Батурин Сергей Сергеевич

«Ваш во имя революции»: Рассказ о Джеке Лондоне

С. Батурин

«Ваш во имя революции»: Рассказ о Джеке Лондоне

1. Детство, которого не было

О тех, на чью долю выпало тяжелое, полное лишений детство, принято говорить, что у них не было детства. Не было настоящего детства и у Джека Лондона.

Родился будущий писатель 12 января 1876 года в Сан-Франциско — городе, который быстро превращался в последней четверти прошлого века в один из крупнейших центров Соединенных Штатов Америки. Мать его Флора Уэллман происходила из почтенной семьи, но еще в юности ушла из дома и зарабатывала на жизнь уроками игры на пианино. Отец — Генри Уильям Чейни рано остался сиротой, в молодости служил на флоте, занимался литературным трудом, но в конце концов стал астрологом. Он оставил жену еще до рождения сына, и воспитывал мальчика отчим — Джон Лондон, человек простой, мягкий, неутомимый труженик и неудачник. По свидетельству Джека, его отчим «по природе своей был слишком добропорядочным человеком и потому не мог преуспеть в той бездушной борьбе за существование, которую вынужден вести человек, если он желает выжить в нашей анархической капиталистической системе».

Всем в доме заправляла мать — женщина энергичная, хорошо образованная, но неуравновешенная, непрактичная, легко увлекающаяся различными идеями. В результате семья все время бедствовала, кочевала с места на место, дорого расплачиваясь за очередные хозяйственные увлечения Флоры, будь то приготовление и продажа дешевых обедов или сдача комнат внаем одиноким рабочим.

Увлечения эти не были простой прихотью взбалмошной женщины, как это могло показаться. Флора Уэллман была дочерью своей страны, своего времени, она глубоко верила в исключительность американцев и предприимчивость.

Все ее начинания были пропитаны духом «американской мечты», составной частью которой являлось стремление «выбиться в люди», то есть разбогатеть. Флора твердо верила, что она сможет добиться успеха исключительно благодаря своей собственной изобретательности, энергии и смекалке. Однако осуществить «мечту» в реальной жизни оказывалось не так-то просто. Начинания Флоры неизменно кончались крахом.

Первыми настоящими друзьями маленького Джека были сводная сестра Элиза, сохранившая привязанность к нему до конца его жизни, и кормилица-негритянка, бывшая рабыня, Дженни Прентис. Занятая сверх головы, Флора почти не уделяла внимания сыну. Обычно с ним занималась Элиза, или же он играл с детьми кормилицы. Семья Лондонов сильно нуждалась, в доме не всегда был даже хлеб, и частенько Джек кормился у «мамы Дженни». Когда Джек немного подрос, Элиза брала его с собой в школу, где учитель давал ему смотреть книжки-картинки. Уже к пяти годам Джек умел читать и писать. Перед сном он любил слушать различные истории, которые читала ему Элиза.

Мать Джека очень гордилась своим происхождением от «настоящих коренных американцев» и запрещала мальчику играть с детьми соседей — иммигрантов. Лондоны были такими же неудачниками и бедняками, как и их соседи, но это не мешало Флоре держаться с ними свысока, и она прививала такое же отношение к ним и своим детям. Пожалуй, здесь, в раннем детстве писателя — корни тех ошибочных представлений о превосходстве англосаксов, которые присутствуют в некоторых его произведениях.

Семья Лондонов то и дело переезжала с места на место, но им по-прежнему не везло. Джеку было десять лет, когда они осели в небольшом городке Окленде, неподалеку от Сан-Франциско. Частые переезды вызывали у Джека чувство неуверенности, не давали возможности сойтись с товарищами по школе, привыкнуть к учителям. Он рано начал увлекаться чтением и очень обрадовался, узнав, что в Окленде имеется публичная библиотека. Вскоре он стал одним из самых постоянных ее посетителей, обнаружив на полках бесплатной библиотеки «огромный, неведомый ему доселе мир, простирающийся далеко за пределы горизонта».

В автобиографической повести «Джон Ячменное Зерно» Д. Лондон вспоминал впоследствии об этой поре своей жизни: «Я прочитывал все, что мне давали, но особенно увлекался историческими и приключенческими книгами, а также путешествиями. Я читал по утрам, днем и вечерами. Читал в постели, за столом, по дороге в школу и обратно, читал на переменах, в то время как другие ребята баловались и играли…» Среди его любимых книг были «Альгамбра» Вашингтона Ирвинга, «Путешествие в Африку» Поля де Шейю, «Приключения Перигрина Пикля» Смоллета, «Новая Магдалина» Уилки Коллинза.

На любознательного мальчишку обратила внимание заведующая библиотекой Ина Кулбрит, писавшая стихи и дружившая с писателями — Марком Твеном, Бретом Гартом, Амброзом Бирсом. Она-то и привила Джеку любовь к классике — книгам Л. Толстого, Г. Флобера, Ф. Достоевского, Г. Мелвилла, которые открыли перед мальчиком новые невиданные дали.

Но чтение было не единственным занятием десятилетнего Джека. Дома с трудом сводили концы с концами, и ему приходилось помогать отцу и матери в меру своих сил. Он по-прежнему частенько недоедал. Через десяток лет в минуту откровенности он признавался: «Мясо… Я жаждал его всеми фибрами своей души, жаждал так, что однажды я открыл ранец своей соученицы и стащил кусочек мяса из ее бутерброда — маленький кусочек, размером с два моих пальца. Я съел его, но после этого я никогда больше не воровал… Великий боже! Когда мои соученики, наевшись, бросали куски мяса на пол, я готов был вытащить их из грязи и тут же впиться в них зубами».

Если прочитать письма писателя, то перед нами раскроется подлинная история его детства. «…Я не могу обнажиться до конца и выложить всю мою душу на бумаге, я лишь излагаю некоторые прозаические моменты моей жизни. Они могут служить ключом к моим чувствам. И пока вы не познакомитесь с инструментом, на котором воспроизводятся эти чувства, вы не сумеете понять весь смысл музыки. Что я чувствовал во время этой борьбы, что я думаю и чувствую сейчас — вам не понять этого, вам не понять меня. Голод! Голод! Голод! С тех пор, как я стащил тот кусочек мяса и не знал иного зова, кроме зова желудка, и до сегодняшнего дня, когда я слышу другой, высший зов, по-прежнему все остальное затмевает испытанное тогда чувство голода».

В юном Джеке крепло и другое чувство, чувство ответственности, желание всеми силами помочь отчиму и матери. Ему не было еще и десяти лет, но он поднимался в три часа ночи и отправлялся разносить утренние газеты. Потом, не успевая даже забежать домой, чтобы поесть, он торопился в школу, а после школы — снова на улицу, продавать вечерние газеты. «Каждый цент я приносил домой, а в школе сгорал от стыда за свою фуражку, башмаки, одежду. Обязанности — прежде всего, отныне и навсегда. У меня никогда не было детства… По субботам я развозил лед, а по воскресеньям в кегельбане устанавливал шары для подвыпивших игроков…»

И все-таки, несмотря ни на что, Джек рос любознательным, открытым подростком. Он неплохо успевал в школе, а по начитанности не уступал студентам младших курсов университета. Он любил сидеть, погрузившись в книги, в большом прохладном зале городской «публички», рылся в аккуратно расставленных на библиотечных полках томах, рассказывал госпоже Кулбрит о прочитанном. Отчим брал его побродить по окрестным полям, и тогда он, любуясь буйной калифорнийской растительностью, застывал, завороженный открывающимися перед ним океанскими просторами. Его воображение занимал огромный город — Сан-Франциско, который моряки запросто называли Фриско. Джека тянуло в этот город, и в то же время он боялся его, боялся затеряться среди его громадных домов, многочисленных улиц и переулков.

Времени для чтения, прогулок, развлечений оставалось все меньше. Отчим потерял работу, затея матери взять постояльцев не увенчалась успехом, забота о содержании семьи легла на плечи Джека. Единственным местом, где он мог немного подработать, был порт. Джек целые дни проводил там, наблюдая с горящими глазами за таинственной жизнью больших кораблей, следя за отчаянными потасовками матросов, восторженно вслушиваясь в потрясающие его детскую душу моряцкие истории. В порт приходили корабли со всего мира, они были овеяны романтикой приключений и опасностей.

Пожалуй, порт в те дни тянул его даже больше, чем чтение, но он все же ухитрялся время от времени забежать в библиотеку. Госпожа Кулбрит не узнавала повзрослевшего Джека — с пачками газет под мышкой, нарочито небрежно одетого, щеголявшего моряцким жаргоном, но по-прежнему влюбленного в книги, внимательно слушавшего ее советы. Иногда он сам заводил с ней разговор о своем будущем: уже в те годы он был уверен, что станет писателем.

Впечатлительного и независимого тринадцатилетнего мальчишку неудержимо влекла романтика морских просторов. Он охотно помогал владельцам яхт драить палубу, исполнял мелкие поручения и между делом овладевал сложным искусством вождения парусных лодок и судов. Джек быстро взрослел, впитывал в себя, словно губка, всякое — и доброе, и плохое. Разнося газеты, он «бегал по городу и попутно учился драться, учился быть наглым, развязным, пускать пыль в глаза». Он заворачивал в местные кабаки, где, казалось, царила особая жизнь… Здесь подчас разыгрывались нешуточные страсти: шли в ход тяжелые кулаки, лилась кровь, и здоровенные полисмены, расталкивая толпу, спешили на место происшествия. Мальчишке, чья голова набита историями о схватках бесстрашных путешественников и моряков, драка в кабаке представлялась увлекательным событием — за отсутствием иных.

Начальная школа осталась позади, но о продолжении учебы нечего было и думать: на его плечах лежала обязанность содержать состарившихся родителей. Постоянной работы найти не удается, и он пробавляется случайными заработками, разноской газет, рыбной ловлей. Джек давно мечтает о собственной лодке и наконец-то на сэкономленные гроши покупает старую протекающую посудину. Теперь он часами возится вокруг нее, пытаясь привести в порядок. Вскоре лодка приняла приличный вид, и Джек осмеливался пересекать на ней Сан-Францисский залив даже при сильном юго-западном ветре.

В эти годы он был значительно серьезнее своих сверстников, мужественнее, опытнее. Плавание на лодке по заливу закалило его физически, выработало сноровку и выносливость, принесло уверенность в своих силах. Однако его морским занятиям вскоре приходит конец: отчима разбил паралич, и Джек вынужден искать постоянную работу.

Он направляется в Сан-Франциско, этот таинственный город-гигант, который давно уже будоражил его воображение. Наконец-то он смог познакомиться с ним не понаслышке, а наяву. Как зачарованный, бродил он по широкой главной улице, подолгу задерживаясь перед роскошными витринами магазинов, — не зря улица называлась Торговая. Молодые ноги — денег на конку не было — легко вынесли Джека по крутым улочкам на застроенные красивыми домами холмы, и за поворотом он замер от неожиданности: перед ним внизу раскинулся огромный порт, дома стремительно уходили вниз, невозможно было понять, как они удерживаются на этих крутых склонах. Но чем ближе он узнавал этот огромный красивый город, тем быстрее тускнел его ореол, и уже не так занимал его юношеское воображение.

Юноша поступает чернорабочим на консервный заводик, на котором трудится по десять — двенадцать часов. Усталый, с трудом добирается он пешком домой и заваливается спать, а на следующее утро, едва забрезжит рассвет, снова идет на завод. Он забросил книги, его ялик неделями сиротливо покачивался у причала. Но заработка все равно не хватало, и Джек чаще и чаще оставался на сверхурочную работу, простаивая у машины по шестнадцать — восемнадцать часов подряд.

Он совсем не знал отдыха — куда уж тут задумываться над тем, почему долгий изнурительный труд не приносит возможности хотя бы поесть досыта. Джек понимал, что, несмотря на физическую выносливость, он долго не выдержит. Надо было искать выход. И снова его мысли обращаются к морю. Его приятели неплохо зарабатывали тем, что тайком ловили устриц в запрещенных местах и сбывали их оптовым торговцам. Дело было рискованное, оно требовало не только умения хорошо управлять парусным шлюпом, но и завидного хладнокровия, дерзости и выдержки. Необходимых качеств Джеку было не занимать, препятствие было в другом — требовался быстроходный шлюп, а он стоил больших денег.

Тайком от родителей Джек занял триста долларов у своей старой няни и вскоре был счастливым владельцем приличной яхты. На какое-то время он стал «устричным пиратом», ловцом удачи. Если везло, Джек за одну ночь зарабатывал больше, чем за месяц изнурительного труда на фабрике. Постепенно он возвратил свой долг и мог помогать семье. В свободное время он снова стал заглядывать в библиотеку, уносил с собой пачки книг и запоем читал, забравшись в маленькую каюту на своей яхте.

Его новые друзья свободное время проводили за стойками приморских баров. Мало-помалу и Джек втянулся в эти сборища. Иногда он вновь пытался заняться чтением, но лишь до очередного похода по питейным заведениям. Однажды, изрядно выпив, он свалился в воду и чуть было не утонул. Этот случай заставил его увидеть свою жизнь совсем в новом свете. Он прекратил хождение по барам, оставил занятие «устричного пирата».

Какое-то время Джек служит в рыбачьем патруле, воюя с теми самыми «устричными пиратами», к которым он сам принадлежал еще вчера, — об этом он расскажет впоследствии в «Рассказах рыбачьего патруля». Его по-прежнему влечет романтика морских просторов, зовет в неведомые дали юношеская тяга к неизведанному.

Подходящий случай не заставляет себя долго ждать: он нанимается матросом на трехмачтовую парусную шхуну «Софи Сезерленд», которая отправлялась охотиться на котиков. Команду шхуны составляли опытные моряки, и Джеку пришлось трудиться изо всех сил, чтобы его с самого начала признали за равного. Не обошлось, конечно, без обычных на таких судах потасовок. Но Джек умел постоять за себя, научился сноровисто управляться со снастями, не унывал, и вскоре моряки приняли его в свой круг, чем он немало гордился. Шхуна как-то сделала остановку в японском порту Йокохама, но Джек так и не увидел города: он вместе с товарищами не сумел выбраться дальше портовых баров. В свободное от работы время он читал книги, предусмотрительно захваченные им с собой.

Семь месяцев тяжелой работы на шхуне закалили Джека физически и духовно. Когда он вернулся из плавания, дома его ожидали нерадостные вести: отчим по-прежнему болел, семья была кругом в долгах. Он купил себе подержанное пальто, пиджак, несколько дешевых рубашек и белье. Остальные заработанные деньги Джек отдал матери.

Месяцы, проведенные на шхуне, убедили Джека в том, что он не зря увлекался чтением: был гораздо более развит, чем другие матросы, быстрее ориентировался в любой обстановке. Он узнал истинную цену знаний и во что бы то ни стало намеревался продолжить учебу. Он отказывается от заманчивого предложения снова идти в плавание и решает осесть на берегу: надо найти работу и серьезно приняться за занятия.

Однако подходящей работы не было. Соединенные Штаты переживали очередной промышленный спад, три миллиона безработных обивали пороги предприятий в тщетных поисках любой работы. Выбора не было, Джек поступает на джутовую фабрику, где ему платили десять центов в час — столько же, сколько он получал и два года назад на консервном заводе. Круг, казалось, замкнулся.

2. В поисках куска хлеба

Работа на фабрике не приносила Джеку ни удовлетворения, ни денег. С гневом и жалостью он наблюдал, как наравне со взрослыми трудились десяти- и даже восьмилетние ребята. За десять часов они получали всего лишь по тридцать центов. Если закаленный семнадцатилетний Джек после рабочего дня валился замертво в постель, что говорить об этих детях с развитыми не по возрасту руками и стариковскими лицами. Джек понимал безвыходность их положения да и своего собственного. День за днем ранним утром он направляется на фабрику, тщетно ожидая давно обещанного повышения зарплаты на 25 центов в день.

Как-то он случайно узнал от матери, что сан-францисская газета «Колл» («Призыв») объявила конкурс на лучший очерк с первой премией в двадцать пять долларов. Мать напомнила Джеку: он писал в школе неплохие сочинения, может быть, стоит попытать счастья? Три вечера подряд усталый, полусонный Джек писал свой первый небольшой очерк. 12 ноября 1893 года «Колл» опубликовала очерк Джека Лондона «Тайфун у берегов Японии», сопроводив его сообщением о том, что жюри конкурса единогласно присудило автору первую премию. Вторую и третью премии получили очерки студентов Калифорнийского и Стенфордского университетов.

Обрадованный Джек сразу же принимается за второй очерк. К его недоумению и разочарованию, сотрудники газеты на этот раз не сочли нужным даже ответить ему, просто возвратив очерк обратно безо всяких комментариев. Так жизнь преподнесла юному Джеку еще один урок: одно дело конкурс, где часто решает случай, и совсем другое — повседневная жизнь, когда редакторы не хотят даже прочитать то, что ты написал, не хотят тратить время на пустое — подбодрить, оказать помощь юноше, пытающемуся делать первые робкие шажки в литературе.

Двадцать пять долларов премии разошлись удивительно быстро, и Джеку ничего не оставалось, как продолжать работу на фабрике. Тем не менее ему запало в память заявление одного члена жюри о том, что очерк отличался «выразительностью описаний». Мысль о возможности литературного труда с этих пор никогда не покидала его.

Так и не дождавшись обещанного повышения зарплаты, Джек уходит с джутовой фабрики и решает стать электриком. Он устраивается на электростанцию. Хозяин, видя его трудолюбие и безотказность, тут же определяет его на самую тяжелую работу — кочегаром, заменив Джеком двух взрослых рабочих и сэкономив на этом 50 долларов в месяц. Работа была тяжелой, Джек нередко забивался в угол и «плакал от унижения и злобы, усталости и отчаяния». Он понял, что хозяин бессовестно обманул его, и вскоре бросил свое место.

Между тем экономический спад в стране затянулся. Давал первые трещины миф об Америке — стране богатства и изобилия. Богатства страны доставались немногим избранным, а тысячи простых мужчин и женщин, здоровых, полных сил и готовых на любую работу, вынуждены были влачить жалкое существование, перебираясь с места на место в поисках работы. Многие не умели ни читать, ни писать, но и тем, кто знал грамоту, было не до нее. И они, конечно, не читали выпущенной в те годы книжки известного американского литератора-реформатора Генри Д. Ллойда «Богатство против общества», в которой говорилось о том, что растущее могущество частных корпораций противоречит самим основам американской демократии. «…Монополия, — подчеркивал Ллойд, — является крупнейшим социальным, политическим и моральным фактором нашей жизни», подчиняющим себе все стороны жизни американского общества, фактически превращающим демократические уложения в пустую бумажку.

В жестокой борьбе с монополиями мужал и закалялся американский рабочий класс. Летом 1894 года страну потрясла забастовка рабочих-железнодорожников, организованная профсоюзом, руководимым известным деятелем американского и международного рабочего движения Юджином Дебсом. Безработные из ряда районов начали массовый поход в столицу страны Вашингтон, чтобы там предъявить свои требования президенту и конгрессу. Организованные группы трудящихся — «армия», как называли их газеты, — двигались на Вашингтон на поездах, пароходах, в повозках, пешком. Большую известность получила «армия Джекоба Кокси», группа рабочих около 300 человек, начавшая свой путь из Огайо. Д. Кокси объявил, что он намерен провести 1 мая 1894 года демонстрацию на ступенях Капитолия — здания конгресса США.

Рабочие-демонстранты требовали от конгресса принятия закона о массовом дорожном строительстве в стране силами безработных. Требования демонстрантов были отвергнуты, а сам Кокси был арестован по вздорному обвинению: хождение по травяным газонам около здания конгресса — Капитолия. Арест Кокси по такому поводу свидетельствовал о лицемерии правящего класса: он был задержан, видите ли, не за организацию демонстрации, а за нарушение давно забытого параграфа из городских правил. Однако призыв Кокси нашел отклик в других районах страны, и на Вашингтон двинулось еще несколько «армий» трудящихся. Самой многочисленной была, пожалуй, «армия Келли», организованная рабочими и фермерами Тихоокеанского побережья США. Штат Калифорния особенно сильно пострадал от промышленного спада, только в Сан-Франциско число безработных превысило 35 тысяч человек. Поэтому многие откликнулись на призыв Чарлза Т. Келли, вступив в организованную им «армию». Одним из «солдат» этой «армии Келли» стал Джек Лондон. Вместе с тысячами других тружеников он проехал и прошел тысячи километров по дорогам страны, но до Вашингтона так и не добрался: «армия» распалась где-то на полдороге, узнав о поражении «армии Кокси» и об аресте ее вожака.

В Чикаго, куда Джек добрался в рядах «армии Келли», он получил от матери почтовый перевод на пять долларов и письмо, в котором она просила его навестить ее сестру Мэри Эвергард, жившую неподалеку от города. Джека радостно встретили тетка и два двоюродных брата, которые из писем Флоры знали о его плавании на шхуне «Софи Сезерленд» и о премии за очерк в сан-францисской газете. Несколько недель он прожил в семье Эвергардов, отдохнув и душой и телом. Впоследствии он даст имя двоюродного брата одному из любимых своих героев — Эрнесту Эвергарду из романа «Железная пята».

Покинув гостеприимный дом Эвергардов, Джек снова отправляется путешествовать. «Зайцем» переезжает он из города в город, знакомясь с восточными районами страны и с Канадой. Он побывал в Монреале и Оттаве, Нью-Йорке и Бостоне, Питсбурге и Балтиморе. Свои похождения Джек Лондон через несколько лет красочно опишет в серии очерков «Дорога» (1907). Летом 1894 года Джек отправился на Ниагарский водопад. Там его арестовали за бродяжничество, в наручниках он предстал перед судом.

Джек знал о теоретическом праве каждого американца на справедливый суд и хотел было объяснить судье, что он приехал просто полюбоваться знаменитым водопадом. Но практика в американских судах далека от теории. Не успел Джек раскрыть рта, как судья рявкнул: «Заткнись! Тридцать суток тюрьмы! Следующий!»

Так Джек Лондон оказался за решеткой. Там он наслушался «невероятных, чудовищных рассказов» о произволе полиции и судов и собственными глазами увидел «невероятные и чудовищные вещи»: как жестоко расправляются тюремщики с арестованными за малейшую провинность, как избивают арестованных палками до потери сознания. Жалобы лишь вызывали новые наказания.

Теперь Джек хорошо понял, почему, выйдя на свободу, бывшие заключенные не пытаются добиваться справедливости, а, присмирев, предпочитают «смыться куда-нибудь подальше», «не поднимать шума». В то же время он узнал, что состоятельные люди обеспечивают себе в тюрьме весьма сносное существование. Классовую сущность американского правосудия он усвоил на своем собственном опыте.

Выйдя из тюрьмы, Джек снова возобновил свои скитания по восточным штатам. В разных городах он встречался с такими же, как и он сам, бездомными бродягами, рассказывал им о себе и в свою очередь выслушивал их истории. Его удивляло, что среди этих скитальцев попадались весьма образованные люди. Они-то и рассказали ему о социалистическом учении, посоветовали прочесть «Коммунистический манифест», книги Бабефа, Сен-Симона, Канта, Прудона, Спенсера. Особенно запомнились ему беседы с Фрэнком Строн-Гамильтоном, «гением, бродягой, социалистом и прочая, прочая…», который впоследствии стал известным в Сан-Франциско профсоюзным организатором.

И собственный опыт, и эти беседы постепенно раскрывали Джеку глаза на многое. Он уже видел, что безработица — явление общее для Соединенных Штатов, что нужны какие-то организованные действия рабочих, чтобы улучшить положение простых людей. Но какие? Поход «армий» Кокси и Келли на Вашингтон не дал никаких результатов. Джек ощущает себя частицей многочисленной армии тружеников, понимает, что помочь себе и другим можно, только поняв законы, по которым развивается общество.

Джек решает возвратиться домой в Окленд и взяться за учебу. Но у него совершенно не было ни денег, ни прочной одежды, способной выдержать такое длительное путешествие. Подступала осень, дни становились все холоднее. Джеку приходит в голову мысль написать очерк о своих похождениях и «продать» его. Очерк приобрела редакция нового журнала «Бостониен» («Бостонец») за десять долларов. Добравшись через Канаду товарными поездами до Ванкувера, Джек нанимается матросом на небольшой корабль и отплывает в Окленд.

3. Университеты Калифорнии и Клондайка

Осенью 1895 года Джек поступает в Оклендскую среднюю школу, чтобы подготовиться к поступлению в Калифорнийский университет. Три долгих года предстояло провести ему за школьной партой, прежде чем его допустят к вступительным экзаменам. В школе его встретили недружелюбно, даже враждебно. Джек сильно отличался от своих соучеников из зажиточных семей. Он был гораздо старше их, плохо одет, не блистал изысканными манерами, в разговоре употреблял просторечные слова, по вечерам работал. Он уже был взрослым человеком, а его одноклассники оставались еще подростками. Мужественность и независимость отталкивали от Джека изнеженных маменькиных сынков и дочек.

Джек оказался в непривычном окружении, потому что дети из рабочих семей обычно уходили из школы, едва получив начальное образование. Но ничто не могло остановить его. Он с жадностью набрасывается на занятия, возобновляет регулярные посещения городской библиотеки. Там он знакомится с работами Маркса и Энгельса, Дарвина, Фурье, Прудона, Спенсера. Страницы «Коммунистического манифеста» он читает как откровение, выписывает заинтересовавшие его мысли, жирной чертой подчеркивает заключительные строки. Его внимание привлекает роман-утопия Эдварда Беллами «Взгляд в прошлое», рассказывающий о том, каким станет мир в 2000 году.

В школе издавался свой журнал, и Джек вскоре становится его активным участником. В декабрьском номере журнала за 1895 год был опубликован его очерк о путешествии через Тихий океан на «Софи Сезерленд», в следующем номере — очерк о пребывании на островах Бонин, к югу от Японии, а затем и рассказ о приключениях в рядах «армии Келли». Соученики по-прежнему косо смотрели на то, что Джек по вечерам работал уборщиком в школе, однако его начитанность и дружелюбие начали вызывать уважение.

Была еще одна причина, из-за которой пребывание в школе тяготило Джека: он был уверен, что сможет значительно быстрее пройти школьный курс, занимаясь самостоятельно. В этой уверенности его укреплял новый знакомый Фред Джекобс, молодой сотрудник городской библиотеки. Он не раз и не два помогал Джеку готовить домашние задания по английскому языку и литературе. Джек весьма удивился, узнав, что Фред не окончил средней школы, а готовится к поступлению в университет самостоятельно.

Фред познакомил Джека с группой молодежи, занимающейся самообразованием и мечтавшей попасть в университет, — Бесс Маддерн, братом и сестрой Тедом и Мейбл Эпплгарт, Джимом Ридом и другими. Все они принадлежали к более или менее состоятельным семьям, но приняли Джека в свою среду. Он бывал с ними на концертах, встречался в библиотеке, совершал с ними велосипедные прогулки. По воскресеньям Эпплгарты часто приглашали его на семейный обед.

Поначалу Джек чувствовал себя неловко среди воспитанных, образованных молодых людей из почтенных семейств, не знал, как держать себя за столом, смущался, сбивался, краснел, когда у него вырывалось крепкое словцо. Но доброжелательность знакомых, их расположение постепенно растопили лед недоверия, и скоро он испытывал настоящую радость от общения со своими новыми друзьями.

Особенно добрые отношения установились у него с семейством Эпплгартов. Хозяин дома — инженер — часто бывал в отъезде, и всем заправляла его жена, женщина хрупкая, но властная, безупречно одетая, с прекрасными манерами. Она часто принимала участие в велосипедных прогулках молодежи, и ее, казалось, не беспокоили ни комары, ни подгоревшее на костре мясо, ни неожиданно хлынувший ливень. Под стать ей была и Мейбл, ее дочь, изящная красивая девушка, хорошо игравшая на пианино, любившая поэзию и говорившая таким правильным английским языком, что Джеку неизменно становилось стыдно за свою речь. Чувствуя ее беспомощность в обыденной жизни, Джек всегда был готов оказать ей помощь.

Не без влияния своих новых друзей Джек бросает школу и начинает готовиться к вступительным экзаменам в Калифорнийский университет самостоятельно. По математике ему помогает Бесс Маддерн, по английскому языку и литературе — Мейбл, по химии — Фред Джекобс. Дни его до предела заполнены занятиями в библиотеке и дома, работой, встречами с друзьями.

Не оставляет Джек и своего увлечения социалистическими теориями, читает левую литературу, ходит на собрания местных дискуссионных клубов и сам начинает участвовать в этих дискуссиях, выступает вечерами перед рабочими, собиравшимися на площади у городского муниципалитета. Его выступления привлекают слушателей, на него обращают внимание журналисты.

В консервативной сан-францисской газете «Кроникл» («Хроника») 16 февраля 1896 года появляется небольшая заметка о «юном социалисте из Окленда» — Джеке Лондоне. «На собраниях и митингах, — писала газета, — нет недостатка в ораторах, но наибольшее количество слушателей привлекают выступления Лондона, отличающиеся умением вызвать интерес и уважительное внимание собравшихся. Лондон — совсем молод, ему едва минуло двадцать, но он уже много путешествовал и успел повидать мир…»

Заметка в газете принесла Джеку не только известность среди местной интеллигенции, но и послужила косвенным поводом для его ареста. Городские власти давно уже весьма неодобрительно смотрели на самодеятельные митинги, то и дело возникающие на городской площади. Выступление газеты подстегнуло их к действиям. Во время одного из своих выступлений Д. Лондон был арестован городской полицией по обвинению в «нарушении общественного порядка». К счастью, судья попался либеральный. Он внимательно выслушал его объяснения и ограничился условным наказанием, предупредив Лондона, чтобы тот прекратил публичные выступления. Джек теперь реже выступал на площади, зато активнее участвовал в деятельности оклендского отделения Социалистической рабочей партии, членом которой он стал. Эта история получила завершение много лет спустя: после кончины Лондона мэр Окленда посадил дуб в честь писателя-социалиста на том самом месте, где он был арестован в 1896 году.

Новые друзья Джека были равнодушны к социалистическим идеям и никак не реагировали на его попытки вовлечь их в разговор на эту тему. После нескольких неудач он перестал вообще рассказывать им о своем участии в социалистическом движении, о тех социальных проблемах, которые так глубоко его волновали. Постепенно у него образуется другой кружок друзей, которые разделяли его интересы.

Взгляды и настроения Лондона того периода нашли отражение в статье «Оптимизм, пессимизм и патриотизм», опубликованной в школьном журнале. Джек обвинял в ней властей предержащих в стремлении закрыть массам трудящихся доступ к образованию из-за опасения, что образованность может привести к подъему социального движения протеста. «Граждане Америки, патриоты и оптимисты, пробудитесь! — призывал Д. Лондон в своей статье. — Вырвите бразды правления из рук продажных властителей и несите образование в массы».

Все это время Джек без устали готовится к приемным экзаменам в университет. Бывали недели, когда он занимался по девятнадцать часов в сутки. В середине августа 1896 года он отправляется в расположенный поблизости университетский городок Беркли сдавать вступительные экзамены в Калифорнийский университет. Экзамены продолжались несколько дней, результаты же должны были объявить через неделю.

Изможденный от недосыпания и от нервного перенапряжения, Джек не стал дожидаться результатов экзаменов. Он занял у знакомых небольшой ялик, запасся одеялом и едой и поплыл куда глаза глядят. Оказавшись по воле течения неподалеку от одного небольшого порта, где ему приходилось бывать раньше, он пристал к берегу и зашел в хорошо известный ему прибрежный трактир. Добрых знакомых не пришлось долго искать, со всех сторон его звали к себе старые приятели-рыбаки. Изрядно выпив, Джек все же сумел вовремя покинуть ночью гостеприимную компанию. Всю следующую неделю он провел одиноко в заливе на своем ялике: ловил рыбу, громко орал песни, досыта спал. Через неделю он вернул ялик хозяину, а сам возвратился домой. Здесь его ожидало сообщение о том, что он принят на первый курс Калифорнийского университета.

Осенью 1896 года Джек Лондон приступил к регулярным занятиям в университете. «Он был преисполнен гигантских планов… — вспоминает об этом периоде его товарищ по школе и университету, впоследствии также ставший писателем, Джеймс Хоппер. — Он намеревался записаться на все курсы лекций по английскому языку и литературе, именно на все подряд, на меньшее он никак не был согласен. И конечно, он хотел послушать основные лекции по естественным наукам, большинство лекций по истории, да еще прихватить приличный цикл по философии». Хоппер, занимавшийся уже на втором курсе, понимал, что Джек возлагает на университетские лекции слишком большие надежды, однако он не стал его отговаривать.

Джек аккуратно посещал три курса лекций по английской философии, два — по истории, один — по общей философии и один — по естественным наукам. После лекций, наскоро перекусив, он долго засиживался в университетской библиотеке. Чтобы послать немного денег матери, он не гнушался мелкой работой. Однажды рано утром изумленные студенты увидели Джека с ведерком краски и кистью на верхушке флагштока посреди студенческого городка. Джек узнал, что университет разыскивает верхолаза для покраски флагштока. Он вызвался сделать эту работу и действительно мастерски покрасил флагшток. Откуда было знать наблюдавшим за ним студентам и преподавателям, что ему приходилось десятки раз взбираться на мачты океанской шхуны во время жестокой бури!

Одна неделя упорных занятий сменялась другой, и Джек стал замечать, что его речь становилась правильнее, мысли легче ложились на бумагу. Каждый день он узнавал что-то новое. И все-таки ему казалось, что он слишком медленно продвигается к своей цели — овладеть писательским мастерством. Он вовсе не мечтал стать обладателем университетского диплома, а жаждал знаний, которые, как он думал, приходят вместе с дипломом. Однако теперь ему часто приходила мысль, что, занимаясь самостоятельно, он сможет достичь своей цели быстрее и лучше. К тому же некоторые лекции оказались неинтересными. Иные профессора не учитывали новейших веяний в науке, схоластика и начетничество еще занимали твердые позиции в университетских стенах. Джек приходит к выводу, что «колесо университетского образования крутится слепо, подчиняясь воле правящего класса».

Однако точных сведений, почему именно Джек Лондон бросил университет сразу же по окончании первого семестра, нет. В письме в издательство «Хоутон Миффлин» в январе 1900 года он писал: «Был вынужден против моего желания покинуть университет перед самым окончанием первого курса… Но я всегда учусь. Задача университета весьма проста: подготовить человека к тому, чтобы он учился в течение всей своей последующей жизни. Я был лишен преимущества университетского образования, но тем не менее кое-как обхожусь».

Как бы то ни было, в феврале 1897 года Джек Лондон уходит из Калифорнийского университета и вскоре устраивается на работу в прачечную с оплатой в тридцать долларов за шестидневную рабочую неделю. Чтобы управиться с работой, Джек и его напарник вынуждены были трудиться с раннего утра до глубокой ночи, но выхода не было: хорошо оплачиваемую работу найти было трудно. Поначалу Джек надеялся, что вечерами и в воскресенье он сможет заниматься и писать. Но по вечерам ему приходилось стирать и гладить горы белья. В воскресенье сил хватало только на то, чтобы просмотреть газеты.

На лето прачечная закрылась. Джек знал, что сэкономленных денег хватит ненадолго, скоро придется искать другую работу, но пока он целыми днями сидел на кухне и писал, писал рассказы, очерки, скетчи и рассылал их в журналы, но проходило какое-то время, и рукописи аккуратно возвращались обратно.

