Грэхем Уинстон

Погнутая сабля [The Twisted Sword]

Реквизиты переводчика

Переведено группой «Исторический роман» в 2018 году.

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: gojungle, liudmila511, zloyzebr, Lenchick, Agnishka, IriniDm, nvs1408, Blangr, Rianne, Oigene и olesya_fedechkin.

Подписывайтесь на нашу группу В Контакте!

Яндекс Деньги

410011291967296

WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

PayPal, VISA, MASTERCARD идр.:

https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199

…

Уинстон Грэм

Погнутая сабля

Роман о Корнуолле

1815

Посвящается Мэй

Душу мою от меча избавь, защити мою жизнь от псов.

Псалтирь, 21:21

Часть первая

Глава первая

I

Дождь лил уже четыре дня без перерыва, когда Демельза Полдарк заметила спускающегося в долину всадника.

Пелену дождя гнал юго-западный ветер, только никак не мог прогнать, прижимая тучи к земле и скрывая мрачное море, а узкие тропы превратились в потоки бурлящей грязи. Демельза любила подобный дождь — такой легкий для конца января, после декабрьских бурь. Для шахт погода всё равно не играла роли, ведь по большей части добыча велась под землей, а работники на поверхности привыкли мокнуть, но ферме дождь не сулил ничего хорошего. Нампара стояла в центре клочка обрабатываемой земли.

Невозможно было даже выйти из дома, чтобы не промокнуть, и потому все жили с постоянным ощущением сырости, несмотря на огонь в очаге. Пятно на потолке в библиотеке, которым всё собирались заняться, но так и не взялись, увеличилось ещё на несколько дюймов, сквозь плохо подогнанные окна сочилась влага, ковры кое-где отсырели. Но постоянная ходьба людей туда-сюда удручала куда больше, чем мелкие проблемы с домом — у дверей стояла грязная обувь, сушились мокрые чулки, нагретые пальто и плащи воняли сырым мехом, сырой тканью и промокшими людьми, а непогоду невозможно было удержать снаружи. Но не стоило беспокоиться или сердиться из-за того, что дом выглядит потрёпанным и неопрятным. Придёт день — и скоро он снова будет сиять.

А снаружи стало уже так тепло, что примулы показали носики с желтыми прожилками. Дождь оставлял на щеках соль и нежно щекотал их. Но эта ласка обманчива — не успеешь сообразить, как уже вымок. И всё же вдыхать этот соленый и влажный воздух было приятно, он очищал легкие.

Джереми находился в Брюсселе с молодой женой, по-прежнему в армии, но, к счастью, в безопасности, поскольку война закончилась, а Клоуэнс вышла за Стивена Каррингтона, которого безмерно любила, как, наверное, не любил его никто другой, и поселилась в Пенрине. В отсутствие старших детей Демельза проводила много времени с Изабеллой-Роуз — той вот-вот должно было исполниться тринадцать — и двухгодовалым Генри. Росс всегда твердил, что ей не следует перетруждаться («Ты же хозяйка, пусть другие делают тяжелую работу»), но ей трудно было последовать его совету, возможно, из-за собственного скромного происхождения, о чем она никогда не забывала, и потому не могла велеть кому-то сделать то, с чем сама могла справиться лучше и быстрее, а кроме того, ее просто переполняла энергия. Хотя в последнее время энергия переполняла ее с перерывами, а потому иногда она следовала совету мужа.

Он не мог заставить ее сидеть без дела, но теперь занятия стали более спокойными. Например, дважды в неделю навещать Джуда и Пруди Пэйнтеров. Или долгие прогулки по пляжу или к утесам с Изабеллой-Роуз, которая щебетала и искрилась удовольствием от всего подряд — из всех детей она больше напоминала Демельзу своей кипучей энергией, хотя порой и раздражала мать, но та никогда этого не показывала.

А еще Демельза ходила на шахту вместе с Россом и встречала его по пути домой. Суетилась в любимом саду, пока еще едва пробудившемся, но почва там была слишком песчаной, чтобы размокнуть и превратиться в грязь. Она присматривала за обмолотом и просеиванием овса. Поила Мальву, свою вороную лошадь, настоем собственного приготовления от простуды и кашля. Посещала Кэролайн Энис (та категорически отказывалась выходить из дома во время дождя), пила с ней чай и болтала о жизни.

Росс наконец-то был дома и с проснувшимся интересом погрузился в дела шахты и усадьбы. Демельза чувствовала бы себя еще лучше, если бы над ней не висела необходимость принять важное решение, это мучило ее, в особенности когда она просыпалась еще в полутьме и прислушивалась к шелесту дождя и ровному дыханию Росса.

До отъезда из Лондона Росс встречался с премьер-министром, и они обсудили миссию, с которой его могут послать в Париж — в качестве офицера по особым поручениям британского посольства, чтобы разузнать настроения во французской армии. Пока что дело находилось в подвешенном состоянии, лорд Ливерпуль ожидал дальнейшего развития событий для принятия решения, а Росс всё не мог определиться, хочет ли поехать. Предполагалось, что с ним свяжутся в конце февраля.

С тех пор много всего произошло. Америка и Англия подписали мирное соглашение, и герцог Веллингтон, скорее всего, останется британским послом в Париже, хотя и стал там непопулярен (или таковым его сделали события). Герцог вряд ли принял бы капитана Полдарка с распростертыми объятьями, потому что возражал против его появления в качестве наблюдателя в Португалии, перед сражением под Буссако.

Герцог не произнес слова «соглядатай», но пожаловался в письме брату, министру иностранных дел, на присутствие «некоего наблюдателя», присланного, как он полагал, недружественными членами кабинета министров. Неизвестно, прочел ли Веллингтон хвалебный рапорт Полдарка по поводу его командования, когда вернулся в Англию, но Росс уж точно не собирался отправляться на задание, где его встретят с подозрением, а не с готовностью сотрудничать, так что вероятность поездки в Лондон, а потом и в Париж в новом году уменьшилась. Утренние тревоги Демельзы тоже отступили.

Но вот по мосту скачет этот незнакомец в официальном наряде. Через минуту он спешится и, отряхиваясь от влаги, появится у двери.

Обычно в такую погоду никто не придает значения тому, что дом выглядит неопрятным и грязноватым, ведь всем знакомым известно, что небольшое сельское поместье — это практически ферма. С незнакомцами — совсем другое дело. Четыре минуты с тех пор, как она его завидела, Демельза носилась по дому, собирая сапоги, чулки, плащи и шарфы и рассовывая их по комодам, встряхнула ковры и коврики, очистила стол в гостиной, превратила скатерть в мешок для всякого барахла и запихнула ее в шкаф с учетными книгами Росса. И тогда в дверях гостиной появилась верная Джейн Гимлетт.

— Если не возражаете, мэм, там пришел человек к капитану Полдарку. Звать его Филипс. Мистер Филипс.

— Пригласи его сюда. И пошли кого-нибудь за капитаном Полдарком. Думаю, он еще на Грейс.

На самом деле Росс не был на Уил-Грейс, хотя и заходил туда. Накануне он ездил в Редрат и делал там покупки вместе с Мэтью-Марком Мартином и Кэлом Тревейлом. Они могли бы управиться и без него, но, как и Демельза, он ощущал неопределенность, непонятное ожидание, чувство, что время не бесконечно, и это сподвигло его принять более живое участие в делах усадьбы и шахты. Помимо всего прочего, Росс купил три центнера картошки, чтобы наполнить оскудевшие кладовые, мешок с гуано и мешок натриевой селитры. Последний предназначался для ранней капусты, и Росс остановился перемолвиться словечком с Эрном Лоббом и Сефусом Биллингом, которые разбрасывали удобрение и рыхлили поле.

Он увидел, как из дома в сторону Уил-Грейс направляется Джон Гимлетт, а потом тот заметил хозяина и свернул к нему. Джон передал сообщение, и они вместе пошли к дому, хозяин и слуга, почти что друзья.

Демельза разговаривала в гостиной с худощавым молодым человеком в темной одежде, от воды ставшей еще темнее на манжетах и коленях. Не мундир, но Росс догадался о профессии визитера по военной выправке, когда тот встал.

— Меня зовут Хьюберт Филипс, сэр. Простите, что даю левую руку, но на правой у меня кой-чего не хватает.

Росс увидел, что у него осталась только часть ладони — указательный и большой палец.

— Мистер Филипс? — сказал он.

— Лейтенант, если точнее, сэр. Потерял часть руки в Саламанке, так что теперь не гожусь для армии.

— Какой полк?

— Семьдесят четвертый. Это была славная победа.

— Мой кузен служит в 43-м, в Легкой дивизии. А сын сейчас в Брюсселе, в 52-м.

Минуты три они разговаривали о прошедшей войне, пока Демельза облизывала губы, теребила волосы и гадала, когда же они перейдут к делу.

Филипс достал портмоне, а из него письмо.

— Сэр, я привез вам депешу от премьер-министра. Он сказал, что она срочная, потому он и не мог отправить ее с обычной почтой, но по правде говоря, чтобы добраться до вас, мне пришлось три дня трястись в почтовой карете, а потом верхом.

Росс взял письмо и вскрыл пальцем печать.

— Если вы добрались по земле за три дня, то вы сильно вымотались. На некоторых дорогах просто все кости растрясешь. Я с радостью предложу вам выпить. Обед будет через полчаса. Надеюсь, вы к нам присоединитесь.

— Благодарю вас, сэр. Вообще-то... — он умолк.

— Что? — улыбнулся Росс.

— Мне велено дождаться вашего ответа, его сиятельство ждет, что вы дадите его в течение суток. — Он повернулся к Демельзе. — Так вот, мэм, поскольку это довольно отдаленное место, вероятно, мне понадобится где-то переночевать. Я военный и привык к простым условиям, так что не беспокойтесь на мой счет.

— Мне нет нужды беспокоиться, — ответила она. — Можете остаться здесь, нам будет приятно. У нас не очень уютно, и мне жаль, что вы увидели дом в таком... мокром состоянии. Обычно всё не так.

— О, не сомневаюсь, мэм. Наверняка летом здесь замечательно.

Демельза продолжила вежливый разговор, едва задумываясь над тем, что говорит. Она почувствовала облегчение оттого, что прибытие гостя никак не связано с Джереми. Хотя ее старшему и любимому сыну больше не грозили опасности войны, она не могла избавиться от страхов иного рода. Тут никогда точно не знаешь.

Потому что она подозревала, а теперь была почти уверена — пару лет назад Джереми вместе с двумя приятелями каким-то удивительным образом (она не могла понять каким) ограбил дилижанс, и пока что это сошло ему с рук.

Эта мысль родилась из шестого чувства, а потом, собирая крупицы информации, она пришла к выводу, что ее сын — преступник, и однажды ранней осенью устроила опасную вылазку в ствол старой шахты, прозванный Лестницей Келлоу, и там, в боковом тоннеле, обнаружила ясное доказательство того, чего она так боялась. Три мешка с инициалами, написанными черной краской: Д., С., П. или Н. И бумаги. И печать банка Уорлеггана. И кольцо. А еще серебряную круговую чашу, так называемую чашу любви, с гравировкой на боку «Amor gignit amorem». Теперь чаша стояла на буфете в столовой Нампары. В последнем письме Джереми попросил убрать ее в комод в его комнате, и надо не забыть так и сделать.

Росс, конечно же, ничего об этом не знал и никогда не узнает, если Демельзе удастся сохранить всё в тайне. Для нее находка стала ужасным потрясением. Воспитанная на строгих принципах методистов, несмотря на пьяницу и дебошира отца, она быстро научилась у Росса легкомысленно относиться к религии и ограничиваться парой посещений в год церкви Сола. Она в самом деле привыкла к его вере, точнее ее отсутствию, как утка к воде, для Демельзы в этом не было никаких проблем, как бы ни просил ее брат Сэм подумать о спасении души, она добродушно не обращала внимания на эти мольбы.

Достаточно быть здоровой и вести себя прилично. Больше ей ничего и не требовалось. Но стать разбойником... Если его схватят, то повесят на перекрестке Баргус, а потом кости бросят в неосвященную могилу. А ведь речь шла о Джереми, ее старшем сыне, наследнике поместья после Росса — ста с лишком акров земли, двух шахт и славного имени. Росс стал самым известным Полдарком из всех доселе живущих, но и его предки были пусть и довольно разгульными, но все-таки землевладельцами, судьями, устроителями охоты, покровителями церкви — в общем, мелкая, но достойная знать Корнуолла в течение трехсот лет.

Демельзе страшно хотелось обсудить это с Россом, но она знала, что не должна. Чутье подсказывало ей, что он никогда не должен узнать. Но ей так хотелось спросить его: что мы сделали не так? Неужели мы неправильно воспитывали детей? Они так и не выучили десять заповедей и не поняли, что их нужно воспринимать всерьез? Может, мы были с ними слишком снисходительны — приходи-когда-хочешь, уходи-когда-пожелаешь — неужели свобода ведет к вседозволенности? Ее-то пьяный отец таскал за волосы и стегал ремнем, как только мог дотянуться.

А отец Росса, по его словам, был безразличен к единственному сыну, холоден и груб. По сравнению с родителями, Джереми рос в тепличных условиях всяческих удобств и мягкой заботы. И оказался типичным продуктом подобного воспитания — творческой натурой, добродушным, способным выйти из себя только при виде жестокого обращения с животными — он всегда сбегал, когда резали свинью. Талантливый инженер, даже более чем, высокий, нескладный, иногда апатичный, но добрый и остроумный. И как подобный человек мог совершить совершенно несвойственный ему поступок?

II

Росс закончил читать письмо. Демельза снова вернулась к действительности и немного успокоилась. Росс свернул письмо, потом снова развернул и протянул ей. При этом лейтенант Филипс поднял брови.

Она прочитала:

Дорогой капитан Полдарк!

Как Вы помните, 24 ноября прошлого года мы обсуждали Вашу поездку в Париж со специальной миссией. Мы условились, что не позже конца февраля Вы дадите мне знать, примете ли предложение, если правительству Его Величества понадобятся Ваши услуги.

С тех пор события быстро развивались. Заключен мир с Америкой, и он продолжится к выгоде обеих сторон. Но положение во Франции стало еще более запутанным.

Как Вы понимаете, я хорошо о нем осведомлен, но мне показалось необходимым иметь особого наблюдателя, докладывающего о личных впечатлениях мне напрямую. Франция опять стала себе хозяйкой, больше в ее границах нет иностранных войск, но как она разрешит свои проблемы — дело первостепенной важности для остальной Европы.

Герцог Веллингтон назначен вместо виконта Каслри нашим представителем в Венском Конгрессе [1] и пробудет там до окончания переговоров, а они могут затянуться месяца на три. Герцогиня останется в Париже. А значит, в посольстве всё сложится именно так, как и ожидалось, когда я сделал Вам это предложение. Нашим полномочным послом станет родственник Веллингтона и его адъютант при Буссако, знакомый Вам лорд Фицрой Сомерсет, который с радостью Вас примет.

Ваша служба, если Вы согласитесь, будет сугубо неофициальной. Было бы неплохо, если бы Вас сопровождали супруга и дети, это создаст впечатление, что Вы отправились на трехмесячный отдых, но, следуя полученному уже в Париже совету, посетите различные подразделения французской армии — подходящий предлог можно легко изобрести — и доложите мне напрямую о господствующих там настроениях. Разумеется, для этой цели Вам предоставят щедрые средства, чтобы Вы с семьей могли устроиться с удобствами.

Вполне возможно, что Ваш визит в Париж долго не продлится — всё будет зависеть от его результатов, но мне поскорее нужны эти сведения, а потому хотелось бы, чтобы Вы прибыли в Париж не позднее второй недели февраля.

Для этого я посылаю специального курьера, он получил указания прождать Вашего ответа сутки. Понимаю, что этот срок короче, чем было предусмотрено в ноябре, но надеюсь, что после возвращения домой Вы успели подумать над предложением и уже пришли к какому-то решению.

Всегда Ваш, и т.д., и т.п.,

Ливерпуль

Файф-хаус, 26 января 1815 года

Глава вторая

I

При необходимости несколько месяцев усадьба может обойтись и без присмотра. Джон Гимлетт, хоть сам никогда не занимался сельским хозяйством, но знал достаточно, чтобы дать указания и поддерживать дела в порядке. А выйдя из запоя, последовавшего за свадьбой Клоуэнс, Бен Картер трудился не покладая рук, стараясь показать себя компетентным управляющим шахты. Грейс потихоньку угасала, но добыча на Лежер была стабильной, а руда хорошего качества: жил в старых выработках Треворджи оказалось много. Мистер Хорас Тренеглос, уже давно покойный, много лет назад как-то заметил, что уважает древних — они знали, где копать. Шахта работала еще во времена римлян и с тех пор не единожды исчезала из поля зрения, но по-прежнему приносила красную медь, цинк и серебро.

По крайней мере, в ближайшие годы Полдаркам будет хватать на хлеб с маслом. Как и шахтерам, Росс об этом позаботится. В графстве, даже в стране, пока что ничто не предвещало послевоенный бум, и Нампаре с окружающими деревнями удавалось жить, в отличие от многих в округе, чуть выше уровня бедности.

Тридцатого января Демельза с раннего утра отправилась к ближайшей подруге. Годы обошлись с Кэролайн Энис не так благосклонно, как с Демельзой, которую лейтенант Филипс счел второй женой Росса. И прежде худая, Кэролайн стала даже костлявой, но гордый и умный профиль компенсировал потерю ярких красок.

— Ах, вот оно что, — сказала она. — Судя по лихорадочной спешке, я уж было подумала, что Хью Бодруган в кои-то веки поднялся с постели и преследует тебя своими непристойными предложениями. И что вы решили?

— Пока ничего, — ответила Демельза. — Или почти ничего. Мы должны ответить к полудню.

— Да будет тебе. Вы же согласитесь, верно? Кто же отвергает подобные предложения? Свобода Парижа за английские деньги! И великолепные три или четыре месяца в самом изысканном и шикарном городе мира!

— Именно этого я и боюсь, — сказала Демельза. — Я ведь не говорю ни слова по-французски. Я там просто потеряюсь!

— Ты нигде не потеряешься, дорогая. Эти опасения не делают тебе чести. А Росс что думает?

— Говорит, что без меня не поедет.

— И это правильно. Значит, ты должна дать ответ, и поскорее.

Демельза облизала губы.

— Предположим, я скажу, что без тебя не поеду.

После небольшой заминки Кэролайн рассмеялась.

— А вот это будет неправильно. Хотя и сказано от души. Думаю, Дуайту есть что сказать по этому поводу!

— Что ж, в прошлом году мы разговаривали, сама знаешь, о совместной поездке в Париж после войны. Разве вы оба не собирались составить нам компанию? Дуайт хотел навестить своих друзей-ученых, а пока мужчины будут заняты, мы с тобой могли бы посмотреть Париж. Это было бы чудесно!

Кэролайн нахмурилась, глядя в окно — на стеклах по-прежнему блестел дождь.

— Не отрицаю, это заманчивая мысль. Но разве ты не сказала, что вы должны уехать совсем скоро?

— Если мы поедем... да.

У двери раздались шаги, и вошел Дуайт.

— Демельза, — сказал он, — я только что видел Росса и знаю, что вы все здоровы, так что ты пришла не за помощью. Сейчас еще так рано, что я даже удивлен, когда это моя жена успела одеться, чтобы тебя принять.

Двадцать пять лет ухода за больными придали его всегда серьезному лицу немного мрачноватое выражение, но в обществе друзей Дуайт всегда сиял. После пленения во Франции его собственное здоровье оставляло желать лучшего, и, как раздраженно заявляла Кэролайн, он вечно цеплял всякие хвори от простонародья. Он буквально загонял себя работой, но давным-давно, еще в лагере для военнопленных, пришел к убеждению, что разум и воля способны перебороть многие телесные недуги. И хотя он был вполне доволен своей жизнью в отдаленном уголке на юго-западе и редко его покидал, доктор Энис завоевал определенную репутацию и переписывался со многими известными мыслителями.

— Что ж, она пришла не за помощью в обычном смысле, — сказала его жена.

Он поцеловал Демельзу.

— Так ты видел?.. — спросила она.

— Росса? Да. По дороге из Мингуза, у Агнеты был приступ эпилепсии. Да, он мне рассказал.

— Что?

— О том, что вам предложили. И что нужно ответить до полудня.

— Разумеется, они поедут! — вмешалась Кэролайн. — Нельзя же отвергать такую возможность! Но Демельза хочет, чтобы мы поехали с ними.

— Как и Росс.

— Дуайт! — просияла Демельза. — Так вы поедете? Вы оба поедете?

Дуайт опустил саквояж и нежно дотронулся до плеча жены, когда прошел мимо нее.

— Ты промок, — неодобрительно заявила Кэролайн.

Дуайт согрел руки у камина.

— Мы ведь это обсуждали. И обещали... Но я просто не могу поехать прямо сейчас. На время отсутствия в течение полутора-двух месяцев я должен найти себе на замену кого-нибудь посообразительнее Клотуорти. Есть один молодой человек в Эксетере, который мог бы приехать, но это требует времени. Я сказал Россу, что мы могли бы поехать на Пасху. Это довольно скоро — Страстная пятница уже двадцать четвертого марта.

— На Пасху! — разочарованно воскликнула Демельза.

— Я знаю, это хуже, чем если бы мы поехали вместе. Но Росс сказал, что если вы примете предложение, то должны отбыть на следующей неделе. Для нас это неприемлемо. А кроме того, Росс разберется с делами в Париже и к Пасхе, возможно, будет посвободней. Ведь мы поедем как обычные туристы, вы же там с полуофициальной миссией. И когда мы приедем, то в полной мере насладимся общением, и в кои-то веки, возможно, именно Демельза устроит Кэролайн экскурсию!

Все замолчали, только Гораций Третий грыз косточку.

— Это не то, чего я хотела, — сказала наконец Демельза.

Кэролайн наклонилась вперед и похлопала ее по руке.

— Это не то, чего хотела и я, но я думаю, и довольно неожиданно, что Дуайт прав. Пасха — отличное время!

Демельза потеребила локон темных волос, еще влажных от дождя.

— Дуайт, а для детей в Париже безопасно?

Он отвернулся от окна и обменялся взглядом с Кэролайн.

— Как мне на это ответить? Опасности есть везде. Не думаю, что Париж менее законопослушный город, чем Лондон.

— Я беспокоюсь о других опасностях.

Как и Дуайт, хотя он надеялся избежать прямого ответа. И тут вошла миссис Майнерс с горячим шоколадом, который попросила Кэролайн, так что снова можно было собраться с мыслями.

Когда миссис Майнерс ушла, Дуайт сказал:

— Ты говоришь о рисках для здоровья? Что ж, опасности есть везде. В прошлом месяце в Плимуте была вспышка холеры.

— Но не в Нампаре, — отозвалась Демельза.

Наступила напряженная пауза. Когда-то давно Дуайт лечил Демельзу и ее первую дочь от смертельного воспаления горла, выкашивающего графство, и Джулия умерла.

— Я не могу дать тебе совет по этому поводу, дорогая, — мягко сказал он. — Тысячи детей преспокойно растут в городах. Ты обсуждала это с Россом?

— Нет. Да и как бы я смогла? — Когда Кэролайн вопросительно посмотрела на нее, Демельза снова потеребила локон. — Не в моем стиле перекладывать ответственность. Или вселять в Росса страх.

Кэролайн протянула Дуайту чашку шоколада, а тот передал ее Демельзе.

— А Софи и Мелиору мы возьмем? — с живостью спросила Кэролайн.

Кэролайн тоже потеряла ребенка. Но вполне в ее духе было ринуться на штурм этой крепости в присутствии Демельзы. Такова была их дружба.

— Разумеется, — ответил Дуайт.

II

— Мой ответ графу Ливерпулю, естественно, конфиденциален, — сказал Росс, — и я не знаю, насколько вы в курсе содержания письма, которое мне привезли.

— Совершенно не в курсе его содержания, сэр, — ответил Хьюберт Филипс. — Я знаю лишь, что должен как можно скорее доставить ответ. Надеюсь сделать это не позднее третьего числа.

— Вам предстоит тяжелое и малоприятное путешествие. Путь по морю обычно гораздо удобнее и не менее быстрый, но встречные ветра иногда могут задержать судно на неделю, и тогда все преимущества будут потеряны.

Филипс застегнул ремень.

— Это мой первый визит в Корнуолл. Здесь наверняка чудесно летом.

— Да и зимой неплохо, — сказала Демельза, — когда нет дождя.

— Мой дядя в молодости бывал в этих местах. Он часто упоминает шахты. Приятно видеть две из них за работой. Обе на вашей земле, сэр?

— Одна. Но обе принадлежат мне.

— Их всегда называют Уил, верно? Что это значит?

— Не всегда, но обычно да. Это из корнуольского и означает «яма».

Филипс склонился над рукой Демельзы.

— Весьма признателен за ваше гостеприимство, мэм. И за всё остальное. Даже мой плащ на удивление сух.

— Боюсь, это ненадолго, — ответила она. — Хотя ветер переменится, облака разойдутся. Через пару часов...

Филипс улыбнулся.

— Увы, я не могу столько ждать. Но было приятно познакомиться с вами обоими. И двумя вашими прекрасными детьми.

Один прекрасный ребенок как раз прислонился к стене у двери, руки сложены за спиной, носок приподнят, так что на полу только пятка. Белла рассматривала Хьюберта Филипса с интересом и восхищением. Во время его недолго пребывания в доме она вела себя тише и хвасталась меньше обычного. Она проследовала за тремя взрослыми к парадной двери и до ожидающей лошади.

Филипс взял из рук Мэтью-Марка Мартина поводья и сел в седло. Он снял шляпу, а остальные помахали ему, пока он медленно удалялся вверх по долине.

Демельза не ошиблась. Над морем показалась полоска ясного голубого неба, почти неразличимая среди туч. Дым от пыхтящей Уил-Лежер плыл вместе с ветром, заслоняя приятную весть.

Они вернулись в гостиную, а Белла продолжала глазеть на уменьшающегося вдали всадника. Росс нагнулся и поворошил угли в камине. Пламя высветило его худощавую, но крепкую фигуру. Демельза стояла рядом и молчала. Когда Росс выпрямился, она посмотрела на него очень серьезно и задумчиво.

— Ну вот, — сказал он, — свершилось.

— Свершилось.

Он взял ее за руку, и ладонь Демельзы мягко скользнула в его.

— Через неделю у нас будет куча дел.

— Ты сказал — через неделю?

— Я обещал ему, что поеду одиннадцатого или двенадцатого.

— Ох, столько всего нужно успеть! Я могу приехать с детьми позже?

— Лучше не стоит. Мне было бы спокойней, если бы мы путешествовали по Франции вместе.

— Как и мне!.. Но ты не думаешь провести несколько дней в Лондоне?

— Судя по письму Ливерпуля, дело срочное. Даже не знаю почему.

— А я не знаю, почему они не оставят нас в покое! — сказала Демельза. — Наверняка недешево стоило отправить сюда курьера из Лондона.

— По шиллингу за милю. Может, шиллинг и три пенса. За двести восемьдесят миль набегает прилично, я согласен.

— И все-таки я горжусь, что они этого не сделали, — сказала она через некоторое время.

— Чего?

— Не оставили тебя в покое.

— И ты совершенно не рада? Я везу в Париж женщину, которая этого не хочет?

— Думаю, когда придет время, мне это понравится. Но предвкушение наводит на меня тоску. И всё же, разве не сказано в Библии «Куда ты пойдешь, туда и я пойду»?

— Примерная жена, да?

— Ты сказал примерная или приметная?

— Лейтенант Филипс явно считает, что приметная. Кстати, мне кажется, что Белла тоже в него влюбилась.

— Я в него не влюбилась, — сказала Демельза. — У него слишком близко поставленные глаза.

Росс обнял ее.

— Что ж, мы достаточно долго обсуждали это вчера вечером... Только мне бы хотелось, чтобы здесь был Джереми или чтобы Бен имел больше времени себя показать.

— Заки стало получше.

— Да, Заки стало получше. И вряд ли Бен опять запьет. Нужно послать весточку Клоуэнс. И Верити.

— Думаю, если бы у меня было больше времени, я бы предпочла их навестить.

— Ты видела их обеих на Рождество.

— Но не рассказывала им о поездке, сам знаешь. Если я поеду во Францию на целых три месяца, то хотела бы перед этим повидаться с Клоуэнс.

— Думаю, это она должна сюда приехать. У тебя много дел — собрать вещи и подготовиться к отъезду в следующий понедельник, нужно столько всего успеть, не стоит терять целый день, отправившись к Клоуэнс в Пенрин.

— Что ж, если она приедет, то так даже лучше. Боже ты мой, да у меня уже колотится сердце!

— Надеюсь на это, а иначе я бы послал за доктором Энисом.

— Росс, страшно жаль, что они не могут поехать вместе с нами!

Росс увидел в дверях Изабеллу-Роуз и улыбнулся ей.

— Входи, Белла. У нас есть кое-какие планы на твое будущее.

— Что? Господи! Что происходит? Скорее рассказывайте.

— Академия для юных леди миссис Хемпл. Ты ведь знаешь, что обо всем уже условились, и ты должна приступить к занятиям семнадцатого числа.

Белла скривила губки.

— О да. Куча девчонок... Но что изменилось? По вашим лицам видно — что-то изменилось!

— Кое-что изменилось, — подтвердил Росс.

Его лицо было таким мрачным, что Белла хихикнула.

— Да полно, папа, я же знаю, это что-то хорошее!

— Это только время покажет. Но ты не поедешь к миссис Хемпл до сентября.

Белла завизжала от радости. Для девочки с таким мощным голосом это было проявлением самых глубоких чувств.

— Папа-а-а-а! Что?! Мама-а-а! Как здорово! То есть я вообще не пойду в школу, до самого сентября? Какое счастье, какое счастье!

— На счет этого мы еще не решили, — сказала Демельза, — но так уж вышло, что твоему отцу предложили провести ближайшие три месяца в Париже, и мы, по всей видимости, поедем с ним.

Белла подпрыгнула на целый фут.

— Париж! То есть во Францию? Там, где гильотина! Папа, мама, я вас обожаю!

Чуть не задушенная в объятьях Демельза посмотрела на Росса и расхохоталась. Росс тоже засмеялся. Передразнивая дочь, Демельза обвила руками шею Росса и в точности так же его прижала. Восторг Беллы растопил опасения ее матери.

— Росс, ты покажешь мне гильотину? — спросила Демельза. — Всегда мечтала посмотреть!

— Думаю, она до сих пор там, — ответил Росс, — но в последнее время не так часто используется.

— Ох, — сказала Белла, — а еще там театры, выставки, танцы и балы. И никакой школы! Я уже немного знаю французский. А к сентябрю буду говорить намного лучше!

На шум приковылял из кухни малыш Генри, а за ним миссис Кемп. Увидев улыбающиеся лица, он тоже засмеялся. Демельза оторвалась от остальных, подхватила его и поцеловала.

— Генри, — сказала она. — Генри, а ты поедешь с нами?

Миссис Кемп не перешагнула через порог, а стояла там, вытирая руки фартуком.

— Поедет с нами, — радостно сказал Генри. — Кемпи поедет с нами.

Демельза и Росс переглянулись.

Генриетте Кемп (хотя никто не осмеливался называть ее по имени) было за шестьдесят. Она служила няней у Тигов и впервые появилась в Нампаре как учитель игры на фортепиано для Демельзы. Тогда Демельза и сама была еще почти девочкой и воспринимала миссис Кемп как старуху. Потом та переехала в Нампару, чтобы присматривать за Клоуэнс, да так и осталась, почти не покидая поместье, она занималась детьми, обучала их читать и писать и занимала место Демельзы в отсутствие хозяйки.

Она была суровой и малообщительной женщиной без возраста, корнуоллкой до мозга костей, хотя и получившей хорошее воспитание. Родилась она в Маунт-Амброзе, около Редрата. Никто никогда не видел и не слышал о мистере Кемпе, но болтали, что в самом начале их брака он погиб в море. Она выглядела и вела себя как старая дева, была убежденной методисткой, но не позволяла отсутствию дисциплины в доме Полдарков омрачить ее любовь к детям и первой ученице.

А первая ученица в этом время думала о том, что устами младенца глаголет истина. «Я не могу ничего сказать, пока не посоветуюсь с Россом, — подумала она. — Не могу навязать ему еще одного человека, за которого придется платить. Но разве платит не государство? Разве не естественно для жены британского посланника взять гувернантку для детей?»

— Да, любимый, — ответила она Генри. Тот уже получил удовольствие от объятий и теперь вырывался. — Ты ведь поедешь с нами? Мы едем за море.

— Море! — пропела Изабелла-Роуз. — Море, чудесное море. Миссис Кемп, мы едем во Францию, во Францию, во Францию! Je suis, tu es, il est. Nous sommes, vous êtes, ils ont! [2]

— Ils sont, — поправила миссис Кемп. — Белла, прошу тебя, не кричи. Оставить Генри с вами, миссис Полдарк?

— Да, пожалуй, — ответила Демельза. — Росс...

Росс поднял руку.

— Миссис Кемп, — сказал он, — меня пригласили в Париж на три месяца. Я беру с собой жену и детей. Мне кажется... нам всем кажется, что было бы очень хорошо, если бы вы поехали с нами.

Миссис Кемп потеребила фартук. Хотя она редко занималась делами по дому, руки у нее были такие, будто она годами драила полы.

— Святые небеса! Куда? В Париж, вы сказали?

— В Париж.

— Невероятно. То есть во Францию? В эту ужасную страну?

— В эту ужасную страну. Мы уезжаем через неделю. Не могли бы вы обдумать предложение? Миссис Полдарк ответит на ваши вопросы. Могу дать вам... мы можем дать вам сутки на размышления.

Глава третья

I

В тот же день в конце января, когда Демельза почуяла, что молодой всадник, скачущий под дождем по долине, нарушит ее спокойствие, ее старшая дочь, Клоуэнс Каррингтон, принимала другого нарушителя спокойствия.

Она в одиночестве отправилась кататься на Неро. Стивен был дома, а не в море, но занимался собственными делами. Обычно он не скрывал их от нее — он без конца делился с женой планами и надеждами, так что Клоуэнс спокойно отнеслась к временному недостатку доверительности.

По утрам она часто ездила верхом. Конечно, это было не то же самое, что в Нампаре — никакого длинного пляжа, на который накатывают ворчливые волны, в лучшем случае можно было проехать по узким тропкам вверх по холму, до пустоши над Фалмутом. А там удавалось и пустить коня в легкий галоп, а то и в карьер, и любоваться дивными пейзажами с далекими утесами и морем. Вроде те же воды, и всего за углом от мыса Лендс-энд, просто с видом на Ла-Манш, а не на Атлантический океан, но всё же море выглядело другим.

Здесь не было таких пляжей, как на северном побережье, полоска песка была более узкой и обычно мягче, потому что приливы ниже, а утесы, пусть острые и грозные, достигали только половины привычной высоты. Клоуэнс скучала по вздохам прибоя, перекатывающегося по скалам чуть ниже Нампары, по глухому рокоту прилива в скалах, по запаху водорослей, пелене брызг и вкусу соли на губах.

Не то чтобы она возражала. Она была замужем за любимым человеком, всю зиму они чудесно проводили время вместе — охотились раз в неделю, а то и дважды. Часто вместе с леди Харриет Уорлегган. С тех пор как Стивен доверил свои дела банку Уорлеггана, он преуспел.

Они потратили немало денег. Охота — недешевое удовольствие, и обычно раз в неделю после охоты они ужинали в Кардью с Харриет Уорлегган, а потом играли в карты и кости. Разрыв Джорджа со своим сыном Валентином лишил Харриет компании молодежи, которую тот собирал, когда бывал дома, и она взяла в привычку приглашать некоторых друзей пасынка, к примеру, Энтони Трефузиса, Бена Сэмпсона, Перси и Анджелу Хиллов и Рут Смит, остаться после охоты на ужин и игру до рассвета. Клоуэнс со Стивеном входили в это общество. Иногда с ними ужинал и Джордж, но чаще предпочитал перекусить в своем кабинете или поужинать до них вместе с Урсулой. Он никогда не оставался на карточную игру — никогда не мог понять игру на деньги ради удовольствия.

Но он всегда был любезен со Стивеном и Клоуэнс, хотя всё ее существо восставало против этой дружбы. Стивен не знал о ее настороженности. Он считал, что находится на короткой ноге с одним из самых влиятельных людей Корнуолла, вскоре станет ценным клиентом банка, а в будущем его ждет процветание. И действовал он в соответствии с этими представлениями.

Пенрин, где жили Стивен и Клоуэнс, был старинным вольным городом и стоял в глубине залива Пенрин, дома сгрудились по склонам холма. Население составляло около тысячи человек. Город считался древнее и благороднее Фалмута — его более крупного и молодого соседа. Ему даровали самоуправление в 1236 году специальной хартией, за четыреста лет до того, как Фалмут стал городом. Между двумя городами существовало яростное соперничество, потому что более глубокая гавань и более крупные доки Фалмута отнимали у Пенрина доходы.

Клоуэнс никогда раньше не жила в городе, и он казался ей странным и скрытным. Все, с кем она встречалась, вели себя любезно, некоторые даже заискивающе. Но она была чужаком, они оба были здесь чужаками. Двадцать лет Клоуэнс наслаждалась жизнью и принимала людей и обстоятельства как есть, не беспокоясь о чудачествах и классовых различиях. Одной из причин ее успеха в Бовуде, резиденции Лансдаунов в Уилтшире, стало отсутствие наигранности, естественное поведение — она просто не знала, что должна вести себя в соответствии с положением в обществе. В Нампаре Клоуэнс тоже обращалась со всеми как с равными, и поскольку все знали, кто она такая, то никто этим не злоупотреблял.

В Пенрине всё оказалось по-другому. Жители города делились на определенные категории, а она не подходила ни под одну из них. Полдарков здесь едва знали, но Клоуэнс явно была леди, а ее отец — не только владельцем шахт, но и членом парламента. Стивен же, как всё сообразили, не принадлежал к той же породе и даже не из Корнуолла, хотя был жизнерадостным, дружелюбным, щедрым и процветающим. Они снимали небольшой дом, один из немногих, выходящий окнами на залив, лошадей держали у Кэмброна в «Сундуке жестянщика». А еще они находились в родстве с Блейми из Флашинга. Они также ездили на охоту, что поднимало их на уровень выше по сравнению с соседями.

Зимой Клоуэнс часто думала о любимом брате Джереми и гадала, как он устроился в Брюсселе с новой и прекрасной женой, которую с таким трудом добился — ведь она поначалу отвергла его, чтобы выполнить волю семьи, выйдя замуж по расчету, и этого Клоуэнс никак не могла забыть. Возможно, теперь всё будет хорошо, но Клоуэнс больше чем кто-либо знала, насколько Джереми увлечен этой девушкой, о его депрессии и тщетных попытках казаться веселым, когда на самом деле страсть к Кьюби привела его на грань отчаяния. Это было сродни безумию. Клоуэнс надеялась, что всё позади. Она считала, что, как только пройдет первый восторг, с Кьюби будет не так-то легко ужиться. Конечно, письма Джереми создавали впечатление подлинного счастья. Но она не будет полностью уверена, пока снова его не увидит.

Когда Клоэунс въехала под дождем на конюшню, Кимбер, милый мальчишка-конюх, вышел, чтобы принять Неро. Дождь шел уже почти неделю, но этим утром проглянуло солнце и бросило косые лучи на залив. Было время прилива, и вода между пристанью и стоящими на причале кораблями блестела, как нож. А теперь опять зарядил дождь, и река исчезла в туманной дымке, видимость упала до сотни ярдов. В тумане всё выглядело загадочным, даже знакомые мостовые теперь уже знакомого города.

Отсюда до дома рукой подать. Рядом с «Сундуком жестянщика» находилась свечная лавка, за ней постоялый двор для моряков «У Мадда», имеющий не очень хорошую репутацию, потом дом кузнеца, производителя якорей, затем дом таможенника, за ним дом утонченной дамы по фамилии Карноу, она занималась портняжным делом, а в следующем доме жили Каррингтоны.

Когда Клоуэнс подошла к дому, выглянула мисс Карноу.

— Ой, миссис Каррингтон, где-то с час назад вас спрашивал молодой человек. Я не знала, когда вы вернетесь.

— Он назвался? — спросила Клоуэнс.

— Нет, я не догадалась спросить. Но сказал, что вернется.

Глаза у мисс Карноу были маленькими и косили. Трудно сказать — то ли от шитья при скудном освещении, то ли они свидетельствовали о ее особой, всепроникающей любознательности. Клоуэнс склонялась ко второму варианту.

Он поблагодарила соседку и вошла в дом. Вид из него открывался великолепный, но домик был небольшим. Всего четыре комнаты внизу и четыре наверху, но все крохотные. И совсем никакого палисадника, но у каждого дома имелся небольшой садик на заднем дворе и земляной туалет. В саду Каррингтонов находилась водокачка, снабжавшая водой семь домов, так что и на заднем дворе они не могли уединиться. Клоуэнс проводила время главным образом в доме, вспоминая наполовину позабытые навыки шитья, чтобы повесить на все окна ярко-оранжевые шторы с тесьмой.

Она не сомневалась, что соседи считают шторы вызывающе яркими, но Стивену они нравились, и это главное.

Он велел не ждать его к обеду, так что Клоуэнс разогрела себе пирог в маленькой каменной печке, еще теплой после приготовления завтрака, а потом сняла амазонку, сапоги и приступила к еде, разрезав пирог пополам и налив в него молока.

Она как раз закончила, когда увидела на мостовой молодого человека. Клоуэнс сразу почувствовала, что это и есть тот самый юноша, о котором упоминала мисс Карноу, и теперь поняла особое любопытство в ее глазах — подобные взгляды обычно вызывали у Клоуэнс неприятное ощущение. Дело в том, что молодой человек был почти что в обносках и с небольшой бородкой, что в те дни означало не осознанный выбор, а скорее отсутствие денег на цирюльника.

И точно — юноша остановился у их двери и постучал. Клоуэнс убрала остатки обеда, сунула ноги в туфли и открыла дверь.

Вероятно, ему было не больше двадцати — высокий, широкоплечий блондин с резкими чертами лица и ясными голубыми глазами. Он выглядел худым, но не тощим, но одежда на редкость потрепанная: выцветшая рубаха, когда-то, видимо, синего цвета, с прорехой на плече и одним рукавом, оторванным на четыре дюйма, приличная шерстяная куртка синего цвета, новее всего остального, грубые темно-синие штаны, залатанные парусиной и стянутые на лодыжках веревкой, и стертые до дыр парусиновые башмаки, откуда торчали голые ноги.

— Простите, — сказал он, — дома ли мистер Стивен Каррингтон?

Голос был хриплым, с акцентом западных графств, но речь правильной.

— Боюсь, что нет. Он должен скоро появиться.

Гость помолчал.

— А вы миссис Каррингтон, мэм?

— Да.

Он бросил взгляд вправо и влево, как будто ожидал увидеть хозяина дома.

— Это касается одного из его кораблей? — спросила Клоуэнс.

— Ну... в некотором роде, можно и так сказать... — Юноша погрыз большой палец и оглядел Клоуэнс. — Видите ли, я только что сошел на берег. Мы пришвартовались на заре. «Аннабель». Ее и отсюда видно, вон тот бриг.

— Да, я вижу.

— Из Ливерпуля. Хотя хозяин из Бристоля. Идем с грузом свечей, мыла, щеток, веревок и шпагата.

Клоэунс посмотрела ему за спину, вниз по склону холма. Мощеная улица круто спускалась прямо к гавани.

— Кажется, мой муж уже идет, — сказала она. — Я вижу его голову. — А потом добавила: — Говорите, из Бристоля? Вы были знакомы, когда он там жил?

Молодой человек вспыхнул и повернулся в том направлении, куда она указывала.

— В общем, да, мэм, можно и так сказать, хотя много лет не виделись. Видите ли, я его сын.

II

— Любимая, — начал Стивен, — я говорил, что мне нельзя было приходить к тебе, не покаявшись. Я очень старался сделать это до свадьбы, да и потом, но ты же сказала — пусть прошлое останется в прошлом, а я как трус всё так и оставил. Да, я трус. Теперь в этом нет сомнения. Но только представь, как я стремился к тебе. Однажды я уже тебя потерял, жил без тебя больше года. Я был разбит и не знал, что делать. Ведь если бы я сказал тебе перед свадьбой, что был женат, пусть давно, но был, то мог бы снова тебя потерять. Разве нет?

Они лежали в постели, на сквозняке от чуть приоткрытого окна мерцала пара свечей. Клоуэнс не отвечала. Ей было трудно справиться со своими чувствами, а передать их ему — совсем невозможно.

— Даже если бы ты меня не прогнала... Если бы ты великодушно меня простила, твои родители не простили бы. Твой отец меня как-то спрашивал, не имел ли я жён в каждом порту, и я его обманул. Он не принял бы моих оправданий, ни за что.

Помолчав минуту, она сказала:

— Значит, тебе пришлось обмануть и меня.

— Да, и я объяснил почему. Думаешь, если бы я признался тебе о Марион раньше, ты бы не поделилась с родителями? Ты ведь такая открытая и честная. По-настоящему честная. У тебя такая семья, и я всегда ею восхищался и жалел о том, что не вырос в такой же. Но не вырос. В тех местах, откуда я родом, жизнь была совсем другой.

Клоуэнс уставилась на низкий потолок.

— А после нашей свадьбы?

— Я был слишком счастлив. Именно так, слишком счастлив. И что сделано, то сделано, так я решил. Если я поступил неправильно, то этого уже не исправить. Рассказав тебе, я бы облегчил свою совесть, но какой ценой! Сделав тебя несчастной. Испортив нашу совместную жизнь. Устроив напряжение там, где его быть не должно. Вот я и решил не будить спящую собаку...

— До сегодняшнего дня.

— Да, любимая, до сегодняшнего дня.

Стивену хотелось до нее дотронуться, приласкать, пока она тихо лежала рядом, ее грудь едва уловимо поднималась и опускалась. Он знал ее тело, каждый дюйм, знал ее обнаженной и знал о своей способности приводить ее в экстаз. Но из-за этой новоприобретенной сдержанности Стивен не сделал попыток до нее дотронуться.

— Расскажи мне о Марион, — попросила Клоуэнс.

Он молчал, а потом глубоко вздохнул.

— Нам было по семнадцать. Она была дочерью кузнеца. Просто детское увлечение, легкомысленное, смех и шутки, как это бывает между детьми, но шутки кончились, когда я сделал ей ребенка. Ты знаешь о законах про незаконнорожденных?

— Немного.

— Если девушка забеременеет и обвинит молодого человека в отцовстве, а он на ней не женится, то его отправят в тюрьму. Многие хорошие люди сгнили в тюрьме из-за этого закона. А я уже однажды побывал в тюрьме, и мне этого хватило. И мы поженились. В следующем году родился Джейсон. Мы никогда толком не жили вместе. Ее отец взбеленился, что я лишил ее шансов найти приличного мужа. Она продолжала жить дома. И Джейсон с ней. Я навещал их время от времени, но после рождения ребенка на меня ополчилась и Марион, так что мы редко виделись. Потом я уехал и поступил на службу к сэру Эдварду Хоупу. Конечно, мне пришлось отправлять им деньги, так что самому никогда не хватало. А потом...

— Что потом?

— Когда Джейсону было лет десять, его мать подхватила оспу и умерла. Я покинул сэра Эдварда Хоупа и отправился в море. Я... больше ничего не выплачивал. Я не видел Джейсона с пятилетнего возраста, пока он не появился как... как...

— Как непрошеный гость?

— Сегодня. Боже, я был ошарашен! Поверить не мог, что это он. Пойми, милая, я поразился не меньше, чем ты. Пресвятая дева, да я просто опешил!

— Я оставила вас вдвоем, — сказала Клоуэнс. — Подумала, что для тебя так лучше. Так что не знаю, чего он хотел. Просто встретиться с тобой?

— Нет. Какой-то коз... Кто-то сказал ему, что я в Корнуолле и преуспеваю, и он решил этим воспользоваться. Каким-то образом. Он хочет получить работу. Он уже бывал в море, так что, если ты позволишь, я найму его на один из своих кораблей, немного продвину по службе, дам неплохое жалование. Я пока еще не знаю, насколько он хороший моряк. Ему всего восемнадцать... Знаю, знаю, он выглядит старше, это всё из-за бороды, но ему всего восемнадцать и многого он не ждет. Хотя бы зарабатывать будет получше...

— Если я позволю?

— Да, милая. Решать тебе. Ты можешь не захотеть, чтобы э-э-э... мой сын болтался поблизости. Вполне естественно с твоей стороны не желать его больше видеть. Так что скажи, что думаешь.

Клоуэнс поразмыслила.

— Разумеется, меня это совсем не радует, Стивен. Хотя, пожалуй, совсем по другим причинам. Но не думаю, что должна перекладывать мою печаль, мое разочарование на твоего сына. Ведь случившееся — не его вина.

— Да, — неуверенно произнес Стивен. — Не его.

— Думаю, ты прав, предполагая, что мне не захочется часто его видеть, в смысле каждый день, потому что он будет напоминать о неприятном. Но ты безусловно в долгу перед ним, разве не так? Ты не был внимательным отцом, но можешь хотя бы помочь ему теперь.

— Хорошо. Именно так. Я рад, что ты так думаешь, милая.

— Вообще-то, — сказала Клоуэнс, — я удивилась, когда ты сказал, что он ушел. Разве была необходимость отсылать его на ночлег к Мадду, ведь мы прекрасно осведомлены о сомнительной репутации и неопрятности этого заведения? Он мог бы переночевать здесь.

— Я подумал, что тебе это не понравится. Но уверен, он способен о себе позаботиться. Я дал ему денег на ночлег, а завтра пригляжу за тем, чтобы получше приодеть. Но уверяю, дорогая, тебе не придется его видеть.

— Но он существует, — отозвалась Клоуэнс.

— Да... он существует. И будет постоянно напоминать мне о том, как неправильно я поступил по отношению к тебе.

Снаружи царила тишина. Откуда-то лился свет, как будто от костра, и мерцал на шторах. Потом в ночи крикнула чайка.

Клоуэнс поняла, что Стивен так и не осознал, в чем был неправ. «Если любишь кого-нибудь, то любишь таким, как есть, целиком, с достоинствами и недостатками, вот чему меня научил год в разлуке. И если бы он сказал мне, что был женат и имеет сына, было бы это так уж плохо? Неужели я бы этого не приняла, как и то, что однажды он пырнул ножом человека в доках Плимута и убил его, как и то, что он лгал, пытаясь выпутаться из положения, когда его опознал Эндрю Блейми, как и то, что до свадьбы у него были отношения с девушками в Соле или Грамблере, как и то, что, как я подозреваю, у него был роман с бедняжкой Вайолет Келлоу. Разве то, что он женился, совсем юным, почти мальчишкой, хуже этого?»

А что плохо, так это то, что он не признался ей, утаил и тем самым солгал, посчитав, что это никогда и не всплывет, если повезет. Плохо, что он ей не верит и не доверяет. Когда люди живут в любви, они должны всё друг другу рассказывать. О другом-то он постоянно болтает.

— Ты еще не спишь? — спросил Стивен.

— Нет.

— Это случилось... он выбрал совсем неудачный день.

— Почему?

— Потому что я приготовил для тебя сюрприз. Приятный сюрприз. И рассчитывал тебя порадовать. А теперь... В общем, вряд ли теперь что-то сделает тебя счастливой. Не сегодня. Наверное, и не завтра. Но всё же я должен тебе сказать. Потому что именно этим я весь день занимался. Ради тебя. Главным образом ради тебя.

— Не знаю, Стивен. Счастье — конечно, нет. Не стану притворяться. Но если ты хочешь сказать что-то приятное...

— Думаю, я могу сказать кое-что приятное. Ты знаешь фермера Чудли?

— Слышала фамилию. У него поля за городом, да?

— Ага. В общем, я ходил к нему утром, мы провели вместе три часа и под конец договорились, что я куплю у него три акра у тропы, ведущей к Сент-Глувиасу. А там я собираюсь построить дом!

Клоуэнс некоторое время молчала.

— Стивен, ты и правда меня удивил.

— И порадовал?

— Очень порадовал. Ты ничего об этом не рассказывал!

— Хотел сделать грандиозный сюрприз. Еще я побывал у каменщика в Глувиасе, его зовут Джаго. Он сказал, что может приступить к кладке фундамента в следующем месяце!

— А ты решил, каким будет дом — какого размера, сколько комнат и так далее? Потому что...

— Конечно, не решил. Это решать тебе, нам вместе.

Радость от этой новости притупила боль, но боль никуда не делась.

— Там должно быть место для полудюжины слуг, — сказал Стивен. — А еще конюшня, просторная конюшня. Конечно, для начала у нас будет мало слуг и лошадей, но нужно позаботиться, чтобы для них нашлось место в будущем.

— И кто за это заплатит? Мы можем себе это позволить?

— Доступный мне кредит в банке Уорлеггана составлял две тысячи, но недавно его подняли до трех. «Адольфус» обошелся мне в тысячу семьсот пятьдесят гиней, а починка и оснащение — всего в две сотни. «Шасс-Маре» и «Леди Клоуэнс» в следующем квартале принесут неплохую прибыль, так что у меня есть свободные деньги, чтобы подарить моей нареченной дом — конечно, недостойный ее, потому что любой будет ее недостоин, но такой, который она бы не постыдилась назвать своим домом!

Долой печаль, нужно порадоваться вместе с любящим мужем, который так многое для тебя делает, щедрым не на красивые слова, а на поступки и заботу. Гордый муж, которым можно гордиться. Любящий муж и лгущий муж. Почему второе значит не меньше первого?

— Стивен, — сказала она, — это так мило с твоей стороны. Я... очень рада. Правда. Не знаю, что еще сказать. Это... это странное событие, которое сегодня произошло. Я просто... просто не могу проглотить его, как устричный сок для излечения анемии. Это случилось, и мне очень жаль.

— Мне тоже.

— Но я надеюсь, что через пару дней всё будет выглядеть по-другому. И завтра, или когда ты пожелаешь, я взгляну на планы нового дома. И сделаю это с радостью.

Они продолжали лежать молча, пока догорали свечи. На шторах снова отразился свет с улицы. Стивен поднялся и выглянул в окно.

— Что там такое? — спросила Клоуэнс.

— Костер на пристани. Было бы странно, если б в такую погоду что-нибудь загорелось.

Он снова лег и задул свечи.

— Теперь спать?

— Сколько тебе лет, Стивен? — спросила она.

— Тридцать семь.

— Ясно.

— Я сбросил себе три года. Казался себе слишком старым — слишком старым для тебя.

Они долго молчали.

— Ты спишь? — спросил Стивен.

— Нет.

— Знаешь, всё это случилось, потому что я слишком сильно хотел быть с тобой. С тех пор как я решил, что ты меня любишь, я боялся тебя потерять, потерять эту любовь. Я бы сделал что угодно, чтобы тебя получить. Что угодно, чтобы тебя удержать.

— Что ж, ты меня получил. Как бы то ни было. И теперь этого не изменить.

— А ты хотела бы?

— Нет.

— Это делает меня самым счастливым человеком на свете.

— Стивен, не могу назвать себя самым счастливым человеком на свете, но не знаю, как это объяснить. Может, стоит пока это оставить и постараться поспать.

— Всё дело в том, — сказал он, — что я недостаточно хорош для тебя. Я знал это со дня нашей встречи.

— Не стоит повторять это так часто.

— Почему?

— Я могу тебе поверить.

Он хохотнул.

— А теперь ты вылитая мать.

— В каком смысле?

— Остроумная. Насмешливая. Даже когда я тебе не нравлюсь.

Нравиться? Любить? Да, тут есть разница. Случайно или осознанно, но он выбрал верное слово.

— Доброй ночи, Стивен.

— Доброй ночи, любимая.

III

На следующий день Кэл Тревейл принес письмо от ее матери с сообщением, что в понедельник они все уезжают из Нампары в Париж. Поскольку время поджимает и нужно много всего успеть, никто из них не сможет приехать проститься. Не могла бы она приехать в Нампару в среду или в четверг и остановиться на ночь, чтобы они рассказали о своих планах? Естественно, если Стивен свободен, они будут рады видеть и его. Кэл доставил такое же письмо тетушке Верити и сказал, что зайдет за ответом через час.

Клоуэнс сказала, что ему нет нужды возвращаться, и нацарапала записку с согласием. Она быстро выяснила у Стивена, что тот поехать не сможет.

Клоуэнс отправилась в Нампару в среду утром и к тому времени больше не видела Джейсона Каррингтона.

Глава четвёртая

I

В Бельгии сыпал снег. С тех пор как прапорщик 52-го Оксфордширского полка Полдарк привез молодую жену из Грейвзенда в Антверпен, а оттуда в Брюссель, стояла ненастная ветреная погода. Переправа прошла без особых трудностей; море окутал непроглядный холод серого неба; и похоже, с того времени и стал падать легкий снежок.

Они прибыли в казарму Джереми, но быстро переехали в маленькую, но приятную комнату на улице Намюр. Служебные обязанности Джереми в мирное время носили условный характер: редкие занятия по строевой подготовке и военной стратегии, иногда визиты и кое-какие поручения старших офицеров. В остальном у них всё складывалось отлично, они ходили на частые балы и званые вечера, познакомились с другими английскими семьями, прибывшими сюда, потому что кто-то из семьи носил военную форму; ездили в Суаньский лес в нескольких милях к югу от города, читали, беседовали, ходили по магазинам и предавались любовным утехам.

Они отдавались друг другу со всем пылом новобрачных и примесью еще какого-то чувства. Четыре года назад Джереми убегал от таможенников, и его укрыла эта властная девушка. И с той поры стала для него единственной. Беззаветно преданный ей, как одержимый, он перестал замечать других женщин. Такая губительная и невыносимая любовь встречается редко, а он страдал от неразделенной любви свыше четырех лет.

И тогда, окончательно потеряв всякую надежду, Джереми решил последовать безумному отцовскому совету и напоследок увидеться с Кьюби. Как вор, он забрался ночью к ней в замок и каким-то непонятным образом убедил ее, сам до сих пор не понимая, как ему это удалось, уехать вместе с ним. И она уехала. Они сбежали, как в средневековом рыцарском романе, и Кьюби сознательно отдалась ему до свадьбы. Сбылась его мечта; порой ему не терпелось увидеть ее, чтобы удостовериться — это не сон, а холодный и циничный реальный мир.

Что касается Кьюби, то после отказа Валентина от брака с ней, она смирилась с мыслью навсегда остаться старой девой и даже посчитала, что счастлива жить с матерью, сестрой, братом и двумя его детьми в прекрасном замке, строительство которого все еще не завершено; и тут перед ней предстал высокий офицер, повзрослевший и более уверенный в себе, и внезапно на нее нахлынуло сильное чувство, влечение, которого она прежде не ощущала, едва осознавая или успевая сообразить, что оно значит... Кьюби не мучилась сомнениями, разочарованиями, внезапными прозрениями. Порой она вспоминала оставленную в Каэрхейсе семью, но только как тень прошлого.

Словно в ее характере столкнулись все чувства, эмоции, невольно сдерживаемые здравым смыслом, поэтому прежде ее не взволновала мысль о свадьбе с Валентином, обаятельном юноше, который ее не любил, и лишь совсем немного всколыхнуло обожание Джереми, желающего только ее на всем белом свете.

Плотина чувств вовремя прорвались, к счастью для Джереми и благодаря ему. Прорвалась окончательно — единожды поддавшись чувствам, Кьюби уступила им дорогу. Она с радостью дарила свое прекрасное тело мужу по первой же прихоти, то целомудренно, то вызывающе, то исступленно, в зависимости от настроения. Они предавались любви до полного изнеможения. Но не насыщались друг другом.

Они прекрасно ладили, пылко, радостно, ничего не скрывая. Джереми не видел в ней ничего дурного, как и она — в его поступках. Даже появление Лизы Дюпон, его бывшей любовницы, не омрачило настроения. Эта интрижка случилась, когда Джереми утратил все надежды на Кьюби. Теперь он даже не смотрел на Лизу, и после второй встречи та пожала плечами и спокойно отошла прочь.

— Милая девица, но, по-моему, станет толстушкой, — сказала Кьюби. — Я счастлива, что ты выбрал меня.

Они жили прекрасно. У Джереми лежали деньги в брюссельском банке — следствие той авантюры, о которой он старался не вспоминать, а когда они закончились, он взял кредит. Кьюби, умудренная горьким опытом расточительства брата, стала экономить, но Джереми сказал, что скоро получит деньги за счет прибыли от Уил-Лежер, и можно покупать в кредит, в расчете на то, что они оплатят счета, когда Джереми покинет армию.

Когда это случится? Довольно скоро, думал он. В условиях мира во всей Европе полки, скорее всего, распустят, хотя до него доходили слухи, что союзники не сошлись во взглядах на Венском Конгрессе, и не исключено, что британское правительство решит пока оставить войска в Европе. Предпочтительно остаться до октября, тогда он отслужит два года. И если все пойдет хорошо, он сможет продать свой офицерский чин, хотя этот полк не самый привлекательный, и вернуться в Корнуолл к Рождеству.

Тем временем жизнь в Брюсселе протекала славно.

Невзирая на то, что она редко вспоминала о прошлой жизни, Кьюби слегка омрачало отсутствие вестей из Каэрхейса (ни слова), поэтому, когда она получила письмо, то нервно сломала печать и поднесла бумагу к окну, чтобы прочесть. Его послала мать.

Моя дорогая дочь!

Не знаю, что побудило тебя сбежать из дома обманным и тайным путем. Мы с твоим братом, не говоря уже о Клеменс, страшно расстроились, по-настоящему горевали по поводу обстоятельств твоего побега. Письмо, что ты оставила, ничего толком не разъяснило, в нем сказала, что сама не можешь понять этот поступок. И твое последнее письмо, хотя и более подробное, мало что прояснило.

Не думаю, что из-за каких-то поступков или слов мы могли утратить твое доверие. Ты убедила нас, что счастлива дома и рада предстоящему браку с Валентином Уорлегганом. Когда все сорвалось, пусть и не по нашей вине, ты не расстроилась, в отличие от нас, и стала ждать, пока не подвернется подходящая партия.

Вместо этого ты выбрала мистера Джереми Полдарка. Приятный юноша и джентльмен. Он произвел весьма отрадное впечатление, когда приходил сюда, и мне известно, что Клеменс очень хорошо о нем отзывается.

Я, как и все мы, желаю тебе только огромного счастья. Вы будете жить в Брюсселе? У нас, как тебе известно, остались печальные воспоминания о Валхерене, где погиб твой брат. Какое огромное облегчение, что война наконец окончена, и если победители не рассорятся, можно надеяться на продолжительный мирный период.

Огастес в Лондоне, все так же служит в Казначействе, и я написала ему о твоем замужестве. Полагаю, Джон в этом месяце отправится в Лондон, как того требуют кредиты и другие дела. Здесь очень сыро, начиная с самого Рождества, безветренно и уныло, расцвели примулы и камелии.

Твоя любящая мать,

Франсис Беттсворт

Кьюби прочитала письмо дважды, а потом передала Джереми. Тот погрузился в чтение на пару минут, а затем с улыбкой вернул ей письмо.

— По-моему, ты уже на полпути к прощению.

— Пришло еще вот это, — произнесла Кьюби и передала ему клочок бумаги.

Там было написано:

Дорогая-предорогая Кьюби, милый Джереми, как же я вам обоим завидую!

С любовью, Клеменс.

II

По всей видимости, Генриетта Кемп сумела преодолеть вечное недоверие к французам и недовольство вырождением их столицы, за сутки обдумав и приняв приглашение Росса, и на рассвете следующего понедельника они впятером выехали из Нампары и потряслись по грязной дороге в Лондон. Они поселились в привычных апартаментах Росса на Георг-стрит в районе Адельфи. Росс сообщил в письме премьер-министру об их прибытии в столицу, и тот пригласил его к себе в Файф-хаус в десять утра субботы. Вечером в пятницу Росс повел Демельзу и Изабеллу-Роуз в припорошенный снегом театр «Друри-Лейн».

Они посмотрели комедию Томаса Мортона «Город и деревня» с мистером Эдмундом Кином в роли Рубена Гленроя, а потом музыкальную пьесу «Рубины и бриллианты». Росс втайне считал эти пьесы довольно убогими, но жене они понравились, а восхищение Изабеллы-Роуз позабавило обоих — глаза дочки сверкали подобно бриллиантам. Она восхищенно сцепила руки и светилась удивительной радостью. Словно ей, как Жанне Д'Арк, явилось видение, правда, не святое, а жизнь, воплощенная на сцене, среди мишуры. Спектакль ее поглотил. Она затерялась в блестках, свечах, пудре, краске, духах, репликах, произносимых неестественным голосом, во всей этой грандиозной и восхитительной выдумке.

В самом конце, когда они собрались уходить, кто-то окликнул Росса:

— Капитан Полдарк!

Это был крепкий и хорошо одетый молодой человек с резкими чертами лица. Он улыбнулся. Затем посмотрел на Демельзу.

— Миссис Полдарк. Какая приятная неожиданность. Эдвард Фитцморис. Вы помните...

— Разумеется, — ответила Демельза. — Как вы поживаете, лорд Эдвард? Вы, наверное, не знакомы с нашей младшей дочерью, Изабеллой-Роуз?

Они беседовали, одновременно продвигаясь с толпой к выходу. Поскольку Демельза не видела его с того дня, когда Клоуэнс ему отказала, то уж было подумала, что может возникнуть некоторая натянутость, как тем утром, когда они покинули Бовуд, но Эдвард явно уже давно оправился от разочарования. Он наверняка понял, с долей сожаления размышляла Демельза, что это к лучшему, и необузданная вольнолюбивая белокурая девица из Корнуолла никогда не привыкнет к блестящей, но ограниченной светской жизни, которую он ей предлагал. Теперь она жена молодого моряка-предпринимателя, живет в небольшом домике в Пенрине и выглядит (Демельза вспомнила ее последний визит в Нампару) менее оживленной, чем обычно, с кругами под глазами.

Само собой, вскоре прозвучал вопрос. Уставившись на скопление экипажей, Эдвард Фитцморис спросил, как поживает их старшая дочь. Она замужем? Что ж, это ведь неудивительно, верно? И счастлива? Хорошо, замечательно. Что ж, они провели чудесную неделю в Бовуде. Жаль, что вас там не было, сэр. И еще одна милая дочурка! Сколько ей? Пятнадцать?

Демельза улыбнулась Белле, которая сверкнула глазами в сторону Эдварда, а затем многозначительно улыбнулась матери, чтобы та продолжила игру.

Как здоровье леди Изабел? А лорда и леди Лансдаун? Его брат и невестка чувствуют себя хорошо. У них теперь двое сыновей, знаете ли. Тетушка Изабел переболела подагрой, но теперь совсем поправилась. У нее новая слуховая трубка, которая, как утверждалось, лучше усиливает звук, нежели предыдущая, хотя он не замечает разницы. Нет, он все еще не женат, но занят по горло в парламенте и другими общественными делами.

— Может, заглянете к нам с тетушкой на следующей неделе на чай в особняк Лансдаунов? Генри и Луиза в стране, но...

— Это очень любезно с вашей стороны, — ответил Росс. — Но мы направляемся в Париж. Скорее всего, в понедельник.

— В Париж? Я там был в октябре. Прекрасная мысль. Едете отдыхать, я полагаю?

— Да, отдыхать.

— Где поселитесь?

— Нам все организовали.

Фитцморис заметил нерешительность, с которой Росс отвечал на предыдущий вопрос, поэтому, чуть улыбнувшись и приподняв бровь, взглянул на него и не стал больше расспрашивать.

— Вы с удивлением отметите необычность города, миссис Полдарк. В каком-то смысле он старомоден по сравнению с Лондоном, как будто долгие годы войны затормозили его развитие. Город весьма суровый, но много приятных людей. Если вы не торопитесь, капитан Полдарк, позвольте дать вам имена пары моих друзей, которые будут рады познакомиться с вами и с удовольствием покажут в Париже все, что пожелаете.

— Благодарю. Я вам очень признателен.

— И не забудьте взять в поездку ножи и вилки. Во Франции они ценятся на вес золота по причине нехватки стали и прочих металлов.

Они разошлись через несколько минут, и как только оказались подальше от чужих ушей, Белла воскликнула:

— Какой прекрасный мужчина!

— По-моему, у Беллы входит в привычку находить всех мужчин прекрасными, — сказал Росс.

— Ой, папа, ты иногда такой гадкий! Но ведь он милый, правда?

— Очень приятный человек, — согласился Росс. — Побольше бы таких.

— Совершенно согласна, — прибавила Демельза.

III

Последний раз Росс встречался с графом Ливерпулем на Даунинг-стрит, но сегодня поехал в Файф-хаус, личную резиденцию премьер-министра, построенную около века назад в старом частном саду Уайтхолла. Его пригласили к премьер-министру минута в минуту, как только пробили часы в зале.

Лорд Ливерпуль, сидевший у камина, поднялся, чтобы поприветствовать его, и произнес:

— Хорошо, что вы пришли, Полдарк. Вы, конечно же, знаете Роберта Мелвилла.

Росс обменялся рукопожатиями с мужчиной чуть моложе его самого, высоким, с плотно стиснутыми губами и волосами с проседью.

— Да, разумеется. Как поживаете, Мелвилл?

Роберт Дандас был другом Питта и решительным сторонником лорда Ливерпуля. В 1811 году он унаследовал от отца титул, а на следующий год Ливерпуль, сформировавший свое первое правительство после убийства Спенсера Персиваля, назначил Мелвилла Первым лордом Адмиралтейства. Насколько было известно Россу, он все еще занимал этот пост. Можно только догадываться, почему он здесь...

— Возможно, вы решили, что у Адмиралтейства есть свой интерес в этом деле, но это не так, — сказал лорд Ливерпуль, положив конец его домыслам. — Но лорд Мелвилл помогал мне во многих ситуациях, касающихся Франции, и я позвал его как старого друга, чтобы он встретился с вами и послушал наш разговор. Как вы наверняка уже поняли, дело не касается Кабинета министров, вы отправитесь как мой личный представитель. Но если возникнут какие-то ситуации, о которых вы захотите доложить во время моего отсутствия, лорд Мелвилл выступит моим заместителем.

— Я был бы счастлив узнать, о каких именно ситуациях должен вам докладывать, милорд, — ответил Росс.

Ливерпуль позвонил в колокольчик.

— Не хотите ли бокал бренди, чтобы согреться?

— Благодарю.

— В Корнуолле идет снег? — спросил лорд Мелвилл.

— Нет, только дождь — очень сильный.

— Вы, должно быть, совершили длинное и утомительное путешествие. Оно занимает три дня?

— Именно так. Но я всё равно намеревался вскоре вернуться в Лондон. Палата общин ведь уже собралась?

— С прошлого четверга, — ответил Ливерпуль. — Но там нет такого неутомимого человека, как вы, Полдарк.

— Я далеко не всегда таков, — заметил Росс, — но слышал, что готовится билль о зерне, и собирался выступить против него.

Возникла пауза, когда вошел слуга и поставил поднос на столик. Росс отвлекся на несколько секунд, любуясь гобеленами, сделавшими известными и дом, и его хозяина.

— Несомненно, мы обсудим билль о зерне чуть позже, — сказал лорд Ливерпуль. Но сейчас, возможно, не время. Разумеется, я знаю, что вы симпатизируете реформам... Кстати, вы в курсе, что Каннинг благополучно добрался до Лиссабона?

— Да, я получил от него весточку две недели назад. Он писал, что слег в постель с подагрой, а потому еще не приступил к своим обязанностям. — Росс почувствовал боль в лодыжке. — Что до реформ, милорд, как вы и сказали, сейчас, возможно, не время их обсуждать, но, признаться, я разочарован и подавлен тем, что со времени провозглашения мира не произошло никаких улучшений в условиях жизни Англии.

— Мы действуем, но медленно, — заметил Мелвилл.

— Многие из тех, кто поддерживает это правительство, — сказал Росс, — как и я, считали, что сколько-нибудь серьезные реформы должны подождать до свержения Бонапарта. Кажется, это Уиндхем сказал: «Кто же станет чинить дом в тайфун?». Да и Питт, разумеется, свернул свои реформы именно из-за войны. Но теперь... Теперь их точно стоит возобновить. Труженики и в полях, и на фабриках должны получить возможность жить порядочной, честной жизнью. А не страдать от голода посреди чужого изобилия.

Они отхлебнули бренди. Росс заметил, что его высказывание не встретило особого одобрения.

— Поверьте, — сухо заметил Ливерпуль, — я и сам не удовлетворен условиями в нашей стране, и, если позже вы захотите внести свой вклад в сессию парламента, то сможете ненадолго вернуться. Вас будут держать в курсе. Естественно, билль о зерне не представят раньше конца марта, и не сомневаюсь, он вызовет споры и обсуждения по всей стране. В то же время, глядя на международные отношения, мы видим другие проблемы.

— Вот почему я должен в такой спешке отправиться в Париж?

Лорд Ливерпуль моргнул одним глазом.

— Не в спешке. Но сейчас вы нужны мне там.

— Могу я спросить зачем, милорд?

— Как я уже говорил при нашей последней встрече, за последние десять месяцев во Францию вернулось больше ста пятидесяти тысяч военнопленных из России, Пруссии и Англии. У многих из них остались очень неприятные воспоминания о противниках, и теперь они жаждут возможности отомстить. В то же время, прибытие такого количества aristocratic émigrés [3] вызовет расслабленность, разбавление великолепной армии Бонапарта за счет восстановления юнцов и стариков в должностях, которые они получат исключительно по праву рождения и благодаря иным привилегиям. Все это приведет к негодованию и беспокойству.

Росс наклонил голову.

— Да, безусловно.

— Но я не говорил вам, — добавил лорд Ливерпуль, — что в октябре я отправил своего брата, полковника Дженкинсона, на задание, которое, по задумке, походило на ваше. Его прикомандировали ко Второму пехотному корпусу генерал-лейтенанта, графа Рея в Валансьене. В своих донесениях он говорил о тревожном уровне недовольства во французской армии.

— И как он описывал это недовольство?

— По его словам, армия кишит тайными обществами. Многие из них бонапартисты, ставящие своей целью свергнуть Людовика — правда, не вернуть Наполеона, а посадить на трон его сына. Другие поговаривают о герцоге Орлеанском. Многие из высшего офицерского состава, как он говорит, роялисты, но рядовые не могут принять Людовика и то, что они называют его коррумпированным двором.

— И чем же, по вашему мнению, я могу быть полезен?

— Отчеты моего брата крайне мрачны и слишком отличаются от тех, что поступают от нашего нового посла, лорда Фицроя Сомерсета, который более восторженно докладывает об отношении к Бурбонам. Сомерсет, конечно, очень юн — он хоть и бравый военный, но не слишком разбирается в дипломатии и иностранных делах.

— Как и я, — вставил Росс.

— Как только Бонапарт отрекся, — продолжил Ливерпуль, — мы сделали, полагаю, все возможное, чтобы вернуть Францию на путь взаимопонимания с другими странами. Одна из самых главных целей нашей политики — видеть Францию стабильной и сильной. В противном случае баланс сил слишком сильно сместится в пользу России или Пруссии. А тем временем, в Вене Талейран от имени Франции ходатайствует об урегулировании таких трудноразрешимых вопросов, как независимость Бельгии и границы Франции на Рейне. Если во время работы Конгресса Франция погрузится в анархию или гражданскую войну, это станет чудовищной неудачей не только для него или нашей политики, но и для будущего мира в Европе.

Россу налили второй бокал бренди. Мелвилл улыбнулся.

— Больше никакой контрабанды, Полдарк, — сказал он, разглядывая свой бокал на просвет, — честь по чести доставляется из Арманьяка с уплатой всех пошлин.

— Кажется, вы считаете, что каждый корнуоллец в душе контрабандист, — заметил Росс.

— А разве нет? Я побывал там лишь однажды, и у меня осталось ощущение, что пристрастия тамошних жителей... Неординарны.

— И именно поэтому вы отправляете меня в эту... Эту неординарную миссию?

— Я отправляю вас, — отрезал Ливерпуль, — памятуя о значимых услугах, которые вы оказали Короне, особенно о последней миссии в Португалии, когда вы не единожды послужили стране.

Росс потягивал арманьяк, за который уплатили все пошлины. Он как будто слушал речь Каннинга.

— Вы хотите, — поинтересовался он, — чтобы я присоединился к вашему брату, милорд?

— Нет. Я отправил его на юг, чтобы он прощупывал почву в Марселе, а затем поехал в Бордо. Разумеется, там к королю относятся куда благосклоннее, чем в Париже. Но мне нужно второе мнение, мнение другого рода. Мне нужен человек, не настолько связанный со мной и, следовательно, менее официальный. Кто-то, проводящий отпуск в Париже и общающийся с офицерами в непринужденной обстановке. Ваш отнюдь не беглый французский станет преимуществом. А то, что вы привезете с собой семью, развеет подозрения.

— Обширное задание, — заметил Росс.

— Именно.

— И непростое.

— Вы так считаете?

— Вы же помните, милорд, что генерал Веллингтон не одобрил моего присутствия в Буссако: ему казалось, что я — наблюдатель, посланный членами Кабинета, настроенными против него.

— Помню. Но ведь вы доказали обратное.

— Да, но он все равно относился ко мне без особой благосклонности. Будет жаль, если Фицрой Сомерсет решит, что меня послали отслеживать, как он ведет дела!

Лорд Мелвилл протянул ноги к огню. Он начал набирать вес.

— Роберт говорил мне, что вы друг Фицроя Сомерсета.

— Это преувеличение. Мы трижды встречались. Но думаю, он относится ко мне по-дружески, как и я к нему.

— Тогда не думаю, что... Надеюсь, я буду прав, если скажу, что никто не просит вас докладывать о решениях нашего посла. Вас просят составить собственное мнение о состоянии дел во Франции. У нас противоречивые сведения, и нам нужен еще один взгляд. Вот и все. Я прав, Роберт?

— Да, — произнес второй Роберт, — именно этого я и хочу. — На самом деле, — заметил Мелвилл, — вас просят всего лишь провести отпуск в Париже, как делают сейчас многие другие богатые и титулованные англичане. Составьте свое мнение и дайте нам знать о нем. Думаю, это соблазнительная перспектива.

— Так и есть, — согласился Росс. — Но прежде чем я уеду, милорд, не могли бы вы сообщить мне об аргументах в пользу билля о зерне? Я знаю лишь тех, кто выступает против него, а, возможно, стоит оставаться непредвзятым.

— С удовольствием, — согласился Ливерпуль. — Обещаю предоставить список аргументов до вашего отъезда. Но прежде всего, пожалуй, вам стоит понять, что если другие страны не заботятся об интересах крестьян, нам тоже не стоит за это браться.

— Я беспокоюсь не о владельцах ферм, а о поденщиках как из деревень, так и из городов.

— Именно так. Именно так. Конечно, обеим сторонам есть что возразить...

Часы снаружи пробили половину, и почти сразу же к ним присоединились маленькие серебристые, стоящие на камине. Часы его сиятельства явно шли правильно.

— Когда, по-вашему, мы должны выехать?

Глаз Ливерпуля снова дернулся.

— Полагаю, завтра вечером. Утром принц-регент возвращается из Брайтона, и вы должны повидаться с ним перед отъездом.

Росс не сдержал удивления:

— Он тоже знает об этой миссии?

Повисла тишина. Мелвилл вновь наполнил бокал Росса.

— Не то чтобы знает, — объяснил Ливерпуль. — Но я попросил его даровать вам титул баронета. Полагаю, это необходимая часть нашего предприятия.

IV

— Что?! — вскрикнула Демельза. — Что, Росс? — К счастью, дети гуляли с миссис Кемп, иначе их бы испугал крик матери. — Ты... Они... Они хотят, чтобы ты... Ох, Росс. Ох, Росс. — Она схватила его за руки, притянула к себе и поцеловала. — Но ты же отказался! Сказал, что отказываешься! Тогда в Нампаре, в тот вечер, когда ты впервые рассказал мне об этом. Ты сообщил, что отказался...

— Я прекрасно помню, что сказал! — рявкнул Росс. — Что сказал тебе и ему! Разумеется, я отказался тогда, отказался и сейчас! Не хочу никакого незаслуженного титула! У него создалось какое-то глупое представление, что мне чрезвычайно важно согласиться. Так считает и Мелвилл. Они говорят, убеждают, что обычный капитан в Париже, где полно титулованных особ, не годится для их целей. У Мелвилла есть список офицеров французской армии. Практически каждый из них — граф или барон. Даже рядовые, выслужившиеся при Бонапарте, имеют титул — то есть те, которые не рождены герцогами и князьями! Боже мой, знать бы заранее, во что я...

Она поцеловала его в уголок губ.

— Ты бы отказался ехать?

— Да!

— А сейчас?

Росс резко расцепил ее объятия, отошел к окну и выглянул на улицу, припорошенную снежком, посмотрел сначала на торговку апельсинами, затем перевел взгляд на другую, с капустой в тележке. Он молчал и думал о разговоре с Кэролайн Энис сразу после Рождества. Она тогда сказала:

— Слышала, тебе предложили титул.

— Да.

— И ты отказался?

— Да.

— А каковы причины твоего отказа?

Росс объяснил. Кэролайн слушала его с тем особым очаровательным вниманием, предназначенным только для него, с искоркой юмора, притаившейся в глазах.

— Мой дорогой Росс, а вдруг ты все же ошибаешься?

— Если ты считаешь мои доводы ошибочными, значит, таковым же и считаешь мое решение.

— Ты живешь в выдуманном идеальном мире, Росс, где титулы упразднены. Но такого мира не существует, в отличие от титулов. И порой они приносят пользу. Вот этот титул, если он передается по наследству, может когда-нибудь принести пользу Джереми, если тебе он не нужен.

— Пусть он живет своей жизнью. Люди должны полагаться на собственные силы.

— Разумеется. Но ведь когда ты покинешь этот мир, то оставишь ему и другим детям в наследство шахты, дом, хозяйство? Их ведь не раздадут беднякам. Что же тогда неприятного в том, чтобы оставить в наследство титул?

Он хмыкнул.

— Ты рассуждаешь, как стряпчий.

— Ничего подобного, я рассуждаю так из любви. И подумай, как обрадуется Демельза.

— Демельза? Что за вздор? Да ей противна сама мысль! Она отказалась.

— Само собой, отказалась, когда узнала о твоем отказе. Но она отнесется с восторгом, может, и не к тому, чтобы зваться леди Полдарк, а когда тебя станут называть сэром Россом! Спроси у любой женщины. У любой. Я не шучу. Уверяю тебя.

***

Он вспоминал об этом разговоре этим утром в кабинете лорда Ливерпуля, мучаясь сомнениями. Если он снова откажется, то миссию отменят? Вряд ли. Они это подразумевали и, получается, блефовали? В конце концов он решил не поддаваться на их блеф.

Он отошел от окна и тронул Демельзу за руку.

— Мне не следовало раздражаться.

— А что, если следовало? — спросила Демельза. — Глупости. У тебя есть причина раздражаться, Росс.

— Но не на тебя.

Она отбросила кудряшку, лезущую на глаза.

— Почему же не на меня? Да, тебе следовало сердиться на меня, потому что я не вижу особого вреда в этом незначительном титуле. Ведь «сэр» — это всего лишь незначительный титул? Разве мы обязаны его использовать по возвращении в Корнуолл?

— По-моему, тебе придется, — ответил Росс. — Леди Полдарк.

Она поднесла ладони к лицу.

— Египетские боги! Да!

— Именно эти слова я от тебя услышал, когда впервые увидел. Лет тридцать тому назад, верно?

— Какие слова?

— Египетские боги. Ты пожаловалась на тех пьяных хулиганов, которые отрезали Гаррику кончик хвоста!

— Мать честная, они ведь правда отрезали! Росс... — она запнулась.

— Что, дорогая?

— Сколько же всего со мной случилось за это время.

— С нами обоими многое случилось. Я повстречал тебя, будучи пьяницей и почти разоренным мелким помещиком. Ты и представить не могла, какую партию словила!

— Ничего я не ловила, — возразила Демельза.

Росс почесал нос.

— А я вот тогда не ведал, как мне повезло. Боже всемогущий, счастливейший день моей жизни.

Наступила тишина, Росс молча наблюдал за торговкой капустой. Когда он вновь отвернулся от окна, то удивился, увидев жену в слезах.

— Демельза, что такое?

— Ты редко одариваешь меня комплиментами, Росс.

— Боже ты мой, ничего подобного! Я делаю это постоянно, просто ты забываешь!

— Я не забываю! Может, это не такие комплименты?

С внезапной нежностью, перекрывшей досаду и недовольство, он обнял жену, вытащил платок у нее из рукава и вытер слезы.

— Это всё чертовы делишки Каннинга, — процедил он. — Они с Ливерпулем учились в Оксфорде и с тех пор не разлей вода. Получив должность в Лиссабоне, Джордж заключил своего рода сделку с Ливерпулем, чтобы его сторонников в Палате общин вознаградили за верность. В ноябре Ливерпуль мне в этом признался! Борингдон стал графом, Хаскиссон стал главным уполномоченным по лесам, Левесон-Гоуэр стал виконтом. А теперь они на меня хотят это повесить!

— А разве... разве это так с-страшно? — всхлипнула Демельза.

— Ну-ну, успокойся, — утешал он, когда слезы снова полились. — Так нельзя. А если дети вернутся?

— Они пока не вернутся, — ответила Демельза, — потому что отправились к Тауэру.

— Долго они еще будут гулять?

— О, еще с часок, пожалуй.

— Отдайся мне.

Она вытаращила на него мокрые от слез глаза.

— О чем ты говоришь?

— А ты как думаешь? Ты мне нравишься, когда плачешь.

— Любовь моя, еще не время, так неподобающе, неприлично. Средь бела дня! У нас для этого целая ночь!

— Выражаешься прямо как Джуд.

— Не смеши меня, — она пыталась подавить икоту.

— Перестала наконец рыдать?

— Да.

— Прямо горючие слезы.

— Я знаю, отчего это, — продолжила Демельза, — получение титула ударило тебе в голову, и ты захотел уложить служанку. Но раз никого не оказалось под рукой, ты решил, что сойдет и женушка.

— Именно так, — согласился Росс, — все верно.

— И вообще, — продолжила она, — меня нисколько не волнует твой титул. А вот ты немного волнуешь.

— Расскажешь мне наверху, — посоветовал Росс.

— Ох, так значит, наверху, да?

Глава пятая

I

До Дувра они добрались в воскресенье и сели на десятичасовой пакетбот до Кале. Море слегка штормило, ветер был встречный, и плавание заняло шесть часов. Демельзу тошнило, Беллу и миссис Кемп тошнило, только новоиспеченный баронет и его сын чувствовали себя прекрасно.

***

— Итак, капитан Полдарк, пять лет прошло, верно? — спросил принц-регент.

— Ровно пять, сэр, в этом месяце.

— Тогда вы пытались вразумить меня по поводу блестящих способностей командующего в Португалии и моего долга по отношению к Англии.

— Я лишь ответил на ваши вопросы, сэр.

— А мне помнится не так. Совсем не так. Ну что ж, вразумляли вы меня или нет, но вы стали свидетелем, как Англия и ее принц-регент сохранили веру в миссию страны и освободили Европу от тирана!

— Безусловно, сэр. И вся Англия за это признательна.

— Кроме вигов, а? Кроме вигов.

Пять лет, подумал Росс, довольно мягко обошлись с предполагаемым Георгом IV. В тот раз он тяжело дышал, нетвердо держался на ногах и раздулся от излишеств роскошной жизни, которую этот представитель Ганноверской династии посвятил удовольствиям и потаканию собственным прихотям. Лишь пару раз Росс сумел заметить в этой груде жира проблеск живого ума. Теперь принц-регент выглядел не хуже, даже немного лучше. Возможно, его последние любовницы, склонные к более сдержанному образу жизни, пошли ему на пользу, по крайней мере, предотвратили быстрое ухудшение состояния. Старик, его отец, как говорили, сейчас уже осознавал только прикосновения и запахи и не мог самостоятельно передвигаться.

— А теперь мне сообщили, что вы едете в Париж с новым заданием. Что это за задание?

Столкнувшись с прямым вопросом, Росс немного подумал и ответил:

— Полагаю, меня направили наблюдателем, сэр.

— Как в Португалию, да? Значит, так и есть. У моего правительства, по крайней мере, у некоторой группировки внутри правительства, есть собственные идеи. Надеюсь, ваша миссия станет успешной.

— Благодарю, сэр.

Принц потеребил рукоять сабли.

— А верно ли, Полдарк, что вы имеете пристрастие к дуэлям?

Кто нашептал ему эти бредни?

— Ничего подобного, ваше высочество. Один раз в жизни мне пришлось драться на дуэли, и удовольствия я от этого не получил.

— Что ж, позвольте предупредить вас, друг мой. Парижане сейчас с ума сходят по дуэлям. Может, потому, что больше не дерутся на войне и пытаются выплеснуть избыток энергии другим способом, не знаю. Но они повсюду видят оскорбления, а если это случится, вас вытащат в шесть утра на какой-нибудь продуваемый ветрами пустырь, с пистолетами, секундантами и всем прочим, даже пикнуть не успеете. Вы хороший стрелок?

— Неплохой, я полагаю. Но не более.

— Что ж, ходите осторожно и избегайте темных углов. Лично я не терплю этот обычай, как не терпят его и английские законы, но французам это нравится.

— Я ценю ваше предупреждение, ваше высочество.

Принц хмыкнул.

— Странный народ эти французы, а? Ни сдержанности, ни чувства юмора. Помните бунт лорда Гордона? [4]

— Кажется, тогда я был за границей.

— Возможно. Это было тридцать пять лет назад, плюс-минус год. За девять лет до заварушки с Бастилией. Теперь уже и не вспомню, с чего всё началось.

Принц погрузился в собственные мысли, и Росс гадал, не забыл ли он о цели встречи.

— Надо полагать, это имело какое-то отношение к человеку по фамилии Гордон. В общем, в Лондоне творился ужас. Народ обезумел. Двери всех тюрем распахнулись настежь: Флит, Маршалси, тюрьмы Королевского суда. Заключенных освободили, прямо как в Бастилии. Некоторые винные фабрики подожгли — кажется, Лангсдейла, джин раздавали всем желающим. Говорят, люди валялись в канавах и лакали джин прямо из них. Всюду мародерство и поджоги. Мой отец — вы же знаете, он не тиран, но и не тряпка — в конце концов приказал вывести конную гвардию. Они разогнали толпу саблями и штыками. Погибло двести восемьдесят человек или около того. И человек тридцать вздернули. Практически мгновенно. Мертвых так и не нашли — их тела сбросили во Флит. Еще до зари поврежденные дома оштукатурили, а заляпанные кровью стены Банка Англии побелили. На следующее утро стояла тишь. Никто не требовал расследования, ни парламент, ни народ. А ведь эти события были куда более кровавыми, чем взятие Бастилии. Но привели ли они к двадцати годам революции и жаждущему крови диктатору? Нет. Всё было кончено за одну ночь. Полагаю, у Англии больше благоразумия.

— Похоже на то, — согласился Росс.

Принц снова взвесил в руке саблю и зевнул.

— Что ж, а теперь вам лучше опуститься на колено, сэр. Таковы традиции, знаете ли. Ну, если ваша спина еще гнется... Не бойтесь, я не собираюсь рубить вам голову.

II

Когда переполненный пакетбот достиг Кале, началась суета и давка. Полдарки забронировали комнаты в самом крупном и известном постоялом дворе месье Дессена — утверждалось, что там сто тридцать кроватей и шестьдесят слуг. Хотя и немного запоздало, они собрались в гостиной своих апартаментов и позавтракали свежей макрелью, жареной олениной и чаячьими яйцами, запив всё это красным вином. Потом все отправились по постелям и забылись тяжелым, но беспробудным сном, невзирая на крики, топот ног и передвижения других прибывающих и отбывающих путешественников.

На следующее утро было необходимо получить новые паспорта, и когда с этим было покончено, а счета оплачены, пробило десять, и их уже ожидал дилижанс — две потрепанных и проеденных молью кареты, соединенные вместе и запряженные тройкой огромных тягловых лошадей, медленно вышагивающих по ухабистым улицам. Кучер оказался низким брюнетом в драном синем мундире, с бронзовыми серьгами и густыми усами. Форейтор — в длинной синей рубахе, кожаном фартуке и огромных грязных сапожищах, выглядящих так, будто он переходил гавань вброд. Карета с грохотом потащилась прочь из города. По-прежнему сыпал мелкий снег. Несколько часов проехали без остановок, не считая смены лошадей, миновали Булонь, Саме, Кормон и добрались до Монпелье, где Полдарки провели вторую ночь, а Беллу и Генри искусали клопы.

Генри, то есть Гарри, как его чаще называли, был спокойнейшим ребенком и очень напоминал Демельзе Клоуэнс в детстве. В нем не проглядывало нервное напряжение Джереми, ни постоянное бунтарство и самоутверждение Беллы. Но ему не понравились зудящие красные точки, и он ныл весь следующий день во время поездки, начавшейся в шесть утра и закончившейся в пять вечера в Амьене. Здесь постоялый двор оказался чище, а хозяин предложил лосьон для облегчения укусов.

Демельза не спала во время тряски и раскачивания на ухабах и смотрела в окно, сидя рядом с Россом, наблюдала и слушала, а иногда поеживалась, сунув руки под мышки, и пораженно вздрагивала.

— Я не понимаю ни слова, Росс, — сказала она. — Это хуже голландского. И они такие потрепанные! Видимо, война дорого им обошлась. Но какая страна! Совсем как Англия, разве нет? Совсем никакой разницы!

— А ты ее ожидала?

— О да! Это же Франция. Ты бывал здесь прежде и знаешь, как она выглядит. Но я ожидала, что местность за городом будет другой — другая ведь страна.

— Это и есть другая страна.

— Но если закрыть глаза, то можно подумать, что это Англия, только бедная часть Англии, совсем захудалая. Деревья такие же, но тоньше, и коровы такие же, но тоньше, и собаки такие же.

— Но тоньше?

— Ну да, именно так. И всё гораздо грязнее. Когда мы приедем в Париж?

— Думаю, часам к четырем.

Они проезжали по Шантильи, чудесной деревне с высокими деревьями вдоль дороги, и мимо возникающих среди густой темноты зимних лесов замками. Трясясь по дороге, они миновали целые поля с кривобокими кустами высотой не более двух футов, и Росс сказал, что это виноградники, потом подъехали к Сен-Дени, где остановились подкрепиться, а незадолго до темноты завидели грозные ворота Парижа.

Ворота обрамлял высокий деревянный забор под охраной солдат, нищие и мальчишки-оборванцы с интересом глазели на вновь прибывших, а неопрятные женщины кричали с порогов грязных хибар и деревянных лачуг.

Здесь изучили их паспорта, и они пересели в частный экипаж поменьше, поскольку дилижанс направлялся к Нотр-Дам. И снова они покатились по узким запруженным народом улицам — Лондон по сравнению с этим казался просторным. Заторы, шум и наседающая толпа между осыпающимися средневековыми домами, чьи силуэты пронзали темное небо. Дети-попрошайки бежали вдогонку за каретой, лошади пятились и скользили на подтаявшем снегу, переворачивались тележки, в переполненных тавернах возникали драки, воняли открытые сточные канавы, кругом злобная солдатня и нищие, нищие повсюду, и тут, довольно неожиданно, карета миновала самое неприятное место старого города и выехала на обширное открытое пространство — площади Согласия.

— Белла, — сказал Росс, — именно здесь стояла гильотина. Видишь ограждение на том пятачке? Именно там умер король, прежний король, и все аристократы, а еще Дантон с Робеспьером, когда подошла их очередь, и многие тысячи других. Жаль, что ее убрали, но это одно из немногих хороших деяний Наполеона.

— Ох, какая жалость! — воскликнула Белла. — Мне бы так хотелось увидеть ее в действии.

— Кстати, клянусь Богом, он сделал не только это, — добавил Росс, оглядываясь вокруг после двенадцати лет отсутствия. — Это совершенно новый город! Вся эта часть. Вот Дуайт удивится, когда увидит.

III

Британское посольство располагалось на улице Фобур Сент-Оноре. Огромное красивое здание когда-то принадлежало принцессе Полине Бонапарт и лишь недавно перешло в руки британцев — его приобрел Веллингтон от имени британского правительства. Говорили, что за особняк заплатили почти миллион старых франков.

Они свернули к высоким открытым воротам, кучер переговорил с караульным, и лошади зацокали по двору, где справа находилась конюшня, а слева — нечто похожее на кухню. Затем Полдарки поднялись по великолепной изогнутой лестнице к парадной двери.

Измотанные после поездки, с двумя детьми и служанкой, они чувствовали себя грязными и потрепанными. Их поприветствовал хорошо одетый секретарь по фамилии Маккензи, а два лакея в алых ливреях и белых париках отвели наверх, в их комнаты, и отнесли багаж. Демельза как никогда в жизни чувствовала себя не на своем месте. С другой стороны, на миссис Кемп, все три дня жалеющей о том, что пересекла реку Теймар, особняк произвел впечатление и приободрил своим величием.

Именно на это и надеялась Демельза — усталость и неудобства прошедших двух недель быстро позабудутся. В их распоряжение предоставили две большие комнаты на втором этаже, плюс дополнительную гардеробную, если понадобится, и пока они осматривались и распаковывали сундуки и саквояжи, а еще один лакей разжигал камин, вошла худенькая привлекательная женщина лет двадцати и поприветствовала их. Это была Эмили, жена Фицроя, она принадлежала к семье Уэлсли-Поул и была племянницей герцога Веллингтона. За ней вошел и сам временный британский посол. Фицрой Сомерсет был молод, хорош собой, со свежим цветом лица, проницательными глазами и орлиным носом, как у его матери, в девичестве Боскауэн.

Позже они вместе поужинали и познакомились с герцогиней Веллингтон — довольно заурядной и похожей на старую деву дамой с землистым цветом лица. Вероятно, она была не старше Демельзы, но выглядела так, будто принадлежит к другому поколению. Оказывается, только вчера она получила известие о гибели любимого брата в бессмысленном сражении под Новым Орлеаном, состоявшемся уже после достигнутой договоренности о мире, и потому принимала мало участия в разговоре. Присутствовал также второй человек в посольстве, мистер Чарльз Багот.

Фицрой Сомерсет обменялся с гостями любезностями по поводу Треготнана и Фалмутов и заверил Росса, что совершенно оправился после ранения при Буссако, а также сказал, что следующим вечером устраивает прием, будут присутствовать различные персоны, с которыми Россу полезно встретиться. А леди Фицрой Сомерсет тем временем посоветовала Демельзе снять квартиру на улице Виль-Левек, неподалеку от посольства, но предложила им провести в посольстве еще одну ночь, чтобы было время для обустройства.

Вскоре дамы удалились, а трое мужчин перешли к портвейну.

Через несколько минут Сомерсет вдруг произнес:

— Я вскользь осведомлен о цели вашего визита, Полдарк, и всячески постараюсь вам поспособствовать.

— Благодарю. Какое облегчение, что вы знаете.

— Облегчение?

— Да. Если правительство посылает специального представителя, чтобы он докладывал лично, некоторые послы могли бы воспринять это как недоверие их собственным депешам. — Росс решил говорить начистоту.

Сомерсет улыбнулся, но довольно холодно.

— Ливерпуль — как старуха, везде видит подвох. Он и в Англии такой, не только здесь. Отсюда и его совершенно лишние репрессивные меры при первых признаках недовольства.

— Согласен. А что Франция?

— Что касается Франции, то, конечно, Бурбоны правят неуверенно. Да и как могло бы быть иначе? Такой динамичной стране правление старого подагрика, да еще навязанного извне, наверняка покажется унижением. Но я думаю, что крепкий французский средний класс, в особенности в провинции, уже устал от войны и кровавой резни и приветствует мир и возвращение мирной торговли, поскольку теперь может спокойно смотреть в будущее. Еще ведь и года не прошло! Дайте им время!

— Герцог тоже так считает?

— До своего отъезда герцог был чрезвычайно непопулярен, и думаю, его отъезд пошел только на пользу. Нельзя сказать, что непопулярным он стал по собственной вине, разве что не считая высокомерия, осмелюсь утверждать, но как военный представитель победивших держав он был постоянной причиной жалоб, и любое недовольство тут же переносилось на него, пусть и без причины. Я знаю, мое назначение временное, но надеюсь, что он не вернется до окончания Конгресса. И также надеюсь, что тактично назначат кого-то другого, совершенно нового, без атрибутов выдающегося генерала-победителя.

— А как вы считаете, французская армия лояльна королю?

Сомерсет потянулся за портвейном.

— Позвольте мне, сэр, — сказал Чарльз Багот, приподнимаясь.

— Вы поймете, что Ливерпуль никогда не полагался на депеши из посольства по поводу этих сведений. Он выпестовал армию осведомителей, которые шлют отсюда конфиденциальные отчеты. Не знаю, следует ли критиковать такой подход. Ливерпуль считает их необходимой ветвью правительства, но я не сомневаюсь, что в итоге он получает слишком много рапортов о состоянии умов во Франции. А по-другому и быть не может, ведь во Франции сколько французов, столько и мнений! В конце прошлого года полковник Дженкинсон, брат Ливерпуля, приехал в Париж и посетил другие города, и хотя я не видел его рапортов, но думаю, они были тревожными.

— И без причины?

— По моему мнению — да. И по мнению герцога. Слишком много разговоров о бонапартизме. Но на самом деле это слово используется как способ показать оппозиционную настроенность. Многие люди, использующие его, не хотели бы возвращения Наполеона. Но лорд Ливерпуль, как я сказал, за каждым кустом видит революционера, и подозреваю, его брат считает так же.

Росс подумал о том, что в Лондоне он пил французский бренди, а в Париже — португальский портвейн. Интересно, а что Каннинг пьет в Лиссабоне?

— Ваш завтрашний прием...

— Ах да. Вот что я вам скажу, друг мой, Париж — это сплошные приемы, танцы, опера, театры и множество разнообразных развлечений, несмотря на бедность, которая закралась повсюду. И завтрашний прием — один из многих. Но я устраиваю его главным образом для того, чтобы вы и леди Полдарк могли встретиться с некоторыми людьми, которые будут полезны вам в обществе и для других целей, а также, чтобы понять кое-какую политическую подоплеку.

— Здесь есть один человек, полковник де ла Блаш, — сказал Багот, — он говорит, что знаком с вами и хочет вновь встретиться.

— Не припоминаю никого... — озадачился Росс.

— Не уверен, что он с вами знаком, но думаю, вы знали его сестру или жениха сестры — графа де Сомбрея.

— Ну разумеется! Я буду рад с ним встретиться. Когда я был в Париже в последний раз, двенадцать лет назад, я пытался найти мадемуазель де ла Блаш, но не сумел.

— А что произошло с де Сомбреем? — спросил Фицрой Сомерсет. — К сожалению, я страдаю от одного недостатка — я слишком молод.

— Мы с де Сомбреем и еще многие другим принимали участие в англо-французском десанте на побережье Бретани, около Киберона. Это было в девяносто пятом году. Серьезная затея с большим конвоем британских кораблей, плюс намерение поднять восстание шуанов, годами ведущих партизанскую войну с якобинцами. Высадился большой отряд французов, подняли королевский флаг, но вторжение не удалось из-за недостатка организации и дисциплины. Генерал Лазар Гош возглавил армию республиканцев и победил. Гош дал слово сохранить жизнь всем сдавшимся, но Национальный Конвент поступил иначе, и около семисот человек, в основном аристократов, расстреляли. Лидеров вроде Шарля де Сомбрея казнили позже.

На некоторое время они замолчали.

— Это была последняя надежда Бурбонов, пока в прошлом году Наполеон не отрекся, — добавил Росс. — Если бы высадка удалась... А вместо этого мы еле унесли оттуда ноги.

— Я часто думаю, как это французам приходит в голову называть Британию «коварным Альбионом», — сказал Багот, — ведь не найти людей коварнее самих французов, в особенности по отношению друг к другу!

IV

Демельза еще не спала, когда вошел Росс, они лежали в постели и вели обрывочный разговор.

Он рассказал о том, что происходило внизу.

— Леди Фицрой Сомерсет — милая и приятная, правда? — сказала Демельза. — Насчет герцогини я не уверена. Очень напряжена. Она обожает герцога. Но, конечно же, гибель брата... Тебе не показалось, что у Гарри с утра был легкий жар?

— Меня это не удивит после такого путешествия. Ты взяла для него микстуру?

— Я дала ему кое-что. Миссис Кемп думает, что это зубы.

— Белла прекрасно вела себя за ужином.

— Росс, не знаю, было ли правильным ее приводить, но она так взросло выглядит, и к тому же это ее взбодрило. Леди Фицрой Сомерсет решила, что ей шестнадцать!

— Как и Эдвард Фитцморис.

Демельза зевнула и потянулась.

— Ну, вот мы наконец и в Париже! Среди этих лордов и леди я чувствую себя изнуренной.

— Ты ведь и сама теперь леди.

— Знаешь, — сказала она, теребя локон на лбу, — знаешь, я никак не могу себя таковой почувствовать, но здесь, в Париже, это не имеет значения! Мы живем здесь в мире притворства. Я могу легко притвориться леди Полдарк, это будет весело! Сделаю вид, будто привыкла к жизни в высокородном семействе. Но когда мы вернемся домой...

— И что тогда?

— Тогда... там... я всегда буду... всегда буду Демельзой Полдарк, миссис Росс Полдарк, как всегда была. И больше мне ничего не надо.

— В конце концов ты обнаружишь, что это одно и то же.

— Надеюсь.

Где-то снаружи часы пробили полночь.

Когда они вместе посчитали удары, Росс сказал:

— Я уже задумался, не теряю ли я здесь время понапрасну.

— Почему вдруг?

— Фицрой Сомерсет достаточно умен, несмотря на юность. И хотя он выражался очень любезно и дружески по отношению к нам, ведь мы всегда были друзьями, думаю, его раздражает, что Ливерпуль вечно шлет новых советников и шпионов. И я его не виню. В любом случае, он считает, что страхи по поводу недовольства во Франции сильно преувеличены. Как, очевидно, считал и Веллингтон, уехавший всего месяц назад. Его бодрые рапорты не убедили Ливерпуля, но премьер-министр, насколько я знаю, всегда опасался якобинцев, что в Англии, что во Франции. Мне следовало бы сделать в Англии нечто большее, чем просто обозначить протест против условий жизни народа, прежде чем поехать на это задание. Потому что революционером скорее делают условия, а не принципы. Ты знаешь, к примеру, что в Англии до сих пор действует «Акт об изменнических деяниях»? Он запрещает общественные собрания и наказывает за написание, печать и речи против правительства.

Демельза несколько секунд серьезно смотрела на него.

— Не вполне уверена, что поняла тебя, Росс.

— Разумеется, я знаю, что скажет Ливерпуль по поводу этого акта — пусть он и действует, но редко используется. Но само его существование — это постоянная угроза для тех, кто желает высказать свое мнение. А теперь еще билль о зерне! Я спрашиваю о том, что делаю — получил титул и прекрасное оплачиваемое путешествие в Париж, просто чтобы узнать о якобинских и бонапартистских настроениях во французской армии? Если бы я был более значительным человеком...

— То что?

— Если бы я был более значительным человеком, то решил бы, что меня хотят подкупить. Но раз это просто смешно — я не могу повлиять на мнение парламента, мое влияние просто смехотворно мало — то могу лишь предположить, что он вполне искренне послал меня сюда. Но кто знает, будет ли от этого толк.

— Сегодня лишь первый день, — сказала Демельза. — Мы здесь всего несколько часов. Поживем — увидим.

Глава шестая

I

Проснулись они поздно, никто их не разбудил. Позавтракали в своих комнатах с видом на широкие лужайки длинного бульвара с множеством экипажей, а потом слуга сопроводил их до квартиры на улице Виль-Левек. Она находилась на третьем этаже четырехэтажного здания и была просторной, светлой, со ставнями на окнах, защищающими от отсутствующего солнца, скудно обставленной и со сквозняками, несмотря на зажженные камины и двух лакеев, поддерживающих в них огонь. Фицрой Сомерсет накануне предупредил Демельзу, что «французы не вполне понимают, что для англичан означает камин».

Шелковые портьеры нуждались в стирке, по углам скопилась пыль, а местами висела паутина, к тому же в квартире было слишком много зеркал в позолоченных рамах. Но кухня выглядела чистой, кровати — вполне чистыми, и определенно хватало места для всех. Белла протанцевала по всей квартире, прыгая с ковров на наборный паркет и обратно и напевая «Травушка созрела» — к счастью, только вполголоса. Генри ковылял по ковру, в конце концов стукнулся головой о массивный стул и тут же объявил его своим.

Обедали они в посольстве и там же переоделись к приему, назначенному на пять.

Демельза порадовалась тому, что пару лет назад потратила кучу денег на новые платья для поездки в Бовуд. Возможно, они и не были на пике моды, но вполне в стиле времени и не выйдут из моды еще года три.

К тому времени, как прием достиг полного размаха, собралось блестящее общество. Росс познакомился с моложавым артиллерийским офицером, бригадным генералом Гастоном Руже, и тот ему очень понравился. Жизнерадостный, откровенный, обаятельный человек со шрамом после дуэли, по сравнению с которым старый шрам Росса выглядел булавочной царапиной. Его часть была расквартирована в Осере, и Руже пригласил Росса посетить её «в любой день на следующей неделе, когда я вернусь пообедать с сослуживцами и провести там пару ночей». Он был большим поклонником Наполеона до последнего мрачного сражения в прошлом году, когда встал на сторону Нея [5] и других генералов. Тем не менее, из пары полушутливых замечаний создавалось впечатление, что ему не очень-то просто принять правление Бурбона. Руже сказал Россу, что его отец был торговцем, а сам он начинал клерком у адвоката. В девятнадцать он вступил в армию, а в тридцать восемь стал уже закаленным ветераном полусотни сражений.

Гастон Руже выглядел в точности тем человеком, с которым Россу для сомнительного задания агента графа Ливерпуля следовало завести знакомство, и потому он принял приглашение. Руже спросил его, не собираются ли она завтра вечером в оперу, и пригласил в свою ложу.

Некоторое время Демельза стояла рядом с мужем в главном зале, прислушиваясь к тому, что могла разобрать, и восхищаясь, хотя и не показывая этого, роскошью убранства анфилады залов для приемов. Это и в самом деле был дворец, не такой огромный, как Бовуд, но превосходящий его в великолепии. В канделябрах уже горели десятки свечей, хотя еще не стемнело, освещая барельефы, статуи, позолоченные кресла и картины, вокруг сновали женщины с обнаженными плечами в элегантных платьях и мужчины в ярких мундирах.

Но потом не по годам развитая Белла потащила ее в большой салон, где подавали мороженое. Демельза никак не могла решить, брать ли Изабеллу-Роуз на прием, ведь она как раз в самом неуклюжем возрасте — наполовину ребенок, а наполовину девушка — и не понятно, где проходит грань. Настояла на ее присутствии Эмили Фицрой Сомерсет, поскольку будет и другая молодежь, к тому же Белла высокая и развитая, чрезвычайно энергична и, когда ей удается сдерживать энергию в определенных границах, очень привлекательная девушка. Накануне за ужином и сегодня за обедом она так хорошо себя вела, что заслужила эту милость.

Но как же ужасно оказаться на острове в океане говорящих по-французски! Правда, большинство из них, обнаружив, что Демельза ничего не понимает, смогли произнести несколько слов на английском, улыбались, кивали и вообще ввели себя очень любезно. Перед тем как Белла ее увела, Демельза слышала, как Росс говорит на корявом французском с бригадным генералом Руже, и решила, что должна во что бы то ни стало выучить язык. Завтра же утром первым делом нужно найти преподавателя для нее и Изабеллы-Роуз, и если это не понравится миссис Кемп (обладавшей поверхностными знаниями, но воображавшей, что знает больше), то так тому и быть.

Она провела на приеме уже довольно много времени и гадала, скоро ли можно будет ускользнуть, когда кто-то за спиной произнес:

— Леди Полдарк?

Она повернулась и увидела стройного молодого человека с длинными волосами, спускающимися до плеч, и не менее длинными усами. Он был в ярко-синем бархатном сюртуке, зеленом вышитом жилете, темно-желтых панталонах и улыбался ей, как будто они знакомы. Демельза могла точно сказать, что никогда в жизни его не видела.

Она почувствовала комок в горле — как всегда, когда кто-то называл ее новым титулом.

— Да?

— Меня зовут Хавергал. Кристофер Хавергал. Эмили сказала, что вы здесь, и я уверен, что с такой-то необычной фамилией вы наверняка в родстве с майором Джеффри Чарльзом Полдарком из 43-го Монмутширского. Если я ошибся, умоляю меня простить.

Он посмотрел на Изабеллу-Роуз и улыбнулся.

— Джеффри Чарльз — сын моего кузена, — ответила Демельза. — Сын кузена моего мужа. Он в соседнем зале. Я имею в виду мужа. Так вы... мистер Хавергал?

— Лейтенант Хавергал, мэм. Имел честь драться под командованием майора Джеффри Чарльза Полдарка в сражении за Тулузу — последнем сражении войны. А вскоре после этого, увы, майор Полдарк подал в отставку.

Изабелла-Роуз взглянула на лейтенанта Хавергала и улыбнулась.

— А вы до сих пор в армии? — поинтересовалась Демельза.

— Я перевелся из 43-го Монмутширского, прежде чем полк отправили в Америку, теперь я в 95-м стрелковом. Сейчас в отпуске, разумеется. А раз мы не воюем, наслаждаюсь долгим отпуском в Париже. Могу я спросить, мэм, эта юная леди — ваша дочь?

— Да, это Изабелла-Роуз, наша вторая... третья дочь.

Лейтенант Хавергал поклонился.

— Прелестная девушка.

— Благодарю, — сказала Демельза, а Белла снова взглянула на него, ничуть не смутившись.

— Но как же иначе, чего же еще ожидать? — отозвался Хавергал. — Простите за такую фамильярность.

Вид у него был такой, словно он не сомневался в том, что фамильярность будет прощена.

Демельза решила, что если бы не прическа, он выглядел бы намного моложе. Возможно, это извиняет фамильярность.

— Уверена, что Россу хотелось бы с вами встретиться, — сказала она.

— Благодарю, мэм. Как я понимаю, майор Полдарк женат на испанке, верно? Не знаете, он в Париже?

— Вряд ли. Последнее письмо он прислал из Испании. В конце прошлого года у них родился ребенок, дочь.

— Как славно. Вы здесь надолго, леди Полдарк? В смысле, в Париже?

— Что ж, пожалуй да, мы только что прибыли. У нас квартира на улице... какой, Белла?

— На улице Виль-Левек, — ответила Белла, уже правильно ухватившая произношение.

— Я пробуду здесь еще две недели. — Хавергал подкрутил ус, и без того уже гладкий и блестящий. — Могу я к вам зайти? Это была бы честь для меня.

Внимание Демельзы ненадолго отвлекло появление двух необычных людей, только что вошедших из прихожей.

— Разумеется, — ответила Белла вместо рассеянной матери.

Оба вновь прибывших были среднего роста и среднего возраста. Первый — в шелковом сюртуке и коротких черных панталонах, как у священника, длинный белый шейный платок подпитывал впечатление, что он церковник, но не понять, к какой ветви церкви он принадлежал. Лицо худое, румяное и какое-то гориллообразное. Он был гладко выбрит и не прикрывал седеющие рыжеватые волосы париком, а маленькие карие глаза налились кровью.

Спутник его облачился в бледно-голубой сюртук, панталоны и белый жилет. Он обладал длинным крючковатым носом и чувственными губами. Судя по цвету кожи, он перенес желтую лихорадку, а один глаз прикрывала повязка. Выглядел он помощником первого гостя, не слугой, но более мелким чином того же ордена. Оба оглядывали комнату и гостей.

Демельзу омывал поток разговоров на французском.

— Где расквартирован ваш полк? — спросила она.

— В окрестностях Брюсселя, мэм.

— Мой сын в армии. Джереми Полдарк. Он тоже в Брюсселе. Может быть, вы его встречали?

— Какой полк?

— 52-й Оксфордширский.

— Возьму на заметку, чтобы познакомиться с ним, когда вернусь.

Бригадный генерал Руже представил Россу еще трех французских офицеров, блистающих золотом и зеленым, и на некоторое время Росс с удовольствием присоединился к разговору. Иногда ему недоставало знаний французского, и он не успевал разобрать предложения, но понял, что все эти офицеры до предыдущего года служили в наполеоновской армии. Один участвовал в захвате Москвы и катастрофическом бегстве, другой, по фамилии Маршан, сражался при Буссако под командованием Массены. Но всё это уже в прошлом. Они не выказывали никаких признаков печали или обиды из-за поражения, вопреки мнению Ливерпуля, но возможно, просто прирожденные хорошие манеры не позволяли им выдать чувства перед Россом.

Десять минут спустя он взглянул через большие открытые двери и увидел, что два странных типа среднего возраста болтают с Демельзой — один в черном шелке, другой в голубом и с повязкой на глазу. Она улыбалась им и отвечала, хотя явно чувствовала себя не в своей тарелке.

Во время паузы в разговоре Росс спросил Руже:

— Что за два человека беседуют с моей женой?

На изуродованном шрамом лице Руже промелькнуло язвительное выражение.

— В черном — герцог Отрантский, а второй — месье Тальен. — А потом он добавил: — Оба сумели пережить революцию.

— Вот как.

