Йоав Блум

Руководство к действию на ближайшие дни

Yoav Blum

THE GUIDE TO THE NEXT FEW DAYS

Copyright © 2014 by Yoav Blum

All rights reserved

Серия «Большой роман»

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© А. Л. Полян, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство Иностранка®

* * *

Кудрявой Сигаль Фучкин,

поклоннице Джонни Деппа

1

Во-первых, давай-ка поговорим начистоту.

Ты лежишь в кровати, все еще одетый. Правда, ботинки снял – уже хорошо, спасибо.

Читаешь книгу: держишь ее на весу одной рукой, а другую положил под голову. И вдруг понимаешь: что-то не так.

Твои подозрения, в сущности, оправданны. Но ты, видимо, решил прочесть еще несколько строк.

Постельное белье у тебя бежевое, на стене напротив кровати висит до ужаса банальный пейзаж с закатом, на тумбочке – светильник, который ты никогда не включаешь: тебя бесит, как он жужжит. Картинку ты тоже хочешь заменить. Понимаю, на твоем месте и я бы так поступил. Ведь эта – как в гостиничном номере. Нужно найти что-нибудь менее хрестоматийное, хоть с какой-никакой изюминкой.

Эту книжку ты купил, поддавшись секундному порыву, час назад и главным образом потому, что на последней странице обложки напечатано твое имя. Ты подумал, что это просто забавное совпадение. Но это не так. Я серьезно, книжка – специально для тебя, и тебе еще предстоит это понять.

Понять, что эта книжка создана специально для того, чтобы ее прочел ты, – очень важно. Это поможет тебе выжить в ближайшие дни.

У двери – твоя сумка, тяжелая, набитая под завязку без разбора – совершенно бесполезными распечатками интернет-сайтов, книжками, которые никто не читает (ну, то есть никто, кроме тебя).

Надо сказать, с твоей стороны весьма безответственно было оставлять там сумку. Когда дверь твоей квартиры взломают – а это случится примерно через… дай-ка посмотрим… одиннадцать минут, – ты явно не захочешь, чтобы они нашли то, что ищут, прямо у входа. Ах, какое дилетантство с твоей стороны!

Выплюнутая жвачка в боковом кармане тоже не делает тебе чести. Ты уже забыл о ней, я знаю. Но она лежит там. Пакость какая.

Нет-нет, не отвлекайся, читай дальше!

Ты приподнялся, опершись на локоть, – и очень скоро соберешься отложить меня в сторону и пойти умыться. Не делай этого.

Я знаю, все это неприятно, но, поверь, я на твоей стороне.

Тебя зовут Бен, тебе тридцать лет, ты работаешь в местной газете, которую толком и не читаешь. Твоя задача – добавлять интересные подробности в статьи. У тебя в голове куча бесполезных фактов, ты знаешь? Но не будем об этом. Сейчас есть куда более срочные дела.

Тебе слегка не по себе, я знаю. Мне до сегодняшнего дня не приходилось испытывать ничего подобного, но тут уж я согласен: вдруг обнаружить, что книжка, которую ты читаешь, ведет диалог с твоими мыслями, – это любого собьет с толку.

Лучше дыши глубже. Набери побольше воздуха в нос – и медленно выдохни через рот.

Через рот, я сказал!

Отлично.

Знаешь что?

Остановись-ка. У тебя получится.

Отложи книгу на секунду, пусть полежит на кровати. Ляг, следи за вдохами-выдохами. Успокойся.

Теперь можешь даже сходить умыться, как и собирался.

Но обязательно возвращайся, нужно же дочитать.

О’кей. Так лучше?

Прекрасно.

Так вот, я хочу, чтобы ты сделал следующее: спокойно, без паники, встань и подойди к окну.

Подходи сбоку, чтобы тебя не заметили.

Теперь немного задерни занавеску и выгляни на улицу: нет ли там человека в черном плаще и синей бейсболке?

Он стоит в стороне, но смотрит прямо на твое окно. Постарайся, чтобы он не заметил, что и ты на него смотришь. И снова слушай меня.

Снова слушаешь, прекрасно.

Будь здоров, кстати. Да, занавески у тебя страшно пыльные. Но этим ты займешься как-нибудь в другой раз.

Ты заметил его, не правда ли?

Так вот, знай, что через несколько минут ему надоест стоять там и ждать и он подойдет к твоему дому. Медленно поднимется по лестнице, спокойно так, и позвонит в твою дверь. Потом постучит несколько раз, и если ты ему не откроешь – он взломает ее, зайдет в квартиру – и начнет переворачивать все вверх дном.

Нет, ну не в прямом смысле – «переворачивать». Когда ты вернешься в квартиру, в ней не будет свалки из пустых ящиков комода или, там, груды перьев из подушек в ванной. Так он не работает.

Он не такой, как все обычные взломщики. Он внимательно осмотрит все, что есть в квартире, но не оставит даже отпечатков пальцев.

Понимаешь, у тебя есть одна вещь, совершенно исключительная, которая очень интересует одну группу людей.

И сейчас эта вещь у тебя в сумке, под дверью.

Ясное дело, что, если ты откроешь ему дверь, все будет гораздо хуже. Он может тебя убрать глазом не моргнув. Мы с тобой и то испытываем больше эмоций, когда давим тараканов. Вспомни, когда ты в последний раз это делал. Потом было минут пять… скажем, смятения, да?

Так вот, у таких людей, как тот, который сейчас поднимется к тебе, набор инстинктов совсем другой. Если тебе что-нибудь попадет в глаз, ты моргнешь. А если ему кто-нибудь попадет в поле зрения – он свернет этому кому-нибудь шею. Похоже, но не совсем.

Ты просто препятствие на его пути. Лучше будет, если тебя не окажется здесь, когда он придет.

И тут появляюсь я.

Послушай меня. Точнее, читай меня внимательно.

Пойди в кабинет и возьми в углу маленький рюкзачок.

Вынь из него все.

Положи в него меня, бинты из шкафчика с лекарствами, который у тебя в ванной, зубную щетку, бутылку виски – из сумки, которую ты положил под дверью. Ну и кошелек, естественно.

После этого убирайся из дома – как минимум, на ближайшую ночь. Но сейчас, мой новоиспеченный друг, выйти через дверь у тебя уже не получится. Человек в бейсболке войдет в дом с минуты на минуту. Боюсь, что тебе придется вылезать в окно. Не в спальне, а в кабинете. Да, вон в то.

Там есть на что встать ногами, не волнуйся. На стене имеется выступ. Надень что-нибудь потеплее, какую-нибудь куртку, повесь рюкзак на спину, заберись на подоконник – и выходи в окно. Первые два с половиной метра придется идти медленно, ставь пятку одной ноги прямо к носку другой – и так, пока не дойдешь до водосточной трубы. Слава богу, что ты живешь в доме, на котором снаружи еще есть водосточные трубы.

Спустись по ней – тоже осторожно! Не возвращайся домой до утра. А еще лучше, если ты придешь дня через три.

А теперь самое главное:

не забудь взять меня с собой.

Ближайшие дни будут сумасшедшими – но на меня ты сможешь положиться. Просто пользуйся этой книгой как следует.

Каждый раз, когда будет нужно, – бери меня, открывай случайным образом на любой странице и читай. Но только когда это будет действительно необходимо, хорошо?

Когда придет время – я объясню тебе, что делать дальше.

А сейчас – вали отсюда. Времени у тебя – минута-полторы.

До встречи.

2

Мама дорогая, какая странная приемная!

То, на чем он сидел, – те, кто здесь работал, почему-то настойчиво называли это диваном (например, говорили: «Подождите здесь, на диване, через пару минут я освобожусь и подойду») – издавало скрип, стоило Бену лишь пошевелиться или даже просто глубоко вздохнуть. Предчувствие говорило ему, что, если он сдвинется вправо сантиметров на двадцать, его задница окажется, по крайней мере, на обивке, но он боялся, что диван издаст слишком громкий вопль, – и тогда немедленно на защиту к нему прибежит чувак с оружием, не дав ему даже рта раскрыть, чтобы объясниться.

Вообще, обстановка производила впечатление полного хаоса. Сбоку стоял книжный шкаф – в нем было сложено огромное количество вещей, которые вовсе не были книгами. Абажуры, например, или небольшие скопления предметов, похожих на пергаментные свитки.

Одна стена – зеленоватая, а та, что напротив него, – кремовая. От стены до стены – толстый, узкий и длинный ковер – дикая мешанина давно выцветших красок, которая выглядела как глубокий психоделический трип. На ковре – низкий столик, и на нем – набитая опилками голова леопарда, которая когда-то, судя по всему, висела на стене, рядом – пергаменты. Казалось, что леопард проиграл в покер и все еще воет от досады, хотя игра закончилась уже несколько лет назад.

Бен задумался: кому пришло в голову притащить голову леопарда в приемную адвоката? Да и ковер… Некоторые вещи невозможно понять, если не проникнешь в голову к тому, кто их сделал. Больше всего Бена изумляло огромное, как на заводе, окно, из которого мог бы открываться панорамный вид на город, располагайся кабинет этаже на пятидесятом, но здесь, на четвертом этаже и с этой стороны, из него открывался вид разве что на многообразие водяных баков на крышах Гивъатаима[1].

Солнце уже садилось в море, и водяные баки жадно глотали последние его лучи.

Обычно в это время он задумчиво брел к дому. На пути, который отделял одиночество на работе от одиночества дома, Бен мог отвлечься от своих мыслей, сосредоточиться на том, как он идет, не наступать на стыки тротуарных плиток – и не потому, что это важно, а потому, что так интереснее. Просто чтобы снять напряжение и не совершить какой-нибудь непоправимой ошибки.

Дорога обычно занимала семнадцать минут: от двадцати четырех до двадцати пяти тысяч шагов. Естественно, в дождливые дни – или когда он нервничал и шел быстрее – число было другим. Например, если он уходил с работы попозже, то до дома шел слишком широкими шагами – и тогда их было всего двадцать три тысячи.

Бен снова убедился, что сумка лежит как надо, – он поставил ее на пол между ногами.

В сумке было полно бумаг, которые давно пора выкинуть, и разных книг, которые нужно прочесть, чтобы добавить всяких подробностей в позавчерашний репортаж. Рядом с распечаткой текста о том, как где-то ждут международную группу спасателей, лежали сломанный маленький калькулятор, кусочки пазла – поди знай, что это – части неба или воды, – обертки жвачки, пастилки, старые монеты, просроченный баллончик слезоточивого газа, пакет соевого молока, который чудом еще не порвался, и несколько журналов, свернутых трубкой, причем максимально неумело.

А, и еще маленький нетбук, на диске которого – почти вся жизнь Бена. Он всегда верил в резервные копии – просто ему ни разу не удалось претворить в жизнь эту веру.

Дверь около дивана распахнулась – и на пороге возник женский силуэт.

Это была молодая девушка, с блестящими, черными, коротко стриженными волосами, одетая в синие джинсы и облегающую черную блузку. В одной руке у нее была бутылка виски, другой она запихивала в задний карман джинсов конверт. Она равнодушно скользнула глазами по Бену и его дивану и, перед тем как выйти из приемной, еще раз обернулась на прощанье, изобразила улыбку уголками губ и закрыла за собой дверь.

Из-за двери, откуда только что выскочила девушка, высунулась седеющая и лысеющая голова.

– Пожалуйста, входите, господин Шварцман, – сказала голова и снова исчезла.

Бен медленно встал с дивана (который издал обиженный скрип) и взял с пола свою сумку.

Он одернул футболку, провел пальцами по волосам. Не потому, что решил привести себя в порядок перед встречей. Он вообще не понимал, зачем он здесь находится. Это была просто привычка: после этой небольшой процедуры он меньше нервничал.

Непонятных и непредсказуемых встреч он не любил.

Неуверенной походкой он вошел в комнату.

– Входите, входите, – кивнула лысеющая голова, возвышающаяся над широким деревянным столом. – Садитесь, пожалуйста.

Хозяин указал на стул напротив.

В офисе, в отличие от приемной, был полный порядок и почти футуристический дизайн.

За спиной адвоката тянулись полки книг, без пыли, с матовыми стеклами. На столе – белый блестящий ноутбук, надкушенное огненно-красное яблоко; рядом – стандартные семейные фотографии и канцелярская подставка для ручек. Адвокат Стушберг сидел в высоком черном директорском кресле. Кресло напротив тоже выглядело так, что на него можно сесть не боясь.

Паркетный пол.

На стене – дипломы, фотографии с министрами и даже одной топ-моделью с застывшей улыбкой.

Кондиционер.

Бен сел и положил на пол сумку, которая немного раскрылась, как обычно. Полсекунды помедлил, потом опомнился и протянул руку через стол.

– Здравствуйте.

Стушберг пожал его вялую руку.

– Здравствуйте, – сказал он. – Спасибо, что зашли. Я так понимаю, что мой звонок был для вас большой неожиданностью.

Бен пожал плечами. Он никогда не знал, как отвечать на то, что и так само собой разумеется.

Адвокат положил руку на стол.

– Ладно, – сказал он и постучал пальцами по столешнице. – Значит, так.

Он развернул к Бену фотографию, которая лежала на столе:

– Узнаете, кто это?

Бен наклонился и поправил очки:

– Э-э-э… справа – вы, мне кажется.

– Верно.

– А слева, если я не ошибаюсь, – Хаим Вольф. Вы оба здесь моложе, чем сейчас.

Стушберг улыбнулся и покачал головой.

– Гораздо моложе, – сказал он. – Эта фотография сделана лет сорок назад, когда мы оба были молоды и красивы. Но я рад, что вы узнали нас обоих. Особенно Вольфа.

– Вольфа? Так это из-за него я здесь?

– Мы с Хаимом Вольфом встретились всего за два месяца до того, как был сделан этот снимок, и могу сказать, что уже через пятнадцать минут этот парень мне понравился. Он был старше меня лет на пятнадцать, но, несмотря на разницу в возрасте, мы подружились. За многие годы мы набедокурили вместе немало, но почему-то в последнее время связь между нами практически прервалась. Я понятия не имел, что с ним. И вдруг год назад он позвонил мне. Я узнал, что он живет в доме престарелых, что у него нет родственников и к нему никто не приходит, что дела у него шли… как бы сказать… не лучшим образом.

Бен хотел сказать, что еще совсем недавно думал, что Хаим Вольф – один из самых здоровых и жизнерадостных стариков, которых он когда-либо встречал; и вот неделю назад узнал, что тот умер во сне. Но человек, сидящий напротив него, говорил так вдохновенно, что встревать и грузить его фактами не хотелось.

– Вольф попросил, чтобы я заехал к нему в дом престарелых, а я, разумеется, охотно согласился. Встреча получилась хорошая. У Вольфика всегда было чувство юмора. Жизненный опыт, понимаешь, дает тебе перспективу. Так или иначе, после того, как каждый рассказал о своем: я – о своих женщинах, а он – о своих медсестрах, – выяснилось, что Вольф позвал меня, чтобы написать завещание. «Ты единственный адвокат, кого я знаю, – сказал он. – Тебе известно, что с твоими коллегами я не в ладах, а мне нужен тот, на кого я могу положиться».

В тот вечер мы сидели и вместе писали завещание. Одно из наиболее странных завещаний, которые мне когда-либо пришлось записывать. Все, что было у Вольфа – по крайней мере, в его комнатке в доме престарелых, – он решил оставить тем, кто заботился о нем. Другим людям он попросил отдать всего две вещи: две бутылки старого виски, к которым он, видимо, относился особенно трепетно.

Стушберг повернулся в кресле, снова постучал пальцами по столу, искоса посмотрел на Бена:

– Откуда вы знали Вольфика?

Бен не знал, какую версию хочет услышать адвокат, и выбрал самую краткую.

– Иногда я приходил к нему в гости. Мы сидели, болтали, играли в шахматы. Он любил шахматы, особенно когда выигрывал.

Стушберг кивнул:

– Да, он любил выигрывать. – Он потер лоб, как будто пытаясь успокоить разбушевавшиеся мысли. – Я не работаю адвокатом уже почти десять лет, – сказал он. – Я ушел из профессии, пусть и неофициально. Я занимаюсь то театром, то дизайном интерьеров, но самый большой заработок приносят коллекционеры. Люди, которые собирают самые разные вещи, обращаются ко мне с просьбой найти какой-нибудь редкий экземпляр. Я езжу по всему миру – и получаю за это неплохие гонорары. Живу куда лучше, чем когда работал адвокатом. Но Вольф не знал, что я бросил адвокатуру. Уверял, что в деле, которое касается двух этих сраных бутылок виски, он может положиться только на меня.

На несколько секунд Стушберг опустил голову, а потом встал и отошел к стене. И пока Бен думал, которой из новых профессий адвоката приемная обязана своим дизайном, тот открыл стеклянную дверцу и набрал код из пяти цифр. На высоте человеческого роста находился сейф.

Послышался свист – и звук отодвигающегося засова.

Бен отклонился: адвокат / театральный деятель / дизайнер интерьеров / антиквар грохнул бутылку на стол.

– Гленфиддик, – сказал Стушберг. – Тридцать лет. Виски, не ерунда какая-нибудь. – Он нежно провел пальцами по бутылке. – Крепкое, но с фруктовым насыщенным вкусом, с медовыми и пряными нотками и отличным «дымным» послевкусием. – Он посмотрел на Бена. – Не понимаете, о чем я?

– Я не пью, – сказал Бен. – У меня… э-э-э… алкоголь не усваивается.

– Ничего страшного, – ответил Стушберг. – Я пью, и немало, но и я понятия не имел, что это за виски. Я почитал о нем лишь после того, как получил его от Вольфа, и теперь могу цитировать красивые фразы со словом «фруктовый». Но ведь есть вещи, которые нужно чувствовать, а не только представлять себе. – Он достал из ящика два блестящих стакана. – Хотите, вместе попробуем?

Бен уставился на него и лишь через пару секунд сообразил, что ответить:

– А, не. Я не пью. Не сейчас. Лучше сохраним его для другого случая.

Поставщик антиквариата разочарованно скривился.

– Ну ладно, – сказал он, – но вы должны уметь пить виски.

Он наклонился к растерянному молодому человеку и деловито стукнул пальцем по столу:

– Не отказывайте этому напитку в заслуженных почестях. Он тридцать лет ждал вас в бочке. Тридцать лет! И это не считая того времени, что он провел в бутылке. Есть бутылки, которым лет сорок-пятьдесят… Этот напиток узнал кое-что важное об этом мире, и все его существование было подготовкой лишь к одному моменту – когда он попадет вам в рот. Поэтому не глотайте это виски залпом, лишь бы только «забрало». Подержите его во рту, покатайте его, пожуйте – это минимум того, что вы можете для него сделать. И это стоит того. Оно перестанет обжигать, станет терпимым на вкус, из терпимого – интересным, а из интересного – целой историей.

Используйте его, чтобы достичь спокойствия, а не чтобы отрубиться и забыться. Под виски нужно разговаривать о сущности и смысле жизни, под виски хорошо проходит тихий вечер – когда вы с любимой смотрите друг на друга; под виски хорошо посмеяться со старым другом. Хотите опьянеть? Для этого есть водка. Виски – для продвинутых пользователей. Его пьют только для того, чтобы снять слой лжи, которым покрыта наша жизнь.

И главное – не пейте его в одиночестве. Выпивать надо с другом или подругой. Не важно, что будут пить при этом они. Главное – чтобы вам было о ком вспомнить, когда будете пить виски в следующий раз.

Стушберг, довольный, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Бена тем взглядом, которым зрелые люди одаривают молодых, посоветовав им что-нибудь и заранее зная, что к совету те никогда не прислушаются.

Бен посмотрел на него, на бутылку – и снова на него. Когда одна бровь адвоката дернулась, он чуть было не сказал «хорошо», но Стушберг тут же признался с улыбкой:

– Честно говоря, это я тоже вычитал. На самом деле я ничего не знаю про виски. И вообще, я люблю вино. Но эти слова звучат правильно.

Адвокат резко встал, поднял бутылку виски и протянул ее Бену.

Бен встал неуклюже, взял бутылку одной рукой и кое-как засунул ее в расстегнутую, словно в ожидании, сумку, лежавшую у его ног. Одна попытка, вторая, третья – и сумка застегнулась, поглотив бутылку виски, как если бы это был очередной технологический журнал.

Они молча пожали друг другу руки, стоя по обе стороны стола.

Теперь Бен не знал, куда деть руки. Они свисали по бокам, как переваренные макаронины. Надо что-то сказать – не просто спасибо, а какую-нибудь эффектную заключительную фразу. О Вольфе и о том, как осуществилось его последнее желание. Или о том, как человек, стоящий сейчас напротив, исполнил это желание. Короче говоря, надо как-то красиво завершить эту беседу.

В конце концов он спросил:

– Восемьдесят второй автобус еще ходит?

– Понятия не имею, – ответствовал адвокат.

Бен покивал головой, как будто хотел сказать: «Да-да, конечно-конечно», поднял руку на прощание – можно было, конечно, порешительнее, – быстро выскочил из кабинета и прошел мимо леопарда в экстазе и всех прочих экстравагантных вещей.

С входной дверью пришлось повозиться, но наконец он ее открыл, с трудом удержался, чтобы не оглянуться – не смотрит ли на него Стушберг? – а потом сбежал вниз по лестнице, не останавливаясь, и вдруг понял, что придется подниматься обратно, потому что он добежал почти до подвала.

3

Даже через толстую дубовую дверь можно было услышать, как по дому разливается звонок.

Он ждал – и понимал, что в камеру прекрасно видно его лицо. Надел то, в чем обычно ходил по домам: черный пиджак с легкой искрой, скроенный точно по его фигуре, белую хлопковую рубашку, достаточно свободную – и в то же время достаточно официальную, свободную настолько, чтобы в ней было удобно быстро двигаться, если что; дизайнерские брюки из очень дорогой ткани, легкие элегантные черные ботинки. И без темных очков. Когда идешь в чужой дом, глаза должны быть видны.

Ну и по мелочи. Пистолет с коротким стволом, тонкое лезвие в подошве ботинка, ремень, который можно обмотать вокруг чего угодно. Когда ходишь по домам, нужно соблюдать все предосторожности. Его уже не раз пытались убрать – для гарантии, что он ничего не выдаст. Хорошая одежда работает на его реноме, а все остальное – для самозащиты.

Он постарался встать как можно удобнее. Правая рука свободно лежит в кармане брюк, левой он держит ручки подарочного пакета с бутылкой вина. Что сейчас будет – он знает как свои пять пальцев. Ему предстоит пройти три рубежа: младшего охранника, который смотрит на камеры, его начальника, который должен дать добро на вход, и охранника на входе, который должен исполнить команду и открыть ему дверь. Они тут действуют быстро, и вся история займет у него полминуты, не больше.

Дверь открылась, и на него уставилось лицо с огромным подбородком. Знакомая морда, про себя он называет его «Пятый». К сегодняшнему дню он успел насчитать семерых мужиков с непроницаемым взглядом, которые повсюду сопровождают его нынешнего босса и охраняют дом. У Пятого – карие глаза, татуировка с какой-то длинной надписью – она начинается где-то на плече, а из-под рукава выглядывает только ее конец – и бицепсы, которые явно участвовали не в одной карательной операции.

Он улыбнулся, представляя себе расправу над этой гориллой: он перережет ему глотку, а тот даже не успеет ничего сообразить. Пятый был ошибкой босса, одной из немногих: он редко прокалывался с выбором охранников. Быстрота реакции и способность предвидеть последствия важнее, чем грубая физическая сила. Он предположил, что босс оставил Пятого в охранниках – пусть и сделал его наполовину портье, который только открывает двери, – по необходимости или по каким-то сентиментальным соображениям. Пятый открыл дверь и легким движением головы пригласил его войти.

Слов не нужно. Они уже знакомы, уже знают процедуру: чем меньше разговариваешь с людьми, тем меньше знаешь – и тем меньше тебе нужно волноваться, что ты получишь неверную информацию. Во время таких визитов все заинтересованы в том, чтобы общения не было.

Он быстро оглядел холл: не изменилось ли что. Та же аляповатая скульптура справа, тот же огромный цветочный горшок у лестницы, зеркало, как всегда, блестит, на стене все еще висят портреты дедов – достаточно заметные, чтобы дать понять, как важно прошлое, и достаточно незаметные, чтобы дать понять, что не так уж оно и важно. Картина маслом – балерина – по-прежнему на стене слева, и та же люстра без лампочек неподвижно свисает с потолка.

Как и каждый раз, входя в комнату – в любую, – он продумывал стратегию действий на случай, если на него нападут: что можно будет использовать как оружие, что – для защиты, каково пространство для маневра. В холле ничего принципиально не изменилось – и он вернулся в обычную для себя степень готовности.

Пятый едва махнул рукой налево, в сторону коридора. Смысл был такой: «Туда. Босс в библиотеке».

Он развернулся и пошел.

Его нынешний работодатель решил построить библиотеку там, где когда-то был летний сарай или, может, пристройка для гостей, и теперь, чтобы в нее попасть, нужно было сначала пройти по крытой галерее, которая огибала продолговатый бассейн во дворе. Никогда не бывало, чтобы в бассейне кто-нибудь плавал, но у бортика всегда сидел Шестой – смотрел, что происходит.

Не происходило там ничего. Никогда.

Ему порой становилось интересно, каково это – иметь такую работу? Вставать с утра, надевать тонкий костюм, засовывать в задний карман брюк из черного полиэстера пистолет – и сидеть у пруда восемь, десять, четырнадцать часов в сутки, только чтобы «сторожить». А потом – возвращаться домой. Разогревать готовую еду в микроволновке, смотреть телевизор – и спать. Жить ограниченной жизнью, быть примечанием к жизни другого человека. Того, кто платит тебе, чтобы ты ради него был бдительным и напряженным двадцать четыре часа в сутки, и ставит тебя сторожить во дворе за забором, где почти никогда не проходят чужие, над блестящей водой бассейна, куда ты никогда не окунешься.

Он медленно пошел по галерее. На левой стене висели фотографии его работодателя, сделанные в разных уголках мира. Вот он на фоне пирамид в Южной Америке, а вот – на берегу Ганга в Индии, в кабине пилота пассажирского самолета, в толпе на бразильском карнавале. Взгляд – изучающий, холодный, оценивающий – никогда не направлен в камеру, губы тонкие, вытянутые в прямую линию.

Легкая усмешка искривила его губы только на одной-двух фотографиях. Человек, идущий по галерее, присмотрелся тщательнее, но все равно не смог понять, что это: игра света и тени на лице работодателя или редкая ситуация, когда что-то вдруг вызвало у него такое глубокое презрение, что его губы тронула едва заметная холодная улыбка?

Ни одной фотографии с сильными мира сего. Ни политиков, ни рок-звезд, ни киноактеров. Работодатель предпочитал не отсвечивать. Никто не будет гоняться за тем, кого не знает. Денег на счетах у человека, ожидавшего его в библиотеке, было в несколько раз больше, чем у миллионеров, которые стремились попасть под вспышки фотокамер, толпами набивались на голливудские ужины, или у приближенных к власти, которые пытались оказать влияние на происходящее и подкупали политиков. Нет, его работодатель презирал и их. Самое главное всегда происходит за кулисами, в глубине – и всегда тихо. Он зарабатывал деньги, а не производил впечатление.

Справа через каждые два метра стояли круглые колонны в греческом стиле – они поддерживали потолок. За ними – бассейн, широкий двор и Шестой, который следил за ним своими маленькими глазками.

А его забавляла мысль, что если он вытащит оружие в тот момент, когда будет проходить за одной из колонн, то Шестой не успеет отреагировать, и он спокойно всадит в него пулю.

Библиотека, крепкая деревянная постройка, находилась в углу двора.

Будь она в другом месте и принадлежи кому-нибудь другому, можно было бы подумать, что это небольшой домик для отдыха в живописном лесу, – но вот незадача: в ней не было окон.

Он постучал в дверь кулаком. Раз, два, три.

– Да, – донеслось изнутри.

Он открыл дверь и вошел.

Интерьер библиотеки был еще более впечатляющим, чем ее вид снаружи.

Большое вытянутое помещение, все целиком из дерева, вдоль стен без окон – длинные полки. Одна стена сплошь заставлена полками с книгами – агрессивная попытка создать образ аристократа и интеллектуала. На стене напротив – такие же полки, но вместо книг на них стояли бутылки. Вина разных сортов, виски, ром, старые и необычные марки пива, кое-где – водка. Эти полки были просторнее. Книги страшно теснились – а бутылки размещались на почтительном расстоянии друг от друга. Некоторые полки стыдливо пустели. Одни бутылки – полные, другие – заполнены лишь наполовину.

В дальнем углу комнаты находился большой деревянный стол с лампой, а над ним лениво вращался большой металлический вентилятор. Поближе к двери – большое кресло, слегка потертое, а рядом с ним – низкий столик, на котором лежали три книги и стояла маленькая мраморная пепельница.

В кресле сидел его нынешний работодатель в красновато-лиловом сатиновом халате, с толстой сигарой в руке, – он еще не успел поднять глаза на дверь и заметить человека на пороге.

У него был большой нос, пальцы – толстые, как дешевые сардельки, подбородок казался дряблым мешочком жира; глазки были такие маленькие, что все внимание привлекали к себе мощные черные кустистые брови, которые придавали его лицу вечно сердитое выражение. Его черные редеющие волосы на темени были уложены тщательно расчесанными прядями. На первый взгляд могло показаться, что он выглядит слегка нелепо. Но стоило провести с ним пару минут в одном помещении – понаблюдать за его неспешными движениями, посмотреть, как он скашивал на тебя глаза, послушать, как он нараспев произносил слова, – и становилось совершенно ясно, что в этом человеке таится еле сдерживаемая сила, которая ждет своего часа, чтобы вырваться и уничтожить все вокруг, да и тебя – если ему только захочется. Сила, которая сама приводит себя в действие, как вечный двигатель.

Он стоял и ждал, пока человек в кресле ему что-нибудь скажет.

Он не любил эту библиотеку. В ней не было окон, а дверь была только одна: если придется спасаться бегством – крайне невыигрышная ситуация. Кресло слишком тяжелое, чтобы пользоваться им как оружием, а столик прикручен к полу – тоже проблема.

И в довершение всего он испытывал какое-то угнетающее, удушающее ощущение. Как будто это место было насквозь пропитано духом хозяина. Он чувствовал, что если только позволит себе неверную мысль, комната это поймет – и стены проглотят и раздавят его, а потом, как хищный цветок, который уже переварил муху, снова распрямятся, и мощный вентилятор просто впустит в комнату свежего воздуха – и даже запаха от этой мухи не останется.

– Слишком рано, – сказал человек в кресле. – Ты говорил, что это займет два месяца как минимум.

– Задача оказалась гораздо проще, чем я думал поначалу. Они не охраняли его как следует, – сказал он.

– Я видел в новостях. Они, похоже, понятия не имеют, как тебе удалось войти.

– Я не уверен, что они понятия не имеют, но мне кажется, что в нынешней ситуации им не особенно хочется меня искать.

Миллионер устремил на него взгляд – но лицо осталось непроницаемым.

– Что ты принес на этот раз? Что в бутылке?

Он достал вино, которое принес с собой, поставил на столик рядом с пепельницей.

– Здесь все, – сказал он. – Составление плана, проникновение в музей, само ограбление и три дня охоты. Ну и была короткая погоня – несколько часов.

Сигара легко легла на пепельницу, а человек в халате взял бутылку вина, повернул ее и сосредоточенно оглядел.

– Каберне совиньон, – сказал он наконец.

– Да. Конкретно эта бутылка – американского розлива: сюда подмешано и каберне фран. Это сочетание позволяет прочувствовать и медленное подробное планирование, и стремительность погони.

– Как именно тебе удалось сбежать оттуда? – Черная бровь слегка дернулась.

Он промолчал.

Человек в кресле одобрительно покивал:

– Понятно, понятно. Не надо спойлеров. Но почему именно бриллиант? Мы же в свое время говорили о статуэтке, разве нет? Уж это-то ты можешь мне рассказать.

– Бриллиант, – ответил он, – красть было поинтереснее и посложнее.

– И что ты с ним сделал?

– Отправил обратно в музей по почте, когда точно понял, что они потеряли мой след.

Работодатель снова взял сигарету.

– Значит, ты полтора месяца разрабатывал план, как бы проникнуть в музей, проник туда, украл бриллиант в две с половиной тысячи каратов, собственность голландской королевской семьи, ушел от полиции, а потом послал его обратно по почте?

– Бандеролью.

– Бандеролью?!

– Бриллиант не был моей целью. Хранить его было ни к чему, да и опасно. Раз они получили его назад, искать меня будут с куда меньшим усердием, – ответил он.

– Прекрасно, прекрасно. Профи! Это мне нравится. И ты мне нравишься.

– Спасибо, босс.

– У меня новости.

– Да? Слушаю вас.

Хозяин откинулся на спинку кресла, халат его приятно зашелестел.

– Помнишь мерло, которое ты приносил полтора года назад?

– Это когда вы отправили меня в Монте-Карло?

– Да.

– Помню.

– Я хочу еще одну такую бутылку. Не только для себя, но и для друга. Хочу, чтобы он тоже получил удовольствие.

– Понятно.

Да, как же, друг. Как будто у тебя есть друзья. Ты просто не хочешь показать, насколько ты жаждешь крови. Но этим-то как раз меня не удивишь.

– Только без слишком экстравагантных действий. И без великих целей. Я хочу только переживание – и все. Не нужно ездить в Монте-Карло. Что-нибудь попроще и поближе. Можешь просто найти какого-нибудь бомжа и пустить ему пулю в голову.

– Ясное дело.

– Или задушить – как сочтешь нужным.

– Понятно, босс.

– Главное, сделай это, как я люблю. Немного театрально, с разговорами, атмосферно. Я хочу видеть его глаза, когда он поймет, что происходит. И… я хочу, чтобы это произошло в ближайшие дни.

– Не вопрос. Я буду здесь с новой бутылкой мерло через пару дней.

– Обязательно мерло?

– Нет, но мне кажется, что лучше именно мерло. По моему опыту, оно лучше подходит для таких вещей – насильственных, и при этом на расстоянии. Или, может быть, вам хотелось бы чего-нибудь другого?

– Нет-нет. На самом деле все равно.

Босс еще раз легко затянулся сигарой.

И уставился в пространство.

– Это все. Можешь идти. Деньги за каберне я переведу тебе сегодня до вечера.

– Спасибо, босс. Хорошего дня.

Он резко развернулся и вышел из библиотеки. Солнце уже село. Шестой пробуравил его своим равнодушным взглядом с той стороны бассейна.

4

Мадам Вентор тащила за собой маленькую сумку-тележку, ее колеса погромыхивали на плитках дорожки, шедшей через кладбище.

Вечерело, воздух немного остыл, дышать стало легче. Перед своей обычной вечерней прогулкой она решила, что пора сходить на кладбище, как она давно себе обещала, – но, как видно, свернула не туда и теперь бродила между надгробий и щурилась, чтобы в сумеречном свете отыскать, куда же, черт побери, Хаим Вольф решил спрятаться на этот раз.

Наконец, вспомнив маршрут и найдя нужный поворот, она увидела в конце дорожки свежий холмик. Быстро подошла к нему, волоча за собой тележку, встала рядом с недавней могилой – и тяжело отдышалась. Наверху холмика был воткнут шест с картонной табличкой, а на ней всего два слова: «Хаим Вольф».

У могилы уже кто-то стоял.

Высокий и худой, рубашка висит. Тощая шея, торчащая из воротника, изрытое морщинами лицо. Он ссутулился, нагнув голову над могилой, взгляд был устремлен на табличку – можно было подумать, что это убитый горем родственник покойного. Но то, как он сжимал в руке трость, выдавало в нем силу и решимость действовать.

Он не опирался на палку, как это обычно делают старики. Он держал ее по-другому: так трость хватают, чтобы воткнуть ее в землю, оттолкнуть от себя земной шар, чтобы земля точно не полетела вдруг на тебя.

– Как дела, Гершко? – спросила мадам Вентор.

Профессор Ишаягу Гершковиц поднял на нее глаза.

– Вентор, – сказал он и улыбнулся, – где ты была все эти годы?

– Все там же, – ответила Вентор. – Мог бы зайти поздороваться, пройдоха.

– Ты же была занята, зануда.

– Чем, индюк? Походами к проктологу?

– Ты же ухаживала за мамой, – ответил профессор Гершковиц. – Я занимался тем же. Это отнимает уйму времени.

– Идиот.

– Старая перечница.

Так они стояли несколько минут и смотрели на могилу.

– Рад тебя видеть, Вентор, – сказал наконец старик, все еще пялясь на табличку.

– И я тебя, Гершко, и я тебя, – отозвалась Вентор.

– Ну вот и Вольфик ушел, – сказал Гершко.

– Да, видишь как. Там, наверное, условия лучше, – ответила Вентор. – В конце концов все туда уходят.

– Надеюсь, ему там хорошо.

– Я уверена. Он всегда знал, ка́к хорошо провести время. Если народ там не сообразит – он всех научит.

– Вот ведь как, – вздохнул Гершко. – После всего, что ты делаешь в жизни, все, что от тебя остается, – это горка песка. Интересно, вспомнит ли кто-нибудь потом, сколько места на самом деле занимал человек, который тут лежит.

– Части Вольфика находятся в куче разных мест, у кучи разных людей внутри, не забывай.

– Я знаю. И все-таки. Грустно, знаешь ли, смотреть на этот холмик.

– Точно так же можно сказать обо всех, кто здесь лежит, – сказала Вентор. – Тысячи мраморных досок с именами, а за каждым таким именем кроется целая история, которую уже почти целиком забыли.

– Для этого и умирать не обязательно, – ответил Гершко.

– Что ты имеешь в виду?

– Возьмем, к примеру, меня, – пояснил он. – Я взошел на четыре самые высокие горы в мире; голыми руками убил больше немцев, чем мог сосчитать, выступал в лучших цирках Венгрии – сражался с кобрами, пробежал всю Америку от берега до берега. Но когда студентки, которые снимают квартиру подо мной, сидят на балконе и курят, я слышу, как они говорят обо мне: «Этот милый старичок, что живет этажом выше». Понимаешь?! Когда я был молод, девушки их возраста краснели и искали, чем бы занять руки, стоило мне только войти в комнату. А теперь: «он такой милый, даже мусор выносит», «идет с покупками из супермаркета, солнышко» или «такая лапочка, он уступил мне сегодня дорогу на лестнице – я так торопилась»…

– Ну, по крайней мере, они к тебе хорошо относятся, – сказала Вентор.

Гершко замахал на нее рукой:

– Девахи с дурацкими картинками на ногтях! Они ничего не понимают ни в мужчинах, ни в сигаретах! Обо мне можно сказать много чего, но лапочкой я не был никогда.

Мадам Вентор порылась в своей сумке-тележке и вытащила бутылку.

– Что это у нас? – спросил Гершко.

– Меня не было на похоронах, – сказала мадам Вентор. – И я решила прийти и выпить в честь Вольфика. По-моему, он бы оценил. Составишь компанию?

– А что конкретно будем пить?

– «Джек Дэниэлс», – ответила Вентор. – Без затей.

– Чистый или с добавками? – спросил Гершко. – Я не против добавок, просто хочу знать заранее.

– Чистый, – ответила мадам Вентор. – Виски, и все.

– Валяй, – сказал Гершко.

Она достала две рюмочки и дала одну из них старику. Открыла бутылку, поднесла к носу, оценила аромат – и разлила.

– Кто первый? – спросил Гершко.

– Ты, – ответила мадам Вентор.

Профессор поднял рюмку:

– Дорогой наш Вольфик. Как здорово было дружить и работать с тобой. Всем самым лучшим, что со мной произошло, я обязан тебе. Мы все время спорили, но я твердо знаю, что в конце концов твоя цель была высокой и благородной: ты хотел, чтобы люди лучше друг друга понимали, чтобы они были друг к другу по-настоящему привязаны, – и за это я снимаю перед тобой шляпу. Наше с тобой поколение, Вольфик, уходит. Даже самые юные в последнее время стали исчезать, и это не может не тревожить… Но ты всегда был для нас гигантом. Осколки этого огромного переживания, которое ты называл жизнью, разбросаны по всему миру. И каждый раз, когда твои мысли подхватывают и додумывают другие люди, для меня ты оживаешь. Салют, дружище.

Он поднял рюмку и слегка улыбнулся Вентор.

– Вольфик, – сказала она. – Я не смогла прийти на похороны. Надеюсь, что ты не сердишься. Ты никогда не сердился – и непонятно, с чего бы вдруг ты начал это делать теперь. Ты был верным другом. За годы своей жизни ты сумел прожить больше, чем одну жизнь. Я очень тебя любила – и благодарна тебе за все. Прости, что я так редко приходила к тебе в последние годы. У меня… у меня были всякие неотложные дела. Увидимся. Надеюсь, не так уж скоро – но точно увидимся.

Они осушили рюмки.

– Ух, – оценил Гершко. – Хорошее пойло.

– Уходящее поколение, да? – спросила Вентор.

– Слухи ходят тревожные, – сказал Гершко. – Один пропал в Бирме, двое погибли в аварии, нескольких унес какой-то странный пожар в Австралии, а один был в Южной Америке, лазил по скалам – и исчез.

– Думаешь, что кто-то?..

– Трудно сказать, – ответил Гершко. – Чтобы кто-нибудь специально это делал? Да, профессия опасная, но в последние пять лет происходят какие-то странные вещи, люди пропадают один за другим. Ряды все редеют, по слухам, но, честно говоря, я уже не настолько в курсе. Ты-то больше знаешь.

– О парне, который пропал в Южной Америке, я слышала, об авариях – тоже. О Бирме – нет, – ответила Вентор. – Похоже, дело принимает неприятный оборот…

– Теперь тебе нужно вырастить нам смену, – сказал Гершко.

– Пока об этом речь не идет, – возразила Вентор. – У меня нет для этого ресурсов.

– Тянуть уже нельзя.

– Посмотрим.

Они помолчали несколько минут.

– Ладно, – произнесла наконец Вентор. – Мне пора. У меня вечером смена. Посмотрим, выйдет ли что-нибудь из этого.

– Успехов, – буркнул Гершко.

– Останешься?

– Наверное, посижу тут еще немного, – сказал он. – Я никуда не спешу.

Вентор взялась за свою тележку.

– Рада была увидеться, профессор, – кивнула она.

– И я, кошечка, и я, – ответил Гершко.

– Только напомни-ка, в какой области ты профессор?

Гершко молча улыбнулся, и мадам Вентор развернулась и пошла, а за ней по дорожке загромыхала тележка.

5

Как ни странно, в этот вечер в «Неустойке» было не протолкнуться.

Оснат оглядела паб: нет ли где свободного стула. Увы. Были три свободных места у стойки, за которой она находилась, но за столиками, расставленными по пабу (насколько там можно было что-то «расставить»), было некуда впихнуть даже спичку.

Два часа назад, когда она пришла, мадам Вентор с веником ходила между столиками и подметала пол. Оснат махнула ей рукой – минутку, мол, – и побежала на второй этаж, в свою квартиру, чтобы оставить там подаренную бутылку и взять несколько новых дисков, которые она хотела поставить в пабе сегодня вечером. В программе был микс групп «Смитс», «Оазис», «Радиохед», немного «Битлов» – чтобы все были довольны. Попозже она, может быть, включит еще «Сабвейз» – для тех, кто засидится. Когда она спустилась, мадам Вентор в пабе не было, но зато у стойки уже сидел первый посетитель – и смотрел на Оснат.

– Палочки, – сказал Нати за ее спиной и поставил тарелку на полку между баром и кухней.

В «Неустойке» не было официантов как таковых. Оснат была и барменшей, и официанткой, и диджеем; она же отвечала на телефонные звонки (сколько талантов в одном человеке!). Если что не так – ей достаточно было процедить в сторону окошечка в стене: «Нати!» – и Нати выходил из кухни. Присутствие Нати обычно производило успокаивающий эффект; кто его видел – вдруг быстро понимал, что любой конфликт, вообще-то, можно решить, если просто вежливо поговорить. Он был огромный, с глазами навыкате и со шрамом от левого уха до шеи. Это Нати в четырехлетнем возрасте упал с качелей, но теперь шрам оказывал чудесное воздействие на всех, кто собирался завязать в пабе драку.

Оснат взяла тарелку и крикнула в зал:

– Кто заказывал морковные палочки с соусом?

За одним из столиков привстал мужичок в футболке в обтяжку и поднял руку.

Оснат поставила тарелку на узкую барную стойку, слегка улыбнулась и показала на блюдо рукой, как будто сочувственно.

– Спасибо, – сказал он и забрал тарелку к себе на стол.

– Приятного аппетита. Для глаз полезно, – ответила она.

Столики были рассчитаны на маленькие дружеские компании или на парочки, которые вдруг выбрали именно это место, чтобы познакомиться. У барной стойки сидели одиночки. Кто-то говорил слишком много, кто-то молчал. Сегодня собрались молчуны – эта публика нравилась Оснат больше всего. Немолодой бородатый мужик в зеленой кепке, с короткими большими пальцами и с плутовским взглядом искоса, молодой человек из дома напротив – с добрыми глазами, в шортах и футболке с дыркой около воротника, – который все время, пока пил пиво, тупил в телефон, и косоглазый худощавый парень – он сидел с блокнотом и время от времени записывал в него несколько слов, прихлебывая колу.

Барная стойка была очень узкой – всего пятнадцать сантиметров в ширину – ею человеку, открывшему здесь бар, пришлось пожертвовать, чтобы в зал можно было впихнуть лишних полстола; поэтому сидящие у стойки вынуждены были все время следить, куда они ставят стакан. В общем, большинству приходилось пить не у стойки, а за столиками. Потом хозяин понял, что его стойка самая узкая в Израиле, и сменил исходное название бара, «Дежавю», на более описательное.

«Неустойка».

Не самое, быть может, точное название, но звучит явно лучше, чем «Узкостойка».

Дверь открылась, и вошел молодой человек лет двадцати с небольшим. В сером деловом костюме, с дневной щетиной, с усталыми глазами.

Он дотащился до стойки и сел на стул возле нее:

– Пива.

– Какого? – спросила Оснат.

– Не важно, – махнул он рукой. – Главное, чтобы нормальной крепости и со вкусом пива.

Оснат наполнила стакан и поставила перед ним. Он посмотрел на нее и устало кивнул головой.

– Хм, тяжелый день, да? – спросила она.

Он снова кивнул и сделал глоток.

– Тогда слушай, – сказала Оснат и перегнулась через стойку. – Всегда все не так ужасно, как кажется. Скорее всего, этого не будет; он правда идиот, но главное, что зарплату все еще платят; все, что не убивает нас, – делает нас сильнее; если нельзя это изменить, что толку бороться; кому вообще она нужна – дерьмо, а не работа; и вообще хорошо, что ты там уже не работаешь; всегда будет другая возможность; иначе не бывает; нужно запастись терпением; пришло время научиться иногда говорить «нет»; главное – мыслить позитивно; а когда нельзя изменить действительность, лучше изменить свое отношение к ней.

– Что? – спросил он.

– Это все слова утешения, которые я знаю, – пожала плечами Оснат, – какие-нибудь из них тебе точно помогут.

Он слегка улыбнулся:

– Спасибо, у меня все хорошо.

– Да, ты действительно выглядишь счастливым, – сказала Оснат. – Извини, ошиблась. Пойду тренировать свои клише на ком-нибудь другом.

Он снова отпил из стакана.

– Нет-нет. В моем случае уже ничего не поделаешь.

– А, тогда так и говори, – ответила Оснат. – Для тех, кто в отчаянном положении, у нас отдельная цена.

Он снова улыбнулся, а Оснат стала протирать и без того чистый стакан.

– Что случилось? – наконец спросила она.

– Я влюбился.

– А она не ответила взаимностью?

– Что? Нет. Просто влюбился. Это недостаточно плохо?

– Почему плохо?

– Издеваешься? Все. Больше делать нечего. Конец.

– Что?

– Я думал, что у меня еще есть время. Боже мой, за что? Есть еще столько девушек! Почему Ты показал мне ее сейчас? Не жалко? – Он покачал головой, как будто не веря. – Ловушка захлопнулась.

– Захлопнулась – и все, дружище, – сказала Оснат. – Захлопнулась – и все.

Да уж, немало странных типчиков попадается на этой работе…

– Ты здесь впервые, да?

– Да, – признался он.

– Первый стакан пива – за счет заведения, – подбодрила его Оснат.

– Спасибо.

– Но второй – по двойной цене.

– Тогда…

– Шутка, успокойся, – сказала она. – Пей. И помни, что девяносто процентов людей по всему миру, которые сейчас сидят и пьют пиво, мечтали бы оказаться на твоем месте.

Бородач в зеленой кепке усмехнулся ей с другой стороны стойки.

– Что, Бижу? – спросила она.

Его действительно зовут Бижу? Ясно, что нет. Но так он представился, когда впервые сюда пришел, и она не стала ничего выяснять.

– Ты сказала, что к тем, кто в отчаянном положении, отношение особое, – сказал он.

– Ты не в таком положении, Бижу. Мы знакомы достаточно давно.

– Я все слышу! – закричали из кухни.

– Соус в салате – дрянь! – закричал в ответ Бижу. – Самая настоящая!

– Ты имеешь в виду «Тысячу островов»? – спросила Оснат.

– Если бы. Тут даже трехсот островов нет, – сказал он. – А кроме того, пусть пока я и не в отчаянии, но если услышу еще одну песню «Пиксиз» – тут же встану и пойду домой, вернусь с огнеметом и сожгу это место со всеми, кто тут сидит!

– А откуда у тебя огнемет? – с интересом спросила Оснат.

– Уж найду, – сказал он. – Может, мне друзья подарят. Сегодня у меня день рождения, – может быть, кто-нибудь сделает мне сюрприз? Я приду домой – а там у двери огнемет в подарочной упаковке?

– У тебя правда сегодня день рождения? – улыбнулась Оснат. – А что же ты молчишь?

– Ну вот, теперь говорю. Ты подаришь мне то, что я хочу?

– Еще виски, Бижу? В твоем возрасте вредно.

– Ерунда. Я могу жить, только если пью виски.

– Правда? – Сейчас будет про Богарта, подумала она.

– Ты знаешь Хамфри Богарта? Слышала о нем – или ты еще слишком молодая?

– Слышала, слышала.

– Когда он снимался в «Африканской королеве», с Кэтрин Хепбёрн, в пятьдесят первом году, в Африке, только два человека из всей съемочной группы – он и еще один – не заболели дизентерией. Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что они не пили воду, как все. Они пили виски.

Оснат вздохнула про себя. Он все время говорит одно и то же. Одними и теми же словами. Но она улыбнулась ему и переспросила:

– Что ж, если у тебя и правда день рождения, то тебе полагается подарок. Чего ты хочешь?

Он с удовольствием потер руки и, прищурившись, посмотрел на нее:

– А то ты не знаешь.

Оснат изобразила крайнюю степень изумления:

– Ты же знаешь, что об этом не может быть и речи!

– Да ладно, Оснатик, порадуй старичка.

– Это идет вразрез со всеми моими убеждениями.

– Но ты же обещала… – прошептал он. – Помнишь? Два месяца назад? Ты обещала…

Оснат посмотрела на него долгим взглядом и позволила себе улыбнуться:

– Народ! Можно просьбу? Пожалуйста, все послушайте меня!

Она подняла руки, и воцарилась полная тишина.

– Это Бижу, наш постоянный клиент. Он милаха – и сегодня у него день рождения. Поэтому, во-первых, аплодисменты!

Посетители паба захлопали, а Бижу встал и слегка поклонился.

– Бижу выбрал себе подарок – возможность выбрать песню. А вы же все знаете, как я слежу за музыкой, которая у нас играет…

– Ты просто диктатор! – закричал Нати из кухни.

– И не зря. – Оснат сделала вид, что не слышит его. – Не всякое дерьмо нужно слушать. Но поскольку сегодня у Бижу день рождения, он может решить, какую песню мы сейчас будем слушать. Но только один раз! Давай, мужик.

– «Макарену», – сказал Бижу с довольным видом.

– Что?! – воскликнула Оснат. – Да ну… Это уже слишком!

– Ты сказала, я могу выбрать, что хочу! – сказал Бижу и обратился к тем, кто сидел в пабе: – Хотите «Макарену»?

Посетители радостно загудели в ответ. Он обернулся к Оснат, пьяный и от виски, и от победы, которую только что одержал:

– Давай!

Оснат недоверчиво покачала головой и направилась к компьютерному столику.

– Ты убьешь меня. Просто убьешь. Я даже не уверена, что у нас это есть.

– Есть-есть, точно есть, – сказал Бижу и поднял руки, услышав первые звуки песни. – Опа!

Нати подошел к окошку, встал позади Оснат и сказал:

– Не верю своим ушам.

– А твои уши ничего не слышат, – ответила ему Оснат, не оборачиваясь. – Это тебе только кажется.

– Я был уверен, что ты скорее спрыгнешь со скалы, чем дашь кому-нибудь выбрать песню, – сказал он.

– Это называется бейсджампинг[2], дурак, – отрезала она нетерпеливо. – И в следующий раз ты пойдешь со мной.

– Прости, я не участвую во всех безумствах, которые ты устраиваешь.

– Это не безумство. Это называется жить. Попробуй как-нибудь, – подвела она итог, развернулась к нему и показала язык.

Бижу был один из самых безвредных (хотя и странноватых) клиентов, с которыми Оснат пришлось иметь дело за годы работы в «Неустойке».

Со временем она научилась делить посетителей на категории, которых становилось все больше – пока она не перестала их фиксировать. В большинстве случаев достаточно было пары фраз или короткого наблюдения, чтобы понять, кто перед ней.

Например, были молодые люди, которые приходили шумными компаниями и рассказывали те же шутки, что и в прошлый раз. Это безосновательная групповая солидарность, которая подпитывается сама от себя: помните, как мы в прошлый раз тут сидели? помните, что мы делали в поездке? Все их общение было построено на общности, которая, может, действительно когда-нибудь существовала. На ее основе они продолжали дружить – по инерции и из страха перед внешним миром, уверенные, что алкоголь не только убережет их от всех напастей, но и не даст даже задуматься о смерти, о сердечных драмах, неудачах, бессмысленности бытия, превратит все эти размышления в неясное воспоминание, не больше горошины, которое затолкали куда-то в подсознание.

Близко к ним на этой шкале были посетители, которых заставляла прийти сюда ностальгия непонятного происхождения. Когда-то они сидели в барах у стойки или на рассохшейся скамейке где-нибудь в парке, и им казалось, что жизнь должна выглядеть именно так, а теперь они пытались вернуть этот момент, вместо того чтобы двигаться дальше и испытывать что-нибудь новое. Они сидели у стойки, пробовали воссоздать реальность по нечеткой копии, которая была у них в душе, и после этого уходили, разочарованные, сбитые с толку, уверенные, что им не хватило совсем чуть-чуть – а в следующий раз уж точно получится.

И они были одиноки, эти лузеры, которые все еще не поняли, что они лузеры, или поняли, но думали, что они легко смогут все исправить, без посторонней помощи. Сидят поодиночке у стойки, пытаются играть героев, которых видели где-то в фильмах. Или группой – вокруг какого-нибудь человека, который пожалел их и пригласил к своему столику, но не учел, что они будут сидеть оцепеневшие, как зайцы при виде приближающихся автомобильных фар, и общаться с ними – все равно что разговаривать на языке племени, к которому не принадлежишь. Это люди, рядом с которыми не захочешь сесть в автобусе – и не потому, что они плохие, а просто потому, что их присутствие вызывает какое-то неуловимое неприятное ощущение, которое происходит от неосознанного понимания разницы между вами, и она станет слишком очевидной, если вы сядете рядом. Эти люди толком и не живут. Они подробно излагают свое мнение тем, кто совершил ошибку и изъявил готовность выслушать их из вежливости. Они всегда обдумывают какой-нибудь секретный революционный проект, который не осуществится никогда. Они в отчаянии прислоняются ухом к стене, чтобы услышать, как соседи занимаются сексом, – когда те всего лишь запускают стиральную машину. И она скрипит. В определенном ритме. Ах, какая иллюзия.

Постепенно Оснат научилась распознавать клиентов разных типов.

Нервные от отчаяния. Беззаботные, которые даже не носят часов. Слегка пьяные. Самовлюбленные. Пытающиеся выглядеть скромными. Все они сидели у стойки.

Но была и другая группа, отчетливо выделяющаяся, о которой ее предупредили в подробностях, когда она только начала работать в «Неустойке».

Они могли выглядеть как угодно, быть любого телосложения, носить любую одежду и прическу. Но их выдавал взгляд: он был голодным. Это люди, которые в жизни видели всего ничего, но хотели куда больше.

Они приходили – и просили рюмку виски «Рекведо», или бокал вина «Эмбирия», или бутылку колы «Моушн». Оснат хорошо знала ассортимент напитков в пабе, но никогда не слышала о таком вине, о таком виски и уж точно – о такой коле. Поиск в Интернете тоже ничего не дал.

Мадам Вентор ее предупреждала: если кто-нибудь придет и закажет напиток, которого у них нет, пусть Оснат позвонит ей – ведь она живет прямо над баром, – и она спустится и лично поговорит с посетителем. И хотя по большей части мадам Вентор отсутствовала, но почему-то всякий раз, когда приходили такие клиенты, она оказывалась дома, отвечала на звонок, спускалась – и клиенты были просто счастливы, когда она приглашала их к себе в квартиру, чтобы подать заказ «вдали от всей этой суеты».

Когда стихли последние звуки «Макарены» и Бижу перестал плясать, дверь открылась. В паб вошел высокий мужчина с проницательными зелеными глазами, с короткими черными волосами, одетый в голубую рубашку поло, которая красиво облегала его тело, – он был отлично сложен, как супергерой из комиксов.

Очень, очень мило. Это самая приятная часть работы.

Он сел у стойки, и Оснат подошла к нему.

– Готовы заказать? – улыбнулась она.

– Мартини, – сказал он тихо, смотря ей прямо в глаза.

– О, мартини, – ответила Оснат. – Это у нас заказывают нечасто… Смешать или взболтать, мистер Бонд?

– Не важно, – ответил он. – Главное, чтобы в правильном бокале.

Она поставила перед ним бокал, аккуратно налила мартини и спросила:

– Оливку?

– Нет, – ответил он и улыбнулся. Какая улыбка! – Только мартини. А что, вы кладете себе в мартини оливку?

– Нет, не кладу, – она равнодушно пожала плечами, – ни во что.

– Ладно, – ответил он. – Но вы ведь выпьете со мной, да? Я не собираюсь пить один. Нужна компания.

– О’кей, но мартини не для меня, – сказала Оснат. – Я, с вашего позволения, выпью чего-нибудь поинтересней.

Она взяла рюмку и умело налила «Ван Гог дабл эспрессо».

– Подойдет что угодно, лишь бы с алкоголем.

– Рада, что вы согласны, – сказала она.

Он кивнул, показывая на дальний угол:

– Скажите, что это за странный человек сидит там?

Оснат обернулась:

– А, этот? Это Шуки. Поэт. Обычно он сюда является один, ничего не пьет, сидит в углу и думает. Но если приходит с друзьями – берегись. Пьет литрами.

Она снова повернулась к собеседнику. Он уже поднял бокал мартини и слегка улыбнулся.

Она взяла свою рюмку, дотронулась ею до его бокала – и залпом осушила. Снова взглянула на него – он улыбался.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. В ней возникло какое-то странное ощущение – теплое, сладкое, переполняющее. Она улыбнулась, не в силах сдержаться.

– А как насчет поцелуя? – спросил он. – Весь день я думаю только о поцелуе, который получу от тебя вечером. Ну-ка, иди сюда.

Она нагнулась над стойкой – и их губы слились в долгом поцелуе.

– Так как прошел день? – спросила она.

– Он еще не закончился, – ответил Стефан. – Сейчас я вернусь в офис и буду сидеть над проектом допоздна. Я просто хотел зайти и попрощаться, перед тем как уйти.

Она взяла его за щеки и сжала их, его губы вытянулись вперед, как у рыбы.

– Ах, какой ты милый. Или это мартини заставил тебя прийти?

– Давай считать, что фифти-фифти.

Она отодвинулась и скорчила ему гримасу:

– Ладно, теперь можешь идти. Со мной ты повстречался. У меня полно работы, сегодня тут битком. Давай, кыш отсюда.

Он спешно допил мартини.

– Заметано, – сказал он. – Можешь дать ключи от квартиры? Я хочу подняться на секунду и взять сумку, которую оставил у тебя.

Она вытащила связку ключей из заднего кармана и бросила ему. Он поймал.

– Пять минут, – предупредила она. – Мадам Вентор не нравится, когда я даю ключи посторонним.

– Посторонним… ну уж, – обиженно фыркнул он.

– Давай побыстрее, – сказала она.

– Ладно.

– И поцелуй меня еще раз, идиот, – добавила Оснат.

Стефан быстро поцеловал ее, и она почувствовала его легкую улыбку. Он оторвался от ее губ, шепнул: «Сейчас вернусь» – и вышел, украдкой взглянув на нее.

Только теперь Оснат заметила, что и Бижу, и парень в шортах и футболке смотрят на нее как-то странно. Пусть смотрят, какое ей дело?

– Эй! – услышала она голос Нати из-за спины. – С каких это пор у тебя есть хахаль?

– А с каких пор это тебя интересует? – спросила она. – И вообще, тебе там что, заняться нечем?

– Просто это что-то новенькое.

Она увидела, как у него от смущения брови поползли вверх.

– Ой, ну оставь меня в покое. – Она махнула рукой.

Ах, Стефан, Стефан. Вот уж приятный сюрприз.

А действительно, сколько уже они вместе? Несколько недель? Месяцев? Время недавно стало растяжимым, и на уме у тебя только его глаза, улыбка, запах…

Кто бы мог подумать. Сама идея отношений ей претила, она не верила в любовь и из принципа не отвечала на ухаживания: ей казалось, что это пустая трата времени. Нати пытался сосватать ей по меньшей мере пятерых – а она все время отказывалась.

Не то чтобы у нее никогда не было мужчин, но она была слишком трезво мыслящей, играла с ними, говорила, что это только способ провести время и разогнать скуку – и все. Отношения для нее – это приключение, а не тюрьма. На каждого молодого человека, который появлялся в ее жизни, она заранее смотрела как на «будущего бывшего». И все было хорошо. Она не ждала ничего большего, никого не обманывала – а они не обманывали ее.

Так как же в ее жизни появился этот Стефан? Когда вообще он проник ей в голову и в сердце? Ей, Жанне д’Арк, которая борется с китчем и дурацкой романтикой?

Она оперлась на стойку и почувствовала, что ноги слегка дрожат. Так было в тот раз, после свободного падения, когда ей пришлось раскрывать резервный парашют.

Невозможно поверить, что трехминутная встреча и два быстрых поцелуя могли так впечатлить ее. Она, конечно, еще и покраснела…

Но почему-то ей все равно. Она стоит за стойкой, музыка становится еле слышной, а голоса клиентов и вовсе стихают. Все, что она хочет, – это вспоминать об этих прекрасных мгновениях, проведенных вместе. Таких мгновений было бессчетное множество. А правда, сколько они уже встречаются?

Когда в ее жизнь вошел этот ироничный и теплый человек? Он пренебрегает всеми условностями – и при этом сохраняет полное самообладание, он, как супермен, точно знает, как заставить ее взлететь до облаков, и в то же время может растопить ее сердце своей почти собачьей кротостью и лаской; этот циник, весь в волчьей шкуре, а под ней – овечка, которая только и ждет, чтобы ее погладили, – когда он вошел в ее жизнь?

Ах, Стефан. Откуда ты вообще взялся?

Недавно они съездили в Париж, это был сюрприз. Утром он велел ей собраться, в полдень они приехали в аэропорт, а ночью были уже в маленькой гостинице с видом на Эйфелеву башню. Три волшебных дня – неспешные прогулки по улицам и долгие разговоры на берегу Сены. А еще как-то раз они оба сказали на работе, что заболели, взяли маленькое пикейное одеяло и несколько пакетов – с булками, сыром и фруктами – и поехали к тому дереву на одиноком холме, провели там целый день, до заката: ели, дремали и смотрели вверх, на качающиеся ветки.

Со многих точек зрения, их отношения казались ей хорошо сделанной подборкой поблескивающих счастливых мгновений.

– Эй! – услышала она от двери.

Там стоял Стефан. Он держал связку ключей пальцами, как держат дорогое кольцо.

– Поймаешь? – закричал он.

Она беззвучно кивнула, и он бросил ей связку, над головой Бижу. Она поймала – и махнула ему, улыбаясь.