Кончались деньги, иссякало терпение. Бывали моменты, когда ему хотелось все бросить и податься, как говорится, хоть к черту на рога. И в эти самые дни он узнает из газет: в Клондайке нашли золото! Туда сразу хлынул поток искателей больших заработков и приключений. Джек загорается идеей отправиться на поиски золота. Муж сестры Джеймс Шепард тоже заболел «золотой лихорадкой». Он заложил дом, продал свою долю в небольшом деле и на вырученные деньги приобрел все необходимое для дальней экспедиции. Шепард знал физическую выносливость Джека и предложил отправиться на поиски счастья вместе. 25 июля 1897 года Джек с Шепардом на пароходе отплыли из Сан-Франциско на Аляску.

Корабль доставил путешественников до поселений Скагуэй, а дальше предстоял долгий путь до городка Доусона, затерянного в среднем течении Юкона. Отсюда надо было перевалить через Чилкутский перевал. Джек и Шепард везли с собой около тонны груза: продукты, снаряжение, стройматериалы, зимнюю одежду. Платить индейцам-носильщикам по полдоллара за каждый фунт груза они были не в состоянии. Все снаряжение и провиант пришлось нести через перевал на себе. Шестидесятилетний Шепард, перенесший недавно инфаркт, отступил. Он оставил все имущество Джеку, а сам вернулся в Сан-Франциско.

Еще на корабле Джек вступил в компанию с шахтерами Томпсоном и Гудманом и плотником Слоупером. Кое-как перевалив вместе через горы, они купили бревна и доски, соорудили хороший плот и отправились вниз по Юкону. Они двигались, не останавливаясь, день и ночь, работая и отдыхая поочередно: река уже покрывалась льдом и следовало торопиться. Вот где пригодились Джеку его физическая сила, умение управлять шлюпом, сноровка и выносливость.

Сотни изможденных долгими переходами людей сгрудились по обоим берегам и наблюдали, как смельчаки переправлялись через грозные речные пороги, где до них разбился не один плот. Когда Джек с товарищами благополучно пристал к берегу, их сразу же засыпали предложениями переправить грузы других: река сокращала путь в несколько раз. Те согласились, решив подзаработать. Несколько дней с опасностью для жизни они снова и снова проходили пороги, заработав на этом около трех тысяч долларов. Дальнейшее путешествие прошло без происшествий, и в начале октября они обосновались в заброшенной бревенчатой хижине, начали подыскивать золотоносные участки, оформляли на них заявки. Теперь оставалось ждать весны.

«Нет бога, кроме случая, и удача — пророк его», — перефразировал как-то известное изречение Джек Лондон, утверждая, что он на собственном опыте убедился в этом. Долгую арктическую ночь Джек провел в хижине в небольшом поселке на берегу Юкона в семидесяти милях от Доусона. Здесь часто собирались и коротали время за беседой и выпивкой охотники и искатели приключений, индейцы и золотоискатели, бродяги и пьяницы, авантюристы и джентльмены. Джек оказался в окружении ярких характеров, в гуще человеческих драм, стал живым свидетелем схваток человека с «белым безмолвием» Арктики.

Сидя у ярко горящей печки, Джек внимательно вслушивался в рассказываемые посетителями истории — часто незамысловатые, но в большинстве своем удивительные и даже сказочные. Они прочно откладывались у него в голове, чтобы в недалеком будущем перейти на страницы его жизнеутверждающих книг. Той зимой у Джека нашлось время и на чтение серьезных книг — «Капитала» Маркса и «Происхождения видов» Дарвина, чудом оказавшихся в этом далеком арктическом поселении.

Джек с горечью думал о тех временах, когда положение человека определялось не размером его счета в банке, а храбростью, умом и силой. Если верить рассказам местных охотников, на Аляске это было совсем недавно, до того, как вспыхнула эта «золотая лихорадка». Джек был достаточно образован, чтобы понимать преимущества цивилизации. Но отчего происходят все беды? Где выход? Он выбирался из избушки на свежий воздух. Холодная арктическая ночь не давала ответа на мучившие вопросы.

Наконец наступила долгожданная весна, и Джек вместе с товарищами перебрался в Доусон. Там он жил на случайные заработки, питался кое-как, а свободное время проводил в барах за беседами с новыми знакомцами. Потом он заболел цингой и решил возвращаться домой. Вместе с двумя спутниками он проплыл на небольшой лодке 1700 миль вниз по Юкону, устроился матросом на корабль и возвратился в Сан-Франциско.

Из своего путешествия на Аляску Джек Лондон возвратился без золотого песка, но он привез с севера нечто гораздо более ценное — истории и характеры, которые вошли в его повести и рассказы, ставшие золотым фондом американской и мировой литературы.

4. Начинающий литератор-социалист

Родной дом встретил Джека печальным известием: умер отчим Джон Лондон. Джек был весьма опечален его смертью, — тот хорошо относился к пасынку, их связывала подлинная дружба. Теперь Джек остался единственной опорой матери и малыша, которого Флора взяла на воспитание, чтобы не чувствовать себя совсем одинокой. И снова та же забота — найти постоянную работу. Джек зарабатывает гроши, подстригая газоны в богатых поместьях или моя окна в особняках городской знати.

Зато свободного времени — хоть отбавляй, и он принимается писать новеллы и рассказы. Из путешествия на Клондайк он привез толстую тетрадь, заполненную наспех сделанными записями, и теперь она служит ему основным источником для работы. Джек настойчиво трудится над своими первыми «северными рассказами», так резко отличавшимися от всего того, что выбрасывали на журнальный и книжный рынок эпигоны романтизма и приверженцы «традиции жеманности», описывавшие героев слабых и изнеженных, далеких от реальной жизни и понятия не имеющих о том, что такое настоящий труд.

Он тратит последние гроши на почтовые марки, чтобы отослать свои рассказы в журналы. Но рукописи неизменно возвращаются обратно. Пришлось заложить велосипед и часы, а затем и пальто покойного отчима. Случайно узнав о том, что проводится конкурс на занятие должности почтальона, Джек пытает счастья и отлично выдерживает экзамен, но вакансий нет и не предвидится. Иногда рассказы возвращаются из редакций с припиской: «Интерес к Аляске совершенно пропал. К тому же столько написано об этом, что мы не думаем, что стоит приобретать ваш рассказ».

Джек недоумевает: сотни и тысячи людей по-прежнему устремляются на Клондайк, а журналы отказываются от рассказов, написанных очевидцем. Вероятно, все дело не в теме, а в том, как они написаны. Строка за строкой он вчитывается в опубликованные журналами рассказы, чтобы понять, чего же все-таки хотят редакторы от писателя. Он вновь берется за книги своих любимых авторов — Роберта Стивенсона и Редьярда Киплинга, пытается разгадать секрет успеха своего земляка Амброза Бирса. Талант Стивенсона-рассказчика вызывает его восхищение; он отдает должное музыкальности фразы Киплинга; у Бирса же он отмечает «блеск металлического интеллектуализма», который «взывает к уму, но отнюдь не к сердцу». Лондон стремился уловить своеобразие различных писателей, разобраться в общем состоянии современной ему англоязычной литературы. Потом он с горечью отметит в одном из писем, что судьба писателя в Соединенных Штатах Америки часто зависит от «невинной американской девушки, которая ни в коем случае не должна быть шокирована, ей нельзя предложить ничего более крепкого, чем пресное молочко».

Ведущие литературные ежемесячники того времени, по свидетельству критика Вана Вика Брукса, были заполнены «заурядными безликими сочинениями… выспренняя сентиментальность выдавалась за отображение действительной жизни». Сентиментальные романчики и рассказы и изысканное сладкогласие, благочинность и респектабельность героев и ситуаций казались многим американцам подлинным откровением. А ведь описываемые в таких произведениях ситуации не выходили за пределы того, например, уместно ли молодому человеку, путешествующему по железной дороге, знакомиться с леди в зале ожидания. Неудивительно, что полнокровные, преисполненные жизненных сил, грубоватые герои рассказов Джека Лондона на фоне такой литературы казались пришельцами из другого мира.

Резкое несоответствие между картинами подлинной жизни и их изображением на страницах многих американских журналов и книг в конце XIX — начале XX века отмечал Теодор Драйзер. Известный писатель и редактор Уильям Дин Хоуэллс прямо писал, что американские литераторы видели тогда свой долг в «изображении наиболее радостных сторон жизни, являющихся в то же самое время и наиболее американскими».

Выходящие в Сан-Франциско журналы всячески стремились подражать своим более респектабельным собратьям с восточного побережья США, которые в тот период задавали тон. А. Бирс, «строгий и педантичный законодатель литературного мира» западного побережья, как назвал его Ван Вик Брукс, характеризовал Сан-Франциско той поры как «райское местечко для невежд и оболтусов», как «исправительную колонию нравов».

Впоследствии Лондон никак не мог объяснить, что же именно заставляло его писать несмотря ни на что. Бывали дни, когда он «доходил до последней точки, был готов снова встать к фабричной топке и часами бросать уголь или же вообще покончить счеты с жизнью…». И тут-то из сан-францисского журнала «Оверленд мансли» («Трансконтинентальный ежемесячник») пришло письмо. Ему сообщали, что журнал напечатает его рассказ «За тех, кто в пути» при условии, что автор согласится на предложенную оплату — пять долларов.

В очерке «Как начинают печататься» Д. Лондон возвращается к тем дням: «…позвольте сообщить, что я обладал одними пассивами и не имел никаких активов, никакого дохода, должен был кормить несколько ртов, а что касается квартирной хозяйки, то ею была бедная вдова, чьи жизненные потребности настоятельно диктовали необходимость получать плату за квартиру более или менее регулярно. Таково было мое материальное положение, когда я облачился в боевые доспехи, чтобы выиграть схватку с журналами».

Джек не знал, что и думать. Журнал, созданный Бретом Гартом, регулярно печатавший Амброза Бирса, принимает его рассказ. Но пять долларов… И это цена нескольких бессонных ночей? Джек был в отчаянии и все же решил согласиться на предложение. Буквально в тот же день журнал «Блэк кэт» («Черный кот») сообщил, что готов напечатать другой его рассказ, если автор разрешит сократить его наполовину. «Блэк кэт» обещал заплатить за рассказ сорок долларов. Джек воспрянул духом. Впоследствии Лондон говорил, что именно «Черный кот» спас его от голодной смерти. Задним числом многие склонны преувеличивать, но в этом заявлении Лондона — немалая доля истины.

Деньги, достоинство и известность, как начинал понимать Лондон, в литературе не всегда идут рука об руку. Публикация в «Оверленд мансли» имела куда большее значение, чем полученные от «Черного кота» сорок долларов. Она привлекла внимание к начинающему автору, принесла ему первую литературную известность.

Рассказ Д. Лондона появился в январе 1899 года. Это была история из жизни золотоискателя Джека Уэстондэйла. Другим участникам и свидетелям этой истории — и прежде всего Мейлмюту Киду — суждено было вскоре возродиться на страницах новых рассказов писателя, которые составят его первый сборник рассказов «Сын Волка».

Когда журнал с рассказом вышел из печати, у автора в кармане не было ни гроша. Джек долго стоял перед витриной киоска.

О чем он думал, пристально вглядываясь в свое имя, напечатанное крупным шрифтом на обложке? О том, что судьба наконец-то смилостивилась над ним? Или же о том, как важно не упустить удачу? Думал ли он о том, какая слава ждет его впереди? Или же о том, что это только начало и надо писать дальше. Потом Джек отправился к знакомым, занял десять центов и стал наконец обладателем бесценного для него экземпляра. Вскоре он посылает в «Оверленд мансли» еще один рассказ — «Белое безмолвие».

На этот раз редактор журнала пригласил Джека зайти в редакцию. Он объяснил неопытному в литературных делах автору, что журнал находится в стесненном финансовом положении. Но все же предложил опубликовать Джеку в журнале серию из восьми рассказов, считая новеллу «За тех, кто в пути».

Читающая публика начала интересоваться рассказами нового писателя, а автор между тем пытался как-то свести концы с концами. И все же худой, обносившийся юноша был полон радужных надежд. Он кое-как скопил небольшую сумму и выкупил у ростовщика велосипед. В ближайшее же воскресенье он пригласил на велосипедную прогулку Мейбл Эпплгарт, которая ему давно нравилась. Родители Мейбл без особого энтузиазма наблюдали за тем, как складывались отношения их дочери с этим симпатичным, но таким неотесанным молодым человеком без определенных занятий. Его велосипед, приличный костюм, книги то и дело оказывались заложенными в ломбарде. Иногда Джек был вынужден отказываться от приглашений на воскресный обед к Эпплгартам: ему нечего было надеть для такого торжественного случая.

Гордый своим успехом, Джек рассказал Мейбл о посещении журнала, о беседе с редактором, о том, как тот отзывался о его рассказах.

— А сколько же они платят вам за рассказ? — очень по-американски спросила Мейбл.

Джек сразу скис, потерял словоохотливость, но назвал точную цифру — семь с половиной долларов. Мейбл разрыдалась в ответ: поступи он на должность почтальона, и то зарабатывал бы больше. Джек сумрачно подтвердил: да, совсем недавно ему предложили освободившееся место на почте, но он отказался, решив посвятить себя литературе. Он достал из кармана рукопись и начал читать Мейбл новый рассказ. Но убедить ее было невозможно: кто станет платить приличные деньги за такие грубые писания?

Печальные возвращались они оба с этой прогулки, которая, казалось, сулила им многое. Так закончился первый юношеский роман Джека.

Несмотря на тяжелое материальное положение и разрыв с Мейбл, 1899 год стал переломным в жизни Джека Лондона. Рассказы и очерки молодого писателя появляются в целом ряде журналов и газет, приходит признание с Востока страны. Известный своими высокими литературными требованиями бостонский журнал «Атлантик мансли» («Атлантический ежемесячник») принимает рассказ Лондона «Северная Одиссея», увидевший свет на его страницах в январе 1900 года. Журнал заплатил за рассказ сто двадцать долларов.

Публикация в журнале «Атлантик мансли» значила для Джека очень многое. Он собирает все рассказы, опубликованные в Сан-Франциско, и вместе с «Северной Одиссеей» отправляет их в бостонское издательство «Хоутон Миффлин». Книга выходит в том же году под названием «Сын Волка».

Консервативный Бостон издавна считался законодателем литературной моды и вообще интеллектуальным центром страны. Выход здесь сборника рассказов Лондона означал недвусмысленное признание начинающего писателя. Появление на полках книжных магазинов этой книги Лондона было не будничным фактом, оно означало рождение нового писателя, вносило в американскую литературу новую тематику, новый язык. «Сын Волка» — самобытное явление в литературе США конца XIX — начала XX века.

Джек Лондон входил в американскую литературу в тот период, когда она, сбрасывая путы «традиции жеманности», выходила на простор большой жизни. В стране происходили колоссальные перемены: шло быстрое освоение западных и северных территорий, создавались промышленные гиганты, мелкие и средние фирмы уступали место монополиям, капитализм вступал в империалистическую стадию развития. И олицетворением страны уже было не тихое провинциальное чистенькое селение Конкорд в штате Массачусетс, воспетое в трудах Генри Торо, а раскинувшийся по берегам реки Огайо шумный, затянутый дымом заводских труб, грязный, грохочущий Питсбург, мостовые которого сотрясались от тяжелой поступи тысяч рабочих. Америка вступала в XX век.

Снова в чести были мужество и находчивость, сноровка и физическая сила. На страницы книг входили из жизни новые герои, новые трагедии ждали своих художников. Не случайно в конце XIX века появились такие значительные и разные произведения, как «Приключения Геккльберри Финна» Марка Твена (1885), рассказы «Главные проезжие дороги» Хэмлина Гарленда (1891), «Жители скал» Генри Фуллера (1893), «Мегги — девушка с улицы» (1893) и «Алый знак доблести» (1895) Стивена Крейна, «Мактиг» (1899) и «Спрут» (1901) Фрэнка Норриса. В 1900 году увидел свет роман Теодора Драйзера «Сестра Керри» — произведение, открывшее новую страницу в национальной словесности. В американской прозе укреплял позиции реализм. В числе этих, пока еще немногочисленных произведений занял заметное место и первый сборник рассказов Джека Лондона.

«Сын Волка» — жестокая книга о жестокой борьбе человека за то, чтобы выжить среди «белого безмолвия» северной природы, пытающейся «доказать человеку его ничтожество», о борьбе с первобытной яростью зверя, с другим человеком, с самим собой. Редко кто выходит победителем из этой борьбы, и даже «те, кто не раз делил ложе со смертью, узнают ее зов»: из-за глупой случайности страшно искалечен Мейсон, и Мэйлмют Кид вынужден прекратить его страдания выстрелом в упор («Белое безмолвие»). Не выдержав одиночества и жестоких лишений, убивают друг друга Картер Уэзерби и Перси Катферт («В далеком краю»). Ситка Чарли безжалостно расправляется со своими спутниками-индейцами Ка-Чукте и Гоухи, которые взяли себе по горстке муки и тем нарушили закон Севера («Мудрость снежной тропы»).

Со страниц книги встает перед читателями жизнь простая и в то же время жестокая, требовавшая мужества, необыкновенной силы воли, находчивости, жизнь, не терпящая жалости и слабости. Здесь соединились воедино высокая романтичность и трезвый реализм. Повествование ведется просто и энергично, действие развивается стремительно. Автор не высказывает ни своих симпатий, ни антипатий, не делает ни выводов, ни обобщений. Он показывает то одну, то другую, словно вырванную из жизни, картину и предоставляет читателю самому судить о происходящем. Достоверность рассказов не вызывает сомнений; уже с первых страниц ясно, что автор знает и людей, описываемых им, и обстоятельства, в которых они оказались.

Не удивительно, что первый сборник рассказов Д. Лондона сразу же привлек внимание как широкой читающей публики, так и литературных критиков. Издательский рецензент так оценил первые шаги молодого Лондона в литературе: «Он слишком легко пользуется жаргоном углекопов, но его стиль отличается свежестью, энергией и силой. Он рисует яркую картину ужасов холода, темноты и голода, ценность человеческой дружбы в тяжелейших условиях и те благородные качества, которые проявляются в жестоком поединке с природой. Читатель убежден, что автор сам прошел через все эти испытания».

Молодого писателя хвалили за мужественность героев, напряженный сюжет, яркие описания природы Севера, его нравов и обычаев, подчеркивали, что его рассказы «преисполнены огня и чувства». Некоторые критики утверждали, что Лондон — «врожденный рассказчик», и называли его «северным Киплингом». Отмечая «силу воображения и драматический накал», критики вместе с тем не могли не заметить, что рассказы молодого автора отличает «чувство нежности и явное любование героизмом, которые редко можно встретить у Киплинга».

Авторы переведенной у нас академической «Литературной истории Соединенных Штатов», характеризуя творчество Д. Лондона, подчеркивали, что именно Лондон — «воплощение романтического порыва нового века», что он «сделал свои книги оригинальными и значительными потому, что с энтузиазмом воспринял новые социальные и научные теории, волновавшие тогда умы многих». Эти качества Лондона-писателя свидетельствовали о большом жизненном опыте и незаурядном мастерстве молодого автора.

Прочитав «северные рассказы» Д. Лондона, известный русский писатель А. И. Куприн откликнулся на них рецензией, в которой, в частности, писал: «Как это ни странно, но в Америке, в стране штампа, деловых людей и бездарностей, появился новый писатель — Джек Лондон… Гласные его достоинства: простота, ясность, дикая, своеобразная поэзия, мужественная красота изложения и какая-то особенная, собственная увлекательность сюжета».

Издатели и редакторы засыпали Лондона лестными предложениями, но писатель всем отвечал отказом, так как еще до выхода книги договорился с журналом «Макклюрс мэгэзин» передавать ему все, что напишет.

Самьюэл Макклюр был незаурядным для своего времени бизнесменом. В 1893 году он начал выпускать в Нью-Йорке дешевый ежемесячный журнал, в котором публиковал произведения лучших американских и английских писателей, злободневные статьи по внутренним и международным проблемам. Тут начинали печатать свои очерки и статьи «разгребатели грязи» — литераторы, разоблачавшие язвы американского образа жизни, объективно изображавшие последствия господства капитализма. Через пять лет тираж журнала превышал 400 тысяч экземпляров, и он считался одним из самых влиятельных изданий страны. Макклюр сумел привлечь к работе в журнале людей талантливых, и в разные годы в журнале публиковали свои произведения такие широко известные писатели, как Герберт Уэллс, Джозеф Конрад, Генри Джеймс, О’Генри, Фрэнк Норрис, Теодор Драйзер, Стивен Крейн, Линкольн Стеффенс, Уильям Дин Хоуэллс, Хэмлин Гарланд. Так что для Джека Лондона публикация рассказов на страницах «Макклюрс мэгэзин» означала выход на широкую читающую публику.

Хэмлин Гарланд, оценивая наметившуюся тенденцию в журнальном деле, писал, что Нью-Йорк «сегодня претендует на роль литературного центра Америки и фактически является таковым… Отныне Нью-Йорк, а не Бостон станет великим законодателем американской литературы… превратившись в «рупор», через который наконец-то заговорила вся нация».

Резкое увеличение тиражей журналов, их выход к широкой аудитории не мог не привести и к серьезным изменениям в их содержании. Современная жизнь Америки отражалась на их страницах во всем ее многообразии, журналы публиковали интересные человеческие документы, давали литературно-общественные портреты видных деятелей, освещали проблемы развития промышленности, говорили о новых достижениях науки, затрагивали проблемы политической жизни и рабочего движения. Вместе с тем именно в подобных изданиях закладывались основы той буржуазной массовой культуры, которая сегодня доминирует в культурной и литературной жизни Соединенных Штатов.

Для американского рассказа, в частности, все эти изменения по существу означали, что он вступил на новую ступень своего развития. И раньше в жанре рассказа работали такие крупные мастера американской литературы, как романтики Эдгар По и Натаниэл Готорн, прославленным рассказчиком был Марк Твен. Писали рассказы Френсис Брет Гарт, Стивен Крейн и Амброз Бирс. Но пожалуй, Джеку Лондону — наряду с О’Генри — принадлежит заслуга «демократизации» американского рассказа.

Он сумел воссоединить в своих рассказах извечные чувства и переживания человека с реальностью современной действительности, сумел в коротком рассказе подняться до обобщений, этого неотъемлемого качества любого крупного писателя. В художественную ткань его рассказов органично вплетались новейшие общественные идеи времени, они отличались «свежей, жизнеутверждающей интонацией». Но нельзя забывать и того, что некоторые из рассказов Лондона страдали известным художественным несовершенством, требовали от писателя большого внимания к чисто литературной стороне творчества, к проблемам мастерства.

Выход книги принес писателю известную материальную независимость. Он по-прежнему содержал мать и ее приемного сына, помогал сестре. У него было давнее желание написать роман, но для этого не следовало отвлекаться на мелочи ради заработка. Лондон обращается за помощью к владельцу журнала «Макклюрс мэгэзин».

Макклюр обладал удивительным умением распознавать все истинно талантливое, прекрасно знал запросы читающей публики и умел превращать талант писателей в звонкую монету. Он согласился выплачивать Лондону ежемесячно 125 долларов в качестве аванса за будущий роман. Наконец-то Джек получил долгожданную возможность свободно, безо всяких помех отдаться творчеству.

В этот момент значительные перемены произошли и в личной жизни Джека. После разрыва с Мейбл Эпплгарт он еще более сдружился с Бесси Маддерн, той самой Бесси, которая помогала ему готовиться по математике при поступлении в университет. Она потеряла мужа — также давнего приятеля Джека. Молодые люди тянулись друг к другу, их связывали и совместные переживания и длительная дружба. 7 апреля 1900 года, в тот самый день, когда вышел в свет «Сын Волка», — Джек и Бесси поженились.

Женитьба, впрочем, не внесла успокоения в повседневную жизнь молодого писателя, а, наоборот, породила новые проблемы: его мать не приняла невестку. В доме то и дело разыгрывались мелкие скандалы и ссоры, которые отрывали Джека от работы. Стараниями сестры Элизы все постепенно улаживалось, и тогда Джек получал возможность взяться за рукопись до новой вспышки страстей.

В эти годы особенно углубился интерес Джека Лондона к социализму — и в теории и на практике. Он подогревался ходом событий, ростом сознательности американского рабочего класса, появлением на арене классовой борьбы таких крупных организаторов рабочих, как Юджин Дебс и Билл Хейворд, волной массовых стачек и забастовок.

Как-то журнал «Космополитен» («Гражданин мира») объявил конкурс на лучшую статью, задав тему: «Что мы теряем, отказываясь от сотрудничества». Джек откликнулся статьей «Наши потери, вызванные системой частной конкуренции». Он доказывал, что капиталистическая конкуренция приводит к непроизводительным потерям человеческого труда. Он полагал, что статья его слишком радикальная, и не рассчитывал на премию. Когда же жюри присудило ему первую премию, он с гордостью писал приятелю: «Чрезвычайно польщен, что оказался одним из тех редких социалистов, которые сумели извлечь материальную выгоду из своих социалистических убеждений».

Занятия литературным трудом Лондон сочетал с чтением социалистической литературы и участием в работе оклендской и сан-францисской социалистических групп. Он посещал собрания кружков, выступал на митингах, читал лекции о социализме в рабочих аудиториях, участвовал в жарких спорах в различных клубах. В таких случаях в приглашениях и объявлениях указывалось, что «выступит Джек Лондон, известный автор рассказов». Он тщательно готовился к своим публичным выступлениям, зная, что среди присутствующих могут оказаться неплохие знатоки марксистской теории. Он не раз говорил, что принадлежит к числу «научных социалистов, а не является утопистом, в своих суждениях основывается на знаниях экономики, а отнюдь не исходит из полета фантазии». Некоторые его выступления на темы социализма печатаются в журналах.

Конечно, утверждение писателя о научном характере исповедуемого им социализма не следует целиком принимать на веру. Социалистические воззрения Лондона складывались под влиянием американского социалистического движения того периода и так или иначе отражали объективные слабости этого движения. Весьма субъективно подходил он к вопросу о путях социальной революции. На взглядах писателя не могло не сказаться, и то обстоятельство, что многие важные работы основоположников научного социализма еще не были переведены на английский язык и были неизвестны в американском рабочем движении. Словом, некоторая ограниченность социалистических воззрений Д. Лондона обусловлена исторически. Правда, это отнюдь не мешало большой популярности писателя среди мыслящей интеллигенции Тихоокеанского побережья США.

В 1901 году социалисты Окленда выдвигают его кандидатуру на пост мэра города. Выступая перед избирателями, он говорил: «Именно мы, социалисты, действуя словно дрожжи в нашем обществе, вызвали большую и все возрастающую веру в муниципальную собственность. Именно мы, социалисты, своей пропагандой заставили старые традиционные партии сделать определенные уступки общественному недовольству».

Однако провозглашаемые Лондоном социалистические идеи не нашли поддержки у городских обывателей: на выборах за него было подано всего 245 голосов. Неудача не обескуражила Джека. Он продолжает выступать перед многочисленными аудиториями, разоблачая частное предпринимательство, призывает к переходу на систему планового хозяйства. Взгляды его, понятное дело, разделялись далеко не всеми. Однажды он читал лекцию о безработице членам женской пресс-ассоциации Сан-Франциско и своими утверждениями вызвал буквально взрыв негодования изысканно одетых дам. Председательнице пришлось досрочно прервать собрание.

Увлечение социалистическими теориями, огромная личная заинтересованность в насущных проблемах рабочего движения не могли не найти отражения и в творчестве Джека Лондона. Примером может служить рассказ «Любимцы Мидасса». Некоторые американские критики утверждают, что рассказ этот имеет явную «социалистическую направленность».

Сюжет рассказа прост: группа бедняков объединяется, чтобы «бросить вызов мировому капитализму». Для этого они избирают весьма своеобразный путь — хотят открыть собственное дело, чтобы «успешно конкурировать с людьми, сосредоточившими в своих руках огромные капиталы». Необходимые же средства пытаются получить у случайно избранных жертв. Они хотят заставить крупного финансиста передать им 20 миллионов долларов. Своей цели им достичь не удается, но при этом гибнут многие ни в чем не повинные люди.

Безусловно, сюжет рассказа продиктован писателю повседневной американской действительностью. Однако совершенно ясно, что подобные методы борьбы ничего общего с подлинным социалистическим движением не имеют. Глубоко прав американский исследователь творчества Д. Лондона Филипп Фонер, утверждавший, что рассказ этот «более свидетельствует об определенной ограниченности социалистических воззрений Лондона, чем о его вкладе в социалистическую прозу».

В рассказе писатель зорко подметил наметившуюся в капиталистическом обществе тенденцию роста терроризма, вызванного дальнейшим углублением пропасти между богатыми и бедными. Рассказанная писателем история сегодня звучит еще более актуально, чем в начале века. Чтобы убедиться в этом, достаточно просмотреть последние выпуски газет. Однако Лондон не сумел разглядеть в подобных тенденциях их анархистского содержания, ошибочно принял террор за один из методов борьбы рабочего класса против эксплуататоров. Некоторое любование анархистскими выходками, преувеличение роли террористических актов отдельных «сильных личностей» в схватке с представителями капитала можно заметить и в других, более поздних произведениях писателя.

Лондон был убежденным противником капиталистической системы, защитником угнетенных и униженных, но организованный рабочий класс, вооруженный подлинно социалистическим мировоззрением, остался за рамками его книг.

В мае 1901 года книжное издательство, совладельцем которого был С. Макклюр, выпустило в свет второй сборник рассказов Д. Лондона «Бог его отцов». Отзывы критиков были весьма благожелательными, писателя снова сравнивали с такими известными авторами, как Р. Киплинг и Ф. Брет Гарт. Некоторые даже называли Лондона «сильнейшим… рассказчиком после Эдгара По», отмечали его «острую наблюдательность», «реалистичность», а также «стремительный темп повествования» и «здоровый оптимизм» его произведений.

Рецензент журнала «Нейшн» («Нация») писал: «Рассказы сборника «Бог его отцов» — живые, выразительные, преисполненные драматизма истории. Порой они грубоваты, способны вызвать чувство протеста, неизменно циничны и полны безрассудной смелости. Но если вы хотите прочесть нечто такое, что способно заинтересовать вас, развлечь и пронять до глубины души, то нет ничего лучше, чем этот томик рассказов».

5. Сбываются ли мечты?

Чтобы стать крупным писателем, считал Джек Лондон, необходимы четыре вещи: крепкое здоровье, упорный труд, определенная жизненная философия и откровенность. В здоровье он никогда не сомневался. Труд тоже был привычным делом с раннего детства. Занявшись литературой, он установил себе ежедневную норму — тысячу слов в день (примерно три страницы на машинке), шесть дней в неделю — и никогда от этой нормы не отступал. Искренность и откровенность были его естественными чертами. Что касается жизненной философии, он стоял на социалистических позициях.

Джек Лондон понимал, что творчество писателя вбирает и его мировоззрение, и непосредственный жизненный опыт, а успех писателя в известной степени зависит от ясности его мышления и от глубины его проникновения в жизнь. «Кто ясно мыслит — ясно излагает»… Лондон хорошо помнил эти слова французского мыслителя Буало. «Если вы ясно мыслите, то и писать будете понятно для всех», — подчеркивал он в статье «По поводу философского восприятия жизни писателем» (1903). Ясность же мысли требовала глубоких систематизированных знаний во многих областях — иначе как может писатель «рассуждать логически или иметь широкий взгляд на интересующий его предмет»? Определенный философский подход позволяет писателю выбраться из хаоса противоречивых фактов.

Джек Лондон всегда искал встреч с людьми знающими, глубоко чувствующими жизнь, способными расширить круг его интересов. Такие люди были и среди его друзей: тонкий знаток искусства поэт Джордж Стирлинг, начинающий литератор Клаудсли Джонс, красивая и начитанная социалистка Анна Струнская. Каждый из них оказал влияние на круг интересов молодого писателя, на его восприятие жизни, на его характер и литературные наклонности.

Лондон с большим интересом присматривался к Стирлингу, пишущему сонеты в стиле Китса и лирические стихи, в которых развенчивал сторонников пуританской морали. Ему импонировала привязанность поэта к родному Сан-Франциско, который тот с любовью называл «прохладным серым городом любви». Стихи Стирлинга не пользовались успехом у буржуазной публики, и поэт жил весьма скудно. Лондон внимательно выслушивал длинные тирады Стирлинга о социализме и не менее пылкие речи в защиту принципа «искусства для искусства». Они часто спорили на эту тему. Несмотря на различие во взглядах, Джек относился к поэту доброжелательно, высоко ценил его верность своим идеалам, его острый ум и изящество слова, его житейскую непритязательность.

Знакомство с Клаудсли Джонсом началось с переписки в феврале 1899 года, когда Джонс, прочитав первые рассказы Лондона, написал их автору восторженное письмо. Джонс работал в почтовом ведомстве, тоже придерживался социалистических взглядов и в свободное время писал рассказы, мечтая стать профессиональным писателем. Между ними было много общего. Лондон в своих письмах откровенно рассказывал Джонсу о своих личных делах и литературных замыслах, давал советы, высказывал свои взгляды на творчество вообще. Они сохранили дружескую привязанность до конца жизни.

С Анной Струнской Джек познакомился в канун нового, 1900 года на собрании социалистического кружка в Сан-Франциско. Обычно на таких собраниях он усаживался где-нибудь в уголке и мрачновато поглядывал оттуда на происходящее. Но стоило с ним заговорить, как он преображался: глаза загорались удивительным блеском, лицо расцветало в какой-то почти детской улыбке. Они быстро нашли с Анной общий язык.

Двадцатилетняя студентка Стенфордского университета Анна выросла в обеспеченной еврейской семье выходцев из России, бежавших в Америку от черносотенных погромов. Анна выделялась начитанностью, независимостью суждений, пренебрежением к правилам буржуазной морали, активным интересом к социалистическому движению. Ее скоро отчислили из университета — студенткам запрещалось принимать гостей-мужчин в своих комнатах, но Анна этого правила не соблюдала. Однако она продолжала упорно заниматься самообразованием.

В доме Струнских можно было встретить самых разнообразных людей. Здесь Джек познакомился, например, с анархисткой Эммой Голдман, считавшейся в то время «самой опасной женщиной в Америке». За обеденным столом разгорались споры о социализме и о свободной любви, о литературе и рабочем движении, о викторианской морали и писателях-натуралистах. Джек и Анна были непременными участниками этих споров, зачастую отстаивая диаметрально противоположные точки зрения.

Джек сразу же произвел на Анну сильное впечатление. «У меня было чувство чего-то необычайно прекрасного, — вспоминала она впоследствии. — Мне казалось, что я наяву встретилась с молодым Лассалем, Марксом или Байроном». Джек со своей стороны тоже восхищался Анной. «Женщина с редким даром чувствовать и понимать вершины и глубины эмоциональных движений человеческой души, — писал он об Анне, — умеющая почувствовать силу внутренних переживаний другого человека, сразу схватывающая драматическую напряженность обстановки. Редкая женщина — да и редкий мужчина — обладает такими способностями».

Молодых людей связывала любовь к поэзии, увлечение социалистическими теориями, стремление стать писателями, способность наслаждаться жизнью. «Вот он стоит, придерживая одной рукой свой велосипед, другой обхватив огромный букет желтых роз, которые он только что срезал в своем небольшом садике. Кепка у него сдвинута на затылок, открывая копну темно-коричневых волос. Огромные голубые глаза, словно звезды, смотрят на мир из-под длинных ресниц. Весь он так и дышит необычайной мужественностью и красотой, его добродушная и преисполненная мудрости улыбка никак не вяжется со всем его таким юным видом». В этих словах Анны хорошо передано ее восхищение молодым писателем, ее восторг перед его жизнерадостностью и уверенностью, что он сумеет покорить мир.