— Месье Тальен отправил Робеспьера на гильотину. Герцог Отрантский так долго умудрялся подольститься ко всем, что никто не может в такое поверить, разве что кроме меня.

— Трудно поверить, что ужасы революции были не так уж давно. Сколько прошло после казни Робеспьера — двадцать три года?

— Двадцать один.

— Но герцог, и в революционном совете?

— Тогда он был Жозефом Фуше. Возможно, вы слышали это имя. Много лет он служил министром полиции при Бонапарте. Вообще-то, до прошлого года.

— И как так вышло, что он... что они — желанные гости на этом приеме?

Руже улыбнулся.

— Скорее не желанные, а приемлемые. Простому солдату вроде меня не понять все зигзаги французской политики. А вам, сэр, как англичанину, это еще сложнее. Фуше был среди тех, кто подписал смертный приговор Людовику XVI, а его брат, взойдя на трон, простил герцога Отрантского и оставил ему свободу и влияние. Влияние, я полагаю, нужное слово. У него как будто всегда было влияние, и король этим пользуется. Фуше выпутается из любой заварушки, выплывет из любого котла грязных политических интриг и будет снова на коне.

Росс огляделся.

— Интересно, кто представил их моей жене.

— Не думаю, что они дожидались, пока их представят. Тальен — известный дамский угодник, всю жизнь был распутником. А ваша жена, сэр, если позволите, настоящая красавица.

— Мне тоже так часто кажется, — ответил Росс, но тем нее менее посмотрел на Демельзу по-новому.

— Она так свежа, так естественна и не манерна. Разумеется, я говорю о ее внешности, ведь я едва ее знаю, но могу предположить, что она столь же ненаигранно ведет себя в жизни.

— Вы совершенно правы.

Пока леди Полдарк была озабочена беседой с двумя революционерами среднего возраста, лейтенант Хавергал отвел Изабеллу-Роуз в сторонку.

— Надеюсь, мисс Полдарк, ваша матушка позволит мне показать вам Париж, пока вы здесь.

— Чтоб меня, — сказала Белла, которую никогда прежде не называли мисс Полдарк. — Это было бы замечательно, но не думаю, что мама разрешит. Ведь Париж — такой опасный город!

— Опасный, да. Но при этом потрясающе красивый. Возможно, ваша матушка к нам присоединится, и мы вместе отправимся в сады Тиволи? Там великолепные представления.

— Было бы замечательно, — повторила Белла, глядя на его усы и гадая, будут ли они щекотать при поцелуе. — Вам следует спросить матушку, потому что вам она скорее разрешит, чем мне.

На мгновение они замолчали.

— Вы видели розовый будуар? — спросил Хавергал. — Видите, вон там... — Он отвел ее туда, положив палец на ее руку. — Это козетка принцессы Боргезе. Как вы знаете, она сестра Наполеона. Обычно она возлежала на козетке всё утро, принимая посетителей.

Белла осмотрела комнату — элегантные портьеры и козетку из голубого шелка и атласа. Потом бросила взгляд на Хавергала — тот смотрел на нее с откровенным восхищением. Белла на несколько секунд ответила тем же откровенным взглядом, потом улыбнулась и благородно потупила взгляд.

Они медленно вернулись в главный салон.

— Сегодня утром я чуть не нарвался на дуэль, — сказал Хавергал. — В этом городе кругом дуэли. Но ссору спровоцировал Чарли Крэнфилд, лорд Крэнфилд. Мы были вместе, все вчетвером... — Он запнулся. — Наверное, это не слишком подходящая история для ушей юной леди.

— Вы немедленно должны мне рассказать, иначе я взорвусь от разочарования.

Он засмеялся.

— Что ж, это была просто буря в стакане воды, поверьте. Видите ли, мы все обедали в «Вери», знаменитом ресторане около Пале-Рояля, и заказали вино, красное. Когда мы вышли, какие-то попрошайки попытались продать нам разные отвратительные безделушки, и Крэнфилд выкинул их товар в сточную канаву. Один француз проходил мимо и возмутился, так Крэнфилд и его столкнул в канаву. Увы, француз оказался капитаном Третьего стрелкового полка, и после стычки они обменялись карточками, чтобы встретиться утром.

— Ого, — сказала Белла.

— Ну вот, дорогая мисс Полдарк, вчера вечером я пришел в свою квартиру уже очень поздно, и там было заперто, так что Чарли Крэнфилд предложил: «Давай с нами, Кристофер». И я пошел к ним и переночевал на диванчике перед горящим камином. Рано утром раздался стук в дверь. И кто это мог быть, если не наш стрелок и его друзья, жаждущие дуэли? Из спальни появился Чарли Крэнфилд в одних спадающих панталонах и дырявом ночном колпаке. Видите ли, он так заботится о том, чтобы колпак был сухим, что несколько раз его подпалил. А за ним вышел и капитан Мерриман из Лестерширского полка, завернутый в огромное одеяло, а под ним одни армейские панталоны, а потом и еще один, позабыл его имя, потирая глаза и насвистывая через щель в зубах, которую он просверлил специально, чтобы имитировать кучеров. И ни один из трех не понял ни слова из того, что говорят стрелок и его секунданты!

— Ого, — сказала Белла, хлопнув в ладоши.

— В общем, можете себе представить, как я пригодился в качестве переводчика, поскольку я единственный в комнате владел обоими языками, хотя и не особенно хорошо. Но мне удалось донести до Чарли Крэнфилда, что месье Стрелок предоставляет выбор оружия ему. Чарли уже и позабыл о ссоре и нанесенном им оскорблении, но был рад поучаствовать в драке, так что он выбрал огнестрельное оружие. Он-то считал, дорогая, милая мисс Полдарк, что это означает пистолеты, но это означало ружья, то есть, с двадцати шагов уж точно отправит в царствие небесное того, кто зазевается спустить курок. Наши французские друзья немного опешили, но, похоже, уже готовы были согласиться, когда Мерриман, стоящий спиной к камину, по-прежнему жарко горящему, убрал руки с ремня, и его панталоны свалились до щиколоток!

— Ого, — хихикнула Белла.

— Именно так всё и было! При виде такого устрашающего зрелища все расхохотались, даже французы, и тут же позабыли всё остальное, и в результате мы вместе распили бутылку вина, по счастливой случайности оставшуюся с вечера! И такое случается в Париже сплошь и рядом! Позвольте принести вам еще одну порцию мороженого.

***

— Мадам, — сказал Жан-Ламбер Тальен, — я был в вашей стране в 1801 году, пленником, но обращались со мной почтительно. Я возвращался из Египта, где издавал официальную газету, и мое судно захватил британский крейсер и привез меня в Англию.

— Я рада, что с вами хорошо обращались, — сказала Демельза.

— И это действительно так. Разумеется, я не был военнопленным, как вы понимаете. Но как с бывшим президентом Конвента, мистер Чарльз Джеймс Фокс [6] и люди его круга обращались со мной со всем почетом.

Несмотря на отсутствующий глаз, он не был лишен привлекательности. Но всё же привлекательности какого-то неприятного свойства. Единственный карий глаз сверкал. Длинный красный нос выдавал в нем человека презрительного и разборчивого. У него была раздвоенная и чувственная нижняя губа. И он явно не чурался охоты на дам, несмотря на возраст — около пятидесяти. Пахло от него лавандой.

— Как я понимаю, вы в Париже с мужем, мадам. Он сегодня здесь?

— Да, в другом зале. Капитан... то есть сэр Росс Полдарк.

— Леди Полдарк. Похоже на французскую фамилию. Вы частично французы?

— Нет, корнуольцы.

— А, Корнуай. Никогда там не был. Он похож на нашу Бретань, верно? Бретань я знаю очень хорошо. И надолго вы в Париже?

— На несколько недель.

— Вы здесь на отдыхе?

— Э-э-э... Да. Я никогда прежде здесь не была. А мой муж приезжал в 1803 году.

— Тогда надеюсь снова с вами встретиться, мадам. И многократно. Париж — большой город, но маленький. Понимаете?

— Боюсь, нет.

— В нем много людей из... из les vins ordinaires [7]. И мало тех, кто имеет значение для жизни страны. Так что представители этой маленькой группы постоянно встречаются — встречаются, смешиваются и снова встречаются в других обстоятельствах. Эта смесь не всегда та же самая, но состав похож.

Во время этой тирады герцог Отрантский рассматривал Демельзу и собравшееся общество с тем же холодным, оценивающим взглядом, с каким, без сомнения, смотрел на гильотину за работой. Демельза поняла, что ее колебания при ответе на вопрос о том, на отдыхе ли они здесь, были тщательно отмечены и записаны в ледяном расчетливом мозге. Она не имела представления, кто такой герцог Отрантский и в чем его интересы, знала лишь, что он ей не нравится и она ему не доверяет. Вообще-то, при менее благоприятных обстоятельствах она даже боялась бы его.

Собравшегося освободить ее от внимания двух странных типов Росса на полпути задержал Джон Маккензи, помощник посла, и сказал, что с ним желает поговорить полковник де ла Блаш. Стоящий рядом с Маккензи щеголеватый моложавый мужчина шагнул вперед и пожал Россу руку.

— Дорогой друг, — сказал он, — если это не звучит слишком сильно при первом знакомстве, но думаю, много лет назад вы встречались с моей сестрой Жоди в Корнуолле.

— О да, — откликнулся Росс, — встречался. — Она была обручена с Шарлем де Сомбреем, и мы встречались в поместье Трелиссик у реки Фал. Это было много лет назад. Лет двадцать? Кажется, летом девяносто пятого.

— Увы, бедняга Шарль. В то время мне было всего одиннадцать... Такой благородный и щедрый человек. Он был последним из рода де Сомбрей. Теперь восстановленные права на поместья отошли кузену с другой фамилией. А вы вроде бы участвовали в той трагической высадке в Кибероне?

— Да. Я был с ним почти до конца.

— Мадемуазель де ла Блаш узнала, что вы здесь, и будет рада снова встретиться. Может быть, мы могли бы устроить встречу?

— С удовольствием. Так ваша сестра не вышла замуж?

— Вышла за австрийца, но теперь вдова. Когда вернулся король, она снова приняла девичью фамилию. Теперь она глава семьи. Наши родители, конечно же, окончили жизнь на гильотине. Но она расскажет вам об этом при встрече. Ваша жена здесь?

— Да. Пойдемте, я вас с ней познакомлю.

Глава седьмая

I

В конце февраля Клоуэнс провела одну ночь у Энисов. В этом году Пасха была ранней, и они уже начали готовиться к поездке в Париж, к друзьям.

После декабрьских бурь зима в Корнуолле стала мягкой и влажной, бесконечные дни мороси перемежались деньками, похожими на весенние, когда внезапно проглядывало солнце. Но в конце февраля начались холода, и Клоэунс поехала в Киллуоррен под кружащимся на ветру снегопадом. Старый потрепанный дом, который двадцать лет назад лишь слегка подремонтировали, поскольку его хозяев и так всё устраивало, в косых утренних лучах солнца выглядел сырым и грязноватым.

Клоуэнс с удивлением обнаружила там Певуна Томаса — он принял у нее лошадь, а открывший дверь Дуайт объяснил, что Майнерс подвернул ногу, а Боун свалился с инфлюэнцей, вот они и одолжили Томаса из Плейс-хауса. Валентин и Селина уехали в Кембридж, так что без него там легко могли обойтись. Сол Гривс, оставшийся за старшего в отсутствие Уорлегганов, даже дал Дуайту понять, что не сильно расстроится, если Певун не вернется.

Они поднялись наверх, в гостиную, и Кэролайн обняла Клоуэнс и протянула бокал канарского, для аппетита перед обедом. Потом они весело проговорили несколько минут, а Дуайт показал Клоуэнс вырезку из «Таймс» и поинтересовался, читала ли она.

Клоуэнс взвизгнула от удивления.

— Святые небеса! Ну ничего себе! Мама говорила, что перед Рождеством ему это предлагали, но он категорически отказался!

— Он и отказался. Не могу представить, что заставило его передумать — наверняка на него надавили. Он бы ни за что не согласился по собственной воле.

— Почему же это? — спросила Кэролайн. — За десять лет он так много всего сделал для правительства, для страны — и не получил никакой награды. А член парламента он уже чуть дольше. Иногда он даже пренебрегает собственными делами — вспомните о неприятностях с воровством олова. Это случилось, когда ты была еще маленькой, дорогая, но бывали и другие проблемы. Так что не может быть ничего более подобающего и правильного, он должен наконец получить по заслугам!

— Это весьма подобающе и правильно, — согласился Дуайт. — Я рад, что он принял предложение, но всё равно поражен.

— Баронет... — произнесла Клоуэнс, уставившись на вырезку. — Это ведь означает, что титул передается? Ну и ну! То есть однажды появился сэр Джереми. Боже мой, вот так потеха! И мама! Не могу поверить. Леди Полдарк! Хотя вряд ли для нее это что-то изменит. Ох, я так рада!

— Не вздумай ее поддразнивать по этому поводу, — сказала Кэролайн. — Когда она вернется домой, то среди знакомых людей несколько месяцев будет чувствовать себя не в своей тарелке, но потом все привыкнут и позабудут, что было как-то иначе.

— Я ждала письмо, — сказала Клоуэнс, — но видимо, всё это время они провели в пути. Интересно, добрались ли они уже до Парижа.

За обедом Клоуэнс щебетала о себе и о Стивене, и как процветает его береговая торговля, и о новом доме, который он собирается построить, и о мебели, которую они купят, когда смогут себе это позволить, и о вечерах в Кардью, и о честолюбивых планах Стивена стать хорошим охотником и ездить на Неро, а не на одолженных у леди Харриет лошадях, и как жаль, что Кэролайн охотится с Форбра, было бы чудесно, если бы они смогли поехать все вместе.

На прошлой неделе, по словам Клоуэнс, в Фалмут для оснащения и ремонта пришел американский приватир. Морские законы — странная штука, ведь он получил необходимую помощь, хотя позже будет гоняться за нашими же кораблями в Проливе. А другой фрегат привез новости о потерях в последнем сражении на войне с Америкой, у Нового Орлеана, и те, кто видел списки, говорят, что они пугают.

— А что слышно о Джереми? — спросила Кэролайн.

— Как раз на прошлой неделе я получила письмо. Он вполне доволен службой в армии. Похоже, он мало времени проводит за муштрой, а всё больше водит Кьюби на балы, приемы и чаепития. И кажется, они счастливы, очень-очень счастливы.

Кэролайн показалось, что Клоуэнс говорит слишком много и слишком оживленно, не в ее характере столько болтать. Какое впечатление она пытается создать? Что она хочет сказать? Что уже скучает по родителям? Или это потому, что она до сих пор не носит ребенка? Или ее брак со Стивеном не так удачен, как она рисовала в романтических мечтах?

Кэролайн задала эти вопросы Дуайту, когда они легли спать.

— Проблема Клоуэнс в том, — сказал Дуайт, — что она не умеет притворяться, и когда пытается, выходит у нее плохо... Но мы можем только гадать. Возможно, у нее всё хорошо, просто замужество привело к переменам в жизни.

На следующее утро стояла прекрасная погода, и Клоэунс поехала повидаться с Джудом и Пруди, но около полудня начался густой снегопад, по свинцовому небу гуляли черные тучи, и она решила вернуться.

Не сумев убедить ее остаться еще на одну ночь, Кэролайн сказала:

— Тебе не следует ехать одной. В любом случае, для одинокой леди это небезопасно, когда кругом столько нищеты.

— У вас вряд ли получится меня убедить, — ответила Клоуэнс, — ведь вы и сами часто ездите верхом в одиночестве. Я прекрасно сумею о себе позаботиться.

— Вовсе нет, после окончания войны я почти не выезжаю в одиночестве. Когда вокруг шатается так много нищих солдат, это небезопасно.

— С тобой поедет Певун, — сказал Дуайт.

Клоэунс засмеялась.

— А в одиночестве мне разве не будет безопасней?

— О, в седле он держится прекрасно. И его сильно недооценивают. Однажды он получил репутацию деревенского дурачка, и с тех пор люди смеются над его попытками избавиться от этого унизительного ярлыка.

— Дуайт уже давно пытается ему помочь, — объяснила Кэролайн, поморщившись.

— Потому что он сам пришел ко мне за помощью! В некоторых отношениях он тугодум, почти дурачок, согласен, но в других вполне соображает и готов учиться. И он действительно кое-чему научился. Хочу дать ему постоянную работу, и он станет другим человеком. Но я знаю, что он, скорее всего, откажется.

— Почему?

— Потому что безнадежно влюблен в Кэти Картер, старшую горничную Плейс-хауса.

— Кэти Картер? Сестру Бена? Я не знала. Я думала, что знаю обо всем происходящем в Грамблере и Соле! — сказала Клоуэнс, немного смутившись, из-за безнадежной влюбленности в нее Бена. Именно Бен, подравшись со Стивеном, стал причиной отсрочки их свадьбы более чем на год. — А почему безнадежно?

— Кэти придерживается общепринятой точки зрения, что он дурачок. А кроме того, ходят слухи, что она крутит шашни с Солом Гривсом. Конечно, это более естественный союз.

— Дуайт не любит Сола Гривса, — сказала Кэролайн, подняла с ковра Горация Третьего и погладила его курносый нос.

— О, это не более чем смутное чувство, — объяснил Дуайт, всегда старающийся быть справедливым. — Я никогда его не лечил. Но он двуличен — со знатью льстивый, а тех, кого он считает ниже себя, пытается запугать.

— А Валентин и Селина долго будут отсутствовать?

— Должны вернуться к Пасхе.

II

Клоуэнс вместе с долговязым и улыбающимся провожатым отбыла в половине первого. Певун сел на одну из лошадей Дуайта, и поначалу с трудом поспевал за Неро, полным энергии после ночи в незнакомой конюшне. Но когда Неро немного выдохся, Певун вполне справился. Он уважительно держался на корпус позади, приноравливаясь к скорости Клоуэнс.

Лежал снег, что необычно для Корнуолла. Часто вслед за снегопадом выходило яркое солнце и растапливало снег. Сегодня всё заволокло густыми туманными облаками, холодными и липкими. Покинув лесистую местность у Киллуоррена, они поднялись к вересковой пустоши, где блеклый пейзаж подчеркивал блеклость дня. У развалин шахтных строений и работающих шахт тут и там теснились приземистые домишки. И повсюду возвышались груды отвалов, похожие на холмы. Между ямами и кучами пустой породы пробирался караван мулов. Босоногие дети в обносках и с землистыми лицами копошились в воде, промывая руду. Клоуэнс поежилась и пустила Неро рысью.

Когда они проехали мимо самых неприглядных пейзажей, она снова замедлила ход, а когда и Певун стал ехать медленней, остановилась и подозвала его.

— Ты когда-нибудь здесь бывал, Певун?

— Неа, мэм, досюдова не добирался. Не знаю этих мест.

Клоуэнс отметила, что его голос стал ниже по сравнению с прежним дискантом. Он как-то подобрался, уже не был таким неуклюжим и сутулым, как она помнила, а верхом не мог и продемонстрировать свою необычную походку вприпрыжку.

— Надеюсь, ты найдешь дорогу обратно.

Певун оглянулся — как будто чтобы в этом убедиться.

— А как же. Я уж завсегда найду дорогу домой.

— Что ж, теперь я в полной безопасности. Осталось всего несколько миль, вон к тому леску. Снег усиливается. Ты можешь спокойно меня здесь покинуть.

На его лице отразились раздумья, почти смятение, он как будто не знал, что теперь делать. Потом лицо разгладилось.

— Ну нет, мэм. Хирурх мне велел. А я всегда делаю, как велит хирурх. Провожу вас до дому. Так велел хирурх.

— Тебе нравится работать у доктора Эниса?

— А как же, мэм. Он столько для меня сделал. Провожу вас прям до дому. Так он велел.

Они спустились по склону. Теперь, когда они покинули зону горных выработок, стало очень тихо, мир превратился в наполненную тишиной чашу, только звякала и скрипела упряжь и цокали о камни копыта, от морд лошадей шел пар, как и от дыхания наездников, где-то вдалеке время от времени кричала птица.

Певун по-прежнему держался на почтительном расстоянии, но Клоуэнс снова подождала его и возобновила разговор. Теперь она поняла, что имел в виду Дуайт. Где-то под глупостью скрывается разум.

Певун неохотно рассказывал о своей работе в Плейс-хаусе, и тут вдруг замолчал и осадил лошадь.

— Что это?

— А что? Я ничего не слышала.

— Слушайте! Вот, сейчас!

Оба остановились. Ветер обдувал лицо Клоуэнс мягким, как голубиный пух, снегом.

— Вот! Опять! — сказал Певун.

Теперь она расслышала. Вой, где-то слева, и довольно далеко. Сейчас они по-прежнему ехали по пустоши с ежевикой, утесником и боярышником, но недалеко уже виднелись рощицы вязов и других деревьев.

— Похоже на собаку.

— Ага. Или на корову. Я посмотрю, можно?

— Я с тобой.

Они свернули с тропы и по диагонали направились к леску.

— Стой, — сказала Клоуэнс, — это же чья-то земля. Изгородь совсем новая. Где мы можем быть? Недалеко от поместья лорда Деворана? Нет, его земля вниз по склону. Наверное, это имение Хиллов. Ты видишь дом, Певун?

— Неа, мэм.

Они оказались у небольших ворот с накинутой на столб проволочной петлей. Снова раздался вой, на сей раз гораздо ближе. Клоуэнс соскользнула с Неро и открыла ворота.

— Оставим лошадей здесь, — сказала она. — Путь для них слишком неровный.

— Давайте я съезжу посмотрю, мэм. Вам не стоит. Давайте я посмотрю.

Она не обратила на его слова внимания и пошла за ворота по заросшей тропе шириной едва ли в пару футов. Снег налипал на ветки и рушился, если их задевали. Ее меха вскоре стали белыми, подол платья словно вышит снегом.

Хотя был еще день, лес скрадывал свет, из-под нависшего снега хмурились тени. Певун дважды споткнулся. Но Клоуэнс заметила, что он больше не ходит на цыпочках.

Вой прекратился. Они подождали, но ничего не произошло, только горностай пересек им путь, а на ближайшем дереве заворочался фазан. Тропа вела к поляне ярдов десять в диаметре, но там как будто и заканчивалась.

— И что теперь? — спросила Клоуэнс.

— Думаю, сюда. Небось где-то тута. — Он замер. — Может, нам лучше вернуться.

— Погоди немного.

Тишина. Тихо падающий снег забил уши ватой.

— Эй! — позвала Клоуэнс. — Есть кто-нибудь?

Это сработало. В десятке ярдов слева тут же раздался вой. Певун пробрался сквозь подлесок, весь покрывшись снегом. Клоуэнс последовала за ним и остановилась.

Это была собака, застрявшая в ловушке. Очень большая собака, размером с молодого теленка, но поджарая. С гладкими серыми боками, крупной головой, острыми ушами и красным высунутым языком. Клоуэнс часто видела ее раньше у камина Уорлегганов — Джордж ее не выносил, но терпел ради Харриет. Пес угодил в железный капкан, одна лапа застряла в пружинном механизме с короткими железными зубьями.

— Мать честная, — сказал Певун. — Да это ж капкан на человека. Спаси Господи!

У Харриет было два дога — Кастор и Поллукс. Который из них? Пес явно провел в капкане несколько часов и искромсал лапу в попытках выбраться. Но у него не было ни шанса, потому что капкан держался на стальной цепи, а та крепилась к утопленному в земле камню. Собака еще дышала, но ее глаза были закрыты.

— Кастор, — позвала Клоуэнс.

Один глаз открылся, в нем мелькнул разум. Похоже, она с первого раза догадалась правильно.

— Кастор. Бедный пес. Ох, бедняжка, мне больно на тебя смотреть. Певун!

— Да, мэм?

— Ты можешь открыть капкан?

— Ага. Он же как все капканы, только поболе. Нужно раздвинуть две половины обратно.

— И у тебя хватит сил? Пружина может быть очень упругой, чтобы никто не мог открыть.

— Ага. Но это просто потому, что не дотянуться, видите? Тута только сила и сноровка нужна. Сила и сноровка. Как же он ужасно воет. Того гляди прыгнет и куснет.

— Вряд ли. Он меня знает. Верно, Кастор? Ты же меня знаешь, мальчик? Он знает, что мы пытаемся ему помочь, и совсем ослаб. Потерял много крови. Думаю, нам стоит попытаться. Я обниму его за шею, а ты приступай. Получится открыть быстро?

— А как же, я быстро умею открывать.

III

Джордж Уорлегган пребывал в дурном настроении. Обычно сдержанный и с крепко стиснутыми губами, он редко позволял себе роскошь гневаться. И редко чувствовал гнев. При первом же признаке его раздражения большинство людей обращались в бегство. Но не жена. Сегодня же его настроение было чрезвычайно мрачным.

Он твердил себе, что это не имеет значения. Для него больше не играет ни малейшей роли, что происходит с этими захудалыми и надменными Полдарками. Их соперничество испарилось со смертью Элизабет, как и положено. Случайные встречи с тех пор были редки и даже если и были, то враждебны (в особенности встреча в Тренвите, когда Джеффри Чарльз устроил представление из-за испанской жены), и всё равно ни к чему не приводили, да и вряд ли могли привести. Эта глава закончена, а дверь запечатана. Так почему же он в такой ярости из-за заметки в «Таймс»?

Он редко читал светскую хронику. Джордж изучал парламентские сводки, чтобы находиться в курсе событий, это проще, чем самому ездить в Палату. Он всё меньше и меньше склонялся к тому, чтобы предпринимать утомительное путешествие в Вестминстер. Также Джордж читал морские новости, затем новости из-за границы, а остальное просматривал на предмет каких-нибудь влияющих на рынок событий. Но по чистой случайности взгляд выхватил имя, и Джордж прочитал заметку. «Принц-регент милостью своей даровал капитану Россу Веннору Полдарку из Нампары, что в графстве Корнуолл, титул баронета». И только. Всего три строчки.

Больше всего Джорджа потряс титул баронета, ставящий его старинного врага выше обычного рыцаря, ведь этот титул передается по наследству. Было время, когда и сам Джордж хотел подергать за ниточки в парламенте, чтобы добыть тот же титул для себя, но после жестокой ссоры с Валентином, не предполагающей примирения, потерял интерес. При мысли о том, что Валентин что-либо от него унаследует, Джорджа просто выворачивало. Если бы только титул могла получить малышка Урсула... Урсуле Джордж отдал бы всё.

Он злобно гадал, каким образом Россу удалось повлиять на Ливерпуля. Эти его дурацкие поездки за границу могли хорошо выглядеть на бумаге, но на самом деле имели минимальное значение. Ни одно правительство в здравом уме не станет притворяться, что они заслуживают признания.

Разумеется, Росс давно уже состоит подхалимом при Каннинге, и хотя Каннинг сейчас в тысяче миль отсюда, командуя Португалией из Лиссабона, он наверняка сохранил влияние в нужных кругах. Пара-тройка его приспешников в прошлом году получили награды и синекуры.

В любом случае, это случилось, придется теперь с этим жить. Но Джордж знал по опыту, что титул означает для простонародья, в особенности в Корнуолле, и ему ненавистно было думать, что произойдет, когда этот высокомерный и полный предрассудков мелкий сквайр вернется вместе с женой, бывшей служанкой. Невыносимо.

В это время года Харриет редко открывала «Таймс», и Джордж не собирался ей рассказывать. Пусть узнает, когда придет время. Да и если он скажет, она только посмеется. Ей даже может не хватить вкуса и такта, и она открыто порадуется. Джордж женился на Харриет через много лет после смерти Элизабет, и потому его супруга никак не участвовала в старой вражде. Ей как будто нравился Росс Полдарк. Однажды она сказала: «Он похож на человека того сорта, который, если уж вытащит саблю из ножен, то отшвырнет ножны прочь!». Но это, вероятно, только чтобы позлить мужа. Харриет даже танцевала с Полдарком на приеме в Тренвите. Она отказалась принять точку зрения мужа и не пыталась поставить себя на его место, чтобы понять причины долгой вражды.

Конечно, она могла сегодня открыть «Таймс», поскольку шел снег и охоту отменили. Несомненно, она бы так и поступила, но ее до смешного взволновало незначительное событие — пропал один из ее догов. Поллукс (Джордж решил, что это Поллукс) вчера пришел домой грязным, взъерошенным и с исцарапанными лапами и мордой, как будто пытался пробраться через колючую проволоку. Но Кастор так и не появился. Для собак было нехарактерно далеко удаляться от дома — несмотря на гигантские размеры, они были совершенно домашними и редко выходили, хотя никто их не удерживал. Но если поблизости оказывалась течная сука, они тут же бросались вдогонку, и эти случаи всегда веселили Джорджа. Псы забывали о своих обязанностях и верности щедрой хозяйке. «Ха, — подумал Джордж и с удовольствием рассмеялся бы ей в лицо, если бы посмел, — нет места верности, когда поблизости бродит сука».

За прошлый год его отношения с женой не улучшились. Они редко ссорились открыто, но она меньше чем когда-либо принимала во внимание его слова. Конечно, это в какой-то степени имело место с самой свадьбы, но она всё меньше беспокоилась о том, чтобы придавать этому оттенок добродушия и юмора. Она жила в его доме, тратила его деньги, потому что собственных у нее не было (триста фунтов в год, как окольными пулями вызнал Джордж), а делала, что пожелает. Харриет по-прежнему иногда принимала его в своей спальне, и для Джорджа это всё еще были волнующие отношения, на следующее утро он был готов многое простить и забыть, а она снова напускала на себя отстраненное аристократическое безразличие. Та женщина, которой она была ночью и которой он многое бы отдал, исчезала, и ее место занимала сестра герцога Лидса.

И сегодня со всё нарастающим раздражением он подумал, что Харриет проявила бы меньше беспокойства, если бы исчез ее муж, а не мерзкий слюнявый дог.

Всё утро она искала пса вместе со слугами, но снизошла до того, чтобы вернуться к обеду и в задумчивости проглотить несколько ложек. По ее словам, они добрались до самой реки Фал, до Рестронгет-Крика. Другой отряд прочесывал район около Ки, а третий — Перранвелл. Джордж осознал, что в доме не осталось слуг, а обед почти холодный. Поллукс, сказала Харриет, оказался совершенно бесполезен, собаки не могут взять след в снегу.

— К завтрашнему дню он растает, — сказал Джордж.

— Завтра может быть уже слишком поздно.

Джордж понял, что она не настроена принимать утешения, и потому бросил попытки ее утешить. Вместо этого, жуя пирог из оленины со сладким соусом, он задумался о вещах куда более близких его сердцу, к примеру, о том, что поведение одного члена парламента от его карманного округа Сент-Майкл-Коллтон стало совершенно неприемлемым и нужно заставить его подать в отставку, или о прибыли на Уил-Спинстер, где после двух лет скромной добычи и закрытии части шахты обнаружилась новая жила, обещающая высококачественную красную медь, или о том, что гранитные карьеры у Пенрина приносят неплохие деньги, или о том, как он скучает по малышке Урсуле, отправившейся на первый семестр к миссис Хемпл — если бы не снег, он бы поехал сегодня в Труро, чтобы поговорить с ней, когда она вернется домой.

— Мэм, будьте так добры... — сказал внезапно появившийся в дверях Смолвуд.

Смолвуд служил у них конюхом, и Джордж уже собрался приказать ему выйти, поскольку ему здесь не место, но дело явно было важное. Рыжие волосы Смолвуда покрывал снег, и он обращался не к хозяину.

— Да? — всполошилась Харриет. — Есть новости?

— Кажется, его нашли, мэм.

— Что? Где?

Она встала, и стул рухнул за ее спиной.

— Его принесли к задней двери, мэм. Леди со слугой. Думаю, он...

Харриет уже бежала к кухне. У двери в окружении других слуг стояли две лошади. С одной спешивалась Клоуэнс, едва узнаваемая под слоем грязи, снега и кровавых пятен. На другой лошади, которую держал в поводу Певун, лежал огромный пес, его налитые кровью глаза были прикрыты, выглядел он печально и жалко, язык высунут, передняя лапа перевязана.

— Осторожно! — предупредила Клоуэнс. — Аккуратней. Не дайте ему упасть. Двое с этой стороны, двое с другой... Ох, добрый день, Харриет. Мы привезли Кастора. Это же Кастор, верно? Мы нашли его в капкане в лесу, в нескольких милях отсюда. Думаю, на хорошей кормежке он поправится.

Глава восьмая

I

Они прожили в Париже две недели. Посетили оперу с генералом Руже и его женой, сады Тиволи с лейтенантом Хавергалом, вечер у герцогини Орлеанской и бал у герцога де Грамона, который говорил по-английски без акцента и служил капитаном 10-го гусарского полка. Они побывали в Лувре и полюбовались множеством шедевров, свезенных туда Наполеоном. Проехались по улице Тюильри до самой площади Каррузель и поглазели на бронзовых лошадей, украденных из собора Святого Марка в Венеции, все еще ждущих, пока их водрузят на вершину незаконченной Триумфальной арки.

Росс провел две ночи во Втором армейском корпусе в Осере в качестве гостя генерала Руже и дважды отправил депеши домой. Они встретились с мадемуазель де ла Блаш и поужинали с ней и ее братом у Тортони. Не зная, стоит ли сыпать соль на старые раны, но чувствовавший необходимость соблюсти былое обещание, Росс передал ей кольцо, полученное от Шарля де Сомбрея двадцать лет назад. На глазах Жоди выступили слезы, но она рассыпалась в благодарностях и надела его. Оно казалось ничтожно маленьким среди других колец.

— Когда я услышала о Шарле, то была очень подавлена. Я задержалась в Англии еще на два года. А когда брат пошел в английскую школу, переехала к тетушке в Вену. Там я познакомилась с бароном Эттмайером и через год вышла за него. Он служил при дворе. Когда в 1806-м году он умер, я вернулась в Париж уже баронессой Эттмайер, но не предъявила претензий на имущество своей семьи. Восемь лет... Думаю, теперь я могу ему сказать, Анри?

— Конечно.

— Восемь лет я была une espionne [8]. Докладывала королю Людовику и иногда членам вашего правительства о событиях и настроениях в Париже, и давала кое-какие сведения об армии и флоте, которые могла добыть.

— Которые зачастую добывал для нее я, — вставил полковник де ла Блаш. — Если бы ее раскрыли, то расстреляли бы. Вы ведь понимаете, что такое espionne, леди Полдарк?

— Догадываюсь, — ответила Демельза.

— Если вам вдруг захочется выучить французский, — сказала мадемуазель де ла Блаш, — пожалуйста, приезжайте как можно чаще. Я убеждена, что общение и разговоры окажутся лучше любого учителя!

— Благодарю вас.

Она сильно изменилась со времен их встречи в Англии. Когда-то черные волосы стали рыжими, а в манерах появилось что-то хрупкое; у глаз образовались усталые морщинки. Говорили, что она была любовницей одного из самых способных генералов Наполеона. Сейчас она держалась так честно и открыто, что казалось сложным представить ее живущей в мире хитрости и притворства.

— Когда Наполеон пал, у меня появилась возможность вернуть часть нашего имущества. Я взяла себе nom de demoiselle [9] — теперь ведь имя семьи вновь имеет значение. И я снова не замужем! И теперь мы вернули себе примерно половину имущества, куда больше, чем король сумел добыть для многих своих подданных. Благослови его Господь!

— Аминь, — отозвался Анри.

— Вы жили в Англии, полковник? — спросила Демельза. — У вас прекрасное произношение.

Все рассмеялись.

— Я жил в Англии десять лет, леди Полдарк. Жил десять лет, но затем тоже уехал в Австрию, а потом сражался в Нидерландах — верите или нет, на стороне Англии — но последние три года снова провел в Англии, жил в Хартвелле при короле и служил в его личной охране. За это время я во многом разочаровался, делать там оказалось особо нечего. Но я был молод и честолюбив. Прислуживать при несуществующем дворе — не лучший способ провести молодость.

— А сейчас? — спросил Росс, впрочем, уже зная ответ.

— Я все еще состою в королевском Garde du Corps, но теперь, помимо обязанностей во дворце, также служу полковником артиллерии. Когда король вернулся на трон, он хотел сделать меня генералом, но множество людей куда старше меня ждали почестей, так что я предпочел отказаться. Это одна из причин враждебности, царящей сегодня в Париже. Король обязан слишком многим людям, кое-кто все двадцать лет провел в изгнании вместе с ним, а потому они почти не видели войны. Он в долгу перед ними и теперь должен обеспечить их должностями, ранее принадлежавшими членам Императорской гвардии Бонапарта. Недовольство здесь никого не удивляет.

— Это пройдет, — заметила Жоди, — время охлаждает и страсть, и зависть, — она улыбнулась Демельзе.

Росс задумался о разговоре, состоявшемся между ним, генералом Руже и еще двумя офицерами в Осере.

Второй по старшинству офицеров, седеющий полковник, сказал:

— Эти люди, пришедшие, чтобы забрать власть, сэр, пытаются выкопать труп, захороненный еще четверть века назад! Они собираются жить так, как жили в 1790-м! Они ничему не научились, но и ничего не забыли. Хорошо, признаю, во имя свободы, равенства и братства свершилось немало жестоких злодеяний, но благодаря им родились великие новые идеалы. Когда Бонапарт стал императором, он не попытался повернуть время вспять — он, скорее, взял все хорошее, принял собственный кодекс правосудия, уравнял всех перед законом и заставил всех закону подчиняться. Вот почему мы сражались за него так хорошо и так долго! Но эти роялисты со своими бесконечными накрашенными и припудренными графинями и герцогинями, ничтожными князьками — они настолько высокомерные, наглые и самолюбивые! Их ненавидят повсюду. Они больше не Франция! Они умерли вместе с Людовиком XVI!

Другой человек, генерал, держался тише.

— В прошлом месяце я посетил прием у короля, — посетовал он. — Туда пришел и маршал Ней со своей женой, герцогиней, потому что ее муж получил герцогский титул. Но я видел, какой холодный прием ей оказали эти старые аристократы, как они ее унижали. Мадам Ней чуть не разрыдалась!

Повисла тишина, и Росс произнес почти те же слова, которые сказала Жоди де ла Блаш три дня спустя:

— Возможно, еще просто слишком рано. С обеих сторон были и правые, и виноватые. Время поможет приспособиться к новым обстоятельствам.

Никто не ответил. Сделав над собой усилие, Руже заговорил:

— Думаю, король делает для армии все, что может. Задолженности погашены. Большая часть кавалерийских полков получила новых лошадей. Поставки нового обмундирования и оружия уже обсуждаются. Всего несколько дней назад он сказал генералам: «Мне стоит опираться на вас, господа». Думаю, стоит отдать ему должное.

— Какое-то время мы надеялись, — ответил полковник, — что он попытается вернуть Бельгию. В конце концов, это наше исконное владение. Но нет. Он слишком миролюбивый, дряблый и слабый. Армия помнит о своих прошлых триумфах, но лишена шанса их повторить.

В тот вечер многое было сказано.

После ужина с де ла Блаш они вернулись домой поздно, но Белла еще читала в постели. Демельза взглянула на книгу и обнаружила, что это иллюстрированное французское издание под названием «Стрекоза и муравей».

— Кристофер дал почитать, — объяснила Белла.

Демельза и Росс переглянулись, но поцеловали дочь на ночь, ничего не сказав.

За эти две недели Кристофер и Белла провели много времени вместе, даже слишком много. Все это казалось беспечным и веселым, и Демельза не хотела превращаться в надсмотрщицу для собственной дочери и портить ей удовольствие. Хавергал казался ей кем-то вроде старшего брата. Ведь он даже младше Джереми. Правда, куда более самоуверен и сильно расширяет ее кругозор, но при этом крайне внимательно относится к тому, как вести себя с ней и что говорить.

Влияние, пусть и не такое важное, на парижскую жизнь Беллы также оказала дружба с Этьеном, одним из слуг. Он был не слишком хорошим слугой, но немного знал английский и радовался возможности поболтать с Беллой, попутно обучая ее французскому. Этот страстный бонапартист заразил Беллу идеей, что Наполеон не побежден, а всего лишь предан своими генералами. Он также научил ее новой песне.

— Что это ты поешь? — однажды спросила Демельза.

— «Марсельезу», мама. Aux armes, citoyens! Formez vos bataillons! [10] Ну разве эта мелодия не прекрасна?

Росс не имел ничего против революционных песен, но, в отличие от Демельзы, видел дружбу своей дочери с Кристофером Хавергалом вовсе не в таком радужном свете. Хавергал — офицер и матерый вояка, пусть еще и довольно юный. Белла недавно была ребенком, но теперь уже не ребенок. По крайней мере, не выглядит как ребенок. Восторженное внимание Хавергала неожиданно сделало ее намного красивее. Небольшие прыщики на щеках исчезли как по волшебству. Волосы, казалось, стали более пышными. Ее глаза, и без того сияющие, теперь горели каким-то глубинным огнем. Разумеется, в ее возрасте это ничего не значит. А известен ли вообще Хавергалу ее возраст?

Что до возраста, Росс нередко поглядывал на свою жену, размышляя, знали ли суетящиеся вокруг нее мужчины, сколько ей на самом деле лет. Их с Беллой ситуации прямо противоположны. Если Белла иногда выглядела едва ли не на десять лет старше, то Демельза — на десять лет моложе. Росс задумывался, кого же он породил, кого же воспитал и на ком женился. Несмотря на языковой барьер, Демельза наслаждалась поездкой.

Домохозяйка из Корнуолла на протяжении последних десяти лет (если не считать небольшого выхода в свет в Бовуде), она прекрасно вжилась в роль жены капитана Полдарка и хозяйки Нампары, не слишком заботясь о своей внешности, пока та устраивала ее любимого мужа. Такова жизнь, так она и текла. Демельза стала женой одного из самых выдающихся людей Корнуолла, которого горячо любила, а он любил ее не менее преданно; матерью пятерых детей, четверо из которых живы. Она волновалась, заботилась о них, любила их и мужа. Мать и жена в счастливой семье. Чего еще желать?

Уж точно не внезапно оказаться в этой странной столице без какого-либо знания заморского языка, на котором здесь говорят. Не понимая ни слова, выхватывая отдельные фразы то здесь, то там, обходясь предложениями на плохом английском, с которым были знакомы ее друзья, гости и соседи. Но внезапно, без малейшего на то намерения обнаружив себя в центре внимания стольких мужчин, она почувствовала, что у нее захватывает дух.

Может, таковы все иностранцы. Может, таково здешнее общество, где процветают симпатии и антипатии, но ее поразило — и, Бог свидетель, нельзя сказать, чтобы неприятно поразило — такое количество откровенных ухаживаний. Разумеется, у нее даже мысли не возникало изменить Россу; но все это не могло не вдохновлять, не отвлекать, не вызывать смех, а порой не волновать и возбуждать.

Возник слух, что на самом деле она знает французский куда лучше, чем притворяется. А ее попытки объясниться на ломаном языке воспринимались как заговор с целью посмеяться над французами и их языком. Ее честные ответы на утонченные комплименты признавались остроумными. Ее общества искали и женщины — женщины куда более зрелого возраста, уверенные, что они все еще в самом расцвете лет.

Ей пришлось пройтись по магазинам — покупок, сделанных для Бовуда, оказалось недостаточно — и Жоди де ла Блаш поехала с ней как переводчик и консультант. Не только отвезла ее в подходящие магазины, но и настояла, чтобы товар продали по приемлемой цене, и делала такие замечания насчет некоторых прекрасных тканей или туалетов, что Демельза оскорбилась бы, будь она модисткой. Но как только они все купили, оплатили и поехали домой, Демельзу переполнило восхищение. Жоди оказалась очень женственной, но во французском духе, Демельза никогда не встречала никого подобного.

С молчаливого согласия Росса они купили два новых платья, одно для вечера, другое дневное. Дневное платье было из нефритово-зеленой кисеи с подкладкой из серого марокканского шелка, а вечернее — из богатого сливово-фиолетового бархата с открытыми плечами и широким шарфом из серебристого тюля. К нему полагались чрезвычайно модные сандалии, а также чулки, веера и ридикюли. Демельзе становилось смертельно страшно от мысли, сколько все это стоит, но в то же время смертельно хотелось все это надеть. Как и все остальные мужчины, Росс одобрил результат. Но в отличие от остальных мужчин, он мог доказать свое одобрение, когда они возвращались домой вечером, а чаще всего — уже под утро. И хотя прошло много лет с тех пор, как он влюбился в жену, теперь он словно влюбился заново.

Он даже, вот уж чудо из чудес, разрешил заказать новый костюм для себя самого у Стауба с улицы Ришелье, поскольку его вечерний наряд безнадежно устарел. Бриджи и чулки вообще больше не надевали, за исключением королевских приемов. Молодые люди, как правило, носили яркие сюртуки, вышитые жилеты, узкие панталоны с пуговицами на щиколотках и туфли на низком каблуке.

Жоди попыталась убедить Демельзу сделать прическу à la Titus, то есть коротко постричься и завить волосы: носить новые шляпки станет гораздо легче, да и вообще это последний писк моды. Но Демельза лишь согласилась постричься чуть покороче. Ей не хотелось терять так много волос, часть самой себе, и было страшно показаться на глаза Россу. Но когда он ее увидел, то согласился с таким компромиссом и одобрил прическу.

Иногда она смотрела, как Жоди красится. Жоди наносила румяна на уши, виски и под брови. Это казалось удивительным. Демельза не позволила Жоди прикасаться к собственному лицу, но, оставшись в одиночестве, немного поэкспериментировала, и результат оказался интересным.

Конечно, ее многое удивляло в этом странном городе. Все плюются, причем и женщины, и мужчины — и в церквях, и в магазинах — растирая плевки подошвой. На улицах нет тротуаров для пешеходов, а потому стоит быть начеку, ведь в любой момент из открытого окна могут вылиться помои. Простолюдины носят деревянные башмаки, что делает шумные улицы еще более шумными. Воздух гораздо чище, чем в Лондоне, но мусора здесь даже больше. Еда странная, зачастую низкого качества, но с богатыми ароматами.

Она смущалась, когда за ними, как за англичанами, неслась толпа приплясывающих и смеющихся уличных мальчишек. Впрочем, многие взрослые вели себя не лучше, вставляя громкие и нелестные замечания об их шляпах или нарядах. С другой стороны, на улицах крайне редко попадались пьяные, а с лошадьми всегда хорошо обращались. Да и люди, если не считать тех, кто стремился их оскорбить, были очень вежливы. Беллу развеселило, когда она увидела, как арестовывают мужчину, помочившегося на стену.

Все шло прекрасно.

Или почти прекрасно. Не считая настойчивости Жана-Ламбера Тальена, вовсе не желающего уступать более молодым и красивым людям и замечать отвращение, которое испытывает к нему Демельза. Не желая портить отношения, Демельза пыталась скрыть свою неприязнь. Менее толстокожий мужчина давно бы отступил. Именно с ним оказалась связана первая неприятная сцена за время их пребывания.

Росс, державшийся еще менее терпимо по отношению к людям, которых недолюбливал, сохранял верность собственной стратегии — выслушивать всех и в общих чертах соглашаться с каждым. Так что к месье Тальену он относился снисходительно и с прохладной вежливостью, которую тот ошибочно мог принять за дружбу. Хотя едва ли он вообще думал о чувствах Росса, потому что был уверен — любую женщину, долго состоящую в браке, перестает заботить собственный муж. А эта бесхитростная англичанка с красивым лицом и очаровательными манерами просто не может не влюбиться в него, совершившего столько приятных завоеваний в прошлом.

Напряжение достигло апогея, когда Росс вернулся из Компьена, где остановился на ночь во дворце как гость месье Вандома, приятеля де ла Блашей. Перед его возвращением Тальен пришел к ним в квартиру. Демельза была одна, если не считать двух слуг: миссис Кемп с Изабеллой-Роуз и маленьким Генри ушли.

В полдень Росс, весь в пыли и уставший из-за раннего подъема, отдал лошадь конюху. Месье Тальен и леди Полдарк пили кофе. Леди Полдарк сидела на самом краешке кресла, готовясь отразить наступление француза.

— О, сэр Росс, не так ли, — произнес Тальен, ставя чашку и вставая. — Я пришел, чтобы пригласить вас двоих на прием, который устраиваю вместе с герцогом Отрантским в доме нашего хорошего друга, мадам де Брюн, она и станет хозяйкой вечера. Будет ужин и немного карт. Очень великосветский вечер.

— А, месье Тальен, не так ли, — отозвался Росс. — Боюсь, мы не сможем принять ваше приглашение.

Тальен поправил повязку на глазу и улыбнулся Демельзе.

— Но вы ведь даже не знаете даты! Думаю, мадам получит большое удовольствие, проведя время в таком обществе.

— Думаю, — отрезал Росс, — мадам не получает большого удовольствия от общества, в котором она проводит время сейчас. Я понятно выражаюсь?

— На что вы намекаете? — француз по-прежнему обращался к Демельзе. — Мы ведь прекрасно беседовали, не так ли? Прошу, скажите своему мужу, что он заблуждается.

Росс не дал Демельзе ответить.

— Как я уже сказал, сэр, я не рад вашему присутствию. Как и моя жена. И мы не станем искать встреч с вами в дальнейшем.

Тальен наклонился и одним глотком допил оставшийся кофе.

— В этой стране не принято сносить оскорблений, месье. К сожалению, я не в том состоянии, чтобы просить сатисфакции, поскольку отсутствие одного глаза ставит меня в невыгодное положение. Возможно, на это вы и рассчитывали, прежде чем сказать мне подобную грубость.

— Если угодно, — отозвался Росс, — я встречусь с вами, предварительно завязав один глаз, чтобы условия стали равными. Это стало бы для меня и сатисфакцией, и удовольствием — избавить мир от отбросов, подобных вам.

Тальен изменился в лице и взял Демельзу за руку.

— Вынужден оставить вас, мадам. Полагаю, вы очень несчастны с подобным мужем.

Росс схватил его за воротник. Кофейная чашка упала и разбилась.

— Проваливайте, — велел он.

Тальен ударил его по руке, когда Росс поволок его к двери.

— Это вам так просто с рук не сойдет.

— Проваливайте, — повторил Росс, — иначе я убью вас прямо здесь!

II

— Где вы вчера были? — спросила Белла.

— О... Гулял с друзьями.

— Наверняка пьянствовали и распутничали.

Хавергал расхохотался.

— Моя прелестная девочка, негоже таким дурным словечкам слетать с ваших губ!

— Я жила в сельской местности, — ответила Белла, — и кое-что понимаю в жизни.

— И будете судить обо мне по вашей скотине? Как не стыдно! Вы не признаете, что я человек со всевозможными чувствами, переживаниями и увлечениями, какие только может иметь молодой человек? Это не животное чувство, уверяю вас.

— А какое же тогда?

— Доброго дядюшки.

Оба разразились хохотом, а миссис Кемп схватила непослушного Гарри за руку, тот опять далеко убежал.

Они гуляли по бульвару дю Тампль, где некий месье Гиньоль ежедневно устраивал представления с куклами Панчем и Джуди.

Миссис Кемп часто выводила детей на прогулку, при этом Генри иногда возила в коляске, «ради их здоровья»; а спустя неделю, постепенно убедившись, что при свете дня улицы Парижа не представляют особой опасности, она стала захаживать все дальше и дальше, главным образом на широкие, обрамленные деревьями бульвары Мадлен, Пуасоньер и Итальянский. В этот раз они совершили более длительную прогулку к дю Тампль, поскольку она посчитала это хорошим развлечением для детей. Каким-то загадочным образом перед ними появился лейтенант Хавергал. Разумеется, он дерзко последовал за ними.

— Ох, лейтенант Хавергал! — неодобрительно воскликнула миссис Кемп. — Как странно встретить вас здесь!

— Неужто? — улыбнулся Кристофер, элегантно снял шляпу и поклонился. — Это популярное местечко, и я отважился предположить, что вы, вероятно, сюда придете. Вот я и пришел, а по пути осмелился купить вам букетик.

— Мне? — удивленно спросила миссис Кемп и недоверчиво уставилась на него. — Что ж, вам известно, мне не следует принимать такие подарки. Разумеется, это любезно с вашей стороны, но...

— И вы примете его в качестве ответной любезности, — довершил Кристофер, вручая ей букет.

— Джуди, — вдруг сказал Генри. — Джуди. Кемпи, а где Джуди?

— Сейчас. Одну минутку, — продолжил Хавергал. — Видишь, я приготовил тебе местечко рядом со мной, Генри. Вставай. Вот так! А пока мы ждем, я куплю тебе глазированное яблоко. Ну, как тебе?

Генри схватился за палочку и сразу принялся лизать глазурь.

— А для мисс Полдарк, — продолжил Кристофер, вручая ей перевязанный пакет, — коробочку леденцов, специально выбранных для певуньи.

— Благодарю, Кристофер, это так любезно.

Миссис Кемп с Генри на руках сидела между ними, пока они перешептывались друг с другом. Хавергал быстро смекнул, что она чуть глуховата, и воспользовался этим преимуществом. Он даже сообразил, которое ухо хуже слышит.

Вскоре на сцене появился человек, переодетый в Панча, и обратился к зрителям на резком гнусавом французском. Монолог никак не кончался.

— Ты понимаешь, о чем речь? — спросил Кристофер.

— Ничегошеньки не понимаю.

— Он напомнил мне учителя верховой езды когда-то давно в Англии. Ты не понимаешь ни слова из сказанного, хотя он и изъясняется на английском.

Белла захихикала.

— Ты охотишься, Белла?

— Совсем мало. Мои родители вообще не занимаются охотой, но у меня есть тетя, как бы тетя, которая иногда берет меня с собой.

— На лис?

— А на кого ж еще?

— А я охочусь на любое зверье. На кроликов, горностаев, кабанов, гусей, уток, полевых мышей, кротов, полевок — короче говоря, на всех, кто прячется в норах...

— Первый раз в жизни встречаю такого забавного человека.

— ...а иногда охочусь на людей. И на маленьких девочек...

— Я не маленькая девочка!

— Ты же сказала, что я забавный. И я никогда не стану охотиться на тебя, Белла. Только ухаживать.

— С карамельками?

— Обязательно. Но заметь, я подарил миссис Кемп букетик. Разве ты не знала, что я пришел повидать миссис Кемп?

Белла опять захихикала, и оба с удовольствием задвигали челюстями, пока француз не закончил вступление и представление не началось.

К сожалению, им пришлось покинуть представление задолго до конца, к особому неудовольствию Генри, потому что миссис Кемп сочла зрелище непристойным, и не без причины.

III

— Я все еще волнуюсь за тебя, — сказала Демельза. — Даже если он не вызовет тебя сам, то легко может подначить своих дружков-офицеров затеять с тобой ссору. Все только и судачат о дуэлях.

Росс пожал плечами.

— Такое может случиться. Я буду предельно вежлив со всеми.

— Поверю, когда сама увижу!

Они лежали в постели. Демельзу разозлила резкость мужа.

— Сегодня уже первое марта, — продолжила Демельза. — Через три недели приедут Дуайт с Кэролайн. Поскорее бы.

— По-твоему, они присмотрят за нами?

— Я не об этом. Но они старинные друзья. С ними ты можешь так разговаривать, в такой манере.

— К их приезду многое может проясниться.

— Что именно?

Он не ответил, сам не понимая, почему не поведал Демельзе об остальном.

Помолчав некоторое время, Демельза заговорила о другом:

— Миссис Кемп рассказала, что лейтенант Хавергал опять присоединился к ним сегодня днем. Милый юноша и такая приятная компания...

— Я должен его предупредить.

Демельза повернулась на другой бок, чтобы видеть профиль Росса при свечах.

— По-моему, он немного ей увлечен, как и она им. Это несерьезно. Ей всего-то тринадцать.

— Джульетте было четырнадцать.

— Кто такая Джульетта?

— Ромео и Джульетта.

— А, понятно.

— Некоторые девочки рано взрослеют. Шекспир хорошо это знал.

Она накрыла его ладонь своей.

— Подожди до конца недели. Мне кажется, его отпуск вот-вот закончится.

Свеча уже оплывала, но Росс не торопился ее тушить.

— Демельза, послушай. Я говорил с тобой не совсем откровенно, ей-богу, сам не знаю почему, ведь мне нечего от тебя скрывать. Насчет Тальена... Мне многое о нем известно. Иначе я не стал бы говорить ему тех слов.

— Что такое?

— Во второй наш визит к де ла Блаш я рассказал Жоди о цели моей поездки во Францию. Не было причин это скрывать. Из ее слов стало понятно, что пусть ее миссию в качестве агента Бурбонов в Париже прикрыли, поскольку необходимость в ней отпала, но все равно она поддерживает связь со многими своими источниками, с которыми имела дело до свержения Наполеона. Я решил, что она может мне помочь, и она помогла. Вчера вечером в Компьене я ужинал с месье Вандомом, и тот поведал много интересного о настроениях в армии. Среди прочего герцог Отрантский, то есть Фуше, а также его приспешник Тальен замышляют восстание, чтобы свергнуть Людовика и посадить на трон сына Бонапарта, короля Римского (под властью регента, поскольку мальчику четыре года). Жоди слышала, что мятеж планируют начать под руководством генерала Шестого армейского корпуса из Лилля примерно через пару недель, и Вандом это подтвердил.

— Так значит, Фуше и Тальен изменники. Их нельзя арестовать?

— Все это только домыслы. А доказательств нет. А пока Фуше — советник короля!

— У меня голова кругом идет. Как ты поступишь?

— Сообщу об этом Ливерпулю. Но, по правде сказать, я не только это хотел тебе сообщить, объяснить свою особенную враждебность к Тальену. Разумеется, меня возмущает его наглость и нахальные попытки соблазнить тебя прямо у меня под носом. Но есть кое-что еще. Помимо этого. Жоди рассказала... Само собой, ты помнишь высадку британских войск в 1795 году, в которой я принимал участие, когда погибли жених Жоди Шарль де Сомбрей и многие другие... Предприятие изначально было обречено на провал и закончилось разгромом армией генерала де Гоша — такого же блестящего военного, как Наполеон. Последним оставался де Сомбрей и около тысячи человек в сильно укрепленной позиции, пока у них не закончились боеприпасы. Затем он вступил в переговоры с генералом де Гошем, который уверил, что они могут с честью сдаться и их пощадят. Но тут из Парижа прибыл представитель Конвента и приказал не исполнять обещанное; поэтому после сдачи восемьсот человек — в большинстве своем знать и аристократов — расстреляли на поле за Отри. А предводителей вывезли к крепости Гарен в городе Ванн, включая Шарля де Сомбрея, и казнили. Представитель Конвента лично руководил казнью, чтобы никто не сбежал. Его звали Жан-Ламбер Тальен.

IV

В тот солнечный весенний день после полудня флотилия из семи небольших кораблей начала высаживать людей на песчаный пляж на южном побережье Франции, в заливе Жуан, неподалеку от Фрежюса. Десант состоял из шестисот пятидесяти офицеров и солдат Старой гвардии, ста восьми польских улан, без лошадей, но с седлами, около трех сотен разношерстных добровольцев, а также жен и детей членов бывшего генерального штаба императора — всего около тысячи ста человек, вооруженных и со скудным багажом.

Возглавлял их человек с грузной, несколько обрюзгшей фигурой, в серой шинели, поскольку воздух был еще прохладным, и в знаменитой потрепанной треуголке, с полудня украшенной кокардой с триколором — красным, белым и синим. Никто не мешал высадке, почти никто ее и не увидел. Когда он ступил на берег, сердечные приветственные крики его сторонников почти растворились на открытой местности. Потом корабли отсалютовали из пушек.

Этот человек всего два года назад был хозяином Европы и теперь вернулся, чтобы потребовать принадлежащую ему по праву империю.

Глава девятая

I

По медицинской моде того времени, раскладывающей людей по типу темперамента, Стивена Каррингтона зачислили бы в сангвиники. Сейчас он чувствовал, что оседлал волну успеха и несомненно продолжит подниматься наверх, пока не заработает состояние.

С тех пор как он женился на Клоуэнс, всё шло как по маслу. Еще совсем недавно его подобрали в бухте Нампары — голодающего моряка без гроша в кармане, но вот он уже женился на прекрасной, воспитанной девушке из хорошей семьи, его финансирует самый влиятельный банк Корнуолла, а сам он владеет тремя судами — тремя, между прочим! — и они приносят неплохие деньги от торговли вдоль побережья или через Пролив. А еще он строит собственный особняк с видом на гавань Пенрина. Всё шло как нельзя лучше.

Таков уж он был по натуре, что не обращал внимания на проблемы, которые пришлось преодолеть, чтобы три судна начали приносить прибыль. После женитьбы Стивен тратил больше, чем зарабатывал, а строительство дома еще добавило долгов. Но всё это было естественным течением жизни человека, только вступающего в мир морской торговли. Главная трудность заключалась в том, чтобы обеспечивать суда постоянными заказами. Торговля шла, но требовалось за ней поспевать. Двухнедельный простой судна стоил столько же, как и неделя судна занятого. Даже «легкий груз», как это называли, с наполовину полным трюмом, обычно означал потери.

«Леди Клоуэнс» под командованием Сида Банта легко встроилась в рутинную торговлю. Она забирала в Труро олово или медь в Гуике и шла с ними в Лондон, а обратно возвращалась с разнообразными грузами для мелких портов на корнуольском побережье: бакалея для Деворана и Порт-Наваса, соль и белая глина для Гануоло и Портлвена, скобяные товары, а иногда связка книг для Пензанса. Поскольку «Леди Клоуэнс» имела неглубокую осадку, она могла заходить почти в каждый заливчик, и Сид Бант, лучший навигатор среди прочих, вводил ее в гавань и в прилив, и в отлив. Он знал, как с ней управиться. Замечательно и умело.

Но «Шасс-Маре», несмотря на стремительные обводы, славилась своей неустойчивостью — при ее постройке схалтурили, особенно при креплении элементов набора, так что во многих плаваниях судно испытывало трудности. Более того, ее капитан Эндрю Блейми, был хорошим моряком, но слабо разбирался в торговле. Привыкший к службе на пакетботах, то есть всего на ступеньку ниже военно-морского флота, он никак не мог приноровиться к новой роли капитана обычного каботажного судна. Да и денег ему вечно не хватало.

Эндрю для Стивена был занозой в заднице. Компанейский, как раз в его духе, но он буквально притягивал неприятности (что с людьми, что с ветром и водой), как магнит притягивает железные гайки. Стивен, недавно ставший солидным женатым человеком, всячески старался неприятностей избегать — по крайней мере, связанных с прошлым. С него хватило и внезапного появления сына. Эндрю, к счастью, ничего не знал об участии Стивена в ограблении дилижанса, но его знаний о прошлом Стивена хватило бы для повешения.

Конечно, Эндрю, как второй человек в компании, а тем более как кузен Клоуэнс, не стал бы его выдавать, но в подпитии он мог выболтать что угодно. Одно не вовремя произнесенное неосторожное слово мог услышать внимательный человек.

Таким образом, Стивену постоянно приходилось заботиться о грузах и обслуживании двух своих самых крупных кораблей. Уже некоторое время он обрабатывал Джорджа, чтобы заполучить часть перевозок гранита из карьеров у Пенрина. Эти регулярные перевозки — по крайней мере, в одну сторону, а из Лондона, Халла и Ньюкасла наверняка нашелся бы подходящий груз — означали бы постоянный прибыльный маршрут. «Шасс-Маре», пусть и построенная как рыболовецкое судно или приватир, прекрасно бы подошла, если бы выпал шанс.

Оставался еще его флагман «Адольфус», который главным образом торговал с Бретанью. После окончания войны торговый оборот, теперь вполне легальный, вырос. У французов нарасхват шли английские товары, которых они так долго были лишены, а англичане покупали шелк, вина и фрукты, до сих пор приходившие под покровом темноты и под угрозой захвата. Это была довольно легкая торговля — легкая в нахождении товаров, но не в получении денег, поскольку французы не спешили расставаться с золотом. И конечно, прибыль оказывалась довольно скромной, ее съедало обслуживание судна, жалование морякам и всё в таком роде. Ни в какое сравнение не идет с торговлей по ночам и без пошлин. А кроме того, можно было возить олово, с которого не уплатили налог, то есть нелегально, и это удваивало прибыль.

До сих пор, при поддержке Уорлеггана, Стивен предпочитал держаться в рамках закона, но иногда начинал беспокоиться.

Как-то прекрасным мартовским утром Стивен и Клоуэнс отправились к участку, где предстояло построить дом. Вообще-то, дом уже начали строить — срыли дерн и уложили часть фундамента. Мистер Джаго, мастер-каменщик, прошелся с ними, отмеривая шагами комнаты.

— Может, они и не выглядят очень уж большими, пока видишь только фундамент, — сказал Стивен, — но Джек Джаго говорит, что комнаты всегда кажутся меньше на плане, и думаю, он прав.

— Для нас вполне достаточно, — ответила Клоуэнс. — Боже, да ведь нас только двое, и ты говорил еще про двух слуг?

— Для начала. Но над конюшней будет место для дополнительных слуг.

— А мы можем себе позволить хотя бы двух?

— Здесь будет мой кабинет, — сказал он. — Клоуэнс, я давно уже думаю — когда мы сюда переедем, а я буду в отлучке, ты не могла бы за всем присматривать вместо меня?

— Присматривать? Ты про корабли?

— Только за финансовой стороной. И только пока я в отъезде.

— Разумеется, — немедленно отозвалась Клоуэнс. — С радостью.

— Правда, сердечко мое? И тебе не покажется это... неженским делом? Принижающим твое достоинство?

— Да с чего бы? Женщине позволено смотреть за делами мужа! Если кто-нибудь по глупости думает иначе, то пусть думает где-нибудь в другом месте!

Он стиснул ее руку.

— Для меня это будет неоценимая помощь. Я стараюсь как можно реже иметь дела с торговыми агентами, потому что они съедают прибыль. Но должен признаться, иногда меня просто зло берет — я не любитель бумажек, а теперь, когда меня финансирует Уорлегган, приходится всё записывать по его требованию. А еще меня вечно задерживают изготовители такелажа, канатов, свечей и так далее. Даже если я пропущу один отлив, то теряю деньги.

Клоуэнс была польщена его предложением и тоже в ответ стиснула его руку.

— Кстати, о тратах. Этот дом...

— Нужно планировать будущее и не бояться расширения, — ответил Стивен. — Учитывая, как идут дела, через несколько лет я разбогатею, и мы должны поселиться в подходящем доме. Да, через несколько лет твой отец будет рассказывать о своем зяте-судовладельце!

Клоуэнс не могла представить своего отца выражающимся подобным образом, но промолчала. Стивена отозвали, а она обошла новый дом по периметру, пытаясь вообразить его законченным. Отсюда не был виден залив, но открывался превосходный вид на бухту Фалмута. Сегодня солнце сверкало на разноцветных парусах, поднятых по ветру. Там были бриги, шхуны, шнявы, люггеры, шмаки. Вода переливалась темно-зеленым и ярко-синим на фоне бурых кораблей, пирсов и мысов полуострова Роузленд.

Клоуэнс порадовало предложение мужа, и она ценила энтузиазм, с которым он приступал к каждому новому делу. Впервые у него появились собственное предприятие и собственный дом. Даже если он преувеличивает из гордости за себя, если смакует новое положение, ну и прекрасно — если возникнут какие-то препятствия, у него хватит решимости и предприимчивости их преодолеть. Таков уж он.

Вчера вечером Верити сказала ей, что вместе с Эндрю-старшим собирается на месяц уехать в Портсмут, к старшему сыну Эндрю, Джеймсу Блейми, и Клоуэнс почувствовала себя одинокой. На Пасху ее семья будет в Париже, Энисы тоже, Джереми и Кьюби — в Брюсселе, а Блейми — в Портсмуте. Все разъедутся как раз в то время, когда ей больше всего хочется видеться с семьей и старыми друзьями. Но Стивен не должен этого заметить. Она не могла не думать о том, что он сделал такое предложение потому, что она до сих пор не носит ребенка. Вполне логично.

Она услышала шаги за спиной, повернулась и улыбнулась Стивену. Но это оказался Джейсон.

Отмытый и побритый, в добротной и чистой будничной одежде и в той же синей шерстяной куртке, его лицо немного округлилось, светлые волосы были причесаны, и он улыбался.

— Доброе утро, мэм. Чудесное, чудесное утро! Я думал, отец здесь...

— Он здесь, просто пошел переговорить с мистером Джаго.

Они стояли на солнце, рассматривая пейзаж. Стоя спиной к морю, можно было увидеть часть города, пергаментную и пороховую фабрики.

— Ты устроился, Джейсон?

— А как же, мэм. Это самое лучшее, что случалось в моей жизни. Завтра иду в Корк на «Шасс-Маре», везем сланец, древесину и олово. Капитаном мистер Блейми. Отец сделал меня его помощником.

— Где ты поселился? В Пенрине?

— Снимаю комнату у вдовы Кардью. Но с нашей последней встречи я побывал в Ливерпуле и в Глазго.

Обращение «мэм» с его стороны выглядело слишком официальным, но по имени — слишком фамильярно, Стивен бы не одобрил. Насколько знала Клоуэнс, в городе парня считали племянником Стивена, но неизвестно, долго ли удастся утаивать правду.

— Вон там пашут, — сказал Джейсон, — но поздновато, наверное, это из-за сырой погоды.

— Ну да, как же я забыла. Ты ведь вырос на ферме?

— Вроде того, ага. Но я не успел увидеть море, как уже мечтал о нем.

— Прямо как твой отец, — улыбнулась Клоуэнс.

— Ага, точно. Бабушкина сестра научила меня читать и писать. Она жила в коттедже в двух милях от нас и владела крохотной лавкой. А у дяди Зеда была мельница, он молол там на лошади овес и пшеницу для окрестного люда. Но он внезапно скончался, и тетушка Лу сама не смогла справиться. Но они жили получше нас, ходили в школу, пообразованней моего деда, он-то лишь за лошадьми умел присматривать, а больше ему и ничего не надо было. Но я часто помогал тетушке Лу, а она давала мне книги. Их было всего семь, не считая Библии, и четыре из них про море. Две назывались «путешествие кого-то там». Гал... Гул... Как его там. Я читал их снова и снова, с этого-то всё и началось. Тогда я еще и моря-то не видел. До десяти лет я видел только реки.

— Надеюсь, ты своей матушке помогал, — сказала Клоуэнс.

— О да. Дед держал осла и двух коров и иногда перевозил грузы, чтобы свести концы с концами. Я доил коров и правил ослом, а еще помогал с погрузкой. У бабушки был ревматизм, иногда она и согнуться не могла, чтобы снять башмаки и чулки. Тогда кто-нибудь из нас ей помогал, но порой я входил в дом и видел, как она сидит на полу и пытается раздеться, снимая чулки кочергой. По дому в основном всё делала мама, ну и деду помогала.

— А настоящие дяди и тети у тебя есть? — спросила Клоуэнс.

Джейсон прищурился.

— Настоящие?

— Ты ведь говорил о сестре своей бабки, так? А у твоей матери были братья и сестры?

Он снова прищурился. Может, солнце светило слишком ярко.

— А как же, двое, но они уехали из дома, когда я был еще маленьким.

Он умолк. Из ворот на поле, где вскоре будет построен его прекрасный новый дом, выходил человек. Он был в синем сюртуке и теплом желтом жилете, темных шерстяных панталонах и коричневых сапогах. Его золотистая львиная грива развевалась на ветру. Сюртук стал слишком мал, чтобы как следует его застегнуть. Они с Клоуэнс смеялись, что после свадьбы он раздобрел.

Но Стивен не обрадовался при виде сына.

— Что такое, Джейсон?

— Надеялся найти тебя здесь, отец, — сказал тот. — Мистер Бант послал меня спросить насчет замены носового якоря. Я знаю, он со шхуны «Феррис», но Бант говорит, что не того веса, как обещал Баркер. «Леди Клоуэнс» ушла с утренним отливом, и он хочет узнать...

Стивен обнял Клоуэнс.

— Передай Банту, чтобы сам сходил к Баркеру. Пусть скажет, что если Баркер продает нам не то, мы обратимся к другому. Сам я еду в Труро и не вернусь до утра.

Когда Джейсон ушел, Стивен сказал:

— Я как раз собирался тебе рассказать, мое сердечко, что хочу лично договориться о грузе ковров и циновок с Калвертом. Он думает, что может поторговаться, но я тоже готов в это сыграть. А еще мне нужно повидаться с сэром Джорджем насчет купчей на землю и всякого такого.

— Он в Труро?

— Да. Надеюсь, Джейсон тебя не побеспокоил.

— О нет, совершенно.

— Я делаю для него, что могу. Но его присутствие напоминает о том, как неправильно я поступил, не рассказав тебе о нем, и потому его общество доставляет неудобства.

Он отправился в Труро на ялике, вверх по реке, и пришвартовался к городской пристани — при хорошем ветре так было быстрее, чем по суше, к тому же Стивен так и не обзавелся первоклассной лошадью. По пути он пожалел, что не взял с собой Джейсона. По правде говоря, парнишка ему нравился. Наверное, это вполне естественно, когда обнаруживаешь взрослого сына, которого ты в последний раз видел ноющим младенцем, да еще такого похожего на тебя.

В поведении Джейсона не было ни намека на обиду за то, что его бросили, только радость от встречи с отцом. И восхищение. Он восхищался Стивеном, и тот грелся в лучах этого восхищения, как под летним солнышком. Джейсон был бóльшим романтиком, чем Стивен когда-либо. Прочитанные книги — «Путешествия Кого-то-там», «Пираты открытого моря» и «Корсары Берберского побережья» — нарисовали для него слишком романтичную картину морской жизни. Стивен, начавший свою недолгую карьеру торговца с весьма рискованного предприятия и многократно нарушавший закон, на пылкие расспросы сына пытался отвечать как законопослушный консерватор. Джейсон же считал каперство естественным призванием любого честолюбивого человека, а контрабанду — подходящим побочным доходом, полагая, что его новоприобретенный отец знает об этом всё.

Его новоприобретенный отец и правда знал об этом всё. Вот парадокс. Война закончилась слишком рано.

Отсутствие детей у них с Клоуэнс он не считал проблемой — всему свое время, нет нужды суетиться и волноваться. Но их отсутствие частично восполнялось появлением Джейсона.

Клоуэнс так хорошо это восприняла, да благословит ее Господь. Но Стивен ходил по натянутому канату, его могло погубить одно неосторожное слово.

Тем вечером он встретился с братьями Калвертами, поторговался с ними, они наконец ударили по рукам, потом он поужинал и переночевал на постоялом дворе «Бойцовый петух». Встал он рано и зашел к Джорджу в девять.

Джордж тоже хорошо выспался, а все его предприятия процветали. Накануне вечером Урсула была нежной и внимательной, а утром перед уходом обняла его и поцеловала. И потому он поприветствовал Стивена без каких-либо признаков недовольства. Он вряд ли мог быть более приветливым, потому что отношения с этим молодым человеком уже начали порядком его раздражать. Мало того, что Каррингтон женат на Полдарк, так еще и ведет себя слишком вольно (можно сказать, вообще никакого воспитания), слишком высокого мнения о собственных способностях, слишком самоуверен и от малейшего поощрения весь из себя исходит. И естественно, Харриет делает вид, что он ей нравится.

Но всё же именно Джордж стоит за превращением Стивена Каррингтона практически в одночасье в потенциально процветающего коммерсанта.

В то первое утро, когда они встретились в кабинете над банком, Джордж еще не отошел после ужасной ссоры с сыном по поводу его женитьбы на Селине Поуп, и ему пришла в голову циничная мысль поставить на ноги этого молодого человека вместо Валентина. Теперь он держал Каррингтона на расстоянии — до сих пор тот казался неплохим вложением, скорее всего, так и останется. Но если он переступит границы, которые мысленно установил Джордж, то быстро получит от ворот поворот.

В то утро предстояло подписать несколько документов, и потому вызвали Гектора Трембата. Этот высокий, худой, молодящийся и жеманный стряпчий пятнадцать лет назад получил то, что осталось от практики Ната Пирса, и с тех пор верой и правдой служил Уорлеггану (Росс теперь обращался к Барринтону Бердетту). Он получил хорошее воспитание и обладал приятными манерами.

Документы подписали и заверили. Стивен Каррингтон стал официальным владельцем четырех акров земли рядом с Пенрином и дома, строительство которого банк Уорлеггана и Уильямса собирался профинансировать. Они выпили по бокалу канарского, и Стивен заговорил о надеждах вовлечь одно свое судно в торговлю гранитом. Он прекрасно знал, что Джордж может решить это дело в его пользу одним взмахом пера, но Джордж, зная, что Стивен знает, не был к этому склонен.

Под конец они пожали друг другу руки, и Стивен ушел.

— Целеустремленный молодой человек, сэр, — почтительно произнес Трембат.

«Он бы нравился мне больше, если бы обладал твоим почтением», — подумал Джордж. Но только хмыкнул и склонился над бумагами на столе.

— Одно меня поражает, если можно так сказать, — продолжил Трембат. — Мне просто пришло в голову...

— Продолжайте, продолжайте.

— Вы помните, сэр Джордж, как послали меня к мистеру Роузу, привезти его из Лискерда, чтобы он мог опознать... опознать...

— Разумеется, помню! Я же не старый маразматик, чтобы забывать такие важные вещи! Так о чем вы?

Кадык Трембата дернулся, когда он нервно сглотнул.

— Я не говорил вам, сэр Джордж, потому что в то время это казалось малозначительным, ведь мистер Роуз собирался лично приехать и опознать людей, подозреваемых в ограблении дилижанса. А после его смерти это совершенно вылетело у меня из головы. Когда мы ехали в дилижансе из Сент-Остелла в Грампаунд, до того как у него начался приступ головной боли, он рассказывал о людях, с которыми в тот злосчастный день сидел в карете. И он сказал... он сказал, что особенно хорошо запомнил флотского лейтенанта. Как там его звали? Лейтенант Морган Лин, да, точно, лейтенант Морган Лин. Мистер Роуз сказал, что обратил внимание — у лейтенанта отсутствовал один клык. Простите, если я поднимаю бурю в стакане воды, но этим утром, при разговоре с мистером Каррингтоном, это стало очевидно. То есть, ну, вы понимаете, о чем я, что он... что у него...

— Не хватает одного клыка, — подхватил Джордж. — Я заметил.

— Так значит, не было нужды об этом напоминать! — облегченно выдохнул мистер Трембат. — Прошу прощения.

— Я заметил отсутствие зуба у мистера Каррингтона, — тихо произнес Джордж. — Но не знал, что мистер Роуз заметил то же самое у лейтенанта Моргана Лина.

— Вот как. Понимаю. Что ж, хорошо.

— Что ж, могу я кое-что вам посоветовать, Трембат? Если вы хотите и впредь вести со мной дела, пожалуйста, никогда не забывайте сообщать мне о подобных вещах. Не позволяйте им вылетать из головы. Это неподобающая черта для стряпчего. И если подобное повторится, мне придется искать нового стряпчего.

— Да, сэр, — произнес вспотевший Трембат. — Простите.

— А вы не припоминаете, мистер Роуз говорил, какой именно зуб у него отсутствовал — правый или левый?

Трембат задумался.

— Кажется, левый.

— И у мистера Каррингтона отсутствует левый.

— Именно так, — сказал мистер Трембат, нервно потирая ладони. — Именно так.

Глава десятая

I

Наступил день рождения Кьюби. Ей исполнилось двадцать три, на десять месяцев меньше, чем мужу.

Джереми решил устроить праздник в ее честь. Когда она спросила, могут ли они это себе позволить, Джереми ответил, что они всегда могут позволить себе предметы первой необходимости, а празднование дня рождения любимой супруги — самая насущная необходимость на свете.

Он устроит ужин на десять человек в их любимом ресторане «Англетер» и пригласит туда ближайших друзей, появившихся у них в Брюсселе. В числе особых друзей был Фредерик Бартон из Тивертона, тоже лейтенант. Еще Джон Питерс, сын фермера, недавно женившийся на бельгийской девушке с труднопроизносимым именем, которую называли просто Денке. И Дэвид Лейк, знакомый Валентина по Итону. И еще трое мужчин и две девушки. Праздник начался оживленно и не выдохся до самого конца.

Джереми теперь знал, какие блюда предпочитает его жена, и заранее сделал заказ в ресторане. Они отведали пирожков с яйцами всмятку и креветками; котлеты из ягненка с гарниром из петушиных гребешков и куриной печени; затем голубиный пирог со шпинатом и сливками, а также французский открытый яблочный пирог. Выдержанное рейнское вино пили бутылку за бутылкой. А потом заказали орехов, пирожных и сыр. Они просидели за столом с восьми вечера до полуночи, болтали, смеялись, спорили, сплетничали. В десять Джереми встал и поднял тост в честь Кьюби, которая покорила его сердце четыре года назад, а четыре месяца назад принесла в его жизнь радость, вручив ему свою жизнь.

Демельза наверняка удивилась бы сердечности и чувству, с каким говорил ее сын, учитывая, что тот привык прятать свои переживания за маской дружеской беззаботной легкомысленности.

Но и сами Тревэнионы не меньше бы удивились, когда Кьюби, из которой клещами приходилось вытаскивать ответы, поднялась и, откинув волосы, тихо произнесла:

— В декабре я стала частичкой Джереми. И для меня не существует на свете иной жизни.

Разумеется, не обошлось без подарка. Это была рубиновая брошь, украшенная мелкими бриллиантами.

— Безумие, — с трудом вымолвила Кьюби. У нее перехватило дыхание, ведь она знала, что они и так в долгах. — Но прекрасное безумие. Я так сильно люблю тебя, Джереми.

Он накрыл ее ладонь, так что каждый палец лежал на ее пальце, как на клавишах фортепиано. Возбуждающая ласка.

— Позже расскажешь.

К одиннадцати большинство гостей развеселились и опьянели. Обсуждали пошлость пруссаков, бесполезность бельгийцев, вероломство французов, беспощадность русских, ненадежность австрийцев, измену ирландцев, хвастовство американцев, а сверх всего полную негодность англичан.

Каждый гость праздника опирался на какие-то воспоминания, подтверждая все эти мнения, каждое из которых казалось смешнее предыдущего. Смех стал еще громче, когда заметили появление молодого офицера по имени Карлтон с неизвестной девицей. Он помахал рукой, и они помахали в ответ. Дэвид Лейк знал его лучше остальных и подозвал. И тут ресторатор отвел их к столику в другом конце зала. Карлтон усадил девушку, извинился перед ней и подошел.

Группа обменялась с ним шуточками, а он поздравил Кьюби с днем рождения.

— Кстати, вы не слышали? — спросил он. — Нет, вряд ли вы знаете. Недавно стало известно, что Бонапарт высадился во Франции.

Эти вести отрезвили двух-трех человек за столом, а остальные слишком развеселились, чтобы отнестись к этому серьезно.

Нет, Карлтон не знал подробностей. Лишь то, что Бонапарт высадился где-то на юге. Они получили новости посредством нового семафорного телеграфа. Каким-то непонятным образом Наполеон удрал с Эльбы. Он же обещал вернуться, когда расцветут фиалки. Что ж, прошу прощения, но я должен присоединиться к моей милой Клотильде.

Когда он ушел, разговор продолжился, но непосредственность исчезла.

— Представьте себе, — заговорил Дэвид Лейк. — Старина Бони вернулся. Но это просто пустяки. Любопытно, на что он рассчитывает?

— Вряд ли он может на что-нибудь рассчитывать, — вступил в разговор Бартон. — Еще не прошло и года, как его изгнали. Говорят, по пути на Эльбу ему пришлось сидеть в закрытом экипаже, все свистели и плевали ему вслед. Даже собственные генералы от него отреклись.

— Это может означать начало гражданской войны во Франции, — высказался Джон Питерс.

— Сомневаюсь. У него нет сторонников. А где сейчас Носатый? Разве он не посол в Париже?

— Нет, он в Вене, — объяснил Джереми. — На Конгрессе. С Талейраном, Меттернихом и остальными. Мои родители сейчас в Париже. Я попросил отпуск, чтобы приехать к ним на Пасху

— Можешь пока забыть о своих планах, мой мальчик. Тут уж точно поднимется легкая паника, раз старина Бони разгуливает на воле. Пока его не схватят и не отправят обратно на Эльбу с веревкой на шее.

— Веревку еще тогда надо было обмотать вокруг шеи и затянуть потуже! — воскликнул другой гость. — Еще в прошлом году, когда мы его поймали. Или засунуть в мясорубку, как вам? Навсегда с ним разделаться, чтобы не сеял смуту!

После ужина все прошли в танцевальный зал и танцевали до трех ночи. Когда Джереми с Кьюби добрались до своей комнаты, на часах было без двенадцати минут четыре. Огонь в спальне почти догорел, поэтому Джереми спустился вниз за дровами, чтобы вновь разжечь камин.

— Не трогай ни единой пуговицы, — обратился он к Кьюби. — Я все до одной хочу расстегнуть сам.

Что он и сделал при мигающем свете пламени. Когда оба полностью разделись, она подошла к кровати и легла, пока Джереми одновременно целовал и ласкал ее. Казалось, из ее темных глаз с длинными ресницами исходит свет.

— Это не похоть, — проговорил Джереми, — это любовь.

— Только любовь, — ответила Кьюби и взяла его лицо в ладони.

Глава одиннадцатая

I

Вести достигали Парижа не сразу, а когда наконец дошли, то поначалу не возымели никакого действия. Король сидел на троне. Бурбоны правили Францией. За пределами границ могущественные армии могущественных королевств не позволят вновь перевернуть мир с ног на голову. Во дворце первыми услышали новость, что Бонапарт покинул Эльбу; многие считали, что он отправился в Африку или искать убежища в Египте. И только четвертого марта семафорный телеграф подтвердил, что Наполеон во Франции и движется с побережья, по пути выступая с заявлениями.

Пятого марта у лейтенанта Хавергала истекал срок парижского отпуска, ему предстояло вернуться в свой полк в Лувен. Он пригласил миссис Кемп, Изабеллу-Роуз и Генри посетить Ботанический сад. Демельза убедила Росса ничего не говорить юноше, и поскольку это его последний день в Париже, она их отпустила.

Сад находился далеко, по другую сторону Сены, поэтому Хавергал нанял экипаж. Там оказался не только ботанический сад, но и большой зоопарк, который особенно понравился Генри и Белле, ведь она ни разу в жизни не видела живых слонов, не говоря уже о других необычных существах, выставленных на обозрение. Волки, пантеры, гиены, дикобразы, олень, газель, лоси и аж шесть львов, при одном из них жила собака в качестве питомца. Куда бы ни направился огромный зверь, маленький терьер-полукровка преданно бегал за ним, а иногда лев высовывал большой язык и облизывал голову песика, после чего терьер опрокидывался на спину и весело лаял.

Поскольку Генри лазил куда вздумается, миссис Кемп целиком сосредоточила внимание на нем, и у Кристофера появилась куча времени, чтобы поболтать с маленькой певуньей.

— Видишь вон того медведя, — указал он, — с белым пятнышком на морде. Его называют месье Бертран.

— Откуда ты знаешь? А почему?

— Говорят, несколько лет назад за ним ухаживал месье Бертран, и однажды кто-то кинул несколько франков в клетку. Бертран решил войти и подобрать их, но медведь ждал и поймал своего кормильца, сжав в медвежьих объятиях до смерти. После чего медведя стали звать его именем.

— Уф! — поморщилась Белла. — Какая жуткая история! Ты знаешь одни ужасные истории. Неужели французов это развлекает? Что за странный народ!

— Уж точно ничем не хуже нас, потому что англичане упиваются медвежьей травлей.

— Но разве они не странные, Кристофер, разве нет? Ты только посмотри на них. Вон, взгляни на тех двоих в узких коричневых панталонах, на тонких ножках и с раздутыми животами. Разве они не похожи на лягушек? Глядишь, вот-вот подпрыгнут, как лягушки!

— Кое-кто зовет их лягушатниками, — согласился Кристофер. — Лягушатниками называют именно французов. Я думал, это из-за того, что они их едят, но ты права — они напоминают лягушек!

Они пошли дальше. Белла что-то напевала себе под нос.

— Что за мелодия? Скажи слова.

Услышьте, как страна стенает

Под гнётом страшной солдатни,

В ваш дом врываются они,

И дочь, и матерь убивая!

— А я ведь не знал слов.

— Меня научил наш слуга Этьен.

— Это чуть ли не изменническая песенка, моя милая.

— Именно поэтому я напеваю ее с закрытым ртом.

Оба рассмеялись.

— Болтовня о лягушках, — продолжил Кристофер, — напомнила мне старого директора школы в Чартерхаусе. По фамилии Лягмор. Само собой, его называли Лягушкой. Или Плеткой, потому что он порол учеников за малейшую провинность. Его страшно ненавидели за то, что он преследовал человека по имени Грин, умного, мягкого и понимающего. Но однажды мы отомстили Старой Лягушке. Давай-ка поглядим на вон тех чудных пташек.

— Нет, расскажи, что случилось, Кристофер. Умираю от желания узнать.

— И как сильно тебе хочется узнать? Вот настолько? — Кристофер показал крохотную щелочку между большим и указательным пальцем.

— Вот настолько, — ответила Белла и расставила руки пошире.

Он восхищенно смотрел на нее.

— Да, и узнаешь. Это в твоем характере, милая. У меня не такой нрав, малышка. По-моему, ты восхитительна.

— Тсс — шепнула Белла, — рядом миссис Кемп.

Но она взяла его под руку, когда они подошли к попугаям.

— Итак, — начал Кристофер, — мы с одним парнем по имени Фландерс посчитали, что нам следует раздавить Лягушку. Когда директор из своего кабинета шел в классные комнаты на верхнем этаже, ему предстояло открыть запертую дверь, к которой только у него были ключи. Но в тот день, когда он направился к двери, он не смог отпереть замок ключом и понял, что там застрял осколок пули. Тогда гадкому человечишке пришлось отступить, спуститься по личной лестнице и вновь подняться, чтобы таким долгим путем добраться до верхнего этажа, а он когда добрался, то был похож на огнедышащего дракона. И вся школа наблюдала, как он проходит по залу и поднимается по лестнице к кафедре, где он обнаружил, что дверь заклинило и он не может войти.

— Как же смешно! — захохотала Белла.

— Однако же, чтобы не отставать от графика, он чуть отступил и, опершись рукой о дверцу, перепрыгнул ее и вошел в свое святилище. Он ослепил взглядом аудиторию и заявил: «Наглых щенков, устроивших все это представление, накажут самым суровым образом розгами, я займусь этим лично». После чего сел и понял, что сможет встать только в том случае, если порвет шелковые панталоны, которые приклеились к стулу.

— Изабелла-Роуз! — неодобрительно проворчала миссис Кемп. — Нельзя так громко смеяться. Леди так себя не ведут.

Белла захлебывалась от хохота.

— Простите, миссис Кемп, но лейтенант Хавергал рассказывает страшно смешные истории!

Позже, когда они улучили момент и остались вдвоем, перед тем как покинуть сад, Кристофер сказал:

— Завтра я отправляюсь в Лувен. Печально расставаться. Но поверь, я снова тебя найду, даже если для этого придется поехать в Девоншир.

— Корнуолл! — поправила Белла, но без негодования, как обычно в случаях, когда кто-то допускал подобную ошибку.

— Корнуолл так Корнуолл, хоть край земли. Ведь это край земли? Что там в шахтах добывают? Бриллианты?

— Медь и олово.

— А по-моему, и бриллианты.

II

Седьмого марта, которое выдалось в Париже туманным и холодным, газета «Вестник» опубликовала новости о прибытии Наполеона во Францию, и общественность Парижа впервые об этом узнала, хотя слухи ходили уже давно. Но мало что изменилось. Жизнь текла по прежнему руслу. Народ посещал театры и кафе и сновал по оживленным улицам, как обычно. В местечках наподобие кафе «Монтансье» недалеко от Пале-Рояля возникла новая подозрительная деятельность, но мнение этого недовольного меньшинства не принималось во внимание. Чудовище скоро арестуют и отправят обратно на его островок.

Тем вечером Полдарки и де ла Блаши ужинали вместе у Харди, а затем отправились в оперу на улицу Ришелье, чтобы посмотреть оперу Рамо «Кастор и Поллукс». После чего пошли в кафе-мороженое на Итальянском бульваре, где обычно толпились хорошо одетые люди, болтали, пили и смеялись.

Анри побывал у короля и сообщил, что, несмотря на отсутствие опасений, он и министры не полагаются на волю случая. На утреннем совете маршал Сульт, военный министр, один из самых значимых генералов Бонапарта, предложил ввести армию из тридцати тысяч человек в южные провинции, чтобы остановить наступление узурпатора. Граф д'Артуа, брат короля, примет командование, а в подчинении у него будут три французских маршала — Жак Макдональд, Лоран де Гувион Сен-Сир и Мишель Ней. Последний лично встретился с его величеством и пообещал привезти Бонапарта в железной клетке. Также отправили сообщение герцогу д'Ангулему в Бордо, приказывая ему незамедлительно отправляться в Ним.

И все равно у де ла Блашей были сомнения. Как только Бонапарт соберет армию, может начаться гражданская война. Большинство офицеров верны Людовику, но на обычных солдат рассчитывать нельзя. Многие позабыли о скверных временах правления Бонапарта, а помнили только хорошие. Анри выражал уверенность, но беспокоился. Жоди тоже тревожилась.

— А ты, Росс? — спросила она чуть улыбаясь, но с распахнутыми погрустневшими глазами. — Как ты доложишь об этом премьер-министру?

— Я не слишком полагаюсь даже на офицеров. Гастон Руже, я уверен, никогда не предаст короля, но есть другие, с которыми я беседовал и как-то не слишком полагаюсь на их верность.

— Ты больше не виделся с Фуше и Тальеном? — спросил Анри.

— Дважды видел их на приемах, — ответил Росс, — но мы избегаем друг друга

— Будь осторожен, друг мой, — посоветовала Жоди, — таких врагов надо остерегаться.

— Но разве они бонапартисты?

— Они начинали как якобинцы. Теперь подчиняются обстоятельствам. Но Фуше получит больше влияния при Бонапарте, чем сейчас, а ведь теперь ему известно, как я сражалась с ним и его приспешниками при Наполеоне. Тогда он не знал, иначе не оставил бы меня в живых. Но при короле он бессилен.

— Но ведь они устраивают новую революцию в Лилле, чтобы посадить на трон сына Бонапарта.

— Могу сказать, что теперь власти полностью об этом осведомлены. Мятеж должен начаться на этой неделе. Не знаю только, изменит ли появление Наполеона их планы, или это наоборот, часть замысла.

Демельза пыталась понять смысл разговора, который шел то на английском, то на французском.

— Но если король знает о заговоре, почему их не арестуют?

— Потому, дорогая, что пока они не сделают ход, у нас нет доказательств против них, а еще потому, что Фуше слишком влиятельное лицо, чтобы арестовывать его по подозрению.

— Руже пригласил меня на следующей неделе посетить штаб его корпуса в Осере, — сказал Росс. — Я побывал там в феврале, как тебе известно, и многое узнал от офицеров, с которыми там познакомился.

Жоди пожала плечами.

— На следующей неделе мы уже составим обо всем полное представление.

— Надеюсь, туман рассеется, — сказал Анри. — Сегодня телеграф не работал, а нам важно знать о происходящем на юге.

III

В отличие от Франции, в Корнуолле день выдался погожим, с изумительной видимостью. Ливни смыли снег и сделали воздух таким влажным, что в нем не осталось ни пылинки, ни дыма. Всё было видно на многие мили. Нельзя сказать, что это сильно повлияло на помещения Банка «Уорлегган и Уильямс» в Труро. Окна как всегда были тщательно вымыты, но, как и подобает для здания, где высшая ценность — безопасность, были маленькими и закрыты железной решеткой. Солнце всё равно тайком проникало, но не считалось приоритетным клиентом.

Когда около пяти пополудни Джордж вошел в небольшую контору за основным залом, главный клерк Фредерик Ландер тут же вскочил. Ландеру было сорок шесть лет и, к сожалению, он обладал гнилыми зубами и несвежим дыханием, но Джордж мирился с этим, превозмогая отвращение ради финансовой хватки Ландера.

— Сэр?

Джордж потеребил гинеи в кармашке для часов и уставился на клерка, не вполне понимая, как лучше объявить о цели своего появления.

— Один из наших клиентов — мистер Стивен Каррингтон.

— Да, сэр. И вполне преуспевает, должен признаться.

— Не сомневаюсь. И главным образом благодаря нам. Как вы знаете, он появился у нас около полугода назад и передал свои дела в наши руки. С тех пор он преуспел.

Ландер слизнул налет с зубов.

— Да, сэр.

— Когда он придет, — сказал Джордж, — напомните ему, что его финансовые записи слишком примитивны и сведены к минимуму.

— Именно так, сэр. Я помог ему с этим справиться, как вы просили. Вообще-то раньше это были просто записи в блокноте, да и тех немного. И никаких попыток подвести баланс или записывать детальные расходы. Но с тех пор, с нашей помощью, записи улучшились.

Солнечный зайчик заиграл на счетной книге и попал на серую щеку Джорджа. Он отвернулся.

— Тщательно просмотрите его счетные книги. И до его прихода к нам, но в особенности после. Изучите каждую запись на предмет каких-либо неточностей.

— Да, сэр.

— И если они там есть, найдите их.

— Разумеется, сэр.

Повисла пауза.

— Насколько я понимаю, мистер Каррингтон не особо ладит с цифрами, — произнес Джордж.

— На среднем уровне, сэр, как я полагаю. Он очень... хваткий, так сказать, и обладает чутьем на зарабатывание денег. Но, разумеется, я ему помогаю и советую, как вы просили, сэр, так что, скорее всего, в его нынешних счетных книгах нет серьезных ошибок, сэр.

— Видимо так. Видимо так. Но вы уверены, что сведения, которые он вам дает, полностью соответствуют действительности?

— Не то чтобы уверен, сэр. Но не думаю, что он намеренно вводит нас в заблуждение. Он не слишком терпелив, да и времени для записи каждой детали у него не хватает. Чтобы записать всё черным и красным по белому, так сказать. Для этого нужен полноценный клерк.

— В общем, займитесь этим. Я хочу, чтобы вы не пожалели на это времени.

— Как раз на прошлой неделе, — сказал Ландер, — он заключил контракт только на основе устных договоренностей и пожав руки. Подвести итоги он собирался позднее. Вы желаете...

— Посмотрите, что вы сумеете обнаружить, — нетерпеливо оборвал его Джордж. Лучше, чтобы не возникло никакого непонимания.

IV

Французское светское общество, точнее сказать, англо-французское светское общество, по крайней мере его часть, имеющая связи при дворе, посчитало Росса и Демельзу приятной парой, они посетили несколько приемов, иногда вместе, иногда раздельно. Демельза вместе с Эмили Фицрой Сомерсет отправилась к грозной мадам де Сталь. Собралось блестящее общество, включая ее тайного мужа, Альбера де Рокка, и дочь Альбертину. Поначалу Демельза пришла в ужас, но ради нее беседа весь вечер велась на английском, и Жермене, как называли мадам де Сталь ближайшие друзья, явно понравилась живая и остроумная Демельза.

Мадам де Сталь заявила, что если по какому-то неудачному стечению обстоятельств Наполеон снова получит контроль над Францией, это будет означать конец свободе.

Тем же вечером Росс поехал с Чарльзом Баготом в Пале-Рояль. В огромном здании с пятью внутренними дворами когда-то жили герцоги Орлеанские, а в последнюю четверть века оно служило местом для самых низменных удовольствий. Несмотря на близость к Лувру, дворец был окружен лабиринтом узких улочек и переулков и считался центром разврата. Приличные женщины туда не заглядывали, но Багот сказал, что мужчина, посещающий Париж даже с самой серьезной миссией, не может не провести здесь хотя бы один вечер.

Первый этаж представлял собой аккуратную вереницу магазинов и прилавков, а также бесчисленных ресторанов, кафе и питейных заведений. Внизу протянулись обширные винные погреба, залы для карточных игр, бильярдные, танцевальные залы и пивные. На втором этаже — залы для игры размером побольше и бордели, совершенно открытые всем взглядам. Верхний этаж главным образом занимали проститутки, но вообще-то они были повсюду. Кругом шумели, ссорились, потели клоуны, везде обнаженные тела, пьяная солдатня, нищие и карманники. Неудивительно, что теперешний герцог Орлеанский не предъявлял свои права на дворец.

В этот вечер случилось единственное неприятное происшествие — пьяный гренадер наступил Россу на ногу, а вместо извинений намеренно поставил подножку. Казалось неизбежным, что они обменяются визитками и назовут секундантов, но Росс, изменив собственным привычкам, многословно извинился и настоял на покупке французу выпивки, так что всё закончилось мирно. Они покинули француза смеющимся, но громко твердящим про le sale Anglais [11].

Когда они оказались вне пределов слышимости, Чарльз Багот произнес с намеком на упрек:

— Вы отлично выпутались. Эти болтающиеся без дела офицеры не могут придумать ничего лучше, чем затевать ссоры и стрелять друг в друга.

— Такие инструкции я получил, — ответил Росс.

В воскресенье их пригласили на ужин к графине де Жорда в ее апартаменты на улице Клиши. Росс рассказал о приглашении Жоди де ла Блаш, как и о многом другом, и та сказала:

— Я знаю ее только понаслышке и никогда не встречала. В Париже много подобных людей. У нее нет титула, это просто для вида. Как вы уже поняли, в Париже нынче титулы в чести, просто нельзя позволить себе обходиться без титула.

— Но ты всё же отказалась от своего.

Жоди потеребила кольцо де Сомбрея.

— Это был австрийский титул. А в Париже де ла Блаш может обойтись и без титула.

Росс склонил голову.

— Есть ли веские причины отказаться от ужина у этой дамы, не считая того, что предположительно она куртизанка?

— Она не столько куртизанка, скорее авантюристка, нанятая другими авантюристами, чтобы соблазнять неосторожных. После ужина вас пригласят поиграть в карты, а они всегда меченые.

Росс переглянулся с Демельзой.

— Мы приняли приглашение, но можем найти предлог... — А потом обратился к Жоди: — Там будут офицеры?

— О да, безусловно.

— Значит, скорее всего, будут говорить о Бонапарте... А я пытаюсь получить все возможные сведения... Не лучше ли мне пойти без Демельзы?

— Нет, — отозвалась Демельза.

И они пошли вместе.

V

Хозяйка выглядела элегантно в узком платье с черными блестками и страусиными перьями. Она любезно обходилась со всеми гостями, тоже титулованными и состоятельными, из армии и флота, с которыми Полдарки прежде не встречались.

Еще один красивый дом с двумя прилегающими друг к другу комнатами: столовой и игорным залом. Серебряные канделябры освещали каждый конец обеденного стола, накрытого дамасским шелком, а на нем стоял лиможский фарфор и старинное серебро. Говяжье филе, дичь, домашняя птица, ветчина, язык, омар, салаты; консервированные овощи и сладости, взбитые сливки, желе, фрукты. Комнаты казались больше из-за зеркал и зеркальных подсвечников с зажженными свечами; темно-красный и золотистый бархат украшал камины; люстры на потолке, казалось, блестели больше от хрусталя, чем от свечей.

Перед ужином и во время него, как и ожидал Росс, все говорили только о Бонапарте. Всех занимало его появление, но поскольку туман так и не развеялся, точных сведений добыть пока не представлялось возможным. Говорили, что он достиг Гренобля, проходит две сотни миль в неделю и не сделал ни одного выстрела. У ворот Гренобля, столкнувшись с войсками под командованием враждебных ему офицеров, которые приказали открыть огонь, он вышел вперед и крикнул: «Солдаты Пятого линейного полка, вы меня узнаете?». А когда стало понятно, что они его узнали, распахнул шинель, направился к ним с улыбкой и предложил застрелить своего императора. Те единодушно сложили оружие и присоединились к нему.

Одни утверждали, что сейчас у Бонапарта в распоряжении войско из четырех тысяч солдат, другие — что из восьми тысяч. В любом случае, все эти события случились уже несколько дней назад. А что насчет Лиона, административного центра департамента Рона, находящегося всего в восьмидесяти милях от Гренобля, где роялистами командует граф д'Артуа, брат короля? Говорят, Наполеон по пути натолкнулся на сопротивление и повернул на юг.

Шли разговоры о вспыхнувшем восстании в Лилле под руководством генерала Лефевра-Денуэтта, который теперь продвигается к столице...

Но в основном царило радостное настроение — не без помощи сухого, прохладного и покалывающего шампанского, поданного перед ужином, во время и после. Вскоре после ужина толпа плавно перетекла в игровой зал, где в центре красовался длинный овальный стол для азартных игр, «красное и черное» по одну сторону и рулетка по другую. Прехорошенькая девица-француженка подошла к Россу, и тот позволил отвести себя к игровым столам. Они с Демельзой так и задумали — он должен прикинуться простофилей; но она все же предпочла бы, чтобы девица оказалась менее сногсшибательной.

С самого начала они заметили герцога Отрантского, который на этот раз пришел без Тальена. Они старались избегать герцога, но у игрового стола столкнулись с ним лицом к лицу.

— Сэр Росс, — сказал герцог монотонным голосом священнослужителя. — Вы все еще в Париже?

— А вы полагаете, мне следует находиться где-то еще?

Это была их вторая встреча и беседа. Росс с беспокойством посмотрел на цареубийцу, былого лидера якобинцев, который благодаря совершенным навыкам интригана пережил натиск революции, диктаторства, реставрации монархии и продолжал оставаться у власти.

— Мои сведения весьма точны, — произнес Фуше, поклонившись Демельзе. — Мне доложили, многие англичане готовятся к отъезду из Парижа, если уже не уехали. Я так понимаю, герцогиня Веллингтон собирается отбыть завтра.

— Вы намекаете, что англичанам опасно оставаться в Париже?

— Я ни на что не намекаю, сэр. Я просто наблюдаю и заметил, что уезжает из страны больше людей, чем приезжает. Полагаю, нельзя совершенно отметать возможность, что Наполеон может вновь захватить Францию — избави Боже! — и англичане натерпятся от него, как раньше. Так считает ваш посол, который посоветовал соотечественникам покинуть страну.

— А что если другой мятеж окончится успешно?

— Другой? — глаза Фуше, напоминавшие Демельзе лисьи, затуманились. — А, вы про то восстание генерала Денуэтта? Если римского короля посадят на трон, наступит эпоха регентства, и я надеюсь в этом поучаствовать. Могу заверить вас, что в таком случае англичанам бояться нечего!

— А французам? — спросил Росс. — Сторонникам монархии?

— Что ж, — Фуше пожал плечами. — Мне не привыкать жить в разных условиях; а им что мешает привыкнуть?

— Вероятно, не все умеют так же, как вы, приспосабливаться к обстоятельствам. — Заметив, насколько Фуше не понравилось это высказывание, Росс добавил: — Многим не предоставили такой возможности.

— Я не вполне вас понимаю.

— Учтивость запрещает мне напомнить вам о бойне в Бретани, где бессчетное число женщин и детей казнили на гильотине.

— Странный вид учтивости, сэр, — улыбнулся Фуше. — Как будто вы желаете оскорбить, делая вид, что все совсем наоборот. Это такой английский обычай?

— Английский обычай, — отчеканил Росс, — выражать неприятие к цареубийцам.

Он отошел.

— Росс, — прошептала Демельза, — не следовало так говорить! Ты же обещал! Он очень опасный человек.

— Которому место в тюрьме, — проговорил Росс, вытирая взмокшие от ярости ладони. — Так и случится, если Бурбоны укрепят позиции и восстание потерпит провал.

— А если мятеж удастся? — спросила Демельза, а восхитительная француженка ухватилась за его рукав.

Они сыграли, но Росс был слишком опытным картежником, чтобы проиграться. Двое сидящих рядом военных обменивались за игрой новостями и предположениями, Росс внимательно прислушивался и принимал всё к сведению.

Какое-то время Демельза наблюдала за игрой, затем подошла к столу, где подавали кофе. Ей нравилось шампанское — в отличие от большинства вин оно поднимало настроение, а не утяжеляло голову — но вскоре у нее пересохло во рту и стала мучить жажда. Как сказала бы Пруди, пересохло во рту, как у одноглазой гусыни. Так что она выпила чашку кофе. Французы умеют готовить кофе. В Корнуолле редко его пили, отныне его станут пить в Нампаре гораздо чаще.

Она подумала о захворавшем Генри. До сих пор перемены в питании и обстановке не настолько сильно на него повлияли, но сегодня он капризничал и привередничал. Демельза на всякий случай взяла с собой кучу разнообразных порошков и сиропов Дуайта, надеясь, что какой-нибудь ему поможет. Хвала небесам за миссис Кемп, которая оставалась непримиримой во время их пребывания в стране, не одобряя все французское, но постепенно привыкла, сама того не заметив. Миссис Кемп являла собой крепкую и прочную корнуольскую основу, к которой можно вернуться или положиться на нее.

Она хорошо справлялась и с новым настроением Изабеллы-Роуз. Как можно догадаться, Изабелла-Роуз тоже приболела. Два дня после отъезда лейтенанта Хавергала она почти не ела, ковырялась в тарелке, жаловалась на головные боли, по малейшему поводу готова была разрыдаться. Росс не обладал великим терпением с капризными детьми, поэтому хорошо, что большую часть времени он проводил с Анри де ла Блашем в парижских казармах.

Само собой, это первая любовь. Демельза прекрасно знала ее признаки. Печально, что любовь пришла к Белле так рано, потому что в таком возрасте нет надежды на благоприятный исход. Хотя, может, оно и к лучшему. Первая любовь ужасна для девушки, да и для юноши. После этого, вероятно, так плохо уже не будет, Изабелла-Роуз справится, и у нее появится иммунитет.

По правде сказать, она уже справлялась. Демельза слышала, как сегодня она напевала себе под нос; удивительно, как все отсутствующее быстро забывается, подобно цветочному саду, откуда улетел шмель.

Этим утром, на мессе в часовне Тюильри, они видели короля Людовика. Почетным гостям позволялось сидеть в Маршальском зале и смотреть, как король идет в часовню. С обмотанной бинтами ногой он двигался неуклюже, ему помогал паж; но сам он выглядел радостным, здоровым и счастливым; король кивал англичанам и другим гостям. Как побежденный узурпатор с дурной славой может сбросить его с трона?

А как там Дуайт с Кэролайн? Если они слышали о побеге Бонапарта, то решатся ли теперь покинуть Англию? Разве Бонапарт не отнесся особенно радушно к английским ученым, таким как сэр Гемфри Дэви, пригласив его встретиться с французскими учеными в самый разгар ожесточенной войны? Так что даже если и случится невероятное...

Демельза завела беседу с двумя красивыми юношами-французами, чьих имен не знала. Она немного подучила французский, чтобы ее понимали двое домашних слуг, но когда дело касалось светского приема наподобие этого, ее языковые познания оказались скудными, и Демельзе пришлось помогать юношам справляться со своим ломаным английским.

Тем не менее, они делали успехи, и каким-то образом все трое стали обмениваться забавными репликами о Пале-Рояле, оба заверили ее, что там все далеко не так отвратительно, как болтают, и они с превеликим удовольствием покажут ей окрестности после пяти вечера.

У двойных дверей возникла какая-то суматоха, она распространилась от просторного фойе до игрового зала. Вошел человек в несоответствующей приему одежде, с мрачным лицом, в кожаном кителе, панталонах для верховой езды и сапогах, весь в грязи и пыли.

Послышался поток французских слов, которые Демельза не могла разобрать, а потом один из ее молодых спутников (тот, что повыше), наклонился, чтобы объяснить:

— Лион пал.

Глава двенадцатая

I

— Да, герцогиня уезжает этим утром, — сказал Фицрой Сомерсет. — Несколько преждевременная мера, разумеется, но если произойдут новые сражения, а они, несомненно, произойдут, если Наполеон продолжит наступать, то Париж перестанет быть безопасным местом для герцогини Веллингтон. Если что-то пойдет не так, она станет слишком важной добычей. Что касается людей, которые просто приехали отдохнуть, выбор остается за ними. Ней с двадцатитысячной армией остановит наступление Наполеона. И есть еще целый армейский корпус в Сансе.

— Кажется, гарнизон Лиона и отряды в окрестностях сдались без единого выстрела, — заметил Росс.

— Они не сдались, просто переметнулись на другую сторону. А какие у вас планы, Полдарк?

— Разумеется, я останусь. Думаю, депеши, которые я стану посылать домой, могут оказаться важными. В конце концов, эти непредвиденные обстоятельства придали хоть какой-то смысл моему присутствию.

— А ваша семья?

— Пока что останется со мной.

— Я не уверен насчет Эмили. Вы знаете, что она носит ребенка?

— Нет, не знал. Мои поздравления.

— Спасибо. Но в нынешних обстоятельствах я бы предпочел отправить ее домой. Если что-то случится, лучше, чтобы она была в безопасности.

— Разумеется. Нет ли у вас новостей о другом восстании?

— Что? А, вы про Лилль? Они потерпели крах. В воскресенье часть армейского корпуса выдвинулась из Лилля под командованием генерала Денуэта, выступая в поддержку короля Римского. Но их план встретил так мало энтузиазма, что ко вчерашнему вечеру от мятежников едва ли осталась одна бригада. Они рассредоточились в Фонтенбло. По крайней мере, хоть один кризис позади.

— А что Фуше? — спросил Росс.

— Фуше? — приподнял бровь Сомерсет.

— Разве не он стоял за восстанием?

— Я такого не слышал. А вы?

— Мне говорили.

— Интересно, знает ли обо всем король.

— Теперь, возможно, уже и знает.

Сомерсет взглянул на Росса.

— Ваша миссия свела вас со странными людьми...

Росс не ответил.

— Как бы там ни было, — заметил молодой дипломат, — я сомневаюсь, что против Фуше выдвинут обвинения. Будет сложно найти доказательства, да и сейчас, когда королю нужна максимальная поддержка, он побоится тронуть его и потерять доверие якобинцев. Не забывайте, что при Бурбонах у тех гораздо больше свободы, чем когда-то при Бонапарте.

— Знаете, меня снова пригласили в Осер в четверг.

— Вы не поедете?

— Может, и поеду. За два дня, разумеется, может произойти решающее сражение. Но из Лиона до Осера далеко, я посмотрел по карте. Почти двести миль. Армия не в состоянии двигаться так быстро, даже если не встречает сопротивления.

— Что ж, — сказал Фицрой Сомерсет, — погода улучшилась, и теперь мы будем получать новости быстрее. Надолго вы уезжаете?

— Если выехать в четверг, я окажусь в Осере в пятницу вечером. Пятничный вечер снова проведу в гостях у генерала Руже. Думаю, он захочет показать мне кавалерийские учения в субботу: я могу уехать в субботу вечером, и тогда окажусь дома вечером воскресенья.

— Надеюсь, в конюшнях, которые я рекомендовал, нашлась приличная лошадь?

— Превосходная, благодарю вас. — Росс поднялся. — Знаете, я только что понял — не будет никаких кавалерийских маневров. Разве что начнется наступление.

Когда он вернулся на улицу Виль-Левек, то принес с собой два письма, пришедших по дипломатической почте и переданных Фицроем Сомерсетом. Письма от взрослых детей.

Джереми писал:

Дорогие отсутствующие родители!

Надеюсь, вы счастливы и хорошо проводите время, сохраняя моральное достоинство среди безнравственности Парижа. У нас тоже все хорошо, и мы очень, очень счастливы. Год назад я бы не поверил, что такое возможно.

Вчера у Кьюби был день рождения. Я устроил праздник, на который пригласил нескольких друзей. Он закончился только перед рассветом, и все мы получили большое удовольствие. Она изумительная жена, и я продолжаю благословлять судьбу за то, что (не без поддержки матери и возмутительного призыва отца) сумел убедить ее сбежать со мной. Я очень хочу, чтобы вы узнали ее поближе как можно скорее, и счастлив, что в вашей парижской квартире найдется комната для нас, потому что в последнее время мы поиздержались. Вернее, поиздержался я, а Кьюби все это время пыталась удержать нас на плаву, дергая меня за руку, когда я тянусь за кошельком. Мы должны провести вместе по крайней мере неделю, чтобы я снова увидел своего подросшего братика и подергал Беллу за волосы. Вы не знаете, когда приедут Энисы? Будет вдвойне чудесно, если они тоже останутся в Париже на Пасху.

Вчера до нас дошли новости, что старик Бони сбежал с Эльбы и теперь снова во Франции. Бельгийцы поговаривают, что Англия специально позволила ему улизнуть. Можете себе представить более идиотские слухи? Другие думают, что он сразу же пойдет прямо на Брюссель, так что англичане уезжают. Уверен, вы располагаете более свежими новостями, но он наверняка выставит себя на посмешище. Возможно, сейчас он уже повержен, и его тень больше не нависает над нашими пасхальными каникулами.

Не сделали ли вы перед отъездом предварительных прогнозов прибыли от Уил-Лежер? Когда я был дома, тридцатый, сорок пятый и восьмидесятый уровни давали неплохую руду, так что я надеюсь на небывалые дивиденды, чтобы избавиться от долгов. Мне не терпится пожить дома подольше, чтобы тщательно вычистить здание подъемника — кроме насоса, который, разумеется, безупречно чист. Такова уж любопытная привычка горных инженеров — волноваться только о движущихся деталях.

Кстати, вы слышали о трагедии, случившейся в Ньюкасле, что в Дареме? Множество людей собралось посмотреть на открытие новой железной дороги на паровой тяге, которая перевозила вагонетки с углем к причалу. Двигатель взорвался, и десять человек погибли, а еще пятьдесят получили ужасные ожоги. Возможно, в армии мне даже безопаснее! Серьезно, некоторые люди так ничему и не учатся. Приятно было услышать, что «Таймс» в Лондоне скоро начнет печататься при помощи парового двигателя. Возможно, статьи станут более взрывными!

