Наталья Александрова, Валерия Вербинина, Анна и Сергей Литвиновы, Марина Крамер, Екатерина Островская, Альбина Нури, Екатерина Барсова, Людмила Мартова

Петербургский детектив

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Наталья Александрова

Бронзовое копыто

Капитану Мехреньгину снился сон.

Точнее, кошмар.

Начать с того, что ему снилось, будто он – не он, не капитан Мехреньгин, а его собственный напарник Жека. Одно это само по себе уже невыносимо. Уж если быть не самим собой, так хоть кем-то, с кем не стыдно поменяться ролями – например, актером Шварценеггером или футболистом Марадоной. Но быть собственным напарником, пусть даже этот напарник – Евгений Топтунов – почти двухметрового роста…

Но, как будто этого было недостаточно, этот приснившийся Мехреньгину Жека удирал по пустынным, словно вымершим улицам от огромной лошади с таким же огромным всадником. Рядом с этим всадником двухметровый Жека казался букашкой.

Куда бы ни сворачивал несчастный Жека, всадник на громадной лошади непременно сворачивал за ним, тяжелые копыта гремели по булыжной мостовой, лик его, озаренный бледной луной, был грозен. Огромная тень накрывала несчастного Жеку, и могучая рука всадника тянулась, пытаясь схватить несчастного беглеца за шкирку, как напроказившего котенка.

Когда он уже утратил всякую надежду на спасение, когда смерть казалась ему неминуемой, над головой его разверзлись мрачные небеса и зазвучала величественная и торжественная музыка – «Гимн великому городу» композитора Глиэра.

Музыка эта разбудила несчастного Мехреньгина.

Еще не вполне проснувшись, но испытав облегчение от того, что бегство его от исполинского всадника было всего лишь сном, Мехреньгин забормотал:

– Сейчас… еще одну секунду… всего одну… вы не волнуйтесь, я успею собраться…

Дело в том, что, услышав сквозь сон «Гимн великому городу», Мехреньгин решил, что возвращается ночным поездом из Москвы. Когда этот поезд подходит к перрону Московского вокзала, родной город приветствует его музыкой Глиэра.

Наконец Мехреньгин осторожно сел, спустил ноги (ведь он, скорее всего, находился на верхней полке) и только тогда окончательно проснулся и сообразил, что находится вовсе не в поезде, а у себя дома, а музыка звучит из его собственного мобильного телефона.

Протянув руку за телефоном, он поднес его к уху и проговорил хриплым со сна голосом:

– Капитан Мехреньгин слушает! Кому это в такую рань неймется?

– Спишь, Мехреньгин? – прозвучал в трубке до боли знакомый голос напарника Жеки. – Сейчас ты проснешься. И быстренько прибежишь на работу.

– Ты что – убежал от того всадника? – удивленно осведомился Мехреньгин.

– От какого еще всадника?

– От какого? Известно, от какого… от Медного всадника… – ответил Мехреньгин, до которого наконец дошло, кто именно преследовал его – или Жеку – в сегодняшнем сне.

– Ты что, еще не проснулся? – обиженно проговорил Жека. – Так вот, просыпайся и приезжай! Тут такое… такое… такое… короче, приезжай, сам увидишь.

Мехреньгин тяжело вздохнул. Он понял, что отвертеться не удастся, бросил телефон и поплелся в ванную.

Через час он уже подходил к отделению полиции, где служил последний год – с тех пор как их с Жекой перевели в Адмиралтейский район. Отделение располагалось в самом центре города, на Гороховой улице, и Мехреньгин по пути к нему прошел мимо Медного всадника. Он покосился на огромного вздыбленного коня и его величественного седока, невольно вспомнив сегодняшний сон, страшную погоню по ночным улицам Петербурга и грозное лицо царя, озаренное бледной луной, плывущей в разрывах туч…

Сейчас лицо Петра Первого было величественно и спокойно, он невозмутимо оглядывал Неву и Исаакиевский собор, а на людишек, снующих внизу, не обращал ни малейшего внимания.

Мехреньгин обошел памятник, и вдруг от его ограды к нему метнулся какой-то человек в потертой куртке с поднятым воротником и что-то зашептал.

– Вам чего, гражданин? – опасливо проговорил капитан.

Странный гражданин заговорил чуть громче, и Мехреньгин наконец разобрал его слова:

И во всю ночь безумец бедный

Куда стопы ни обращал,

За ним повсюду Всадник медный

С тяжелым топотом скакал.

– Вы это о чем? – удивленно спросил Мехреньгин, снова вспомнив кошмарный сон…

Но странного человека уже и след простыл.

Перед входом в отделение, несмотря на ранний час, толпились сотрудники.

– Что случилось-то? – спросил Мехреньгин, увидев среди них своего напарника, который возвышался над ними, как корабельная сосна над низкорослым кустарником.

– А ты взгляни! – Жека отступил в сторону, и Мехреньгин увидел на асфальте перед самым порогом человеческое тело. Тело было неподвижное. Светлые волосы на затылке потемнели от крови.

– Елки-палки! – проговорил капитан. Других слов у него не осталось.

– Это ты верно подметил! – отозвался Жека. – Именно что елки и палки, а также другие пиломатериалы! А если точнее – натуральная провокация.

– Кто такой? – перебил Жеку Мехреньгин. – Личность потерпевшего установили?

– Хрен чего тут установишь, – уныло сказал молодой незнакомый парень, шаривший по одежде трупа.

Мехреньгин машинально отметил, что одежда хоть и мятая и запачканная, но приличная, наверняка дорогая, а ботинки уж и вовсе дорогущей итальянской фирмы. У них в прошлом месяце ограбили обувной бутик, с тех пор Мехреньгин в мужской обуви очень хорошо разбирался.

– Ничего не найти – ни бумажника, ни документов, все карманы пусты, – вздохнул парень и поднялся. – Ну и геморрой будет личность устанавливать!

– Ограбление, – заявил Жека, – определенно ограбление. Дали чем-то тяжелым по голове и ограбили. Судя по одежде, мужик не бедный был, денежки водились.

– Точно, – вздохнул Мехреньгин, но тут посмотрел на руки трупа и удивился. Руки совсем не подходили человеку в такой одежде и обуви. Руки были самые что ни на есть рабочие – с обломанными ногтями и въевшейся кое-где грязью. Такие руки подошли бы какому-нибудь работяге – автослесарю или фрезеровщику с завода, но никак не богатому мужику в дорогой итальянской обуви.

– Странно… – пробормотал Мехреньгин.

Жека тут же насторожился. Он прекрасно знал своего напарника и знал эту интонацию.

Дело в том, что капитан Мехреньгин очень любил всевозможные странности и загадки. Причем, по наблюдению коллег, всегда задавал их себе сам. То есть там, где можно и нужно было смотреть проще, Мехреньгин вечно все усложнял. За что начальство частенько его поругивало. Но, однако, процент раскрываемости все же был у капитана неплохой, поэтому его и терпели.

Жека был парень простой и загадок не любил, однако с Мехреньгиным старался по этому поводу не ссориться – все же напарник есть напарник.

Сейчас он попытался Мехреньгина отвлечь.

– Ну, это какую же надо наглость иметь, чтобы прямо перед самым отделением труп оставить! – разглагольствовал он. – Особенно если учесть, какой сегодня день.

– А какой? – Мехреньгин заморгал, думая, что таким способом он освежит свою память.

– Что, забыл, да? – ухмыльнулся Жека. – Такие вещи забывать нельзя! Сегодня, между прочим, начальника нашего день рождения. И не просто день рождения, а можно сказать, юбилей. Кстати, ты деньги на подарок ему сдал?

– А вот сдал! – гордо сообщил Мехреньгин, вспомнив, что вчера занял на подарок у Леночки из бухгалтерии и отдал деньги Сырникову, который обычно занимался такими вещами.

И тут же произнес то, что другие не решались:

– А он-то сам уже видел? Юбиляр наш?

– Пока не видел.

– А тогда чего мы ждем?

– Ждем, пока Ленский придет. Патологоанатом. Ты же знаешь, что будет, если труп убрать прежде, чем он его осмотрит.

Мехреньгин знал. И все в отделении знали. Если свежий труп хотя бы немного передвинуть раньше, чем его успеет осмотреть патологоанатом – тут такое начиналось… начиналось то, что в отделении называли арией Ленского. Услышав Ленского, всем сразу хотелось удалиться. Куда угодно.

К счастью, Ленский подоспел, оглядел труп, заявил, что причина смерти – удар в затылок тяжелым тупым предметом, и разрешил унести его с улицы.

– А как примерно выглядит орудие убийства? – поинтересовался Мехреньгин.

– После вскрытия скажу! – отрезал патологоанатом.

– Ну, хоть примерно! – взмолился капитан. – Нам же надо знать, что искать!

– Примерно я уже сказал: тяжелый тупой предмет. Очень тяжелый и очень тупой. Примерно как ты.

– Я бы попросил! – обиделся Мехреньгин.

– Просить можешь, но все подробности – после вскрытия! – и Ленский удалился.

Тут к ним подошел Леша Сырников и фальшивым голосом проговорил:

– Ребята, выручите!

– Денег нет, – честно ответил Мехреньгин.

– Да мне не деньги нужны! Я подарок полковнику еще не купил, а сейчас мне Тамара позвонила, сказала, что Мишка в школе подрался, нужно срочно ехать утрясать проблему. Купите подарок, а?

– Ты че, Леха? – возмутился Мехреньгин. – Ты же всегда подарки покупаешь! Мы вообще не знаем, что и как!

– Да чего там знать-то? Подберите что-нибудь по нашим деньгам… денег немного, так что выбор будет небольшой.

– Да где хоть подбирать? Из какой хоть оперы?

– Известно, из какой – из оперы Чайковского «Евгений Онегин»! Да шучу, шучу! – Сырников заметил, что Мехреньгин записывает его слова, и испугался.

– Тут неподалеку магазин есть, называется «Все для дома». Зайдите туда, наверняка что-нибудь подберете.

– Шуруповерт какой-нибудь? – задумчиво проговорил хозяйственный Жека.

– Трудно с тобой, Топтунов! – вздохнул Сырников. – Знаешь, какой главный принцип при покупке подарка?

– Какой?

– Нужно покупать то, что человек сам себе никогда не купит. Что, полковник не может сам себе шуруповерт купить? Может, и наверняка купил уже. Купить мужику шуруповерт – все равно что женщине сковородку…

– Значит, что-то бесполезное нужно покупать?

– Ну, можно и так сказать.

– Ну, Сырников, – заныл Жека, – ты в этом так хорошо разбираешься, вот и покупай сам!

– Нет-нет, мужики, мне некогда, меня уже ждут! – Сырников сунул в руки Мехреньгину конверт с собранными деньгами и исчез в неизвестном направлении.

– Умеют же некоторые спихнуть на других самое неприятное! – протянул Жека. – Ладно, Валя, может, ты один управишься? Магазин рядом, выбери что-нибудь…

– Нет уж! Мы с тобой напарники или как?

– Напарники!

– А это значит, что мы должны все делать на пару! Пойдем уже, чем раньше начнем, тем скорее освободимся!

Однако быстро освободиться им не удалось. На дверях магазина «Все для дома» висела табличка «Закрыто на переучет».

– И что нам теперь делать? – проговорил Мехреньгин, тоскливо разглядывая эту табличку.

– А вон еще какой-то магазин! – Жека показал на соседнюю дверь.

На этой двери красовалась надпись «Художественная галерея «Грифон».

– Разве же это магазин? Тут написано «Галерея».

– Ну и что? Возле моего дома есть магазин постельного белья, так он тоже галереей называется. Это они как бы намекают, что у них тут все на высоком художественном уровне.

– И дорогое очень. А у нас денег сам знаешь…

– Знаю. Но давай все же зайдем, поглядим. Нам же без подарка возвращаться никак нельзя.

Напарники вошли в галерею. При этом негромко звякнул дверной колокольчик.

Мехреньгин застыл на пороге галереи, растерянно оглядываясь по сторонам.

Вокруг него стояли странные предметы – клубки, сплетенные из ржавой арматуры, мотки колючей проволоки, железные загогулины, конструкции из обрезков труб и прочие неопознанные предметы непонятного назначения.

– Это вообще что такое? – испуганно проговорил Мехреньгин.

– Это – объекты современного искусства! – ответил ему звонкий мелодичный голос.

Капитан повернулся на этот голос и увидел юное создание с прозрачными голубыми глазами и облаком золотых волос.

– Искусства? – переспросил капитан.

Слово «искусство» ассоциировалось у него с мраморными статуями и картинами в золоченых рамах, во всяком случае, с чем-то красивым и возвышенным, но никак не с ржавой арматурой и колючей проволокой, какую можно найти на любой свалке.

Мехреньгин присмотрелся к конструкции, которая стояла в углу, – что-то такое проволочное, на четырех подпорках разной высоты, а впереди торчала большая консервная банка, примерно как от ананасового компота, литра на полтора. В банке были сделаны дырки – три большие и много маленьких, и вот из этих маленьких дырочек торчали спиралевидные проволочки.

Мехреньгин вспомнил, как буквально вчера у него отвалилась половина крючка в ванной и как он намучился, пытаясь приспособить вместо крючка свернутую проволоку, палец порезал, до сих пор больно.

Какая-то мысль мелькнула в голове, но тут же ушла, поскольку капитан отвлекся на блондинку с голубыми глазами – на нее-то было гораздо приятнее смотреть, чем на весь этот металлолом.

– Да, – щебетало неземное создание, – в современном искусстве главное – это концепция, и в этом случае концептуальный подход автора выражается в том, как он решает пространственные задачи…

Мехреньгин ничего не понял, но ему и не нужно было понимать: он наслаждался самими звуками голоса.

– А что, – проговорил Жека, разглядывая конструкцию из перекрещивающихся шпал, на верхнюю часть которой был нахлобучен старый огнетушитель. – Как Сырников сказал? Нужно покупать то, что человек сам себе не купит. Вот эту хрень полковник себе точно никогда не купит!

– Прекрасный выбор! – зажурчал мелодичный голосок. – Эта композиция называется «Поиски справедливости»…

– Вот, и название подходящее! – обрадовался Топтунов. – Именно этим мы и занимаемся!

– А ты цену видел? – Мехреньгин показал напарнику табличку, на которой стояла цифра с несколькими нулями.

– Ой! – Жека попятился. – Нет, такая дорогая справедливость нам не нужна! Пойдем отсюда!

– Автор этой композиции скульптор Михайловский – очень известный художник, его работы высоко ценятся!

– Это не опечатка? – возмущался Жека. – Да я такую фигню могу за час соорудить! Наберу деталей во дворе и сварю их за минуту…

– Ну, я же вам сказала – это современное искусство, в нем главное – это концепция, мысль, которую вложил автор в свое творение.

– Девушка, милая, концепция – это, конечно, хорошо, но мы ищем подарок для коллеги, – начал Мехреньгин. – У нас средства ограниченные…

– Ну, если так… – девушка завертела головой. – У нас здесь была одна композиция… не очень дорогая, а вчера ее еще понизили в цене… где же она?

Девушка нырнула под прилавок и тут же вытащила оттуда металлический глобус на подставке.

Глобус был сделан под старину, и даже очертания морей и континентов на нем были какие-то непривычные. С одной стороны он был немного помят.

– А что! – Жека с интересом уставился на глобус. – Полковнику понравится! А главное – он бы себе такое никогда не купил! Точно – не купил бы!

– А сколько стоит? – осторожно осведомился Мехреньгин.

Девушка назвала цену, которая как раз вписывалась в их финансовые возможности.

– Это судьба! – решительно заявил Жека. – В случае чего – все на Сырникова свалим!

Когда напарники вошли в отделение полиции, волоча тяжеленный глобус, завернутый в подарочную бумагу, навстречу им попался тот самый парень, что возился с телом на улице.

– Ходите? – Он выглядел ужасно довольным, буквально лучился от радости. – Ноги только стаптываете зря. А я уже все выяснил про покойничка нашего. Володя.

– Что? Его Володей зовут?

– Нет, это меня Володей зовут, я сегодня первый день у вас и все выяснил.

– Как так? Там же в карманах ничего не было!

– А вот так. Нашел за подкладкой у него обрывок чека из итальянского ресторана «Пьеро». Сунулся туда, они мне номер карты сказали, которой он расплачивался. Карта «Виза», Дельта-банка.

– И что, – прищурился Мехреньгин, – ты хочешь сказать, что там, в банке, тебе так прямо и дали все координаты владельца карты? Вот так, сразу?

– Ну-у… нет, конечно. Просто у меня там девчонка знакомая работает, она посодействовала неофициально. Короче, убитый – Михайловский Герман Петрович, одна тысяча семьдесят шестого года рождения, прописан по адресу… сейчас посмотрю…

– Михайловский? – переспросил Мехреньгин. – Где-то мы эту фамилию слышали.

– Мало ли где. Фамилия распространенная.

– Родственники у этого Михайловского есть? – перебил его Жека.

– Вроде нету, жил один. Жена была, но сейчас они в разводе уже три года.

– Все равно надо жене сообщить, может, она что знает, как он ночью тут оказался. Как бы выяснить, кто она?

– Уже, – довольно сказал парень, – и никуда бежать не надо, просто сел за комп и все узнал. Значит, жена бывшая Белкина Татьяна Дмитриевна, год рождения тот же, владелица художественной галереи «Грифон». Так что, ребята, я за вас работу сделал, с вас причитается… а вы чего?

Напарники смотрели друг на друга, причем у капитана Топтунова глаза стали круглыми и вылезли на лоб. У капитана Мехреньгина с глазами было все в порядке, зато очки соскочили на кончик носа.

– Как ты, Вова, сказал – «Грифон»? – спросил Жека.

– Ну да, галерея «Грифон», как раз тут недалеко находится.

– Да знаем уж…

– А вы, ребята, куда это? – всполошился Володя. – Я думал – пообедать сходим, пива выпьем. Я пошутил насчет того, что с вас причитается, я сам поставлю, для знакомства.

– Ты, Вова, знаешь, какой сегодня день? – спросил Жека. – Правильно, у нашего начальства полковника Лося юбилей, так? Так с чего это мы будем пивом наливаться, когда вечером у нас банкет. А до того нужно это убийство по горячим следам раскрыть, потому как начальника не хочется огорчать, не хочется человеку праздник испортить. Он хоть и строгий начальник, но справедливый, у тебя еще будет случай в этом убедиться. Так что с пивом придется погодить.

– Ну и как тебе этот, новенький? – осторожно спросил Мехреньгин, плотно прикрыв за собой дверь.

– Да какой-то он самодовольный очень, хвастливый, – ответил Жека, – все я да я… Вряд ли он у нас приживется. С другой стороны, пообтешется, поймет, что вперед батьки в пекло соваться при нашей работе не стоит… Ну что, опять в этот «Грифон» пойдем?

– Давай только сначала к Ленскому зайдем, он наверняка уже что-то выяснил!

Напарники спустились в подвал, где находились владения патологоанатома Ленского.

Ленский стоял над столом, на котором находилось что-то серо-красное. Мехреньгин не любил крови и поэтому старался не смотреть на потерпевшего. Вместо этого он уставился на стену. На стене, на безопасном расстоянии от стола, висел календарь с видами города. Он был открыт на странице с Медным всадником. Памятник был сфотографирован в таком ракурсе, будто бронзовый конь вот-вот опустит копыта на патологоанатома и его безмолвного подопечного. Царь на фотографии смотрел высокомерно и презрительно.

Услышав шаги, Ленский обернулся.

На нем был заляпанный кровью халат, белая шапочка прикрывала волосы, глаза прятались за огромными защитными очками, на руках – окровавленные перчатки. При виде этих перчаток Мехреньгин невольно вспомнил мясной магазин возле метро и подумал, не перейти ли на вегетарианские продукты. Хотя вот если сосиски, то в них ведь все равно мяса нету…

– Вам чего надо? – раздраженно осведомился Ленский. – Вы видите, что я еще работаю?

– Нам бы хоть какие-то предварительные результаты… – заныл Мехреньгин. – Насчет орудия убийства…

– Я же сказал – тяжелый тупой предмет!

– А поточнее? Будь другом, скажи хоть что-то! Нам работать нужно, с нас полковник головы поснимает…

– Это он может… – вздохнул Ленский, стаскивая перчатки. – Ну, ладно… так и быть… предварительно, конечно, но, судя по форме раны, орудие убийства выглядело примерно так… – и он нарисовал на листе бумаги большую вытянутую дугу.

– Похоже на подкову… – протянул Жека, заглядывая через плечо напарника.

– Только очень уж большая подкова! – возразил Ленский. – Это какая же лошадь должна быть!

– Владимирский тяжеловоз, – предположил Жека и на всякий случай пояснил: – Была такая порода. Очень крупная.

Мехреньгин снова перевел взгляд на календарь.

Бронзовый конь грозно нависал над комнатой, казалось, вот-вот, и он опустит свои огромные копыта на маленьких, ничтожных людей…

В памяти не к месту всплыли строчки:

«Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?..»

Капитан вспомнил свой сегодняшний сон, вспомнил, как он убегал по улицам ночного города, как копыта бронзового коня грохотали по булыжной мостовой…

Так, может, этот конь и затоптал потерпевшего? Что за бред!

Мехреньгин потряс головой.

– Валя, тебе плохо, что ли? – забеспокоился Жека. – Чегой-то ты такой бледный стал, прямо зеленый…

– Счас, у меня тут где-то нашатырь имеется! – засуетился Ленский. – Или, может, кофейку покрепче сделать?

– Нет, мы уж пойдем! – Мехреньгин снова покосился на календарь, и ему показалось, что Петр едва заметно подмигнул. И чего только не привидится в этом жутком подвале у Ленского!

– Я соскобы взял, на анализ пошлю, так что завтра из лаборатории полный ответ будет! – крикнул Ленский им вслед. – Но пока скажу, что орудие из металла, вроде латуни.

– Или бронзы? – встрепенулся Мехреньгин.

– Может, и бронзы…

Вернувшись от Ленского, Мехреньгин уселся за стол и начал что-то рисовать на чистом листе бумаги.

– Мы вообще обедать сегодня пойдем? – спросил его Жека.

– Ты иди! – Мехреньгин вскочил из-за стола. – Ты иди, а мне тут одну вещь проверить надо!

Он вылетел из комнаты. Жека подошел к столу напарника и посмотрел на покрытый рисунками лист. Там были сплошные лошади – большие и маленькие, скачущие и поднявшиеся на дыбы.

Жека покачал головой и пошел обедать.

Тем временем Мехреньгин обошел площадь и подошел к знаменитому памятнику. Медный всадник строго взирал на него с высоты своего положения.

Мехреньгин вспомнил свой сон и почувствовал холодок где-то в животе. Однако он преодолел робость, перелез через ограду и вскарабкался на гранитный постамент.

Вблизи бронзовый конь казался еще больше, еще страшнее.

Вдруг из-за постамента выскользнула какая-то фигура. Приглядевшись, капитан узнал того же странного типа, который подходил к нему утром. И так же, как утром, псих забормотал:

И он по площади пустой

Бежит и слышит за собой —

Как будто грома грохотанье —

Тяжело-звонкое скаканье

По потрясенной мостовой…

– Тебя еще не хватало! – прикрикнул на него капитан – и городской сумасшедший исчез.

Мехреньгин вытащил из-за пазухи листок, на котором Ленский нарисовал орудие убийства, привстал на цыпочки и потянулся к бронзовому копыту, чтобы приложить к нему рисунок. Дотянуться до копыта никак не удавалось, но и без того было видно, что формы рисунка и копыта практически совпадают. Капитан вытянулся, как мог, но ему не хватало нескольких сантиметров.

Вдруг снизу раздался свист и грозный голос:

– Гражданин, немедленно покиньте памятник!

Мехреньгин опустил взгляд.

Около ограды стоял молодой полицейский в форме с погонами сержанта.

– Я кому сказал? Немедленно слезайте!

– Спокойно, сержант! Все под контролем!

– Что значит – спокойно? Что значит – под контролем? Я сказал – слезайте! – и сержант перелез через ограду.

Мехреньгин спустился ниже и показал сержанту свое удостоверение:

– Капитан Мехреньгин! Я здесь следственный эксперимент провожу!

Сержант вытянулся, приложил руку к козырьку:

– Извините, думал, очередной псих… знаете, сейчас что ни день, так кто-то пытается селфи с памятником сделать. А что это за эксперимент?

– Да, понимаешь, у нас этот памятник по одному делу проходит. Вот я и хочу снять у него отпечатки пальцев… то есть копыт.

В глазах сержанта светилось недоверие, но он не посмел спорить со старшим по званию.

– Ты вот что, сержант! – оживился Мехреньгин. – Ты мне помоги. Залезь сюда и помоги мне дотянуться.

Сержант вскарабкался на постамент, подсадил Мехреньгина, и тот сумел совместить рисунок Ленского с копытом.

Они совпали.

«Ну, надо же, – с тоской констатировал Мехреньгин, – один в один».

Он поднял голову, отсюда до головы Петра было гораздо ближе, и капитан четко видел, что царь грозно хмурит брови, и если бы мог говорить, то давно уж высказал бы он капитану все, что думает, в самой нелицеприятной форме. Крут был государь, ох крут в гневе, это все знают.

«На меня-то ты за что злишься?» – вздохнул Мехреньгин.

Он слез с постамента и пошел через площадь к себе в отделение. Солнце светило совсем по-летнему, капитану было жарко, и от этого, наверное, в голове у него все смешалось. Ему показалось, что он сидит в своем крошечном кабинетике, который делит с напарником Жекой, и допрашивает самого царя. Петр Первый сидит напротив, разумеется, без лошади, и выглядит как самый обычный человек.

– Вот видите, Петр Алексеевич, – говорит ему Мехреньгин и показывает рисунки, – рана на голове потерпевшего полностью соответствует размеру и форме копыта вашего коня. Так что перестаньте запираться и ответьте честно: как вы убили гражданина Михайловского и, самое главное, – за что?

– Вот именно, – царь насмешливо усмехается в ответ, – на черта он мне сдался, я его знать не знал. Какой у меня может быть мотив?

– Ну… возможно, вы случайно, ехали мимо, не заметили… тогда оформим как непредумышленное убийство, срок будет меньше…

– Ты, Мехреньгин, дурака-то не валяй! – рявкнул царь голосом полковника Лося и вдруг загудел.

Мехреньгин очнулся и осознал себя стоящим посреди площади, и какой-то джип истошно крякал, и водитель его высунулся и крутил пальцем у виска – развелось, дескать, психов, сами под колеса лезут.

Капитан вздохнул и отправился в родное отделение, подумав по дороге, что скажет ему полковник, если он обвинит памятник в убийстве. Выходило, что ничего не скажет, а просто вызовет перевозку из психбольницы.

Напарники вернулись в галерею «Грифон». Жека был сытый и молчал.

Колокольчик звякнул. В глубине галереи зазвучали шаги.

Мехреньгин повернулся, ожидая снова увидеть чудное голубоглазое создание – но вместо прежней девушки перед ними появилась высокая женщина в дорогом темно-сером костюме, с собранными в прическу темными волосами. Несомненно, красивая женщина, но однозначно не чудное видение.

– Я вам чем-то могу помочь? – произнесла она заветную фразу.

Правда, на этот раз в этой фразе ощущался некий подтекст, казалось, что на самом деле дама хочет сказать совсем другое: вы, ребята, не ошиблись ли дверью? Вам, наверное, не сюда, а в магазин «Все для дома». Там ваши костюмчики-ботиночки будут в самый раз, а в нашей галерее вы смотритесь какими-то инородными телами…

– Белкина Татьяна Дмитриевна? – осведомился Жека официальным тоном, чтобы сбить с нее спесь.

– Допустим! – Женщина оглядела его с ног до головы и снова – в обратном порядке.

– Мы должны сообщить вам… – начал Мехреньгин и вдруг замолчал – он увидел, как за спиной хозяйки появилась та самая девушка, то самое чудное виденье с голубыми глазами. В руках у нее был какой-то громоздкий стеклянный предмет.

– Что вы хотите мне сообщить? – напомнила ему хозяйка галереи.

Мехреньгин осознал, что молча стоит, не сводя взгляд с голубоглазого чуда.

Жека, как и полагается напарнику, пришел ему на помощь:

– Мы должны сообщить, что ваш бывший муж, гражданин Михайловский Герман Петрович, найден сегодня утром мертвым. Точнее, убитым.

Во время этой тирады Мехреньгин заставил себя перевести взгляд с голубоглазой девушки на Татьяну Дмитриевну. Он знал, что первая реакция на сообщение о смерти близкого человека может быть очень важной, и нельзя ее пропустить. Однако почти никакой реакции на слова Жеки не последовало – лицо хозяйки почти не переменилось.

Зато у нее за спиной раздался грохот и звон бьющегося стекла.

Мехреньгин повернулся и увидел, что неземное создание стоит с перекошенным лицом, а пол перед ним усыпан сверкающей россыпью стеклянных осколков.

Хозяйка галереи обернулась, окинула взглядом представшую перед ней картину и сухо проговорила:

– Лиза, выйди! Мы поговорим позже!

Неземное создание исчезло, и Мехреньгин сразу почувствовал себя человеком. Больше того – профессионалом.

– Татьяна Дмитриевна, какие у вас были отношения с гражданином Михайловским? – проговорил он твердо.

– Какие? – переспросила его хозяйка. – Да почти никаких. Мы с ним развелись цивилизованно, как интеллигентные люди. И время от времени встречались – я выставляла в своей галерее его произведения, они и сейчас здесь есть…

– А когда вы видели его последний раз?

– Когда? – Женщина задумалась. Это произвело на Мехреньгина хорошее впечатление – если человек отвечает сразу, это значит, что он заранее готовил ответ.

– Несколько дней уже не виделись. Последний раз он был в галерее в прошлый вторник, он привез новую композицию.

Татьяна Дмитриевна показала на конструкцию из нескольких металлических труб.

– Ага, – сказал Мехреньгин, увидев что-то знакомое.

Ну да, четыре подпорки разной длины, соединенные толстой проволокой, впереди – консервная банка, и в ней из дырочек торчит тонкая витая проволока.

Мехреньгин обошел композицию сзади, несмотря на тревожные взгляды Жеки. Так и есть, сзади тоже торчал пучок проволоки, только подлиннее. Капитан удовлетворенно хмыкнул, сообразив, что скульптор, надо думать, изобразил лошадь – грива есть, хвост также в наличии. И сверху на этой, с позволения сказать, лошади громоздилось что-то невообразимое, что никак нельзя было считать всадником, но ничем иным оно и быть не могло.

Капитан Мехреньгин был мужчина с воображением, это признавали коллеги по работе и даже начальство. Начальство, правда, это качество капитана очень не одобряло, частенько Мехреньгина поругивало и грозилось лишить премии.

– Скажите, а это не… – неуверенно начал капитан.

– Да, вы правы! – перебила его женщина. – Эта композиция называется «Медный всадник».

И она добавила хорошо поставленным голосом:

– В этой композиции автор хотел выразить концепцию трансформации прежних моральных и эстетических ценностей в современную постиндустриальную эпоху.

– А попроще нельзя? – спросил невежливый Жека.

– Можно, но не нужно, – ответил вместо хозяйки Мехреньгин, – и так все ясно.

На самом деле ему ничего не было ясно, зато появились в голове кое-какие подозрения. Глядя на это безобразие, именуемое скульптурой, Мехреньгин расстроился. Это же надо такое убожество назвать «Медным всадником»! Что с того, что покойник был знаменитым, купить его работу может только ненормальный. И пускай эта Белкина тут разливается соловьем, все равно обидно. Фальконе старался, работал и вот какую красоту сделал. А этот… набрал железяк на помойке, склепал кое-как, да еще назвал так же. И был бы жив скульптор, он бы этому Михайловскому в морду плюнул за такое дело. Или побил. А что, если… Фальконе давно нет на свете, но ведь памятник…

Мехреньгин вспомнил свой сон. Да, вот вам и мотив. Обиделся царь на такую свою копию, рассердился, а в гневе государь Петр Алексеевич был крут, это все знают.

– Валь, ты чего на этот металлолом уставился? – тихонько спросил Жека.

– Да вот, – ответил капитан Мехреньгин, – теперь знаю, отчего у потерпевшего руки были как у автослесаря. Работал человек с металлом.

– Господа, у вас ко мне все? – напомнила о себе хозяйка галереи. – А то мне работать надо.

– Ага, – Мехреньгин бросил взгляд на осколки стекла на полу, и глаза его блеснули под очками.

– Значит, Татьяна Дмитриевна, я вас очень прошу. Эти ваши показания нужно зафиксировать у следователя под протокол. Конечно, он вызовет вас повесткой, но пока то да се, пройдет много времени, а время нам очень дорого, так что не могли бы вы это сделать прямо сейчас, а то потом следователя может не быть, уедет на следственный эксперимент или еще куда-то…

– Ну, хорошо… – нехотя ответила владелица галереи, – мой долг – помочь полиции в раскрытии убийства. Мы хоть и были в разводе, но все же прожили с Германом до этого пять лет, и я… Хорошо, к кому мне прийти?

– К следователю Крачкину, – сказал Мехреньгин, – я ему сейчас позвоню. Всего вам доброго, примите наши соболезнования.

– Ты что, Валентин, – зашипел Жека, когда они вышли из галереи, – Крачкин же в отпуске. И когда это было, чтобы сразу к следователю идти? Он сам пока дело оформит, пока всех свидетелей допросит…

– Знаю, – отмахнулся Мехреньгин, – главное – ее сейчас из галереи убрать.

– Сегодня Толька Долдонов дежурит, он ее хоть час на входе продержит, только предупредить нужно, – надо отдать Жеке должное, он многое схватывал на лету.

Отойдя на несколько метров от входа, Мехреньгин утянул своего приметного двухметрового напарника в небольшое кафе. Капитаны уселись перед окном и заказали по чашке кофе с миндальным коржиком, больше есть было нечего. Жека мигом умял свою и чужую порцию и отправился выпрашивать еще что-то у девушки за стойкой, как будто и не обедал час назад.

У Мехреньгина аппетита не было, он боялся пропустить объект. Вот наконец открылась дверь галереи и выпустила Татьяну Дмитриевну Белкину. Она посмотрела на часы и скорым шагом деловой женщины пошла в сторону Гороховой к отделению полиции.

– Пора, Жека! – крикнул Мехреньгин.

– Да погоди ты! – отмахнулся напарник.

«Может, так и лучше», – подумал Мехреньгин и пошел один.

Дверь он открыл тихонько, чтобы колокольчик не звякнул. В галерее было тихо, только откуда-то издалека слышался мелодичный звон.

Мехреньгин пошел на эти звуки и увидел девушку, которая заметала осколки стеклянной вазы, разбитой утром. Теперь ее никак нельзя было назвать небесным созданием. Золотистые волосы растрепались и висели некрасивыми прядями, голубые глаза были наполнены слезами. Девушка кусала губы и всхлипывала, стараясь слезы удержать, но получалось это плохо.

– Лиза! – тихонько позвал Мехреньгин, чтобы не испугать, а то еще порежется.

– Кто тут? – Она бросила веник и совок, осколки тут же разлетелись по полу.

– Это снова я, капитан Мехреньгин, это река такая на Севере – Мехреньга, – капитан осторожно ступал по полу. Битое стекло хрустело под ногами.

Лиза внезапно закрыла лицо руками и зарыдала в голос.

– Ну-ну, – капитан аккуратно повел ее прочь от опасного места, – ну-ну, что уж теперь плакать, слезами горю не поможешь… – Он ловко подсунул Лизе довольно чистый носовой платок.

– Понимаете, – Лиза вытерла лицо и посмотрела на Мехреньгина чистыми голубыми глазами, – понимаете… он такой хороший… был… такой талантливый… – аккуратный носик сморщился, и пухлые губки задрожали.

– Ну-ну… давно вы знакомы с… Германом Михайловским?

– Почти четыре месяца, как сюда на работу устроилась. Он пришел, принес свою композицию, мы разговорились, потом он снова пришел, потом пригласил меня кофе выпить…

– Ну, ясно. Значит, у вас был роман. А хозяйка об этом знала?

– Нет, у них хорошие отношения были, только Герман сказал, чтобы она ничего не знала, потому что тогда увольняться мне нужно, а работу сейчас трудно найти. А потом он говорит – подожди, может, вообще работать не придется.

– Замуж вас звал?

– Не то чтобы сразу… какие-то у него были дела, вот, говорил, разберусь – и все тебе скажу. И все у нас будет хорошо. А теперь…

– Значит, про ваши отношения Белкина не знала?

– Нет, она сегодня только говорила, что уволит меня, неумеху такую, и за вазу вычтет…

– Знаете что, Лиза, идите-ка вы домой. Закройте галерею, да и идите. Что вы тут мучаетесь.

Они вместе заперли дверь и включили сигнализацию. Лиза слабо улыбнулась Мехреньгину на прощание и пошла к остановке маршрутки. Носовой платок она не вернула.

По дороге в родное отделение капитан Мехреньгин позвонил знакомому из экономического отдела и задал ему несколько вопросов, получив на них конкретные ответы. Мехреньгин покачал головой. Все равно чего-то не хватало, пока картинка не складывалась.

Тут его телефон негодующе зазвонил. Обозначился номер Сырникова.

– Ну что, – спросил его Мехреньгин, – разрулил все в школе?

– Разрулил, разрулил! Вообще, не обо мне речь. Ты, Мехреньгин, вообще, где пропадаешь?

– Работаю, между прочим.

– Бросай все, срочно возвращайся в отделение, если неприятностей не хочешь!

– А в чем дело-то?

– Ты что, забыл, какой сегодня день?

– Да нет, помню…

– Так вот, полковник приехал, сейчас поздравлять его будем. Сам знаешь – присутствие обязательно!

Мехреньгин тяжело вздохнул и ускорил шаг.

В отделении царила праздничная суета и оживление. Даже Костя Сушкин из техотдела, знаменитый своей вечно растрепанной шевелюрой, умудрился как-то уложить свои непослушные волосы. Сотрудники женского пола, аккуратно причесанные и нарядные, сновали взад и вперед, о чем-то перешептываясь, по дороге замирая перед большим зеркалом, чтобы навести последний лоск на свою внешность.

Возле вахты к Мехреньгину подскочила раздраженная Белкина.

– Что это такое! – проговорила она возмущенно. – Вы мне сказали, что меня вызывает следователь Крачкин, я уже сорок минут пытаюсь выяснить, где он, а мне никто ничего толком не говорит! Отсылают один к другому, один к другому! Что у вас за порядки!

– Подождите еще немножко, – попытался отделаться от нее Мехреньгин.

– Что значит – немножко? Я и так уже полдня потеряла! – И Татьяна Дмитриевна пошла следом за Мехреньгиным, теребя его за рукав.

– Все в конференц-зал! – торопил зам по кадрам Фарфоров.

Мехреньгин добрался до конференц-зала в последних рядах. За ним плелась возмущенная Белкина.

В зале уже собралась половина личного состава, свободная от дежурств, на сцене стоял непривычно тихий полковник Лось, его заместитель майор Копченов заканчивал поздравительную речь.

– …И мы продолжим бороться с преступностью под вашим заботливым руководством, неуклонно повышая раскрываемость! – произнес он торжественно. – А сейчас позвольте вручить вам подарок от личного состава отделения…

На сцену вскарабкался Жека. Физиономия его была красной от волнения и от физического напряжения – он нес на вытянутых руках глобус из галереи «Грифон».

Мехреньгин услышал рядом сдавленный вздох. Обернувшись, он увидел Белкину. Лицо ее было непривычно бледным, взгляд прикован к глобусу. Капитан мысленно сделал стойку, как охотничья собака при виде свежего следа.

Взобравшись на сцену, Жека споткнулся и уронил подарок. Ударившись об пол, глобус развалился на две части – земной шар с изображениями стран, морей и континентов покатился по сцене, бронзовая подставка отлетела к ногам юбиляра.

Зал ахнул. Жека, еще сильнее покраснев, наклонился, подхватил подставку…

И тут ахнул уже Мехреньгин.

В руках Жеки была подставка, к которой крепилась бронзовая дуга, в которой прежде удобно размещался сам глобус. И форма этой дуги была Мехреньгину очень хорошо знакома…

Капитан бросился к сцене, вытаскивая из кармана сложенный лист бумаги.

– Стой! – крикнул он Жеке. – Отпечатки не сотри!

– Какие отпечатки? – удивленно переспросил напарник. – Ты вообще о чем?

– Это – орудие убийства! – воскликнул Мехреньгин, карабкаясь на сцену. – Этим предметом был убит скульптор Михайловский!

Он поднял листок, на котором эксперт Ленский нарисовал предполагаемое орудие убийства, и приложил его к бронзовой дуге. Изображение совпало.

– Один в один! – возвестил Мехреньгин. – Я сначала думал, что это – подкова, даже к Медному всаднику примерил, а это – не подкова, это – вот что! Это подставка от глобуса! И на ней наверняка сохранились отпечатки убийцы!

Зал замер.

В этой тишине удивительно громко прозвучал голос Татьяны Белкиной:

– Ничего там не сохранилось! Я ее протерла!

– Вот как? И внутреннюю сторону протерли? – Мехреньгин пристально смотрел на хозяйку галереи. Губы Татьяны Дмитриевны тряслись, лицо еще сильнее побелело. В зале вокруг нее образовалось пустое пространство, все отшатнулись от нее, как от зачумленной.

– Это ничего не доказывает! – вскрикнула она звенящим голосом. – Мои отпечатки там повсюду, это же моя галерея…

– И вовсе она не ваша! – громко проговорил Мехреньгин в установившейся тишине. – Вы владели ей на пару с мужем! Поэтому, когда он объявил вам, что собирается ее продать…

– Он пришел поздно вечером и сказал, что ему нужно со мной поговорить. Он сказал, что ему осточертело то, чем он занимается, что ему предложили работу в Словакии, огромный барельеф на здании детского художественного центра. Он сказал, что хочет жениться на этой маленькой дряни и увезти ее с собой! А для этого ему нужны деньги, и он должен продать галерею! Мою галерею! Я так растерялась. Я была в состоянии аффекта!

– И опять неправда! Я навел справки. Михайловский купил это помещение еще до того, как вы поженились, сам перевел его в нежилой фонд, так что фактически галерея принадлежала ему. Но в учредительных документах есть пункт, по которому в случае смерти одного из супругов галерея переходит к другому. Так что вы надеялись получить галерею после смерти мужа. Вы заранее спланировали убийство…

– Но он… они… уже нашли покупателя… – лепетала Белкина. – В этом помещении… в моей галерее… собирались открыть обувной магазин! Вы представляете? Обувной магазин! Да! – вдруг выкрикнула она и вскочила с места, сжав кулаки. Бледность прошла, теперь лицо ее полыхало, и голос стал низким и грубым. – Да! – повторила она. – Никто не смеет отбирать у меня мое детище. Я создала эту галерею, я вложила в нее душу! И когда я узнала, что Герман посмел… за моей спиной… да, я ударила его чем придется и не жалею ни о чем!

– А потом…

– А потом я решила представить все как ограбление, вытащила его из галереи и отволокла подальше.

– Эта может… – опасливо пробормотал Сырников.

– Гражданка Белкина! – произнес Мехреньгин в звенящей тишине зала. – Вы арестованы за убийство гражданина Михайловского.

Жека уже стоял наготове с наручниками.

– Умеешь ты, Мехреньгин, праздник испортить! – проговорил полковник.

Екатерина Барсова

Портрет на фоне Вавилонской башни

И сразу ветер знакомый и сладкий,

И за мостом летит на меня

Всадника длань в железной перчатке

И два копыта его коня.

Николай Гумилев. «Заблудившийся трамвай»

– Нынче ветрено и волны с перехлестом… – шептала она, глядя на темно-синюю воду Невы, вид которой успокаивал.