Из дружбы Джека и Анны родилась написанная ими совместно интересная и противоречивая книга о проблемах любви и человеческих отношений — «Письма Кемптона и Уэйса» (1903).

Несмотря на взаимное увлечение, их отношения, по словам Анны, скорее напоминали «бурную схватку» противоположных темпераментов, чем спокойную дружбу единомышленников. Они спорили по самым различным поводам, но Джек считал, что эти «бури в стакане воды» не могли затронуть главного — их «созвучности» в восприятии окружающего мира. И то, что Джек женился на Бесси, а не на Анне, так и осталось неразрешимой загадкой для всех его друзей. Впоследствии Анна признавалась, что она была влюблена в Джека, но не была уверена в его взаимности.

Как бы то ни было, дружба Джека с Анной Струнской оказала весьма сильное влияние на молодого писателя, в частности, по-новому заставила его взглянуть на роль женщины в обществе. Многие критики считают, что Лондон не умел по-настоящему понять женщину, ее особого эмоционального восприятия мира, что его женские образы страдают схематизмом, не так достоверны, как герои-мужчины.

Достаточно вспомнить Фрону Уэлз («Дочь снегов»), Дид Мэсон («Время-не-ждет») или Мод Брустен («Морской волк»), чтобы убедиться в том, что подобные рассуждения не лишены оснований. Но известно и другое: в личной жизни писатель отнюдь не был обойден вниманием женщин, да и сам умел отдать должное и их обаянию, и глубине и силе их ума! В чем же тут дело?

Лондон был человеком незаурядным, сильным физически и духовно, и его неизменно привлекали сильные натуры. Поэтому порой он и наделяет своих героинь мужскими качествами, что, конечно, не могло не сказаться на достоверности их образов.

Работа Джека над романом продвигалась мучительно трудно. Он по-прежнему старался прилежно выполнять свой дневной урок — тысячу слов, но все чаще и чаще ловил себя на том, что ему не хочется писать. Его начинает преследовать мысль — не работает ли он только ради денег.

Наконец роман, получивший поэтичное название «Дочь снегов», отправлен издателю. Ознакомившись с рукописью, Макклюр не захотел печатать ее. Чтобы вернуть затраченные деньги, он перепродает право на выпуск романа другому издательству. Джек Лондон и сам понимал: что-то не получилось. «Заканчиваю последние страницы романа, — писал он в начале 1901 года Клаудсли Джонсу, — и вижу, что он не удался. Говорю это не в минуту хандры, а по здравом размышлении».

Роман «Дочь снегов» вышел в свет в октябре 1902 года в филадельфийском издательстве «Липпинкот». Критики встретили новое произведение Лондона безо всякого восторга. Они отмечали «перенасыщенность» романа «действием, случайными совпадениями и красивостями».

Главное действующее лицо в романе — женщина, искательница приключений Фрона Уэлз, дочь одного из самых богатых людей на Аляске. Она гордится тем, что умеет «метать копье, боксировать и фехтовать!.. И плавать, и нырять, и прыгать через веревку двадцать раз подряд, и ходить на руках». Она твердо уверена, что принадлежит к высшей расе, являющейся, по ее словам, «солью земли». И ее поступки, и ее мысли продиктованы чисто мужской логикой, ей чужда та глубина чувства, которая обычно окрашивает мир женщины в совершенно иной цвет.

Несмотря на то, что в жизни Лондон окружен был женщинами самобытными и яркими, он, как уже отмечалось, плохо понимал, в чем истинная сила живых, реальных женщин, и совершенно не умел правдоподобно изобразить их на бумаге. Женский ум и женская душа во многом оставались для него книгой за семью печатями. И не случайно некоторые критики утверждали, что Фрона Уэлз — всего лишь «преуменьшенная, более мягкая и приглаженная версия мужчины», обращали внимание на определенную «плакатность и схематичность» ее образа, на его искусственность. «Она выглядела нереальной потому, что в нее нельзя было уверовать», — писал один из американских критиков. Другие утверждали, что образ главной героини романа неправдоподобен и ходулен.

И действительно, Фрона — прежде всего выразитель мыслей и идей автора, а не образ живой женщины из плоти и крови. Лондон как бы лишил ее всех нормальных качеств, присущих женщинам, наградив ее взамен сугубо мужскими достоинствами. Фрона много теряет из-за чувства ложного англосаксонского превосходства, которое, как мы видели, она всячески подчеркивает.

Справедливости ради следует отметить, что не многие американские романисты до Лондона, за исключением Т. Драйзера в «Сестре Керри» и С. Крейна в «Мэгги — девушке с улицы», сумели создать яркий и реалистический портрет американской женщины. Так что недостаток Лондона в известной степени являлся отражением существовавшего в американской литературе положения.

Вместе с тем отношение к образу Фроны Уэлз американских критиков менялось с течением времени. Некоторые современные исследователи творчества Д. Лондона именно во Фроне Уэлз видят «новый образ американской женщины». Показательно в этом отношении мнение известного критика Максуэлла Гейсмара, считавшего, что Фрона Уэлз вытеснила из американской литературы образ «болезненной, упавшей духом викторианской Дамы» и явилась предшественницей героинь Синклера Льюиса.

И все же следует признать, что в обрисовке образа Фроны проявилось не только неумение Лондона создать полнокровный женский образ, но и слабость его философских концепций, ошибочность его утверждений о превосходстве одной расы над другой.

Кроме «Дочери снегов», в октябре 1902 года американские читатели получили еще две книги Лондона — новый сборник «северных рассказов» «Дети мороза» и повесть «Путешествие на «Ослепительном». Рассказы в большинстве своем были опубликованы в том же году в различных периодических изданиях. Они отличаются от предыдущих тем, что в них, как отмечал сам Лондон, «читатель воспринимает происходящее с точки зрения индейцев, глазами индейцев». Сборник этот примечателен и еще в одном отношении: он положил начало длительному сотрудничеству Лондона с крупным нью-йоркским издательством «Макмиллан». Десять следующих лет оно будет выпускать все книги писателя, в том числе и его ставшие знаменитыми романы «Железная пята» и «Мартин Иден».

Приключенческая повесть «Путешествие на «Ослепительном» была написана Лондоном для детей и до выхода отдельной книгой публиковалась в юношеском журнале.

Три сборника «северных рассказов», роман и повесть — таков итог трехлетнего литературного труда Д. Лондона. Безусловно, это было значительным достижением молодого автора, который быстро становится признанным писателем со своей собственной тематикой, своим видением мира, своей манерой письма. Конечно, далеко не все читатели и критики принимали и бескомпромиссный реализм Лондона, и его энергичный стиль, и несколько грубоватый живой язык его произведений. Ряд критиков сетовали на отсутствие в его рассказах «изящества и тонкости», на избыток «вульгаризмов» в речи его героев, излишнюю «жестокость» описываемых ситуаций.

Однако эти голоса тонули в хоре похвал молодому автору. Первые сборники рассказов Д. Лондона недвусмысленно возвестили о появлении в американской литературе нового даровитого писателя, выводили американский рассказ на новые просторы. Широкая популярность большинства его рассказов определялась не только новизной и в известном смысле экзотичностью их тематики, но и той свежестью жизнеутверждения, которая так резко отличалась от сентиментальности произведений, написанных в точном соответствии с требованиями викторианской «традиции жеманности».

Слабым и изнеженным героям Лондон противопоставил людей мужественных и сильных, целеустремленных и предприимчивых. Его новые книги расширяли представление читателей об окружающем их мире, не только раскрывали новые для многих горизонты полярных просторов, но и по-новому показывали самого человека — покорителя и хозяина природы. Три новые книги Джека Лондона, безусловно, позволили его имени укрепиться в сознании американской читающей публики. Но критикам, да и вдумчивым серьезным читателям было ясно, что эти книги становившегося популярным писателя не раскрывали ни одной новой грани его таланта, ничего не добавляли к тому, о чем он заявил уже своими первыми произведениями.

Больше того, некоторые из его новых книг не только носили следы поспешности и небрежности, но и страдали существенными недостатками, недвусмысленно проповедуя превосходство «сильной личности» и давая весьма примитивную трактовку серьезнейших противоречий капиталистического общества. К тому же в некоторых своих произведениях писатель превозносил людей «белой расы», твердил о мнимом превосходстве англосаксов, которые, мол, «перенесут любые тяготы и получат в наследство весь мир» («Дочь снегов»).

Проповедниками подобных не научных, чуждых социалистическому учению взглядов является прежде всего Фрона Уэлз и Вэнс Корлисс из романа «Дочь снегов», но их отголоски можно услышать и в некоторых других произведениях Лондона. Могло показаться, что писатель достиг определенного рубежа в своем развитии. Не случайно ряд американских критиков считали, что именно в 1902 году завершился первый этап в творческом развитии Джека Лондона.

Вместе с тем, как отмечал известный американский литературовед Ван Вик Брукс, несомненное достоинство книг Лондона — «хорошо ли, плохо ли написанных» — заключалось в том, что в них «постоянно бил фонтан фактов, сообщавших неприглаженную истину о «грубой реальности». Казалось, что сама личность Лондона распространяет вокруг себя свежее дыхание морского бриза, наполненного «живой водой» жизнелюбия и энергии, оплодотворявшей сюжеты его рассказов, где речь шла об отваге и предприимчивости, о триумфах, а порой и о трагической гибели».

И именно эти лучшие черты произведений Джека Лондона завоевали ему популярность как среди широкой массы читателей, так и среди американской интеллигенции. Вместе с тем его произведения привлекают к нему внимание деятелей американского рабочего движения, тогда еще немногочисленных профсоюзных активистов — словом, всех тех, кто боролся за лучшее будущее для миллионных масс трудящихся. Собственный трудовой опыт автора — моряка и рабочего прачечной, кочегара и золотоискателя — явственно ощущался на каждой странице его лучших рассказов, придавал им неоспоримую достоверность, возбуждал в душе читателя сочувствие и сострадание, вызывал у него ряд вопросов.

Вопросы эти не давали покоя и самому автору. Ответы на них он искал в изучении социалистической литературы, в беседах и спорах с друзьями и товарищами, в своих выступлениях перед многочисленными рабочими аудиториями. Он жаждал увидеть мир, побывать в Европе и Азии, своими глазами посмотреть, как живут там простые люди, узнать, о чем они думают.

Желания эти были не такими уж несбыточными. Лондон уже весьма серьезно заявил о себе, и его сотрудничества добивались многие журналы и издательства. Журнал «Космополитен», например, предложил ему постоянную хорошо оплачиваемую службу в качестве их собственного обозревателя, с тем чтобы он посвятил этому все свое время. Лондон хорошо понимал, что принять подобное предложение означает отказаться от своей свободы, и поэтому, не задумываясь, отверг его. Но когда в июле 1902 года он получил телеграмму от Ассоциации американской печати с предложением незамедлительно отправиться в Южную Африку для описания последствий недавно закончившейся англо-бурской войны, он без колебаний согласился.

6. Сошествие в ад

Снова Джек Лондон пересекал страну в железнодорожном вагоне. Но как отличалось это путешествие от предыдущего, проделанного им в рядах «армии Келли»! На этот раз он ехал в роскошном купе спального вагона, окруженный магнатами промышленности и торговли. С присущей ему любознательностью он присматривался к ним, прислушивался к их разговорам. В поезде у него родилась идея задержаться на несколько дней в Лондоне и познакомиться с жизнью людей лондонского «дна».

В Нью-Йорке Джек встретился со своим издателем Джорджем Г. Бреттом, главой фирмы «Макмиллан». Тот положительно отнесся к предложению Лондона написать книгу о жизни лондонских бедняков. Он хорошо знал, что публика проявляет определенный интерес к подобного рода литературе. Еще в 1890 г. известный нью-йоркский журналист Джейкоб Риис опубликовал книгу «Как живет другая половина», социологическое исследование об условиях существования бедняков-иммигрантов в районе печально известной нью-йоркской улицы Бауэри.

Книга имела успех. Примеру Рииса последовали другие видные писатели и журналисты, родилось своего рода литературное течение, получившее название «журнализм улицы Бауэри». О трагической жизни людей трущоб писали выдающиеся американские писатели Драйзер, Стеффенс, Крейн. И безусловно, такой опытный издатель, как Бретт, не сомневался в коммерческом потенциале новой работы Лондона. Он также дает согласие на выпуск книги «Письма Кэмптона и Уэйса», написанной Джеком совместно с Анной Струнской.

30 июля 1902 года Джек Лондон отплыл в Европу на пароходе «Мажестик». Он был поглощен мыслями о предстоящей остановке в Лондоне, о том, как лучше воплотить свой замысел. Он часто вспоминал свою крохотную дочь Джоан. Конечно, — что тут хитрить! — ему хотелось сына, и рождение дочери несколько разочаровало его, но вскоре он смирился и в свободное время неутомимо фотографировал малютку. Рассматривая время от времени эти фотографии, он снова и снова мысленно возвращался домой, пытаясь представить, что в этот момент может делать жена, как управляется с его дочерью «мама Дженни Прентис», которая в свое время вынянчила самого Джека, а теперь заботилась о его первенце.

Да и друзья не выходили из головы. Он всегда отличался бескорыстием, старался хорошо позаботиться о своих близких и друзьях. Он считал совершенно нормальным делом оказывать существенную помощь стареющей няне, заботиться о тяжелобольном друге, помогать Герберту Уэйтекеру, не имевшему возможности прокормить большую семью на гонорары за свои статьи. Немалых расходов требовала и собственная семья, и мать с ее приемным ребенком. Что там говорить — проблем хватало по горло. Но конечно, главное сейчас — это остановка в Лондоне.

«Через неделю я буду в Лондоне, — писал он с борта парохода Анне Струнской. — У меня будет пара дней на улаживание всех дел, а затем я исчезну с поля зрения, чтобы понаблюдать коронацию (короля Эдуарда VII. — Примеч. автора) с точки зрения обитателей лондонских трущоб… Пока же в пульмановских вагонах, нью-йоркских клубах, в курительных салонах пересекающего Атлантику лайнера я встречаюсь с бизнесменами с мировым именем. И, по правде говоря, эти встречи вселяют в меня надежду в успех дела, ибо все эти дельцы — абсолютные невежды и ничего не смыслят в том, какие силы действуют в мире. Они пребывают в блаженном неведении о предстоящем перевороте, но в то же время их ожесточение против рабочих все время возрастает. Как видите, растущее могущество рабочих задевает их…»

Сам же писатель всегда хотел жить с широко раскрытыми глазами, наблюдать все проявления борьбы классов, все изменения, происходящие в мире. Этим желанием объяснялась и его идея изучить жизнь лондонских трущоб. Джек лишь опасался, что у него для этого будет слишком мало времени. Однако пребывание писателя в столице Великобритании для него растянулось на шесть недель: по прибытии в Лондон он получил сообщение о том, что путешествие в Южную Африку отменяется. Он был волен располагать собой как хотел.

Со свойственной ему энергией Лондон принимается за выполнение плана. Авторы некоторых появившихся в последние годы в Англии новых исследований о жизни и творчестве Лондона сообщают, что в осуществлении его идеи ему активно помогали члены лондонской Федерации социалистов-демократов, в частности будущий известный английский журналист Эрнест Хантер. Лондон связался с Хантером и его друзьями с помощью Анны Струнской, которая регулярно поддерживала с ними переписку. По совету Хантера он приобрел поношенную одежду и поселился в районе трущоб.

Выдавая себя за попавшего в беду моряка, Джек быстро завязал знакомства среди окрестных бедняков. Вместе с ними он торчал под дождем в толпе зевак на Трафальгарской площади в день коронации Эдуарда VII. В любое время суток он бродил по тем самым темным грязным улочкам, на которых каких-нибудь пятнадцать лет назад зверствовал Джек-Потрошитель. Зрелище условий, в которых жили тысячи людей, потрясло Джека. «Я достаточно читал о нищете, да и сам повидал ее немало, — писал он Джорджу Стирлингу, — но окружающее меня сейчас превосходит все, что я мог себе представить». То же в письме к Анне Струнской: «От этой дьявольской ямы, называемой Восточным тупиком, я просто заболел… Я вымотан до изнеможения, мои нервы не выдерживают увиденного, я страдаю до глубины души…»

Результатом этого сошествия в ад стала книга очерков с трагическим названием «Люди бездны». Он написал ее там же, в лондонских трущобах, подкрепляя свои собственные наблюдения фактами и данными, почерпнутыми из протоколов заседаний парламента, судебных отчетов, книг, и журналов, которыми снабдили его лондонские друзья-социалисты. Книга выходит за рамки простого свидетельства очевидца, является подлинным социологическим исследованием, основанным на большом документально-фактологическом материале. Незадолго до кончины Лондон признался: «изо всех моих книг я больше всего люблю «Люди бездны». Ни в одну другую книгу я не вложил столько своей юной души и столько слез, как в это исследование экономического краха бедняков».

Закончив работу над книгой, Джек Лондон отправился в короткое путешествие по Европе, побывав в Германии, Франции и Италии. Здесь его застала телеграмма о рождении второй дочери. Он поспешил домой. В Нью-Йорке он снова встречается с Бреттом, обсуждает с ним свои дальнейшие планы. Возвратившись в Калифорнию, он еще раз исправляет рукопись книги и отправляет ее Бретту.

«Сборник «Люди бездны», — объяснял Джек Лондон в письме своему издателю, — как вы скоро поймете, начав читать рукопись, это просто впечатления корреспондента, пишущего с полей индустриальной битвы. Вы, безусловно, обратите внимание на то, что, хотя ее страницы преисполнены беспощадной критики существующих условий, книга не предлагает никаких мер борьбы и не вдается в теоретизирование, — это простое изложение фактов, как они существуют в действительной жизни».

Однако приведенные в книге факты бесчеловечного отношения к рабочим и их семьям говорили сами за себя, вызывали сочувствие борьбе рабочих за свои права, за человеческие условия существования.

Бретт отправил рукопись на рецензию профессору по кафедре английской литературы Колумбийского университета Г. Карпентеру. Отзыв профессора был далеко не вдохновляющим. По его мнению, книга Лондона «не открывает ничего такого, о чем бы уже не писалось». Отметив присущее автору «соединение жестокости и мягкости» и сравнив его в этом отношении даже с Гюго, профессор, однако, высказывался против публикации книги.

Бретт не последовал совету Карпентера. Он, правда, попросил автора внести некоторые изменения в рукопись и дописать к ней «более оптимистическое» заключение. Тем временем работу начали печатать в социалистическом журнале «Уилшайрс магазин». В октябре 1903 года она вышла также отдельным изданием.

«Люди бездны» перекликаются с такими широко известными, хотя и совершенно различными по своему характеру произведениями, как очерки Т. Драйзера о Нью-Йорке, роман С. Крейна «Мэгги — девушка с улицы», бессмертная пьеса Горького «На дне», социологические исследования Д. Рииса. С выходом этой книги за Д. Лондоном прочно укрепилась репутация пролетарского писателя.

В предисловии к книге Лондон писал: «…к жизни «дна» я подходил с одной простой меркой: я готов был считать хорошим то, что приносит долголетие, гарантирует здоровье — физическое и моральное, и плохим то, что укорачивает человеческий век, порождает страдания, делает из людей тщедушных карликов, извращает их психику… Я увидел голод и бездомность, увидел такую безысходную нищету, которая не изживается даже в периоды самого высокого экономического подъема».

Вся книга — с первой главы «Сошествие в ад» до последней «Система управления» — это настоящий обвинительный акт капиталистическому обществу, ее страницы вопиют о попранной справедливости и поруганной чести. Рассказанные писателем жизненные истории простых людей, с которыми его столкнула жизнь в лондонских трущобах, поражают обыденностью и трагичностью, являются ярчайшим примером того, что господствующему классу нет дела до людей труда. Журнал «Индепендент» («Независимый») писал: «одному Лондону удалось воссоздать и донести до нас подлинную реальность» жизни на дне.

Буржуазная критика встретила «Людей бездны» в штыки. Рецензент журнала «Нейшн», например, упрекал писателя в том, что он «описывает лондонский Истсайд так, как Данте мог бы описать ад, будь он «желтым» журналистом». Автор статьи в «Атлантик мансли» считал, что очерки страдают «отсутствием чувства достоинства и твердости как в стиле, так и в духе, без чего их нельзя считать подлинной литературой». Рецензент журнала «Букмен» («Книжник») не нашел ничего лучшего, как обвинить автора в… снобизме, из-за «его глубочайшего осознания той бездны, которая отделяет бедных обитателей дна от привилегированных классов…».

Он утверждал, что Лондон чрезмерно подчеркивает свою принадлежность к «привилегированному классу», что «в своем доме он привык к хорошо приготовленной пище, приличной одежде и ежедневной ванне — факты настолько очевидные, что он мог бы лично их опустить». В своей предвзятости автор статьи не увидел, что Лондон очень точно строит очерки на социальном контрасте, подчеркивая, что «цена жизни» человека «находится в прямой зависимости от цены… костюма», который на нем надет в данный момент. Незаметно, ненавязчиво Лондон все время проводит сравнение между жизнью среднего класса и простых тружеников в капиталистическом обществе, показывая, какая гигантская пропасть отделяет его существование от жизни миллионов других человеческих существ, которые отличаются от него только тем, что у них нет денег, что за их тягчайший труд им платят жалкие гроши. Таким образом, отмеченные рецензентом «Букмена» характерные особенности очерков относятся по существу к достоинствам, а отнюдь не к недостаткам.

Показательно, что через несколько месяцев, после того как книга вышла в Нью-Йорке, ее также выпустило широко известное английское издательство, и английские критики в большинстве своем одобрительно отзывались об очерках Лондона, подчеркивая, что ему удалось описать лондонские трущобы лучше многих английских авторов.

Джек Лондон прекрасно понимал законы творческого труда, он умел писать так, чтобы читатель ощущал себя как бы непосредственным участником происходящих в книге событий. В письме к Клаудсли Джонсу по поводу его рассказа «Философия дороги» Лондон следующим образом изложил свое понимание творческого процесса: «Вы имеете дело с кипучей жизнью, романтикой, проблемами человеческой жизни и смерти, юмором и пафосом и тому подобным. Так, ради бога, обращайтесь же с ними подобающим образом. Не рассказывайте читателю о философии дороги (разве что вы сами участвуете в действии и говорите от первого лица). Не рассказывайте читателю. Ни в коем случае. Ни за что. Нет. Заставьте своих героев рассказать о ней своими делами, поступками, разговорами и т. п. Только тогда, но никак не раньше, ваши писания станут художественной прозой, а не социологической статьей об определенной прослойке общества. И дайте атмосферу. Придайте своим историям широту и перспективу, а не только растянутость в длину (которая достигается простым пересказом). Поскольку это художественная проза, читателю не нужны ваши диссертации на эту тему, ваши наблюдения, ваши знания как таковые, ваши мысли о рассказываемом, ваши идеи — нет, вложите все свое непосредственно в рассказы, в историю событий, а сами исчезните (кроме тех случаев, когда рассказываете от первого лица, как непосредственный участник). И тогда, и только тогда, критики расхвалят вас, читающая публика оценит ваши труды, и ваша работа станет настоящим произведением искусства».

И в своих лучших произведениях Джеку Лондону удавалась эта труднейшая из задач — самоустраниться из своей книги и в то же время превратить ее в продолжение своего «я». Тогда писатель достигает подлинных высот художественного творчества, и его сочинения становятся творением истинного художника. Они, говоря словами самого Лондона, «живут и дышат, и овладевают людьми, и заставляют читателей не гасить свои лампы долго после положенного часа».

Публикация «Людей бездны» закрепила за Джеком Лондоном репутацию писателя-социалиста, твердо отстаивающего интересы рабочего класса. Его имя стало хорошо известно прогрессивно настроенным читателям всей страны.

7. На подступах к роману

Возвратившись в середине ноября 1902 года в Калифорнию, Джек задумался над будущим. За те четыре месяца, что он путешествовал, все написанное им было напечатано, гонорары истрачены, приходилось снова садиться за письменный стол. Ему хотелось «оторваться от Клондайка» и создать что-то более значительное. Время ученичества миновало, он способен создать крупную вещь. Да, «Дочь снегов» не удалась, но у него тогда почти не было опыта. Теперь другое дело. Два года не прошли даром: он много читал и много думал, учился писать и понимать жизнь. Путешествие в Европу помогло более широко посмотреть на мир.

Новые замыслы не давали покоя ни днем, ни ночью. Прежде всего это будет современный роман, действие будет происходить сегодня и здесь, в Калифорнии, но надо сделать так, чтобы у читателя создавалось впечатление, что такая же история может произойти где угодно, в любой точке цивилизованного мира. Потом надо описать свое семимесячное путешествие матросом на «Софи Сезерленд». Чем больше он думает о нем, тем более значительным оно кажется. Иногда Лондон ловит себя на мысли о том, что все это было не наяву, что все это ему лишь грезилось. Но ведь это было, было! И этот небольшой шрам — разве он не напоминает об одной кровавой драке? Да и название хорошее есть — «Милостью моря».

Чтобы написать роман, надо год, а то и два. А на что же жить все это время, ведь он содержит шесть человек. Конечно, они живут скромно, но все равно нужно долларов сто пятьдесят в месяц — никак не меньше. Когда-то еще придет гонорар, а по счетам нужно платить первого числа каждого месяца…

От мыслей раскалывалась голова. И Лондон решает обратиться к президенту издательства «Макмиллан» Г. Бретту. Собственно говоря, это была не просьба о помощи, а деловое предложение: он передает издательству права на выпуск будущих книг, в том числе нового сборника «северных рассказов» и двух романов, а оно выплачивает ему в течение года 150 долларов ежемесячно.

«Моя заветная мечта — как только я встану на ноги, — не выбрасывать на рынок книгу за книгой, а писать по одной книге в год, зато хорошей, — признавался он Бретту. — Меня сейчас не назовешь плодовитым писателем. Я пишу очень медленно. Да, написал я много, но причина тут — в моей работоспособности. Я работаю постоянно, изо дня в день, не зная отдыха. Стоит мне сделать так, чтобы мой завтрашний кусок хлеба не зависел от сегодняшнего заработка, чтобы я мог не растрачивать энергию на литературные поделки, чтобы наконец-то мне удалось осознанно, не торопясь, отбирать и шлифовать все лучшее, — тогда, и только тогда я создам что-нибудь грандиозное. Я твердо верю в это».

Джек с нетерпением ждал ответа на свое письмо. Он понимал, что одновременный выход трех последних книг давал основания заподозрить его в ремесленничестве, в уступках требованиям книжного рынка. Бретт не заставил себя долго ждать, через пару недель Джек получил телеграмму о согласии издателя. Когда же пришел договор, Джек обнаружил, что Бретт согласился выплачивать ему в качестве аванса за будущие книги 150 долларов на протяжении не одного года, как он просил, а двух. На какое-то время его материальное положение было обеспечено.

Но, как это часто бывает с истинным художником, его замыслы неожиданно претерпели изменение: ему захотелось написать рассказ о собаке. Еще раньше, в июне 1902 года, журнал «Космополитен мэгэзин» опубликовал рассказ Лондона «Батар» — историю «ожесточенной пятилетней войны» между собакой по кличке Батар и ее хозяином Черным Леклером. Столкновение этих двух «сущих дьяволов» — четвероногого и двуногого — привело к гибели обоих. Необычная и жестокая история воссоздавала нравы в тех краях, где правил «закон палки и клыков». Палка, конечно, была в руках человека, а клыки принадлежали собаке. Единоборство собаки с человеком почему-то не выходило у Джека из головы, и он хотел написать еще один рассказ, благо во время пребывания на Клондайке он наслышался множество подобных историй. Работа захватила писателя. Замысел вылился в повесть, получившую название «Зов предков».

Он отправляет ее в массовый иллюстрированный журнал «Сатердей ивнинг пост» («Субботняя вечерняя почта»), который сразу же принимает повесть к печати. Заметим в скобках, что журнал этот просуществовал до начала семидесятых годов нашего века, когда и прекратил свое существование под бременем все растущих расходов. В начале же века журнал был в зените своей популярности, задавая тон среди многочисленных журналов страны, рассчитанных на широкого читателя.

Название повести не понравилось редакторам журнала. Тогда Лондон, который также сначала был далеко не в восторге от этого названия, предложил другое — «Спящий волк». Но это название понравилось редакторам еще меньше, и в конце концов повесть увидела свет в июне — июле 1903 года под своим первоначальным названием. Лондон надеялся на полученный гонорар отправиться в путешествие по Южным морям, но львиная доля его ушла на уплату долгов, а на оставшиеся он приобрел парусный шлюп с хорошей каютой. Теперь он снова сможет бороздить на своем «Спрее» («Морской прибой») воды Сан-Францисского залива, как он любил это делать в годы ранней юности.

В договоре с издательством «Макмиллан» повесть «Зов предков» не упоминалась, ибо в начале декабря 1902 года Лондон и понятия не имел, что станет писать эту повесть. Правда, в январе 1903 года, когда работа над повестью была в самом разгаре, его посетил Бретт. Но разговор никак не коснулся повести, и Джек постеснялся предложить Бретту еще одну свою книгу. Однако законченную работу он все же счел своим долгом отправить Бретту. Тому новая работа Лондона понравилась, но он был далеко не уверен, что повесть сможет завоевать признание «сентиментальной публики, с восторгом заглатывающей Сетона-Томпсона». Вероятно, поэтому он предложил Лондону несколько необычную сделку: не заключать договора на право получения определенного процента от стоимости проданных экземпляров, а продать ему право издания за единовременную выплату в размере двух тысяч долларов. Джек тут же телеграфировал свое согласие. Еще бы! Ни одна книга до этого не приносила ему такого большого гонорара. Джек был уверен, что это — одна из самых удачных его сделок. Как глубоко он ошибался!

В повести рассказывается о собаке по кличке Бэк, широкогрудом псе с длинной шерстью и белыми клыками, в котором «прошлое смыкалось с настоящим, и, как мощный ритм вечности, голоса прошлого и настоящего звучали в нем попеременно, — это было как прилив и отлив, как смена времен года». История одичания Бэка, его ухода от человека в волчью стаю — это жестокая история борьбы за существование в мире, где «не знали других законов, кроме закона дубины и клыка». Написанная просто и незамысловато, она в то же время пронизана тем подлинным художественным видением, которое отличает лучшие произведения Лондона.

Десять тысяч экземпляров первого тиража повести разошлись в первый же день, и ее автор вкусил всю сладость и опьянение славы. Теперь-то Джек начал понимать, что его договор с издательством «Макмиллан» был не настолько выгоден, как ему казалось поначалу. Повесть эта могла стать для него настоящей «курицей, несущей золотые яички», не продай он ее до того, как она снесла свое первое золотое яйцо. Но договор был заключен, и хотя Бретт прекрасно понимал всю его несправедливость для автора, он категорически отказался пересмотреть условия договора, чтобы не создать опасного для издателей прецедента.

Весьма строгая в своих литературных оценках газета «Нью-Йорк сан» назвала «Зов предков» «удивительно совершенным произведением, книгой, которую еще долго будут обсуждать». Другие органы печати причисляли повесть к «классическим произведениям американской литературы». Профессора Калифорнийского университета включили повесть своего бывшего студента в список обязательных для чтения произведений. Одним словом, на этот раз успех Джека Лондона был полным.

В американском литературоведении бытует традиция вычитывать в повести то, чего в ней нет. Например, утверждается, что Лондон сознательно писал повесть как бы в нескольких измерениях. Первое измерение — повествовательное, собственно превращение Бэка в вожака волчьей стаи, получившего прозвище Злой дух Собаки.

Второе измерение — биографическое, оно будто бы передает чувства и переживания самого автора, поднявшегося со дна жизни до вершины славы, то есть в аллегорической форме повествует о борьбе человека с враждебным ему окружением. Сам Лондон заявлял по этому поводу: «Каюсь, но я и не подозревал ни о чем похожем в то время. Ничего подобного не входило в мои намерения».

Третье измерение повести является философским и служит якобы художественной иллюстрацией к различным теориям «социального дарвинизма». В подтверждение ссылаются на такое, например, место в повести: «Милосердия первобытные существа не знали. Они его поэтому принимали за трусость, и подобная ошибка влекла за собой смерть. Убивай или будешь убит, ешь или тебя съедят — таков был первобытный закон жизни».

Некоторые исследователи творчества Д. Лондона считают, что, хотел этого автор или нет, «Зов предков» явился своеобразной реакцией писателя на все те ужасы капитализма, с которыми он столкнулся в лондонских трущобах. Создавая примитивный и жестокий мир, писатель пытался уйти от «невыносимой реальности борьбы за существование в капиталистическом обществе, как он ее наблюдал в трущобах Лондона». Мы считаем, что все эти рассуждения продиктованы прежде всего стремлением придать повести социальный подтекст, наличие которого, как мы отмечали выше, сам автор отрицал.

Перед читателями повести, которые в большинстве своем влачили однообразное существование в тысячах провинциальных городишек США, неожиданно открылось незнакомое им доселе «царство грез, в котором было место для героизма и подвига». Причем подвиги эти совершались вроде бы в реальных условиях повседневной жизни, которая неожиданно получала совершенно иную окраску. Огромная аудитория читателей готова была с благодарностью отвлечься на несколько часов от повседневной борьбы за существование и погрузиться в мир сильных героев и жестоких страстей, встающий со страниц книг молодого писателя.

Гонорар, полученный за «Зов предков», разошелся быстро. Собственный опыт убеждал Джека Лондона в том, что большинство американских писателей испытывает жестокую необходимость прежде всего обеспечить сносное существование себе и своей семье и что это экономическое давление не может не сказываться на их произведениях. За месяц до выхода в свет «Зова предков» Лондон опубликовал в журнале «Критик» статью «Об ужасном и трагическом в художественной прозе», в которой, в частности, отмечал: «Печальный факт состоит в том, что писательская братия пишет прежде всего ради хлеба насущного, а уж потом — ради славы. И их уровень жизни возрастает вместе с ростом умения заработать на хлеб, поэтому им некогда позаботиться о славе — этом эфемерном цветке, и великие произведения так и остаются ненаписанными». «Зов предков» принес его автору и славу, и круглую сумму денег и тем самым, казалось бы, противоречил утверждениям Лондона-критика. Но финансовые условия договора на выпуск книги оказались для него крайне неблагоприятными: львиную долю доходов от повести получили владельцы издательства.

Успех не вскружил голову Джеку. Он много пишет для различных социалистических изданий. Среди статей этого периода — «Как я стал социалистом» (март 1903 года); «Классовая борьба» (ноябрь 1903 года); «Штрейкбрехер» (январь 1904 года) и другие. В журнале «Интернейшнл соушелист ревью» («Международное социалистическое обозрение»). Лондон публикует рецензию на книгу известного, сторонника социальных реформ Уильяма Дж. Гента «Наш благотворительный феодализм». Лондон разделяет мнение Гента о том, что власть в капиталистическом обществе будет все более сосредоточиваться в руках немногих финансистов и промышленников.