Кьюби сидит рядом со мной и, как и я, шлет вам свою любовь.

Ваш любящий сын,

Джереми

Клоуэнс писала:

Дорогие мама и папа!

Было просто замечательно получить ваше письмо и узнать, что вы благополучно разместились в комфортабельном доме. Как же вам повезло оказаться там! Я так вам завидую, а особенно Белле за то, что ей выпала возможность подучить французский. И возможность увидеть Париж после стольких лет войны!

Надеюсь, вы получили мое предыдущие письмо, в котором я говорила, как обрадовалась папиному решению принять титул. Это очень правильный поступок. Постепенно вы привыкаете к новым обращениям. Стивен говорит, что аж вытянулся дюйма на три от осознания, что его тесть — баронет.

Мы начали строить новый дом! Это так захватывающе, и я верю, что когда мы закончим, выйдет потрясающе. Стивен порой уезжает, но реже, чем обычно. Сид Бант за главного на «Леди Клоуэнс», а Эндрю — на «Шасс-Маре». Стивен так гордится «Адольфусом», что сейчас использует его для коротких рейсов во Францию и сам командует судном. Ему невыносимо надолго уезжать из Фалмута, но он спросил, не смогу ли я заменять его на время отъездов, и помочь с бухгалтерией, когда он дома. Разумеется, я с удовольствием займусь этим и вскоре начну заполнять коносаменты в трех экземплярах!

Но до этого вы уже вернетесь из Парижа и расскажите мне все о своих приключениях. Дуайт и Кэролайн с нетерпением ждут возможности присоединиться к вам, а я могу лишь мечтать, чтобы у нас со Стивеном отросли крылья и мы присоединились бы к семейному празднику.

Леди Харриет Уорлегган очень озабочена тем, что кто-то установил охотничий капкан в лесу недалеко от Кардью, один из ее догов сбежал несколько недель назад и попал в ловушку. Я случайно нашла его, когда возвращалась от Энисов в сопровождении Певуна Томаса, и мы принесли пса домой. Ему поставили на ногу лубок, но думаю, все пройдет. Ярость Харриет не знает границ. Она все еще пытается обнаружить, на ком лежит ответственность, и сузила круг поиска до Деворанов и Хиллов. (Разумеется, лорд Деворан не обидит и кролика, но Бетти способна на что угодно!). Склоняюсь к тому, что виновата она.

Как бы там ни было, в выигрыше оказался Певун, ведь Харриет подарила ему пять гиней и новый костюм. Не думаю, что он когда-нибудь видел подобные деньги — обратно он наверняка возвращался, приплясывая на снегу и распевая дискантом. Он держится намного лучше с тех пор, как Дуайт за него взялся. Он прекрасно себя проявил в истории с собакой.

Сейчас стоит прекрасная погода, но дует холодный ветер. Нарциссы вовсю цветут — уверена, сад в Нампаре сейчас во всей красе. Я тоже надеюсь разбить сад. Полагаю, он окажется не защищен от восточных ветров, но стены как в Нампаре вполне компенсируют этот недостаток!

На прошлой неделе мы два раза ездили охотиться с Ситиансами. Неро хорош, но Стивен все еще присматривает охотничью лошадь для себя. Брать их внаем дорого, но мы не можем вечно одалживаться у Харриет. На той неделе я видела в Труро Пола Келлоу, выглядел он щеголевато — его транспортное предприятие, что удивительно, процветает. Он был в компании новой любовницы по имени Мэри Темпл, с которой я до этого не встречалась. Говорят, что она дочь Темплов из Трегони. Они, должно быть, богаты, верно?

С любовью,

Клоуэнс

— Не похоже, что Джереми знает твои новости, — заметила Демельза, переворачивая письмо. — Послано на имя капитана Полдарка и миссис Полдарк. Ты же говорил, что писал ему?

— Писал. Кажется, просто не упоминал об этом.

— Ты... Как же так, Росс! Поверить не могу! Как ты мог не сказать самого главного! Мне стоило бы написать ему самой!

— Ну и что мне, по-твоему, написать? — спросил Росс. — «Дорогой Джереми, ты будешь поражен тем, что эгоизм твоего отца взял верх над его честностью. Он — не сопротивляясь на каждом этапе, протестуя громко, но неискренне — допустил, чтобы его заставили принять титул, которого не заслуживает и который ему не нужен. Более того, этот глупый придаток, который теперь станет вечно болтаться спереди и сзади его фамилии, после его смерти, которая может случиться в любой день, перейдет к тебе. Это пятно, этот шрам, этот отросток никогда не исчезнет». Так что ли?

Он не смог продолжить, потому что Демельза залилась хохотом.

— Прекрати! — рассердился он. — Ты напоминаешь мне Беллу!

— Любовь моя, — задыхалась от смеха, сказала Демельза, — мой милый, милый Росс! Я и не знала, что ты можешь так прекрасно... Прекрасно выражать свои мысли! Ты говоришь, что не создан для Палаты общин, но уверена, что вся палата — палата, это ведь правильное слово? — слушала бы тебя, затаив дыхание! — Она вдруг переменила тон: — Но не кажется ли тебе, любовь моя, что в глубине души ты неискренен? Не потому, что принял титул, а потому, что считаешь, будто Джереми станет смотреть на него в подобном свете. Дорогой, да никто так на это не смотрит. Даже твои радикальные друзья! Разве не решат они, что иметь в друзьях сэра Росса Полдарка куда ценнее, чем прибегать к помощи капитана Полдарка?

— Ты не понимаешь...

Она подошла к нему и сжала его руку.

— В чем-то понимаю. Ты слишком горд, чтобы иметь титул, разве не так? Твое имя и без того достаточно хорошо где бы то ни было. Что ж, никто так не гордился фамилией Полдарк, как я, когда вышла за тебя. Но ведь это словно маленькая вишенка на торте, верно? Не стоит принимать это настолько серьезно. Не стоит возноситься или гордиться. Ждать, что народ станет кланяться и любезничать с тобой, потому что ты баронет. Позволять кому-то влиять на твое мнение о людях и правах человека, справедливости или свободе. Ты такой же, какой и всегда, и если мир думает иначе, то скоро поймет, что заблуждался.

— У тебя холодные руки, — заметил он.

— Это у тебя горячие, — ответила она, — ты горячишься от досады, что кто-то заставил тебя принять то, чего ты принимать не хотел. А теперь ты должен сесть и сегодня же написать своему сыну. Или это сделаю я.

— Кто-то стучит, — сообщил Росс.

— Пусть подождут, капитан Полдарк, — ее рука скользнула по его руке. — Смотрите лучше, как ваш жар согревает мои руки, капитан Полдарк. Ну, а мое сердце согрелось бы от осознания, что это радует вас так же, как и меня.

— Это тебя радует?

— Разумеется. Как я и сказала, это лишь вишенка на торте.

— Кэролайн так и знала, что ты обрадуешься.

— Кэролайн? Но ведь вы не виделись!

— Мы встретились как-то днем, после Рождества. Она сказала, ты захочешь, чтобы я принял титул.

— Да ты прислушиваешься к ее мнению больше, чем к моему!

— Иногда. По некоторым вопросам. Да. Кто-то стучит.

— Если мы достаточно выждем, они уйдут.

— Жоди говорила, что зайдет сегодня, чтобы сводить тебя за покупками. Но для нее сейчас рановато.

— Даже не знаю, чего мне еще хочется. Разве что еще одни туфли. Росс, а Джереми прав? Лежер дает неплохую руду?

— Очень хорошую. Нам не придется перебиваться с хлеба на воду.

— Очень надеюсь, что Джереми не угодит в лапы ростовщиков. Мне всегда казалось, что ему удается хорошо управляться с финансами. Теперь я не так уверена.

— Почему? Что он сделал?

— В письме он говорит, — быстро поправилась Демельза, — что наделал долгов. Меня просто огорчает, что кто-то из моих детей в долгах.

— Никто не собирается открывать, — проворчал Росс. — Морис — ленивый шельмец, да и Этьен немногим лучше.

Он отстранился от жены.

— Росс, — начала она.

— Да?

— Если тебе так ненавистен титул, то почему ты позволял называть себя капитаном? Неужели простого «мистера» недостаточно?

Он посмотрел на нее. А затем шагнул вперед и щелкнул по носу.

— Ох! — воскликнула Демельза.

Росс поцеловал ее в нос и погладил ее по руке, прежде чем подойти к двери.

— Это тебе нужно выступать в парламенте, — заявил он. — Не мне.

II

Стоявшая за дверью Жоди уже собиралась уходить.

— Я думала, вас нет дома. Приехала пораньше, потому что вечером у меня может не быть времени. Ты сможешь поехать со мной сейчас, Демельза?

Она выглядела очень элегантно в алом мериносовом пальто и белой шелковой шляпе, украшенной полосатой лентой. Но ее лицо было бледным, а темные глаза безрадостными.

— Только не в этом платье! — воскликнула Демельза. — Дай мне пять минут, чтобы переодеться. Ты на фиакре?

— Да. Тут довольно далеко.

— Я с радостью проедусь.

— Одевайся потеплее, сегодня холодный ветер.

Когда Демельза ушла, Росс подошел к окну, чтобы посмотреть на аккуратный маленький экипаж с ожидающим кучером, запряженный чалой лошадью.

— Ты привезла еще и плохие новости?

— Наверное, плохо то, что у нас нет новостей.

— Расскажи.

— Что ж, мы получили рапорты о прокламациях Бонапарта. Он провозглашает себя освободителем своих верных подданных от навязанной иностранцами тирании Бурбонов. Говорит, его орлы вновь расправили крылья и будут парить от шпиля к шпилю, пока не достигнут Нотр-Дама. Объявляет, что покинуть Эльбу ему позволили англичане, под чьим контролем находится Средиземное море, что по дороге к нему присоединятся императрица и сын, король Римский, и очень скоро они проведут коронацию в Париже. Подразумевается, что Австрии также по душе его возвращение. Он уже назвал некоторых членов своего правительства: Камбасерес — министр юстиции, Карно — министр внутренних дел. Фуше вернули прежнюю должность начальника полиции. Бонапарт обещает свободные выборы, свободную прессу... Но в первую очередь, заявляет, что пришел с миром и желает мира со всеми народами. Он пришел, чтобы восстановить империю, а также достоинство и самоуважение Франции.

— Частично это ложь, но она многим понравится, — сказал Росс через минуту.

— Свободная пресса! — воскликнула Жоди. — В Париже при Бонапарте печатались четыре газеты, и все под строжайшим правительственным контролем.

— Что нам еще известно?

— Говорят, его маршрут пройдет через Макон и Шалон до Дижона. Но сначала ему придется встретиться с армией Нея и победить её.

— Вы полагаетесь на Нея?

— Друг мой, я его хорошо знаю. Он жил беспутно и ярко. Импульсивный, щедрый, смелый до крайности, горячо любит жену, несмотря на все свои измены, несдержанный, вспыльчивый, эмоциональный. Он сильно разругался с Бонапартом, но я подозреваю, да, подозреваю, втайне его любит. Под его командованием находятся два крайне лояльных генерала, Бурмон и Лекурб, которые поддержат его в верности королю, даже если он будет колебаться. Но вряд ли он станет колебаться — после таких-то посулов.

Росс подкинул дров в камин. Стоял холодный день, а при северном ветре в этой комнате всегда становилось зябко.

— Что ж, хотя бы другое восстание провалилось. Наступление из Лилля. Мне сообщил Фицрой Сомерсет.

— Сегодня я не видела Анри. Он трудится день и ночь, чтобы собрать сильные войска, на случай, если они понадобятся. Королевская охрана уже почти удвоилась за счет роялистов-добровольцев. Во дворце есть все признаки высокого морального духа и горячей привязанности. Вторая армия соберется под Мелёном.

Демельза вернулась, закутавшись в серое замшевое пальто с лисьим мехом на рукавах и воротнике. На голове шляпка из зеленой замши с ярким пером. Жоди улыбнулась.

— Мы ненадолго, Росс, у меня днем неотложные дела.

— А что Фуше? — поинтересовался Росс.

— Ах да, Фуше. Все очень странно. Король послал за ним этим утром. Он знал о его связи с Денуэттом, но не собирался подавать виду. Король надеялся попросить у него совета, предполагая, что Фуше окажется полезным во время кризиса. Но когда за ним послали, выяснилось, что герцог Отрантский уехал на несколько дней. Чисто дипломатический отъезд. Он затаился где-нибудь в Париже — несомненно, в компании Тальена — и не покинет своего убежища, пока не узнает, как развиваются события.

— Бонапарт уже заявил, что хочет видеть его своим новым начальником полиции.

— Так говорят наши агенты. Разумеется, если это случится... — Жоди открыла дверь и подождала Демельзу.

— Что случится? — переспросила Демельза.

—Меня арестуют в ту же минуту. Фуше никогда не упустит такую возможность.

Глава тринадцатая

I

Но шестнадцатого все изменилось. «Вестник» опубликовал официальное донесение, полученное утром по телеграфу. В нем утверждалось, что хотя в Маконе, Шалоне и Дижоне наблюдаются народные волнения, в них участвует исключительно простонародье. Наполеон с измученным войском из четырех тысяч человек и немногочисленной кавалерии отступил от Лиона, а его солдаты массово дезертируют. Он застрял в самом центре Франции, и на него наступает маршал Ней.

Похоже, крах Лилльского восстания повторяется.

Военный министр заглянул в офицерскую караульную парижских казарм и заявил: «Что ж, господа, можете снимать сапоги. Командующий авангарда Наполеона захвачен в плен и сейчас находится в моей квартире. Денуэтт и его сообщники под охраной. Генерал Маршан в тылу Наполеона. Все идет хорошо и закончится быстро. Критическое положение позади».

«Вестник» также опубликовал заверения в преданности, присланные в Тюильри главами департаментов со всех концов Франции. Король посетил заседание Палаты депутатов и произнес трогательную речь, сорвавшую громкие аплодисменты. Он объявил, что проведет смотр шеститысячного парижского гарнизона, который состоится на следующий день на Марсовом поле.

Теперь, когда спало основное напряжение, Росс, как и планировал, отправился в Осер. Он больше недели не получал вестей от генерала Руже, но решил, что если приедет в Осер и обнаружит, что из-за кризиса у Руже поменялись планы, ничего страшного не произойдет. Росс чувствовал, что лучше поймет переменчивые симпатии армии, если побывает в её расположении.

К его удивлению, на этот раз найти хорошую лошадь оказалось затруднительно. Слишком много людей в последнее время решили покинуть Париж. Он задумался, действительно ли Фуше и Тальен уехали из города, или, как подозревала Жоди, просто залегли на дно. Он чувствовал бы себя немного счастливее, оставляя Демельзу на три дня, если бы знал, что Тальен сидит под замком. Хотя, видит Бог, если он появится и позволит себе какие-нибудь вольности, то наткнется на разъяренную кошку (а еще на двух слуг и возмущенную методистку из Корнуолла).

Странно, думал он про себя, что уже слышал имя Тальена, который много лет назад — осенью будет двадцать — нарушил гарантии, данные генералом Гошем. Слышал это имя, проклинал его, а потом почти забыл. Росс и подумать не мог, что однажды вновь встретится с этим зловещим человеком. Ему казалось, что все чудовища вроде Робеспьера окончили жизнь на гильотине, к которой в свое время приговорили стольких людей. Но все не так.

Лучшей лошадью, которую удалось раздобыть Россу, оказался старый серый мерин по кличке Байонн. Его привели в четверг утром, и после нежного расставания с семьей Росс выехал из Парижа и направился на юг, в Мелён. Поскольку его и без того неторопливая лошадь вскоре охромела, он оказался в Сансе лишь поздно вечером и остановился на ночь на постоялом дворе у реки. Семнадцатого он выехал пораньше, но непрекращающийся дождь сделал поездку малоприятной.

II

В то утро, когда Росс покинул Санс, до Парижа дошли новости о том, что маршал Ней не только не пленил императора, но и три дня назад переметнулся на его сторону под Лон-ле-Сонье. Вся армия за исключением нескольких преданных королю офицеров последовала его примеру. «Неужели ни у кого не осталось чести?» — спросил король, когда узнал о случившимся. Несмотря на это, он провел смотр войск на Марсовом поле и вернулся к повседневным обязанностям.

Стало ясно, что во время наступления Бонапарт захватил семафорные станции и с их помощью прислал вчерашние обнадеживающие новости. Ничто не создает панику скорее, чем оптимистичная информация, которая, как выясняется позже, основана на лжи.

Днем мрачный и подавленный Анри де ла Блаш пришел навестить Демельзу.

— Жоди сказала, что Росс уехал в Осер. По пути он наверняка узнает о предательстве Нея и приближении Наполеона и повернет назад. В любом случае, он англичанин и гражданское лицо, так что едва ли ему грозит какая-то опасность. Как бы там ни было, мы с Жоди считаем, что вам пора получить паспорта для отъезда из Франции. Разумеется, я останусь здесь, мое место рядом с королем, но Жоди тоже лучше уехать для ее же безопасности. Завтра рано утром она заедет за вами и вы вместе отправитесь к графу де Жокуру, он вам поможет.

— Думаешь, Наполеон дойдет до Парижа?

— Думаю, что да. После сегодняшних новостей — определенно.

— Когда?

— Когда? Мы точно не знаем, где он сейчас. Наверное, уже севернее Дижона. Против него решительно настроена старая аристократия, но, учитывая резкую смену настроения армии... Думаю, это случится примерно через неделю.

— Как бы мне хотелось, чтобы Росс никуда не уезжал.

— И мне. Но не забывай, что если дело дойдет до войны, это будет именно гражданская война между Людовиком Бурбоном и Наполеоном Бонапартом. Что бы ни случилось потом, сейчас Франция не воюет ни с Англией, ни с Австрией, ни с Россией, ни с Пруссией. А Росс — иностранный подданный. И я уверен, Наполеон не причинит ему никакого вреда, чтобы произвести хорошее впечатление на другие страны.

— Но в тот раз все было иначе.

— То есть, двенадцать лет назад? Но тогда он находился в зените славы и, прекрасно понимая, что уже получил от Англии все возможные уступки, планировал возобновить войну. Теперь же, когда он снова придет к власти во Франции, ему понадобится как минимум год мира, чтобы укрепить позиции.

Демельза смотрела, как в окна бьет дождь.

— Сегодня утром леди Фицрой прислала мне весточку и посоветовала уезжать. Сама она уезжает завтра.

— Завтра утром за вами зайдет Жоди.

— Я не уеду без Росса, — предупредила Демельза.

— Разумеется, нет. Но он услышит последние новости и завтра наверняка вернется. Но лучше заранее выправить паспорта.

— Как, наверное, скверно провести весь день в дороге в такую погоду.

III

Дорога из Санса в Осер проходила вдоль реки Йонна. Эта плоская и плодородная местность была мало заселена, а люди здесь жили в лачугах.

К десяти часам дождь стих и выглянуло блеклое, бесцветное солнце. Но за хорошей новостью последовала плохая — лошадь хромала все сильнее. Росс слез с нее и решил взглянуть, что с ней случилось. Послушное животное уныло склонило голову, словно стыдясь собственной ущербности. Подковы вроде были в порядке. Лошадь хромала на правую заднюю ногу, и после тщательного и осторожного осмотра Росс пришел к выводу, что виной всему ревматизм, разыгравшийся от холода и сырости.

Они уже выехали из Жуаньи, но он нашел конюха в следующей деревне. Оборванный маленький француз, пожав плечами, произнес: «II est vieux» [12]. И то правда. Солнце согрело промокшие плечи, и Росс осознал, что этой фразой можно описать и его самого. Он спросил конюха, нельзя ли где-нибудь купить или нанять лошадь, но, по-видимому, такая возможность не представится до самого Осера.

Росс снова тронулся в путь, проехав полмили на хромой лошади, а затем слез и прошел следующие полмили пешком. Шестой корпус стоял лагерем к северу от Осера, так что идти оставалось недалеко.

Во время своего прошлого визита в лагерь он обратил внимание на небрежность караульных и неряшливость солдат. Они с Руже обсудили сложность поддержания должной дисциплины в войсках во время долгого мира. Это проблема была особенно актуальна для Франции, чья армия по меркам мирного времени была слишком велика.

Но теперь все обстояло иначе: караульные держались настороженно и до грубости резко. Россу пришлось показать письмо от бригадного генерала Руже, и только тогда ему позволили пройти в караульное помещение. Прошло полчаса, прежде чем к нему вышел ординарец.

Зато Гастон Руже встретил его с прежней теплотой, разве что в его голосе звучала нотка тревоги:

— Добро пожаловать, друг мой, добро пожаловать. Как хорошо, что вы снова приехали. Погода была отвратительна? Пожалуйста, садитесь, выпейте бокал шампанского и расскажите парижские новости.

Лагерь предназначался для постоянного пребывания солдат, так что в кирпичных казармах стояли удобные кресла и горел очаг.

Они побеседовали несколько минут. Росс рассказал, что его лошадь охромела, и Руже послал ординарца за армейским конюхом, дабы тот высказал свое мнение. И все же они не могли долго избегать главной темы, волновавшей обоих. Руже заговорил первым:

— Вы не поверите, но знаете, где сегодня утром оказался его передовой отряд? Уже в Аваллоне.

— Это далеко отсюда?

— Пятьдесят километров. А знаете, где сейчас войска маршала Нея? В Тоннере. До него уже тридцать пять. Они попадут сюда к ночи, если захотят!

— Тогда мне не стоит оставаться.

— Слышал, они договорились встретиться здесь утром. Это будет великий момент. Без сомнения, несмотря на прошлые разногласия, они обнимутся, как братья. Вы вполне можете здесь заночевать.

— А что с лагерем?

Руже пожал плечами.

— Сейчас здесь только две бригады, моя и барона Новри, а еще 14-й уланский полк, две артиллерийские батареи и несколько инженеров. Всего около семи тысяч человек.

— И каковы их настроения?

— Все до единого — бонапартисты.

Руже внимательно посмотрел на него.

— А вы сами? — поинтересовался Росс. — Хотя должен ли я спрашивать?

— Вы с первой нашей встречи знаете о моей неприязни к тому, что сделали с Францией Бурбоны.

— Но вы говорили и о неприязни к тому, что сделал с Францией Бонапарт.

— Да. Но он слишком велик, чтобы не учиться на своих ошибках. Уверен, что правительство, которое он сформирует в Париже, окажется во всех смыслах лучше предыдущего, годичной давности. В конце концов, хуже, чем сейчас, уже не будет!

Росс попытался унять ноющую боль в лодыжке. Он уже несколько лет не ходил так много, как сегодня.

— Мне понятна ваша точка зрения. Хотя после всего увиденного я не могу винить ни короля, ни его родственников. Разве он не оказался перед лицом невыполнимой задачи — вернуть королевство и придворных после двадцати с лишним лет, найти баланс между старым и новым режимом?

— Нельзя повернуть время вспять, — возразил Руже. Огонь высветил яркий шрам на его лице, который в беседе с Россом он называл «сувениром из Йены». — Якобинцы превратили равенство в кровавую бойню, а Наполеон сумел остановить их, при нем появилось хоть частичное равенство, хоть какая-то справедливость и беспристрастность, а правосудие действовало в рамках закона. Но злобная тупость этих вернувшихся émigrés, которые требуют старых привилегий и старых владений, понятия не имея о принципах, появившихся здесь после 1793-го...

Росс взял еще бокал шампанского.

— А если возвращение Наполеона приведет к возобновлению войны?

— Да не должно, друг мой. Бонапарт сейчас не в том состоянии, чтобы искать с кем-то войны. Но если нам навяжут войну, мы покажем, что еще способны сражаться!

— Да ведь никто в этом и не сомневался.

— Надеюсь, мы никогда больше не окажемся по разные стороны, — задумчивое лицо Руже вдруг осветила улыбка. — Если что, нам лучше избегать друг друга. Думаю, вы храбрый враг, но я предпочел бы остаться вашим другом.

— Аминь,— произнёс Росс.

IV

Поужинав и выпив, они стали говорить более откровенно.

— А эту травму лодыжки вы получили на войне с нами?

— Нет, с американцами. Чуть ли не до вашего рождения.

— Вздор. Мне тридцать восемь. Она вас беспокоит?

— Не слишком. Просто ветреная погода плохо на нее действует. Как и хромая лошадь.

— Понимаю. Что ж, Мартин доложил, что ваша лошадь в плохом состоянии. Ей давно пора на покой. Если вы наняли ее, то вас обманули.

— Других не нашлось.

— Ясно. Из-за этого кризиса лошади стали во Франции на вес золота. Сейчас вы едва ли что-нибудь найдете. В деревнях, лежащих на пути императора, прекрасно знают, что он заплатит за любую пригодную лошадь. А те, кто уже обзавелся лошадьми, понимают, что в такое время продажа или сдача лошади внаем равносильны измене.

Росс продолжал ужинать, испытывая безразличие к тому, что ему говорят. Но когда воцарилась тишина, все же спросил:

— Так вы что же, надеетесь, что завтра я отправлюсь в Париж пешком?

Руже от души рассмеялся, но за смехом скрывалась неловкость.

— Нет, друг мой, обещаю, до этого не дойдет. Но я прошу вас войти в мое положение, как я вошел в ваше. Вы приехали сюда по моему приглашению, но за эту неделю мир изменился! Вы согласны вернуться дилижансом?

— Это возможно?

— Есть один, отбывающий завтра в девять утра. Вы станете пятым пассажиром. С вами поедут две дамы и два джентльмена, оба гражданские, один из них священник. Все они, скорее по личным, чем по политическим мотивам хотят уехать из Осера до прибытия Наполеона. Как, впрочем, и вы. Дилижанс едет медленно, но доберется наверняка.

— Насколько медленно?

— Проведете ночь в Сансе. Выедете засветло и в воскресенье днем окажетесь в Париже.

Росс посмотрел в окно. Стемнело, по стеклам барабанил дождь. Боль в лодыжке не унималась.

— Очень хорошо, — сказал он.

V

Проблем с документами не возникло. Жоди поехала с Демельзой и тоже получила паспорт на имя мадам Жозефины Эттмайер.

— Если придется уезжать, то безопаснее путешествовать под фамилией мужа. Нам осталась, возможно, неделя. На большее рассчитывать нельзя.

— А король?

— Остается. А, значит, Анри со своим полком тоже останется. Я очень боюсь за его жизнь, потому что с его характером он станет сопротивляться до последнего. Не забывай, что на дворце Тюильри все еще виден след от пушечного ядра, полученный во время резни швейцарской гвардии всего двадцать с небольшим лет назад.

Демельза вглядывалась в мокрую улицу. Все выглядело таким обычным, таким будничным. Люди занимались повседневными делами, словно ничего не произошло и ничего не случится. Неужели через несколько дней на смену этой энергичной жизни придет гражданская война, брусчатка покроется трупами, сточные канавы заполнятся кровью, а попавшие под перекрестный огонь дети будут разбегаться и падать?

Демельза вздрогнула.

— Посольство обеспечит вас транспортом для выезда из города? — спросила Жоди.

— У нас нет никаких планов. Когда Росс в четверг уезжал, казалось, что опасность уже миновала! На Пасху мы ждем друзей из Англии! Мой сын и его жена тоже должны приехать из Брюсселя. И я понятия не имею, что будет делать Росс!

— Думаю, ваши друзья и сын повернут назад, даже если уже выехали. Удивлюсь, если Наполеон не окажется здесь к Страстной пятнице... Демельза, я тут подумала...

— Да?

Они прошли еще немного. Жоди чуть опережала Демельзу и куталась в желтый шелковый шарф. Вдруг она остановилась.

— Кареты сейчас пользуются большим спросом. Не думаю, что у посольства хватит экипажей, чтобы эвакуироваться самим, если до этого дойдет. Все мои близкие друзья в панике, так что едва ли я одолжу что-нибудь у них! Но у меня есть карета. Я уезжаю не позднее завтрашнего вечера. В крайнем случае, туда поместятся шестеро. Если я не возьму личную горничную, вам всем хватит места! Росс крупный мужчина, но зато Генри маленький.

Демельза взволнованно посмотрела на подругу.

— Это так любезно. Думаю, Росс будет только рад... Рад покинуть Париж. Я должна сделать это ради детей. Мы поступим, как он скажет, но спасибо, что ты готова вывезти нас пятерых, Жоди.

— Так будет лучше и безопаснее для всех нас, — ответила та.

Они вернулись на улицу Виль-Левек, но Росс не приехал ни во время их отсутствия, ни до конца этого дождливого дня. На узкие высокие дома налетали порывы ветра, а рваные облака, казалось, застревают в дымоходах. Несмотря на присутствие двух младших детей и крепкой миссис Кемп, а также двух слуг-французов, Демельза чувствовала себя как никогда одинокой.

В большинстве кризисных ситуаций, выпавших за ее жизнь, она руководствовалась здравым смыслом, помогавшим делать выбор и принимать решения; кажется, обычно ее действия в конце концов приносили положительный результат. Но, оказавшись в незнакомом городе, где говорили на языке, который Демельза только начала понимать, городе, охваченном революционными переменами, в окружении людей, которым она доверяет и не доверяет одновременно, вдали от мужа, на которого во всем полагалась в этой поездке, она почувствовала себя потерянной. Даже дети, вынужденные сидеть взаперти из-за дождя, раздражали и сердили ее. Хоть она и винила себя, но чувствовала, что за всем этим кроется раздражение на Росса, пусть и перемешанное с беспокойством.

Она обвиняла Росса в том, что он оставил ее в такой момент. Мир перевернулся верх дном: монарха Франции, короля Людовика Станислава-Ксавье Восемнадцатого, кажется, вот-вот свергнут, а узурпатор, авантюрист, превосходный вояка, страшный сон и вечный враг Англии, приближается с юга, чтобы занять его место. Почти всю ее сознательную жизнь (или, по крайней мере, последние двадцать лет жизни) Наполеон Бонапарт был самым грозным врагом. Годами Англия жила под угрозой вторжения. Во время победы над ним погиб Нельсон. В сражении погиб и кумир Джеффри Чарльза — Джон Мур. И еще много тысяч скромных рядовых англичан, дравшихся на море или в Голландии, в Испании или в Индии, в Египте или в Италии, постоянно, денно и нощно сражаясь с этим великим, но подлым французом.

В том году его наконец-то победили, и мир возликовал. Громадная тень перестала нависать над их жизнью. Няни больше не пугали непослушных детей тем, что их заберет Бони. Казалось неважным, что Джереми все еще в армии: с тех пор, как заключили мир с Америкой, сражаться стало не с кем.

И теперь — это. Наполеон окажется здесь к концу недели. И где-то на пути повстречает Росса, чья жизнь может оборваться лишь потому, что он стал свидетелем. Ну почему Росс? О чем он думал, становясь на пути наступающей армии? Что толку от правительства или миссии, в которую его послали, если все закончится очередным трупом, выброшенным в грязь? Почему бы ему не подумать о жене и детях? Где он? Уже суббота, а он уехал в четверг.

Накинув фиолетовый плащ с тяжелым капюшоном, она вышла из квартиры и под дождем отправилась в посольство.

Первым ее встретил Чарльз Багот.

— Дорогая леди Полдарк, проходите. Проходите и обсушитесь. Бóльшая часть Королевской гвардии только что покинула дворец и отправилась в Мелён под командованием герцога Люксембургского. С ней полковник де ла Блаш. Им предстоит собрать армию из двадцати с лишним тысяч человек для обороны Мелёна. Думаю, ваш муж вот-вот вернется. Когда он появится, советую вам уехать. Здесь почти никого не осталось: только я, лорд Сомерсет, мистер Маккензи и два секретаря. Слава Богу, герцогиня успела уехать вовремя.

— А как нам уехать, мистер Багот? — спросила Демельза.

Багот нахмурился и прикусил палец.

— К сожалению, мы не сможем обеспечить вас транспортом. Обе наши кареты уже отбыли. Вероятно...

— Мадемуазель де ла Блаш предложила нам место в своей карете. Она уезжает завтра.

Его лицо просветлело.

— Тогда непременно воспользуйтесь этим предложением. Она, разумеется, убежденная роялистка и не должна оставаться, если расстановка сил изменится. Но если она уедет завтра, то будет в безопасности — и вы вместе с ней.

— При условии, что мой муж вернется вовремя.

— О, так и будет! Его может задержать лишь неразбериха, царящая в сельской местности из-за последних событий. Но даже если он не приедет...

— И что тогда?

— Вы все равно должны уехать. Ему бы этого хотелось. В конце концов, он выдающийся человек и военный, привыкший сам о себе заботиться. А вам, леди Полдарк, полагаю, лучше покинуть Париж — если не ради вашей безопасности, то хотя бы ради детей.

Глава четырнадцатая

I

Как-то раз Белла в сопровождении миссис Кемп отправилась гулять под дождем и нашла магазинчик, торгующий нотами. Она купила сборник простых песен, но у нее не оказалось никакого музыкального инструмента, чтобы сыграть их, а сама она недостаточно хорошо читала по нотам, чтобы попасть в такт без музыки. Вскоре Демельза обнаружила, что пытается напеть для дочери простые мелодии. К ее удивлению, это оказалось непросто, и миссис Кемп пришлось сообщать, когда она не попадала в ноты. В конце концов Белла запомнила три песни и осталась довольна. Хоть какое-то разнообразие после «Марсельезы», которую она уже заездила до дыр.

Одна песня, видимо, основанная на какой-то басне, звучала так:

Autre Fois le Rat de ville

Invita le Rat des champs

D’une Façon Fort civile

A des reliefs d’Ortolans [13]

Думая о том времени, Демельза всегда вспоминала эту простенькую мелодию и слова — там были и другие куплеты, но Демельза их забыла. Позже Белла даже сама начала напевать эту мелодию, хотя ей строго-настрого велели прекратить.

По воскресеньям они обычно ходили в церковь, в капеллу Тюильри, но сегодня, разумеется, об этом не могло быть и речи. Что бы ни случилось, она не покинет улицу Виль-Левек до возвращения Росса.

Демельза часто считала себя счастливейшей из женщин (например, еще совсем недавно, в последние несколько дней в Лондоне и первые две недели в Париже). А теперь ей казалось, что в определенном смысле она — одна из самых несчастных. Росс все время уезжал: не только в Лондон, что почти не вызывало у нее беспокойства, но и за границу, в секретные дипломатические миссии, откуда обычно не приходили письма, а те, которые все же доходили, запаздывали на две недели. И в каждый миг дня и ночи она задумывалась, жив ли он, лежит ли на голом склоне холма или в иностранном госпитале, ужинает с какой-нибудь красивой португальской девушкой или терпит кораблекрушение в Бискайском заливе... Или пробирается через торфяные болота в двадцати минутах от дома, а уже через полчаса снимет сапоги, улыбнется ей, и все снова станет хорошо.

Несомненно, другие женщины тоже страдали от подобной неопределенности, подобной разлуки. Но, возможно, другие женщины за долгие годы сумели нарастить нечто вроде защитного панциря. Или просто научились не волноваться так сильно. Должно быть, у герцогини Веллингтон тоже беспокойная жизнь, с таким-то мужем. И хотя Демельза никогда не видела их вместе, из услышанного она поняла, что их жизнь мало напоминает ее жизнь с Россом.

Гастон Руже известен своими бонапартистскими симпатиями. Как он отнесется к навязчивому англичанину? Они обменивались теплыми улыбками, спонтанными приглашениями и даже вместе посещали оперу. Демельза все еще помнила восхищенные взгляды генерала и его безукоризненную вежливость, его неуклюжие попытки сделать ей комплимент на языке, из которого он знал всего несколько слов. Мадам Руже казалось почти настолько же любезной. Но как они поведут себя во время кризиса? Слава императору!

— Autre Fois le Rat de ville, — пела Белла, — invita le Rat des champs.

А Росс и Руже — городские или сельские крысы?

И где этот зловещий герцог Отрантский и его приспешник Тальен? Как ей поступить, если они сегодня явятся в квартиру?

Теперь переменились и улицы. Обычно по воскресеньям на них кипела жизнь. Сегодня, хотя дождь и прекратился, там было пусто. В лужах отражались только облака и проблески голубого неба — дремлющего, завораживающего и холодного, словно ящерица. Париж ждал.

Демельза задернула занавеску и отошла от окна, устав стоять и ждать мужчину, который так и не пришел. Она предприняла вялую попытку поиграть с Генри, цеплявшимся за ее юбки, но через полчаса с раздражением бросила это занятие и попросила миссис Кемп, чтобы та начала собираться. Удивительно, как много вещей они накопили за столь короткое время. Купленная одежда и обувь, юбки и накидки Беллы, игрушки Гарри и новый костюм Росса. В любой момент по булыжникам зацокает усталая лошадь, и в комнате появится Росс со словами: «Карета ждет, упакуй всё, что можешь, мы уезжаем в четыре» или «Нет никаких причин для паники, мы остаемся. Дуайт и Кэролайн задержатся на пару недель, только и всего».

В дверь позвонили. Демельза бросилась к окну: никакой лошади. Этьен открыл дверь. Это была Жоди. Она приехала в своей маленькой карете, но оставила ее за углом.

Гостья скинула шляпку и опустилась в кресло. Ее крашеные рыжеватые волосы растрепались и выглядели так, словно сегодня она не причесывалась. Но даже в бедственном положении Жоди сохраняла элегантность.

— Росс?

— Пока нет.

— Никаких новостей? Разумеется, теперь и не появится новостей до его приезда... Демельза, ситуация ухудшается. Я собиралась навестить нескольких друзей, но все уехали. Кто-то на пару-тройку дней, в полной уверенности, что кризис вот-вот минует и они вернутся. Другие увезли все, что сумели, готовясь к новому изгнанию. Но у некоторых нет экипажей или они слишком слабы, чтобы уехать — им придется остаться здесь и положиться на милость тирана. Король клянется, что останется до конца, но я не уверена. Вчера нашли Фуше и попытались арестовать.

— Попытались?

— Двое мужчин, которые раньше работали на меня, следили за кварталом, где стоит его дом. Его опознали на улице. Они послали гонца к королю, и тот приказал арестовать Фуше. Когда Фуше остановили на улице, он заметил, что столь высокопоставленному человеку можно предъявлять обвинения лишь в его доме. Когда его привели домой, у него возникли новые формальные возражения, и пока все спорили, его слуга симулировал обморок. Сумев ненадолго отвлечь внимание, наш милейший герцог выскользнул через открывающуюся панель в стене. Когда ее сломали, то обнаружили, что он спустился по лестнице в сад, перелез через стену и исчез.

— И что теперь будет?

— Демельза, ты не сделаешь мне одолжение?

— Разумеется.

Мадемуазель де ла Блаш улыбнулась.

— Дорогая, ты слишком поспешна в обещаниях. Сначала выслушай, о чем я прошу. Я уезжаю в карете, она довольно неприметна, а кучер, Бенуа, служит мне уже десять лет, и его невозможно подкупить. Я хочу выдать свой экипаж за твой и ехать под именем твоей компаньонки, мадемуазель Эттмайер. Тебя, путешествующую с семьей англичанку (или Росса, если он успеет вернуться) никто не посмеет тронуть. Но де ла Блаши известны своими симпатиями. А уж учитывая мою репутацию в Париже, я на прицеле.

Демельза снова подошла к окну.

— По герцогу Отрантскому и не скажешь, что он настолько проворен.

— Ему пятьдесят два, но инстинкт самосохранения — живительная сила.

— Я уеду с тобой, как ты и предлагала, — объявила Демельза. В посольстве мистер Багот сказал, что я в первую очередь должна думать о безопасности детей. И это правда... Возможно, Росс еще успеет приехать.

— Спасибо, — ответила Жоди. — Надеюсь, он успеет. Ты расплатилась со слугами?

— Нет. У меня мало французских денег, только несколько английских гиней.

— Тогда я сейчас сама им заплачу. Деньги не проблема. Сообщи им, что уезжаешь вечером, и отправь по домам. Я заберу тебя, но мне не хотелось бы, чтобы они видели, как я уехала с тобой.

— Хорошо.

— Не стоит выезжать до темноты. Я еще пошлю тебе весточку. Надеюсь получить новости от Анри...

Дверь открылась, и в комнату ворвалась Белла, держащая за руку Генри.

— Папа еще не приехал? Bonne après-midi, ma’mselle. Comment allez-vous?[14]

— Белла, — начала Демельза, — вечером мы уезжаем из Парижа. Я говорила тебе, что в стране кризис. В Англии нам сейчас безопаснее. Ждем только папу.

— Папа, — повторил Генри. — Папа еще не приехал? Нет папы? Почему он так долго?

— Если бы я знала, любовь моя, — вздохнула его мать и взглянула на стрелки позолоченных часов. — К семи стемнеет. Мне бы хотелось выехать как можно позже, на случай, если он вернется.

— Я пришлю весточку. Но, увы, придется взять лишь небольшой саквояж с самым необходимым. Нужно позаботиться и о сохранности остальных вещей: кто знает, какая сторона одержит победу. Ты могла бы оставить кое-что в посольстве...

Демельза кивнула.

— Так и сделаю, как только тебя провожу. Хотя все это неважно: одежда, вещи...

— И вот что, дорогая, — добавила Жоди, поднимаясь, — хочу тебя попросить. Если Росс не вернется, не оставляй записку о твоем решении. Просто напиши: «поезжай в посольство», и пусть он заберет все твои письма оттуда. Будет безопаснее, если никто их не прочтет.

II

В восемь часов Демельза получила записку от Жоди:

Я только что вернулась из дворца. Бонапарт в сорока милях от Парижа. Я заеду в половине десятого. Хорошенько накорми детей перед отъездом и одень потеплее. Постарайся и сама перекусить, ночь обещает быть долгой. Помни, что я твоя компаньонка, а не подруга, экипаж тоже твой. Надеюсь, Росс уже дома. Министры готовятся к отъезду, но король остается непреклонен. Когда я приеду, то не стану подниматься, а пошлю Бенуа. Постарайся приготовиться.

Демельза вновь наведалась в посольство и поговорила с Фицроем Сомерсетом. Прославленный молодой военный явно чувствовал себя неловко. Известный своей страстью к стрельбе и охоте, вкусной еде, хорошеньким женщинам и жестким решениям во время сражений, он, казалось, устал от дипломатии и необходимости думать о британских гражданах, находящихся в Париже. Правда, с начала месяца их количество уменьшилось с двадцати одной тысячи до нескольких сотен.

— Разумеется, я лично передам ваше сообщение Россу. Постарайтесь о нем не беспокоится. Я с уважением отношусь и к его взглядам, и к его деятельности, но надеюсь, вы достаточно благоразумны, чтобы уехать, пока это возможно. — Он предложил Демельзе бокал вина, и она с неохотой согласилась. — И все-таки, что за человек!

— Простите?

— Я о нашем враге, Наполеоне Бонапарте. Нам всем ненавистны его дела, и все же он поистине творит невозможное. Он во Франции всего девятнадцать дней, но уже преодолел расстояние, на которое простому путешественнику потребовалось бы полтора месяца. Говорят, теперь он едет впереди войска в карете — причем на порядочном расстоянии! — в сопровождении всего шести человек, и все его приветствуют. Ни единого выстрела, ни капли пролитой крови, а он уже в Фонтенбло! Своим прибытием он уже взбудоражил всю страну, и она благоговеет перед ним.

— А король? — спросила Демельза.

— У Людовика благие намерения, его правление лучше для страны. Но Капрал фиалок [15] вернулся, и остановить его некому, — Фицрой Сомерсет поставил бокал и провел пальцем по нижней губе. — Если, конечно, этого не сделаем мы.

— Но... Но это значит, что начнется война.

— Будем надеяться, что нет, хотя... — на его лице заиграла улыбка человека, которого куда больше привлекала перспектива действий, чем дипломатических колебаний. — Поживем — увидим. Заверяю, Россу передадут ваше письмо...

Она написала:

Вечер воскресенья

Дорогой Росс,

Я все еще надеюсь и молюсь, чтобы тебе не пришлось читать это послание, и ты вернулся до нашего отъезда. Но если ты все-таки его читаешь, значит, мне пришлось вместе со всеми — Жоди и Анри, Фицроем Сомерсетом и Чарльзом Баготом, сестрами Доулней и капитаном Бернардом — уехать из Парижа ради безопасности детей. В последние дни я так переживала из-за того, что ты не вернулся, и если бы не Белла и Генри, никуда бы не уехала, лишь бы быть рядом и знать, что ты в безопасности.

Но Жоди предложила нам уехать в ее экипаже, и я согласилась, так что, если все пойдет хорошо, на что я очень надеюсь, мы доберемся до Кале к среде, а к четвергу окажемся в Англии, в безопасности.

Если я ничего о тебе не услышу, то поеду в Лондон и стану ждать новостей там. Жоди пообещала при необходимости одолжить мне денег, но сказала, что я могу без стеснения попросить помощи и у лорда Ливерпуля.

Я заплатила Морису и Этьену, так что, полагаю, у нас нет серьезных долгов в Париже. Я оставила кое-какие вещи, которые нам не увезти домой, в британском посольстве. Возможно, когда-нибудь мы их заберем. Но не беспокойся за нас. Лучше береги себя. Мы будем ждать тебя в Лондоне.

Любящая тебя,

Демельза

Вернувшись в квартиру, она написала на большом листе: «Пожалуйста, поезжай в посольство. Узнаешь всё там», и прикрепила его на дверь спальни.

III

Без двадцати десять приехал экипаж. Слишком громкий топот копыт ясно показывал, что это не Росс. Бенуа оказался крепко сбитым мужчиной средних лет c короткими волосами и черными фанатичными глазами бретонца. Он стоял рядом с лошадьми и улыбнулся Демельзе, взял у нее один саквояж и подал руку Генри, чтобы помочь забраться по лестнице. Накормленные и тепло одетые дети, кажется, не возражали против нового приключения, поскольку их уверили, что папа в безопасности и скоро к ним присоединится.

Экипаж оказался большой черной каретой с двумя форейторами и кучером, с четверкой лошадей. Несмотря на внушительные размеры, внутри оказалось не так много места. Демельза удивилась, увидев в экипаже пожилого человека с непроницаемым лицом, сидящего около Жоди.

— Это сир Меньер, — представила его Жоди. — Нужно было... Мы решили, что нужно... Дворец решил, что ему нужно уехать этой ночью. К сожалению, он вообще не говорит по-английски, так что я могу лишь перевести его извинения за беспокойство.

Месье Меньер не переставал бормотать что-то по-французски. На коленях у него лежала черная шкатулка с тяжелым замком. Он раскланялся с Демельзой, насколько позволяли габариты кареты, и та улыбнулась в ответ, размышляя, как бы они разместили ее высокого, худощавого мужа в столь ограниченном пространстве.

— Повезло нам с экипажем, — шепнула ей Жоди. — Правительство реквизировало всех лошадей. Нужно выехать из Парижа до полуночи. Мадам Кемп, вы удобно устроились? Пожалуйста, располагайтесь. Белла, иди-ка сюда и спой для меня. Ночь будет долгой. Милая, ты замерзла?

Демельза вздрогнула.

— Нет-нет, не замерзла, — она спрятала руки под плащ, чтобы унять дрожь.

Экипаж со скрипом и медленно катил по улицам. Они миновали прекрасный храм с колоннами и выехали на бульвары, где миссис Кемп так часто гуляла с детьми, затем повернули налево и стали взбираться по улице Фабур-Пуассоньер к воротам Сен-Дени. Здесь и в лучшие времена не хватало уличного освещения: в этом город явно проигрывал Лондону. Надутые тучи проливались каплями холодного дождя.

Но этим путем им не пришлось плутать по узким и запутанным улочкам старого города.

— Король все-таки уезжает, — сообщила Жоди, нарушив повисшую в экипаже тишину. — Если он хочет скрыться, то должен тронуться в путь в ближайшие несколько часов. С ним поедут четыре роты личной гвардии под командованием принца Пуа. Я еще не знаю, приказано ли Анри остаться или ехать с ними.

— У папы правда все хорошо? — спросила Изабелла-Роуз. — Ты получила от него весточку? Честно-честно?

— Нет, любовь моя. Мы ничего не знаем.

— Раз он в опасности, я не смогу петь.

IV

Как только они выехали из города, земля погрузилась во мрак. Карета с двумя фонарями снаружи и одной маленькой лампой внутри казалась оазисом цивилизации и роскоши среди пустынной чужой земли. Экипаж раскачивало и подбрасывало на мощеной дороге, и, судя по тому, как медленно проплывали за окном пустые темные деревни, они двигались чуть ли не со скоростью пешехода.

— Переночуем в Бурже, — заговорила Жоди, закутываясь в плащ. — Мы договорились, что Анри пошлет туда записку. Можем проехать и чуть дальше, но в такое время у нас мало шансов сменить лошадей. К тому же я жду указаний.

— Указаний?

— Да. Какую дорогу выбрать и как действовать дальше.

— От кого?

— От королевского двора. Нельзя забывать про месье Меньера. Но теперь, покинув Париж, думаю, мы в безопасности.

Через два часа они въехали в Бурже, длинную деревню с беспорядочно разбросанными зданиями, погруженную в непроглядную тьму. Они остановились у первой же гостиницы, и Бенуа забарабанил в дверь. Наконец, после пятнадцати минут ожидания и пятнадцатого стука, им открыл заспанный конюх, который сообщил, что у свободных комнат нет, и порекомендовал гостиницу «Лион д'Ор» дальше по улице. Жоди пришла в ярость, потому что заказывала комнату заранее. Конюх пожал плечами и покачал головой, но заметил, что теперь все уезжают из Парижа, и некоторые из постояльцев вынуждены спать на полу.

В «Лион д'Ор», как и в «Ла Вуаль-Ве» на другом конце деревни, обстановка оказалась не лучше. Наконец, в ветхой четвертой гостинице с невзыскательным названием «Норбер» нашлась одна свободная комната, но всего с четырьмя кроватями. Они остановились там, и месье Меньер с кучером согласились поспать на тюфяках на кухне.

В это время полусонный Генри окончательно проснулся и начал капризничать, как и его старшая сестра. Но тут откуда ни возьмись появился восхитительный горячий суп, и они поужинали за большим круглым столом на кухне, запивая еду успокаивающим красным вином. Даже дети выпили пару бокалов.

Демельза мечтала о портвейне, но за неимением лучшего налегла на вино, чтобы заглушить боль от отъезда и тревогу за Росса. Наконец, она задремала в одной кровати с Жоди. Миссис Кемп спала на соседней, около нее примостились Белла и свернувшийся калачиком Генри.

Посыльный, до этого час искавший их в других гостиницах, прибыл в семь. Жоди прочитала письмо.

— Король сбежал, — сообщила она, — выехал через три часа после нас. Он направляется в Аррас, затем в Лилль. Некоторые министры остались в Париже. А нам приказано ехать в сторону бельгийской границы.

— Но это не Англия! — вскричала Демельза. — Я сказала Россу, что мы поедем прямо в Англию!

В утреннем свете Жоди выглядела изможденной. Как будто разом навалилось все напряжение последних лет.

— Мне очень жаль. Я не знала, куда нас отправят. В этом случае не я принимаю решение. Пока к нам не присоединился сир Меньер, я думала, мы поедем прямо в Кале. Но мы задержимся всего на день-два. К тому же, разве твой сын не в Брюсселе?

Знания Демельзы о расположении французских и бельгийских городов оставляли желать лучшего.

— А это недалеко от Лилля? Мне бы хотелось увидеть Джереми, но сейчас самое главное — чтобы я могла связаться с Россом, как и он со мной. Можно ли нанять экипаж из Лилля в Кале?

— Давай-ка сначала займемся нашими текущими передвижениями. — Мадемуазель де ла Блаш взглянула на серость дня. — Кажется, дождь закончился. Мы еще слишком близко к Парижу. В письме меня предупреждают, что польские уланы Бонапарта сейчас в северных и западных предместьях Парижа. Не знаю, есть ли у них приказ задержать короля, но будет лучше, если нас не остановят. Особенно важно, чтобы в их руки не попал месье Меньер.

Демельза взглянула на еще спящих детей. Миссис Кемп спустилась узнать, нельзя ли достать воды для умывания.

— Кто он? — спросила Демельза. — Кто этот, как ты его называешь, сир Меньер?

Жоди провела рукой по волосам.

— Он юрист, дорогая. «Сир» — это чисто юридическое звание. Но еще... Тебе стоит знать, раз уж я доверилась тебе во всем остальном: он еще и ювелир короля.

Демельза начала зашнуровывать лиф. В комнате стоял холод: сквозило из-под двери, да и от закрытых окон веяло прохладой.

— А что за ящичек, с которым он так носится? В нем что-то ценное?

— В нем — большая часть сокровищ короны, — вздохнула Жоди.

Глава пятнадцатая

I

Росс прибыл в Санс в пятницу в шесть вечера и переночевал в местной гостинице. Отсюда до Парижа оставалось меньше ста двадцати километров. Чтобы преодолеть это расстояние, ему потребовались тридцать два часа.

Ливень превратил дорогу в потоки грязи. В Мелёне снарядили армию, чтобы дать отпор наступлению Наполеона, так что среди сельских жителей, так и не определившихся в своих симпатиях, царило крайнее беспокойство. К тому же в десяти километрах от Санса — именно там, где не от кого ждать помощи в починке — у дилижанса сломалась ось. Дождь продолжал неумолимо лить.

Кучера отправились на поиски новой оси, и пассажиры два часа терпеливо ждали. Наконец, один кучер вернулся и сообщил, что они доехали до самого Бре, откуда обещали прислать помощь в течение часа. По пути, всего в миле по дороге, они обнаружили ферму, где путешественники могли бы отдохнуть и перекусить во время ожидания. Дорога раскисла, так что две пожилые дамы шли медленно. Священник не переставал жаловаться, а видный адвокат по фамилии Хассар и Росс помогали женщинам. Большой и продуваемый ветрами фермерский дом находился в плачевном состоянии, но в нем нашлись хлеб, сыр и котелок с крепким дымящемся кофе, а также бутылка сливовицы. Утро сменилось днем, но экипаж так и не приехал. Дамы задремали у огня, а священник читал требник. Хассар ходил из угла в угол, поглаживая седую эспаньолку.

Росс понятия не имел об угрозе, надвигающейся на Париж, но догадывался, что вчера, вскоре после его отъезда, Наполеон дошел до Осера и, вероятно, объединился с маршалом Неем. Учитывая, с какой скоростью он продвигался в последнее время, едва ли стоит надеяться, что он задержится для осмотра Кафедрального собора или Сен-Жерменского аббатства. Вероятнее всего, вчера он заночевал в лагере Осера, недавно покинутом чужаками вроде англичанина Полдарка, а сегодня снова тронулся в путь. Учитывая небезосновательное предположение, что спицы его экипажей куда лучше перенесут дорожную тряску, сейчас он может быть очень близко.

Ранним вечером, увидев у фермы повозку, Росс вышел и понял, что этот человек — странствующий торговец, проезжающий этим путем каждый месяц и продающий всякую всячину: коробочки для трута, металлические кремни, хворост, кастрюли и башмаки, палантины из кроличьей кожи и шерстяные чулки. Он говорил с таким сильным акцентом, что Росс с трудом его понимал, но все же разобрал, что торговец живет в Мелёне и надеется доехать туда до полуночи. В повозке как раз оставалось одно место рядом с возницей, а натянутая на переднюю часть ткань, напоминавшая женский чепчик, защищала от дождя. Росс уехал на этой повозке.

Тревожное путешествие. Да еще и холодное, потому что с севера надвигался дождь. Из Angleterre [16], как иронично заметил Жозе. Росс знал, что поездка не будет прямой: нужно обслужить и другие фермы. Но он не представлял, как надолго затянутся визиты его попутчика и как сильно станут торговаться даже за самую безделицу. Но решившись путешествовать таким образом, он уже не мог ничего изменить. Правда, его обнадежило осторожное замечание Жозе о том, что он найдет место для ночлега, и что у сына Жозе есть лошадь, которую он готов продать или сдать внаем.

Когда они въехали в Мелён, уже начали сгущаться сумерки. Дороги были запружены войсками, некоторые солдаты расположились прямо на обочинах: кто-то топал по грязи, кто-то пытался готовить, укрывшись под голыми деревьями, а кто-то на лошадях подвозил орудия к позициям. Офицеры разъезжали туда-сюда, собираясь в группы в тех местах, где открывался лучший обзор, и тревожно обсуждали обстановку. Играли полковые оркестры. Это была последняя линия обороны. Завтрашний день решит исход битвы за душу Франции.

К темноте они добрались до дома Жозе, чья неряшливая жена вовсе не обрадовалась гостю. Но Жозе заверил, что его кузен, живущий в соседнем переулке, обеспечит Росса ужином и ночлегом, а утром они найдут ему лошадь.

Росса проводили до коттеджа размером чуть больше, где его неискренне поприветствовал рябой и вонючий кузен торговца Жозе. Еда оказалась сносной, разве что кровать пропахла мышами. Росс провел беспокойную ночь. У него снова заболела лодыжка, к тому же пришлось прятать бумажник в рукаве из-за опасения быть обворованным.

К утру дождь прекратился. Жозе встретил его новостью, что Бонапарт достиг Фонтенбло, до которого всего восемнадцать километров, так что сражение неизбежно. К несчастью, вчера сын Жозе уехал в Нанжи и все еще не вернулся, так что пока у них нет свободных лошадей. Но он в любой момент может вернуться. Из-за чрезвычайной, кризисной ситуации, из-за возвращения императора, «маленького капрала» и отца народов, стоило ожидать, что наступит неразбериха. Жозе сражался в прежних кампаниях, в великих, победоносных битвах при Маренго и Аустерлице, но получил ранение и зажил скромной, но комфортной жизнью в Мелёне. Его работа, связанная с частыми отлучками из дома, помогла не оказаться под каблуком у жены. Конечно, она не сравнится со службой в великой армии, но казалась вполне сносной.

Его сын вернулся в полдень. Потрепанный, но симпатичный юноша с пылающим от волнения лицом.

— Сражение отменяется! Все уже приготовились, артиллерия собиралась палить, а кавалерия атаковать, как вдруг откуда ни возьмись появился открытый экипаж, в котором сидел Наполеон, и с ним небольшой конный эскорт. Кавалеристы тут же спешились, обняли старых товарищей, и через минуту все уже кричали: «Vive Napoleon! Vive Napoleon!». Вся армия переметнулась к нему!

Кобыла оказалась старой и плешивой, но на ней Росс мог добраться до Парижа. Императора от столицы теперь отделяли всего несколько часов. Росс знал, что делать: забрать жену и детей и, как только Наполеон въедет в Париж через одни ворота, покинуть город через другие. Он до последнего выполнял свое задание, и не его вина, что обстоятельства вынуждают уехать раньше.

Уезжать было жаль, потому что Росс наслаждался поездкой. Встречи со множеством людей, в основном французскими офицерами, борьба с незнакомым языком, который с каждым днем становился все понятнее, испытание свежими мыслями и взглядами, путешествия за город и светская жизнь Парижа — все это нравилось его неугомонной, любознательной натуре. А еще он знал, что Демельза тоже получает огромное удовольствие. Ему нравилось, что ее живость, свежесть и искренность вызывают восхищение как женщин, так и мужчин. А новые наряды придали ей еще больше шарма и красоты. Его забавляли люди, полагающие, будто она его вторая жена. Белла, справившаяся со своим детским увлечением Хавергалом, постоянно чему-то училась. И миссис Кемп с Генри тоже никто не причинил вреда.

Жаль, что они не смогут провести Пасху в Париже вместе с Энисами, Джереми и Кьюби. Прекрасная бы вышла неделя. Но прежний Хозяин Европы опять на свободе, и все планы придется отложить, пока его снова вернут на Эльбу.

Росс пересек Сену и въехал в Париж со стороны Шарантона. Ему пришлось проехать через старую часть города, и он отметил непривычную для полудня понедельника тишину. Лавки были закрыты, но в кафе полно людей. Кое-где уже висели трехцветные флаги, и Росс заметил нескольких торговцев, снимавших королевские знамена и вешавших на их место имперских пчел и орлов. На площадях мужчины забирались на столы и заводили разговоры с прохожими. Группа рабочих сидела на скамьях, распевая «Vive l’Empereur».

Демельза наверняка волнуется, что он задерживается. Хотя Росс ничего не ел с самого завтрака, он поспешил и добрался до улицы Виль-Левек к четырем. Он оставил усталую лошадь у коновязи и, перепрыгивая через три ступени, поднялся наверх. Дверь оказалась заперта, и никто не отворил на стук. Наполовину раздраженный, наполовину встревоженный, он нащупал ключ и открыл дверь.

Окна закрыты ставнями, камин потушен. Он увидел записку.

Росс спустился вниз.

— Прости, подружка, — мрачно сказал он старой кобыле. — Еще несколько улиц.

Высокие внешние двери посольства, ведущие во двор, оказались закрыты и заперты. Как будто готовы отразить нашествие любых чужаков. Но спешившись, он заметил за занавеской верхнего окна над конюшней какое-то движение. Россу сейчас было не до деликатности; и когда он изо всех сил затрезвонил в колокольчик, ему с неохотой открыли. Караульный провел его через центральный вход в посольство, где их впустил заместитель секретаря. Росс читал письмо Демельзы за супом и бокалом вина, а Фицрой Сомерсет стоял спиной к огню и смотрел на него.

— Я советовал ей уехать. Все советовали. Отношение Бонапарта к противникам, особенно к англичанам, непредсказуемо. Если бы вашу семью задержали, ситуация оказалась бы безвыходной.

Росс кивнул, перечитывая письмо:

— Когда они уехали?

— Вчера поздно вечером. Или сегодня рано утром. Другой проблемой был экипаж. У нас не осталось лошадей, и если бы Демельза не уехала с мадемуазель де ла Блаш, то могло бы оказаться слишком поздно.

— Да, понимаю.

— А вы?

— Я? Моя захудалая кобыла протянет еще несколько миль.

— А деньги, чтобы купить ей замену?

— Вполне достаточно.

— Тогда я бы посоветовал вам уезжать. Нынче же ночью, если возможно. Для Наполеона сейчас лучшее время, чтобы войти в Париж. В худшем случае мы предоставим вам убежище. Но если вы располагаете лошадью, я бы посоветовал этим воспользоваться.

Росс допил вино.

— Лошадь нужно покормить, а это займет больше часа. Мадемуазель де ла Блаш не говорила, куда держит путь?

— Мы с ней не виделись, но полагаю, она поедет обычной дорогой до Кале.

— Тогда я смогу перехватить их там. Но вряд ли на этой кобыле.

Фицрой Сомерсет отошел от огня.

— Крайне досадная ситуация. Интересно, что об этом думает герцог?

— Что теперь снова будет сражаться, — ответил Росс.

— Не думаю, что теперь он надолго задержится в Вене. Вы ведь знаете, что Союзные державы объявили Наполеона вне закона? Если он не переубедит их аннулировать эту декларацию, начнется война... Но вся его великая армия, воевавшая на полуострове, теперь рассредоточена — часть в Америке, часть вообще расформирована! Если дойдет до сражения, герцогу придется командовать разрозненными частями и солдатами.

— А как поступите вы?

— Я? — откликнулся Сомерсет. — Уеду, как только позволит дипломатия. Хватит с меня посольской работы! Я должен присоединиться к армии, где бы она ни была и как только мне это позволят.

II

Росс снова привел лошадь в конюшню позади квартиры, чтобы ту накормили, напоили и дали ей отдохнуть. Ожидать, что это займет меньше двух часов, не приходилось.

Затем он поднялся наверх, в холодные и пустые комнаты. Открыл несколько ящиков и увидел, что его одежда по большей части лежит на месте, как и многие вещи Демельзы и детей. Получается, они уехали налегке. Вскоре, не в силах сохранять терпение, он снова вышел из дома и направился в дом де ла Блашей, который находился всего в полумиле, на улице д'Антен.

Въездные ворота оказались приоткрыты; он прошел через двор и постучал в дверь. Прошло несколько минут, а затем послышались шорохи, и кто-то приоткрыл дверь, не снимая цепочки.

— Мадам Виктуар, — произнес он.

Это оказалась мрачная экономка Жоди.

— Oui, monsieur? — она, разумеется, его узнала.

— Ваша госпожа, мадемуазель де ла Блаш, уехала?

— О да, monsieur. Hier soir. [17]

— В котором часу?

Экономка пожала плечами.

— Neuf heures, neuf heures et demie [18]. Не помню точно.

Поскольку он не собирался уходить, она с неохотой сняла дверную цепочку и впустила его в зал. Внутри царил ужасный беспорядок.

— Кто-нибудь приходил после ее отъезда?

— Три человека из Service de Sûreté [19]. А я здесь совсем одна, не считая Марселя, который практически слеп.

— И чего хотели эти люди?

— Сказали только, что хотят побеседовать с мадемуазель де ла Блаш.

Росс огляделся.

— Моя жена и дети, как вам наверняка известно, уехали с мадемуазель де ла Блаш. Она делилась какими-то подробностями маршрута, которым поедет?

На угрюмом лице Виктуар сверкнул интерес.

— Monsieur? О нет, monsieur. Ни леди Полдарк, ни ее детей не было в экипаже. Мадам уехала в компании всего одного господина.

Росс уставился на нее.

— Но в письме жена говорила, что мадемуазель де ла Блаш взяла ее с собой! И детей.

— Я ничего об этом не слышала, monsieur. Об этом открыто говорили в моем присутствии, и я видела, как они уходили. Они уехали вдвоем в экипаже мадам. Я наблюдала за ними до конца улицы, затем поднялась в дом, заперлась и отправилась в постель.

Росс не спускал пристального взгляда с Виктуар. Пусть эта женщина напрочь лишена обаяния, ее честность очевидна.

— А кто тот мужчина, уехавший с вашей хозяйкой?

— Сир Меньер. Он известный при дворе человек, я видела его здесь и до того. Все решилось всего за несколько часов до отъезда. Из дворца пришло письмо, приказывающее мадам взять сира Меньера с собой. Возможно, именно поэтому планы изменились. Но имя леди Полдарк не упоминалось. Быть может, ей помог кто-то из друзей мадам. Скажем, мадам де Мезоннёв или мадам д'Энен. Все, кто только мог, уехали. А тем, кто остался, придется лишь ждать и сдаваться на милость тирана.

— Но в моем письме... — Росс остановился на полуслове. Продолжать спор было бессмысленно. — А эти люди... Эти люди из полиции спрашивали вас, куда уехала мадемуазель де ла Блаш?

— Разумеется. Я сказала, что она покинула Париж. И что мадам мне не доверяла, а потому я не знаю, куда и с кем она поехала.

На улице уже темнело. Росс направился обратно в квартиру. Его лодыжка болела не так сильно, как вчера. Возможно, ветреная погода скоро переменится.

А если он просто возьмет лошадь и уедет? Демельзе и детям наверняка удалось как-то уехать из города, иначе они бы ждали его в квартире. Планы могли резко измениться. Росс немного знал мадам д'Энен, но никогда не слышал о мадам де Мезоннёв. Возвращаться в посольство бесполезно. А что Анри де ла Блаш? Теперь, когда король уехал, а сопротивление под Мелёном débâcle [20], Анри мог вернуться в Тюильри, чтобы руководить эвакуацией дворца. Стоит ли рискнуть? Ведь это всего полмили отсюда.

Росс подошел к дворцу со стороны улицы Ришелье. Улицы по-прежнему были очень тихими и пустынными, но, дойдя до площади Каррузель, он услышал отдаленный гул голосов, и вскоре ему уже приходилось пробираться через громадную толпу людей, в которой оказалось немало солдат, они переговаривались, ворчали, переминались с ноги на ногу и сбивались в группы, чтобы перекурить.

Он почти достиг ступеней дворца, когда понял, чего все ждут. Раздавшийся где-то вдали крик мгновенно разлился по толпе, наступая на него, как морская волна в Корнуолле. Причина этого шума надвигалась, принося с собой все больше звуков. Теперь во всем дворце сияли огни. Распахнулись окна и зажглись свечи.

К дворцу приближался открытый экипаж, окруженный сверкающей кавалькадой, которая, однако, мало напоминала официальную кавалерийскую процессию. Большинство всадников достали сабли из ножен и торжественно размахивали ими, крича во все горло. Росс прекрасно разобрал слова.

Карета со скрипом остановился, и кучер спрыгнул на землю. В дверях дворца появились приветственно кланяющиеся и машущие люди. Человек двадцать соскочили с коней и бросились к карете. Сидящий в ней маленький коренастый человек поднялся на ноги и вяло взмахнул рукой, приветствуя толпу. Его подхватили и уже через несколько секунд понесли на руках. Люди вокруг Росса кричали, как сумасшедшие.

Коренастого человека пронесли по площади к распахнутым дверям дворца. Его опустили на землю и помогли подняться по ступеням. Несколько раз махнув рукой, он исчез внутри. Россу показалась, что на губах Бонапарта играет спокойная, уверенная улыбка.

Глава шестнадцатая

I

Карета выехала из Бурже в восемь часов утра двадцатого числа и направилась в Санлис. Они надеялись добраться до Сен-Кантена до темноты.

— Думаю, Росс никогда не простит меня за то, что я вовлекла его жену и детей во французскую политику, но поверь, предложив уехать со мной, я сделала это ради тебя.

— Да, не сомневаюсь.

— Ради тебя, но, честно признаюсь, и ради собственной безопасности. Но я понятия не имела, что меня попросят взять с собой месье Меньера.

Демельза взглянула на медленно плывущую за окном сельскую местность. Резкий солнечный луч пронзил густые облака, обещая долгожданный солнечный день. Белла играла в щелчки с Генри. Месье Меньер с прямой спиной сидел в своем углу, с заветной шкатулкой на коленях. Миссис Кемп заявила, что ночью не сомкнула глаз, а теперь дремала в уголке и не слышала разговор напротив.

— Когда стало ясно, что Бонапарт может войти в Париж, нужно было помешать ему захватить короля и королевскую сокровищницу. Короля Людовика могли бы взять в заложники, хотя кое-кто считает, что в этой ситуации он бы стал помехой. Но двух мнений о ценности королевских сокровищ быть не может. Бонапарт однажды уже закладывал их, чтобы профинансировать военную кампанию, ничто не помешало бы ему поступить так снова...

— Autre Fois le Rat de ville, — напевала Белла, забыв о тоске по отцу, — invita le Rat des champs.

— Это необходимый риск, — сказала Жоди. — Если бы короля предали и взяли в плен, драгоценности тут же оказались бы в руках Бонапарта. Мы до сих не знаем, да и не должны знать, в безопасности ли король, но Анри и другие решили, что разумнее незаметно вывезти драгоценности и переждать опасность. Время покажет, разумно ли это.

После этих слов в карете повисла тишина. Лишь Белла и Генри копошились в своем углу. Местность за окном выглядела опустевшей, холодной и безлюдной. Они проезжали мимо запертых и притихших домов. Даже в полях никто не работал.

— Преданные королю люди сбежали, чтобы сохранить ему верность, — заметила Жоди. — А те, кто поддерживает императора, бросились в Париж, чтобы поприветствовать его. Вот бы лошади бежали быстрее!

К утру они достигли Санлиса, где наконец-то получили возможность выйти, размять ноги и немного подкрепиться, пока меняли лошадей. К ним подошли конюх и трактирщик — угрюмый мужчина с неизменными оспинами. Пассажиры придерживались истории, что экипаж принадлежит леди Полдарк, которую сопровождают ее компаньонка, мадам Эттмайер, и секретарь, месье Ренар. Трактирщик обслужил их сам, сказав, что понятия не имеет, куда подевались остальные работники. Жоди притворилась, что выполняет поручение госпожи, и расспросила о самочувствии и местонахождении трех своих друзей из богатых домов Санлиса, но выяснилось, что все они уехали. Дома оказались пустыми и заколоченными. Карета доехала до следующей станции, в Эстре-Сен-Дени, где путешественники поужинали и снова сменили лошадей.

Не успели они отъехать от этого городка, как экипаж со скрипом затормозил. Бенуа спрыгнул и постучал в окно.

— Мадам, приближается кавалерийский отряд. Не опускайте шторки, иначе привлечете их внимание. Пусть лучше заметят в окнах детей.

— Вы не видите, кто они?

— Пока нет. Но подозреваю, это люди императора.

Он ушел.

Карета тронулась. Не считая привычного цокота копыт и дребезжания экипажа, а также стука колес, слышался характерный грохот приближающегося конного отряда. Доносилось фырканье, ржание лошадей и цокот копыт, а потому дети без всяких уговоров прижались к окнам. Меньер отпрянул, чтобы остаться незамеченным в тени. Карета вновь остановилась, съехав на обочину. Всадники, человек двадцать, двигались в ту же сторону и вскоре их обогнали. На шлемах, нагрудниках и эфесах сабель играли отблески солнца. Командир отряда что-то крикнул Бенуа, и тот ответил, но всадники не остановились. Белла высунулась в окно, чтобы проводить их взглядом.

Через минуту сир Меньер показался из тени и сказал что-то Жоди.

— Польские уланы из гвардии Наполеона, — пояснила Жоди Демельзе.

II

Вопреки плану, они не доехали до Сен-Кантена, а заночевали в Руа. Когда в пять они остановились, чтобы немного отдохнуть, путешественник, едущий в другую сторону, сообщил, что у всех, кто пытается попасть в Сен-Кантен, тщательно проверяют паспорта. Задержки возникают еще и потому, что полиция считает документы, выданные королевским правительством Парижа, недействительными, необходимо получать новые разрешения.

И все же у Руа нашлось одно преимущество: Жоди знала местного мэра, и когда его наконец-то сумели отыскать, тот оказался чрезвычайно полезным. В местной гостинице для них нашлись спальни с прилегающей гостиной, а месье Сюже сказал, что если они останутся на ночь, к утру он добудет для них действующие паспорта. Хозяин гостиницы тоже оказался ревностным роялистом; вскоре он догадался, что вовсе не леди Полдарк владеет экипажем. Но, поняв деликатность ситуации, он ни о чем не спросил, а лишь позаботился, чтобы путешественникам предложили лучшие блюда, которые имелись в гостинице.

Не прошло и десяти минут с приезда в гостиницу, как Изабелла-Роуз нашла внизу маленький пыльный клавесин. Она больше двух месяцев не прикасалась к музыкальному инструменту и стала умолять Демельзу попросить разрешения дать ей сыграть. Но Демельза слишком устала от поездки, а также бесконечного самобичевания и размышлений о том, стоило ли уезжать из Парижа до возвращения Росса. «Утром, утром», — нетерпеливо отозвалась она, но неугомонная Белла помчалась вниз и с помощью жестов и корявого французского добилась разрешения хозяина. Вскоре снизу донеслись звуки старого клавесина, звучавшего, к удивлению Демельзы, крайне изыскано.

Ужин им принесли наверх, в гостиную, и все оказалось таким вкусным, что хоть Демельза и не чувствовала голода, но съела все, что ей принесли, так что даже корсет стал тесноват. Уже в девять все готовились лечь спать, как вдруг снаружи раздался странный звук. Месье Меньер быстро подошел к окну. Жоди последовала за ним.

— Это уланы, — проговорила она.

К ним зашли горничные, чтобы убрать посуду и развести огонь. Но за звоном тарелок и треском углей все равно слышались незнакомые голоса. Когда служанки ушли, одна из них оставила дверь приоткрытой. На лестнице раздались тяжелые шаги, а затем в дверь вежливо постучали.

— Oui? — отозвалась Демельза.

Хозяин гостиницы, так и не войдя в комнату, раскланялся в извинениях. За его спиной стояли двое в алых мундирах и серебряных кирасах. Высокие кивера из овчины придавали им еще более грозный вид. У старшего офицера были светлые волосы и светло-голубые глаза, каких Демельза никогда не видела. Второй, черноволосый, темноглазый и с усами, смотрел настороженно.

Старший офицер поклонился Демельзе, словно отдавая дань ее красоте, а затем заговорил на быстром, но сбивчивом французском.

Демельза повернулась к Жоди, и та почтительно произнесла:

— Мадам, этот офицер говорит, что состоит под командованием полковника, барона Термановски. Он просит, чтобы вы сообщили о цели и маршруте вашего путешествия.

— Переведите, что я англичанка, меня зовут леди Полдарк, и я возвращаюсь в Англию вместе с детьми и слугами.

Жоди перевела.

— Офицер спрашивает, есть ли у вас муж.

— Скажите, что мой муж остался в Париже, но посчитал, что мы должны вернуться в Англию.

— Он интересуется, почему.

— Скажите, что, по его мнению, после смены режима так безопаснее.

— Офицер говорит, что вы и сейчас в безопасности. Бонапарт не воюет с женщинами и детьми.

— Что ж, спасибо ему. Но разве порой он их не задерживает?

— Это я переводить не стану, — заметила Жоди. — Nous vous remercions, monsieur. Pour tout. [21]

Польский офицер все еще пристально смотрел на Демельзу. Казалось, он был не прочь нарушить принцип Бонапарта. Через мгновение темноволосый шепнул что-то офицеру, и тот снова заговорил.

— Он хочет видеть наши паспорта, мадам.

— Скажем ему правду?

— Да.

— Сообщите офицеру, что они... Оказались просрочены после перемен во Франции, и что мэр города забрал их, чтобы заменить.

— Очень хорошо, — вставила Жоди, прежде чем перевести.

Белокурый оглядел комнату. Миссис Кемп неподвижно сидела в углу с полусонным Генри на руках. Сир Меньер расположился у огня и читал старый номер «Вестника». Уголок одной страницы слегка подрагивал. Белла так и не появилась.

— Qui est-ce? [22] — спросил поляк, указывая на Меньера.

Демельза не стала дожидаться перевода.

— Это месье Ренар, секретарь моего мужа, он сопровождает нас в Англию.

Не успела Жоди перевести, как ей задали следующий вопрос.

— Он интересуется, зачем мы держались запада до самого Руа, если направляемся в Англию. Полагаю, мадам, я должна сказать, что мы выбрали этот маршрут, чтобы нас не задержали другие экипажи, едущие в Кале?

— Да, пожалуйста.

Поляк рассмеялся, обнажив белые хищные зубы, и на своем языке сказал что-то спутнику, который пожал плечами, не оценив шутки. Офицер медленно обошел комнату и уставился на спящего Генри. Указав на мальчика, он спросил, не сын ли это Демельзы. Та кивнула и позволила себе легкую улыбку.

— Mes compliments [23]. — Он обернулся и уставился на Меньера, который все еще притворялся, что читает газету. Тут его взгляд упал на черную шкатулку.

— А это что?

Сир Меньер не шелохнулся.

— Скажите, что это принадлежит моему мужу. Просто кое-какие бумаги и личные вещи.

— Она заперта. Прикажите отпереть.

Меньер перелистнул газету.

— Скажите, что у меня нет ключа, — отозвалась Демельза. — Ключ только у моего мужа.

— Разумеется, у вашего секретаря есть ключ.

— Скажите, что нет. Ключ только у моего мужа.

Светловолосый поляк колебался. Он явно размышлял, не попробовать ли просто взломать висячий замок, но ему не хотелось случайно повредить саблю. Он сообщил что-то сержанту, тот наклонился к огню и поднял кочергу. Он попробовал взломать замок, но конец кочерги оказался слишком тупым, чтобы сойти за рычаг.

— Пожалуйста, спросите офицера, по какому праву он портит частную собственность моего мужа. Разве он не говорил, что женщинам и детям нечего бояться?

Офицер посмотрел на нее бледными глазами, ухмыльнулся и похотливо облизнул губы. Он пожал плечами и снова улыбнулся, пока его спутник попытался открыть замок концом кочерги.

И тут снизу донеслись звуки музыки. Но от робости и гармоничности, которые слышались в ней перед ужином, не осталось и следа. По клавишам бедного инструмента колошматили со всей силой. А затем раздалось пение, и сильный, одновременно мелодичный и фальшивый голос мог принадлежать только Изабелле-Роуз.

И что же она пела? Вовсе не куплет изящной песенки о городской и деревенской крысах. Это была песня, когда-то называвшаяся «Гимн Рейнской армии», но впоследствии ставшая гимном республики и революции, песня, которой ее научил непримиримый якобинец Этьен:

Aux armes, citoyens!

Formez vos bataillons!

Marchons! marchons,

Qu ’un sang impur

Abreuve nos sillons. [24]

Поляки остановились, прислушиваясь. Когда к пению присоединился мужской голос, они понимающе улыбнулись и заговорили о чем-то на своем языке. Кажется, их мнения разделились. Затем светловолосый офицер что-то повелительно сказал подчиненному, давая понять, что вопрос закрыт. Он снова обернулся и взглянул на двух женщин, стоящих напротив и готовых обороняться. Брюнет опустил кочергу, смахнул пыль с мундира и вышел.

Сказав что-то Жоди по-польски, офицер еще раз поклонился Демельзе и последовал за сослуживцем, ожидающим его за дверью.

III

После их ухода в комнате повисла тишина. Сир Меньер вдруг отложил газету и затрясся, словно у него начался паралич. Жоди что-то резко сказала ему, призывая взять себя в руки. Потом повернулась к Демельзе.

— Ты держалась... Magnifique... Великолепно!

Демельза пропустила комплимент мимо ушей.

— Белла! — сказала она. — Она внизу. Господи Боже, что же она... Опасность...

— Благослови ее Господь, — начала Жоди. — Думаю, именно Белла спасла всех нас. Оставь ее, дорогая. Пока она продолжит играть на клавесине...

— Нет! Там солдаты! Поляки! Как знать, что... — страшные предположения одно за другим проносились в голове Демельзы. Она отмахнулась от Жоди, схватила кочергу и помчалась к открытой двери. Жоди бросилась за ней, пытаясь схватить Демельзу за руку.

— Пожалуйста, не спеши. Если мы снова привлечем внимание...

Она могла бы и промолчать, потому что Демельза уже вышла на лестницу. Там она остановилась, присела и выглянула в отверстия между перилами. Теперь она видела комнату с клавесином, где сидела Белла. Вернее, виднелась только прядь ее черных волос, завязанная бантом лента и часть тонкой девичьей спины: все остальное перегородили широкие плечи военных.

Жоди тоже вышла из комнаты и опустилась на колени рядом с Демельзой и предостерегающе взяла ее за руку.

Белла пела еще пять минут, но для наблюдавших сверху они показались вечностью. Наконец, блондин что-то приказал, и стоявшие у клавесина мужчины начали расходиться. Стало видно улыбающуюся Беллу, по-прежнему целую и невредимую.

Уланы продолжали болтать друг с другом. Кто-то явно говорил какие-то двусмысленности, а остальные смеялись. И все же они друг за другом надели высокие кивера, подтянули портупеи и вышли. Снаружи послышались звон и клацанье копыт — там седлали лошадей. По команде все замолчали, прозвучал приказ, и кавалькада из двадцати всадников, скользя по мощенной галькой улице, медленно двинулась в направлении Амьена.

Белла вернулась к клавесину и тут увидела разгневанное лицо матери, выглядывающей из-за перил. Она помчалась наверх, перепрыгивая через три ступени. Демельза едва удержалась, чтобы не ударить ее.

— Неужели это не весело, мама! Неужели не весело?! И ты знаешь, они все меня поцеловали!

— Я заметила, — отозвалась Демельза.

Глава семнадцатая

I

Посмотрев на прибытие Наполеона в Тюильри, Росс направился обратно в квартиру. Он провел последнюю ночь то в полудреме, то вновь просыпаясь, беспокоясь о наступающей на пятки армии и размышляя, как бы скорее добраться до Парижа. Он скорее передохнул, чем выспался. Несмотря на, он очень устал, чувствуя досаду и недоумение.

Не похоже, что Демельза уехала в карете Жоди, иначе Виктуар бы что-нибудь знала. Но если она уехала с кем-то другим, то почему не оставила еще одной записки в квартире? Их нет, они уехали — вот и все, что он точно знает. Но через какие ворота, какой дорогой, в чьем экипаже — все это оставалось неизвестным.

И спросить не у кого. Двери британского посольства оказались закрыты и перегорожены решеткой, точно в ожидании осады. Да и стоило ли возвращаться, врываться туда и будить всех, чтобы еще раз услышать: «Мы уверены, они уехали и сейчас в безопасности. Последуйте их примеру».

Анри де ла Блаш тоже исчез. Бессмысленно идти во дворец, даже если Россу и разрешат войти, в поисках одного из самых ревностных сторонников Бурбонов. Возможно, он уже мертв, потому что напоследок позволил себе какой-нибудь дерзкий жест. Сражений практически не было. Революция свершилась с легкостью переменившегося ветра, словно вовсе не зависела от воли людей. Анри мог оказаться под арестом или просто незаметно смешаться с толпой. Как найти нужного человека, когда половина Парижа хлынула на улицы?

А вот через несколько дней, когда все успокоится, когда новый режим возьмет бразды правления в свои руки, возмездие может и наступить.

И уж конечно, сейчас никого не интересовало местонахождение сэра Росса Полдарка, владельца и капитана шахт из Корнуолла, вознесенного так высоко вопреки его воле.

Если не считать супа в посольстве, он ничего не ел с самого утра, и к усталости прибавлялся голод.

В квартире оказалось не так-то много еды, но он нашел хлеб, немного масла и кусок бри и жадно набросился на них. Вчерашний хлеб потерял всю свою хрустящую легкость: в свежем виде это был лучший хлеб в мире, но сыр как раз созрел. Росс обнаружил непочатую бутылку красного вина, и выпил его жадными глотками.

Он снова подумал о незаслуженных почестях, которые пытались ему навязать. Еще много лет назад его убеждали стать судьей. К примеру, Ральф-Аллен Дэниэлл в Трелисике, еще в девяносто четвертом. Росс отказался (одно из немногих здравых решений в его жизни): сказал, что не готов судить соседей. И тогда это поручили Джорджу Уорлеггану, который получал от этого удовольствие, да и сейчас наверняка наслаждается. Отправлять мальчишек в ссылку за кражу кролика. Ему это вполне подходит.

И не успел Росс отказаться, как его начали уговаривать выдвинуться в парламент. Сэр Фрэнсис Бассет, затем лорд Фалмут. А уж Фалмут-то точно выбрал его не за выдающиеся способности и широту души. Росс подходил для его плана: благодаря мелкой революции в карманном округе Труро Джорджу Уорлеггану удалось свергнуть кандидата Фалмута, и тот, желая поскорее нанести ответный удар, рассудил, что Росс единственный человек, обладающий достаточной популярностью среди двадцати выборщиков и способный вернуть это место.

Это с одной стороны. Росс допил последний глоток и потянулся за наполовину полной бутылкой на другом столе. А с другой, почему, отказавшись стать судьей, он решил избираться в парламент? В основном из-за измены Демельзы, ее увлечения молодым моряком и поэтом Хью Армитаджем, ее неверности в мыслях (а как подозревал Росс, и в поступках), ее отказа в сочувствии и понимании, сострадании и любви. Боже, как больно ему было в то время! Это сжигало, словно кислота, разъедая желудок и сердце. Последствия всего этого, даже после смерти Хью, чувствовались многие годы.

Возможно, в какой-то мере это его спасло: он понял, что его счастье зависит от одной из тысяч женщин этого мира. Той, которую он подобрал голодной, босоногой, оборванной и вшивой и взял на работу в дом, на кухню. Но долгое время над их жизнью нависала тень его первой любви, Элизабет, к которой он когда-то испытывал глубокую, безнадежную привязанность. Давно ушедшая, давно умершая, сейчас она стала для него такой же тенью, как Хью Армитадж. И хотя мысли о них обоих по-прежнему оставались болезненными, они напоминали тусклый отблеск догоревшего костра.

Росс доел сыр и огляделся. Больше еды не нашлось. Он зевнул. На него нахлынула ужасная апатия. Если он и уедет сейчас, то куда? Он чувствовал, что не готов к еще одной ночи в коттедже, со спрятанным под мышкой кошельком. По  крайней мере, Демельза и дети уже выехали из Парижа, а значит, им не грозят ни гражданская война, ни преступные намерения Наполеона. Он ничем не поможет им, поехав вслед, потому что может лишь гадать об их маршруте.

Солнце встает в шесть. Светать начинает после пяти. Если сейчас он ляжет спать и встанет в четыре, то даст отдых ноге и отдохнет сам. Неизвестно, как тяжело будет достать лошадей по пути в Кале, но если обращаться с лошадью бережно и осторожно, то вполне можно проехать весь путь и на одной. Теперь, когда Наполеон занял Париж, он первым делом начнет формировать новый кабинет, и потребуется несколько дней, чтобы написать обещанную новую конституцию. С провинциями тоже возникнет много проблем. Бордо всегда оставался роялистским, как и другие города поменьше. К северу от Парижа, если не считать Лилля на западе, нет важных городов, которые могли бы в ближайшее время привлечь внимание Бонапарта.

Росс прошел в спальню, впервые за два дня разделся. Одежда успела намокнуть и просохнуть, и не единожды. Он накинул старый халат и лег в постель.

На несколько минут его мысли вернулись к тому, о чем он размышлял за ужином. Став членом парламента, он побывал в ряде зарубежных миссий. Некоторые имели второстепенное значение, а некоторые, как он сейчас понимал — вообще никакого. Тогда же он забросил усадьбу и шахты, а в какой-то мере жену и друзей. Если бы он проводил все время в Корнуолле, занимаясь банковским делом и шахтами, то, вероятно, уже разбогател бы. И наконец, его уговорили принять титул, которого он не хотел и не заслуживал.

Что бы сказал на это отец? «Зачем тебе титул, мальчик мой? Полдаркам не нужны титулы. Мы хороши такими, какие есть».

А мать? Его любимая, темноволосая мать, которая умерла такой молодой, что даже ее лицо стерлось из памяти. Она могла бы и не согласиться. Как и Демельзе, ей могло понравится, что Росс принял титул. Как сказала Кэролайн, таковы женщины.

Но теперь его миссию, проходившую так хорошо, прервали обстоятельства. К чему теперь докладывать о настроениях и симпатиях французской армии, когда за три прошедших недели она недвусмысленно и блестяще о них объявила?

А что, если он пойдет к принцу-регенту и скажет: «Ваше высочество, цель, с которой я принял этот титул, провалилась. Как насчет того, чтобы забрать его назад?»

С этой мыслью он провалился в сон.

II

Обычно Росс спал хорошо, но чутко. Если он решал, что нужно проспать пять-шесть часов, то с легкостью просыпался к назначенному времени. Но он не взял в расчет накопившуюся усталость последних дней и эффект от полутора бутылок вина.

Когда он проснулся, почти рассвело. Кто-то стучал в дверь.

Он встал, натянул штаны, накинул халат и пошел открывать.

В дверях стояли два жандарма, а позади них мужчина в гражданском платье.

— Сэр Росс Полдарк?— спросил мужчина.

— Да?

— Мы можем войти? — спросил он уже по-английски.

Росс молча посторонился. Он испугался, что с Демельзой что-то случилось. Они вошли.

Человек в штатском протянул ему документ.

— Вот ордер на ваш арест.

Еще один мужчина стоял на лестнице, но входить не спешил.

Росс выглянул в окно. День выдался погожий, даже выглянуло холодное солнце.

— На каком основании?

— За шпионаж в пользу Бурбонов.

— Это нелепость. Я английский военный, приписанный к посольству.

— Мы знаем, за кого вы себя выдаете, месье. Если мы ошиблись, то, несомненно, полностью загладим нашу вину. Судебный следователь во всем разберется.

Росс провел рукой по подбородку, не бритому уже два дня.

— Я прикомандирован к посольству. У меня дипломатический иммунитет.

— Месье, находись вы в посольстве, то могли бы на это сослаться. Но сейчас вы на французской земле.

Росс проклинал собственную слабость: не стоило вчера ночью поддаваться усталости. Но едва ли это станет серьезной проблемой. Какое-нибудь судебное заседание, и все разрешится.

— Разрешите мне одеться.

— Разумеется.

У двери снова послышались шаги. На пороге стоял четвертый человек, Жан-Ламберт Тальен. В утреннем свете его лицо, казалось, имело оттенок потертой гинеи. Он снял глазную повязку и уставился в пол поврежденным глазом.

— Доброе утро, сэр Росс.

— Месье Тальен.

— Сожалею, что вы оказались в подобном положении.

— Сожалею, что позабыл о вас, — отозвался Росс.

— Да уж, — кивнул Тальен. — Именно. Неразумно обо мне забывать.

Часть вторая

Глава первая

I

Апрель — месяц своенравный; очень часто всю зарождающуюся и расцветающую растительность уничтожают холодные и сильные ветра, но апрель 1815 года в Корнуолле выдался мягким и приятным, с дуновением легкого ветерка и редкими теплыми ливнями. Повсюду установилась благоприятная погода. Деревья в большинстве своем стояли голыми, не желая показывать листву, пока опасность не минует окончательно, но кустарники буйствовали. Корнуольская живая изгородь окружала новый дом Каррингтонов множеством разноцветных крохотных цветочков, а поля желтели чистотелом и одуванчиками.

Дом предполагалось построить из гранита, с крышей из сланца. Необычной формы, разработанной усилиями Клоуэнс, Стивена и мистера Джаго. Вход с торца, через крыльцо с гранитными столбами и сланцевой крышей, в длинный коридор с лестницами, ведущими в спальни. По левую сторону — дверь в гостиную, другая — в столовую; обе комнаты квадратные, с высокими потолками и эркерными окнами, обеспечивающими лучший вид на крутые склоны и вязы вокруг бухты Фалмута. Когда они смогут себе позволить, то построят террасу с балюстрадой, чтобы гулять чудесными вечерами и наблюдать за парящими чайками и маневрирующими парусниками.

В хорошую погоду Клоуэнс занималась попеременно то домом, который стал теперь высотой по пояс, то кораблями. Все три судна в эксплуатации, одно практически всегда стоит у причала, и приходилось заниматься погрузкой, разгрузкой, получать заказы, чинить мелкие поломки. В апреле Клоуэнс дважды вместе со Стивеном плавала на «Адольфусе» с грузом сланца в Дьеп, а с приближением лета с нетерпением ждала новых захватывающих путешествий. Как и мать, она никогда прежде не бывала во Франции, и тоже начала брать уроки французского. Куда веселей светской жизни в Пенрине и Флашинге за шитьем и рукоделием, с вечерами за картами или чтением позаимствованного экземпляра «Обозревателя».

Но события внезапно приняли дурной оборот. В середине марта Харриет показала ей передовицу «Таймс»:

«Вчера рано утром мы получили из Дувра важные, но прискорбные известия о гражданской войне, разожженной во Франции негодяем Бонапартом, чью жизнь неразумно пощадили союзные державы. Теперь же складывается впечатление, что этот лицемерный злодей, который в ходе трусливого отречения стремился избежать кровопролития в гражданской войне, отсиживался на Эльбе и плел тайные и изменнические интриги, чтобы организовать побег и вернуть когда-то принадлежавшую ему империю».

Местные газеты вскоре стали печатать подробности, и Клоуэнс начала волноваться за семью. Она знала, что Энисы тоже уехали. И лишь в середине апреля наконец получила от матери письмо.

Дорогая Клоуэнс!

Увы, у меня печальные новости. Ты знаешь, что с 20 по 21 марта Наполеон занял Париж и большую часть Франции. Твой отец посещал военный лагерь в Осере и, по-видимому, французы взяли его в плен, хотя по какой причине, нам неизвестно. С огромной неохотой я покинула Париж из-за Беллы и Гарри. Меня подвезли на одном из последних экипажей. Все дамы покинули посольство неделю назад, лошадей почти невозможно было найти. Я уехала в карете мадемуазель де ла Блаш — помнишь, как мы говорили о Шарле де Сомбрее, так вот, когда-то они с ней были помолвлены. Я полагала, что она собирается в Кале, и решила дождаться твоего отца в Лондоне. Вместо этого, пережив многочисленные страхи и испытания, мы добрались до Брюсселя, откуда я тебе и пишу.

Джереми и Кьюби живут прекрасно, и первую ночь мы все впятером провели в их маленькой квартирке. Сейчас мы остановились в гостинице «Дез Англе». Я написала в банк Корнуолла, и мне вышлют вексель.

О твоем отце мне совсем ничего не известно — где он или как живет. Можешь себе представить, как я страшно беспокоюсь. Джереми и Кьюби уговаривают пойти с ними на прогулку и влиться в местное общество, где, кстати, много англичан, но я просто не в силах. Белла иногда ходит с ними.

Скоро ожидается прибытие герцога Веллингтона — наверное, во вторник или в среду. Последние три дня мы не видели Джереми, потому что он уехал в местечко под названием Нинове, где расквартирована часть армии. Говорят, герцог Веллингтон не считает, что начнется война, достигнут некоего компромисса (я правильно выражаюсь?), поскольку Бонапарт вернулся с заявлениями о мире и либерализме. Молю Бога, чтобы его либерализм помог освободить твоего отца.

О Дуайте с Кэролайн и их детях я ничего не слышала, не знаю точно, когда они приехали во Францию, до смены правительства или позже. В этом году печальная Пасха, а ведь должно быть наоборот. По крайней мере, я повидалась с Джереми и узнала Кьюби получше. Хотя бы это радует. Оба живут друг ради друга, и это того стоит.

В Бельгии Бурбоны не особо в почете, как и их новый правитель, принц Оранский. Джереми говорит, многие предпочли бы остаться под гнетом французов!

Через неделю мы уезжаем в Лондон. Мне кажется, туда новости доходят быстрее, а также я схожу к лорду Ливерпулю и попрошу освободить пленного!

Шлю вам сердечный привет от Джереми, Кьюби, Изабеллы-Роуз, Генри и твоей любящей матери Демельзы. Также шлет привет миссис Кемп. Она стойкая и непоколебимая во всем.

P.S. Понедельник. Только что получила весточку от лорда Фицроя Сомерсета, которому до 26 марта не позволили покинуть Париж. Он написал из Остенде 30 марта, что получил новости о твоем отце через герцога Отрантского, который сообщил, что «тот временно задержан и его допрашивают», но он не в тюрьме, а «лишь под стражей». Я надеюсь на лучшее, но герцог — опасный человек, а твой отец не скрывал к нему неприязни,  теперь же герцог во главе полиции. Но твой отец ничего не совершил, и я не вижу оснований для его задержания.

P.P.S. Перешли это письмо в Нампару, чтобы Гимлетты тоже прочитали. Или сама туда поезжай, если сможешь. Я им напишу отдельно, через день, поскольку чернила быстро иссякают

Когда Клоуэнс рассказала Стивену, тот ответил:

— Поезжай, если настроена. Почему бы и нет?

— Тогда завтра? Перед отъездом я позабочусь, чтобы хватило еды.

— Не имеет значения Я поем на постоялом дворе.

Стивен пребывал в хорошем настроении, потому что заключил договор на доставку глины на «Шасс-Маре» из деревни Пар в Осло. Сделка на редкость удачная к неудовольствию конкурентов; он сократил прибыль до минимума, чтобы проникнуть на рынок. Кроме того, надеялся и на обратный груз, в основном древесину, откуда возьмут высококачественную сосну для полов в новом доме. Но даже хорошее настроение не удержало его от фразы:

— Ты ведь не станешь встречаться с Беном Картером?

— Стивен, — заметила Клоуэнс, — я вышла за тебя. Но если ты мне не доверяешь, я не поеду. Письмо может отнести твой сын.

Стивен поморщился.

— Знаю, дорогая. Прости. Я в шутку. Скоро мы только посмеемся над всем этим. — Помолчав, он добавил: — Мне не очень нравится, что ты одна поедешь по пустошам и через оловянные шахты Гвеннап и Сент-Дей. Энисы в феврале не позволили тебе возвращаться в одиночку.

— Так это из-за снега. И пусть там пустоши, зато в Корнуолле всегда есть дома в поле зрения. Так что пока светло, опасности нет. Но если ты так беспокоишься, почему не поедешь со мной?

— Мне надо съездить в Труро. В банк. Они хотят со мной встретиться. — Стивен накинул пальто. — В любом случае, мне не по себе в Нампаре. Напоминает о том, о чем лучше забыть. Прежде всего, о драке с Беном. Но и о другом тоже. Понимаешь...

— Так тому и быть, — решила Клоуэнс. — Я поеду завтра утром и вернусь в пятницу.

По пути она сделала крюк через деревню Грамблер, навестив Джуда и Пруди. Джуд в любой момент может в последний раз грохнуться с табуретки, призывая на кого-нибудь по привычке гнев Божий. Но пока этого еще не случилось, он словно законсервировался, из года в год его состояние и не улучшалось, и не ухудшалось. Он постоянно курил трубку и пил джин, но проспиртованные органы продолжали функционировать даже сквозь черную пелену никотина и алкоголя.

Зычные жалобы все также слышались далеко за пределами их дома. Пессимизм не ослабевал. Неприязнь к жене не пошатнулась. Ноги, говаривал он, как студень (если найдется терпеливый слушатель его тирад о состоянии ног). Кости, продолжал он, разлагаются. Коленные чашечки болят и мокнут, все время горят, как яблочно-имбирный джем. Следом шли его ступни — ей-богу, его ступни распухли, как пудинг, и закаменели, так что лучше всего разом их отрубить, и дело с концом. Лучше всего полоснуть топориком и поставить на их место деревянные ноги, чтобы спокойно и мирно дожить последние дни.

В напряженных соревнованиях с Джудом в пьянстве, стакан за стаканом, Пруди заметно постарела, длинные черные волосы неплохо выглядели лет до шестидесяти, но теперь напоминали белый лошадиный хвост, вымазанный смолой. Красная физиономия, с носа вечно капало. Но по сравнению с жалобами трубно вещающего Джуда, она меньше говорила о ступнях, чем при службе в Нампаре. Вероятно, ей редко приходилось стоять на ногах. Теперь она занимала удобное кресло в доме и, за исключением хлопот с приготовлением скудной пищи или походом за очередным кувшином джина, просиживала в нем весь день.

Пруди нередко приходило в голову, что сетования по поводу мнимой смерти Джуда двадцать пять лет назад оказались слишком преувеличенными, и когда приходила подобная мысль, она говорила об этом Джуду. Но однажды самостоятельно выбравшись из гроба, Джуд не торопился ложиться в другой.

Несмотря на жалобы, грязь и вонь, Клоуэнс унаследовала от Демельзы некое чувство ответственности за них, и когда она снова двинулась своей дорогой, то глубоко вдохнула свежий воздух с чувством выполненного долга.

Нампара удручающе пустовала. Гимлетты обрадовались ее приходу, но расстроились от новостей. Она пообедала в одиночестве в столовой, ощутив себя пожилой дамой. Затем Клоуэнс отправилась на Уил-Лежер и встретила Бена. Его мрачное лицо просияло при встрече, взгляд незамедлительно скользнул ей за спину и, не заметив там Стивена, благодарно остановился на ее лице в ожидании разговора. Как и Гимлеттам, Бену тоже жаль было слышать о заключении Росса под стражу, но вера Бена в способность капитана Полдарка выбираться из затруднительных положений оказалась так сильна, что Клоуэнс приободрилась от его слов. В конторе, представляющей собой покосившуюся хибару с парой стульев и столом, он развернул и расстелил план шахты, объясняя, где ведутся разработки и что приносят жилы.

— Сейчас это превосходная шахта, — заявил он, — не такая, как Грейс, деньги не текут рекой, но она приносит стабильный доход, и если цена на медь продолжит увеличиваться, то наши дела неплохи.

— Дела идут прекрасно, — сказала Клоуэнс.

— Идут прекрасно, — повторил Бен и резко выпрямился.

Их головы почти соприкасались, а ее близость волновала. Впервые Клоуэнс ощутила влечение. Той ночью, лежа в собственной постели и прислушиваясь к раздражающему отдаленному лязгу паровых насосов, она задумалась об этом. В девичестве ее интимные чувства дремали. Можно даже сказать, пребывали в спячке. Она проказничала с Беном и с Мэтью-Марком Мартином и никогда не думала о них, как о мужчинах. Пока Стивена не выбросило на берег, она почти не понимала, что значит желать близости. А потом быстро поняла.

Только теперь, став замужней женщиной, она нашла Бена привлекательным, чего раньше не замечала. Клоуэнс понимала местных девушек, которые думали о нем. Почему он не женится? Ее отнюдь не радовало, что раз она занята, Бен не нашел себе другую. Время ведь уходит. Она удивлялась, что ее мать, умудренная в подобных делах, никого ему не подыскала.

Тем вечером пришлось еще кое над чем поразмыслить. В Плейс-хаусе случилась беда.

— Да это все Сол Гривс, — начал Бен. — Подружился с Кэти, вроде думал о свадьбе, как мне показалось. Кэти привела его домой, познакомить с матерью и остальными. Этот Сол Гривс много о себе возомнил. Раньше работал в «Голове короля» в Редрате. Считает себя важной персоной. Никогда его не жаловал. А теперь вот смылся.

— Куда же?

— Да кто его знает? Мистер Валентин Уорлегган и его миссис уехали в январе в Кембридж и оставили Сола Гривса за главного. А когда вернулись в марте, то обнаружили, что он подворовывает. Ему еще повезло, что не отправили в тюрьму.

— Ворует? Крадет? Из дома?

— О да. Еще как. Похоже, он игрок, ездил на выходные в Редрат играть, набрал долгов, стал продавать вещи из дома, всякую мелочь, думал, никто не заметит. Но самое худшее, что втянул и Кэти.

— Кэти? Но она бы не...

— Нет, она ни о чем не подозревала. Но этот Сол Гривс подарил ей оранжевый шарф, мол, купил на ярмарке в Редрате. Как же. Он принадлежит миссис Уорлегган, украден из шкафа.

— Они поверили ее объяснению?

— Вроде да. Но Кэти никак не может себе простить. Мол, ей следовало знать. И еще ей кажется, что миссис Уорлегган затаила на нее обиду.

— Как жаль, Бен.

— Ага. И дело не только в этом, видишь ли. Кэти серьезно увлеклась Солом Гривсом. Думает, ее бросили и предали. Никогда я не видел ее такой! На прошлой неделе вернулась домой вне себя от горя и слез.

Он окинул хмурым взглядом море, в этот день тусклое и серое. Только волна прибоя наспех рисовала неразборчивые узоры, как первые детские каракули на доске.

— Ты ничем тут не поможешь, Бен. Но я могу сходить к мистеру Уорлеггану и заверить, что Кэти ни в чем не виновата.

Бен отвел взгляд.

— Это на редкость добрый поступок. Ты сходишь прямо сегодня?

— Я могу их навестить завтра утром по дороге домой. Мне почти по пути, и он мне кузен.

— Вот бы ты, — начал Бен, — повидалась и с Кэти, тоже был бы добрый поступок с твоей стороны, перекинулась бы с ней словечком. Похоже, она терзается от напрасных сожалений.

II

Поскольку Энисы отсутствовали, Клоуэнс все равно намеревалась навестить Валентина и Селину.

Вчерашняя пасмурная, унылая и теплая погода сменилась свежим западным ветерком, разогнавшим облака, выглянуло солнце, и накрапывал дождик. В точно такую же погоду мать Клоуэнс ехала по этой дороге за несколько лет до ее рождения, чтобы познакомиться с сэром Джоном Тревонансом — ради Росса, который вскоре должен был предстать перед судом.

С тех пор в доме мало что изменилось, за исключением шрамов заброшенных медеплавилен, которые почти уже зарубцевались, а совсем недавно начались работы рядом с домом, о чем свидетельствовали кучи сырой земли, кирпичи, камни и с десяток людей за тяжелой работой.

Приблизившись к крыльцу с колоннами, Клоуэнс собралась слезть с лошади, когда дверь распахнулась, подбежал Валентин и помог спешиться.

— Вот это да, Клоуэнс собственной персоной! Мы видели, как ты проезжаешь по долине. Я спросил у Тома, неужто это правда, одна и без сопровождения, моя собственная кузина? И посмотри-ка, кто тебя приветствует!

В дверном проходе стоял Том Гилдфорд. Он шагнул вперед с обаятельной улыбкой, свободно и непринужденно поцеловал Клоуэнс в губы. Она покраснела.

— Клоуэнс! Как здорово! И вдвойне приятней, что это сюрприз. Ты навещала отчий дом?

Они вошли внутрь. Селина пока не показывалась. Том, который познакомился с Клоуэнс через Валентина, уже несколько дней гостил у четы Уорлегганов, и все обменялись новостями. Молодые люди ничего не знали о страхах Демельзы, о ее приключениях по пути к Брюсселю, как и о задержании Росса. Печальное дело, посочувствовал Валентин, но в Англии многие выступают за мир.

— Мне сообщили, что на прошлой неделе офицеры 51-го полка в Портсмуте подняли тост за старину Наполеона, а Сэмюэль Уитбред в Палате общин сказал, что Бонапарта приветствуют во Франции как освободителя и чудовищно объявлять войну простому народу, чтобы навязать ему нежеланное правительство. Знаешь, а мне кажется, они правы. Говорят, во Франции примут новую конституцию, которая притормозит излишнюю воинственность старины Наполеона. Желаю им удачи и рассчитываю, что войны не случится.

— Все европейские государства, — прибавил Том, — торжественно поклялись его свергнуть. Не представляю, как они нарушат обязательства.

— Не представляешь? — рассмеялся Валентин. — А ты забыл, что каких-то пару лет назад они нарушили все предыдущие соглашения с Бонапартом! Раз обманули однажды, обманут и дважды. Все переметнутся на другую сторону и завтра же побросают оружие, если им это выгодно!

Селина наконец спустилась вниз, грациозная, как всегда, пепельная блондинка с сонными глазами сиамской кошки и сдержанными манерами. Она уговорила Клоуэнс остаться на ранний обед. Они беседовали и смеялись, пока не подали на стол. Клоуэнс показалось, что между супругами возникла холодность. Это неудивительно, как ей представлялось, поскольку Валентин любил подзадоривать людей, а Селине заметно не хватало чувства юмора.

Они затеяли новое горнодобывающее предприятие рядом с домом — наверняка она уже заметила? — на основании старых карт и новых проб. Первыми все это придумали Анвин Тревонанс и человек по имени Ченхоллс, но их отправили восвояси. Теперь это их собственное первое предприятие, на которые они возлагают большие надежды. Цена на медь пока высока. На Уил-Лежер, что в паре миль вдоль берега, дела идут отлично. Шахту назовут Уил-Элизабет.

После обеда, когда слуги вышли из гостиной, Клоуэнс сказала, что слышала о Соле Гривсе. Об этом было проще упоминать в присутствии Тома Гилдфорда, нежели наедине с Селиной. Валентин признался, мол, жалеет, что не отправил ленивого жулика под суд; он заслуживает виселицы или тюрьмы; но Селина, благоволившая мужчинам приятной наружности, объявила, что они почти ничего не потеряли, просто вышвырнули его вон.

Выслушав обычное по сему поводу негодование Селины, Клоуэнс спросила:

— А Кэти?

Селина покосилась на нее.

— Ах, шарф. Это и впрямь вышло скверно. Ей следовало догадаться.

— А может, она и так догадалась, — вставил Валентин, — она находилась под его влиянием и, вероятно, могла выполнять его просьбы!

— Бен Картер, ее брат, очень за нее беспокоится, — сказала Клоуэнс.

— И не зря, — ответил Валентин. — Ей тоже надо уйти.

— А я так не считаю, — ответила Селина, как будто ей доставляло удовольствие перечить. — Кэти с нами с 1808 года — с тех самых пор, как мы сюда приехали. Она неуклюжая, простушка, но очень верная. Я не считаю, что она сознательно потворствовала воровству.

— Так значит, она все еще здесь? — наивно удивилась Клоуэнс. — Я не видела ее сегодня.

— Она на кухне. Я оправила ее туда в наказание. Но если все пойдет хорошо, то летом я верну ей место горничной.

— Вы не против, — попросила Клоуэнс, — чтобы я поговорила с ней перед отъездом? — В ответ на удивленный взгляд Селины она добавила: — Бен попросил с ней повидаться. Сказал, что она приняла все близко к сердцу.

Селина бросила взгляд на Валентина, который задрал длинный узкий нос и произнес:

— Малышка кузина, делай, как пожелаешь. Но умоляю, не освобождай ее от чувства вины.

— Когда двинешься в путь, Клоуэнс, — заговорил Том, — я поеду с тобой.

— Ох, Том, не утруждай себя! Одной ехать совсем не опасно.

— Опасности нет, но как насчет удовольствия? По крайней мере, доставь мне эту радость. Я доеду с тобой до предместий Пенрина, а потом покину, чтобы твой муж меня не увидел... Он дома или ходит по морям?

— Дома.

— Мне все равно надо навестить дядюшку, и как раз лучше всего отправиться сегодня, пока я не загостился окончательно. Если не желаешь со мной разговаривать, обещаю, я поеду позади.

— Ой, Том, — рассмеялась Клоуэнс, — ну разумеется, можешь со мной поехать, если желаешь. Раз уж тебе по пути.

— Уверяю тебя, мне очень даже по пути.

Глава вторая

I

Они покинули Уорлегганов в начале третьего. Ветер ослабевал, и прозрачное облако напоминало газовый шарф, обвивающий солнце. Но ничто не предвещало дождя, по крайней мере, до завтра. Покинув дом и добравшись до вершины холма, прежде чем свернуть с дороги вдоль побережья, Клоуэнс бросила последний взгляд на море.

— Ты скучаешь по нему? — спросил Том.

— Что? По морю? Ну что ты, у меня оно перед крыльцом! Но согласна, то море другое — тоже непокорное, но все равно другое. Мне кажется, я скучаю по утесам, прибою и какой-то дикости.

— Но ты счастлива?

— Да. О да. И мы строим дом!

Она рассказывала подробности, а лошади медленно шли дальше — до сумерек оставалось еще немало времени. Том сообщил, что получил предложение от Британской Ост-Индской компании отправиться в Бенгалию в качестве юридического советника.

— Ты примешь предложение?

— Там можно заработать хорошие деньги. Наверное, вернусь лет в сорок этаким толстосумом. И у меня нет семьи, как тебе известно.

— Так что же?

Он попридержал лошадь, и та решила пощипать траву.

— Мне по душе английская судебная коллегия. И если уж говорить о деньгах, то это хорошо оплачиваемая профессия, если добиться успеха!

— Сколько у тебя есть времени на решение?

— Несколько месяцев. Человек, место которого я займу, остается в Калькутте до сентября. Скорее всего, ответ понадобится к июлю.

— И как ты поступишь?

— Зависит от моих чувств к юной даме по имени Парфезия. Более известной как Патти.

Клоуэнс попридержала лошадь.

— Ох... Вот как?.. — она посмотрела на дымок из шахты. — Ты ее любишь?

— Нет.

— А она?

— Она ко мне неравнодушна. Этого достаточно, чтобы выйти за меня. И мы нравимся друг другу. По-моему, приемлемая партия.

— Она красивая?

— Ты красивее.

Случайно или намеренно, но Неро опередил другую лошадь, и на пару минут их разговор прервался.

Затем Клоуэнс сказала:

— Прости, Том. Мне не следовало этого говорить.

— Вероятно, мне тоже. Но между нами давно уже все ясно и не нуждается в сокрытии из осмотрительности, ведь ты замужем. Мы оба достаточно взрослые, чтобы смотреть в лицо фактам безо всякого смущения.

Какое-то время они ехали молча.

— Получается, это второе решение, которое тебе придется вскорости принять, — высказалась Клоуэнс.

— Это точно, — и Том добавил с юмором: — наверное, к началу осенней судебной сессии.

Позже он рассказал о беспорядках в Лондоне, разразившихся в последний месяц после принятого билля о зерне. Шестьдесят тысяч подписей против, а толпа у дома Ф. Дж. Робинсона на Берлингтон-стрит, продвигавшего билль, пыталась снести ворота. Карету, на которой граф Пембрук ехал в Палату лордов, разломали на куски. Дома лорда Дарнли на Баркли-сквер и мистера Уэллэсли-Поула на Сэвил-Роу серьезно пострадали, пришлось вызвать солдат.

— Твоего отца там очень не хватает, — продолжил Том. — Когда я приезжал к вам в гости, он сказал, что его друзья-радикалы больше верят в мирные реформы, но полагаю, всех можно довести до предела.

— Толпу — несомненно, — сказала Клоуэнс.

— Ага, и не без причины. Цена на четырехфунтовую буханку в Лондоне уже в три раза выше, чем в Париже. Мистер Баринг блестяще высказался в Палате общин против билля о зерне, который, как тебе известно, запрещает ввоз зерна из-за границы. Насколько я помню, он сказал, что смысл билля о зерне состоит в том, чтобы подогнать количество населения под то количество зерна, что выращивается в Англии, вместо того, чтобы отрегулировать поставки зерна под нужды населения. Мы не удлиняем кровать под рост человека, а отрубаем ноги, что подогнать рост к кровати!

Солнце уже садилось, а попутный ветер разрисовал облака в небе в елочку.

— Том, а может, тебе податься в парламент?

— Юристам часто открыт туда доступ. Но затруднение состоит в том, что я колеблюсь между различными точками зрения. Не знаю, к чему склоняюсь больше.

Их последний разговор перед расставанием пошел о Кэти. Клоуэнс попросила оставить его в тайне.

— Тебя наверняка удивит мое беспокойство, но мать Бена и Кэти одно время работала у нас. А еще раньше их отец, Джим Картер, работал на моего отца, его поймали на браконьерстве и отправили в тюрьму. Отец узнал, что тот болен, поехал в тюрьму Лонсестона и вытащил его оттуда. Но Джим находился в слишком тяжелом состоянии и умер. Мой отец — крестный Бена, или Бенджи, как его тогда называли. Джинни снова вышла замуж за человека по имени Скобл. Но Бен и Кэти как будто часть семьи Полдарков. Знаю, мама тоже будет волноваться.