Волн с перехлестом не было, но ветер дул сильный, то и дело норовил сбить с ног или швырнуть в лицо горсть обжигающе-холодного воздуха. Она увертывалась от ветра, утыкаясь носом в воротник куртки, но все равно шла вперед, хотя благоразумнее было бы свернуть с этого прямого пути и пройти между домами, где не было ледяных порывов, а дождь моросил мельче и тише.

Анна шла к воде, где нужно было спуститься на несколько ступенек вниз, и тогда темно-серая рябь колыхалась почти у самых ног. Стояли сумерки, при этом небо было светлее воды – она не была в Питере лет пятнадцать и сейчас приехала в студеном пронизывающем ноябре, потому что нужно было познакомиться с одним человеком, выступающим на конференции в Институте русской литературы, именуемом в обиходе Пушкинским Домом.

Поездка была краткой, спонтанной и необязательной. В ранг дел, принятых к исполнению, она внесла ее сама, недолго думая, потому что понимала: такие шансы выпадают нечасто.

На этой конференции должен был выступать один профессор из Италии, из обрусевших русских, которые уже невольно переняли лоск страны проживания, отчего внешне родного аборигена было не признать, и только мелкие детали выдавали в человеке российскую закваску. К профессору у нее было одно дело, не терпящее отлагательств.

Остановилась она у женщины, с которой познакомилась самым тривиальным способом – через социальные сети. Они сразу почувствовали – пусть и в пространстве лайков, значков, подмигиваний, многозначительных и кратких комментариев – симпатию друг к другу, которая вскоре подкрепилась приглашением приехать в Питер и остановиться не в гостинице, а в предложенной квартире.

На вокзале они взяли такси и поехали на квартиру – жилье одного друга, который находился в деревне и охотно предоставил Анне ночлег на несколько дней. Светлана, так звали знакомую, попила с гостьей чай и вскоре покинула дом, уехав к себе в мастерскую. Она была скульптуром и работала над срочным заказом, который нужно было сдать через месяц.

На вечер у Анны было запланировано мероприятие в Пушкинском Доме, куда она и отправилась заранее: следовало еще найти это здание и успеть зарегистрироваться на конференцию. У нее имелось персональное приглашение от профессора, но опаздывать все равно не стоило.

Сначала она шла по Невскому, небо над ней все более густело и принимало серо-зеленый оттенок, размывая очертания домов и старинных зданий. Анна часто останавливалась и рассматривала их, один раз она застыла, засмотревшись на красивую церковь в глубине проспекта, сверкавшую прохладными бело-бирюзовыми оттенками, как игрушка на новогодней елке. «Армянская церковь Святой Екатерины», – прочитала она на табличке. Хотелось зайти внутрь, но не было уже времени. Через несколько метров она набрела на книжный магазин, сияющий теплым светом, похожий на храм, и нырнула туда на несколько минут, согреваясь от холода. Высокий потолок, казалось, уходил в бесконечность и был похож на библиотеку из «Гарри Поттера», а разноцветные книги напоминали сложные кусочки единого пазла.

Анна снова вынырнула на улицу и пошла по проспекту, миновала Аничков мост и здесь, посмотрев на часы, поняла, что опаздывает и должна воспользоваться каким-либо транспортом.

Сошла она с остановки, когда уже моросил мелкий дождь, почти неразличимый, оседавший влагой на руках и лице. Анна пошла к Неве. Тогда и возникла в памяти строчка: «Нынче ветрено и волны с перехлестом…» Она стояла и смотрела на воду – потом перевела взгляд на Пушкинский Дом, горевший маслянисто-желтыми огнями. Она почему-то медлила туда идти. Может быть, боялась подтверждения или, напротив, – опровержения своей догадки.

Анна Рыжикова, молодой ученый-историк, сильно волновалась. Это было связано с ее работой в историко-консультативном центре «Клио», где ей приходилось заниматься разгадкой тех тайн истории, мимо которых люди чаще всего почему-то проходят, не задумываясь над тем, что все в мире переплетено в воздушном и тонком пространстве – одни корни смыкаются с другими. В центре «Клио» было всего двое сотрудников. Она, Анна, и ее начальник, доктор исторических наук, человек, которого в научном мире знали и ценили, Василий Курочкин, великий и ужасный. Вася был на самом деле добрейшей души человек, просто следовало привыкнуть к его строгости и к тому, что в работе он всегда спрашивал по самому высокому счету. К ним в «Клио» приходили разные люди. Одни хотели получить консультацию по истории, другие – распутать семейную биографию, полную недомолвок и загадок. История России, особенно после Октябрьской революции, была наполнена подводными камнями, ложными данными и подтасованными фактами, о которые можно было запросто сломать голову. Целые династии ушли на дно, затаились в смутных всполохах эпохи, когда быть на виду означало подвергнуться смертельной опасности. Выживание было мучительным тернистым путем – кто-то успел уехать в эмиграцию, кто-то схоронился, пытаясь остаться в живых, а кто-то не сумел ни спрятаться, ни приспособиться и разделил печальную участь убитых, расстрелянных, безвестно сгинувших в круговерти истории.

Доклад профессора смыкался с одной догадкой, если все будет правильно, то пазл сложится. Профессор Александр Николаевич Медведев был коренным питерцем; в своем докладе он упоминал о малоизвестном портрете Гумилева, который не дошел до наших дней. Ида Наппельбаум, у которой портрет хранился, его уничтожила, но после он был написан заново по уцелевшей фотографии и по ее словам. Этот портрет производил странное впечатление и не был похож ни на один из известных портретов Гумилева. Художником была Надежда Шведе-Радлова, жена Николая Радлова, бывшего самой большой любовью знаменитой балерины Галины Улановой. Облик Гумилева был необычен и далек от канонического. Поэт, непохожий на самого себя, был написан на фоне Вавилонской башни с красной книгой в руках. Дата создания – 1920-й, через год поэт будет расстрелян, а Ида спустя много лет сожжет портрет из опасения, что он послужит уликой для обвинения в «заговоре» или «связи с белогвардейцами». Вот что было известно, дальше простиралась область смутных догадок…

…В холле Пушкинского Дома было тепло и уютно. У кофейного автомата Анна столкнулась с девушкой с длинными кудрявыми волосами. Она пила кофе из стаканчика и морщилась.

– Кофе слишком сладкий или горячий? – спросила Анна.

– Н-нет.

– Вы на конференцию?

– Да. Я есть на конференцию.

– Вы иностранка? – сообразила Анна.

– Да. Из Италии.

– А вы знакомы с профессором… Медведевым?

– Я у него аспирантура.

– И какая тема?

– Литература Серебряного века.

– А… Замечательно!

Они обменялись еще несколькими фразами и заспешили в зал. Народу было немного, сам профессор сидел в первом ряду и о чем-то беседовал с плотным бодрячком лет шестидесяти. Итальянка, которую звали Флора, села позади Анны. Та поправила шарф и достала блокнот, приготовившись записывать.

Окидывая взглядом зал, профессор остановился на ней и едва заметно кивнул. Анна невольно покраснела.

Профессор был весьма хорош собой – той усталой мужской красотой, которую обычно изображают на рекламе парфюма или дорогой брендовой одежды европейских марок. Его взгляд был по-мужски оценивающим, и Анна подумала, что могла бы надеть серое платье из тонкой шерсти, которое ей очень шло, а не юбку с джемпером, которые придавали ей сходство с офисным работником или школьной учительницей. И еще можно было поярче накрасить губы… Но эти мысли пришли с опозданием, так сказать, вдогонку.

В зале пахло стариной. Анна никогда не думала, что такой запах существует. И тем не менее это было правдой… Старина имела сложный аромат, в котором, как в хорошем коктейле, смешались горьковато-сладкие ноты; это был запах старинной мебели, тяжелых штор с длинными воланами, напоминающими оборки бальных платьев, многоярусных люстр, отсвечивающих приглушенным блеском…

Анна сделала глоток кофе и приготовилась слушать.

Справа от профессора был установлен белый экран, на нем возникла надпись: «Портреты русских поэтов Серебряного века».

Профессор поправил ярко-оранжевый шарф и начал лекцию хорошо поставленным звучным голосом.

…Анна механически делала записи карандашом, время от времени вскидывая глаза на профессора. Пару раз ей показалось, что он говорит, как бы обращаясь к ней, и тогда она с усиленным вниманием вслушивалась в сказанное, уже составляя в уме вопросы, которые она задаст ему позже, когда они смогут переговорить наедине.

Судя по всему, аудитория состояла из старых друзей профессора, который работал здесь до своего отъезда в Италию, и сейчас они радостно внимали однокашнику, сделавшему крепкую европейскую карьеру. Красно-оранжевый шарфик профессора контрастировал с унылыми серо-черными одеждами мужчин, так же как его темные с сединой волосы до плеч – с лысинами и короткими стрижками.

Лекция закончилась, профессора сменил другой оратор, тот самый бодрый толстячок, с которым он переговаривался до начала конференции. Его доклад был посвящен образам красоты Серебряного века. Затем выступила дама внушительных габаритов в массивных очках, в строгом костюме и с тяжелой витой серебряной цепью на шее…

…В половине десятого вечера конференция закончилась. Все встали, с шумом хлопая стульями.

Итальянка направилась к профессору, Анна тоже подошла к нему, но остановилась поодаль. Все окружили русского европейца, взяв его в плотное кольцо, каждый хотел что-то сказать, спросить, обменяться рукопожатием, напомнить о себе. Мерный гул, окружавший Медведева, напоминал ленивое жужание пчел в летний день.

Свет падал на лысины, скользил по белому экрану и стенам.

Анна стояла в стороне. Постепенно кольцо вокруг профессора стало редеть – наступил момент, когда рядом с Александром Николаевичем остались двое – уже знакомый Анне толстячок в мешковатом свитере и аспирантка Флора. Анна сделала несколько шагов, подступив ближе…

– А я говорю, что варваризация культуры уже наступила, это похоже на то, о чем говорил еще Константин Вагинов в 20-е годы. Кстати, один из лучших учеников Гумилева, он обучался у него в «Звучащей раковине»…

– В Италии тоже об этом говорят, но иногда, – мягко возразил профессор. – Правда, упадок культуры длится уже много столетий, но никто не делает из этого трагедии, в отличие от нас. Итальянцы буквально живут на руинах, но, если вы зайдете в любое кафе или понаблюдаете за ними на улице, вы увидите, что великое прошлое для них органично и естественно. Оно сопровождает каждого итальянца на протяжении всего его жизненного пути, впитывается с молоком матери, но они не спорят из-за него так яростно и непримиримо, как это любим делать мы. Согласись с этим доводом, Павел!

Тот, кого назвали Павлом, вытер платком взмокшую лысину, переливающуюся от блеска хрустальной люстры всеми цветами радуги.

– Да-да, – рассеянно проговорил он. – Ты прав, дорогой друг. Но это уже особенности нашего менталитета, мы не очень-то доверяем настоящему, поэтому ищем виноватых в прошлом и отчаянно боимся будущего… К тому же будущее мне представляется… – понизив голос, он стал тихо, но настойчиво о чем-то говорить «дорогому другу». До Анны долетали отдельные слова – «место на кафедре», «подумываю о переезде», «здесь совсем невыносимо», «итальянский университет»…

Анна видела, что профессор утомлен напором старого товарища, его взгляд цеплялся за Анну как за якорь, с помощью которого он хотел избавиться от чересчур агрессивного внимания.

– Конечно, конечно… – кивал профессор. При этом глазами он явно сигнализировал Анне приблизиться поближе и вмешаться в беседу.

– Простите меня, – встряла Анна. – У меня к вам вопрос, Александр Николаевич! Мы с вами договаривались, – произнесла она с некоторым вызовом, желая потеснить толстяка, плотно обосновавшегося в орбите профессора.

Взгляд, брошенный на нее Павлом, вряд ли можно было назвать дружелюбным, скорее он отреагировал как хищник на вторжение конкурента. Но Медведев озабоченно посмотрел на часы и сказал, обращаясь к Анне:

– У меня не так много времени…

– Я ненадолго, – включилась в предложенную игру Анна.

…С трудом отделавшись от носителя радужной лысины, вскоре они уже шагали к остановке автобуса. Со своей аспиранткой профессор о чем-то тихо переговорил, и она отошла от них, растворившись в питерском вечере. Было уже темно, фонари горели тусклым светом, как масляные плошки – едва-едва… Ветер утих, не было и дождя, но мельчайшие капельки оседали туманом на руках и лице.

– Кажется, нам нужно взять такси, – пробормотал профессор. – Иначе мы тут можем простоять бог знает сколько времени.

В такси пахло апельсинами, Анна сидела на заднем сиденье, профессор впереди. Когда блики падали на его лицо, он напоминал какое-то божество, залитое призрачным светом.

– Вы домой не торопитесь? – донеслось до Анны.

– Нет-нет.

– Тогда мы можем посидеть в кафе и побеседовать.

Такси остановилось около кафе, где в витрине помещались печальный граммофон, старая пишущая машинка и старинный стол со стулом.

– Нам сюда.

За стеклянной дверью скрывалось небольшое помещение с круглыми столиками и ажурными стульями. На стенах были портреты Анны Ахматовой, Марины Цветаевой, Михаила Кузмина, Николая Гумилева, Максимилиана Волошина.

– Кафе посвящено Серебряному веку, – пояснил профессор. – Но вы уже, наверное, и сами догадались об этом…

В кафе царила полутьма. Официант подал им по большой чашке кофе, похожей на пузатую кастрюльку, принес и зажег длинные высокие свечи, похожие на подтаявшие сосульки. От уличного света по стенам и полу пробегали розовые, красные, синие и золотистые сполохи.

Профессор откинулся на стуле и посмотрел на Анну.

– Итак, о чем вы хотели меня спросить?

Анна выпрямилась.

– Я уже кратко рассказывала вам, что работаю в историко-консультативном центре «Клио». Не так давно мы занимались одной историей, распутывали семейные тайны и соприкоснулись с жизнью и творчеством Николая Гумилева. Причем он открылся нам с неожиданной стороны…

Профессор иронично поднял вверх брови, но ничего не сказал. Сейчас в полутьме его глаза были почти черными. Анна вздохнула: со скепсисом она сталкивалась довольно часто и понимала, что людям легче отрицать истину, чем признать то, что выбивается из устоявшегося круга вещей… Тем более ученым, которые привыкли, что все покоится на фактах и доказательствах, как земля в представлении людей древности – на слонах и черепахе.

Анна принялась рассказывать о путешествиях Гумилева в Африку. О его поисках Ковчега Завета… О других загадках и тайнах его жизни, поездке в Англию, обвинении в связи с «делом Таганцева» (об этих событиях рассказывается в книге Е. Барсовой «Заветный ковчег Гумилева». М. – Эксмо. 2018).

Анна увлеклась рассказом, постепенно с лица профессора сошло ироничное выражение, на нем обозначился интерес, а потом и волнение.

– Так-так, – он отпил кофе и провел по руке быстрым движением, словно поглаживая ее. – Все это чрезвычайно любопытно… и похоже на правду.

– И поэтому меня заинтересовал этот странный портрет Гумилева… Вы не находите, что он отличается от общепринятого представления об облике поэта?

– Отличается, но сохранившиеся образы Гумилева противоречивы. Так, портреты работы Фармаковского и Ольги Делла-Вос-Кардовской представляют нам Гумилева как изнеженного пиита. А ведь он был воином и поэтом. Портрет Шведе действительно необычный… Хотя… – Профессор умолк.

В углу сидела и целовалась парочка, едва слышные звуки поцелуев как невидимые бабочки порхали в пространстве, трепеща нежными крыльями.

С улицы доносился мерный успокаивающий гул машин. Анна сидела и смотрела на профессора, но он, казалось, ушел в свои мысли.

– Я пока боюсь вам высказывать свои соображения и версии. Надо еще кое-что проверить. Что вы делаете завтра? Приглашаю вас в музей Ахматовой.

– Никаких особенных дел у меня не запланировано, так что с удовольствием приду.

– Это хорошо. Я вот вырос и жил в Питере, а сейчас приезжаю в свой родной город почти как турист… Сначала мне это было странно, потом я привык. И то сказать – прежнего Питера почти не существует. И с этим тоже приходится смириться, как и со многим другим… Правда, вот Невский проспект остался, есть еще уголки, с которыми связаны воспоминания молодости. А решетка Летнего сада мне кажется самым лучшим в мире узором!

Профессора потянуло на сентиментальность. Анна почувствовала себя лишней в этом пространстве, где были немолодой мужчина, исчезнувший Питер, его старые друзья и подруги…

– Простите, я выпал из разговора. Впрочем, думаю, сегодня вряд ли мы откроем что-то новое. Предлагаю перенести наш разговор на завтра. Я собираюсь проникнуть в некие тайны и кое-кого потревожить. Назначаю встречу в музее Ахматовой. Там у меня тоже выступление, правда, краткое. В семь часов вам удобно подъехать туда?

– Да.

– Можете прийти пораньше, там открывается чудесная выставка. Советую…

Они расстались: профессор поймал такси и посадил в него Анну, заплатив за нее, несмотря на возражения.

К музею Ахматовой она подошла уже почти в полной темноте: горели тусклые фонари, и их неровный бледно-лимонный свет бросал зыбкие тени на мокрые блестящие дорожки. От ветра качались ветки деревьев, и казалось, что по дорожкам быстро ползут, извиваясь, темные змейки.

Прямо у билетной кассы на стойке спал большой рыжий кот. Анна погладила его, но кот даже не проснулся, лениво мяукнув во сне.

Купив билет, Анна прошла в зал. И здесь ее взгляд упал на женщину, которая торопливо шла впереди нее, забираясь на самый верх. Проследив за ней взглядом, Анна увидела, что она села на последний ряд, устроившись так, что ее почти не было видно. На голове незнакомки красовалась шляпка с маленькими полями, глаза были густо подведены, на губах – яркая алая помада. Одета женщина была в длинную черную бархатную юбку, на плечах – шаль. Она словно шагнула из Серебряного века, позабыв обрести черты современности. Издалека глаза женщины выглядели как темные провалы. Анну незнакомка заинтересовала, и она села так, чтобы было удобно наблюдать за «объектом», в лучших традициях шпионских фильмов.

Начался вечер, посвященный послереволюционной культурной жизни Петербурга.

Александр Николаевич Медведев сидел за столиком на сцене и был одним из соведущих мероприятия. Сегодня на нем красовался не ярко-оранжевый, а бирюзовый шарф насыщенного цвета.

Анна поглядывала на незнакомку. Когда выступал Медведев, женщина слегка подалась вперед, словно желая его получше разглядеть. Она шевелила губами, не то повторяя за ним слова, не то беседуя с кем-то незримым. Когда все закончилось, зрители высыпали в холл, где проходила выставка, и стали рассматривать экспонаты – афиши спектаклей, фотографии, книги, изданные в двадцатые годы. Анна подошла к Медведеву.

– А, добрый вечер, добрый вечер, – приветствовал он ее. – Я вас заприметил еще в зале. Сейчас будет неофициальная часть, легкий фуршет, после этого можем уйти. Как вам такой вариант?

– Возражений нет.

Тут же профессора увлекли в сторону и обступили незнакомые люди. Анна стояла у стены и пыталась найти глазами женщину, за которой она наблюдала, но той уже нигде не было.

Через полчаса Анна и профессор вышли на улицу.

– Куда направимся на этот раз? Предлагаю прогулку по Питеру. Я, кстати, неплохой гид – могу похвастаться. Скучать вам точно не придется.

– Вам удалось что-нибудь узнать? Вчера вы говорили, что вам нужно сопоставить кое-какие версии…

– Все – потом, – ответил Медведев несколько загадочно.

…Это была самая фантастическая ночь в жизни Анны, она словно провалилась в другую реальность. О, если бы эти стены и здания могли говорить: наверное, они бы рассказали столько, что хватило бы не на одну книгу рассказов и воспоминаний. Профессор начал говорить о городе, о знаменитом фотографе Наппельбауме, который запечатлел почти весь Серебряный век в лицах. Потом он смолк, и слышался только плеск воды и чьи-то шаги совсем рядом…

– Слышите? – сказала Анна, остановившись. – Как будто за нами кто-то идет.

Профессор недоуменно пожал плечами.

– В тишине, бывает, слышится и не такое… Петербург расшатывает нервы. В этом городе есть что-то пугающе прекрасное, болезненное, чего не могут вынести люди с тонкой психикой.

Анна одернула себя, ей не хотелось выглядеть перед своим собеседником истеричкой или женщиной с расшатанными нервами. Она вспомнила вчерашние слова профессора о том, что он собирается проникнуть в некоторые тайны. Как далеко он зашел?

Она выдохнула. В воздухе реяло облачко пара. Анна посмотрела на противоположную сторону – словно какой-то силуэт мелькнул в тени здания. Она остановилась.

– Кажется, нас преследуют, – сказала она испуганным шепотом.

– Ну что вы? Кому мы нужны? – иронично ухмыльнулся профессор. – Уличным грабителям? Я уверен, есть более привлекательные фигуры для люмпенского рейдерства, чем мы с вами…

То ли нервы Анны действительно обострились, то ли так на нее подействовал город, эта ночь, тревожный блеск фонарей… Она схватилась за руку профессора.

– Может быть, закончим прогулку?

Он снисходительно улыбнулся.

– Сейчас как раз начнется самое интересное, нам предстоит экскурсия в один дом. Там живут мои знакомые, и не просто знакомые, – профессор замолчал. – Мы сможем узнать от них много интересного. Я надеюсь на это.

Они остановились у дома с окнами на Неву.

– Обычно все описывают Питер как город дворов-колодцев, а мы сейчас с вами зайдем в очень приятный дом на воде. Вода создала Питер, и не случайно существуют древние пророчества, что от нее он и погибнет.

Они вошли в дом, потянув на себя тяжелую дверь. Лестница вилась спиралью, уводя вверх. Поднимались пешком, на повороте Анна пошатнулась – закружилась голова, она схватилась за перила, чтобы не упасть. Профессор же шел впереди нее размашистым шагом, не оборачиваясь.

Перед дверью с номером 14 он остановился и позвонил в звонок. Дверь открыли не сразу – сначала за ней послышался звонкий стук каблуков, чей-то приглушенный смех, потом дверь распахнулась. Анна увидела ту самую женщину, которая была в музее Ахматовой, и в недоумении застыла.

– Позвольте представить вас друг другу, – сказал профессор. – Это моя знакомая Анна, она работает в историко-консультативном центре «Клио», а это Ида… моя старинная подруга. При слове «подруга» Ида едва уловимо повела плечами, как будто бы ей стало зябко. Женщина подняла руку вверх, и в ней, как у фокусника, внезапно появился веер, раскрывшийся с легким звуком, подобным тому, который издает лопнувший гранат.

– Ах, ах… профессор, вы шутник, сколько лет прошло-протекло в Лете с нашей последней встречи? Вы об этом задумывались?

Медведев смутился.

– Да. Это было давно.

– «Давно» – чистый эвфемизм, сказала бы я. Игра в бисер или в слова. Сколько прошло десятилетий – два, три, четыре?

– Давай вернемся в сегодня, – мягко предложил профессор.

– Конечно, сегодня – это всегда безопасно. И надежно. Ну проходите же, проходите…

Они шли коридором, который тоже, как и лестница, казался нескончаемым, или это так искажалось пространство в Питере – все приобретало дополнительную глубину, оттенок бездонности, не замечаемый в обычной жизни и при привычных обстоятельствах. Но есть некоторые ситуации, когда все становится иным, и к этому нужно отнестись со смирением, как к неожиданному подарку судьбы.

Наконец они оказались в комнате, большой, полукруглой – она напоминала зал в музее: с картинами, изящными столиками, прячущимися по углам, массивным старинным сервантом с тускло белеющим в его недрах фарфором, с пианино, на котором возвышался канделябр, похожий на руку с растопыренными пальцами, раскрытую для принятия даров. Стены были обтянуты синим шелком, усиливающим впечатление пребывания в царстве воды. По стенам скользили тяжело-серебристые блики от близкой Невы.

– Сюда! – Женщина порхала по квартире, как яркая птица – колибри. Шаль на плечах только усиливала это сходство. – За столик, только не уроните шахматы, которые стоят слева, они старинные…

– Куда мы попали? – шепотом спросила Анна у профессора.

– Сейчас все узнаете, – так же шепотом ответил профессор.

Изящный столик был уставлен тонким фарфором и хрусталем: тарелками, чашками, молочником с острым и нежным клювиком.

– Сейчас к нам выйдет мама.

– Генриетта Дормидонтовна! – с волнением произнес профессор. – Боже мой! Вспомнит ли она меня?

– Когда-то ты называл ее Геней, – с грустью в голосе сказала Ида.

Профессор на этот упрек ничего не ответил.

В комнату вошла, нет, вплыла женщина без возраста. Древняя и вместе с тем удивительно молодая, словно через ветхую оболочку сквозили очертания юности, намеченные легким пунктиром. Она была одета в темное платье с белым кружевным воротничком и ниткой длинных жемчужных бус. Седые волосы были уложены буклями.

– Добрый вечер, – склонился к ее руке Медведев.

– Ах, Саня, – прошелестела пожилая женщина. – Не думала, что мы с тобой еще свидимся в этой жизни. Но замыслы Творца превосходят наши мысли и желания. Господь Бог – большой мастер на всякого рода сюрпризы.

Она перевела взгляд на Анну.

– Это моя знакомая. Историк. Работает в московском историко-консультативном центре «Клио». Нас объединило одно дело, точнее, одна загадка.

– Садитесь! – взмахнула руками Ида. – Кофе, чай?

– Ида! – Голос у Генриетты Дормидонтовны был сильным и звучным. – Подай к столу шампанское! Какая ночь! Вы не находите? – обратилась она ко всем. – Знаете! И она наклонилась к Анне, словно намереваясь поведать ей страшную тайну. – Питерские ночи особенные. В них есть надрыв, печаль и некая болезненная страстность… Как там у Гумилева…

При упоминании поэта Анна слегка вздрогнула.

Перед ночью северной, короткой —

И за нею зори, словно кровь, —

Подошла неслышною походкой,

Посмотрела на меня любовь.

Отравила взглядом и дыханьем,

Слаще роз дыханьем, и ушла

В белый май с его очарованьем,

В невские, слепые зеркала.

Шампанское разлили по бокалам.

– За что выпьем? – спросил профессор.

– За любовь! – воскликнула Ида. – Любовь к поэзии и любовь к любви…

– Очаровательный тост! – Анне показалось, что в голосе Александра Николаевича прозвучала ирония.

Она посмотрела на него, но тот был вполне серьезен.

Генриетта медленно пила шампанского из узкого бокала. По ее лицу растеклась блаженная улыбка.

– Прошу к столу, чем богаты, тем и рады. Конечно, хотелось бы более роскошный стол. Но ах и увы! – словно оправдываясь, произнесла Ида.

– Все нормально, Ида! – возразил профессор.

– Давно вы у нас не были, – в голосе Иды прозвучал явный упрек.

– Да. Давно, и разве мы не на «ты», Ида?

– И что вас привело сюда? С итальянских брегов? Вы стали как Максим Горький, наш буревестник, который писал о суровой России и пролетариате, а сам предпочитал проводить время в Италии в окружении прекрасных женщин.

– Работа, Идочка. Работа… Предложили преподавать в Италии. Кто бы от этого отказался? Только не я.

– А семья как?

– Семья – что? Живем, работаем, учимся, Леночка тоже преподает, сыновья уже большие. Один студент. Другой – работает…

– И не жалеете, профессор? – В голосе Иды прозвенела легкая печаль…

Он уткнулся в свой бокал.

– Еще шампанского, – подала голос Генриетта. – Гулять так гулять!

– Мама… Маман… – Между матерью и дочерью состоялась короткая пикировка на языке галлов.

– Генриетта – великолепная переводчица с французского, Ида – тоже, – объяснил Анне профессор.

– Пьем, пока не наступила ночь варваров! – торжественно провозгласила Генриетта.

– Мама, она уже давно наступила… просто многие этого не заметили.

Профессор задумчиво вертел бокал в руках.

– Я к вам по делу, Идочка.

– Я поняла, – с ее уст слетел не то вздох, не то легчайший свист.

– Вы, Генриетта Дормидонтовна, – обратился он к пожилой даме, – были знакомы с Идой Наппельбаум.

Та качнула головой.

– Верно. С ней была хорошо знакома моя покойная мать.

– Вы что-нибудь об этом помните? О том времени?

Она молчала.

Анна съела пирожное. Молчание сгущалось в комнате, нежное, меланхоличное.

– Мама! – дотронулась до руки Генриетты ее дочь.

– Я вспоминаю, – внезапно голова Генриетты затряслась. – Ах, Ида, неразумная Ида, как говорила моя мать. Вы не подумайте ничего такого, – она повернулась теперь к Анне и обращалась к ней одной, словно в комнате больше никого не было. – Ее отец Моисей Наппельбаум был очень уважаемым человеком, он был выдающимся фотографом, даже ездил обучаться в Америку, два года пробыл там, потом вернулся в Россию и вскоре из Минска перебрался в Питер, так как родной город стал ему безнадежно мал и провинциален для тех больших планов, которые он лелеял и взращивал. Квартира Моисея на Невском стала светским салоном, куда приходили все наши мэтры Серебряного века. Ахматова, Гумилев, Зощенко, Кузмин, Пастернак, Есенин… И всех их Моисей фотографировал. Теперь эти снимки – золотой клад, а тогда об этом никто не думал…

Генриетта снова задумалась. По ее лицу скользили блики воспоминаний.

– Когда говорят о семье Наппельбаумов, чаще всего упоминают двух дочек – Иду и Фредерику, на самом деле детей было пять. Четыре дочери и сын. Но эти две – Ида и Фредерика – были самыми сумасбродными и талантливыми. Они-то и крутились среди посетителей салона. И сами были неплохими поэтессами. С детства писали стихи, так что их путь в поэзию был закономерен.

– Сколько ей лет? – тихо спросила Анна у профессора.

Но Генриетта Дормидонтовна ее услышала и сама ответила:

– Семьдесят пять.

– Не верьте! – шепотом сказала Ида. – Восемьдесят восемь, к ней ходят два друга. Один вдовец, академик. Ему слегка за семьдесят. Другой – сын бывшей подруги – ему шестьдесят восемь. Она не верит своим годам и еще мечтает встретить великую любовь…

– Я буду ждать ее и на пороге смерти… – и прозвучала длинная фраза на латыни.

– Овидий! – восхищенно выдохнул профессор. – Геня, вы все помните!

– Когда-то я была для тебя Геней. Но это время миновало…

– Простите!

– Ничего… Иногда полезно помнить прошлое, но чаще – его лучше забыть. Оно мешает думать о будущем, о тех розах, которые еще ждут нас…

У Анны было чувство, что она попала в театр и перед ней разыгрывается увлекательный спектакль.

– Генриетта Дормидонтовна, расскажите об Иде Наппельбаум…

– Я могу больше рассказать со слов своей матери, которая знала эту семью. Мои предки тоже приехали из Минска и жили недалеко от Наппельбаумов. Они подружились, благо и общие знакомые в Минске нашлись. Было о чем поговорить, что вспомнить. И вот Ида, потеряв голову, влюбилась в Гумилева. Она была в ту пору настоящей красавицей, и у нее были необыкновенно прелестные изящные руки. И надо же – влюбилась в настоящего донжуана, который с такой легкостью разбивал женские сердца. Нужно сказать, что он был некрасив, но, как говорила моя мама, в нем было нечто – какая-то мужская дерзость, что заставляла женщин трепетать и падать к его ногам. Как охотничьи трофеи. Может быть, тому способствовал его ореол воина и путешественника, прекрасные стихи… Трудно сказать, но факт остается фактом – женским вниманием Гумилев, или, как его называли, Гуми, обойден не был. Отнюдь. Несмотря на сокрушительное фиаско у первой жены и любви всей его жизни. Я говорю об Анне Ахматовой. Но если уж Гумилев положил глаз на женщину, то добивался ее до последнего, стремился взять свое. В этом смысле он был настоящим воином. Не случайно его так манила Африка.

– Кажется, здесь есть что сказать нашей гостье, – заметил профессор.

Генриетта Дормидонтовна обернулась к Анне.

– Да, моя милая? – При этом «милая» она сказала мягко, как пропела.

– Да-да, – волнуясь, вступила в разговор Анна.

Генриетта благосклонно наклонила голову, как бы говоря – ничего-ничего. Я слушаю, даже королевы иногда снисходят к простым смертным.

– Недавно к нам обратилась одна девушка, она разыскивала следы своей прабабки, и выяснилась удивительная вещь: оказывается, та была знакома с Гумилевым, и он доверил ей тайну своих африканских путешествий. Если вкратце – он искал там Ковчег Завета…

После этих слов Генриетта впала в такую глубокую задумчивость, что можно было решить, что она уснула, если бы не мерное дыхание и шевеление пальцев, двигающихся так, словно старуха перебирала невидимые четки.

– Ну, я так и думала все это время… – сказала она наконец хриплым голосом. – Чего-то в этом роде и можно было ожидать от нашего Гуми, – усмехнулась Генриетта. – Он всегда был любителем экстравагантных тайн и авантюристом по жизни. Его манило все неизведанное, запредельное…

– Он был розенкрейцером, – вставила Анна.

– Я знаю. Я могу продолжать?

– Да. Конечно.

– Итак, эти две красавицы – Ида и Фредерика – ходили в студию Гумилева. В Дом искусств на Мойке. Сам дом – Елисеевский особняк – выглядел снаружи и изнутри необыкновенно величественно и романтично. В то время вскоре после революции царила разруха, в зимнее время город не отапливался… Каждый вечер Ида как на праздник шла на занятия в поэтическую студию, на свидание с мэтром. И студия носила красивое романтическое название – «Звучащая раковина».

– Геня! Анну интересует портрет Гумилева, написанный Надеждой Шведе. Вы что-нибудь можете об этом сказать?

Руки пожилой женщины задрожали, и она стиснула их, чтобы унять волнение.

– Если бы мои мысли не путались. Очень боюсь что-то забыть…

– Память у нее хорошая, – наклонившись к Анне, сказала Ида. – Она все помнит.

Легкая улыбка тронула губы Генриетты Дормидонтовны.

– Ида Наппельбаум ходила заниматься также к Николаю Радлову, который впоследствии женился на Надежде Шведе… О, и с той, и с другой стороны это были весьма примечательные люди. Достаточно сказать, что Коля Радлов…

Генриетта так нежно произнесла это имя «Коля», что Анна поняла: для нее нет ни времени, ни расстояния.

– Коля был великолепным художником, искусствоведом, преподавателем…

– Ах. Что же мы не едим! – спохватилась Ида. – Прошу. Прошу! Нехорошо…

– Ида, оставь… Гости сами решат, что им делать, не опекай…

Возникла пауза.

– И вот Надежда Шведе, которая впоследствии стала женой Радлова, написала этот самый загадочный портрет Гумилева, который после его гибели оказался у Иды. Когда Гумилева арестовали, именно Ида вместе с Ниной Берберовой, другой пассией Гумилева, носила ему в тюрьму передачи, так как молодая жена поэта Анна Энгельгард боялась это делать. И Нина с Идой, точно жены, опекали арестованного Гумилева. Позже они увидели списки расстрелянных, среди которых значился и Гумилев, и обе они, как и другие друзья и знакомые поэта, отказывались в это верить, им казалось, что Гумилев не может умереть… Моисей Наппельбаум купил портрет поэта у Надежды Шведе для своей дочери. У Иды оказалась и другая реликвия, связанная с Гуми, – черепаховый портсигар, который неизменно присутствовал на заседаниях поэтической студии. На нем Гумилев любил отстукивать пальцами. Портрет был с Идой неразлучно: и в квартире на Литейном, и на Рубинштейна. Но в 1937 году стало ясно, что картину в доме держать опасно. Было принято решение разрезать ее на кусочки и сжечь в печке у родственников на Черной речке. Как рассказывала после Ида – ей было плохо, когда картина горела – казалось, там заживо горит человек. Но на этом история с портретом не закончилась. Иду все-таки арестовали в 1951 году по обвинению в знакомстве с Гумилевым и хранении его портрета. Она получила десять лет лагерей, но отбыла три с половиной года – ей повезло, Сталин умер, дела начали пересматривать. Позднее этот портрет все-таки восстановили. Художница Вязьменская создала его заново по черно-белой фотографии и указаниям Иды, которая помнила цвета и оттенки на картине.

– Портрет точно сгорел? – задала вопрос Анна…

Ей показалось, что глаза Генриетты Дормидонтовны странно блеснули. Или это был отблеск от пламени свечей.

Старая женщина чуть помедлила с ответом.

– Конечно, мне же об этом рассказывала мама. Никаких сомнений нет. Потом, как я уже сказала, портрет восстановили. Он странный. Очень странный, – покачала головой Генриетта. – Гуми с бритой головой, как жрец, с книгой в руке… Знаете, есть люди, которые видят нечто большее, чем простые смертные. Можно спорить – всем ли дается этот дар и можно ли его развить. Точного ответа нет, но, несомненно, здесь замешана тонкая наука – генетика. Мы не знаем своих корней, своих предков… Не каждой так повезло, как… Как ее зовут? – обратилась она к дочери. – Актрису, о которой ты мне недавно рассказывала?

– Тильда Суинтон, – вставила Ида – Она знает свою родословную на протяжении тысячи лет.

Анна вспомнила холодно-мраморную злую колдунью из «хроник Нарнии» и издала возглас удивления.

– Именно так, – подтвердила Ида.

– Так и должно быть, – заметила Генриетта. – Знание своего рода открывает тайны, спрятанные в прошлом. Ты делаешься сильнее, когда можешь рассказать о своих корнях. Но мы отвлеклись… Я просто хотела сказать. что вы, видимо, принадлежите к тем людям, у которых есть глаза, – обратилась она к Анне.

Та поблагодарила полумрак, потому что иначе всем было бы видно, как она покраснела.

– Вернемся к портрету Гумилева, – продолжила Генриетта. – А ты знаешь, милая, – обратилась она к дочери. – Мне хочется еще шампанского. Да что же это за удивительная ночь, – покачала она головой. – Давно у меня не было такой…

Даже в неверном свете колеблющегося пламени свечей было видно, как заблестели глаза старой женщины. У нее выпрямилась спина, и теперь своей осанкой она напоминала королев, какими их обычно рисовали придворные живописцы.

Анне показалось, что комната превратилась в раковину, в которой звучали голоса минувшего. Здесь, в этом странно искривленном пространстве, не было мертвых. Все были живы – давно угасшие тени затрепетали и обрели плоть.

– Гуми на этом портрете как жрец. Книга в руке. И слева от него – Вавилонская башня… К чему это? О чем возвещает этот портрет? – задумчиво спросила Генриетта.

– Гумилев был человеком, который мог заглядывать в иные миры…

Пожилая дама удовлетворенно кивнула головой и продолжила:

– Он как бы хотел сказать нам о цикличности истории. О том, что все повторяется. Ничто не ново под луной, как поведал нам другой мудрец – царь Соломон. После революции был провозглашен новый строй и иное объединение людей – советский народ… Советский человек – как другой генотип. Здесь можно проследить сходство с историей Вавилонской башни. Смешение языков и народностей при строительстве башни, попытки дотянуться до неба, бросить вызов Богу. Все это присутствовало и при Советах. Но этот строй ждал неминуемый крах, как и строителей Вавилонской башни… Вот что хотел нам сказать несчастный Гуми, который тогда уже все предвидел: и тщетность попыток, и крушение надежд.

– А книжечка красного цвета, очевидно, давала отсылку к коммунизму, – вставила Анна. – Она напоминает паспорт.

– Да… Похоже на то… – Тут Генриетта будто потеряла к ней интерес, погрузившись в воспоминания. – Интересно, что портрет написан Надей Шведе, впоследствии Радловой. Радловы очень любопытная семья. Они были связаны с научными и придворными кругами. Настоящая элита того времени. Надежда Шведе – урожденная Плансон, ее отец был вице-адмиралом и членом Императорского Географического общества.

– Да, африканские путешествия Гумилева прикрывались научными изысканиями. Его последние посещения Африки – в глубь Абиссинии. Гумилев собрал богатый этнографический материал, который можно видеть и сейчас. Здесь придраться совершенно не к чему, и для всех Гумилев был этнографом-путешественником, обогатившим отечественную науку. Получается, что Шведе и Радлов знали об истинной цели африканских путешествий Гумилева? – после недолгой паузы спросила Анна.

– С высокой степенью вероятности можно утверждать, что это так, – несколько сухо сказала Генриетта Дормидонтовна. – Такое изображение Гумилева свидетельствует о том, что они были посвящены в его тайную жизнь.

– Кстати, стихотворение Гумилева «Заблудившийся трамвай» было опубликовано в сборнике «Огненный столп». Стихотворение написано в 1919 году в декабре, перед Новым годом, поэт как бы предчувствовал будущее, – задумчиво произнесла Анна. – Портрет Шведе создан в 1920 году, а в 1921-м поэта расстреляли. Все складывается в единую цепь. Красная книжечка может быть отсылкой к «Огненному столпу». Скажите, – решилась Анна. – Известно, что Гумилев отправился в Африку, имеется в виду поездка в Абиссинию по заданию и под покровительством Музея антропологии и этнографии Императорской академии наук. Директор музея, академик Василий Васильевич Радлов, настоящее имя которого Фридрих Вильгельм Радлов… Я хотела найти связь с родом Николая Радлова, мужем Надежды Шведе. Его отец был философом, тайным советником, работал в императорской публичной библиотеке, а после революции возглавил ее. А дед – Леопольд Федорович – был директором одной санкт-петербургской гимназии, а впоследствии – заведующим этнографическим музеем Императорской академии наук. Есть ли связь между этими двумя Радловыми? Василием Васильевичем и отцом Николая Радлова?

По губам Генриетты скользнула едва заметная улыбка.

– Разве такие связи афишируются? Вы не найдете достоверных данных об этом даже в Интернете, где, казалось бы, можно найти все. Я так думаю, что Всемирная сеть тоже проходит жесткую цензуру, просто этого почти никто не замечает. О, этот тонкий немецкий след… в России, в истории русской науки и культуры, искусства… О, эти саксонские и остзейские бароны… – И она замолчала. А потом резко встрепенулась. – Помните у Булгакова в «Мастере и Маргарите» барона Майгеля, чья кровь наполнила чашу на балу Воланда?

– Конечно, помню…

И здесь пожилая дама засмеялась звонким молодым смехом.

– Правда, это уже, как говорят сегодня, совсем другая история…«Есть нечто, что не пропадает в веках и передается из рук в руки»…

И без всякого перехода:

– Хотите посмотреть наш семейный альбом?

– Конечно, – откликнулась Анна.

А профессор, как ей показалось, издал какой-то неопределенный звук.

Они перелистывали альбом – большой, с бархатным переплетом, с фотографиями, переложенными прозрачной вощеной бумагой. Чтобы увидеть каждую фотографию, нужно было эту бумагу отогнуть, как будто бы снять с дамы вуаль.

На одном из снимков Анна увидела профессора: совсем юного – смешного и долговязого. Он стоял рядом с молоденькой Идой с сачком в руке.

– Александр тогда увлекался бабочками. Помнишь? – спросила Ида, глядя на профессора в упор.

– Да, помню, – пробормотал он скороговоркой. – Правда, ловцом я был никудышным.

– Важен пример, – с ехидцей откликнулась Ида. – Подражание Набокову. Ты же его так любил. Читал в самиздате.

– Любил, – эхом откликнулся профессор.

Но Анне показалось, что он о чем-то своем…

– Это наша дача, – пояснила Ида, когда на фотографии на заднем фоне выплыло деревянное строение с островерхой башенкой. – Старая дача, построенная еще в начале прошлого века. Тогда был моден такой псевдоготический стиль.