Статьи Лондона вызвали немало писем от людей, сочувствующих идеям социализма. Он аккуратно отвечал на них, неизменно начиная с обращения «Дорогой товарищ» и заканчивая словами: «Ваш во имя революции, Джек Лондон». Это отнюдь не было позой. Лондон серьезно относился к пропаганде социалистических идей, не без оснований считая себя активным участником американского социалистического движения. Он рассказывал, что к социалистическим убеждениям его привел собственный опыт, условия жизни: «Я прочел немало книг, но ни один экономический или логический довод, ни одно самое отчетливое доказательство логической неизбежности социализма не оказало на меня такого глубокого и убедительного воздействия, какое я испытал в тот день, когда впервые увидел возвышающиеся вокруг меня стены социальной пропасти и почувствовал, что начинаю скользить вниз, вниз на самое дно этой мясорубки».

И теперь, став заметным писателем, Лондон стремился раскрыть глаза простых граждан на социальную пропасть, разделяющую страну на два класса — имущих и неимущих, на наличие жестокой классовой борьбы в американском обществе. Люди, отрицающие классовую борьбу в США, говорил он, уподобляются страусам, спрятавшим свои головы глубоко в песок. Лондон обращал внимание на опасность так называемого «тред-юнионизма» в рабочем движении, на необходимость сочетания экономической борьбы рабочих с борьбой политической. Он резко изобличает неприглядную роль штрейкбрехеров и дает получившее впоследствии широкое распространение определение: «Штрейкбрехер — это предатель своего бога, своей страны, своей семьи и своего класса».

Хотя «Зов предков» писался быстро и без особого, казалось, напряжения, Лондон устал от работы и теперь хотел немного отдохнуть. По воскресеньям Лондоны устраивали пикники на окрестных холмах. Джеку грешно было жаловаться на недостаточное внимание гостей, которые с подчеркнутым интересом ловили каждое слово модного писателя. Однако былого удовлетворения эти сборища уже не приносили. Не было рядом многих испытанных бескорыстных друзей: Анна Струнская обосновалась в Нью-Йорке; где-то на востоке страны был и верный товарищ-социалист Строн-Гамильтон; перестал запросто заходить в гости к Лондонам давний знакомец Герберт Уайтекер.

Из старых друзей лишь поэт Джордж Стирлинг по-прежнему бывал у Лондонов, и его дружеские отношения с Джеком все укреплялись. Большинство же новых знакомых принадлежало к псевдоинтеллектуальной богеме. Падкие на сенсацию «льстецы и лизоблюды», по выражению старшей дочери писателя, роились, словно мотыльки, вокруг очередного светила, заводили нудные беседы о высоких материях, с апломбом судили о произведениях литературы и искусства. В числе новых знакомых Джека выделялась Чармиан Киттредж, женщина, которой суждено было сыграть большую роль во всей дальнейшей судьбе писателя.

Джек любил совершать морские прогулки на своем новом шлюпе «Спрей», иногда он приглашал своих гостей составить ему компанию. Однажды во время такой прогулки на залив неожиданно опустился густой туман и шлюп оказался на пути больших морских паромов. Со всех сторон ревели сирены, женщины на шлюпе Джека взвизгивали от страха, а сам он твердо стоял на носу, кричал в заржавленный рупор, пытаясь предупредить приближающийся паром. Один из них прошел буквально в метре от шлюпа, который резко накренился от удара набежавшей волны. Результатом этого происшествия были не только восторженные похвалы хладнокровию Джека, но и описание столкновения в тумане двух пароходов, которым открывался его новый роман, получивший в конце концов название «Морской волк».

Лондон работал над этим романом весь 1903 год. Обычно он забирался на шлюп, садился на ступеньки трапа и писал, положив лист бумаги просто на палубу или на крышку люка. Иногда они с гостившим у писателя Клаудсли Джонсом выходили в залив или поднимались вверх по реке Сакраменто, сходили на берег и развлекались со старыми друзьями — «устричными пиратами». Но обычно Джек упорно работал, отрываясь от листа бумаги лишь для того, чтобы поесть да сыграть с Клаудсли партию-другую в шахматы. Помимо романа, Лондон успевал писать еще и рассказы об Аляске.

Летом 1903 года произошли важные перемены в личной жизни писателя: он уходит от жены. Бэсси поначалу решила, что причина развода — Анна Струнская; как раз в это время пресса разгадала, кто скрывается за именами «Писем Кэмптона и Уэйса». В этих условиях разрыв Джека с женой был истолкован как попытка привлечь внимание к его новой книге. Чикагская газета «Рекорд-геральд» писала: «Господин Джек Лондон, писатель, нашел новый метод рекламы, который, безусловно, окажется весьма полезным как для него самого, так и для его издателей».

Анна Струнская была совершенно непричастна к разрыву Джека с женой. Однако Джек не спешил раскрыть тайну. «Я всем сердцем надеюсь, что Ваше имя не будут больше связывать с моими неприятностями, — писал он в этой связи Анне. — Вся эта шумиха скоро пройдет, я в этом уверен. Все происходит именно так, а не иначе. Я странствую по жизни, причиняя неприятности всем, кто знает меня. Приходится расплачиваться за каждый час блаженства, но трагедия в том, что расплачиваться всегда приходится женщине».

8. Поездка на войну. Семейные неурядицы

Новый, 1904 год Джек встречал без особой радости. Снова он практически сидел без денег. «Морской волк» был закончен и готовился к изданию в журнале «Сенчури» («Век») и отдельной книгой. Завершение романа на этот раз не принесло удовлетворения, скорее, наоборот: ежедневная работа отвлекала Джека от мыслей о неустроенности личной жизни и была хорошим поводом подолгу не появляться в городке, проводя все время на «Спрее» в компании Клаудсли Джонса.

Мать Джека раньше не очень-то привечала Бэсс, но теперь встала на ее сторону. Временами у него появлялось непреодолимое желание все бросить и отправиться хоть на край света. Подходящий случай не заставил себя ждать. В начале января 1904 года несколько газетно-телеграфных концернов обратились к Джеку Лондону с предложением отправиться в качестве специального корреспондента в Японию: вот-вот должна была разразиться война с Россией. Газетные магнаты старались заранее заручиться услугами модного писателя.

7 января 1904 года специальный военный корреспондент газетной империи Уильяма Рэндольфа Херста Джек Лондон пароходом «Сибирь» отбыл из Сан-Франциско в Йокохаму в числе американских журналистов, направлявшихся на будущий театр военных действий различными газетами и телеграфными агентствами США.

Путешествие для Джека сложилось неудачно: вначале он заболел цингой, потом растянул сухожилия на ноге и несколько дней не поднимался с постели. Попутчики-журналисты не оставляли его своим вниманием, но основное время он предавался невеселым размышлениям. Он принял предложение от одного из королей «желтой» прессы, и это значило, что придется писать соответственно. Он слишком хорошо знал, о чем в эти дни на все лады трубили газеты Херста: их страницы были наполнены различными историями об опасности притока в США эмигрантов из стран Азии. Херсту повсюду чудилась «желтая опасность», и его газеты всячески запугивали обывателей.

А может быть, Лондон думал о том, что вот и он примкнул к привилегированной касте авторов Херста. Из Вашингтона для Херста писал Амброз Бирс. Нью-йоркские трущобы для него освещал Стивен Крейн, коронацию российского императора Николая II — весьма популярный в те годы писатель Ричард Хардинг Дэвис. Сам патриарх американской литературы Марк Твен по заданию Херста отправлялся в Англию, чтобы рассказать публике о юбилее королевы Виктории. На страницах газет Херста печатался с продолжением новый роман Генри Джеймса. И вот теперь к этому созвездию литературных имен Америки присоединялось и его имя. Было от чего вскружиться голове двадцативосьмилетнего писателя, еще совсем недавно зарабатывавшего себе на жизнь стиркой белья в прачечной или проводом перегруженных плотов через стремнины Клондайка.

А может быть, в эти часы Джек думал вовсе не об этом, а об оставленных в США дочерях или о той, из-за которой он забыл и жену, и дочерей и пустился в это путешествие. Кто знает!

В Токио европейские и американские корреспонденты напрасно обивали пороги военного министерства в тщетных попытках получить разрешение отправиться на передовые позиции японских войск в Корее. В баре гостиницы «Империал», излюбленном месте журналистской братии, Джек в который раз выслушивал рассказываемую изысканно одетым Ричардом Дэвисом историю о некоем херстовском корреспонденте, который много лет передавал свои корреспонденции «очевидца» сражений между японскими и китайскими военными кораблями на реке Ялу, не выходя из-за стойки этого же бара. Дэвис представлял конкурирующее с Херстом издание — журнал «Кольерс», и, вероятно, по этой причине он рассказывал Джеку эту поучительную историю не торопясь, оттеняя тончайшие нюансы.

Между Дэвисом, этим весьма популярным литератором, эстетом и щеголем, так непохожим на Джека, и Лондоном возникла взаимная привязанность, которую никак не могли объяснить их друзья. Лондон обычно слушал Дэвиса, а сам больше помалкивал и, как потом оказалось, строил тайные планы. Он узнал, что, пока господа штабные офицеры развлекают военных корреспондентов вежливыми беседами и потчуют их изысканными блюдами на различных приемах, тысячи и тысячи японских солдат буквально ежечасно отправляются через море в Корею, к будущему театру военных действий. Конечно, место военного корреспондента там, а не в роскошных барах столичных ресторанов. Если хозяева не намерены оказать ему содействие в отправке на передовые линии, то он сам возьмется за это дело. И в конце января, не сказав никому ни слова, Джек поездом направляется из Токио в Кобэ, а затем в Нагасаки. Но только в третьем портовом городке ему удается приобрести билет на пароход, идущий в корейский порт Чемульпо.

Перед отплытием Лондон делает на память несколько снимков, он фотографирует здания, людей на улицах, не обращая никакого внимания на их обеспокоенный вид, на то, что жители небольшими группками всюду следуют за ним. Его задерживают агенты секретной полиции и препровождают в местную тюрьму. Там Лондон, к своему великому изумлению, узнает, что в этом заштатном на вид городке расположены важные военные объекты и фотографирование в нем категорически запрещено. Его обвиняют в шпионаже в пользу России, подвергают восьмичасовому допросу, конфискуют фотоаппарат и, наконец, отправляют в другой город. Там ему удается доказать, что никакого отношения к шпионажу он не имеет. Однако полицейские власти, чтобы «спасти лицо», направляют его в суд. Суд признает Джека виновным в шпионаже и приговаривает его к штрафу в размере 5 иен.

Такой мизерный штраф Джек уплатил сразу, но покинуть город он не хочет, пока не получит обратно свой фотоаппарат. Джек решает обратиться за помощью к оставшемуся в Токио Дэвису, и тут же посылает ему телеграмму. По просьбе Дэвиса его друг Л. Гриском, представлявший в то время интересы США в Японии, заявил протест министру иностранных дел, и Джек, наконец, получил обратно свой фотоаппарат.

И снова Джек ищет пути, чтобы перебраться через пролив в Корею. После долгих мытарств он добирается на обледенелой открытой палубе парохода в Пузан, а затем нанимает рыбачью лодку с командой из трех местных рыбаков и после восьми суток утомительного и опасного путешествия добирается до Чемульпо. Там он узнает, что война между Японией и Россией идет уже неделю.

Как оказалось, в Чемульпо американских корреспондентов еще не было. И Лондон немало гордился тем, что ему удалось обойти конкурирующие газеты. Нет, он был прав, когда не захотел уподобляться тому журналисту, который составлял военные корреспонденции за стойкой токийского бара! Но и от Чемульпо до места военных действий было не близко. Лондон добивается, что его прикомандировывают к штабу Первой японской армии, и вместе с ним отправляется по Пекинской дороге в направлении к реке Ялу.

Лондон должен был отправлять корреспонденции почтой, поэтому его интересовали не столько детали меняющейся военной обстановки, сколько общая картина событий, быт, описания отдельных боевых действий. Названия корреспонденций этого периода («Поездка в Пхеньян», «По Пекинской дороге к Ялу», «На реке Ялу») больше напоминают путевые заметки, чем репортажи с фронта военных действий. Репортажи Лондона печатались газетами Херста на видных местах под крупными заголовками. Его фотографии были первыми с места военных действий, попавшими на страницы американских газет.

Ряд репортажей Лондона из Кореи и Маньчжурии страдает шовинистическими и даже расистскими рассуждениями в духе херстовских газет. Они явно не соответствовали его социалистическим убеждениям, да и гуманистической направленности его творчества в целом.

Когда оставшиеся в Токио американские и европейские корреспонденты узнали, что Лондон давно в Корее и его репортажи идут на первых полосах, они возмутились. Это переполнило чашу терпения японского командования, которое уже давно было недовольно деятельностью Лондона в Корее. Писателя снова подвергают аресту и возвращают сначала в Пхеньян, а затем в Сеул, якобы для проверки, не является ли он русским шпионом. Через несколько дней его выпускают со строгим наказом держаться вместе с основной группой американских корреспондентов, добравшихся, наконец, из Токио в Сеул.

Пребывание в Сеуле, вдали от военных действий, вскоре надоело Лондону, и он обращается к хозяевам газетного концерна с предложением откомандировать его в русскую армию, чтобы освещать ход военных действий с другой стороны. Однако прежде чем он успел получить ответ, его снова арестовывают, на этот раз обвинив в оскорблении конюха-японца. Японское командование объявило, что Лондон будет предан суду военного трибунала. Джека и на этот раз выручил Дэвис, направивший срочную телеграмму президенту США Теодору Рузвельту, с которым Дэвиса связывали узы личной дружбы. После вмешательства президента Лондон был выслан из Кореи в Токио, откуда он и отплыл в середине июня 1904 года обратно в Сан-Франциско.

Перед отъездом из Сеула Лондон писал своему издателю Бретту: «Что касается меня, то я не намерен писать никакой книги о войне». Результатом поездки Лондона в Корею и Маньчжурию явились девятнадцать репортажей, опубликованных в газетах Херста, и некоторые зарисовки, включенные им в роман «Смирительная рубашка».

Одно из этих описаний дает представление о тех тяготах, которые пришлось перенести Джеку, добираясь на рыбачьей лодчонке по зимнему морю в Чемульпо. «В холодном свете зари нас пригнало к берегу на безжалостных водяных валах высотою с гору. Была зима, и в промежутках между порывами снежного шквала впереди мелькала гибельная полоса земли, если можно назвать землей это хаотическое нагромождение скал. За бесчисленными каменистыми островками вдали выступали из тумана покрытые снегом горные хребты, прямо перед нами поднималась стена утесов, настолько отвесных, что на них не могло удержаться ни клочка снега, а среди пенистых бурунов торчали острые зубы рифов».

Возвращение на родную землю не принесло Джеку ни радости, ни облегчения. Еще на корабле его посетил судебный исполнитель и вручил иск от имени жены в связи с предстоящим бракоразводным процессом. На берегу его не встречали ни друзья, ни та, к которой он так стремился все эти месяцы. Скандальная хроника на все лады смаковала его личные неурядицы, снова и снова связывая их с Анной Струнской. А подлинная виновница всех этих перипетий находилась в это время вдали от Калифорнии, вне досягаемости вездесущей прессы. Ни дотошные газетные репортеры, ни жена Джека, ни его друзья и не подозревали, что он покинул жену и дочерей ради Чармиан Киттредж, тридцатитрехлетней своей знакомой, которая и в эти дни все еще считалась одной из довереннейших приятельниц его жены Бэсси.

Усталый, огорченный Джек поселился на своей старой квартире и прежде всего постарался по мере возможности договориться с женой об условиях развода, хотя временами серьезно подумывал о том, не стоит ли ему вернуться к жене и дочерям, навсегда вычеркнув из своего сердца Чармиан. Но в конце концов чувства к Чармиан взяли верх, и он развелся с женой.

Многие американские исследователи жизни и творчества Д. Лондона, в том числе и его дочь Джоан, дают довольно полный и достаточно объективный портрет Чармиан Киттредж. Незамужняя, тридцатитрехлетняя (следовательно, она была на 5 лет старше Джека), компанейская, напористая и весьма себялюбивая женщина зарабатывала на жизнь нелегким трудом секретаря. Многие считали ее поведение в обществе вызывающим и даже несколько вульгарным, ее пение и игру на пианино — лишенными всякого вкуса, а ее пристрастие к прогулкам верхом объясняли стремлением привлечь к себе внимание мужчин, занимающих видное положение в обществе. Однако все отмечали ее большое трудолюбие, неутомимую энергию и явное стремление преуспеть, прежде всего в среде интеллектуальной.

По мнению дочери писателя Джоан, которая позднее лично познакомилась с Чармиан и не питала к ней дурных чувств, Чармиан была женщиной весьма хрупкого телосложения, со средним уровнем интеллекта, но с весьма изрядным запасом энергии и мужества.

Как бы то ни было, Джек Лондон влюбился в нее, она ответила взаимностью, и хотя их роман продолжался уже несколько месяцев, оба они сумели сохранить его в глубокой тайне. Джеку пришлось раскрыть всю правду перед женой, чтобы отвести подозрения от ни в чем не повинной Анны Струнской. Бесси выслушала признания Джека с каменным лицом. Ведь именно Чармиан изливала она свою душу в связи с уходом Джека и в ответ выслушивала такие искренние, казалось, слова сочувствия. Нет, ни она, ни ее дочери никогда, ни за что не простят этой двуличной женщине.

Лето 1904 года было тяжелым для Джека. Чармиан уехала к родственникам в штат Айова, чтобы не попадаться на глаза репортерам, и Лондон напрасно звал ее вернуться в Калифорнию. Переговоры с женой и встречи с дочерьми, которых он сильно любил, требовали немалого напряжения душевных сил.

Писатель переживает полосу кризисных настроений. Настойчивые поиски жизненной правды, как ему казалось, привели его лишь к тому, что он «сорвал с нее все покровы и отступил, потрясенный страшным ликом». Эти горькие строки взяты из автобиографической повести «Джон Ячменное Зерно». Там же Лондон исповедовался: «То, за что я боролся и ради чего поздно за полночь жег свою лампу, обмануло меня. Успех я презирал. Признание казалось мне мертвым пеплом. Общество, все эти мужчины и женщины, стоявшие чуть выше безликой массы портовых грузчиков или отбросов с полубака, представлялось мне ужасающе убогим в умственном отношении. Любовь женщины имела не больше ценности, чем все остальное. Что же касается денег, то ведь я мог спать одновременно лишь в одной-единственной постели, и сотню бифштексов невозможно съесть за день, даже если ты на них и заработал! Искусство и культура в свете железных фактов биологии казались просто смехотворными, а те, кто их представлял, — и того потешнее».

Джоан Лондон пишет, что в эти трудные для отца времена его поддерживала «наиболее сильная привязанность всей его жизни — революционное движение». Еще в те дни, когда Джек на пароходе «Корея» возвращался из Японии на родину, в Чикаго состоялся съезд социалистической партии, принявшей решение выдвинуть Юджина В. Дебса кандидатом в президенты США. В своей предвыборной платформе социалистическая партия выступала за сокращение рабочего дня и повышение оплаты труда; за обязательное страхование от несчастных случаев, болезней и безработицы; за право на пенсию людей пожилых или потерявших здоровье на работе; за передачу в общественное владение средств транспорта, коммуникаций и биржи; за право детей на образование и за полную ликвидацию детского труда.

Что до предвыборных программ демократической и республиканской партий, то они были консервативны и мало чем отличались друг от друга. Юджин В. Дебс в одном из своих предвыборных заявлений писал: «Демократы, сторонники прогресса, либералы, гуманисты! Для всех вас нет другого выбора, кроме как встать в ряды социалистической партии!» Социалистическое движение в США явно испытывало период подъема.

Д. Лондон в это время попал в довольно сложное положение. Его репортажи из Кореи и Маньчжурии с их шовинистическими и даже расистскими рассуждениями вызывали среди социалистически настроенных интеллигентов разные чувства: от горького недоумения до резкого протеста. Лондону было над чем задуматься.

На выборах 1904 года Ю. Дебс получил около полумиллиона голосов избирателей. В Калифорнии, например, количество избирателей, голосовавших за кандидатов социалистической партии, выросло почти в 5 раз по сравнению с 1900 годом. Изумленные политиканы из традиционных буржуазных партий искали ответа на вопрос: что заставило избирателей голосовать за социалистов? Сан-францисская газета Херста «Экзаминер» обратилась к своему недавнему корреспонденту Лондону с просьбой высказаться по итогам выборов.

Статью Д. Лондона газета предваряла уведомлением о том, что ее автор является «одним из крупнейших специалистов в мире по проблемам социализма». Писатель обрисовывал цели социалистического движения, подчеркивал его международное значение, говорил о роли классовой борьбы в истории человеческого общества. Его вывод был точным и недвусмысленным: «Будущее принадлежит рабочему классу — это так же неизбежно, как неизбежен восход солнца». Характерно, что именно в этой статье Лондон отмечал интернациональный характер рабочего движения. Его слова о том, что «социализм не признает границ, не знает расовой или национальной принадлежности, не замыкается в рамках одной страны», явились как бы ответом на его собственные шовинистические высказывания в дальневосточных репортажах.

В вопросах классовой борьбы Лондон отбрасывал в сторону всяческие расовые предрассудки, которые, к сожалению, находили отражение в некоторых его произведениях. Летом и осенью 1904 года Лондон много выступает с лекциями на темы социалистического движения, рассказывает о своих впечатлениях от путешествия в Японию, Корею и Маньчжурию. Хотя многие из его друзей-социалистов весьма критически отзывались о его репортажах из Кореи и Маньчжурии, они тем не менее не возражали против лекций Лондона по вопросам социалистического движения. В этом случае, как отмечают некоторые исследователи творчества писателя, притягательная сила его имени значила для социалистов больше, чем разногласия по такому важному вопросу, как национальная политика. Безусловно, принимался во внимание и увлекающийся характер Джека, его известная невыдержанность в высказываниях и горячность.

9. Дела литературные

Почитателям творчества Лондона 1904 год принес его новый роман «Морской волк», который с января по ноябрь печатался на страницах журнала «Сэнчури», известного своими весьма консервативными литературными традициями. Скоро вышел и отдельной книгой в издательстве «Макмиллан», сразу заняв одно из ведущих мест в списке бестселлеров. Еще до выхода книги в свет издатель получил заказы более чем на 40 тысяч экземпляров.

«Будучи писателем, — отмечал Лондон в одном письме, — я в то же время продолжаю оставаться моряком, который провел годы и годы в открытом море в качестве простого матроса». И в основу «Морского волка» положены личные наблюдения писателя, полученные им, в частности, во время службы матросом на шхуне «Софи Сезерленд». С точным знанием мельчайших деталей писатель рисует картину жизни на промысловой шхуне, дает яркие портреты моряков, убедительно и достоверно раскрывает перед читателем эпизоды противоборства команды и бушующего ледяного океана.

Реалистичность описаний является одной из самых сильных сторон этого романа. Но «Морской волк» отличается не только неподдельным реализмом — он несет глубокий философский подтекст. Настолько глубокий, что критики до сих пор спорят о том, что же именно хотел сказать Лондон этим романом.

В центре его — поединок между двумя диаметрально противоположными личностями: писателем Хемфри Ван-Вейденом и капитаном шхуны «Призрак» Волком Ларсеном. Ван-Вейден оказывается на шхуне совершенно случайно, в результате ее столкновения с другим судном. Он попадает в глубоко чуждый ему мир грубых моряков, в котором беспрекословно властвует индивидуалист Ларсен. Нет нужды пересказывать содержание этой так хорошо знакомой всем книги. Отметим лишь, что поединок Ван-Вейдена и Ларсена описан с большим мастерством, сюжет книги захватывает читателя, и он с неослабеваемым интересом следит за перипетиями борьбы между этими двумя такими разными людьми.

Мнения американских критиков о новом произведении Лондона тем не менее были далеко не единодушными. Снова и снова раздавались голоса о том, что некоторые описания в романе — жестоки, а язык — груб и даже вульгарен. Суровый реализм писателя был явно не по нутру тем, кто все еще цеплялся за «традиции жеманности» и хотел сдержать развитие реалистического течения в американской литературе, по-прежнему считая ведущими фигурами начала века уже упоминавшегося Ричарда X. Дэвиса, Бута Таркингтона, а не Марка Твена, Теодора Драйзера, Френка Норриса и Джека Лондона.

Противоречиво оценил роман Амброз Бирс. В письме к поэту Стирлингу он назвал роман «в целом крайне неприятной книгой». «У Лондона, — писал он, — плохой стиль, у него нет чувства меры». Однако Бирс вынужден был отметить и несомненные достоинства книги — «великолепный сюжет» и «потрясающий образ» Волка Ларсена. «Никто не заснет над этой книгой…» — признавался писатель. Если Ларсен, утверждал он, и не займет «постоянного места в литературе, он, по крайней мере, занимает постоянное место в памяти читателя. Вам не удастся «избавиться» от Волка Ларсена. Он будет с Вами до конца. Поэтому, в конце концов, не важно, какими методами Лондон вколачивает в вас этот образ. Вы можете не соглашаться с его методами, но результат — бесподобен. Человеку достаточно за всю его жизнь вырубить и вылепить одну такую фигуру».

В фигуре Волка Ларсена многие увидели дань писателя ницшеанским идеям «сверхчеловека». Известный американский литератор-социолог Льюис Мамфорд утверждал, например, что «Лондон загорелся идеей «сверхчеловека» и попытался вдохнуть в нее жизнь. И что же из этого получилось? Ни больше ни меньше как противоречащий здравому смыслу громила… Это — социальный выродок со старого Запада, изображенный в жанре литературной эпиграммы». Но самим Лондоном двигала мысль развенчать, а отнюдь не защитить модную в то время идею «сверхчеловека». Смысл романа, подчеркивал он, в том, чтобы показать: «никакой сверхчеловек не может достигнуть успеха в современной жизни…»

Филипп Фонер в интересной биографии писателя соглашается, что при внимательном чтении романа идея автора совершенно ясна: «В условиях современного общества индивидуалист неминуемо кончает самоуничтожением. Раздираемый внутренними противоречиями, неспособный разрешить свои собственные проблемы, Волк Ларсен превращается в ожесточенного, злобного, изощренного демона… Его жестокость и безжалостность — лишь маска, прикрывающая внутреннюю слабость и страх. Его окончательное самоуничтожение является логическим результатом поражения индивидуализма».

Такая направленность романа была злободневной, так как идеи Ницше в то время пользовались в США широкой популярностью. Изображение бесперспективности воинствующего индивидуализма Волка Ларсена, безусловно, является достижением Лондона — писателя и философа. Глубоко реалистический дух романа, жизненная достоверность описанных в нем событий, правдивость основных характеров ставят его в число лучших произведений американской литературы.

Вместе с тем остается вопрос: но почему же многие не уловили антиницшеанской направленности романа? Некоторые критики считают, что автор «приглушил» идею, выдвинув на первое место внешнее физическое действие, а не моральный конфликт между Ван-Вейденом и Волком Ларсеном. Волк Ларсен терпит поражение физически, именно это обстоятельство как-то уводит читателей от мысли о том, что его смерть — не что иное, как возмездие за его жестокий индивидуализм.

Явно не удался писателю образ поэтессы Мод Брустер. Консервативный журнал «Лейдиз хоум джорнэл» («Домашний журнал для дам») закупил несколько тысяч экземпляров романа и разослал его в качестве подарка подписчикам. И не случайно: любовные сцены в романе, вся линия развития отношений между Хемфри Ван-Вейденом и Мод Брустер написана в духе образцов мещанского чтива. Сам Лондон в беседе с известным американским писателем Эптоном Синклером говорил, что он «ненавидит эти сцены», но что у него не было другого выхода: журнал грозил прервать публикацию романа.

В книжных магазинах Америки 1904 года спросом пользовались несколько книг Лондона. Наряду с «Морским волком» по-прежнему хорошо продавался «Зов предков». За короткий срок выдержал три издания и сборник восьми рассказов «Мужская верность», выпущенный в мае 1904 года. Лучше, чем предполагали издатели, расходились «Люди бездны».

Казалось бы, что автору оставалось только радоваться успеху и продолжать работать над новыми произведениями. Но, как мы знаем, год этот принес мало радости для Лондона из-за личных неурядиц и хронической нехватки денег. Весьма удручало его и длительное отсутствие Чармиан Киттредж, которая все еще гостила у родственников. Что же касается работы, то Лондон в это время усиленно трудится над повестью «Игра», пишет ряд статей на социалистические темы и несколько новых рассказов — именно за письменным столом пытается он найти забвение от всех повседневных житейских забот и треволнений.

С каждой новой книгой росла литературная слава Д. Лондона. Влиятельная газета «Нью-Йорк геральд» характеризовала его роман «Морской волк» как «высший образец подлинного мастерства». И даже те критики, которые подчеркивали «жестокость» произведений писателя и сетовали на его «излишний реализм», постепенно начинают менять свой тон, по мере того как «Морской волк» поднимался все выше и выше в списке бестселлеров. Теперь они уже говорят о «неоспоримой силе» стиля писателя.

В апреле — мае 1905 года журнал «Мэтрополитен мэгэзин» опубликовал «Игру» — печальную историю любви двадцатилетнего боксера Джо и его восемнадцатилетней подруги Джеиевьевы и гибели спортсмена. Писатель не предназначал повесть для публикации в журнале, так как считал ее «отнюдь не журнальной историей» и не рассчитывал «найти журнал, который бы осмелился ее опубликовать». Однако времена менялись, и редакторам приходилось постепенно менять свое отношение к тому, что следует публиковать на страницах журналов. В июне 1905 года издательство «Макмиллан» выпустило «Игру» отдельным изданием.

Один из критиков по прочтении «Игры», восторгаясь стилем Лондона, отмечал: «Пишет ли он так потому, что эта тематика близка ему, или же из чистого удовольствия, которое доставляет ему власть над словами… он заставляет читателя напрягаться и вздрагивать» в нужном ему месте книги. Однако рецензент еженедельника «Нью-Йорк сэтердей таймс» упрекнул автора в плохом знании жизни боксеров, в отсутствии в повести реалистического изображения событий.

«Я сомневаюсь, что рецензент знает, что такое быть сбитым с ног на ринге самому или сбить с ног другого человека, — отвечал критику Лондон. — Мне же пришлось испытать и то и другое, и, основываясь именно на этом личном опыте и хорошем знании бокса в целом, я и создал повесть «Игра».

Будучи боксером-любителем, освещавшим поединки профессиональных боксеров для оклендской газеты «Геральд», Джек хорошо знал и существовавшие в среде боксеров нравы и те условия, в которых им приходилось выступать. Поэтому описанная им гибель во время поединка боксера Джо была отнюдь не плодом воображения, а печальной документальной зарисовкой из жизни. И писатель здесь ничуть не поступается своими реалистическими позициями.

Тем, кто обвинял его в «вызывающем отвращение реализме», писатель говорил: «Да вся жизнь преисполнена этого «вызывающего отвращение реализма»… Но я оптимист в широком смысле этого слова, и моя любовь к человеку проистекает из моего знания человека и из понимания изумительных возможностей, открывающихся перед ним».

Вообще упреки в «грубости» и «вульгарности» языка Лондона немало объяснялись тем, что писатель вкладывал более широкое содержание в понятие стиля, нежели его критики, что он отдавал предпочтение «силе стиля» перед «меткостью выражений». Лондон утверждал, что любой «путем упорного труда может добиться точности языка, но немногие могут овладеть силой стиля… Миру нужна не столько точность выражения, сколько сила убеждения». И он действительно обладал способностью убеждать читателя, покорять его своей авторской волей.

В феврале — мае 1905 года журнал «Юс компенион» («Юношеский спутник») опубликовал семь рассказов, составивших серию «Рассказы рыбачьего патруля», в октябре этого же года они вышли отдельной книгой. Джек Лондон говорил, что эти рассказы тоже основаны на фактах, взятых из жизни. Рассказ «Белые и желтые», например, является «почти точным описанием происшедшего события», в котором пришлось участвовать Джеку в дни своей юности.

Как и повесть «Игра», «Рассказы рыбачьего патруля» — это достоверные зарисовки той подлинной жизни простых американских людей, которая, как небо от земли, отличалась от «бесцветного и пресного», пользуясь выражением известного критика Ван Вик Брукса, обывательского существования. Характерно, что Теодор Драйзер, прочитав несколько рассказов Джека Лондона и отмечая его способности как писателя, подчеркивал: «К тому же его мало заботил успех у публики, и он писал, как его душе было угодно».

Лондон считал, что для успеха писателю необходимо как знание жизни, так и знание тенденций в современной ему литературе и вкусов публики. Писал Лондон, действительно, по-своему, «как его душе было угодно», и именно поэтому прокладывал новые пути, открывал новые темы, новых героев. К счастью для писателя, его жизненный опыт отвечал желаниям читателей и редакторов литературных журналов, удовлетворял их тягу к показу сильных людей в необычных обстоятельствах.

10. «Ваш во имя революции»

Первая русская революция 1905 года, особенно события Кровавого воскресенья, оказали неизгладимое влияние на Джека Лондона. Буквально за два дня до этих событий он выступал с лекцией перед студентами и профессорами Калифорнийского университета. Присутствовавшие ожидали, что модный писатель будет, конечно же, говорить о литературе. К их большому удивлению, Лондон посвятил выступление проблемам социальной революции.

«Капиталистическому классу уже предъявлено обвинение, — говорил он с трибуны. — Его попытка управлять миром потерпела поражение, и необходимо лишить его власти. Семь миллионов американских трудящихся, образовавших организацию «Индустриальные рабочие мира»[1], заявляют, что вместе со всем рабочим классом они отберут власть у капиталистов. Революция уже здесь, сегодня. Пусть попытается остановить ее, кто сможет. И я обращаюсь к вам: вот настоящее дело, которое взывает к романтику в каждом из вас: проснитесь же! Проснитесь и встаньте под знамя революции!»

Объясняя в письме одному из своих друзей эту свою лекцию, Лондон писал: «Я хотел нанести сокрушительный удар, прямо между глаз, встряхнуть слушателей и заставить призадуматься, даже если это угрожало мне прозвищем длинноволосого анархиста».

Когда на собрании в Лос-Анджелесе председательствующий представил Лондона аудитории как «серьезного исследователя, глубокого философа, литературного гения», писатель ответил, что «больше всего он гордится пролетарским периодом своей жизни», и начал рассказывать о своей работе на фабрике, о службе простым матросом, о месяцах безработицы.

Сообщения о трагических январских событиях в далекой России подтолкнули Лондона к еще большей активности в рядах социалистического движения США. Его избирают президентом Межуниверситетского социалистического общества, и он принимает активное участие в руководстве его деятельностью. Вместе с Юджином Дебсом и другими видными социалистами он подписывается под призывом оказать всяческую поддержку революционерам России. В публичных выступлениях Лондон называет их братьями. Многие исследователи жизни и творчества Лондона, в частности Ф. Фонер, не без основания считают, что период наибольшей активности писателя в социалистическом движении США приходится именно на 1905–1907 годы. Он много разъезжает по стране, выступая с лекциями о сущности социализма, пишет и публикует целый ряд статей, в которых призывает построить «новое жилище для человечества, в котором не будет палат для избранных, где все комнаты будут просторными и светлыми и где можно будет дышать чистым и животворным воздухом» (статья «Что значит для меня жизнь»).

«Горячая искренность и ненависть ко злу, которые бурлят в революционном сердце молодого Джека Лондона, — писала сан-францисская газета, — чувства того же порядка, которыми руководствовались и участники бостонского чаепития»[2].