— В каком смысле волноваться? — не понял Том. — Из того, что я услышал, вроде как все благополучно закончилось.

— Увы, не совсем. Я повидалась с Кэти, сообщила, что ее простили и через несколько месяцев вернут должность горничной. А она сказала, что в положении.

— Вот как, — сказал Том и махнул рукой по высокой живой изгороди. — С этим ничего не поделаешь, верно? А Валентин с Селиной знают?

— Никто не знает. Она рассказала только мне. Лишь на этой неделе удостоверилась.

— А этот Гривс — отец?

— Да. Она ведь не девица легкого поведения. И ее сурово воспитывали. Я сама поражена. Джинни — строгая методистка. Кэти сказала, это случилось в феврале... Я тебя утомила?

— Вовсе нет.

— Она рассказала, что они с Гривсом остались вечером одни в доме, и тот уговорил ее выпить бокал вина. Как и ее брат, она никогда не пробовала спиртное. Один бокал за другим, полагаю, а потом...

— Это случилось, — довершил Том. — Так где этот Гривс?

— Его уже нет с месяц. Никто не знает его местонахождения. Наверняка его можно найти при желании, но Кэти клянется, что ни за какие коврижки не выйдет за него. Ее злит, что тот провел ее с шарфом и оказался вором. Мол, теперь она его ненавидит, что он соблазнил ее.

— А что случится, когда Уорлегганы узнают? Не сомневаюсь, Валентин и глазом не моргнет.

— Селина строга в таких вопросах, но я попробую ее уговорить... Кэти чувствует себя опозоренной.

— Наверняка она не первая в твоей деревне.

— О нет! Около половины беременеют до свадьбы. Но они выходят замуж, в том-то и дело. Надеюсь, она не наделает глупостей.

— Ты ведь ей сказала об этом.

— Да, сказала.

Теперь пути Клоуэнс и Тома расходились.

— А как поживает Бетти? — спросила Клоуэнс.

Бетти — распутная дочь лорда Деворана. Любопытно, что никто не спрашивал о леди Деворан, а ведь она еще не умерла, только живет в полном уединении; но у них в гостях все замечают, как она подглядывает из-за угла.

— Еще не выяснил. На этот раз я решил погостить у Валентина, потому что в его обществе куда приятней. Не знаю, как мой дядюшка расценит такое пренебрежение.

— Спроси у него, — попросила Клоуэнс, — устанавливал ли он капканы на своей земле.

— Зачем?

— Не важно. Просто мысль пришла в голову.

Они разошлись, не слезая с лошадей, а Том каким-то образом ухитрился так приблизиться, что одарил Клоуэнс легким поцелуем.

У Клоуэнс чуть не слетела шляпка.

— Том, ты такой замечательный. Так здорово снова повидаться, — произнесла она.

— Давай дважды в год назначать свидания. Это укрепит нашу дружбу.

II

Возвращаясь домой с чувством удовлетворения, омраченным только беспокойством за отца, Клоуэнс с удивлением обнаружила на крыльце Эндрю Блейми. Она поцеловала его и пригласила на чашку чая. Они выпили и по-дружески побеседовали.

— Я лишь зашел попрощаться, малышка кузина. Завтра отплываю с полуденным приливом, загружусь в Паре и отправляюсь в Норвегию. Подозреваю, нас не будет больше месяца, даже если дела пойдут хорошо, хотя на «Шасс-Маре» это вряд ли. Чертовы французишки умеют строить хорошо, если захотят, но не в случае со старушкой «Шасс», которую сколотили наспех. Даже последняя поездка из Суонси... Прямо как в песне — «Пришвартовался дырявый наш корабль, ура, ура, ура! Дырявый наш корабль!»

— Вот откуда, оказывается, Белла этому научились.

— Чему научилась?

— Распевать смешные песенки, и не всегда попадая в нужные ноты.

—Благодарю тебя, Клоуэнс, ты чрезвычайно добра.

Он помешал чай и протянул крепкие ноги поближе к огню.

— Эндрю, ты жалеешь, что оставил службу на пакетботах? — спросила Клоуэнс.

— У меня не было выхода, малышка кузина. Меня преследовали судебные приставы.

— Это не ответ, мой очень большой кузен.

Его густые рыжеватые брови сдвинулись.

— Я послал Джейсона и Фреда Бартона убрать грот-парус, а строп верхнего блока лопнул. Все слетели вниз, и рей и ребята. Еще повезло, что никто не пострадал. Такое не произойдет на крепко сработанном судне... Мы огибали Лендс-энд. К счастью, ветер утих, а море было спокойно.

— Ты сообщил Стивену?

— А как же. Он ведь оплачивает счета. Никому такое не понравится, понятное дело... Клоуэнс...

— Да?

— Как тебе юный Джейсон?

— Я... мало с ним виделась.

— Тебе он по душе?

— Насколько я его знаю, да. А тебе?

— Не особо. Задается, можно так сказать. Стивен проталкивает его, хочет сделать моим помощником в следующем рейсе. А у него нет опыта. Парень такого возраста должен сначала побывать юнгой. На море так устроено, всегда такой порядок; начинают с низов, готовят, убирают, драят палубу. На «Шасс-Маре» нас шестеро, и в последнем рейсе уже появились жалобы. Старикам такое не нравится.

— Полагаю, Стивен хочет для племянника лучшего.

— Да, моя хорошая. Но не думаю, что из этого выйдет толк. Ну да ладно, хватит тревожить тебя моими проблемами. Где Стивен?

— Не знаю. Наверное, еще в Труро.

— О нет, я мельком видел его утром, он выходил от шипчандлера, Прайорса, кажется, а потом взял курс на «Королевский штандарт», но у него был мрачный вид, а в последнее время мы нечасто встречались с глазу на глаз, так что я его не окликнул.

Клоуэнс помешала кочергой угли в очаге и подкинула еще.

— Почему у вас разногласия?

— Что ж, в основном из-за Джейсона. В понедельник я высказался, и он снял Джейсона с «Шасс-Маре». Мне не хватает одного моряка, думаю, в Паре найду кого-нибудь. Фреда Бартона я сделал помощником. Ему сорок восемь, женат, и у него двое детей, он ходит по морям с шестнадцати лет. И заслуживает дополнительный заработок.

Клоуэнс подумала, что Стивен, вероятно, хотел отправить Джейсона с Эндрю, чтобы она встречалась с ним пореже.

Эндрю наблюдал за ее лицом. И вдруг расхохотался.

— Ты просто прелесть и умница. Жаль, что не влюбилась в меня.

— Я всегда считала это шуткой, — она удивленно улыбнулась и распахнула глаза. — Ведь правда шуткой? О том, что наше родство не имеет значения...

— Правда и шутка — нельзя же их всегда отделять друг от друга, как ты считаешь? Ладно... Который час? Мне надо сниматься с якоря.

— Останься до прихода Стивена.

— Нужно попрощаться с родителями. Дорогая матушка до сих пор потакает единственному ягненочку.

Он встал.

— Эндрю, что ты хотел сказать?

— Когда?

— Минуту назад. Ты прервался на полуслове.

— Правда? Ну, значит, так оно и есть. Но не стоило замечать. А, ну да ладно...

— Что ладно?

— Малышка кузина, ты такая настойчивая. Ну что ж, сказать по правде... — он умолк. — Ты замечала, что когда человек начинает со слов «сказать по правде», то собирается соврать или уже соврал? Если уж говорить по-честному, когда я понял, что ты счастлива в браке со Стивеном и потеряна для остальных своих поклонников, включая меня, мои взгляды и симпатии устремились в другую сторону.

— Да? — Клоуэнс приятно удивилась. — В каком-то определенном направлении?

— В совершенно определенном направлении.

— Могу я узнать юную счастливицу?

— Узнать-то можно. Ты и так ее знаешь. Но немного. А посчитаешь ли ее или меня счастливчиками — вот тут сказать сложно.

— Ну же, давай дальше, — торопила его Клоуэнс, встав со стула. — Кто она?

— Томасин Треветан, младшая сестра Джорджа. Ты видела ее пару раз в Кардью. Джорджу Треветану двадцать шесть. Томасин двадцать.

— Как чудесно, Эндрю! А что не так? У нее к тебе нет чувств?

— Уверен, что есть. Да, это точно. Но ее отец владеет пороховыми заводами вверх по долине. Их семья зажиточная. У меня есть основания полагать, что они не считают выгодной партией для единственной дочери капитана каботажной шхуны, которая ему даже не принадлежит, без какого-либо капитала, кроме скудного жалованья.

Клоуэнс проводила его до дверей и в сгущающихся сумерках смотрела, как Эндрю бредет по крутым ступеням к гавани. Он одолжил шлюпку, чтобы доплыть до Флашинга.

Вышла луна, но сгущающиеся облака и туман над морем скрыли ее из вида. Где-то Клоуэнс прочитала такие строки: «Так иногда в тревожный час ночной встает с постели женщина больная, и горько плачет, бледный лик склоняя, исполнена печали неземной». Сегодня как раз такая луна, медленно растущая, возвышавшаяся унылой серебряной тарелкой над бухтой, а с крыш поднимались завитки дыма. Свет поблескивал тут и там. Когда опустился вечер, мирская суета стихла. Тишина поглощала даже шаги, голоса и собачий лай.

Где же Стивен? Разумеется, он был дома, ведь к ее возвращению огонь в камине уже догорал. В доме осталось что-нибудь поесть? Яйца, хлеб, масло, молоко, остатки бекона. Может, сходить к набережной и купить скумбрию или хек? Клоуэнс есть не хотелось, а Стивен, видимо, пошел куда-нибудь подкрепиться. Лучше подождать его прихода. Он вроде ждал ее сегодня, но почему-то не оставил записку.

Надо каким-то образом уговорить его проявлять большую щедрость к Эндрю. Стивен вовсе не скуп, но, вероятно, собственник по натуре и не горит желанием делиться властью. И разговор о Джейсоне будет совсем некстати.

Она понимала семью Треветан. Юноша, сын уважаемого капитана пакетботов (хотя одно время о нем ходили гадкие истории), и сам служил на пакетботах, но внезапно бросил службу ради менее уважаемой должности капитана каботажной шхуны и приобрел дурную славу пьяницы и должника. Не самая лучшая партия для единственной дочери из зажиточной семьи среднего класса с честолюбивыми планами. Клоуэнс не особо нравился Джордж Треветан, который, по ее мнению, подлизывался к Уорлегганам и беспрерывно хохотал, как будто во всех его словах скрывалась шутка. Томасин она припоминала как миниатюрную и довольно хорошенькую курносую блондинку.

Надо заняться Стивеном. Эндрю уедет по меньшей мере на месяц; будет замечательно, если к его возвращению что-то улучшится.

Она налила чашку чая, погрызла печенье и почитала «Корнуольский вестник». Но было уже поздно, а она утомилась за день. Свеча мерцала на сквозняке, источник которого Клоуэнс не обнаружила, но в глазах защипало. Клоуэнс разделась и прилегла на кровать в сорочке и халате, уверенная, что не заснет, поскольку не легла спать как положено. Но почти сразу погрузилась в глубокий сон.

Ее разбудили какие-то осторожные движения по комнате. Клоуэнс сразу села.

— Кто там? Это ты, Стивен?

— Ага, — ответил тот, — не хотел тебя будить. Половицы скрипят, как старческие кости. Спи давай.

Она сразу догадалась, что Стивен пьян. Никто другой бы не догадался, поскольку опьянение редко сказывалось на его поведении или внешности

— Ты поздно. Все в порядке?

— Поздно! — воскликнул он. — Кто бы говорил! Где ты была весь день?

— В Нампаре, разумеется. Я обещала вернуться домой к ужину, а пообедала с Валентином и Селиной, вот и все.

— Я тебя ждал! А потом снова ушел.

— Что случилось? Зажги свечу, пожалуйста.

— Нет, засыпай. До утра подождет.

У кровати лежал трут, Клоуэнс высекла огонь и зажгла свечной огарок. Пока огонек разгорался, Стивен стоял у туалетного столика в одной сорочке. Сюртук валялся на полу. Стивен выглядел больным.

Она быстро поднялась с кровати.

— Давай приготовлю тебе поесть.

— Я не голоден, — грубо ответил Стивен. — Перекусил с «Королевском штандарте» с парой ребят. Остался поиграть в бильярд.

И не только перекусил.

— Стивен. Иди сюда и сядь со мной на кровать. Прости, что опоздала, но я правда говорила, что вернусь к ужину. Что-то стряслось, пока я была в отъезде?

— Ага, можно и так сказать. — Стивен не стал подходить к кровати, а сел в высокое кресло у окна. Клоуэнс села на кровать, подогнув колени, и смотрела на него.

— Что-то с кораблями?

— Если бы так просто. Все случилось вчера днем. Мне бы не помешала твоя поддержка, когда я вернулся. Но ты же уехала в Нампару!

Она осторожно переждала этот порыв, понимая, что Стивен пытается переложить на нее часть вины за случившееся.

— Что-то случилось в Труро?

— Ну вот. Догадалась.

— Так расскажи, Стивен! Что я могу сказать, когда сама ничего не знаю?

Он почесал подбородок.

— Это случилось вчера днем. Меня вызвали в банк. Когда я вошел, там был сам Уорлегган и тот парень Ландер, его главный клерк, или кто он там. Мол, хотели меня увидеть, потому что просмотрели мои бухгалтерские книги и все такое, и нашли там несоответствия. Несоответствия! Интересно почему, когда все мои счетные книги, с тех пор как я стал с ними сотрудничать, находились под пристальным вниманием Ландера! Я сказал об этом. Но те в ответ, мол, они учитывали цифры, которые я им дал, а некоторые цифры, по их мнению, поддельные. Поддельные! Что, черт побери, мне на это ответить? Несоответствие на фунт или пару фунтов, вероятно. Но все это простые ошибки и всякая мелочь! Вот так заводиться не из-за чего. А они прямо ополчились на меня! Мелочь здесь, мелочь там. Понимаешь, я не мелочный и не трясусь над каждым пенни. Я мог бы обмануть банк — умышленно обмануть на сотни фунтов! А их лица! Дева Мария, их лица! Словно я преступник. Клоуэнс, я тебе даже передать не могу, каково мне было...

— И что случилось потом? Это значит, тебе придется в будущем нанять клерка? Если так, то...

— В будущем? Нет никакого будущего! Уж точно не у Уорлеггана. Они требуют, чтобы я вернул всю ссуду, и советуют подыскать другой банк! Дали две недели! Две!

Клоуэнс подогнула ноги под себя. Но заледенела душа, а не тело.

— И ты сможешь?

— Найти другой банк? Какая на это надежда? Совсем скоро станет известно, что Уорлегган отозвал ссуду и требует уплаты. А когда узнают причину — а Уорлегган уж точно перетолкует все хуже некуда — кто станет связываться с так называемым жуликом?

Клоуэнс встала, спустилась по лестнице и взяла початую бутылку бренди и пару бокалов. Для него перебор, но Клоуэнс было просто необходимо выпить. Подкатывала тошнота.

Оба выпили. У нее перехватило дыхание.

— Если такое случится...

— Банкротство. — Стивен оперся о спинку стула. — Я банкрот. Не смогу покрыть долги. Даже начать их покрывать.

— Три корабля.

— Купить и продать — это разные вещи. Особенно в такой спешке.

— Сколько мы задолжали?

— Есть постоянный кредит в размере трех тысяч фунтов под залог кораблей. А еще я подписал несколько векселей — они не обеспечены сделками, просто кредит.

— Сколько в итоге?

Он раздраженно махнул рукой.

— Не знаю точно. Может, восемьсот фунтов.

Клоуэнс поперхнулась бренди.

— Но они не могут так поступить, Стивен! Мы их друзья. Мы гостили у них дома! Охотились вместе с Харриет! Может, ты придал слишком большое значение угрозе? Может, Джордж рассердился, наговорил невесть чего и остынет через пару дней...

— Самое странное, — продолжил Стивен, — говорил в основном Ландер, а Джорджу как будто это все доставляло удовольствие. Пару раз я ловил его взгляд, и там словно притаилась злоба. Я стал задумываться... Как ты считаешь, он втянул меня во все это, с охотой одолжил денег, чтобы однажды уничтожить? Тебе не кажется, что это способ отомстить тебе и твоему отцу? Старая вражда Полдарка с Уорлегганом?

Клоуэнс покачала головой.

— Джордж всегда относился ко мне хорошо еще до встречи с тобой. Не думаю, что он настолько коварен... Опасность всегда была, это понятно. Многие нас предупреждали, когда мы пришли к нему впервые.

— Когда я впервые к нему пришел, — горько проговорил Стивен. — Ты предупреждала. Но я не думал, что пострадаю из-за старой вражды!

— Теперь ты меня в этом обвиняешь?

— Нет, конечно же, нет.

Но ему явно хотелось спихнуть с себя некоторую долю вины.

— Что будешь делать?

— Что делал весь вчерашний вечер и сегодняшний день. Искал кого-то, ну хоть кого-нибудь, кто даст мне передышку!

— И есть такой?

— Ни единого человека. Само собой, сегодня я снова наведался в банк Карна, в котором держал счета до Уорлеггана, но там не заинтересованы. Я мог бы раздобыть у них восемьсот фунтов, но они хотят один или пару кораблей. Два дня я пытался в «Королевском штандарте», ты ведь знаешь, там встречаются почти все капитаны пакетботов, агенты, торговцы, шипчандлеры. Часто, когда спускаешь на воду судно, для торговли или еще чего, люди покупают долю почти так же, как при открытии шахты, как я взял две доли в Уил-Лежер, так и люди покупают долю корабля. Я подумал, может, если разделить, скажем, на шестьдесят четыре доли по сотне фунтов за каждую, то все проблемы уладятся. Может, даже по пятьдесят фунтов за долю помогут нам справиться. Но знаешь, что я получил? Капитан Бюллер сказал, что может взять только одну долю. А Джим Прайор сказал, что возьмет две, если банк гарантирует десять. — Стивен налил еще. — Когда только начинаешь, всё совсем иначе. Стоит заложить фундамент, и люди придут. Но все знают, что у меня вроде как поддержка Уорлеггана, тогда зачем мне их деньги?

— И как ты поступишь?

— Вряд ли я могу что-нибудь сделать. Джордж Уорлегган поймал меня в ловушку, и оттуда не так-то легко выбраться. Я могу отправиться в тюрьму!

— Есть банк Корнуолла в Труро, — предложила Клоуэнс.

— Ты про отцовский банк?

— Это не банк моего отца, Стивен, иначе и проблем бы не было. Он лишь мелкий акционер. Но я уверена, они вмешаются, если нависнет хоть малейшая угроза тюрьмы. Будь отец здесь...

— Все равно будет непросто, — ответил Стивен. — Я не могу вот так явиться к тестю и попросить любезно одолжить мне четыре тысячи фунтов, чтобы избежать тюрьмы!

Наступило долгое молчание.

— Ложись спать, дорогой, — наконец сказала Клоуэнс. — Утро вечера мудренее.

Стивен усмехнулся.

— Что-то сомневаюсь в этом. Банк Уорлеггана очень влиятельный. Если он мне откажет, никто не захочет иметь со мной дел. Если продам все три корабля и всё равно не хватит пятисот фунтов, может, банк Корнуолла и рискнет вытащить меня из передряги. Раз ты моя жена, они не могут поступить иначе. Но в остальном, я полагаю, все потеряно.

III

— Вы продолжаете отрицать, Полдарк, — сказал Тальен, — что ничего не знали о шпионской деятельности мадемуазель де ла Блаш. Нам сложно в это поверить.

— Почему же? Я познакомился с ней в феврале, когда впервые приехал в Париж.

Тальен повертел в руках наглазную повязку. Пока глаз за ней скрывался, он казался менее зловещим.

— Нам известно, что это неправда. Вы познакомились в Англии еще до высадки во Франции десанта в поддержку восстания в пользу Бурбонов в 1795 году. У нас есть основания полагать, что вы встречались в Париже в 1803 году. Поскольку вы часто служите агентом британского правительства, весьма вероятно, что с тех пор вы поддерживаете связь.

Росс встал и подошел к зарешеченному окну. Они находились в комнате, а не в тюремной камере, пусть и небольшой по размеру.

— Я приехал в Париж в 1803 году с другом-доктором и попытался отыскать мадемуазель де ла Блаш, потому что ее жених Шарль де Сомбрей передал мне кольцо перед тем, как по вашему приказу его убили ваши приспешники. Мне не удалось найти мадемуазель де ла Блаш, поскольку ее не было в Париже. Она вышла замуж за барона Эттмайера и проживала в Вене. Вы придумали еще какие-нибудь обвинения?

— О, есть кое-какие, — ответил Тальен. — Например, одно оскорбление, о котором вы уже подзабыли.

— Ну конечно, разве вы могли о таком забыть, — съязвил Росс.

Тальен взглянул на караульного у дверей. Только его присутствие нарушало их уединенную беседу.

— Гильотина уничтожила многих людей и гораздо лучше вас, сэр Росс. Гораздо ценнее вас, сэр Росс. Это была потеря мирового масштаба, в отличие от вас, сэр Росс. К сожалению, Пожилая Дама вышла из моды. Стала чересчур жадной. Вы удивитесь, но под конец я пощадил многих людей. Многих, в особенности женщин. А теперь мадам Гильотина предназначена для воров и преступников. А предателей и шпионов будут расстреливать.

Росс исподлобья взирал на расположившегося в удобном кресле Тальена. Доносился еле ощутимый запах лаванды.

— Этот разговор имеет какую-то цель?

— Разумеется, назовите имена и опишите всех людей, с которыми познакомились в доме де ла Блаш.

— Я никого не знаю. Мы с женой приехали как друзья, провели несколько вечеров вместе, вспоминали давние времена, когда был жив Шарль де Сомбрей. Мне неизвестно, шпионка ли она, но даже если и так, она мне в этом не признавалась.

— Да ну, еще раз подумайте. Неужто два признанных шпиона встречаются и обсуждают погоду в типично английской манере или, быть может, выступление в опере? Неужели так оно и есть, а?

— Что-то в этом духе. Еще мадемуазель де ла Блаш помогала моей жене с покупками.

— И, разумеется, покинула Париж до вашего возвращения?

— С данным обстоятельством, — ответил Росс, — вы знакомы лучше меня. Я лишь знаю, что моя семья покинула Париж девятнадцатого числа, к счастью, как оказалось.

— О, безусловно, мы бы ее отпустили. Такая красивая женщина.

— Тогда по какому праву вы ущемляете мою свободу?

— Месье, нам известно, что вы шпион!

— Я неоднократно просил вашу охрану организовать встречу с послом.

— Увы, в конце прошлого месяца он сбежал из Парижа с поджатым хвостом. Несомненно, присоединился к бывшему королю Людовику. Англия не признала императора, так что теперь во Франции нет представительства этой страны. Ваше посольство закрыто.

— Тогда я требую встречи с императором.

— Увы, он слишком занят государственными делами и пытается навести порядок после одиннадцати месяцев дрянного правления Бурбона.

— Он знает, что меня держат здесь без суда и следствия?

— Не имею ни малейшего представления, месье.

— По-моему, он осознает, как и вы, что если захочет и дальше поддерживать дружеские отношения с Англией, то неразумно лишать свободы ее гражданина, в особенности из посольства.

— Вряд ли император станет отвлекаться на такие пустяки.

— И все же я не считаю, что он отнесется с одобрением к тому, что его подчиненные, Фуше и вы, держите британского подданного под стражей просто из прихоти.

Тальен зажег сигарету. Россу закурить он не предложил.

Когда дым рассеялся, Тальен спросил:

— Вы жалуетесь на дурное обращение?

— Я жалуюсь на заточение!

—Но вас кормят и обеспечили жильем, часовой прогулкой в день и парижскими газетами.

— Я жалуюсь на заточение.

— Хотите женщину? Это можно устроить, если пожелаете.

— Благодарю, но воздержусь.

— Что ж, понимаю, трудно будет угодить тому, у кого в постели сама леди Полдарк.

Росс промолчал. Он старался сохранить самообладание. Тальен встал, но Росс не оглянулся. По-видимому, беседа подходила к концу.

В дверях Тальен произнес:

— Поймите, месье, как только вы расскажете нам о мадемуазель де ла Блаш, вас освободят.

— Могу ли я узнать, что случилось с полковником де ла Блашем?

— Сбежал, как и сестра, а простым людям пришлось оплатить счет.

Росс вздохнул.

— Я неоднократно повторял, что мало знаю о де ла Блашах. Рассказать о них еще что-нибудь — значит просто выдумать. Поставленное вами условие — всего лишь дешевая уловка и глупая месть. Любой добропорядочный француз постыдился бы такого.

Тальен выдохнул дым. Россу хотелось закурить, но он промолчал.

— Я посоветуюсь с коллегами, — ответил Тальен. — Мне кажется, если вы откажетесь сотрудничать, вас вывезут из Парижа. Здесь отсутствуют надлежащие условия для жилья. Поедете на следующей неделе. Но разумеется, вам известно, — добавил он с хитрой ухмылкой, — что свобода в ваших руках.

— Вам прекрасно известно, что нет, — ответил Росс.

Глава третья

I

В апреле Демельза вернулась с семьей в Англию. Ей хотелось уехать раньше, но Джереми с Кьюби настояли, чтобы она осталась, сославшись на то, что в Брюсселе больше возможностей узнать что-нибудь о положении Росса, чем в Лондоне. Она бы прислушалась к их мнению, будь обстоятельства менее запутанными, но все перемешалось. Король Людовик находился в Генте, какого-то нового человека по имени Стюарт назначили британским послом при его поредевшем дворе. Разумеется, поредевшем, потому что из четырех тысяч французов вместе с ним в Бельгийскую Голландию сбежали только двести человек.

Единственный дорожный экипаж с таким драгоценным грузом и людьми продержали на пропускном пункте три часа и в итоге разрешили въехать в Бельгию после переговоров Жоди с комендантом пограничного пункта.

Жоди проследила, чтобы Демельза с детьми благополучно разместились у Джереми, и сразу отправилась с месье Меньером в Гент, поскольку ничего не знала о местонахождении брата и жив ли он вообще.

Фицроя Сомерсета, освобожденного от дипломатических обязанностей, назначили военным секретарем Веллингтона, который пытался справиться с многоязычной армией. Сомерсет долго успокаивал Демельзу, что как только все утрясется, то Росса, как и его самого, отпустят домой. Разговор не слишком ее убедил, но ей оставалось лишь надеяться, и в конце концов она направилась в Англию.

В первую короткую встречу на приеме у Джеффри Чарльза между Демельзой и Кьюби установилось некое полудружеское, полувраждебное взаимопонимание. Когда-то Демельзу злило, что Кьюби готовится к свадьбе с Валентином Уорлегганом ради денег, отказав ее сыну Джереми, которого буквально околдовала. Демельза ожидала увидеть расчетливую охотницу за деньгами; но впервые увидев ее на приеме, поняла, что выдуманный облик совершенно не соответствует действительности. Кьюби сразу показалась Демельзе девушкой высокого класса, не только по положению в обществе, но и по личным качествам, обладающей волевым и сильным характером и очарованием. Теперь Демельза понимала Джереми. Она все еще недолюбливала невестку за причиненные ее сыну страдания, но признавала ее достоинства.

С тех пор они больше не виделись. После столь удачной потери Валентина, Джереми убедил Кьюби сбежать с ним, и теперь они женаты вот уже четыре месяца.

В такой ситуации могли возникнуть трудности, но их смягчили обстоятельства. Демельзу слишком беспокоили целесообразность ее бегства и безопасность Росса, чтобы отвлекаться по мелочам, а Кьюби стало тошнить по утрам, и это их сблизило. Однажды Кьюби призналась Демельзе:

— Хочу, чтобы вы знали, как мне повезло и как я горжусь тем, что я жена Джереми.

Теперь над ними нависла угроза неизбежной войны. Джереми произвели в лейтенанты, и он постоянно отсутствовал, хотя умудрялся ночевать дома. Сообщил, что Бурбоны не пользуются популярностью, и если придется сражаться против прежнего командующего, вряд ли бельгийские и голландские войска будут драться. Другие государства — Россия, Пруссия, Австрия — обещали предоставить войска, но у них полно проблем на завоеванных территориях. Неясно даже, будет ли герцог командовать всей армией. Принц Уильям Оранский все еще считался главнокомандующим, и если так и останется, они обречены на поражение.

Англия, говорил он, слишком медлит с отправкой войск. Столько полков расформировали, столько послали в Америку и Канаду, англичане никак не хотели верить, что мир продлится недолго. Как же ему повезло, продолжал Джереми, оказаться прямо здесь, в знаменитом 52-й полку Легкой пехоты.

Демельзу удивляло хорошее настроение сына. Она знала Джереми лучше других, его творческую натуру, и что он не отличался отвагой. И все же его заинтересованность и готовность были непритворными. Вероятно, он поддерживал боевой дух роты, гнал от себя мысли о кровопролитии и думал о славе. Демельза наблюдала за взглядами Кьюби на Джереми и поняла, что та вовсе не поддерживает его энтузиазм в отношении войны.

Семья покинула Антверпен и морем прибыла в Дувр. Джереми с Кьюби  проводили их до экипажа. Младший сын Демельзы выдержал смену обстановки, комнат, еды и климата с невозмутимостью, которая должна бы проявиться в куда более зрелом возрасте. Его временные капризы происходили скорее от скуки, чем от недомогания, а упорной и незаменимой миссис Кемп помогала Изабелла-Роуз, развлекая и отвлекая его чем-нибудь. После приключений с польскими военными Белла стала весьма осмотрительной и до сих пор не поняла, отчего суровая мадемуазель де ла Блаш перед отъездом обняла, поцеловала и поблагодарила ее.

Теперь снова пора уезжать. Все обнялись на прощание. Демельза никогда не принимала столько решений без Росса, а теперь приходится расставаться со старшим сыном, которого подстерегала ужасная опасность, ее душили чувства и не покидало ощущение одиночества. Но она сумела скрыть большую их часть, как и взволнованный Джереми. Он старался отшучиваться, а на щеках Кьюби красовались ямочки от улыбки, ореховые глаза светились. Гарри кричал, Белла помахала обоим, и экипаж погрохотал по улочке, пока они не скрылись из вида.

II

Сначала они остановились в гостинице «Иббетсон», но она оказалась слишком дорогой, поэтому через пару дней перебрались в прежние комнаты Росса на Георг-стрит. Почти сразу же их навестила Кэролайн Энис.

— Моя дорогая! — воскликнула Кэролайн, и они обнялись. — Я так надеялась застать тебя здесь! А Росс? С ним все хорошо? — она выслушала Демельзу. — Черт бы их всех побрал! Они не имеют права кого-либо задерживать! Это возмутительно! Тебе надо сходить к премьер-министру или принцу-регенту! Наверняка за несколько дней все уладится.

— Это затянулось уже почти на месяц!

— Поверить не могу, что они осмелились. Всем разрешили уехать, насколько мне известно... Нет, мы не пересекли Ла-Манш. Только мы прибыли в Лондон, как услышали новости о побеге печально известного негодяя. Я раздумывала, ехать или нет, но Дуайт посоветовал переждать неделю, и, разумеется, мы взяли с собой детей. Он уехал домой — не было смысла оставаться, и забрал Софи с Мелиорой. Маленькие озорницы несказанно расстроились. Я осталась у тетушки Сары, отчасти из прихоти, а отчасти, чтобы узнать новости о дорогих друзьях.

— Кэролайн, я изо всех сил стараюсь сохранить спокойствие ради Беллы и Гарри, но душа болит. Правильно ли я поступила, что уехала, разве хорошо, что его задержали, а нас нет? Поездка из Парижа в Брюссель выдалась чудовищной; когда-нибудь я расскажу об этом приключении, но всю дорогу я сожалела, что оставила комнаты пустыми к его возвращению. У меня самые неприятные предчувствия. В Париже Росс не скрывал неприязни к двум самым зловещим людям, которые снова пришли к власти, и я убеждена, что они постараются ему навредить, даже если это означает только посадить его за решетку, но насколько? Возможно, на несколько лет...

Кэролайн сжала ее руку.

— Ну-ну, не надо. Я не привыкла к твоим слезам. Послушай, а где дети?

— Гуляют с миссис Кемп.

— Сегодня вечером они обойдутся без тебя. Пойдем со мной и моей тетушкой на ужин в Хаттон-Гарден; уверена, там будут люди...

— Кэролайн, мне сейчас не до веселья. Это очень любезно с твоей стороны...

— Тем более стоит сходить! От твоего письма, отправленного в последнюю парижскую неделю, у меня создалось впечатление, что ты развлекаешься на полную катушку. Ты прекрасно проводила время в Париже, пока не сбежало это чудовище. В последний месяц ты хандришь у себя в комнате, беспокоишься за Росса и коришь себя понапрасну. Хватит. Иначе заболеешь. Хватит на сегодня. Портшез прибудет за тобой в семь часов. Домой тебя вернут в одиннадцать. Ты ведь знаешь, миссис Пелэм нравится твое общество. Не порть ей праздник.

Демельза рассмеялась.

— Росс говорит, ты самая решительная женщина на свете.

— Вторая после тебя, — поправила Кэролайн. — Но во мне сочетаются решительность с наглостью, которая только ее усиливает.

Демельза поинтересовалась, а проходит ли вообще хоть один вечер в доме на Хаттон-Гарден без приема. Миссис Пелэм — дама гостеприимная и располагает средствами, чтобы потакать своим прихотям. Народу собралось мало, всего восемь человек, но вечер, как обычно, был элегантный и приятный. Демельзе он бы тоже показался приятным, не проявляй люди к ней излишней любезности и сочувствия. Уже в который раз ее просили пересказать свою историю, и ей уже опостылело слушать одни и те же замечания.

Хорошо, когда тебе пытаются помочь сочувственной фразой или дружеским советом, но ей хотелось только одного: увидеть, как Росс войдет в эту дверь. Полковник Уэбб словно подрос и сильно одряхлел, также присутствовали мисс Флоренс Гастингс, с которой Демельза познакомилась в Бовуде, и лорд Эдвард Петти-Фитцморис, с которым Полдарки последний раз виделись в театре «Друри-Лейн». Демельза решила, что эти двое пришли вместе, и вероятно, они пара; но на этот счет она ошиблась. За мисс Гастингс ухаживал Генри Кредитон, член парламента.

Разговор долгое время крутился исключительно вокруг нынешнего положения Франции и перспектив мира или войны. Демельза не особо вникала в суть беседы: отмена Бонапартом работорговли, с чем Бурбоны не согласились — разве это не уловка, чтобы втереться в доверие к англичанам? Усилия Бонапарта, чтобы вызволить свою супругу Марию-Луизу и их сына из-под стражи в Австрии. Власть, обретенная двумя старыми якобинцами Карно и Фуше, которые ею злоупотребляли. Демельза слушала это с острой болью.

Лорд Эдвард коснулся ее руки.

— Леди Полдарк, моя тетушка вновь желает с вами повидаться. Не выпьете ли с нами чаю завтра днем? И приводите дочь, в смысле, младшую дочь. Разительно отличается по внешности и цвету волос от Клоуэнс, не правда ли? А как поживает Клоуэнс? Хочется снова ее увидеть.

— Она замужем, как вам известно.

— Да вы говорили. К моему разочарованию.

Впервые он упомянул о былом предложении руки сердца.

— Сожалею.

— Мне тоже жаль. У Клоуэнс есть особые качества, которых многим из нас не хватает. Знаю, она для меня слишком хороша. По крайней мере, я бы очень хорошо о ней заботился.

— Нисколько не сомневаюсь в этом, лорд Эдвард. Вероятно, мне следует объяснить...

— Что?

Демельза беспокойно раскрошила кусочек хлеба.

— Она рассказала о вашем интересе к ней. Разумеется, мы не знали, что это настолько серьезно. Мы с мужем никогда не влияли на выбор детей. Может, это и своеобразный подход, но мы посчитали, что поступаем правильно. Когда Клоуэнс рассказала, я ответила ей, что она вольна в решении, при этом не особо задумалась о вашем положении и преимуществах, которые у нее появятся. Похоже, я ошиблась.

— Нет, вы совершенно правы, леди Полдарк. Мне жаль, что мое предложение отвергли, и я лишь надеюсь, что она счастлива в супружеской жизни.

— Благодарю вас.

— А дети уже появились?

— Нет, ведь они женаты — сколько там времени? Чуть меньше года.

— Понятно. Так значит, вы придете завтра на чай? Вы доставите тетушке Изабел большое удовольствие.

III

— Мне очень жаль, леди Полдарк, — сказал граф Ливерпуль, — что заставил вас ждать, но дела правительства не терпят отлагательств. Мне самому очень хотелось вас повидать.

— Ничего страшного, — ответила Демельза. — В Лондоне мне нечего делать, кроме как ждать новостей.

— Совершенно верно. Что ж, ужасно жаль, что мало точных сведений, но ведь вы понимаете наши нынешние затруднения. Мы не признаем Бонапарта, поэтому не имеем представителя, чтобы навести справки. Закрыли практически все посольства и дипломатические представительства, поэтому нам некого попросить вмешаться. Агенты — наш единственный источник сведений, и они поведали, что сэра Росса переместили в Верден.

— Верден? Где это?

— Примерно в ста шестидесяти милях к востоку от Парижа. Там находится знаменитая крепость и лагерь, где содержали многих англичан, когда в 1803 году вновь разразилась война. По-видимому, с ним обращаются хорошо, хотя он находится под постоянным наблюдением. Я теряюсь в догадках, почему его содержат под стражей, когда практически всем иностранцам, пожелавшим покинуть Францию, разрешили уехать.

— Мадемуазель де ла Блаш, которая помогла мне покинуть Францию, предположила, что его сочли шпионом.

Лорд Ливерпуль непонимающе заморгал.

— Согласен, его миссия тайная, но и только. Почему они так решили?

Демельза объяснила.

— Понятно. А теперь Фуше снова глава полиции... Обойти это обстоятельство можно только, обратившись к самому императору. Пока это трудно, потому что совсем недавно Бонапарт отправил личное письмо принцу-регенту, провозглашая мирные цели, и письмо вернули с суровой пометкой от лорда Каслри... Но мы сделаем все возможное, леди Полдарк, уверяю вас. Лишь прошу набраться терпения, пусть ваш муж и в заключении, ему не причинят физических страданий.

— Заточение под стражей, милорд, для таких, как мой муж, это и есть физические страдания.

— Разумеется, я это понимаю. Что ж, мы сделаем все возможное. Каковы ваши планы?

— Останусь в Лондоне еще на пару недель, вдруг появятся новости. Если нет, то отвезу детей обратно в Корнуолл.

Лорд Ливерпуль встал.

— Не знаю, в каком вы положении, но пока вашего мужа держат под стражей, я лично прослежу, пока не завершилось задание вашего мужа, чтобы ежемесячная сумма и дальше переводилась на его счет банка Куттр, это лондонский банк-корреспондент и партнер Банка Корнуолла. Трудности с получением денег возникнуть не должны.

— Благодарю вас, милорд. И вы считаете, что прошение подадут?

— Прошение?

— Императору.

— Лорд Каслри, как вам известно, министр иностранных дел. Я посоветуюсь с ним и подумаю, как лучше поступить.

Для Демельзы это прозвучало как дипломатическая увертка.

— Как вы считаете, принц-регент поможет? — спросила она. Когда Ливерпуль уставился на нее, Демельза поспешила поправиться: — Я про письмо. На встрече с ним, при посвящении в рыцари, Росс говорил, что принц весьма заинтересовался его заданием.

Ливерпуль нахмурился, провел пальцем по спинке стула и чуть улыбнулся.

— Дорогая, сейчас это вряд ли возможно с точки зрения дипломатии. Все европейские коронованные особы заняли единую позицию: не вступать в переписку с узурпатором. Нельзя попросить его королевское высочество нарушить это обязательство, какой бы важной ни была цель.

Глава четвёртая

I

Почти миновала первая неделя, грозившая неминуемым банкротством, а Стивен ничуть не преуспел. За последний год у него появилось в округе множество деловых партнеров и новых знакомых. Он всех попросил о помощи, но пусть и нравился большинству, но дальше этого дело не продвинулось.

Он просто не посмел объявить, что банк Уорлеггана в срочном порядке отзывает весь кредит, ведь стоит новости разлететься, как многочисленные кредиторы тут же появятся на пороге дома. Он выдумал причину, что будто бы порядки банка Уорлеггана носят слишком ограничительный характер, и Стивен ищет иные источники финансирования. Убедил он слушателей или нет, но их кошельки так и остались закрытыми. Клоуэнс подумывала обратиться к Валентину, который всегда хорошо относился к Стивену и так сильно ненавидел отца, что мог выделить ссуду назло ему, но как только эта мысль пришла ей в голову, она встретила в Фалмуте Тома Гилдфорда, и тот сообщил, что чета молодых Уорлегганов вчера уехала в Кембридж.

Только Джек Пендер, сын мэра, прознавший, что Стивен подумывает продать судно, предложил четыреста гиней за «Шасс-Маре». Цена низкая, но лучше не найти. У Пендера имелась пара трехмачтовых рыболовных судов, бросавших траловые сети в Ла-Манше, и он искал что-нибудь покрупнее и быстрее. «Шасс-Маре» изначально построили для ловли рыбы, она вполне подошла бы для расширения дела. Сейчас она находилась в Северном море, но после показного желания набить цену Стивен пожал руку в знак согласия. К сожалению, деньги он получит только по возвращении судна из рейса.

«Адольфус» тоже не мог отчалить на следующей неделе с третьим грузом сланца в Дьеп, пока его капитан пытался доказать свою платежеспособность. Больше половины товара уже загрузили, и к субботе судно было готово отчалить. Можно найти предлог для отсрочки, но это обойдется в половину прибыли, и если судно разгрузят в Пенрине, на шее Стивена повиснет еще один камень, грозящий его потопить.

Все это время Клоуэнс не виделась с Харриет, но месяц назад та одолжила им пару книг Джорджа об архитектуре. Тот приобрел их случайно на распродаже, когда покупал книги о горном деле, и хотя не собирался их читать, но его бережливость не позволила их выбросить. Каррингтоны как раз планировали новый дом, и при мерцании свечей внимательно изучили и обсудили обе книги. Настала пора их вернуть. В любом случае, строительство нового дома придется остановить.

Стивен уехал в Фалмут. Он задумал встретиться с управляющим Корнуольского Морского банка. В конце концов, сказал он Клоуэнс, разве Корнуольский Морской банк не вкладывает деньги в приличные мореходные предприятия, такие как его?

Клоуэнс решила прогуляться верхом до Кардью и оставить книги у лакея. Чем скорее она их отдаст, тем лучше. Неро упрямился с непривычки, и она понеслась галопом, рысью, вновь галопом, пока наконец конь не взобрался на крутой склон Кардью, фыркнул с достоинством и не перешел на шаг.

Харриет стояла на крыльце. Менее всего Клоуэнс хотелось с ней сейчас встречаться. Харриет подняла руку и улыбнулась.

— Добро пожаловать. Я как раз собиралась кормить собак. Заходи и присоединяйся.

— Я приехала только отдать книги, — ответила Клоуэнс, не спешиваясь. — Мне нужно вернуться.

Харриет удивленно вскинула брови.

— Что-то не так?

Клоуэнс столкнулась с нелегкой задачей.

— Нет-нет... Я лишь посчитала нужным вернуть книги. Нам они больше не понадобятся.

— Ты не выезжала с нами вчера. Последний день сезона прошел прекрасно.

— Да, — согласилась Клоуэнс. — Что ж, у нас не получилось приехать.

Харриет отбросила волосы с лица.

— Дорогая, ты только пришла и уже уходишь?

— Да, — сказала Клоуэнс.

— Значит, что-то не так. Не составишь мне компанию, пока я кормлю собак? Или желаешь уйти и молча киснуть?

Их взгляды встретились. Клоуэнс помедлила. С Харриет ведь она не ссорилась, только с ее мужем.

Наконец, она сказала:

— Помогу тебе покормить собак.

II

— Только посмотри на них, — проговорила Харриет, — одни жадничают, другие привередничают. Не стоит кормить всех одновременно.

Овсяный пудинг варили в огромных котлах, и конюхи размешивали кашу на огне почти час. Как только он в достаточной степени затвердевал, огонь тушили, а пудинг перекладывали в ведра и ставили охлаждаться на сланцевую черепицу. Горячие горы овсянки остывали до того состояния, чтобы собаки могли есть. Затем конюхи попеременно выводили собак, чтобы прожорливые не проглотили больше положенной порции.

— Ну что ж, — наконец сказала Харриет. — Ты не из тех девушек, которые таят обиду без причины. Будь это так, я бы меньше тебя уважала, а ты бы уже ушла.

Клоуэнс всё ей рассказала.

Какое-то время Харриет молча наблюдала за собаками.

— Я ничего об этом не знала.

Клоуэнс натянуто улыбнулась.

— Откуда же тебе знать.

— А как Стивен со всем этим справляется?

— Делает все возможное. Утром он сходил в Корнуольский Морской банк, но ответ их вряд ли будет отличаться от других. Если банк Уорлеггана отзывает кредит, кому захочется занять его место?

— В Корнуолле — наверняка.

— Банк Карна, с которым он раньше сотрудничал, отказал. Банк моего отца предложил помощь на случай угрозы тюрьмы для Стивена. Мы благодарны и за это. Но, разумеется, это на крайний случай. Он пытается создать акционерное общество, но времени совсем мало! Если сэр Джордж исполнит обещание, у нас осталось всего восемь дней.

Харриет безо всякого стеснения почесала под мышкой.

— И по-твоему, Стивен ничем не заслужил подобную немилость?

— Я придерживаюсь беспристрастного взгляда Стивена, — высказалась Клоуэнс. — Он странный человек, и из-за любви к нему я не замечаю его недостатков. Но... я не верю, что это умышленно. Он не пытался обмануть Банк Уорлеггана. Шесть-семь месяцев назад он пришел домой со словами, что твой муж готов финансировать покупку «Адольфуса», его переполняли радость и гордость, он бы не стал губить новые отношения с Банком Уорлеггана ради какой-то ничтожной суммы! Ни за что в это не поверю, Харриет, и поэтому я на его стороне.

На некоторое время установилось молчание, слышалось только собачье чавканье.

— Им нравится рыба, — сказала Харриет. — Похоже, она им подходит, хотя мы смешали ее с доброй порцией старой говядины. Чертовым зверюгам через семь месяцев предстоит много бегать, им нужно хорошо питаться. А теперь, понятно, у них начались каникулы. Само собой, полностью расслабляться им не позволено. Утром они пробежали пару миль и пробегут еще полмили, а потом утрясут свой обед на соломе. На сорок пар требуется много еды. А еще у нас три егеря и девять лошадей. Хотя официальный устроитель охоты — Джон Деворан, но Джордж оплачивает почти все расходы, и все ради меня, сам он никогда не охотится. Кстати, завтра у нас будет подобие охоты, просто чтобы выгулять лошадей. Присоединяйся к нам.

Клоуэнс невесело усмехнулась.

— Мне нельзя, Харриет. Как я могу?

— Джордж в Труро, — заявила Харриет. — И все же я тебя понимаю. Ну ладно, возвращайся домой и лелей свою обиду. Но когда я увижусь с Джорджем в пятницу, то узнаю его версию событий. Мне трудно судить, пока я не услышу его мнение. Жаль, что до такого дошло.

— Да, — согласилась Клоуэнс, — ужасно жаль.

III

— Кто тебе рассказал? — спросил Джордж.

— Клоуэнс, кто же еще? Она приходила в среду, донельзя расстроенная. Я ее разговорила.

— Наверняка ее прислал Каррингтон.

— Я так не считаю. Но в любом случае, скажи откровенно, что у тебя против него есть.

— В основном у моего главного помощника Ландера, — сообщил Джордж и высморкался. — Он обнаружил, что невозможно работать с лживыми счетными книгами Каррингтона. По-видимому, он не способен вносить достоверные записи. Нельзя вести дела с такими людьми.

— А почему Ландер не обнаружил этого до того, как Стивен взял на себя такие большие обязательства?

— Прошлой осенью Каррингтон бахвалился у меня в кабинете, а я попался на удочку его самоуверенности. Он согласился пересмотреть свое поведение в финансовых делах, но не справился должным образом.

— Клоуэнс сказала, что как только ваш банк стал с ним сотрудничать, он старался делать буквально все с одобрения мистера Ландера. Ландер явно тоже виноват. Во всяком случае, я бы посчитала, что это повод для строгого выговора, а не отзыва кредита и взыскания по счетам, чтобы довести его до банкротства!

— Дорогая, ты не разбираешься в этих делах, — раздраженно заявил Джордж. — Давай сменим тему. На выходных приедет Урсула, а ее лошадь заболела. Мне нужен твой совет, какую лошадь оседлать для нее утром. Урсула достаточно взрослая, чтобы иметь толковую, но не своенравную лошадь. Рисковать не стоит.

Харриет расчесывала волосы, доходящие до плеч. Из зеркала на Джорджа смотрели сверкающие темные глаза.

— Такая перемена по поводу Стивена имеет отношение к старой вражде?

— Какой старой вражде? Ты про то, что Клоуэнс из Полдарков? Нет, конечно.

— Стало быть, такое никогда не приходило тебе в голову?

— Разумеется, нет. Как можно управлять самым преуспевающим банком Корнуолла и позволять мелким склокам оказывать на тебя влияние?

Харриет вновь принялась расчесывать волосы. Они сияли, подобно лакированной коже. Закончив, она отложила щетку.

— По-моему, речь идет не просто о мелкой склоке. Все так говорят, даже ты сам. И ведь ничего не изменилось со времен той нелюбезной встречи в Тренвите прошлым летом, или я ошибаюсь? Рада, что дело совсем не в этом, а значит, будет намного проще пересмотреть решение.

Джордж надел сюртук. Воротник был не впору. Много лет его обшивал лондонский портной, но совсем недавно Джордж перешел к местному с хорошей репутацией, услуги которого стоили значительно меньше. Но так не пойдет. Надо вернуться к прежнему.

— Дорогая, какое решение пересмотреть?

— Твое решение разорить Каррингтона.

Джордж внимательно посмотрел на жену. Та покачала головой.

— Так не пойдет, Джордж. Не пойдет.

— О чем ты вообще говоришь?

— Нельзя допустить такого по ничтожному поводу. Я нахожу Стивена Каррингтона интересной личностью, и меня даже восхищают его грубость, мужественность и уверенность в себе. Да, меня восхищают эти качества. Но волнует меня не Стивен. Я не желаю, чтобы Клоуэнс так унижали. Мне она очень нравится, и я дорожу ее дружбой.

— Разумеется, ее дружбу ты сохранишь.

— Нет, не сохраню. И напомню тебе, что именно она спасла жизнь Кастору, когда в феврале тот угодил в дьявольскую ловушку.

Джордж перестал наконец ругать крой сюртука и воззрился на Харриет.

— Ты просишь меня переменить решение совета?

— Именно так, дорогой.

Джордж вытащил часы.

— Через десять минут сюда придут Вивианы. Они всегда приходят вовремя. Ты ведь знаешь, после обеда я хочу обсудить с ним дела, поэтому...

— Мне повесят на шею утомительную Бетси с замашками прачки... Тогда оставим это дело на вечер или даже на утро, чтобы ты успел его пересмотреть.

— Пересмотреть?

— Касательно разорения Стивена Каррингтона.

— И речи быть не может! Все уже решено. Говорить больше не о чем.

— Нет, дорогой Джордж, я еще не все сказала, — прибавила Харриет, — такого нельзя допустить.

IV

Поздним вечером разговор продолжился в ее спальне. Вивианы ушли; обедневший младший сын пэра владел с земельными участками и правами на горные разработки, которые Джордж рассчитывал у него выкупить. Приехала из школы Урсула. За шесть месяцев она выросла на дюйм, далеко не худая, но уже и не такая пышка, как раньше, она без умолку говорила о школе и прочих неуместных вещах. В отличие от большинства девочек, она не особо интересовалась лошадьми, но по настоянию отца покорно двинулась вслед за мачехой выбрать лошадь для завтрашней прогулки верхом. Урсула задержалась допоздна и долго не ложилась спать, потакая своим желаниям и с позволения Джорджа, поскольку это были выходные.

В запасе у Харриет имелись разнообразные способы управлять Джорджем, но сейчас был не тот случай, когда обычные методы сработают. Она старалась избегать открытых ссор: после бурного брака с Тоби Картером ей ужасно нравилось, как она играючи и в прекрасном настроении добивается своего от Джорджа путем изящных маневров и умеренной наглости. Успех таких методов в равной степени был обусловлен ее красотой и голубой кровью. Не говоря уже о способности ошеломлять и возбуждать его в постели, когда она в настроении. Харриет знала, что в делах он жесткий и порой злопамятный человек, но не такой уж и плохой муж. Никогда в жизни у нее не было столько денег и такой свободы их тратить. Но у хорошего настроения тоже есть свои пределы.

Она начала издалека, как бы небрежно, спросила, не обманул ли он ее давеча, действительно ли решение сбросить Каррингтонов со счетов не исходит из старой вражды, как она предположила до обеда.

— Вовсе нет. Дело совсем не в этом!

— Тогда боюсь, дорогой Джордж, тебе придется разъяснить причину своего решения! В конце концов, они столько раз бывали в этом доме, а два-три раза ты даже сам их приглашал! Они не просто случайные знакомые. Ты не можешь скинуть их в канаву и попросту уйти! Стивен тебя чем-то оскорбил? Или Клоуэнс? Я пытаюсь найти этому разумное объяснение.

Джордж наклонил голову, и взору предстала его бычья шея, словно кто-то показал красный флаг.

— Харриет, тебя это не касается!

— Само собой, меня это касается! Не будь глупцом.

— Я уже объяснил тебе причины!

— И я в них не верю.

— Согласись, причины веские!

— И не собираюсь соглашаться, пока ты мне все не объяснишь.

Джордж достал из кармана носовой платок и высморкался.

— Кажется, я простыл.

— Не заговаривай мне зубы.

— Я приму на ночь травяной отвар. Хорошее средство для начала.

— Так что насчет Каррингтонов?

— Их надо сбросить со счетов, как ты сказала. Точнее его. Мне жаль, что его жена тоже попала под удар, но что поделать. Я не виноват, что она за него вышла. И не сомневаюсь, что они выкрутятся. Такой проходимец найдет, где подзаработать.

Харриет встала и взяла Джорджа за руку.

— Скажи правду.

Джордж высвободил руку. Нечасто они касались друг друга, если не считать редких случаев интимной близости. Впервые прикосновение вызвало враждебность.

— Ну хорошо, — грубо заявил он, — если хочешь знать всю правду, сядь и слушай.

Харриет отошла от него, присела на край кровати, раздвинув балдахин, и прислонилась к нему щекой.

Джордж уселся в кресло, как на трон, и стал похож на императора Веспасиана.

— Не припоминаешь случайно, как через год после нашей свадьбы, точнее в январе, произошло ограбление, когда из дилижанса компании «Безопасный экипаж»  украли кучу ценных бумаг, банкнот, золотых слитков и драгоценностей?

— Разумеется, я помню. Ты был очень зол. И вроде бы тетушка Дарси потеряла какую-то побрякушку? Чашу любви?

— Да, чашу любви. Всего лишь безделушка, но, по-видимому, она считает меня виновником кражи! Однако же, общая сумма потерь весьма значительная, порядка шести тысяч фунтов. Не перебивай! — выпалил Джордж, когда Харриет хотела что-то сказать. — Замысел оказался очень умным, дерзким и хладнокровным, его мог осуществить только образованный человек. Все четыре места зарезервировали из Плимута до Труро, но заняли только три. Мы не знаем, намеревался ли четвертый где-нибудь к ним подсесть, но так и не объявился. В поездке из Плимута до Труро они оттянули войлочную подкладку, просверлили дыру в каркасе экипажа и проникли в отсек под облучком, где лежали два банковских сейфа, взломали их, забрали содержимое и поставили обратно. Затем кое-как заменили кусок деревянной обшивки экипажа, который отрезали, и прикрепили подкладку на место. Есть основания полагать, что грабители благополучно скрылись в Лостуитиеле. У нас есть описание трех грабителей. Двое притворились преподобным и миссис Артур Мэй. Таких людей не существует. Третий, лейтенант Морган Лин, утверждал, что состоит во флоте его величества. Такого человека тоже не существует. Лжесвященник с супругой высокие, у него волосы с проседью и тяжеленные очки, у нее смуглая кожа, она почти не говорила и притворилась больной, чтобы опустить шторки. Лейтенант Морган Лин ростом пониже, но крепкого телосложения и моложе, в белом парике и с густыми черными бровями. Все они в какой-то степени замаскировалась, но не стали надевать что-то слишком примечательное, иначе бы привлекли к себе внимание. Кучер с охраной оказались не слишком наблюдательными и дали только туманные описания. Как тебе известно, мы предложили награду в тысячу фунтов, но никто не откликнулся. Похоже, воры скрылись.

— А ты не опубликовал номера банкнот? — спросила Харриет.

— Разумеется. Но мы подстроили ловушку. Известны были далеко не все номера банкнот. По правде говоря, только двенадцати. Мы сообщили номера семи, а пяти скрыли. Ни одна из семи не всплыла на свет, но вот одна из пяти объявилась. Ее внесли в наш банк в Труро. Это был наш первый прорыв, первая зацепка, первое достижение. А знаешь, кто ей расплатился?

Харриет помотала головой.

— Ты, моя дорогая.

— Что? О чем ты вообще толкуешь?

— Я о том, что в один из игровых вечеров, когда ты развлекалась с молодыми друзьями, кое-кто проиграл тебе и расплатился этой самой банкнотой.

— Чтоб меня! — наконец выговорила Харриет после некоторого замешательства и потерлась щекой о балдахин.

— Мы записали имена всех молодых джентльменов, игравших в нашем доме в ту неделю. Это Энтони Трефузис, Бен Сэмпсон, Стивен Каррингтон, Эндрю Блейми, Перси Хилл, Джордж Треветан и Майкл Смит. Когда я ненавязчиво спросил тебя, как прошла игра, ты ответила, что больше всех проигрались Энтони Трефузис, Эндрю Блейми и Стивен Каррингтон. Так что я провел расследование, где самым вероятным подозреваемым оказался Стивен Каррингтон.

— Так вот откуда ветер дует, — проговорила Харриет, не отрывая взгляда от Джорджа. — Но погоди-ка. Ведь банкноты переходят из рук в руки. Стивен уже какое-то время занимается торговлей. Тем утром он ведь мог от кого-то еще получить эту банкноту!

— Нет никаких на то доказательств. Зато есть серьезные основания для подозрений.

— И что же случилось потом? По всей видимости, что-то их подкрепило.

Джорджу не понравился тон жены.

— В день ограбления в Лискерде в экипаж сел мистер Артур Роуз, пожилой адвокат, настоявший на этом, поскольку место оказалось свободным. Не знаю, было ли на тот момент ограбление в самом разгаре, может, он его прервал, но он не заметил ничего предосудительного и вышел в Добуолсе. Но в отличие от других, у него была возможность рассмотреть трех пассажиров вблизи. Будучи юристом, он человек наблюдательный, и позднее, когда стало известно об ограблении, он заявил, что узнает воров в лицо, если они предстанут перед ним.

— Так он...

— После обнаружения банкноты благодаря карточной игре я устроил прием и пригласил всех молодых людей, посетивших наш дом на той неделе, пригласил также и мистера Роуза по другому делу. Я решил, что он поможет раскрыть личность одного или более грабителей.

— И тот скончался! — воскликнула Харриет. — Я помню тот прием! Ты ждал таинственного мистера Роуза, а он так и не объявился!

— Ему стало плохо в экипаже, когда его сопровождал Гектор Трембат. Он умер в Труро, — с горечью завершил рассказ Джордж.

Харриет рассмеялась низким контральто.

— Я часто думала о том вечере. Ты был так близок к поимке преступников. Так значит, все закончилось крахом? Но подозреваю, совсем недавно что-то произошло?

— Совершенно верно. Кое-что случилось. Месяц назад Каррингтон явился ко мне в контору, и во время заверения документа присутствовал Трембат. После ухода Каррингтона Трембат вспомнил, что мистер Роуз говорил ему в карете — у лейтенанта Моргана Лина не хватает клыка с левой стороны. А у Стивена Каррингтона, как ты наверняка заметила, не хватает клыка именно с левой стороны.

Огонь в камине затухал, и Харриет поднялась с кровати и надела шелковый халат. Даже в начале мая в доме царил холод.

— И что? Что ещё?

— Больше ничего. Этот идиот не догадался сказать раньше. Но и этого достаточно.

— Суд ты этим всё равно не убедишь.

— Само собой! И не пытаюсь! — рассердился Джордж. — Я прекрасно знаю, что пока нам не привлечь этих людей к ответственности. Если только не выпадет счастливый случай. Но мне хватает свидетельств против Каррингтона, чтобы в нем усомниться. Есть общее описание этого человека, возраст, телосложение, а брови легко перекрасить. Потом появление банкноты, а теперь еще зуб. И наконец, он где-то раздобыл денег для организации торговли и покупки двух торговых судов. Я твердо убежден, и этого вполне достаточно.

Харриет поерзала на кровати. Ее лицо ничего не выражало; Попытки Джорджа уловить в ее взгляде хоть что-нибудь оказались безуспешными.

— Дорогая, я пытаюсь быть с тобой совершенно откровенным, — проговорил он деликатно, хоть и с неохотой. — Ты спрашивала о причинах. Теперь ты знаешь и полностью их одобришь.

— Ты заподозрил Каррингтона, как только всплыла на свет банкнота.

— Я счел его наиболее вероятным подозреваемым. И в отличие от остальных, неизвестно, чем он занимался в тот день.

— Но если все это время ты его подозревал, то зачем согласился помочь, когда Стивен приходил к тебе минувшей осенью?

Джордж закусил губу. С женщинами не стоит слишком откровенничать.

— Он сбил меня с толку. Я тогда поссорился с Валентином. Ограбление отошло на задний план. Я решил, раз доказательств нет, так пусть сомнения толкуются в его пользу.

— И значит, клык существенно все меняет?

— Да, клык все меняет. Для тебя, может, это и не очень убедительно. А вот для меня все встало на свои места...

— Если ты его подозревал, почему не сказал ему об этом в лицо?

Джордж сердито втянул голову в плечи.

— Невозможно, — об этом он никогда не задумывался и считал такое предложение возмутительным. — Нельзя в таком обвинять! Будь Роуз жив, все сложилось бы иначе! — он чихнул. — Я простудился. Предательская погода.

— Но ты вынес ему приговор без суда и следствия. — Харриет потерлась щекой о балдахин.

«Какой глупый жест», — подумал Джордж.

— Правда, Джордж, я не шучу. Так не годится.

— Что значит — не годится? Я же сказал, дело сделано! А теперь пожелаю тебе доброй ночи.

— Я же сказала, — возразила Харриет, — мне нет дела до Стивена, но он женат на Клоуэнс. И я не хочу ее разорить, лишить нового дома и средств существования, и все из-за какого-то клыка! Как я говорила...

— Только не упоминай опять того пса!

— Кастор. Так его зовут. У него есть имя, Джордж, не забывай об этом. Ему девять лет, он у меня с двух месяцев, и я в долгу перед миссис Каррингтон за его спасение!

— А я повторяю, что дело сделано. Каррингтон больше не получит ссуду от моего банка. Доброй ночи!

— Джордж,— сказала Харриет.

Что-то в ее голосе остановило Джорджа у двери.

— У меня обязательства перед Клоуэнс, — продолжила Харриет, — и их надо исполнить.

— Значит, придумай для этого другой способ.

— Есть только один. Сделай это ради меня.

— Не могу и не стану!

— Просто побалуй меня.

— Побаловать тебя? — возмущенный Джордж уставился на нее. Что она имеет в виду? Впервые его просят о таком. — В последний раз говорю, я все решил! Мое решение остается неизменным! Если его не повесят, как он того заслуживает, я уж точно не позволю ему жить припеваючи за счет человека, которого он обокрал! Увы, он не сдохнет в канаве и не угодит в тюрьму за долги, как я надеялся. Я совсем позабыл их связи с банком Корнуолла. Вот досада. Но ему придется продать дом! Он все продаст и хоть в какой-то мере вернет мне украденное. И я прослежу за тем, чтобы в Корнуолле он больше не смог работать!

Харриет смотрела на серое и суровое лицо мужа с долей отвращения.

— И тебе нет до меня дела?

— До тебя? О чем ты говоришь? Само собой, мне есть до тебя дело. Но не настолько, чтобы позволить этому негодяю преуспевать, когда его надо приструнить!

— Но меня действительно надо побаловать, Джордж.

Он стукнул по распахнутой створке двери ладонью и выкрикнул:

— Побаловать? Побаловать? Что за тупое и дурацкое словечко! Я не понимаю, о чем ты толкуешь.

— Речь о новой жизни, — ответила Харриет.

Джордж шмыгнул носом и вытер влагу.

— Что ж, не знаю, к чему ты клонишь, но могла бы сказать и утром. А раз уж нет...

— Я о том, — сурово процедила Харриет, — что я в интересном положении, беременна, в тягости, жду потомства, называй как угодно. Есть множество наименований для производства ребенка, как и для действия, благодаря которому зарождается жизнь. Если ты...

— Это что, какой-то розыгрыш? — снова крикнул не на шутку рассердившийся Джордж, всматриваясь в нее так, словно его зрение внезапно ухудшилось.

— Тебе может так показаться. Но нет. Я сама удивлена, поскольку никогда раньше не зачинала ребенка. Но, в конце концов, это естественное следствие соития. В моем возрасте рожать первого ребенка опасно, мне тридцать четыре, но рожали и женщины постарше. Больше всего меня злит и расстраивает, что всё случится в разгар охотничьего сезона. Полагаю, дитя родится на Рождество. Ужасная досада.

Дверь под рукой Джорджа слегка задрожала.

— Ты точно меня не разыгрываешь?

— Разумеется, нет. Если бы.

Последовало долгое молчание. Наконец, Харриет встала и наклонилась к камину, чтобы кинуть пару поленьев.

— Так ты, — чуть слышно вымолвил Джордж, — это и подразумевала под тем словом?

— Каким словом?

— Побаловать.

Харриет мрачно усмехнулась.

— Да, Джордж. Пожалуй, так оно и есть.

Глава пятая

I

От леди Полдарк из Лондона старшей дочери в Фалмут.

Дорогая Клоуэнс!

Я получила письмо от отца!!! Оно дошло благодаря стараниям премьер-министра и приказу из Вердена, он сообщает, что здоров и не испытывает лишений. Я бы прислала тебе письмо, но не в силах с ним расстаться. Само собой, он скажет, что здоров, только бы меня успокоить, но что-то в письме заставляет меня ему верить. Он ужасно злится, что его держат взаперти, но, пожалуй, этим все ограничится, надеюсь на это. Еще он сообщает, что привык к французской пище и придется потрудиться, чтобы угодить ему, когда он вернется в Нампару! Пока точно не определен срок его содержания под стражей, и это меня страшно беспокоит, но я хотя бы получила письмо, и это важно, он шлет горячий привет тебе и всем остальным!!! Кажется, он прибыл в Париж всего через пару часов после нашего отъезда. До сих пор не могу себе этого простить.

Я задержусь в Лондоне еще на несколько недель, а Изабелла-Роуз с Генри вернутся домой вместе с Кэролайн. Лучше бы мне последовать их примеру, но мне кажется, что тут я ближе к твоему отцу, чем в Корнуолле. Это так отличается от его предыдущих отлучек, когда я присматривала за домом, шахтой, детьми, хозяйством и всем остальным, ведь я знала, что он постарается поскорее вернуться домой и что ему не причинят вреда.

В конце концов, мне все равно придется вернуться домой без него. Наши отношения с Францией ухудшаются, нельзя заглянуть в будущее, но я волнуюсь за Джереми.

Кстати, представь себе, на обеде у миссис Пелэм (тетушки Кэролайн) я столкнулась с Эдвардом Фитцморисом, и он пригласил нас на чай в дом Лансдаунов, повидаться с тетушкой Изабел. Она просто нечто, даже передать тебе не могу, пригласила меня после возвращения детей домой пожить у нее пару недель, поскольку Лансдауны находились в Бовуде, а она пожаловалась на одиночество! Поэтому я согласилась.

Боже ты мой, наверное, ты считаешь, что мой нрав изменился, раз я принимаю подобное приглашение, но мне слишком одиноко и радует мысль побыть с друзьями, пусть даже такого благородного происхождения, потому что тяжело переносить отсутствие твоего отца в комнате на Георг-стрит, а также я любыми средствами пытаюсь помочь ему, и если вернется лорд Лансдаун, то, вероятно, он мог бы оказать какую-нибудь помощь.

Больше всего меня выводит из себя, что хотя в Англию из Франции приходят письма, посылать письма во Францию запрещено. И все потому, что Бонапарт считается преступником, а пока он властвует над Францией, то и Франция считается преступной. Я говорила с лордом Ливерпулем, и тот сказал, что попытается обойти — вроде он произнес именно это слово — все эти правила, я написала вашему отцу длинное письмо, надо срочно ему сообщить, что у нас всё хорошо.

Я не написала тебе в письме из Парижа, поскольку тогда это показалось незначительным, но на приеме в посольстве Белла познакомилась с одним английским юношей, и они чрезвычайно увлеклись друг другом. Его зовут лейтенант Кристофер Хавергал, по его словам, он служил у Джеффри Чарльза в Испании. Ему почти двадцать один, и само собой, он слишком взрослый для Беллы, но она очень высокая и выглядит старше своих лет, так что многие в Париже решили, что ей семнадцать. Мы обе знаем, что Белла еще слишком юная, но она так не считает. Что ж, мы не стали противиться их флирту, поскольку через пару недель он возвращался в Бельгию. Когда он уехал, Белла несколько дней хандрила, а ты знаешь, какой она тогда становится, но потом все прошло и вроде забылось.

Но вдруг он объявился в Лондоне! Уже неделю он постоянно нас навещает и спрашивает, можно ли ему прогуляться с Беллой, и иногда я ее отпускаю, но только вместе с миссис Кемп. Еще одна причина для возвращения Беллы с Кэролайн в Корнуолл. Все это так глупо, и я боюсь, лейтенант Хавергал, пусть и кажется таким обаятельным, но играет детскими чувствами. Он очень привлекателен, и лучше бы он уделял внимание другой юной леди своих лет. Я совсем его не понимаю.

А я все о себе да о нас, и ни слова о тебе, но ведь на то оно и письмо. Прошу, напиши хоть какие-нибудь новости, хоть самую малую часть. Ты ездила в Нампару — как там дела, как Стивен и как ты поживаешь сама? Пусть мы далеко друг от друга, но слава Господу, в одной стране, и письма писать нам никто не запретит, к тому же времени и терпения у нас предостаточно.

Разумеется, миссис Кемп вернется с Кэролайн и детьми, и до моего возвращения присмотрит за ними вместе с Энисами. Не буду просить, ведь ты и так их навестишь, и они во всех подробностях расскажут о наших приключениях, потому что в письме невозможно обо всем рассказать. Может, вернись твой отец раньше, и не случись войны, я бы чувствовала себя иначе, но вряд ли теперь мне захочется когда-либо уезжать из Англии.

Со всей любовью к вам обоим,

Мама

II

Однажды утром в начале мая к Россу прибыл гость. Погода стояла прекрасная, и, проведя полчаса, разглядывая в окно отблески солнца на деревьях и реке, Росс, обернувшись, не сразу узнал крепкую фигуру в дверном проёме.

Затем воскликнул:

— Гастон!

Вошел генерал Руже, и солдат закрыл за ним дверь. Руже пожал Россу руку.

— Друг мой, ужасно, что вы всё еще здесь! Я не знал! Думал, вы уже давно, очень давно благополучно добрались в Англию! Что случилось? Прошу вас, расскажите.

Росс объяснил. Руже потер длинный багровый шрам.

— Но это бесчестно! Я не понимаю. Вы просто приняли мое приглашение, и все! Вы еще куда-то ездили во Франции?

Росс рассказал. Он и раньше не был до конца откровенен с Руже касательно задания Ливерпуля и решил, что теперь и подавно не самое лучшее время для признаний. В любом случае, вряд ли найдут доказательства того, что он отправлял депеши, и ничто в них не угрожает новой Франции, даже если их перехватили. Последние депеши положили в почтовую сумку в посольстве, пока Наполеон все еще находился в Лионе.

Руже обвел комнату хмурым взглядом.

— Вам здесь удобно? Вас не может такое устраивать! Я поражен. Понимаю, наши государства не ладят друг с другом, впрочем, как и все европейские державы с Францией. Они стремятся подавить нас, навязать свои взгляды главе страны, повернуть время вспять. Но никто не собирается объявлять войну. Нет причин и оправдания для задержания британских подданных просто потому, что отдыхая во Франции, кто-то всего лишь навестил группу войск, расквартированную под Парижем! Сотрудники вашего посольства давным-давно уехали. Вряд ли ни с того ни с сего задержали много ваших соотечественников в Париже или иной части страны; хотя их выезд и откладывался из-за паспортных формальностей. Но почему именно вы? Я это выясню.

Только Росс собрался ответить, Руже поднялся и шагнул к двери. Появился солдат, и Руже попросил:

— Подай коньяк. И еще печенья... Найди чего-нибудь, — он посмотрел на Росса. — Я наведу справки. Угощайтесь пока, я скоро вернусь.

Росс допивал третью рюмку коньяка, недовольство жизнью уменьшилось, и тут вернулся Руже. Но лицо друга отнюдь не сияло триумфом. Он налил рюмку коньяка, залпом выпил и озадаченно воззрился на Росса.

— Друг мой, это не касается военных, а дело полиции. Вы встречались с генералом Вирионом?

— Да, когда впервые сюда приехал.

— Он говорит, что всего лишь подчиняется приказам из Парижа. Показал мне приказ. Он озаглавлен «Министр полиции Его Величества Императора» и подпись: «герцог Отрантский». Официальное распоряжение о заключении под стражу. Без права выйти на поруки.

— Мне предлагали, — ответил Росс, — а я отказался.

— Вот досада! Вам бы жилось куда свободней и с большими удобствами.

— Я надеялся сбежать. Но пока не представилось такой возможности.

— Вижу, они предельно осторожны... А разве вам не предъявили обвинений?

— Скорее всего, мне нечего предъявить.

— Все это по приказу Фуше. Вы с ним виделись?

— Виделся.

— В Европе он считается самым умным жандармом. Вы с ним ссорились?

— Я не скрывал неприязни.

— Вот оно что, — француз наполнил оба бокала и поднял темно-янтарную жидкость к свету. — Если это личное, то все гораздо сложнее, ведь сейчас он очень влиятельный человек. Попасть бы к самому императору...

— Гастон, — обратился к нему Росс, — я безмерно благодарен, что вас волнует мой покой и благополучие. Но не подвергайте опасности самого себя из-за моих проблем. Со мной приключилось беда, но к вам это не имеет никакого отношения. Поэтому оставьте все, как есть, в должное время меня освободят.

— Само собой, освободят. Но я ваш друг, пусть даже наши страны на ножах, и сделаю все от меня зависящее. За меня не беспокойтесь. Франции нужны военные, особенно артиллеристы, и вряд ли глава полиции мне что-то сделает, — Руже улыбался и прихлебывал коньяк. — Кажется, я напугал охрану, когда попросил принести коньяк генерала Вириона.

Они молча выпили.

— Вас допрашивали? — вдруг спросил Руже.

— О да. Дважды. Шесть часов подряд.

— С вами обращались дурно?

— Нет.

— Ох уж эти жандармы. Нельзя всецело им доверять. О чем вас спрашивали?

— В Париже я подружился с мадемуазель де ла Блаш. Впервые я познакомился с ней много лет назад, в Англии.

— О да, я ее знаю. Бывшая баронесса Эттмайер. Какое-то время была любовницей маршала Нея.

Росс удивленно вскинул брови.

— Я не знал.

— Два или три года. Всякий раз, когда он приезжал в Париж, их видели вместе.

— Ее считают шпионкой Бурбонов. Она уехала из Парижа как раз перед прибытием Наполеона.

— В таком случае я ее не виню! Фуше моментально набросился бы на нее, как только у него появились полномочия.

— Судя по всему, моя жена с детьми и мадемуазель де ла Блаш покинули Париж вместе. Это и породило подозрения, что я так или иначе причастен к ее деятельности.

— Ох уж эти жандармы, — повторил Руже. — У них изощренный ум. Если уж вобьют себе в голову, их не разубедишь. Я должен как-то сообщить императору...

— Я видел, как он прибыл в Париж.

— Видели? Правда? Наверное, незабываемая минута, — Руже пригладил волосы. — И все же Европа против него. Даже некоторые районы Франции ропщут и проявляют недовольство. Но если дойдет до войны, Бонапарт одержит верх.

— Надеюсь, до такого не дойдет.

— Я тоже! Да все мы на это уповаем! Никто так не ратует за мир, как обычный француз. Но все против нас.

— Против Бонапарта.

— Да, но он высадился на южный берег Франции с парой сотен человек и через три недели вновь завладел страной без единого выстрела! Если это не ваша демократия, то тогда не знаю, как это называется! Такова воля подавляющего большинства людей! И теперь он тоже желает мира. Наверняка вы слышали, что императора лишили возможности воссоединиться с сыном, королем Римским. Это стало для него большим ударом. Теперь он покинул Тюильри, появляется там только в особых случаях, ведет тихую жизнь в Елисейском дворце в окружении родственников, друзей и личных советников.

— А Фуше? — спросил Росс.

— Нет, Фуше там нет. Он не выходит из кабинета и плетет сеть интриг. Знаете, говорят даже, что когда вечером двадцатого числа прибыл император и назначил встречу, Фуше появился уже в два часа ночи. Ваша мадемуазель де ла Блаш успела как раз вовремя! Уф, на ее месте я бы не стал ему доверять. Он с той же легкостью предаст императора, как предал короля. Его следовало казнить на гильотине еще много лет назад!

Чудесное весеннее утро омрачилось плывущим облачком. Это напомнило Россу погоду в Корнуолле, солнечную и переменчивую. Интересно, как там сегодня в Нампаре. Прибой лазурного моря все так же шумит, накатываясь на песок? Его дом, дым из трубы по ветру, шепот травы, ржание лошади в конюшне, крестьяне в поле. А шахта? Как там две его шахты? Почему он так глупо покинул дом и отправился на это нелепое задание, которое не послужило благой цели и закончилось провалом? Честолюбие? Вряд ли. Чувство долга? Но кому и чем он обязан? Или все дело в его извращенной натуре, жажде нового и приключений?

Но ведь все шло так хорошо, в самом деле хорошо. Росс знал, что его необычная хорошенькая жена-корнуоллка со всей своей житейской мудростью и чувствительностью наслаждалась первыми неделями пребывания в Париже. Это ее воодушевило и возродило. Развлечения и восторг опьяняли, она вновь расцвела.

Если бы не поездка в Осер...

Руже не сводил с него глаз.

— Вы где-то далеко, друг мой.

— Да.

— Я собирался сказать... Хотя, может, это неважно. Лучше промолчать.

— Прошу, расскажите.

— Хочу вам сообщить отнюдь не радостные вести: заводы и фабрики Франции работают в усиленном режиме, по всей стране призвали оружейников, а также национальную гвардию, забрали тысячи дополнительных лошадей; из-за Рейна поступает оружие, его провозят контрабандой на баржах и малых судах, императорская гвардия полностью укомплектована. Нет нужды объяснять, что эта подготовка не ради мирных целей, но до военных действий дойдет, только если Германия с Англией выступят против нас в Бельгии.

— Почему в Бельгии?

— Она долго принадлежала нам. Мы почти один народ.

Подумав, Росс ответил:

— Мне не кажется, что Англия станет сражаться ради реставрации Людовика. Но многие хотят независимости Бельгии, даже виги, которые благоволят Наполеону.

— Очень жаль, — высказался Руже, похрустев пальцами. — Но должен сообщить, что совсем скоро в армии на севере у нас будет сто пятьдесят тысяч человек. У Веллингтона не останется ни единого шанса со смешанной и ненадежной армией, которую он теперь возглавляет... Хотя есть вероятность заключения соглашения, компромисса. Молю об этом Бога.

— Аминь. Но если придется воевать, как вы поступите?

— О... Сейчас мы собираемся неподалеку от Филиппвиля и Бомонта. Но большего не имею права рассказывать. Да и не могу, поскольку не знаю планов императора.

Росс заметил, что наполовину заполненная бутылка коньяка уже опустела.

— А еще в этом участвует, — заговорил он, — человек по имени Тальен. Впервые я встретил его на приеме в посольстве. Фуше, как вы помните, тоже там присутствовал.

— Ах да, Тальен. Шакал Фуше.

— Меня арестовал Тальен с жандармами. Наверняка он и есть причина моего задержания. Однажды я повздорил с ним, потому что он обхаживал мою жену.

— И что с того? Мерзкий и мелочный развратник. По сравнению с Фуше он ничто. Но Фуше его защищает. Раньше было все наоборот. В те безумные девяностые Тальен был председателем Конвента. Я слышал, что Тальен защитил и спас Фуше от гильотины. Говорят, Фуше никогда не забывает о помощи и об оскорблении.

— Я так и понял.

— Трудно поверить, что Тальен старше меня всего лет на восемь-девять, но в то время я был совсем юнцом. Что ж... — Руже вытянул ноги. — Может, поговорим о более приятном, как вам? Ваша супруга в добром здравии? А дети? Это хорошо. Уже что-то... Надо вызволить вас из западни, друг мой. Наберитесь терпения, мы вас вытащим.

Глава шестая

I

В один замечательный вторник за неделю до отъезда Демельзы в Корнуолл лейтенант Кристофер Хавергал навестил ее в доме Лансдаунов и попросил разрешения уделять внимание Изабелле-Роуз.

Демельза пыталась сосредоточиться на романе, который ей посоветовала леди Изабел Фитцморис, снова подняла книгу, отыскала клочок бумаги, чтобы отметить место, где остановилась, и положила книгу на стол.

— Внимание, лейтенант Хавергал? Я не совсем поняла... Это ведь не то, о чем я подумала?

— Вы правы, я прошу руки Изабеллы-Роуз.

— Вы... ведь шутите, лейтенант?

Он кашлянул в кулак.

— Нет, мэм. Я настроен весьма серьезно.

Демельза заметила недавно подстриженные волосы и усы. Мундир тоже был новым.

— Вы просите... моего разрешения на... на... — ей не хватило духу закончить предложение.

— Верно, леди Полдарк. Сожалею, если для вас это явилось... такой неожиданностью.

Демельза также заметила, что он взволнован. Взволнован! Лейтенант Кристофер Хавергал — и вдруг взволнован!

— Я все же никак не возьму в толк. Вам известно, сколько лет моей дочери?

— Да, мэм. Это и впрямь невероятно. Все думают, что ей семнадцать. Но я знаю, сколько ей. Можно мне сесть и объясниться?

Демельза махнула рукой на стул.

Хавергал сел на краешек и снова кашлянул. Его усы были все же длинноваты и подрагивали при кашле.

— Леди Полдарк, я не вправе и не осмеливаюсь предлагать ранний брак. Но может, через два года, когда ей исполнится пятнадцать... А пока только помолвка... Именно этого мне хочется больше всего на свете. Именно этого мы оба...

— Так значит, Изабелла-Роуз знает о... вашем предложении?

— О да, мэм. Мы беседовали на эту тему перед ее отъездом в Корнуолл.

— И ей хочется выйти за вас?

— Да, мэм. Похоже, это... ее самое заветное желание.

Теперь понятно, почему обезьянка так надулась, когда садилась в экипаж с Кэролайн.

— Завтра я уезжаю во Фландрию, — продолжил Хавергал. — С отъезда Беллы я пытался набраться смелости и навестить вас. Как видите, тянул до последнего. Для меня это настолько серьезно, что я уклонялся от разговора из опасений, что вы откажете.

— Но лейтенант Хавергал...

— Прошу, зовите меня Кристофер, мэм.

— Но Кристофер, вы просите о невозможном! Пусть во многом она кажется зрелой, но ведь она недавно вышла из детского возраста! Это переменчивый и беззаботный возраст, когда жизнь только начинается. Допустим, у нее есть собственное мнение по такому важному вопросу... Разумеется, ей кажется, что она понимает, но через три месяца она повстречает другого юношу и переместит все свои романтические идеалы на него! И это естественно! Простите за вопрос, но сколько раз вы влюблялись в красивых девушек, начиная с тринадцати лет?

Посмотрев ему в лицо, Демельза заметила, какие у него красивые глаза, неудивительно, что озорница Белла в него влюбилась.

— Часто, леди Полдарк. Я встречал много красивых девушек и... не хочу вас обидеть признанием, но у меня было три любовницы, одна из них португалка. Многие меня восхищали, но ни одна не тронула сердца.

Демельза окинула взглядом огромную комнату с высокими окнами и громоздкой мебелью. Визит к Лансдаунам ее немного тяготил. Леди Изабел вела себя любезно и восторгалась ее обществом; но Демельзе даже в самые лучшие времена непривычно было сидеть в праздности, читать, прогуливаться по Беркли-сквер или вести вежливую беседу за чашкой чая. А сейчас еще и не самое лучшее время. Весь привычный уклад ее жизни нарушился, и помочь ей могли только труд, тяжкая физическая работа — покопаться в земле, заняться прополкой, выбить ковер, даже подоить корову и отнести ведерко с молоком. Бездействие порождало странные фантазии. Здесь она не чувствовала себя счастливой, но оставалась до последнего.

— Простите меня, леди Полдарк, — обратился к ней элегантный и погрустневший юноша, — вы решите, что с моей стороны нахально так говорить, но вы просто не до конца осознаете, какая у вас выдающаяся дочь. Вы слышали ее голос? Разумеется, слышали! Скорее всего, вы не понимаете исключительное очарование и диапазон ее голоса! Ей надо его развивать! Может, ей надо на сцену или в оперу. Она станет бесценной, неповторимой в мире развлечений, в мире музыки. У нее огромное будущее!

— В качестве вашей жены? — Демельза ощутила стыд от невольно вырвавшегося вопроса.

— Похоже, да, мэм. Похоже на то. Само собой, нам надо уладить небольшую проблему с Бони. Кто знает, может, я не выживу? И тогда наша помолвка навсегда разорвется. Но если выживу, и когда все закончится, я не намерен оставаться в армии. Буду жить в Лондоне и займусь другими вещами.

— У вас есть средства?

Бог ты мой, подумала она, что со мной творится? Это неправильно. Неподобающе. Я мыслю прямо как Джуд!

— У меня достаточно средств, — ответил Хавергал. — Есть определенные надежды. Я учусь на юридическом, но пока не слишком продвинулся в обучении. Можно к этому вернуться. Поймите, леди Полдарк, я не претендую на избранность. Но искренне думаю, что если Белла выйдет за меня, я заставлю обратить внимание на ее таланты влиятельных людей, которые знают, как наилучшим способом ими распорядиться.

Демельза взяла книгу. Стрелка часов приближалась к четырем, и леди Изабел после отдыха придет к чаю — посвежевшая, говорливая, тугоухая, в равной степени милая и скучная.

— Кристофер, — начала Демельза. — Во-первых, я все равно не могу дать разрешение на помолвку с Изабеллой-Роуз без согласия ее отца, а сейчас его просто невозможно получить. Вот. Во-вторых, пусть я нахожу вас красивым и представительным, но вы были с нами не до конца честным, играя с чувствами девочки, которая еще слишком впечатлительная, чтобы знать, чего хочет...

— Леди Полдарк!

— О, я знаю, что вы хотите сказать. Что ваши чувства взаимны. Что на Беллу не так просто повлиять. Но ведь вам двадцать один, верно? Почти двадцать два. Вы красавец и бравый офицер, уже повидавший жизнь молодой человек. Как тут не потерять голову? Вы были не совсем с нами честны и должны понимать последствия. Я не могу и не дам разрешение на помолвку! Это невозможно, и забудьте об этом!

Длинные светлые волосы упали ему на лицо. Он поднял взгляд и зло усмехнулся.

— Что ж, пусть будет так, мэм. Наверное, я ожидал слишком многого. На вашем месте я бы наверняка чувствовал то же самое. Оставим это пока. А теперь я пойду. Но если через год-два мы с вашей дочерью вновь встретимся, и чувства останутся прежними, вы не станете считать меня настолько отвратительным или отталкивающим, чтобы не дать разрешения?

Она взглянула на него отчасти враждебно, отчасти как победительница.

— Не могу сказать, лейтенант Хавергал. И я не могу говорить за своего мужа. Вряд ли он одобрит. Но будущего не знаю. Лишь прошу вас надолго забыть о нашем разговоре.

II

«Королевский штандарт» — главная гостиница в Фалмуте. Там были бильярдный зал с прекрасным видом на гавань и просторная кофейня, а на втором этаже назначали встречи капитаны, судовладельцы, агенты и посредники. Стивен часто захаживал сюда и был в курсе всего; он общался в дружелюбной манере, не лез на рожон и знал свое место. Иногда он брал с собой Джейсона.

Во вторник, когда Кристофер Хавергал явился к Демельзе с предложением, в зале толпился народ, поскольку погода ухудшилась: туман с сильным юго-восточным штормовым ветром заставил шестьдесят судов укрыться в устье реки Кэррик-Роудс. В основном это были корабли конвоя из Вест-Индии. Члены экипажа и пассажиры разместились в пансионах сомнительной репутации, а днем наводняли узкие улочки, чтобы как-то отвлечься от вынужденной задержки.

Оставалась лишь пара дней до банкротства, и Стивену было не до смеха, но в присутствии Джейсона он всегда бодрился; ему льстило сыновнее восхищение и волей-неволей заставляло держать себя в форме. Он еще не рассказал Джейсону о неминуемом крахе, но вечером юноша сообразил, что надвигается какая-то беда.

— Что стряслось, оте... дядя? — тихо спросил Джейсон после ухода капитана Бюллера. — Зачем его спрашивать?

— Потому что «Королеву Шарлотту» готовят для рейса в Нью-Йорк, ведь война закончена. В начале следующего месяца он набирает команду, и не будет отбоя от желающих. У него отличная репутация, и это хорошие деньги.

— Не хочу поступать на пакетбот, — сказал Джейсон. — Хочу работать только с тобой. Знаю, я не нужен на «Шасс-Маре», а может, Блейми не хочет меня в качестве помощника, но я согласен быть обычным матросом на «Адольфусе».

— Ага, парень, — ответил Стивен. — Я и так это знаю.

— Ведь что-то и впрямь не так, верно? «Адольфус» уже неделю назад мог бы выйти в море, но все еще не запасся провизией.

— Какой смысл ею запасаться, когда ветер до сих пор не стих. Взгляни на капитанов. Все задерживаются.

— Да, но если завтра на рассвете ветер спадет, все отчалят с первым приливом. А мы не сможем.

— Не лезь не в свое дело, — высказался Стивен и глотнул эля. Но в голосе не сквозила резкость.

Оба прислушались к разговору двух капитанов за соседним столом.

— ...ветер стих, нас заволокло туманом, и почти с десяток дней стоял штиль. Приятель, ты не поверишь, но было слышно моряков с других кораблей и при этом не видно ни зги. А когда туман рассеялся, мы присоединились к армаде. Насчитали четырнадцать кораблей, сбившихся, как стадо овец...

— Слышал, ты подумываешь продать «Шасс-Маре», — прервал молчание Джейсон.

— Кто тебе сказал?

— Кто-то обмолвился. Отец, все так скверно?

— Мы не виноваты. Мне нужно время, Джейсон, и его катастрофически не хватает.

— Время на что?

— Неважно. Всё равно скоро узнаешь.

— Сто пятьдесят восемь бочек смолы, — произнес кто-то рядом. — Пятьдесят девять бочек с табаком. Пятьсот пятьдесят циновок. Восемьдесят бревен. Доски. Судно загружено под завязку, и тут откуда ни возьмись — французский приватир.

Каррингтоны молча слушали.

— Опять мы на пороге войны с Францией, — высказал Джейсон.

— Нет еще. Не знаю. Может быть. Но Гаррисон рассказывает о позапрошлой зиме. Я уже слыхал эту историю.

— Но на прошлой неделе об этом напечатали в газете. Мол, парламент объявляет военное положение. А на другой странице писали, мол, суда не идут до Остенде поодиночке, только с конвоем, и все из-за французских приватиров.

— Паренек прав, — согласился подвыпивший старик, наклонившись над соседним столом. — Глазом не успеешь моргнуть, как по эту сторону Пролива уже выдадут каперские свидетельства. Жаль, я уже слишком стар. А то бы не прочь поживиться.

Джейсон посмотрел на отца. Тот никогда долго не грустил, а теперь засмеялся и хлопнул парня по спине.

— Я бы тоже не отказался. Может, через пару недель, как только улягутся страсти, сделаем вылазку.

— Что не так с «Адольфусом»? — допытывался Джейсон.

— Эх... В том-то и загвоздка, мальчик мой, в этом все и дело. Допивай уже, нам пора.

Теперь они услышали обрывки разговора одного длинноволосого и добродушного моряка, в чьих жилах текла либо скандинавская, либо немецкая кровь.

— В декабре мы нагнали «Нептуна», как раз перед тем, как поймали попутные ветра, и целых двадцать два дня не теряли друг друга из вида, шли почти с теми же парусами. Все время я шел впереди; мы поставили фор-марса-лисель, но увы, на двадцать первый день господин Ветер сказал, что так больше нельзя, и снес парус. Ха-ха-ха! Любой капитан не любит отставать, и я не исключение. Так вот, на следующий вечер мы ужинали вместе, Макгиннис и я. Он из Ливерпуля, но в целом ничего. Ха-ха-ха! Сказал, что рванет домой после успешного рейса... Благодарствую, Тонкин. За ваше здоровье... Успешного рейса... Лучшая часть была, по его словам, когда он заготавливал древесину на реке Габон. Торговцы забрались на борт и предложили ему тринадцать рабов. Он взял их. Перевез через океан и продал португальским работорговцам. Говорит, получил больше денег, чем все за все плавания вместе взятые...

В шумной комнате отдыха на миг повисла тишина.

— Дак теперь же это уголовное преступление, перевозка рабов-то, — наставительно произнес голос с корнуольским акцентом. — Этот закон ввели уже несколько лет назад, дорогуша. Прибыльно, согласен, если только тебе не вкатят с десяток лет каторги в Австралии.

— Если поймают — то да, — согласился здоровяк. — Но Макгинниса ведь не поймали.

— Говорят, в Бристоле, — вступил в разговор Стивен, — специально устроили так, чтобы продавать суда португальцам. Не на самом деле, а так — ну, вы меня поняли. Меняют название и плывут под португальским флагом. Опасно, но прибыль огромная.

— Я бы не стал так марать руки, — заявил человек по имени Фокс. — Это кровавые деньги. Работорговец не лучше пирата.

— А мне все равно, — понизил голос Джейсон. — Если не мы, то кто-нибудь другой. Вот что я скажу, отец. Когда-нибудь мы вместе отплывем на «Адольфусе», ты как капитан, а я как помощник, и посмотрим, насколько нам повезет. Вот будет здорово. Вернемся с огромными деньжищами. Если у тебя проблемы, отец, в смысле денежные, это самый верный ход.

Стивен взглянул на крепкого парня рядом с собой. Яблочко от яблони недалеко падает.

Несмотря на бродячую жизнь и несчастья, которые преследовали его в детские годы, Стивен всегда гордился собой, самонадеянно верил в свои возможности не только выживать, но и добиваться успеха. Непоколебимо верил в свою мужественность, недюжинную силу, красивую внешность и подвешенный язык. Стивен Каррингтон существует только в одном экземпляре, больше таких не найти. Голова у него работала хорошо и исправно, телом своим он гордился, вышагивал слегка развязно. И этот парнишка очень походил на него самого. Этот парнишка, его родная кровь, взирал на него с гордостью и восхищением. А через пару дней узнает, что отец все потерял, обанкротился по прихоти Джорджа Уорлеггана.

Что ж, выхода нет. Разумеется, он пока еще жив-здоров и как-нибудь начнет все сначала. Наскребет несколько сотен фунтов у приятелей, арендует небольшое суденышко или шхуну, начнет перевозить контрабандой необработанное олово во Францию, постепенно снова упрочит положение. Хотя при враждебном отношении Джорджа Уорлеггана в этом графстве будет трудно этого добиться. Может, он вернется в Бристоль, заберет Клоуэнс и парня. Хотя там тоже у него есть недруги.

Какой теперь толк от всех его возможностей и приспособляемости. Он сам угодил в расставленную ловушку. Слишком высоко взлетел, а чем выше взлетишь, тем больнее падать.

Кое-кто горько разочаруется. К примеру, его тесть, который изначально не одобрял сотрудничества с Уорлегганами. Хотя Клоуэнс и категорически это отрицала, но старая вражда казалась наиболее вероятной причиной разорения. Стивен ничем не обидел Уорлегганов, разве что украл деньги его банка, но никто не высказывал ни малейшего намека на подозрения.

Стивен с Джейсоном ушли из гостиницы вместе. Им навстречу свистел юго-восточный ветер. Неумолимый ветер, не ослабевший даже к ночи.

В порыве дружелюбия Стивен тепло положил ладонь на плечо Джейсона.

— У меня наступили тяжелые времена, приятель. Именно поэтому я хотел, чтобы ты поступил к капитану Бюллеру. Но да ладно; надеюсь, как-нибудь выкрутимся. Каррингтоны всегда находили выход из любого положения.

Глава седьмая

I

Пять дней Джереми провел на маневрах и вернулся в пятницу днем, расцеловал Кьюби и сообщил, что на субботу планирует пикник.

— Я говорил о капитане Мерсере? Не помню. Он пригласил нас на пикник в Стритеме, где расквартирован. Это милях в двенадцати от Брюсселя. Я нанял экипаж, и если выедем в девять, то весь день проведем с ними. Не возражаешь?

— С удовольствием. Он в твоем полку?

— Нет, в конной артиллерии под командованием сэра Огастеса Фрейзера. Я познакомился с ним в клубе «До сорока».

— Ах да, понятно.

Они ненадолго замолчали. Членство Джереми в клубе «До сорока» было единственным камнем преткновения между ними. Это был клуб для игры в карты, открытый только для офицеров моложе сорока лет. Там играли в фараон, вист и ландскнехт, по низким ставкам или высоким, в зависимости от прихоти игроков. Главный принцип никогда не менялся — игра велась под расписку. Раз в месяц устраивали обед, на котором производили расчеты. Однажды Джереми потряс жену, заявив, что должен двести пятьдесят гиней. Две недели спустя, как раз перед обедом, он уменьшил долг до сорока гиней, правда, и таких доходов у него не было.

Отец Кьюби скончался, когда ей было всего три месяца от роду, и с тех пор ее жизнью распоряжался брат, девятью годами старше. Поначалу он был весьма обеспечен, но довел семью почти до банкротства, построив величественный особняк с видом на пляж Портлуни, спроектированный архитектором Нэшем, а вдобавок усугубил свою ошибку, попытавшись вернуть потери на скачках. Он планировал выдать Кьюби замуж за сына и наследника богача Уорлеггана, но это ни к чему не привело, и теперь вызывало большие сомнения, сможет ли он остаться корнуольским землевладельцем. Иногда Кьюби мучилась бессонницей и тихо лежала рядом с Джереми, заложив руки под голову и уставившись в потолок — она гадала, как там ее семья.

Кьюби вспоминала прежнюю жизнь, когда расходы вечно превышали доходы, а необходимый ремонт дома приходилось откладывать, не имея денег на оплату каменщикам, лакеи выглядели оборванцами в стоптанных башмаках и расходящихся по швам ливреях с чужого плеча, когда чудесная лошадь не выигрывала дерби, а приходила четвертой или череда потрясающих выигрышей в фараон сменялась чередой потрясающих неудач, прежде чем деньги успевали потратить. Вспомнив всё это, Кьюби в первый и единственный раз разъярилась на Джереми.

За этим последовало многообещающее примирение, они целовались и всё в таком духе, Джереми осушил ее слезы поцелуями и пылко пообещал, что будет строго сдерживать себя в игре и прочих излишествах.

— Ты не возражаешь, дорогая? — спросил он, неверно истолковав ее задумчивость. — Это для тебя не слишком?

— Разумеется, не слишком, парень, — заявила она — иногда Кьюби в порыве чувств называла его как при первой встрече. — Не считая противной тошноты, хотя твоя матушка заверила, что она скоро пройдет, я прекрасно себя чувствую. И не нужно обращаться со мной, как с фарфоровой статуэткой! Еще много, очень много месяцев это никак на меня не повлияет. Для женщины вполне естественно носить ребенка. В этом нет ничего особенного. Это не болезнь или недомогание. Просто естественный исход... любви.

— Я рад, что это на тебя не повлияет, — сказал Джереми, целуя ее в шею и волосы, а потом легонько подув в ухо. Он провел пальцами по ее лицу. — Естественный исход любви. Какое чудесное выражение. Может, стоит прервать наш пятидневный пост?

— С радостью, но ведь еще день.

— Совершенно не возражаю против света.

— А ты еще не поел.

— Я бы предпочел утолить другой голод.

Зазвенел дверной звонок.

— Проклятье! — выругался Джереми, вставая. — Не шевелись. Даже глазом не успеешь моргнуть, дорогая, как я вернусь. Мигом отправлю этого наглеца восвояси.

Но когда он открыл дверь, там стоял молодой человек в штатском и высокая девушка. Молодой человек был крепкого сложения, с полными губами, темными волосами и густыми бровями.

— Голдсуорти!

— Дорогой Джереми! Как я рад! Надеюсь, мы не помешали? Мы только час назад прибыли в Брюссель. Ты ведь не знаком с моей женой Бесс? Бесс, это Джереми Полдарк. Как же я рад, что мы тебя нашли!

II

Герни находились в Брюсселе всего неделю и снимали меблированные комнаты на улице Мюзе. Они привезли с собой ребенка и няньку, а также двух слуг. В то время Брюссель стал культурной столицей Европы, Веллингтон устраивал балы, которые посещали многие британские аристократы, да и сами они устраивали званые вечера, ланчи и обеды. Джереми привык смотреть на Герни как на молодого и эксцентричного изобретателя и доктора, довольно зрелого для своих двадцати двух лет, и удивился, когда оказалось, что тот явно в восторге от кипучей жизни Брюсселя. Вероятно, поездку затеяла его жена Элизабет, десятью годами старше мужа, хотя Герни тоже не назовешь нежным бутоном. Тот заявил, что подумывает о переезде в Лондон, где собрались видные ученые.

— Корнуолл для моих целей — это болото, — сказал он. — Тревитик до сих пор там, но говорят, собирается в Южную Америку. Еще там работает Вульф и несколько других неплохих ученых, но думаю, если хочешь действительно чего-то добиться, нужно ехать в Лондон. Там я с тем же успехом могу работать доктором, как и в Падстоу. Но я не собираюсь терять связь с Корнуоллом. Стоит только там пожить, и второго такого места не найти... А ты, Джереми, ты надолго останешься в армии? Когда мы, наконец, вместе займемся конструированием безлошадного экипажа?

Они остались на ужин, и пока гости не видели, Кьюби и Джереми обменивались полными желаниями взглядами. Джереми пригласил их на завтрашний пикник, и они согласились.

На следующее утро в девять они сели в открытое ландо и покатили по мостовой из города по ведущей к Нинове аллее. Высоко над обильными полями летали ласточки, в перелесках шумела листва — великолепная местность, не затронутая войной.

Но местность готовилась к войне. Деревни кишели кавалерией, артиллерией или солдатами, идущими позади орудий.

— В Нинове расположена штаб-квартира лорда Аксбриджа, — объяснил Джереми. — Он командует кавалерией Веллингтона. Отсюда всего в трех или четырех милях.

И все же Голдсуорти Герни не отвлекли ни мысли о сражениях, ни великолепные виды, и всю поездку он обсуждал с Джереми свои идеи о конструкции самодвижущегося экипажа. Его по-прежнему беспокоило сцепление колес с дорогой. От былых идей рычагов, цепляющихся за землю наподобие лошадиных копыт, он перешел к мысли о вращающихся цепях, прикрепленных к выступам на колесах, что-то вроде швартовых, это поможет экипажу двигаться дальше. Герни также экспериментировал с новым фортепиано, которое, по его мнению, было созвучно с органом его же конструкции, на редкость мелодичным, как многие говорят. В общем, это оказался театр одного актера.

Дамы старались как могли, и в целом получалось неплохо. Миссис Герни была в девичестве мисс Саймонс из Лонселлса, и на нее произвело впечатление, что миссис Полдарк, оказывается, бывшая мисс Тревэнион. Кьюби с облегчением узнала, что новая знакомая слышала о Джоне Тревэнионе только как о бывшем шерифе Корнуолла, а не о его безнадежных долгах.

Ландо свернуло с приличной дороги и потряслось по ухабам фламандской глубинки. Трижды они рискованно пересекали речушки по хлипким мостам. Лошадям это не нравилось, приходилось вести их в поводу.

Когда они добрались до Стритема, оказавшегося всего-навсего деревушкой, спрятанной среди высоких вязов, им навстречу вышел усатый капитан Мерсер. Еще два гостя погоды не делали, и он повел их в большой полуразвалившийся особняк, где расположилось его подразделение. Внутри было мило, но темно, и вскоре все тронулись в путь в сопровождении нагруженной провизией и вином телеги. Скатерти разложили на зеленом берегу реки с неспешным течением. Всего было четырнадцать человек, включая дам, они грелись на солнышке, смеялись, болтали, ели и пили к всеобщему удовольствию.

Гент, как сказал капитан Мерсер, кишит Бурбонами, от их прислуги до принцев королевской крови. Там также собирались все британские части, прибывающие из Англии, оттуда они отправлялись к новому месту назначения. По его словам, никто не может разобраться в том, что касается военной стратегии, но все бельгийцы и большинство французских офицеров-роялистов при короле убеждены, что все эти великолепные войска, готовые сражаться с Бонапартом, будут сброшены обратно в море, если дойдет до сражения.

Джереми знал чуть больше Мерсера, поскольку всю неделю провел на маневрах и видел герцога Веллингтона — чуть восточнее деревни Ватерлоо и в Халле, где сходились дороги из Ата и Монса.

— Не думаю, — сказал он, — что герцог будет сражаться, если только его не вынудят. Наши войска — такая пестрая мешанина! В Бельгии, наверное, двадцать пять тысяч британских солдат, но меньше четверти из них — ветераны. Большинство даже менее опытные, чем я! Нам не хватает пушек, и у нас значительно меньше кавалерии, чем у французов. Разумеется, с нами ганноверцы и брауншвейгцы, и они хороши, но кто будет полагаться на бельгийцев? В душе большинство из них бонапартисты.

После чудесного весеннего дня в семь часов они отправились назад через мосты, пока не добрались до главной дороги. Дважды пришлось съезжать на обочину, чтобы пропустить цокающую мимо кавалерию. Потом они проехали через деревню, где отдыхала лейб-гвардия. Высокие долговязые фигуры в ярко-алых узких кителях контрастировали с коричневыми рубахами крестьян, шныряющих среди них в сгущающихся сумерках.

В Брюсселе они подбросили Герни к их дому, и Кьюби договорилась с Бесс сходить с утра по магазинам. А потом они поехали домой.

— Он показался тебе утомительным? — спросил Джереми.

На обратном пути Голдсуорти разглагольствовал о свойствах извести и навоза и рассказал печальную историю о фермере, который обжигал известь в печах, построенных из камня, содержащего марганец. Потом он поведал об опасности изготовления сидра в свинцовых чанах, по его мнению, именно это служило причиной колики.

— Я бы так не сказала, — улыбнулась Кьюби.

— А я — да, время от времени. Но меня всегда завораживает оригинальность его мышления.

— Ты станешь его партнером в разработке безлошадного экипажа?

— Думаю, у паровых кораблей есть будущее — они могут соперничать с пакетботами в перевозке почты... И да, я буду сотрудничать с Голдсуорти, если он сделает приемлемое предложение. — Джереми ненадолго задумался. — Но пока что мое время не пришло. Война может затянуться надолго.

Они доехали до своей квартиры, и Джереми расплатился с кучером. Поднимаясь по лестнице, Джереми обнял Кьюби за талию.

— Приятный был день, — сказала Кьюби.

Они вошли в дом. В их отсутствие доставили официальную депешу. Джереми сломал печать и покраснел.

— Боже ты мой! — сказал он. — Какая трагедия! Меня произвели в капитаны.

Глава восьмая

I

Клоуэнс собирала в огороде семена салата. Сад на заднем дворе был частично защищен от беспощадного ветра, но все-таки тот иногда неприятно задувал, за две недели он высушил легкую почву и превратил ее почти в порошок, и накануне вечером Клоуэнс как следует полила растения, чтобы те, которые она собиралась выдернуть, не мешали остальным.

Стивен ушел в девять и сказал, что вернется к обеду, но так и не появился. Обычно, если его планы менялись, он присылал мальчишку с сообщением, но не в этот раз.

Настал крайний срок для выплаты долга, правда, была пятница, и банк, скорее всего, до понедельника не предпримет никаких шагов. Нервы у Стивена были напряжены до предела. Он сделал все, что мог, других рычагов не осталось, но он не привык просто сидеть и ждать удара. Он сказал, что пойдет на «Адольфус» — полностью оснащенное, но так и не загруженное припасами судно дожидалось приказов в заливе Пенрин. Клоуэнс не могла представить, что Стивен до сих пор там. Скорее всего, пошел в «Королевский штандарт», утопить печали общепринятым способом. Но она встревожилась. Стивен — человек действия, а иногда склонен к насилию, как она прекрасно знала, и может выплеснуть злость и раздражение каким-нибудь опасным способом.

И потому, услышав шаги, она бросилась к двери с легким опасением, но с облегчением вздохнула, увидев мужа.

— Стивен! Я уже так долго жду...

Она не могла прочитать выражение его лица — мрачное, но с новым огоньком в глазах.

— Чем ты занималась, любимая?

Он впервые за две недели назвал ее так.

— Сам посмотри. Ветер все высушил, но думаю, с растениями все будет хорошо.

— Я не пришел к обеду, — сказал Стивен, — потому что меня вызвали.

— Да? Куда?

Он подошел ближе, рассматривая огород.

— А расстояние между листьями не маловато?

— Да, но в следующий раз я прорежу, и мы это съедим... В чем дело, Стивен?

Он положил ей руку на плечо.

— Как называется, когда тебя должны были повесить, а последний момент передумали?

— Передумали? То есть помиловали?

— Помиловали. Точно. Надеюсь, так и есть.

Клоуэнс повернулась к нему.

— Правда? Что случилось, расскажи. Хорошие новости?

— Сегодня утром. Когда сегодня утром я работал на «Адольфусе» и прикидывал, как дешевле его разгрузить, пришел человек с запиской из Труро. Меня вызывали в банк Уорлеггана к трем часам пополудни. — Он сжал ее плечо крепче. — Я уже хотел его обматерить и сказать, чтобы проваливал к чертям вместе со своим хозяином, но потом решил, что если это конец, я должен увидеть, как они всё устроят, не приготовили ли для меня какую-нибудь уловку. И я нанял лошадь в конюшне Гринбанка и поскакал в Труро, в банке я был вскоре после двух.

— Так новости хорошие? — снова спросила Клоуэнс.

— Там был только Ландер, никаких следов Джорджа, но он сказал, и я уж убедился, что правильно понял его слова, так вот, он сказал, что после должного обдумывания ситуации решено снова открыть мне финансирование — в урезанном виде. Будет строгий верхний лимит, новая система ведения счетов, нельзя того и сего...

— Господи, Стивен! — прервала его Клоуэнс, схватив за руку. — Но это же значит... это значит, что мы спасены?

— Да, в некотором роде...

Клоуэнс обняла его.

— Но это... это же чудесно! Ты сохранишь корабли и продолжишь свое дело? Даже, возможно, построишь наш дом?

— Думаю, да, осторожно и потихоньку. Мне нужно еще над этим поработать. Он, Ландер то есть, все записал, и я трижды прочел. Верхняя планка кредита через год должна быть уменьшена на двадцать процентов. Никаких новых векселей, только возобновление уже выпущенных. Видимо, все время придется действовать под присмотром Джорджа. Но мне плевать...

— Но это неважно! Ну и пусть придется действовать осторожней, главное — мы спасены! Спасены! Спасены! Стивен, в доме и выпить нечего, кроме эля...

Стивен впервые позволил себе улыбнуться.

— Похоже, мои рукава уже все в земле из твоего огорода... Но я уж точно вздохнул с облегчением. Хотя для меня всё это загадка. У меня были такие ужасные мысли... Вечером пойдем праздновать. Можем сходить в «Герб короля». Я дружу с Мэри Коммингс, она подаст отличное мясо и выпивку.

Клоуэнс отряхнула его рукава.

— Ну вот, почти ничего не осталось... Так говоришь, ты не видел сэра Джорджа?

— Ни следа. Я даже поверить не мог, когда Ландер заговорил. Что изменило его решение?

— Возможно, вспомнил про былую дружбу и...

— Ни за что. Учитывая, как в тот день вел себя сэр Джордж... Интересно, нас еще пригласят в их дом? Посмотрим...

— А какая разница? Мы спасены, а в скором времени погасим долги! Даже доходы от Уил-Лежер пригодятся! И вскоре ты опять станешь самому себе хозяином!

Стивен поцеловал ее.

— Ты очень мудра, Клоуэнс. Всегда такой была. И всегда будешь. Ты ведь предупреждала меня не связываться с Джорджем Уорлегганом. Интересно, по-твоему, леди Харриет имеет к этому отношение?

— А какая разница? — повторила Клоуэнс.

— Ты не виделась с ней в последнее время? После случившегося?

— Заезжала на прошлой неделе. Чтобы вернуть книги по архитектуре. Хотела отдать их слуге, но она оказалась на лестнице.

— Ты ей сказала?

— Она спросила, почему я не участвовала в последнем дне охоты, и я упомянула о том, что наше положение изменилось.

Стивен задумался, запустив сильные пальцы в шевелюру.

— Наверное, Харриет сказала что-то Джорджу. Она всегда относилась ко мне с особым расположением.

II

Кэти Картер, ставшая еще более неуклюжей — даже не столько из-за своего состояния, а из-за расстройства, что с ней такое стряслось — опрокинула кастрюлю с горячей водой, а в попытке всё исправить обожгла руку. Кухарка разрезала холодную картофелину, приложила к руке Кэти и примотала тряпкой. После этого работа потекла как обычно.

Через пару дней Кэти размотала тряпку и обнаружила, что рука покраснела и кровоточит, а потому пошла к доктору Энису. Она бы предпочла мистера Ирби в Сент-Агнесс, но миссис Уорлегган заметила ожог и сказала, что заплатит за визит к доктору Энису. Это был такой исключительный знак внимания в нынешнем неприятном положении, что Кэти не могла не подчиниться.

Не то чтобы доктор Энис ей не нравился — еще с детства, когда он ее лечил, она считала его замечательным человеком, но ей не хотелось рассказывать ему о своем позоре. Скорее всего, он уже и так знал, люди наверняка шептались, но она страшились встретиться с ним лицом к лицу.

Но вышло всё не так уж плохо. Он имел прекрасную привычку не обращать внимания на личности — он доктор, а она пациентка, вот и всё. Но когда он промыл ожог, присыпал его порошком и как следует перебинтовал, доктор Энис всё испортил, пощупав ее пульс и спросив:

— Беременность протекает благополучно, Кэти?

Она вспыхнула и деланно улыбнулась.

— А?

— Как, я понимаю, ты ждешь ребенка. Ты хорошо себя чувствуешь?

— Ну да... Мутит только по утрам.

— Около четырех месяцев?

— Ага.

— Тогда скоро тошнота пройдет. Дай знать, если понадобится моя помощь.

Кэти нашарила в кошельке шиллинг.

— Миссис велела вам вот это заплатить.

— Благодарю. Пять дней не трогай повязку, если только не заболит. И постарайся не мочить. Я дам тебе немного порошка, воспользуйся им при необходимости.

Кэти накинула плащ, желая поскорей уйти. Дуайт некоторое время смотрел на нее, не зная, стоит ли добавить что-нибудь еще. Он уже больше двадцати лет лечил жителей Сола и Грамблера.

— Сола Гривса не нашли? — спросил он.

Румянец Кэти стал багровым, она отвернулась к окну.

— Твоя мать считает, что его скоро обнаружат, — сказал Дуайт.

— Я всё равно за него не пойду, даже если б он остался последним мужчиной на свете.

Дуайт проводил ее до двери.

— Возможно, на тебе женится кто-то другой.

— Это уж вряд ли. Кто ж захочет меня с дитем? Да и ухажеров у меня не видать!

Она открыла дверь, и солнечные лучи упали на ее поношенное платье, тяжелые темные волосы и прекрасную кожу.

— Надеюсь, ветер скоро прекратится, — сказал Дуайт. — Всё кругом высушил.

— Ага. А лодки рыбачьи с трудом могут вернуться домой.

— Но один человек с радостью женился бы на тебе, это безусловно. Если бы ты согласилась. И он стал бы хорошим отцом... Певун Томас.

Она застыла и фыркнула, как лошадь.

— Певун-то? Этот недотепа? С ним кашу не сваришь, какой из него муж? Вы, видать, шутите, доктор. Да он и не мужчина вовсе!

— Он может тебя удивить, — сказал Дуайт. — Как ты знаешь, я ему помогаю, и он делает успехи. Теперь он может сказать, который час и какой день недели. Но ты ведь и сама часто с ним видишься. Разве ты не заметила разницу?

— Даже и не знаю.

Повисла неловкая тишина.

— Ну ладно, ступай.

— Ох, ну, глядит-то он на меня, как будто я ему нравлюсь, — сказала Кэти, — но... но я в жизни не выйду за этого бездельника!