Анна посмотрела на Генриетту. Та дремала в кресле, закрыв глаза, старые руки лежали на подлокотниках, несмотря на возраст – изящные, с красивым маникюром.

– Здесь стояла бочка. Помнишь? – азартно продолжала Ида. – Ты однажды разыграл меня, сказал, что в ней на дне живет какая-то тварь. Я посмотрела туда и испугалась: действительно в глубине что-то темнело и шевелилось. А ты на самом деле сунул туда корягу, и она шевелилась от взбаламученной воды, как ящерица или змея… А вот еще снимки дачи. Старые фотографии. Смотри, Геня… Несколько снимков. Молодая с каким-то пакетом. Есть фото, которые снимал наш сосед по даче, влюбленный в Геню. Она даже не знала об этом, он потом незадолго до своей смерти отдал нам эти снимки.

Анна вгляделась в фотографию: вид у молодой Генриетты был испуганным и напряженным.

– Хорошее было время, – с грустью сказала Ида. – И уже ничего не возвратится. Ты был таким юным и трогательным. Ты и сейчас красавец.

– Все мы стареем, – философски заметил профессор. – Время уходит безвозвратно. Ничего тут не поделаешь.

Легкий вздох вылетел из Идиной груди.

Они вели себя так, словно Анны рядом не было…

– Хочешь еще чаю?

– Я уже сыт… Кажется, нашей девушке требуется отдых.

– Но я не хочу спать! – вырвалось у Анны.

– Я о Гене, – сказал профессор.

– Мы не мешаем маме, – прошептала Ида. – Когда я тебя еще увижу?

Профессор смотрел прямо перед собой. Пауза длилась и длилась…

– Завтра рано вставать. Деловые и научные встречи. Ида, даст Бог, мы еще свидимся.

– Когда? Жизнь такая короткая… – Анне показалось, что женщина сейчас заплачет.

Профессор резким рывком поднялся с дивана.

– Анна! Как вы? Завтра у вас напряженный день…

Анна поняла, что ее призывают в союзники. Уже во второй раз за последние дни.

– Да, столько всего надо успеть! – с фальшивым энтузиазмом воскликнула Анна. – Уже с утра придется ехать по делам.

– Тогда нам пора. Откланиваемся и уходим.

– Я разбужу маму.

– Ни в коем случае. В таком возрасте сон – и лекарство, и блаженство.

Медведев наклонился и едва коснулся губами руки хозяйки дома, но та не проснулась.

– Мама обидится…

– Скажи ей, что я не хотел вырывать ее из объятий Морфея. Она, как вакханка, легла на зеленые травы Эллады и впала в легкую летаргию от зноя и чувств.

– Ты неисправим. И в самые трудные моменты – шутишь.

– А что еще остается делать, Идочка?

Еще несколько минут они о чем-то тихо переговаривались, Анна же в это время вновь внимательно просмотрела снимки из семейного альбома.

Они вышли в коридор, длинный и бесконечный. Анне казалось, что шаги Александра Николаевича отпечатываются в тишине четко и гулко, как поступь командора из пушкинского «Каменного гостя».

На прощание Ида с приглушенным всхлипом поцеловала профессора в щеку. Он ответил дружеским похлопыванием по плечу.

– Все хорошо, Ида, все хорошо, – повторял он как заклинание.

На улице было светло.

– Я предлагаю немного пройтись.

Какое-то время они шли в молчании, но затем профессор заговорил:

– Бедная Ида! Как вы поняли, у нас был в молодости роман, который закончился ничем. Я уехал в Италию – думал, на год-два, но предложили постоянную работу, я остался, потом встретил русскую студентку – женился. У нас двое детей, и я счастлив. Почему-то считается, что люди должны тосковать по первой любви и думать, что там было великое счастье, мимо которого они прошли. Уверяю вас, это не так. Я вполне счастлив и о другой жизни не помышляю. И честно – не могу себе ее даже представить. Ну какая могла бы получиться из сумасбродной Иды жена и мать? Все в доме было бы вверх дном, кутерьма, беготня… разве это жизнь?

– А может, это и есть настоящая жизнь? – негромко сказала Анна. – Не все можно втиснуть в размеренное существование, иначе жизнь станет похожей на пребывание в концлагере. Иногда хорошо, когда вверх дном, в этом есть что-то живое и честное.

Профессор неловко дернулся, но ничего не сказал.

– Вы – странная, – пробормотал он. – Но спасибо за вечер.

Лицо профессора было печальным и помолодевшим. Раздался звонок, он отошел в сторону и стал тихо говорить по-итальянски. Анне показалось, что по долетевшим до нее словам и интонациям она узнает голос аспирантки Флоры. Как все банально, мелькнуло в голове. И какие мужчины трусы. Им важен покой, все яркое и оригинальное их пугает. Брак – для людей, молодая любовница – для себя. И все втиснуто в жесткие рамки. А Ида, видите ли, была для него слишком сумасбродной. И куда пропал тот мальчик с сачком?

Профессор подошел к ней, Анна помимо своей воли посмотрела на него с легкой неприязнью.

– Я сейчас вызову такси. Мы ведь с вами не прощаемся, – чуть ли не заискивающе произнес он. – В январе у меня будет мероприятие в Москве – приходите. Если что – пишите мне по электронному адресу. Рад был познакомиться.

Он подал Анне руку. Вскоре она уже сидела в машине и смотрела на Петербург, проплывающий в окне.

«Вот еще некий кусок жизни позади… – думала она. – «Как о воде протекшей будешь вспоминать». А здесь – вода как буквальная метафора и символ жизни…»

И Анна тихо прошептала, прощаясь с городом:

И всё ж навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить…

Машенька, я никогда не думал,

Что можно так любить и грустить…

В Москве Анна не находила себе места. Казалось, она упустила нечто важное, но теперь не могла вспомнить – что.

А однажды она проснулась посреди ночи и поняла. Вспомнила фотографию, на которой была запечатлена молодая Генриетта Дормидонтовна. Она была на даче в не сезон, в пальто с пакетом, в котором, судя по очертаниям, могла быть картина. Тогда получается – есть шанс, что портрет не сожгли? Он уцелел? И выражение лица у нее при этом испуганное – словно она делает что-то опасное и запретное.

Анна лежала и слышала, как гулко бьется сердце. В кухне она залпом выпила стакан холодной воды, ей хотелось позвонить в Питер и поговорить с Генриеттой. Она вспомнила, что у нее нет телефона питерских знакомых.

Утром она списалась с профессором, и он прислал ей номер Идиного телефона. Анна позвонила; голос Иды был тихим и печальным.

– Мама умерла, два дня назад похоронили. Она умерла через неделю после вашего визита. Видимо, воспоминания оказались для нее губительны, а может быть… просто пришел черед…

– Соболезную, – пробормотала Анна. – А я хотела ее спросить кое о чем.

– Теперь уже поздно. Но, если вы приедете в Питер, я могу подарить вам несколько книжек из маминой библиотеки на память. Мне все равно оставлять их некому.

– Спасибо.

– И мама тоже понимала, что все уйдет с нами. Нам некому передать свои вещи и библиотеку. В эти дни приходил один-единственный человек из маминого прошлого. И все.

– А… зачем он приходил? – Голос у Анны сел.

– Забрал на память пакет, который Геня ему оставила.

– Какой пакет?

– Не знаю, – с легким недоумением ответила Ида. – Это была мамина воля. Она говорила, что за пакетом придет друг юности – один лютеранин. И я должна передать ему сверток по маминому поручению. Я всегда об этом знала.

– Но вы не знаете, что там?

– Конечно, нет, что-то личное и мамино. Зачем я буду рыться в ее жизни. Она мне наказала – просто передать, что я и сделала. А вам с удовольствием подарю книги. В том числе – прижизненный сборник Гумилева.

– Еще раз – спасибо. Я обязательно приеду. Звоните мне, если потребуется помощь или поддержка. В любое время.

«Есть нечто, – вспомнила Анна слова Генриетты, – что не пропадает в веках и передается из рук в руки…» И возможно, сейчас потрет Гумилева находится в чьих-то руках. Но для Генриетты все уже закончилось: и жизнь, и романы, и вода, подступающая к самому дому, и та волшебная ночь, когда они сидели и беседовали в ее доме. Все позади. Как сказал один поэт, не Гумилев, но тоже из великих:

Зелень лавра, доходящая до дрожи.

Дверь распахнутая, пыльное оконце,

стул покинутый, оставленное ложе.

Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Анна посмотрела на часы и заторопилась на работу.

Валерия Вербинина

Казус инженера Гусева

1

Инженер Гусев вернулся домой из командировки. Это могло бы стать началом какого-нибудь анекдота, но в действительности сделалось первым звеном в цепи совершенно невероятных происшествий.

Имя инженер носил самое обыкновенное – Сергей Михайлович, но супруга, крутобокая Татьяна Андреевна, в кругу семьи упорно звала его Сержем. Возможно, ей не давала покоя мысль, что, если бы не подвернувшийся на ее жизненном пути Сергей Михайлович, она бы могла выйти за какого-нибудь Нила Галактионовича, а то и Людвига Иеронимовича. Однако, кроме Гусева, других претендентов на руку, сердце и прочие достоинства Татьяны Андреевны не нашлось, даром что она происходила из старинной, хоть и порядком обедневшей дворянской семьи.

Впрочем, после приснопамятного 1917 года, который разродился двумя революциями сразу, с предками Татьяны Андреевны стали твориться удивительные вещи. Прежде они – по крайней мере, в рассказах потомков – лихо куролесили, были на дружеской ноге с генералами, министрами и даже некоторыми великими князьями, а на кого-то из них даже написал эпиграмму наше все Александр Сергеевич Пушкин. Правда, в самой эпиграмме лицо, которому она была обязана своим появлением на свет, напрямую названо не было, и еще в конце мирного и благополучного девятнадцатого века на честь оказаться объектом пушкинской сатиры претендовали аж 126 человек. Конечно, сама Татьяна Андреевна, когда при ней заходила речь об этом предмете, твердо давала понять, что только ее предок и заслуживал эпиграммы, а все остальные – жалкие самозванцы, жаждущие примазаться к славе великого поэта. Но тут настал февраль 1917-го, и времена, прямо скажем, наступили самые непоэтические. На всякий случай Татьяна Андреевна сняла со стены портрет строгого прадедушки с орденской лентой и розовощекой прапрабабушки в пудреном парике, про которую говорили, что у нее была связь то ли с государем, то ли с его камердинером. Увы, полумеры не помогли, потому что вскоре грянул Октябрь.

После него с предками Татьяны Андреевны стали происходить и вовсе пугающие метаморфозы. Прежде всего выяснилось, что никаких дворянских корней у нее не имеется, а отец ее и мать происходят из мещан, как и их родители, и родители последних. Никакую эпиграмму на предка Татьяны Андреевны Пушкин не сочинял, все это враки, семейные легенды. Выколотив из своей родословной дворянскую пыль, Татьяна Андреевна решила, что одних мещан недостаточно, и недрогнувшей рукой вписала туда крестьянина Псковской губернии, впрочем, получившего кое-какое образование. За первым крестьянином повалили толпы других из всевозможных губерний. Они совершенно вытеснили робких мещан и вольготно расселись на ветвях родословного дерева, болтая ногами в лаптях. Когда большевики выдавили из Крыма остатки белой армии Врангеля, Татьяна Андреевна покорилась зову времени и стала утверждать, что по отцовской линии у нее в роду сплошь крестьяне, а по материнской исключительно пролетарии. Когда кто-нибудь из ее знакомых имел неосторожность напомнить ей о том, как она раньше с упоением рассказывала о прапрадедушке, проигравшем в карты две усадьбы, и о бабушке, танцевавшей на балу котильон с предводителем дворянства, в серых глазах Татьяны Андреевны зажигались золотые звезды, и она сквозь зубы давала понять, что собеседник ошибся. У крестьян не бывает усадеб, а пролетарки не танцуют котильон. Портреты, снятые со стен, Татьяна Андреевна вручила своему брату Николаю с наказом немедленно от них избавиться. Николай, в кругу близких более известный как Кока, исполнил поручение со свойственным ему усердием. Сестре он сообщил, что сжег картины в печке, а рамы пустил на дрова. На самом же деле он поставил на одном полотне подпись «Боровиковский», на другом – «Брюллов» и с выгодой сбыл их с рук.

Справедливости ради стоит сказать, что жена инженера Гусева была не одинока в своем порыве приблизиться к народу, и многие граждане аккурат с 1917-го года начали вносить коррективы в свои родословные. Сам инженер на этот счет ни капли не беспокоился. У него имелся свой собственный, неподдельный дед из крестьян, который сколотил кое-какие деньги и отправил сыновей учиться в гимназию, а затем продолжать образование в университете. Мать инженера происходила из купеческой семьи, но умерла еще до революции, и инженер Гусев ограничился тем, что никогда о ее происхождении не упоминал.

Когда-то, еще при царях, Сергей Михайлович слыл среди своих знакомых мягким, приятным и безобидным человеком. Некоторые окружающие, признающие только яркие краски и не различающие полутонов, и вовсе утверждали, что инженер Гусев – ходячая манная каша в галстуке. Даже внешность у него была какая-то неопределенная: по высокому росту чувствовалось, что природа собиралась создать атлета, но бросила дело на полдороге и вдобавок зачем-то прилепила инженеру округлое брюшко. Волосы у него были светло-русые и довольно редкие, глаза – серые, хотя некоторые дамы вольны были считать их голубыми. На носу, не сказать чтобы длинном, но и не так чтобы коротком, сидело старомодное пенсне в стальной оправе. Он носил усы и бородку клинышком, которые придавали ему солидный вид – носил при советской власти, носил при царях и, буде это зависело от него, носил бы и в колыбели. Инженер Гусев всегда одевался корректнейшим образом и со всеми разговаривал на «вы». Одним словом, все неопровержимо указывало на то, что такому человеку при советском режиме не светило ничего хорошего. Знакомые вздохнули и, не сговариваясь, про себя записали Сергея Михайловича в будущие жертвы. Они решили, что он пропадет, ибо эпоха, шедшая стальной поступью, неминуемо раздавит его, и занялись своими делами.

А эпоха действительно выпала суровая. Перебои со снабжением, большевики, которые раньше казались карикатурными революционерами из журнальчика «Сатирикон», а на деле вдруг оказались грозной силой, декреты, декреты, декреты, Ленин, Троцкий, уплотнения… Обыватель был готов снести Ленина, Троцкого и кого угодно, но слово «уплотнение» вселяло в него ужас. Он ничего не имел против народа, лишь бы тот находился на безопасном расстоянии, а когда представители этого народа отжимают у тебя комнаты, вселяются в твою квартиру, пользуются твоим унитазом и вообще ведут себя как равноправные с тобой хозяева – тут поневоле вспомнишь добрые старые времена. Те самые, когда на веранде дачи в Парголово ты вел разговоры о свободе с ретроградом-поручиком, и закат пламенел, и по небу тянулся журавлиный клин, и все были живы и здоровы, и никто не умирал от тифа, и жизнь казалась стабильной и благополучной, как никогда…

Да! Ушла та эпоха, сгорела дача, и в живых осталось менее половины тогдашних гостей, а поручик, если его не убили в бою, теперь, наверное, служит в Париже шофером такси, если ему повезло. Не любит Россия побежденных!

Как-то в Петрограде возле Крюкова канала столкнулись двое граждан, порядочно обносившихся, но с явными чертами бывших буржуев. Слово за слово, номер первый стал выяснять у номера второго, что слышно и как поживает их бедный друг Гусев – а может быть, уже не поживает вовсе, а, так сказать, присоединился к большинству.

– Ах, вы не поверите, – с чувством отвечал номер второй. – Вы просто не поверите!

Если коротко, то тишайший Сергей Михайлович не захотел выполнять свою роль и становиться жертвой эпохи. Он развил бурную деятельность, чтобы обвести судьбу вокруг пальца. Супругу свою, которая в жизни не работала и пяти минут, пристроил в хлебный магазин, сына Митеньку – мечтательного лодыря, постоянно влипавшего во всякие истории, – научил всеми возможными и невозможными способами добывать дрова, а сам засучил рукава и стал биться за квадратные аршины в своей квартире. Инженер Гусев считал, что советская власть очень даже зря решила, будто каждому человеку полагается шестнадцать аршин, и ни вершком больше. По мысли Сергея Михайловича, человеку не повредил бы и весь земной шар, а ему лично вполне хватает и его собственной квартиры в шесть комнат, не считая чулана. Пока другие квартировладельцы, ошалев от ужаса, пачками выписывали к себе из провинции племянниц и племянников, чтобы прописать их и избавиться от нашествия товарищей в коже, охочих до проверок чужого метража, инженер Гусев поступил куда умнее. Он вызвал к себе двух одиноких престарелых теток жены, сестру бабушки, которой было за 80, и двоюродного дядю, который был еще старше нее. Распихав их по комнатам, Сергей Михайлович понял, что к аршинам все еще могут придраться, и призвал на помощь жениного брата. Кока перебрался к ним, в то время как в его собственной квартире двумя этажами выше приятель-художник соорудил студию, не подлежащую обмеру, и запасся охранной бумажкой с таким количеством печатей и подписей, что ее впору было вешать в музей. Теперь, когда товарищи в кожаных куртках являлись к инженеру для проверок, их глазам представала картина перенаселенной квартиры, в которой никак, ну никак нельзя было выгрызть кусочек. Татьяна Андреевна семенила рядом с проверяющими, конфузливо улыбалась и шепотом объясняла самым придирчивым товарищам, что у двоюродного дяди временами бывает легкое помутнение рассудка, и тогда он гоняется за остальными жильцами с топором. Товарищи обычно не уточняли, чем занимается дядя в периоды тяжелого помутнения, и быстренько ретировались.

Так инженер Гусев отбился от большевиков, сделав это, заметим, без применения оружия и даже не пролив ни капли крови. В последующие годы он из «электро» чего-то, где работал, перешел в «глав» чего-то. Та эпоха была охоча до сокращений, но поскольку названия предприятий, на которых работал Сергей Михайлович, не имеют для нашего рассказа никакого значения, я, с вашего позволения, их опущу.

Что касается переселенцев, осевших в гусевской квартире, то все они, за исключением Коки, за несколько лет после революции отошли в мир иной. Если вы только что сделали из этого вывод, что инженер Гусев и его жена травили своих престарелых родственников или как-то иначе пытались приблизить их конец, вы заблуждаетесь. Сергей Михайлович ни в коей мере не был злодеем, и то же самое можно было сказать о его жене. Правда, лишения послереволюционных лет сказались на ее фигуре, и она похудела – примерно с 56-го размера до 50-го – но во время нэпа набрала обратно все утраченные килограммы. Кока вернулся в свою квартиру, Митя теперь учился в университете, а летом уезжал к знакомому однокурснику на дачу. Уйдя с работы, Татьяна Андреевна наслаждалась жизнью на мужнину зарплату и наняла домработницу Соню, как и все приличные люди. Сразу после Февральской революции жене Гусева пришлось уволить прислугу, которая вдруг завела дурную привычку разговаривать с хозяевами на «ты», но Соня была куда более покладиста, хоть ее и следовало именовать не прислугой, а домработницей.

Итак, в один прекрасный летний день инженер Гусев вернулся из командировки в далекий дымный уральский город, куда ему пришлось ехать, заменяя заболевшего коллегу. В одной руке Сергей Михайлович нес тяжелый чемодан, в другой – портфель. Поездка, хоть и сопряженная с определенными неудобствами, получилась удачная, и он даже закончил все дела раньше, чем планировал. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, на котором располагалась его квартира, инженер предвкушал, как сменит одежду, примет душ, рухнет на любимый диван и велит домработнице Соне принести квасу. Если Татьяна Андреевна дома, он будет расспрашивать, чем она занималась в его отсутствие и не влюбился ли Митя в кого-нибудь. Если же ее нет, он дождется ее возвращения и далее – см. предыдущий вариант.

Инженер Гусев поставил чемодан возле своей входной двери, переложил портфель из правой руки в левую и придавил пуговку электрического звонка. Он подождал пару минут, но никто не шел. Сергей Михайлович позвонил снова. В душу его начала закрадываться досада, известная всякому, кто ехал издалека, устал и рассчитывал на радушный прием, а вместо того вынужден топтаться на пороге. Ключи у него были с собой, но, черт побери, за что только они платят домработнице? Если Таня отлучилась в магазин, это ее дело, но домработница обязана сидеть дома и стеречь хозяйское имущество – конечно, если хозяйка не дала ей какое-нибудь другое поручение.

«Вообще, прислуга, конечно, стала не та, – думал Сергей Михайлович, нахохлившись и ковыряя ключом в замке. – Избаловала их советская власть! Таня вроде бы на Соньку не жаловалась, но если что не так, придется от нее избавиться. – Тут мысли его приняли другое направление. – Ну, избавишься, а без домработницы как же? Другую все равно брать придется. Еще гости какие-нибудь к ней шастать будут, красноармейцы из числа ухажеров…»

Он наконец справился с замком, открыл дверь, спрятал ключи, переложил портфель в правую руку, подхватил левой чемодан и вошел в квартиру. После чего уронил чемодан, который глухо стукнулся о пол, тихо молвил: «Ой» и стал озираться.

Квартира была абсолютно пуста.

2

– Караул, – тихо промолвил ошалевший инженер.

Собственно говоря, караул следовало кричать громко и с выражением, но Гусев устал и к тому же никак не ожидал, что в собственной квартире его подстерегает такой сюрприз. Все еще не веря своим глазам, он заметался по комнатам, где его встречало отражающееся от стен легкое эхо. Нигде не было видно никаких предметов мебели и вообще ни одной вещи. Квартира выглядела так, словно прежние жильцы ее освободили, а новые еще не въехали.

– Вот так номер, – пробормотал инженер, стоя посреди бывшей гостиной, которая неожиданно стала казаться очень большой, и нервно почесывая бородку.

Паника, которую он испытывал, мало-помалу начала отступать под натиском здравого смысла. Сын за городом, жена неизвестно где, может быть, угодила в больницу, и Соня-домработница, пользуясь моментом, навела на квартиру воров. Поскольку шкафы, диваны, ковры и прочие вещи, числившиеся во владении семьи Гусевых, нельзя было вынести за пять минут, получалось, что Соня совершенно точно знала, что ей и сообщникам никто не помешает.

– Э, нет! – воинственно заявил инженер. – Мы, голубушка, этого так не оставим… Надо идти в эту… как ее… милицию…

Он смутно помнил, что на набережной реки Мойки располагается какой-то угрозыск, куда можно обратиться, если вас обокрали, дали по уху в общественном транспорте или, допустим, зарезали. Потеря всего благоприобретенного имущества более всего смахивала на кражу, хотя Сергей Михайлович и чувствовал себя так, словно его именно зарезали. Он воинственно выпятил бородку, покрепче сжал портфель, в котором находилось самое ценное – деньги, документы и бумаги, привезенные из командировки, – и шагнул к дверям. Чемодан он решил оставить в квартире, тащить его с собой было бы слишком тяжело и неудобно.

Инженер Гусев спешил. На память ему пришли какие-то обрывки из хроники происшествий, в которых утверждалось, будто преступления лучше всего раскрываются по горячим следам. В свое время он читал хронику, позевывая, и недоумевал, как люди могут быть такими растяпами, почему они не дают преступникам должного отпора, и даже приходил к выводу, что они вообще сами виноваты, раз попадают в затруднительные положения. Теперь он на собственном опыте убедился, что человек может быть беззащитен перед преступником, потому что последний действует совершенно внезапно и без предупреждения похищает комоды, ковры и столовое серебро, которое пережило даже большевиков. Вспомнив о серебре, Сергей Михайлович тихо застонал.

Сначала он долго ждал трамвая, потом, когда наконец забрался в вагон, понял, что его мучения еще не кончились. Трамвай полз невыносимо медленно. В мыслях Сергей Михайлович находился уже в милиции и бодро перечислял похищенные вещи. В своих мечтах он забрался так далеко, что даже представил убеленного сединой милиционера с проницательными глазами, который, выслушав инженера, многозначительно ронял «Ага», выходил в соседний кабинет и через минуту за ухо выводил оттуда плачущую Соню. Подлая домработница валилась на колени, плакала и вынимала из карманов похищенные стулья, комоды и столовое серебро.

Вокруг вскипел нестройный вал недовольных восклицаний. Очнувшись от своих грез, Сергей Михайлович понял, что трамвай сломался. Вселенная словно демонически хохотала над его несчастьем. Бодро растолкав остальных пассажиров, инженер выскочил из вагона и, сообразив, что до Мойки осталось не так уж много, рысцой припустил по улице. Не рассчитав своих сил, он сразу же стал добычей знаменитого петербургского ветра, который, став петроградским, а затем ленинградским, ничуть не утратил своих боевых качеств. Главное из них, как известно всякому, кто хоть раз побывал в Петербурге-Петрограде-Ленинграде, заключается в том, что гуляющий здесь по набережным и улицам ветер обладает совершенно сверхъестественной способностью дуть со всех сторон сразу. Он налетает слева и справа, атакует спереди и одновременно со спины, не упускает возможности задрать какой-нибудь гражданке юбку, словно нарочно выбирая для этого особ помоложе, безнаказанно уносит шляпы и даже зонтики. Обрадовавшись появлению инженера Гусева, ветер тотчас же вцепился в него и принялся толкать в спину, хватать за портфель, поднимать дыбом остатки волос и насмешливо свистеть в уши. Сверху за всем происходящим безучастно наблюдало нечто, похожее на сморщенный желтый одуванчик. Кажется, это было солнце.

Инженер Гусев отбился от ветра, галопом промчался по мосту и рванул к зданию угрозыска. Сергей Михайлович ощущал ни с чем не сравнимый азарт, как в те дни недоброй памяти 1917 года, когда оказалось, что все ранее приобретенные навыки обнулились и надо просто учиться выживать, используя каждый шанс улучшить свое положение. И наконец…

– Вы к кому, товарищ? – спросил его юнец на входе.

– Ограбили! – горестно взвыл Сергей Михайлович. – Я инженер Гусев, у меня при себе и документы имеются… Обнесли, понимаете, квартиру, обнесли подчистую!

– Ограбили – это когда напали и отняли имущество, – важно ответил юнец. – На вас напали в квартире?

– Нет!

– Значит, все-таки не ограбление, а кража. Отмычкой дверь открыли?

– Откуда ж мне знать? – с понятным неудовольствием спросил инженер.

– Если с отмычкой, то это кража с применением технических средств, – назидательно объявил юнец. – А если без…

Стоящий неподалеку высокий гражданин с обветренным лицом, который курил такой крепкий табак, что у Гусева зачесались глаза, неожиданно вмешался в беседу:

– Ваня, ты его к Страхову направь… Пусть он разбирается.

Войдя в коридор, наполненный людьми, инженер Гусев ощутил даже некоторый трепет. Судя по всему, преступники Ленинграда трудились не покладая рук, потому что количество потерпевших превосходило все мыслимые и немыслимые пределы. За дверями кабинетов бурлила жизнь; где-то сухо стрекотала машинка, где-то плакала женщина, откуда-то доносились обрывки глухого мужского голоса, который убеждал невидимого собеседника, что он и не думал тыкать ножом в какого-то Новикова, пытавшегося увести у него какую-то Нюру. Потом прошел насупившийся сопляк со шрамом на виске, смахивающий на бандита. Сопляк сопровождал прилично одетого гражданина, на руках которого красовались громоздкие наручники. Проходя мимо Гусева, прилично одетый неожиданно метнул на него такой злобный взгляд, что у Сергея Михайловича душа ушла в пятки. Но тут сопляк толкнул своего спутника в спину и заставил войти в один из многочисленных кабинетов.

Заметив, что дверь кабинета Страхова приотворилась, Гусев предпринял попытку юркнуть туда, но его опередила старушка лет 70 с царственной осанкой. Хоть эта гражданка и походила на какую-нибудь бывшую фрейлину, тотчас же выяснилось, что она обладает способностью лягаться, как лошадь. Она резво оттолкнула инженера и ввинтилась в дверь, которая тотчас же захлопнулась за нею.

Сергей Михайлович с возмущением поглядел по сторонам, ожидая, что ему будут сочувствовать, но никто как будто даже и не заметил, что его только что самым наглым образом оттерли от двери Страхова – единственного человека на свете, который мог законным путем вернуть ему шкафы, столы, диваны, серебро и все остальное, что вынесла домработница. Инстинкт подсказывал инженеру, что надо действовать напролом и искать самого главного начальника. Сергей Михайлович слез с подоконника, на котором сидел, так как все стулья были заняты, и отправился изучать таблички на дверях. Примерно через пять минут поисков он нашел то, что ему было нужно.

3

– А если устроить засаду?

– Заметят.

– Ну а если…

Дверь со скрипом отворилась. Шесть пар глаз разом обратились к ней. На пороге стоял инженер Гусев, держа в руке портфель.

– Простите, товарищи, я… Меня ограбили.

– У нас тут совещание, – неприязненно промолвил человек лет сорока с черными бровями и круглой, как шар, бритой головой. – Извините, гражданин…

– Меня зовут Гусев, и я не уйду отсюда, пока меня не выслушают! – завизжал Сергей Михайлович, теряя самообладание. – Между прочим, я такой же советский гражданин, как и вы, и имею право на… на защиту от преступников! У меня обнесли квартиру… забрали все, до последней вещи…

И, чуть не плача, он стал живописать масштабы постигшего его бедствия. Шесть человек, каждый из которых видел на своем веку немало зарезанных, расчлененных трупов, убитых детей и все то, чем одаривают работников милиции убийцы, насильники и прочие преступники, должны были выслушать историю похищенных шкафов и серебра, о котором инженер говорил с таким трепетом, будто оно принадлежало императору.

– Понимаете, все, все украли! – кричал он. – И мои подштанники… и старые газеты… Черт знает что!

Круглоголовый первый понял, что от Гусева просто так не отделаться, он будет навязываться со своей рухлядью и серебром, пока они не согласятся ему помочь. Окинув остальных быстрым взглядом, он спросил:

– А что этот парнишка… из Москвы… он вроде сейчас свободен? Поручите ему розыск пропавших у товарища вещей. Пусть приступает немедленно.

Сидящий ближе всех к телефонному аппарату снял трубку и бросил в нее, как горсть песка, несколько отрывистых слов. Гусев нервно переминался с ноги на ногу. Ему выделили сыщика из Москвы – он должен приступить к делу немедленно, и это обнадеживало. Правда, Сергей Михайлович не доверял жителям новой столицы, потому что всякому петербуржцу отлично известно, что столицей может быть только Петербург, и никакой Москве его не затмить и не заменить.

Через минуту на пороге возник тот, кто по воле судьбы специально прибыл из Москвы, чтобы найти гусевское украденное добро. К изумлению инженера, это оказался тот самый мрачного вида сопляк со шрамом, которого он совсем недавно видел в коридоре.

– Вот, познакомьтесь, товарищи, – сказал круглоголовый. – Ваня Опалин, агент московского угрозыска. А это товарищ Гусев, потерпевший. Он введет тебя в курс дела, – добавил он, обращаясь к Опалину.

Сергей Михайлович в который раз поведал душераздирающую историю о том, как его коварно разлучили с его имуществом. Он уже привык повторять ее и даже начал находить известное удовольствие в том, чтобы возбуждать в окружающих сочувствие. Однако по виду сопляка, по тому, как Опалин, насупившись, мерил его взглядом, он понял, что тот не слишком отзывчив, черств душой и вообще не склонен сопереживать его потере.

«Сколько же ему лет – 17, 18? – думал неприятно удивленный инженер. – И такой молокосос будет искать мое… мое все!»

– Я еще очень беспокоюсь насчет супруги, – добавил инженер. – Ее не было дома, и я думаю – может быть, с ней что-нибудь случилось? Я имею в виду, может, те бандиты, которые похитили мое имущество, они… они сделали с ней что-то, потому что она им мешала?

– Следы убийства есть? – лаконично спросил сопляк.

Инженер вытаращил глаза и поперхнулся.

– Ну там труп на полу, лужа крови, – пояснил Опалин.

Сергей Михайлович позеленел и честно признался, что ничего такого не заметил.

– Мне надо осмотреть вашу квартиру, – объявил Опалин. – Пошли.

– Ваня, если понадобится помощь, звони, – сказал круглоголовый на прощание.

– А что ты делаешь в Ленинграде? – не удержался инженер, когда они вышли на улицу.

Опалин обернулся и смерил его напряженным взглядом.

– Вы, – сказал он сухо.

– Что?

– На «вы» и Иван Григорьевич. Идет? И я вам не Ваня, – добавил он обидчиво.

– Ну я же просто так, без всякой задней мысли… – залопотал инженер, пытаясь приноровиться к стремительному шагу своего спутника.

Они дошли до остановки и сели в трамвай.

– Кого вы подозреваете? – спросил Опалин.

Немного успокоившись, Сергей Михайлович изложил свои подозрения насчет домработницы.

– По объявлению, небось, нанимали? – хмыкнул 17-летний Иван Григорьевич.

– Нет, что вы! – замахал руками инженер. – За нее ручался Кока… то есть Николай. Брат моей супруги.

Судя по выражению лица Ивана, он не доверял ни Коке, ни супруге инженера, ни ему самому. У Опалина была по-юношески тонкая шея, но выражение лица скорее взрослое, а шрам делал его совсем загадочным.

– Скажите, а вы много дел раскрыли? – не удержался инженер.

– Порядочно, – сдержанно ответил Опалин, и Сергей Михайлович воспрянул духом.

Они вышли из трамвая, и инженер повел сурового Ивана Григорьевича к своему дому, то и дело от нетерпения забегая вперед, как преданный пес. Опалин следовал за ним, засунув руки в брюки.

Агент московского угрозыска и потерпевший вошли в дом, поднялись по лестнице, Сергей Михайлович достал ключи, отпер дверь, шагнул внутрь и, охнув, выронил портфель.

Вся мебель стояла на своих местах.

4

– Вы же говорили, что в квартире ничего нет, – неприязненным тоном промолвил Опалин.

– Говорил, – с несчастным видом подтвердил инженер. – Но…

Он заметался, сунулся в одну комнату, в другую… Опалин следил за ним с выражением глубочайшего презрения на молодом лице.

– Знаете, гражданин, – проговорил он наконец, – а ведь ложный вызов милиции является преступлением.

– Товарищ! – простонал инженер, молитвенно складывая руки. – Клянусь, когда я приехал, квартира стояла пустая… Я совершенно ничего не понимаю!

– Пьете? – прищурился Опалин.

– Иногда, – признался инженер.

– А сегодня…

– Ни-ни-ни! Ни капли. Я же только с поезда…

– У вас бывают… эти, как их… галлюцинации?

– Никогда, – убежденно молвил Сергей Михайлович.

– Уверены?

– Совершенно!

– Что ж, товарищ, – весело заключил Опалин, – мне бы стоило наказать вас за то, что вы понапрасну вызвали меня и отвлекли от дел, но… так уж и быть, на первый раз я вас прощаю. Но на будущее прошу таких шуток не играть, – сурово добавил он.

Гусев стоял, беспомощно хлопая глазами. Иван Григорьевич довольно сухо кивнул ему на прощание и удалился.

На улице девушка металась вокруг дерева, за одну из верхних веток которого зацепилась гроздь красочных воздушных шаров, и взывала о помощи. Из ее сбивчивого рассказа Опалин понял, что она продает шары, а какие-то хулиганы отвлекли ее и перерезали веревочку. Без малейшего усилия он забрался на дерево, поймал беглецов и, спустившись вниз, вернул их девушке.

Что же касается инженера, то он, бормоча какие-то непонятные слова, прошел к себе в кабинет и выдвинул ящик стола, в котором рассчитывал найти успокоительное. Но вместо лекарств, которые совершенно точно должны были там лежать, Сергей Михайлович обнаружил дамские панталоны.

– А-а-а! – заверещал инженер Гусев, сорвавшись с места.

Тут он заметил, что шкаф для одежды, который стоит в углу, непохож на тот, который находился здесь ранее.

Холодея, инженер открыл его и обнаружил незнакомую мужскую одежду, которая была на три размера меньше той, которую он обычно носил.

Примерно через 47 минут инженер Гусев, прижимая к себе портфель так, как будто в нем заключалась его последняя надежда, вновь объявился в доме на набережной Мойки и заискивающе спросил, где он может найти товарища Опалина.

Товарищ Опалин, сидя в маленьком угловом кабинете, прихлебывал чай из кружки и, заметив тихо-тихо вползающего в дверь инженера, с удивлением посмотрел на него.

– Понимаете, товарищ, – залепетал Сергей Михайлович, – та мебель, которую вы видели… Она не моя. То есть кажется, что похожа на мою, но если приглядеться… На ломберном столике была царапина, а теперь ее нет! Я уж не говорю о том, что ковер в спальне совсем другой… И вещи в гардеробе… и сам гардероб… А некоторые шкафы вроде бы мои, но совершенно пустые…

Иван Григорьевич тихо вздохнул.

– Вы хотите сказать, – спросил он будничным тоном, – что кто-то увез вашу мебель, а взамен поставил вам другую?

Не сводя с него глаз, Сергей Михайлович кивнул.

– Что ж, пойдем посмотрим, в чем там дело, – решился Опалин, поднимаясь с места. Казус инженера Гусева начал его занимать.

Однако, когда московский сыщик в сопровождении Гусева явился в квартиру последнего, их ждал сюрприз. Во-первых, дверь была открыта. Во-вторых, вся мебель исчезла снова, и более того – даже чемодан, который инженер привез с собой, растворился в воздухе.

– А… ы… у… а…

Именно что-то вроде этого промычал совершенно растерянный Сергей Михайлович. Опалин поглядел на его лицо, коротко бросил: «Ждите здесь, никуда не уходите», а сам куда-то удалился, оставив Гусева наедине с его терзаниями.

Инженера охватил ужас. Вселенная, в которой как по мановению волшебной палочки пропадали шкафы, порождая взамен новые, не внушала ему доверия. Обнимая обеими руками портфель – единственное, что у него осталось в этом мире, – он сделал несколько шагов по коридору и внезапно услышал какой-то шум. Насторожившись, Гусев двинулся на звук и вскоре оказался в бывшей комнате Мити. Однако он был там не один.

На полу лежала медвежья шкура, а на шкуре, потягиваясь и мурлыча себе что-то под нос, стояла девица лет двадцати в белом хитоне, в каком тогда делали упражнения балерины. Хитон был перетянут черным пояском. Открыв рот, Сергей Михайлович таращился на восхитительные ножки незнакомки, потом рискнул поднять глаза выше и увидел смешливую мордашку с ямочками на щеках, от которых его сердце так затрепетало, словно ему было столько же, сколько и московскому сыщику.

Завидев Гусева, незнакомка перестала улыбаться и напевать.

– Простите, вы кто такой? – произнесла она сурово.

– Я? Я тут живу, – пролепетал Гусев.

– Не может быть! – воскликнула девушка, сдвинув брови.

И тут Сергей Михайлович совершил чудовищную глупость. Вместо того, чтобы броситься к ее ногам и сказать, что он ждал ее всю свою жизнь, он пролепетал: «Как скажете», отступил спиной к дверям и что есть духу побежал искать представителя власти.

Во дворе Опалин о чем-то разговаривал с дворником, но, завидев бегущего с портфелем инженера, прервал беседу.

– Что с вами?

– Там, – простонал Гусев, – там… там женщина.

– Мертвая? – спросил Опалин.

– Нет, что вы! – ужаснулся инженер и вслед за тем описал, как он застал в одной из комнат незнакомку в хитоне, которая стояла на медвежьей шкуре и напевала себе под нос.

Однако, когда Опалин в сопровождении Сергея Михайловича поднялся в квартиру, там уже никого не было и, что интереснее всего, вместе с девушкой исчезла и медвежья шкура.

– Это заговор, – промолвил инженер слабым голосом и привалился к стене. – Меня хотят свести с ума.

– Чепуха, – ответил бессердечный Опалин. – Вы же уезжали на полтора месяца, а вернулись на неделю раньше? Ну вот и результат.

Его слова отчего-то напугали Гусева.

– Товарищ, – заговорил он, сделав попытку взять Опалина за рукав, – товарищ, я ничего не понимаю. Где моя жена? Куда исчезла домработница? Почему в моей квартире чужие люди и куда, наконец, делись все мои вещи?

Опалин посмотрел на него с сожалением.

– Вот что, товарищ, – неожиданно объявил он, – мне надо сделать несколько звонков. А вы пока закройте дверь и ждите.

– Ждать чего? – спросил инженер нервно.

– Чего-нибудь, – загадочно ответил Опалин.

Он ушел. Гусев запер дверь и остался в гордом одиночестве. Некуда было даже присесть, а сидеть на голом полу он считал ниже своего достоинства. Держа в одной руке портфель, он вяло ходил туда-сюда по коридору. Его угнетала мысль, что мир, который он знал как свои пять пальцев, все же оказался способен застать его врасплох. Он сожалел об утраченном имуществе, беспокоился за жену и отчего-то думал о девушке в хитоне, которая мелькнула и исчезла. И неожиданно услышал за дверью осторожные шаги.

Инженер замер на месте. Тот, другой, стоявший по ту сторону двери, молчал и не подавал признаков жизни, но Гусев не сомневался, что сейчас произойдет что-то ужасное. И оно произошло: в щель под дверью, как змея, проворно вполз белый конверт. Вслед за этим Сергей Михайлович услышал снаружи быстро удаляющиеся шаги.

По вискам его струился пот, рубашка прилипла к телу. Судорожно сглотнув, он наконец решился: встал на четвереньки, осторожно подполз к двери и, ухватив конверт за краешек, подтянул его к себе. Внутри обнаружилась пачка купюр разного достоинства.

Гусев смотрел на них, вытаращив глаза, потом сел на пол и, держа в одной руке конверт, другой снял пенсне. Он неожиданно понял, что чудовищно устал. И вообще в эти мгновения он хотел только одного: чтобы как можно быстрее вернулся Опалин и объяснил ему, что, черт возьми, здесь вообще происходит.

…Через три часа входная дверь была распахнула настежь, и плечистые грузчики деловито вносили вещи, то и дело упоминая выражения, не входящие в словари русского литературного языка. В гостиной за столом сидел Иван Опалин, а напротив него примостился хозяин квартиры. Его сын сидел в углу, а Кока ходил возле торшера с таким видом, будто происходящее ничуть его не касается. Худощавый жовиальный Кока был на десять лет младше сестры и походил на нее, как вилка на ложку. Круглолицая домработница Соня с независимым видом стояла в дверях, сложив руки.

– Ну, начинайте, – велел Опалин.

– Я ни в чем не виноват, – проныл Митя. – Это все он.

…Как оказалось, несколько месяцев назад Митя по совету предприимчивого дядюшки занял деньги и затеял коммерческое предприятие. Но дела не пошли, потому что…

– Долг вы не уплатили, и у вас описали мебель, – оборвал его Опалин. – Вам удалось скрыть этот факт от родителей, но вы понимали, что долго так продолжаться не может. Вы стали паниковать, но потом узнали, что отец уезжает, и решили, что со всем справитесь. Вы сказали матери, что хотите остаться в городе, а ей лучше отдохнуть вместо вас, и сплавили ее на дачу, а затем перевезли все вещи к дяде. Сделать это было просто, потому что он живет в этом же доме. Соня была в курсе происходящего и помогала вам. Сегодня вам должны были вернуть старый долг, и вы были уверены, что расплатитесь и все будет хорошо. Но тут…

Инженер Гусев распрямился.

– Тут в пустой квартире появляюсь я! – сердито напомнил он.