Стефан послал ей воздушный поцелуй.

– Увидимся, – сказал он и исчез. Дверь за ним закрылась.

– Вегетарианский мини-гамбургер, – доложил Нати и поставил тарелку на полку.

– Кто заказывал вегетарианский гамбургер? – спросила Оснат у зала.

– Я. – Седеющий мужчина встал со стула и подошел к ней.

Она подала ему тарелку, скривив губы.

– Соболезную, – сказала она, и он улыбнулся.

6

Бен вышел из автобуса и понял, что сделал это на две остановки раньше, чем надо.

Он горько улыбнулся сам себе. Его охватила усталость – такая, которая начинается в плечах и медленно стекает вниз по всему телу, до отяжелевших ног. В последнее время даже небольшая собственная невнимательность казалась ему провалом, и лишь изредка ему удавалось посмотреть на ситуацию со стороны и найти в ней что-нибудь смешное.

Он покачал головой, поднял битком набитую сумку и пошел, согнувшись под ее тяжестью.

Улицы уже захватила ночь, и Бен торопливо шагал по тротуару.

Дорога перед ним была полна мелких препятствий. Стулья кафе, стойки у газетных киосков, колонны зданий, очкастые девушки на велосипедах – все оказывалось у него на пути и рядом с ним и заставляло его идти по сложной траектории, похожей на ломаную линию, нарисованную неврастеником.

Он быстро проходил мимо закусочных, где продавали фалафель, пытался не обращать внимания на телеэкраны, по которым показывали футбол. Смотрел себе под ноги, шел быстро – но не слишком большими шагами, чтобы не привлекать к себе внимания.

Без толку. Он чувствовал, что на него все смотрят – кто откровенно, кто украдкой. Посетители кафе, прохожие, усталые студенты, пассажиры только что подъехавшего автобуса – прислонившие голову к окну, устремившие застывший взгляд в никуда, – все они, разумеется, смотрели на него, причем смотрели с осуждением, со скепсисом, замечали его нервную походку, ускользающий взгляд и опущенные плечи.

Он знает – разумеется, он знает, – что никто на самом деле на него не смотрит. Он проходит через их сознание, как нож через теплое масло, и выходит с другой стороны незамеченным, это ясно. И все же в животе у него что-то переворачивается, как будто он выступает на большой сцене.

Этот диссонанс – с одной стороны, ощущение, что все придирчиво оглядывают его, а с другой стороны, четкое осознание, что никто на него даже не смотрит и он как человек-невидимка, – приводил к тому, что он сам все время подмечал за собой смущение, неловкость, неуклюжие движения и слова. Он мучился, когда смотрел на что-нибудь, на что не должен был смотреть, а потом задним числом думал: вот тут я зря улыбнулся, сунул руки в карманы, пожал плечами, а тут никак нельзя было говорить ничего утешительного, или забавного, или интересного. Каждый собственный шаг или жест казались ему судьбоносными: на них вырастет целая башня впечатлений о нем.

Но в конце концов после этих раздумий он всегда осознавал, что только его самого заботит, как он выглядит, только он сам анализирует свое поведение, раздумывает, что он имел в виду. Для всех остальных он был просто частью декораций.

Он был фоном для жизни других людей, которые живут в полную силу и полноценно общаются с окружающим миром.

Два противоположных ощущения, снедавших его, сами собой соединились. Он должен быть идеальной декорацией. Проходить мимо так быстро и так тихо, чтобы никто его не заметил. От мысли, что кто-то из прохожих с блуждающим взглядом мог посмеяться над ним, даже мельком взглянув на него, его грудь мучительно сжималась.

Если бы он чувствовал себя удобнее на месте того человека, которым себя воображает, все было бы иначе. Почему его никто не обнимает? Каждое объятие, ему казалось, делает кожу в месте прикосновения немного толще, и лишь после того, как нас обняли достаточное количество раз, нам становится удобно с самими собой, в своей коже.

Справа он заметил освещенную витрину книжного магазина.

Он заглянул туда и увидел, что, несмотря на поздний час, между полками и столами все еще слонялись отдельные покупатели, а какая-то усталая женщина все еще стояла за кассой.

Может быть, имеет смысл использовать эту возможность и поискать книгу, которую ему хотелось, – о пчелах. Он толкнул дверь, вошел и начал рассматривать книги на полках.

Ему нужна была книга о связи между танцами пчел и квантовой физикой. Неужели это так трудно будет найти?

Год назад, так же случайно, на улице, он встретил Шауля.

Шауль, в легком темном костюме и элегантных темных очках, стоял и ждал такси. Бен возвращался с работы домой и специально прошагал мимо Шауля, чтобы тот его заметил. Но Шауль был занят своими мыслями, а может быть, просто смотрел на дорогу, и Бену пришлось срочно решить, как быть дальше: вернуться на несколько шагов назад, сделав вид, будто он узнал Шауля не сразу, или плюнуть и пройти дальше. На это у него было полсекунды, и в конце концов решение приняли его ноги.

– Шауль? – спросил он, как будто бы не узнал его несколько секунд назад.

Шауль развернулся к нему, снял очки и посмотрел на него долгим взглядом. Бен уже собирался бросить эту затею, сказать «извините, обознался» и пойти своей дорогой, но тут в карих глазах промелькнула искорка, и человек в костюме воскликнул:

– Бен? Бен Шварцберг?

– Шварцман, – поправил Бен.

– Точно, точно, – сказал Шауль и провел рукой по лицу. – Сколько лет, сколько зим! Как дела?

– Хорошо, хорошо! – ответил он машинально и пожал Шаулю руку. – Ну, как обычно: работаю, все такое. А ты как?

– Хорошо, слава богу. Что ты тут делаешь? Ты работаешь где-то тут?

– Работаю. Библиотекарем в Центральной библиотеке, – сказал Бен. Ему, как обычно, было интересно, достаточно ли почтенно это звучит.

– А что, здесь есть библиотека?

– Да, недалеко отсюда. Два квартала, потом налево и направо. Такое старое здание.

– Ну и как, ты доволен? – спросил Шауль.

Бен пожал плечами:

– Знаешь, я люблю книги, люблю читать, там почти все время тихо… Иногда приходят чудаки, ну или зануды, но что делать – работа.

– Ты ведь хотел стать журналистом или кем-нибудь в этом роде, нет? В старших классах ты, помнится, написал несколько статей в школьную газету, – сказал Шауль, явно с усилием припоминая… Как это он помнит?

– Да, – осторожно ответил Бен. – У меня были такие мысли, но жизнь привела меня немного не туда.

Шауль посмотрел на него, ему явно было занятно. У него был такой фирменный взгляд. Бен помнил, как этот взгляд возникал у Шауля, когда на уроке кто-нибудь из одноклассников задавал какой-нибудь дебильный вопрос или когда учитель давал им какое-нибудь бессмысленное задание. Или когда на переменах кто-то рядом вел разговоры – вроде бы глубокие, но на самом деле совершенно бессодержательные.

Они учились в одном классе четыре года и за это время обменялись разве что десятком фраз. Годы, минувшие с тех пор, оставили свой след на человеке, который когда-то был лучшим спортсменом класса. У него намечался животик, вокруг рта появились две-три морщинки, на запястье – слишком блестящие часы.

– Смешно, – сказал Шауль.

– Что смешного? – спросил Бен.

Из-за поворота на дороге появилось такси. Разговор явно будет коротким.

– Смешно, что мы так встретились. Да еще и сейчас, – сказал Шауль. – Я уже месяц как редактор газеты.

– Правда?

– Да, – подтвердил Шауль. Из кармана он вытащил визитку, оформленную под мрамор, и протянул Бену. – Свежачок. Только что пришли. Ты первый, кому я ее даю.

Бен взглянул на визитку. Шауль стал главным редактором одной из самых популярных местных газет.

– Как так получилось? – спросил он и задумался, не стоило ли сформулировать этот вопрос как-нибудь иначе.

Но Шауль засмеялся:

– Действительно, как так получилось? Хороший вопрос.

Тут подъехало такси.

– Я начал писать о спорте, чтобы подработать, потом – о культуре, потом у меня появилась своя колонка, я стал вести рубрику, сначала – только когда кого-то увольняли, а кто-то уходил в декрет, а потом на постоянной основе. И вот сейчас я главный редактор. Вдруг! Внезапно!

– Поздравляю, – сказал Бен, заранее зная, что весь вечер будет мучиться завистью. – Удачи!

– Спасибо, – улыбнулся Шауль и извинился: – Я спешу, важное заседание… Я не то чтобы всегда хожу в этом костюме…

– Да ладно, – простил Бен.

Шауль пожал ему руку и быстро сел в такси. Помахал Бену, тот взмахнул рукой в ответ. Такси тронулось.

Вдруг, проехав несколько метров, машина остановилась. Открылась дверь – и из нее высунулась голова Шауля:

– Бен?

Он обернулся:

– Да-да?

– Ты все еще хочешь быть журналистом?

– Мм, да, да…

– У тебя есть портфолио? Статьи, которые ты когда-нибудь писал? Которые можно посмотреть?

– Нет, ничего такого нет… Но могу что-нибудь придумать…

– Отлично. Тогда составь портфолио, позвони моей секретарше и назначь встречу. Посмотрим, может быть, сделаем из этого что-нибудь такое, чтобы всех удивить, – сказал Шауль. – Я помню, как ты пишешь, еще со школьной скамьи. Пишешь очень даже неплохо.

– А… договорились… – сказал Бен, покивал головой, пожал плечами, развел руками и тверже уперся пятками в асфальт, не желая выдавать свое волнение.

– На связи! – прокричал Шауль.

Такси тронулось, а библиотекарь застыл в изумлении.

После бессонной ночи Бену стало очевидно, что это возможность, которую надо хватать за рога. Или за хвост. Предположим, можно так сказать. В любом случае – не расслабляться, что бы ни происходило.

Теперь, спустя годы, которые он плыл по течению, как полиэтиленовый пакетик по тихой реке, пришло его время.

Естественно, у него не было никакого портфолио. Откуда бы ему, собственно, взяться? Но у него были идеи, на какие темы статьи совершенно необходимо написать. Ведь этого еще никто не сделал – или сделал, но совсем не так, как надо, бездумно, упустив самое главное.

На следующий день он пошел покупать вещи, необходимые, по его мнению, каждому уважающему себя журналисту, забыв о том, что пока он все еще библиотекарь, работающий на три четверти ставки. Он купил маленький блокнот и пять блоков для записей разных цветов, цифровой диктофон, ручки, фломастеры и желтые клейкие листочки разных размеров, маленькую доску – на ней можно будет записывать основные идеи – и маркеры четырех цветов. Купил новые чернила для принтера, кофе, чтобы работать ночами, и сигареты – хотя он не курил. Сигареты были четырех сортов: он попробует все и потом решит, что лучше всего подойдет журналисту – человеку, который обращается с печатных страниц к широким массам.

Бен решил написать одну большую исчерпывающую статью, которая изумит Шауля до глубины души и на фонтане блестящих слов вознесет новоиспеченного журналиста на один из ключевых постов в редакции. Что-нибудь фантастического качества, пулицеровского уровня. Сначала он придумал провести глубокое исследование вопроса: как общественный нарратив изменился за последние пятьдесят лет. Потом он решил, что это будет статья о том, как урбанизированное общество отражает свое прошлое в произведениях искусства и теориях и об основных различиях между разными тенденциями. Наконец тема была найдена: он напишет статью об отношении к истории в городской литературе после девяностых годов годов, потом замысел принял форму статьи о пренебрежении прошлым, потом – статьи о важности памяти, и наконец – подборки интервью с обитателями районного дома престарелых.

Наверное, нужно было сообразить, что интервью со старичками, уже страдающими старческим слабоумием, – чтиво не особо интересное и едва ли оно поможет ему снискать почет и получить место в газете. Но тогда это показалось ему хорошей идеей.

Он прошелся вдоль полок в книжном магазине и снова просмотрел заголовки, которые видел уже сотни раз. Вдруг на этот раз его взгляд привлечет какая-нибудь новая книжка? На расстоянии нескольких метров от него стояла и что-то читала девушка с длинными волосами и зелеными глазами, одетая в длинное, почти до пола, белое платье. Изящная, женственная, красивая. Не то чтобы красота была так уж важна. Куда важнее – искры красоты. Красиво ниспадающий локон, озорной взгляд искоса, краешек шеи возле воротника, изгиб запястья, похожий на улыбку. Искорки.

Он мог подойти и сказать несколько слов. Мог положить свою тяжеленную сумку где-нибудь сбоку, встать рядом с ней и сделать вид, что ищет книгу, – и вдруг «заметить» книгу, которую она читает, и сказать что-нибудь типа: «„Мир дисков“? Ну и как? Я уже давно ищу какую-нибудь книгу из этой серии». Или просто взять книжку с полки, наклониться к девушке и сказать с озорной улыбкой: «О-о-о-о, мне кажется, это может понравиться вам не меньше».

Вообще, есть еще тысяча и один способ подойти к ней, проникнуть в круг ее мыслей и дать ей понять: привет, мы похожи, принадлежим к одной и той же гильдии, поэтому мы оказались тут вместе, поэтому судьба привела нас к одной и той же полке. Мы одной крови, и нам стоит познакомиться. То изящество, с которым вы держите книгу, будет неплохо сочетаться с моей деликатностью, которая заставила меня тихо подойти к вам, ваш аристократизм – с моим.

Но он не сделает этого, естественно. Какое безумие. Он так и будет здесь стоять, в нескольких метрах от нее, скривив губы, держа свою сумку, пялясь на книги – и не видя ничего, время от времени сглатывая слюну. А может, она возьмет и подойдет к нему, поднимет на него глаза – и вдруг скажет ему что-нибудь? Ведь может такое быть?

Он не из тех, кто прыгает в море и надеется, что оно расступится. Он даже не из тех, кто уверен, что стоит входить в море, когда оно уже расступилось и все прошли по нему, аки посуху. Ну, то есть как: расступившееся море – это, конечно, классно, но, может, постараться просто не бесить египтян?

Он никак не мог простить себе тот день, когда все ученики из его параллели договорились сбежать с уроков. На второй перемене смыться из школы, перелезть через забор – сто двадцать мальчиков и девочек – и отправиться небольшими группками гулять, сходить на море, в кино или посидеть у кого-нибудь, у кого родителей нет дома.

Все пошли. Все. Кроме него.

Он спрятался в туалете. Зашел туда в начале перемены, выбрался в конце и как будто бы случайно пропустил массовый исход. Сидел на крышке унитаза, подложив под себя руки, и пытался убедить себя, что не чувствует, как на душе кошки скребут. Все в окружающем мире сбивало его с толку. Все вокруг как будто говорило ему: «Будь собой! Умей настоять на своем!» Но действительность, клубившаяся вокруг него, была устроена куда сложнее, а в груди у него пылало стремление принадлежать хоть к какой-нибудь группе, хоть к какому-нибудь месту – лишь бы не сидеть тут одному в ожидании. Он видел, как окружающие метались между возможностью не быть собой, чтобы все их любили, и возможностью быть собой, рискуя при этом стать отверженными. А он всего лишь старался быть нормальным. Хорошим мальчиком. Это обычно стоит того…

Быть самим собой, без компромиссов, представлялось ему сомнительным достижением, цена которого чересчур высока. Эта цена – одиночество. Он наклонился к рюкзаку, который лежал на полу сортира, и вытащил учебник астрономии. Раскрыл его и углубился в цифры, стремясь заглушить противоположные желания, раздиравшие его изнутри. Расстояние между земным шаром и Солнцем – сто сорок девять миллионов километров, а между Солнцем и Венерой – всего сто восемь миллионов километров. Это простая информация, это можно измерить, это легко понять.

Он сидел один в классе, когда пришла учительница, остановилась в нескольких шагах от двери, огляделась и спросила:

– А где все?

– Я не знаю, – соврал Бен. В принципе, с технической точки зрения он и правда не знал, где сейчас находится каждый из них.

Учительница процедила сквозь зубы нечто неразборчивое, развернулась и вышла. А он остался в классе. Она даже не взглянула на него, просто в ярости удалилась. Он почувствовал себя так, будто положил голову на плаху, он подверг опасности свой и без того шаткий статус, только чтобы поступить «правильно», – но и этот поступок никто не заметил и не оценил. Даже учительница проигнорировала тот факт, что он, собственно, дрожа, сидит перед ней.

Проклятые годы в старших классах.

Когда одноклассники жаловались, что учитель математики не может подготовить их к выпускному экзамену, он по собственному почину стал после уроков учить желающих остроумным способам решения задач. Поначалу к нему приходили трое, потом – десятеро, в конце концов после уроков стал оставаться почти весь класс, чтобы поучиться хитростям и легким путям в решении задач.

Он часами стоял у доски и объяснял. Ему казалось, что он понял принцип, что ему наконец пригодились и способность учиться, и любопытство, и необходимость все понять, разложить по полочкам и проанализировать – все то, что должно было обречь его на одиночество в школе, – и это обеспечило ему новый статус, одноклассники стали его уважать и ценить. Мечты-мечты… После его уроков они просто выходили из класса, не сказав ему ни слова, и продолжали общаться между собой.

Он был аутсайдером, который был полезен. Аутсайдером для вре́менного, но эффективного использования. Он настолько закрылся в своей раковине, что они знали: любая такая эксплуатация заставит его испытывать благодарность к ним, – так щенок готов бежать ко всякому, кто улыбнется ему и подзовет его к себе. А когда в нем не было практической необходимости – они снова отдалялись от него. Без скандалов и издевательств, тихо. Для них он оставался все тем же одиночкой, считающим правым только себя. И не было причин включать его в свой круг.

Он рассчитывал на простую благодарность, но даже ее он не получил, после того как Дани Сыркин сумел где-то раздобыть экземпляр экзаменационных заданий. Это было двойным унижением: во-первых, оказалось, что все эти часы он простоял у доски зря, а во-вторых, когда он робко заметил Дани, что списывать на экзамене нет смысла, ведь он уже всему их научил, – этот блондин, довольный собой, схватил его за глотку перед всей параллелью и стал ему угрожать, чтобы он, мелкая дрянь, не смел стучать.

Шауль, разумеется, не принял этой статьи.

Во время их первой встречи, в кабинете Шауля в маленьком заброшенном офисном здании в центре города, они улыбались друг другу и обменивались детскими впечатлениями. В основном они вспоминали, что делали другие мальчики – общие знакомые: Шауль не помнил, что происходило с Беном, а Бен ничего не мог вспомнить о Шауле. Но разговор шел легко и неожиданно был очень приятен. Бен поймал себя на том, что не понимает, почему он тут находится: только ли потому, что Шаулю жалко его или того, кем он был, – но эту мысль он отогнал от себя. Даже если Шауль пригласил его в качестве компенсации за то, что игнорировал его в школьные годы, это неплохо. Люди получали работу и по худшим причинам.

В конце встречи он оставил Шаулю статью – один экземпляр, напечатанный на хорошей бумаге, и один в электронном виде, на диске. Пять тысяч слов, воспоминания обитателей дома престарелых «Вечная жизнь», с ностальгическими нотками – он был уверен, что этот текст наведет читателя на глубокие размышления. На диск он записал и иллюстрации: фотопортреты рассказчиков, сканы нескольких исторических документов и фотографии поселений, сделанные в годы Второй Алии…[3] Редактор пробормотал, что можно было бы послать это по электронной почте, но взял диск, улыбнулся и пообещал просмотреть его в самое ближайшее время.

Через неделю Шауль позвонил ему и сказал, что заметка действительно производит впечатление, но язык не подходит им, они заинтересованы в материалах другого рода, у них было еще несколько кандидатов и так далее. Когда Бен попытался объяснить, что он может подготовить и другой текст – на тему, которую они сами выберут, – Шауль ответил, что решение принимал не только он сам, к сожалению, что другой человек уже принят в штат, что он очень сожалеет, потому что лично он как раз очень хотел работать с Беном. Он сдобрил это еще какими-то отмазками и слегка подсластил сочувствием, чтобы сделать решение не таким горьким, – и на том все закончилось.

По крайней мере, на две недели.

Через две недели Шауль снова позвонил ему.

– Я нашел кое-что для тебя, – сказал он. – Не вполне журналистская работа, но идея тебе может понравиться. Заскочи ко мне, когда сможешь.

Работа, которую предложил ему редактор, отличалась от всего, что он знал до сих пор.

– У нас проблема, – сказал Шауль. – У нас есть журналисты, которые отлично умеют рассказывать истории, но им плохо удаются конкретные детали. Все время нам присылают статьи, которые должны быть захватывающими, – но из этого мало что получается, потому что в них, оказывается, полно ошибок. Хуже того, часто статьи выглядят как сухой отчет, и у нас не получается ничего с этим сделать. Нам нужен человек, который много знает и готов расцветить статьи разными подробностями.

– Не понял, – удивился Бен. – Ты хочешь, чтобы я собирал материал для расследований?

– Нет-нет, – ответил Шауль. – Я хочу, чтобы ты добавлял в статьи детали. Чтобы ты брал обычные статьи и вставлял полфразы тут, пару слов там. Что-нибудь, что придаст им умный вид. Именно это мне нравилось в статьях, которые ты писал в старших классах, и в статье, которую ты мне дал две недели назад. Ты все время упоминаешь вещи, которые на первый взгляд не имеют отношения к делу, но создают у читателя впечатление, что журналист понимает, о чем говорит, что у него хороший кругозор. Неймдроппинг – вот что мне нужно: тут вставишь фамилию какого-нибудь философа, там упомянешь какое-нибудь историческое событие. Статья о моде – с парой предложений об истории корсета. Критика рок-концерта – а в ней вскользь сказано о том, как на Мика Джаггера повлиял Моцарт, – ну и все такое. Сейчас мы провели опрос – и оказалось, что сорок пять процентов читателей считают, что наша газета пишет обо всем слишком поверхностно, по-дилетантски. Мы хотим добавить глубины, навести лоск, чтобы статьи казались умнее.

– То есть чтобы казалось, что у вас хороший кругозор.

– Да, именно так! Но не слишком, естественно, чтобы не оттолкнуть поверхностных дилетантов. Все же большинство – это они: пятьдесят пять процентов. Скажу тебе откровенно: я рос с наивной идеей, что писать в газете надо для возвышенных целей. Я представлял себе редакцию газеты так: жужжащий улей, все бьются за право донести до публики надежную информацию в наиболее интересной форме. Что-то среднее между «Всей президентской ратью»[4] и «Дэйли плэнет»[5]. Поэтому – как видишь – здесь все на месте, работают в настоящей редакции, со столами, телефонами, а не отправляют свои тексты из дома, сидя в пижаме, пытаясь не дать кошке разлить кофе на клавиатуру. Думаешь, я не знаю, что можно сократить расходы и сделать так, чтобы все работали дома? Понятно, что можно, но мне нужна здесь атмосфера газеты, общение, которое обогащает людей. Я бьюсь за это с владельцем газеты каждый месяц. Но писать для возвышенных целей уже давно не получается. На каждую статью, которой я горжусь, приходятся шестьдесят статей, за которые я должен заплатить, только чтобы продолжать существовать. Пропиарить какое-нибудь учреждение, заполнить объем – чтобы было к чему добавить рекламу. В газете печатается не так много статей, за которыми не стоял бы кто-нибудь со своими интересами. Откровенная статья о каком-нибудь певце, у которого – совершенно случайно – через неделю выходит сингл, колонка аналитики о новом законе, который поддерживают владельцы газеты, – каждый текст появляется в определенном контексте, явно или скрыто. Более того, статьи, которые публикуются в Интернете, мы должны писать так, чтобы их выдавал поисковик, если ищешь определенные слова. Тогда к нам на сайт будут заходить читатели и нажимать на рекламные баннеры. Текст – это всего лишь средство. Это то, что вокруг ключевых слов поиска, то, что заставляет кликнуть на рекламу. Но проблема не в этом. У всех остальных – ровно так же. Проблема в том, что большинство статей скроено по одному и тому же лекалу. Проходит время, и люди замечают: то, что они читают сейчас, напоминает то, что они читали два года назад, потому что все время пережевываются одни и те же факты и лица. Я хочу разнообразить наши статьи. Ты много знаешь – поделись с читателями своими знаниями, добавляй короткие примечания в скобках.

– То есть… то есть я должен буду читать газетные статьи и добавлять псевдоинтеллектуальные примечания в скобках?

Шауль немного подумал и решил ответить честно:

– Да.

С этим точно можно было жить. Ведь надо же с чего-нибудь начинать. В сущности, эта работа придумана будто специально для него. Эклектичная работа, которая требовала эрудиции во многих областях и знания бессмысленных, но интересных фактов.

В самом деле, было трудно представить кого-нибудь, кто подходил бы для этой работы лучше. Бо́льшая часть взрослой жизни Бена состояла из сбора данных и фактов, теорий и научных открытий. Он коллекционировал их. Его память была забита малоизвестными историческими событиями и физическими теориями, антропологическими изысканиями и математическими задачами. В глубине сердца он верил, что когда соберет достаточно фактов, то дойдет до основы основ и поймет все, что стоит за фарсом его жизни, и тогда ему станет ясно, что делать, чтобы все было хорошо. Он укрылся под слоем данных, завернулся в него, как в одеяло, чтобы отгородиться от внешнего мира, такого хаотичного и бескомпромиссного. Поэтому понятно, что эта работа была сшита точно для него, как перчатка – для бледной дамской ручки.

Но самое важное, что это только первая ступенька. Теперь у него будет свой стол, он будет работать в редакции. Пока он пишет только фразы в скобках, но ведь в будущем он сможет получить свой квадратик на одной из полос и заполнять его, чем захочет, а когда кто-нибудь заболеет, его, может быть, попросят написать настоящую статью. Двести слов, больше не нужно.

Он вернулся домой взволнованный. С завтрашнего дня он будет работать в газете. Начинается новый виток жизни. Правда. Это имеют в виду, когда говорят «новый старт». Это должна быть возможность измениться, стать кем-то другим. Прощай, Бен-невидимка!

Он провел вечер, лихорадочно передвигая мебель, пытаясь придать квартире другой вид, как будто в ней живет теперь другой человек. Эта ночь будет рубежом: старый Бен умер, да здравствует новый Бен! – и поэтому диван теперь будет стоять здесь, а письменный стол перенесем туда; вся посуда, которая была в кухне в одном шкафу, теперь будет в другом, – и наоборот, а книжный шкаф подгоним вон к той стене. Холодильник не получилось передвинуть по-настоящему, Бен только поставил его под другим углом. Очиститель воздуха в туалете он поместил на другую сторону бачка, а картинки на стене перевесил – по какому-то своему хитрому замыслу.

На следующий день он проснулся, готовый двинуться навстречу новому дню, как будто сказав себе: «Я другой».

И он действительно стал другим.

Когда он пришел на работу, выяснилось, что его стол – это стол сотрудника, уволившегося три дня назад. До сих пор на нем лежали записки на клочках бумаги, из-за клавиатуры выглядывала большая синяя чашка с тем, что когда-то было кофе, компьютер был запаролен, а пароля никто не знал. Время от времени звонил телефон, просили Дорона. Когда выяснялось, что Дорона уже не будет, клали трубку.

Но Бен не дал всему этому испортить себе настроение. Он решил серьезно подойти к своим обязанностям. После того как все технические моменты были улажены, началась настоящая работа.

В предложение «Вторничная игра снова доказала нам, как важно в футболе лидерство. Лидерство, которым сейчас „Бейтар“ не может похвастаться» Бен добавил: «(но не стоит ожидать фигуры, равновеликой Жаботинскому)»[6]. Когда обозреватель культуры писал о концерте, на котором солист некой группы выпил огромное количество пива, – Бен добавил: «(к счастью, дело происходило в Петах-Тикве[7] в прошлый вторник, а не в Луизиане в 20-е годы XX века[8])». А когда корреспондент по делам моды объявила о «новом тренде» в области дизайна зонтиков, в особой статье, якобы написанной исключительно в преддверии приближающейся зимы, – на самом деле это была просто реклама конкретной фирмы зонтов, – в предложение «Сейчас зонтики популярны, как никогда прежде, и всякий уважающий себя человек найдет марку, которая поможет ему стать „человеком с зонтом“» Бен добавил всего несколько слов: «(но при этом держаться как можно дальше от семьи Кеннеди)»[9].

Конечно, были случаи, когда его добавления вычеркивали.

Например, когда он прочитал фразу: «После аварии Беллу доставили в операционную и там влили пять порций крови первой группы» – и дописал: «(которую в Японии считают признаком оптимистов)». Или когда в предложение «Видимо, никто не знает настоящую Мадонну» добавил «(ведь еще в XVII веке Локк говорил о разнице между идеей и языком, так что, видимо, никого нельзя узнать на самом деле)».

Он привел редакторов в смущение, когда к невинной фразе «мы сидим на балконе у мэра, он разрезает апельсин» добавил: «(как будто пытается проиллюстрировать парадокс Банаха – Тарского)»[10].

Но ничего страшного, не всегда можно точно угадать вкус редактора.

Сама по себе работа увлекала его. Целыми днями он изучал разные темы вдоль и поперек, искал что-то в Интернете, читал толстые книги ради всего лишь одного короткого дополнения в скобках. Платили за это не бог весть как, но интеллектуальная составляющая искупала все.

Правда, и тут на него никто не обращал внимания.

Иногда кто-нибудь подходил к его столу, задавал ему вопрос о каком-нибудь его примечании. Со временем у него появилось прозвище – его стали звать Скобочником (а это прозвище куда лучше, чем любое другое, подумал он). Но никто никогда не приглашал его пообедать вместе. Ни одна журналистка никогда с ним не флиртовала. А когда после сдачи номера журнала все шли куда-нибудь посидеть и выпить, никто не говорил ему: «Эй, а ты с нами?»

Несколько раз он сам увязывался за ними, но сидел в сторонке, смотрел, как все, разделившись на маленькие группы, чокаются, пьют, смеются, – и наконец понял намек.

Те, кого он встретил на работе, как будто исполняли немой спектакль, не входя в прозрачный круг, который очерчен вокруг его стола. С его места можно было видеть почти весь этаж, всех рассмотреть, за всеми понаблюдать.

Одинокий молодой человек, всегда одетый в рубашку с длинным рукавом, уверен, что все девушки в него влюблены. Если они до сих пор не с ним, то только потому, что жизнь приучила их к компромиссам.

Импульсивная секретарша, такая загорелая, что всякий раз, когда она проходила мимо, он невольно начинал напевать «Лимпопо». Как-то раз она улыбнулась ему. И вместо того чтобы подумать: «Как мило, она улыбнулась мне», он подумал: «Надо будет записаться на чистку зубов».

Еще один сотрудник все время посещал спортзал только для того, чтобы познакомиться с девушкой, которую однажды там увидел, и хотя он так больше и не встретил ее, надежда заставляла его снова и снова приходить на тренировки, пока он не стал сильным и накачанным.

Милый улыбчивый молодой человек – Бен думал, что он прячет двадцатишекелевые купюры в карманах брюк и дома между подушками кресла, только чтобы подготовить себе приятный сюрприз когда-нибудь в будущем, когда он найдет их, уже забыв об их существовании.

И тихая девушка, пишущая о моде, которая втайне хотела бы стать шоколатье. Она была прелестна и даже аристократична – и при этом в ней была какая-то внутренняя простота. Когда все ржали – попсово, как Бритни Спирс, – она лишь улыбалась, как Одри Хепбёрн.

Он любил ее – тихо, издали.

Как-то раз он увидел ее с друзьями в кафе в торговом центре. Она сидела спиной к нему и маленькими глотками пила капучино из огромной чашки. А он как раз вышел из кино после дневного сеанса – кроме него, там была только парочка старшеклассников, которые беспрестанно целовались с громким чмоканьем. Спускаясь по эскалатору, он увидел ее сверху.

У него было всего несколько секунд, чтобы решить, каким путем пойти: направо, чтобы увидеть ее со спины, или налево, чтобы она смогла его заметить. Вдруг она узнает его, поздоровается, даже пригласит его к ним за столик, будет смеяться его шуткам, пока он сидит рядом и изображает, какие звуки издавала та парочка?

Но, может быть, она и не заметит его или заметит, но решит сделать вид, что не заметила, а может быть, смутится его присутствием и вообще будет чувствовать, что он очень странный, раз днем решил пойти в кино – вместо того чтобы сидеть в кафе, пить капучино и слушать, как она нежно и заразительно смеется, смущенно прикрывая рукой губы.

Когда человек, ехавший за Беном, случайно толкнул его и тихо чертыхнулся про себя, он понял, что слишком долго стоял внизу эскалатора, погруженный в свои мысли, которые шли по кругу, – и он повернул направо.

Иногда он проходил мимо ее стола и хотел остановиться и заговорить. Как дела? Хорошо, честное слово! О чем ты сейчас пишешь? Что ты говоришь! Да, иногда темы повторяются. Шоколатье, говоришь… Как здорово! У меня есть несколько отличных идей для новых конфет. Хочешь, расскажу?

Прошло меньше месяца, и однажды он вернулся к себе и понял, что он все тот же самый Бен, только с переставленной мебелью. Единственная реальная перемена заключалась в том, что сейчас он не чувствовал себя дома, даже когда был дома.

В тот день он работал над материалом о меде.

На рынок вышел новый импортер меда, и газета подготовила обзорную статью о свойствах местного меда, которую дополнили рецепты медовых пирогов и интервью с несколькими производителями меда, рассказавшими о своем производстве – «одном из самых прогрессивных в мире» – и, конечно, упоминавшими названия своих фирм.

Бен хотел надобавлять скобок, в которых речь пойдет о пчелах. Может быть, что-нибудь о таинственном снижении популяции пчел в мире в конце XX века; может быть – подробности о танце пчел, которым они объясняют друг другу, где нашли цветы. Когда-то где-то он читал о пчелином танце: анализ выявил, что пространство у пчел шестимерное, и поэтому можно предположить, что они считывают поведение частиц на квантовом уровне, и тому подобные странные вещи. Ему нужна была какая-нибудь серьезная книга по этой теме, которая поможет придумать обоснованное и качественное предложение в скобках.

Он слонялся по магазину между столов, заваленных книгами, и искал заголовок, который привлечет его внимание. Девушка, рядом с которой он стоял до этого, так и не подошла к нему. Ну, все как всегда. Какая-то часть его билась головой об стенку, но другая часть объясняла, что в любом случае, со статистической точки зрения, их связь, видимо, была бы неудачной и поэтому стоило бы подождать, пока она окажет ему знаки внимания – и тогда на нем не будет никакой ответственности за будущую неудачу. Он старался как можно надежнее заглушить этот спор и снова принимался рассматривать книги.

В стопке был предсказуемый ассортимент переводных детективов, научно-популярных книг с цепляющими названиями, тяжелых семейных драм и книг с загадочными обложками и названиями, которые было уже совсем невозможно понять.

На краю одного стола лежала книжка, которая привлекла его внимание. Ее переплет блестел под неоновыми огнями магазина. Она называлась «Руководство к действию на ближайшие дни» – не то чтобы очень многообещающе, но, когда девушка в белом платье легко прошуршала мимо него, он сам не заметил, как украдкой поднял эту книгу и стал рассматривать ее заднюю обложку, чтобы только не встретиться взглядом с девушкой.

Он прочел слова, не сосредоточиваясь, быстро.

И снова их прочел.

Нет. Этого не может быть.

Задняя сторона обложки книги обращалась лично к нему. Она называла его по имени, говорила, что сейчас он стоит и читает ее. Он рассмеялся коротким нервным смешком.

Прочел этот текст в третий раз, медленно поднял глаза и, как будто случайно, выглянул через витрину на улицу.

Остановившийся на другой стороне улицы стоял человек в синей бейсболке и длинном черном плаще смотрел прямо на него.

Бен развернулся спиной к витрине. Что, черт побери, здесь происходит?

– Мы закрываемся, – объявила продавщица. – Пожалуйста, кто хочет расплатиться – пройдите к кассе.

Он почувствовал, как у него запылали уши, прижал книжку к животу и быстро пошел к кассе. Пчелам пока придется подождать.

7

И вот мы снова встретились. Когда я предложил тебе открывать меня в любой момент, когда захочешь, я имел в виду всякий раз, когда тебе нужна помощь или намек, а не просто когда тебе скучно.

Знаю, знаю. Ты сидишь сложа руки, запертый в этом дурацком подвале, и поэтому решил заглянуть в меня. Но ведь ты делаешь это не потому, что хочешь знать, как быть. Ты же решил, что вернешься домой, как только дверь отопрут. Тебе просто любопытно.

Знаешь что? Ты, поди, хочешь прочитать какую-нибудь историю? Ладно, вот тебе история.

В школе тебе, конечно, рассказывали о Тесее, герое древнегреческого мифа. У греков была хорошая фантазия: они изобрели собственных героев. Их герои – это герои с рождения, для них быть таковым – это судьба, и все тут. Ну ладно, не будем их сейчас за это осуждать.

Итак, убив Минотавра – получеловека-полубыка, который был заперт в лабиринте на острове Крит, – Тесей с триумфом вернулся домой на своем корабле. На пути он еще успел высадить девушку, которая любила его, на каком-то острове, а потом забыл поменять черные паруса на белые. Его отец решил, что сына убил Минотавр, поскольку сын сказал ему, что, если победит, на обратном пути поднимет белые паруса. Это говорит нам о том, что элементами дизайна нельзя пренебрегать. Отец Тесея от отчаяния бросился в море, потому что его сын не поменял простыни.

В любом случае корабль Тесея – большое и красивое тридцативесельное судно – остался в афинском порту на долгие годы, и афиняне берегли его и ухаживали за ним, любили его и очень уважали – в память о деяниях, в которых ему довелось участвовать.

Однако когда прошло какое-то время, некоторые бревна сгнили, а гвозди заржавели, – все это убрали, а на место старых поставили новые бревна и гвозди. Несколько лет спустя заменили еще часть бревен, потом – мачты, потом – паруса, которые уже почти истлели. В конце концов, спустя годы замен и починок, не осталось уже ничего, что составляло первоначальный корабль. И все равно люди называли его кораблем Тесея.

Греки-философы начали спорить, остался ли этот корабль тем самым кораблем. Если да – то как же так, ведь в нем все уже заменили? А если нет – то когда именно он перестал быть кораблем Тесея? Уже тогда, когда заменили первое бревно? Или сотое бревно? Или когда заменили последнее бревно? Что определяет сущность предмета?

Ты понимаешь, все меняется, не только корабли героев древнегреческих мифов. Все меняется, только медленно. Вещи, места и люди. Тектонические плиты личности движутся под материками поведения. Факт, что у каждого есть четкое ощущение собственного «Я», заставляет нас чувствовать себя устойчивыми и неизменными и считать, что меняется и реагирует мир вокруг нас, именно он живет по законам причинно-следственной связи. Как человек, который родился на корабле и никогда не сходил с него, мы уверены, что твердо стоим на месте – а все остальное движется и плывет вокруг нас.

Но движется все. И мы в том числе.

Мы как корабль Тесея. Все мы заменяем старые бревна новыми. Люди все время чуть-чуть меняются – от мелких переживаний, от новых идей. Делает ли это нас другими людьми? Как невозможно войти в одну и ту же реку дважды – так же, наверное, невозможно дважды встретить одного и того же человека?

Ты правда думаешь, что сегодня ты тот же человек, кем был вчера, до того, как все это безумие началось? Ведь как минимум одно бревно в тебе заменили.

Именно изменения, которые происходят с нами, помогают нам понять, что же остается. Кто этот «я», которого мы имеем в виду, когда говорим «я». Есть внутренняя точка самоощущения, которая открывается именно тогда, когда мы позволяем себе быть иными, чем те, кем себе кажемся. Когда мы позволяем себе поверить в возможность измениться.

А ведь ты так хочешь стать другим.

Но моя цель не в том, чтобы развлекать тебя историями. Я уже говорил: я должен тебе помочь.

Уже несколько лет ты пытаешься понять, кто же ты, нырнуть глубоко внутрь – и вытащить наружу человека, которым ты хочешь быть.

Дверь совсем скоро откроется, и ты сможешь просто уйти. Придет минута, когда тебе надо будет решить, что делать: все бросить и вернуться домой, к своей прежней жизни, заменив в себе всего пару бревен, – или броситься навстречу переменам.

Ты не просил этого, но все же вот тебе мой совет: не отказывайся от того, что может произойти. Не заканчивай раньше времени свою историю. Хочешь измениться – оставайся.

8

Через несколько часов после того, как Бен вышел из дома, он снова очутился на том же углу. Сегодня он проходил там уже дважды. Было поздно. Бен не знал, когда в последний раз он бодрствовал в это время суток.

Но все же выйти из дома через окно на третьем этаже глубокой ночью, спуститься по фасаду и убежать дворами, оглядываясь в панике, – такое вытворять ему тоже нечасто доводилось. Так что бодрствование было, видимо, самой маленькой проблемой.

Когда он закончил читать первую главу этой странной недавно купленной книги, у него было всего несколько секунд, чтобы решить, верит ли он в то, что все прочитанные слова действительно обращены именно к нему.

Каждый рациональный атом его тела пытался взбунтоваться против этой мысли. Здесь есть какой-то трюк, очевидно же. Кто-то пытается его разыграть. Но книга точно знала, что он делает на каждом этапе чтения. И слова про того человека, которого он видел в окно, когда выглянул, убедили его, что хотя бы в этот раз сто́ит прислушаться к внутреннему голосу. Внутренний голос говорил ему, что странные слова могут сбываться. Более того, иногда на них имеет смысл полагаться.

Когда он высунулся из окна, он понял, насколько хрупка его рациональность.

Он должен понять, что здесь происходит. Понятно, что есть более логичное объяснение. Наверное, можно придумать что-нибудь лучше, чем просто поверить, что эта книга написана специально для того, чтобы давать ему советы, как сбегать от таинственных личностей, которые ищут бутылки виски. Но все это он сделает уже тогда, когда доберется до цели. И когда окажется подальше отсюда – так безопаснее.

Он слонялся по пустеющим улицам и думал, что же делать. В рюкзачке, который он взял с собой, болтались бутылка виски и книга. Непонятно, какая из этих двух вещей была более загадочной. Что такого есть в этой бутылке, что заставляет людей следить за ним и взламывать дверь в его квартиру глухой ночью? Надо набраться смелости, открыть эту книгу и начать ее читать.

Наконец он просто сел на тротуар, сбросил рюкзак и быстрым движением расстегнул молнию.

Он задумался, что́ вынуть в первую очередь. Книга сейчас казалась ему страшнее бутылки, он не хотел открывать ее без серьезной на то причины.

Он повертел в руках бутылку, рассмотрел ее.

Бутылка на первый взгляд была совершенно обыкновенная, со стандартными наклейками: название, выдержка и прочие прозаические данные. Никаких дизайнерских изысков, ничего особенного, кроме кружка в верхней части, который изображал печать. При более пристальном рассмотрении оказалось, что бутылка не запечатана. То есть она была закрыта, но крышку очевидно когда-то раньше уже отвинчивали. Кто-то уже открывал эту бутылку – но, насколько Бен мог увидеть, не пил из нее.

Бен вытащил пробку и понюхал виски. Запах был сильным, с четкой спиртовой составляющей и с тонким ароматом, который напомнил ему запах неостывшей золы в костре, как жгут на Лаг-ба-Омер[11], – такой слышится, когда костер вот-вот потухнет. По тротуару на другой стороне улицы прошла парочка, и какая-то часть мозга предупредила его: человек, который ночью сидит на тротуаре и нюхает бутылку виски, выглядит довольно подозрительно. Он быстро закрыл пробку и посмотрел на маленькую белую наклейку на горлышке бутылки.

«Обогащено в пабе „Неустойка“», – было написано на ней маленькими буквами. Рядом с буквами проступали бледные следы печати. Тонкие черные линии заходили и за пределы наклейки и запачкали горлышко бутылки, как будто кто-то хотел доказать, что печать поставили после того, как прилепили наклейку.

Он убрал бутылку обратно в рюкзак и задумался, не достать ли книгу. В конце концов решил не доставать. Он не будет открывать книгу, если это не обязательно. Он попробует справиться сам, при помощи логики, ума и смекалки – можно придумать много красивых объяснений, хотя на самом деле им двигало ощущение легкого ужаса от происходящего, – пока не поймет, что за этим стоит. Для начала не мешало бы узнать, где находится этот паб. «Неустойка».

Поначалу он хотел добраться до места, где можно посидеть в Интернете и погуглить этот бар или полистать телефонную книгу, но, к его изумлению, когда он задал простой вопрос прохожему на улице, то тут же получил всю необходимую информацию.

В сущности, кто еще мог ходить по улице в такое время с легкой пьяной улыбкой, как не те, кто знает подобные места? Он остановил первого же попавшегося прохожего, которого встретил и который не выглядел как нищий или извращенец либо и то и другое, и спросил его, знает ли он место под названием «Неустойка». Ему ответили, мол, прямо, на третьем повороте направо, а там спросить, потому что «это там недалеко».

Когда он спросил «там», его провели по еще нескольким улицам и поворотам – и наконец он оказался в тихом, совершенно вымершем переулке. Попытавшись вернуться на более оживленную улицу – ну, по крайней мере, относительно, – он вышел в переулок с односторонним движением и увидел маленькую вывеску: «Неустойка».

В общем, через пятьдесят с чем-то минут поисков Бен наконец нашел то, что искал. Он толкнул тяжелую входную дверь.

Даже в столь поздний час тут еще были посетители. Одиночки, пары, троицы. Спорили о чем-то, выпивали. Они уже явно достаточно нагрузились, чтобы социальные предписания не мешали им говорить все, что хочется, – но были еще недостаточно пьяны, чтобы утратить нить разговора. Двое мужчин, поджав губы, сидели возле узкой барной стойки. А за ней стояла девушка с короткими волосами и протирала винный бокал круговыми движениями. Она посмотрела на Бена и сказала:

– Кухня уже закрыта.

Он поднял руку – мол, не страшно – и постарался вспомнить, откуда ему знакомо ее лицо. Может, он ее где-то видел. Или любая девушка, которая нравится ему внешне, обманчиво кажется ему знакомой?

Он подошел к бару, немного наклонился к ней, постарался придать себе уверенный вид и сказал:

– Мне нужно поговорить с хозяином заведения.

– Ее сейчас нет, – ответила барменша, продолжая протирать уже сухой стакан. – Может, я могу ей что-нибудь передать?

– А когда она должна прийти?

– Не знаю. Может прийти в любой момент, а может – только завтра утром. Она приходит и уходит когда угодно, передо мной не отчитывается.

– Я… я думаю, что подожду ее.

– Хорошо, – сказала барменша. – Но если она не вернется до того, как последний клиент уйдет, боюсь, что мне придется запереть бар. Я не смогу оставить вас здесь до утра.

– Если она не придет до того, как все уйдут, я тоже уйду и вернусь завтра.

Она поставила стакан, взяла другой.

– Это так срочно?

– Видимо, да.

– Видимо?

– Да, это срочно. Очень.

Она пожала плечами:

– Садитесь, где хотите. Выпьете чего-нибудь?

– Воды, – ответил он.

Он сел в уголке и попытался устроиться поудобнее.

Играла незнакомая ему песня знаменитых ливерпульцев. Барменша положила на стол перед ним салфетку, а на нее поставила стакан с холодной водой.

– Спасибо, – сказал он, понимая, что как раз сейчас было бы к месту добавить остроумные полпредложения, – но вместо этого просто кивнул. Даже в обычных обстоятельствах он недостаточно быстро соображал, чтобы быть остроумным и галантным. При всем том, что с ним происходит сегодня ночью, требовать от себя галантности и остроумия было бы слишком – и он решил даже не затевать разговора.

Взял стакан, отпил из него несколько больших глотков – чтобы вернуть себе душевное равновесие.

Если бы он был настоящим мужиком, то уже за барной стойкой завязал бы с ней разговор.

Он увидел, как она уходит, и тихо вздохнул. Довольно было пары секунд, чтобы понять: для него она опасна. Что-то ощущалось в легкости ее шагов, в том, как она качала головой в такт музыке. Она была из тех девушек, которые рядом с тобой ведут себя с такой наглой естественностью, что ты думаешь: все будет так легко и просто. И что войти в ее жизнь тоже просто. И только потом ты понимаешь, что это обманчивое легкомыслие – не более чем ловушка, намазанная медом, которая одновременно притягивает тебя и защищает ее.

Знает он таких. Смешливых, клевых, умных девушек, которые возвращают тебе веру в женский пол. Ты только потом понимаешь, что все правила, границы и определения – кто кому подходит, а кто кому нет – никто не отменял.

В жизни Бена было не так уж много романтики. Те любовные чувства, которые он изредка испытывал, были односторонними.

Почти всю молодость он провел в размышлениях о фактах, которые не были научно обоснованы, но казались почти аксиомами. Например: чем недоступнее девушка, тем она красивее, и наоборот; самые потрясающие девушки становятся скучными в тот момент, когда соизволят заговорить с тобой. Он считал это сперва мужской трагедией, потом – женской трагедией, а в конце концов просто счел это заблуждением.

Он всегда чувствовал, что упустил свою первую любовь – ту девушку, которая была достаточно милой и дружелюбной, чтобы подарить ему ложную надежду, но в то же время достаточно легкомысленной и неуловимой, чтобы соблюдать безопасное расстояние и даже не дать ему возможности потерпеть неудачу в попытках добиться ее взаимности.

Кстати, одна из девушек-дизайнеров в редакции действительно обратила на него внимание. Но не так, как он бы хотел.

Он случайно подслушал разговор, в котором речь зашла о нем. Они шептались, смеялись, в какой-то момент произнесли слово «лузер». Он должен был вмешаться и сказать ей что-нибудь, – это очевидно. Но после этого события ответную речь он продумывал только частями и всегда – вечерами, обычно в душе. Он стоял под струями воды и про себя выговаривал ей, уверенно и красноречиво.

Я лузер? Правда? О’кей. Может быть. Верно. И что теперь? Все лузеры. Все. Всякое существо, которое живет и в конце концов умирает, по определению лузер.

Вот мы живем, реагируем на то, что происходит вокруг, как будто у нас есть выбор, и все время чего-то хотим. Все время нам что-то нужно. Воздух, еда, объятия, чувство принадлежности, правда, время. Все наше естество – это голод, нужда, нехватка. Бывает ли большее лузерство? Ведь никто не ходит по свету как победитель, никто не приспосабливает действительность для себя – и не движется к вечности.

Он произносил эту речь, стоя под горячими струями, с воодушевлением намыливаясь. И даже если у нас бывают моменты, когда мы чуть меньшие лузеры, втолковывал он ей, если есть такие озарения – они случаются тогда, когда мы позволяем себе сделать кому-нибудь подарок. Когда сам факт, что мы отдаем частичку себя, говорит, что мы способны давать, а значит, обладаем определенной силой. В это мгновение мы не так жалки, не так голодны.

Вот сейчас у тебя была возможность облагодетельствовать меня. Подарить доверие, эмпатию, внимание, заинтересованность. Долю секунды, которая тебе ничего бы не стоила. И этот шанс ты тоже упустила.

Так кто же тут лузер? Кто, а?

На этом месте он закрывал кран и выходил из ванной.

Он вздохнул. Он все еще не превратился из мальчика в мужчину. Нигде он не мог найти подробного списка признаков маскулинности, но воображаемые дискуссии в ванной уж точно не входят в этот список. Нет сомнения: он много чего упустил.

Он вынул бутылку виски из рюкзака и поставил ее на стол. Когда-нибудь нужно начинать. Это то, что пьют серьезные люди. Холодную воду? Ну, в самом деле. Он увидел, как барменша снова с удивлением посмотрела на него из-за барной стойки. Немного неприятно сидеть в баре с бутылкой виски, которую ты принес из дома.

Ну а что, возмутился он, а что? Нельзя? Запрещено законом? Вот он открывает бутылку. Если захочет, он даже выпьет прямо здесь. Можно даже и без стакана. Он посмотрит на барменшу обворожительным взглядом, полным силы, без страха, поднимет бутылку, как будто желая произнести тост, – и сделает несколько больших глотков, не отводя глаз. И только после этого поставит бутылку на стол…

Боже мой, властелин Петах-Тиквы, что это за дерьмо с ацетоном?

Жидкость обожгла ему язык и заполнила всю полость рта, включая промежутки между зубами, и он ощутил, что еще мгновение – и этот вкус повиснет у него на язычке в горле. Какой-то кислотный Гремлин[12]. Он инстинктивно сглотнул – но стало только хуже: этот пожар проник глубже, а янтарную лаву прибило к стенкам бедного горла. Да, он никогда не пил виски. Это был слишком большой глоток. Видимо, для него сейчас любой глоток был бы слишком велик. Глаза заслезились, он почувствовал, что жидкость жжет его, стекая по горлу до самого желудка, – хотя он был уверен, что внутри желудка не может быть нервных окончаний.

Затяжной кашель, отчаянный, как у утопающего, который пытается поймать ртом воздух, вырвался из его горла и унес все остатки его недолговечной иллюзорной маскулинности. Все, кто был в пабе, замолчали и посмотрели на него. Он все кашлял и прерывисто дышал, пока его пожирали по меньшей мере десять пар глаз, и он буквально слышал, как они думали про себя: может, встать и помочь ему? Пока он не задохнулся тут у всех на глазах…

Он поднял руку, чтобы все перестали на него смотреть.

– Все… ахххх… нормально… – Он подавился. – Просто… ахххххк, ухххххк, ббббуахххх, не в то горло… Ахххх… я слишком рано… я пытался сказать слово, пока пью… все в порядке… аххххк…

Они вернулись к своим разговорам, а он ощущал, как раздраженное горло постепенно «успокаивается». Только барменша все еще стояла и смотрела на него с легкой улыбкой, которую безуспешно пыталась скрыть. Наконец она подошла к нему и тихо спросила:

– Принести еще воды?

Он кивнул, стараясь не смотреть ей в глаза.

– Клево, – сказала она, – и скажите мне, если захотите чего-нибудь покрепче. Может, мы найдем какой-нибудь напиток, который вам понравится. По крайней мере, больше, чем этот.

И удалилась.

Через час открылась дверь – и вошла хозяйка заведения.

В «Неустойке» оставались только шесть человек. Бен, барменша, человек у бара, пребывающий в тихом отчаянии, и голосистая троица: эти сидели за столиком и все еще пытались болтать. Женщина, появившаяся в дверном проеме, выглядела совсем не так, будто она имеет отношение к этому заведению. На голове – неподвижные крупные седые локоны, явно уложенные с большим количеством спрея. Верхнюю часть тела облегала коричневая шерстяная жилетка – совсем не по сезону. Юбка – из толстой ткани, тоже коричневая, длиной до середины икры. Одной рукой она открыла дверь, а другой втащила за собой старую яр-ко-голубую сумку-тележку, из которой выглядывал розовый полиэтиленовый пакетик, как будто медуза, собирающаяся в панике удрать. Тяжелые ботинки и потертая поясная сумка завершали образ.

Стоя у двери, она оглядела помещение и пошла вдоль барной стойки, волоча за собой сумку-тележку.

Когда она поравнялась с барменшей, та, перегнувшись через стойку, прошептала ей на ухо несколько слов и показала на Бена. Пожилая хозяйка заведения посмотрела на него, с легким стуком поставила свою тележку и подошла к нему.

– Вы ждете меня? – спросила она.

– Да, – ответил Бен. – Очень рад познакомиться, госпожа…

– Вентор, – ответила она. – Уже поздно, молодой человек. Что вам нужно?

– Мне нужно поговорить с вами о Хаиме Вольфе.

Попытка оказалась успешной. Брови мадам Вентор поднялись на миллиметр или два. Она посмотрела на него, потом развернулась и огляделась: кто остался в пабе? Наконец снова посмотрела на него и спросила:

– Откуда вы знаете Хаима Вольфа?

– Я иногда навещал его. Сегодня получил кое-что в наследство от него.

– Что же?

– Бутылку. Виски.

Мадам Вентор устремила на него оценивающий взгляд – прикинула, сколько правды может содержаться в его словах, – и сказала:

– Ладно. Но не здесь. Наверху. Идите за мной.

Она вернулась к своей тележке.

– Как дела, народ? – спросила у троицы за столиком. – Не допили еще? Мы сворачиваемся. Идите домой, завтра в школу.

– Бабушка, мы уже давно не в школе, – сказал один из них.

– Бабушкой будешь называть свою маму, – ответила ему Вентор. – А если ты дурак, то уроки у тебя каждый день. Ладно, давайте, хорош мучить Оснат, ей тоже надо баиньки. Закругляйтесь потихоньку.

Она взяла сумку-тележку и потащилась дальше, вдоль барной стойки. Махнула Бену, чтобы шел за ней.

Проходя мимо последнего клиента, который остался в пабе, она кивнула ему и сказала:

– Иди домой, Миха. Жена уже ждет тебя, будет снова звонить, а этого я не хочу, спасибо. Давай, последний глоток, глубокий вдох – и домой.

Миха не потрудился даже допить. Он сполз со стула, медленно застегнул пуговицу на рубашке и молча вышел.

– Спокойной ночи, Оснат, – помахала госпожа Вентор, дойдя до конца барной стойки. – Закроешь тут все, ладно?

– Естественно, – сказала Оснат. – Спокойной ночи.

Когда Вентор и Бен дошли до конца стойки: она – устало волоча ноги, а он – нарочно отставая, – мадам открыла дверь, за которой обнаружилась лестница.

– Сейчас все это здание принадлежит мне, – сказала она Бену и зажгла свет. – Снизу – паб, на втором этаже – моя квартира и квартира Оснат, на третьем сейчас никто не живет. Еще несколько лет назад там жил Вольф, но сейчас все заперто. Поможете мне с тележкой?

Они медленно поднимались по лестнице. Здание было старое, лестница выглядела соответствующе, но все было чисто и проветрено. Когда они поднялись на второй этаж, мадам Вентор вытащила из кармана жилетки большую связку ключей и за секунду до того, как свет автоматически отключился, вставила ключ в замочную скважину.

Бен еще успел увидеть на двери напротив табличку с выцветшим рисунком: Снупи лежит на крыше красной будки, и надпись: «Оснат».

В гостиной у мадам Вентор все было именно так, как Бен и ожидал – как, собственно, и должна выглядеть гостиная у такой женщины.

Большой пестрый диван, книжные полки во всю стену. На стене напротив дивана – фотография мужчины с потухшим взглядом, в ковбойской шляпе, на комоде – черно-белая фотография какого-то человека и ваза с цветами – Бен не понял, настоящие они или искусственные. В люстре горят всего несколько лампочек. Мадам Вентор указала ему на диван. Сумку-тележку она поставила в углу гостиной, а сама пошла, должно быть, на кухню. Бен послушно уселся на диван, положив рюкзак на полу рядышком. Она вернулась с пачкой печенья и стаканом воды.

– Подождите тут минутку, – сказала она и исчезла в темном коридоре.

Бен осмотрел гостиную. Здесь не было ни телевизора, ни радио. У дивана стоял низкий шкафчик из темного дерева, на нем несколько фотографий, на этот раз цветных. Бен с интересом рассмотрел их – людей на них не было. Только разные виды – типичные места для хорошего отпуска.

Мадам Вентор вернулась, одетая в халат и шерстяные домашние тапочки, и села в кресло у дивана.

– Вы даже не притронулись к печенью, – заметила она.

– Я не голоден, – ответил Бен. – Да и в такое время не хочется печенья. – Часов здесь не было, как он заметил.

– Может, чаю? – спросила она.

– Нет-нет, – решительно отказался он. – Мне хватит, правда.

Она пожала плечами:

– Ну ладно. Значит, Хаим Вольф, так?

– Да.

– Хаим Вольф был хорошим соседом. Милый человек. Мы долго были знакомы. Именно он построил этот дом, знаете? Он основал «Неустойку». Когда он решил перебраться в дом престарелых, он продал мне все за немалую сумму.

– Мм, – сказал Бен, – Хаим Вольф умер.

Мадам Вентор сделала маленький глоток воды и кивнула:

– Да, я знаю.

– Я боялся, что вы можете не знать, – выдохнул Бен.

– Нет-нет, я знала.

– Я… я узнал об этом только на следующий день. Я пришел в дом престарелых в день, когда мы обычно встречались, – и только тогда мне сказали.

– Откуда вы знаете Вольфа?

– Мы познакомились, когда я писал статью о его доме престарелых, – сказал Бен. – Я интервьюировал разных… мм… пожилых людей, которые там жили, они рассказывали мне о своей жизни.

– Вы журналист?

– Нет… не совсем. Но чуть не стал им. Статью, кстати, так и не опубликовали.

– И вы продолжали общаться со всеми стариками оттуда? Или только с Вольфом?

– Только с Вольфом.

– Почему?

– Мы подружились. Ну, то есть у всех были интересные биографии, но Вольф всегда мог рассказать что-нибудь выдающееся. Всегда выяснялось, что с ним произошло что-нибудь ну совсем исключительное. Он много чего в жизни понял… разговаривать с ним было увлекательно. И он был очень приятным человеком.

Мадам Вентор улыбнулась и покачала головой.

– Да, чего у Вольфа было в избытке – так это рассказов о себе, – сказала она.

– Мы встречались раз в неделю, играли в шахматы и пили кофе. Иногда выходили погулять в садике при доме престарелых и болтали. Он был милый. У меня не всегда получалось приехать, но, по-моему, он не замечал, если я пропускал встречу.

– Вы сблизились?

– Нет… Ну, то есть мне кажется, что нет. Мы не говорили о личных вещах. Это было довольно заурядное общение, даже, я бы сказал, дежурное. Иногда я приходил – и мы только и успевали, что поиграть в шахматы, а потом мне пора было убегать на работу. А иногда Вольф плохо себя чувствовал, лежал в постели и только рассказывал истории из прошлого. Вряд ли это была настоящая близкая дружба. Я ходил к нему, прежде всего чтобы развеяться.

– А потом?

– А потом я обнаружил, что для него наши встречи были важны. Он завещал мне то, что, видимо, очень ценил. Нанял адвоката только для того, чтобы он хранил эту вещь и передал мне.

– Бутылку.

– Да, бутылку, на которой написано, что напиток обогащен в «Неустойке», – сказал Бен.

По лицу мадам Вентор было видно, как она напряглась.

– Где бутылка? – тихо спросила она.

– Здесь, – сказал Бен.

Он протянул руку к рюкзаку, вынул бутылку и поставил на стол.

Мадам Вентор молча уставилась на бутылку. В комнате воцарилась тишина.

– Что в этой бутылке такого исключительного? – спросил Бен.

– А кто сказал, что в ней есть что-то исключительное? – парировала мадам Вентор.

– Кто-то следил за мной сегодня весь день и пытался взломать дверь в мою квартиру, чтобы ее забрать.

Вентор судорожно вдохнула и пронзительно посмотрела на него:

– Кто?

– Не знаю, – сказал Бен. – Кто-то, кому она, видимо, очень нужна.

Мадам Вентор снова посмотрела на бутылку. Она все еще не притронулась к ней. Немного наклонилась, чтобы разглядеть ее вблизи, встала, взяла с комода очки. Надела их, вернулась в кресло, снова наклонилась и стала изучать бутылку – с одной стороны, потом с другой. Вдруг она подняла голову и взглянула на Бена.

– Вы пили из нее? – спросила она.

– Д… да, – сказал Бен. – Только что, пока ждал вас. Мне хотелось что-нибудь вытворить. Обычно я не пью.

– Сколько вы выпили? – тут же спросила мадам Вентор.

– Один глоток, – сказал Бен.

– Большой или маленький?

– Мм… кажется, большой.

– Насколько большой?

– Если честно, самый большой, который я только мог сделать.

Вентор откинулась назад, сняла очки – они повисли на шнурке у нее на шее. Закрыла глаза и спросила:

– И что случилось?

– Ничего, – сказал Бен. – Ну так, было крепковато. Я непривычен к виски. На самом деле я пью виски первый раз в жизни. Закашлялся.

Мадам Вентор открыла глаза:

– И все?

– Да. Ничего особенного. А… а что должно было произойти? – спросил Бен.

Она пожала плечами и ничего не ответила.

Мадам Вентор откинулась головой на спинку кресла, не сводя глаз с бутылки. Ее руки двигались как будто сами по себе, кончики пальцев соединились и образовали треугольник.

– Что ты учудил на этот раз, маленький старый поц? – пробормотала она. – Что ты нам подкинул?

Она закрыла глаза. Бен сидел на диване, не в силах решить: откинуться ему назад или остаться сидеть прямо, сказать что-нибудь или молчать и молча ждать, пока старуха очухается. Он ощутил, как вспотели ладони, и вытер их о штаны. Мадам Вентор все еще не двигалась. Наконец он не выдержал тишины.

