

У каждого человека есть своя логика, как, наверное, и своя правда. Кроме правды глобальной, общей существует и своя собственная, индивидуальная правда. Так и у крестьянина, приехавшего из Бехсуда, отца Фарука, была своя логика, своя правда, и заместитель министра понял его.

Фарук Фарда пошел учиться в Кабульский университет, на математический факультет, и успешно закончил его. С того довольно резкого разговора с отцом — отец никогда не был таким жестким, непримиримым, обычно он нежный, заботливый, ласковый, сам ничего не будет есть, постарается, чтобы сыну достался кусок получше, — усвоил одну истину: учиться никогда не поздно. Даже если в твоей бороде уже одни только седые волосы и ни одного темного.

Выдалась возможность познакомиться с русским языком — немедленно воспользовался ею; выпал случай провести несколько часов с корреспондентом «Комсомольской правды» Владимиром Снегиревым, когда тот готовил материал о Фазиле — молодой героине и брал интервью у ее брата, бросил все и поехал со Снегиревым посмотрел, как тот работает; хотелось познать вершины мастерства — поступил на курсы редактуры. Ибо правильно посчитал — отцу он будет всегда благодарен за эту науку, — у необразованного человека нет будущего. Какую бы высокую должность он ни занимал и какие большие деньги ни зарабатывал — все равно потолок его не будет выше стула, на котором он сидит.

И эту простую истину Фарук Фарда усвоил на всю жизнь.

Часто собственные выводы хочется подкрепить выводами авторитетных людей, знатоков своего дела — политиков, журналистов, писателей, ученых, военных.

Никила Чакраварти — известный индийский историк и журналист. Не доверяя тому, что сообщали газеты, он решил сам проехать в Афганистан. Взял двухнедельный отпуск и поехал…

Побывал в Шибиргане, Кабуле, Мазари-Шарифе, Джелалабаде, в других местах.

Рассказывая о набегах бандитов, Никила Чакраварти написал вот что:

«Афганское правительство составило перечень ущерба, причиненного набегами бандитов. Он равен 35 миллиардам афгани. При этом необходимо отметить, что фанатичная нетерпимость „фундаменталистов“ побудила их сделать одной из главных мишеней своих набегов школы и больницы, половина которых была разрушена, а эти действия никак не могли расположить к мятежникам мирных жителей афганских деревень. Я был потрясен, узнав, что реликвии Кушанского царства, сохранившиеся в Хадде, близ Джелалабада, были уничтожены, когда бандиты не только подожгли музей, но и, вытащив оттуда бесценные скульптуры, разбили их только потому, что, с их точки зрения, они олицетворяли культуру „неверных“, а значит, были антиисламскими. Во время пребывания в Мазари-Шарифе я услышал об уничтожении контрреволюционерами собиравшейся веками библиотеки. Погибло 5000 редких книг, в том числе 213 редких изданий Корана.

Душманы широко прибегают к террористическим формам деятельности. С увеличением поставок им новейшего оружия частота террористических актов возросла.

Во время пребывания в Кабуле я видел, как с соседних гор контрреволюционеры обстреливали ракетами жилые кварталы города, убивая и раня мирных жителей, причем все это делалось по ночам. По иронии судьбы за последние месяцы две ракеты взорвались на территории американского посольства. На осколках одной ракеты, попавшей во время моего пребывания в Кабуле в дом, где жил индийский сотрудник ООН, имелось американское клеймо. В Кабуле мне рассказали, что обстрелу подвергся совершавший регулярный рейс из Кандагара в Кабул афганский пассажирский самолет, который был спасен только благодаря искусству пилота.

Никто в Кабуле не считает, что эти террористические акты могут обеспечить контрреволюционерам успех. Скорее всего их цель — напугать население, заставив его обвинить в происходящем правительство Бабрака Кармаля. Но в Кабуле придерживаются другого мнения, а именно: что население неизбежно возмутится тем, что мятежники нарушают его нормальную жизнь и убивают ни в чем не повинных людей.

На тихой и величественной Амударье я видел пароход, который был подарен Афганистану Советским правительством при Аманулле Хане. Он сохраняется до сих пор как символ дружбы и стоит на приколе близ недавно построенного моста Дружбы, переброшенного с одного берега этой широкой реки на другой. Будучи здесь, я почувствовал, что население относится к Советскому Союзу дружелюбно и видит в нем своего естественного союзника».

Отметил Никила Чакраварти и следующий факт:

«Часто внимание прессы привлекает лишь один аспект положения в современном Афганистане — присутствие советских войск, тогда как все остальные события в этой стране проходят почти незамеченными. Никто не отрицает, что в Афганистане находится ограниченный контингент Советских Вооруженных Сил, хотя все цифры, называющиеся в этой связи, относятся к области чистейших догадок. Я не заметил, чтобы советские солдаты с видом превосходства разгуливали по улицам и базарам Кабула, как во время второй мировой войны разгуливали у нас английские „томми“ и американские „джи-ай“. Советские солдаты, как правило, не покидают специально выделенных для них районов; лишь случайный бронетранспортер подтверждает их присутствие в городе».

Враги Афганистана часто в пропаганде против революционного правительства разносят на весь свет, что в Афганистане будто бы уничтожают мечети, сдвигая их лемехами бульдозеров чуть ли не вместе с молящимися, десятками тысяч экземпляров сжигают священную для каждого мусульманина книгу — Коран.

До чего они только не додумываются в своих пропагандистских вымыслах, оплаченных, кстати, звонкой монетой — американскими долларами. Но об американских долларах речь еще пойдет. А пока — очередное беспристрастное свидетельство Никилы Чакраварти:

«В Мазари-Шарифе, когда я пошел осматривать знаменитую голубую мечеть, находящуюся в самом центре города, я увидел, что ее стены, украшенные голубыми изразцами, одеты в леса. Я спросил у проходившего мимо муллы, на чьи средства производится ремонт, он ответил, что все расходы по ремонту и содержанию мечети оплачивает Главное управление по делам исламской религии, оно же платит жалованье духовенству и муллам, преподающим в медресе. И, уже по собственному почину, добавил, что при нынешнем правительстве ислам пользуется должным уважением.

Когда я встретился с одним из руководителей правительства и спросил его, не представляют ли его неоднократные упоминания об исламе всего лишь тактический прием, он сказал:

— У нашего народа существуют свои традиции, обычаи и особенности, передающиеся из поколения в поколение. Мы их уважаем и оберегаем. Нельзя ничего навязывать силой. Мы не вмешиваемся в верования нашего народа. Мы не только соблюдаем и уважаем основные принципы и идеалы ислама, но и обеспечиваем уважение его с помощью соответствующих положений в нашем законодательстве и придерживаясь этого принципа в жизни.

Как я заметил, в Афганистане не только приводятся в порядок старые мечети, но и строятся новые. Когда я находился в Кабуле, я услышал, что правительство организует и субсидирует паломничество в Мекку».

От себя добавим, что только в одном Кабуле мечетей стало почти вдвое больше, чем три года назад: революционное правительство оберегает народные обычаи и, если человек верит в Аллаха, не препятствует его вере.

В своем дневнике мы немало страниц отвели современному афганскому селу, коренным переменам, что там происходят, возрождению мира в кишлаках. Конечно, кое-кто будет склонен считать это обычными пропагандистскими россказнями — такое бывало уже не раз, но вот что свидетельствует индийский историк — представитель одной из самых беспристрастных профессий:

«Проехав Шибирган, мы наконец добрались до кишлака Кокгунбад, где в саманном домике, состоящем из одной комнаты, освещенной керосиновой лампой, я увидел сидящих вместе стариков и детей, возле которых стояли прислоненные к скамье винтовки. Это были курсы ликбеза. Мы поехали дальше. Расул Пахлван, молодой афганец, привез меня в свой новый дом, куда он переселился только в этом году. До распределения земли он был издольщиком и работал на помещика, получая всего седьмую часть урожая и живя в коровнике.

После распределения земли в его собственность перешли восемь джерибов (джериб = 0,2 гектара) земли; одной шестой части всего урожая, который он собирает со своего участка, хватает для удовлетворения нужд семьи. Все остальное он продает правительству, получая достаточную сумму наличными, чтобы жить безбедно. На руке у него я заметил часы. Он сказал, что купил эти часы недавно.

— Зачем? — спросил я.

— У помещика были наручные часы, и я всегда мечтал о таких же. После того как я построил этот дом, у меня еще остались деньги, и я исполнил свое желание — купил себе часы.

— А где сейчас помещик? — спросил я.

— Сначала он сбежал, но потом вернулся.

— А чем он сейчас занимается?

— Он тоже получил участок земли и сейчас обрабатывает ее.

На следующее утро я отправился в другую деревню, которая называлась Мисрабат и была центром кооператива из 20 деревень, занимающихся выращиванием пшеницы, хлопка и ячменя. Здесь сформированы отряд защиты революции, военизированная сельская милиция, укомплектованная из самих крестьян, главные функции которой состоят в том, чтобы охранять группу деревень от контрреволюционеров. Меня привели в штаб-квартиру местной организации Национального отечественного фронта. Дом был построен самими крестьянами. На стене висел портрет Бабрака Кармаля.

Наибольшее впечатление на меня произвела женская бригада, собрание которой проходило тут же, на улице. Руководительница бригады — Назир Халь — молодая женщина, награждена медалью. Члены ее бригады собираются группами и в течение дня по очереди охраняют порученные им объекты. У них есть женская организация, через которую проводится работа по улучшению культурно-бытовых условий.

В последней деревне, которую я посетил, проходило собрание крестьян. На нем безземельным выдавались документы на безвозмездное пользование землей. На собрание прибыли местный руководитель, а также руководитель партийной организации района. Торжественная церемония началась с того, что деревенский староста зачитал отрывок из Корана. Затем крестьян стали вызывать по одному к столу председателя. С широкой улыбкой на лице получали они документы. Для них это было осуществлением мечты многих поколений: они получали собственные участки земли!

Распределение земельных наделов было произведено только в тех районах, где обстановка стала стабильной. Как объяснили мне крестьяне, вопрос о том, кто сколько земли получит, решается на джирге — деревенском сходе. Джирга — это не просто административный механизм. Джирга проверяет, сколько земли имеется в распоряжении деревни, и уточняет список лиц, которые должны получить землю в первую очередь, а также сколько должен получить каждый. Поскольку, как мне сказали, это решение санкционировано всей деревней, возможность злоупотреблений минимальна. Через кооператив можно получить тракторы. Кооператив договаривается с правительственной МТС об использовании их на крестьянских полях.

Важной чертой политики правительства в деревне является то, что она придает распределению воды не меньшее значение, чем распределению земли. Подчеркивается необходимость реформы землепользования и водопользования, что вполне понятно в стране, где преобладают засушливые земли. В долгосрочных программах правительства на видном месте фигурирует программа строительства крупномасштабных ирригационных систем. Правда, в ближайшей перспективе она ограничивается сооружением небольших объектов.

Мне сказали, что сейчас в планах развития делается упор на строительство дорог, коммуникаций и освоение минеральных ресурсов».

И последнее — вывод, который Никила Чакраварти делает в своей пространной и объективной статье:

«Несомненно, потребуется некоторое время, чтобы ситуация стабилизировалась. Осторожный подход и рассчитанная умеренность, которые правительство Кармаля проявляет в отношении некоторых щекотливых аспектов жизни афганских племен, в конечном счете оправдают себя. Можно утверждать, что при существующем соотношении сил в Афганистане критический этап уже позади. Другими словами, контрреволюция не сможет одержать верх.

Председатель Совета Министров Султан Али Кештманд в беседе со мной делал различие между так называемыми „беженцами“ и бандитами-душманами. С бандитами, которых вербуют и обучают главным образом в Пакистане, оснащая оружием, полученным из-за границы, надо сражаться и обезвреживать их, сказал он, а „беженцев“ надо убеждать, чтобы они вернулись на родину.

Влиятельные силы, поддерживающие контрреволюционеров, не только хотели, чтобы они объединились, но и настаивали на том, чтобы был создан „освобожденный район“ на территории самого Афганистана, где можно было построить аэродром, наличие которого позволило бы наладить непосредственное снабжение их тяжелым вооружением. Благодаря этому, как считают авторы такого плана, они смогли бы захватить власть, предварительно создав эмигрантское правительство.

Но создать „освобожденный район“ контрреволюционерам не удалось. Они предпринимали отчаянные попытки сделать это в ряде мест, в частности в Ургуне, неподалеку от Газни, а потом дальше к югу, в Кандагаре. Обе попытки провалились».

Касаясь денежной помощи, которую Соединенные Штаты Америки оказывают душманам, предлагаем выдержки из статьи, которую журналисты Боб Вудворт и Чарльз Бэбкок опубликовали в газете «Вашингтон пост» в 1984 году.

Боб Вудворт и Чарльз Бэбкок расценили эту помощь как самую крупную секретную операцию США после вьетнамской войны. Они так и пишут, черным по белому:

«От хорошо информированных лиц стало известно, что тайная помощь Центрального разведывательного управления США афганским мятежникам[31] переросла в самую крупную секретную операцию после вьетнамской войны».

И далее:

«Благодаря усилиям члена палаты представителей Чарльза Уилсона (демократ от штата Техас), который выступил в качестве главного инициатора планов быстрого наращивания помощи, конгресс утроил размеры первоначального запроса администрации Рейгана. В результате эта помощь в текущем финансовом году достигнет более 80 процентов средств, ежегодно расходуемых Центральным разведывательным управлением на тайные операции. Кроме того, еще три страны Ближнего Востока и Азии планируют выделить 200 миллионов долларов[32]. С учетом этих средств размеры ежегодной помощи, которую получают афганские мятежники, приближаются к 500 миллионам долларов. Сейчас также обсуждается вопрос о том, что в следующем финансовом году они, возможно, получат уже 600 миллионов долларов.

Помощь Афганистану[33] и тот факт, что ее размеры быстро возрастают, вызывают жаркие споры в администрации, ЦРУ и конгрессе.

Ряд официальных деятелей, которые просили не называть их фамилий, заявили, что объем помощи Афганистану возрос слишком резко и слишком быстро. По их словам, программа грозит вообще выйти из-под контроля. Другие же, в том числе Уилсон и его сторонники в конгрессе, утверждают, что мятежники не получают требуемого количества оружия и боеприпасов для ведения успешных боевых действий. Особенно ожесточенные дебаты вызвали успешные попытки Уилсона получить деньги для ЦРУ, чтобы поставить новые крупнокалиберные зенитные орудия силам, выступающим против афганского правительства. Такое решение, по мнению некоторых должностных лиц, может привести к дальнейшему расширению конфликта.

Размеры помощи стали существенно возрастать осенью 1983 года после принятия по предложению Уилсона секретной поправки к законопроекту о бюджетных ассигнованиях на оборону, когда 40 миллионов долларов, выделявшихся Пентагону, были переадресованы ЦРУ на помощь Афганистану, указали эти лица.

Конкретную сумму на 1985 год определить трудно, потому что за предыдущие годы остались неизрасходованные средства, которые, по-видимому, будут ныне пущены в ход. Как указали осведомленные лица, расходы составляют 250–280 миллионов долларов.

Из бесед более чем с 20 официальными лицами, которые знакомы с программой тайной помощи афганским мятежникам, становится ясно, что в последние 18 месяцев, когда внимание общественности было приковано к деятельности ЦРУ против Никарагуа, конгресс начал выделять значительные средства на гораздо более неприметную „афганскую“ программу.

Некоторые в администрации Рейгана и ЦРУ сначала выступали против существенного увеличения помощи Афганистану. Им казалось, что вряд ли удастся переправлять возросший поток вооружений и боеприпасов по путям снабжения, которые пролегают через Пакистан.

Некоторые сотрудники разведки упоминают о причастности Уилсона к решению о поставках новых зенитных орудий в качестве примера того, что ЦРУ называет „микроуправлением“ его операциями с Капитолийского холма. Уилсон подтвердил, что выступает за оказание помощи афганским мятежникам. Он не захотел обсуждать цифры.

Учитывая все это, официальные лица заявили, что правительство президента Пакистана Зия-уль-Хака балансирует на краю дипломатической пропасти, потому что тайная помощь переправляется через его страну. Как заявили два влиятельных сотрудника разведки, существенное увеличение размеров секретных программ ЦРУ дает Зия-уль-Хаку возможность требовать от США увеличения помощи и Пакистану. Эти лица высказали опасения, что позиции пакистанского президента могут настолько укрепиться, что он будет добиваться содействия Вашингтона в создании собственного ядерного оружия».

Ответственный представитель «Афганистон банка» собрал на пресс-конференцию журналистов, аккредитованных в Кабуле, и выложил перед ними несколько десятков денежных пачек. Денег было много — два миллиона афгани. Замусоленные, помятые, видавшие виды. Достоинство купюр разное — от пятидесяти до тысячи афгани.

Потом представитель банка достал несколько перевязанных бумажной лентой пачек долларов. Доллары были новенькими, хрустящими, они еще ни разу не побывали в обращении.

И замызганные, протертые до дыр афгани, и хрустящие, пахнущие свежей краской доллары были фальшивыми, их отпечатали в Соединенных Штатах Америки.

Цель? Обычная. Проведение очередной — на этот раз финансовой — диверсии против Афганистана.

Вот два документа, попавшие в руки сотрудников «Афганистон банка»:

«Секретно.

Уважаемому председателю „Хезбе ислами Афганистан“ Гульбеддину Хекматьяру.

В условиях, когда Исламская республика Пакистан нуждается в большом количестве средств для покрытия военных расходов, с тем чтобы защитить свою национальную независимость и территориальную целостность от посягательств со стороны Индии и Афганистана, и несет значительную часть расходов по поддержанию „джихада“, власти приняли решение распространять фальшивую афганскую валюту.

Это решение важно по двум причинам. Во-первых, мы можем покрыть ваши расходы и, во-вторых, можем нанести чувствительный удар по афганской национальной экономике.

Поэтому мы просим вас распространить переданные вам деньги достоинством в тысячу и пятьсот афгани среди племен и подтвердить это в своем сообщении.

М. Маруф-хан, комиссар по делам афганских беженцев.

Пешавар».

Маленькое пояснение. «Джихад» — «война за веру», именно так называют свои налеты, неоправданные убийства, грабеж, ночную стрельбу душманы. Себя же они зовут довольно пышно муджтахиддинами — борцами за веру.

Не только фальшивые деньги идут из Америки в Афганистан. Фальшивые документы тоже. Справки, паспорта, солдатские удостоверения. Ученические билеты, освобождающие парней от призыва в вооруженные силы ДРА.

Но все эти потуги заокеанских режиссеров терпят крах. Свидетельство тому — второй документ.

«Многоуважаемый!

Деньги, полученные нами из информационного управления для распространения в Афганистане, доставлены. Однако население почувствовало, что деньги, распространяемые муджахидами, фальшивые. Поэтому народ не хочет использовать их в повседневной торговле. По сообщению секретной разведки, правительство Кабула знает об этом и ищет распространителей фальшивых денег. В связи с этим мы не в силах далее распространять их. Ждем распоряжений.

Надо отметить, что наши друзья-советники поддерживают наше мнение.

Майор Огоджон, начальник военного отдела „Исламского союза афганских муджтахиддинов“, Пораи Чинар».

Тот, кому было адресовано это письмо — «многоуважаемый», наложил внизу следующую резолюцию: «Секретно. Поставить в известность всех командиров».

Как видите, операция с фальшивыми деньгами и фальшивыми документами не удалась.

А вот еще один газетный факт. Буквально через две недели после нашего последнего приезда в Афганистан пограничный пункт Барикот был подвергнут жестокому обстрелу с пакистанской стороны. Били жестоко, прицельно. Из минометов и орудий. В результате погибло шестнадцать человек, среди которых имелись женщины и дети, разрушено несколько домов, повреждены также два вертолета афганских ВВС, занимающихся доставкой медикаментов и продовольствия.

Такие сообщения в афганских газетах появляются буквально каждую неделю.

В журнале «Тайм» в 1984 году была опубликована статья «Караваны в безлунной ночи». Приводим ее с некоторыми сокращениями.

«Существование каналов для оказания Центральным разведывательным управлением помощи афганским партизанам уже давно перестало быть тайной. Збигнев Бжезинский, помощник президента Картера по национальной безопасности, публично приписал себе заслугу первоначальной организации притока оружия к афганским повстанцам в 1979 году. Египетский президент Анвар Садат незадолго до своей смерти в 1981 году признал, что Соединенные Штаты используют Египет для переброски оружия в Афганистан. В ходе визитов в Пакистан в прошлом году государственный секретарь Джордж Шульц зашел настолько далеко, что заявил, выступая перед несколькими тысячами афганских беженцев[34]: „Вы отважно сражаетесь, и ваша отвага воодушевляет весь мир. Я хочу, чтобы вы знали, что вы сражаетесь не в одиночку. Могу заверить вас, что Соединенные Штаты были и остаются на вашей стороне и так дело будет обстоять впредь“. Из определенных кругов в Азии, на Ближнем Востоке и в США журналу „Тайм“ стали известны некоторые подробности о том, как функционирует система оказания помощи. Эта информация, использованная на выборочной основе, проливает свет на указанную операцию, не подвергая в то же время опасности связанных с нею отдельных лиц и организаций.

ЦРУ расходует круглым счетом по 75 миллионов долларов в год, снабжая повстанцев гранатами, реактивными гранатометами РПГ-7 и переносными зенитными ракетами, а также радиоаппаратурой и медикаментами. Хотя партизаны располагают собственными запасами винтовок, которые они пополняют за счет оружия, захваченного в качестве трофеев при нападениях из засады или взятого у русских, ЦРУ посылает боеприпасы для автоматов АК-47, а также пулеметы и совершенные снайперские винтовки. Все это добро прибывает отдельными партиями раз в несколько дней, иногда через посыльных, но чаще всего с караванами, которые движутся в безлунные ночи, чтобы ускользнуть от мощных прожекторов низко летящих вертолетов. Как заявил журналу „Тайм“ один из видных западных военных атташе, „доставка партизанам необходимых им припасов наверняка является одной из самых опасных и трудных операций такого рода из всех когда-либо предпринимавшихся в современной военной истории“.

В политическом плане главная трудность, с которой столкнулось ЦРУ, заключалась в следующем: не допустить, чтобы его операции связывали с правительством пакистанского президента Зия-уль-Хака. Этот последний, обремененный притоком в его страну более трех миллионов афганских беженцев, энергично пытался согласовать путем переговоров урегулирование военного конфликта, несмотря на неуступчивость русских. Он также неоднократно опровергал утверждения русских в том смысле, будто его страна в какой-то форме непосредственно снабжает припасами афганских повстанцев. Доказательства обратного не только скомпрометировали бы переговоры, проводимые через ООН, но даже могли бы дать русским предлог для броска в пакистанскую северо-западную пограничную провинцию. „Мы намерены сделать так, чтобы руки у Зия оставались чистыми“, — заявил одному из своих ведущих помощников директор ЦРУ Уильям Кейси на ранних этапах операции. По словам высокопоставленного сотрудника разведки, „в идеале система доставки грузов должна была быть невидимой и проходить через Пакистан без всякого ведома пакистанцев“. В результате операция в значительной степени осуществлялась с помощью Саудовской Аравии. Поддержка, оказываемая саудовцами партизанам, отнюдь не является тайной; не далее как шесть недель назад наследный принц Абдулла ободряюще заявил афганским беженцам в Пакистане: „Ваша борьба — это джихад (священная война), ибо вы подняли оружие в защиту ислама. Мы будем по-прежнему помогать вам, как делали это в прошлом. Мы всегда будем солидарны с вами“.

Деятельность системы снабжения партизан через ЦРУ, созданной администрацией Картера, была активизирована Кейси вскоре после избрания Рейгана на пост президента. Новый директор не мешкая отдал своим резидентам в Европе распоряжение подыскивать афганских эмигрантов, которых можно было бы успешно завербовать. Люди ЦРУ начали дотошно изучать списки студентов и преподавателей, составляя досье на возможных кандидатов и устанавливая за ними наблюдение. Те, кого считали абсолютно надежными и безусловно сочувствующими партизанам, получали непринужденные приглашения на завтрак от находившегося в стране с визитом американского профессора, быть может, священника и даже саудовского бизнесмена. Все эти люди были тайными агентами ЦРУ. В то время как ЦРУ вербовало примерно пятьдесят таких афганцев в Европе, ей помогало ФБР, сколачивавшее аналогичную группу в США. Большинство завербованных были студентами, но среди них оказался шофер такси с Манхэттена, фабричный рабочий из Огайо и инструктор дзюдо с Юго-Запада.