Консервативная печать начала нападки на писателя, требовала от него отказа от поддержки «русских террористов». Под нажимом правых публичная библиотека в городке Дерби Нек (штат Коннектикут) изъяла из обращения книги писателя. «Так как Джек Лондон публично заявляет, что он анархист, посылающий к черту конституцию и жаждущий уничтожения правительственной власти, — говорилось в заявлении, опубликованном советом управляющих библиотеки, — мы изъяли из обращения все его книги и призываем не только другие библиотеки последовать нашему примеру, но и советуем всем, кто любит свою страну, прекратить покупать его книги, а также журналы с его рассказами».

В апреле 1905 года издательство «Макмиллан» выпустило сборник эссе Лондона «Борьба классов», который был хорошо встречен передовыми кругами. В рецензии на сборник журнал «Интернейшнл соушелист ревью» писал: «Нетрудно назвать с полдюжины известных писателей последнего десятилетия, которые время от времени заявляют о своей принадлежности к социалистическому движению. Однако их социализм — такого умеренного толка, что причастность к нему никак не отражалась на их репутации среди друзей-капиталистов. Что же касается Лондона — то это подлинный пролетарский социалист старой закваски, твердо стоящий на позициях классовой борьбы. Его социализм, как и все его убеждения, — это зрелый, воинственный настоящий социализм… Между обложками этой небольшой книги достаточно ярких примеров и сильных высказываний, чтобы вооружить ими целую небольшую армию уличных ораторов».

Даже противники Лондона не могли не признать достоинств новой его работы. Журнал «Букмен», например, так оценивал сборник: «Безусловно, никакой другой американский автор — а возможно, и никакой английский — не создали ничего в области защиты социализма, что могло бы сравниться с этой книгой по силе убеждения и литературным достоинствам».

Активность Лондона встревожила тех деятелей в руководстве социалистической партии, которые давно уже опасались, что она может оттолкнуть от партии многих представителей средних классов. И дело здесь было как в прямых революционных призывах писателя, так и в его разоблачении язв американского образа жизни. Выступления и статьи Лондона всегда строились на строго документальной основе, он часто вскрывал в них жесточайшую эксплуатацию и произвол, царящие в американских городах и составляющих основу процветания капиталистов. Приведенные им факты всегда вызывали живой отклик, ибо, как отмечает Ф. Фонер, в свои работы даже на социальные темы писатель всегда «привносил чувственность поэта, полемический задор пропагандиста, волшебное умение подлинного мастера владеть словом, аналитический ум проницательного исследователя и толкователя социальных процессов».

После хорошо документированных разоблачений Лондона некоторые органы печати направляли своих корреспондентов для проверки приведенных писателем фактов. Факты эти обычно подтверждались. В результате одной из таких проверок, предпринятых после публикации его статьи «Революция», в ряде газет и журналов появились серии репортажей о положении в Чикаго, где десятки тысяч рабочих содержались на положении рабов.

Когда деятеля английского профсоюзного движения, посетившего Чикаго, спросили, каково его мнение о положении рабочих в городе, он ответил: «Чикаго — это миниатюрная копия ада». Тот же корреспондент спросил его перед отъездом из города, не изменил ли он свое мнение. «Изменил, — ответил англичанин. — Теперь я уверен, что ад — миниатюрная копия Чикаго».

Неудивительно, что Лондон, хорошо знавший положение рабочих в Чикаго, принял живое участие в судьбе широко известного ныне романа Эптона Синклера «Джунгли». Роман Синклера первоначально печатался в конце 1905 года в журнале «Эппил ту ризен» («Призыв к здравому смыслу»), но ни один издатель не хотел выпустить его отдельной книгой. Тогда Лондон обратился с призывом к читателям журнала подписаться на книгу еще до выхода ее из печати. Пять тысяч читателей откликнулись и оплатили издание книги. Это помогло Синклеру выпустить роман.

Позже Лондон написал на роман хвалебный отзыв и отправил его в газеты Херста. После долгих проволочек его напечатали, «выпотрошив все внутренности». Тогда Лондон отправил рецензию в полном виде в журнал «Уилширс мэгэзин», в котором она и была опубликована без сокращений. В ней Лондон назвал роман Синклера «Хижиной дяди Тома» эпохи промышленного рабства».

Впоследствии «Джунгли» принесли Синклеру славу. Синклер всегда подчеркивал роль Лондона в успехе своего романа: «Если эта книга обошла весь мир, то только благодаря твердой поддержке Лондона». Поддержка Лондоном писателей-социалистов, отмечал Синклер, была «не единичным порывом, а выражением его внутреннего существа», существа писателя-борца, сторонника социальной справедливости, человека, по словам того же Синклера, «сильного, но с сердцем нежным, как у ребенка; честного и открытого, словно солнечный день, и с душой широкой, как сама мать-природа».

Джек Лондон с таким энтузиазмом отнесся к роману Синклера, вероятно, не только потому, что он хорошо знал положение чикагских рабочих; он сам в ранней юности был одним из таких бесправных рабов в джунглях мелких промышленных предприятий Окленда и окрестностей. Он никогда не забывал, что начал свой трудовой путь простым рабочим, и всегда гордился этим. Вместе с тем Лондон не кичился тем, что вышел из гущи американского народа, а всегда упорно усваивал все новое, внимательно прислушивался к любым мнениям, даже если они исходили от эстетов и снобов из аристократических клубов, членом которых теперь был и он сам.

В октябре 1905 года Джек отправляется в лекционное турне по городам США. Тема его лекций — революция. Он выступал перед различными аудиториями в штатах Айова, Висконсин, Огайо. В ноябре он получает сообщение, что суд, наконец, утвердил его развод с первой женой. Джек прерывает свое турне, вызывает Чармиан в Чикаго, и там они официально регистрируют свой брак. После свадебного путешествия на Кубу, Ямайку и Флориду Джек снова возобновляет чтение лекций, на этот раз в штате Нью-Йорк.

На лекцию Лондона в Йельском университете собралось более трех тысяч человек. Попытки консервативно настроенных профессоров и преподавателей отложить лекцию Лондона или хотя бы перевести ее в меньшее помещение ни к чему не привели. По свидетельству очевидцев, Джек с первых же слов «овладел аудиторией силой своего интеллекта». Он рассказывал о положении рабочих в стране, призывал их «проснуться от спячки» и занять свое место «по ту или иную сторону баррикады». С гордостью поведал он о том, что все письма товарищам-социалистам он подписывает словами: «Ваш во имя революции». Говорил Лондон просто, спокойно, не повышая голоса, в огромном торжественном зале университета стояла напряженная тишина, и голос писателя был хорошо слышен в самых дальних углах. Когда он кончил говорить, зал разразился громом аплодисментов. На следующее утро у Лондона взял интервью корреспондент студенческой газеты, долговязый, рыжеволосый молодой человек по имени Синклер Льюис, впоследствии ставший широко известным писателем.

Другую лекцию Лондон прочитал в Нью-Йорке на митинге студенческого социалистического общества, где присутствовало много молодых рабочих и работниц. Лондона встретили овацией, продолжавшейся, по свидетельству присутствовавшего на митинге Э. Синклера, не менее пяти минут. Лекцию писателя слушали с неослабным вниманием, аудитория была преисполнена энтузиазма и молодого задора.

В сентябре 1975 года в газете «Нью-Йорк таймс» было опубликовано интервью с 80-летней Полиной Ньюмен, которая с семи лет работала на швейной фабрике в Нью-Йорке. Она вспоминает, что девочки-работницы по вечерам собирались у кого-нибудь и изучали английский язык. Дважды в неделю к ним приходил преподаватель из городского университета. Он же приводил на эти занятия Джека Лондона и Юджина Дебса. Вероятно, это было как раз в те дни, когда Лондон выступал в Нью-Йорке с лекциями о революции.

Лондону приходилось выступать не только в доброжелательной аудитории. Как-то его пригласили выступить перед состоятельными бизнесменами и банкирами, пожелавшими самолично услышать о социализме от известного писателя-социалиста. Картина, нарисованная им, повергла эту привилегированную аудиторию буквально в шоковое состояние.

— Такому — место в тюрьме, — слышались раздраженные голоса.

11. Сан-францисское землетрясение

Отдавая много времени общественно-политической деятельности, Лондон не прерывал творческой работы. В самые напряженные дни его неизменно выручала долголетняя привычка — ежедневно писать минимум тысячу слов. Поэтому ежегодно читатели получали его новые книги. В 1906–1907 годах выходит в свет сборник «Лунолицый» и другие рассказы», повести «Белый Клык» и «До Адама», пьеса «Женское презрение», сборник рассказов «Любовь к жизни» и другие истории», книга очерков «Дорога», журналы печатают его рассказ «Отступник», статью «Гниль завелась в штате Айдахо» и другие. В эти же годы он завершает работу над своим социально-утопическим романом «Железная пята».

Еще летом 1905 года Джек с согласия Чармиан приобрел обширное ранчо около городка Глен-Эллен, в округе Сонома, неподалеку от Сан-Франциско. Средства на эту покупку он получил у давнего знакомца, издателя Г. Бретта, в качестве аванса за роман «Морской волк». Весной 1906 года они жили на ранчо, вдали от городской сутолоки, и Джек упорно работал над новыми произведениями. Ранним утром 18 апреля он проснулся от сильного сотрясения почвы, которое чуть не сбросило его с постели.

Коренной житель Калифорнии, Джек сразу понял: землетрясение. Вместе с Чармиан они взобрались на ближайшую возвышенность и увидели, что Сан-Франциско затянуло пеленой дыма, через которую пробиваются высокие столбы пламени. Они отправляются в горящий город. Лишь во второй половине дня добрались они до Окленда. Джек забежал к матери и Бесс узнать, не пострадали ли они и его дочери.

Последним паромом Джеку и Чармиан удалось попасть в пылающий Сан-Франциско. Всю ночь они бродили по разрушенным, охваченным пламенем улицам. Огонь и землетрясение не пощадили ничего — ни роскошных отелей и величественных зданий газетных редакций, ни хибарок бедняков. Пожарные пытались окружить огонь зоной пустоты, закладывали динамит и взрывали уцелевшие здания и целые кварталы домов, чтобы пустыня из камня и стали преградила путь все пожирающему пламени. Лондоны то и дело оказывались между царством огня и громом взрывов, с трудом находя себе дорогу.

Три дня и три ночи горел огромный город, три дня и три ночи со всех сторон раздавались мощные взрывы. Джек ходил по городу, внимательно всматривался в лица людей, запоминал, делал фотоснимки, оказывал помощь пострадавшим. Оставшиеся в живых жители казались ему «горсткой уцелевших после конца света». Дома его ждала телеграмма из редакции «Кольерса» с просьбой немедленно прислать очерк. Джек сел за письменный стол и начал писать: «Сан-Франциско больше не существует. Не осталось ничего, кроме воспоминаний да цепочки жилых домов на его окраинах. Промышленный район снесен с лица земли. Деловой центр полностью исчез. Его общественные здания и жилые районы сровнены с землей. Заводы и склады, огромные магазины и здания редакций, гостиницы и дворцы набобов — все исчезло… — Он мял сигарету, судорожно делал затяжку за затяжкой, а перо его быстро бежало по бумаге. — История человечества не знает другого такого случая, когда современный огромный город был бы так разрушен — до самого основания… То, что было городом, теперь скорее напоминает кратер вулкана».

Землетрясение, пожар и разрушение огромного города произвели на Джека очень сильное впечатление, которое выльется впоследствии в описании разрушенного Чикаго во время Первого восстания в романе «Железная пята».

Еще в конце 1904 года у Джека возник замысел новой повести. Он писал издателю: «У меня есть идея следующей книги, которую я собираюсь написать в первую половину будущего года. Это будет не продолжение «Зова предков», а как бы дополнение к этой повести. Я намерен показать обратный процесс. Вместо картины одичания и вырождения собаки я хочу показать картину эволюции, приобщения собаки к цивилизации: развитие в ней чувства дома, верности, любви, послушания и всяких других достоинств. Тот же стиль, такой же охват событий, та же конкретная манера письма. Я уже набросал часть. Полный антитезис «Зову предков». С той повестью в качестве предшественника новая вещь должна будет пользоваться успехом. Что вы думаете об этом?»

Работа над повестью заняла гораздо больше времени, чем предполагал писатель, но результатами он остался доволен. «Я искушал судьбу, когда осмелился приняться за дополнение к «Зову предков», — признавался Лондон после публикации «Белого Клыка». — Однако бог был на моей стороне! Во всяком случае, мне удалось не обжечься огнем, с которым я заигрывал».

«Белый Клык» — история полуволка, полусобаки, откликнувшейся «на зов огня и человека, зов, на который из всех зверей откликается только волк — волк и дикая собака, ибо они братья». В этом смысле Белый Клык — образ, диаметрально противоположный образу Бэка из «Зова предков». Некоторые американские критики утверждают, что «Белый Клык», подобно «Зову предков», также написан в трех измерениях. Одно — сюжетное — собственно рассказ о Белом Клыке. Другое — автобиографическое — в аллегорической форме рисует картину тяжелого детства автора во враждебной ему среде. Белый Клык, будучи наполовину волком, чувствовал себя отщепенцем в собачьей среде. Автор повести, утверждают сторонники этого тезиса, также являлся отщепенцем среди своих сверстников, ибо он фактически был незаконнорожденным ребенком. Третье измерение повести — философское — якобы раскрывает путь, пройденный человечеством от варварства до цивилизации. Наши литературоведы не согласны с таким толкованием. Они считают, что и в этой повести, как и в «Зове предков», писатель прежде всего рисовал картину природы, изображал животных, и ассоциировать их бытие с жизнью человека было бы неправильно.

Обе повести — и «Белый Клык», и «Зов предков» — заканчиваются жестокими сценами смертельной схватки животных с людьми: обезумевший Бэк нападает на индейцев и загрызает насмерть нескольких из них; Белый Клык же перегрызает горло бежавшему преступнику. И в том, и в другом случае поступки животных мотивированы не чем иным, как привязанностью к своим хозяевам. Но Бэка это приводит в волчью стаю, а Белого Клыка — к людям. Некоторые критики считают, что превращение Белого Клыка в домашнюю собаку не совсем убедительно, в то же время уход Бэка к волкам — вполне убедителен и оправдан.

Однако читателей меньше всего интересовали эти рассуждения — они получили две блестящие повести, являющиеся украшением не только американской, но и мировой литературы.

Забавно, что «Белый Клык» вызвал резкое неудовольствие президента США Теодора Рузвельта. Дело в том, что он считал себя крупным знатоком природы, естествоиспытателем и натуралистом. В интервью, опубликованном в июне 1907 года в журнале «Эврибодиз мэгэзин» («Журнал для всех»), он сказал, что Лондон дает «искаженные картины природы».

«Я не могу поверить, что господин Лондон хоть что-нибудь знает о волках, — заявлял президент. — И я абсолютно уверен, что он ничего не понимает в том, как волки дерутся. В противном случае он, как реалист, никогда бы не написал эту историю». Особенно его возмущал эпизод схватки Белого Клыка с бульдогом Чероки, так как он считал, что бульдог не может выйти победителем из схватки с собакой-волком.

Джек Лондон ответил президенту в одном из сентябрьских номеров журнала «Кольерс»: «Президент Т. Рузвельт полагает, что бульдог не может побить в драке собаку-волка. Я же думаю, что может. Он считает так, а я — иначе. Разница в оценке ситуации может служить — да и служит — причиной игры на скачках, где каждый ставит на ту лошадь, которая, как ему кажется, обязательно выиграет. Я признаю, что именно различие в оценках и служит причиной того, что все еще существуют собачьи бои. Что я не могу взять в толк, так это то, каким образом разница в оценках достоинств бульдога и собаки-волка превращает меня в человека, искажающего картины природы, а из президента Т. Рузвельта делает торжествующего и правого ученого».

Президент послал раздраженное письмо в адрес редактора журнала, и полемика на этом прекратилась. В частном письме Т. Рузвельт признавался, что ему как президенту США вообще не следовало бы затевать эту историю. Что касается Лондона, то этот случай лишь способствовал его популярности.

В октябре 1906 года, когда в журнале «Аутинг мэгэзин» было опубликовано окончание «Белого Клыка», другой журнал — «Эврибодиз мэгэзин» — начал публикацию еще одной повести Лондона — «До Адама». В феврале 1907 года она была издана отдельной книгой. Джек утверждает, что написал эту повесть в течение сорока дней в апреле — июне 1906 года. Повесть кардинально отличалась от всего, что было написано им раньше. Это — рассказ о «раздвоении личности», о «необыкновенных снах» современного мальчика, его попытка создать «из своих сновидений… картину исчезнувшего мира», в котором — мальчик в этом уверен — «он когда-то жил». Этот исчезнувший мир существовал миллионы лет тому назад, когда еще люди жили в пещерах и могли полагаться лишь на силу своих мускулов.

Одни американские критики отмечали «простоту и кристальную ясность» языка повести, подернутой «легкой пеленой грусти», другие видели в ней попытку автора уйти от окружающей его тяжелой действительности. В известном смысле эта вещь является прямой предшественницей романа «Смирительная рубашка» (или «Странник по звездам»), созданного Лондоном значительно позднее.

Известный в то время писатель Стенли Уотерло обвинил Лондона в том, что он использовал в своей повести тематику и идеи его книги «История Эйба». Отвечая С. Уотерло и другим своим критикам, Д. Лондон отмечал: «Я написал «До Адама» потому, что не согласен с научными утверждениями С. Уотерло, содержащимися в его «Истории Эйба». У него первобытный человек в течение одного поколения открывает огонь, приручает собаку и лошадь, изобретает лук, стрелу и копье и достигает сложной племенной организации. «Это невозможно», — сказал я себе. Поэтому я и написал повесть «До Адама», в которой показываю две вещи: во-первых, ошибки и отступления в процессе биологической эволюции; и во-вторых, что в течение жизни одного поколения примитивный человек может, как это и показано в моей повести, изобрести одно-единственное орудие, например, бутыль из тыквы для переноски воды и ягод».

Известный советский литературовед Р. М. Самарин соглашался с этим утверждением писателя и отмечал, что в повести Д. Лондон «пробовал в полушутливом виде воссоздать прошлое человечества».

Некоторые современные исследователи считают, что идеи и стиль повести «До Адама» были навеяны писателю не столько наукообразной книгой С. Уотерло, сколько некоторыми рассказами Г. Уэллса. Повесть была хорошо принята читателями и разошлась тиражом более 60 тысяч экземпляров.

В это же время вышли в свет очерки, составившие известный сборник «Дорога», над которым Лондон начал работать в самом начале своей писательской карьеры. «По меньшей мере года три тому назад, — писал он летом 1899 года, — я составил конспект очерков под названием «Дорога»… Куда я этот конспект только ни посылал — и в литературные агентства, и в большие воскресные издания, — все отвергли эту идею, но я продолжал работать».

Постоянный издатель книг писателя Г. Бретт долго не соглашался выпустить очерки отдельной книгой и вообще отговаривал писателя от их публикации. Да и некоторые друзья писателя, в частности Д. Стирлинг, не могли понять, почему достигнувший широкой известности писатель хочет выставить на всеобщее обозрение свое весьма неприглядное — по их мнению — прошлое. Публично признаваться в том, что ты в молодости бродяжничал, сидел в тюрьме и все такое прочее, — зачем это?

«Я готов допустить на минуту, — отвечал Лондон, — что я абсолютно неправ, полагая, что искренность и правдивость составляют мои крупные достоинства. Я готов даже допустить на минуту, что я абсолютно неправ в своих убеждениях. И тем не менее, оглядываясь на всю мою жизнь, я не могу не сделать одного важного вывода: таким, какой я есть, меня сделал именно мой отказ следовать всяческим осторожным советам».

Бретт в конце концов издал очерки отдельной книгой с иллюстрациями и документальными фотографиями. Многие друзья писателя были шокированы.

«Я никак не могу взять в толк, почему вы утверждаете, что было бы лучше, если бы я не написал «Дорогу», — возражал Джек Джорджу Стирлингу. — Все описанное в ней — сущая правда. Я прошел через все это. И этот мой опыт — неотъемлемая часть процесса, который создал меня таким, какой я стою перед вами. Уж не наследственные ли признаки буржуазности заставляют вас протестовать?»

Даже буржуазная критика встретила новую книгу писателя «безо всяких презрительных и ехидных замечаний», которых так боялся Бретт, полагавший, что подобные насмешки критиков смогут помешать успешной продаже других книг писателя. И Джек с гордостью писал Бретту, что его очерки, вопреки предсказаниям последнего, получили весьма «благожелательные отзывы печати».

«Дорога» — это правдивый, искренний рассказ писателя о событиях, имевших место в истории американского рабочего движения, и, как свидетельство очевидца, они не потеряли своего значения и до наших дней. Очерки Д. Лондона составляют неотъемлемую часть обширного литературного наследия писателя и являются, безусловно, вкладом в мировую очерковую литературу.

12. Вызов океанской стихии

Между тем в жизни Лондона происходили важные изменения. Одни — как переселение из города на ранчо или женитьба на Чармиан — были на виду у всех и вызывали множество толков и пересудов как у его знакомых, так и в среде падких на сенсацию журналистов «желтой» прессы. Другие перемены были не настолько заметны или, во всяком случае, не привлекали такого внимания. Но они тем не менее играли большую роль в его судьбе. Ряд старых друзей не одобряли его хозяйственных увлечений, не одобряли разрыва с Бэсс, осуждали Чармиан. Постепенно они отходили от него.

С ростом известности и славы Джека все уже становился и круг друзей-социалистов, которые раньше довольно запросто встречались с ним. Да и сам Джек не стремился поддерживать настоящие отношения даже с теми из них, кого он хорошо знал многие годы. В Сан-Франциско жил и работал Джон Спид, с которым столкнула его судьба в рядах «армии Келли». Джек с большим уважением относился к нему, считая его настоящим бескомпромиссным борцом за дело пролетариата. Но встречались они редко. Так было и с рядом других товарищей-социалистов.

Преуспевающий писатель, владелец обширного ранчо, человек, тратящий на свои прихоти десятки тысяч долларов, — не совсем отвечал представлениям многих его старых товарищей о том, каким должен быть настоящий социалист. Каким образом социалистические воззрения этого увлекающегося, но всегда искреннего человека уживались с буржуазным стремлением к богатству и успеху? Частично ответила на этот вопрос Анна Струнская, которая писала через несколько лет после смерти Лондона:

«Нашу дружбу точнее всего можно охарактеризовать одним словом — борьба. Я постоянно изо всех сил стремилась расшевелить в его душе те чувства, которые, как я была уверена, естественно жили в нем с рождения. Я искала в нем демократа-социалиста, революционера, идеалиста-романтика и даже моралиста. Взывала к Поэту с большой буквы. Познание его индивидуальности напоминало восхождение на горные вершины, но раскинувшиеся между ними долины беспокоили меня. Мне казалось, что они были чужды тому поистине крупному и незаурядному характеру, каким он был или мог бы стать, если бы поднапряг свои силы и волю. Он действительно был социалистом, но он хотел нанести поражение капитализму в его собственной капиталистической игре. Преуспеть, как он считал, означало бы сослужить службу делу социализма. Показать им! Показать, что социалисты не какие-то изгои и неудачники, — значит, добиться пропагандистского успеха, так думал он. И он преуспел: стал чем-то вроде Наполеона пера. Это его стремление, еще в те дни, когда он лишь мечтал об этом, вызывало во мне протест… Он позволял себе руководствоваться идеями и принципами, которые были недостойными его, думала я. Они унижали его и постепенно пожирали его силу и низводили на нет его незаурядный талант».

Что и говорить: Лондон во многом был и оставался сыном своей страны и своего времени. И его пленила — не могла не пленить — «американская мечта», неотъемлемой частью которой было желание разбогатеть, сделаться человеком в том смысле, в каком это понятие определяют апологеты капитализма. Слагаемыми «американской мечты» были и вера в свои собственные силы, так ярко проявлявшаяся с детства в характере Джека, и вера в особую миссию фермеров, в которых еще Джефферсон видел единственный оплот «чистой демократии». Утопичность этой веры в свое время подчеркивал В. И. Ленин. Но эта утопичность не мешала миллионам американских фермеров мечтать о богатстве, добытом собственным трудом на собственной земле. Эта же вера являлась той питательной средой, которая поддерживала исконную неприязнь американских фермеров к вашингтонским политиканам и чикагским толстосумам.

И, создавая у себя на ранчо образцовое, организованное по последнему слову науки хозяйство, Лондон стремился противопоставить себя и свое личное дело натиску огромных безликих корпораций, которые именно в эти годы пытались подчинить своему диктату всю страну. В пользу такого предположения говорит и приведенное свидетельство Анны Струнской о неудержимом желании Джека «нанести поражение капитализму в его собственной капиталистической игре».

Само собой постепенно получилось так, что окружение Джека теперь мало чем отличалось от окружения любого другого модного буржуазного писателя. Немалую роль тут сыграла тетка Чармиан — Нинетта Эймс, женщина властная и предприимчивая. Ей понадобилось совсем немного времени, чтобы взять в руки все домашние дела в доме Лондонов и даже стать личным секретарем писателя. Джек поначалу сопротивлялся такому повороту событий, но житейская рутина захлестывала его. Было еще одно немаловажное обстоятельство.

Джек давно лелеял мечту — отправиться в кругосветное путешествие на собственной яхте. Конечно, можно было купить готовую яхту, но Джек непременно хотел путешествовать на яхте, построенной по его собственным чертежам. Всячески поддерживал в нем эту идею муж Нинетты Эймс — Роско, шестидесятилетний яхтсмен, готовый очертя голову кинуться в какое-нибудь приключение. Джек поручил Роско построить яхту «Снарк» в одном из доков Сан-Франциско. Тот горячо взялся за дело, но, как оказалось, у него не было ни деловой хватки, ни инженерных знаний. К тому же он слишком буквально воспринял наставление Джека: «Денег не жалеть. Все на «Снарке» должно быть самого высшего качества».

Деньги буквально летели на ветер. Яхта обошлась в 30 тысяч долларов, а не в семь, как предполагалось по смете. Но уже ничто не могло остановить Джека: им овладело неистовое желание идти до конца.

«Вот море, ветер и волны! — напишет он впоследствии об этих днях в «Путешествии на «Снарке». — Вот моря, ветры и волны, всего мира. Вот она, самая жестокая, свирепая среда. Приспособиться к ней трудно, но приспособиться к ней — какое наслаждение для трепещущего комочка тщеславия, именуемого «я»!»

Помимо любви к морской стихии, желания увидеть незнакомые экзотические страны, Лондоном двигало стремление уйти от повседневных забот. Он всячески торопился с постройкой «Снарка», но яхта «так долго строилась, что начала разваливаться и изнашиваться, и это изнашивание шло скорее, чем могла идти починка». «Снарк» стал предметом язвительных шуток. Друзья Джека заключали пари на предмет того, какая же судьба уготовлена этой злосчастной посудине.

Разъяренный Джек решил отправиться на Гавайские острова и завершить постройку шхуны там. Шхуну спустили на воду, и она тут же дала течь. При вводе в док для ремонта «Снарк» был зажат двумя баржами, и ему изрядно помяло борта. В доке корма шхуны завязла в иле. Когда ее начали вытаскивать, то семидесятисильный двигатель «отделился от треснувшего под ним основания, подпрыгнул вверх и, сокрушая все болты и крепления, завалился набок». Было от чего прийти в отчаяние даже такому оптимисту, как Джек!

Но вот, наконец, настал долгожданный момент, когда шхуна закачалась на воде у Оклендской пристани. Погружено снаряжение, на берегу собралась толпа, которую составляли, как писал Джек, «все наши знакомые, все знакомые наших знакомых и все те, кто утверждал, будто они наши знакомые, да к тому же еще кое-какие знакомые тех, кто был знаком со знакомыми одного из членов нашей команды». Газетные репортеры лихорадочно строчили в своих блокнотах, фотографы приготовились запечатлеть тот торжественный момент, когда отдадут концы. Все, казалось, было готово к отплытию, когда на борт шхуны поднялся человек, представившийся судебным исполнителем. Через несколько минут собравшиеся увидели прикрепленную к мачте «Снарка» официальную бумагу, из которой явствовало, что на шхуну наложен арест за неуплату ее владельцем долгов. Джек бросился на поиски кредитора или его адвоката. Попытки разыскать их оказались тщетными: была суббота, и они уехали из города. Понедельник ушел на утряску судебных претензий, и наконец-то во вторник, 23 апреля 1907 года «Снарк» отвалил от Оклендской пристани. Не успела шхуна миновать знаменитые Золотые Ворота, как «непостижимое и чудовищное опять высунуло свою отвратительную морду». Погруженные на борт запасы продуктов оказались испорченными и непригодными к еде; перегородки протекали; текли и баки с запасом горючего; металлические части такелажа лопались, шарнирные соединения управления парусами выходили из строя одно за другим; шхуна плохо слушалась руля…

Через двадцать семь дней «Снарк» достиг острова Оаху, входящего в группу Гавайских островов. Все эти дни Джек упорно трудился: управлялся с парусами, стоял, наравне со всеми, на вахте и ежедневно, устроившись на крышке переднего люка, писал свою неизменную тысячу слов. Для Джека и Чармиан путешествие было тяжелым, так как почти вся команда шхуны, включая и ее капитана Роско Эймса, оказалась неприспособленной к длительному океанскому плаванию: матрос и повар страдали от морской болезни, а капитан не знал, как рассчитать курс. Джеку пришлось в срочном порядке постичь эту хитрую науку, а Чармиан освоила обязанности матроса.

Пребывание Лондонов на Гавайских островах затянулось. Шхуну долго ремонтировали и приводили в порядок, пришлось также сменить капитана и двух других членов команды. Лондон не хотел терять времени: он осматривал острова, знакомился с обычаями местных жителей, неделю прожил в колонии прокаженных. И конечно же, писал очерки и рассказы, а также продолжал работать над новым романом, который начал во время путешествия. У него было отличное настроение, несмотря на все неурядицы, и работа спорилась.

«Снарк» покинул Гавайские острова 7 октября 1907 года. Капитаном шхуны теперь был не любитель-яхтсмен, а дипломированный мореход Уоррен, охотно сменивший камеру каторжной тюрьмы, где он находился по обвинению в убийстве, на палубу шхуны, принадлежащей модному писателю. Из тюрьмы его освободили по ходатайству Лондона. Были теперь на шхуне и профессиональный матрос, и квалифицированный кок.

Путь «Снарка» лежал на Маркизские острова. Джек сам выбрал этот курс и теперь, на свободе, начал изучать инструкции вождения парусных судов в южных широтах Тихого океана. К своему великому изумлению, он узнал, что до сих пор ни одно парусное судно не проходило по задуманному им маршруту: считалось, что из-за экваториальных течений и юго-восточных пассатов парусник с Гавайских островов вообще не может достигнуть Маркизских островов. Джека это только раззадорило.

«Невозможное не остановит «Снарка», — заявил он команде, и шхуна продолжала путь по пустынным просторам океана. Прошло долгих шестьдесят дней — шестьдесят дней тяжелого труда и борьбы со стихией, — прежде чем «Снарк» достиг острова Нунухива (Маркизские острова).

«С берега доносилось блеяние диких коз, и воздух был душен от аромата цветов. Переход был закончен. В шестьдесят дней мы проделали этот путь от одной земли к другой через пустынный океан, на горизонте которого никогда не встают паруса встречных кораблей».

На суше путешественники долго не могли привыкнуть к тому, что под ногами у них неподвижная твердая земля, а не шаткая палуба шхуны. Они сняли комнаты в том самом доме, в котором часто проводил вечера Роберт Льюис Стивенсон в дни своего пребывания на Маркизских островах. На следующий же день они отправились осматривать долину, описанную Мелвиллом в его повести «Тайпи». Во время путешествия Джек читал вслух эту повесть своим спутникам. Все жаждали поскорее увидеть тайпийцев, отличавшихся, по свидетельству Мелвилла, «изумительной физической силой и красотой».

Увы, путешественников ждало разочарование: «Вся эта мощь и красота безвозвратно исчезли, и долина Тайпи превратилась в прибежище горстки жалких созданий, пожираемых проказой, слоновой болезнью и туберкулезом. Жизнь а этом изумительном саду зачахла и исчезла». Такова была цена, которую заплатили местные жители за вторжение колонизаторов. Джек Лондон описал свои впечатления от посещения долины в очерке, который он также назвал «Тайпи».

После двенадцатидневного пребывания на Маркизских островах «Снарк» отбыл на Таити, где Лондонов ожидала почта. Из газет Джек узнал, что «Снарк» давно уже считают погибшим. Сан-францисские моряки объясняли газетным репортерам, что другого нечего было и ждать. «Снарк» плохо спланирован и плохо оснащен. В статьях выражалось сожаление по поводу гибели многообещающего даровитого писателя.

Джек мог бы вволю посмеяться над досужими вымыслами, если бы не узнал из писем, что его финансовые дела совершенно расстроены. Он невольно вспомнил утверждение одного из своих добрых знакомых: «Хозяин в отлучке — дела в беспорядке».

Лондон оставляет яхту на попечение команды, а сам с Чармиан отправляется ближайшим пароходом обратно в Калифорнию. Журналисты и его знакомые не могли оправиться от изумления, узнав, что он прибыл в город на борту пришедшего с Таити парохода «Марипоза».

Чтобы положить конец слухам, Лондон объявил, что он пробудет в Сан-Франциско всего лишь восемь дней и вернется на Таити на той же «Марипозе» 3 февраля 1908 года, чтобы продолжить свое путешествие на «Снарке». Друзья пытались отговорить его, но тщетно. Он пылко уверял их в том, что время, проведенное на «Снарке», — самые счастливые дни его жизни.

Заказав билеты на обратный путь, Лондон с головой погрузился в многочисленные хозяйственные и финансовые хлопоты. Приняв газетные сообщения о его гибели за чистую монету, банки прекратили оплату по его чекам, поставили под сомнение право его матери выкупить по закладной построенный сыном для нее дом и даже объявили о его неплатежеспособности. К тому же оставленная им управляющей хозяйством Нинетта Эймс, похоже, больше заботилась о своих собственных интересах, чем об интересах Джека. Лишь месяц назад, в декабре, на его счета поступило от издателей больше шести тысяч долларов, а уже в январе 1908 года вся его наличность в банках составляла всего лишь шестьдесят шесть долларов, и ни центом больше. Деньги текли как вода, а каждый день приносил все новые счета, требующие оплаты.

К счастью, в запасе у Лондона были не только его обычная энергия и неистощимый оптимизм, но и почти законченный роман, несколько готовых очерков и рассказов. У «Макмиллана» вот-вот должен был выйти в свет роман «Железная пята». Лондон находился в зените своей писательской славы, книги его покупались нарасхват, журналы наперебой предлагали свои страницы для публикации его новых произведений. В этих условиях Джек действительно уладил свои дела за восемь дней и отбыл на Таити.

13. Железная пята капитала

Путешествие в комфортабельной каюте «Марипозы» способствовало размышлениям, давало возможность писателю отвлечься от повседневных забот, подвести итоги. Окончившийся 1907 год можно было считать вполне удачным: читатели получили три новые его книги — повесть «До Адама» (февраль), сборник рассказов «Любовь к жизни» и другие истории» (сентябрь), сборник очерков «Дорога» (ноябрь). Он начал свое долгожданное путешествие на «Снарке», «родившемся под несчастной звездой», и все-таки путешествие это обещало быть весьма успешным. И — что особенно важно — не сегодня завтра он закончит свой новый роман «Мартин Иден», за публикацию которого журнал «Пасифик мансли» уже уплатил ему 7 тысяч долларов.