– Так в чем прикол с этой бутылкой? – спросил он.

Мадам Вентор подняла руку, вытянув указательный палец: мол, секундочку.

Несколько мгновений спустя она открыла глаза.

– Мне нужно попить, – сказала она.

Она неожиданно легко встала с кресла и отправилась на кухню. Бен услышал, как она открывает холодильник, ставит на стол стакан и наливает в него жидкость. Наконец она вернулась с почти полным стаканом в руке.

– Апельсиновый сок, – объявила она. – Витамин С, это важно.

Она отпила из стакана, и Бен подумал, что, наверное, стоит сказать что-нибудь любезное.

– У вас уютная квартира, – произнес он. – Такие красивые снимки…

– Спасибо, – ответила мадам Вентор и рассеянно добавила: – А вы очень вежливы, молодой человек.

– Комод роскошный, – не мог остановиться Бен. – Явно очень качественный. Кстати, вон на той фотографии в углу… старик в ковбойской шляпе… кто это?

– Не знаю, – ответила мадам Вентор. – Эта фотография мне просто понравилась. Я всегда питала слабость к ковбоям…

– Странно, выглядит знакомо…

– Можете проверить в этом своем Интернете, – предложила мадам Вентор. – Наверняка без труда выясните, как его зовут.

– В любом случае снимок красивый. С закатом, все дела, – сказал Бен. – А почему вы перенесли его из подвала сюда?

– Я уже почти не спускаюсь в подвал, – сказала мадам Вентор и замахала рукой. – Ну, было жалко, если рамка рассохнется там, если никто…

Вдруг она резко повернула к нему голову.

– Откуда вы знаете? – спросила она.

– Откуда я знаю что?

– Откуда вы знаете, что эта фотография раньше была в подвале? – выпалила она.

– Я… я… я не знаю, откуда я это знаю, – смущенно сказал Бен. – Я просто помню, что она была в подвале. Здесь, внизу.

– Но я не говорила вам, что в этом доме имеется подвал.

– Я… я не знаю. – Он вдруг понял: происходящее его пугает. – Я просто помню, как эта фотография висела в подвале, в углу, рядом с книжным шкафом, над стиральной машиной, у доски, где мелки лежат и числа написаны…

Он поднял глаза на мадам Вентор. Глаза были огромными и круглыми.

– Вы пили виски, – сказала она.

– Я пьян? – не понял он.

Вдруг мадам Вентор рассмеялась, запрокинув голову:

– Не могу поверить, что он это сделал. Ой, Вольфик. Не могу поверить. Он это сделал!

– Кто сделал? Что случилось? Что вообще тут происходит? – спросил Бен. – Что происходит со мной?

Мадам Вентор помрачнела и поставила свой стакан на стол.

– Ничего страшного, – сказала она. – С вами ничего опасного не произошло. Пойдемте со мной. – И она направилась к двери.

– Куда мы идем? – спросил Бен.

– В подвал, – ответила мадам Вентор. Она повернулась обратно к нему, завязывая поясок халата. – Кстати, как вас зовут, молодой человек?

– Бен Шварцман.

– Так вот, Бен Шварцман, теперь ваша жизнь резко изменится. Пойдемте. И возьмите с собой бутылку.

9

Мадам Вентор закрыла за собой дверь.

– Зачем мы идем в подвал? – поинтересовался Бен.

– Чтобы освежить ваши воспоминания, – ответила мадам Вентор.

– Но что это вообще? Что со мной происходит? – вопросил он снова.

Снизу на лестнице послышались шаги. Показалась голова Оснат, а потом и вся она предстала перед ними.

– Все, – сказала Оснат, – закрыла.

– Балбесы ушли? – спросила мадам Вентор.

– Имеете в виду троицу за столиком на восьмерых? – улыбнулась Оснат. – Да, ушли. На сегодня все. Они как раз были милые.

– Балбесы, – отрезала мадам Вентор. – В театр, конечно, ходят в джинсах.

– Это вам виднее, – улыбнулась Оснат. – В любом случае сегодня уже никто не придет: закрыто.

– Отлично, – сказала мадам Вентор. – Мы с молодым человеком спустимся ненадолго. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответила Оснат и подошла к двери квартиры напротив.

– Минуточку! – закашлялся Бен. – Теперь я узнаю вас!

Оснат изумленно посмотрела на него.

– Ну да, я работаю тут в баре, – сказала она. – Вы видели меня десять минут назад.

– Да, правда, но не только это, – объяснился Бен. – Сегодня днем вы были у того адвоката. Как его… Стушберга. Вы вышли – а я вошел. Не помните меня? Я сидел там, в уголке, на этом странном диване.

– Извините, я не помню, – сказала Оснат. – Не обратила внимания. Но да, я там была.

Бен повернулся к мадам Вентор:

– Это тот самый адвокат, который дал мне бутылку виски. – И он помахал бутылкой.

Мадам Вентор шепотом спросила Оснат:

– Оснатик, он дал и тебе что-нибудь?

– Да, – пожала Оснат плечами. – Какую-то бутылку, которую Хаим Вольф оставил мне. Видимо, ответная любезность – за визиты и бутылки, которые я приносила ему время от времени из «Неустойки».

– А где сейчас эта бутылка? – спросила мадам Вентор, все еще шепотом.

Оснат мотнула головой в сторону своей квартиры:

– Здесь, у меня. Я заперла ее в шкафчике с напитками – ну, вы мне когда-то подарили.

– Ты пила из нее?

– Нет, решила оставить для особых случаев. Это недешевая бутылка. Он потратился. Мило с его стороны, – вздохнула Оснат.

– Давай-ка ты пойдешь с нами.

– В убежище?

– В убежище, в подвал[13], называй как хочешь. Вниз. Пойдем. Если твоя бутылка под замком – не страшно, ее возьмем потом.

– Что происходит? – спросила Оснат у Бена.

Мадам Вентор стала спешно спускаться с лестницы, шлепая подошвами тапок.

– Понятия не имею.

– Мадам Вентор, может, отложим до утра? Я падаю от усталости, – крикнула Оснат вслед розовому халату, спускавшемуся по лестнице.

– Нет, – отрезала мадам Вентор. – Пойдемте оба вниз.

Когда они дошли до тяжелой двери убежища, мадам Вентор вытащила ключ. Она отперла замок, за ним обнаружился большой засов, – и указала на Бена:

– Вы посильнее меня будете. Откройте.

Бен помучился с засовом, но в конце концов отодвинул его. Мадам Вентор протянула руку и открыла дверь.

В подвале было душно, пахло неприятно. Мадам Вентор поскорее включила вентилятор – он закрутился, разгоняя застоявшийся воздух. Желтоватый свет одинокой лампочки осветил помещение: в нем царил порядок, но все было покрыто слоем пыли. Здесь стояло несколько стульев, а некоторые были сложены штабелем, к стенам придвинуты два больших шкафа, забитых книгами.

На столе в углу Бен узнал шахматную доску и ящик для шеш-беша[14]. Другие коробки, которые лежали на нем, были слишком пыльными, чтобы понять, что в них. Над столом висела большая зеленая доска, а на полочке под ней лежали несколько мелков. Середину комнаты покрывал большой круглый цветной коврик.

– Садитесь, – сказала мадам Вентор, указав на стулья.

– Но, может быть, лучше… – начал Бен.

– Садитесь, садитесь, – повторила мадам Вентор нетерпеливо.

Они сели.

– Поехали, – сказала мадам Вентор. – Где была стиральная машина?

– Там, – сказал Бен и показал на один из углов.

– А где висела фотография ковбоя? – спросила она.

– Над ней.

– На какой стене – на этой или на той?

– На этой. – Он показал.

Мадам Вентор огляделась:

– Когда стулья были сложены штабелем, где она была?

– У стола, вон там, – сказал Бен.

– А там, на книжных полках, – продолжила допрос мадам Вентор, – на какую полку клали шахматную доску?

– Э-э-э… – замялся Бен. – Кажется… туда? – Он указал на нижнюю полку.

Мадам Вентор глубоко вздохнула. И выдала несколько коротких слогов – видимо, сочное ругательство на каком-то европейском языке, которого Бен не знал.

– Кто-нибудь может объяснить, что происходит? – спросила Оснат.

Бен поднял руки и замотал головой:

– Не смотрите на меня. Я понятия не имею.

– Мадам Вентор?

Мадам Вентор сунула руки в карманы халата:

– Да, нужно вам объяснить… И вообще, если Вольфик оставил эти бутылки вам, то, видимо, он достаточно вам доверял. Все равно рано или поздно пришлось бы вам это рассказать.

Она прошлась по подвалу, держа руки в карманах и упершись взглядом в пол. Некоторое время было слышно только шарканье ее подошв и жужжание вентилятора. Наконец она остановилась и посмотрела на них обоих:

– Чего вы хотите? В смысле, о чем вы мечтали, но так и не осмелились сделать?

– А это тут при чем? – пробормотала Оснат.

– Что? – спросил Бен, растерявшись.

– Например, поехать в Таиланд? Или спеть с рок-группой на стадионе на пятьдесят тысяч зрителей? Что-нибудь, что вы хотели бы испытать, но даже шансов не было? Гнаться с полицией за бандитами, которые ограбили банк? Шпионить в другой стране? Забить гол на «Камп Ноу»?[15]

– О чем это все вообще? – спросила Оснат.

– Именно это мы продаем в «Неустойке», – сказала мадам Вентор. – По крайней мере, продавали.

– Я уже давно стою тут за баром, но вообще не понимаю, о чем вы, черт возьми.

Мадам Вентор почесала щеку и повернулась к Бену:

– Что Вольф рассказывал вам о Бразилии?

– О Бразилии?

– Да.

– Он рассказывал, – ответил Бен, – что три раза был на карнавале. Сказал, что в Сан-Паулу есть всего пять стоящих ресторанов. И что бы там ни говорили, бразильские пляжи – только на третьем месте в мире.

– Телегу про пляжи я тоже помню, – сказала Оснат. – Согласна. Коста-Рика точно на первом. Самые лучшие волны, на которых я каталась.

– А что он говорил вам, сколько времени он там провел?

– Три месяца. По месяцу на каждом карнавале.

– Хаим Вольф, – со значением сообщила мадам Вентор, – провел в Бразилии почти три года. И видимо, за эти три года он не участвовал ни в одном карнавале. Все это время он провел в джунглях Амазонки, и до сих пор я понятия не имею, что он там делал и с кем общался.

– Тогда почему он?..

– А вернувшись с Амазонки, – сказала мадам Вентор, – он привез оттуда знание, которого в западном мире нет почти ни у кого. Он открыл, как люди могут обмениваться переживаниями.

Она замолчала и выдержала драматическую паузу. Жужжал вентилятор.

– Что это значит? – спросила Оснат.

– Скажем, девочка, ты действительно была на карнавале в Бразилии, – сказала мадам Вентор, – и хочешь рассказать об этом кому-нибудь, но знаешь, что, как бы ты ни рассказывала, слова не передадут всего, что ты испытала. Цвета, запахи, переживания, вся эта суматоха… Есть вещи, которые не передашь словами. Вольф нашел способ вынуть это переживание из твоей головы и поместить в голову другого человека, тем самым сделав это его переживанием.

– Вы о…

– Я о технике, которая позволяет взять у тебя все, что ты пережила, – и сохранить. Спирт, например, – отличный консервант, и потому очень многие воспоминания хранятся в вине, виски или бренди. Но на самом деле можно хранить переживания в любой еде или напитке, кроме воды. Лучше, конечно, выбирать продукты, которые долго не портятся. Масло, уксус, мед, иногда – сахар, семечки, которые хранятся в сухом месте, даже консервированные маринованные огурцы, уж если очень хочется.

– И когда кто-нибудь это съест… – медленно проговорила Оснат.

– Когда кто-нибудь это съест или выпьет, он получит твое переживание. Он будет вспоминать это так, будто сам пережил. Ему будет казаться, что с ним было точь-в-точь то же, что и с тобой. Что это он был на карнавале.

– Ерунда какая-то, – сказала Оснат и встала со стула. – Звучит бредово. И вообще, мне нужно спать.

– Спроси нашего друга, – сказала мадам Вентор. – Он выпил немного виски, которое оставил ему Вольф, – и сейчас начинает вспоминать то, что было с ним в подвале.

– В убежище.

– Какая разница. Важно, что Вольф решил поделиться с вами обоими тем, что ему было важно оставить после себя. Он хотел передать это тем, кому доверял.

– Откуда вы это знаете? – с подозрением спросила Оснат и медленно села.

– Я работала с ним, – сказала мадам Вентор. – Я была одним из его переживателей.

– Кем-кем?

– Когда Вольф вернулся в Израиль, – сказала мадам Вентор, – он решил опробовать технику, которой научился. Собрал группу молодых людей и научил их, как сохранять переживания. Он отправлял нас на край света за всевозможными переживаниями: прыгать с парашютом над пляжами Коста-Рики, дирижировать Венским симфоническим оркестром, играть в Национальной баскетбольной ассоциации – что хотите. Он создал целую сеть агентов, они участвовали в самых разных событиях и отправляли ему свои переживания. Поскольку удобнее всего было консервировать их в алкоголе, он создал «Неустойку». Вроде бы обычный паб – но тут продавались и особые бутылки. Ведь тогда такие места не были прибыльными. В те годы в Израиле люди не особенно ходили в пабы пить, а даже если и ходили, паб «Неустойка» был не бог весть что. Вольфу нужно было прикрытие для того, что он продавал на самом деле. Переживания.

– Так вы были одной из тех, кто… участвовал?

– Да. Я попала к нему, когда окончила университет, английскую филологию, и думала, что же мне теперь делать. Он предложил мне работу, за месяц обучил меня этой технике, а потом отправил на край света со спальником и сотней долларов в кармане. Где только я не побывала за одиннадцать лет! Чего только не делала. А в конце концов решила вернуться, отдохнуть и помочь ему с «Неустойкой». Рано или поздно этот образ жизни приедается – и все волей-неволей успокаиваются, становятся инертнее. И возвращаются домой. Если я хотела что-нибудь испытать, я всегда могла попросить у кого-нибудь из переживателей помоложе сделать это за меня и выпить с ним, когда он вернется.

Бен пялился на нее, не говоря ни слова.

– Не может быть, – произнес он наконец.

– Почему нет? – спросила Вентор. – У людей всегда есть ощущение, что человечество уже все знает. Так люди думали за десять минут до того, как обнаружили, что мир не плоский, за полчаса до того, как открыли структуру ДНК, за два дня до публикации теории относительности… В любую эпоху, в любое время нам кажется, что все революционные открытия уже сделаны и теперь остались только мелкие детали. Какая наивность…

Бен покачал головой и сказал:

– Но это не… Этого просто не может быть.

Мадам Вентор умудрилась развести руками, не вынимая их из карманов.

– Ну, значит, не может быть. Но это факт. Вы это сами сейчас испытываете. Кстати, если хотите, у меня осталось несколько образцов. Бренди с тем вечером, когда я была на концерте «Битлов», прямо у сцены, или отборное красное вино – в нем хранятся переживания, которые я испытала, когда смотрела высадку на Луну в прямом эфире.

– Вы говорите о трансплантации воспоминаний, – сказал Бен.

– Нет. Не воспоминаний, а переживаний, – сказала мадам Вентор. – Это больше, чем воспоминания.

– В каком смысле больше?

– Сколько будет три умножить на пять? – спросила мадам Вентор.

– Что?

– Ну-ну, просто ответьте. Три на пять.

– Пятнадцать, – сказал Бен. – А что?

– Сами посчитали? Правда? Пять раз складывали по три, пока не дошли до нужного ответа? Или просто выучили когда-то таблицу умножения – и сейчас выдаете?

– Я…

– В каком году началась Первая мировая война?

– В одна тысяча девятьсот четырнадцатом, – сказал Бен.

– Сколько электронов в атоме водорода?

– Один. К чему все это?

– Я имею в виду, что воспоминание в основном своем значении связано с данными и фактами. Личное присутствие совершенно необязательно. Это информация, которая находится у тебя в голове. А переживание – это совсем другое, оно меняет тебя самого. И это то, что мы продавали. Не информацию, а изменение.

Она прошлась по комнате и снова повернулась к ним.

– Понимаете, из чего люди сделаны? Из опыта. Из всего, что они испытали и пережили. Конечно, стартовые возможности определяются генетикой, но это только ядро, вокруг которого строится личность. Нас делают такими, какие мы есть, наши переживания. В школе не учат быть героем, нельзя научиться – и пойти совершать подвиги. Не это делает тебя героем. Тебя меняют твои собственные поступки, переживания перемещают в тебе какие-то частички, становятся твоими составляющими – и делают тебя тем, кто ты есть. Именно это понял Вольф, в этом его гениальность, и именно это он продавал. Правда, некоторые люди покупали переживания специально для того, чтобы убедить себя: да, они были в том самом месте и совершили то, что совершили. Вольф называл их туристами. Но его целевой аудиторией были люди, которые хотели измениться, которые хотели испытать что-нибудь в своей жизни. Люди, боявшиеся высоты, покупали переживание прыжка с парашютом – и переставали бояться. Стеснительные люди покупали целыми ящиками маленькие бутылки вина, полные простых переживаний от общения, чтобы приучить себя к этому, – и больше не стеснялись. Предприниматели, которые хотели приобрести опыт, покупали переживания от основания бизнеса. Люди, которые хотели развить в себе творческое мышление, покупали переживания художников и музыкантов. Вольф понял, что человека определяет именно то, что он испытал, – и дарил людям способ изменить себя. Люди получали здесь не только воспоминание, они проходили легкий душевный тюнинг.

Она обратилась к Бену:

– Есть что-то, что Вольф хотел вам передать. Это может быть переживание, которое вас изменит, но да, это может быть и просто событие, которое произошло с ним, – и он хотел, чтобы вы знали об этом.

– Я буду чувствовать, что это произошло со мной?

– Да. Ведь вы так чувствуете сейчас, да?

– Минуту, минуту, минуту! – сказала Оснат. – А чем в итоге закончилось дело с ними со всеми? В смысле, где они? Все эти переживатели?

Мадам Вентор вздохнула:

– Ничто не остается неизменным. В какой-то момент Вольф решил, что хочет открыть новые технические возможности, и бо́льшую часть времени посвящал не работникам, а исследованиям.

– Исследованиям? – спросил Бен. – Человек открыл, как передавать воспоминания от человека к человеку, – этого что, мало?

– Не воспоминания. Переживания, – поправила его мадам Вентор.

– Ладно, пусть будут переживания.

– В какой-то момент он почувствовал, что не успеет исчерпать весь потенциал идеи, – объяснила Вентор. – Обращаться к властям он не хотел, публиковать свое открытие – тоже: боялся, что его техника попадет в руки не тем людям, но были проблемы, которые он хотел решить. У него были всякие идеи, которые он хотел попробовать.

– Например?

– Например, как научиться хранить переживания в воде. Из всех веществ чистая вода была единственным, в котором нельзя было хранить воспоминания и события.

– Почему? – спросила Оснат.

– Никто не знает, – сказала мадам Вентор, пожав плечами. – Но Вольф пытался это обойти. Поначалу он старался найти как можно больше применений открытой им возможности. Представьте себе: влюбленные могли бы увидеть себя глазами своих возлюбленных и понять, что они значат для них. Учителя могли бы понять ход мышления учеников, увидеть, что им не дается. Споры не переходили бы в стадию безобразия, потому что стороны могли бы понять друг друга. Выйти из тюрьмы своего сознания, чтобы в мире больше не было отчуждения, – конечная цель его заключалась в этом. Но нужно признать, что я не слышала, чтобы какой-нибудь из его экспериментов или какая-нибудь из его поездок оказались успешными. Он почти ничего не рассказывал о том, что делает. Так или иначе, одна из причин была в этом. Вольф все меньше и меньше управлял переживателями.

Поначалу он надолго уезжал или закрывался в квартире. Когда переживатели приходили сдать то, что испытали, их было некому встретить – или тот, кто их встречал, не знал, куда какое переживание положить. И они начали исчезать. Курсы откладывались, потом отменялись целые циклы. В конце концов Вольф решил, что он не сможет усидеть на нескольких стульях. Он доверил нам бар, научил нас руководить группой переживателей, но перестал вести курсы. Время от времени он брал отдельных учеников и готовил их, но не более того. Все остальное время он что-то там исследовал.

Пока однажды его не хватил инсульт. Он успел кого-то позвать, его быстро отвезли в больницу, так что он отделался довольно легко. Но что-то в нем все же изменилось. Кратковременная память местами сильно пострадала. Он счел эту насмешку судьбы забавной, учитывая, чем он занимался всю жизнь!.. После инсульта он полностью утратил возможность экспериментировать. Он начинал эксперимент – и в процессе забывал, что делает. Так он мучился месяца два, пока однажды, во время одного из таких экспериментов, не смешал вещества в неправильной пропорции и не устроил взрыв. Ему оторвало палец. Я помню, как мы услышали этот взрыв, побежали к нему наверх. Представьте себе: он сидит в лаборатории, держит этот палец и смеется. Видимо, пришло время закончить карьеру, сказал он, теперь моя очередь немного отдохнуть. Тогда он переехал в дом престарелых и раз в три месяца надолго уезжал за границу с сопровождающей медсестрой. В доме престарелых старались защитить его от инцидентов, связанных с забывчивостью, – и, надо сказать, насколько я слышала, их становилось все меньше, и он был вполне доволен жизнью. А сюда стало приходить все меньше переживателей. Без Вольфа это место утратило свою притягательность, и они предпочли работать фрилансерами, продавать свои переживания напрямую частным клиентам.

– Сегодня я руковожу делами, – продолжила мадам Вентор. – Есть еще трое переживателей, которые зарегистрированы только у нас. Иногда они являются и сдают свои переживания, но главным образом я хожу по улицам и собираю их там. Некоторые переживатели перемещаются по городу – и надо бегать от одного к другому, чтобы предложить им хорошую цену. Вы видели мою тележку? Сегодня переживателей уже не много, да и качество, признаюсь, так себе, но до сих пор есть спрос. У меня наверху новая порция – днем я купила ее у одного старичка. Три месяца уговаривала его продать и сегодня наконец уговорила. Почти полностью сохранное переживание человека, который воевал во Вторую мировую на стороне русских. Это редкость. Но вы не поверите, что людям нужно! Сколько молодых людей хотят получить самый обыкновенный жизненный опыт – как растить внуков, например.

– Так, значит, всякий раз, когда кто-нибудь приходит, говорит нужные слова и я отправляю его к вам наверх… – догадалась Оснат.

– Это, видимо, кто-нибудь из постоянных клиентов явился за переживанием, – объяснила мадам Вентор. – Или один из дистрибьюторов. Или продавцов. В любом случае эти точно знают, чего они хотят. Каждый из них интересуется особым видом переживаний. Сейчас, признаюсь, рынок в кризисе, но что делать? Кто может себе позволить, находит личного переживателя, который сделает для него в точности то, что он хочет.

– Вау, потрясающе. Просто невероятно, – сказала Оснат, и глаза ее заблестели.

– Почему тогда нет предложения? Куда делись все переживатели? – спросил Бен.

– Некоторые работают по частным контрактам, как я и сказала, – ответила мадам Вентор. – Но в последние годы стали происходить странные вещи. Переживатели стали пропадать.

– Пропадать?!

– Вначале это выглядело как случайность. Кто-то поехал за переживаниями в Антарктиду – и не вернулся; кто-то отправился на сафари в Африку – и без вести пропал. Безусловно, такое бывает. Но в последнее время все больше переживателей завязывают с этим, исчезают или погибают при странных обстоятельствах.

– Кто-то уничтожает их?

– Не знаю, – пожала плечами Вентор. – Каждый такой случай сам по себе может быть несчастным случаем или ошибкой. А кому-то может просто надоесть это дело. Но когда за несколько лет этих случаев происходит так много, – это уже вызывает подозрения. В мире остается все меньше и меньше переживателей, и большинство завязывают, потому что боятся, что кто-то – не то человек, не то какая-то организация – их преследует. Становится все труднее найти переживания на рынке.

– Подождите, подождите, я не поняла, – сказала Оснат. – Сколько сейчас таких людей, которые умеют подмешивать эту штуку в еду?

– Мм, думаю, осталось всего несколько десятков, – ответила мадам Вентор. – Еще недавно были сотни.

– Сотни? – ужаснулась Оснат. – Ладно, все. Больше никогда не буду пить алкоголя.

– Это не обязательно алкоголь, – напомнил Бен.

– О my God! – Оснат обхватила голову руками. – Чего только я тут не пила.

– Все, что продается у нас в баре, – совершенно чистое, – уверила ее мадам Вентор. – Но если честно, насчет других мест не поручусь…

– Это безумие, – сказала Оснат. – Просто безумие. Но в то же время круто, правда? Но безумно.

– Не понимаю, – недоуменно произнес Бен. – Неужели он хотел именно этого? Чтобы я помнил, где стоит стиральная машина?

– Нет-нет, – быстро ответила мадам Вентор. – Это точно что-то еще. То, что вы обратили внимание на фотографию и стиральную машину, – случайность. В этой бутылке – целое событие.

Бен взял бутылку в руки и осмотрел ее.

– Почему бы вам не сделать еще один глоток? – спросила мадам Вентор.

Бен недоверчиво покосился на нее. Еще глоток? Она что, рехнулась?

– По-моему, больше не надо. Дайте мне минутку, – может, я смогу вспомнить и без этого.

Он закрыл глаза. Что именно произошло здесь, внизу?

Он глубоко вздохнул и втянул запах этого подвала.

– Это было во вторник, – сказал он. – Это было во вторник, зимой. Я был в свитере, насколько я помню.

– Он имеет в виду, что Вольф был в свитере, да? – шепнула Оснат мадам Вентор.

Та кивнула:

– Бену кажется, что это случилось с ним самим. Но да, ты права.

– Я спустился в подвал и зажег свет. Огляделся. Тут было не так пыльно, как сейчас. А потом… потом… потом я прошелся тут, посмотрел на все, касаясь разных предметов. Дотронулся до стен, переплетов книг, провел пальцами по стульям…

– Он хотел, чтобы вы помнили помещение, – тихо произнесла мадам Вентор, будто самой себе.

– Я оглядел комнату. Когда увидел фотографию ковбоя, – сказал Бен, – я посмотрел на него и сказал: «Хеллоу, мистер Билл».

– И?

– И подошел к доске.

– К этой? – спросила мадам Вентор и показала на зеленую доску, которая стояла у нее за спиной.

Бен открыл глаза, сказал «да» и снова их закрыл.

– Я подошел к доске и стал на ней писать. Написал несколько чисел. Мелом. Потом взял один стул из штабеля, сел перед доской и стал просто смотреть на нее. Смотрел на нее и на числа минут пять. Пока не услышал… услышал…

– Что вы услышали? – спросила мадам Вентор.

Бен снова открыл глаза и посмотрел на нее.

– Услышал вас, – сказал он. – Я почти уверен, что это был ваш голос.

– А что я сказала? – спросила мадам Вентор.

– Вы крикнули сверху: «Ну сколько можно? Долго я буду одна – на всех клиентов? Давай, поднимайся!»

Мадам Вентор покачала головой:

– Звучит разумно. Иногда я раздражалась на него.

– И тогда я прокричал что-то вроде: «Иду, иду», встал, снова подошел к доске и стер все числа.

– И?

– И тихо сказал: «Удачи». И все.

– И все?

– И все. Что было дальше – не помню.

Мадам Вентор наклонила голову и прошлась по комнате. Бен и Оснат смотрели на нее, затаив дыхание.

– Напиши эти числа, – сказала Оснат. – Давай посмотрим на них.

Бен подошел к доске и взял один из мелков. На секунду задумался, чертя мелом в воздухе, – и написал:

22 41 24 20 63 94 87 82 115 91 137

159 32 92 46 172 77 268 218 56 151

– И что это может быть? – спросила Оснат.

– Не знаю, – пожал плечами Бен. – Я просто помню эти числа.

– Вы уверены, что числа были именно такие?

– Да, – ответил Бен.

– У вас был какой-нибудь сейф? – спросила Оснат у мадам Вентор. – Может быть, это шифр от него? Или код банковского счета?

– Нет, – ответила Вентор, изучая доску. – Ничего не было. Это просто половина пазла. – Вдруг она резко повернулась к Оснат. – Нам нужна твоя бутылка. Вторая половина того, что Вольф пытался нам передать, находится там.

– Она наверху, – сказала Оснат. – Мне уже так не терпится выпить!

– Он отпил из первой, – может быть, ему же лучше отпить и из второй, – сказала мадам Вентор и кивнула головой в сторону Бена.

Бен вспомнил вкус виски и как оно обожгло ему горло:

– Что? А почему именно я? Мне кажется, не стоит…

– Тогда я выпью, не важно, – нетерпеливо сказала мадам Вентор. – Давайте принесем ее сюда наконец.

10

Когда Оснат открыла дверь своей квартиры, все трое тут же поняли, что бутылки там уже нет.

Не то чтобы все было перевернуто вверх дном, нет. Но вид квартиры не оставлял сомнений в том, что тут недавно кто-то побывал и что он что-то искал. Лихорадочно и быстро.

Оснат переступила порог и медленно обошла комнаты, совершенно потрясенная. Он быстро нашел то, что искал, и слишком много трудиться для этого ему не потребовалось, но все кухонные шкафчики были открыты, мебель в гостиной передвинута: он явно не церемонился. Оснат почувствовала легкую тошноту. В ее доме кто-то был. Кто-то залез в ее жизнь и копался там без ее ведома.

Она глубоко вздохнула и сказала:

– Кто-то побывал здесь в последние четыре часа.

– Почему ты так думаешь? – спросила мадам Вентор и вошла в квартиру вслед за ней.

– Примерно четыре часа назад заходил мой друг. Он поднимался захватить какую-то сумку – забыл у меня. Он сказал бы мне, если бы застал квартиру в таком виде. Кто бы это ни был, он забрался сюда после того, как Стефан ушел.

– Не знала, что у тебя есть друг, – удивилась мадам Вентор. – Так у тебя есть секреты от меня?

Оснат посмотрела на нее и разочарованно вздохнула.

– Ладно, извини, извини, – ответила мадам Вентор. – Я просто была уверена, что мы ничего друг от друга не скрываем.

– Вас сейчас именно это волнует?

– Ну, я же еврейская мама, – сказала мадам Вентор. – Где у тебя стояла бутылка?

Оснат показала на буфет в углу гостиной. Его дверцы были распахнуты, одна из них сломана, на полках – бутылки разных размеров.

– Они взломали мой бар, – сказала она. – И забрали только эту бутылку.

Она молча подошла к буфету и немного подвинула пальцем одну дверцу.

– Хочется кому-нибудь врезать. Причем сильно.

Мадам Вентор, зайдя в комнату, села на маленький желтый диван.

– Ну ладно, – подвела она итог. – Что поделаешь…

Бен все еще стоял у входа и нервно переступал с ноги на ногу.

– Ко мне тоже пытались вломиться, – сказал он наконец.

– Пытались? – переспросила мадам Вентор.

– За мной следили сегодня все время, после того как я вышел от адвоката. А после они поджидали меня на улице.

– Кто «они»?

– Может, не они. Он. Кто-то в синей бейсболке и черном плаще, длинном таком. – О книге Бен рассказать не решался: прозвучит по-идиотски. – Стоял под окном, а потом ушел, и я услышал, что он пытается взломать дверь. Я сбежал через окно.

– И ты не остался там, чтобы остановить его? Это же твой дом! – воскликнула Оснат.

– Мне… мне кажется, я видел у него оружие, – соврал Бен.

– А полиция?

– Я подумал: пока полиция будет ехать – он уже войдет, – сказал Бен. – Я сбежал из квартиры, только побросал в сумку самые основные вещи – и бутылку.

– Почему именно бутылку?

– Я… Я представил себе, о чем он думает… Что, наверное, за мной следили из-за этого, и все такое, – пробормотал Бен.

– А потом?

– А потом я увидел на бутылке наклейку: «Обогащено в пабе „Неустойка“», – сказал Бен. – И пришел сюда.

Оснат отправилась на кухню закрывать шкафчики и раскладывать все по местам. Бен наконец переступил порог квартиры.

– Так что будем делать? – крикнула Оснат из кухни. – Позвоним в полицию?

– И что скажем? – спросил Бен. – Что в твою квартиру кто-то ворвался и украл одну бутылку виски?

– Сейчас ничего не будем делать, – сказала мадам Вентор. – Будем ждать.

– Чего ждать? – не унималась Оснат, вернувшись из кухни.

– Что они попытаются связаться с нами, – ответила Вентор. – У нас половина пазла, у них – кто бы это ни был – другая. Ни одна из сторон не может понять, что Вольф хотел сказать, без другой стороны. Рано или поздно они отопьют из твоей бутылки, поймут, что им нужна наша, и позвонят, чтобы договориться.

– Или вернутся и попробуют украсть вторую бутылку, – сказала Оснат.

– Может, и так, – согласилась мадам Вентор.

– Я… я могу оставить ее где-нибудь? – с подозрением спросил Бен. – У вас, может, есть сейф?

– Лучше держите ее при себе, – ответила мадам Вентор.

– Но…

– Как бы то ни было, если они не найдут бутылку, они заберут вас, – сказала она. – Чтобы вы рассказали им о числах.

Бен сглотнул слюну. Что-то ему тут все меньше нравилось.

– Ты полностью доверяешь своему другу? – вдруг спросила мадам Вентор.

– Стефану? Конечно! – воскликнула Оснат.

– Может так быть, что это он?

– Ни в коем случае, – сказала Оснат. – Без шансов. Я слишком хорошо его знаю.

– Ты уверена?

– Да, да, уверена, – буркнула Оснат. – Я позвоню ему с утра – он точно скажет, что не видел ничего важного.

– Почему бы не сейчас? – спросил Бен.

– Потому что сейчас поздняя ночь! А Стефан выключает мобильник, когда ложится спать.

– Ладно, – сказала мадам Вентор и встала. – Видимо, действительно сейчас пора спать. Обо всем этом мы лучше подумаем утром, на свежую голову. Я позвоню Нати и скажу, чтобы завтра он не приходил на работу. Может, даже попрошу не приходить, пока сама его не позову. Пока мы разгадаем эту загадку, паб будет закрыт.

– Но… – попытался вклиниться Бен.

– У меня есть несколько знакомых, которые мне должны. Может быть, они сумеют помочь выяснить, кто так заинтересовался нашим виски.

– Погодите… – начал было Бен.

– Запри хорошенько дверь и ложись спать, – сказала мадам Вентор Оснат. – Не думаю, что им зачем-нибудь будет нужно вернуться, – но так, на всякий случай. Как ты?

– Я просто в шоке, – ответила Оснат. – Поначалу не поверила: подумала, что то, что вы рассказывали в подвале, – мягко скажем, странно. Но надо признать: видимо, у нас в руках действительно что-то такое, что очень нужно кому-то еще. За меня не волнуйтесь: за десять минут я все уберу – и квартира будет выглядеть как раньше.

– Погодите, – пробормотал Бен. – А мне как быть?

– Вас мы будем ждать утром, – сообщила ему мадам Вентор. – Позвоните снизу, мы откроем и…

– Но мне негде переночевать, – сказал Бен. – Наверняка они поджидают меня у дома.

Оснат вздохнула:

– В последней комнате по коридору есть раскладушка.

– А, здорово, – сказал Бен.

– Можешь отнести ее в убежище и ночевать там.

– Мм… это уже не так здорово, – буркнул он.

– Видишь ли, сегодня ко мне забрались воры. Я точно не готова ночевать в одной квартире с незнакомым парнем, – сказала Оснат.

– Пойдемте, – подытожила разговор мадам Вентор, – я принесу вам постельное белье. Мы разбудим вас утром.

«Какая-то ерунда, – подумал Бен. – Эта история нравится мне все меньше и меньше».

11

Ночь была относительно приятная, и Сами-уродец рассчитывал хорошо выспаться: он надеялся, что дождя не будет и что на него не полезут кошки.

Переулок, где он спал в последние два года, уже стал его домом. Ко всем углам он успел привыкнуть, ему здесь было уютно, а старое граффити уже выглядело как знакомая картинка на стене. Поэтому, несмотря на то что рядом была большая помойка, от которой порой сильно воняло, и канализационная труба, которая сотрясалась всякий раз, когда кто-нибудь из жильцов дома спускал воду, он думал, что неплохо устроился. Ну, относительно.

Эти улицы он знает уже семь лет, а они знают его. Спроси любого в этом районе, кто такой Сами-уродец, – и все укажут на него. Это тот, кто ходит со старой тележкой из супермаркета, набитой всяким добром, попрошайничает у водителей на выезде из промзоны и иногда, поздно ночью, стоит на перекрестке и поет. Сейчас такая приятная ночь, самое время петь – но он лучше ляжет спать. Сегодня он сравнительно неплохо поел. Пение лучше отложить до тех времен, когда ночью трудно будет уснуть от голода. Он будет петь до изнеможения – и усталость окажется сильнее, чем голод.

Уже никто не помнит его настоящего имени, и, наверное, это к лучшему. Настоящее его имя – из другой жизни, гораздо более простой. Жизни ребенка, которого время от времени обнимают, молодого человека, который мечтает о чем-то, молодого мужчины в расцвете сил. Теперь, когда он, хромой, в драной шапке-чулке, бродит без дела по улице со своей тележкой, разговаривает с чокнутой, которая спит на площади и постоянно ссорится с алкашом за заводом, – пусть лучше его зовут уродцем, чем настоящим именем. Нет причин пачкать это красивое имя неприглядной действительностью.

Он растянулся на своей картонке. Вполне качественный картон. Когда-то он был коробкой от 50-дюймового телевизора «Панасоник».

Высокое разрешение, беспроводной модем, поддержка других видов подключения. Он перечитывал это описание уже много раз, а однажды один парень в парке – он раздавал прохожим пончики в честь Хануки – даже объяснил ему, что все это значит. Теперь он уже хуже помнил все это. Важно, что это двуслойный толстый картон. И это если разложить. А если спать на коробке, не залезая в нее, – под тобой в два раза более толстый слой картона. Аж четыре слоя, – если задуматься, телевизору доставалось вдвое меньше.

Помойка заслоняла его от глаз прохожих. На входе в этот переулок было полно мусора, и это отпугивало людей. Чаще, если не приходили кошки, можно было проспать целую ночь – и тебя никто не будил. Конечно, если погода была хорошая. Вообще, против кошек он ничего не имеет, наоборот. Они милые, самостоятельные, с ними не так тоскливо. Но ночью они могут поднять шум, а если что-нибудь их напугает – запрыгнуть прямиком на тебя и, только приземлившись, понять, что ты живое существо. Каждую ночь, укладываясь спать, он проверял, чтобы помойка была закрыта и чтобы в мусоре, который рассыпан по земле, не оставалось еды. В большинстве случаев ничего больше и не требовалось.

Сегодня был неплохой день, подумал он.

Он прошелся по улицам и собрал не так уж мало бутылок, завтра можно будет их сдать и получить несколько шекелей. Этого иногда хватает на колу или, там, фалафель. Или стопарик.

Как почти каждый день, он ел в одном заведении, недалеко от магазина, где продают светильники. Там висит маленькая вывеска: «Ресторан», но все знают, что это благотворительная столовая. Тот факт, что в этой забегаловке просят заплатить шекель на входе, если можешь, еще не делает ее рестораном.

Еда там нормальная, хотя, вообще-то, часто подают одно и то же и, если честно, когда что-нибудь жарят, наливают слишком много масла, а это вредно. Он обычно долго мнет вилкой шницели перед тем, как съесть, чтобы выжать из них масло. А когда тамошние волонтеры – они улыбаются, но видно, что им слегка не по себе, – приносят ему тарелку, он всегда следит за тем, как они ее держат – снизу или сверху, окунув большие пальцы в соус. Если второе – то он съедает все, кроме того, к чему прикоснулись.

Но даже там сегодня был удачный день. Подавали вкусные кабачки, неплохую курицу, он успел зайти туда дважды: первый раз – в десять, сразу после открытия, а потом – в полтретьего, прямо перед закрытием, – и поел дважды. Иногда два раза поесть не разрешали. Но не сегодня.

А кроме того, ему удалось вынести большую бутылку колы. Они ставили на столы бутылки без крышек, чтобы никто не мог их закрыть и унести, но в этот раз у него на столе бутылка была полупустой, и он засунул ее в пакет так, что кола не пролилась и никто не заметил (по крайней мере, никто не попытался его остановить).

Колу без газа он пил весь день, было приятно. А уж бутылке-то точно найдется применение.

Еще он нашел полупустую пачку сигарет и увидел, как прямо перед ним полиция арестовывает наркомана, который сошел с ума и начал беситься. Определенно хороший день, даже с развлечениями.

В следующий раз, когда придет та старуха, он сможет отдать ей этот день. Она давала ему бутылку водки, а он клал в нее один-два дня из своей жизни. Оказывается, есть такие люди, которые хотят испытать, каково это – жить так, как он. Она неплохо ему платила. Он всегда обещал сам себе, что на этот раз истратит полученные деньги с умом, и каждый раз оказывалось, что вся сумма разошлась на какие-то глупости всего за пару недель. Она не раз предлагала ему всякие вещи, которые помогли бы завязать с уличной жизнью. Но он вежливо отказывался. Все же деньги, которые получают за работу, – это одно, а милостыня – совсем другое.

Стену дома над его головой на миг осветили огни подъезжающей машины. В такое время машины оказывались тут очень редко, и почти всегда можно было отвернуться от света – и не просыпаться. Но в этот раз машина остановилась недалеко от него.

Он услышал, как глушат мотор и хлопает дверца.

Появился какой-то человек со складным табуретом в одной руке и с чем-то вроде винной бутылки – в другой. Сами съежился, чтобы занимать как можно меньше места и вообще слиться с пейзажем, но, очевидно, его присутствие вообще не мешало этому человеку, шагавшему между пустыми коробками. Он свернул в переулок уверенной, тяжелой походкой и, немного не доходя до помойки, вынул и резко раскрыл раскладной табурет и установил его. Сел, оперся спиной о стену и поставил бутылку вина на землю рядом с собой. В слабом свете фонарей с большой улицы, проникавшем сюда, онемевший бомж различил его силуэт.

Но оказалось, что бомж все же издавал какие-то звуки. Человек на табурете уперся локтем в колено и уставился прямо в то место, где лежал Сами-уродец.

– Как дела? – спросил человек.

– У меня нет наркотиков, – машинально ответил Сами. – И ничего плохого я не сделал.

Человек махнул рукой, прерывая его:

– Понятно, понятно. Я ни в чем тебя и не обвинял.

Он снова выпрямился на своем табурете и что-то достал из внутреннего кармана костюма. В темноте трудно было разглядеть, что именно.

Прошло несколько секунд. Сами-уродец уселся на своей картонке – весь внимание. А человек на табурете все сидел и молчал, рядом с ним поблескивала бутылка вина, на коленях у него лежал странный бесформенный черный предмет, который он достал из кармана.

– Ты кто? – спросил наконец бомж.

– Кто я? – переспросил человек. – Э-э-э, не важно. Тебе не нужно это знать. Я лучше расскажу то, что тебе знать полезно. Знаешь, что это? – Он помахал черным предметом.

– Пистолет, – ответил бомж.

– Нет, не просто пистолет, – поправил его незнакомец. – Это глок-девятнадцать. Отличный пистолет! Поменьше, чем глок-семнадцать, но тоже подходит для самообороны. Магазин на пятнадцать пуль, и при этом он довольно легкий. Я бы дал тебе его потрогать – ты бы оценил, какой он удобный, – но по понятным причинам не дам. Люди не ценят «обычные» модели, понимаешь? Они уверены, что убить человека невозможно без лазерного прицела и всяких примочек. Но в реальной жизни пуля девятого калибра, которая вылетает из глока, ранит тебя не хуже, чем пуля от ремингтона или AR-пятнадцать. Важно, кто держит оружие, а не само оружие. Знаешь что? Мне нравится глок. О нем говорят всякие глупости вроде: «Подходит людям с маленькими руками», – можно подумать, что таким людям оружие, вообще-то, не полагается! У меня руки не маленькие, но я предпочитаю компактный глок-девятнадцать. Семнадцатый, может, и правильнее, но девятнадцатый гораздо удобнее носить и прятать. И он не слишком маленький, не такой, как двадцать шестой. Он средний – а это часто оказывается хорошим компромиссным вариантом, чтоб ты знал. Он приятен на ощупь. Правда. Иногда я даже испытываю удовольствие, когда чищу его.

Сами почувствовал, что левая нога у него слегка задрожала. Человек на табурете оглядел свое оружие в слабом свете фонарей с большой улицы и сказал:

– Если честно, у такого, как ты, есть тысяча способов умереть. Можешь случайно сесть на шприц, которым кто-то пользовался, угодить в крутую драку, даже просто заболеть воспалением легких. Если тебя застрелит из глока-девятнадцать профессионал – тебе, считай, повезло. Это будет быстро и легко, обещаю.

Он снова положил пистолет себе на колени и кивнул Сами-уродцу.

– Ты понял, что происходит? – тихо спросил он.

Бомж не ответил. С такими сумасшедшими не надо разговаривать. Нужно дать им высказать все, что они себе придумали, – иногда после этого они впадают в отчаяние. Или им становится скучно, и они уходят.

– Сейчас с тобой происходит вот что, – продолжал человек на табуретке. – В тебе бушует адреналин. Не будем вдаваться в подробности, ладно? О том, что именно происходит сейчас у тебя в мозгу, в зрительных буграх и в миндалине, есть всякие места в теле… В конце концов, даже в такой темноте твои зрачки расширяются, давление подскакивает, сердце начинает учащенно биться… Так всегда происходит. Дерись или убегай – вот что говорит тебе тело. Но что бы ты ни сделал, сейчас это тебе не поможет.

Левая нога Сами задрожала еще сильнее. Он попробовал напрячь мышцу, чтобы остановить эту дрожь.

– Знаешь, – сказал человек на табуретке, снимая со своих брюк невидимую пылинку, – когда-то люди делили мир на четыре ступени. Неживая природа, растения, животные и говорящие существа. Как категории в игре «съедобное – несъедобное», только более экзистенциально. Главная идея была в том, что между этими ступенями есть глубокие, существенные различия. Если ты умеешь говорить – ты стоишь выше любого другого животного, какая-нибудь овца стоит выше травы, которую она ест, а цветы – выше скал, на которых они цветут. Это было приятно, это вносило в жизнь порядок, а главное – говорило людям, что они тут самые важные, особенные, что они пуп земли, цель бытия и венец творения. Как нам повезло.

Но с тех пор мы немного подучились. Мы выяснили, что мы тоже всего лишь ступенька эволюции. Что между животными и говорящими существами нет принципиальной разницы, всего лишь мутировали несколько генов, сложились такие условия среды, в которых мозг смог немного подрасти, – в общем, совершенно случайный ход событий, в результате чего овца отправилась по одному пути развития, а мы – по другому. Вдруг мы поняли, что нет ступеней, есть одна ровная плоскость – может быть, с небольшим наклоном, но уж точно не ступени. Мы все – атомы, которые колеблются и собираются в молекулы, а они – в клетки, а они – в тела со сложно организованным поведением, которое мы называем «жизнью» – это слово мы сами придумали, но его значения не знаем. Мы действительно случайно перестали рычать и начали говорить словами, но это не делает нас более возвышенными и принципиально иными.

Это всего лишь еще одно происшествие – и не более того. Мы бродим по земле, полные тщеславия и чувства собственного достоинства, хотя бытие – это всего лишь зевок Вселенной на пути к энтропии. Знаешь, что такое энтропия? Не важно, сейчас уже не время учиться. Главное, что люди стремятся не к истине, а к удовольствиям; ту или иную истину мы изобретаем в зависимости от того, что нам сейчас нужно. Но знаешь что? Вся жизнь, вся эта последовательность – это всего лишь тормозной путь на дороге, по которой Вселенная катится к своей гибели. Это простая истина, которую мы отказываемся признать.

Сами рванулся было, чтобы встать. Его застывшие мышцы вдруг напряглись, он протянул руку к шероховатой стене и попытался подняться, но картонка выскользнула из-под его ног. Он оцарапал руку о стену, ударился коленкой о мостовую и рухнул на землю всем телом, лицом вниз.

– Что ты собираешься сделать? – сказал человек на табуретке. – Только не вздумай удирать. Мне же придется застрелить тебя прямо сейчас – ты и метра не успеешь пробежать. А я не хочу спешить. Не комкай финал. Ты должен мучиться долго. Он любит, когда я треплю вам нервы, перед тем как застрелить; он любит видеть, как вы дрожите от страха. Не надо прерываться раньше времени, хорошо?

Сами тихо выл, изо рта капала слюна.

– Так о чем бишь я? – продолжил мужик с пистолетом. – А, об истине. Истина проста. Она такова: люди – это уродские создания, полные тщеславия, которые равнодушно и отупело слоняются по свету и пытаются схватить все, что попадается под руку. Они удовлетворяют разные свои желания, судят, но стараются не быть судимыми, называют стоны своего алчного сердца мечтами и презирают всех, кто не такой, как они. Они – тысячеголовое чудовище, каждая голова хочет чего-то своего, и в конечном счете они перегрызают друг друга.

Иногда по ночам, думал Сами, здесь проезжает патруль. Следит, чтобы все было тихо. Обычно фары его будили – и это раздражало, но сейчас он так жаждал увидеть это мигание в конце переулка. Может, и этой ночью проедут? Ну вдруг?

– Пройдись по улице, посмотри на людей, – продолжал человек на складной табуретке. – Все, кого ты увидишь, даже самая прелестная девушка на этой проклятой планете, – все они не более чем куски мяса, которые потребляют пищу и исторгают дерьмо. Миллионы кожаных мешков с дерьмом, населяющих этот мир, то наполняются, то опорожняются.

Вот тебе и истина. Неживая природа и говорящие существа находятся на одной плоскости, и разница между ними очень мала – всего лишь в уровне сложности их организации. А не в принципе их существования. Тот, кто становится человеком, не поднимается на более высокую ступеньку. А тот, кто становится частью неживой природы, не опускается. Жизнь не чудо, а смерть не трагедия. Это две точки на одном и том же графике – и все. Убийство – не такое уж великое дело, убить – не больше чем сорвать цветок или раздробить скалу на мелкие камни. Через полминуты пуля из моего глока пройдет через твой череп, проделает в тебе дырку и превратит тебя из мешка, производящего дерьмо, в неживой предмет. Так что ни тебе, ни мне не нужно расстраиваться по этому поводу. Это почти как проколоть воздушный шарик шампуром. Раз – и все, был шарик – и нету.

Бомж на картонке уже не слушал. Его мозг лихорадочно пытался обдумать возможность сбежать. Ужас парализовал его, мысли крутились вокруг одного и того же – приходили к одним и тем же решениям, которые оказывались бесполезными, и возвращались к начальной точке.

Нет. Не может быть, что все закончится именно так.

Человек на табуретке поднял пистолет к свету и взвел курок – холодно звякнул металл.

Он направил дуло на Сами, держа пистолет двумя руками, все еще сидя на табуретке и крепко упираясь ногами в асфальт.

– Вставай.

Тело бомжа отказывалось двигаться. Он пытался выговорить что-то пересохшим от страха ртом, но смог выдавить из себя только короткое и хриплое «пожалуйста…».

– Ой, ну в самом деле! – В голосе человека на табуретке послышалось раздражение. – Просто встань, и все. Что тут непонятного?

Потихоньку, прижавшись к стене и опираясь на нее, бомж поднялся на дрожащие ноги.

– Отлично, – сказал человек с глоком. – А теперь – только бизнес, ничего личного – я заключу с тобой сделку. Сколько там отсюда до улицы? Десять метров? Пятнадцать? Давай договоримся. Я дам тебе свалить. Если ты успеешь добежать до улицы прежде, чем я выстрелю в тебя, я не буду тебя догонять. Что скажешь на это? Посмотрим, кто сильнее: ты в беге или я в стрельбе. Давай, на старт.

Сами-уродец дрожал. На таких ногах у него нет шансов смыться. Он точно не успеет добежать до светлой большой улицы.

– Беги! – закричал человек с пистолетом. – Вперед! Оп! Оп! Ты можешь! У тебя хватит сил!

Сами немного наклонил корпус. Нет, он точно не успеет.

– Давай! Верь в себя! Марш!

Если он добежит – останется в живых.

– Всего лишь десять метров. Давай! Раз! Два!

Не так. Не так. Не так. Не может быть, чтобы все закончилось вот так. Так не честно.

– Три! Марш!

Сами-уродец бросился наутек. Ноги подгибались, во рту пересохло, глаза слезились – он пытался определить расстояние до квадрата света: тот был все ближе. Осталось всего двадцать шагов, пятнадцать, десять. Бог ты мой, за что мне это?

Послышался одинокий выстрел, который разве что перебудил окрестных кошек.

12

За дверью убежища что-то звякнуло, через пару минут этот звук сменился скрежетом металла. Большой металлический засов отодвинулся, и дверь со скрипом повернулась на петлях.

Бен поднял глаза от книги. На пороге стояла Оснат. Она нагнулась и взяла с пола две кружки.

– Доброе утро, – сказала она. – Хочешь кофе?

Она протянула ему одну кружку, он закрыл книгу, отложив ее на раскладушку, и привстал навстречу Оснат. Взяв у нее кружку с кофе (осторожно, еще горячо!), он снова сел на раскладушку.

– Доброе утро, – произнес он хриплым голосом.

Он не спал уже больше часа, но дверь была заперта снаружи, и он был вынужден просто сидеть и надеяться, что кто-нибудь вспомнит о нем и придет его проведать в ближайшее время. Это было, пожалуй, обидно.

Он мерил шагами подвал. Задумчиво проводил пальцами по книгам на полках стеллажа, который стоял у стены: хотел запомнить, каковы на ощупь их переплеты. Неужели ему суждено именно это – быть человеком, которого забыли в подвале?

Дома, ночами, лежа в одиночестве в кровати (он ложился спать рано: а что еще ему было делать?), Бен задавался вопросом, когда же он сломается. Когда что-нибудь в нем лопнет и он наконец выйдет из себя, потеряет контроль над собой. Наорет на официантку, которая ни в чем не виновата, устроит скандал в каком-нибудь присутственном месте, будет в отчаянии колотить кулаком по случайно попавшейся стене, по чьей-нибудь откормленной морде или подвернувшемуся под руку равнодушному столу. Но ничего такого не происходило. Он понял, что фантастически вынослив и его совершенно не трогает вся эта фигня, все это дерьмо, которое он привык жрать годами. Его внутренний механизм всегда заставлял его прогибаться, избегать открытых конфликтов и осторожно подкручивать пламя внутри себя – до терпимого градуса. Из всех способностей в мире он получил только эту – способность с умом выбирать себе окружение и не ломать дров. Он предпочел бы способность вставать на дыбы, когда обстоятельства вынуждают. Внутри у него все время клокотал гнев на самого себя – на то, как он убивал в себе маленькие желания, чтобы продолжать жить «по правилам» и «считаясь с окружающими». Он высмеивал самого себя за безвольно опущенные плечи, за то, что он слишком легко принимал все, что выпадало на его долю, и мирился с тем, что все вокруг смотрели сквозь него. Что-то в нем хотело дать этим «окружающим» по яйцам, развернуться и уйти, не оглядываясь. Но это что-то было слишком слабо, как оказалось.

Он довольно долго бродил по подвалу, чувствуя себя при этом как зверь в клетке, после чего опустился на пол и несколько раз быстро отжался. Темп вдохов и выдохов, ощущение усилия – в руках, по бокам грудной клетки – вернули ему концентрацию.

Лишь в последние годы он заметил, что физические упражнения могут утешить и успокоить его – если они достаточно выматывающие. Он стал ходить в небольшой фитнес-клуб в подвале торгового центра недалеко от его дома. Вокруг него по движущимся дорожкам шагали молодые девушки в блестящем обтягивающем почти-что-белье, мужчины парами или тройками поднимали ужасающие веса, громко издавая звук «псссс» при каждом рывке, как гидравлический компрессор мусоровоза.

Он приходил, бегал, старался, занимался на всех тренажерах с пылом неофита, который отрекся от своего темного прошлого и пришел к религии. Тянулись месяцы, он становился сильнее, чувствовал, как наливались мышцы и будто окутывали все тело. Но это не меняло его сути: он все так же не мог подойти ни к одной из тех девушек в блестящих шмотках, что энергично шагали на беговых дорожках, и у него не было никого, кто мог бы придержать для него штангу, и ни разу он не набрался смелости попросить, чтобы эту ужасную музыку заменили на что-нибудь другое. По недолгим взглядам завсегдатаев клуба можно было легко понять, кем он им казался: неуверенным в себе мужиком, который на первой тренировке попробовал поднять слишком тяжелый для себя вес, уронил тяжелую штангу на грудь, лежал и хрипел: «Кто-нибудь… кто-нибудь… кто-нибудь может помочь мне поднять?»

Через год, за который никто не сказал ему ни слова, он перестал ходить в фитнес-клуб. Продолжал бегать по утрам по берегу моря или по парку, расстилал на кухне коврик и делал упражнения.

Телесные мускулы гораздо проще качать, чем духовные. Упереться во что-нибудь – и вперед. Но что делать с тем, что внутри, когда нет ни одной прочной вещи, на которую можно опереться?

Что делать, когда ты не веришь ни во что, когда ничто тебя не поддерживает, у тебя нет друга или партнера, в любви которого можно быть уверенным, нет страсти, которая толкала бы тебя вперед, ничего абсолютного? Куда податься, за что уцепиться, когда все относительно, изменчиво и подвижно, как корабль? Когда все – зыбкий песок, который проваливается у тебя под ногами, когда ты живешь лишь по инерции, – за что держаться?

Он попробовал понять самого себя, открыть себя слой за слоем, ломтик за ломтиком или хотя бы последовательно изучить этот мир. Иногда он признавался себе: попытка понять жизнь путем изучения всевозможных фактов о мире не была особенно удачной. Но он продолжал надеяться, что инстинкту, который вроде бы должен быть у всех, – двигаться к счастью – можно научиться, если хорошенько изучить мир. Раз в год-два он решал «вылезти наружу», «запачкать руки грязью жизни», но каждый раз отступался за минуту до того, как выйти из замка своей души, возвращался к тому, что было ему знакомо, к привычному жизненному укладу.

Иногда, впрочем, он узнавал что-нибудь, что освещало какой-нибудь уголок в его жизни. Например, как-то раз он прочитал статью о ките-одиночке. Где-то там, в толще вод Тихого океана, оказывается, плавает себе туда-сюда кит, которого ученые называют «пятьдесят два герца». Все остальные киты поют друг другу на определенной частоте, от пятнадцати до двадцати пяти герц, – а этот кит почему-то поет на частоте в пятьдесят два. Ни один другой кит ему не отвечает, никогда, – и он плавает так по океану десятки лет, без стаи, поет непонятно кому и не получает ответа.

Он вспомнил, как дочитал эту статью, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Может быть, в этом дело? Может быть, и он вещает на своей собственной частоте, говорит на языке, которого не знает ни один другой кит?

Мы все, в сущности, киты-одиночки. У каждого – своя частота.

Перед тем как открылась дверь, он сидел на раскладушке в подвале под слабым неоновым светом и возвращался к этим знакомым мыслям. Чувствовал, как они появляются в его мозгу – и исчезают. Осколки раздумий, о существовании которых никто, в том числе он сам, больше не вспомнит – даже завтра утром. Трагедия потерянных мыслей. Миллионы легких ощущений и высказываний, тонких, как капилляры, не умеющих толкаться и незаметно исчезающих навсегда. Кто знает, сколько умных мыслей стали пустотой только потому, что рядом с ним в постели нет никого, кому бы он смог прошептать их на ушко – и тем дать им жизнь за пределами жестокого ускользающего мгновения.

В такие моменты он надеялся, что жизнь вообще не имеет смысла. Тогда все было бы куда легче…

Он сунул руку в рюкзак, нашел там книжку, купленную вчера, вытащил ее. На полках рядом стояли десятки книг, их можно было читать, чтобы скоротать время, пока кто-нибудь вспомнит о нем и откроет подвал, но бессилие, овладевшее им, легкая меланхолия, которая окутала его здесь, под землей, заставили его полезть в рюкзак. Он открыл книгу на случайной странице и начал читать.

Услышав скрежет за дверью, он поспешно дочитал последние слова главы и закрыл книгу.

– Ты уже давно не спишь, да? – спросила Оснат.

– Да, – ответил Бен. – Я проснулся и вспомнил, что вы заперли меня снаружи. Думаю, я тут хожу уже часа полтора. Если до этого я очень смутно помнил эту комнату, то теперь мы, так сказать, лично знакомы. Я теперь знаю здесь на полу каждую плитку.

– Извини, я поздно встаю, – сказала Оснат. – Всегда говорила себе, что хоть ранняя пташка и ловит букашку, но ранней букашке не позавидуешь. И пока я не узнаю, кто я – пташка или букашка, – лучше не буду рисковать.

– А где мадам Вентор?

– Ушла. Сказала, что хочет поговорить с несколькими людьми – посоветоваться, порасспросить «народ на улице», что-то такое.

– А. Понял.

– Извини, что мы тебя оставили здесь.

Бен попробовал отрицательно покачать головой, но вдруг осознал, что делает странные движения – как будто у него прихватило спину.

– Ерунда, – сказал он. – Зато тем временем я почитал несколько интересных книг из вашей библиотеки.

– Из библиотеки Вентор, – уточнила Оснат. – Я не имею к этому всему отношения.

– Не вопрос, из библиотеки Вентор, – согласился Бен. – Кстати, как ее зовут?

Оснат отхлебнула кофе из кружки, оперлась на дверной косяк. Она была в синих спортивных штанах и белой армейской футболке – надела что под руку подвернулось.

– Понятия не имею, – ответила она.

– Как долго ты работаешь здесь?

– Несколько лет. Четыре, четыре с небольшим.

– И ты не знаешь, как зовут твою начальницу?

Она пожала плечами:

– Нет. Я всегда обращалась к ней «мадам Вентор», и этого как-то хватало. Я даже не уверена, что она сама помнит, как ее зовут.

Оснат вошла в комнату, взяла стул и села напротив Бена.

Он сделал глоток и почувствовал, что кофе чудовищно горький.

– Как тебе кофе? – спросила она.

– Мм… неплохо… – выдавил он и сделал еще глоток этой отвратительной жидкости – в качестве доказательства. – Даже очень вкусно. Спасибо.

– Да что ты! – сказала Оснат. Она вытащила из кармана штанов несколько бумажных пакетиков. – Тогда добавь сахара, и он будет вообще обалденным.

Бен закусил верхнюю губу и взял один пакетик. Разорвал его, высыпал сахар в кружку.

– Я просто хотел проявить любезность, – оправдался он.

– Не страшно, я понимаю, – улыбнулась Оснат. – Я ведь не знала, сколько сахара ты кладешь.

– Да-да. Конечно.

Он помешал кофе в кружке, сделал еще глоток – на этот раз было уже куда терпимее.

– Как тебе спалось? – спросила Оснат.

– Отлично, – сказал Бен. – Спалось хорошо, кровать очень удобная и…

Он посмотрел на нее, увидел легкую улыбку на ее лице и вздохнул:

– Отвратительно. Спалось просто ужасно. Эта раскладушка – полное говно, все время скрипит, матрас очень тонкий, какая-то пружина впилась мне прямо между лопаток. Не знаю, сколько часов я смог проспать. Даже сейчас, когда я сижу на ней, и то проваливаюсь.

– Да ладно?! – Оснат вопросительно подняла бровь. – А я так люблю на ней спать!

Бен подозрительно на нее посмотрел, она рассмеялась. Он растерянно улыбнулся, отвел взгляд, и они снова принялись за кофе, делая синхронные глотки.

– Откуда ты знаешь Вольфа? – спросила Оснат.

– Как-то я делал репортаж о людях из его дома престарелых, – сказал Бен. – И вышло так, что мы подружились. Я приходил раз в неделю или две, играл с ним в шахматы, разговаривал. Он был… мм… не таким, как все. А ты как с ним познакомилась?

– Когда я начала здесь работать, официально владельцем паба был он, и собеседование при приеме вел он. Иногда мадам Вентор просила меня навестить его в доме престарелых и рассказать, как тут дела, или передать письма – они все еще приходили ему сюда, на этот адрес.

– Он долго здесь прожил?