В течение девяти месяцев сто афганцев проходили обучение в школах ЦРУ, рассеянных по территории США, где их учили искусству мореплавания, знакомили с методами руководства бюро путешествий и отправки за границу больших партий грузов в контейнерах. Наконец весной 1982 года Кейси отправил своих „выпускников“ на арену их будущих действий, вооружив кодовыми именами, паспортами и щедрыми денежными субсидиями.

Примерно тридцать афганских агентов устроились в Саудовской Аравии работать в небольшие компании, занимавшиеся отправкой грузов в Азию. Там им была поручена отправка электронного оборудования, швейных машин и удобрений, а также религиозных печатных материалов, предназначенных для мусульман в далекой Малайзии, Индонезии и, разумеется, в Пакистане. К этим регулярным отправкам афганцы время от времени добавляли несколько ящиков оружия, специально маркированных их коллегами так, чтобы их можно было быстро обнаружить. „Начинали мы скромно, поскольку были новичками в этой игре, — говорит один из новоиспеченных агентов, — но, освоившись, постепенно смогли увеличить объем таких отправок“.

А тем временем большинство завербованных афганцев отправились в Пакистан, где ЦРУ в течение трех десятилетий заправляло великолепно отлаженной сетью агентов и укрытий. „Архивы ЦРУ по Пакистану, быть может, являются лучшими в мире, — отмечает один западный дипломат. — Когда впервые начала действовать организованная ЦРУ система доставки, то не было пути, ведущего в Афганистан или оттуда, который они не разведали и не зафиксировали бы до мельчайших деталей. Более того: приблизительно половина, почти 5000 кораблей, разгрузившихся в пакистанском порту Карачи в прошлом году, имела на борту грузы из Персидского залива. Дело организовано так, что суда, доставляющие Продовольствие и медикаменты для афганских беженцев в Пакистане, могут разгружаться в ускоренном порядке и грузы попадают на уже ожидающие грузовики без обычных таможенных формальностей. Афганцы, по всей вероятности, используют эту систему для передачи оружия дальше“.

Транспортировка противопехотных мин была классическим образчиком практического функционирования такой системы. „Это была проверка, — заявил один из афганских агентов. — Успех помог нам внушить сознание того, что мы помогаем нашим братьям в Афганистане сражаться с русскими“. Как только Масуд обратился с просьбой о минах, оружейные склады США в самих Соединенных Штатах и в Западной Германии подобрали эти мины, убрали с них всю американскую маркировку, а затем направили на один из объектов ЦРУ поблизости от Штутгарта. Там мины были завернуты в специальный противоударный материал и помещены в легкие водонепроницаемые ящики для дальнейшей доставки морем. Кроме того, в ящики положили телефонные провода и батареи, и содержимое их было формально зарегистрировано как телефонное оборудование для некоей религиозной организации. Затем все было погружено на грузовой самолет, и его экипаж в составе пилотов, находящихся на службе ЦРУ, привел самолет на секретный аэродром в султанате Оман в Персидском заливе.

Оттуда мины были доставлены на корабле на побережье Макран в Пакистане. Афганцы — агенты ЦРУ получили там оружие и отвезли партизанам, явившимся на встречу с ними в пустынное место поблизости от афганской границы. Партизаны увезли оружие на грузовике советского производства, а когда машина вышла из строя, они воспользовались верблюдами. По прибытии в окрестности Кабула партизаны вскрыли ящики и заботливо поместили каждую мину в смесь верблюжьего навоза, глины и соломы — материалы, используемые местными крестьянами для возведения стен и оград. И наконец, более чем через две недели пони, навьюченные этой „добычей“, прибыли на базу Масуда в долине Панджшер. Некий высокопоставленный западный дипломат в этом районе говорит в этой связи: „Учитывая, что мы живем в век компьютеров и „конкордов“, способы доставки партизанам грузов, направляемых им в порядке оказания помощи, в высшей степени примитивны. Сбрасывать их с самолетов в некоторых, очень редких случаях можно, но русские имеют в своем распоряжении РЛС и скоростные перехватчики“.

ЦРУ позаботилось также об установлении быстрой и надежной связи с повстанцами и между ними. По получении разведывательных данных посредники в Омане и Саудовской Аравии передают полученные сообщения на Восток, афганским агентам в Пакистане, и на Запад — в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли (Виргиния). Два года назад шести ведущим группировкам партизан в Афганистане приходилось поддерживать контакты друг с другом через курьеров; во время последнего наступления Масуд имел возможность использовать радио для того, чтобы запросить помощь у других повстанческих отрядов.

Эта система доставки и связи, по всей вероятности, работает на пределе своих возможностей, и ЦРУ решило не перегружать ее. Поэтому управление в последние месяцы отказывалось повышать качественный или количественный уровень американской помощи афганским повстанцам. Однако в прошлом месяце палата представителей приняла законопроект, в силу которого Пакистан станет одной из пяти стран, где можно будет разместить более шести военных советников.

Некий афганский агент так резюмирует сложившуюся ситуацию: „Попытки русских пресечь функционирование этой системы доставки привели к некоторым разочарованиям. Но борьба в самом Афганистане продолжается, и в некоторых важных аспектах система доставки по-прежнему расширяется“».

Как видите, данная статья проливает свет на многие вещи, происходящие в Афганистане, в частности на то, почему до сих пор там гремят выстрелы.

Этот вопрос нам задают практически всегда, когда нам доводится встречаться с читателями.

Что же касается группировки Масуда, то ей уже ничто не поможет, никакая помощь, откуда бы она ни приходила, — басмачи Масуда разбиты наголову.

Вот еще несколько фактов, приведенных в печати.

Настоящим верстовым столбом на дороге истории стал Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве между Советским Союзом и Афганистаном.

В связи с этим — факт первый. С помощью советской стороны в Афганистане была возведена гидроэлектростанция в Наглу мощностью 100 тысяч киловатт, построен крупнейший завод азотных удобрений в Мазари-Шарифе, авторемонтный завод «Джангалак» в Кабуле, газопромыслы в районе Шибиргана, ирригационная система под Джелалабадом — в общей сложности 190 объектов. Восемьдесят из них на нынешний день целиком введены в эксплуатацию.

Факт второй. В результате земельной реформы — кстати, распределялась не только земля, но и вода — было распределено 679 тысяч гектаров бывших помещичьих угодий. 310 тысяч безземельных крестьян вышли полноправными хозяевами на поля, которые раньше обрабатывали, батрача на землевладельцев.

Факт третий. Девяносто процентов афганцев еще пять лет назад не умело ни читать, ни писать. А ныне уже свыше миллиона жителей страны овладело грамотой. В Афганистане действует четыре с половиной тысячи начальных и средних школ, двадцать восемь тысяч курсов по ликвидации безграмотности.

Факт четвертый. Народ безоговорочно и окончательно поверил в свою партию — НДПА. Свидетельство тому — увеличение ее рядов. За шесть лет после революции, несмотря на необъявленную войну, а любая война предполагает потери, Народно-демократическая партия Афганистана увеличилась с 15 до 120 тысяч членов и кандидатов в члены партии.

Факт пятый. Это факт войны. По официальным данным, душманами разрушено 1814 школ, 31 больница, 906 крестьянских кооперативов, 14 тысяч километров телефонных линий. Ущерб, нанесенный стране, превысил 35 миллиардов афгани. В пересчете на доллары это составляет примерно 800 миллионов.

Необъявленная война давно бы затихла и сошла на нет, если бы не было тех огромных денег, которые приходят из-за океана, из крупных капиталистических стран душманам.

Невысокий, худой, подвижный, одетый в кожаную куртку, традиционную для наших авиаторов тридцатых годов, в простенькие брюки, в простенькие туфли, промокшие от тяжелого сырого снега, — таков он, летчик Шерзамин Ширзой — старший лейтенант афганских ВВС, недавно награжденный орденом Красного Знамени.

В окно видно низкое, плотно застеленное облаками небо. Шерзамин улыбается — он любит небо, для него оно — родная стихия, без которой он не мыслит своего существования. Разным оно бывает — и злым и добрым, и Шерзамин, как и всякий прирожденный летчик, умеет подмечать и чувствовать малейшие перемены в нем. Многое он испытал, многое знает.

В апреле 1985 года Шерзамин Ширзой вылетел в группе других летчиков-истребителей на задание. Недалеко от Хоста, на юге Афганистана, рядом с пакистанской границей, в тенистом ущелье разбили свой лагерь душманы. Поскольку никто не тревожил их, они почувствовали себя хозяевами: из одного кишлака дошли сведения о разбое, из другого, из третьего…

Эскадрилья самолетов Шерзамина получила задание разбить лагерь душманов.

Вылетели в девять утра. Часть ущелий еще не просматривалась, из темных сырых низин поднимался фиолетовый пар, от одного только вида которого делалась холодно, шею обжимало что-то тугое, неприятное, красное солнце висело где-то над кабиной истребителя, отражалось недобрыми кровянисто-рубиновыми точками на стеклах приборов.

Нужное ущелье нашли сразу, хотя подходы к нему не были отработаны, — ущелье перекрывала огромная ступенчатая скала, — но ведущий недаром считался опытным летчиком, увидел в путанице глубоких каменных щелей душманские палатки. Их было много, все цветастые, веселые — словно цыганский кочевой табор. Увидев самолеты, душманы сыпанули в разные стороны, прячась, накрывая головы руками. Двое попытались развернуть тяжелый скорострельный пулемет, но летчик, идущий впереди Шерзамина Ширзоя, пустил в них реактивный снаряд. Пулемет перекорежило, спаренные стволы завязало восьмеркой, душманов сдуло в разные стороны.

Первые два самолета провели атаку и, тяжело блеснув на солнце крыльями, ушли вверх, следом за ними взмыл летчик, ударивший по скорострельному пулемету, целью Шерзамина Ширзоя стали палатки.

Глаз мгновенно схватил все — и показания щитка, усеянного циферблатами, тумблерами, пакетниками, переключателями, засек два показателя: высоту — 800 метров и скорость — 800 километров в час.

В следующий миг Шерзамин Ширзой ударил по палаткам, ощутил, как самолет встряхнуло, будто лодку, с которой сбросили в воду груз; мотор загромыхал освобожденно, земля подле палаток вздыбилась грязным дымным султаном, вверх полетели камни, щебенка, какие-то рваные куски. Шерзамин Ширзой удовлетворенно подумал — попал, все в порядке!

Он начал задирать нос машины, выводя ее из пике, проскользил несколько сот метров в воздухе, увидел, как на него надвигается задымленно-сизая тяжелая громадина горы, стоявшей поперек ущелья, и в следующий момент почувствовал: сейчас по нему будут бить. Он не видел огневой точки душманов, но секущее ощущение опасности, от которого внутри все сковало холодом, говорило ему больше, чем бесполезное сейчас зрение.

Из сизого дыма горы, как из преисподней, озаряя каменную плоть оранжевым дрожащим сиянием, выхлестнула сдвоенная струя — вот она! Шерзамин Ширзой, ловя ее глазами, одновременно поймал плоский тусклый циферблат прибора высоты, засек машинально: 80 метров — ничтожная высота, он почти пузом по камням скребется, — в следующий миг раздался скрипучий звук и самолет затрясло, будто арбу на каменной дороге. Шерзамина Ширзоя сильно ударило по правой руке и одновременно несильно — он этого не почувствовал — по ногам, мотор мгновенно вырубился, и Шерзамин Ширзой очутился в гулко-полой страшенной тиши.

Потерявший управление самолет должен был неминуемо врезаться в гору.

Опережая собственную гибель, Шерзамин Ширзой дернул вверх красную рукоять катапульты. Его вышвырнуло вместе с кабиной вверх, прозрачный колпак отлетел куда-то в сторону, черная начинка с шумом унеслась вниз, над Шерзамином Ширзоем с громким треском раскрылся парашют.

Удар оглушил Шерзамина Ширзоя, смял, на мгновение лишил сознания, но в следующий миг он уже пришел в себя. Рукав комбинезона быстро пропитывался кровью, на ногах были только носки — во время удара слетели лопнувшие по швам ботинки.

Поглядел назад — палатки, по которым он бил, полыхали жарким костром, из одной вывалился кто-то в халате, обернутый пламенем, словно простыней, катался по земле, стараясь затушить огонь. В Шерзамине Ширзое шевельнулось что-то злое, удовлетворенное — так тебе и надо!

Почувствовал: сейчас по нему обязательно будут бить из пулемета, но на этот раз чутье обмануло — никто не стрелял. Шерзамин Ширзой понял — душманы решили взять его живьем. Сглотнул голодную крапивножгучую слюну (оказалось — обычная кровь): с бездействующей рукой да с бездействующей ногой он не боец, застонал от боли и жалости к самому себе, от отчаяния — почему же судьба отвернулась от него?

На память пришла утренняя картина: он, перед тем как поехать на аэродром, обнял свою жену Сурию, попрощался; та, еще не отошедшая от сна, потянулась к нему привычно, он улыбнулся ей, пробормотал: «Жди меня, я скоро вернусь», поцеловал спящую Важму — свое ненаглядное сокровище, дочку, и умчался на аэродром. И вот как неудачно закончился этот полет — машина погибла, а с нею практически погиб и он. Одно только утешало — задание выполнено, и в этом ущелье душманы вряд ли уже будут ставить палатки.

А с Сурией он, выходит, попрощался навсегда.

Ощупал кобуру пистолета — пистолет от удара не вывалился, и то хорошо, планшетка с картой тоже была на боку. Карту надо уничтожить — на ней подходы к ущелью обозначены, аэродром указан, — она не должна попасть в руки басмачей.

На краю скалы росло дерево, и от него уходила в гору сухая каменная щель. Шерзамин Ширзой отстегнул парашют, сполз с дерева и нырнул в эту щель. Придерживая раненую руку у груди (важно, чтобы не капала кровь — по этому следу его ведь, как подбитого зверя, выследят и настигнут) и сдерживая в себе не только стон, но дыхание, поковылял в сторону, потом сообразил, что душманы тоже, наверное, знают про эту щель, а если не знают, то узнают — вон уже слышны их голоса, перекатился через ржавые, покрытые какими-то неприятными струпьями камни вбок и затаился в холодной выбоине-щели. Вскоре увидел, что на него идут двое бородатых басмачей, вооруженных автоматами.

Осмотрел пистолет — если уж и придется принимать бой, последний свой бой, то так просто в руки он не дастся, одного-двух обязательно уложит. Душманы прошли близко — Шерзамин Ширзой даже ощутил запах их пота. Поморщился: пахнут, как овцы, которых долго гнали по степи и не давали остановиться. Подумал: отчего-то мы даем врагам плохие клички, награждаем их худыми эпитетами, костерим последними словами, а великие полководцы, они ведь учили, что врагов, даже самых слабых, надо уважать. И, уважая, все время быть начеку. Но нет, не дано советами великих воспользоваться — Шерзамин Ширзой ненавидел душманов, потому и слова для них находил только плохие, оскорбительные.

Все обошлось. Душманы его не увидели — постояли и ушли. Хуже всего было не то, что ранен и что правая рука обвисла плетью, а то, что у него не было обуви. Он сбил себе ноги в первую же минуту, рассек подошвы острыми сколами, в пальцы и в пятки впились колючки, идти было больно, но все равно он шел, припадая на обе ноги. Шлем он бросил там же, где и парашют: пусть думают, что он сорвался и рухнул на камни. Пусть ищут. Там, внизу, на выступах ущелья.

Сейчас самое главное — как можно скорее уйти от этих проклятых скал, от страшных камней. Карту он разорвал на мелкие клочки, сунул под валун — сгниет.

Он еще пару раз удачно избежал встречи с душманами и в конце концов вышел на вершину горы — ему важно было сориентироваться, понять, правильно ли он движется.

Кровь из пробитой руки уже не текла, одежда заскорузла и прилипла к ране.

Сориентировавшись, Шерзамин Ширзой начал спускаться с вершины — горы здесь чередуются, как морские валы, и все высокие, грозные — простых гор на Гиндукуше не бывает.

В одном месте сел на землю передохнуть, вытащил колючки из окровавленных ног и, пожалуй, впервые пожалел, что бросил шлем, — все-таки вещь кожаная, крепкая, можно было бы распластать на две части и обвязать ступни. Но что сделано, то сделано — возможно, что именно шлем и помог ему уйти. Вдруг он замер — почудилось, что на него кто-то смотрит.

Сбоку, с дерева, сорвалась большая птица. Шерзамин Ширзой оглянулся и увидел девушку с кувшином в руках. Лицо у нее было белым, испуганным, вытянутым. А пугаться было чего — изодранный, испачканный кровью босой незнакомый человек сидит на земле. Откуда он взялся? С неба? Шерзамин Ширзой притиснул палец к губам — молчи, мол, — и, поднявшись, беззвучно ушел в густотье деревьев. Если бы он заговорил с девушкой или попросил у нее воды, она обязательно бы закричала. А так он остался для нее духом, свалившимся с неба.

К воде было выходить опасно: где вода — там и люди. Район этот — пограничный, контролируется басмачами, поэтому неизвестно еще, с каким человеком можно столкнуться у источника — со своим или с врагом. Пить хотелось нестерпимо. От жажды вспух во рту язык, стал кожистым, сухим, драл нёбо, словно кора старого дерева.

Неожиданно Шерзамин Ширзой услышал низкий трубный рев — кричали слоны. Раз слоны, значит, где-то рядом находится караванный путь. Он забрался под дерево с низко опущенной кроной — ветки стелились по земле, оплетали камни и коряги, — начал наблюдать.

Появился караван — шесть тяжело нагруженных слонов, идущих медленно, вразвалку — даже земля, казалось, раскачивалась под их степенной поступью. Караван держал путь в Пакистан. Сопровождали его люди, вооруженные автоматами. Басмачи! Шерзамин Ширзой покусывал губы, немо возил во рту чужим заскорузлым языком — э-эх, встретиться бы с этим караваном в другой раз, на равных, а сейчас против них с одним пистолетиком… Да они раздавят его, как букашку, и двух минут не провоюет.

Прошел караван, и Шерзамин Ширзой двинулся дальше.

Он потерял счет времени, — при катапультировании с часов содрало стекло, стрелки, покорежило циферблат, но они продолжали тикать, механизм жил, — шел и шел, оглушенный тяжелыми колокольными ударами, буквально разваливающими его голову на куски, каждый шаг отдавался мучительной болью, гудом, и не было от этой боли спасения.

Обычные цвета природы исчезли, все вокруг стало кровянисто-алым, не только ноги, все тело ныло, трещало, ломалось. Шерзамин Ширзой захватывал ртом воздух, но воздуха не было, легкие сипели, клокотали вхолостую — что-то в них лопалось, поскрипывало ржаво, все предметы в глазах двоились, троились, уцепиться было не за что.

Дважды он выворачивал себе из земли суковатую сухую палку и дважды терял ее — шел, видел, что в руках у него зажат гнутый, весь в заусенцах и в торчках обломленных веток посох, а в следующий миг этого посоха уже не было.

Он шел и, когда в голове наступало прояснение, думал о том, что имел о земле совершенно иное, какое-то возвышенное представление, судил ее по одним меркам, а у нее, оказывается, имеются мерки другие — у земли есть рубежи, которые он, находясь в воздухе, почти не чувствовал, есть сопротивление, способное свести на нет человека, опасность в воздухе была совсем другой, чем на земле, и тело ее ощущало по-иному.

Иногда он останавливался — сердце отказывалось работать, прислонялся спиной к какому-нибудь камню или древесному стволу и отдыхал, стараясь удержаться на ногах, поскольку знал, что держаться на ногах все-таки проще, чем подниматься с земли, когда ты уже рухнул на нее, лег обвально, и кажется, практически никаких сил нет, чтобы оторвать непослушное, переполненное болью тело от горячей, схожей с камнем, истрескавшейся тверди.

К вечеру он вышел на равнину. А там чабаны. Согнали отары с гор, расставили палатки, костры разожгли. Высокие сизые дымки неторопливо уплывают в сиреневое вечернее небо. Надо бы подойти к чабанам, да нельзя — сейчас его никто не должен видеть, и потом, кто ведает, что это те чабаны, которые на басмачей не работают? А вдруг работают.

Раненая рука разбухла, сделалась тяжелой, чужой, не гнулась — будто неподъемная деревяшка приставлена к плечу, обрубок, ни на что не годный. Шерзамин Ширзой совершенно не ощущал ее и морщился болезненно, жалел самого себя — а вдруг гангрена?

Надо было ждать темноты — только в темноте он сможет незамеченным перейти на ту сторону долины и снова углубиться в горы. А там уже и до города будет рукой подать, в городе — свои.

Он забрался под дерево и стал ждать. Вовремя забрался — едва устроился, как появился вислоусый зоркий человек с длинной сучковатой палкой, понюхал зачем-то воздух — Шерзамин Ширзой даже похолодел: человек-собака! — потыркал палкой землю, словно бы проверял вмятости следов, потом сел на кочку в трех шагах от летчика и замер.

Шерзамин Ширзой даже дышать перестал, закусил губы до крови — чувствовал, как на подбородок скатываются проворные горячие бусинки, давил и давил на губы: если не будет боли, то он, как пить дать, потеряет сознание. А тут еще муравьи начали одолевать — заползали под одежду, грызли нещадно. Но не только Шерзамина Ширзоя грызли, человека с сучковатым чабанским посохом тоже одолевали, вскоре тот зашевелился, начал вертеться, хлопать руками по халату, вытряхивать муравьев из галош, одетых на босую ногу, наконец не выдержал, выругался и поднялся. Понюхал еще раз воздух — действительно человек-собака, — огляделся с подозрительным видом и ушел.

Через полчаса стемнело, небо сделалось тревожным, низким, по нему метались красные блики костров, глаза слезились от усталости, хотелось свалиться, подышать хоть чуть свежим воздухом на просторе, где нет муравьев, где под ногами ласково пружинит мягкая, недавно только проклюнувшаяся сквозь землю трава, но Шерзамин Ширзой упрямо мотал головой: нет, нет, и еще раз нет! Он буквально на четвереньках переполз долину и горной кромкой поковылял дальше.

Недалеко выли шакалы, дрались из-за какой-то кости, вторя им, лениво потявкивали чабанские собаки, в стороне слышалась стрельба, взвивались ракеты, но Шерзамин Ширзой не обращал ни на что никакого внимания — шел и шел по намеченному еще засветло направлению.

Вскоре в небе прорезались звезды, идти стало легче.

Вдруг он увидел звезды под собственными ногами и зажмурился от неожиданности: неужели сходит с ума? — замычал потрясенно, покрутил головой, вытряхивая из себя видение, но видение не пропадало, и тогда Шерзамин Ширзой понял, что стоит у края воды. Вода! Вода-а… Наконец-то! Он застонал радостно, освобожденно, потом осторожно опустился на колени, не удержался, отяжелевшая, наполненная колокольным гудом голова перевесила тело, и он ткнулся лицом в воду. Слегка приподнявшись на руках, втянул в себя тепловатую, пахнущую землей и овечьим пометом воду. В этой луже, наверное, действительно поили овец — всех овец долины, которую Шерзамин Ширзой только что пересек.

Он пил до тех пор, пока не почувствовал: пить больше не может — отяжелел, перенасытился — под завязку! Поднялся и шагнул прямо в звезды. Перебрел лужу, которая оказалось мелкой и длинной, прошел еще несколько метров и вдруг снова увидел под ногами густое небесное сеево — звезды были яркими, дрожащими. Шерзамин Ширзой недовольно поморщился: что за ерунда? — и в следующий миг ощутил под собственным телом землю. Из глаз посыпался огонь. Огонь этот разбух, осветил траву и камни, взметнулся в небо, громыхнул там грозно, зажег облака, что на ночь глядя приползли из недалеких ущелий. Потом огонь пропал, Шерзамин Ширзой потерял сознание.

Сколько он так пролежал — не помнит. Минуту, две, три, пять, пятнадцать?

Когда очнулся — почувствовал, что не может даже пошевелиться — все у него горит, каждая косточка, каждая мышца и нерв стонут, жалуются. Он понял — не поднимется! Напрасно пил воду — она-то и скрутила его. Упрямо помотал головой, замычал:

— Н-не-ет! — Попытался подняться — не получилось, тело отказывалось повиноваться. — Вышел ведь уже, — просипел он чужим, стиснутым в глотке голосом. — Иди, Шерзамин, дальше, иди к своим, иди! Тебя не должны взять душманы! Ид-ди-и…

У него не хватало дыхания, рядом что-то хлопало перекаленно, ярилось, оранжевые вспышки заставляли гаснуть дорогие, с загадочным дрожащим светом звезды, внутри у него тоже что-то лопалось. Шерзамин Ширзой приказывал себе сквозь сжатые зубы:

— Ид-ди! Т-тебя н-не дол-лжны взять д-душманы… Ид-ди-и…

Он все-таки поднялся и пошел дальше. Иногда падал, полз на четвереньках, карабкался на какие-то каменные взлобки и скатывался с них. Как во сне набрел на душманскую «лежанку» — теплую еще: совсем недавно тут были басмачи, от сошек пулемета остались вмятины. Шерзамин Ширзой ощупал их пальцами — стреляли по городу. Сейчас бандиты придут сюда! Шерзамин Ширзой упрямо мотнул головой, расстегнул кобуру пистолета.