Дуайт улыбнулся.

— Что ж, Кэти, ты свободная женщина, а я не сводник. Мне просто подумалось, что ребенку лучше иметь отца. Иногда...

— О да, доктор. Тут вы правы. Но, уж прошу прощения, не такого отца, над которым вся деревня будет потешаться.

III

Погода наконец наладилась, и Стивен решил в воскресенье лично вывести «Адольфус» из гавани. Клоуэнс он с собой не позвал.

— Ты не возражаешь, любимая? Нужно оправиться от потрясения, может, теперь всё, наконец, наладится. Это как когда нога затечет, а стоит кровообращению вернуться, как приходит боль.

— Ты надолго?

— Вернусь, как смогу. Но погода нестабильна. Хочу на досуге подумать кое над чем.

— Над чем?

— Как жить, когда Джордж Уорлегган дышит мне в плечо. Да, я знаю, всегда дышал в какой-то степени, с тех пор как я перешел в его банк, но я-то считал это дружеским дыханием, если ты понимаешь, о чем я. А теперь не знаю. Мне кажется, что я живу... мы оба живем как на конце спасательного троса, и кто знает, когда он вытащит ножницы?

— Может, он сделал это специально, чтобы тебя встряхнуть, Стивен. Пока ты придерживаешься подписанного договора, проблем больше не будет.

— Возможно. А может, и нет. С тех пор как он передумал, я его не видел. Не знаю, как он себя поведет. Знаю только, что он вел себя отвратительно, когда я сказал, что он собирается меня разорить. Наверное, это Харриет уговорила его передумать, но что помешает ему вернуться к прежнему мнению? Чем скорее я ускользну из его хватки, тем спокойней мне будет.

— Но как у тебя это получится?

— Не сразу. Не в этом году. Но если и не получится, то не от недостатка усердия.

Стивен набивал трубку. Он выглядел грозно, готовым завоевать весь мир.

— «Шасс-Маре» вот-вот вернется, — вдруг сказал он. — Ты знаешь, что у меня есть покупатель? Да, я всё равно ее продам, сосредоточусь на двух оставшихся. А с деньгами, которые я получу от продажи...

Он задумался.

— Что?— спросила Клоуэнс.

— Еще не решил. Но уж точно не положу в банк Уорлеггана. Как и деньги от Уил-Лежер. Не беспокойся, я выполню условия соглашения, Уорлегган будет доволен. Но если я продам «Шасс-Маре», то получу наличные. В Проливе у меня будет время над этим подумать.

— Есть какие-нибудь мысли?

— А как же. Но пока что я лучше о них умолчу.

— Пока точно не решишь? — холодно спросила Клоуэнс.

— Пока они не станут яснее. Я пока не уверен. Не волнуйся, я обсужу всё с тобой, — он обнял ее. — Ты ведь мой партнер, верно?

— Если ты продашь «Шасс-Маре», Эндрю лишится своего судна.

— Об этом мне тоже нужно подумать. Постараюсь его не подводить. Он всегда может плавать со мной. Или на «Адольфусе», когда я дома.

— Ты в курсе, что он собирается жениться?

— Что? Эндрю? Нет. На ком?

— На Томасин Треветан. Сестре Джорджа Треветана.

— Ну и ну. Так вот откуда ветер дует. Что ж, удачи ему. Хотя сомневаюсь, что он сможет ее содержать на жалованье, которое получает у меня.

— Он это понимает. До того, как всё случилось... До того, как сэр Джордж угрожал отозвать кредит, я хотела спросить, не повысишь ли ты Эндрю, чтобы он встал на ноги перед женитьбой.

— Ну что ж, что-нибудь придумаем, это уж точно. Если я найду для него роль в какой-нибудь моей задумке, то обязательно его возьму. Мы же хотим, чтобы он был счастлив, правда?

IV

«Адольфус» отчалил на заре в воскресенье, последовав за Вест-Индским флотом и всеми остальными кораблями, вынужденно запертыми в гавани беспощадным ветром. Хотя в Фалмуте шторм был не таким яростным, как в других местах, вдоль побережья произошло множество кораблекрушений. У Падстоу разбился шлюп «Дельфин», «Корнкорд» — у мыса Тревос, «Актив» капитана Додриджа, следовавший из Корка в Лондон, прибило к пляжу Хендрона, и он затонул вместе с двумя членами экипажа, остальные трое спаслись. С остатками корабля обошлись любезно, как и с выжившими. Вопреки погоде, к берегам Корнуолла подошел огромный косяк сардин. Улов был отличным.

Клоуэнс беспокоилась насчет Эндрю на «Шасс-Маре».

Во вторник приехал Джеффри Чарльз.

Клоуэнс была потрясена — она думала, что он еще в Испании. Он засмеялся.

— Не могу там оставаться, когда европейский волк опять вышел на охоту! Если он завоюет Фландрию, то вскоре снова установит в Европе единоличную власть и постучится в двери Мадрида, не успеем мы опомниться! Пришлось предложить свои услуги армии, ведь в Англии решили, что мы должны попытаться его остановить.

Они расцеловались, и Клоуэнс почувствовала сталь худых рук и рассмотрела вблизи плотно сжатые губы и поврежденную челюсть.

— А Амадора?

— Она в Тренвите.

— В Тренвите! И почему я об этом не знала?

— Мы отплыли из Ферроля и должны были причалить в Фалмуте, но из-за ужасной погоды пришлось идти на Падстоу. Мы дома уже десять дней. Я слышал о твоих родителях от Энисов. Есть еще какие-нибудь новости?

— Боюсь, что нет.

— У тебя всё хорошо, дорогая? А где твой муж?

— В море. Как жаль, что ты с ним так и не встретишься. Он будет сожалеть. Когда ты отплываешь?

— Увы, 43-й еще в Канаде — или где-то в море. Если мне позволят, я вступлю в 95-й Стрелковый, даже если с понижением в должности. Полк только что прибыл в Саутгемптон из Америки — точнее, должен был прибыть, так сообщили с таможенного судна в Сент-Айвсе. А также 27-й и 58-й полки и три полка легких драгун. Повезло, меня подбросят на быстроходном шлюпе, и я застану их там, а если и нет, то последую за ними в Остенде.

Родители рассказывали Клоуэнс, что Джеффри Чарльз был изнеженным ребенком. Трудно поверить, что этого закаленного, но приветливого военного когда-то баловали. Насколько же он нравился ей больше, чем его брат — элегантный, но циничный Валентин.

— А чем в твое отсутствие займется Амадора?

— Приедут Дрейк, Морвенна и Лавдей и останутся в Тренвите до моего возвращения. Навести ее, пожалуйста.

— Разумеется! Как только смогу. Так хочется посмотреть на Хуану.

— Тебе она понравится. Она так похожа на мать.

Клоуэнс приготовила ему чашку шоколада, и, поскольку шлюп отчаливал завтра днем, уговорила остаться на ночь. Джеффри Чарльз сказал, что сначала должен навестить тетушку Верити, но если уговорит ее отпустить его, то вернется. Они поговорили о Блейми и как поживает молодой Эндрю, потом о Джереми и Кьюби, и Клоуэнс дала кузену почитать последнее письмо Джереми, а также материнское.

— Постараюсь встретиться с ним, как только доберусь до Фландрии. Не знаю, будет это просто или тяжело. Судя по рапортам, которые я получил, там полная неразбериха.

— Думаешь, будет война, какое-то сражение?

— О да, — без колебаний отозвался он.

После секундной паузы Клоуэнс сказала:

— Я тревожусь. Но многие думают, что возможно договориться о мире. Даже Джереми так пишет, сам видишь.

Джеффри Чарльз покачал головой.

— Бонапарт утверждает, что лишь хочет жить в мире с соседями, а Веллингтон говорит, что можно достичь соглашения, не развязав войну, но на самом деле оба судорожно к ней готовятся. Веллингтон, насколько я слышал, собрал армию на скорую руку, а Бонапарт озабочен тылами, так что они будут подбираться друг к другу еще месяц-два, но неизбежно померятся силами. И когда дойдет до этого, то непреодолимая мощь наткнется на неподвижную скалу.

— Тебе нравится воевать, Джеффри Чарльз? — спросила Клоуэнс.

Он потянул раненую руку.

— В детстве я ненавидел войну, приходил в ужас от всякого насилия. Но в Испании и Португалии любой очерствеет. А еще армия — это товарищество, испытание мужества и личной стойкости, люди сливаются в единую силу... В общем, огромное число стимулов. Наверное, за эти годы я забыл, что такое страх. А теперь снова боюсь.

— Из-за...

— Из-за Амадоры и Хуаны, конечно же. Мне есть что терять.

— Но всё же... ты едешь туда.

Он вздохнул.

— Я бы и пальцем не пошевелил, если бы речь шла об Америке или Индии, или еще о каком-нибудь месте. Но это... это незаконченное дело.

V

После визита генерала Руже заточение Росса стало менее строгим. Ему позволили час в день гулять в саду в сопровождении вооруженного охранника, следующего позади. Улучшилось и питание, он подозревал, что его кормят со стола генерала Вириона. Вино тоже стало лучше. Он даже дважды получил газету «Таймс», правда давнишнюю, и вторая его разозлила — оттуда он узнал, что Палата лордов приняла билль о зерне.

Один раз он встречался с Вирионом, тот оказался приятным человеком. Они в общих чертах обсудили жизнь во Франции, и генерал поинтересовался, что больше всего досаждает пленнику в условиях заключения. Росс ответил, что лишь само заключение.

Тальена он больше не видел, и больше Росса не допрашивали. Время от времени он обменивался взглядами с другими пленниками, но насколько мог судить, лишь один из них был англичанином — неопрятный, довольно пожилой человек по фамилии Слоупер, по словам охраны, его арестовали за шпионаж три года назад. Россу так и не представилась возможность с ним поговорить.

Лето вступало в свои права, и Росс радовался свежему воздуху и шансу размяться. К его удивлению, долгий период вынужденного безделья пошел на пользу лодыжке, он начал ходить, почти не хромая.

Но больше всего в этой дополнительной свободе ему нравилось то, что можно получить лучшее представление об устройстве тюрьмы, охране и стенах. К концу мая он обнаружил конюшню.

Глава девятая

I

Джордж не мог простить газете «Таймс», что она написала о присуждении Россу Полдарку титула баронета, тем более в колонке, посвященной событиям при дворе, и потому в последнее время предпочитал «Морнинг пост». Это не играло особой роли — лондонские газеты всё равно прибывали с недельным опозданием, и порой местные первыми сообщали новости. А «Королевская газета Корнуолла» объявила о победе при Трафальгаре и смерти Нельсона на два дня раньше лондонских конкурентов.

Но в той газете, которую он сейчас читал, была интересная заметка о событиях, всколыхнувших накануне финансовый мир Лондона. В среду по дуврской дороге промчался украшенный лавровыми ветками и флагами портшез, откуда провозглашали, что Наполеон убит, а Карно формирует временное правительство, дабы пригласить Людовика XVIII вернуться на трон.

Государственные бумаги, котирующиеся на Бирже очень низко, по пятьдесят семь за трехпроцентные облигации, взлетели на шесть пунктов и снова рухнули, когда выяснилось, что новости ложные. Тем временем зачинщики этого мошенничества закупили облигации по низкой цене во вторник и продали на пике в среду, заработав целое состояние.

Как же глупы люди, подумал Джордж, даже банкиры и финансисты, — бросаются на хорошие новости, как стадо баранов, и легко паникуют от плохих. Удивительно, как это до сих пор никто не устроил такой простой трюк. Средства связи были слишком ненадежны. Владелец быстрого способа коммуникаций, в особенности частной системы, мог бы в любой момент нажить состояние. Семафоры, установленные Адмиралтейством в нескольких городах, нужно распространить повсюду. А пока этого не сделано, все будут полагаться на милость слухов.

В прошлом году в Лондоне Джордж познакомился с мистером Натаном Ротшильдом, банкиром-евреем, заработавшим в городе и в правительственных кругах хорошую репутацию. Ротшильд, похоже, всегда был лучше информирован о событиях в Европе, чем кто-либо другой, и обычно получал сведения быстрее. Может, потому, что его братья занимали такое же влиятельное положение в нескольких европейских столицах. Вероятно, он всецело полагался на своих курьеров. И, наверное, они были лучшими курьерами.

Весь прошлый год Джордж провел в Лондоне, наслаждаясь комфортом и действуя в интересах своих корнуольских предприятий. Поездка в Лондон была утомительной, по ухабистым дорогам, а морем можно было плыть только в разгар лета, чтобы не страдать от морской болезни. Но Джордж все равно собирался поехать. Там есть выгодные дела, в этом он не сомневался. В 1810-м он потерял половину состояния, пытаясь удвоить его, чтобы увеличить свои шансы уговорить леди Харриет Картер выйти за него замуж. Джордж потратил несколько лет, чтобы восстановить потерянное. Но он усвоил урок. Достаточно взглянуть, как одурачили весь рынок эти мошенники. Сейчас, когда рынок так нестабилен, есть более безопасные и законные способы заработать состояние, и Джордж был убежден, что Натан Ротшильд их знает.

В последние три недели Джордж находился в растерянности. Точнее сказать, его переполняли эмоции. Новость о том, что он снова станет отцом, застигла его врасплох, и возможно, именно потому так потрясла. Разрыв с Валентином оставил его без сына. Любимая малышка Урсула была отрадой для глаз, но всего лишь девочкой. Потрясающая новость о беременности Харриет означала, что есть хотя бы пятидесятипроцентная вероятность (а он надеялся на большее) рождения сына. Еще один человек, важный для него человек, будет носить фамилию Уорлегган. И Уорлегган с благородной кровью! Хотя семья Осборнов никогда не благоволила к Джорджу, его сын станет частью этой семьи. Его сын будет не только сыном сэра Джорджа Уорлеггана, но и племянником герцога Лидса. Это добавит новых стимулов в жизни.

Если он поедет в Лондон и правильно разыграет свои карты, то наверняка увеличит состояние. Если он поедет в Лондон и воспользуется своим статусом парламентария и владельца карманного округа Сент-Майкл, то получит дополнительную награду, которой так незаслуженного наградили Росса Полдарка. Возможно даже, если тратить деньги с умом и умело дергать за политические ниточки, он станет настоящим бароном. Лорд Уорлегган. Пока жив Валентин, титул не перейдет к другому сыну, но самому Джорджу всего пятьдесят шесть, у него впереди еще лет двадцать активной жизни, и он уж сполна насладится титулом!

Он оставил в покое Каррингтона, чтобы побаловать Харриет. Да, побаловать, черт подери, идиотское словечко. Внезапно необычная и экзотическая женщина благородного происхождения, на которой он женился, стала ему дорога и важна. Она носит его дитя! И если она поставила суровое условие, чтобы жена Стивена, дочь Полдарков, не страдала от неприятностей, что ж, он согласен, хотя бы на некоторое время. Это ничто по сравнению с такой важной новостью. Отныне Харриет следует «баловать». Он уже потерял первую жену при родах, а незадолго до появления Урсулы скандалил с Элизабет. На этот раз такого не должно случиться. Независимо от исхода, он больше никогда не будет жить с чувством вины. Пусть Харриет делает, что пожелает. Остальное не имеет значения.

Само собой, в дальнейшем Джордж и не собирался отказываться от привлечения Стивена Каррингтона к ответственности. Не в его природе отступать. В конце концов, спешить некуда. До тех пор, пока дитя благополучно не родится. И тогда Харриет уже не понадобится баловать. А пока, если ей приятно приглашать Клоуэнс в дом, пусть даже Стивена, он не возражает. Его отношение к Клоуэнс вовсе не изменилось. Чем меньше он будет встречаться со Стивеном, тем лучше, но если такое произойдет, он отнесется к нему с холодной вежливостью.

Между тем Джордж утешался разработкой новых планов. Не прибегая при этом к радикальному закрытию банковского счета Стивена. Зачем грубо обижать Харриет, когда можно сделать жизнь Стивена невыносимой куда более изощренными способами. Все люди, оскорбившие Джорджа в тот или иной период времени, за одним единственным исключением, в итоге распрощались со своим благосостоянием. Им пришлось покинуть Корнуолл в поисках работы или сгинуть с глаз долой, довольствуясь черной работой. Влияние Джорджа ощущалось практически везде. Но никто еще и вполовину так глубоко не оскорблял Джорджа, даже на десятую долю, как Стивен Каррингтон.

II

Разумеется, Джордж даже не рассматривал незаконные пути в попытке прижать Каррингтона. Только однажды в жизни он разрешил применить физическую силу в качестве наказания — когда его предал Джуд Пэйнтер, сначала взяв деньги перед судом над Россом Полдарком, а затем передумав в последнюю минуту. Вероятно, в определенных кругах у Джорджа зловещая репутация, чем он гордился, но уж точно не слава человека, преступающего закон.

И совсем другое дело — «помогать» закону. Он частенько оказывал содействие закону, и на этот раз нет оснований отказываться от попытки выяснить правду, пусть и отсутствуют улики. Кроме того, человек, отважившийся ограбить дилижанс, с таким же успехом мог совершить в прошлом другое преступление, на основании которого его с легкостью можно привлечь к ответственности. Если лиса сбежала из ловушки, можно завлечь ее в другую. Прошлое Каррингтона окутано тайной. Джордж поручил мистеру Трембату написать коллеге-стряпчему в Бристоль и навести справки.

Также не был решен вопрос с соучастниками грабежа: еще двое, одна из них женщина. Кто его ближайшие сообщники, или были тогда? Клоуэнс не худая и не смуглая. Эндрю Блейми (еще один Полдарк!) какое-то время был очень близок с Каррингтоном и печально известен своими долгами. В ходе расследования выяснилось, что он не мог участвовать в ограблении, но может что-то знать. Джордж заметил, как вино развязывает ему язык. Стоит почаще приглашать его в Кардью, хоть и противно любезничать с еще одним Полдарком.

III

30 мая Эндрю Блейми вернулся в Пенрин на «Шасс-Маре» и узнал, что в его отсутствие судно продали, и он остался без работы. Ему предложили должность помощника капитана на «Леди Клоуэнс» у Сида Банта или помощником капитана в рейсе со Стивеном Каррингтоном на «Адольфусе»; но Эндрю счел это неприемлемым.

— Он хочет, чтобы Джейсон занял должность второго помощника, — объяснил Эндрю Клоуэнс, — учитывая неблагоприятные условия. А мне что делать? Мы постоянно будем сталкиваться друг с другом при каждом крене! Как я понял, Стивен не желает видеть меня на борту, ему нужен только племянник, второй по рангу после него.

— Мне так жаль, Эндрю, — посочувствовала Клоуэнс.

— Ты ведь знаешь, что задумал Стивен. Тебе ли не знать.

— Он воспользуется бригом в качестве приватира, — Клоуэнс встала. — Сообщил об этом по возвращении из Франции. В новой войне с Францией он видит возможность подзаработать. Завтра он собрался в Плимут за каперским свидетельством… Мне это совсем не по душе, я ему говорила. Не хочу овдоветь… — она отвернулась. — Но Эндрю, мы пережили ужасные две недели, когда решили, что разоримся. Не стану вдаваться в подробности, я и так много сказала; но его загнали в угол, и он решил рискнуть. Ненавижу все это, и я ему говорила! Но он принял решение, пока находился в море, а раз я его жена, то должна его поддержать.

Такая длинная речь была нехарактерна для Клоуэнс, но ее слова отражали трехчасовой спор со Стивеном, когда он вернулся с принятым решением. Клоуэнс возмутило само решение и его методы, мол, он нарушил обещание, не обсудив это сначала с ней, и нет нужды пускаться в такую опасную охоту, поскольку угроза разорения миновала. Стивен попытался притянуть ее к себе, но Клоуэнс не позволила, зная заранее, как его прикосновения могут всё изменить. Да, он принял решение, не посоветовавшись с ней, но объяснил, что надо действовать побыстрее и ковать железо, пока горячо.

Война между Англией и Францией может растянуться на годы или закончится через несколько месяцев. На два-три плавания, заявил он, уйдет с месяц или около того, этого времени хватит, чтобы сколотить состояние. С таким приличным судном, как «Адольфус», должным образом оборудованным и укомплектованным, добычи будет в избытке. Четыре шестифунтовых пушки, энергичная команда, а высокий фальшборт из вяза хорошо защитит от атаки — вряд ли кораблю нанесут большой урон, и в каждом плавании они захватят по парочке трофеев. Огромная награда…

— Зачем нам трофеи? А тем более такого рода? — недоумевала Клоуэнс. — Если Банк Уорлеггана и впрямь откажет в ссуде...

— Если бы отказал, мы бы тут не суетились! Будем довольствоваться малым. Нельзя рассчитывать на банк. Видела бы ты его лицо, Клоуэнс, когда он сообщил, что банк перестает со мной сотрудничать. Отныне я ему не доверяю. Он нас подставит, даже если Харриет замолвит словечко.

— А если он узнает о каперстве? Одно это подтвердит его предрассудки и даст возможность снова тебя обанкротить!

— Если узнает раньше времени. Когда я приплыву с парой трофеев, то плюну на него и сообщу, что возьму ссуду в другом банке!

Клоуэнс промолчала, прекрасно понимая, что на уме Стивена, и даже ей его не переубедить. Знала она и его опасную привычку стоять на своем. Что ему сказать: а вдруг ты месяцами будешь прочесывать Ла-Манш, ничего не найдешь, а только наткнешься на французский крейсер и тебя схватят? Одна только слепая вера в самого себя.

Чаще всего, и она об этом знала, он с успехом проворачивал дела, так что его уверенность была обоснованной. И перед глазами маячила цель. Клоуэнс передернуло от мысли, что Стивену куда больше нравится снаряжать корабль для каперства, нежели заниматься законной торговлей. В конце концов он прервал затянувшееся молчание:

— Ну что ж, отберу у французов кое-какой улов. Какая разница? Твой брат и кузен с ними сражаются. Отца заключили под стражу как военнопленного, без достаточных на то оснований. Вряд ли ты хорошего мнения о французах.

Трудно было все это объяснить Эндрю, который заскочил обменяться новостями. Но она все же сообщила, что у Стивена есть планы на Эндрю, надо только всей душой набраться терпения.

— Малышка-кузина, что мне душа, когда у тела есть материальные потребности! Кстати, позволь заметить, меня не терзают угрызения совести по поводу каперства; это почти то же самое, что призовые деньги, за которыми охотятся капитаны военного флота. И шальной пули я не боюсь. В конце концов, в прошлом месяце лишь божья милость и умения спасли «Шасс-Маре» от опрокидывания, пока она шла из Осло в Драммен забрать древесину. Нет, я просто не терплю юного Джейсона Каррингтона и не поддерживаю стремление продвинуть его по службе, он этого не заслужил! Кстати, пойдешь завтра вечером в Кардью?

— Нет.

— Меня пригласили, что удивительно. Но раз Томасин там будет, то я рад присутствовать. У меня есть пара гиней на игру, но по требованию Томасин не стану глубоко нырять, чтобы не утонуть. Она еще не знает, что я без работы. Боюсь, ее отец предложит мне должность на пороховой фабрике. Если такое случится, я посчитаю это первым знаком его расположения.

— Эндрю...

— Да?

— Если решишься пойти, то ничего не рассказывай сэру Джорджу о планах Стивена. Они поругались на почве финансов — ты ведь знаешь, Стивен сотрудничает с его банком. Понятия не имею, знает ли сэр Джордж о каперских планах Стивена на «Адольфус», но не хочется, чтобы он узнал об этом именно от тебя.

— Не переживай, малышка кузина. Буду крайне осмотрителен.

IV

Стивен хлопотал с самого рассвета. Переоснащал бриг для военных целей, решал денежные вопросы и набирал экипаж. По опыту в Бристоле он знал, что финансируют рейсы обычно несколько мелких предпринимателей, и таких было множество в Фалмуте и Пенрине. Люди с готовностью вкладывали средства в каперский корабль с надеждой на огромную прибыль, в то время как в мирную торговлю они вкладываться отказывались. Но ему хотелось поменьше стороннего капитала, чтобы увеличить собственную прибыль. Стивен отобрал четырех приятелей и знакомых из «Королевского штандарта», каждый внес по десять процентов, а продажа «Шасс-Маре» и доход от Уил-Грейс обеспечили остальные шестьдесят.

Стивена не слишком беспокоил поиск людей: как только новости разойдутся, от желающих не будет отбоя, остается лишь отобрать самых лучших. Нужны опытные моряки, потому что у него нет времени обучать новичков; и хотя бы несколько человек должны уметь стрелять из ружья и пушки. Должны быть сильными, управляться с канатами, владеть абордажными саблями и подчиняться приказам. Стивен знал, что некоторые корабли выходят из Бристоля с двойным штатом офицеров на случай мятежа, но решил рискнуть. И все-таки его экипаж составил больше пятидесяти человек. На капере не помешает лишняя пара рук, чтобы абордажная команда выглядела грозно, а в случае захвата должно хватить людей, чтобы довести трофейное судно до порта.

Придется ютиться в тесных каютах, питаться и спать где придется, тесниться и при хорошей погоде, и во время ненастья, высматривая на горизонте корабль; здесь нет места ворчунам и лентяям. Стивена бы порадовало присутствие Эндрю, как человека опытного, но тот не поладил с Джейсоном, что поделать. Мальчишку Стивен повысил в должности, поставил под его начало двух надежных моряков постарше, Спрингфилда и Пенберти, чтобы дали совет при необходимости.

С каждой встречей он все сильнее прикипал к сыну. Трудно злиться, когда тебе поклоняются, а Джейсон к тому же очень дружелюбен, у них много общего, одинаковые стремления и чувства. В первые месяцы общения с ним Стивену казалось, что он не совсем отвечает нарисованному Джейсоном образу: владелец трех небольших торговых судов, с устойчивым экономическим положением, который довольствуется малыми доходами, трудолюбивый и степенный, с домом и женой, уважаемый человек в деловых кругах Фалмута. Теперь все изменилось. Они отправляются в плавание за добычей, что как раз соответствует романтическим представлениям Джейсона об отце.

В этот раз он обедал в «Королевском штандарте» в одиночку. Джейсон трудился на борту «Адольфуса», а Клоуэнс навещала тетушку Верити. После решения о каперском рейде отношения с женой обострились. Чуть ли не впервые она отказала ему в близости, как бы выражая недовольство, четко дала понять, что этим ее не собьешь с толку. Разумеется, когда рейс успешно завершится, это пройдет, в этом он совершенно уверен. Стивен знал, что дело не столько в твердых моральных принципах Клоуэнс, просто она считает, что риск слишком велик и нет необходимости на него идти.

Он раздумывал, стоит ли предпринимать утомительную поездку в Плимут за каперским свидетельством, где, как он слышал, снова лютуют вербовщики. Но без свидетельства он пират, а так законно имеет право брать на абордаж, а потому ехать придется.

За соседним столом обедал Бюллер, крепкий и могучий пожилой капитан пакетбота «Королева Шарлотта», оснащенного и готового в пятницу отчалить в Нью-Йорк.

Не слишком открытый, но жесткий, здравомыслящий и закаленный моряк, заработавший достаточно денег, чтобы воздвигнуть солидный дом на застраивающемся побережье. Он знал Стивена и кивнул ему, когда проходил мимо; очевидно, недавнее обращение Стивена по поводу Джейсона было встречено вполне благосклонно.

Стивен первым начал разговор.

— Надеюсь, погодка не изменится на выходных. Отчаливаете в пятницу, кэп?

— Ага, — ответил Бюллер, ковыряясь в зубах.

— Поди, уже полностью укомплектованы?

— Ага.

— Племянника я решил пока оставить при себе. Слишком молод еще. Пусть чутка наберется морского опыта, а потом уже может и на пакетбот устроиться.

— Наверное, — произнес Бюллер и глотнул эля.

— Есть один человек, — продолжил Стивен, — раньше служил на пакетботе, вроде старшим помощником, или вторым, точно не помню. Но решил уйти, а теперь жалеет. Очень одаренный. Молод. Будет только рад вернуться на службу, если появится возможность.

— Имя? — спросил Бюллер, все еще занятый зубом.

— Блейми.

В противоположном углу комнаты выкрикнули что-то вроде «Смерть французишкам!»

— Блейми? Сын Эндрю Блейми?

— Именно так.

— Это который сбежал, что ли? С «Графини Лестер». Пару лет назад, верно?

Стивен поразился такой великолепной памяти.

— Тогда его положение было плачевным. Проблемы с ростовщиками. Ну, вы понимаете. Останься он, угодил бы за решетку. Но сейчас все изменилось. Новый человек. Он пойдет на что угодно, лишь бы снова попасть на пакетбот.

— Чем он занимался все это время?

— Совершил со мной парочку рейсов. Отличный человек. Недавно привел судно из Осло с грузом древесины и конской упряжи. Всегда жалел, что ушел с пакетбота, это точно.

Капитан Бюллер отодвинул тарелку.

— Его беда — азартные игры и выпивка. Говорят, когда-то его отец тоже любил приложиться к бутылке. Это было еще до меня.

— Больше не прикладывается.

— Кто именно? Отец или сынок?

— Оба, — солгал Стивен из благих побуждений. — Но Эндрю-младший ни разу не выпивал на море. Уж в этом не могу его обвинить.

— Не знаю, что скажет капитан Фолкнер. Никогда не беседовал с ним на эту тему.

— «Графиня Лестер» сейчас на Ямайке, если не возникло проблем.

— Знаю, — раздраженно бросил Бюллер.

Стивен замешкался. Но его было не так-то просто сбить с толку.

— Слышал, в Плимуте орудуют вербовщики. Завтра я еду туда, так что мне бы надо поостеречься! Заберу каперский патент. Я уже туда написал.

— Ага, уже слыхал. Без проблем нашли матросов, а? Смотрите, чтобы все они не оказались жестянщиками!

Стивен рассмеялся и заказал еще кружку эля для Бюллера. Они прислушались к разговорам вокруг.

— Опять грядет война, — продолжил Стивен, — трудно будет отыскать хороших матросов. А особенно опытных молодых офицеров. Я пригласил Блейми-младшего идти со мной на «Адольфусе», но он еще не ответил. Вряд ли он согласится.

— Отчего ж?

— Он питает слабость к военному флоту.

Бюллер фыркнул, и было трудно понять, означает ли это одобрение.

— Каперство — работенка ненадежная, — высказался он. — Это как в карты: мгновенно выиграть или махом все потерять.

— Тут роль играет скорее навык, капитан Бюллер. Умение управлять кораблем и мужество.

— Мужество, говорите. Горячая кровь и крепкие нервы. Но если вас это привлекает, желаю удачи.

— Спасибо… Сообщить Блейми, чтобы пришел к вам?

Приметные брови сошлись на переносице.

— Зачем?

— Я подумал, раз есть возможность, он бы предпочел вернуться на пакетбот, чем идти во флот. За него точно ухватятся.

Бюллер допил пиво.

— Что ж, я не стану за него хвататься. Но скажу откровенно, Каррингтон, я найду место для надежного молодого офицера. Если он настроен серьезно и готов отчалить вечером в пятницу, пусть лично явится ко мне домой завтра в одиннадцать.

V

Когда Эндрю вновь навестил Клоуэнс, с ним столкнулся Стивен. Вчера Эндрю допоздна задержался в Кардью за игрой в карты, и его убедили переночевать. Начало вечера он провел с Томасин, которая с сочувствием и теплом отнеслась к его бедственному положению. Прощаясь утром, Харриет передала записку для Клоуэнс, в которой написала, что сэр Джордж завтра едет в Лондон, поэтому просит навестить ее как-нибудь на днях.

— Где ты шлялся, черт тебя побери? — требовал отчета Стивен. Можно было спросить повежливей, но его доброжелательность переросла в недовольство, поскольку старания помочь Эндрю полетели в тартарары.

Эндрю только что пришел и с трудом соображал. Он вспыхнул.

— А твое какое дело?

— Я ищу тебя повсюду, как будто мне больше нечем заняться! Даже отправился во Флашинг, вдруг ты там.

— Не стоило, — сказал Эндрю. — Займись лучше своими делами.

Клоуэнс коснулась его руки.

— Стивен, тебе понадобился Эндрю? Что-то важное?

— Думал, что важное, — рявкнул Стивен. — Виделся накануне вечером с капитаном Бюллером и убедил его, что Эндрю хочет вернуться на пакетбот. Тот ответил, что ему нужен помощник на первый рейс в Нью-Йорк, отчаливает в пятницу. Велел Эндрю прийти в одиннадцать, может, тогда бы его взял.

Клоуэнс взглянула на часы.

— Но уже двенадцатый час! Где он хотел с ним увидеться? Дома? Эндрю...

Крепыш-кузен поскреб небритый с утра подбородок.

— Постой-ка, я что-то не припоминаю, что когда-либо упоминал о желании вернуться на пакетбот. Позволь мне самому разобраться со своей жизнью, Стивен!

— Но Эндрю, — вмешалась Клоуэнс, — это может решить все проблемы! Позволит встать на один уровень с семьей Треветан… если ты этого хочешь. Вернешься на службу, как будто и не потерял двух лет. А уж родители как будут рады!

Эндрю пожал плечами.

— Жизнь не для того, чтобы угождать родителям, — он бесстрастно взглянул на Стивена. — Где ты встретился с Бюллером? Подозреваю, он был навеселе.

Стивен отвернулся.

— Что ж, решать тебе, парень. Согласиться или отказаться. Может, он и откажет, поскольку велел прийти в одиннадцать, а ты явишься к нему не раньше четверти двенадцатого. Так что забудь.

— Твой конь снаружи, — напомнила Клоуэнс Эндрю. — Поездка займет не больше пятнадцати минут. Объяснишь, что тебя не было дома, и ты только что вернулся. Что тебе терять?

— Если он откажет, то нечего. Если согласится, то придется задать себе вопрос, хочу ли я этого.

— У меня времени в обрез, — раздраженно отозвался Стивен. — Если что, Клоуэнс, я на борту «Адольфуса».

— Стивен, это прекрасная мысль, — обратилась к нему Клоуэнс. — Спасибо тебе. Когда у Эндрю улучшится настроение, он тоже тебя поблагодарит.

Стивен погладил ее по щеке и вышел. Оба слышали с улицы громкий стук его сапог.

Чуть погодя Эндрю вдруг расхохотался.

— Черт побери, пойду навещу его. Бюллера я встречал всего-то пару раз, и оба раза он рычал на меня, как старый шелудивый пес, но он хороший моряк, это точно. Фолкнер всегда хорошо о нем отзывался. И он редко берет новых людей в экипаж… Нью-Йорк… Хм… недурной рейс, как мне говорили. Интересно, все ли американские приватиры уже знают о мире.

— Ступай же, раз решил, — Клоуэнс взяла его за руку. — Не упусти эту возможность.

Эндрю оглядел свой сюртук.

— Вчера вечером пролил немного вина. Лишь бы не сильно было заметно. Так или иначе, это моя лучшая одежда. Неужели Бюллер сказал всерьез? Ты же знаешь, как Стивен порой принимает желаемое за действительное. Подозреваю, когда я там появлюсь, меня выставят за дверь.

Клоуэнс боялась того же.

— Что ж, попробуй, тогда и узнаешь. И не стоит недооценивать Стивена. Порой он творит чудеса… В любом случае, я безмерно ему благодарна за этот поступок.

Они подошли к двери.

— Знаешь, — вдруг вспомнил Эндрю, — хорошо, что ты просила меня молчать о Стивене. Поздним вечером, когда девушки пошли спать, один толстяк, немолодой такой, подсел ко мне и заговорил. Бленкоу, так он назвался. Сперва я принял его за лакея. Сказал, у него сын служит во флоте, задавал кучу вопросов о службе там. А потом вдруг заговорил о Стивене Каррингтоне, мол, он знаком с ним и восхищен, и каково с ним работать? И все в таком духе. Может, он пытался выудить из меня какие-то сведения. Сама понимаешь.

— Но ты ведь смолчал? — спросила Клоуэнс.

— Точно не помню, что именно ответил, я слегка перебрал. Но уверяю, что ничего не рассказывал о планах Стивена на «Адольфус».

VI

Капрал Жюльен Лемер, всецело поглощенный мыслями о девушке, с которой встречался накануне ночью в деревне, не сразу обратил внимание на опоздание сослуживца. Капрал Шарль Бернар всегда относил завтрак наверх в восемь и обычно возвращался через двадцать минут. Без пятнадцати девять Лемер выругался, в тревоге поднялся на два лестничных пролета и пошел по коридору в комнату, где обычно завтракал капитан сэр Росс Полдарк — к этому времени он уже должен был закончить.

Распахнутая дверь противоречила всем правилам. Лемер заметил нетронутый завтрак. Связанный капрал Бернар сидел в кресле с кляпом во рту.

Не имело смысла расспрашивать. Лемер вытащил из кармана нож и разрезал веревки, освободив Бернара. Затем выбежал из комнаты, спустился по лестнице и поднял тревогу.

Глава десятая

I

Четвертого июня в Париже отмечали государственный праздник. В этот день вновь присягали империи Бонапарта. Тридцать шесть фонтанчиков на Елисейских Полях бесплатно угощали вином, на огромных раздвижных столах лежала еда, на открытом воздухе выступали военные оркестры, глотатели огня, канатоходцы, фокусники и чародеи.

На закате перед дворцом Тюильри прошел большой концерт, а потом устроили символический спектакль с кораблем и фейерверком, напоминание о первом марта, когда на французский берег высадился Наполеон. Сам император благосклонно взирал на все это великолепие. Через неделю он покинул Париж и присоединился к армии в Авене.

Численность армии составляла сто двадцать пять тысяч человек, у нее имелось триста пятьдесят пушек. Войска разбили на семь армейских корпусов — однородная масса нетерпеливых, яростных и воинственных французов, фанатично преданных императору, понимающих, что должны либо победить, либо погибнуть.

Прусская армия маршала Блюхера составляла сто пятнадцать тысяч человек, имела двести девяносто орудий и состояла из четырех армейских корпусов, она заняла Шарлеруа и восточную часть страны с заставами до самого Намюра.

В составе смешанной армии герцога Веллингтона было сто пять тысяч человек и двести орудий. Примерно треть составляли англичане, двенадцать тысяч из них — ветераны Пиренейских войн, остальная часть — неопытные и недостаточно подготовленные солдаты. По различных дивизиям были разбросаны голландско-бельгийские войска численностью около двадцати тысяч, настолько разрозненные, что британцы могли укрепить их дух. Остальную часть армии составляли пять с половиной тысяч первоклассных солдат Королевского Германского легиона, брауншвейгцы и ганноверцы, пять батальонов нассаусцев и голландско-индийская бригада. Эта армия охраняла Брюссель и запад страны, в особенности дорогу из Монса.

Прусские и британские войска, учитывая, что их оборонительные позиции были слишком растянуты, находились далеко друг от друга и поддерживали связь только с помощью гонцов, перевозящих сообщения на тридцать четыре мили между ними.

Седьмого июня, перед отъездом из Парижа, Наполеон отдал распоряжение о предельной секретности передвижений армии. Все границы вдоль рек Самбра, Мозель и Рейн были закрыты. Дилижансам проезд запретили. Задерживали каждую телегу, обыскивали каждого путника. Беспрепятственно передвигались только агенты Бонапарта, распространявшие ложные слухи везде, где только можно, даже в Брюсселе.

К тому времени сбежавший на украденной лошади Росс Полдарк, прокладывал себе путь по сельской местности в надежде добраться до британских позиций.

II

Россу повезло. Он рассчитывал на пятнадцать минут; а прошло почти сорок, прежде чем подняли тревогу. Сначала нож, кошелек с мелочью, ключи, которые Росс забрал у капрала Бернара, затем пробежка по лестнице к кладовке, где хранилась военная форма. Мундир и шляпа — только на это и хватило времени; еще один лестничный пролет и дверь, за которой еще один капрал, задрав ноги, прихлебывал кофе, затем внутренний двор. Росс знал, что генерал Вирион с супругой в восемь утра по воскресеньям ходят на мессу. Стоило рискнуть. К генеральскому дому на углу двора подошел третий по счету ключ.

Когда Росс зашел внутрь, на него вытаращилась какая-то женщина, прикрыв рот рукой. Плащ, сапоги получше, два серебряных подсвечника, пистолет без патронов, карта, немного хлеба, сыра и бутылка вина. Денег он не обнаружил и вышел через парадную дверь. Две старухи толкали тележку, пинал камень паренек. За углом находилась конюшня. Росс оседлал ближайшую лошадь, кинул пожитки в седельную сумку, вывел лошадь на улицу, и тут кто-то с другой стороны конюшни закричал.

Пока все было предельно просто. Росс ехал в противоположную солнцу сторону, пока не добрался до реки Маас, затем двинулся вдоль берега на север. Погода стояла солнечная, теплая, с редкими грозовыми ливнями. Росс порой на несколько миль удалялся от дороги по левому берегу реки, поскольку река виляла узкой дугой, а потом возвращался. На полях трудились крестьяне, изредка встречался на пути оборванец или мальчишка пас овец. Росс был начеку, но не замечал признаков погони. Ему казалось, что его длинные ноги на низкорослой лошаденке слишком бросаются в глаза, но вроде никто не обращал на него внимания. В первый день он только раз ненадолго спешился и увел лошадь в заросли, дожидаясь, когда пройдет конный отряд. Переночевал он под ивами, лошадь непрерывно жевала траву и дремала при свете убывающей луны.

Рано утром он добрался до деревни и потратил немного мелочи на хлеб, сыр, масло и бутылку вина. Лавочник, оглядев его головной убор и китель, спросил, собирается ли он на фронт, и Росс ответил утвердительно, надеясь, что никто не заметит его акцента. Так и вышло. Лавочник пожелал ему удачи и велел поспешить.

— Наш Отец ждать не будет. Он готов к атаке.

Росса озадачивало отсутствие погони. Наверное, некого было послать. Во Франции царил беспорядок. Вооруженные силы боготворили Наполеона и пошли бы ради него на смерть, но значительная часть населения жаждала мира. Кто знает тайные помыслы генерала Вириона? И какое значение имел сбежавший англичанин средних лет, когда решается судьба Европы?

Утром следующего дня Росс добрался до крупного города. Карту генерала, Росс уже выбросил, поскольку она не охватывала далекий север, но, осмелев из-за всеобщего отсутствия интереса людей к одинокому, оборванному солдату, он поехал прямо и по счастливой случайности набрел на нужную лавчонку. Там он продал серебряные подсвечники, пистолет и сапоги, которые оказались малы. Из всех личных вещей в заключении он сохранил лишь отцовские золотые часы. Когда Росс обдумывал побег, то решил продать их, чтобы добыть необходимые деньги на дорогу, но когда дошло до дела, передумал. Украденные вещи генерала Вириона помогут продержаться пару-тройку дней. А часы Росс хотел оставить Джереми.

От лавочника он узнал, что находится в Седане; а если двигаться вдоль реки, то можно добраться до Шарлевиль-Мезьера — это не очень далеко, километров двадцать пять. А что потом? Лавочник пожал плечами. Дальше на запад — Аррас. На севере и чуть ближе, но все равно далеко, находится Шарлеруа. Несомненно, ему надо туда. Вчера и позавчера все шли и шли войска, бесконечно грохотали лафеты. Огромная армия. Наверняка он из отстающих. Откуда он родом, вроде не француз? Поляк, ответил Росс.

Росс повел лошадь по узким улочкам, остановился на постоялом дворе, чтобы выпить кофе и съесть омлет за столиком на улице. После воскресного вечера это была первая горячая пища. Всю прошлую ночь лил дождь.

Шарлевиль-Мезьер на самом деле состоял из двух деревень по берегам реки Маас, соединенных узким каменным мостом. Росс переночевал в саду и в среду утром вновь купил еды в какой-то деревне. Поздно вечером он впервые увидел военного.

Он и прежде их видел, но старался держаться подальше. Этот человек показался в конце длинной широкой дороги и ехал в том же направлении, но в полумиле позади. Росс не сразу бы его заметил, не обернись он, чтобы определить, где солнце. Он съехал на обочину, спешился и повел лошадь в чащу — подождать, пока солдат проедет.

Когда тот приблизился, Росс увидел высокого мужчину, сидящего в седле очень прямо, в темном плаще, несмотря на жару. На нем были узкие белые панталоны и черные ботфорты с кисточками. Одет с иголочки, на хорошей лошади. А под плащом алел наглухо застегнутый мундир.

Росс не поверил собственным глазам. Наверняка это какой-то необычный иностранный полк, точно не французский… Росс не шевелился, пусть путник проследует своей дорогой. А тот смотрел только прямо и миновал бы Росса, если бы не лошадь. Почуяв другого коня, она заржала и тряхнула головой, зазвенев упряжью.

Незнакомец одернул лошадь и выхватил из седельной кобуры пистолет.

— Кто здесь?

Листва рощи не спасет от пули. Придется выйти из зарослей… Росс вывел в поводу лошадь и посмотрел на незнакомца.

— Кто вы? Что вам нужно? — спросил офицер по-французски.

На своем отнюдь не беглом французском Росс повторил рассказанную трактирщику историю. Он поляк, извиняющимся тоном поведал Росс, которого задержала в пути лихорадка, и теперь спешит нагнать полк и присоединиться к нему сегодня вечером. Росс понимал, что его мундир вряд ли пройдет проверку опытного взгляда, и одновременно прикидывал, успеет ли прыгнуть, выбить из рук всадника пистолет и сбросить того с седла.

Офицер, похоже, поверил в рассказ Росса и решил оставить его в покое:

— В таком случае — уходите.

Может, стоило именно так и поступить: ночью кораблям проще разойтись. Но ему захотелось еще раз услышать речь незнакомца.

С нетипичным для себя смирением он спросил офицера, куда направилась французская армия, и внимательно прислушивался к ответу. Французский Росса был плох, офицер же говорил бегло, но с заметным акцентом.

— Вы говорите по-английски? — спросил Росс.

Офицер ощупал пистолет и огляделся. Единственными живыми существами поблизости оказались две пасущиеся козы. На повороте дороги стоял дом.

— А вам какое дело? Что вам угодно?

Сделав такой ход, не было смысла увиливать.

— На самом деле я англичанин. Это правда, я иду на север, но надеюсь избежать встречи с французами и присоединиться к армии Союзников. Мундир под вашим плащом очень напоминает британский. Могу ли я узнать, я прав?

— Позвольте спросить, как ваше имя?

— Полдарк. Я англичанин, служил при британском посольстве в Париже. Но когда вернулся Бонапарт, меня арестовали как шпиона и держали в Вердене.

— И выпустили на свободу?

— Нет-нет. В воскресенье я сбежал.

Незнакомцу было лет тридцать пять. Худое лицо, цепкий взгляд темных глаз и губы, при случае готовые растянуться в улыбке.

— Кому вы подчинялись в британском посольстве?

— Главным образом лорду Фицрою Сомерсету.

— Какую должность он занимал?

— Полномочного представителя, когда герцог Веллингтон покинул Париж.

— Что у вас за задание?

— Граф Ливерпуль отправил меня во Францию, чтобы докладывать ему о настроениях во французской армии.

Мужчина саркастически улыбнулся.

— По-моему, теперь мы о них знаем. Кто еще служил в посольстве?

— Чарльз Багот. Йен Маккензи.

На секунду установилось молчание. В безоблачном небе пели жаворонки.

— Вас выдала лошадь.

— Да.

— Она выглядит усталой. Много проехали за сегодня?

— Ехал из Шарлевиля-Мезьера.

Офицер спрятал пистолет в кобуру.

— Я еду на север. Нам по пути.

III

В пятницу, 9 июня, «Королева Шарлотта» под командованием капитана Роберта Бюллера отправилась в первый после окончания войны рейс в Нью-Йорк. На судне плыл и Эндрю Блейми, восстановленный в должности против воли (как он заявил, чтобы повыделываться перед друзьями, но, разумеется, не перед капитаном Бюллером, не самым приятным человеком). Однако в глубине души Эндрю был рад, что вернулся, с удовольствием сообщил об этом Томасин и нежно с ней попрощался.

Из-за этого Клоуэнс вновь подобрела к Стивену, а через два дня они воссоединились, и она подавила другие тревоги.

Вооруженный до зубов «Адольфус» отчалил в воскресенье вечером. Стивен был доволен четырьмя длинными шестифунтовыми пушками. Оружейники в порту пытались продать ему девятифунтовые карронады, но Стивен стрелял из таких орудий и знал, что дальность у них небольшая, отдача непредсказуемая, и временами они даже опрокидываются при перегреве. Четыре надежные шестифунтовки нагонят страху на потенциальную добычу.

Стивен понял, что предупреждение капитана Бюллера имело под собой почву. Больше половины людей из экипажа были закаленными моряками, хотели сбежать от вербовщиков и стремились к быстрой наживе, остальные — в основном сборище безработных шахтеров. Он утешал себя мыслью, что большинство шахтеров имеют представление о море, занимаясь в свободное время контрабандой или ловлей рыбы, да и в драке им нет равных. Не каждый зарядит ружье, но зато все умеют обращаться с абордажной саблей.

Погода все еще стояла ненастная, дул порывистый ветер, но для плавания условия вполне подходящие. Стоя рядом со сгорающим от нетерпения сыном, Стивен взял курс на юго-восток, в направлении Шербура.

IV

— Так как вас зовут?

— Полдарк.

— Кажется, я слышал это имя. Меня зовут Кохун Грант.

— Я тоже слышал это имя, если только таких офицеров не двое.

— Точно, чертов однофамилец.

— Не вы ли воевали в Буссако?

— Именно я. А вы?

Росс рассказал. Грант посмеялся, потом хмыкнул.

— Вот где я слышал ваше имя. Его светлость считал вас недружелюбным соглядатаем.

— Но вы… разве вы не главный офицер связи Веллингтона?

— Офицер разведки. Да.

— Мы не знакомы, — сказал Росс. — Но ваше имя хорошо известно в армии. Разве это не форма 11-го пехотного полка?

— Она самая. Несомненно, вам интересно, зачем я так вырядился, находясь в самом центре вражеских позиций.

— Такая мысль приходила мне в голову.

— Поскольку я офицер разведки, то предпочитаю носить собственный мундир. Всегда так делаю. Само собой, угроза опознания и поимки усиливается, но если схватят, то хотя бы не повесят или не расстреляют как шпиона. Как, несомненно, поступят с вами, Полдарк, если схватят в такой одежде.

— Благодарю вас, — ответил Росс. — Но пока что меня никто не побеспокоил.

Грант поднял взгляд на угасающее солнце.

— От Рокруа нам лучше держаться подальше. Сегодня утром там собралось много французских драгун. Не думаю, что они уже пересекли границу.

— Так значит, мы недалеко от границы?

— О да. Но боюсь, это не гарантирует вам безопасность.

— Я пытаюсь добраться до безопасного места, это верно. Но если в переломный момент понадобится моя помощь, то я ее предоставлю.

Грант посмотрел на него.

— Переломный момент как раз настал. Сегодня Бонапарт присоединился к своей армии к югу от Бомона, примерно в тридцати километрах на северо-запад от нас с вами. Осталось выяснить, когда и куда он двинется.

— У вас есть агенты?

— Есть. Не всегда самые надежные. В Испании все было иначе. — Росс промолчал, и Грант добавил: — Многие бельгийцы разочаровались в перемирии. Им пообещали независимость, а вместо этого передали под власть Голландии и ее наместника… Вечером я встречаюсь с надежным человеком, поздно вечером, когда скроется луна. Чертова луна.

Они скакали еще минут двадцать, а затем Кохун Грант съехал с дороги, в заросли шиповника и папоротника.

— Дальше лучше пока не ехать. Повсюду французские войска. Я с утра ничего не ел, так что перекушу сейчас. С радостью поделюсь с вами, если желаете, Полдарк.

— Благодарю. Составлю вам компанию. У меня есть хлеб, сыр и пол-литра вина.

Они спешились и расседлали лошадей, привязали на поляне с густой травой. Грант снял плащ и уселся прямо в мундире, как будто в офицерской столовой, вот только сидел он на корточках, да к тому же в лесу.

— Вы служили в армии? — спросил он Росса.

— Давным-давно. Когда Америка воевала за независимость. Кажется, прошли века.

— Но вы отлично разбираетесь в военных вопросах. Вы майор?

— Капитан. Мой кузен — майор, а при Буссако был капитаном, но потом вышел в отставку.

— Я так понимаю, вы член парламента?

— Верно.

— Что ж, капитан Полдарк, предлагаю два варианта. Поздно ночью я могу перевести вас через границу в направлении Шимэ. Если двинетесь оттуда на северо-запад, к Монсу, то избежите встречи с французской армией, которая вам точно по пути не попадется. От Монса поезжайте в Гент, где сейчас двор Бурбонов — те, кто еще не сбежал. Оттуда не составит труда добраться до Брюгге и Остенде. Но предупреждаю, первой отрезок опасен. И настоятельно прошу, как только пересечете границу, переоденьтесь, во избежание недопонимания с обеих сторон.

Сыр уже попахивал, но Росс проголодался. Он заел его хлебом, чтобы смягчить вкус.

— А второй вариант, полковник Грант?

— Пойти со мной. Через пару-тройку дней, в зависимости от ситуации, я присоединюсь к Веллингтону. Раз Наполеон провозгласил себя императором, то отпадает нужда в разведке в тылу противника. Но я бы не советовал действовать таким образом. Предстоит схватка не на жизнь, а на смерть, и если вы попадетесь прежде, чем доберетесь до своих, то, скорее всего, вас вздернут на виселице.

— Предпочитаю рискнуть… Но вряд ли моей лошади под силу угнаться за вашей.

— Это точно. — Грант вытащил из кармана карту и попытался разглядеть ее в тусклом свете луны. — Видит Бог, ваша помощь мне бы не помешала. Если дело в этом, найдем вам другую лошадь. Вечером узнаю, что там у Андре за новости. У нас есть друзья.

V

На третий день пребывания в Лондоне сэр Джордж Уорлегган нанес визит мистеру Натану Ротшильду в его конторе в Нью-Корте, на Сент-суитин-лейн. Они уже дважды встречались, первый раз в Манчестере в 1810 году, когда Джордж рассчитывал на мир с Наполеоном и пошел на неблагоразумные сделки. После приезда из Германии мистер Ротшильд поначалу жил в Манчестере и как раз распродавал кое-какое имущество, когда появился Джордж.

Джордж недолюбливал этого человека. Считал его бесчувственным сухарем. Для еврея-иностранца, чей отец держал антикварную лавку в гетто Франкфурта, он был излишне грубым и резким. Крепкий, примерно тридцати восьми лет, он рано облысел и не признавал париков, говорил по-английски с гортанным немецким акцентом, но уже был на хорошем счету у британского правительства, потому что предоставил ему немалые займы, финансируя Пиренейские войны. Это возмущало Джорджа. Как вышло, что иностранец и еврей, вдобавок столь молодой, занимает такое положение и имеет такую власть в христианском обществе?

Ротшильду следовало бы относиться к Джорджу по-дружески, ведь их истории чем-то схожи. Конечно, Джордж не страдал, как немецкие евреи, запертые по ночам в своем квартале, но помнил детство — как общество Корнуолла смотрело на него свысока и обращалось снисходительно, поскольку он внук кузнеца и сын плавильщика. Как и Ротшильд, он создал собственное дело и воплотил стремления честолюбивого отца; и теперь в Корнуолле он почти со всеми на равных. И уж точно никто больше не посмеет говорить с ним снисходительно!

Но это пустяки по сравнению с Ротшильдом, а ведь тот намного моложе и демонстративно отказался от внешнего лоска, который наконец-то приобрел Джордж. Разумеется, у Джорджа нет братьев, могущественных банкиров в большинстве европейских столиц. Видимо, Ротшильд знает, что может позволить себе бесцеремонность.

Джордж принес с собой смелый план расширения водного транспорта в Западной Англии и строительства платных дорог, чтобы открыть путь для дальнейшего развития. Его не особо волновало, заинтересуется ли Ротшильд финансированием такого проекта; ему хотелось начать дискуссию, чтобы плавно подвести к теме Бонапарта и вероятному исходу новой войны, который повлияет на эти проекты.

Какое-то время они притирались друг к другу — умнейший финансист своего времени и провинциальный банкир, чья врожденная кельтская хитрость в области торговли и финансов за годы отточилась до совершенства.

Затем Натан, с тяжелым холодным взглядом, безо всякого достоинства и учтивости резко отказался от плана. Он фыркнул, что это предложение слишком местечкового уровня для него. Ротшильд догадывался, что встреча — лишь предлог, и когда понял, к чему все идет, не выдал свое мнение. Они расстались с показным дружелюбием и уважением, с трудом скрывая противоположные чувства.

Джордж запомнил отказ Ротшильда на случай, если в будущем сможет подложить ему свинью, но ушел не настолько уж недовольным. Он сформулировал вопросы и заранее отрепетировал их таким образом, чтобы даже отказ стал своего рода пропуском к сведениям. Теперь он точно знал, что у Ротшильда гораздо более достоверные данные о Брюсселе, нежели у британского правительства, и каким-то образом новости доходят до него быстрее.

Покинув его кабинет, Джордж пошел на север, держа ухо востро, ведь повсюду сновали карманники и грабители. День стоял теплый и солнечный, на улицах было полно людей, прокладывали себе путь экипажи, возницы щелкали хлыстами; уличные певцы старались перекричать торговцев рыбой, продавцов горячих пирожков с крольчатиной и родниковой воды, шарлатаны расхваливали свои снадобья, а продавцы перочинных ножей старались привлечь внимание трезвоном колокольчиков. В канавах копошились попрошайки, на портшезах несли элегантных дам, менее элегантные выискивали одиноких мужчин. Пыль, грязь, мусор и изредка вонь.

Джордж повернул на улицу Короля Вильгельма и наведался в контору Сэмюэля Роузхилла, который тепло его поприветствовал. Мистер Роузхилл был брокером банка «Уорллеган и Уильямс» и лично Джорджа. Сам он был евреем.

— Роузхилл, тот ваш человек из конторы Ротшильда, насколько на него можно положиться?

— Его сведения оказались полезными, сэр. Могу сказать только это.

Джордж фыркнул и тут же закашлялся, не желая быть похожим на недавно покинутого человека.

— Рынок очень нестабилен, но падает. Нервный, я бы сказал. Вы не могли бы выявить закономерности купли-продажи на основании сказанного вашим другом или понаблюдать за действиями людей, которые заключают сделки в интересах Ротшильдов?

Роузхилл почесал голову под париком.

— То есть, вы хотите узнать, когда Ротшильды покупают, а когда продают? Думаю, да, можно выявить схему. Но не знаю, насколько тут поможет мой друг, сэр. У Натана Ротшильда целый ряд посредников, помимо прямой торговли.

— Ваш друг может знать этих людей.

— Вполне вероятно.

— Вы сумеете в сжатые сроки применить нужную схему? В течение часа, скажем?

— О да. С должным финансированием.

— Я прослежу, чтобы вы получили деньги.

Некоторое время оба помолчали. Затем Роузхилл сказал:

— Я не уверен, что правильно вас понял, сэр. Вы хотите, чтобы я повторял за Ротшильдом? Покупать, когда он покупает? Продавать, когда он продает?

— Да.

— Должен вас предупредить, сэр, что мистер Ротшильд очень изворотлив в таких делах. Знает, что другие биржевики повторяют за ним, и умышленно использует специальную тактику, чтобы сбить их со следа. Я могу высказать мнение?

— Разумеется.

— Частенько мистер Ротшильд сам приходит на биржу. Всегда занимает одно и то же место, как раз справа, если зайти со стороны Корнхилла. Остается там на час или два, иногда чуть дольше. Если понаблюдать, с кем он встречается и что потом делают эти люди, это будет лучшим и самым надежным способом.

Джордж неотрывно смотрел на улицу. И хотя он не хотел иметь ничего общего с Демельзой, но вынужден был признаться, что Лондон после Корнуолла кажется невыносимо шумным.

— Я останусь еще на неделю во «Фландонге». Сообщите мне незамедлительно, если на бирже появятся необычные изменения, связанные с Ротшильдами. Если не вполне уверены, все равно сообщите. Я буду ждать в гостинице и через час смогу уже быть у вас.

VI

Ночью они беседовали. Хотя их постоянно клонило в сон, бдительность не позволяла засыпать надолго. Разговор вели о семьях, пережитых событиях в военное и мирное время, а также о надеждах на будущее. Кохун Грант рассказал, что в его семье одиннадцать человек. Шесть братьев, отец умер рано, сам он пошел в армию с пятнадцати лет; по странной причуде судьбы французскому его учил Жан-Поль Марат, когда нашел временное прибежище в Англии. Теперь Грант изъяснялся на пяти языках и понимал на слух еще три. Он не бывал Западнее Плимута, где служил. Росс рассказал ему о своих заданиях — в 1807 году в Вене с графом Пембруком, когда сопровождал португальскую королевскую семью до Бразилии, чтобы доставить в целости и сохранности, о поездке в Португалию за линию французского фронта, а затем о сражении при Буссако.

— Вам повезло, что вас не поймали. А в этот раз, когда отправили в Верден, то не выпустили на поруки?

— Нет.

— Ясно. Однажды я сбежал. Меня схватили в Испании и переправили во Францию, я нарушил условия освобождения и некоторое время притворялся в Париже американцем, а потом сбежал в Англию. Под предлогом того, что французы нарушили условия моего освобождения и обращались, как с пленником. Я до сих пор об этом не забыл. Само собой, немедленно вернули домой равного по званию французского офицера. Но я рад, что вы смогли сбежать с чистой совестью. — Грант сменил позу. — Луна уже почти скрылась. Пора идти.

Они вновь оседлали лошадей и двинулись в ночь. Грант точно знал, куда идти. Дважды они видели костры и один раз скрылись в кустах, когда мимо прогрохотал эскадрон конной артиллерии. Когда они шли по густонаселенному району, то спешивались и вели лошадей в поводу. Ночь стояла прохладная и безветренная, но несколько грозовых туч скрыли появившиеся звезды.

Примерно час спустя Грант повел их через ручей к заброшенному сараю. Он сложил руки рупором и ухнул как сова. Из темноты появились две фигуры, и все зашли в сарай. Внутри было темно, хоть глаз выколи, и пахло животными. Лошади беспокоились. Один человек что-то быстро сказал Гранту, но Росс ничего не понял, поскольку тот говорил на фламандском.

По мере разговора глаза Росса привыкали к кромешной тьме, и он разглядел стол, скамейку и пару стульев. Он сел на стул, а четвертый человек в этом время наблюдал за ним, затачивая штык.

— Вы что-нибудь поняли? — спросил Грант.

— Ничегошеньки.

— Французские войска пересекли границу час назад и движутся в сторону пруссаков в Шарлеруа. Этого мы и ждали. Веллингтон всегда подозревал, что они нападут именно таким способом, но он готовился и к окружению, если французы попытаются отрезать британские войска от моря. Если только это не отвлекающий маневр, точно мы узнаем на рассвете, когда получим еще одно сообщение, а если так, это значит, что Бонапарт хочет сначала разбить пруссаков, а потом переключится на англичан.

— Что именно мы узнаем на рассвете?

— Явится ли лично Бонапарт. Также отмечается повышенная активность вокруг Монса, но это похоже на отвлекающий маневр. Если мы удостоверимся, что продвижение в Шарлеруа — главная цель, тогда Веллингтон начнет вывод войск из Лилля, Конде и Валансьена. — Грант потер узкий подбородок. — Он полагается на мои сведения.

— Герцог?

— Он самый. Как глава разведки, я несу ответственность за вовремя переданные сведения, чтобы он двинулся в нужном направлении. Сам я не пойду, поскольку у меня есть надежный посыльный. Пойдет Андре. Но завтра мне понадобится второй посыльный. А люди нужны мне здесь. Если вы готовы, я пошлю вас с другим сообщением. Предположительно через день.

VII

К одиннадцати утра французская императорская гвардия вытеснила пруссаков из Шарлеруа. Наполеон сидел на стуле возле гостиницы «Бельвью» и наблюдал, как его войска занимают город. Днем французы нанесли сокрушительный удар по пруссакам в Линьи, маршал Блюхер упал с лошади и потерял сознание, когда на него натолкнулись французские кирасиры, преследуя немцев, отступающих к Вавру. Немцы потеряли шестнадцать тысяч человек и двадцать пять пушек.

Удовлетворенный, что сокрушил одного противника, Наполеон перевел все внимание и силы на другого.

Глава одиннадцатая

I

На первом этаже большого арендованного особняка на улице Бланшизри в Брюсселе герцогиня Ричмондская устраивала грандиозный бал, вероятно, самый блистательный в этом блистательном сезоне. Там присутствовали все важные персоны, но за два дня до события Джереми вернул с таким трудом добытые приглашения.

— Ты не возражаешь, любимая? — спросил он. — После нашего приезда мы побывали уже на стольких балах. Завтра я буду в отъезде и в четверг хотел бы провести с тобой тихий вечер. Только ужин, любовь и сон.

Кьюби озадаченно посмотрела на него.

— Мне бы хотелось пойти, но я предпочту побыть с тобой, если тебе так хочется.

— Мне так хочется. В следующие несколько недель я буду чаще отсутствовать, так что хочу насладиться обществом моей прекрасной жены.

— Думаешь, скоро будет сражение?

— Не уверен. Французы имеют преимущество, а мы не видим их карты.

И потому вечер пятнадцатого числа они провели вдвоем в ресторанчике, где отмечали день рождения Кьюби. Они дошли туда от своей квартиры пешком. В этот теплый вечер по улицам Брюсселя гуляло много людей. Несомненно, у особняка герцогини Ричмондской собралась большая толпа, чтобы посмотреть на прибытие гостей.

Были на улице и солдаты: туда-сюда цокала кавалерия, маршировали взводы пехоты. По большей части они отправлялись на юг.

Они заказали отличные блюда, в основном те же, что и в марте, поболтали о том, о сем, с теплотой глядя друг на друга и иногда касаясь руками.

— Теперь ты уверен больше, чем во вторник?

— Насчет чего?

— Насчет Бонапарта.

— О да. Он перешел границу вчера ночью или рано утром. Уже была пара стычек.

— Далеко отсюда?

— Миль двадцать.

— Двадцать миль!

— Ох, не беспокойся, их отбросили. Это сделали не наши ребята, вроде бы брауншвейгцы или голландцы. Но французы отступили. Похоже, они проверяют наши позиции в разных местах, прежде чем предпримут что-либо серьезное.

— Джереми, мне что-то страшно.

— Прошу тебя, не бойся! Иногда бывает много шума и дыма, но никаких серьезных ранений. Ты же знаешь, вчера я муштровал своих ребят. Я — и муштровал! Но старые армейские ружья уж больно громоздкие. Они производят страшный грохот и много дыма, но чудовищно неточные. Обычно солдат стреляет слишком высоко, иначе его оглушит, к тому же отворачивается, и пуля уходит куда-то в воздух. Но если отругать солдата, он слишком сильно опустит дуло, и пуля выкатится еще до выстрела!

— Это меня не особо утешает, — сказала Кьюби.

— Тогда выпей чуть больше вина и расскажи о себе. Наш ребенок жив и толкается?

— Только начинает. Не будь слишком нетерпелив, мой мальчик. Время придет только в декабре.

— И кого ты хочешь?

— В смысле, мальчика или девочку? Мне всё равно. Возможно, мальчика. А ты?

— Лучше девочку.

Они засмеялись.

— К Рождеству, — сказал Джереми. — Вот думаю, как ее назвать? Или его. Ноэль? И где к тому времени мы будем жить?

— Не в Брюсселе!

— Да. Недавно я думал, что война затянется, как предыдущая. Но сейчас мне кажется, что всё решится одним ударом, всего за месяц! Я не сделаю карьеру в армии, как мой кузен. И всё же немного странно...

— Что?

— Говорят, Джеффри Чарльз в детстве был неженкой и избалованным ребенком. Я сильно удивился, когда он так прикипел к армии. Что до меня, то хотя обстоятельства были совсем другие, но меня тоже воспитывали мягко, я и в мыслях не держал вступить в армию, но вот я здесь, и признаюсь, мне это нравится куда больше, чем я ожидал!

В этот вечер Кьюби была в бледно-лиловом шелковом платье, собранном на талии серебряным шнуром. Джереми попросил ее надеть именно это платье, потому что оно напоминало то, которое она носила в их первую встречу, когда спасла его от таможенников.

— Разумеется, после окончания войны меня уже не будут повышать так быстро, — добавил он. — Я поражен, что получил звание, не покупая его и не имея никаких влиятельных знакомых! Все это лишь благодаря редкостному смятению после побега Бонапарта и гибели офицеров, способных командовать вновь сформированными ротами и полками.

— Надо понимать, ты не желаешь признавать, что это хоть в малейшей степени заслуга твоих талантов. Ну прекрати, подобная скромность просто смешна.

Джереми посмотрел на Кьюби, заглянув в блестящие карие глаза под черными бровями. Она слегка выпятила губы, чей вкус он так хорошо знал, темно-розовые на коже цвета меда.

— Джереми, я никогда тебя не спрашивала. Ты вступил в армию из-за меня?

Он отвел взгляд.

— Очень тяжело разобраться в моих тогдашних чувствах.

Кьюби подождала, не скажет ли он чего еще, а потом добавила:

— Думаю, твоя сестра меня в этом винит.

— Кто, Клоуэнс? Когда ты с ней виделась?

— Изабелла-Роуз как-то обмолвилась. Но на приеме у Джеффри Чарльза Клоуэнс вела себя недружелюбно. Может, она просто винит меня в том, что я причинила тебе страдания.

— И она права. — Джереми похлопал ее по руке, а потом погладил щеку. — Но мы это изменим. Ей просто нужно с тобой встретиться и узнать тебя получше. Вспомни мою матушку.

— Твоя матушка — мудрейшая женщина. И добрейшая. Я знала, что мы поймем друг друга, как только увидела ее на том приеме. Клоуэнс больше похожа на твоего отца, ее труднее смягчить.

— Я вовсе не считаю отца таким твердокаменным! Когда ты узнаешь его получше, ты тоже это поймешь. Но кстати, о твердокаменных. Как насчет твоего брата и матушки? Как думаешь, нас когда-нибудь примут в Каэрхейсе?

— Разумеется! Ни секунды не сомневаюсь. Знаешь, если забыть об их гордыне, то они милейшие люди! Но скажу тебе кое-что еще. Даже если бы представилась такая возможность, мне не хотелось бы жить в Каэрхейсе. После замужества тот образ жизни кажется совершенно для меня неподходящим. Там было много хорошего, множество приятных моментов, но слишком много ограничений и ограниченности и в мыслях, и в поведении, я не хочу к этому возвращаться. Только в декабре я стала свободной!

— Связанной со мной, — сказал Джереми.

— Связанной с тобой! Где мы будем жить? Мне бы хотелось поселиться в Корнуолле.

— Да. Что бы ни говорил Голдсуорти Герни, я уверен, что и в Корнуолле у меня будет достаточно возможностей.

— Пар? Самоходный экипаж?

— Что ж, для начала я надеюсь, что буду зарабатывать на жизнь доходами с Уил-Лежер, а может быть, попробую что-нибудь новое на Уил-Грейс. Я подумывал о небольшом доме, принадлежащем отцу, его называют сторожкой. Там жил Дуайт Энис, когда только приехал. Потом дом пустовал несколько лет и пришел в негодность. Там собирались поселиться Стивен Каррингтон и Клоуэнс, и Стивен потратил немало времени и кое-какие деньги, чтобы привести его в порядок. Потом они разорвали помолвку, а когда у них все наладилось, поженились и уехали в Пенрин, так что в доме так никто и не поселился. Мы могли бы там пожить некоторое время.

— Было бы чудесно. Что такое?

— Что? — его лицо прояснилось. — Ничего, любимая. Просто мысль промелькнула.

Кьюби ждала объяснений, но их не последовало. Да и как Джереми мог бы объяснить, ведь он вспомнил о том, что в сторожке они хранили награбленное, пока не перенесли все в пещеру на Лестнице Келлоу.

— И у нас должна быть лодка, — сказал Джереми, сделав над собой усилие. — Ты любишь рыбалку?

— Никогда не пробовала, но я люблю рыбу.

— Любишь есть? Или ты против того, чтобы её ловить?

— Нет, я не такая уж неженка.

Он улыбнулся.

— Временами мне кажется, что мужчины даже более чувствительны в этом, чем женщины. Я, кстати, никогда особо не любил охоту. Мне совершенно не жаль лис, да и кто бы стал их жалеть, увидев, что они творят в курятнике — растерзанные куры, убитые даже не для еды, а для удовольствия. Но всё же в конце облавы я не могу заставить себя радоваться, глядя как её рвут на части двадцать собак. А Клоуэнс очень любит охоту, и думаю, что Изабелла-Роуз тоже полюбит, когда ей разрешат охотиться.

— Клеменс любит охоту, как и я, — сказала Кьюби, — а никто не любит животных так сильно, как Клеменс.

— С тех пор, как я поступил на службу в армию, — сказал Джереми, — я всё меньше уверен в том, что лошадей стоит использовать в бою. Я видел всего трёх убитых лошадей, но мне и этого хватило. И впрямь, желание освободить их от тягот военной службы стало второй причиной, по которой мне хочется создать самоходный экипаж. Даже после трех лет службы в почтовых перевозках лошадь годится только для живодёрни. — Он глотнул вина и посмотрел на его цвет в пламени свечи. — И всё же иногда меня гложет одна мысль...

— Какая?

— Если самоходные экипажи распространятся, мы, возможно, вообще лишимся лошадей. Худшая участь и для них, и для нас. — Он достал часы. — Может, пойдём домой?

— Как хочешь. А разве ещё не слишком рано?

Джереми взял её за мизинец.

— Я думаю, если ты согласна, то уже не слишком рано.

II

Они молча лежали в постели, дневной свет на высоком июньском небе почти потух, и тут кто-то постучал в дверь. Джереми зажёг свечу, набросил халат и пошёл к двери.

После тихого разговора он вернулся.

— Это мой ординарец, мне нужно идти. Можешь прочитать записку.

Кьюби взяла листок.

«Роте капитана Полдарка проследовать к Брен-ле-Конту и встретиться там с майором Картаретом, который укажет место для бивуака на ночь.

Генерал-квартирмейстер Уильям де Ланси».

— Дорогой, — произнесла она.

— Да, милая. Мне нужно идти. Мы всё равно не попали бы на бал. Военные обладают необъяснимой способностью портить все удовольствие в самое неподходящее время.

Кьюби попыталась удержать внезапно брызнувшие слёзы.

— Вернись к воскресенью, — беспечно сказала она, — позовём гостей на обед.

— Разумеется! Я скажу старине Бони. И правда, дорогая, ты останешься в Брюсселе, как примерная жена, и не думаю, что тебе стоит волноваться о французах. Но если... если вдруг что-то пойдет не так, без колебаний обращайся к мистеру и миссис Тернер или Криви в Антверпене. Ты отвечаешь не только за себя, но и за нашего малыша. Если понадобится, увези его за море, а я догоню тебя позже.

— Я буду себя беречь, если и ты сделаешь то же самое.

— В детстве я дразнил Клоуэнс, и она злилась и кидалась в меня камнями. С тех пор я отлично научился уворачиваться от снарядов.

Он начал одеваться. Снаружи раздавались трели флейт и горнов. В наступающих сумерках звук казался меланхоличным.

— Сандерс тебя ждет?

— Да. И несомненно зевает. На марше будет много сонных солдат.

Кьюби наблюдала за ним, ее глаза выглядели темнее обычного, а сердце сжали холодные тиски страха.

— Интересно, чем сейчас занят отец, — сказал Джереми. — Вот он — настоящий военный по характеру, не то что я. Но он будет страшно раздражен, сидя в Вердене, если узнает, что предстоит сражение за Брюссель.

Кьюби начала одеваться.

— Что ты делаешь?

— Ох, спать ещё слишком рано. Я провожу тебя, потом разведу огонь и сварю немного кофе.

Джереми посмотрел на луну.

— Отличная погода для сражения.

Когда, наконец, он был готов и Кьюби убедилась, что он ничего не забыл, Джереми обнял ее и поцеловал — сначала в лоб, потом в кончик носа и в губы. После бурной любви всего час назад поцелуй был воздушным и невинным.

— До свидания, Кьюби.

— До свидания, паренек. Возвращайся поскорей.

— А как же. Как раз к обеду. Попрошу ускорить наступление.

III

Андре не появился на рассвете, он пришел, только когда с горячих душных небес уже полыхало солнце — высокий неряшливый мужчина, напомнивший Россу торговца, подкинувшего его, когда сломался дилижанс на обратном пути из Осера.

Он почти полчаса разговаривал с Кохуном Грантом, а потом Грант сел за стол и написал записку, которую бельгиец забрал.

Затем он обратился к Россу:

— Вероятной угрозы на дороге в Монс больше нет. Бонапарт с войсками пробил брешь в обороне Шарлеруа, и пруссаки отступили. Может, Веллингтон успеет перегруппировать войска — если послание дойдет к вечеру, у него появится двадцать четыре часа. Андре помчится в Брюссель во весь опор, чтобы доставить его вовремя.

— А вы?

— Я поеду в Намюр, у меня там два друга-роялиста. Они поддерживают контакт с одним из генералов Наполеона. Добытые сведения я прошу вас доставить в штаб Веллингтона, где бы он ни был к этому моменту. Это опасная миссия, но именно этого вы и хотели.

— Вы поедете в Намюр днём?

— Это три часа в одну сторону. Французской армии сейчас есть чем заняться. Но если меня схватят, то я не вернусь, и вы об этом узнаете. В таком случае позаботьтесь о себе. Марсель или Жюль будут под рукой. Здесь есть еда, можете взять ее с собой. До темноты вам приведут хорошую лошадь.

— Когда я пойму, что вы уже не вернётесь?

— Дайте мне время до захода луны.

— Не по нраву мне такое длительное бездействие, — сказал Росс, — я могу помочь чем-то здесь или в окрестностях?

— Насколько хорошо вы говорите по-французски? С явным акцентом, не правда ли? Вы окажете больше помощи, ничего не предпринимая. Полежите. Поспите. Скоро вам будет чем заняться.

IV

Погода стояла жаркая и душная, время едва тянулось. Марсель и Жюль вскоре оставили Росса наедине с лошадью. Почти всё время он проводил в амбаре. Крыша частично обвалилось, и через дыры в потолке солнечные лучи попадали на пол, основательно заросший сорняками, которые с удовольствием их принимали. Лошадь щипала траву в углу. Дважды сквозь приоткрытую дверь Россу чудилась отдаленная канонада.

Он не знал, в Лондоне ли еще Демельза. Росс получил от нее только одно письмо, на тот момент она решила поселиться в его прежних комнатах и намеревалась задержаться на несколько недель. Сейчас она наверняка в Корнуолле, вместе с отважной миссис Кемп, не по годам развитой Беллой и невозмутимым Гарри. Вот Джереми — это другой вопрос. Ему придется сражаться. В армии он отслужил уже ровно год, но еще не участвовал в сражении. Как неопытный прапорщик, он может остаться в резерве. Основное бремя несут на себе бравые ветераны Пиренейских войн.

Грант сообщил, что Веллингтону катастрофически не хватает опытных вояк; максимум десять тысяч — его прежние солдаты, изгнавшие французов из Испании. В наспех собранной армии очень много неопытных юнцов-англичан. Для Джереми все зависит от везения. Не подобает кормить себя ложными надеждами. Одно успокаивает, что до женитьбы Джеффри Чарльз пережил практически все самые жестокие сражения в ходе Пиренейских войн, благополучно ушел в отставку на половинное жалованье. Боже, а если Бонапарт победит в сражении? Бельгия отойдет ему, Союз против него распадется, Австрия во избежание краха вновь посадит на трон императрицу и их сына, даже Испанию снова могут завоевать. Хватит ли Англии еще на одну войну?

Хватит ли ей сил решить даже внутренние проблемы? По прочтении двух полученных экземпляров «Таймс» Росс тут же вспомнил жаркие споры в Палате по поводу билля о зерне. Его место там, чтобы выразить гневный протест, а не служить мелкой пешкой в международной игре.

А другое его дитя, Клоуэнс, благополучно живет в Пенрине. Как Росс ни старался, но так и не смог заставить себя полюбить зятя. Было что-то наигранное в кипучей энергии и бодрости Стивена; тот был настолько откровенным и общительным, что никто и не пытался узнать его получше. Но Клоуэнс знала, скорее всего, она знала его лучше всех, умела отличать подлинную откровенность от слегка нарочитой. Само собой, физическое влечение влияет на женское восприятие, но все же Клоуэнс прямолинейна и честна, вряд ли бы она вышла замуж за кого-то недостойного.

Слишком много ожиданий. Ведь это естественно, что тесть и зять питают друг к другу легкую неприязнь. А что тогда он испытывает к невестке? В прошлом году ее помолвка с Валентином Уорлегганом разбила Джереми сердце, и Росс чуть ли не возненавидел девчонку и весь жалкий род Тревэнионов. Когда помолвку разорвали — не она, а Валентин! — именно он, Росс, посоветовал Джереми отправиться в замок Каэрхейс и каким-нибудь образом забрать девчонку; схватить и увезти, заставить глупую и нерешительную девицу принять решение. Джереми его послушал — и вот блестящий результат. Но тем не менее, Росс испытывал по отношению к невестке противоречивые чувства.

По крайней мере, она покорила Демельзу. Та писала, с какой добротой Кьюби отнеслась к ней в Брюсселе. И она ждет ребенка. Что ж, наверное, уже пора ему стать дедом!

Он ненадолго заснул.

День клонился к закату. Росс перевернулся на соломе и сел, заметив в дверях человека.

Когда тот вышел на свет уходящего солнца, Росс понял, что это Андре. Он придерживал раненую руку, откуда текла кровь.

Андре вошел, бухнулся на стул и произнес что-то непонятное.

— Вы говорите по-французски? — спросил Росс, поднявшись с соломы.

— Где полковник Грант?

— Поехал в Намюр. Скоро вернется. Вы ранены?

— Ерунда. Всего лишь царапина от пули. Везде стреляют и просто повезет, если не схлопочешь пару штук, хоть они и предназначены для другого. У вас есть вода?

Росс протянул ему фляжку. Там оставалось немного, и Андре допил остатки.

— Вы успели доставить послание? А теперь возвращаетесь обратно?

Андре искоса посмотрел на него.

— Скоро вернется полковник Грант?

— Скоро. Ждать осталось немного. Давайте осмотрю вашу рану.

Рукав все равно был порван. Чуть отодвинув ткань, Росс заметил, как кровь сочится из ужасной раны выше локтя.

— Поблизости есть вода? — спросил Росс.

— Ручей. Поверните налево за сараем. Но не беспокойтесь. Сегодня я видал раненых и похуже.

Росс вернулся с полной фляжкой и увидел, что Андре привалился к стулу с закрытыми глазами. Когда Росс промыл рану и туго перевязал ее, тот очнулся.

— Я ранен не смертельно, — объяснил Андре. — Но потерял много крови. Похоже, потерял сознание.

Росс поднес ему вина. Андре отпил глоток, в глазах появился блеск.

— Приведите мою лошадь, иначе ее заметят.

Росс выполнил просьбу и расседлал взмыленное животное. Вернулся к Андре. Тот тяжело дышал и снова прикрыл глаза. Росс постоял рядом пару минут, затем опустился на стул и доел оставшийся хлеб с колбасой.

— Месье, — позвал его Андре.

Росс подошел ближе.

— Месье, если полковник Грант задержится надолго, а я потеряю сознание, или если полковник Грант не вернется, я должен сообщить, что не доставил послание.

— Как это? Вас ранили, и поэтому вы не справились с заданием?

— Не в этом дело. — Андре перевел дыхание. — Я дошел до позиций англичан, и меня арестовал... кавалерийский патруль. Меня опознали, и я рассказал... о важном послании для главнокомандующего. Они немедленно доставили... меня к командиру бригады, генералу Дорнбергу, который... сам открыл письмо. После этого он продержал меня несколько часов... а потом вернул послание со словами, что полковник Грант... ошибся в заключениях — главный удар точно придется на Монс.

Росс снова поднес чашку с вином и дал Андре отпить. Тут послышались шаги, и Росс тотчас обернулся, понимая, что под рукой есть только нож. Но даже в полумраке он различил твердую выправку Гранта.

Грант встал перед Андре. Тот попытался сесть.

— Месье полковник...

— Я все слышал, — перебил Грант. — Где послание?

Андре указал на внутренний карман сюртука. Росс залез туда и вытащил письмо со сломанной печатью.

Грант взял письмо двумя пальцами.

— Дорнберг! Да чтоб его! Скорее его пощадит сам дьявол, но только не я!

— Дорнберг? — спросил Росс. — Пруссак?

— Из Ганновера! Как наша королевская семья! Генерал-майор сэр Уильям Дорнберг командует первым и вторым легкими драгунскими полками королевского германского легиона. Нашими самыми лучшими войсками! Два года назад он сражался за Наполеона, а потом перешел на другую сторону! Все это попахивает предательством... — Грант ударил кулаком о ладонь, расхаживая по сараю. — Но больше похоже на вопиющую некомпетентность. Веллингтон ошибочно, как я считаю, возложил на этого глупца ответственность за передачу в Брюссель рапортов различных агентов. Тот превысил полномочия, лично оценивая полезность рапорта! Боже мой, это могло бы изменить ход сражения! Его надо отдать под трибунал и расстрелять! — Грант обернулся к раненому бельгийцу. — Как по-вашему, генерал Дорнберг случайно не передал собственное послание?

— Не знаю, полковник. Но судя по выражению его лица, мне показалось, он считает ваш рапорт лишь доказательством того, что эта атака лишь... уловка.

Грант вполголоса выругался. Росс заметил, как его жилистая фигура дрожит от гнева.

— Где Марсель и Жюль? Они должны привести лошадь для капитана Полдарка.

— Передали, что появятся после захода солнца, полковник. Должны вот-вот появиться...

— Я сам отвезу рапорт, — сказал Грант. — Поздновато, но может, и пригодится. Андре, каким путем ты добирался?

— Через Фонтен-л'Эвек, а потом на север. Я старался... избегать скоплений войск.

— Я нарвусь на неприятности, если поеду через Госселье и Фран?

— Там слишком много войск. Наверное, ночью пробраться можно.

— Чертова луна почти взошла. — Грант открыл сумку и вынул оттуда хлеб, вареную курицу и персики. — Поешьте чего-нибудь, Полдарк. Наверняка весь день просидели на скудном пайке.

— Давайте я доставлю письмо, — предложил Росс.

Грант задумался и покачал головой.

— Нет. Затея неплохая, но поеду я сам. Я не успокоюсь, пока лично не передам его в руки герцогу. Может, лучше было бы отправиться утром, но здесь у меня еще много дел, и я все-таки надеюсь, что один бездарный дурак не поставит все под угрозу.

— У меня только одна отдохнувшая лошадь, — сказал Росс.

Грант еще раз пожал ему руку.

— Сожалею, Полдарк, но я ее заберу. Если дадите моей кобыле или коню Андре отдохнуть до утра, то можете их взять. Великолепные животные. Завтра ночью последуете за мной или к побережью.

— Сожалею, Грант, — в свою очередь повторил Росс. — Вы почти достигли цели, и неудобным довеском я не буду. В вашей власти забрать мою лошадь, и я не вправе вас останавливать. Лошади снаружи уставшие, но моя жалкая лошаденка, на которой я сюда добрался, целый день набиралась сил. Я могу поехать на ней.

Грант оторвал куриную ножку и стал жевать. Потом кивнул.

— Так тому и быть. Господи, если уж вы так хотите, берите письмо. Вы ведь сами предложили, верно? Письмо мне не нужно. Я либо доложу Веллингтону лично, либо никак. Поскачу на самой быстрой лошади, но если удача от меня отвернется, если меня схватят или убьют, вы доставите ему послание, так что мы оба будем полезны.

— Благодарю вас, — отозвался Росс.

— Тише, — забеспокоился Андре. — Это Марсель. Узнаю его походку.

Глава двенадцатая

I

После недавнего повышения по службе Джереми еще не знал многих солдат в своей роте.

Около сорока бывалых солдат, участников Пиренейских войн, и среди них сержант-квартирмейстер Эванс — грубый и крепкий валлиец по прозвищу Кряк Эванс, потому что вышагивал с важным видом, как утка. Джереми чувствовал себя как на судебном процессе — такие люди, пусть неотесанные и малограмотные, знают о войне куда больше него. Основную часть составляли новобранцы, деревенские парни, уголовники, браконьеры, должники — все, кто поступили на военную службу по собственной воле или были завербованы обманом, чье мировоззрение ограничивалось убеждением, что жизнь штука поганая, тяжелая и недолгая. Вместе с Джереми в эту роту перевели Джона Петерса, сына фермера из Уилтшира, все еще прапорщика, и ординарца Джона Сандерса, который служил у него полгода. Еще двух лейтенантов звали Бэйтс и Андервуд. Бэйтса из Линкольншира он знал по клубу «До сорока». С Андервудом не был знаком.

Брен-ле-Конт — славная деревушка, но ко времени прибытия туда Джереми и его роты, всюду сновали ганноверские войска и телеги с продовольствием, чуть ли не с боем прокладывая себе путь. По другую сторону вверх по холму закатывали пушки; гусары и драгуны путались друг у друга под ногами, глядя на всю эту неразбериху. Джереми понял, что вряд ли найдет майора Картарета, чтобы доложить о прибытии.

Весь путь Джереми проделал на неуклюжей, но надежной пегой лошади по кличке Санта, купленной еще в декабре в Виллемстаде. Ехать верхом — обычное дело для офицеров пехоты; но солдат вымотал долгий поход по жаре под тяжестью ранца, ружья со штыком и ста двадцати патронов. Британские солдаты по своему обыкновению заметно оживлялись, заслышав перестрелку. Вскоре, ко всеобщему удивлению, появился стройный и щеголеватый майор Картарет. Подозвав к себе Джереми, он объяснил, что им надо в Нивель. Там, похоже, началось сражение, это примерно в четырех милях.

Они добрались до городишка Нивель. За его пределами на фоне цветущей природы шло сражение, над рожью и пшеницей грохотали пушки и залпы из ружей, небо потемнело от дыма, тут и там сновали солдаты, раненые ковыляли обратно в город. Но это не мешало местным жителям стоять на пороге или у распахнутых окон и таращиться во все глаза, прижавшись друг к другу от страха, или наоборот, радостно приветствовать стрельбу, как будто фейерверк. Широкая поляна в обрамлении деревьев на краю города служила полевым госпиталем для раненых. Те лежали повсюду, мертвые вместе с умирающими, их успокаивали и утешали два священника и несколько элегантных дам, а раненые оказывали посильную помощь друг другу — один, с раной в ступне, на корточках перевязывал оторванную руку другому, большинство побелело от потери крови, кто-то кричал, многих пугала мысль умереть без медицинской помощи.

Джереми все еще было не по себе от вида крови, но он неуклонно вел роту вперед. Внезапно вдалеке появились солдаты. Некоторые были ранены, но большинство просто поддалось всеобщему порыву сбежать. Это оказался бельгийский полк, и солдаты кричали роте Джереми по-французски: «Все потеряно! Англичане отступают! Всему конец!» Через десять минут они промчались мимо, дорога впереди зловеще опустела. Временами тишину нарушало пролетающее над головой ядро и треск ружей.

Отдав приказ, майор Картарет ускакал прочь и больше его не видели. Когда осталась позади еще миля, солнце уже клонилось к закату, искоса глядя на пышные деревья. Позади по мостовой грохотали колеса экипажа, он нагнал их и проехал мимо. В экипаже сидел только офицер гвардии в расстегнутом мундире и с табакеркой в руке. Он не взглянул ни на марширующую роту солдат, ни на офицеров верхом на лошадях. Наверное, спешил на сражение с французами.

Увидев его, усталые солдаты взбодрились, а Джереми собрался с духом, чтобы довести роту до очередной деревушки, где в пивнушку немалого размера набились солдаты всех мастей. Через отрытые окна был виден переполненный зал, все говорили, спорили, курили и пили, и даже снаружи, среди усталых лошадей, пили, ели и отдыхали.

Когда пивнушка скрылась из вида, Джереми сделал привал. С конца колонны притащились две повозки с припасами, раздали пайки. Пора дать людям передохнуть, давно пора. Сегодня они немало прошли, но Джереми не отдал четких приказов, поскольку не представлял, что делать дальше. За холмом еще шла перестрелка. Задерживаться не стоило, потому что они открыты с обоих флангов, а естественного укрытия поблизости не наблюдалось. Да и вдобавок не было ручейка, чтобы люди набрали воды — он остался в миле позади. Джереми не хотел углубиться слишком далеко и наткнуться на французов.

Гвардеец в кабриолете явно не разделял подобных опасений.

Подошел Джон Петерс и присел рядом на корточки.

— Разрешите обратиться, сэр, — с улыбкой заговорил он.

— Лишь бы не с глупостью, Джон. Знаю, ты хочешь обратно в Брюссель к Марите.

— Эта жратва уж точно не сравнится с «Прекрасной эпохой».

— О чем говорят ребята? — спросил Джереми. — Что надо было заскочить в пивнушку?

— Могу лишь сообщить, что парочка точно таращилась в ту сторону. Но в целом сегодня мы много прошли, и солдатам хотелось бы взглянуть на сражение, пока не настала ночь. Задача не из легких, Джереми, не по душе им было смотреть, как драпают другие.

— Скоро стемнеет, — заметил Джереми, щурясь на последние отблески солнца. — Что ж, дам им еще пятнадцать минут, а затем выдвигаемся.

Через пятнадцать минут из-за холма, где происходило сражение, прискакал всадник. Он остановился рядом с Джереми, но не спешился.

— Здесь недалеко прямо-таки адская заварушка, местечко называется Катр-Бра. Герцог Брауншвейгский тяжело ранен, и многие его люди бросились наутек, чтобы спасти шкуру. Но мы все равно отогнали французишек!

Звание или полк одинокого всадника понять было невозможно — он был в ярко-синем бархатном сюртуке и белых панталонах, на ногах бальные туфли. Скорее всего, не успел переодеться после бала у герцогини Ричмондской. Его лошадь смертельно устала и опустила голову.

— Полдарк, — представился Джереми. — Капитан 52-го Оксфордширского полка. Командир — майор Картарет, но я видел его час назад.

— Лонгланд, — ответил молодой человек. — Адъютант герцога. Сейчас бой почти затих, но все равно там творится черт знает что. Сомневаюсь, что ночью будут сражаться. Если ваш майор не появится, идите в Катр-Бра, это на перекрестке, мимо точно не пройдете, а там в любом удобном месте можете встать лагерем. Главное веселье начнется утром, от этого зависит все, — он мягко потянул за узду, чтобы лошадь подняла голову, и поехал своей дорогой.

II

И они пошли на поле боя. На перекрёстке сгрудилось несколько домов, и среди них ещё шло сражение. Жаркий вечерний воздух наполняли разные звуки — вопли раненых, пение горна, ржание лошадей, треск ружей, свист пуль над головой, дальние орудийные раскаты и взрывы снарядов. Из густого леса вдалеке поднимались гигантские клубы дыма, в небе кружились испуганные птицы. Обогнув лес, чтобы приблизиться к перекрестку, они наткнулись на скрытые в высокой траве тела. У фермы передвигались солдаты, но вроде бы не вражеские. Внезапно по полю галопом пронеслась кавалерия, около сотни всадников, они скрылись в другом лесу.

Джереми объявил привал, а сам поехал дальше. Темнело, луна ещё не появилась, казалось, здесь никого нет, однако, подъехав к перекрестку, он увидел следы произошедшей здесь бойни. Всюду груды мертвых лошадей и солдат. Постройки на ферме взорваны снарядом. Раненые лежали там, где упали, или там, куда смогли доползти. Внезапно из двери дома появился кавалерийский офицер, отвязал лошадь и начал отдавать приказы. Приблизившись, Джереми распознал в нём генерал-майора. Джереми подождал, пока он повернётся, отдал честь и представился.

— Полдарк? — спросил генерал-майор. — Из Корнуолла? Хоть что-то наскребли. Вы только что прибыли? Да, напоите лошадей и людей, здесь во дворе есть колодец, хотя придётся подождать своей очереди. Располагайтесь, где захотите, не думаю, что будет ночная атака, но всё равно выставьте часовых.

В итоге лошадей решили напоить позже и поели сами, достав провизию из фургонов или котомок. Они расположились прямо на траве, рядом с другими отрядами, и вскоре уставшие солдаты уснули. Перед сном Джереми слушал бормотание и шепот голосов вокруг и думал о том, до чего же ситуация нелепа. Вот мы здесь, разлеглись в теплой туманной ночи прямо на поле боя, в котором не принимали участия. Не сделали ни единого выстрела.

Совсем рядом лежат мертвецы, много раненых и умирающих. Хирурги и санитары трудятся без устали, их катастрофически не хватает. Приличный человек помог бы им справиться. У колодца Джереми слышал, как горцы Гордона столкнулись нос к носу с французской пехотой самого маршала Нея, и каждая сторона не желала сдаваться, пока ближе к ночи французы не отступили. Приличный человек встал бы и помог павшим. Но сейчас этот приличный человек, хотя пока и не участвовал в бою, а в его роте только один раненый, все же настолько выбился из сил за полтора дня пути и напряжения новой должности, что стоило его голове коснуться росистой травы, как он подумал о Кьюби и мгновенно провалился в сон.

III

В шесть утра, когда тяжелые тучи скрыли восходящее солнце, группа старших офицеров завтракала в хибаре на перекрестке чуть южнее Женапа в ожидании новостей о пруссаках. На длинном столе с белой скатертью поблескивало серебро, витал запах бекона и кофе, а карты лежали среди початых бутылок шампанского и посуды. В центре стола сидел герцог Веллингтон, остальные офицеры сгрудились рядом, а во дворе тоже толпился народ.

Свита герцога возросла до сорока человек, включая восемь адъютантов и несколько старших офицеров: полковника Огастеса Фрейзера, командира артиллерии, полковника сэра Уильяма де Ланси, начальника штаба в американской кампании, а также лорда Фицроя Сомерсета. К ним примыкали барон Карл фон Мюффлинг, прусский связной, граф Карло Поццо, представитель России, барон Винсент из Австрии, генерал Мигель де Алава, старинный друг Веллингтона из Испании и с полдюжины английской знати, готовых при необходимости к сражению, но не входящих ни в какое подразделение. Они собрались здесь ради того, чтобы увидеть сражение, но были слишком влиятельны в Англии, чтобы можно было от них отделаться.

К группе подошел молодой офицер штаба и шепнул что-то главнокомандующему.

Веллингтон кивнул.

— Пригласи его.

Прихрамывая, вошел худой высокий человек средних лет в потрепанной одежде.

— Сэр Росс, — воскликнул Веллингтон. — Так значит, вы благополучно прибыли!

— Полдарк! — лорд Фицрой Сомерсет вскочил со стула и пожал ему руку. — Отрадно вас видеть. Добро пожаловать!

— Благодарю, — улыбнулся Росс и уже без улыбки добавил: — Ваша светлость.

— Мы вас ждали, — продолжил герцог. — Наверное, вы уже догадались, что полковник Грант вас опередил.

— Рад это слышать, сэр.

— Но всего на несколько часов. Если быть точным, на шесть. Он прибыл в полночь со сведениями, которые я мог бы передать бригаде пехоты на сутки ранее. Теперь же слишком поздно.

— Слишком поздно, сэр?

— Слишком поздно выбирать подходящее место перед рекой Самбра. Придется сражаться прямо здесь, среди полей ржи.

— Полковник Грант... Он не ранен? — спросил Росс.

— Он прекрасно себя чувствует, не считая обоюдного огорчения, что послание не достигло адресата.

— Значит, это уже не пригодится, сэр, — Росс вытащил из-за пояса письмо и положил на стол.

Фицрой Сомерсет стоял у края наспех сооруженного навеса.

— Грант сообщил, что в вашем распоряжении только паршивая лошаденка. Если там стоит ваша лошадь, то она весьма неплоха!

Росс стиснул зубы.

— Мою лошадь вчера убила шальная пуля. Я обнаружил эту без седока около Франа. Похоже, лошадь принадлежала французскому кавалерийскому офицеру Пеле, которым командовал генерал Келлерман.

— Вы что-нибудь ели? — спросил Веллингтон.

— Со вчерашнего дня — ничего.

— Тогда садитесь. Андерс приготовит вам яичницу.

— Благодарю, сэр.

Росс отряхнул одежду и сел на предложенный стул. Только сейчас он понял, как сильно устал. Во время разговора за едой он сделал вывод, что Веллингтон ожидает возвращения полковника Гордона, посланного с эскадроном 10-го гусарского полка на восток, к Сомбрефу, чтобы разведать обстановку. Минувшей ночью герцог отозвал передовые заставы, обнаружив на фланге только французов, а не пруссаков.

— Полдарк, — вдруг обратился к нему герцог, — как вы сюда добрались? Грант рискнул и ехал почти прямо к Шарлеруа, поэтому рассказать ему особо нечего. Каким путем ехали вы?

— От той дороги я двигался на восток, но сколько именно, точно не знаю. Вчера вечером зашел в трактир, страшно мучила жажда, а там говорили о жестком сражении при Линьи, откуда отбросили пруссаков.

— Их разгромили?

— Именно такое у меня сложилось впечатление, сэр.

— Блюхер скоро сообщит точные сведения. Все мы готовы к битве с французами, ждем только его готовности.

Росс доел яичницу и бекон, глотнул дымящийся кофе.

Герцог пристально смотрел на него, скосив глаза над орлиным носом. Но во взгляде не чувствовалось враждебности — похоже, давние подозрения улетучились.

— Хорошо, что вы сюда добрались, сэр Росс. Но вы не военнослужащий. Вам удалось сбежать из Вердена и теперь следует вернуться домой.

— Я с радостью вернусь домой, когда все завершится, — ответил Росс.

— Вы не обязаны задерживаться, считая это делом чести.

— Не задержусь ни на мгновение, как только все закончится.

Герцог глотнул вина.

— Желаете остаться в качестве наблюдателя?

— Хотелось бы сыграть более активную роль.

— Полковник Грант остается в моем штабе еще одним адъютантом. Можете к нему присоединиться.

— Почту за честь, сэр.

— Нам следует вас переодеть, — заговорил Фицрой Сомерсет. — Если только вы не против надеть мундир прежнего владельца, которому он больше не нужен.

— Я не суеверен, — сказал Росс.

— В армии уже два Полдарка, — сообщил сидящий за столом рыжий мужчина в мундире полковника. — Один — майор 95-го Стрелкового полка, другой — капитан 52-го Оксфордширского. Майор Полдарк — ветеран из 43-го. Знал его по Испании.

— Это мой кузен Джеффри Чарльз, — сказал Росс. — Я думал, он еще в Испании! Бог мой, так значит, он вернулся! — Ординарец налил ему еще кофе. — А другого я не знаю. Мой сын — прапорщик и, кажется, из 52-го, но...

— Дж. Полдарк, — уточнил рыжий полковник. — Месяц назад его повысили в звании.

— В капитаны? — поразился Росс.

Веллингтон через весь стол посмотрел на него.

— В прошлом месяце я лично за ним наблюдал. У него хорошая хватка, что я весьма ценю в младших офицерах.

Росс помешал кофе, перед глазами поднимался пар.

— Я пробыл под стражей три месяца. Но это могло растянуться и на три года.

Вошел ординарец и обратился к Фицрою Сомерсету:

— Прибыл полковник Гордон, сэр. Уже приближается.

Вскоре вошел полный молодой человек. Росс разглядел снаружи его взмыленную лошадь. Гордон тихо заговорил с герцогом, однако вскоре сообщил новости остальным, замершим в тревожном ожидании.

— Старина Блюхер получил хорошую взбучку и отступил к Вавру. Примерно в двадцати милях отсюда. Сегодня помощи от него ждать не приходится, ему повезло остаться в живых. Так что, господа, мы остались одни и выдвинулись вперед клином. Такую позицию нелегко оборонять.

Все молчали. Герцог встал, и уже не впервые Росс заметил его невысокий рост. Всего на несколько дюймов выше великого человека, что им противостоит. Все ждали решения, которое определит исход битвы и самой войны.

— Джентльмены, придется отступить, — объявил Веллингтон.

IV

Джереми снилось, как вылетают пробки из шампанского, а проснулся он, когда уже совсем рассвело, и оказалось, что это ружейная пальба в лесу справа от Катр-Бра. Несмотря на теплое утро, его знобило, и поднявшись, он закутался в плащ. Все вокруг пробуждались ото сна, зевали, потягивались, гадая, что принесет грядущий день. Кто-то уже развел огонь и готовил то немногое, что осталось. Джереми ужасно проголодался, и пока Сандерс готовил для него завтрак, дожевал последний кусок пирога, что дала ему Кьюби. Одни чистили оружие, другие болтали и шутили; казалось, никто не придавал особого значения перестрелке справа.

— Сэр, — обратился к нему Кряк Эванс. — Здесь майор Картарет с приказами на день.

Джереми стряхнул с мундира крошки и пошел поприветствовать старшего по званию, который только что спешился.

— Плохие новости, Полдарк, — сообщил тот. — Пруссаков разгромили, и мы полностью отрезаны. Надо срочно отступать.

— Отступать? Сэр, мы только что прибыли!

— Приказ полковника Колборна. Но не огорчайтесь. Ваша рота будет прикрывать отступление. Останетесь здесь, пока все не уйдут, кроме батареи Королевской конной артиллерии под командованием капитана Мерсера. Затем вы последуете за остальными. Когда успешно выполните задачу по удержанию врага, надеемся, вы присоединитесь к генералу Эдварду Сомерсету. Сейчас его гвардейская бригада отступает к Женапу, но если вы больше не получите никаких указаний, постарайтесь его найти.

Когда он ушел, Джереми подозвал двух лейтенантов, Бэйтса и Андервуда, прапорщиков, сержантов и отдал им приказы.

Они встретили новость с неодобрением, как и рядовые. Как-никак, вдалеке на склоне виднелся французский лагерь. Какой к черту толк в их бесконечном походе, если они даже не нападут? В ближайшем лесу вовсю палят, и если рота не выступает, то может хотя бы присоединиться в стычке. С ворчанием они расположились более-менее в нужном порядке и приготовились ждать.

Войска прошли мимо, прогрохотала артиллерия, полк за полком следовал друг за другом, все отступали к Брюсселю.

Когда ушли живые, повсюду остались лежать мертвецы — на примятой ржи или сваленные в кучу на обочине, чтобы не мешались на пути. С наступлением ночи крестьяне раздели многих почти догола; погибших лошадей тоже лишили ценной упряжи. Удручающее зрелище. Где-то в миле от них на вершине небольшого холма стояла батарея артиллерии, не отступившая, как и рота Джереми. Он раздумывал, подъехать ли к ней, чтобы перекинуться словечком с приятелем, с которым последний раз виделся по более радостному поводу — на пикнике в Стритеме.

После вчерашнего отъезда из Нивеля в поле зрения почти не попадалось жилье. Несколько пустых домов противник использовал в качестве прикрытия. Люди сбежали, но судя по процветающему мародерству, скорее всего, кое-кто притаился в Суаньском лесу.

Пошел дождь. С рассвета облака превращались в дождевые тучи, а теперь на ближайшие холмы обрушился ливень. Вмиг все промокли до нитки и проголодались, казалось, завтракали они сто лет назад. Когда дождь на пару минут стих, видны были только драгуны (не считая батареи на холме), которые скакали из леса влево. Похоже, Катр-Бра пересекала вся бригада гусаров. Их возглавлял генерал, с которым разговаривал Джереми минувшим вечером. Майор Картарет сказал, что это сэр Хасси Вивиан.

Поравнявшись с ротой пехоты, он остановился и спросил у Джереми:

— Вы прикрываете отступление?

— Так точно, сэр.

Генерал вынул подзорную трубу и всмотрелся в холмы позади. Джереми увидел, что издалека надвигаются зловещие темные пятна. Над деревьями поднимался белый дым.

— Это французы, — сказал Вивиан, — по-моему, уланы. При поддержке пехоты. Пора уходить, приятель.

— Так точно, сэр.

И тут артиллерия капитана Мерсера открыла огонь по неприятелю, наступающему по склону холма.

— Батарее хватит боеприпасов на некоторое время, — обратился Вивиан к своему ординарцу. — Час назад я видел на дороге их обоз. Полвил, передайте всем, чтобы через десять минут начинали отступление.

— Полдарк, сэр.

— Ах да. Вы же родом с северного побережья. Это ваш отец член парламента от Труро?

— Так точно, сэр.

— Так я и думал. Я там родился. Ходил в ту же школу, что и он, только чуть позже. Так вот, немедленно уводите своих людей. Если французы приблизятся на ружейный выстрел, дайте пару залпов, но не геройствуйте. Если встанете в боевую позицию, вас сомнут.

Вспыхнула молния, а гром заглушил грохот шести девятифунтовок капитана Мерсера. 52-й полк в спешном порядке выстроился в шеренгу, пока над головами бушевала гроза. Не успели они двинуться вперед, как из леса открыла огонь французская артиллерия.

V

В Брюсселе уже слышались пушечные залпы, неприятель приближался. Толпы англичан и бельгийцев стояли на бастионах города. Наблюдали за вереницей повозок и людьми, снующими туда-сюда по дороге в Шарлеруа, слушали шум сражения. Кьюби поднялась туда ненадолго вместе с Тернерами. Грейс Тернер тоже ждала ребенка и, подобно Кьюби, тоже приехала к мужу, служившему секретарем в британском посольстве.

Вскоре все услышали слово «отступление», а немного погодя «поражение». Говорили, что прусские войска понесли страшные потери.

А потом Бонапарт атаковал Веллингтона. Погиб молодой герцог Брауншвейгский, брат принцессы Уэльской, — он получил смертельное ранение, пытаясь сплотить неопытные войска, которые не выдержали и бежали от атаки опытных французов. Веллингтон и его штаб едва успели скрыться. Победители приближались к городу.

Вскоре дорога в Шарлеруа подтвердила слухи. Лишь немногие войска выступили из города, дорога была забита повозками с ранеными, некоторые лежали поперек седел, другие хромали или их тащили товарищи. Возвращались разбитые роты брауншвейгцев вперемешку с голландцами и бельгийцами, а также ополченцами, которые уже порядком устали от войны и потоком стекались в город.

Мэр Брюсселя обратился к жителям с настоятельным призывом нести старое белье, матрасы, простыни и одеяла к ратуше. Все соответствующие административные здания будут предоставлены для раненых, а тех богачей, которые не желали помогать раненым, специальным указом обязали принять их на постой.

Многие англичане готовились к отъезду в Антверпен — конечно, лишь имеющие средства передвижения.

— Поезжайте, — сказала Кьюби Грейс Тернер. — А я останусь.

Глава тринадцатая

I

Отступление шло под проливным дождем, с постоянными перестрелками, но малыми потерями и без ожесточенных боев, как накануне. Войска отступали в беспорядке, но ливень и грязь мешали французам не меньше, так что продвигались они в том же темпе.

Веллингтон, только вчера попавший под обстрел и чудом избежавший пленения, сегодня преспокойно обедал в Женапе на постоялом дворе «Король Испании» вместе с окружением.

— Джентльмены, настоятельно советую вам получить удовольствие от обеда, потому что в следующий раз это случится уже после войны.

Росс обедал в другой комнате с полковником Грантом и еще парой человек. На нем был мундир Колдстримского полка, но панталоны оказались коротковаты, поэтому остальным его обеспечил ныне покойный полевой офицер Королевского германского легиона.

Выглядел он вполне сносно. Все офицеры промокли под дождем, заляпанные грязью яркие мундиры полиняли. Первоочередная задача Росса состояла в том, чтобы доставить срочное послание генералу Томасу Пиктону, который вчера находился в самом пекле сражения, сломал два ребра и теперь злился, что получил приказ отступить с завоеванных позиций. После обеда Росс с удовольствием выяснил бы местонахождение 52-го Оксфордширского полка, но это пришлось отложить на потом. Оказаться среди окружения Веллингтона — большая честь, поэтому просить отправить его в гущу битвы только ради встречи с сыном он не осмеливался.

В три часа они снялись с места, последовав за основной частью армии через так называемую брешь Женапе. Через два часа подошел и арьергард, в том числе батарея Королевской конной артиллерии и рота 52-ого Оксфордширского полка под командованием капитана Полдарка. Днем рота потеряла трех человек. В «Короле Испании» подали обед англичанам, а для французов готовили ужин.

Отступать всегда трудно и тяжко морально; и погода как назло затрудняла и передвижения, и бои. Все дороги, кроме мощеных, развезло. Обоз прибыл только вечером. Все расселись вокруг шипящих костров, готовили пищу и пытались согреться. Майор Картарет, который присоединился к ним в Женапе вместе со второй ротой капитана Эллисона, сообщил, что им повезло находиться в центре фронта и добраться вовремя; другим полкам на левом и правом флангах пришлось пробираться через деревни на холмах и затопленные поля, кое-кто даже потерял сапоги в непролазной грязи. Арьергард, особенно на востоке, постоянно обстреливали французы.

Сегодня они вряд ли двинутся куда-то еще, объяснил он Джереми, скорее всего, здесь и остановятся. На левом фланге — дорога на Брюссель, на правом — большая ферма в Угумоне. Повсюду выстраивались полки, занимали позиции, трубили горнисты, гарцевала кавалерия. Капитан Мерсер с шестью пушками, каждую из которых тянули восемь лошадей, девять фургонов с боеприпасами, каждый с шестеркой лошадей, телеги обоза, конные подразделения, мулы и запасные лошади (всего свыше двухсот животных) скрылись за холмом у Мон-Сен-Жана.

Джереми отдал необходимые приказы лейтенантам Бэйтсу и Андервуду, чтобы укрепить позиции до наступления ночи. Они остановились посреди огромного ржаного поля. Почва настолько размягчилась и размокла от дождя, что все буквально утопали в грязи. Каждый шаг давался с трудом — пока вытаскиваешь одну ногу, другая тут же погружалась в трясину.

Вдалеке они заметили приближающихся французов, отряд легкой пехоты в крытой повозке на расстоянии меньше мили. Враги остановились и вроде тоже решили разбить лагерь на ночь. Порой стреляла французская артиллерия, и пушечное ядро подчас пролетало в опасной близости, но главной заботой было укрыться от непогоды. Лечь нельзя, иначе утонешь в грязи, но и стоять еще двенадцать часов кряду невмоготу. Недавний ливень затушил костры, и поесть теперь было нечего. Тогда сержант Эванс, матерый вояка, собрал несколько охапок высоких стеблей и скрутил их, пока не получилась плотная циновка. Потом он кинул ее в грязь, сверху положил ранец, сел на него, скрестив ноги, и укрыл голову одеялом.

Пример оказался заразительным, и сперва как минимум, половина солдат, а потом и все устроились подобным же образом. Ковыляя и спотыкаясь, Джереми обошел роту. Он отдал приказ привязать офицерских лошадей к воткнутым в землю штыкам, а остальное оружие сложили в пирамидки. Солдатам он велел не покидать позиции. Довольный, что почти все проблемы решены, уже в сумерках он вернулся в уголок, где колдовал над костром Сандерс, раздувая пламя, и подсел к шести офицерам, которые курили и пили джин, подставив в качестве подушек сыроватые снопы ржи.

II

Всю ночь лил дождь, а с первыми лучами рассвета две армии предстали друг перед другом на холмистом размокшем поле фламандской земли. Росс уснул в сухости, хотя все равно едва сомкнул глаза, но кое-кто из штаба зашевелился уже в три утра, и среди них герцог.

Дождь еще шел, но тучи рассеивались, и с высоты холма Мон-Сен-Жан Росс заметил подготовку к грядущей битве: британские, ганноверские и бельгийские войска уже стояли в обороне, но пока не были готовы сражаться. Две первые оборонительные позиции были у постоялого двора «Бель альянс» на развилке дороги, справа от нее находилась старая ферма Угумон, полускрытая за яблонями и леском, а позади по обе стороны дороги на Брюссель — ферма поменьше, Ля-Э-Сент. Около шести утра дождь закончился, и выглянуло палящее солнце.

К Россу приблизился Кохун Грант.

— Наконец получили послание от Блюхера. Старик жив, слава тебе Господи, и к полудню пообещал две дивизии. Дай Боже, чтобы дороги просохли, иначе они не успеют прибыть вовремя.

— Может, к тому времени всё уже решится, — предположил Росс.

— Они собираются за Плансенуа... Герцог желает вас видеть, дорогой друг. Я еду в Ватерлоо с посланием, так что в течение часа должен вернуться.

Когда Росс зашел на постоялый двор, Веллингтон как раз заканчивал писать депешу. Рядом с ним находилось девять старших офицеров, и Росс деликатно шагнул вперед, отвернувшись от слепящих солнечных лучей.

За столом сидело трое.

— Наверняка вам хочется знать о местонахождении ваших родственников, Полдарк, — сказал сэр Уильям де Ланси. — 95-й Стрелковый полк стоит в гравийном карьере у Ла-Э-Сент вместе с Королевским Германским легионом. 52-й Оксфордширский — на обширном ржаном поле по эту сторону от фермы Угумон, с гвардейской пехотой на правом фланге.

— Благодарю вас, сэр.

— Но прежде, — вмешался герцог, складывая письмо в конверт, — я хочу, чтобы вы доставили послание принцу Фридриху Нидерландскому. Лучше вручить это ему лично, но если не получится, то не передавайте офицеру ниже по должности, чем генерал-лейтенант Стедман.

— Благодарю, сэр, — повторил Росс, получив письмо.

Веллингтон почесал нос.