– Когда Сергей Михайлович побежал в милицию, вы стали втаскивать мебель обратно, но впопыхах перепутали несколько предметов. Он это заметил и снова побежал ко мне. Что было потом?

– Я понял, что натворил глупостей, – признался Митя, пряча глаза. – Я решил остаться в квартире и все объяснить… Но тут явились эти… как их… Кого прислали для изъятия мебели… И увезли ее. Я забрал отцовский чемодан и побежал к дяде, посоветоваться, что мне делать…

– Откуда взялась девушка? – строго спросил Опалин.

– Это моя подружка, – признался Кока. – То есть одна из подружек…

– Одна? А всего их сколько?

– Пока две. С Лизой мы встречаемся у меня… А с Надей я встречался у Мити.

– И врал ей, что это твоя квартира! – сердито напомнил Митя.

– Ну, врал, – вздохнул Кока. – Понимаете, так удобнее, а то вдруг девушки столкнутся в одном месте… Могут быть непредсказуемые последствия, – важно добавил он.

– Почему ваша Надя была в странной одежде и притащила с собой медвежью шкуру?

– Она в кино снимается. Экспериментальном, то есть денег им не платят… И реквизит они из дома носят. Шкура обычно лежит у ее родителей, а в фильме Надя изображает балерину…

Сергей Михайлович издал какой-то странный звук, но на него никто не обратил внимания.

– А конверт с деньгами доставил ваш знакомый, который был вам должен? – спросил Опалин у Мити.

Тот кивнул.

– Вот, собственно, и все, – добавил Иван, обращаясь к инженеру, и поднялся с места. – Желаю всем вам иметь поменьше тайн друг от друга… Счастливо оставаться.

– Принести вам квасу? – спросила Соня у инженера.

Тот устало посмотрел на нее и ничего не ответил.

Поздно вечером Сергей Михайлович лежал в постели и размышлял. Жизнь вкатилась в прежнюю колею, странные факты получили самое прозаическое объяснение, а на работе от него ждали отчет, который он привез с собой. Все закончилось как нельзя лучше благодаря московскому сыщику по фамилии не то Опилкин, не то Палкин.

Инженер Гусев зевнул, повернулся на бок и закрыл глаза. Но отчего-то, когда он уснул, ему приснилась медвежья шкура, ямочки на щеках Нади, и наутро, пробудившись, он испытывал нечто вроде смутного сожаления.

Екатерина Островская

Остров Невезения

Сначала она отказала. Сережа настаивал, возмущался, говорил, что это просто некрасиво – отказывать в такой малости человеку, с которым ее связывает нечто большее, чем школьная дружба. Нечто большее – это когда на втором курсе он пригласил ее в гости на свой день рождения, пытался напоить, потом затащил в спальную своих родителей, лез целоваться и тоже чего-то требовал. Потом Лаленков в гости не приглашал больше, однако позвал на свою свадьбу, на которой выглядел вполне счастливым…

А теперь он повторял:

– Ну что тебе стоит, Самохина, – один разок всего!

Сергей звал ее на какой-то остров. На остров, разумеется, можно было добраться только на каком-то плавсредстве – надувная лодка и надувной матрац не подходили по определению ввиду удаленности острова от берега, а у Лены был в собственности катер, доставшийся ей от отца, который и научил ее управлять им.

Потом Лене позвонила жена Лаленкова, с которой ее уж точно ничего не связывало, но она щебетала так, словно они лучшие подруги. После чего позвонил Лешка Смирнов – тоже одноклассник… и тогда она согласилась. Смирнов убедил ее, что возле этого острова уникальная роза ветров и ветер есть всегда, даже при полном штиле, что для серфингиста – самое то.

Лена виндсерфингом уже не занималась – теперь ее увлек кайтинг, правда, бывшие одноклассники об этом не знали, да и вряд ли они догадывались, что это такое вообще.

Остров находился на Ладоге, добрались до него достаточно быстро, несмотря на некоторый перегруз: школьные друзья прихватили с собой своих жен, а жена Смирнова еще и своего сводного брата – накачанного и молчаливого молодого человека. Еще компания взяла с собой рыболовные снасти и две палатки, потому что они собирались ловить рыбку на острове дня три, о чем забыли предупредить заранее. Весь путь они провели на корме на пассажирских сиденьях, пили шампанское, восхищаясь майским солнышком и просторами водной глади.

Остров оказался небольшим: сто на сто метров или чуть больше, был покрыт высокими соснами и, когда подходили к нему, возник на горизонте как утес.

Ветер и в самом деле оказался хорошим. Лена носилась по воде и над водой, взлетая порой очень высоко, проносилась над соснами, пыталась разглядеть внизу среди сосен своих приятелей, но тех не было видно. Как выяснилось потом, ребята разбрелись по островку, изучая его. Но к вечеру уже стояли палатки, между которыми на мангале готовились шашлыки. Правда, особенной радости на лицах приятелей не было, ребята были напряжены и чем-то озабочены. К шести вечера послышался шум двигателя и к острову подошла моторка с брезентовым тентом. Из лодки выскочила большая лохматая собака, тут же вышел молодой мужчина в куртке с капюшоном. Смирнов и Лаленков, прихватив с собой качка, отправились выяснять отношения. Драки не было, потому что собака оказалась московской сторожевой, но молодому человеку все равно популярно объяснили, что остров забронирован заранее, а если он желает половить рыбку, то возражений не будет – озеро большое. Незнакомец спорить не стал, сказал только, что он будет ловить вечером, переночует у себя на лодке, потом половит немного на утренней зорьке и до полудня следующего дня исчезнет.

Разговор получился нервным. Лена чувствовала себя неловко, замечала, как поглядывает на нее незнакомец, а собака и вовсе подошла к ней и лизнула руку, давая понять, что понимает – девушка не такая, как ее подвыпившие приятели.

Лена полетала еще немного, сверху видела, как загорают возле воды жены одноклассников, как ловит рыбку незнакомец, как, задрав голову вверх, за ней наблюдает, явно волнуясь, большой лохматый пес.

Ночевала она в своем катере, а утром, выйдя на корму, увидела метрах в двадцати от катера моторку и сидящего с удочкой незнакомца, помахала ему рукой, и он ответил тем же.

И произнес, не повышая голоса:

– Восхищаюсь вашей отвагой.

Было тихо, и слова прозвучали так отчетливо, словно они разговаривали, находясь совсем рядом – в одной лодке. Какое-то время перебрасывались фразами. Молодой человек сообщил, что его зовут Федор, он к этому острову прибывает уже третий год подряд, не так чтобы часто, но в свободное время старается выбраться.

– Главное, чтобы жена не запрещала, – согласилась Лена.

– Жены нет, – ответил Федор, – а если бы имелась, то мы приходили бы сюда вместе.

К полудню он, как и обещал, ушел, оставив Лене десяток крупных судаков и сигов и взяв номер ее телефона. К этому времени ребята опять ушли в глубь острова, а их жены, надев бикини и перебравшись из палаток на берег, продолжили спать возле воды на клетчатом пледе…

Ушли с острова в воскресенье еще до обеда. Дружная компания сидела на корме, у всех были усталые и немного торжественные лица, покрасневшие от солнца. Разговаривали вполголоса, и порой разговор был похож на шушуканье. Впрочем, Лена не обращала на спутников никакого внимания, она размышляла: позвонит ей Федор или нет. Вообще-то она больше думала о том, лететь ли ей на соревнования на Фиджи или нет. Спонсор «Евротраст банк» готов ей оплатить дорогу и взнос участника, взамен Лена обязана размещать на парафойле эмблему и логотип банка и в своих интервью обязательно говорить о том, что своими успехами обязана именно этому надежному банку. Подобное вполне устраивало совсем недавно и Самохину, и банк, но теперь начальник отдела общественных связей банка Саша Труханов требовал и возобновления отношений. Когда-то они встречались достаточно часто, он даже начал заниматься кайтингом, но очень скоро сломал руку и бросил. А потом женился на дочери какого-то деятеля из Минфина. То есть сначала женился, а потом сломал руку. Отношений с Леной разрывать не собирался, но когда явился к ней в гипсе с букетом и с улыбкой честного человека, она его не пустила и цветы не приняла. Через дверь он назвал ее дурой и сказал, что спонсорство закончилось. Но тем не менее продолжал спонсировать, иногда звонил и намекал на неугасающее чувство. И к ней, и к экстриму.

Лена была двукратной чемпионкой России по зимнему кайтингу, постоянным призером по летнему, во фристайле ей вообще не было равных. Саша Труханов, всегда улыбчивый и очень ухоженный, выглядел моложе своих тридцати; какое-то время он нравился Лене, она даже думала, что влюблена в него – вероятно, оттого, что других у нее не было.

Федор позвонил во вторник. Поинтересовался, собирается ли она к острову еще раз, восхитился ее мастерством, сказал, что тоже хотел бы немного полетать на досочке и под парашютом.

– Под парафойлом, – поправила Лена и добавила, что дело это не такое уж простое и очень травмоопасное…

Сказала так и испугалась: вдруг он откажется? Однако новый знакомый сообщил, что на его совести полторы сотни прыжков с парашютом и ему нравится парить в воздухе. После чего она обещала помочь ему приобрести кайтборд, парафойл, гидрокостюм и прочую амуницию. А когда заговорили о собаках, на номер Лены начал пробиваться еще один абонент. Звонил Лаленков. Пришлось отвечать. Скорее всего, бывший одноклассник попытается еще раз уговорить ее сходить к тому острову. Лена решила согласиться.

– Ты вообще одна? – спросил Сережа.

– В каком смысле? – не поняла Лена.

– В смысле, дома сейчас?

– А в чем дело?

– Не уходи никуда, я сейчас приду.

Она даже не успела возразить или спросить, что за необходимость приходить так внезапно. Перезвонила Федору и заранее согласилась быть в пятницу вечером на острове.

Лаленков позвонил в дверь через пару минут: вероятно, он набирал ее номер, стоя на крыльце у двери парадного. Влетел в квартиру взбудораженный и бледный.

– Ни с кем не делилась, где была в эти выходные?

Но ответа он как будто не ждал и тут же предложил:

– Я поживу у тебя какое-то время. День-два. Ты не против?

– Против, конечно. У тебя жена, родственники, что они подумают?

– Только не спрашивай! – закричал он. – Все хуже, чем ты можешь себе представить! Это вопрос жизни и смерти…

– Тогда тем более нельзя.

– Самохина! – пытаясь перейти на шепот, захрипел Сергей. – Ты не представляешь даже, во что мы вляпались!

– Мы? – удивилась Лена. – Я-то каким боком?

– Ты тоже была на этом острове.

– Ну и что?

Лаленков замолчал, дышал он глубоко и часто, как после долгого бега.

– Я только прошу помощи. А ты…

Она смотрела на него, пытаясь понять, почему бывший одноклассник так испуган.

– У тебя же есть друг Лешка…

– В том-то все и дело, что нет больше Лешки и жены Лешкиной нет тоже…

И тут Лаленкова начало трясти. Лена принесла ему стакан с водой.

Сергей сделал большой глоток и чуть не подавился.

– Я сегодня пришел к ним. Позвонил, а потом смотрю: дверь не заперта. Вошел. А они в спальне оба… Леха к креслу привязан, а Светка в постели… Они оба мертвые… Их убили…

– Кто убил? – тихо спросила Лена, чувствуя, как холодеет спина.

– А я знаю?!

Лаленкова снова начало трясти.

– Это было так ужасно. Я Светкиному брату позвонил. Хотел к нему бежать: он – здоровый, в случае чего отобьемся… А он тоже не отвечает, и тогда я к тебе помчался.

Лена стояла пораженная. Она не могла представить, что Лешки Смирнова, которого она знала с первого класса, больше нет. Она больше не увидит его никогда, а самое страшное – что его убили…

– Короче, – начал объяснять Лаленков, – это Смирнов подбил меня поехать на этот остров дураков… Только лодки у нас нет… Я вспомнил про тебя и твой катер и пообещал уговорить тебя нас отвезти… Дело в том, что у Смирнова была бабушка…

– При чем тут его бабушка? – удивилась Самохина. – Я ее сто раз видела, нормальная…

– Она умерла…

И он рассказал, что бабушка Смирнова незадолго до смерти рассказала внуку, что она потомок древнего рода князей Щербатовых. Старший брат ее отца во время Гражданской войны по всей России собирал пожертвования на Белую армию. А в Петрограде тем же самым начал заниматься прадедушка Смирнова. Насобирал, вероятно, немало, а передать не успел. Когда в восемнадцатом году начался красный террор, прадедушка попытался выехать в Финляндию, но граница уже была на замке, уходить на юг и пытаться перейти фронт тоже было проблематично и, пожалуй, еще опаснее – поезда грабили бандиты, а во всех мужчинах красные патрули подозревали бывших офицеров, с которыми не церемонились… Уйти, вероятно, получилось бы, но пронести какие-то ценности не было никакой возможности. И тогда младший из братьев Щербатовых решил стать монахом… Монахам было тоже несладко, но их все-таки не расстреливали на каждом шагу. Золото он спрятал в Петрограде, а сам после какого-то времени оказался на Валааме… потом решил принять схиму, уединиться где-то подальше от людей. Выбрал себе островок на Ладоге, построил скит, начал выращивать картошку, собирать грибы, ловить рыбку… Туда же потом перевез вверенные ему сокровища. Когда же узнал о начале войны, записался в ополчение… Войну закончил капитаном артиллерии и женатым человеком. Тогда же у него родилась и дочка, ставшая бабушкой Смирнова. Потом, уже умирая, он и рассказал дочке про остров и про саквояж, в котором лежали несметные богатства… Бабушка Смирнова, разумеется, ему не поверила… Кто же поверит, что доктор наук, заведующий кафедрой, был когда-то монахом-отшельником… А он даже на карте показал, где этот островок находится. Не верила, не верила, но Лешке все-таки открыла тайну. Умерла она весной, а Смирнов совсем недавно рассказал это как шутку – типа того, что бабушка на него даже квартиру не переоформила, зато наврала с три короба про золото и бриллианты.

– Только все это оказалось чистой правдой, – произнес Лаленков, и его снова стало трясти, – а ведь это я настоял поехать и проверить. Знал бы тогда, чем это все закончится… Короче, привезли мы с собой металлоискатель, еще щупы сделали, чтобы землю проверять. Остатки скита нашли сразу, но там только черные бревна и крыша, провалившаяся внутрь. В доме он ценности не прятал, и мы все вокруг начали проверять. Всю субботу там шарили, а потом Светкин сводный брат предложил камень-валун сдвинуть… Он здоровый, ты сама видела, да мы еще с Лешкой полчаса мучились, но сдвинули. Вроде пусто, но когда стали щупом землю проверять, сразу нашли то, за чем приехали. Удивительно, конечно, как он один камнем свой тайник придавил. Саквояж был завернут в холщовый мешок, от которого почти ничего не осталось, и сам саквояж тоже начал гнить. Открыли мы… А внутри…

Лаленков закрыл глаза, словно хотел вспомнить, что было внутри саквояжа.

– Самохина, ты даже не представляешь, что там было! Ожерелья, колье большие и маленькие, перстни, просто камни в оправе и без… И все не просто колечки или брошки, а произведения искусства, крупные бриллианты, изумруды, рубины, даже яйцо Фаберже с парусником внутри… Володька – Светкин брат, он вроде разбирается немного в этих делах, сказал, что там миллионов на пятнадцать евро, если не больше… Он даже вроде знает, куда можно все это пристроить – по частям, разумеется. Потому что нет таких людей, которые могут взять все сразу. То есть они есть, но он с ними не знаком…

– Погоди, – остановила его Лена, – что дальше было?

– Мы договорились, чтобы все оставалось пока у Лешки. А Володька собирался найти надежного покупателя. Мне пообещали десять процентов за участие, правда, Смирнов хотел дать еще меньше – якобы я не смог тебя уговорить, а у него получилось… Но он – не жадный, ты и сама это знаешь… Только нет его теперь, и Светки его нет. Не верится, что так случилось. И что это все со мной наяву…

Сергей закрыл лицо ладонями, как будто собирался заплакать.

– Ты в полицию не обращался? – поинтересовалась Самохина.

– А зачем? Надо будет все им рассказать. А потом, как объяснить, что это не я их… Кто поверит?

– А кто тогда это сделал?

Лаленков пожал плечами:

– Я этого не делал. Володька – Светкин брат – тоже. Не будет же он убивать свою сестру, пусть даже и сводную. Моя жена – тоже отпадает… Ты, я надеюсь, тоже не убивала. Остается только тот мужик с собакой. Мне вообще теперь кажется, что не случайно он туда приперся – не просто так, может, он тоже тайну знал, только не мог найти – камень-то сдвинуть одному не под силу. А внутри этого домика явно рыли, искали… Я видел, как ты с тем парнем общалась, случайно не оставила ему номер телефона?..

– Нет, – покачала головой Лена, – а зачем?

– Ну, мало ли… А вдруг он решит, что и мы с тобой связаны?

– Так если он забрал драгоценности, зачем нас убивать?

– А откуда я знаю, нашел он или нет… Там в квартире все разбросано было. Но Лешка ведь тоже не идиот, чтобы хранить все под подушкой…

Зазвонил телефон. Это опять звонил Федор. Лена вышла на кухню и старалась говорить негромко.

– Ждал звонка, но вы обо мне забыли, – сказал он.

– У меня, то есть у моих друзей, которые со мной были на острове, большие неприятности… То есть кое-кому уже совсем плохо, и помочь нельзя. По телефону все не рассказать…

– Называйте адрес. Я подъеду…

Лена положила трубку и подумала, что зря она позвала незнакомого человека к себе: ведь это не ее тайна. А вдруг Лаленков прав, и Федор в самом деле причастен к этому преступлению? Поверить в это трудно, он такой улыбчивый и спокойный. Она уже хотела перезвонить новому знакомому, но на кухню заглянул Сережа.

– Ты меня бросила, а я хочу посоветоваться…

– Я просто хотела тебя чем-нибудь накормить.

Лаленков покачал головой:

– Ничего в горло не полезет.

Он задумался:

– А что у тебя есть?

– Я приготовила ломи-ломи.

– Что? – не понял Лаленков.

– Рыбный салат по-гавайски, – объяснила Лена, – я там была на соревнованиях, попробовала, и мне понравилось. Только его традиционно делают из лосося, но из сига получилось еще вкуснее. Рыба, лук мауи, но можно и зеленый, помидоры, специи, все переминается руками и на одну ночь в холодильник…

Но бывший одноклассник уже не слушал.

– Володька еще вчера обещал связаться с покупателем. У него есть какой-то банкир, который к ним в зал ходит подкачаться. Володька даже на телефон сфотографировал Фаберже и еще несколько вещей. Хотел этому банкиру показать. Тот крутой по жизни, работает вице-президентом в банке «Евротраст». Слышала про такой?

Самохина не ответила. В «Евротрасте» работал и Саша Труханов. Не вице-президентом, разумеется. Совпадение, конечно, и Лаленков, вполне вероятно, не мог знать, что у Лены с сотрудником солидного банка был роман. Хотя Лешка Смирнов видел их как-то вместе… Труханов, заправив бак топливом, отправился оплачивать бензин, Самохина сидела на пассажирском кресле, и тут в окно просунул голову бывший одноклассник:

– Хорошая тачка. Замуж, что ли, вышла?

Начал разглядывать салон дорогого внедорожника и увидел кайтборды.

– А ты все своим серфингом занимаешься?

Долго разговаривать с ним не хотелось, и Лена сказала тогда, что это просто знакомый, который берет у нее уроки кайтинга. Что такое кайтинг, тоже решила не объяснять. Тут как раз появился Саша, и Лешка поспешил к своему «Опелю», из которого Лену разглядывала жена Смирнова.

Это случилось год назад, тогда невозможно было представить, что жизнь одноклассника и его жены оборвется таким трагическим образом.

…Сергей застыл на диване, смотрел на Лену неузнавающим взглядом, судя по всему, заряд смелости в нем закончился, и выглядел он совсем обреченным. Лаленков закрыл ладонями лицо и выдавил:

– Все! И бежать-то некуда: везде найдут.

Как его успокоить, Лена не знала, вспомнила вдруг о бутылке виски, которая стояла у нее на кухонной полочке почти год. Виски принес как-то Труханов, но пить тогда они не стали…

Лаленков взял протянутый ему наполовину полный стакан, понюхал, поморщился и осушил одним глотком. Выдохнул и задумался.

– Еще? – спросила Самохина.

Бывший одноклассник кивнул и сказал:

– Салатик свой прихвати!

…Сергей съел весь салат, выпил еще немного виски и успокоился.

– Мы ничего не знаем и нигде не были, – предупредил он, – сейчас дозвонюсь до Володьки, вызову его сюда, и мы вместе решим, что делать дальше.

Но шурин Смирнова по-прежнему не отвечал на звонки. Зато позвонили в дверь. Лена бросилась открывать.

– Погоди! – крикнул вслед Сергей.

Но было уже поздно. Первым в квартиру вошел лохматый пес, а за ним его хозяин. Собака осмотрела квартиру, не обратив никакого внимания на растерявшегося Лаленкова.

– Что у вас случилось? – обратился Федор к Самохиной.

– Ничего не говори! – крикнул Сергей.

– Значит, случилось, – догадался новый знакомый. – Если хотите, чтобы я вам помог, расскажите.

Лаленков покраснел мгновенно. Смотрел на Лену гневными глазами, дыша тяжело и часто. Потом затряс головой.

– Почему я должен вам верить?

– Потому что больше помощи вам ждать неоткуда, если это не так, то тут сейчас стояло бы столько помощников…

Лаленков молчал, и тогда начала рассказывать Лена. Сообщила, что их одноклассник узнал о наследстве своего прадеда, спрятанном на том самом острове. Ребята думали, что это шутка, но все равно решили проверить. Наследство они нашли и привезли его в город…

Она посмотрела на одноклассника, и тот решился продолжить рассказ:

– В воскресенье мы до глубокой ночи сидели у Смирновых, все рассматривали и решали, что с этими вещами делать. Там много ценностей всяких. Брат Светы…

– Он тоже был на острове? – уточнил Федор. – Здоровый такой?

Лаленков кивнул.

– Он обещал все пристроить. Тогда же позвонил своему знакомому и договорился о встрече. Вчера, в понедельник, он сообщил, что встреча не состоялась и ее перенесли на сегодня…

Сергей замолчал. Ему, вероятно, не хотелось вспоминать то, что он увидел в квартире друга. И тогда это за него сделала Самохина.

Федор поинтересовался у Лаленкова, где сейчас находится его жена, и Сергей признался, что рассказал ей все и посоветовал уехать на дачу к подруге, которая проводит за городом свой отпуск. После чего новый знакомый спросил адреса Смирновых и адрес их родственника, который не выходит на связь.

…Она не знала, почему пошла с малознакомым человеком. Конечно, подниматься в квартиру Лена не собиралась. Впрочем, и Федор кажется ей вполне обаятельным и заслуживающим доверия человеком. Но что, если Лаленков прав и этот человек с собакой как-то замешан во всем происходящем? Шли молча, и наконец Самохина, которую это молчание стало тяготить, спросила:

– А что мы хотим там увидеть?

Федор пожал плечами:

– Просто хочу проверить и вызвать полицию. Мне кажется, раскрыть это преступление для нормального следователя не составит труда. Есть тайна, в которую посвящены лишь пять человек. Двое погибают. Один пропадает. Остаются Сергей и его жена. Жена вашего приятеля вряд ли смогла пойти на такое преступление, даже если муж ее очень попросил бы – уж больно субтильной выглядит, – она и по хвое сосновой ходила с таким визгом, словно прыгает на досках с гвоздями. Остаются Володька и Сергей. Возможно, они это сделали не сами, а привлекли какого-нибудь исполнителя… Но все равно подозреваемых у нас, то есть у следователей, только двое. Грамотно проведенный допрос и наличие возможных улик – преступление будет раскрыто очень быстро.

– Но ведь и я тоже была на острове, подозрение может коснуться и меня, – напомнила Лена.

– Я уверен, что вы ни при чем, – ответил молодой человек.

Они дошли до дома Смирнова, Лена подниматься не стала. Осталась во дворе, держа на поводке собаку. Двор этот она помнила со школьных лет. И хотя с того времени прошло немного времени, двор изменился. Выросли кусты и деревья, и теперь она разглядывала их, стараясь не вспоминать о том, что произошло. Потом подумала, что вряд ли новый знакомый поднялся в квартиру: вдруг там уже полицейские, и тогда могут заподозрить и его. Или кто-нибудь из соседей увидит, как он входит туда. И вообще, зачем он решил осмотреть место преступления?

Федор очень быстро снова появился на крыльце и сказал, что надо заглянуть и к этому бодибилдеру.

– Боюсь спрашивать… – начала Лена.

– Там все перерыто, и, судя по всему, ничего не нашли. Понятно, что в убийстве участвовали двое, а может, и больше человек. Кто-то должен был привязать к креслу хозяина, потом допрашивать жену, перерыть всю квартиру… Один Володька, несмотря на физическую силу, не справился бы с этим. К тому же хозяйка какая-никакая, но все же его родственница…

– И после всего этого Лаленков прибежал ко мне, чтобы спрятаться? – удивилась Лена. – Зачем это ему?

Возле дома, в котором проживал качок, стояла полицейская машина. Возле подъезда в окружении нескольких старушек дежурил полицейский, который не пустил Лену со спутником внутрь.

– Вы здесь проживаете? – спросил он.

– Просто в гости, – ответила Лена. – А что случилось?

– Парня убили из двадцать второй, – объяснила бабка, – спортсмен он, такой вежливый всегда. Это муж мой обнаружил, увидел дверь открытую, зашел, а там этот спортсмен на полу… И все перерыто. Наверное, деньги искали. Старик мой еще сказал, что этого парня пытали – какой-то он весь истерзанный…

– Вы могли бы помолчать, – посоветовал полицейский. – Зачем народ пугать!

– Так мы в жизни всякое видели, – поддержала рассказчицу другая старушка, – порядка в стране нет, вот бандиты и распоясались… Мне как-то позвонили на мобильник и сообщили, что мой внук человека насмерть сбил, но если я привезу сто тысяч рублей, то его отпустят… Я испугалась, где ж такие деньжищи взять, а потом вспомнила, что у меня внука нет, а только две внучки, и успокоилась. А внучки у меня хорошие, в рестораны и в бары эти не ходят, танцами занимаются в клубе…

Возвращались домой быстрым шагом.

– Мы куда-то спешим? – спросила Лена.

– Вообще-то у меня есть одна мысль, – ответил Федор. – Мне кажется, что ваш друг не случайно к вам заскочил. Зачем искать убежище там, где он не будет чувствовать себя в полной безопасности? Но с другой стороны, если он бывает у вас крайне редко…

– Он со школы у меня не был.

– Может, потому и надеется, что у вас его искать не будут…

Она вставила ключ в замок и повернула. Дверь открылась.

– Странно, – удивилась Лена, перешагивая порог, – закрывала на оба замка, а теперь заперт только один.

– Погодите, – остановил ее Федор и за руку вытащил обратно на площадку, – сначала мы с Шариком осмотрим все.

Собака первой вошла внутрь и негромко зарычала. Самохина вошла вслед за Федором и замерла пораженная: везде валялись разбросанные вещи. Коробки, стоявшие на антресолях, в которых хранилось все ненужное, были перевернуты. Связки старых книг и журналов, потертые сумочки и туфельки, спальный мешок, запасные стропы для парафойла, Дед Мороз из папье-маше в окружении разноцветных пластмассовых шариков. А в комнате на полу были разбросаны платья и белье…

Лаленкова нигде не было.

– Что и требовалось доказать, – произнес Федор. – Только что он хотел найти у вас?

– Это не Сережка, – возразила Лена, – зачем ему рыться здесь? Кто-то посторонний проник в дом… Вероятно, когда мы ушли, в дверь позвонили, и он открыл.

– Маловероятно, – покачал головой молодой человек, – его могли выследить, узнать, в какой дом он вошел, но как эти люди определили номер квартиры? И зачем открывать дверь квартиры, в которой собираешься прятаться, зная, что, если вернется хозяйка, у нее есть ключи?

Лена достала из сумочки мобильный. Набрала телефон Лаленкова, чтобы спросить, что все-таки произошло… И, ожидая ответа, поняла, что ответа не будет, потому что и с Сережкой могло случиться тоже нечто страшное.

Вместо Лаленкова ответил механический голос девушки.

– Телефон абонента выключен или находится вне зоны…

Самохина посмотрела на Федора и на его собаку.

– Ну вот, – вздохнула Лена, – и он пропал…

– Кто еще знал? – спросил молодой человек.

Самохина пожала плечами:

– Никто: только я, жена Сергея и, может быть, вы.

– Ну я только час назад об этом от вас узнал. Жена… С трудом верится, но в жизни бывает всякое. Любви нет, достатка нет, мечты не сбываются, от мужа уйти некуда, а тут богатство, которое ни с кем делить не нужно, а если еще любовник имеется – решительный и смелый…

– Зачем так плохо думать о людях?

– Я просто высказал предположение, исходя из того, что вы ни при чем и я – тоже… Я же последний час был рядом с вами и не мог оказаться здесь и устроить такой беспорядок.

– Ну да, – согласилась Лена.

И вдруг подумала: «Но ты мог позвонить, когда поднимался в квартиру Лешки, позвонить и назвать своим сообщникам адрес… Хотя какой адрес – сообщники наверняка сидели в машине возле подъезда! За сорок минут можно успеть подняться, перевернуть здесь все вверх дном…»

Но думать об этом не хотелось: и без того было страшно. И тут она вспомнила про банк «Евротраст» и набрала номер Труханова. Саша отозвался почти мгновенно.

– Как хорошо, что ты мне позвонила, – произнес он. – Мы как-то невнятно расстались. Я скучаю по тебе, если честно. Все искал предлог, чтобы с тобой встретиться. Хотелось снова заняться с тобой кайтингом, хотя, когда вверх поднимаюсь, у меня внутри все обрывается… Но готов терпеть… Лишь бы тебя видеть…

Голос его был непринужденный и бодрый.

– Давай напрямую, – продолжил Труханов, – с женитьбой глупо как-то получилось. Это как на Западе – не то чтобы династический брак, но мне казалось, что деньги к деньгам должны… Потом рассчитывал, что тесть поможет как-то моему продвижению…

– Не помог?

– Помогает, но он в Москве постоянно, а я здесь. Потом и он понял, что между его дочкой и мною любви нет… Мы, кстати, решили развестись. Вместе уже не живем. Я сказал Алисе, что у меня другая… В смысле, была девушка, которую я любил и продолжаю любить, ну и она призналась, что иначе представляла семейную жизнь…

– Саша, давай как-нибудь в другой раз, – попросила Лена, – у меня тут неприятности…

– Тогда я прямо сейчас готов приехать и помочь, – не дал ей договорить бывший возлюбленный, – ты дома?

– Да, но…

– Я выезжаю, – крикнул банкир и прервал разговор.

Но Лена звонила не для того, чтобы договариваться о встрече, тем более что встречаться с ним вообще не хотелось. И она снова набрала номер Труханова.

– Через полчаса я у тебя, – сказал он.

Вероятно, он уже находился в машине. Он был в ней и полминуты назад, когда они разговаривали, но тогда в трубке был слышен только голос Саши, а теперь гремела веселая музыка.

– Я хотела спросить: тебе не звонили вечером в воскресенье и вчера тоже со странным предложением что-то приобрести?

– Да мне постоянно звонят разные сумасшедшие с разными предложениями. У кого друг гостиницу в Дубае продает, кто-то у себя дома хранит яйцо Фаберже…

– Вот как раз… – попыталась объяснить Лена, но Саша не слушал.

– Достали уже: устал отказывать. Знаешь анекдот про еврея, продающего возле банка сосиски. Его спрашивают: «Банк вам не мешает?» А он отвечает, что у него с банком договор: он не дает кредитов, а банк не продает сосиски… Так же и я: мне болтовни на работе хватает…

И он снова отключил телефон. Перезванивать Самохина не стала.

– С кем вы разговаривали? – спросил Федор.

– Со старым приятелем. Он как раз в «Евротрасте» работает, про который Лаленков рассказывал…

Она замолчала, потому что где теперь Сергей – непонятно, ясно только одно – ему угрожает опасность. И вряд ли это он рылся в ее вещах.

– Что за банкир? – поинтересовался Федор.

– Да какой он банкир! Просто служащий банка. Не бедный, конечно, но так он – симпатичный, предупредительный, воспитанный…

– Качества, которых мне не хватает, – признался Федор.

– Если вы его подозреваете, то напрасно… Саша – неплохой человек… Я хотела выйти за него, но как-то…

– И правильно сделали, что передумали. От банкиров лучше подальше держаться. Я тоже был с одним знаком. Попросил у него в долг до получки, а он ответил, что не распоряжается кредитами…

– Вообще-то Саша сейчас подъедет.

Лена замолчала, обвела взглядом пространство вокруг себя, подумала даже, что стоит позвонить Труханову и убедить его не подниматься к ней, потому что у нее в доме не убрано… Но с другой стороны, Саша может и помочь. Наверняка у него в банке есть служба безопасности. Труханов вызовет специалистов, она все им расскажет, а те посоветуют ей, как вести себя дальше, и может быть, даже будут ее охранять. Ведь Саша намекал, что неравнодушен к ней до сих пор, а значит, сможет договориться с начальником службы безопасности, а тот договориться с полицией…

– Я понял, – произнес Федор, – нам с Шариком надо уходить. Напоследок давайте поговорим еще вот о чем… Обсудим самое ближайшее будущее, так сказать… Начнем с того, что «Евротраст» – не такой уж надежный банк… Это, разумеется, к нашему делу не относится…

Не прошло и четверти часа, как она осталась одна.

Труханов пришел с большим букетом алых роз. Поцеловал Самохину в подставленную щеку. И только после этого увидел разбросанные вещи.

– Ничего себе! – удивился он. – Что у тебя случилось?

Она хотела ответить, но вдруг сами собой затряслись губы и потекли слезы.

– Мне так страшно, – прошептала Лена и закрыла лицо ладонями.

– Ну-ну, не бойся, – шепнул Труханов, обнимая ее и прижимая к себе, – рассказывай, а я помогу… Я для тебя сделаю все. Ты не чужой мне человек… Может быть, самый близкий и желанный человек… Что тебя так огорчило?

Голос его был мягким, а запах парфюма такой знакомый… И Лена пришла в себя, начала рассказывать… Про остров, про сокровища, про то, что потом произошло. Они прошли на кухню и опустились за стол. Саша слушал не перебивая, а когда она закончила свой рассказ, удивился.

– Никогда бы не поверил, – произнес он, – но вижу твою разгромленную квартиру, вижу твои слезы… Жаль, конечно, людей, пострадавших из-за своей жадности. Только при чем тут ты? Давай вызовем полицию, и ты все расскажешь. Я вызвоню начальника нашей службы безопасности, и он поможет: у него в полиции очень крепкие связи на всех уровнях. Кстати, он сейчас в моей машине. Мы с ним ездили на переговоры, и ты как раз позвонила. Сейчас он поднимется, и ты будешь знать, что для тебя все закончилось. Сегодня будешь спать спокойно… А я останусь у тебя, чтобы оберегать твой сон, а с утра первым делом поеду подавать заявление на развод. Детей у нас с Алисой нет, а потому никаких судов, договорюсь, чтобы оформили быстро и без проволочек… Главное, жена не против, она мне сама предложила – у нее, как оказалось, кто-то есть… А потом мы с тобой поженимся. Ведь ты хочешь этого?

Лена кивнула и только потом поняла, что поторопилась. Она хотела этого, хотела совсем недавно и переживала от того, что этого не случилось раньше. Саша, конечно, близкий и почти родной человек, она знает его запах, может угадать настроение по легкому оттенку в голосе. Труханов никогда не злится, всегда спокоен… Он не беден, в конце концов, и, вероятно, любит ее… Почему вероятно? Наверняка любит… Только…

Саша достал из кармана мобильный.

– Погоди, – остановила его Лена, – это еще не все.

Она замолчала в раздумье и наконец призналась:

– Дело в том, что Лешка Смирнов, организовавший эти поиски сокровищ пропавшего прадедушки, приходил ко мне вчера. Вечером пришел и попросил оставить у себя некую вещь… То есть вещи. Сказал, что нужно припрятать хорошенько…

– Он тебе принес сокровища? – рассмеялся Саша.

– Да, – кивнула Лена, – только не полусгнивший саквояж, а спортивную сумку. Показал некоторые предметы…

– Это все правда?! – не выдержал Труханов. – Ты их сама видела? А то рассказываешь с чужих слов, и я, если честно, не верил. Яйцо Фаберже с корабликом, алмазы и рубины…

– Все так, – кивнула Лена. – Фаберже я лично держала в руках. А еще видела перстень с голубым бриллиантом. Лешка сказал, что камень он взвесил на аптечных весах – ровно шесть граммов, то есть тридцать каратов. Есть рубин – еще более крупный. Изумруды и сапфиры… Много очень красивых украшений.

Лена посмотрела на Сашу, а тот сидел пораженный.

– И где это?

Лена молчала, а потом объяснила:

– Я обещала Смирнову отдать это только лично ему, кто бы ни просил. Так что извини.

– Но ведь его нет больше, а значит, и обещания нет. Кроме того, ты подумала об опасности, которой подвергаешь свою жизнь, храня все эти побрякушки? Мой совет – отвези все куда следует. Сдашь как находку, получишь свои двадцать пять процентов, и душа твоя спокойна. Кроме всего прочего, ты станешь богатой женщиной…

Он вздохнул:

– Правда, ты станешь не просто богатой женщиной… девушкой, а очень богатой невестой, и тогда шансов у меня на твое сердце будет немного.

– Не говори глупостей, – успокоила его Самохина, – у меня, кроме тебя, никого…

– Ты у себя в квартире это все хранишь?

Лена покачала головой и призналась:

– На своем катере, а он у причальной стенки в яхт-клубе. Там охрана, видеонаблюдение и собаки… Посторонних там нет. Так что самое безопасное место, которое я могла найти.

Саша поднялся.

– Поехали! Сейчас самое время это забрать. У меня в машине, как я сказал, начальник службы безопасности, а еще водитель. Оба вооружены, так что нам… то есть тебе, ничего не угрожает.

Самохина показала охраннику, сидящему в будке, пропуск и сказала, что мужчины идут вместе с ней. Тот кивнул и отвернулся к экрану телевизора, на котором шла очередная серия про ментов. Из собачьей будки вылезла не очень крупная дворняга. Собака зевнула, потянулась и вернулась в будку, звякнув цепью.

– Хорошая охрана! – восхитился Труханов. – Это не яхт-клуб, а проходной двор.

Они спустились к пирсу. Начальник службы безопасности и водитель шли следом. Оба они молчали. Зато Саша много шутил и даже смеялся. Когда подошли к катеру, он произнес с грустью в голосе:

– Какой маленький кораблик! На таком в океан не выйдешь.

Потом обнял Лену.

– Ну, ничего, купишь себе что-нибудь комфортабельное и двухпалубное. Хотя нет… Я тебе куплю. Это будет мой свадебный подарок.

– Хорошо идут дела у вашего банка? – спросила Самохина.

– Грех жаловаться.

– А у меня сегодня был знакомый. И он сказал, что у «Евротраста» отобрали лицензию. Будто бы за незаконный вывод средств за рубеж…

– Это какой еще знакомый?! – возмутился Труханов. – Не потерплю соперника… Нет, дорогая, это все ложь – дела у нашего банка идут как нельзя лучше. Меня, кстати, недавно назначили вице-президентом.

Они по трапу прошли на борт, и Лена сказала:

– Откуда ты узнал, что яйцо Фаберже с корабликом внутри? Я тебе этого не говорила.

– Разве? – переспросил Саша. – Говорила, разумеется. Просто ты забыла об этом. Ну, где тут прячутся сокровища?

Лена открыла дверь каюты, из которой проход вел в рубку.

– Под диваном.

Труханов заглянул внутрь и удивился.

– А это кто?

На диване сидел молодой человек.

– Я тут покемарил немного, хозяйка, – объяснил Федор Лене, – смена долгая была, домой смысла не было ехать: вечером опять вахта.

– Вали отсюда! – приказал ему банкир.

Молодой человек вышел на корму, куда уже заходили двое огромных банковских служащих.

– А вы кто? – обратился к ним молодой человек.

– Не дай бог тебе это узнать, – ответил начальник службы безопасности и добавил: – Давай на берег быстро, а то придется искупаться.

Труханов заглянул под диванчик, там было пусто. Он посмотрел на Лену:

– Где? Что за шутки?

И крикнул своим спутникам:

– Держите этого хмыря!

Федора остановили на трапе и снова втащили на борт. Ощупали его карманы, но ничего не обнаружили.

– Дорогая, – обратился Саша к Самохиной, – не надо так шутить! Времени мало. Твои приятели и так хотели мне отдать то, что им не принадлежит… Наверняка отдали бы, только не знали, где это все находится.

– Так это ты? – удивилась Лена и еще больше поразилась своей наивности.

– Я, конечно, – признался бывший возлюбленный, – жить ведь как-то надо. Так что и ты подумай о себе. Не надо испытывать судьбу, мои друзья ждут от тебя ответа, а потом будут спрашивать уже по-другому. Криков твоих никто не услышит…

Труханов кивнул спутникам:

– Давайте хмыря сюда! Начнем его резать, и она сговорчивее будет.

– Не надо! – закричала Самохина.

Начальник службы безопасности вынул из кобуры, висящей под мышкой, пистолет и сунул его в лицо Федору:

– Проходи внутрь, а то прямо тут замочим!

– Саша! – крикнула Лена. – Отпустите его, сумка в моторном отсеке.

Но Федора пнули уже в спину:

– Пошевеливайся!

Труханов улыбнулся во весь рот:

– Эти ребята шуток не понима…

Банкир не успел договорить, потому что Федор перехватил руку начальника службы безопасности, заломил ее ладонью кверху, выдернул из нее пистолет и тут же ударил ногой в грудь водителя. Ударил так сильно, что тот перелетел через борт и плюхнулся в воду. Через пару секунд следом полетел и начальник службы безопасности.

– Лихо! – оценил Труханов. – Но вы тут оставайтесь, а я, пожалуй, пойду. Пропустите, пожалуйста.

Он протиснулся к трапу и, сходя с катера, обернулся к Лене:

– Прощай, любимая. Только учти: со мной нельзя так…

Он спрыгнул на берег.

– Ты его отпускаешь? – удивилась Лена.

– Нет, конечно, – ответил Федор и крикнул: – Шарик, работай давай!

Тут же из-за эллинга, в котором стояла строящаяся яхта, выскочил огромный лохматый пес и прыгнул на банкира, сбивая его с ног. Потом Шарик поставил на грудь лежащего Труханова мощные передние лапы, посмотрел на хозяина.

– Гав!

Марина Крамер

Танго в дождливом городе

В ответ я заставляю себя танцевать с ним снова, танцевать с тем, кто причиняет боль. Похоже на попытку улыбаться, когда удаляют зубы.

Капка Кассабова, писатель

— Я отлично знаю, как выглядит его жена.

– И нам это зачем?

– А ты не понимаешь, да? Всегда хорошо иметь небольшую страховку от разных непредвиденных ситуаций.

– А кто сказал, что он с собой ее привезет?

– Ты, когда по городу ходишь, на афиши внимания не обращаешь, нет? А там написано – «Международный турнир по спортивным бальным танцам».

– И нам с этого что?

– Вот я туда и съезжу, на красоту полюбуюсь. Или проще даже – по городу погуляю, а там, глядишь, и повезет мне.

– А дело как же?

– А это и будет часть нашего дела. Не понял?

– Нет.

– Ну и не надо. Сам все сделаю.