Но басмачи не пришли — переместились на другую «лежанку». Отдохнув чуть, Шерзамин Ширзой перекатился через бруствер, сбил несколько камней — те громыхнули, буквально оглушив его, и он вжался в землю: сейчас на звук будут стрелять! Но было тихо. Впереди виднелось зарево — это светилась взлетная полоса маленького аэропорта, примыкавшего к городу, кричали шакалы — похоже, они чуяли кровь, его, Шерзамина Ширзоя, кровь, чуяли поживу — неверно считается, что шакалы питаются только падалью и отбросами, эти ненасытные облезлые звери едят все, даже дерево, траву, едят насекомых и друг друга.

В темноте неожиданно послышались голоса. Шерзамин Ширзой остановился, вслушался в речь — чья она, о чем люди говорят, на каком языке? Если на дари, то свои, если на пушту — чужие. Душманы говорят только на пушту, дари за язык не считают. Нет, не понять пока…

Верно, в каждом из нас сидит что-то колдовское, неземное, позволяющее ориентироваться — говорят же, что интуиция не обманывает, и она действительно не обманывает, помогает разглядывать вехи в кромешной темени, — так и сейчас: Шерзамин Ширзой, вместо того чтобы переждать, пошел вперед, на голоса.

Шел-шел и остановился, застонал и, будто от удара, прижал руку к животу, замер. Понял, где стоит, — на краю минного поля.

Вот оно, еще одно испытание — мины, о которых он знал только понаслышке, видел всего несколько раз: обычные решетчатые коробки, крупные — пластмассовые и железные, с виду совсем безобидные, похожие на кастрюли.

Так он стоял, боясь шевельнуться и отчетливо сознавая, что стоит на краю собственной гибели, ибо решение могло быть только одно — идти через минное поле. Но как идти? О скрытом механизме мин он не имел и смутного представления.

Опустившись на четвереньки, начал ощупывать землю — те места, где земля рыхло бугрилась, оставлял в стороне, где была твердой, хорошо утрамбованной — переползал. Правая нога не слушалась, одеревенела, и Шерзамин Ширзой подтягивал ее руками.

Теперь-то, когда все осталось в прошлом, Шерзамин Ширзой прекрасно понимает, что родился под счастливой звездой — ему просто-напросто повезло: не зная конструкции минного поля, всех хитросплетений, он одолел его.

Несколько часов потратил он, чтобы одолеть узкую заминированную полосу. Голоса впереди тем временем усилились, и сквозь затуманенное сознание в один из просветов он уловил: говорят на дари. В нем что-то надломилось, он мгновенно ослаб. Пошатываясь из стороны в сторону — ноги совсем не держали, — Шерзамин Ширзой просипел:

— Э-эй!

Хоть и слабо кричал Шерзамин Ширзой, а его услышали, выстрелили поверх головы.

— Не стреляйте! — собрав последние силы, просипел Шерзамин Ширзой. — Не стреляйте! Я — свой! Сво-ой! — Бездонное небо снова закачалось над ним и опрокинулось, но он продолжал сипеть: — Сво-о-ой…

Хлестнуло острое лезвие фонаря, раздался удивленный возглас, кто-то невидимый заговорил было о минном поле, но второй, верно постарше, оборвал его: душманы ныне, мол, и в минах толк знают, и в реактивных снарядах, скомандовал зычно:

— Руки вверх!

Шерзамин Ширзой покачал головой — не поднимаются руки-то, правая вообще висит как веревка.

— Кто ты? — голос спрашивающего был жестким, фонарь слепил.

— Летчик я. Сегодня катапультировался в ущелье.

— А ведь верно! — раздался первый голос, в котором на этот раз прозвучали обрадованные нотки. — Сегодня я слышал, что нашего летчика в ущелье сбили.

— Разговор слышал, разговор, — пробурчал недовольный второй, и, наверное, он был прав. Во всяком случае, Шерзамин Ширзой его понимал. — Ты же военный человек. А военный человек один разговор понимает — приказ!

Шерзамина Ширзоя привели в комнату командира поста, усадили на лавку, спросили, голоден ли он — Шерзамин Ширзой кивнул. Ему сунули в руку вареную курицу, он взял ее и… неловко повалился на бок. Потерял сознание.

Всего он прошел в этот день — от места падения самолета до поста — тридцать пять километров. И кто ведает, сколько еще таких мучительных километров надлежит Шерзамину Ширзою пройти: ведь он солдат, а профессия солдата — быть готовым ко всему, к любым испытаниям.

Очнулся он оттого, что было больно, — из его ног вытаскивали иголки. Раны были туго перетянуты белыми марлевыми повязками.

В шесть тридцать утра, когда рассвело, пришли два вертолета, Шерзамина Ширзоя перебросили на аэродром, оттуда самолетом — в Кабул, в Центральный военный госпиталь.

Из разбухшей одеревеневшей ноги вытащили четыре крупных осколка, а мелкие покрыли сплошь дно белой эмалированной кюветки; три осколка вытащили из правой руки, но четыре железных заусенца все-таки остались в сгибе кисти, в самом больном месте, и, чтобы их извлечь, нужна специальная операция. Шерзамин Ширзой попробовал, преодолевая мучительную боль, разработать сгиб, но, увы, тщетно — операция была неизбежна.

Джема — пятница — выходной день. Люди принаряжаются, половина дуканов не работает, зато вовсю дымят, распространяя соблазнительные запахи кебаби, шашлычные. В какую ни войди — обязательно гремит музыка, в одной восточная, в другой — западная, все зависит от вкуса владельца.

Если не работают учреждения, то самый раз пойти в Национальный музей. Вход в музей охраняют автоматчики в суконных коротких куртках спортивного типа — вообще форма у афганских солдат спортивная, делающая фигуру подтянутой, стремительной, неукротимой, — в суконных брюках, заправленных в высокие, с металлическими замками, ботинки. Охранять музей необходимо: тут собраны богатства, подлинную цену которых трудно, даже невозможно назвать, иные экспонаты просто бесценны.

У двери на пеньковой веревке болтается фанерка, на которой стремительно ровной арабской графикой начертана привычная для всех музеев мира надпись: «Пожалуйста, не трогайте экспонаты руками». Слева и справа — простенькие стеклянные стенды, ничем не защищенные — никаких предохранительных устройств, проводки, техники, сигнализации, под стеклом выставлены золотые вещи, извлеченные из курганов. Положены практически скопом, вразброс.

Коротенькая лесенка с выщербленными ступенями оканчивается площадкой, на которой стоит огромная чаша, вырубленная из черного камня. В чаше этой готовили когда-то вино для паломников, испещрена она надписями, внизу искусной рукой вырезаны цветы. Кажется, это цветы лотоса — священные на Востоке. Сама чаша вырублена еще в домусульманский период, надписи же сделаны в пятнадцатом веке.

Вообще-то, как считают специалисты, в культуре Гиндукуша вследствие географического положения афганской земли, смешались мотивы и стили культур Европы, Средней Азии, индийской, так что увидеть здесь можно многое.

В зале выставлено всего десять процентов того, что имеется в кладовых, сообщает нам директор музея, девяносто процентов сосредоточено в запасниках. Пока, увы, нет места, чтобы выставить все.

В здании холодно. Чтобы отапливать такую толстостенную махину с гулкими каменными сводами, сплошь в колоннах и рисунчатых арочных перекрытиях, надо много дров. А дрова сейчас нужны для другого — чтобы обогреть того же бедняка, страдающего от ночных морозов в глиняной скорлупе. В скорлупках тех, как известно, нет даже окон — не принято, никогда не вставляли, испокон веков завешивали одеялами либо тряпками. Важнее, много важнее, чтобы огонь заплясал в очаге бедняка в первую очередь, а уж в музее — во вторую.

Много золота, много оружия. Всю жизнь люди на этой земле воевали, отстаивали себя, нападали, когда считали, что нападение — лучший способ защиты, почитали саблю как мать, спали с оружием — иной нукер умирал от голода, но оружие не продавал: верил, пока с ним сабля — он человек, воин; не станет оружия — покатится по отвесной вниз, на дно.

Есть боевые сабли, шашки, мечи, палаши, принадлежавшие людям, так сказать, открытым, прямодушным, не привыкшим таиться, а есть коварные, с тайной, заложенной в лезвии. Например, дорогой нож — копия нашего обычного среднеазиатского пчака с изящной рукоятью, сделанной из костяных слоновых пластин, украшенной яркими бирюзовыми капельками и золотой насечкой, с золотым орнаментом, пропущенным по всему лезвию. Этот нож ядовит — человек умирает даже от царапины: способ закалки лезвия таков, что при соединении с кровью сталь выделяет яд. Тысячу лет будет жить этот нож, и тысячу лет его сталь будет выделять яд.

Вот кривая с узким опасным лезвием сабля. Рукоять дорогая, выточена из нефрита, лезвие имеет странную форму, напоминает змею, приготовившуюся к прыжку. Лезвие узкое, безобидное, вроде бы, а есть у него своя иезуитская изнанка: рана от прямого штыкового удара остается широкой, ужасной, сабля разваливает тело на всю ширину изгиба.

Представляем, сколько сил и времени затратил мастер, пока готовил эту саблю, — пробовал, наверное, удар на какой-нибудь бараньей туше, затачивал лезвие под разными углами, словом, все делал для того, чтобы сподручнее было убить человека. Впрочем, разве сейчас некие мастера занимаются не тем же?

Вот лежат кости, найденные на стоянке человека бронзового века. Картинно изогнутые клыки, обломки рогов, которые использовались вместо ножей, ребра, лодыжки. Дальше глиняные светильники, золотые пластинки с изображением слонов — золото явно пришло из Индии, изящный женский браслет, брошь и заколка — тоже золотые…

Как много знает этот холодный желтый металл! Много знает, да молчит. От золота веет могильной стынью, чем-то загадочным, навевающим недобрые мысли. Почему золото избрано эталоном, мерилом ценности, почему именно золото, а не какой-нибудь другой металл?

Золотые украшения, найденные в Баглане. Работа тонкая, изящная, в наиполнейшем понимании этого часто употребляемого и уже набившего оскомину слова; мастер, орудуя примитивным инструментом, ведал, что творил, характер золота был хорошо ему известен. И никто не знает, к какой школе принадлежит его работа. Прежде всего, к талантливой. Этим, наверное, все сказано.

Холоден металл, все помнит, все знает, но ничего не говорит, молчит, не выдает тайн, а ведь каким теплым, близким сердцу он может быть: посмотришь на иную работу, и на душе теплее делается — существует же на свете красота!

Один зал очень любопытен, он отражает нынешний день, хотя в нем выставлены древние, дошедшие до нас из седой глуби времени предметы. Вот, например, статуя, выточенная неизвестным скульптором из серого плотного камня еще во втором веке. Она была отбита у бандитов на границе, когда те пытались перевезти ее в Пакистан. Монеты, древние светильники, кувшины, статуэтки, вырезанные из мягкого сливочно-теплого камня, узорные пластины из слоновой кости, барельефы — чего тут только нет!

Истоки контрабанды заложены в стародавние времена. Наверное, сколько существуют границы государств, столько существует и контрабанда: одни и те же ценности нравятся разным людям, их выкрадывают, перепродают, из-за них совершают преступления.

В 1838 году английский посланник вывез из Баглана 30 тысяч золотых монет, найденных в раскопанных курганах, — коллекция, которой может позавидовать любой музей мира. Это уже не контрабанда, это неприкрытый грабеж. Монеты посланник вывез тайно, но почти все тайное обязательно становится явным, шила в мешке не утаишь: не так давно была опубликована статья об истории этой золотой коллекции.

Мусульманство, как известно, родилось в седьмом веке — в 621 году, когда Магомет (впрочем, тут не любят, если пророка называют Магометом — Мухаммед!) переехал из Медины в Мекку, а здесь, в горах Гиндукуша, — лишь в восьмом веке, практически столетие спустя. В музее немало предметов домусульманского периода. Как та черная чаша, стоящая у входа.

Самый древний экспонат — возможно, что это вообще один из самых древних экспонатов в мире, — небольшая каменная статуэтка яйцевидной формы, изготовленная в XV веке до нашей эры. Середина каменного века, пуп, как говорится. Многие не верили, что это — статуэтка, сомневались, думали — случайное попадание, поделка воды и ветра, каприз, каменный обабок, сотворенный природой, а оказалось, нет — сотворено каменное яйцо не природой, а человеческими руками. Это портрет, сделанный из зеленовато-глинистого, пористого камня, черты лица неровные, ничем не приметные — попадется такой голыш под ногу, просто-напросто отшвырнешь его в сторону. И все-таки это древняя скульптура. Подчеркиваю: самая древняя из всех, что существуют на свете. Есть, может быть, и древнее, лежат где-нибудь в земле, в отвалах культурных слоев, они пока еще не найдены, мы о них ничего не знаем — эти скульптуры еще только предстоит отыскать.

Американцы, усомнившись, решили проверить: соответствует ли утверждение истине?

Взяли статуэтку, оставили пятьдесят тысяч долларов в залог и повезли к себе. Там проверили, результат заставил умолкнуть сомневающихся: каменное яйцо — древний скульптурный портрет, сработанный человеческими руками.

Скульптурка эта хранится в настенном стеклянном футляре, как знаменитая «Мона Лиза».

Раскопано несколько курганов, из существующих шести, Теля-тепе — Золотого холма. Предметы раскопок мы не только видели, а даже держали в руках, испытывая непередаваемое уважение, нежность и одновременно опасение, словно в золоте том было заключено само время — а как-то оно, время, отнесется к такому прямому контакту с нами?

В раскопанных курганах найдено много предметов, причем, глядя на некоторые, невольно задаешь себе вопрос: неужто это сотворено человеком? Что за искусные руки! Золотое блюдо, тяжелый, собранный из мельчайших колечек пояс — невольно вспоминаются кольчуги, каждое колечко которых выковано, запаяно, один мастер за свою жизнь успевает сделать лишь шесть-семь таких кольчуг, слишком трудная и кропотливая работа, а подобных поясов он сможет собрать, наверное, не более десяти; на поясе несколько пряжек с изображением богини плодородия, сидящей на каком-то неведомом животном — то ли сказочном, то ли реальном, не понять; статуэтка козла, изящно и тонко сработанная, каждый, волосок вырезан отдельно, можно сосчитать; ножны, украшенные бирюзой — свежей, неумершей, хотя и говорят, что бирюза без человека жить не может — умирает. Ножны были найдены в женской могиле, самого кинжала не было…

А были сработаны все эти предметы в первом веке нашей эры.

Оставшееся раскопать пока не удалось — помешали участившиеся налеты душманских банд. А археология — наука мирная, требует тишины, созерцания, непотревоженности бытия и чистоты мыслей.

Но вот какая штука — неожиданно в кабульских дуканах появилось несколько монет, очень похожих на те, что были найдены в раскопанных могильниках. Один ученый наткнулся на них. Это привело к мысли: не работают ли на месте бывших раскопок, в могильниках, что еще не исследованы, представители одной из самых древних профессий? Война войной, а бизнес бизнесом. Осмотрели нераскопанные могильники и — точно! — нашли дыры, прорытые с кротовой ловкостью. Значит, монеты добыты из этих холмов — из рыжей, сухой, как творог, который долго держали на жаре, земли.

Нельзя было отдавать могильники на разграбление. Это значило, что все, что будет добыто в них, уйдет из Афганистана.

Решение приняли простое: подогнали бульдозеры и надвинули на могильники землю — выросла целая гора. Когда в этих местах снова станет спокойно, раскопки продолжатся.

И кто знает, что они принесут? Возможно, это будут лучшие вещи, которые когда-нибудь имел в своей экспозиции Национальный музей Афганистана.

Денежная единица в Афганистане — афгани (ударение на последнем слоге, слово не склоняется), хотя старые монеты и кредитки до сих пор используются в операциях купли-продажи. Когда-то афгани считались крупной денежной единицей и в ходу были пули — «копейки», но потом произошло дробление, пули теперь представляют только нумизматическую ценность, единица афгани стала мельче — так удобнее в торговом обращении.

Мы пошли по тем дуканам, где продаются старые монеты, а вдруг повезет и найдем что-нибудь из тех бронзовых и медных денежных долек, которые пропали из могильников? Передадим тогда в Национальный музей. Наивно, конечно, но… Во всякой ведь сказке только доля сказки, все остальное — правда.

Но и без подобных целей все равно интересно походить по жестяным дуканам. В частности, посмотреть на монеты Бачаи-Сакао — Сына водоноса, поднявшего в конце двадцатых годов восстание в Афганистане, свергнувшего власть и выпустившего свои денежные знаки. Говорят, его монеты не включены даже в нумизматические каталоги. А здесь их можно запросто найти.

Мы купили две монеты Бачаи-Сакао — одну достоинством в двадцать пейсов, вторую помельче; монеты датированы 1347 годом по лунному календарю. Сразу и не определишь, что это за год в переводе на наше летоисчисление, нужна таблица Орбели, по которой точно можно узнать год, месяц и день недели, а поскольку таблицы нет, то пришлось взять бумагу в руки, 1347 разделить на 33, получилось 40 с остатком, из 1347 вычесть получившиеся 40 и к сумме прибавить 621, получилось 1928. Но все-таки это было начало 1929 года, поскольку хвост-остаток у сорока переваливал на вторую половину.

Тут сейчас — 1364 год, наши ребята-солдаты смеются: «Еще Куликовская битва не состоялась», поэтому каждый раз приходится браться за бумагу, чтобы произвести нехитрое арифметическое действие, прибавить к году, который называется, цифру 621. 1364 + 621 = 1985. 1985 год. По лунному мусульманскому календарю в позапрошлом году было отмечено начало пятнадцатого века.

А 1364 год — это по солнечному мусульманскому календарю.

Но по солнечному календарю год равен 365 дням, а по лунному примерно на десять дней меньше, вот и получается разница. И вообще выходит, что человек по лунному календарю живет не семьдесят лет, а все сто.

Перед нами на низеньких столиках разложено оружие, самое различное — тут и тяжеленные, с проржавелыми стволами винтовки времен англо-бурской войны — «буры», бьющие чуть ли не рублеными гвоздями, литыми пулями на расстояние до полутора километров, автоматы — наши, знаменитые, системы Калашникова — наши-то наши, да только, повторяем, заморского производства, английские карабины, гранатометы, «лимонки», американские противотанковые гранаты, похожие на игрушечные, с гладкими тонкими туловищами, пистолеты самых различных систем — китайские, египетские, пакистанские, испанские, французские, — запутаешься, пока все разглядишь, рассыпаны горы патронов. Это оружие, изъятое у душманов во время операций.

Сколько раз мы видели подобную картину!

Агентство «Бахтар» в 1984 году распространило текст ноты протеста МИД ДРА, который был вручен поверенному в делах КНР в Кабуле в связи с растущим вмешательством Китая в афганские дела.

В последние месяцы при разгроме контрреволюционных банд в окрестностях Кабула и в провинциях, говорилось в ней, вооруженными силами и органами безопасности ДРА захвачено большое количество оружия китайского производства, включая ракеты «земля — воздух», установки для их запуска, реактивные снаряды, а также мины, автоматы, крупнокалиберные зенитные пулеметы, боеприпасы и другое оружие.

Многочисленные факты свидетельствуют о том, что это оружие применяется против мирного гражданского населения, в том числе и против жителей Кабула, в результате чего имеются жертвы и разрушения, наносится ущерб экономическим и культурным объектам.

Поступают также сведения о передислокации с территории Пакистана в КНР части лагерей афганских контрреволюционеров, в которых китайские инструкторы обучают бандитов обращению с оружием и методам террористических действий. Китайские советники и инструкторы находятся в лагерях контрреволюционеров на пакистанской территории.

Средства информации КНР ведут массированную враждебную ДРА пропаганду, направленную на фальсификацию обстановки в ДРА и вокруг нее, а также на дискредитацию братской интернационалистской помощи Советского Союза афганскому народу в его борьбе с врагами революции. Все это свидетельствует об усилении открытого вмешательства КНР во внутренние дела суверенного и независимого Афганистана и о ее активном участии в необъявленной войне, развязанной силами международного империализма и реакции. По существу, речь идет о прямом сотрудничестве КНР с США, их западными союзниками, Пакистаном и силами региональной реакции в эскалации вооруженной агрессии, осуществляемой в отношении Афганистана с пакистанской территории.

Такие действия китайских властей находятся в явном противоречии с их попытками утверждать, что КНР выступает за политическое урегулирование положения вокруг Афганистана, и затрудняют поиски путей мирного решения проблемы между ДРА и ее соседями. Эти действия вызывают возмущение афганского народа, который становится жертвой вооруженного вмешательства извне. Выражая китайской стороне решительный протест по поводу враждебных действий, говорилось в ноте, министерство иностранных дел требует положить конец вооруженному и иному вмешательству со стороны КНР во внутренние дела Афганистана, которое противоречит всем международным принципам и нормам дипломатических отношений, существующих между двумя странами.

Следом за этой нотой в местной печати было опубликовано письмо ЦК Народно-демократической партии Афганистана ЦК компартии Китая.

В письме говорилось, что ЦК НДПА считает необходимым обратиться с настоящим письмом к ЦК КПК в связи с растущим вмешательством Китая в афганские дела, усиливающейся поддержкой им контрреволюционных сил, выступающих против афганской революции. О наращивании этой поддержки говорят неопровержимые факты. Все чаще среди оружия, захваченного у бандитов, наряду с боевой техникой, полученной из США и других стран НАТО, встречается оружие с клеймом «Сделано в КНР».

Китай ведет открытую враждебную кампанию против революционного режима в Афганистане, используя ложь и домыслы, способствуя разжиганию неприязни к новому строю, к нашему народу. Официальные китайские представители прямо заявляют о намерении Китая и впредь оказывать широкую военную и иную помощь контрреволюционным бандам, бесчинствующим на афганской земле.

Такая позиция вызывает законный протест, тем более что ее занимает КНР, на себе испытавшая всю тяжесть империалистического гнета, страна, прошедшая сквозь горнило революционной освободительной борьбы. Народно-освободительной армии Китая пришлось вести многолетнюю ожесточенную борьбу за свободу сначала с японскими захватчиками, а затем — с силами гоминьдана, опиравшимися на поддержку империалистических кругов, в первую очередь США.

При этом, как известно, китайская компартия имела огромную политическую и иную поддержку со стороны Советского Союза. Разгром в 1945 году японской Квантунской армии в Маньчжурии оказал действенную помощь китайской красной армии и в борьбе за освобождение Китая от японской оккупации, и от господства гоминьдана.

Казалось бы, Китай, пройдя через все эти испытания, должен был бы с первых шагов оказать поддержку Апрельской революции 1978 года: ведь афганские патриоты боролись во многом за те же цели, за которые отдали жизни тысячи китайских революционеров в годы революционной освободительной войны. НДПА выступала и выступает за национальную независимость Афганистана, за освобождение афганского народа от вековой нищеты, невежества и отсталости, от гнета помещиков, феодалов, ростовщиков, за построение общества, свободного от эксплуатации человека человеком.

Афганская революция уже немало дала народу и НДПА вправе гордиться первыми достижениями.

«Революционный Афганистан, — говорилось далее в письме, — мог бы за эти годы добиться и большего на путях строительства новой жизни, если бы против афганской революции не выступали все, кто хотел бы сохранить Афганистан на задворках истории, увековечить его жалкое положение отсталой и нищей страны. Против нашей революции ополчились феодалы и их приспешники, племенная верхушка, компрадорская буржуазия и другие элементы общества, которых революция лишила их привилегированного положения.

Нет сомнений, что с врагами афганской революции удалось бы быстро покончить, если бы они не нашли опоры за рубежом — у американского империализма и региональной реакции. Именно эти силы стали вдохновителями и фактическими организаторами необъявленной войны против революционного Афганистана. В их злобной деятельности против афганской революции силами реакции руководят классовая ненависть к социальному прогрессу, подлинной свободе народов, стремление создать на южных границах Советского Союза плацдарм для агрессивной деятельности против него».

В письме подчеркивалось, что если в основе альянса империализма, региональной реакции и афганской контрреволюции лежат их общие классовые интересы, их стремление душить все свободные, демократические движения, то совершенно противоестественным выглядит подключение к нему КНР.