– Да, пока не переехал в дом престарелых. На третьем этаже, над квартирой Вентор. И да, у нас тоже был особый ритуал: я приходила и приносила какой-нибудь новый крепкий напиток, который мы получали. Ему страшно нравилось их пробовать. Иногда я забегала к нему, просто чтобы поговорить. Все думали, что я его внучка. Он был настолько не похож на обычных стариков! Внутри – как будто ребенок.

– И все эти истории…

– Да, – сказала Оснат. – И все, что он говорил о жизни. У него был такой острый, пронзительный взгляд. Тихая радость человека, который немало повидал, а теперь отдыхает, довольный собой. Мне нравилось, как он всегда говорил, что не важно, куда судьба тебя забросит…

– Главное – не жить мелко, – подхватил Бен.

Оснат замолчала и улыбнулась сама себе.

– Да, – мягко сказала она и поднесла кружку к губам. – Я не уверена, что мы правильно понимали, что он имел в виду. Многие люди считают свою жизнь мелкой, просто потому что все время сравнивают. Он говорил о великой жизни, которая суждена тебе, а не кому-нибудь еще. Жизнь, которая тебе как перчатка, сказал он мне как-то раз. По-моему, Вольф говорил не о высокой жизни, а о глубокой.

Бен молчал. Наконец сказал:

– Да.

Они молча допивали кофе. Наконец Оснат поставила пустую кружку на пол.

– Надо найти вторую бутылку, – произнесла она.

– Хм, – сказал Бен. – Если честно, я просто хочу вернуться к обычной жизни. Я принес вам бутылку, которая мне досталась. Моя миссия выполнена.

– К обычной жизни? Не смеши меня, – возразила Оснат. – Эта идея – переживания в… бутылках! Это самое классное, о чем я слышала! Я просто не могу упустить эту возможность!

– Возможность чего?

– Приключений.

– То, что для тебя приключение, для меня опасность, – сказал Бен.

– Эй. – Она погрозила пальцем. – Мы ведь только что говорили о мелкой жизни, а?

Бен пожал плечами и снова взялся за кофе. Оснат посмотрела на него, склонив голову набок и нахмурив брови.

– Я одного не понимаю, – сказала она.

– Чего? – спросил Бен.

– Как ты догадался взять бутылку, когда решил удрать из дома? Как ты понял, что тебя преследуют именно из-за нее?

– Я же говорил. – Бен заерзал на раскладушке. – Я заметил, что за мной следят с тех пор, как я вышел из конторы адвоката, и исходил из предположения, что следят именно из-за этого.

– Не верю, – покачала головой Оснат. – Даже если ты как-то умудрился понять, что они следят за тобой ради бутылки, которую, как они думали, ты получил от него, – ты ведь просто мог оставить ее в квартире, и все. Если ты не знал, что́ в бутылке, и не подозревал о ее важности, зачем ты взял ее с собой?

– Я… – пробормотал Бен. – Я…

– Ты знал раньше обо всей этой истории с переживателями, правда? – сказала Оснат. – Ты ведь сам переживатель?

– Нет, нет, честно, – испугался Бен. – Ничего я не переживаю. Ну, то есть я не из них.

Оснат откинулась на спинку стула и пронзительно посмотрела на Бена.

– Тогда зачем ты взял бутылку с собой? – спросила она.

Бен вздохнул. Дело все больше запутывалось.

– Потому что мне так сказала книга, – наконец выдавил он.

– Что? – переспросила Оснат. – Книга?

Бен поднял книгу, которая лежала рядом с ним на раскладушке, и протянул ей. Оснат взяла ее и повертела в руках.

– Почитай то, что написано на задней обложке.

Она пробежала строки на задней обложке и подняла взгляд на Бена.

– Что это вообще такое? – спросила она.

– Не знаю, – сказал он. – Но такое впечатление, что это предназначено мне. Эта книга попалась мне вчера вечером. Именно из нее я узнал, что кто-то за мной следит. А придя домой, я начал ее читать. Там было обо мне, Оснат! Вот прямо обо мне! Там было в точности описано, что я делаю, написано про человека, который стоит на улице и следит за тем, что происходит в моей квартире. Там были инструкции для меня!

– Это книга привела тебя сюда?

– Нет. В книге говорилось, как сбежать из квартиры. В «Неустойку» меня, если честно, привела наклейка на бутылке. В книге написано, что каждый раз в трудный момент я должен открыть ее на случайной странице – и там будут указания, что делать.

– Ты серьезно?

– Да.

– Книга рассказала тебе, что делать?

– Да.

– Именно тебе. Книга, которая вышла тиражом в несколько тысяч, была предназначена именно тебе.

– Да.

– И дает тебе инструкции. То есть всякий раз, когда у тебя проблемы, ты можешь просто открыть ее – и она скажет тебе, что делать.

– Именно это было там написано. До сих пор это сработало только один раз, когда я раскрыл ее на первой главе.

Оснат посмотрела на переплет книги, потом на Бена и снова на книгу.

И потом еще раз на Бена.

Она рассмеялась, схватилась за голову и недоверчиво закивала.

– Вы чокнутые, – крикнула она. – Вы все. Ты, мадам Вентор – вы чокнутые. Каждый из вас – по-своему.

Она потрясла книжкой перед глазами Бена:

– Вот это? Вот эта штука говорит тебе, что делать?

Бен сидел съежившись и смотрел ей прямо в глаза.

– Я понимаю, звучит по-идиотски, но я почувствовал, что это написано именно для меня. Я даже испугался.

Оснат открыла рот, но потом вдруг резко закрыла. Она встала со стула, развела руки и озорно посмотрела на Бена.

– Ну так вперед, давай сейчас спросим у нее совета, – сказала она.

– Я не уверен, что… – начал было Бен.

– Ведь мы не знаем точно, что делать, правда? Нам нужен совет! Хотя бы направление! – сказала Оснат.

– Мне просто кажется…

– О волшебная книга! – воскликнула Оснат и подняла книгу к потолку. – О могучая книга, полная тайн и знаний! Открой, что нам делать! Укажи нам путь!

– Ладно, не надо смеяться над всем…

– Расскажи нам! Мы растеряны и жаждем указаний путеводителя!

Она начала расхаживать легкими шагами по убежищу, театрально размахивая книгой.

– Стоит ли нам надеяться? – спросила она с горестной миной. – Открой знание, которое приведет нас к истине!

– Оснат…

– Ч-ч-ш-ш! – перебила она его. – Я обращаюсь к нашей великой и могучей книге.

Она встала в центре комнаты, снова вознесла книгу к потолку и вопросила:

– Как нам добраться до следующей станции на нашем эпическом пути? К кому нам обратиться, о прекрасная книга?

Она опустила книгу и начала быстро листать страницы, снова громко спросила: «К кому нам обратиться?» – и ткнула пальцем.

Прошла пара секунд: Оснат молча уставилась на то место, куда попал ее палец.

– Я думаю, – сказал Бен, – что нужно открыть где-нибудь посередине. Ты открыла в самом начале, там еще не…

Он замолчал: она развернула раскрытую книгу к нему. Он увидел слова, на которые она показывала. Собственно, на этой странице было всего семь слов:

«К кудрявой Сигаль Фучкин, поклоннице Джонни Деппа».

– Я знаю, кто это. Я знаю ее, – бормотала Оснат с вытаращенными глазами. – Блин, я знаю ее.

13

Сигаль сидела на скамейке в садике дома престарелых и задумчиво смотрела на белый дым от своей сигареты. Это уже третий ее перекур сегодня, но покурить необходимо. Почему-то ей было неспокойно.

В садике дома престарелых было пусто – так бывало, когда обед уже давно кончился, а холодная погода не располагала к прогулкам. Старички предпочитали не выходить из дома, и Сигаль могла курить без зазрения совести и не страдая от укоризненных взглядов, которые как будто говорили ей: «Нам и так осталось недолго, а ты еще и травишь нас никотином?»

Она поднесла сигарету к губам и слегка затянулась, отчего кончик сигареты покраснел. Почему-то от вкуса табака саднило горло, хотя она курила уже столько лет. Она уже давно заметила, что ее успокаивает не сам факт курения, а то, как она держит сигарету. Нежно держать бумажную трубочку между пальцами, слегка расслабить запястье, прижать локоть к боку – как бы полуобнять себя саму – все это успокаивало нервы и давало возможность побыть наедине с собой. Короткие затяжки – это всего лишь дань обычаю.

Через стекло она увидела, как двое подходят к окну регистратуры, где она обычно сидела весь день.

Лица знакомые. Он – сутулый хлюпик, безвкусно одетый: она – поклонница британской музыки, худенькая, с короткой стрижкой, в кроссовках, которые совершенно не подходят к брюкам. Нельзя же ходить в темных брюках и светлых кроссовках. Это же элементарно. Кроссовки ломают линию, делают тебя ниже, чем на самом деле. Но, кажется, ей все равно…

Они поговорили с Мирой – та замещала Сигаль во время перекуров, лапочка. Сутулый стоял немного сзади, с рюкзаком на плече, на пальцах у него даже побелели суставы – так сильно он сжимал лямку. Разговаривала девица с короткой стрижкой, немного наклонив голову и активно жестикулируя. Потом Мира указала на нее, Сигаль, – и они оба обернулись. Она увидела, как эта стриженая быстро благодарит Миру, и оба они направились к Сигаль.

Ну, что на этот раз?

Оснат толкнула стеклянную дверь и вышла в садик дома престарелых.

– Привет, Сигаль, – сказала она. – Как дела?

Девушка маленького роста, которая сидела на скамейке и курила, улыбнулась ей в ответ.

– Привет, Оснат. Все хорошо. Вас ведь Оснат зовут, да? Я правильно помню?

– Да, – подтвердила Оснат.

– Вы ходили к этому, как его, со второго этажа, если я не ошибаюсь, – сказала Сигаль.

– Да, – ответила Оснат. – Мы, кажется, виделись недели две назад.

– Да, точно. – Сигаретный дым образовал над головой у Сигаль что-то вроде короны. – Мы говорили о фильмах, да?

– Именно, – ответила Оснат. – И я дала вам пару советов, какую музыку послушать.

Сигаль перевела взгляд на Бена:

– А вы тоже ходили к нему, да? Я забыла, как вас зовут… Вертелось на языке…

– Бен, – назвался юноша.

– Как? Я не расслышала.

– Бен, – сказал он погромче.

– А, о’кей, здрасте. – Сигаль указала на них сигаретой и спросила: – Вы родственники?

– Нет, нет, – возразила Оснат. – Просто случайно мы оба ходили к Хаиму Вольфу.

– Вольф – точно, так его звали. Меня тут не было в тот день, когда он умер, у меня был выходной. Я любила его, он был такой энергичный. Все время называл меня Сигалит – ну и ладно.

Она затянулась и улыбнулась им дежурной улыбкой:

– Вы что-то хотели?

– Да, – сказала Оснат. – Мы хотели спросить, не замечали ли вы за Вольфом каких-нибудь странностей в последние дни.

– В его последние дни?

– Да.

– В каком смысле странностей? – удивилась Сигаль. – Расписание тут довольно строгое. Иногда бывают посетители, но чаще местные ходят по одним и тем же маршрутам: комната – столовая – лекционный зал – лобби – врач. Тут ничего исключительного обычно не бывает.

– Может быть, кто-нибудь приходил к нему? Или он просил о чем-нибудь необычном? Вел себя не так, как всегда?

Сигаль смотрела то на одну, то на другого.

– А что? В чем дело? Человек умер по естественным причинам. Что, собственно?

– Нет, нет, нет, – помотала головой Оснат. – Мы пытаемся… э-э-э… найти еще кого-нибудь, кто общался с ним в последние дни. Ничего уголовного.

– Смотрите, к нему приходило не так много народу, – сказала Сигаль. – Но тут, в доме, у него было немало друзей. Все его любили, он всегда мог рассказать какую-нибудь историю. Он даже выступал здесь иногда, когда обещанный лектор не приходил. Но иногда что-нибудь вытворял.

– В смысле?

– За две недели до смерти уборщица нашла у него в комнате тайник с крепким алкоголем. Выяснилось, что у него в платяном шкафу была двойная стенка, и там он прятал всякие бутылки. Хорошие напитки, не пойло. Я говорила о них своему парню – он сказал, что это самые лучшие марки.

– А что именно там было?

– Я плохо помню, – сказала Сигаль. – «Макдафф», «Макаллан», «Макгаффин»… Не разбираюсь в этом. Уборщица принесла мне их показать и спросила, что с ними делать. Вообще-то, наши правила этого не позволяют, но ладно, пусть у него будет несколько бутылок. Он не притрагивался к ним, не пил из них. Тогда я поговорила с ним, разрешила оставить и пообещала, что никому не расскажу.

– А где эти бутылки сейчас? – спросил Бен.

– Что?

– Бутылки, – повторил Бен, стараясь говорить громче. – Где они сейчас?

Сигаль пожала плечами:

– Когда он умер, на следующий день я пошла в его комнату, взяла все бутылки и сложила их в ящик. Хотела отнести их на кухню – выпьем на праздники. Хаим, когда был жив, разрешил мне это сделать. Но этот ящик кто-то украл. Надо было запереть его в кухне, но я оставила его у двери, чтобы его занесли на следующий день, рано утром. А когда на следующий день я спросила, занесли или нет, выяснилось, что никто не видел вообще никакого ящика.

– Они думали, что наши бутылки тоже окажутся там, – пробормотал Бен.

Оснат сделала вид, что не слышит, и спросила у Сигаль:

– Кто-нибудь, кроме нас, приходил после его смерти, спрашивал о нем?

– Нет, – сказала Сигаль. Она снова затянулась сигаретой, которая уже почти обжигала ей кончики пальцев. – Вы единственные, кто спрашивает меня о нем. Вы – и еще мой парень.

– Ваш парень?

– Видимо, уже бывший, – сказала Сигаль. – Я рассказала ему о бутылках: он разбирается в крепких напитках и все такое, и он очень воодушевился.

Она встала со скамейки, бросила окурок на землю и наступила на него носком ботинка. А потом нагнулась, подняла смятый окурок и бросила его в урну у скамейки.

– Извините, что отклоняюсь от темы, – сказала она Бену и обратилась к Оснат: – Вот вы меня поймете. У вас ведь наверняка тоже есть парень… Это нормально, когда он вдруг исчезает? Три месяца, полгода – не важно, сколько вы вместе, бешеная страсть, все чудесно, – и вдруг он просто пропадает? Что это вообще такое, что эти мужики вытворяют? Кто поступает так с любимой девушкой?!

– Это ваш парень? – спросила Оснат.

– Да. – Сигаль стояла перед ними, совершенно поникшая, ее карие глаза увлажнились. – Мне казалось, что наконец я нашла свою половинку. Казалось, что вот-вот…

– Может… может быть, с ним что-то случилось? – спросила Оснат.

– Ничего с ним не случилось, человек просто решил исчезнуть, – сказала Сигаль. Она сунула руку в карман, достала оттуда телефон и помахала им у них перед носом. – Он стер у меня из телефона свой номер! Два дня он не звонил, не писал, я решила позвонить ему – и вижу: у меня вообще нет его номера! Полгода ты с парнем – и что, у тебя нет его номера? Он вдруг решил, что хочет исчезнуть, залез в мой телефон – и стер свой номер. Кто такое делает, вообще?

– Ну… я… это действительно странно, – проговорила Оснат. – Может быть, вам просто надо…

– Понять, что он полное чмо, и жить дальше? – сказала Сигаль. – Да, я знаю, нужно именно так. Но это трудно. И он же мне ни слова не сказал, вот это меня просто выводит из себя! Ну скажи ты: я больше не хочу быть с тобой, надоело. И это ведь самый романтичный на свете человек, самый классный. Смотрите, еще недели две назад мы устроили суперский пикник на холме, с видом на всю округу. Вот как так – человек летит с тобой в Париж, а через секунду залезает в твой телефон и стирает свой номер, чтобы ты даже позвонить не смела?

Оснат положила ей руку на плечо.

– Послушайте, – сказала она. – Может быть, произошло что-то, что для него было страшно важно…

И осеклась.

Бен смотрел на них со стороны. Вдруг взгляд Оснат стал строгим и проницательным, как будто ее зрачки покрылись бронированным стеклом.

– Сколько вы были в Париже? – спросила она у Сигаль.

Сигаль растерянно посмотрела на нее:

– Три дня, – ответила она. – А что?

– Вы долго планировали эту поездку?

– Нет. Это было внезапно. Он все организовал и в последний момент сказал мне…

Оснат резко ее перебила:

– Вы были в маленьком отеле, и там такой низенький лысый служащий потребовал у вас паспорта, прежде чем дать вам ключ от комнаты?

Сигаль вдруг отступила назад, и плечо ее выскользнуло из-под руки Оснат.

– Да… – сказала она.

Оснат застыла на месте. Наконец она тихо процедила:

– Сукин сын. – Несколько раз вздохнула, сжала кулаки, опустила их и заорала: – Сукин сын!!!

– Что случилось? – спросила Сигаль, испуганно глядя на Оснат.

– Да, – шепотом спросил Бен. – Что случилось?

Оснат зло посмотрела на Сигаль.

– Ваш парень, – сказала она нарочито тихо, – большая сволочь. Я знаю его. Я с ним встречалась. Он из самых больших сволочей, которые заставляют девушку влюбиться в себя, получают от нее все, что хотят, и просто идут дальше. Забудьте его, забудьте его как можно быстрее. Вам повезло, что он исчез. Скажите спасибо – и живите дальше, честное слово.

– Но… – сказала Сигаль, – откуда вы знаете, что…

– Его зовут Стефан? – отрывисто спросила Оснат.

– Да, – тихо ответила Сигаль.

– Так это он, – отрезала Оснат. – Пойдем, – обратилась она к Бену, – нам пора.

Она повернулась и пошла к выходу быстрыми шагами.

Сигаль осталась в полном изумлении.

– Извините, – скороговоркой пробормотал Бен. – В последние несколько дней ей пришлось очень нелегко. Спасибо, что поговорили с нами, и за все…

– Бен!!

– Мне… мне пора, – сказал он и побежал догонять Оснат.

– Что это было? – спросил Бен, когда они сели в машину.

Оснат сидела прямо и напряженно держалась за руль.

– В смысле, этот Стефан встречался одновременно с вами обеими? – спросил Бен.

– Нет, – тихо сказала Оснат. – Этот Стефан не встречался ни с кем из нас.

– Не понял.

Она заколотила кулаками по рулю:

– Идиотка! Идиотка! Идиотка! Как я могла быть такой идиоткой?!

– Но…

– Как ты думаешь, почему она не нашла его номера? – спросила Оснат. – Ты думаешь, он действительно влез в ее телефон и стер свой номер?

– Это…

– Нет! Сказать тебе, откуда я знаю? Потому что я тоже понятия не имею, какой у него номер. Сегодня утром, перед тем как спуститься к тебе, я хотела позвонить ему, спросить, все ли в порядке, спросить, не видел ли он чего-нибудь подозрительного в квартире. А у меня с мобильника нельзя позвонить, он только принимает звонки. И я не всегда записываю телефоны в память мобильника, чаще просто запоминаю их наизусть или вношу в записную книжечку. И вдруг я поняла, что не помню его номера. Я с ним, типа, встречаюсь уже несколько месяцев – и не помню его номера, понимаешь?! Ну, я подумала, что плохо спала этой ночью, переживаю из-за вчерашнего, ну, бывает. Успокоюсь и позвоню, а если нет – то найду его телефон в записной книжке. И знаешь что? Могу поспорить, что в книжке его телефона тоже нет! Сказать почему?

– Почему?

– Потому же, почему его номера нет у нее. Потому что его никогда там не было! Мы никогда не встречались!

Бен уставился на приборную доску.

– По-моему, я все еще не понял… – признался он.

– Вчера, – сказала Оснат, – Стефан пришел в «Неустойку». Мы выпили с ним, и он зашел ко мне в квартиру взять какую-то вещь, которую он там забыл. Всем, кто спрашивал, я отвечала, что это мой парень, и все были в шоке, что я его «скрывала» до вчерашнего дня. Но я не скрывала его, просто до вчерашнего дня мы не были знакомы. Он положил мне это в стакан. Он – один из этих «переживателей». Я отвлеклась – а он внедрил мне в память идею, что мы с ним якобы встречались. Он всюду ходит с этими воспоминаниями: «я влюблена в него», – и каждый раз, когда он хочет получить что-нибудь, он заставляет девушку выпить напиток, в который подсыпана влюбленность, раз – и все, она его. Она дает ему ключ от своей квартиры, она рассказывает ему о бутылках, которые обнаружили у Вольфа, все, что он хочет.

– Но откуда ты знаешь, что…

– Потому что это то же самое воспоминание! То же самое! Пикник на холме, поездка в Париж, все девушки как будто пережили одно и то же! Он подсыпал нам это в стакан, и мы все обрели уверенность, что у нас долгие отношения с этим… гм… субъектом. Он заставил меня поверить, что мы встречаемся уже вечность, и просто попросил у меня ключи от квартиры, и я дала. И даже не поняла, в чем дело. Я не из влюбчивых, что нет – то нет. Не верю во все эти глупости – и все равно: вчера я была влюблена, как пятнадцатилетняя девчонка! Ему нужны ключи? Пожалуйста, пусть берет! Он мог бы пойти гулять со мной и стрелять по беззащитным котятам, а я бы только думала: «Вау, какой меткий!» Понимаешь?

– Кажется, да, – сказал Бен. – Вау, это… это просто…

– Отвратительно, – завершила фразу Оснат. – Это самая мерзкая вещь, которую со мной когда-либо сделали.

– И ты поняла это, только когда она рассказала, что у нее нет его номера и что они ездили в Париж?

– До меня вдруг дошло, – подтвердила Оснат. – Она рассказала ровно о тех же отношениях, которые были и у меня.

– Фантастика, – сказал Бен.

– Фантастика?

– Да, я имею в виду – что ты догадалась. Вот это фантастика.

Она посмотрела на него испепеляющим взором:

– Я сейчас поняла, что человек, который, как я думала, скоро сделает мне предложение, которого я считала любовью всей своей жизни, – оказался просто мудаком, он подмешал мне в стакан поддельную историю любви, только чтобы проникнуть в мою квартиру. И все, что ты можешь сказать по этому поводу, – это «фантастика»?

– Я только думал, что…

– Ой, лучше просто заткнись, ладно? – обозлилась Оснат и завела мотор.

– А знаешь, что меня больше всего бесит? – тихо произнесла она через несколько минут. – Что хоть я и понимаю сейчас вот это все, хоть я и знаю, что все это было понарошку, – это переживание сидит во мне, и я чувствую, как будто это часть моей настоящей жизни. У меня все еще есть какие-то чувства к нему. Я знаю, что все это фуфло, – но все еще хочу, чтобы он был здесь. Я до сих пор чувствую… – Она снова ударила рукой по рулю. – Идиотка!

Они ехали в полном молчании – она молчала, потому что была вне себя от злости, он – потому что не хотел затевать разговор. Когда машина остановилась у «Неустойки», Оснат быстро вышла и захлопнула дверцу. Она решительно обогнула машину и подскочила к дверце со стороны Бена.

– Давай, вылезай, – процедила она Бену – он все еще выбирался из машины, с рюкзаком, который неуклюже болтался у него на спине, – и направилась к зданию.

Бен поспешил за ней.

– Что ты собираешься делать? – спросил он.

– У тебя с собой эта книга? – ответила она вопросом на вопрос.

– Да.

– Отлично. Давай за мной.

Они быстро поднялись по лестнице, и Оснат открыла дверь и вошла в квартиру. Бен проскользнул за ней.

– Давай книгу, – сказала она. Потом в одной из комнат открыла жалюзи и села за стол – на нем лежал ноутбук. – Мы обратимся напрямую к первоисточнику. У меня сейчас нет сил на всякие игры. Я хочу поговорить с тем, кто написал книгу, и понять, чего он хочет. Откуда ему известно, что я знаю Сигаль Фучкин? И что из ее слов мы поймем, что в квартиру ко мне вломился именно Стефан? У меня есть к нему вопросы. Точнее, у тебя есть к нему вопросы.

– У меня? – переспросил Бен.

– Да, – сказала Оснат и начала водить мышкой и двигать курсор по экрану. – Эта книга – для тебя, разве нет? Значит, ты и спросишь его. Как его зовут?

Бен вынул из рюкзака книгу и посмотрел на переплет.

– Йоав Блум, – прочитал он. – Знаешь такого?

– Ни разу не слышала, – сказала Оснат. – Но сейчас я все найду.

– Давай… – согласился Бен.

– Посмотри на форзаце – там то же самое имя? И продиктуй, как оно пишется латиницей, – может, понадобится.

Бен раскрыл книгу.

– Может быть, это псевдоним, – сказала Оснат. – Если это так, то мы обратимся в издательство и будем выносить им мозг до тех пор, пока нам не скажут настоящее его имя. Ты меня не знаешь, я могу быть очень упертой, когда нужно.

– Оснат, – обратился Бен.

– Что?

– Его электронный адрес есть на страничке с выходными данными, – Бен развернул книгу и показал ей.

– А-а-а, – протянула Оснат.

Дорогой Йоав!

Меня зовут Бен Шварцман.

Мне кажется, Вы меня знаете. Вы написали для меня целую книгу, и эта книга должна стать моим руководством к действию в той сложной ситуации, в которой я оказался. Прежде всего я хочу Вас искренне поблагодарить.

Но Вы, надеюсь, понимаете, что это и пугает меня. Спасибо, что Вы предупредили меня о том типе, который собирался взломать дверь в мою квартиру. Если честно, мне до сих пор страшновато. Из-за того, как Вы это сделали… Понимаете, я не привык, чтобы ко мне обращались книги. Действительно, я не раз представлял себя в мире, который изображен в той или иной книге, но совсем не так. Уж точно не напрямую.

В любом случае мне кажется, Вы что-то знаете о той непростой ситуации, в которой я сейчас нахожусь, и я был бы рад встретиться с Вами, если можно. Или поговорить по телефону. Мне кажется, Вы бы очень нам помогли.

Может быть, Вы сможете объяснить, как Вам это удалось – написать книгу, которая стала моим руководством, еще до того, как что-то стало со мной происходить. Это было бы очень мило с Вашей стороны.

Спасибо заранее,

Бен.

Out of office notification[16]

Здравствуйте.

Сейчас я нахожусь в отпуске (долгожданном!), и до 27-го числа я не доступен по электронной почте.

Если я нужен Вам срочно, напишите мне смс или оставьте сообщение на автоответчике: иногда я буду проверять его. Если Вы не знаете моего номера, то, видимо, Вам придется подождать, пока я вернусь из отпуска, – и, видимо, у Вас не такое уж срочное дело.

Спасибо, извините и хорошего дня,

Йоав.

P. S. Если Вы Бен Шварцман, Вы сможете найти ответ на свой вопрос в главе 14.

14

Чтобы ты не думал, что это коммерческий трюк, скажу сразу, что не знаю, кто сочинил «Руководство». Понятно, что на обложке мое имя, но это всего лишь часть договоренности между нами. Он публикует собственную книгу, хоть и анонимно, а я выпускаю книгу, не слишком утруждая себя, – выигрывают оба.

Всё.

А теперь к деталям.

Это началось с телефонного разговора.

Как-то вечером, часов в одиннадцать, я сидел в гостиной и что-то смотрел по телевизору – и тут зазвонил телефон. Я не отрывался от экрана и поэтому слушал немного невнимательно. Голос в трубке сказал:

– У меня к вам необычное предложение.

– Что? – спросил я и выключил телевизор.

– Я сказал: у меня к вам необычное предложение, – ответил голос.

– Кто это? – спросил я.

– Я говорю с Йоавом Блумом? – спросил он.

– Да, – ответил я и снова спросил: – Кто это?

– Несколько дней назад я дочитал вашу последнюю книгу. Мне кажется, мы могли бы сотрудничать в проекте, над которым я сейчас работаю.

– Я все еще не понимаю, кто говорит, – сказал я. – И пожалуйста, скажите, откуда у вас мой номер.

– Я пошлю вам текст, над которым работаю, – ответил он. – Мне кажется, стиль вам понравится. Как только я дочитал вашу книгу, тут же подумал: «О, с ним может получиться!» Я давно уже ищу подходящего человека.

– Положу трубку, – пригрозил я, – если вы не представитесь.

– Тогда увидимся, – ответил он, и в трубке раздались гудки.

Я снова включил телевизор.

На следующий день я собрался на работу, открыл дверь – за ней лежала посылка.

Это был полиэтиленовый пакет, хорошенько запечатанный – видимо, чтобы содержимое не намочил дождь: дождь иногда начинался внезапно. Внутри были книга, распечатанная на принтере и скрепленная спиралью, и клочок бумаги, на котором было накорябано: «Буду рад, если Вы сможете просмотреть эту книгу и сказать, что Вы о ней думаете. Мне нужен кто-нибудь, кто сможет издать ее под своим именем. Думаю, Вам это может понравиться».

Я решил взглянуть.

На обложке было написано: «Руководство к действию на ближайшие дни», а ниже, более мелкими буквами, – к моему изумлению, мое имя. Я положил пакет на столик у входной двери и пошел на работу. Решил, что еще раз посмотрю вечером.

Тогда у меня был завал. Я начал работать над своей второй книгой и все время раздумывал и колебался. Я знал, о чем хочу писать, но вечно занимался другими вещами и почти не писал. Книжка продвигалась ни шатко ни валко. Хуже того, я страдал от печально известного «синдрома второй книги» – не повторяться! И не отступать от своего замысла только потому, что, как тебе кажется, после первой книги от тебя ожидают чего-то другого. Забыть все, что было до сих пор! Но не целиком! Или целиком!

Я просмотрел рукопись, которую мне прислали, и как-то вечером даже успел прочесть несколько глав – но не очень внимательно.

Примерно двумя неделями позже я сидел в кафе в порту и пытался писать. Решил, что попробую развлечься. Если относишься к писательству чересчур серьезно, оно может стать слишком важным и заслонить от тебя все остальное. Нужно было написать что-нибудь, что мне самому будет приятно читать и что отвлечет меня от повседневной суеты.

Легко сказать. Сделать куда труднее.

Пока я вел эту внутреннюю борьбу, за мой столик сел человек в черной кожаной куртке и фетровой шляпе, которая уже давно потеряла форму. Он наклонился ко мне и спросил:

– Ну как, прочитали?

Я поднял на него глаза – мне было неприятно, что кто-то счел себя вправе просто так помешать мне.

– Простите?

– Мою книгу, – сказал он. – Вы прочли?

– Кто вы? – спросил я.

– Как это кто я? Я всезнающий рассказчик. Разве вам не рассказывали про меня в школе? – Было видно, что его все это очень забавляет.

Надо сказать, несколько секунд я пытался сообразить, что к чему. Голос в телефонной трубке, пакет у двери.

– А, – сказал я наконец, – это вы…

– Да-да, – кивнул он, – это я. Сколько вы уже прочитали?

– Я… э-э-э… заканчиваю десятую главу.

– И?

– Что – и?

– Хотите издать эту книгу?

– Я не издатель. Я писатель.

– Да-да, я знаю. Но давайте скажем начистоту, сейчас вы не можете даже начать писать. У вас еще нет готовой идеи, правда же? Я стою здесь уже несколько минут. Когда вы пишете, вы явно страдаете. Это не та книга, которую вам сейчас нужно написать. Вам нужно написать мою книгу.

– Простите?

– Это ведь ваш стиль, правда? – сказал он. – Меня никто не знает – кто я, что я… А если вы принесете в издательство эту рукопись, ее примут к печати. Я не хочу славы – можете сказать, что книга ваша.

– Не думаю, что…

– Конечно думаете. Никто не узнает. Никто не сможет ничего доказать. Более того, даже если в самой книге вы укажете, что написали ее не вы, все равно все будут уверены, что это вы.

– В каком смысле – «даже если в самой книге»?

– А-а-а, просто вы дочитали только до десятой главы. Если бы вы продвинулись чуть дальше…

– Зачем? Что происходит дальше?

– Прочитайте, прочитайте. Вам понравится. Мне кажется, когда вы прочтете четырнадцатую главу, то поймете, что это неизбежно. Вы застопорились со своей книгой – и тут прихожу я и приношу как раз тот текст, который вы пытаетесь написать. Это уже не совпадение, это судьба.

– Смотрите, – я пытался вспомнить рукопись, – идея книги, которая пишет саму себя, когда читатель ее открывает, да и вся эта история с виски мне не кажется…

– Но ведь там не только об этом, ведь правда? Не торопитесь с выводами.

– Это не я. И я не хочу, чтобы это выглядело так, как будто я пропагандирую алкоголь.

– Пропагандируете алкоголь?

– И этот Бен, например. Как персонаж, он же жалкий, ну честное слово!

– Не больше, чем все остальные.

– Но этот образ не развивается в книге. С ним что-то должно произойти, он должен что-то пережить. Что-то, что изменит его и заставит развиваться.

– Он немало переживет. Не волнуйтесь, дорогой мой, у него будет полно переживаний.

Я молчал.

– Но это не моя книга, – сказал я наконец.

– Послушайте. – Он сцепил руки и склонился ко мне еще больше. – Я работаю над этим уже давно. Вы ведь знаете, как тяжело достучаться до людей, сказать что-нибудь такое, чтобы кто-то где-то там сумел понять по-настоящему. Каждый читает по-своему, у каждого внутри своя прошивка, это просто невозможно. Но в один прекрасный день я догадался: идея писать так, чтобы тебя прочли как можно больше людей, неверна в корне. Нужно писать точно и точечно. Поэтому «Руководство» обращено к очень небольшому количеству людей.

– К небольшому количеству? Мне казалось, что только к этому Бену Клигману.

– Он не Клигман, он Шварцман. И – нет, идея богаче, вы должны писать для нескольких людей, чтобы они нашли в книге целый мир – и каждый нашел свой мир.

– А к кому, кроме него?

– Это не важно сейчас. Важно – чтобы вы вернулись домой и дочитали книгу.

К нам подошла официантка, спросила, хотим ли мы заказать еще что-нибудь и все ли в порядке.

– Да, я бы хотел чаю, – сказал он.

– Отлично, – сказала официантка. – Черного? Заварного? С добавками? Хотите – покажу, что у нас есть, а вы выберете?

– Выберите сами для меня, – сказал он. – Сделайте мне сюрприз.

Когда она отошла, он снова повернулся ко мне. Я хотел сказать ему, что собирался посидеть здесь один, но он уже заговорил:

– Знаете, нужно проживать жизнь, а не только размышлять о ней. Совершать поступки, заниматься реальными делами. Вы, пишущая братия, все время размышляете и не понимаете, что все эти мысли – это, конечно, прекрасно, но нельзя жить только ими. Я понял это, когда пристрастился к письму. Нельзя только раздумывать о сущности вещей, ничего не делая. Человеку в жизни нужна практическая сторона, на которой он будет возводить здание своих размышлений. Нельзя только писать.

– Я не только пишу.

– И я тоже. – Он пожал плечами. – Это хобби, понятно же. Я выгляжу как писатель, по-вашему?

– Да, но вы должны понять, что уж если я пишу, то это не может быть чей-то еще текст, правда? Каждый писатель хочет, чтобы услышали именно его голос, даже если каждый читатель поймет его по-своему. И все равно голос должен быть только его. Поэтому – да, я хочу написать что-нибудь существенное. Может быть, фантастику – и при этом рассказать что-нибудь важное о нашей действительности, о человечестве…

– Ой, да ладно. Прекратите уже. – Он прервал меня и махнул рукой. – Вы хотите внимания, хотите, чтобы вас любили. Как и все мы.

– Но внутренняя истина…

– Внутренняя истина – отличный способ достичь всеобщего внимания и любви – и все. Девушкам очень нравится внутренняя истина.

Официантка вернулась, поставила перед моим гостем стакан с кипятком и положила пакетик чая. Он поблагодарил ее и наклонился к своей сумке. Когда она ушла, он достал маленькую баночку меда, зачерпнул немного и добавил в стакан. После этого положил пакетик и поболтал его в кипятке.

Я молча ждал, смотрел на него и думал, имеет ли смысл говорить ему, что он поступает невежливо. Но я почувствовал, что он уйдет и от этого вопроса.

Когда он начал пить чай, я сказал:

– Вы не понимаете моих аргументов? Что я хочу написать что-нибудь оригинальное?

– Вы слишком этим озабочены, – сказал он. – В мире нет настоящей оригинальности. Идет время – и все больше слов, которые вы скажете, будут словами, которые кто-нибудь уже сказал. Или написал. Или подумал. Вся жизнь – это цитата из кого-нибудь еще. Нам кажется, что наши мысли – наши, но подавляющее большинство того, что в нас есть, – это повторение мыслей, которые мы получили извне, или реакция на них.

– Но почему я?

– Потому что. Вот вы сейчас хотите писать, а у вас не идет. Вы задумали такую милую книжку, хотите создать приятное впечатление…

– Я не хочу… – Я вздохнул. Сейчас опять начнется сказка про белого бычка.

– А кроме того, даже если вы напишете ее – разве этот текст действительно будет вашим? Ведь вы не выражаете себя до конца, вы слишком боитесь, я знаю. Перестанете бояться только через восемь книг – но не сейчас. В любом случае в тот момент, когда книга выйдет, каждый будет уверен, что это его, что это о нем, будет относить ваши слова на свой счет. Так это устроено. Так что нынешняя книга в любом случае не ваша.

Он поставил стакан на стол.

– Слишком горячо, – сказал он и добавил: – Долго еще вы будете терзать себя сомнениями: пишете ли вы то, что действительно хотите написать, – или то, автором чего вы хотите считаться? Сделайте одолжение, дайте мне шанс. Прочтите рукопись до конца. Не понравится – не надо. А если понравится? Тогда завтра, с утра, позвоните Шире, моему редактору, и скажите ей, что у вас есть для нее текст. Сейчас. Я знаю, что весь процесс редактуры и корректуры может занять какое-то время, но думаю, что, когда вы дочитаете книгу, вы поймете, что в ней есть вещи, которые изменить нельзя. Я только прошу, чтобы вы сохранили ее, – и тогда убедитесь, что все будет происходить почти так, как я тут написал.

– Почему вы думаете, что я это сделаю?

– Вам это выгодно. У вас будет время написать следующую книгу, вы обретете душевный покой, лавры и всеобщую любовь. Все права – ваши, честное слово. Я ничего не хочу. Я всего лишь точно знаю, что все описанное там осуществится. Я специально так писал.

– Простите?

– Сами увидите.

Мы посидели молча. Он медленно пил чай. Черноволосая официантка подошла и спросила, не хочу ли я еще чего-нибудь.

– Стакан воды, – сказал я.

– А для вас? – спросила она моего незваного гостя.

– Ничего, спасибо, я как раз ухожу.

Он встал и, пока официантка удалялась, поправил на голове шляпу. Задорно посмотрел на меня:

– Милашка, правда?

Я ничего не ответил. Вся эта история стала меня напрягать. Он облокотился на стол и сказал:

– Разрешаю вам написать в книге и о ней, если захотите. Карие глаза, смущенная улыбка. Что скажете?

– Мне кажется, вам лучше уйти, – сказал я.

Он пожал плечами и пошел.

– И кстати, – добавил он, обернувшись и улыбнувшись, – возьмите отпуск. Отдохните. Вы заслужили.

15

Потому ли, что входная дверь в здание уже не скрипела, как раньше, или потому, что Оснат с Беном были так погружены в чтение, или потому, что мадам Вентор ходила почти бесшумно, – они, склонившись над книгой, не заметили, что женщина с сумкой-тележкой уже давно стоит в дверном проеме.

Только когда Оснат громко сказала: «Не больно-то помогло», – а мадам Вентор спросила: «А что не помогло?» – только тогда они оторвались от книги и Бен резко ее захлопнул.

– Здрасте, – поприветствовала ее Оснат.

– Дверь была открыта, – сказала мадам Вентор. – Будь осторожнее, особенно сейчас, после вчерашнего. Что, не больно-то помогло? Что вы пытались сделать?

Бен с Оснат переглянулись.

Бен сказал:

– Это немного странная история.

А Оснат добавила:

– Самую малость.

Мадам Вентор пожала плечами:

– По-моему, сегодня меня уже трудно удивить.

Стараясь не упоминать последние события, Бен начал с того, как вчера вечером зашел в книжный магазин. Рассказал о книге, о первой главе, о том, что каждый раз, когда он открывает книгу, он чудесным образом находит там инструкции на ближайшее время, – и закончил пересказом главы, которую они читали, когда мадам Вентор вошла.

Оснат сидела рядом и в задумчивости молчала.

– Дай-ка посмотреть книгу. – Мадам Вентор протянула руку.

Бен передал ей книгу, она взвесила ее в руках, покрутила, рассмотрела обложку, но открывать не стала. Наконец отдала ее Бену и сказала:

– Ладно, она, видимо, должна быть у тебя.

Мадам Вентор сложила руки за спиной, скосила глаза на потолок и задумалась. Потом подвела итог:

– Мило. Хорошо иметь такую штуку дома, правда?

– Это не кажется вам необычным? – спросила Оснат. – Невероятно странным?

– Ваше поколение слишком много копается и анализирует – вместо того чтобы принять все как есть и сказать спасибо. Я видела и более странные вещи, поверь мне. Конечно, можно стараться понять их природу, но почему бы просто не получать удовольствие от того, что есть? У Бена есть руководство, которое может помочь нам в нынешней ситуации, а мне кажется, что никакая помощь не будет лишней. В том числе и эта книга. Только не переусердствуйте.

– В смысле – не переусердствуйте? – спросил Бен.

– Мне кажется, не стоит открывать книгу каждые две минуты, чтобы узнать, что теперь делать. По-моему, она только для особых случаев.

– А почему бы и не каждые две минуты? – спросила Оснат. – Чем больше помощи, тем лучше, разве нет?

– Потому что чем чаще мы будем открывать книгу, тем более общими станут ее ответы и инструкции, это неизбежно, – сказала мадам Вентор. – В книге конечное число страниц и слов, а у нас может возникнуть бесконечное множество проблем бессчетное количество раз, и каждый раз нам потребуются указания. Может, книга и необычная, но текст в ней не меняется. Если мы будем лезть в нее каждые две минуты, ее ответы вынужденно станут достаточно общими, чтобы подойти ко всем нашим вопросам: «да», «нет», «может быть», «опасная затея», «стоит попробовать». Но если мы обратимся к книге, скажем, всего десять раз – только тогда, когда она будет нам нужна по-настоящему, ее помощь может быть гораздо более конкретной – как было у Бена, когда он только начал читать.

– У меня голова раскалывается от попыток понять, что было раньше, – сказал Бен, – мы решили открыть книгу или книга была написана?

– Я же сказала, – ответила мадам Вентор, – вы слишком глубоко копаете. Примите ситуацию такой, какая она есть, – и пользуйтесь ею. И все. Возможно, гораздо позже вам что-нибудь объяснят. Я в любом случае не собираюсь открывать эту книгу.

– Почему? – спросила Оснат.

– Потому что она адресована не мне, – сказала мадам Вентор, – а ему. – И она указала на Бена.

– Но почему именно мне? – спросил Бен.

– Потому что, – ответила мадам Вентор, – кому-то же ее должны были адресовать. Оказалось, что тебе.

– Но я тоже открывала книгу, – возразила Оснат.

– Тогда может быть, что она написана и для тебя, – пожала плечами мадам Вентор. – Как бы то ни было, я не собираюсь связываться с ней.

– Вы ее боитесь, – сказал Бен.

– Просто не хочу выяснять, боюсь или нет, – возразила мадам Вентор, – и так многовато забот.

– Не хотите проверить, – может быть, книге есть что сказать и вам? – спросила Оснат.

– Дорогая моя, мне не нужно доказательств, – сказала Вентор. – Говорю же, я видела и более странные вещи.

Она вышла из комнаты и направилась в гостиную, Бен и Оснат – за ней.

– Так или иначе, – мадам Вентор села на диван, – не исключено, что скоро нам придется этой книгой воспользоваться. Я сегодня ничего не смогла выяснить.

Она откинулась на спинку дивана и сказала Бену:

– Будь добр, принеси мне зажигалку. Она в боковом отделении тележки, под смятыми пакетами.

Бен подошел к тележке, а мадам Вентор спросила у Оснат:

– Так что именно рассказала вам девушка, к которой вас отправила книга? Я не поняла из слов мальчика.

Бен подошел и протянул ей зажигалку.

– Я не мальчик, – заявил он.

Мадам Вентор взяла зажигалку левой рукой, улыбнулась и похлопала правой рукой по карману блузки, будто что-то искала.

– В сущности, не так много, – сказала Оснат. – Но благодаря ей мы поняли, кто меня ограбил.

– И кто же?

– Молодой человек, которого я считала своим парнем, – охрипшим вдруг голосом сказала Оснат. – Вчера вечером он подмешал мне в стакан переживание отношений, которые у нас якобы были, и я доверилась ему и дала ключ от квартиры.

Мадам Вентор вытащила из кармана блузки самокрутку и зажала в пальцах. Зажгла один конец, второй взяла в зубы, сказав:

– А я знала, что у тебя нет молодого человека. Иначе я бы услышала о нем много раз до этого.

– Да, – подтвердила Оснат. – Надеюсь, вы довольны. А я, например, хочу его прибить.

– Не сможешь, – сказала мадам Вентор и выпустила маленькое колечко дыма. – Не знаю, сколько он тебе подмешал, но, даже если всего несколько капель, сразу это переживание не пройдет. А если больше, то может остаться навсегда. Ты все еще влюблена, даже если знаешь, что на самом деле совсем не влюблена.

– Это то, о чем я думаю? – спросил Бен, имея в виду самокрутку.

– Не-е-ет, с чего бы. Это из стеблей цветов Баха[17]. – Мадам Вентор замахала руками. – Ну и как зовут твоего парня, который на самом деле не твой парень?

– Стефан, – сказала Оснат. – Если это его настоящее имя.

– Это больше, чем удалось выяснить мне, – призналась мадам Вентор и снова откинулась на спинку дивана, выпустив еще одно кольцо дыма в воздух. – Я весь день ходила, искала переживателей, которые у нас учились, а сейчас фрилансеры, спрашивала: может, они слышали о ком-то, кто пытался продать дорогую бутылку, которую где-то раздобыл. Никто не слышал. Все заняты только своими делами.

– А как это вообще – работать переживателем-фрилансером? – спросил Бен.

– У большинства из них есть сайт, у кого-то – офисы. Одно из двух: либо они продают старые переживания, пользующиеся спросом на рынке, например важные исторические события или приключения, то, что обычно всем нравится: путешествия, экстремальный спорт, – либо работают по заказам, выполняют задания от людей, которые могут себе позволить за них заплатить. Первых найти проще: они сами рекламируют себя повсюду и распространяют слухи о том, что предлагают. Такими как раз и были почти все, с кем я сегодня говорила. Людей второго типа отыскать труднее, и услуги их дороже. Они не рассказывают, что делают, потому что анонимность – это часть их престижа, а у их работодателей – право собственности, скажем так. Как на роскошные машины или домашних животных. Они держат своего собственного переживателя, чтобы он делал за них всякие безумные штуки, – от скуки, сделать это самим у них нет времени или им слабо́. А самые умные пользуются услугами переживателей ради того, чтобы получить новые черты характера, измениться – и лучше подходить, к примеру, для делового мира, политики или любой другой системы, в которой они работают. Скажем, обычный человек хочет стать смелее и покупает переживание – прыжок с парашютом или, там, спасение ребенка на пожаре. А эти отправляют переживателя биться с уссурийским тигром, которого морили голодом. Не потому, что это даст им более качественное переживание, а просто потому, что они это могут.

– Какая странная профессия, – сказал Бен.

– Какая – быть переживателем? Слушайте, техника этой профессии, может, не известна публике, – ответила мадам Вентор, – но, если бы можно было научить любого быть переживателем и не бояться при этом злоупотреблений, тысячи людей захотели бы стать переживателями, даже не ради заработка, а как хобби. Это ж ясно.

Она выпустила еще одно колечко дыма.

– Так или иначе, я буду искать дальше. Не морочьтесь. Ты уже выпил из своей бутылки и рассказал нам, что там, а твою бутылку мы, видимо, упустили – по крайней мере, пока не нашли. Я буду дальше распутывать это дело. Я чувствую ответственность перед Вольфом, перед всеми переживателями, да и перед всем миром. Нужно найти то, что он нам оставил.

Бен нетерпеливо заерзал. Они с Оснат переглянулись. По спине от самого затылка у него пробежал легкий холодок… Непохоже, чтобы это происшествие чересчур взволновало мадам Вентор. Дверь была всего в десяти шагах. Но если ты хочешь измениться – останься.

– Я… я останусь, пожалуй, – сказал Бен.

– Да нет, не стоит, – отозвалась мадам Вентор.

– Нет-нет, – взволоновался Бен. – Я начал эту историю и хочу посмотреть, куда это все приведет. По какой-то причине Вольф оставил эту бутылку мне…

– И еще: после того как этот Стефан использовал меня, я не смогу просто так вернуться домой и ничего не делать, – сказала Оснат. – Кроме того, мне уже любопытно узнать все ваши секреты. Странные числа, бутылки, переживатели, бизнес. Я хочу понять, что происходит. Я никуда не пойду.

– Да, – поддакнул Бен, – и я. В смысле, я тоже хочу понять, что происходит.

Оснат посмотрела на него:

– А как же твоя любимая обычная жизнь?

– Так ведь ты же хотела приключений? – парировал Бен.

– Да-да. Причем, если закрыть глаза на эту дурацкую вынужденную влюбленность, вся эта свистопляска оказалась даже интересной, – сказала Оснат. – Видимо, ряд чисел – пока самое важное. Давай попробуем разгадать его.

Мадам Вентор посмотрела на нее из-за дымовой завесы:

– И как ты собираешься это сделать?

Оснат взглянула на Бена.

– О’кей. Садись, давай попробуем вспомнить другие подробности вчерашнего вечера – что было, после того как ты выпил, – сказала она ему.

– Мы уже один раз это сделали.

– Но может быть, мы что-нибудь упустили.

– Я не хочу пить виски еще раз, – признался Бен.

– Не надо ничего пить, – утешила его Оснат, – надо только успокоиться. Постараться отвлечься от других мыслей – и снова вспомнить, что и как было.

Бен сел на диван рядом с мадам Вентор, положил руки на колени, выпрямил спину, напрягся.

Вентор выдохнула новое кольцо сладковатого дыма. Оснат потерла руки и встала напротив, пристально глядя на него.

– Вчера ты начал с того, как вошел в подвал.

– Да.

– А что было до этого?

– До этого?

– До того, как ты спустился в подвал. Ты что-нибудь об этом помнишь?

– Ничего…

– Попробуй еще раз. Может, ты с кем-нибудь говорил, сидел наверху, в квартире, и был чем-нибудь занят?

Он задумался:

– Нет.

– Первое, что ты помнишь, – это вход в подвал?

– Да, – сказал Бен. – Даже ступеньки перед входом я не запомнил.

– Ладно… А после этого? Помнишь, что было после того, как ты оттуда вышел?

– Кажется, нет.

– Ты пошел наверх? Ты ведь говорил, что мадам Вентор крикнула тебе, чтобы ты поднялся.

– Я помню, что, будучи в подвале, слышал, как она кричала сверху, но вот что случилось после того, как я сам себе сказал «удачи» и вышел, – не помню.

Вентор вздохнула:

– Сожалею.

– Ничего страшного. Давай теперь о числах, – потребовала Оснат, прищурившись.

– А что – числа?

– Ты что-нибудь говорил, пока их писал?

– Нет.

– Ты писал их в каком-то особом порядке?

– Нет, так же, как и вчера.

– Мелком особого цвета? Может быть, ты напевал какую-нибудь песенку в этот момент?

– Нет. Просто белым мелом. И ничего я не напевал.

– Так. Но ведь перед тем, как писать числа, ты ходил по комнате.

– Да.

– Ты что-нибудь говорил? К чему-нибудь прикасался?

– Нет, ничего не говорил. А прикасаться – прикоснулся много к чему. Как сказала вчера мадам Вентор, он, видимо, хотел, чтобы я запомнил комнату. Я ходил и проводил пальцами по стенам, по книжным полкам…

– Может, ты остановился и задержался у какой-нибудь книжки?

Бен закрыл глаза и сосредоточился:

– Я медленнее проводил пальцами по вещам, у которых была особая текстура. Например, по книгам с шероховатым переплетом. Но мне кажется, что касаться их было просто приятнее. Интереснее, что ли.

– Нам нужно посмотреть на эти книги в подвале, – сказала мадам Вентор то ли самой себе, то ли в пустоту.

– Когда я проходил мимо стиральной машины, я слегка побарабанил по ней пальцами, – вспомнил Бен. – А когда смотрел на фотографию ковбоя, улыбнулся и сказал: «Хеллоу, мистер Билл»…

– «Хеллоу, мистер Билл»? – перебила его Оснат.

– Да.

Мадам Вентор молчала.

– Может быть, Билли Кид?[18] – спросила она. – Может, это еще одна наводка?

– Билли Кид не носил ковбойских шляп, у него было сомбреро с зеленой ленточкой, – сказал Бен.

– Откуда ты знаешь эту ерунду? – спросила Оснат.

Он пожал плечами.

– Так кто же тогда такой этот мистер Билл? – спросила мадам Вентор в пустоту.

– Минуту, – сказал Бен.

– Может, нужно узнать, чья это фотография, – перебила Оснат. – Постараться его найти.

– Минуту! – снова сказал Бен.

– В чем дело? – спросила мадам Вентор.

– Этот мистер Билл… – задумался Бен. – Звучит знакомо…

– Ты же только что сказал, что…

– Нет-нет. Я знаю его откуда-то еще, – продолжил Бен. – Подождите…

Он закрыл глаза и сосредоточился.

Оснат и мадам Вентор переглянулись. Мадам Вентор приподняла брови и снова посмотрела на Бена.

Бен открыл глаза и уставился на нее, а потом на Оснат.

Многолетнее коллекционирование никому не нужных незначительных фактов обо всем на свете в конце концов пригодилось.

– Я вспомнил, – сказал он. – Я знаю, что значат эти числа.

16

Стефан раскачивался на стуле взад-вперед. Он смотрел на небольшую бутылку, стоявшую перед ним на столе, и не мог не восхищаться ее формой. «Макаллан» тридцатилетней выдержки. Впечатляет. В этот раз старик не поскупился, нет сомнений. Интересно, что там внутри.

В комнате не было окон. Это было маленькое подвальное помещение – одно из трех убежищ, которые Стефан оборудовал для себя в городе и где в случае чего можно было укрыться.

Стол, стул, простая настольная лампа, раскладушка, большой шкаф с консервами и еще один шкаф, запертый на замок, – с оружием. Огнестрельное – на верхней полке, холодное – на нижней. Стены выбелены; на одной из них, возле тяжелой двери, висела картинка – репродукция Моне. Раз в два месяца он приходил сюда, пополнял запасы, мыл пол, проверял, работает ли электричество. Место было довольно уединенным и как нельзя лучше годилось для того, чтобы открыть бутылку. Тишина, возможность сосредоточиться – то, что и было сейчас нужно. Ночка выдалась напряженная, и бутылка мерло в сумке на полу была тому свидетельством.

Он думал об этой бутылке, которая валялась в сумке среди прочих вещей. Он уже давно носил в сумке такие бутылки клиентам. Вино, бренди, виски, водка. Он уже почти забыл, как добавлять переживания в обычные напитки или в обычную еду, даже в хлеб. Клиенты хотели алкоголя с «добавками». С другой стороны, работа с алкоголем стала его второй природой. Он ставил разные опыты – и выяснил, какие переживания хорошо растворяются в том или ином напитке и как градусы влияют на процесс растворения. Знание подобных нюансов сделало его хорошим специалистом.

А теперь пришло время выпить самому. Этого он давно себе не позволял. Он привык переживать все сам. Быть поставщиком, а не потреблять то, что сделали другие. Иногда он пробовал напитки, которые готовил, – буквально капельку-две, не больше. Выпивать он не любил.

Но это виски он должен выпить.

Он перестал качаться на стуле, поставил его на все четыре ножки, сел за стол, упершись локтями в колени, и принялся рассматривать этикетку на бутылке. Потом встал, снял плащ и повесил его на спинку стула. Перед тем как сесть, извлек из внутреннего кармана маленький прозрачный шприц. Шприц был все еще полон наполовину, и он не хотел случайно разбить его. Он положил его в один из карманов рюкзака, с мягкой подкладкой. А сам рюкзак – в угол комнаты.

Потом он подошел к шкафу с запасами и достал оттуда маленький желтый блокнот и синюю шариковую ручку. Положил их на стол, к бутылке. Рядом поставил одноразовый стаканчик. Жаль пить «Макаллан» из такой посуды, но другой не было.

И тогда он уселся на стул, двумя небольшими толчками придвинулся к столу и взял бутылку в руки.

Первый (и последний, если честно) раз он пил виски в тот день, когда встретил Авиталь.

Он был на свадьбе у кого-то с работы, в каком-то кибуце[19], в баре. Владелец кибуца понял, что коровы – не такой доходный бизнес, как бар, и забросил сельское хозяйство. Стефан сидел за круглым столом, посредине – корзинка цветов, которую невеста выбирала две недели и о которой никто и не вспомнит через пять секунд после свадьбы. Рядом с ним за столом сидели незнакомые люди и пытались громко разговаривать в надежде перекричать музыку или посылали эсэмэски тем, над кем судьба сжалилась больше: их не пригласили разделить радость счастливой пары. На площадке неподалеку раскачивались, изображая танец, молодые люди в рубашках и девушки в платьях-мини, в туфлях на высоких каблуках – как клоуны на ходулях. Чистенькие программисты, холеные бухгалтеры, брокеры, прибывшие на джипах, чересчур накрашенные дамы-архитекторы – все они покачивались в такт музыке, которую не стали бы слушать ни в какой другой ситуации, даже под дулом пистолета.

Вокруг толпилось так много народу, что нетрудно было возненавидеть всю эту компанию. У людей тьма невыносимых качеств. Например, Стефана выводил из себя примитивный юмор. Он сидел в компании людей, которые представлялись как друзья, делал вид, что ему интересно, – и вдруг все начинали смеяться (все!) над какой-то фразой, совершенно обыкновенной, серой и глупой, – и у него просто опускались руки. Что, правда? Этого хватает, чтобы насмешить их?

Он смотрел на общество, которое отупляет себя, оскотинивается и распадается на набор предсказуемых поступков и реакций. Он, в свою очередь, сделал большой шаг назад и отдалился от него. Чтобы защититься от банальности, от обилия клише, от словесной жвачки.

Когда тебя все бесят, самое обидное то, что не с кем об этом поговорить. Иногда он пытался рискнуть и подружиться с кем-нибудь или завязать отношения с девушкой. Но разговор между ними никогда не выходил за рамки набора клише, известных заранее обоим собеседникам. Каждое высказывание было цитатой цитаты цитаты из кого-нибудь, кто и сам никогда не порождал оригинальных мыслей. Когда Стефан пытался поделиться своими ощущениями о тупости человечества, он получал в ответ фразы типа: «Да, на закате даже у маленьких людей – большая тень» (Да вы что! Правда? А у больших людей? Ведь они наверняка отбрасывают на закате огромную тень, не так ли? Так, значит, закаты полезны всем!), или «Самый темный час – перед рассветом» (а кто сказал, что сейчас самый темный час?), или (это хуже всего) «Сердиться – это наказывать самого себя за глупость других» (а раз так, то какое наказание ты выберешь для себя самого за свою глупость?).

Наше время похоже на бесконечный пищеварительный процесс, говорил он себе иногда, все перерабатывают сами себя. Та же культура, которая пытается убедить тебя, что каждый человек – потрясающий бриллиант, пережевывает твои мысли и выплевывает их, да и тебя самого, бескрылого клона, и все вокруг решают одни и те же проблемы, высасывают из пальца одни и те же мысли и заняты одной и той же бесполезной погоней – и при этом уверены, что они очень глубокие и интересные.

В общем, он не любил людей. Всех типов и мастей.

Людей, которые задают дебильные вопросы на лекциях – только чтобы показать, что они прочли уже половину статьи по данному вопросу; нетерпеливых к другим, которые ужасаются нетерпению окружающих по отношению к ним самим; обладающих развитой социальной совестью, основанной на том, что́ телевизор объявил важным; тех, кто становится специалистом в чем-либо, прочитав одну книжку; тех, кто пытается усидеть на двух стульях; кто надевает очки, только чтобы посмотреть на мир из-за оправы косым и сердитым взглядом; помешанных на какой-нибудь одной теме; тех, кто презирает тебя, потому что ты не вписываешься в их картину мира; нытиков, не способных замечать ничего хорошего; чиновников, упоенных своим могуществом; не уверенных в себе кретинов; пропагандистов разных стилей кулинарии… Словом, уродов тысячи разных сортов.

И вот, на этой свадьбе он столкнулся с одним из особо ненавистных ему типов людей – с теми, кто танцует, все время повторяя только одно движение плечом – и все, при этом по-идиотски пялится на что-то, как младенец. Танцем называется не это, придурок.

В какой-то момент ему захотелось встать из-за стола, оставить в тарелке эту наполовину пропеченную и наполовину съеденную семгу – и пойти в бар посмотреть, как там дела.

В последние полчаса в баре было не много народу, потому что большинство кретинов уже отправились на танцпол – по доброй воле или по принуждению. А представители старшего поколения сидели за столами и жрали. Если они хотели какой-нибудь напиток из бара – звали официанта. Когда Стефан подошел к черному прилавку, ждать ему пришлось очень недолго, всего пару минут. Перед ним было двое прыщавых горластых молодых людей, которые с блеском в глазах чокались и уже не могли дождаться, когда выпитое на них подействует и они достаточно отупеют, чтобы радоваться до упора. Не страшно, ребята, вы скоро вспомните, кто вы такие, и депрессуха к вам вернется. Когда они от беспричинного восторга аж ускакали оттуда, он подошел к бару.

Там сидела миниатюрная девушка и пила светло-янтарный напиток из стакана. Она посмотрела на него – и вдруг воздух вокруг него стал другим, как будто забурлил.

– Дайте мне то, что пьет она, – сказал он бармену.

Бармен вопросительно посмотрел на нее, она указала на бутылку, которая стояла позади него.

– Вам в стопку или в стакан?

– Так, как у нее, – ответил Стефан и снова попытался поймать ее взгляд.

Когда бармен подал ему стакан виски, он отхлебнул – оказалось, что слишком много. Поперхнулся и закашлялся.

– Вы серьезно? Вы правда это пьете? – спросил он у миниатюрной девушки, которая с интересом смотрела на него. – Как неженственно… Просто горло дерет.

– Лично я больше люблю не торфяные сорта, – сказала эта засранка, – но признаюсь, в этот раз я соврала. – Она подняла стакан и одобрительно посмотрела на него. – Яблочный сок. Похоже, но не то.

Он кашлянул еще раз и попросил воды.

Ее звали Авиталь. Они побеседовали было у барной стойки, но шум дискотеки не дал им толком поговорить.

Тогда они вышли на улицу со стаканами (она все еще пила яблочный сок, а он – уже просто воду), постояли около небольшого пруда возле этого зала торжеств. Ночью на пруду было тихо и спокойно – разве что басы сотрясали деревянный настил у них под ногами, а воздух иногда вздрагивал из-за кваканья лягушек (видимо, тоже из какого-то замаскированного динамика). Отличное место для знакомства со смешливой красавицей.

Через много лет он все будет пытаться понять, почему же он позволил себе выйти с ней, почему отправился тогда на улицу. Как, черт возьми, у него получалось вести этот разговор – милый и легкомысленный. Ему было всего двадцать пять, он не был большим человеколюбом, все его отношения до тех пор проистекали в первую очередь от физиологической надобности, а не оттого, что он был кем-то очарован.

И все же что-то, что было заморожено в нем, в тот вечер растаяло, несмотря на музыку, немилосердно долбившую по мозгам, на фальшивые, завистливые улыбки подружек невесты, на лицемерные разговоры, в которые он оказался втянут на приеме. С девушкой общался как будто не он, а другой человек – Стефан желал его существования, но не был уверен, что тот и правда существует. Он сам не был таким. В тот вечер в нем открылся кто-то другой, и этого кого-то влекла к себе эта девушка – чувства такой силы он еще не испытывал.

Потом отзвуки этой беседы он чувствовал еще недели две. С новой знакомой они расстались под конец свадьбы, когда на свежий воздух вышло подышать (ну или проблеваться в тщательно подстриженных кустах вдоль дорожек) столько шумных пьяных людей, что находиться там стало уже тяжко. Он знал, как ее зовут, – но не более того. Но когда он почувствовал, что при воспоминании о ней внутри у него словно натягивается струна, что он ищет ее в любой девушке, которую видит на улице, – то понял, что, наверное, стоит позвонить жениху и расспросить о ней.