Я всегда любила перелеты – неважно, куда. Привычная к поездкам и кочевой жизни с раннего детства, я до сих пор не избавилась от предпоездочного волнения, связанного со сбором чемодана, проверкой костюмов и кейса с косметикой. Не забыть туфли, положить стартовые книжки, взять щетку для подошвы, положить два больших флакона лака для волос – так сказать, себе и тому парню. Бальные танцы с детства приучают планировать, жить в режиме и графике, придерживаться – неважно, чего – диеты, правил, традиций. Я живу этим с детства, люблю это и готова жить так всю жизнь.

Меня зовут Маша Лащенко, но никто с самого детства не зовет меня так – только Мария. Я занимаюсь спортивными бальными танцами, имею определенный (довольно высокий, скажу без ложной скромности) уровень и вхожу вместе с партнером в четырнадцать лучших пар страны. И в тройку – в своем регионе.

Всего этого мы с Иваном добились сами, без каких-то спонсоров, «лохматых лап», богатых родственников и прочего. Нет – мы с детства пашем, как кони, пусть это и некрасивое выражение. Мы проводим на паркете по восемь-двенадцать часов, из зала буквально выползаем, волоча за собой сумки с мокрыми от пота тренировочными комплектами. Мы заслужили каждую медаль, что висит у нас в квартирах на стенке.

С каких пор все пошло наперекосяк? Если задать этот вопрос нам обоим, мы, даже сидя в разных комнатах, уверенно ответим – с того момента, как я вышла замуж. Наверное, ошибку страшнее я никогда уже не сумею совершить, да и эту не исправлю, даже если разведусь. Развода мне никто не даст, а вот сломать жизнь, карьеру и угробить здоровье могут с легкостью. Мой муж Костя…

Нет, не хочу об этом, хочу о том, куда мы летим на этот раз.

Иван, кстати, отнесся с пониманием к моему замужеству, даже попытался выгоду извлечь:

– Ну, хоть бы охрану какую дал тебе, твой кофр бы самому таскать не приходилось.

Кофр с четырьмя платьями весит достаточно, чтобы от его тяжести болело плечо даже у тренированного Ивана, так что его мечты были вполне оправданными.

Итак, пять двадцать утра, аэропорт сибирского города, мы в очереди на регистрацию. Вылет через полтора часа, на табло светится задержка рейса. Прекрасно…

– В Санкт-Петербурге сильный дождь, – объясняет девушка на стойке регистрации. – Пулково пока не принимает.

– Но мы сегодня точно улетим? – интересуется Иван, шлепая на стойку наши паспорта.

– Улетите. Вопрос только в том, во сколько, – улыбается девушка, заметно покраснев, – мой партнер красавчик с темными волнистыми волосами, ухоженный и пижонистый, умеет обольстить с ходу любую.

– Печаль-печаль, – вздыхает Иван, забирая паспорта и посадочные талоны.

Кофры мы, поколебавшись, сдаем в багаж. Иван даже не поленился и обмотал их полиэтиленом, удивив меня заботливостью.

Коротаем время в кафе. Иван дремлет, откинувшись на спинку кресла и сложив на груди руки, а я строчу сообщения Марго – единственной моей подруге, живущей в Москве.

«Хочешь, я приеду?» – спрашивает она, едва узнав, что мы танцуем в Питере.

Это такой соблазн… мы давно не виделись, кажется, около трех месяцев, я безумно соскучилась. Конечно, я могу написать – да, приезжай, и она примчится первым же поездом, но мы все равно не сможем даже поговорить по душам, у нас довольно плотное расписание. Но можно и рискнуть…

«Приезжай», – быстро набрала я и нажала «отправить», пока не передумала. Марго хватит времени, чтобы купить билеты и завтра утром появиться в Питере.

Мы всегда останавливались в одной и той же недорогой гостинице совсем рядом с вокзалом, и она об этом знала, так что номер наверняка там и забронирует. Турнир для нас начнется только в субботу, сегодня еще четверг, так что лично у меня будет почти двое суток, чтобы вдоволь нагуляться по Питеру, пусть даже там дождь. Конец мая, уже тепло, а дождь… ну, что такое дождь – вода с неба? Переживу.

Иван натянул на лицо капюшон спортивной кофты и откровенно захрапел, а я решила размять затекшие ноги и встала.

– Куда? – мгновенно отреагировал партнер, хотя секунду назад, казалось, крепко спал.

– В туалет! Со мной хочешь?

– Ладно, иди.

– Ой, спасибо, благодетель! – съязвила я, направляясь к лестнице, ведущей в полуподвальный этаж, где находились туалеты и даже была оборудована курилка.

Меня не покидало какое-то странное предчувствие неприятностей, даже сигарета не смогла отвлечь от этого. Я не очень хотела лететь на этот турнир – ныла травмированная не так давно спина, программа еще не совсем обкатана, мы только недавно изменили все вариации в танцах. Но Ванька был неумолим – едем, и все тут.

– Зря, что ли, столько денег в костюмы вбухали?

Это было последним аргументом, и я сдалась. Собственно, пошив костюмов с некоторых пор стал для меня делом приятным – занималась этим в основном Марго, рисовала эскизы, подбирала ткани. Мне оставалось прилететь в Москву и сходить с ней пару раз в ателье для заказа и примерок, а потом Марго просто высылала мне готовый костюм при помощи службы доставки. Обладавшая тонким вкусом Марго выстроила мой имидж так, что на паркете меня было видно сразу, в любой толпе, при любом количестве пар. Мы обрели индивидуальность, стиль, дополнив имевшийся у нас собственный танцевальный почерк, и это в целом пошло нашей паре только на пользу.

Поднявшись из полуподвала снова в накопитель, я решила немного побродить и размять ноги – сидеть придется еще очень долго, это не слишком полезно для мышц. И первый, кого я увидела, завернув зачем-то в небольшой отдельчик, где торговали нашими местными сувенирами, оказался мой супруг Константин Айвазович Кавалерьянц.

Он стоял в окружении троих своих подручных и выбирал какую-то ерунду. Обернувшись на стук каблуков – ну, а как же, по-прежнему не может пропустить ни одной юбки! – Костя увидел меня и широко улыбнулся:

– Не ожидала, дорогая?

– Не ожидала. И куда это ты такой нарядный?

Костя по-хозяйски обнял меня за плечи, демонстративно поцеловал в губы и хмыкнул:

– По делам, по делам.

Спрашивать, по каким именно, я не стала: во-первых, догадалась, во-вторых, это в нашей семье не заведено. Такова жизнь карточного шулера – даже с собственной женой лучше не откровенничать. Поэтому я только спросила:

– И куда на этот раз?

– Не поверишь – нам по дороге, – наклонившись к моему уху, прошептал Костя. – Но тебе лучше держаться от меня подальше, когда приземлимся.

Ну, что тут непонятного – Костя едет играть, явно задумал очередную аферу, и я могу только все осложнить, могу стать приманкой, а то и оказаться заложницей, и это, разумеется, никому не нужно.

– Даже не скажешь, где остановился?

– Нет, Мария, не скажу. Занимайся своим делом, танцуй. Увидимся дома.

– Ты только слишком не напивайся, – посоветовала я, хотя и знала, что это бесполезно – Костя панически боялся летать и вынести дорогу мог только в состоянии опьянения.

– Рад бы, да ведь знаешь – не могу, – почти виновато пробормотал он, целуя меня в шею. – Не волнуйся, все будет хорошо, я обещаю.

Обещает он… Если бы не эти проклятые карты, моя жизнь с Костей, возможно, могла бы сложиться даже счастливо. Он был заботливым, очень щедрым, исполнял любое мое желание, хоть их было не так и много, любил меня. Но… это постоянное ощущение опасности, сопровождающее меня на улице, дома, в клубе… И даже сейчас, улетая в другой город на турнир, я вынуждена буду оглядываться, потому что Костя тоже будет в Питере, и никто не знает, как сложится его игра и что ему придется поставить на кон в случае проигрыша. Вполне вероятно, что это могу быть и я…

– Все, Мария, иди, мы с этой минуты друг друга не знаем, – он еще раз поцеловал меня и развернул лицом к выходу из магазинчика.

В отвратительном настроении я вернулась в кафе к дремлющему на стуле Ивану.

– Всегда поражалась твоей способности спать даже стоя, Переверзев, – пнув ножку стула, сказала я.

– Я сплю сидя, – не открывая глаз, буркнул Иван. – Что там с рейсом?

– Пока задержка. Хорошо, что решили за двое суток лететь, можем тут до ночи проболтаться.

– Мария, займись чем-нибудь, а? – попросил партнер. – Ну, книжку там почитай, не знаю… Дай подремать, я сегодня почти не спал.

– Да? И кто же нам мешал?

– Не твое дело.

Тоже верно. Нас с Иваном связывали исключительно партнерские отношения, и влезать в личную жизнь друг друга по обоюдному согласию мы не стремились. У красавца Ваньки было полно поклонниц, и он, разумеется, не отказывал себе в удовольствии.

Вылет разрешили только к обеду, мой партнер успел выспаться и как следует поесть – аппетит у поджарого, но мускулистого Ивана всегда был отменный. Я выпила только кофе, краем глаза заметив, что Костя со своими прошел в соседнее кафе, когда увидел нас за столиком. Хорошо, что он летает бизнес-классом, их в самолет запускают последними, а выпускают первыми, так что Иван гарантированно Костю не увидит.

В самолете я забилась к иллюминатору, воткнула в уши плеер и включила танго – это помогало мне отключиться и не слышать ничего, что происходило в салоне. Иван листал какой-то журнал, хмыкал и качал головой, а когда я, заинтересовавшись, попыталась заглянуть ему под руку, то увидела цветную вкладку «Плейбоя».

– Урод, – пробормотала я, ткнув партнера в бок, и он сморщился, выдернул из моего уха наушник и пробурчал:

– Ты чего дерешься? Я свободный человек, имею право.

– Не насмотрелся за карьеру?

– Отстань, Мария, – вернув на место наушник, Ванька все-таки убрал журнал и, откинув спинку кресла, снова погрузился в сон.

Положительный человек, где положат – там и спит.

В Санкт-Петербурге по-прежнему шел дождь, но не такой, чтобы помешать посадке, и я до самого приземления рассматривала щупальца шоссе, причудливо оплетавшие город со всех сторон, как гигантский осьминог.

На меня Питер никогда не нагонял тоску, как принято считать – наоборот, здесь я чувствовала себя спокойной, уверенной, даже дышала как-то свободнее. Мы с Марго пару раз приезжали сюда, много гуляли, она водила меня в музеи, в которых сама бывала по нескольку раз еще в детстве. Когда мы прилетали на турниры с Иваном, то времени на красоты города практически не оставалось, и только с Марго я смогла в полной мере понять и ощутить всю мощь и все очарование этого места.

Хорошо, что в этот раз мы вылетели раньше, если Марго действительно приедет завтра, как планировала, мы сможем весь день бродить по любимым местам, сходим в музей Ахматовой, и Марго будет читать мне вполголоса ее стихи, а я буду слушать, как будто это все впервые. Беспокоило только присутствие Кости.

Как ни крути – он мой муж, и мне совершенно небезразлично, как у него тут все пройдет. И дело даже не в том, что он может проиграть крупную сумму – деньги никогда не являлись большой проблемой, а в том, что Костя с его характером и замашками может попасть в какую-нибудь историю. Этого мне совсем не хотелось.

Когда от трапа отошел микроавтобус с пассажирами бизнес-класса и нас из эконома тоже пригласили к выходу, Иван крепко взял меня за руку и потянул за собой – всегда так делал, с самого детства, словно брал за меня ответственность.

– Куртку надень, – велел он, едва мы оказались на трапе.

Я послушно натянула куртку, которую несла в руке, и под моросящим дождем потрусила вслед за партнером к автобусу.

– Очень приветливый город, – пробурчал Иван, когда мы уже оказались в здании аэропорта.

– Ой, перестань! Ты всегда чем-то недоволен. Сейчас до гостиницы доберемся, вещи разберем и пойдем куда-нибудь обедать, вот ты и расслабишься. Я же знаю, что еда всегда мирит тебя с любой действительностью.

– Ох, и язык у тебя… как с тобой Костя живет?

– Не жалуется, – отрезала я, не особенно довольная упоминанием имени супруга, который сейчас уже наверняка с комфортом катит к лучшей в городе гостинице в присланной за ним машине. Интересно, где и с кем у него игра?

За то время, что я живу с ним, уже стала немного разбираться в этих премудростях и умела по настроению мужа определить, важный ли клиент будет у него в партнерах или так, «лох непуганый», как он сам определял игроков уровнем пониже. В этот раз Костя заметно нервничал, и мое присутствие в Питере тоже не добавляло ему спокойствия. Но выбор места от него, конечно, не зависел, иначе Костя ни за что не полетел бы сюда, зная, что в это время и я окажусь тут же. Но все сложилось так, как сложилось. Теперь главное – друг другу не помешать.

Отдохнув в гостинице пару часов, приняв душ и переодевшись, мы с Иваном отправились на прогулку. После обеда вышло солнце – не такое яркое, как хотелось бы в мае, но и этого было вполне достаточно, чтобы город засветился и стал по-настоящему весенним. Настроение у Ивана поднялось, мы шли по Невскому проспекту в сторону Дворцовой площади и обсуждали предстоящий турнир. На Фонтанке Ванька неожиданно свернул вниз и потянул меня к пришвартованным прогулочным катерам:

– Давай прокатимся?

– Может, тогда в Петергоф лучше? – предложила я. – Там уже фонтаны включили, поедем, а? Дойдем сейчас до Дворцовой, оттуда есть возможность доплыть.

– Далеко… Давай, может, сегодня в Петропавловку? А завтра можем и в Петергоф.

– Все равно на Дворцовую идти.

Мы вернулись на Невский и дошли до нужного нам места. Кораблик оказался маленький, его все время качало, и я то и дело хватала Ваньку за руку, а он веселился:

– Ты ж плаваешь вроде.

– С ума сошел, да? Если я окажусь в воде внезапно, то забуду, какой частью тела вообще надо шевелить.

В общем, мне прогулка по воде до Петропавловской крепости никакого удовольствия не принесла, и я с облегчением ступила на твердую почву на пристани у крепости.

– Ну что – экскурсия? Или сами побродим? – спросила я, и Иван поморщился:

– Ненавижу экскурсии. Давай сами, тут где сильно ходить-то? И подписано же все.

И мы устремились в крепость. У меня, правда, возникло крайне неприятное ощущение, словно за мной кто-то наблюдает, но, обернувшись, я никого подозрительного не заметила и решила, что слишком серьезно восприняла слова Кости. Но ощущение так и не проходило.

– Что ты головой все время крутишь? – спросил Иван, и я натянуто улыбнулась:

– Привычка.

– Да? И давно у тебя такая странная привычка?

– Отвянь, Переверзев. – Я вырвала руку из его ладони и пошла вперед, не желая объяснять, что, когда ты живешь с карточным шулером, тебе волей-неволей приходится оглядываться по сторонам и в каждом встречном подозревать что-то нехорошее. Такова плата за легко приходящие большие деньги.

Мы гуляли по крепости, дошли до «Двенадцати стульев», и вдруг Ванька, как охотничий пес, сделал стойку и резким жестом повернул меня так, что я оказалась перед ним и машинально подняла руки, становясь в пару.

– Иии… раз! – Иван легко толкнул меня корпусом назад, и мы заскользили по брусчатке в танго. Музыка раздавалась совсем рядом, мы легко вошли в ритм и танцевали, довольно быстро собрав вокруг себя толпу зрителей. Внезапно пошел дождь, но мы так и не остановились, пока не закончилась музыка. Ванька прижал меня к себе, погладил по намокшим волосам и улыбнулся:

– Ты не представляешь, какая сейчас красивая, Мария.

– Руки убери, – негромко посоветовала я, чувствуя, как его ладони подрагивают на моей спине, осторожно двигаясь по мокрой майке вниз.

– А если не уберу? – так же негромко спросил он.

– Тогда я подниму колено, – пообещала я, и Ванька, опустив глаза вниз, понял, что я имею в виду – моя правая нога все еще была между его, стоявших во второй позиции, и коленом я могла ощутимо огорчить распалившегося вдруг партнера.

Он захохотал, но руки убрал:

– Все, я понял.

– Вот и продвигайся соответственно.

Никогда прежде Переверзев не позволял себе ничего подобного, хотя видел меня в разных видах, состояниях и даже спал в одной кровати. Мы были как брат и сестра и никаких намеков на романтику себе не позволяли, потому что обоим это казалось кощунством.

– Ну что, надо куда-то прятаться? – предложил Иван, потому что дождь снова разошелся.

– Надо.

Мы побежали по направлению к тюрьме Трубецкого бастиона – самое ближайшее место, до которого мы уже добрались, хотя Ванька и сказал на бегу, что я выбрала его специально, чтобы еще раз запугать несчастного мальчика:

– Мало мне твоего супруга и его обезьян, так ты еще и сама успеваешь!

– Прекрати!

Но оказалось, что нужно купить билеты, и Иван, оставив меня у входа, побежал к кассам. Я же отошла немного в сторону, чтобы не мешать людям входить и выходить, и, едва сделала пару шагов, как в бок мне уперлось что-то, а тихий мужской голос сказал:

– Орать не советую. Тихо и спокойно иди со мной, делай вид, что тебе все нравится, и останешься живой и целой. Ну! – В боку кольнуло, и я поняла, что лучше делать так, как говорят.

Человек крепко обхватил меня за талию свободной рукой и повел в противоположную сторону.

– Вы меня с кем-то перепутали, – пробормотала я, очень надеясь, что это так и есть, но в душе уже понимая, что вряд ли.

– Ты молча иди, а то я нервничаю, – процедил мужик.

Мы добрались до выхода из крепости, там нас встретил какой-то высокий мужик в сером костюме. Они окружили меня уже с двух сторон, быстро запихнули в небольшой прогулочный катер и отчалили от берега. Я сидела в салоне на диване и озиралась по сторонам. Кроме этих двух, был еще кто-то, управлявший катером. На меня не обращали больше никакого внимания, словно понимали, что отсюда, как с подводной лодки, я уже вряд ли куда-то денусь.

– А телка у Кости и правда ничего, – хмыкнул вдруг тот, что в сером.

– Финн сказал – не трогать.

– Да я ж только посмотрю.

– Сказал – не трогать! – повысил голос тот, что увел меня из крепости. – Остынь, она нам для другого нужна.

Ну, в общем, я так примерно и думала – дело в Косте. Не надо было лететь на этот чертов турнир… И даже позвонить кому-то я не могу – моя сумка перекочевала к похитителям, и телефон они отключили сразу же. А если Марго приедет? Она перепугается насмерть, когда Ванька расскажет ей, как вернулся к Трубецкому бастиону и не нашел меня там. Может, у него хватит ума позвонить Косте?

Черт – куда он позвонит, у него же нет номера… и о том, что Костя тоже в Питере, Ванька не знает.

Ситуация стала совсем безвыходной, я запаниковала, затряслись руки, но потом я внутренне немного собралась и подумала, что паника – самый непродуктивный метод решения вопроса. Надо успокоиться и все обдумать. Если меня умыкнули из-за Кости, то рано или поздно он об этом узнает.

А Костя Кавалерьянц не из тех, кто легко расстается с тем, что принадлежит ему. Вопрос в другом – насколько влиятелен его нынешний партнер по игре, потому что от этого зависит очень многое. И вот это мне нужно как-то аккуратно вытянуть у моих, так сказать, охранников.

– Мужики, а попить нет у вас? – хрипло спросила я, и тот, что в сером, обернулся:

– Тебе попить или выпить?

– А есть варианты? – граммов пятьдесят коньяка мне бы сейчас пригодились, я очень замерзла в мокрой майке.

– Варианты, детка, есть всегда, до тех пор, пока ты не в гробу. Коньячку?

– Было бы отлично.

Он встал и прошел к небольшому бару, вынул бутылку и показал мне. Я скривилась – дешевое пойло из супермаркета, я давно отвыкла от такого. Костя прекрасно разбирался в коньяке и меня тоже научил.

– Ого, – оценил второй. – А жена Кости дерьма-то не пьет. Давай, Квас, растряси мошну у хозяина, налей ей нормального чего.

Квас ухмыльнулся:

– Ну, и мы заодно приличного хлебнем, да, красавица? – Из недр бара появилась другая бутылка – хороший армянский коньяк большого срока выдержки, от него гарантированно не станет дурно, я-то знала.

– Мне немножко, согреться просто, – попросила я, и Квас налил мне в стакан на два пальца, а себе и напарнику – почти по рубчик. Отлично…

Пить коньяк из граненого стакана, конечно, удовольствие так себе, но тут уж не до эстетики, мне нужно, чтобы перестало трясти, а мысли пришли в норму, тогда я смогу что-то придумать. Хотя что тут придумаешь? Пришвартуемся – будет видно, а пока, похоже, катер вышел в залив, не нырять же мне с борта…

– Слушай, а твой приятель к правоохранителям не кинется? – спросил Квас, осушив стакан залпом.

– Понятия не имею.

– Вот это плохо.

– А скажите, мужики, а вы чего от мужа моего хотите? – осторожно поинтересовалась я, не надеясь, правда, на честный ответ.

– А муж твой, красавица, немного зарвался. Вот Финн и решил, так сказать, заиметь страховку на случай, если за столом что-то не по его пойдет, – вальяжно развалившись на диване, сказал Квас. – Костя вообще как – любит тебя, а?

– А что?

– А то. Если ты ему очень уж нужна, то он будет вести себя правильно. В противном случае…

Так, вот об этом случае я думать не хотела. Я не знаю, любил ли меня Костя по-настоящему, но то, что отдавать меня кому-то он вряд ли захочет – просто не позволит гордость и самолюбие, – вот в этом я была уверена. Проблема заключалась в другом. Костя очень любит деньги. Настолько, что в какой-то момент, почувствовав, что может потерять ощутимую сумму, он потеряет разум и забудет, кто я ему и для чего. И вот этого мне хотелось меньше всего по разным причинам.

Тем временем катер причалил, и сверху раздался голос:

– Все, мужики, приехали. Машина ждет.

Квас вынул из кармана темный шарф, свернул его в узкую ленту и подошел ко мне:

– Уж извини, но глаза я тебе завяжу на всякий случай. Хотя ты и не местная. Но, сама понимаешь, осторожность не помешает.

Они вывели меня из каюты, довели до сходней, и кто-то из них взял меня на руки. В машине я оказалась тоже между двух тел, плотно зажавших меня с двух сторон. Ехали не очень долго, я, разумеется, вообще не представляла, в какую сторону и откуда, так что даже отдаленно прикинуть, где оказалась, не могла. Но мне повезло на выходе из машины. Шарф немного сполз, и я буквально на секунду увидела синюю табличку с названием улицы – Лиговский проспект.

Заметивший неполадки в технике безопасности Квас мгновенно вернул шарф на место, но я уже немного успокоилась – этот район мне был знаком, неподалеку находился Московский вокзал и гостиница, где мы с Иваном остановились. Если удастся вывернуться, у меня хотя бы будет ориентир.

Мы вошли в какое-то помещение – судя по гулкому эху шагов, с высокими потолками и почти пустое. Что это может быть? Склад? Ангар? Вроде бы в центре города подобных мест не расположено. Потом, повернув налево, я вдруг отчетливо услышала звук веника – да-да, обычного банного веника, опускающегося на тело. Баня, что ли? И запах… какой-то специфический запах, почти больничный…

Меня втолкнули в какое-то помещение, дверь сразу закрылась, и Квас произнес:

– Можешь снимать.

Я сдернула шарф и огляделась – обычная комната с большим угловым диваном, столом и тремя креслами, в углу – пальма в кадке, окно плотно зашторено ролл-шторой, и плотные портьеры тоже задернуты. На потолке – большая люстра с длинными сосульками из стекла, на полу – мягкий ковер. Господи, где я?

– Ты присаживайся, в ногах-то, сама знаешь… – предложил Квас. – Проголодалась?

Есть я не хотела, а вот в горле пересохло. Квас кому-то позвонил, и через десять минут пришла девушка в униформе горничной, принесла поднос, на котором стояли два пакета сока и две чашки кофе.

– И надолго мы здесь? – поинтересовалась я, забираясь на диван с ногами.

– Как пойдет. Игра завтра.

– А, то есть ночевать мы тут будем?

– Угадала.

– Отличная перспектива.

– Ты б не дергалась, – посоветовал Квас, протягивая мне стакан с соком. – А то у меня нервишки слабые, не могу я с бабой в одном помещении спокойно находиться. А уж если она еще и дерзит… – Он многозначительно посмотрел на меня, и я сочла за благо умолкнуть и не дразнить его.

В тягостном молчании прошло часа три. Никогда не думала, что это так тяжело – находиться в закрытом помещении и вообще не разговаривать. Квас сломался первым:

– Слушай, подруга, а ты в картишки, часом, не мечешь?

Я подняла правую бровь, давая ему понять всю нелепость вопроса – жена карточного каталы, я уже успела научиться кое-каким трюкам, хотя Костя был категорически против. Но имелся еще и его родной брат Артур, с которым мы и забавлялись иногда.

Правда, Арик предупредил, чтобы я никогда, ни при каких условиях не пыталась играть с Костей. Но передо мной сидел какой-то Квас, так почему бы и не скоротать время, чтобы с ума не сойти?

– Так, может, того? Партеечку? – обрадованно предложил он. – На интерес.

– Сразу видно, что ты тут на побегушках, – фыркнула я, спуская ноги с дивана. – Настоящий игрок на интерес не мечет.

– А на что с тобой играть? На фантики?

Пришлось признать его правоту – денег не было, сумка осталась, кажется, на катере.

– Ладно, – вздохнула я. – Давай на интерес.

После пяти партий в «очко» я поняла, что передо мной «лох непуганый», по определению моего супруга. Играть Квас почти не умел, за моими руками не следил, и я, научившись у Арика передергивать и считать карты, довольно быстро убедилась в полной непригодности Кваса к какой бы то ни было игре.

– Н-да, тебе действительно лучше на фантики играть, – насмешливо сказала я и вдруг заметила огорченное выражение на его лице. – Что такое?

– Да говорили мне, что я неспособный… но чтоб баба меня обула…

– Ты не расстраивайся, мы ж не всерьез. А хочешь, я тебя научу кое-чему? – предложила я.

Квас напрягся:

– Чудится мне подвох в твоих словах.

– И какой же?

– Сейчас попросишь что-нибудь.

Я пожала плечами:

– А что мне у тебя просить? Ты ведь меня все равно не выпустишь.

– Верно.

– А давай с другой стороны зайдем. Твой хозяин ведь сообщит Косте, что я у вас, так? Как думаешь, что будет?

– Твой Костя будет аккуратнее руками работать.

– Это вряд ли. Для Кости деньги – бог.

– А ты?

– А что – я? Баб может быть много.

– Ну, вот и проверим.

– А если его люди начнут меня искать? Я не позвонила ему, а была должна, – я блефовала, как умела, но вдруг увидела, что попала в точку – Квас напрягся.

– И что?

– А ничего. У Кости и здесь есть свои люди, как думаешь, если нас тут обнаружат – что будет с тобой?

– Да кто тебя станет в бассейне на Лиговке искать? – искренне изумился Квас, а я обрадовалась – теперь я вообще отлично знаю, где я и как выбраться отсюда, если повезет из комнаты этой выскользнуть. Осталось придумать, как именно.

– Тоже верно, – смиренно сказала я, перекидывая карты из руки в руку веером. – Тогда нам остается только ждать.

В комнате было очень душно – сказывалось закрытое наглухо окно, и Квас то и дело прикладывался к соку. Я же исподтишка оглядывала комнату, прикидывая, что здесь мне может пригодиться. И я это увидела.

Пальма в кадке была настолько кривой, что сзади ее подпирал довольно толстый металлический штырь. Судя по количеству выпитой жидкости, Квасу скоро понадобится выйти, и я должна успеть выдрать эту железку, а там посмотрим. Как повезет.

Так и вышло – часа через полтора Квас поднялся:

– Я до ветра. Не скучай.

– Не буду, – заверила я. Мне тут будет чем заняться в его отсутствие.

Пока он ходил, я с большим трудом вырвала штырь из кадки, встала у двери так, чтобы успеть с размаху ударить Кваса по лицу, и приготовилась к побегу. Лишь бы хватило веса, чтобы нанести удар как можно сильнее, иначе я не отключу его, а только разозлю, и вот тогда о последствиях лучше не думать.

Ничего подобного не ожидавший охранник открыл дверь и вошел, в ту же секунду получив удар по переносице. Он рухнул, не успев вынуть ключ из двери, а я быстро выскользнула в коридор и заперла дверь снаружи. Зажав ключ в кулаке, я, вся перемазанная землей и ржавчиной, кинулась бежать по коридору, даже не понимая, куда бегу. Но мне повезло – по наитию я выбежала в холл и кинулась к входной двери. Ключ я выбросила в урну на крыльце, забежала за угол и отдышалась. Удалось! Теперь надо рвануть в гостиницу, а оттуда позвонить Косте – и наплевать, если он будет взбешен моим звонком.

Гостиница находилась совсем недалеко, я правильно поняла, в какую сторону идти. Пришлось делать это быстро – лил дождь, я вся была в грязи, люди оборачивались.

В гостинице девушка-администратор сочувственно посмотрела на меня, отдавая ключ:

– Промокли?

– Да…

– Вы в следующий раз зонтик берите, в номере ведь есть.

– Спасибо, обязательно, – цокая зубами от холода, проговорила я и пошла к себе.

Но первым делом постучала в соседний номер, где жил Иван, надеясь, что он здесь.

– Да! – раздался раздраженный голос, и я громко сказала:

– Ваня, открой, это я.

Дверь распахнулась, и на пороге возник Переверзев с голым торсом и в шортах:

– Господи, Мария! Ты где была-то?! Я всю крепость обегал, всю охрану там на уши поднял, мы, кажется, каждый кирпич осмотрели! Что за фокусы?!

– Посмотри на меня – похоже, что я где-то развлекалась? – огрызнулась я, входя в номер. – Дай телефон.

– А твой где?

– В гнезде! Ворона утащила! Дай, говорю, мобильный, мне срочно надо!

Растерянный Ванька протянул мне телефон, и я набрала номер Кости.

– Иди в холле посиди, – указав глазами на дверь, велела я партнеру, и тот подчинился, хотя и зыркнул недовольно.

Костя ответил раздраженным голосом:

– Ну, что тебе?

– Мне? Ничего. А вот тебе… имей в виду, твой партнер по игре умыкнул меня и пытался использовать для того, чтобы ты руками не слишком активно работал, – разозлилась я. – Понял?

– Что?! – взревел Костя. – Ты где вообще?!

– Пока в своей гостинице, но, думаю, через какое-то время меня тут уже не будет, а во второй раз я так запросто не выберусь. Кличка Финн тебе что-то говорит?

Судя по всему, говорила, и явно ничего хорошего, потому что Костя сориентировался мгновенно:

– Зайди в номер к своему Ивану и там сиди, сейчас за вами приедут. Из номера ни ногой, приедет Тигран. Мария, ты все поняла? – В голосе зазвучали обеспокоенные нотки, и я успокоилась:

– Да, Костя.

– Все, десять минут.

Через десять минут в дверь постучал Тигран. Мы с Иваном уже успели собрать вещи и были готовы к отъезду.

Тигран привез нас в тот же отель, где жил Костя. Ивана поселили на том же этаже, а я оказалась в номере супруга.

Костя в шелковом халате расхаживал по «люксу» туда-сюда и напоминал взбешенного быка. Когда я вошла, он кинулся ко мне, обнял и тяжело задышал в волосы:

– Видит бог, я его накажу.

– Может, тебе лучше отказаться, Костя?

– Не могу, Мария, – пробормотал он, перебирая мои волосы. – Не могу, понимаешь? От такой игры не отказываются. Мы с тобой и пикнуть не успеем, как нас в этом вот номере и прирежут. А вот тебе надо срочно улетать.

И тут я вспомнила о Марго. Черт, Марго! Если она приедет…

Я бросила взгляд на часы – нет, самый ранний поезд отходил только через два часа, и на него Марго точно билеты брать не будет, чтобы не приезжать слишком рано утром.

– Костя, дай мне телефон, – попросила я, упираясь ладонью ему в грудь.

– Зачем?

– Мне срочно нужно позвонить. Срочно, понимаешь?

Он кивнул и дал мне мобильный. Я быстро набрала номер Марго, молясь, чтобы она сняла трубку.

– Марго, Марго, это я, – затараторила я, едва услышав в трубке «алло», чтобы подруга не сбросила звонок с незнакомого номера.

– Да, Мэрик, слушаю.

– О, господи, Марго… ты дома?

– Да. Ты представляешь, не смогла купить билеты на сегодня, – огорченно проговорила она, а я с облегчением выдохнула в трубку:

– И не надо! Не надо приезжать, Марго. Не в этот раз.

– Что-то случилось? – сразу напряглась Марго.

– Нет, милая, все в порядке. Но в этот раз мы не увидимся, прости.

– За что, Мэрик? Я все понимаю. Ты мне напиши, как станцуете, хорошо?

– Конечно.

Я сбросила звонок и облегченно выдохнула. Ну, хоть Марго не попадет в эту мясорубку, раз уж Ванька невольно попал. Может, нам с ним действительно улететь? Черт с ним, с турниром – не последний ведь. Хотя мировой рейтинг, судьи с громкими именами…

– Костя…

– Ты с ума сошла? – мгновенно понял все супруг. – Какие танцы?! Если ты по чистой случайности смогла от людей Финна убежать, это не значит, что судьбу за карман поймала! Мне будет не до игры, если я постоянно буду думать о том, где ты и что с тобой.

– Костя, помимо твоей игры есть еще моя работа. Это – танцы. Ты знал об этом, когда женился.

Муж негромко хлопнул ладонью по крышке лакированного комода:

– Мария!

– Костя! Игра завтра – а турнир только в субботу, ну, дай ты мне хоть стандартную программу отработать! Ты ведь уже будешь свободен!

– Ты не понимаешь, да? – Он схватил меня за плечи и зашипел в лицо: – Если я выиграю, мне могут не дать уйти!

– Так проиграй.

– Спятила, женщина?! Чтобы Костя Кавалерьянц слился за столом?!

– Ты никогда не остановишься, да? – тихо спросила я, глядя прямо в его черные, словно без зрачков, глаза.

– Ты не поймешь… – так же тихо отозвался он, не отводя взгляда.

– И ничего нельзя сделать? Для того, чтобы тебе выиграть и уцелеть?

И вдруг он порывисто прижал меня к груди, покрыл поцелуями макушку, поднял меня на руки:

– Мария, ты гений! Ты – гений!

– Что, в чем дело? – недоумевала я, пока Костя бурно, как ребенок, выражал свою радость.

– Да вот то, что тебя Финн умыкнуть пытался – это и есть наша страховка! Моя и твоя! Сейчас решу, погоди… – Он крепко поцеловал меня в губы, опустил на кровать и вышел так быстро, что полы халата, казалось, захлопали, как крылья.

Я вытянулась на кровати, совершенно ничего не понимая.

Как то, что я провела несколько часов в малоприятной компании, может помочь Косте не рисковать ничем в случае завтрашнего выигрыша?

Все оказалось просто. За каждой игрой такого уровня назначается смотрящий – один из наиболее уважаемых катал, он-то и обеспечивает честную игру, привозит с собой колоды карт, чтобы избежать момента «подлечивания» – нанесения крапа, воска или просто незаметных наколок иглой. Смотрящий же следит за тем, чтобы карточный долг был выплачен, а во время игры не возникало казусов. И Костя решил воспользоваться шансом и еще до игры сообщить смотрящему о том, как соперник пытался оказать на него давление.

– Клёпа аж визжал, – со смехом рассказывал Костя вечером, когда мы с ним вдвоем сидели в ресторане гостиницы. – Думаю, все завтра ровно пройдет, так что станцуешь в субботу – и домой.

Ну, уже хоть что-то, потому что партнер мой приуныл, узнав, что, возможно, ни на какой турнир мы с ним не попадем. А теперь хоть европейскую программу станцуем.

– Но тебе завтра придется поехать со мной, – огорошил меня Костя.

– Зачем?

– Во-первых, выбьем Финна из колеи, а во-вторых, Клёпа захочет задать тебе вопросы лично.

Ну, только этого не хватало! Я терпеть не могла Костю за карточным столом – он превращался в совершенно незнакомого мне человека – чужого, холодного, расчетливого и такого жестокого, что это чувствовалось даже на расстоянии. Но спорить с ним сейчас тоже не стоило – не надо накануне игры заставлять его нервничать, это я тоже понимала. В конце концов, от его спокойствия и завтрашнего везения зависела и моя жизнь тоже. В прямом, между прочим, смысле.

Вечернего платья у меня, разумеется, не было, и Костя не нашел ничего более умного, чем вытянуть из кофра мою «латину» – простое черное платье с глухим воротником-стойкой и длинными рукавами. Фокус был в том, что вся спина оставалась открытой, а ткань на свету поблескивала, расшитая серебристыми узелками вручную.

– Ты с ума сошел? – возмутилась я. – А туфли?

– Ну, ты же танцуешь в чем-то?

– Костя, я убью подошвы, они же из натуральной кожи! В них не ходят по асфальту!

– Я куплю тебе любые, в какие ты потом ткнешь пальцем, а сейчас прекрати и одевайся, – отрезал муж.

Но я уперлась – туфли привезли мне из Англии, я в них еще на паркете не стояла толком, чтобы выбрасывать:

– Костя!

– А, черт, женщина! – взревел он, выхватывая из кармана пиджака бумажник. – Пусть твой партнер быстро метнется в торговый центр через дорогу, размер, поди, знает!

Я пошла в номер Ивана и наскоро обрисовала проблему. К счастью, Ванька всегда был понятливым.

Через тридцать минут он вернулся с коробкой, в которой лежали серебристые босоножки на тонкой шпильке. Я уже была одета и накрашена, успела даже завить волнами рыжие волосы, отросшие до плеч. Партнер оглядел меня и довольно хмыкнул:

– Блеск, Мария.

– Иди к себе, – отрезал недовольно Костя, и Иван счел за благо удалиться.

Босоножки сели идеально, я прошлась по номеру, и мы поехали.

Игру я практически не видела – стояла или сидела рядом с Артуром и смотрела только в затылок Кости, от которого веяло напряжением.

Напротив сидел его соперник – лысый мужик с плечами заправского качка, казалось, рукава рубахи вот-вот лопнут. Лицо его было сосредоточенным, а глаза – злыми, хотя внешне он казался спокойным. Клёпа, седой морщинистый старичок в потертом пиджаке, сидел в кресле сбоку от карточного стола и, похоже, дремал, но Арик объяснил мне, что старик все видит и слышит, даже шелест карт, по которому может определить, как идет игра.

Костя выигрывал партию за партией, Финн мрачнел, то и дело отхлебывал из стакана, который ему передавал стоявший за его спиной молодой парень. Когда финальная партия закончилась и Костя с довольной ухмылкой кивнул Арику, чтобы тот собрал деньги, Финн вдруг приблизился к нам и прошипел Косте на ухо:

– Ты отсюда не выйдешь, ара.

– Посмотрим, – спокойно сказал Костя, крепко сжав мою руку.

– Вы, молодой человек, не кипишуйте, – раздался дребезжащий голос Клёпы. – Вас сейчас мои ребята проводят, – это относилось к Финну. – И не дай вам, юноша, бог накосячить чего. Я понятно объяснил? За давление на соперника в нашей компании по голове не гладят.

– Что? – попытался разыграть удивление Финн, но старый Клёпа, видимо, не таких насквозь видел:

– Юноша, мне не хотелось бы терзать девочку воспоминаниями, но вряд ли ей понравилось, как ваши люди ее на катере по Финскому заливу катали. Неплохо бы извиниться перед барышней. – Сам он при этом учтиво склонился и поцеловал мне руку.

– Не нужно извинений, Клёпа. Жена не сердится. – Костя демонстративно поцеловал меня в щеку и устремил на Финна насмешливый взгляд: – Ну, будете у нас в Сибири…

– А я буду, – вдруг осклабился Финн. – Непременно буду, жди, Костя-джан.

И, круто развернувшись, он вышел из зала, сопровождаемый своей свитой и людьми Клёпы, которые должны были, видимо, проконтролировать, чтобы нас с Костей не ждали.

Вечер мы провели в ресторане вдвоем. Костя почти не пил, все смотрел на меня и расслабленно улыбался.

– А знаешь, даже хорошо, что все так вышло, – сказал он. – Этот город принес мне удачу.

– А то, что я могла без головы остаться, тебя не очень напрягает? – ковыряя вилкой в салате из креветок, поинтересовалась я. – Костя, я серьезно – мне очень страшно.

– Перестань, Мария. За те бабки, что я поднял сегодня, можно немного и понервничать.

И я поняла, что это никогда не изменится. Он ни за что не откажется от игры, никогда не станет прислушиваться к моим словам. Он всегда останется таким, как был сегодня, – жестоким, упертым, везучим Костей Кавалерьянцем. Но вот что будет в момент, когда его везение закончится? Никто не знает…

На турнир Костя поехал с нами. Это было довольно удивительно – обычно он избегал подобных мероприятий. Наш соревновательный день начался довольно поздно – место в рейтинге давало возможность пропустить несколько отборочных туров.

Костя, Арик и пара их подручных сидели за столом у самого паркета, и мы, выйдя на медленный вальс, оказались прямо перед ними. Я никогда не обращала внимания на публику, но сегодня, бросив взгляд на мужа, увидела в его глазах неподдельное восхищение. Не знаю, почему, но это придало мне уверенности и куража. В танго меня было уже не остановить, Иван только головой покачал, сойдя с паркета:

– С ума сошла? Силы побереги.

– Нормально…

Свое третье место мы заняли – а на большее сейчас, в довольно плохой форме, и претендовать не могли. Но самым удивительным было то, что организатор турнира вдруг преподнес мне специальный приз – большую тарелку, на которой оказалась наша с Иваном фотография в танго. Фоном служила… Петропавловская крепость, и, увидев это, я едва не упала с пьедестала, а Иван, поддержав меня за локоть, шепнул:

– Ну что, дорогая, будет у нас теперь прекрасное напоминание о Питере, да? Лучшего танго я не танцевал с тобой, кажется, ни разу в карьере.

– И поверь – больше не станцуешь, я замужем, – шепнула я, и Иван рассмеялся.

За паркетом стоял восхищенный Костя с огромным букетом бордовых роз в руках.

Честно скажу – даже неприятный инцидент с похищением не смог испортить мне впечатления от любимого города. И, глядя на эту тарелку с фотографией, я тоже буду вспоминать то танго под дождем, что мы станцевали с Иваном на брусчатке Петропавловской крепости.

Анна и Сергей Литвиновы

Белые ночи, синие дни

Я погибла в прошлую пятницу.

А все потому, что меня никто не ждал. Впрочем, расскажу свою историю по порядку. Несмотря на посттравматический синдром, я сохранила способность излагать мысли последовательно. И прекрасно помню, с чего мое дикое приключение началось.

Итак, я возвращалась в Москву из командировки…

По большому счету, во всем виноваты командировки. Денис давно зудел, что ему надоели мои бесконечные мотания по стране. Что он безумно хочет, чтобы я сидела дома. Хотя бы вечерами. И чтобы в нашем доме пахло свежеприготовленной едой: «Ладно, пусть не пирогами, я уже устал просить тебя испечь пироги… Делай мне по вечерам хотя бы, я не знаю, яичницу!..» – «Ну, яичницу ты и сам можешь себе приготовить», – возразила я ему тогда. И, наверно, зря, потому что тут он совсем взбеленился: «Вот именно! Именно, что сам!.. Я сам готовлю себе яичницу, сам глажу себе рубашки, потом один ложусь в холодную постель – где тоже обнимаю себя сам!.. Тогда позволь узнать, дорогая Ксения, – бог знает, сколько яду вложил он в эти последние два слова, – зачем ты мне нужна?!.»