«Как могло получиться, что страна, так много говорящая о революции и социальном прогрессе, помогает империалистам и реакционерам всех мастей, объединенным общей враждой именно к революции и социальному прогрессу народов, то есть — если называть вещи своими именами — прямым наследникам тех, кто в свое время пытался утопить в крови китайскую революцию?

КНР поставляет мятежникам минометы, безоткатные орудия, противотанковые гранатометы, зенитные средства, стрелковое оружие, ракеты и другие виды военной техники. В руки наших солдат, отбивающих яростные атаки внутренней контрреволюции и поддерживающих ее внешних враждебных Афганистану сил, попало немало такого оружия. Среди этой смертоносной техники имеются 300 реактивных снарядов и 12-ствольные ракетные установки китайского производства.

На территории Китая, в Синьцзяне, в непосредственной близости от ДРА, созданы специальные лагеря, где китайские советники вооружают и обучают афганских бандитов, которые затем засылаются в Афганистан для борьбы против законного правительства. Несколько сотен китайских инструкторов обучают афганских террористов в учебных центрах, расположенных на территории Пакистана.

Кроме того, для афганских душманов через пакистанскую армию было передано около 2 тысяч пулеметов, одна тысяча зарядов к противотанковым гранатометам, почти полмиллиона патронов к стрелковому оружию. Возникает вопрос: как можно все это совместить с заявлениями китайских руководителей об их поддержке революционной, освободительной борьбы народов? Такая политика лишена классового подхода, диктуется чуждыми подлинным интернационалистам соображениями.

У нас вызывает решительные возражения ваша позиция и по поводу присутствия в Афганистане ограниченного контингента советских войск. Он находится здесь на законном основании в соответствии с Уставом ООН и Договором о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве, заключенным между Афганистаном и СССР в декабре 1978 года. Хотим вам напомнить, что в свое время Советский Союз, руководствуясь благородными принципами интернациональной солидарности, оказал широкую военную помощь и Народно-освободительной армии Китая. Вы получали от Советского Союза военное снаряжение, боевую технику. Вам было безвозмездно передано все оружие и военная техника миллионной Квантунской армии, разгромленной доблестной Красной Армией в 1945 году. В рядах НОАК находились советские военные советники. Вклад СССР в победу китайского народа над гоминьданом и поддерживающим его американским империализмом широко признавался в свое время Мао Цзэдуном, Чжоу Эньлаем, Чжу Дэ, Лю Шаоци. Почему же военная помощь СССР революционному Китаю приветствовалась, а право нашей революции на такую помощь отвергается? Здесь у вас явное противоречие».

ЦК НДПА потребовал, чтобы Китай отказался от враждебного курса в отношении афганской революции, прекратил поддержку контрреволюционных сил, что отвечало бы коренным интересам народов обеих стран и делу всеобщего мира.

Комментарии, как говорится, излишни. Недаром язык фактов считается одним из самых сильных и убедительных языков.

Тюрьма, в которой когда-то при королевском режиме сидели Тараки, Кармаль, Панджшери, все руководство партии, арестованное в одну ночь — 25 апреля 1978 года. Каждого посадили в крохотную голую каморку, застеленную драной, проеденной мышами циновкой. Бревенчатый неровный потолок оклеен рваной бумагой, на горбатых стенах — сырость и плесень.

К каждой камере был приставлен офицер-охранник. Чтобы узники не могли покончить с собой, надели тяжелые наручники с укороченными толстыми цепями, из брюк выдернули ремни. На крыше низенького мрачного здания напротив, в котором находилась рота охраны, установили крупнокалиберный пулемет с заправленной в казенник лентой. Офицер, дежуривший за пулеметом, был готов в любую минуту открыть огонь.

В камерах просыпались по команде индивидуального надсмотрщика, завтракали также по его повелительному жесту, в туалет, находящийся в конце длинного, узкого, как щель, и сырого, словно колодец, коридорчика, ходили только в сопровождении конвоира.

Будущее было неизвестным, часы тянулись долго, утомительно и изматывали, как не изматывает любая, даже самая трудная, работа.

27 апреля ворота тюрьмы неожиданно выбил танк, развернулся во дворе и ударил поверх крыши охранного помещения предупредительным выстрелом. Офицера, дежурившего у крупнокалиберного пулемета, смело с крыши и швырнуло на землю.

В камеру к Панджшери вбежал офицер в форме царандоя, предупредил, чтобы в случае стрельбы тот лег под окно, и тут же исчез. Офицер этот был партийцем.

Но стрельбы не было — не только офицера, дежурившего у пулемета, сдуло, а и всю охрану. На том же танке Панджшери вместе с поэтом Сулейманом Лаиком поехал на радио готовить воззвание партии к народу в связи с революционными событиями.

Гулям Дастагир Панджшери привозит иногда сюда гостей, показывает тесный дворик, крышу, где был установлен крупнокалиберный пулемет, ворота, встроенные ныне в брешь, образованную ударом танка, камеру, в которой сидел он, камеру Бабрака Кармаля, камеру Нур Мухаммеда Тараки…

У многих дуканщиков есть ученики — смышленые, черноволосые пацанята, одетые кое-как, с замызганными щеками и крошками хлеба, прилипшими к уголкам рта. Завидя кого-нибудь из наших — молоденького солдата, смущающегося оттого, что попал на незнакомую улицу, или жену преподавателя политехнического института, спешащую на Зеленый рынок купить пару вилков цветной капусты либо килограмм мандаринов, кричат на ломаном русском: «Иди сюда! Что надо? Иди сюда! Что надо?»; завидя англичанина, кричат ему то же самое на английском — грамоты не знают, а способностью к овладению чужим языком обладают потрясающей. Как они отделяют англичанина от чеха, австрийца от венгра — никому не ведомо, но тем не менее чеху кричат по-чешски, австрийцу по-немецки, венгру по-венгерски. Этим бы ребятам учиться, познавать науки, математику с литературой, а они торгуют. Причем покупателя держат хватко, безжалостно торгуясь, в три, а то и в четыре раза завышают цену, а когда тот, понимая происходящее, молча поворачивается, чтобы уйти, цепляются за рукав и кричат визгливо: «Сколько дашь? Сколько дашь?»

С мальчишками-торговцами лучше не связываться: минимальную цену назначает хозяин, и они обязаны эти деньги внести в кассу, а их заработок — «бакшиш», так сказать, — составляет то, что удается заполучить сверх того.

Иногда вообще бегут следом за покупателем, протягивают немытую цепкую ручонку и визгливо кричат:

— Бакшиш! Дай бакшиш!

У каждой революции были такие вот мальчишки. Потом наступал и их черед, и из этих визгливоголосых пацанов получались прекрасные люди — ученые, инженеры, учителя, писатели.

Казалось, что никогда не сдвинутся с места стрелки часов на циферблате времени, что остановились в далекую феодальную эпоху на афганской земле. По миру широкими шагами от страны к стране шла научно-техническая революция, необъятное небо Вселенной давно уже бороздили космические корабли, бурно развивались культура и просвещение народов планеты. А здесь к концу семидесятых годов 90 процентов населения оставалось неграмотным. Почти 100 процентов женщин никогда не держали в своих руках букварь или ручку с тетрадкой. На 17 миллионов жителей древней страны насчитывалось всего несколько тысяч школ, большинство из которых находились в неприспособленных помещениях, без крыш и отопления.

— Чем меньше школ, тем крепче наша власть. Чем меньше книг в стране, тем больше денег в кошельках господских, — утверждали угнетатели-феодалы.

Одной из величайших побед Апрельской революции является победа на ниве просвещения своего народа. В стране развернулось грандиозное наступление против безграмотности и темноты миллионов трудящихся и их детей. В городах и кишлаках, на производстве и в армии были созданы курсы по ликвидации безграмотности и кружки начального образования. Несмотря на трудности, связанные с суровыми военными буднями, правительство выделяет из своего бюджета огромные суммы денег для строительства новых школ и на организацию учебно-воспитательного процесса в высших и средних учебных заведениях. Школьная система в Афганистане предусматривает обучение детей как в начальных, так и в средних школах. В городах в начальных школах идет обучение школьников в течение шести, а в сельских районах — трех лет. Средняя школа пока существует только в городах. Она имеет две ступени — неполные средние школы (7—9-е классы) и лицеи (10—12-е классы). Сейчас идет постепенный переход всех средних школ на десятилетний срок обучения. В стране создана широкая сеть вечерних и заочных школ.

Немного времени прошло после Апрельской революции, но какие же удивительные преобразования свершились в Афганистане в области народного просвещения. Сейчас количество школьников в стране превысило 452 000 человек. Общее количество школ только в 1984 году увеличилось на 42 процента по сравнению с предыдущим годом. В высших учебных заведениях в прошлом году обучалось 9600 студентов. Много юношей и девушек ДРА получают соответствующее образование в институтах, техникумах Советского Союза. Программа народного образования предусматривает полную ликвидацию безграмотности.

С лютой ненавистью относятся контрреволюционеры в Афганистане к народным учителям. Совершая свои набеги из-за рубежа на мирные кишлаки, они прежде всего стремятся уничтожить школы, зверски расправиться с учителями. Еще памятно в народе тяжкое преступление, совершенное террористами в одной из женских школ в Кабуле. Здесь они сумели отравить питьевую воду высокотоксичными химическими веществами, в результате чего пострадало около ста учениц. Четырнадцать из них скончалось.

Быть сегодня народным учителем в Афганистане — это значит находиться на самой передовой позиции борьбы за утверждение идеалов Апрельской революции. Здесь недостаточно владеть педагогическим мастерством. Необходимо иметь гражданское мужество, солдатскую смелость, неся в народ знания, не боясь угроз и провокаций контрреволюции. А если потребует обстановка, с оружием в руках дать достойный отпор врагам своей Родины.

…Анис Атмар вот уже пять лет работает директором женской школы в Кабуле, где обучается свыше двух тысяч девочек. По специальности она учитель математики и физики. Стройная молодая женщина, общительная и энергичная. Она считается одной из лучших среди директоров школ столицы, человек сильной воли.

— Да какая там лучшая, самая обыкновенная, — смеется Атмар. — И вовсе не сильный я человек… Иногда домой приду и разревусь от обиды, что не все в школе получается, как хочу. Нелегкое это дело учительствовать в наши дни, особенно в женской школе. Старое отношение к женщине дает еще о себе знать, цепляется, как назойливый репейник.

Трудно себе представить, какая тяжелая жизнь была у женщины до Апрельской революции. Она была лишена самых элементарных прав, не человек, а безропотное существо, которое можно было купить, убить, выгнать из дому. Когда в семье рождался мальчик, начинался пир. Плясали, салютовали из винтовок и автоматов. Когда же на свет появлялась девочка, в семье настоящее горе. От тех времен осталась страшная пословица: «Лучше родить камень, чем дочь».

Апрельская революция принесла свободу афганской женщине. Она впервые почувствовала себя человеком, равноправным гражданином своего Отечества. Ее права были определены в одном из первых законодательных актов Революционного совета — в декрете № 7. Он раскрепостил женщину, освободил ее от унизительного рабского положения в обществе. Было запрещено насильно отдавать девушек замуж, брать за невесту калым. В прошлом, чтобы вступить в брак, требовалась не одна тысяча афгани, сотни баранов, халатов и т. д. Поэтому бедному жениху много лет приходилось гнуть свою спину на байском поле, кочевать с отарами помещичьих овец по нескончаемым горным тропам, чтобы заработать нужную сумму денег для калыма. Среди ряда народностей и племен, населяющих Афганистан, был распространен обычай вступления в брак двоюродных братьев с двоюродными сестрами. При этом калым не требовался, и свадьба проходила без особых затрат. Замуж, как правило, отдавали девочек в возрасте 12–14 лет. Декретом Революционного совета упразднены ранние браки. Теперь девушка может выйти замуж не моложе шестнадцати, а мужчина жениться не моложе восемнадцати лет.

— Учитывая особенности уклада нашей жизни, мы создали особые классы для тех, кто вышел замуж, — рассказывает Атмар. — В школе созданы кружки молодых хозяек, ведется большая пропагандистская работа среди учащихся по правовым вопросам афганских женщин. Все это вызывает злобу у приверженцев байско-феодальных обычаев, у наших врагов.

Прошло немного времени после Апрельской революции, которая уравняла гражданские права женщин и мужчин, открыла женщине широкую дорогу к знаниям, к участию в общественной и государственной жизни страны. Этому во многом способствует активная деятельность такой авторитетной массовой организации, какой стала Демократическая организация женщин Афганистана. Сделано уже много. Но еще живучи феодальные пережитки прошлого. Надо было обладать воистину настоящей смелостью, чтобы решиться женщине показаться на людях без чадры. Впервые это сделала небольшая группа женщин в 1956 году. Сейчас тысячи афганок последовали их примеру. Но все же в стране лица многих женщин пока еще спрятаны под чадрой. Они огорожены от мира высокими стенами дувалов, что со всех сторон надежно окружают глинобитные домишки.

— Наши враги мечтают вернуть к старой жизни и молодое поколение, — говорит директор школы. — Они по сей день делают все, чтобы девочки не ходили в школу, пугают школьниц, грозят убить родителей.

Не раз приходилось директору и учителям провожать девочек с целью охраны от душманов до порога их родительского дома, давать решительный отпор «шептунам-заклинателям». Они как из-под земли появляются во время перемен на школьном дворе.

— Не надо ходить в школу. Это большой грех. Аллах накажет, в день Страшного суда гореть вам в огне ада, — шепчет из-под чадры один из вражеских голосов.

Ему вторит другой:

— Не верьте учителям. Они продали свои души дьяволу. Молитесь, чтобы к дверям их дома скорее пришел ангел смерти — Азраил!

Атмар и ее коллеги не раз получали подметные письма от врагов народа. В них самые страшные проклятия и угрозы физической расправы над учителями и их учениками. Воспользовавшись тем, что школа находится в пригороде столицы и стоит у самой дороги на Лахор, душманы дважды наносили ракетные удары по ее зданию. К счастью, никто из детей и учителей не пострадал. Погиб только один боец Народной армии, несший охрану школы.

— Но, несмотря на происки душманов разных мастей, наша школа продолжает жить и работать по строгому учебному распорядку. Ровно в семь часов тридцать минут утра громкий звонок возвещает о начале занятий, — продолжает свой рассказ Атмар. — В школе у нас есть пионерская организация, многие девочки старших классов стали членами ДОМА[35], работают различные кружки по интересам ребят. Ежегодно школу оканчивает четыреста человек, многие из которых потом поступают в университет.

Помимо основной работы член НДПА Анис Атмар ведет большую общественную работу. Она член правлений Национального отечественного фронта, Демократической организации женщин Афганистана. Ей часто приходится выезжать в провинции, выступать там с лекциями и докладами перед населением, помогать в работе местных женских и молодежных организаций. Атмар щедро делится своим богатым педагогическим опытом с сельскими учителями, помогает им в осуществлении программы Народно-демократической партии Афганистана в области народного просвещения.

— В афганских семьях много детей, особенно в сельской местности. Здесь под одной крышей живут по 15–20 братишек и сестер, — рассказывает Атмар. — И я помогаю своим друзьям-учителям в провинциях, чтобы дети школьного возраста учились, стали грамотными и высокообразованными людьми. Так что скучать некогда, с утра до позднего вечера в работе, семья моя привыкла, сами научились управляться с домашними делами. А хотите знать, велико ли мое семейство? Вместе с двоюродными братьями — четыреста пятьдесят человек. Вот, видите, какая я счастливая!

И засмеялась весело, звонко, по-молодому.

…Завтра снова отправляться в путь. Уйдет по одной, известной только ему, тропе в заснеженные горы. Уйдет, а в его доме снова поселится тревога и боль ожидания родных и близких ему людей. Надолго ли? Никто не знает. Наверно, до тех пор, пока не скрипнет калитка и во дворе не услышат его голос: «Вот я и вернулся! Все в порядке, мои дорогие!»

Новая дорога ждет его с рассветом. А сейчас еще вечер. Мы сидим за чаем и беседуем с офицером ХАДа[36], которого зовут Мухаммад. Смоляные брови, добрые с грустинкой глаза, неширок в плечах, говорит неторопливо, взвешивая каждое слово, как на весах, словно учитель в классе — диктант. Сказали ему об этом, а он в ответ с улыбкой:

— Я и есть учитель по специальности. Никогда не думал, что стану офицером ХАДа. Учить детей — это мое призвание. Но идет необъявленная война против моей родины. Я член НДПА, и партия направила меня на защиту республики в ХАД.

Старший лейтенант Мухаммад молод, ему только недавно исполнилось 24 года… И уже шесть ранений, медаль «За храбрость», досрочное присвоение очередного воинского звания. Просим рассказать о некоторых боевых операциях, в которых ему приходилось принимать участие. Он задумался на минуту, потом бережно отодвинул от себя пиалу с недопитым чаем.

— Это скорее не боевая операция, а больше политическая… Выполняя задание командования, я внедрился в одну из банд, которая бесчинствовала в Кабульской провинции.

Мухаммад вспоминает, как нелегко ему было смотреть на грабежи и убийства мирного населения бандитами, засланными на территорию Республики из Пакистана, где они прошли соответствующую кровавую выучку карателей под руководством американских инструкторов. Душманы силой, под страхом смерти призывали в свои банды молодых парней из окрестных кишлаков, которые не хотели братоубийственной войны. Их руки тянулись к сохе, а не к автомату. Именно с ними и начал вести осторожный разговор офицер ХАДа.

— Я старался на наглядных примерах показать истинное лицо так называемых защитников ислама, а на деле грабителей и убийц мусульманского населения страны. Конечно, был риск, стоило только кому-то донести главарю банды о моих беседах — и мне не миновать смерти… Но я верил в честность простых крестьянских парней, верил, что сумею их научить самих все осмысливать и разбираться, кто истинный друг дехканина, а кто его враг.

Мухаммад рассказывает, что банды воевали не только против народной власти, но и между собой. Дрались жестоко, не щадили раненых, добивали прикладами, перерезали еще живым людям горло кинжалами. И все из-за того, что не могли поделить награбленное у населения добро, каждый из главарей душманов старался урвать себе побольше, удрать потом за рубеж с солидным капиталом. Их алчность и жестокость не знали предела. Это видели насильно мобилизованные в банды дехкане. Настал тот час, когда они подняли против главарей свое оружие и попросили Мухаммада стать их командиром.

— За мной пошли люди… Я сумел их убедить вернуться к мирному труду, стать защитниками родной земли, обильно политой кровью и потом нашего народа, очистить ее от банд контрреволюционеров. Я привел к своим несколько сот силой и обманом втянутых в братоубийственную войну людей. Задание, данное мне, было выполнено. Вот и все, — закончил Мухаммад.

Нет, не все! — добавим мы. Когда Мухаммад со своим отрядом стал пробираться к своим, попали в бандитскую засаду. Завязался жаркий бой. Мухаммад, воодушевляя товарищей, пошел первым в атаку. Его сразила длинная очередь из автомата. Бандит стрелял в него в упор. Очнулся Мухаммад через несколько дней на госпитальной койке. Жизнь Мухаммада спасло искусство советских хирургов, извлекших много пуль из его тела. Враги жестоко отомстили Мухаммаду, убив недавно его младшего слепого брата.

…Он посмотрел на часы, показывая этим, что нам пора прощаться. Завтра у старшего лейтенанта ХАДа Мухаммада начиналось новое оперативное задание.

— Не страшно вот так, одному поутру идти в логово врага? — спросили мы его на прощание.

— Если один, то очень страшно, — откровенно отвечал офицер. — Но везде есть честные люди, наши верные друзья, патриоты своей Родины. От них к тебе и храбрость приходит, и помощь, и сила. Без поддержки народа пропадешь в горах, сорвешься в пропасть, как ни были бы крепки твои ноги и руки.

На следующий день, когда Мухаммад был уже далеко в пути, мы встретились с членом Политбюро ЦК НДПА, председателем ХАДа, доктором Наджибом, который позднее был избран Генеральным секретарем ЦК НДПА.

— Да, действительно, работники ХАДа не мыслят своей работы без тесной связи с народом, — говорит он. — Этому мы учимся у советских чекистов. Наша сила и слава — в силе и славе народной.

Он рассказывает, как Народно-демократическая партия Афганистана создавала службу безопасности революционной Республики — ХАД. Партия поставила перед работниками главную задачу — жить одной жизнью с народом, быть не только храбрыми солдатами, но и чуткими политическими деятелями, постоянно помнить и учитывать традиции страны, обычаи всех народов и племен, населяющих Афганистан.

— Мы учим наших товарищей, — продолжал доктор Наджиб, — быть скромными, внимательными к нуждам и запросам трудящихся. Видишь, дехканин в поле не управляется с уборкой хлеба — помоги, выходят жители кишлака всем миром строить школу или больницу, и ты должен быть с ними. Тяжело идти старому человеку на молебен в мечеть — протяни свою сильную руку, доведи с почтением до священного для него храма.

Доктор Наджиб вспоминает, какой страшный вред нанесли делу революции Амин и его клика. Созданная им служба безопасности КАМ (организация по политическим сведениям) по своим методам работы не отличалась от фашистского гестапо. Мучительные пытки при допросах, расстрелы без суда и следствия тысяч верных сынов НДПА и честных, ни в чем не повинных простых людей.

— Такой трагической ошибки больше не должно повториться. Для нас, работников ХАДа, понятие «строгая революционная законность» не фраза, а железное правило жизни и борьбы солдат революции, — подчеркивает председатель ХАДа.

Доктор Наджиб подробно ознакомил советских писателей с коварными подрывными действиями Центрального разведывательного управления США, разведслужб ряда капиталистических стран, принимающих участие в агрессии против Демократической Республики Афганистан.

Да, всему миру хорошо известно, что империалистические силы не жалеют средств, чтобы уничтожить революционный Афганистан, отпускают для прямого вооруженного нашествия контрреволюционных сил, организации диверсий, террора и шпионажа на этой героической земле баснословные суммы денег. Так, расходы на необъявленную войну против ДРА Соединенных Штатов Америки превысили уже один миллиард долларов. Не отстают от Америки и ее союзники.

— Но какие бы усилия ни прилагали контрреволюция и ее богатые хозяева, им не сломить волю афганского народа к победе, — говорит нам в заключение доктор Наджиб. — Апрельскую революцию успешно защищают воины Народной армии, ХАДа, царандоя — весь наш свободолюбивый народ… Враги Республики на краю своей гибели.

…Враги Республики. Вот только несколько фактов из тысячи кровавых преступлений душманов:

26 июля 1980 года в городе Герате члены банды «Джамиат ислами» содрали кожу с живого мальчика 11 лет и затем убили его.

11 ноября 1982 года контрреволюционеры подложили бомбы в четырех ресторанах в городе Кабуле.

17 февраля 1983 года в мечете Чандаваль Таки-хан была обнаружена бомба душманов.

21 марта 1984 года произошел взрыв вражеской бомбы в Кабульской мечети.

3 июня 1984 года контрреволюционеры взорвали бомбой троллейбус с пассажирами в столице Республики.

В начале сентября 1984 года душманы организовали взрыв бомбы в Кабульском международном аэропорту.

…Нам довелось беседовать с теми, кто совершает эти страшные злодеяния на афганской земле. Попав в плен, многие из них пытаются утверждать, что их силой заставили взять в руки оружие, не они, дескать, а другие стреляли в беззащитных стариков, женщин и детей. «Запугали», «обманули», «заставили». Говорят, а сами боятся смотреть в глаза следователям, в руках у которых неопровержимые доказательства их преступлений, показания десятков людей, документы, фотографии.

— Сколько же платило вам ЦРУ за ваши преступления? — спросили мы у одного бандита.

— Не могу сказать точно, расчет велся не пачками, а корзинами долларов, — отвечает Абдул Фахид Самат, которого бандиты прозвали Деревянная Нога.

В боях с Народной армией он стал инвалидом, но жажда наживы и ненависть к народной власти толкали одного из руководителей контрреволюционного движения в Панджшери продолжать борьбу, драться с помощью оружия и клеветы против своего народа. Это тот самый «национальный герой», что в прошлом году выливал ушаты грязи и клеветы на своих соотечественников на так называемом конгрессе в «защиту» Афанистана, организованном ЦРУ в Норвегии.

— Так был приказ Майка Береса, — оправдывается он.

— А кто этот Майк Берес?

— Мой американский наставник, который уже перед самой посадкой в самолет напутствовал меня: «Ври, не стесняйся. Больше рассказывай о всяких ужасах, чинимых правительственными войсками, обвиняй русских, что они якобы применяют в Афганистане химическое оружие… Неважно, что ничего подобного нет и быть не может. Авось поверят, удастся создать определенное мировое общественное мнение, выбить дополнительные капиталы вам в помощь», — рассказывал арестованный.