Больше всего Лондона беспокоила мысль о том, как встретят читатели и критики его выходящий из печати роман «Железная пята».

Он начал его писать летом 1906 года. Незадолго перед тем он получил письмо из России от Анны Струнской, в котором она с изумлением описывала увиденное: «Здесь все: мелодрама, фарс и трагедия, небеса и ад, отчаяние и вера. Это революция из революций…». Не исключено, что именно письмо его давней единомышленницы подтолкнуло его взяться за «Железную пяту». Лондон в это время по горло был занят своими хозяйственными начинаниями, много времени требовали дела, связанные с постройкой «Снарка». К середине декабря «Железная пята» была закончена и отправлена издателю. На публикацию романа в журнале Джек не рассчитывал, полагая его «слишком сильным средством для любого из наших традиционных журналов». Он также не был заранее уверен, как отнесется к его новому детищу издатель Г. Бретт, и, отправляя ему рукопись романа, просил Бретта высказать свое откровенное мнение о нем. Сам Лондон считал: «Учитывая широкий интерес к социализму в настоящее время, я думаю, есть реальный шанс на то, что «Железная пята» может стать бестселлером».

Теперь, год с небольшим спустя, Лондон был уверен, что психологический момент для появления книги из печати как нельзя лучше; в США началась депрессия, финансовая паника 1907 года заставила многих по-новому взглянуть на проблемы капитализма. Своей книгой Лондон как бы предупреждал буржуазное общество: опомнитесь, пока не поздно!

Роман строится как относящиеся к первой половине XX века записки некоей Эвис Эвергард, якобы найденные и опубликованные в XXVII веке.

Содержание записок — это жизнеописание одного из руководителей рабочего движения, Эрнеста Эвергарда, и в то же время история приобщения самой Эвис к борьбе за дело рабочего класса. Однако линия личных отношений главных героев занимает в романе все же второстепенное место. На первом плане — история развития рабочего движения в Соединенных Штатах Америки, попытка предсказать ход борьбы рабочего класса против засилья олигархии предпринимателей — так называемой Железной пяты.

Дочь писателя Джоан утверждает, что ни одно из произведений Лондона не пронизано такими «глубокими личными мотивами», как «Железная пята». Критики тоже усматривают в образе главного героя книги совокупные черты самого Джека Лондона, Юджина Дебса и еще одного из друзей автора. Ряд ситуаций в романе, в которых оказывается Эвергард, похожи на факты из жизни самого Лондона. В качестве примера можно привести выступления Эвергарда в клубе дипломатов. Оно довольно точно напоминает речь Лондона перед аудиторией бизнесменов, финансистов и промышленников в декабре 1905 года в Нью-Йорке, после которой слушатели расходились с «возбужденными, разгневанными лицами, громко заявляя, что настоящее место оратора в тюрьме».

Несомненный автобиографический характер носит и описание знакомства Эрнеста с Эвис, навеянное, безусловно, отношениями Лондона с Мэйбл Эпплгард, хотя в этом случае сходство носит чисто внешний характер, ибо семейство Эпплгардов придерживалось традиционно-консервативных взглядов, что, в частности, и послужило одной из причин разрыва между Джеком и Мейбл. В книге же отношения Эрнеста и Эвис развиваются совершенно иначе. И сама Эвис, и ее отец, профессор Калифорнийского университета в Беркли, — люди весьма прогрессивных взглядов, под влиянием Эвергарда они переходят на сторону рабочего класса. Со временем Эвис становится женой и верной соратницей Эрнеста, принимает самое активное участие в жестокой и кровавой борьбе против господства Железной пяты.

В «Железной пяте» в полной мере сказались интерес Лондона к марксистским экономическим теориям, его знакомство с социалистическим движением не только в США, но и в Европе, его знание практических аспектов революционного рабочего движения в целом и революции 1905 года в России в частности.

Созданные Эвергардом боевые группы, по признанию Лондона, были, например, «скопированы с боевых организаций русской революции». Лондон показал в романе возможности организованного рабочего движения. Достаточно вспомнить хотя бы главу «Всеобщая стачка», в которой показано, как солидарность трудящихся США и Германии предотвратила начало военных действий между этими двумя странами.

По своему характеру роман является социально-политической антиутопией, попыткой автора предсказать судьбы классовой борьбы в современном мире. Хотя автор, по свидетельству Чармиан, отрицал это: «Я никогда не писал этот роман с мыслью о предсказании будущего».

Социально-политические прогнозы писателя не отличаются оптимизмом. В романе описывается поражение двух крупных восстаний рабочего класса, утверждается, что «извилистый и трудный путь общественного развития потребует в ближайшие триста лет еще и Третьего и Четвертого восстаний и много других революций, которые потопят в море крови, — пока рабочее движение не одержит, наконец, победы во всем мире».

Одна из основных слабостей книги в том, как изображены широкие пролетарские массы и формы классовой борьбы во второй части романа. Лондон описывает восстание «обитателей бездны» — рабочих-рабов, сброшенных на самое дно человеческого существования. Эвис наблюдает, как по улицам города «проходили мужчины, женщины и дети в тряпье и лохмотьях, свирепые существа с затуманенным мозгом и чертами, в которых печать божественного сменялась каиновой печатью. Обезьяны — рядом с тиграми; обреченные чахоточные — рядом с грузными, заросшими шерстью вьючными животными; болезненные восковые лица людей, из которых общество-вампир высосало всю кровь, — рядом с чудовищными мускулами и опухшими образинами, раздутыми развратом и пьянством…».

Участникам чикагского восстания в романе отведена роль бессловесной массы, которая сметает все на своем пути и сама превращается в кровавое месиво под огнем пулеметов наемников властвующей олигархии. Лондон серьезно преувеличил значение тайных заговорщических организаций и тем самым объективно принизил роль массовой рабочей партии. Писатель вольно или невольно противопоставил одиночек-террористов широким массам трудящихся, тем самым как бы обрекая борьбу на неудачу.

Здесь снова сказывается историческая ограниченность социалистических воззрений Лондона. Он ставил во главу угла сугубо американский индивидуализм и проводил от него прямую линию к заговорщикам-одиночкам, к террору. Так реальные процессы общественной жизни США, перебродив в горниле субъективных умонастроений писателя, дали искаженную картину революционного движения, невозможного без массовых выступлений трудящихся. Следует отметить, что эта анархо-индивидуалистическая тенденция прослеживается и в других произведениях Лондона.

Сильная сторона романа — в разоблачении капиталистов, в обнаженном, даже гротескном, изображении олигархов, постепенно захвативших всю власть в США в свои руки. Лондон не постеснялся нарисовать картину возможного разгула кровавого террора реакции в цивилизованной, казалось бы, стране. Роман в известном смысле предупреждал о возможности возникновения фашизма. Жестокая тирания Железной пяты, низводящая миллионы простых тружеников до уровня жалких и бесправных человекообразных существ-рабов, является не чем иным, как одной из форм человеконенавистнического режима, каким и был фашизм.

Да, Лондон нарисовал мрачную и удручающую картину поражения Первого восстания. Но разве злодеяния гитлеровцев в оккупированных странах, кровавый погром, учиненный военной хунтой в Чили, менее зловещи и не изобилуют примерами еще более утонченной жестокости? Имеются основания утверждать, что эпизоды подавления Первого восстания навеяны Лондону сообщениями о периоде реакции в России после поражения первой русской революции 1905 года.

Критики, обычно с восторгом отзывавшиеся о многих менее значительных произведениях Лондона, на этот раз отделывались туманно-общими замечаниями или же вообще предпочитали фигуру умолчания. На ее автора посыпались совершенно неожиданные нападки. Литератор Фрэнк Харрис обвинил Лондона в… плагиате, в частности, при создании образа епископа Морхауза. Обвинения эти были быстро подхвачены прессой, и Лондону пришлось выступить не с одним разъяснением, прежде чем Харрис отказался от своих обвинений.

Журнал «Букмен», рецензируя роман, договорился до того, что ставил в упрек Лондону его внешний вид. Журналу не нравилось, видите ли, что Лондон «выглядит сытым, счастливым и весьма довольным». Вероятно, авторов и владельцев журнала более бы удовлетворило, если бы писатель-социалист выглядел изможденным человеком при последнем издыхании.

Но раздавались и трезвые голоса. Так, например, балтиморская газета «Сан» («Солнце») в связи с выходом романа подчеркивала значение его автора как «одного из той полдюжины американцев, которые обладают подлинным даром художественного изображения действительности». Влиятельная в то время газета «Индианополис ньюс» выразилась еще более определенно: «Это — великая книга, ее следует прочитать и задуматься над прожитым… Книга заставляет читателя встать на ноги; в ней содержится могучий урок и впечатляющее предупреждение».

На первый взгляд может показаться странным, что роман Лондона был встречен в штыки некоторыми журналами социалистического направления. Рецензия в «Интернешнл соушелист ревью» признавала, что Лондон «не создал ничего более сильного, чем эта книга». Но одновременно в этой рецензии утверждалось, что роман «ослабит социалистическое движение политически». Другой социалистический журнал «Арена» также вынужден был отдать должное таланту автора. «Рассматривая роман с литературной точки зрения, с точки зрения возможностей воображения… это — одна из величайших его работ в области прозы». Но тут же журнал продолжал: «…И все же с нашей точки зрения — это наиболее разочаровывающее произведение, вышедшее из-под его пера… К сожалению, его книга принесет больше вреда, чем пользы делу социальной справедливости». Такая оценка объяснялась той позицией, которую занимала определенная часть руководства американского социалистического движения, делавшая ставку на вовлечение в партию средних кругов. Подобные деятели опасались, что слишком радикальные позиции, занятые Лондоном в его романе, оттолкнут от движения эти круги.

Однако руководители левого крыла в рабочем движении США, в частности Юджин Дебс и Билл Хейвуд, давали роману Лондона безоговорочно положительную оценку. Несколько позднее на весьма важное значение романа указывал руководитель американских коммунистов У. Фостер. Восторженную оценку роман получил и в кругах международного социалистического движения.

В США книга разошлась в десятках тысяч экземпляров, но ее влияние, как отмечают американские критики, было значительно шире и глубже, чем можно судить по количеству проданных экземпляров.

Некоторые критики относят роман к «наиболее сильным и влиятельным книгам своего времени». Видные деятели социалистического движения многих стран мира отмечали, что их путь к социализму начинался с лондоновского романа. А. В. Луначарский считал, что «Железная пята» должна быть отнесена «к первым произведениям подлинно социалистической литературы». Исследователи современной американской литературы указывают, что известный роман Синклера Льюиса «У нас это невозможно» написан под явным влиянием романа Лондона. С «Железной пятой» перекликается и антиутопия Томаса Макграта «Ворота правды, ворота лживых грез», и известный советским читателям роман Ф. Нибела и Ч. Бейли «Семь дней в мае», вышедший в США в начале 60-х годов.

Интересно отметить, что «Железную пяту» вспоминают всякий раз, когда происходят революционные столкновения рабочего класса с капиталом. В 1919 году, например, газета «Нью-Йорк таймс» проводила параллель между схватками берлинских рабочих-спартаковцев с полицией и войсками и описаниями жестоких боев рабочих в романе. В том же году одна местная американская газета, описывая столкновения рабочих с полицией в некоторых штатах страны, тоже ссылалась на роман: «Для тех, кто читал «Железную пяту» Лондона, не составит никакого труда дать определение исторической эпохе, в которую мы живем. В работе Лондона показано, как жестоко подавляются все группы населения, не желающие подчиняться диктату капитализма. Многие страницы книги можно назвать пророческими, — и это никак не будет преувеличением».

«Железная пята» завоевала широкую популярность, она переведена на многие языки мира и до сегодняшнего дня продолжает оставаться актуальной книгой. В 1974 году роман был переиздан прогрессивным лондонским издательством «Джорнимен пресс». «Злободневность этого произведения в наши дни, — отмечала в этой связи газета английских коммунистов «Морнинг стар», — еще более подчеркивается выразительной обложкой с рисунком известного художника Кана Спрейга, связавшего предвидения Джека Лондона с фашистским переворотом в Чили». И в наши дни роман Лондона живет и борется на стороне миллионов простых людей всего мира.

Именно это имел в виду замечательный мастер Анатоль Франс, когда много лет тому назад писал в своем предисловии к первому изданию романа на французском языке: «Джеку Лондону свойствен именно талант, которому доступны явления, скрытые от взора простых смертных; талант, наделенный особым даром предвидеть будущее».

14. Мореход-самоучка

Возвратившись на Таити, Лондон с удовлетворением заявил, что на палубе «Снарка» он чувствует себя в большей безопасности, чем на улицах Сан-Франциско. Путешествие на «Снарке» продолжалось. С Таити шхуна отправилась на остров Бора-Бора и затем взяла курс на острова Самоа, далее ее путь лежал к островам Фиджи, Новые Гебриды, Соломоновым островам. На острове Фиджи Джек уволил капитана Уоррена; выяснилось, что он весьма неравнодушен к спиртным напиткам и любит пускать в ход кулаки. Джек решил, что он больше не нуждается в помощи дипломированного морехода и отныне сам будет капитаном.

Он научился сверять хронометр и пользоваться секстантом, узнал, что такое магнитное склонение, девиация компаса и уравнение времени, научился переводить градусы широты в морские мили и определять местоположение судна с помощью хронометра и положения солнца на небе. Он был горд, когда «Снарк» в точном соответствии с его расчетами вышел к острову Футуна из группы Новых Гебридов.

Еще несколько дней путешествия — и «Снарк» в бухте Гуадалканала, острова, входящего в группу Соломоновых островов. Здесь почти все пассажиры шхуны заболели злокачественной лихорадкой, на теле у них появились гнойные язвы. «Достаточно укуса москита, незначительного пореза, самой пустой царапины, чтобы образовался нарыв, словно самый воздух Соломоновых островов пропитан каким-то ядом», — вспоминал потом Джек.

Местные жители неприязненно отнеслись к путешественникам. Белые часто силой увозили туземцев на тяжелые работы в Австралию.

Капитан австралийской яхты «Минота» пригласил Джека и Чармиан совершить путешествие вдоль Соломоновых островов. Яхта наскочила на риф, и в течение нескольких часов ее команде и гостям грозила опасность погибнуть в волнах или попасть в руки враждебно настроенных местных жителей. Но «Минота» была «крепко построена, а это самое важное для судна, которое наскочило на рифы, — писал об этом случае Джек. — Как ее трепало, можно судить по тому, что в первые двадцать четыре часа она оборвала две якорные цепи и восемь толстых канатов». К счастью, подоспела помощь, и яхту сняли с рифа и отвели в безопасное место.

Джек и Чармиан вернулись на «Снарк» и продолжили свое путешествие. Джек так же писал свою тысячу слов — он теперь работал над романом под названием «Приключение» о жизни на плантациях копры на Соломоновых островах. Команда «Снарка» стойко переносила выпавшие на ее долю трудности. Джек мрачно шутил, что когда-нибудь он напишет книгу под названием «Вокруг света на госпитальном судне «Снарк».

В довершение всего у Джека началось какое-то новое заболевание: распухли, как от водянки, руки. «Сжимать ладонь трудно и больно, — писал он. — Тащить канат — совершеннейшая пытка. Ощущение такое, точно руки отморожены. Кроме того, с угрожающей быстротой сходит кожа, а новая, которая вырастает, — твердая и толстая. В моих книгах о такой болезни не упоминается».

Когда в конце апреля 1907 года Лондон начал свое кругосветное путешествие, он и представить себе не мог, какие невзгоды, лишения и неудачи ожидают его впереди. И вот теперь, полтора года спустя, за тысячи и тысячи миль от Окленда, Лондон думал, что же делать дальше. Он не скупился на расходы, не пугался неведомого. Он изучил кораблевождение, боролся с морской стихией, стал неплохим лекарем, его оптимизм и воля цементировали любую трещину в отношениях между членами команды. Ни удары судьбы, ни превратности морской стихии не могли сломить его духа, его твердого намерения довести начатое путешествие до конца.

Полная луна отчетливо освещала «Снарк», да он и без луны, в кромешной тьме легко бы на ощупь нашел здесь все необходимое. На ощупь… Но руки отказывались повиноваться ему, малейшее прикосновение вызывало нестерпимую боль. Тропическая лихорадка методично вытряхивала из него последние силы. Как ни горько, но приходилось признать: «Снарк» родился под несчастной звездой, надо прекратить путешествие.

Через несколько дней он с Чармиан и члены команды «Снарка» были на борту парохода «Накомба», идущего в Сидней. Всего двенадцать суток длилось плавание от Соломоновых островов до Австралии, но Джеку они показались вечностью: его состояние ухудшалось. В Сиднее Лондона сразу же поместили в больницу. Местные специалисты беспомощно разводили руками: подобные симптомы не были описаны в медицинской литературе.

Пять долгих недель провел Джек в больнице и выписался без малейшего улучшения — больной, измученный, тяготившийся бездельем. Врачи сходились на одном: заболевание не заразного характера, не исключено, что оно вызвано нервным истощением. Надо положиться на время.

Джек стал раздражительным, нетерпимым и в марте твердо решил возвратиться в Калифорнию. «Южные моря не желают нашего присутствия, — с горечью говорил он. — Мое место — в Калифорнии. Только там я снова смогу писать. А ведь это — главное дело моей жизни».

Все же в Сиднее он превозмог себя и написал статью, в которой сравнивал формы и методы забастовочной борьбы в Австралии с борьбой рабочих в США, и опубликовал ее в газете «Аустрелиан стар» («Звезда Австралии») 14 января 1909 года.

«По любому вопросу, вызывающему всеобщий интерес, Лондон имеет свое твердое мнение, — писал корреспондент сиднейской газеты «Лоунхен» («Одиночка»). — И он не только готов объяснить, чем это вызвано, но и жаждет доказать свою правоту и ниспровергнуть мнение всех остальных».

Чармиан не хотелось расставаться со «Снарком», однако Джек был непреклонен. Доставленную в Сидней шхуну продали с молотка за три тысячи долларов. Лондон с женой на пассажирском пароходе отправились в обратный путь.

Еще на пароходе, по пути из Сиднея в Эквадор, где они с Чармиан сделали остановку, здоровье Джека стало понемногу улучшаться. Из Эквадора они отправились пароходом через Панамский канал в Новый Орлеан, а затем поездом в Сан-Франциско. 23 июля 1909 года, ровно через два года и три месяца, Джек вступил на платформу сан-францисского вокзала. Его обступили репортеры, но Джек бросил лишь одну фразу: «Я невыносимо устал и вернулся домой с мечтой о хорошем отдыхе».

И вот наконец-то Джек снова на своем ранчо. Здоровье его быстро пошло на поправку, но о настоящем отдыхе не могло быть и речи: финансовые дела были запущены, в редакциях скопилось несколько его скороспелых материалов, на банковском счету не было ни доллара.

Джек отозвал из журналов все свои рукописи. Впервые за многие годы несколько месяцев подряд его имя не появлялось в печати.

Когда Лондон случайно узнал, что его состояние — результат воздействия ультрафиолетовых лучей тропического солнца, что дело не в нервах, радости его не было предела. Он снова обрел обычную уверенность, на лице заиграла улыбка, он уже без страха садился за письменный стол и работал, работал по шестнадцать — восемнадцать часов в сутки. Чармиан бдительно оберегала его уединение. Джек торопился закончить роман «Приключение», делал наброски нового, который получит название «Время-не-ждет», писал рассказы о Южных морях.

15. Индивидуалист по имени Мартин Иден

Еще в те дни, когда Джек Лондон мужественно сопротивлялся недугам, журнал «Пасифик мансли» («Тихоокеанский ежемесячник») начал публикацию его нового романа «Мартин Иден». Было это в сентябре 1908 года. Через год у «Макмиллана» вышло книжное издание. Роман был написан Лондоном во время путешествия на «Снарке». Первое упоминание о нем содержится в письме сестре Элизе от 25 ноября 1907 года. Спустя некоторое время Лондон сообщает своему издателю, что роман будет называться «Успех». Еще через месяц — 17 февраля — он пишет Клаудсли Джонсу: «Только что завершил роман… который является атакой на буржуазию и на все, за что она выступает. Он никак не прибавит мне друзей».

История возвышения и гибели Мартина Идена — талантливого рабочего парня — написана легко и непринужденно, она с первых же страниц покоряет читателя. С того момента, когда мы знакомимся с рослым, робеющим в непривычной для него обстановке богатого дома простым моряком Мартином, и до той минуты, когда известный писатель господин Иден кидается в море, автор не отпускает наше внимание, заставляя следить за всеми перипетиями сюжета.

Писатель знакомит нас с героем в важный момент его жизни — Мартина вводят в респектабельное семейство Морзов и знакомят с их дочерью Руфью. В личном плане это положит начало длительному увлечению Мартина девушкой из «приличной» семьи. В плане общественном — знакомство с Морзами, с их типично буржуазной моралью и узкими интересами раскроет ему глаза на господствующие в их мире предрассудки, предвзятость, пошлость.

И в дальнейшем действие романа протекает в этих двух взаимопроникающих планах: личном — любовь Мартина к Руфи и их отношения и общественно-социальном — борьба Мартина за место в буржуазном обществе, за то, чтобы это общество признало его талант писателя.

Мартин с первой же встречи влюбляется в Руфь, она сразу становится для него олицетворением того, для чего «стоит жить, чего стоит добиваться, из-за чего стоит бороться и ради чего стоит умереть… Она окрылила его воображение, и огромные яркие полотна возникали перед ним, и на них роились таинственные, романтические образы, сцены любви и героических подвигов во имя женщины — бледной женщины, золотого цветка. И сквозь эти зыбкие, трепетные видения, как чудесный мираж, он видел живую женщину, говорившую ему об искусстве и литературе».

Отношения Мартина с Руфью поначалу развивались, казалось бы, благоприятно: она охотно встречалась с ним, благосклонно принимала его ухаживания, отвечала ему взаимностью. Но Руфь не понимала своего возлюбленного, не могла взять в толк, чего же он хочет. Ей было невдомек, какая глубокая натура скрыта в этом неуклюжем рабочем парне. Не понимая устремлений Мартина, она даже хочет заняться его перевоспитанием, «перекроить его по образцу людей ее круга».

У Мартина же совсем другая мечта: «Он будет писать. Он будет одним из тех людей, чьими глазами мир видит, чьими ушами слышит, чьим сердцем чувствует». Он думает, что именно этот путь приведет его к обладанию любимой девушкой. Так намечается развитие взаимоисключающих друг друга характеров, которое в конце концов приведет героев к разрыву и к финальной трагедии.

Конечно, писатель мог сделать и иначе — соединить героев в счастливом браке. Выйди Руфь замуж за Мартина, читатели получили бы еще одну слащавую историйку со счастливым концом, тем самым обязательным счастливым концом, который загубил так много отличных произведений американской прозы, но который не имел ничего общего с подлинной жизнью. Знание движущих пружин буржуазного мира, собственный жизненный опыт заставляли писателя показать совершенно иной ход развития событий. Конфликт между героями перерастает рамки личных отношений и становится отражением сложившихся в капиталистическом мире общественных отношений и нравственно-психологических коллизий.

Руфь не осмеливается пойти наперекор родителям и порывает с Мартином. Выморочная буржуазная мораль узкого мирка Морзов оказывается сильнее возвышающего чувства любви — вот в чем общественное значение разрыва Руфи с Мартином. Писатель тонко показывает: причина упорства старших Морзов даже не в том, что Мартин — простой моряк, а Руфь — дочь претендующих на интеллигентность респектабельных буржуа, причина в другом: Мартина невозможно перекроить по образцу Морзов, он не намерен бросить свои «никому не нужные писания» и поступить на службу. Морзы и подобные им не терпят самобытности и самостоятельности Мартина, не могут допустить, чтобы он пошел своей дорогой.

Потеряв возлюбленную, Мартин не опустил руки, не впал в уныние, он был «прирожденным борцом, смелым и выносливым», продолжал бороться «во мраке, без света, без поощрения». Он становится модным писателем. Теперь-то родители Руфи сами толкают дочь в его объятия. Но Мартин за эти годы познал всю фальшь буржуазного общества, не верит Руфи, и случай позволяет ему убедиться в том, что он, к сожалению, прав: Руфью движет не любовь, а неудержимое стремление погреться в лучах его славы.

Мечущаяся душа талантливого писателя не может найти успокоения. Он, как и его друг — поэт Бриссенден, «хотел взлететь в заоблачную высь, а свалился в зловонное болото» окружающей действительности. Мартину иногда даже кажется, что выход есть — вернуться к своей прежней жизни: «…он тоскует о кубрике и кочегарке, как о потерянном рае». Но время нельзя повернуть вспять. Старый его рай безвозвратно утрачен, а нового он не нашел, несмотря на свалившиеся на него богатство и славу. Он заказывает билет на пароход «Марипоза», идущий на Таити. Где-то на любимом им океанском просторе Мартин кончает все счеты с жизнью.

Что же, собственно, привело Мартина Идена — человека и писателя — к гибели? В чем глубинный смысл романа? Почему Мартин борется изо всех сил, чтобы выкарабкаться наверх, а достигнув желаемого, став преуспевающим писателем, не находит ни сил, ни желания наслаждаться роскошью и славой? Ответ не прост, как и не проста сама жизнь. Многие так и не сумели понять, что же хотел сказать своим произведением писатель, какой урок следовало извлечь из горькой судьбы американца по имени Мартин Иден.

Ни у кого никогда не вызывало сомнения то обстоятельство, что роман «Мартин Иден» — в большой степени автобиографичен: герой почти повторяет жизненный путь автора. Но основное достоинство произведения — не в автобиографичности, а в типичности воссоздаваемой жизненной истории, в показе типических героев в типических обстоятельствах. Роман читают не только и не столько из-за интереса к личности автора, не потому, что за образом Мартина угадывается Лондон, а Руфь списана с Мейбл Эпплгарт, а потому, прежде всего, что это книга о судьбе одаренного человека из народа в социальных условиях общества, в котором властвует чистоган.

Мартин Иден — талантливый писатель, но с таким же успехом он мог бы быть музыкантом или художником, архитектором или скульптором. Природа таланта роли здесь не играет, важно, как проявляется этот талант в данных общественных условиях.

В этом смысле путь писателя Мартина Идена к известности, история его утверждения и гибели типичны для капиталистической действительности. Опыт американской литературы дает достаточное количество ярких примеров растраченных и загубленных талантов. Не говоря уже о литературной судьбе самого Д. Лондона, достаточно вспомнить биографию такого признанного мастера слова, как Скотт Фитцджеральд, и ряд других, чтобы убедиться в том, что литературная и жизненная судьба Мартина Идена — отражение типичных обстоятельств жизни многих известных американских писателей. Как и Мартин Иден, они пробивались к литературному признанию в одиночку, через тернии недоброжелательства и непонимания. «Железная хватка традиций и условностей» официозной Америки, по меткому выражению Т. Драйзера, сжимала горло любого самобытного художника.

«…Писатель в Америке, даже обладая самобытным и свежим даром, как правило, постепенно опускается и теряет вскоре всякую оригинальность, — с горечью констатировал Ван Вик Брукс. — Загубленная, исковерканная, направленная по ложному пути писательская карьера становится у нас правилом». Конечно, Мартин Иден, взявшись за перо и вступив на тернистый путь писателя в стране, где положение человека определяется только размером его банковского счета, не подозревал о том, что «Америка — наименее пригодное на земле место для процветания искусств и писательского вдохновения».

Физическая энергия и недюжинный талант возносят Мартина на литературный Олимп. Но в ходе борьбы за счастье Мартин растерял главное — чувство цели, уверенности в себе, ощущение того, что ты и твой труд необходимы людям. Душевная ограниченность и интеллектуальное убожество самодовольных буржуа потрясли его. Люди его собственного круга тоже стали казаться ему «тупыми, скучными, скотоподобными». Жизнь утратила смысл, превратилась в невыразимое мучение. Не видя никакого просвета впереди и не в силах повернуть обратно, лишенный общественных интересов, запутавшийся в себе, в индивидуалистических представлениях, Мартин уходит из жизни.

Известный норвежский писатель Генрик Ибсен советовал начинающим литераторам вырабатывать в себе качества эгоиста, ибо только это могло удержать их на поверхности капиталистического общества. «Прежде всего я желаю вам выработать в себе все качества эгоиста — настоящего, стопроцентного эгоиста, для которого не существует ничего, кроме своих личных притязаний», — писал Ибсен.

Мартин Иден не стал эгоистом, но его индивидуализм, его отрыв от простых людей, его одиночество в вакууме тщеты и бессодержательности американской действительности толкнули его на роковой шаг в тот момент, когда он, казалось бы, достиг полного успеха. И не случайно американский критик М. Гайсмар назвал роман Лондона «трагической национальной историей успеха».

В чем же заключается трагизм успеха Идена и в чем национальная, типично американская сущность этого успеха?

«На какие только ухищрения не приходится пускаться художнику в нашей стране для того, чтобы получить право на творческое самовыражение», — отмечал хорошо знавший реальную американскую действительность Ван Вик Брукс. Подчинение интеллектуальной жизни миру чистогана стало законом в Америке, где так называемое общество не только не приходит на помощь начинающему талантливому художнику, но всячески пытается столкнуть его с избранного им пути на так хорошо понятную этому обществу проторенную дорогу бизнеса и коммерции.

И трагизм судьбы Мартина Идена, человека и писателя, состоит в том, что он вынужден бороться за право заниматься делом своей жизни в одиночку, безо всякой помощи как со стороны своих близких, так и со стороны общества, в котором он живет. Наоборот, все близкие ему люди всячески убеждают его отказаться от своей мечты, смириться, стать скромным служащим. Мартин твердо стоит на своем и в результате теряет возлюбленную, ближайшие родственники отказываются от него, близкие знакомые разрывают отношения. На пути к успеху он ни у кого не находит не только поддержки, но и простого сочувствия.

Но как быстро все меняется после того, как он добивается-таки успеха. Голодный, без гроша в кармане, что-то там пописывающий добрый малый, Мартин Иден никому не нужен, но все почитают за честь пригласить к обеду господина Идена, преуспевающего писателя. С душевной горечью и болью Мартин отдает себе отчет в том, что его приглашают «не ради настоящих его заслуг, а ради того, что было в сущности только их отражением».

«Отражением… его заслуг» для буржуазной публики был прежде всего размер его банковского счета. Деньги в конечном счете определяли — и до сих пор определяют! — успех в американском обществе. Американский обыватель хорошо знает, что занятия настоящей литературой в Америке не приносят богатства. Один из американских философов-прагматистов Р. В. Чэмберс отмечал в этой связи: «Писатели не в чести у деловых людей, поскольку всем известно, что литература — это счастливая находка для всех тех, кто не приспособлен к настоящему труду». Мартин Иден прекрасно понимает, что его личный успех определяется не подлинными достоинствами его произведений, а их способностью приносить высокие доходы. Это финансовое выражение успеха является типично американским явлением, и именно оно определяет национальную сущность американской трагедии Мартина Идена.

Безысходность судьбы Идена-писателя в том и заключается, что на собственном горьком опыте он убеждается в стремлении современного буржуазного общества всячески подавлять свободу творческого труда, право писателя на самовыражение.

Польстившись «богиней-сукой по имени Успех», если воспользоваться известным выражением современного американского писателя Теннеси Уильямса, Мартин оторвался от людей труда, от корней, от почвы, на которой выросло его дарование. Ослепленный призрачным, обманным сиянием славы и богатства, страстно добиваясь успеха как единственного средства самоутверждения в буржуазном мире, Мартин теряет ориентиры. Ему удается вскарабкаться на вершину, но, оглядевшись, он обнаруживает, что оказался в пустоте, окруженный надутыми пустышками-обывателями.

Успех — не только беда, но и вина Мартина Идена. Талантливый писатель не сумел разглядеть призрачности ценностей буржуазного общества, не понял, что за успех надо расплачиваться слишком дорогой ценой — потерей собственной самобытности и независимости. В этом смысле судьба Мартина Идена — это еще одна американская трагедия, трагедия художника и человека. «Американская мечта» оборачивается «американской трагедией».

Даже такие корифеи всемирной литературы, как, например, Марк Твен, вынуждены были идти «на компромисс ради того, чтобы пробиться в ряды всеми признанных писателей и отвоевать себе место под солнцем. И если даже личности подобного калибра были не в состоянии отстоять свою независимость, то чего можно ожидать от рядовых служителей искусства?».

В этом свидетельстве одного из видных американских литературоведов заключается ключ к ответу на вопрос о причинах американской трагедии Мартина Идена. Буржуазное общество Соединенных Штатов Америки, в котором «плохо развито» чувство уважения к художественному творчеству и которое не способно да и не желает понимать искания подлинного художника, хотя и готово осыпать золотым дождем модного автора, предоставило самобытному и независимому литератору Мартину Идену лишь один-единственный выход из заколдованного круга зависимости от денежного мешка — добровольный уход из жизни. «Когда жизнь стала мучительной и невыносимой, как просто избавиться от нее, забывшись в вечном сне». И Мартин Иден забывается в вечном сне, бросившись в пучину океана.

Кажущаяся простота этого рокового шага писателя, обыденность, с которой производит все расчеты с жизнью полный творческих сил художник, — это тоже неотъемлемая часть «трагической национальной истории успеха» человека искусства в Соединенных Штатах Америки, неотъемлемая часть «американской трагедии». Физический уход из жизни Мартина Идена уберег его от необходимости писать на потребу интеллигентствующих буржуазных обывателей. А сколько известно не менее печальных случаев, когда талантливые американские писатели физически продолжали жить, но духовно умирали, поставив свое перо на службу миру бизнеса и чистогана, погрязнув в болоте тщеты и бессодержательности американской действительности.

Пагубное влияние американского общества на развитие литературы и искусства вызывало серьезную тревогу у мыслящих американцев. Известный американский критик и публицист первой половины XX века Генри Менкен предлагал даже создать в стране некую аристократическую прослойку, которая явилась бы своеобразным «санитарным кордоном», предохраняющим людей искусства от толпы филистеров и обывателей. Конечно, дело здесь не столько в умонастроениях толпы, сколько в известных закономерностях развития капиталистического общества. Ибо именно капиталистическая мораль определяет в буржуазном мире границы дозволенного для литературы и искусства.

Новый роман Лондона сразу же определил глубокие разногласия между читателями и критиками. Нарисованная Лондоном картина буржуазного общества казалась многим критикам нереальной и неправдоподобной. Они утверждали, что автор «просто плавал», когда пытался «описывать обычное общество, которое по-разному характеризуют, как приличное, респектабельное, культурное, хорошее или же, по его словам, буржуазное». Рецензент журнала «Букмен» утверждал, что новый роман Лондона — всего лишь результат «печальной фазы» душевного состояния писателя, продукт его «смятенного» ума.

Но читатели покупали книгу и писали автору благодарственные письма. Отвечая на одно из таких читательских писем, Лондон писал: «Я не могу выразить, как меня обрадовало ваше письмо, в котором вы хвалите «Мартина Идена». Я и сам уверен, что роман этот стоит значительно выше других моих популярных книг, но похоже, что никто не разделяет это мое мнение. Критики, за весьма редкими исключениями, не принимают роман и всячески поносят его».

Пожалуй, лишь в одном сходились все: Мартин Иден бросает вызов устоям общества. В этой связи нельзя пройти мимо фигуры Рэсса Бриссендена, больного, непризнанного поэта, стремившегося приобщить Идена к социализму.