В общем, после ссоры – а я как раз собирала сумку для той, последней, поездки – он ушел. А те слова, что он сказал напоследок, оказались самыми злыми и самыми для меня горькими: «Раз ты не хочешь быть рядом – всегда! – может, мне поискать на это место другую женщину? Чтобы не я ее вечно ждал, а – она меня?»

Он ушел и даже дверью не хлопнул. И это было ужасно. Денис ведь уже дважды пытался убегать от меня. И оба раза шарахал дверью так, что штукатурка сыпалась. А я понимала: раз злится, значит, вернется. И он действительно оба раза возвращался. И приносил охапку цветов, и падал на колени, и просил прощения… Теперь же тихо затворившаяся за ним дверь означала, что случившееся – всерьез. И на сей раз он, пожалуй, ушел навсегда.

Всю неделю, что я провела в городе К***, на душе у меня скребли кошки. Несмотря на роскошную погоду, я отвергала все предложения местного руководства, которое пыталось зазвать меня то в ресторан на свежем воздухе, то на барбекю на брегах водохранилища. Я возвращалась в свой номер, смотрела старые фильмы по спутниковому каналу, иногда плакала и рано ложилась спать.

Командировка наконец кончилась – в пятницу вечером.

До аэропорта меня проводил директор одного из местных магазинов, из числа принадлежащих нашей мегасети – я для него все-таки большое начальство.

Когда я распрощалась с ним и прошла предполетный контроль, тут же позвонила к нам на квартиру. Разумеется, номер не отвечал – как не отвечал все последние пять вечеров. И тогда я набрала мобильный Дениса – чего не делала ни разу за те пять дней, что провела в К***.

Голос Дениса, звучавший в телефоне, был холоден и отчужден – хотя он прекрасно видел, чей номер высветился на определителе. А в трубке слышался гомон, веселые женские голоса, переливчатый смех.

– Да! Говорите! – сухо, безлично бросил Денис, и тогда я повесила трубку. Он своего добился. Вот теперь уж точно – с ним у меня все кончено.

А может, мой номер не определился на его мобильнике? При междугородных звонках такое бывает… Может, позвонить ему еще раз?

«Ну уж нет, – сказала я себе. – Все! Хватит! Баста! Я не буду перед ним заискивать и его добиваться. Кончено – значит, кончено. Прощай, мой дорогой Денис, прощай навсегда!..»

И знаете что? Когда я приняла это решение, мне вдруг сразу стало легче. «Да кому ты нужен!.. – чуть не вслух сказала я, адресуясь к своему теперь уже экс-любовнику. – Бездарь, никчемный художник, мазила!.. Ты думаешь, на тебе свет сошелся клином?.. А не кажется ли тебе, что свет сошелся клином, скорее, на мне – двадцатипятилетней, ответственной, много зарабатывающей, а главное – такой красивой и сексапильной?!.»

И я пошла по лестнице на второй этаж, в предпосадочный зал. Волнующая походка, небрежные взмахи сумкой от настоящего «Вюиттона» – меня провожали не один и не два мужских взгляда… А я еще, дура, переживала из-за того, что меня бросил этот неудачник!

В зале отлета аэропорта К*** имелся уютный барчик – я знала о его существовании по своим прошлым визитам, когда приезжала сюда школить персонал местных магазинов, входящих в нашу сеть. Сейчас мне просто необходимо было слегка выпить. И для того, чтобы отпраздновать свое внутреннее освобождение от Дениса, – а в тот момент я верила, что оно наконец наступило, – и для того, чтобы потом не страшно было лететь. Из К*** в столицу фланировали столь жуткие таратайки, они так тряслись (или, как выражались аборигены, трусились) при взлете, а также в воздухе, не говоря уж о посадке, что путешествовать на них следовало только под легким (а может быть, даже под тяжелым) наркозом.

Я заказала в баре порцию коньяку. Все столики были заняты – пассажиры не хуже меня знали о летных качествах воздушных судов и усердно старались впасть в анабиоз. Пришлось устроиться на высоком табурете у стойки. Я сделала первый глоток, и почти сразу меня охватила неслыханная легкость. Как хорошо, что с Денисом покончено! Я готова была прокричать, пропеть: «Свободна! Свободна! Свободна, наконец!..»

Рядом со мной на барный стул плюхнулся парень с большой кожаной сумкой в руках. Он был вполне симпатичным, рослым, загорелым, брутальным и пил двойной виски со льдом.

– Ваше здоровье, – обратился он ко мне.

– И ваше, – я приветственно приподняла бокал.

Дурак Денис, не понимает, сколь легко я могу найти ему замену.

Парни просто рыщут вокруг, желая прийти ему на смену!

– Куда летим? – спросил меня сосед с вискарем.

– В Москву, – безыскусно сказала я.

– Счастливая… – с явной, ничем не прикрытой завистью протянул незнакомец. Словно я назвала в качестве пункта назначения не Москву, а Венецию, или Париж, или Мальдивы.

Я со смехом бросила:

– Можно подумать, вы отправляетесь куда-нибудь в Оймякон!

Чувствовала я себя великолепно. Коньяк и мысль о том, что я теперь свободна от Дениса, стали оказывать свое волшебное действие.

– Да нет, я лечу в Питер, – бросил парень.

При этом он весь сморщился.

– В Питер? И вы еще недовольны?!

– А что делать?

– Да вы были когда-нибудь в Питере?! Это же чудесный город!.. Лучший, наверно, город на земле!.. Боже, как же я люблю Питер! Разве можно его сравнить с нашей Белокаменной!..

– Возможно. Но мне-то надо в Москву.

– Тогда зачем вы, простите меня, летите в город на Неве? Кто вас туда гонит?

– Местные авиалинии. На Москву у них, видите ли, нет билетов. Ни на сегодня, ни на завтра, ни на послезавтра. Поэтому буду добираться кружным путем. Бешеной собаке шестьсот верст не крюк… «Там, где Нева становится морем, вижу я Крымский мост!..» – приятным баритоном пропел он.

– Да, – глубокомысленно заметила я, – с современными средствами транспорта Cеверная столица становится пригородом Первопрестольной. Или наоборот.

– Вот именно!.. Так что прилечу и рвану сразу из Пулково на Московский вокзал, а там уж найдется хоть один билет на паровоз до Белокаменной.

– Вы настоящий авантюрист, – глубокомысленно изрекла я. И уточнила: —В хорошем смысле этого слова.

– А что остается делать? Мне завтра утром обязательно надо быть в Москве.

– А вот мне не надо, – вздохнула я, вспоминая свою пустую квартиру.

– Да? Что ж, – философски заметил собутыльник, – складывается ситуация, которая может служить аллегорией жизни вообще, в самом широком смысле этого слова.

– Это как? – не поняла я.

Парень усмехнулся.

– Те, кому место в самолете (или другое благо – безразлично), фактически отнимают его у того, кому оно позарез необходимо.

– А вы философ, – вслух заметила я, а про себя подумала: «Хайдеггер, блин!.. Деррида!..»

– Нет, я психолог.

Коньяк был допит, виски незнакомца тоже. Однако посадку еще не объявляли.

– Еще один коньяк и одно виски, – бросил парень барменше и пояснил: —Позвольте мне угостить вас.

В его глазах блеснул азартный огонек.

А когда барменша поставила перед нами бокалы, он вдруг молвил:

– Давайте поменяемся!

– Поменяемся? Чем?

– Нашими рейсами. Я полечу в Москву, а вы, раз уж вам так нравится Северная Пальмира, – отправитесь по моему билету в Питер.

– Что за ерунда! – воскликнула я, пригубив вторую порцию коньяка.

– Абсолютно не ерунда! – горячечно выдохнул незнакомец. И заторопился: – Понимаете, все документы – паспорт, билет – у нас с вами уже проверили. На руках у каждого – только посадочный талон. По нему и пускают в самолет. Вы мне дадите свой посадочный, а я вам – свой. И вы полетите в Питер, а я в – Москву.

– А багаж?

– А у вас есть багаж?

– У меня нет. Все свое ношу с собой.

И я кивнула на сумку от «Вьюиттона». Пусть она куплена с дикой скидкой на суперраспродаже – не хватало еще, чтобы ее швыряли аэропортовские грузчики. Поэтому всеми правдами и неправдами я стараюсь протащить ее в самолет под видом ручной клади.

– У меня тоже нет никакого багажа!.. Поэтому давайте махнемся, а?.. Ваш самолет – на Питер – кстати, вылетает даже раньше моего, на Москву.

– Ну, вы и жулик!.. – засмеялась я. – Ладно: вам-то надо в столицу. Но объясните, пожалуйста, зачем этот чейндж[1] нужен мне?

– Как?! Вы же только что сказали, как любите Петербург. А там сейчас – белые ночи. Красота – неописуемая. Разводят мосты. Ночью светло, как днем…

– Не надо мне рассказывать. Я очень хорошо знаю Питер.

– Тем более! Соглашайтесь, милая девушка. А я вам оплачу обратную дорогу из Петербурга до Москвы. В вагоне «СВ». И еще, знаете, – у моего друга в Ленинграде совершенно пустая квартира. На канале Грибоедова. Я позвоню ему, и вы сможете поселиться там. С видом на канал и в двух шагах от Мариинки.

– Ну, это уж слишком. Как-нибудь я смогу оплатить себе гостиницу в Питере.

– Значит, в остальном вы согласны, – весело подытожил мой новый знакомый и шлепнул о стойку посадочный талон, а сверху – пятитысячную купюру. – Это вам на дорогу в Москву.

– Ну, вы наглец! – рассмеялась я, а рука уже сама потянулась в сумочку за посадочным талоном.

То, что я в итоге согласилась, вряд ли можно считать заслугой парня с его беззастенчивым напором. Скорее, мое согласие было связано с тем, что в столице меня ждала моя пустая квартирка в Свиблово. А еще – мне ужасно захотелось сорваться. Внезапно, вдруг – уехать. Причем сорваться именно в Питер – как срывалась я туда на выходные и семь, и шесть, и пять лет назад. Неожиданно, стремительно, не предупредив никого – и даже Георгия – о своем приезде. Сесть в поезд и умчаться. И упасть ему как снег на голову. Обрушиться наглым звонком и рухнуть в его объятия прямо в коридоре…

Ужасно грустно, что в один прекрасный день срываться в Питер мне стало совершенно не нужно… И я подумала: вдруг еще можно что-то изменить?..

Меня захлестнула теплая волна ностальгии, и страшно захотелось, чтобы все стало как прежде: я – желторотая студентка, и он, петербуржец, взрослый, сильный, мужчина моей мечты, и мы идем с ним в обнимку по Мойке, а потом выходим на Дворцовую и садимся в «Ракету», и она мчит нас в Петродворец… И его объятия, и соленый ветер с моря…

Я даже не заметила, как мы с наглецом обменялись нашими посадочными талонами.

– Объявили посадку на рейс, – напомнил он мне. – На ваш рейс. В Петербург.

– Умеете вы уговаривать. – Я покачала головой.

– Работа такая. – Незнакомец не скрывал своей радости.

Мой посадочный исчез в кармане его летнего пиджака.

– Скажите хотя бы, почему вы так стремитесь в Москву?

– Меня там ждет невеста.

– Ах, вот оно что! – Я сползла со стульчика и подхватила свою сумку.

И против воли вспомнила, как Георгий однажды примчался ко мне из Питера – билетов не было – на трех перекладных электричках… В другой раз он гнал свой «Форд» по трассе Е-95 всю ночь, с вышедшей из строя печкой, а дело было ранней весной. И какой он приехал тогда ко мне замерзший, и как я отогревала его… Он тоже в пору нашей любви обожал срываться…

– Пожалуйста, дайте мне свой телефончик, – брякнул на прощание мой собеседник.

– Зачем? Вас же ждет не дождется в Белокаменной ваша невеста!..

– Ну, невеста – невестой, а такие очаровательные девушки, как вы, исключительно редко встречаются.

– Летите уж к своей милой, Казанова. Так и быть. Помните мою доброту.

Я поспешила к выходу на посадку на питерский рейс.

А тут объявили и мой бывший, столичный: «Начинается посадка на рейс шесть два – два шесть «Южных авиалиний» до Москвы…»

…В следующий раз я услышала упоминание об этом рейсе уже в аэропорту Пулково. Я выходила из зала прилета. За окнами аэропорта, невзирая на десять вечера, шпарило солнце. И вдруг телевизор где-то на периферии моего сознания произнес: «…после взлета в аэропорту К*** потерпел аварию самолет «Южных авиалиний», следующий рейсом шестьдесят два – двадцать шесть до Москвы…»

Я остановилась как вкопанная. Сделала пять шагов по направлению к висящему под потолком телевизору. А дикторша оттуда невозмутимо вещала: «…По предварительным данным, все пассажиры и члены экипажа погибли. Как сообщили нашему корреспонденту в аэропорту города К***, самолет упал с высоты примерно трех тысяч метров на окраине станицы Т***ой. Из жителей станицы никто, к счастью, не пострадал. Число погибших и их имена сейчас уточняются. Мы следим за развитием событий и к следующему выпуску ждем подробности трагического инцидента от нашего корреспондента, который срочно выехал на место аварии…»

Ноги мои подкосились. Я без сил опустилась на пластиковый стульчик.

…Наверное, пулковский таксист еще никогда не возил столь странную пассажирку. Всю дорогу от аэропорта в центр я плакала. Плакала так горько, словно у меня погибла вся семья. В каком-то смысле так оно и было. Я оплакивала пассажиров рейса шесть два – два шесть и моего нового знакомого – я даже не успела узнать, как его зовут, который своим дурацким обменом словно заслонил меня собой… Прикрыл, спас… И я оплакивала себя, оказавшуюся на волосок от смерти…

Но все-таки я выжила. Чудом спаслась. Продолжала жить. И когда я наконец осознала это, я начала истерически хохотать и никак не могла остановиться. Таксист посматривал на меня в зеркало заднего вида, словно на сумасшедшую. Он с облегчением высадил чокнутую пассажирку у Московского вокзала.

Я вышла на площадь Восстания, и тут меня вдруг охватила такая эйфория!.. Невозможно даже передать словами всю глубину моей тогдашней радости. Я жива, жива!.. Народу на Невском полно, солнце только опустилось за крыши, но светло как днем – и я все это вижу, чувствую, наслаждаюсь!..

Я шла, сама не зная куда. Я прочесала пол-Невского, не понимая ничего, испытывая только бурлящую радость и небывалый подъем. Я не понимала, что мне сейчас надо делать и что будет дальше. Порой, в прогале Литейного или Фонтанки, меня освещало солнце, не упавшее еще за горизонт. Его мягкий свет ласкал мою кожу, Адмиралтейство горело путеводной звездой, а пение троллейбусов и шум моторов звучали, как восхитительная музыка.

Наконец, где-то уже в районе Мойки, я вдруг ощутила дикую усталость и решила присесть в уличном кафе. В конце концов, помимо того, чтобы отдохнуть, надо было определиться. Понять: кто я, где я и что делать дальше.

Я заказала два вкуснющих питерских пирожных – какое значение имеют лишние калории по сравнению с тем необратимым, что могло со мной случиться всего пару часов назад!

В кафе оказалось полно народу. Много иностранцев. Все предвкушали белую ночь. Било двенадцать, а солнце только сваливалось за горизонт.

Прожевав восхитительные пирожные, запив их еще вчера запретным – диеты, диеты! – молочным коктейлем, я спросила себя: «Что же мне теперь делать?»

Первой мыслью было позвонить в Москву. Объявить, что я жива-здорова и со мной ничего страшного не случилось. Но потом я подумала: а кому, собственно, прикажете звонить? Денису? Но какое, спрашивается, теперь он имеет ко мне отношение?..

Вот интересно, что он станет делать, когда увидит мою фамилию в списке погибших? Ну, для начала всплакнет, конечно. Он ведь человек эмоциональный – художник… А вот что будет потом, когда пройдет первый шок и к нему вернется способность здраво мыслить? Наверное, вздохнет – как ни печально это осознавать, – причем с облегчением. И про себя подумает: «Теперь я смогу на законных основаниях, без угрызений совести, искать себе более подходящую пару… Девочку милую, послушную, домашнюю… Чтобы в моей квартире постоянно пахло пирогами…»

Мысль о сем была немножко горькой, однако, если быть честной перед самой собой, ведь и для меня Денис – не любовь всей моей жизни. Совсем не то, что мой давний питерский Георгий. Георгий – шквал, Денис – легкий ветерок. Я оказалась рядом с Диней почти случайно. Просто потому, что мы оба любили Кундеру, джаз и хороший кофе. Но этого разве достаточно, чтобы всю жизнь просидеть бок о бок и, как говорится, умереть в один день? И если б я остановилась на Денисе… Если б моя дальнейшая жизнь ограничилась только им… О, это было бы ужасно…

Бог с ним, с Диней, решила я. Умерла так умерла. Не буду я ему звонить – во всяком случае, пока.

Может, поставить в известность о моем чудесном воскрешении коллег, так сказать, товарищей (и товарок) по работе? Ну, во-первых, по всем правилам делового этикета сейчас уже явно поздно, за полночь. Во-вторых, скажем прямо, вряд ли известие о том, что я не скончалась, а жива-здорова, многим доставит радость. Уж точно не Машке. И не Серафиме – обе заклятые подруги, не скрываясь, метят на мое место. Воображаю, какая между ними грызня начнется, когда придет весть о моем безвременном отлете на небеса!.. Да и начальница отдела, Урсула, тоже вряд ли прольет много слез по неуживчивой и все оспаривающей подчиненной…

Остается мама… Но мама моя ох как далеко – аж в Сан-Франциско. После смерти отца она вышла замуж за патлатого миллионера и умотала с ним за океан. Ведет она там, судя по всему, совершенно рассеянный образ жизни. Две открытки, что она прислала мне за семь лет американской жизни – тому порукой. И это при всех тех возможностях общения, которые предоставляют нам нынче телефон, Интернет и IP-телефония…

Итак, подведем итоги. С грустью можно констатировать: никто в Москве по мне особо не заплачет… Если не считать, конечно, дежурные слезинки и фарисейские всхлипывания, положенные на похоронах…

Но ведь и я… Ведь и я тоже, если разобраться, не стану плакать – убиваться по моей прошлой жизни…

Какой-то важный вывод следовал из данной мысли – а вот какой именно, я не могла пока для себя сформулировать: сказывались напряжение и стрессы сегодняшнего дня.

Я расплатилась в кафе и опять побрела куда глаза глядят – на этот раз по Мойке.

Вот кто бы по-настоящему заплакал по мне… Как и я по нему… Разумеется, в те дни и годы, когда мы по-сумасшедшему были влюблены друг в друга… Георгий, моя питерская любовь…

Какие страсти тогда кипели на улочках Москвы, на проспектах града Петра, в акватории Финского залива, в поездах дальнего следования!.. Я была восторженная второкурсница, он – суровый двадцатисемилетний мореман, яхтсмен и яхтостроитель. В первый же день знакомства, когда я, наплевав на все принципы, позволила ему меня целовать на лавочке на Марсовом поле, он сказал, что любит, и предложил выйти за него замуж.

А потом началась жизнь на колесах, бешеные прыжки из Питера в Москву и обратно, раскаленные телефонные линии, безумие встреч и депрессуха расставаний. Мы не сомневались, что должны быть вместе, но никак не могли поделить столицы.

– Георгий, где мы с тобой будем жить?

– Ты же понимаешь, Ксенчик, я не смогу существовать в вашей Москве. Там нет моря – а значит, нет для меня работы. А следственно, нет и жизни. Для меня работа – это жизнь…

– А я?

– И ты, конечно. Но с одной тобой и без работы я буду скучен и неинтересен даже тебе.

– Ты мог бы строить яхты, например, на Пестовском водохранилище. Или на Клязьминском. Там полно яхт.

– На водохранилище?! Ты что, смеешься?!. Ты еще скажи – на Яузе! На реке Пехорке! Нет уж!.. Во все время жена следовала за мужем. Таков закон, таков порядок, и ни один двадцать первый век его не отменял! Поэтому переезжай-ка ты ко мне в Петербург.

– А институт? Ты даже не представляешь, с каким трудом я поступила! Сколько я занималась! Сколько денег мама потратила на репетиторов!

– Ты можешь перевестись. У нас в Питере полно хороших вузов.

– Да ты смеешься, что ли! Разве все они сравнятся с моим!..

После споров и ссор и даже швыряний друг в друга предметами обычно следовали жаркие объятия. А после жарких объятий мы опять искали консенсус. И вот однажды, в таком расслабленном состоянии, мы приняли стратегическое решение. Стратегически неверное, как впоследствии оказалось. Оно заключалось в следующем.

Во-первых, мы ждем, пока я не получу диплом. А потом я прошу распределения в Cеверную столицу, мы меняем на Питер мою квартирку и счастливо здесь живем-поживаем. Георгий по-прежнему строит свои яхты, а уж я-то с дипломом престижнейшего вуза как-нибудь найду работу и в Северной Пальмире.

А до тех счастливых времен мы решили оставить все как есть. И жить пока как жили – с регулярными наездами-налетами. То моими в Питер, то Георгия – в Москву.

План был хорош… Даже идеален… Да вот только, как все идеальные планы, в один прекрасный день он дал страшный сбой…

Однажды, когда я уже вышла на диплом и сорвалась к Георгию без предупреждения, в середине недели на «ЭР-200», и заявилась в его квартиру на Васильевском – дверь мне открыла другая женщина. В халате. И он, в одних трусах, яростно уписывал на кухне котлеты…

Тогда я была максималисткой. Я отвергла все извинения, покаяния и даже его стояние на коленях перед моей дверью – назавтра он примчался вслед за мной в Белокаменную…

Простила бы я его сейчас? Наверно, да. Я стала менее строгой и принципиальной? Нет, но теперь мне двадцать пять, а не двадцать один. А в двадцать один кажется: будут в дальнейшей жизни еще такие Георгии, и даже еще лучше будут. А вот в двадцать пять уже отчетливо понимаешь: он был лучшим, и никого, сравнимого с ним, у меня так и не появилось…

…Сама не замечая как, я добралась до Марсова поля. Мне хотелось найти ту лавочку под сиренью, где он, дурачок, впервые меня поцеловал, и признался в любви, и сделал предложение – все с промежутком в три минуты, в первый же день знакомства…

Но лавочек на Марсовом больше не было. Ни одной. Да и кусты сирени повырубили. Видимо, чтобы не создавать искушений влюбленным, выпивохам и бомжам…

В сумерках, в молочной пелене виднелись деревья Летнего сада и шпили Михайловского замка. И я вдруг ощутила такую дикую усталость – прямо хоть ложись у Вечного огня и засыпай. Сумка от «Вюиттона» тянула меня долу. Я даже не пожалела ее: поставила на пыльную землю.

Часики показывали половину второго ночи, и я поняла, что мне надо срочно подумать о крове, постели, ванной…

Отыскать частника в белую ночь не представило проблем.

Гораздо труднее пришлось с гостиницей. Уже стемнело, а потом снова рассвело – а мы с водилой все гоняли по городу. Я, кстати, в очередной раз заметила, до чего же «наше все» Пушкин был в своих стихах точен в мелочах. Писал два века назад товарищ про питерские ночи: «…Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса…» – и вправду, ровно полчаса прошло между петербуржским закатом и новым рассветом…

А я за эту короткую питерскую ночь успела прочесать пяток гостиниц – от понтовых на Невском до семейной в районе Лиговки. Мест не оказалось нигде.

Я была почти готова сдаться и проситься ночевать в зал транзитников на Московском. А еще там, говорят, какие-то вагоны-гостиницы имеются… Однако у дверей отеля «Октябрьский» ко мне подошла мягкая старушка. Она мне сразу понравилась.

– Что, девонька, комната нужна?

– Ох, нужна.

– Так пойдем ко мне. Не бойся, миленькая, я тебя не обижу. И денег лишних не возьму. А белье у меня все чистенькое, и ванну только что помыла, и вода горячая есть…

…Словом, утро следующего дня я встретила на шестом этаже доходного дома близ Московского вокзала.

Солнце беззастенчиво – словно и не работало ночь напролет – билось в окна, и даже плотные портьеры не были ему помехой. Я вскочила с кровати, раздвинула их, и светило ворвалось в комнату, сопровождаемое звоном трамваев на Лиговке.

Я по-прежнему пребывала в эйфории. Настроение было – лучше некуда. И я наконец сделала тот вывод, который внутренне готова была сформулировать еще вчера, но из-за стресса и усталости не могла его выразить.

Итак, если уж судьба (или Всевышний) подарила мне новую жизнь, зачем возвращаться к старой? Я всю жизнь любила город на Неве – зачем мне тусклое Свиблово? Меня с детства тянуло к небу и морю, я мечтала стать капитаном дальнего плавания или стюардессой – и только взрослые во главе с мамой уверили меня, что это блажь, и засунули в правильный институт: престижный, обещавший в будущем денежную работу и карьеру, но ужасно, между нами, скучный…

В прошлой жизни я была обречена на офисные будни и неспешное продвижение по карьерной лестнице. Сперва, через пару лет, я стану начальником отдела контроля качества, затем – вице-президентом компании. Потом я буду первым вице-президентом, а когда-нибудь, к пенсии, превращусь в партнера… Но где, спрашивается, в этой жизни небо и море? Простор, путешествия, соленые брызги, новые города и страны? Небо и море – то, что я любила с детства и во что меня повторно влюбил Георгий?

Неужели мне, с моей внешностью, мозгами и дипломом, не найдется местечка, скажем, на круизном судне? Или хотя бы на пароме, курсирующем в Хельсинки, Таллин или Киль?.. Или, может быть, на той новой яхте, что строит сейчас для кого-то Георгий?

В мою дверь осторожно постучали.

– Да-да? – бодро откликнулась я.

– Проснулась, деточка? – раздался голос старушки. – Тогда умывайся и приходи завтракать.

– А что, будет завтрак?

– Конечно! В настоящих гостиницах в нынешние времена ведь кормят завтраком! А у меня чем хуже?

Брекфаст у моей хозяйки превзошел любой гостиничный: омлет с ветчиной, оладушки с вареньем, овсянка, сыр с колбасой. Я уплетала, не задумываясь о калориях: что значит лишний килограмм веса или лишний сантиметр талии в сравнении с тем, что ни эти килограммы, ни эта талия могли уже вовсе не существовать на свете?!

– Ну, как, детонька? – осторожно спросила меня старушка после того, как я горячо поблагодарила ее за завтрак. – Дальше куда поедешь или у меня останешься?

– Конечно, у вас!

И я с легким сердцем оставила у хозяйки своего «Вюиттона» и отправилась заново осваивать мой любимый город. Мой новый город.

Город, в котором я теперь буду жить.

И еще хотела я совершить одно дельце…

Город меня не разочаровал. Точнее, очаровал снова. И очаровал – со страшной силой. Только в Питере можно нынче услышать такие обрывки разговоров в толпе:

– Ты знаешь, ведь счастье, я полагаю, является некой вневременной категорией…

– Мне кажется, Льоса наконец написал свой лучший роман…

– Может, нашему равнинному городу как раз и не хватает какого-нибудь небоскреба?..

И все это – с промежутком в семь минут, в толпе на Невском!.. Какой разительный контраст с Москвой, где все разговоры – только о деньгах, и о понтах, и все вокруг – деньги или понты!..

Только в Питере можно увидеть дядьку в пижаме (!), прогуливающего на Литейном болонку.

Только в Питере мужик может устроиться в одиночку на гранитных ступеньках набережной с воблой и пивом и блаженно вкушать свой неспешный обед, подставляя лицо июньскому солнцу…

Только в Питере болельщики, словно где-нибудь в Севилье, едут на стадион, высунувшись из окон машин со своими знаменами и непрерывно сигналя…

Да, я знала, что здесь бывает зима, и ледяной ветер, высекающий слезы, и солнца не видно в мглистом тумане, а светло лишь три часа в день – но это не мешало мне находиться в эйфории и с каждым шагом уверяться в мысли, что сей град – мой!..

Однако со вторым пунктом моей новой жизни дело обстояло сложнее.

По домашнему телефону Георгия мне ответили, что он давно здесь не живет и его нового номера никто не знает. Его мобильный четырехлетней давности оказался наглухо отключен.

Наступило время обеда. Наш с Георгием любимый «лягушатник» на Невском был превращен в магазин – и я уселась в кафе, тоже с видом на Казанский собор – но на втором этаже свежеотреставрированного Дома книги. Тут-то ко мне и подсел редкостный красавец.

– Вы извините, но все столики заняты…

Я исподволь разглядела его: да, красавец, но при этом совсем не прекрасный во всех отношениях метросексуал, а брутальный мужчина в духе Бандераса. От него пахло незнакомой мне, но обвораживающей туалетной водой. И еще почему-то – морем…

И сердце вдруг толкнулось: а что, если он, этот незнакомец, – достойная замена моему, кажется, утраченному навсегда Георгию?

Через десять минут мы болтали с ним как старые приятели. Его взгляд был обволакивающим, как и его одеколон. От него так и исходили флюиды мужественности. Казалось, их могло хватить на всех теток в книжном кафе – однако его корпускулы любви имели единственный адрес и атаковали одну меня.

Я не стала раскрывать перед незнакомцем карты: просто туристка, приехала на выходные развеяться в Северную столицу. Он сказал, что работает в автобизнесе, и это могло означать все, что угодно. Может, он впаривает в крутом салоне новые «Вольво». А может, чинит старые «Жигули». Впрочем, какое это имеет значение – когда руки у него сильные, а пальцы тонкие, с ухоженными ногтями. И говорил он тоже как обволакивал: тембр голоса, как у Высоцкого, а слова – нежные. Я почувствовала, что у меня замирает под ложечкой и холодеет внизу живота.

Он сказал:

– Хотите, я покажу вам Питер, какой вы ни разу не видели?

– Такого Питера нет. Я здесь была тридцать восемь тысяч раз и видела все.

– Вы себе льстите. А памятник Носу? А дом, где жил Раскольников? А котельная, где работал Цой?

Да пусть хоть котельная, с такими-то руками и голосом!.. И через пять минут мы сидели в его машине, очень достойной «Ауди» с кожаным салоном, и он пришпорил своих лошадей вдоль да по Невскому…

А когда был осмотрен – каюсь, изнутри кондиционированной прохлады авто – дом Раскольникова и уже назревал первый поцелуй, у моего рыцаря зазвонил телефон. Он взял трубу и вдруг гаркнул:

– Че ты мне звонишь?! Сам ни черта решить не можешь?!

Превращение ласкового кавалера в вопящего смерда оказалось столь стремительным, что я даже вздрогнула.

А дальше – не стесняясь ни меня, ни канала Грибоедова – он вдруг обрушил на своего собеседника – по-видимому, подчиненного – такой поток злобного мата, что у меня аж дыхание перехватило. Мой принц брызгал в трубку слюной, и на его лбу от злобы вздулась жилка. Казалось, он готов от ярости выпрыгнуть и из кожаного сиденья, и из льняных штанов. Таких зверских ругательств я не слышала даже от грузчиков нашей магазинной сети на всех просторах СНГ.

А когда он закончил, то преспокойно бросил трубку на «хэндс-фри» и почти ласково обратился ко мне:

– Ну, что – погнали дальше?

Мы объездили с ним еще штук шесть неизвестных питерских памятников – но я отклонила его предложение поужинать. И никаких поцелуев в авто больше у нас не назрело. С моей стороны и не могло назреть, как он ни ерзал.

По отношению к своему новому знакомому я вдруг стала холодна, как лед, а когда он однажды дотронулся до меня своими сильными длинными пальцами – даже вздрогнула. Нет, я вовсе не пай-девочка, могу и сама для придания речи сочности запулить ненормативной лексикой – но я терпеть не могу хамелеонов. Со мной он, значит, ластится, как котик; на подчиненного орет, как разгневанный буйвол, а с начальством или с крутыми, наверно, скулит, как поджавшая хвост собака?..

Может, я слишком требовательна и несправедлива, но мы расстались просто друзьями (и даже обменялись телефончиками), но ни отвечать на звонки моего нового знакомого, ни встречаться с ним мне больше не хотелось…

…А потом начались будни. Я по-прежнему проживала у милой старушки на Лиговке. И оказалось, что в Питере – как, наверно, в любой точке на земле – жизнь далеко не столь безоблачна, как кажется в первый день, когда утреннее солнце ломится в окна.

Я наведалась в порт. Меня манили синие просторы. У пирса стоял белоснежный паром. В криках чаек мне чудилось: «Плыви! Плыви!..» Но когда я, с третьего захода, добилась аудиенции в кадрах, мне предложили место буфетчицы на сухогрузе, уходящем в Арктику. И преподнесли сие как величайшее одолжение, за которое я должна расплатиться – желательно натурой, не выходя из начальственного кабинета.

Я уже планировала совершить инкогнито налет на столицу – за дипломом и трудовой книжкой – и снизить уровень своих притязаний до дилера в плавучем казино – как однажды на выходе из порта все-таки столкнулась нос к носу с ним…

– Ты… – только и произнес Георгий.

Я подтвердила:

– Да, это я.

– Как ты здесь?

– Вот хочу попроситься юнгой на твою яхту.

– Яхту?! – поразился он.

– Ты что, не строишь больше яхт?

– Нет.

– Что же ты делаешь в порту?

– Собираюсь в Барселону. Представителем «Роскомфлота».

Он нетерпеливо глянул на часы.

– Что, летишь на всех парусах? – спросила я.

– Признаться, да. На послезавтра куплен билет, а жене до сих пор еще визу не дали.

– Ты давно женат?

– Года четыре. А ты?

– А я только собираюсь, – соврала я.

– За кого?

– За одного яхтсмена.

Врать так по-крупному!

– Я его знаю? – нервно спросил он.

– Нет, – сказала я.

Он сразу успокоился. И, кажется, даже, сволочь, искренне порадовался.

– Поздравляю. На свадьбу пригласишь?

– Мы лучше вместе с ним придем к тебе в Барселону на своей яхте.

– О, давай! Жена будет очень рада. И старший сын – тоже. Они скучают без яхт.

– А ты – скучаешь?

В вопросе был двойной смысл. Я имела в виду: скучаешь – по мне. А он услышал: скучаешь – без яхт.

– Я?.. Я, признаться, нет. Наверно, в молодости парусами объелся. Ну, ты извини, мне пора бежать. Еще куча дел осталась.

И Георгий, не оглядываясь, умчался куда-то мимо пакгаузов.

«Вот и все, – сказала я себе. – А я-то, идиотка, думала, что прошлое можно вернуть…»

Выходит, то, ради чего (если положить руку на сердце) я приехала в Питер, не случилось. И что мне здесь теперь делать, на продуваемых всеми ветрами – морскими ветрами! – проспектах?

Ветер с моря выбивал из глаз слезы.

…Но я уже не могла просто вернуться в Белокаменную, и явиться к Денису и на работу, и заявить всем: «Здравствуйте, это я. Я не умирала, я воскресла!» Я не хотела старой жизни!

И кто сказал, что в новой жизни будет легко? Я не должна оставлять попыток. Я буду сражаться, биться и строить ее, мою новую жизнь – с солнцем, небом и морем.

А пока… Пока… Что ж, я могу расслабиться… Деньги есть – я сняла со своих кредиток все наличные – бог его знает, что там, в банках, делают со счетами безвременно ушедших… Белые ночи не кончились, и у меня есть время подумать: каким путем я все-таки могу добраться до той синевы – неба ли, моря, – которая с детства манит меня… Ведь океан прекрасен, даже если рядом нет Георгия.

Назавтра, решила я, объявляется День Забвения и Избытия Горечи. А это значит – поход в салон красоты, и шопинг, и новые визиты в «Идеальные чашки» и «Сладкоежки». Я буду делать все, чтобы развеяться, забыть Георгия, теперь уже навсегда, и поднять себе настроение…

Однако у бабулиного подъезда на Лиговке я увидела нечто, от чего у меня в пятки ухнуло сердце.

Первой моей мыслью было бежать, но ноги приросли к асфальту.

А тут и он повернулся. И увидел меня.

И бросился ко мне. И заключил в объятия. И заплакал. А потом стал медленно сползать по мне, становясь на колени, но по-прежнему не отпуская меня из кольца своих рук.

– Боже мой… – простонал он.

Да, это был он. Денис.

– Боже мой, это ты. Это правда. Ты жива.

Мне оставалось только глупо улыбаться и плакать – от его слез и его верности.

– Я нашел тебя, – только и шептал он. – Боже! Ты жива.

– Да, это я, и я жива, – по-идиотски ответила я.

– Как хорошо! – продолжал бормотать он. – Я не верил, не верил, не верил!.. Господи, как же я тебя искал!.. Я бы умер, если б не нашел тебя… Тебя не опознали… Слава богу… А потом та самая барменша… В зале отлета в аэропорту… Она слышала краем уха ваш разговор с тем парнем и рассказала мне о вашем обмене… Ксюшечка моя, милая! Ты жива!..

Денис то смеялся, то плакал, стоя на коленях и уткнувшись лицом мне в лоно.

– Надо мной все смеялись, а я бросился в Питер… Все гостиницы обошел, все кафе… А потом мне подсказали про бабу Зину… Господи, зачем ты со мной это сделала? Почему ты хотя бы не позвонила? Ты совсем не любишь меня, да?..

– Встань, – сказала я сквозь слезы, но он ничего не слышал и только бормотал:

– Я тебя нашел, и теперь неважно, любишь ли ты, я буду любить тебя так, что хватит на двоих, и я никуда не отпущу тебя, и даже рук никогда не разниму… Ты моя, моя, моя!.. Слышишь: теперь ты навсегда моя!..

А я не могла ничего ответить Денису, потому что тоже плакала – и молча пыталась поднять его с колен, потому что было ужасно неудобно: мы стояли ровно посреди питерского двора-колодца, и кое-где в окнах уже стали появляться первые любопытствующие лица.

– Динька, а ты стал совсем другой… – пробормотала я.

Он обнял меня еще крепче, а я выдавила:

– И, наверно, проголодался ужасно… – И сквозь слезы улыбнулась и запустила руки в его шевелюру: – Пойдем, я тебе что-нибудь приготовлю… Баба Зина разрешит… Для начала хотя бы яичницу…

Людмила Мартова

Зеркало графа Дракулы

Нужно обладать определенной смелостью, чтобы иметь в лучших подругах профессиональную модель. По крайней мере, Кате Брусницыной нравилось думать о себе, что она смелая. У нее самой внешность была вовсе не модельная, а совсем даже обычная. Среднего роста, с ничем не примечательной фигурой и простеньким, хоть и милым личиком, живым и выразительным благодаря большим ясным глазам.

Волосы русые, прямые, спускающиеся ниже лопаток, не отличающиеся буйством кудрей, но довольно густые и блестящие. Это бабушка еще в детстве приучила Катю мыть их яичным желтком, и привычке Катя не изменяла даже сейчас, когда шампуней и кондиционеров в магазинах стало столько, что глаза разбегались. Одевалась она тоже простенько, поскольку зарплата медсестры с такими понятиями, как «имидж» и «стиль», не сочеталась. Джинсы, футболка летом, свитерок зимой, куртка практичная и немаркая, обязательно с капюшоном, яркий шарф, подаренный подругой Миленой, про который та говорила, что он – «акцент».

Кате нравилось считать, что акцент у ее шарфа французский, потому что Милена привезла его из Парижа. Сама Катя в Париже никогда не была, да и вряд ли будет. Какая заграница на ее зарплату. Турция если только.

Милена же по Парижам, Миланам и Лондонам раскатывала постоянно. Она работала в крутом питерском модельном агентстве, регулярно получавшем приглашения на показы, в том числе и за границей.

Милена с самого детства была красавицей, не то что простушка Катя. Своей подругой Катерина очень гордилась и нисколько рядом с ней не комплексовала. Это бабушка ее научила – никогда не расстраиваться по поводу того, что ты не можешь изменить.

Она точно знала, что подруга ее любит. Вот и в гости в Питер пригласила, потому что соскучилась. Даже не написала, а в кои-то веки позвонила и позвала пожить у нее недельку.

Именно поэтому сейчас Катя тряслась на верхней полке плацкартного вагона, билет в который был куплен из экономии, и размышляла о своей смелости и решительности, с которыми она направлялась навстречу приключениям. Почему-то в том, что приключения будут, Катя даже не сомневалась.

Впервые в Питер Катю привезла бабушка, и было это классе в шестом. Именно тогда Катя в первый раз увидела Эрмитаж, Медного всадника, величественный Исаакий, не падающую колоннаду Казанского собора, с первого взгляда и навсегда влюбилась в Невский, обалдела от фонтанов Петергофа, в общем, выполнила всю ту обязательную туристическую программу, которая была хорошо знакома любому российскому гражданину.

Уже потом, когда сюда перебралась Милена, регулярно ездившая к ней на каникулах Катя узнала совсем другой Питер, не пафосный, не парадный, с облезлыми дворами-колодцами, облупившейся лепниной фасадов, темными мрачными арками, отчаянно пахнущими мочой. Узнала и полюбила.

Жизнь шла своим чередом, Милена закончила институт культуры, Катя – медучилище. Подруга уже вовсю ходила по подиуму, летала в загранкомандировки, в ее мире было много музыки, света, сплетен и интриг, она крутила захватывающие романы, влюблялась, ссорилась, мирилась, с шиком носила меха и непринужденно ездила на дорогих автомобилях. У Кати жизнь состояла из уколов, прогреваний, компрессов, сменяющихся пациентов, не все из которых были приятными в общении.

Вдобавок заболела бабушка, мучительно уходила из жизни, цепляясь за нее до последнего худенькими, ослабшими руками. Катя всегда была рядом, по ночам согревала вырастившие ее руки своим дыханием, укутывала бабушке ноги, давала попить. Стало не до Питера с его огнями и манящей жизнью, как и Милене стало не до нее и ее таких скучных, серых, горестных проблем.

Так и получилось, что в последний раз в столь любимый ею город на Неве Катя ездила, страшно сказать, семь лет назад. И вот теперь он ждал ее снова, и она всю ночь не смыкала глаз, предвкушая, как это будет.

Милена встречала ее на перроне, что было неожиданно и потому особенно приятно. Катя невольно залюбовалась подругой – высокой, тоненькой-тоненькой, с бесконечными ногами, высокой грудью, длинными платиновыми волосами, разбросанными по спине ярко-алого пуховика в художественном беспорядке, которого можно добиться лишь годами практики. Катя поплотнее натянула вязаную шапку, под которой скрывался обычный «конский хвост» – прическа, подходящая на все случаи жизни.

Высокие каблуки, сладкий, совсем не утренний аромат тяжелых духов, маленькая блестящая сумочка на цепочке, перекинутая через плечо, буклированный, сложно завязанный шарф, тот самый «акцент», наличие которого Милена считала строго обязательным. Катя похвалила себя, что в спешке не забыла свой шарф, надела тоже.

– Катька! – Милена завизжала от радости, повисла у подруги на шее. – Как же я рада, что ты приехала! Бессовестная ты, совсем меня забыла.

– Как же я могу тебя забыть? – Катя тоже счастливо засмеялась. – Ты моя самая лучшая подруга, самая любимая. Миленчик, как же я по тебе соскучилась. Ты сегодня не работаешь? Со мной будешь?

– Почти. – Подруга лукаво улыбнулась и тут же начала командовать, как делала всегда, по давно укоренившейся привычке. В их паре Мила Фалькова, то есть сейчас, конечно же, Милена Фальк, всегда была ведущей, а Катя Брусницына – ведомой, но ее такое распределение ролей совсем не смущало. – Сегодня мы едем смотреть площадку моих завтрашних съемок. Это часа на два-три. Свет выставить, локации определить.