Этого человека с низким лбом, бегающими как у затравленного зверя глазами брали в Панджшери. Он долго отстреливался, в бою были убиты несколько воинов Народной армии.

— Это не я. Это мой адъютант, — снова пытается ловчить отпетый бандюга, чем вызывает невольный смех у сидящего с ним рядом арестованного бандита. Это младший лейтенант пакистанской армии и в то же время агент американской разведки. Родом он из Пешавара. Прошел соответствующую подготовку шпиона и диверсанта в американской спецшколе.

— Не верьте вы Деревянной Ноге, — обращается он к нам. — Я хорошо знаю таких бандитов, как он. Насмотрелся на них в Пешаваре, когда охранял один из учебных лагерей душманов. Для них человека убить ничего не стоит. Они там, в лагере, при дележе награбленного друг другу пули в лоб пускают. Видел их в деле и здесь, на афганской земле. Не люди они, а звери.

— Заткнись ты, продажная тварь, — со злостью отвечает ему Абдул Фахид Самат. — А сам зачем пожаловал в Афганистан, за что тебе платило деньги ЦРУ?

Действительно, с какой же целью уже второй раз бродит по чужим тропам в горах американский разведчик и офицер пакистанской армии Зульфанар Хайдар Сама Пачах Гуль? Он устраивал связи между бандитскими группами, передавая задания американской разведки и руководителей контрреволюционных центров в Пакистане, собирал нужные разведывательные сведения о Народной армии, вербовал шпионов и диверсантов. В первый раз все сошло с рук, вернулся домой благополучно. Во второй не успел развернуться, как был арестован сотрудниками ХАДа в Джелалабаде. Лицо у шпиона лисье, с острым носиком, улыбается подобострастно, глаза масленые. Живет надеждой, что строго не накажут, рассказал все, что знал.

Другому американскому шпиону Гулам Шариф Худархану лет немного, всего девятнадцать. Этому красивому, ладно скроенному парню гулять бы сейчас по улицам своего города, согретого теплым солнцем, а он сидит за решеткой на чужбине, далеко от родного дома. Гулам тоже занимался сбором шпионских сведений для ЦРУ. Всех их троих ожидает суд военного трибунала. Революционная Республика сурово, по справедливости карает своих врагов. Но она проявляет воистину человеческий гуманизм к тем, кто добровольно сложил оружие и пришел с повинной к народной власти. Мы встречались с такими людьми.

— Я был главарем хорошо подготовленной в Пакистане американскими инструкторами банды, — рассказывает нам кряжистый, черноглазый парень. — Осознав всю тяжесть своего преступления против народа, добровольно вместе со всем отрядом перешел на сторону афганской армии.

— Есть кровь невинных людей и на моих руках, — не скрывая, говорит другой главарь банды.

Ростом повыше, сошлись на переносице черные густые брови, серые глаза смотрят дерзко, почти не мигая.

— Простит родной народ — жизни за него своей не пощажу.

Их простили, они добровольно стали воинами афганской армии и, как мы недавно узнали, достойно воюют с врагами революции.

…Рано приходит в Афганистан весна. Пригреет жаркое солнце высокие, до самого неба, вершины Гиндукуша, растопит на них снежные глыбы. И понесутся по узким ущельям, набирая скорость, резвые ручейки, пробиваясь друг к другу через каменные стены. А сойдясь, обнимутся по-братски, соберут воедино свои молодецкие силы, и хлынет бурный, бешеный поток в долины поить досыта пересохшую, всю в трещинах афганскую землю. Быстро покроются яркими коврами тюльпанов и маков горные склоны, в белоснежные наряды оденутся яблони в садах, пойдет в рост сочная зелень медовых трав. Разбудит предрассветную тишину гул моторов мирных машин — тракторов, проложат первую борозду не отжившие еще здесь деревянные омачи[37]. Пора сеять. Тысячи дехкан выйдут на свое поле, данное им на вечное пользование народной властью. От зари до поздних сумерек не будут знать покоя крестьянские руки. А за спиной у каждого дехканина его неразлучный друг — боевой автомат. Пока без оружия в поле выходить нельзя. Родная земля, дающая урожаи, нуждается в надежной защите ее настоящих хозяев от злодейских посягательств банд контрреволюции.

Одним из величайших завоеваний Апрельской революции в Афганистане стали организация народного здравоохранения, создание широкой сети бесплатных учреждений как в городе, так и на селе. Трудно себе представить, но всего несколько лет тому назад на 17 миллионов жителей этой страны насчитывалось чуть более тысячи врачей, и находились они, главным образом, в Кабуле. В Бадахшане один врач приходился на 70 тысяч жителей и одна больничная койка на 15 тысяч жителей. Миллионы афганцев никогда в глаза не видели людей в белых халатах. Лечились у знахарей, врачевали сами себя травами и усердными молитвами на заре, в полдень, во второй половине дня, на закате солнца и в начале ночи, уповая на милость Аллаха. В стране свирепствовали эпидемии оспы, холеры, тифа, дизентерии, уносившие с собой тысячи жизней афганцев. Особенно велика были смертность среди детей. Средний возраст жизни в стране ее граждан не превышал сорока лет.

И здесь на помощь афганскому народу снова пришли советские люди.

В Кабуле нас пригласили посетить Главный медицинский центр страны, построенный и оснащенный новейшим медицинским оборудованием с помощью Советского Союза. Здесь сегодня лечат раненых воинов Народной армии, которых на вертолетах прямо с места боя доставляют в столицу. Это целый городок, укрытый зеленью большого парка, где поют по утрам разноголосые птицы, где в нестерпимый летний кабульский зной шумят, дарят прохладу фонтаны и арыки. И море нежных роз, цветущих почти круглый год. И новая встреча с доктором Валаят. Он возглавляет центр. Высокий, с пышной копной черных волос и лучистыми карими глазами.

— Здесь мы работаем вместе с советскими врачами. Работаем дружно, как хорошие братья в хорошей семье, — рассказывает он нам. — Трудимся с увлечением, да так, что часто приходится ночевать не дома, а в Центре. Немного отдохнем — и снова к раненым. Успехи неплохие: восемьдесят пять процентов воинов возвращаем в строй.

Валаят уже не один год руководит этим уникальным в Афганистане медицинским учреждением, где лечебная работа сочетается с учебой. Центр готовит для страны национальные медицинские кадры.

— Сейчас много афганцев учатся в медицинских вузах и техникумах страны. Ведем обучение и мы здесь… Но ох как много еще нужно врачей, фельдшеров, медсестер моей Родине, — говорит полковник.

Сам Валаят пришел в медицину нелегким путем. Сын дехканина, он с раннего детства удивлял учителей своими не по годам глубокими знаниями. После окончания четвертого класса, минуя пятый, его сразу же перевели в шестой, который он окончил с отличием. Валаят выдержал с успехом экзамен и в Кабульский лицей. Как лучшего ученика, без экзаменов приняли его в пехотное училище, а затем он был направлен на учебу в Военно-медицинскую академию в Ленинград. Валаят был первым иностранцем, который окончил академию с золотой медалью. В Симферопольском медицинском институте он успешно защитил диссертацию и стал кандидатом медицинских наук.

— На всю жизнь я благодарен моим советским учителям, — говорит Валаят. — Особенно Урбанюк Клавдии Григорьевне, Кубышкину Владимиру Федоровичу и всем-всем, кто дал мне крылья для большого полета.

Мы идем от палаты к палате, и везде раненые бойцы радушно приветствуют доктора Валаята. Он знает их не только по историям болезней, но и по живому дружескому общению. Одного расспросит, давно ли письма получал из дома, другому посоветует не забывать мать поздравить с днем рождения, а вот для майора Салтана Магамада Мангала нашел время рассказать о советском летчике Маресьеве.

— Он словно к жизни меня второй раз после операции вернул, — рассказывал нам раненый.

Батальон, которым командовал майор Салтан Магамад Мангал, получил задание восстановить взорванные душманами опоры линии электропередачи в одном из горных районов. Прежде чем приступить к работе, отбили несколько бешеных атак врага. Когда бой был закончен, майор первым вышел на дорогу, и тут его с силой подбросило в воздух. Сработала поставленная душманами противопехотная мина-ловушка. В тяжелом состоянии его доставили в Кабул… Потребовалось несколько операций. Врачи спасли жизнь майору, но пришлось ампутировать ногу.

— Думал, всё, отвоевался… Обидно, только стал командиром батальона — и на пенсию, — рассказывал Салтан. — Три моих брата воюют против контрреволюционеров, а я на покой, в инвалиды. Лег на сердце тяжелый камень, ни с кем разговаривать не хотел. Заметил мое настроение доктор Валаят, сел рядом и стал рассказывать о Маресьеве… Сейчас тренируюсь, готовлю себя к боевому строю.

— Майор Салтан упорный, обязательно своего добьется, вот увидите, он еще повоюет с душманами, — говорит нам Валаят.

Сердечной была наша встреча с советскими специалистами, самоотверженно исполняющими свой интернациональный долг. Коллектив небольшой, но слава о нем среди афганцев великая. Здесь высоко ценят труд наших врачей Виктора Фомича Меланьина, Шашкова Бориса Васильевича, Баринова Владимира Семеновича. Любят и уважают не только взрослые, но и маленькие жители Кабула детского терапевта из Минска Татьяну Михайловну Масловскую.

…Полковник Валаят обещал нам показать учебный корпус, но не успел. Его срочно вызвали в операционную. Надо было спасать жизнь еще одного раненого солдата.

А над Кабулом было голубое, чистое небо. И не хотелось верить, что там, за горами, где-то ходит смерть и продолжается необъявленная война.

…Немного истории. Шел третий месяц молодой Республики Советов. Тревожный и суровый, со снежными метелями и морозами, с голодом и разрухой. Вооруженные отряды Красной гвардии, революционные матросы и солдаты успешно отбивали яростные атаки многочисленных врагов Советской власти. Были ликвидированы опасные мятежи юнкеров в Петрограде и Москве, антисоветское выступление Краснова — Керенского, закончило свое существование осиное гнездо контрреволюции — ставка русской армии в Могилеве. И в эти же дни состоялось историческое событие для народов Востока. 20 ноября (3 декабря) 1917 года Совет Народных Комиссаров РСФСР принял обращение «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока». В нем говорилось, что Советская власть аннулирует навсегда грабительские договоры бывшего царского самодержавия со странами Востока. Оно призывало трудящихся мусульман на борьбу за свободу и независимость своих государств. «Не теряйте же времени и сбрасывайте с плеч вековых захватчиков ваших земель! — указывалось в обращении. — Не отдавайте им больше на разграбление ваших родных пепелищ! Вы сами должны быть хозяевами вашей страны! Вы сами должны устроить свою жизнь по образу своему и подобию. Вы имеете на это право, ибо ваша судьба в ваших собственных руках»[38].

Голос Советской России был услышан в далекой стране высоких гор и безводных пустынь, в стране нищеты и голода, лишенной своей независимости, подвергающейся кровавым нашествиям английских колонизаторов. Обращение СНК РСФСР нашло горячий отклик у широкой афганской общественности.

Нелегкой дорогой борьбы с иноземными захватчиками шел афганский народ. В период первой (1838–1842) и второй (1878–1880) англо-афганских войн плохо вооруженное народное ополчение разгромило регулярные, хорошо оснащенные новейшей по тому времени военной техникой британские войска. После провала первого нашествия англичан на Афганистан выдающийся русский революционный демократ Добролюбов писал: «В афганской войне народ выказал сильное сопротивление возведению на престол шаха Суджи, которого поддерживали англичане и который за свои неистовства три раза уже был прогоняем своими подданными. Европейская армия восторжествовала над упорным сопротивлением афганов, но все приобретения англичан вскоре должны были быть оставлены ими по невозможности удержать их за собой. 20 000 человек и 16 000 000 фунтов стерлингов были напрасно истрачены в этой войне»[39]. Народ победил, но угроза вторжения сил агрессоров оставалась. Англия упорно не соглашалась признавать независимость афганского государства. Впервые в вековой истории этой древней страны первым, кто признал независимость Афганистана, был великий северный сосед — Страна Советов. Впервые это решение Советского правительства было юридически закреплено в статье седьмой Брест-Литовского договора, подписанного весной 1918 года. В ней говорилось: «Персия и Афганистан являются свободными и независимыми государствами»[40].

В июле 1918 года наша страна предложила Афганистану открыть свое представительство в Кабуле. Но правящий тогда эмир Хабибулла-хан под нажимом англичан не пошел на установление дипломатических отношений с Советской Россией. После убийства эмира Хабибуллы-хана его преемником стал Аманулла-хан. 13 апреля 1919 года на большом дурбаре (собрании) в своем дворце новый правитель Афганистана торжественно заявил:

«— Я провозглашаю себя и мою страну полностью свободными, самоуправляющимися и суверенными во внутренних и внешних делах. Моя страна будет, таким образом, самостоятельным государством, как и другие государства мира.

Повернувшись к находившемуся здесь же представителю лорда Челмсфорда, Аманулла-хан спокойно спросил:

— Посол, понял ли ты, что я сказал?

— Да, я понял, — ответил тот»[41].

И действительно, англичане поняли, что требует от них афганский народ. Поняли по-своему, как кровавые колонизаторы, душители свободолюбивого афганского народа. В мае 1919 года они начали третью войну против Афганистана. Она была непродолжительной и закончилась 8 августа этого же года подписанием в Равалпинди мирного договора между Англией и Афганистаном. Агрессору наконец-то пришлось признать полную независимость Афганистана. Этой большой победе афганского народа во многом способствовал исторический акт признания Российской Советской Федеративной Социалистической Республикой еще до начала третьей войны с англичанами, а именно 27 марта 1919 года, независимости и суверенитета Афганистана. В послании по поводу этого радостного события для афганского народа на имя Председателя Совета Народных Комиссаров В. И. Ленина и Председателя Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета М. И. Калинина Аманулла-хан писал: «Хотя Афганистан по духу и природе своей со времени своего возникновения и основания всегда был сторонником свободы и равноправия, однако до сих пор по некоторым причинам он был лишен возможности поддерживать связи и сношения с другими подобными ему государствами и народами.

Так как Вы, Ваше Величество, мой великий и любезный друг — Президент великого Российского государства, вместе с другими своими товарищами — друзьями человечества взяли на себя почетную и благородную задачу заботиться о мире и благе людей и провозгласили принципы свободы и равноправия стран и народов всего мира, то я счастлив впервые от имени стремящегося к прогрессу афганского народа направить Вам свое настоящее дружеское послание независимого и свободного Афганистана»[42].

Между двумя странами были установлены постоянные дипломатические отношения. Первым послом советского государства в Афганистане стал Я. Суриц. Афганское посольство в Москве возглавил генерал Мухаммед Валихан, который имел дружеские беседы с В. И. Лениным.

28 февраля 1921 года в Москве состоялось подписание договора о дружбе и сотрудничестве между РСФСР и Афганистаном. В нем подчеркивалось, что «высокие договаривающиеся стороны соглашаются на свободу нации Востока на основе самостоятельности и в согласии с общими желаниями каждого из его народов». По поводу этого исторического события в жизни двух дружеских народов В. И. Ленин обратился с посланием к Аманулла-хану. В нем указывалось, что «договор между обоими государствами формально закрепил дружбу и взаимные симпатии, которые вот уже два года развиваются и упрочиваются между Афганистаном и Россией… Оба государства ценят свою независимость и хотят видеть независимыми и свободными друг друга и все народы Востока… Между Афганистаном и Россией нет вопросов, которые могли бы вызвать разногласия и набросить хотя бы тень на русско-афганскую дружбу. Старая империалистическая Россия исчезла навсегда, и северным соседом Великого Афганского государства является новая Советская Россия, которая протянула руку дружбы и братства всем народам Востока и афганскому народу в первую очередь.

Высокое Афганское государство было одним из первых государств, представителей которого мы с радостью встретили в Москве, и мы счастливы отметить, что первый договор о дружбе, который заключил афганский народ, был договор с Россией.

Мы уверены, что искреннейшее наше желание будет осуществлено и что Россия навсегда останется первым другом Высокого Афганского государства на благо обоих народов»[43].

Идут годы, ветры дробят скалы, меняются русла горных рек. Но остается неизменной верная дружба двух народов — советского и афганского, у истоков которой стоял великий Ленин. Советские люди не на словах, а на конкретных делах осуществляют интернациональную помощь Афганистану.

Вспомним год 1920-й. Еще не угасло пламя гражданской войны, Красная Армия громила польских милитаристов, готовилась к штурму Перекопа, последнему оплоту белогвардейских сил генерала Врангеля. Для окончательного разгрома врага солдатам революции нужны были винтовки и патроны. Но наши люди понимали, что оружие нужно и братскому Афганистану для защиты своей независимости и суверенитета от посягательств империалистов. В мае 1920 года Советское правительство безвозмездно предоставляет Афганистану 5 тысяч винтовок с комплектом патронов, несколько самолетов и миллион рублей золотом. В Афганистан направляются советские специалисты для обучения афганских летчиков.

В свою очередь на помощь русским братьям приходят и афганцы. В 1921 году афганское правительство согласилось выделить для продажи Советской России 500 тысяч пудов пшеницы и 100 тысяч овец. В качестве дара своего народа Афганистан направил голодающему населению Поволжья 200 тысяч пудов пшеницы.

С годами крепли и развивались торгово-экономические и культурные связи с Афганистаном. Более тесной и эффективной стала дружба между нашими народами после победы Апрельской революции в Афганистане. В декабре 1978 года был заключен двусторонний советско-афганский Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве. Он предусматривал широкую программу взаимоотношений двух государств в области политической, экономической, оборонной, культурной, сотрудничество на мировой арене.

Нерушимость и крепость нашей дружбы еще и еще раз была доказана всему миру, когда объединенные силы империализма во главе с США и внутренней контрреволюцией начали необъявленную войну против Демократической Республики Афганистан. Этой преступной акции во многом способствовал предатель народа Амин, который своими недопустимыми действиями скомпрометировал в глазах всего населения важнейшие революционные преобразования в стране. Он хотел вбить клин между населением и руководителями страны, раздувая национальную, религиозную и межплеменную рознь, отрывая афганский народ от НДПА, правительства, армии. Под его руководством в Афганистане был организован массовый террор против партийных и военных кадров, интеллигенции священнослужителей. Здоровые патриотические силы в Народно-демократической партии Афганистана и в армии, при полном одобрении и поддержке всего народа, 27 декабря 1979 года свергли ненавистный аминовский режим, спасли и отстояли завоевания Апрельской революции. Начался ее второй этап развития в тяжелых условиях нависшей угрозы империалистической агрессии. О серьезности сложившейся тогда обстановки свидетельствуют сообщения, появившиеся тогда в мировой печати.

Сообщение в газете «Хиндустан таймс» (Индия) 18 января 1980 года:

«Один из руководителей мятежников заявил, что за последние 18 месяцев около 35 000 афганских мятежников проходили подготовку в Пакистане. Они были посланы из города Кандагара в южном Афганистане, в 60 километрах от пакистанской границы. Подготовка, которая длится от трех до шести месяцев, включает владение противотанковым оружием американского образца. Лидер мятежников сказал, что до сих пор 50 000 мятежников были направлены в Пакистан для обучения».

Сообщение в газете «Кабул нью таймс» 21 января 1980 года:

«Многие агенты ЦРУ, специалисты по организации подрывной деятельности в мусульманских странах, были посланы в государства, соседние с Афганистаном, после Апрельской революции. Пакистанские правящие круги позволяют использовать территорию Пакистана для создания большого числа подрывных центров, расположенных вдоль границы с ДРА. Террористы не испытывают недостатка в оружии и боеприпасах: они регулярно получают все это из США, Китая, Англии, Египта».

Из статьи американской журналистки М. Битчелл в журнале «Нью уорлд ревью» № 1 в начале 1981 года:

«Отрыв Афганистана от его прогрессивного революционного пути ограничения феодализма и трайбамизма, укрепления независимости, от долгосрочных и взаимовыгодных отношений с СССР явился бы значительным активом для политики США в регионе. Тысячемильная граница с СССР была бы идеальным местом для размещения находившейся ранее в Иране разведывательной аппаратуры и для подрывной деятельности».

Над горами и долинами Афганистана нависли грозовые тучи войны. И тогда дружеский Афганистан обратился за помощью к Советскому Союзу, прося содействовать в защите его границ от внешней агрессии. С мая 1979 года афганское правительство 14 раз обращалось с просьбой прислать советские войска в ДРА. Наша страна, учитывая напряженную международную обстановку в мире, не сразу приняла решение направить в Афганистан советский военный контингент. Советский Союз полагал, что возможности афганской армии в самообороне не исчерпаны, а также надеялся, что агрессоры одумаются, и пытался воздействовать на соответствующие правительства дипломатическим путем, но силы империализма и контрреволюции не угомонились, они начали прямые военные действия против революционной Республики, создали определенную опасность у южных границ нашей Родины. И тогда было принято решение Советского правительства о вводе ограниченного контингента советских войск в Афганистан. Эта помощь была оказана в соответствии с советско-афганским Договором о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве 1978 года и в строгом соответствии с Уставом (статьей 51-й) Организации Объединенных Наций. В ней, в частности, говорится: «Настоящий Устав ни в коей мере не затрагивает неотъемлемого права на индивидуальную или коллективную самооборону, если произойдет вооруженное нападение на члена Организации».

Советские воины в Афганистане снискали любовь и уважение среди широких масс трудящихся республики. Они пришли на защиту ДРА с грозным первоклассным оружием. Но сильнее этого оружия оказалась добрая, притягательная улыбка русских солдат, их крепкие на дружбу руки, выдержка, уважение афганских традиций и обычаев древней страны. Они, рискуя собственной жизнью, спасают афганских стариков и детей от рук бандитов, помогают строить и восстанавливать разрушенные контрреволюционерами школы, больницы, библиотеки, исторические памятники. В свободное от службы время берутся за ручки сохи, которую никогда в глаза не видели раньше, помогают афганским дехканам обрабатывать землю. Щедро угощают наваристым борщом и кашей с тушенкой босоногих ребятишек. А если этого требует обстановка, совершают подвиги, достойные славы своего Отечества. В сложных условиях во всю ширь перед миром раскрывается столько прекрасного в характере советского человека, сколько было и в том парне, что в годы Великой Отечественной войны защищал Москву, освобождал Варшаву, брал Берлин.

В свое время В. И. Ленин в работе «Задачи пролетариата в нашей революции» указывал, что «суть не в „провозглашении“ интернационализма, а в том, чтобы уметь быть, даже в самые трудные времена, интернационалистом на деле»[44].

Именно такими интернационалистами-ленинцами оказались наши солдаты из ограниченного контингента советских войск в Афганистане.

С победой Апрельской революции в Афганистане быстрыми темпами стало развиваться промышленное производство и строительство. Особенно на втором этапе ее развития. Этому во многом способствуют тесные, широкомасштабные торгово-экономические связи между Советским Союзом и ДРА, которые сейчас приобрели качественно новый характер, поднялись на более высокий уровень.

С братской помощью СССР в Афганистане уже построены и введены в эксплуатацию многие промышленно-хозяйственные объекты, жилые дома, учебные заведения, школы, больницы. Гордостью молодой промышленности Афганистана стал построенный совместно с советскими специалистами Джангалакский авторемонтный завод — первая кузница рабочего класса революционной республики. Советский Союз помог создать такое крупное химическое производство, как завод азотных удобрений в Мазари-Шарифе, мощную ГЭС в Наглу, Джелалабадский ирригационный комплекс, канал которого протянулся на 70 километров. Его живительная вода орошает сейчас тысячи гектаров ранее целинных земель в Нангархарской провинции. Советские специалисты приняли участие в строительстве политехнического института, мощного Кабульского хлебокомбината, домостроительного комбината и т. д.

Мы имели возможность увидеть плоды великого братского сотрудничества двух народов в действии, побывать на стройках и предприятиях, встретиться с трудящимися Афганистана. Первая из них была с рабочими Кабульского домостроительного комбината. Тепло и сердечно принимали советских писателей строители столицы. После волнующего митинга руководство комбината познакомило нас с жизнью и работой многотысячного рабочего коллектива. Комбинат был построен с помощью Советского Союза еще в 1965 году. Но заработал он на полную мощность только после Апрельской революции.

— Каждый новый жилой дом для трудящихся в Кабуле — это не только хозяйственная, но и политическая победа, — рассказывали наши друзья. — Это лучшая наглядная пропаганда постоянной заботы НДПА и правительства о нуждах народа.