Когда он позвонил ей и представился, она сказала: «О, ну наконец-то. Я жду уже две недели. Идиот».

Авиталь была небольшого роста, худенькая – «петит», как она иногда говорила с нарочитым французским прононсом, – давая понять, что так ее можно будет ласково называть. У нее были непослушные рыжие волосы со светлыми прядями, большие карие глаза и розовые губы – они превращались в тонкую линию, когда она задумывалась. Еще у нее были маленький мотороллер – через год она его продала, – биологический факультет за плечами и хорошее знание южноамериканской поэзии. У нее были родинка на шее, слева, ближе к уху, абонемент в фитнес-клуб, которым она никогда не пользовалась, и стопки книг под кроватью: на полках не хватало места. Она смеялась коротко, заразительно, а в конце смешка слегка дергала головой. Она слегка вскрикивала, когда радовалась или была удивлена. Ей хотелось обниматься не только тогда, когда в кино становилось страшно, но и просто так, все время. У нее были невероятно обширные знания о том, как работает двигатель внутреннего сгорания в машинах, и привычка все время слушать музыку, когда она чем-нибудь занималась на кухне, – провод наушников доходил ей до пояса, где к резинке фиолетовых спортивных штанов был прицеплен плеер. Да, у нее были фиолетовые спортивные штаны, просто ужасного вида, с кучей дырок, – Стефан пытался убедить ее выкинуть их, но без толку.

Она могла говорить на его языке, успокаивать его. Она принимала его таким, какой он есть. Видела в нем то, чего он сам не видел.

Рядом с ней он ненавидел себя чуть меньше.

Его разочарованность во всем – она выражала другими словами, более мягкими. Она объяснила ему, почему он не любит все, что вокруг него, мир, где слишком много красивых улыбчивых людей. Где повсюду, куда ни глянь, на тебя смотрят модели, актеры, звезды, искрящиеся отрепетированным остроумием и счастливые донельзя. Очевидно же, что все вокруг счастливы до экстаза. Счастливы от своей чашки кофе, от своего телефона, от стиральной машины – все у них так прекрасно. А ты смотришь на свою жизнь – и, как бы она ни была хороша, она никогда не будет так же хороша, причем все время.

Твою жизнь и глянцевую картинку не сравнить по количеству красоты и радости, их всегда разделяет пропасть – и жизнь всегда проигрывает. Раньше он ненавидел мир – за его поддельность, за фальшивую красоту. От Авиталь он узнал, что ему нужно только немного красоты – но редкой. Моменты обыкновенного счастья, редкие минуты экстаза – но такие, которые запоминаются навсегда. Жизнь в этой культуре отнимает у тебя возможность их пережить. Тебя погружают в море обещаний – а выплыть из него никто не может…

Он вываливал на нее всю темную правду о жизни, а она смотрела на него, улыбалась, касалась лбом его лба – и он начинал сомневаться.

Она не боялась его и не стремилась его изменить. У нее не было страсти иметь как можно больше туфель, обтягивающих джинсов или вести разговоры о будущем их отношений. Когда она хотела перевести эти отношения на следующий уровень, она просто предлагала это сделать, как бы между прочим, но явно. И Стефан всегда говорил «да». Чем глубже она войдет в его жизнь, тем лучше.

Но он все еще не был готов произнести слово «любовь». Это казалось ему абсурдным. Он нападал на саму эту идею – с разных сторон, при разных возможностях.

– Мы любим только идею, – говорил он ей, – только абстрактный образ «возлюбленного», а сам человек оказывается только вешалкой, на которую этот образ надевается.

– Может, и так, – пожала плечами она. – Ну и что?

– Тогда может быть, что никто на самом деле не любит конкретного человека, – продолжал он.

– А чем это хуже? – спросила она. – Ну, значит, я люблю не конкретного мужчину, а всех хороших мужчин в мире – в твоем лице. А ты любишь всех женщин – в моем лице. Мы все в конечном счете – представители окружающего мира, пример любимого человека. Мы любим существующую красоту и благо через одно из их воплощений. – Она заправила прядь волос за ухо – и он забыл, о чем шла речь.

– Не может быть, чтобы ты выбрала меня, – как-то сказал он. – Ведь кого любить – не выбирают.

– Конечно выбирают, – ответила она и положила в рот маленький кусочек чего-то, что лежало на тарелке. – Первый укус любви действительно не выбирают, но вот расчесывать его или нет – выбрать можно.

Из уголка рта у нее стекла капелька сока от того, что она ела, и он подумал, что не выдержит этой невероятной красоты.

– Ведь у каждого из нас есть кто-то, кто говорит, что любит его, кто считает его классным, – сказал он. – Даже у тех, кто совсем-совсем не такой, даже у полных мерзавцев. Неужели все достойны любви?

– Дурак, – сказала она, продолжая бежать рядом с ним в своих жутких фиолетовых штанах, – это не опровержение, а, наоборот, доказательство. – Она послала ему воздушный поцелуй и умчалась вперед.

– Не важно, есть ли у тебя «плохие» качества, – сказала она, когда они смотрели на город, сидя на крыше. – Как только появляется женщина, которая любит тебя, в том числе и эти качества, они раз – и становятся хорошими. И ты уже не нерешительный – а просто все обдумываешь, ты не живешь мечтами – у тебя душа ребенка, ты не копаешься в дурацких подробностях, а внимателен к деталям. Больше того, ты не терпишь провал за провалом – а пытаешься снова и снова. Понял? – Она подняла на него глаза.

– Что? – переспросил он, смущенно глядя на то, как в них отражаются огни вечернего города.

В конце концов она забила в его недоверие последний гвоздь, он сдался – и закрыл глаза. Они лежали на клетчатом пледе для пикника.

– Чтобы быть счастливым, тебе нужно помнить четыре вещи, – сказала она. На ее лице мерцали отблески солнца, пробивавшегося через листья деревьев. – Всего четыре. Никто не обязан тебя любить, ты не обязан никого любить, можно любить тебя, ты способен любить.

Так, значит, да, она любила его. Существовала женщина, которой он был нужен. Оказалось, что это самый сильный на свете наркотик.

Любовь – явление, которое до тех пор казалось ему просто фантомом – когда он видел, что такое приключилось с другими людьми, более сентиментальными, улыбчивыми, из тех, кто умеет наслаждаться жизнью. Она говорила, что он добрый и милый, что под всем его цинизмом кроется нечто мягкое и нежное, как загривок избалованной сиамской кошки.

– Снимать с тебя кожуру, находить эту сочную нежную часть, которую можно гладить, я люблю больше всего. У тебя тонкая кожура социопата, что да, то да, но у кого ее нет? Под ней тот, кто обнимает меня, смотрит на меня. У людей, как и у шаров, объем больше площади поверхности. А кроме того, – она шаловливо посмотрела на него, – у тебя кубики на животе. Парня с такими кубиками упускать явно не стоит.

Надо было догадаться, что случится дальше. Он должен был почувствовать эту неожиданную тяжесть внутри, еще когда шел под венец.

Они решили, что не будут устраивать пышную свадьбу: пригласят всего нескольких друзей, свадьба состоится в саду дома ее родителей, обычная церемония, ничего сверхъестественного; ведь мы празднуем радость быть вместе, а не соревнуемся, кто больше потратил, правда? Длинными и медленными шагами он шел к подвешенному полотнищу[20] – и вдруг почувствовал, как перестает быть против всего мира – и переходит куда-то еще.

Теперь у него будет сообщник в преступлении. Сейчас, вполне официально, они оба против всего мира. Когда-то он думал, что ему никто никогда не потребуется. Но если ему никто не нужен – хотя бы она будет рядом с ним.

И когда она подошла к нему по аллее сада – растроганная, простая и растроганная, – он почувствовал, как по коже побежали мурашки. Как будто их отношения до того момента были только экспериментом, а сейчас ему впрыскивают лекарство, сыворотку чувства, которое исцелит его, поднимет туманную завесу над его глазами, покажет ему мир таким, каким он может быть, когда ты бежишь по бескрайнему полю, и ее рука – в твоей.

Он не смел посмотреть вниз, но был уверен, что между его подошвами и лужайкой дома ее родителей – хотя бы несколько миллиметров воздуха.

Мы с тобой против всего мира, мы с тобой против всего мира, мы с тобой против всего мира.

Мир дал им десять месяцев – и нанес ответный удар.

Что-то оказалось не так с анализами, повторные анализы снова дали не лучший результат, к врачу пришлось ходить все чаще, говорить о чем-то, опустив глаза, – короткие обмены репликами, полными страха, по пути на работу, – а в конце концов диагноз оглушил их, как выстрел.

Он сидел там, в кабинете доктора Какая-разница-как-его-звали, под неоновой лампой, и слушал его объяснения о том, что уже слишком поздно, о том, как уже распространились метастазы и лечение бесполезно, о том, как он сожалеет, что вынужден сообщить им об этом. Ее рука крепко сжала его руку, когда врач давал прогнозы: полгода, если ничего не делать, год или чуть больше, если уже завтра начнем наиболее интенсивное лечение, и как в этом случае пострадает качество жизни. Как будто качество жизни не страдает от невозможности отодвинуть скорый ее конец.

Слова проходили сквозь него, как излучение. Невидимые, грызущие, оставляющие разрушительный след в самом главном веществе, которое только есть, – в ДНК души. Она еще раз сжала его руку, палач за столом произнес еще одну фразу – и он просто перестал слушать. Его взгляд блуждал по корешкам книг на полке за спиной у врача, бродил по столу, заваленному бумагами, устремился к окну, в котором отражался монитор компьютера.

Авиталь предпочла прожить следующие шесть месяцев без лечения.

– Я не хочу ничего особенного, – говорила она ему. – Ни кругосветного путешествия, ни приключений под занавес. Просто хорошо провести эти шесть месяцев, пока надо мной не погасят свет.

Он ушел с работы, и оставшиеся месяцы они провели вместе, устраивали пикники в парке, как когда-то раньше, смотрели фильмы, разговаривали, даже смеялись, как обычная пара.

Ночью, когда она засыпала, он лежал в постели без сна, выходил в гостиную и целыми часами смотрел передачи восьмидесятых годов. Наконец, как-то ночью, тихо выскользнул из дома и пошел выпить. В первом же попавшемся по пути баре он уселся у стойки и стал заказывать стопку за стопкой. Водки. На третьей стопке боль притупилась, на пятой – его охватило забвение, на седьмой – чувства вернулись – в несколько раз сильнее, чем раньше. Он вдруг обнаружил, что рассказывает какому-то совершенно незнакомому человеку, который сидел у той же стойки, интимные подробности своей жизни, плачет, бьет по столу кулаками, обличает виновного – в какой-то точке где-то в воздухе.

Наконец он просто положил голову на стойку и говорил – не то с незнакомцем, не то с собой.

– Я почувствовал, как ее страх передается мне, – говорил он барной стойке, – почувствовал, как ее страх передается мне по рукам, и не смог ничего сделать.

– Представляю, как это было нелегко, – откликнулся незнакомый сосед. Оказалось, что он действительно слушал между глотками.

– Что вы говорите! – сказал Стефан.

– Слушай, я понимаю тебя. Ничто не весит столько, сколько волосок любимой женщины, – произнес незнакомец.

– Откуда ты знаешь? – Стефан приподнял голову. – Ничего ты не знаешь, ты с ней незнаком. Ты не такой, как я. Ты не чувствуешь того, что чувствую я. Ты просто еще один идиот, который сидит рядом со мной в баре. Ты никогда этого не поймешь. Мы просто упакованы поодиночке, как обернутые в шелк куски дерьма. Каждый знает только себя и интересуется только собой.

Он отвернулся от собеседника, громко выругался и закрыл глаза.

Домой он пришел под утро. Авиталь не спала и сильно нервничала.

– Где ты был? – спросила она.

– Не твое дело, – ответил он и направился в спальню.

Она схватила его за руку.

– Где ты был? – снова спросила она.

В глазах блестел страх. Она положила руку ему на щеку и повернула к себе его лицо.

– Ты плакал, – сказала она, и в ее голосе прозвучало изумление.

Как обычно, она застала его врасплох. Он ожидал, что она скажет: «Ты пил».

Ему хотелось провалиться, умчаться – прямо через стены – и долететь туда, где не будет ее запаха.

Он непроизвольно дернулся и оттолкнул ее. Пошел в гостиную. Он не кричал, не вопил, только тяжело дышал. А рукам дал свободу – и на пол полетели книги, разбился телевизор, перевернулся стол, диван… Он кружил по комнате, как стрелка часов, и крушил все по порядку, все вещи, опустошая метр за метром. На полпути, когда полкомнаты было еще цело, а половина лежала в хаосе разрушения, он снова ощутил прикосновение ее руки. Он хотел оттолкнуть ее, но не смог – и рухнул на пол.

– Я не могу. Я больше не могу, – шептал он. – Извини меня. Мне нужно было уйти, отойти, выпить. Я эгоист, я знаю, я мерзавец. Но ты скоро умрешь, ты оставишь меня, я не могу вести себя так, как будто все в порядке, как будто мы просто проводим время в ожидании какого-нибудь путешествия.

Она села рядом и погладила его по голове.

– Я знаю, знаю, – сказал он. – Это время должно принадлежать тебе, я должен развалиться на части потом, а не сейчас, перед тобой, но я останусь один в этом дерьмовом мире, который отбирает у меня тебя. Я не могу вести себя как обычно. Я скоро потеряю тебя, то единственное хорошее, что есть в этом мире, и я схожу с ума, я схожу с ума. Мне нужно было забыться от всего этого. Прости меня, но я должен был найти забвение.

– Помогло? – спросила она.

– Нет, – ответил он.

Они сидели на полу, пока не забрезжил рассвет. Говорили о страхах, об одиночестве, о боли.

Жизнь – это яма, большая яма. Когда мы рождаемся, мы бросаемся в нее. Группируемся, обнимаем себя – и ныряем вниз. В одиночку. Можно пристраститься к этому ощущению ветра в волосах, можно даже расставить руки и представить, что летишь, или протянуть руку тому, кто падает рядом. Но мудрые люди знают, что в любой момент можно удариться о дно – и от тебя ничего не останется. Каждого убивают в свое время. По одному. Он только пытался подержать ее за руку еще немного в последние мгновения перед тем, как грохнуться на дно.

Может быть, именно этот разговор ее убедил. Он помнил, как ее взгляд постепенно менялся и стал почти стеклянным, когда в ее глазах отразились первые лучи солнца. В ту ночь она приняла какое-то решение. Видимо, это лучшее объяснение тому, что случилось после ее смерти. Через десять дней после ее ухода в ящике комода у кровати он нашел маленькую бутылку и письмо, написанное ее округлым четким почерком.

Любимый мой, – писала она, – если ты читаешь это сейчас, значит меня уже нет рядом с тобой.

Что значит прекратить существовать? В последние месяцы, как ты, конечно, представляешь себе, мне пришлось об этом подумать.

Я оставляю за собой немало, я знаю. Фразы, которые я сказала – а другие будут помнить; поступки, которые я совершила и которые оставили в мире какой-то след; слова, которые я написала; домашнее видео, где я на экране… Хочу я того или нет, какие-то части меня будут отдаваться эхом уже тогда, когда меня здесь не будет. Но есть целый внутренний мир, который исчезает вместе с нами. Когда мы умираем, он превращается в ничто. Раздумья перед сном, минуты удивления в темноте театра, биение сердца, когда смотришь на потрясающий закат. Я думаю, что уже при жизни это была трагедия. Целый мир, запертый в сейфе, который никто не сможет открыть, а после моей смерти он навсегда останется запертым и невидимым.

В этой бутылке я оставляю тебе еще один отзвук, еще несколько мгновений, которые останутся после меня. Я нашла способ сохранить частицу себя. Мне нужно было выбрать, какое мое воспоминание самое важное, какое мое переживание самое главное, – и я выбрала свою любовь к тебе. В этой бутылке – переживания моей любви к тебе. В последние месяцы я узнала, обратившись к помощи близкого друга, как вынуть это переживание из меня и оживить его потом.

Я не знаю, будет ли с твоей стороны умно пить из этой бутылки самому, но я хочу, чтобы она осталась у тебя, и я верю, что ты распорядишься ею правильно, даже если просто поставишь ее на полку и будешь знать, что там, внутри, все еще переливается моя любовь к тебе.

Может быть, если когда-нибудь ты найдешь другую, которая полюбит тебя так же, как любила я, – ты сможешь рассказать ей обо мне и выпить с ней этот коктейль «Мы любим тебя».

Прощай.

Он не притронулся к бутылке. Все его мысли занимал траур, и понять, что она имела в виду, он не мог. Он все еще находился в той стадии горя, когда автоматически перебирают вещи ушедшего близкого человека. Он смотрел на ее вещи, одну за другой, и решил вернуться к ним позже, когда будет чем дышать. Он перечитал это письмо только через неделю – недоумевая и теряясь.

Кто этот близкий друг, который «научил ее»? Чему именно он ее научил? Так, значит, каждый раз, когда она ездила «побыть одной», она с кем-то встречалась?

Ему было стыдно, когда он влез в ее электронную почту, но он чувствовал, что должен разобраться, что к чему.

Там были прощальные письма, которые она заранее написала родственникам и друзьям. Часть из них она успела отправить – они были в папке «Отправленные», а часть сохранилась в «Черновиках». Но среди сентиментальных писем, сдобренных черным юмором, было и несколько совсем других. Коротких, адресованных «Х.В.»

Последнее письмо к нему было совсем лаконичным – только слова: «Я попыталась. Сегодня сделала все до конца. Думаю, что получилось. Спасибо. Тысячу раз спасибо».

Х.В. послал в ответ только смайлик.

Он решил написать Х.В. – и послал ему письмо.

Представился, рассказал, что выяснил, потребовал объяснений.

Х.В. – позже оказалось, что полное его имя Хаим Вольф, – предложил ему встретиться.

Стефан шел на встречу, полный обид и претензий. Но даже горечь и гнев не помешали ему понять то, что рассказал Вольф. С прямой спиной, с развевающимися по ветру седыми волосами, деликатный по отношению к безутешному мужу, но в то же время считающий себя обязанным донести до него смысл своей деятельности, – он шаг за шагом объяснил Стефану, что заключено в найденной им бутылке. Есть люди, сказал он, которые научаются помещать в разные вещества свои переживания.

Даже в тот момент Стефан испытал это щекочущее чувство, будто где-то в глубине сознания зарождается какая-то еще не оформившаяся мысль, как ленивая змея, которая нашла свою жертву.

Вольф говорил о миссии, изменениях, помощи – Стефан за словами различал и настоящий смысл, ту мощь и те возможности, которые скрыты в этом явлении. На мгновение, ближе к концу разговора, Авиталь перестала существовать, был только он, без обманчивого прошлого, без жалких людишек вокруг, без необходимости действовать по законам системы принудительных благ, которая называется жизнью. Только они с Вольфом – и огромные возможности, заключенные в способности внедриться в голову, жизнь, кости другого человека.

Месяцами ему казалось, что его обманули. Что ему что-то обещали – а потом рассказали, что жизнь – как улыбающийся человек, который стоит в пустой комнате с коробочкой в руке. Последние месяцы отучили его пытаться схватить эту коробочку. Он не получит ее, а если получит – она не откроется у него в руках. Все, чего он сейчас хотел, – это вмазать улыбающемуся придурку. Но тогда, на одно мгновение, все стало хорошо, и весь этот потенциал, все это возможное будущее перевесило все недостатки, и он услышал, как прерывает Вольфа на середине предложения и говорит: «Научите и меня».

Когда Вольф подозрительно быстро обучил его и предложил ему присоединиться к своей группе переживателей, он без колебаний отверг это предложение – вежливо, но уверенно. С тех пор как он стал учиться извлекать из себя переживания, ему было ясно, что он будет работать сам по себе.

Он будет поставлять эти услуги тем, кто даст бо́льшую цену, за деньги он будет делать то, на что у этих людей нет времени. На бумаге идея выглядела замечательно. Беззаботная жизнь, ему платят за осуществление самых безумных замыслов, которые только можно себе представить.

Он уехал из квартиры, где они жили с Авиталь, собрал все, что привязывало его к ней, в два больших чемодана, сунул их на какой-то склад – и стал готовиться к своей второй жизни. Стефан умер, да здравствует новый Стефан.

Он будет готов делать буквально все: прыгать со скалы, нырять на невероятную глубину, становиться мишенью метателя ножей, прыгать через горящий обруч – что угодно. Он отдаст им свои переживания, а если однажды погибнет в процессе их приобретения – ну, значит, погибнет. Разве в этом сраном мире есть для чего жить?

Клиентов он находил с невероятной скоростью. Слух об отчаянном переживателе распространился молниеносно – и к нему стали стекаться богачи, желающие приключений, как бабочки летят на гибельное пламя. Он путешествовал по всему миру, пересекал пустыни, сражался с разбойниками на дорогах, искал затерянные клады в лесах, крутил романы с красавицами, тщательно отобранными для этой роли, учился боевым искусством, овладевал сложным оружием.

Он предоставлял свои услуги нескольким олигархам, пожилым или больным бизнесменам, премьер-министру одной маленькой африканской страны и нескольким министрам из Европы. Некоторые пользовались его умениями, чтобы добыть драгоценную информацию о противнике, но большинство отправляли его за «приключениями», для которых сами они не могли выделить время. Меньше чем за шесть лет он испытал все опасности, которые только может вообразить человеческий ум, и с трудом выбрался из самых опасных и запутанных обстоятельств.

Удовольствия это ему не доставляло.

Один из министров, на которого работал Стефан, говорил ему:

– Наслаждайтесь побольше, радуйтесь, позвольте себе увлечься – вместо меня. Я плачу не только за само действие, мне нужно и ваше ощущение «вау!». Вы ведь можете немного расслабиться ради меня? Чтобы я смог пережить это «вау»?

Он тихо кивнул и про себя подумал: ну как, ко всем чертям, я вдруг начну чувствовать себя иначе во время всех этих глупостей!

Тогда бизнес пошел под гору. Стефан приобрел репутацию одаренного и квалифицированного мастера – но только с технической точки зрения. Есть техники, позволяющие развить память. У переживателей тоже имеются неписаные правила, которые помогают получить качественный продукт. Например, не смотреться в зеркало. Если клиент получит переживание, в котором он видит в зеркале кого-то другого, это собьет его с толку. Все это Стефану удавалось хорошо. Но с внутренним самоощущением ему было непросто. Некоторым клиентам было все равно, но другие – и такие попадались все чаще – хотели чего-то большего, «полный пакет», хотели испытать эмоции максимальной силы, пусть даже и осознавая, что переживают эти события не сами, а пьют, съедают или глотают в таблетках их суррогат.

Стефан этого предоставить не мог, и к нему обращались все реже, и, хотя за первые шесть лет он сумел обеспечить себя деньгами куда лучше, чем надеялся, у него стало появляться все больше и больше свободного времени. Времени для бездействия, мыслей, воспоминаний. Времени, чтобы открыть чемоданы, которые он перевез со старой квартиры, и перебрать вещи в них; времени, чтобы сидеть на идеально чистой кухне за столом и вспоминать о другой кухне и другой, прежней жизни.

Но новый Стефан, проживший все, что он прожил в последние годы, узнавший, как устроен мир, Стефан, не имеющий ничего общего с той вонючей жижей, что течет и в канализации, и в реках жалости, которую обычные люди испытывают сами к себе, – этот Стефан уже умел не давать обстоятельствам слишком влиять на себя. Этот Стефан теперь был покрыт броней – и управлял своей жизнью как следует, эффективно, сдержанно.

Обнаружив маленькую бутылку, оставленную покойной женой, он понял, что нашел способ расслабиться. Он схватил бутылку и захлопнул чемодан, скорчив гримасу в пароксизме удовлетворения.

В клубе, куда он пошел в тот вечер, все было наполнено сигаретным дымом и музыкой со сплошными басами. Похоже на маленькую лабораторию, с человечками, которые бегают по эмоциональным лабиринтам, чтобы доказать разные теории эволюции. Он осмотрел посетителей-бездельников и в уме быстро разделил их на несколько категорий – но тут его взгляд упал на женщину, которая показалась ему интересной.

Высокая, с волнистыми светлыми волосами; на удивление царственная посадка головы; воздушное красное платье сидит идеально… Она стояла у круглого столика – таких в клубе было несколько, – опустив на него бокал коктейля. Он подошел к ней сзади, и нескольких секунд, пока она отвернулась, ему хватило, чтобы направить шприц в ее бокал и впрыснуть несколько капель.

Когда она развернулась, он уже стоял рядом и смотрел на танцующих. Он слегка улыбнулся ей, она смущенно улыбнулась в ответ и снова стала искать взглядом мужчину, которого попросила принести ей новый бокал коктейля. Не задумываясь, протянула руку с аристократически длинными пальцами, схватила бокал за холодную ножку и выпила то, что осталось. Стефан краем глаза следил за ее движениями, а когда она поставила пустой бокал на стол – повернулся к ней всем телом.

Он не знал, что именно произойдет, но знал, что узнает это через несколько секунд.

Незнакомка посмотрела на него, широко открыла глаза, ее взгляд засиял. «Стефан», – нежно сказала она, прильнула к нему, благодарно обняла его – с такой любовью, о существовании которой он успел забыть. Он обвил руками ее точеное тело, провел пальцами по спине, и когда она с радостной готовностью прижалась к нему – тихо и холодно улыбнулся сам себе. Не больше минуты – и она охотно ушла с ним, и как только они удалились, обнявшись, – от барной стойки к столику вернулся мужчина с двумя бокалами в руках, а потом, совершенно растерянный, безуспешно искал женщину, с которой у него в тот вечер было свидание.

А женщина повела Стефана к себе и отдалась ему. Он ненавидел себя куда меньше, чем ожидал.

Когда в конце очередной встречи с министром Стефан предложил ему кусочек марципана, тот с удивлением приподнял бровь.

– Что это? – спросил он.

– Сюрприз, – ответил Стефан. – Это подарок. Мне кажется, это переживание принесет вам немного того самого «вау».

Министр положил марципан в рот, пожевал и проглотил, с подозрением глядя на Стефана. Через несколько секунд он закрыл глаза и запрокинул голову назад. Стефану почти было видно, как по его телу проходит судорога удовольствия. Стефан уже не в первый раз встречался по заказу министра с женщинами, но он знал, что в этот раз все будет иначе.

– О, – сказал министр. – Это что-то новенькое. – Он открыл глаза и посмотрел на Стефана. – Эта действительно любила меня, – сказал он. – Это… это совсем другое ощущение… это… – Он снова закрыл глаза.

Стефан взял свою борсетку и вышел.

Он знал, что количество жидкости в бутылке не бесконечно. Иногда он использовал всего несколько капель, иногда больше. Иногда от разовой дозы женщины уже утром забывали, что они были влюблены в него, а иногда его лицо вызывало у них только смутное воспоминание о детской влюбленности – а не то мощное чувство, не сдерживаемое ничем, которого он хотел добиться. Когда-то он думал, что нет более страшной вещи, чем заглянуть человеку в душу и понять: эта душа, измученная ссорами, уже никогда не сможет вновь влюбиться. Сейчас он был рад этому пониманию. Он знал, что с течением времени бледная тень чувства, которая осталась в нем, тоже исчезнет, но как раз этого он и добивался. Он хотел перестать чувствовать. Он хотел наконец вымыть из себя последнее воспоминание о ней, очистить свою кровеносную систему от этой женщины, убрать ее – как полицейские отмывают мостовую от следов крови; пусть эту женщину снесет сильным и горячим потоком чувств других влюбленных женщин, которые превратят исключение в рутину.

А что до «вау» – для этого он уже нашел более удачное решение.

Дело было как-то вечером: он вышел из клуба, не найдя там подходящей девушки, которую можно было бы затащить к себе. Там было полно некрасивых девиц, отчаянно жаждавших прикосновения. Они танцевали – и слишком размахивали руками, смотрели на мужчин слишком откровенными взглядами. Никакой элегантности, никакого чистого взора, который можно было бы затуманить любовью, как катарактой. Просто плоть. Он устал смотреть на них и без толку оценивать их в уме. Решил, что в тот вечер он просто раньше уйдет.

Снаружи, всего в нескольких метрах от входа в клуб, стояла шумная компания подростков: в руках – банки с пивом, в жилах – избыток гормонов агрессии и глупости, а на голове у двоих – дурацкие шапки в обтяжку. Стефан смотрел на них и чувствовал к ним крайнее презрение. В их болтовне наступила пауза, несколько секунд – и один из них взглянул на Стефана, принял его позу за выражение отчаяния и крикнул ему:

– Что случилось? Она бросила тебя? Не страшно, братан! Бывает! – И все парни засмеялись.

Стефан не остановился, прошел еще несколько шагов, и парень, которому вскружила голову удачная шутка, закричал вдогонку:

– Хотя, вообще-то, дело плохо. Кто тебя захочет, урод?

В девятистах девяноста девяти случаях из тысячи Стефан пошел бы, не оглядываясь, дальше, сел в машину и уехал. Но этот раз был тысячный. Он почувствовал, как в нем разгорается гнев, внутренним взором увидел, как по его жилам во всех направлениях разливается кислота. И решил воспользоваться этим. Он дошел до машины, только чтобы взять из нее бейсбольную биту, которую уже несколько лет держал под сиденьем.

Молодые люди заметили его слишком поздно. Он налетел сзади, быстро, с размаху, в который вложил все годы своего гнева. Один удар битой раздробил парню колено, а второй сломал ребро. Компания в панике разбежалась, как стадо коз, когда вдруг откуда ни возьмись появляется хищник, – а Стефан молча замахнулся битой еще раз и ударил ею прямо по изумленному лицу пьяного парня.

Его совершенно не волновало, что сейчас начнется вокруг. Они хотят, чтобы он поддался атмосфере момента? Тогда пожалуйста, он поддался. Рукой, в которой не было биты, он схватил подростка за воротник и бросил его в витрину какого-то магазина. Несчастный пробил стекло с грохотом и звоном, от которых Стефан испытал большое удовлетворение. К нему с криком подбежали два мужика. Он едва заметил их. Взмахнул битой, вложив все, что узнал за последние годы о рукопашном бое, в одно непрерывное движение своего деревянного жезла, прочертив в воздухе знак бесконечности и ударив того и другого по черепу почти без усилия.

Обернувшись к парню, лежавшему на земле, он снова взмахнул битой и позволил себе заорать, когда резко опустил ее. Он бил, потому что хватит, это нечестно. Потому что компромисс не должен быть так велик, одиночество не должно становиться таким естественным, а отсутствие покоя – образом жизни. Потому что в жизни что-то совсем не в порядке и ему не приходит в голову, как можно это исправить, кроме как выбить из мира это безобразие. Он наносил удары снова и снова, и вокруг него звенела тишина. Иногда кто-то подбегал сзади, пытаясь остановить его, и Стефан отбрасывал его одним хорошо направленным ударом, а парень, лежавший у его ног, тем временем с каждым ударом превращался в бесформенное месиво, его судороги становились все слабее, крики – все тише. Наконец он попытался поднять руку, чтобы сдаться. Его большой карий глаз, залитый кровью, странно знакомый, молил о пощаде.

Стефан в последний раз взмахнул битой – парень скорчился в позе эмбриона, болезненно закрыл глаза – и бита сломалась о его тело. Кульминация и конец вспышки гнева в одном мгновении.

Он посмотрел вокруг себя, как будто очнулся. Рядом лежали минимум пять тел, и еще этот мальчик. Все корчились от боли или были в обмороке. Вокруг стояла потрясенная толпа зевак, люди все еще боялись подойти. Стефану было ясно, что кто-то уже вызвал полицию. Он бросился наутек, расталкивая всех, кто становился у него на пути, – и скрылся в одной из подворотен.

Когда Стефан пришел к министру с очередным визитом, тот выпил принесенное бренди, не зная, чего ожидать.

И вот в его тело вошло новое переживание, и он с содроганием открыл глаза.

– Что это? – шепотом спросил он.

– Это то, чего вы никогда не испытывали, – ответил Стефан. – И это надо было не просто сделать, но и прочувствовать.

– Я… я чуть не убил его, – сказал министр.

– Почувствуйте адреналин, – ответил Стефан. – Почувствуйте. Вспомните. Это настоящее чувство.

– Это…

– Оно сделает вас сильнее, – добавил Стефан. – У вас будет больше силы. Оно покажет вам, что делать с врагами.

– Что вы со мной творите?

– Я научил вас, как сокрушить что угодно, – сказал Стефан. – Я подарил вам переживание, которое никто другой не осмелился бы вам предложить. И я готов сделать еще много таких вещей. Это то, что я умею – и чем я буду теперь заниматься.

Министр выглядел так, будто его сейчас стошнит. Он сделал глубокий вдох и схватился за ручки кресла.

– Вон отсюда, – сказал он. – Я больше не собираюсь с вами работать. Никогда. Это слишком вскружило вам голову. Вон отсюда.

Эта сцена не особенно взволновала его. Министр тут же нанял другого переживателя. Худенького молодого человека с впалыми глазами и редкими белесыми волосами, которые падали на лоб. Типичный «чего изволите», тупой и безынициативный – он ходил для босса на вечеринки и ездил на лыжные курорты. Какое унижение для переживателя.

Но Стефан знал, что найдет кого-нибудь, кому этот новый вид переживаний придется по нраву. И долго ждать ему не пришлось. Через шесть недель после побоища у входа в клуб ему позвонил новый клиент. Первым заданием стало вооруженное ограбление банка.

– Деньги меня не волнуют, – сказал клиент. – Не волнует, как вы собираетесь это делать. Я просто хочу почувствовать, что такое – ограбить банк. Хотите – заберите деньги себе, хотите – сожгите, хотите – раздайте бедным, – мне все равно. Ваше дело – ограбить банк и сделать это так, чтобы я захотел грабить еще и еще.

За те годы, что Стефан работал на него, он успел ограбить немало банков и музеев, стрелял в упор в наркоторговцев и других преступников, устраивал теракты на фабриках, один раз даже захватил самолет, требовал выкупы за дочерей трусливых магнатов. Он делал все, чего желал его босс, и со временем создал коллекцию переживаний, которые немало отягчили совесть заказчика, как он сам того и хотел. Дома у него появлялась бутылка за бутылкой, а в них – поступки и воспоминания, которые превратили его в жесткого и бескомпромиссного мерзавца.

Стефан уже перестал судить людей, он был выше этого. Но он знал, что тот, кто захочет, сможет увидеть в его боссе воплощенное зло. Потому что зло питается болью, наслаждается анонимными преступлениями. Зло не говорит: «А теперь, мистер Бонд, перед тем как я убью вас, давайте я покажу вам свой замок и расскажу о своих злодейских планах». Нет. Зло горячо жмет Бонду руку – рукой, в которой спрятана булавка с ядом на острие. Ядом, который сработает через сорок восемь часов. И именно зло первым вызовет скорую помощь, будет стоять с встревоженным видом, чуть не плача, с сердцем, кишащим червями. Зло действует тихо, быстро и продуманно.

Как-то ночью он ехал по городу и увидел, как белокурый переживатель, заменивший его у министра, выходит из клуба, таща на плече девушку модельной внешности – почти в отключке. Видимо, еще одно банальное переживание. Стефан почувствовал, как руль поворачивается в его руках почти сам собой. Он медленно ехал за ними, пока они не отдалились от клуба и не завернули в тихий переулок в поисках своей машины. Когда парочку осветили фары и взревел мотор, модель заорала и бросилась в одну сторону, переживатель – в другую. Стефан увеличил скорость, направил машину на переживателя и проехал по нему как по посадочной полосе. А потом включил заднюю передачу, а потом снова проехал вперед, наслаждаясь тем, как поднимаются и опускаются колеса, как трясет машину. Наконец снова увеличил скорость и смылся оттуда.

Это переживание понравилось его боссу, как и его предыстория, но он сказал, что это лишний риск – убивать людей, которые для кого-то важны и которых явно будут искать. Такие аварии, когда виновный смылся, в конце концов попадают в новости – так что тебя рано или поздно поймают, сказал босс.

Иногда он хотел потешить свою кровожадность. Он отправлял Стефана «столкнуться» с тем или иным своим финансовым соперником, застрять с ним в лифте и мучить его несколько часов – морально и физически. Но когда нужно было убить, он предпочитал таких людей, которых в обществе считают маргиналами, преступников: их смерть не вызовет большого шума. Иногда он просил Стефана просто убить бомжа. Никогда не соглашался убрать кого-нибудь слишком известного. Это уже опасно и может привести в его дом, окруженный охраной, полицию. Нынешняя бутылка мерло содержала переживание последнего убийства бомжа. Стефан уже давно приметил бомжа, который тоже продавал впечатления. Так он убил одним выстрелом двух зайцев.

Стефан извлекал из своего нынешнего положения все возможное. У него никогда не было так много денег, как сейчас. Работа давала ему столько впечатлений, сколько никто никогда и не мечтал вместить в одну жизнь. А когда ему не хватало теплого тела рядом, он шел куда-нибудь в клуб, находил женщину, которая ему нравилась, и подсыпал ей в бокал несколько капель любви из прошлой жизни.

Иногда он использовал шприц для других целей, куда более прозаичных – для создания доверительных отношений. Именно так он заполучил последнюю бутылку Вольфа. Несколько капель открыли ему дверь в квартиру той девушки из бара. Любимицы Вольфа, как выяснилось. И если он оставил ей эту бутылку – значит в ней есть нечто важное. Уже давно Стефан не позволял себе алкоголя, но это виски он должен выпить.

Он открыл бутылку и вдохнул аромат напитка. Налил в одноразовый стаканчик – до половины. Должно хватить. Поставил бутылку на край стола, взял стаканчик, поболтал – и отпил половину. Подержал виски во рту, дал ему впитаться через кровеносные сосуды полости рта, чтобы пробудить воспоминания еще и при помощи вкуса. Обещание, которое он почувствовал раньше, в запахе, оправдалось, когда он ощутил вкус. Крепкий, полный, торфяной, с легкой медовой ноткой, – виски перекатывалось во рту с силой, набранной за десятки лет выдержки.

Он откинулся на спинку стула, поставил стакан с тем, что в нем осталось, на стол и постарался вспомнить.

Блокнот лежал на столе, ожидая, что он запишет в нем свои выводы.

Был вечер.

Я стоял перед зеркалом, из него на меня смотрело старое лицо Хаима Вольфа. Я подошел к письменному столу. Играла какая-то мелодия в стиле ретро. Фрэнк Синатра или Эдит Пиаф. Звуки неразборчивые. Мне было интересно – и слова, которые я вызубрил когда-то давно, сами устремились в голову.

Я взял ручку и гладкий белый лист бумаги и стал писать. Помню царапины на столе, воркование голубей за окном, уютное ощущение от тапочек на ногах и то, как ручка была зажата между моими пальцами и немного давила на фалангу среднего.

Я помню, как писал, писал – и вдруг стал рассматривать этот лист, дал написанным словам отпечататься у меня в памяти. И тихо улыбался.

Стефан быстро выпил еще один глоток из стаканчика.

Не слишком много, чтобы не было тумана в голове. Но и не слишком мало, чтобы воспоминание стало четким. Хватит, это все.

Смотри, письменный стол, старое стихотворение и много строк из слов, которые я записал на листке.

Писал и улыбался, улыбался и писал.

Стефан спешно взялся за блокнот. Взял ручку и записал слова, которые всплыли перед его глазами, заполнил целый лист своим убористым почерком, вспоминал прошлое. Закончив, быстро перечитал написанное и выругался.

Сантименты. Сентиментальные итоги чего-то, много клише. Вот и все. Вольф начал с того, что «эти слова существуют не сами по себе, нужно кое-что еще, что их дополнит. В этом они, наверное, как люди». Дальше было еще хуже. Целая страница разглагольствований о том, как люди «привязываются друг к другу», о «способности видеть глазами другого» и всяких таких глупостей.

Да пошел Хаим Вольф к черту, маленький хрен. Маленький сентиментальный хрен. Стефан взял бумажный листок, снова откинулся на спинку стула и еще раз перечитал текст – медленнее, пытаясь распознать в нем какой-то шифр.

17

Начало истории Томаса Билла так и будет покрыто мраком, но, по крайней мере, та часть истории, что касается Роберта Морриса, точно произошла в январе 1820 года.

Солнце как раз приступило к обычному своему процессу, который люди называют «закатом». Роберт Моррис сидел за стойкой регистрации в своей гостинице, сложив руки на животе – похудеть бы не мешало, – желто-оранжевый свет, проникавший через окна, отражался на его залысинах, взгляд скользил по стенам.

Жизнь была хорошей и простой. Гостиница «Вашингтон» в Линчберге, которой он управлял, считалась лучшей в городе, особенно – следует признаться – благодаря репутации ее владельца. Дело процветало, он принимал и обслуживал господ и дам хороших манер, вкуса и положения. Солнечный свет бликовал на люстре, намечался очередной тихий и спокойный вечер.

Будучи хозяином гостиницы, Моррис далеко не всегда, разумеется, сам сидел за стойкой. У него были и другие занятия, а кроме того, от него всегда требовались внимание и предупредительность к нуждам гостей. А иногда достаточно было просто не совать нос в их дела. Постоянный надзор за тем, как немногочисленный штат гостиницы «Вашингтон», включая членов его семейства, исполняет свою работу, и полное доверие со стороны гостей были частью успеха.

Однако в тот вечер он позволил себе просидеть несколько часов за стойкой. Там было приятно сидеть, оттуда открывался хороший вид на улицу. За эти часы не пришел ни один клиент. Дни после Рождества далеко не самые напряженные, мягко говоря. И все же, когда закат был в самом разгаре, послышался звон колокольчика – он звонил всякий раз, как открывалась входная дверь, – и в залитую золотым светом комнату вошел красивый высокий человек, тщательно одетый, с тяжелым на вид коричневым чемоданом в руках. Не зная, что его жизнь сейчас резко изменится, Роберт Моррис приподнялся и встал, чтобы с улыбкой поприветствовать нового гостя.

Незнакомец подошел к стойке, нагнулся, поставил чемодан на пол и выпрямился.

– Доброго вам вечера, – сказал он ровным спокойным голосом.

– И вам самого доброго вечера, – ответил Моррис.

– Мне нужна комната. На одного.

Моррис смерил его взглядом всего за десятую долю секунды. Это был высокий человек, примерно метр восемьдесят, очень смуглый, как будто он провел несколько месяцев на палящем солнце, с черными глазами, черными волосами чуть длиннее, чем принято, но не длиннее, чем полагается носить культурному человеку, с хорошей фигурой, в черной ковбойской шляпе с широкими полями. Солнце играло пылинками на этой шляпе: они поблескивали. У человека было симметричное красивое лицо. Моррис не сомневался, что немало женщин, остановившихся в гостинице, заинтересуются гостем.

– Ваше имя? – спросил Моррис.

– Томас Джей Билл.

Моррис быстро заполнил маленький бланк и положил его на прилавок.

– Пожалуйста, господин Билл, – сказал он. – У нас достаточно комнат, которые отлично вам подойдут. Позвольте мне рассказать о наших ценах и услугах, которые вы сможете у нас получить, и потом я отведу вас…

Томас Билл медленно поднял руку и покачал головой.

– Не надо, – сказал он. – Дайте мне комнату на свое усмотрение. Я приехал главным образом потому, что владелец гостиницы – человек честный и я полностью полагаюсь на него. Денежные дела уладим при выезде.

– Хорошо. – Моррис выпрямился. – А когда, по вашей оценке, это произойдет?

– Через несколько недель, – сказал Билл и поднял чемодан. – Пойдемте?

Томас Билл оставался в гостинице «Вашингтон» почти два месяца.

Он медленно завтракал, долго сидел в баре у стойки и читал, редко гулял по Линчбергу, даже когда погода была прекрасной и располагала к прогулкам. Без сомнений, он прибыл в гостиницу, чтобы отдохнуть после напряженного периода. Иногда, по вечерам, Моррис видел, как он сидит и ведет оживленную беседу с какой-нибудь женщиной. Все гости любили его. Мужчинам нравилось разговаривать с ним – это всегда было интересно и содержательно. Особенно им было приятно, что после разговора он платил за их напитки. Женщинам льстило его умение беседовать вежливо, но не ограничиваться набором пустых любезностей, при этом глядя им в глаза.

Иногда Билл останавливался поговорить о текущих делах у стойки регистрации и раз или два даже приглашал Морриса составить ему компанию. Легко кивнув – поля его шляпы наклонились – и сделав едва заметный жест ладонью, предлагал подсесть к своему столику, чтобы за джентльменской беседой выпить перед сном.

И вот, как-то вечером, примерно через два месяца после того, как Томас Билл молча вошел в парадную дверь гостиницы, он снова стоял с чемоданом у стойки регистрации. Заплатив мальчику, который дежурил в ту ночь, все, что следовало по счету, он попросил передать свою благодарность владельцу гостиницы, вышел на улицу – и исчез.

Через два года после этого, снова в январе и на этот раз в то время, когда солнце ярко освещало верхушки деревьев на аллее, Томас Билл вновь появился, еще более смуглый, чем в прошлый приезд. В одной руке у него был все тот же коричневый чемодан, но теперь вторая его рука была занята железным ящичком: он прижимал его к себе.

Роберту Моррису удалось поселить его в том же номере, где он жил два года назад. Билл поблагодарил и молча поднялся к себе. Эту зиму он снова провел преимущественно в гостинице и в этот раз молчал еще больше, чем раньше. Чаще всего Моррис видел, как он сидит за столиком в углу холла и читает вечерние газеты или листает книжку. Утренние часы он посвящал пешим прогулкам по улицам просыпающегося города, а все остальное время просиживал у себя в номере или в холле за чтением или раздумьями – тогда он разглядывал всех, кто входит и выходит из гостиницы.

Как-то вечером, когда Моррис прошел рядом с ним и поздоровался, Билл остановил его и указал на стул рядом с собой.

Моррис сел, а Билл попросил, чтобы им обоим принесли напитки.

– Я уезжаю сегодня на рассвете, – сообщил он.

– Понимаю, – ответил Моррис. – Я рад, что вы провели эту зиму с нами.

Томас Билл кивнул. Его черные глаза смотрели в лицо Моррису оценивающим взглядом.

– Ваша репутация в качестве руководителя гостиницы оправдалась, – сказал Билл. – Действительно, все организовано безупречно.

– Благодарю вас, – слегка поклонился Моррис.

Официант ставил перед ними два бокала.

– Очень трудно найти в мире честных людей, – продолжил Билл. – Честность требует от человека многих сил. Она требует верить самому себе, когда даешь обещания. Как вы думаете, господин Моррис, люди по своей природе добры или злы?

Моррис поднес стакан ко рту, немного отхлебнул и ответил:

– Не знаю. Мне хотелось бы верить, что добры.

– А по-моему, – сказал Билл, – люди хотят быть добрыми, но им не всегда хватает на то сил. Каждому удается так исказить реальность, чтобы его поступки казались ему самому достойными. Честный человек, добрый человек должен уметь видеть свои поступки объективно и оценивать их соответствующе. Мы плохие судьи самим себе, нам нужна способность смотреть глазами других, чтобы быть добрыми людьми, а эта способность требует воображения. Добрые люди в большинстве случаев – это те, у кого больше воображения.

Моррис молча кивнул.

– То же касается и хороших хозяев гостиниц, – продолжал Билл. – Они должны быть способны смотреть на вещи с точки зрения гостей. Дело не в том, что честные люди лучше умеют оказывать гостеприимство. Дело в том, что и хозяин, и честный человек должны забыть о своем желании считать собственные поступки правильными, если они приносят пользу, и понять другого, его ценности, то, как он воспринимает происходящее вокруг. Правда не может быть личной, она задает стандарт, которому должны соответствовать все, и честные люди понимают, что нет «его правды» и «моей правды». Есть Правда.

– Я никогда об этом так не думал, – сказал Моррис.

– Вы добрый человек, господин Роберт Моррис, – подытожил Томас Билл. – И в частности поэтому вы хорошо руководите гостиницей.

Он нагнулся, достал из-под стула железный ящичек, с которым приехал, и поставил его на стол. Вдруг Моррис понял, что это не спонтанный разговор. Томас Билл пригласил его за свой столик по какой-то причине.

– Как я уже говорил, завтра я уезжаю, – сказал Билл. – И мне нужен человек, на которого я смогу положиться и доверить ему этот ящичек. Мне нужно кое-что уладить, а ящик должен тем временем находиться в хороших руках.

– Понимаю, – произнес Моррис.

– Мне бы хотелось, чтобы это были ваши руки, – сказал Билл. – Я могу положиться на вас в этом отношении?

Роберт Моррис взял ящичек в руки. Он был на удивление легким, слегка помятым, на не плотно закрытой крышке – большой замок.

– Конечно можете, – уверил он.

Под утро Томас Билл во второй раз уехал из гостиницы.

Он полностью оплатил свой счет и вышел на пробуждающуюся улицу. Роберт Моррис больше никогда его не видел.

Но письмо он получил.

Через два месяца после отъезда Билла от него пришло письмо, из Сент-Луиса.

В ящичке, который он оставил у Морриса, – объяснялось в письме, – есть чрезвычайно важные документы об имуществе Билла и о капиталах других людей, которые связаны с ним деловыми отношениями. Билл собирался отправиться на охоту, а заодно уладить и другие дела, – возможно, некоторые из них будут опасными. Он попросил Морриса, если он не придет за своим ящиком в течение десяти лет, взломать замок и действовать по инструкции, которую найдет в одном из документов.

Часть бумаг не будет понятна без подходящего шифра. Этот шифр в руках у другого товарища Билла. Он приедет в гостиницу в июне 1832 года, не раньше, чтобы расшифровать документы и действовать в соответствии с ними.

Моррис хранил ящичек в сейфе гостиницы и ждал.

Томас Билл больше не вернулся. Да и никто другой не приехал за этим ящиком: ни через десять лет, ни потом. Сам Моррис не осмелился его открыть, хотя именно этого требовало письмо.

Шли годы, Роберт Моррис состарился.

Он все еще владел этой гостиницей, и она все еще была самой лучшей в Линчберге. Его волосы поседели и поредели, пузо выросло еще больше, а кожа обвисла, зрение утратило остроту.

Хозяин гостиницы невольно становится свидетелем многих тайн. Маленьких секретных романов, разговоров, которых никто не должен слышать. Он обнаруживал вещи, которые случайно оставляют в номерах – и которые могут рассказать то, чего никто не должен бы знать. Но ящик Томаса Билла упорно превосходил все секреты. Раз в несколько недель ночью Роберт Моррис отпирал большой сейф, вынимал ящичек и снова осматривал его, размышляя, не открыть ли его все-таки. Он тряс его – и слышал легкое шуршание; держал в руках замо́к – и думал, как можно его разбить; но в конце концов неизменно возвращал ящик в сейф и запирал.

Вплоть до того холодного вечера, когда он сидел в холле, на том же стуле, на котором сидел, когда получил этот ящик, а солнце снова клонилось к закату. Шел уже 1845 год. Двадцать пять лет минуло с тех пор, как Билл в первый раз приехал в Линчберг, и Роберт Моррис решил, что прошло достаточно времени и что настал час узнать, что же находится в ящичке.

Он сделал большой глоток джина и подошел к сейфу, открыл его, вытащил ящичек и отнес его наверх, в свою комнату. Лицо его слегка покраснело. Взломать замок оказалось делом двадцати минут, не больше. Моррис уже несколько лет обдумывал этот шаг и запасся всеми необходимыми инструментами.

Солнце скрылось за горизонтом как раз тогда, когда Роберт Моррис открыл ящик – через двадцать с лишним лет после того, как его закрыли.

Почти двадцать лет спустя, в 1862 году, какой-то человек спешно поднялся по лестнице в комнату Роберта Морриса, перешагивая через ступеньки. Когда он вошел, хозяин повернулся к нему, и постаревшее лицо его озарилось улыбкой.

– Вы приехали, – подтвердил Моррис.

– Я приехал, – подтвердил человек.

Моррис мягко положил руку на плечо дочери, сидевшей у его кровати.

– Дорогая моя, – сказал он. – Дай нам поговорить несколько минут наедине. Я должен кое-что рассказать моему дорогому другу.

Женщина у кровати взглянула на него с нежностью – и посмотрела на гостя.

– Присмотрите за ним вместо меня, ладно? – не столько вопросительно, сколько утвердительно произнесла она.

– Конечно, – ответил он.

Она медленно встала, шурша платьем, и тихими шагами вышла из комнаты. Гость сел на стул, который она освободила.

– Вы приехали относительно быстро, – констатировал Моррис.

– Письмо создало у меня впечатление, что дело экстренное, – сказал друг.

– Я не хотел, чтобы это звучало так.

– Я чувствую срочность в ваших письмах, даже когда вы стараетесь ее скрыть.

Моррис усмехнулся.

– Да, это так. – Он посмотрел за окно. Его лицо вновь стало серьезным, и он добавил: – Мне осталось недолго.

Друг молчал. Он был не из тех людей, которые ободряют и утешают, сами себе не веря. Старик был прав.

– Если так, то я рад, что приехал, – произнес он наконец.

Моррис повернулся к нему и снова улыбнулся.

– У меня была хорошая жизнь, – сказал он. – Я вполне доволен, верите ли?

– Рад слышать, – ответил друг. Он хотел было схватить умирающего старика за руку, но, вспомнив о серьезности разговора, сдержался.

– Но я позвал вас, чтобы закончить то, что сам не успел, – сказал Моррис и сунул руку под подушку. Он вытащил оттуда три листа бумаги, исписанных убористым почерком, – это были какие-то числа. – Возьмите, – велел он.

Друг взял листки и попытался прочесть то, что там написано. Строка за строкой – числа.

– Что это? – спросил он.

– Сорок лет назад в мою гостиницу прибыл постоялец по имени Томас Билл, – сказал Моррис.

Пока Моррис рассказывал, его дочь дважды стучала в дверь. И дважды джентльмены просили ее вернуться попозже. Им надо кое-что доделать, говорили они.

– Так что же было в ящичке? – спросил друг, когда Моррис поведал ему, как в конце концов решил взломать замок.

– Да, кстати, – спохватился Моррис. – Вот еще один лист с объяснениями. – Он снова сунул руку под подушку и вытащил записку поменьше.

– Томас Джей Билл, – сказал он, протягивая записку другу, – принадлежал к группе из тридцати мужчин, которые сорок пять лет назад отправились охотиться на бизонов. Но во время одного из привалов, около Санта-Фе, они увидели, что между скалами что-то блестит. Они поняли, что, может быть, в долине, где они разбили лагерь, есть большой запас золота, прекратили охоту, наняли людей из местного племени и за полтора года добыли немало золота. Задачей Билла было перепрятать золото в секретном месте. Впервые я встретил его как раз после того, как он зарыл золото. Два года спустя он вернулся, чтобы закопать в том же тайнике еще некоторое количество золота, и снова остановился у нас в гостинице. Но в этот раз они с друзьями решили подстраховаться, чтобы, если с ними что-то случится, члены их семей получили свою часть клада. Поэтому Билл подготовил эти три листа, в которых зашифровал то, что мог рассказать о кладе. На первом листе – как говорится в этой записке – описано местоположение клада, на втором – его состав, а на третьем – список родственников, которым нужно раздать то, что будет найдено.

– А шифр? – воскликнул друг.

– А шифра я не получил, – покачал головой Моррис. – С тех пор как я открыл ящик, я пытаюсь как-нибудь расшифровать эти записи, но все без толку. Я просидел над этим занятием долгие часы. За последние двадцать лет я учился криптографии по всем книгам, которые смог найти. Но боюсь, что не представляю, где спрятан клад Томаса Билла, и мне горько от мысли, что все эти семьи не смогут получить причитающиеся им результаты тяжелой работы тех джентльменов.

Друг молчал и пытался рассмотреть листки. В глазах у него зарябило от плотных рядов чисел.

– Я уже не смогу расшифровать этот код, – сказал Моррис, – но вы самый умный и честный человек, которого я знаю. Теперь код в ваших руках.

Друг недоверчиво покачал головой.

– Ничего себе, Роберт. Ох, ничего себе, – пробормотал он.

– Если кто-то и сможет это сделать, то только вы, – сказал Моррис.

Он отвернулся к окну и посмотрел на закат.

– Ну и как, удалось? – спросила Оснат.

– Отчасти, – ответил Бен. – Этот друг – а мы до сих пор не знаем, как его зовут, – смог расшифровать второй лист.

– Как?

– Он понял, что количество разных чисел на листе больше, чем количество букв в английском языке, и что это не простой шифр подстановки. Он потратил много времени, много об этом думал – и понял, что это книжный код, но с хитростью.

– Что такое книжный код? – спросила мадам Вентор.

Это внимание, которым Бен оказался одарен в большом количестве, почти доставляло ему удовольствие.

– Если две стороны хотят передавать сообщения, – сказал он, – они могут заранее условиться об определенной книге, которая будет служить ключом, и каждому слову дать число, которое определяется его местом в книге. Например, число одна тысяча двести пятьесят три может обозначать пятдесят третье слово на двенадцатой странице. Только тот, кто знает, о какой книге идет речь, и у кого она есть в распоряжении, может расшифровать этот код. Часто пользуются такими книгами, как словари в особом издании, чтобы быть уверенными, что там будут все слова, которые тебе понадобятся. Но вообще, почти любая книга может использоваться для шифрования книжным кодом.

– Именно это и сделал Томас Билл? Использовал книжный код?

– Особого вида. Билл внес маленькое изменение в способ шифрования, – ответил Бен. – На листах Билла были числа, которые не могли быть частью книжного кода, – например, три и восемь. Друг понял, что этими числами зашифрованы буквы, а не слова, и еще он догадался, с помощью какого отрывка текста можно расшифровать второй лист, – просто прорыв. Это Декларация независимости США. Каждое число обозначало первую букву того или иного слова в тексте. Число три соответствовало первой букве третьего слова в Декларации независимости, восемь – первой букве восьмого слова, и так далее.

– И что же он выяснил?

– Он расшифровал второй лист и выяснил, что было в кладе Билла. Там было примерно две тысячи четыреста фунтов золота и примерно пять тысяч фунтов серебра. А кроме того, драгоценности ценой в несколько тысяч долларов.

– Ну, вообще прекрасно. А фунт – это сколько? – спросила Оснат.

– По сегодняшним ценам этот клад стоит примерно двадцать миллионов долларов, – прояснил ситуацию Бен.

– Ого, – ответила Оснат. – Ничего себе.

– А что с двумя другими листами? – спросила мадам Вентор. – Он выяснил, с помощью какого текста их зашифровали?

– Нет, – сказал Бен. – Долгие годы он пытался расшифровать два других листа, особенно, естественно, первый, в котором написано, где закопан клад, но безуспешно. Никакой текст, который он пробовал подобрать, не годился – а он исходил из того, что два других листа тоже зашифрованы книжным кодом.

– Значит, клад до сих пор не найден, – подытожила мадам Вентор.

– Нет. В тысяча восемьсот восемьдесят пятом году, когда, по утверждению этого друга, из-за погони за кладом он обанкротился и остался без семьи, он анонимно издал брошюру, в которой изложил всю эту историю и привел письмо и записку Билла и весь код, все три листа. Он отчаялся расшифровать его в одиночку и решил сделать код общеизвестным, но предупредил читателей, чтобы они не тратили на это слишком много времени – иначе, как он, они потеряют все. С того момента и до сего дня люди пытаются расшифровать коды Билла. И пока безуспешно.

– Так вот кого вы назвали «Мистер Билл»! – сказала мадам Вентор.

– Ага, – ответил Бен.

– А что, на фотографии у меня в квартире – именно тот самый Томас Билл?

– Ой, не факт, – сказал Бен. – Никто не знает, как Томас Билл выглядел на самом деле. Я не уверен, что он вообще существовал.

– Что значит «не уверен, что он существовал»? – спросила Оснат.

– Есть мнение, что анонимная книжечка одна тысяча восемьсот восемьдесят пятого года – по сути, единственный наш источник знаний обо всей этой истории – это мистификация. Кто-то создал шифр, у которого нет решения, и придумал для него специальный рассказ. Некоторые утверждают, что Роберт Моррис не был хозяином гостиницы в те годы, о которых идет речь, или что если проанализировать эту книжку с языковой точки зрения, выяснится, что и ее, и письма, якобы посланные Томасом Биллом, написал один и тот же человек. С другой стороны, есть шифровальщики, которые утверждают, что все же в оставшихся листах можно увидеть какую-то логику. Кроме того, кто-то нашел регистрационную запись Томаса Билла на почте Сент-Луиса. Короче говоря, точно ничего неизвестно. Но важно не это, – сказал Бен.

– А что важно?

– Важно, что Хаим Вольф упомянул имя Билла – дал нам такой намек. Теперь мы понимаем, как можно истолковать числа на доске.

– А с помощью какого текста мы должны истолковать эти числа? – спросила Оснат.

– Этого мы никогда не узнаем, – сказала мадам Вентор. – Этот текст, видимо, находится во второй бутылке виски, которую украли у тебя. В переживании, которое получил Бен, Вольф записывает числа, а во второй бутылке, видимо, было переживание, связанное с чтением или написанием текста, букв. Одна бутылка ни на что не годна без второй, а поскольку второй у нас нет, мы не сможем понять, какие буквы соответствуют этим числам.

– Так в том-то и дело, что сможем.

– И как же?

– Вы не поняли? – Бена почти трясло. – Это книжный код! Билл пользовался вариацией книжного кода!

– И что? – спросила Оснат.

– Книга у нас как раз есть!

– В этой книге, – указала на обложку Оснат, – по-твоему, есть текст, который Вольф поместил в бутылку?

– Необязательно, – сказал Бен и с воодушевлением продолжил: – Но нам не обязательно нужен именно тот отрывок, это может быть любой отрывок, в котором нужные буквы стоят на нужных местах. Откроем книгу на какой-нибудь странице – и посмотрим, чему соответствует какая буква.

– Это не значит, что к одному коду существует больше одного ключа? – спросила Оснат.

– А в чем проблема? – парировал Бен. – Может быть так, что в мире есть тысячи текстов, которые могут служить ключом для одного кода.

– Но шанс, что попадется именно тот отрывок, который может служить ключом для этого кода, по статистике, нулевой! – сказала Оснат.

– Так на то у нас и есть книга! – разгорячился Бен. – Именно для этого она предназначена! Шанс, что существует книга, которую кто-то написал и в которой речь идет именно о нас, – тоже нулевой. В этом идея Вольфа.

– Вы действительно думаете, что можно получить, так вот запросто, альтернативный текст вместо того, который был во второй бутылке? – спросила мадам Вентор.

– Да, – сказал Бен.

Мадам Вентор сложила руки на груди:

– Так-так, вот на это я уже хочу посмотреть.

Бен протянул книгу Оснат.

– Возьми и открой на любой странице, – сказал он.

– Вот прямо на любой? – спросила мадам Вентор.

– Это работает именно так, – ответил Бен. – Открывай-открывай, – поторопил он Оснат.

Оснат открыла книгу.

– Выглядит многообещающе, – проговорила она.

– Почему?

– Первые слова такие: «Начало истории Томаса Билла», – сказала Оснат и подняла глаза на Бена.

– Отлично. Томас Билл. Видите? – ответил он и быстро набросал на листке по памяти список чисел. – Теперь посчитай и скажи, какое слово идет под номером двадцать.

Оснат стала считать, тыча пальцем в слова.

– Произошла, – сказала она наконец.

– Хорошо, значит, буква «п», – сказал Бен и нацарапал букву над соответствующим числом. – А теперь – тридцать восьмое слово?

Весь процесс занял меньше пяти минут.

Бен называл числа, Оснат считала слова, мадам Вентор с любопытством наблюдала.

– Последнее число, – сказал Бен. – Сто два.

Оснат водила пальцами по строкам, шевеля губами.

– «И», – сказала она наконец.

Бен написал букву на листке и махнул рукой:

– Все, закончили. Закрывай.

Оснат закрыла книгу.

Они посмотрели на слова, которые появились на листке бумаги.

– Чтоб мы все были здоровы, – сказала мадам Вентор.

– Что это значит? – спросила Оснат.

П Р Я М О Д О У Т Р А

22 41 24 20 63 94 87 82 115 91 137

И П Е Р Е В Е Р Н И

159 32 92 46 172 77 268 218 56 151

– Еще один код, – мадам Вентор вздохнула. – Ну Вольфик, зачем ты так над нами издеваешься, а?

– Нет-нет, это не код, – сказала Оснат. – Это загадка, но я знаю, как ее разгадать. Кажется, знаю.