«Мне бы очень хотелось, чтобы вы стали социалистом, прежде чем я умру. Это придаст смысл вашей жизни и спасет в час разочарования, который несомненно наступит», — убеждал Мартина Бриссенден. Мартин же упрямо отстаивал свое кредо индивидуалиста, свою веру в теорию Спенсера — выживают сильнейшие.

Смертельно больной Бриссенден выстрелом в голову кончает с собой, как раз перед тем, как его поэму принимают к печати. Публикация поэмы вызвала насмешки и нападки на ее автора. Мартин наблюдал за тем, как мелкие душонки затеяли возню вокруг погибшего поэта, «и не скрежетал зубами от ярости. Ему было лишь невыносимо грустно. После того как рухнул его мир, увенчанный любовью, крушение веры в печать и публику уже не казалось катастрофой».

Образ Бриссендена в известной степени противостоит образу Идена и в то же время дополняет его, оттеняя в нем именно те качества, которые отсутствуют у самого Бриссендена. Поэт Бриссенден не стремится к публикации своих стихов, в то время как Мартин живет лишь мыслью о том дне, когда его детища попадут на страницы журналов. Образу Бриссендена в романе отведено всего несколько страниц. Он впервые неожиданно появляется у Морзов, несколько раз встречается с Мартином и затем уходит из жизни и из романа так же неожиданно, как и появился в нем. Однако его влияние на умонастроение Мартина, особенно в конце книги, велико. История с публикацией поэмы Бриссендена, которую Мартин отправил в журнал без согласия поэта, производит на Идена оглушающее впечатление. Он, словно при вспышке молнии, видит подлинную цену буржуазного признания. Поэт для буржуазии — всего лишь шут, призванный развлекать ее и легонько щекотать нервы.

«Хорошо, что ты умер, бедный Брис!» — подумал Мартин, уронив журнал на пол». С этого момента мысль о добровольном уходе из жизни навязчиво возвращается к «больному душой» Мартину Идену. Слова Бриссендена о том, что только социализм сможет спасти его в час разочарования, обретают свой пророческий и трагический смысл.

Больше всего возмущало Лондона нежелание критиков понять основную направленность романа — обличение индивидуализма. Как это ни странно, но многие американские критики восприняли роман как панегирик индивидуализму, как стремление писателя возродить культ «сверхчеловека» пусть даже на этот раз и в рабочей одежде. При этом вспоминали другой образ, созданный писателем, — образ Волка Ларсена, хотя его индивидуализм проявляется совершенно по-иному. На одном экземпляре романа сохранилась запись, сделанная Лондоном в апреле 1910 года: «Это — книга, которую не поняло большинство критиков. Написанная как обвинение индивидуализма, она была истолкована как обвинение социализма… Да будь Мартин Иден социалистом, он бы не погиб».

Лондон неоднократно вынужден был возвращаться к толкованию романа, и особенно образа Мартина Идена, ибо дело дошло до того, что даже с церковных амвонов священники провозглашали, что Иден потерпел поражение из-за неверия в бога. Отвечая в открытом письме одному такому «спасителю душ», Джек Лондон писал:

«…Мартин Иден не был социалистом… Будучи индивидуалистом, не имея ни малейшего представления о нуждах других людей, о нуждах человечества в целом, Мартин Иден жил только для себя, боролся лишь ради себя и, если угодно, и умер-то из-за самого себя. Он дрался за право войти в буржуазные круги, где надеялся найти утонченность, культуру, изящную жизнь и высокие помыслы. Он пробился в эти круги и был потрясен колоссальной отталкивающей посредственностью буржуазии. Он боролся ради женщины, которую любил и поэтому — идеализировал. Он понял, что любовь обманула его ожидания, изменила ему; оказалось, что он больше любит созданный им идеал, чем самую женщину. Таковы были ценности, ради которых, он думал, стоило жить и бороться. Когда же они не оправдали ожиданий, ему — ярому индивидуалисту, не знакомому с нуждами человечества, — не оставалось ничего другого, ради чего стоило жить и бороться. И он ушел из жизни…»

16. Ранчо благих намерений

К осени 1909 года Джек полностью оправился от болезней, к нему вернулась его былая уверенность. Чармиан ожидала ребенка, Джек надеялся, что на этот раз родится сын. Один за другим печатались его рассказы. Журнал «Сатэрдей Ивнинг пост» приобрел за 750 долларов рассказ «Кусок мяса», и 29 ноября 1909 года имя Джека Лондона снова появилось на обложке этого ведущего журнала страны. Доходы писателя вскоре достигают невиданной для литератора суммы — 75 тысяч долларов в год.

Повеселевший, уверенный в себе и в своей фортуне, Джек снова начинает принимать гостей по субботам и воскресеньям. В доме Лондонов снова зазвучал смех, рассказывались анекдоты, устраивались розыгрыши. Часто наведывались Джордж Стирлинг с женой и Клаудсли Джонс с невестой. Стирлинг оставался тем же обаятельным товарищем, каким он был и раньше. Близкие люди узнавали его в образе Рэсса Бриссендена. Джек подтверждал, что многое в характере Бриссендена позаимствовано от Стирлинга. В то же время все философские размышления Бриссендена на страницах романа, его увлечение социалистическими идеями имели своим источником другого доброго знакомого Лондона — социалиста Строн-Гамильтона.

Бывали в гостях у Лондонов и ранее незнакомые им люди: деятели социалистической партии, начинающие литераторы, анархистка Эмма Голдмен с двумя друзьями.

Однажды вечером приехавшие с Эммой Голдмен анархисты долго разглагольствовали о необходимости индивидуального террора. Джек внимательно слушал, изредка вяло возражал, но в глазах у него плясали озорные искорки. Все разъяснилось, когда гостей пригласили ужинать. Один из анархистов обнаружил на столе около своего прибора небольшую книгу, он с интересом взял ее в руки, раскрыл… Громко взорвалась шутиха, бедняга подпрыгнул на стуле, чуть не грохнулся на пол. Джек смеялся до слез.

«Чего стоит храбрость этих террористов, — смеялся Джек в разговоре с Чармиан, когда они остались одни. — Они витают в облаках, не понимают ни жизни, ни потребностей рабочего класса».

В ожидании рождения сына Лондон решил построить на ранчо новый дом, «Дом Волка» — так он его называл. Он сам выбрал место на холме, сам вычертил план, решил, что он будет сложен из особого камня, чтобы выдержать любые землетрясения.

Лондон все чаще задумывается о том, чтобы бросить литературу и зарабатывать деньги другим способом. Его тянет к вольному зажиточному фермерству, природе. Его ранчо уже раскинулось на 200 акрах, но он решает расширить хозяйство и покупает прилегающие виноградники площадью в 800 акров. Он снова весь в долгах, но зато его будущий сын появится на свет не в нищей хижине, как он сам, а в доме предприимчивого землевладельца-бизнесмена.

Потом он загорелся идеей разводить эвкалипты. Сначала он высадил на ранчо 16 тысяч эвкалиптовых деревьев, а через несколько лет на его землях росло уже 240 тысяч эвкалиптов. Лондон объяснял газетным корреспондентам:

«Я пытаюсь выбраться из этой литературной игры уже много лет. Некоторое время тому назад я твердо решил бросить бумагомарательство, как только я найду другой способ зарабатывать деньги. Я думаю, что моя затея с посадкой эвкалиптов оправдает себя, и я смогу наконец-то укрыться от всевидящего ока любопытной публики. Чтобы добывать идеи для новых книг, приходится жечь лампу ночи напролет. Последнее время меня это утомляет».

С присущей ему энергией Лондон погрузился в хозяйственные заботы, стремясь превратить свое ранчо в образцовое хозяйство. В своем желании приобщиться к миру предпринимательства Лондон не был среди американских литераторов экстравагантным одиночкой. Практицизм американского образа жизни разъедал, словно ржавчина, души и сердца многим. Еще Уильям Дин Хоуэллс утверждал, что «занятия литературой не могут считаться серьезным мужским занятием, безразлично — полезным или бесполезным».

Какова ирония судьбы! Писатель, чьи произведения уже вошли не только в американскую, но и в мировую литературу, тратил силы и время на споры с подрядчиками из-за стоимости работ или поставки некачественных материалов.

Несмотря на бравые заявления корреспондентам, несмотря на сельскохозяйственные увлечения и повседневные хлопоты, Лондон продолжает упорно работать. Лондон просто не мог бросить литературу. Ожидание рождения сына словно подстегивало его: давно уже он не писал с таким наслаждением.

В 1910 году издательство «Макмиллан» выпускает в свет четыре новые книги Д. Лондона: сборник рассказов «Потерявший лицо» (январь), сборник социологических статей «Революция» (апрель), роман «Время-не-ждет» (октябрь), пьесу «Кража» (ноябрь).

В сборник «Потерявший лицо» вошли семь «северных рассказов»: Лондон продолжал эксплуатировать однажды найденную им, но уже истощающуюся золотую жилу северной тематики.

Рассказы эти повествуют о жестоком и суровом крае, где люди живут по таким же жестоким и суровым неписаным законам. Все эти люди взяты писателем из жизни, они поставлены в жестокие условия, и часто трудно понять, что более жестоко — поведение этих людей или же условия, в которых они обитают. Жестокость их далеко не всегда может найти оправдание, но такова была правда жизни, как ее наблюдал Лондон во время своего пребывания на Клондайке, и он описал ее именно такой. В письме своему издателю Джек сообщал, что сборник «Потерявший лицо» будет его последним сборником «северных рассказов».

Тринадцать статей и эссе, составивших сборник «Революция», были написаны Лондоном в разные годы. Среди них выделяется ранняя статья Лондона — рецензия на английское издание романа М. Горького «Фома Гордеев». Лондон увидел в романе М. Горького прежде всего горячий, страстный протест против сложившихся условий жизни. Ему нравилось, что из «стиснутого могучего кулака» русского писателя «выходят не изящные литературные безделушки, приятные, усладительные и лживые, а живая правда — да, тяжеловесная, грубая и отталкивающая, но правда».

Лондону был близок реализм Горького, реализм, который, по определению Лондона, «живет и дышит в… страстном порыве». Легко понять такое восприятие романа русского писателя молодым американским реалистом. И сам он жил и дышал в том же страстном порыве, стремясь поведать миру свой взгляд на мир, рассказать о своем понимании бытия, о тех сторонах жизни простых людей, о которых нечасто писали респектабельные литературные журналы.

Роман «Время-не-ждет» — это история золотоискателя и авантюриста Элама Харниша по прозвищу «Время-не-ждет». Двенадцать долгих лет он искал золото «в сумрачном краю у Полярного круга… Вырос вместе со страной. Другой страны он не знал. Цивилизация была для него смутным сновидением, оставшимся позади, в далекой прежней жизни… Он не только рос вместе со страной, какова бы она ни была, он помог ее созиданию. Он создавал ее историю, ее географию…».

По натуре Элам Харниш — игрок, и жизнь представлялась ему в виде увлекательной и опасной игры, в которой главными ставками являются богатство и власть. Человек храбрый, прямодушный и честный, Харниш в ходе этой игры за обладание богатством и властью становится «кровожадным хищником, сущим дьяволом», зато наживает миллионы.

Харниш отдает себе отчет в том, что единственный «источник всех богатств — честный труд». Но он хорошо усвоил и другое: «Десятки и сотни тысяч мошенников просиживают ночи напролет над планами, как бы втиснуться между рабочими и плодами их труда. Эти мошенники и есть так называемые бизнесмены». Он сам принадлежит к числу этих мошенников, но считает нормальным, что живет и действует по законам джунглей американского бизнеса.

Разбогатев на Клондайке, он распродает там все свои участки и золотые прииски и с одиннадцатью миллионами долларов появляется в Сан-Франциско. История его финансовых спекуляций и сделок так же увлекательна, как и его клондайкские похождения. Поначалу большой цивилизованный город казался ему всего лишь «новой пустыней, непохожей на прежнюю». Но постепенно он изучил и город и акульи повадки бизнесменов, побывал не в одной финансовой передряге и однажды даже потерял все свои богатства, но в последний момент, благодаря своей выдержке, хладнокровию и хитрости, сумел все же заполучить их обратно. Он «превратился в завоевателя, топчущего своих побежденных врагов». Правда, это новое возвышение не прошло даром; никогда раньше не любивший спиртного, Харниш теперь пристрастился к вину.

Но вот в жизнь Харниша «как-то незаметно, словно невзначай» входит стенографистка Дид Мэсон. И вторая половина романа — это описание того, как под благотворным влиянием любви к Дид Время-не-ждет становится снова простым и добрым человеком. Он теряет все свое состояние и поселяется с женой на скромном ранчо. Однажды Харниш случайно натыкается на золотую жилу, и в нем вспыхнул было азарт старого авантюриста. Но вот до него донесся голос жены, сзывавшей кур, и Харниш медленно засыпает место, где жила выходила на поверхность земли.

В романе, особенно в его первой части, есть немало сильных, хорошо написанных правдивых страниц. Журнал «Букмен» так оценил эту вещь: «В романе проявляется Джек Лондон, который не желает более проповедовать свой весьма занятный радикализм, но который готов возродить свою славу мастера прозы…»

Почему же в таком случае книга оставляет чувство разочарования? Ответ на этот вопрос заключается в фигуре главного героя и в той жизненной позиции, которую он занимает. Д. Лондон утверждал, что «Время-не-ждет», так же как «Мартин Иден» и «Морской волк», создан им в качестве «обвинительного акта против индивидуализма».

Трудно оспаривать это утверждение автора. Но если Мартин Иден и Волк Ларсен кажутся взятыми из гущи жизни, то Элам Харниш представляет собой фигуру, лишенную главного — того духовного стержня, вокруг которого формируется человеческий характер.

Превращение Харниша из азартного «короля Клондайка» в циничного, расчетливого и удачливого бизнесмена является логическим развитием заложенных в нем задатков, закономерно вытекает из его жизненных убеждений. Но его решающий шаг — отказ от борьбы за сохранение баснословного богатства, неожиданное и противоречащее его характеру желание найти покой на ранчо с любимой женщиной — никак не вытекает из того, что читатель знает о Харнише, безжалостном и бессердечном воротиле в мире жестокого бизнеса. Превращение матерого волка из джунглей большого бизнеса в невинную овечку на ниве фермерства слишком неправдоподобно. Вся эта душещипательная история воспринимается не как зарисовка из жизни, а как результат литературных упражнений даровитого автора.

На неубедительность поступка Харниша обращал внимание писателя в шуточной форме в одном из своих писем его издатель Бретт: «Когда вы, в образе Время-не-ждет, отказались от 50-миллионного богатства (или это было 150 миллионов?), вы могли бы, по крайней мере, дать возможность вашему бедному издателю хоть как-то попользоваться вашей щедростью».

В связи с романом возникает еще одно соображение. Известно, что именно в этот период Лондон серьезно подумывал о том, чтобы бросить писательское ремесло и стать землевладельцем-бизнесменом. История Харниша, несомненно, отражает перипетии внутренней борьбы автора романа, стремившегося, подобно своему герою, найти покой в трудах на лоне природы. Харниш пытался выбраться из тисков большого бизнеса, а Джек — из засасывающего потока литературной работы. Ни тому, ни другому любимое дело уже не приносило былого удовольствия, они пытаются найти выход на пути возвращения к земле в форме увлечения фермерством. Утопичность взглядов самого Лондона явилась первопричиной схематичности и сентиментальности образа Харниша. Установка писателя, противоречащая и самому его характеру, обернулась серьезным литературным просчетом.

В июне 1911 года на Джека обрушивается несчастье: Чармиан родила девочку, которая не прожила и трех дней. Джек тяжело переживал смерть ребенка, замкнулся в себе, какое-то время вообще не был дома, а затем отправился в городок Рено, чтобы хоть как-то избавиться от гнетущих чувств. Там предстоял матч боксеров на звание чемпиона мира в тяжелом весе.

Смена обстановки оказалась благотворной. Азарт, сопровождающий тренировки боксеров, компания добродушных любителей спорта, ожесточенные споры об исходе матча — все это целительно подействовало на Джека, он мало-помалу избавился от своего подавленного настроения, с интересом наблюдал и за тренировками боксеров, и за жизнью маленького городка.

Матч вызвал повышенный интерес: предполагалось, что белый претендент на звание чемпиона наконец-то побьет чернокожего чемпиона мира. Более двадцати тысяч зрителей приехали посмотреть матч. Но надежды многих белых не оправдались: негр Джонсон вышел победителем. Лондон послал серию статей о матче в «Нью-Йорк геральд».

«Крупнейшая схватка века, — писал он, — была фактически монологом улыбающегося негра перед двадцатью тысячами зрителей. Он ни на минуту не сомневался в своей победе, и серьезное выражение мелькало на его лице лишь в те короткие мгновения, когда этого действительно требовала обстановка на ринге».

По возвращении из Рено Лондон вместе с Чармиан отправляется в путешествие на четверке лошадей по Северной Калифорнии. Возвратившись домой, Джек покупает новую яхту и снова бороздит на ней воды Сан-Францисского залива. Он посещает места своей юности, вспоминает свои невзгоды и приключения: свежий морской бриз, казалось, наполняет его новыми силами.

Между тем строительство «Дома Волка» продолжалось своим чередом, приходилось нанимать все больше и больше рабочих. На ранчо вообще толкалось множество каких-то людей: начинающие писатели и бывшие заключенные, просто бездельники. Им давали приют, кормили, а многим к тому же и платили зарплату, хотя никто не мог с уверенностью сказать, какую именно работу они выполняют.

Неудивительно, что деньги текли как вода, и Джек старался писать одну вещь за другой. Работа исключительно ради заработка не могла принести удовлетворения серьезному писателю, не могла не сказаться на уровне его произведений. В основном все, написанное им в эти годы, значительно слабее многих его ранних вещей.

В 1911 году, как и в предыдущем, на полки книжных магазинов поступили четыре новые книги писателя: сборник рассказов «Когда боги смеются», роман «Приключение», книга очерков «Путешествие на «Снарке» и сборник «Рассказы Южного моря». Ни одна из этих книг почти ничего не добавила к литературной славе Лондона. Роман вызвал протесты: в нем описывались слишком жестокие сцены издевательств над рабочими на плантациях Соломоновых островов.

Но дело было, конечно же, не в отдельных сценах. Лондон, наверное, и сам чувствовал, что исписывается.

17. На житейских и литературных перепутьях

Многие знакомые и друзья Лондонов перебрались из Сан-Франциско и его окрестностей в маленький городок Кармел, километрах в ста пятидесяти к югу. Расположенное в стороне от крупных дорог, в устье реки, это место считалось одним из красивейших на всем западном побережье США. Оно славилось своими пляжами, сосновыми лесами. Многих сюда влекла тишина, уединенность, возможность прекрасно отдохнуть или спокойно поработать.

В Кармеле обосновались Джордж Стирлинг с женой, Анна Струнская со своим мужем-миллионером, известная романистка Мэри Остин. Джек с интересом выслушивал рассказы Стирлинга о прелестях тамошней жизни: автомобилей практически нет; нет и электричества, да и зачем оно — свечи куда романтичнее! Нет и газа, все стряпают на открытом воздухе. В городке все дышит природой, романтикой, спокойствием. И конечно же, убеждал Стирлинг, это идеальное место для работы.

Наслушавшись таких рассказов, Лондоны при первой же возможности посетили Кармел. Беззаботное житье-бытье состоятельных бездельников, вечеринки на свежем воздухе, гулянья при луне, праздное времяпрепровождение были не по душе Джеку. Он не поддался уговорам и не построил себе в Кармеле дачный домик, а лишь изредка наезжал туда в гости к Джорджу Стирлингу.

Во время одного из таких посещений Кармела Лондон возобновил знакомство с молодым человеком по имени Синклер Льюис, литературным секретарем одной из местных писательниц. Между ними завязалась переписка. Известно, что сюжеты некоторых рассказов подсказаны Лондону Синклером Льюисом. Он всегда относился к Лондону с большим уважением и ценил его творчество.

На ранчо Лондонов по-прежнему бывало много гостей. Несколько дней гостьей Лондонов однажды была Мэйбл Эпплгарт, которая, как выяснилось, не держала никакой обиды на Джека за то, как он описал ее в «Мартине Идене». По американским представлениям, этим, скорее, следовало гордиться.

Джек установил строгий порядок на ранчо для всех — никто не имел права тревожить его до полудня, каждое утро он упорно работал. В 1912 году увидели свет три новые книги рассказов Лондона — «Сын Солнца», «Храм гордыни» и «Смок Беллью».

Рассказы сборника «Сын Солнца» объединены похождениями некоего Дэвида Грифа на островах, расположенных в южной части Тихого океана. Герой — авантюрист и бизнесмен — один из тех, кто нещадно эксплуатировал местное население. Рассказы написаны занимательно, изобилуют экзотическими подробностями, но несколько легковесны.

Рассказы, составившие книгу «Храм гордыни», написаны на основе впечатлений писателя от посещения Гавайских островов и отличаются жизненной достоверностью. Заглавный рассказ сборника — короткая история того, как местный богач Персиваль Форд неожиданно узнает, что один из его рабочих, бедняк Джо Гарленд, приходится ему братом по отцу. В Персивале «не чувствовалось трепета жизни. В нем все было бесцветно». Другое дело Джо — в его жилах текла горячая кровь, и именно за это Персиваль давно уже преследовал его. Узнав, что Джо — его брат, Персиваль решает откупиться от него. Но Джо гордо отказывается от подачки и уезжает с родного острова.

«Странная вещь происходит с «Храмом гордыни», — писал Д. Лондон редактору журнала в связи с отказом опубликовать рассказ. — Хотелось бы знать, не отталкивает ли рассказ некоторых тем, что я никого в нем не убиваю. Как вы знаете, мой испытанный прием в жанре рассказа — начать рассказ с описания трех действующих лиц и убить четверых перед концом. Может быть, я и совершил ошибку, никого не убив в «Храме гордыни». Но описанные в рассказе события — правда. Это — подлинный случай. Что еще я могу сказать? Конечно, я мог бы сделать больше: заставить их утопиться, или убить друг друга, или же упасть друг другу на грудь в порыве братской любви. Вся беда лишь в том, что в действительной жизни это случается слишком редко».

Иные страницы сборника оставляют тяжелое чувство. Таков, например, рассказ «Кулау — прокаженный» — история гибели больного неизлечимой болезнью Кулау из племени канапов. Эта новелла, так же как и «Шериф Коны» и «Прощай, Джек!», была результатом недельного пребывания писателя в колонии для прокаженных на острове Молокан, описанном, кстати сказать, в «Путешествии на «Снарке».

Циклом рассказов «Смок Беллью» Д. Лондон снова возвращается к своей давней излюбленной теме — времени «золотой лихорадки» на Аляске. История превращения сан-францисского литератора и художника Кристофера Беллью в бывалого золотоискателя Смока Беллью, история его дружбы с Джеком Малышом и зарождения любви к Джой Гастелл рассказана писателем легко, занимательно, с чувством юмора. Д. Лондон снова вводит нас в знакомый по его ранним произведениям мир искателей приключений — людей простых, смелых, скорых на суд и расправу и в то же время добрых и отзывчивых. Читатель с интересом следит за перипетиями судьбы Смока и тогда, когда ему угрожает суд Линча («Человек на другом берегу») и когда они с Малышом прогорают на афере с яйцами («Яичный переполох»).

Рассказы написаны со знанием дела, едва ли не безукоризненны с точки зрения литературной техники. И все-таки ни один из них не оставляет такого глубокого впечатления, как, скажем, «Белое безмолвие» или «Киш, сын Киша». Писатель не утратил своего умения рассказывать увлекательные истории, но сами истории стали более приглаженными, легкими, жизнеподобными, но не жизненными.

Интересно привести в этой связи признание самого Лондона: «Я продолжал создавать произведения, исполненные чистоты, здоровья, искренности. В них ни на йоту нет пессимизма… Я понял, что без иллюзий не обойтись, и воспевал иллюзии». Со страниц книги вставала идиллизированная картина увлекательных, иногда опасных, но всегда благополучно завершающихся приключений образованного, любящего покрасоваться Смока Беллью. При всей своей привлекательности он много теряет в сравнении с другим героем «северных рассказов» писателя — Мейлмютом Кидом. Так красивая, выдержанная в радужных тонах пейзажная литография тускнеет при сравнении с картиной, созданной рукой подлинного художника.

Писательский труд уже не приносит былой радости Джеку Лондону. Ему кажется, что все дело в том, что он пишет слишком много мелких вещей. «Я пытаюсь не браться больше за рассказы… — сообщает он в сентябре 1912 года своему издателю. — Но мое ранчо требует все новых и новых расходов… бывают месяцы, когда мне приходится платить зарплату доброй полусотне людей! Тогда-то я хватаюсь за перо и строчу рассказы, и журналы платят мне по тысяче долларов за штуку. Мне это начинает надоедать. Хочется бросить короткие рассказы и приняться за романы».

Судьба наносит Джеку неожиданно новый удар — сгорает дотла почти законченный «Дом Волка». С дымом пожара улетают на ветер восемьдесят тысяч долларов: Лондон не застраховал дом. Самая буйная фантазия не смогла бы придумать такой потрясающий материальный символ подъема и краха «американской мечты» писателя. До сих пор посетители видят серые обгоревшие руины этого немыслимого сооружения, напоминающего о трагическом уделе большого художника.

Расстроенный житейскими неурядицами, Джек проводит вечера в окрестных барах, где он — желанный гость. Но каждое утро он неизменно пишет свою тысячу слов…

На книжный рынок снова и снова поступают его новые книги — сборник рассказов «Рожденная в ночи», повесть «Лютый зверь», роман «Лунная долина», повесть «Джон Ячменное Зерно».

Книги эти отличаются друг от друга и формой, и тематикой, и стилем повествования. «Лютый зверь» рассказывает о жизни боксера Пата Глендона, о его любви к дочери миллионера Мод Сенгстер, о нравах, господствующих за кулисами буржуазного спорта. Чистый благородный Пат и порвавшая со своими богатыми родителями Мод — скорее плод воображения автора, чем полнокровные образы. Но, несмотря на не совсем правдоподобные образы героев, повесть написана со знанием дела, вскрывает неприглядную картину нравов, царящих в буржуазном спорте.

Роман «Лунная долина» — это история возчика Билли Робертса и прачки Саксон Браун. Они встретились и познакомились на загородной прогулке. Между ними возникает привязанность, а затем и любовь. Вскоре они становятся мужем и женой, полны радужных надежд.

Но вместо семейного счастья им выпадают серьезные испытания. Билли во время забастовки теряет работу, попадает за решетку. В конце концов они решают покинуть большой город и поселиться на лоне природы. Они оседают в Северной Калифорнии, хотят отгородиться от тревог внешнего мира в благостной «Лунной долине». Им помогают в этом преуспевающий писатель Джек Хейстингс и его жена Клара, в образах которых узнавались черты Джека Лондона и Чармиан.

Роман этот весьма далек от подлинных проблем американских трудящихся. В нем идеализируется безмятежное существование на лоне природы, не чувствуется дыхания настоящей жизни, мастерскими описаниями которой прославился Лондон. В некоторых сценах звучат знакомые нотки расовых теорий.

Первые два месяца 1912 года Джек и Чармиан провели в Нью-Йорке, где Джек улаживал свои дела с издателями. В начале марта они на корабле «Дириго» отправились в путешествие к мысу Горн. Корабль не брал на борт пассажиров. Джек числился третьим помощником капитана, а Чармиан — стюардессой.

Во время пятимесячного путешествия Лондон написал «Лунную долину», сделал наброски повести «Джон Ячменное Зерно» и романа «Смирительная рубашка». В свободные часы они с Чармиан вслух читали стихи. Лондон охотно исполнял обязанности корабельного дантиста — вырывал больные зубы матросам.

Возвратившись в Окленд, Джек делился своими впечатлениями с репортером местной газеты «Трибюн»: «Большие города — не для меня, и тем более Нью-Йорк. Меня приводит в ярость то чувство петушиного превосходства, которое питают жители огромного города по отношению ко всем остальным». Еще раньше Лондон утверждал, что даже «Рим в самые безумные дни своего величия не может сравниться с Нью-Йорком. Произвести впечатление на других здесь более важно, чем даже выбиться в люди».

Вышедшая книжным изданием в августе 1913 года повесть «Джон Ячменное Зерно» занимает особое место в творчестве Лондона. Это объясняется не столько ее автобиографичностью, сколько злободневностью темы — борьба человека против мертвящей хватки алкоголя. Даже сама манера повествования — рассказ ведется от первого лица — привлекала внимание; читатели в герое узнавали самого автора повести.

Повесть вызвала сенсацию своей откровенностью, беспощадным рассказом писателя о темных сторонах своей жизни, выстраданным призывом к борьбе с алкоголизмом. Работники просвещения и служители церкви одинаково хорошо отзывались о книге.

Влиятельный журнал «Форум» так характеризовал повесть: «Давным-давно не появлялось ничего, что могло бы сравниться с ней искренностью и правдивостью, а значит, и чистотой помыслов и чувством прекрасного. Джек Лондон — не просто автор многих необыкновенно популярных книг. Он человек и поэт».

Исследователи американской литературы утверждают, что повесть «Джон Ячменное Зерно» явилась одним из важных факторов, способствовавших в конце концов введению в стране сухого закона.

Хозяйственные дела Лондона по-прежнему оставляли желать много лучшего. Ранчо не приносило доходов, так и оставшись ранчо благих намерений, затея с эвкалиптами провалилась. Вот уже несколько лет делами управляла сестра Лондона Элиза, женщина практичная и беззаветно преданная Джеку. Она навела известный порядок, сократила лишние расходы, но превратить ранчо в прибыльное сельскохозяйственное предприятие ей было не по силам.

После того как сгорел «Дом Волка», Лондон охладел к хозяйственным делам и увлекся верховой ездой. Ему хотелось стать первоклассным наездником, и он действительно преуспел в этом искусстве, но до совершенства ему было далеко. Он иронически называл себя «моряком в седле» и обещал когда-нибудь написать полную автобиографию, которую назовет «Моряк в седле».

Как известно, за Лондона это сделал другой писатель — калифорниец Ирвинг Стоун, создавший одну из первых беллетризированных биографий Лондона «Моряк в седле» и вообще много сделавший для увековечения памяти писателя. Книга эта переведена на русский язык и хорошо известна нашим читателям.

Джек все чаще и чаще поддавался приступам дурного настроения, то и дело возникала мысль: неудачник. Джордж Стирлинг пытался успокоить его: «Конечно, у тебя — полная сумка неприятностей, но это расплата, старик, просто расплата за все. Боги очень любят блестящие ориентиры. Стоит чьей-либо голове возвыситься на дюйм-другой над этой навозной кучей, как они тут же наносят по ней удар».

Письмо Стирлинга было слабым утешением для Джека. Потерпев крах на ниве буржуазного бизнеса, он понимал, что ему остается одно — писать новые книги. И за восемнадцать месяцев после путешествия на корабле «Дириго» он пишет один за другим три романа — «Мятеж на «Эльсиноре», «Маленькая хозяйка большого дома» и «Странник по звездам».

В апреле 1914 года журнал «Кольерс» предложил Лондону отправиться корреспондентом в оккупированный американскими войсками мексиканский городок Вера-Крус. Он прибыл в техасский порт, откуда в Вера-Крус уходили американские военные транспортные корабли. Военный комендант порта отказал Лондону в пропуске на корабль: армейское начальство было взбешено опубликованной в одном социалистическом журнале антимилитаристской статьей «Бравый вояка» и предполагало, что она написана Лондоном. Джек категорически отрицал свое авторство, но получить необходимые документы ему удалось только после вмешательства влиятельного Ричарда Хардинга Дэвиса, того самого, который выручил Джека из передряги в Корее.

В разгар второй мировой войны канзасская газета «Эппил ту ризон» («Призыв к разуму») перепечатала статью «Бравый вояка» за подписью Д. Лондона, и оттиски ее рассылались по всей стране. Это вызвало приступ ярости у американских милитаристов, и по распоряжению властей конверты со статьей Д. Лондона были изъяты. Особую злость вызывало то место статьи, в котором американский вояка характеризовался следующим образом: «Если ему прикажут казнить героя или своего благодетеля, он выстрелит без колебаний, хотя он знает, что пуля пронзит благороднейшее сердце, когда-либо бившееся в человеческой груди».

Советские исследователи, как сообщила газета «Правда», установили, что В. И. Ленин смотрел газету со статьей Д. Лондона и даже вырезал ее. На статье имеется пометка, сделанная рукой В. И. Ленина.

Военная операция американцев в Вера-Крус была проявлением небезызвестной «дипломатии канонерок» и имела целью защиту интересов нефтяных монополий США в этом районе. Против американского вторжения в Мексику протестовали все стороны, принимавшие участие в гражданской войне.

В Вера-Крус Д. Лондон не сумел разобраться в сложном переплетении сил и интересов. Его статьи, отправленные в «Кольерс», никак не давали объективной картины происходивших в стране событий. Джек в основном проводил свое время в городе и не мог знать мыслей и чаяний простых мексиканцев.

Заметим, что в эти самые дни другой американский писатель — молодой Джон Рид — находился в самой гуще событий, среди повстанцев Панчо Вильи, совершая с ними трудный переход через горы. И его книга «Восставшая Мексика» гораздо правдивее рассказала американским читателям о событиях тех лет.

Мексиканские статьи Лондона вызвали обоснованную критику со стороны деятелей социалистического движения США. Даже умеренно либеральные органы печати сетовали на необъективность Лондона. «Исключительно хорошо читающиеся письма из Мексики», — читаем в «Нейшн», — написаны отнюдь не известным социалистом, а «просто неким Джеком Лондоном…»

Многие друзья пытались объяснить появление статьей Лондона в «Кольерсе» состоянием здоровья писателя: тот тяжело заболел амебной дизентерией, затем — плевритом и вынужден был глушить боли наркотическими средствами. И хотя прямо об этом не говорилось, подразумевалось, что в подобном состоянии трудно было создавать объективные материалы. Но пожалуй, ближе к истине свидетельство дочери Лондона. Джоан многие годы спустя утверждала, что трагедия ее отца заключалась в том, что его собственный образ жизни, комфорт и довольство, увлечение капиталистическим предпринимательством постепенно разрушали и его душу и его тело.

В августе 1914 года разразилась первая мировая война. Несколько влиятельных журналов немедленно предложили Лондону выехать в Европу. Однако он отверг эти предложения. Военные действия в современных условиях, по его мнению, становятся настолько сложными и запутанными, что корреспондентам остается лишь переписывать штабные сводки и коммюнике. К тому же он сомневался, что военные власти разрешат ему посещать те места на фронтах, которые он сам выберет.

Свое отношение к войне он выразил еще за четырнадцать лет до начала европейского конфликта. «Пока на передней линии фронта будет разыгрываться шахматная партия, — писал Лондон в марте 1900 года в статье «Невозможность войны», — рабочие в тылу будут снабжать игроков продовольствием и всем необходимым. В конечном итоге все будет зависеть от выносливости и стойкости гражданского населения».

Лондон был огорчен тем, что трудящиеся Европы не смогли предотвратить военного конфликта, как он это предсказывал в «Железной пяте». Его ужасала мысль о том, что миллионы людей заняты истреблением друг друга. «Должен признаться, — писал он в декабре 1914 года, — что ничто не действует на меня так глубоко и так серьезно, как эта мировая война. Она — со мной и во сне и наяву…»

Хотя Лондон давно отошел от активного участия в повседневной работе социалистов, он симпатизировал программе «Индустриальных рабочих мира»: эта война является войной империалистической, рабочий класс не должен участвовать в побоище. Его возмущали правые руководители социалистического движения США, он обвинял их в бездеятельности, в стремлении подменить реальные дела рабочего класса потоками слов.