— Юный принц, как вы заметите, жаждет действий, и совет не лезть на рожон в грядущем сражении ему вряд ли понравится. Если он станет с вами спорить, скажите, что хотя я и ожидаю лобовую атаку, Бонапарт может попытаться обойти меня с фланга и захватить Брюссель. Принц обязан предотвратить эту катастрофу.

Герцог поднялся и вышел, на почтительном расстоянии за ним последовали остальные. Он был не в полном обмундировании, а в синих сюртуке и плаще, белых панталонах и начищенных до блеска сапогах. Он сел на приготовленную лошадь и поехал осматривать войска. Солдаты приветствовали Веллингтона криками, но он спокойно улыбнулся и махнул рукой, призывая всех к молчанию. Для приветствий еще будет время.

— Где принц Фридрих? — спросил Росс у Фицроя Сомерсета.

— В Халле. Следуйте по тропинке в Брен-л'Аллё, а там увидите дорогу из Нивеля. Так доберетесь быстрее, нежели напрямик по этому болоту.

— Далеко отсюда?

— Миль десять.

— Господи, я буду ехать все утро! И пропущу сражение!

— Не переживайте, друг мой. Насколько мне известно, французы не пойдут в атаку, не позавтракав. И даже после этого они дождутся, когда земля просохнет.

Пока Россу готовили лошадь, он спешно проглотил завтрак, посматривая в окно на пестрые поля, рощи и волнистые холмы. Там суетились люди, в основном французы, выстраивались в сверкающие колонны на расстоянии меньше мили. Стальные шлемы, тигровые тюрбаны, синие мундиры, алые, зеленые и багряные шляпы с перьями, развевающиеся знамена — все это пышное великолепие представляло величайшую в мире армию. Внушительное зрелище. Со своей позиции Росс видел Ла-Э-Сент, Угумон же скрывался за холмом. Такое впечатление, что и Джеффри Чарльз, и Джереми окажутся на передовой. Чем раньше Росс уедет, тем скорее вернется. А как только выполнит поручение, немедленно отправится в Угумон. В конце концов, он никому не подчиняется.

Когда он выехал, нещадно жгло солнце, с позиций Веллингтона доносилась стрельба. Войска стреляли не во врага, а проверяли ружья и винтовки. Простейший для этого способ — разрядить и вычистить ствол.

III

Сражение за Брюссель началось в половине двенадцатого, в безмятежный летний день, как будто позабывший вчерашние бури, и началось оно с оглушительной канонады французских пушек. Артиллерия Союзников тут же ответила, чудесный летний день был испорчен, а солнце заволокло черным дымом. Четыре батальона французской пехоты двинулись вслед за группами застрельщиков на фермерский дом в Угумоне, и после жестокой стычки захватили дорогу к югу от него. Не завладев Угумоном, французы не смогли бы двинуться дальше по неглубокой долине, огибающей правый фланг британцев.

Они почти добрались до стен старого дома, но их отбросили четыре роты британских гвардейцев под командованием лорда Салтона. Атаки и контратаки продолжались три часа, каждая сторона вводила все больше и больше войск, чтобы занять или удержать позиции на правом фланге основного сражения, которому, по всей видимости, предстояло определить исход дня.

Потом по центру сражения выдвинулись французские войска маршала Нея, их вновь предварила оглушающая канонада из восьмидесяти лучших пушек Наполеона. В половине второго шестнадцать тысяч солдат промаршировали по сожженной дотла долине и устремились к Ла-Э-Сенту. Они шли величаво и без спешки, по двести человек в шеренге в двадцать четыре ряда, в сопровождении устрашающей и ритмичной барабанной дроби, рам-та-дам-дам, рам-та-дам-дам, вселяющей ужас во все европейские армии. Французы оттеснили из Ла-Э-Сента голландские и бельгийские войска, почти всех офицеры погибли. Ла-Э-Сент, хотя и не захваченный, оказался отрезан, и 95-му Стрелковому полку майора Джеффри Чарльза Полдарка пришлось покинуть гравийный карьер и отойти к Мон-Сен-Жану.

Контрнаступление шотландской пехоты из полутора тысяч человек против восьми тысяч французов было бы отбито, если бы по приказу Веллингтона на помощь не подоспели две бригады тяжелой кавалерии. Лейб-гвардия и королевские драгуны пошли в атаку и прорвались сквозь скопление пехоты и французских кирасиров, а потом и остальные французы разбежались врассыпную. Опьяненные успехом, два кавалерийских полка не вняли призыву горна остановиться и углубились в ряды противника, где их окружили, нанесли ответный удар и разбили наголову. Веллингтон враз потерял четверть кавалерии.

Обстрел продолжался с преобладанием артиллерии, столь любимой французами. Использовали три вида снарядов. Круглое железное ядро, которое подпрыгивает, рикошетит, выкашивает и калечит солдат, но если пролетит мимо, то просто зароется в землю, не нанеся никакого ущерба. Второй тип — полый снаряд с подожженным фитилем, начиненный взрывчаткой. Такие снаряды можно подбирать и отшвыривать подальше, если фитиль оказался не слишком коротким, но если это не так, то об этом уже не узнаешь. Третий тип — картечь, она используется на близкой дистанции и при взрыве выбрасывает рой кусков металла. Артиллерийский огонь не слишком точен, но стрельба из многих орудий по скоплению людей приводит к многочисленным жертвам. Сначала гул над головой, напоминающий осиное жужжание, а потом взрывается почва и люди.

Адъютанты Веллингтона один за другим пали. Убили генерала Пиктона и сэра Уильяма Понсонби. Ожесточенная битва за Угумон продолжалась весь душный день. Солдаты кашляли от едкого дыма и порой сбивались с пути, не попадали в цель сквозь дымовую завесу. Поле было усеяно умирающими людьми и лошадьми, ранцами, ружьями, сломанными колесами пушек.

В три часа французы снова вытащили пушки на передовую и с близкого расстояния возобновили стрельбу с новыми силами. В ожидании дивизии Блюхера на левом фланге Веллингтон не знал, что утопающие в грязи пруссаки продвигались всего на одну милю в час.

В последующие полтора часа французская кавалерия четырежды атаковала британские войска по центру, в первой атаке участвовали почти пять тысяч всадников, в третьей — свыше десяти тысяч. Пощады не давали и не просили. Снова и снова французы нападали на построившихся в каре британцев, и снова их отбрасывали, обе стороны несли серьезные потери. Внутри каре лежали окровавленные трупы и умирающие, а за пределами мертвых французов скопилось так много, что они выступали в роли заграждения.

Наполеон отозвал своего брата Жерома, который вел нескончаемые атаки на Угумон и приказал выдвинуть гаубицы. Снаряды подожгли большой дом и почти все сараи, включая тот, где лежали британские раненые. Почти все погибли в огне, но оставшиеся защитники скрылись за часовней и домиком садовника, откуда продолжали стрелять во французов, пока те пытались захватить их в плен.

IV

Две роты 52-го полка, оборонявшие возвышенность слева от Угумона, несли серьезные потери, хотя рота Джереми пострадала чуть меньше. Но обе приняли на себя всю тяжесть повторяющихся атак на британский правый фланг. Пехота выстроилась в каре, длинные палки сержантов поддерживали строй. Солдаты отражали одну атаку за другой. После неудачи кирасиров они попали под обстрел картечью. Та пробила брешь в каре, и французская кавалерия воспользовалась этим для атаки. Но британцы успели сомкнуть брешь, переступив через умерших и умирающих, и решительно обстреляли всадников.

Большую часть времени Джереми сидел верхом, чтобы лучше видеть и отдавать приказы. Пули свистели рядом, одна даже зацепила рукав, но к собственному удивлению, Джереми не чувствовал страха, как будто сердцем и разумом сейчас управляло всепоглощающее стремление победить.

Но в разгар яростной атаки первой половины дня он заметил, как в него целится стрелок не больше чем с двадцати ярдов. Во рту у Джереми пересохло, руки закостенели, но он заставил себя усидеть на коне. Стрелок промахнулся. И почти сразу того убил прапорщик Петерс.

Около двух часов из дымной пелены появился герцог и посовещался с майором Картаретом, но тут наметилась новая атака, и ему пришлось укрыться в центре каре. Положение Угумона становилось все отчаяннее. Окруженные всей французской дивизией британцы на ферме по-прежнему оборонялись и отстреливались. Сражение перешло в рукопашную: сабли, штыки, приклады ружей, топоры — драка не на жизнь, а насмерть.

Вскоре после ухода герцога огонь артиллерии все-таки настиг 52-й Оксфордширский полк. Джона Петерса пушечным ядром разорвало пополам, и почти сразу гигантская бомба приземлилась перед Джереми. Лошадь встала на дыбы и спасла его ценой своей жизни. Взрывом убило или ранило еще семнадцать человек.

Около трех наступило короткое затишье, даже в атаках на Угумон. С самого утра 52-й полк ничего не ел и не пил, но сейчас подоспели телеги с водой и джином. Все набросились на воду, но потом многие глотнули и джина, а затем поспешили обратно на позиции.

В четыре вернулся герцог, его свита сократилась до одного адъютанта, но сам он каким-то чудом оставался невредимым. Когда подъехал Веллингтон, Джереми стоял рядом со своим командиром.

— Картарет, как вы там держитесь?

— Как видите, милорд. Нас сильно поубавилось, сражаемся уже весь день. Передышка хоть на час стала бы настоящим подарком с небес.

Герцог мрачно усмехнулся.

— Небеса могли бы ее послать, полковник, но я, увы, не в силах. Сами понимаете, мы и так слишком сильно растянули силы. Задействованы все резервы.

Картарет стер пятнышко крови с руки.

— Что ж, милорд, тогда мы будем стоять до последнего.

Сидя в седле с прямой спиной, Веллингтон спокойно удалился под градом выстрелов, а вскоре французская кавалерия предприняла еще одну атаку, но на этот раз с тыла на нее обрушилась лейб-гвардия. Похоже на гигантскую кузницу, подумал Джереми — лязг стали, лошади фыркают, ржут и падают. Один гвардеец ударил противника с такой силой, что снес ему голову в шлеме, а лошадь отпрыгнула, унося безголового всадника, из его шеи фонтаном хлестала кровь.

Когда кавалерия отступила, снова пошла в атаку пехота. Рам-та-дам-дам, рам-та-дам-дам — бил барабан в ритм шагов солдат. Лейтенант Бэйтс упал на колени рядом с Джереми — ему снесло выстрелом челюсть. Джереми велел Сандерсу оттащить его в хижину пастуха, где расположились раненые. Уже стольких убили, что майор Картарет велел немногим оставшимся перестроиться в шеренгу по четыре ряда. Снова накатила волна атакующих, и снова ее отбросили. Наконец, настало благословенное затишье. Стелился такой плотный дым, что невозможно было разглядеть остальное поле битвы. Картарет велел перегруппироваться. Капитан Эллисон погиб еще в самом начале, во второй роте не осталось ни одного офицера. Джереми, Майкл Андервуд и майор — вот и все выжившие офицеры. Осталось три сержанта, включая Эванса, и около сотни солдат, еще способных драться.

Затем мимо проскакал наездник, оповещая, что Ла-Э-Сент в конце концов пал. Королевский германский легион прекратил ожесточенно сражаться и вышел с поля боя только с четырьмя десятками выживших. Центр линии фронта Союзников рушился.

Майор Картарет выглянул из ложбины, где укрылись его оставшиеся войска, и заметил, что пока французская пехота маневрировала для атаки на гвардию, она открыла свой фланг. Майор стер кровь с лица и встал.

— Вперед, 52-й полк! — хрипло крикнул он что есть мочи. — Пора показать им, на что мы способны! Пусть запомнят! — он поднял саблю, перепрыгнул через насыпь и ринулся на врага. Солдаты, проголодавшиеся за день, донельзя измотанные, медленно поднялись, собрались с силами и побрели за ним.

От внезапной атаки французы стушевались и разбежались, но затем атакующие попали под перекрестный огонь со стороны незамеченной ранее роты тиральеров, появившейся из-за тлеющего дома. Картарету дважды попали в голову, и он скончался на месте. Эванса ранили в ногу. Джереми подстрелили в спину и бок, он упал на землю рядом с лошадью, которой оторвало задние ноги. Лошадь силилась подняться, ползая на брюхе. Джереми потерял сознание.

V

Он наполовину очнулся и обнаружил, что кто-то стоит рядом на коленях. По всей видимости, Джереми оттащили обратно, потому что он находился в подобии укрытия. И рядом на коленях стоял человек. Джереми решил, что бредит.

— Отец...

— Джереми...

Он был весь в крови и в изодранной одежде, с недельной щетиной. Но без шляпы, так что его невозможно было не узнать.

Кто-то вытер Джереми уголок губ. Сражение еще бушевало, но где-то вдалеке. В углу хижины сержант Эванс пытался остановить кровотечение из ноги. Было очень темно.

— Это... сон?

— Нет. Вот, попей.

Благословенная вода. Но она никак не хотела в него вливаться.

— А ты здесь откуда? — спросил Джереми.

— Я сбежал из Вердена. Я бы оказался рядом с тобой раньше, но мою лошадь убили. Лежи смирно, Джереми.

— По-другому и не выйдет, — ответил Джереми. — А сражение?..

— Еще идет. Но императорскую гвардию сломили. Они двинулись всем скопом, но их сломили, они дрогнули. И говорят, подходят пруссаки.

— Я потерял много друзей, — вздохнул Джереми.

— Боже, я не могу найти врача! — сказал Росс в пространство. — Джереми, сынок, лежи спокойно. Выпьешь еще воды?

Он снова вытер кровь с уголка губ Джереми.

— Эти лошади, — сказал Джереми. — Их не должно быть на войне. Если людям нужно драться, то пусть дерутся пешими.

— Посмотрю, может, найду кого-нибудь, — сказал Росс и сам не узнал свой голос.

— Не уходи... Уже ночь?

— Нет, наверное, около восьми. Не могу сказать, мои часы разбились.

Теперь Джереми разглядел в хижине пару десятков человек. Почти все страдали от боли, но никто не стонал, лишь иногда раздавался вздох или оханье.

— Отец...

— Да?

— Передай маме, что я ее люблю.

— Да.

— Скажи ей...

— Что?

— Неважно. Я хотел кое-что ей рассказать. Быть может, уже слишком поздно. Но я написал.

Росс почувствовал на щеках слезы. Он наклонился, чтобы снова вытереть Джереми губы.

— Возможно, на следующей войне будут сражаться на паровых машинах, — сказал Джереми.

Эванс пополз к двери. Он понимал, что если не найдет доктора, то скоро истечет кровью до смерти.

— Отец, — сказал Джереми.

— Что?

— Позаботься о Кьюби...

— Разумеется. Обещаю.

— Это самое трудное, — сказал Джереми.

А потом умер.

Часть третья

Глава первая

I

Письмо от Росса Полдарка жене, Брюссель 22 июня 1815 года.

Демельза!

Вынужден сообщить тебе, что Джереми погиб. Я не в силах писать такие слова, но не знаю, как смягчить для тебя эту весть. Он мужественно и благородно пал в великой битве, произошедшей примерно в двенадцати милях к югу от городка Ватерлоо, где британцы и их союзники одержали окончательную победу, которая решила судьбу Наполеона раз и навсегда.

Не знаю, с чего начать. В начале июня я сбежал из заключения в Вердене и попытался попасть в Брюссель. Хотя это не более ста пятидесяти миль, трудность заключалась в том, что между мной и войсками защитников города находился весь западный фронт французской армии — около ста двадцати тысяч человек.

Это просто чудо, что меня не схватили. И, скорее всего, его бы не произошло, не помоги мне полковник Кохун Грант, британский офицер и разведчик Веллингтона. Хотя в итоге мы с ним путешествовали раздельно, в штаб-квартиру Веллингтона оба прибыли перед самым началом главной битвы. Во время сражения Грант исполнял обязанности адъютанта герцога, такую же роль предложили и мне. Естественно, я пытался связаться с полком Джереми, но сначала меня послали с сообщением, это заняло у меня полдня, отчасти из-за того, что лошадь подстрелили прямо подо мной. К счастью, мне удалось отделаться лишь синяками.

Для обеих сторон это сражение стало ужасающей кровавой бойней. Я никогда ранее не видел подобной свирепости в атаке и столь же неумолимой отваги в обороне. Только у фермы Угумон, где находился Джереми, погибло более двух тысяч человек. В итоге, по нашим подсчетам, мы потеряли двадцать тысяч человек, Прусаки — около семи тысяч, а французы — не менее тридцати. Джеффри Чарльз выжил, как и я, даже царапины не получил, хотя сражался в авангарде. Все пятнадцать основных адъютантов Веллингтона были убиты или ранены.

Фицрой Сомерсет потерял правую руку. Начальник штаба, сэр Уильям де Ланси, смертельно ранен и вряд ли поправится. Ранены генерал-адьютант Барнс и его заместитель. Убиты полковник Гордон и полковник Каннинг. Герцог Брансуик погиб в начале боя, лорд Пиктон убит в воскресенье. Двое ближайших друзей Джереми мертвы, один ранен. Молодой Кристофер Хавергал, который так крутился вокруг Беллы, потерял ногу. Я также слышал, что бригадный генерал Гастон Руже, который посещал меня в заключении и предоставил больше свободы, что и позволило мне сбежать, убит в самом конце сражения с пруссаками.

Не думаю, что когда-либо случалась битва, столь же яростная, как эта. Во всяком случае, я о такой не слышал.

Говорят, Фицрой Сомерсет перенёс ампутацию без единого стона, а на следующее утро уже учился писать левой рукой.

Моя дорогая Демельза, я рассказываю тебе все эти подробности не потому, что они могут тебя заинтересовать, а лишь немного оттягиваю описание того, с чем мне так трудно смириться. Джереми пал как храбрый воин — он вёл свою сильно поредевшую роту против бригады французской пехоты, десятикратно превосходившей их численностью. Я потерял лошадь, и потому промедлил, возвращаясь после доставки сообщения герцогу, который чудом остался невредим, но как только я смог, поспешил туда, где, как я знал, весь день сражалась рота Джереми. Я прибыл как раз в тот момент, когда лейтенант Андервуд выносил его раненым с поля боя.

Он прожил ещё около получаса и, кажется, не страдал. Он узнал меня и просил передать тебе свою любовь. Вот и всё, что я могу сказать.

Той ночью, воскресной ночью, я оставался с ним рядом, пока пруссаки окончательно не разбили французскую армию. Я немного помог раненым, но боюсь, был слишком растерян и обезумел от горя, чтобы делать это как должно. В понедельник утром мне удалось найти что-то вроде повозки, чтобы доставить его в Брюссель. Дорога была забита ранеными, обозом, передвижными кухнями, фургонами с медикаментами и отставшими солдатами, пытающихся воссоединиться со своими подразделениями. Большинство двигалось в одну сторону, но встречались подводы, пробивавшиеся против течения. Дорога оказалась совершенно разбита, кое-где встречались целые озёра грязи. В одном месте мы застряли из-за затора на четверть часа. Тогда, беспомощно сидя на лошади, я услышал голос, окликнувший меня: «Капитан Полдарк!».

То была Кьюби. Оказывается, леди де Ланси, супруга сэра Уильяма, услышав, что её тяжело раненный муж лежит в сельском доме в деревне Ватерлоо, наняла карету и кучера. Узнав об этом, Кьюби попросила позволения отправиться с ней, чтобы навести справки о Джереми. Мне пришлось взять на себя печальную обязанность сообщить ей страшную весть.

Дорогая моя Демельза, никогда я не видел более убитой горем женщины, чем Кьюби, когда она поняла, о чём я ей говорю — знаю только одну, которой ещё больнее, она сейчас держит это письмо. Что могу я сказать, чтобы утешить тебя, когда горю нет утешения? Чтобы не впасть в крайнюю степень отчаяния, я стараюсь думать о троих наших оставшихся детях и о нашем долге перед ними. О том, что во все века множество матерей и отцов страдали, как мы теперь. Но от этого не становится легче, как и от мыслей о родителях тысяч других, кого унесла эта битва. Может быть, мы всегда были чересчур дружной семьёй. Такая близость с детьми — великое счастье, но и большая опасность.

Джереми похоронен на протестантском кладбище в Сен-Жосс-тен-Нуд, южнее дороги де Лувен. Церемония была простой, но достойной. На могиле поставили камень.

Завтра я возвращаюсь в Англию вместе с Кьюби. Когда она ехала передо мной в Брюссель, я каждую минуту ждал, что она лишится сознания и упадёт. До возвращения в Корнуолл я на день или два задержусь в Лондоне. Кьюби подумывает остановиться там ненадолго, пока её брат Огастес в Лондоне. Всего через семь месяцев вернуться в Корнуолл, который покинула такой счастливой — это больше, чем она сейчас в силах вынести.

Она носит нашего первого внука.

Любовь моя, с тех пор как мы расстались, прошло всего три месяца, но кажется, что целый год. Не терпится увидеться с тобой. Возможно, мы сумеем утешить друг друга.

Росс.

II

Как только Клоуэнс получила это известие, она оставила на кухонном столе небрежно написанную записку для Стивена, еще не вернувшегося со своего набега, и отправилась к матери. Верити поехала с ней. Два брата Демельзы жили поблизости. Дрейк — в Тренвите, а Сэм — в мастерской Пэлли. Дуайт и Кэролайн тоже были неподалеку. Бен вместе с шахтерами, хорошо знавшими и любившими Джереми, работал в шахте. А еще где-то рядом — Пол и Дейзи Келлоу вместе с мистером и миссис Келлоу. Валентин и Селина только вернулись из Кембриджа. Деревенские со всей округи. Письма стали прибывать уже из совсем отдаленных мест — от Харви из Хейла. Странное, неестественное, полное тревоги — от матери Кьюби. Так много писем от людей из графства: Деворанов, Фалмутов, Тренеглосов, Дастанвиллей, Фоксов. Даже Харриет Уорлегган прислала трогательную короткую записку. Письма, письма, вся эта всеобщая доброта делала страдания еще более невыносимыми.

Демельза часто выходила прогуляться по пляжу. Она не надеялась таким образом избавиться от смертельной тоски, пустоты и боли, нет, лекарства от этого не существовало, а просто хотела нагрузить мышцы, вымотать тело, чтобы почувствовать что-то помимо скорби. Дуайт дал ей на ночь настойку опиума, но ее действие всегда проходило на рассвете, когда мир замирал и становился совсем холодным. Тогда она вставала у окна и в одиночестве оплакивала смерть своего сына.

Верити не любила ходить к Темным утесам, но Клоуэнс всегда сопровождала мать во время прогулок, большую часть пути сохраняя молчание. Иногда ее заменял Дрейк или Сэм. Последнему приходилось следить за тем, чтобы не говорить о Боге слишком много. Дуайт упрашивал Демельзу не накручивать себя, а Кэролайн дважды удалось уговорить ее посетить Киллуоррен и провести с ней некоторое время.

Только с Кэролайн, и иногда вечерами с Верити, Демельза находила в себе силы поговорить.

Красота исчезла с лица Демельзы. Возможно, однажды она вернется, но сейчас лишь немногие из парижских друзей узнали бы в ней ту оживленную, забавную, полную энтузиазма молодую даму, какой она была в феврале и марте.

— Почему мне так больно? — спросила она однажды у Кэролайн. — Люди умирают каждый день — дети, старики, даже молодые, как Джереми. Но все же мне так больно. Я не хочу никого видеть, ни с кем разговаривать, быть дружелюбной. Я лишь хочу, чтобы меня оставили в покое, позволили предаться воспоминаниям, погоревать, поразмышлять.

— Дорогая, от этого тебе станет только хуже. Хотя я тебя понимаю...

— Воспоминания помогают, — возразила Демельза. — Приятно вспомнить тысячи дней любви и заботы...

III

Весьма довольный собой сэр Джордж Уорлегган вернулся в графство раньше своего давнего недруга. В результате тщательного подсчета он определил, что увеличил свое состояние на двадцать четыре с половиной процента. Его вера в то, что Ротшильды все узнают первыми, и поручение Роузхиллу присматривать за ними и по возможности использовать всех своих друзей в конторе Ротшильдов привели к колоссальному успеху. Три дня он непрерывно курсировал по деловому кварталу и Бирже и почти не ел по-человечески. Нервозность с начала недели усилилась, и рынок стал похож на больного в горячке, реагирующего на любые слухи.

Пока личная карета везла его последние несколько миль через густую лесистую долину к дому, Джордж обдумывал положение дел, и с глубоким презрением размышлял о том, как управляет страной правительство, об удивительной нерасторопности при передаче сообщений, полном отсутствии каких-либо попыток побыстрее преодолеть расстояние — не более двухсот миль — между Палатой общин и местом сражения, которое определит судьбу всего мира.

По всей видимости, сражение бушевало три дня, с шестнадцатого по восемнадцатое июня. А во вторник, двадцатого числа, мистер Натан Ротшильд благодаря своим посыльным на резвых скакунах и быстроходных судах узнал, что союзнические войска под командованием герцога Веллингтона одержали победу, и, будучи в самых дружеских отношениях с британским правительством, сообщил об этом. Кабинет министров, собравшийся с самого раннего утра на чрезвычайное заседание, назвал эту информацию необоснованной. Правительственные посланники только что принесли новости о битве при Катр-Бра, британском поражении и отступлении на Брюссель. А перед этим пришло известие о поражении Блюхера. Так что все были уверены, что война проиграна.

В тот же день во второй половине дня мистер Саттон, чьи суда курсировали между Колчестером и Остенде, повернул одно из них, не дожидаясь пассажиров, и поспешил доставить весть о великом сражении между Бонапартом и Веллингтоном, произошедшем в воскресенье почти у ворот Брюсселя. В среду об этом напечатала «Таймс», выразив сожаления и удивление по поводу того, что правительство не предприняло более эффективных мер для быстрой передачи новостей. На страницах газеты также задавался вопрос: зависят ли от подобных капризов коммерческого патриотизма и собственные депеши герцога Веллингтона? Только в четверг на Даунинг-стрит наконец-то выпустили официальное объявление о победе и назвали Веллингтона героем Британии.

Но Джордж, конечно, узнал обо всем уже во вторник и в среду. Через друзей Роузхиллу удалось добыть информацию о том, что Ротшильды сообщили о победе союзников, а на Даунинг-стрит попросту не обратили на это никакого внимания. Весь день Джордж ожидал каких-либо действий от Натана Ротшильда. Но тот бросился не покупать акции, а продавать... Рынок, и так находившийся в упадке, из-за новостей о Катр-Бра обвалился еще сильнее. Не только Джордж следил за влиятельным евреем.

Он был озадачен, насторожен и расстроен, и крайне недоволен Роузхиллом, который, как он полагал, снабдил его неверной информацией. Брокеры предрекали бесславный конец. Так же, как и агенты Ротшильда. Союзники проиграли сражение в местечке под названием Ватерлоо. Ротшильд, говорили они, одурачил британское правительство. А потом к Джорджу подошел Роузхилл и шепнул:

— Последний час торгов. Смотрите внимательно.

За час до закрытия Биржи в среду Ротшильд неожиданно купил огромный пакет акций, среди которых оказались и заметно упавшие в цене государственные облигации. Взмокший от волнения Джордж немедленно сделал то же самое. Все утро четверга он не находил себе места, пока акции росли в цене абсолютно хаотично, подстегиваемые покупками лишь нескольких человек, включая самого Ротшильда. И вдруг весь мир потрясла новость о великой победе — французская армия полностью уничтожена, Бонапарт бежит в Париж, а Союзники повсеместно торжествуют.

«Не только Союзники одержали победу», — подумал Джордж.

Ротшильд, совершенно верно оценив ситуацию и действуя в соответствии с информацией, переданной им правительству, которую последнее решило проигнорировать, удвоил свое и без того огромное состояние. Да и сам Джордж, вовремя решивший последовать примеру Ротшильда, приумножил капитал примерно на двадцать четыре с половиной процента, или на восемьдесят тысяч фунтов. Он знал, что мог получить и больше, но под конец решил подстраховаться, памятуя о катастрофе 1810 года и опасаясь неприятных сюрпризов от хладнокровного молодого еврея, и вложил лишь две трети от того, что мог. Но и это оказалось немало. Каждый вечер по дороге домой он открывал портфель, вынимал новый лист бумаги и заново все пересчитывал.

Для полного завершения операции Джордж отослал Танкарда обратно в Корнуолл, наказав ему поспешить и не жалеть лошадей, с инструкциями к Ландеру скупить весь металл, который только можно, в первую очередь медь, прежде чем кто-либо еще узнает о победе. Нет никакой гарантии, что цена на металлы повысится в результате поражения Наполеона, вполне возможно, что все будет в точности наоборот, но если Джорджу удастся захватить рынок, он сам будет диктовать условия.

Он с нетерпением ждал момента, когда расскажет старому дядюшке Кэрри, что ему удалось провернуть. Пять лет назад Кэрри язвительно предсказывал начинаниям Джорджа полный провал, которого так и не произошло. Теперь, хотя его сварливость и злобность никуда не делись, ему придется признать все великолепие проведенной операции. Ничто не могло переубедить Кэрри столь же эффективно, как деньги.

Джордж с нетерпением ждал и встречи с Харриет. На радостях в четверг он купил для нее подарок — бриллиантовую брошь. Вещица была не новой, и заплатил он хорошую цену, гораздо меньше истинной стоимости, но всё же потратил больше, чем рассчитывал, и временами его мучил червь самокритики, мешая наслаждаться успехом. Но, по крайней мере, он порадует Харриет, которая так любит драгоценности.

Джордж знал, что не следует хвастаться своей удачей. По правде говоря, если получится удержаться, лучше вообще не поднимать эту тему. Харриет не притворялась, что презирает деньги, на самом деле она их очень даже любила, но само по себе богатство не было главным в ее жизни. Харриет ценила деньги только за то, что на них можно купить. И Джордж знал — если он расскажет ей о своем успехе, она со своим обычным циничным и насмешливым взглядом лишь рассеянно поздравит его и переведет разговор на другую тему.

Он задумался, а знает ли Харриет о Джереми. Первые списки погибших и раненых опубликовали 4 июля, и его имя в числе прочих. Джордж полагал, что о его судьбе уже известно всему графству. Лично он не собирался проливать слез, ему никогда не нравился этот высокий, нескладный молодой щеголь — типичный Полдарк, высокомерный гордец. Женщины из того семейства казались чуть получше, по крайней мере Клоуэнс, но все мужчины были одинаковы.

Полные дураки, идущие в армию и пытающиеся быть героями. Казалось совсем недавно, хотя на самом деле прошло уже двадцать лет, как сам Росс устроил так называемое отчаянное спасение Дуайта Эниса и других из французского лагеря для военнопленных и стал настоящим чудотворцем и героем графства. Что ж, теперь его сын погиб, большая потеря для него, как для свежеиспеченного баронета — ведь сыну предстояло унаследовать титул, хотя Джордж слышал, что есть еще один, совсем младенец. На северном побережье они там размножаются, как кролики. Это шахтерское отродье с дурацким именем. У нее не меньше полудюжины детей.

Но если говорить о продолжении рода, то его жена сейчас носила под сердцем сына, наследника всего его состояния и имущества, в чьих жилах будет течь голубая кровь. Какое имя ему дать? Джордж подумывал назвать его Гектором или Николасом, но Харриет наверняка имела на этот счет свое мнение. Ребенок родится на Рождество или в январе. Харриет обычно выражалась туманно. Но они еще успеют определиться. Он молил Бога, чтобы ребенок не родился раньше времени...

Карета повернула к воротам Кардью, и Джордж оценивающе огляделся, восхищаясь элегантностью и размерами своих владений, но при этом присматриваясь, нет ли где признаков лености или запустения. У большого крыльца с колоннами кучер спрыгнул и открыл дверцу кареты. В тот же миг распахнулись двери дома, и два лакея встали встали рядом с ними, приветствуя Джорджа. Полдень выдался теплым, воздух в карете был спертый, нужно как следует почистить ее изнутри мылом и щеткой.

Джордж размял ноги и потянулся, радуясь, что путешествие наконец подошло к концу. Кивнув слугам, он вошел в дом. Мимо проходила Харриет в сопровождении своих двух догов. Она удивленно подняла глаза. Кастор зарычал, и она, чтобы сдержать его, положила руку ему на морду.

— Джордж! — сказала она. — Добрый день. Ты быстро вернулся.

IV

В те знаменательные дни конца июня, когда решалась судьба империй, Стивен в надежде разрешить свои личные проблемы курсировал по Ла-Маншу.

Казалось, удача отвернулась от «Адольфуса». Ему встретились лишь рыболовецкие лодчонки, да несколько крошечных торговых шхун – последние, может, стоили того, чтобы их захватить, но Стивен не пожелал с ними связываться, он искал добычу покрупнее. Погода стояла переменчивая, в основном солнечная, почти спокойная, но все быстро менялось, когда с неожиданной стороны вдруг налетал сильный ветер, поэтому паруса постоянно то поднимали, то убирали. Дважды они видели большие суда, но Картер, который в прошлом служил на флоте, быстро узнавал в них британские военные корабли. Затем во время шквала они вдруг наткнулись на французский фрегат, и пришлось самим спасаться бегством. «Адольфуc», подпрыгивая на коротких волнах, мчался на всех парусах и сильно накренился, бурлящее море захлестывало через подветренный борт. Так прошли два тревожных часа до наступления ночи.

Стивен с лихвой запасся провиантом: сухари, говядина, свинина, горох, кофе, чай, сахар, мука, перец, соль, лаймовый сок — он полагал, что этого хватит на две недели. Нехватка пресной воды могла заставить их причалить немного раньше, но он вдруг обнаружил недовольное ворчание экипажа. Не его командование вызывало возмущение у матросов, а собственные распри от избытка свободного времени.

Джейсон, который по многим вопросам выступал в роли советника Стивена, рассказал ему, что люди из Фалмута и Пенрина соперничают между собой и лишь треть команды осталась не вовлеченной в эту склоку. Однажды Стивен и сам воочию увидел перепалку между матросами — те ругались и оскорбляли друг друга.

Старые пенринцы на дереве сидят, — выкрикивали они.

Жалкими от страха выглядят.

Люди из Фалмута крепки, как дуб

Одним ударом любого из них зашибут.

На что жители Пенрина отвечали более непристойными стишками.

Глядя на них, обветренных, длинноносых, с грубыми лицами, Стивен удивлялся, как они могут вести себя настолько по-детски глупо и даже здесь не прекращать соперничества между двумя городами, которые находятся всего в нескольких милях друг от друга. Он предусмотрительно запер все сабли и ружья и назначил человека по имени Ходж оружейником.

Ходж был маленьким, пухлым и неповоротливым, смуглым и толстомордым, но при этом полным энергии и очень деятельным. Стивен быстро распознал в нем самого ценного члена команды и часто спрашивал его совета. В свои сорок лет тот, похоже, успел много где побывать и поработать, и морской опыт помог Стивену заполнить пробелы в знаниях. К счастью, он был уроженцем Сент-Айвса.

Правда, на руках оставались еще личные, хорошо припрятанные ножи, и неизвестно, сколько их всего и как скоро распря перерастет в жестокую бойню. Джейсон также сообщил, что на борт пронесли ром. Он не знал, где его хранят, но видел, что некоторые матросы умудрялись выпить больше положенной нормы.

Так что, когда на седьмой день Стивен увидел долгожданный парус, то вздохнул с облегчением.

Рассвет был прекрасным и тихим, жемчужный свет струится сквозь утренний туман, окрашивая его в лимонно-желтый, а затем в багряный. Однако солнце светило не в полную силу. Красный превратился в розовый, и мгла — в легкое облачко, сгоняя цвет с неба. Чайки, постоянно сопровождавшие «Адольфус», взмывали выше, порхали, кричали, снова и снова ныряли в темные воды.

Примерно в полдень дозорные заметили парус. Стивен не слишком жаловал высоту, поэтому послал наверх Картера и Джейсона. Вскоре корабль заметили и с палубы.

— Всего лишь одномачтовик, — сообщил разочарованный Джейсон, — но идет тяжело.

Через десять минут спустился Картер.

— Похож на французский куттер. Только что убрали два передних паруса — значит, заметили нас и меняют курс.

Из-за последних маневров Стивен уже не понимал, где именно у французского берега он находится, но «Адольфус» неуклонно дрейфовал на запад, так что, скорее всего, перед ними лежал весь Ла-Манш.

— Какого размера?

Картер выпятил нижнюю губу.

— Крупнее, чем кажется. Может, около сотни тонн.

— Вооружены?

— Скорее всего.

— Чем именно?

— Не могу точно сказать. Ничего крупного.

— Это точно француз?

— Ну, там вроде французский флаг.

— Джейсон, — сказал Стивен. — Принеси французские флаги. Попробуем их успокоить.

V

Весь день они преследовали куттер. Солнце скрылось до лучших времен, сгустились тучи, накрапывал дождь. Флаг явно не убедил капитана куттера, и судно шло домой, на юго-восток. Но когда куттер стал поворачивать, «Адольфус» его нагнал. Стивен велел отпереть оружейный склад, и всем выдали абордажные сабли и ружья. Подходящая добыча появилась вовремя: перепалки матросов моментально сошли на нет.

Куттер выглядел непривычно для британцев — огромный грот и очень длинный, мощный гик. Длинный румпель, высокий фальшборт и широкая корма. С таким оснащением он казался неповоротливым, однако шел с хорошей скоростью и легко откликался на управление. Называлось судно, по-видимому, «Призрак».

На носу корабля Стивена стояли две погонные шестифунтовые пушки, и когда расстояние сократилось до пределов досягаемости, он велел канонирам выстрелить пару раз в надежде сбить грот, поскольку его дружески поднятый французский флаг явно не вызвал у капитана куттера желания замедлить ход. Стивен пожалел, что за неделю в море не натаскал канониров — уж больно были дороги порох и пушечные ядра. Первые ядра упали с недолетом, потом улетели слишком далеко, и только по далекому всплеску можно было понять, где они упали. Почти сразу с куттера выстрелили в ответ. Стивен распознал длинную французскую четырехфунтовую пушку. Пока французы до них не дотянутся, но когда корабли сблизятся, эта пушка может понаделать дел. Если только его чертовы канониры не сумеют прицелиться как следует. Стивен бросился к пушке и выстрелил сам. Может, он и не первоклассный штурман, но с пушкой обращаться умел.

Французам оставалось уповать только на хорошую погоду. Как раз дул юго-западный ветер, но лил дождь, и обзор заволокло туманом. Потерять куттер из вида будет трагедией. На французском говорил только Ходж, поэтому Стивен послал его на нос с рупором сообщить, что у «Адольфуса» дружеские намерения и его капитан желает побеседовать с их капитаном, дабы узнать новости о Бонапарте.

Единственным ответом на это предложение стало попадание в нос и разлетевшиеся щепки. Стивен выругался, навел пушку и приказал стрелять. Пушки метнули в унылый серый вечер две яркие вспышки, но бриг в самый неподходящий момент нырнул, и оба ядра, никого не задев, бултыхнулись в море.

Вблизи «Призрак» оказался довольно красивым, очень ухоженным и в прекрасном состоянии. Куттер шел тяжело, видимо, с набитым трюмом. Само собой, его придется брать на абордаж, чего и ждали матросы, заранее спрятавшись за фальшбортом. Выглядели они зверски, и Стивен надеялся, что когда они станут карабкаться на борт, один их вид убедит французов сдаться и избежать кровопролития. «Призрак» с таким же высоким фальшбортом может оказаться серьезным противником, если станет стойко защищаться.

Джейсон стоял за спиной Стивена.

— Отец, ты стреляешь слишком низко! Какова дальность пушек? Попасть бы в их руль...

— Не забывай, что надо захватить судно, — ответил Стивен, — а не потопить.

Над головой просвистело очередное ядро и пробило дыру в триселе. Когда парус разорвало пополам, «Адольфус» накренился, пока Картер у штурвала не выровнял корабль.

— А теперь возвращайся на свое место и больше не болтай.

Стивен возглавил одну абордажную команду, Ходж — другую. Джейсон оказался в команде Ходжа. Картер остался за главного на «Адольфусе».

С близкого расстояния две шестифунтовые пушки наконец попали в цель. Надутый гигантский грот вдруг разлетелся в лоскуты. Двойная порция более крупных ядер нанесла ощутимый ущерб французскому куттеру; «Призрак» рыскнул, и корабли сблизились. Прогремели ружья, у кого-то дали осечку из-за сырости и дождя. Приблизившись вплотную, «Адольфус» проскрежетал по борту куттера, матросы бросили абордажные крюки и спрыгнули на палубу. Завязалась вялая борьба. У румпеля вроде бы стоял капитан, поскольку его окружали с полдюжины матросов с абордажными саблями в руках и стреляли из пистолетов. Один из них упал, и капитан поднял руки.

Стивен издал победный вопль. Все сложилось, как он хотел — богатый трофей! Но рядом послышался другой вопль, чья-то рука дернула его за плечо и развернула. По левому борту «Призрака» в тумане показался корабль более крупного размера — быстроходный двухпалубный трехмачтовик. У Стивена похолодело нутро, когда он узнал французский фрегат, который преследовал их в пятницу.

Глава вторая

I

Повезло, что им вообще удалось удрать — к счастью, «Адольфус» атаковал «Призрак» с правого борта, так что французский куттер оказался между «Адольфусом» и фрегатом, и последний не смог бы открыть огонь по англичанам, не причинив ущерба «Призраку».

Люди Стивена в панике спасались бегством — обратно через борт и на свой корабль, по пути рубя абордажные крюки, которые не удавалось снять. Стоило последнему матросу спрыгнуть на палубу, и Картер налег на штурвал. Теперь оба корабля шли тихим ходом рядом друг с другом. Картер искусно использовал уже поднятый парус, и они оказались с наветренной стороны. Довольно быстро «Адольфус» скользнул в туман, но в последний момент фрегат открыл по ним огонь. Пара ядер достигла цели — погиб один матрос родом из Труро, еще один остался без ноги. Но теперь их было уже не достать.

Однако солнцу оставалось еще светить около часа, и все зависит от того, не рассеется ли туман в самый неподходящий момент. Но он никуда не делся, тяжелый и мрачный. Стивен вытер испарину со лба и огляделся. Самое ужасное разочарование в его жизни. Явно ценный трофей, уже фактически сдавшийся, перспектива возвращения в Англию с триумфом и щедрой добычей — и все это он добыл, только чтобы выпустить прямо из рук! Фрегат, очевидно, привлекла стрельба. Да им чертовски повезло, что удалось уйти!

Стивен огляделся в поисках Джейсона и обнаружил, что его нет.

II

— Выбора нет, — произнес Стивен. — Следуем за ними.

— Я видал его с Джаго и Эдвардсом. Они рванули вперед и затерялись в суматохе. Всех троих нет. Ставлю шиллинг, они попались!

— Следуем за ними? — переспросил Картер. — Дык это легче сказать, чем сделать, в полном тумане-то. Еще не хватало опять нарваться на фрегат.

— Туман рассеивается, — процедил Стивен сквозь зубы. — Гляди, вон там, где садится солнце, небо светлеет. Будем догонять. Всю ночь, если потребуется.

Капли дождя ударили в лицо. Они стояли у штурвала и вглядывались в легкую дымку. Розовый туман за их спинами становился красным. Скорее всего, с наступлением темноты начнется дождь. Но это был не полный перечень их проблем.

— Где мы?— спросил Стивен.

— А Бог его знает! — ответил Картер. — Пока звезд-то не видать. Да и потом можно будет только догадываться, как далеко земля. Но сдается мне, мы уже очень близко к французскому берегу.

— Не думаю. С чего ты взял?

— Вы видели две французские рыбацкие лодки, что появились, когда мы собирались высадиться на куттер? Ловцы крабов. Они не отходят далеко от побережья.

— По-твоему, мы в районе Динара?

— Не так далеко. Скорее, у мыса Кап-Фреэль.

— «Призрак» шел из Сен-Пьера, — заметил Ходж, — там было написано.

— Где этот Сен-Пьер?

— К северу от Сен-Мало. Я хорошо знаю эти места. Когда-то, доставляя товары в Роскофф, мы высаживались восточнее, в Сен-Пьере. Там спокойнее, и цены выгоднее.

Стивен ходил взад-вперед по палубе. Плавание заняло больше недели, а теперь придется возвращаться пустыми. И он потерял Джейсона. К его собственному удивлению, это перевешивало все остальное.

— Думаешь, сможешь найти Сен-Пьер? — спросил он у Ходжа.

— Попробуем, если туман рассеется.

— Сейчас все зависит от тебя и Картера, — сказал Стивен, — я не бог весть какой знаток этих берегов, знаю только, что тут полно скал. И приливы смертельно опасны. Но я желаю догнать «Призрак».

Ходж вытащил часы.

— Если мы рядом с Кап-Фреэлем, как сказал Майк, то подойдем к Сен-Пьеру в полночь. И раз мы снова не столкнулись с фрегатом, то могли бы войти в порт и разведать обстановку.

III

В час ночи они зашли туда, чтобы выяснить, как обстоят дела.

Сен-Пьер — мелкая рыбацкая деревушка, в Корнуолле таких полно. Подковообразная гавань, каменные дома на крутом гранитном склоне. Мол, приливная протока, церковный шпиль высоко в небе. Даже в такое позднее время сверкали огоньки.

Для грядущего налета погода как раз подходящая. Дождь лил как из ведра при слабом юго-западном ветре. Луна только что взошла и скрылась за облаками, но гавань не полностью погрузилась во тьму.

В кромешной тьме «Адольфус» бросил якорь рядом с молом. Моряки погрузились в две шлюпки. По счастью, на море хватало света. В переполненных шлюпках сидели даже на планшире, едва хватало места для замаха весла. Каждый держал наготове абордажную саблю. Стивен запретил брать ружья и даже пистолеты.

— Можем попасть друг в друга, — объяснил Стивен. — Они-то все равно не смогут стрелять в нас в темноте.

Не считая промозглой сырости, дух опасности не ощущался.

В крошечной гавани стояло всего три корабля, и матросы с легкостью обнаружили «Призрак», самый крупный и с необычным внешним видом. Поодаль в песке стоял десяток гребных лодок. В одном доме мерцал свет. На «Призраке» тоже, чуть ниже палубы. Фонарик покачивался всякий раз, когда кто-нибудь проходил по причалу.

Стивен решил не причаливать к куттеру, они медленно проплыли мимо, а затем обе лодки привязали к заросшей водорослями лестнице, что поднималась к молу. В лодках осталось по одному человеку. Остальных Стивен повел к мощеному булыжником причалу.

Наверху он внимательно осмотрелся, но мерцание фонаря исчезло. Деревушка вроде бы спала.

С «Призрака» все еще пробивался свет, и когда Стивен осторожно нырнул в форпик, то заметил, что свет идет из кормовой каюты. Он и еще шестеро, в том числе Ходж, пробрались на палубу и прокрались дальше. Свет пробивался из-под двери каюты. Стивен вытащил абордажную саблю и зашел внутрь.

За столом сидел капитан и вписывал цифры в бортовой журнал. Рядом перед раскрытой книгой сидел пожилой мужчина в темном сюртуке.

Капитан не успел вскочить, как Стивен ворвался в каюту и приставил к его горлу нож. Ходж встал позади пожилого, похожего на торговца. Остальные столпились  рядом, последний вошедший тихо закрыл за собой дверь.

— Спроси у него, — велел Стивен, — где они держат заключенных.

Ходж резко заговорил с капитаном, который пытался скосить глаза на нож у горла. Когда Ходж задал вопрос еще раз, капитан встрепенулся и быстро ответил.

— Их заперли в рыбном погребе у конца причала, — перевел Ходж.

— Скажи ему, чтобы отвел нас туда, — продолжил Стивен, — а если хоть пикнет, я перережу ему глотку. Ты, Вадж, и ты, Мун, останетесь с этим. Если он хоть одно слово скажет, заткните его. А теперь...

Капитана дернули с места и вытолкали из каюты. Стивен шепотом приказал матросам оставаться на палубе, пока он их не позовет, и притаиться. Потом он вызвал троих из каюты и Ходжа, и они ушли.

Мрачная вереница протопала до края причала. В полной тишине кто-то споткнулся о неровную плиту, и камешек бултыхнул в воду. Не желая подвергать жизнь опасности, капитан вел себя предельно тихо. Он остановился перед большим каменным сараем на краю деревни. Издали виднелся один фонарь, хотя на самом деле их горело несколько, в окнах постоялого двора. Оттуда слышались разговоры и смех.

Капитан встал перед дверью сарая и беспомощно раскинул руки.

— Что он говорит? — спросил Стивен.

— Что у него нет ключа от замка.

Стивен еще ближе приставил нож к горлу француза.

— Где он?

— Говорит, ключи у жандарма. А он в «Золотом льве».

Стивен наклонился и посмотрел в замочную скважину. Он велел Ходжу взломать замок саблей, но потом понял, что клинок сломается.

— Лучше нам свалить, — пробормотал один матрос. — Заключенным ничего плохого не сделают...

— Закрой пасть! — рявкнул Стивен. — Кест, возвращайся на куттер и найди свайку. Давай поживее и не шуми.

— Есть, — отозвался Кест и направился обратно.

Делать нечего, пришлось праздно ждать и слушать шум с постоялого двора. Моряки праздновали благополучное возвращение из длительного рейса. В особенности, думал Стивен, они праздновали то, что чудом избежали плена и длительного заключения в Англии.

Он подергал дверь и прислушался. Внутри не слышалось ни звука, и тут в голову пришла чудовищная мысль, что французский капитан мог его обмануть. Если так, то он поплатится жизнью. Оставив Ходжа с капитаном, Стивен обошел подвал: ни одного окна, но должен же быть еще один вход. Все верно, только дверь вела в комнатушку с мешками соли. Он вернулся обратно и остановился у запертой двери.

— Джейсон, — позвал он.

Тишина.

— Передай ему, — велел Стивен Ходжу, — если заключенных здесь нет, я его убью.

Только Ходж собрался перевести, как Стивен сказал:

— Погоди-ка.

Тут на постоялом дворе раздался хохот.

— Джейсон! — позвал он громче.

— Отец! — послышался шепот.

Стивен возликовал.

— Джейсон, спокойно, парень. Мы тебя вытащим. С тобой все в порядке?

— Джаго повредил ногу. Со мной все нормально. И Том Эдвардс. Отец, ты можешь открыть дверь?

— Пока нет. Потерпи. Не шуми. Джаго может ходить?

Внутри пошептались.

— Говорит, попробует.

— Ему придется.

Чья-то рука предупреждающе коснулась Стивена. Дверь постоялого двора распахнулась, и оттуда вышли двое. Фонарь осветил мощеную улицу, и те двое рука об руку двинулись к притаившейся команде Стивена. Затем свернули на пристань и направились к «Призраку».

Оба хорошенько набрались и поддерживали друг друга, когда спотыкались по дороге.

Они были на полпути к пристани, когда Кест выскользнул из мрака рядом с ожидающими его людьми, которые так неотрывно следили взглядом за французами, что не заметили, как он вернулся. Он принес две свайки.

— На случай, если одна сломается, — пояснил он.

Стивен принялся сбивать замок, на этот раз не очень стараясь, чтоб вышло тихо. Когда два француза ступят на борт, их там поджидают люди Стивена. Однако смогут ли они избавиться от французов, не перебудив весь город? Там будет видно.

Первая свайка согнулась, но вторая, забитая сверху, сделала свое дело. Замок сломался. Заскрипела дверь. Джейсон вышел первым и раскинул руки, обнимая отца.

— Я же говорил, ребята! Я говорил, что он придет за нами!

— Тихо! — сказал Стивен, обняв сына, — И быстро. Давайте, шевелитесь. Еще многое надо успеть. Но тихо, тихо!

Два моряка помогли Джаго. Эдвардс тоже хромал. Все это время настороженный Ходж продолжал держать нож у горла капитана.

Тем временем с «Призрака» не доносилось ни звука, а значит, о вернувшихся матросах уже позаботились.

Отряд пошел по пристани обратно. Дождь лил с такой силой, что невозможно было рассмотреть друг друга с расстояния в пару ярдов.

Они подобрались к «Призраку». Двенадцать человек спустились по трапам к шлюпкам, притянутым к корме куттера, еще четверо пробежали вдоль судна и сбросили канаты в лодки, которые пришли в движение. Ходж спустился вниз с капитаном. Джаго и Эдвардс остались на борту. Кест и еще один матрос отбросили кормовые концы, крепившие «Призрак» к швартовной тумбе. Стивен и Джейсон спустились, чтобы сбросить носовой швартов.

И тут раздался крик:

— Стой! Именем Республики! Кто идет?

Внезапно из освещенного луной тумана появился французский солдат. Секунду они смотрели друг на друга. Стивен поднял саблю. Солдат направил ружье прямо в лицо Стивену.

Кремень ударил по огниву, но порох не воспламенился.

Стивен громко рассмеялся и ткнул солдата абордажной саблей в грудь. Он не сумел вытащить клинок и оставил его в упавшем. Джейсон отцепил конец, и Стивен запрыгнул на борт «Призрака».

Моряки налегли на весла, и две лодки начали буксировать куттер из гавани, а на его борту корнуольцы быстро ставили паруса, чтобы убраться восвояси.

Глава третья

I

Если бы кто-то сказал Демельзе о «тёмной ночи души», она не узнала бы, откуда эти слова, но прекрасно поняла бы, что они означают.

Кода много лет назад умерла Джулия, Демельза сама только что выздоровела после тяжёлой болезни. Потеря стала для неё тяжёлым ударом, от которого она едва оправилась. Джулии было полтора года. Но они с Россом тогда были молоды, и после отчаяния, суда, грозящего Россу казнью, и близкого банкротства, каким-то образом сумели выкарабкаться из ямы, которая после этого никогда больше не становилась так глубока.

Но Джереми, их второму ребёнку, было двадцать четыре. Рождённый в тяжёлые времена, он прошёл с ними через все превратности жизни, радости и печали. Именно из-за этого все эти годы он был больше частью семьи, чем трое младших, и даже Клоуэнс, которая всего на три года моложе. Демельза сказала Кэролайн правду — думая о Джереми, она вспоминала тысячи дней любви и внимания.

Когда в прошлом декабре они виделись в последний раз, он выглядел куда лучше. Высокий и гибкий молодой человек, чью склонность к сутулости искоренила армейская подготовка, повзрослевший, с длинными волосами, кожа на лице огрубела, а улыбка стала более искушённой. Неудивительно, что Кьюби в него влюбилась.

Поздно спасать его от армии, звания капитана и смертельного похода в грязи Фландрии. Демельза знала, что Клоуэнс винит в этом Кьюби, считая, что в армию его подтолкнуло разбитое сердце. Возможно, но Демельза не была так уверена — существовала и другая причина, которую, вероятно, знала она одна. Хотя где-то жили ещё один мужчина и одна женщина, которые могли пролить на это свет, и один из них, возможно, её зять. Впрочем, она не хотела проливать свет. Лучше этому навсегда остаться в тени, как и мешкам, спрятанным в тёмной пещере Лестницы Келлоу.

Когда Джереми в последний раз был дома, он, казалось, был готов ей что-то сказать, попытаться объяснить то, чему нет оправдания. «Может быть, вступая в армию, я пытаюсь сбежать от себя». А потом, увидев чашу любви, которую Демельза так старательно вычистила, отполировала и поставила на буфет, он сказал: «Когда-нибудь — не сейчас, может, когда оба мы станем старше на несколько лет, я хотел бы с тобой поговорить».

А она улыбнулась ему и ответила:

— Не откладывай слишком надолго.

Кто же знал, что это станет пророчеством. Если бы не война, скорее она умерла бы раньше него. Как хотелось бы, чтобы это было так.

В воскресенье, 16 июля, Демельза, наконец, осталась одна. С течением дней ей не делалось легче. Этим утром она дошла по берегу только до Уил-Лежер и повернула обратно — не было ни сил, ни желания идти дальше. День выдался на редкость хороший и тёплый, ночной ветер с восходом стих, волны поднимались, набегали на берег, разбивались и снова вставали, демонстрируя свою вечную силу и власть. Было время отлива, и прибой не так уж силён, но даже сейчас пенящаяся вода то и дело подбиралась к её ногам, заливая туфли и подол юбки.

Она подумала — может, вернуться в дом, попить чаю, хотя не чувствовала ни жажды, ни голода. Просто чтобы делать хоть что-нибудь.

Неожиданно перед ней оказался Джон Гимлетт. Демельза подняла взгляд.

— Хозяин вернулся.

— Что? Когда?

— Да уж с полчаса. Я не знал, где вас искать, мэм.

Демельза прибавила шаг, но не слишком. Она не была уверена, что в состоянии с ним встретиться.

Росс ждал в саду — в её саду, разглядывал цветы. Она не сразу узнала мужа, так сильно он постарел.

Демельза подошла к калитке, открыла. Он услышал щелчок засова и поднял взгляд.

— Росс!

Она бросилась к нему.

Гимлетт тихонько скрылся за дверью во двор.

II

— Налей ещё чаю, — сказала она. — Ты, должно быть, проголодался после долгой дороги.

— Твой сад, — сказал он. — Ему недостаёт твоих рук.

— Как и много чему ещё. Но теперь всё изменится.

— Твои мальвы...

— Джейн сказала, они пострадали от ночных заморозков. А сирень твоей матери, мне кажется, поскорее нужно подрезать, не то куст погибнет.

— Ты сейчас ходила на шахту?

— Нет-нет, я просто гуляла... С Беном всё хорошо. Все здоровы. А ты так похудел, Росс.

Где-то в долине замычала корова. Далёкий, привычный звук, почти растворившийся в тишине дома.

— Мне так много нужно тебе сказать, — заговорил Росс. — Не знаю, с чего начать.

— Может, первый день, когда ты вернулся домой, не самое подходящее время.

— Прошлую ночь я провел в Треготнане. Я сошел в Сент-Остелле, думал, что смогу добраться домой. Нанял клячу, а она охромела... Есть в моей истории одна повторяющаяся тема — всякая лошадь, какую я ни найму, обязательно охромеет... Или её подо мной подстрелят...

— Под тобой подстрелили лошадь?

— Если честно, аж двух. Но об этом как-нибудь в другой раз. Демельза...

— Да?

— Можешь представить, что мы уехали отсюда только в январе? А кажется, прошла целая жизнь.

— Даже больше, чем жизнь.

— Это да.

Она суетилась, подливала чай сначала ему, потом и себе. Оба пили с молоком, но без сахара. Чай с сахаром — не в корнуольской традиции.

— Маленькую Джейн Эллери вчера укусила собака, — сказала она. — Бродячая, возле Сола. Пёс вёл себя очень странно, рычал и бросался, так что, думаю, его пристрелили. Позвали Дуайта, он для безопасности надрезал место укуса, чтобы очистить рану, а потом продезинфицировал азотной кислотой. Бедняжка Джейн вопила без памяти, но конфеты быстро её успокоили. Но, конечно, пару дней они ещё будут тревожиться.

Росс отхлебнул чая. В гостиной воцарилось молчание.

— А в пятницу Сефус Биллинг убил гадюку с пятью детёнышами, — сказала Демельза. — Он копал картошку. У края Длинного поля.

— Им всегда нравилась та стена, — сказал Росс, — отец меня часто предупреждал.

— Джуд называл их длинными уродинами, — сказала Демельза.

— Я помню.

После яркого солнца снаружи гостиная казалась мрачной.

— А как Кьюби? — спросила Демельза.

— Приедет позже. Я сказал, что ей нужно остаться с нами, пока не родится ребёнок. А потом она может устраивать свою жизнь. Ты согласна?

— Конечно, да.

— Большую часть времени она очень хорошо держалась. Сорвалась только раз. Никогда я не слышал, чтобы женщина так рыдала. Такие страшные звуки, как будто пилят дрова.

— Не надо.

— Мне так повезло, что я нашёл тогда Джереми, — продолжал Росс. — Кажется, он не чувствовал боли. Он... он просил передать, что любит тебя, просил нас присмотреть за Кьюби.

Демельза встала, взяла носовой платок, нежно промокнула ему глаза. Потом утёрла свои.

— У нас здесь столько дел, Росс. Мы совсем запустили дом. Часть зерна ещё не посеяна. И нам надо продать ягнят — я ждала тебя, чтобы решить, сколько. И пятно от сырости на потолке в библиотеке всё увеличивается.

Он смотрел на неё.

А она всё говорила.

— А ещё у нас есть белый турнепс. Кэл Тревейл меня вчера спрашивал...

— Почему ты вот так, одна? Думал, ты не останешься в одиночестве.

— Они сделали, что могли... На той неделе вернулся Стивен после какой-то удачной вылазки. Когда он услышал про Джереми, сразу приехал, оставался две ночи. Потом ему надо было уехать, но Клоуэнс хотела остаться. Я сказала ей — нет. Не стоит, ты ведь скоро вернёшься, да и мне хотелось ненадолго остаться одной. Это правда, у меня нет сил говорить. Язык перестал шевелиться с тех пор, как я это узнала.

— А другие. Верити, и...

— Верити уехала во вторник, потому что Эндрю очень плох. Что-то с сердцем. Обе девочки Кэролайн сейчас дома, и она целый семестр их не видела. Генри в бухте с миссис Кемп, они скоро вернутся. Изабелла-Роуз в школе.

— Ты отправила её в школу?

— К миссис Хемпл, на половину семестра. Ещё до того, как получила твоё письмо.

— Как она пережила эту весть?

— Как и следовало ожидать, — небрежно сказала Демельза, стараясь держаться. — Роялю срочно нужна настройка. Сырой воздух плохо влияет на струны. А тот старый спинет, как ты думаешь, может, нам выбросить его, Росс?

— Ни за что. Это слишком большая часть нашей жизни... Фалмуты передают свои соболезнования и сочувствие.

— Да, хорошо. Думаю, они расстроились из-за Фицроя. Столько людей выразили нам соболезнования, любовь и сочувствие, Росс. Столько добрых слов, это очень поддерживает. Даже мистер Оджерс... Я думаю, с мистером Оджерсом уже пора что-то делать, Росс. В прошлое воскресенье в церкви он снял парик, и, мне сказали, швырнул его в хор. Потом объяснил, что отгонял цикад. В этом году их развелось ужасно много, этих цикад. Думаю, это из-за тёплого лета.

— А как Клоуэнс? — спросил Росс.

— Неплохо. Но ты же понимаешь, как она переживает за Джереми.

— А Стивен?

Демельза поставила на поднос свою чашку и встала.

— Ты не сводишь меня поплавать, Росс?

— Что? — удивился он.

— Море такое спокойное, и солнце греет. Я не купалась с прошлого года — не могла без тебя.

Росс колебался.

— Это не слишком прилично — в мой первый день дома.

— Точно, — согласилась Демельза. — Но я хочу, чтобы ты это сделал, для меня и со мной. До ужина ещё остаётся время. Это поможет — я думаю, что поможет — смыть наши слёзы.

III

— Меня беспокоит Демельза, — сказал Росс.

— Да, — ответил Дуайт, а потом кивнул. — Да.

— По-твоему, физически она здорова?

— Она не жаловалась. Конечно, до сих пор в шоке.

— Но в некотором смысле, не до такой степени, как я ожидал. Я рад, если это искренне, но... понимаешь, она так поглощена делами Нампары, словно ничего не случилось.

— Такой она тебе показалась? До твоего приезда Демельза была совсем не такой. Ничто её не интересовало. Часто она даже не разговаривала с родными. Общалась с Кэролайн, но совсем мало. Большую часть времени просто сидела.

— Значит, ты думаешь, она создаёт видимость оживления ради меня?

— Она очень сильная личность, Росс. Возможно, она чувствует, что должна тебя поддержать.

— Если это лишь видимость, остаётся только гадать, что за ней кроется и как долго она продлится.

— Это может и не измениться. Стоит надеть маску, как она прирастает к лицу.

Росс прискакал верхом и нашёл Дуайта в его лаборатории. Кэролайн и дети уехали. Дуайт вышел к нему, и они устроились на деревянной садовой скамейке с видом на лужайку и рощицу, за которой, если пройти чуть подальше, можно увидеть церковь Сола.

— Так трудно рассказывать ей, как это случилось, — сказал Росс. — Она меня отвлекает, меняет тему, говорит о другом. Что ж, возможно, это естественно. Нельзя всё время бередить рану, да и не нужно, наверное. Прошлой ночью...

Он прервался. Дуайт молчал, пристально наблюдая за скачущей по ветвям дерева белкой.

— Прошлой ночью, — продолжал Росс, — она едва позволила к себе прикоснуться. Мы лежали рядом в кровати и просто держались за руки. А когда утром я проснулся с первыми лучами солнца, она уже поднялась и стояла, глядя в окно. Услышала, что я шевельнулся, скользнула обратно в постель и снова взяла меня за руку.

— Когда Кэролайн потеряла Сару... Ты помнишь? — ответил Дуайт. — Она ушла от меня, уехала в Лондон и осталась у своей тётки. Случившееся хуже, куда тяжелее и для Демельзы, и для тебя. Сара была малышкой, как ваша Джулия. А Джереми совсем недавно счастливо вступил в брак, перед ним была целая жизнь. Не могу даже представить, что вы чувствуете.

Белка исчезла. Где-то хлопали крыльями грачи, как аплодисменты не слишком довольной публики.

— Конечно, я многого не могу ей сказать, — продолжал Росс, — и не стану. Ты видел моё письмо к ней?

— Да.

— Я не слишком много рассказывал про тот последний день... Когда Веллингтон вручил мне послание для принца Фридриха Нидерландского, я знал, что расстояние там миль десять, и рассчитывал вернуться вскоре после полудня. Но по пути назад — может быть, я задумался и слишком приблизился к линии сражения — я чуть было не попал под атаку французской кавалерии. Моя лошадь погибла, и я почувствовал, как в грудь — чуть ниже солнечного сплетения — ударил осколок ядра. Примерно на полчаса я лишился сознания и только спустя некоторое время с трудом смог подняться.

Росс порылся в кармане и извлёк кусок искорёженного металла, в котором Дуайт опознал часы.

— Отцовские, — сказал Росс. — Единственная вещь, которую французы оставили мне, когда я был под арестом. Когда я бежал, то собирался продать их, чтобы купить еду или заплатить за ночлег, может, раздобыть какое-нибудь оружие. Но в итоге этого не понадобилось. Если бы я это сделал, сегодня меня бы здесь не было.

Дуайт повертел в руке раздавленные часы. Циферблат полностью уничтожен, корпус сплющен как после удара молотком.

— Выходит, тебе необыкновенно повезло.

— Часы предназначались Джереми. Если бы я отдал их ему, то возможно, он был бы здесь вместо меня. Лучше бы так и случилось.

— Ты показывал их Демельзе?

— Нет. И не собираюсь.

— Да... Пожалуй, не стоит. По крайней мере, пока.

Два старых друга умолкли. Их пригревало выглянувшее солнце.

— Я многое не могу ей сказать, — наконец заговорил Росс, — даже если бы она стала слушать. Той ночью, после смерти Джереми, я не мог уснуть. Я не чувствовал голода, только болезненную пустоту в животе, меня мучила жажда, я почернел от пороха и с трудом двигался из-за легкого ранения. Некоторое время я лежал в хижине, пытаясь укутаться в старое одеяло, но спустя какое-то время снова встал и побрёл к полю битвы. Там ещё оставалось множество раненых, зовущих на помощь, но я был слишком разбит, да и в любом случае не сумел бы помочь — ни лекарств, ни повязок, ни даже воды. Ты когда-нибудь видел поле боя, Дуайт?

— Нет.

— Я видел. Или думал, что видел. Не такое. Ничего подобного, никогда. Ты, конечно, участвовал в морском бою, видел ужасы лагеря военнопленных...

— Да...

— Перед смертью Джереми говорил про лошадей. Это было самое страшное. Некоторые валялись там с вывернутыми внутренностями, но ещё живые. Другие тащились по полю с ужасными увечьями. Некоторые просто брели, потеряв хозяев. Я поймал одну такую и поскакал на юг, к Катр-Бра, где в пятницу шли бои.

— Сражение при Ватерлоо к тому времени уже кончилось?

— Почти. Там ещё оставались части пруссаков, хотя стрелять им было уже не в кого. Несколько лагерей, бивуаки, кухни. Но основная часть войск ушла. Катр-Бра являл собой жуткую картину. Ты лучше многих знаешь, что происходит с телом после смерти.

— Да...

— Эти, в Катр-Бра, большей частью были мертвы два дня. Стояла ясная лунная ночь, только изредка свет закрывали набегавшие лёгкие облака. В лунном свете они выглядели как негры.

— Да...

— Гротескно вздувшиеся тела. Разорванные мундиры — у тех, на ком они ещё оставались. Многие догола раздеты крестьянами, а те, кто не был — лежали лицом вниз, без обуви и с вывернутыми карманами, повсюду валялись их документы. Конечно, это сделали не только крестьяне. Сами солдаты — французы, когда шли вперёд, британцы и немцы, когда отступали французы... Вонь стояла невыносимая... Возможно, ты удивлён — зачем я тебе всё это рассказываю.

— Нет. Я думаю, об этом следует говорить.

— Мне больше некому. Когда я в молодости воевал в Америке, то многое повидал. Но не такое. Там была перестрелка. Здесь — чудовищное кровопролитие.

Некоторое время они сидели в молчании. Росс тронул пальцем свой шрам.

— Одного я нашёл ещё живым. Вот почему я пошёл к той ферме — там был колодец, я хотел принести раненому воды. Не знаю, почему он остался в живых, череп у него был раздроблен, но некоторых не так-то легко убить. Он был француз, и когда увидел, что я его понимаю, стал просить, чтобы я убил его, прекратил страдания.

Дуайт бросил взгляд на исхудавшее и встревоженное лицо друга. Измождённое, как никогда раньше, а на шее вздулись вены.

— Я понял, что не могу, Дуайт. Там было пролито так много крови. Три дня меня окружала смерть. А потом я вспомнил французского бригадного генерала, к которому относился с огромной симпатией и уважением, хоть он и бонапартист. Знаю, он сказал бы, что убить этого страдающего человека — милосердие. Может быть, даже долг. Но всё-таки я не мог.

— Я думаю, ты был прав.

— Большую часть времени на том поле боя я провёл рядом с ним. Я обмыл его лицо и разбитую голову, попытался перевязать другие раны. А потом поставил рядом фляжку с водой, и покинул его — видимо, умирать.

— А лекарей поблизости не было?

— Было несколько. Они отчаянно старались помочь самым тяжелым раненым. Но судя по тому, что я видел — и тогда, и затем в Брюсселе, боюсь, они больше убили раненых своей помощью, чем вылечили.

— Наша наука до сих пор примитивна.

Росс поднялся.

— Ей-богу, Дуайт, это я должен так думать! Но ты часто мне говорил, что твоя профессия — больше, чем просто лекарь. Ты пускал кровь своим пациентам куда реже, чем большинство докторов. А так называемые хирурги пускали кровь тем, кто и так уже потерял половину!

Дуайт тоже встал, похлопал по ноге маленькой тростью для верховой езды, которую захватил с собой.

— С точки зрения медицины, если рана инфицирована, то кровопускание помогает уменьшить воспаление. Как ты знаешь, я не вполне разделяю эту теорию, но я не был там и не могу судить тех хирургов. Боюсь, большая часть физических способов лечения довольно груба, но вполне эффективна. В особенности на войне.

— Отрубая руки и ноги! Да, мы оба прекрасно знаем, что лучше их отрезать в случае гангрены, сделать что угодно, только бы ее остановить... Но потом обрабатывают горячей смолой, и не исключено, что сделают мыльную клизму и дадут пилюлю из сала с листьями сенны, чтобы очистить соки организма!

Они стали прогуливаться по участку среди редких деревьев.

Через минуту Дуайт спросил:

— Как твоя лодыжка?

— Нормально.

Они пошли дальше.

— Где сейчас Демельза?

— Я оставил её в саду с Мэтью-Марком Мартином. Джейн Гимлетт говорит, что Демельза почти не бывает дома после того, как вернулась.

— Мы никогда не говорили о твоём титуле баронета. Полагаю, его следовало принять.

— Стоило? Боже мой! Какая ирония, ведь теперь с нами больше нет Джереми, чтобы унаследовать титул.

— Его примет Генри.

Росс поднял взгляд.

— Возможно. Ну да. Если выживет.

— Нам надолго хватило этой войны, поэтому следующие войны грянут еще не скоро. А если и грянут, Генри не обязательно в них участвовать. У тебя осталось ещё трое прекрасных детей.

— И внук на подходе... Как странно, что я встретил Кьюби. И как ужасно. В понедельник утром мне удалось позаимствовать на ферме телегу, я запряг в неё лошадь, которую воскресной ночью подобрал на поле боя. Я поднял положил моего сына в телегу и накрыл одеялом. Дорога обратно в Брюссель была невыносимой — больные и раненые, возвращающиеся солдаты, медицинские повозки и фургоны, но мы шли в общем потоке. Потом я увидел карету, что ехала навстречу. Впереди скакал всадник с саблей наголо, заставлял людей уступить дорогу. Я не обращал на них внимания, поскольку погрузился в своё горе. Но помню, что лошади, запряжённые в карету, ржали от страха — приближаясь к полю битвы, они чуяли запахи крови и разложения. Неожиданно я услышал голос: «Капитан Полдарк!». Это была Кьюби, моя невестка.

Они остановились у края выгона. Там, в сочной траве, пышно разрастались купырь, кукушкин цвет и дикие маргаритки. Росс вытер лоб.

— За все время того сражения этот момент стал для меня вторым самым страшным. Ее лицо, и без того встревоженное, смертельно побледнело. Она спрыгнула и настояла на том, чтобы увидеть Джереми, открыла его лицо... Потом... потом взглянула на меня так, будто я вонзил кинжал ей в сердце. Да так и было, и я бы с радостью отдал жизнь, только чтобы все изменить.

В зарослях наперстянки жужжали пчёлы, ныряли в колокольчики и выбирались наружу, как толстые грабители из пещеры с сокровищем.

— Сэр Уильям де Ланси, начальник штаба Веллингтона, — заговорил Росс, — был тяжело ранен, и его жена отправилась к Ватерлоо, чтобы увидеть мужа. Кьюби попросила место в карете, если найдётся, и её взяли... Среди всей той неразберихи встречались и другие женщины, разыскивавшие мужей в надежде застать их живыми. Магдалена де Ланси нашла супруга и неделю ухаживала за ним в домике в Ватерлоо, а потом он умер.

Они повернули обратно.

— Сегодня жарко, — сказал Дуайт. — Давай зайдём в дом. Не хочешь стакан лимонада?

Росс безрадостно усмехнулся.

— Все самые тяжёлые моменты жизни — когда Элизабет вышла за Фрэнсиса, трагическая потеря Джулии, проблемы с влюблённостью Демельзы в Хью Армитаджа — тускнеют в сравнении с таким горем. И все их я заливал бренди. А ты предлагаешь мне лимонад!

— Если хочешь, найдётся и бренди.

— Я совсем мало пил после смерти Джереми. Сначала потому, что было нечего — кроме найденной полупустой фляжки с джином. Потом окунулся в заботы о Кьюби. Потом похоронные хлопоты. Так, одно за другим... По дороге домой я пил больше обычного, но не чувствовал вкуса. Как мой доктор, ты посоветуешь мне стакан лимонада в таком состоянии?

— Один, пожалуй, стоит.

— Лимонад даст мне забвение?

— Так же, как и бренди — в дальней перспективе.

— Не уверен, что хочу что-то загадывать на дальнюю перспективу... Слушай, Дуайт, меня очень беспокоит одна вещь...

— Да?

— Ты ведь помнишь, Демельза всю жизнь хорошо относилась к спиртному — в основном, к портвейну. Когда я вчера вернулся — никаких признаков. Ты что-нибудь знаешь?

— Я почти не видел её вечером, но Кэролайн наверняка бы заметила.

— Знаешь, один раз она напилась. Я вернулся ночью домой и нашёл её в невменяемом состоянии. Это случилось около года назад.

— Я не знал. Сожалею.

— С тех пор такого не повторялось. Возможно, это был мимолётный случай. Человеческая природа непостижима, согласен? Демельза потеряла любимого сына, однако остаётся трезвой. Возможно, горе — настоящее горе — делает рассудительнее. Или мы становимся старше и больше не видим смысла в жестах протеста?

— Полагаю, тебе предстоит пережить ещё много жестов протеста, — ответил Дуайт, — но если смотреть на них через дно стакана с бренди, легче не станет.

Глава четвёртая

I

— У тебя сейчас тяжёлое время, — сказал Стивен, — и поверь, для меня это грустно. Всё, что я говорил твоей матери — правда. Джереми был мне настоящим другом. Мы через многое прошли вместе. Всё то время, когда мы с тобой отдалились друг от друга, с ним мы оставались друзьями. В тот год, он, конечно, никогда не принимал мою сторону против тебя, но всегда поддерживал мои чувства. В самом деле, мы с ним оба были отвергнуты. Это так обостряет чувства. Он был храбрым и очень горько, что ушёл сейчас, когда вступил в счастливый брак, и его жена ждёт ребёнка. Я об этом глубоко сожалею.

— Спасибо, Стивен.

Он греб с ней на лодке, возвращаясь с «Адольфуса», который Клоуэнс впервые посетила после знаменательного плавания.

— И благодарю тебя за прекрасный подарок, — добавила она, касаясь пальцами тяжёлого кораллового ожерелья на шее. — Оно изумительно, мне вообще не хочется его снимать.

— И носи. И новые, что я тебе куплю.

Он перестал грести, предоставив лодке скользить по инерции.

— Смерть Джереми, — заговорил он, — омрачила хорошие плоды моей поездки, но не может не радовать, что всё остальное получилось у меня... у нас наилучшим образом. Я не могу не радоваться этому, Клоуэнс, видит Бог, это тоже правда.

— Я другого и не ждала. Через месяц, может быть, через несколько, я надеюсь, смогу разделить твою радость.

— Может быть, прямо сейчас тебя обрадует, что все наши трудности позади!

— В самом деле, мы в безопасности?

— О да. Да. И надолго.

— Может, расскажешь ещё раз? — попросила Клоуэнс, зная, как ему этого хочется. — В Нампаре, в спальне, всё выглядело нереальным — всё, кроме смерти Джереми. И я мало что поняла. Ты захватил тот корабль под названием...

— «Призрак». Это куттер. В Англии мы нечто похожее называем шлюп. Этот куттер больше, чем английский шлюп. Больше «Адольфуса», больше пакетбота, на нем около двадцати пяти матросов, четыре четырехфунтовые пушки и куча стрелкового оружия. А когда мы спасли Джейсона и еще двоих, то забрали с собой капитана и богатого торговца, чтобы получить за них выкуп!

— Почему ты привел... куттер в Бристоль?

— Видишь ли, там у меня больше знакомых. И честно говоря, я опасаюсь сэра Джорджа. Понимаешь, влияние Уорлегганов простирается далеко, а после случившегося я не доверяю ему ни на йоту. Я решил, что он каким-либо образом попытается конфисковать часть груза в счет оплаты долга или назовет это противозаконным, потому что война закончилась, и груз придется вернуть, а то и состряпает липовое обвинение. Я решил, что в Бристоле мне безопасней. Сперва я подумал о Плимуте, но решил, что дома все-таки спокойнее.

Почему-то Клоуэнс слегка поежилась, хотя день стоял теплый.

Стивен ничего не заметил.

— Знаешь, иногда я жалел о своем выборе. Когда я благополучно пересек Ла-Манш и подошел к английскому берегу, не ожидая снова натолкнуться на французский фрегат, у Пензанса погода стала отвратительной, с юга налетел шквал. Нас могло выбросить на берег, поэтому я поднял все паруса и ушел подальше в море. «Призрак» находился на юго-востоке от нас и держался хорошо. Никогда не видел «Адольфус» в такую погоду. Он так решительно разрезал волны, что пенные брызги долетали аж до самых марселей. Я постоянно думал, что паруса вот-вот снесет ветром. Но все обошлось, а через час опасность миновала. Еще до темноты оба корабля обогнули мыс Лендс-Энд.

Клоуэнс опустила руку и провела по воде.

— А что с грузом?

— Любовь моя, мы разбогатели! Не по меркам Уорлеггана, но у нас появились средства, чтобы больше не зависеть от него. «Призрак» восемнадцать дней назад отчалил из Нью-Йорка. Все виды мехов для шуб; кожа и сапоги; седельная сбруя; пятьдесят тонн чугуна, стальная арматура, пять ящиков с аптекарским товаром, тридцать шесть колес и осей, сорок восемь котелков, сбился со счета... Это не говоря о стоимости самого судна!

— И что теперь будет?

— Корнуольский Морской банк имеет в Бристоле банк-корреспондент, как его называют. Когда деньги поступят, их переведут на мое имя в Фалмуте. Ужасно хотелось остаться, но я решил, что пора вернуться и рассказать замечательные новости. Увы, оказалось, что у тебя тут дурные вести!

— Тебе ведь надо расплатиться с пайщиками?

— О да. А еще с матросами. Но я уже рассчитал экипаж. Они ревут от восторга и считают себя богачами, хотя их доля куда меньше моей. — Стивен обогнул плавающие у причала обломки. — Доля пайщиков — тридцать пять процентов. Остальное все наше.

— Ты сходил в банк Уорлегганов?

— Нет. Завтра пойду. Всю дорогу домой — а плавание для июля-месяца оказалось очень неспокойным — я все раздумывал, как поступить. Сначала я решил откровенно высказать все, что о них думаю. Размышлял, что именно сказать. Но потом я хорошенько пораскинул мозгами и передумал. Решил действовать так, как действовал бы он на моем месте.

— Как именно, Стивен?

— Буду вести себя очень вежливо. Ничего не стану рассказывать о своих делах или полученной прибыли, хотя Уорлегган скоро узнает обо всем, если уже не узнал. Завтра пойду туда, а когда увижу Ландера, просто скажу: «Добрый день, мистер Ландер, так уж случилось, что у меня появилась возможность получить финансирование в другом банке, и поскольку они не налагают никаких ограничений, я решил к концу недели перенести свой счет туда. Любой подписанный мной вексель, мистер Ландер, будет погашен в срок, а я продолжу с вашего позволения, мистер Ландер, заниматься торговлей в Пенрине и Фалмуте, как независимый грузоперевозчик». Что-то в таком духе, только чуть мягче. «Доброго дня, мистер Ландер», скажу я. «Надеюсь, вы в добром здравии. Так уж случилось, и совершенно случайно, ко мне обратился другой банк и предложил нужную ссуду без определенных ограничений, касающихся превышения кредита...»

— Я рада, что ты так поступишь, потому что...

— Главным образом, это из-за Харриет, которая помогла мне продержаться. А также, ну как бы это сказать, мы иногда можем наведываться в Кардью. Раз Джордж оказался таким лицемером, то почему бы и мне так себя не вести?

Они доплыли до причала, до пары гнилых громадин, давным-давно утопающих в грязи. Прилив продолжался, и ракушки переливались на солнце зеленым, черным и оранжевым.

— Так значит, снова примешься за законную торговлю?

— О да. Другого выбора нет. Война закончилась. Вовремя всё это сыграло нам на руку.

— Точно, нам.

Теперь он заметил ее дрожь.

— Прости, прости, просто уже давно наболело.

Минуту спустя Клоуэнс спросила:

— А Джейсон?

— Джейсон?

— Он... останется с тобой?

— Наверное... — Стивен отпустил весла, их подтолкнуло легким течением. — Знаешь, я никогда не забуду ту секунду, когда ворвался в рыбный погреб и спас его. Наверное, именно тогда я оправдал его ожидания, как отец! А потом мы ускользнули с «Призраком» прямо у них под носом! Прямо как Нельсон! Знаешь, Клоуэнс, я завоевал себе кое-какую репутацию.

— Правда? — с улыбкой спросила она.

— Да. Когда я привел трофей в Бристоль, вот это было дело! Мы вошли в гавань всего на пять минут раньше «Призрака», который по традиции поднял британский флаг поверх французского, висевшего вверх тормашками. Боже, когда мы причалили, нас приветствовала толпа народа! А матросы кричали в ответ. Ты рискуешь жизнью, зная, что разделишь добычу на всех! И хотя я привел трофей в Бристоль, все те моряки были родом из Корнуолла, в основном из Пенрина и Фалмута, и они мигом рассказали народу об успешном плавании, и как мы провели французов! Если мне снова придется набирать команду, желающих будет хоть отбавляй!

Лодка неторопливо причалила к пристани. Стивен зацепил носовой фалинь за кнехт, выпрыгнул и подал руку Клоуэнс.

— Мы продолжим строить дом. И на сей раз я сам куплю отличную охотничью лошадь, не хуже Неро. Сначала выстроим конюшни, чтобы было куда поставить лошадей... А потом будем ездить и охотиться вместе на равных!

— Даже когда охота будет проходить в Кардью?

— Даже тогда. Об этом и речь. Еще одна причина не портить отношения с Харриет!

Он заразительно рассмеялся. Взявшись за руки, они пошли домой.

Прямо под ними кучка полуголых оборванцев по очереди прыгали в воду, зажимая носы. С восторженным визгом они выныривали на поверхность посреди плавающих водорослей, яблочных огрызков и щепок.

— А еще я подумываю, — продолжил Стивен, — купить корабль по сходной цене. Три — хорошее число, увеличивает прибыль и следить всего за тремя не слишком трудно.

— Эндрю вот-вот вернется из Нью-Йорка, — сказала Клоуэнс. — Но если это плавание оказалось успешным, вряд ли он захочет снова бросать пакетботы.

— Я думал вовсе не об Эндрю, — ответил Стивен. — Я думал о Джейсоне.

Клоуэнс ошеломленно уставилась на него, и Стивен продолжил:

— Ох, знаю, что он слишком молод. И ему еще учиться мореплаванию. Скажу прямо, я сам толком не все понимаю, а он совсем ничего не смыслит. Но все же через год-два его можно будет назначить капитаном. Не на такой большой корабль, как «Адольфус», но на «Леди Клоуэнс» в самый раз. Дорогая, в этом рейсе со мной были отличные люди, которых я нанял впервые. Картер славно управляет кораблем, а Ходж вообще находка. С Ходжем надо поддерживать связь. Им обоим я выдал особые премии. Если я приобрету судно, то один из них или оба окажутся идеальным вариантом для Джейсона в первых рейсах, чтобы держать его по курсу, так сказать.

Перед входом в дом она остановилась, сняла соломенную шляпку, и ветерок растрепал белокурые волосы. Стивен благодарно смотрел на нее. Жаль Джереми, само собой, но нельзя же вечно горевать, теперь у него есть небольшое состояние в банке — награда за дерзкую и опасную авантюру — и красотка-жена, самостоятельная, умная, ее отказ следовать общепринятым нормам притягивал его еще больше. Он желал ее, и она желала его, Стивен это точно знал. Жизнь прекрасна, и чувствовал он себя тоже прекрасно. И кто может его в этом винить?

Гавань внизу сверкала, переливалась радугой на солнце. Чуть дальше заводь реки Фал, окруженная пшеничными полями, напоминала волшебный сад. Суда с длинными мачтами раскачивались на якоре; по направлению к мысу Трефузис распускал паруса четырехмачтовый корабль. Перед отплытием он сделал сигнальный выстрел. Повсюду шныряли небольшие лодки. Люди грелись на летнем солнце на самом верху насыпи и делились сплетнями.

— Завтра поутру поеду во Флашинг, — сообщила Клоуэнс. — Мама сказала, что дядя Эндрю серьезно болен.

— Я тебя отвезу, — сказал Стивен с радостным пониманием, что наконец освободился от финансового бремени.

II

У Эндрю Блейми-старшего случился сердечный приступ, был учащенный пульс и проблемы с дыханием. Ему исполнилось уже шестьдесят семь, и аптекарь серьезно отнесся к проблеме. Однако другой лекарь по имени Мейзер, недавно приехавший из Бата, прописал новое лекарство — настойку наперстянки доктора Уильяма Уизеринга и ртутные пилюли, и это повлекло за собой настолько значительное улучшение, что когда Клоуэнс и Стивен приехали повидать лежачего больного, тот сидел внизу в своем любимом кресле и наблюдал через подзорную трубу за кораблями.

Стивен редко посещал этот дом, но теперь ему были весьма рады. Пусть он помог Эндрю-младшему оставить службу на пакетботах и пуститься в сомнительные авантюры, но все-таки умудрился поспособствовать ему вернуться на пакетбот, причем на ту же должность. Сегодня Стивен вел себя как нельзя лучше, прислушиваясь к капитану Блейми касательно мореходных дел, и скромно отвечал на вопросы Верити о собственных подвигах. Глядя на свою двоюродную тетку, которую всегда считала родной, Клоуэнс вспомнила, как отец однажды сказал: «Верити не красавица, но у нее самая красивая улыбка в Англии». Клоуэнс также слышала путаные рассказы о том, как ее мать, вопреки враждебности Полдарков к жениху Верити, организовала ей встречу с капитаном Блейми.

Однако их брак оказался счастливым, вот только жаль, что их единственный ребенок, хотя такой приятный и милый, не мог преодолеть тягу к азартным играм и выпивке.

Сегодня Клоуэнс гордились Стивеном. Когда он усмирял свой непокорный дух и подстраивался под людей, которых пришел навестить, к его манерам и поведению нельзя было придраться. Клоуэнс была несказанно ему благодарна. Вот что делает с человеком успех.

III

На северном побережье заболел еще один ровесник Блейми, но несмотря на заботы лучшего доктора на западе страны, он сознательно не шел на поправку. Старина Толли Трегирлс, однорукий распутник и проходимец, всю жизнь жутко страдавший от астмы, теперь умирал от совсем иного недуга. Росс успел его навестить. Умирал Толли там же, где и жил последние двадцать лет — у Салли-забери-покрепче. Когда пришел Росс, он приподнялся в постели.

— Ага, слыхал я, молодой кэп, не повезло тебе. Молодое деревце сгубили в расцвете лет, да? Мастера Джереми не стало. Бедный паренек. Печально.

Росс заметил, что местный народ продолжает звать его по-старому. Он все еще «кэп Полдарк» или просто «кэп». И на том спасибо. Но когда Толли не станет, некому будет звать его «молодой кэп», чтобы отличать от отца.

— Все эти войны, — произнес Толли, почесывая немытой рукой обезображенное шрамами испитое лицо. — Людские войны, как я их называю. Считай, тебе повезло, что ты вернулся из Америки целым и невредимым. Нет ничего хорошего в этих войнах. Ничего хорошего они людям не принесли. Войны местные и личные — дело другое, из них можно извлечь выгоду.

— К примеру, каперство, — ответил Росс, — или скинуть в воду таможенника.

Толли скривился, явив почерневшие остатки зубов.

— Точно, молодой кэп, все верно. Знаешь, тот хирург, которого мы давным-давно вытащили из лагеря для военнопленных. Отличное было приключение. Ты небось думал, он поставит меня на ноги из благодарности. Ага, из благодарности. Но у него не вышло. Знаешь, моя астма после стольких лет исчезла. Кашель тоже. При всем желании не получается покашлять. Вот уж месяца полтора как. Но есть не могу почему-то. Салли приносит вкусный суп. Но не лезет в глотку.

Росс оглядел грязную комнатушку. Толли поймал его взгляд.

— Я снял его, видишь? Надоело. — Он махнул культей на старый комод, оттуда угрожающе указывал на почерневшие потолочные балки крюк с кожаными ремнями. — Когда меня не станет, молодой кэп, забери его, ладно? Будет напоминать обо мне. Может, жене не шибко понравится, так что ты уж спрячь его у себя, куда она не заходит.

Росс отошел к открытому окну, где воздух был свежее.

— Спасибо, Толли.

Больше ему нечего было сказать.

Повисала тишина. Росс подумал о Джереми.

— Похоже, больше я тебе лошадей не продам, — сказал Толли.

— Ну, всё возможно, жизнь еще продолжается.

— Я хорошо помню эти места, молодой кэп. Родился я в Сент-Агнесс. Помню времена, когда здесь и вашего дома не было, Нампару ещё не построили. Там был пруд, как я помню. А старик из Меллина держал в нем уток. Иногда в засушливую пору жильцы Карнмора, ещё до времён доктора Чоука, гоняли сюда двух коров на водопой.

— Ясно, — сказал Росс. — А сколько тебе лет, Толли?

— Бог знает, да поди и он уже забыл. Помню двух братьев из Тренвита, Чарльза и Джошуа, твоего отца. Чарльз всегда завидовал младшему брату. Хотя дом у него был побольше, да и поместье побогаче, но Джошуа был красавчиком, женщины к нему так и липли. Потом он женился на самой красивой и переехал сюда, не думая больше ни о ком в графстве. Я помню, как Джошуа строил Нампару. Камень за камнем.

— Не помнишь, в каком году, Толли?

— Бог его знает... Мне было лет одиннадцать. Десять или одиннадцать. Строили в основном шахтеры, молодой кэп, с Уил-Грейс, и все остальные в округе. Вот почему дом такой примитивный, не как Тренвит. Видать, прапрадед Чарльза привез с севера хороших каменщиков. Старому кэпу всегда было плевать. Помню, однажды он сказал мне: «Чем дольше я живу, Толли, тем больше уверен, покарай меня Бог, что мудрецы никогда не приходили с востока!» Ох, и рассмешил он меня. Он просто хотел иметь свой дом, понимаешь? Построить его рядом с бухтой, чтобы удобно рыбачить и заниматься контрабандой, с видом на пляж, удить рыбу, купаться, гулять и скакать галопом по пескам. Он начал, а ты продолжил его дело, молодой кэп. Мастеру Джереми надо было остаться дома, следить за хозяйством. Но он решил иначе. Как жаль... Ну, может, малец — как там его звать?.. Генри возьмется за дело. Будет грустно, если за домом перестанут следить, если все развалится. Старый кэп начал дело, нельзя его запускать. Кто захочет быть королем в Лондоне, если он может быть сквайром в Корнуолле?

Ближе к вечеру Росс заметил деревенских оборванцев, идущих к постоялому двору. Большегрудая и щедрая Салли, изрядно постаревшая, получила прозвище из-за готовности налить в долг посетителям лишнюю рюмочку, «чтоб забрало покрепче». Они выплачивали долг по мере возможности, чаще всего после успешного рейса с контрабандой. Толли перебивался случайными заработками, торгуя лошадьми, брался за любую мелочевку и с тех пор как вернулся с моря, жил с Салли Треготнан — поговаривали, за ее счет. Похоже, Дуайт оказался прав, жизнь Толли подходит к концу.

Толли покашлял, но по сравнению с былыми временами совсем тихо.

— Я хорошо их помню, — сказал Толли. — Твою матушку, молодой кэп, я помню лучше, чем ты. Сколько тебе было, когда она преставилась? Девять? Десять? Я ей не нравился, думала, я дурно влияю на ее мужа. Вот смех-то. Кто мог повлиять на старого кэпа? Он был себе на уме... Но ее он слушал. Красивая девица. Такие длинные черные волосы. Иногда я подглядывал, когда она причесывалась. Нрав у нее был о-го-го. Вспыхивала так, словно сейчас вытащит меч, заточенный и сверкающий, и зарубит. Само собой, ему это претило.

— Что именно?

— Вести себя по-другому после женитьбы. Не привык он ходить по струнке. Понимаешь, он всегда нарушал законы, правила, нормы. Такой уж он был — смеялся, шутил, и черт подери, всем было плевать. Но он был осторожен. Все двенадцать лет — аж двенадцать, заметь! — я не видел его с другой женщиной. Понятное дело, он занимался другим — занимался контрабандой, плавал туда-сюда, обирал севшие на мель корабли при случае, ругался с землевладельцами и таможенниками. Но двенадцать лет хранил ей верность.

— Может, ему этого хотелось.

— Это уж точно, а иначе не стал бы! Клянусь призраком моего деда! Только не Джошуа Полдарк. Но когда она умерла, он вернулся к прежним играм. Увиваться за женщинами для него естественно. Джошуа был великим человеком. С тяжелым характером, но великим, молодой кэп. Он построил Нампару, и нельзя дать ей исчезнуть.

IV

Спустя два дня Толли не стало. Хотя Дуайт догадывался о причине смерти, но хотел удостовериться. Единственный сын Толли, отец пятерых детей, хилый, страдающий анемией и грыжей Лобб умер в прошлом году, единственной ближайшей родственницей осталась его дочь Эмма Хартнелл, хозяйка «Герба пройдохи» между церковью Сола и Фернмором. Туда и направился Дуайт, чтобы выразить соболезнования и осторожно попросить разрешения на вскрытие тела. Религиозно настроенные корнуольцы с их верой в Страшный Суд решительно возражали против хирургического вмешательства после смерти родственников. Это наводило на мысль о похитителях тел. Но на сей раз Дуайт мог отбросить осторожность. «Да хоть голову ему отрубите, мне плевать», вот как она ответила. Эмма, хорошая и добрая женщина, так и не простила отца за то, что он бросил их в детстве в работном доме.

Так что Дуайт вскрыл тело, вынул злокачественную опухоль и понес ее домой, чтобы рассечь и изучить ее структуру под микроскопом. Именно эту сторону медицины Кэролайн считала самой мерзкой, но отговаривать его все равно было бесполезно.

Он как раз приходил к любопытным выводам о характере злокачественного образования, когда к его немалой досаде слуга тихо постучал в дверь и сообщил, что Певун Томас просит срочно приехать в Плейс-хаус, потому что с хозяйкой, миссис Валентин Уорлегган, случился несчастный случай.

Раньше Дуайт частенько появлялся в их доме, потому что у старого мистера Поупа частенько случались приступы, но с появлением молодого Уорлеггана причин для тревоги не было. Дуайт подошел к Певуну — тот стоял на одной ноге, но вскоре опустил вторую. Выглядел он встревоженным. Поскольку он служил не в доме, то слышал лишь о том, что миссис Уорлегган упала и порезалась.

Это могло быть делом жизни и смерти, поэтому Дуайт немедленно собрал саквояж, сел на лошадь Певуна и галопом поскакал в Плейс-хаус. Певуну придется добираться самому.

Его встретила Кэти, она пролепетала что-то бессвязное и повела его наверх, в спальню. Бледная Селина с перевязанными наспех запястьями лежала в постели, рядом сидел Валентин.

— Это случилось в ванной, — резко сказал Валентин. — Я нашел ее там. Она потеряла много крови.

Селина была без сознания, но когда Дуайт тронул ее за руку, она распахнула голубые глаза, как у сиамской кошки, и, узнав его, снова закрыла.

Порезы на запястьях оказался тонкими, прямо там, где выступали вены, но кровь еще сочилась из ран.

Дуайт послал за теплой водой, промыл порезы, намазал целебным бальзамом (Селина поморщилась), осторожно перевязал оба запястья и дал ей немного настойки опия.

— Всё не так уж страшно, — обнадежил он Валентина и Селину, которая достаточно пришла в себя, чтобы проглотить дозу опия. — Вы еще где-нибудь поранились?

Она еле пошевелила губами:

— Нет.

— Она упала? — спросил Дуайт Валентина, хотя уже понял, в чем дело.

— Понятия не имею, — ответил тот. — Черт побери, наверняка упала. Ее нашла служанка, Кэти.

Дуайт еще минут десять поговорил с Валентином, наблюдая за пациенткой, а потом собрался уходить.

— Я спущусь с вами, — сказал Валентин. — С ней посидит Марта.

Они зашли в летнюю гостиную, которая мало изменилась после смерти старика, и выпили по бокалу канарского. Дуайту не терпелось вернуться к микроскопу, но пока он не мог уехать. Поскольку Валентин продолжал говорить о Кембридже, Дуайту пришлось самому сменить тему.

— Полагаю, вы уже поняли, что порезы на запястьях ваша жена нанесла сама.

Валентин скрестил, а потом выпрямил длинные худые ноги.

— Я догадывался, — произнес он.

Наступила тишина. Дуайт опустошил бокал.

— Еще вина? — спросил Валентин.

— Нет, благодарю. Мне пора идти.

— Это возмутительно, — продолжил Валентин. — Моя жена порезала себе запястья, потому что ей сообщили, что я был с другой женщиной. — Он зевнул. — А что прикажете делать мужчине?

— Я так понимаю, сведения оказались правдивыми?

— О да.

— Что ж, полагаю, в будущем вы от этого воздержитесь, — сказал Дуайт после недолгих размышлений.

Валентин встал и без спроса наполнил бокал Дуайта. Затем выпил и налил себе третий.

— Совсем воздержаться? Мой дорогой доктор Энис! Как-то даже наивно думать о таком.

— Все зависит от того, хотите ли вы сохранить брак.

— Это похоже на шантаж, — произнес Валентин, с прищуром глядя на бокал. — Жена грозится покончить собой, чтобы заставить меня соблюдать брачный обет! Насколько я понял, порезы не слишком глубокие?

— Не слишком. Но она явно не в себе, раз пошла на такое. И в следующий раз может нанести порезы и глубже.

— В следующий раз. Вот именно! В этом и состоит шантаж. Веди себя хорошо, или я покончу с собой!

— На это можно посмотреть и в более благожелательном свете.

— Разумеется. Согласен. Кстати, правда ли (где-то я об этом читал), что люди, которые угрожают покончить жизнь самоубийством, редко доводят дело до конца?

— Я тоже это слышал. Но вы когда-нибудь пробовали вскрыть себе вены на запястьях? Даже на такие неглубокие порезы требуется серьезная решимость.

Валентин опустил плечи.

— Проклятье, все это похоже на бурю в стакане воды. Черт побери, мы ведь не в каменном веке, чтобы вести себя так!

Дуайт поднялся.

— Что ж, мне пора.

— Нет, погодите. Послушайте. Допейте вино. Боже мой, вы же старинный друг. Знаете мою семью уже тридцать лет. Если уж рассказывать правду, то только вам.

Из окна Дуайт заметил, как Певун Томас идет по дороге из Тревонанса. Вряд ли из Киллуоррена он так быстро дошел пешком.

— Я взял Селину в жены, чтобы быть с ней и в радости, и в горе, как и она со мной. Понимаете? Я всецело ей предан ей, как всегда ей говорю. Она — моя, и я хочу прожить с ней всю жизнь! Мне правда этого хочется, чтоб я лопнул. В браке каждый приносит клятвы, обещает их соблюдать, отказавшись от остального, как там говорится. Сколько человек сдержали слово? Сколько?

— Пожалуй, не...

— Единственный мой недостаток — это честность. Через несколько месяцев после женитьбы я четко ей объяснил. Сказал, что она для меня — самая главная женщина в жизни, но вряд ли останется единственной. Я постоянно предупреждал ее об этом, черт меня подери, если она не поняла! Но даже ребенком я интересовался девочками, не мог этому сопротивляться. Поначалу они кажутся разными, хотя под конец все становятся похожими друг на друга! Мою природу не изменить, даже во имя мирной семейной жизни, черт возьми!

Валентин медленно прохаживался по комнате, на длинном узком лице читалась циничная решимость. Дуайт сделал еще глоток вина.

— После женитьбы у меня в Кембридже случилась всего пара интрижек. Думаю, она о них знала. Но это аж за целых полгода! А до того я вел себя почти как святой... Но когда мы вернулись домой на лето, я познакомился с Полли Кодригтон. Вы ее знаете?

— Нет.

— Нет, конечно, откуда же вам ее знать. Красотка, замужем за одним унылым сквайром из Кента, на тридцать лет ее старше. Она приехала погостить к мисс Дарси в Годольфин-холл. Мы с Селиной познакомились с ней у Пендарвсов. Она приехала только на месяц. Полли искала, с кем бы поразвлечься. А я попался на удочку, — вздохнул Валентин. — Заметьте, — он тщательно взвешивал свои слова, — не в открытую. Мы оба заметали следы. Я это делал по вышеупомянутым причинам, Полли — потому что мисс Дарси довольно строга, а Полли не хотелось расстраивать милую старушку. Что ж, мы пару раз встретились, но этого показалось мало, и мы договорились провести вместе ночь в «Красном льве» в Труро. Я выдумал предлог, что хочу наведаться в банк, она притворилась, что поехала к Харриет и моему отцу — она знакома с Харриет. И все прошло гладко. Очень даже неплохо, это точно. — Валентин облизнул губы. — В Труро меня не знают. Она тоже там впервые. А утром, когда мы спускались по лестнице, провидение решило сыграть с нами злую шутку — в коридоре мы столкнулись с мерзким гаденышем Конаном Уитвортом. Знаете, о ком я говорю?

Дуайт кивнул.

— Похоже, в тот день у гнусного мальчишки не было занятий в школе, и само собой, он остановился и хотел заговорить со мной, но я огрызнулся на него и поспешил спровадить Полли. Но исправить положение уже было нельзя. Жирная жаба тут же попрыгала домой и доложила обо всем своей мерзкой бабке, которая с огромной радостью растрезвонила об этом по всему графству!

— Это все усложняет.

— Не то слово, потому что вы поняли — само собой, поняли — это ударило по самолюбию Селины. Однако сделанного не воротишь! Такую ошибку может допустить любой! Но, черт побери, это ведь не повод резать вены и устраивать дешевый спектакль, притворяясь, что нашей совместной жизни конец! Полли Кодрингтон вернулась в Кент к своему мужу-зануде, и кто знает, приедет ли она вообще? Я все так же предан Селине и намерен остаться преданным мужем. Когда вас ждать в следующий раз — завтра?

— Да.

— Когда вы приедете, надеюсь, вы сумеете вразумить мою жену, чтобы она поняла мою точку зрения.

Дуайт улыбнулся.

— Вы просите меня о вещах, в которых я мало смыслю.

— Просто попытайтесь. Знаю, раненое самолюбие пиявками не излечишь, но хотя бы объясните ей, как чертовски глупо прибегать к подобным крайностям!

Глава пятая

I

Дуайт собрался ехать, Кэти держала его коня и украдкой улыбалась, а Дуайт старался не смотреть на ее располневшую фигуру.

— А где Певун? — спросил Дуайт.

— Да вот, послала его ко всем чертям. Давно ушел домой. Бродит, поди, по своему домишке и кормит кошаков.

— Тебе не нравятся кошки?

— Не так шибко, как ему.

Дуйат подвел лошадь к камню и взобрался в седло.

— Как ты себя чувствуешь, Кэти?

— Прекрасно.

— Ты думала над моим советом?

— Советом?

— Выйти замуж за Певуна.

— Неа, — ответила Кэти, — ни за что.

Он улыбнулся.

— Ты говорила, он тебе не очень нравится как муж, но он может стать отличным отцом.

Дул сильный ветер, и Кэти повернулась так, чтобы тяжелые черные волосы не лезли в лицо.

— Откуда ж мне знать, хочет ли он стать отцом какому-то сопляку? Он ничего мне не сказал.

Лошадь Дуайта уже нетерпеливо била копытом.

— Я слышал, Джон Томас переехал к Винки и Питеру Митчелу.

— Ага. Мог бы уже сто лет назад туда переехать, сами знаете.

— Получается, Певун остался в доме один.

— Не считая кошаков. Вот зачем он ловит креветок, чтоб их кормить, больше-то у него никого нет. Но так все-таки неправильно. Кошаки ведь независимые. Могут сами чего себе раздобыть для прокорма. Ни к чему какому-то дурачку тратить время на их кормежку.

— А дом у него добротный, — сказал Дуайт. — Само собой, его сильно запустили.

— Превратили в настоящий сортир.

— Но можно привести все в порядок, если заняться. А пока нет для этого стимула.

— Чего?

— Пока что никого это не интересует; то есть некому работать. В прошлом месяце Певун повесил мне пару полок. Руки у него на месте.

— Дак дело не в его руках, — хохотнула Кэти, — а в голове.

— А с этим у него уже гораздо лучше. Он очень старается, Кэти. Разговаривай с ним иногда, а не кричи. Очень даже удивишься.

II

Следующим вечером Кэти неожиданно пришлось пойти на конюшню. Певун оказался там один и решился задать вопрос.

Заикаясь и потея, он что-то лепетал, но слово «пожениться» повторялось слишком часто, чтобы Кэти его не поняла.

Она насмешливо уставилась на Певуна.

— Налакался что ли, дурень?

— Не-не! Ничего подобного! Тверезый, как судья. Честно! Богом клянусь, Кэти!

— Тогда постыдился бы таких непристойных мыслей! Выйти за тебя? На что ты мне, все равно что собаке пятая нога!

Певун съежился, колени его тряслись. И вдруг, расхрабрившись, он выпалил:

— Я очень люблю дитяток. Мне нравятся детки. Приятно на них смотреть.

— У тебя целая орава детишек, — ответила Кэти. — Вон сколько кошаков. Вот и гляди на них. — Затем с досадой добавила: — Я знаю, кто внушил тебе эти глупости! Хирург Энис. Ну да, он хороший человек, но мои дела его не касаются. И тебя тоже!

— Ага, Кэти, — покорно отозвался Певун и вдруг сказал: — Нет, Кэти... Да, Кэти.

Он старался не встречаться с ней взглядом. Ее глаза возмущенно сверкали.

Кэти предпочла бы сейчас выскочить из конюшни, будь ее поступь полегче. Высокий и потный Певун выглядел слишком жалко, и она сказала:

— Я понимаю, все это из благих побуждений, как ни крути. Да кто я вообще такая, учитывая, что натворила и в какую беду попала? Так что оставь это. Большего я не заслуживаю и буду тянуть эту лямку без чьей-либо помощи.

— Я сильный, — вновь обрел голос Певун. — Сильный. Во всем. Вот увидишь. Истинная правда. Буду работать для тебя и дитяти. Ты заслуживаешь.

Кэти насупленно взирала на него.

— И что мне с тобой делать? — сказала она напоследок. — Тебе со мной не совладать. Ты же полоумный. Сам знаешь. С этим ничего не поделать. Даже хирург не поможет. Следи за кошаками, Певун. Я сама о себе позабочусь.

III

Узнала, что вернулся отец, Клоуэнс сразу поехала его повидать. Она решила, что Стивену тоже надо поехать, и тот, все еще пребывая в эйфории, неохотно согласился. Они поехали верхом и остались на пару дней.

Клоуэнс страшно поразил вид отца, как и матери, поэтому визит выдался непростым. Стивен снова вел себя лучше некуда и никак не показал отсутствие интереса к старшему поколению. Ему очень нравилась теща, все еще красивая женщина, а к тестю он относился терпимо, как к выдающемуся и известному в графстве человеку.

Сэр Росс, по всей видимости, не строил планы на будущее и решил пару лет пожить тихо. Он уведомил лорда Фалмута, что при первом удобном случае покинет парламент. Леди Полдарк в основном проводила время в саду, чтобы неустанным трудом хоть на время перебить горе.

Юная школьница Изабелла-Роуз была подавлена как никогда раньше. Она оплакивала не только любимого брата, с которым ее связывали чудесные и веселые отношения, но и сильно расстроилась, что ее возлюбленный Кристофер Хавергал потерял ногу. Узнав об этом ужасе, она решила больше никогда не петь.

Отобедав в первый день, Стивен и Клоуэнс поехали в Тренвит, но обнаружили там лишь Дрейка, Морвенну и Лавдей. Миссис Амадора Полдарк недавно уехала с маленькой дочерью к мужу в Париж, Джеффри Чарльз служил там в оккупационной армии. Амадора несколько раз навещала Полдарков и рассказывала об отъезде, но Демельза ошиблась на неделю.

Затем они съездили в Плейс-хаус и во второй раз потерпели неудачу. Селина слегла с лихорадкой и никого не желала видеть, а Валентин находился в Редрате.

На ужин их пригласили Дуайт и Кэролайн. Вечер прошел более оживленно, чем прошел бы в Нампаре. Дейзи и Пола Келлоу тоже пригласили, и встреча прошла за разговорами, пусть и не слишком веселыми.

Они избегали темы Ватерлоо, но без конца спрашивали Росса и Демельзу, как те провели несколько месяцев в Париже до побега Наполеона. Росс сердился, что Фуше теперь избрали председателем временного правительства, и тот ведет переговоры с Союзниками о капитуляции Парижа. Ходили слухи о том, что Людовик XVIII снова назначит его на пост главы полиции.

— Такого нельзя допустить! — воскликнул Росс. — Это чудовище надо вышвырнуть!

— Может, Жоди со временем этого добьется, — предположила Демельза. Недавно она получила от мадемуазель де ла Блаш два письма, второе — из Парижа с повторным приглашением вновь посетить город, поскольку трудные времена миновали. К счастью, с Анри и Жоди все было хорошо. Она писала, что в вечном долгу перед Демельзой за ее помощь в побеге и благодарна Изабелле-Роуз за по-детски невинный, но жизненно важный поступок.

Стивен и Пол давно не виделись. Оставшись наедине, былые сообщники обменялись поздравлениями. Пол поздравил Стивена с успешным набегом, а Стивен Пола — с успехом на ярмарке невест. Они вспоминали о Джереми с сожалением, но по молодости лет мысль о том, что его бренные останки тлеют под землей, не настолько сильно их волновала. Им казалось, что смерть всегда уносит кого-то другого.

Дейзи, которая всегда возлагала большие надежды на Джереми, пока тот не потерял голову от Кьюби, судя по всему, не жаловалась. Смертельная болезнь унесла обеих ее сестер, да и она жила одной ногой в могиле, а потому смерть не внушала ей трепет.

На следующий день Стивен и Клоуэнс поехали домой. Стивен исполнил нудные обязанности и с удовольствием возвращался в город, где отныне проходила его жизнь. Он постарался не встречаться с Беном и не собирался посещать северное побережье еще полгода или больше. Северное побережье — захолустье, тупик, так пусть таким и остается вместе со всеми его жителями. Будущее — в Ла-Манше.

— Послушай, — начал Стивен, — поскольку я везде бываю, то в курсе всех свежих новостей еще до того, как об этом узнает народ. Вчера я узнал, что во Флашинге продается дом Кумбсов. Помнишь его? Он работал на таможне. Жена умерла в прошлом году; сам он скончался во вторник. Сыну дом не нужен, и через месяц он выставит его на продажу. Думаю, если кто-нибудь выложит наличными семьдесят пять фунтов, он сразу его продаст.

— Это тот, что в конце улицы?

— Второй с конца. С белой входной дверью. Подумываю его купить.

— Для нас?

— Нет, золотце, не для нас. Строительство нашего дома возобновилось неделю назад. Я хочу купить его для Эндрю.

Клоуэнс оцепенела.

— То есть...

— Пакетбот вот-вот вернется, Эндрю будет дома со дня на день. Он хочет жениться, но денег нет. Я решил сделать ему свадебный подарок.

Их лошади разделились, и Клоуэнс понадобилось время, чтобы осознать сказанное.

— Стивен, это так благородно с твоей стороны! Ты так добр, он точно будет в восторге, страшно обрадуется.

— Он же расстроится, что не был с нами в рейде, верно? Упустил большой куш. Пусть смотрит на это как на свою долю.

— Поцеловать я тебя пока не могу, — сказала Клоуэнс, — но позже сделаю это обязательно. Благодарю тебя за такую щедрость.

Стивен от всей души расхохотался.

— А если он откажется, я снова могу продать дом. Но денег ему не дам, их он себе в качестве приданого не оставит!

— Я возлагаю надежду на Томасин, она приведет его в чувство. У него появятся обязанности. Мне рассказывали, что в молодости его отец много играл и пьянствовал.

— Н-да, а ведь по виду и не скажешь. — Стивен стегнул лошадь. — Вот старая кляча... Надо первым делом купить новую. Теперь придется ждать две недели до ярмарки скота в Сент-Эрме. Говорят, там будет отличный выбор хороших лошадей.

— Давай я поеду с тобой, — предложила Клоуэнс. — Не зря же я всю жизнь провела на ферме.

— Без тебя я бы не поехал, — согласился Стивен.

Они поскакали дальше.

IV

На следующий день Дуайт снова навестил Селину, а через неделю еще раз, уже по ее просьбе. Ни один из них не открыл друг другу тайну. Дуайту этого не позволяла докторская этика. А если бы Селина и рассказала, Дуайт не стал бы разъяснять ей точку зрения Валентина. Когда он навестил ее в третий раз, она поднялась с постели и довольно робко рассказала, как неуклюже разбила стакан, пытаясь показать ему, как упала на живот и одновременно порезала оба запястья. Крови она потеряла немного, и разумеется, круги под глазами были связаны с тем, что привело к порезам, а не с самими порезами.

Они несколько минут обсуждали отбытие из Плимута императора Наполеона Бонапарта как узника на борту британского линкора «Беллерофон». Селина считала, что с ним обращаются с чрезмерным почтением — сообщалось, что когда Бонапарт вышел на палубу, и французские, и британский офицеры сняли шляпы, а гавань кишела лодками, люди хотели хоть мельком его увидеть. Дуайт сказал, что не знает, каких почестей заслуживает бывший император. Ибо, если бы не он, тысячи и тысячи достойных молодых людей, самых близких и дорогих, остались бы живы. Но проявлять почтение к поверженным врагам — британский обычай, и пусть Бонапарт принес страшные беды, как признавали все, он был великим человеком. К примеру, Гражданский кодекс, который он ввел во Франции, послужит моделью для будущих поколений.

С возвращением Валентина с конной прогулки беседа резко прервалась, и Селина, широко улыбнувшись Дуайту, попросила разрешения удалиться.

Когда она ушла, Валентин спросил:

— Вы не пьете? Моя супруга переняла скупость от бывшего мужа. Готов поклясться, вам не понравилось канарское. Вот очень выдержанное вино прямиком из Малаги. Попробуйте.

Дуайт не стал отказываться, и они немного поговорили о последнем императоре.

— Скажите, доктор Энис, — вдруг спросил Валентин, — отчего умерла моя мать?

Дуайт решил осторожно обойти опасную тему:

— Она умерла при родах. Ваша сестра...

— Урсула родилась десятого декабря. Моя мать умерла четырнадцатого числа.

— Так случается если возникают какие-то проблемы. Вполне естественно, что ваша мать прожила еще несколько дней.