– И как же?

Оснат с вызовом улыбнулась ему.

– Интрига, интрига! Теперь моя очередь, – сказала она. – Пойдемте за мной.

Она вышла из комнаты быстрыми шагами, мадам Вентор и Бен поспешили за ней.

– Ну скажи уже! – закричал Бен, спускаясь по лестнице. – Куда мы?

– Прямо до утра! – ответила Оснат.

Мадам Вентор молча топала за ними по ступенькам.

Когда Бен добрался до подвала, Оснат уже была там. Она стояла у большого книжного шкафа и водила пальцем по переплетам.

– Что ты ищешь? – спросил он.

– Если это здесь есть, то, видимо, я была права, – сказала Оснат.

Она поднялась на цыпочки и едва могла устоять на месте от нетерпения.

Мадам Вентор появилась в дверном проеме аккурат тогда, когда Оснат издала победный клич и вытащила с полки толстую книжку в зеленом фетровом переплете.

Бен и мадам Вентор подошли, чтобы получше рассмотреть.

– «Питер Пэн»? – спросил Бен.

– Моя самая любимая книга, – ответила Оснат. – Как попасть в страну Нетландию?

– И как? – переспросил Бен.

– Второй поворот направо, – прошептала мадам Вентор, – а дальше…

– А дальше прямо до самого утра! – радостно закончила Оснат.

– А почему «переверни»? – спросил Бен. – Шифр дал нам «Прямо до утра и переверни».

Мадам Вентор подошла к Оснат и взяла книгу из ее рук. Пощупала переплет, посмотрела на пустое место, образовавшееся на полке там, где стояла книга, перевернула ее – и поставила на полку вверх ногами.

– И переверни, – сказала она, впихнув ее между другими книгами.

Свет в подвале замигал, книжный шкаф издал легкое жужжание.

Через пару секунд жужжание прекратилось. Послышался громкий щелчок, книжный шкаф дернулся и слегка сдвинулся с места, как будто повернулся на петлях, – а за ним обнаружилась темная щель.

– Ladies and gentlemen, boys and girls… – Оснат показала обеими руками на проход, – the chocolate room![21]

Мадам Вентор глубоко вдохнула и медленно выпустила воздух, через плотно сжатые губы.

Бен и Оснат потянули на себя угол книжного шкафа и повернули его – проход за ним открылся настолько, что туда мог войти человек. За шкафом, в стене, обнаружились ступеньки, которые вели вниз, в темноту, – однако в свете подвальной лампы можно было разглядеть массивную железную дверь.

– Ты выиграл, – сказала Бену Оснат.

– Книжный код, – прошептал довольный Бен сам про себя.

Мадам Вентор стала спускаться по ступенькам, а они за ней.

18

Ступеньки вели к небольшой площадке. Они втроем встали у железной двери. Слабый свет подвальной лампы еле проникал сюда.

– Тут какая-то табличка, – заметила Оснат и указала на металлический прямоугольник, привинченный к стене у двери.

– Очередная загадка? – спросил Бен и покачал головой. – Сколько можно. Он был ненормальный, честное слово.

Мадам Вентор стряхнула с таблички пыль. В бледном свете появились два слова.

– «Осторожно: ступенька», – прочла она.

– А, – отозвался Бен. – Не такая уж и загадка.

Вентор нажала на ручку двери.

– Здесь нет замочной скважины, – сказала она. – По крайней мере, не придется искать ключ. Выглядит многообещающе. Попробуем зайти?

Оснат кивнула, Бен в нетерпении сглотнул.

Вентор нажала на ручку и толкнула дверь.

В комнате сам собой загорелся свет.

Несколько лампочек у них над головой замигали – и тут же погасли: перегорели. Но бо́льшая их часть зажглась ровным ярким светом, ряд за рядом, с легким электрическим жужжанием.

Мадам Вентор и Оснат вошли в помещение, нервно осматриваясь. Бен, идя вслед за ними, споткнулся и чуть не грохнулся.

– Ступенька! – рассеянно заметила Оснат, продолжая разглядывать комнату.

– Да-да… Я забыл, – оправдывался Бен. Он выпрямился и поднял взгляд. – Ничего себе, огромное!

Перед ними было действительно огромное помещение.

Справа от двери стоял простой стол, а рядом с ним – стул со слегка заржавевшими ножками. На столе лежала большая толстая книга в тисненом толстом кожаном переплете, с пергаментными страницами. У стола находилась белая тумбочка, похожая не то на лекарственный столик, который еще не привинтили к стене, не то на мини-бар.

Но почти все внимание привлекали и почти все пространство занимали стеллажи.

Мадам Вентор медленно, шаг за шагом, дошла до них и воздела руки, как ребенок, который тянется к взрослому, предвкушая, что его сейчас обнимут. На глазах у нее выступили слезы.

– Это библиотека, – сказала она. – Это библиотека.

Это были обыкновенные металлические стеллажи – на сколько хватало глаз. Длинные бесконечные ряды полок, на которых стояли бутылки всех размеров и мастей. На нижних, прямо над полом, стояли еще объемные мешки для продуктов, запечатанные, а на некоторых других полках – бочонки или неоткрытые картонные упаковки. Но бо́льшую часть места на полках занимали бутылки.

– Это… этому конца не видно! – воскликнула Оснат. – Тут полки в несколько десятков рядов, а может, и больше. И каждый ряд длиной… В общем, вау.

Бен чувствовал себя как маленький ребенок, который в первый раз заходит в самую большую на свете библиотеку. Он не знал, на что посмотреть для начала.

– Хм, воздух тут… – вдруг сказал он. – Здесь поддерживаются определенная температура и уровень влажности. Это самая большая кладовка, которую я когда-либо видел.

– Это склад переживаний, – ответила мадам Вентор. – Видимо, Вольф собрал здесь тысячи переживаний, со всего мира. Невероятное сокровище. Вы, наверное, не понимаете, что́ мы нашли. Теперь все изменится, мы спасем рынок, это… Это потрясающе.

Оснат подошла к столу и открыла большую книгу.

– Видимо, здесь должен сидеть библиотекарь, – предположила она. – А в книге, наверное, описание содержимого бутылок.

Бен и мадам Вентор подошли и заглянули ей через плечо.

– Спортивные соревнования находятся в рядах вэ-восемнадцать – вэ-двадцать три, – сказал Бен.

– А творческие переживания – в дальней части ряда же-девять, – продолжила Оснат. Она переворачивала страницы и рассматривала строчки, написанные тщательно и аккуратно. – Но тут немного. Явно не хватит на все эти полки. Судя по всему, страниц через пять ему надоело подробно все записывать.

Мадам Вентор смеялась счастливым смехом, раскинув руки и кружась на месте, как маленькая девочка-именинница.

– Пойду все смотреть, – сказала она и нырнула в какой-то ряд.

Бен и Оснат наблюдали, как она исчезает где-то среди стеллажей, а потом переглянулись, пожали плечами и тоже решили обойти этот огромный склад.

– Как ты думаешь, какая тут площадь? – крикнула Оснат Бену через ряды бутылок.

– Понятия не имею, – сказал Бен, вертя головой во все стороны и пытаясь оглядеть все вокруг, – но, когда он строил этот подвал, он явно нарушил несколько городских законов. Не может быть, чтобы ему разрешили так сильно отклониться от нормативов.

Ряды были длинными и узкими, уходили все дальше и дальше. Бен и Оснат двигались медленно, каждый по своему ряду, читая надписи на полках и этикетки на самих бутылках.

Оказывается, за свою жизнь Хаим Вольф успел собрать огромное количество переживаний и хранил их прямо под «Неустойкой». Тут были и долгие путешествия на край земли, рассортированные по географическим названиям, продолжительности поездки и датам, были концерты исполнителей, которые уже давно умерли, воспоминания об употреблении экзотических блюд, особая полка для «переживаний внутреннего озарения» и еще одна – для чувств, вызванных научными открытиями и заключенных в сильно запыленные бутылки.

– Эй, – закричал Бен, – тут на одной бутылке написано: «Лос-Аламос, тысяча девятьсот сорок пять»[22]. Это то, о чем я думаю?

– Забей, – откликнулась Оснат из какого-то еще более отдаленного ряда, – у меня тут на коробке написано «Театр „Глобус“, тысяча шестьсот первый».

– В каком смысле?

– В таком, – послышался с другой стороны голос мадам Вентор, – что у нас есть переживание человека, который видел спектакль Шекспира в реальном времени. Может быть, с самим Шекспиром в одной из ролей.

– А-а, – ответил Бен.

– В любом случае я выиграла у вас обоих, – провозгласила мадам Вентор. – У меня тут маленький запечатанный пакетик, в нем несколько десятков зерен пшеницы, а на нем наклейка: «Троя». Вольф всегда говорил, что он ничего не придумал сам, а только нашел и изучил эту технику. Сама техника существовала испокон веков. И он не врал.

Они ходили от стеллажа к стеллажу и громко рапортовали о своих находках.

– Победа в стометровке на Олимпиаде, – закричал Бен.

– В каком году? – услышал он голос Оснат справа и сзади.

– Не написано.

– Тогда не считается, – отрезала Оснат. – У меня тут десять дней езды верхом на слонах.

– Подумаешь!

– Вместе с Ганнибалом.

– Мм, ладно. А у меня какие-то маленькие металлические бочонки с такими странными красными наклейками.

– Не открывай. Это особые контейнеры для заморозки. Сухой лед, или жидкий азот, или как это еще называют. Я помню, как Вольф покупал такие в Англии, – послышался голос мадам Вентор. – Я не могла понять, зачем они ему нужны. Эй, тут есть ходьба по проволоке без страховки между двумя зданиями в Париже.

– Ерунда! У меня тут три года выступлений в цирке, – закричал Бен в ответ.

– Друзья, торжественно заявляю, что нашла бутылку оливкового масла с переживанием человека, который присутствовал при провозглашении независимости в сорок восьмом, – закричала Оснат. – Но снизу подписано: «Качество среднее, стоял далеко».

– «Ужин с Эрнестом Хемингуэем, – прочел Бен этикетку, – но без десерта».

– Это просто сокровищница, – откликнулась Вентор, – невероятно, просто сокровищница.

Оснат собиралась громко прочесть этикетку на старой бутылке рома, стоявшей на полке перед ней («Полуфинал кубка мира 1970, Италия – ФРГ, хорошее место на нижней трибуне»), – но тут у нее в кармане штанов зазвонил телефон.

– Что это? – закричала мадам Вентор.

– Это я, это я, мой телефон, – громко ответила Оснат и вытащила мобильник. Номер был незнакомый.

– Здо́рово, что тут ловят телефоны, – отозвался Бен и добавил: – Ничего себе, я нашел три бутылки с надписью «Ватерлоо», с точки зрения трех армий.

Оснат еще секунду посмотрела на телефон и приняла звонок. Прижала трубку к уху.

– Алло? – вопросительно сказала она.

Были сильные помехи – связь здесь явно не лучшего качества, но голос можно было расслышать неплохо.

– Привет, дорогая.

Она застыла на месте. Сжала челюсти.

– Стефан, – произнесла она.

– Я рад, что ты меня еще помнишь, – раздался голос Стефана.

– Как дела, дорогой мой мерзавец? – процедила она.

На том конце провода воцарилось молчание.

– Так… в общем, я правильно понял, что мы больше не вместе? – усмехнулся он наконец. – Ну, неплохо, быстро ты все смекнула.

– Да. Ты заставил меня поверить, что мы пара, забрался ко мне в квартиру и ограбил меня. Ненавижу тебя.

– Нет, ты не можешь меня ненавидеть. До того, как эффект полностью исчезнет, пройдет, я думаю, сорок восемь часов. Скажи спасибо, что я не налил тебе бокал целиком. Тогда бы ты никогда не отделалась от меня. Да и так, честно сказать, у меня всегда будет теплый уголок в твоем сердце.

– Иди к черту.

– Ну-ну-ну. После всего, что было между нами… – протянул Стефан.

– Между нами ничего не было.

– Но ведь ты этого не чувствуешь, правда?

Оснат молчала.

– Вот это я люблю больше всего в этих историях, – сказал Стефан. – Мозг знает одно, но сердце говорит другое, потому что это переживание – уже часть тебя. Твое сердце сейчас колотится, потому что ты бесишься или от страсти? Ты хочешь меня побить или обнять? – Он засмеялся, а Оснат почувствовала, что к горлу подступает тошнота. – Но так происходит всегда, солнышко. Любовь – всякая любовь – это всего лишь болевая бомба, которая ждет, когда ей взорваться внутри.

– Не звони мне больше, – гаркнула она в телефон. – Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать! Никогда в жизни, урод.

– Секунду! – Стефан говорил твердо, но тихо и ядовито. – Я очень не советую тебе бросать трубку.

Оснат опустила руку с телефоном вдоль тела.

На том конце провода был кто-то, кто гладил ее по лицу, прижимался лбом к ее лбу и проникновенно заглядывал ей в глаза. В животе у нее что-то переворачивалось: желание слышать его голос боролось с порывом задушить его голыми руками.

Она снова поднесла трубку к уху.

– Любовь в любой момент может перейти в ненависть, если ты не в курсе, – сказала она тихо.

– Да-да, я знаю, – сказал Стефан. – Но я звоню не для того, чтобы выяснять отношения, которых у нас никогда не было. У вас есть кое-что, что мне нужно.

Оснат молчала.

– У вас есть еще одна бутылка виски, которая осталась после Хаима Вольфа, – сказал Стефан, – и мне она нужна.

– Я не знаю, о чем ты.

– Да ну, перестань, – ответил Стефан. – Скажи своей начальнице, что, когда она шатается по улицам и расспрашивает людей, надо фильтровать базар. Она может нечаянно выболтать детали, по которым кто-нибудь возьмет да и поймет, что к чему.

– При чем здесь моя начальница? – спросила Оснат.

– Мы еще долго будем так играть?

– Я сейчас положу трубку.

– Жаль, ты могла бы помочь кое-кому, – сказал Стефан.

Оснат услышала дрожащий голос:

– Алло? Алло? Пожалуйста, сделайте, что он просит. Алло?

Стефан снова взял трубку:

– Это был адвокат Йоханан Стушберг, прекрасный, умнейший человек. Своим умом он сумел – правда, не удержусь и отмечу: в последний момент – уберечь пальцы своей правой руки от нехирургической ампутации. От него требовалось всего лишь дать мне кое-какую информацию.

– Ты чокнутый.

– Нет, я целеустремленный. И благодаря этому я получаю то, что хочу, – сказал Стефан. – А ты просто пытаешься обзывать меня нехорошими словами, чтобы убедить саму себя, что ничего не чувствуешь. Ну, удачи. В любом случае я сложил два и два. Записи в журнале посетителей в доме престарелых, вопросы, которые задает на улице Вентор, умнейшие откровения господина Стушберга. Я знаю, кто такой Бен Шварцман, и знаю, что ночью он был у вас. И думаю, что вы оба понимаете, насколько ваша бутылка важна. Жаль, что я занялся только тобой, а не им, – это была ошибка, но я собираюсь это исправить. Я знаю, что у вас есть еще одна бутылка.

– Послушай…

– Нет-нет. Мы продолжим разговор только после того, как ты признаешь, что у вас есть еще одна бутылка. В подтверждение своих добрых намерений я обещаю освободить господина Стушберга, если ты скажешь, что это так.

Оснат не отвечала.

– Я жду, – сказал Стефан.

– У нас есть еще одна бутылка, – произнесла Оснат.

– Ну, был рад узнать.

Она услышала, как Стефан говорит адвокату: «Ты останешься в живых, Йоханан. Хорошие новости, правда же?»

Потом он снова обратился к ней. Спросил коротко и шепотом:

– Где бутылка?

– Спрятана.

– Где?

– Не знаю, – соврала Оснат. – Вентор где-то ее спрятала.

Издалека послышался крик Бена:

– «Аполлон-семнадцать»! Но без входа обратно в атмосферу.

Она поспешно зажала телефон рукой. Не дай бог Стефан это услышит.

– У вас двадцать четыре часа, – сообщил Стефан. – Я хочу, чтобы эта бутылка стояла на барной стойке в «Неустойке». Я захожу, беру ее и ухожу. А вы не мешаете мне.

– А если нет? – спросила Оснат.

– Оснатуш, честное слово, не заставляй меня говорить заученными фразами, – хмыкнул он. – Двадцать четыре часа. Ясно?

Оснат не отвечала.

– Пока, милая, – сказал он. – Целую, – и отключился.

19

– Мы не можем отдать ему вторую бутылку, – высказалась мадам Вентор.

– Ну, код он, предположим, расшифрует, но он же не знает про склад, – сказала Оснат. – Для этого ему нужно будет понять, о чем идет речь.

– Уж как-нибудь он доберется до склада, – вздохнула Вентор. – Он не дурак. Он знает, что там нечто очень ценное, и хочет это заполучить.

Они сидели в гостиной у мадам Вентор.

Железная дверь была закрыта, шкаф придвинут на место, все трое поднялись и уселись на мягких диванах вокруг столика.

– Вы думаете, он знает, что, собственно, он ищет? – спросил Бен. – Знает, что в бутылках?

– Он знает, что Вольф что-то прятал, – сказала Вентор. – Он знал Вольфа. Может быть, Вольф ему когда-то рассказывал про это.

– Если бы он знал, что есть целый склад переживаний, он мог бы просто прийти к вам и предложить поискать его вместе. По-моему, он понятия не имеет, о чем речь.

– Вряд ли он вообще думал о том, чтобы действовать вместе с кем-нибудь, – сказал Бен. – Скорее, он хочет заполучить склад целиком.

– А может, он ищет что-нибудь другое, – стала размышлять вслух мадам Вентор.

– Может, он думает, что есть еще какой-то секрет, к которому можно добраться с помощью этих бутылок и которым он не собирается делиться?

– В любом случае, – сказала Оснат, – надо подумать, что́ нам с ним делать, с этим ничтожеством.

– Вы уверены, что хотите тут остаться? – осторожно спросила Вентор. – Дело принимает опасный оборот.

– Я… думаю, что да, – сказал Бен. – Я чувствую, что…

– Ясное дело, я останусь. Ничего такого я точно не хочу упустить, – перебила его Оснат. – А кроме того, у нас нет особого выбора. Он знает, кто мы, он знает, что́ Вольф дал нам, и, если мы сбежим, он просто будет нас преследовать.

– Да, – задумчиво произнес Бен. – Это тоже верно.

– Отлично, – сказала Оснат. – В общем, заметано. Так что будем делать с этим подонком?

– Полиция? – спросил Бен.

– И что мы скажем? – выпросила Оснат.

– Что он забрался к тебе в квартиру, – сказал Бен.

– А откуда мы знаем, что это именно он? – возразила Оснат. – Не думаю, что наши выводы сойдут за доказательства.

– Переговоры?

– Он чуть не убил Стушберга, – сказала мадам Вентор. – Ходят слухи о том, на что Стефан готов ради удачных переживаний. С ним не поспоришь.

– Может, нам стоит объединиться с кем-нибудь из его конкурентов? – спросил Бен.

– Его конкурентам просто так не позвонишь – даже если считать, что они вообще существуют, – сказала мадам Вентор. – Но сейчас давайте что-нибудь поедим. Когда я голодная, у меня мозги сохнут. А на кухне чудесная коврижка. Кто-нибудь будет?

Мадам Вентор стояла на кухне и разрезала коврижку на равные части.

Она никогда не видела этого Стефана. Но того, что она слышала о нем от продавцов переживаний, хватало, чтобы сейчас ей было очень неспокойно. Как переживатель, Стефан не останавливался ни перед чем. Не было такой вещи, которую Стефан отказался бы сделать, если бы ему предложили кругленькую сумму. Понятно, что без художественного преувеличения не обходилось, но даже если эти слухи были верны наполовину – ей с ребятами придется очень несладко.

Этот человек убьет их не задумываясь, если решит, что они стоят у него на пути к желаемому. А на этот раз – так ей подсказывала интуиция – он очень сильно чего-то желал.

Основная проблема заключалась в том, что переживатель, готовый на все, проходит испытания, которые в конце концов меняют его, делают слишком жестоким, поднимают порог его чувствительности и эмпатии настолько, что жизнь обычного человека кажется ему не ценнее, чем жизнь муравья на тропинке.

Стефан не останавливался ни перед чем.

Мадам Вентор слышала историю об одном задании, которое он выполнил в Швейцарии примерно год назад.

Никто не знал, в чем заключалась его миссия, но выяснилось, что к тому времени Стефан уже успел нажить себе врагов, и они послали за ним неких Баунчелли. Мадам Вентор не вращалась в тех кругах, где знали, кто такие эти Баунчелли, но очень легко выяснила, что они были мужем и женой и оба – киллеры.

Кому-то стало известно, за каким переживанием отправился Стефан, и этот кто-то отправил за ним в Швейцарию чету Баунчелли. По слухам, они пытались его прикончить в лесном домике, где он заночевал. Стефану удалось ускользнуть, но Баунчелли-муж погнался за ним и всю ночь мчался по его следам по лесным тропинкам – на бензоколонке и Стефан, и Баунчелли угнали две чужие машины.

В какой-то момент на крутом вираже Баунчелли потерял управление, врезался в ограждение, пробил его – и застрял в машине, балансирующей на краю обрыва. Стефан не уехал. Он остановил машину, потом сдал назад, припарковался на безопасном расстоянии и оттуда наблюдал, как Баунчелли пытается выйти из машины так, чтобы она не потеряла равновесия и не упала.

Это Баунчелли не удалось. Когда он уже не мог защищаться, Стефан подошел и легко пнул машину. А потом стоял у пробитого ограждения и смотрел, как машина скатывается по склону горы – сотни метров – и как разбивается Баунчелли. Хладнокровно, не двигаясь – просто стоял и смотрел. По слухам, он даже достал бинокль, чтобы получше рассмотреть падение.

Но на этом история не заканчивается.

Через неделю после похорон Баунчелли-мужа, ночью, Стефан пробрался в дом к Баунчелли-жене. Он принес с собой бутылку вина и, угрожая женщине пистолетом, заставил ее выпить. Бокал за бокалом. В этой бутылке было переживание: как он сам наблюдал за смертью ее мужа.

Если Оснат он подлил в рюмку буквально несколько капель, то синьора Баунчелли выпила такое количество, что это переживание глубоко врезалось ей в память. Навсегда.

Мадам Вентор ужаснулась, когда услышала об этом. Она не могла даже представить себе, каково это – пережить такой кошмар. Баунчелли-жена должна была жить с четким воспоминанием о смерти того, кто пятнадцать с лишним лет был ее мужем, кого она любила больше всех на свете. По дьявольской задумке мстителя, она должна была не только помнить, как ее муж разбивается, но и чувствовать удовлетворение и удовольствие, которые испытывал Стефан, наблюдая за происходившим. Теперь и она чувствовала то же самое и никак не могла этому воспротивиться.

Такого внутреннего противоборства она не вынесла и сошла с ума. По слухам, она до сих пор находится в психбольнице, разрываясь между воспоминанием о своей любви к мужу и переживанием радости от созерцания его смерти.

И это только одна из историй. Нет сомнения, просто отмахнуться от Стефана – невозможно.

Мадам Вентор вернулась в гостиную, где молча сидели и ждали ее Бен и Оснат.

Такие уже у нее помощники: молодой человек, не уверенный в себе, и девушка, влюбленная во врага. И она стала думать, что с ними делать.

Бен показал на фотографию, стоявшую на комоде в углу комнаты.

– Мы с Оснат гадали, кто этот мужчина на фотографии, – сказал он. – Родственник?

Мадам Вентор посмотрела на фотографию в потускневшей серебряной рамке. С черно-белого снимка, улыбаясь, на нее смотрел молодой лысеющий мужчина. Она узнала эту улыбку – но не узнала мужчину.

Ой, нет. Снова начинается.

Она поставила на стол поднос с ломтями коврижки.

– Угощайтесь, – сухо сказала она. – Мне нужно на секундочку отлучиться.

Уходя, она услышала, как Бен тихо спрашивает Оснат:

– Я что-то не то сказал?

Мадам Вентор быстро прошла по коридору и скрылась в дальней комнате, затворив за собой дверь.

К горлу подступала тошнота. Какие годы выпали из памяти на этот раз?

Комната была пуста. У стены стоял белый пластмассовый стул, а рядом с ним – закрытые картонные коробки. Она подошла к одной из коробок, открыла ее и начала вытаскивать из нее маленькие пластиковые бутылки одну за другой, рассматривая этикетки на них, пока не отыскала и не поставила на пол четыре бутылки, заполненные наполовину: они явно подходили лучше всего.

Склероз у нее начался лет десять назад.

Поначалу она, естественно, забывала мелочи, а не важные вещи. Она могла забыть, куда положила ключи, возвращалась раз за разом, чтобы проверить, выключила ли газ, могла заблудиться в районе, где была год-два назад. Такое иногда происходит со всеми.

Но болезнь прогрессировала. Она стала забывать имена знакомых, которые окликали ее на улице, номера телефонов, которые вроде бы знала наизусть, номера автобусов, которыми ездила уже многие годы. Она думала, что это просто старость, пока как-то раз вечером к ней не пришел один из постоянных клиентов, чтобы купить бутылку бренди с воспоминанием о серфинге на Гавайях. Он стоял на пороге, а она смотрела на него – и не могла его вспомнить. Черты лица были ей знакомы, но, как его зовут и почему он пришел, она не знала.

Он чуть не обиделся, когда она спросила его, кто он такой, и когда он ответил – поняла, какую ошибку совершила. В торговле воспоминаниями хуже нет промаха, когда продавец демонстрирует собственную забывчивость.

Она засмеялась и постаралась обратить все в шутку, пусть и неудачную. Но не факт, что он поверил.

Она поняла, что дело плохо. Из памяти выпадали целые куски ее жизни.

Когда клиент ушел с бутылкой бренди в руках и подозрением в глазах, она всю ночь металась туда-сюда по коридору своей квартиры, думая, пугаясь и мучаясь. Постаралась понять, не побочный ли это эффект работы переживателя. Но она не знала других случаев, когда работа повлияла бы на переживателей именно таким образом.

Иногда, когда поздний час и усталость давали себя знать, она вдруг замечала, что ищет в квартире воспоминания, как будто стоит ей хорошенько посмотреть вокруг – и она поймет, что же от нее ускользнуло. А когда как-то раз под утро она поняла, что стоит согнувшись и ищет воспоминания под холодильником, – она осознала всю нелепость происходящего, потрясла головой и решила, что лучше ляжет спать, а утром подумает, что с этим делать.

Уснуть ей было нелегко. У всех нас есть свой шифр, и никто не может прочесть нас целиком, потому что все мы закодированы по-разному. Все, что происходит между друзьями и любимыми, – все это медленный процесс расшифровки другого, знак за знаком. Ей стало страшно: она не была готова утратить способность расшифровать саму себя.

Наутро она встала, оделась и вышла из дома – с определенным планом.

Купила целый ящик водки и несколько десятков маленьких бутылок воды. Сообщила всем постоянным клиентам и дилерам, что уходит в отпуск на неделю, и попросила не беспокоить. Освободила от вещей комнатку в конце коридора.

Целую неделю она создавала резервную копию своей жизни и записывала ее в бутылках водки. Сидя то на стуле, то на полу, восемь, девять, десять часов каждый день она сливала воспоминания в прозрачную жидкость и делила себя на бутылки по годам: на год жизни – по бутылке. Иногда, если год был особенно богат событиями, воспоминаний хватало на две или даже три бутылки.

Потом она сложила все бутылки в большие коробки, рассортировав по периодам: детство и юность, первые годы молодости, время, когда она работала переживательницей у Вольфа, и все остальные годы.

Закончив, она закрыла коробки, вышла из комнатки, долго-долго принимала ванну, а потом легла спать – и проспала до полудня. Измученному телу и усталой душе требовался отдых.

Иногда она заходила в эту комнатку и отпивала то из одной, то из другой бутылки. Напоминала себе о себе.

Иногда она шла туда, чтобы вспомнить о каком-то определенном событии, которое стерлось из ее памяти, а иногда выбирала бутылку случайно – чтобы усилить имеющиеся воспоминания. Но в последние два года было совсем туго: заходить в комнатку требовалось все чаще и чаще. Некоторые бутылки пустели быстрее, чем другие, и ей приходилось покупать еще водки, чтобы снова скопировать эти годы. Период как минимум в десять лет она помнила именно так: копия копии копии. Эти годы помнились ей неярко, как в тумане; как будто линии, которыми были очерчены события жизни той, кем она когда-то являлась, были растушеваны, как если бы размазали линии, начерченные угольным карандашом.

Под конец каждого года добавлялась еще одна бутылка. В коробках становилось все больше содержимого, а в ней самой все росла пустота, и в комнатку в конце коридора она заходила чуть ли не каждый день – только чтобы остаться собой.

Некоторые вещи она точно знала, где искать.

Если она забывала клиентов, то брала три особые пластиковые бутылки, вопросы о ее финансовом положении решались двумя бутылками с разницей в пятнадцать лет. Фотография на комоде требовала трех-четырех бутылок, к которым мадам Вентор прикладывалась регулярно: в них была ее жизнь после того, как она перестала работать переживателем.

Какая насмешка судьбы. Она не помнила саму жизнь, но прекрасно помнила, в каких бутылках какие события хранились.

Она сидела на пластиковом стуле и смотрела на четыре бутылки, которые поставила на пол. Наконец подняла одну из них, открыла и отпила глоточек. Привычным движением заткнула пробку, поставила бутылку в коробку и потянулась к следующей.

Ну вот, память возвращается.

Частички ее самой снова проявляются на своих местах. У тебя кто-то был. Он любил тебя, оказывается, а ты его, но ты слишком поздно это поняла.

Вы встретились на бульваре, в сумерках. Он сидел за мольбертом на табуреточке. А ты шла с двумя подружками и спросила, не может ли он нарисовать вас, а он ответил, что этим не занимается, что, вообще-то, он работает в полиции и рисует фотороботы, а рисовать на улице – это его хобби. Люди подходят и рассказывают, как должна выглядеть их будущая любовь: какие глаза, рот, уши. Он рисует по этим описаниям, говорит он. Это его специализация. И ты села и стала описывать: глаза такие, рост такой, лоб такой, улыбка такая.

Когда он закончил и показал тебе портрет, ты накричала на него: мол, непохоже. Это совсем не то, чего я хотела, сказала ты, на рисунке другой человек. Кое в чем ты была не права, ответил он, улыбаясь, а я не хотел тебя поправлять. Уж поверь мне, он должен выглядеть именно так. Люди все время говорят мне, что вышло непохоже, но они просто не знают, как на самом деле будет выглядеть их любовь – пока не встретят ее. Пока мы не встретили любовь, она безлика. Но ты просто нарисовал сам себя, сказала ты сердито, – а он посмотрел на свой набросок и сказал: ой, да, это действительно я. А что ты делаешь сегодня вечером?

Оказалось, что он прав. Выяснилось и многое другое.

Ты все это время была уверена, что самое главное – быть любимым, что именно к этому надо стремиться, а выяснилось, что любить – еще важнее и труднее и умению приоткрывать сердце надо учиться. Выяснилось, что любовь – это сложнее, чем да и нет. Что иногда мы хотим только, чтобы кто-нибудь смягчил нашу боль, привел нашу душу в порядок, разобрался во всем… во всем этом хаосе. Разъяснил его. Но мы понимаем, что не всегда происходит именно так. Любовь не уничтожает хаоса. Она просто подменяет его другим хаосом. Немного более приятным и привлекательным. Но в жизни нет настоящего порядка. Всегда остаются трещины. И мы научаемся жить с этим – так или иначе.

Но ты любила его. А он любил тебя. Казалось бы, чего еще можно желать?

Тебе было мало.

Ты путешествовала, испытала безумное количество переживаний – и после этого обычный любящий человек, который начинал лысеть и любил обниматься, стал казаться тебе слишком рутинным: рядом с ним все становилось слишком мелким и обыденным. Ты хотела потрясения, жизни, полной приключений, от которой ты взлетишь на небо, как искра. А он обнимал тебя, был добрым, простым, без претензий – и хотел только радоваться тебе. Это прижимало тебя к земле, растапливало воск на твоих воображаемых крыльях. Ты привыкла плавать с акулами, прыгать со скал, рассекать по пустыне на мотоцикле – и после этого простая любовь с четкими контурами казалась тебе скучной, удушающей, стреноживающей. Твоя душа жаждала жизни, полной подвигов.

И ты покинула его. И вышла замуж за другого. Высокого, с умным обольстительным взглядом. Этот мужчина был способен за секунду увлечь тебя за собой, свести тебя с ума своими безбашенными фанабериями. Вместо любви ты нашла человека, с которым тебе было интересно, от общения с которым в тебе закипала кровь, который играл с тобой – и тобой – и давал тебе играть с ним. Потому что любовь – это для слабаков, главное – не терять полета.

С ним было прекрасно приходить на вечеринки: все с завистью смотрели на вас. Красивый, высокий, остроумный, сильный. Мужчина, который казался удачным приобретением – его акции взлетели высоко – и которого никак нельзя было упустить. Мужчина, который ставил планку очень высоко. Не терпел компромиссов и ограничений. Хотел большего, чем жизнь может предложить. Большего, чем и ты могла ему дать, как выяснилось.

Как-то утром ты проснулась – а ни его, ни всего, что с ним связано, рядом нет. И ты осталась в доме, где было полно дорогих сердцу фотографий, с маленькой дочкой и лаконичным письмом на кухонном столе, написанным в таком тоне – ты только потом увидела, насколько он презрителен: тебе объясняли необходимость перейти к следующему жизненному этапу, и ты поняла, что не ты одна оставила того, с кем тебе было скучно.

Человек, который рисовал фотороботы, уже нашел себе другую любовь, а тебе пришлось одной справляться с трудностями судьбы, у тебя росла маленькая дочка – приключение нового рода.

Ты действительно ошиблась, когда описывала своего любимого. Нашей фантазии трудно предсказать такие вещи, иногда трудно различить: любим мы или приобретаем символы высокого статуса.

Ночами тебе снился невысокий человек с лысиной, который тебя так крепко обнимал, – и тут же все становилось на свои места. Когда вы начали встречаться, он называл это «диффузным объятием». Диффузия, говорил он, происходит, когда две жидкости соприкасаются, медленно проникают друг в друга, смешиваются себе спокойно, молекула за молекулой. Вы стояли, прильнув друг к другу, часами, не двигаясь, – и ты ждала, что вы смешаетесь, проникнете друг в друга, молекула за молекулой. Тогда у тебя еще было терпение, и ты умела ждать.

От мужа ты не переняла ничего, а вот от художника – многое. Даже за те несколько месяцев, что вы были вместе, вы успели «смешаться». Один проник в другого, молекулы мыслей, чувств, мнений постепенно передавались от одного к другому – просто потому, что молекулы движутся, – и иногда тепло ускоряло этот процесс.

Да и сейчас, когда вы уже не вместе, ты знаешь, что маленькие молекулы его души все еще плавают в тебе, а маленькие молекулы твоей души – в нем, где бы вы ни были.

В конце концов ты поставила в рамку именно его фотографию, а не фотографию твоего мужа. Когда ты начала забывать, кто есть кто, это стало само по себе иронией.

Ты долго этому училась. Нас привлекает то, что красиво и совершенно, но мы влюбляемся в то, что реально – и хрупко.

Итак, у тебя был любимый, а потом – муж. И была – нет, есть – у тебя есть – дочь. Дочь, которая рано начала ползать, а потом она занималась балетом и меняла оправу очков почти каждый год. Дочь, которую ты учила ездить на велосипеде и убеждала в том, что любовь – это больше чем два человека, ищущие друг в друге утешение; что вьетнамки – это для вульгарных девиц, что важно окружать себя людьми, которые радуются, – а не теми, кто слишком много думает. Дочь сейчас живет в Голландии, учится в аспирантуре по биологии, у нее асимметричные ямочки на щеках, она, может быть, приедет на праздники, если получится.

А вот бутылка, в которой ваши совместные поездки, а в этой бутылке – воспоминания о том, что ты делала вместе с дочерью. Теперь можно вспомнить, как звали твоего любимого и как зовут твою дочь, что он любил есть, и как она смеется, и как ты ее ласково называла, и как она выглядела, когда вы виделись в последний раз – перед тем, как объявили посадку на ее рейс.

Мадам Вентор стала убирать бутылки. Я состарилась, стала слишком приличной, подумала она. Вся жизнь – долгий маршрут, и никто не может охватить взглядом твой маршрут целиком. Девочка с непослушными волосами падает и расшибает коленку о камень; девушка в конце похода, смеясь, прыгает в бассейн; женщина с проницательным взглядом молчит и западает мужчинам прямо в душу – никто не знает их всех. Тот, кто увидит тебя сегодня в первый раз, скажет себе: она вот такая. В старых кроссовках, в линялой блузке, с отвисшими мышцами на руках, с растрепанными кудрявыми волосами, поредевшими от забот, – тебя видят именно такой, потому что видят только то, что есть сейчас. А на самом деле в твоем нынешнем обличье – молодая девушка в новых туфлях на каблуке, с блестящими волосами, в воздушном платье, которое легко шелестит на ней. Эта девушка не может понять, на что, черт возьми, смотрят окружающие и почему вместо красивой фигуры они видят старческое тело.

Когда тело и душа растут вместе, это называется взрослением, но если тело продолжает развиваться, а душа стоит на месте – наступает старость, и увеличивающаяся разница между ощущением тела и ощущением души все больше давит сердце.

Она поставила в коробку последнюю бутылку и вздохнула.

Все спрашивали, почему она не ведет курс для переживателей. Но как вести этот курс, если сама не помнишь его содержания? Может быть, она будет пить – и преподавать, пить – и преподавать? Но нельзя же бесконечно исторгать из себя воспоминания и пить их заново. Детали стираются, основы воспоминаний начинают таять.

Она встала со стула, подошла к двери, открыла ее и направилась назад, в гостиную.

– Человек на этой фотографии был моим мужем, – сказала мадам Вентор, вернувшись. – Должен был стать моим мужем. Должен был. Эта фотография – попытка исправить все, когда уже слишком поздно. – Она села кресло. – Его звали Михаэль.

Бен и Оснат уставились на нее и даже перестали жевать коврижку.

– Да, – сказал наконец Бен с набитым ртом, – я так и подумал.

Жизнь – больше чем фабрика воспоминаний и ностальгии, напомнила она себе, больше, чем долгая подготовка к старости и тоска по прошлому. Есть и настоящее.

И им нужно заняться.

– По-моему, у нас две возможности, – сказала мадам Вентор и откинулась на спинку кресла. – Первая – это дать Стефану бутылку, в которой другое переживание или нет переживания вообще. Это даст нам какое-то время. Но с другой стороны, он может разозлиться и выкинуть что-нибудь неожиданное. Вторая – не дать ему ничего и посмотреть, что он будет делать. Но это тоже может быть очень неприятно.

– А может, поговорим с ним и?.. – начал Бен.

– Это не вариант, – ответила мадам Вентор. – Не с такими, как Стефан.

– Так что мы решим?

– У нас двадцать четыре часа на раздумья, – сказала мадам Вентор. – Необязательно решать сейчас. Но подготовиться точно нужно.

– Подготовиться? – подозрительно спросил Бен.

– Да. Если Стефан попробует нас уничтожить, мы должны быть готовы.

– В каком смысле?

Мадам Вентор поднялась с кресла и подошла к комоду в углу. Она вытащила маленький ключик и вставила его в замочную скважину. Открыла дверцу и вынула пистолет – черный, большой и на вид тяжелый. Положила его на стол.

– В этом смысле, для начала, – ответила она.

– Ой, – оробел Бен.

– Я умею им пользоваться, – сказала Оснат. – Я обучалась стрельбе. Два года назад.

– Ну, ты училась несколько недель, стреляла с близкого расстояния – просто чтобы сдать экзамен, – справиться со Стефаном такое вряд ли поможет, – ответила мадам Вентор. – Но это лучше, чем ничего. В любом случае в ближайшее время ты еще явно не сможешь выстрелить в него. А вот тебе, – обратилась она к Бену, – потребуется подготовка.

– Как это – подготовка?

Мадам Вентор наклонила голову набок и задумалась.

– Ну так что? – не отставал Бен.

– Этот склад, – задумчиво сказала мадам Вентор. – Отличная идея.

– В смысле – отличная идея?

– Хм, – пробормотала мадам Вентор. И вдруг резко встала и сказала: – Поехали!

– Куда поехали? – Бен почти кричал.

– Помнишь, мы говорили, как переживания меняют людей? – спросила мадам Вентор.

– Да.

– Так вот, кое-что в тебе изменится.

– О чем вы вообще?

– Оснат, пойдем со мной вниз, нужно найти несколько качественных переживаний, – сказала мадам Вентор, намеренно не глядя в широко раскрытые глаза Бена.

– Отлично. – Оснат вскочила.

– А ты подождешь нас в баре, – сказала мадам Вентор и пошла к двери. Оснат – за ней.

– Ну скажите же, что все-таки мы будем делать? – взмолился Бен.

– Ты что, действительно не понял? – спросила его Оснат.

– Нет.

– Ну, тогда подумай. А пока мы будем внизу, расставь на стойке рюмки. Десять-пятнадцать рюмок в рядок.

– Зачем это? – И вдруг он понял. – Ой, нет.

– Ой, да-а-а! – с наслаждением протянула Оснат.

Она потрепала его по плечу и вышла.

– Бутылок слишком много, – сказал Бен.

Оснат и мадам Вентор в третий раз сходили в подвал и поднялись в бар, и на узкой барной стойке перед ним длинной вереницей стояли стопки, а рядом – целая батарея бутылок.

– Сейчас мы тебя многому научим, – подбодрила его мадам Вентор.

– Но это смешно, – сказал Бен. – Я не выпью столько.

– Послушайте, молодой человек, – сказала мадам Вентор. – Месье Стефан – это вам не разоритель птичьих гнезд. У него большой опыт. У меня тоже есть свой опыт в конфликтах, но мой апогей уже позади. Мадемуазель Оснат, так сказать, бесполезна – пока переживание любви к этому человеку в ней не иссякнет, если это вообще когда-нибудь случится. Остаешься ты и твой опыт.

– Так у меня же нет опыта!

Мадам Вентор указала на бутылки, выстроенные на барной стойке.

– Вот твой опыт, – сказала она, – и сейчас ты его приобретешь.

Бен сглотнул слюну. Он не хочет быть смелым. Только пусть не говорят ему, что выпивка сделает его сильнее.

– Я, собственно, не пью, – пробормотал он. – А это все с алкоголем…

– К сожалению, да, – подтвердила худшее мадам Вентор. – Мы не нашли подходящих переживаний, которые были бы в других веществах. Но не волнуйся, мы проследим, чтобы ты выпил как можно меньше. Например, смешаем несколько сортов виски в одном бокале. Только тот минимум, который нужен, чтобы сделать тебя, скажем так, бесстрашным.

– Бесстрашным? – Ерунда какая-то. И слово дурацкое.

– Давай, – сказала мадам Вентор. – Исправим положение.

Мадам Вентор приступила к операции.

Она кивнула Оснат, чтобы та передавала ей бутылки, быстро прочитывала этикетки – и наливала немного жидкости в ту или иную рюмку.

Рюмки наполнялись, в каждой был напиток из одной бутылки, иногда – из двух.

– Но это глупо, – пробормотал Бен.

– Наоборот, это самое умное, что можно сейчас сделать, – сказала мадам Вентор. Она подала ему первую рюмку. – Давай, мальчик, лехаим[23].

Бен взял рюмку и с подозрением стал рассматривать содержимое.

Мадам Вентор перехватила его взгляд и наклонилась к нему.

– Никто не будет тебя обвинять, если ты передумаешь. Я ведь говорила, что могу дальше действовать и одна?

– Что? Вы одна против Стефана? Как это! – крикнула Оснат. – Нельзя, чтобы Бен сейчас ушел! Ты ведь не собираешься смыться, правда? – Она повернулась к Бену.

Бен все еще смотрел в рюмку.

– Помни! Это самое умопомрачительное приключение, которое когда-либо ожидало тебя, – сказала Оснат. – Не отступай!

Бен закрыл глаза и вздохнул.

– Я никуда не уйду, – прошептал он почти про себя. – Успокойтесь уже.

– Тогда давай, – произнесла мадам Вентор. – Сегодня станешь мужчиной.

Он поднес рюмку к губам и осушил ее залпом. Оснат радостно вскрикнула и захлопала в ладоши.

Горло жжет. В глазах слезы.

– Ну как? – спросила мадам Вентор.

Бен не был уверен, что сможет что-нибудь сказать. Ему казалось, что ноздри у него полны дыма. Задняя стенка горла отчаянно пульсировала.

– Давай, теперь еще одну. – Ему подали новую рюмку.

– Ох, секундочку. – Он чуть не задохнулся. Взял рюмку.

– Не держи напиток долго во рту, – посоветовала мадам Вентор, забирая вторую рюмку, уже пустую. – Так ты быстрее опьянеешь: алкоголь всосется в кровь уже в полости рта. А нам не надо, чтобы ты опьянел, мы только хотим, чтобы у тебя появились нужные переживания.

О каких, к чертовой матери, переживаниях вы говорите, хотел бы он спросить. Пока я ничего нового не пережил.

Но она улыбается и предлагает:

– Попробуй еще.

А может, это вовсе не она.

Нет-нет, это его учитель. Маленький непалец, весь в морщинах, который учил его тогда, в те три года, что он провел в небольшом храме в горах. Как он сидел перед наставником, когда тело было измучено работой и тренировками, – и вдруг тот сказал ему тихим музыкальным голосом: «Попробуй еще». Эти занятия медитацией и боевыми искусствами – а тренировался он долгие месяцы – проникли ему в плоть и кровь, но тихий голос наставника будет сниться ему еще годы.

Он предпочитает думать о тех годах, когда служил в секретной службе, охранял президента, путешествовал по всему миру. Еда была лучше, чем в монастыре, он не имел права ни на секунду потерять бдительность – нужно было постоянно оглядывать все окрестности, произносить кодовые слова. Но зато – приятный официальный статус. И тот раз, когда в зал сумел попасть анархист с пистолетом, а они с Дрейком обезвредили его. Это был довольно удачный период в жизни.

Он кашляет – и кажется, что это кашляет кто-то другой, кто не привык пить. Так же кашлял его тогдашний оруженосец, когда они ездили в пустыню. Песок лез повсюду, секунда невнимания – и ткань, которая закрывает твое лицо, может упасть, и тогда с каждым вдохом ты втянешь целое облако песка. Какое счастье, что они вовремя добрались до той пещеры. Они переждали там три дня, пока песчаная буря не миновала.

– Он уже совершенно пьян, – услышал Бен. Кто это? А, мадам Вентор, как дела? Что нового?

А какая красоточка эта Оснат, а? Закачаешься!

– Теперь лучше поить его из ложки.

Конечно-конечно! Как скажете.

А под кожей у него теперь есть еще кто-то другой, кто им движет, и этого кого-то начинает укачивать. Теперь внимательно, главное – не потерять равновесия.

Никто не знает, насколько равновесие может быть важно. Например, в фехтовании. Он помнит, как фехтовал как-то раз, стоя на крепостной стене. И все, что отделяло победу от смертельного падения навстречу разбивающимся о стену волнам, – это равновесие. Он не скоро освоил это дерьмо – фехтование. Но это клево, на самом деле. Во время поединка можно болтать – и этим бесить противника.

– Рот пошире! – говорит кто-то.

Он открывает рот, и ему маленькой ложкой вливают жидкость – жгучую, но приятную.

– Глотай, ну же! Глотай!

Ну ладно, проглотим.

Кстати, это место кое-что мне напоминает.

Кажется, когда-то я здесь уже бывал. Народу было побольше, кто-то играл в углу в карты, а я всегда получал напитки бесплатно. Это в порядке вещей, если ты – шериф. Когда за карточным столом начинались беспорядки, меня звали – и я всех мирил. Кроме того раза, когда сказали, что идиот Тимоти мухлюет, – а он не смог это стерпеть. Этот придурок стал вытаскивать пистолет, и я прострелил ему правую руку, чтобы он успокоился.

Но и там не было девиц симпатичнее, чем ты. Как, говоришь, тебя зовут?

Может, схватиться за перила? Мне кажется, что мы на корабле. Шатает. Дома у Чон Мая иногда казалось, что ты на корабле. Занавески развевались от ветра, и это порой вызывало странное ощущение. О, Май был хорошим учителем. Все, что я умею в кунг-фу, – от него. Я любил пить с ним чай. Он умел заваривать чай как следует.

– Лехаим! – вдруг сказал Бен, взмахнул рукой – и грохнулся на спину.

Оснат подскочила к нему из-за барной стойки. Он лежал на полу, вытянув одну руку в сторону. Оснат подняла его голову, и он открыл глаза.

– С тобой все в порядке? – спросила она.

Он покосился на нее и сказал:

– Я владею кунг-фу.

Надо же, я снова сижу.

Как хорошо сидеть.

Пожилая женщина наливает в ложку еще какую-то жидкость и при этом нараспев приговаривает: «С ложкой виски можно проглотить любое лекарство». Звучит логично – и в то же время дико.

Я втягиваю виски-суп, которым она поит меня из ложки.

– Надо бы остановиться, – говорит она. – Он пьян в стельку. А то не дай бог доведем его до алкогольного отравления.

Кому старуха это говорит?

А, этой вот.

С этой я тоже хочу поговорить.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает красотка, и я показываю ей большой палец.

Летчик из соседнего самолета показывает мне большой палец в ответ. Он мне нравится. Хотя мы с ним и соревнуемся – кто собьет больше вражеских самолетов, – но у нас все по-дружески. Только позавчера мы вместе сидели на солнце и пили холодное пиво. Воздух был горячий, прямо раскаленный. Как тогда, когда я вбежал в горящий дом, чтобы спасти того ребенка. Каким жаром все пылало! В подобных ситуациях обостряются все чувства и жар кажется еще нестерпимее. Обоняние тоже обостряется. Я до сих пор помню запах дымного пороха – после того, как вытащил друзей из пожара в Ленинграде. Да, там я чуть не сгорел.

Интересно: я что, думаю вслух? Или мой голос звучит только у меня в голове?

Они смотрят на меня – так что, наверное, я говорю вслух.

Но мне кажется, что я думаю, а не говорю. Ну ладно. Наверное, я подустал.

Вот бы стаканчик холодной воды.

Я скачу верхом на Сальвадоре – это мой верный конь, – а передо мной за горами – замок. На фоне яркого ночного неба он выглядит как огромная обломанная деревянная щепка. Замок торчит из земли, как Эйфелева башня. Отбрасывает тень на землю. Может, у меня осталось немного воды. Я попью холодной воды и на стрельбище. Сегодня мы тренируемся стрелять из двустволки. Ну, то есть это они тренируются, а я их экзаменую. Но я тоже стреляю, потому что люблю состязаться с ними. Кто лучше поражает мишени, кто быстрее разбирает и собирает ружье.

Как дела?

А что, если я пьян? И хочу прилечь?

Нет-нет. У меня все хорошо. Чувствую себя отлично, честное слово.

А у тебя как дела?

Ты слышишь меня, или мой голос звучит только у меня в голове? Кивни или подай еще какой-нибудь знак, чтобы я знал.

Знаешь, сколько нервных окончаний на губах? Тьма! Они расположены там куда теснее, чем в любом другом органе тела. На нижней губе их чуть больше, кстати. И они там просто ждут, пока кто-нибудь к ним прикоснется – и что-нибудь произойдет. Спустя столько лет без дела, когда они все ждали и ждали. Если ты теперь подойдешь и поцелуешь их – какая там начнется вечеринка!

Эти рецепторы на моих губах – как усталые солдаты-резервисты, которые все шутят, что поцелуй – это вроде прикосновения пластикового стаканчика, не более того. Но если ты меня поцелуешь – они испытают потрясение всей своей жизни.

Тысячи нервных окончаний, которые привычно окопались в слизистой губ, вдруг подпрыгнут в панике. «Не может быть! – скажут они, – этого не может быть». Но когда они поймут, что это происходит на самом деле, они возликуют: «Это было! Это было!» – и будут снова и снова подпрыгивать в своих окопах, как будто не веря, пока им не скажут: «Нужно рассказать мозгу!» – и тогда они снарядят делегацию импульсов, и те понесутся, как вихрь. Гонцы примчатся ко входу в мозг, к воротам разума, и будут колотить кулаками в двери. Изнутри спросят: «Кто там?» – и когда они ответят: «Это мы! Мы от рецепторов губ!» – то услышат, как там, внутри, смеются.

– Да что вы! – скажет привратник. – Все же знают, что у Бена рецепторы губ бездействуют.

И они закричат, примутся убеждать и объяснять – пока он не уяснит, что произошло. А может быть, ты в это время продолжишь целовать меня, не понимая, почему от меня так долго приходится ждать реакции. Но не волнуйся: реакция наступит. Ворота отворятся, привратник извинится, и эти сумасшедшие импульсы ворвутся внутрь и поскачут в зал, где сидит королева Сознание, и там спешатся, поклонятся, и королева спросит: «В чем дело?» – и они – голосом, сдавленным от возбуждения, от ощущения исторического момента, оттого, что это в первый раз, – ответят: «Нас поцеловали».

20

Солнце еще не взошло, но небо уже просветлело. Между домами оно стало голубоватого оттенка.

Оснат оперлась на стену у входа в «Неустойку», ее овевал холодный ночной воздух. Она рассеянно поднесла руку ко рту и откусила еще кусочек лакричной палочки.

У каждого есть мелкие грешки, от которых он избавился в прошлом и к которым возвращается, когда нуждается в быстром утешении. У кого-то это сигарета, у кого-то алкоголь, у Оснат – лакричные палочки. Пристраститься можно к чему угодно. Умные люди просто выбирают правильные объекты пристрастий. Лакрица, может, не самая правильная вещь, но это далеко не самое худшее, решила когда-то Оснат. Так, привычка средней вредности.

Она не притрагивалась к лакрице уже семь лет. Но этой ночью почувствовала, что момент настал.

Бен все еще сидел, совершенно без сил, в старом креслице в углу «Неустойки», спал пьяным сном, почти без сознания. Когда проснется – испытает эпическое похмелье.

Мадам Вентор сказала, что им предстоит собраться с силами, потому что завтра может быть опасно. Потом она заперла все входы и выходы «Неустойки», убедилась, что подвальный склад на замке, а книга «Питер Пэн» занимает свое место и не стоит вверх ногами, – и пошла к себе спать.

Оснат тоже поднялась в свою квартиру и попыталась уснуть. Хватило на пару часов, а все остальное время она ворочалась с боку на бок. В конце концов смирилась с тем, что сегодня заснуть уже не удастся.

Встала, вышла из дому и отравилась в круглосуточный киоск неподалеку. И только когда протянула продавцу деньги, поняла, что купила лакрицу.

Первое знакомство с лакрицей не предвещало той стойкой привязанности, которую Оснат будет испытывать к ней в дальнейшем. Просто сладость, которой можно полакомиться, чтобы чем-нибудь занять руки и рот, когда в голове слишком много мыслей. Она сидела в Эйлате[24] на берегу моря, одна, а рядом лежали лакрица, печенье с начинкой и большая бутылка колы.

Тогда она была взбалмошной семнадцатилетней девицей, которая уехала на неделю в Эйлат учиться нырять. Кроме того, по ночам она искала какого-нибудь особенного времяпрепровождения – а обычные эйлатские ночные клубы ее не очень-то интересовали. В маленькой гостинице, где она остановилась, был внутренний телеканал, по которому крутили фильмы, но сколько можно смотреть, как мускулистый австриец разгуливает по Марсу? И тогда она пришла на берег и отдалась потоку своих мыслей, которые были связаны между собой тоненькими нитями уходящего детства, и заедала их лакрицей. Тогда вещи стали принимать реальные очертания, она начала понимать самое главное о мире. Окружающие всегда говорят, что важнее всего – быть собой, быть естественной, просто той, кем ты должна быть, – и подробно объясняют тебе, кем ты должна быть и каково твое естественное состояние, ведь они уже все знают. Она была в том возрасте, когда обнаруживаешь, что изумление вызывает не только красота мира, но и его равнодушие; в том возрасте, когда у тебя много эпохальных идей – и ты вряд ли когда-либо их осуществишь. Она сидела на пляже в Эйлате, собирала расхожие фразы, как маленькие девочки собирают ракушки, и убеждала себя, что религий не существует, существует только самоубеждение, или беззвучно спрашивала сама себя, есть ли разница между теми, кто ничего не знает, и теми, кто осознанно решает отказаться от знаний и выбирает невежество.

Конечно, она поехала не для того, чтобы научиться нырять. Это просто была отмазка. Она поехала, чтобы развеяться: душа жаждала простора, бури, специально подготовленного беспорядка, который будет отличаться от ненавистной, крикливой и фальшивой, рутины города. Окружающая действительность была поражена болезнью, шумной эпидемией слов, заразной сыпью эпитетов. Если завтрак, обед или ужин – то «отличный», если лечение – то «инновационное», если технология – то «современная», если блузка – то «невероятно тебе идет». Ей казалось, что все включают звук на максимум, чтобы чувствовать себя живыми, и это нестерпимо бьет по ушам. Если решение – то «судьбоносное», если компания – то «классная» и «веселая», если любовь – то «сногсшибательная». Все слова выкрикиваются на такой громкости, что уже ничему нельзя верить, слова истерлись и потеряли силу, как будто никто ничего не говорит по-настоящему.

Когда все «потрясающе» – ничто и никого на самом деле не потрясает.

И вот она поехала в Эйлат – нырять. Одно из лучших решений в ее жизни. Под водой было тихо.

Там было новое сочетание ощущений, которого она никогда не испытывала. Тихая напряженность, красивая опасность. С одной стороны, умом она понимала, что ей нужно все время контролировать себя, быть бдительной, даже чувствовать некоторый страх. Двигаться и дышать правильно. Она знала, что при погружении с каждым метром опасность растет. С другой стороны, ритм дыхания, тишина, покачивание на внутренних волнах вдохов и выдохов – все это было очень медитативно. Открытие, что можно сочетать противоположности и тем самым достичь такого прекрасного и таинственного результата, кружило ей голову. Спокойная настороженность – кто бы мог подумать, что такое возможно.

Дайвинг – а потом прыжки с парашютом, полет на планере, серфинг и альпинизм – заставляли ее жить мгновением. Она должна быть здесь и сейчас. Эти увлечения спасали ее от проклятия тех, кто лелеет слишком много надежд.

Она видела, как взрослели ее друзья. Они думали, что возможно все. Не стареть, быть любимыми и любить всех людей, сделать успешную карьеру, воспользоваться всеми шансами, которые дарит жизнь, – все дороги были открыты. А когда жизнь показала, что в реальности есть не тысяча возможностей, а одна, – что-то в них надломилось. Мечтатели все время живут тем, что не произошло, а только может произойти. Каким-то магическим образом, под водой к ней пришло это осознание: видимо, просочилось через гидрокостюм. Мы способны мечтать о миллионе жизней, но прожить можем только одну, и, если не привыкнешь к этой мысли, жизнь жестоко отрезвит тебя. Мечты нужно и опасаться. Когда Оснат заставила себя переживать каждый момент, она вдруг поняла, что жизнь – это то, что происходит сейчас, а не мечты и планы на будущее.

Неделю спустя она вернулась домой с уймой мыслей и принятых решений. Некоторые из них она воплотила в жизнь, некоторые забросила, о каких-то забыла, как это нередко случается с решениями, которые в семнадцать лет кажутся страшно важными. Перестала праздновать дни рождения. На глубине тридцати метров под водой она поняла, что дни рождения – это мелкий самообман. Праздники, которые убеждают тебя, что каждый год ты выходишь из одной и той же точки и отправляешься в разные путешествия, что жизнь состоит из нескольких десятков частей, или этапов, каждый – длиной в год. Но это иллюзия.

Жизнь – это одно целое, нечто однократное; и там, под водой, Оснат решила относиться к жизни именно так.

Она откусила еще кусочек лакрицы и задумалась, что бы произошло, если бы вчера она не стала брать бутылку. Или если бы она не ответила на звонок с неопределяемого номера, когда звонил адвокат Стушберг. Она вряд ли бы отказалась от этой бутылки: такие возможности упускать нельзя ни в коем случае. Парадоксальным образом, именно из-за всех треволнений последнего времени она чувствовала себя защищенной, покрытой гладкой броней, от которой отскакивает все, что могло бы ее ранить. Более того, она чувствовала определенный контроль над ситуацией. Это не «произошло со мной», это я сама выбрала. В тот момент, когда она чувствовала влюбленность, надо было понять, что дело тут нечисто. Ведь она бы не позволила этому произойти. Влюбиться – значит дать ситуации управлять тобой, это идет вразрез со всеми ее принципами и с ее строгим законом самосохранения.

Чувство к Стефану и сейчас тлело в ее сердце. Оно было уже далеко не так сильно, как вчера вечером. Но до сих пор Оснат представляла себе лицо Стефана – и та, другая женщина внутри ее все еще хотела увидеть это лицо воочию. А что, если она выпила больше чем несколько капель? Что, если в шприце у Стефана было столько напитка, что теперь эта проклятая любовь поселилась в ее сердце навсегда? Есть ли способ избавиться от этого чувства?

Мадам Вентор спала. Да и что толку: она явно велит ей подождать и посмотреть, что будет.

Но ей нужен совет. Нужно покончить с этой историей как можно быстрее. Уничтожить эту дурацкую влюбленность, эту странную борьбу против Стефана, все это безобразие. Она снова должна взять под контроль собственную жизнь.

Они просто дураки, вдруг подумала она. Все знают, что когда золотая рыбка разрешает тебе загадать три желания, первое желание должно быть таким: хочу еще тысячу желаний! Ведь у них есть книга, в которой объясняется, что делать! Они как тот чокнутый рыбак, который решил, что трех желаний хватит! Заглядывают в книгу раз в… – только чтобы увидеть, каков должен быть следующий шаг. Ответ уже есть, он напечатан в книге, так зачем терпеть весь этот кошмар?

Нужно перепрыгнуть сразу на последнюю стадию, к ответу, открыть эту книгу – и уже не закрывать, спросить, как решить это все, все, задать только один вопрос, чтобы закончить этот фарс навсегда. Чего же они ждут?

Где название книги?

Бутылку Вентор заперла в кладовке в подвале – а книгу? Оснат прокрутила в голове все события последних часов. Бен почти все время ходил с этой книгой в руках и берег ее, как свой личный оракул. Но если она ничего не путает, он оставил ее в… Ах да, видимо, там.

Она вернулась в «Неустойку», закрыла за собой дверь и заперла ее на все замки.

В скудном освещении, которое пробивалось в бар снаружи, поблескивала стойка. Оснат часто размышляла о том, о чем тихо говорят или молчат у этой стойки, и придумывала свои истории. Старик, который платит за всех, празднует не день рождения внука, а свою отставку из Мосада. Женщина на высоких каблуках пришла сюда не для того, чтобы подцепить кавалера, она сидит и чертит на бумажной салфетке набросок будущего революционного изобретения. Пара, которая приходит раз в год – каждый год – отметить годовщину знакомства. Он грустил, потому что отчаялся найти любовь всей своей жизни, она тоже была грустна, потому что уже не надеялась встретить свою любовь. Они подружились, поженились, и с тех пор каждый вечер они вместе грустят и утешают друг друга: ведь никаких более счастливых встреч в их жизни уже не будет.

В углу темного помещения едва виднелась тень Бена. Его грудь дыханием чуть заметно вздымалась и опускалась. Она подошла к креслу, где он сидел, и огляделась – на всякий случай. Книги нет. Она так и думала.

Оснат отошла от него – а он все спал, еле слышно дыша.

Она тихо спустилась вниз, в подвал. Нащупывая ногами ступеньки, провела рукой по спине – все в порядке, пистолет на месте. В нынешнем состоянии Бен вряд ли сможет многое сделать с этим пистолетом, – так совсем недавно сказала ей мадам Вентор, – и, пока он не проснется, пусть этот ствол побудет у тебя. Почему-то, идя в темноте, она все время невольно проверяет, на месте ли пистолет. Последний раз она ходила в тир давно, только чтобы не разучиться стрелять.

Она не стала зажигать свет в подвале: зачем? Тусклого света с лестницы, который еще и отражался от вентилятора, мерцая металлическими бликами, вполне хватало. Она слепо шарила рукой по книжной полке, пока не нашла нужный переплет. Вытащила книгу, перевернула, поставила ее обратно на полку. Послышалось легкое жужжание – и полки отодвинулись.

На складе переживаний уже горел свет.