Несмотря на плохое самочувствие и подавленное состояние духа, Лондон полон планов. Он хочет написать и роман о мексиканской революции, и «Автобиографию социалиста», и книгу о своих отношениях с Анной Струнской, и серию лекций о социалистическом движении.

В течение двух лет — 1914-го и 1915-го — появились четыре новых книги Д. Лондона: сборник рассказов «Сила сильных», роман «Мятеж на «Эльсиноре», повесть «Алая чума», роман «Смирительная рубашка» («Странник по звездам»).

Некоторые из этих новых произведений писателя написаны в жанре фантазии. Таковы, например, рассказ «Враг всего мира» из сборника «Сила сильных» и повесть «Алая чума». В этой повести рассказывается о гибели в 2013 году земной цивилизации в результате страшной эпидемии. Немногим удалось уцелеть, и оставшиеся в живых оказались отброшенными на стадию варварства, были утеряны все многовековые достижения человечества. Нарисованные картины разрушения и гибели городов перекликаются с подобными эпизодами из «Железной пяты». В известной степени они свидетельствовали о глубоком разочаровании автора в буржуазной цивилизации. Пессимистичный взгляд писателя на историю человечества некоторые критики объясняют тем, что именно в этот период Лондон увлекся теориями психоанализа.

Фантазией на исторические темы является и роман «Смирительная рубашка». Действие романа происходит в нескольких временных плоскостях, отделенных одна от другой целыми столетиями и тем не менее связанных единым героем. Даррел Стэндинг заключен в тюрьму за убийство коллеги по университету во время жаркого спора. В тюрьме кто-то оговаривает его. Стэндинга подвергают жестоким пыткам и в конце концов приговаривают к смерти через повешение.

Отлетевшая душа Даррела Стэндинга волшебным образом попеременно воплощается в разных людях, живших в разные эпохи в различных странах, — французском графе Гильомаде Сан-Мора; девятилетием мальчугане Джесси Фэнчера, вместе с родителями-переселенцами направлявшемся в Калифорнию; римском легионере Рагнаре Лидброге и т. д. и т. п.

Известно, что идея романа возникла у Лондона в результате знакомства с неким Эдом Моррелом, заключенным тюрьмы Сен-Квентин, которому писатель помог добиться досрочного освобождения. Рассказы Моррела о тяжелом положении заключенных в американских тюрьмах, о царящем в них произволе тюремщиков и составили ту реальную атмосферу, в которой протекает основное действие романа. Лондон не погрешил против истины, описывая пытки, которым подвергся в тюрьме герой романа Даррел Стэндинг.

Некоторые критики считают, что этим романом писатель отдал дань увлечению модной в то время теорией «переселения душ». С такими утверждениями никак нельзя согласиться. Перевоплощения души Даррела Стэндинга — скорее литературный прием, позволивший автору легко переносить читателя из страны в страну и из эпохи в эпоху. Лондон использовал модную ненаучную теорию в чисто литературных целях.

«Обратите также внимание на шутку, которую я сыграл с философией, — писал он в марте 1914 года, — показав превосходство силы ума над материей и тем самым сделав роман приемлемым для сторонников «христианской науки», «нового мышления», да и для миллионов тех, кто сегодня в Соединенных Штатах интересуется подобными теориями. Конечно, это — псевдонаучный и псевдофилософский подход, тем не менее он придает книге весьма своеобразный вкус… Ключ ко всей книге: дух торжествует».

Не все рассказанные писателем истории равноценны, некоторые из них навеяны не жизнью, а литературой определенного толка. Однако в целом роман интересен не только своей формой, но и содержанием. Ряд сцен написан исторически достоверно. Роман свидетельствует об умении писателя держать читателя в напряжении, о том, что его талант рассказчика не угас.

Внимание прогрессивных критиков и читателей привлекли несколько рассказов о классовой борьбе из сборника «Сила сильных». Прежде всего надо назвать рассказ «Мечта Дебса», названный по имени выдающегося деятеля американского рабочего движения Юджина Дебса. Впервые рассказ был опубликован на страницах «Интернейшнл соушелист ревью» (январь — февраль 1909 года). Тема рассказа — охватившая страну всеобщая забастовка. Повествование ведется от лица преуспевающего бизнесмена, вынужденного покинуть свой дом в поисках хлеба насущного. Рассказ этот был издан в виде брошюры, получившей широкое распространение среди рабочих. По духу он примыкает к роману «Железная пята».

Интересно отметить, что через четверть века после написания его, в 1934 году, в Сан-Франциско (действие рассказа происходит в этом городе) действительно имела место всеобщая забастовка трудящихся — одно из самых крупных в стране в эти годы классовых потрясений.

Участию интеллигенции в классовой борьбе посвящен и другой рассказ сборника — «Южнее рва» (в русском переводе — «По ту сторону рва»), где показано, как профессор социологии Калифорнийского университета Фредди Драмонд становится рабочим лидером. Все началось с того, что в ходе своих занятий социологией Драмонд начал собирать материал для книги «Чернорабочий». Прожив с полгода в семье простых рабочих, трудясь вместе с ними на большом консервном заводе, он проникся глубоким уважением к рабочим, незаметно для себя стал мыслить и действовать, как простой труженик. «То, что он делал вначале по необходимости и с определенной целью, он постепенно стал делать ради удовольствия».

Кульминационный момент наступает, когда профессор вместе со своей невестой едет смотреть в рабочем поселке новый молодежный клуб, в устройстве которого она принимала участие. По дороге они становятся свидетелями столкновения забастовщиков с полицейскими. Драмонд загорается чувством солидарности, вступает в схватку на стороне рабочих и вместе с ними уходит в рабочие кварталы.

Рассказ показывает, что истинное место интеллигенции — в рядах передового класса эпохи.

К произведениям этой тематики примыкает и рассказ-притча «Сила сильных», главная идея которого — сила простых тружеников в их единстве. Как и «Мечта Дебса», он был издан в виде брошюры и распространялся среди рабочих.

Среди произведений этих лет выделяется «Мексиканец», рассказ о беззаветном служении революции восемнадцатилетнего Фелипе Риверы. Написанный просто, с предельным лаконизмом и фактографической точностью деталей, «Мексиканец» не случайно считается одним из лучших произведений писателя. Созданный еще до поездки Лондона в Мексику, он раскрывает страничку летописи героической борьбы мексиканского народа за свободу и независимость. Поединок юного боксера-любителя с профессионалом Денни Уордом описан с редкой силой изобразительности. Сила духа Риверы в этом неравном поединке возвышает этот образ над многими другими героями книг Лондона.

18. Последние годы жизни

Новый, 1915 год не принес облегчения финансовому положению Д. Лондона. Книги его продолжали издаваться, но ни одна из них не становилась бестселлером, ни одна не приносила ему дополнительных доходов сверх тех, которые он получал по контрактам с издателем.

Джек внимательно изучал списки бестселлеров, пытаясь понять, почему читатели отдают предпочтение другим авторам. Может быть, они пишут лучше, чем он? Или же он просто надоел читателям? А может, все дело в том, что издатель плохо рекламирует его книги? Подобные вопросы один за другим возникали в его голове, но ответа на них он не находил.

В разгаре была первая мировая война, все следили за ходом военных действий в Европе, журналы предпочитали материалы на военные темы. Но Лондон не мог и не хотел писать о войне. Лучше он уедет куда-нибудь подальше и напишет новую книгу о том, что ему близко, например, о собаках.

«Завтра я покидаю ранчо и отправляюсь с госпожой Лондон в короткое путешествие на Гаваи. Работу я беру с собой и буду день за днем упорно трудиться. Вы помните, конечно, «Зов предков» и «Белый Клык». В настоящее время я тоже работаю над двумя историями о собаках, — сообщал он своему издателю 8 февраля 1915 года, — каждая примерно на семьдесят тысяч слов. Первая будет называться «Джерри», вторая — «И Майкл». Джерри и Майкл, кровные братья, и после многих приключений оба они достигнут счастья на склоне лет. Тут читатель и расстанется с ними. Я создаю нечто свежее, живое, новое; мое раскрытие собачьей психологии согреет сердца любителям и прочистит головы психологам, которые обычно являются строжайшими критиками любых теорий психологии животных. Думаю, что обе книги вам понравятся и что им удастся произвести хорошее впечатление на публику».

Гавайские острова встретили Лондонов зеленью пальм, ярким ласковым солнцем, белым песком пляжей, изумительными красками океана. Лондон любил поплавать в теплой океанской воде или же прокатиться на водных лыжах, a то и просто посидеть на берегу, наблюдая за вакханалией красок кипящего океанского прибоя.

«Далеко по бледно-голубому небу тянутся облака над зеленоватой бирюзой океана. Ближе к берегу вода переходит в изумрудный и оливковый цвета. Около коралловых рифов она становится дымчато-лиловой с кроваво-красными пятнами. Затем чередуются ярко-зеленые и рябиново-красные полосы, указывая места песчаных и коралловых отмелей. Через все эти изумительные краски и над ними и из них бьет и грохочет великолепный прибой».

Морские прогулки, наслаждение отдыхом или же длительные поездки верхом не мешали Лондону твердо придерживаться обещания, данного издателю Бретту: он ежедневно работает. К лету роман был закончен и получил название «Джерри-островитянин». Помимо этого, Лондон написал предисловие к составленной Эптоном Синклером антологии статей под названием «Призыв к справедливости», в котором призывает «создать новую, высшую цивилизацию, которая будет зиждеться на любви к человеку, на служении человеку, на всеобщем братстве людей».

В июле Лондоны возвращаются в Калифорнию, и снова львиную долю своего времени Джек отдает хозяйственным заботам: то породистый бык-медалист сломает шею, то болезнь унесет приплод поросят, то заболеют овцы. В свободное время он работает над вторым романом о собаках.

В апреле 1915 года «Космополитен мэгэзин» начал публикацию нового романа Лондона «Маленькая хозяйка большого дома». Герой романа Дик Форрест — хозяин богатого поместья, сибарит и барин, но он обладает неутомимой энергией и предприимчивостью, умеет не сдаваться, даже когда дело проиграно.

Основную фабулу романа составляет история одновременной любви жены Дика, Паолы, к мужу и его другу Ивэну Грэхему. Многие страницы посвящены описаниям увлечения Дика сельским хозяйством, прелестям веселого времяпрепровождения на богатом ранчо. Лондон утверждал, что три героя его романа не принадлежат к числу «постоянно скулящих слабовольных людишек и моралистов. Все они — культурные, современные и в то же время глубоко примитивные люди».

Заканчивается роман сценой смерти Паолы, которая не сумела сделать выбора между мужем и Ивэном. Писатель считал, что это единственно возможный «чистый и благородный» выход из создавшегося положения.

Старый друг Лондона Джордж Стирлинг весьма резко отозвался о его новой книге, чем поставил под удар свои многолетние отношения с Лондоном. Некто Александр Коттер, читатель, сообщил Лондону, что он бросил в огонь журналы, в которых печатался роман. Писатель ответил ему назидательным письмом: «Ваш поступок продиктован молодостью и жаждой действия. Это всего лишь опрометчивый шаг, вызванный приступом раздражительности. Мы все прошли через нечто подобное. Но позвольте заявить вам прямо, что я горжусь, чертовски горжусь, «Маленькой хозяйкой большого дома». Да прочли ли вы ее? Или вас просто сбили с толку иллюстрации?»

Однако дело было вовсе не в иллюстрациях, а в том, что писатель увлекся красивостями, неправдоподобными описаниями несуществующих в реальной жизни идеальных капиталистических сельскохозяйственных поместий, хозяева которых коротают время между нравоучительными разговорами со своими рабочими, развлечениями и беседами на философские темы. Многие критики считали, что в романе Лондон отдал дань той самой «традиции жеманности», против которой он боролся своими лучшими произведениями. Уход от реалистического изображения действительности в угоду сентиментальности не принес новой славы автору: книга плохо расходилась, в конечном итоге было продано немногим более 20 тысяч экземпляров романа. В известной степени это объяснялось тем, что Лондон практически изолировал себя от внешнего мира, не знал, чем интересуются американцы. Сказывалось и резкое ухудшение здоровья писателя, у него начинается серьезное заболевание почек, он начинает принимать наркотические средства.

В январе 1916 года Джек и Чармиан снова отправляются на Гавайские острова. Джек надеется поправить свое пошатнувшееся здоровье и вернуть утерянное вдохновение. Он переживает серьезный внутренний кризис, пытается найти ответ на мучившие его вопросы в трудах Фрейда, в шаткой области психоанализа. Сумятица в представлениях писателя усугубляется тем обстоятельством, что он понимал порочность курса тред-юнионистского руководства социалистической партии. Лондон всегда гордился принадлежностью к социалистической партии, своим активным участием в рабочем движении. Но он не мог больше поддерживать действия руководства партии. Результатом длительных раздумий явилось письмо, которое Д. Лондон отправил 7 марта 1916 года в оклендское отделение Социалистической рабочей партии США.

«Дорогие товарищи, — писал Лондон. — Я выхожу из социалистической партии, потому что она утратила свой боевой дух, отошла с позиций классовой борьбы. Я был членом старой революционной, твердо стоявшей на ногах, воинственной Социалистической рабочей партии. Все это время я рассматривал себя как бойца социалистической партии. Мои боевые дела не совсем еще забыты. Закаленный в классовой борьбе, как она исповедовалась и практиковалась Социалистической рабочей партией, я всегда был согласен и с ее теорией и с ее практическим воплощением в жизнь, я верил, что рабочий класс, никогда не теряя единства, никогда не идя на соглашение с врагом, освободит себя путем борьбы. Поскольку в последние годы социалистическое движение в Соединенных Штатах встало на путь умиротворения и соглашательства, мой разум восстает против дальнейшего пребывания в рядах партии. Вот почему я заявляю, что выхожу из партии… Мое последнее слово заключается в том, что свобода, воля и независимость — божественные ценности, которые не могут быть ни преподнесены, ни навязаны никакой расе, никакому классу. Если расы и классы не могут восстать и силой своего ума, своих мускулов вырвать у мира свободу, волю и независимость, то они никогда не добьются этих божественных ценностей…». Как обычно, он и это свое письмо подписал словами «Ваш во имя революции, Джек Лондон».

Выход из социалистической партии, делу которой он посвятил свои лучшие годы, чьи идеи он провозглашал в своих лучших книгах, был для Лондона актом тяжелым и мучительным. Он не сразу пришел к такому кардинальному решению. Истоки его можно найти в статьях и интервью Лондона задолго до этого письма. Он неоднократно протестовал против реформистских тенденций среди части руководства партии, против оппортунизма и подчинения обстоятельствам, ратовал за боевитость и принципиальность. Взгляды Лондона разделялись рядом других социалистов. За несколько лет до описываемых событий Юджин Дебс предупреждал социалистических деятелей о возможности утери ими революционного «мужества и эффективности». О засилье в партии реформистов и оппортунистов писал в апреле 1916 года журнал «Интернешнл соушелист ревью».

Таким образом, обвинения Лондона в адрес правых руководителей социалистического движения США опирались на факты и были вполне обоснованными и справедливыми. Другое дело, что его собственная позиция по ряду вопросов в эти годы была далеко не безупречна, а его практика крупного землевладельца плохо сочеталась с его приверженностью к социалистическим идеалам. Тем не менее в своем письме Лондон довольно точно обнажил слабости современного ему социалистического движения в США и привлек к ним внимание широкой общественности.

Руководство социалистической партии ответило на письмо Лондона раздраженной статьей в газете «Нью-Йорк колл». Разрыв стал окончательным и бесповоротным.

Теряющий веру в свои силы писатель весьма тяжело переживал происходящее. Не поднял его настроения и выход в свет в сентябре 1916 года сборника рассказов «Черепахи Тасмана», объединившего произведения разных лет.

Обращает на себя внимание включенный в сборник небольшой драматизированный рассказ в лицах под названием «Первый поэт» (в русском переводе «Первобытный поэт»). Однажды ночью первобытный поэт Оун слагает стихи о звездах. Вождь племени не понимает стихов, не понимает Оуна и поэтому убивает его ударом дубины по голове.

Интересно отметить, что в одном из своих писем Джек Лондон утверждал, что этот рассказ фактически написан не им, а поэтом Джорджем Стирлингом. Однако в сборнике никакой оговорки на этот счет сделано не было, и рассказ этот по-прежнему считается принадлежащим перу Джека Лондона.

В этот период писатель много думает о том, что его книги не понимают или понимают не так, как ему хотелось бы. Он сетует в одном письме: «Я уверен: вы уже осознали, что подавляющее большинство людей, населяющих планету Земля, — глупцы и тупицы… Я одну за другой пишу книги, но их смысл ни до кого не доходит… Лучшие творения моего сердца и ума не поняты…»

Летом 1916 года Лондон закончил работу над романом «Майкл, брат Джерри», продолжением романа «Джерри-островитянин». Оба эти романа увидели свет уже после смерти их автора — сначала они публиковались на страницах «Космополитен мэгэзин» (январь — октябрь 1917 года), а затем вышли отдельными книгами в издательстве «Макмиллан».

В центре «Джерри-островитянина» — история о необычных приключениях собаки на Новогебридских островах. Вместе с тем со страниц романа встает жуткая картина тех жестоких методов, которыми западные колонизаторы насаждали свои порядки среди местного населения.

Во втором романе много красивостей и декларативности, автор то и дело отдает дань сентиментальности. Но общая направленность романа, его гуманистический пафос, призыв автора к милосердию в отношении животных тем не менее оказались близки и понятны читателям.

Д. Лондон своими последними романами пытался повлиять на общественное мнение США, стремился убедить своих читателей в необходимости поднять голос протеста против «невыносимых условий… жизни порабощенных животных». В первую очередь он выступает в защиту цирковых животных, которых дрессировали варварскими методами. Роман «Майкл, брат Джерри», по мнению автора, должен был «заставить людей сплотиться… подвигнуть их на организованный протест» против жестокостей цирковых дрессировщиков. Характерно, что свой голос в защиту животных поднял именно Д. Лондон, писатель, которого «литературные критики и сентиментальные люди» считали, как он сам говорил, «звероподобным существом, упивающимся видом крови, насилия и всевозможными ужасами».

Призыв писателя нашел самый широкий отклик. Через несколько лет после первого издания романа клубы в защиту животных, создаваемые по предложению Д. Лондона, объединяли сотни тысяч граждан США. В цирках страны публика подымалась со своих мест и покидала зал, как только объявлялся номер с участием дрессированных собак. Автора романа уже давно не было в живых, а начатое им движение защиты животных продолжалось, набирало силу.

В августе 1916 года Лондоны возвращаются в Калифорнию. Благотворный климат Гавайских островов на этот раз мало чем помог писателю, его здоровье не улучшилось: он по-прежнему страдал от бессонницы и тяжких приступов глубокой меланхолии.

Основное время Лондон отдавал хозяйственным заботам, переписке с многочисленными корреспондентами, дружеским застольям с добрыми знакомыми. Он обычно вставал в 5 часов утра и был на ногах далеко за полночь. Временами ему мерещилось, что он совершенно одинок, окруженный множеством враждебно настроенных к нему людей.

«Те, кто избирает одиночество, должны оставаться одинокими, — признается он в одном из писем своей давней знакомой писательнице М. Остин. — Насколько я знаю, пророки и провидцы всех времен были осуждены на одиночество, за исключением тех случаев, когда их забрасывали камнями или сжигали заживо. Мир в подавляющем большинстве состоит из тупиц и простаков, вы вроде бы не можете жаловаться, если вас называют «величайшим стилистом», но при этом забывают о том, что ваш стиль — всего лишь проявление движений вашей души, вашего сердца, вашего ума. Мир уверен, что стиль не имеет ничего общего ни с сердцем, ни с умом. Не вам и не мне пытаться убедить мир в обратном».

Резкое обострение болезни почек привело к роковому исходу. 22 ноября 1916 года Джек Лондон скончался. После кремации урну с прахом поместили в медный цилиндр, который захоронили в дубовой роще на холме за фермой. Место захоронения залили бетоном, а сверху поместили темно-коричневый каменный валун. На могилу осыпались листья с дуба, когда на заходе солнца Чармиан, Элиза, друзья и родные писателя покидали холм, где нашел успокоение Джек Лондон. И сегодня сотни туристов посещают эти места, осматривают музей Лондона, подолгу стоят у его простой, огороженной обыкновенным заборчиком могилы.

Газеты и журналы отозвались на смерть Лондона статьями и некрологами. Анна Струнская писала в прогрессивном журнале «Мэссиз» («Массы»): «Он был пленен красотой — красотой птиц и цветов, красотой моря и неба, красотой ледяных пустынь Арктики».

«Со смертью Джека Лондона, — говорилось в редакционной статье «Нью-Йорк таймс», — американская литература понесла тяжелую утрату, она в большом долгу перед всей его жизнью… Он обладал поистине изумительной силой наблюдения и выражения, и хотя часто описывал невозможное, он практически никогда не выходил из рамок достоверного, а это в искусстве значительно важнее, чем оставаться в границах возможного».

19. Вместо эпилога

Литературное наследие Джека Лондона обширно и неравноценно. Его творческий путь ознаменован стремительными взлетами к вершинам подлинного литературного мастерства и такими же стремительными падениями.

Известный своей строгостью американский критик Генри Менкен выразил мнение миллионов читателей, задавшись вопросом: «Где он сумел приобрести свою яркую художественную одаренность, свое тончайшее понимание формы и цвета, свое необыкновенное умение владеть словом? Человек этот, следует признать, был прирожденным художником самого высшего класса».

Лучшие произведения Лондона отличаются простотой слога и емкостью изложения, динамичностью действия и естественностью диалога. Его герои — люди действия, готовые преодолеть трудности и выступить против несправедливости, смело смотрящие в глаза опасности. Бывалый человек Мэйлмют Кид, простой моряк Мартин Иден, боксер-любитель Фелипе Ривера, профессор университета Фредди Драмонд — всех их объединяет жажда действия, стремление принять активное участие в происходящих событиях, желание внести свой посильный вклад в дело, которому они решили посвятить свою жизнь. Их искания, их поступки продиктованы жизнью, вытекают из окружающей их действительности. Именно в этом проявляется реализм Лондона, его связь с жизнью своего народа.

В отклике на роман Горького «Фома Гордеев» Д. Лондон подчеркивал «жизненную правду и мастерство Горького — мастерство реалиста». «Общественные язвы показаны в ней с таким бесстрашием, — говорит он о книге русского писателя, — намалеванные красоты сдираются с порока с такой беспощадностью, что цель ее не вызывает сомнений — она утверждает добро. Эта книга — действенное средство, чтобы пробудить дремлющую совесть людей и вовлечь их в борьбу за человечество».

Будучи сторонником коллективных действий рабочего класса, его борьбы против всевластия капитала, Лондон в целом ряде книг дает бой модной в то время теории индивидуализма. Однако и американские критики, и читающая публика США далеко не всегда склонны замечать антииндивидуалистическую направленность его произведений. Трагическая парадоксальность в том, что в повседневной жизни Лондон сам отдал немалую дань этой застарелой болезни американского общества.

«Много лет тому назад, — с горечью констатировал Лондон, — в самом начале моей литературной карьеры, я обрушился на Ницше и его идею «сверхчеловека». Сделал это я в «Морском волке». Многие прочли «Морского волка», но никто не заметил, что это атака на философию «сверхчеловека». Позднее — я не говорю уже о многочисленных рассказах — я написал другой роман — «Мартин Иден», который тоже обличал ту же идею «сверхчеловека». И снова никто не удосужился понять подлинную идею книги. В другое время я предпринял атаку на идеи Редьярда Киплинга в рассказе «Сила сильных». Ни один человек не сумел ни в малейшей мере ухватить истинный смысл рассказа».

Американская критика предпочитала акцентировать имевшиеся в творчестве писателя слабости, чем раскрывать социальную сущность его рассказов, повестей и романов. Именно от буржуазной критики идет ошибочное представление о якобы сильном увлечении Лондона ницшеанством. Безусловно, писатель иногда грешит им. Но не может вызвать никакого сомнения тот факт, что лучшие произведения Д. Лондона — как он сам неоднократно подчеркивал — это прямая критика ницшеанских воззрений, резкое разоблачение индивидуализма, прославление подлинно героического, гуманистического начала в человеке.

Характеризуя роман Горького «Фома Гордеев», Лондон обращал внимание — на «страстный порыв горьковского реализма». Таким же страстным порывом отмечены лучшие его произведения — «Мартин Иден», «Мексиканец» или «Любовь к жизни».

Хорошо известна реакция В. И. Ленина на прочитанный ему Н. К. Крупской рассказ «Любовь к жизни». «За два дня до его смерти, — вспоминает Н. К. Крупская, — читала я ему вечером рассказ Джека Лондона — он и сейчас лежит на столе в его комнате — «Любовь к жизни». Сильная очень вещь. Через снежную пустыню, в которой нога человеческая не ступала, пробирается к пристани большой реки умирающий с голоду больной человек. Слабеют у него силы, он не идет, а ползет, а рядом с ним ползет тоже умирающий от голода волк, идет между ними борьба, человек побеждает, — полумертвый, полубезумный добирается до цели. Ильичу рассказ этот понравился чрезвычайно».

Прославление и возвеличивание силы человеческого духа, жизнеутверждение, готовность человека идти вперед, несмотря ни на какие трудности и лишения, является важнейшей отличительной чертой творчества Д. Лондона.

Красной нитью через многие книги Д. Лондона проходит мечта о лучшем будущем для всего человечества. Ради этой высокой цели не щадят своих сил «революционеры, стремящиеся разрушить современное общество, чтобы на его развалинах построить общество будущего… У революционеров я встретил возвышенную веру в человека, горячую преданность идеалам, радость бескорыстия, самоотречения и мученичество — все то, что окрыляет душу и устремляет ее к новым подвигам» (статья «Что значит для меня жизнь»). Именно таким революционером является Эрнест Эвергард, принадлежащий к «многочисленной армии героев, самоотверженно служащих делу мировой революции».

В ряду героев, созданных талантом Джека Лондона, революционеры занимают такое же место, как моряки и охотники, золотоискатели и спортсмены. И это не случайно. Писатель видел в революционерах людей действия, отдающих свои знания, силы, а иногда жизнь на борьбу за свободу, равенство и братство всех людей земного шара. Лондон знал об этой борьбе не из книг, не понаслышке, а по собственному опыту, по участию в митингах и демонстрациях рабочих, по той злобной реакции, которую вызывали у благонамеренных буржуа его выступления в защиту обездоленных и угнетенных. Деятельность Д. Лондона в рядах американского рабочего движения — прямой и непосредственный вклад писателя в эту гигантскую борьбу. Многие его книги имеют большое философское содержание. Не случайно серьезные американские критики подчеркивают, что «битве идей Лондон умел придать не меньшую привлекательность, чем приключениям золотоискателей, сценам из жизни спортсменов или профессиональных военных». Поэтому лучшие книги писателя и сегодня участвуют в гигантской борьбе идей на стороне прогрессивных сил мира.

Вклад Д. Лондона в американскую литературу определяется не только тем, что он наряду с М. Твеном, С. Крейном, Ф. Норрисом, Т. Драйзером привнес в нее темы и характеры, взятые из действительной жизни, но и тем, что он помог внести в американскую словесность дух протеста и бунтарства, придать ей социально-общественное звучание. Главная тема его книг — борьба человека за лучшее будущее, будь то схватка одинокого охотника с белым безмолвием Арктики или же восстание рабочих против Железной пяты капитала. Не случайно его книги были запрещены фашистскими властями в Италии и Германии.

В наши дни на родине писателя, в Соединенных Штатах Америки, где пропасть между трудом и капиталом все более углубляется, наблюдается возрождение интереса к творчеству Д. Лондона и к его жизни. Свидетельство тому — новые издания его произведений, появление новых литературоведческих и биографических работ о писателе, которого Эптон Синклер называл «ярчайшей звездой на небосклоне американского рассказа».

В Советском Союзе Джек Лондон был и остается одним из самых популярных иностранных писателей. Читатели страны строящегося коммунизма любят его книги за их жизнеутверждающий оптимизм, за мужество и целеустремленность героев, за прославление героического начала в человеке труда.

Основные даты жизни и творчества Джека Лондона

1876, 12 января — в городе Сан-Франциско родился Джон Гриффит (Джек) Лондон. Отец — Уильям Генри Чани, мать — Флора Уэллман.

7 сентября — Флора Уэллман выходит замуж за Джона Лондона, усыновившего и воспитавшего будущего писателя и давшего ему свое имя.

1886 — семейство Лондонов оседает на постоянное жительство в городке Окленд, в окрестностях Сан-Франциско.

1891 — Джек Лондон поступает чернорабочим на консервный завод.

1892 — Джек Лондон сначала становится «устричным пиратом», а затем поступает на службу в рыбачий патруль.

1893, январь — Джек Лондон уходит в плавание матросом на шхуне «Софи Сезерленд».

Август — возвращается из плавания и поступает рабочим на джутовую фабрику.

12 ноября — сан-францисская газета «Колл» публикует очерк Д. Лондона «Тайфун у берегов Японии», получивший первую премию на объявленном газетой конкурсе.

Декабрь — поступает кочегаром на электростанцию.

1894, весна — бросает работу кочегара и в рядах «армии» Чарлза Т. Келли отправляется в поход на Вашингтон.

Лето — первое посещение Чикаго, путешествие «зайцем» по городам восточной Канады и США.

Осень — возвращение в Окленд. Джек Лондон поступает в среднюю школу.

1895, лето — знакомится с Мейбл Эпплгарт и Бесси Маддерн.

1895, декабрь — публикует в школьном журнале несколько очерков и статей, бросает школу и самостоятельно готовится к поступлению в университет.

Весна — арестован за участие в социалистическом митинге; с этого времени принимает активное участие в движении социалистов.

Август — Джек Лондон принят студентом в Калифорнийский университет.

1897, февраль — бросает университет, не закончив первого курса, устраивается рабочим в прачечную.

25 июля — заразившись «золотой лихорадкой», отплывает на пароходе на Аляску.

1898, лето — возвращается с Аляски в Окленд, начинает писать «северные рассказы».

1899, январь — в сан-францисском журнале «Оверленд мансли» напечатан первый рассказ Д. Лондона «За тех, кто в пути».

Декабрь — знакомство с Анной Струнской.

1900, январь — рассказ «Северная Одиссея» опубликован в бостонском журнале «Атлантик мансли».

Апрель — в Бостоне выходит в свет первый сборник рассказов писателя «Сын Волка». Д. Лондон женится на Бесси Маддерн.

1901, май — в Чикаго публикуется сборник рассказов «Бог его отцов».

1902, октябрь — выходят в свет сборник рассказов «Дети мороза», роман «Дочь снегов» и повесть «Путешествие на «Ослепительном».

Июль — ноябрь — посещение Лондона, путешествие по Франции, Германии и Италии.

1903, май — публикация «Писем Кемптона и Уэйса», написанных совместно с А. Струнской.

Июль — издание повести «Зов предков».

Октябрь — вышел в свет сборник очерков «Люди бездны».

1904, январь — июнь — путешествие в Японию и Корею.

Май — публикуется сборник рассказов «Мужская верность».

Ноябрь — выходит в свет роман «Морской волк».

Лето — осень — Д. Лондон выступает с лекциями о социалистическом движении.

1905, апрель — выходит в свет сборник эссе «Борьба классов».

Июнь — издается повесть «Игра».

Октябрь — публикуется сборник «Рассказы рыбачьего патруля». Писатель отправляется в лекционное турне по США, тема его лекций — революция.

Ноябрь — Д. Лондон официально разводится с Бесси и женится на Чармиан Киттредж.

1906, октябрь — вышла в свет повесть «Белый Клык».

Ноябрь — издается сборник рассказов «Луннолицый».

1907, февраль — публикуется повесть «До Адама».

Апрель — Д. Лондон отправляется в путешествие на яхте «Снарк».

Сентябрь — выходит в свет сборник «Любовь к жизни» и другие рассказы.

Ноябрь — издается сборник очерков «Дорога».

1908, февраль — выходит в свет роман «Железная пята».

1909, июль — Д. Лондон возвращается в Сан-Франциско, прервав из-за болезни свое путешествие на «Снарке».

Сентябрь — вышел книгой роман «Мартин Иден».

1910, январь — вышел в свет сборник рассказов «Потерявший лицо».

Апрель — издается сборник социологических статей «Революция».

Октябрь — публикуется роман «Время-не-ждет».

Ноябрь — издана пьеса «Кража».

1911, январь — публикуется сборник рассказов «Когда боги смеются».

Март — выходит в свет роман «Приключение».

Июнь — публикуется книга очерков «Путешествие на «Снарке».

Октябрь — издается сборник «Рассказы Южного моря».

1912, март — опубликован сборник рассказов «Храм гордыни».

Май — вышел в свет сборник рассказов «Сын Солнца».

Октябрь — издан сборник рассказов «Смок Беллью».

1913, февраль — публикуется сборник рассказов «Рожденная в ночи».

Май — издаются повести «Лютый зверь» и роман «Лунная долина».

Август — выходит в свет автобиографическая повесть «Джон Ячменное Зерно».

1914, апрель — июнь — Д. Лондон — военный корреспондент журнала «Кольерс» в Мексике.

Май — публикуется сборник рассказов «Сила сильных».

1915, февраль — июль — Лондоны живут на Гавайских островах.

Июнь — опубликована повесть «Алая чума».

Октябрь — выходит в свет роман «Странник по звездам» («Смирительная рубашка»).

1916, март — июль — Лондоны снова живут на Гавайских островах.

7 марта — Д. Лондон отправляет в оклендское отделение Социалистической партии США письмо, в котором заявляет о своем выходе из партии.

Апрель — выходит в свет роман «Маленькая хозяйка большого дома».

1916, сентябрь — публикуется сборник рассказов «Черепахи Тасмана».

22 ноября — Джек Лондон скончался.

Фотографии

1

«Индустриальные рабочие мира» — основанная в 1905 году революционная организация американского пролетариата.

2

«Бостонское чаепитие» — эпизод из истории борьбы североамериканских колоний Англии за свою независимость. Группа граждан Бостона, возмущенная действиями метрополии, направленными на подрыв экономики колоний, проникла на стоявшие в Бостонском порту английские корабли и выбросила в море груз чая.

Content

Батурин Сергей Сергеевич «Ваш во имя революции»: Рассказ о Джеке Лондоне

С. Батурин «Ваш во имя революции»: Рассказ о Джеке Лондоне

1. Детство, которого не было

2. В поисках куска хлеба

3. Университеты Калифорнии и Клондайка

4. Начинающий литератор-социалист

5. Сбываются ли мечты?

6. Сошествие в ад

7. На подступах к роману

8. Поездка на войну. Семейные неурядицы

9. Дела литературные

10. «Ваш во имя революции»

11. Сан-францисское землетрясение

12. Вызов океанской стихии

13. Железная пята капитала

14. Мореход-самоучка

15. Индивидуалист по имени Мартин Иден

16. Ранчо благих намерений

17. На житейских и литературных перепутьях

18. Последние годы жизни

19. Вместо эпилога

Основные даты жизни и творчества Джека Лондона

Фотографии

1