Мы видели плоды упорного труда рабочих, инженеров и техников комбината. Это новые большие жилые массивы, микрорайоны современных, удобных квартир, в которых живут уже тысячи семей трудящихся. Здесь горячая вода и отопление, канализация и удобная для хозяйки кухня. Такие квартиры кажутся настоящими дворцами по сравнению с жалкими лачугами, что прилепились, как птичьи гнезда, к склонам гор вокруг Кабула, где нет самых элементарных условий для жизни и быта человека. Есть еще семьи, которым приходится жить в пещерах. Жилищная проблема — одна из самых насущных проблем столицы молодой Республики. Много еще предстоит сделать коллективу домостроительного комбината, чтобы в ближайшие годы разрешить эту трудную задачу. Уже сейчас под новые застройки муниципалитет Кабула выделил новые сотни гектаров земли. Строительные площадки, на которых трудятся афганские рабочие рука об руку с советскими специалистами, мы видели не только в Кабуле.

…Сменив в Мазари-Шарифе самолет на стрекозу-вертолет, мы летим на север республики, в Шибирган, который является гордостью молодой отечественной индустрии страны. Как известно, здесь в свое время с помощью советских геологов были обнаружены богатые залежи природного газа. Усилиями народной власти работает сегодня на полную мощь газовый промысел в окрестностях города Шибиргана. Пришло время, когда шибирганский газ в значительной степени удовлетворяет топливно-энергетические потребности страны, используется для производства химических удобрений на заводе в Мазари-Шарифе, а также на бытовые нужды. Идет афганский газ и по газопроводу дружбы в Советскую Среднюю Азию.

Шибирган — город рабочих и геологов — по-братски встречал посланцев советской литературы. После многотысячного митинга на городской площади нас пригласили на радостный праздник — сдачу в эксплуатацию жилого городка для семей трудящихся, вручение ключей от квартир лучшим передовикам производства.

— Как награду для меня и моей семьи от народной власти рассматриваю я предоставление большой светлой квартиры со всеми удобствами. Хочется работать еще лучше, надежно, с оружием в руках защищать нашу революцию, — говорил один из новоселов. — Под крышу моего дома пришла большая радость.

А в недалеком прошлом мало было у рабочего человека радостей в жизни, многие не имели крыши над головой. Невелик был тогда по численности рабочий класс Афганистана. В тридцатые годы он насчитывал всего пять тысяч человек. Фабрично-заводские предприятия в стране можно было по пальцам сосчитать. Это две шерстоткацкие, хлопчатобумажная и спичечная фабрики, фруктово-консервный завод, хлопкоочистительные предприятия, военный завод «Машинахана» в Кабуле с подсобными мастерскими. В пятидесятые годы на пятидесяти фабрично-заводских предприятиях уже работало 20 тысяч рабочих. На строительных и дорожных работах трудились еще 30 тысяч человек. Невысокая была заработная плата у афганских рабочих. Так, в 1959 году ежемесячный заработок квалифицированного рабочего составлял 750–800 афгани, средней квалификации — 500–550, чернорабочего — 350–400 афгани. А цены на необходимые продукты питания были такие: килограмм хлеба — 4,7 афгани, риса — 12, баранины — 15, масла топленого — 42, сахара — 12–15. Один метр ситца стоил 9—10 афгани. Если учесть, что, как правило, все афганские семьи многочисленны, то получаемая до Апрельской революции заработная плата позволяла рабочим едва сводить концы с концами. При определении платы за труд хозяин предприятия исходил из минимума, необходимого для поддержания трудоспособности только самого рабочего. Такое положение вызывало определенный протест у трудящихся. Стихийно происходили отдельные выступления рабочих, выдвигались требования о повышении заработной платы, против непомерных штрафов и вымогательств. 1 января 1965 года была создана Народно-демократическая партия Афганистана. Находясь в подполье, она установила тесные связи с передовыми кадровыми рабочими, помогла разрозненным и стихийным их выступлениям придать организованность и целенаправленность. Рабочая активная поддержка в значительной степени способствовала победе Апрельской революции. Сейчас армия рабочего класса Афганистана составляет несколько сотен тысяч человек. Рабочие вместе с дехканами, народной интеллигенцией, с воинами Народной армии успешно сочетают ударный труд с вооруженным отпором бандам контрреволюции. С каждым днем растет и крепнет классовое самосознание молодого рабочего класса, его сплоченность вокруг партии НДПА, его героизм в строительстве новой жизни.

Нам посчастливилось встречаться и беседовать со многими рабочими как в Кабуле, так и в ряде провинций. О некоторых из них хочется несколько подробнее рассказать нашим читателям. Один из них Сыкандер. Худой, небольшого роста, с крепкими натруженными руками и пытливыми, с прищуром, черными глазами. Он слесарь по ремонту автомашин, часто бывает в разъездах.

— Я вроде как «скорая помощь», спешу к больной машине по первому аварийному сигналу.

В автохозяйстве он работает уже более двадцати пяти лет. Нелегко сложилась его жизнь. В раннем детстве стал круглым сиротой, спал под открытым небом, на улице, где придется. Чуть не умер от голода. Нашлись добрые люди, приютили, определили на работу, со временем помогли стать слесарем.

— Апрельская революция помогла мне по-новому посмотреть на жизнь, понять, что и я имею право на свое человеческое счастье, — рассказывает Сыкандер. — Когда узнал от товарищей, за что борется Народно-демократическая партия, понял, что это моя партия, партия рабочего человека. Мне оказали большую честь, приняв в ряды НДПА.

Сейчас первичная парторганизация одного из автохозяйств Кабула, где работает Сыкандер, состоит из 65 человек. Это лучшие специалисты, уважаемые в коллективе люди. Именно они возглавили поход по ликвидации безграмотности, сами учатся и учат других. Сыкандер еженедельно проводит с товарищами по работе политические занятия, рассказывает о важнейших событиях жизни своей страны и за рубежом.

— Слушатели мои малограмотные. Только учатся читать и писать, — рассказывал нам рабочий. — На политзанятиях, чтобы всем было понятнее, какая круговерть сегодня в мире происходит, использую наглядные пособия.

Они у пропагандиста оказались довольно оригинальными. Это не географические карты, не фотографии или плакаты, а обыкновенные автомобильные моторы, нуждающиеся в ремонте.

— Вот видите, они не работают, — обращается Сыкандер к товарищам. — Ждут своих мастеров, как больные врачей. Так и старый мир ждет наших рабочих рук, чтобы сделали капитальный ремонт на всей планете, после которого всем людям дышать легче стало бы, жилось сытно, без слез горьких и войн кровавых.

Он хорошо знает, что приносит война людям. Видел собственными глазами разрушенные кишлаки и изуродованные душманами трупы взрослых и детей. На фронт пошел добровольцем.

Когда он прощался с семьей, сказал своей жене Гульджарт, ожидавшей шестого ребенка:

— Если меня убьют и родится мальчик, назови его моим именем.

Он участвовал во многих боях, храбро воевал, вернулся к семье целым и невредимым. Дома его ждал второй сын, которому, подумав, Сыкандер решил дать имя Шакиб, что в переводе означает «терпеливый». А, как известно, к терпеливым на орлиных крыльях счастье быстрее прилетает.

— Много делает народная власть для улучшения жизни трудового народа, — продолжал он свой рассказ. — Идет война, но в стране нет голода, дети наши все учатся, мы забыли слово «безработный». За пять лет дважды повышалась зарплата рабочих и служащих. Но жизнь наша еще нелегкая. Я пока не имею своей квартиры, снимаю комнатушку у частника. Плата за нее большая.

Закурил, глубоко затянулся, выпустил кольца дыма и улыбнулся широко, по-доброму, как при встрече со старым другом.

— Это ничего… Явление временное, закономерный рост революции. Скоро придавим всех душманов и заживем на славу. Это точно, верьте моему рабочему слову!

Как известно, сразу же после Апрельской революции 1978 года, когда афганский народ завоевал независимость и свободу, империалистические круги США начали активную подготовку к свержению существующего строя. Они стали объединять все реакционные силы данного региона, чтобы задушить молодую Демократическую Республику Афганистан. При этом учитывалось, что подавляющее большинство населения Афганистана исповедует ислам. 85 процентов из них сунниты, около 10 процентов — шииты.

Ислам — монотеистическая религия, где главным догматом является существование единого бога Аллаха. «Основателем ислама» верующие считают «посланника Аллаха» Магомета (Мухаммеда). Как слово божие, через уста Магомета воспринимают все мусульмане в мире «священное писание» — Коран. Он содержит 114 сур (глав), каждая из которых состоит из отдельных аятов (стихов). Содержание Корана предписывает верующим соблюдение определенных обрядов, правовых норм, семейных отношений, деления добычи, заботы о сиротах и т. д. Здесь же описание конца света и загробной жизни, где истинно верующие попадут в рай, для грешников одна дорога — в ад.

К священной литературе, которую должны знать мусульмане, относится также и сунна — «священное предание», которое состоит из огромного числа «ходисов». Это своеобразные рассказы и изречения Магомета об отдельных поступках, которые должны стать образцом поведения в жизни всех верующих. Мусульмане, признающие Коран и сунну своими священными книгами, называются суннитами. Они приверженцы ханифатского толка, который основал в далеком прошлом Абу-Ханифа. В пределах суннизма в Афганистане действуют дервишские ордена. Особой популярностью в религиозном мире пользуются такие из них, как кадырийя, накшбандия, сухравардийя, чиштия. Другая значительная группа верующих — это шииты. Для них, как и для суннитов, существует один только бог — Аллах, а его наместник на земле — Магомет. Шииты считают, что власть должна передаваться по наследству в роде Магомета. Преемником пророка и своим духовным вождем они считают двоюродного брата и зятя Магомета — Али и его потомков. Шииты отличаются от суннитов в обрядности, религиозном праве и предании. Они включили в Коран 115-ю суру о Магомете и Али, которая получила название «Два светоча».

Одна из шиитских сект именуется как исмаилиты. Они признают только семь первых имамов, как преемников Магомета. По имени последнего, седьмого имама Исмаила имеет название эта религиозная секта.

В Афганистане все верующие, начиная с 14 лет, выполняют религиозные обряды, которые предусмотрены Кораном и сводом мусульманского права — шариатом. Они совершают в сутки пятиразовую молитву, от которой освобождаются только тяжелобольные и психически неполноценные люди. Молятся там, где верующего застал час намаза: на улице, в пустыне, на горной тропе или в мечети. Женщинам, как правило, разрешается молиться дома. А если они пожелают прийти в мечеть, то место их на молитве позади мужчин. Мусульманская религия в Афганистане властвует над умами и сердцами миллионов людей, независимо от их возраста, профессии, национальности и племени. Именно из этого обстоятельства исходила американская разведка, разрабатывая планы нападения на революционную республику, используя в этих целях мусульманскую религию. Прямую агрессию ЦРУ задумало изобразить как «религиозный бунт», поход по «спасению ислама» от «безбожного» правительства. Бывшие феодалы-землевладельцы, представители других эксплуататорских классов, найдя пристанище на чужбине у реакционных режимов, срочно стали рядиться в новые одеяния, провозглашая сами себя религиозными лидерами. Особую надежду возлагало ЦРУ на служителей культа в самом Афганистане. Оно надеялось, что жестокие репрессии Амина против широких слоев афганского общества, в том числе и мусульманского духовенства, настроят всех улемов и мулл против народного правительства. И именно они, служители Аллаха, «возглавят» джихад — войну за веру. Американские разведчики хорошо знали, какое большое влияние в Афганистане имеют на массы населения священнослужители, особенно на селе. Здесь мулла был не только «духовным отцом», но и судьей, учителем, руководил обрядами, связанными со свадьбами и рождением детей, похоронами своих правоверных и поминками по их душам. ЦРУ рассчитывало, что духовенство тоже не одобрит действия народного правительства, которое пригласило для защиты от посягательств врагов на свободу и национальную независимость Республики ограниченный контингент советских войск. Верные своему курсу, они твердили свое: «что русские, в стране которых атеизм является одной из основных характерных черт, не спасут, а погубят мусульманское население Афганистана». Осуществляя агрессию против ДРА, империалистические круги начали широкомасштабную антисоветскую кампанию не только среди мусульман Афганистана, но и многих других стран мира. Здесь, как нам кажется, будет уместным привести одно из сообщений в ливанской газете «Аш-Шааб», опубликованное 11 января 1980 года.

«Под предлогом „спасения“ афганских мусульман правящие круги США приступили к осуществлению планов, направленных на разжигание антисоветских настроений в исламских государствах. ЦРУ уже дало распоряжение своей агентуре в исламских странах организовать всякого рода беспорядки, совершать провокации в отношении советских учреждений в этих странах. Одновременно средствами радиопропаганды дано указание активизировать антисоветские передачи на мусульманские страны».

Целенаправленная идеологическая диверсия среди духовенства Афганистана на первом этапе необъявленной войны дала определенные результаты. Справедливости ради следует сказать, что нашлись здесь такие служители культа, которым по душе пришелся призыв к свержению существующего строя, и они заняли свое место в одном строю с контрреволюционерами. Это с их благословения творят грабежи и насилие банды душманов, проливается кровь тысяч ни в чем не повинных афганских мусульман. По указке ЦРУ они делают все возможное, чтобы использовать ислам для раскола революционного движения, подрыва демократического строя в Афганистане. Став врагами народа, они мечтают повернуть колесо истории вспять, вернуться к страшному прошлому, к покорности дехкан палке помещика, к беззаконию и нищете миллионов народных масс, к непроглядной темной ночи феодализма.

Отражая силой оружия нападение наемников империализма на Республику, народное правительство одновременно начало вести большую разъяснительную работу среди массы мусульманского населения и духовенства страны, показывая истинное лицо так называемых «защитников ислама».

В те тревожные дни января 1980 года к мусульманам Афганистана и всего мира обратился Председатель Революционного Совета ДРА. В его обращении, в частности, говорилось: «В условиях, когда империализм, китайский гегемонизм, все черные силы реакции региона сплотились в своей борьбе против национальных интересов широких масс мусульманского народа Афганистана, правительство ДРА было вынуждено обратиться за помощью к Советскому Союзу — искреннему другу мусульманского народа Афганистана. Своей искренней, своевременной, бескорыстной и братской помощью Советский Союз доказал, что он является искренним другом мусульманского народа Афганистана, всех мусульман мира в деле защиты независимости, свободы и суверенитета угнетенных народов и народностей. Мусульмане Афганистана одобряют прибытие ограниченных воинских контингентов из СССР, которые были приглашены для того, чтобы помочь нам отразить внешнюю агрессию, и которые покинут нашу страну сразу же после того, как будет ликвидирована внешняя угроза, нависшая над ДРА. Американский империализм и его реакционные союзники хотели бы с помощью своего кровавого шпиона Амина посеять раздоры среди мусульманских народов Афганистана. Однако с победой нового этапа Апрельской революции эти зловещие планы сорваны, и это само по себе вызывает бешенство в стане империалистов».

Далее в обращении указывалось, что те, кто был обманут империалистической пропагандой, поймут свои заблуждения и ошибки, найдут в себе мужество поддержать мусульман Афганистана, продолжающих развивать и укреплять завоевания Апрельской революции.

Обращение призывало к единству действий мусульман всего мира против империализма. «Мы призываем своих мусульманских братьев и правительства мусульманских стран не позволять империалистам, стремящимся к мировому господству, и прежде всего американским империалистам и сионистам — этим врагам многострадального палестинского народа, врагам революционных народов всего мира, обманывать себя.

Поддержите нашу национальную демократическую, антиимпериалистическую революцию».

Это обращение нашло широкий отклик не только среди мусульман Афганистана, но и всего мира. Оно помогло патриотически настроенным священнослужителям ДРА определить свое отношение к действиям контрреволюции.

В годину тяжких испытаний необъявленной войны они остались со своим народом, разделяя с ним горечи утрат и радости побед над врагами родного Отечества. Такая солидарность многих священнослужителей с народной властью в борьбе против контрреволюционных банд расстроила все хитроумные планы идеологической диверсии ЦРУ. Время показало, что основная масса мусульманского населения Афганистана не пошла за предателями своего народа. Они дали достойный отпор контрреволюции. Народная армия наголову разбила все крупные банды душманов. Тысячи обманутых вражеской пропагандой мусульман сложили оружие и вновь вернулись к мирному труду. Но борьба еще не окончена. Продолжают свою гнусную клевету и трубадуры империалистической пропаганды все на одну и ту же тему: «Массовое разрушение мечетей и мазаров[45] по распоряжению властей», «Шлагбаум для паломников на пути в Мекку», «Невыносимые условия для вероисповедания».

Но эта ложь быстро рассеивается вместе с восходом солнца над Кабулом. Голоса муэдзинов, усиленные радиоаппаратурой, будят столицу республики, возвещая озан — призыв к молитве.

Знакомясь с жизнью трудящихся этого древнего города, мы еще раз убедились, с каким вниманием и уважением относится народная власть к верующим и служителям культа. Она не разрушает, а, наоборот, находит средства и возможности для строительства новых храмов. Так, за последние три года только в Кабуле построено 35 новых мечетей. Теперь их насчитывается 610.

В настоящее время в стране работает более 15 тысяч мечетей и около 8000 мазаров. Количество служителей культа превышает 250 тысяч человек. Согласно одной из заповедей ислама, каждый верующий должен совершить хаджж — паломничество в Мекку, где находится святыня мусульман — храм Кааба, и в Медину, где покоится прах пророка Магомета. Побывавшие в этих городах, что находятся в Саудовской Аравии, мусульмане получают почетное звание «хаджи». Народная власть в Афганистане всячески содействует исполнению верующими этого религиозного обряда. Правительство Республики оказывает определенную помощь всем желающим совершить паломничество в Мекку. На эти цели выделена дотация в размере 172 миллионов афгани. В ДРА создан и работает Высший совет улемов (ученых-богословов). Такие же советы функционируют в провинциях. При Совете Министров Республики имеется Главное управление по вопросам ислама. В июле 1980 года в столице Республики состоялась первая в истории Афганистана конференция улемов и духовенства. В ней приняли участие более 800 делегатов священнослужителей — представителей всех провинций страны. Они обсудили вопросы, связанные с положением духовенства в Афганистане и его ролью в укреплении и развитии ДРА. В принятой единогласно резолюции конференция выразила поддержку политике руководства страны и гневно осудила действия империалистических сил и внутренней контрреволюции против революционного Афганистана.

За последние годы стало традицией организовывать встречи представителей духовенства с руководителями правительства, на которых обсуждаются актуальные проблемы жизни народа.

Подготовку священнослужителей осуществляют в стране специальные начальные духовные школы, медресе, которые существуют во многих городах республики. Высшее теологическое образование священнослужителям дает теологический факультет при Кабульском университете. Мы не один раз приезжали к нашим друзьям в Афганистан. Знакомясь с жизнью и культурой этого героического народа, встречались со многими верующими мусульманами, улемами и муллами. Это был откровенный разговор о том, что волнует сегодня каждого афганца. Необъявленная война, кровь и слезы на древней земле, братоубийство мусульманского населения Афганистана. Запомнилась нам беседа с моулави Рахматом.

— Как известно, ислам осуждает кражи, убийство, взятки, спекуляцию. Истинный мусульманин живет без обмана и в дружбе с соседом, — говорит моулави. — Но эти священные заповеди нашей веры забыли те, кто развязал грязную войну против своего народа. Душманы не спасают, а оскверняют нашу веру. Их настоящие имена — убийцы. Они грабят даже бедных сирот.

Умолк, задумался. Лицо восковое. Тонкие, длинные пальцы скрестились на впалой, худой груди. Вздохнул тяжело, слегка подалась вперед белоснежная копна чалмы на его голове, и начал нараспев, как читают стихи поэты:

— Поистине те, которые пожирают имущество сирот по несправедливости, пожирают в своем чреве огонь, и будут они гореть в пламени!

Это были строки из Корана. Сура 3, аят 105.

…Враги не щадят тех священнослужителей, кто поддерживает народную власть. В один из дней приезда советских писателей в город Мазари-Шариф от пули душманов погиб высокочтимый верующими мулла Шариф Самси. А всего за годы борьбы с контрреволюцией было убито врагами афганского народа более 200 известных священнослужителей, осквернены и разрушены десятки мечетей. И все это дело рук тех, кто свои кровавые преступления, кощунствуя, пытается прикрывать знаменем ислама.

…А вечером мы снова слышали в Кабуле протяжные и громкие голоса муэдзинов. Пришло время для правоверных мусульман совершать вечерний намаз.

Бережно храним мы документы, написанные арабской вязью и скрепленные красной внушительной печатью.

Это приглашение афганских друзей принять участие в работе Первого учредительного съезда писателей Демократической Республики Афганистан. Было это 4 октября 1980 года, по афганскому календарю — 4 мехра 1359 года. Группе советских литераторов посчастливилось стать свидетелями событий радостных и незабываемых. Впервые в многовековой истории афганской литературы создавался союз мастеров художественного слова.

В сентябре 1980 года состоялись учредительные съезды Союза журналистов и Союза работников искусства, а вслед за ними — учредительный форум писателей Афганистана. И это в тревожное время, когда республика отбивала атаки внутренней контрреволюции и мирового империализма во главе с США, развязавшими на земле афганской необъявленную войну.

Просторный зал одного из кабульских лицеев заполнили пятьсот делегатов от всех провинций, посланцы многонациональной литературы народностей и племен, населяющих страну.

До революции попытки литераторов Афганистана организовать собственный союз оставались бесплодными из-за противодействия королевского режима. Даже когда прогрессивной общественности удалось создать литературные общества в Герате и Кабуле, королевское правительство сделало все возможное, чтобы прервать их деятельность. И вот мечты передовых писателей осуществились. Это стало возможным только благодаря победе Апрельской революции в 1978 году, совершенной армией и народом под руководством Народно-демократической партии Афганистана.

В столице республики собрались опытные мастера и начинающие литераторы. Почтенные аксакалы в праздничных, соответственно торжественному случаю, шелковых халатах, по обычаю накинутых на плечи. Головы седобородых украшает белая чалма или сдвинутая набекрень каракулевая папаха. Молодые делегаты в основном одеты по-военному. Многие из них только на рассвете оставили фронтовые окопы и боевые посты по охране своих предприятий, мостов, школ и больниц.

От имени Революционного совета республики, ЦК НДПА и подготовительного комитета съезд, открыл писатель Хабиб Мангал. Он зачитал приветствие, в котором, в частности, говорилось, что Народно-демократическая партия и весь афганский народ выражают твердую уверенность, что писатели помогут партии и народу в строительстве демократической жизни в новом Афганистане. В приветствии было подчеркнуто, что в своей борьбе афганский народ не одинок, рядом с ним великий северный сосед — Советский Союз, все страны социалистического содружества, все прогрессивные силы мира.

Открывая съезд, товарищ Мангал еще раз обратил внимание собравшихся на то, что революция дает возможность всем народностям и племенам развивать свою литературу, письменность, культуру.

От имени СП СССР писателям ДРА был вручен подарок — портрет В. И. Ленина.

Враждебная пресса некоторых зарубежных стран задолго до открытия съезда писала, что попытки создать творческий писательский Союз в ДРА неминуемо кончатся провалом. Но их прогнозам не суждено было сбыться. Съезд писателей от имени всех литераторов страны на весь мир заявил о своей верности знамени Апрельской революции, делу НДПА и народов в защите родного отечества от империалистической агрессии и внутренней контрреволюции. Определил как главную цель создаваемого Союза — объединение литераторов всех народностей и племен Афганистана, создание условий для развития их творческих дарований, способных оказать влияние на рост культурного, общественного и политического сознания народа во имя высоких идеалов революции и построения нового общества.

…Прошло несколько лет после Первого учредительного съезда писателей Афганистана. Срок небольшой, но за это время литература сделала серьезный шаг вперед. Апрельская революция дала ей новый дух и новое содержание. Успехи есть во всех жанрах литературы. Хотя еще робко, но заговорила своим голосом проза и драматургия. Набирает творческие силы детская литература. Но особенно ярко расцветает традиционный жанр афганской литературы — поэзия.

Многие поэты пересмотрели свои взгляды на социальную роль поэзии. Все, что принесла с собой революция, все, что происходит в стране ныне, стало предметом пристального внимания писателей. Современная поэзия продолжает и развивает лучшие традиции классической литературы. У нее крепкие, живительные корни, идущие из глубины веков. Поэты-певцы издавна были известны в народе. Наиболее талантливых из них верующие величали детьми Аллаха на земле. Люди труда хорошо отличали настоящую поэзию от фальшивой и льстивой музы придворных поэтов, которыми себя окружали эмиры и шахи. Язык народной афганской поэзии всегда был прост, понятен любому неграмотному человеку. В этой поэзии жила любовь к родине, красота афганского пейзажа, она несла в себе глубокую философию, протест против бесправия и насилия.