Книга Бена ждала ее на столе у входа. Она прищурилась от света и снова окинула взглядом длинный ряд стеллажей, пытаясь представить, сколько здесь переживаний самых разных эпох.

У стола возле входной двери стояли стульчик и белая тумбочка, похожая на мини-бар в старых гостиницах.

Оснат села на стул и взяла «Руководство к действию на ближайшие дни».

Можно? Нельзя?

Да ладно уже, можно.

Зажмурившись, она распахнула книгу на случайной странице.

Затем открыла глаза – и осторожно взглянула на первые строки. Как будто старалась сначала прощупать почву и проверить, точно ли можно продолжать. Слова прыгали перед глазами.

Быть не может.

Она сидела на складе переживаний Хаима Вольфа, за «столиком библиотекаря», и читала главу, начинавшуюся на той странице, где она открыла книгу. После каждого предложения ее так и подмывало закрыть книгу, после каждого абзаца она думала, что затеяла это зря. Но в конце концов – в конце каждого предложения, каждого абзаца – продолжала. Она читала лихорадочно, с тихой злостью, с изумлением, все время что-то подозревая. Быстро переворачивала страницы и, слегка наморщив лоб, пробегала глазами строки.

Вдруг она резко приподняла одну бровь. Захлопнула книгу, положила ее на стол и с опаской вскинула взгляд. Перед ней, опершись на книжную полку и скрестив руки на груди, стоял мужчина, одетый в черное, и смотрел на нее в упор. Когда она вскочила, его губы слегка искривились в легкой презрительной улыбке.

– Ну как? – спросил Стефан. – Хорошая книжка?

– Неплохая, – ответила Оснат. – Актуальная.

– А мне стоит почитать?

– Не уверена, что этот стиль тебе понравится.

– А какой стиль мне, по-твоему, нравится?

– Трудный вопрос. Что любят читать гниды?

– А, – ответил Стефан. – Перешли к личным оскорблениям. Можно по матери? У меня в запасе несколько отличных таких ругательств, если позволишь.

– Как ты сюда попал?

– Ты задала неправильный вопрос, – ответил Стефан. Он оторвался от стены и стал двигаться к Оснат, глядя ей прямо в глаза. Ей даже показалось, что его ноги стоят на месте – настолько отвратительно слитными были его движения: так ползет к цели какой-нибудь червяк или змея с блестящими глазами. – Какая разница, как я сюда попал? Я уже здесь. Ты что, пойдешь искать и закрывать эту лазейку, когда я уже внутри?

Он стоял с другой стороны стола, слегка опираясь на него указательными пальцами и все еще глядя ей прямо в глаза. Она старалась не закрывать глаз, из них едва не закапали слезы. Внутри у нее боролись две силы: одна хотела схватить его руками за горло, другая – обнять. От этой борьбы у нее свело живот.

– Придумай другой вопрос, – процедил он. – У тебя точно получится.

– Почему ты здесь? – спросила Оснат. – Ты сказал, что в нашем распоряжении двадцать четыре часа.

– Я же сказал: я уже здесь, – ответил Стефан. – Но если ты так настаиваешь, отвечу: я сказал «двадцать четыре часа», чтобы вас успокоить, чтобы вы потеряли бдительность. Это называется «уловка». Хочешь – посмотри в словаре, когда мы все закончим. Ты что, правда думала, что я буду сидеть и ждать, пока вы придумаете, как перехитрить меня?

Он выпрямился и наклонил голову набок.

– «Аполлон-семнадцать», – сказал он. – Интересно, кто этот идиот, который позволил себе такое выкрикнуть. Я все думал: зачем кричать в этот момент «Аполлон-семнадцать», тем более с таким воодушевлением? Ты, конечно, понимаешь, что это надо проверить. И вот я проверяю. Смотри-ка, что я нашел.

Он одарил ее белозубой улыбкой, и она почувствовала, как по спине пробежала дрожь.

– Можно сказать, что ваша бутылка меня уже не интересует. Я не знаю, как вы разгадали загадку чокнутого Вольфа без второй бутылки, но оказывается, вы умеете мыслить творчески. Вы дошли до того, до чего нужно было дойти. Признаюсь, я восхищен. Но поскольку вас, по моим наблюдениям, трое, каждым из вас я восхищаюсь только на треть.

– Ты не сможешь забрать с собой все, что тут есть, – сказала Оснат, понимая, что невольно презрительно ему улыбается. – Здесь слишком много переживаний.

– Это правда, – ответил Стефан. – Но чтобы получить то, что находится в этой комнате, – он направил большой палец за спину и обвел им полки, – мне просто нужно избавиться от всех, кто претендует на нее.

– И ты это сделаешь?

– Конечно сделаю. А что? Разве это проблема?

– Знаешь что? Вот, я придумала для тебя вопрос, – сказала Оснат. – Когда-то какая-то женщина тебя любила. Я знаю это, даже, так сказать, из первых рук. Даже меньше, из нулевых. И я знаю, кого она любила. Как ты превратился в того, кто может сделать со мной то, что сделал ты? В того, кто может говорить, что «избавится от всех, кто претендует на нее»?

– Кажется, мы просто тянем время, – ответил Стефан. – Я тронут, что тебя так интересуют процессы, происходившие у меня в душе.

– Если ты когда-то прошел этот процесс, то почему бы тебе не пройти его в обратную сторону? – продолжила Оснат.

Она сцепила руки за спиной и с вызовом взглянула на него.

Стефан посмотрел на нее и рассмеялся:

– Ну и ну, ты предлагаешь мне снова быть в отношениях с тобой? Этих отношений никогда не было!

Он вдруг стал абсолютно серьезен, и его лицо внезапно оказалось у нее перед глазами. Она едва удержалась, чтобы не отшатнуться.

– Каждый делает то, что ему нужно. Я понимаю, что неприятно быть по другую сторону этой манипуляции, но это всего лишь легитимный способ достижения целей – как улыбнуться отчаявшемуся парню, если у него есть то, что нужно тебе.

– Легитимный способ?

– Да ладно тебе. Можно подумать, ты никогда не прибегала к рационализации, чтобы оправдать какой-нибудь свой поступок, из-за которого тебя мучила совесть.

– А-а, я поняла. Мы все по природе злы, только оправдываем себя.

– Нет. Кто говорил о зле? – возразил Стефан. – Но мы все слишком легко поддаемся соблазну получить желаемое коротким путем. И тогда мы убеждаем себя, что вот это – добро, а это – зло.

– Вау. Нет слов, просто чемпионское суждение, – сказала Оснат. – И такое зрелое. Ну, в самом деле. Может, мне много раз подряд повторить «но-я-гов-но-я-гов», чтобы ты почувствовал себя победителем?

– Ой, я тебя раздражаю, – произнес Стефан примирительным тоном.

– Ты забыл, что я знаю, кем ты был, – ответила Оснат. Она медленно завела руку за спину, нащупывая рукоятку пистолета. – А был ты хорошим человеком. Иначе в тебя не влюблялись бы.

– О, любили кучу уродов, а многим хорошим людям любви не досталось. Любовь – это не медаль, ее дают не только тем, кто сделал что-нибудь хорошее, – сказал Стефан.

– Как здорово, что ты не циник.

– Милая, право быть циником я заработал. Я много и тяжело работал для этого.

– Ну а сейчас – что тебе надо?

Стефан отошел и всплеснул руками, изображая облегчение.

– О! – воскликнул он. – Наконец-то правильный вопрос! Я хочу этот коктейль.

Рука Оснат оказалась уже почти в таком положении, чтобы можно было легко выхватить пистолет.

– Что-что?

– Думаешь, собрать все эти переживания в секретном подвале было единственной придурью мистера Вольфа? – сказал Стефан. – Доктор Хаим и мистер Вольф…[25] У него были разные периоды в жизни. Например, ты знала, что он пытался найти способ работать с водой – единственной жидкостью, в которой нельзя растворить переживания?

– Знала.

– А знала – зачем? Ты думала, для того, чтобы переживания дольше хранились? – Стефан поцокал языком. – Мистер Вольф собирался растворить переживания в водоемах, чтобы люди смогли «видеть вещи глазами других», испытывать «больше эмпатии друг к другу». Он думал, что если каждый узнает о переживаниях и точке зрения других людей, то в мире прекратятся войны. Вот только то, что он придумал, само было похоже на теракт. Загрязнить водоемы переживаниями – ну, честное слово! В конце концов он отказался от этой идеи. На радость всем. Но у него было еще много таких побочных проектов. Среди прочего – коктейль.

Теперь и Стефан скрестил руки за спиной.

– Коктейль, – продолжил он, – это смесь переживаний нескольких вождей – самых сильных из тех, кого знал мир. Вольф открыл, что умение сохранять переживания – гораздо древнее, чем он думал, и что некоторые исторические деятели – самые важные – смогли изготовить и хранили экстракт переживаний, связанных со своей властью, экстракт лидерства и всех его составляющих. Вольф нашел почти все эти переживания – и смешал их.

– Коктейль вождей?

– У него были и коктейли ученых, выдающихся художников – всякая такая муть. – Стефан махнул рукой. – Вольф приготовил коктейли для всех сфер жизни. Понятное дело, он был очень наивен. Знаешь, каково это – испытать на себе переживания, провалы, выводы Наполеона и Вашингтона? Знаешь, какая сила окажется в руках у того, кто раздобудет экстракт жизненной мудрости Цезаря, Сталина, Мао Цзэдуна и Ганнибала?

– И в этом все дело? Ты хочешь властвовать? – усмехнулась Оснат. – Хочешь быть вождем? Ты?

– Каждый хочет чего-то своего, – ответил Стефан. – Некоторые хотят тишины, богатства, любви. Но в конце концов, все это можно добыть из одного источника – власти. Силы. И покой, и тишина требуют умения управлять событиями вокруг себя, владеть тем, что происходит рядом, – и нужно, чтобы радиус был как можно больше. Хватит, я больше никому не слуга.

«У власти много ликов, – продолжал он про себя. – Ты пока даже не подозреваешь об их существовании. Власть – это заставлять людей действовать из-за страха боли, власть – это заставлять людей думать, что они совершают поступки ради себя, когда, в сущности, они делают это только для выполнения твоих желаний. Это заставлять людей влюбляться в тебя. Смотри: ты сейчас стоишь и пытаешься бороться сама с собой, милая моя. Ты не понимаешь, что я уже победил – просто потому что власть у меня?

Я учился у самых больших профессионалов, постиг принципы. Идти к цели тихо, долго, запастись терпением. Наращивать силу постепенно. Минутная догадка, когда я понял, что значит быть переживателем, с годами приобрела абсолютно четкие контуры. Передавать переживания другим, пересаживать их другим – в этом и заключается власть. Так можно заставить людей думать так же, как ты, видеть мир твоими глазами.

Но здесь заключена опасность: слишком много людей захотят ступить на тот же путь, что и ты. Поэтому нужно избавиться от конкурентов. Тот блондин на выходе из клуба был всего лишь первым в списке. Постепенно, год за годом, я делаю так, чтобы все остальные переживатели сошли с дистанции. Я останусь последним и единственным, и именно я буду тем, кто растворит свою точку зрения – если не в воде, то в каком-нибудь другом веществе. И я пропитаю ею всех.

Ты – маленькая и глупая, ты не видишь картины целиком, а вот в моей жизни последние годы – это упорное и методичное движение к цели. И я добьюсь своего, но ты, моя милая, этого уже не увидишь. Тебе предстоит выбыть из игры».

– Пришло мое время. И я добьюсь своего – с коктейлем или без.

Он улыбнулся, обнажив белые зубы.

– Но я бы хотел с ним. И тут ты мне поможешь.

Оснат вытащила пистолет и направила его в лицо Стефану. Рука прямая и почти не дрожит.

– Или нет, – сказала она.

Стефан вытаращил глаза:

– Ой, смотрите! Пистолет! – Он поводил головой из стороны в сторону, как будто проверяя прицел Оснат. Она передвигала ствол, следя за ним. – Может, я ошибся? Нет! Ствол, курок, все дела! Прямо как настоящий! Как трогательно: у девочки есть пистолетик. – Он остановился и посмотрел на Оснат ледяным взглядом поверх ствола. – Это чтобы я впечатлился, да?

– У девочки есть пистолетик, и она выстрелит тебе в рожу, если ты не заткнешься, – сказала Оснат.

Стефан поднял палец, как будто раздумывая:

– Хм. Только мне кажется, что это не так. И я могу рассказать почему. По трем причинам.

Первая причина в том, что твоя влюбленность в меня еще не выветрилась. Я все еще дорог тебе – и не важно почему. Выстрелить мне в ногу – это пойти против всех твоих принципов. А выстрелить мне в рожу? Сомневаюсь…

Во-вторых, ты никогда никого не убивала. Ты уверена, что это очень трудно. Твоя культура вдолбила тебе, что есть действия, которые отличаются от всех остальных. Что они куда более значимы. Все, что связано со смертью, любовью, убийством. И только когда сам это делаешь, понимаешь, что это ничем не отличается от всех остальных вещей. По законам физики, пуля влетает в череп точно по тем же законам, по которым мяч взлетает в воздух. Уравнения – те же самые, только значения переменных чуть-чуть другие. А ты, милая моя, еще никому не стреляла в рожу. Ты пока не знаешь, как обыденно это может быть. Тебя остановит ощущение важности момента.

А в-третьих – для тебя это может быть самым важным, – ты до сих пор не сняла пистолет с предохранителя.

Оснат сглотнула слюну, но не опустила пистолет.

– Понимаешь, у предохранителя очень важная функция. Если не поставить пистолет на предохранитель, то есть риск случайно пустить себе пулю в ногу, а в твоем случае – чтобы ты не думала себе, что я все это время не видел, что у тебя за спиной пистолет, – в задницу. А это было бы жалко: такая красивая попка. Поэтому ты и ставишь пистолет на предохранитель. Но если действительно хочешь выстрелить, дорогая моя, – нужно снять пистолет с него. Профессионалы умеют делать это одним движением: вытаскивают пистолет – и сразу же снимают его с предохранителя. Или пользуются пистолетом без предохранителя. В любом случае это делается так.

И не успела Оснат моргнуть, как в руке у Стефана тоже появился пистолет. Они стояли друг против друга, вытянув вперед руки с оружием. Лицо каждого находилось всего в нескольких сантиметрах от мушки соперника.

– Понятно объяснил? – ледяным голосом спросил Стефан.

И так они стояли несколько секунд, по обе стороны стола, пока Оснат не пошевелила пальцем и не сдвинула предохранитель. Послышался легкий щелчок.

– Так? – спросила она.

Его губы тронула легкая улыбка.

– Да, – ответил он.

– Я рада, что ты доволен.

– Ты лучше, чем я думал, дорогая. Но мне кажется, мы знаем, кто из нас способен нажать на спусковой крючок.

– А если я поверну пистолет так, по-гангстерски? – сказала Оснат и повернула его на девяносто градусов. – Так выглядит суровее, нет? – спросила она.

– Ты смелая, признаю. По крайней мере, достаточно смелая для человека, которому целятся между глаз, – произнес он.

– Спасибо, – ответила Оснат и слегка улыбнулась.

– И она даже улыбается, – сказал Стефан, как будто бы сам себе. – О, это вдохновляет. Между нами: чему именно ты улыбаешься?

– Может быть, я знаю что-то, чего не знаешь ты? – спросила Оснат.

– Дай-ка подумать, – ответил Стефан. – Может, ты левша?

– Нет, – парировала Оснат. – Я не одна.

В глазах Стефана мелькнуло понимание – и через мгновение он отлетел в сторону. От силы удара его согнуло пополам, оружие вылетело из рук, он упал и ударился головой о бетонный пол. На том месте, где он стоял еще минуту назад, теперь был Бен.

– Я точно не помню, когда именно я научился этому приему, – сказал он, радостно сверкая глазами. – Кажется, это было в каком-то непальском монастыре. Но я почувствовал, что это будет самым удачным ударом под этим углом. Так вот сработала интуиция.

– Браво, просто браво! – сказала Оснат и указала на пол. – Он встает!

Бен увидел, как человек, одетый в черное, встряхивает головой и вскакивает на ноги.

Голова у Бена все еще болела от огромного количества выпитого и гудела так, будто по ней проходили целые шеренги солдат, но ясности мысли он не утратил. Более того, быстрые движения, которые проделывал человек перед ним – теперь он бежал к нему со страшными глазами, сжав кулаки, – казались ему знакомыми. Тело покалывало – и, когда человек в черном набросился на него, мышечная память (он не знал, что она у него есть!) заставила его руки двигаться так, чтобы блокировать удары.

Оказалось, что на самом деле все не так, как бывает в кино. Руки и ноги, когда ими машешь, не издают сексуального звука «вш-ш-ш-ш», а удары отзываются не глубоким барабанным стуком, а резким шлепком вроде пощечины. Мозг Бена успел отметить этот факт – о нем впервые узнаю́т, только когда дело доходит до настоящего боя, – пока Бен отражал удары противника. И делал это почти на автомате, как человек, который участвовал в таких боях всю жизнь.

Удар – удар – пинок – толчок – блокировка – удар. Как будто едешь домой знакомой дорогой, а сам при этом думаешь о чем-то другом. Толкнул – блокировал – уклонился от удара – ударил ногой… А сам он как будто стоит в сторонке и не понимает: кто это так дерется? Неужели я?

Часы, даже целые месяцы тренировок вдруг словно выплеснулись из него. Противник метит в глаза – сдвинься вправо; если ты ударишь ногой слева – попадешь ему в бок, причем сильно. Внимание: противник собирается ударить левой ногой, поднял руку – нужно ударить под ней. Все естественно, правильно и гладко.

Бен видел тело Стефана как карту, на которой зажигались и гасли лампочки, обозначавшие уязвимые места. Когда Стефан размахивал руками, их контуры казались тем более четкими, чем бо́льшую опасность таило в себе это движение. Да, это я, Бен. Это я дерусь. Неплохо, очень даже неплохо!

Бен выставил руку между кулаками Стефана так, чтобы перехватить его кулак – и в то же время отодвинуть в сторону его руку и сделать уязвимой грудную клетку, – и со всей силы ударил его в грудь. Но Стефан слегка повернулся – удар получился по касательной – и замахнулся ногой. Бен схватил его ногу и обратил силу его удара против него же, так что Стефан развернулся, но тут же сделал переворот в воздухе и приземлился в шаге от Бена, выставив вперед кулаки и улыбаясь.

– Знаешь, – сказал Стефан. – Ты дерешься очень неплохо для библиотекаря.

– Я журналист, – ответил Бен. – Попрошу не путать.

– Ладно, как скажешь, пусть будет журналист, – отозвался Стефан. – Только вот что меня смущает: если я потратил годы на то, чтобы овладеть боевыми искусствами, а потом усовершенствовать свои навыки, ты выбрал короткий путь. Некоторые могут назвать тебя обманщиком.

– Может быть, – согласился Бен, – хочешь, поговорим об этом и все решим?

– Нет, – ответил Стефан и отпрыгнул в сторону.

Бен понял, что произойдет, еще когда Стефан был в воздухе.

Его мозг быстро просчитал все, чем грозит этот прыжок, и предложил три возможных сценария. Все они заканчивались тем, что Бену придется сдаться. Когда Стефан приземлился по другую сторону стола, схватил Оснат за руку и начал стрелять из ее пистолета в Бена, – тот уже убегал, петляя между стеллажами.

Стефан схватил Оснат и швырнул ее на пол, вскочил на стол и продолжил стрельбу. Пули свистели в воздухе, разбивали бутылки, дырявили мешки, отскакивали от металлических полок.

Бен, согнувшись, бежал, задевая бутылки с переживаниями, и они падали и разбивались. Вокруг него летали осколки стекла и капли жидкости.

«И тогда я добрался до вершины, с которой открывался прекрасный вид» – капало на полку над ним, а капли «Я давил и давил на педали изо всех сил, пока не понял, что все соперники уже далеко позади» – намочили ему рубашку. На полу склада образовались лужицы. «Я спрыгнул со скалы с парашютом, ветер бил мне в лицо» – смешивалось с «Я пожал руку президенту, и он мне улыбнулся, рука у президента на удивление сухая».

С какой-то полки стекало, капля за каплей, «Двигатели. Гремели. А я. Закрыл. Глаза. Они. Вытолкнули. Нас. За пределы. Атмосферы».

– Вставай! – приказал Стефан Оснат, схватил ее за руку и рывком поднял.

В бешенстве он приставил ей пистолет к виску.

– Эй, хорош геройствовать! – закричал он. – Выходи – или я сейчас прикончу твою подружку. Давай, без резких движений.

За полками было тихо.

Стефан трясся от гнева и возбуждения.

– Считаю до трех – и стреляю! – крикнул он. – Выходи, без резких движений, руки вверх. Один!

За стеллажами – никакого движения. Где-то далеко тихо стекало на пол «Я обнял ее в темноте, и мы ждали, пока гроза пройдет».

– Два!

Оснат медленно выдохнула.

– Т…

Сверху на них бесшумно упала тень.

Оснат в ужасе закрыла глаза и услышала звук удара, а потом – сдавленный яростный крик Стефана. Она стояла неподвижно, сжав руки в кулаки, и пыталась понять, что происходит, по звукам. Наконец набралась смелости и открыла глаза. Двое мужчин друг против друга махали руками, наносили удары, пистолет переходил то к одному, то к другому… Оснат пыталась следить за ходом борьбы, но она развивалось слишком стремительно. Рот Стефана был раскрыт, были видны его зубы, а глаза Бена не отрывались от пистолета, за который они дрались.

Наконец Стефан сделал обманное движение и выхватил из руки Бена пистолет, одновременно ударив его под дых. Бен отпрыгнул назад, ушел от удара – но кончилось все тем, что Стефан оказался против него с пистолетом в руке, целясь ему в грудь.

У Оснат сердце замерло, но вдруг она заметила, что пистолет у Стефана как будто не целый, чего-то не хватает, а Бен, слегка улыбаясь, держит в руках длинный черный кусок металла – затвор.

Стефан не сказал ни слова.

Он бросил оружие, от которого теперь не было никакой пользы, и кинулся на Бена, а тот тоже отшвылнул свой трофей и отразил удар. Это может продолжаться бесконечно, подумал Бен. Его руки стали двигаться как будто сами по себе (почему я сделал именно такое движение правой рукой? А, чтобы блокировать этот удар. Забавно. Молодец).

– Стефан!

Бен поднял взгляд и увидел, что у Оснат в руке пистолет Стефана. Стефан, стоя к ней спиной, даже не повернулся. Он слегка улыбнулся и воспользовался секундным замешательством, чтобы ударить Бена в грудь и толкнуть его в проход между полками.

– Ты все еще не можешь выстрелить в меня, – процедил он и бросился к двери.

Оснат нажала на спусковой крючок на полсекунды позже, чем надо, и пуля попала в стену позади убегающего человека в черном.

– Стой! – услышал Бен свой рев.

Он бросился за Стефаном, промчался через подвал на лестницу, которая вела в бар, взбежал за ним по ступенькам.

Добежав до первого этажа, он еще успел увидеть, как Стефан распахивает дверь на улицу.

Их взгляды встретились – и Стефан чем-то запустил в него.

– Подарок! – крикнул он и исчез на улице.

Бен посмотрел на овальный предмет, летевший к нему. Один человек в нем все никак не мог понять, что это такое, но другой, куда более опытный, знал, чем может оказаться летающий овальный предмет.

– Граната! – крикнул он неожиданно для себя и бросился за барную стойку.

«Неустойку» сотряс взрыв.

21

Во-первых, давай-ка поговорим начистоту.

Ты сейчас сидишь на складе, в подвале, и читаешь меня без разрешения. Это ладно. Я написана в том числе и для того, чтобы меня читала ты. Но ты пытаешься смухлевать. Пропустить все нужные стадии – и сразу же получить результат. Мир устроен не так, и это не сработает – даже если у тебя в руках такая книжка, как я. Не смущай нас обеих своими попытками.

Ты сидишь скрестив ноги, а во рту у тебя до сих пор вкус лакрицы.

Добавить еще несколько подробностей, чтобы ты убедилась, что я тебя знаю? Чтобы ты не сомневалась, что эти слова именно о тебе?

Я могу.

Я могу рассказать тебе о твоем первом воспоминании. Тебе пять лет, ты лежишь на спине в своей кроватке. Ночь, уже давно пора спать, а на потолке над тобой – маленькие пятнышки света, звездочки, а между ними тонкие полосочки – так в комнату сквозь жалюзи проникает свет. Я могу рассказать о соревнованиях по плаванию, в которых ты участвовала в восемь лет: ты изо всех сил ударяла по воде, разрезая ее гребок за гребком, выиграла у других семи девочек; тебе было забавно слушать, как гул толпы появляется, когда ты выныриваешь, и смолкает, когда ты снова погружаешь голову в воду. Могу описать ощущение морозного воздуха, который наполняет легкие и освежает, когда ты прыгаешь с парашютом, отдаешься ощущению свободного падения, переворачиваешься в воздухе и растягиваешь секунды до того, как дернуть за кольцо.

Все говорят, что ты «совершенно чокнутая», «помешана на адреналине». Знаешь что? Может, они и правы. Но мы с тобой знаем, что это не вся правда. Ты можешь делать самые безумные вещи, только если знаешь, что вожжи в твоих руках. Совершать безумства – это для тебя почему-то единственный способ пережить сильные ощущения – и остаться собой.

Потому что свою жизненную теорию ты написала уже давно, когда ощутила, что дружба неразлейвода, которая зарождается еще в школе, – всего лишь ролевая игра, где все заранее понятно. Ведь, если честно, никому на свете нет дела до других, а все эти задушевные разговоры – только взаимовыгодный обмен хорошо сформулированными сентенциями о жизни. Он раскрыл мне секрет – и я должна поведать ему тайну. Она призналась в своей слабости – а теперь моя очередь.

В детстве ты была уверена, что если с тобой что-то произойдет, а ты никому об этом не расскажешь, то этого как будто и не было. Что все произошедшее покрыто туманом до тех пор, пока оно принадлежит только тебе. И лишь после того, как ты облечешь свои переживания в слова, расскажешь кому-нибудь еще, – оно обретет форму и станет реальностью. Когда ты выросла, ты впала в другую крайность. Ты довольствовалась тем, что переживала происходящее сама и не делилась впечатлениями ни с кем.

Потому что на самом деле настоящего слияния душ быть не может, думаешь ты. Когда ты произносишь слово, никто не слышит и не понимает его так, как ты. Оно состоит из смысловых слоев, которые отдаются эхом только для тебя. Между всеми нами – бесконечное пространство, и над ним нельзя построить мосты; хотим мы того или нет – мы никогда не поймем друг друга полностью. Всегда рядом, всегда почти, всегда около.

Каждого из нас покрывает невидимая оболочка, и через нее проходят наши мысли – но не сами по себе, а в виде слов, взглядов, многозначительных жестов. Расшифровывающее устройство, встроенное в оболочку других людей, считывает их – и переводит на язык идей. Но эти идеи никогда не совпадут с тем, что на самом деле думали мы. Мы одиночки, что бы мы ни делали. Мы настоящие, только когда мы одни, и всю жизнь мы ищем того, кто проникнет в наш мир, кто будет нам так близок, что с ним можно оставаться тем самым истинным «я», как и в одиночестве. И если мы такого человека не находим – мы его выдумываем.

Мы целуем кого-то и называем любовью всей своей жизни, но этот кто-то – совершенно обычный парень или обычная девушка – не самое подходящее воплощение великой нашей любви. А мы надеемся, что, может быть, если своим поцелуем проникнем глубоко, если будем целовать достаточно сильно, в один прекрасный день внешняя оболочка растрескается, отшелушится – и среди ее обломков забрезжит настоящая любовь.

А пока, в ожидании, мы произносим громкие и вечные слова. Любимый, моя жизнь, мой мир. Потому что кто же захочет ночью спать с разгоряченным партнером и возбужденно шептать ему на ухо: «Мой компромисс… Мой дорогой временный компромисс…»?

Взгляни хотя бы на парочку, которая сидит в машине, остановившейся рядом с тобой у светофора. Эти двое молчат, смотрят перед собой, ждут, когда красный свет сменится зеленым, когда сменится все вокруг, – а так и жизнь пройдет.

Одного взгляда в их мертвые глаза хватит, чтобы понять.

Соло. Вот наше естественное положение.

Искажение происходит тогда, когда людей запихивают в тесные пространства. В машины, в лифты, под свадебный балдахин, между стен трехкомнатной квартиры, в разворошенную кровать.

Не зря ты все время складываешь свой парашют сама и не готова никому его доверить. В этом проявляется не только твоя самостоятельность, это отчасти и потребность в свободном падении, в том, чтобы нырнуть под воду и достичь тишины. «Иначе будет слишком опасно, я сама все сделаю». Выпасть из самолета, при этом владея парашютом, лучше, чем упасть в объятия того, кто будет определять, что с тобой произойдет.

Поэтому всегда важно сказать парню на свидании: «Это несерьезно», «Я просто хочу немного развлечься», «Я не ищу настоящих отношений». Потому что если вдруг парашют не раскроется и с тобой что-нибудь случится – ты сама складывала его, это зона твоей ответственности. Но не дай бог, кто-нибудь пострадает из-за тебя – и ты будешь ответственна за другого человека.

Ты придумала теорию, ты уверена в своей полной правоте и в то же время так хочешь ошибиться. И вот вдруг кто-то подливает тебе какой-то жидкости в бокал – и теперь ты знаешь, что такое любить. Это новое чувство, которого ты никогда не испытывала, пробило к тебе путь – и даже если через день-два оно исчезнет, твоя теория будет опровергнута. На свете есть любовь.

Да, это история про яйцо и курицу. Нельзя любить, не веря, что это возможно, и нельзя верить, что это возможно, пока не полюбишь. Как весь мир с этим справляется? Это не твое дело. Тебе показали, как срезать дорогу. Поздравляю.

Кто-то подмешал тебе в стакан немножко любви. Теперь давай расскажи себе, что это невозможно.

Без возвышенного – мы ничтожные твари.

На свете так мало мест, где человек позволяет себе отдавать или отдаваться, не прося детальной расписки в трех экземплярах, без холодного аргументированного расчета.

Отказаться от этого возвышенного чувства, даже если тебе досталось всего несколько его капель, от мистического переживания – значит свести человеческое существование к химической реакции, сократить его до последовательности случаев и считать, что оно – всего лишь одна бескрайняя скучная тягомотина без ярких пятен.

Может, тебе дали возможность посмотреть на вещи под другим углом.

Да, мир несовершенен, неказист, полон царапин и дырок от мелкой лжи, от подделок.

Так он устроен.

Иногда что-нибудь соединяется, иногда что-нибудь рвется.

Это мир.

Неидеальный.

И в нем – неидеальные люди и компании, любовь в нем тоже неидеальная, вся в порезах, хрупкая, ломкая.

И все же это – мир, это – люди, а это – любовь, несмотря ни на что.

Неидеальная, но любовь.

А теперь, когда мы внедрили в твою красивую головку новую идею, настало время сказать тебе, чтобы ты закрыла книгу и подняла глаза. У тебя гость.

22

Из автобуса вышел Леон Венесуэла.

Он потрогал пальцем свои колючие усы, как делал всякий раз, когда его посещала мысль, достойная вздоха, – и вздохнул, конечно.

Он вспоминал, что когда-то у него была собственная серебристая машина. BMW. С откидывающимся верхом и подогреваемыми сиденьями. А теперь – автобус. Как пали сильные[26].

Когда-то все торговцы переживаниями на улице знали, кто такой Леон Венесуэла. Именно он вовремя понял, какое место на рынке переживаний займут впечатления от путешествий, и сумел накопить безумное количество поездок по всему миру, почти все – в маленьких бутылочках, как в мини-баре. Идея мини-бара была, без сомнения, просто гениальной.

Раньше он был просто Леоном Леви, но реализация партии из двадцати бутылок с отдыхом в Венесуэле оказалась первым шагом большой успешной карьеры и сделала ему имя – как в прямом, так и в переносном смысле.

Поначалу он торговал, как все. Устные договоренности, сделки на улице, попытки заключить договоры с магазинами напитков. Обычное поведение мелких торговцев переживаниями. Но потом в его мозгу созрела та самая гениальная идея – продавать настоящие путешествия «все включено».

Система была проста.

Клиент хотел отпуска – и получал отпуск. Настоящий. В гостинице в Тверии, в Нетании или в каком-нибудь шале на севере страны – не важно где. Главное, чтобы в комнате был мини-бар. У Леона Венесуэлы была разветвленная сеть контактов, он сотрудничал с управляющими гостиниц, в которых отдыхали клиенты. Он поставлял им бутылки с переживаниями, а они ставили их в мини-бар, «к услугам гостей». Гостиницы поднимали цену – включали в нее переживания, а прибыль делили пополам. Цены были куда выше, чем на переживания, которые продавались клиентам на улице. Здесь был свой стандарт качества, и клиенты соглашались заплатить больше, ведь, помимо переживания, они получали и «настоящий» отдых – реальную гостиницу, завтраки, услуги…

Так они ездили на выходные в Ашкелон, а возвращались с рассказами о двухнедельном отпуске на Тенерифе.

Все были довольны, а Леон – счастливее всех. Дело процветало, успех давал ему чувство… что он преуспевает, естественно.

Но времена меняются.

Мода проходит, деловые связи ослабевают, рынок обрушивается, потому что конкуренты обваливают цены. По улице Бен-Иегуды ходил один тип, который продавал путешествия в таблетках – даже не в бутылках, как это принято. Люди принимали их перед вечеринкой – и давай всем рассказывать, каково было в Париже в последний раз. Он продавал всем одно и то же путешествие, паразит, – и ему это сходило с рук!

Леон Венесуэла был вынужден делать то, что нужно для выживания. Снижал цену, пробовал всякие новые или экспериментальные переживания, начинал работать с новыми переживателями, а у них товар был не всегда качественный. Выбор все сокращался. Его поставщики уходили на пенсию или вовсе исчезали. Прибыль была уже далеко не такая, как раньше. Полгода назад он даже был вынужден пойти на «нормальную» работу и продержаться там почти два месяца, чтобы заплатить за квартиру. Дело труба, в общем.

Поэтому, когда ему позвонила Вентор, он тут же ответил, что уже едет. Что на автобусе – не сказал. Неприятно все-таки.

Но, может, у нее есть для него какое-нибудь предложение.

Вдруг она хочет отправить его куда-нибудь за переживанием? Давненько он этого не делал. Это может быть мило – если он все еще помнит, как это делать. По крайней мере, он очень надеется на это.

Он шел по улице, сунув руки в карманы.

Он переживет и эту полосу. Он выживатель. Или выживальщик – как ни назови.

Когда он толкнул дверь «Неустойки» и вошел, он сразу же увидел мадам Вентор: она сидела за столом и ждала его.

– Как дела, Вентура? – весело спросил Леон Венесуэла. Надо показать, что «дела в порядке». Финансовые прорехи не бывают привлекательны.

– Моя фамилия – Вентор, – ответила она. – Все нормально. А у тебя как дела, Леон?

Леон подбежал к ней вприпрыжку.

– Живем, живем, сама знаешь. В большом мире все по закону джунглей, но я пока держусь на плаву – стараюсь, по крайней мере.

Он осмотрелся:

– Что тут произошло? Была война? И стол в дырках, и… Что это? Что тут взорвалось?

– Небольшая авария, – ответила мадам Вентор. – В любом случае нам нужно поскорее сделать тут ремонт. Ущерб не больно-то велик. Нужно заменить барную стойку и немного подлатать потолок. Заменить столы – не проблема.

– Но… что стряслось-то?

Мадам Вентор встала и указала ему на стул за своим столиком.

– Садись, Леон, – сказала она.

Леон сел, а мадам Вентор тем временем зашла за стойку.

– Можно предложить тебе что-нибудь выпить? Может, пива?

– Пиво? – переспросил Леон. – В такой час?

– Давно ли ты стал пить пиво строго по часам?

– Ну ладно, – сдался Леон. – Но только чистое, хорошо?

– Чистое, – сказала мадам Вентор. – Совершенно обычное пиво. Думаешь, что при нынешнем состоянии рынка я потрачу на тебя пиво с переживанием? Абсолютно чистое пиво, шкет.

Леон терпеливо ждал, пока она наполнила два стакана до краев, села напротив и поставила стакан перед ним.

Он сделал несколько больших глотков.

– Так что нового в мире уличных торговцев?

– Ты же знаешь, что мы предпочитаем называть себя независимыми торговцами, – ответил Леон.

Мадам Вентор рассеянно отхлебнула немного пены.

– Как скажешь.

Леон вздохнул. Эти почти дружеские посиделки вдруг развязали ему язык.

– Непросто, – сказал он. – Качество товара, который продается на улице, все падает. Новых переживателей уже нет, а клиенты все время хотят чего-нибудь оригинального и интересного. Хуже того, крупные клиенты нанимают личных переживателей. Люди среднего достатка почти перестали покупать наш товар. Ты, конечно, замечала это и сама.

– Да, дело идет так себе, это все знают, – сказала Вентор. – Иногда ко мне обращаются с заказами, которые я не могу выполнить. А от этого страдает наша репутация.

– Но «Неустойка» еще считается почтенным заведением, со стандартом качества, – ответил Леон. – Как бы то ни было, это дело жизни Вольфа. Люди не забыли это. Мы же всегда считались менее «серьезными», но сегодня я вообще чувствую себя так, будто торгую поддельными «ролексами»: хожу по улицам и показываю людям, какой товар у меня под полой пиджака. «Эй, чувак, не хочешь купить немного Каира?» Дело трудное.

Мадам Вентор подняла стакан:

– За добрые времена.

– Которые были и еще будут, – поднял свой стакан и Леон.

– Обязательно.

Они чокнулись и молча выпили.

Наконец Леон поставил стакан и посмотрел на Вентор.

– Так зачем ты позвала меня? – спросил он. – Чем старый торговец, который уже давно не на пике, может помочь «Неустойке»?

– Если честно, – сказала мадам Вентор, – я подумала, что ты сможешь связать меня с Цвикой Большим.

У Леона Венесуэлы опустились плечи.

– Да ладно, – сказал он. – Забудь об этом.

– Вы в свое время очень тесно сотрудничали, – продолжила мадам Вентор. – Больше у тебя с ним нет связи?

– Нет, – ответил Леон. – Он умер. А перед этим мы поссорились из-за дела и расстались. А может, после этого. Это как посмотреть.

– Не поняла, – сказала мадам Вентор.

Леон вздохнул. Снова отпил пива.

– Мы с Цвикой вместе работали шесть лет. Я, как ты знаешь, продавал главным образом путешествия, а Цвика наладил контакт с переживателями, и они открывали рынки, на которые тогда было очень непросто выйти. Он занимался поездками к полюсам – Антарктика, Арктика – и в Африку. А я как раз расширял свой ассортимент, потому что моими контрагентами были главным образом те, кто ездил в классические европейские места и на Дальний Восток. И мы подружились.

Он был хорошим парнем, Цвика, из тех людей, которые все время заботятся об окружающих и больше, чем нужно, вкладываются во все, что делают. Это человек, который принимал происходящее близко к сердцу, у него все должно быть идеально, чтобы все были им довольны. Я все время ему говорил: «Успокойся, Цвика. Это вредно для сердца. Ты болен, у тебя воспаление ответственности. Тебе два раза в день нужно принимать пофигин – и отдыхать». Но он не слушал. Очень честным был. Как-то раз у нас случился крупный заказ – путешествие в Коста-Рику для модельного агентства. Модели без ума от Латинской Америки, но они не хотят ее в виде алкоголя. Они просят ее в виде муки́ или сахарной пудры и вдыхают вместо поездки. Ладно, не важно. В общем, у нашего переживателя началась морская болезнь, и все путешествие пошло псу под хвост. Оставались две недели. Цвика поехал туда сам и организовал себе такое путешествие, что просто обзавидуешься. Он дал мне попробовать – это действительно что-то особенное. В агентстве очень впечатлились и заказали у нас еще два путешествия – подлиннее. На него можно было положиться. Притом что это даже не была его территория.

– Настоящий друг, – сказала мадам Вентор. – Невероятное самопожертвование – взять и отправиться в такое путешествие.

– Ну разумеется, он и сам получил удовольствие. И все же, знаешь ли, не все бы так поступили. – Леон пожал плечами.

– А почему его звали Цвикой Большим? – спросила мадам Вентор. – Я так и не поняла. Он ведь был худенький.

– Его отец развелся, потом женился на женщине с ребенком, и его тоже звали Цвикой. Поскольку наш Цвика был чуть старше, его стали называть Цвика Большой, а второго – Цвика Маленький. У них еще были сестры-тезки: Хава Большая и Хава Маленькая. В этой семье вообще было много странных совпадений.

– А почему вы разорвали отношения? – спросила мадам Вентор.

– Он умер, – сказал Леон, – и решил, что уходит с рынка путешествий.

Мадам Вентор сощурилась.

– Что? – спросила она наконец.

– Он поехал в Конго отрабатывать какой-то заказ на поездку в прифронтовую зону, если не ошибаюсь, – ответил Леон. – Как бы то ни было, пока они выясняли всякие денежные вопросы, на них напала какая-то подпольная банда. Какая – понятия не имею. Не слежу за всеми этими африканскими подпольями, там постоянно все меняется, ты ж понимаешь. Я даже не уверен, что они сами знали, кто на них напал. Но Цвика получил пулю в шею. Потерял море крови. Его пытались спасти прямо там, но по дороге к врачу он умер. На шесть минут.

– Шесть минут?

– Да. Он пережил клиническую смерть продолжительностью в шесть минут. Его сердце перестало биться – ну и все прочие симптомы. Он почти совсем ушел – но, к счастью, они успели найти там какого-то врача, у которого были относительно современные аппараты. Ему дали электрошок – или что там они делают, – и он ожил. Только пока его не было, он пережил все вот это, что переживают при смерти. Большой свет, туннель, ощущение покоя и необъятной любви. Короче, он испытал это чертово просветление. И вернулся из Конго совсем другим, таким глубоким. Стал смотреть на жизнь иначе.

– И тогда он решил уйти с рынка переживаний?

– Нет, почему же? Он начал продавать свое переживание клинической смерти. Путешествий на рынке – как грязи, а клиническая смерть? Умереть и ожить? Такого не было ни у кого. Он просто открыл собственное дело. Хотел, понимаешь, «распространять свет». И совершенно случайно этот свет принес ему уйму денег.

– Понимаю, – сказала мадам Вентор.

– Да нет, не понимаешь, – ответил Леон. – Речь о миллионах. Люди жаждут того, что даст им ощущение смысла жизни, но никто не готов для этого умирать на самом деле. Даже тяжело работать ради этого люди не готовы. А уж умереть? В общем, он начал торговать здесь, в Израиле, потом перебрался в Европу, а оттуда в США. Чувак торговал собственной смертью, как булочками. Все хотели узреть свет и ощутить покой. И он был единственным поставщиком. Никто не был готов подвергать себя опасности и умирать ради переживания. В общем, в конце концов он обосновался в Штатах и открыл там головной офис.

– И как, дела пошли в гору?

– Еще как! Сделал миллионы. Создал сайт, продавал онлайн. В виски, в апельсиновом соке, в таблетках парацетамола. Люди принимали парацетамол – и видели свет. Фантастика. Но вот незадача – это ему ударило в голову. Просветление должно быть личным делом, говорил я ему. А он меня не слушал. Потратил уйму денег: азартные игры, проститутки – все что хочешь. Не важно, сколько света ты видел, – любой в конце концов вернется на землю, я вот о чем. Для просветленного человека он принял немало крэка. А кстати, он продавал и ощущения от крэка. На том же сайте, в отдельной рубрике. Это было странно, честное слово.

– А как у него сейчас дела?

Леон провел пальцем по стакану:

– Умер. Еще раз. От передоза. На этот раз – безвозвратно. И на второй своей смерти он уже ничего не заработал.

– Жаль, – ответила мадам Вентор. – Я хотела пообщаться с ним.

– О чем?

– Мы когда-то встречались. Он говорил, что лично знает одного парня из музея.

– Парня из музея… – медленно повторил за ней Леон Венесуэла.

– Да. Ты ведь знаешь, что в подвале музея есть сейфы, где хранятся всякие важные переживания – со времен основания государства. Цвика был знаком с хранителем. С парнем, у которого был ключ.

– С рыжим?

– Не знаю. Мы не обсуждали, какого цвета у него волосы, – сказала мадам Вентор.

– Ну и зачем тебе парень из музея? – спросил Леон, приподняв бровь.

– Просто так… – Мадам Вентор пожала плечами. – Будем считать, что у меня есть кое-что, что я хотела бы держать именно там. Это самое надежное место, где можно хранить переживания.

– И что ты хочешь там хранить?

– Кое-что.

– Кое-что?

– Может, несколько таких «кое-что».

Леон откинулся на спинку стула:

– А если я скажу тебе, что у меня есть телефон хранителя?

Мадам Вентор тоже откинулась назад.

– Тогда я буду очень рада.

Они смерили друг друга взглядами. Начался жесткий деловой разговор.

– Цвика оставил мне много номеров, когда отправился в Америку, – сказал Леон. – Одним из первых, с кем я говорил, был тот самый парень из музея. Я хотел предложить ему продать какое-нибудь переживание из сейфов. Но не вышло. Парень правильный, как линейка.

– Это, конечно, было очень радостно обнаружить.

– Да. Важно, чтобы ценные вещи сторожили подходящие люди, – поддакнул Леон. – Мы поговорили раза два-три. С таким человеком, как Рыжий, нужно быть в хороших отношениях. Но даже я не знаю, как его зовут. У меня только номер телефона. Он очень ревностно относится к своему праву на частную жизнь.

Они помолчали еще несколько секунд.

– Знаешь что, – задумчиво сказала мадам Вентор. – Если не ошибаюсь, у тебя тут должок.

– Да ну?

– Да. И не такой уж маленький: двадцать пять бутылок.

– Что ты говоришь. Совершенно вылетело из головы.

– Правда? Я-то помню. Отлично помню. Десять бутылок виски, две бутылки текилы и тринадцать бутылок бренди.

– Да, звучит знакомо, – припомнил Леон.

– Знаешь, сколько стоит это бренди? Знаешь, сколько стоит твой долг?

– Звучит серьезно, – прошептал Леон. – Но я все верну.

– Ты ничего не вернешь, и мы оба это знаем, – сказала мадам Вентор. – Если бы я не позвонила тебе и не намекнула, что ты можешь сегодня заработать кое-что, ты бы так и ходил по всему городу, кроме тех улиц, которые в радиусе ста метров от «Неустойки». Но у меня есть к тебе предложение.

– Какое?

– Я скощу тебе долг, а ты поговоришь с тем парнем из музея, чтобы он позволил мне положить несколько бутылок к нему в сейфы, в подвал.

Леон понял, что это неплохая возможность.

– Тебе действительно нужно положить эту свою вещь именно туда, а?

– Я смогу обойтись и без этого, но будет лучше, если она будет под охраной. Причем срочно. Сегодня.

– О чем речь?

– Не скажу.

– А может, будешь хранить у меня? У меня есть несколько тайников.

– Нет. Мне нужны сейфы в подвале музея.

Леон склонил голову и погрузился в размышления.

– Думаю, тут можно договориться.

– Да ну, – сказала мадам Вентор.

– Он… он мне кое-что должен. Скажем так, – ответил Леон. – Как-то раз я организовал ему встречу с женщиной, с которой он хотел пообщаться уже давно. Думаю, что смогу поговорить с ним.

– Сегодня?

– Сегодня.

– Отлично.

– Но я думаю, что только скостить долг за это – недостаточно, – сказал Леон Венесуэла. – Буду рад получить и небольшое вознаграждение.

– Ты серьезно?

– Я хотел бы вернуться на рынок. А для этого нужно какое-нибудь качественное переживание, на которое есть спрос. Которое поможет мне вернуться.

– Ты хоть понимаешь, какую сумму я тебе скостила? Эти двадцать пять бутылок…

– И все же я настаиваю на небольшой прибавке, – сказал Леон, облизывая губы. – Назовем это жестом доброй воли, ладно?

Мадам Вентор взяла стакан, взглянула на собеседника и допила свое пиво залпом.

Поставила стакан на стол, сложила руки на груди, подумала, изучающе посмотрела на Венесуэлу.

– Одну бутылку, – сказала она наконец.

– Но хорошую, – ответил Леон. – Качественную.

– Договорились.

– Абсолютно сохранное переживание. Запечатанную бутылку, не использованную. И лучше – путешествие. Какое-нибудь необычайное, которое всколыхнет рынок.

– Будешь доволен, не волнуйся, – сказала мадам Вентор. – Будешь очень доволен. Подожди здесь.

23

Бен и Оснат медленно ходили среди стеллажей, скользя взглядом по этикеткам.

Бен был у пятого ряда, Оснат – у третьего.

Списки в большом томе на столе оказались бесполезными. На первых четырех страницах еще было что-то накорябано о тех или иных рядах, но потом Вольфу явно надоело вести учет и соблюдать каталожный порядок. Он почти перестал заниматься этим, а если вдруг сподобится что-нибудь записать – обычно эта информация была слабо связана с реальностью. Так что им предстояло самим осмотреть склад во всех деталях.

Может быть, коктейли, о которых говорил Стефан, существуют, а может быть, и нет, сказала им мадам Вентор. Но если они есть, то уж точно нельзя расслабиться и позволить им попасть «не в те» руки. Нужно найти этот коктейль – если он существует – и спрятать. Потому что это место явно ненадежно.

Бен рассматривал маленькие металлические ящики на нижней полке. Там стояли восемь ящиков разного размера, на каждом было написано «Л.в. Б.». Он приоткрыл крышку на одном из них и заглянул. Внутри был мелкий оранжевый порошок, некоторые крупинки прилепились к крышке. Бен провел по ней пальцем и несколько секунд смотрел на три оранжевые крупинки, приставшие к коже.

Подумав, он решил их слизнуть. Несколько мгновений он не мог понять, что происходит. А закрыв крышку, заметил с краю маленькую наклейку: «Май 1824». Да, похоже на то. Слушатель явно находился на галерке, но точно исполняли Девятую симфонию Бетховена. Авторское исполнение, за дирижерским пультом – сам композитор… Он вернул ящик на место. Видимо, во всех ящиках на этой полке содержалось присутствие на разных его концертах.

Тут Бен понял, как сильно он изменился за последние сутки. Двадцать четыре часа назад он не осмелился бы попробовать этот порошок. Больше того, двадцать четыре часа назад он взял бы этот ящик кончиками пальцев, осторожно повертел бы, рассмотрел – и все. Резко схватить или долго держать в руках этот ящик он бы точно не решился. После всего, что произошло за последнюю ночь, он как будто выпрямился и приободрился. Даже дышать легче стало. Он почувствовал, что весь мир вокруг него – все, что видишь и слышишь, – стал четче. Как быстро привыкаешь ходить прямо, подумал он, и смотреть людям в глаза.

– Должна признать, что ты поразил меня, – произнесла Оснат, проводя пальцем по бутылкам разных цветов.

– Да. Я и сам себя поразил, – сказал Бен.

– Ты чувствуешь себя… мм… другим?

Бен ответил не сразу. Поднял взгляд. За стеллажами он увидел ее глаза, устремленные на него. Оснат и Бена отделяли друг от друга только ряды переживаний.

– Да, – ответил он наконец, улыбаясь самому себе.

Во всем, что произошло, – или ему только казалось, что произошло, – было что-то правильное. Почему он все время боялся ошибиться? Бешеная гонка людей, которые во что бы то ни стало пытаются улучшить свою жизнь, вдруг показалась ему смешной. Среди выпитых переживаний было и немало ошибок – это неотъемлемая часть опыта.

Может, это было всего лишь опасной фантазией. И она мешала ему действовать, работать, терпеть неудачи тысячи раз на пути к успеху. Эта фантазия показала ему ложь, невыполнимые сценарии, представила ему выигрыш в лотерею как реальный вариант, она приводила ночью к нему в постель женщин, которых он украдкой видел на улице, полных любовной страсти. Эта фантазия позволила ему заново прожить мелкие неудачи, вести себя по-другому, придумывать умные фразы, которыми он сможет заткнуть любого, кто посмеет над ним смеяться, – вместо того чтобы ответить по-настоящему.

Фантазией, которая легко усыпила его, чтобы завтра утром он не ужасался тому, что всю жизнь потратил зря, – не волнуйся, я тут, я позабочусь о тебе, со мной ты будешь чувствовать, будто все хорошо…

Когда-то он думал, что трагедия – в том, что люди могут прожить только одну жизнь, одну сюжетную линию. Но это оказывается трагедией, только если мы не готовы смириться с тем, что все так и будет.

В нем стал формироваться какой-то другой человек. Все годы он ждал этого момента, когда все начнется, минуты, когда жизнь брызнет по-настоящему. Он чувствовал, будто все предыдущее было лишь подготовкой, возведением фундамента, ожиданием настоящей жизни. Вдруг это ожидание прошло, есть четкое «сейчас» – и оно происходит у него внутри.

– Слушайте, этот шкет просит что-нибудь взамен, – сказала мадам Вентор, спускаясь по лестнице.

– Кто-кто? – отозвалась Оснат из-за полок.

– Леон, о котором я вам рассказывала. Он сейчас в баре, ждет меня наверху, я сказала, что принесу бутылку, которая его убедит.

– Какого рода? – спросил Бен. – В этом ряду я видел несколько интересных вещей.

Мадам Вентор пошла за ним.

– Парень любит путешествия, – сказала она. – Тебе не попадалась какая-нибудь хорошая экзотическая поездка?

– Вот тут, наверху. – Бен вернулся к началу ряда и стал рассматривать верхние полки. – О, вот! – наконец показал он. – Тут целая полка. Выбирайте, что вам нравится.

Мадам Вентор осмотрела бутылки. Довольно большие, круглые, с темной жидкостью.

– Тут почти все – «Пинта» и «Нинья», – сказала она. – А ему наверняка понравится «Санта-Мария»[27]. У нас таких три, сними мне одну.

Бен протянул руку и осторожно снял с полки одну из бутылок.

Вентор взяла ее и сказала:

– Тебе явно куда лучше. Стоишь по-другому, выглядишь солиднее. Кстати, вы уже что-нибудь нашли?

– Ничего, – ответила Оснат. – Вы уверены, что эти коктейли действительно существуют? Вольф говорил об этом вообще?

Вентор обернулась на пороге:

– Нет. Он ничего не говорил мне об этом, но он мне вообще не рассказывал о своих проектах, как выяснилось. Об этом – тоже.

Она показала на ряды полок, развернулась и вышла.

– Знаешь, я не уверена, что искать сейчас эту штуку – умно, – сказала Оснат.

– Почему? – спросил Бен.

– Мы просто делаем за Стефана его работу, – ответила она. – На сегодняшний день никто не знает, где эти коктейли находятся, если они вообще существуют, и он тоже не знает. Если мы их найдем, он просто сможет украсть их у нас.

– Не сможет, если мы успеем перевезти их в музей.

– А зачем их вообще искать? Пусть сам ищет, если хочет.

– Мне кажется, что если он будет их искать, то только после того, как уберет нас, – высказал свои мысли Бен. – Так себе вариант.

– Я уже не так его боюсь – сейчас, когда у тебя есть весь этот жизненный опыт, – сказала Оснат, изображая руками обманный маневр.

– Жизненный опыт требует иногда осторожничать и не быть слишком уверенным в себе, – ответил Бен – и он снова поймал взгляд Оснат из-за рядов бутылок.

На одной из полок, в глубине, Бен увидел банку с непонятной надписью.

Он протянул руку и осторожно достал банку. Обычная банка меда, на белой бумажной наклейке надпись: «Попытка № 387».

Хм, если честно, выглядит многообещающе…

Он открыл крышку и заглянул внутрь. Мед уже загустел, но Бен знал, что, если его нагреть, он снова обретет обычную концентрацию. Края банки засахарились. Он украдкой дотронулся до них и собрал на палец немного старого меда. Проглотить? Или не надо?

Он пожал плечами и облизал палец. Переживание проявилось только тогда, когда он закрыл банку и поставил ее на место.

Смутное переживание: он сидит на чем-то мягком, кто-то склонился головой к нему на плечо, поет какой-то певец с британским произношением. Перед глазами у него какая-то расплывчатая картина – ветвистое дерево в ярком дневном свете. А по веткам прыгала еще более расплывчатая птичка. Переживание было нежным и приятным. Пахло шоколадом. И все.

Если все это пробовать, можно развлекаться часами и даже днями – и так и не найти того, что они ищут.

Поди знай, вдруг коктейли специально помечали фальшивой этикеткой, чтобы никто их не нашел.

– Хватит, так дело не пойдет, – решил Бен.

Он быстро вышел из-за стеллажей и двинулся к столу у входа.

«Руководство к действию на ближайшие дни» ждало его на столе, обложка мерцала отблесками света, проникающего сверху.

– Что ты собираешься сделать? – спросила Оснат.

– Почитать, – ответил Бен.

Взял книгу, открыл ее и стал читать. Через две минуты захлопнул и положил на стол.

– Ну как? – спросила Оснат.

– Ряд эн – двадцать два.

– Невероятно! – Оснат вытаращила глаза. Взяла книгу, посмотрела на нее, потом на Бена, потом снова на книгу, наконец отложила ее и с улыбкой сказала: – Просто невероятно.

Она пошла к этому ряду, но Бен ее остановил:

– Сначала нужно достать ключи.

– Вы бы видели его лицо! – торжествовала мадам Вентор, снова спускаясь в подвал. – Я думала, его хватит инфаркт на месте. Он попробовал две капли и так растрогался, что даже прослезился.

– А телефон он вам дал?

– Конечно, – сказала мадам Вентор. – Даже позвонил при мне тому парню. Закрыл бутылку, достал телефон и позвонил. В полночь мы встречаемся с этим типом в музее. Он будет ждать нас внутри, нужно позвонить ему по внутренней связи – он откроет.

– До полуночи осталось недолго, – сказала Оснат.

– Именно что, – ответила мадам Вентор. – А почему вы стоите тут, а не ищете?

– Бен заглянул в книгу, – сказала Оснат.

– А, тоже мысль. И?

– Ряд эн – двадцать два, – сказал Бен. Но сначала нужно найти ключи. Они тут, в тумбочке.

Он подошел к тумбочке, наклонился и открыл дверцу.

Оснат и мадам Вентор тоже наклонились.

Внутри, как солдаты на параде, на трех полках стояли бутылочки, похожие на флаконы лака.

– Экзамены! – закричала мадам Вентор.

– Что? – хором переспросили Бен с Оснат.

Вентор быстро обошла стол и опять наклонилась.

– В конце курса, на котором Вольф обучал людей сливать свои переживания в жидкость или еду, – ответила она, – нужно было сдать экзамены. Одним из заданий было – поместить свои переживания от учебы на курсах в такую бутылочку. Я не знала, что он их сохранил.

– Ого! Метапереживания! – воскликнула Оснат.

– Тогда если я правильно понял, – сказал Бен, – то этот курс вообще не стоило проводить. Достаточно выпить одну из этих бутылок – и все, ты профессионал. Разве нет?

– Да, – ответила мадам Вентор, задумавшись, – так и есть. – Я тоже говорила ему это. Но видимо, ему нравилось учить людей. Взаимодействие с ними его радовало. «С каждым общаешься по-своему, – говорил он. – Всегда лучше личное общение, если это возможно». Может быть, изготовить одну бутылку, которой все будут пользоваться, было бы эффективнее, но Вольф не всегда стремился к эффективности, особенно когда альтернатива – хорошее переживание. В этом случае, видимо, – его переживание.

– Так, значит, он собрал всех учеников в этой тумбочке? – спросила Оснат, все еще нагибаясь над столом.

– Да, видимо. – Мадам Вентор вытащила несколько бутылок и повертела их в руках. – Интересно, знаю ли я их.

Бен пошарил на нижней полке и наконец достал оттуда маленькую связку ключей с брелоком в виде фиолетового щенка.

– Это оно, – сказал он.

Он резко встал и направился к нужному ряду.

Оснат и мадам Вентор поспешили за ним.

Они шли молча, пока Бен не закричал: «Н!» – и не свернул в проход около этого ряда.

1… 4… 12… 15…

– Двадцать два, – прочел Бен.

Они остановились и уставились на стеллаж под номером двадцать два.

Три верхние полки были закрыты большими и на вид тяжелыми деревянными дверями. Наличники украшены богатой резьбой, ручки дверей соединяла цепь с большим железным замком.

В правом нижнем углу на дверь была налеплена маленькая белая наклейка, а на ней нарисован череп.

– Не слишком хороший знак, правда? – сказала Оснат.

Бен вынул связку ключей и вставил один из них в замочную скважину. Замок не открылся. Он вытащил ключ и повернул связку, чтобы попробовать следующий. Краешком сознания он вдруг понял, что перед шкафом сейчас стоит именно он, а мадам Вентор и Оснат терпеливо ждут за его спиной.

То есть лидером оказался он.

Второй ключ тоже не подошел.

Третий даже не влез в скважину.

«Давай, давай», – услышал он свой собственный голос.

Четвертый ключ вошел, как нож в масло. Бен повернул его – и замок щелкнул и открылся.

Он снял скобу замка и положил ее на одну из нижних полок. Потом оглянулся на Оснат и мадам Вентор. Слегка кивнул – они кивнули в ответ.

Он ухватился за дверцы обеими руками и широко распахнул.

Первые пять секунд все молчали, глядя на плотно исписанные этикетки. Потом наклонились, чтобы рассмотреть получше.

– Ого, – наконец сказала Оснат.

– О-о-о-ох, – выдохнула мадам Вентор.

– О-фи-геть! – подвел черту Бен.

24

Леон понял, что что-то не так, когда попытался включить свет.

Он был на мели, но все же не настолько, чтобы ему отключали электричество. Он тихо постоял несколько секунд и подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Рюкзак с бутылкой, которую дала ему Вентор (о ней можно сказать только одно: «Вау!»), он положил на пол. Постепенно в темноте стали проступать контуры мебели и других предметов. Но обстановка была как будто чужой. Кто-то расставил все вещи по-другому.

Беспорядка не было, это явно не кража со взломом. Когда-то его квартиру уже грабили. Кто-то просто передвинул мебель и прочие вещи и отключил свет. Пианино должно находиться у другой стены, телевизор теперь почему-то стоял на полу, картины кто-то перевесил по-новому.

А его кресло стояло в углу.

В нем кто-то сидел. В темноте можно было разглядеть контур чьей-то головы.

– Кто здесь? – тихо спросил Леон, сжимая кулаки.

– Как дела, Венесуэла? – тихо ответил человек. Леон узнал его по голосу.

– Чего ты хочешь? – Он почувствовал, что у него слегка перехватывает дыхание.

– Да так, знаешь ли, – ответил человек в кресле. – Вечер, все идут домой, я решил поинтересоваться, как прошел твой день.

– День совершенно обыкновенный, – сказал Леон.

– Да ладно, – перебил человек, которого почти не было видно. – Ходят слухи, что как раз сегодня у тебя было немало интересного. Что ты был в «Неустойке» после о-о-о-о-очень долгого перерыва.

Леон молчал. Бутылка? Ему нужна бутылка?

– А слухи – вещь опасная, Венесуэла, – продолжал гость. Его лица все еще не было видно, но кто это такой – Леон не сомневался. – Например, ходят слухи, что положение на рынке таково, что ты гуляешь по набережной в Нетании и разбавляешь переживания, делаешь их нечеткими и продаешь как отпуск в Монако.

– Ложь! – ответил Леон.

– Понятно, что ложь. Хотя, если все время тусоваться с французскими туристами, можно придумать и не такое.

– Чего ты хочешь? – снова спросил Леон.

– Да просто интересуюсь, – ответил силуэт зловещим голосом. – Я расскажу тебе, как прошел мой день, а ты мне – как твой. Так можно неплохо сблизиться.

Леон старался дышать ровно.

– Но ты первый, милый мой, – тихо сказал силуэт.

Леон развернулся и рванулся в коридор: если добежать до другой комнаты, то можно будет успеть выпрыгнуть из окна.

На выходе из комнаты в коридор была натянута проволока. Он споткнулся в темноте и шлепнулся лицом вниз.

Не успев прийти в себя от падения, он ощутил, что кто-то крепко держит его и сильно трясет. То ноги, то голова ударялись о стенку, позвоночник пронзала острая боль, голова кружилась. Он перестал понимать, что именно с ним делают, а вырваться тем более не мог. Когда болтанка прекратилась, он так и остался висеть в воздухе, в скрюченном положении. Голова была наклонена под странным углом, правую руку ему заломили назад. Он попытался пошевелить ногами, но только ударился о стену коридора.