— А что именно пошло не так?

— Она умерла от заражения крови, — коротко ответил Дуайт.

— Именно поэтому от нее так ужасно пахло?

Дуайт изумленно посмотрел на него.

— Видите ли, — объяснил Валентин, — тогда мне было около шести. Меня к ней не пускали, но запах стоял и в коридоре. Этот запах я запомнил на всю жизнь.

Повисло неловкое молчание.

— Мне очень жаль, что вы оказались поблизости, — наконец произнес Дуайт. — Неприятный запах шел из-за гниения крови.

Валентин снова стал расхаживать взад-вперед.

— Простите мои расспросы, доктор Энис, но вы друг семьи, пользовали ее задолго до моего рождения и знаете о моей семье больше, чем кто-либо из живущих.

— Я знаю вашу семью тридцать лет, но никогда не был ее доктором. Ваш отец прибегал к услугам доктора Бенны, он-то и должен был принять роды у вашей матушки. Меня вызвали, потому что роды начались преждевременно и в Тренвите.

— Преждевременно?

— Да.

— Я тоже родился преждевременно. Кажется, восьмимесячным.

— Да, именно так.

— И это стало причиной многих разногласий между моими родителями.

— Не понимаю, почему вы так считаете.

— Шестилетний мальчик уже многое понимает, особенно если дело касается родителей.

— Да. Вероятно, но...

— Отличное вино, согласитесь, — сказал Валентин, — денежные средства жены позволяют мне жить припеваючи. Само собой, более добропорядочный мужчина постарался бы соблюдать брачные обеты.

— Это вам решать...

— Интересно, а моя мать не нарушала брачные обеты?

Дуайт допил вино и встал.

— Вряд ли я смогу ответить на этот вопрос, мистер Уорлегган.

— Вы живете в этих местах очень давно и знаете, что тайное всегда становится явным. Мне трудно вспомнить, что чуяло детское сердце и какие шепотки я слышал. Но кое-что мне известно... Пожалуйста, сядьте.

Дуайт с неохотой послушался, сел на краешек стула и отмахнулся от предложения вновь наполнить бокал. Его подкупило, что под поверхностным лоском Валентин хранит давнюю сердечную боль.

— Еще в детстве я понял, что являюсь яблоком раздора между родителями. Порой все шло хорошо, а потом вдруг брошенное ненароком слово бросало тень, и это всегда касалось меня. Однажды отец целый месяц со мной не разговаривал и даже не смотрел на меня. Не обращал на меня внимания и избегал, будто я прокаженное чудовище. Грязное! Поганое! Само собой, матери было неприятно. Но она все так же любила меня и заботилась... Естественно, о детстве у меня остались нерадостные воспоминания.

— Сочувствую.

— Вы знали, что мои родители ужасно поссорились накануне рождения Урсулы?

— Нет, не знал.

— Знаете, а я ведь прекрасно помню декабрьские события 1799 года. Мы прекрасно проводили время в Лондоне. По крайней мере, мать выглядела счастливой. Она располнела, а я не понимал почему, у отца было хорошее настроение, а я радовался новым игрушкам. Особенно хорошо я помню деревянную лошадку. Интересно, что с ней сталось? Вдруг все разом переменилось — как уже бывало прежде, и даже хуже — я чувствовал себя повинном в каком-то страшном грехе. Мы вернулись в Корнуолл, я помню, как меня укачало в экипаже. Это совсем не весело, доктор Энис, когда тебя укачивает всю дорогу, а отец смотрит с отвращением и даже с ненавистью каждый раз, когда тебя тошнит...

— Когда мы приехали, в Труро свирепствовали инфлюэнца, скарлатина и дизентерия, поэтому мать отправила меня в Тренвит к своим родителям, чтобы уберечь от заразы. Плавильщик Джордж остался в Труро. Жуткий месяц. Помните это время?

— Прекрасно помню.

— В Тренвите было чудовищно мрачно. Как будто там бродил призрак. Помните, какая буря бушевала в первую неделю?

— Да.

— Не припомню больше такой сильной бури, но в детстве она показалась мне захватывающей. Наши слуги, Том и Беттина — не помню их фамилий — повели меня к морю в Тревонанс; впоследствии им устроили за это хорошую взбучку, поскольку с домов сносило крыши и падали ветки. Но к ужину вдруг приехал отец, и в полном бешенстве. Я так сильно разволновался из-за привычного страха перед ним, что попытался заговорить о буре. Он так резко ответил, будто я ходячее зло, меня сразу отправили спать, как будто я в чем-то провинился.

Валентин взял с каминной полки кусочек рудной породы, удовлетворенно взвесил в руке.

— Первые пробы на Уил-Элизабет обнадеживают, явные признаки меди, но возможно наличие олова и цинка.

— Очень многообещающе.

— В ту ночь, — продолжил Валентин, — когда меня уложили спать и потушили свечу, я встал с кровати и тихо прокрался в спальню матери. Но не зашел. Родители вовсю ссорились. Я все слышал, каждое слово, но не все понимал. Только один раз. Один раз я сообразил, в чем смысл слов. Похоже, Джордж Уорлегган решил, что он мне не отец.

Дуайт нахмурился.

— Вы уверены, что правильно поняли слова и верно истолковали причину ссоры? Дети частенько могут ошибаться.

— То есть, вы хотите сказать, что ни разу в окрестностях до вас не доходили слухи о моем происхождении?

— Мистер Уорлегган, в деревнях всегда водятся сплетни. В основном это выдумки, не стоит обращать на них внимания.

Валентин откинул волосы назад. Его оживленные эксцентричные манеры противоречили этой старомодной комнате, обставленной престарелым предшественником.

— Когда родилась Урсула, Джордж Уорлегган зашел ко мне в комнату и сообщил об этом. Я ужасно перепугался, ведь он давно ко мне не заходил, насколько я помню. Но по какой-то причине буря, его буря, миновала. Он похлопал меня по руке, рассказал о сестре и что матушка чувствует себя хорошо, но на несколько дней останется в постели. Он говорил о школе, о минувшей буре, как будто между нами и не было никакой вражды. Я ничего не понял, только застыл от его прикосновения. Детям трудно сразу перемениться. Когда он ушел, я вздохнул с облегчением. Хотел только снова увидеть маму. Так я и поступил, само собой, и еще увидел Урсулу. Но через день мама заболела, а еще через день скончалась.

Из распахнутого окна доносились детские голоса, зовущие коров на поля, в конюшне ржали лошади.

— Ваша мать родила преждевременно совершенное здоровое дитя. Роды принимал я. Пару дней я не видел вашу мать, поскольку приехал доктор Бенна и взял дело в свои руки. Когда меня снова вызвали, меня потрясла стадия ее заболевания. Не поймите меня неправильно, это не из-за лечения доктора Бенны. Я сразу же поставил бы правильный диагноз, но процесс все равно бы не остановил.

— И что это за болезнь?

— Как я уже сказал — заражение крови.

— Гангрена? Я читал книги.

— Форма заражения крови.

— И чем она была вызвана?

«Тем, что она выпила содержимое склянки, которая до сих пор хранится у меня дома в шкафчике», — подумал Дуайт. Точный состав узнать невозможно, но, попробовав на вкус, Дуайт определил некоторые компоненты. Об этом не знает никто не свете, а уж сыну Элизабет он скажет в последнюю очередь.

— Доктор Бенна описал это как острое подагрическое заболевание брюшной полости, которое проявляется в коликах и непроходимости нервной жидкости.

— Вы верите в этот медицинский вздор? В конце концов, вы же самый передовой и компетентный доктор на юго-западе.

Дуайт пристально смотрел на взвинченного молодого человека.

— Как бы мы ни были компетентны, мы всё равно барахтаемся в темноте, мистер Уорлегган. Даже спустя столетия практики и опыта нам все равно будет мало известно о человеческом теле.

И мысленно добавил: как и о человеческом разуме, мистер Уорлегган.

Глава шестая

I

Во время пересменка Эллери и Вайгас намекнули на перемены, хотя и не посмели сказать об этом Бену в лицо. Но не в характере Питера Хоскина было молчать, и он решил ненавязчиво упомянуть об этом в сарайчике для переодевания.

— Да я особо ничего и не знаю, — сказал Питер. — Слыхал только. Бет Дэниэл говорит. И другие. Но меня это не касается, Бен.

— Если тебя это не касается, — ответил Бен, — так и держи рот на замке!

— На каждый роток не накинуть платок, — раздраженно отозвался Питер. — Почему бы не спросить у нее? Пусть сама скажет, правда это или нет.

Обычно Кэти во вторник днем находилась дома, это был ее выходной, хотя она почти не появлялась в родительской лавке после своего позора. Джинни, ее матери, добропорядочной методистке, совсем не понравилось, что дочь готовится родить незаконнорожденного и не пытается привлечь к ответственности негодяя, виновного в ее состоянии.

Кэти помогала матери резать ревень на варенье. Там ее Бен и обнаружил.

Седовласый Скобл, их отчим, совсем оглох, и всем заправляла Джинни, хотя у нее был дружелюбный нрав, но с годами она изрядно посуровела.

— Ну и что, — вызывающе высказалась Кэти, — даже если и правда, это касается только меня и больше никого.

— Избави Боже! — процедил Бен сквозь зубы — Ты ведь несерьезно, Кэти. Ты шутить. Выйти за деревенского дурачка! Бога ради, да это же неслыханно!

— Не суй свой нос, куда не следует, — бросила Кэти. — Он не такой уж и олух, как кажется. Дашь человеку прозвище, так оно на всю жизнь к нему прилипнет, как репей. К тому же...

— Что «к тому же»?

— Я думаю о ребенке.

— Думаешь, малыш поблагодарит тебя за такого папашу, который не отличает утро от вечера и Рождество от Пасхи! Если выйдешь за такого, как Певун, придется содержать троих вместо двоих...

— У него есть дом.

— Ах, так вы выходишь за него из-за дома?

— Я такого не говорила! Даже не намекала... В общем, это моя жизнь, мне и решать...

— Но так нельзя. Вся деревня надорвется от хохота. В шахте уже перешептываются и хихикают. Народ ржет над тобой, а не над ним...

— Ой, да оставь ты девку в покое! — воскликнула Джинни. — Сама заварила эту кашу, пусть сама и расхлебывает!

— В чем дело? — спросил Седовласый Скобл. — Что ты сказала?

Он сунул трубку поближе к очагу, чтобы ее раскурить. По комнате растекся дымок от крепкого табака.

— То есть, ты не против? — обратился Бен к матери.

— Конечно же, против! Но я не хочу позора. Будь моя воля, я бы из-под земли достала этого Сола Гривса и за шкирку притащила в церковь. А дальше пусть делает, что хочет. Главное уладить дело, чтобы Кэти не пришлось расплачиваться!

— Я же говорила, — Кэти еле сдерживалась, чтобы не разреветься. — Я ни за что не выйду за Сола Гривса, даже если он приползет на коленях. Певун — это просто временно. Чтобы узаконить дитя и дать ему имя.

— Что ж, не жди от меня, что я признаю Певуна своим зятем! Ты, видать, и сама ополоумела, Кэти, раз думаешь о таком. Что скажут бабка с дедом? Да плеваться будут. Точно говорю.

Джинни подошла к Бену.

— Только попробуй расстроить бабушку с дедушкой, я тебе покажу, Бен! Они старые, я сама им сообщу, когда придет время. Так что уйми-ка свою злость!

— Они все равно скоро узнают, — сказал Бен. — Обязательно найдется доброхот, если им еще не сообщили. Короче, когда решишь им сообщить, я не желаю находиться рядом!

Он вышел, хлопнула входная дверь лавки.

— Что это с ним? — спросил Седовласый Скобл. — Весь из себя исходит. Я так понимаю, ему не по душе свадьба Кэти и Певуна?

II

Эндрю Блейми вернулся на пакетботе «Королева Шарлотта» после тяжелого рейса, занявшего вдвое больше времени, их атаковал, но не догнал крупный американский приватир, который явно не знал о гентском мирном договоре. Эндрю принял подаренный Стивеном дом с бурной радостью, и они отпраздновали это за ужином у Каррингтонов. Томасин пришла вместе с братом Джорджем. Родители еще не дали согласия на свадьбу, но за ужином все решили, что это просто дело времени.

Разговорившись после рейнского вина, Стивен рассказал о своей авантюре с каперством такие подробности, о которых Клоуэнс слышала впервые. В частности, о том, как французский солдат выстрелил в него в упор, но ружье дало осечку. Сейчас Стивену это казалось хорошей шуткой, но он едва избежал верной гибели. Клоуэнс невольно подумала о другом сражении, и ей ужасно захотелось смыть воспоминания о Ватерлоо.

Похоже, Эндрю был в восторге от рейса на «Королеве Шарлотте». Несмотря на его общительность, с Эндрю было не так-то просто поладить, а потому удивительно, что он подружился со сварливым капитаном Бюллером. Что-то в характере Эндрю откликалось на жесткую дисциплину капитана, да и он сам чем-то он тоже понравился Бюллеру. После успешного плавания Эндрю весь светился, и пусть он много выпил, но не сильно опьянел. Они строили радужные планы на следующую неделю, когда вместе сходят посмотреть на новый дом.

В пятницу Стивен и Клоуэнс поехали верхом в Сент-Эрм, на самую большую ярмарку скота и лошадей в графстве. Стивен заплатил, по мнению Клоуэнс, заоблачную сумму за темно-гнедого красавца-мерина, «собственность офицера, павшего при Ватерлоо». Продавцы сказали Стивену, что на аукционе «Таттерсэлл» они бы получили больше, но продают здесь, чтобы избежать затрат на поездку. Моисей, как звали мерина, был крупным — семнадцать ладоней в холке — и приучен к охоте. Шестилетка, как сообщили продавцы. Стивен не мог оторвать от него взгляда. Помимо того, что он умел убеждать себя в том, что его желания совпадают с действительностью, он с охотой давал убедить себя и другим, так что они быстро ударили по рукам.

Они проехали Труро и с триумфом вернулись в Фалмут, Клоуэнс сидела верхом на Неро и вела в поводу наемную лошадь. Даже если он переплатил, думала она, это ведь его деньги, полученные в результате предприимчивости, так пусть хоть порадуется! Как радовался, когда подарил мне ожерелье. А Эндрю — дом. Надеюсь, у него и впрямь так много денег, как он утверждает. Надеюсь и молюсь, что он знает, когда надо остановиться.

III

Помолвка Певуна и Кэти проходила не совсем традиционно.

Во-первых, они не смотрели друг на друга как обычно смотрят жених с невестой. Певун не отводил недоуменного и счастливого взгляда от Кэти — находился на седьмом небе, если не на восьмом, но взгляд никогда не опускался ниже ее лица. Он стал бдительным и научился правильно понимать написанные на ее лице нюансы настроения, либо не сулившие ему ничего хорошего, либо (весьма редко) выражавшие симпатию или одобрение. Его взгляд никогда не опускался ниже ее подбородка, поскольку и так без лишних слов знал: все, что ниже подбородка, не для него. Об этой территории и подумать немыслимо.

Она же, хотя и частенько с ним разговаривала, всегда опускала глаза, будто пытаясь меньше стыдиться такой партии. Встречаться с его восхищенным взглядом — значит наладить контакт, чего, разумеется, допускать нельзя. Она зашла к нему в дом, побродила там, высказала замечания, дала пару советов, с которыми Певун с готовностью согласился. Напоследок она обнаружила, что в доме только четыре кошака. Том, блохастый полосатый кот, в начале года угодил в силок, так что остались только Полосатик, Рыжик, Чернышка и Беляк. И даже такого количества для нее было много, но Певун их так нежно любил, что Кэти решила смириться. Суровый кошачий мир Грамблера все равно вскорости унесет одного за другим, главное — не привечать новеньких.

Певун словно видел прекрасный сон, трудился каждую свободную минуту, когда мог сбежать из Плейс-хауса, покрывал крышу соломой, отмыл вонючие рыболовные снасти, повесил на заднюю дверь замок, чтобы запирать ее как следует, починил разбитые окна и каминную решетку, вычистил отхожие места и выложил к ним каменную дорожку через пыльный двор. В радостном волнении он старался не ходить на цыпочках и следил, чтобы голос не давал петуха.

Как-то раз, когда он пытался починить ножку стола, его навестил старший брат Джон. Пришел узнать, что происходит. Оба не отличались болтливостью и после односложных ворчливых приветствий Джон плюнул на пол, засунул руки в верхние карманы штанов и уставился на попытки Певуна вернуть столу былую устойчивость.

— Когда ты женишься? — спросил Джон.

— Не знаю.

— Я слыхал разговоры, что первого октября.

— Может быть.

— Чего Кэти говорит?

— Может быть. — Певун перестал коситься на стол. — Ага, вроде того. Как скажет Кэти.

— А ты знаешь, что она выходит замуж за тебя потому, что вынуждена?

— Вроде того.

— И тебе все равно, что ты станешь папашей ребенка Сола Гривса?

— Дак это ж ребенок Кэти. Уж это точно.

— Ага, точно. А чего говорит Мастак?

— Не спрашивал.

— Ну да, не спрашивал. Знаю я, что бы он сказал. Что мол, ты не в себе, когда дело касается Кэти. О тебе она переживает не больше, чем за ведро ячменя. Это ж по расчету. Вот из-за чего, Певун. Это просто голый расчет.

Певун вскинул голову:

— Да?

— Ага. Еще он бы сказал, что дом-то принадлежит нам троим. И ежели ты собираешься жить тут с ней и ее ребенком, то надо бы платить нам арендную плату.

— Чего?

Джон Томас повторил сказанное, зная, что до Певуна не дошло. В итоге Певун сказал:

— Поговори лучше с Кэти.

— Ага, я тоже об этом думал. С ней переговорить. Вот уж она устроит тебе выволочку, точно тебе говорю. Жаль мне тебя, Певун. Очень жаль.

— Да? — улыбнулся Певун. — А мне себя не жаль.

Спустя несколько недель шепотки и хихиканье поутихли, и народ начал привыкать к этой парочке. Певун, пусть и крепкий малый, но мягкотелый и очень ранимый. Кэти — крепкая девушка, вовсе не мягкотелая, и обладала грозной репутацией. Народ не смеялся над ней в открытую, а что болтают за спиной, ее мало волновало. Да еще давняя связь с Полдарками. Брат Кэти — капитан подземных работ на шахтах Уил-Грейс и Уил-Лежер. Много лет назад ее мать долгое время работала у Полдарков, как и отец. Ее дед, Заки Мартин, уже несколько лет инвалид, был правой рукой капитана Полдарка в ранние беспокойные годы и по-прежнему жил в Меллине, недалеко от Нампары. Дядя и тетя ее возраста работали в Нампаре, в доме и на ферме.

В деревне это значит немало. Это делало брак еще более неравным, но осуждали его меньше.

Эту же тему обсуждали вечером в Нампаре, когда Демельза впервые после возвращения пригласила на ужин Дуайта и Кэролайн. Изабеллу-Роуз попросили поужинать у себя наверху.

— Не потому, что это личная беседа и мы не желаем лишних ушей, — объяснила ей Демельза. — Мы просто четверо старинных друзей одного возраста и очень давно не собирались вместе. То же самое мы бы сказали Клоуэнс или любому другому.

Белла поцеловала ее.

— Когда я вырасту, мне больше не придется иметь с тобой дел.

Они ели свежего лосося, фрикасе из крольчатины, смородиновый пирог, силлабаб и вишню. Раньше Демельза нервничала, даже когда принимала старинных друзей; теперь же, после Парижа и Лансдаунов, стало проще; она не беспокоилась из-за промахов слуг. Или ей вообще стало все равно.

Ужинали расслабленно и с удовольствием; столовая стала уголком утешения в мрачном мире.

Упомянули Заки Мартина. Росс сообщил, что Заки возмущен и расстроен бесчестьем внучки, а теперь еще и ее безумным решением выйти за местного дурачка.

— Он далеко не такой, — резко возразил Дуайт. — Да никогда и не был. Тугодум и безусловно дружелюбный, и в свое время ему даже нравилось быть объектом насмешек. Своего рода слава. Но в последние годы он старается это перерасти.

— Дуайт очень добр к нему, — добавила Кэролайн. — Проводит с ним многие часы.

— От силы полчаса в неделю, — поправил Дуайт. — Но он сам пришел и спросил, что с ним не так. Я был удивлен. Местные дурачки, как их называют, обычно не осознают, что с ними что-то не то; они считают, это с остальными что-то не то, а с ними все в порядке. Поэтому я решил потратить часок-другой, чтобы проверить его возможности. И не обнаружил никаких физических недостатков. У него очень высокий дискант, но таким обладают и вполне нормальные люди. В детстве брат толкнул его в костер, и Певун обжег стопы, в основном пятки. Отсюда привычка ходить на цыпочках, но сейчас он уже отвык. Соображает он медленно, это верно. Как и многие его приятели. Недавно научился считать, и если сосредоточится, то назовет правильное время. Он знает названия месяцев, добр к животным, и у него золотые руки. Может, это и немного, но вполне достаточно, чтобы иметь право на нормальную жизнь.

— Похоже, Дуайт стал сводником, — сказала Демельза.

— Я не безгрешен. Но в таком обществе... Вполне вероятно, мы с Кэролайн не были бы вместе, если бы не вмешательство этого человека.

— Это случилось очень давно, — заметил Росс. — Я отрицаю свою ответственность. Но если говорить о сводничестве, то Демельзе в этом нет равных.

— Что ж, — проговорила Демельза и выплюнула в кулак вишневую косточку, — возможно. Но знаешь, я жалею, что одну пару мне свести так и не удалось. Мой брат Сэм и Эмма Трегирлс, как ее раньше звали. Слишком большая пропасть была между ними из-за религии Сэма, сам понимаешь, поэтому я предложила им расстаться на год... Эмма уехала в Тэхиди. Но не прошло и года, как она вышла за лакея Хартнелла, и Сэм опоздал.

— Но теперь у него счастливый брак, — возразил Росс. — Как и брак Эммы. Не думаю, что у Сэма с Эммой была бы счастливая жизнь... Дуайт, нет, серьезно, если тебе нравится Певун Томас, может, найдешь время и навестишь Заки и его жену. Твое мнение для них важно, и ты сумеешь их успокоить.

— Схожу. И взял бы с собой Певуна, но он точно вспотеет от волнения и покажет себя не в лучшем свете.

— Простите, мэм, — пробормотала появившаяся Бетси Мария-Мартин. — Генри сказал, что вы обещали подняться к нему и пожелать доброй ночи.

— Обязательно, — согласилась Демельза. — Приду через пять минут.

Ужин близился к завершению, но они не спешили вставать из-за стола, болтая о всякой всячине, как любила Демельза. Кэролайн послала дочерей в дорогую школу в Ньютон-Эбботе, но ее это не радовало, и она собиралась вернуть их домой и нанять гувернантку.

— Мы ищем такую же, как ваша миссис Кемп, — добавила Кэролайн. — Пусть не с железным прутом, но хотя бы с березовым, иначе Дуайт совсем их разбалует.

— Да, миссис Кемп в Париже оказалась как нельзя кстати, — согласилась Демельза. — Настоящая скала. Но она не настолько хорошо образована для Софи и Мелиоры. Может, посоветоваться с миссис Пелэм?

— Ох, моя милая тетушка начала стареть, и хотя она нас обожает, вряд ли ей захочется время от времени брать на себя опеку над моими долговязыми негодницами.

— Я говорю не об этом. Может, она знает кого-нибудь. Тебе нужен кто-то наподобие Морвенны, которая отлично поладила с Джеффри Чарльзом.

Они перешли к портвейну. Вскоре Демельза встала.

— Ну что ж, Генри наверняка уже заждался.

— Будущий сэр Гарри, — поправила Кэролайн.

— Да, точно.

— Хотя это в отдаленной перспективе. И зависит от того, кого родит Кьюби — мальчика или девочку.

— Что? — растерялась Демельза. — О да, разумеется.

— Есть новости от Кьюби? — спросил Дуайт у Росса.

— Кажется, она намерена приехать через месяц.

IV

Ночью в постели Демельза спросила:

— Кэролайн сказала правду насчет ребенка Кьюби?

— Что именно?

— Что если родится мальчик, то он унаследует титул, а не Генри.

— Похоже, что так. Это имеет значение?

Демельза задумалась.

— Меня не слишком волнует передача титула, — признался Росс. — Это так важно для тебя?

— Не знаю, Росс. Наверное, волнует. Для меня важен твой титул, ты же знаешь. А ребенок Кьюби — твой внук, будет хорошо, если он его унаследует. Но... Все-таки Генри — твой сын, и правильней, чтобы титул перешел ему.

— Может быть. Я не подумал. Неважно. В любом случае, все решит природа.

Стояла теплая ночь, в распахнутое окно залетел мотылек. Он закружил в опасной близости над зажженной свечой.

— Старушка Мэгги Доуз называла их «слезымэгги», — сказала Демельза.

— Что? Серьезно? Такого даже Джуд не знает.

— Ты еще с ним не виделся?

— Нет. Завтра схожу.

— Я ходила после приезда. Но тогда я была совсем не в себе и вряд ли внимательно выслушивала их жалобы.

На некоторое время оба замолчали. Вскоре Росс спросил:

— Ты знала, что Кьюби в Корнуолле?

— Нет! Она приедет сюда?

— Когда Кэролайн спросила, я не стал отвечать прямо. Кьюби обещала родить ребенка здесь, но до этого еще три месяца. Она живет в Каэрхейсе с семьей.

— Понятно...

— Она не упоминала об этом, когда я уехал. Вероятно, планы поменялись.

— Кто тебе рассказал?

— Вчера в Труро я встретил Джона-Ивлина Боскауэна. Само собой, он знал Джереми. Они ровесники. Он думал, что я знаю о Кьюби.

Демельза снова задумалась.

— Может, она написала письмо.

— Все возможно.

— Мы с ней хорошо поладили в Брюсселе.

— Пожалуй, ей на пользу сначала побыть несколько недель дома. Она все еще не пришла в себя.

— Как и все мы.

— Да.

— Ты навестишь ее, Росс?

— О нет. Пусть она первая решает, когда ей с нами встречаться. Надо дать ей время.

— Время, — рассеянно повторила Демельза. — Да, времени у нас предостаточно...

В теплой ночи слышались удары волн о берег. Привычный и постоянный гул, но осознать его можно только в тихие ночи.

— Рам-та-дам-дам, — пробормотал Росс. — Рам-та-дам-дам.

Дай Бог никогда больше не услышать этот звук.

— Что ты там бормочешь? — спросила Демельза.

— Ругаюсь себе под нос.

— Из-за чего?

— Потому что надо подняться и выгнать твоего «слезымэгги» в окно. Мысли о его самоубийстве не дают мне спать.

— Затуши свечу.

— Тогда в темноте мотылек будет порхать над нашими лицами.

— В поисках нового пламени, — сказала Демельза.

Глава седьмая

I

Моисей оказался хорошим скакуном. Слишком ретивый, и сначала его пришлось обуздать, но примерно через неделю он привык к новому хозяину. Стивен был не самым лучшим наездником, не особо умел управляться с лошадью и уговаривал ее вместо того, чтобы отдавать приказы, к тому же мало говорил с ней. Когда обычно малоразговорчивая Клоуэнс ездила верхом на Неро, то всё время с ним разговаривала. Но лошадь и наездник пришли к взаимопониманию. Видимо, бывший хозяин Моисея, кавалерийский офицер и охотник, хорошо кормил своего мерина и помногу ездил на нем, но без изящества. Поэтому своевольный Моисей распознал в новом хозяине человека с похожим складом ума.

‒‒ Из меринов всегда выходят лучшие скакуны, ‒‒ заявил Стивен.

Это доставляло ему удовольствие. Такая лошадь привлекала к нему внимание, куда бы он ни поехал. Он на время забросил свои корабельные дела и каждое утро вместе с Клоуэнс скакал галопом по вересковым пустошам к востоку от Фалмута. Он с нетерпением ждал начала следующего охотничьего сезона. Ему не терпелось показать свою лошадь Харриет.

И такая возможность появилась раньше, чем он ожидал. Сид Бант прибыл в Пенрин, отчитался и проверил товар, а затем отчалил по реке Фал на «Леди Клоуэнс», выполнять многочисленные заказы.

Большинство из них ‒‒ рядовые, но в большом доме в Трелиссике заказали арфу и две последние картины художника Джона Опи. Художник умер несколько лет назад, но его работы получали все большее признание. Стивен хотел убедиться, что все товары прибыли в должном состоянии. В иное время, не будь он занят другими сделками, он доплыл бы на «Леди Клоуэнс» до паромной переправы «Король Гарри», где производится разгрузка. Но теперь, гордясь своей лошадью, он решил проехаться верхом, чтобы встретить «Леди Клоуэнс» на месте. Стивен проконтролировал выгрузку, встретился с хозяином дома и выпил с ним бокал хереса перед тем, как тронуться в обратный путь, крайне довольный тем, что завел еще одно влиятельное знакомство.

Трелиссик расположен недалеко от Кардью, но отделен от него Карнонским ручьем. Спустившись к ручью и переехав его по старому мосту, Стивен позволил Моисею самому выбирать темп, наслаждаясь солнцем и хорошей погодой. Повинуясь внезапному порыву, он свернул в Карнонский лес, вспомнив охоту, которая однажды завела его туда: тогда у него волосы встали дыбом (почти в буквальном смысле) от быстрой скачки под нависающими ветками. Через лес, хоть тот и занимал двадцать акров, проходила всего одна приличная дорога, а на поляне посередине стояла полуразрушенная лачуга какого-то работника. Чуть раньше земля здесь полыхала пролесками и дикими нарциссами. Местность изобиловала кроликами и другой живностью: зайцами, барсуками, куликами и бекасами.

Подъехав к поляне, он увидел женщину, осторожно обходящую участок. Высокая и хорошо одетая, в бордовой шляпке для верховой езды, жилете и желтой юбке, достаточно короткой, чтобы показать фиолетовые туфли и вышитые чулки. Леди Харриет Уорлегган. Ее пышные черные волосы были собраны в косу. В руках хлыст.

‒‒ Харриет! ‒‒ удивленно воскликнул Стивен.

Она остановилась и посмотрела на него, щурясь от солнца. Она не слишком обрадовалась, когда он подъехал, спешился и снял шляпу.

‒‒ Ну-ка, ну-ка, а вот и наш герой-захватчик!

‒‒ Что за приятный сюрприз! ‒‒ воскликнул он, целуя ее руку в перчатке. ‒‒ Не ожидал встретить тебя здесь, да и вообще на прогулке, в твоем…

Он запнулся. Из-за высокого роста и хорошей фигуры первые признаки беременности проявились только теперь.

‒‒ В моем нынешнем положении, ты хотел сказать?

‒‒ Дорогая, возможно, мне стоило сказать лишь то, что я рад видеть тебя на прогулке.

‒‒ Я еще буду выезжать некоторое время. Вынашивание детенышей выматывает куда меньше, чем я предполагала. Но не беспокойся: Нанкивелл на краю леса, сторожит для меня Данди. А еще здесь Кастор и Поллукс. Так что у меня и хорошая лошадь, и хорошее сопровождение.

Стивен редко смущался ‒‒ одна из составляющих его обаяния ‒‒ а потому тут же объяснил, как здесь появился, рассказал, как провел утро, и спросил, что она ищет в лесу.

‒‒ Лисиц, ‒‒ просто ответила Харриет. ‒‒ Охотиться на них нельзя еще два месяца, а тогда, черт побери, я уже не смогу. Но пока я еще в состоянии не спускать с них глаз, наблюдать за лисятами. Даже если я и не могу поймать их, но хотя бы найду их норы. Вы испортили мои поиски дичи, мистер Каррингтон.

‒‒ Не уверен, что понимаю.

‒‒ Все просто. Иначе зачем мне бросать сопровождающих в четверти мили отсюда? Дело ведь не в прогулках, которые доставляют мне такое удовольствие. Я надеялась встретить моих маленьких друзей и осведомиться об их состоянии и количестве. А это не так-то просто сделать в компании двух неуклюжих лошадей и пары датских догов.

Стивен рассмеялся.

‒‒ Ну, раз я испортил первую часть поисков, то, может, сумею помочь во второй?

‒‒ Какой же?

‒‒ Подсчитывании помета.

Она улыбнулась в ответ. Стивен привязал Моисея к подходящему дереву.

‒‒ Хорошая лошадь, ‒‒ заметила она.

‒‒ Ага, ‒‒ заважничал Стивен. ‒‒ Я как раз хотел, чтобы ты на нее взглянула. Купил на прошлой неделе в Сент-Эрме. Это особенная лошадь.

‒‒ Круп тяжеловат, не находишь?

‒‒ Нет, Харриет, это порода. К тому же ей приходится нести немалый и вес.

Они двинулись к лачуге, но Харриет резко остановилась, увидев трещины в земле под парой отцветающих кустов утесника.

‒‒ Видишь, там земля. Это сделали барсуки, но теперь тут живут лисы. Могу поспорить, там полно детенышей. Я надеялась застать их игру.

‒‒ Я попал в немилость, да?

‒‒ Неважно.‒‒ Она вернула раздвинутые кусты утесника на место и стряхнула несколько колючек с перчаток. ‒‒ Заглянем в хижину, и все на этом.

Они вновь двинулись через поляну.

‒‒ Как Клоуэнс?

‒‒ Прекрасно, спасибо.

‒‒ Наверное, она очень расстроилась из-за смерти брата.

‒‒ О да. Как и я. Джереми был отличным парнем.

‒‒ Я так поняла, пока он сражался с Наполеоном, ты тоже сражался с французами, только куда более прибыльным способом.

Стивен взглянул на нее и рассмеялся.

‒‒ Это правда. Могу поклясться, у меня почти не оставалось способов спасти положение. Но благодаря тебе я сумел осуществить эту опасную затею.

‒‒ Благодаря мне?

‒‒ Ну, ты же знаешь, что мы с сэром Джорджем поссорились ‒‒ хотя, может, правильнее сказать, это он по какой-то причине меня невзлюбил и начал угрожать, что аннулирует все мои кредиты. Я уже чувствовал себя банкротом. Но затем, по какой-то другой причине, он изменил решение и выдал мне ограниченный кредит. Так что мне не осталось ничего иного, кроме как рискнуть всем и заняться каперством.

‒‒ Именно, ‒‒ сказала Харриет у входа в лачугу. ‒‒ Так все и было.

‒‒ Так все и было. И за это я хочу тебя поблагодарить.

‒‒ Понятия не имею, с чего бы это.

‒‒ Думаю, Клоуэнс рассказала тебе о наших затруднениях, и ты вступилась за меня перед сэром Джорджем.

‒‒ Какая странная мысль!

Харриет первой вошла в хижину.

У деревянной хижины провалилась часть крыши и обрушилась дверь. Внутри обнаружилась чахлая трава, заросли ежевики, несколько маленьких косточек и зола от костра.

Харриет потрогала траву ногой.

‒‒ Какой-то бродяга жил здесь вместе с лисами.

‒‒ Лисами?

‒‒ Они селятся в таких местах, особенно когда если разрушить их нору. Мы ведь несколько раз проезжали этим путем, но след уже остыл. Интересно…

‒‒ А я помню, как в прошлом году, в декабре, мы мчались через лес в этом месте, ‒‒ сказал Стивен. ‒‒ Я чуть не отстал! А ты, как всегда, ехала впереди.

‒‒ Данди скачет очень уверенно. К тому же я долго на нем езжу, с самой свадьбы с Джорджем. Он редко оступается.

‒‒ А твой первый муж был хорошим охотником?

‒‒ Еще бы! Он буквально жил охотой. Одно время даже был устроителем охоты, не здесь, конечно, а на севере Девона. Чуть не обанкротился и в конце-концов свернул себе шею. Что ж, упокой Господь его душу, этот способ уйти из жизни ничем не хуже других.

Стивену раньше не доводилось оставаться наедине с невозмутимой и прямой Харриет в подобной обстановке. Внешне она была очень привлекательна, а во время беременности расцвела еще больше. Они никогда не разговорили так откровенно и о личном. Это его восхитило.

Харриет наклонилась, прикоснувшись к костям хлыстом. Стивен шагнул ближе, наслаждаясь ее запахом, черной косой, румянцем обычно бледных щек.

‒‒ Видишь что-нибудь?

‒‒ Кроличьи кости свежие. А вот это куриные, и еще какого-то животного побольше. Госпожа Лиса делила свои хоромы с кем-то еще.

Она выпрямилась, и Стивен за ее спиной тоже.

‒‒ Харриет.

‒‒ Да?

‒‒ Это ты отговорила Джорджа обанкротить меня, ведь так? Не отрицай. Я должен тебя отблагодарить.

‒‒ Может, нам лучше вообще об этом забыть? Да и почему бы просто не отдать должное Джорджу?

‒‒ Это твоя заслуга, и я должен тебя поблагодарить.

Харриет прислонилась к стене, и он положил на стену обе руки, преградив ей путь. Деревянная лачуга заскрипела под силой его нажима.

Харриет холодно взглянула на него, и в ее больших глазах читалась спокойствие.

Стивен поцеловал ее, сначала в щеку, а затем в губы. Поцелуй вышел долгим. Но тут она положила руки на его плечи и оттолкнула его. Медленно, но решительно, в ее руках чувствовалась сила.

Она достала носовой платок и промокнула губы. Потом подняла хлыст, который до этого уронила, и снова принялась переворачивать им кости.

‒‒ Однажды я слушала проповедника, ‒‒ начала она, ‒‒ который говорил, что человек ‒‒ единственное создание, которое убивает ради удовольствия. Вздор. Лиса убьет любого, кто еще шевелится, кто подает признаки жизни. И кошка. И леопард. Лисы ‒‒ отвратительные злобные создания, но я их люблю.

‒‒ Я могу убить того, кто шевелится, ‒‒ отозвался Стивен.

Харриет вышла из хижины, и он последовал за ней.

‒‒ Думаю, пока присоединиться к Нанкивеллу.

Стивен отвязал Моисея и двинулся за Харриет по лесу. Они вышли на поле, где их ждал конюх с двумя лошадьми и двумя собаками. Нанкивелл вскочил на ноги и снял шляпу; псы вскочили, потянулись и заскулили. Харриет не пришлось наклоняться, чтобы потрепать их по ушам.

‒‒ Нанкивелл, отведи собак обратно на дорогу. Пробежка им не помешает. А мы с мистером Каррингтоном проедемся галопом напрямик.

‒‒ Да, миледи.

Харриет протянула руку, и Нанкивелл помог ей сесть в седло. Две лошади, Данди и Моисей, разглядывали друг друга. Харриет натянула поводья, поправила шляпку. С тех пор, как они вышли из хижины, она ни разу не посмотрела на Стивена.

‒‒ Что ж, ступай.

‒‒ Да, миледи. Прошу прощения, миледи, но сэр Джордж велел следить, чтобы вы не ездили галопом по бездорожью. Он сказал, в смысле, сэр Джордж: «Следите, чтобы госпожа не ездила галопом и не прыгала через…»

‒‒ Не бери в голову, что сказал сэр Джордж. Слушай, что говорю я. Мистер Каррингтон проводит меня до дома...

‒‒ С удовольствием, ‒‒ вставил Стивен.

‒‒ ...если сумеет за мной угнаться.

Они молча наблюдали, как Нанкивелл забрался на лошадь и неохотно перешел на рысь, держа Кастора и Поллукса на длинных поводках. Собаки давно к этому привыкли. Стивен стоял рядом с лошадью, но теперь решил забраться в седло. Харриет критическим взглядом наблюдала за его попытками.

День выдался не слишком теплым. Деревья больше не защищали от западного ветра. И все же Стивену было тепло.

‒‒ Если ты так хочешь знать, то да, я повлияла на решение сэра Джорджа не отказывать тебе в кредите. Но я сделала это ради Клоуэнс, а не ради тебя. Предположение, что ты хоть чуть-чуть интересен мне как мужчина, абсолютно беспочвенно. Клоуэнс — мой друг, и я была перед ней в долгу. Вот и все.

‒‒ Может, теперь я тоже перед тобой в долгу. ‒‒ Стивен похлопал лошадь по шее. ‒‒ И, может, однажды ты позволишь мне тебе отплатить.

‒‒ Круп у твоей лошади тяжеловат, ‒‒ заметила Харриет, ‒‒ Без должной заботы она растолстеет. Я знаю эту породу.

‒‒ А я считаю, что это восхитительная лошадь, ‒‒ холодно ответил Стивен. ‒‒ В чем-то даже лучше твоей.

Харриет натянула поводья и оглядела пейзаж, залитый улыбающимся солнцем.

После долгой паузы она сказала:

‒‒ Женитьба на Клоуэнс много для тебя значит, Стивен. Так довольствуйся этим. Не стоит прыгать выше головы. Хорошего дня.

Она развернулась и поехала шагом, вскоре перейдя на галоп.

‒‒ Вперед, мальчик, ‒‒ гневно скомандовал Стивен. ‒‒ Мы ее догоним.

Он послал Моисея вперед и вскоре ее догнал. Дорога шла в гору, и более крупная лошадь получила преимущество. Затем Харриет грациозно перепрыгнула через низкую изгородь, и Стивен последовал за ней. Теперь они поравнялись, и лошади скакали почти с одинаковой скоростью, хотя Моисей все же держался на три корпуса позади.

Следующая изгородь, корнуольская каменная стена, была не намного выше, но гораздо шире. Данди перепрыгнул. Моисей последовал за ним, но сбил камень. Харриет обернулась и рассмеялась. Стивен сильнее ударил бока лошади пятками и стегнул хлыстом. Они ехали по красивой открытой местности между лесистыми склонами и высокими одиночными деревьями. Теперь они неслись в бешеном темпе.

Он знал, что не стоит так мчаться, как и то, что если он остановится, Харриет, вероятно, тоже сбавит темп. Но Стивену хотелось испытать лошадь. Слова Харриет ужалили его, подобно змее, яд проник и распространялся по телу. А ведь она еще и насмехалась над его лошадью.

Стивен решил, что вот-вот нагонит ее, поймает, заставит остановиться и проявит великодушие. Его лошадь крупнее и должна дольше сохранить силы. К тому же Харриет женщина, и если она не сорвиголова, то не сможет скакать в дамском седле со скоростью мужчины. Но Харриет оказалась сорвиголовой. Она подпрыгивала в седле, и черная коса летела за ней. Теперь она впервые воспользовалась хлыстом.

Они подъехали к следующему препятствию. Лес с обеих сторон подступил ближе, оставив тропку, обнесенную высокой живой изгородью. Сразу за изгородью начинался глубокий ров. Харриет натянула поводья и хлопнула Данди по шее. Лошадь, двойным прыжком преодолела препятствие. Данди приземлился на камни и обломки с другой стороны, споткнулся и встал на ноги, когда Стивен приготовился к прыжку.

Он оказался куда ближе к Харриет, чем ему казалось: ее короткая заминка, которая была лишь подготовкой к прыжку, привела его к заминке более серьезной. Стивен полоснул Моисея хлыстом, и огромный конь начал прыжок на полшага раньше, чем нужно. С чудовищным усилием он кое-как преодолел живую изгородь, но передние ноги попали в канаву, и Моисей упал. Тяжелая лошадь, мощный импульс, и Стивен вылетел из седла, перелетел через голову коня, с тяжелым хрустом рухнув на камни и гальку. Мир вокруг него почернел.

Глава восьмая

I

Росс приехал к Дуайту в среду, когда долгая череда погожих дней впервые прервалась дождем и ветром. Дуайт писал письмо доктору Сатлеффу, которого недавно пригласили осмотреть старого короля. Дуайт и Сатлефф познакомились в Лондоне и время от времени переписывались. Сатлефф прописал королю травяное успокоительное, которое, по его наблюдениям, хорошо помогало множеству пациентов, страдавших манией. Но Дуайт, хоть и не упомянул об этом в письме, сомневался, что такое лекарство окажется полезным для слепого человека, страдающего прогрессирующей деменцией, а теперь еще и теряющего слух. Единственное лечение, которое прописал бы сам Дуайт ‒‒ бóльшая свобода, чтобы старый и безобидный король мог гулять, или хотя бы его возили вокруг замка. Это не причинило бы никакого вреда государству.

Когда Росс вошел, Дуайт поднялся, не выпуская пера из рук, но улыбкой приветствуя друга.

‒‒ Ты один? ‒‒ спросил Росс.

‒‒ Да, все ушли, кажется, на ваш пляж. Думаю, Кэролайн пошла не по своей воле: она не любит пачкать ноги в песке. Тебе лучше?

‒‒ О да. Благодарю. Нам обоим лучше. Мы должны научиться с этим жить. Или без этого.

‒‒ Вероятно, Демельза сейчас с Кэролайн. Ты из дома? Они наверняка к вам зашли.

‒‒ Нет, Демельза не дома. Она уехала повидаться с Клоуэнс. Беда не приходит одна. Со Стивеном Каррингтоном случилось несчастье, когда он ехал верхом.

‒‒ Мне очень жаль. Когда это произошло?

‒‒ Вчера утром. Недавно он купил новую лошадь и, кажется, прыгал через препятствия. Она упала на изгородь, и он вместе с ней. Вылетел из седла и ударился спиной, возможно, даже сломал ее. Сейчас обездвижен ниже пояса.

Дуайт поморщился.

‒‒ Где он сейчас?

‒‒ У себя дома. Туда-то Демельза и поехала вместе с Мэтью-Марком Мартином. Они...

‒‒ Клоуэнс была с ним, когда это случилось?

‒‒ Нет. Но там была Харриет. То есть, Харриет Уорлегган. Она позвала подмогу из Кардью, и его принесли домой на носилках.

Дуайт погладил щеку кончиком пера.

‒‒ Кто им занимается?

‒‒ Некий Мейзер. Недавно приехал из Бата. Он сотворил настоящее чудо для Эндрю Блейми-старшего, когда тот болел.

‒‒ Возможно, Стивену полегчает через несколько дней. Иногда шок парализует так же сильно, как серьезные травмы…

‒‒ А если травма все-таки серьезная?

‒‒ Тогда она заживет за несколько недель или месяцев. Разумеется, риск есть всегда.

‒‒ Не сомневаюсь.

‒‒ Очень многое зависит от места ранения... Надо же, как ему не повезло после такого триумфального плавания.

Струи дождя ударяли в окно. Скоро ливень закончится, но сегодня явно не лучший день для игр на пляже.

‒‒ Кажется, еще совсем недавно Стивен тоже болел, ты осмотрел его и прописал лечение, а потом Клоуэнс сумела его выходить.

‒‒ И впрямь недавно.

‒‒ Разумеется, Клоуэнс считает, что в Корнуолле есть лишь один доктор.

‒‒ Я боялся, что ты это скажешь.

‒‒ Да, я здесь с незавидным поручением ‒‒ передать тебе ее просьбу. Она сказала: «Пожалуйста, убеди дядю Дуайта приехать».

Дуайт вновь погладил щеку.

‒‒ Разумеется, я приеду. Сегодня уже слишком поздно, может, завтра.

‒‒ Спасибо. Она будет тебе очень признательна.

‒‒ Не знаю только, насколько признателен окажется этот доктор Мейзер! Согласно общепринятому медицинскому этикету, именно он должен пригласить меня осмотреть пациента. В прошлый раз речь шла всего лишь об аптекаре.

‒‒ Если поедешь завтра, я пошлю кого-нибудь к ним с весточкой. Уверен, с помощью Демельзы Клоуэнс сумеет растолковать любому лекарю деликатность ситуации.

Дуайт рассмеялся.

‒‒ Постараюсь приехать к одиннадцати. Но, Росс, хочу предупредить: если травмы именно таковы, как ты их описываешь, ни хирург, ни любой другой врач не смогут дать никаких рекомендаций, кроме как сохранять неподвижность и ждать. У него сильные боли?

‒‒ Не знаю.

‒‒ А ты тоже поедешь в Пенрин?

‒‒ Вряд ли, по крайней мере, пока не услышу что-то от тебя. Там не так много места, не хочется толпиться. К тому же Демельза надолго не задержится.

‒‒ Вот как?

‒‒ Кьюби приезжает.

II

Глядя Россу вслед, Дуайт увидел Кэти, которая быстро нырнула в кусты у дороги, словно не желая, чтобы ее заметили. Дождь закончился, и Дуайту не хотелось сразу же возвращаться к письму, поэтому он прошелся до ворот, наслаждаясь солнцем и треплющим волосы ветерком.

Возможно, Кэти пришла потому, что его вызывают в Плейс-хаус, подумал Дуайт. Но в таком случае прислали бы Боуна. В последний раз Селина выглядела физически здоровой, в отношении здоровья душевного тоже наметились улучшения. Дуайт догадывался, что супруги частично примирились. Каким бы сложным характером ни обладал Валентин и какая бы путаница ни царила в его жизни, он всегда ладил с женщинами, и странно предполагать, что на Селину это не распространяется.

Вдруг прямо перед ним возникла Кэти. Наверное, пряталась за поворотом дороги и сама не ожидала столкнуться с ним лицом к лицу.

— Доктор Энис... Я проходила мимо и вдруг увидела капитана Полдарка.

— Он только что ушел, — сказал Дуайт. — Ты хотела его повидать?

— Нет, вообще-то, вас, сэр. Но потом подумала, что у меня нет ни повода, ни права вас беспокоить.

— Что такое? Тебе нехорошо?

— Нет, сэр, не то чтобы. Это вряд ли.

— Рад это слышать. Но что же тогда случилось?

Кэти потупила взгляд, но даже тогда от Дуайта не укрылось, что она залилась румянцем.

— Даже не знаю, как вам сказать.

Он подождал.

— Хочешь войти?

— О нет, сэр, не стоит. Хотя, может, и стоит. Может, мне стоит войти, а не трещать прямо посреди сада, где каждый может подслушать.

— Вот и хорошо. Тогда входи.

Дуайт двинулся к дому, и она тоже сделала несколько шагов, но затем снова остановилась. Он подождал.

Кэти подняла голову и смахнула с глаз прядь волос.

— Я точно не уверена, но, может, так оно и есть. Я подумала, такое только хирург может знать точно, вот он мне и подтвердит.

— Подтвердит что, Кэти?

Она приложила руку к губам, словно уговаривая себя этого не произносить.

— Ну, навроде того, что у меня опять пошла кровь, как полагается.

III

— Что же, Кэти, — сообщил Дуайт десять минут спустя, — без тщательного осмотра, которому ты наверняка не захочешь себя подвергать, я не смогу сказать, что не так. С уверенностью могу сказать лишь одно — ты не вынашиваешь ребенка.

— О Господи, — всхлипнула она, — понятия не имею, как такое случилось!

— Как и я. Но если между тобой и Солом Гривсом все произошло именно так, как ты сейчас описываешь, то не думаю, что ты вообще могла забеременеть. Видишь ли, мужское семя...Так сказать, требуется гораздо более точное проникновение... В общем, не важно. Видишь ли, Кэти, существует такая вещь, как ложная беременность. Она может возникнуть из-за гипноза, истерии, самовнушения или сильного чувства вины. Думаю, в твоем случае все можно списать именно на последнее.

Желтоватая кожа Кэти вновь вспыхнула румянцем.

Но тут она указала на раздувшийся живот и спросила:

— А это что тогда значит?

— Полагаю, теперь, когда ты убедилась, что не вынашиваешь ребенка, он спадет сам собой. Ну, а если это водянка, ее можно вылечить. И все же я уверен, что у такой юной и здоровой женщины, как ты, это просто симптом истерии, который очень скоро исчезнет.

Кэти потерла глаза рукой.

— Святой Иерусалим, даже думать об этом странно! Все эти месяцы... Все эти месяцы печали и позора! И всё без причины.

— Теперь ты должна чувствовать облегчение.

— Уж конечно, еще бы. Но это такой удар. Помоги мне Боже, просто кошмар! Почему же... зачем я всем растрезвонила! Не стоило болтать всем подряд, что я позволила Солу Гривсу такие вольности! Люди поднимут меня смех. Помоги мне Боже. Только от этого уже тошнит!

— Такое случалось и раньше, Кэти. Много лет назад королева Англии по имени Мария вышла замуж и очень хотела родить наследника престола. Она убедила и себя, и всех придворных врачей, что вынашивает ребенка. К несчастью для нее, это было не так.

— Но она-то хотела ребенка, — заметила Кэти, — а я нет!

— Наверное, твой разум повел себя похожим образом. Наверняка из-за страха и сильного чувства вины у тебя появились те же симптомы.

С улицы донесся топот копыт. Кэролайн с детьми возвращалась с пляжа. Услышав стук, Кэти встала.

— И она так и не родила?

— Кто? Королева? Нет. Трон унаследовала ее сестра.

— Ну ладно... ваше семейство возвращается с прогулки, хирург. Не стану вас задерживать. Теперь я могу начать жизнь с чистого листа.

Дуайт тоже поднялся.

— Не волнуйся и постарайся не расстраиваться. Это станет главным деревенским чудом на Рождество, но ты и оглянуться не успеешь, как все позабудется.

— Мама дорогая! — воскликнула Кэти и остановилась, как ужаленная.

— Что такое?

— Певун! — проговорила Кэти и шлепнула себя по ляжке. — Мне не придется выходить за Певуна!

После секундной паузы Дуайт ответил:

— Да. Не придется.

— Душенька моя! Вот теперь-то я чувствую облегчение! Аллилуйя! Я вообще не должна ни за кого выходить!

Они подошли к двери.

— Певун сильно расстроится.

— Ага, наверное. Думаете, ему доступны обычные чувства, как любому другому?

— Несомненно. Разве ты этого еще не поняла?

— Да поняла. Знаю, что очень ему нравлюсь. И он мне нравится. Он такой безобидный, не единой дурной мысли. Он вежливый и добрый. Но я не хочу за него замуж.

— Что ж, — сухо сказал Дуайт, — это твой выбор. Как и всегда.

Грозовые облака все сильнее раздувались, как злобно сомкнутые на небе кулаки, но когда Кэти вышла за дверь, заходящее солнце послало косой луч из-за туч.

— Теперь я не могу за него выйти. Я ведь делала это по расчету. Может, мне его и жаль, правда жаль. Но он ведь знал, почему я так поступаю. Придется ему смириться.

IV

Вернувшись от Дуайта, Росс достал письмо от Кьюби.

Дорогая леди Полдарк!

Я пишу из Каэрхейса, где уже три недели живу с родными. Возможно, мне стоило написать вам в первую очередь, но, если честно, я не знаю, что сказать матери человека, которого я так сильно любила, любящей сына не меньше меня. Когда мы встречались в последний раз, вы сильно волновались за отца Джереми, и, слава Богу, он вернулся домой целым и невредимым. Для меня лично это приятные воспоминания: когда мы впервые познакомились, и Джереми сделал все, чтобы скрепить эту дружбу. Теперь, когда все потеряно, я надеялась приехать к вам с его ребенком и разделить с вами горе. Сэр Росс сказал, что я стану желанным гостем в Нампаре и могу остаться до рождения ребенка. Уверена, что вы присоединитесь к этому приглашению. И все же мое присутствие в доме может стать постоянным и болезненным напоминанием о гибели Джереми, магнитом, притягивающим к себе печаль и чувство утраты.

Так что с вашего позволения, дорогая леди Полдарк, я для начала приеду на две недели, а затем, возможно, еще на какое-то время вернусь в Каэрхейс. Посмотрим, как будет лучше, в особенности — как лучше для вас.

Если это удобно, то я приеду в следующий понедельник, семнадцатого. Я хотела бы взять с собой мою сестру Клеменс, чтобы она переночевала у вас и уехала с грумом на следующий день. Но прошу, назначьте другую дату, если это вам неудобно. Я, как вы понимаете, совершенно свободна.

Поверьте, дорогая леди Полдарк, я с нетерпением жду встречи с вами.

Ваша любящая невестка,

Кьюби

Демельза послала записку с сообщением, что они с нетерпением ждут ее приезда.

Это случилось как раз перед тем, как приехал молодой моряк, сообщивший о несчастье со Стивеном.

V

Днем Росс дошел до Уил-Грейс, переоделся и спустился в шахту вместе с Беном Картером. Новых жил было мало, и увиденное его опечалило. Многие годы шахта давала богатую оловянную руду с нескольких уровней, а теперь иссякла. Южную жилу закрыли два года назад. Северная жила уже несколько раз казалась полностью истощившейся, но еще подавала надежды — время от времени там еще находили небольшие залежи. Но это лишь ненадолго отсрочивало злополучный день закрытия шахты.

В плену у Росса оказалось достаточно времени, чтобы все просчитать, и он принял решение, что если вернется домой, то немедленно закроет шахту. Сейчас на ней работало всего сорок человек, остальных перевели на Уил-Лежер, которая продолжала расширяться. Теперь она, пожалуй, сможет принять еще десятерых.

Но смерть Джереми свела на нет его расчеты, как свела на нет и многое другое. Росс сказал Бену, что старая шахта должна продолжить работу еще какое-то время, но самый нижний уровень, шестьдесят саженей, следует бросить и работать на сороковом и выше. Нижние насосы, установленные Джереми, и другое ценное оборудование предстояло демонтировать и поднять наверх, прежде чем старые уровни затопит. Но насос, собранный Буллом и Тревитиком двадцать пять лет назад и модернизированный Джереми в 1811 году, мог продолжить работу с меньшей нагрузкой. Тогда число рабочих можно урезать до тридцати. Больше, чем необходимо, но все равно немного. Прибыль от Уил-Лежер упадет примерно на двадцать процентов.

Бен спросил, не хочет ли он на следующий день спуститься в Уил-Лежер, но Росс сказал, что займется этим на следующей неделе. На самом у него не было других дел, но только за последние пять лет шахта практически перешла к Джереми — он принимал все решения, касающиеся ее открытия, проектирования и подвода воды, а также разработки вновь обнаруженной шахты Треворджи, и Росс не желал очередного напоминания о сыне. Когда он приехал домой, то по привычке осмотрел шахты, но рана до сих пор кровоточила.

Это случилось всего четыре с половиной года назад, сразу после его возвращения из Испании. Они спускались в Уил-Грейс, а затем все вместе возвращались домой. Тогда-то Джереми и предложил снова открыть Уил-Лежер. Высказывая соображения, он задавал, казалось бы, невинные вопросы о Тревэнионах — видимо, незадолго до этого он познакомился с девушкой, что так его опьянила. Впрочем, Росс не знал, что первая встреча Джереми и Кьюби произошла во время некой авантюры, предпринятой вместе со Стивеном Каррингтоном, когда они высадились на берег недалеко от Каэрхайса. Роман был обречен в самого начала, но все же подарил несколько ярких месяцев безоблачного счастья. Возможно, это лучше, чем ничего. И Кьюби, при всем ее своеволии и упрямстве, оказалась достойна его любви.

О чем еще не знал Росс тем морозным февральским 1811 года, так это об интересе сына к паровым двигателям, о таланте, который позволил ему разработать новые идеи. Росс никогда не переставал винить себя за недостаток осведомленности, недостаток проницательности во всем, что касалось сына. Хотя, как сказала Демельза, Джереми хранил все в такой тайне, что Росс все равно не смог бы ничего узнать. У них, как часто бывает у отцов с сыновьями, возникли скорее сложности в общении, чем недостаток привязанности.

А еще перед смертью в столь юном возрасте Джереми сделал неплохую карьеру в армии, получив повышение лично от Веллингтона. Еще один капитан Полдарк. Казалось бы, военное дело — последнее, в чем мог бы преуспеть этот высокий, долговязый, творческий молодой человек, слегка сутулящийся, легкомысленный, любящий пошутить и ненавидящий кровопролитие.

Господи, думал Росс, какая потеря! Какая утрата — для Демельзы, для Кьюби, для Изабеллы-Роуз, но прежде всего — для самого Джереми...

Он уже собирался выйти из шахты, когда его затуманенный взор упал на приближающегося молодого человека. Такой же высокий, как и Джереми, но на три года моложе, длинноносый, с вечным прищуром и худыми ногами, смуглый и с темными волосами. Выбившая из-под шляпы прядь волос падала на лоб. Плащ и лицо, промокшие под недавним дождем, блестели.

— Черт побери, да это же кузен Росс! Какая мерзкая погода! Отсиживался в шахте? Повезло же тебе! А мне, как видишь, не очень. Эти тучи просто вычерпали всю воду из моря и вылили ее как дети из ведерка!

Он улыбнулся непринужденной, сверкающей, очаровательной улыбкой. Так некстати в ту минуту, когда Росс вспоминал о Джереми.

— Я думал, ты вернулся в Оксфорд.

— В Кембридж. Нет, мы уезжаем на выходных. Ужасное будет путешествие, но Селина отказывается добираться морем. Значительный недостаток жизни в Корнуолле — его чудовищная отдаленность от всего остального мира. — Валентин спешился, глядя в худое и мрачное лицо Росса. — Мы написали вам, конечно, как только узнали.

— Разумеется, — повторил Росс. — Благодарю. Уверен, Демельза ответила.

— Скорее Клоуэнс. Это ужасная потеря для всех нас.

— Благодарю.

Теперь, когда Валентин спешился, Росс заметил его слегка искривленную ногу.

— Возвращаешься обратно?

— Да. Должен предупредить, Демельза не дома. Она осталась у Клоуэнс на несколько дней.

— Я пришел как раз спросить о Клоуэнс. Ну, может, не о Клоуэнс, а о Стивене. Слышал, произошел несчастный случай.

— Худые вести не лежат на месте.

Пока они шли по склону холма, Росс рассказал молодому человеку все, что знал.

— Удача переменчива! — заметил Валентин. — Я знаю Стивена уже несколько лет, и он кажется мне крайне энергичным и живым. Вряд ли он обрадуется долгой вынужденной неподвижности.

— Доктор Энис поедет туда завтра, и возможно, мы узнаем больше.

Мрачные тучи, плывущие с северо-востока, разделились, как армия перед препятствием. Небо над Нампарой, пронизанное лучами солнца, засияло цветом морской волны. Валентин снял шляпу и хлопнул ей по плащу, стряхивая капли. Он спросил, как идут дела на Уил-Лежер и Уил-Грейс и рассказал о новом предприятии, Уил-Элизабет, которому к следующему году понадобится насос.

— Я собирался посоветоваться с Джереми, но увы...

— Когда ты должен получить степень?

— Следующей весной. После этого мы надеемся надолго обосноваться в Плейс-хаусе. Могу я задать тебе пару вопросов?

Его тон изменился.

— Вопросы? Конечно. Если я сумею на них ответить. Ты зайдешь?

— Давай прогуляемся до пляжа. Возможно, свежий воздух лучше подойдет для конфиденциального разговора.

Они обошли сад Демельзы и направились к пляжу Нампары по каменистой тропе, поросшей мальвами, чертополохом и высокой травой. Было время отлива, и гладкая светло-коричневая полоса песка простиралась до Темных утесов, не нарушаемая ни камнями, ни волнами, ни ручьями. Поблизости на песке виднелось множество следов, но уже через пару сотен метров они заканчивались. Вдалеке у кромки прилива бродил какой-то человек.

— Это Пол Дэниел, — сказал Росс.

— Что?

— Пол Дэниел. Он делит эту часть пляжа с тремя другими, которые подбирают то, что принесло приливом. Когда Пол что-нибудь находит, он не подбирает добычу, а рисует двойной крест на песке. И тогда упаси Бог кого-нибудь это унести.

Валентин рассмеялся.

— Кузен Росс, мы оба с тобой корнуольцы до мозга костей, но мне кажется, ты понимаешь местных куда лучше, чем когда-либо научусь понимать я.

— Раньше я был к ним ближе. Конечно, до моего отъезда в двадцать лет я не удалялся отсюда дальше Плимута.

— А я часто отсутствовал.

Они прислонились к воротам.

— Что ты хотел узнать?

Несколько минут было слышно только легкое дыхание ветра.

— Ты только что упомянул Дуайта Эниса. Он принимал роды у моей матери, когда появилась на свет моя сестра.

— Да, вроде бы так.

— Он принимал и мои роды?

— Нет, он был в море, во флоте.

— Ты ведь знаешь, что я родился восьмимесячным?

— Слышал об этом.

— Преждевременно, во всех смыслах. Но ты говоришь, что слышал об этом. Неужели ты не знаешь об этом наверняка, ведь вы жили совсем рядом?

— Я никогда не состоял в тесной дружбе с семейством Уорлегганов. В то время наши отношения были из рук вон плохими.

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему именно тогда они испортились?

— Это что, допрос?

— Если тебе так угодно.

Валентин барабанил по воротам длинными пальцами. Вот уже двадцать лет Росс то совершенно забывал про этого молодого человека, то он снова, болезненно и остро, проникал в его мысли. Хотя за все это время они ни разу не беседовали наедине, по душам. Они общались поверхностно, и особенно неловко, что сын Элизабет так вцепился в него сразу после смерти Джереми. Россу никогда не нравился этот молодой человек со злобным юмором, озорными шутками, огромным обаянием и безусловной уверенностью, что на него поведется любая женщина. Крайне мерзко он повел себя на приеме у Джеффри Чарльза, привезя с собой непрошеного гостя, Конана Уитворта, и тем самым огорчив Морвенну, а затем полупьяно улыбался и усмехался, когда между Россом и Джорджем чуть не завязалась драка. Что до слухов, поговаривали, будто он женился на Селине Поуп ради денег и уже отрыто ей изменяет.

— На что ты смотришь? — спросил Валентин.

— На тебя, раз уж спросил, Валентин. Когда ты родился, естественная вражда между мной и твоим отцом достигла пика, потому как я не хотел, чтобы твоя мать за него выходила. Он не мог этого не знать.

— Ты любил мою мать, верно?

— Какое-то время.

— А в то время?

— Я глубоко ее уважал.

Росс смотрел на стадо коров, ковыляющих по скалам Уил-Лежер вереницей, словно судьи, входящие в зал для слушаний.

— А ты знал — подозреваю, знал, что я стал постоянной причиной ссор между родителями?

— Я узнал об этом позже.

— Тогда ты знаешь, по какой причине. — Росс не ответил, и Валентин продолжил: — Он подозревал, что я не его сын.

— Правда?

— Да, правда. Эта туча бродила надо мной все детство, хотя я, разумеется, не догадывался, в чем дело. После смерти матери она рассеялась. Родившаяся семимесячной Урсула развеяла его подозрения. И тогда он, в своем сухом и мелочном стиле, попытался стать образцовым отцом. Но ущерб, как по мне, уже был нанесен. Я боялся его и ненавидел. С тех пор он мало что мог сделать, чтобы поменяться в моих глазах. Мне... Мне всегда казалось, что он в какой-то мере ответственен за смерть матери.

— Я так не думаю. Твой... Джордж был очень привязан к твоей матери, пусть и, говоря твоими словами, в своем мелочном стиле, но, как мне кажется, искренне. Не забывай, что он снова женился только через двенадцать лет.

Пол Дэниел исчез из поля зрения. Росс вдруг ощутил бессильную злобу к тому клубку любви, ненависти и ревности, который омрачил рождение Валентина и разрушил его детство. И кто виноват? Он, наравне со всеми. С Элизабет. С Джорджем. Единственным невиновным, конечно, был Валентин. Годами Росс с некоторого расстояния наблюдал за взрослением мальчика. И все, что он видел и слышал, казалось неутешительным.

Но Росс слишком редко смотрел в глаза правде: он тоже несет ответственность за сложившуюся ситуацию — прямую или психологическую.

Нежданная встреча его взбудоражила. Теперь ему казалось, что главный поворот всей его судьбы, ступица, от которой протянулись спицы дальнейшей жизни, заключался в тех нескольких минутах гнева, похоти и захлестывающего разочарования, из-за которых родился Валентин.

Он легко коснулся руки Валентина. Непривычный для него жест.

— Почему ты решил сегодня повидаться со мной?

— Чувствовал, что должен увидеть тебя перед отъездом и попытаться прояснить кое-что в собственных мыслях.

— Вряд ли я сумею помочь.

— Точно так же ответил мне Дуайт Энис несколько дней назад.

— По этому поводу?

— Имеющему к нему отношение. Как ты считаешь, моя мать изменяла Джорджу Уорлеггану после свадьбы?

— Господи Боже, нет! Ты оскорбляешь ее память.

— Я просто предполагаю. Это бы объяснило внезапные перемены его настроения.

— Уверен, дело не в этом.

— И ты настолько же уверен, что у моей матери никого не было в промежутке между смертью ее первого мужа и вторым браком?

Росс предвидел этот вопрос.

— Твоя мать — честная и благородная женщина. В то время я редко с ней виделся, но думаю, это крайне маловероятно.

Валентин сухо кашлянул.

— Что ж, тогда позволь задать последний вопрос. Именно ради него я и пришел, хотя задать его непросто. Возможно ли, что ты — мой отец?

Росс обнаружил, что слишком крепко вцепился в ворота. Он ослабил хватку, взглянул на свои пальцы и разогнул их. Он понимал, как многое зависит от его ответа. И как важно сейчас солгать без малейшего колебания. И все же насколько невозможной оказалась эта ложь, несмотря на все последствия.

— Я не собираюсь отвечать на этот вопрос, Валентин.

— Не можешь или не хочешь?

— И то и другое.

С Уил-Лежер поднимался черный дым и сливался с тучей, пробивался сквозь нее и плыл дальше.

— Значит, такая вероятность существует?

— Черт побери! — Росс остановился, сглотнул стоящий в горле комок, стараясь сдержать порыв злости. Он понимал, что злится не только на собеседника, но и на себя. На несколько мгновений повисло молчание. — Черт тебя побери!.. Да, такая вероятность есть.

Валентин собрался ответить, но Росс яростно его перебил:

— Но лишь вероятность. Никто не знает наверняка. Думаю, даже твоя мать не знала наверняка. На этот вопрос я не могу ответить, потому что не знаю ответа. Тебя устроит такое объяснение?

— Да, благодарю. Думаю, устроит, — задумчиво ответил Валентин.

И тогда Россу показалось, будто все изменилось, будто несколько слов, унесенных ветром и услышанных лишь одним человеком, перевернули мир, и он уже никогда не будет прежним.

— Но позволь мне тебя предостеречь. Позволь предостеречь тебя, Валентин. Если ты когда-либо заговоришь об этом наедине или при свидетелях, претендуя на что-то или отрицая что-то, опираясь на мои слова, твоей смерти будут желать сразу двое. Джордж Уорлегган и я. И клянусь, один из нас до тебя доберется.

Валентин прислонился спиной к воротам в своей привычной циничной манере, словно ничто не может его взволновать. Но лицо его пылало. Он прикоснулся к руке Росса, повторив его движение.

— Я понял, кузен Росс, — сказал он.

Глава девятая

I

Когда на следующее утро Дуайт добрался до Пенрина, Клоуэнс открыла ему дверь и провела в крохотную гостиную, где, сунув руки в карманы, стоял крепко сбитый белобрысый паренек.

— Это Джейсон Каррингтон, племянник Стивена. Он только что пришел к нему.

Мужчины пожали друг другу руки. Клоуэнс выглядела неряшливо, глаза покраснели от недосыпа.

После неловкой паузы Джейсон произнес:

— Что ж, мэм. Я лучше пойду. Вернусь завтра, обязательно.

— Я заметил их сходство, — сказал Дуайт, когда Джейсон ушел.

— Да... И он очень любит Стивена.

— Расскажи, как всё случилось.

— Его сбросила лошадь в лесу около Кардью. С ним была леди Харриет. По словам грума, они встретились минут за пятнадцать до этого и галопом поскакали к Кардью. Но лошадь Стивена не смогла перепрыгнуть через изгородь и упала. Харриет поспешила за помощью, Стивена положили на телегу и привезли домой. Хотя это гораздо дальше, чем до Кардью, решили, что будет лучше привезти его сюда.

Дуайту показалось, что он услышал в ее голосе нотки горечи.

— А что сейчас? Он в сознании?

— Да. С четверга. Но иногда сознание путается.

— Он может шевелить ногами?

— Левой, но не правой. Доктор Мейзер надел на него так называемый спинальный корсет и пускает кровь. Сейчас с ним мама.

— А доктор Мейзер знает о моем приезде?

— Мы сказали ему утром. Разумеется, он знает ваше имя. Он сказал, что постарается вернуться к одиннадцати, чтобы вы осмотрели Стивена вместе.

Дуайт вытащил часы. Была четверть одиннадцатого.

— Доктор Мейзер живет поблизости? Я мог бы к нему зайти.

— Во Флашинге. Мили три-четыре.

Послышались шаги, и вошла Демельза. Она была в белом муслиновом платье с черным поясом, и Дуайту показалось, что она выглядит бодрее, несмотря ни на что.

Они расцеловались.

— Он хочет пить, — сказала Демельза, — я пришла за лимонадом. — Как хорошо, что ты пришел, Дуайт. Кэролайн с тобой не приехала?

— Нет. Она решила, что будет слишком много народа.

Они поговорили еще несколько минут, и Демельза сказала:

— Доктор Мейзер всё прекрасно понимает. Вряд ли он оскорбится, если ты начнешь без него.

На маленькой кровати Стивен выглядел огромным, куда крупнее, чем когда Дуайт лечил его от плевропневмонии. Его лицо заплыло и покраснело. Демельза поставила лимонад на столик у кровати.

— Подожду внизу, — сказала она.

Стивен был весь в бинтах и шинах и охнул, когда его перевернули набок. Дуайт пощупал пальцами его спину, слегка надавив, чтобы понять, где болит. Правая нога раздулась и не шевелилась, кожа на ней почернела от синяков и ссадин. Левую Стивен мог согнуть в колене.

Его снова перевернули на спину, и Клоуэнс приподняла его, подставив пару подушек.

Дуайт достал стеклянную трубку с небольшой грушей на конце, для прочности прикрепленную к тонкой палочке, и сунул ее Стивену под мышку. Медицинский термометр изобрели почти два десятилетия назад, но он до сих пор не нашел широкого применения. Достав градусник, Дуайт увидел, что ртуть поднялась очень высоко.

— Скоро пойду на поправку, — сказал Стивен. — Встану на ноги. Еще пару деньков отдохнуть, всего-навсего. Дай лимонада, Клоуэнс.

Он сумел удержать стакан, хотя руки у него дрожали. Дуайт приподнял его веки.

— Ты поправишься, — сказал он, — но это долгий процесс. Нужно запастись терпением. Доктор Мейзер назначил верное лечение. — Потом он обратился к Клоуэнс: — Думаю, ссадины на левой ноге можно полечить камфорной мазью на гвоздичном масле. Но не покрывай фланелью, пусть к ноге проникает воздух. И я выпишу рецепт на перуанскую кору. А потом повидаюсь с доктором Мейзером.

— Вчера вечером из «Королевского штандарта» прислали пожелания скорейшего выздоровления, — сказал Стивен. И еще Кристофер Сейверленд из королевской почтовой службы. И другие заходили. Прямо светопреставление.

Были и тревожные признаки, и Дуайт задумался, стоит ли указать на них доктору Мейзеру или промолчать.

— Есть кое-какие повреждения позвоночника, — сказал он, когда они спускались по лестнице, — но восстановление активности левой ноги — хороший признак. Нужно наблюдать за отёчностью правой. Думаю, кровопускание тут поможет, но только из основания позвоночника, а не из ноги.

— И долго он будет прикован к постели? — спросила Клоуэнс.

— Точно сказать невозможно, дорогая. Три месяца, если повезет.

— Три месяца!

— Может, и меньше. Он весьма решительный человек. Но сначала...

— Сначала? — спросила Демельза, изучив лица старого друга.

— Он ест? Ему нужно соблюдать противовоспалительную диету. Лимонад — идеальное питье.

— Но сначала? — повторила Демельза.

— Есть признаки внутреннего кровотечения. Возможно, оно уже прекратилось.

— А если нет?

— Давайте будем надеяться, что да. Когда ты возвращаешься домой?

— Я? — спросила Демельза. — Точно не знаю. Но в понедельник я точно должна уехать.

— Думаю, маме в любом случае вскоре придется вернуться домой, — сказала Клоуэнс. — У нее и своих проблем хватает. В Нампару приезжает вдова Джереми.

— А ты сама с ним справишься?

— В понедельник приедет Джейсон и пробудет здесь, сколько мне нужно. Он поможет мне с тяжелой работой.

— После встречи с доктором Мейзером, — сказал Дуайт, — я, вероятно, вернусь и немного перекушу с вами перед отъездом, хорошо?

II

— Определенно перелом позвоночника, — сказал Аристид Мейзер. — При первичном осмотре был полный паралич. Вчера я сделал надрез в правом бедре и пустил немного крови.

— Да, я видел.

— Похоже, по этой причине отечность уменьшилась. Я также приподнял его крестец. Это вы тоже видели.

— Это причинило ему сильную боль?

— Он поворчал, да. Но думаю, он не из тех, кто сильно чувствителен к боли.

— Самое большое беспокойство вызывает правое бедро, — сказал Дуайт.

— Внутреннее кровотечение?

— Да.

— Мне кажется, это бедренная артерия.

— Мне тоже. Но если бы артерия разорвалась, он бы уже скончался.

— Что ж, тут мы мало что можем сделать. Шину не поставишь.

Мейзеру было около сорока. Невысокого роста, рыжий и энергичный, с уверенностью, которой всегда не хватало Дуайту.

— Я бы осмотрел его еще через пару дней, если вы не возражаете, — сказал Дуайт.

— Отлично. Прошу, приходите, когда пожелаете.

— Как я полагаю, леди Полдарк уедет домой в понедельник. Не могли бы вы послать с ней письмо, чтобы держать меня в курсе?

— Непременно. Если к тому времени он еще будет жив.

Дуайт поднял брови.

— Что ж, с каждым днем надежды всё больше, — сухо произнес он.

В дверях Мейзер сказал:

— Я читал вашу статью о злокачественных и доброкачественных опухолях и туберкулезе легких в «Эдинбургском журнале медицины и хирургии». Для меня честь встретиться с автором.

— Вот как, — сказал Дуайт, словно извиняясь. — Это было в прошлом году. Недавно я получил двух новых пациентов, и эти случаи слегка изменили мою точку зрения. Но благодарю вас.

— Будьте покойны, я приложу все силы, чтобы поставить вашего юного друга на ноги. Я всегда считал, что полезнее готовиться в худшему.

— Я и сам следую этому принципу, — согласился Дуайт. — И потому не собираюсь спорить по этому поводу. Буду ждать вашего письма, доктор Мейзер.

III

К дому Дуайт подъехал после шести, его уже три часа дожидался Певун.

У Клоуэнс Дуайт плотно пообедал и потому, ответив Кэролайн на вопросы о Стивене, повременил с ужином, пока не поговорит с посетителем.

— Не должон я вас беспокоить, хирурх, но она же согласилась, хирурх, она обещала!

Он явно плакал, но уже давно. С тех пор его глаза, в которых лишь изредка светился разум, уже высохли, но еще было заметно, что он плакал. Кадык дергался, как будто Певун пытался его проглотить.

— Мне жаль, Певун. Но я ничем не могу помочь.

— Я знаю. Никто тута не поможет. Но мне-то что делать, хирурх? Ни с того, ни с сего, с бухты-барахты. Я ж так хлопотал по дому. И она туда приходила. Но я-то не изменился. Ни чуточки. Больше не хожу на цыпочках, ничего такого. А она просто нарушила слово, вон оно как!

— Ты ведь наверняка знаешь, — сказал Дуайт, — что Кэти считала, будто носит ребенка, и собиралась выйти за тебя ради него. А когда выяснилось, что она ошиблась, главная причина для свадьбы исчезла.

— Чего?

— Она девственница, Певун, если ты понимаешь, что это значит. Никогда не имела настоящих отношений с мужчиной. Обнаружилось, что она девственница. И может начать жизнь сначала. У нее полная свобода выбора, и она предпочла никого не выбирать, остаться просто Кэти Картер, горничной в Плейс-хаусе.

— Чего?

Дуайт мрачновато улыбнулся.

— Полно, друг мой, не сдавайся так быстро. Но не думай, что я тебе не сочувствую. Она согласилась выйти за тебя замуж и...

— Она обещала!

— Да, обещала и нарушила обещание, а этого не следовало делать. Но она считает, что всё изменилось и это освобождает ее от обязательств. Она ведь тебе это объяснила?

— Сказала то да сё. То да сё.

— А разве она не сказала, что сожалеет?

— А как же. Сказала, что сожалеет и притворилась, будто мы останемся друзьями. Но это совсем не то же самое.

— Я знаю. И понимаю твое разочарование. А раз я устроил эту помолвку, то несу определенную ответственность. Я очень огорчен и разочарован, что так случилось. Это мне урок, что нельзя вмешиваться в чужую жизнь.

— Чего?

— Но ты, Певун, не должен из-за этого отступать. Ты пришел ко мне за советом и помощью задолго до отношений с Кэти, по крайней мере задолго до того, как они стали серьезными. И я помог тебе и дал совет, разве не так?

Певун почесал затылок.

— Ага.

— Не стоит использовать это как предлог, чтобы вернуться к старому. Ты не должен позволять разочарованию править твоей жизнью и становиться прежним. Ты выше этого. Ты совершенно нормален почти во всех смыслах. И должен таким оставаться, даже если придется уйти из Плейс-хауса и никогда не видеться с Кэти. Ты должен быть сам себе хозяином. Понимаешь?

— Ага.

— А теперь ступай домой и скажи себе, что ты воспользуешься этой ситуацией к лучшему. Обещаешь?

Певун смахнул огромной ручищей прядь волос с глаз.

— Не могу обещать, что уйду из Плейс-хауса.

— Я об этом и не прошу. Только предполагаю, что это может понадобиться. Обещай, что постараешься остаться полноценным человеком.

Певун моргнул.

— Я полноценный, хирурх. Не особо-то мне это помогло.

IV

В понедельник Демельза ехала домой в расстроенных чувствах. В глубине ее души еще зияла черная дыра после смерти Джереми, как гангрена сжирая все признаки возвращения прежнего жизнелюбия. Ее также беспокоил Стивен — ему не становилось хуже, но и на поправку он не шел, и она порывалась открыть письмо доктора Мейзера, которое везла доктору Энису, и узнать, что он думает на самом деле.

Но не считая этих тревог, ее беспокоила и менее важная проблема, и Демельза знала, что Росс будет ее за это презирать. К ним приезжает невестка.

Причем вместе с сестрой, которую Демельза едва знает.

Те две недели в Брюсселе, когда Кьюби и Джереми устроили ей такой великолепный прием, были чудесными, и она была бы совершенно счастлива, если бы не тревога за Росса. А когда в последние полгода она не тревожилась? Впервые увидев Кьюби, всего-то в прошлом году, Демельза сразу почувствовала к ней симпатию. В Брюсселе симпатия увеличилась, и Демельза с нетерпением ждала новой встречи. После потери Джереми она согласилась с предложением Росса, что Кьюби поживет в Нампаре хотя бы до рождения ребенка.

Но сейчас, когда дошло до дела, в Демельзе зашевелились старые страхи по поводу своего скромного происхождения.

Кьюби никогда не бывала в Нампаре, а ведь дом, по правде говоря, это просто большая сельская усадьба с обычными для фермы строениями и лишь с одной более приличной комнатой — библиотекой. Поместье Нампара? Уж точно нет. Как ни назови, лучше это не станет.

Демельза никогда не была в Каэрхейсе, даже снаружи не видела, но Джереми часто упоминал о большом замке, пусть даже имитации, которую хозяева не могли достроить. Дом стоял в превосходном парке, с лакеями и конюхами — в общем, всем великолепием аристократической жизни. Демельза знала такие дома. Очень хорошо знала. Техиди, Треготнан, Трелиссик. Она любила их и получала удовольствие от общества живущих в них людей. Бовуд, куда она возила Клоуэнс, был самым великолепным из таких поместий. И всего несколько недель назад она останавливалась в Лансдаун-хаусе. Демельза вращалась среди сливок общества. И теперь она леди Полдарк.

Так о чем же волноваться? Что ж, Кьюби никогда не видела Нампару. Это очень приземленное место, с таким же практичным хозяином и вышедшей из шахт хозяйкой. В прошлом году Кьюби приезжала на прием в Тренвит. Это вполне приличный дом, принадлежащий Джеффри Чарльзу. Возможно, Кьюби ждет, что Нампара окажется подобием Тренвита. А если так, то для нее это окажется чудовищным разочарованием. Похоже, она примирилась со своей семьей. Возможно, через пару недель она с радостью вернется в Каэрхейс и останется там. Пусть даже ее свекровь — леди Полдарк.

А еще приезжает ее сестра. Демельза познакомилась с ней на приеме в Тренвите, вместе с довольно-таки надменным братом, у которого Кьюби недавно останавливалась в Лондоне. Демельза вспомнила, что Джереми вроде бы хорошо отзывался о сестре, хотя непонятно, о той ли сестре.

С Джереми все это не имело бы значения. Он сумел бы разрядить обстановку, заполнить неловкие паузы, украсить своим присутствием дом в глазах Кьюби. А сейчас остался только Росс, который в своем нынешнем настроении менее чем когда-либо склонен вести себя любезно.

Поэтому рано утром в понедельник Демельза выехала из Пенрина в сопровождении того же юного моряка, что принес ей последнее письмо, и была дома к одиннадцати. В ответе Кьюби она пригласила их на обед к трем, а сейчас жалела об этом. Оставалось мало времени для подготовки. Для начала, две спальни, а затем обед, пусть и без претензий, но должен быть элегантным, с умело подобранными блюдами.

Все это уже решалось, поскольку она дала указания еще до отъезда, но многое предстояло сделать. Гостиная не убрана, столовая выглядит мрачно, нужно везде навести порядок, и во всем доме не хватало цветов. Хуже всего, дул сильный юго-восточный ветер, с ним справиться всегда было сложней всего, от него гремели окна и хлопали двери. Самые высокие песчаные дюны за Уил-Лежер дымились, подобно вулканам.

Демельза суетилась по дому, несмотря на боль в сердце, прибралась даже в комнате Джереми; если Кьюби захочет ее увидеть, то только во всей красе. Для Клеменс Демельза выделила комнату Клоуэнс, а Кьюби — лучшую из двух спален, построенных над библиотекой в 1796 году, когда дом переделывали. Там, если конечно Кьюби решит остаться, она могла бы родить ребенка. Этой комнатой мало пользовались, к тому же она была самой элегантной: только пять лет назад сюда купили новую мебель из палисандра, на кровати лежало розовое атласное стеганое покрывало, а на окнах висели шторы в тон покрывалу, пол украшал турецкий бордовый ковер.

Демельза набрала в саду цветы; но их оказалось совсем мало, и выглядели они пожухлыми. Корнуольские сады хороши весной: в легкой теплой почве прекрасно растут луковичные, розы, ракитник, люпины, желтофиоли и цветущие кустарники, такие как сирень. А летом и осенью цветам не хватает гумуса. Еще и розовая мальва в этом году не уродилась. Георгины вошли в моду и, возможно, хорошо бы росли в песчаной почве, но Демельза никогда их не сажала из-за воспоминаний о Монке Эддерли.

Демельза сорвала охапку первых попавшихся на глаза цветов, сунула их в кувшин в гостиной и поспешила наружу посмотреть, не найдет ли что-то еще, когда через ворота со стороны моря в сад вошел Росс.

— Так рано вернулась? — сказал он, целуя ее. — Я не ждал тебя раньше двенадцати.

Демельза вкратце рассказала ему последние новости про Стивена.

— Я привезла записку Дуайту от доктора Мейзера, но у меня не было времени вручить ее по пути домой, а моряку не хотелось доверять доставку. Ее мог бы передать Мэтью-Марк.

— Я сам могу передать.

— Нет, Росс, если тебе не трудно, мне бы хотелось, чтобы ты был здесь, когда приедет Кьюби.

Он взял ее за руку.

— Неужели снова вернулись старые тревоги?

— Возможно, это мелочи. Но у меня никогда не было невестки, а из-за того, что произошло, станет только сложней. — Демельза недовольно окинула взглядом сад. — Будь у меня время, я бы лучше собрала диких цветов на скалах. Там растет много вереска и васильков, и чудесный свежий ракитник в дальнем конце Длинного поля.

— Что ж, это займет не более получаса. Я буду удерживать оборону крепости, пока тебя нет.

Демельза покачала головой. Вспыхнули яркие и болезненные воспоминания: как она вошла в дом с букетом колокольчиков, еще до того, как вышла замуж за Росса и была лишь прислугой, и обнаружила Элизабет.

— Почему ты дрожишь? — спросил Росс.

— Разве? Так, ерунда... Похоже, Стивен серьезно болен. Как бы мне хотелось узнать, что доктор Мейзер написал Дуайту.

— Я спрошу его сегодня. Он мне расскажет. Но думаю, медицина здесь мало чем поможет. Все зависит от пациента и от серьезности ранения.

— Боже ты мой! — воскликнула Демельза.

— Что случилось?

— Думаю, они здесь.

V

— Не похоже, что жар спал, — сказал Джейсон.

— Да. Надеюсь, доктор Энис скоро придет.

— Мне не кажется, что он лучше доктора Мейзера.

— Просто я давно его знаю и доверяю его суждениям. И я надеялась...

Они пообедали жареным палтусом, которого купил Джейсон, а также картофелем и гороховым пудингом. Клоуэнс готовила, будто в тумане, и ела совсем без аппетита. Был вечер вторника, но еще светло, поскольку солнце, уже почти завалившееся за край земли, отражалось в раскаленной воде залива. Доктор Мейзер навестил их сегодня после полудня, дал пациенту лекарства, после которых тот сразу уснул, и оставил еще одну микстуру на вечер. Клоуэнс и Джейсон по очереди сидели со Стивеном и установили в спальне еще одну временную кровать, чтобы ночевать там посменно. Стивен начал чувствовать боль, но был слишком слаб, чтобы доставлять беспокойство. Тем не менее, слабость не помешала ему потратить пол-утра на обсуждение с Джейсоном планов насчет нового судна, которое он купит или построит. Это будет небольшой бриг или двадцатипятифутовый люггер, им будет командовать Джейсон, пока не наберется достаточно опыта, чтобы заслужить нечто большее.

Ничто не помешало Стивену и принять трех посетителей: Эндрю Блейми, Сида Банта и Тимоти Ходжа. Первый визит был просто дружеским, поздороваться и попрощаться. С утренним приливом Эндрю уходил в Нью-Йорк, он просто зашел пожелать выздоровления. Последние два были деловыми, ведь торговля не может ждать, даже если хозяин временно не у дел.

Клоуэнс прежде почти не доводилось разговаривать с Тимом Ходжем. Невысокий крепыш, он имел настолько черные глаза, такую темную кожу и зубы, что требовалось время привыкнуть к его необычной внешности, и только потом становились очевидны его деловые таланты. Если болезнь Стивена затянется надолго, именно Тиму можно будет поручить дела. Если бы все мысли Клоуэнс не были заняты Стивеном, она бы, наверное, удивилась, как такой способный человек в свои сорок с небольшим лет оказался обычным матросом на каперском корабле.

— Отец — человек известный. Люди останавливают меня на улице и спрашивают о нем, похоже, и впрямь беспокоятся, — сказал Джейсон.

— Он умеет находить подход к людям, — ответила Клоуэнс. — И со всеми хорошо ладит.

Она смотрела на Джейсона через стол — он ел с аппетитом, достойным изголодавшегося моряка. После несчастного случая со Стивеном она видела его сына гораздо чаще. Казалось естественным, что он помогает ей в такое время. Клоуэнс замечала в нём некоторые черты отца, одновременно и милые, и отталкивающие, особенно в части склонности фантазировать о собственных перспективах и перестраивать мир в мечтах по своему разумению. Джейсону никогда не стать таким привлекательным, как её муж — ни физически, ни внутренне. Однако она видела в нём и неплохие манеры, и оптимизм, и стойкость, так напоминавшие того, кто лежал наверху.

Размышляя об этом, Клоуэнс попросила:

— Расскажи о своей матери.

Джейсон моргнул и улыбнулся.

— Что вы хотите знать, мэм?

— Как думаешь, ты похож на нее?

— Нет, она была смуглая и худая, очень худая в последние годы. И кости тонкие, как у перепёлки. Я пошёл в отца.

— Твой отец значительно крупнее тебя. Какими талантами она обладала?

— Талантами?

— Ну, к примеру, может, она хорошо готовила? Из меня повариха так себе.

— Вы вполне хорошо готовите, мэм. Уверен, отцу нравится, как вы его кормите. А мать? Да, она о нас хорошо заботилась. Уж не знаю, нравилось ли отцу. Потому как его с нами не было.

— Да, он же ушёл.

Джейсон отхлебнул эля.

— Она хорошо шила.

— Вязала и ткала?

— Особенно вязала. Она продавала своё рукоделие, и это помогало меня растить. Вот этот жилет, например.

Клоуэнс улыбнулась.

— Хороший жилет, ты был в нём, когда к нам пришёл. И швы очень ровные.

— Это она для меня сделала. Она для меня много вязала — носки, перчатки. А этот жилет — последний, связала больше двух лет назад.

Клоуэнс положила в рот кусочек хлеба. Домашний и свежий, но чего-то в нём не хватало. Возможно, соли. Она отрезала от буханки ещё ломоть.

— Два года назад?

Последовало молчание.

— Слышите? Он вроде стучит, — сказал Джейсон. — Мне кажется, я слышал...

— Нет, не думаю... Ты сказал, мать связала его тебе два года назад?

— Нет, это так, с языка сорвалось. Это уже куда больше двух лет назад было.

Джейсон покраснел.

— И насколько больше? — спросила Клоуэнс.

— Я, пожалуй, схожу посмотрю, не проснулся ли он. — Джейсон встал, оттолкнув стул. — А то еще решит, что остался один.

Он ушёл, а Клоуэнс порезала кусок хлеба на мелкие кубики. Но они так и остались безвкусными, как зола.

Спустя некоторое время Джейсон вернулся.

— Нет, он всё ещё крепко спит, но я зажёг там свечу. Когда он проснётся, то будет рад видеть свет.

— Джейсон, — сказала Клоуэнс. — Когда умерла твоя мать?

— Что? — заморгал он. Глаза были меньше, чем у Стивена, с песочного цвета ресницами.

— Ее уже нет в живых?

— Кто? Моя мать? Господи, да, она умерла... и уже давно.

— Когда?

Он почесал голову, смущённо отхлебнул пива.

— Я точно не помню.

— Не помнишь, когда умерла твоя мать? Ох, Джейсон, ни за что в это не поверю! Отец велел тебе меня обмануть?

— Нет-нет! Просто сказал не болтать о ней, сказал, вы вроде как расстроитесь.

Не вставая, Клоуэнс начала прибирать на столе, собирать тарелки и ложки. Машинально, не сознавая, что делает.

— Да, это огорчает. Я немного расстроилась, услышав, что твоя мать умерла так недавно. Но теперь, раз я расстроена, то, пожалуй, предпочла бы узнать всю правду.

— Вот же как глупо вышло! — ответил Джейсон. — Просто чертовски глупо было такое ляпнуть! И отец ужасно рассердится, подумает, что я вроде как сплетничаю у него за спиной.

— Ты не сплетничаешь. И я ничего не скажу твоему отцу. Она умерла в прошлом декабре?

— Господи, нет! Гораздо раньше.

— Я подумала, что, когда умерла твоя мать, ты пришёл сказать об этом отцу. Потому и появился у нас в прошлом январе, так?

— Нет-нет, она умерла зимой.

— В прошлую зиму?

— Нет.

— В предыдущую? Ты можешь мне рассказать, я всё равно узнаю.

Она понятия не имела, как, но это неважно.

— Да, позапрошлой зимой, — сказал Джейсон. — Помню, что лежал снег. В январе было дело.

— В январе 1814-го?

— Да...

— Два года назад твой отец на какое-то время возвращался в Бристоль. Пять лет назад он впервые прибыл сюда из Бристоля. Он жил вместе с твоей матерью или навещал её там?

— Боже мой, нет! Мы его даже не видели. Я не встречался с ним лет с двенадцати, пока не приехал сюда в том январе, и это чистая правда! Мы жили не в Бристоле, а за десять миль от него. Мы никогда не слышали о нём, пока я не услышал о нём под Рождество, в последний год. Один корнуольский моряк по имени Трегеллас рассказал, что знает моего отца, что он недавно женился, живёт в Пенрине, имеет целый флот. Тогда-то я и задумал пойти к нему, ну и пришёл, как вы знаете.

Клоуэнс встала, чтобы унести в буфетную собранные тарелки.

Вернувшись, она спросила:

— А отец знал о смерти твоей матери?

Казалось, Джейсон испуган этим вопросом.

— О да, конечно! Как же он мог не знать. Он знал. До того, как женился на вас.

Глава десятая

I

Приезд гостей отметили впятером за столом: Кьюби, Клеменс, Росс, Демельза и Изабелла-Роуз. Генри, который обычно ел вместе со всеми, обедал с миссис Кемп на кухне.

Несмотря на бледность, Кьюби выглядела здоровой. Признаки беременности выделялись сильнее, чем у высокой дамы южного побережья примерно с таким же сроком; и подобно Харриет, беременность совершенно не портила ее внешность. И Кьюби не показывала тяжесть утраты. Возможно, все дело в том, что она впервые навестила семью покойного мужа в его родном доме и поэтому вела себя куда оживленней и разговорчивей тихой, простой и деликатной сестры. Из зеленой амазонки она переоделась в обычное кисейное голубое платье с голубой и белой тесьмой и бархатные туфли. Никакого траура, за исключением крохотного букетика черных искусственных цветов, приколотых к груди. Ее прическа изменилась, заметила Демельза, отросшие волосы были уложены в косы. Хмурое лицо озарялось, когда на лице появлялась красивая и белозубая улыбка.

Подавали суп с зайчатиной, молодого гуся, соленого лосося, сырный пирог, миндальные сливки, сидр и пиво. Не слишком изысканно, по мнению Демельзы, но Росс посчитал это вполне достойным.

Кьюби рассказывала об увиденном по дороге — ячмень и пшеницу пожали, а вот овес в основном еще стоит. Земля слишком сырая, объяснил Росс, скоро подует ветер и высушит. То есть, на защищенном южном побережье урожай собирают на пару недель раньше? Кьюби сообщила также о великолепной дороге, проложенной между Труро и Шортлейнсендом, и поклялась, что лучше ее нет в Корнуолле. Росс согласился, мол, да-да, все это благодаря двум людям из Эршира, Макартуру и Макадаму. Клеменс спросила насчет шахты рядом с Труро, мимо которой они проезжали, и Росс ответил, что это, наверное, Гварнек, ее вновь запустили в прошлом году; говорят, дела там идут прекрасно. Потом Кьюби спросила, не их ли шахта стоит в долине. Да, ответил Росс, предприятие находится слишком близко, чтобы думать об утонченности... Кьюби же, напротив, заявила, что в Каэрхейсе только бы приветствовали какое-нибудь предприятие поблизости, если бы оно приносило доход.

— По правде говоря, — уточнил Росс, — шахта, мимо которой вы с сестрой проезжали, принесла нам небольшое состояние, а теперь мы вкладываем в нее средства, чтобы не закрывать. Одно время мы нанимали более ста сорока человек, а теперь их число сократилось до тридцати. Только Уил-Лежер — там, на утесе, приносит доход.

— Но вы не закрываете другую, эту...

— Уил-Грейс работает просто так. Отчасти из сентиментальных побуждений, да и не хочется лишать людей работы. Когда я находился в заключении, то решил закрыть шахту. Но вернувшись домой, памятуя о последних событиях, не стал. Джереми бы этого не хотелось.

Имя все-таки прозвучало вслух. Все замолчали. Только ножи и вилки стучали по тарелкам.

— Леди Полдарк, — прервала молчание Кьюби, — вы слышали, что леди Фицрой Сомерсет разрешилась от бремени в Брюсселе? В мае. Родилась девочка, вот только не знаю, как ее назвали.

— Нет, — ответила Демельза. — Покинув Брюссель, я больше ее не видела.

— Мне говорили, — сообщил Росс, — что Фицрой остается в армии, ему пророчили там блестящее будущее. Похоже, он полностью оправился от потери руки. Фалмуты говорят, он прекрасно себя чувствует.

— Это не так ужасно, как потерять ногу, — выпалила Изабелла-Роуз. — Хотя, наверное, хуже, чем потерять только стопу.

Неуместное высказывание вызвало недоумение, но девочка нисколько не растерялась.

— Кьюби, а знаешь, что вчера случилось? Коршун парил прямо над курятником, а Эна — одна из горничных — ринулась спасать цыпленка. Коршун опустился, впился когтями в ее чепец и улетел вместе с ним! Было так смешно! Мы животы надорвали от хохота.

Демельза подумала, что всегда можно рассчитывать на Беллу, чтобы перевести беседу в более жизнерадостное русло; но после смерти Джереми и увечья Кристофера Хавергала девочка хандрила, частенько за едой почти не разговаривала, так что было приятной неожиданностью, когда ее настроение вдруг улучшилось в такой подходящий момент.

Потом Белла спросила, поет ли Кьюби, мол, Джереми ей говорил, что поет (при этом совсем не смущалась произносить его имя), и что Клеменс подыгрывает ей на фортепиано; так что завтра им надо спеть дуэтом перед отъездом Клеменс; у них отличное фортепиано, не тот старый спинет, а новенькое фортепиано, которое папа купил два года назад, стоит в библиотеке; и само собой, особому гостю разрешат на нем поиграть.

Демельза кончила обедать, попробовала то и это и заметила, как губы Кьюби тронула улыбка, хотя ела она тоже без особой охоты. Ямочки на щеках то появлялись, то исчезали — наверняка это и покорило Джереми, да и неудивительно. Белла что-то говорила, а Кьюби смеялась. Тогда Демельза подумала: эта девочка здесь вместо Джереми, моего высокого и красивого обожаемого сына, она была за ним замужем лишь полгода, и уже смеется; возможно, через год или два она почти забудет о нем, хотя я никогда не смогу забыть, и скорее всего, снова выйдет замуж и будет иметь детей от другого мужчины, а недолгий брак с Джереми станет лишь  печальным эпизодом молодости.

Подумав о ней в таком ключе, Демельза почувствовала приступ злости, чуть не превратившийся в ненависть.

«Матерь божья! — в ужасе подумала она, вспотев от волнения, и тут же взяла себя в руки. Как я могу так думать и чувствовать? Эта девушка — любовь всей жизни Джереми, и если бы не проклятая война, он так и продолжал бы горячо ее любить. Кьюби — хорошая девушка и носит его ребенка. Как я могу так думать о ней? Она относится ко мне тепло и с любовью. Или я считаю, как Клоуэнс, что если бы она сразу вышла за Джереми, он не пошел бы в армию? Или мои чувства более грубые и примитивные, как у любой матери, считающей, что другая женщина украла ее сына? В любом случае, это неправильнобезнравственно, дурно и ошибочно. И пусть это естественные чувства, я не должна их испытывать и не позволю им одержать над собой верх! Я жена Росса и мать Джереми, а не какая-то ворчливая деревенщина с ограниченными и гадкими мыслями. Я сама себе хозяйка и независимо от Росса вправе сама выбирать и решать. От дурных мыслей, ревности и примитивных чувств надо отмахиваться, как от назойливых мух, не позволять им угнездиться, гнать прочь».

Демельза не слишком верила в рай, где, по мнению Сэма, Бог с нетерпением ее ждет, не очень доверяла также слабой религии мистера Оджерса; но если дух Джереми где-то существует, то как же ему будет стыдно за тайные мысли матери насчет Кьюби, пусть даже и мимолетные!

— Милая, — обратилась она к ней, — если Клеменс желает погостить несколько дней, мы будем только рады. Разумеется, играйте на фортепиано, когда захочется. Хотя у меня есть подозрение, что фортепиано расстроено, поскольку я не садилась за него после возвращения домой. Даже у Беллы не было настроения за него садиться. Чудесно вновь услышать дома музыку.

— Это так любезно с вашей стороны, — отозвалась Клеменс, — но мама ждет меня дома. Хотя я могу еще раз приехать...

— Тогда с пользой проведем сегодняшний день! — воскликнула Белла.

Они так и поступили. После обеда целый час играли и пели, а затем под предводительством Беллы пошли гулять на пляж. Хотя день был не самый благоприятный для прогулок, Кьюби привели в восторг просторы песка, моря и скал, и когда в гостиной она пила чай с шафрановыми булочками и миндальными пирожными, щеки ее разгорелись, что случалось редко. Росс объяснял проблему с наносными песками, в основном от северо-западных ветров. Дальше, в сторону Гвитиана, песчаные дюны в некоторых районах достигали двухсот футов в высоту и милю в ширину. Потом он разговорился о планах по расширению пристани в Сент-Айвсе — нужно построить волнолом и оградить город от наносных песков. Для Росса не имело значения, слушают его или нет, надо просто поддерживать разговор, пока кто-нибудь не придумает другую тему только бы не связанную с недавней войной.

День прошел довольно удачно, никто никого не расстроил, но тем не менее, встреча больше напоминала светский прием. Ничего тут не поделать, со временем все привыкнут друг к другу и сблизятся.

Вечером после ужина три девушки ушли петь дуэты под аккомпанемент фортепиано, но вскоре Кьюби улизнула и прошла по коридору в гостиную, где Демельза в одиночестве читала письмо.

— Ох, прошу меня простить...

— Ничего страшного, заходи. Ты не помешала.

Кьюби присела на стул, все еще не уверенная, что ей рады.

— Письмо от Джеффри Чарльза, — сообщила Демельза. — Решила его перечитать. Пришло в субботу.

— Вот как.

— Ты познакомилась с ним на приеме... И с тех пор больше его не видела?

— Не видела.

— Сейчас он служит в оккупационной армии в Париже. Жена и дочь уже, наверное, до него добрались. Он прошел все пиренейские войны и дважды или трижды получал ранение, но при Ватерлоо — ни одной царапины. Можешь для меня кое-что сделать?

— Разумеется.

— Зажги вон те свечи. От них веселее. Белла и Клеменс играют вдвоем?

— Белла исполняет ту песню, что пела на приеме. «Травушка созрела». У нее чудесный голос.

— Да уж, необычный. И сильный. Ее отцу не очень нравится.

— На приеме нам очень понравился ее голос.

— Да, порой на таких мероприятиях она показывает себя с лучшей стороны.

— Вы поете, леди Полдарк?

— Сейчас уже нет... Последний раз я пела на Рождество. Но Белла забрала из моих парусов весь ветер!

— Надеюсь услышать ваше пение на Рождество.

Демельза промолчала.

— Простите. Мне не следовало этого говорить.

— Всем нам впору спеть в честь окончания войны.

— Вы правы. Я потеряла брата при Валхерене.

— Не знала об этом.

Кьюби зажгла оставшиеся свечи. Старая комната приобрела более четкие очертания и выглядела обветшалой, несмотря на появившуюся с годами новую мебель. Здесь Полдарки прожили свыше тридцати лет. Именно в этой комнате четырнадцатилетней девчонкой Демельза скрывалась от отца, когда тот пришел забрать ее домой в Иллаган.

Демельза помрачнела, глядя на письмо.

— До сих пор не верится, что Джеффри Чарльз стал таким бравым военным. Одно время казалось, что он скорее избалованный мальчишка. И только когда уехал в школу, вдруг резко повзрослел и стал меняться... А потом...

Кьюби сидела и ждала продолжения. Демельза чуть не сказала: «Джереми был точно таким же». Но не стоит пока вставать на опасную тропу. Неизвестно, куда она заведет.

— Он написал нам — то есть уже после Ватерлоо. Тут он говорит: «Мысленно я сейчас с вами и глубоко сочувствую вашему горю». Письмо очень длинное — само собой, он намеренно написал подробное и интересное письмо — изложил весь свой путь из Ватерлоо в Париж. Говорит, они проходили в день по тридцать миль! Описывал сельских француженок. «У них на голове высокий белый чепец с длинными ушами, которые свисают до плеч, открытый корсет чаще всего без отделки, грудь прикрыта цветастым платком, грубые шерстяные юбки с розовыми полосками доходят только до икр, на ногах белые шерстяные чулки и сабо. В ушах золотые и серебряные серьги, а на шее висит черная тесемка с золотым крестиком». Сразу перед глазами предстает четкая картина. Говорит, британские войска приветствуют повсюду, как защиту от мародерства отступающих французских солдат и грубых пруссаков, которые разносили двери и окна в щепки, жгли на улицах мебель.

— Леди Полдарк, — обратились к ней Кьюби.

— Да?

— Можно мне сесть поближе к вам?

— Разумеется, — Демельза перелистнула страницу. — Когда они добрались до Парижа, то сначала разбили лагерь в Булонском лесу. В город вошли в основном пруссаки. А теперь он в деревушке под названием Сен-Реми, примерно в двадцати пяти милях от Парижа, — тут она остановилась и взглянула на Кьюби, сидящую рядом на стуле. — Джеффри Чарльз пишет, что как раз въезжал в Париж, когда с Триумфальной арки сняли украденную у венецианцев конную группу, чтобы вернуть законным владельцам. Кьюби...

— Да, леди Полдарк?

— Не называй меня леди Полдарк. Я же мать Джереми.

— Неважно. Я хочу вам сказать...

— Что именно?

— Как я скорблю. В душе. Просто вида не подаю. Скрываюсь за вежливой маской.

— Наверное, нам обоим без него пусто, — заметила Демельза.

Кьюби ткнулась мокрыми от слез глазами в руку Демельзы.

— Мне хочется умереть.

II

Харриет дважды справлялась в письмах о состоянии Стивена. Во втором она написала:

Дорогая Клоуэнс!

Я так понимаю, Стивен не встает с кровати, поэтому не время для посещений. Когда он поправится, пожалуйста, сообщи мне; тогда я пренебрегу гневом Божьим и навещу его. Вот уж мне досталось, когда обнаружилось, что я прыгала через канаву в своем теперешнем положении; Джордж так сильно не разгневался бы, что со Стивеном случился несчастный случай на скачках со мной, даже будь он его близким другом — а мы все прекрасно знаем, что это не так. Состоялся военный совет — чуть ли не звездная палата [25] — в присутствии докторов Бенны и Чартериса, который законно постановил, что я не сяду на лошадь, пока не ожереблюсь — храни нас Боже — это мрачное событие случится не раньше, чем через пару месяцев.

Всей душой желаю твоему мужу поправиться, и если требуется что-нибудь, пожалуйста, не стесняйся сразу же просить.

Искренне твоя,

Харриет Уорлегган

Когда Клоуэнс показала письмо Стивену, тот проворчал:

— Пусть прибережет свою благотворительность. У нас всего достаточно.

— Вряд ли она имеет в виду благотворительность в прямом смысле, скорее, хочет предложить книги для чтения или персики из их оранжереи.

Стивен опять фыркнул. Лицо его горело, нога болела.

— Мне ничего от нее не нужно, как и от него. Надеюсь, она родит ему коня, ей это как раз подходит.

— Раньше вы отлично ладили друг с другом, — возразила Клоуэнс. — Мы прекрасно знаем, это она сумела уговорить Джорджа не разорять тебя. Чем она так тебя расстроила?

— Забудь.

Клоуэнс напрасно ждала ответа.

— Что ж, мне следует поблагодарить ее за письмо. Когда тебе станет лучше и если тебе не захочется с ней видеться, всегда можно найти предлог.

— Не принесешь мне лимонада? Жажда замучила, — когда Клоуэнс выполнила просьбу, он спросил: — А где юный Джейсон?

— Они с Ходжем встречаются с торговцами. Помнишь? Он скоро вернется.

— Ах да, точно, совсем забыл. Мне еще рано помирать. Клоуэнс, я тут подумал...

— Да?

— Эта судоходная компания в Труро, которая открылась год назад. Акции стоили двадцать пять фунтов, когда она начала работать. Теперь тридцать три. Надо бы прикупить несколько штук. Может, кое-кто и посчитает нас конкурентами, но я знаю, что главные акционеры относятся ко мне дружелюбно. Имея долю в их предприятии, я помогу и своему.

— Только не переусердствуй.

Стивен переместился в более вертикальное положение и вздрогнул от боли.

— Свонн вчера приехал из Морского банка Фалмута и сообщил, какой еще груз оказался на «Призраке». Даже если распределить доход, я все равно разбогател, как никогда. Мы разбогатели. Ты съездила на этой неделе посмотреть на дом?

— Ты же знаешь, вчера туда ездила.

Стивен нахмурился, а потом хмыкнул.

— Ах да. И как там дела? Хорошо все идет?

— Хорошо. Строительство основных стен завершится к Рождеству. Переехать сможем, наверное, к марту или апрелю.

— Поскорее бы. Когда моя нога придет в норму? Что утром сказал доктор Мейзер?

— Вчера. Сказал, что со временем...

— Ну да, а сколько ждать-то? Вот что мне хочется узнать. Вернуться после каперского рейса, когда тебе тычут ружьем в лицо, а французский фрегат чуть нас не схватил, чтобы в итоге упасть с чертовой лошади. Прямо предел мечтаний.

Чтобы успокоить его, Клоуэнс подробно рассказала об их доме. Когда вчера она вернулась, то уже рассказывала об этом, но сейчас Стивен словно слышал обо всем впервые. Само собой, она не знала, что именно он помнит. Когда она уже рассказала обо всем, что можно, он замолчал на какое-то время. А потом спросил:

— Как мы назовем наш дом, Клоуэнс? Наш большой красивый дом, где проживем остаток жизни. Построим конюшню, посадим сад и, может даже, вырастим детей.

— Даже не знаю, — ответила Клоуэнс. — Не так-то просто придумать хорошее название.

— Ну ладно, — сказал Стивен. — У меня есть идейка. Наверное, ты удивишься. Но мне в голову пришла мысль назвать его «Спокойствие».

Клоуэнс взглянула на него с усмешкой.

— По-твоему, именно этого нам не хватает?

Стивен поднес руку ко лбу. Клоуэнс быстро подошла и промокнула его льняным полотенцем.

— Не знаю, — ответил Стивен. — Но именно так мне хочется его назвать.

III

Внезапная перемена настроения Изабеллы-Роуз имела особую причину. Письмо от Джеффри Чарльза, которое пришло в отсутствие Демельзы, оказалось не единственным. Второе письмо было адресовано «мисс Изабелле-Роуз Полдарк». Отец как раз вышел из дома, и она с воодушевлением побежала наверх, пока никто не увидел. Письмо от Кристофера Хавергала. Она не знала его почерк, а когда открыла и мельком глянула на подпись, то с девичьей горячностью прижала письмо к груди и только потом начала читать.

Моя дорогая и драгоценная Белла!

Последняя встреча с тобой подарила мне невыразимую радость. После этого, к сожалению, случилось много неприятных событий. Меня страшно опечалила новость о гибели твоего дорогого брата. Знаешь, я никогда его не видел, хотя очень хотелось. Ничего удивительного, что в такой огромной армии мы с твоим братом ни разу не столкнулись. Он служил в 52-м Оксфордширском полку, а меня определили в 73-й Шотландский. В то роковое воскресенье его полк занял позиции к востоку от Угумона, пока мы обороняли дорогу на Охайн — дистанция около полутора миль, но все эти полторы мили заняты воюющими армиями! Где-то неподалеку от меня сражался Джеффри Чарльз, но я не увиделся с ним до следующего вторника.

Я также потерял часть тела — хотя и не такую большую, как поначалу насплетничали. Нашему 73-му полку не сладко пришлось на Катр-Бра в пятницу (а я еще жаловался, что пропустил большую часть войны!), вот только днем в воскресенье пушечное ядро снесло мне стопу на такое расстояние, что я так и не смог ее найти, несмотря на все попытки. Жизнь мне спасла миссис Бриджет О'Хара, супруга стрелка О'Хара, которая по примеру себе подобных сильных женщин, тоже последовала за мужем в бой. Мне повезло, что хирурга не оказалось поблизости, иначе я бы потерял полноги; она наложила жгут и перевязала рану грязными тряпками, а потом меня увезли на больничной телеге, и мне не потребовалось хирургическое вмешательство.

В итоге я потерял левую стопу, но в остальном со мной все в порядке. Очень скоро я уже начал ходить на костылях, а теперь, когда рана затянулась, я — на металлической опоре с кожаным ремнем. Мне сказали, что скоро ее можно будет заменить на искусственную ступню. А со временем, может даже, и трость не понадобится!

Как видишь, я пишу тебе из Лондона. Здесь меня чествовали и принимали в лучших домах, как одного из молодых героев славной победы при Ватерлоо. Последние пять дней я прихожу в свою квартиру на завтрак ровно в девять утра, после чего ложусь спать.

Милая Белла, пока ты не вычеркнула меня из жизни за подобную несдержанность, осмелюсь тебя заверить, что очень и очень скоро я снова возьму себя в руки и стану мыслить трезво. Но на какое-то время я хочу порадоваться, что остался жив. Так приятно находиться в гуще событий!

А еще я хочу признаться, моя дорогая Белла, что в настоящее время живу с одной дамой!

Она моя домовладелица, ей уже сорок лет, у нее плохие зубы и сутулая спина — настоящая старая дева. Она отлично меня кормит и во всех отношениях скромная и ненавязчивая. После возвращения в Англию я повидал много прелестных, хорошеньких и привлекательных девушек, но ни одна не завладела моими мыслями, потому что никто в мире не сравнится с пленительным лицом моей обожаемой Беллы.

Изабелла-Роуз Полдарк. На письме выглядит превосходно, как и звучит. Со временем станет Изабелла-Роуз Хавергал, если ты выйдешь за меня. Но Белла Полдарк навсегда останется твоим сценическим именем. Оно будет у всех на устах. И царить в умах. Поскольку о владелице этого имени будут говорить и думать все, кто ее увидят.