Поэзия Афганистана издавна была демократической. Читатели и поныне высоко ценят яркие патриотические черты в творчестве таких представителей классической поэзии XVII–XVIII веков, какими были Хушхаль-хан Хаттак (1613–1691), Абдуррахман Моманд (1632–1708), Абдулхамид (1660–1732) и основатель афганского государства Ахмадшах Дуррани (1721–1773). Им близки и понятны гражданственные и антиколониальные мотивы в поэзии выдающихся мастеров литературы начала XX века Махмуда Тарзи (1867–1935), Гулама Мухиддина Афгана (1891–1921), Салиха Мухаммада (1888–1961), Абдулали Мустагни (1876–1934) и др. К миру и труду звали своих соотечественников стихи известного поэта старшего поколения Гульпача Ульфата (1909–1977).

Всем угнетенным я готов помочь —

Такое уж призванье у меня!

Но тем, что позабыли божий страх,

Тиранам, — нет пощады у меня.

(Перевод С. Болотина)

Так писал Ульфат в стихотворении «Что я имею».

Свободолюбивые и патриотические традиции афганской литературы, сложившиеся на протяжении веков, находят свое продолжение и развитие в современной революционной поэзии. В центре ее внимания человек нового общества, человек самоотверженного труда и ратных подвигов. Взятый из гущи революционных событий, он становится главным героем современной афганской литературы. Жажда знаний, благородство в поступках, верность в любви и дружбе — все это находит воплощение в творчестве поэтов, пишущих на родных языках. Апрельская революция помогла поэтам увидеть и понять красоту души простого человека, осознать смысл социальных преобразований, определить свое место в строю, свою ответственность перед народом. Тот, кто связал собственную судьбу с судьбой народа, держит сегодня в одной руке перо, а в другой — автомат. Вместе с высоким поэтическим словом он отдает революционной борьбе горячее сердце. Без преувеличения можно сказать, что каждый афганец в душе считает себя поэтом. Действительно, язык у афганцев образный, в речи слышится музыкальный напев. За последние годы отряд прогрессивных поэтов пополнился десятками юношей и девушек. Нам бы хотелось рассказать о творчестве тех, с кем неоднократно приходилось встречаться на афганской земле и у нас на Родине.

Сейчас правление Союза писателей ДРА возглавляет известный общественный деятель, член ЦК НДПА, поэт Гулям Дастагир Панджшери[46]. Родился он в 1931 году в семье военнослужащего. С отличием окончил среднюю школу, потом педагогическое училище и Кабульский университет. Здесь, будучи студентом, Панджшери впервые знакомится с нелегальной марксистской литературой. Отсюда начинается его путь в революционное движение. За участие в выступлениях против королевской власти он провел четыре с половиной года в тюрьме. При даудовском режиме снова арест накануне Апрельской революции. Мы видели эту мрачную темницу. Рядом за плотной стеной в камере № 2 находился товарищ Бабрак Кармаль. Их освободили рано утром 27 апреля 1978 года восставшие солдаты. Отсюда Панджшери направился в штаб революции — в здание афганского радио.

— В тюрьме родились мои первые стихи, — рассказывает поэт. — Они стали моим лучом солнца в камере невольника.

В печати эти стихи могли появиться только после Апрельской революции. Вышедший в свет сборник так и называется «Стихи из тюрьмы». Эта книга о стойкости и мужестве молодых революционеров, об их влюбленности в жизнь, в голубое небо и снежные вершины гор многострадальной Родины. Поэт с любовью пишет стихи, посвященные вождю трудового народа В. И. Ленину, Москве, Ташкенту; советским людям широко известны его значительные публицистические работы.

— Нас радует, что сегодня тема революционной борьбы, любви к Родине является главной для зрелых и молодых поэтов наших дней, — рассказывает Панджшери.

Один из таких поэтов — Сулейман Лаик. Решением Революционного совета известный поэт, президент Академии наук одновременно стал министром по делам национальностей и племен. Лаик пригласил нас посетить его на новом месте работы. В условленное время мы прибыли к зданию министерства. Расположено оно в небольшом тенистом парке, где с утра пораньше собираются люди, чтобы встретиться с министром. Это кочевники, вожди племен, старосты кишлаков, приехавшие в Кабул издалека, дабы решить в столице трудные житейские вопросы. Кое-кто из них свои просьбы к министру желает изложить официально, в письменной форме, хотя с самого детства и ручку-то никогда не держал в руках. На помощь приходят бойкие писцы, что удобно устроились под кустами акации, положив на колени дощечку с бумагой и чернильницей. За их услуги надо платить, но что поделаешь, если сам не умеешь ни писать, ни читать. Это беда не одного и не тысячи афганцев. До революции в стране почти все население было безграмотным. Сейчас все дети Афганистана бесплатно учатся в лицеях и школах, тысячи взрослых получили дипломы об окончании курсов ликбеза.

— Сделано много, но впереди еще большая работа по просвещению народных масс, — говорит нам Лаик. — И в этом важная роль принадлежит литературе. Сегодня она для народа как спасительный колодец для каравана кочевников в жаркой пустыне Регистан.

Лаик не знает отдыха, он весь в государственной работе. Он — кандидат в члены ЦК НДПА[47] и член Революционного совета ДРА, часто бывает в провинциях, встречается с трудящимися разных народностей и племен, страстно выступает на митингах и собраниях перед рабочими и студентами, воинами и школьниками.

— Но поэзию, которую очень люблю, не забываю, — рассказывает Лаик. — Поэзия — часть моей политической жизни. Каждую ночь записываю в тетрадь несколько строк, из которых потом рождается целое стихотворение.

Сулейман Лаик родился в 1931 году в семье муллы. Начинал обучение в медресе, но был исключен из последнего класса, как бунтарь и безбожник. Исключили молодого Лаика и из Кабульского университета за участие в студенческих беспорядках. Членом НДПА Лаик стал со дня ее основания. Он автор гимна революционной республики. В период аминовского террора был узником страшной тюрьмы Пули-Чархи. После освобождения из заключения в декабре 1979 года снова активно включается в политическую жизнь страны. Начало творческого пути поэта относится к шестидесятым годам. Его первые стихи тепло были встречены литературной общественностью и читателями. За стихотворение «Сожаление о детстве» он удостоен Государственной премии. Первый сборник «Чунгар» выходит в 1962 году. В конце семидесятых годов появляются сборники «Палатка кочевника», «Воспоминания и поля». А в 1981 году издается его первый сборник стихов на языке дари «Парус».

Для ранней поэзии Лаика характерны сугубо лирические мотивы, и во многих строках звучит безысходность и отчаяние. Характерно в этом плане стихотворение «Ушедшее детство»:

Чужды мне ароматы цветов,

Я не слышу в садах соловьев,

Красоты недоступен мне зов,

Я не вижу природы даров,

И, усталый, проклясть я готов

Век, людей превративший в рабов.

(Перевод Н. Разговорова)

Участие в революционной борьбе против существовавшего строя дает возможность поэту ближе познакомиться с невыносимой жизнью простого народа. В его творчестве все чаще появляются обличительные строки:

Свобода есть, да только не для всех —

Для избранных, для горстки, для немногих,

И если счастье есть в моей стране,

То во дворцах — не в хижинах убогих.

(Перевод А. Шараповой)

Это слова из стихотворения «О люди, люди!» Особый гнев вызывает у автора тяжелая участь афганской женщины. С ранней юности и до самой смерти закрыто чадрой ее лицо от всего мира. С восхода до заката солнца не разгибается женская спина в поле и за дувалом собственного дома. Из-за этого к ней приходит преждевременная старость. Вот как рисует поэт образ такой женщины в стихотворении «Палатка кочевника»:

Несчастная женщина: дряблая кожа

Мерцает сквозь рубище нищей души.

Цветущую плоть поглотили недуги,

Безрадостной жизни скелет обнажив.

(Перевод В. Краско)

Как крик боли и страданий звучит хорошо известное в народе стихотворение «Жалоба женщины»:

Не заставляй меня смеяться, мужчина,—

я бы не смогла.

Веками слезы я звала —

В моей тюрьме так трудно плакать,—

Печали мира я несла.

(Перевод И. Озеровой)

В сердце Лаика, как он пишет, «рождались свирепое пламя и ярость против тех, кто нанес моей родине множество ран». От обличения зла поэт переходит к призывам борьбы за свободу народа. Свои надежды он связывает с юным поколением Афганистана. К нему обращено стихотворение «Свет весны»:

Действуй, юноша. Время разгонит туман

И откроет заветной мечты окоем.

Только там добивается цели народ,

Где энергия бьет неустанным ключом.

Попроси — и тебе растолкует весна,

Что нам делать сегодня и думать о чем.

(Перевод А. Шараповой)

Лаик много раз бывал в нашей стране, хорошо знает русскую, советскую поэзию. Он перевел на языки народов Афганистана стихотворения Пушкина, Лермонтова, советских поэтов. Особая любовь у Лаика к творчеству Владимира Маяковского. Говорит о нем по-юношески восторженно и взволнованно: «Поэзия Маяковского необходима сегодня нашему народу, как патроны для солдат в борьбе с душманами».

Однажды в Москве, поздно вечером, у подножия памятника великому поэту, у Лаика родились такие строчки:

Я окрыляюсь, глядя на него,—

Так действует его победный вид,

И гордость, приучившая меня

Не кланяться, — склониться мне велит.

(Перевод А. Шараповой)

У Сулеймана Лаика много советских друзей. Об одном из них он написал целую поэму, которая называется «Что сказал бы Андрей». В ней рассказывается о мужестве и благородстве советских воинов, выполняющих свой интернациональный долг в Афганистане.

С творчеством другого афганского поэта, Барека Шафии, нам удалось познакомиться в начале семидесятых годов. Его стихи привлекли своей страстностью, высокой гражданственностью и в то же время мягкой, чарующей лиричностью. А вот встретиться с поэтом довелось только в конце декабря 1983 года на Днях советской литературы в Афганистане. Плечистый, с мужественным, загорелым лицом, он читал свои стихи на вечере поэзии двух братских народов, новые стихи о светлой жизни.

Шафии родился в 1932 году в знатной семье. Первые его стихи появились в печати в пятидесятые годы. За стихотворение «Опочивальня могил» Шафии был удостоен национальной литературной премии. С юных лет поэт связал свою жизнь с революционным движением, продолжая в то же время активную творческую деятельность. Он работает в журнале «Театр», а затем редактирует журнал «Жвандун», на страницах которого публикуются его смелые стихи, обличающие мрачную действительность. В 1963 году поэт издает свой первый сборник стихов «Веточка». Большое значение для идейно-творческого роста Шафии имела его работа в партийной газете «Парчам». Здесь в день 100-летия со дня рождения В. И. Ленина появилось известное стихотворение «Труба революции», которое заканчивалось здравицей в честь вождя пролетариата. В другом стихотворении — «Ленина славим» — Шафии пишет:

Он — первый вздох неистового шквала,

Всех революций на земле начало.

Он — голос, разбудивший весь Восток,

Где справедливость с давних пор дремала.

Повсюду сила ленинских идей

Оковы и темницы сокрушала.

Он самый гениальный из людей,

Что ни скажи о нем — все будет мало.

(Перевод Ю. Стефанова)

Призыв к борьбе против пережитков феодализма, мракобесия, за свободу и национальную независимость страны остается главной темой поэзии Шафии и в наши дни. Его стихи любят и знают в народе, они звучат на митингах и собраниях, их читают солдаты на боевых позициях и в студенческих аудиториях. Одно из них «Плата за кровь»:

Братья! Едиными будем во всем,

Крепостью станем и ярым огнем.

Мы с угнетателем выйдем на бой,

Весть о победе нести нам с тобой.

И, рассчитавшись за гибель друзей,

Замок насилья повергнем во прах.

(Перевод О. Шестинского)

Шафии не мыслит своей жизни без непосредственного участия в революционных преобразованиях страны. Он считает, что современная афганская литература должна занимать ведущее место в культурном строительстве новой действительности, в защите завоеваний Апрельской революции. Не раз подчеркивал, что поэзия должна правдиво отражать жизнь, мысли и чаяния народа, воспитывать молодых в духе оптимизма и мужества.

Стих мой, горячий порыв доброты!

Любя, сострадая

И зло побеждая,

Ты в тело времени, в жилы его

Влейся, как кровь молодая!..

(Перевод В. Корчагина)

Он хорошо знает и высоко ценит нашу отечественную литературу, считая себя учеником Пушкина, Горького, Айни и Лахути. Дружит со многими советскими писателями. Как личное горе воспринял Шафии смерть Мирзо Турсун-заде:

Нет, никогда певец простых людей

В их душах и отчасти не умрет.

Разоблачитель рабства и войны,

Поэт любви и счастья не умрет.

(Перевод Ю. Стефанова)

По поручению ЦК НДПА Шафии продолжительное время возглавлял борьбу против контрреволюции в одной из провинций страны. Сейчас, занимаясь активно общественной деятельностью, он много работает по сплочению патриотических сил всех народностей и племен для отпора вражеского нашествия на революционный Афганистан. В декабре прошлого года мы слышали гневный голос поэта на пресс-конференции для иностранных корреспондентов в Кабуле. Он клеймил позором американский империализм, который вновь увеличил военную помощь афганским контрреволюционерам.

Слушая поэта, невольно вспомнились слова из его стихотворения «Дьявол реакции»:

Эй, дьявол!

На башне крепости старой

Напрасно ты уселся, как слепая сова.

Волна эпохи,

Взметенная силою светлой и ярой,

В пасть смерти швырнув тебя,

Будет права.

(Перевод В. Корчагина)

…Быстро и незаметно подкрадывается ночь к Кабулу. Существует еще военная необходимость — комендантский час. Заступают на дежурство надежные часовые города — молодые солдаты Народной армии. На своем посту в редакции «Правды Апрельской революции», органе ЦК НДПА, Кавун Туфани. Он внимательно читает свежие полосы газеты. Молодому поэту, которому еще нет и тридцати лет, ЦК НДПА доверил быть главным редактором партийного печатного органа.

Туфани — один из ярких представителей молодой революционной поэзии Афганистана. Еще в студенческие годы он тесно связал свою судьбу с делами партии. На Первом учредительном съезде писателей ДРА Туфани избирается членом президиума и ответственным секретарем организации литераторов. Когда создается Национальный отечественный фронт, он становится ответственным секретарем его правления. И вот новое партийное поручение — работа в газете «Правда Апрельской революции». Стихи пишет в короткие минуты отдыха. «Без них не мыслю жить. Они соединяют мое сердце с сердцами простых людей», — рассказывает Туфани.

Еще в мае 1977 года в стихотворении «Да, я поэт» он с гордостью заявляет о своей принадлежности к революционной поэзии Афганистана:

Да, я поэт, но поэт болезней народа.

Я — поэт страданий обездоленных народов.

Я — переводчик вздохов несчастного сердца поденщика.

Я — поэт битв всех рабочих.

(Подстрочный перевод А. Герасимовой)

Вступив на путь борьбы, поэт в своих ранних стихах обличает бесправное положение трудящихся масс, призывает к свержению рабства и феодального деспотизма. Клятвой звучат строки стихов, написанные поэтом в 1976 году:

Моя жизнь и смерть — для тебя: ты — мой дом и моя могила.

Я стану дымом ради твоей славы, о моя дорогая Отчизна.

(Подстрочный перевод А. Герасимовой)

С годами тема любви к родине становится лейтмотивом всего творчества Туфани. В таких стихах, как «Весна революции», «Была черная ночь», «В уме камней», «Эпопея», «Поднимайся, родина», и других поэт воспевает революционное отечество, мужество и стойкость его молодых защитников. Поэзия Туфани — поэзия высокого политического накала. В «Поэзии крови» он пишет:

От моих сухих, растрескавшихся губ

Голубых песен требуешь,

Но я еще до сих пор пишу стихи кровью

И для голубых песен не освободился.

(Подстрочный перевод А. Герасимовой)

Много стихов посвящает поэт афгано-советской дружбе. Среди них «Розы Апреля и Октября», «Родина Великого Октября», «Непокорная Аму», написанное по случаю открытия на советско-афганской границе моста Дружбы.

С интересом была принята поэзия Туфани взыскательным советским читателем. За творческие достижения в области поэзии и литературного перевода в 1983 году ему присуждается премия имени советско-афганской дружбы…

Известный афганский писатель Асадулла Хабиб был удостоен высокой чести стать в 1980 году первым председателем Союза писателей Афганистана. Сейчас он ректор Кабульского университета. Асадулла Хабиб родился в 1941 году. Окончил филологический факультет Кабульского университета, учился в аспирантуре Института восточных языков при МГУ в Москве, где и защитил кандидатскую диссертацию по современной афганской литературе. Он автор повести «Беляночка», сборника рассказов «Три батрака».

— Но сердцем я поэт, — говорит доктор Хабиб. — С годами, несмотря на свою занятость, все больше дружу с поэзией. Без нее я был бы бескрылым человеком.

Стихи Асадуллы Хабиба отличаются мягкой лирической интонацией, глубиной философских раздумий о судьбе родного народа, о месте поэта в литературном строю и общественной жизни. Он нетороплив в своей творческой работе, любит поразмышлять, поспорить с самим собою. Охотно соглашается на выступления в рабочих клубах и перед дехканами, и в воинских частях. На одном из таких выступлений нам довелось присутствовать. Мы были в гостях у воинов на южной границе с Пакистаном, где только что мужественные солдаты Народной армии успешно разгромили крупную группу душманов. Он читал новое стихотворение «Прощание», написанное на языке дари. Отправляясь на «баррикады борьбы», сын говорит матери:

Я иду туда, где бои,

где земля от крови багрова,

где коварная тишина

громче самого грома…

И однажды на склоне дня

я вернусь… быть может, солдаты

на руках принесут меня,—

мама, мне обещать должна ты:

если в грудь буду ранен, слезами

ты сумеешь меня поднять,

если в спину — тогда, родная,

слез своих на меня не трать.

(Перевод Ю. Стефанова)

Когда он кончил читать это стихотворение, раздался гром аплодисментов. Так солдаты восприняли слово поэта. А в самолете, возвращаясь в Кабул, он был задумчивым и молчаливым. Когда же начали снижаться, сказал громко, как окончательное решение, чтоб все слышали: «Отцвела поэзия алой розы и голосистого соловья. Время для новой поэзии — поэзии смелого сердца и крови горячей. Звонкого голоса, что поднимает солдатские цепи в смертельную атаку».

Спустя некоторое время эти мысли обретут поэтическую форму в стихотворении «И в песнях, и в сказках», посвященном рабочим Афганистана. Так в литературе появился новый, неведомый еще герой, который не вмещался в рамки известных поэтических канонов:

Своды касыды рухнули,

и умер сочинитель душещипательных элегий.

Ты пришла в одежде эпоса,

во всем величии и великолепии,

все царство искусства, поэзии и прозы — преподношение тебе.

(Подстрочный перевод Л. Ярцевич)

Вместе с революцией пришел в афганскую поэзию Абдулла Наиби. Он родился в октябре 1955 года в семье мелкого чиновника. В 1973 году, закончив лицей, Наиби отправляется во Францию, чтобы продолжить образование в области медицины. Еще в лицее будущий поэт начинает принимать активное участие в революционном движении. В 1975 году Наиби принимают в ряды НДПА. Во время правления Амина участвует в работе подпольной партийной организации сопротивления за рубежом. С победой второго этапа Апрельской революции Наиби прекращает обучение и возвращается в Афганистан. Он автор учебника «Основные проблемы диалектического материализма»; ему принадлежат слова боевого гимна НДПА. Его первые стихи были напечатаны на страницах газеты «Правда Апрельской революции», среди них стихи, посвященные НДПА. В делах партии молодой поэт видит свое будущее:

Ты — моя многолетняя любовь,

Ты — моя безбрежная надежда,

Ты — моя боль, мой вздох,

Ты — моя печаль, ты — моя защита, мой гимн, мое бытие.

(Подстрочный перевод Т. Маркина)

Тема современности, нелегкой борьбы с контрреволюцией и строительства новой жизни стала основной в творчестве таких мастеров литературы, как Абдулла Бахтани — лауреат премии имени советско-афганской дружбы за 1984 год, Насрулла Хафиз, Акрам Усман, Рафат Хусейни, Муджавар Ахмад Зияр, Васеф Бахтари, Разах Руина, Лейла Кавьян и др.

Особую заботу проявляет СП по отношению к новой смене афганской литературы. С этой целью совместно с Демократической организацией молодежи Афганистана была проведена в Кабуле первая всеафганская конференция молодых писателей. В работе конференции приняло участие свыше пятисот юношей и девушек.

К ним с приветствием обратился Председатель Революционного совета ДРА Бабрак Кармаль. В своем послании он подчеркнул, что всеафганская конференция молодых писателей — одно из ярких свидетельств глубокого осознания начинающими литераторами страны важности своей миссии в деле защиты завоеваний революции, а также в расширении и углублении национально-демократических преобразований. С докладом «Литература революции должна быть революционной» выступил первый секретарь ДОМА Фарид Маздак — человек из легенды.

…Рано вплелась в черные волосы Фарида серебряная паутина седины… Она появилась там, в тюрьме Пули-Чархи, после первых нечеловеческих пыток, которым его подвергли палачи аминовского режима. Пытали электротоком, били свинцовой линейкой, ломали суставы пальцев. Бросили на цементный пол тюремной камеры, где он просидел в одиночестве более года. Тогда ему едва исполнилось шестнадцать лет. «И здесь, из глубины сердца, неожиданно стали возникать строки стихотворений, — говорил в беседе с советскими писателями Фарид. — Они были посвящены партии, моему народу».

Тюрьма не сломила волю Фарида Маздака. Нашел в себе силы, выстоял. Он является членом правления Союза писателей, его стихи печатаются во многих газетах и журналах. Он кропотливо работает по объединению талантливых молодых сил республики. По его инициативе ЦК ДОМА издает поэтические сборники, в которых представлена поэзия двадцати двух молодых авторов.

…На высоком холме Топе-Шухада в столице Афганистана стоит мемориал борцам, отдавшим жизнь за победу Апрельской революции. Среди имен, выбитых на обелиске, имена певцов революции. Именно о таких героях еще в давние времена родились в народе эти строки:

Коль надо край свой защищать,

Пожертвовать собой смогу.

Афганцу трусом не бывать,

И не уступит он врагу.

(Перевод Ю. Александрова)

Да, настоящие герои, как и настоящая поэзия, не знают смерти.

1981–1986

Ким Селихов

МОЯ БОЛЬ

главы из романа

Примирение! Люди верили и не верили сообщению из столицы, что с 15 января 1987 года народное правительство в одностороннем порядке прекратит огонь братоубийственной войны на всей территории Афганистана. Затаив дыхание, слушали друзья и враги республики передаваемый по радио призыв к народу Генерального секретаря ЦК НДПА доктора Наджибуллы. Он обращался к своему народу не только от имени революционного правительства и партии, но и по велению собственного сердца. Радиостанция «Кабул» транслировала на весь мир его речь на первом заседании Высшей Чрезвычайной Комиссии по национальному примирению.

«Я хочу обратиться к тебе, человек, к тебе, брат афганец, к тебе, крестьянин: что ты имеешь от войны? Нищету, поборы, угрозы и запугивание. Выстрелы по ночам. Подумай и ответь на главный вопрос: тебе нужна война?

Мы предлагаем мир!

Я обращаюсь к тебе, ремесленник, к тебе, рабочий: что ты имеешь от войны? Взорванную в твоей мастерской мину, грабителей, унесших плоды твоего многолетнего труда. Неграмотных детей. Подумай и ответь на главный вопрос: тебе нужна война?

Мы предлагаем мир!»

Настраивались на кабульскую волну тысячи приемников и транзисторов, полевых радиостанций и походных установок. Опускались руки с оружием, облегченно вздыхали матери, разлученные с сыновьями, пришла, переступила порог каждого афганского дома надежда на мир и спокойную жизнь по ночам.

Наливались злостью глаза главарей мятежников в Пешаваре от этой неожиданной новости, чесали озадаченно свои затылки в Исламабаде и Вашингтоне разведчики ЦРУ. А в эфире — все тот же призывный, зовущий голос:

«Скажи, отец: тебе нужна война?

Скажи, мать: тебе нужна война?

Скажите, дети: вам нужна война?

Горы и долины, поля и сады, скажите: вам нужна война?

Я слышу ваш голос: нет, нам не нужна война! Все мы плоды и ветви одного дерева. Нам нужен мир!

Я обращаюсь к афганцам, каждой афганской семье: что вы имеете от войны? Смерти и похороны. Голод. Разрушенные очаги. Скитания в поисках крова. Подумайте, люди, и ответьте на главный вопрос: вам нужна война?

Мы предлагаем мир!»