– Я бы не советовал тебе двигаться, – услышал он шепот совсем близко, буквально над ухом, и почувствовал на щеке чье-то дыхание.

– Твое нынешнее положение, – сказал голос ему в ухо, – называется «в руках у палача, который сомневается». Хочешь, объясню?

У Леона не получалось даже подумать. Боль в спине и ощущение собственного бессилия парализовали его.

– Тогда объясню, – продолжил человек, который его держал. – Это малоизвестный захват плеча. На этот раз роль палача исполняю я, и я же сомневаюсь. Твое равновесие довольно шатко, но, видишь ли, форма захвата открывает передо мной две простые возможности. С одной стороны, шея у тебя вывернута… ну… скажем, на восемьдесят процентов от того, что приводит к перелому. Достаточно небольшого усилия – и я легко ее сломаю. Давай-ка посмотрим, что произойдет, если я приложу совсем-совсем незаметное усилие вот здесь.

Леон охнул. Он почувствовал, что лицо его повернулось совсем чуть-чуть, но ощущение было такое, как будто голова вот-вот оторвется от туловища.

– Чувствуешь? – спросил чужак.

Говорить Леон не мог. Дышать стало трудно.

– Поцокай языком, если понял, о чем речь.

В полной панике Леон Венесуэла издал несколько щелкающих звуков, и давление ослабло.

– Отлично, – сказал обидчик. – А с другой стороны, я держу твою руку так, что стоит приложить минимальное усилие – и боль будет ох какая ощутимая. Вот так.

Леон заорал. Боль была нестерпимая. Но его тут же отпустили.

– Восхитительно, правда? А я ведь едва пошевелил рукой. Поначалу ты говоришь себе: «Локоть слегка побаливает, и только», но через полмиллиметра боль распространяется во всех направлениях, и тебе кажется, что все плечо горит. А я даже еще не начал прилагать силу! Правда потрясающе?

Во что он вляпался из-за этой Вентор? Что у нее там такое ценное, что ищет даже этот чокнутый?

– А если бы ты умел драться, ты бы знал, что из захвата «сомневающегося палача» можно высвободиться как минимум тремя способами. Но ты не умеешь. Впрочем, в любом случае эти способы вряд ли пригодились бы тебе в таком узком коридорчике, где не размахнуться. Поэтому предупреждаю: одно твое движение – и мне придется выбрать одну из возможностей, которые я тебе показал. О’кей?

Леон тяжело дышал. Он закрыл глаза и только и смог, что прошептать:

– О’кей.

– Отлично. А теперь давай начнем сначала и сделаем все как следует. Так ка́к прошел твой день? – спросил обидчик и добавил: – И побыстрее, пожалуйста. Через полчаса у меня встреча с боссом. Кажется. Минутку, надо проверить.

Он повернул свою руку, чтобы посмотреть на часы, и Леон заорал от боли.

– Ой, прости, я забыл, – сказал гость. – Но так и есть: у нас всего лишь полчаса с небольшим.

25

Он приехал туда ровно через двадцать восемь минут. На этот раз снаружи стоял четвертый.

Стефан спокойно дождался, пока четвертый получил через наушник распоряжение и открыл дверь, – вежливо кивнул ему и вошел в кинозал.

У его босса не было друзей. В лучшем случае какие-то бывшие подруги, которые не зашли бы к нему ни за какие блага мира, и, может быть, какой-нибудь сын, торговавший на бирже в Нью-Йорке, или дочь где-нибудь в Лондоне – наверняка она снимала деньги с папиной карточки, чтобы выпустить собственную коллекцию одежды. Но посидеть и поговорить о жизни ему было не с кем – да и не хотелось. Интеракции с другими людьми босс не любил.

И все же в одной из комнат своего невероятно огромного замка он почему-то решил создать маленький кинозал, который вмещал до пятидесяти человек. Было очевидно, что, кроме хозяина дома и уборщиков, сюда никогда никто не войдет. И тем не менее там был настоящий кинозал – и почему-то хозяин не видел в этом никакой нестыковки.

Босс сидел во втором ряду, держа на коленях поднос с ароматным гамбургером. На полу стояло целое ведро попкорна – видимо, на потом.

На сиденье рядом с ним лежал маленький пульт. Босс взял его и остановил фильм, когда вошел Стефан и на большом экране появилась тень его головы.

– Отличный фильм, – сказал босс и слизнул соус, стекавший с гамбургера. – Смотрю его в третий раз. Захватывает с первой секунды. Вначале там Джим Керри плачет, как девчонка, и это так необычно, что ужасно хочется досмотреть до конца, пока не поймешь, что стряслось.

– Да, – ответил Стефан.

Этот человек не хотел вести дискуссию. Он хотел, чтобы с ним согласились.

– Ты принес мерло? – спросил босс.

– Да, – ответил Стефан.

Он подошел и поставил бутылку рядом с ведерком попкорна.

– Отлично, – похвалил босс, вгрызаясь в гамбургер. – Теперь я хочу заказать еще.

Стефан вернулся туда, где стоял секунду назад.

– На самом деле, – сказал он, – я могу кое-что предложить.

У человека с гамбургером чуть дернулась правая бровь. Стефан решил, что это знак, что можно продолжать.

– Я получил информацию, – сказал он, – что есть огромный склад ценных вещей, которым вы можете заинтересоваться.

– Ты знаешь, что я интересуюсь – по крайней мере, в том, что касается наших с тобой деловых отношений, – только вещами строго определенного вида.

– Я говорю именно о таких вещах.

Гамбургер снова был положен на поднос, а поднос опущен на пол.

Босс посмотрел на Стефана прищурившись, сложил на груди руки и устроился в кресле поудобнее.

– О каком количестве идет речь?

– О большом.

– Больше, чем моя библиотека?

– Гораздо больше, чем ваша библиотека, – сказал Стефан. – И там не только напитки.

– Так.

– И не только недавние.

– Так. – Босс ненадолго задумался. – Насколько эта информация надежна?

– Очень надежна, – ответил Стефан. – Я там был. Смог оценить масштаб. Это склад, который оставил Хаим Вольф. По первой оценке, там несколько тысяч единиц.

– Ты ждешь, что я куплю у тебя несколько тысяч единиц, не зная, что в них?

– Нет.

– Тогда что ты предлагаешь?

Стефан сделал шаг вперед:

– Я прошу у вас несколько человек. Опытных. Тренированных. Хочу взять это место штурмом, ликвидировать тех, кто знает о нем, и перенести все эти единицы в надежное место.

– А потом?

– А потом составить опись склада и поделить все пополам между нами.

– Что ты будешь делать с этим?

– Рынок сбыта есть для всего, – ответил Стефан. – Но у вас будет приоритет. Вы выберете свою половину первым, а я возьму оставшееся.

Человек в кресле протянул руку, взял горсть попкорна и набил себе рот. Несколько секунд он жевал эту кукурузную губку и размышлял. Стефан ждал.

– Сколько человек тебе нужно?

– Шестеро.

– Так много?

– Хочу быть уверенным, – ответил Стефан. – И мне нужны люди, которые знают, что делают. Опытные. А не просто горы мышц.

– Ты не слишком ценишь мою команду, а?

– Кого-то ценю, кого-то не очень.

Еще одна горсть попкорна – и медленное разжевывание. Стефан терпеливо ждал.

– Нет, – сказал босс. – Я не собираюсь в этом участвовать.

– Может быть, вам стоит обдумать это еще раз, – настаивал Стефан. – Это необычайный по размерам склад переживаний. Вольф хорошо поработал, это могло бы быть…

– Я сказал: нет.

– Я могу достать несколько образцов, чтобы вы посмотрели, о чем речь…

– Какая часть слова «нет» тебе непонятна? – нетерпеливо спросил босс. – Мне это не нужно. Это только головная боль. И лишние вложения. Я не собираюсь давать тебе людей, чтобы с их помощью ты получил стартовый капитал и перестал работать на меня. Это идиотизм. Я хочу, чтобы ты делал то, что я скажу, и я прекрасно понимаю, чего ты добиваешься.

Понимаешь, когда ты становишься крупным игроком, известным, богатым, успешным, это выражается не в том, что ты чувствуешь свое величие. Это только делает весь остальной мир незначительным, простым, обыкновенным. Люди, которых ты обожал, потому что они казались тебе самыми крутыми на свете, недосягаемыми, – вдруг становятся обычными людьми, как твой прыщавый школьный сосед по парте. В экзотических местах, о которых ты мечтал, в воздухе ровно тот же процент кислорода, над ними светит точно такое же солнце. У великих дел – ты думал, что из них состоят мечты, – оказывается такое же скучное расписание и в них столько же досадных обломов, как и в обычных заданиях. Все разочаровывает, потому что по твоим нынешним масштабам это уже мелко.

Через некоторое время ты уже не можешь удивляться и чувствовать новизну. Все знакомо и обыкновенно. Поэтому ты мне и нужен. Свои переживания я подбираю по одному, а не покупаю целым складом. Пробую их, наслаждаюсь ими, берегу, пока не захочется освежить их в памяти. Ты знаешь, что будет, если вдруг мне на голову свалятся сотни таких переживаний? Я стану зависимым. Весь день буду сидеть и смотреть в стенку, как зомби. Надо мною будут властвовать переживания – а не я буду властвовать над ними. То, что ты мне предлагаешь, – это самое жуткое, что я могу себе пожелать: потерять работника и контроль над собой. Я богат, у меня много чего есть, но я никогда не забываю, что все имеет свою цену. Короче говоря, нет.

Стефан стоял неподвижно. Это была самая длинная последовательность слов, которую он когда-либо слышал от босса. Видимо, он переоценил жадность и аппетит того, кто сидел перед ним.

Это удар по его плану. Структура явно рушится. Он может обойтись и без коктейлей, но отказываться от них очень не хочется. Все, что он делал в последние годы, было подчинено одной цели. Сейчас он только на середине пути, и каждые несколько месяцев план приходится редактировать, но общее направление ясно. Все переживания, которые он добывал, закаляли не только босса, но и его самого. Он научился выполнять простые манипуляции, которые приближали его к местам силы и власти, незаметно ликвидировал других переживателей, чтобы остаться последним – единственным, кто умеет вживлять другим то, что ему нужно. Каждый политик и толстосум будет ползать за ним – единственным поставщиком – и просить, чтобы он продавал преимущественно именно ему. А он будет выбирать, что раздавать и кому, постепенно ранжирует их, как ему нравится, и сплетет себе собственную сеть. В конце концов они будут у него в кармане, а не наоборот. Коктейль мог бы ощутимо продвинуть его на пути к желаемому – научить его руководить при помощи силы, управлять всеми остальными, из простого переживателя-почасовика вознестись к вершителям судеб мира и получить над ними полную власть. Почему он должен довольствоваться тем, что он «достаточно силен», если благодаря переживаниям из этого коктейля он может стать самым сильным?

– Можешь идти. Поговорим, когда ты мне понадобишься, – отрезал босс.

Надо обдумать новый путь. Он не может выйти отсюда, не достигнув цели, ради которой пришел.

– Есть кое-что еще, – тихо сказал Стефан.

– Не трать мое время.

– Вы знаете платоновскую теорию познания?

– Ты мешаешь мне смотреть фильм.

Становилось опасно. Но Стефан не отступал.

– По Платону, мы не можем изучить ничего нового. Вечная душа уже знает все, и все, что мы узнаем, – это только припоминание того, что в нас уже есть.

– Мальчик, ты на грани.

– У Хаима Вольфа было несколько идей – он рассказывал о них, когда я у него учился, – продолжал Стефан. – Все наши мысли и все, что мы знаем, – это забытые воспоминания, да и вообще все, что с нами происходит, – это забытое воспоминание. Он говорил, что переживать – это значит просто переместить воспоминание из зоны «не помню» в зону «помню».

– Это называется «детерминизм», – устало отозвался босс.

– Нет-нет, – сказал Стефан. – По Вольфу, воспоминания могут выбирать разные дороги. Все наши возможности – это воспоминания, которые находятся в нас, и мы выбираем для них ту дорогу, которую хотим создать. Дежавю – это просто воспоминание, которое «перетекло» из зоны «все еще не помню» в зону «помню и знаю». Мы смотрим на все происходящее, будучи заперты в четвертом измерении – времени. Но если посмотреть на нас самих поверх времени – из следующего измерения, – можно будет увидеть всю последовательность воспоминаний, без различий между тем, что мы помним, и тем, что еще нет.

Босс взял в руки пульт и направил его на экран.

– У тебя есть время на одно заключительное предложение. После этого я прикажу ребятам выкинуть тебя отсюда, – сказал он.

– Хаим Вольф смог создать напиток, который содержит воспоминания о будущем, – сказал Стефан.

Босс взглянул на него и отложил пульт:

– Что значит «воспоминания о будущем»?

– Буквально то, что вы слышите, – ответил Стефан. – Выпиваете – и вспоминаете о переживании, которое случится с вами когда-нибудь в будущем.

– И на этом складе, который ты обнаружил, есть именно такие воспоминания?

– Да.

– То есть можно предвидеть собственное будущее.

– Предвидение – это воспоминание наоборот, – ответил Стефан.

– Ты говоришь о напитке, который…

– Помогает переживаниям переместиться из зоны «еще не помню» в зону «помню». Это не вариация на тему хранения воспоминаний, это нечто принципиально иное. Особая техника. Она открывает нечто внутри человека и позволяет ему заглянуть в это потайное место.

– Ты блефуешь, – сказал босс и поднялся с кресла. – Не может быть, что такое существует. Как это вообще возможно?

– Существует, и именно это я и предлагаю, – ответил Стефан. – Я возьму все содержимое склада, кроме бутылок, которые открывают доступ к воспоминаниям о будущем. Они будут ваши.

Они стояли и изучающе смотрели друг на друга.

Стефан знал – и отдавал себе отчет в том, что человек напротив него тоже это знает, – что они больше никогда не вернутся к отношениям работника и работодателя. Они соперники. Это был вызов, замаскированный под просьбу о помощи или деловое предложение. И он знал: то, что он предложил, цепляет больше, чем любое переживание, которое только можно продать. Это приманка-ультиматум.

С другой стороны, если босс ответит «нет», Стефан, видимо, живым отсюда не выберется. Он поставил все на зеро. Не исключено, что этот человек предпочтет ликвидировать его и попытаться все получить сам – в своем темпе и своими методами.

– Я дам тебе троих. Принеси какое-нибудь воспоминание о будущем в подтверждение, – сказал наконец босс. – И когда я его выпью и удостоверюсь, что это именно то, о чем ты рассказываешь, ты сможешь взять еще троих.

Стефан протянул руку:

– Договорились.

– Я не пожимаю рук, – презрительно ответил босс и снова сел.

Стефан отдернул руку:

– Тогда позвольте, в качестве ответной любезности, подарить вам это.

Он вынул из внутреннего кармана красноватую бутылочку и поставил ее рядом с бутылкой мерло.

Босс посмотрел на бутылочку поверх ведерка с попкорном:

– Что это?

– Сюрприз, в знак благодарности. Я знаю, что вы не расходуете ресурсы просто так и ничего не даете абы кому. Это переживание, которое я захватил на случай, если вы согласитесь.

– А что там?

– Лучше, если вы узнаете сами, – сказал Стефан. – Рекомендую выпить это перед сном. Тогда ощущения будут значительно сильнее.

– Интересно, – ответил босс. – Я проверю это сегодня. Скажи моему человеку на выходе, чтобы он дал тебе выбрать троих парней для себя – можешь брать любых, у кого есть желтая отметка, я разрешаю. Он поймет, что имеется в виду.

Босс взял в руки пульт и нажал на кнопку, давая понять, что аудиенция окончена.

Стефан медленно вышел из кинозала и закрыл за собой дверь.

Он не позволял себе улыбаться, но знал, что человек, который остался в доме, не сможет удержаться от соблазна и выпьет эту бутылку уже нынешней ночью. Он хотел бы присутствовать при этом, но не будет: слишком опасно. Воображение уже рисовало ему босса, который выпил, лежит в кровати и ждет, пока переживание завладеет его мыслями. На сей раз в бутылке не было никакого переживания. Ничего. Но то, что там есть, вызовет сначала легкое головокружение, потом – боли в груди. Весь процесс продлится не более четырех секунд и окончится обычной остановкой сердца. Труп, разумеется, до утра не найдут. Никаких переживаний, просто яд.

– Мне нужно поговорить с начальником охраны, – сказал он сторожу. – Я получил разрешение взять троих человек с желтой отметкой.

Поначалу он думал подмешать в эту бутылку и какое-нибудь переживание.

Он мог бы «записать» переживание так: встать перед зеркалом (тогда босс, сделав глоток, увидит в зеркале отражение Стефана) и произнести какие-нибудь слова: пусть это будет последнее, что босс услышит, перед тем как его сердце остановится навеки. Какую-нибудь емкую фразу, которая намекнет боссу, что Стефан-то понял, кто подослал ему в Швейцарии ту парочку киллеров. Что-нибудь о скверной привычке ликвидировать сотрудников – как будто они рабы на строительстве пирамид, – вместо того чтобы расставаться с ними по всем правилам. Но Стефан всегда был против лишнего пафоса.

В конце концов, он просто делает свою работу. Ничего особенного, думал он. Два с половиной года ты платил мне, чтобы я отравлял тебе душу, – а я просто вношу в дело небольшое разнообразие и на этот раз отравлю твое тело.

Сторож произнес в микрофончик несколько слогов и стал ждать ответа.

– Пойдемте со мной, – сказал он наконец Стефану.

И Стефан пошел за ним.

26

– Ладно, кажется, полночь уже очень скоро, – сказал Бен. – Пойдемте?

Они сидели в машине напротив музея уже полчаса и почти все это время молчали. Оснат откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и жевала жвачку, уже утратившую вкус. За рулем был Бен. Он следил за всеми прохожими и прокручивал в голове возможные сценарии.

– Пойдем, – сказала Оснат, открыв глаза.

Они вышли из машины и постарались закрыть дверцы максимально бесшумно.

Пусто на улице не было. Иногда проезжали машины, то и дело появлялись прохожие. Но тротуар возле музея все время оставался безлюдным.

Слева была библиотека – и она, разумеется, была закрыта. На длинной темной лестнице, ведущей к ней, – никого. Над входом мерцала электрическая вывеска с красными буквами: на этой неделе состоится вечер художественной декламации, а на каникулах – детский спектакль.

Музей напротив был тоже закрыт, в свете фонарей он казался далекой землей обетованной. Тротуар перед ним был утыкан непонятными металлическими скульптурами, а еще тут и там стояли массивные тумбы выше человеческого роста с красноватыми деревьями в них. Бен и Оснат, пробравшись между деревьями и скульптурами, подошли к музею. Если бы кто-нибудь сказал мне пару дней назад, что я буду делать через сорок восемь часов, я бы даже не понял, о чем речь, думал Бен.

Им было сказано подойти к двери, позвонить в звонок три раза и дождаться, пока «кто-то» откроет дверь. Когда они будут уже внутри, нужно будет позвонить хранителю на его личный телефон и получить новые указания.

– Какой воздух сегодня ночью в Тель-Авиве, а?

Бен и Оснат быстро обернулись. За ними стоял Стефан, руки в карманах, на лице – довольная улыбка. Судя по всему, он прятался за одной из скульптур: из-за других скульптур вышли еще три человека, одетые в черное, и встали полукругом.

Бен огляделся. Все четверо находились метрах в двух от них, не больше. И четверых бандитов, и Бена с Оснат от прохожих на улице скрывала тумба с деревом. Но резкие движения могут привлечь внимание. Оснат придвинулась почти вплотную к Бену. Стефан заулыбался еще сильнее.

– Можем все сделать коротким путем, а можем – долгим, – тихо произнес он.

Бен не стал терять время. Бороться против четверых трудно, почти невозможно. В отличие от фильмов, в реальной жизни они никогда не нападают по очереди.

Бен бросился на того, что стоял к нему ближе всех. Дважды быстро ударил его, в грудь и в шею, развернулся, чтобы защититься от другого, – и окаменел.

Мужик в черном костюме, на которого он напал, лежал на земле, задыхаясь, но двое других не двинулись с места. Один из них, которотышка, от которого Бен ждал удара, стоял сложив руки, а второй держал Оснат, приставив ей к виску пистолет.

– Значит, выбираем долгий путь, да? – сказал Стефан. – Жаль.

Он подошел к мужику в костюме, лежавшему на земле рядом с Беном, и помог ему встать. Бен оценил расстояние до Оснат и мужика с пистолетом. Добежать он не успеет.

– Надеюсь, ты понимаешь, в каком ты положении, – сказал Стефан. – Одно неверное движение – и твоя подружка немедленно получит пулю, благодаря любезной помощи… как тебя зовут? – спросил он мужика с пистолетом.

– Зерах, – ответил тот.

– З… что, правда? Вау, – сказал Стефан. – А фамилия? Пултычуковский какой-нибудь?

– Нет, моя фамилия…

– Ладно, не важно, – махнул рукой Стефан. – Немедленно получит пулю, благодаря любезной помощи, как выяснилось, Зераха.

Он подошел к Бену и нагнулся нему так близко, что тот разглядел поры на коже его лица.

– На колени, – процедил он. – И ты тоже, – бросил он Оснат, обходя их, как хищник свежую добычу. – Оба на колени!

Бен и Оснат стояли рядом на коленях, опершись руками на землю, – спиной к музею, лицом к Стефану и красноватому дереву за ним. Зерах продолжал целиться в Оснат, а мужик, который только что поднялся на ноги, – в Бена. Коротышка стоял между первыми двумя, все еще сложив руки, пытаясь произвести впечатление одним фактом своего присутствия.

– Так, значит, мадам Вентор хочет сдать кое-что на хранение, – сказал Стефан. – И почему-то мне кажется, что именно это я и ищу.

Он опустился на корточки и посмотрел Бену в глаза:

– Где мой коктейль?

– Мы не нашли коктейля, – ответил Бен. – И приехали, чтобы посоветоваться.

– Что ты говоришь! – воскликнул Стефан.

– Я даже не уверен, что такой коктейль существует.

– Существует, существует, – тихо, но твердо сказал Стефан. Он встал на ноги и с размаху ударил Бена по лицу. Тот, охнув, упал на землю. – Вы приехали посоветоваться! – крикнул он и пнул Бена в живот. – Что, в музее телефона нет?

Он схватил кашляющего Бена за шиворот и поднял над землей.

– Ты и в прошлый раз меня взбесил, – тихо произнес он. – Когда все это закончится, я не буду изображать доброту. Сейчас я добр. Все, что происходит здесь и сейчас, – все по-доброму. Но потом так не будет.

Он стал бить Бена кулаком в челюсть, так что голова его моталась из стороны в сторону.

– Тебе будет больно, – сказал Стефан Бену. – Но когда тебя найдут, никто и не поймет, насколько сильно. Мы сделаем все так, чтобы это выглядело как несчастный случай, и людям будет жаль тебя – но все будут думать, что ты сам виноват в своей крайне нелепой смерти. Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем. Мне отлично удаются несчастные случаи.

Оснат медленно подняла голову. Обрывки мыслей соединились у нее в мозгу и сложились в общую картинку.

– Это ты уничтожаешь всех остальных переживателей, – взглянула она на Стефана. – Несчастные случаи, исчезновения… Это ты.

– Не помню, чтобы я разрешал тебе открыть рот, – сказал он. Но глаза его заблестели.

– Подними его, – сказал Стефан коротышке, стоявшему скрестив руки. Мужик подошел и крепко схватил Бена за плечи сзади, чтобы тот не смог пошевелиться. Стефан провел руками по одежде Бена, ощупывая его, и через несколько секунд издал победный клич и сделал шаг назад. В его руке была маленькая металлическая бутылочка.

Он рассмотрел эту бутылочку в ночном освещении. Это была фляжка миллилитров на двести, довольно простая. Бена снова подняли на колени и приставили к голове пистолет. Стефан вынул пробку и поднес фляжку к носу.

– А теперь начинается важная часть нашего сегодняшнего урока, – сказал он. – Я в этой профессии уже давно и научился различать вещи по запаху. И хотя долгие годы я выпивал не больше, чем этого требует профессия, но сейчас дам почти стопроцентную гарантию, что в этой бутылке смешаны минимум четыре разных сорта виски и, видимо, один сорт бренди. Думаю, что, если принюхиваться с полчаса, я смогу точно сказать, сколько тут именно напитков и каких сортов, но принцип, который я пытаюсь вам объяснить, думаю, понятен. Может, это и не официальное определение, но то, что здесь внутри, я бы назвал, за отсутствием другого слова, – он поднес бутылку к лицу Бена, – коктейлем.

Он выпрямился и снова понюхал горлышко бутылки.

– Да, – сказал он. – Очень симпатичный.

– Эй, – закричал кто-то сзади. – Что там происходит?

Один из прохожих, бородатый мужчина в серой кепке, заметил их. На мостовой перед музеем на коленях стоят парень и девушка, с пистолетами, приставленными к затылкам, – такое не каждый день увидишь. Стефан развернулся к нему, одновременно вытащив из кобуры пистолет, и навел его на беспокойного гражданина.

– У нас все хорошо, – с улыбкой прокричал он. – А у вас?

Дядьке в кепке – как бы далеко он ни стоял – стало очевидно, что дело может принять плохой оборот.

Он поднял обе руки, пробормотал что-то, извиняясь, и быстро пошел прочь.

Стефан вновь повернулся к своим пленникам и убрал оружие.

– Ладно, время поджимает, – сказал он. – Он, конечно, вызовет легавых. А нам сейчас это совсем не нужно. Не люблю убивать легавых. Они мстительные. А еще я думаю, что на господина Пултычуковского в полиции заведено дело, или даже не одно.

Он поднял фляжку и сказал:

– Если так, то не будем терять время. Ну, за все хорошее, – и поднес бутылку к губам.

Бен, Оснат и трое мужиков молча следили, как он сделал глоток, второй, третий, четвертый.

Стефан отнял фляжку ото рта и посмотрел на всех, повеселев.

Вещество должно подействовать мгновенно.

– Вкус, если честно, мерзостный, – отметил он. – Намешано без всякой логики. Все равно что пить бензин с аммиаком. Отвратительно. Но что делать, это того стоит. Правда?

Бен молча смотрел на него, медленно дыша. На несколько секунд закрыл глаза.

– Ладно, можешь не отвечать, – сказал Стефан, поднял бутылку и сделал еще один глоток.

Стефан оглядел всех пятерых.

Его глазам открылось довольно грустное зрелище.

На коленях, плечом к плечу, стоят двое молодых людей, к их затылкам приставлены пистолеты, их взгляды устремлены на него. Он посмотрел на Зераха и на пистолет, из которого тот целился в голову Оснат. Хороший, прочный пистолет, с барабаном на шесть пуль. Немного устарел, но, видимо, о нем хорошо заботятся. Это напомнило ему стартовый пистолет в том самом забеге. О, как неприятно об этом вспоминать, если честно. Четыре года он тренировался, четыре года! И все для того, чтобы споткнуться на третьем барьере и прийти последним. Больно вспомнить.

Но сейчас не время предаваться подобным воспоминаниям. Сейчас коктейль должен начать действовать. Попробуем вспомнить вещи, которые связаны с властью или управлением. Может быть, с боями: в этой бутылке вполне могут быть тактики ведения сражений.

Но единственный бой, который вспомнился ему без особых усилий, состоял из невероятного грохота и запаха чего-то обгоревшего – он не хотел думать, чего именно. Каска вот-вот свалится с головы, и он бежит, бежит, бежит, стремясь найти место, где бы укрыться. Земля рядом с ним взрывается, грохот гораздо сильнее, чем он ожидал, звук на мгновение пропадает, сменяется продолжительным свистом, и вот его друг взлетает на воздух – а он смотрит на этот ужас и ничего не слышит. Жарко, невыносимо жарко, его парализует страх, и он стыдится смотреть, как его лучшего друга – самое большее в десяти метрах от него – разрывает на куски, а он сам ничего не может поделать. Они явно проиграют сражение. Они проиграют. Он просто останется там, пока его не захватят в плен.

Эти пятеро смотрят на него.

Тот мужик, который держит на мушке Бена, прищуривается:

– Босс, все в порядке?

Стефан видит, как у него мышцы ходят под костюмом. Такой качок, что этого не спрячешь. Такие же гигантские бицепсы были у того, который бил его еще в средней школе. Кукла Злата – так они все его звали. Он рвался ввязаться в драку, и это распаляло их еще больше. Раз в две недели кто-нибудь принимал вызов, и на одной из перемен его отводили за спортзал. Кто-то курил и смотрел, кто-то бил. Они старались не бить по тем местам, которые он не сможет потом скрыть под одеждой. Смеялись, обзывались. Иногда приносили гонг и инсценировали боксерский матч, со ставками. Он пытался дать сдачи, сопротивляться, но это только ухудшало его положение. Иногда, от скуки, они придумывали новые издевательства: насыпали пороху ему в карманы штанов, выливали на него солярку и угрожали поджечь. Пинали его, как футбольный матч. Если попадали между ног – это давало сразу два очка.

Проигрывал. Он всегда проигрывал.

– Босс? – Качок выглядел уже по-настоящему обеспокоенным.

Он не понимал, почему Стефан не реагирует, и шагнул к нему, при этом немного опустив руку с пистолетом.

Стефан знает, что сейчас случится. Он пытается крикнуть мужику: «Дурень, ты понимаешь, что делаешь?» – но не может выговорить ни слова. Да и в чем смысл? Бен совершает стремительное движение и со всей силы наносит удар. Девушка – только пассивный зритель. Но от ужаса она закрывает глаза, а в это время пистолет, который направлен на нее, и Зераха, который его держал, отбрасывает назад.

Женщины всегда уходили от него, вспомнил он. Бросали его резко, унизительно, публично, и чаще всего сменившие его кавалеры забирали их на машине прямо в его присутствии. Вычеркивали его из жизни, как из складок одежды вытряхивают крошки. Коротким телефонным разговором, не сдерживая радостного смешка: ура, избавилась. Ты мне не подходишь, сделай одолжение, ты ведь не думал, что это серьезно, ведь жить с тобой невозможно, а ты так и останешься неудачником, я чувствую это, когда я рядом с тобой.

И сейчас они проходят перед ним, как на параде. Лица, прически, глаза… И все они презрительно усмехаются. Он сам тоже презирает себя.

Перед его взором – девушка, которая до сих пор стоит на коленях, трое дюжих молодцов в костюмах, которые лежат на земле, и один молодой человек – сердитый, с покрасневшими от ярости глазами.

В глубине сознания Стефан уже начинает понимать. Он чувствует, что тонет, теряет интерес к происходящему. Зачем это вообще? У него никогда ничего не получалось. Постоянный рефрен его жизни – поражение. Он уже к этому привык. То, что сейчас здесь происходит, – это ошибка. Его обманули.

Это не победа – то, что он выпил.

Теперь лицо Бена прямо перед ним.

– Давай, – говорит он. – Может, выпьешь еще немного?

Он берет его руку, поднимает ее, фляжка касается губ Стефана. Тот хочет закричать, но привычка поднимать руки в нем уже так сильна, что он даже не сопротивляется. Он чувствует, как жидкость проходит в горло, а потом попадает в легкие. Он зашелся в кашле. Фляжка падает на тротуар возле музея, издавая металлический звук. Остатки жидкости проливаются между плитками. Стефан стоит, кашляет, пытаясь заполнить легкие воздухом, а Бен – прямо перед ним, смотрит на него тяжелым взглядом.

Ты ничтожество, ты идиот. Что ты о себе возомнил?

Ты не в состоянии это сделать. Ты не в состоянии сделать ничего.

Все, до чего ты дотрагивался, всегда рассыпалось и рушилось. Обернись, посмотри на свою жизнь. Все проекты, за которые ты брался, рухнули. Все отношения, которые ты пытался построить, были возведены на лжи.

Не важно, сколько ты работал, сколько пытался, сколько вкладывал, – ты всегда терпел поражение. Ты лузер, зачем вообще тебе пытаться?

Бен толкает его. Даже несильно, но Стефан падает на спину и ударяется головой о плитки тротуара.

Медленно, шаг за шагом, Бен подходит к нему и садится ему на грудь, прижимая своими ногами его руки к земле.

– Ну, как самочувствие? – спрашивает Бен. – А? Как самочувствие?

Он хватает Стефана за голову и немного приподнимает ее. Стефан смотрит на него потухшим взглядом.

– Как самочувствие, когда заранее знаешь, что нет шансов? – шепчет Бен. – Вдруг раз – и ничего с легкостью не получается, да? Не хочешь почувствовать себя в моей шкуре, а?

Он с отвращением отпускает голову Стефана – и она снова бьется о плитку.

– Ну? – кричит он. – Как? Больно?

Он поднимает правый кулак, на секунду задерживает его в воздухе – и обрушивает на лицо Стефана.

– А сейчас?

Потом бьет левым кулаком:

– А сейчас?

Стефан лежит под ним. Неподвижно. Не сопротивляясь. Лицо занемело от боли, но он даже не пробует издать какой-нибудь звук.

Удар кулаком справа.

– А сейчас?

И слева.

– А сейчас – больно?

Справа.

– Да?

Справа – слева – справа…

Сопротивляться бесполезно. Такие уж у меня гены. Бей меня. Прихлопни меня. Ведь даже покончить с собой я не сумел.

Ни таблетками, ни с помощью пистолета, который я принес в уборную в армии – и направил на себя. С моста в Лондоне я тоже не прыгнул. Даже достойно покончить с собой я не смог.

Но это не я! – кричит кто-то внутри Стефана. – Это произошло не со мной! Все это было не со мной! Это не я! Сопротивляйся! Подумай о чем-нибудь другом! Найди способ отличить то, что делал ты, от того, что делал не ты!

В голове у него проносятся картинки. Светловолосый парень держит его за глотку и орет, чтобы он не смел доносить, как все остальные списывают на экзаменах; бизнес разваливается, после того как ему не удалось завязать с азартными играми; лицо его дочери исчезает в окне горящего дома за дымовой завесой, пока он, не в силах ничего сделать, выкрикивает ее имя; он лежит в заброшенном подвале, его рука перетянута жгутом, в вене – игла, а вокруг койки бегают мыши; из соседней комнаты на него орет жена, а он свернулся калачиком под кухонным столом, не в силах заставить себя встать – и устоять под градом ее упреков.

Он чувствует пустоту внутри. Как в ту тысячную долю секунды, когда в финальном поединке, на глазах у миллионов зрителей, он получил нокаут, – и еще до того, как противник прижал его голову к арене, в его сознании навечно отпечаталось одно слово: Поражение.

Бен тяжело дышал. Кулаками он пытался добиться хоть какой-нибудь реакции.

Удар справа.

– Где ты сейчас? Где твои насмешки?

Слева.

– Где?

– Бен! – закричала Оснат.

– Только попробуй сейчас сделать вид, что меня нет! – Бен плачет и снова наносит удар справа. – Попробуй!

– Бен!

– И где же вы все, такие смелые и сильные?

– Бен!!! – Оснат кричит и хватает его за руку, не давая нанести очередной удар. – Хватит!

– Я… я…

– Что с тобой? – Она держит его за руку. – Что случилось? Хватит.

Она оттаскивает Бена от Стефана. Стефан лежит на мостовой, смотрит куда-то в небо, лицо разбито, но эта боль меркнет по сравнению с болью поражения.

– Что с тобой? – Она хватает Бена за плечо. – Что это было?

– Почему они не любили меня? – говорит Бен еле слышно. – Почему они все время думали, что я не заслуживаю внимания?

– Что? О чем ты?

Он беззвучно плачет. Новая часть его естества разрушается и отваливается.

– Посмотри на него. Я был таким же, – говорит он наконец. – Только посмотри на него. Понимаешь, что это значит?

Оснат бросает взгляд на Стефана, который лежит на мостовой, тяжело дыша, раздавленный, сломленный.

– Кажется, я понимаю. Частично. Видимо, полностью я никогда этого не пойму, но что могу понять – понимаю, – говорит она. – Но все, что ты сейчас сделал, вся твоя злость… Ты подыши, успокойся. Не надо так.

Бен не отвечает.

– Бен, послушай, – говорит Оснат. – Не делай этого, не входи в эту реку. Все, чего мы хотели, – это обезвредить его. Убедиться, что больше он не будет мешать, не будет пытаться никому навредить. И вот мы это сделали. Твоя идея – приготовить этот коктейль – сработала. Он еще долго не сможет никого мучить. Может быть, когда-нибудь он это преодолеет, но явно не скоро. Но ты-то сам не становись уродом. Только этого сейчас не хватало.

Он тяжело вздохнул и тихо ответил:

– Я хотел быть как все. Только и всего.

– Никто из нас не такой, как все. Этого в принципе не может быть. «Все» – это фикция.

Он снова вздохнул и поднял на нее глаза.

– Договорились?

Он кивнул.

– Нет. Ответь мне. Словами. Ты успокоился? Ты в порядке?

– Я в порядке, – мягко ответил Бен. – Спасибо. Я в порядке.

Он поднял голову: вокруг них тем временем собралась толпа. У кого-то на лице было написано любопытство, у кого-то – ужас. Все смотрели на происходящее, широко раскрыв глаза.

– А теперь вы все смотрите на меня, да? – тихо сказал он.

Зажмурился, глубоко вздохнул, открыл глаза и поймал взгляд Оснат.

– Эй, ты где? – спросила она. – Это ты?

– Это я.

– Точно?

– Точно.

– Отлично. А теперь пошли отсюда, потому что в любой момент нагрянет полиция.

– Давай, – задыхаясь, ответил он.

– Прекрасно, – сказала Оснат. – Но я должна сделать еще кое-что.

Она подошла к Стефану и склонилась над ним:

– Я все еще думаю, что ты мог бы стать кем-нибудь получше, – прошептала она. – Но я просто буду жить дальше. У меня не осталось чувств к тебе. Я победила тебя. – Она выпрямилась и сказала Бену: – А теперь сматываемся.

Бен повернул голову. Стефан смотрел на него так, словно старался что-то понять. Извини, подумал Бен. Стефан сощурился.

– Сматываемся.

И они бросились наутек.

Стефан лежал на спине и чувствовал себя так, как будто все на свете поражения, проигрыши, крахи навалились на него.

Попробовал пошевелить рукой – потихоньку, осторожно. Попытался встать.

Постепенно ему удалось перевернуться на бок, согнуть ноги, подняться. Думай о своих успехах, сказал он самому себе, подумай обо всем, что ты действительно сделал. Вспомни, что есть в тебе, чего ты достиг, что преодолел.

Вокруг он слышал какой-то гул. Значит, собралась толпа. И он должен смыться как можно быстрее.

Шаг за шагом он отступал от троицы, все они валялись без сознания. Нужно сваливать.

Думай об успехах.

Вспомни о своих сильных сторонах.

Ты не побежден.

Это не на самом деле произошло с тобой. Это они тебе сделали. Это не на самом деле произошло.

Он прошел еще несколько шагов – и, как в каком-то старом сне, вытянул пистолет и стал махать им во все стороны. Толпа разбежалась, а он потащился дальше. Стал спускаться к дороге.

Он хотел перейти ее как можно быстрее, но ноги не слушались его. Он чувствовал себя все более и более подавленным. Отчаяние парализовало его. Так всегда бывает, когда выпьешь, – он знал. Если бы только у него было время оклематься.

Он услышал, как приближается какая-то машина. Повернулся и увидел ее. Она едет слишком быстро. Перепуганный водитель явно не успеет затормозить.

Если ты не можешь думать об успехах – по крайней мере, не зацикливайся на поражениях, которые потерпел не ты. Если поражение – то хотя бы точно твое.

Ты не сумел уберечь ее.

Не смог сохранить ее.

Какой позор.

Ты бросил ту единственную, которая у тебя была, а когда ее не стало – предал ее.

Его сбивает машина, и эта боль оказывается сильнее любой другой боли. Он чувствует сильный удар. Ты проиграл. Нужно было беречь ее, ты должен был ее защитить, ты…

Он чувствует, как его тело взлетает. Это – единственное твое поражение. Все остальные – чужие, ты их выпил. Но это единственное поражение, которое действительно важно.

И когда он приземляется на асфальт – после долгого, как во сне, полета, – он успевает ощутить, что шприц во внутреннем кармане его плаща разбивается, и капли «Ты посмотрел мне в глаза и сказал: „Я думаю, что ты спасешь меня от меня самого“» впитываются в рубашку – и пропадают навеки. Головой он сильно ударяется об асфальт, и все вокруг разбивается вдребезги.

Пройдет еще немало времени, и, когда он снова откроет глаза, он увидит, как к нему склоняется силуэт врача.

Этот силуэт будет ему что-то говорить о травме головы, о том, что он очнулся после комы, что у него нет документов; скажет, в какой больнице он находится, сколько он уже тут и как сюда попал.

И ему будет казаться, что он носится повсюду, потерянный, открывает двери, а за ними – безлюдные комнаты с вереницами пустых полок. И когда врач закончит говорить, он откроет рот и спросит:

– Кто я?

27

Ладно, смотри, нет смысла искать дальше.

Коктейля нет. Вообще нет никаких коктейлей.

У Вольфа были свои революционные открытия, ведь правда? Человек изобрел такие вещи, что, если бы я рассказал тебе о них, у тебя бы взорвался мозг, но древних коктейлей он не нашел. По крайней мере, в этом Стефан ошибался.

Более того, даже если бы у него имелся здесь какой-нибудь коктейль, я бы не советовала тебе выносить его отсюда. Вас поджидает Стефан. Он знает, что вы собираетесь приехать в музей и передать туда «кое-что важное».

Да, понятно, что можно сделать коктейли самим, смешать напитки и создать микс из воспоминаний. Если ты вдруг захочешь учудить что-нибудь подобное (многозначительное покашливание), погляди на один шкаф в ряду Н-22.

Сначала достань ключ – он находится в тумбочке у входа. Да, в этой низкой тумбочке. Она заставлена бутылочками, я знаю, но внизу лежит несколько связок ключей. Тебе нужна фиолетовая.

Потом дойди до ряда Н-22 и иди вдоль шкафов. Медленно. Не торопясь.

В какой-то момент на одной полке справа ты увидишь секцию за большими деревянными дверями.

Отопри их ключом из тумбочки.

Всё.

Не за что.

28

– Я не могу заплатить такую сумму, – твердо произнесла мадам Вентор.

Человек с карандашом за ухом, казалось, уже пришел в отчаяние.

– Но это нельзя просто обшить деревом, – сказал он, – мне придется заменить стойку. Здесь повреждена опора, а не только обшивка.

– Вы хотите, чтобы я заменила всю стойку, что ли?

– Вы только посмотрите на дырку внизу! Посмотрите!

– Дорогой мой, мне еще платить за ремонт стен, покупать столы и стулья – не говоря уж о ремонте пола. Даже не пытайтесь впихнуть мне паркет!

– Я что, виноват, что кто-то бросил вам сюда гранату? – пожал он плечами. – Ну, честное слово. Смотрите, если заменить стойку целиком, я могу сделать ее пошире. Здесь же даже некуда толком поставить кружку.

– Скажите, а вы хоть посмотрели, как мы называемся? Зачем мне стойка пошире?

Бен с Оснат сидели за одним из боковых столиков и следили за разговором.

– Похоже, он сейчас заплачет, – сказала Оснат.

– Сколько они уже говорят? Полчаса? – спросил Бен.

– У Вентор такое хобби – выносить мозг мастерам, пока она не получит все, чего хочет, – объяснила Оснат. – Ты бы видел, что она как-то раз сделала с техником, который ремонтировал нам кондиционеры. Этому парню повезло, что сейчас она в хорошем настроении.

С улицы доносились обычные утренние звуки. Бен и Оснат сидели и пили воду. Это было их молчаливое соглашение: в ближайшее время – только воду.

– Спасибо за вчерашний вечер, – сказал Бен. – Спасибо, что ты удержала меня в последнюю секунду.

– Пустяки, – ответила Оснат. – У всех такое бывает.

Они помолчали.

– Ты видел его глаза? – спросила Оснат. – Он был уже готов. Вольф знал, что делал, когда решил хранить эти воспоминания в запертом шкафу. Они сильно действуют. Интересно, как он это переживет.

– В конце концов, люди всё переживают, – ответил Бен. – А такие, как он, – тем более. Но мне кажется, что на некоторое время он нейтрализован. За это время Вентор точно успеет сделать с подвалом все, что захочет.

– А что она хочет сделать?

– Хочет все просмотреть, внести в каталог, самое ценное сдать на хранение в музей. Все остальное оставит тут, под замком.

– Она ничего не собирается продавать?

– По-моему, нет. Говорит, что это наследие, которое нужно передать следующим поколениям. С тех пор как мы вернулись, она стала очень сентиментальной.

– Интересно, что еще она обнаружит в подвале. Может быть, там есть какие-нибудь другие безумные изобретения Вольфа.

– Да, – сказал Бен, – правда, я думаю, что все разговоры о коктейлях и странных экспериментах Вольфа – это художественное преувеличение. Он был прежде всего коллекционером. Но, может быть, там найдутся какие-то сокровища – по местным масштабам. Она предложила мне работать у нее, делиться с ней своими библиотечными знаниями, поработать с каталогом; может быть, помогать с новыми курсами, обучать новых переживателей с помощью тех бутылок, что мы нашли в тумбочке…

– И что ты ответил?

Бен скривил губы:

– Не знаю. Вот думаю, что теперь делать. Последние дни были, мягко скажем, исключительными. Я тоже изменился. Я еще не знаю, как назвать все это. И как назвать себя. А ты? Что ты собираешься делать? Будешь и дальше работать в баре, как обычно?

– Не знаю, – ответила Оснат.

– Кажется, нам нужен совет, – сказал Бен.

– Кажется, да, – улыбнулась Оснат.

Они посмотрели на книгу, лежавшую на краешке стола.

– Кто откроет, ты или я? – спросила Оснат.

– Думаю, не важно, – ответил Бен.

Оснат протянула руку и взяла книгу.

– О’кей, – сказала она. – Давай посмотрим, что нам теперь делать.

Она пролистнула страницы – и наконец раскрыла книгу, посмотрела на разворот и повернула ее к Бену так, чтобы он видел.

Страницы были пустыми.

Бен улыбнулся и потянулся за стаканом.

Оснат закрыла книгу и положила ее обратно на стол. Медленно провела пальцем по краю стакана.

– Видимо, я ненадолго уеду попутешествовать, – сказала она наконец, задумавшись. – Я хочу пережить еще что-нибудь, повстречаться еще с какими-нибудь людьми. Подкачать мышцы – те, что отвечают за новые знакомства. Хочу настоящих знакомств и переживаний, не из бутылки. Путешествий, которые потребуют времени и вложений, – и будут только моими. Я хочу, чтобы со мной происходили разные вещи, хочу позволить себе плыть по течению.

Она подняла глаза на Бена:

– А ты?

– Не знаю, – сказал он. – Начну искать новую работу, наверное. Жить «в скобках» я точно больше не буду.

– Как у вас, все в порядке? – Это к ним подошла мадам Вентор.

Они заулыбались и закивали.

– Вы уверены, что ничего не хотите? Тост? Лимонад? Я не буду ничего в них класть, честное слово.

– Все хорошо, – сказала Оснат. – Воды – и все.

Вентор пожала плечами:

– Ладно, как хотите.

– Скажите, – вдруг произнес Бен. – Может, вам нужна моя книжка?

Вентор указала на книгу, лежавшую на столе:

– Твое руководство?

– Да, – сказал Бен. – Хотите? Возьмите, поставьте в книжный шкаф внизу, в убежище.

– В подвале.

– Хорошо, в подвале. – Бен улыбнулся и протянул ей книгу.

Мадам Вентор взяла ее и осмотрела со всех сторон.

– Мило, – сказал она наконец и отошла от них.

Оснат подождала, а потом улыбнулась Бену и подняла стакан.

– За что пьем? – спросила она.

Бен очнулся от раздумий.

– Хороший вопрос, – сказал он. – За настоящие переживания?

– За возможные изменения?

– За «Неустойку»?

– За пустые страницы в книгах?

Бен улыбнулся ей в ответ и тоже поднял стакан:

– Так много возможностей!

– Тогда за возможности, – провозгласила Оснат.

– За возможности, – согласился Бен.

Они чокнулись.

29

Ночь и место.

Какая-то ночь и какое-то место.

Сейчас по всему городу открывают бутылки. Всякие разные бутылки.

Пары, компании, одинокие люди, в том числе совершенно незнакомые друг с другом, поднимают бокалы – большие, маленькие, – отпивают несколько глотков и рассказывают истории.

О том, что было, когда… О том, что было, когда…

В светлом подвале, где-то там, посреди города, устроилась компания молодых людей, все в большом воодушевлении, перед каждым – стаканчик, а женщина в центре круга велит им выпить перед тем, как начнется курс.

Этажом выше, у бара, наполняют стаканы побольше.

По всему городу, по всему миру люди что-то пьют, глотают, рассказывают о чем-нибудь тем, кто сидит рядом с ними.

Кто-то смеется,

Кто-то слушает,

Кто-то рассказывает.

Помнишь, как,

Ты только послушай о,

Я уже рассказывал тебе, что у меня

произошло с,

О, это было офигенно,

я помню,

это было просто офигенно.

30

Ну, что скажете?

Все хорошо, отвечать необязательно. Можете даже не звонить. Уже когда мы встретились в том кафе и поговорили о книге, я знал, что вы согласитесь издать ее под своим именем. Вы не сразу перечитали ее. Но сейчас, когда вы закончили (почти), я знаю, что вы согласны.

Ну не надо изображать изумление. Что, в каждой главе надо описывать, где вы сидите, когда читаете? Ну, честное слово. Вы ведь поняли принцип.

Так вот, во-первых, спасибо.

Я очень рад, что вы собираетесь издать эту книгу.

Я знаю, что, дочитав до того момента, когда Бен выпивает море виски, чтобы быть готовым к драке, вы почувствовали, что это, наверное, чересчур, – но я рад, что вы передумали. А я, со своей стороны, больше не буду утруждать вас. Я буду рад всем рассказать, что книга – ваша.

Мне только нужно попросить вас об одном маленьком одолжении.

Есть замысел, который я сам не успел осуществить, и мне нужно, чтобы вы кое-что сделали для меня. Не волнуйтесь, вам не придется ничего писать или слишком много думать.

Я знаю, что до издания книга еще должна пройти длинный путь. Редактура, дизайн обложки и все такое. Я не об этом. Я имею в виду одно действие, которое нужно совершить после того, как книга выйдет из печати.

Через полтора месяца после начала продаж пойдите, пожалуйста, куда я напишу.

Нужно, чтобы вы были в темной одежде. Не важно, какой именно. Но сверху обязательно наденьте черный плащ. А на голову – синюю бейсболку. У вас есть такая.

Пойдите к книжному магазину, куда вы зашли утром того дня, когда мы встретились. Вы ведь знаете, какой магазин я имею в виду. Да-да, именно этот.

Но внутрь не заходите. Отправляйтесь туда ранним вечером и стойте на улице напротив. Просто стойте и наблюдайте.

В какой-то момент вы увидите, как в магазин входит молодой человек. Он немного поозирается кругом, потом подойдет к стопке книг, где будет лежать и моя, то есть ваша. Он возьмет книгу, прочтет то, что написано на задней обложке, а потом выглянет на улицу через витрину. И посмотрит прямо на вас. Тогда и вы посмотрите прямо на него.

Не улыбайтесь! Просто посмотрите на него.

А когда он купит книгу, идите за ним до дома. На безопасном расстоянии, не слишком близко, чтобы он не впал в панику. Лучше, чтобы он вас даже не видел, если это возможно. Ну, как ведут слежку.

А когда он поднимется к себе, постойте на улице еще немного. На этот раз – напротив окон его квартиры. Его окно – второе справа на третьем этаже. Просто постойте там минут двадцать. Максимум – полчаса.

А потом идите домой. Всё.

Думаю, вы поняли, о чем речь.

Спасибо. Я искренне вам признателен.

Эпилог

– А что у них внутри? – спросил мальчик, глядя на белую тарелку, которую клоун держал в руке. На тарелке правильным треугольником были разложены три шоколадные конфеты разной формы.

Клоун посмотрел на него, а потом снова на тарелку.

– О, хороший вопрос! – сказал он. – Вот эта, круглая, – с ореховым кремом, а в этой – обычный шоколад, но такой, хрустящий, а в третьей – вареная сгущенка.

Ребенок серьезно взглянул на него.

Он лежит здесь уже десять месяцев, опутанный и продырявленный всякими трубочками. Эти серые стены, оклеенные эмблемами диснеевских мультиков, уже стали его вторым домом. Он знает этого клоуна и уже привык, что один и тот же вопрос всегда приходится задавать дважды.

– Ну, – тихо спросил он, так, чтобы никто не услышал, – а внутри-то что?

– А-а-а. – Клоун нагнулся к нему и прошептал: – Совсем внутри?

– Да. Совсем внутри.

– Значит, так. – Он снова показал на три шоколадные конфеты. – В этой – путешествие на Голанские высоты – я ездил туда на прошлой неделе, погода была супер, а еще я видел овечек. В этой – скачки, которые состоялись в начале недели, но я сидел за воротами, потому что билетов не было. А в этой – поездка на велосипеде, это я ездил буквально вчера, по нашему бульвару. Туда и обратно.

Больной мальчик переводил взгляд с конфеты на конфету, поджав губы и сосредоточившись до предела. Что ни говори, ему предстояло принять важное решение.

– Велосипед.

– Велосипед? – спросил клоун шепотом. – Точно?

– В ней еще ореховый крем, да? – спросил мальчик.

– Да.

– Тогда велосипед.

Бен улыбнулся, но из-под красного носа улыбки было не видно.

– Тогда, пожалуйста, вот конфета с ореховым кремом и поездкой на велосипеде.

Он протянул мальчику тарелку, и тот схватил конфету. Перед тем как отправить ее в рот, он прижал палец к губам, призывая сохранить все в тайне:

– Ш-ш-ш!

– Ш-ш-ш! – прошептал Бен в ответ.

А через час он пришел домой, все еще с красным носом.

– Вот и мой клоун! – Она подбежала к нему и повисла у него на шее.

– Как дела, зайка?

– Значит, теперь я зайка? Все хорошо.

Он посмотрел ей в глаза и улыбнулся.

Она сняла с его носа красный шарик.

– Это мешает мне, – сказала она и поцеловала его. – Люблю, когда ты рано возвращаешься, – добавила она, когда они оторвались друг от друга.

– Я тоже, – улыбнулся он.

Он опустил взгляд и положил руку ей на живот:

– А как там жилец?

– Жилец не платит за квартиру и все время чего-нибудь требует, – ответила она, кладя свою ладонь на его руку. – Хорошо, что через два месяца его контракт закончится.

– А чем это пахнет с кухни?

Она заглянула на кухню.

– Это я экспериментировала, – сказала она. – Изобрела новые конфеты. Надо будет придумать им название и решить, что в них будет.

– Из чего они? – спросил Бен, расстегивая рубашку.

– Горький шоколад, вишневый ликер, немного карамели, а сверху – белый шоколад, с полгорошины. – Она изобразила пальцами эти полгорошины. – Открой рот!

Она положила ему в рот кусочек шоколада. Кстати, выглядело красиво.

– Мм, – сказал он. – Мм!

– Правда?

– Мм!

– Потом сходим докупим ингредиентов и приготовим еще таких, хорошо?

– Как это сходим потом? – спросил он. – Нам сегодня на свадьбу, ты забыла? Мне нужно снять грим и помыться. Кстати, понятия не имею, где этот зал. А опаздывать не стоит.

– А, точно, точно. – Она хлопнула себя по лбу. – Свадьба этой твоей подруги. Как ее зовут?

– Оснат, – ответил он, снимая ботинки. – Давай приедем вовремя, ладно? Это моя хорошая подруга.

– Приедем, приедем. А кто жених?

– Я его толком не знаю, – ответил он. – У них какая-то безумная история знакомства. Она путешествовала по всему миру. Аргентина, Новая Зеландия, Европа. Как-то раз, когда она ехала в поезде из Испании во Францию, в вагон вошел контролер, и она не поняла ни слова из того, что он говорил. Она стала искать кого-нибудь, кто объяснил бы ей, чего он, наконец, хочет. Но в вагоне не было никого, кроме одного человека, который спал на последней лавке. Тогда она разбудила его, он помог ей, а потом они вдруг поняли, что знакомы и что он был постоянным клиентом в баре, где она работала. Он жил в доме через дорогу – а они почти ни разу не разговаривали, и вот, через полтора года, на расстоянии в полторы тысячи километров от дома, они встретились. Где-то в Европе, в поезде.

– И дальше, конечно, они путешествовали уже вместе?

– Естественно. А теперь женятся.

– И он все это время был у нее под носом.

– Да. Прикольно, правда?

– Прикольно, – кивнула она. – Сколько еще у нас времени?

– До выхода? – переспросил он. – Еще полтора часа примерно.

– Тогда давай, – сказала она и схватила его за руку, – хочу полежать вместе на диване.

– Ну, не сейчас. Мы не заметим, как пройдет время, и опоздаем, – пытался он вяло протестовать, пока она тащила его за руку.

– Не надо так говорить с беременной женщиной, – ответила она и погрозила пальцем. – Особенно если она еще и твой работодатель.

– Ты не работодатель! Мы же договорились, что это совместный бизнес! – поправил он. А она толкнула его на диван и пошла включать музыку.

– Пока все идеи новых конфет – мои. – Она вставила диск в дисковод.

– Не важно, – сказал он.

– Очень даже важно.

Она села рядом и положила голову ему на плечо. Ноги тоже оказались на диване, и она прижалась к нему своим округлившимся телом.

Раздались первые аккорды «Yesterday». Она очень любила «Битлз».

Он сидел, поддерживая плечом ее голову и как бы вбирая в себя тепло ее тела. Вдруг в окне он увидел, как прыгает маленькая пестрая птичка.

– Хм, – произнес он.

– Что? – Она подняла голову.

– Ничего, – улыбнулся он. – Просто дежавю.

– Что?

– Дежавю.

– Мм… Ладно, не важно.

Она снова положила голову ему на плечо и придвинулась поближе.

– Десять минут – и я иду в душ, – сказал он.

– Да-да, мы слышали, – ответила она, подняла голову и аккуратно поцеловала его в клоунскую щеку. – Да-да.

Благодарности

Вся эта книга – код, который расшифровывает код.

Это код, потому что никто на самом деле не читает слова так, как они написаны. Каждый читает их немного по-своему, и интерпретация читателя никогда не совпадает с тем, что зашифровал автор. Но и автор, когда пишет, заново открывает и интерпретирует то, что у него в душе.

Эта книга писалась почти пятнадцать лет, у нее было с дюжину версий и вариантов. В основе этого долгого процесса лежала идея о том, чтобы написать такую книгу, которую можно расшифровывать бесконечно, которая сможет обращаться к любому читателю. Ко всем, кто там, снаружи. Но оказалось, что это полная ерунда.

За эти пятнадцать лет я понял две важные вещи.

Первая – что я не смогу опубликовать эту книгу под своим именем. Чтобы замысел сработал, нужен кто-то, кто согласится спрятать меня за своей широкой спиной. Книга, которую я случайно нашел в одной книжной лавке, привела меня к тому, кто в конце концов взял на себя эту миссию.

Вторая – что нельзя написать одну книгу, адресованную всем. Ключи, при помощи которых мы расшифровываем, у каждого свои. Нельзя написать книгу, прямо обращающуюся даже к ста людям, даже к тридцати.

Так что в конце концов я решил написать книгу для четверых.

Они тоже поймут не все, но, по крайней мере, я смогу сказать, что попытался, и надеюсь, что это их тронет. Видимо, на большее мой скромный талант не способен. Так мне удалось написать эту книгу.

Спасибо.

Бену, человеку, который писал больше слов в скобках, чем кто бы то ни было из всех, кого я знаю,

Оснат, барменше с ямочками на щеках, которая любит прыжки с парашютом и британскую музыку,

Йоаву, человеку, который согласился всем рассказать, что эту книгу написал он,

и тебе.

Примечания

1

Гивъатаим – район Большого Тель-Авива (городской агломерации Тель-Авив – Яффо), находящийся между собственно Тель-Авивом и Рамат-Ганом.

2

Бейсджампинг – наиболее опасный вид парашютного спорта: спортсмен не выпрыгивает из самолета, а спрыгивает с неподвижного объекта. Расстояние до земли, которое ему предстоит пролететь, меньше, чем при прыжке с самолета. Кроме того, существует риск разбиться при столкновении с объектом, откуда спортсмен спрыгнул.

3

Вторая Алия – вторая волна иммиграции евреев в Палестину (1904–1914), в ходе которой туда приехали примерно 35 000 евреев, преимущественно из Восточной Европы. Они основали немало сельскохозяйственных поселений, в том числе первый израильский кибуц «Дгания».

4

«Вся президентская рать» – фильм 1976 г. о расследовании Уотергейтского скандала, выполненном журналистами газеты «Вашингтон пост».

5

«Дэйли плэнет» – вымышленная чрезвычайно влиятельная газета, которая описывается в серии комиксов «Экшен комикс».

6

«Бейтар» – израильский футбольный клуб. В своем примечании Бен обыгрывает совпадение названий: точно так же называлось сионистское ревизионистское движение, которое возглавлял Зеэв (Владимир Евгеньевич) Жаботинский.

7

Петах-Тиква – город, примыкающий к Тель-Авиву с востока.

8

Намек на «сухой закон», действовавший в США в 1920–1933 гг. Луизиана, как один из центров американского пивоварения, сильно пострадала от него.

9

«Человек с зонтом» – герой одноименной повести Р. Даля. И так же называют человека, возможно причастного к убийству Кеннеди. Он был одним из зрителей проезда президентского кортежа 22 ноября 1963 г. и, вероятно, сообщником Харви Ли Освальда: считается, что при помощи зонта он подавал убийце знаки.

10

Парадокс Банаха – Тарского – парадокс из теории множеств, который обычно иллюстрируется с помощью разбиения сферы. Утверждается, что любой шар можно «разрезать» на несколько частей, из которых потом «сложить» два точно таких же шара.

11

На религиозный праздник Лаг-ба-Омер (отмечается весной, примерно через три недели после окончания Песаха) традиционно жгут костры.

12

Гремлины – мифологические существа-вредители, популяризованные английским писателем Р. Далем.

13

Вопрос убежищ («защищенных пространств», находящихся на территории дома или квартиры), куда можно спрятаться на случай ракетного обстрела, остается в Израиле актуальным. В каждой квартире должна быть комната с укрепленными стенами, а в каждом доме – особое укрепленное место: лестничная клетка или подвал.

14

Шеш-беш — ближневосточная настольная игра, почти полный аналог европейских нард.

15

«Камп Ноу» – стадион футбольного клуба «Барселона», самый большой футбольный стадион в Европе.

16

Автоматическое уведомление об отсутствии в офисе (англ.).

17

Цветы Баха – смесь цветочных эссенций, используемая в качестве успокоительного средства. Разработана в 1930-е гг. английским врачом Э. Бахом.

18

Билли Кид, настоящее имя Уильям Генри Маккарти (1859–1881), – американский преступник, со временем (уже посмертно) ставший одним из символов Дикого Запада.

19

Кибуц (киббуц) – израильское сельскохозяйственное поселение с коллективной собственностью. В последние 20–30 лет многие кибуцы были приватизированы, некоторые перестали заниматься сельскохозяйственной деятельностью. В данном случае новые владельцы кибуца открыли на месте животноводческих угодий банкетный зал.

20

Во время традиционной еврейской свадебной церемонии жених и невеста стоят под особым балдахином – полотнищем, натянутым на четыре шеста, которые держат четверо мужчин.

21

«Дамы и господа, мальчики и девочки – шоколадная комната!» (англ.) – цитата из песни «Чистое воображение», написанной для фильма «Вилли Вонка и шоколадная фабрика».

22

Лос-Аламос – лаборатория (штат Нью-Мексико, США), в которой была разработана американская атомная бомба.

23

Лехаим – традиционный еврейский благопожелательный тост.

24

Эйлат – город на южной оконечности Израиля, на берегу Красного моря. Популярен среди любителей дайвинга и подводного плавания: в заливе очень хорошо видны коралловые рифы и морская фауна.

25

Аллюзия на роман Р. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

26

Как пали сильные — цитата из Ветхого Завета (2 Цар. 1: 19).

27

«Пинта», «Нинья» и «Санта-Мария» – корабли, из которых состояла экспедиция Христофора Колумба, открывшая Америку.

Content

Йоав Блум
Руководство к действию на ближайшие дни

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Эпилог

Благодарности

Примечания