– Слушай, Милка, а изменения в программе возможны? Зачем мне с тобой тащиться на твою работу. Я тебя там только отвлекать буду, я же в фотосессиях твоих не смыслю ничего. Ты поезжай, а я в Русский музей сгоняю.

– О-о-о-о, началось в деревне утро, – Милена картинно закатила глаза. – Вот не берут тебя годы, Брусницына, и не учат ничему. В планах по-прежнему Русский музей. Но! – тут она подняла вверх указательный палец с нежным нюдовым маникюром. – Так как я давно тебя знаю, то основательно подготовилась к твоему приезду. В общем, фотосъемка у меня назначена в очень даже историческом месте. Там интерьеры закачаешься, и история такая, что кровь в жилах стынет. В общем, тебе понравится, тем более что это место как будто специально для тебя предназначено.

– Почему это? – удивилась Катя.

– Потому что это особняк Брусницыных.

Что и говорить, Милене всегда удавалось удивить свою подругу, удалось и сейчас. При том, что Катя действительно хорошо знала историю Питера, о доме Брусницыных, приходившихся ей то ли однофамильцами, то ли даже предками, она слышала впервые.

– И где этот особняк? – заинтересованно спросила она.

– На Ваське. Кожевенная линия, если тебе это о чем-то говорит. Вообще-то это территория завода, который давно закрыт и разрушается потихоньку. Но административное здание там такой красоты, что закачаешься. На втором этаже сохранились первозданные интерьеры, в которых даже кино снимали. И «Шагал-Малевич» Митты, и «Матильду» скандальную, и «Анну Каренину» Соловьева. Там дом Вронского был. Вот скажи мне, Брусницына, ты разве можешь отказаться увидеть дом Вронского?

– Не могу, – засмеялась Катя. – Нет, все-таки какое ты чудо, Милка! И как ты только этих Брусницыных нашла?

– Ну, положим, нашла не я, а один очень близкий мне человек, – загадочно сказала Милена. – Вообще-то это памятник федерального значения, только до него никому дела нет, поэтому он разрушается прямо на глазах. Между прочим, туда сейчас фотосессии не пускают и экскурсии тоже, но Влад договорился. Так что, Брусницына, это уникальный шанс, зацени.

– А кто это – Влад? – спросила Катя, когда они уже забрали с подземного паркинга машину – маленький, юркий, ярко-красный «Фольксваген-Жук».

По фотографиям в Инстаграме Катя знала, что раньше у Милены был «БМВ», большой, тяжелый, основательный, но надо было признать, что стильная маленькая машинка подруге очень шла.

– Это мой молодой человек, – Милена озорно улыбнулась и тряхнула своими тщательно уложенными волосами. – Он из очень богатой семьи. Они владеют ювелирным домом, для которого мы завтра и проводим фотосессию. Мы с ним познакомились на одном из показов, и он загорелся, чтобы моделью для их новой коллекции была именно я.

– У вас с ним серьезно?

Милена засмеялась, ловко встраиваясь в поток идущих по Лиговке машин.

– Катька, с тебя можно с ума сойти, честное слово. У нас с ним роман. Очень красивый. С букетами, шампанским и ужином на питерских крышах. Причем все это – и шампанское, и цветы, и ужины – очень дорогое. Еще у нас секс, от которого он дуреет, а я нет. И именно это обстоятельство заставляет меня думать, что замуж я за него вряд ли пойду.

– А он зовет? – Кате вдруг стало обидно за неизвестного ей Влада.

Милена снова вздохнула.

– Кать, ты просто бронтозавр какой-то. Если я захочу, то позовет, куда денется. Но я не хочу.

– А машину эту тебе он подарил?

– А, эту… Нет. То есть да, это машина его сестры. Она сейчас в Англии учится, так что ей пока без надобности, а я свою машину продала, осталась временно без колес, вот он и дал попользоваться.

– А почему продала?

– Ка-а-а-ать, – теперь уже в голосе Милены звучала легкая укоризна. – Зачем люди продают машины? Поменять решила. И вообще это неинтересно. Давай, рассказывай, как ты живешь.

Рассказывать было решительно нечего. Ну, живет она в бабушкиной квартире, в которой никак не соберется сделать ремонт. Ну, ходит каждый день на работу. Ну, дежурит ночами, чтобы заработать побольше. В свободное время читает книги, смотрит фильмы, научилась вышивать крестиком. Пожалуй, и все.

– Катька, как можно так жить? – В голосе Милены звучал неприкрытый ужас. – Это же тоска серая. Если бы я так одну неделю провела, то с крыши бы спрыгнула. А ты годами в этой мгле обитаешь. Неужели тебе не хочется, чтобы за окнами Нью-Йорк с высоты пятидесятого этажа…

– Хочется, – кивнула Катя. – Конечно, хочется. Но я совершенно спокойно воспринимаю тот факт, что никогда в моей жизни этого не будет.

– А в моей будет, – в голосе Милены вдруг послышались близкие слезы, Катя внимательно посмотрела на подругу, но та уже полностью овладела собой. – Обязательно будет. Все, вылезай, приехали.

В двухкомнатной квартире, старой, запущенной, с кое-как сделанным косметическим ремонтом, было темно, пыльно и сильно захламлено. Вдоль узкого коридора стояли какие-то узлы и коробки, об одну из которых Катя сильно стукнулась, зашипела, заскакала на одной ноге, потирая ушибленную вторую.

– Милка, ну как ты в таком бардаке живешь?

– Да некогда мне убирать. При моем ритме жизни, то съемки, то поездки, вернешься домой в три часа ночи – и спать, в полдень вскочишь, а уже бежать пора.

– Ну, давай, пока я здесь, я тебе генеральную уборку сделаю, – со вздохом предложила Катя. – На какое-то время хватит.

– Ага, а потом снова приедешь. – Милена уже скинула свой красный пуховик, сунула его, не глядя, в какой-то угол и теперь махала Кате рукой с порога кухни. – Да брось ты, Катька, все равно я отсюда съезжаю.

– Куда? – удивилась Катя. – Другую квартиру снимаешь? А зачем, тебе же так этот район нравился.

Подруга замялась, но на самую малость, на долю секунды, не больше.

– Да нет, я квартиру себе купила.

– Ух ты, так это же здорово, ты теперь настоящая петербурженка будешь. Покажешь?

– Что?

– Квартиру новую, балда.

– Не, Кать, она на самом краю Питера, в одном из новых районов. Далеко тащиться. Да и ремонт там идет. К Новому году обещали закончить, вот я потихоньку вещи и собираю. Чтобы потом не сразу. Все, я варю кофе, раздевайся уже, заботушка.

Теперь в голосе подруги сквозило раздражение, и Катя привычно почувствовала себя нескладной обузой. Она скинула свой немаркий пуховичок, пристроила его на вешалку, положила рядом рюкзачок, который носила вместо сумки, закатила в угол чемодан, старый, потрепанный, но удобный.

Когда она прошла в кухню, Милена уже хлопотала у кофеварки. Засыпала кофе, запах которого плыл по кухне, дурманя голову.

– Так, еды нормальной нет, поэтому ешь бутерброды, – скомандовала Милена. – Через сорок минут выдвигаемся на Ваську. Игнат отписался, он уже там.

– А кто такой Игнат?

– Фотограф, с которым будем работать. Он, вообще-то, классный парень и специалист хороший. Влад три недели ждал, пока у Игната «окно» в расписании появится. У него лист ожидания такой, что более именитые фотографы позавидуют. Он так свет выставляет, что обалдеть можно. Да и вообще… С ним интересно. Сама увидишь. В общем, ты пока ешь, а я пошла собираться.

Бутерброды оказались прекрасными, кофе крепким. Катя даже глаза зажмурила от удовольствия, так ей было вкусно. Впрочем, сидеть без дела она не любила, поэтому быстро подключилась к вай-фаю, влезла в Интернет и с интересом погрузилась в увлекательную историю особняка Брусницыных, в который ей предстояло отправиться.

Неграмотный крестьянин Николай Мокеевич Брусницын приехал в Петербург в 1844 году, а тремя годами позже основал небольшое кожевенное производство, на котором изначально работало всего-то десять человек. Дела пошли на лад. Николай Мокеевич стал купцом, женился, создал крепкую многодетную семью. Кожевенная мастерская Брусницына процветала. Чуть позже здание, в котором она располагалась, было перестроено, дело расширено до настоящего кожевенного завода на 600 работников, а для себя Брусницыны обустроили роскошный особняк.

Личные покои семьи располагались на втором этаже. К примеру, там был Красный кабинет, он же Бильярдный зал. Стол с зеленым сукном сделали на заказ, и над ним висела люстра с ручкой, которая позволяла опускать ее пониже. Стол исчез в перипетиях революции и Гражданской войны, но люстра, если верить Интернету, висела в особняке до сих пор.

Попасть в Красный зал можно было из оранжереи или столовой. Из столовой туда вела потайная дверца. Встроенные угловые диванчики, обитые дорогим материалом, ныне сильно потрепанным временем, и два шкафа для хранения бильярдных принадлежностей сохранились до наших дней, а вот дорогой, тяжелый, вручную сотканный занавес, который отделял зал от оранжереи, не пропуская даже случайного луча света, был утерян. И витражные стекла, установленные вместо дверей, теперь прекрасно пропускали свет, словно наполняя огромное пространство воздухом.

В парадной столовой сохранился дубовый резной буфет. Когда-то стены здесь были обтянуты тончайшей белой кожей изумительной выделки. Не зря, нет, не зря жившие здесь богатеи владели собственным кожевенным производством! Показывали гостям товар лицом, так сказать. В центре столовой когда-то стоял овальный стол и обитые все той же кожей стулья из расчета на шестьдесят персон. Интересно, что стол и стулья пережили все смутные времена и пропали лишь в начале двухтысячных годов. Кожу же со стен содрали гораздо раньше.

Резной потолок столовой удачно дополнял деревянные резные панели, украшавшие стены. Именно за одной из них и прятался потайной ход в бильярдную. Бронзовые люстры и светильники наполняли столовую мягким уютным светом. Бараньи головы из дерева украшали входные двери и одновременно являлись символом успешной торговли.

Был в особняке и танцевальный зал, который называли Белым. Оформили его в стиле Людовика Пятнадцатого. Читая об этом, Катя невольно вспомнила любимое бабушкино выражение «в стиле Луев». Бабуля использовала его тогда, когда хотела охарактеризовать что-то слишком помпезное и претенциозное.

Стены, потолок и двери Белого зала архитектор, нанятый Брусницыными, оформил лепниной с растительными орнаментами, изображением музыкальных инструментов, изящных женских головок, сатиров и амуров. До нашего времени сохранился мраморный камин с резными фигурами по бокам. Когда-то над камином висело зеркало, и каждый входящий в зал мог видеть отражавшееся в нем свечение от люстр и настенных бра.

К Белому залу примыкала курительная комната, бывшая одним из самых ценных помещений дома. Ее оформили в стиле мавританской шкатулки, в декоре которой многократно повторялась надпись «Слава Аллаху». Совершенно непонятно, почему.

Николай Брусницын скончался в 1882 году. Производство и особняк перешли к его сыновьям: Николаю, Александру и Георгию. Бизнес ширился и процветал. Братья позволяли себе подолгу жить за границей, и из одной такой поездки, по поверью, привезли большое зеркало, принадлежащее самому графу Дракуле. Зеркало, которое до этого висело в одном из итальянских палаццо, где покоился прах графа, было повешено в одной из гостиных брусницынского особняка.

Вскоре обитатели дома заметили, что чувствуют недомогание после того, как посмотрелись в зеркало. Крутило живот, кружилась голова, болело сердце, выворачивало кости. Внучка старого Брусницына, которая любила вертеться возле зеркала больше всех, вскоре вообще заболела так серьезно, что умерла. На семейном совете было принято решение спрятать проклятый предмет в кладовке.

После революции братья Николай и Георгий приняли разумное решение уехать из России. Вместе со своими семьями они отбыли за границу, а вот Александр Брусницын продолжил фамильное дело и после национализации завода остался им руководить в статусе главного инженера и председателя Коллегии заводоуправления. Располагалось оно в том самом особняке, который у Брусницына, разумеется, отобрали.

Старинное зеркало достали из кладовки и повесили в кабинете заместителя директора. Через несколько дней он исчез, и тело его так и не было найдено. По заводу поползли нехорошие слухи. Они многократно усилились, когда один из рабочих, будучи материалистом и не веря в мистику и чертовщину, на спор со своими приятелями тоже посмотрелся в зеркало и также пропал бесследно через несколько дней. После этого кабинет заколотили от греха подальше, а вскоре и заводоуправление перевели в совсем другое здание.

В мае 1919 года Александр Брусницын был арестован. Годом позже коллектив рабочих написал письмо в его защиту, с ходатайством об освобождении купца выступило и Московское отделение Красного Креста. Александр Николаевич был освобожден, вот только к кожевенному заводу, созданному его отцом, а теперь носящему имя Радищева, никакого отношения больше не имел.

В перестройку завод закрыли. Особняк Брусницыных получил статус памятника культурного наследия, и в 1993 году были отреставрированы Белый зал и столовая. Какое-то время в здании располагались частные фирмы, затем оно было закрыто и использовалось только для экскурсий и фотосессий, а сейчас сюда вообще перестали пускать посетителей, поскольку особняк ветшал и рушился на глазах.

Где-то в нем по-прежнему находилась таинственная комната с висящим на стене магическим зеркалом, но никто из смельчаков, пытавшихся его отыскать, не преуспел в этом загадочном и опасном деле. На этом история особняка Брусницыных заканчивалась. Кате было так интересно, что у нее даже кофе остыл. Она хотела сварить новый, но поостереглась нажимать на непонятные кнопки, чтобы ненароком не сломать чудо-агрегат.

Милена была права. Теперь Кате очень хотелось посмотреть на особняк своими глазами, и ни за какие коврижки она не отказалась бы сопровождать Милену на подготовку к завтрашним съемкам. Пусть Милка и неведомый Игнат работают, а она, Катя, никому не мешая, просто побродит по старым залам, подышит воздухом давно ушедшей эпохи, представит, как все было, когда тут еще жила большая семья Брусницыных. И все-таки интересно, родственники они ей или однофамильцы?

Когда Милена и Катя приехали на Васильевский остров, уже стемнело. Большой особняк выглядел пустынным, лишь на втором этаже светились несколько окон, видимо, в тех самых помещениях, которые и готовили к съемке. Катя вдруг поняла, что вряд ли сможет осмотреть весь дом, вечером здесь было слишком темно, и совершенно непонятно, можно ли включать свет в остальных покоях. Поняла и огорчилась. Особняк влек ее, в нем была какая-то тайна, которую Кате хотелось разгадать.

Пока Милена парковала свою маленькую машинку, Катя, задрав голову, стояла у парадного хода. Если верить описанию, за ним ее ждала мраморная лестница, ведущая на второй этаж, с резными, тоже мраморными перилами. Правда, лестница освещалась только дневным светом, а значит, и ее разглядеть не получится…

– Ты чего застыла? Этот ход заколочен давно, пошли в обход. Нас там уже Влад ждет, и Игнат тоже.

Милена от нетерпения пританцовывала на мокром, словно немного осклизлом асфальте.

– Милка, а ты историю этого особняка читала?

– Чего? – удивилась Милена. – За каким лешим мне могло это понадобиться? Дом и дом. Старинный, когда-то дорогой, ныне рухлядь. Но для съемок место хорошее, атмосферное. Уходящая натура, так сказать.

– И что, тебе совсем неинтересно? Какие люди здесь жили раньше? Чем занимались?

– Брусницына, в тебе что, голос крови заговорил, что ли? – В голосе Милены теперь слышалась неприкрытая насмешка.

– Нет, но это же здорово – своими глазами увидеть то, о чем ты прочитал.

– Мечтаешь найти зеркало графа Дракулы?

– Ну вот, а говоришь, что не читала, – упрекнула подругу Катя, но Милена только рукой махнула.

– Да про это весь Питер знает, это ж ты у нас из провинции, вот тебе все в диковинку. Пошли уже, мне не улыбается весь вечер на это потратить.

Девушки обошли особняк, нашли открытую дверь и наконец оказались внутри.

В здании оказалось не намного теплее, чем на улице.

– Здесь же не топят, – ответила Милена, прочитав в Катином взгляде незаданный вопрос.

– А как же ты завтра тут сниматься будешь?

– А у нас фотосессия, рекламирующая ювелирные изделия. Я ж тебе говорила, что родители Влада создали свой ювелирный дом. А с чем лучше всего сочетаются бриллианты, сапфиры и платина?

– С чем?

– С мехом, балда. – Милена весело засмеялась. – Так что завтра я буду закутана в соболя, не замерзну.

Катя снова попыталась представить себе жизнь, в которой могли быть старинный особняк с оббитыми шелком стенами, свет бронзовых люстр, мерцающий в загадочных зеркалах, таинственный отблеск бриллиантов, меха на обнаженных совершенных женских плечах. Попыталась и не смогла. Слишком далек был этот мир от тусклого света единственной лампочки в сестринской комнате, больничного запаха, словно въедающегося в кожу и волосы, смеси хлорки, страха и страданий.

– Здравствуй, Милена, ты сегодня даже не опоздала? – Им навстречу шел молодой человек, высокий, отлично сложенный, но все-таки немного худощавый.

Черты лица у него тоже казались тонкими, на изящном носу сидели очки, которые ему очень шли. Впрочем, как и одежда: джинсы, плотно облегающие мускулистые ноги, тонкий шерстяной пуловер с графическим рисунком и небрежно намотанный вокруг шеи шарф.

– Владюш, не роняй мой имидж в глазах подруги, – Милена подскочила и ловко чмокнула молодого человека в щеку. – Кстати, познакомься, это Катя, мы с ней с детства дружим.

– Правда? – Влад, казалось, сильно удивился. – В жизни бы не подумал.

Кате стало обидно. Понятно, что она своей скромной одеждой и унылым внешним видом совершенно не подходит красавице Милене, но зачем уж так откровенно давать понять, что «каждый сверчок знай свой шесток»? Она почувствовала, что против воли краснеет, и сердито нахмурилась. Не хватало только, чтобы этот богатей понял, что смог ее смутить.

– Милка, давай, проходи, я уже свет выставил, так что репетнем сейчас и разбежимся по своим делам, – вниз по лестнице сбежал еще один молодой человек, тоже высокий, но довольно крепкий, с бритой налысо головой, одетый в толстовку с капюшоном, свободные джинсы и ботинки на толстой подошве.

Все это было немаркое, практичное, демократичных марок. Парень был из того же мира, что и Катя, и она внезапно почувствовала к нему сильную симпатию, хотя обычно ей было несвойственно мгновенное расположение к совсем незнакомым людям.

– Привет, Игнасио, – в голосе Милены сквозило легкое пренебрежение.

Еще бы, парень всего-навсего фотограф, к тому же начинающий, пусть и подающий надежды, но точно не ровня сиятельному Владу. Кате стало противно, и еще подумалось, что за те годы, что они провели врозь, ее подруга все-таки сильно изменилась.

– Здравствуйте, прекрасная незнакомка. – Игнат подошел к Кате, взял ее руку в свои, проникновенно заглянул в глаза, и она вдруг застыла, как громом пораженная.

От тепла его рук у нее словно ток пошел по венам. Она даже перестала чувствовать стылость заброшенного дома, словно враз согрелась.

– Я Катя, – тихо сказала она.

– А я Игнат. Хочешь, когда мы закончим, я тебя сфотографирую? Ей-богу, ты страшно подходишь к атмосфере этого места.

– Я? – Катя даже засмеялась от такого нелепого предположения.

– Да. Ты. Такое чувство, словно ты тут родилась.

– А она тоже Брусницына, – с удовольствием сообщила Милена и засмеялась, увидев мелькнувшее на лице Влада удивление. – Представьте, вот будет прикол, если выяснится, что она этим Брусницыным этот, как его, потомок. Катька, изучай закон о реституции, вдруг ты сможешь претендовать на возвращение тебе этой развалины. Правда, восстановить ты ее все равно никогда не сможешь, так хоть продашь. Место-то козырное.

За разговорами они поднялись по лестнице и вошли в одну из больших комнат, где, по всей видимости, и предстояло провести съемки. Вся троица сразу утратила к Кате интерес, занявшись работой. Игнат включил яркие лампы, выстроенные по какой-то только ему понятной схеме, Милена встала внутрь светового круга, начала принимать разные позы, а Влад достал откуда-то небольшой чемоданчик и, открыв его, стал доставать украшения: колье, серьги, браслеты и кольца.

Кате хотелось посмотреть, но было неудобно мешать. Поэтому она отошла к окну и начала потихоньку оглядываться, чтобы понять, где именно находится. Да, точно, это столовая. Вот бараньи головы на дверях, вот дубовые резные шкафы, вот кованые бронзовые светильники и изумительной работы люстра, сверкающая тысячей огней. До чего же красиво.

– Оригиналы? – услышала она голос Милены, немного хриплый. Неужели успела простудиться?

– Нет, имитация, конечно, – голос Влада был спокойным, даже ленивым. – На два дня муторно организовывать охрану.

– Охрану? – Катя услышала свой голос и даже удивилась, поскольку вовсе не собиралась вмешиваться.

– Девушка, каждое из этих украшений, в оригинале, конечно, стоит сотни тысяч долларов, а некоторые и миллионы, – голос Влада теперь звучал высокомерно. – Конечно, завтра их привезет сюда охрана и будет находиться здесь, пока съемка не закончится. Кстати, Милена, давай еще раз сверим список людей, которых завтра сюда пропустят.

– Ок, ты, я, Игнат, разумеется, Катя. Она моя подруга, и это не обсуждается. Гримерша моя, еще ассистентка, которая поможет мне переодеваться. Все. Игнат, с тобой кто-нибудь придет?

– А кто мне нужен? – изумился фотограф. – Я птица гордая, конечно, но пока не высокого полета, мне помощники не полагаются, я свой скарб на своем горбу ношу. Основное оборудование я тут оставлю, а уж кофр с камерой и сам дотащу, тем более что я его никому никогда не доверяю.

Работа спорилась еще примерно с час. Милена, Игнат и Влад определили все локации для съемок. Часть украшений Милена должна была демонстрировать, стоя у окна, другую часть – у камина, третью – в дверях, четвертую – на обитом потертым бархатом диване. Влад тщательно помечал в специальном блокноте последовательность смены коллекций, а Игнат прикидывал, как быстро сможет переставить софиты, разворачивал дополнительные зонтики, дававшие нужную тень.

– При свете дня немного по-другому будет, – деловито сказал он, – но это я быстро настрою. Потом, когда стемнеет, свет зажжем, и часть кадров при искусственном освещении отщелкаем, тоже красиво будет.

Закончили они часам к девяти вечера, когда Катя, не спавшая в поезде ночь, уже совсем устала и замерзла.

– Это всегда так? – шепотом спросила она у Милены, остававшейся бодрой и свежей.

– Бывает еще хуже, – ответила та. – Это же только кажется, что у моделей жизнь – малина, а на самом деле так пахать не каждая согласится.

– Я бы тебя подвез. – Катя и не заметила, как к ней подошел Игнат, и оцепенела, попав под магический взгляд его глаз. – Да вот беда, я у нас нынче безлошадный.

– Она ко мне приехала, а я, как известно, на машине, спасибо Владу, – подруга кинула на того кокетливый взгляд. – Так что, Игнасио, гуляй мимо, у нас сегодня девичник.

Катя внезапно почувствовала, что огорчена тем, что вечер продолжится без Игната. Но тот, казалось, совсем не расстроился.

– Ладно, понял, не дурак, был бы дурак, не понял. Тогда до завтра, красавица Катя. И имей в виду, завтра работу закончим, и я тебя обязательно сфотографирую, поняла? Так что готовься.

Катя, как завороженная, кивнула, чувствуя, что ее заливает невесть откуда взявшимся счастьем.

От обилия эмоций и впечатлений она так устала, что заснула практически сразу, как они с Миленой вернулись в квартиру на Литейном. Даже на кухонные посиделки сил у нее практически не осталось, на что Милена отреагировала хоть и с усмешкой, но довольно благожелательно.

Зато утром Катя проснулась в семь утра, выспавшаяся, прекрасно отдохнувшая. Мысли ее то и дело возвращались к вчерашнему дню. Она вспоминала добрые глаза Игната, его улыбку, обращенную к ней, Кате, и в ней невольно оживали давно похороненные под ежедневной рутиной мечты. А что? Игнат сказал, что она красивая и он хочет ее снимать. А он фотограф, у него взгляд профессиональный, вдруг он действительно видит в простенькой, замученной жизнью и хроническим безденежьем медсестре волшебную принцессу, которую просто нужно расколдовать?

Тут Катя вспомнила Влада и невольно вздрогнула. Тот, в отличие от Игната, был холодным, надменным. Понятно, почему Милена не в восторге от романа с ним. Вот уж кто эгоист, думающий только о себе. Катя вспомнила, как на обратном пути подруга вскользь обронила, что у Влада не самые простые отношения с его богатой семьей, он мечтает выйти из семейного бизнеса и стать художником, но не может, потому что деспотичный отец считает его продолжателем своего дела. Вот уж воистину, богатые тоже плачут.

Утро тянулось невыносимо медленно, но все-таки оно прошло. К двум часам они приехали на Васильевский остров и подошли к особняку, который при свете дня выглядел одновременно и более величественно, и более жалко. Кате вдруг стало физически больно от того, что это здание, построенное умными, работящими, порядочными людьми, теперь разрушается, оставшись без хозяйского пригляда.

Они вошли внутрь, поднялись по черной лестнице и через пять минут оказались в столовой, где уже сновали люди. Игнат был здесь и, увидев Катю, поспешил к ней с такой искренней, открытой улыбкой, что она снова вспыхнула, засияла в ответ, понимая, что на ее лице, как в открытой книге, можно прочитать все испытываемые ею чувства. Впрочем, ей было наплевать, что о ней подумают. Пожалуй, впервые в жизни.

Влад тоже был здесь. Он ни на шаг не отходил от стоящего на одном из подоконников большого кожаного кофра. Тот был уже открыт, и издали Катя увидела, что внутри кофр представляет собой что-то среднее между комодом и шкатулкой. Множество отделений, обитых бархатом, открывались и выдвигались, в закрытом состоянии надежно укрывая от посторонних глаз скрытые в них драгоценности.

Неподалеку стоял молодой быкообразный человек, в котором сразу угадывался охранник. Второй такой же, словно брат-близнец, стоял у дверей, ведущих на лестницу, внимательно осматривая всех входящих и выходящих из комнаты. У другого окна расположилась миловидная девушка, у которой тоже был с собой огромный чемодан. В нем, как поняла, Катя, подойдя поближе, помещались гримировальные принадлежности. Рядом на треноге стояло большое зеркало с несколькими яркими лампочками, а перед ним стул, на который почти сразу уселась Милена.

Игнат вернулся в фотозону, поправлял свои бесконечные зонтики и лампы, то включал их, то выключал, добиваясь идеального освещения. Еще в комнате стояла большая вешалка на колесиках, такие обычно использовались в магазинах одежды, и на ней висели четыре шубы. Соболиная, из чернобурки, из белоснежного песца и из серебристой норки – бесценное обрамление для уникальной Милениной красоты и бриллиантового блеска украшений.

Странно, но сегодня Катя не чувствовала себя чужой среди всего этого великолепия. То ли тепло, исходящее от Игната, то ли возможная ее принадлежность к старинному роду, в чьем особняке она сейчас стояла, полностью лишили девушку привычной робости. Она ждала начала съемок, потому что ей было интересно увидеть преображения Милены, но и особняк посмотреть хотелось, тем более что часа через два снова стемнеет.

Решив, что она успеет пройтись по залам и кабинетам особняка Брусницыных до начала фотосессии, Катя двинулась к дверям.

– Ты куда? – окликнула ее Милена.

– Особняк посмотреть.

– Погоди, ты мне тут нужна. У меня ассистентка заболела, не сможет приехать, а мне нужно, чтобы кто-нибудь помогал мне переодеваться. Верочка, – Милена кивнула на визажиста, – одна не справится. Не мальчиков же просить. Ты мне поможешь?

– Конечно! – воскликнула Катя. – Милка, я так рада оказаться хоть немного полезной.

Съемка началась. Милена, облаченная в шелковую черную комбинацию с дорогими кружевами и прозрачные черные чулки на стройных ногах, дополнительно удлиненных тонкими шпильками, надевала с помощью Кати то одни, то другие серьги, которые Влад доставал из своего волшебного сундука.

Менялись браслеты, серьги, ожерелья и кулоны, пушистый мех сменялся гладким, темный – светлым, струились длинные Миленины локоны, ловко сновали руки визажистки, освежающие грим, меняющие цвет помады, промакивающие капли пота от жарких софитов.

Щелкал затвор фотоаппарата. Игнат снимал сверху, снизу, сбоку, стоя, лежа. Катя против воли любовалась и им, и меняющей позы Миленой. Сейчас они выглядели единым целым, два профессионала, занятые делом. Она даже не поняла, почему вдруг прозвучало слово «стоп».

– Что, уже все? – огорчилась Катя.

– Перерыв. – Игнат засмеялся, подошел и обнял ее за талию. – Отдохнуть надо. Сейчас люстру включим, я свет перенастрою, и вторую серию отщелкаем. Девчонки, вы отдохните пока.

Влад захлопнул дверцы кофра, достал с подоконника термос, разлил в пластиковые чашечки кофе. Протянул по очереди всем, не забыв и Катю с Верой. Кате это понравилось. Что ж, по крайней мере, он не считает их обслуживающим персоналом, а если и считает, то относится по-человечески.

– Давай возьмем кофе с собой и посмотрим другие комнаты. – Милена скинула каблуки, натянула тапочки, потянула Катю за руку. – Пошли, ты же хотела.

Все-таки чудесная она подруга.

– Пойдем в оранжерею? Или в Красный кабинет? Или в Танцевальный зал? – спросила Катя, готовая идти куда угодно из благодарности за подаренное ей чудо.

– Да ну, скукота. – Милена махнула рукой. – Пошли искать запертую комнату, ну, ту самую, где зеркало Дракулы.

– Ага, а говорила, что не читала про особняк. – Катя засмеялась, но послушно дала подруге увлечь себя к выходу.

Охранник придирчиво осмотрел их обеих, проверяя, нет ли на девушках украшений.

– Долго не бродите! – прокричал им вслед Влад. – Через пятнадцать минут начинаем.

По черной лестнице девушки спустились на первый этаж, свернули в какой-то закоулок, очутились в коридоре, длинном и почему-то извилистом, прошли по нему, снова куда-то свернули, оказались на другой лестнице, по которой куда-то поднялись, и остановились перед обшарпанной деревянной дверью, отчего-то незапертой. Милена потянула за ручку, дверь скрипнула, приотворяясь, и Кате внезапно стало страшно.

– Давай вернемся, – сказала она, отчего-то шепотом.

– Ты что, трусиха? – Милена уже открыла дверь, шагнула внутрь, и Кате ничего не оставалось как идти тоже. Не оставлять же подругу одну.

В комнате царил полумрак. За окном уже сгустились осенние сумерки, и освещалась она лишь фонарем, стоящим на улице, у самой стены. Комната, точнее, небольшой кабинет, была совершенно пустой, лишь на стене висело большое зеркало в старинной раме, витой, изогнутой, сразу видно, что очень дорогой.

– Ух ты, а вдруг это оно и есть, зеркало Дракулы? У-у-у-у, сейчас как выскочит дух убитого графа, как утащит нас в Зазеркалье!

Катя Брусницына всю жизнь считала себя девушкой разумной. Никогда не верила она в привидения и прочую мистику, но сейчас отчего-то почувствовала, как кровь стынет у нее в жилах. Словно в замедленной съемке она смотрела, как Милена приближается к противоположной стене, делает шаг, еще один, и еще.

– Стой, не смотрись в него, не надо, – закричала Катя.

Но Милена уже стояла у самого зеркала, вертелась перед ним, вставала на цыпочки, поднимала руки, словно выполняя балетные па.

– Ты чего, Брусницына, сдурела? – спросила она. – Или страшилок в Интернете начиталась?

Видимо, Катино лицо выражало такое страдание, что подруга перестала дурачиться, подошла, обняла Катю за плечи.

– Да ладно, ладно, я пошутила.

– Пойдем отсюда, – голос у Кати дрожал.

– Пойдем, если хочешь, все равно нам уже возвращаться надо.

Той же запутанной дорогой они вернулись обратно, и Катя даже выдохнула от облегчения, когда они снова оказались в столовой, где теперь горела тысячами огней старинная люстра.

– Ну что, не утащил вас Дракула? – спросил Игнат и подмигнул Кате. Она почувствовала, что дрожит от неутихшего еще страха, и выругала себя за провинциальную чувствительность. – Все, Миленка, давай, облачайся. Работаем.

И снова началась бесконечная круговерть украшений, от блеска которых у Кати внезапно разболелась голова. Или это выходил из нее пережитый ужас? Она не знала.

– Ну все, последняя вещь. Милена, давай, это я тебе сам помогу застегнуть.

Влад достал из саквояжа колье, подошел к Милене сзади, обернул украшением ее шею, начал застегивать под волосами сложный замочек, и Катя вдруг перестала дышать от открывшейся ее глазам красоты.

Ожерелье охватывало шею и спускалось по груди, закрывая ее водопадом сверкающих бриллиантов. Прекрасная Милена была словно усыпана ими, камнями разной формы и размеров. Они переливались, и казалось, что от девушки струится свечение, отражающееся от гладкого черного шелка. Совершенству ожерелья не нужна была никакая шуба.

– Господи, как красиво! – выдохнула Катя.

– Нравится? – К ней подошел Влад, который, казалось, наблюдал за Катей и ее реакцией. – Это последняя работа нашего ювелирного дома. Она сделана в Бельгии по нашему эскизу. В этом ожерелье 7645 бриллиантов общей сложностью 1400 карат. В работе над ним были заняты 6200 человек, представляете?

– Мне страшно представить, сколько это может стоить…

– Семь с половиной миллионов долларов, – Влад улыбнулся. – На это ожерелье уже поступил заказ, между прочим, от самой Николь Кидман. Мы немного задержали отправку, потому что ждали эту фотосессию. Думаем, что после рекламной кампании у нас еще появятся подобные заказы. Это очень престижно – иметь такие изделия в коллекции ювелирного дома.

Милена ступила на освещенный софитами круг, приняла нужную позу, снова защелкал затвор фотоаппарата. Раз, другой, третий…

Внезапно раздался громкий щелчок, погасли софиты и люстра под потолком, комната погрузилась в полную тьму. Ни капельки света не проникало через плотно задернутые перед второй частью съемок шторы.

Раздался какой-то грохот, а затем голос одного из охранников.

– Всем оставаться на своих местах.

Чертыхнулся в ответ Игнат.

– Да, а то лампы мне побьете. Подождите все, у меня фонарь есть.

Катя послушно застыла на месте, гадая, что могло произойти. Рядом с собой она слышала дыхание Влада, он шебуршал чем-то, клацали замки кофра с драгоценностями, затем вспыхнул одинокий луч света, как догадалась Катя, от фонарика на айфоне.

Луч маленький, но яркий попал сначала Кате в лицо, заставив ее зажмуриться, затем выхватил напряженное лицо первого охранника, замершего в дверях, перекрывая выход. Второй охранник застыл рядом с кофром. Затем лучик скользнул по Вере. Девушка стояла, прижав ладони к щекам. Затем Влад осветил фигуру и лицо Игната, судорожно копавшегося в куче проводов на полу.

– Тут замкнуло что-то. Проводка старая, напряжения не выдержала. Сейчас заработает все. Не волнуйтесь.

Свет фонаря сделал полукруг, скользнул по резным стенам, дубовым буфетам и вернулся обратно, на импровизированную съемочную площадку, сейчас совершенно пустую.

– Интересно, куда подевалась Милена? – подумала Катя, и тут свет зажегся.

Вспыхнули софиты, загорелась люстра под потолком. Все выдохнули, задвигались, заговорили, и Катя вдруг отчетливо поняла, что Милены в комнате нет.

Ее подруга исчезла.

– Это еще что за шутки? Милена? Ты где прячешься? – крикнул Влад.

Испуганно ойкнула Вера, набычились охранники.

– В двери точно никто не выскакивал, – сообщил тот, что перерезал собравшимся в зале пути отступления. – За это я ручаюсь. Да и не успела бы она. Света меньше минуты не было.

Второй охранник обошел окна, подергал шпингалеты на них. Все окна, разумеется, были плотно заперты, заколочены даже.

– И куда она подевалась? – немного растерянно спросил Игнат. – Вознеслась, что ли?

– Зеркало графа Дракулы, – выпалила Катя.

Все остальные в недоумении уставились на нее.

– Чего? – Игнат смотрел внимательно, ласково, чуть насмешливо. Словно считал, что деревенская дурочка тронулась разумом. – Какое еще зеркало?

– Про этот особняк существует предание. Что где-то в нем расположено зеркало Дракулы и все, кто посмотрятся в него, потом пропадают.

– И какое это имеет отношение к Милене?

– Когда мы бродили по дому, то в одной из комнат стояло зеркало. Старинное. Милена посмотрелась в него. – Катя чуть не плакала.

– Но это же чушь! – Голос Влада был резким, отрывистым, злым. – Не может же современный человек верить в такие глупости.

– После революции, когда исчез один из управляющих завода, нашелся рабочий, который тоже не верил в предрассудки, – мрачно сказала Катя. – Он на спор с товарищем заглянул в это проклятое зеркало и тоже пропал.

– Вообще-то потусторонний мир существует, – задумчиво сказал Игнат, подошел к Кате, обнял за плечи, словно защищая от нападок Влада. – Это научно доказано. Если мы чего-то не понимаем, это не означает, что так быть не может. Мы все находились в этой комнате, свет и впрямь погас всего на минуту, и вот мы все здесь, а Милены нет. И в зеркало при этом смотрелась только она. Или ты тоже?

Прикусив губу, Катя покачала головой.

– Вы что, прикидываетесь или правда идиоты? – рассердился Влад. – Вы что, не понимаете, что исчезла не Милена!

– А кто? – Это спросила Верочка.

– Пропало уникальное колье стоимостью в семь миллионов долларов! И вы будете мне рассказывать, что это действие потусторонних сил?

Действительно, в тот момент, когда погас свет, на Милене было колье. И теперь оно как сквозь землю провалилось вместе с девушкой. Катя внезапно рассердилась:

– Ну, понятно, какие-то побрякушки вам дороже, чем живой человек. Чем девушка, с которой вы встречались.

– Я? – Влад выглядел изумленным. – Это она вам сказала?

– А что, это неправда? И машину своей сестры вы ей не одалживали?

– Точно, машина. – Влад потер лоб рукой. – Слушай, Глеб, – обратился он к одному из охранников, – сбегай вниз, посмотри, машина все еще у входа? Может статься, что она на ней уехала. Машину ей я действительно временно дал, потому что она свою продала. Мы общались, дружили, но никаких иных отношений у нас не было.

– Дорогое шампанское, розы и украшения вы ей не дарили, ужины на питерских крышах не устраивали? – мрачно спросила Катя.

Больше всего на свете она не любила, когда люди врут.

– Катюша, – Влад вдруг улыбнулся, – я вижу, вы обожаете читать. Причем ваши литературные пристрастия крайне обширны. Вы любите не только мистическую литературу, но и любовные романы. А тут, смею вас заверить, речь идет о банальном детективе.

– Может, полицию вызвать? – спросила Верочка.

– Ну да, – поддержал ее Игнат. – Ожерелье тю-тю, Милена тоже, надо ментам звонить.

– Никуда мы звонить не будем! – отрезал Влад. – Сами разберемся, своими силами.

В дверях появился Глеб, отрицательно покачал головой.

– Машина у подъезда. Не уехала она на ней.

– Господи, а вдруг Милку похитили и убили? – с ужасом спросила Катя. – Действительно, семь миллионов такая сумма…

– …что за нее можно убить? – Влад смотрел внимательно, остро, цепко.

– А может, это вы сами все организовали? – с подозрением спросила Катя у Влада. – Мне Милена говорила, что вы страдаете под гнетом своего властного отца и мечтаете уйти из семейного бизнеса, чтобы стать художником. Вот и сперли колье.

Охранник Глеб рассмеялся. На лице Влада теперь отражалась нечеловеческая усталость.

– Найду Милену, оторву ей голову, – сообщил он. – Катя, я и так художник. Вот это самое пропавшее колье было сделано по моим эскизам. Я придумываю ювелирные украшения, которые потом успешно продает фирма моего отца. И смею вас заверить, отношения у нас с ним самые теплые.

– Тогда почему вы не хотите вызвать полицию?

– Не могу допустить, чтобы имя нашего ювелирного дома оказалось втянуто в скандал, – коротко пояснил Влад. – Иногда репутация стоит дороже денег.

– И вам наплевать на пропажу семи миллионов? И Милены?

– Я же сказал, сами разберемся.

– Вот что, ребзя. – Игнат наклонился, чтобы распутать лежащие на полу провода. – Если никакого следствия не будет, то я пойду отсюда. У меня на вечер важное дело намечено. Можете меня обыскать, если хотите.

– Обыщем, – кивнул Влад. – Идти можешь, только все вещи останутся здесь. До окончания расследования никто ничего не трогает. И провода оставь.

– Ладно, – Игнат поднял руки, показывая, что согласен, – только уж не обессудь, камеру я не оставлю. Она – часть меня.

– Проверь, – коротко кивнул Влад Глебу. Тот подошел, профессионально обыскал Игната, кофр из-под камеры, покрутил в руках сам фотоаппарат, мотнул головой, показывая: мол, ничего нет.

– Ладно, иди, – сказал Влад. И ты, Вера, тоже. А вам, Катя, придется остаться здесь, со мной.

– Зачем? – испугалась она. – Хотя идти мне все равно некуда, я же у Милены остановилась, я не смогу в квартиру попасть, у меня ключей нет.

Влад подошел к ярко-красному пуховику Милены, сиротливо висящему на вешалке рядом с роскошными шубами, похлопал по карманам, достал связку ключей.

– Эти?

– Да.

– Ладно, тогда закончим здесь и поедем на квартиру. Вдруг там чего интересное найдем. А пока расскажите мне, Катя, кто вы и почему появились на этой съемке.

Вопрос был не праздный. Какое бы преступление ни произошло в старинном особняке, Катя могла неслучайно оказаться в его эпицентре, а потому, сцепив зубы, она поведала Владу и о своей многолетней дружбе с Миленой, и о внезапном приглашении в гости, и об особняке Брусницыных, который их однофамилица Катя обязательно должна была посетить.

– То есть до этого случая вы не видели свою подругу семь лет? – уточнил Влад.

– Да, но это точно Милена, я не могла ее ни с кем перепутать, – язвительно сообщила Катя.

Он лишь пожал плечами.

– И вам не кажется странным, что после долгого перерыва подруга внезапно решила возобновить отношения, позвала вас в гости, привезла сюда, а затем исчезла вместе с дорогостоящей вещью?

– А что в этом странного? – с вызовом спросила Катя. – В моих карманах вашего ожерелья нет, можете меня обыскать тоже.

– В этом-то я как раз не сомневаюсь. – Влад снова мимолетно улыбнулся, а затем опять стал серьезным.

Улыбка удивительным образом красила его лицо, делала моложе, и Катя вдруг подумала, что как мужчина он гораздо привлекательнее ушедшего Игната. Кстати, тот не пообещал ей позвонить и даже не попросил номера телефона.