Это был голос правды, разговор откровенный, начистоту. Изложение вслух тех самых мучительных мыслей, которые не давали покоя ни днем, ни ночью многострадальному афганскому народу. Необъявленная война, несовместимая с разумом человеческим, привела страну к последней черте перед черной пропастью смерти.

Об этом со всей откровенностью и говорил Наджибулла своим соотечественникам:

«Я обращаюсь ко всему афганскому народу: братья, поддержите благородное дело мира! Этот призыв родился в наших сердцах, так давайте добьемся мира для отечества, для себя, для своих детей.

Я обращаюсь к благородным улемам и благочестивому духовенству: доколе будет проливаться мусульманская кровь? Мир — это завет господа. В великомудром Коране сказано: „И если два отряда верующих сражаются, примири их“. В другом месте написано: „Но Аллах примирил: ведь он знает про то, что в груди“.

А в груди, в сердцах нашего народа сегодня одно желание: мир! Вот почему от имени многострадального народа мы хотим мира, предлагаем мир, требуем мира. Я обращаюсь к каждому афганскому дому с простыми и ясными словами: мир каждому дому, мир Афганистану!»

Если признаться честно, смутили разведчика Ахмеда слухи о предполагаемом перемирии с бандами контрреволюционеров. Неужели такое возможно: штыки в землю, отход в тыл, отступление по всему фронту? Тысячи лучших сынов Афганистана отдали свои жизни за утверждение на родной земле правого дела Апрельской революции. Что же, их жертвы оказались напрасными? Погасить в себе ненависть, простить вчерашним убийцам своего народа, забыть их злодеяния над беззащитными людьми, изуродованные пытками трупы женщин, детей и стариков?

«Да разве можно вычеркнуть из памяти все, что я видел своими глазами за долгие месяцы пребывания во вражеском тылу? Кровь да горькие слезы оставляли после своих набегов на мирные кишлаки душманы. Нет, не могу, не понимаю, во имя чего может пойти на такой рискованный шаг моя партия!» — мучился в сомнениях Ахмед.

Но вот пришел к нему связной из Кабула, передал шифровку с новым заданием, а вместе с ней газету «Правда Апрельской революции».

— Здесь материалы чрезвычайного пленума ЦК нашей партии. Велено вам, рафик старший капитан, изучить их внимательнейшим образом и при выполнении очередного задания руководствоваться этими важнейшими партийными решениями, — передал на словах связной указание центра для Ахмеда.

Не раз и не два разведчик перечитывал по ночам сначала в Пешаваре, а затем, находясь в горах, в ущелье Дьявола, в полку заклятого врага Азиза Беляши, материалы исторического форума афганских революционеров. Подолгу думал наедине с самим собой над каждой газетной строкой, и чем внимательнее вчитывался в решение Центрального Комитета о национальном примирении, тем яснее и понятнее становился для него выбор нового политического курса партии в условиях, когда народ устал непомерно от тяжести восьмилетней бесконечной войны. Начинался новый этап — борьба за каждую душу человеческую. Начиналась неимоверно трудная практическая работа по установлению мира в многонациональной афганской семье. Сознание Ахмеда всецело захватила та смелость и решительность партии, с которой она шла вперед для разрешения самого острого вопроса сегодняшнего дня — жизни и смерти своего народа, выбрав самую спасительную дорогу для каравана, зашедшего в тупик.

Прост и немногословен был план партии НДПА. Ахмед читал и заучивал строки условий, определяющие установление мира на афганской земле.

Прекращение огня. Отказ от вооруженной борьбы и кровопролития при решении вопросов настоящего и будущего Афганистана. Справедливое представительство в политических и хозяйственных органах. Непреследование за предшествующую политическую деятельность, общенациональная амнистия. Уважительное отношение народной власти к религии — исламу. Неизменная дружба с Советским Союзом. Полное осуществление программы действий НДПА.

«Стоп, стоп… — думал Ахмед, — народ-то наш, не сомневаюсь, с радостью примет эти исторические решения. Но как отнесутся к условиям примирения главари душманского движения?»

И снова подкрадывалось к Ахмеду сомнение: может ли он эту ясную программу примирения осуществить конкретно здесь, в полку Азиза Беляши? Это только одна банда, а их десятки, сотни действующих формирований со своими командирами, лидерами многочисленных оппозиционных исламских партий, с опытными политиканами, ловкачами, использующими религиозные догмы в своих корыстных, личных целях. Способны ли они к новому мышлению? Сумеют ли прислушаться к голосу разума, понять обреченность на провал всех планов по свержению силой оружия народной власти в Афганистане? Примут или не примут условия примирения матерые контрреволюционеры?

«А как отнесется к этому Азиз Беляши? Хитрый, трусливый шакал, — подумал о нем Ахмед. — Удрал, учуял беду». Понял, что в полку брожение умов идет. Кто радуется возможности примирения и амнистии, кто клянет народную власть, готов и дальше против нее сражаться. Но большинство молчат. А один, с серебром на висках, сказал напрямик:

— Я верю нашему мулле почтенному Ходже Захиру… Куда он пойдет, туда и мы с братом подадимся… Ему праведный путь перст божий указывает.

«Ну что ж, надо встретиться с этим служителем божьим, — решил Ахмед. — Поговорить откровенно».

Приближалось 15 января 1987 года. Последним из душманов, с кем беседовал Ахмед, был полковой мулла Ходжа Захир. Человек преклонного возраста, белобородый пуштун, статный, высокого роста, скупой на слово. Лицо вытянутое, одного цвета с его белой чалмой, с тонким носом и настороженными, недоверчивыми глазами. Жил Ходжа Захир уединенно, после обязательных молитв ни с кем из душманов не встречался — читал часами при свете газового фонаря священные книги.

Ахмеда принял сдержанно, но усадил все же на почетное место, рядом с михрабом — выдолбленной в скале нишей, указывающей, в какой стороне находится благословенная Мекка. Сидели они долго за чаем в его пещере, которая одновременно была и походной мечетью, и покоями муллы. Вели непринужденную беседу о делах мирских, далеких от политики и войны.

— А знаете, почтенный Ходжа Захир, что значит слово «ислам» в переводе с арабского языка? — неожиданно спросил муллу Ахмед.

Ходжа Захир усмехнулся, подлил себе в пиалу чаю, сказал с достоинством:

— Господин Ахмед путает меня с теми невежественными людьми, величающими себя слугами божьими, которых нынче невесть сколько развелось в Афганистане. Я духовное образование получил в Каире. Арабским языком владею, как родным. И охотно помогу вам понять смысл этого святого слова. «Ислам» в точном переводе — «жить в мире»…

— Так почему же мы, афганцы-мусульмане, вот уже восемь лет убиваем друг друга? Как известно, один Аллах хозяин нашей жизни и смерти. В его книге — там, за облаками, — для каждого обозначена точная дата прихода и ухода с земли. Не верю в жестокость нашего бога, не по его воле, думаю, обнажен сегодня меч войны — брат на брата — в наших горах. Не по воле Аллаха проливается мусульманская кровь на нашей земле, а по воле злых сил из-за рубежа. И я неправ? Тогда рассейте мои сомнения, почтенный Ходжа Захир, приведите хоть одну суру из Корана, которая благословила бы правоверных на братоубийственную войну. Неужели в наших жилах кровь не от бога, а от самого черного дьявола?! — горячо воскликнул Ахмед.

Опустил голову мулла, нахмурил седые брови, сложил руки как для молитвы, задумался надолго. Ахмед тоже молчал, ждал терпеливо его ответа, забыв о чае, сидел неподвижно, поджав под себя скрещенные ноги. Но вот он снова увидел глаза старика: взгляд суровый, испытующий.

— А скажи, Ахмед, ты — человек Пешавара или Кабула, пришел говорить со мной по душам или вести словесную игру? Скажи только честно, как на молитве… Клянусь за откровенность твою зла не причинять!

— Хитрить не стану перед вами, уважаемый Ходжа Захир. Я — посланец мира из Кабула. Уполномочен моим правительством предложить в полку примирение, — прямо глядя ему в глаза, ответил Ахмед.

— Так я и знал, чуяло мое старое сердце, что в нашем гнезде чужой ястреб появился. А бумаги, что гуляют по рукам у парней, — твоя работа? — спросил Ходжа Захир, доставая из-под полы халата листовку.

— Моя, почтенный мулла, — честно признался разведчик.

— И ты не боишься, что за этот клочок бумажки, именуемый Декларацией Революционного совета «О национальном примирении в Афганистане», придется поплатиться своей жизнью? — продолжал спрашивать Ходжа Захир.

— Не боюсь! Я бы не одну, а две жизни отдал, только бы примирить воюющих между собой соотечественников. Что вы, мудрый отец, думаете об этом обращении Революционного совета? За кого завтра будете молиться на утреннем намазе?

— Трудный вопрос задаешь, Ахмед, — вздохнул мулла. — Потеряла моя душа покой с тех пор, как я прочитал твою листовку. Да, ты прав, Аллах повелевал всем мусульманам жить в мире и добром согласии, делить одну лепешку пополам со встречным путником на караванной дороге, заботиться о сиротах и вдовах. Но он не осуждает кровной мести. А ваши солдаты убили моих трех сыновей, правительство сатаны лишило меня земельных угодий.

Ахмед хотел было напомнить, сколько его товарищей полегло от злодейских рук душманов, сколько улемов и мулл отправили на тот свет бандитские пули, но мулла не дал ему рта раскрыть, остановил упреждающим жестом восковой руки:

— Знаю, знаю, что ты скажешь, вероотступник. Да, есть траур и в твоем доме. Сегодня наш бедный народ получает вместо пищи пули. Вместо жилья — могилу. Вместо одежды — саван. Доброе сердце афганца превратилось в камень. Но где найти тот огонь, чтобы растопить злость и ненависть в душах людских? У кого найдется такая мудрость, которая поможет примирить враждующих?

— Сильнее огня горькие слезы афганских матерей, вдов и детей-сирот. А мудрость для примирения надо искать не на небесах, а в сердцах бедных афганцев, — сказал Ахмед, переворачивая вверх дном свою пустую пиалу. И уже уходя, добавил: — Я хочу верить вашим сединам, почтенный Ходжа Захир, хочу услышать завтра ваше слово перед людьми, каким бы оно ни было для меня — радостным или горьким. Будьте хоть раз откровенны перед своим народом и господом богом в эти решающие для нашей родины дни.

…Рассвет в ущелье Дьявола был хмурый, едва проглядывал сквозь серые холодные облака. После утреннего намаза Ахмед приказал на берегу реки развести большой костер и всем, до единого человека, быть на первой полковой джирге. И вот он стоит один перед теми, с которыми сражался долгие годы необъявленной войны. Окружили Ахмеда душманы плотным кольцом: кто уселся на молитвенный коврик, кто устроился на ящиках от патронов. Лица у всех напряженные, шеи вытянуты, ждут с нетерпением, какую речь поведет этот загадочный господин Ахмед. Разведчик заметно волновался, покусывал кончик уса, расстегнул, раздвинул пошире ворот рубашки. Жарко стало ему, не то от трескучих, дышащих огнем поленьев в костре, не то от страха, в котором он сам себе боялся признаться. Но что поделаешь, хоть и был Ахмед бывалым солдатом, не раз смотрел смерти в глаза, но в эту минуту было ему не по себе, прилипла рубашка к спине, предательская дрожь отозвалась в коленях.

Не приходилось еще Ахмеду выходить на поединок с душманами вот так, без автомата в руках и «лимонки» в кармане для себя, на крайний случай. Он шел на мирные переговоры с врагом как парламентер своей партии, а, как известно, последним при оружии быть не полагается. Вдохнул глубоко, набрал полные легкие жгучего морозного воздуха и начал:

— Прежде чем сделать важное сообщение на нашей джирге, должен сказать вам всю правду о себе. Я не инспектор муджтахиддинов из штаба в Пешаваре, а старший капитан ХАДа, представитель Высшей Чрезвычайной Комиссии республики по национальному примирению.

Сделал паузу, невольно закрыв глаза, сжав кулаки, напрягшись всем телом, ожидая сильного, обжигающего толчка в грудь от длинной автоматной очереди. Но шли секунда за секундой, казавшиеся вечностью, а Ахмед, как это ни странно, оставался целым и невредимым. Отчетливо слышал, как учащенно бьется сердце, стучит кровь в висках, ноги крепкие, не согнулись, чувствуют землю. Но вокруг тишина — глухая, тревожная, — от нее можно сойти с ума. Тряхнул головой, прогнал сковавшее все тело оцепенение, через силу усмехнулся.

— Пожалели, значит, меня, народного офицера, — обратился он к молчаливой полковой джирге. — А я уже, признаюсь вам, к смерти готовился. От страха чуть штаны не замочил. Впрочем, надо еще проверить, а то позору перед правоверными не оберешься, — пошутил он и рукой, как слепой, стал ощупывать себя ниже пояса. Не выдержала джирга, взорвалась раскатистым, громким смехом. Ахмед шапкой утер пот с лица, вздохнул с облегчением, понял, что не убьют, пока не скажет, зачем их всех на круг позвал старший капитан ХАДа. Поднял руку, остановил веселье:

— А теперь говорю всем серьезно. Прошу того, кто хотел бы меня убить во имя Аллаха, немного повременить. Дайте мне возможность огласить Декрет Революционного совета ДРА «О национальном примирении в Афганистане» и Указ «О всеобщем помиловании».

Начал читать четко и неторопливо, давая возможность своим слушателям осмыслить каждое слово. Когда закончил, не пришлось просить душманов высказывать мнения о решениях Ревсовета республики. Потянулись вверх сразу десятки рук, ораторы один за другим выкладывали все, что накопилось в душе.

Кто одобрял решения Революционного совета о примирении и широком помиловании, готов был хоть сейчас положить к ногам Ахмеда автомат и гранаты, а кто клял народную власть последними словами, а заодно и ее представителя — Ахмеда. В выступлениях некоторых душманов слышались знакомые ноты змеиного шипения контрреволюционной пропаганды относительно прихода русских в Афганистан, насильственного якобы обучения на курсах ликбеза их матерей и жен, отсутствия свободы веры, сказки о хитрой, шелковой веревочке, которой режим Кабула собирается задушить ислам. Вспомнили и о временах Амина. Пришлось тогда кое-кому испытать муки ада в тюрьме Пули-Чархи. Били, пытали током, травили злыми, голодными псами, расстреливали без суда и следствия. И все это делалось от имени революции. Вот и стали от нее, как от чумы, бежать люди из своего дома в горы. Не повторится ли заново эта трагедия? Не станет ли новая амнистия ловушкой для тех, у кого кровь на руках не засохла? А воевать дальше надоело, каждый день жди прихода смерти.

Многие боялись за судьбу своих семей, которые находились в Пакистане. Узнает начальство, что властям сдался, перебьют безжалостно родителей, жен и детей. Видели, как каратели в лагерях беженцев расправлялись с родственниками тех, кто перешел на сторону Кабула.

Ахмед понимал тревогу этих людей. Действительно, нужно было мужество, чтобы порвать, вырваться из хитросплетенной паучьей сети контрреволюции. Страх мешал вернуться с миром домой! А тут еще и ошибки, и промахи бывших руководителей республики, которые незамедлительно брала на вооружение душманская пропаганда. Справедливо говорили люди на джирге, что многие обещания народу, сладкие, как щербет, на деле оказались горькой полынью.

— Кабул взялся всех бедняков землей наделить, — рассказывал скуластый бородач своим товарищам. — Дали моему отцу участок из одних камней, а землица плодородная по-прежнему осталась в руках феодала. Только значится она теперь не за ним, а за его родственниками, а доход-то идет по-прежнему в его широкий карман. Где же она, эта самая ваша справедливость? — обратился он к Ахмеду.

Какой-то парень утверждал, что многие чиновники с партийными билетами в кармане ничем не отличаются от тех, что были при короле Дауде. Любят их руки бакшиш пожирнее, да с косточкой, обязательно сахарной. Такие за большие деньги и отсрочку призыва в армию устроят, и за границу детей богатеев направят на учебу.

«Эх, скорее бы закончить эту проклятую войну, пушки зачехлить, автоматы и пистолеты на предохранители поставить. Да засучить всем миром рукава халатов повыше, чтобы навести должный, революционный порядок в своем доме», — подумал разведчик.

Последним на джирге говорил мулла Ходжа Захир, а точнее задавал вопросы, не подымаясь со своего молитвенного коврика.

— А скажите, уважаемый господин Ахмед, какие умные головы посоветовали вашему правительству создать Высшую Чрезвычайную Комиссию по примирению?

— Такая комиссия создана по предложению благочестивых членов Совета улемов нашей страны, — ответил ему сущую правду Ахмед.

— А много ли священнослужителей поддерживает вашу власть?

— Сотни мулл не только поддерживают, но и активно участвуют в управлении государством, — ответил разведчик. — Посудите сами: двенадцать священнослужителей вошли в состав Революционного совета республики, более семисот представителей духовенства избраны в местные органы самоуправления.

— А на какие средства существуют в это трудное время мои братья? — не унимался Ходжа Захир.

— Государство взяло на себя содержание тех мулл, которые воистину думают о благе народа. А вы, почтенный Ходжа Захир, не желаете войти в их ряды, выполнив волю Аллаха, примирив божьим словом враждующие между собой отряды мусульман, благословить их на жизнь мирную и дела праведные? — в свою очередь задал вопрос Ахмед.

— Не торопите меня с решением, господин Ахмед. Я жду того времени, о котором сказано в Коране: «Пришла истина, и ложь не появится и не вернется». Мне нужен долгий срок на раздумья и советы с наставником моим, великим Аллахом, — ответил мулла.

Поднялся, взял в руки свой молитвенный коврик и, не глядя ни на кого, медленно и величественно пошел прочь от пылающего костра. За ним потянулась длинная послушная цепочка душманов.

«Пять, десять, тридцать, сорок, — считал про себя Ахмед. — Неужели весь полк уведет за собой мулла? Кто же останется со мной на тропе мира?» — спрашивал он себя.

Повернулся спиной, чтобы не видеть, как таял круг полковой джирги, стал искать по всем карманам некстати запропастившуюся пачку сигарет. Наконец закурил, затянулся так жадно, что дух перехватило. Пустил кольца табачного дыма к мрачному небу. Оттуда на Ахмеда смотрели ленивые облака, они повисли, застоялись над ущельем. Не пробиться через такой тяжелый кордон лучам солнца к небесной синеве. Докурил одну сигарету, взялся за другую. Не хотели глаза Ахмеда видеть поражение в борьбе за спасение человеческих душ. Но тут легла на его плечо чья-то рука, услышал знакомый и, к его удивлению, веселый голос Саида:

— Наша взяла, Ахмед. Победа хотя и не полная, но состоялась. С нами — полполка. Иди, принимай командование, рафик старший капитан. Личный состав добровольно перешедших на сторону афганского народа бывших душманов построен! — добавил он уже по-военному.

Отлегло от сердца, обнял по-братски Саида, прижался щекой к щеке, а тот шепчет ему в ухо:

— Не печалься, друг Ахмед. Те, что ушли с муллой, еще одумаются. А сейчас иди к ребятам, скажи им слова горячие и возвышенные.

Но нет у Ахмеда этих горячих и возвышенных слов. Переволновался, нервы сдали.

Выручил Акбар.

— А можно, прежде чем вы будете говорить, господин… простите, старший капитан Ахмед, я стихи прочту?

— Это ты здорово придумал, брат Акбар! Нельзя нам в такой день без стихов полковую джиргу кончать. Давай, давай, смелее, Акбар, — подбадривает его Ахмед.

Вышел из строя крестьянский парень, откашлялся для начала хорошенько и обратился к своим товарищам:

— Все вы знаете, что родом я из провинции Балх. Сколько живу и не знал до встречи с учителем Шавкатом, как богата моя земля великими поэтами. Один из них был Абу Шакур Балхи. Я прочитаю его стихи. Они написаны во времена древние, а мне все кажется, что сейчас и для каждого из нас, принявшего решение перейти на сторону Кабула. Вот, послушайте, как они звучат:

Споткнулся однажды — упрямцем не будь,

С пути неудобного лучше свернуть.

Ошибка тебя не смогла погубить,

Но помни — опасно ее повторить.

Акбар читал нараспев, протяжно и громко, как Коран в мечети читают. Его слушали, затаив дыхание, покачивали в знак одобрения головой.

…Сегодня сошло — завтра с рук не сойдет,

И серна в лугах не пасется весь год.

Раскаянья выпей целительный яд.

Но, право, не надо две чаши подряд…

Ахмед взглянул на небо и увидел, как тронулись с места неторопливые караваны серых облаков над вершинами могучего Гиндукуша, как пробились через хмурую небесную завесу к земле и людям запоздавшие лучи яркого солнца, согревая ледяные вершины гор и души стоявших рядом с ним парней, которые нашли наконец-то верную тропу в своей жизни. Лишь бы шли по ней до конца, не сбились снова с пути, не угодили по оплошности своей в пропасть.

1987

Примечания

1

С 30 ноября 1987 года — Республика Афганистан. — Прим. ред.

2

Джема — пятница, нерабочий день у мусульман.

3

Рафик — товарищ.

4

Тушак — матрас для гостей.

5

Федои — выходной халат.

6

Моулави — учитель.

7

Тушукур — спасибо.

8

Заминдар — помещик.

9

Машкоб — водонос.

10

Зилзила — землетрясение.

11

Джериб — мера земли, равная 0,2 га.

12

Омач — соха.

13

Падар — отец.

14

Шииты — одна из сект мусульманской религии.

15

Джирга — совет.

16

Нимча — мера весов в северо-восточных районах Бадахшана, равная 511 г.

17

Подар саз — собака.

18

Буру бахайр — поехали.

19

Хана́ — дом.

20

Закят — подаяние нищим.

21

ДОМА — Демократическая организация молодежи Афганистана.

22

Бузкаши — национальная спортивная игра.

23

Пир — у мусульман — святой наставник.

24

Хальк — народ.

25

К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 14, с. 77.

26

XАД — служба государственной безопасности.

27

«Правда об Афганистане» (Документы, факты, свидетельства). М.: Изд-во АПН, 1980.

28

КАМ — служба безопасности.

29

Курох — расстояние около 3 км.

30

Майсафа — старик.

31

Читайте: «контрреволюционерам».

32

Не только эти «три страны». Великобритания выделила 18 миллионов фунтов стерлингов, ФРГ — 60 миллионов марок, Япония — 62 миллиона долларов. Эти сведения взяты из журнала «Ньюсуик». Саудовская Аравия ассигнует 100 миллионов долларов — свидетельство еженедельника «За рубежом».

33

Не Афганистану, а бандам контрреволюционеров. Так следует читать и далее.

34

Здесь и дальше читайте: «басмачей», «душманов». Иногда их сердобольно называют «беженцами», иногда возвышенно «партизанами», иногда «борцами за веру» — «муджахидами», но суть одна — кровавая.

35

См. примечание № 21.

36

См. примечание № 26.

37

Омач — соха.

38

Декреты Советской власти, т. 1. М., 1957, с. 113.

39

Добролюбов Н. А. Взгляды на историю и современное состояние Ост. Индии. — Полн. собр. соч., т. 3. М., 1936, с. 45.

40

История Афганистана. М., 1982, с. 224.

41

Афганистан: прошлое и настоящее. М., 1982, с. 55.

42

Советское-афганские отношения. 1919–1969 гг. Документы и материалы. М., 1971, с. 8.

43

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 52, с. 318–319.

44

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 31, с. 177.

45

Мазары — места захоронения мусульманских религиозных деятелей прошлого.

46

Ныне — председатель Центральной ревизионной комиссии НДПА.

47

Ныне — член Политбюро ЦК НДПА.

Content

ГРОМКАЯ ТИШИНА
Сборник

ПРЕДИСЛОВИЕ

Александр Проханов СВЕТЛЕЙ ЛАЗУРИ

Валерий Поволяев ВРЕМЯ «Ч»

Виталий Мельников ПОДКРЕПЛЕНИЯ НЕ БУДЕТ…

Ким Селихов НЕОБЪЯВЛЕННАЯ ВОЙНА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

ГЛАВА XXVI

ГЛАВА XXVII

ГЛАВА XXVIII

ГЛАВА XXIX

ГЛАВА XXX

ГЛАВА XXXI

ГЛАВА XXXII

ГЛАВА XXXIII

ГЛАВА XXXIV

ГЛАВА XXXV

ГЛАВА XXXVI

ГЛАВА XXXVII

ГЛАВА XXXVIII

ГЛАВА XXXIX

ГЛАВА XL

ГЛАВА XLI

ГЛАВА XLII

ГЛАВА XLIII

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Юрий Верченко, Валерий Поволяев, Ким Селихов АФГАНСКИЙ ДНЕВНИК

Ким Селихов МОЯ БОЛЬ главы из романа

Примечания