Еще три месяца у меня уйдет на разработку новой стопы. Точно говорю, мне ничто не помешает ездить верхом. Разве что танцевать станет на некоторое время затруднительно. Не могу пока себе позволить слишком долгие прогулки, но в остальном же, клянусь, я полноценный человек и полностью принадлежу тебе. Через три-четыре месяца, скорее всего, весной, когда у вас расцветут цветы, я приеду и вдохну целебный корнуольский воздух. И тогда, моя милая крошка, я надеюсь снова с тобой увидеться!

Твой преданный друг, который желает со временем стать кем-то большим,

Кристофер Хавергал

Глава одиннадцатая

I

В этот день должна была состояться свадьба Певуна Томаса.

Точнее, предполагалось, что в этот день он свяжет себя узами священного брака с горячо любимой и обожаемой Кэти Картер, и эти двое станут одной плотью или хотя бы поселятся под одной крышей, пока смерть их не разлучит. Увы, их союзу помешала не смерть, а неудача с рождением чада. Кэти ему отказала. И как сказал хирурх Энис, имела на это полное право, и ему следовало это понимать. Но имела она право или ошиблась, Певуну было от этого не легче. Заветное желание хотя и казалось несбыточным, вот-вот могло исполниться. И внезапно все рухнуло. Он тут же стал посмешищем в деревне.

В полдень свадебного дня Певун стоял посреди дома и озирался. Везде чистота, порядок, все с любовью починено. Все вечера и всякий раз, когда удавалось отлучиться из Плейс-хауса, он всячески старался сделать дом пригодным для своей королевы. Теперь он сидел в нем один, не считая четырех котов.

От этой чистоты становилось только хуже, братья будут над ним издеваться. Солнечные лучи проходили сквозь новые окна. Хорошее стекло трудно добыть, поэтому снизу Певун вставил кусочек зеленого бутылочного стекла; когда оттуда пробивался солнечный свет, стекло выглядело как море с пузырьками. В спальне наверху ему пришлось довольствоваться только вощеной бумагой.

Певун вычистил нужник и заново выложил к нему дорожку, задний двор был чист и аккуратен, насколько это возможно с тремя курами. А за полем Уилла Нэнфана пустошь переходила в скалы, где высился торчащий в море Королевский утес.

Он знал, что сейчас у него не выходной, и ему надо быть в Плейс-хаусе, но Певун даже не пошевелился. Пусть его уволят, ему все равно. Он найдет какую-нибудь работенку, чтобы прокормиться, если вообще есть смысл питаться. Само собой, многим претила его женитьба на Кэти; в том числе ее матери, брату и деду с бабкой; все считали, что он не шибко хорош для нее. Еще недавно он восхищался Беном Картером и в какой-то степени продолжал им восхищаться: например, как он соорудил орган в собственной спальне. Картеры — умные люди, не то что он, местный дурачок, который поет дискантом, ходит на цыпочках, и любой может дать ему пинка под зад.

Но ведь она же обещала. И послала свое обещание куда подальше. Сказала, что выйдет за него, а теперь отказалась. Картеры ничем не лучше Томасов. Вообще-то, даже хуже, потому что Томасы никогда не нарушают слова.

Он ведь выручил Бена Картера, когда Эмма Хартнелл вела его из «Герба пройдохи», пьяного в стельку; Певун помог ему добраться до материнской лавки, отвел наверх, где на них натолкнулась Кэти, а потом обругала Певуна за сорванную спаржу в саду Плейс-хауса, которую он собирался преподнести доктору Энису. Прекрасным итогом того дня стал поцелуй Кэти — единственный в жизни, — и на пути в Плейс-хаус он припрыгивал от радости, как человек, обнаруживший золотую жилу.

Самый лучший день в его жизни. Потом уже такого не случалось, поскольку Кэти смотрела во все глаза на Сола Гривса, а тот следил только за промашками и ошибками Певуна. Целыми днями только насмехался и издевался над ним.

Прежде Певун ни разу не видел Бена под мухой. Брат Джон сказал ему, что это по вине Клоуэнс Полдарк, которая решила выйти за пришлого моряка Стивена Каррингтона. Страдания безответно влюбленного Бена мало отличались от теперешней участи самого Певуна. Но Певуну куда хуже. Даже не сравнить. Певун мог бы поклясться, что мисс Клоуэнс Полдарк никогда не обещала выйти за Бена, не говоря уже о том, что не стала бы нарушать данного слова в последнюю минуту. А Бен все равно напился в стельку. Почему бы и нет? Почему бы сегодня не наклюкаться? У него хватит монеток. Он копил на свадьбу, хирурх Энис щедро заплатил за те полки. А еще та замечательная леди дала ему невиданную кучу денег, когда они с мисс Клоуэнс притащили домой ее пса в февральскую метель.

Ром. Эмма Хартнелл сказала, что Бен целый день пил. Певун раза три в жизни пробовал спиртное, но ром ни разу. Может, это лучший способ заполнить пустоту в сердце.

Но где его раздобыть? Есть Салли-забери-покрепче у самого утеса. Пивнушка Эммы в другой стороне, за церковью. С полдюжины их наберется. Есть из чего выбрать. Но где его не прогонят взашей раньше времени? Им все равно, им плевать, пока ты платишь, лишь бы не записывать мелком твой долг на дверях. Нед Хартнелл, скорее всего, быстро его выгонит. «Герб пройдохи» — заведение поприличней. Но Бен пошел именно туда. Певун решил, что вряд ли встретит там деревенских. Если Нед с Эммой позволят, он быстро напьется, чтобы обо всем забыть.

II

Через три часа Нед вывел его через заднюю дверь постоялого двора. Певун слегка расстроился, ведь он хотел напиться, как Бен, и тогда Эмма довела бы его до дома. Вот бы прислониться к Эмме на пути к дому, она такая добрая и ласковая, а он бы обхватил ее за талию, пусть даже целомудренно. По правде говоря, Нед незаметно, но существенно разбавлял водой ром, не желая, чтобы Певун заснул и храпел под столом двенадцать часов кряду.

И все же Певуну ощутимо полегчало. Пустота и печаль исчезли. Его покачивало, поэтому Нед одолжил ему палку. На постоялом дворе собрались одни чужаки — из Марасанвоса и Баргуса, до которых больше мили, а потому никто не изводил его шутками по поводу свадьбы.

Из левого кармана грубой блузы он вытащил фляжку. Певун прикинул, что если по пути домой опустошит ее, то до конца дня погрузится в желанное забытье.

Солнечное утро обещало сырой вечер. Солнце с усмешкой скрылось за похожими на макрель облаками, а к ним подкрадывались уже грозовые тучи.

Именно подкрались, иначе не скажешь. Что-то ударило его в плечо. Комок земли. Он медленно обернулся, стараясь удержать равновесие, и услышал хихиканье. Девичье хихиканье, а потом еще один твердый травяной комок угодил ему в ногу. Певун узнал черную взъерошенную шевелюру Лили Триггс. Потом увидел Мэри Биллинг и Сьюзи Байс. Остальные высыпали из-за скал и зарослей дрока.

— Что Певун, в церковь бредешь? Пошли вместе повеселимся! Женишься на ком-нибудь из нас, а, как тебе? На Мэри вот можно! Отличная девка. Как раз для тебя! Ха-ха-ха!

Певун шутливо погрозил палкой и пошел дальше. Но путь ему перегородили пять здоровых парней. Еще один Байс, другой Биллинг и Джо Стивенс, один из его многолетних мучителей.

— Пошли-ка все в церковь, — предложил Стивенс. — Можно я буду невестушкой или шафером, Певун? — И попытался водрузить ему на голову комок дерна с длинной травой. — Повенчаем его, повенчаем!

Певун сбил с головы дерн вместе со шляпой. Оттолкнул обидчиков и пошел своей дорогой. Он был уже рядом с церковью и только собрался ступить на кладбище, как его схватили за руки.

Оказалось, что это девчонки — такие же упорные и шумные, как и парни — но девушек Певун не мог просто оттолкнуть. Пытался выдернуть руки, но мешало опьянение, и Певун упал. Его схватили и снова резко поставили на ноги. Все смеялись и глумились.

— Давай-ка, голубчик. Ты ж женишься, да? Поставим его у церкви, будет ждать невесту!

Его потащили через кладбище к церкви. Стивенс вырвал еще одну кочку и опять водрузил на голову Певуну. Все выли от хохота. С десяток человек или больше, они плясали вокруг него, издевались и пинали. Певун размахнулся и ударил пару раз, угодив в Стивенса и сбив с ног Мэри Биллинг, которая попала под удар.

В церковь его тащить не осмелились, но Мэри Биллинг вскочила на ноги и завопила:

— Посадим его в колодки! Заодно проучим. Проведет свой свадебный денек на кладбище!

Недалеко от крыльца стояли колодки, а рядом позорный столб. К нему редко привязывали, а вот колодки считались лучшим исправительным средством для мелких пакостников.

Певун отмахивался и извивался с затуманенной от спиртного головой, но его тащили к колодкам. Он бы справился, но в самый неподходящий момент Мэри Биллинг сама пригнула ему голову, как быку, и сбила с ног. Певун брыкался, но тут лодыжки его закрепили, а потом уже с меньшими усилиями продели его руки в отверстия и обездвижили полностью.

Шесть девушек и девять парней теперь взирали на свою жертву. Вопили и ржали, пугая ворон над головой. Самая лучшая шуточка над местным дурачком, посмевшим избавиться от репутации идиота. Их устраивало, пока он прикидывался слабоумным, пел дискантом, по-идиотски ходил на цыпочках и сносил насмешки, потому что это был единственный способ обрести популярность. Но последние два года веселья значительно поубавилось, за исключением церкви, где он пел как прежде. Певун стал ходить как обычные люди, важничать, вести себя не как раньше, а настоящим потрясением стала новость, что он женится на порядочной девице, аж на сестре Бена Картера. А теперь она бросила его и правильно сделала, это станет ему уроком. И они тоже кой-чему его научат.

Сьюзи Байс самой первой кинула в него пригоршню песка. Семья Байсов порядочной не считалась, лодыри и обманщики без гроша в кармане, но Сьюзи всегда числилась лучшей из всего выводка. Вряд ли сейчас она задумала что-то серьезное, но положила начало. Один за другим компания стала подбирать на кладбище все, что попадется под руку, и швырять в Певуна.

И тогда Джо Стивенс заявил:

— Не, давайте по-честному. Вот тут проведем черту. Никому не заходить за линию. Никому не жульничать. Начнем отсюда, посмотрим, кто попадет в цель. Вот...

— Засунем ему трубку в рот! — восторженно взвизгнула Мэри Биллинг. — Сделаем из него тетушку Салли!

— Не, он ее не удержит. Пусть так побудет.

— Не, давайте вроде как нарядим его во все желтое — обложим колючим дроком и подготовим к свадебке.

Но Стивенс и Берт Байс не стали тратить время на глупости. Прочертили линию, схватили первые попавшиеся камни с надгробия старого доктора Чоука и прицелились. Могила доктора была присыпана серой галькой.

III

Отбыв в Кембридж, Валентин и Селина Уорлегганы поручили присматривать за Плейс-хаусом экономке миссис Элис Треффри. Миссис Треффри служила старшей горничной в Техиди, поступила к ним с самыми лучшими рекомендациями, и теперь вряд ли повторится то, что натворил Сол Гривс. Поскольку она недавно нанялась на работу, то не заметила отсутствие конюха. Зато остальные заметили. Кэти (объем ее талии почти пришел в норму) сумела улизнуть только в полдень и сразу принялась его искать. Решила, что его задержали «мерзкие кошаки». Или он просто обиделся, учитывая, какой сегодня день. В любом случае, негоже ему терять работу. Вот уж она ему задаст, выбьет из головы всю дурь.

В доме никого не оказалось. Даже котов, хотя когда Кэти вышла через заднюю дверь, ей показалось, что промелькнул хвост. Тогда Кэти вернулась и вышла в переднюю дверь. В соседнем доме жили печально известные Пэйнтеры. Пруди перегнулась через каменную изгородь.

— Ищешь любимого? — спросила она с многозначительной ухмылкой.

Кэти мельком увидела в открытых дверях жалкого Джуда, набивающего трубку.

— Ищу Певуна, если ты о нем.

— Пошел вон в ту сторону, — махнула Пруди толстой трясущейся рукой.

Этот жест охватывал участок с четверть круга, туда вели две основные тропы: одна — к развалинам шахты Грамблер, а оттуда к Нампаре, другая — к церкви. Кэти решила пойти к церкви и очень скоро услышала возбужденные крики и улюлюканье из-за ворот церковного двора. Она зашла туда и увидела группу молодежи, истерично подстрекающую друг друга кидать камни в ее экс-жениха, закованного в колодки. По лицу его текла кровь из многочисленных ссадин. Он безуспешно пытался выбраться.

Неподалеку находилась недавно выкопанная могила, пока не занятая. Рядом с кучкой глины и камней (в некоторых угадывался блеск минералов) стояла лопата Джена Триггса, нынешнего церковного сторожа. Лопата-ленивка с длинным черенком и сердцевидным полотном. Кэти ухватила ее покрепче и шибанула Джо Стивенса по голове до потери сознания. Потом занесла лопату и угодила Берту Байсу в грудь, сломав два ребра. Мэри Биллинг еле успела увернуться, иначе бы осталась без головы, а остальные просто побросали камни и убежали.

Кэти отшвырнула лопату и подошла к колодкам. Певун с трудом разглядел сквозь льющуюся кровь нового мучителя.

— Выбирайся отсюдова, дурной пьяница! — гневно закричала она. — Божечки, да от тебя за километр разит...

— Кэти, я старался изо всех сил...

— Говоришь, старался? Мамочки родные, даже знать ничего не желаю! Давай же, выбирайся!

С этими словами она подняла деревяшку и помогла Певуну выбраться из колодок. В это время в колодки ударил камень, но Кэти зыркнула так свирепо, что больше камней не последовало. Два молодчика опустились на колени перед распластавшимся на траве Джо Стивенсом. Тот застонал. Берт Байс, прижимая руки к груди и опираясь на приятелей, двинулся прочь.

Освободившись от колодок, Певун упал на траву, а потом попытался встать.

— Лежи спокойно, дурачина! Ты ж ничего не видишь! Я повидаюсь с судьями и все им расскажу; приглашу сюда...

— Не, Кэти, я все вижу. Просто на голове царапины, и кровь течет. Вот.

Он размазал кровь по лицу тыльной стороной ладони и с жалким видом таращился на Кэти. От него еще разило ромом, но эта переделка выветрила хмель из головы.

Кэти вытащила желтый платок и стала оттирать ему лицо от крови и грязи.

— Мерзкие вонючки, — выругалась она и оглянулась.

Двое парней утаскивали Джо Стивенса из опасной зоны. Вскоре все ушли. Подбоченившись, она воинственно осмотрелась, а затем перевела внимание на раненого.

— Подняться-то хоть можешь?

Кэти помогла ему встать. Певун покачнулся, а потом выпрямился.

— Давай-ка, провожу тебя до дому.

Идти было недалеко — куда меньше, чем когда пришлось сопровождать домой Бена. Так они дошли до жилища Певуна. На их счастье, Пруди зашла внутрь, а жители коттеджа по другую сторону улицы были на работе. Накрапывал дождь.

— Дурачина, — повторила Кэти. — И зачем ты напился? Садись! — велела она. — Пойду принесу воды, надо отмыть тебе лицо. Вскипячу воду в кастрюле и чайку тебе заварю. Не так уж мне и трудно!

Руки ее еще подрагивали после вспышки ярости.

Она принесла миску с водой. Пока Певун отмывал лицо, Кэти разожгла огонь из щепок и плавника.

Уселась на корточки и посмотрела на пламя.

— Да чтоб тебя, разгорайся!

Когда она во второй раз принесла воды для чая из колонки, Певун уже отмыл лицо и теперь вытирал его тряпкой.

— Так не пойдет! Ты не закончил. Вот, сымай рубаху. Штаны тоже. Весь извозюкался в грязи.

С неохотой Певун стянул рубашку, и Кэти воззрилась на бугры мышц на руках.

— Божечки, что ж ты за человек! Слушай-ка, хирург Энис должен осмотреть рану у тебя на голове. Зияет, как открытый рот.

— Да ерунда, Кэти. Правда. Сгоняю к Ирби, и он помажет чем-нибудь.

— Ладно, посмотрим. А теперь штаны.

Певун покосился на нее.

— Не могу. Это неподобающе.

— Да Бога ради, меня что ли испужался? Давай побыстрей. Вот тебе одёжа. Сымай штаны и завернись, как в юбку. Сама сниму твои ботинки. Будешь наклоняться, опять кровь пойдет.

Вскоре он уже сидел замотанным в кусок ветхой скатерти, на плечах мешок из-под картошки, а Кэти разливала чай. У Певуна имелось полкувшина молока, предназначенного для кошек, и две чистые чашки, купленные к свадьбе.

Несколько минут оба молча пили горячий чай. Дождь с ветром усилились, ударяя в цветные оконные стекла.

— Эти Байсы и Биллинги, — начала Кэти, — получили хороший урок.

— Наверняка уж, — хихикнул Певун. — Еще Джо Стивенс. Он самый главный.

— Ага. Я разбила ему башку.

— Надолго хватит, уж точно, — Певун отпил чай. — Точно говорю, надолго. Ты так их шарахнула, вот так вот, что они попадали, как столбы, — он посмаковал слово. — Прям как столбы.

Кэти налила еще чаю, помешала в каждой чашке единственной деревянной ложкой.

— Лучше бы мне вернуться. А то подумают, что я провалилась в шахту. Скажу, что с тобой приключилась неприятность. Учти, чтобы завтра утром пришел.

— Ага. Ой, да. Обязательно, Кэти.

— Чтоб миссис Треффри не ругалась. Ежели работа сделана, она добрая и милая.

— Я приду, Кэти, не сумневайся.

Кэти осмотрела его.

— Ты ладно скроен. У тебя наверху есть же одежда?

— Нет. Ну... На стене висит куртка и штаны, но это на выход на воскресенье.

Кэти поднялась и притащила одежду. Придирчиво осмотрела, потом кинула на стол.

— Давай-ка твою голову поглядим.

Она снова проверила рану.

— Надо бы сюда хирурга. Он подлатает. А в остальном...

— Ага, Кэти, — улыбнулся Певун.

Кэти опять уставилась на него.

— Если б я за тебя вышла, ты б свел меня с ума.

— Останься еще, — попросил Певун. — Видишь. Тута нитка оборвалась.

— Тогда одевайся, — велела Кэти. — А то простынешь.

Певун потащился на кухню и вскоре предстал перед ней в выходной одежде. На опухшем лице красовалось три синяка и два пореза, но пронзительно голубые глаза не пострадали, остались по-детски ясными.

— Надо бы тебе кого-нибудь подыскать, чтобы присматривал за тобой — снисходительно отозвалась Кэти. — С тобой мороки, как с твоими кошаками.

— Нет, — возразил Певун.

Решительность в его голосе поразила Кэти. Впервые он ей перечил.

— Мне хочется заботиться о тебе, — продолжил Певун. — Всё время, от рассвета до заката. Вот чего мне всегда хотелось. Все время. И все еще хочется.

Струи дождя били по стеклам.

— Ты правда так думаешь? — спросила Кэти.

— Да, правда.

Кэти надолго задумалась.

— Ты меня с ума сведешь, — повторила она.

На избитом лице появилась улыбка.

— Не, Кэти, не сведу. Честно, не сведу.

Глава двенадцатая

I

В пятницу, 13 октября, Стивен выглядел гораздо лучше, чем несколько дней назад, и вроде больше у него ничего не болело. Он много говорил с Клоуэнс, хотя частенько невпопад.

— Мы с тобой многого добились, — сказал Стивен, — у меня грандиозные планы на следующий год и дальше. Все время, лежа здесь, я их обдумывал. Планы на тебя и Джейсона — всех Каррингтонов. Я построю новое судно, вот что — такое, как надо. Отдам «Леди Клоуэнс» Джейсону. Война закончена, мир на наш с тобой век восстановлен, так что надо приспосабливаться к обычной жизни. Мирная торговля приносит прибыль, если оседлаешь волну раньше конкурентов. Здорово, что не надо работать на чужого дядю, только на себя. Тебе не платят раз в неделю, или в месяц, вся прибыль идет тебе в карман. Думаю вот открыть акционерное общество.

— А что это?

— Более современный способ ведения дел, как на шахтах. Или приобретение акций приватира. Создаешь акционерное общество стоимостью пять тысяч фунтов, а себе оставишь акций на три тысячи. Акции купят другие люди и будут получать долю прибыли, но управляешь всем ты. И можешь свободно пользоваться двумя тысячами фунтов. Похожая мысль пришла мне в голову, когда я задолжал Уорлегганам. Тогда никто не хотел покупать долю. Сейчас все иначе.

Он облизнул губы, Клоуэнс отерла ему лицо и дала глотнуть лимонада.

Стивен усмехнулся.

— Знаешь, я по жизни был сообразительным. Особенно в последний год. Это ты принесла мне удачу, любимая. Все время ее приносила.

Когда умерла твоя первая жена? Скончалась ли она в 1813 году, когда ты в первый раз собирался на мне жениться, или ты решил рискнуть — мол, никто не узнает? Клоуэнс невыносимо и отчаянно хотелось спросить, но вместо этого она снова вытерла ему лоб и смочила сухие губы.

— Я получил пару царапин, ты ж знаешь. Но кой-чего не знаешь. В тот раз, когда на скачках Эндрю опознал во мне человека из кабака в Плимутских доках... Гадкий момент. Знаешь, я не сильно доверял Эндрю. Зла он никому не желал, но у него слишком длинный язык, когда выпьет. Сболтнул бы лишнего при Джордже Уорлеггане или его приспешниках... Но теперь его опрометчивость мне больше не помешает. С Томасин он прекратил пить, все осталось в далеком прошлом. Например... например, еще кое-что, к чему он непричастен. Это касается других. Ты удивишься, если узнаешь, кто именно причастен. Близкий тебе человек. Но я никогда не расскажу, теперь уже точно...

В дверь заглянул Джейсон.

— Я сменю вас, пока вы готовите обед, мэм.

Клоуэнс подошла к двери.

— Я пока не могу уйти. Тебе придется сходить за доктором Мейзером.

— Почему? Разве он...

— Передай ему, чтобы пришел.

Клоуэнс подошла к кровати, а Стивен опять улыбался.

— Милая, ты так добра. Не знаю, чем я заслужил такую жену. На чем я остановился?

— Неважно, Стивен. Лучше отдохни.

— А, вспомнил. О постоянной удаче. Видишь, в Плимутском доке я удачно выбрался из передряги. Потом затеял одно дельце, и мне опять повезло. Потом Джордж Уорлегган и его прихлебатели пытались меня обанкротить и в самый последний момент отступили, мне и здесь повезло. Дальше рейс на приватире, который так удачно завершился. И французишка выстрелил мне в лицо, но сырой порох дал осечку... Недавно я свалился с окаянной лошади и повредил спину, но теперь все в порядке, и совсем скоро я выберусь из этой передряги. У нас ведь еще припрятаны тузы в рукавах, да, милая?

— Да, — ответила Клоуэнс и тихо села.

— Пришвартовался наш корабль. Ура-ура-ура, — пытался спеть Стивен.

— Тише, дорогой, береги силы.

Примерно минуту Стивен молчал, потом заговорил:

— Двенадцать фунтов за воду — это чересчур. Почему бы мне отправиться в Плимут и не договориться за меньшую сумму. Всегда есть выход, в местном порту слишком задирают цены. В сухом доке, говоришь? Меня с потрохами съедят, если кораблю понадобится сухой док. — Затем чуть погодя: — Шведская смола по одиннадцать шиллингов за центнер и русский деготь по двадцать шиллингов за бочку. Ты только сравни.

Пятница, тринадцатое. Клоуэнс была далека от суеверий, но день напоминал о конце лета, знаменуя крушение надежд. Из-за окна виднелся уголок соседней крыши, край неба с облаками, смешанными с угольным дымом, и край гавани с сердитыми волнами. Клоуэнс переполнял страх перед будущим, все прошлогодние надежды исчезли, и ее сковала паутина уныния и подозрений. Вся уверенность проваливалась в зыбучие пески. Впервые в жизни она словно очутилась одна в незнакомом мире.

— Чего мне хочется, — обратился Стивен неизвестно к кому, — так это небольшую каюту для капитана, переборки из клена и тика. А в углу симпатичный мягкий диванчик, обитый малиновым плюшем, понимаешь? Аккуратный камин, может, даже обложенный плиткой, и бронзовая каминная полка. — Тут он вдруг повернулся. — Это тебе подходит, Клоуэнс? Поплывешь со мной в Бретань? Как мы назовем судно? Одно мы назвали «Леди Клоуэнс», а может, новое назовем «Леди Каррингтон»? Флагман семьи Каррингтонов!

— С радостью поплыву, — отозвалась Клоуэнс, — когда корабль построят. Но сначала ты должен встать на ноги.

— Ну, я уже иду на поправку. Где Джейсон?

— Вышел. Я попросила его кое-что принести.

— На «Леди Каррингтон» возьму восемь матросов. А что касается облика... Корпус будет из английского дуба. Палуба, думаю, из желтой квебекской сосны. Ровная и долговечная. Дуб можно перевезти по реке Теймар из Плимута. Мачты из канадской красной сосны, из нее же реи, стеньги и утлегарь. Какой диаметр, спрашиваешь? Не могу сказать, пока не будет подробного плана! Где Джейсон?

— Он скоро вернется.

Когда он посмотрел на нее, в глазах Стивена появились странное выражение.

— Скажи, чтобы поторопился.

— Скажу, конечно, скажу.

— Строить надо в Фалмуте, — продолжил Стивен. — Верфь Беннета лучше, чем верфь Карна в Лоо, больше. Прости, ведь у твоего отца есть доля в верфи Карна.

— Неважно.

— Возьми меня за руку, — попросил он.

Клоуэнс пододвинула стул ближе к кровати и взяла его за мокрую и бессильную ладонь.

— Этот французишка, — прошелестел он со смешком. — Видела бы ты его рожу, когда ружье не выстрелило. Я проткнул ему грудь. Клинок так глубоко вошел, что я не сумел его выдернуть. Самое знатное убийство в моей жизни, а меня даже похвалили. Поверить не могу. Клоуэнс, ты удивительно прекрасная жена. Где... юный... Джейсон?

Голова его погрузилась в подушки, он задышал тяжело и неровно. Когда Джейсон привел доктора Мейзера, Стивен был без сознания. Молодой и крепкий организм долго и упорно сражался с разрушительной напастью. В этой грандиозной борьбе прошла вся ночь. Страстное стремление выжить медленно ослабевало с неустанной потерей крови. На рассвете Стивен скончался.

Часть четвёртая

Глава первая

I

Письмо от Джереми Полдарка матери, которое ей передала Кьюби Полдарк перед возвращением в Каэрхейс.

Брюссель, 1 июня 1815 года.

Дорогая мама!

Очень надеюсь, что ты никогда не получишь это письмо, даже уверен, что этого не произойдёт, но на всякий случай оставляю его в более надёжных руках, нежели мои.

В январе 1813 года я позволил себе совершить дерзкое ограбление, которое ты каким-то непонятным образом сумела частично прочувствовать. Не буду вдаваться в подробности, потому что мой рассказ вызовет у тебя не понимание, а только тревогу. Потому что я сам не могу себя понять. Три человека серьезно нарушили закон, и я в том числе. Проясню важную вещь, и это одна из целей письма — двое других не оказывали на меня никакого влияния. Наоборот, это я стал движущей силой, разработал и осуществил план. Если ты догадываешься, кто остальные двое, не спеши их обвинять, потому что главный виновник — я.

Не следует винить и неблагоприятные обстоятельства, они несут лишь малую часть ответственности. Разумеется, я был расстроен и несчастен. Но это все равно что рассыпанный на полу порох. Не стоит собирать его в горку и поджигать фитиль! Хотел бы я объяснить попонятнее, но увы, не получится. В моем роду есть предок, который оказался разбойником и окончил дни на виселице?

Одно могу сказать точно. Никоим образом не вини себя, как и отца. У меня было великолепное детство и беззаботная юность. Червячок сидел в почке еще до того, как фрукт созрел.

Вот и все — обойдемся без напыщенных фраз. Если я вернусь вместе с Кьюби, а я очень на это надеюсь, то поселюсь рядом с вами, и ты никогда не узнаешь об этом письме — хотя, возможно, откровенное письменное признание частично меня успокоило, но буду надеяться, что адресат его никогда не прочтет. А потом, по возвращении в Нампару, я в первую очередь заберу у тебя маленькую чашу любви, которую ты нашла на пляже; я буду считать ее талисманом на удачу и спрячу ее у себя дома в укромном месте. Если же ты читаешь письмо, тогда, вероятно, это чаша злого рока, и раз ты сказала, что ее выбросило морем, значит, туда ее и надо вернуть.

Как бы то ни было, в прошлое Рождество Валентин попросил меня установить насос на его новой шахте Уил-Элизабет. Если я не смогу, скажите ему, чтобы обратился к Артуру Вольфу, удивительному человеку нашего времени. Скажите Валентину, чтобы не ставил поршневой насос, поначалу они отлично работают, но поршень при каждом ударе подвергается воздействию атмосферы, и со временем это приводит к быстрому износу.

Что ж, это все, что мне хотелось сказать! Как обычно, завершаю письмо на радостной ноте. Разумеется, так не получится, ведь это письмо не принесет никакой радости. Поэтому, завершая письмо, могу ли я поручить вам с отцом заботу о Кьюби и нашем ребенке? Знаю, и без моей просьбы вы позаботитесь о ней, поэтому еще раз прошу, примите ее. Кьюби — прекрасный человек и замечательная жена, самая лучшая на свете, и она остается одна. Мне бы не хотелось, чтобы она снова попала под влияние старшего брата. Я считаю, что ты, мама, вторая по счету после меня, кто сумеет уговорить ее к нему не возвращаться.

Люблю, люблю, люблю вас всех.

Джереми

II

Письмо Россу Полдарку от Джорджа Каннинга.

Калдаш, Португалия, 25 сентября 1815 года.

Мой дорогой друг!

Благодарю тебя за ответное письмо, полученное восьмого июля. Мы, в том числе и все твои любящие и близкие друзья, выражаем глубочайшие соболезнования тебе, твоей супруге и вашей семье по поводу тяжкой утраты и хотим всеми силами вас поддержать. Хотя лично я не знаком с членами твоей семьи, за исключением твоей прекрасной дочери, которую видел на балу герцогини Гордон, но мне кажется, ты всегда был внимательным и любящим, и потеря старшего сына нанесла сердцу тяжкую рану.

Мой дорогой друг, твое второе письмо огорчило меня в другом смысле, потому что в нем говорится о намерении уйти из политической жизни и решении отныне жить в Корнуолле и заниматься личными делами. Отчасти я одобряю подобное решение — что еще я могу? Знаю, после успешного завершения французских войн ты собирался покинуть парламент. Ты уже давно так решил. Так и должно быть. Ты не политическое создание, в отличие от меня.

Но у тебя столько бесценных качеств, нужных политику: сила характера, редкая порядочность, трезвый ум, который не отступится от подлинных стремлений, горячей веры в свободу и справедливость, а также способность успешно разрешать проблемы. В наше время не хватает таких качеств, поэтому питаю надежду, что мир политики не должен полностью их лишиться.

Желаю тебе спокойствия, что тут сказать, только прошу как-нибудь потом, когда Богу будет угодно, еще раз все тщательно обдумать. Что касается меня, знаешь, почему я теперь поучаю жизни человека, который намного лучше меня? Ответ чрезвычайно прост. В конце июня я подал прошение об отставке с должности посла, и через месяц прошение удовлетворили. Теперь, когда угроза со стороны Наполеона устранена окончательно, отпадает необходимость держать в Лиссабоне такое большое посольство, а потому его сократят и оставят только временного поверенного в делах. Теперь я стал обычным гражданином!

Основная причина моего согласия на должность посла Португалии заключалась в слабом здоровье Джорджа, в надежде, что теплый климат пойдет ему на пользу. Климат подошел. Поэтому я отвез его в Калдаш на теплые ванны. Ты поймешь и простишь мне подобное беспокойство о нашем старшем сыне. Здесь даже жарче, чем в Лиссабоне. Джоан и младшие дети сбежали в Синтру, где дует ветер с моря. Но Джорджу жара идет на пользу, так что я останусь, раз уж ему здесь хорошо.

Что насчет будущего? Разумеется, к новому году мне придется вернуться в Англию, временно или навсегда, хотя бы для того, чтобы успокоить своих ливерпульских избирателей, которые столько времени меня не видели! Пока я не готов вернуться в политику (да и желания нет), так что, вероятно, вернусь в Португалию, а затем посетим другие европейские города: Мадрид, Рим, Неаполь, Флоренцию. Знаешь, в одном тебе повезло больше меня, ведь в Париже я никогда не был.

Но скорее всего, в начале следующего года я нагряну в Фалмут — один, семья останется здесь. Не знаю, как далеко от порта находится твой дом, но в таком маленьком графстве поездка вряд ли займет больше одного дня.

Я верю, что к тому времени, мой дорогой друг, вы с супругой уже преодолеете самый тяжелый момент трагической утраты. Давай хотя бы поговорим, и если после этого ты не изменишь решения, то обещаю больше тебя не беспокоить.

Выражаю сердечное понимание и преклоняюсь перед тобой,

твой искренний друг,

Джордж Каннинг.

P.S. Уверен, ты получил глубокое удовлетворение, когда узнал, что Фуше повержен и даже опозорен, как я слышал, и вместе с ним Тальен. Так что конюшни наконец вычищены!

III

19 октября в приходской церкви Сент-Глувиаса состоялись похороны Стивена Каррингтона. Церемонию отпевания проводил преподобный Джон Фрэнсис Хауэлл. Пришло много людей. За недолгий период жизни в Пенрине Стивен стал известной персоной и, в целом, нравился всем. Для портовых городов, Фалмута и Пенрина, привычны внезапные приезды и отъезды чужаков, поэтому народ там не живет обособленно и замкнуто, по крайней мере, так казалось на первый взгляд. У Стивена был «подход» к людям, он умел зарабатывать деньги, общался как с высшим классом, так и с низшим, успешно вел дела в нескольких городах, а совсем недавно осуществил на редкость удачный каперский рейд, обогативший всех, кто вложил деньги в эту авантюру, в том числе и команду.

Также прибыли сочувствующие из Труро, Эндрю и Верити Блейми, и много людей с северного побережья, в том числе Росс, Демельза и Изабелла-Роуз, Дуайт и Кэролайн Энисы, Уилл и Шэр Нэнфаны. Пришли его приятели по охоте и азартным играм — Энтони Трефузис, Перси Хилл, Джордж и Томасин Треветаны. Его племянник Джейсон Каррингтон не отходил от Клоуэнс, и слезы беспрерывно текли по его щекам. В уголке церкви, держась на расстоянии от могилы, украдкой пряталась Лотти Кемпторн. Джордж и Харриет отсутствовали, но их заменил представитель, нервный и худой юрист Гектор Трембат.

Клоуэнс стояла с бледным перекошенным лицом, но не плакала. Когда церемония похорон завершилась, и народ разошелся, Треветаны, у которых неподалеку находился большой дом, пригласили родственников и друзей на легкую трапезу. Клоуэнс осталась у Верити, она решила вечером поехать с отцом и матерью и пожить пару-тройку дней в Нампаре, а потом вернуться в Пенрин, где осталось много дел.

— Пусть отец ими займется, — предложила Демельза, — его совсем не затруднит; тебе незачем сюда возвращаться, разве что собрать вещи.

— Мама, мне хочется самой разобраться с делами. Надо о многом подумать; я еще не решила, как быть дальше. Чем заняться.

Она погостила три дня, а потом отправилась обратно. Верити ждала ее у себя, но Клоуэнс решила пожить в своем доме в Пенрине. Демельза уговорила ее взять Бетси-Марию Мартин, и Клоуэнс охотно согласилась. Ей нравилась Бетси-Мария, да и общество другой девушки будет кстати. Матери она сказала, что останется в Пенрине до окончания Рождества.

— По-моему, она уехала из-за Кьюби, сказала Россу Демельза.

В ноябре Кьюби собиралась вернуться в Нампару.

— Всё не так-то просто, — ответил Росс. — Я понимаю, со стороны Клоуэнс есть некоторая обида. Но на Клоуэнс обрушилось два тяжелейших удара — потеря брата и мужа, и всего за четыре месяца. Она очень мужественная и открытая, и мне кажется, ей просто хочется справиться с этим одной.

— Кьюби тоже потеряла брата и мужа, — возразила Демельза. — Ей очень больно, просто она этого не показывает, Росс.

— С ребенком это легче пережить, наверняка легче.

Демельза вздохнула.

— Мы столько пережили. Благодарю Бога за наших детей — тех, кто остался... Белла снова дурачится, у нее улучшилось настроение. И малыш Генри — настоящая отрада. Может, когда-нибудь мы снова научимся радоваться дарованным нам благам.

IV

В ноябре погода изменились в худшую сторону; у побережья бушевал шторм, как обычно, вызвав кораблекрушения. У мыса Лизард разбился барк, погибло восемь человек; судно шло с грузом шерсти, камвольных тканей и сахара. Другое судно разбилось рядом с Падстоу, на нем везли индийские пряности, слоновую кость, чай и сандаловое дерево. Третье, с древесиной, попало на скалы бухты Бассета. Широкий пляж Хендрона готов был принять морские подношения, но получил лишь обломки кораблей со всего побережья.

Кэти и Певун собирались пожениться в субботу, 11 ноября, на Мартынов день. Когда просочилась новость, что Кэти смягчилась и по своей воле, а не под грузом обстоятельств выбрала Певуна, вся округа сперва восприняла это со смехом, а потом народ смирился. Настроения переменчивы, как ветер, и если не считать нескольких девушек и юношей, которые издевались над Певуном, основная масса его поддержала. Парень чего-то да стоит, раз Кэти удостоила его вниманием. Может, сумел доказать это Кэти, кто ж знает. Или она в этот раз постаралась заполучить себе мужа, пока на самом деле что-нибудь не всплыло!

Злобу затаили только Брэдли Стивенс, отец Джо Стивенса, и несколько девиц. У Джо Стивенса все еще кружилась голова, ребра Берта Байса медленно срастались. За неделю до свадьбы, когда помолвку огласили в третий раз, вся компания собрались за церковью и раздумывала, как бы сорвать свадьбу. Можно затеять беспорядки в церкви, но пастор Оджерс настолько впал в маразм, что вряд ли это заметит, Певун все равно только вяло усмехнется, а Кэти посмотрит с негодованием; церемония состоится даже в случае полного переполоха.

Еще ходили слухи, что на свадьбу придет доктор Энис, и пусть он не судья, но знаком со всеми судьями. Со знатью обычно не связываются. После церемонии, когда оба выйдут из церкви, можно забросать их грязью, которой навалом с прошедшей недели штормов, но опять же, если там окажется доктор Энис, комок может ненароком угодить в него.

Решили попытать счастья до церемонии. Кэти пойдет в церковь Сола с матерью и отчимом (это если они согласятся ее сопровождать, а Бена там точно не будет); Певуну идти ближе, и, возможно, он пойдет один (по слухам, у него с братьями случилась перепалка). Можно раздобыть навозную жижу в ведрах и опрокинуть на него, когда Певун поднимется на холм. А когда войдет в церковь, мокрый и вонючий, они нагрузят в тележки свиной навоз и загадят весь его дом. Задумка принадлежала Мэри Биллинг, и все ее одобрили.

Накануне Росс съездил на плавильное предприятие рядом с Труро, где у него была значительная доля. Росс пообедал с двумя пайщиками, а потом встретился с Дуайтом Энисом в «Красном льве», и домой они поехали вместе.

— С самого начала было ясно, что доктор тут не поможет, оставалось только ждать, — объяснил Дуайт. — Если повреждена голова, можно попытаться сделать трепанацию черепа, если повреждены конечности, всегда можно их ампутировать, а вот когда пострадал позвоночник — помочь почти невозможно. В его случае — хотя ни я, ни Мейзер не считали целесообразным просить разрешения на вскрытие — мы оба уверены, что причиной смерти послужило внутреннее кровотечение.

— Клоуэнс посвятила ему всю себя, — ответил Росс, — и оба жили счастливо. Он оказался смельчаком, и дела его шли в гору. После таких авантюр и рискованных предприятий судьба зло посмеялась над ним, глупым и никчемным образом отняла у него жизнь.

— Со слов Кэролайн я понял, что Харриет очень расстроил несчастный случай, после этого ее вроде как заперли дома, не по состоянию здоровья, а по указанию Джорджа. Его очень волнует рождение этого ребенка.

— Мне говорили, он сколотил состояние на Ватерлоо, — холодно отозвался Росс.

— «Разве не презабавно наблюдать, как глупцы пригоршнями гребут золото?»

— Откуда это?

— Да вот, вычитал вчера вечером.

— Это случайно не стих из библии о грешнике, цветущем подобно лавровому кусту?

Дуайт улыбнулся.

— Полагаю, всем надо по мере сил процветать. И хорошо, когда ты умеешь устраивать жизнь, пусть даже у нас с тобой вышло скромнее, но зато наша совесть куда чище, чем у Джорджа.

— Вряд ли совесть Джорджа не дает ему спать по ночам. Что и впрямь может лишить его сна, так это переплата в полгинеи за купленную у голодающего фермера лошадь.

Тропа их разделила. День клонился к вечеру. До дома они добрались уже затемно.

Когда они снова ехали рядом, Дуайт сказал:

— Ты ведь слышал, что завтра Певун Томас женится на Кэти.

— Слышал.

— Надеюсь, все будет хорошо. Я так считаю. Для Кэти добровольный брак с Певуном в целом лучшая перспектива.

— Бен так не считает.

— Об этом я и хотел поговорить, Росс. Знаю, ты издавна волнуешься за семью Картер, как и я. Мы оба прекрасно помним наш визит в тюрьму Лонсестон.

— Я часто думаю, — сказал Росс, — что только твоими стараниями Заки всё еще жив.

— Заки жив, потому что у него крепкое телосложение; мои лекарства — это только внешняя декорация. Мне кажется, Кэти огорчится, если никто из семьи — кроме матери, да и то с неохотой — не придет в церковь... Полагаю, Бена не переубедить... Сомневаюсь, что Заки под силу дойти до церкви. Но миссис Заки благочестивая методистка и постоянно ходит в церковь. Ты можешь как-то на нее повлиять?

— Только попытаться убедить. Раз ты просишь, я так и сделаю. Бетси-Мария сейчас в Пенрине с Клоуэнс, но у нее есть дядья и тетки, кое-кто даже моложе Кэти, которые с охотой пойдут. И разумеется, Нэнфаны. Посмотрим, что можно сделать.

— Благодарю.

— Не припомню, чтобы видел Певуна последние пару лет, а перед тем он был местным дурачком.

— Ни капли не сомневаюсь, что когда ты его увидишь, он будет сильно смущаться, поэтому твое мнение о нем останется прежним. И боюсь, завтра радостное волнение по поводу свадьбы нарушит и без того шаткое равновесие. Однако он не просто добился значительных успехов, улучшения происходят и сейчас. Он не умственно отсталый, как все мы думали. Я твердо убежден, что он просто заторможенный, и развитию его отчасти мешает привычка прикидываться дурачком перед местными. Мне кажется, если Кэти отнесется к нему с теплом и пониманием, выяснится, что он не глупее тех, кто над ним насмехался.

Когда они разъехались, небо скрылось за вечерним покровом, и на горизонте над морем маячила лишь полоска света. Росс сделал небольшой крюк, заехав в Меллин, и постучал в двери Мартина. Точно так же тридцать лет назад он пришел утром в поисках дешевой рабочей силы на свои заброшенные поля, и впервые встретился с Джинни. С тех самых пор он принимал участие в судьбе семьи Мартин.

Много лет назад Заки Мартин был крепким и низкорослым человеком, у него рано появились морщины, а теперь, постарев и долгие годы сражаясь с шахтерским недугом, чахоткой, он совсем ссохся: все равно что кешью вместо бразильского ореха. Каким-то образом Дуайт поддерживал в нем жизнь, чередуя горячий пар для ингаляции, когда совсем плохо, с настойками чилибухи со стрихнином в качестве тонизирующего, когда приступы болезни ослабевали.

Сейчас как раз был слабый приступ. Росс нагнулся и вошел в комнатку, поприветствовал обоих и сел. Миссис Заки, принимавшая у Демельзы Джулию, а потом Джереми и Клоуэнс, родила восьмерых детей и с годами не высохла: все такая же крепкая, седовласая, в очках, румяная энергичная кубышка семидесяти одного года. Так уж вышло, что в комнате находились Габби и Томас, теперь оба в браке и живущие в Марасанвосе. Они собирали плавник (о который во мраке улицы споткнулся Росс). К берегу прибило много обломков затонувших кораблей. К счастью (с их точки зрения), старик Веркоу, таможенник из Сент-Агнесс, слег с язвой на ноге.

— Ну, хотела я пойти, а потом передумала, — сказала миссис Заки. — Кэти очень своенравная. Всегда такой была, никого не станет слушать. Она даже ни разу не приводила его к нам. Я видала его в церкви, понятно дело, но он никогда не ходил на молитвенные собрания.

— Она его стыдится, — заговорил Томас. — Это ж сразу видать.

— А я вот как-то сумневаюсь, что он так уж плох, — возразил Габби. — Умеет обращаться с лошадьми. Я несколько раз видал его мельком.

— Кэти упрямая, — добавил Заки, — но голова на плечах у нее есть. Может, все это к лучшему.

За тридцать лет дом значительно благоустроили: на земляном полу лежал гладкий дощатый настил, а на нем коврики; три удобных мягких стула, стол из темного дуба, зеркало, новый камин; печи перекочевали на кухню. Заки процветал вместе с хозяином. Росс настаивал, чтобы Заки переселился в дом попросторней, но когда дети выросли и разъехались, а сам он стал мало двигаться, Заки все меньше и меньше хотелось переезжать.

Габби снова раскурил трубку.

— Слыхал я, вроде как хотят им неприятности подстроить.

— Неприятности?

— Прошел слушок, будто парни, которые все время травили Певуна, помышляют расстроить свадьбу.

— Расстроить? Как именно?

— Дык кто ж знает. Три или четыре парня и пятеро девиц, озорства ради, можно сказать.

— В котором часу свадьба?

— В девять, — ответил Заки. — Потом они сразу возвращаются на работу в Плейс-хаус.

Миссис Заки щелкнула вязальными спицами.

— Наверное, я все ж схожу в церковь, ежели желаете, капитан Росс.

— Может, я тоже пойду с тобой, мама, — заявил Габби. — Уж часок-то смогу урвать.

— Нам бы лучше не задерживаться сегодняшним вечером, — отозвался Томас. — Там лежит парочка бревен. Можно нам позаимствовать твою тележку, отец?

— Нашли что-нибудь ценное? — спросил Росс.

— Две балки из отличного дерева, сэр, похоже на ель или что-то в этом роде. А так ничего особо ценного нет.

— Думаешь, они от «Кинсила»?

— Там только небольшие куски, не больше десяти футов, но, может, утренний прилив и принесет чего поболе.

— А когда прилив? В десять или чуть позже? Что ж, стоит присматривать за берегом.

Выполнив свою задачу, Росс направил лошадь к дому. Демельза сидела у камина и читала для Генри; Белла и Кьюби склонили головы над рукоделием; кошка Геба изящно вылизывала заднюю лапу, устроившись на полу рядом с Демельзой, а Фаркер, положив морду на лапы, дремал при свечах.

Когда Росс зашел, сразу началась суматоха и разговоры. Демельза пошла распорядиться насчет ужина. Она так и не научилась передавать полномочия другим.

Несмотря ни на что, отношения Демельзы и Кьюби легко переросли в дружбу. Сразу после отъезда Кьюби переживания жены на некоторое время обострились, Росс это почувствовал, но потом всё прошло. Из-за внутреннего напряжения обеих эта нелегкая ситуация могла и не сложиться, и надо отдать должное Кьюби, думал Росс, как и Демельзе, что они разговаривают друг с другом ласково, с пониманием, деликатно, но без напыщенной любезности; порой даже расходятся во мнениях и шутят.

В понедельник Демельза собралась на несколько дней в Пенрин, к Клоуэнс, и Росс понимал, что жена попытается уговорить ее приехать на Рождество. Внутренне Росс этому противился, но не сказал ни слова. Вторая утрата сразу вслед за первой разбередила в Клоуэнс и без того незаживающую рану. Попытка Демельзы любым способом уговорить ее — все равно что поворачивать в ране нож. Если Клоуэнс приедет, то ей тяжело будет свыкнуться с новым ребенком и невесткой, к которой она еще питала обиду. По расчетам Дуайта, дитя родится, скорее всего, в середине января. А вскоре Кьюби захочет показать ребенка матери. Вот тогда можно уговорить Клоуэнс приехать в Нампару. Чем дольше девушки не видят друг друга, пока свежие раны затягиваются, тем выше вероятность, что они придут к взаимопониманию.

V

Рассвело около семи часов. Сердитые облака как будто остались после вчерашней бури. Росс направил подзорную трубу из окна спальни, но на море и пляже царили спокойствие и тишина.

В половине восьмого подали завтрак, Белла напевала стишок или какую-то песенку, в полном варианте которой звучали соловьиные трели. В восемь Росс вышел из дому в направлении Уил-Лежер, но прогулялся до Длинного поля и поднялся на скалистый выступ мыса Дамсель-пойнт, отделявший пляж Хендрона от бухты Нампара. Тянулись нескончаемые молочно-белые пески пляжа Хендрона, солнце выглянуло из-за облаков, море, еще пару дней назад такое буйное, затихло, подернулось игривой рябью, совершенно пустое. Минувшим вечером оба Мартина забрали самое лучшее.

Интересно, как пройдет свадьба Кэти. Росс надеялся, что местная озлобленная молодежь не станет мешать церемонии или превращать праздник в шумную стычку. Он повернул к дому, а потом остановился и обратил взор на бухту Нампара. По прихоти приливов с длинного пляжа обычно смывало все обломки, и в бухту не приносило ничего существенного. Сегодня же все было иначе. Бухта буквально задыхалась от древесины.

Росс спустился с поросшего дроком склона и вышел на небольшой пляж, разделенный на песок и гальку течением Меллинджи. Росс моментально распознал хорошую древесину — черную ель, красную и желтую сосну, дуб и, видимо, березу. Помимо этого на воде колыхались бочки со смолой, бухты канатов и пакля.

Росс ничего не тронул, но быстро похромал по узкой зеленой долине к дому. На ферме нашелся бы с десяток годных рук. Сейчас все трудились на полях. И Сефус Биллинг. В это утро Сефус чинил курятник. Плотником он был незаурядным, но умом не сильно отличался от Певуна. К тому же Сефус из клана Биллингов, живущих в самом крупном доме в деревне Грамблер.

— Сефус! — позвал Росс и ступил во двор.

— Да, сэр?

— К бухте Нампара прибило много хорошей древесины. Ступай и сообщи другим, пусть прекращают работы и посмотрят, что можно забрать.

В мутных глазах Сефуса вдруг появился блеск. Он вытер нос тыльной стороной ладони.

— Ага, сэр, сбегаю.

И положил молоток. Не нужно дважды просить корнуольца отложить все дела, когда появляется добыча.

— И еще, Сефус! — обернулся Росс у ворот.

— Да, сэр?

— Когда сообщишь остальным, сходи в Грамблер и расскажи семье. Всем хватит.

Росс подошел к воротам и запер их за убегающим Сефусом. Иронично смотрел, как тот бежит к Кэлу Тревейлу, который дергал морковь на поле за садом Демельзы. Вскоре нашлись добровольцы. Теперь Сефусу оставалось только оповестить жителей Грамблера.

VI

Певун и Кэти шли в церковь по безлюдной деревне. Никакой молодежи, поджидающей в сторонке, чтобы выскочить и окатить их жидким навозом. Поженились они в полупустом храме. Присутствовали только пастор Оджерс и его супруга, которая следила, чтобы он по ошибке не провел похоронную церемонию, Джинни и Седовласый Скобл, доктор Энис, миссис Заки Мартин, Шэр Нэнфан и несколько женщин, слишком немощных, чтобы ринуться за добычей в бухту Нампара.

В самой бухте царила неразбериха, поскольку трофеев оказались куда больше, чем думали сначала. Прилив приносил груз с потопленного «Кинсила» из бухты Бассета, в нескольких милях к югу. Проход был узким, поэтому народ без конца спускался и поднимался, кто-то с мулами, кто-то с тачками, коробками, мешками — всем, в чем можно унести больше, чем в голых руках. Люди ныряли в воду и хватали плавающие предметы, часто спорили и порой дрались. Все пришли мирно, но не все сумели побороть алчность.

Забрав пару-тройку неплохих досок, Росс оставил остальное деревенским и своим работникам. Пока все шло хорошо, пусть развлекаются. Сомнительно, что Веркоу поспешит заявиться, если он поправился, если же нет, то не придет и подавно. На краю Дамсель-пойнта Кьюби вместе с Демельзой и Изабеллой-Роуз наблюдала за зрелищем. На полчаса возникла опасность, что толпа устроит неразбериху, но Росс сказал:

— Не будем их трогать. Спиртного все равно нет. До ночи они успеют все разобрать до щепки.

Так и случилось. Демельза поморщила нос, зная заранее, что наутро увидит вытоптанную грязную тропу к ее тайной бухте.

Тем временем Певун и Кэти вернулись домой, сменили праздничную одежду, направились в Плейс-хаус и приступили к своим обязанностям. Кэти обычно жила в доме, но когда хозяева отсутствовали, ей несколько дней разрешалось ночевать в другом месте. Так что в надлежащий срок вечером они вместе вернулись в коттедж, молча шагая по ветреному мраку.

За час до возвращения, они об этом не знали, измотанная молодежь, целый день собиравшая древесину, куски обшивки, веревки, кисти, рулоны ситца, куртки и всякую всячину, опять вспомнили о злобной задумке и решили, с хихиканьем выйдя из пивнушки, что с таким же успехом можно забросать свиным дерьмом их дом, всё равно ведь идут мимо. Но неожиданное появление констебля Ваджа, который в это время прогуливался по деревне Грамблер, нарушило их планы. За месяц он впервые показался в Грамблере. Поскольку Росс не обладал судейскими полномочиями, то не мог его вызвать, но тайно переданной через Мэтью-Марка Мартина гинеи хватило, и Вадж скоротал время за разговором и выпивкой с Пэйнтерами, пока по просьбе Росса его внимание не привлек пьяный хохот молодежи.

Так что счастливая пара провела спокойную ночь. Кэти спала  наверху, в комнате, когда-то занимаемой тремя братьями. Певун растянулся перед затухающим камином.

Он был бесконечно счастлив. Кэти стала его женой. Сейчас она наверху, в его доме, рядом с ним.

Даже если больше ничего не будет, с него вполне довольно. Если когда-нибудь дойдет до пока-что-немыслимого, он воспарит к небесам от восторга. Но пока он блаженно радовался только тому, что они женаты. А помимо этого он обладает безграничным терпением.

Глава вторая

I

Леди Харриет Уорлегган слегла в постель вечером в среду, двенадцатого декабря, и схватки продолжались до утра тринадцатого числа.

Харриет и Джордж ладили между собой не слишком хорошо. Харриет без конца капризничала, терзалась из-за несчастного случая и тем самым злила Джорджа. Он же воспринимал как нарушение договора и как личное оскорбление, что его жена и этот выскочка, которого Джордж ненавидел, о чем Харриет прекрасно знала, ограбивший его средь бела дня, открыто и вызывающе вместе ездили верхом; что она поставила под угрозу жизнь их сына ради какой-то идиотской скачки по пересеченной местности... До сих пор не прояснилось, Харриет бросила вызов Стивену или наоборот, но Джордж был совершенно уверен в том, что они состязались друг с другом. Он также подозревал, что имела место сексуальная подоплека.

И в самом деле, с тех пор как Харриет фактически пошла на шантаж, чтобы Джордж не разорял Стивена, его подозрения насчет Харриет росли. Довод, что Клоуэнс спасла ее пса, не убедил Джорджа. Учитывая, что собаки Джорджу никогда не нравились — терпел он только гончих, поскольку они были неотъемлемой частью излюбленного национального развлечения — он не понимал пристрастий Харриет. Стивен — мужчина представительный, если хвастуны кому-нибудь по душе, и он суетился вокруг Харриет. Она явно питала к нему слабость, и только опасность подорвать доверие Клоуэнс заставляла ее скрывать истинные чувства. Уже то, что они вместе катались верхом — скакали галопом! — свидетельствует о том, что Джордж не ошибся.

Что ж, оба получили по заслугам, когда тот сломал чертов позвоночник. Чудо, что она не свалилась и не отняла у него надежду получить наследника.

Смерть Стивена вызвала у Джорджа смешанные чувства. Само собой, туда ему и дорога. Теперь можно начать с чистого листа. Лучше бы его арестовали за преступление, тогда бы он закончил жизнь с петлей на шее. Ему все-таки удалось избежать такой участи. И вместе с его смертью ушла надежда на поимку двух сообщников. Глава закончена, страница перевернута. Теперь Джордж мог отыграться только на Клоуэнс.

Однако Джордж не собирался этого делать. Росса Полдарка подкосила утрата старшего сына. Его старшая дочь (ах да, есть же еще одна, та, с хриплым голосом) решила пока остаться в Пенрине; и Джордж решил, что вполне может с ней подружиться. Пусть она и Полдарк, и частично унаследовала их заносчивость, но она интересовала его с тех самых пор, когда он впервые столкнулся с ней в большом зале Тренвита, куда она забрела босиком, беззастенчиво вторгшись в его владения. Можно сказать, встреча с юной Клоуэнс, с букетом ворованных наперстянок в руках, и вернула ему интерес к женщинам, что в итоге привело к ухаживаниям за леди Харриет Картер и последующему браку.

Если не считать пару похотливых взглядов, Джордж не испытывал к молодой вдове серьезного влечения, но если получится с ней подружиться, то это может вызвать, так он думал, раздражение и подозрения давнего соперника, а может, даже досаду и ревность собственной жены.

В эту темную декабрьскую ночь, томясь в ожидании, Джордж мерил шагами просторную гостиную Кардью. Лелеял надежды, взращивал обиды и прислушивался к шуму наверху. Это случилось более часа назад. Когда к доктору Бенне присоединился недавно прибывший доктор Чартерис, Джордж зашел с ними в спальню. На лбу жены выступила испарина, повитуха держала ее за руку. Заметив его, Харриет процедила сквозь зубы:

— Уйди с глаз долой!

Он тут же попятился, вспыхнув от ее грубости. Ладно, все дело в неприятных ощущениях, женщины мучаются от боли и порой необдуманно кидаются словами; и само собой, такая высокородная дама, как Харриет, привыкла грубо выражаться; но непростительно так обращаться к нему в присутствии двух докторов и повитухи! На протяжении многих лет у него репутация человека, которого все одновременно уважают и опасаются; даже Бенна, привыкший игнорировать пациентов, считался с сэром Джорджем. И только жена, собственная супруга осмеливалась так с ним разговаривать. Он чувствовал себя оскорбленным и униженным.

Он зашел в комнату к дочери. Малышка Урсула сейчас была в школе. Хотя уже не малышка. Она превратилась в крупную девушку с полными ляжками и большой грудью. Ей как раз исполнилось шестнадцать в минувшее воскресенье, и для нее устроили праздник, невзирая на близость «срока» мачехи. На праздник пригласили лучших представителей графства, и те, кому далеко ехать, остались на ночь.

Жаль, что Урсула не унаследовала привлекательную наружность матери, ее белокурые волосы, хрупкость и длинные стройные ноги. Напротив, она пошла в свою бабку по отцу. Увы, для девушки внешность имеет большое значение. Вся в породу Джорджа Уорлеггана. Радует, что не в бабку по отцу в отношении практичности и дальновидности. У матери Джорджа, дочери мельника, были простые понятия. Она так и не привыкла к роскоши, которой муж старался ее окружить, всегда предпочитала варить варенье и печь хлеб, а не ездить в экипаже с двумя форейторами или развлекаться на полную катушку.

Подобные вопросы вряд ли волнуют Урсулу. Не интеллектуалка — Боже упаси! — но на редкость смышленая, ее привлекала коммерция и деньги. С точки зрения Джорджа, просто совершенное дитя, если бы родилась мальчиком. Но поскольку она девочка, лучше бы ей стать более обаятельной.

Тем не менее, думал он, когда придет время, можно все согласовать и уладить. У наследницы окажется вдоволь женихов. Ей останется только право выбора; они сами упадут к ее ногам.

Ему не приходило в голову, что трещиной в его личной броне является слабость к хорошеньким личикам. И все же он надеялся, что за огромное приданое Урсула найдет себе лучшего мужа, так же как он надеялся женить сына на Кьюби Тревэнион, чтобы заполучить землю и замок. И Тревэнион при этом оказалась очень недурна собой! Вместо этого, втайне от отца, Валентин намеренно и умышленно женился на красивой вдовушке на десять лет его старше. Джордж уж постарался, чтобы Валентину не досталось ни пенни, не говоря уже о недвижимости. Он вычеркнул его из завещания и своей жизни.

И в эту минуту наверху появляется на свет новая жизнь, и если это сын, дай Бог, то он изменит все его планы. Вообще-то уже начинает их менять. Мальчика надо назвать Николас, в честь деда. Второе имя может дать Харриет на свое усмотрение, назвать любимым семейным именем. Может, назовет Томасом, в честь первого герцога. Николас Томас Осборн Уорлегган, звучит прекрасно.

В пятнадцать минут третьего ночи в доме стало холодно и темно. Наверху топили камин, особенно в ЕЕ КОМНАТЕ, внизу камин тоже горел, но в доме все равно сквозило; если присесть на корточки поближе к огню, то станет тепло и даже жарко. Но когда слишком нервничаешь и сидишь в одном положении долгое время, вскоре начинаешь ощущать сквозняк и тьму. Даже свечи плевались дымом.

В это время ночи человек поневоле окончательно падает духом. Пока Джордж вышагивал туда-сюда, он вспоминал похожую ситуацию декабря 1799 года, когда были живы его родители и родители Элизабет. Теперь же все покинули этот мир. Шестнадцать лет пролетели быстро. Скоро ему исполнится пятьдесят семь. Многие умирают в этом возрасте. Джордж ощущал скоротечность жизни, неотвратимость беды. Тренвит больше ему не принадлежит, он вернулся к Полдаркам.

Этот же огромный особняк, который он купил, отремонтировал и заново обставил, расширив на четверть по сравнению с тем, каким он был сто лет назад, стал основным его домом. Надолго ли он останется у семьи Уорлегганов после его смерти? Отступник Валентин обосновался на северном побережье с богатой вдовушкой и двумя ее падчерицами. Урсула может выйти замуж и остаться здесь. Кто знает, может, он найдет ей правильного мужа и убедит юношу не только жениться на дочери Уорлеггана, но и взять ее фамилию.

Но всего этого не понадобится, если ночью Харриет разродится здоровым сыном. Уорлегганом, который унаследует все, за исключением приданого Урсулы, и вдобавок к тому, что это сын сэра Джорджа Уорлеггана, но еще и внук герцога Лидса! Блестящая перспектива. Правда, когда сыну исполнится восемнадцать, Джорджу уже будет семьдесят пять. Но, отбрасывая прочь недавние мрачные мысли, он припомнил, что Уорлегганы — долгожители; его родители прожили почти восемьдесят лет, и престарелый дядя Кэрри в свои семьдесят шесть еще очень не скоро ляжет в землю.

Тик-так, размеренно отстукивали часы в зале. Двадцать минут третьего. Проклятое ожидание становится все тягостней. У Элизабет роды никогда так не затягивались. С ней не было проблем. Само собой, Харриет тридцать четыре. Поздновато для первого ребенка. В каком возрасте Элизабет родила Урсулу? Он не мог вспомнить. Кажется, в тридцать пять. Но Урсула ее третий ребенок.

Свечи качнулись и поклонились, как придворные. Дивная ночь, но ветреная, холодная и одинокая, с россыпью звезд меж облаков. Половина слуг ушла спать, остальные бодрствовали в ожидании звона колокольчика. Нанкивелл разводил огонь.

— Сэр, вам нужно что-нибудь?

— Нет.

Джордж выпил немало бренди, на каминной полке остался недопитый бокал.

Он сел за стол, вытащил из ящика бумаги и раздраженно пододвинул к себе канделябр, чтобы лучше видеть. Дело было связано с карманным округом Сент-Майкл. Когда-то он сократил число избирателей округа с сорока до тридцати простым, но решительным приемом, переселив десять человек из обветшалых домов за две мили, в новое лучшее жилье, которое он специально отремонтировал. Теперь они не могли пожаловаться на тяготы, поскольку новое жилье гораздо лучше старого, но их лишили синекуры и возможности жить за счет денег за голосование. Их лишили голоса, а тем самым и средств к существованию.

Джордж бесстрастно отметил, что некоторые даже сумели устроиться на работу. С тех пор оставшееся число выборщиков сократилось до двадцати пяти, шестеро из них — члены одной семьи. Мистер Танкард, управляющий и стряпчий Джорджа, явился в начале месяца и сообщил, что теперь эта семья просила ссуду в три сотни фунтов. Якобы на строительство пекарни, но все знали, что на эти деньги они намереваются прожить до следующих выборов, когда о ссуде благополучно забудут, как они надеялись.

Джордж не собирался подчиняться шантажу, невзирая на дружеский совет сэра Кристофера Хокинса, что на это стоит пойти. Хокинс сказал: «Такую уж цену вы платите, друг мой. Не берите в голову. Лучше подумайте о выгоде иметь двух членов Палаты, исполняющих любые указания». Но Джордж такого не потерпит. Он не обязан откупаться от прогнившей никчемной семейки дармоедов. И накажет их за наглость. Он твердо решил так поступить и именно поэтому сегодня ночью вытащил письма с пометками Танкарда. Хоть как-то отвлечься от того, что творится наверху...

Примерно с минуту он изучал документы и возился с очками, ощущая, как внутри нарастает былое возмущение. Вскоре он бросил бумаги и встал из-за стола. Даже это...

И тут он услышал жуткий звук, то ли вой, то ли рев, скорее звериный, чем человеческий. Он покрылся холодным потом. А вдруг Харриет умрет? Если мальчик выживет, это не столь важно. А если умрут оба? Джордж столкнется с полным одиночеством, оно разверзнется перед ним, подобно шахте. Несмотря на невыносимые привычки Харриет, она удивительная личность, и ему будет ужасно не хватать ее грубости. А если и дитя умрет...

Он вышел в коридор и прислушался. Снова наступила тишина. В камин бросили полено, и вскоре пламя осветило мрачную комнату, где столько раз царило веселье. Где Харриет и Валентин устроили большой прием в честь отступления Наполеона от Москвы; где только несколько дней назад друзья Урсулы...

Снова тот же звук, только более приглушенный. Джордж вытащил носовой платок, промокнул лоб и стал подниматься по лестнице навстречу звуку, а потом остановился, озадаченный, злой и потрясенный. Сердце бешено колотилось. По коридору прошел конюх, и, судя по всему, двигался в том же направлении.

— Смоллвуд!

— Да, сэр?

— Ты куда?

— Наверх, сэр, с вашего разрешения. Леди Харриет сказала, когда я...

— Неважно, что она там сказала, тебе нечего делать наверху.

— Нет, сэр. Она просто сказала, чтобы я присмотрел за...

Жуткий звук опять повторился, теперь уже громче. У Джорджа волосы зашевелились от ужаса.

— Убирайся! — рявкнул он.

— Да, сэр. Я просто подумал, что может, собаки тревожат ее милость...

— Собаки? Какие еще собаки?

— Кастор и Поллукс, сэр. Ее милость велела мне разместить их в голубой комнате, пока она... пока она рожает, так сказать. Ее милость не хотела, чтобы они бродили по дому, пока ей плохо, и решила, что лучше бы им не мешать вам... то есть всем. Я запер их в голубой спальне и слежу, чтобы у них были корм и вода. Вот почему я осмелился...

— Этот звук, этот вой, — перебил Джордж, — получается, это псы воют?

— Да, сэр. Думаю, надо проверить...

— Так сходи и проверь! — крикнул Джордж. — Заткни эти проклятые пасти и глотки, можешь даже их перерезать! Дай какую-нибудь отраву, лишь бы только они заглохли!

— Слушаюсь, сэр.

В страхе Смоллвуд на цыпочках проскользнул мимо хозяина и, спотыкаясь, быстро преодолел оставшиеся ступеньки, затем, тревожно оглядываясь, пошел по коридору к голубой спальне.

Джордж медленно спустился, гневно и облегченно перевел дух. Негодование его росло. Это возмутительно! Расположить псов в спальне! А он все гадал, куда они подевались. Характерные для Харриет самоуверенность и безрассудство! Он бы разъяснил ей и дал точную оценку такому нелепому спектаклю. Боже всемогущий, на минуту, на какое-то время он решил, испугался...

Позади послышались шаги.

Джордж резко обернулся. Доктор Бенна. Закатанные рукава. Черный жилет и золотая цепочка. Седые волосы стоят торчком. На лице застыло глупое выражение.

— Ну, так что?

— С радостью сообщаю вам, что ее милость благополучно разрешилась близнецами.

— О чем вы говорите?

— Я подозревал примерно с десяти часов минувшего вечера, но не хотел вас лишний раз обнадеживать. Мать и дети чувствуют себя хорошо. Осложнений нет. Мои искренние поздравления, сэр Джордж.

Пораженный Джордж не сводил глаз с доктора. Тревога и гнев настолько его переполняли, что сбивали с толку.

— Второе дитя чуть меньше, но прекрасно себя чувствует, — поспешил добавить Бенна. — Она родилась на час позже сестры.

— Сестры? — переспросил Джордж. — Получается...

— У вас замечательные дочери, сэр Джордж. Вы будете чрезвычайно ими гордиться. Леди Харриет очень стойкая, я дам ей еще опия, как только вы их увидите.

Глава третья

I

Снова навестив Клоуэнс, четырнадцатого числа Демельза вернулась. Кьюби гуляла по пляжу с Изабеллой-Роуз, Генри был с миссис Кемп. Росса Демельза обнаружила в саду.

— Вот как, — сказала она, — я и не знала, что ты способен отличить одно растение от другого. Надеюсь, ты не выкапываешь мои новые луковицы.

— Кьюби об этом позаботилась, — откликнулся Росс и поцеловал ее. — С тех пор как она их привезла, Кьюби каждый день смотрит, не проклюнулись ли они.

Демельза опустилась на колени и разгребла почву пальцем.

— Она сказала, что это поздние тюльпаны. Они не зацветут до мая.

Росс присел рядом с ней.

— Как Клоуэнс?

— Лучше. Хотя бы начала есть. Она сильно исхудала. Не думаю, что она приедет на Рождество, Росс.

— Ясно.

— Она сказала мне: «Мама, конечно, я с удовольствием приеду, если ты хочешь, если хочешь собрать на Рождество всю семью. Но я бы предпочла остаться здесь, с Верити. Не знаю, как объяснить, но это Рождество будет совсем не таким, как в прошлом году или вообще в любом другом. И думаю, я буду чувствовать себя лучше, считая его просто двадцать пятым декабря, обычным днем месяца, — так она сказала, — обычным днем месяца, и попытаюсь забыть все случившееся».

Росс выпрямился, осознав, что лодыжке не нравится такая поза. Он и сам возражал против приезда Клоуэнс так скоро — по собственным и совершенно другим причинам, опасаясь, что в такой тяжелый момент ей слишком часто будет попадаться на глаза Бен Картер. Такое странное предчувствие. А еще он думал о Демельзе. Но ни при каких обстоятельствах он не стал бы говорить об этом с ней.

— Ты сильно расстроена? — спросил он.

— Нет, если она останется с Верити.

— Как она разбирается с делами?

— Оба судна в плавании. Тот парнишка, его племянник, на «Адольфусе», а капитаном там некий Картер. «Леди Клоуэнс» отплыла по Темзе с грузом глины. А в порту ей помогает странный коротышка по фамилии Ходж. Смотреть на него жутковато, но Клоуэнс, похоже, ему доверяет. Он умеет читать, писать и вести счета. И Морской банк тоже помогает — Стивен оставил немало денег после авантюры с каперством.

— Съезжу сам на следующей неделе, проведу там пару дней.

Ветер набросился на шляпку Демельзы. Она придержала ее рукой.

— Она изменилась, Росс. Я... Я думаю, она сильно страдает — разумеется, из-за утраты, но подозреваю, что дело не только в этом. Она как будто больше не уверена в собственных суждениях, не только горюет, но и в смятении. Я не умею объяснять... Но она стала другой. С ней нужно обращаться очень бережно...

— Нам?

— Надеюсь на это. И вообще — жизни в целом.

Росс нахмурился и посмотрел на море.

— Даже с окончанием войны, — сказал он, — суда приносят неплохую прибыль. Если она не хочет жить с нами, то может путешествовать. У нее нет детей, а она еще так молода... Какая грустная ирония, что рядом с нами оказались две молодые вдовы.

— Не думаю, что она хочет продать корабли, по крайней мере пока. Похоже, она считает, будто Стивен хотел бы, чтобы она их сохранила. Они дадут ей почувствовать себя независимой, сильнее, чем просто деньги, которые можно за них выручить. А еще она хочет позаботиться о племяннике Стивена, хотя бы несколько месяцев. Говорит, он никак не может оправиться.

— Ей нужно время, чтобы привыкнуть. Это займет несколько месяцев, а то и лет. Разумеется, в мире есть и другие мужчины. Но не так скоро.

— Знаешь, что она мне сказала? Это так странно!

— Что?

— Мы разговаривали, просто болтали, и я сказала, как только что ты, что она еще так молода, вся жизнь впереди. У меня и в мыслях не было говорить, что она снова выйдет замуж. Это непристойно, неподобающе и слишком рано. Но она как будто прочитала мои мысли, или это каким-то странным образом висело в воздухе. — Демельза сняла шляпку и позволила ветру взъерошить волосы. — Она сказала: «Однажды, мама, я уже вышла замуж по любви, и если я выйду еще раз, то не по любви, а только ради богатства или положения».

Росс молчал.

— Это тебя не удивляет? — спросила Демельза.

— Я поражен. Ты права, она изменилась. Но это значит...

— Это, разумеется, значит, что ее брак был не вполне счастливым.

— Многие семьи не вполне счастливы. Оглянись вокруг. Но печально, что она обнаружила это так рано. И это самое ужасное.

— Но всё же она совершенно точно любила Стивена. Не понимаю.

Росс взял из ее рук шляпку, и они пошли к дому.

— Леди Харриет родила близнецов, как я слышала, — сказала Демельза. — Девочек. Все трое хорошо себя чувствуют.

— Джордж будет вне себя от огорчения, — не без удовлетворения заметил Росс.

— Надо думать, он возлагал большие надежды на то, что она родит сына. Его примирение с Валентином невозможно, так ведь?

— Весьма маловероятно, — ответил Росс.

Демельза впилась в него взглядом.

— Валентин ведь заходил сюда в мое отсутствие?

— Кто тебе рассказал?

— Миссис Кемп обмолвилась.

— В октябре. Он не вошел в дом. Мы прошлись вместе от Грейс и несколько минут поболтали.

— Он сказал, что никогда не примирится с Джорджем?

— У меня создалось такое впечатление.

— Никогда — долгий срок. Я бы предпочла надеяться, что они могут помириться... Он чего-то хотел?

— Только попрощаться перед отъездом в Кембридж.

Демельза задумалась.

— А почему ты говоришь, что они никогда не примирятся?

— Просто мне так кажется.

— Он что-то сказал.

— Просто мне так кажется.

Демельза хорошо чувствовала нюансы в голосе Росса, но через секунду решила, что не стоит напирать.

— Я слышала, Валентин и Селина не вернутся домой к Рождеству.

— Вот как?

— Мне сказал Бен. Они проведут рождественские каникулы в Лондоне с ее дочерьми. Кэти услышала об этом и рассказала матери.

— Никаких намеков на примирение Бена и Кэти?

— Пока нет. А ты не встречал в последнее время Певуна? Он стал совсем другим.

— Похоже, некоторые люди меняются в браке. А другие не меняются ни капельки.

— Думаешь, нас брак изменил? — спросила Демельза.

— Мы создали друг друга заново по образцу в глазах другого.

— Это сложновато для моего скромного ума, но надеюсь, что поняла, о чем ты.

Они вошли в дом.

— Значит, Рождество будем отмечать в узком кругу, — сказал Росс. — Джеффри Чарльз с Амадорой и Джоанной в Париже. Дрейк, Морвенна и Лавдей наверняка вернутся в Лоо, на верфи возникли какие-то трудности. Остаются только Дуайт, Кэролайн и девочки, а еще кто-то из Тренеглосов и Келлоу.

— Может, Клоуэнс права, и в этом году стоит сделать вид, что нет никакого Рождества. — Войдя в гостиную, Демельза увидела вазу с цветами, розовыми и полосатыми гвоздиками, и воскликнула: — Матерь Божья! Откуда они взялись?

— Прислали Данстанвилли. Нынче утром.

— Как любезно с их стороны, Росс! Как мило.

И глаза Демельзы ни с того ни с сего наполнились слезами.

— Цветы поставили в воду, как только их принесли. Кьюби сказала, что она их расставит, но я ответил, что ты сама захочешь это сделать. И виноград из оранжереи!

— Я им напишу. Или ты напиши. Да, в вазу побольше, как ты считаешь? И к ним я нарву папоротник и плющ. Еще есть время до темноты.

— Как раз хватит.

В дверях Демельза остановилась, и совсем не элегантно утерла слезы.

— Мы не можем совсем уж позабыть про Рождество. Есть же Генри. И Белла. И Софи с Мелорой придут. И Кьюби — она горюет, но носит ребенка. Можем мы пойти на... как ты это называешь?

— Компромисс?

— Да. Ты умеешь читать мои мысли...

— Долгая практика...

— Компромисс, точно. Не нужно пышно праздновать. Совсем тихо. В конце концов, следует же отметить рождение Христа.

Росс улыбнулся, потому что глаза Демельзы зажглись, чего он уже давно не видел.

— Да, именно так, — сказал он. — Именно так.

II

Во вторник перед рассветом он выехал из дома и в полдень добрался до Пенрина. Пообедал с Клоуэнс, а потом оба на лодке добрались до Фалмута и прошлись к замку Пенденнис, где много лет назад Росс с губернатором Мелвиллом обсуждал оборону графства. Как раз до шахтерских восстаний. С тех пор произошло еще несколько вспышек, но ни одна не закончилась так же трагично.

На этот раз Росс не стал туда заходить, они спустились по поросшему дроком холму в город. Клоуэнс заметила, что отец меньше хромает; Росс ответил, что если бы опять стало худо, он бы попытался за три месяца заключения это исправить. Они мирно и долго обсуждали различные темы, включая подробности гибели Джереми и смерть Стивена. Вместе поужинали, затем Росс лег спать, а утром отправился домой; по пути он отобедал в «Лисе и винограде», недалеко от Сент-Дея.

Переночевала Клоуэнс у Верити. Эндрю-младший до самого сочельника собирался пробыть на берегу, а потом снова отплыть в Нью-Йорк. Он проводил время в обществе Томасин и ее брата на танцевальном вечере, устроенной одним капитаном пакетбота. Пригласили и Клоуэнс, но она отказалась. Эндрю-старший, у которого случился слабый повторный приступ, пошел спать.

— Знаешь, это так странно, — заговорила Клоуэнс, — но после... после потери Стивена я столько раз говорила с матерью и отцом наедине, сколько в жизни не разговаривала. Раньше, само собой, мы постоянно сталкивались дома и на улице. Но ни разу не вели такие глубокие и емкие беседы, если ты меня понимаешь. Чаще всего, если бы случилось что-нибудь серьезное, мы бы собрались все втроем. Ты же понимаешь, предсказуемость обыденной жизни. А теперь мы так много разговариваем, но совсем по-другому.

— Твой отец выглядит гораздо лучше, — ответила Верити.

— Да, лучше, разумеется, лучше. Они оба выглядели ужасно, когда я приехала  к ним после гибели Джереми. Но жизнь продолжается, — невесело улыбнулась Клоуэнс. — Даже моя.

— Тем более твоя, — заметила Верити.

— Да, наверное. Но сейчас я в подвешенном состоянии. Мне не особо хочется принимать решения, если я не обязана.

— Пусть пройдет год, дорогая. Стивен оставил тебе достаточно средств.

— Знаешь, я очень горевала, что он не успел сполна насладиться богатством. Вся его жизнь прошла в бедности... в изматывающей нищете. — Клоуэнс запнулась. — По крайней мере, я так считаю.

— О чем ты?

— Как раз перед его кончиной я узнала об одной допущенной им неточности при разговоре со мной. И это... это ставит под сомнение многое, что он говорил. — Клоуэнс встала, взяла журнал и полистала страницы. — Хотя нет, я не права. Он рассказал мне неправду касающуюся нашего брака. Вряд ли он придумал бы такие детали о своей бедности.

Верити не сводила глаз с высокой молодой племянницы. Демельза права: тяжелые испытания Клоуэнс и потеря веса сделали ее старше, но благотворно повлияли на внешность.

— Хотя я могу откровенно говорить с папой о многих вещах — я так и делаю! — но мне трудно с ним обсуждать Стивена, потому что он никогда его особо не любил. У них совершенно разные характеры, но при этом такие похожие.

— Похожие? Я не... кажется, я не совсем понимаю...

— Они оба очень сильные, физически сильные, мужественные, отважные, ни перед чем не остановятся... На этом их сходство заканчивается. К чему я это говорю? Наверное, пытаюсь разумно объяснить то, что другие сочтут неразумным — мою любовь к Стивену.

Верити встала и подложила угля в камин.

— Позволь мне.

Клоуэнс бросилась к камину. Верити успела заметить, как на уголь упала слеза.

— Нисколько не сомневаюсь, что отец поймет твои чувства.

— Ох, он понимает, что я любила Стивена. Не понимает только, почему любила. Видишь ли, сердцу не прикажешь. Я говорила это маме — год назад, но именно сейчас все возвращается на круги своя. Ты любишь человека, безмерно любишь, а другие — нет. А когда любишь, то приписываешь ему все добродетели, которых у него нет. Поэтому ждешь большего, а это неправильно... Тебе, наверное, непонятно, о чем я тут толкую, Верити. Просто мне хочется выговориться.

— Ты беспокоишься о Джейсоне?

— О Джейсоне? О нет. Не очень. Ты знаешь, что он сын Стивена от предыдущего брака?

— Я не знала. Твоя мать догадывалась.

— Правда? У мамы потрясающая интуиция. Но даже она не догадывается, я уверена, о том, что творится у меня внутри. И я не стану ей говорить. Тебе тоже не скажу, дорогая кузина, лучше похоронить это вместе со Стивеном.

Клоуэнс занялась камином. Верити взялась за вышивание, но не вытащила иглу.

Уже спокойнее Клоуэнс продолжила:

— Кое о чем я не осмеливаюсь рассказать папе. Это случилось в понедельник. Ко мне пришел гость. Ни за что не угадаешь. Сам сэр Джордж Уорлегган.

Верити уставилась на нее.

— Джордж?

— Он пришел с двумя конюхами. Я слышала цокот копыт и выглянула на улицу. Увидела, как он спешивается. Когда он приблизился вместе еще с одним человеком — кажется, его зовут Нанкивелл — я перепугалась. Решила, что он меня арестует!

— Что ему было нужно?

— Я открыла дверь, он снял шляпу и поприветствовал меня; я буквально потеряла дар речи, поэтому посторонилась, а он зашел. Он вовсе не такой высокий, как папа, но словно занял собой всю маленькую гостиную! Я пригласила его сесть, а он ответил, что, несомненно, я немного удивлена его визитом, но он заезжал в Пенрин и решил меня навестить и узнать, может, нужна его помощь. Между ним и моим супругом, сказал он, существовала некоторая враждебность, но теперь, когда Стивен, увы, покинул этот мир, он бы хотел напомнить об их с леди Харриет доброжелательном отношении ко мне и может оказать мне помощь, как вдове, в обществе или финансово, мне достаточно только сказать!

Верити промолчала. За тридцать лет о Джордже накопилось много плохих воспоминаний. Но она решила, что не стоит нагружать ими Клоуэнс.

— Дорогая кузина, я была... ошарашена! После несчастного случая я не виделась с Харриет. Стивен по какой-то причине с ней поссорился и не сказал о ней ни единого доброго слова. Наверное, я тоже решила, что она повела себя не очень хорошо, но... Она написала нам, когда Стивен болел, и после его кончины тоже написала, но я не ответила. А теперь вдруг вот запросто пришел Джордж... — Клоуэнс наморщила лоб. — Я поблагодарила его и сказала, что справляюсь. Сэр Джордж сказал, что Стивен оставил кое-какие средства, насколько ему известно, но если мне понадобится совет, он с радостью мне поможет. И когда срок траура закончится, меня приглашают на охоту или любое другое событие, если у меня появится потребность в общении. И всё так любезно и радушно, уверяю тебя.

— Джордж проявляет радушие и щедрость, когда захочет. Но не без причины.

— Вскоре он ушел, отказавшись от бокала канарского — а больше у меня ничего и не оказалось. Я гадала, зачем он пришел. С самой первой встречи с ним пять лет назад я считала, что он слегка ко мне неравнодушен. Но все же...

— У Джорджа слабость к некоторым женщинам. Насколько я помню, — Верити запнулась. — К белокурым особенно... Хотя второй брак этому противоречит.

— Еще одна странность! — воскликнула Клоуэнс. — Я поздравила его, мол, он наверняка рад рождению дочек, а он глянул на меня так, будто я издеваюсь или насмехаюсь.

— Дочь для Джорджа, — заметила Верити, — чуть ли не стихийное бедствие.

На минуту повисло молчание.

— Я бы выпила какао, — сменила тему Клоуэнс, — сделать тебе?

— Будет замечательно. Позвони в колокольчик. Анна не ложится до десяти.

Клоуэнс позвонила. Обеими руками она аккуратно привела волосы в порядок.

— Папа считает, что Кьюби родит мальчика.

— Почему?

— Он говорил что-то о законе средних чисел. У Джеффри Чарльза дочь. У твоего пасынка недавно родилась девочка. Теперь у Джорджа с Харриет — целых две! Не знаю, как именно работает закон средних чисел в таких делах.

— И все-таки это не столь важно, согласна? Любой ребенок принесет радость.

— Это касается папиного титула, только и всего.

Вошла Анна, и Верити попросила какао.

III

— Я давно собиралась задать тебе этот вопрос, Кэролайн. Что бы ты сказала, что бы почувствовала, если бы одна из твоих дочерей пожелала стать актрисой или, например, профессиональной певицей? — спросила Демельза.

Кэролайн вскинула брови.

— Мне не верится, что хоть у одной из них достаточно таланта, чтобы блистать, даже играя в любительском театре. С чего бы такой вопрос?

— На то есть причина. Думаю, ты догадаешься, что она связана с Беллой.

— У неё удивительный голос, это правда, хотя её отцу он и не нравится. Так она, выходит, пожелала стать певицей?

— Когда мы были в одном лондонском театре, её буквально переполняли эмоции. Я никогда не видела её такой заворожённой чем-либо. Но причина в другом. Во время нашего пребывания в Париже мы познакомились с молодым английским лейтенантом, который, должно быть, ее и подтолкнул… О, сейчас-то с этим покончено, но было  нечто поразительное в том, как это произошло… с настолько юной девушкой!

И Демельза рассказала обо всем: задорной дружбе, покровительственном ухаживании и неожиданном визите с серьёзным предложением.

Кэролайн молча слушала, трепля за уши Горация Третьего.

— А что Росс думает по этому поводу?

— Я ему не сказала. Начать с того, что я была слишком… слишком расстроена, чтобы думать о чём-либо, кроме Джереми. Потом эта новость о Кристофере Хавергале, о том, как он искалечен. А потом просто вылетело из головы, я знала, что ничего из этого не выйдет. Но мне часто хотелось спросить тебя…

— Белла знала о его предложении?

— О да. И разумеется, когда пришла новость о его ранении, она была страшно подавлена: сначала Джереми, затем Кристофер. Но с недавних пор Белла значительно оправилась от удара и пребывает в хорошем настроении, поэтому есть вероятность, что она обо всем забудет. Правда, мне любопытно, не могли ли те события оставить впечатления настолько сильные, что они способны проявиться через год-два. И ещё интересно…

— Что именно?

— Если через год или два Белла скажет, что хотела бы… хотела бы стать певицей или актрисой за… за плату. Что бы ты сказала, будь ты на моём месте? Что бы почувствовала, если бы это была, например, Софи?

Кэролайн с глухим шлепком опустила Горация на пол. Тот протестующе заворчал.

— Когда-нибудь тебе придётся сказать Россу. В большей степени всё будет зависеть от него, разве не так? Что касается меня, я бы рассматривала подобную перспективу с большой долей сомнения. Актёры и певцы почти не имеют социального статуса. Одни ведут весьма беспорядочную жизнь и известны своей сомнительной репутацией. Есть и другие, достойные уважения, но уважением не пользующиеся. И совсем небольшая категория певиц и великих актрис, таких как Сиддонс, от них отличается. Но таких очень мало… Разумеется, ещё один способ добиться признания — стать любовницей какого-нибудь принца. Но даже такой путь, как говорят, не ведёт к спокойной и комфортной жизни.

Демельза поёрзала на стуле.

— Кристофер — очень обаятельный молодой человек. Но, по правде сказать, эти отношения были, возможно, слишком тривиальны, слишком легкомысленны, чтобы принимать всерьёз. Немыслимы, одним словом. Но я рада, что Белла почти пришла в себя после всех тех событий.

— Очередное доказательство того, насколько забывчива юность, — заметила Кэролайн.

Глава четвёртая

I

— Ме-док, щёлк-бом, пузырёчек, трубкогром, — пела Изабелла-Роуз. — Чиу-чиу чиу-твит, вода журчит, сосна трещит, колокольчик все звенит, тьюти-тьюти, чиу-твит... Мамочка, слышишь? Так поёт соловей. Если бы мы только смогли положить это на музыку!

Демельза вошла в библиотеку. Кьюби сидела за пианино, Белла пританцовывала рядом.

— Достаточно мило, как ты говоришь, — сказала Кьюби.

— Но у мамочки хорошо получается подбирать песенки. Она не так хорошо играет, но у неё прямо нюх на весёлые песенки!

Наступил Сочельник. Снаружи мягкий серый день, внутри же больше огня, чем было необходимо, — свечи зажгли, чтобы оживить дом. Сегодня по домам ходил церковный хор, а завтра утром всех пригласили в Киллуоррен, где Энисы распорядились подать к ужину кабанью голову. В отличие от Полдарков, слуги в Нампаре работали в приподнятом настроении. Каждый оплакивал мистера Джереми и соболезновал овдовевшей мисс Клоуэнс, но это не смогло помешать проникнуть в дом традиционно сопровождающему Рождество веселью. Смех, свист и радостный трепет наполняли дом. И когда завтра Полдарки уедут, на старой кухне грянет пир — на кухне, где некогда царствовали Джуд и Пруди, — и один Господь знает, какой здесь будет шум. Росс гадал, скольких своих помощников он найдёт по возвращении трезвыми. Но его это мало заботило.

Демельзу убедили сесть за пианино вместо Кьюби, а Белла снова и снова звенела бубенцом, который достался ей от какой-то старушки. «Ме-док, щёлк-бом, пузырёчек, трубкогром», — пела она, пока Демельза старалась подобрать подходящие аккорды: «Чиу-чиу чиу-твит, вода журчит, сосна трещит, колокольчик все звенит, тьюти-тьюти, чиу-твит». Понемногу песенка начала складываться. Белла засветилась восторгом, а Кьюби и Демельза рассмеялись.

В этот момент вошёл Генри, и Белла подхватила его под руку. Демельза как раз играла рождественские песенки, которые так хорошо знала.

Библиотека, как и жилая комната, была украшена остролистом, плющом, папоротником и ранними примулами. Вчера все помогали украшать церковь в Соле. И хотя цветов было немного, кое-какие прислали из Плей-хауса и Киллуоррена. Ни Нампара, ни Тренвит не имели зимних садов, а Тренеглосы жили в приходе церкви святого Эрмина в Марасанвосе. Перед тем как отправиться в Киллуоррен, семейство собиралось посетить церковь в Соле, где мистер Кларенс Оджерс прочтёт молитвы и проповеди. Ради такого великолепного повода, как Рождество, пойдут даже слуги из Нампары.

Дуайт и Кэролайн тоже обещали прийти, хотя Дуайт не уставал подчёркивать, что в Англии праздновали 25 декабря ещё задолго до её обращения в христианство.

Сочельник прошёл достаточно мирно, из-за туч стемнело рано. В семь часов Кьюби сказала, что чувствует себя неважно, и раньше обычного поднялась к себе. Но всё же она слышала, как в дом пришёл хор. Кьюби встала и села у окна, чтобы послушать. Хор из сильных юношеских голосов пел всем известную рождественскую песнь.

Я спою о двенадцати вам.

Что о них ты поведаешь нам?

Песнь святую.

Давай же, какую?

Двенадцать — двенадцать апостолов славных.

Одиннадцать — в рай поднялись благонравных.

Десять правил Господь начертал.

В девять — луны яркий блеск нам послал...

Восемь архангелов с неба спустились.

На небе семь звезд вслед за ними явились.

Шесть — то посланник надежду вселил.

Пятым лодочник приплыл.

Четыре послал проповедника честных.

И трое из них никому не известных.

Из них два ребенка невинных по крови.

И оба младенца в зеленом покрове.

Один из них — вечно один, сирота.

И жизнь его будет совсем не проста.

Еще они спели «Рождество» и «Жил да был старик Иосиф».

После чего вся толпа ввалилась в гостиную, чтобы отведать пирогов с мясом и имбирного вина. На празднике присутствовали и Певун с Кэти, хотя теперь Певун пел только тенором, а Кэти вообще пела с трудом. Все это время они стояли вместе с бесстрашным несокрушимым видом.

На Рождество Кьюби снова прекрасно себя чувствовала, так что праздник продолжался. На рассвете всё заволокло дождевым туманом, но к полудню показалась кромка неба, и воздух стал суше. Тем не менее, пролитого за ночь дождя хватило, чтобы булыжные мостовые лоснились от воды, над скотным двором поднимался пар, дороги развезло от грязи. Обе шахты работали — слишком дорого закрывать их даже на один день. В тишине ритмичный стук подъемника и слышался более отчетливо.

В церкви мистер Оджерс надел лучшую рясу, которую берег для особых случаев, сливового цвета с медными пуговицами, уже сильно тесную, поскольку впервые он надевал её на собственное бракосочетание пятьдесят один год назад. Ряса не указывала на какой-либо богословский или церковный орден, ведь мистер Оджерс ни к одному из них не принадлежал. В то утро мистер Оджерс был в ударе и провел службу всего с двумя ошибками.

Двадцать первый псалом он начал с двенадцатого стиха: «Не удаляйся от меня, ибо скорбь близка, а помощника нет». Когда он дошел до двадцать первого стиха, «Душу мою от меча избавь, защити мою жизнь от псов», Демельза тихо вложила руку в ладонь Росса. Тот сжал ее.

После службы они поехали верхом до Киллуоррена, перед ними бежали слабые тени.

Они купили для Кэролайн отрез прекрасного французского кружева, Дуайту — шейный платок, а шелковые сарафаны для девочек; Энисы подарили Демельзе два винных кубка, Россу — перчатки для верховой езды, ребенку Кьюби — вязаный чепчик, Белле — сборник песен, Гарри — игрушечную лошадку, которую как сильно не толкай, она все время встает вертикально.

Из-за детей они рано поужинали и много смеялись, ели, пили хорошее вино и по большей части весело проводили время, хотя душу сковал лед. В Рождество надо гнать от себя мрачные мысли. Дьявольский год прошел; следующий будет лучше. Жизнь идет своим чередом. Прежде всего надо жить ради молодых, но даже ради себя самих. Стоял прекрасный ясный день, в камине потрескивал огонь, их окружала любовь и дружба, у них вдоволь пищи и напитков. Не надо думать о Джереми, который покоится в холодной фламандской земле.

Когда стемнело, зажгли свечи и подкинули в камин дров. Дочки Энисов исполнили дуэт под аккомпанемент фортепиано, за которым сидела Кьюби. Белла выступила с отрывком из своей новой соловьиной песни.

Чиу-чиу чиу-твит,

Вода журчит, сосна трещит,

Колокольчик все звенит.

Тьюти-тьюти, чиу-твит.

Ее мать сумела запомнить аккорды, сочиненные утром, и стишок превратился в приятную песенку.

К половине седьмого вечера Генри стал капризничать, поэтому Демельза, несмотря на возражения девочек, вынуждена была сообщить, что им пора. Они выехали около семи часов маленькой кавалькадой, возглавляемой Россом. Его старенький Колли ни разу не споткнулся и мог найти дорогу даже вслепую. Их сопровождал Боун с фонарем, хотя все заверяли Дуайта, что в этом нет нужды.

Стало совсем темно, ни луны, ни звезд, снова заморосил дождь и подул слабый ветер. Демельза держала Генри перед собой, но как только голова сына стала клониться во сне, передала его Россу, который сидя в седле мог держать его крепче. Ехали в тишине, за день все наговорились вдоволь. Вдалеке показались огни Нампары в ореоле тумана. Когда лошади зацокали по тропке под согбенными ветром деревьями, Росс подумал, как мало изменилось с тех времен, когда он проезжал здесь осенью 1783 года — тридцать два года назад, возвращаясь домой после войны в Америке и узнав, что отец скончался. В Нампаре царил упадок и зловоние, а Джуд и Пруди валялись в пьяном угаре в отцовской кровати.

Они пересекли мост и спешились перед парадной дверью. Росс помог спуститься сначала Демельзе, а потом Кьюби.

Соскользнув с его рук, Кьюби прошептала:

— Простите. Кажется, у меня начались схватки.

II

Это случилось дней на десять раньше срока. Росс окликнул Боуна с фонарем, который засобирался обратно.

— Боун!

— Да, сэр?

— Прошу прощения, моей невестке нездоровится. Не мог бы ты попросить хозяина прийти к нам?

Кьюби поднялась наверх и быстро разделась. Демельзе все сразу стало ясно, ошибки быть не может. Росс спустился в кухню и застал там даже меньший беспорядок, нежели ожидал. Сефус Биллинг спал под столом, а Эрн Лобб храпел в кресле, но остальные вскочили на ноги, как только он вошел.

Он улыбнулся.

— Как прошел ужин? Вижу, что хорошо!

Все с облегчением рассмеялись.

— О да, сэр!

— Это уж точно!

— Прекрасно, прекрасно, сэр!

Росс посмотрел на Мэтью-Марка Мартина.

— Окажи мне услугу. У миссис Джереми начались схватки. Наверное, преждевременно, но я послал за доктором Энисом. Не мог бы ты съездить в «Герб пройдохи» за миссис Хартнелл?

— Уже бегу, сэр!

Когда Эмма переехала в «Герб пройдохи» вместе с мужем и двумя детьми, доктор Энис вдохновил ее перенять обязанности престарелой миссис Хиггинс, служившей акушеркой в респектабельных домах. Удивительно, что эта «легкомысленная» девушка (дочь паршивца Толли Трегирлса), чья репутация некогда слыла слишком испорченной для брака с методистом Сэмом Карном, теперь, в зрелом возрасте, считалась человеком надежным и обладала большим авторитетом.

Демельза сидела возле Кьюби и жалела, что не ждала малыша раньше января, они дали миссис Кемп выходной, да и Клеменс не приедет раньше чем через неделю. Она беспокоилась и чувствовала себя неловко рядом с привлекательной и элегантной молодой женщиной, которая вот-вот произведет на свет ребенка Джереми.

Дуайт прибыл первым, почти сразу за ним появилась Эмма позади Мэтью-Марка. Демельза поцеловала Кьюби и вышла из комнаты. Она не хотела в этом участвовать. Не хотела видеть боль невестки. В последние месяцы отношения между ними наладились, Кьюби сказала сестре, что никогда не встречала женщину, которая понимала ее хотя бы вполовину так хорошо, как леди Полдарк. Это взаимопонимание было довольно сдержанным, и не сказать чтобы очень дружелюбным, но они искренне привязались друг к другу. Возможно, в нежелании Демельзы находиться рядом с невесткой во время родов таились зерна страха, что ненавистные чувства, которые она ощутила однажды, все еще не полностью побеждены.

Дуайт пробыл на верху полчаса, а затем вошел в гостиную, где Росс и Белла играли в карты. Демельза укладывала Генри спать.

— Все идет хорошо, — сказал Энис. — Не вижу никаких осложнений.

— Наверное, мы зря тебя побеспокоили, — ответил Росс. — Не успели уехать.

— О нет, как раз самое время! Схватки легкие и постоянные. Я бы сказал — завтра утром. Или чуть раньше.

— Твой ход, папочка, — сказала Белла.

— А сейчас что?

— А пока что я предлагаю всем хорошенько выспаться. Я дал ей мягкое успокоительное, оно должно помочь. Эмма заварит ей чашку чая. Еще раз поцелуй от меня Демельзу.

— Разумеется!

Росс пошел с червонного туза.

— Эмма останется на всю ночь, — заключил Дуайт, — и пусть кто-то из слуг будет под рукой, пошлешь его за мной, если понадобится.

— Ты выиграл, папочка! — сказала Белла.

III

В пять часов утра в день святого Стефана Кьюби Полдарк произвела на свет здорового ребенка весом в шесть фунтов. Обошлось без осложнений, и понимая, что находится в чужом доме, несмотря на всю теплоту и дружелюбие его обитателей, она стиснула зубы и перенесла боль, не издав почти ни звука. Вопреки прогнозам Росса, родилась девочка. Дуайт похлопал Кьюби по руке и заявил, что она очень храбрая. Того человека, который должен сидеть рядом и держать ее за руку, сейчас не было и никогда уже не будет. Сквозь туман слез, частично счастливых, но больше печальных, ее поцеловали и обняли все члены семьи. Генри рассмеялся, увидев ребенка.

Так в доме появился еще один ребенок, еще один Полдарк, хотя бы и девочка. Их первая внучка, дочка Джереми, новое поколение. Рождественский младенец, ребенок Христа, всё, что осталось от их сына-солдата.

Около двенадцати Демельза сказала Россу, что хочет дойти до конца пляжа и приглашает его с собой.

— Далековато для меня, — ответил Росс, — весь этот песок. Пока доберусь домой, наверняка буду хромать, как старый осел.

— Тогда давай поедем верхом? Не галопом, так, легким шагом.

— Если хочешь.

— Я хочу.

Колли и Календула, их старые лошади, не сгорали от нетерпения покатать всадников.

Демельза поднялась за чем-то наверх, и Росс, ожидая, когда приведут лошадей, подошел к двери и окинул взглядом свои владения. Он был частью этих мест. Его взгляд скользил по деревьям справа. Тонкий, отливающий медью ручей бежал из-под моста в сторону бухты Нампара. Прямо перед ним, на полпути к вершине холма, виднелся подъемник и крыши Уил-Грейс, а также гора пустой породы, плавно спускающаяся в сторону дома и наполовину заросшая бурьяном. В прошлом году по просьбе Демельзы убрали две оловодробилки, поскольку в Соле их и так предостаточно. Поля, в основном невозделанные, ожидали вспашки в феврале и были усеяны многочисленными воронами, пытающимися разжиться чем-нибудь съедобным. Обнесенный стеной сад Демельзы с воротами на пляж, полоска неровной земли между садом и пляжем. В полумиле отсюда, у первых утесов, виднелся подъемник и прочие постройки шахты Уил-Лежер.

За спиной возвышался дом, образец неописуемой архитектуры, с серой крышей, покрытой серым делаболским сланцем, если не обращать внимания на соломенную заплатку со стороны заднего двора, с разномастными дымоходами и толстенными каменными стенами — его дом, сооруженный грубыми шахтерскими руками для семьи, которой он давал кров вот уже шестьдесят лет.

— Я готова! — сказала Демельза, когда привели лошадей.

Они двинулись легкой рысью, старые товарищи, как и их лошади. Росс заметил у Демельзы маленький холщовый мешочек.

— Что там? — спросил он.

— Да так, прихватила кое-что.

Начался отлив, и хотя ветра не было, море щетинилось белыми зубцами. Некоторое время они скакали по кромке прибоя, поднимая брызги и позволив лошадям наслаждаться водой. Вдали чернели голые скалы, но вокруг Уил-Лежер их покрывала зелень, а у подножья росли черные, бурые и фиолетовые водоросли. Облака над горизонтом постоянно меняли форму. Корнуольская природа частенько меняет декорации.

— Итак, теперь у нас есть внучка.

— Да.

— Ты рада?

— Да, Росс, рада.

— А Кьюби?

— И Кьюби. Я уверена, она тоже довольна.

Они проехали еще немного.

— В первый ее приезд в Нампару, — прервала молчание Демельза, — в тот первый раз она казалась такой спокойной и самоуверенной, что я почти убедила себя невзлюбить ее. Но очень скоро, через пару дней, я поняла, что это всего лишь панцирь. Под ним она была такой мягкой, уязвимой, израненной, как больной зверь на кровавых изломанных лапах... Ты только представь, каково ей... Первый ребенок, без мужа и среди чужих людей.

— Любящих ее чужих людей.

— О да! Но если бы здесь был Джереми, солнце вышло бы из-за туч. Она сказала как-то раз: «Никто не произносил мое имя так, как Джереми. Он говорил «Кьюби» по-своему, как говорил только он..»

Подступили слезы, для Рождества это было уже слишком.

— Что ж, теперь блестящий титул, которым меня наградили по ошибке, достанется бедняге Генри, — резко сказал Росс.

— Мне это тоже по душе, Росс, несмотря на то, как ты об этом говоришь. Справедливо, по-моему, что титул перейдет к твоему сыну.

Они подъехали к сухому песку.

— Она не говорила, как хочет назвать ребенка, есть у нее мысли на этот счет?

— Хочет назвать ее Ноэль. Кажется, это предложил Джереми. И Франсис, в честь ее матери.

— Ноэль Франсис Полдарк. Звучит неплохо. Я рад, что она не последовала примеру семьи Хорнблауэр.

— Хорнблауэр?

— Джонатан Хорнблауэр, придумавший двухцилиндровый паровой двигатель, он умер в марте. У его отца родилось тринадцать детей, и всем он дал имена на Дж: Джеколия, Джедедайя, Джеруша, Джосайя, Джаби, Джонатан. Остальные я забыл, но когда-то помнил все.

— Расскажи об этом Кьюби. Быть может, она передумает до крестин.

— Кстати, — заметил Росс, — жаль, что у Джорджа не родились мальчики-близнецы. Назвал бы их Кастор и Поллукс.

Демельза рассмеялась. Как же приятно было снова услышать этот звук!

— Клоуэнс бы с этим согласилась.

Росс посмотрел вдаль.

— Помнишь тот песчаный холм? Как мы с тобой, Джереми и Клоуэнс любили с него скатываться? Какое это было удовольствие, когда они были маленькими!

— Даже слишком хорошо помню. Чудесное было время!

— Не могу представить, как я скатываюсь по нему с Гарри.

— Не волнуйся, твое место займет Ноэль.

Росс поправил поводья.

— Странное чувство. Не думаю, что когда-нибудь узнаю Гарри так же хорошо, как Джереми. Не так много я участвую в его жизни. Да еще все эти годы между нами... Иногда я чувствую себя его дедушкой!

— Что за вздор!

Вокруг не было ни души; только вспархивала иногда стайка чаек, песчанок или ржанок, встревоженных их приближением, птицы отскакивали подальше или лениво хлопали крыльями, чтобы отлететь на безопасное расстояние.

— Нужно написать Клоуэнс и Верити. Уверена, они будут очень рады!

— Не сомневаюсь!

— Росс, мне бы хотелось узнать о жизни Валентина и Селины в Лондоне.

— Что тебя может интересовать в их жизни?

— Не видятся ли они с Томом Гилфордом.

— Ты про... Ох, дорогая, еще слишком рано думать о таком...

— Я и не думаю ни о чем таком! Но Том — старый добрый друг Клоуэнс. Я уверена, если он приедет, это пойдет Клоуэнс на пользу, для ее настроения и самочувствия в целом... И не забудь, он стряпчий. Он мог бы оказаться для нее весьма полезен.

— В таком случае, нам следует послать записку Эдварду Фитцморису, чтобы оба могли стартовать одновременно.

— Росс, ты невыносим! Почему я тебя терплю?

— Что ж, ты упоминала, что по ее словам, если она снова выйдет замуж, то не по любви, а по расчету — ради состояния или титула. Тогда точно нужно включить в рассмотрение Эдварда.

— Ума не приложу, как можно быть таким циником, когда речь идет о собственной дочери!

— Цинично ли взглянуть в лицо фактам? Кьюби сейчас страдает, а Клоуэнс по-другому, но тоже страдает. Значит, нам не надо ничего предпринимать? Дать событиям идти своим чередом?

Всадники достигли середины пляжа, оставив позади старую штольню Уил-Влоу. Наконец, вдали показались Тёмные утесы, можно было разглядеть их глубокие расщелины и острые вершины.

— Что насчет тебя, Росс, — спросила Демельза, — ты удовлетворен?

Лицо Росса несколько секунд оставалось непроницаемым, потом он ответил:

— Что значит удовлетворен? Нечто большее, чем смирился? Я довольно много ем и сплю, занимаюсь делами. Единственное, чем я доволен, и более чем, это своей женой.

— Благодарю, Росс, я не напрашивалась на комплимент.

— Ты его и не получила. Но я дома почти полгода, а ты больше. Все эти месяцы мы скорбели. Но сейчас начинаем постепенно свыкаться. Тебе так не кажется?

— Да. Но когда нас навестит мистер Каннинг, если навестит, каков будет твой ответ?

— Ответ на что? Он не задавал вопроса.

— Но может спросить. Он обязательно попытается убедить тебя вернуться в политику.

— Тогда я откажусь.

— В самом деле?

— Да. Я продолжу заботиться о доме и своей обширной семье. И о жене, которая недостаточно обширна, чтобы меня это устроило.

— О, я понемногу набираю вес. Нужно снова выпустить несколько юбок, которые я ушила.

— Значит, ты тоже удовлетворена?

— Смирилась — так ты сказал? Это ближе. Но ты прав. Мало-помалу, крохотными шажками мы будем уходить всё дальше от нашего горя.

— Возможно, даже навстречу счастью?

— Ох, нет...

— Не в твоем характере, дорогая, быть несчастной. Ты отличный противовес моей природной хандре.

— Теперь это стало тяжелее.

Они поднимали брызги на мелководье, среди волнистых гребней песка.

— Старина Толли Трегирлс, — вспомнил вдруг Росс. — Знаешь, я навестил его перед кончиной. Я запомнил две вещи. Он процитировал моего отца. Тот когда-то сказал ему: «Толли, чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что мудрецы никогда не приходили с востока».

— Наверное, он прав.

— Но кое-что Толли сказал от себя лично, и это произвело на меня неизгладимое впечатление. Сболтнул мимоходом, не делая громких заявлений. Вот его фраза: «Куда лучше быть хорошим сквайром в Корнуолле, чем королем Англии».

Она взглянула на него, Росс улыбнулся в ответ.

— Наверное, я просто никогда не ценил свое счастье.

IV

У конца пляжа они спешились и вскарабкались к колодцу желаний. На самом деле это был просто маленькое естественное углубление у входа в пещеру, куда с замшелого потолка капала вода. Именно сюда много лет назад приходили с Джеффри Чарльзом Дрейк и Морвенна и молча поклялись друг другу в верности.

Росс не понимал, зачем Демельза захотела сюда приехать, с куда большей легкостью, чем он, огибая лужи и карабкаясь по поросшими водорослями камням. Но он согласился, лишь бы ее порадовать. Добравшись до колодца, они немного постояли молча. В пещере царил полумрак, но вокруг колодца было светло.

Демельза развязала холщовый мешок и вытащила оттуда серебряную вещицу. Ту самую чашу любви с выгравированной надписью на латыни «Любовь порождает любовь».

— Зачем тебе это? — спросил Росс.

— Кьюби передала мне записку от Джереми. Он написал...

— Ты мне не говорила...

— Там всего несколько слов.

— Ты мне не говорила. А он упоминал... Тогда в Бельгии он сказал, что написал тебе.

— Всего лишь записка, Росс. Кажется, у него было какое-то суеверие по поводу этой чаши. По-другому я не могу это объяснить. Если помнишь, я нашла ее на пляже, ее вынесло на берег море. Джереми считал ее дурным предзнаменованием. Если бы он вернулся из Франции, то забрал бы ее себе, а если нет, то я должна выбросить чашу, отдать обратно морю.

Росс нахмурился.

— Не понимаю. Она никогда ему не принадлежала. Бессмыслица какая-то.

— Непросто понять его чувства, Росс. Но однажды мы с ним об этом говорили, когда он приезжал домой в декабре. Тогда он мало что объяснил, но Кьюби привезла с собой записку.

— Я хотел бы увидеть записку.

— Я сожгла её, Росс.

Росс посчитал это настолько возмутительно наглой ложью, что не стал даже пытаться спорить. Демельза уничтожила письмо Джереми?

— И что ты собираешься делать с чашей?

— Брошу в колодец.

— Это не совсем море.

— Для меня это даже лучше, чем море. Колодец глубокий. Никто её не найдет.

— Это так важно?

— Нет-нет. Вовсе нет. Но это же колодец желаний. Я думаю... думаю, что он подойдет наилучшим образом, просто идеально.

— Что ж, меня это озадачивает, но делай, как считаешь нужным. Возможно, у тебя есть какое-то кельтское шестое чувство, которого я лишен.

— Ты корнуоллец не меньше меня, Росс.

— Наверное. Но жизненный опыт вытравил это из меня. Или старая Мэгги Дэвис научила тебя таким штучкам, которые знают только ведьмы.

Она ослепительно улыбнулась, но глаза не смеялись. Демельза опустилась на колени, закатала рукава и медленно опустила чашу в воду. Чаша наполнилась водой, на поверхности забулькали пузырьки. Демельза молитвенно закрыла глаза и выпустила ее из рук. Чаша утонула. На поверхность поднялась еще пара пузырьков, а потом все исчезло.

Как ни иронично, но это зрелище символизировало собой трагическую жизнь и кончину Джереми, хотя даже Демельза понимала это только отчасти. Теперь круг замкнулся.

С минуту она стояла на коленях, глядя в колодец. Затем осторожно поднялась, чтобы не вытирать руку, а подождать, пока она обсохнет. Тогда она опустила рукава, застегнула на пуговицы и натянула перчатку. И только в этот момент посмотрела на мужа. В ее глазах плескалась тьма.

— Дорогой Росс, пойдём домой. Нужно присмотреть за ребенком.

Переведено группой «Исторический роман» в 2018 году.

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: gojungle, liudmila511, zloyzebr, Lenchick, Agnishka, IriniDm, nvs1408, Blangr, Rianne, Oigene и olesya_fedechkin.

Подписывайтесь на нашу группу В Контакте!

Яндекс Деньги

410011291967296

WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377

PayPal, VISA, MASTERCARD идр.:

https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199

Примечания

1

Венский конгресс — общеевропейская конференция, в ходе которой была выработана система договоров, направленных на восстановление монархий, разрушенных французской революцией 1789 года и наполеоновскими войнами, и были определены новые границы государств Европы. В конгрессе, проходившем в Вене с ноября 1814 по июль 1815 года под председательством австрийского дипломата графа Меттерниха, участвовали представители всех стран Европы.

2

Спряжение французского глагола être (быть).

3

эмигрантов-аристократов (фр.)

4

Бунт лорда Гордона — антикатолические массовые беспорядки в Лондоне 2—7 июня 1780 года. Беспорядки были направлены против «Акта о папистах» 1778 года, расширявшего участие католиков в общественной жизни при условии принесения особой присяги политического характера, а также разрешавшего католикам служить в армии, приобретать землю и содержать школы, отменявшего преследование священников.

5

Мишель Ней (1769 — 1815) — один из наиболее известных маршалов времён Наполеоновских войн. В 1814 году, после взятия Парижа, уговорил императора отречься от престола.

6

Чарльз Джеймс Фокс (1749—1806) — английский парламентарий и политический деятель, убеждённый оппонент короля Георга III, идеолог британского либерализма, предводитель радикального крыла партии вигов.

7

ординарные вина (фр.)

8

шпионкой (фр.)

9

девичью фамилию (фр.)

10

«К оружью, граждане,

Сомкнём наши ряды» (фр.)

11

грязный англичанин (фр.)

12

он старый (фр.)

13

Однажды к крысе-горожанке

Пришла подружка из села.

«Как ты живешь? — она спросила.

— И как идут твои дела?» (фр.)

14

Добрый день, мадемуазель! Как поживаете? (фр.)

15

Капралом фиалок называли Наполеона, поскольку фиалки были любимыми цветами Жозефины.

16

Англии (фр.)

17

Вчера вечером (фр.)

18

Часов в девять — в половине десятого (фр.)

19

Служба безопасности (фр.)

20

разгромлено (фр.)

21

Благодарю вас, сэр. Это все. (фр.)

22

А это кто? (фр.)

23

Мое почтение (фр.)

24

«К оружью, граждане,

Сомкнём наши ряды,

Вперёд, вперёд!

И нивы наши и сады,

Вмиг кровь нечистая зальёт!» (фр.) — строки из «Марсельезы».

25

Звездная палата — существовавший в 1487—1641 годах чрезвычайный суд при короле Англии.

Content

Грэхем Уинстон Погнутая сабля [The Twisted Sword]

Реквизиты переводчика

…

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть четвёртая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Примечания