– Именно вы были тем ценным свидетелем, – последнее слово Влад иронически выделил, – который видел, как Милена смотрелась в зеркало. Именно вы рассказали нам про зеркало Дракулы, тем самым вспомнив про мистический след в истории особняка. Мне кажется, что именно для этого ваша подруга и втянула вас в данную историю.

– Вы что, хотите сказать, что Милена спланировала ограбление заранее? И ее исчезновение – всего лишь инсценировка?

– Хочу, – кивнул Влад. – Нет никакого таинственного исчезновения, понимаете? И если вы взглянете на случившееся под таким углом, то вам это станет совершенно очевидно.

– Но как Милена могла незаметно выйти из комнаты, если тут всего одна дверь и в ней стоял ваш человек? – воскликнула Катя и вдруг запнулась.

Влад внимательно посмотрел на нее.

– Говорите. Вы ведь о чем-то подумали?

– Мы находимся в столовой, – запинаясь, произнесла Катя. Голос ее звучал глухо. – Она отделена от Красного кабинета, того самого, в котором у Брусницыных располагалась бильярдная, потайной дверью, прячущейся в стене за одной из деревянных панелей. А через раздвигающиеся витражные двери оттуда можно попасть в оранжерею, выход из которой ведет на центральную лестницу. Вот только центральный вход сейчас заперт.

– А вот это мы сейчас проверим. – Влад кивком головы отправил Глеба выполнять очередное поручение, а сам подошел к стене и начал обследовать ее, прощупывая выпуклости резного дерева тонкими, очень красивыми руками с длинными пальцами, привыкшими выполнять точную ювелирную работу.

Стена располагалась за тем местом, где стояла Милена в тот момент, когда погас свет. И очень быстро руки Влада нажали на что-то, и одна дубовая панель повернулась, открывая доступ в соседнее помещение. Влад нырнул в отверстие в стене, и Катя, не раздумывая, последовала за ним.

Действительно, они оказались в бильярдном зале, который Катя узнала по описанной в Интернете люстре, через чудо-витражи попали в пустующую оранжерею, прошли ее насквозь и очутились на мраморной лестнице. Той самой, которую Катя так мечтала осмотреть. Впрочем, сейчас ей было не до исторических красот, да и темно было.

По лестнице уже поднимался Глеб.

– Открыто, – мрачно сказал он. – Здесь она и вышла.

– Осталось только понять, где она теперь. – В голосе Влада слышалась злость. – Домой, разумеется, можно не ездить. Не собиралась она туда возвращаться, не такая она дура.

– Милена отказалась от съема этой квартиры, – сказала Катя. В голосе ее слышались близкие слезы. – Сказала, что купила квартиру в спальном районе и собирается съезжать, поэтому и часть вещей уже перевезла. В квартире все в коробках, и беспорядок ужасный.

– Вещи перевезла, машину продала, – задумчиво сказал Влад. – Приготовилась. И нет, конечно, никакой квартиры.

Он наклонился и поднял со ступенек рюкзак, пустой, мятый, немного пыльный.

– А тут, скорее всего, лежала какая-то запасная одежда – куртка, штаны, ботинки. Не в шелковой же комбинации, усыпанной бриллиантами, она на улицу выскочила. Заранее принесли и оставили. Все ж по минутам было рассчитано. Вот только как она смогла свет выключить, вот чего я не понимаю.

– Шеф, идите сюда. – В дверном проеме появилась голова второго охранника. – Смотрите, что я нашел.

Тем же путем, через оранжерею, компания вернулась обратно.

Охранник стоял над спутанными проводами, соединяющими расставленные по комнате софиты. В руке у него была какая-то коробочка.

– Что это?

– Реле. Обычное реле, – охранник даже рассмеялся. – Как в школьном курсе физики. Этот парень, фотограф, просто нажал на кнопку и разорвал цепь. Он же заранее сюда приходил и подсоединил свои приборы к люстре через последовательное соединение. Один щелчок, и все обесточено. Затем считаешь до шестидесяти, включаешь обратно. Пока глаза к свету привыкнут, пока поймешь, что девушки нет, пока начнешь соображать, что к чему. За это время она спокойно спустилась вниз, оделась и выскочила на улицу. Ее там наверняка машина ждала.

– Игнат? – Катя не хотела верить собственным ушам. – Вы хотите сказать, что он был с Миленой заодно?

– Не просто заодно. – В комнату вошел Глеб, держа в руках сотовый телефон. – Я тут попросил ребят пробить. В общем, две недели назад гражданка Фалькова Милена Сергеевна и гражданин Румянцев Игнат Николаевич сочетались законным браком в одном из ЗАГСов Санкт-Петербурга.

– Милена и Игнат муж и жена? – У Кати голова шла кругом. – Но почему она мне ничего не сказала? И зачем тогда он так явно показывал мне, что я ему нравлюсь?

– Да чтобы никто ничего не заподозрил. – В глазах Влада читалась теперь жалость, и Катя все-таки не выдержала, заплакала. – Ну, ну, перестань. Я понимаю, обидно узнать, что лучшая подруга воспользовалась твоей наивностью, но это же не конец света.

Он обнимал Катю и гладил ее по голове, а потом взял и поцеловал. Крепко, по-настоящему, в краешек нежных беззащитных губ. Она так удивилась, что даже плакать перестала.

– Зачем ты меня целуешь?

– Потому что ты мне нравишься, – серьезно ответил он.

– Я?

– Ну, конечно, ты. Кто же еще. С первой минуты, как только ты появилась.

– Ты вчера сказал, что ни за что бы не подумал, что мы с Милкой можем быть подругами. Такие мы разные.

– Конечно, разные. Я всегда терпеть не мог этих пустых фарфоровых кукол с модельной внешностью. А ты – настоящая, ты на мою маму похожа.

Охранник, то ли Глеб, то ли второй, деликатно кашлянул. Влад и Катя перестали шептаться, но из кольца своих рук он ее так и не выпустил.

– Итак, они все спланировали, избавились от квартир, машин и вещей и наверняка решили уехать далеко, чтобы спрятаться, пока все не утихнет. Скорее всего, из особняка они оба поехали напрямую в аэропорт. Слава богу, в Питере он один, так что можем успеть. Понять бы еще, в какую страну мира они могут направиться.

– Мне кажется, я знаю, – медленно сказала Катя, задрала голову, посмотрела прямо Владу в лицо. Глаза ее блестели. – Посмотрите, есть сегодня вечером рейсы в Нью-Йорк?

Рейс был. В 21.45. И до его отправления оставалось меньше часа. За всем, что было дальше, Катя наблюдала как в тумане. Куда-то звонил Влад, исчезли из особняка Глеб и второй охранник, унеся с собой кофр с остальными драгоценностями. Она и Влад остались наедине.

– И что дальше? – вяло спросила она, чувствуя огромную, просто нечеловеческую усталость.

– Я не буду сдавать их в полицию, если ты об этом, – ответил Влад. – Правда, работы в этом бизнесе они больше не найдут. Оба. На свободе я их оставлю, но репутацию испорчу.

– Я не об этом. Ты отвезешь меня на квартиру к Милене? Мне нужно забрать свои вещи.

– Я отвезу тебя, куда ты скажешь. Но больше всего на свете я хочу увезти тебя к себе, вернее, в дом к моим родителям, чтобы с ними познакомить. Если тебе, конечно, нужно что-то забрать, то давай заедем. У тебя там что-то особенно ценное?

Катя задумчиво посмотрела на свой рюкзачок, в котором лежали документы, кошелек и мобильник. В оставленном на Литейном чемодане не было ничего из того, о чем следовало бы жалеть.

– Шарф, – сказала она наконец и громко рассмеялась. – Французский акцент. Но мне кажется, что я готова начать говорить на другом языке.

Альбина Нури

Золотая стрекоза

Питером принято восхищаться. Как же, мосты, набережные, фонтаны, памятники, Эрмитаж, белые ночи! Даша этих восторгов не разделяла, хотя о своем несогласии и помалкивала. Впервые она приехала сюда по туристической путевке лет пять назад, теперь вот оказалась в Петербурге снова и лишь утвердилась в своем мнении.

Построенный на костях, населенный призраками, пробуждающий депрессию – вот каким ей виделся Санкт-Петербург. Серый, мрачный, колючий, промозглый. Рафинированный, надменный, застегнутый на все пуговицы. Помпезные здания давили, дворы-колодцы нагоняли тоску, зубы ныли от сырости.

К сожалению, Дима был без ума от этого города. Он часто бывал здесь по работе, со дня на день ждал, что ему предложат место в петербургском филиале их компьютерной фирмы, и планировал перебраться сюда насовсем. А поскольку был без ума еще и от Даши, то (как она предполагала) в скором времени собирался предложить ей выйти за него замуж и последовать за ним.

Даша, разумеется, перебираться в Северную столицу не думала. В Казани у нее было все, к чему она привыкла, все, что любила: мама, друзья, уютная квартира, интересная работа. К тому же недавно Даша возглавила пресс-центр Управления, где трудилась почти шесть лет, с тех самых пор, как пришла сюда после университета. Правда, пока была ИО начальника, но ей дали понять: если она проявит себя должным образом, аббревиатуру уберут. Даша намеревалась сделать все возможное и невозможное, но добиться этого.

Когда Дима пригласил ее провести выходные в Петербурге, Даша согласилась, потому что это прозвучало неожиданно, и она не успела сочинить подходящей причины для отказа.

Но потом подумала, что, может, это и к лучшему. Раз уж она все равно решила расстаться с Димой, то незачем откладывать в долгий ящик: надо сказать ему об этом и двигаться дальше – каждому в свою сторону. Пусть это будет прощальная поездка, которая подведет итоговую черту и поставит финальную точку.

Петербург, по всей видимости, отвечал Даше взаимностью – тоже был не слишком рад ее видеть и устроил «радушную» встречу: всюду расставил ловушки и капканы, подложил кнопки, замаскировал крючки, стараясь как можно больнее задеть и уколоть незваную гостью.

Все пошло наперекосяк сразу же, стоило им сойти с самолета. Садясь в такси, Даша умудрилась зацепиться за какую-то железку и порвать невероятно стильные и удобные льняные брючки.

Дальше – больше. Прохожий на Невском неловко задел Дашу плечом, и она пролила на себя колу. У новых, купленных на прошлой неделе туфель ни с того ни с сего треснул супинатор – хорошо хоть ногу не вывихнула, не сломала.

А в довершение ко всему, когда Даша вечером красилась, собираясь с Димой в ресторан, дверь в ванную вдруг с грохотом захлопнулась из-за сквозняка. Даша подскочила от испуга и нечаянно ткнула щеточкой от туши себе в глаз. Полились слезы, тщательно наложенный макияж был безнадежно испорчен. Пришлось второпях перекрашиваться, но получилось уже не так удачно, да к тому же правый глаз покраснел и опух.

Замаскировать эту «красоту» не получилось. Даше казалось, что все вокруг только и делают, что пялятся на нее, поэтому дергалась и нервничала, пока шла через весь зал к заказанному Димой столику, отделенному от остального пространства увитой цветами перегородкой.

– Перестань, Дашуля! Это мелочи. Ничего не заметно. Глаз как глаз. Ты просто очень красивая, вот все и смотрят, – попытался успокоить ее Дима, когда она пожаловалась ему на очередную неприятность.

«Вот еще и поэтому у нас с тобой ничего не получится! – сердито подумала Даша. – То, что для меня важно, для тебя – мелочи и ничего не значащие пустяки».

Это, положа руку на сердце, была не совсем правда… Да что уж там, совсем не правда: Дима всегда прислушивался к ее мнению и проявлял заботу, был предупредителен и внимателен.

Не успели они сделать заказ, как к их столику подошел музыкант со скрипкой наперевес и затянул пронзительную душещипательную мелодию. Одновременно с ним как из-под земли возник официант с букетом белых лилий в жесткой хрустящей упаковке, а чуть погодя Дима жестом заправского фокусника извлек откуда-то алую бархатную коробочку и протянул ее Даше.

– Любимая, ты выйдешь за меня замуж?

По всей видимости, он ни на секунду не сомневался, что она согласится, а иначе зачем бы стал устраивать этот цирк?

Даша была ошарашена, сбита с толку. Она совершенно не ожидала ничего подобного от практичного, чуточку скучноватого, здравомыслящего Димы. Традиционный романтический антураж оказался на редкость некстати и был, по ее мнению, пошлым, тривиальным. Даша собиралась серьезно поговорить с Димой, сказать, почему их отношения невозможны, все четко объяснить и разложить по полочкам.

Но как прикажете делать все это сейчас?!

У Димы был донельзя глупый счастливый вид, и это раздражало. Она никак не могла собраться с мыслями. От душного сладкого аромата лилий щипало в носу, начинала болеть голова; тягучая мелодия казалась фальшивой и навязчивой, а нарядное вечернее платье – вульгарным и неуместным. Вдобавок оно словно бы уменьшилось на два размера – стискивало, мешая дышать, и липло к телу, как полиэтиленовая пленка.

От растерянности, не зная, что сказать и как поступить, Даша захлопнула раскрытую коробочку, на дне которой притаилось изящное кольцо с таинственно мерцающим прозрачным камнем, и резко ответила:

– Нет. Не выйду.

Скрипач опустил смычок. Музыка оборвалась. Последние ноты еще плыли в воздухе, и от этого внезапно разразившаяся тишина казалась оглушительной и звонкой.

Музыкант поспешно ретировался, и Даша с Димой остались одни. Он смотрел на нее как на незнакомого человека – в этом взгляде было какое-то странное узнавание и боль. А на самом дне притаилась робкая надежда, что Дашины слова – не более чем розыгрыш.

Надежда не зря умирает последней. Настойчивая и живучая, она сумела пробиться на поверхность и заставила Диму спросить:

– Даша, это что, шутка? Или я что-то не так понял?

Она нервным жестом подтолкнула к нему коробочку с кольцом.

– Все ты понял правильно. Я как раз собиралась тебе сказать, что между нами все кончено. И не надо на меня смотреть такими… ранеными глазами!

Дима послушался. Отвел взгляд и, глядя куда-то вбок, на край стола, выговорил, словно слова давались ему с трудом:

– Почему? Что случилось? Мы же всегда… – Он осекся, но договорил: – Я считал, ты тоже любишь меня. Скажи честно, ты встретила кого-то?

Даша засуетилась, заторопилась, подбирая слова, стараясь выстроить их и заставить маршировать стройными рядами, но все заготовки вылетели у нее из головы. Когда она проговаривала речь про себя, планируя, что и как скажет, все звучало аргументированно, собственная позиция казалась ей достойной, а замечания вескими.

Теперь же от волнения она не могла вымолвить ни слова. В мозгу, словно давешняя назойливая скрипичная мелодия, билась всего одна фраза. Стучалась, клевала изнутри, просилась наружу – и выпросилась:

– Мы по-разному смотрим на вещи: ты думаешь, я всю жизнь должна просидеть возле тебя, как привязанная, а я так не могу!

– Вот уж не думал, что у тебя такие представления о браке со мной.

– Не передергивай! Ты ничего не понимаешь! – Это получилось громче, чем она думала.

– Так объясни мне! – выкрикнул в ответ Дима.

– Мы по-разному смотрим на… – Она поняла, что повторяется, и смешалась. – Я имела в виду, у нас разные ценности, взгляды и устремления! – Это прозвучало уже лучше, и Даша приободрилась, голос ее окреп. – Ты полагаешь, что жена должна следовать за своим мужем: ты хочешь в Петербург – значит, и я туда же. Свою работу ты считаешь важной, а моя – это, по-твоему, так, баловство одно.

Дима отрыл рот, собираясь возразить, но Даша не позволила, вскинула руку в предостерегающем жесте:

– Не перебивай, пожалуйста. Дай договорить. У тебя патриархальные представления о семье. Тебе в голову не приходит, что я, как и ты, мечтаю о карьере, стремлюсь достичь профессиональных высот. Ты желаешь, чтобы я сидела дома, растила детей, варила борщи и пекла тебе эти противные ватрушки. А мне такое счастье даром не нужно! Это, наконец, скучно. В мире полно вещей, которые для меня лично гораздо интереснее, чем вить какое-то мещанское семейное гнездо. И ватрушки твои я терпеть не могу!

Ужасно начавшись, вечер закончился так, что хуже не придумаешь. Они окончательно рассорились, наговорили друг другу обидных и несправедливых слов (особенно, конечно, в этом преуспела Даша). А после она вскочила из-за стола и бросилась прочь.

– Оставь меня! Не вздумай за мной ходить!

Поначалу думала, что добежит только до туалета – выплакаться, успокоиться. Но сама не заметила, как ее каким-то чумным ураганом вынесло в вестибюль, потом из ресторана на улицу.

А дальше уже от нее и вовсе ничего не зависело.

Расстроенная, подавленная, ничего вокруг себя не замечающая, Даша летела по улице, сама не зная куда. Мимо проносились машины, скользили дома и деревья, плыли в противоположные стороны бурливые людские потоки. Мысли метались в голове, как дикие пчелы, и жалили, жалили…

«Единственный человек, который тебе дорог, о котором ты заботишься, которого слышишь, – это ты сама», – сказал Дима.

Даша мысленно с ним спорила: нет, он ошибается, все не так! Никакая она не эгоистка, просто у нее есть собственное мнение, и она готова его отстаивать.

«Если люди по-настоящему любят друг друга, то всегда сумеют договориться, пойдут на компромисс. А ты не хочешь. Получается, ты меня просто никогда не любила. И не надо сейчас искать отговорки и обвинять во всех смертных грехах меня. Это, по меньшей мере, незаслуженно и непорядочно», – сказал он еще.

А вот на это, пожалуй, возразить было нечего.

Даша глотала слезы, не давая им пролиться, и они дрожали в глазах, делая окружающий мир расплывчатым и неясным, похожим на картины импрессионистов, когда смотришь на них вблизи.

Она долго бежала, чудом не подворачивая ноги в туфлях на высоких острых каблуках, ускоряя шаг в бесконечном лабиринте улиц и проспектов. Кажется, в какой-то момент справа промелькнул купол Исаакиевского собора. Но, возможно, это только почудилось.

То, что давно заблудилась и понятия не имеет, в какой части города находится, Даша осознала, когда обнаружила себя стоящей посреди полупустого парка. Стоило ей задуматься об этом, как окружающая действительность, на которую Даша не обращала внимания, подступила вплотную, навалилась всей тяжестью, норовя напугать и раздавить.

Оказывается, на город уже наползли сумерки, вместе с ними подступила прохлада, а на Даше было легкое открытое платье. Она поспешно выбралась из парка и оказалась на кривой, узкой (Даша думала, в Петербурге вообще таких не бывает), неважно освещенной улочке. Дома, на которых не было табличек с номерами, смотрели на Дашу, ехидно щуря глаза-окна.

Магазины, лавки и аптеки, расположенные на первых этажах, равнодушно демонстрировали таблички «Закрыто». «Как это меня занесло в такую глушь?» – подумала Даша и тут же сообразила, что это еще не самое страшное.

Очутиться одной вечером в незнакомом городе – удовольствие сомнительное. Но какая бы ни была окраина, если у тебя есть деньги на такси, ты мигом оттуда выберешься. Беда в том, что ее сумочка осталась висеть на спинке стула, а вместе с нею – кошелек с наличностью и кредитками, айфон и паспорт.

Но еще и в этот момент не поздно было бы все исправить, подойди Даша к кому-то из редких прохожих, попроси разрешения позвонить, вызвать такси.

Вместо этого, повинуясь гибельному разрушительному инстинкту, она продолжала идти, как будто ее преследовали, подталкивали в спину, гнали вперед. Так заблудившийся в лесу человек, вместо того чтобы остановиться, обдумать создавшееся положение, дождаться помощи, начинает ходить кругами, забирается глубже и глубже в чащу, с каждым шагом больше удаляясь от человеческого жилья.

Уже почти стемнело, когда Даша, усталая и измученная, остановилась, прислонившись к стене дома, выстроенного из серого камня. Прямо перед ней находился широкий перекресток, на котором вяло перемигивались светофоры, простреливая пространство зелеными, желтыми, красными лучами. Редкие автомобили, повинуясь световым сигналам, застывали или, наоборот, трогались с места. Народу на улицах не было.

«Видимо, придется голосовать. Может, кто-то согласится подбросить меня до гостиницы. Не дай Бог, примут за ночную бабочку!» – смятенно подумала она, но тут в памяти всплыли Димины истории об отзывчивости и доброжелательности петербуржцев. Особенно коренных.

Даша воспряла духом и приготовилась подойти к краю тротуара, чтобы поднять руку и попробовать остановить машину, как вдруг за спиной раздалось:

– Добрый вечер! Простите, с вами все в порядке? Что-то случилось?

Она обернулась и в первый момент не поняла, кто с ней говорит. А потом опустила голову и увидела перед собой пожилую женщину. Даша была высокая, метр семьдесят восемь, так что сухонькая, похожая на птичку-синичку старушка едва доставала ей до плеча.

Смотреть на нее было приятно: ухоженная, аккуратная, она казалась живым воплощением той самой аристократичной, немного архаичной интеллигентности, благодаря которой, полагала Даша, Петербург называют культурной столицей.

Седые волосы старушки явно были подстрижены и уложены не в дешевой парикмахерской, где пенсионеров по вторникам стригут с пятидесятипроцентной скидкой. Губы подкрашены помадой изысканного кораллового оттенка, лицо едва заметно припудрено. На старушке было черное платье, фасон которого вышел из моды примерно полвека назад, однако оно очень ей шло и ладно сидело на хрупкой фигурке. У ворота платья была приколота золотая брошь в виде стрекозы.

Даша спохватилась, что разглядывает старушку дольше, чем это позволяют правила приличия.

– Добрый вечер. Я Даша, Дарья Максимова.

– Рада знакомству, Дашенька. Ничего, что я вас так назвала? – спросила пожилая дама и представилась Натальей Антоновной.

Даша заверила новую знакомую, что тоже очень рада.

– Я из Казани, совсем не знаю Петербург. Подскажите, пожалуйста, что это за улица?

– Балканская, – прозвучало в ответ.

– Балканская? – переспросила Даша и озадаченно нахмурилась. Вроде бы Дима упоминал это название в одном из бесконечных рассказов о Петербурге. – Мне говорили, что такой улицы нет. То есть она существует лишь на картах, а в реальности ее не проложили, хотя собирались.

Теперь пришла очередь Натальи Антоновны удивляться.

– Как это нет такой улицы? Взгляните-ка! – Она указала на металлическую табличку на углу одного из домов. – Видите, улица не менее реальна, чем я или вы!

Да уж, с этим не поспоришь. Получается, она спутала – Дима рассказывал про другую улицу, а Даша (как нередко бывало) слушала его вполуха.

– Вы правы, у меня, кажется, в самом деле неприятности, – вздохнула она. – Я заблудилась и не знаю, как вернуться в гостиницу.

Наталья Антоновна негромко рассмеялась.

– Разве это неприятности? Вашей беде легко помочь. Ах, милая, если бы все проблемы решались столь же просто! Пойдемте со мной.

Она засеменила к длинному, вытянутому вдоль тротуара двухэтажному зданию, возле которого они стояли. Даша последовала ее примеру. В здание вели четыре двери. Старушка подошла к крайней слева, позвенела ключами и открыла. Шагнув за порог, щелкнула выключателем.

– Мы закрылись пятнадцать минут назад, но это не страшно – откроемся снова.

Под потолком зажглись круглые матовые светильники, и Даша увидела перед собой небольшой, квадратной формы зал. Не больше десятка столиков, застеленных бежево-золотистыми скатертями, касса, вешалки для одежды, стол администратора, двери, ведущие в туалет и на кухню, – все это помещалось здесь с большим трудом, но ощущения тесноты не было.

Каждая картина на стене, каждая солонка на столе и каждый стул были на своем месте и смотрелись настолько органично, настолько целостно и уместно, что напоминали не предметы мебели и детали интерьера, которые можно в любой момент убрать и заменить другими, а нечто вроде деревьев, долгие годы растущих в саду. Создавалось ощущение, что они были тут всегда, от самого сотворения мира, и чувство покоя, умиротворения, защищенности, которое вмиг окутало Дашу, оказалось таким теплым и глубоким, что она подумала: «Я словно вернулась домой после долгого путешествия. Или вновь оказалась в материнской утробе».

– Многие так говорят, милая, – улыбнулась Наталья Антоновна, запирая за ними дверь. – Людям нравится мое кафе. Я не даю никакой рекламы, но оно никогда не пустует.

Оказывается, Даша произнесла эти слова вслух, сама того не заметив!

– Как называется ваше заведение? – спросила она, чтобы скрыть смущение. – Я не приметила вывески.

– А вы и не могли этого сделать. Нет никакой вывески. Люди проходят по улице, заглядывают в окно и видят, что внутри, – говоря это, старушка указала рукой в сторону единственного окна – большого, почти во всю стену, не прикрытого шторами. На широком подоконнике в живописном беспорядке теснились цветочные горшки, декоративные вазы, свечи в изысканных подсвечниках и статуэтки. – Если им нравится, они заходят. Что же до названий… – Наталья Антоновна поправила безупречную прическу и покачала головой. – В этом есть что-то унылое, прямолинейное и окончательное. Бесповоротное, понимаете? Тебе сразу говорят, что тебя ждет, не оставляя выбора и возможности разглядеть иное – то, что ты хотел бы увидеть. Полагаю, не стоит навешивать ярлыки на все подряд.

До той минуты Даша никогда об этом не задумывалась, но сейчас поняла, что хозяйка кафе совершенно права.

– Ох, простите меня, совсем вас заговорила! Проходите, Дашенька! В кафе нет городского телефона, а сотовый у меня дома, сейчас схожу и принесу. – Заметив удивление на лице Даши, старушка пояснила: – Я живу здесь же, в квартире на втором этаже.

Наверное, Наталья Антоновна происходит из какого-нибудь старинного дворянского или купеческого рода, подумалось Даше, и прежде ее семье принадлежал весь этот дом. Теперь же – лишь квартирка на втором этаже и крошечное кафе. Как печально! Как трагично и несправедливо!

Впрочем, старушка не выглядела грустной или озлобленной.

– Или, быть может, немного отдохнете и перекусите, прежде чем ехать обратно?

Даша тотчас решила: это именно то, что ей нужно, чего хочется! Ну, вернется она сейчас в гостиницу. А там – насупленный, оскорбленный в лучших чувствах Дима, которого придется просить принести кошелек или заплатить таксисту.

И кольцо, которое она не приняла.

И их ужасная ссора.

И целая ночь, и вдобавок целый завтрашний день, который им придется провести рядом, испытывая обиду, неловкость и острое желание оказаться на другом конце земного шара, подальше от человека, который из близкого вдруг превратился в чужого.

Она не успела ответить, но проницательная Наталья Антоновна все поняла без слов.

– Вы пока ступайте, Дашенька, вымойте руки, а я приготовлю ужин.

Маленькая туалетная комната была выложена кофейного цвета плиткой с узором из золотистых бутончиков. Даша посмотрела на себя в зеркало.

Страшилище, да и только: от укладки остались одни воспоминания, тушь на пострадавшем с вечера глазу потекла, пятна румян напоминают клоунский грим. «Немедленно смыть это безобразие!» – решила она и включила воду.

Когда умытая и посвежевшая Даша вернулась в зал, общий свет был выключен. Наталья Антоновна накрыла столик в уютном углу, подальше от окна, и зажгла свисающий над ним светильник-шар.

– Я сделала бутерброды, – сообщила хозяйка, разливая по чашкам чай из круглобокого чайничка. – Есть еще фрукты и мои фирменные пирожки с ежевикой. Но они пока в духовке, нужно подогреть.

– А деньги-то! – встрепенулась Даша. – Напишите мне номер карты, я приеду в гостиницу и сразу переведу…

Наталья Антоновна замахала руками.

– Дашенька, я ведь сказала: кафе закрыто! Теперь вы не посетительница, а моя гостья. Разве воспитанные люди позволят себе брать плату за еду с дорогих гостей, который заглянули на огонек?

Не зная, что ответить, Даша пробормотала слова благодарности и села за стол. Взглянув на румяные персики, крупные сливы и гроздочки винограда, на аппетитные сэндвичи, разложенные по тарелкам, она почувствовала, что зверски голодна. Вместо обеда они с Димой перекусили кое-как, гуляя по городу, а ужина она и вовсе лишилась.

– Вот эти – с сыром и ветчиной, а вот тут – с копченой курицей, маринованными огурчиками и зеленью, – угощала Наталья Антоновна. – Я налила нам чаю, но, возможно, вы предпочли бы кофе или сок?

Даша, которая уже принялась за бутерброд, уверила старушку, что чай будет в самый раз. Бутерброды оказались исключительно вкусными: булочки слегка поджарены, соус в меру острый, мясо тает во рту. Неудивительно, что посетители, побывав здесь однажды, спешили прийти снова.

– Мне очень нравится ваше кафе, – с чувством сказала Даша и, не сдержавшись, добавила, хотя не собиралась этого говорить: – Единственное, что мне вообще понравилось в этом городе.

Сказала – и укорила себя: Наталья Антоновна, очевидно, всю жизнь прожила в Петербурге, это для нее лучшее место в мире, а она полезла со своим непрошеным мнением!

Однако Наталья Антоновна, судя по всему, ничуть не обиделась.

– Петербург – необычный город. Непохожий на остальные. Призрачный и зыбкий, он ускользает от вас, открывается не сразу и не всем. Поворачивается к человеку парадной стороной, ошеломляет – и тот либо восхищается, благоговеет, либо стынет от ледяной красоты и бежит прочь. А душу свою, скрытую за нарядными фасадами, площадями, мостами, город прячет и бережет… – Она помолчала, теребя уголок скатерти. – Петербург напоминает мне оперу: одни любят ее до самозабвения, с первой услышанной ноты и на всю жизнь, у других она вызывает жгучую неприязнь и непонимание. Те и другие имеют право думать, воспринимать, как хотят.

Наталья Антоновна сделала маленький глоток чаю, положила в рот виноградину.

– А как же вы попали сюда, Дашенька? Почему оказались в одиночестве, поздно вечером?

В глазах ее светилось живое участие, спрашивала она не из праздного суетного любопытства, но желая помочь, утешить. Даша сразу поняла это, и ей захотелось рассказать обо всем, поделиться с незнакомым, но мудрым и добрым человеком.

Возможно, это было неправильно – вот так, между прочим, за едой, рассказывать о себе и своих отношениях с Димой, но Даша говорила, не испытывая неловкости и чувствуя, что на душе становится легче.

– Но теперь-то вы, конечно, жалеете о том, что наговорили? Вам хотелось бы все исправить, вернуть обратно и помириться с Димой? Принять кольцо и выйти за него замуж?

– Нет, – быстро ответила Даша, толком не обдумав сказанное. – То есть мне, безусловно, жаль, что все вышло так… жестоко. Он очень хороший, любит меня, предложение сделал, а я… Я хотела, чтобы все было по-другому, чтобы мы поговорили и поняли друг друга.

– Можно ли понять и принять, когда любимый человек объявляет, что ты ему больше не нужен? Даже если это сказано сочувственным тоном? И разве можно найти подходящий момент, чтобы ранить в самое сердце? Боль все равно будет огромной, – тихо проговорила Наталья Антоновна.

Даша застыла, не зная, что сказать, – это прозвучало как признание, как воспоминание о пережитом.

– Мое кафе – единственное, что у меня есть. Я люблю это место, в нем вся моя жизнь. Мне нравится приходить сюда по утрам, нравятся люди, которые здесь работают – их немного, но мы близки друг другу. Нравятся посетители – каждому я радуюсь и каждого встречаю как родного. Все тут по моему вкусу, на мой лад…

– Значит, вы счастливы? – нетерпеливо спросила Даша.

Наталья Антоновна посмотрела на нее странно знакомым взглядом, в котором читалась смесь жалости, умиления и удивления. Однажды шестилетняя Даша вернулась из садика и, улыбаясь во весь рот, объявила маме о своем открытии: надо просто взять и нарисовать деньги, сколько нужно, сколько захочется! Тогда не придется ходить на работу, можно будет каждый день кататься в парке на каруселях и есть мороженое! Мама тогда поглядела на дочку точно так же, как сейчас Наталья Антоновна.

– Настолько, насколько может быть счастлив одинокий человек. Когда-то мне пришлось выбирать. Я была актрисой, в прошлом даже известной, и мне все время казалось, что лучшие роли еще впереди.

«Так и знала, что она необычная женщина!»

– Выбор был очевиден, иных вариантов попросту не существовало – так мне казалось. Николай не мог конкурировать с Шекспиром или Чеховым.

– А теперь вы что же, раскаиваетесь? Вы блистали на сцене, занимались тем, что вам было по душе, к чему вас предназначила судьба. А если бы вы не отказали этому Николаю, вышли замуж, бросили театр? Что вас ждало бы тогда?

– Как ты сказала Диме, дети, борщи и ватрушки, – с грустной усмешкой ответила Наталья Антоновна.

– Вот именно! – не собираясь замечать иронии, воскликнула Даша. Ей почему-то непременно хотелось все объяснить, убедить Наталью Антоновну (а заодно, вероятно, и себя саму) в правильности своих мыслей. – У вас был театр, теперь есть любимое кафе. Вы прожили… то есть живете полной жизнью. Да, она не похожа на жизнь многих других женщин, но от этого не стала хуже. Наоборот, о ней можно только мечтать! Вы сказали, что нельзя навешивать вывески и ярлыки – и были правы! Если ты женщина, это не означает, что обязана стремиться выйти замуж и нарожать кучу детей. Кому это нравится – пожалуйста. Но я другая, у меня другие цели. Каждому свое!

– Между прочим, это было написано на воротах Бухенвальда.

Пока Даша соображала, что на это ответить, ее собеседница продолжила:

– Знаете, милая, в моем возрасте плохо спится. Часто лежу без сна ночи напролет, вспоминаю, размышляю о прошлом. Чаще всего мне приходит на ум, что достижения и успехи, которыми я в свое время гордилась, перечеркнуты одним-единственным поступком… Хотела бы его исправить, да не могу.

Даша вопросительно взглянула на Наталью Антоновну.

– Я предала, унизила мужчину, который по-настоящему любил меня. Не понимала еще, что нельзя обижать тех, кто нас искренне любит. Они беззащитны и безоружны в своей любви. Их сердца открыты и оттого уязвимы. Поняла я и еще одно: что тоже любила и, выходит, предала заодно и себя…

Она умолкла, а потом, видно, решила сменить тему. Поднялась со стула и поспешно сказала:

– Чуть не забыла! Пирожки подогрелись, духовка давно отключилась. Пойду, принесу.

Даша наелась до отвала, но подумала, что отказываться некрасиво, и, увидев Наталью Антоновну с тарелкой пирожков, изобразила довольную улыбку.

– Попробуйте, Дашенька. Вам понравится. Эти пирожки – то, что вам нужно. Я пекла их специально для вас.

«Для меня? Откуда вы могли знать, что я тут появлюсь?» – хотела спросить она, но так и не спросила.

– Когда увидела вас, сразу поняла: вы тут не случайно. Я долго ждала, верила, что буду прощена. «О, женщина! Велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему…» Все возможно для того, кто уверовал. Любая награда.

Слова были непонятные, звучали так, будто Наталья Антоновна говорила сама с собой. Но вдумываться в смысл сказанного желания не было – да и вряд ли поймешь, что она имела в виду. Старики – особый народ, они живут больше в прошлом, чем в настоящем, оттого и выдают порой совершеннейшую дичь.

Пирожки же и вправду оказались такие, что ум отъешь. Желудок был полон, и Даша собиралась из вежливости откусить кусочек, однако от воздушных, с тонкой ароматной корочкой и густой ягодной начинкой пирожков было невозможно оторваться.

Она нахваливала выпечку и восторгалась кулинарными талантами Натальи Антоновны, а та улыбалась гостье мягкой, всезнающей, сердечной улыбкой доброй бабушки.

Кажется, был в этой улыбке и еще оттенок – не то сожаления, не то усмешки… А скорее всего, ничего подобного не было.

Спустя некоторое время Даша почувствовала себя как-то… не так. В голове появилась воздушная легкость, будто она выпила сладкого южного вина, а тело, наоборот, отяжелело. Двигаться было лень, мысли сделались тягучими, как ириски «Кис-кис», которые Даша любила в детстве.

Освещение в зале стало совсем тусклым. Мебель, цветы, светильники, картины – все пропало, исчезло в сгустившемся бархатистом мраке.

Хозяйка кафе, сидящая напротив, теперь казалась скрытой за плотной завесой. Лица Натальи Антоновны было не разглядеть, но зато золотая стрекоза, что присела на ворот ее платья, неожиданно засияла новым жгучим блеском и… пошевелилась.

Ей-богу, шевельнулась – раз, другой, потрясенно думала Даша. Тонкие крылышки затрепетали, и стрекоза неслышно поднялась в воздух. Даша смотрела на нее, как завороженная, не в силах отвести взгляд. А та повисела пару мгновений и сверкающей искоркой подлетела к Даше.

Коснуться бы ее, рассмотреть поближе – мелькнуло в голове. Она сама не заметила, как протянула руку, и волшебная летунья села на приглашающе раскрытую ладонь, замерла, подрагивая крылышками. Даша медленно поднесла руку со стрекозой к глазам, упоенно разглядывая гибкое блестящее тельце.

«Хочу, чтобы она стала моей!» – как капризная маленькая девочка, подумала Даша и, не успев осознать того, что собирается сделать, сжала кулак. Золотое свечение мигом погасло, а следом погас свет и внутри самой Даши. Она закрыла глаза и заснула.

Шея и поясница затекли от долгого сидения в неудобной позе, и все тело протестующе заныло, когда она попробовала выпрямиться. «Никогда такого не было. Надо же, сморило прямо за столом!» – подумала она, медленно и осторожно поднимаясь на ноги.

За окном было черным-черно, часы на стене утверждали, что уже почти полночь. Ей давно следовало быть в постели – завтра, как обычно, рано вставать, дел полно…

Внезапно пришло в голову, что она не имеет абсолютно никакого представления о том, что именно ей предстоит делать. То есть она знала, что должна будет трудиться, заниматься чем-то важным – вот только чем?

Да уж, радости в старости действительно мало.

Впрочем, эта забывчивость не сильно ее расстроила. Она знала, что проблемы с памятью – рядовое явление в почтенном возрасте. А потом – с какой стати волноваться, если спустя мгновение список дел снова возник перед мысленным взором?

Кафе, как обычно, сверкало чистотой. Столик, за которым она, по-видимому, заснула, был пуст, если не считать вазочки, куда завтра поставят свежий букетик, а еще подставки для салфеток, перечницы и солонки.

«С какой стати мне понадобилось спускаться в зал на ночь глядя?»

Как же все это необычно! Вот и сон сейчас снился тоже чудной до нелепости. Как будто ей не семьдесят два, а двадцать семь, и сидит она в богато убранном ресторане. Рядом – молодой мужчина: светлые волосы, очки без оправы, открытая улыбка. Цветы, яркий свет, играет музыка…

А потом картинка сменилась, и вот уже она бежит, летит куда-то, не разбирая дороги. Вокруг – паутина улиц, незнакомый город, который сейчас почему-то кажется знакомым, а тогда был чужим. Она сдерживается, чтобы не расплакаться, и мчится все быстрее, как будто хочет, чтобы ветер осушил слезы. Или чтобы от бешеного бега на спине прорезались крылья и унесли ее подальше отсюда.

Чем закончился сон, вспомнить не удавалось. Он таял, рассеивался, ускользал. Какая-то тревожная мысль промелькнула и пропала, оставив после себя ощущение недосказанности и чувство беспокойства. Словно она позабыла то, что должна была помнить, упустила самое главное, жизненно необходимое…

«Хватит киснуть! – приказала она себе. – Надо освежиться, ополоснуть лицо. А потом подняться, в конце концов, в свою квартиру и лечь в постель».

Она побрела в туалет, отметив по пути, что ключи от входной двери лежат возле кассы. «Когда я успела положить их туда? Как запирала дверь? Зачем вообще садилась за дальний столик?»

Вопросы множились, атаковали усталый мозг. Она отмахнулась от них, включила свет в туалетной комнате, умылась, с наслаждением погружая лицо в прохладную воду. Проточная вода студила руки, проясняла мысли, уносила прочь все дурное.

Закончив, она повернула кран и выпрямилась. Прямо перед ней было большое прямоугольное зеркало, и, глядя на свое отражение, она вновь – в который уже раз за короткий срок! – испытала щекочущее, неясное чувство.

На долю секунды ей показалось (абсурд, бред!), что она – это не она. Знакомое лицо, прическа и платье – знакомые, но… чужие. Словно она по ошибке забралась в чье-то тело да и застряла там. И воспоминания, которые теснились в голове, принадлежат не ей, и мысли, и чувства – посторонние, чуждые!

Еще это имя – Наталья… Ей не хотелось на него откликаться, и казалось, что оно не имеет к ней отношения!

А еще померещилось, будто недавно она стояла точно так же, внимательно разглядывая себя в этом зеркале…

«Прекрати! Ты прекрасно знаешь: ничего этого не было».

…Или все-таки было?

В следующее мгновение наваждение исчезло, лопнуло, как мыльный пузырь.

Да и откуда ему было взяться?

У нее был запасной ключ – получила только что у дежурного администратора. Но, поразмыслив, она не стала им пользоваться, предпочла постучать.

За дверью номера было тихо, словно внутри никого нет. Только она точно знала, что он там – специально уточнила все у той же приветливой администраторши.

Стукнуть в дверь успела всего разок, к тому же легонько, еле слышно, но он открыл сразу, как будто караулил возле порога. А может, и караулил – ждал, хотя и не особо надеялся дождаться.

– Даша, – дрогнувшим голосом проговорил он, и вид у него был такой, словно он вот-вот потеряет сознание. – Куда ты…

Она покачала головой, призывая его к молчанию.

– Неважно, где я была. Важно, что больше никуда не уйду. Дима, хочу попросить тебя: пожалуйста, забудь все, что я наговорила сегодня. Считай, что это был всего-навсего сон. Тяжелый, дурной сон, а теперь мы оба проснулись. Это мой… – Она запнулась, но справилась с собой. – Это мой второй шанс, чудесный шанс, и я его не упущу! Я люблю Питер и хочу прожить здесь всю жизнь. Прожить с тобой.

Они смотрели друг на друга, стоя по обе стороны двери. Что-то заканчивалось, и что-то новое зарождалось между ними. На душе у нее было спокойно – она подумала, что так и должно быть. Так всегда бывает, когда все происходит, как должно происходить.

Девушка машинально коснулась пальцами броши в виде золотой стрекозы, и Дима проследил взглядом за ее рукой:

– Откуда это у тебя?

– Красивая, правда? – По ее губам скользнула тень улыбки. – Нашла, подобрала на какой-то тихой улочке. – Она протянула ему плоский бумажный сверток. – А это тебе. Твоя любимая ватрушка. Правда, пекли в кулинарии – здесь недалеко, в паре кварталов. Но обещаю, что теперь всегда буду печь сама. Я ведь знаю множество старинных рецептов.

Она шагнула в комнату, и Дима закрыл за ней дверь.

Примечания

1

Обмен (англ.).

Content

Наталья Александрова, Валерия Вербинина, Анна и Сергей Литвиновы, Марина Крамер, Екатерина Островская, Альбина Нури, Екатерина Барсова, Людмила Мартова
Петербургский детектив

Наталья Александрова Бронзовое копыто

Екатерина Барсова Портрет на фоне Вавилонской башни

Валерия Вербинина Казус инженера Гусева

1

2

3

4

Екатерина Островская Остров Невезения

Марина Крамер Танго в дождливом городе

Анна и Сергей Литвиновы Белые ночи, синие дни

Людмила Мартова Зеркало графа Дракулы

Альбина Нури Золотая стрекоза

Примечания